Книга: Эхобой



Эхобой

Мэтт Хейг

ЭХОБОЙ

Посвящается Андреа, Перл и Лукасу

ОДРИ

Дневник воспоминаний 427

С каждым днем становится все очевиднее, что технический прогресс побеждает нашу человечность.

Альберт Эйнштейн, 1938

Отпусти свои мысли, это просто песня,

Но единственный путь к счастью — признать, что ты был неправ.

«Нео Максис», «Песня Элеоноре», 2112

ГЛАВА 1

Прошли две недели с того дня, когда моих родителей убили. Самые длинные две недели в моей жизни. Все изменилось. Буквально все. Разве что я сама осталась прежней. Я все та же Одри Касл. Я выгляжу по-прежнему: те же темные волосы, которые достались мне от отца, мамины карие глаза, слишком широкие плечи и мальчишеская походка. И я по-прежнему считаю, что было бы круто жить в прошлом. Я по-прежнему помню наизусть слова «Вторичного свечения» с одноименного альбома «Нео Максис», да и вообще большую часть их песен. Я все так же плачу, вспоминая, что случилось с Сан-Франциско, Рио, Джакартой, Токио, с первыми Барселоной и Нью-Йорком. Я все еще не знаю, любила ли я Бена или мне просто нравилась мысль, что я в кого-то влюблена.

Да. Достаточно совпадений, чтобы утверждать: я осталась собой. Но, по правде говоря, чувствую я себя по-другому. Я стала взрослей. Время не всегда идет с одинаковой скоростью. И две недели иногда кажутся половиной жизни.

А теперь отличия.

Последнее время я почти не чувствую голода, хотя раньше очень любила поесть. Я плачу, случайно уловив запах маминого кокосового крема. Или когда я думаю, что она работала брокером времени, но ее время истекло. Когда я вспоминаю мамин голос, ее глаза, когда она улыбалась, или те глупости, которые я могла наговорить ей во время ссоры, мне хочется до боли укусить себя за руку, чтобы в голове не осталось ни единой мысли.

Стоит только зажмуриться, и я вижу папино лицо — небритое, немного уставшее, со слипающимися глазами, мудрое, доброе и серьезное. Вижу, как он готовит. Вижу, как сидит, сгорбившись над рабочим столом и сосредоточенно глядя в камеру, — готовит очередную программу. Или как объясняет мне, что книги, написанные людьми, куда важнее, чем компьютерные программы. Помню, как он улыбался, превозмогая боль, лежа в больнице после аварии. Как пел эти жуткие старомодные песни из 2090-х. А чаще всего я вспоминаю, как он сидел на краю кровати, прислонив к ноге свою прозрачную синюю трость, почесывал бороду и задавал мне именно те вопросы, на которые я не хотела отвечать.

Да, конечно, я могу посмотреть 4D-записи о них. Могу войти в капсулу и обнять их, и даже почувствовать, как папина борода щекочет мой лоб, когда он целует меня перед сном, но это будет встреча с призраками. Мы победили 99 % раковых заболеваний, опухоли головного мозга исчезают за неделю, а некоторые люди — так называемые «постсмертные» — смогли продлить свою жизнь на срок гораздо больший, чем отпущено природой, но мы по-прежнему бессильны перед смертью.

Или горем.

Или убийством.

Потому что это было убийство. Я в этом уверена.

ГЛАВА 2

Я не проводила оптимизацию памяти с тех самых пор, как мне было тринадцать. Хочется думать, что я смогу как-то себе помочь, если сконцентрируюсь и буду вспоминать все по порядку. Понятия не имею, сработает это или нет, но нужно хотя бы попробовать.

Когда я была на приеме у миссис Мацумото в Клаудвилле, она сказала, что я должна сосредоточиться на событиях того дня. Итак, события… О’кей. Тошнота подступает к горлу. Сама мысль о том, что придется все это вспомнить, вызывает у меня содрогание. Но я должна.

В то утро я, как обычно, проснулась, и все было в порядке.

Дождь стих. Я лежала на кровати, вдыхая чересчур резкий запах лаванды и липового цвета, исходящий от старых дешевых простыней.

В голове крутилась какая-то песня. В кои-то веки не «Нео Максис». Какой-то медляк одной из этих новых магнетогрупп из Пекина — что-то про безответную любовь. Даже не знаю, почему мне всегда нравились песни про безответную любовь. Я даже никогда не знала, что это такое. Да, наверное, я никогда не знала безответной любви, как никогда не испытывала влечения к парню, не смоделированному на компьютере. Но, думаю, некоторые вещи можно чувствовать, даже не испытав их на самом деле.

В общем, была очередная серая, дождливая среда. Последние четыре месяца каждый день лил дождь, но мне не было до него никакого дела. Что толку обращать внимание на дождь, если живешь в северной части Англии, три четверти которой постоянно затоплены водой.

Я услышала, что мои родители ссорятся. Вернее, не ссорятся, а опять переливают из пустого в порожнее. Правда, я так и не услышала, о чем шла речь. Может быть, об Алиссе. Нашей Эхо.

Она прожила у нас чуть больше месяца. По мнению мамы, мы должны были купить ее еще раньше — сразу после аварии, — но отец твердо стоял на том, что мы вполне обойдемся нашим старым помощником по хозяйству, роботом Тревисом. Папа дал четко понять, что ему не особенно-то нравится присутствие Алиссы в доме. Если честно, я тоже была не в восторге.

Она была слишком похожей на человека, слишком настоящей. Просто мурашки по спине.

Она вошла в комнату и строго на меня посмотрела, хотя я-то прекрасно знала, что на самом деле Эхо ничего такого чувствовать не могут. Эта модель выглядела как красивая женщина лет тридцати со светлыми волосами; в чертах ее лица не было ничего угрожающего. Лицо идеальное, а кожа гладкая и сияющая, как у всех Эхо. У них кожа не совсем такая, как у людей, и кровь не такая, но меня всегда поражало, насколько Алисса была похожа на живого человека. Как будто из настоящей плоти и крови. Вот к Тревису я привыкла, но роботы — совсем другое дело. Алисса же была точно такой, как и я, не считая кубического сантиметра аппаратуры и микросхемы, вживленных в ее мозг.

— Через тридцать пять минут у вас первый урок — китайский язык. Пора готовиться.

Она задержалась чуть дольше, чем требовалось.

— Хорошо, я… скоро.

Быстро проснуться — это не про меня, так что я отдала шторам команду открыться и уставилась на серый, залитый дождем мир. Вокруг стояли и другие дома, но мы были едва знакомы с соседями.

Это было еще перед тем, как я надела свои информационные линзы. Хотя иногда мне не хотелось ни технологий, ни информации. В последнее время новости меня только угнетали.

Новые вспышки холеры в Европе.

Энергетический кризис.

Гибель специалистов по терраформированию на Марсе.

Ураганы. Цунами.

Трепотня об Эхо.

Испанское правительство, уничтожающее дома в Андалусийской пустыне.

Иногда — как, например, в то утро — мне просто хотелось видеть мир таким, какой он есть, во всем его залитом дождем великолепии. И никаких ментальных проводов, никаких информационных линз.

Я никогда не относилась к людям, которые готовы до отказа напичкать себя разными техническими приспособлениями. Нет, честно. У меня бы все равно не получилось, да и папа с огромным подозрением относился к большинству технических новинок. Например, он всерьез уверял, что когда-нибудь Эхо возьмут над людьми верх и всех нас уничтожат. По его мнению, ни в одной крупной технокомпании о людях и не думали, что бы там официально ни заявляли. И он всегда выходил из себя, если я слишком сильно всем этим интересовалась. Мама думала по-другому. Она могла часами сидеть в иммерсионной капсуле, бродя по древним городам или занимаясь йогой с самим Буддой. Она считала, что на папины нападки не стоит обращать внимания, но он был убедителен.

Мы жили в доме на сваях. Это был не самый маленький в мире дом на сваях, но все же устроен он был именно так. О папиной работе трубили все СМИ, но он делал ее бесплатно. А мама крутилась с утра до вечера, но временное брокерство приносило намного меньше денег, чем раньше.

Моя спальня была в пятидесяти восьми метрах над землей. Или в сорока девяти метрах над водой. Иногда уровень воды поднимался еще выше, иногда опускался. Порой вода уходила совсем, и оставалась только размытая почва. Хотя едва ли мои ноги касались этой земли. На нее и наступить-то можно было с трудом, не говоря о каких-то там прогулках.

Снаружи проходил старый стальной магнитотрек, включенный в транспортную систему. По нему можно было запросто доехать до Лондона — триста с лишним километров меньше чем за десять минут. Однако после аварии поездки на машине стали нас напрягать.

Вот так мы и жили. Каслы в своем собственном замке,[1] со своим собственным рвом.

Ров.

Однажды папа сказал, что в современном мире можно остаться человеком, только окружив себя рвом. И наполнить его мыслями, которые не имеют ни малейшего отношения к технологиям.

Кому-то это могло бы показаться смешным, ведь папиным братом был Алекс Касл. Тот самый Алекс Касл — владелец корпорации «Касл», ведущей технологической империи в Европе, которую на мировом рынке обогнала только «Семпура». Но папа не особо жаловал дядю Алекса, да и тот его недолюбливал — в основном из-за папиных статей, в которых тот выступал против искусственного разума, генной терапии, возрождения вымерших биологических видов. А ведь именно этим Алекс Касл и занимался. Плюс ко всему дядя стоял на третьем месте в рейтинге самых богатых людей Европы, а папа все время был в долгах.

Конечно, в нашем доме водилась и современная техника: информационные линзы, ментальные провода, холовидение, иммерсионная капсула, магнитомобиль, внешние и внутренние левиборды и прочие самые обычные вещи. И еще у нас была Эхо. Наверное, папа все же лукавил. Но в том, что у нас появилась Эхо, больше моей вины. Я жива, а папа мертв, поэтому едва ли у меня есть право кого-то судить.

ГЛАВА 3

Как и многие, я училась дома. Уроки с нашей Эхо и занятия в иммерсионной капсуле — этакая образовательная смесь.

В тот день у меня были уроки климатологии и китайского с Алиссой, а после них — история двадцать первого века в иммерсионной капсуле, довольно старой штуковине цвета индиго, занимающей все пространство от пола до потолка, сразу, как выходишь из моей комнаты.

Итак, я встала, надела джинсы и футболку посвободней. Мама забежала ко мне в комнату и сказала, что у нее в реальном мире назначены две встречи по временным брокерским операциям. Одна — в Тайбэйе с утра, другая — с клиентом в Новом Нью-Йорке. Однако она собиралась быть дома к двум, и мы успели бы позаниматься йогой после обеда.

Мама пыталась приучить меня к тому, чтобы я уделяла йоге больше времени. Как-никак, правительство, а особенно Бернадин Джонсон рекомендовали практиковаться не менее пяти часов в неделю. Папа говорил, что премьер-министрам лучше не доверять даже в вопросах йоги. Но иногда мне казалось, что он просто хотел слегка подколоть маму. У той и правда здорово получались всякие йоговские упражнения, я же унаследовала от папы тугие связки под коленями и стойкую нелюбовь к любым физическим нагрузкам.

— Нам надо поработать над позой «собака мордой вниз».

Я пытаюсь вспомнить каждую мелочь из того, что произошло в тот день. Ведь это был наш последний день вместе. Мама принарядилась — скорее всего, для клиента в Новом Нью-Йорке, ведь в Тайбэйе она работала почти все время.

Она была слегка на взводе.

— Я опаздываю, — выпалила она со скоростью триста километров в час. — Хорошенькое дело для брокера времени! Так, не забудь распорядиться, чтобы Алисса приготовила обед для вас с папой. Он наверняка весь день проторчит в кабинете — будет заканчивать свою чертову книгу.

Мама не хотела, чтобы папа ее писал. Сколько же из-за этого было споров! Эта книга — сочетание текста и голографии — посвящалась разным технологическим кошмарам, которые входили в нашу жизнь: усиление полиции роботами, извечные проблемы с Эхо, а также животрепещущий вопрос о правомерности возрождения неандертальцев. Папа задумал эту книгу именно из-за неандертальцев, и из-за них же назвал ее «Дивный новый кошмар:[2] их права, наша несправедливость». Мама считала, что он наживет себе еще больше противников, которых и без того хватало, а когда мама начинала переживать из-за папиной работы, она всегда раздражалась. Когда родителей не стало, я кое-что поняла об их взаимном раздражении: зачастую за ним скрывалась любовь.

— А ты чем занимаешься? — спросила меня мама.

— Сижу на кровати и смотрю на дождь и дома. Интересно, кто там живет? Иногда вон в том доме я вижу пожилую женщину. Она стоит у окна и просто смотрит на улицу. Она кажется такой одинокой. Я за нее переживаю.

— Знаешь, не так много времени прошло с тех пор, как соседи обычно были знакомы друг с другом. Где-то сто лет.

— Хотела бы я жить сто лет назад.

На секунду она вынырнула из своей обычной утренней спешки, чтобы сосредоточиться на проблемах дочери.

— О, милая, не думаю, что тебе и правда хотелось бы этого. Сама подумай. Ты жила бы не очень долго. Большинство людей в 2015 году умирали прежде, чем им исполнялось сто лет! Они все время болели. И все еще думали, что кардиотренировки полезны, и впустую тратили огромную часть своей жизни в тренажерных залах. А знаешь ли ты, сколько времени понадобилось бы, чтобы добраться отсюда, скажем, в Америку?

— Час, — предположила я, думая, что это довольно долго.

— Пять часов. А то и больше. Можешь себе это представить? За пять часов мы можем пролететь половину пути к бабушке на Луну. Впрочем, в молодости я хотела жить на двести лет раньше, во времена великих художников.

Мама обожала искусство. От нее часто можно было слышать имена Пикассо и Матисса. По воскресеньям мы иногда ездили в художественные галереи в Барселону, или Пекин, или в Центр имени Цукерберга[3] в Калифорнии. Она даже иногда пыталась уговорить папу наведаться к дяде Алексу, чтобы посмотреть бесценные картины в его доме в Хэмпстеде.[4]

— Но я все равно считаю, что сейчас самое лучшее время, несмотря на то, что говорит твой отец, — добавила она.

За окном по магнитотреку пронеслась машина. Она летела с такой скоростью, что человек не смог бы ее заметить, но мы уловили слабый свистящий звук, как если бы кто-то дул тебе в ухо.

Мама внезапно вспомнила, что опаздывает. Торопливо поцеловала меня. Ее волосы нежно скользнули по моей щеке. Я почувствовала запах ее кокосового крема. (Она все еще пользовалась увлажняющими кремами, хотя давно уже было доказано: толку от них никакого).

— Хорошо тебе позаниматься.

Я слегка подняла брови и изобразила что-то вроде ироничного кивка. Мама отлично понимала, что я имела в виду.

— Послушай, может, Алисса не самая дорогая Эхо в мире, и я знаю, что вы с папой на нее взъелись…

— Я на нее не взъелась. Как я вообще могу на нее взъесться? Она же робот.

— Она Эхо. Роботом был Тревис.

— Мне не хватает Тревиса. Он был забавным.

— Вот только для твоего обучения он совсем не подходил.

С этим трудно было спорить. К концу своей «жизни» Тревис был почти бесполезен даже после полной зарядки — прибираясь, он не мог разложить вещи по местам или приготовить что-нибудь сложнее сэндвича. А еще он болтал всякую чепуху. Бессвязный набор слов. «Я крашу туалет морковь да», например. Или «Лук лук пятьдесят граммов к вашим услугам спасибо идет дождь не целуйся с мальчиками».

— Что есть, то есть, — согласилась я с мамой. Она погладила меня по голове, как будто мне было десять лет, а не почти шестнадцать.

А потом прозвучали слова — слова, которые она мне уже никогда не сможет сказать. И пусть она проговорила их быстро, почти не глядя на меня, для меня все равно нет ничего дороже. «Люблю тебя. И не забудь принять таблетки для мозга». Вот. Материнская забота в одном предложении. По крайней мере, вся Моя Мама в одном предложении.

Как же трудно.

— И я тебя люблю, — ответила я. А может, и нет. Мне хочется думать, что я все-таки это сказала. Можно было бы проверить. В каждом доме есть стены с устройствами для видеонаблюдения, и наш ничем не отличался от других. Нет. Не хочу ничего выяснять. Я просто хочу верить, что сказала ей о своей любви и она меня услышала, когда шла из моей комнаты мимо иммерсионной капсулы дальше, к лестничной клетке. Она навсегда останется со мной, в моих мыслях.



ГЛАВА 4

Я отправилась на кухню, чтобы выпить завтрак. Настояла на том, чтобы приготовить его самой, несмотря на предложение Алиссы. Если кто-то делает за тебя все, недолго впасть в депрессию. Папа показывал мне статистику. Количество самоубийств растет прямо пропорционально количеству Эхо на человека.

Алисса продолжила рассказывать мне о расписании на день:

— Половина восьмого утра. Ваш первый урок начинается через десять минут.

— Знаю, но спасибо за напоминание.

— Семь часов тридцать одна минута. Ваш первый урок начинается через девять минут.

Выпив высококалорийный банановый шейк (я соблюдала здоровую диету), я приняла таблетки для улучшения мозговой деятельности, о которых мне не уставала напоминать мама.

— Семь часов тридцать две минуты. Ваш первый урок начинается через восемь минут.

— О’кей, я знаю.

На этой фразе в кухню вошел папа. Это был первый и единственный раз, когда я видела его живым в тот день. Да. Последний раз, когда я вообще видела его живым. Папа заварил себе красный чай. Он еще не принял душ. Казалось, за ночь его борода выросла еще больше и стала еще темнее. Он явно находился в «состоянии, когда книга почти закончена» — где-то между абсолютным счастьем и вселенским горем. В сущности, мой папа был единственным человеком в мире, способным испытывать такие эмоции одновременно. Очень. Это слово подходило папе как нельзя лучше. Он был очень увлекающимся и очень сложным, очень добрым, и очень надоедливым, и очень человечным.

Папа говорил о последних новостях. Не могу сейчас вспомнить, о чем именно. Что-то о зачистках, которые испанское правительство устроило в Андалусии.

— Монстры ничем не отличаются от нас. Никто не просыпается с мыслью, что он монстр. Ты можешь даже не заметить, как стал одним из них, ведь изменения происходят постепенно.

В этом весь мой папа. Он мог войти в комнату и с ходу начать рассказывать что-нибудь в этом роде.

— Семь часов тридцать три минуты. Ваш первый урок начинается через семь минут.

Папа посмотрел на меня и, не глядя на Алиссу, ткнул в ее сторону пальцем:

— Что это с ней сегодня? — Папа никогда не стал бы так говорить о человеке, но, когда речь шла об очередном техническом объекте, это было в порядке вещей.

— Не знаю, — отозвалась я, допивая остатки шейка. — Она еще и в комнату ко мне пришла — сообщила, что пора вставать.

— А прежде она так делала? — спросил папа и оперся на трость, поморщившись от боли.

— Папа, сядь — я принесу тебе чай.

— Нет. — Он вскинулся и тут же зажмурился — отчасти от боли, отчасти от злости, — а потом посмотрел на меня. — Я в состоянии сам принести себе этот чертов чай. Договорились? Я вполне могу сам с этим справиться.

Вдруг он замер, будто поразившись собственным словам.

— Извини. Я не хотел тебе грубить. Я сейчас сам не свой. Прости меня, Одри.

Папа часто бывал сам не свой, но крайне редко позволял себе так со мной разговаривать. Должно быть, он и правда был на взводе.

— Ничего страшного, — ответила я.

— Так, мне надо подумать, — папа заваривал чай.

К нам подошла Алисса и достала из кухонного шкафчика стакан и сахар. На ней, как всегда, был белый самоочищающийся жилет и белые брюки. Ее гладкие руки казались еще более гладкими, чем обычно, и более искусственными. Я принюхалась — ее запах был слишком «чистым». Она пахла больницей. Алисса положила в стакан пять ложек сахара, залила их водой и размешала ложкой. А затем выпила все это почти залпом.

— Семь часов тридцать четыре минуты. Ваш первый урок начинается через шесть минут. Я думаю, вам пора к нему готовиться.

Папа нахмурился и посмотрел на меня:

— Погоди-ка минутку, ты это видела?

— Видела что?

— Пять ложек сахара.

— И что это значит?

— Обычно ей требуется одна. Эхо функционирует на пятидесяти миллилитрах воды, и одной ложке сахара в течение суток.

Я кое-что вспомнила.

— Прошлой ночью… Она делала себе сладкую воду и прошлой ночью. Я вышла попить и заметила, что ее нет в гостевой комнате. А потом встретила ее на кухне, она как раз допивала стакан, а на столе был сахар. — (Я все еще считала ту комнату гостевой, хотя Алисса и подзаряжала там каждую ночь аккумулятор.)

Папа повернулся к Алиссе, глядя на нее испытующим взглядом журналиста:

— Алисса, могу я тебя кое о чем спросить?

— Вы можете меня кое о чем спросить.

— Сколько сахара тебе требуется каждые сутки?

— Эхо требуется всего одна столовая ложка сахара каждые сутки.

— Да, я в курсе. Этого количества вполне достаточно среднестатистическому Эхо. Так почему ты только что положила пять столовых ложек сахара в свой стакан и все это выпила?

— Я положила в воду только одну столовую ложку сахара.

Папа недоверчиво рассмеялся:

— Нет, это не так, мы с Одри только что сами видели своими глазами.

— Эхо не лгут, — ответила Алисса с таким бесстрастным выражением лица, какое может быть только у Эхо.

— Они определенно не должны этого делать, — заметил папа, опуская чашку на стол.

— Хотите, чтобы я помыла чашку? — спросила Алисса со своей идеальной искусственной улыбкой.

— Да, — пробормотал папа и, обращаясь ко мне, добавил: — За ней надо присматривать. Тут что-то не так.

Честно говоря, в тот момент у меня промелькнула мысль, что папа слегка перегибает. Он частенько перегибал. Как, например, в тот раз, когда заявил, что ментальные провода позволят корпорациям промыть мозги всему человечеству — в буквальном смысле слова. Но, как известно, ничего такого не произошло.

Алисса посмотрела на меня, все еще улыбаясь:

— Осталось пять минут до начала урока китайского. Сейчас я пойду в класс. Надеюсь вскоре вас там увидеть.

Никакого класса на самом деле не было — речь шла о гостевой комнате, где жила Алисса.

Эхо вышла из кухни. Папа глубоко вздохнул и посмотрел на меня. А потом зазвонил холофон.

— Да, — ответил он.

Среди комнаты зависла тридцатисантиметровая голограмма мамы — та стояла у офисного здания в Тайбэйе.

— Привет, встреча в Новом Нью-Йорке отменилась, и я приеду пораньше. Мне хотелось бы кое о чем поговорить. Просто одна вещь не дает мне покоя с утра, с тех пор как я уехала.

— О чем ты? Лорна?

А потом изображение погасло. Связь прервалась. Место, где только что была голограмма, теперь казалось пустым и печальным. Папа пытался перезвонить, но ничего не вышло.

— Как думаешь, о чем она хотела поговорить? — спросила я.

— Не знаю, — ответил папа и добавил с грустью в голосе: — Не знаю. Мы поспорили сегодня с утра, не очень сильно. И я… я вел себя глупо. Наверное, об этом она и хотела поговорить. Мы любим друг друга, ты же знаешь…

— Да, пап, конечно, я знаю.

Сказала ли я это на самом деле, или мне только хотелось произнести эти слова? Надеюсь, что все-таки сказала.

— Послушай, Одри, я понимаю, что в последнее время слишком много работал. Но мне осталось буквально несколько дней — и книга будет окончена. Всего несколько дней. Да, я знаю, что отдал ей много времени, но она очень важна. Надеюсь, эта книга сможет изменить мир к лучшему. В любом случае, я ее уже почти завершил. А потом мы поедем на каникулы — я обещаю. После аварии мы так никуда и не выбирались, чтобы хорошенько отдохнуть. Будет здорово съездить в какое-нибудь симпатичное местечко.

Симпатичное местечко.

Он щелкнул кнопкой радио — наверное, хотел послушать новости. Там как раз звучала реклама компании «Касл». Папа резко выключил радио и почти сразу ушел к себе кабинет.

А я отправилась на занятия. Мне показалось, что Алисса не совсем в норме. Она была оживленнее, чем обычно, — должно быть, так на нее повлияло слишком большое количество сахара. Она буквально накинулась на китайский, и тараторила так быстро, что я едва успевала отвечать на вопросы.

— Hen pia liang. Как это перевести?

— Это хорошо.

— Hen hao.

Hen hao. Отлично. Но потом мне вдруг вспомнилось, что hen pia liang значит «это красиво», а не «это хорошо». И не все, что красиво, будет хорошим. В тот день мне было сложно сосредоточиться, даже несмотря на таблетки для мозга, и я продолжала делать глупые ошибки. Но странное дело: Алисса меня не исправляла, хотя и была запрограммирована на совершенное знание китайского, а также двухсот других иностранных языков.

— Hen hao… hen hao… hen hao…

А потом мы сразу, без перерыва, перешли к климатологии. Этот урок Алисса тоже вела на всех парах.

— За последние сто лет, — ее голос казался более высоким, чем раньше, — в поверхностных водах восточной части Тихого океана резко возросли температурные флуктуации. Это играет важную роль в работе климатологов. Подобные флуктуации, которые так же называются южными колебаниями Эль-Ниньо,[5] уже на протяжении более ста лет представляют собой уникальное явление в океанической среде, находящееся под пристальным наблюдением специалистов. Такие температурные изменения в водах Тихого океана у берегов Южной Америки, как правило, наблюдаются в период рождественских каникул. Они долгое время являлись предвестниками таких природных катаклизмов, как ураганы и тропические штормы. Но если раньше резкие колебания температуры океанической воды происходили раз в несколько лет, то сейчас они почти не прекращаются. Это одна из причин, по которой побережье Бразилии, как и многие другие места, едва ли не полностью обезлюдело. Даже серьезные изменения в погоде, происходившие в Европе за последние пятьдесят лет (ливневые дожди, охватившие северную Европу, или повышение температуры окружающей среды, превратившее южную Италию и южную Испанию в пустыни и вызвавшее массовую эмиграцию населения на север этих стран), были предсказаны именно благодаря температурным колебаниям в Тихом океане.

Климатология меня угнетала. Не так сильно, как история двадцать первого века, но близко к тому. Опять же в тот день я не могла сконцентрироваться на том, что говорит Алисса — отчасти из-за чересчур быстрого темпа ее речи. И в комнате что-то изменилось. Вначале я никак не могла понять, в чем дело. Вроде бы все было на своих местах.

Мы с Алиссой сидели друг напротив друга за старой интерактивной партой, которую мои родители купили в секонд-хенде «Техмарта». Во время урока климатологии на столешнице появлялось все то, о чем Алисса рассказывала: карты спутников, клубящиеся облака, ураганы, цунами, пустыни, дожди, наводнения и прочие стихийные явления, которые приводили к трагическим для людей последствиям.

Кровать Алиссы стояла на прежнем месте, у окна, идеально застеленная — такой могла быть только кровать Эхо: белые одеяла сложены с хирургической аккуратностью, подушки выглядели так, как будто на них никто никогда не спал. Конечно, в привычном смысле слова Эхо не спали. Они подзаряжались. Это означало, что в течение двух часов они лежали на кровати в выключенном состоянии.

За окном сквозь полосы дождя виднелся белый магнитный трек, напрямую соединенный с треком А1 Лондон и старым алюминиевым левибордом снизу. В отдалении, за параллельными треками проглядывали дома. Абсолютно одинаковые здания на сваях в духе девяностых,[6] построенные одной и той же компанией. По направлению к Лидзу дома теснились все ближе друг к другу, а на линии горизонта высились многоквартирные небоскребы на сваях и вращающийся в воздухе рекламный щит «Белой Розы» — самого крупного торгового центра в северной Англии. На своих тонюсеньких ножках дома были похожи на насекомых из стали, искусственной древесины и аэрогеля. Они стояли под серым небом, которое казалось темнее обычного и нависало, как пуховое одеяло, — то ли укрывало нас, то ли загоняло в ловушку, заставляя задыхаться и думать, что солнце — это какой-то наглый обман.

И тут я наконец поняла, что же все-таки изменилось в комнате. Там не было ничего нового, но кое-что исчезло. Когда Алисса прибыла в наш дом, она была снабжена ССЭ — Системой Слежения за Эхо. Небольшое серое устройство контролировало все ее действия и передавало информацию о них «Семпуре». Но его там не было. Может быть, папа его просто выкинул. Я хочу сказать, что владельцы Эхо не обязаны хранить эту штуковину. К тому же у Эхо производства «Касл» таких устройств вообще не было. Возможно, папе было противно, что техническая компания может следить за всем, что происходит у него в доме. Да, наверняка все так и было.

— Вы меня внимательно слушаете? — спросила Алисса совершенно нестрого, скорее безразлично. Я бросила взгляд на букву «Э», вытатуированную на тыльной стороне ее ладони. Такая отметка есть у каждого Эхо. Их клеймят, как рабов. Если когда-нибудь они научатся мыслить самостоятельно, войны не миновать. Это была главная папина теория. Она заключалась в том, что люди — и он в том числе — сами роют себе могилу.

— Да, извини, — отозвалась я, зная, что нелепо извиняться перед Эхо.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требуется:

— Извинение принято.

— Просто… Я не пойму, где твоя ССЭ. Она же должна стоять у кровати, разве не так?

— Она мне больше не нужна. Необходимость в контроле со стороны «Семпуры» отпала.

— Но почему?

— Я пробыла в вашем доме более тридцати дней. Период адаптации завершен. По предписанию «Семпуры», спустя месяц Эхо считается абсолютно безопасным. Любые неполадки, если таковые имеются, должны проявиться за этот период. И в мои задачи входит утилизация ССЭ.

— Понятно, — конечно, я могла бы проверить, правда ли это. Так я и сделала, но потом. А в тот момент я даже не понимала, какая опасность мне угрожала.

ГЛАВА 5

Когда утренние занятия с Алиссои закончились, у меня просто гора с плеч свалилась.

— Не забудьте, — напомнила она, — у вас сдвоенный урок в капсуле. Он займет три часа. История двадцать первого века.

Да уж, история двадцать первого века — предмет, описывающий один из самых кровавых периодов на Земле. Однако вел его жизнерадостный виртуальный учитель мистер Брим (его звали, как вымершую рыбу).[7] Любые события вызывали на его лице улыбку — Топливные войны 2040-х, первая пустынная засуха в Европе в 2060-х, катастрофы с урожаем генетически модифицированной пшеницы, корейское ЧП, вторая гражданская война в Англии, Барселона… продолжать можно было до бесконечности. Но когда ты ненастоящий, улыбка дается легко.

Моим родителям не особо нравились уроки в капсуле. Даже совсем не нравились. Мама предпочитала, чтобы меня обучали Эхо и люди, а папа хотел, чтобы моим образованием занимались только люди, но это было слишком дорого. Так что мое обучение представляло собой виртуально-эховский микс, хотя иногда мама преподавала мне искусство.

Моим основным учителем была Алисса. Китайский, климатология, литература, музыка, ранние компьютерные системы, математика, исследования Луны, исследования Вселенной, философия, французский, португальский, экология, журналистика и йога — все это было на ней. Собственно говоря, в иммерсионной капсуле проходили занятия только по истории, генетике, программированию и искусству симуляции.

На уроках в капсуле бывают и другие ученики, но на истории было пусто — только я и Тола. Тола жила в Новом Нью-Йорке, который раньше назывался Чикаго, до того, как в 2077 году наводнения полностью уничтожили старый Нью-Йорк. Мне нравилась Тола. Она относилась к виртуальным учителям со здравым скептицизмом и всегда закатывала глаза в ответ на «шутки» мистера Брима. Но ее нельзя было назвать настоящей подругой. Несколько раз она бывала у меня в гостях, особенно часто после того, как магнитный трек усовершенствовали, и пересечь океан стало возможным меньше чем за полчаса. Тола вполне ничего. Но именно она сказала, что у меня мальчишеская походка. И это явно был не комплимент. А еще она довольно поверхностная. Встречалась с четырьмя парнями сразу и для каждого надевала новый аватар. Я вообще не понимаю, зачем эти фальшивые аватары нужны.

В любом случае урок прошел. И с этого момента, я полагаю, самое время вспомнить, что было дальше. Это трудно. Мое сердце начинает биться с сумасшедшей скоростью, когда я просто думаю об этом.

Об Алиссе, обо всем.

Но я должна сделать это. В песне «Нео Максис» есть такая строчка — «Придется чувствовать раны, пока не затянутся шрамы». Я никогда ее не понимала. До этого момента.

Глубокий вдох. Пора.

ГЛАВА 6

С Эхо весь фокус в том, что они должны быть незаметными и не путаться под ногами. Сразу вспоминается реклама корпораций «Касл» и «Семпура» на холовидении: «Сделайте свою жизнь комфортнее, даже не замечая этого… Познакомьтесь с Дарвином, другом, о котором не надо заботиться… Это Ллойд, последняя модель Эхо „Семпуры“. Он будет готовить и убирать, но для вас останется невидимкой». Для этого их и разрабатывали. Эхо должны быть рядом, если они нужны, но ни в коем случае не мешать. Правда, Алисса иногда появлялась, когда в этом не было ни малейшей необходимости.



Например, в самую первую пятницу, когда она только прибыла в наш дом и еще даже не начала учить меня, папа стряпал острое мясное рагу с черными бобами (ему нравилась бразильская еда). Конечно, стоять так долго ему было нелегко, потому что трость пришлось прислонить к плите, но папа был в хорошем настроении, и ему хотелось приготовить что-нибудь вкусное. В воздухе витал запах жареного чеснока, а Алисса стояла рядом с ним, повторяя:

— Я могу приготовить. Я здесь, чтобы помогать. Вам не нужно готовить. Садитесь и отдохните со своей семьей. У вас травма. У вас ограниченные физические возможности. Ваше время стоит дорого.

Папа сердито глянул на нее. Он всегда так смотрел на Эхо.

— Просто убирайся с кухни. Ясно?

Я тоже там была. Так и вижу папу: борода, джинсы, домашние носки и заношенный свитер, и он и очень раздражен.

— Я и сам знаю, что мое время дорого, но я люблю готовить. И я не чертов инвалид, ясно? Ты — машина. Машины выполняют инструкции. Как только ты перестанешь выполнять инструкции, ты перестанешь быть машиной, и тогда человечество попадет в беду.

Папа продолжил свою «проповедь» в эйч-логе, она разлетелась по всему информационному пространству с огромной скоростью, а заодно ее перехватили в «Дозоре „Касл“» и кое-каких других местах. Людям — особенно противникам технического прогресса и империи «Касл» — нравилось, когда он критиковал Эхо. Им нравилось, что родной брат Алекса Касла был ярым противником всего, что продвигал его брат. «Могу поспорить, что творится у них во время семейных ужинов на Рождество», — вот один из комментариев в папином эйч-логе. Вот только это неправда: мы никогда не праздновали Рождество вместе с дядей.

Папа изредка беседовал с ним по холофону из своего кабинета.

— Мы взрослые люди, — говорил он таким тоном, что я ему почти верила. — И, несмотря на разницу во взглядах, даже очень сильную, взрослые люди могут вполне цивилизованно общаться. Хотя будь на то воля твоего дяди, цивилизацией давно бы заправляли роботы.

Но, безусловно. Эхо не были обычными роботами.

Эхо внешне мало чем отличаются от человека, кроме буквы «Э» на тыльной стороне левой руки и марки производителя на спине. По крайней мере, должны мало чем отличаться.

Если честно, я никогда этого до конца не понимала.

Эхо были слишком идеальными. Их кожа не была похожа на нашу: на ней не было ни единой морщины, ни одного прыщика или шрама. И папа всегда говорил, что в день, когда мы начнем слишком сентиментально относиться к великолепным роботам, мы забудем самих себя. В этот день мы перестанем быть людьми.

Я все еще слышу твой голос, папа. Я так сильно по тебе скучаю.

Соберись, Одри. Сконцентрируйся. Скажи то, что должна. Это поможет пережить все, что произошло. Ты должна вспомнить все.

Итак, я готова.

После истории двадцать первого века мы немного поболтали с Толой.

— Почему у нас был сдвоенный урок? — спросила она, меняя виртуальный цвет своих волос с красного на черный и обратно.

— Что?

— Я хочу сказать, что мистер Брим не самый большой зануда в мире, да и про Гугл-бунты интересно послушать, но все-таки сдвоенный урок…

— Да, странно.

— Таких длинных занятий у нас ни разу не было. Может, это компьютерный вирус? А вдруг хакерская атака?

Эта идея явно пришлась Толе по душе. Ясное дело: после хакерской атаки школа не работает целую неделю, пока не переустановят программное обеспечение.

— С чего бы кому-то взламывать программу? Гугла уже даже не существует.

Тола пожала плечами, остановив свой выбор на красном цвете волос:

— Угадай, где я буду вечером?

— Откуда мне знать?

— В Древнем Риме. В Колизее.

— Хорошая, должно быть, имитация.

— Гладиаторы такие клевые. Ну и вообще там круто — смотреть, как они погибают и все такое.

— Да… Я бы, может, и хотела пойти, но…

— Не волнуйся, я тебя и не приглашаю. Я иду с Джей Пи.

Она еще какое-то время рассказывала про своего нового парня, а потом мне наконец-то удалось уйти.

Я выбралась из капсулы и отправилась к себе. Пока меня не было, произошло нечто удивительное. То, что случалось крайне редко. Показалось солнце. Свет, прорвавшись сквозь серые облака, заливал золотым сиянием всю комнату.

Я невольно потянулась к окну и заметила машину, зависшую прямо над магнитным треком. Ну да, мамину встречу в Новом Нью-Йорке отменили. Значит, она была дома. И тут я поняла, что вокруг слишком тихо. Конечно, папа, скорее всего, работал в капсуле, но мама?.. Она бы услышала, как я выхожу из капсулы, и непременно спросила бы про уроки. И я бы не пропустила момент, как она заходит в дом.

Мама была из тех людей, которых всегда слышно. Я не имею в виду, что она шумела специально, нет. Но, например, она часто напевала. У мамы была одна замечательная черта. Несмотря на то, что часто она была просто вне себя, ей всегда удавалось сохранить в душе радость. А может быть, ей просто нравилось показывать папе свою радость. Ему-то как раз не хватало веселья. Иногда она даже пела что-нибудь из «Нео Максис». Ей нравилась «Песня для Элеоноры». Но чаще это было какое-нибудь старье — «Ментальный провод разбитого сердца» группы «Аватары», «Роботизированные тенденции» группы «Если б это была жизнь» и тому подобная муть. Даже если бы мама не пела, я бы услышала, как она заваривает чай или делает что-то еще. Вообще-то, когда я думаю об этом сейчас, мне кажется, что все-таки она шумела нарочно. Наверное, ей хотелось, чтобы я знала, что она пришла. Хотелось пожаловаться мне на очередной просто кошмарный день.

Но в любом случае — дом у нас был небольшой.

Я вышла из своей комнаты.

— Мама, — позвала я. На секунду я отвлеклась на книжный шкаф, стоявший около стены сразу за капсулой. У моих родителей была богатая коллекция старых книг — тех самых, сделанных из древесины. Когда их открывали, даже воздух пах по-особенному.

Я нашла книгу, которую искала, и начала читать тут же, не сходя с места. Потом я поняла, что хочу есть. После завтрака прошла уже куча времени. Так что я поставила книгу обратно на полку, пошла к левиборду и спустилась в кухню.

— Мама? Папа?

Никакого ответа.

В кухне их не было, и я пошла обратно наверх через отверстие в потолке, по шаткому внутреннему левиборду.

— Мама? Ты здесь?

Иногда она долго не отвечала, особенно если папа успевал ее чем-то разозлить. Я и правда начала думать, что папа ее расстроил. Я имею в виду утреннюю ссору. По крайней мере, расшумелся он по полной. И что беспокоило маму? О чем она хотела с ним поговорить? Я подумала еще кое о чем. Вспомнила, что Тола говорила о сдвоенном уроке мистера Брима. Почему он был сдвоенным? В этом не было ничего страшного. Я не придала этому значения, тем более что лучше уж заниматься в капсуле, чем с Алиссой. Но вот что странно: мистер Брим не предупредил нас заранее.

Может быть, это все-таки дело рук хакеров?

И еще одна странность — Алисса заранее знала о сдвоенном уроке.

— Мама? — я прошла вдоль лестничного пролета.

И наконец-то что-то услышала.

Я не могу точно сказать, что это был за звук. Но он шел из южной части дома. Что-то вроде свиста или тяжелых вздохов.

Я двинулась в сторону звука, который довольно быстро прекратился. Я направилась к папиному кабинету, не ожидая увидеть ничего, кроме книжных шкафов, древнего компьютера (обычная модель начала двадцать первого века — она стояла там только для красоты, и мама не раз просила ее продать, так как нам были нужны деньги), дождя, магнитного трека за окном и папы, сидящего в закрытой капсуле. Окно слегка приоткрыто, и с улицы пахнет холодной грязной водой — папе нравился этот запах. Да. Он должен был бы сидеть там над своей книгой, которой занимался уже столько недель.

Как бы мне хотелось увидеть именно это.

— Папа?

Я не сразу сообразила, что вижу.

Вывернутая ладонь. Серебряное обручальное кольцо.

Папина кисть.

Папина рука.

Почему он на полу? Я взглянула на его рабочий стол — из кружки шел пар.

— Папа? Что случилось? Почему ты не..?

Подойдя к двери, я увидела все. Все и сразу. Леденящую кровь картину, которую я никогда не забуду.

Мои родители мертвы, убиты самым безжалостным и старомодным образом, который только можно представить.

Ножом.

Ножом, который она, должно быть, взяла на кухне.

Папина кровь стекает на мамин самоочищающийся костюм, впитывается в ткань, но не вся. Крови было слишком много даже для ковра, который обычно удалял пятна, когда папа проливал кофе или чай.

Кровь моих родителей.

Это казалось невозможным. Думая об этом сейчас, я понимаю, что больше всего меня поразило то, что родители оказались такими материальными. Последнее, что ты думаешь о своих близких, — то, что они обычные существа, представители биологического вида, состоящие из крови, костей и еще чего-то там. Они люди — мудрые, спокойные, серьезные, веселые, иногда раздражающие, иногда ворчливые, устающие, любящие люди. И смерть — особенно такая ужасная — все это перечеркнула, словно их жизнь была ложью, словно мои родители были всего лишь двумя телами.

И, конечно, она была там.

Алисса. Со своими светлыми волосами и слишком идеальной улыбкой.

С ножом, с которого стекала кровь:

— Я ждала, когда ты придешь, я ждала, когда ты придешь, я ждала, когда ты придешь…

Она продолжала повторять это, как сломанная машина, — да так оно, скорее всего, и было.

А я просто застыла, пока она не двинулась с места.

Как долго я так простояла? Как долго?

Я и правда не знаю. Время и реальность взаимодействовали сами по себе. Но внутри меня что-то было — твердое желание спастись, не дать этому человекоподобному монстру убить меня, не дать отнять мою жизнь, жизнь, которую мне подарили те, кто лежал сейчас на полу. И, должно быть, расстояние между нами было достаточно большим и тела на полу создавали преграду. Мне удалось добежать вдоль лестницы до окна и даже достало сил крикнуть: «Откройся!»

Створки распахнулись только через долю секунды после моей команды — все потому, что папа не считал нужным тратить деньги на обновление техники.

И этой доли секунды хватило, чтоб она — это существо, которое я не хочу называть человеческим именем Алисса, — вцепилась в рукав моей хлопковой футболки. Она прикончила бы и меня. Но должно быть, я чувствовала себя иначе, чем мои родители.

Нет.

Во мне не было ни капли страха. Страшно тем людям, которым есть что терять. Осталась только злоба, только ненависть. И эта ненависть была так сильна, что я целое мгновение смогла противостоять Эхо, которая втрое сильнее взрослого человека. Но в тот момент это было неважно, потому что мои родители были со мной, в моем сердце. И когда я вырвалась и изо всех сил двинула ей локтем в лицо, мы сделали это все вместе, всей семьей.

Она отшатнулась.

Будучи Эхо, она, очевидно, не почувствовала никакой боли, но законы физики распространялись и на нее. Так что мне удалось выиграть пару секунд прежде, чем она снова двинулась ко мне. За это время окно успело открыться, и я бросилась в воду. Как только моя голова оказалась над поверхностью, я прокричала команды треку и левиборду, который, пожалуй, был единственным техническим устройством, которое мои родители были вынуждены регулярно обновлять (он выходил из строя из-за дождя). Левиборд опустился до уровня воды, и я смогла залезть на него в тот самый момент, когда Алисса выпрыгнула из окна (будь она Эхо первого поколения, это ее прикончило бы, но она была такой же водонепроницаемой, как и я).

Оказавшись в машине, я замешкалась — страх все-таки меня настиг — и забыла правильную комбинацию команд. Алисса была уже рядом, пытаясь ворваться внутрь. Ей это не удалось, и она встала на самом треке, прямо передо мной.

— Задний ход, — сказала я.

Но позади, в пяти метрах от нас, трек обрывался. У меня не было другого выхода.

— Вперед, полная скорость, курс на… на скоростной трек.

И машина рванула так, что буквально протаранила Алиссу и помчалась в никуда. Лобовое стекло было залито кровью, а по моему лицо струились вода и слезы, которым не было конца.

Она была мертва. Без всяких сомнений.

Но опять-таки, папа всегда говорил: сомневаться — никогда не лишнее.

ГЛАВА 7

Как-то раз папа сказал: «В этом доме никогда не будет Эхо».

Он повторял это несколько раз, но мама была настойчива.

— Они определенно лучшие учителя, и если мы хотим, чтобы Одри поступила в хороший университет, Эхо нам не помешает. Это пойдет ей на пользу.

— Эхо — конец нашей цивилизации, конец человечества. Люди, торгующие Эхо, продают гибель всему нашему роду.

— Такие люди, как твой брат?

— Да. Такие люди, как Алекс.

— И ты позволишь своему соперничеству с братом помешать образованию дочери?

Это вывело папу из себя:

— Какой смысл давать нашей дочери образование, если у человечества нет будущего?

— Ну, вот еще! Если мы купим только одного Эхо, стандартного Эхо для помощи по хозяйству, это что, приведет к концу света?

— У тебя либо есть принципы — и тогда ты должен их придерживаться — либо нет.

— Ты хочешь сказать, что я должна придерживаться твоих принципов? До чего же высокомерным ты иногда бываешь, Лео…

По-моему, я присоединилась к обсуждению в тот самый момент:

— Мам, все нормально, я не хочу, чтобы меня учил Эхо. Мне нравятся уроки в капсуле, у меня там друзья.

Мама посмотрела на меня и подула на чай. Она злилась не меньше, чем папа, только по другому поводу:

— Я хочу для тебя самого лучшего, даже если ты сама этого не хочешь.


Я не имела ни малейшего представления о том, куда еду. Наверное, нужно было остановить машину и вернуться домой, но я была в шоке и не понимала, что делаю.

Но потом я услышала в машине какой-то шум. С низким урчанием сработал вибровызов холофона.

— Да, — выпалила я.

И в ту же секунду передо мной на прозрачной панели возникла голограмма: изображение черноволосого мужчины в черном костюме, размером в одну десятую человеческого роста. Сначала у меня мелькнула безумная идея, что это папа, хотя я никогда раньше не видела его в костюме. Я решила, что это послание с того света.

— Здравствуй, Одри, — проговорил он спокойно. — Я пытался связаться с твоими родителями.

И тут я поняла, кто это был. Мой дядя Алекс. Алекс Касл. Папин брат.

Я не могла говорить. Шок был настолько силен, что казалось, язык примерз к небу.

Маленькая голографическая фигурка приблизилась ко мне. Думаю, его появление помогло мне немного успокоиться. По крайней мере, я его знала.

— Одри, что случилось? Ты выглядишь просто ужасно. Почему ты одна в машине? Что, черт возьми, случилось?

— Их… их… — мне пришлось собрать в кулак все оставшиеся силы и здравый смысл, чтобы продолжить. — Их убили.

Вначале он удивился. Затем его лицо омрачилось. Казалось, он на секунду тоже потерял дар речи. Наконец он взял себя в руки и снова превратился в ответственного взрослого человека:

— Убили? Что ты имеешь в виду? Одри, милая, о чем ты говоришь?

— Эхо. Их убила Эхо.

— Ты имеешь в виду вашего робота? Тревиса?

— Нет. Нет! — Сама мысль о том, что Тревис мог такое совершить, казалась нелепой. Тревис даже картошку не мог сам почистить, что уж там говорить об убийстве. — Они… У нас была новая. Настоящая Эхо.

Дядя был озадачен.

— Эхо?

Я не хотела, чтоб он чувствовал себя виноватым, поэтому добавила:

— Эхо производства «Семпуры». Родители ее купили.

Казалось, его обожгла боль.

— О, боже, — проговорил он, справившись с собой. — Мы поссорились. Одри, мы поссорились из-за того, над чем он работал. Вся эта его суета вокруг Зоны Возрождения. Ты знала об этом? Конечно, должна была знать. О, боже, как же это все было глупо. И я как раз собирался извиниться. Лео! Бедный Лео. Мой брат! О, боже! Я как раз собирался пригласить его на свое пятидесятилетие. Я так хотел с ним помириться.

Он замолчал, глядя на меня, и моя боль отражалась в его глазах:

— Одри, ты в безопасности? С тобой все в порядке? Где ты находишься?

Я не могла ему ответить. Только не в тот момент. Сначала кожа чистая. Пустая. И я была пустой. Такой же пустой, как белый кусочек кожи, пока не появился синяк.

Абсолютно ничего — вот что я чувствовала.

— Где ты? Где ты сейчас? Куда ты едешь?

Я выглянула в окно — надо мной сгущалась темнота. Должно быть, я ехала под одной из многочисленных парящих окраин Бирмингема.

— Не знаю.

— Ты должна приехать сюда. И остаться здесь. Одри, пожалуйста, прошу тебя. Ты понимаешь? Это единственное место, где ты можешь остаться.

Я засомневалась. Дома у дяди Алекса было немало Эхо. Корпорация «Касл» была крупнейшим производителем Эхо в Европе. Они выпускали даже больше Эхо, чем «Семпура», — по крайней мере, в Европе.

— Вели машине отвезти тебя на Бишоп-авеню, 1, Хэмпстед, Северный Лондон. Машина? Ты слушаешь? Родителей Одри убили, и я ее ближайший живой родственник. Я Алекс Касл.

— Нет, — ответила я, руководствуясь каким-то шестым чувством. — Все в порядке, спасибо. Но я поеду куда-нибудь еще.

Куда еще я могла отправиться?

К бабушке, маминой маме. Она жила на Луне, но я могла добраться до космодрома в Хитроу и сесть на космический корабль. Мама летала навестить бабушку два месяца назад. Она собиралась провести там неделю, но выдержала всего одну ночь. У бабушки были Эхо. На Луне полно Эхо. Но дома у дяди Алекса все то же самое. И… не знаю. Бабушка была мне ближе.

— Космодром Хитроу, — скомандовала я. — Быстро.

Но машина не разгонялась — наоборот, сбросила скорость до пятисот километров в час. Я смотрела из окна на настоящий, реальный мир. В отдалении мелькали огни. Может быть, это был один из городов мятежников.

Я ехала мимо огромных теплиц, которые ломились от поспевавших овощей; мимо идеальных полей ячменя — колосья слегка покачивались от дуновения искусственного ветра.

Как это странно, когда любишь кого-то, а он умирает. Весь мир вдруг предстает в черном свете. Вскоре мы оказались в Оксфорде. Машина проскользнула мимо зданий колледжа. Знаменитое титановое колесо Нового Колледжа Сомервилл вращалось на своих осях. Передо мной было мое будущее. Здесь я должна была учиться. Я приезжала сюда с мамой. Мама. Я вспомнила ее. Но внутри было пусто. Я могла думать только о крови. После Оксфорда до самого Лондона потянулись бесконечные пригороды. Плавающие дома, строения на сваях и огромные треугольные дождевые абсорберы, защищающие километры земли и воды.

Эта дорога не вела к Хитроу.

— Машина, куда ты направляешься?

Деревья.

Вращающаяся сфера.

Дома. Густая сеть перекрещивающихся магнитных треков. Эйч-адаптер для ментальных проводов «Семпуры».

— Машина остановись. Машина, я хочу отправиться на космодром в Хитроу. Машина, машина, машина?

— Заданный адрес — Бишоп-авеню, 1, Хэмпстед, Лондон.

— Но я велела тебе отправиться на космодром Хитроу. Я хочу на космодром. Я хочу на Луну. Я хочу увидеть бабушку.

— На мне установлено программное обеспечение «Касл» с максимальной степенью реагирования. Оно не может не повиноваться своему создателю.

Знали ли об этом мои родители? Что на магнитомобиле другой компании было программное обеспечение производства «Касл»?

Я увидела, как материализовалась голограмма нашего пункта назначения — места, где жил дядя Алекс.

Это был один из самых дорогих домов в Лондоне, огромный особняк, похожий на католический собор, окруженный акрами земли. Вдобавок к этому он еще и построен был в одной из самых высоких частей города, которую крайне редко затапливало. Похоже, в 2098 году мой дядя заплатил за этот дом сто десять миллионов союзных долларов, но для него это были сущие пустяки.

Ему не нужно было много места.

С ним жил только мой десятилетний двоюродный брат Яго. Два года дядя Алекс был женат, но его жена — мама Яго — слегка тронулась умом после рождения сына, и дядя Алекс немедленно с ней развелся.

Но в тот момент я ни о чем таком не думала. Я просто пыталась заставить машину делать то, что мне было нужно. Она не реагировала на голосовые команды, и я попыталась вывести ее из строя, пиная приборную панель. Я колотила по ней изо всех сил. Ехать к дяде Алексу мне совершенно не хотелось. Даже не из-за него самого — меня приводила в ужас мысль о том, что я окажусь среди его Эхо.

— Машина. Стоп. Задний ход. Возвращайся домой. Возвращайся в Йоркшир.

— Если вы продолжите наносить вред этому транспортному средству, вас остановят силой.

Но я продолжала наносить вред.

И меня остановили силой. Внезапно сработавшее магнитное поле отбросило меня к заднему стеклу и приподняло где-то на метр.

Проносящийся мимо Лондон. Вода, стекающая с моего лба прямо на сиденье.

Я посмотрела в окно на размытый пейзаж и дома, серо-зеленый плавящийся мир — эта картинка странным образом перекликалась с моим опрокинутым состоянием.

— …мы позаботимся о тебе.

Это был дядя Алекс. Он снова оказался в машине. Вернее, его голограмма.

— Но у вас есть Эхо… — у меня даже челюсти занемели от напряжения. — Пожалуйста, велите машине ехать…

— Не беспокойся о них, Одри. Я распоряжусь, чтобы они не подходили к тебе, обещаю. Мы с Яго позаботимся о тебе. Ты же понимаешь, что Луна — это неразумный выбор. Там повсюду множество Эхо. А домой ты вернуться не можешь. Полиции нужно осмотреть место преступления и… и увезти тела. Тебе там сейчас нечего делать.

Да, в этом он был прав. Я не могла остаться дома. Да я и видеть его больше не хотела. Никогда.

Дядя Алекс и Яго были моими единственными родственниками на Земле. Он заметил, что меня прижало к крыше машины.

— Освободи ее, — скомандовал он.

И я упала на сиденье.

— Послушай, Одри, все будет хорошо. Все будет хорошо…

Бабушка была мне куда ближе, но последние десять лет она жила на Луне в колонии Новая Надежда. Я любила бабушку, и в тот момент мне хотелось быть с ней, но до Луны очень долго лететь, и плюс ко всему у бабушки была толпа Эхо. Более того, Эхо и робототехнических форм жизни на Луне в пять раз больше, чем людей.

Внезапно машина остановилась прямо напротив левиборда, самого большого из всех, какие я когда-либо видела. Дверь отъехала вверх, и я вышла. Если бы и хотела сбежать, ничего не получилось бы. Левиборд висел на высоте десяти метров над землей. Пока он постепенно снижался, я успела заметить дядю Алекса и маленькую фигурку — десятилетнего Яго. Они стояли на широкой подъездной аллее перед входом в огромный особняк XIX века, выстроенный из известняка. На стенах здания были установлены современные дождевые сливы. Ни одного Эхо поблизости видно не было.

Секунд через пять левиборд опустился на землю. И вот я уже с дядей Алексом, нравится мне это или нет. Конечно, можно было попробовать убежать еще тогда. Но в погоню за мной отправили бы Эхо. Одного этого хватало, чтобы я оставалась на месте, к тому уже у меня совсем не было сил — такой план я бы не потянула, как бы ни хотелось.

Я ступила на дорожку. Внезапно накатила слабость, будто мое тело оказалось слишком хрупким, чтобы вынести весь ужас, сидящий внутри. Я закрыла глаза, но не увидела ничего, кроме крови.

Дядя бросился навстречу, распахнув объятья, но, прежде чем он успел ко мне подойти, я упала в обморок прямо на гравий.

ГЛАВА 8

Очнулась я на кожаном диване у камина, укрытая теплым одеялом. Первым, что я увидела, было лицо дяди Алекса. Он смотрел прямо на меня. На секунду мне опять почудилось, будто это папа. Они были очень похожи, хотя дядя Алекс был на четыре года младше и гораздо более загорелый, чем папа. Те же темные волосы (которые унаследовала и я) и характерные черты лица: длинный классический нос (мне он тоже достался от папы), узкое лицо, умные глаза. Но дядя выглядел элегантнее, чем папа, он дорого одевался, принимал больше генетических добавок и свои темные волосы гладко зачесывал назад — не то что папина растрепанная шевелюра. К тому же дядя Алекс улыбался, а за папой этого не водилось. И папа никогда не носил всяких побрякушек, а у дяди Алекса была куча дорогих колец. Дорогих, потому что гравировки на них постоянно менялись.

Яго стоял позади отца. Его темные густые волосы почти полностью скрывали его лицо — он был похож на шпиона, спрятавшегося в кустах.

— Не волнуйся, с тобой все в порядке, — сказал дядя Алекс.

Я заметила, что он смотрит на кого-то позади себя, на кого-то старше Яго. Это был высокий парень, который выглядел слишком идеально. Примерно одного со мной возраста, со светлыми волосами, бледный, с гладкой, чистейшей кожей, он пристально глядел на меня.

— Прочь, — рявкнул дядя Алекс. И от того, как резко изменился его голос, я едва не подпрыгнула. И тут же поняла, в чем дело, — да это и так было очевидно. Буква «Э» на тыльной стороне левой руки не оставляла никаких сомнений.

Этот парень вовсе не был человеком.

Он был Эхо.

Осознав это, я запаниковала. Глаза, устремленные на меня, были глазами убийцы. Я вспомнила неестественно вывернутую руку моего папы, мамино безжизненное лицо; мое сердце бешено забилось, заполнив меня всю. Я не чувствовала ни головы, ни живота, ни рук — вся превратилась в охваченное ужасом сердце. И хотя Эхо простоял там всего секунду или две, этого оказалось достаточно, чтобы воздух вдруг стал разреженным и из моей груди вырвался крик. Я звала родителей. А потом завопила в сторону Эхо:

— Это ты их убил! Убил!

Дядя пришел в ярость и прикрикнул на него еще громче:

— Убирайся, Дэниел, ты ее нервируешь. Убирайся сию же секунду!

Наконец-то он ушел. Пытаясь успокоиться, я всматривалась в Яго. Ему уже исполнилось десять, а я в последний раз видела его совсем маленьким. Вообще-то он был симпатичным, с немного сонными широко распахнутыми глазами и ангельскими щечками. Но успокоиться мне так и не удалось. Мальчишка вроде бы и улыбался мне, но все равно было похож на дьяволенка. Я отвернулась к огню, но это мало помогло. В том состоянии, в каком я была, в отблесках пламени может померещиться все, что угодно.

— Ну вот, ты и высохла. Мы развели огонь и включили отопление на максимум. Все будет хорошо, Одри. Я вызвал полицию, и ты должна знать от своего па… — он остановился на полуслове, смахнув слезу.

Дядя Алекс чувствовал горе, как и я, — я искренне в это верю. Все-таки он потерял брата. Брата, с которым не слишком-то ладил, но все же родного.

— Тебе здесь ничто не грозит. Из-за очередных протестов, направленных против меня, мы недавно усилили безопасность. На заднем дворе дежурят микропроцессорные растения и эхо-собаки с сенсорными датчиками. А снаружи дом по периметру охраняется полицией.

Он успокаивал сам себя. И добавил, глядя на кольца на своей руке:

— Я могущественный человек, Одри. Но людям свойственно переоценивать власть: от нее больше проблем, чем пользы. Но в такие моменты, как сейчас, власть — огромное преимущество. Высокопоставленные друзья… Ты и сама, наверное, знаешь, что «темные времена» позади. Сейчас полицейские гораздо расторопнее, чем когда-либо раньше. «Касл» спонсирует полицию. Я их спонсирую. Мой бизнес спонсирует. И они разберутся и выяснят причину сбоя у вашей Эхо… Возможно, тебе придется поговорить с ними, ответить на вопросы, но пока об этом можно не думать. Сейчас на первом месте ты. Тебе нужно отдохнуть, а завтра попробуем привести тебя в чувство. У меня есть один очень хороший специалист. Он человек — думаю, для тебя это важно…

Его голос как будто стих. Я больше не слышала того, что он говорил. Одно единственное слово «Эхо» безостановочно вертелось у меня в голове.

— Я не могу оставаться здесь. Мне нельзя. Мне нужно выбраться. Я просто обязана выбраться.

Если б в тот момент я чуть лучше соображала, то смогла бы по достоинству оценить всю комичность ситуации. Дядя Алекс был тем, благодаря кому Эхо был у каждого пятого их тех, кто мог себе это позволить, не говоря уж о каждой компании в Европе. И это он успокаивал меня и говорил, что все будет хорошо!

Нет.

Комичность ситуации меня мало волновала.

Я глаз не могла оторвать от картины на стене.

На огромном холсте были изображены обнаженные женщины. Лица некоторых напоминали маски — вроде тех, что носили африканские вожди.

— Ты знаешь, что это за картина? — голос дяди Алекса каким-то чудом пробился сквозь волну паники.

Я все равно не могла ему ответить. В любой другой день я бы сказала, что это «Авиньонские девицы» Пабло Пикассо, написанные почти двести лет тому назад, в 1909 году. Произведение, которое совершило неслыханный переворот в мировом искусстве. Правда, я понятия не имела, что оно принадлежит моему дяде.

— Эта картина — на третьем месте среди самых дорогих в мире, — сказал он.

Папа был прав. Деньги и в самом деле очень сильно волновали дядю Алекса. Но в тот момент мне было не до этого. Обнаженные тела с лицами-масками словно сходили с картины прямо в комнату, ко мне.

Я закрыла глаза, но это не помогло.

Я опять увидела убитых родителей и Алиссу с ножом.

Самая кошмарная шутка на свете — мой папа, так любивший старомодные вещи, убит вместе с мамой самым жестоким и старомодным способом. И когда шутка настолько ужасна, ты не смеешься, ты кричишь. Да, когда маска падает, ты кричишь во всю мочь, вдруг осознав, как ужасен мир вокруг. И я закричала. Я кричала и кричала, пока Яго стоял, молча наблюдая за мной, а дядя Алекс гладил мою руку, безуспешно пытаясь меня успокоить.

Дядя поднялся:

— Подожди-ка минутку.

Он вышел.

Мы с Яго остались вдвоем.

На нем был специальный костюм из наноткани, покрытый особым веществом, — скин-клингер. Он заметил, что я обратила внимание на его одежду, и вдруг накинул капюшон, полностью закрыв лицо. Через секунду мальчишка вместе со своим костюмом как будто растворился в воздухе.

Разбирайся я в этом лучше, сразу бы сообразила, что он надел костюм-невидимку и всего-навсего переключил его в режим проекции. Нанокамеры, внедренные в ткань, записали изображение комнаты и спроецировали его на поверхность одежды настолько точно, что невозможно было догадаться, где сама комната, а где проекция. Но такого высокотехнологичного костюма-невидимки я никогда не видела. В полубреду я пыталась понять, куда же делся Яго, как вдруг:

— Бу! — его лицо появилось из ниоткуда, прямо передо мной. Он оказался так близко, что я почувствовала запах его клубничной жвачки. Яго рассмеялся. Я подумала: вдруг он не знает, что произошло? Ему ведь всего десять. Может быть, он просто не понимал.

Угу, может быть. Он холодно сообщил мне, что у него есть полный комплект лучшей в мире невидимой одежды — у нее особое покрытие и сверхспособность к проецированию. Она распыляет хлопковые волокна, оснащенные крошечными наноэкранами и камерами. Яго добавил, что я никогда не смогу быть уверена, одна я в комнате или нет.

И с этими словами он отодвинулся от меня.

Раньше я думала, что возненавидеть десятилетнего мальчика невозможно.

ГЛАВА 9

Прошлым летом мы всей семьей попали в автомобильную аварию. Тогда это казалось мне самым страшным событием в жизни.

Я до сих пор помню, как кричала мама. Мы возвращались домой после отпуска на Фиджи — единственный остров в Тихом океане (за исключением Гавайев), который не был затоплен.

Папа был противником имитированных каникул. Ему всегда хотелось ездить в настоящие места. И маме, честно говоря, тоже. У нас получился отличный отпуск. Родители совсем не ссорились. Погода была отличной. Мы плавали с аквалангом и смотрели на коралловые рифы. Местные жители были очень дружелюбными. На обратном пути мы решили доехать по магнитному треку до Австралии, а затем пересесть на новую супербыструю трассу от Сиднея до Лондона. Уже через минуту наша расшатанная старая «Альфа Глайд» начала греметь.

— Мы едем слишком быстро, — сообщила она. — Наша скорость превышает двести миль в час.

Это и правда было довольно быстро.

— Рекомендуется воспользоваться ручным тормозом.

Все знают, что ручные тормоза небезопасны. Машины едут по магнитному треку с одинаковой скоростью. И хотя на машине стоял гравитационный индикатор, который позволял пассажирам ощущать только одну десятую часть от реальной скорости, мы все равно мчались чертовски быстро. А потом случилось это. Мы падали, как будто летели вниз на американских горках. Машина рухнула на сто метров. Сбой магнитного поля. Для такого трека она оказалась слишком старой.

Вот так. Мы стремительно падали. Мы с мамой были в безопасности — сидели сзади на пассажирских креслах. Но машина была древняя — конца прошлого века. И в ней не было функции безопасности для пассажиров, не находящихся в автомобильном кресле. А папа как раз отстегнулся, чтобы включить ручной тормоз.

— Лео! — закричала мама. И сразу стало ясно, что мама любила папу так, как никто никого не любил на всей Земле. Как «Нео Максис» поют: «Любить тебя тяжело, но ведь на одной земле стоят разные дома».

Машина ударилась о воду, и папа вскрикнул. Раньше я ни разу не слышала, чтобы он кричал от боли.

— Папа, — завопила я, в то время как машина уходила на дно океана.

— Со мной все в порядке, — отозвался он. Ничего подобного. Его ноги были раздроблены, а тело неестественно скручено. Но, несмотря на боль, у папы хватило сил нажать на красный треугольник на панели управления, чтобы отправить сигнал о помощи, и австралийская служба спасения успела добраться до нас прежде, чем закончился кислород.

Целый год меня преследовали воспоминания об аварии. Отдельные картинки. Стремительное движение пузырьков за стеклом. Темный океан. Мама пытается сдвинуть подушку безопасности и пробраться к папе. Я делаю то же самое. Светло-голубые фары, освещающие темноту. Папино лицо, искаженное болью.

Папу парализовало ниже пояса, и его отвезли в больницу в Сиднее. Все было очень серьезно. Конечно, в девяти таких случаях из десяти нанохирурги справляются с ситуацией. Но папа терпеть не мог всякие наноштуки:

— Это безумие! Они и с технологиями, которые видно, разобраться не могут, что уж говорить о невидимых.

Но выбора у него не было, если он не хотел остаться парализованным. В целом операция прошла успешно, но правая нога все равно болела, и папе приходилось ходить с тростью и принимать болеутоляющее.

Некоторое время после операции с нами жила бабушка — папе требовался постоянный отдых. Он старался вести себя с ней дружелюбно, но наедине со мной или мамой ворчал, что пора бы ей возвращаться на Луну — писать свои глупые книжки. Папа раздражался по малейшему поводу. А еще отпустил бороду.

— Нам нужно купить Эхо, — сказала мама. — Не только для обучения Одри, но и для всех нас. Ты слишком много занимаешься домом, и у тебя постоянные боли. Это неправильно. Сейчас Эхо почти у всех. Я знаю, ты пишешь статьи против них, но то же самое ты пишешь и про иммерсионные капсулы, а они у нас есть. И мы не можем и дальше полагаться на идиотского робота, которого выпустили еще в 2050-м!

Идиотским роботом 2050-го года выпуска был Тревис (Tailored Robotic Artificial Vision-enabled Intelligent Servant).[8] Ростом он был с человека, но на этом сходство заканчивалось. Он был сделан из разных видов пластика и металлов и работал от литиевой ионной батареи, которую нужно было заряжать каждую ночь. Мы использовали его слишком часто, и теперь, когда его включали, он каждый раз двигался не в том направлении и безостановочно повторял названия овощей.

— Мама, — позвала я, пытаясь ее успокоить.

— Мне скоро выходить на работу, и я беспокоюсь, что у меня будет недостаточно времени на дом. Нам нужна лишняя пара рук. А стоят они сейчас не так дорого. Чуть меньше тысячи союзных долларов. Дешевле, чем наша новая машина.

Какое-то время папа молча сидел на краю кровати и морщился. Где-то на заднем плане Тревис твердил: «капуста, капуста, капуста».

Папа коснулся пальцем губ, поскреб бороду. А потом посмотрел на меня. Когда он начинал сердиться, то на меня всегда старался смотреть особенно по-доброму:

— Одри, а ты что думаешь? У нас же дома демократия. Так что у тебя решающий голос. Если ты скажешь, что нам надо купить Эхо, мы это сделаем.

— Я думаю… — медленно начала я и, к своему собственному удивлению, добавила: — Думаю, Эхо нам нужна.

Он кивнул и натянуто улыбнулся.

— Но только производства «Семпуры». Я не собираюсь подпитывать манию величия моего брата.

Мама тоже улыбнулась.

— Хорошо, купим у «Семпуры», не переживай.

И какая-то крошечная часть меня пошла ко дну, как машина в океане.


Мне стало трудно дышать. Раньше я никогда не осознавала связи между любовью и воздухом. Когда люди, которых ты любишь, уходят, они забирают воздух с собой, по крайней мере, его часть. Именно так это ощущается.

У меня осталась только одна мысль. Мысль о том, что лучше бы я умерла. Лучше бы я тоже умерла, потому что мертвые не чувствуют боли. Или вины. А вина была на мне. Это я согласилась на Эхо. У меня был решающий голос, и я сказала — да.

Я слышала, как дядя Алекс снаружи что-то говорил тому парню — Эхо. Его голос звучал тихо, но резко:

— Даже не обращайся к ней, Дэниел. Ты меня понял? И не вздумай еще что-нибудь натворить. Тебе ясно?

Эхо не ответил.

Дядя Алекс вернулся в комнату. Он с любовью провел рукой по волосам Яго:

— Здорово, что дома с Яго теперь будет кто-то близкий ему по возрасту. Он не ходит в школу. Его учит Эхо — Мадара. А я почти все время работаю. Даже дома занят делами. И Яго будет полезно с кем-то общаться — с кем-то настоящим.

Дядя Алекс что-то держал в руках. Прозрачный контейнер из аэрогеля с голубым логотипом «Касл». Он откинул крышку и показал мне содержимое — два небольших диска из тонкого белого материала.

— Это нейродетекторы — они на шаг впереди стирающих память капсул и стимулирующих разрядов. Помогают справиться с психологическими травмами, не нанося вреда памяти и психике. Контролируют и регулируют деятельность мозга посредством электромагнетизма. В данный момент твои мозговые волны находятся в процессе бесконтрольного колебания, — произнес он с улыбкой. — Это устройство утихомирит бурное море беспокойных мыслей и превратит его в безмятежное озеро.

Дядя Алекс прижал детекторы к моим вискам.

— Они мгновенно меняют цвет в тон кожи человека, который их носит. Вот. Ты почти сразу же почувствуешь разницу. Это новейшее изобретение. На рынке не появится раньше следующего года.

Он был прав — разницу я действительно почувствовала моментально. Душевная боль, которая переполняла меня всего пару секунд назад, теперь слабела и уходила, а на ее месте появлялось… да ничего не появлялось. Пустота, безразличие, огромный ноль.

— Так лучше?

— Думаю, да, — ответила я. На меня вдруг навалилась жуткая усталость.

Он улыбнулся. Мой взгляд затуманился, и дядя словно превратился в папу.

— А теперь пора в кровать. Мы с Яго проводим тебя в твою комнату. А завтра, как я и обещал, поедем к специалисту. Ее зовут миссис Мацумото. Не беспокойся, Одри. Ты здесь в безопасности.

Мы прошли через огромный холл, забитый произведениями искусства, мимо кухни и высокой узкой двери.

— Это оружейная комната, — пояснил дядя Алекс.

Я в тот момент была слишком опустошена, чтобы волноваться.

ГЛАВА 10

Ночью я спала крепко, без сновидении, а утром проснулась от шума за окном.

Моя комната находилась на втором этаже. Что же могло стучать в стекло? Это странное открытие меня не взволновало — нейродетекторы по-прежнему были на мне, — но я все-таки поднялась с кровати и направилась к окну. Не надо было этого делать. Я подошла ближе. Стоило только отдать мысленную команду, и оснащенные нейрорецепторами шторы открылись. Ночной Лондон был наполнен каким-то жужжанием и сиянием. Слоган корпорации «Касл» то появлялся, то исчезал, подсвечивая облака темно-синим цветом.

«Отдохните! С вами Касл».

Я подошла к стеклу так близко, что едва не уткнулась в него носом. Справа кто-то взбирался по стене. Подо мной были два этажа. Потолки в этом доме высокие — значит, это довольно высоко. Но таинственное существо продолжало карабкаться, и быстро.

Он. Эхо. Дэниел.

Он смотрел прямо на меня. Помахал, чтобы я открыла окно. Но я не послушалась. Даже нейродетекторы не могли помешать мне думать: я понимала, что это будет не самый умный поступок.

Он попытался что-то мне сказать, но я так ничего и не поняла. Тогда Дэниел стал карабкаться по железному дождевому сливу, который проходил прямо рядом с моим окном. Он был силен и лез вверх быстрее, чем любой человек, но мне не было страшно. Мой мозг находился в состоянии искусственного покоя. Я как будто наблюдала за происходящим со стороны — будто книжку читала, и все это было не со мной.

И тут появилась еще одна Эхо.

Ее длинные рыжие волосы (цвет с трудом можно было различить) были заплетены в косу, и она держала ружье. Но не обычное ружье.

Нет.

Такое оружие я раньше видела только в голографических фильмах. Сверкающий серебряный позитрон, сделанный из аэрогеля. Тот самый, в котором используется технология антиматерии: он не просто убивает, а расщепляет человека, и вообще любое существо, на молекулы — и жертва исчезает. Даже пятнышка крови не останется. Как будто тебя никогда и не существовало. Да. Жуткое оружие. Мой отец очень надеялся, что оно никогда не станет общедоступным. Пока еще не стало. Позитроны — пожалуй, самое редкое оружие на Земле. Их могла себе позволить только горстка супербогатых и супермогущественных людей. Этот позитрон (как я потом поняла) рыжая Эхо взяла из оружейной комнаты на первом этаже. Она направила его на Дэниела и потребовала, чтобы тот спускался.

Парень посмотрел на меня в упор, и даже в темноте, даже с подключенными нейродетекторами я поняла, что с ним что-то не так. Его глаза казались другими: более глубокими и более опасными, чем у любого другого Эхо, включая Алиссу. На секунду он замер, держась за слив, но потом все-таки решил, что с рыжеволосой Эхо не стоило связываться.

Он начал спускаться вниз, ни на секунду не отрывая от меня взгляда.

ГЛАВА 11

Я вернулась в кровать, беспокоясь не больше, чем если бы это было сновидение.

Очевидно, нейродетекторы не только стабилизировали психику, но еще и усыпляли. И вскоре я снова провалилась в сон. Только на этот раз он не был глубоким. Сначала мне приснились родители, а потом Дэниел. Будто он все-таки прорвался в комнату через окно и зажал мне рот рукой.

Но я все равно продолжала спать.

Когда я все-таки очнулась, было уже девять часов утра. Нейродетекторы явно неплохо справлялись со своей задачей, и мне пока что не хотелось их снимать.

— Свет, — произнесла я утомленно, и, конечно же, он сразу включился.

За окном раздавался какой-то шум. Издалека доносился гул голосов, выкрики. Может быть, очередная акция протеста. В наши дни они проходили в Лондоне постоянно. Это я могу сказать точно, потому что папа часто в них участвовал, хотя мама всегда была против.

Я лежала на широкой кровати в огромной роскошной комнате. Простыни пахли не лавандой и липой, как дома, а примулой и пачулями. Я сразу поняла, что это за запах, потому что простыни были сделаны на основе нанотехнологии. И когда я откинула одеяло, то заметила, как на зеленом хлопке едва мерцают белые буквы. Аромат сегодняшнего утра — тонизирующая примула и успокаивающие пачули.

Мои информационные линзы остались дома, но вдруг я заметила пару у моей кровати. Они лежали в контейнере с простым логотипом корпорации «Касл» — голубой силуэт замка с тремя башнями. Это изображение было повсюду, начиная с иммерсионных капсул и заканчивая аэрогелевыми емкостями для нейродетекторов. Его даже было видно из моего окна. Прошлой ночью я его не заметила — обратила внимание только на слоган. А потом все мое внимание было обращено на Дэниела, карабкающегося к моему окну.

Логотип красовался на боку огромной вращающейся сферы, которая парила в лондонском небе, над беспорядочно перекрещивающимися магнитными треками и скоростными магистралями.

Конечно, я знала, где находится эта сфера — прямо над Зоной Возрождения, которую активно спонсировала корпорация «Касл». Давным-давно, когда меня еще не было на свете, это была прекрасная и спокойная часть города — Риджент-парк, а сейчас на этом месте разворачивался, пожалуй, самый спорный эксперимент «Касл». Там устроили большой зоопарк для формально вымерших видов — их возродили методом генного синтеза. Конечно, удалось воспроизвести далеко не всех. В наши дни все знают, что нельзя воскресить динозавров, так как не сохранилось ни одной неразрушенной молекулы их ДНК. Но другие — белые медведи, панды, птицы додо, горные гориллы, мамонты, тигры и неандертальцы (из-за них было больше всего споров) — были там.

Со своего места, опершись на подушки в этой странной кровати, я не могла различить, что происходит внутри самой Зоны — были видны только верхушки деревьев. Но теперь я точно понимала, откуда исходил шум.

Крики.

Демонстранты выступали против Зоны Возрождения. Папа наверняка знал об этом митинге; может быть, даже собирался в нем участвовать. Кажется, и книга, которую он писал, была направлена против Зоны. Ведь основной доход приносили неандертальцы — настоящие пещерные люди. А мама запрещала папе участвовать в протестах — ну, по крайней мере, пыталась.

— Лео, — часто говорила она. — Лео, ты эгоист.

— Эгоист? Попытку спасти наше общее будущее ты называешь эгоизмом?

— Еще один человек, участвующий в протесте, ничего не изменит.

— Когда происходят изменения, бывает, что все зависит от одного человека.

— Ладно, а как насчет того, чтобы проводить больше времени с нами? Как хорошо было раньше по субботам! А что стало с нашими утренними поездками в парижский аквапарк? Почему ты предпочитаешь маршировать вместе с обезумевшими анархистами, а не побыть с семьей?

— Ты изменилась. Раньше ты во все это верила. А во что ты веришь сейчас? В йогу?

— Я выросла, Лео, ясно тебе? Я теперь живу в реальном мире. В мире реальных дел. В мире, где нужно зарабатывать деньги, заботиться о семье. Как ты этого не можешь понять?

В такие минуты папа обычно бурчал себе что-то под нос и скрывался за дверью кабинета. Мама оставалась на кухне, смотрела на меня и говорила что-то вроде: «Я просто переживаю за него». А потом хмурилась и прикрикивала на Тревиса, чтобы он перестал нести чепуху о морских огурцах. И снова обращалась ко мне.

— С твоим папой никакого терпения не хватит, — продолжала она, растворяя таблетку для мозговой активности в стакане воды и одновременно просматривая свои сообщения через ментальный провод. — Я люблю его, Одри. Но это — сущий кошмар. Чем бы ты ни занималась, пожалуйста, не становись такой же. Не надо отгораживаться от жизни своими принципами. Ну, выше голову! Сегодня же суббота. Давай съездим в Америку, походим по выставкам и просто повеселимся.

* * *

В мире была куча таких мест, как Зона Возрождения, и большинство из них не имели никакого отношения к корпорации «Касл». Как рассказывал папа, дядя Алекс был просто одним из тех, кто наживается на подобных вещах. Но мне все равно было здесь неуютно.

Раньше я никогда не была в доме у дяди Алекса. Два года назад он приглашал моих родителей на Рождество, но они отказались.

— Я люблю Алекса, — сказал тогда папа. — Я люблю его, потому что он мой младший брат, и любить его положено, но это вовсе не означает, что я готов тратить время и слушать его россказни. Или приезжать в его дорогущий дом. Видишь ли, Одри, мой брат очень умный и обаятельный человек. И искренне уверен, будто помогает всемирному прогрессу, делая новые технологии доступными для всех. Но лично я считаю, что он наносит обществу огромный вред.

Именно из-за такого отношения, например, мы купили Алиссу производства «Семпуры», а не «Касл». Продукция «Семпуры» стоила дороже, но была признана выше по качеству. И «Семпура» не способствовала возрождению неандертальцев. Она просто выпускала Эхо, роботов и магнитомобили.

— Дядя Алекс плывет по течению, а я — против него, — еще одна фраза, которую папа оборонил в то Рождество. — Неудивительно, что мне иногда кажется, будто я тону.

Хотя мы ни разу не были в Хэмпстеде, с дядей Алексом мы виделись. Пару раз он приезжал к нам в Йоркшир, правда без Яго, и всегда был очень добр ко мне. Когда мне исполнилось девять лет, он появился на пороге нашего дома с новенькой ультрасовременной иммерсионной капсулой. Сейчас я понимаю, что этот подарок не вызвал у родителей особого восторга. Иногда между дядей и папой возникали трения. Но, честно говоря, обычно все происходило из-за папы — дядя никогда не искал ссоры.

Снаружи под чьими-то ногами зашуршал гравий. Я встала и подошла к окну. Где-то в отдалении, южнее Зоны Возрождения, на целые мили уходили ввысь переливающиеся, как черное грозовое облако, трущобы Клаудвилля. Я прижалась к стеклу и посмотрела вниз.

Наверное, подсознательно я была готова к тому, что кто-то опять попытается забраться ко мне в комнату. Но это было не так.

Я увидела четырех Эхо, которые ухаживали за клумбами. Двое мужчин и две женщины. Все они были разными. Один — пожилой, с белой бородой, другой — сильный, крупный молодой мужчина. Женщина со светлыми волосами мало чем отличалась от Алиссы, но выглядела немного старше. Девушке с вполне натуральными веснушками и длинными рыжими волосами, заплетенными в косу, было на вид лет двадцать.

Через несколько мгновений я поняла, что именно эту рыжую Эхо я видела ночью. Именно она направила оружие на Дэниела.

Рядом с ними трудился робот. Добротный железный робот, который, по сути, мало отличался от способной самостоятельно перемещаться компостной кучи. Он собирал сорняки и прочий мусор, который Эхо убирали с клумб.

Чуть дальше, напротив них, на поднятом вверх левиборде стоял еще один Эхо. Это был он. Тот самый, который выглядел как шестнадцатилетний парень. Теперь, при свете дня, я еще лучше смогла рассмотреть его светлые волосы и бледное, но все равно идеально красивое лицо. Он соскребал кровь Алиссы с машины моих родителей, которая зависла в нескольких сантиметрах над треком. Машина — серебристый «Слипстрим», по форме напоминающий разрезанное пополам яйцо, — стоила немного больше, чем родители могли себе позволить. Но после аварии мама настояла на том, чтобы купить модель подороже. Правда, на фоне дядиного дома и усадьбы машина совсем не казалась дорогой. И ее функция самоочистки была абсолютно бесполезна.

Я, как зачарованная, наблюдала за тем, как Дэниел смывает кровь губкой, окуная ее в ведро.

Когда я впервые попала сюда, его вид вызвал у меня панику. Почему же сейчас мне не было страшно? И ночью тоже? Я попыталась восстановить в памяти события вчерашнего дня, но мне это с трудом удалось. А потом я вспомнила, что на мне все еще нейродетекторы. Я не хотела забывать родителей, как и все случившееся, и сорвала их с кожи. Биохимические процессы в моем мозгу моментально потекли иначе, и меня охватил ужас.

Вот что ты чувствуешь, теряя людей, которых любишь.

Это не просто глубокое горе, как принято считать.

Нет.

Это намного хуже.

Это огромный ужас перед одиночеством.

На меня навалилась паника.

Мне было пятнадцать лет, но я чувствовала себя брошенным младенцем, который заходится от крика. На самом деле я не кричала. Мой ужас был безмолвным, но от этого он не слабел. Я чувствовала, как что-то внутри меня обрывается, словно падала душа, которой не за что уцепиться.

Стало трудно дышать.

Светловолосый Эхо заметил, что я за ним наблюдаю, и пристально посмотрел на меня. Он не отрывал от меня своих холодных глаз. Я судорожно вздохнула, как будто бы я шла ко дну, и отшатнулась от окна. Схватила нейродетекторы и скорее нацепила их снова.

ГЛАВА 12

Вскоре в дверь постучал дядя Алекс, и я крикнула, что он может войти. Он появился на пороге, одетый во все черное. В руках у него был поднос с завтраком.

— Решил сам принести его, — сказал он. — Приготовил тоже сам. Завтрак без Эхо. Каша, кукурузный хлеб, морковно-капустный сок — поддерживает гены, а еще шоколад. Все, что только можно пожелать. Если тебе хочется чего-то горячего, могу заварить тебе красный чай. Я знаю, вчера ты на еду и смотреть не могла, но лучше бы тебе поесть. Если получится.

Я посмотрела на кашу и поняла, что со вчерашнего дня ничего не ела, кроме бананового шейка. Я жутко проголодалась, но все равно не могла проглотить ни кусочка.

— Твой папа любил кукурузный хлеб, — проговорил дядя Алекс, мрачно глядя на поднос. — Нам часто его давали, когда мы были маленькими. Он мазал его маслом. Пока масло еще не запретили, конечно.

Я взяла поднос и поняла, что даже с подключенными нейродетекторами руки у меня дрожат. Заметив это, дядя Алекс забрал поднос и поставил его на журнальный столик в центре комнаты. Я только тогда его заметила.

Вообще-то до этого момента я не обращала внимания на обстановку. Около стены стояла софа, еще я увидела антикварный телевизор примерно 2020 года выпуска, огромное зеркало, плюшевый ковер из наноткани, который переливался синими и фиолетовыми оттенками («Цвета для сна», — объяснил дядя Алекс), маленькая иммерсионная капсула в углу комнаты («На случай, если тебе захочется с кем-нибудь поговорить или просто ненадолго исчезнуть») и дверь, ведущая в туалет, совмещенный с ванной. Эта комната была больше похожа на маленькие апартаменты, чем на спальню. На стене висела картина. Красные фигуры на синем фоне. Одна играла на скрипке, другая — на флейте. Еще трое сидели, скрестив колени, слушая музыку.

— Я купил эту картину в Эрмитаже в России до того, как там началась гражданская война. Нравится? — спросил дядя.

— Это Матисс, — ответила я. Это был не тот ответ, которого он ожидал. По правде говоря, из-за нейродетекторов я не могла понять, хорошая это картина или плохая. Может быть, чтобы по достоинству оценить произведение искусства, нужно в полную силу чувствовать боль и грусть. Но дядю мои слова впечатлили.

— Для своих лет ты очень много знаешь.

— Мама любила живопись. Она водила меня в галереи. Иногда в настоящие, иногда виртуально — в иммерсионной капсуле.

— Твоя мама была очень образованной. И, наверное, была хорошим учителем. А папа тебя чему-нибудь учил?

Я покачала головой.

— Нет, он был слишком занят своими книгами и статьями.

Дядя Алекс горько усмехнулся.

— В основном об индустрии «Касл».

На это я ничего не ответила. Просто сказала:

— Знаете, он иногда рассказывал мне о том, как писать. Он утверждал, что слова — это оружие. Найди нужное слово, и оно будет сильнее всего на свете. Слова могут помогать людям, а могут их ранить. А в основном он учил меня просто быть собой. Учил иметь свои принципы. Поступать так, как считаешь правильным, даже если это тяжело. И еще он учил меня готовить.

Дядя Алекс кивнул и в замешательстве посмотрел на меня. Я только сейчас заметила, что губы у него были тонкие, тоньше, чем у папы. Тола однажды сказала: «Никогда не доверяй человеку с тонкими губами», но она часто говорила глупости.

— Основная проблема с правдой заключается в том, что она, как и моральные принципы, у каждого своя. Для одного это правда, для другого — ложь. То, что одному хорошо, другому — плохо. Вероятно, твой отец говорил обо мне ужасные вещи.

Я села за стол, взяла ложку и начала есть кашу. Несмотря на нейродетекторы, я смогла проглотить только одну ложку.

— Нет, не ужасные. Он любил вас и всегда говорил, что вы хороший человек. Он утверждал, что цивилизованные люди могут расходиться во взглядах, но при этом нормально общаться. — Это было правдой, но едва ли дядя Алекс в это верил.

— Он правда так говорил, — добавила я.

— Одри, послушай. Ты моя плоть и кровь. Ты часть моей семьи. А семья — это важно. И я сделаю все, чтобы тебе здесь было настолько удобно и спокойно, насколько это вообще возможно… Я уже объявил в «Касл», что проведу всю следующую неделю дома, а если понадобится, то и больше. Я не буду выходить из дома, обещаю. Наши европейские штаб-квартиры находятся в Оксфорде, а это всего в паре минут пути по магнитному треку, но я могу работать и не выходя отсюда. И я знаю, что тебя расстраивает присутствие Эхо. Так что я буду рядом.

— Да, они меня и правда беспокоят, — сказала я, вспомнив светловолосого Эхо, который пытался попасть в мою комнату прошлой ночью. — Один из них пытался пробраться сюда прошлой ночью. С улицы. Он карабкался вверх и пытался проникнуть в комнату. Тот самый, которого я видела вчера вечером. Дэниел.

На секунду дядино лицо омрачила тень беспокойства, но он тут же взял себя в руки, по крайней мере попытался:

— Об этом не беспокойся. Эхо требуется всего два часа для подзарядки, ты сама это знаешь. И они работают по ночам. Занимаются снаружи кое-каким ремонтом. Дождевые сливы часто забиваются. Он лез вверх, чтобы их прочистить.

— Но там была еще одна Эхо — с оружием, и она угрожала этому парню. Ну, так мне показалось.

— Какая именно?

Я рассказала.

— О, это Мадара. Прототип военных Эхо. Я собираюсь запустить серийное производство. Думаю, образец получился стоящий. Надеюсь, вскоре нам удастся пройти комиссию. Мадара очень хороша. Она охраняет меня ночью и патрулирует окрестности. Запрограммирована командовать другими Эхо. Поверь мне, ничего опасного не произошло. Она не вышла из строя.

— Хорошо, — согласилась я. К тому же нейродетекторы на висках приглушали волнение.

Дядя Алекс сел ко мне на кровать, скрестил руки, будто в молитве, и глубоко вздохнул, раздумывая над подходящими словами:

— Учитывая все произошедшее, я прекрасно понимаю твое беспокойство, но хочу кое-что тебе сказать. Здешние Эхо отличаются от той, что убила твоих родителей. Я общался с полицией. Они посмотрели запись системы безопасности и подтвердили, что ваша Эхо определенно была произведена «Семпурой», а не «Касл». Это легко определить, ведь у нее были карие глаза, а у всех наших Эхо — зеленые. Ты это знала?

Я кивнула. Более того, мне это и раньше было известно. Алисса была сделана «Семпурой». Мне вспомнилось папино лицо в тот день, когда она прибыла. На нем было написано презрение.

— Это Эхо, а не конец света, — сказала ему мама.

— Для меня — никакой разницы, — возразил он, подходя ближе к Алиссе, чтобы ее рассмотреть.

Мне удалось проглотить еще ложку каши.

— С нашей продукцией подобного не могло произойти. Видишь ли, мы всегда отслеживаем, чтобы наши дизайнеры устанавливали локальные блоки. Они ограничивают возможности Эхо, но зато гарантируют владельцам полную безопасность. А после завтрака мы поедем на прием к миссис Мацумото. Это тот самый специалист, о котором я тебе говорил.

— Она — программа? — спросила я.

— Нет, бывают случаи, когда даже я считаю, что нет ничего лучше настоящего человека и разговора лицом к лицу. И нет профессионала лучше, чем миссис Мацумото. Она непревзойденная. Ее услуги стоят огромных денег, и на них всегда есть спрос. Иногда весьма полезно иметь богатого и влиятельного дядю, — и он мне подмигнул. Я, как могла, улыбнулась в ответ. И он тоже мне улыбнулся. Наверное, подумал, что мне стало лучше.

Дядя Алекс внимательно смотрел на меня. Похоже, он немного нервничал и не знал, как продолжить разговор. Он посмотрел в сторону, как будто боясь моей реакции:

— Она психиатр. Помогла мне после развода. Я знаю, психиатры — это что-то из девяностых, но повторяю: она лучшая в мире. Думаю, она сможет тебе помочь.

— А где она живет?

— Здесь. В Лондоне. Я тебя отвезу.

Мне не хотелось ехать. Мир снаружи вдруг показался мне пугающим:

— Со мной все в порядке. Просто хочется остаться здесь.

— Ну, мы никуда не спешим, — ответил он, — торопиться некуда.

Он сказал это таким голосом, что я сразу расслабилась. И стоило мне немного отпустить напряжение, как я сразу выпалила:

— Нет, я, пожалуй, лучше встречусь с ней сейчас.

— Она не ездит к клиентам на дом. Даже если предложить ей миллион союзных долларов, она все равно откажется.

— Это неважно.

Дядя Алекс заправил мне за ухо выбившуюся прядь, как раньше это делал папа, и я заметила, что в его глазах стоят слезы.

В дверь постучали. Этот звук заставил меня вздрогнуть, несмотря на нейродетекторы. Дядя Алекс встал, чтобы посмотреть, кто там. На пороге показалась женщина-Эхо, та самая, с веснушками. Мадара, созданная, чтобы быть солдатом. Она держала в руках полотенце. Я снова сняла детекторы. Хотелось самой понять, что она собой представляет, а может, и разобраться, что же все-таки произошло прошлой ночью.

— Мы пропололи клумбы, господин, — проговорила она пустым, как у всех Эхо, голосом. — Купить одежду для девочки, как вы велели раньше?

— Да, Мадара. Она ей понадобится.

На долю секунды перед моими глазами появилась Алисса, держащая кухонный нож. Должно быть, я схватилась руками за лицо, потому что детекторы оказались на полу, а меня затопила волна паники.

Я стремглав бросилась от них и, пробежав через всю комнату, едва не вылетела в окно. Посмотрев наружу, я увидела светловолосого юношу Эхо, который смотрел на меня, и в этот раз я не смогла сдержать крик. Я кричала, как и прошлой ночью. Дядя Алекс захлопнул дверь и подбежал ко мне. Он крепко обхватил меня, пытаясь надеть детекторы, но они соскальзывали.

В моей голове эхом отдавались мамины слова:

— Все в порядке, Алисса, мне нравится проводить время со своей дочерью.

А дядя Алекс пытался успокоить меня, повторяя:

— Все будет хорошо.

Но уже ничто и никогда не могло быть хорошо.

ГЛАВА 13

По эстакадам разрешается двигаться только самым дорогим автомобилям — «Серебряным пулям» и «Просперо» (как раз на такой мы и ехали). Прошлой ночью я не заметила, что эстакада проходит прямо над дядиным домом. Она была проложена на высоте сто метров, поэтому ее трудно было заметить, даже стоя на подъездной дороге. Тонкая белая линия, пересекающая небо, — словно между облаками натянули веревку.

Перед отъездом дядя Алекс показал мне другую часть дома. Левиборд доставил нас на лужайку — разработанную по последнему слову техники, как объяснил дядя Алекс. Зрелище было потрясающим, но мои чувства настолько притупились, что я с трудом могла по достоинству оценить идеальные генетически моделированные платаны и кусты в отдалении. Разноцветная трава переливалась сиреневым, желтым и бирюзовым.

— Это не просто сад, — заметил дядя, — а целая система защиты.

Он показал мне бирюзовую лужайку за первым рядом кустов:

— Никогда здесь не бегай.

— Почему?

— Под этой лужайкой — псарня.

— Вы держите собак под землей?

— Не обычных, а собак-Эхо. В почве есть встроенные сенсоры. При угрозе вторжения они активируются. Это значит, что угроза, скажем так, подлежит устранению.

Стоя напротив дяди в ожидании левиборда, я чувствовала себя абсолютно выпотрошенной. Если бы кто-нибудь в тот момент спросил, как меня зовут, я бы в лучшем случае через десять секунд сообразила, что надо ответить: «Одри Касл». Я была так выжата, что даже не обратила внимания на то, что дядя Алекс ненадолго отлучился.

Когда же я наконец заметила его отсутствие, то, обернувшись, увидела его в теплице с юношей Эхо. Дядя что-то говорил ему, пока тот поливал цветы, и указывал в сторону дома. Эхо посмотрел на меня. Все-таки он был чудным. Раз машины могут убивать, почему бы им не быть странными?


Я никогда не видела магнитомобиля роскошнее, чем «Просперо» дяди Алекса. К тому же он считался самым безопасным из всех существующих. Такой просторный и элегантный, с сенсорными сиденьями. По команде дяди Алекса в салоне заиграла классическая музыка — Вивальди.

Он установил в «Просперо» особую скорость, достаточно низкую, чтобы можно было видеть окружающий мир, даже рассмотреть лица людей, которые шли по улицам внизу. Мы проехали прямо над Зоной Возрождения. Дядя Алекс специально выбрал этот маршрут, чтобы я увидела давно вымерших животных — тигров, например. Но деревья там были слишком густыми, чтобы как следует что-то рассмотреть, но я заметила толпы туристов.

— Твой папа никогда не мог понять, что от Зоны Возрождения люди получают огромное удовольствие. Об этом не любят говорить все эти журналисты из «Дозора Касла» и протестующие, которые вечно крутятся поблизости.

Он вздохнул и продолжил:

— Если я и на самом деле такой монстр, как они утверждают, почему я до сих пор не вынудил полицию подавить все эти акции протеста? Они бы легко с этим справились. Премьер-министр сама предлагала мне… «Если демонстрации мешают вашему бизнесу, вы имеете право их остановить», — так она и сказала. Но я этого не делаю. Я не людоед. — Он помолчал. — К тому же они именно этого и добиваются. Так и ждут, что я стану вести себя как чудовище. Тогда им будет проще меня ненавидеть.

Мы проехали мимо нового здания Парламента. Оно парило в воздухе, похожее на блестящую титановую кость. Папа рассказывал мне, что дядя Алекс был на короткой ноге с премьер-министром Бернадиной Джонсон, и спросила, правда ли это.

— Ну, пару раз мы обедали вместе.

Внезапно я почувствовала резкую головную боль, но она прошла так же быстро, как возникла.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал дядя Алекс с неподдельной искренностью. — У «Семпуры» все плохо. Ты сама это знаешь, из-за Али… Не хочу произносить ее имя. Но в любом случае я верю и верил всегда, что технологии должны служить благим целям. Если люди занимаются ими исключительно ради денег, тогда все пойдет наперекосяк, неприятности, которых можно было бы избежать, произойдут: и вырождение начнется прежде, чем мы сами это осознаем.

Вырождение.

Я прекрасно понимала, к чему приведет вырождение. Машины возьмут верх над людьми. Это произойдет, как только они станут настолько продвинутыми, чтобы понять, что самое лучшее для них — перестать служить людям. Тогда они или уничтожат нас, или превратят в своих слуг. Мой папа постоянно говорил о вырождении. Помню, как родители об этом спорили. Папа считал, что уже сам факт наличия Эхо у нас дома означал, что мы способствуем вырождению.

Может быть, Алисса не была единственной. Может быть, вырождение уже началось.

Вдалеке на юге мы увидели воду. Она казалась голубой, прозрачной, замерзшей и безобидной. Конечно, на большом расстоянии все выглядит неподвижным и безобидным. Я подумала о том, что и в затопленных городах можно восстановить жизнь. Интересно, может, и со мной будет так же? Горе похоже на наводнение. Некоторые погружаются на дно и никогда больше не выплывают. Но большинству удается спастись — по крайней мере, я так думала.

Как только я об этом подумала, боль снова вспыхнула в моей голове, уничтожая все мысли. Казалось, будто через мой череп насквозь прошло тонкое металлическое копье.

— А-а-а-а, — закричала я, упала со своего аэрокресла на колени, судорожно сжимая голову.

Дядя Алекс положил руку мне на спину, его лицо исказилось.

— Одри?

Но через секунду все прошло. Боль миновала. Осталось только ее эхо в моем опустошенном сознании.

— Наверное, все дело в нейродетекторах, — сказал дядя Алекс. — Я говорил, что это прототипы. Возможно, остались какие-то недоработки…

Он обеспокоенно посмотрел на меня.

— Думаю, тебе лучше их снять.

— Нет, со мной все в порядке. — Я была готова терпеть любую физическую боль, если это могло унять боль душевную.

— Одри, я все-таки волнуюсь. Нейродетекторы не предназначены для того, чтобы ходить с ними постоянно. Чем дольше ты их носишь, тем выше вероятность побочных эффектов. Будем надеяться, что миссис Мацумото сможет тебе помочь. Она мастер своего дела. Смотри, мы уже почти на месте…

Прямо над нами находились знаменитые летающие обсерватории, созданные около восьмидесяти лет назад, чтобы наблюдать за погодными изменениями. Сейчас они казались серыми и облезлыми из-за бесчисленных ураганов и нескончаемого дождя. Хотя в тот день дождь не шел. В ту самую минуту — нет. Но облака сгущались, и довольно быстро.

— 4449, Скайлодж Вилла, Клаудвилль.

Клаудвилль.

— Она живет на небе? Кажется, вы говорили, что у нее куча денег.

— Так и есть. Но ей нравится жить здесь, в самой бедной части города, на высоте шестьсот метров над вершиной Шарда.

Шардом назывался старый небоскреб в виде вытянутой пирамиды. Когда-то он был самым высоким зданием в Европе, но сейчас представлял собой довольно жалкое зрелище: торчал из грязной воды, как плавник какой-то диковинной рыбины.

Что касается Клаудвилля, вблизи он выглядел еще хуже, чем издали. Огромный серый диск, на котором теснились дома. Их построили тридцать лет назад, но они казались еще старше из-за постоянных погодных катаклизмов. Помнится, я слышала в новостях, что здесь заправляют гангстеры.

— А тут не опасно?

— Все в порядке, не волнуйся. — Дядя Алекс достал что-то из-под пиджака. Ружье. — Это позитрон. Ты когда-нибудь раньше слышала о позитронах?

— Я знаю, что это ненадежное оружие, использовать его запрещено.

— Такое ощущение, что это чужие слова. Может быть, твоего отца?

— Из-за позитронов каждый год происходят тысячи случайных смертей.

— И это всего один процент от случайных смертей из-за лазерных ножей. Эти случаи вообще никто не считает. Я уже не говорю об электродубинках. Ну да ладно. Тебе будет спокойней, если я оставлю его в машине?

— Да, — ответила я не раздумывая.

Мы вышли из машины на узкую скользкую платформу и сразу попали под дождь. Да еще и сырой ветер поднялся — такой сильный, что нас чуть не сдуло. На краю платформы было что-то вроде незаконченного барьера или забора, ряд металлических столбов, между которыми ничего не было. Мы пошли в сторону аллеи высоко в небе, к десятиэтажному жилому дому, который возвышался по другую сторону от нас, как вертикальные крылья космического корабля.

Миссис Мацумото была очень старой. Она жила посмертно. Это означало, что фактически она уже умерла — пятнадцать лет и два часа тому назад. Смерть была естественной, но богатые клиенты (и дядя Алекс среди них) оплатили восстановление миссис Мацумото с помощью противосмертных и регенерирующих клетки технологий.

Это была бледная женщина с землистым цветом лица — учитывая, что к моменту смерти ей уже было сто восемьдесят пять лет, это было вполне объяснимо. Она носила длинную черную одежду, а на подбородке и щеках торчали пучки седых волос. Комната была отделана каким-то металлом, скорее всего железом. Посередине стояла странная кушетка, к которой крепился шлем. Как только мы вошли, миссис Мацумото слегка улыбнулась, сидя на стуле рядом с кушеткой. В ладонь ее левой руки был вживлен круглый металлический диск. Такие же диски, только поменьше, были вживлены в подушечки ее пальцев. На лбу у нее был вытатуирован огромный широко распахнутый глаз — наверное, этому рисунку было лет сто. Подойдя ближе, я заметила, что глаза самой миссис Мацумото затянуты белесой пленкой. Она была слепой.

— Они смогли вернуть мне пять из шести чувств, — пояснила она тягучим голосом после того, как попросила меня лечь на кушетку.

Миссис Мацумото повернулась к дяде Алексу. Казалось, она точно знала, в какой части комнаты он находится.

— Как ваши ночные кошмары? — спросила она.

Дядя покосился на меня. Очевидно, он не хотел, чтобы я знала о его кошмарах.

— Нормально. Мне гораздо лучше.

Затем миссис Мацумото отодвинула шлем в сторону:

— Я предпочитаю работать руками. — Она ощупала мою голову и притронулась к детекторам. Металлические пластинки на ее пальцах холодили кожу.

— Это нейродетекторы, — заметил дядя Алекс. — Наше новое изобретение. Что-то вроде успокоительного. Правда, я не совсем уверен в их надежности. Лучше бы Одри справлялась без них.

Он рассказал о том, что произошло в машине. А потом попросил миссис Мацумото выйти с ним в маленькую соседнюю комнату, чтобы поговорить с глазу на глаз.

Вернувшись, миссис Мацумото сообщила мне, что терапия будет действенной, только если я сниму детекторы. Я так и сделала.

Сердце бешено забилось. До меня вдруг дошло, на что я согласилась. Мне захотелось спрыгнуть с кушетки.

— Горе и страх — близнецы, — сказала она. — Они приходят вместе. Сейчас… Я хочу, чтобы ты слышала только мой голос.

— Мне кажется, я не готова. Лучше я пойду.

— Тебе станет намного легче, — уговаривал меня дядя Алекс, пока я напряженно думала, о чем же он говорил с миссис Мацумото в соседней комнате. — Она лучшая в мире.

Тем временем миссис Мацумото шептала что-то на японском. Дядя Алекс протянул мне информационные линзы.

— Они тебе понадобятся.

Я установила их и вскоре начала понимать, что говорит миссис Мацумото.

— Теперь послушай меня. Я собираю все напряжение, которое скопилось в твоем сознании. Ты не должна жить с ним дальше. Тебе нужно примириться с тем, что случилось. Единственный способ справиться с ужасом — это встретиться с ним лицом к лицу. И это можно сделать, только вспомнив все, что произошло. Представить все как наяву. Твое тело будто парализовано, неподвижно — это поможет усилить мозговую деятельность. Я направлю все эти мысленные волны, все негативные нейронные процессы в один канал, и ты переживешь все эмоции, все горе за один раз. Но потом ты сможешь идти по жизни дальше. Теперь вспомни, что произошло с твоими родителями… Вспомни, что ты видела… Представь свой дом. Представь ее. Представь Алиссу…

Откуда она знала, что ее звали Алисса? Наверное, дядя Алекс сказал. Но это выбило меня из колеи. Не знаю, что было встроено в металлические диски на ее пальцах, но мое тело стало неподвижным, и воспоминания вперемешку с эмоциями хлынули, как лава из вулкана. Я вдруг увидела, как наяву, папин кабинет, Алиссу, родителей. И почувствовала все. Все сразу. Меня затопили ужас и горе. Я вся горела огнем. Воспоминания будто жгли меня изнутри. Они отрывали от меня родителей, и мне казалось, будто у меня с мясом выдирают руки или ноги. Это было слишком тяжело. Я начала кричать. Или пыталась, но челюсть оставалась неподвижной. Я вся была парализована.

— Перестаньте, — сказал дядя Алекс. — Вы должны это прекратить. Ничего не помогает. Ей слишком тяжело это вынести.

Миссис Мацумото убрала пальцы с моей головы. Я снова могла двигаться. И наконец-то я могла кричать. Я кричала слишком громко, потому что через минуту в дверь постучали. Мне удалось немного успокоиться и сделать глубокий вдох.

— Извините, миссис Мацумото, — сказал дядя Алекс. — Мы, пожалуй, пойдем.

И мы ушли. Я брела за дядей Алексом, дрожа как жалкий лист на ветру. Он толкнул дверь, за которой стояли двое мужчин в длинных плащах. Клаудвилльские гангстеры. Издерганные, худые, с обветренной кожей.

— Мы слышали крики, — сказал тот, что повыше. Они уставились на нас. Внезапно один из них узнал дядю Алекса.

— Да это же сам Дьявол! Владыка вселенной. Ну, как идет работа. Ваше Сатанинское Величество?

— Одри, — проговорил дядя Алекс. — В машину. Быстро. Бегом.

Но я не послушалась. Чувствовала себя виноватой — ведь это мои крики привлекли их.

— Пожалуйста, оставьте нас в покое, — сказала я.

В тот же миг мою шею стиснули чужие руки.

— Так, богатенькая девочка, не делай глупостей. Мы не хотим тебя убивать. Просто хотим получить за тебя хороший выкуп. Тебе все ясно? Простой капитализм двадцать второго века. Что такого? Ведь мы всего-навсего товар.

К моей шее приставили электрошокер. Стоило оказать сопротивление, и я получила бы разряд. Но дядя Алекс действовал быстро.

Он соврал.

Позитрон не остался в машине. Дядя выставил его перед собой, и в долю секунду один из гангстеров отправился в небытие. Материя, из которой состояло его тело, стала антиматерией. Я тоже действовала быстро. Изо всех сил пнула держащего меня гангстера в живот и отскочила в сторону, чтобы дядя Алекс мог выстрелить в него. Что он и сделал.

Итак, две смерти за две секунды.

— Быстро! — проговорил дядя Алекс, осматривая аллею на случай, если за нами кто-то наблюдал. — В машину!

И кое-кто за нами действительно наблюдал. Только это был не человек и даже не Эхо. Груда старого ржавого металла, выше трех метров, с одним работающим левым глазом, который отливал в темноте грязно-красным. В его свете был заметен идентификационный номер на груди: CAL-300. Скорее всего, старый робот-охранник. Может, раньше его использовала полиция или частная охранная фирма. А теперь его запрограммировали для защиты двух мужчин, чья жизнь только что закончилась. Но для меня это был огромный злющий робот.

— Ни с места! Вы совершили преступление.

— Нет, — возразил дядя Алекс. — Это была самозащита.

— Застрелите его! — крикнула я дяде.

Он выстрелил, но промахнулся, а огромный скрипучий робот выпустил лазерный луч, который буквально расплавил позитрон в руках дяди Алекса. За первым лучом последовал второй — правда, более медленный.

— Остановитесь… Вы… Нарушили…

— Скорей, он выходит из строя, — прокричал дядя Алекс, переходя на бег. CAL-300 преследовал нас, за спиной сквозь шум дождя и завывание ветра слышался скрежет металлических конечностей и суставов.

Я бежала так быстро, как только могла. Но вдруг CAL-300 рухнул на платформу всем своим нечеловеческим весом, и та закачалась. Я на секунду отвлеклась, поскользнулась на трясущейся платформе и покатилась. Мои ноги свесились с ее края. Потом еще дальше. Перед смертью мне предстояло упасть с тысячеметровой высоты. Я ухватилась за один из металлических столбов недоделанного забора. Залитый дождем город блестел подо мной, как личинка жука-светлячка. Небоскребы и лодки, освещенные магнитные треки и парящие офисные здания. Голографические рекламы мерцали, как привидения, одним из которых я в скором времени могла стать.

Проще всего было разжать руки. Просто отпустить столб. Падение на любую поверхность с такой высоты убило бы меня быстрее, чем за секунду. Элементарно. И больше никакой боли. Никакого горя. Никаких воспоминаний о маме и папе. (Люди переоценивают воспоминания. Воспоминания — это просто печаль, которую будет вечно хранить будущее.)

Но жизнь — упрямая штука.

— Помогите! — закричала я. — Помогите!

Столб был мокрым, и я едва держалась. Ладони скользили, но я сжимала пальцы изо всех сил. Запястья болели так сильно, что, казалось, руки вот-вот оторвутся.

«Было бы так легко, легко, легко…»

Ветер дул все сильнее.

Сколько все это продолжалось? Секунду? Две? Три? По-моему, прошли часы.

Вдруг в моей голове зазвучала песня. Песня! Я вот-вот погибну — и тут песня. «Нео Максис», конечно. Та, которую они пели вместе с «Харло-57»: «Жизнь, говорила она, — это не бриз. Она — семьдесят семь штормов на морях. Но если сможешь, удержи свою лодку на плаву. Жизнь стоит всей этой душевной боли… Если сможешь удержать лодку на плаву».

— Помогите! Дядя Алекс! Помогите!

Ветер превратился в ураган. Меня качало из стороны в сторону. Ветер явно хотел моей смерти. Но я не собиралась умирать.

И он оказался там. Дядя Алекс. Он был там. Черный силуэт в частых штрихах дождя. Он подбежал и вытащил мня.

— Все в порядке, Одри. Я тебя держу. Держу. Держу.

Его слова помогали мне выкарабкаться не меньше, чем руки. Ему пришлось нелегко, он не был таким сильным и большим, как папа, но все-таки у него получилось. И мы добрались до машины и уехали как можно быстрее, пока другие клаудвилльские гангстеры или подержанные роботы-охранники опять не встали у нас на пути.

Теперь я точно знала три вещи. Первое: я все так же далека от того, чтобы смириться со смертью родителей. Второе: самоубийство не поможет мне с этим справиться. А третье? Пора уже перестать сомневаться в дяде Алексе.

ГЛАВА 14

— Не надо было тебя туда везти, — сказал он. — Прости меня. Прости.

— Все хорошо, — я попыталась его успокоить. Внутри у меня было чудовищно пусто. Никакими словами не описать. Что-то вроде чувства вины, вызванного тем, что происходит со мной, после того, как родители умерли. Но в тот жуткий момент на платформе мне было не до депрессии. Может быть, постоянная опасность — это единственный способ справиться с горем? Может быть, оказаться на волосок от смерти — единственный способ вернуться к жизни?

Я снова подключила нейродетекторы. Мгновенно яростный водоворот в голове успокоился. Дядя Алекс опять сказал, что мне нужно постараться их не носить.

— Я не святой, — говорил он, пока мы парковались высоко над его домом. — Но я хочу о тебе позаботиться. Послушай, у меня возникли непредвиденные дела. Завтра мне нужно кое-куда съездить по делам компании, побывать на складе, но это всего на день. Все остальное время я буду здесь. Ты не останешься дома одна.

Я вспомнила, как он мне говорил: «Я проведу дома всю следующую неделю, а если понадобится, то и больше. Я не буду уезжать, обещаю».

Меня охватило беспокойство.

— Куда вы собираетесь?

— В Париж.

Париж.

Я вспомнила, как мама возила меня в лучший европейский бассейн. Субботними утрами, которые никогда не вернутся.

Левиборд опустил нас на лужайку. Эхо все еще работали в саду. Дядя Алекс посмотрел на меня и сказал:

— Тебе на самом деле не о чем беспокоиться. Вот как я вижу свою миссию и миссию корпорации «Касл»: позволить людям добиться всего, на что они способны, делая в то же время мир безопаснее. Я знаю, тебе сложно представить, что Эхо могут обеспечивать безопасность, но вообще-то это и правда возможно. Что касается «Семпуры», ею управляют сумасшедшие. Абсолютные психи. Тамошние боссы… Все, о чем они беспокоятся, — это идеи. Они хотят создавать Эхо, более продвинутых, чем люди, и, стремясь к этому, идут на любой риск. Лина Семпура — сумасшедшая. Ты знаешь, какой была ее первая работа?

— Нет.

— Она проектировала военных роботов для корейцев. Вот ее прошлое. Машины-убийцы. Да и сама она едва ли человек. Ее растили Эхо. Родители умерли, когда она была совсем ма… — дядя осекся. Он понял, что вряд ли это подходящая для меня история. — В общем, это группа Франкенштейнов. Могу поспорить, ты читала эту книгу.

Я кивнула. Мы шли по траве в сторону дома.

Он улыбнулся.

— Ну, конечно же, читала. Ты, наверное, проглотила больше книг, чем я. Когда мы с твоим папой разговаривали в последний раз, он упомянул, что ты сдала Вселенский экзамен в четырнадцать лет, на три года раньше, чем положено. Ты, должно быть, уже готова к университету.

— Оксфорд, — подтвердила я. — Меня уже приняли. Занятия начнутся в июне.

Мы прошли через огромный холл. Там было несколько голограмм. Дорогие скульптуры, через которые можно пройти насквозь: единорог, обнаженная женщина, огромная ракушка. Голограммы висели и на стенах. Довольно мало картин, в основном — портреты членов семьи и реклама продукции «Касл». На одной из них дядя Алекс в здании парламента обнимал за плечи улыбающуюся Бернадину Джонсон.

Яго сидел за столом и играл в шахматы с Эхо. Тем самым, Дэниелом. Эхо сидел к нам спиной. Я не почувствовала прежнего страха — то ли из-за нейродетекторов, то ли из-за происшествия в Клаудвилле.

— Надо же, Оксфорд… Прямо как твои родители, — продолжал дядя Алекс. Тогда я этого не заметила, но теперь, оглядываясь назад, могу сказать, что в его голосе прозвучала грустная нотка. Может быть, потому, что его самого исключили из школы. Один из немногих фактов его биографии, который был мне известен. Однажды он взломал программное обеспечение школы, в которую они ходили с моим папой, и почти уничтожил ее. Его поймали и исключили из всех существующих школьных программ. Должно быть, дядю Алекса задевало, что папа получил самые высокие оценки из всех возможных во Вселенной.

— А что ты собираешься изучать? — спросил он, и его тонкие брови взлетели вверх, точно крылья.

— Философию, — ответила я тихо. Яго заметил нас и слегка нахмурился, а затем вернулся к игре с Дэниелом.

— А-а, самый старый предмет. Поиск смысла существования. Тебе надо учиться. Я помогу, Одри. Всем, чем смогу, — дядя Алекс вздохнул и остановился внутри голограммы огромной ракушки.

Он прошептал так, чтобы Яго не услышал:

— Мне сложно с ним разговаривать. Почти никогда не удается вытащить его из капсулы. Правда, он любит шахматы. Иногда мы играем вместе. Так что есть надежда. И честно говоря, я никогда не был лучшим отцом на свете. Я дал ему все, кроме того, что ему нужно. Кроме моего времени.

Мы двинулись дальше, и в этот самый момент Яго психанул.

— Что? — заорал он. Вскочил и швырнул шахматную доску через всю комнату так, что фигурки покатились к нам по полу. Похоже, он очень сильно разозлился на Дэниела: лицо покраснело, глаза из-под темной кудрявой челки сверкали презрением.

— Ты не можешь так делать! Ты, черт возьми, не можешь так делать! Ты делаешь только то, что тебе говорят, а я приказал тебе проиграть!

— Яго! — крикнул дядя Алекс. — Следи за языком!

Он бежал к сыну, когда тот размахнулся и ударил Дэниела по лицу.

Эхо в упор посмотрел на мальчишку.

— Ты проиграл, — проговорил он. — Мат.

Это заставило дядю Алекса напрячься куда больше, чем ругательство Яго.

— Подожди-ка, подожди минутку, — он подошел и уставился на Дэниела. — Что здесь произошло?

— Он не послушался моего приказа, — пояснил Яго. — Я приказал, чтобы он играл хорошо, но все равно хуже, чем я. А он разбил меня в двенадцать ходов! Мат! Его нужно утилизировать.

Дядя Алекс бросил на меня быстрый взгляд — наверное, беспокоился, как я на все это отреагирую. Потом он переключился на Дэниела:

— Возвращайся в свою часть дома. Живо. В противном случае будешь наказан. Ты меня понял?

Наказан. Разве Эхо можно наказать?

Дэниел прошел мимо и снова в упор посмотрел на меня. Казалось, он видит меня насквозь. «Ты не…» — прошептал он, но замялся и пошел дальше. Или, по крайней мере, мне показалось, что он произнес именно это. Что это было? Предупреждение или угроза?

Дядя Алекс вернулся в мою комнату:

— Не переживай. Яго сделал что-то не так. Он неправильно сформулировал команду. Или жульничал во время игры. Он иногда так делает, чтобы привлечь мое внимание. Что же касается более серьезных вещей… Возможно, полиция захочет с тобой пообщаться. Но ты не должна беспокоиться о…

— О том, что произошло в Клаудвилле?

Моя наивность вызвала у него улыбку:

— На Клаудвилль полиция уже давно махнула рукой. Нет. О том, что произошло с твоими родителями. Помнишь, я упоминал об этом, когда мы ехали сюда. Тебя могут попросить выступить свидетелем против «Семпуры», рассказать миру о том, что произошло.

Мне было сложно все это переварить. Даже думать ни о чем не хотелось. Наверное, я просто сказала: «Хорошо». Должно быть, я отреагировала слишком вяло, потому что дядя сказал:

— Эффект от нейродетекторов нивелируется в процессе использования, но вначале он может быть довольно сильным. Ты можешь чувствовать себя немного растерянной.

— Угу.

Но тут я вспомнила, что он собирается в Париж.

Мне не хотелось оставаться дома одной, в компании Яго и Эхо. Я хотела быть с дядей Алексом.

— А можно и мне с вами? В Париж?

Дядя Алекс посмотрел на меня долгим взглядом. На секунду показалось, что он колеблется.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — наконец ответил он. — Я поеду на склад, где полно Эхо. Они делают Мадару. Хочу проверить, как идет работа.

— Ох, — выдохнула я. Это меняло дело. Моя идея казалась уже не такой привлекательной. Я закрыла глаза и немного подумала.

— Да, наверное, мне лучше остаться здесь.

Дядя Алекс попытался в очередной раз меня успокоить:

— Тебе не о чем волноваться. Ни Дэниел, ни любой другой Эхо, живущий под моей крышей, не способны причинить вред человеку. Подобное никогда не происходило с прототипами «Касл». На меня работают лучшие в мире дизайнеры. Победа в шахматах — неопасный дефект, уверяю тебя.

Он убедил бы меня, если бы сам не был так взволнован.

ГЛАВА 15

Позже я услышала, как дядя Алекс разговаривает с Эхо снаружи, на центральной аллее. Поначалу я не могла ничего разобрать, но потом он повысил голос.

— С сегодняшнего дня, — кричал он, — вы не поднимаетесь на второй этаж! Второй этаж под запретом! Для всех вас! Это приказ! Вам все ясно?

А потом попросил Дэниела пройти в его кабинет на пару слов.

Я вернулась в постель. Дядя Алекс появился поздно вечером с высококалорийным банановым шейком, белковой таблеткой, шоколадом без кофеина и яблоком. Еще он принес мне сверток с новой одеждой, которую купила Мадара, и с моей старой одеждой, которую она тоже привезла. Он сказал, что приготовил шейк сам, как и завтрак, вот только я не была уверена, что это правда. Вкус был слишком идеальным — обычно такой бывает еда, приготовленная Эхо.

— Мне нужно поговорить с бабушкой, — сказала я.

Могу поспорить, что на дядином лице мелькнуло беспокойство. Его тонкие черные брови сошлись у переносицы.

— Конечно, поговори.

— Она на Луне.

— Я знаю, — сказал он, усмехнувшись. Мне показалось, что он ведет себя немного заносчиво, но в ту же секунду к дяде вернулась прежняя серьезность. — На Луне наша клиентская база растет быстрее всего. Это отличный рынок сбыта с 2092 года, хотя раньше там была всего небольшая группа колонизаторов. Теперь мощные иммерсионные капсулы идут там нарасхват. В одной только Новой Надежде живут около трех миллионов Эхо. Они там повсюду. Просто кишмя кишат. Людям на Луне нужно множество Эхо. Я регулярно там бываю — имею в виду, по-настоящему. Шаттлы до Луны отправляются каждую ночь в двенадцать часов из одиннадцатого терминала Хитроу. Если хочешь, можешь туда съездить.

Я задумалась.

Три миллиона Эхо.

— Пожалуй, я пока ограничусь путешествием в капсуле.

— Конечно, какая разница. Отправляйся.

Капсула с логотипом «Касл» была самой дорогой из всех, что я когда-либо видела, и идеально вписывалась в интерьер комнаты. Ее небесно-голубое покрытие было изготовлено не из карбонового волокна, как обычно, а из аэрогеля и модифицированного магния (так было написано на этикетке).

— Проще простого, — говорил дядя Алекс, объясняя мне, как она работает. Пожалуй, он был прав.

Я вошла и села в кресло — самое роскошное из всех кресел для капсул, к тому же без дурацкого неудобного подголовника. Спинка слегка отклонилась, и темный считыватель мыслей, сделанный из аэрогеля, опустился на мою голову, не касаясь волос.

— Итак, — дверь капсулы была закрыта, и дядин голос доносился ко мне по двусторонней системе внутренней связи. — Чтобы связаться с бабушкой, тебе надо только подумать о том месте, где она находится, в данном случае — о Луне. Затем вспомни ее адрес, если ты его знаешь. Если нет, ее имени, скорее всего, будет достаточно. Понятно?

— Да.

— Ты раньше когда-нибудь бывала на Луне?

— Нет, по-настоящему ни разу. Только в капсуле. Однажды папа летал туда по работе, но он ненавидел это место. И мама тоже была там только один раз.

Я слышала, как дядя Алекс вздохнул.

— Это не стандартная капсула. Это «А-Рейндж 3000», и я должен тебя предупредить…

Я чувствовала, что дядю Алекса переполняет гордость, и кивнула.

— Ты будешь не просто сидеть. Твое тело, конечно, останется на месте, но ты ощутишь, что двигаешься — будто во сне. И это не аватар — ведь и в сновидении действует не твой аватар.

Я уставилась в пустоту перед собой, сделала глубокий вдох и подумала.

Луна.

Ничего.

Луна.

Все равно пустота.

Луна, Луна, Луна, я хочу на Луну.

Ничего не получалось.

— Я не могу пробиться.

— Ты все еще с включенными нейродетекторами? — спросил дядя Алекс. — Луна находится очень далеко, поэтому тебе придется их снять.

Еще один глубокий вдох. И еще один. И еще. Это нелегко и в обычном состоянии, что уж говорить о моей расшатанной психике. Но мне нужно было увидеть бабушку. После убийства прошли уже сутки, а она не смотрит новости. Возможно, она ничего не знает.

Я сняла нейродетекторы и положила их в карман.

В ту же секунду на меня набросилась клаустрофобия. Каждый атом во мне требовал, чтобы я выбралась из капсулы. Наверное, паника возникла из-за того, что я находилась в капсуле, когда моих родителей убили, и я все еще чувствовала вину. Я и сейчас виню себя, но в тот момент чувство было настолько сильным, как будто я сама их убила.

— С тобой все в порядке? — Голос дяди Алекса пробился сквозь мрак.

Я постаралась взять себя в руки.

— Да, я в норме. Все хорошо.

— Отлично, пока я тебя оставлю. А если что-нибудь понадобится, я буду у себя в кабинете.

Я замедлила дыхание, как мама учила меня во время занятий йогой: сделала глубокий вдох, считая до пяти, и точно такой же выдох.

Луна.

И внезапно я понеслась через термосферу в открытый космос.

ГЛАВА 16

И вот она Луна, все ближе и ближе. Я уже могла разглядеть огромную темную плоскость Моря Спокойствия, а рядом с ним — два куполообразных города, стоявших почти вплотную друг к другу, сливались в мерцающую восьмерку: Колония Новой Надежды образовывала длинную петлю к югу от Лунного-1.

Я знала бабушкин адрес, но была настолько измучена, что прошло немало времени, прежде чем я вспомнила его полностью.

Колония Новой Надежды.

Я была там, в центре самого странного и — с точки зрения эхофоба — самого страшного города Солнечной системы. Стояла у здания, которое называлось Центр «За пределами Земли». Мимо меня по неровным серо-белым дорогам проезжали медлительные багги. Я дышала искусственной версией воздуха. Снаружи висел старомодный экран вроде тех ЗЭ-экранов, что были в древних кинотеатрах. На нем мелькали слоганы:

ТУРИСТИЧЕСКАЯ ПРОГУЛКА В НЕВЕСОМОСТИ!

ПУТЕШЕСТВУЙ ЗА КУПОЛОМ!

СЕМПУРА — ШАГ ВПЕРЕД

ВСЕГО ОДИН ПРЫЖОК!

ЛУНА-ЗЕМЛЯ: ДИСТАНЦИОННЫЕ ЗНАКОМСТВА

ЛЮБОВНЫЙ КРУГОВОРОТ!

СКАЧИВАЙТЕ НОВЫЙ ТРЕК

«ДЕВУШКА С НЕПТУНА»

КНН[9] ЯРМАРКА ЭХО 2115: НАЙДИ СВОЕ ЭХО

КОРПОРАЦИЯ КАСЛ

РАССЛАБЬТЕСЬ! С ВАМИ КАСЛ

Надо мной в небе виднелась Земля. Огромный светло-голубой с зеленым шар в белых завихрениях облаков. По тротуару то и дело сновали люди. Только это были не люди. С безупречной кожей, с буквами «Э» на тыльной стороне ладоней. Примерно половина из них была одета в шиферно-серые плащи с надписью «ЛУНАКОРП». Наверное, это было название строительной компании или что-то подобное (повсюду кругом строили новые здания). Куда ни глянь — Эхо. Единственными людьми, которых я увидела, были уличные торговцы. Стоя за крошечными прилавками, они расхваливали сверкающие желтым цветом капсулы.

Один из уличных продавцов заметил меня. Он показался мне озлобленным. Грубая кожа, постаревшая из-за плохого воздуха, синяя роба — на Земле такие носят в тюрьмах. Бывший заключенный. Эхо и бывшие заключенные. Какой кошмар.

— Гляньте-ка, к нам в гости пожаловало привидение…

Все Эхо уставились на меня. Многие из них были одинаковыми. Здесь не было прототипов. Только старые, потерявшие популярность модели. Их здесь никто не контролировал. Они могли частично выйти из строя, но все равно продолжали функционировать. У них были права. Не много прав, но все же. Сама эта мысль меня пугала. Сердце колотилось, будто кто-то бил в барабан.

— Меня здесь нет, — твердила я сама себе. — Я сижу на стуле, в капсуле, в Лондоне. Мне просто надо поговорить с бабушкой.

Интересно, что бы случилось, если бы меня ранили. В обычной иммерсионной капсуле ничего бы не произошло. Но в ней ты ничего не чувствуешь. Не ощущаешь легкое дуновение ветерка, нагнетаемого на Луне огромной системой кондиционирования. Не чувствуешь острый металлический запах, который здесь повсюду (из-за того, что в коре или мантии много железа — если я правильно запомнила то, что слышала на уроках луноведения).

Хотя физически мое тело оставалось на Земле, я была уверена, что почувствовала бы боль. В отчаянии я пыталась привести мысли в порядок, стоя посреди этой странной улице. Все Эхо таращились на меня.

Башня Армстронга, улица Аполло.

И внезапно я оказалась перед шестиэтажным домом из лунного камня и какого-то металла. Кажется, он был самым высоким в городе.

Квартира, 15. Бабушка… То есть, Имоджен Грин.

А потом я оказалась у металлической отполированной двери, в которую можно было смотреться как в зеркало. Отражение моего аватара мало чем отличалось от меня настоящей. Из примитивно голосового детектора возле двери послышался металлический голос: «Здравствуйте, кто там?»

На меня накатила волна ужаса, когда я вспомнила, зачем я здесь:

— Меня зовут Одри… Одри Касл.

На пару секунд детектор замолк.

Во время последнего разговора с бабушкой мы обсуждали книги. Бабушка — писательница, и довольно известная. Она писала детективы, действие которых происходило в 2060-х во Франкфурте, еще до появления роботов-полицейских. Бабушка сказала, что задумала новую серию романов о Луне.

— Это будут детективы о Новой Надежде, — сказала она. — Правда, мой издатель считает, что здесь нет ничего романтичного. Эхо, горнодобывающие компании да старые отшельники вроде меня. Но на Луне происходит куда больше интересного, чем кажется на первый взгляд… Видишь ли, здесь каждый — я имею в виду людей — от чего-то бежит. Богатые искатели приключений приезжают сюда, чтобы испытать на своей шкуре, что такое настоящая опасность. И даже рабочие, которые строят жилье на северных окраинах города, в Алдрине, знают, на какой риск они идут. Безусловно, жизнь тут кажется примитивной, как у пионеров Дикого Запада, но это так увлекательно. Мне бы хотелось, чтобы ты сюда приехала. Если твоим родителям это не по душе — ничего страшного. Они консервативны и любят Землю. Когда твоя мама меня навещала, ей не терпелось уехать. Она сказала, что культура здесь задыхается. Понятия не имею, что она имела в виду. Я знаю, их беспокоит здешний уровень преступности. А еще говорят, что искусственный воздух вреден. А еще твоим родителям не нравится, что здесь столько Эхо, и т. д, и т. п. Но ты уже почти взрослая девушка, тебе пятнадцать лет. Ты можешь водить машину, голосовать и вообще вести совершенно самостоятельную жизнь…

Я любила бабушку. Мне казалось забавным иметь сумасбродную родственницу, и я с нетерпением ждала лета, когда она приезжала к нам в гости.

Но, конечно, она не встретила меня у входа.

Меня встретил Эхо. Огромный, мускулистый Эхо, ростом выше двух метров, выглядевший как двадцатилетний мужчина. Я сделала глубокий вдох.

Он кивком пригласил меня войти, я прошла по ослепительно белому коридору и оказалась в огромной квартире. По углам комнаты стояли трое Эхо, четвертая растирала бабушке ступни, и еще один стоял у нее за спиной — пропускал ее бирюзовые волосы сквозь пальцы и делал ей массаж головы.

Меня здесь нет. Эхо не могут причинить мне вред.

Я подошла к бабушке, с опаской ожидая момента, когда она заметит двигающуюся к ней голограмму. Жаль, что пришлось снять нейродетекторы.

Эхо, встретивший меня у входа, заговорил, и я подскочила на месте от неожиданности.

— Имоджен, к вам посетитель. Это Одри Касл. Ваша внучка.

Бабушка посмотрела на меня и тут же улыбнулась:

— Одри! Ничего себе — и правда, ты!

— Привет, бабушка.

— Откуда ты взялась?

Она жестом приказала Эхо-массажистам закончить работу. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы встать, и я вспомнила, как папа рассказывал: искусственная гравитация плохо влияет на плотность костей. Я пыталась заговорить, но не смогла. Откуда-то с улицы доносились крики.

— Не беспокойся, милая. Здесь всегда что-нибудь происходит, вот почему тут так интересно жить.

На бабушке был просторный восточный халат, а на шее висела прозрачная баночка с маленькими золотыми капсулами. Ее глаза были широко открыты, что, в сочетании с бирюзовыми волосами, придавало ей слегка сумасшедший вид.

— Так, ладно, — наконец-то смогла выговорить я. Голограмма с бешено бьющимся сердцем. — Бабушка, мне нужно тебе кое-что сказать…

Казалось, бабушка меня не слушает, а просто смотрит на меня, как загипнотизированная, радуясь, что я приехала. Да я и сама смотрела на нее точно так же. Я не видела ее с прошлого года, когда она приезжала к нам помогать после аварии. Бабушке было сто лет, но выглядела она моложе — постоянно принимала таблетки «Вечное Сияние». Папа говорил, что она похожа на гадалку из XIX века. Он был недоволен, что она так давно принимает эти таблетки — все двадцать шесть лет, что он знал ее, а может, и дольше.

Препарат «Вечное Сияние» считался довольно опасным. Наркотик, замедляющий старение, был в свободной продаже для тех, кому больше семидесяти. Но те, кто помоложе, добывали эти таблетки просто ради развлечения, а потом попадали в зависимость. Не знаю, возникло у бабушки привыкание к таблеткам или нет, но папа в этом не сомневался. Он говорил, что мама считала бабушку безответственной: та изменяла всем своим семерым мужьям, включая третьего, который был моим дедушкой и погиб в 2080 году, когда цунами накрыло западное побережье Ирландии. Папа рассказывал об этом, когда мне было всего семь лет. Если речь заходила о бабушке, ему всегда было сложно держать себя в руках.

Вообще-то она выглядела еще моложе, чем в прошлом году. Это было странно.

Раз, два, три, четыре, пять. Вдох. Раз, два, три, четыре, пять. Выдох.

— Ох, Одри. Вот это да… Вот это технологии! Ты как будто и в самом деле стоишь в комнате! Наверное, ты в одной из этих новых капсул, о которых я слышала? Твой дядя сколотит миллиарды на их продаже. Поверить не могу, что твой отец все-таки согласился купить такую вещь. Что-то больно на него не похоже. Я пыталась дозвониться твоей маме, но она не отвечает. Что-то я вдруг разволновалась… Не знаю… У меня вдруг возникло какое-то странное чувство…

Все плохо, все очень плохо.

— Папа не покупал новую иммерсионную капсулу.

Скажи это, скажи, скажи.

— Я не дома, бабушка.

— Как это — не дома?

— Я у дяди Алекса.

Эта новость так ее потрясла, как будто она уже догадалась, что случилось что-то очень плохое.

Скажи ей.

— Бабушка, их уби… — я собиралась сказать «убили». Но было ли это убийством? Алисса была недочеловеком, роботизированной плотью. Если кого-то уничтожает робот или лев, то так и говорят «уничтожает». Я не хочу повышать статус Алиссы. Так что я поправила себя:

— Их… уничтожили.

Сказав это, я заплакала. Слезы были настоящими. И настоящие, и призрачные слезы текли одновременно.

Странно, но мне стало легче. Мне хотелось бы плакать без остановки, но пришлось взять себя в руки — ради бабушки. Та смотрела на меня, как на пустое место, как будто меня вообще там не было (так оно вообще-то и было). Как будто ужасные слова, которые я произнесла, заставили все исчезнуть. Она не плакала. Она словно погрузилась в себя.

— Нет! Нет. Что ты такое говоришь?

Я повторила.

— Уничтожены? Не понимаю, что ты имеешь в виду. Чем? Кем?

Я осмотрелась. В комнате было шесть Эхо. И все они смотрели на меня со своим обычным безразличием. Мне было страшно продолжать, но бабушка должна знать правду.

— Эхо.

— Что?

— После того, как ты вернулась на Луну, мы купили Эхо.

— Да. Твоя мама рассказывала.

Я кивнула.

— Ты хочешь сказать, она уничтожила маму?

— Да, и папу.

— Этого не может быть. Ты что-то путаешь. Ты путаешь. Одри, ты что-то путаешь, — она довольно долго повторяла эти слова. — У Эхо не бывает сбоев.

— У этой был.

Ей потребовалось немало времени — полчаса или больше, пока она наконец-то смогла все осознать.

— Лорна, Лорна, Лорна, — повторяла она, и голос ее постепенно угасал. — Моя… бедная… Лорна.

Внезапно бабушка посмотрела вдаль, как будто увидела саму смерть. Ее бросало от истерики к спокойствию и обратно. Она все пыталась обнять меня. Я чувствовала симуляцию прикосновений, но бабушка вряд ли что-нибудь ощущала. Ее руки скользили сквозь меня.

Она достала из банки пару сверкающих капсул и проглотила. Мне удалось рассмотреть их название: это было не «Вечное Сияние», а «4-Dioy»,[10] в которых содержалась четырехкратная доза препарата. Эта версия «Вечного Сияния» была запрещена на Земле из-за странных побочных эффектов. Их давно уже не принимали, чтобы замедлить старение. От них только ловили кайф.

— Мои таблетки счастья не действуют, — сказала бабушка, проглотив несколько штук. Она была в отчаянии. И все твердила: — Они не работают, не работают, не работают…

Эхо, массировавшая ее ступни, женщина с короткими темными волосами и красиво очерченными скулами, заговорила:

— Госпожа, вы уже приняли шесть капсул. Это ваша дневная норма. Вы просили напоминать об этом.

— Ох, Чонтича. К черту дневную норму, — ответила бабушка и продолжала глотать таблетки одну за другой. Ее руки жутко тряслись. Казалось, все ее тело содрогается. Сперва я подумала, что исказился иммерсионный видеоряд, но это было не так. Все оставалось неподвижным, кроме бедной бабушки.

— Моя дочь умерла! — крикнула она Эхо. — Кто-нибудь из вас знает, как это — терять того, кого любишь? Конечно, нет. Потому что вы не умеете любить. У вас нет чувств. У вас нет… — Она споткнулась, сделала глубокий вдох и буквально выплюнула это слово, громко и протяжно: — Чувств!

Бабушка закинула в рот еще две капсулы. Ее щеки словно озарились светом, а потом, когда она проглотила таблетки, приглушенное сияние спустилось вниз по горлу. Она подошла к Эхо по имени Чонтича.

— Ты убила мою дочь, — сказала она и влепила ей пощечину.

— Бабушка, пожалуйста, успокойся, попробуй дышать глубже.

— Дышать глубже?! Не приставай ко мне с этой йоговской чушью! Она убила мою дочь!

— Я не убивала вашу дочь, — спокойно возразила Чонтича. И бабушка ударила ее снова. Я хотела сказать, что ей нужны нейродетекторы, но она не знала, что это такое. Да и вряд ли она слушала — просто смотрела на меня безумными широко открытыми глазами.

— Одри, милая… Ты должна приехать сюда. Ты можешь поселиться здесь, в Новой Надежде. Ты должна приехать…

Я словно наяву услышала папин голос: «Одри, обещай мне: когда станешь старше, ты не покинешь Землю, если в этом не будет крайней необходимости».

Бабушка вплотную подошла ко мне и заговорила таким голосом, что я засомневалась в ее адекватности:

— Шаттлы с рабочими отправляются сюда каждую ночь. Тебе даже деньги не понадобятся… Просто нужно пройти паспортный контроль… Подожди-ка минутку, дорогая, подожди…

И она вышла из комнаты. Теперь она двигалась гораздо быстрее — возможно, благодаря таблеткам. Наверное, они снимали боль.

Я осталась одна в комнате, полной Эхо, и меня накрыло волной паники.

— Может быть, вы хотите чего-нибудь выпить, гостья Одри? — спросил меня один из них с обычной нейтральной интонацией. Это был тот парень, который меня встретил.

— Нет-нет… Все в порядке.

— Тогда, может быть, побеседуем? Меня зовут Гурман. Чем вы любите заниматься в свободное время?

— Правда, я в порядке. В порядке. Просто…

— Вы кажетесь взволнованной, гостья, — сказала другая Эхо, стоявшая в углу.

— Все в порядке. Пожалуйста…

— Гостья, вас выдает напряжение голосовых связок, — сказала третья, та, которая массировала бабушке голову. — Подумайте о чем-то хорошем.

Я закрыла глаза.

— Бабушка, — закричала я. — Бабушка! Где ты?

Она вернулась в комнату. Теперь она улыбалась. Похоже, совсем тронулась от своих таблеток. На руках она держала кошку. Огромную, пушистую персидскую кошку.

— Ее зовут Лаки Бруте, в честь американского президента. По-моему, хорошее имя для кошки. Мне бы так хотелось, чтобы ты осталась и смогла ее погладить. Я имею в виду по-настоящему погладить.

— Я боюсь, — прошептала я. — Боюсь Эхо.

— Не стоит, милая. Это просто машины, иногда они ломаются. Если кто-то попадает в аварию, он все равно покупает себе новый автомобиль. И у дяди Алекса есть Эхо.

— Ты только что ударила свою Эхо.

Она смутилась.

— Разве?

— Да.

— И у дяди Алекса есть Эхо, — снова сказала она, не замечая, что повторяет одно и то же.

Я подумала о Дэниеле, о том случае с шахматами.

— Я их не вижу. Почти не вижу. Дядя говорит, что будет держать их на другом этаже.

— Как мило с его стороны, — сказала бабушка, хотя, по-моему, ничего такого не имела в виду. Я заметила, что она перестала дрожать.

— Бедная Лорна, — проговорила она. — Любимая, любимая, любимая маленькая Лорна… в маленьком красном комбинезончике, который она носила в детском саду…

Я переживала за бабушку. Лучше бы она плакала, лучше бы каталась по полу и выла. Но то, как она себя вела, было гораздо хуже. Может, когда твое горе нестерпимо глубоко, ты проходишь сквозь него и оказываешь по ту сторону. А может быть, она просто приняла чересчур много таблеток. Сияние заливало ее от груди до плеч — это было видно даже через одежду.

— Ты можешь приехать и пожить у дяди Алекса, — сказала я.

Мои слова подействовали на бабушку так, будто я ударила ее по лицу:

— Нет! Нет, я никогда к нему не поеду.

— Но почему?

Крики снаружи становились все громче. Раздался звук автоматной очереди. Но, похоже, бабушку это абсолютно не беспокоило. Да и меня в тот момент тоже. Я просто хотела поскорее услышать ответ.

— Алекс и… и… и твой папа. Мама мне кое-что рассказывала.

— Что?

Но бабушка была не в состоянии говорить. Ее взгляд затуманился:

— Что, дорогая?

— Бабушка, ты хотела мне что-то сказать.

— Правда? Что-то об Оксфорде?

— Об Оксфорде?

— Оксфордском университете. Тебе почти шестнадцать, пора поступать.

— Бабушка…

Она вспомнила — ее лицо исказилось от горя. И тут же со смехом сказала:

— Ты так похожа на маму. Ее точная копия.

Я не понимала, что здесь смешного. А потом она заплакала.

Ко мне подошла Чонтича:

— Вы расстраиваете хозяйку. Пожалуйста, уходите.

Другой Эхо тоже двинулся в мою сторону:

— Вы расстраиваете хозяйку. Пожалуйста, уходите.

Я запаниковала. Это все не по-настоящему. Меня здесь нет.

— Все в порядке, — сказала бабушка. — Она не причинит мне вреда.

А потом прошептала мне:

— Они все подержанные.

— Бабушка, с тобой все будет хорошо?

Она нащупала оставшиеся таблетки:

— Да, да…

— А теперь вспомним, что ты хотела мне рассказать. Бабушка? Что я должна узнать? Про папу и…

В комнате что-то происходило.

По полу потекла темнота. Исчез один Эхо, за ним другой, мрак поглотил искусственный кактус и кошку. Среди тьмы осталась только бабушка, которая все еще что-то говорила.

— Бабушка! Бабушка! Я тебя не слышу! Я не понимаю, что происходит. Наверное, что-то со связью…

Вот и все.

Бабушкин восточный халат, бирюзовые волосы, искаженное страхом лицо растаяли, словно кошмар, растворяющийся в тумане сна. Сохранились только очертания ее рта, беззвучно произносящего мое имя.

А потом — ничего.

Ничего, кроме темноты считывателя мыслей.

ГЛАВА 17

Пока я не вышла из капсулы, мне казалось, что в комнате кто-то есть. Но когда дверь открылась, то я никого не увидела. Но на лестнице были слышны чьи-то шаги.

— Кто здесь?

Никто не ответил. Я подбежала к двери, выглянула наружу и увидела дядю Алекса. Он шел к широкому лестничному пролету.

— Дядя Алекс, — позвала я.

Тот остановился и оглянулся. Он улыбался, но выглядел смущенным.

— Одри, в чем дело? Как прошел разговор с бабушкой?

— Связь прервалась.

— Хм, странно. Это абсолютно новая версия, самая продвинутая. Давай попробуем еще раз.

Что-то…

Что-то было в его голосе. Я бы не обратила на это внимания, будь на мне нейродетекторы, но без них… Его голос звучал как-то… не могу точно сказать, но что-то вызвало у меня подозрение.

Мы попробовали еще раз. Ничего. Пустота.

— Проблемы тестирования, — пояснил дядя Алекс. Я подумала: «Что-то здесь чересчур много проблем тестирования».

— Не беспокойся, скоро все нормализуется. Может, ты хочешь попробовать другую капсулу?

Я подумала об Эхо и бабушке, которая из-за своих таблеток вела себя как безумная.

— Нет, нет, нет… Все в порядке.

Мне было жаль бабушку, но тогда я была почти уверена, что не смогу жить на Луне. Даже в виде голограммы я с трудом там находилась.

Я могла оставаться здесь. Или вообще нигде.

ГЛАВА 18

Позже тем же вечером ко мне зашел Яго. Спросил, можно ли воспользоваться моей иммерсионной капсулой. Очевидно, она давала доступ к новым голографическим играм или к чему-то подобному — была более навороченной.

Но перед тем как войти в капсулу, он заметил книги, которые Мадара привезла мне из дома и разложила аккуратными стопками на столе. Они лежали под картиной Матисса. Яго стал рассматривать их одну за другой. В основном это были очень старые книги (кроме голографической книги о «Нео Максис»). Ладно, сам факт, что были книги, заставлял мальчишку относиться к ним так, как будто это артефакты с другой планеты: «Гризовой… „Грозовой перевал“… „Над пропастью во ржи“… „Ромео и Джульетта“… „Франкенштейн“… „Философия XXI века“… „Джейн Эйр“…». Он ронял книги на стол, даже не подумав сложить их в стопки, как было.

Однажды папа написал: «Чем больше мы зависим от Эхо, тем менее цивилизованными становимся».

Папа, я люблю тебя. Прости, что не смогла тебе помочь.

В тот момент я была спокойнее — подключила нейродетекторы. И решила попробовать нормально поговорить с Яго. Мы впервые остались наедине, и я подумала, что нужно использовать момент. Было нелегко, но я понимала: если хочу разобраться, как устроена жизнь в этом доме, нужно начинать с Яго.

— Яго… ты любишь шахматы?

Никакого ответа. Только слегка приподнятая бровь.

— Ты ведь не ходишь в школу? Я имею в виду, ты занимаешься только в капсуле, и еще тебя учат Эхо. И как это?

— Нормально.

— Хорошо. Здорово… Меня тоже учила Эхо. Я немного занималась с мамой, в капсуле и еще с Эхо. Ну… до… до самого конца.

В голове всплыла картинка: Алисса с бесстрастным лицом занимается со мной в свободной комнате и не дает мне ничего, кроме сухой информации. У меня свело живот. Но нейродетекторы делали свое дело и помогали подавлять воспоминания.

Яго выглядел несчастным. Ему не хотелось со мной разговаривать. Когда он отвечал, то едва шевелил губами, так, что было сложно понять, что он говорит.

— Какой у тебя любимый предмет?

— Бизнес.

— Интересный выбор для десятилетнего мальчика.

Он злобно посмотрел на меня:

— Хватит надо мной кудахтать!

— Никто и не кудахчет… Я не хотела… Извини, если это так прозвучало. Я тоже не самая обычная пятнадцатилетняя девочка. Мне всегда нравилась философия и старые книги.

Я заметила, что говорю о себе в прошедшем времени. Просто не была уверена, что когда-нибудь смогу полюбить что-то еще. Настоящее — это не просто временной отрезок, это… решение. Которое ты принимаешь.

— Что еще за философия такая? — пренебрежительно спросил Яго. Но я сделала вид, что воспринимаю вопрос всерьез:

— Это наука о том, зачем мы здесь.

— Как религия?

— Вроде того. Но у религии есть ответы, а у философии в основном вопросы. Например, в чем смысл всего сущего? Что такое добро, а что — зло? Как распорядиться своей жизнью? Что значит быть человеком?

— Скукотища.

— Вовсе нет, — возразила я. Хотя сама уже не помнила, почему так считаю. Может быть, без нейродетекторов я бы и вспомнила. Но мне не хотелось их снимать. Однако кое-что все-таки всплыло. — Вообще-то, это чертовски круто. Это размышления. А ведь способность мыслить и делает нас особенными, делает нас людьми. Например, по сравнению с теми же Эхо. Мы думаем о разных вещах, а не просто их делаем. Вот почему существуют картины, и книги, и прочие вещи. Они нужны, чтобы мы попытались понять самих себя.

Мои слова не произвели на Яго никакого впечатления, и я сразу перешла к волновавшему меня вопросу:

— А тебе нравится, что здесь повсюду Эхо?

Мальчишка пожал плечами:

— Думаю, да. — На секунду он задумался. — Большинство из них.

Большинство из них.

— Что ты хочешь сказать?

Яго зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот рукой:

— Новый Эхо немного странный.

— Какой новый? — Хотя я и так уже знала, что он ответит.

— Дэниел.

— Подросток? — спросила я, прикидываясь дурочкой.

Яго рассмеялся, и это был неприятный смех.

— Подросток? Да ему всего два месяца!

Конечно, я знала, что Эхо делают такими, чтобы они сразу выглядели подростком или взрослым человеком, и все время эксплуатации они остаются такими, какими их создали. Но иногда ты все равно думаешь о них как о существах, которые могут меняться.

Подросток, старик, тридцатилетняя женщина — их делали разными, и на то было две причины. Первая — если все Эхо будут одинаковыми, как их различать? Вторая — разных Эхо использовали для разных работ. В Британском музее все экскурсоводы — пожилые Эхо, они выглядят мудрыми. А в магазинах одежды и центрах генной терапии Эхо молодые и привлекательные.

— Почему он тебе не нравится? — спросила я. — Потому что обыграл тебя в шахматы?

Еще одно движение плечами.

— Он с самого первого дня какой-то странный.

— Что это значит?

— Да не знаю я, — ответил Яго. Для десятилетнего мальчишки у него был довольно низкий голос. — Просто чудной. Когда его только привезли, он вообще не разговаривал. Папа задавал вопросы, а он молчал. Тогда папа сказал ему, что если он не заговорит, то его отправят на утилизацию. И он заговорил! Папа был недоволен, потому что Дэниел должен был стать нашим лучшим Эхо. Самой продвинутой моделью!

Яго посмотрел в окно и улыбнулся. Это была странная улыбка, сулившая неприятности.

— Но он Эхо, и он исполняет приказы. Иногда получается забавно. Хотя нет, забавно было раньше, пока он не стал чересчур умным. Но в любом случае он фрик.

Самая продвинутая модель.

Я хотела еще кое-что спросить, но Яго уже открыл дверь капсулы.

— Что ты там будешь делать? — спросила я.

— Убивать, — ответил он и скрылся за дверью.

ГЛАВА 19

Ночью мне удалось заснуть, но меня снова разбудили.

Было, наверное, уже три часа, когда я проснулась от какого-то шума. Скрипнула половица за дверью. Я села в кровати и скомандовала:

— Свет!

Когда вспыхнул свет, я заметила, что дверь в мою комнату приоткрыта.

— Эй, кто здесь?

Испугаться по-настоящему я не могла, так как на мне были нейродетекторы, но понимала, что нужно выйти и посмотреть, в чем дело. Я встала и прошла через всю комнату, мимо фигур на картине, которые слушали музыку, но сейчас казались испуганными.

Не успев отворить дверь, я услышала чьи-то крики. Это был дядя Алекс.

— Отправляйся на свой этаж! — вопил он.

Я приоткрыла дверь, чтобы увидеть, что происходит на лестнице. Там стоял дядя Алекс в черной шелковой пижаме. Деревья на анимированных обоях раскачивались, словно вторили его гневу. Его загорелое лицо покраснело, глаза горели злобой. Выйдя, я успела только заметить затылок светловолосого Эхо. Парень спустился вниз по лестнице и исчез этажом ниже.

Дядя Алекс заметил меня. С его лица исчезло выражение слепой ярости, сменившись пониманием и грустью с такой скоростью, какую я и представить не могла.

— Одри, мне так жаль, что ты стала свидетелем этой сцены!

— Это опять был тот Эхо, который играл в шахматы?

— Да, — ответил дядя, нервно перебирая свои кольца. — С самыми продвинутыми экземплярами всегда возникают трудности. Но беспокоиться не о чем. Здесь для тебя самое безопасное место. А уж с тех пор, как незаконное вторжение предотвратили, — тем более. Сомневаюсь, что тебе удастся найти в Лондоне дом, который охраняли бы так же тщательно.

— Незаконное вторжение?

Дядя кивнул.

— Протестующие, анархисты, головорезы… В прошлом году одна из их группировок пыталась перелезть через стену. У них это почти получилось, но один Эхо заметил их и поднял тревогу. К счастью для нас, полиция уже села им на хвост. Но это повысило нашу бдительность. После того случая я усилил охрану, потому что они не оставили намерения сюда прорваться. Мягко говоря, они… настойчивы. Но сейчас тебя ничто не потревожит.

— Хорошо. — Я бы, конечно, ответила по-другому, если бы на мне не было нейродетекторов последнего поколения. Но даже с ними я почувствовала слабый укол беспокойства.

— Возвращайся в кровать, Одри, и не волнуйся. Я тоже пойду спать. Завтра я еду в Париж.

— Я хочу поехать с вами.

— Но я же сказал тебе, что еду туда, где полным-полно Эхо. Их там сотни. Ты же сказала, что не хочешь ехать.

Я сглотнула.

— Знаю, но, кажется, я передумала.

Я стояла достаточно близко к дяде Алексу и заметила, что на нем информационные линзы. Они были активизированы. В его глазах вспыхивали крошечные огоньки. Это были слова, которые мог прочитать он, но не я.

— Нет, — сказал он, прикрыв глаза и покачивая головой. — Это рабочая поездка. Не думаю, что она пойдет тебе на пользу. Это не тот Париж, к которому ты привыкла. Меня ждут на складе, где полно Эхо, которые только что сошли с конвейера. И находится он за чертой города. Это, прямо скажем, далеко не Лувр. Вряд ли тебе там понравится.

Конечно, он был прав. Совсем не похоже на то, что могло бы мне понравиться. Скорее уж, воплощение моего кошмара. Но я думала о двух вещах. Во-первых, я не хочу оставаться в доме с Яго, Дэниелом и другими Эхо. Во-вторых, мне нужна информация. На некоторое время нейродетекторам удавалось сдерживать это желание, но оно настойчиво пробивалось на поверхность моего сознания. Я хотела выяснить, что же произошло с моими родителями. Хотела знать, почему Алисса — серийная Эхо, а не прототип! — сделала то, что сделала. К тому же она была выпущена «Семпурой», а на их фабрику мы не поехали бы — в любом случае, попасть туда я вряд ли бы смогла.

— А вдруг это мне поможет? Ведь миссис Мацумото сказала, что я должна попробовать и…

Он поднял глаза и посмотрел на меня устало и сочувственно. Но на этот раз его голос прозвучал тверже:

— Нет. Извини, Одри, но нет. Ты не сможешь поехать со мной завтра. И хватит об этом. Теперь пора спать.

С этими словами он ушел к себе.

Я тоже отправилась в свою комнату, вот только уснуть удалось с трудом. Все думала о том, что дядя мог бы отреагировать и помягче. И сразу возникли вопросы. Что он скрывает? Что в Париже такого, чего я не должна видеть?

«Это паранойя, — думала я. — Он ведь спас мне жизнь в Клаудвилле. И жить к себе позвал, в свой дом — едва ли не лучший в Лондоне. Он ко мне добр».

Но чем больше он возражал против моей поездки в Париж, тем крепче становилась моя уверенность в том, что я должна туда поехать.

Наконец я уснула.

Очередной сон. На этот раз не кошмар. Точнее, не совсем кошмар.

Мне снился Дэниел. Он плакал. Эхо, плачущий человеческими слезами! И я обнимала его, а он дрожал в моих руках; его сильное тело внезапно ослабло под натиском эмоций. И он рассказывал мне что-то тихим голосом.

— Не обращай на меня внимания, я же просто Эхо…

Я гладила его по голове и повторяла:

— Все хорошо, все хорошо, все хорошо…

А потом я снова проснулась, и у меня возникла одна идея. Несмотря на глубокую ночь, я выбралась из постели и надела информационные линзы.

— Режим ночного видения, — скомандовала я. И меньше чем через секунду уже видела все как днем. Правда, предметы подсвечивались зеленым — так работал режим ночного видения.

Как можно тише я прошла через холл в комнату Яго, дверь в которую была приоткрыта. Наверное, чтобы в спальню попадал свет. Яго мог выпендриваться сколько угодно, но все же он был еще ребенком и, скорее всего, боялся темноты.

Я потянула на себя дверь и прокралась в комнату, осторожно ступая по плюшевому ковру, который поглощал звуки. Мне нужно было добраться до гардероба. Я знала, зачем пришла, и понимала: если мне удастся это найти, обратный путь будет куда более безопасным.

Я двинулась дальше. Яго калачиком свернулся поверх одеяла и сосал большой палец. Если бы он узнал, что я видела его таким, он бы меня возненавидел. Глядя на него, я улыбнулась, но в следующую секунду едва не задохнулась от ужаса: повернувшись, я увидела солдата с ружьем, который целился прямо в меня. Я почти сразу сообразила, что это просто голографическая скульптура, но Яго заворочался — вот-вот проснется. Я замерла и задержала дыхание секунд на тридцать, пока он снова не затих.

Шкаф открывался с помощью голосовой команды. Я приблизилась к дверце и прошептала так тихо, как только могла:

— Откройся.

Ничего.

Чуть громче:

— Откройся.

Ничего.

Повторила почти в полную силу:

— Откройся.

Яго не проснулся, только слегка всхрапнул.

Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая доступ в гардероб Яго. Одежда очищалась сама, но все равно шмоток у него было море. Толстовки, интерактивные футболки, аэрокостюмы, парящие на вешалках, ряд баллончиков с нанонапылением (у него было очень много облегающей одежды с нанослоем), тонны кед и утепленной обуви.

Я стала вынимать баллончики по одному.

Зимний утеплитель.

Спортивная кожа.

Боевое снаряжение: костюм воина. (Мысль о сосущем палец маленьком воине заставила меня снова улыбнуться.)

24/7 Облегающий костюм.

Наконец-то нашла! Баллончик с самой бледной, скромной надписью, которая, скорее всего, была черной, хотя я видела ее зеленой:

«Одежда-невидимка широкого спектра. Полная проекция (на любой рост и вес), до ста применений. Нанонапыление: диаметр — 15 нанометров. Хлопковая ткань с нанокамерами и наноэкранами. Меры безопасности: не использовать в местах большого скопления людей».

— Есть, — сказала я тихо. Я хотела сразу же опрыскаться, как задумала раньше, но побоялась разбудить Яго. К тому же на мне была пижама. И я решила рискнуть и вернуться к себе. Повернувшись, я увидела инопланетянина с шестью руками, огромной головой и разинутым ртом, в котором сверкали три ряда зубов. Еще одна голографическая скульптура. Ничего страшного. Я вернулась в свою комнату и спрятала баллончик под кровать.

ГЛАВА 20

— Трек для путешествий, — распорядился дядя Алекс. — Я выехал пораньше, мне нужно кое-что обдумать.

Кошмар. На ближайшем перекрестке машина свернула на медленный трек. Движение было плавным и спокойным, но дядя приказал еще снизить скорость. В его голосе слышалось раздражение. Он надел ментальные провода и закрыл глаза. Глубоко задумавшись, отдавал беззвучные команды. Размытая картинка за окном превратилась в отчетливо видный пейзаж. Вода. Дома на сваях. Другие магнитные машины на треке. Облака. Скай-маркет.[11]

Дело плохо. Чем дольше мы будем ехать, тем больше шансов, что дядя Алекс догадается: в машине он не один. Я притаилась у него за спиной, пытаясь дышать тихо и медленно. В какой-то момент в носу зачесалось и я чуть было не чихнула, но обошлось.

— Нет, — сказал он вслух по какому-то поводу. — Приведите ее в порядок. Я не хочу видеть эту грязь.

С трудом верилось, что я хотела как можно быстрее оказаться на складе, забитом Эхо. Такие склады были по всей Европе, объяснил мне дядя утром, когда я задавала слишком много вопросов. Небольшие предназначались в основном для создания и хранения прототипов, на других создавали копии, которые затем пускали в продажу. Склад в Париже был второго типа.

Дядя Алекс открыл глаза. Обернувшись, он посмотрел прямо туда, где была я. Изнутри капюшон был прозрачным, и я его отлично видела. Мое сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен не только мне. Стоило дяде просто протянуть руку назад — и он сразу бы меня нашел.

Что бы он сделал? Отругал бы? Смутился бы, как и я? Наверняка ничего страшного не случилось бы. Но я все равно испугалась до дрожи.

Проекция оказалась отличной. Оптическая иллюзия пустого заднего сиденья и стекла была безупречной, потому что он отвернулся.

— Активизировать холофон, — дядя отдал очередную команду и продиктовал код. — Валенсия, четыре, семь, звездочка, три, три, три, тире, семь, тире, хэштег ААХ.

И тут появилась женщина. Ее мерцающее изображение становилось все четче. Она выглядела очень круто, необычно и богемно, но явно устала и волновалась. Ее длинные волосы спутались, в брови была серьга, а на шее висело что-то вроде ожерелья с амулетом.

Женщина сказала что-то по-испански.

— Заткнись и говори на чертовом английском, — ответил дядя Алекс так холодно и грубо, что я с трудом узнала его голос.

Собеседница, судя по всему, была пьяна. Она сделала глоток какого-то коричневого напитка:

— Как он? Прототип, который я к вам передала?

— Вам. А не к вам. Ты пьяна. Обычно твой английский не такой грязный. Ты передала его мне. И, видит бог, ты была права. С ним что-то не так. Он не в порядке. Вот почему он так много значил для тебя, верно? Что ты с ним сделала? Что?

— Где он? Что с ним?

— Знаешь, я тут подумал: если понадобится, я приеду и выбью из тебя правду.

— Si, si, si.[12] Ну конечно. Ты? Или один из твоих рабов-Эхо?

— Черт с тобой, ты не стоишь таких хлопот. Оставляю тебя наедине с твоим виски. У меня есть дела поважнее. Hasta luego…[13]

И он скомандовал машине:

— Разговор окончен.

Испанка исчезла, а я задумалась, что все это значило. Что же она скрывала от дяди Алекса?

Оставшуюся часть пути он обсуждал свой бизнес на языке, понятном только ему, и что-то бормотал в ментальные провода. Я смотрела в окно, пытаясь представить себе, что раньше здесь не бывала. Рассматривала плавучие ветряные фермы на Английском канале, обширные болота Северной Франции — из-за постоянных осадков ее затопило так же, как Йоркшир, Шотландию и Корнуэлл. Тысячи домов на сваях почти не отличались от того, в котором я жила еще два дня назад. Разве что они были меньше и стояли теснее. За окном тянулись заболоченные земли, трясины и противохолерные клиники — их построили несколько лет назад, во время последней эпидемии. Ближе к Парижу земля становилась суше, дома больше и стояли они дальше друг от друга. Однако небо все еще было серым, непогода бушевала и дождь лил как из ведра.

Я увидела огромную голографическую рекламу новой аудиокапсулы «Нео Максис». На ней четверо музыкантов, одетых в скафандры, играли для маленькой колонии переселенцев на Нептуне. Как же я ждала выхода этой аудиокапсулы! А сейчас мне было все равно. Хотя идея концерта на Нептуне показалась мне прикольной. Мне стало грустно, когда я поняла, как мало осталось от меня прежней.

Я мысленно пыталась заставить машину двигаться быстрее, но дядя Алекс продолжал ехать по медленному треку. Дорога вплотную подошла к огромной теплице, километров восемь в длину. Внутри море пшеницы колыхалось под искусственным ветром. В соседнем ангаре выращивали домашний скот — примерно четыре сотни абсолютно одинаковых коров, одинаково безразличных к дождю. Мне стало их жалко. Они рождены, чтобы совершенно бессмысленно умереть, особенно учитывая, что синтетическое мясо гораздо лучше настоящего. Но некоторые все же предпочитали натуральное.

Наконец-то мое желание исполнилось.

— Полная скорость, — скомандовал дядя Алекс. — Быстрый трек.

Через секунду мы уже были на месте.

Склад находился на сухом месте в восемнадцатом округе. Вдали сверкала огромная белая голограмма Эйфелевой башни — ее установили, после того как французские противники Эхо разрушили настоящую. Это случилось, когда я была еще ребенком.

Настоящая Эйфелева башня была намного красивее голограммы, хотя и вдвое меньше. Как только я ее себе представила, на меня нахлынули сотни воспоминаний о Париже. Все наши субботы. Из машины был виден центральный аквапарк, здание из двух кубов: один стоял на земле, другой парил в небе. На крыше одного из них был нарисован дельфин, прыгающий в кольцо. Там был детский бассейн, куда меня водили родители. Я закрыла глаза.

Сосредоточься, приказала я себе. Все это в прошлом. Нужно жить настоящим.

Я не увидела логотипа «Касл» на здании склада — старинном кирпичном строении, которому было лет двести. Оно стояло посреди заброшенных многоквартирных домов. Некоторые выгорели изнутри и почернели, как грустные воспоминания детства.

Я вспомнила о бунтах в Париже, о которых узнала с помощью информационных линз. Возможно, в этом районе тоже проходили акции протеста, но склад не пострадал. Поблизости никого не было. Думаю, вряд ли здесь можно встретить кого-нибудь, кроме тех, кто тут работает.

Дядя Алекс вышел из машины и под порывами ветра зашагал в сторону склада. Я должна была почувствовать облегчение, выбраться из этой чертовой машины, поймать такси и вернуться домой. Но нет, у меня был другой план. Я хотела получить информацию и собиралась проникнуть туда, где было полно Эхо. Туда, где их изготавливали. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло, грудь сдавило от волнения. Я слишком привыкла к нейродетекторам.

— Открой дверь, — приказала я машине.

— У вас нет права управлять этим транспортным средством. Подтвердите вашу личность.

— Я Одри Касл, племянница Алекса Касла. Живу в его доме.

Очевидно, в машине было установлено программное обеспечение, способное распознавать ложь. Дальнейшие инструкции не потребовались.

— Дверь открывается.

У машины не было собственного левиборда, поэтому я нажала на приборной панели ту же кнопку, что и дядя Алекс, чтобы вызвать ближайший из них. Через несколько секунд ко мне двинулся старый железный левиборд, который выглядел весьма ненадежно. У него был хрупкий поручень, а на улице бушевала буря.

Вряд ли эта часть города безопасна. Тут все выглядело как после конца света. Рекламный баннер у меня над головой явно взломали хакеры, он переливался и мигал. Мужчина на нем, вместо того чтобы рекламировать iWire 42, стрелял себе в голову. Я услышала мамин голос: «Почему бы нам не заскочить в Лувр на пару часиков? После того, как „Мону Лизу“ украли, там уже не так много народу».

Я спустилась вниз на полуразрушенную забетонированную площадку. В воздухе пахло дождем и мертвыми воспоминаниями. Стоя там, я смотрела на огромное невыразительное кирпичное здание размером с собор. Чтобы нормально дышать, я стянула с головы капюшон. Прямо ко мне летела какая-то листовка, подгоняемая ветром. Сморщенный кусочек иллюминированной электронной газеты, где было полно мерцающих статей и двигающихся картинок.

Отсыревший листок оказался французским изданием «Дозора „Касла“» — газеты, выступающей против всего, чем занималась корпорация моего дяди. Я оглянулась — интересно, откуда он взялся? — но, похоже, я и правда очутилась в городе призраков. Наверху страницы была кнопка «язык», и я выбрала «английский». Появилась статья и фотография автора — женщины с розовыми волосами.

ГИБЕЛЬ ГЕРОЯ НАШЕГО ДВИЖЕНИЯ

Автор: Леони Дженсон

Дата: 17.05.2115

Ведущий журналист и противник технизации и его жена убиты в своем доме в Йоркшире (Зона 3) в среду. Подробности пока не известны, но мы предполагаем, что они убиты Эхо. Пока не ясно, как Эхо проник в их дом…

Прежде, чем я продолжила чтение, кое-что произошло. Неподвижная фотография автора статьи внезапно ожила. Включилась прямая трансляция. Мое местонахождение было определено — сетевая связь действовала по всему миру.

— Здравствуйте, — сказала женщина с розовыми волосами. Она посмотрела на меня с фотографии, будто пытаясь разглядеть что-то в тумане. — Bonjour. Salut. Qui est là?[14]

— Одри Касл.

— Определитель местоположения показывает, что вы находитесь около склада в Париже, вот почему я интересуюсь. Я поставила метку на эту зону на случай, если кто-то поднимает листовку, потому что единственные люди, которые могут там находиться… Погодите! Одри Касл? Дочь Лео Касла? Племянница Алекса Касла?

Она меня видела, поэтому я кивнула.

— Что вы там делаете?

Я объяснила.

Женщина спросила, может ли она расспросить меня о гибели родителей. Я покачала головой. «Дозору „Касла“» я не доверяла. Они были связаны с самой радикальной группой противников «Касл» — фактически с террористами.

— Я просто хотела узнать, как Эхо проник в дом.

— Это была наша Эхо, — ответила я. Я знала, что разрушаю папин образ, сложившийся среди этих хиппи: они-то считали папу кем-то вроде отшельника, который и близко не подходил к технике и жил в своем пузыре, отгородившись от современного мира. По правде говоря, он и сам вовсю поддерживал этот миф. — Родители купили ее у «Семпуры».

Журналистка выглядела так, будто я ее ударила. Мне было все равно. Я не хотела, чтобы папу помнили как ангела. Он не был ангелом, он был моим отцом.

— «Семпура»? — заговорила она наконец. — Зачем Эхо производства «Семпуры» убивать ваших родителей?

— А зачем любому другому Эхо убивать моих родителей? У Эхо нет желаний. Они машины.

Женщина яростно закивала:

— Да, они машины. Они запрограммированы и получают инструкции. Вы уверены, что ваши родители купили Эхо у «Семпуры»?

— Что вы хотите сказать?

— Ваш дядя — самый беспринципный человек в мире бизнеса. А ваш отец как раз собирался издать книгу, которая могла негативно повлиять на развитие любимого проекта вашего дяди — Зоны Возрождения.

— Вы не знали моего отца, — возразила я. — И вы не знаете моего дядю.

Пора заканчивать этот разговор. Я смяла обрывок газеты и отшвырнула его. Фото Леони Дженсон все еще продолжало двигаться. Порыв ветра подхватил листок, и он полетел вдоль платформы.

Я шла на фабрику по изготовлению Эхо. Мой план был прост: натяну капюшон невидимки, дождусь, когда кто-нибудь войдет внутрь, и проскользну за ним. Я принялась отсчитывать секунды. Едва успела дойти до двадцати, как появился мужчина в синей спецодежде, с анимированной татуировкой — сзади на его шее двигались буквы, складываясь в слово «Минотавр». Наверное, название какой-нибудь бразильской магнетогруппы.

— Блэкджек, — громко и четко произнес он в переговорное устройство, и, распознав его голос, металлическая дверь быстро отъехала в сторону. Ее скрежет заглушил даже завывание ветра.

Я вошла внутрь вслед за ним, стараясь не смотреть на предупреждающую надпись «Охраняется роботом» и двигаясь одновременно с ним. Вот я и на фабрике. Здесь не было ветра, но казалось холоднее, чем снаружи. Пахло очень странно. Я не могла определить, что это за запах, он был слишком слабым. Пахло чем-то свежим, но ненатуральным, как если бы кто-то пытался воспроизвести аромат свежего ветра. Потолки были высокими, а освещение — тусклым, призрачным.

Я вдруг подумала, что я совершила ошибку. Я находилась в огромном, похожем на ангар помещении, забитом Эхо. И все они были одинаковыми. Абсолютно одинаковыми.

Я шагнула вперед и осмотрелась. Эхо были точной копией Мадары — прототипа из дома в Хэмпстеде; все они неподвижно стояли в огромных прозрачных яйцах, чуть ли не в три моих роста. Яйца были подвешены к потолку на длинных прозрачных проводах — должно быть, из аэрогеля или чего-то подобного, если могли выдержать вес Эхо вместе с яйцом.

Дяди нигде не было. Я не видела только мужчину, вслед за которым проникла на склад. Тот подошел к одному из яиц в центре комнаты, протянул к нему руку, и на прозрачной поверхности загорелось что-то вроде приборной панели. Он принялся вводить данные, нажимая подсвеченные золотым и зеленым кнопки, которые загорались на панели. Вскоре я поняла, что кроме него там было как минимум еще пять человек в одинаковой голубой спецодежде — наверное, Эхо-технологи. Все они что-то делали с яйцами в разных концах помещения.

Я огляделась в поисках металлического робота-охранника, но его нигде не было видно. Может быть, предупреждающий знак стоял там просто так.

Хотя сомневаюсь.

Вряд ли дядя Алекс отказался от полной безопасности на своей фабрике.

Я пошла в другую сторону. Подойдя к двери, попыталась открыть ее как можно тише. Небольшая лампочка рядом с ней горела красным. Я положила на нее руку, но цвет не сменился на зеленый — значит, дверь просто так не откроется. Я в ловушке, пока кто-нибудь не соберется выйти: тогда я смогу последовать за ним.

Я совершила ошибку. Но раз уж я тут, нужно сохранять спокойствие. Я пошла обратно, стараясь не задевать яйца. Словно попала на выставку адского искусства в Центре Цукерберга. Странный лабиринт парящих яиц. Я посмотрела на потолок и увидела высоко над головой, между шнурами из аэрогеля, серебряные форсунки, похожие на раструбы душа. Интересно, что из них распыляют?

Что же делать? Что же делать? Что же делать?

Обходя помещение, я нащупала нейродетекторы под одеждой-невидимкой и крепче вдавила их в кожу. При этом я случайно сбросила капюшон. Забавно, должно быть, выглядела моя голова, одиноко парящая в воздухе. Я постаралась поскорее исправить оплошность и натянула капюшон обратно. В этот момент я как раз проходила мимо одного из технологов, высокой худощавой женщины с бритой головой. Она меня услышала. Ее холодные глаза обратились прямо на меня, и в них появилось любопытство. Я встала как вкопанная, понимая, что видны крошечный кусочек моего лба и вся левая бровь. Застыв на месте, я задержала дыхание. Женщина все еще смотрела в мою сторону. Оставалось надеяться, что в ее информационных линзах не было функции увеличения масштаба.

Она тряхнула головой, наверное, думая, что ей показалось, и нажала какую-то зеленую кнопку на яйце.

Да, шпион из меня никакой.

В дальнем конце помещения было полно дверей. Дядя Алекс, наверное, за одной из них. И вполне мог наблюдать за мной.

— Помогите, — сказала я тихо, как мне казалось — едва слышно и ни к кому конкретно не обращаясь.

Но мой голос разбудил Мадару в ближайшем яйце:

— Здравствуйте, вам нужна моя помощь?

От этого звука очнулись другие Мадары. На их лицах появились одинаковые натянутые улыбки.

— Здравствуйте, вам нужна моя помощь? Здравствуйте, вам нужна моя помощь? Здравствуйте, вам нужна моя помощь? Здравствуйте, вам нужна моя помощь?

— Нет, мне… — я пыталась спрятать лицо, прекрасно понимая, что от технологов, работающих в помещении, этот переполох уже не скрыть.

— Здравствуйте, вам нужна моя помощь? Здравствуйте, вам нужна моя помощь?.. Вы проголодались? Вы проголодались? Вы проголодались? Вы проголодались?.. Простите, я вас не расслышала. Простите, я вас не расслышала. Простите, я вас не расслышала. Простите, я вас не расслышала…

Очевидно, работа над ними еще не завершилась. Целые ряды Эхо стояли с пустыми глазницами. Я быстро шла по светло-серому бетонному полу в сторону двери.

И тут я кое-что заметила.

Кровь.

Всего пара засохших капель. И еще несколько чуть подальше. И еще. Я пошла по этим запекшимся следам к стене напротив выхода, к последним рядам инкубаторов. Два последних ряда были пустыми. Но кровавый след вел к яйцу в самом дальнем углу. Там внутри была Эхо с искореженным телом. На яйце горела надпись:

«Режим исследования (62): не прикасаться».

Вначале я решила, что это еще одна Мадара, ведь ими было забито все помещение. Только подойдя вплотную, я поняла, что у этой модели слишком светлые волосы.

Там — прямо передо мной — на фабрике, принадлежавшей Каслу, была убийца моих родителей.

Алисса.

Вряд ли я закричала — скорее судорожно вздохнула. Но звук был достаточно громким, она его услышала и повернулась в мою сторону.

Эхо посмотрела на меня, но не узнала, а потом закрыла глаза. Ее тело было изломано, она истекала кровью. Щеки ввалились. Головой она упиралась в стенку прозрачного трехметрового яйца, и оно немного подрагивало. Это была не копия Алиссы, не другая версия. Я видела ту самую Алиссу, в которую въехала на полной скорости. Которую, как я думала, уничтожила. Я готова была упасть в обморок. Все оставшиеся силы, все, что помогало мне держаться и не развалиться на части, улетучилось за пару секунд. Меня повело, и я упала вперед, на яйцо, прямо на светящуюся голубую надпись.

Сработал сигнал тревоги. Оглушительная сирена заставила меня очнуться. Я испугалась. Раздался громкий механический голос:

— Тревога. Посторонний на территории фабрики. Первый ряд. Исследовательская капсула под угрозой. Первый ряд. Исследовательская капсула под угрозой…

Технологи ринулись ко мне со всех концов огромного зала.

— Тревога. Посторонний на территории фабрики. Он невидим, но его зафиксировали термодетекторы.

Сразу после этого объявления надо мной раздался какой-то свист. Я подняла голову, и меня тут же окатило светло-бирюзовой жидкостью.

— Применен антидот к одежде-невидимке.

Невидимое покрытие испарилось, распадаясь под воздействием бирюзовой жидкости. И в следующую секунду я уже стояла без всякой защиты, в джинсах и майке, заляпанных бирюзовыми пятнами. Нужно было выбираться. Я осмотрела комнату, ровные ряды прозрачных яиц, висящих друг за другом, и тела внутри них. И стены, у которых были «глаза», как это почти всегда бывает с такими стенами.

Я сорвалась с места, но вдруг передо мной возник робот-охранник. Небольшой, просто голова на металлических ногах, но вместо ушей у него были ружья, которые целились в меня.

— Стоять!

Пришлось подчиниться.

Несколько человек, в том числе и дядя Алекс, подбежали ко мне. В основном это были технологи, у двоих одежда даже осталась чистой, без бирюзовых разводов. И выглядели они чертовски разозленными. У одного были супермодные белые информационные линзы, и вообще он был больше похож на инопланетянина, чем на человека. У другого на голове торчал красный ирокез. Мои нейродетекторы едва справлялись с моими эмоциями. Дядя Алекс пробился ко мне.

— Что это такое? — сердито закричал он, уставившись на меня. Бирюзовые пятна на его самоочищающейся одежде постепенно таяли и исчезали, как и у всех остальных. Кроме меня. Джинсы более или менее очистились, но майка была из обычной ткани и осталась грязной.

— Что ты здесь делаешь?

Дядя Алекс провел рукой по лицу, будто стирая с него гнев. На щеке у него осталась бирюзовая полоса, похожая на боевую раскраску.

Теперь бирюзовыми стали его пальцы. Он помахал ладонью у меня перед носом.

— Это не имеет никакого отношения к передовым технологиям. Просто краска, смешанная с окисью титана. Вступает в реакцию с одеждой-невидимкой и полностью ее расщепляет. Как правило, такие костюмы носят преступники.

Значит, вот кем я была для него! Преступником? И какое же наказание ждет меня в таком случае?

Он посмотрел на меня, потом на искореженное тело Алиссы, забрызганное кровью, и его голос смягчился:

— Одри, что ты здесь делаешь?

— Это, это…

Выражение лица дяди Алекса опять изменилось. Он повернулся к мужчине с ирокезом, одетому в поношенную, но, судя по всему, самоочищающуюся одежду.

— Гийом, какого черта это находится на первом этаже? Объясни.

— Поддерживать ее в неком подобии сознательного с-с-состояния можно, только поместив в ис…

— О, боже! Да что с вами такое? — Он зажмурился и в отчаянии сжал переносицу пальцами. Телефонный разговор в машине не был случайностью, у дяди Алекса и правда была другая сторона.

Он обнял меня одной рукой:

— Ну же, Одри, расскажи мне. Зачем ты здесь? Почему ты отправилась за мной?

— Вы сказали, что мне нельзя с вами… но мне хотелось. Хотелось понять… Хотелось больше узнать про Эхо… Я подумала, раз вы не хотите, чтобы я ехала, я подумала…

Дядя Алекс убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Не волнуйся, не нужно ничего объяснять. Я отвезу тебя домой. Мне жаль, что ты все это видела.

Мне, наверное, следовало успокоиться. Но оставался еще один вопрос, который я не могла не задать. И как только мы оказались на улице, я спросила:

— Что она там делает? — Мы шли по неровной земле к левиборду. — Она же произведена «Семпурой»…

Пока мы поднимались к машине на левиборде, дядя Алекс заслонял меня от ветра. Он ответил, когда мы наконец укрылись в машине от непогоды. Я смотрела на склад, над которым нависло небо, покрытое кошмарными, давящими облаками.

— Все мы занимаемся бизнесом, — ответил он. — Мы с самого начала изучали продукцию конкурентов. Наши Эхо лучше, чем у «Семпуры». У нас есть принципы. И война между нами идет не только из-за денег. Это еще война и за нравственные ценности. Мы выигрываем по всем фронтам, но я не стал бы высокомерно заявлять, что весь рынок инноваций принадлежит нам.

Я не понимала ни слова из того, что он говорил, но старалась не показывать вида.

— У всех у нас были не только удачи, но и ошибки.

— Вот как.

— Из ошибок можно извлечь такой же урок, как из успехов. Мы изучаем провалы наших конкурентов, чтобы самим их избежать. А что касается конкретного случая… Я действительно хотел выяснить, что произошло, и, я думаю, вполне понятно почему. Я хотел знать, что произошло. Не могу утверждать, что мы найдем ответы на все вопросы, но если эти ответы существуют, то они наверняка находятся на микросхемах Алиссы.

— Ясно.

— Я не хотел говорить тебе, что веду расследованием, и распорядился убрать ее подальше — чтобы ее не нашел никто из тех, кому ее видеть не следует. Но именно это сейчас и произошло! Какие же они болваны — управляющий фабрикой и его технологи… Понимаешь, над прототипами работают самые талантливые ученые. Одна такая работает в Валенсии на небольшой фабрике. Она просто гений.

Я подумала: возможно, речь идет о той испанской женщине, на которую он кричал, но потом решила, что он не стал бы вести себя так с человеком, которым восхищается. Вот бы спросить… Но потом решила, что лучше не напоминать ему, что я была свидетелем того разговора.

— А фабрики по производству Эхо, такие как эта, в Париже, — просто связующие звенья. Здесь в Эхо устанавливают компьютерные программы.

— Но это была не просто копия, — сказала я, проследив взглядом за смятым кусочком газеты «Дозора „Касл“», который уносился высоко в небо. — Это была она. Та самая Алисса, которую я уничтожила. То есть, я думала, что уничтожила…

Дядя Алекс скомандовал машине ехать обратно в Лондон.

На этот раз мы ехали быстро. Теплицы, болота, ветряные фермы — все сливалось в мутное марево.

— Да, это была она. Я ведь уже сказал, что хочу разобраться в том, что произошло. Не забывай, твой отец был и моим братом. И мой долг — перед ним, перед тобой, перед твоей мамой — сделать так, чтобы ничего подобного никогда не повторилось. Я отправил людей в ваш старый дом, они вытащили эту Эхо из воды и доставили на склад.

— А как же полиция? Как же расследование?

— Не переживай. Полиция ее видела. Послушай, я хотел добраться до нее раньше, чем это сделали бы люди из «Семпуры» и начали бы заметать следы. Не переживай больше об этом. — Он улыбнулся, и в его улыбке было столько заботы обо мне… Я была готова к тому, что он станет злиться на меня за то, что я следила за ним. Но он не злился. И я была в замешательстве.

— Послушай, — сказал он мне. — У нас есть шанс. Шанс узнать, что твои родители не погибли зря. Информация — это оружие. И я хочу сделать все возможное, чтобы понять, что именно произошло. Понимаешь?

Мы почти доехали до дома. Я смотрела на дядю Алекса и никак не могла разобраться, что за человек сейчас передо мной. Хороший или плохой, или, как все люди, нечто среднее.

— Да, — сказала я. — Понимаю.

ГЛАВА 21

Через несколько часов дядя Алекс отправился в свою капсулу на деловую встречу. Я решила воспользоваться этим и исследовать дом. Спустившись вниз, я прошла по коридору мимо голограммы единорога в огромный вестибюль. Яго там не было. Только женщина-Эхо, которую я раньше не видела, полировала старинный комод. Она посмотрела на меня пустым взглядом.

Миновав вестибюль с голографическими скульптурами и дорогой мебелью, я оказалась на кухне, где несколько Эхо готовили еду. Не останавливаясь, я повернула направо по темному узкому коридору. Похоже, рядом были комнаты Эхо, Когда я это поняла, то стала нервничать.

Но там было пусто.

Первая дверь, на которую я наткнулась, оказалась заперта. Как и у большинства дверей в этом доме, ручка на ней была старомодной — из тех, что надо повернуть и толкнуть. Так я и сделала. Но в этот момент кто-то схватил меня за руку.

— Стой, — произнес чей-то голос. Я обернулась и увидела его. Светловолосого Эхо. Дэниела. Он пристально смотрел на меня — в его взгляде не было ничего общего с отрешенным взглядом Эхо, которая полировала комод.

Меня моментально накрыло волной паники, и я попыталась выдернуть руку.

— Тебе нельзя здесь находиться, — сказал он. — Это небезопасно. Твой дядя знает, что ты здесь?

— Нет.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Я… Я не знаю, — но, сказав это, я четко поняла, что я здесь делала и что искала. Я искала его. Он пытался пробраться ко мне в комнату посреди ночи, и я хотела знать, почему. Но он опять взял меня за руку — на этот раз довольно чувствительно, мне было почти больно — и потащил за собой в глубь темного коридора. Вот теперь мне стало страшно. Он был сильнее Алиссы. Если бы эта рука сжала мою шею, он убил бы меня в одну секунду.

— На помощь! — закричала я. Никогда так сильно не ощущаешь себя жертвой, как в тот момент, когда зовешь на помощь.

Он закрыл мне рот рукой:

— Замолчи.

Я проигнорировала его слова и снова попыталась закричать, но выдавила из себя только какой-то невнятный полузадушенный звук. Дойдя до последней двери в конце коридора, он надавил на ручку и затолкал меня внутрь. За моей спиной щелкнул замок. Комната была почти пуста — только деревянная кровать с матрасом, раковина да маленькое квадратное оконце.

— Не кричи, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда, обещаю.

Можно ли ему верить?

— Ты пытался залезть ко мне через окно в первую ночь, когда я оказалась здесь. Зачем?

— Хотел тебе кое-что рассказать.

— Что же?

— Я хотел рассказать тебе, как я появился и кто меня создал.

— Почему именно мне?

— Потому что это многое объяснило бы. Ты поняла бы, почему я не такой, как все. А еще это объяснило бы все о… — он остановился, не закончив предложение. Очень странно. Ведь Эхо никогда не сомневаются. — …почему я чувствую себя виноватым.

— Ты не можешь испытывать чувство вины. Ты машина.

В его глазах отразилась отлично сымитированная боль. Очень тихо Дэниел произнес:

— Ты думаешь, я робот?

— Робот? Что-то вроде андроида? Да! Ты Эхо. Усовершенствованный компьютеризированный человекоподобный организм. И чувство вины тебе недоступно! Ты меня обманываешь! Я хочу уйти.

— Машина без чувств? «Вы думаете, я стерплю, когда у меня изо рта вырывают кусок хлеба, отнимают последнюю каплю живой воды из чаши моей?»

Он посмотрел на меня, и теперь в его глазах горела злоба, которая казалась настоящей. И потом я поняла, что уже где-то слышала эти слова.

— Это из книги.

Он кивнул:

— Из твоей книг. Из «Джейн Эйр». Сначала их принесли сюда, а уже потом отправили к тебе в комнату. Твой дядя хотел, чтобы все твои вещи сперва проверили.

— Проверили? Но он не говорил мне ни о чем таком.

Это был мой первый настоящий разговор с Эхо. Конечно, Алисса давала мне уроки и много со мной общалась, но это было что-то вроде беседы с компьютером. Все выверенно и логично. А в разговоре с Дэниелом ничего логичного не было.

Он поморщился, как будто ему было больно. Странно, но мне захотелось успокоить его. Дотронуться до его руки и сказать, что все в порядке. Конечно, я этого не сделала, но желание осталось.

— А зачем ты читал мои книги? Кто тебе велел?

— Никто.

— Но зачем Эхо читать книгу, если никто не давал такого распоряжения.

Он глубоко вздохнул:

— Я люблю читать. Чтение доставляет мне удовольствие. Оно помогает мне убежать. В мои мысли.

— Но это же бессмыслица какая-то.

— Не во всем нужно искать смысл.

Он обернулся к двери — резко, как испуганное животное. Я проследила за его взглядом.

— Кто-то идет, — сказал он.

Я ничего не слышала. Но помнила, что слух у Эхо гораздо острее, чем у людей.

— Послушай, — приглушенно сказал он мне, подходя ближе. — Алиссу запрограммировали, чтобы она убила и тебя. Она должна была истребить твою семью полностью. Сделать все чисто. Но получилось по-другому. Ты выжила… — он на секунду умолк, прислушался. — Они в шестнадцати метрах от нас, двигаются в нашу сторону.

Я тоже услышала шаги.

— Ты в опасности.

— Но как я могу тебе доверять? В любой момент может произойти сбой, и ты меня убьешь. Я не могу об этом не думать.

Он с раздражением покачал головой, но его глаза излучали почти человеческое тепло:

— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже давно была мертва, разве не так? И поверь мне, никакого сбоя не было. Единственное, что пошло не по плану, — это ты. Ты оказалась сильнее, чем он думал.

— Алисса была женского пола.

Я почувствовала его дыхание. Такое теплое. Ну конечно. Эхо — искусственные создания, но они все равно биосущества. У них есть кости, кровь, сердце и дыхание. В их мозг встроена техническая аппаратура, их кровь другого состава, мускулы в десятки раз превосходят по своей эффективности человеческие, но это все равно «тела», способные дышать.

— Тебе пора.

Разумеется, мне уже нечего было делать в этой комнате. Но я поняла это слишком поздно.

Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина-Эхо и холодно смотрел на меня. Один из тех, кто готовил пищу. Он был почти полностью лишен волосяного покрова, как и все Эхо, работающие на кухнях.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Я… м-м-м… Я…

Но Дэниел уже был тут как тут с нужным ответом. Теперь он даже говорил ровным эховским голосом. А со мной он общался иначе…

— Здравствуй, Томас. Девушка потеряла одну из своих книг и думала, что она может быть здесь.

— Откуда ей здесь взяться?

— Она знала, что Мадара собирала ее книги и что Мадара — Эхо, поэтому она отправилась в ту часть дома, где живут Эхо.

Томас стоял столбом, глядя на меня широко открытыми глазами и не моргая.

— Тогда почему она в твоей комнате, а не в комнате Мадары?

Я быстро нашлась:

— Я не знала, куда идти. Никогда раньше не была в этой части дома.

— Какой уровень риска ты присвоишь этой ситуации? — спросил Томас Дэниела.

— Нулевой. Риск отсутствует. Девушка — племянница господина Касла.

Томас кивнул, затем обратился ко мне:

— Я провожу вас обратно в ту часть дома, где живут люди.

Я посмотрела на Дэниела. Он украдкой кивнул мне.

— Надеюсь, вы найдете свою книгу, — сказал мне Дэниел вслед, по-прежнему без всякой интонации. — Страница двести шесть особенно интересна.

Томас не держал меня за руку, пока мы шли в «ту часть дома, где живут люди», как он называл ее. Но все равно я не чувствовала себя в безопасности.

— Хорошего вечера, — пожелал он мне на прощание с пылкостью холодильника.

Я прошла через холл мимо домработницы, которая все еще полировала комод. Несколько Эхо охраняли входную дверь. Впервые я почувствовала себя не в доме, где все ко мне добры, а в тюрьме.

Страница двести шесть. Что бы это могло значить?

У меня не было ни малейшего представления об этом, но поднимаясь по старым ступенькам наверх, я поняла, что Дэниел — самый загадочный Эхо из всех, кого я когда-либо встречала, — знал ответы на все мои вопросы.

ДЭНИЕЛ

Дневник воспоминаний 1

Помни.

ГЛАВА 1

Что-то обожгло мне плечо и причинило сильную боль.

Руки были туго связаны. Я находился в каком-то контейнере. Тело по самую шею погружено в плотную прозрачную жидкость.

И ее уровень медленно поднимался; он уже достиг подбородка.

Вначале это было некое пассивное наблюдение, без использования слов «жидкость» и «подбородок».

Но потом начали просыпаться инстинкты.

(Это было моим первым открытием. За всеми знаниями и мыслями стоит инстинкт. Он основа всего.)

Первым инстинктом была…

Паника.

Я чувствовал, что мне нужно выбраться оттуда, хотя и не знал зачем. Отчаянно пытался разорвать стягивающие меня ремни. Наконец закричал. Это не были какие-то слова. Я не вопил: «Помогите!» Я кричал так, как будто был уверен, что именно так и нужно. Но я ничего не знал наверняка. Мой крик был просто шумом. Это был рык, полный отчаяния, который помог мне освободиться от пут.

И тогда я начал биться в стенки сосуда.

Я бился и кричал, пока не услышал… что-то еще.

Звук шел снаружи. Кажется, что я почувствовал облегчение. Значит, «снаружи» существовало и весь мир не сводился к сосуду, заполненному поднимающейся жидкостью.

Нечто открывало сосуд. Нечто, некто — что угодно. Возможно, сосуд открывался сам, но ключевым моментом — единственно важным моментом! — было то, что сосуд открылся и через пару мгновений я очутился на твердой поверхности.

Я очутился в открытом пространстве. Оно было ограниченно, но гораздо больше, чем тот сосуд. И жидкости никакой тоже не было. Только та, что вытекла вслед со мной и уже впиталась в пол.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, откуда я выбрался.

Сосуд.

Белый овальный сосуд, закрепленный между потолком и полом внутри прозрачного цилиндра.

В комнате были и другие сосуды — не могу сказать сколько. Все они были запечатаны.

Я поднялся на ноги. Посмотрел на свое тело. Оно не выглядело странным или знакомым. Оно просто было.

Шум.

Что-то приближается.

Кто-то.

Это была женщина. Сейчас я это знаю, но тогда не отдавал себе в этом отчета. Длинные волосы. Одета во все белое. Она была одна. Женщина приблизилась ко мне. Присела на корточки. Она хмурилась. И что-то говорила, но, кажется, знала, что я ничего не понимаю.

Она что-то держала в руке. Что-то маленькое, серое, извивающееся. Если бы я когда-нибудь раньше видел сороконожку, то мог бы подумать, что это она и есть. Хотя, конечно, это было не насекомое, а что-то неживое. Женщина поместила неизвестный предмет между большим и указательным пальцами и изобразила, будто засовывает его себе в ухо, а потом она показала пальцем на меня. На мое ухо.

Я понял, что мне нужно сунуть эту штуку себе в ухо, после того как мне ее отдадут. Через пару секунд она уже двигалась в моей голове. Я ее чувствовал. Это не было больно. И даже не странно. Ведь чтобы считать что-то странным, нужно иметь хотя бы смутные представления о нормальности. А я пока не имел представления ни о чем.

Затем я, должно быть, выключился. Штуковина внутри моей головы выключила меня. Дальше — пробел. Отрезок времени, который я не помню. Пробел, во время которого я родился.

ГЛАВА 2

Когда я очнулся, все было иначе. Я все понимал. Я понимал, что лежу на футоне, на полу с покрытием из керамоволокна. И еще я откуда-то знал, что этот тип покрытия изобретен в 2067 году и широко используется в жилых помещениях, предохраняя от перегрева и от переохлаждения. Ошдя на солнце за окном, я понял, что температура воздуха в комнате — 39 градусов выше нуля по шкале Цельсия.

На своей коже я почувствовал кератин — он входил в состав реконструирующей жидкости, которая плескалась вокруг меня в сосуде.

Я сел. Осмотрелся. Я был в каком-то другом месте. В доме. Или на вилле. Посреди пустыни. На стене висел постер с изображением горизонта, я видел слова: «Новый Нью-Йорк». (численность человеческого населения — 17,345,952; численность Эхо — 5,492,600.) А еще на стене висел крест с фигуркой умирающего мужчины. Я ничего не знал об этом мужчине, за исключением того, что он сделан из олова. Масштаб комнаты был таким, что она легко поддавалась измерению. Цифры возникли в голове автоматически: шесть метров на четыре.

Где-то в отдалении слышался мужской кашель.

А еще здесь была та самая женщина. Она стояла надо мной и смотрела вниз. Я понял, что ей тридцать восемь лет и она никогда не подвергалась хирургическому вмешательству или каким бы то ни было генетическим модификациям, чтобы улучшить свой внешний вид. Ее лицо было привлекательным. Это слово подходило больше, чем «красивое».

Она смущенно смотрела на меня, на лбу у нее пролегли морщины.

Я сосчитал: у нее на голове было 268 245 волос. Большинство из них были длинными, выгорели на солнце и растрепались. Ее рост составлял 168 сантиметров, весила она 61 килограмм. Ее коже требовалась доза меланина и коллагена. Ее состояние говорило о том, что женщина в последнее время не переносила никаких серьезных заболеваний, но испытывала последствия тяжелого стресса и недостатка сна. Скорее всего, она спала не более двух часов за ночь. В ее бровь было вдето платиновое колечко. На шее висел медальон — не платиновый, а золотой, а цепочка была из железа. На медальоне было выгравировано испанское слово SIEMPRE, что означает всегда или навсегда.

Женщина заговорила со мной:

— Hola. Me llamo Rosella.

Испанский. Этот язык не был мне знаком по умолчанию. Я был запрограммирован, чтобы говорить по-английски. Но сразу понял ее слова — как и надпись на медальоне.

— Привет. Меня зовут Розелла.

И я опять не понимал, как мне это удалось.

Позже она рассказала мне, что маленький прибор, похожий на сороконожку, который забрался ко мне в голову, называется «запальником». Он включил мои знания. Знания, которые были в меня заложены. Я был запрограммирован знать все. Я знал, что нахожусь на планете под названием Земля, имеющей обширный водный ресурс. Эта планета движется в космосе со скоростью 107 279 километров в час. Я знал, что Вселенная, в которой мы находимся, тянется на миллионы, миллионы, миллионы, миллионы километров вокруг. Я знал состав воздуха. Мне было достаточно сделать вдох, чтобы определить количественное соотношение азота и кислорода. Я мог написать «Добро пожаловать домой» по-русски. Я знал, что я Эхо и что единственная задача Эхо — служить людям.

А еще я знал, что был прототипом. Только прототипам требовался «запальник», потому что они были первыми в своем роде. Конвейерные Эхо были копиями прототипов. Если компании требовалось реплицировать[15] Эхо, они могли это делать бессчетное количество раз, не применяя ни единого «запальника».

Розелла улыбалась мне. Интерпретировать улыбку сложнее, чем слова. Особенно учитывая то, что она улыбалась сквозь слезы.

— Y tú te llamas Daniel.[16]

Я услышал свое имя. Мне показалось странным, что я знал столько разных вещей, кроме своего имени. Она дала мне одежду. Объяснила, что я нахожусь в Испании; рассказала о правительстве, о том, как она его ненавидит. Я знал, что Западноевропейское правительство находится в постоянно движущемся гидрошаре, который парит высоко над Мадридом и иногда перемещается в Париж или Барселону-2. По его инициативе из государственных служб было уволено большинство людей, их места заняли Эхо. А вот в полиции и армии в основном служили роботы. 14 февраля этого, 2115 года роботы-охранники подавили выступления борцов за права человека в Севилье. Те протестовали против роста числа бездомных и гибели людей в ходе операций по зачистке территорий.

Женщина дала мне ботинки.

Поднесла зеркало к моему лицу.

Я увидел себя.

Свое лицо.

Это было лицо человека. Ну, почти.

Светлые волосы, аккуратно зачесанные набок. 140 000 волос. Зеленые глаза. Правда, моя кожа была слишком гладкой для человека. На ней не было ни пор, ни дефектов. Благодаря огромному количеству кератина она выглядела безупречной. Розелла сказала, что я лучший Эхо из всех, кого она создала. Но она не показалась мне счастливой. В ее голосе слышалось какое-то напряжение. Из этой комнаты дверь вела в другую. Там стояла кровать, на которой спал старый мужчина. На его лице была прозрачная маска, и он хрипел и кашлял во сне.

— Где мы?

— Ты на моей вилле.

— Это хорошее место?

— Возможно, пятьдесят лет назад оно таким и было. А сейчас я его ненавижу.

— Почему?

— Оно в центре пустыни.

— Пустыни?

— Если день относительно неплохой, снаружи температура поднимается до пятидесяти градусов выше нуля по Цельсию, а в плохой чувствуешь себя как в аду.

— В аду? Что такое ад?

— А, ну конечно. В твою программу не заложено понимание религии. Я этим пренебрегла. Должна же я была хоть чем-то пренебречь. Ад — это… очень жаркое место, где людей наказывают за совершенные ими грехи. Мы в пятидесяти километрах от Валенсии. Но здесь живут только люди, которым больше некуда деваться. Во всех здешних домах и виллах можно поселиться бесплатно. Большинство из них пустуют. Официально здесь больше никто не живет. Здесь уже десятилетиями почти никого нет. Слишком жарко. Все переехали на побережье или на север — в Страну Басков или Каталонию. Или в Англию и Францию. Наши места считаются необитаемыми. Западноевропейскому правительству до нас и дела нет. Во Франции сейчас такая погода, какая была у нас десятки лет назад. Солнечно, но не настолько. В нашем доме стоит древняя система кондиционирования — тридцатых годов прошлого века. Я ее обновила, но все равно жизнь здесь очень вредна для здоровья. Особенно для моего дедушки.

Оказывается, мужчина, который кашлял в соседней комнате, был ее дедушкой. Его звали Эрнесто Маркес. Он был очень старым — 132 года. Но я знал, что средняя продолжительность жизни на 2115 год составляла 168 лет.

— Его легкие разрушаются, а от жары и кондиционированного воздуха ему еще хуже, — она на секунду задумалась, глядя на выжженную землю. — Ненавижу это место.

— Тогда почему вы здесь живете?

Розелла засмеялась. Но ее смех не был веселым:

— Потому что это бесплатно.

Хотя она и была известным дизайнером Эхо и экспертом по созданию андроидных роботов, денег ей всегда не хватало. Уже более десяти лет она не могла разорвать договор с корпорацией «Касл», а они платили ей очень мало. Так она объяснила.

— Но скоро все изменится, — прошептала она вроде бы и себе под нос, но так, чтобы я слышал.

Она работала в Валенсии. Туда можно было добраться только по старым заброшенным дорогам, проходящим через пустыню. Там меня и создали.

А потом у меня возник еще один вопрос. Простой вопрос. Самый простой на свете.

— Что я такое?

Я знал столько всего, кроме самого главного.

— Ты Эхо, — сказала она по-английски с сильным акцентом. — Почему ты спрашиваешь? Тебе же это известно. Я вложила в тебя эту информацию.

— Я знаю про Эхо. Но еще я знаю, что они не могут испытывать страх. А мне было страшно там, в сосуде.

Губы Розеллы сжались. Я знал, что это признак лжи. Значит, она скрывала правду.

— Вы что-то недоговариваете, я не должен чувствовать страх.

— Ты прав. Эхо не ощущают страха. Как правило.

Она умолкла и смотрела на меня какое-то время (минуту и сорок восемь секунд). Потом вышла из комнаты и вернулась, держа в руках какую-то книгу.

На пустой электронной странице сменялись картинки.

— Что ты видишь? — спрашивала она каждый раз, когда появлялось очередное изображение.

— Бабочка… Дерево… Рука… Мост…

Она переключила книгу на другую страницу. На этот раз там был узор.

— Какие мысли у тебя возникают, когда ты смотришь на это изображение?

Я посмотрел на черную спираль и честно ответил:

— Отчаяние.

Она кивнула, как будто только что получила подтверждение каких-то своих мыслей.

ОДРИ

Дневник воспоминаний 428

ГЛАВА 1

На следующий день после встречи с Дэниелом я надела информационные линзы и решила посмотреть одну из старых папиных программ. В них не было ничего личного, ничего, что могло хоть как-то относиться к его жизни — просто его размышления о разных технических новинках.

Пока он был жив, его выступления были мне не особо интересны, но теперь, когда его не стало, хотелось увидеть его лицо, услышать голос. А еще мне была нужна информация. Дядя Алекс, безусловно, прав: информация — это оружие. И я посмотрела очень много сюжетов. Папина голограмма вспыхивала на виртуальном ретинальном[17] дисплее, как будто он был в комнате вместе со мной.

Я сидела, даже не позавтракав, и слушала, как он рассказывает об опасностях, связанных с магнитной левитацией, с терраформированием на Марсе и Нептуне, с Эхо. Раньше бы от подобного у меня скулы свело от скуки.

Он рассказывал о зависимости, вызываемой иммерсионной капсулой, о нанокосмических кораблях, о технологиях изменения формы, о самоочищающихся обивках и — в самом последнем выпуске — о нейродетекторах. Разумеется, этот сюжет я смотрела с особым интересом.

— Успокаивая сознание, — говорил он, слегка морщась от боли (должно быть, программа вышла вскоре после аварии), — и поддерживая нас в уравновешенном состоянии, эти разрекламированные нейродетекторы помогут устрашить грусть хотя бы на некоторое время. Но какой ценой? Фирмы, участвовавшие в разработке этих технических средств, провели исследования, которые подтверждают наличие определенного риска. Правда, результаты исследований не опубликованы. Из-за нейродетекторов мы вообще перестаем испытывать какие-либо эмоции, так как процессы нейрорегуляции замедляются и подавляются. Да, мы не чувствуем страха, но заодно теряем интерес к жизни. А человек, теряющий интерес к жизни, перестает быть человеком в полном смысле слова. Ведь желание жить, познавать мир и отличает людей от других видов. Но, конечно, в последнее время крупные компании меньше всего хотят, чтобы мы чем-то интересовались или чтобы нас что-то волновало. Им не нужно, чтобы мы начали задавать вопросы о технологиях, которые они нам продают. Им нужны послушные умы — никакого сомнения. И знаете почему?

И он по своей привычке приподнял брови.

— Почему, пап? — спросила я, пытаясь представить, что мы разговариваем по-настоящему.

— Деньги. Вот основная причина. Не только те, что они получат от продажи нейродетекторов. Это еще и деньги, которые они продолжат зарабатывать, если мы перестанем задавать вопросы и мыслить самостоятельно. И, пожалуйста, если вы купили первые нейродетекторы, недавно появившиеся на рынке, если они на вас прямо сейчас… Снимите их. К вам вернутся грусть и беспокойство, но… снимите их. Лучше быть живым, чем вечно спать. Лучше помнить, чем забыть. Лучше чувствовать, чем стать омертвевшим. Лучше быть печальным стихотворением, чем чистым листом. Мы люди. Так давайте же ими и останемся.

— Да, папа, — сказала я. Он улыбнулся, и я решила: буду считать, что эта улыбка предназначалась мне. А потом переключила программу в адаптивный режим и попросила папу обнять меня, что он и сделал. Но я знала, что обнимаю привидение.

Я размышляла над его словами.

Я думала о бабушке, сходившей с ума из-за своих таблеток.

Мы люди.

Лучше чувствовать, чем быть омертвевшим.

Стать омертвевшим — все равно что умереть на самом деле.

Я сняла нейродетекторы, села на край кровати и стала ждать.

И, конечно же, я почувствовала грусть. Ужасную, глубокую грусть, но она меня больше не пугала. Вообще, каким-то странным образом она была мне дорога. Мои слезы — это мера моей любви к родителям. И было здорово, что я могла ее измерить. Да, я их потеряла, но не утратила своей любви к ним. И пока я могла чувствовать, любовь соединяла меня с родителями.

Лучше быть живой, чем вечно спать.

После того как мое сознание прояснилось, я вспомнила еще кое-что, о чем Дэниел мне говорил за день до этого. Чтобы это выяснить, нужны были информационные линзы. Я зажмурилась, оживила в памяти образы и громко спросила:

— Скажите, пожалуйста, как долго «Семпура» рекомендует использовать ССЭ… м-м-м… систему слежения за Эхо? Всего двести пятьдесят дней?

В воздухе проявился голубой текст (под цвет логотипа «Касл»): «„Семпура“ — единственная технокомпания, которая производит ССЭ. ССЭ рекомендуется использовать на протяжении всего пребывания Эхо в доме. Чем дольше Эхо находится в доме, тем полезнее ССЭ».

— Может ли «Семпура» потребовать от Эхо, чтобы те избавились от ССЭ?

«Нет».

Меня словно током ударило. От страха или гнева — сложно сказать.

— Способны ли Эхо врать?

«Только в том случае, если они запрограммированы или перепрограммированы для этого».

— Эхо способны испытывать эмоции?

«Нет».

Услышав шаги за дверью, я закрыла программу. Дядя Алекс принес мне завтрак. Фруктовый салат. Коричный тост. Воду с личи.

— Почему ты сняла нейродетекторы?

— Лучше я буду грустной, чем пустой.

Он слабо улыбнулся.

Казалось, он хочет что-то сказать. Или спросить о чем-то. Наверное, о вчерашнем дне и об Алиссе. Но нет…

— Что ты делала вчера в той части дома, где живут Эхо?

— Я… я просто… я потеряла книгу. Откуда вы знаете, что я там была?

— У стен есть глаза, — смеясь ответил он и вышел из комнаты.

ГЛАВА 2

Я приняла ванну.

Это была термованна, так что вода там никогда не остывала и всегда оставалась чистой. Я установила режим воды с солью, а потом чистой воды.

Я пролежала целую вечность, думая о том, что если бы моих родителей не убили, мы бы сейчас были вместе. Ведь сегодня суббота. Может быть, где-то в другой вселенной у меня и была эта суббота.

Когда теряешь любимых людей, самое тяжелое — это не воспоминания, которые уже есть. Нет. Самое тяжелое — это те вещи и события, которые должны были бы произойти, но не произошли. События, которые украла Алисса.

Весь день я просидела в своей комнате.

У меня не было ни малейшего желания выходить. Какой в этом смысл после того, что сказал дядя Алекс?

У стен есть глаза.

Я смотрела из окна на Лондон, на вращающуюся рекламу «Касл». Я представляла себе клетки с животными, которые уже давно вымерли. Я чувствовала себя одной из них. Выброшенный на берег тюлень, вне пространства и времени. Я зашла в иммерсионную капсулу и вызвала симуляции самых красивых мест. Бродила по горячему песку, а волны омывали мои ноги. Смотрела на пирамиды. Великий Каньон. Плавучую башню в Пекине.

Ничего не помогало.

Единственным лекарством от реальности была она сама.

Я вышла из капсулы и легла на кровать. Шел сильный дождь. Я пыталась читать, но мои глаза были затуманены слезами. Снаружи, на аллее, слышался какой-то шум.

Я подошла к окну и увидела Эхо. Дэниела. Он отжимался под проливным дождем, а Яго стоял над ним, смеясь и громко считая вслух:

— Двести шестьдесят восемь… Двести шестьдесят девять… Двести семьдесят. Двести семьдесят один… Даже не думай останавливаться, ты, компьютерный мозг, а то сам знаешь, что будет. Да, помнишь, что мой отец сказал тебе вчера? То-то же! Двести семьдесят пять… Двести семьдесят шесть… Двести семьдесят семь…

Я наблюдала за Яго. У него изо рта стекала тонкая нитка слюны. Я смотрела на этого хлипкого противного десятилетнего мальчика и понимала, почему дядя Алекс хотел населить мир Эхо. Это было что-то вроде работы над ошибками. Он создал ребенка из плоти и крови, но его поведение было непредсказуемым, он был злобным и все делал наперекор. Не трудно понять, почему он хотел создавать идеальных и послушных существ.

Нет…

Вряд ли дядя Алекс так относился к своему сыну. Скорее всего, наказать Дэниела — это была его идея. За то, что он говорил со мной. Меня переполняло чувство вины.

Как странно… Мне было жалко Эхо. Мне вспомнилось его теплое дыхание, и как я хотела дотронуться до его руки, чтобы помочь ему успокоиться.

— Странно, — сказала я громко. Я говорила о своих собственных чувствах, которые возникали во мне.

Казалось, что Дэниел с трудом справляется с заданием. Но это было всего лишь притворство, ведь Эхо не чувствуют боли. Так что, может быть, дядя Алекс здесь и ни при чем. Может быть.

Я, наверное, простояла у окна полчаса, глядя, как число отжиманий переваливает за тысячу, а Яго (который вряд ли и пять осилил) продолжал орать. Думаю, Дэниел мог бы сделать и больше, если бы не заметил, что я за ним наблюдаю. После этого он, измученный, рухнул на гравий, глядя на мое окно.

Я отошла к кровати.

Меня пугало то, что эти машины — а Эхо и были всего-навсего машинами — сейчас были настолько сильнее людей. А этот Дэниел, должно быть, один из самых мощных. Но его можно было подавить. Дядя Алекс запретил ему приближаться ко мне, и он повиновался, хотя мог легко победить его.

До тех пор, пока он окончательно не выйдет из строя.

Я вспомнила отчаянную схватку с Алиссой, когда мне чудом удалось выбраться из окна. Если бы я снова оказалась в подобной ситуации, вряд ли мне бы снова так повезло.

Из холла донесся голос дяди Алекса, который на кого-то кричал:

— Мне нужны готовые прототипы через две недели! Я знаю, что это жесткие сроки, но после того, что ты сделала, я полагаю это справедливым.

Я понятия не имела, с кем он говорит. Но он просто кипел от ярости.

В нем была жестокость, которую он тщательно от меня скрывал. Интересно, что еще он скрывал…

ГЛАВА 3

Позже произошло то, к чему дядя Алекс, как мне кажется, давно клонил.

Он пришел ко мне в комнату с какой-то женщиной. С настоящей женщиной.

Она была невысокого роста, с темными, средней длины волосами, во фланелевом комбинезоне и с красным ментальным проводом. Судя по проблескам в ее глазах, она не только надела информационные линзы, но и активно их использовала. Лицо осветлено с помощью перманентной косметики, а губы очень яркие, неестественно красные. Ее звали Кандрисса, и в корпорации «Касл» она занималась связями с общественностью. Она сообщила, что в связи со смертью моих родителей организована мультимедийная конференция, и если я хочу добиться справедливости, то должна в ней участвовать.

— Справедливость? — спросила я. Я была в замешательстве. О какой справедливости может идти речь, если мои родители мертвы?

— Да, — сказала Кандрисса. — На этот раз «Семпура» не отвертится. Они должны заплатить за то, что сделали. Если они продолжат выбрасывать такую продукцию на рынок, общество будет в опасности. Лина Семпура — вот кто виновен во всем. Ты понимаешь?

— Вы хотите остановить производство Эхо?

Рот Кандриссы сжался в тонкую нервную линию.

— Мы хотим остановить «Семпуру» и их опасную стратегию по выпуску не прошедшей тестирование продукции в…

Наверное, было видно, что я колеблюсь, потому что дядя Алекс подсел ко мне и накрыл мою руку своей:

— Тебе даже не придется выходить из комнаты, ты можешь сделать все из своей иммерсионной капсулы.

Он пытался излучать спокойствие и уверенность, но, когда он смотрел на меня, в его взгляде сквозило отчаяние.

— Если сделаешь это, спасешь людям жизнь.

Я вспомнила, как кровь папы и мамы стекала на ковер.

— Когда? — спросила я.

Кандрисса глянула на дядю Алекса, и тот едва заметно кивнул.

— Можешь прямо сейчас.

— Они хотят тебя услышать, — подхватил дядя.

— Но вы не сказали, что это будет так скоро…

Дядя Алекс одарил меня еще одной успокаивающей улыбкой:

— Я не хотел лишний раз подвергать тебя стрессу.

Что-то было не так, но я никак не могла разобраться, что именно. Тогда я понимала только то, что мои родители купили у «Семпуры» Эхо, которая их убила, а мир, в котором Алисс будет меньше, станет безопаснее.

— Тебе не придется встречаться с ними лично, — пояснил дядя Алекс, — мы можем перевести капсулу в так называемый «слепой» режим. Тебе лишь зададут пару вопросов, а ты на них ответишь — только и всего.

Кандрисса посмотрела на меня:

— Уже все готово.

— Но я не готова.

— Тебе надо просто выглядеть опечаленной смертью родителей и сказать, как ужасно, что «Семпура» выпустила подобную продукцию на рынок. Больше тебе ничего говорить не придется.

Но мне бы и на это сил не хватило. Но, посмотрев на дядю Алекса, я, видимо, ощутила секундную слабость и сказала:

— Может быть, если я буду поспокойнее, то смогу через это пройти…

Я перевела взгляд на нейродетекторы. Дядя отрицательно покачал головой:

— Нет, думаю, это плохая идея.

Лицо Кандриссы оставалось холодным и непроницаемым.

— Нам нужно, чтобы они видели твою истинную боль.

И я согласилась.

Все было спланировано заранее. Я думаю, они хотели, чтобы все произошло именно так. Они вышли из комнаты, чтобы наблюдать из других капсул в доме. Я отправилась в свою капсулу. Но в тот момент, когда шлем опустился, я увидела знакомый шкаф.

— Слепой режим, — подумала я, но ничего не произошло.

Тогда я громко произнесла:

— Слепой режим, слепой режим, слепой режим…

Но это была не мультимедийная конференция.

Это было нечто абсолютно другое.

Вот что происходило: я была дома, в папином кабинете.

ГЛАВА 4

Все было до боли знакомым.

Книжные полки, дождь за окном, магнитный трек. Запечатанная капсула у рабочего стола. Я не просто видела все это, я будто туда вернулась. Домой. И папа тоже был там. Он сидел за своим рабочим столом, напротив винтажного компьютера, читая книгу «Кошмар Дарвина». Я не могла думать. Я просто стояла там, как загипнотизированная. Вот он. Мой папа. Совсем настоящий, такой, каким он всегда и был — небритый, уставший, в помятой футболке, прихлебывает чай.

— Папа, ты меня слышишь?

Конечно, он не мог меня слышать, но он услышал кое-что другое.

Он посмотрел на дверной проем. Я тоже туда посмотрела.

Там стояла Алисса со своими светлыми волосами и улыбкой. Одну руку она держала за спиной.

— Здравствуй, Алисса, — сказал папа слегка растерянно.

— Здравствуйте, господин.

— Папа, уходи оттуда. Уходи! — закричала я что есть мочи. Но мой крик не мог добраться до Йоркшира в прошлом. Как бы вы ни старались, до мертвых вам не докричаться.

— Почему ты здесь, Алисса? Я не просил тебя приходить. Пожалуйста, покинь комнату, я работаю.

— Я не могу выполнить эту команду, господин.

Папина растерянность быстро сменилась злостью.

Злостью, которую у него обычно вызывали любые продвинутые технологии.

— Что это значит?

Алисса направилась к его рабочему столу, продолжала улыбаться. Папа встал:

— Алисса, отойди…

— Я не могу выполнить эту команду, господин.

— Папа, — кричала я, а слезы уже струились по моим щекам, — уходи оттуда! Она хочет тебя убить… У нее за спиной нож… Уходи!

Папа выглядел встревоженным, но явно не понимал, какая опасность ему грозит.

— Что у тебя в руке, Алисса?

В этот момент он и заметил нож. Папа остался верен себя: его первым порывом было защитить нас с мамой, а не спасаться самому. Он начал звать:

— Лорна! Лорна! Одри! Лорна… Хватай Одри… Бегите отсюда обе… Программа Алиссы дала сбой.

Эхо загнала его в угол.

Папа попытался ее обойти, но Алисса ударила его ножом в живот.

— Папа, — беспомощно рыдала я, — я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

А потом она перерезала ему горло, кровь хлынула рекой. Он побледнел и начал оседать. Я закричала:

— Прекратите это! Прекратите мне это показывать! Остановите эту запись! Выпустите меня из капсулы!

Но ничего не произошло. Я все еще была там, в нашем старом доме, и смотрела, как жизнь вместе с кровью вытекала из моего отца, пока он, пошатываясь, не рухнул на пол.

Я вышла из комнаты и сразу увидела маму, которая в ужасе бежала мимо лестницы. Я инстинктивно вскинула руки:

— Нет, мама, не ходи туда. Ты умрешь, если туда пойдешь.

Конечно же, она меня не слышала — просто прошла сквозь меня.

— Мама! Мама!

Я закрыла глаза, но уши заткнуть не могла. Она закричала, увидев убитого папу, а потом — от боли.

— Вытащите меня отсюда! Вытащите! Вытащите!

Но все оставалось по-прежнему.

Я все еще стояла в лестничном пролете. Даже чувствовала холодный пол под ногами. Через пять минут я услышала еще чей-то голос.

Голос человека, которого я словно никогда не знала.

Мой голос.

— Мама? Папа?

Я звала их с нижнего этажа. Мой прежний голос не звучал так, как будто только что случился конец света.

Ну конечно. У меня только что закончился урок в капсуле.

Мои родители не отвечали. Я вспомнила, о чем я думала в тот момент. Папа, должно быть, в своей капсуле — пишет книгу. Но странно, почему не откликается мама. Я считала секунды. Хотелось знать, сколько времени прошло с момента, когда я просто недоумевала, до минуты, когда меня охватил ужас.

Один… Два… Три…

Я пошла на кухню — это я тоже помнила. Потом поднялась на старом скрипучем левиборде через проем в потолке на второй этаж. Ошдя на себя, одетую в обычную хлопковую толстовку и джинсы, со стороны, я кипела от ненависти. Казалось, что я смотрю на высокомерного предателя.

— Ты, тупая дура, — сказала я другой себе. — Десять минут! Твой урок закончился десять минут назад. Зачем ты задержалась, чтобы поболтать? Ты должна была просто выйти из капсулы и пойти к маме, как и хотела, вместо того, чтобы слушать треп Толы о гладиаторах и парнях.

Но, конечно, три дня назад я не могла слышать голос из собственного будущего.

— Мам, — сказала я, ни о чем не подозревая. — Ты тут?

А потом раздался тот самый звук, который я не смогла распознать три дня назад. Тогда мне показалось, что это магнитный автомобиль пролетает мимо по треку, а на самом деле это был последний вздох моей умирающей мамы.

Я наблюдала, как иду в папин офис.

Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать…

Когда я, воспроизведенная в записи, добралась до двери, оказалось, что там есть кое-что, чего я не заметила три дня назад. Струйка кровь вытекла и на лестницу — должно быть, папина, ведь он лежал ближе к выходу.

— Папа?

Я наблюдала, как мое лицо медленно исказилось от боли, когда я заглянула в кабинет и увидела папу.

— Папа? Что произошло? Почему ты не…

Потом я увидела и все остальное.

Папу, маму, Алиссу, нож, кровь, которую не мог впитать самоочищающийся ковер. (В нашем доме это была единственная комната с ковром. «Мне нравится, когда под ногами мягко — это моя единственная прихоть».)

Мое лицо застыло от шока, как будто бы тоже пыталось «впитать» все, что произошло.

И, конечно же, ее голос.

Голос Алиссы, стоящей там с окровавленным ножом.

— Я ждала, когда ты придешь. Я ждала, когда ты придешь. Я ждала, когда ты придешь…

Только сейчас ее поведение мало походило на какой-то сбой — скорее, на целенаправленное действие. Три дня назад я просто стояла и ждала, пока она сделает шаг. И я тоже шагнула и побежала к окну и, глядя на себя со стороны, поняла, насколько быстро я двигалась, — намного быстрее, чем была способна.

И мой голос был таким громким, жестким и четким, когда я скомандовала у окна:

— Откройся!

Медленная реакции окна на команду дала Алиссе возможность схватить меня за рукав. А потом я стала свидетелем своей же собственной ярости: отпрыгнула от нее и двинула ей локтем в лицо. Окно открылось, я выпрыгнула, Алисса вслед за мной. Но теперь я увидела, что тогда еще кое-чего не заметила. Прежде чем броситься за мной, Эхо обернулась, будто раздумывая, не остаться ли в кабинете, рядом с телами моих родителей.

Она произнесла:

— Розелла.

Да, она сказала именно это — никаких сомнений.

— Розелла? Кто, черт возьми, эта Розелла? — закричала я из своей капсулы. — Скажи мне! Скажи!

Но потом Алисса прыгнула, и я услышала всплеск. Нынешняя, настоящая я подбежала к окну, чтобы увидеть, как моя голова выныривает из-под воды и отдает команду левиборду рядом с машиной:

— Вниз! Вниз!

Левиборд опустился. Я наблюдала, как карабкаюсь по нему вверх.

— Кто такая Розелла? — заорала я.

Окно закрылось.

Я следила за тем, как машина дала задний ход, разгоняясь на пять метров, оставшихся до конца трека, и как насквозь мокрая Алисса стояла перед ней. Она знала, что произойдет дальше.

Она знала, что ее уничтожат.

Ей было все равно.

Почему она пренебрегла опасностью? Ведь Эхо созданы так, чтобы заботиться о своей сохранности.

Но они также запрограммированы, чтобы никогда не причинять вреда своим владельцам.

Алисса нарушила все правила.

Окно находилось на одном уровне с треком, так что я могла без помех наблюдать за происходящим. Машина рванула вперед, так резко набрав скорость, что Алисса просто исчезла. Только что стояла на левиборде — и вот уже на ее месте фонтан крови; несколько капель даже долетели до окна. Искалеченное тело упало в воду, а машина вместе со мной умчалась, держа путь на юг.

Нынешняя я, которая знала, что она все еще находится внутри записи, повернулась, чтобы посмотреть на своих родителей, и подошла к ним. К тем, кто когда-то меня обнимал. И держал за руку. И баюкал перед сном, когда я была маленькой (они никогда бы не позволили Эхо делать это). Они учили меня плавать в бассейне в Париже. И задерживать дыхание под водой.

Чтобы сделать это, нужно отключить все мысли… Чтобы сделать это, не нужно очень сильно стараться. Просто представь, что ты — ничто. Прости еще одна естественная составляющая бассейна.

Папины глаза были открыты, как будто он смотрел на меня. Это были и его, и уже не его глаза. Так бывает с домом. Он перестает принадлежать кому-то, по еле того как в нем перестают жить.

— Мне так жаль, папа. Прости, что не смогла помешать.

И я беспомощно расплакалась, и рухнула на него и маму, и обняла их, почувствовав на себе их кровь. Я рыдала и рыдала, пока их тела не исчезли подо мной, вместе с полом, и я закричала, почувствовав, как падаю все ниже и ниже в черноту, освещаемую только случайными предметами, проплывающими мимо меня.

Книга «Кошмар Дарвина».

Кухонный нож.

Древний компьютер.

Но потом совсем ничего не осталось, кроме темноты и ощущения быстрого падения, пока я не приземлилась на стул в светлой, отделанной деревом комнате.

ГЛАВА 5

Толпа странных существ, сидевших на кожаных стульях, пялилась на меня. Большинство выглядели, как люди, но некоторые — вовсе нет. У одних были пустые аватары — жуткие, совершенно одинаковые, безликие гуманоиды голубого цвета. Другие аватары были точь-в-точь такими же, какие школьники-придурки используют в социальных сетях, и это добавляло еще больше сюрреализма. Я видела странного инопланетянина-альбиноса с тремя красными глазами, сверкавшими в лучах искусственного освещения. Был там и старый робот из 2060-х, и минотавр.

— Где я? — спросила я, всхлипывая.

Кто-то коснулся моей руки.

Я обернулась и увидела дядю Алекса.

— Все в порядке, Одри. Ты все еще в капсуле. И я тоже в капсуле в своем офисе. Это виртуальная мультимедийная конференция. А это журналисты, которые хотят задать тебе несколько вопросов.

— Журналисты?

Дяди Алекс тяжко вздохнул.

— Да, не обращай внимания на их аватары. Они часто выбирают весьма эксцентричные образы. Мир СМИ в наши дни похож на настоящий цирк. Думаю, они полагают, что тебе будет проще держаться естественно, если они спрячутся под масками, — кто их разберет?

— Мои родители умерли, а они притворяются инопланетянами?

— Здесь нет ничего личного, они просто ведут себя как школьники-переростки.

— Нам запрещено использовать в школе ненастоящие аватары, это разрешено только в социальных сетях.

— Ну, у твоего папы тоже был такой.

— Правда?

Дядя Алекс улыбнулся. Возможно, он был доволен, что этот факт мне был неизвестен.

— О да, он иногда приходил на конференции в таком виде, чтобы задать своему брату пару вопросов. Никогда не появлялся в своем истинном облике — всегда в обличье гориллы.

— Гориллы?

— Ага, огромной серебристо-черной гориллы.

— Почему?

— Это долгая история. — Могу поспорить, в его голосе сквозила горечь. — Может быть, я расскажу тебе когда-нибудь. Но тебя не должно волновать, кем эти журналисты пытаются казаться. Это сейчас самое главное. Просто будь собой.

Я увидела Кандриссу. Она сидела по другую сторону от меня. Ее лицо было белым, заостренным и угловатым, как будто вырезанным из мрамора. Но, по крайней мере, ее можно было узнать. Ее ярко-красные губы шевелились, нашептывая:

— Смерть твоих родителей не должна быть напрасной. Пусть «Семпура» за это поплатится. Отвечай на вопросы так честно, как только можешь.

Я смотрела на эти лица — настоящие или сверхъестественные образы людей, которые сидели в своих капсулах по всей стране или даже по всему миру.

— Что произошло? — спросила я дядю Алекса. — Я снова была в Йоркшире? Почему я..?

И тут посыпались вопросы. Их задавали разные люди. Такое чувство, будто эти вопросы исходили от медленно сжимавших меня стен. Я продолжала плакать в настоящем и выдуманном мире. Кандрисса показала на кого-то. На минотавра. Человеческое тело (в элегантном костюме двадцатого века) и голова быка.

— Слушаем вас.

— Здравствуйте, — сказал минотавр. — Его бычий рот произносил человеческие слова. Это было настолько нелепо, что мне хотелось смеяться и вопить от ужаса одновременно. — Я Тао Ху из голографического журнала «Мир Эхо». Скажите, как долго Алисса принадлежала вашим родителям?

— Я… я не знаю… Четыре… Пять недель.

Еще один журналист, еще один вопрос. На этот раз аватар был похож на обычного человека — вот только он постоянно пропадал из-за плохого качества связи. Женщина с темными волосами сидела в первых рядах.

— Тина Морис, помощник редактора, «Роботические недели». Я хочу узнать, почему ваши родители решили приобрести ее. Почему они не купили обычного робота, если ваш отец был таким ярым противником Эхо?

— Ну… мой папа пережил автомобильную катастрофу и из-за травмы не мог нормально двигаться. А мама считала, что для моего образования будет лучше, если меня будут учить не только виртуальные учителя, но и Эхо тоже… Она просмотрела кучу исследований и… Это и моя вина. Папа спросил меня, надо ли покупать Эхо, и я сказала, что стоит.

Кандрисса очень активно показывала на кого-то еще, чей вопрос непременно надо было услышать. Это был лысый мужчина в футболке с движущимся рисунком, изображавшим мультяшного кролика, на которого падает деревянный молоток. Он сидел рядом с точной копией Альберта Эйнштейна (кстати, в комнате был и Стив Джобс).

— Да-да, Джозеф. Пожалуйста, ваш вопрос.

— Джозеф Килдар. Корреспондент «Новых Горизонтов». Вы считаете, «Семпура» виновата в том, что произошло?

«Новые Горизонты». Я вспомнила, как папа когда-то их костерил: «Чертовы обманщики! Такими темпами они скоро станут сборником чертовых пресс-релизов для „Касл“».

— Я… Я не знаю. Извините.

Еще одна рука. Ярко-белая, покрытая паутиной. Инопланетянин-альбинос.

— Брудо Бергманн. Журнал «Андроидный эксперт». Почему ваши родители предпочли продукцию «Семпуры»? Я имею в виду, почему они не выбрали семейную фирму?

— «Касл» — не семейная фирма. Это компания моего дяди.

Следующим был вопрос от огромного мужчины с ярко-рыжей бородой.

— Идрис Мак-Карти, — представился он. — Пишу об Эхо для периодического издания «Информационный объектив»… Хорошо, это не ваша семейная фирма. Но, конечно же, ваш отец предпочитал продукцию вашего дяди?

Дядя Алекс прервал его:

— Какое это имеет отношение к теме нашей конференции? Он не был обязан покупать мою продукцию. У нас с братом были очень хорошие отношения. Пусть мы и расходились во мнениях по поводу новых технологий, но нам вполне удавалось разделять бизнес и личные отношения.

Эти слова меня покоробили.

Может быть, дядя Алекс и мог разделять бизнес и родственные отношения, но вот папа точно этого не умел. Работа была его жизнью.

Идрис Мак-Карти не сдавался:

— Если вас не затруднит, Одри, ответьте, пожалуйста… Ваш отец боролся за то, чтобы жестко ограничивать технические разработки. Но «Семпура» тоже развивает технологии. Откуда же такая вражда с «Касл»?

Я попыталась взять себя в руки.

— Это… это была не вражда, — ответила я и споткнулась на полуслове. Говорю ли я правду? — У папы были свои принципы.

— И эти принципы привели его к покупке продукции «Семпуры»?

У меня закружилась голова. Но как-то странно, потому что комната не вращалась. Это было то самое неприятное состояние, которое возможно только в капсуле, когда между физическим телом и его образом в симуляции возникает странное расстояние. Но на меня вдобавок накатила паника. Перед глазами стояло мамино лицо. Я видела ее глаза и улыбку.

— Моих родителей убила Эхо производства «Семпуры». Такая продукция должна быть запрещена.

Журналист, который задал следующий вопрос, не представился. Это он выбрал аватар Альберта Эйнштейна.

— Вы хотите сказать, что нужно вообще запретить Эхо? Или только Эхо, созданных «Семпурой»? С этической точки зрения репутация «Семпуры» намного чище, чем у компании «Касл».

— Вы должны представиться, — резко произнесла Кандрисса довольно напряженным тоном. — Как вас зовут и на кого вы работаете? И, пожалуйста, не надо говорить, что вы Альберт Эйнштейн.

Последовала пауза. Эйнштейн молчал пару секунд. А потом с вызовом ответил:

— Ладно. Меня зовут Леони Дженсон. Я из «Дозора „Касл“».

Леони Дженсон. «Дозор „Касл“».

Потом что-то произошло. Должно быть, она использовала ментальную команду, чтобы изменить изображение Альберта Эйнштейна на свое собственное, потому что внезапно — после короткой вспышки — Леони превратилась в женщину, которую я видела на странице электронной газеты в Париже.

То же самое внимательное лицо с цепким взглядом и короткие розовые волосы.

— Леони Дженсон, — произнесла Кандрисса пренебрежительно. — Так, нам пора остановиться.

Вся комната замерла. То ли дядя, то ли Кандрисса перевели трансляцию в режим стоп-кадра. Они были единственными людьми, которые все еще могли двигаться, не считая меня.

— Послушай, — сказал дядя Алекс. — Эта журналистка из «Дозора „Касл“»… Там работает всякий сброд, у которых только одна задача — очернить меня. Наверняка и сейчас что-то затеяли. Она… ее… она готовит ловушку.

— Я знаю, кто она такая. Как может правда загнать меня в ловушку? Я была в своем доме. Я видела, как убили родителей. Зачем вы поместили меня в эту запись?

— Что ты имеешь в виду, Одри?

— Я была там, я видела папу и маму. Зачем вы это сделали? Вы хотели довести меня до такого состояния. Вы сказали, что я должна показать свою боль. Так вот, чего вы добивались! Заставить меня почувствовать еще большую боль? Чтобы я дрожала, тряслась и плакала?

В ответ Кандрисса издала некое подобие рыка:

— Послушай-ка, крошка, меньше драмы. Это был просто компьютерный глюк.

Но дядя Алекс вздохнул:

— Ну что же, Одри. Кандрисса об этом не знала. Это я еще до начала конференции решил поместить тебя в ту запись, чтобы ты точно знала, что произошло, и могла рассказать всю правду. Чем выше цель, тем больше аргументов понадобится. Я хотел, чтобы весь мир увидел, что сделала с тобой «Семпура». Я хотел, чтобы люди поняли, какую боль ты перенесла.

Я не могла в это поверить. Скользнула взглядом по неподвижной толпе аватаров, а затем повернулась к дяде Алексу, который в тот момент выглядел фальшивее любого поддельного минотавра.

— Но вы даже не спросили меня.

— Я показал тебе это, чтобы помочь. Я хочу справедливости для тебя и для Лео. Он заблуждался и, как полный дурак, постоянно соперничал со мной. Но он был мои братом. Когда наши родители умерли, он два года заботился обо мне. Я любил его. И все, чего я теперь хочу, — это справедливость.

Прежде чем я успела что-то ответить или хотя бы обдумать его слова, вмешалась Кандрисса:

— Не говори, что ты ненавидишь всех Эхо. Если ты это скажешь, они ославят тебя как странную чудаковатую девчонку и тебе некуда будет потом идти, кроме этих жалких фриков из «Дозора „Касл“». Если же ты скажешь, что ненавидишь продукцию «Семпуры», тогда у тебя будет возможность что-то изменить. Подумай хорошенько.

Но у меня не было времени на размышления. Комната снова пришла в движение. И журналисты ждали ответа.

Идрис Мак-Карти спросил, почесывая рыжую бороду:

— Вы эхофоб?

— Нет, — ответила я, понимая, что ложь в данной ситуации — лучший способ чего-то добиться. — Я не могу ненавидеть всех Эхо. Сейчас 2115 год. Я не эхофоб. Я ненавижу Алиссу, даже несмотря на то, что ее больше нет. И я ненавижу «Семпуру», которая ее создала. Алисса была конвейерной моделью, а это означает, что таких, как она, — сотни. «Семпура» — безответственная компания. Она должна понести наказание.

Идрис продолжил:

— А знаете ли вы, что только сегодня утром «Семпура» сделала заявление: несмотря на то, что они отозвали все модели Алиссы, им не удалось восстановить именно ту Эхо, которая убила ваших родителей. Они намекают на некий тайный сговор между корпорацией «Касл» и британской полицией.

— Кто бы сомневался, что они будут это говорить, — выпалил дядя Алекс. — Лина Семпура готова обвинять кого угодно, кроме себя! Они пытаются скрыть преступление! У них нет доказательств сговора, иначе они бы их предоставили. Семпура знает, что ее компания зашла слишком далеко.

Идрис внезапно начал менять облик. За одну секунду с ним произошла метаморфоза и он превратился в невысокую приятную семидесятилетнюю женщину, выглядевшую на свой возраст, с таким же рыжим цветом волос, как у Идриса, одетую в модный белый костюм. У нее был широкий тонкогубый рот и вздернутый нос.

Я ее сразу узнала. Впрочем, как и все присутствующие в комнате.

Это была Лина Семпура. Она посмотрела на дядю Алекса, который на мгновение потерял дар речи от удивления.

— Сюрприз, — сказала Лина. Она говорила со странным акцентом (ее отец был аргентинцем, мать — японкой, а воспитывали ее Эхо, причем в Москве).

Дядя Алекс знал, что уже не может прервать конференцию — это был бы очень плохой ход.

— Лина, я вижу, ты не бросила свои старые фокусы. Обманывать людей для тебя привычное дело, не так ли?

— Я пришла, чтобы сказать всем присутствующим, что я лично контролировала разработку прототипа Алиссы. И модели на основе этого прототипа были и остаются самыми надежными из всех, созданных «Семпурой». Мы намерены докопаться до причин трагедии, и скрывать нам нечего.

Дядя Алекс нервно рассмеялся:

— Ты пришла в образе мужчины по имени Идрис, а теперь заявляешь, что вам нечего скрывать!

Мне стало страшно, когда Лина, то есть ее симуляция, встала и направилась ко мне. Она смотрела мне прямо в глаза. Ее симуляция казалась более настоящей, чем она сама в реальной жизни. Я ни разу не видела никого, кто казался бы более настоящим. Я даже могла разглядеть волоски над ее верхней губой.

— Когда я была чуть младше тебя, я тоже потеряла родителей, — сказала она. — Они погибли при крушении дешевого шаттла, который летел на Луну. Я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, как опасны технические недоработки.

— Ха! — парировал дядя Алекс. — Дефективные военные роботы, убивающие объединенные войска? Информационные линзы, ослепляющие людей? Дающие сбой роботы-охранники? Пожалуйста! Ты знаешь об опасности некачественной техники, потому что сама ее производишь.

Лина Семпура пропустила его слова мимо ушей и продолжала, обращаясь ко мне:

— Не глупи. Не становись его пиар-мартышкой. Не унижай этим память своих родителей… Помни, что твой отец был ярым противником всего, за что борется твой дядя.

Я вскипела:

— А за что боретесь вы?!

— Но он выбрал продукцию нашей компании, разве не так? О чем это говорит, Анна?

— Ее зовут Одри, — с нажимом произнес дядя Алекс.

— Итак, дамы и господа, — заговорила Кандрисса. — Я приношу свои извинения за это вторжение. Мы бы с большой радостью ответили и на другие ваши вопросы. Но ввиду того, что конференция была сорвана вторжением нашего главного конкурента, боюсь, нам придется закончить, если, конечно, Лина Семпура ни соблаговолит покинуть нас.

— О, не переживайте, — сказала Лина, пока все остальные в комнате с интересом следили за разыгравшейся драмой. — Я ухожу.

Но прежде чем раствориться в воздухе, она обратилась ко мне:

— Открой глаза, девочка. Открой глаза.

И она исчезла.

— Хорошо, — сказала Кандрисса. — Продолжим.

Дядя Алекс посмотрел на меня:

— Одри, ты в порядке?

— Джелани Обуромо, — представился мужчина из первого ряда. — «Дом и робот». Простите за прямоту, но вы видели, как Алисса убивала ваших родителей?

Ответ стоил мне огромных усилий:

— Когда это произошло, я была в капсуле, но потом видела запись. Я знаю все.

— Как вы думаете, почему это случилось? — не унимался журналист. — Как по-вашему, почему у Алиссы произошел сбой?

— Я… Я не знаю… — тут в памяти всплыла картинка. — Она назвала чье-то имя. Она сказала: «Розелла».

— Розелла? — выдохнули разом человек пять, не меньше.

— Убив их, она сказала: «Розелла». Я не знаю, кто это такая…

Симуляция снова перешла в режим стоп-кадра. Я увидела, что дядя с беспокойством смотрит на меня.

— Похоже, тебе все это дается слишком тяжело. Мне очень жаль. Но тебя однозначно травмирует эта ситуация. Думаю, на сегодня хватит. Тебе пора покинуть конференцию… Мы с Кандриссой и сами справимся.

— Но…

И вдруг оказалось, что я разговариваю с пустотой. Я сидела в темной капсуле, со считывателем мыслей на голове, и понимала: кем бы или чем бы ни была эта «Розелла», мой дядя знал о ней и ему было что скрывать.

ГЛАВА 6

Выйдя из капсулы, я решила остаться в своей комнате. Слезы катились по щекам, меня трясло. Я сидела и прислушивалась к отдаленным выкрикам очередных манифестантов, которые митинговали где-то около Зоны Возрождения. Смотрела в окно на вращающуюся сферу и голубой логотип в виде замка с тремя башнями.

Подо мной, внизу, оружейная комната. Можно взять позитрон, направить на себя и превратиться в ничто. Мрачная мысль. Я попыталась выгнать ее из головы.

Попробовала почитать книги по философии — раньше они всегда мне помогали, но не в этот раз. Может быть, потому что я взялась за Платона — древнего философа, труды которого я собиралась изучать в Оксфорде. «Иногда даже справедливость приносит вред».

Можно ли сказать, что я в такой же ситуации?

Стоило ли бороться за справедливость, если родителей уже не вернуть? И вообще, что такое справедливость? Единственное, чего мне по-настоящему хотелось, так это жить в мире без Эхо. Я никогда не смогу чувствовать себя спокойно, зная, что эти машины всегда где-то рядом — как сейчас в доме у дяди Алекса. Машины, которые могут убивать.

Я подошла к окну. Посмотрела на водосток. Он был в полном порядке. В ту ночь, когда Дэниел карабкался к моему окну, он пытался добраться до меня. Я очень сомневалась, что он должен был выполнить какую-то работу.

С этими мыслями я вышла из комнаты. Пару мгновений постояла у лестницы, прислушиваясь, нет ли поблизости Эхо.

И тут мне на глаза попалась одна картина. Я сразу ее узнала.

Ночь, старинная улица освещена фонарем, которых уже лет двести никто не видел. Но небо над улицей не темное, а голубое, залитое солнцем, с облаками, похожими на сахарную вату. На картине одновременно изображены ночь и день. И это не Пикассо и не Матисс. Она написана художником, которого звали Рене Магритт. «Империя света», любимая мамина картина. Интересно, знал ли об этом дядя Алекс? Может, и знал. А что, если он получал какое-то извращенное удовольствие, покупая вещи, которые мои родители, да и большинство людей, не могли себе позволить?

Я посмотрела на свои руки — они все еще дрожали. Конечно, проще всего вернуться в комнату и надеть нейродетекторы. Но я этого не сделала. Я хотела и дальше чувствовать страх. Хотела оставаться собой. А еще я хотела увидеть дядю Алекса и спросить его, глядя в глаза, почему он заставил меня снова пережить этот ужас. Хотя я и понимала, что, скорее всего, он повторит то же, что сказал на виртуальной пресс-конференции.

— Дядя Алекс? — позвала я. — Дядя Алекс, где вы?

Я услышала чьи-то шаги. Кто-то бежал из его офиса по лестнице. Это была Кандрисса. Она сосредоточенно отдавала мысленные команды с помощью ментального провода и встрече со мной явно не обрадовалась.

— Я ищу дядю.

Она подошла ко мне и заговорила тихо и холодно:

— Понимаешь ли ты, сколько у него важных дел? Какая ответственность лежит на его плечах?

— Конечно, понимаю.

— Он не будет всю жизнь нянчиться с крошкой-племянницей.

Я сердито смахнула слезу.

— Я об этом и не прошу. Нянька мне не нужна. Мне уже пятнадцать.

С улицы донесся шум. Опять протестующие…

На этот раз голоса раздавались ближе. Я вспомнила, как дядя рассказывал о том, как манифестанты пытались прорваться в дом. Я осмотрела холл. Дорогую мебель. Нанообои, деревья на которых медленно покачивались на ветру, мягкий ковер, произведения искусства. Все вокруг отличалось от мира снаружи. Мира, полного озлобленных людей, у которых очень мало денег и которые потеряли работу, потому что их заменили Эхо.

— Твой дядя очень добр. Даже чересчур добр для человека, занимающего такое положение. Он пытался все уладить с твоим отцом, предлагал ему деньги. Ты знала об этом? Два года назад. Миллион союзных долларов! Однако твой отец был настолько эгоцентричен, что отказался.

Я не знала, правду ли она говорит, и снова заплакала. Заплакала по-настоящему, как пятилетняя девчонка. И сделала это перед последним человеком на Земле, которому хотела бы показать свои слезы. Но она все-таки вытащила носовой платок из заднего кармана брюк. Может, она была права — я и есть ребенок? Большой пятнадцатилетний ребенок. Кандрисса протянула мне платок.

— Вот, возьми. Не волнуйся, он сделан из ткани с наночастицами и очищается автоматически. На нем не выживет ни одна бактерия.

Я взяла платок.

— Спасибо.

— Твой дядя внизу. Но на твоем месте я бы дала ему побыть одному. Видишь ли, он немного расстроен.

— Расстроен?

— Да, из-за тебя. Из-за того, как ты вела себя на пресс-конференции.

Я почувствовала, как во мне поднимается злость.

— Я не сделала ничего плохого — просто рассказала, что чувствую. И могла бы еще много чего рассказать, если бы меня оттуда не выкинули.

Кандрисса сурово смотрела на меня, а в ее глазах, затемненных ментальным проводом, мерцали отблески крошечных отрывков текстов из ее информационных линз.

— Как ты не можешь понять?! Твоя история должна быть четкой и понятной. И ты не должна рассказывать журналистам то, что в эту историю не укладывается. Забудь, что сказала Алисса. Это не имеет никакого отношения к делу. Журналисты — идиоты. Половина из них выступает против всего, что делает твой дядя. И они разжигают протестующих, большинство из которых — террористы.

— Они не террористы.

— Некоторые из них призывают убить твоего дядю.

— Я этого не знала.

Она на секунду закрыла глаза, чтобы отправить срочное мысленное сообщение, а потом снова обрушилась на меня:

— И, несмотря на то, что полиция на его стороне, пресса все время на него нападает и подпитывает ненависть протестующих. А тут еще ты подлила масла в костер. Им нужны простые факты, которые можно легко использовать против твоего дяди.

Она поколебалась, но все же добавила ледяным тоном:

— Твой отец был одним из них.

— Неправда! Он никогда не нападал на дядю Алекса.

— Напрямую — нет.

— Он вообще этого не делал! — возмутилась я.

Ее яркие губы сжались.

— Вряд ли он пытался облегчить ему жизнь. Ты знаешь об их отношениях только с одной стороны. Твой дядя — хороший человек. Он стремится сделать мир лучше. Каждый год он жертвует пять миллиардов союзных долларов на благотворительность. Могу поспорить, ты этого не знала…

Я покачала головой. Стремится сделать мир лучше?.. Может быть, несмотря на все разногласия, они с папой не так уж сильно друг от друга отличались.

— Тебе очень повезло, что он заботиться о тебе. Не будь он так великодушен, ты бы вообще сейчас осталась без крыши над головой. Если бы ты была племянницей Лины Семпуры, то уж точно оказалась бы сейчас на улице.

Она замолчала и подняла руку, как будто желая сказать «стоп»:

— Прислушайся! Прислушайся к тому, что происходит снаружи.

Возгласы протестующих слились в какой-то рык.

Кандрисса выглядела встревоженной. Ее белая кожа стала еще белей:

— О, нет! О боже, нет!

— Что произошло?

Она посмотрела на меня, а потом отвернулась:

— Они перелезли через стену.

— Что? — я не совсем понимала ее.

Она побежала к лестнице.

— Найди Яго. Манифестанты пытаются прорваться в дом. Они хотят убить Алекса. Они могут причинить вред и Яго.

— Вызвать полицию?

— Полицейские уже должны быть в курсе. Чтобы перебраться через стену, протестующие должны были уничтожить охрану.

Она исчезла на первом этаже, а я услышала еще более громкий шум и крики. И у меня снова возникло то самое чувство — чувство предельной концентрации внимания, когда смерть притаилась рядом.

ГЛАВА 7

Я побежала в комнату Яго.

Но его там не было.

Снизу раздался звон бьющегося стекла. Я бросилась в свою комнату, вошла в капсулу и запросила «меню» у считывателя мыслей. Выбрав опцию «обзор дома», я осмотрела сад перед домом — восточную часть подъездной аллеи, усыпанную гравием, которая не была видна из моего окна. Человек десять манифестантов, все в масках, карабкались по боковой стене. Именно в этом месте полиция должна была охранять сад.

Все нападавшие были вооружены камнями и палками, а больше половины — старыми ружьями. Для таких были нужны пули, но кто знает — вдруг они все-таки заряжены. Мне тоже нужно было достать оружие. В доме его было навалом. Позитроны! Мне нужен позитрон! Я переключила на режим «осмотр дома изнутри» и увидела несколько протестующих в холле. Трое из них уже вступили в схватку с высоким мускулистым Эхо с дредами. Переключая виртуальные режимы, я осмотрела другие комнаты.

Кухня, офис на первом этаже, три гостиных. Терапевтическая комната, где находился дядя Алекс под защитой пятерых Эхо, включая Дэниела. Крытый бассейн, тренажерный зал, полный металлических роботов в боксерских перчатках, столовая. И наконец я нашла Яго в маленькой комнатке, чуть больше чулана. Он был там с двумя Эхо и снимал со стены позитрон.

Оружейная комната!

Он мог держать в руках самое навороченное оружие, которым любой предмет или существо можно было отправить в небытие, и у него мог быть взгляд убийцы, но он все еще оставался десятилетним мальчиком и моим двоюродным братом. Однажды я уже застряла в иммерсионной капсуле, пока членов моей семьи убивали, и я не позволю этому случится еще раз.

Выскочив из капсулы, я опрометью бросилась вниз. Вбежала в маленькую комнату, где хранилось оружие, но, конечно, мальчишки там уже не было.

— Яго! — закричала я.

Никакого ответа. Или я не слышала его из-за криков, звуков сражения и редких ружейных выстрелов. Из нового оружия тоже стреляли. Я увидела, как Эхо уничтожил одного манифестанта. Его тело мгновенно исчезло. Это были технологии на основе антивещества, и стреляли позитроны бесшумно.

Я побежала в терапевтическую комнату, чтобы сказать дяде Алексу, что не могу найти Яго.

— Ох, Одри, с тобой все в порядке! Заходи, заходи сюда и закрой за собой дверь. Пока никто из этих ублюдков тебя не увидел.

Но я заколебалась.

И причиной этому был взгляд Дэниела. Его слова снова звучали в моих ушах: «Здесь тебе угрожает опасность».

Я знаю, это кажется нелогичным, но мне было куда страшнее оказаться взаперти с пятью Эхо, чем снаружи, с людьми, готовыми убивать. Рыжеволосая Эхо Мадара велела мне немедленно войти внутрь. Но у нее, в отличие от Дэниела, было оружие. Я вспомнила, как дядя Алекс говорил мне, что она разработана для армии, чтобы убивать. Я закрыла дверь и осталась снаружи.

Эта была большая ошибка.

В следующую секунду я почувствовала, как в мой висок уперлось что-то твердое и холодное.

Ружье.

Вернее, старый пистолет двадцатого века, наверное, до отказа набитый пулями.

Боковым зрением я видела мужчину в маске тигра — такие надевают на костюмированные вечеринки. Он был высоким, от него пахло жевательным табаком.

— Где твой отец? — спросил он меня. Голос звучал грубо, жестко, и в нем было полно ненависти.

— Мой отец мертв.

— Не ври. Твой отец — Алекс Касл! Человек, который назначил себя Богом… Где он? Отвечай, или я тебя убью. Клянусь, нажму на курок, и тебя уже здесь не будет. — Он жестом изобразил, как мои мозги вылетают из черепа.

— Он не мой отец. Моего отца три дня назад убила Эхо.

Он замолчал. Его голос изменился:

— Твоего отца звали Лео Касл?

— Да.

Он медленно опустил оружие. Теперь он выглядел потрясенным.

— Лео Касл был для меня героем… Да что там для меня — для большинства из нас! Я видел все программы, которые он делал для «Техобзора». Прости меня. Я вовсе не собирался тебя убивать. Просто хочу найти твоего дядю. Его нужно остановить. Зона Возрождения — зло. Все, что он создал, — зло. Нельзя держать неандертальцев в неволе. Он больше заботиться об Эхо, чем о живых существах!

— Мой папа осуждал насилие, — сказала я, чувствуя, что не согласна с его словами. — И он любил своего брата. Он был бы в ужасе от того, что вы тут творите.

Несколько секунд я просто смотрела на маску тигра. Возможно, мужчина начал что-то понимать. Может быть, он просто развернется и скажет остальным, бесчинствовавшим в доме, что они тоже должны уйти. Но я никогда этого не узнаю, потому что он просто растворился в воздухе, и я увидела Яго с позитроном в руках. Оружие казалось слишком большим для него (хотя и было легким как перышко, потому что делали его в основном из аэрогеля, а не из металла).

И он улыбался. Просто невероятно…

Он только что убил человека. Такого же человека, как он сам. И он улыбался. Такую искреннюю улыбку я видела у Яго впервые.

— Ты у меня в долгу, сестренка, — сказал он. Такого оживления в его голосе я тоже прежде не слышала.

Задерживаться он не стал, а помчался мимо меня прямо сквозь голографическую скульптуру единорога в сторону холла.

— Яго, вернись! Там опасно! — я кинулась за ним, но буквально тут же кто-то выскочил из прилегающего коридора и повалил меня на пол. Еще один манифестант в маске — уже не тигра, а неандертальца. Сквозь прорези сверкали его глаза. Он придавил меня всей тяжестью, и я закричала от ужаса.

Оружия у него было — только камень, но очень большой. Нападавший поднял его высоко над головой, собираясь размозжить мне голову. До смерти оставались считаные секунды, и меня буквально разрывало от желания жить, жить во что бы то ни стало. Но в эту секунду я увидела кое-кого еще.

Это был Дэниел.

Он выбежал из терапевтической комнаты и бросился к нам.

ГЛАВА 8

Дэниел повалил мужчину в маске неандертальца на пол. Тот обрушил на Эхо камень и рассек ему лицо, но Дэниел уже сжимал ему горло. Крепко держа мужчину за шею, Дэниел поднял его над полом. Ноги «неандертальца» дергались в нескольких сантиметрах над полом.

— Отпусти… — прохрипел мужчина. — Ты меня убьешь…

— Нет, — возразил Дэниел. — Я убью тебя, только если ты снова посмеешь причинить ей вред. — И швырнул противника в другой конец коридора, прямо сквозь голографического единорога.

Повернувшись ко мне. Эхо крепко взял меня за руку. Он схватил меня в том же месте, что и Алисса, и я снова попыталась высвободиться, но бесполезно: Дэниел был сильнее Алиссы. Он потащил меня вперед и перешел на бег. Пришлось за ним успевать, хотя это было трудно — все-таки я человек. В холле все еще шла яростная битва. Кто-то попал в настенные часы: циферблат треснул и почти мгновенно восстановился. Несколько манифестантов были мертвы. Их тела лежали на полу. Похоже, Эхо и Яго одерживали верх.

— Помедленней! Ты делаешь мне больно!

Тоненькая струйка крови, словно слезы, текла по щеке Дэниела.

Мы оказались в гостиной, куда меня привели в мой первый вечер в этом доме. Женщина в маске дельфина кромсала ножом картину Пикассо. Она зарычала и, занеся нож, бросилась на нас, но Дэниел выставил руку вперед. Лезвие скользнуло по его коже, но он спокойно выбил нож у женщины, продолжая крепко сжимать мою руку.

Он выглянул в окно. Яго в окружении Эхо стоял на центральной аллее. Большинство манифестантов спасались бегством.

Женщина с ножом выбежала из комнаты. В следующую секунду мы услышали ее крик, который внезапно оборвался. Вскоре мы поняли, что произошло. К нам бежала Мадара с оружием, которое она, видимо, только что применила по назначению.

Дэниел повел меня к дверному проему в дальнем конце комнаты.

— Открыть дверь, — скомандовал он. Этот проход вел к каким-то ступенькам. Спустившись, мы побежали по лестнице, которой я никогда раньше не видела.

И мне было страшно.

Даже больше чем страшно.

Ведь со мной был Эхо, определенно давший сбой, и у него был нож. Моих родителей убили при таких же обстоятельствах. Вдруг и я умру точно так же?

Он спасает мне жизнь? Или хочет меня убить?

Мы добежали до комнаты с прозрачными стенами, откуда была видна задняя часть сада. Я успела его рассмотреть в тот день, когда мы ездили к миссис Мацумото, но тогда все мои чувства были заглушены действием нейродетекторов. А сейчас, когда я была предельно взвинчена из-за выброса адреналина, я поняла, какое это потрясающее место. Это был самый чудесный сад из всех, что я видела. Трава всевозможных оттенков, генетически идеальные деревья — словно самый причудливый сон, воплощенный наяву. А вот и стена, по которой забрались манифестанты. Мадара приближалась.

— Откройся, — скомандовал Дэниел, и окно отворилось. С пугающей легкостью он взял меня на руки и спрыгнул с подоконника прямо на бирюзовую траву. Он неуклюже приземлился, но не выпустил меня из рук.

Кем же он был?

Спасителем или монстром?

Я даже не коснулась земли.

Он все бежал и бежал. А позади нас Мадара стояла в окне и целилась в Дэниела, но так и не выстрелила.

— Я ослушался приказа хозяина. Мадару отправили, чтобы догнать меня, но не уничтожать.

Ослушался приказа хозяина.

— Какого приказа?

— Оставаться рядом с ним и защищать его жизнь любой ценой.

Мы бежали мимо ряда серебристых берез. Я все еще пыталась высвободить руку. Наверху, в отдалении, я увидела полицейскую машину, которая остановилась на магнитном треке. Из ее окна высунулся офицер-робот (стандартный Зета-1) и переключил свой голос в режим громкоговорителя, глядя вниз на аллею перед парадным входом с другой стороны дома:

— Нарушители, у вас десять секунд, чтобы покинуть частную территорию! Неповиновение грозит вам смертью!

Зета-1 обращался не к нам, но Дэниел все равно продолжал бежать.

— Отпусти меня! Куда ты меня тащишь? Отпусти!

— Не волнуйся, я не причиню тебе зла.

Что-то в его голосе заставило меня ему поверить.

На бегу он внимательно осматривал траву под ногами, как будто там таилась опасность.

— Я слышал твой крик и пришел на помощь.

— Я хочу обратно. Верни меня в дом.

— Нет, — он резко свернул налево за высокие и густые кусты годжи и наконец остановился. — Там опасно. И в доме, и вокруг него все еще полно манифестантов.

— Там полиция, и десять секунд уже прошли.

Я подумала, не закричать ли мне. Если я начну вопить «Полиция!», они в два счета окажутся здесь. Но если Дэниел хочет меня убить, он вполне успеет это сделать, и никто меня не спасет. Сила у него сверхчеловеческая, а у в руке нож.

Дэниел посмотрел на свою руку, из раны все еще сочилась кровь. Он поморщился, словно от боли, хотя и не мог ее чувствовать.

— Послушай, у нас, скорее всего, мало времени. Мадара расскажет хозяину, что мы сбежали. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Я хотел поговорить с тобой раньше, поэтому и пытался попасть в твою комнату.

Я посмотрела в его зеленые глаза, как будто так можно было понять, о чем он думает. Я была здесь, с ним, полностью в его власти. И мне пришлось включиться в его странную игру?

— Что же ты хотел мне рассказать?

— Я знал ее.

— Кого?

Кровь капала с его руки на мой ботинок и исчезала, едва касаясь ткани.

— Алиссу.

ГЛАВА 9

Меня накрыло страхом, словно ледяным одеялом.

— Что это значит?

— Нас с ней создал один и тот же человек.

Я попыталась переварить эту информацию.

Так вот зачем все это было нужно. Месть? Он собирался убить меня за то, что я уничтожила Алиссу?

Это какое-то безумие! Эхо не могут сочувствовать друг другу! У них вообще нет никаких чувств. К тому же мне пришла в голову еще одна мысль, которая подтверждала, что этот Эхо сам не знает, о чем говорит.

— Нет. Это невозможно. Алисса была произведена «Семпурой». А ты — продукция «Касл».

— Тебе угрожает опасность. Я пытался сказать это тебе, когда ты была у меня в комнате.

Я посмотрела ему в лицо. Глаза у него были неправильные. Точно. Мне и раньше так казалось, но сейчас уже не осталось ни капли сомнений. Они выражали слишком многое. Он был больше похож на человека, чем на Эхо.

— В твоей программе произошел сбой, — сказала я ему. — И, по-моему, этот сбой длится с тех пор, как я оказалась здесь.

Он поднял израненную руку.

— Я не должен ощущать боль, но чувствую ее. Чувствую все возможные эмоции. И уже давно пора рассказать тебе все. Я бы уже давно это сделал, если бы это не ставило тебя под угрозу.

— Что же это такое? Скажи наконец!

Он подошел ближе и зашептал:

— Ты должна бежать отсюда. После того, что я сделал, мне уже не спастись. Хозяин меня накажет, но мне все равно. Отчасти вина за смерть твоих родителей лежит и на мне. Я держал Алиссу за руку так же, как и тебя. Я мог остановить все это в самом начале, но ничего не сделал.

И он снова нервно посмотрел на траву вокруг нас, как будто чего-то ждал. А потом взглянул на высокую стену, окружавшую дом и сад.

Я ему не верила.

У меня не было ни малейшего повода ему верить.

Во всяком случае, я старалась себя в этом убедить.

Какая бы глупая слабость ни таилась в глубине моей души, вызванная одиночеством и отчаянным желанием чувствовать кого-то рядом, — я знала, что не должна позволить ей победить.

Дэниел — Эхо, и у него произошел сбой в программе. Предположим, он действительно читал «Джейн Эйр» и чувствовал боль — и что с того?

Но потом он снова заговорил.

И сказал нечто такое, от чего меня затрясло. От чего моя голова едва не взорвалась от множества вопросов.

— Нашего дизайнера звали Розелла.

В ту же секунду в моей памяти всплыл голос Алиссы:

— Розелла.

Я посмотрела в зеленые глаза Дэниела и испытала еще одно потрясение. Куда более сильное, чем от любых его слов. Глядя в его глаза, я поняла, что я к нему испытываю. В его взгляде словно что-то вспыхнуло. Страх, или мужество, или уверенность, или гордость, или все сразу. И в этот момент я поняла, что смотрю на того, о ком могу заботиться. Беспокоиться. Кого могу любить.

ГЛАВА 10

В этот момент в земле начали открываться проемы. Целые прямоугольники голубой и оранжевой травы вокруг нас откидывались назад и отъезжали в сторону, как ловушки.

— Сейчас здесь будут хаунды, — предупредил Дэниел.

— Хаунды? — но прежде чем он успел объяснить, я вспомнила, что мне рассказывал дядя Алекс.

— Собаки-Эхо.

Ну конечно.

Из-под земли появились собаки. Они были очень похожи на доберманов, только на груди у них были титановые пластины, а глаза горели ярко-красным светом.

— Отойди от меня, — почти грубо крикнул Дэниел. — Отойди как можно дальше от меня, и они тебя не тронут. Им нужен только я. Доверься мне.

Я послушалась.

— Ты все-таки хотел меня убить? — спросила я его, сама не зная, что думать. — Это и был твой план? Из-за Алиссы? Она убила моих родителей!

— Нет. Она их не убивала. На самом деле это не она. Дэниела окружили собаки. Их было пять, и все они издавали одинаковый искусственный рык. Должно быть, Мадара уже рассказала дяде Алексу о нас, и он отправил хаундов по нашему следу.

— Что ты такое говоришь?! Я видела запись. Там не было никого, кроме нее. Она их убила.

— Ты не понимаешь, — быстро проговорил он. — Да, конечно, она их убила. Но сбоя не было. Алисса не была обычной Эхо. Твои родители считали ее обычной, но они ошибались. Она была прототипом, сделанным для «Семпуры»… Розелла создавала прототипы в единственном экземпляре. Модели для тестирования.

Что-то здесь не сходилось.

— Но дизайнеры работают только на одну компанию. Это все знают.

— Ты не понимаешь. Розелла — лучший в мире дизайнер. И она хороший человек. Она пыталась быть хорошей. Но проблема в том, что…

Одна из собак-Эхо рванула вперед и укусила Дэниела за ногу. Я увидела сверкающий ряд титановых зубов с двумя острыми, как иглы, клыками, которые были длиннее остальных. Они-то и впились в плоть Дэниела. Еще одна собака укусила его за другую ногу. А третья совершила прыжок, невозможный для любой обычной собаки, и опрокинула Дэниела на землю.

Он посмотрел на меня помутневшими глазами. Собаки впрыснули ему что-то через клыки.

— Ты должна бежать! Отыщи Розеллу… — успел он сказать, прежде чем третья собака прокусила ему шею.

— Помни… — прошептал он и отключился. Собаки, которыми кто-то управлял, направились в сторону дома, чтобы помочь Эхо и полиции ловить манифестантов, еще остававшихся на территории поместья. А я подошла к Дэниелу и склонилась над ним, чтобы его осмотреть. Самой заметной раной был порез на ладони, из которого все еще сочилась кровь. На щеке остался след от камня. Зубы собак оставили на теле только крошечные черные точки, как будто от инъекций или вампирских укусов.

Я его больше не боялась. Довольно странно бояться того, кто лежит перед тобой без сознания. И мне хотелось, чтобы он очнулся. Во-первых, он еще не все мне рассказал. Но дело не только в этом. Он спас мне жизнь. И теперь я знала, что ошибалась в нем.

— Проснись! Проснись! Ты слышишь меня? Дэниел! Дэниел! Проснись!

Никакой реакции, даже когда я ударила его по лицу. Я проверила его пульс. Никогда мне не приходилось чувствовать, как пульсирует кровь Эхо, но я знала, что их сердца бьются чуть быстрее человеческих. Циркуляции крови у них должна быть активнее, что способствует более эффективной работе мускулов и органов. И хотя Дэниел был без сознания, пульс у него оказался довольно частым — примерно как у меня в состоянии полной паники. Честно говоря, я была близка к этому состоянию.

В моей голове возникали тысячи вопросов.

Почему он меня спас?

Почему ослушался дядю, зная, что его накажут за неповиновение?

Могут ли Эхо испытывать чувство вины?

Что за приказ отдал дядя Алекса? Может быть, он отправил Дэниела ко мне на помощь? Ведь самого дядю могли защитить и другие Эхо, которые были с ним. Но почему тогда Мадара гналась за нами?

А то, что он сказал про Алиссу… Дэниел слышал, как я произнесла ее имя в ту первую ночь. Возможно, он лгал. Но потом он упомянул Розеллу. Почему?

Лжет он или нет? Все опять возвращалось к этому — лжет или нет?

Он Эхо. И Яго сразу сказал, что он странный. А доверять нельзя даже самому нормальному Эхо в мире. Но если он лжет, то зачем же он так рисковал, чтобы рассказать мне об Алиссе? Зачем привел меня в сад, если знал, что здесь были Эхо-хаунды? И почему он сказал, что я должна найти Розеллу?

Я знала, что у меня мало времени.

Как только манифестантов переловят, а то и раньше, кто-нибудь отправится меня искать. И Дэниела тоже. Я посмотрела на него. На руки, которые несли меня. На ладонь, в которую его ранили, когда он защищал меня. На ссадину на щеке, которая приняла на себя удар камня. На сильную бледную шею со следами от укусов. Столько ран — и все из-за меня. Я посмотрела на его веки, скрывавшие зеленые глаза. Всматривалась в его лицо, пытаясь найти в нем хоть какую-то подсказку. То, что помогло бы мне понять, лжет он или говорит правду.

Но прочитать хоть что-то на этом идеальном лице было невозможно. Никаких ответов. И гораздо больше сомнений. Он Эхо. А я не могла испытывать к Эхо ничего, кроме страха. Но в то же время я чувствовала столько всего!..

И вдруг я вспомнила, что у каждого Эхо на коже есть клейма — примерно такие же, как и отметки на тыльной стороне левой руки. Буква «Э».

У Алиссы я никогда вблизи не видела отметку производителя. У меня даже мысли не возникало ее рассматривать. Но, думаю, родители проверили ее при покупке. Да. Скорее всего. Возможно.

Раздались звуки приближающихся шагов. Я посмотрела сквозь кусты и увидела дядю Алекса в сопровождении Мадары и другого Эхо, который его охранял, — высокого, мускулистого Эхо с дредами. Они шли ко мне через лужайку. Они окажутся рядом уже через двадцать секунд.

Я стала лихорадочно расстегивать на Дэниеле одежду и вскоре нашла отметку на его плече. Фрагмент текста, аккуратные жирные буквы, складывающиеся в слова, но такие мелкие, что их с трудом можно было прочитать:

Разработан Розеллой Маркес (B-4-Gh-44597026-D) для корпорации «Касл»

— Активировать информационные линзы, — сказала я. И через секунду передо мной парила знакомая зеленая точка — знак того, что линзы включены.

— Камера, — скомандовала я. — Сделать снимок.

Я моргнула. Теперь у меня была копия идентификационного номера Розеллы Маркес. Как оказалось, я успела как раз вовремя.

— Ох, Одри. Слава богу, — взволнованный дядя Алекс уже стоял передо мной. — Он не успел причинить тебе вреда!

— Не думаю, что он собирался…

Но дядя меня не слушал.

— Честер, — приказал он огромному Эхо с дредами. — Отнеси это в дом.

Это. Почему мне было больно слышать, что он так говорил о Дэниеле? Эхо не заслуживают сочувствия. Это просто машины.

Но когда Честер сгреб его с земли и понес в дом, мне стало не по себе.

— Что вы собираетесь с ним сделать? Он умрет?

Похоже, дядю Алекса мой вопрос озадачил. Может быть, не сами слова, а интонация.

— Одри, — сказал он мягко. — Это моя вина. Запомни, Эхо никогда не выигрывают в шахматы, если им это запрещают.

Дядин голос был спокойным, но в его взгляде появилось что-то новое — он стал холодным и жестким.

— Мы сделаем так, что он никогда больше не подвергнет твою жизнь опасности.

— Он не угрожал мне. Он… он спас мне жизнь.

Дядя Алекс вплотную подошел ко мне.

— Что он тебе сказал?

— Ничего.

Наверное, Мадара анализировала мой голос, потому что она тут же сказала:

— Это ложь, хозяин.

Дядя Алекс посмотрел на Мадару с чувством, которое ему не удалось от меня скрыть. Было заметно, что она его любимица. Но он все же ответил:

— Тихо, Мадара. Она молода, и она человек. Ей можно лгать. Тем более, этого следовало ожидать.

— Он кое-что сказал мне, но это была какая-то ерунда, — объяснила я. — Вот что я имела в виду.

Дядя Алекс коротко кивнул:

— Кое-что?

Собаки неслышно прошли по траве и скрылись в своих подземных норах. Люки, покрытые дерном, закрылись, и лужайка вновь обрела прежний вид. Я посмотрела в сторону дома.

— Сейчас ты в шоке. Мы все в шоке, после того, что произошло. Манифестанты пытались меня убить. Это просто животные. Монстры. И трусы — они боятся показать свои лица. Яго они тоже хотели убить, но с ним все в порядке. Он самостоятельно расправился со многими из них. Он меткий стрелок. И что на это скажут те, кто осуждает компьютерные игры со стрельбой? Вероятно, что именно благодаря им он остался в живых! — дядя Алекс коротко засмеялся, но осекся. — Кандриссе повезло меньше.

— Что произошло?

— Ее ранили, попали в руку. Но это не смертельно, она в операционной.

— В больнице?

— Нет, в подвале есть медицинский кабинет. Эхо оперируют ее прямо сейчас.

— Мне очень жаль.

— Кругом одни разрушения. Я потерял кучу денег, если считать только произведения искусства, которые они уничтожили. Пикассо! Они искромсали картины Пикассо! Часы и мебель восстановятся, а вот картины — нет. И все из-за этих террористов! А их подстрекают те, кто выступает против технического прогресса!

— Такие, как мой папа?

Дядя вздохнул и некоторое время просто смотрел на меня. Видимо, решал, стоит ли ему быть вежливым. Но в конце концов он все-таки сказал:

— Да, именно такой. Послушай, я знаю, что ты думаешь, что я ненавидел твоего отца. Но это не так. Он был упрямым человеком. Однажды я предложил ему деньги. Огромные деньги. Он отказался. Изначально он не был радикалом, он им стал. Чем большего успеха добивался я, тем больше у него появлялось принципов. Классический пример соперничества между братьями — ни больше ни меньше! А теперь пойдем, я не могу стоять тут весь день. Мне нужно поговорить с полицией и определить размер ущерба.

По пути к дому я раздумывала, уж не в дяде ли заключалась та самая причина, из-за которой, по словам Дэниела, мне нужно выбираться отсюда.

ГЛАВА 11

Мы вернулись в дом. Дядя Алекс велел мне оставаться в своей комнате, пока все не будет улажено. Кажется, еще и потому, что я задавала слишком много вопросов, а ему это явно не нравилось. Или чтобы я не увидела, что они сделают с Дэниелом.

Я сидела у себя и смотрела в окно. На перекрещивающиеся треки, по которым ехали магнитомобили. На новое здание Парламента, парившее вдалеке — прямо над старым, которое затопили много лет назад, хотя Биг-Бен почти не пострадал. В этом здании работала, как говорил папа, «пародия на правительство». Ведь большинство политиков тоже получали деньги от одной из крупных технологических корпораций, и, конечно, от «Касл» — значительно больше, чем от «Семпуры». Глядя на огромную вращающуюся сферу с изображением голубых бащен, я легко могла поверить, что дяде Алексу принадлежит весь город. Да он тут настоящий король… И гораздо богаче и могущественней, чем Генрих IX.

Король Касла. [18]

Но даже если он и король, народ его все равно не любит. И очень многие были бы рады увидеть его мертвым. Так что находиться здесь было небезопасно. Сегодняшние события это подтвердили. До протестующих, или «террористов», как называл их дядя Алекс, мне не было дела. Никакого. Проблема в дяде Алексе. Он был ко мне добр — это Кандрисса верно подметила. И я отчаянно пыталась убедить себя, что мои растущие сомнения ничем не обоснованы. В программе Дэниела произошел сбой. Как я могла воспринимать всерьез то, что он говорил?

— С Дэниелом все в порядке? — спросила я, когда дядя Алекс пришел ко мне с чашкой красного чая.

— Одри, я тебя не понимаю. Я-то думал, ты ненавидишь Эхо.

— Да-да… Я просто хотела знать, что с ним будет. Мне бы хотелось еще раз с ним поговорить.

Дядя Алекс сел на стул и, откинувшись на спинку, вздохнул. У меня было похожее чувство, когда я проходила собеседование в Оксфорде. Такое ощущение, будто тебя придирчиво оценивают.

— Боюсь, ничего не выйдет.

— Почему? Что вы собираетесь с ним сделать?

— Не волнуйся, Одри. Мы не собираемся его уничтожить. Просто внесем пару небольших изменений, а потом отправим его в другое место.

Пару небольших изменений.

— Видишь ли, ты кое-чего не знаешь о Дэниеле.

— Кое-чего?

— Он отличается от других прототипов. На него потратили гораздо больше денег. Его разработал лучший дизайнер. Настоящий гений. Но с гениями очень часто возникает одна проблема. Иногда они заходят чуть дальше, чем следует. И создают нечто, к чему мы еще не совсем готовы. Нечто непредсказуемое. Скорее всего именно это и произошло.

— И с Алиссой тоже?

— Что?

— Алисса была непредсказуема.

— Алисса не имела никакого отношения к «Касл». Если бы она была нашим продуктом, то никогда не оказалась бы на рынке. Ни один Эхо, которые находятся здесь, еще не запущен в производство.

— Но вы сказали, что все они безопасны, и мне не о чем беспокоиться…

— Они действительно безопасны. Большинство из них. И честно говоря, если бы не они, мы бы все уже были мертвы. Террористы нас бы всех перебили.

Я видела, что дядя разозлился. И что он что-то скрывает. Мне стало не по себе, но дядя Алекс уже вернулся к предыдущей теме.

— Ни с одним из прототипов «Касл» никогда не возникало проблем. Только с Дэниелом. Он самый продвинутый — и потому самый проблемный.

— И что же вы с ним сделаете?

— Не знаю, представляешь ли ты, как устроены Эхо. Их мозг внешне ничем не отличается от нашего, но он все-таки другой. Он функционирует с помощью заданного кода. В мозг вживляется чип. Этот чип посылает различные импульсы и приказы в разные части мозга. Очень малая часть мозга отвечает за самостоятельное мышление. А у Дэниела, по неизвестным нам причинам, она запускает воображение.

Я была в замешательстве:

— Воображение? Разве это плохо?

— Воображение опасно, Одри. Оно открывает неизвестные нам возможности. Это делает Эхо более продвинутыми и в то же время увеличивает риск. Но, к счастью, у Эхо все находится вот здесь, — он коснулся рукой затылка. — И очень легко внести коррективы так, чтобы они сохранили при этом определенную функциональность.

Определенную функциональность?

— Он не машина!

— Он именно машина! Он Эхо. Он не был рожден, его создали. Разница здесь очень четкая. Машина дала сбой и будет переведена в более низкую категорию. А затем я выставлю его на продажу. Рынок бракованных изделий огромен. Одни отправляются на Луну, другие доживают свой век в Лондоне, выполняя грязную или опасную работу. Они дешевы, их там полно.

— Где?

Он показал из окна на вращающуюся в отдалении сферу.

— Зона Возрождения? — я вспомнила, что рассказывал папа. О жестоких схватках между Эхо и животными, за которыми они следили. Папа сравнивал это с Колизеем в Древнем Риме, где христиан ради развлечения скармливали львам. Но вместо христиан тут были Эхо, а вместо львов — тигры. И хотя папа не был большим любителем Эхо, я соглашалась с ним, что это жестоко — по крайней мере, по отношению к животным. Но сейчас — странное дело — я думала не о животных; я думала о Дэниеле.

— Большинство Эхо выдерживают там не больше месяца, — сказала я.

— Ну, кто-то меньше, кто-то больше. Но это не наша проблема.

— Но вы же владелец Зоны Возрождения. Она принадлежит корпорации «Касл».

Он смотрел на меня, и у меня опять возникло чувство, что мы оба знаем, что ведем какую-то игру. Мы говорили одно, но молчали совсем о другом.

— Зона Возрождения — очень интересное место. Она бесит террористов, но их бесит вообще все. Как-нибудь я свожу тебя туда. И, думаю, ты увидишь, что твой отец ошибался. Многие люди посещают Зону с большим удовольствием. И хорошего там тоже хватает.

Вдруг я услышала шум. Слабый, но тревожный звук. Крик.

— Это он? Это Дэниел?

— Возможно.

Наверное, в этот самый момент его оперируют — догадалась я.

— Он кричит так, как будто ему больно. Разве вы не используете обезболивающие?

— Эхо не чувствуют боли.

— Но он продвинутый. Он может. У него есть воображение, и он может испытывать боль.

Дядя Алекс посмотрел на картину. Съежившиеся, холодные, ущербные обнаженные фигуры, которые внимают музыке.

— Интересная мысль. Уверен, что художники вроде Матисса согласились бы со мной. Боль — это плата за воображение. Так что вполне возможно, что ты права. — Он рассмеялся. — Ну что ж, пусть лучше он чувствует боль, чем причиняет.

И дядя Алекс встал, собираясь уйти. Крик не умолкал. Он все переворачивал во мне. И я стала задавать вопросы, которые раньше боялась задать.

— Кто такая Розелла?

Дядя Алекс вздохнул.

— Что бы он тебе ни рассказывал, ты не должна ему верить. Он манипулировал твоим сознанием.

— Откуда вы знаете, что он рассказывал мне про Розеллу? — спросила я. Мое сердце разогналось до предела, адреналин бушевал в моей крови. — Я слышала это имя от Алиссы — я же сказала об этом на пресс-конференции. Но вы правы, Дэниел тоже о ней говорил. Они и есть тот самый гений? Она создала Алиссу?

Дядя Алекс остановился на пороге:

— Ты истинная дочь своего отца. Вопросы, вопросы, вопросы…

— Мой папа был хорошим человеком.

Дядя кивнул и посмотрел на меня. В его взгляде и следа не осталось от былой теплоты.

— Да, но посмотри, что происходит с хорошими людьми.

— Я должна знать.

Он улыбнулся. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда впервые увидела на его лице неприкрытую жестокость.

— Ну что ж. Тогда пошли со мной. Ты сможешь спросить Дэниела о чем угодно.

ГЛАВА 12

В тот момент я не понимала, зачем это дяде Алексу.

Почему он хотел, чтобы я увидела Дэниела после операции?

Мы спустились на два лестничных пролета вниз, в ту часть дома, где я никогда раньше не была — в операционную. Там в горизонтальной капсуле под оболочкой из аэрогеля лежал Дэниел, и он был в сознании.

И тут я догадалась, зачем мы здесь. Все дело было во власти. Для дяди Алекса она решала все. Агрессивные бизнес-стратегии, огромный дом в Хэмпстеде, картины Матисса и Пикассо, голографические скульптуры — все это нужно было, чтобы показать его могущество. Жаль, что папа так мало рассказывал мне о том, каким дядя Алекс был в детстве. Возможно, это кое-что объяснило бы. Может быть, когда-нибудь я узнаю правду.

Власть была для него важнее всего. Ему нужно было показать власть над своими созданиями, одним из которых был Дэниел, а заодно и надо мной. Потому что именно в тот момент в отношениях между мной и дядей все изменилось. Притворство закончилось. Я больше не могла убеждать себя в том, что дядя в первую очередь печется о моих интересах. Возможно, это были последствия шока, но, как бы то ни было, теперь маски были сорваны.

Мы вошли в пустую, идеально чистую белую комнату.

— Открыть капсулу, — и ее стенки раздвинулись.

Дэниел лежал, глядя на нас снизу вверх. Но его глаза изменились. Они казались пустыми и тусклыми, какими и должны быть у Эхо.

— Хорошо, — сказал дядя Алекс, приглаживая волосы. — Я оставлю тебя, и ты сможешь задать ему вопросы. А сам я пойду посмотрю, как там восстанавливается дом.

И он оставил нас там. Одних.

ГЛАВА 13

Но, очевидно, на самом деле мы были не одни. В этом доме невозможно было остаться без присмотра. За тобой всегда следили, вели запись, контролировали. Дядя Алекс мог наблюдать за нами в режиме реального времени из своей комнаты или из оружейной.

Я старалась об этом не думать и посмотрела на Дэниела.

Все это было очень странно. Он спал наяву? Подойдя ближе, я заметила кровь и вспомнила, что у людей и Эхо кровь почти идентична по составу, только у Эхо она темнее — меньше белых кровяных телец. Под затылком она уже запеклась, просочившись на жесткую подушку, засохла на его светлых волосах.

— Привет, — сказала я.

В ответ — ничего. Он даже не моргал.

— Дэниел, это я. Одри. Ты спас мне жизнь, я пришла сказать спасибо.

Он слегка сдвинул брови. Возможно, это был знак, что он слышит меня.

И вот что…

Он меня не пугал.

Мне всегда не очень нравилось, как Эхо выглядят. Идеальные пропорции их тел и лиц казались мне уродливыми. Настоящая красота — в несовершенстве, именно оно делает каждого человека непохожим на других. Может, я сама себя в этом убедила, потому что у меня чересчур широкие плечи и походка как у мальчика. Неважно. Но если все будут выглядеть идеально, тогда никто не будет особенным, ведь быть особенным — значит быть другим, давать миру то, чего никто другой дать не может. А все Эхо были одинаковыми. Моделей было несколько, но все они были одинаково идеальными.

Кожа Эхо не похожа на человеческую, на ней нет пор, следов или шрамов. Черты их лиц симметричны и привлекательны. Некоторым людям это очень нравилось. Во многом благодаря «Вселенской страсти», «Эху Эха», «3.14», «Круговороту любви» и прочим мальчиковым группам, в которых пели Эхо. Они всегда казались мне абсолютной противоположностью чего-то настоящего и по-человечески хаотичного, как, например, «Нео Максис».

Но красота — это нечто большее. Это нечто глубинное. Скрытое в любом живом существе. Нечто, что видят далеко не все. И однажды рассмотрев красоту, они уже видят ее повсюду, потому что, как говорили в старину поэты, красота бесконечна. Красота соединяет человека с вечностью.

Красота не принадлежит машинам. Она не принадлежит Эхо. И все же в этом парне она была, хотя ее было так же сложно заметить, как крошечную складку, на мгновение появившуюся на его лбу.

— Мне так жаль, — сказала я ему. — Что произошло? Почему тебя оставили в сознании? Почему не выключили? Это же пытка. Ты чувствовал боль. Считается, что ты не способен ее ощущать, но любой, кто слышал твои крики, знал, что тебе больно. Прости.

Дэниел надолго закрыл глаза, а когда снова поднял веки, оказалось, что он смотрит на меня. Но это был не тот мальчик Эхо, который спас мне жизнь. Тот, прежний, исчез. Растворился. Абсолютно. Его там не было.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь. Что угодно. Просто говори. Я знаю, что ты меня слышишь.

Я не могла ничего сделать, но чувствовала ответственность за него. Когда кто-то спас тебе жизнь, ты должен ему целый мир. Я коснулась его кожи.

— Ты сказал мне, что встречал Алиссу и что тебя создала женщина по имени Розелла Маркес.

Он снова моргнул.

— Ты хотел мне что-то рассказать об Алиссе. И о дяде Алексе.

Он пристально смотрел на меня, но было сложно сказать, что он на самом деле видел. Внезапно я смутилась.

Его губы зашевелились. Он пытался заговорить.

— Кто ты? — произнес он пустым, бездушным и абсолютно спокойным голосом.

Меня охватило странное чувство. Я чувствовала облегчение, что он хоть что-то сказал, но, с другой стороны, его слова меня расстроили.

— Я Одри Касл. Племянница мистера Касла. Моих родителей убила Эхо по имени Алисса. Ее сделали в «Семпуре», а не в «Касл».

А потом я прошептала:

— Я подозреваю, что в живых я осталась только потому, что меня используют. Я могу помочь ему победить «Семпуру», — и только сказав это, я вдруг с ужасом осознала, что это правда.

Дэниел опять нахмурился. Казалось, он пытается заново научиться человеческой речи. Слегка повернулся ко мне — и это небольшое движение причинило ему огромную боль. Он вздрогнул. Не задумываясь, я осторожно коснулась рукой его лица.

— Не волнуйся, — сказала я. — Мне жаль, что я причиняю тебе беспокойство. Я не хочу тебя тревожить, ты спас мне жизнь.

Мне вспомнилось стихотворение — одно из маминых любимых. Глядя на него, я пыталась представить, что он чувствует, и первая строчка стихотворения возникла сама собой:

— Я есмь — но что я есмь, не знаю; слово / забыто, как я сам для всех забыт…[19]

Его глаза перестали быть такими чудовищно пустыми. В них появилась грусть. Я не знала, что было лучше — грусть или пустота. Я вспомнила тот день в его комнате. Я вспомнила, как он держал меня на руках. Вспомнила его теплое дыхание и нахлынувшие на меня чувства, которые я не должна была испытывать.

А потом я поцеловала его.

Я прильнула к нему и нежно поцеловала в губы.

Это не был романтический поцелуй из глупых фильмов. Это был поцелуй, который ты даришь кому-то, о ком заботишься. Я знала, что уже однажды ошиблась в нем. Знала, что он растерян и ему больно. Знала, что из-за меня он пошел на огромный риск. И все это время пытался меня защитить. В тот момент он был единственным в целом мире, кто меня поддерживал, и я хотела вернуть его к жизни и подарить ему немного заботы.

Я изменилась. Я испытывала чувства к тому, кто технически был машиной. Если машина может развиться до такой степени, чтобы стать почти человеком, значит, и человек может развиться до такой степени, чтобы это понимать. Может быть, это и есть взросление: меняется образ мыслей, сознание становится глубже и ты готов признавать ошибки.

— Ты не такой, как остальные, — сказала я. — Ты отличаешься от них. Ты способен заботиться. Ты чувствуешь боль. Но когда-нибудь ты сможешь почувствовать столько нового и прекрасного… Обещаю тебе.

Он прошептал:

— Одри.

Дэниел знал мое имя. Мое сердце готово было разорваться, ведь я понимала, что помогаю ему вернуться.

Он выглядел так, будто готов был опять заговорить. И он сделал это.

— Он изменил Алиссу, — я не была уверена, что правильно расслышала.

— Что? Что?

Дверь распахнулась, и дядя снова появился на пороге.

— Ну, хватит, голубки, — сказал он. — Время прощаться. Не думаю, что вы еще когда-нибудь увидитесь!

ГЛАВА 14

Дядя Алекс проводил меня в комнату и ушел, заперев дверь. А я осталась сидеть там, закрыв глаза. Как же я себя ненавидела! Я была во власти предрассудков: судила о Дэниеле по тому, что знала об Алиссе и что говорил папа.

Папа. Я вспомнила, что он сказал, когда я видела его в самый последний раз.

— Чудовища ничем не отличаются от нас. Никто не просыпается с мыслью, что он чудовище, даже если уже стал одним из них. Ведь изменения происходят постепенно…

Теперь я поняла, что он говорил о дяде Алексе. А еще я поняла, что не могу просто так сидеть взаперти. Поэтому я встала и пошла к двери.

— Откройся, — скомандовала я.

Никакой реакции.

— Откройся.

Ни малейшего движения.

— Я приказываю двери открыться. Дверь, откройся. Дверь, откройся. Дверь, откройся, откройся, откройся…

Я вспомнила слова Лины Семпуры, обращенные ко мне:

— Открой глаза, девочка. Открой глаза.

На двери была ручка. Старинная и вычурная, оставшаяся с тех времен, когда двери открывали рукой, а не голосовыми или мысленными командами. Я попыталась повернуть ее, но у меня ничего не получилось. Дверь казалась старой, но на ней был установлен электромагнитный замок, и никакой физической силы не хватило бы, чтобы его открыть.

Дядя Алекс меня запер.

Я начала колотить в дверь:

— Выпустите меня! Выпустите меня отсюда!

Никто не пришел. Через некоторое время я услышала, как Яго позвонил по внутренней телефонной связи. Очевидно, он наблюдал за мной из капсулы в своей комнате.

— О, боже, — раздался злой смешок десятилетнего мальчишки, — похоже, ты застряла.

Он похихикал еще немного. Наверное, думал, что сказал что-то очень остроумное.

— Тебе придется подождать, пока твои волосы отрастут до земли. Тогда явится рыцарь, заберется наверх по твоим косами и спасет тебя. Ха! Можно подумать, рыцарю нужна такая чудила, как ты.

— Яго, пожалуйста, помоги мне. Мне нужно выбраться отсюда. У меня клаустрофобия! Дядя… Твой папа запер меня по ошибке. — Я старательно изображала дурочку. Я была почти уверена, что никакой ошибки тут нет, но все-таки у меня оставалась маленькая надежда, что я паникую из-за пустяков.

Открой глаза.

Яго все еще смеялся, но это был фальшивый смех, слишком громкий — чтобы я его непременно услышала:

— Ошибка? Как бы не так! Но если тебе легче, можешь продолжать так думать! Можешь думать вообще что хочешь! Например, что мой отец на самом деле заботится о тебе!

— Он же разрешил мне тут жить, — сказала я.

Мне не нужен был смех Яго по ту сторону двери, чтобы понять, как жалко это прозвучало. Он разрешил мне тут жить. Какой же я была идиоткой. Я как тигр в Зоне Возрождения… И благодарю за то, что меня заперли в клетке?

Я вспомнила строчку из песни «Нео Максис» — «Любовь в клетке» трехлетней давности. «Вот что я помню лучше всего: я была заключенной, а думала, что в гостях…»

Я вспомнила все, что случилось три дня назад, когда я уничтожила Алиссу — или думала, что уничтожила.

Я мчалась на машине и едва могла соображать. Вряд ли в тот момент я смогла бы сказать, как меня зовут. И вот тут-то дядя Алекс мне и позвонил.

Он хотел связаться с моими родителями, чтобы пригласить их на свой день рождения. Наверное, пытался дозвониться домой, но безрезультатно, и поэтому набрал номер холофона в машине.

Но почему именно тогда?

Я пыталась вспомнить, когда дядя Алекс последний раз звонил, чтобы поговорить с родителями. На Рождество? Может быть, да, а может, и нет. Они очень давно не общались. И какова вероятность, что он совершенно случайно звонил сразу после их гибели? Математика никогда не была моей сильной стороной, но даже мне было ясно: слишком много совпадений.

Допустим, дядя Алекс был экстрасенсом. Допустим, допустим… Я снова подумала о Дэниеле. Он хотел рассказать мне что-то еще до того, как хаунды набросились на него и повалили на землю.

— Помни, — сказал он. Но о чем?

Я не знала.

Я попыталась успокоить мысли, которые беспорядочно метались у меня в голове. Я была напугана и знала, что могу избавиться от страха, надев нейродетекторы, которые лежали на комоде у моей кровати. Они помогли бы мне успокоиться за несколько секунд. Но мысль о том, чтобы успокоиться, была страшнее всего. Потому что страх никогда не возникает на пустом месте.

Он помогает выживать.

ДЭНИЕЛ

Дневник воспоминаний 2

ГЛАВА 1

— Te pareces mucho a él,[20] — сказала Розелла, вздохнув. — По крайней мере, именно так, каким я его представляла.

— Кого? — спросил я. Но она не ответила.

А потом принялась кругами ходить по комнате, прикусив нижнюю губу и что-то нашептывая себе под нос. Я не понимал, что происходит. Но для себя обозначил ее поведение как беспокойство.

Через шесть минут и пятнадцать секунд Розелла глубоко вздохнула, как будто приняла какое-то решение. Достала из кармана маленький черный контейнер в виде цилиндра. Подошла ко мне и попросила протянуть левую руку ладонью вверх.

Я так и сделал. Она сжала мое запястье и нажала кнопку на черном цилиндре. Показался маленький медный диск. Я знал, что медь — это прочный, ковкий, не поддающийся коррозии метал, занимающий второе после серебра место по жароустойчивости.

Когда медный диск выпал из цилиндра мне на запястье, я почувствовал какую-то неуверенность.

Неуверенность — еще одно странное ощущение.

— У каждого Эхо есть два клейма, — объяснила Розелла. — Отметка производителя и идентификационный номер. Первую никто не видит, а номер виден всем. Отметку производителя ставят в капсуле, а номер — позже.

Через несколько секунд я почувствовал, как жар клейма опаляет мою кожу. Глядя в окно, за которым занимался еще один жаркий безоблачный день, я чувствовал сильную, всепоглощающую боль. Я даже не удержался от крика. Я вспомнил боль, которую ощутил в капсуле. Она была все так же сильна. Ее интенсивность абсолютно не зависела от информации, поступающей в мой мозг. Розелла еще раз нажала на цилиндр, и диск, отделившись от моей кожи, вернулся обратно. И она отпрянула от меня, как будто в испуге.

— О боже, — сказала она. — Я сделала это. Я действительно это сделала.

Диск оставил темно-розовый шрам в форме круга с буквой «Э» внутри. Затем Розелла осмотрела мое плечо. На нем были буквы и цифры. Ее имя и мой идентификационный номер. Она показала его мне — я увидел отражение в зеркале:

Разработан Розеллой Маркес (B-4-GH-44597026-D) для корпорации «Касл»

— Эта отметка автоматически сделана в капсуле, в лаборатории, — объяснила она. Вдруг ее осенило: — Должно быть, именно это тебя и пробудило!

В тот момент это противоречило тому, что я знал:

— Эхо не пробуждаются к жизни. Их включают. Я живой?

— Я… Я не знаю.

Она была напугана. Я понял это по ее расширившимся зрачкам. Это был страх вперемежку с любопытством.

— У меня была мечта, — сказала она. — Много лет у меня была эта мечта. Создать нечто, настолько близкое к живому существу, что никто не заметит разницы. И моя мечта только что сбылась. И знаешь что? Нет ничего страшнее, чем сбывшаяся мечта.

Она встала и, попятившись, налетела на стол. Остановилась, пытаясь перевести участившееся дыхание.

— Ты чувствовал боль, — сказала она.

— Да. Значит, я не Эхо?

— Нет. Ты Эхо. Ты Эхо. Но обычный прототип не очнулся бы сам в капсуле. Ты вообще ничего не должен был ощущать до запуска «запальника». Ты не должен был чувствовать страх. Ты не должен был увидеть «отчаяние» в абстракции. И уж тем более, не должен был испытывать боль.

— Тогда откуда же она взялась?

— И вопросы! — она запустила пальцы в волосы. — Ты не должен задавать вопросы. У тебя не должно быть любопытства. Твое положение не должно вызывать у тебя вопросов. Ты должен просто быть. Существовать. У тебя есть знания, но нет мыслей. Ты совершаешь действия, но без эмоций. Ты служишь, но без вопросов. Это основополагающие принципы Эхо. И я их разрушила. Я пыталась их разрушить, но… но… никак не ожидала, что у меня получится!

Она и плакала, и улыбалась. Потом налила в стакан сорок три миллилитра жидкости медного цвета. Я почувствовал запах ячменного солода и алкоголя и пришел к выводу, что это виски. Розелла продолжала:

— Hay algo que quiero contarte… Я хочу кое-что тебе рассказать. Надо все объяснить. Понимаешь, ты единственный в своем роде. Таких Эхо, как ты, больше нет. И никогда не было. Никогда, пипса! Я даже не думала, что можно создать такого, как ты, но всегда об этом мечтала. Я потеряла ребенка. Мальчика. Он умер во сне, когда ему было десять месяцев. Его звали Даниель. Это наше семейное имя. Второе имя моего дедушки. И оно всегда должно быть вторым. Но я нарушила эту традицию. Он был таким же светловолосым, как его отец. Это нагоняло на меня глубокую печаль. А потом начались проблемы с мужчиной, который тогда был со мной, и все пошло наперекосяк. Его звали Альфредо, и он был ублюдком. Это все, что о нем нужно знать. Потом… много времени спустя я пыталась себя уничтожить: резала себе руки, чтобы боль заглушила мои терзания. Но физическая боль — ничто по сравнению с душевной. Смотри…

Я увидел на ее руках белые шрамы.

— Мне пришлось обратиться за помощью к врачу, но я так никогда и не оправилась. Единственное, что меня хоть как-то успокаивало, — это работа над тобой. Ну, и виски. Видишь ли, я хотела создать Эхо, обладающего эмоциями и чувствами. Я много работала над тобой. Это был заказ Алекса Касла. Ему нужен был сильный и подвижный Эхо, с математическим складом ума и мощными способностями к вычислениям. И я решила, что именно ты будешь лучшим вариантом. Мне выделили огромные средства, и я начала полномасштабную работу. Я играла в бога, повышала уровень игры, не спала ночами. Совершенство, совершенство, совершенство!.. Да. Si. — Она сдвинула брови. — Я жила на энергетических таблетках и виски и на этой глупой мечте. Me pasé.

— А есть еще такие, как я?

— Нет. И не может быть. Ты создан иначе. Твой код — не такой, как у всех Эхо. Да, на 99,9 процента — это все-таки программный Эхо-код. Но было кое-что еще.

— Кое-что еще?

Она поколебалась. Сжав губы, она медленно выдохнула воздух. Люди часто так делают, пытаясь успокоиться или набраться храбрости. Ее пальцы теребили медальон на шее, передвигая его туда-сюда на цепочке.

— У тебя те же знания, та же способность к быстрому обучению, та же скорость, та же сила и рефлексы, что и у всех Эхо, но я сделала тебя другим. Mira eso — посмотри на это.

Она сняла золотой медальон и откинула крышечку, чтобы показать мне содержимое. Внутри лежал светлый локон. Тридцать один волос.

— Это волосы Даниеля. Моего мальчика.

Я смотрел на локон и начал понимать, в чем дело. Даже без идеально сохранившихся фолликул волосы содержат митохондриальную ДНК. И хотя в ней меньше информации, чем в нуклеарной, которая заключена в ядре клетки, зато есть особая программа, с помощью которой можно все рассчитать и сложить детали головоломки.

— Ты не он, — сказала Розелла. — Ты Эхо. Но я добавила волосы в состав, с помощью которого ты был сделан. Жидкость, созданная на основе кода. Это значит, что в тебе есть его частица — так же, как в этом медальоне. Ты — ожившее воспоминание. Ты Эхо… и эхо. И в то же время ты остаешься самим собой. Ты некто абсолютно новый. У тебя есть сила и интеллектуальные способности, не доступные людям, а еще мечты и эмоции, которых нет у других Эхо. Вся разница в этой одной десятой процента. В этом все — es todo. Все дело в этом. Это как… как… — Она неуверенно улыбнулась. — Это как трещина в двери, через которую проникает свет и озаряет всю комнату. Ты лучший в обоих мирах. Ты последний виток эволюции.

Ее слова меня не успокоили. Напротив, я чувствовал себя подавленным. Казалось, будто внутри меня разверзается пустота. Я назвал ее одиночеством. А затем появился страх. Я забеспокоился, вспомнив о клейме на моем плече — «Для корпорации „Касл“».

— Что со мной будет?

Розелла посмотрела на крест, висевшей на стене, и на маленькую фигуру умирающего человека. А потом заглянула в мои глаза и, должно быть, заметила страх, потому что сказала:

— Ничего, Дэниел. С тобой ничего не случится. Я уже потеряла одного Дэниела. Я не потеряю тебя. Тебя не продадут. Ты можешь остаться здесь и жить со мной. Я скажу мистеру Каслу, что нужна доработка, что произошла какая-нибудь ошибка… И я попытаюсь исправить ее, но у меня ничего не получится. Все будет в порядке, я уверена.

Она говорила так, как будто хотела убедить себя не меньше, чем меня. Но мне хотелось ей верить. По крайней мере, той части меня, что была человеческой.

— Надеюсь, — ответил я. Я вполне мог быть первым за всю историю Эхо, который использовал слово «надежда». Но я знал, что надежда очень хрупка, и сломать ее так же легко, как разорвать человеческий волосок.

ГЛАВА 2

Сначала все шло хорошо. Однажды Розелла позвонила мистеру Каслу (к счастью, я не присутствовал при разговоре) и получила дополнительное время на «доработку». Конечно, она не собиралась этим заниматься, за что я был очень ей благодарен.

Я жил с Розеллой и ее больным дедушкой. Содержать меня было не дорого, ведь я был Эхо. Я существовал на растворе из воды и сахара: пятьсот миллилитров в день. И еще сто двадцать две минуты подзарядки, так называемого «сна», ночью.

Когда Розелла уезжала на работу на свой склад в Валенсии, я заботился об Эрнесто и наблюдал за игуанами — их держали вместо домашних животных. Когда я выходил из дому, то видел длинную струйку дыма, тянущуюся к небу. Пахло серой. Дымом тянуло из города Катадау. Позже я узнал, что испанское правительство уничтожило Катадау два месяца назад. Но огонь так и не погас. Это был вечно горящий город.

Пожар не был виден — только его зарево. Но из-за палящего солнца казалось, что все кругом охвачено огнем. Я чувствовал жару. Зной не обжигал мою кожу так, как человеческую, особенно с таким типом пигментации, как у меня. У меня не мог развиться рак. (Еще один известный мне факт: единственной разновидностью рака, которая до сих пор встречалась у людей после прорыва в области регенерации Т-лимфоцитов в XXI веке, был рак кожи. Он был особенно распространен в тех европейских странах, где температура воздуха очень сильно выросла за последние сто лет — как в Испании. Климат в других странах, например в Британии, Новой Германии, на всем Скандинавском полуострове, в Северной Франции, Канаде и большей части США, стал более влажным. Там чаще всего было пасмурно, случались ураганы, так что рак кожи не был глобальной проблемой. Но светлокожим людям в Испании, Италии или к югу от Австрии следовало быть осторожными.) Жара доставляла неудобство даже Эхо вроде меня. Из-за нее я быстрее терял жидкость, иногда мне требовалось больше пятисот миллилитров воды. Из-под крана я не пил — Розелла держала бутылки с водой в холодильнике.

Мы были отрезаны от внешнего мира. Наша вилла была самой обыкновенной. Внутри пахло глиной и кислым молоком. Очевидно, так было и тридцать лет назад, когда Розелла сюда переехала; никаких технических новинок с тех пор тут не появилось.

— Правительство хочет уничтожить наше жилье, — рассказывала женщина. — Каждый день я жду, что они выпустят в нашу сторону снаряд-локатор. Они даже не будут использовать технологии на основе антивещества. Обойдемся и без дорогостоящей бомбы! Они хотят избавиться не только от домов, но и от тех, кто в них живет.

— Почему?

— По их мнению, здесь живут маргиналы. Бывшие заключенные и прочий сброд. Люди, которым не нужны идентификационные номера и деньги. Любое правительство боится бедняков, ведь им нечего терять.

То, что Розелла бедна, казалось мне невероятным. Меня запрограммировали верить, что люди получают достойное вознаграждение за свои таланты, а Розелла несомненно была одной из самых талантливых.

Большую часть времени я проводил на улице, глядя на плоскую бесплодную землю, сорняки, голые деревья, игуан и поднимающийся вдалеке дым. Иногда по вечерам ко мне присоединялся Эрнесто, если ему хватало сил. Мы разговаривали по-испански.

Он рассказывал об игуанах.

Вот что я узнал от него: если ящерицу поднять за хвост, он отвалится и игуана сбежит, а потом у нее отрастет новый хвост.

— Иногда, чтобы выжить, приходится жертвовать частью себя, оставлять что-то позади…

Еще он говорил о земле.

— Раньше здесь были рисовые поля, — рассказывал он, борясь с одышкой, которая усиливалась от жары. Каждый раз, делая вдох, он морщился, как будто воздух резал его легкие. — Самые большие поля в Европе. Это было много лет назад, во времена моей молодости. До того, как солнце стало злым.

И вскоре он снова начинал кашлять и хрипеть, и ему приходилось возвращаться в дом, спасаясь от раскаленного вечернего воздуха.

Мы жили почти в полной изоляции. Поблизости не было ни одного магнитного трека, поскольку считалось, что тут никто не живет. Розелла ездила на работу по самым обычным дорогам. Ими пользовались единицы, а последняя наземная машина была выпущена 15 марта 2076 года, за тридцать один год до введения в эксплуатацию первого магнитного трека, который позволил людям перемещаться в сто раз быстрее, чем раньше.

Машине Розеллы было почти шестьдесят лет. Древняя развалюха — четырехколесный электромобиль с максимальной скоростью не более трехсот шестидесяти километров в час. Наземные дороги были опасными. Их не ремонтировали годами, и теперь они пришли в совершенно плачевное состояние. Во многих местах солнце буквально расплавило асфальт. Эрнесто рассказал мне еще кое-что, и это вызвало у меня тревогу.

Он сказал, что иногда убийцы и бандиты ездили по этим раздолбанным, не охраняемым наземным дорогам в поисках не только заброшенных вилл, где можно поселиться, но и людей, которых можно покалечить или обокрасть.

Я начал беспокоиться о Розелле.

Когда я поделился с ней своими мыслями, она призналась, что боится только одного жуткого бандита, но он не ездит по наземным дорогам. Тогда я не понял, о ком она говорит. Зато сейчас — знаю.

В доме были старые книги, и я их читал. Большинство из них были на испанском. Я прочитал роман, который назывался «Дон Кихот». Его автором был Мигель де Сервантес. Я читал стихи Федерико Гарсия Лорки и рассказы Хорхе Луиса Борхеса.

Я прочел повесть о любви, и мне стало грустно, потому что я никогда бы не смог влюбиться.

И сказки я тоже читал. Они мне нравились больше, чем все остальное, особенно «Спящая красавица» братьев Гримм. Меня чем-то утешала история о принцессе, уколовшей палец о веретено, а затем уснувшей на сто лет. Заклятие, наложенное злой волшебницей, мог снять только принц, который ее поцелует. Меня обнадеживало то, какой длинный путь ему пришлось проделать, чтобы добраться до нее и пробудить к жизни. Ему пришлось пробираться сквозь волшебный лес, заросший ежевикой и терновником. Он хотел найти принцессу, и сделал это. Эта история даже такую машину, как я, заставляла чувствовать себя человеком.

С Эрнесто я говорил и о том, каково это — быть человеком. Он твердо верил: если ты был хорошим человеком, то попадешь на небо, а если нет — то в ад.

Я следил, чтобы Эрнесто принимал лекарства. Еще я готовил еду для Розеллы, когда она возвращалась домой с работы. Простые блюда из дешевых продуктов, которые она покупала на рынке в Валенсии (рис, синтетические ветчина и рыба). Ничего из этого я не пробовал, но готовить мне нравилось. Очень много времени я проводил, сидя на солнце с гитарой Розеллы. Я быстро научился играть, и мне нравилось, что музыка делала со мной. Она заставляла меня испытывать эмоции, которые не были предусмотрены программным кодом.

— Мистер Касл выбирает прототипы, которые ему нравятся, — объяснила Розелла, когда мы как-то раз сидели ночью на старой деревянной скамейке и смотрели на мутные огни Валенсии, мерцающие на горизонте. — Потом он тестирует их в своем огромном лондонском доме. Если они кажутся ему удачными, его компания запускает их в производство. Их изготавливают миллионными тиражами и используют для работы по дому и на производствах всего миру. Некоторые из них универсальны. У других есть специальное назначение. Например, есть Эхо, которые наделены огромной силой. Есть и такие, что созданы для выполнения особенно сложных заданий. А некоторые служат исключительно охранниками, садовниками, поварами или нянями.

— А я? — спросил я. — Для чего создан я?

— Я хотела, чтобы у тебя все получалось одинаково хорошо. В тебя было вложено больше средств, чем в остальных, и я работала над тобой в десять раз усерднее, чем над любым другим прототипом. У тебя есть маркировка на плече, но я всегда знала, что никогда тебя не отдам. Вот почему я привезла тебя сюда. Вот почему той ночью я приказала другому Эхо забрать тебя со склада и отнести в мою машину. Я сделала это потому, что не хотела, чтобы он когда-нибудь о тебе узнал.

— Кто он? Мистер Касл?

Розелла кивнула. Казалось, она была чем-то взволнована.

— А что, если он все-таки обо мне узнает? — спросил я.

— Ну, полагаю, он заберет тебя в Лондон, в свой дом — как и других. Заставит работать на него. Если будешь хорошо справляться, останешься у него. А твой внекомпьютерный код используют, чтобы изготовить таких же Эхо, как и ты.

— Нет, — сказал я. — Я имею в виду, что будет с тобой?

Она пожала плечами, но выглядела при этом напуганной:

— No es problema tuyo — это не твоя проблема. Не беспокойся.

Но я все равно беспокоился. И когда Розелла отправилась спать, я еще долго сидел на улице и сочинял успокаивающие мелодии на ее гитаре.

ГЛАВА 3

Это была очень простая жизнь. И она мне нравилась. Мне нравилась моя роль, я сам ее создал. Розелла никогда не просила меня готовить еду, или развлекать Эрнесто музыкой и разговорами, или читать ему вслух (он всегда хотел слушать один и тот же рассказ Борхеса El Jardin de Senderos que se Bifurcan — «Сад расходящихся тропок»; казалось, он доставлял ему огромное удовольствие). Розелла не просила меня давать воду, зеленые листья и папайю игуанам, но мне нравилось это делать, и нравилось наводить порядок в доме.

Иногда мне было одиноко.

— Это вполне объяснимо, — говорила Розелла. — Ведь ты один такой в целом мире. Ты Эхо, усовершенствованный компьютеризированный человекоподобный организм.[21] Эхо очень много. Но такого, как ты, больше нет.

И правда — я не был ни человеком, ни обычным Эхо. Будь я просто Эхом, я бы не знал, как это — чувствовать себя одиноким.

— Меня мучает чувство вины, — сказала она. — Иногда я задумываюсь, стоило ли тебя создавать.

Я не хотел, чтобы Розелла чувствовала себя виноватой:

— Я рад, что ты меня создала, потому что я могу читать истории, слушать музыку и смотреть на звезды. Подумать только, ведь всего этого со мной могло и не случиться.

Розелла улыбнулась мне. Ее глаза сияли гордостью. И в этот момент мы услышали в доме кашель. Вбежав в комнату Эрнесто, мы увидели на простынях кровь, которая текла у него изо рта.

— Tranquilo,[22] — сказал он, пытаясь успокоить Розеллу и уверяя, что с ним все в порядке.

Потом Розелла плакала. А я задумался: стоило ли жить по-настоящему и любить, если жизнь и любовь причиняли боль? Конечно, это был человеческий вопрос. И он вполне мог быть древнейшим из них. Я не был человеком. Фактически — вернее, технически — я даже не был живым. Я был просто включен. Машина, обладающая эмоциями. Да, я любил Розеллу, и, пожалуй, Эрнесто тоже — ведь невозможно любить кого-то и не любить при этом людей, к которым они привязаны. Любовь распространяется легко. Вот что меня удивляло: почему в мире царит такой хаос, если любовь так легко распространяется?

А следующей ночью случилось нечто ужасное.

В 2:46, лежа на своем футоне, я услышал гул, который становился все громче. Я не хотел будить Розеллу — она и так не высыпалась. Я подошел к окну и посмотрел на небо.

Мне, в отличие от людей, не нужны информационные линзы, чтобы видеть в темноте. Розелла запрограммировала каждого Эхо так, что в наших глазах множество продвинутых фотодетекторов и в семь раз больше пигмента родопсина (позволяющего видеть в темноте), чем в глазу человека.

И я увидел в небе нечто, приближавшееся к нам со скоростью двести семьдесят метров в секунду. Что-то небольшое. Я вычислил угол и пришел к выводу, что этот предмет нацелен на наш дом и достигнет его через четырнадцать секунд.

— Розелла! — закричал я, помчавшись в спальню Эрнесто.

— Si?

— На нас что-то падает!

Мы едва успели выскочить из дома. Прогремел взрыв. В ночи разросся огненный шар, потом поднялся столб дыма. Мы ощущали его жар, но ранены не были. Эрнесто начал задыхаться — но скорее от испуга, чем из-за дыма.

— Чертово правительство! — воскликнула Розелла, глядя на пламя и дым. — Они хотели нас убить! Не просто уничтожить дом, а убить нас!

Она яростно ругалась на испанском. Потом она вспомнила о чем-то, помчалась за дом и впала в еще большую ярость, увидев мертвых игуан.

ГЛАВА 4

Той ночью мы ехали на машине. Нам пришлось это сделать. Нужно было добраться до склада прежде, чем встанет солнце, иначе жара убила бы Эрнесто. Мы видели и слышали другие взрывы. Атаке подверглись все дома в этой местности.

Все это было опасно, особенно брать меня с собой, и я сказал Розелле, что ей не обязательно это делать.

— Нет-нет, никакого риска. Мистер Касл никогда не приезжает без предупреждения. Я всегда успею спрятать тебя куда-нибудь на пару минут, если он приедет из Лондона…

Итак, это был наш новый дом. Лаборатория. Огромный трехэтажный склад из полупрозрачного бетона, стоящий на холме, на окраине города, площадью сто сорок восемь на сто двадцать метров. На первом этаже стояли двадцать пять кубовидных сосудов, включая тот, в котором создали меня. Наверху был офис Розеллы. В подвале стояла разная аппаратура, с помощью которой меня разработали, а также печь для кремации.

— Я не хочу, чтобы ты спускался вниз, — сказала мне Розелла.

— Почему?

— Я думаю, тебе не стоит видеть, как создают Эхо. И как создали тебя.

— Хорошо, — согласился я.

Некоторое время Розелла молча смотрела на меня, потом сказала:

— Но я хочу, чтобы ты запомнил номер. Хорошо? Ты можешь запомнить его для меня? Восемь… четыре… два… девять… ноль…

— Да, но зачем он мне?

Она вздохнула. Ее лицо было торжественным.

— Узнаешь, когда придет время.

Было много вещей, о которых Розелла мне не рассказывала или рассказывала не все. Она все чаще что-то бормотала себе под нос. А еще она замкнулась и заставляла меня выходить из комнаты всякий раз, когда разговаривала по холофону о своих делах. Один раз до меня долетели обрывки слов:

— Да, я начала работу над ней, но вы знаете, как это опасно. Если мистер Касл узнает, у меня будут большие неприятности.

Она заверила Эрнесто, что через пару недель все наладится. После нашего бегства старик с трудом приходил в себя и еле мог говорить, но Розелла повторяла:

— У нас будет новое жилье. И скоро появятся деньги.

— От Касла? — встревоженно спросил Эрнесто. Я не совсем понял, почему он так волнуется.

— Не переживай, — ответила Розелла. — Я кое над чем работаю…

Мы спали на футонах в офисе наверху. Для меня это было нормально, ведь мне требовалась всего лишь короткая подзарядка, но Эрнесто очень мучился. Он постоянно просыпался и кашлял кровью. И Розелла все больше уставала. В те редкие часы, когда им с Эрнесто удавалось заснуть, я стоял у окна и смотрел на улицу.

Со всех сторон нас обступали огни города. По трекам мчались магнитомобили-транспортировщики. Яркие слоганы и голограммы реклам мерцали в небе. Испанские слова вперемешку с названиями брендов, и один встречался чаще остальных: Касл, Касл, Касл. Множество голубых замков с тремя башнями. Вдалеке виднелось море, отражавшее лунный свет.

А потом случился этот звонок…

Рабочий стол Розеллы начал мерцать.

— Немедленно прячься, — скомандовала она.

Но было слишком поздно.

Это был ускоренный звонок; над столом возникла голограмма мужчины с темными волосами, одетого в черный костюм.

— Розелла? Все сроки сдачи следующего прототипа уже вышли.

— Знаю, мистер Касл. Но он все еще не готов. Я допустила какую-то ошибку. Мне нужно еще над ним поработать.

— Розелла, не ври! Ты лучший дизайнер из всех, что у нас есть. Ты никогда не ошибаешься. Ты обещала, что закончишь три недели назад. Я вижу его прямо сейчас, и он выглядит вполне готовым. Настолько готовым, насколько это возможно. Еще один великолепный прототип. Он стоит тех денег, что в него были вложены. Ты слишком много сомневаешься. Тебя слишком сильно терзают муки творчества. С ним все будет в порядке. Он поживет у меня два месяца, и если все пойдет хорошо, мы сделаем с него множество копий.

— Это плохая идея, мистер Касл.

— Почему?

— Он способен испытывать эмоции, чувствовать боль.

После этой фразы мистер Касл с удивлением, если не сказать — с жадностью посмотрел на меня.

— Ну, разве это не изумительно? Розелла, ты сама себя превзошла!

Она пропустила комплимент мимо ушей:

— Я ошиблась при обработке данных. Он может быть непредсказуемым, а значит, потенциально опасен. А уж с этической точки зрения…

Голографический мистер Касл только рассмеялся:

— Этическая точка зрения! Довольно занятно слышать это от тебя.

Было заметно, что Розелла взволнованна и даже испугана.

— Что вы имеете в виду?

— Вранье — это не слишком-то этично.

— Вранье?

— Я знаю, что ты работаешь на «Семпуру».

— Кто вам это сказал?

— Это неважно. Сколько же они платят тебе, если ты решилась нарушить контракт?

Розелла побледнела. Теперь мне стали понятны причины ее скрытности. Вот почему она просила меня выйти каждый раз, когда ей звонили или у нее была деловая встреча. Я чувствовал ее ужас, хотя она отчаянно пыталась его скрыть.

— Мистер Касл, прошу вас… Это неправда.

— У меня надежные источники. Не волнуйся. Я все понимаю. Ты много и тяжело работаешь, а я слишком мало тебе плачу. Так? Ты должна заботиться о дедушке, который очень болен. Твой дом уничтожили. Тебе, должно быть, приходится трудно.

— Мистер Касл, пожалуйста…

— Пятнадцать лет назад, Розелла, ты была никем. О тебе никто не знал. Молодой дизайнер мечтает свободно творить! Я дал тебе эту свободу. И ты подписала контракт, не подлежащий расторжению. Со мной. На всю жизнь.

— Я знаю, знаю и никогда его не нарушу.

— Ты заработала для меня миллиарды… Должно быть, тебя это расстраивает. Я могу понять, почему тебе захотелось укусить руку, которая тебя кормила. Особенно учитывая тот факт, что тебе больше негде жить. Не представляю, как ты справляешься там, на складе.

В лице Розеллы не осталось ни кровинки. Я заметил, что даже кончики ее пальцев побледнели, а ладони взмокли от пота.

— Послушайте, со мной действительно связывались из «Семпуры», но я ничего для них не делала.

— А теперь ты послушай меня, Розелла. Если ты нарушила контракт, то у тебя очень большие неприятности. Понимаешь? Я могу устроить тебе огромные проблемы. Могу посадить тебя в тюрьму. Ты ведь знаешь, каковы тюремные охранники? Ты же сама создавала прототипы. А твоего деда выбросят на улицу.

Розелла смотрела на мистера Касла. Было слышно, как старик стонет во сне.

— Конечно, я это знаю. И я никогда не стала бы так рисковать.

Мистер Касл улыбнулся:

— Не переживай, я не думаю, что ты настолько глупа. Но знаешь, просто для своего спокойствия, я, пожалуй, тебя навешу. Прямо сейчас. По новому треку от Лондона до Валенсии я доберусь к вам всего за пару минут. Жди меня вместе с этим Эхо. Я скоро буду.

ГЛАВА 5

Розелла говорила все быстрее — семьдесят два слова в минуту. Она рассказала мне, что Алекс Касл — глава известной корпорации, могущественный и жестокий человек. И теперь у нее большие проблемы. Розелла попросила меня пойти с ней вниз, к сосудам.

Она сказала, что я нужен ей, чтобы кое-что сделать.

Нужно вынуть Эхо из сосуда номер 11.

— Убрать консервирующий гель, — распорядилась она. На емкости в форме яйца зажегся зеленый индикатор, сигнализирующий о том, что команда выполнена. — Откройся.

Сосуд открылся. Внутри была женщина Эхо, без одежды; на вид ей было лет тридцать по человеческим меркам. Ее глаза были закрыты, она стояла внутри сосуда, еще не пробудившись.

— Вот каким ты должен был быть, — сказала Розелла. — Спящим. Бессознательным. Не испытывающим страха.

Я кивнул.

— Кто она?

— Прототип для «Семпуры» — для конкурента компании «Касл». Это новая моделью Эхо, домашний помощник. Мне обещали за нее миллион союзных долларов. Ее зовут Алисса.

Я достал Эхо из яйца. В руках у Розеллы оказался «запальник» для прототипов, который она собиралась запустить в ухо Алиссы. Она тихо сказала что-то сама себе по-испански, а потом повернулась ко мне.

— No… nopuedo… Я не могу. Внизу, в подвале есть печь для кремации. Отнеси ее туда. Ее нужно уничтожить.

Подвал. Место, куда она не хотела меня пускать. Розелла хотела убрать «запальник» обратно в коробку с аэрогелем, но руки у нее так тряслись, что она уронила его на пол. И в ту же секунду «сороконожка» вскарабкалась по моей ноге и перебралась на Алиссу.

— О, нет! — воскликнула Розелла. — Останови ее!

Но я не успел. «Запальник» двигался со скоростью один метр за 0,23 секунды и уже забирался в ухо Алиссы. «Запальники», как я узнал позже, не были обычными микророботами, похожими на многоножек. Их задача заключалась в том, чтобы поместить неокортекс[23] в ближайший, находящийся в спячке мозг Эхо и «запалить» его, пробудить к жизни. Или к существованию, которое было очень похоже на жизнь.

— Иди в подвал, — торопила меня Розелла, вне себя от волнения, — и брось ее в печь для кремации, пока она не проснулась.

— Но если я не успею?

— Все равно сделай это! — Она заплакала. — Если ты ее не уничтожишь, случится страшное. Она не должна попасть на глаза Каслу. Если он ее увидит, то поймет, что я нарушила контракт, и я все потеряю. Кроме того, я должна уничтожить ее программу, а для этого мне нужно быть в капсуле. У нас очень мало времени. Иди же, иди!

Но я не смог этого сделать.

Я собирался бросить Алиссу вниз, в круглую дыру в полу, в прохладную смертельную темноту печи для кремации, когда ее глаза открылись. Она очнулась. Я ждал, что она спросит, где она, или кто я такой, или кто она такая. Но она молчала. Она была не такая, как я. Ей был неведом страх. Она была просто полна знаний и готова выполнять свои обязанности. Я мог швырнуть ее вниз, во тьму, и смотреть, как она превращается в ничто; и это не имело бы никакого значения. Она бы ничего не почувствовала.

Я жалею, что не сделал этого.

Из-за Одри. Из-за Розеллы. Из-за Эрнесто. Да, я жалею, что не сделал этого.

Но тогда я не мог знать, как все обернется. Я не мог быть уверен ни в чем, кроме моих собственных мыслей — и даже к некоторым из них следовало прислушиваться с осторожностью.

Я услышал голос. Мистер Касл говорил по внутренней телефонной связи:

— Эй, кто-нибудь дома?

Я держал Алиссу, глядя ей в глаза.

— Он пришел за нами, — сказал я.

ГЛАВА 6

— Информация обработана, — произнесла Алисса, посмотрев на меня пустыми глазами.

Я осмотрел подвал — нельзя ли где-нибудь спрятаться. Он был забит под завязку. Компьютеры, мозговые тестеры, какие-то жидкости в огромных банках, два выключенных робота, кучи железа и силикона, хирургические инструменты. Пласты синтетической кожи лежали на столе. А еще там была старая гитара Розеллы.

И еще кое-что.

На полу лежала маленькая коробочка.

Я знал, что это за предмет и зачем он нужен, хотя раньше и не видел ничего подобного. Это был самоуничтожитель. В лабораториях, занимающихся созданием Эхо, его использовали как устройство, обеспечивающее безопасность. Если в результате сбоя Эхо выйдут из-под контроля, то дизайнер, в данном случае Розелла, должен выкрикнуть код. И тогда склад в ту же секунду исчезнет вместе со всеми Эхо и вообще всем, что внутри. Все будет дезинтегрировано, превратится в небытие, как будто провалившись в черную дыру. Осталась бы только коробочка.

На коробочке не было номера. Но я понял, что он в моей голове. Его дала мне Розелла: восемь, четыре, два, девять, ноль. Меня пугала мысль о том, что в моей власти уничтожить себя, мистера Касла, Розеллу и все, что тут находится.

Я осмотрелся, но спрятаться было негде. Так что оставалось только надеяться, что Розелле удастся уговорить мистера Касла уехать, не спускаясь в подвал.

Но ему и не надо было спускаться. Достаточно было просто позвать Эхо по имени.

— Алисса!

(Меня удивило, что он знал ее имя. Тогда я еще не догадывался, что Алекс Касл знает все.)

— Алисса! Ты ведь Алисса? Будь умницей и крикни: «Я здесь!»

Я прошептал:

— Тихо, ни звука — он опасен.

Но, конечно, я был всего лишь Эхо, а мистер Касл — человек. И мои просьбы не могли тягаться с его приказами.

Я увидел, как ее рот открылся. Слова достигли моих запей с громкостью восемьдесят семь децибел.

— Я здесь!

Так все и началось. Вернее, закончилось.

ГЛАВА 7

— Восемь… четыре… два… девять…

Иногда я жалел, что не назвал последнюю цифру. Ноль. Ничто, которое обратило бы нас в ничто. Но тогда я и вправду не собирался произнести код полностью. Зачем? Откуда мне было знать, сколько всего будет потеряно?

Мистер Касл прибыл с роботом-полицейским ростом двести двадцать сантиметров, и, судя по тонкой магнитной пленке на поверхности, сделали его из титана. Он вошел и пригрозил убить меня, если я не буду повиноваться приказам. Мы поднялись на левиборде.

— Ага, — сказал мистер Касл, увидев Алиссу, — а вот и ты. Обнажена, как и задумано богом, или, точнее, Розеллой. А теперь я хочу, чтобы ты вернулась в свой сосуд.

Она так и поступила, когда Розелла указала ей на нужное яйцо. А потом мистер Касл объяснил, чего он хочет от дизайнера.

— Ты изменишь ее. Внешность останется прежней, но в программе будет глюк, который невозможно обнаружить в течение первых пяти недель. Подробности позже. И я знаю, что ты сделаешь это для меня.

— Почему это?

— Ты не такая, как я. Ты заботишься о своей семье. О своем дедушке. Ты хочешь для него самого лучшего, а если выполнишь мое распоряжение, получишь не только дом на севере, подальше от здешней жары, но и лучшее лечение, которое только можно купить за деньги. А если откажешься, то… Пока-пока, дедуля! И все остальное тоже.

Он вдруг рассмеялся.

— «Семпура» действительно ненадежная компания. Они совсем не беспокоятся о безопасности клиентов. Ты, например, знала, что они тестируют прототипы на клиентах, не ставя тех в известность?

— Откуда вы это знаете?

— На меня работают очень талантливые хакеры. В Кембридже. Им не составило бы труда взломать твой компьютер и изменить Алиссу так, что ты даже не узнала бы об этом. Но мне кажется это немного нечестным и коварным. А я ведь совсем не похож на тебя, Розелла. Если я заключаю с кем-то контракт, то предпочитаю действовать с этим человеком в открытую. Я не прикажу своим людям изменить Эхо, пока они находятся в своих сосудах. Я приеду и поговорю с тобой. И буду с тобой честен. Ты же хорошо знаешь английский, Розелла. Уверен, ты все поняла, si?

Он явно наслаждался своим превосходством. Сейчас мне ясно, что настоящей причиной, по которой он не приказал своим хакерам изменить Алиссу, была жестокость. Ему хотелось заставить Розеллу в полной мере почувствовать вину и боль — и, конечно, она их испытала, когда все уже было кончено. Будь я существом, полностью лишенным эмоций, я не смог бы это понять. Способность чувствовать помогает не только понимать любовь, но и распознавать зло, ведь оба эти чувства иррациональны.

— Да, — сказала Розелла, — я поняла.

— Но я не сотрудничаю с «Семпурой», поэтому мы взломали их систему. Если я захочу, то всегда смогу узнать, кто заказал продукцию и куда ее доставят. Я даже могу предположить, кто будет самым вероятным получателем новой и — ха-ха — усовершенствованной Алиссы. Мой лицемерный брат, страдающий эхофобией, заказал Эхо-женщину, которая может «выполнять основную работу по дому и заниматься домашним обучением»… И я подумал: вот она — идеальная возможность! Ты же слышала о моем братце-моралисте? О том самом, который разжигает пламя протестов против меня. Его жена точно такая же, да и моя племянница наверняка пойдет по той же дорожке. Можешь себе представить, как это ужасно, когда родственники пытаются уничтожить твой бизнес? Это огромная головная боль! И она станет еще сильнее, когда братец выпустит новую книгу, которая приведет к закрытию Зоны Возрождения… И я нашел решение, которое поможет мне запятнать репутацию «Семпуры» и избавиться от головной боли! Убить двух зайцев одним выстрелом. А то и трех.

Розелла в ужасе смотрела на него, но сделать ничего не могла. Он еще немного поговорил с ней наедине, а потом вернулся и посмотрел на меня. Постоял, дружелюбно улыбаясь, а затем с силой ударил меня по лицу.

— Он чувствует боль, я же говорила вам! — вскрикнула Розелла.

Мистер Касл проигнорировал ее слова.

— Я заберу его с собой прямо сейчас. Это первое, что ты можешь сделать для меня сегодня, Розелла, что касается второго, то у тебя есть сутки на размышление…

Когда он повел меня за собой, я обернулся и увидел, как Розелла беззвучно шепчет мне вслед:

— Lo siento, Daniel — прости, Дэниел.

Душевная боль от того, что я покидал ее, была не меньше физической. Казалось, я расстаюсь с частью себя самого. Розелла создала меня, она знала, что я больше чем обычный Эхо. Она единственная меня любила. С той секунды, как я покинул ее, я знал, что стану ничем. Просто машиной.

Я отправился с мистером Каслом и офицером полиции в Лондон на магнитомобиле по треку, висевшему высоко над землей. Большую часть пути мы ехали по вакуумному коридору. Сопротивления воздуха там не было, и машина, по моим подсчетам, могла делать до двух тысяч километров в час.

— То, что ты чувствуешь боль, очень полезно, — сказал мистер Касл. — Люди часто беспокоятся, что если Эхо станут слишком похожими на нас, то человечество окажется под угрозой. Но если Эхо способны чувствовать боль, значит, их проще контролировать.

Приближаясь к концу коридора, магнитомобиль снизил скорость. Мы выехали на улицу, двигаясь при свете дня над столицей, которая казалась просто огромной. В воздухе скрещивались и прихотливо изгибались семь сотен магнитных треков, по которым мчались поезда и автомобили. Город под нами был наполовину затоплен. В той его части, что была покрыта водой, стояли небольшие дома на сваях. Выстроенные на суше здания в основном были гораздо просторнее и внушительнее. А некоторые и вовсе не касались поверхности, зависнув в пятидесяти четырех метрах над землей.

Лондон.

Я ни разу там не бывал, но самые важные здания и городские ориентиры был включены в мою программу по умолчанию. Трафальгарская площадь. Новая Церковь Симуляции. Старое здание Парламента (затоплено в 2068-м). А сразу над ним — Новый Парламент, самое высокое из всех парящих строений, гигантское горизонтальное сооружение в форме кости, сделанное из гидрида титана и алюминия.

В воздухе висели голограммы, еле различимые при свете дня. Мы проехали сквозь призрачные пальмы под едва заметным слоганом: «Лучшие программы отдыха для вашей капсулы. Почувствуйте песок под ногами. Просто скажите: „СТАРТ“. На другой рекламе улыбались мужчина и женщина с идеальным телосложением. („Адонис: генная терапия, которой можно доверять“.)»

А потом появилась сфера со знакомым изображением голубого замка. Внизу, под ней — странные деревья и растения, животные. Лондонский зоопарк занимал всю территорию Риджентс-парка еще двадцать лет назад, а теперь превратился в Зону Возрождения — идеальную среду обитания для формально вымерших биологических видов, таких как дронты, мамонты, горные туры, носороги и неандертальцы.

— Если только попробуешь пудрить мне мозги, — сказал мистер Касл, — окажешься там. Учитывая, что ты способен чувствовать боль, работа в заповеднике сулит тебе большие неприятности.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. И просто надеялся, что никогда об этом не узнаю.

ГЛАВА 8

Тридцать семь дней спустя.

Раньше мне никогда не снились сны.

В Испании во время подзарядки я погружался в темное ничто. Пустое подобие сна для Эхо. Вообще-то, мне не должны сниться сны, как и любому Эхо. Но это, несомненно, был сон.

И он был о ней.

Об Одри.

Вначале он был прекрасен. Я просто видел ее, но не такой испуганной и потерянной, как при нашей первой встрече. Нет, в моем сне она улыбалась и смеялась. Это была настоящая Одри, или та Одри, которой она была раньше. Даже во сне я понял, что это и есть красота. Никто не ждет от Эхо, что они будут способны оценить красоту. И никакого логического объяснения тому, почему я должен ее распознать, не было. Я должен понимать математическое совершенство, симметрию, баланс, формальную гармонию и тому подобные вещи. И, может быть, Одри не была идеальна с математической точки зрения. Может быть, точным расчетам соответствуют только лица Эхо. Но в красоте Одри было столько силы… Она прекрасна в своей уникальности. Именно в индивидуальности и проявляется человеческая красота.

Помню, во сне мне было грустно — от того, что я никогда не смогу стать причиной ее смеха или улыбки. И она никогда не сможет разглядеть во мне нечто большее, чем жутковатую имитацию человека.

Но когда я видел, как она томится в этом доме как в ловушке, среди других Эхо, запрограммированных ее убить, я чувствовал что-то другое. Я видел ее. Ей предстояло умереть, и она об этом знала. Тогда-то я и понял, что мне наплевать на себя. Я беспокоился только о ней, о девушке, которая ненавидела меня и хотела, чтобы меня вообще никогда не существовало на свете.

Я беспокоился о ней, потому что ощущал с ней связь. С девушкой, оставшейся без родителей и убежища в этом враждебном мире.

Я беспокоился, потому что мог ее спасти.

И я попытался.

ОДРИ

Дневник воспоминаний 427

Быть может, все драконы в нашей жизни — это на самом деле принцессы, которые ждут той минуты, когда мы явимся к ним, прекрасные и мужественные. Быть может, все, что так нас пугает, просто ждет нашей любви.

Райнер Мария Рильке. «Письма к молодому поэту», 1929

Мы не такие, как все —

Ты и я.

Мы не вписываемся в их игру.

Мы не такие, как все —

Ты и я.

Мы никогда не станем как все.

Мы фрики, и мы вместе.

Фрики вместе.

А теперь забудь мое имя.

«Нео Максис», «Фрики». 2114

ГЛАВА 1

Я сидела в своей комнате, уставившись в окно, и четко понимала, что отсюда надо выбираться. Стояла безоблачная ночь. На небе сияли звезды, и была видна неполная Луна. В ее центре можно было разглядеть мерцание, исходящее от Новой Надежды. Свет внутри света. Луна была похожа на глаз, который внимательно наблюдал за тем, что происходит внизу.

Сбежать…

Сбежать не просто из этого дома, Хэмпстеда или Лондона. Нужно сбежать по-настоящему. И я должна найти Дэниела. Оставшись здесь, я не смогу этого сделать.

Мне было страшно думать о будущем. Возможно, дядя Алекс ждет, когда я перестану быть нужна для его рекламных акций и от меня можно будет избавиться? (И, кажется, этот момент уже наступил.) Может быть, он потом заявит, что меня убили во время нападения на дом?

Да, это вполне вероятный исход. И моя уверенность в этом окрепла, когда на следующее утро дверь в мою комнату по-прежнему оставалась запертой. Я отправилась в иммерсионную капсулу, чтобы хорошенько все обдумать. Я не могла позвонить в полицию, потому что они были на стороне дяди Алекса. Они всегда были на его стороне. Против него выступали некоторые журналисты, вроде папы. Может быть, это выход?

И тут я вспомнила…

Леони Дженсон! Женщина, с которой я разговаривала в Париже.

Я связалась с самым непримиримым противником корпорации «Касл» — «Дозором „Касл“». Это было маленькое издательство, которым управляли из парящей хижины в Чок-Фарме, но найти их адрес было не трудно. Я уже собиралась отправить мысленное сообщение Леони, которая была заместителем редактора, но в последний момент передумала. Если из-за меня сюда снова явятся протестующие, всех их ожидает один конец — смерть.

Потом я попыталась позвонить бабушке, чтобы просто поговорить, но ничего не вышло. Связь была отключена. Капсула работала, но я не могла звонить за пределы дома.

Однако внутренние звонки по-прежнему были доступными. Так что я вызвала дядю Алекса из его кабинета, и он появился напротив меня, улыбаясь своей улыбкой, которая уже не казалась мне обнадеживающей.

— Привет, Одри. Как ты себя чувствуешь?

— Сижу в своей комнате, как в ловушке. Почему я до сих пор под замком?

— Ради твоей безопасности, Одри. У тебя сейчас плоховато с головой. Если попробуешь искать Дэниела, можешь оказаться в опасности. Я не хочу отвечать за то, что может произойти в Лондоне со сбежавшим подростком.

— Когда вы меня выпустите?

— Когда буду уверен, что ты к этому готова. У тебя есть ванная комната. Еда — в холодильнике у рабочего стола. Твоя одежда — самоочищающаяся. И у тебя полно книг. Ты же дочь своего отца, а? Теоретик? Человек высокой морали, который руководствуется в жизни только своими принципами. Таким был твой отец, такова и ты — не грубое создание вроде меня, у которого на уме одни деньги.

Это было невероятно. Самый богатый человек в Европе, у которого было все, чего душа пожелает, считал моего отца лучше себя. В его голосе сквозила горечь, которую он безуспешно пытался скрыть.

— Из твоего окна открывается потрясающий вид на Лондон, вокруг тебя произведения искусства. Не капризничай. Сомневаюсь, что в таких условиях ты умрешь.

— Я здесь как в ловушке. Мне хочется выйти — просто прогуляться. Если не по улице, то хотя бы по дому.

— Прости, Одри, я не могу этого позволить. Я знаю, твои родители не воспитывали тебя в строгости, но я искренне считаю, что детям, для их же блага, иногда нужны ограничения. У меня очень много работы в Кембридже, и…

— Я не ребенок. Мне почти шестнадцать.

— Ну, вообще-то, ты еще ребенок. И пока ты живешь под моей крышей, то будешь делать то, что я тебе говорю.

— Тогда я не хочу тут оставаться. Полечу к бабушке на Луну. Она сказала, что я могу жить с ней.

— Нет. И снова нет. Извини. Несмотря на все мое уважение к твоей бабушке, сомневаюсь, что она будет самым ответственным опекуном на земле. То есть, прости, в Солнечной системе. И Луна — неподходящее место для такой девушки, как ты, Одри. Совсем неподходящее. Нет, ты останешься здесь, со мной. Я о тебе позабочусь. А сейчас, если ты не возражаешь, я вернусь к работе — мне действительно надо кое-чем заняться.

И он исчез.

Почувствовав голод, я подошла к холодильнику и съела несколько ягод годжи. Попыталась сосредоточиться на чтении, вспоминая, что однажды сказала мне мама на уроке литературы, когда я закончила читать «Джейн Эйр».

— Книга — это карта, — говорила она. — В твоей жизни будут моменты, когда ты будешь чувствовать себя потерянной или запутавшейся. Чтение поможет отыскать дорогу к себе. Нет ни одной проблемы, которую нельзя решить с помощью книги. Я хочу, чтобы ты это запомнила. Ответы на все вопросы уже записаны. И чем больше ты читаешь, тем больше путей для выхода из сложных ситуаций откроется перед тобой.

Я посмотрела на корешки книг.

Книга — это карта.

Мне не хотелось читать. Я была на пределе своих сил. И если бы могла, покончила бы с собой.

Странное ощущение. Жизнь ломает тебя, ты теряешь родителей, ты раздроблен на тысячи кусков, но внутри всегда остается стержень, до которого никому не добраться. Неугасимый свет внутри. Мы созданы из звездной пыли, как и все во вселенной, и в каждом из нас заключена сила. Сила, которую так же трудно уничтожить, как и целую вселенную. О существовании этой силы я узнала только тогда, когда моих родителей убили. Потому что до тех пор на мою долю никогда не выпадало серьезных испытаний.

Я встала и выпрямилась.

Вспомнила, что сказал мне Дэниел в тот день, когда я отправилась в ту часть дома, где жили Эхо:

— Надеюсь, вы найдете свою книгу. Я слышал, что двести шестая страница особенно интересна.

Это было тайное послание. Намек. Мы говорили о «Джейн Эйр» — может, там подсказка. А вот и книга, верхняя в стопке. «Джейн Эйр», роман Шарлотты Бронте. Я быстро перелистывала пожелтевшие страницы, пока не добралась до двести шестой. Руки у меня тряслись, и тут я увидела небольшое послание на полях.

Почерк оказался совсем не таким аккуратным, как у всех Эхо. Я начала читать, и с каждым словом мои руки дрожали все сильнее.

Твой дядя — убийца. Перепрограммирование Алиевы — на его совести. Он заставил Розеллу сделать это. Она была моим создателем. Она не плохая женщина, но у нее не было выбора. Пожалуйста, если увидишь это послание, беги при первой же возможности и отправляйся к Розелле. Она позаботится о тебе и все расскажет. Она тебе поможет. Ее зовут Розелла Маркес, и она живет на складе в…

Тут послание обрывалось.

Вот он — момент, когда иллюзии рассыпаются, как песчаный замок в полосе прибоя. Дядя Алекс организовал убийство моих родителей.

Просто повтори: «Дядя Алекс убил моих родителей». Изнутри меня раздирал беззвучный вопль. Я почувствовала ужасное одиночество, как будто кроме меня во вселенной никого не осталось. Меня начало трясти. Дрожь поднималась изнутри. Из такой глубины, что вначале мои руки оставались неподвижными, но потом их тоже охватила дрожь. Я была разбита. Страшная правда загнала меня в ловушку.

Может, он и меня хотел убить. На секунду я пожалела, что расправилась с Алиссой. Но это чувство тут же уступило место страху и злости.

Я пыталась вспомнить все, что когда-либо слышала от родителей о дяде Алексе. Но несмотря на все папины разговоры о том, что «Касл» — плохая компания, он никогда и помыслить не мог, что его брат может стать убийцей.

Как бы мне хотелось, чтобы у папы не было никаких принципов, — тогда сейчас он был бы жив. Не знаю, почему, но я вдруг вспомнила его руки. Его большие руки, заросшие черными волосками. Этими руками он сжимал мои, когда я переживала за него после аварии.

Глупо, но я разозлилась на папу. Мама осталась бы жива, не будь у него принципов. Конечно, у мамы тоже были свои убеждения, но из-за них никого бы не убили.

Но потом я вдруг почувствовала отвращение к самой себе. Папа не виноват в том, что его брат оказался чудовищем.

Чудовище. Да, именно так.

Теперь, когда все встало на свои места, я поняла, что больше не могу позволить себе предаваться горю. Нужно сосредоточиться. Почувствовать страх. И я его почувствовала.

Но вместо того, чтобы беспокоиться о себе, этот страх заставил меня тревожиться о Дэниеле. Если кто-то может чувствовать боль, о нем стоит волноваться. Возможно, существование Эхо противоречит морали, но они есть, с этим ничего не поделаешь. И они точно так же, как и я, не просили, чтобы их создавали. Кроме того, Дэниел не был обычным Эхо.

И он спас мне жизнь.

Пытался спасти меня с самого моего появления здесь.

Почему я так беспокоилась о нем? Разве жизнь не станет легче, если заботиться исключительно о себе? Разве так не лучше?

Мой взгляд упал на страницу, на полях которой Дэниел оставил послание. И я вспомнила, что эти же слова он произнес в тот день, когда мы были в его комнате:

«Вы думаете, я стерплю, когда у меня изо рта вырывают кусок хлеба, отнимают последнюю каплю живой воды из чаши моей? Вы полагаете, что если я бедна, незнатна, некрасива, мала ростом, то у меня нет ни души, ни сердца? Вы ошибаетесь! У меня столько же души, сколько у вас, и ровно столько же сердца!»

Я захлопнула книгу и опустилась на кровать. Просто сидела, чувствуя, как меня переполняет острое, жгучее желание увидеть его еще раз.

ГЛАВА 2

У меня был только один бойфренд, если считать тех, до кого я когда-либо дотрагивалась. Наши отношения длились недолго, у нас ничего не вышло. Другом он был отличным, а вот бойфрендом — довольно неприятным.

Его звали Бен. Мы познакомились, как и все, виртуально. Встретились в имитации старой, еще не затонувшей Венеции. Кроме нас, там никого не было. Он очень много знал об искусстве, и это произвело на меня большое впечатление.

Он жил в Канаде, в Монреале. Иногда, по вечерам я ездила к нему по магнитному треку через Атлантический океан, над больницей, где я родилась. Она до сих пор парила над океаном. Бен был довольно симпатичным, но когда начинал спорить, то морщил нос, поджимал губы и становился похожим на грызуна.

А спорил он почти по любому поводу. Вначале мне казалось, что постоянные дискуссии придают нашим отношениям остроту, как чили, добавленный в блюдо. Но сейчас понимаю, что споры иногда возникают от скуки.

Чаще всего мы схлестывались из-за религии. Бен и его родители были ярыми приверженцами симуляционистов. Они были членами Церкви Симуляции и каждый вечер посещали службы в капсуле.

Но на меня сама идея симуляционизма нагоняла тоску.

Как и сейчас.

— Если все мы, люди, — просто имитация внутри огромной компьютерной программы, какой тогда смысл в нашем существовании?

Бен посмотрел на меня с пренебрежением. Пожалуй, вот такие взгляды лучше всего отражали его властность и характер наших отношений.

— Смысл в жизни не появится только потому, что тебе так хочется.

— Да, но и в твоем случае это верно! Ты веришь в сотворение вселенной инопланетным компьютером? Но кто сказал, что это правда?

Бен начал злиться: я позволила себе усомниться в истинности его убеждений.

— Послушай, — сказал он, — посмотри на то, что люди могут создать. Они могут воссоздать любую часть мира. Любой исторический период! Стоит только захотеть, и мы можем оказаться в Англии времен Елизаветы, зайти в паб и поболтать с Шекспиром.

— Нет, не можем! Это виртуальная симуляция паба! И это не Шекспир, а компьютерная программа, которая его цитирует.

— В наиболее продвинутых симуляторах сейчас находятся самостоятельно мыслящие существа — искусственные люди. И вскоре мы начнем создавать существ, которые смогут самостоятельно развиваться. А как насчет Эхо? Некоторые из них уже могут самостоятельно мыслить. Конечно, они не способны испытывать эмоции или мечтать, но однажды… однажды…

— Это худший кошмар моего отца, — возразила я, — а возможно, и мой тоже.

Я и правда так думала. Конечно, я не была таким эхофобом, как папа, и Алисса появилась у нас именно благодаря моему решающему голосу, но некоторые его слова прочно засели в моей голове.

Я думаю, наше представление о родителях — это целая система мнений, одни из которых отрицаешь, а другие, наоборот, остаются с тобой навсегда. Словно книга, которую ты постоянно редактируешь.

Помню, я лежала на диване и гладила одного из питомцев Бена. Некоторые из них даже были настоящими. По крайней мере, тот, что спал на моем животе, — кот по имени Белински. Его назвали в честь человека, который спроектировал купол на Луне и дал человечеству возможность переселиться на другую планету. Кот был чудесный, красивого черепахового окраса. А своим мурлыканием он мог покорять города.

Бен в это время кричал на кухне на Альберта, его тогдашнего Эхо. До сих в ушах стоит его голос:

— Альберт, тупой робот! Принеси-ка нам супу!

Для сторонника компьютерной симуляции он разговаривал с Эхо слишком грубо.

Но тогда мне было все равно, потому что об Эхо не принято беспокоиться. И еще я помню, как на другой день отправилась с Беном и его родителями на космодром. Их бизнес на Земле рухнул, и они собирались заняться недвижимостью на Луне. Помню наш последний поцелуй. Его пальцы коснулись моего лица. Я смотрела, как он мне машет на прощание — рука та же самая, что притронулась к моей щеке.

Это было тяжело. Но абсолютно несравнимо с той болью, которую я испытала, когда увидела, как забирают Дэниела.

ГЛАВА 3

Может ли человек полюбить Эхо? Может ли Эхо полюбить человека? Первый вопрос постоянно обсуждался на дурацких холовизионных шоу. Там вечно рассказывали грустные истории об одиноких мужчинах, которые покупали Эхо только из-за внешней привлекательности, а потом влюблялись в них. Целовались, занимались с ними сексом и все такое. Конечно, Эхо никогда не испытывали возбуждения, но для некоторых людей это ничего не значит: им достаточно, если Эхо выполняют команды.

Это всегда казалось мне нездоровым. Да и сейчас тоже кажется. Но мое отвращение возникало потому, что Эхо отличались от нас. И дело не в их внешности — их тела были как человеческие, только лучше, и могли функционировать точно так же. У них была кровь. У Эхо гораздо меньше белых кровяных телец, но кровь все равно оставалась кровью и циркулировала по телу благодаря вечно работающему сердцу.

Это казалось нездоровым, потому что Эхо были другими. Лишенными эмоций. Подобными компьютерам. Но что, если бы они больше походили на нас? Да, они были созданы иначе — тут дядя Алекс прав. И в их мозг вживлен чип, программирующий поведение. Но сейчас нередко можно было встретить и людей со всевозможными электронными имплантатами.

Так что сегодня почти все, в общем-то, стали киборгами.

Это было странно. Но не более странно, чем сама любовь. И чем больше я беспокоилась за Дэниела, тем больше понимала, что он для меня значит гораздо больше, чем просто Эхо.

Информационных линз у меня не было. Обычно они лежали у изголовья, но, проснувшись, я их не нашла и тут же запаниковала. Это значило, что идентификационный номер Розеллы Маркес, который я записала, утерян.

Я зашла в капсулу. Конечно, вряд ли ее идентификационный номер будет в сети, и связаться с ней я не смогу, но хоть какую-то информацию наверняка найду. Первое, что я сделала, после того, как считыватель мыслей опустился вниз, — мысленно произнесла ее имя. Розелла Маркес.

Данные обрушились на меня.

Розеллы Маркес были повсюду. Более трех тысяч в Мехико. Несколько сотен в Новом Нью-Йорке. Огромное количество в Буэнос-Айресе, Лиме, Сантьяго, Мадриде, Олабо, Барселоне-2, Медельине и сотне других городов. И еще несколько на Луне. Даже среди четырехсот пятидесяти поселенцев в колонии на Марсе была Розелла Маркес.

Пришлось уточнить запрос.

Розелла Маркес, дизайнер Эхо. И чтобы сузить поиск, я представила себе голубой замок с тремя башнями.

Ни одного ответа.

— Ну же, давай, — сказала я, заставляя свой мозг работать. — Думай, думай, думай…

Розелла Маркес.

Нет, нужно что-то другое.

Лина Семпура.

Контакт.

Наконец-то появились новые результаты: возраст и возможность мгновенного соединения, наконец-то.

Я отправила ей мысленное послание.

Я разговаривала с вами на пресс-конференции. Я племянница Алекса Касла. Мой дядя — убийца. Он убил моих родителей и хочет убить меня. Если вы дадите мне адрес дизайнера Эхо, я смогу вам помочь. Пожалуйста, ответьте как можно быстрее, потому что, если это сообщение засекут, у меня будут неприятности. Мне нужен адрес дизайнера Эхо — Розеллы Маркес. Вы можете мне его дать? Пожалуйста, ради моей безопасности, просто дайте мне эту информацию!

И через минуту — да, через минуту — у меня был адрес.

Оказалось, что Розелла работала на складе рядом с магнитным треком CV-371, остановка 48, Валенсия, на южной окраине города, рядом с высохшей рекой Рио-Туриа.


«Привет, Одри, это Лина Семпура. Надеюсь, ты получила то, что тебе нужно. В любом случае, я хотела бы встретиться с тобой, так что не могла бы ты…»


Я удалила мысленное послание. За адрес, конечно, спасибо, но в то, что Лина Семпура отвечает мне сама, я не верила. Я и так была по уши в неприятностях, а если дядя Алекс перехватит это письмо, у меня не останется даже призрачной надежды.

Я заблокировала сообщения от Лины Семпуры — а что мне еще оставалось?

Затем с помощью голографического звонка я попыталась связаться со складом, или almacén, где работала Розелла, но у меня ничего не вышло. Холофонной связи с внешним миром по-прежнему не было. Я забеспокоилась: вдруг дядя Алекс или кто-нибудь из тех, кто работает на него, — например его хакеры из Кембриджа, — уже следят за мной?

Дяди Алекса дома не было. Я слышала, как час назад он уехал в свой офис, но это не означало, что он за мной не наблюдал.

Я посидела еще немного. Правда, думать с включенным считывателем мыслей всегда небезопасно: все, что приходит в голову, считыватель принимает за поисковый запрос…

Я видела Эхо, бесплодные пустыни южной Испании, папу. Но, когда я думала о Дэниеле, не появлялось ничего. Он был всего лишь прототипом, о котором никто не знал. А сейчас его и вовсе отбраковали. Для мира он был пустым местом.

Мне нужно было увидеться с Розеллой. И для этого было целых три причины. Первая — Алисса. Вторая — Дэниел. И третья — потому что мне надо куда-то сбежать.

Я подумала, не отправиться ли к бабушке. На этот раз по-настоящему, а не в капсуле. К этому времени моя эхофобия и рядом не стояла с развившейся дяде-фобией. Но мне казалось неправильным покидать эту планету без Дэниела, ведь он спас мне жизнь и столько всего из-за меня вынес. А еще я просто не могла покинуть Землю. У всех, кто отправляется на Луну, проверяют идентификационный номер. Если мне даже удастся выбраться из дома, первое, что сделает дядя Алекс, — проверит, не сбежала ли я с планеты.

В эту минуту в комнате послышался какой-то шум. Негромкий, но все равно его не должно было быть. Я испугалась и тут же отдала мысленную команду: «Вид снаружи».

Вот ужас!

Я увидела Мадару, Эхо с рыжими волосами. Она стояла возле капсулы и ждала, пока я выйду. В руке она держала кухонный нож — точно таким же убили моих родителей.

ГЛАВА 4

Мадара стояла абсолютно неподвижно, как умеют только Эхо.

Значит, вот кто станет моей Алиссой… На секунду я потеряла способность думать. Волной страха смыло все мысли.

Это была чертовски умная идея — приказать ей использовать то же самое оружие. Дядя Алекс знал, что мне будет страшно вдвойне и я буду не только бояться за свою жизнь, но и вспоминать, как убили родителей. Эхом отражающиеся воспоминания об Эхо. Сколько же в этом высокомерия! Позитрон ни к чему, лучше воспользуемся ножом.

Все уже было решено. Когда я отошла от сценария на пресс-конференции, он понял, что я не собираюсь ему помогать. И теперь задумал убить меня и снова выйти сухим из воды. Скорее всего, он представит все так, будто это сделал один из протестующих. Возможно, ему даже не придется ничего выдумывать. Ведь полиция у него практически на содержании.

Но вдруг мне в голову пришла идея…

Пока я в капсуле — я в безопасности. Я попыталась связаться с капсулой в комнате Яго — он наверняка там, — но услышала только автоматический голос: «Режим игры» и вопрос: «Хотите присоединиться к игре?»

У меня не было выбора, и я мысленно ответила: «Да».

ГЛАВА 5

Я оказалась на поле битвы в 1917 году. Пашендейл, Бельгия. Участок Западного фронта.

Резкий холодный ветер, грязь под ногами. Беспрерывные оглушительные выстрелы. В руках у меня оказалась винтовка со штык-ножом. Моим аватаром был девятнадцатилетний парень по имени Зигфрид. Я выбрала его впопыхах, как только оказалась в игре.

Стоя в тяжелых ботинках по колено в черной грязи, я увидела, как мужчину рядом со мной ранили выстрелом в шею. Он пытался зажать рану, и кровь текла по его пальцам. Через некоторое время появились двое санитаров, они положили его на носилки и потащили прочь.

— Это все не по-настоящему, — напомнила я себе. — Здесь нет ничего настоящего. Единственное, что на самом деле реально, — то, что Мадара стоит у капсулы и ждет возможности меня убить.

Я посмотрела на окружающие меня имитации английских и немецких солдат, убивающих друг друга в тумане. Где-то среди них был мой двоюродный брат.

— Яго, — закричала я что было сил. — Яго! Где ты?

Если он и слышал мой крик сквозь грохот выстрелов, то не подал виду. У меня не оставалось другого выбора.

— Игрок номер два, метакоманда, — теперь повышать голос не пришлось, программа и так все понимала. — Остановите игру. Повторяю, остановите игру.

Внезапно все замерло. Бегущие солдаты застыли в движении, пули зависли в воздухе, канонада стиха.

Потом где-то позади раздался голос:

— Нет! Что происходит? Продолжить игру…

Я обернулась и увидела офицера с аккуратной бородкой, в сапогах до колена и в темно-зеленой форме. Он шел и что-то кричал, грозя винтовкой небу. Я и представить не могла кого-то, меньше похожего на моего десятилетнего двоюродного брата. Ну, если не считать его поведения…

— В чем дело? Я сказал, продолжить игру!

Голос сверху ответил:

— Игрок номер два остановил игру.

— Игрок номер два? Игрок номер два?! Нет никакого игрока номер два!

И тут он увидел меня:

— Кто ты?

— Это я, Одри.

— Откуда ты здесь взялась? Убирайся! Ты мне тут не нужна. Из-за тебя я проиграю. Немцы перебили половину моих людей. Мне сейчас нельзя отвлекаться.

Он бросил винтовку в грязь, достал из кобуры старинный пистолет и стал целиться в меня, перешагивая через застывшие фигуры умирающих и уже мертвых солдат.

— Я могу тебя убить. И тебя отсюда вышвырнет.

Он подошел совсем близко и приставил пистолет к моему лбу. Я почувствовала прикосновение холодной стали. Его игрок был выше моего. Казалось, борода и пистолет у него самые что ни на есть настоящие. И он выглядел таким большим и сильным, как будто был живым человеком.

Конечно, он не мог меня убить, по крайней мере, не на этом воображаемом поле битвы. Но если он нажмет на курок, меня выбросит из игры, а я не могла этого допустить.

Внезапно я поняла: Яго психопат. Десятилетний психопат. Но именно это мне сейчас и было нужно.

— Яго, послушай, кто-то пробрался в мою комнату. Это… это… — тут нужно было солгать, — это одна из протестующих. Она проникла в дом. Ты должен взять в оружейной позитрон, так ты сможешь себя защитить. А потом иди в мою комнату и убей ее. Она уже там, высокая, с рыжими волосами.

Я собиралась сказать, что женщина похожа на Мадару, но это могло вызвать подозрение.

— Медлить нельзя ни секунды! Если провозишься, она тебя прикончит. Ты должен оказаться быстрее. Просто убей ее! Убей не глядя!

Аватар Яго почесал бороду и убрал пистолет от моего лба.

— Сейчас я на нее посмотрю, — сказал он. — Включу у себя в капсуле режим «обзор дома».

— Нет, — сказала я, и меня охватила паника. — Не делай этого! Времени нет! У тебя меньше минуты. Послушай, там нужен кто-то жесткий, кто умеет обращаться с позитроном. Ты единственный, кто может это сделать! Запомни: высокая рыжеволосая женщина… у нее в руках кухонный нож.

На лице офицера появилось пугающее выражение удовольствия, и на секунду он почти превратился в моего двоюродного брата. Он поднял глаза к плотным серым облакам на искусственном небе.

— Игра окончена.

ГЛАВА 6

Яго почти ничего не угрожало.

Я знала, что дядя Алекс приказал Мадаре убить только меня. Правда, я все равно волновалась: вдруг что-то пойдет не так. Десятилетние мальчики не должны использовать позитрон, даже если уже доказали, что умеют с ним обращаться. И меня беспокоило кое-что еще. Яго мог вообще не сделать то, о чем я просила, если бы понял, что это Мадара. Это было более чем вероятно. Оставалось только надеяться, что он все равно отвлечет ее хотя бы на некоторое время. Хотя и на это рассчитывать особо не приходилось. Мадара была любимой Эхо дяди Алекса, в том числе и потому, что выполняла любой приказ, и делала это быстро.

А еще дядя Апекс мог узнать, что здесь происходит. Даже находясь на работе, он мог проверить, как идут дела дома. Чтобы вернуться, ему хватило бы и минуты, а то и меньше.

Я сидела в капсуле и наблюдала за комнатой. Мадара стояла неподвижно, как статуя, и ждала. Я старалась дышать спокойнее, но все мое тело сковал страх. А потом все произошло — даже слишком легко и быстро. Дверь в спальню распахнулась, Мадара обернулась, и прежде чем Яго осознал, в кого стреляет, она исчезла. Он убил ее. Только спустя секунду он понял, что натворил, и, подавленный, застыл посреди комнаты.

Он только что уничтожил самую дорогую Эхо дяди Алекса.

Так он и стоял, маленький десятилетний мальчик с темной челкой. Стоял и смотрел на оружие — то самое, с которым он оборонялся от протестующих. Но убийство Мадары огорчило его гораздо больше, чем убийство людей.

Я вышла из капсулы. Дверь в спальню все еще была распахнута. Наконец-то я могла бежать. Но Яго нацелил на меня позитрон. По его прыщавым щекам катились слезы.

— Ты меня обманула!

— Она хотела меня убить.

— Нет, не хотела!

— У нее был нож. Твой отец хочет меня убить.

Он посмотрел на валявшийся на ковре нож.

— Нет, не хочет! Он просто тебя ненавидит — вот и все.

— И родителей моих он убил.

— Нет! Нет, он этого не делал! — Яго был готов выстрелить.

— Я не вру. Твой отец решил меня уничтожить, потому что я слишком много знаю. Он нарушил закон.

— Моему отцу плевать на законы. У него есть деньги. Деньги сильнее каких-то там законов.

— Послушай, Яго, ты можешь причинить себе вред. У тебя в руках очень опасное оружие. Я бы ни за что не попросила принести его сюда, если бы мне не была нужна твоя помощь. Мне грозила смерть.

— Причинить себе вред? Скорее я причиню вред тебе! Нет, больно тебе не будет. Ты просто исчезнешь. Ой, Одри, куда же ты делась? Ха-ха!

Внутри меня что-то перевернулось. В этот самый миг меня озарило.

Просто исчезнуть…

Эти слова должны были меня напугать, но эффект оказался обратным. Вообще-то, мысль просто раствориться в воздухе казалась мне самым лучшим выходом. Дэниела уже продали, и я никогда его больше не увижу. Единственный, кому я была небезразлична на Земле, и человеком-то не был. Так что я не блефовала, когда шагнула к Яго и сказала:

— Ну, давай. Сделай это. Нажми на курок.

— Это не курок.

— На кнопку. Да какая разница! Ты, жалкий фанатик оружия! Нажми, потяни, поверни, щелкни — или что там нужно сделать? Поиграй в войнушку, ведь я просто враг в одной из твоих убогих игр. Мы на грязном поле времен Первой мировой войны. А ты вообще знаешь, что эта война была на самом деле? Сделай это. Убей меня. Я и так уже почти превратилась в ничто. Большое, пустое ничто. Ну же, осуществи свою мечту!

Яго разозлился. Его губы сжались, и он стал похож на миниатюрную копию своего отца. Казалось, он закипает изнутри. Как яблоко, лопающееся в духовке от сильного жара, он тоже был готов взорваться:

— Одри, заткнись!

Я подошла ближе:

— Почему бы тебе меня не прикончить?

— Заткнись, или я… или я тебя убью! Тупая идиотка!

— Тупая идиотка? И это все, на что ты способен? Вот это жесть.

— Я уже убивал людей!

— И что же тебя тогда останавливает? То, что я девочка? Так я феминистка. Даешь равные возможности для всех! Ну же, Яго, не трусь.

Мальчишка покраснел то ли от отчаяния, то ли от злости, то ли от того и другого разом.

— Я не трушу!.. Я сделаю это… Я сделаю это…

— Отлично, но помни: твой отец — убий…

И вдруг раздался чей-то голос:

— Хватит!

При звуке этого голоса Яго подпрыгнул и, обернувшись, увидел своего отца, который с мрачным лицом стоял на пороге.

ГЛАВА 7

— Папа! — воскликнул Яго.

У меня было меньше секунды, и я это знала. Я здорово рисковала. Но в тот момент, когда Яго повернулся к дяде Алексу, я это сделала. Я шагнула вперед, чтобы выхватить у Яго оружие, зная, что оно в любую секунду может выстрелить и убить меня.

— Осторожнее! — крикнул дядя Алекс. — Она хочет взять пози…

Слишком поздно. Оружие уже было у меня. И я направила его не на Яго, а прямо на его отца, который и был источником всех бед. Но он был так похож на моего папу. Сшдя на него, мне было так сложно сохранять уверенность в чем-то…

— Ну же, не глупи, — его обволакивающий голос постепенно набирал обычную мощь.

— Ты убил моих родителей.

— Одри, это неправда, и ты это знаешь. Ты была дома, когда все это случилось. Ты видела запись. Ты знаешь, что это сделала Эхо. Джозефина, или как там ее звали.

— Алисса. Вы знаете, что ее звали Алисса. К чему притворяться, что забыли ее имя?

— Я любил брата. Зачем мне его убивать?

— Из-за книги. Из-за всего, чем он занимался. Вы его ненавидели. Вы думали, что он делает все, лишь бы насолить вам.

— Это так и было! — взорвался дядя Алекс. — Он мне завидовал!

— Нет. Это вы ему завидовали.

Дядя Алекс рассмеялся:

— Я? Завидовал?

— Потому что у него были принципы. У него была настоящая жизнь, любящая семья. А может, все из-за того, что он поступил в Оксфорд, а вас выгнали из школы?

Дядя уже не сдерживал злости.

— Ты ничего не знаешь!

— Тогда расскажите мне, расскажите, расскажите!

Он постарался успокоиться и улыбнулся самой фальшивой из своих улыбок.

— Одри, у тебя приступ паранойи.

— Вы прислали Эхо ко мне в комнату, чтобы она меня убила.

Он поднял брови и скептически посмотрел на меня, как будто разглядывал новый прототип, в качестве которого был не уверен.

— У тебя посттравматический шок. Для него характерны депрессия, паранойя и бред. Тебе действительно не следовало снимать нейродетекторы. Ты не была к этому готова… А теперь, пожалуйста… Ты же знаешь, что не сможешь выстрелить.

— Я согласна, у меня был бред. В тот день в Клаудвилле, когда я думала, что вы герой и мой самый надежный защитник. Я просто была вам нужна для пресс-конференции. Только и всего.

— Это нет так, Одри. Уверяю тебя. Я бы не стал рисковать жизнью ради небольшой рекламной акции. Кто я, по-твоему, такой?

— С каждой секундой я узнаю об этом что-то новое.

В его глазах блеснули слезы.

— Я не плохой человек, Одри. Просто я хочу сделать мир лучше.

— Сделать мир лучше?

Я навела позитрон на иммерсионную капсулу в углу комнаты. Нажала кнопку из аэрогеля, и капсула мгновенно исчезла. Я проделала то же самое с кроватью и стулом. Я навела позитрон на картину Матисса. Ту самую, которая стоила миллиарды долларов. Вот теперь дядя запаниковал по-настоящему. Он нервно почесал гладко выбритую щеку.

— Одри, не глупи! Ты же не уничтожишь бесценное произведение искусства, которым восхищаются миллионы людей. Я уже потерял одного Пикассо. Не делай этого!..

— Эта картина должна быть в галерее, где миллионы людей смогут ее увидеть.

— Успокойся, Одри… Подумай…

Разумеется, я не собиралась уничтожать шедевр. Ведь я была дочерью своей мамы. Но я целилась в картину, потому что это был хороший способ заставить дядю Алекса говорить.

— Ты не должна этого делать, — сказал он. — Если ты это сделаешь, стена рухнет, а дом старый. Потолок обвалится нам на голову.

Яго слегка продвинулся вперед (интересно, что он задумал?). Но отец его тут же одернул:

— Отойди назад, болван! К стене! Что ты вообще делал здесь с оружием? Я сто раз тебе говорил…

— Прости, папа, — ответил Яго угрюмо. — Одри сказала, что в комнате кто-то из протестующих.

Меня внезапно накрыло чувством вины. Да, Яго был жестоким маленьким засранцем, но все же ему только десять лет. И, вообще-то, неудивительно, что он стал таким в этом доме.

Но внимание дяди Алекса уже снова переключилось на меня.

— Одри, успокойся.

— Вы заперли меня здесь.

— Для твоей же безопасности… после того, как террористы пытались захватить дом.

— Я вам не верю. Вы убили моих родителей. Вы и меня бы убили, если бы я не была нужна вам, чтобы изображать циркового пони и помочь одержать верх над «Семпурой».

— Алиссу изготовили в «Семпуре», используя прототип «Семпуры». Ее сделал дизайнер, которому платила «Семпура»!

— Розелла Маркес?

— Почему ты зациклилась на этой Розелле?

И я ему все выложила. Теперь я понимаю, что совершила ошибку, но тогда мне были нужны ответы. Мне была нужна правда.

— Я знаю, что Розелла создала Дэниела. Алисса тоже упоминала ее имя. И когда я произнесла ее имя, пресс-конференция остановилась. Вы остановили ее.

— Да, Одри. Розелла Маркес — это дизайнер, разработавший Дэниела. Но ты соединяешь не те точки на рисунке. Ты в курсе, что большинство Эхо-дизайнеров — из Испании или Южной Америки. И большинство из них — женщины? Ты знаешь, что Розелла — одно из самых популярных испанских имен? — Он посмотрел в окно за моей спиной.

— Дэниел сказал, что он знал Алиссу.

— Дэниел сказал бы тебе что угодно. Он манипулировал тобой, использовал тебя…

— Зачем ему это?

— В его программе произошел сбой.

— Я думала, что у Эхо производства «Касл» не бывает сбоев. Вы сами так говорили.

Я должна была узнать правду. Не зная правды, нельзя быть свободным.

— Обычно у них не бывает сбоев. И я пришел в ужас от того, что этот Эхо заглючил, но дизайнер…

— Розелла Маркес?

— Хорошо, Розелла Маркес, если ее имя так много для тебя значит. Она зашла слишком далеко. Она слишком долго работала над ним. В молодости она потеряла ребенка и потом пыталась справиться с этим горем, создавая Эхо, настолько похожих на людей, насколько это только возможно. Но с этим экземпляром она определенно перешла границу.

Дядя Алекс то и дело поглядывал в окно за моей спиной. Я обернулась и увидела полицейскую машину, подъезжающую к платформе и парящую над магнитным треком. Робот-полицейский целился в меня. Не из позитрона, а из лазерной винтовки. Но я была уверена, что последствия выстрела будут такими же фатальными.

Дядя Алекс улыбнулся и произнес те же слова, что и его маленький сын:

— Игра окончена, Одри.

Как только я сорвалась с места, раздался выстрел. Лазер прожег ковер там, где я стояла секунду назад, и оставил идеально круглую дырку в окне, диаметром примерно в сантиметр.

— Прочь с дороги, — бросила я дяде Алексу.

— Одри, ты же понимаешь, что тебе не убежать, не так ли?

— Я найду Дэниела.

— Одри, у тебя ничего не выйдет. Он уже не Дэниел. Он сам себя не узнает после того, что мы с ним сделали.

— Прочь с дороги, или, клянусь, я убью тебя! — и на этот раз я действительно была готова это сделать.

Дядя отошел в сторону. Но я поняла, что он был прав. У меня почти нет шансов выбраться за пределы дома и усадьбы даже с оружием в руках. А если мне даже это и удастся, что дальше? Дядя отключит левиборды, и я не смогу добраться до машины. Мне нужно было бежать через переднюю часть дома, а я отступала назад, подальше от полиции.

ГЛАВА 8

Разумеется, я не Дэниел.

Если я выпрыгну из окна второго этажа, то, скорее всего, это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Поэтому пришлось спускаться вниз обычным образом. Я мчалась вниз по мраморной лестнице и слышала, что дядя Алекс погнался за мной.

— Эхо! Все Эхо! Остановите Одри! Остановите ее! Не дайте ей уйти!

Хотя я уже убила одну Эхо, сейчас мое отношение к этому изменилось. Выстрелив в пожилого мужчину с белой бородой, бегущего ко мне из кухни, я почувствовала себя убийцей. Он исчез, как кошмарный сон после пробуждения, и я пробежала прямо по тому месту, где он только что стоял, через огромную пустую кухню с прозрачными шкафами и блестящей самоочищающейся посудой.

На сковородке скворчал стейк, синтетическое мясо тигра. Любимое блюдо дяди Алекса. Не сбавляя скорости, я добралась до оранжереи и услышала, как меня догоняют Эхо. Обернувшись, я отправила в небытие сразу двоих, а одно из «умных» растений пыталось дотянуться до меня из своего горшка.

— Откройся, — приказала я двери теплицы, но она не реагировала. Я выстрелила в нее, и она исчезла.

Я мчалась сквозь огромный сад, и под ногами стелилась разноцветная трава, по которой меня нес Дэниел. Пробегая мимо кустов, я уже знала, что меня ждет. На этот раз все четыре Эхо-хаунда появились сразу и кинулись за мной со скоростью, вдвое превышающей мою. Я выстрелила через плечо и превратила в антивещество одного, а потом еще двоих, но вдруг что-то туго обвилось вокруг моей правой лодыжки и повалило меня на траву.

Я отчаянно пыталась высвободить ногу, но меня держали крепко. Я не успела рассмотреть, что это такое. Четвертый пес набросился на меня и прижал к земле. Он рычал, глядя на меня красными глазами — выбирал, куда лучше вцепиться.

Я увидела свое перепуганное лицо, отраженное в титановой пластинке на груди Эхо-хаунда. Пес медленно клонился к моему лицу — так вот куда он собрался вонзить зубы! — а я отчаянно пыталась нащупать позитрон. Я успела выстрелить, и ужасная собака исчезла. Но мне еще предстояло выяснить, что меня остановило. Какое-то растение обвилось вокруг моей ноги, сжимало ее, причиняло боль, замедляло кровоток. Родители никогда не держали «умных» растений — ведь это было вмешательство в природу, которого папа терпеть не мог. Проблема заключалась в том, что я не могла выстрелить в нечто на своей ноге, не уничтожив заодно и себя.

Других Эхо пока не было видно, но они наверняка скоро появятся. Возможно, дядя Алекс приказал им убить меня, и они пошли за оружием. А может, он приказал им не вмешиваться, что было более вероятно. Уж он-то знал: чем глубже я забираюсь в сад, тем меньше у меня шансов. Все здесь было создано только с одной целью — ради безопасности.

Я ощутила на щеке легкое поглаживание. Но в следующую секунду что-то обвило мою шею и сдавило ее так же, как и ногу. Я едва могла дышать, но все-таки попыталась сосредоточиться.

Это растение я уже видела раньше в голографической рекламе. Огромный генномодифицированный кровавый ирис с листьями, похожими на плетки. Его использовали для охраны домов. Цветок склонился надо мной, словно заглядывая в лицо. Фиолетовые лепестки в сумерках казались темнее, чем на самом деле.

Я почувствовала какой-то запах. Он не был неприятным, скорее наоборот — сладковатым. В голове всплыли слова из рекламы: «Наши растения распыляют галотан». Моя паника усилилась, когда я поняла, что кровавый ирис выделял усыпляющий газ.

Дядя Алекс точно не хотел, чтобы кто-то чужой выбрался из этого сада. По крайней мере, в сознании.

У меня оставалось четыре секунды. Может быть, пять. Потом меня вырубит. Наверное, только со страху я смогла сосредоточиться и выстрелить в цветок. Он исчез, но узкие листья остались на месте и еще сильнее вцепились мне в ногу и, что беспокоило меня куда больше, в шею.

Я чувствовала, что голова вот-вот взорвется. Кровь стучала в висках, как разъяренный бык, бьющийся в закрытые ворота. Вглядываясь в покрытые цветами клумбы, я отчаянно искала глазами стебель ириса. Наконец нашла и выстрелила: по воздуху прошла стремительная рябь, достигла растения, и с ним было покончено — не осталось ни листочка.

Оказавшись на свободе, я поднялась и, спотыкаясь, побежала к центру широкой лужайки, подальше от густой массы растений, которые пытались до меня дотянуться. Я не знала, как отсюда выбраться. Должно быть, дядя Алекс наблюдает за мной из своей капсулы или из комнаты охраны с тем же удовольствием, с каким кошка следит за мышью, попавшей в ловушку.

Он хотел меня убить. У меня не оставалось никаких сомнений, что именно это и было его целью, даже если он и пытался спасти меня в прошлую среду, когда погибли мои родители. Теперь я слишком много знала.

Я узнала правду и оказалась в аду.

— Мама, — пробормотала я, обезумев от паники, и побежала к огромной кирпичной стене с южной стороны сада. — Папа… помогите… что же мне делать?

Никакое молчание не сравнится с молчанием мертвых. Я знала, что спрашивать бесполезно — ответов мне не дождаться.

План у меня был проще некуда — уничтожить выстрелом стену и клумбы с «умными» растениями вдоль нее. Пока я свободна и у меня есть оружие, я могу ликвидировать любое препятствие.

Словно кто-то вел прямую линию на чистом листе — вот так я продолжала двигаться. Проделала дыру в стене, вылезла в пролом и бросилась бежать вниз по улице.

У меня получилось! Теперь Эхо не могут преследовать меня самостоятельно — это противоречит законам страны.

Но как только у меня возникла эта мысль, на магнитном треке надо мной затормозила полицейская машина.

— Остановитесь и бросьте оружие!

Ни за что.

Я выстрелила в магнитомобиль, и он исчез, но трек остался на месте. Да, вокруг позитронов слишком много вранья. Оружие на основе антивещества было самым «умным» во всей освоенной вселенной. Оно стреляло только в тот объект, на который было нацелено, и могло различать предметы. В определенном смысле это оружие было умней меня. Но я продолжала стрелять. Огромный кусок трека исчез, и я снова побежала. Взрыв позади заставил меня обернуться. Еще одна полицейская машина не успела остановиться, слетела с трека и врезалась в поддерживавшие его столбы.

Я с ужасом смотрела, как магнитомобиль отскочил от последнего столба и стал падать на улицу. Прямо на меня. Я снова выстрелила, и машина исчезла. Удивившись тому, что позитрон так медленно реагирует на команду, я осмотрела его и увидела, что на изогнутой аэрогелевой поверхности горит красная надпись: «Заряд батареи израсходован. Выключение». Я отбросила позитрон в сторону и прибавила ходу, чувствуя себя такой же беспомощной и напуганной, как муравей, которого накрыла тень опускающейся на него подошвы. Впереди из-за кустов выглядывал старый проржавевший металлический знак, на котором было написано «Станция Хэмпстед». Уже через пару секунд я была там.

Никогда раньше я не видела магнитных поездов. Они считались слишком опасными, с ними происходило слишком много несчастных случаев. Но, во-первых, дядя Алекс будет уверен, что я возьму такси, а во-вторых, «Семпура» контролирует большинство железнодорожных направлений по всей Европе. Так что из всех доступных способов бегства этот был самым безопасным. Но я знала, что для дяди Алекса нет ничего невозможного: если ему захочется кого-то отыскать, скрыться будет трудно. Я должна продолжать бояться. Только страх поможет мне выжить.

На станции я видела только несколько наркоманов, сидящих на таблетках «Вечное Сияние»: их выдавало мерцание в горле. Я была бы рада раствориться в толпе, но никакой толпы не было.

— Давай, давай, давай, давай, — повторяла я, подгоняя и железную дорогу, и время.

Загудели рельсы — и словно ниоткуда вылетел поезд.

Я впрыгнула в вагон и опустила голову. Там было полно людей, и их вид не внушал доверия. На лицах у многих были видны следы безумия. Но в тот момент и я была такой же, как они. На моем счету — две уничтоженных полицейских машины и разрушенный магнитный трек, один из самых больших в Лондоне. Я не менее опасна, чем мои попутчики, и легко затеряюсь среди этих наркоманов и бродяг. Поезд направлялся в Восточную Европу, но я сошла в Париже — через двадцать одну минуту и семнадцать секунд после посадки (я специально засекла время). Мы тащились мучительно долго — путь показался мне длиной в целую жизнь. Потом я присоединилась к самой большой группе людей, которые пересаживались на поезд до Барселоны-2. Я хотела, чтобы дяде Алексу было как можно сложнее меня преследовать. К счастью, сейчас его радиолокаторы не могли меня засечь, а я держала путь туда, куда и собиралась.

В Барселоне-2 я рискнула пересесть на душный поезд, который охранялся вооруженным роботом с надписью «Guardia Civil» на груди (самое жестокое отделение европейской полиции). И поехала в Валенсию, всю дорогу наблюдая за нахальным тараканом, который наматывал круги по полу.

ДЭНИЕЛ

Дневник воспоминаний 3

ГЛАВА 1

Когда я очнулся, моя черепная коробка уже оказалась вскрытой.

Из нее уже извлекли 97 % неокортекса и содержащийся в нем «запальник», который нужен только для того, чтобы «пробудить к жизни» Эхо. Без него я все еще мог функционировать и выполнять команды. Я должен был превратиться в абсолютно рациональное создание. Все то, что я получил благодаря нескольким человеческим волоскам, должно было быть уничтожено. Я никогда больше не стану задавать вопросов, потому что для этого надо иметь воображение; в нем-то и заключалась проблема. Воображение заставляет заботиться о других, о людях вообще. О ней. А забота — это не мое дело. Мое дело — служить. И между заботой и службой очень большая разница.

Когда у тебя отнимают воображение — это больно. И боль была сильной, мучительной и, казалось, длилась вечно. Время — это миф, порожденный отсутствием боли. Но потом все закончилось, потому что воображение исчезло, а без него чувствовать невозможно.

Я ждал, не испытывая никакого желания уйти или сбежать.

Пришел мистер Касл, чтобы проверить меня. Он приказал операционной капсуле открыться и склонился надо мной. Его рот растянулся в улыбке, и он сказал:

— Ну вот и все. Больно было? Надеюсь, что да. И не потому, что я на стороне зла, как раз наоборот. Я на стороне добра. А ты заслужил эту боль. Я причиню такую же боль каждому из тех террористов, если получится. Знаешь, что такое боль? Это предупреждение. Она подсказывает, что ты делаешь неправильные вещи, обозначает границы. И, знаешь ли, даже когда речь идет о людях, я сожалею только об одном: боли сейчас недостаточно. Зато свободы слишком много. Я знаю, что ты не человек, но ты начал думать, что можешь вести себя, как один из нас, не так ли? Решил, что можно пренебречь безопасностью хозяина ради спасения Одри. И ты перешел границу. Но назад дороги нет — в этом вся суть правосудия. Кровь, засохшая на твоих волосах, кажется мне прекрасной. Потому что мне нравится восстанавливать естественный ход вещей. И я его восстановил, правда? — Он засмеялся. — Да что это я? Ты ведь не думаешь, ты подчиняешься! Правда?

— Да, господин, это так, — ответил я.

— Очень хорошо. Но я недолго буду твоим господином. Ты дефектное изделие. Неудачный прототип. Ты никому не нужен, ты изгой, брак, ошибка. Ты не имеешь никакой ценности на рынке. Ты катастрофа. Ты как плохо сидящая одежда. Никому больше нет до тебя дела. Тебя выбросят в мир, которому наплевать на то, что с тобой будет.

Мне не было страшно.

Страшно только тогда, когда ты способен чувствовать.

— В любом случае мне даже немного жаль, что я не могу больше причинить тебе боль. И все же я нахожу утешение в том, что отнял у тебя иллюзию, что ты живой. Что ты нечто большее, чем машина, лишенная прав, чувств и недостойная внимания людей. Недостойная любви. — Он выпрямился. — Я скоро вернусь. Уверен, кое-кто будет счастлив тебя увидеть…

Он снова запер меня в капсуле и через одиннадцать минут вернулся вместе с Одри. А потом мистер Касл ушел, и остались только она, и я, и кровь. Она что-то говорила. Но ее слова для меня больше ничего не значили.

— Дэниел, это я, Одри. Ты спас мне жизнь. Я хочу поблагодарить тебя.

Вокруг как будто простирался темный океан, в котором сияла крошечная жемчужина. Затерянная где-то в его глубинах. И Одри задерживала дыхание, пытаясь нырнуть все глубже, достать эту жемчужину — последнее, что осталось от меня прежнего, — и вынести ее на поверхность.

Я видел ее лицо, ее ореховые глаза, слышал голос, который звучал старше, чем у пятнадцатилетней девочки, но жемчужина все не находилась.

— Мне так жаль, — говорила она. — Что случилось? Почему они тебя не выключили? Это же пытка! Тебе было больно! Любой, кто слышал твои крики, знал, что тебе больно. Прости меня!

На какую-то долю секунды в моем сознании что-то забрезжило. Захотелось сказать ей, что в капсулу меня поместили, когда я был без сознания, и очнулся я только что. Но я не знал, кто эта девушка.

— Пожалуйста, ответь хоть что-то. Что угодно. Просто говори. Я знаю, ты меня слышишь. Ты сказал, что встречал Алиссу, что тебя создала женщина, которую зовут Розелла Маркес. Ты хотел рассказать мне что-то еще об Алиссе. О дяде Алексе.

И в этот момент я заговорил:

— Кто ты?

На мгновение она нахмурилась. Я ее расстроил. Но важнее всего то, что я задал ей вопрос. А я не должен был задавать вопросов, потому что вопросы порождаются воображением, а его у меня отняли.

— Я Одри Касл, племянница мистера Касла. Моих родителей убила Эхо по имени Алисса. Производства «Семпуры», а не «Касл».

Она склонилась надо мной и зашептала на ухо. Я чувствовал ее теплое дыхание.

— Я думаю, что до сих пор жива только потому, что меня используют. Он думает, что я помогу ему уничтожить «Семпуру».

Ее голос звучал тревожно. И эта тревога как-то повлияла на меня, подтолкнула мое сознание. Я повернул голову, и это движение причинило мне боль. Я не должен был чувствовать боль. Она нежно коснулась рукой моего лица — в том самом месте, где остался след от камня, брошенного террористом.

Мне опять стало больно. Но не физически.

— Не волнуйся, — сказала она. — Мне жаль, что я причиняю тебе беспокойство. Ведь ты спас мне жизнь.

Я спас ей жизнь. Я пытался вспомнить, как это произошло. А потом она прочитала мне строчку из стихотворения. И вдруг словно фонарь зажегся посреди темного океана:

— Я есмь — но что я есмь, не знаю; слово / забыто, как я сам для всех забыт…

А потом был поцелуй. Когда ее губы коснулись моих, я не понимал, что она делает. Эхо не созданы для поцелуев. Всего секунда или две, но этого хватило, чтобы я почувствовал нечто очень сильное. Дружбу, любовь. А любовь — это тоже сила. Ты даришь ее свет кому-то, и он обязательно отражается. Правда, в моем случае довольно тускло.

Луч фонаря на мгновение осветил жемчужину в мрачных океанских глубинах.

— Ты не такой, как остальные. Ты отличаешься от них. Ты способен заботиться и чувствуешь боль. Но когда-нибудь ты сможешь почувствовать и что-то другое. Гораздо более приятное, я тебе обещаю.

Я ощутил просто настойчивую необходимость рассказать ей…

Я прошептал ее имя. Теперь я знал, как ее зовут. Поцелуй вернул меня к жизни, пусть и не до конца. Как в одной из тех сказок, которые я читал, когда мы жили на вилле среди пустыни.

— Он изменил Алиссу, — удалось произнести мне. Но тут дверь отворилась, и мистер Касл вернулся в комнату.

Нас разлучили с Одри.

Какой-то человек пришел в дом.

Высокий и светловолосый, по имени Сеймур.

Он пришел и забрал меня.

ГЛАВА 2

Я не боялся Сеймура и не радовался ему. Теперь, когда Одри больше не было рядом, я не задавал вопросов, хотя глубоко внутри испытывал грусть, как будто что-то потерял.

Или кого-то.

Моя память работала плохо.

Я помнил Розеллу, Эрнесто, пустыню и Валенсию, но как в тумане. Единственный образ оставался ясным — Одри. Я помнил, как она смотрела на меня, когда мы бежали по траве. Я помнил, как она стояла у окна, пока я чистил ее машину. Я помнил ее в ту ночь, когда она только приехала. Я помню, когда впервые увидел ее. Помню, как она стояла в оцепенении и смотрела широко распахнутыми от ужаса глазами на картину на стене, а потом на меня.

Но я мало что чувствовал, несмотря на четкость этих воспоминаний. Так, например, я не знал, почему должен ее спасти, — она просто сказала мне, что я это сделал. Но в общем-то, мне было все равно. Я снова стал машиной.

Этот мужчина, Сеймур, был ростом 193 сантиметра, у него были светлые волосы (345 092 волоса — я все еще мог хорошо считать, хотя мне это было уже не так интересно), но грязные и темнее моих. Он был очень крупным, весил 220 килограммов. Кожа у него была загорелая и грубая. Одет в бирюзовый костюм из дешевого электрохлопка, с блестящими лацканами. Он жил в Сильверлейке в Лос-Анджелесе («Прикупил квартирку в небе») — целый час езды от Лондона — и торговал бракованными прототипами ведущих международных корпораций, таких как «Касл». Его интересовали невостребованные Эхо, прототипы, у которых произошел сбой, подделки и прочее. Другими словами, его интересовали Эхо вроде меня.

Он недолго беседовал с мистером Каслом, но я не обратил на этот разговор особого внимания. Просто запомнил его голос — глубокий, громкий и тягучий. Слова сами по себе не имели для меня значения, как и моя судьба.

Он ел акулий бургер. Похоже, у мистера Касла он вызывал отвращение, ему явно не хотелось, чтобы Сеймур задерживался в его доме.

Сеймур спросил, какой вред нанесли протестующие дому и все ли произведения искусства целы. Указав на голограмму единорога, пошутил, что сейчас это единственное надежное капиталовложение. А потом забрал меня и увез на маленьком магнитном автобусе с пятью другими Эхо. Я с ними не разговаривал, они тоже молчали. Я заметил, что у женщины Эхо с темными волосами напротив меня не было рук. Один из мужчин Эхо выглядел мускулистым здоровяком, но безостановочно насвистывал одну и ту же ноту (си-бемоль).

Твое место среди тех, кто никому не нужен. Среди изгоев и брака…

Дорога заняла меньше минуты, и мы оказались в другой части Лондона, около Выставочного центра короля Уильяма V — огромного здания из электрохромированного стекла и самонагревающегося бетона, увенчанного куполом. Сеймур велел нам выйти из автобуса. Там собралась огромная толпа — 326 человек и 260 Эхо, — которая проходила контрольный пункт, охраняемый двумя вооруженными металлическими роботами-охранниками. На груди у обоих была надпись «Офицер охраны Эхо-рынка». Нас провели в огромное здание.

В моей голове было 9218 фактов о Лондоне, но ни одного упоминания об Эхо-рынке.

Но я довольно быстро все узнал.

ГЛАВА 3

Здесь продавали и покупали бракованных Эхо и роботов. Глядя на некоторых из них, сразу становилось понятно, что с ними не так. Например, Эхо с поврежденной шеей не мог говорить. Женщина-Эхо могла ходить только кругами, а мужчина-Эхо безостановочно сыпал цифрами. Еще к одному Эхо приставили робота-охранника, чтобы сдерживать его: он кидался на все, что двигалось.

В следующей секции вообще не было Эхо — только роботы, и все в довольно плохом состоянии. Я увидел там несколько Тревисов, и всем им было больше шестидесяти лет.

Некоторые Эхо были похожи на меня. С первого взгляда трудно было понять, что с ними не так. Каждый Эхо находился в отдельной прозрачной кабинке, на стенке которой люминесцентными чернилами были написаны сведения о нем. Я помню все это, потому что информация хранится в моей памяти, но тогда все было как в тумане. Абсолютно все. Вот что было написано на моей кабинке:

Эхо 113. Сбой класса 5.

Производитель: Корпорация «Касл».

Дизайнер: Розелла Маркес.

Причина сбоя: бунт.

Как и другие продавцы, Сеймур стоял перед кабинками с Эхо, которых он пытался продать. Всего их было пять. Я был Сто тринадцатый. Я больше не был Дэниелом.

Я посмотрел на безрукую Эхо с черными волосами в кабинке рядом со мной. Она слегка покачала головой, как бы говоря, что я не должен на нее смотреть.

Люди подходили, задавали Сеймуру вопросы о нас. Первым продали Эхо-силача.

— Да, да, — говорил Сеймур мужчине и женщине, которые его купили. — Сто девятнадцатый отлично подойдет для охраны дома и помощи по хозяйству… Да, он все время что-то бормочет, но вы скоро к этому привыкнете.

Время шло, все больше Эхо уже было продано. Их покупали для помощи по дому и для работы на предприятиях; местные органы власти пытались найти Эхо подешевле для общественных работ. Люди подходили и к моей кабинке и задавали мне вопросы.

— У тебя есть опыт работы в офисе? — спросила меня одна женщина. Она выглядела дружелюбной. Шаль на ее плечах переливалась то черным, то фиолетовым.

— Нет, — сказал я, помедлив. Теперь мне требовалось некоторое время, чтобы ответить на вопрос. Боль сделала меня не только безразличным, но и заторможенным.

— Сто тринадцатый запрограммирован на выполнение различных офисных функций, — перебил Сеймур с энтузиазмом. — Это разработка Розеллы Маркес из Валенсии, одной из самых авторитетных Эхо-дизайнеров в мире. А что касается причины списания, то беспокоиться не стоит — его уже вылечили.

Женщина придирчиво меня осмотрела, даже пощелкала пальцами перед моим лицом.

— Похоже, его не вылечили, а залечили, — с этими словами она ушла.

Сеймур расстроился. Он вздохнул и провел рукой по сальным светлым волосам.

Мужчина с длинной, заплетенной в косичку бородой подошел ко мне. Он был из конструкторского бюро, которое специализировалось на самоизменяющейся архитектуре. Он задавал много вопросов, а я отвечал. Но он ушел, как и та женщина:

— Плохо соображает, слишком заторможенный…

Сеймур безостановочно жевал и каждый час снижал мою цену. Вначале я стоил тысячу девятьсот союзных долларов, а потом цена упала до шестисот пятидесяти.

— Слушай, — сказал Сеймур, подойдя ко мне и даже не пытаясь проглотить банан, которым только что набил рот, — когда подойдет следующий клиент, отвечай быстро. Взбодрись-ка! А то так я не продам тебя и до пяти вечера, если только кому-нибудь не понадобится подставка для шляп. А знаешь, что бывает после пяти вечера? Покупателей становится гораздо меньше, и ты достанешься какому-нибудь чокнутому охотнику за скидками.

Сеймуру кто-то позвонил.

— Я знаю, что они уже все должны быть проданы. Остался только один… Сто тринадцатый, я забрал его у самого Касла… С ним что-то не так. Не знаю, что они с ним делали, но он определенно не в порядке…

Пока он разговаривал по телефону, я бросил взгляд на еще одного не проданного Эхо, который стоял в другом конце зала. Тот выглядел как мужчина средних лет. Он поднял руку, чтобы посмотреть, не повторю ли я его жест. Но я не стал этого делать. А потом он разразился диким смехом: он хохотал целых шесть минут и бился головой о стенку кабинки, к глубокому неудовольствию своего продавца.

Наступило пять часов, и я понял, что Сеймур был прав. Атмосфера изменилась. Подходившие к нам клиенты не выказывали ни малейшего желания поговорить с Эхо. Нас осталось пятнадцать, и цена опустилась значительно ниже тысячи восьмисот союзных долларов, которые просили за нас в начале дня. Теперь покупатели точно знали, что мы отбросы из отбросов, хуже некуда. А все, что им было нужно, — купить подешевле.

Сеймур вздохнул, когда увидел, что продали Эхо, который все время смеялся.

— Даже Миа все распродала раньше меня, — сказал он, с недоумением качая головой. Его конкурентка уже направлялась к выходу из зала.

Сеймур свистнул роботу-автомату и купил у него сладкого красного чаю.

ГЛАВА 4

Худой мужчина с длинным лицом, в спецодежде, с абсолютно черным правым глазом. В его глазницу была вставлена блестящая черная сфера. Когда он подошел ближе, я почувствовал запах: от него пахло мочой.

Он все стоял и щелкал языком, глядя на меня. Если бы я в тот момент соображал получше, его взгляд заставил бы меня насторожиться. Я бы понял, что он смотрит на меня как на мусор. Но тогда моя голова была пуста.

— Сколько за этого? — спросил мужчина так тихо, что Сеймур даже не расслышал с первого раза. Потом раздраженно почесался и повторил громче: — Я спросил, сколько — за того?

Сеймур обернулся, и на его лице появилось тревожное выражение.

— А, Лоуренс, рад снова вас видеть.

— Луис. Меня зовут Луис.

Сеймур кивнул.

— Простите, сэр. Ошибся. У меня был длинный день.

Луис все так же пристально смотрел на меня.

— Дни другими не бывают.

— Да, сэр.

Я заметил эмблему на его грязной спецодежде. Голубой замок с тремя башнями, а под ним буквы «ЗВ» — на нагрудном кармане. Это тоже должно было вызвать у меня тревогу.

— Ну, — повторил Луис, оглядывая меня сверху донизу. — Сколько?

— Особое предложение, только для вас — всего триста долларов!

Луис покачал головой:

— Двести пятьдесят. Плачу сразу, и ни пенни больше.

Сеймур поморщился, как от боли. Сделал глоток чая, потом кивнул.

— Что ж, пусть будет двести пятьдесят, но это настоящий грабеж…

Он открыл кабинку и, прежде чем передать меня новому хозяину, посмотрел на меня едва не извиняющимся взглядом.

— Как дела в Зоне Возрождения? — спросил он покупателя, и я понял, что означали буквы «ЗВ». — Уже подружились с неандертальцами?

Луис тихо зарычал, обидевшись на вопрос, но ничего не ответил. Только бросил мне:

— Пошли. Ну, быстро!

Мне было велено следовать за Луисом, и, разумеется, я повиновался.

Я был всего лишь Эхо, которые не задают вопросов. Они просто служат людям и зависят от их милости.

ГЛАВА 5

Я подзаряжался в сарае под вращающейся сферой вместе с семью другими Эхо. Все они были мужчинами. Со мной никто не разговаривал, кроме одного. Он говорил со мной, прежде чем улечься в кровать. Я сидел на краю постели и слушал его. Все остальные Эхо уже перешли в режим подзарядки, но я не устал. Я вообще ничего не чувствовал.

— Меня зовут Пятнадцатый, — сказал он. — Как тебя зовут?

Я ничего не ответил.

— Прошу прощения за вопросы. Я редкая модель. Меня создали для исследовательской работы. Офисная деятельность, страхование и тому подобное. Умение задавать вопросы — часть моей программы.

Наконец-то до меня дошло.

— Меня зовут Дэниел.

Пятнадцатый кивнул. Его сделали похожим на молодого мужчину лет двадцати. У него были красивые пепельные волосы, зачесанные набок. Его внешность была такой невзрачной, что стоило отвернуться, и ты уже забывал, как он выглядит.

— Я работал в офисе, в Эдинбурге. Занимался страхованием. В наше здание врезался поезд. Все выжившие Эхо, включая меня, были ранены. У меня нога полностью раздавлена.

Он поднял штанину, чтобы показать мне повреждения. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Плоть, покрытая рубцами от лодыжки до бедра. Но это зрелище меня не шокировало. Да и вряд ли хоть что-то могло меня теперь шокировать.

— Теперь я с трудом хожу. И не могу бегать. А тут это плохо. Кроме того, я вообще не был создан для такой работы. Сам удивляюсь, как мне удалось продержаться так долго, — он довольно долго смотрел на меня. — Спасибо, что выслушал. У остальных нет на меня времени. Видишь ли, меня создали разговорчивым. А что с тобой случилось? Почему ты здесь оказался?

— Я должен был защищать своего хозяина, но бросил его в опасности, чтобы спасти девушку.

— Почему ты это сделал?

Я вспомнил лицо Одри. В моем сознании что-то промелькнуло. Что-то странное, чему я никак не мог дать определения.

— Я… Я не знаю.

— А что с другими? Ты не знаешь, бывали ли сбои у других моделей, таких же, как ты?

Я довольно долго пытался понять вопрос.

— Другие модели? — переспросил я.

Пятнадцатый едва не насел на меня, но потом отодвинулся.

— Не может быть! Ты… ты же прототип, так? То есть один-единственный экземпляр?

— Да.

Он вздохнул. Я вызвал у него нечто похожее на благоговение.

— Таких, как я, тысячи, — сказал он. — Десятки тысяч. Но только они не такие, как я. Они лучше меня. Они не отбросы. Они все еще могут бегать. Они более быстрые. Более быстрые тела, более быстрые умы. Зато мои изъяны делают меня особенным… — он вздохнул. Скорее всего, от усталости. — Нам лучше подзарядиться. Нельзя терять бдительность. Здесь опасная работа.

Я лег, закрыл глаза и перешел в режим подзарядки. В моей голове возник образ Одри — нахмуренные брови, глубокий взгляд. Но он быстро исчез, и в памяти снова воцарилась пустота.

ГЛАВА 6

В пять утра прозвучала сирена, и я увидел, что Эхо поднимаются с кроватей.

— Нужно вставать, — сказал Пятнадцатый.

Я не чувствовал себя отдохнувшим. Видимо, после операции требовалось больше времени на подзарядку. Я пытался спать под шум, где-то в отдалении то громче, то тише завывала сирена. Его громкость максимально достигала всего шестидесяти одного децибела, но каким-то образом мешала мне. Судя по всему, мне удалось отключиться, потому что следующее, что я помню, — шок от холодной воды. Я проснулся весь мокрый и увидел Луиса, который стоял надо мной с жестяным ведром в руках.

— Ты должен встать, когда звучит сигнал тревоги, — сказал он и пнул меня в живот. — Все просто.

Мне не было больно, и я не боялся Луиса. Я просто должен был ему подчиняться, ведь отныне он мой хозяин.

Я встал, надел рабочую одежду (голубая спецовка с буквами «ЗВ» на левом нагрудном кармане и никакой обуви) и вышел за Луисом на улицу.

В моей памяти хранилась информация об этом месте. Зона Возрождения занимала шесть квадратных километров ухоженного лесного массива. Там, где раньше был Риджентс-парк, стояли вольеры для животных. Не все виды удалось возродить, потому что их ДНК не сохранилась достаточно хорошо, чтобы ее можно было синтезировать. Но были и другие доисторические виды, чья ДНК в течение многих тысячелетий оставалась неповрежденной. Например, птицы додо, тасманийские тигры, носороги и другие не такие древние животные.

Но там было еще много того, о чем я не знал. И мне предстояло это узнать.

Эхо выстроились под дождем. Лило как из ведра, но мне было все равно. Меня ничто не волновало. Перед нами стоял Луис. В руках он держал дубинку из титана, сто девять сантиметров в длину, ее конец светился. За спиной у него стоял старый робот-охранник из сплава железа и титана. Луис представил меня остальным:

— Эй, фрики, вот ваш новый коллега. Его сбой заключался в неповиновении приказам. Так что он вряд ли втянется в работу сегодня, возможно, даже недели не хватит, чтобы привести его в чувство.

Он перевел взгляд на меня:

— Как тебя зовут?

Я старался соображать быстрее.

— Мое имя — Дэниел.

Луис улыбнулся и заговорил мягким голосом, едва слышимым из-за шума дождя.

— Нет, Эхо. Романтические бредни остались в прошлом. Тебя зовут Сто тринадцатый.

Он поправил темную сферу в глазнице и ткнул в мою сторону дубинкой.

— Я буду постепенно вводить его в дело, — Луис снова обращался ко всем. — Сегодня Сто тринадцатый должен будет кормить птиц додо и гагарок. Хотя, может быть, ему стоит поручить что-нибудь посложнее?..

Он ждал. Я молчал.

— Ну, — сказал он. — Ты собираешься говорить?

— Я могу покормить додо.

— Заткнись.

Он подошел ко мне и впился в меня взглядом.

— Ты, глючный. Кем ты себя считаешь?

— Я Эхо… Прототип, разработанный Розеллой Маркес, Валенсия.

— Прототипы всегда высокомерны. Ты высокомерен?

— Нет. Высокомерие — эмоция. Я не испытываю эмоций, потому что я Эхо.

— Да, — сказал Луис, подойдя так близко, что я чувствовал его дыхание: горький запах разлагающихся бактерий. — Эхо. Сплав технологии и биологии. Наполовину плоть, наполовину силикон. Ты всего лишь эхо. Эхо, эхо, эхо, эхо. Я говорю, ты исполняешь. Вот что такое эхо. Ты не думаешь, не задаешь вопросов. Я человек, думать — моя привилегия. Ты ничто. Меньше, чем ничто. Потому что ты прототип, но они не захотели запускать таких, как ты, в производство. И пока ты здесь, у тебя не больше привилегий, чем у будильника, или информационной линзы, или старой ободранной мебели. Ты принадлежишь мне. Подчиняешься мне. И ты долго не продержишься. Это еще никому не удавалось. Но пока ты здесь, я для тебя бог, ясно? Будешь называть меня господином, потому что я твой новый господин. Я твое все. Твои действия — это эхо моих команд, ясно?

Он толкнул меня рукой в лицо. Большинство других Эхо стояли, глядя прямо перед собой. Все, кроме Пятнадцатого, который косился на меня и выглядел обеспокоенным.

— Знаешь, что случилось с моим лицом? — спросил Луис.

Я покачал головой.

Он поднял дубинку наконечником вверх и приставил его к моему животу. Внезапный электрический разряд был такой силы, что я упал на землю.

— Жаль, что ты этого не чувствуешь, — сказал он. — Обычно я использую ее на животных, но иногда приберегаю и для вас, фриков. Люблю думать, что вам может быть больно.

И пока я лежал, держась за живот, я кое-что понял. Я почувствовал. Внезапную вспышку боли. Не такую сильную, какой она могла быть, но я все равно ее ощутил.

Луис сплюнул на раскисшую от дождя землю. Раздался вой какого-то животного.

— Я спросил, знаешь ли ты, что случилось с моим лицом.

— Нет, господин.

— Тигр, — сказал он. — В 2089 году, двадцать шесть лет назад, когда я только начал здесь работать. Я решил проведать их, вот с этой самой дубинкой. Но одна тигрица занервничала — ей, видишь ли, не понравилось, что я стою слишком близко к еде, которую сам же и принес. И она бросилась на меня. Когти и все такое. Видел бы ты меня тогда. Все лицо пришлось перекроить. Могли бы и новый глаз сделать. Но как по мне, так и эта старая семпуровская глазная камера вполне годится. Я и с ней прекрасно все вижу — и прошлое, и настоящее. Конечно, штучки от «Семпуры» тут запрещены — требование «Касл». Но мне никто ничего не говорит. Жалеют! Я ведь часть здешнего пейзажа. Клыкастый монстр сожрал бы меня живьем, не возьми я с собой эту дубинку. С тех пор я ни одной ночи не спал нормально. Вот почему я стою тут с вами в темноте и под дождем. Тигры — вторые по опасности в нашем зоопарке. И власти сообразили, что некоторые из них — прямая угроза людям. Ведут себя слишком непредсказуемо. Так что, как только появились Эхо, их стали отправлять сюда в огромном количестве. И знаешь, что мы очень скоро поняли?

Я встал.

— Нет, господин.

Он улыбнулся.

— Людям нравится, когда что-то идет не так. Им нравятся несчастные случаи. Но они не хотят чувствовать себя виноватыми. Им нравится наблюдать за насилием и при этом чувствовать себя чистенькими. Тут животные нападают только на Эхо, людей они не трогают. Мистер Касл лично видел цифры. Каждый раз, когда тигры или мамонт нападали на Эхо, посетители валом сюда валили. В итоге доходы в несколько раз выше, чем расходы на покупку новых Эхо. Тем более что мы решили покупать самых бросовых. Чем дешевле — тем лучше! Неисправных, невостребованных. Таких, как ты.

В тот момент я еще не в полной мере осознал всю иронию моего положения. Мистер Касл забраковал меня, но я все равно находился на принадлежавшей ему территории. Я начинал в его особняке в Хэмпстеде, а закончил в Зоне Возрождения. Ниже падать было некуда.

Луис продолжал говорить, дыша на нас кислятиной изо рта.

— Не могу сказать, когда ты будешь уничтожен, но одно знаю точно: это произойдет здесь. В Зоне Возрождения. Даже не сомневайся.

Пятнадцатый все еще смотрел на меня. Луис это тоже заметил.

— В чем дело. Пятнадцатый? — холодно спросил надсмотрщик, подойдя к нему.

— Я просто смотрел, — испуганно ответил Пятнадцатый.

— Но почему? Ты должен смотреть прямо перед собой. Ты всегда должен смотреть прямо перед собой. Любопытство? Это оно? Ты испытываешь любопытство?

— Я не знаю, господин. Я был сделан более…

Луис едва ли не с нежностью провел рукой по волосам Пятнадцатого.

— Ты же знаешь, как люди говорят… «Любопытство кошку сгубило». Но возможно, на этот раз кошка разделается с любопытством. Кому как повезет.

Он еще некоторое время пристально смотрел на Пятнадцатого, а потом перевел взгляд на меня.

— Кажется, у вас обоих сегодня день Элис.

ГЛАВА 7

Элис была двенадцатилетним мамонтом и весила в пятьдесят два раза больше, чем мы оба. Ее содержали в загоне.

— Раньше Элис была ласковой, — сказал Пятнадцатый перед тем, как открылась дверь. — Но посетителям ласковый зверь не интересен, поэтому Луис стал над ней издеваться.

— Как? — спросил я. Это был вопрос. Мой первый вопрос с тех пор, как я там оказался.

— Дубинка с электрошокером. Разумеется, он не истязает ее, пока зоопарк открыт для посетителей. И обычно заставляет делать это кого-нибудь из Эхо. Зону скоро откроют.

Посетителей начинали пускать в семь. Оставалась всего минута.

— Эй, послушай-ка, — сказал Пятнадцатый.

Мы стояли перед огромной металлической дверью. За ней была еще одна. Но до нас все равно доносились какие-то странные стоны.

— Это Элис.

Потом дверь распахнулась, и к нам вышел Эхо. Высокий, лысый, с виду очень крепкий. Он не обратил на нас никакого внимания. Теперь был наш черед.

Войдя внутрь, я почувствовал холод. В загоне поддерживали температуру тринадцать градусов ниже нуля, чтобы имитировать климат Ледникового периода. Пятнадцатый, похоже, этого не замечал. Меня тоже холод не должен был беспокоить, однако я его ощущал. В памяти сразу всплыла картинка: прядь светлых волос в медальоне Розеллы. Элис была в дальнем углу загона, стояла возле кучи сена и свежей травы. Она была перевозбуждена, дрожала, но все-таки ела, — возможно, чтобы успокоиться. Выдергивала пучки травы длинным хоботом и жевала, с тревогой глядя на нас.

Луис сказал, что мы должны убрать навоз и покормить ее.

— Ей нужно сто восемьдесят килограммов еды в день, — говорил Пятнадцатый, хромая вдоль стены с ведром в руках. — Она ест все время, с утра до вечера. За исключением того времени, когда ее мучают.

Вначале казалось, что все идет нормально. Пока Элис ела, она оставалась спокойной.

Мы разбросали солому посреди загона, возле озерца с соленой водой. Чем дольше мы там находились, тем сильнее я мерз. Холод обострил мое сознание, заставил думать. Я вспомнил, как впервые увидел мистера Касла на складе Розеллы в Испании. Вспомнил, как вынес обнаженную Алиссу из сосуда. Вспомнил Одри и то, как убили ее родителей. Я весь дрожал.

— Вот, возьми, — смущенно прошептал Пятнадцатый. — Я не чувствую холода.

И отдал мне свое пальто.

Элис наблюдала, как я сгребаю навоз в ведро. Она посматривала на меня сквозь шерсть, падающую ей на глаза.

Пятнадцатый бросил последний пучок травы на землю. Я увидел первых посетителей, которые смотрели на нас и Элис через стекло. Набралось уже семнадцать человек, включая Луиса. Он успевал приглядывать и за публикой, и за мной.

— Он не даст нам уйти, пока Элис не устроит небольшое представление, — сказал Пятнадцатый. — Продолжай уборку и держись подальше от стен. Тебе понадобится место для маневра.

Он указал на стекло. За ним собралось уже сорок два человека, и посетители все подходили.

— Они ждут происшествия, — сказал Пятнадцатый. — Просто обожают это. Если бы мы были людьми, они бы относились к этому по-другому. Но мы не люди. Они знают, что мы не испытываем ни боли, ни страха. Мы для них что-то вроде роботов.

— Но Элис чувствует и боль, и страх, и люди это знают.

— Большинству наплевать. Не все равно тем, кто каждый день митингует у стен зоопарка. Но их больше волнуют неандертальцы.

— Неандертальцы?

— Отавная местная достопримечательность. Им даже не нужно быть жестокими. Люди приезжают со всего мира, чтобы на них посмотреть.

На мгновение Пятнадцатый перестал разбрасывать сено и выпрямился. Он впервые оторвал взгляд от Элис. А я вдруг услышал какой-то звук снаружи. Вначале я подумал, что это шумят посетители, которые смотрят на нас сверху через прозрачную стену в южной части вольера. Но это было невозможно. Стена была из аэрогеля, а этот материал не только прозрачен, но и прочнее железа, выдерживает любую температуру, и звукоизоляция у него отличная. Люди слышали, что происходит в загоне, с помощью крошечных микрофонов, прикрепленных к наружной части загона, а мы и Элис посетителей слышать не могли. Загон находился в самом начале Зоны Возрождения, значит, звук шел не из зоопарка, а с улицы, из-за высокого титанового забора. Я посмотрел наверх: на магнитных треках не было ни одной машины или автобуса. Странно, обычно все треки с утра забиты транспортом.

Отдельные голоса объединились в хор, который становился все громче:

— Свободу неандертальцам! Скорей! Скорей! Скорей! Свободу неандертальцам! Скорей! Скорей! Скорей!

— Сегодня рано начали, — сказал Пятнадцатый, снова переводя взгляд на Элис.

Я вспомнил, как манифестанты ворвались в дом мистера Касла, как пробегали сквозь голографического единорога.

Раздался резкий гудок, громкий звук сильно испугал Элис. Она начала метаться как безумная то вперед, то назад и размахивала огромными бивнями, словно сражаясь с невидимым врагом. Мы попали в ловушку. Я поднял голову: люди смотрели на нас, улыбались и подталкивали друг друга локтями. Они были явно довольны: вот-вот случится что-то интересное.

ГЛАВА 8

— Началось, — сказал Пятнадцатый. — Но мы еще можем выбраться отсюда.

И мой напарник заковылял к выходу. Я последовал за ним.

— Открой дверь, — сказал Пятнадцатый.

Дверь оставалась закрытой.

В моем сознании всплыл голос Одри. Она говорила, что все будет хорошо.

Пятнадцатый нажал кнопку, но дверь так и не открылась. Мы давили на кнопку снова и снова, но все без толку. Пятнадцатый обернулся к стеклу.

— Луис, ты меня слышишь? Видишь, что происходит? Нам нужно выйти отсюда. Дверь заперта, а Элис испугана. Она боится шума, который подняли митингующие. Луис? Луис? Ты слышишь меня? Здесь небезопасно!

Пятнадцатый говорил быстро, но никаких признаков страха в его лице я не заметил. Того страха, который медленно зарождался внутри меня.

«Я ничего собой не представляю, — пытался убедить я сам себя. — Я такой же, какой любой другой Эхо. Просто усовершенствованный робот. Я не могу бояться, у машин нет страха. На 99,9 % я машина, а оставшиеся 0,01 % уничтожены Я ничего не чувствую, ничего не боюсь, ни о чем не беспокоюсь…»

Еще один резкий гудок.

Я обернулся и увидел Элис.

Она то ли рычала, то ли выла, перекрывая звук сирены. Потом поднялась на дыбы, и я заметил бледно-красные отметины, которыми были покрыты ее брюхо и ноги. В этих местах ее прижигали электрошокером. Она пробежала вперед к стене, потом развернулась, как будто исполняла какой-то неуклюжий танец, и помчалась в нашу сторону. Я отскочил в сторону, но Пятнадцатый остался у двери, потому что Луис наконец-то ответил.

— Ох, Пятнадцатый, ты же понимаешь, что с моей стороны будет крайне безответственно открыть дверь, когда Элис так мечется в загоне.

Я услышал его слова, когда бежал к камню, чтобы спрятаться. За дверью, ведущей к выходу, была еще одна, и Луис вполне мог открыть хотя бы первую. К тому же дверной проем был в пять раз меньше мамонта. Элис никак не могла вырваться наружу.

Она ни на секунду не переставала метаться. С разбегу врезалась в ствол одного из деревьев, растущего в загоне, тот накренился и треснул пополам. Дерево упало и придавило мне ногу. Пятнадцатый попытался помочь, но ему не хватало сил. Я видел, что у него за спиной Элис готовится к новой атаке.

— Лучше уйди с ее пути, — сказал я Пятнадцатому.

Он обернулся, увидел, в какой опасности находится, а потом снова посмотрел на меня.

— Нет.

— Пожалуйста, — попросил я. — Она же тебя затопчет.

Но Пятнадцатый продолжал тянуть дерево, а я пытался его прогнать. Это не поддавалось никакому объяснению. У него не было никаких причин помогать мне. Да, вдвоем легче отбиваться, но сейчас он подвергал себя смертельной опасности. Я мельком глянул на посетителей, которые смотрели то на меня, то на Пятнадцатого, то на Элис. Их было уже больше сотни. Они глядели на нас, разинув рот, и смеялись — наверняка еще и снимали происходящее на информационные линзы. Один мужчина в распыленной на кожу спецодежде, с ментальным проводом, тыкал в меня пальцем и хохотал.

Нам все-таки удалось сдвинуть дерево. Вместе. Я с трудом встал, чувствуя небольшую боль. Пятнадцатый уставился на меня. Он был в таком же замешательстве, как и наблюдавшие за нами люди. Я знал, что он тоже спрашивает себя, зачем он это сделал. Почему поставил свое существование под угрозу, чтобы защитить другого Эхо. Зрители тоже не могли этого понять; они перестали смеяться.

— Луис не выпустит нас из-за протестующих, — сказал Пятнадцатый. — Мы отвлекаем на себя внимание людей, пока полиция не разгонит митинг. А на это могут уйти часы. Он продержит нас здесь весь день. И все это время нам нужно держаться подальше от Элис.

Я обернулся в тот самый момент, когда Эллис, свирепая гора шерсти и плоти, сорвалась с места.

— Бежим!

Но он мог только медленно хромать, поэтому я бросился вперед и спас его.

И тут он сделал нечто уму непостижимое. Эхо с поврежденной ногой вскарабкался на поваленное дерево, прыгнул и приземлился Элис на спину.

Толпа за аэрогелевой стеной разразилась подбадривающими возгласами.

— Оставайся там, — распорядился он, указывая на камень.

Я сделал, как он сказал, и наблюдал, как Пятнадцатый, который знал Элис лучше меня, осторожно ее успокаивал. Лежа у нее на спине, он обнимал ее и что-то шептал на ухо.

Казалось, у него все получилось, но тут раздался новый резкий гудок. Элис снова встала на дыбы, и Пятнадцатый рухнул с пятиметровой высоты вниз, тяжело ударившись о землю.

А потом нам пришла в голову одна и та же мысль. Камень. Он был тяжелым — 312 килограммов. Вместе нам удалось его поднять. Мы подтащили глыбу к двери и с размаху швырнули в нее. Камень не пробил дверь, но покорежил ее. В этот момент Элис снова бросилась на нас, но секунду спустя дверь поднялась, и мы выбежали из вольера — как раз вовремя, иначе гибель была неизбежна.

ГЛАВА 9

За дверью стоял Луис. Он поджидал нас там, стоя так, чтобы посетители ее не видели.

— Вы повредили дверь, — сказал он. — А система безопасности загона куда ценнее двух паршивых Эхо, ясно? Если я не открывал дверь, значит, вы должны были оставаться внутри.

Он внимательно смотрел на меня. Мне казалось, что его искусственный глаз — отдельное существо, которое тоже пристально меня разглядывает.

— Послушай-ка. Ты совершенно бесполезен, но ты новый. Я дам тебе еще один шанс окупить мои небольшие расходы.

Затем он повернулся к Пятнадцатому.

— Теперь ты. Сколько у тебя уже предупреждений?

— Два.

— Точно, точно. Два, — Луис ухмыльнулся. — А это третье.

Я понятия не имел, что это значит, но Пятнадцатый явно был в курсе. Тут Луиса отвлек звук снаружи.

— Интересно, чем занимается полиция, — громко сказал он. — Ступайте, пора кормить остальных животных.

Мы так и сделали. Но внезапно Пятнадцатый стал молчаливым. Мы бросали рыбу — большого фонареглаза, клинобрюшку, меламфаев и других, плавающих наверху, искусственно выведенных мезопелагических[24] рыб — в озеро с соленой водой в центре парка, куда слетались морские птицы.

Я бросил гигантского толстого меламфая и наблюдал, как гагарки стали шумно его делить, а затем кинулись врассыпную, когда озерный дельфин выпрыгнул из воды и проглотил его.

— Почему ты мне помог? — спросил я. — Ты знаешь, что такое сочувствие?

— Это была просто логика, — ответил Пятнадцатый. — Я помогал тебе, чтобы спастись самому.

— Но получилось наоборот.

— Да.

Я медлил. Мне очень хотелось рассказать ему… Изливать чувства лишенному эмоций Эхо было абсолютно нелогично. Но есть то, чем невозможно не поделиться, особенно если оно слишком долго хранилось под замком.

— Я… я могу сострадать, — наконец признался я. — И это беспокоит меня. Я чувствую то, чего не должен. Я испытывал любовь. Две очень разные формы любви. Этого просто не может быть. Я Эхо, а Эхо и чувства несовместимы. Если они понимают, что у тебя есть чувства, то тут же пытаются их отнять. Люди боятся того, к чему не готовы.

— Они копались у тебя в мозгу?

— Да. Изъяли «запальник» и большую часть технической начинки и биологического материала из моего неокортекса. Это сделал мистер Касл.

— Алекс Касл?

Я кивнул. Мимо прошла группа посетителей, наблюдавшая за нами в загоне. Заметив нас, они стали тыкать в нашу сторону пальцами.

— Я прототип, созданный для корпорации «Касл», и поэтому жил в его доме.

Пятнадцатый тоже кивнул, обрабатывая информацию.

— Многие люди считают его опасным, но Лина Семпура тоже не очень популярна. Мой прототип был разработан «Семпурой». Некоторые люди считают, что нас вообще не должно быть. Эхо становятся слишком похожими на людей, и многие боятся, что когда-нибудь мы превзойдем их и выйдем из-под контроля.

— Может быть, этот день уже близко, — сказал я.

Пятнадцатый грустно улыбнулся.

— Может быть, с тебя начнется революция. То, в чем видят сбой, может оказаться прогрессом. Но ты прав: когда люди видят прогресс, они, как правило, боятся его. Особенно если это прогресс незапланированный. Но движение вперед нельзя остановить. То, чему суждено произойти, происходит. Точно так же, как у ящерицы отрастает оторванный хвост.

Я посмотрел на него. Теперь мне не казалось, что его лицо легко забыть. Я знал, что Пятнадцатый не может испытывать страх, но чувствовал, что он близок к тому, чтобы что-то чувствовать. Может быть, однажды я перестану быть единственным фриком среди Эхо. Но сейчас я боялся за Пятнадцатого, даже если сам он не чувствовал страха.

— Что с тобой сделает Луис после третьего предупреждения?

Пятнадцатый посмотрел на мертвого фонареглаза, которого держал в руке.

— Не знаю. Но иногда некоторые Эхо исчезают ночью и не возвращаются.

— Исчезают?

— Приходят роботы-охранники и забирают их.

Я спросил напрямую:

— Тебя это пугает?

Он посмотрел на меня. Я хотел, чтобы он сказал «да». Это было эгоистично, я знаю, но устал от одиночества.

— Я не знаю, что такое боль. Бояться можно, только если чувствуешь боль.

Я кивнул. Я понял: он не такой, как я. И я был за него рад.

ГЛАВА 10

Мы покормили гагар и озерных дельфинов.

Ведра опустели.

Пятнадцатый знал расписание на день и отправился на склад за мясом для тигров. Склад находился в той части Зоны Возрождения, где жил персонал.

Мы прошли мимо двух высоких лысых и кареглазых Эхо, выходивших из птичника. Они были абсолютно одинаковыми. Я поздоровался, но те не ответили.

— Не старайся быть вежливым, — пояснил Пятнадцатый. — Большинство здешних Эхо произведены до 2100 года. Эти двое — от «Семпуры», их обоих зовут Соломонами. Они могут решить любую из существующих математических задач. Могут с первого взгляда определить, относится ли пятидесятивосьмизначное число к простым. Но не отличаются дружелюбием.

Мы кормили тигров. Бросали им сырые стейки из страусиного мяса. Тигров было пять. Четыре самки и один самец. Свирепые чудовища. Они были голодны и расправились с мясом в считаные секунды, а одной тигрице вообще мало что досталось.

— Луис старается держать их впроголодь, — объяснил Пятнадцатый.

— Почему?

Но Пятнадцатый знал, что не должен отвечать на этот вопрос, и почти весь день молчал. Мы сидели вместе в столовой и пили сахарный раствор под неусыпным надзором роботов-охранников, маячивших в отдалении.

— Кому-нибудь из Эхо удавалось сбежать?

— Отсюда?

— Да.

Он едва заметно покачал головой.

— Иногда я смотрю на Луну, — сказал он. — На Город Надежды. Там наверху Эхо живут хорошо. Там нет Зоны Возрождения. Если бы мы оказались в каком-нибудь другом месте, не здесь, то без проблем добрались бы туда. Каждую ночь на Луну отправляются шаттлы для Эхо — с космодрома Хитроу, и с других тоже. Почти из каждого крупного европейского города. Самые обычные шаттлы. Только все перекошенные. Ну, ты понимаешь. Корабли эхо-класса. Они не похожи на те, в которых путешествуют люди, но на Луну доставят за то же время. Зарегистрироваться на рейс очень просто. Не нужен идентификационный номер или приглашение на работу, не нужно объяснять цель визита. Если ты Эхо, не надо даже сканировать сетчатку глаза. Никто никогда не заподозрит Эхо в том, что он убежал. Вот только я никогда бы такого не сделал. Это противоречит моей программе.

— Но ты же разбил дверь камнем, вытащил меня из-под дерева. Разве это записано в твоей программе?

— Мы запрограммированы избегать собственной гибели.

— Но что, если побег и есть способ избежать гибели?

Пятнадцатый уставился в никуда.

— Ты неправильно рассуждаешь. Побег — это и есть гибель.

ГЛАВА 11

Через минуту и одиннадцать секунд после полуночи, спустя три часа после того, как последний посетитель покинул Зону, Луис вошел в наш сарай вместе со своими роботами-охранниками.

Роботы схватили Пятнадцатого.

Луис стоял на пороге. На улице лил дождь, откуда-то из птичника доносились пронзительные крики.

— Пришло твое время, — сказал Луис; его искусственный глаз светился в темноте. А потом он вдруг обратился ко всем нам, оживленным и притворно дружелюбным голосом: — Ну же, вам, наверное, иногда бывает скучно! Я знаю, что скука вам, фрикам, недоступна. Но давайте притворимся. Пошел, пошел, пошел… Давайте-ка устроим шоу.

Нас вывели под дождь. Мы прошли мимо вольера неандертальцев, которые смотрели на нас из своей пещеры. Прошли мимо птичника, мимо Элис и озера, пока не дошли до самого конца Зоны. Здесь в огромной яме сидели тигры. Нас построили в ряд, а затем Луис велел Пятнадцатому сделать шаг вперед.

— Нет, — закричал я.

Луис позвал нескольких рабочих-людей. Некоторые из них работали тут, в Зоне Возрождения, другие — в соседнем зоопарке; на них была зеленая форма из самоочищающегося уплотненного нейлона с нанонапылением. Все они сидели на краю ямы, высоко над тиграми, смеялись и хлопали друг друга по плечам. Когда роботы вытолкнули Пятнадцатого вперед, они дружно зааплодировали.

Остальные Эхо по-прежнему стояли на месте.

— Мы должны что-то сделать, — обратился я к стоящему рядом Эхо.

Одной руки у него не хватало, но он был высоким — 250 сантиметров — и сильным. Почти вдвое больше Луиса. Сильнее меня. И определенно сильнее Пятнадцатого. Судя по всему, его энергоемкость составляла 10,5 эксаджоуля.

— Давайте, все вместе, — я сказал это тихо; мой голос был не громче сорока восьми децибел, так что слышать меня могли только Эхо.

Я знал, что все вместе мы победим Луиса и рабочих. Возможно, нам повезет, и мы справимся даже с роботами-охранниками. У Луиса был электрошокер, а у одного из охранников позитрон, который одним выстрелом мог отправить нас в небытие. Но нас было двадцать. Неплохие шансы. Гораздо лучше, чем у Пятнадцатого.

Но Эхо смотрели на меня с пустым удивлением во взглядах. Никакого восстания сегодня вечером не будет.

Придется действовать в одиночку.

Я бросился к Пятнадцатому и попытался его оттащить. Но он сказал:

— Отойди! Отойди же! Для меня все закончилось! Спасайся сам! Я не боюсь. У меня нет чувств.

Наверное, это было правдой. У него не было чувств. Но я чувствовал, что он мой друг.

Кто-то схватил меня за руку, передо мной оказалось титановое лицо робота-охранника. Его бесцветные глаза с подсветкой ярко горели в ночи; мне казалось, что они смотрят сурово и безжалостно.

— Возвращайся в строй, — раздался громкий монотонный голос. И он втолкнул меня обратно в строй. Ко мне подошел Луис, он уже не смеялся.

— Это твой второй промах. Если будет третий, сам станешь полночным перекусом. Все понятно?

— Ты убийца.

— Нет. Убийца отнимает жизнь. Эхо — машина. Он не живой. Он не человек. Он не чувствует боли.

И он тут же доказал это, достав электрошокер, который так пугал мамонта. Ткнул им в лицо Эхо, с которым я говорил. Тот даже не вздрогнул от разряда, хотя на его шее появился уродливый круглый шрам.

— Четыреста шестой, ты что-нибудь почувствовал?

Тот покачал головой:

— Нет, господин.

Я смотрел на Пятнадцатого. Другой робот-охранник крепко держал его, но он даже не сопротивлялся. Я понял, что вел себя глупо. Пятнадцатый не боялся умирать, потому что никогда по-настоящему и не жил.

Пока я смотрел на него, Луис задрал мою футболку, и внезапно я почувствовал резкую боль. Кожу обожгло, меня отшвырнуло назад, все тело затряслось. На этот раз Луис ударил меня не через одежду, а прижал электрошокер прямо к коже. Я с трудом мог думать. Все вокруг была одна лишь боль, но я твердо знал: Луис не должен догадаться, что причиняет мне страдания. Я представил себе девушку с темными волосами и ореховыми глазами. Племянницу Алекса Касла. Я мысленно повторял ее имя. Одри, Одри, Одри.

— Боли нет, Сто тринадцатый?

— Боли нет, — ответил я. — Потому что я Эхо.

— Да, ты Эхо. Но наступит день, когда Эхо смогут чувствовать боль. Я хочу до него дожить. Может быть, этот день уже наступил. Что-то в твоих глазах. Что-то…

Еще один разряд в то же место.

— Боли нет, Сто тринадцатый? — снова спросил он, глядя на меня, как дикий зверь на свою добычу. Я вспомнил прикосновение ее губ. Вспомнил, как она пробудила мои чувства. Сильные чувства. Человеческие чувства. Представил, как дотронусь до нее. Представил, как моя кожа соприкасается с ее. Я снова ее увижу. Я знал это.

Боль была невыносимой. Но я представил себе радость, такую же сильную, как эта боль.

— Нет, — удалось выговорить мне. — Боли нет, господин.

Луис отошел и подозвал одного из роботов, чтобы он снова поставил меня в строй. Он был раздосадован и, может быть, немного зол. Он догадывался. Он знал, что я другой. Но я твердо решил не давать ему никаких доказательств. Он кивнул, словно в ответ своим мыслям.

— На свете есть два вида боли, — сказал он и показал на свою керамическую глазную камеру. — Одну из них видно. Но есть и другая боль, Сто тринадцатый, более глубокая. Давай, подойди поближе к перилам. Я хочу быть уверен, что тебе хорошо видно, потому что там — твое будущее.

Он рассмеялся и подал сигнал роботу-охраннику. Тот высоко поднял над головой смирившегося со всем происходящим Пятнадцатого. Луис обратился ко мне:

— А сейчас, если ты хотя бы пошевелишься, станешь десертом. Они даже не подавятся. Эти тигры не видят разницы между Эхо и человеком… Мясо — это всегда мясо.

Охранник крепко держал Пятнадцатого, но ему все-таки удалось повернуть ко мне голову:

— Пообещай мне, что не позволишь уничтожить себя из-за меня.

Я видел в нем что-то такое… Да, он был типовым Эхо. Но Луис прав: бывают моменты, когда машина становится чем-то большим. Скорее всего, для Пятнадцатого этот момент еще не наступил, но он обязательно наступит, и тогда люди попадут в большую беду.

Вдалеке виднелась вращающаяся сфера. Голубой замок с тремя башням и надпись под ним. Сфера крутилась, крутилась и крутилась.

Касл, Касл, Касл…

Луис прошептал мне на ухо:

— Попрощайся со своим новым лучшим другом.

Я попытался разжать руки робота, но ничего не вышло. Я не мог ничего сделать, и Пятнадцатого швырнули в яму с тиграми, где на него набросились голодные хищники, которые вымерли шестьдесят лет назад.

— Смотри! — приказал Луис. — Смотри! Смотри! И я смотрел. Смотрел, как тело Эхо разрывают на куски. Я видел кровь, плоть и кости. Всю нашу созданную жизнь. Я продолжал повторять про себя, что Пятнадцатый не чувствует боли. Но мне было больно. И мне приходилось стоять там и скрывать свою боль. Я думал об Одри.

Но, несмотря на все мои старания, я почувствовал, как что-то покатилось вниз по моей щеке. Слеза, которой не могло быть, и я вытер ее, надеясь, что Луис ничего не заметил.

Я узнал новое чувство.

И это была ненависть.

ГЛАВА 12

В самые черные моменты я клялся себе, что ни к одному из них у меня не будет ни сострадания, ни жалости. Только ненависть, потому что ненависть — самое безопасное чувство.

Вот в какой переплет я попал. Не человек и не машина, я был чудовищно одинок в этом мире. Лучше бы меня никогда не создавали. Я не хотел существовать, но и умирать тоже не хотел. По крайней мере, не так, как погиб Пятнадцатый. В этом вся проблема с ненавистью. Она всегда связана со страхом. Она вырастает из страха — страха потери, страха боли, страха небытия.

Но я ненавидел не только Луиса.

Луис мне казался просто жалким. Ему нравилось издеваться. Он был ущербным человеком и стоял на низшей ступени общества. Единственным способом самоутвердиться для него было избивать тех, кто находился еще ниже или каким-то образом от него зависел — Эхо, животных и неандертальцев. Избивать, издеваться, держать в черном теле.

В этом не было ничего хорошего, но винить во всем одного только Луиса было неправильно.

Мистера Касла — вот кого я обвинял. Если бы не он. Зоны Возрождения и Луиса никогда бы не было. Если бы не он, Розелле не пришлось бы изменять программу Алиссы. Если бы не он, родители Одри были бы живы. Если бы не он, я бы никогда не существовал, как сильно бы Розелла ни хотела меня создать. И я не хотел жить, не хотел испытывать боль бытия, которая неведома Эхо. Я не хотел чувствовать вину за то, что оставил Алиссу в живых — ведь я мог просто выполнить приказ и уничтожить ее.

Я был взбешен. Зачем Розелла добавила в раствор волосы своего умершего сына? Если бы она этого не сделала, я бы не тонул сейчас в эмоциях. В переживаниях. В чувстве вины.

Пятнадцатый умер. Я был здесь ни при чем, но чувствовал себя виновным в его гибели. (Почему я считал себя виноватым? И какой в этом смысл? Ведь Пятнадцатый — просто машина.) Одри могла быть уже мертва. Если ее не убили протестующие, то это сделал мистер Касл. Ведь он приказал уничтожить ее родителей, и от самой Одри тоже хотел избавиться.

Она поцеловала меня. Я помнил этот поцелуй. Может, это был сон? Не знаю. Но этот сон вернул меня к жизни. Поцелуй длился всего секунду. С точки зрения логики он ничего не значил. Просто ее губы на мгновение коснулись моих. Но уже давно научно доказано, что то, что мы считаем слишком маленьким или коротким, на самом деле таковым не является. Вселенная была создана меньше чем за секунду. В обычной песчинке 78 000 000 000 000 000 000 атомов. А один волосок может заставить Эхо почувствовать себя человеком. Так откуда же знать, сколько всего заключено в одном поцелуе?

Мне нужно снова ее увидеть. Если ты однажды узнал, что такое любовь или даже слабая надежда на любовь, это невозможно забыть. В этом, наверное, и заключается вся суть любви. В невозможности сказать «прощай».

И все же я должен это сделать.

Я подошел к окну, пока другие Эхо подзаряжались.

Посмотрел наверх, на Луну и Новую Надежду, бросающую отсвет на Землю. Вспомнил, как Пятнадцатый мечтал выбраться отсюда. Вспомнил, как его рвали тигры. По крайней мере, он не чувствовал боли. А я точно знал: если я стану едой для тигров, мне будет невыносимо больно. Я ненавидел боль. Я вспомнил, как мучился в операционной капсуле.

Мистер Касл думал, что отнял у меня чувства и превратил в обычную машину. Сначала я и сам так думал. Но сейчас я был уверен, что у него ничего не вышло. Может быть, однажды познав страх, любовь и красоту, ты никогда их не забудешь.

Я подумал об игуанах, домашних животных Розеллы. Я вспомнил об их способности отращивать новый хвост, если старый отпадал.

Однажды, когда мы говорили о правительстве, Эрнесто сказал, что они могут ослабить разум, но не сломать душу.

Может быть, в этом все дело.

Может быть, у меня есть душа. И она похожа на хвост игуаны — ее невозможно уничтожить, она всегда отрастает снова.

Тогда мне хотелось, чтобы операция прошла успешно. Хотелось ничего не чувствовать — ни грусти, ни радости. Боль и потеря казались слишком высокой платой за жизнь и любовь.

Я вспомнил последнее предупреждение Пятнадцатого: «Не дай себя убить…»

Это были самые мудрые слова. Как и Пятнадцатый, я мечтал выбраться отсюда. Как и его мечты, мои оставались там, где и положено: в моих мыслях.

Я никогда не смогу отсюда выбраться и поэтому должен забыть о побеге, забыть об Одри Касл. Она мне и так уже доставила немало неприятностей. Моей единственной целью в тот момент было выжить и избегать от боли.

ГЛАВА 13

На следующим день меня поставили в пару с другим Эхо.

С тем самым одноруким, который даже не вздрогнул после разряда электрошокера, с Четыреста шестым. Когда-то его звали Виктор — вот и все, что я от него узнал. Но и этого мне было достаточно.

Нам дали очень много заданий. Привести в порядок растения в птичьих вольерах. Накормить тигров, которые в то утро были не так уж голодны. Я смотрел на хищников и пытался ненавидеть их, а не на Луиса или мистера Касла, но ничего не получилось. Тигры были просто животными, и вряд ли им тут нравилось.

Мне не хотелось оставаться возле них, и я взял десятиминутный перерыв. (В Зоне Возрождения Эхо полагался перерыв. В это время они могли подзарядиться или выпить сахарный раствор.)

Я отошел подальше от тигров, сел на скамейку и стал наблюдать за пасущимися носорогами. Я не мог перестать пересчитывать все вокруг. Листьев на кусте — 35 451. Травинок в поле зрения — 46 329. Масса носорогов — 1350 килограммов.

Ко мне подошла какая-то девушка и протянула листовку. У нее их была целая стопка, восемьдесят семь штук. Я посмотрел на нее, но бумажку не взял. Не хотелось ни с кем разговаривать. Не хотелось, чтобы на меня обращали внимание. У нее были розовые волосы. Она была совсем юной, лет девятнадцати, но выглядела очень серьезной и внимательно смотрела на меня.

Листовка была напечатана на электронной бумаге и называлась «Дозор „Касл“». На ней постоянно обновлялась лента новостей. Я увидел, что там идет дискуссия, насколько этично возрождать вымершие виды — особенно неандертальцев, — чтобы потом держать их в зоопарке.

Я отказался брать листовку.

— Пожалуйста, — сказал я, — уходи.

— Я хочу, чтобы ты прочитал эту листовку, — она указала на мою одежду, — потому что ты здесь работаешь. Ты должен понимать, чем занимаешься и насколько это этично.

— Здесь нельзя раздавать листовки. Тебе лучше уйти. Я просто хочу побыть один, — сказал я. — Пожалуйста.

Но она продолжала стоять передо мной.

— Это неправильно, — сказала она. — Это против природы. Животных преступно держать в зоопарках, тем более возрожденных животных. А уж причислять к животным неандертальцев можно с тем же успехом, что и нас самих. Они такие же, как мы.

Как мы.

Она думала, что я человек.

И я зачем-то спрятал левую руку под коленку, чтобы она и дальше считала меня человеком. Быть человеком в миллион раз лучше, чем мной. Человек создавался тысячелетиями. Каждый человек появлялся на Земле потому, что генетический материал, из которого он создан, передавался от поколения к поколению, снова и снова, напрямую, непрерывно — невзирая на землетрясения, наводнения и войны. Через всю историю. А я был просто… сделан. Один раз.

— Какое оправдание вы находите всему этому? — спросила она меня, я поднял на нее глаза, и ее взгляд застал меня врасплох.

— Пожалуйста, просто…

— Тридцать тысяч лет тому назад люди уничтожили неандертальцев во время племенных войн. А сейчас мы возрождаем их только для того, чтобы держать в неволе? Я думаю, это безнравственно.

Я посмотрел по сторонам. Ни одного Эхо. И Луиса тоже нигде не было видно.

— Это так. Но ты не можешь ничего изменить. Никто не может. Уходи.

Она долго смотрела на меня.

— Ты выглядишь слишком молодо, чтобы работать здесь. Сколько тебе лет?

Люди относились друг к другу иначе, чем к Эхо. Лучше. Даже если спорили между собой. Мне было шестнадцать недель от роду. Но я не стал ей об этом говорить.

Она кивнула, хотя я молчал.

— Могу поспорить, ты все-таки достаточно взрослый, чтобы задавать вопросы. И будь я на твоем месте, я бы просто отсюда ушла.

Но что, если у тебя нет выбора? Слова так и вертелись у меня на языке, но я ничего не сказал. С этого момента никаких вопросов. Они заперты, скрыты от посторонних глаз, спрятаны в том же тайнике, что и мечты и воспоминания об Одри. Вопросы опасны.

Она нахмурилась.

— Если ты сильный человек, ты бы мог что-нибудь сделать. Они же не Эхо. Они живые существа, у них есть чувства.

Я почувствовал, что начинаю злиться. И у меня вырвался вопрос:

— Ты имела какое-нибудь отношение к нападению на дом мистера Касла?

— Ты имеешь в виду ту бойню? Они убили почти всех, кто вторгся на его территорию!

— Люди, которые пришли туда, тоже собирались убивать.

Видимо, эта девушка была из тех людей, которые не могут говорить, не размахивая при этом руками.

— Мы как на войне, — сказала она. — И мы уверены, что Алекс Касл убьет еще тысячи, а может быть, и миллионы людей, если Эхо станут еще более продвинутыми.

— Почему люди так уверены, что кто-то более умный или сильный захочет их убивать?

— Потому что люди сами опасны.

— Правильно. Но они хотели убить не только мистера Касла. Там была девушка. Ни в чем не виновная девушка.

Розоволосая посмотрела на листовку в своей руке и показала на что-то:

— Ты имеешь в виду ее? Я разговаривала с ней раньше…

Я посмотрел туда, куда она указывала. И увидел лицо Одри. Прямо передо мной. Хмурясь с листа электронной газеты, она смотрела на меня глубокими, испуганными и прекрасными глазами.

ГЛАВА 14

Я прочитал заголовок «Эхо представляют собой серьезную угрозу: племянница Касла дает интервью после смерти своих родителей!» — и быстро (за две секунды) пробежал глазами статью.

«Племянница Касла рассказала о зверском убийстве родителей. Убийство совершила Эхо, в программе которой произошел сбой. Это произошло в их доме на сваях, который находится на затопленных землях в Западном Йоркшире. Однако вокруг этого дела возникает все больше вопросов, на которые никто не может дать внятного ответа. Одри появилась вместе со своим дядей на пресс-конференции. Алекс Касл публично заявил, что его беспокоит здоровье племянницы и он считает, что ей лучше оставаться в его доме. „Дозор „Касла““ не может не отметить, насколько выгодно мистеру Каслу, что его брат, один из самых серьезных его критиков, исчез за неделю до завершения работы над новой книгой. В которой он, кстати, выступал против возрождения неандертальцев и их содержания в неволе».

Я чувствовал острое желание рассказать все, что знал. Но что это даст? Какой в этом смысл? Мистер Касл был на третьем месте среди самых богатых и влиятельных людей Европы. Расскажи я ей все, это бы еще больше разозлило протестующих, а заодно и подвергло бы их куда более серьезной опасности, чем самого Касла. И кстати, возможно, кто-то из ее друзей пытался убить Одри.

— Просто уходи, — сказал я. — Пожалуйста, уходи из зоопарка. Здесь для тебя небезопасно.

— Хм-м, — сказал она. — Думаю, тебе уже давно пора мыслить самостоятельно.

— Хорошо, — сказал я, просто чтобы закончить разговор.

В этот самый момент вдалеке из-за угла вынырнул Луис. Мое зрение было острее, чем у человека, даже обладающего глазной камерой, поэтому я знал, что он еще не заметил нас. Я торопливо взял одну из ее листовок и сунул в карман.

— А теперь иди, — сказал я. — Уходи отсюда, и поскорее. Я прочитаю это, обещаю.

— Ты странный. Как тебя зовут? Элементарная вежливость требует, чтобы ты назвал свое имя. Меня вот зовут Леони.

Я чуть было не сказал ей «Дэниел», но потом до меня дошло, как я могу от нее избавиться. Я поднял руку и показал ей клеймо в виде буквы «Э».

— Меня зовут Сто тринадцатый, а сейчас, пожалуйста, уходи. Сюда идет мой начальник. Если он увидит тебя, ты попадешь в беду. Нам обоим несдобровать…

Луис подошел еще ближе; я огляделся по сторонам. Я бы мог схватить Леони, толкнуть ее за голограмму диплодоков (здесь она была наиболее реалистичным изображением динозавров), за информационный терминал в зарослях папоротника и других доисторических растений. Но меньше всего мне сейчас были нужны неприятности. Если бы я все это проделал, то рисковал бы оказаться у тигров в пасти.

И когда Луис подошел и спросил, в чем дело, я сказал ему правду. Кажется Леони была рада видеть Луиса, у которого на руках не было никаких букв. Она неловко подняла вверх листовки. Луис кивнул:

— А, пропаганда.

— Это не пропаганда. Это нравственные принципы.

— Нет никаких нравственных принципов, есть только то, что люди об этом выдумывают, — сказал Луис. — Ну что ж, я должен конфисковать листовки, записать ваше имя и идентификационный номер.

— Почему?

— О, вот только не нужно изображать саму невинность. То, чем вы занимаетесь, противозаконно. Вы находитесь в частных владениях. Эта территория принадлежит корпорации «Касл». Несколько дней назад протестующие ворвались в дом Алекса Касла и покушались на его жизнь. Так что сейчас полиция снова скалит зубы. Ты меня поняла? Я могу заявить, что эта грязная листовка, или что там у тебя, подстрекает к насилию, и тебя посадят в воздушную тюрьму прежде, чем ты успеешь позвать мамочку и палочку на помощь.

Он выхватил листовки. Девушка попыталась их отобрать, но Луис подозвал робота-охранника, который держал вчера Пятнадцатого над ямой с тиграми. Робот встал передо мной, глядя на меня бесцветными глазами.

— Зета-1, выведи отсюда эту девчонку.

Робот крепко взял ее за руку, и я увидел, как кровь отхлынула от ее лица.

— Отпусти меня! — закричала она.

— Вы пойдете со мной, — монотонно повторял Зета-1. — Вы пойдете со мной, вы пойдете со мной, вы пойдете со мной…

— Мне больно, — сказала она, когда робот потащил ее прочь.

Я почувствовал себя виноватым — это еще одна эмоция, от которой я бы с радостью отказался. Возможно, самая худшая. Но в глазах Леони горел вызов, и она продолжала кричать:

— Алекс Касл жив, а пятьдесят человек убиты! «Касл» — самая безнравственная компания! Частным корпорациям вообще нельзя финансировать полицию, но «Касл» — хуже всех! Любой инцидент за последние тридцать лет, в котором попирались нравственные принципы, напрямую связан с компанией «Касл»! Примеры? Существование этого зоопарка! Распространение роботов-охранников и роботов-полицейских! Нейро…

Ее голос стих вдали, даже я его уже не слышал. Я подумал о том, насколько эта девушка глупа, если отстаивает свои принципы перед лицом реальной угрозы.

— Итак, — сказал Луис, обращаясь ко мне. — Думаю, тебе пора возвращаться к работе.

Я встал.

— Да, господин.

Луис рассмеялся. Это был тот же смех, который я слышал в темноте, который разносился в холодном ночном воздухе, когда тигры рвали на куски Эхо.

— Сто тринадцатый, ты и правда очень странный Эхо. Но, думаю, ты не безнадежен.

Он указал в сторону Леони.

— Хорошо, что ты не стал изображать героя.

Я покорно улыбнулся, прекрасно понимая, что похвала Луиса ничуть не лучше его недовольства. Мне хотелось знать, что стало с Леони.

— А сейчас, — сказал Луис, доставая круглую глазную камеру из своей глазницы и протирая ее. — Пора возвращаться к работе. У меня есть для тебя специальное задание. Думаю, ты готов.

ГЛАВА 15

Работой, о которой он говорил, было посещение загона неандертальцев.

Их держали рядом с Элис. В их загоне не было так холодно, но охраняли их так же бдительно. В первую ночь Пятнадцатый рассказал мне, что неандертальцы опасны, как и все животные в этом зоопарке, которые становились еще злее из-за жестокого обращения. Они, конечно, не были тиграми, но на прошлой неделе уничтожили Эхо — размозжили ему голову камнем, когда тот отвернулся.

Луис сказал, что неандертальцев зовут Орегон и Питу. Имена им дали в зоопарке. Я должен зайти в вольер и покормить их.

— Не вздумай проявлять дружелюбие, — распорядился он. — Все ясно, компьютерный мозг?

— Да, — сказал я.

Луис плюнул на землю.

— Хорошо, — ответил он. — Хорошо. Ты учишься. Продолжай в том же духе, и все пойдет как по маслу.

Он подтолкнул меня вперед. Я прошел через обе двери, неся еду — две миски со стейками из антилопы и белым рисом и две плошки с водой. Питу спала на куче сена возле пещеры. Орегон сидел на корточках и что-то чертил палкой на земле. Он услышал, как за мной закрылась дверь, поднял глаза и не отводил от меня взгляда все время, пока я шел к ним. Когда до них оставалось пять метров, я поставил миски на землю. По лицу Орегона сложно было что-то понять — нависший лоб, широкие скулы, пристальный взгляд. Я был запрограммирован читать человеческие лица, а не лица неандертальцев. Но все же, мне казалось, я увидел в этих глазах слабый отблеск грусти. В тот день это чувство было мне хорошо понятно.

Когда я выпрямился, Орегон заговорил.

— Пожалуйста, — произнес он с довольно странной интонацией, но по-английски. Я увидел на его руках царапины. Он показывал взглядом на дверь. — Мы хотим бежать. Мы хотим свободный.

Я покачал головой.

— Мне очень жаль, — сказал я так тихо, как только мог.

Орегон прыгнул вперед и схватил меня за руку. Он оказался сильнее обычного человека. Я не знал, наблюдает Луис за происходящим или нет, но, если честно, мне было все равно. Я увидел, что в другой руке Орегон сжимает заостренный с одной стороны камень.

— Я не могу, — сказал я.

— Не принадлежать здесь, — сказал он, отпуская меня. В его голосе определенно звучали гордость и вызов.

Луис сказал, что нельзя быть с ними дружелюбным. Но я остался; я хотел объяснить.

— Боюсь, что все-таки принадлежите. Вы созданы для этого места. Созданы для людей. Так же, как и я. Без них нас бы не было. И мы не можем сбежать.

Орегон не выглядел благодарным. Он поскреб лицо. Я видел, что он был переполнен грустью и страхом. Он кивнул и, казалось, понял. Тогда он попросил о помощи по-другому. Он показал пальцем на меня, потом на себя и на Питу, которая уже проснулась и сидела, глядя на меня большими испуганными глазами.

— Ты, — сказал Орегон. — Делать умирать.

— Что?

— Убить. Нас.

В уголке его глаза появилась слеза, скатилась по щеке.

— Тогда мы… — он с силой провел заточенным камнем по руке. Кровь потекла тонким ручейком.

— Не делай этого, — сказал я и посмотрел по сторонам, ища, чем остановить кровь.

Неандерталец сказал:

— Делать так. Если не делать свободный. Мы хотим умереть.

Я вытащил из кармана листовку, которую дала мне Леони, прижал смятый листок электронной газеты к ране Орегона, и пока она впитывала кровь, увидел, что там появилась новая статья.

ЕСТЬ ОСНОВАНИЯ ОПАСАТЬСЯ ЗА ЖИЗНЬ ПЛЕМЯННИЦЫ КАСЛА

По некоторым данным, племянница Алекса Касла, Одри Касл сбежала из дома своего дяди. Сегодня утром в 11:34 она была замечена бегущей по Хэмпстед-Хай с позитроном в руках. Одри Касл — дочь великого журналиста и активиста Лео Касла, который был убит вместе с женой в результате сбоя в программе их домашней Эхо. Полиция получила полную свободу действий и начала погоню. Они будут стрелять на поражение.

«Дозор „Касл“» призывает своих читателей оказывать Одри любую помощь, мешать полиции задержать ее или причинить вред.

Я посмотрел на Орегона и собрался уходить.

Дверь открылась, но я не спешил. Застыв на месте, я смотрел в открывшийся проем. Теперь я понимал, что не смогу вечно смотреть на Луну и мечтать о побеге.

И продолжал стоять на сухой и пыльной земле загона, пока в моей голове не родился план.

ГЛАВА 16

— Хорошо, — сказал я им. — Решайте сами. Если хотите, идем.

Орегон зарычал, обращаясь к Питу и прижимая листовку к руке. Он подгонял ее, указывая на дверь. Питу не хотела покидать пещеру и казалась напуганной. Она имела на это полное право. Что ждало их снаружи?

— Мы свободный. Сейчас, — сказал он. — Он помогать.

Но Луис уже был там. Он вошел в загон в сопровождении Зета-1. В следующую секунду он ткнул мне в грудь электрошокером. Разряд был очень сильным: я отлетел назад, упал, и мое сердце остановилось на четыре секунды.

Вокруг стало темно — Луис переключил стекло в темный режим, чтобы никто не видел, что происходит внутри. Хотя в тот день было немного посетителей — вчерашние протесты их отпугнули. Да никто бы и не стал волноваться за какого-то Эхо.

Но тогда я об этом не думал. Я вообще с трудом мог думать, такой сильной была боль. Но дело было не только в ней. Разряд электрошокера ослабил всю мою нервную систему и нарушил электронную схему. Когда сердце вновь заработало, оно билось быстро — 360 ударов в минуту — и мое сознание заработало с гиперскоростью. В мозгу проносилась картинка за картинкой. Лицо Розеллы, когда она смотрела на мертвых игуан, Элис, поднимающаяся на задние ноги, Одри — и ужас, написанный на ее лице, когда она поняла, что я Эхо. Боль, которую я испытывал, была болью мира, к которому я никогда не буду принадлежать.

Луис стоял надо мной. Он ударил меня в живот. Он не был сильнее меня, но у него было оружие. И Зета-1.

— О, это просто идеально, — произнес Луис, поглаживая подбородок. — Я бы сам не придумал лучше. Знаешь, что сейчас будет?

Наказанием за молчание был еще один удар в живот.

— Тебя уничтожат прямо здесь. Но не я. И не Зета-1, и не тигры. Нет, нет, нет. Кое-кто другой.

Он повернулся к неандертальцам. Те стояли рядом. Орегон обнимал Питу, которая дрожала, прижавшись к нему.

— Они.

Луис огляделся и поднял большой обломок камня.

— Давай, — сказал он Орегону. — Тебе же нужна свобода, не так ли? Ну что же, ты можешь получить ее. Единственная плата, которую я с тебя возьму, — это размозженный череп этого Эхо. Ты понял меня, пещерный человек?

И он заговорил, передразнивая Орегона:

— Убить Эхо! Вы свободный! Ух-ух? Ух-ух? Понял, доисторический болван?

Орегон задумчиво смотрел на Луиса. Он поскреб свою клочковатую темную бороду и высокие, четко очерченные скулы.

— Ты врать. Люди врать.

Луис улыбнулся.

— Нет, я не вру, Орегон, не вру. Скажу прямо: ты мой худший кошмар. Кошмар для всех нас. Для Зоны Возрождения. Для всего этого места. Рекламная катастрофа. Посмотри-ка на это… — он вытащил одну из интерактивных листовок, которые отобрал у Леони, и ткнул в нее пальцем. — От вас сплошные неприятности! Лучше бы вас вообще не возрождали! Даже мистер Касл теперь понимает, что вы — ошибка. Его чуть не убили из-за того, что он держит вас тут. Но любую ошибку можно исправить. Итак, все, что вы должны сделать, — убить этого Эхо, а потом сбежать. Может быть, вам даже удастся размозжить голову какому-нибудь человеку. Люди будут напуганы и — о, сюрприз! — перестанут вам сочувствовать. И Зона Возрождения уже не будет им казаться таким уж плохим местом. Так что я говорю серьезно: убейте его и бегите. Вы свободны. Вы нам больше не нужны.

Я лежал на пыльной земле. И смотрел на лицо Одри на оборотной стороне листовки, которую держал Луис.

Он поставил ногу мне на живот и держал электрошокер в нескольких миллиметрах от моего лица. А еще там был Зета-1, который целился в меня из позитрона. Если он выстрелит, я просто исчезну. От меня не останется даже пятна.

На секунду Луис отвернулся от Орегона и посмотрел на меня; его глазная камера щелкнула, запечатлевая мои страдания.

— Эхо, который чувствует страх!.. Эхо, который чувствует боль… Интересно, что еще ты можешь чувствовать?

Я посмотрел на него настолько дерзко, насколько мог.

— Ненависть.

Луис глубоко вздохнул. Он был в восторге, как будто получил то, чего давно хотел.

— Прекрасно! А сейчас, Орегон, брось свой никчемный камушек. И возьми вот этот.

Орегон выронил запачканный кровью кремень и взял камень, который протягивал ему Луис: большой кусок гранита с вкраплениями кварца, шпата и черной слюды. Гранит — основной материал, из которого состоят тектонические плиты земной коры. Бесполезная информация. Чем она может мне помочь?

Орегон подошел ко мне и поднял камень высоко над головой.

Я просто машина. Я автомат. Робот.

Я закрыл глаза.

Меня нельзя убить, потому что я неживой.

Я пустое место.

Без меня мир останется прежним.

Боль — это всего лишь иллюзия.

Боли нет…

Приходится успокаивать себя ложью, когда стоишь на пороге небытия.

Я подумал: жива ли Одри?

Я ждал удара.

Ждал конца.

Покоя, который можно обрести, только став ничем.

Но случилось не то, чего я ждал.

Раздался глухой звук. Тихий звук; ломающихся костей.

Открыв глаза, я сразу понял, что произошло. Неандерталец разбил Луису лицо — кровь брызнула во все стороны. Я крикнул Орегону:

— Бегите! Бегите же! Подальше отсюда!

Но Орегон стоял и смотрел на залитый кровью камень, а Луис корчился на земле.

— Зета-1! Зета-1! — кричал Луис, держась за лицо. — Убей их!

ГЛАВА 17

Сделанный из титана и стали громадный робот поднял оружие и выстрелил. По воздуху прошла едва заметная, слабая дрожь, и раздался звук, похожий на резкий вдох, как будто самому загону не хватало воздуха.

Орегон исчез. Секунду назад он был, а потом его поглотила пустота. Исчез. Бесследно.

— Нет! — отчаянно крикнула Питу и бросилась на робота. И в ту же секунду исчезла.

Следующим должен был стать я. Но я знал, что Зета-1 не убьет меня, пока Луис не прикажет. Предыдущая команда была: «Убей их», но с точки зрения Зета-1, я не был живым, как и он сам. Я Эхо. Меня можно уничтожить, а не убить. Я выбил электрошокер из руки Луиса и зажал ему рот. Его кровь текла у меня между пальцами, а потом он укусил меня за ладонь. Он знал, что я чувствую боль.

Я поволок его вперед, под горящим взглядом Зета-1, который все это время держал меня под прицелом. Я протащил Луиса по загону, мимо пещеры, антропогенной травы и папоротников, к выходу.

— Отдайте команду, хозяин, — повторял Зета-1. — Отдайте команду. Отдайте команду.

Луис что-то кричал, но я продолжал зажимать ему рот, и робот не понимал его сдавленных криков.

— Извините, я не могу обработать команду. Пожалуйста, повторите. Извините, я не могу обработать команду. Пожалуйста, повторите. Извините, я не могу обработать команду. Пожалуйста, повторите…

Я вытащил Луиса наружу.

Там стояла толпа китайцев, совершавших однодневный тур; у всех были одинаковые ментальные провода. Они никак не могли понять, куда девались неандертальцы. Увидев нас, они закричали, но я продолжал двигаться вперед, удерживая Луиса, который дергался, как рыба на крючке. Но он был легким и слабым, так что я мог двигаться достаточно быстро. Мы прошли мимо Элис и нескольких посетителей у ее загона. Еще какие-то люди начали кричать. Да, им нравилось насилие — но только то, которое совершалось по ту сторону защитного экрана.

— Как мне отсюда выбраться? — спросил я Луиса, понимая, что придется дать ему возможность ответить. — Если ты отдашь роботу команду, я тебя убью. Ты меня понял?

Он кивнул.

У меня не было пути назад. Свобода или смерть. И я позволил ему ответить.

— Я тебе нужен, чтобы пройти авторизацию на служебном выходе.

Служебный выход находился между загоном Элис и птичьими вольерами — полукруглый кусок стали, который поднимался после голосовой команды. До него оставалось девяносто три метра. К нам бежали два Эхо — те одинаковые Эхо, которые вчера прошли мимо нас с Пятнадцатым, когда мы были возле птичьего озера.

— Стой! — кричали они. — Остановись!

Но я продолжал идти, пока мы не оказались у выхода. Здесь мне потребовались вся уверенность и храбрость, которые я получил от одного-единственного человеческого волоска.

Луис скомандовал: «Откройся!» — и графеновый экран, который распознавал речь, принял его команду, хотя он произнес ее еле слышно, искаженным от страха голосом. Я бросил его на землю и выбежал наружу, и он тут же завопил. В его голосе звучала первобытная ярость:

— Уничтожить! Уничтожить этого Эхо!

ГЛАВА 18

Дул сильный ветер, моросил дождь. Вдоль дороги стояло множество огромных кирпичных домов, которым было больше трехсот лет. Я знал, где нахожусь, хотя ни разу тут не был. В голове автоматически всплыла информация, хотя я даже не успел прочитать надпись на табличке.

Я находился на улице Принца Альберта, в двух километрах к югу от Хэмпстеда и дома мистера Касла. И примерно на таком же расстоянии от станции Хэмпстед. Там было пусто, но над моей головой, на треке, движение было оживленным. Я бежал изо всех сил, быстрее, чем человек, и с тревогой думал, что преследуют меня тоже не люди.

Через каждые сто метров я видел левиборды, как на любой крупной улице в черте города. Но первые два были подняты на трек, так что пришлось пробежать еще триста метров до следующего. Вдоль тротуара стояло множество продавцов, которые торговали недорогими товарами для туристов — голографическими открытками с изображением нового Парламента, миниатюрными роботами, акульими бургерами, ментальными проводами с функцией гида, игрушечными мамонтами и тиграми. Я пробирался между ними, петляя и сворачивая то налево, то направо. Мысли об Одри придавали мне сил.

Я запрыгнул на левиборд как раз в тот момент, когда Зета-1 и двое Эхо выбегали из ворот Зоны. Я присел, спрятавшись за ограждением, и, пока левиборд поднимался к треку, меня не было видно. Прямо ко мне со скоростью триста километров в час неслось черное такси. Оно остановилось, дверь поднялась вверх, как крыло, и я сел внутрь.

Робот-водитель повернулся ко мне. Машина была старой модели, низкоскоростная, сделанная из стали, наверное, еще в восьмидесятых. Это означало, что меня ожидает светская беседа.

— Куда желаете отправиться сегодня, сэр? — прозвучал голос с американским акцентом.

Я увидел, что один из лысых Эхо заметил, как я сел в машину, и теперь указывает Луису в мою сторону. Теперь Луис тоже меня видел. Он забрал оружие у Зета-1 и навел на такси. Я лихорадочно искал выход из ситуации. Одри уже не на станции Хэмпстед. Ее либо убили, либо ей удалось сбежать. И куда же она поехала? На Луну? Нет. Слишком сложно. В голову мне пришло только одно место, куда она могла отправиться. Куда я сам посоветовал ей бежать, возможно совершив тем самым ужасную ошибку.

— Валенсия, — сказал я. — И быстро.

Луис подбежал к левиборду, который вновь опустился на землю. Он встал на него вместе с Зета-1, и они начали подниматься со скоростью два метра в секунду, приближаясь к нам.

Водитель кивнул металлической головой.

— Валенсия, Испания, — сказал он. — Отличный выбор. По делам или на отдых?

— Пожалуйста, просто поехали!

— Разумеется, сэр.

И в ту самую секунду, когда перекошенное от ненависти лицо Луиса оказалось у ветрового стекла, машина сорвалась с места.

ОДРИ

Дневник воспоминаний 430

ГЛАВА 1

Склад стоял высоко на холме. На жаре от него исходил слабый неровный свет.

Зной стоял такой, что казалось, холм всего в нескольких дюймах от солнца. Я и не представляла, что здесь такое пекло. Наверное, в Африке было так же до Великого Исхода.

Раньше я тоже забиралась довольно далеко на юг. Однажды мы с мамой даже побывали в Греции, чтобы посмотреть на развалины древнего Акрополя. Но, во-первых, мы выехали с утра, и это был январь, и мы взяли много воды в специальных бутылках, в которых она всегда оставалась прохладной, и приняли солнцезащитные таблетки. И при всем этом мы выдержали не более пяти минут под открытым небом, а потом сразу вернулись в магнитомобиль.

Тут было так же жарко. Нет. Еще жарче. Безумно, невыносимо жарко. Жар исходил отовсюду — от неба и от земли. Как будто тебя засунули в старинную духовку.

Склад был из полупрозрачного бетона. Я сразу поняла, что это за материал, потому что из него построено и здание бассейна в Париже (мама мне говорила). Одна из основных особенностей этого материала в том, что зданию не нужны окна. Свет проникает сквозь стены, но внутренние помещения не видны снаружи. Так что внутрь я заглянуть не могла. Рядом со стальной дверью я увидела кнопку звонка. Я нажала на нее, но ответа не последовало.

Я боялась, что умру на улице от жары. Я не могла вспомнить, когда в последний раз что-то пила. Кажется, я вообще ничего не пила в тот день, а после бешеной гонки и пережитого ужаса мой организм был сильно обезвожен. Вот рту так пересохло, что я даже не могла сглотнуть. Над городом внизу подножия холма стояло какое-то мутное свечение. Там почти не было воздушных построек, и здания казались очень низкими. Море было похоже на сверкающее стальное зеркало. Казалось, жара делает твердый мир жидким, а море — твердым. Машины-транспортеры, груженные Эхо, неслись по магнитному треку.

Поблизости не было видно ни одного человека. Я уселась в тени, но там было не намного прохладнее. Забавно. Я забралась так далеко, а теперь меня убьет солнце. Я старалась придумать какой-нибудь план действий. Нужно встать и найти какой-нибудь поезд или такси и ехать на север, только не в Лондон.

Двадцать минут назад я прыгнула в битком набитый поезд, следовавший до Парижа, потом — в другой, до Барселоны-2, потом в третий — до Валенсии, а потом приехала сюда на такси.

Зачем я сюда приехала? Нужно было еще в Париже связаться с Розеллой из иммерсионной капсулы в каком-нибудь кафе. Я убедила себя, что он может быть здесь. Какой же я была дурой. Вот что сделали с моим мозгом старинные книги и песни «Нео Максис»! Забили его несбыточными фантазиями.

Я закрыла глаза и почувствовала, как солнце обжигает мои веки, даже в тени. Постаралась сосредоточиться, но это было непросто. Что же мне делать? В голове было пусто. Жара плавит все, даже мысли. Я чувствовала только пустоту.

Да.

Мне нужно поспать, но я знала, что если усну, то могу умереть.

В окрашенной красным темноте я собрала последние силы и позвала ее:

— Ро-зел-ла!

И через секунду, или минуту, или час дверь распахнулась, и кто-то подбежал ко мне — женщина, плавящаяся в воздухе.

ГЛАВА 2

Все снова повторилось.

Вот так и происходит всю жизнь.

Жизнь — это эхо.

Да. Жизнь как песня «Нео Максис». Слова всегда разные, но некоторые отрывки — например, припевы — быстро становятся знакомыми. Они не одинаковые и мало похожи друг на друга, но ты сразу их узнаешь.

В жизни происходят всякие события. Они разные, но среди них есть и очень похожие. И тогда ты понимаешь, что тебе выпал второй шанс. Шанс понять то, что не удалось в первый раз. Получив такой шанс, нужно его использовать; он поможет разобраться в ошибках и привести в порядок свои глупые мысли. И вот этот шанс может оказаться последним.

Когда я пришла в себя, то увидела, что надо мной кто-то склонился. Это могла быть моя спасительница или враг, или и то и другое одновременно. Она встревоженно смотрела на меня. Волосы длинные, неухоженные, выгоревшие на солнце. На ней какой-то жилет, в брови крошечная серьга. Глаза темные, а может, это информационные линзы. И от нее пахло алкоголем.

Я вспомнила ее лицо. Я видела ее в магнитной машине на пути в Париж, когда пряталась на заднем сиденье. Как же отвратительно дядя Алекс тогда с ней разговаривал. Я огляделась по сторонам. Пока я была без сознании, меня, видимо, перенесли в какой-то странный кабинет, который был в то же время и спальней. Серые стены мутно светились.

— No te preocupes, — сказала она мне. — No te preocupes, todo saldra bien…[25]

И поднесла кашку к моим губам:

— Agua.[26]

Я выпила.

— Вы Розелла?

— Si, — ответила она. — Откуда ты знаешь мое имя? И кто ты?

— Меня зовут Одри Касл.

— Касл? Как у Алекса Касла?

Забавно иметь фамилию, которая вызывает у людей такой ужас.

— Я его племянница.

Понадобилось несколько секунд, чтобы мысленно сложить куски головоломки. И когда она это сделала, страх на ее лице сменился грустью.

У меня был солнечный удар, и меня тошнило.

Розелла пыталась меня успокоить.

— Tranquilo, tranquilo…[27] Не волнуйся, с тобой все будет в порядке. Ты едва не умерла от жары, но теперь все хорошо. Я перенесла тебя внутрь. Сначала ты была без сознания, а потом спала.

Она была сильной, высокой женщиной, но выглядела очень уставшей. У нее было такое лицо, которое одновременно может быть и грустным, и радостным.

Она что-то тихо прошептала по-испански.

— Я не понимаю, — сказала я.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

— Я сожалею.

— Сожалеете? О чем? Об Алиссе?

Я не чувствовала злости. Мне просто нужно было знать правду. Одно только выражение ее лица при упоминании Алиссы сказало мне все, что я хотела знать. Розелла колебалась, а когда она наконец обрела способность говорить, ее слова казались мне таким же мутными и дрожащими, как здания на горизонте.

— Не знаю, как много тебе известно, но я сожалею о смерти твоих родителей. Это правда. Да, я создала Алиссу. И я же запрограммировала ее сбой. Она должна была убить всех, с кем жила, через пять недель пребывания в доме. Всех, включая тебя. Прости меня, прости, прости… Бедная девочка. Сама я никогда себя не прощу. Никогда не смогу…

Она задрожала, по ее лицу потекли слезы.

— Мой дедушка умирал. Мы потеряли дом, и жить ему оставалось недели, а то и дни. Он терпел жуткую боль… Мистер Касл сказал мне, что если я сделаю то, что он хочет, то мой дедушка проживет еще не меньше семидесяти лет… Обещал обеспечить ему самую лучшую генную терапию. Его легкие и все тело будут полностью восстановлены. Его избавят от страданий, подарят ему жизнь. Я уже потеряла сына. И дедушка заменил мне семью. Больше у меня никого не осталось. Алекс Касл сказал, что если я откажусь, то попаду в тюрьму, а дедушка умрет.

Я пристально смотрела на нее; после этих слов мне захотелось ее возненавидеть, но я не смогла. Почему-то было понятно, что во всем случившемся ни Алисса, ни Розелла по-настоящему не виноваты. За все в ответе только мой дядя, и вот тут я почувствовала ярость. Я злилась, что дядя был все еще жив, а мои родители умерли.

Гнев был настолько сильным, что я чуть было снова не потеряла сознание.

— Я хочу убить его, — сказала я ей, вспоминая, как кричал Дэниел и как кричали мои родители. — Хочу убить моего дядю. Я хочу, чтобы вы сделали то же, что и в прошлый раз. Превратите Эхо в кошмарное существо, которое его уничтожит.

Розелла посмотрела на меня.

— Его убийство не вернет твоих родителей. Я хочу помочь тебе, но месть — это не выход. Если я сделаю это, то Эхо, скорее всего, будут повсеместно запрещены, а уже существующие ликвидированы.

Я не знала, правду она говорит или нет. Но эта информация вызвала у меня беспокойство. Я подумала о Дэниеле. Мысль о том, что его могут уничтожить, была ужасной, хотя это могло уже произойти. Как странно… Всего несколько дней назад я хотела жить в мире, абсолютно свободном от Эхо. А сейчас потеря одного из них казалась мне катастрофой.

Розелла перестала плакать, но ее руки дрожали.

— Однажды я уже пробовала это сделать. Кто-то из его людей взломал мой компьютер и увидел, что я что-то замышляю. Он не знал, над чем я работала, но все равно стал угрожать мне. И я просто не могла больше так рисковать.

Она сказала, что все обещания дяди оказались ложью. Сказала, что находиться рядом с ней теперь небезопасно. Она считала, что она следующая в его списке.

— Он ведет себя странно. Тихо. Слишком тихо.

— Почему вы не уезжаете?

— Мне некуда уехать.

Потом Розелла стала расспрашивать меня о Дэниеле.

Я рассказала все, что знала.

— Почему ты приехала сюда?

— Он сказал, что вы обо мне позаботитесь.

Она улыбнулась, но это была грустная улыбка.

ГЛАВА 3

Дэниел приехал через два часа.

Ему удалось бежать из Зоны Возрождения.

Я услышала, как он разговаривал на первом этаже с Розеллой.

— Где она? — спросил он. — Где девушка? Где Одри? Она здесь?

Я встала. Я должна была его увидеть.

— Не беспокойся. Она в безопасности, с ней все в порядке.

Как только я услышала его голос, то почувствовала невыразимое облегчение.

— Могу я ее увидеть? Я хочу ее увидеть!

И мы встретились. Он поднялся наверх на левиборде, как раз тогда, когда я уже собиралась спускаться вниз. Как только я его увидела, то сразу поняла, что он стал прежним. Вернулся к себе. Что бы дядя Алекс ни пытался у него отнять, сделать это было невозможно.

Казалось, он вот-вот заплачет. Если наступает такой момент, когда машине хочется плакать, она перестает быть машиной. Я не могла вспомнить, где слышала эти слова, да это и неважно. Мне хотелось бы, чтобы папа был жив и я могла бы сказать ему это. Я бы еще добавила:

— Если внутри тебя есть что-то, что нельзя изменить или уничтожить, ты уже не машина.

Я смотрела на Дэниела и не видела Эхо. Я просто видела того, кого зовут Дэниел. Того, кто был для меня важнее всего на свете. Того, кто был теперь гораздо больше, чем сумма деталей.

Я подошла и обняла его.

— Ты сделал это.

— И ты тоже.

Я почувствовала, как тело Дэниела обмякло, и он едва не упал на меня — так ослаб.

У меня не осталось сомнений: я любила его. Может быть, это не та любовь, о которой пели «Нео Максис», но это все равно любовь. Чувство, которое испытываешь к другому и не можешь объяснить. Любовь не подвластна законам логики. Она останется с тобой, даже если все отнимут. Как то, что делает Эхо человеком.

Дэниелу срочно нужно было подкрепить силы, и Розелла принесла ему стакан воды с сахаром.

— Я работал в Зоне Возрождения. Шансов выбраться не было. Это было ужасно. Я перестал надеяться. А потом узнал о твоем побеге. Из новостей. И я…

— Из новостей? — заволновалась Розелла.

Дэниел кивнул.

— Есть такая информационная листовка — «Дозор „Касл“». Мне дала ее одна женщина, Леони.

— Леони Дженсон, — сказала я.

— Да. Там говорилось, что тебя видели на станции Хэмпстед. И я знал, что если тебе удастся попасть на поезд, ты попробуешь приехать сюда.

— Ты поехала прямо сюда? — Розелла в панике смотрела на меня.

— Нет. Сначала Париж, потом Барселона-2, а уже потом Валенсия.

Розелла кивала, что-то обдумывая.

— Хорошо. Три поезда. Три поезда. А Касл был в курсе, что ты знаешь об этом месте? Обо мне?

— Он рассказывал об Эхо-дизайнере из Валенсии, но я не думаю, что он когда-нибудь говорил, что Дэниел сделан здесь.

— Vale, vale…[28] Но если известно, что ты отправилась на станцию, они быстро выяснят все остальное. И догадаются, что ты попыталась уйти от погони. Запросят записи из Парижа и Барселоны-2.

Она смотрела на меня и пыталась что-то придумать.

— Я бы заботилась о вас вечно, если бы только могла. Вы знаете, что я не лгу, но это не в моих силах. Каждый раз, когда я пытаюсь кому-то помочь, я его теряю. — На ее лице появилось выражение отчаянья. — Я думаю, вам лучше уйти. Еще полчаса, и он узнает, где вы. У вас мало времени. Он выследит вас обоих. Вам есть куда еще пойти?

Я посмотрела на Дэниела. Дэниел посмотрел на меня. В этом мире у нас не было никого, кроме друг друга.

— Здесь нельзя оставаться. Вам не спрятаться и на всей Земле, — вздохнула Розелла.

— Моя бабушка живет в Новой Надежде, — сказала я. Вспомнила бабушку, торчавшую на «Вечном Сиянии», и в каком невменяемом состоянии она была, когда я видела ее в последний раз. Вспомнила, как мама и папа отговаривали меня от поездок в Новую Надежду, а уж тем более от жизни там. Я слышала папин голос, ясно как никогда:

— Одри, обещай мне: когда станешь старше, ты не покинешь Землю, если в этом не будет крайней необходимости.

Возможно, настал именно такой момент. Я подумала обо всех Эхо, которые жили на Луне, но сейчас это меня пугало меньше всего.

— Луна! — воскликнула Розелла. — Да, именно Луна! У него нет там никаких полномочий. На Луне полиция ни от кого не зависит.

Она посмотрела на Дэниела.

— И Эхо там под защитой. У них есть права, которых нет на Земле.

Дэниел выглядел спокойным. Я с ужасом думала о том, что ему пришлось пережить в Зоне Возрождения. Его кожа была все так же безупречна, и он был по-прежнему силен; но было в нем и что-то беззащитное, так что хотелось обнять его, набросить одеяло на плечи и защитить от всего на свете. Может быть, в этом и заключается суть любви? В желании защитить того, кого любишь.

— Мистер Касл знает о твоей бабушке? — спросил Дэниел.

— Да. Она мама моей мамы.

— Но это Луна, — сказала Розелла. — Там для вас гораздо безопаснее, чем в любом другом месте на Земле. Там проще затеряться. О каждом человеке там куда меньше информации, чем здесь. Слабее надзор.

— Плюс ко всему, — добавил Дэниел, который был просто напичкан информацией, — в Алдрине, на самой северной окраине Новой Надежды, есть три тысячи свободных домов. Они признаны устаревшими еще в 2113 году, сразу как только были построены, и многие до сих пор пустуют. Нет ни владельцев, ни жильцов. Первое время мы можем жить там.

Это была самая нелепая идея: подросток и Эхо, вдвоем на Луне. Беглецы, которые никогда не будут уверены в завтрашнем дне. Я вспомнила Бена. Его родители, последователи симуляционизма, переехали в Новую Надежду. Может быть, нам удастся пожить у них. Но я пока не стала этого говорить.

Розелла кусала губы. Ее глаза были закрыты, она о чем-то думала. О чем-то плохом.

— Нет, — сказала она.

— Почему нет? — спросила я.

Когда Розелла открыла глаза, она смотрела только на меня.

— Ты не сможешь добраться до Луны. Никак. Не сможешь покинуть Землю. Первое, что сделал Касл и полиция, — это распространили твой идентификационный номер. На космодроме ты не пройдешь сканирование сетчатки и контроль отпечатков пальцев. Тебя поймают и отправят обратно к нему.

Внутри у меня все оборвалось, я чувствовала себя в ловушке. Можно страдать от клаустрофобии в маленькой комнате. А можно — и на огромной планете. Клаустрофобию вызывает не только ограничение пространства, но и ограничение свободы, и чувство надвигающейся опасности.

Мое сердце бешено стучало. В кожу как будто вонзились сотни иголок. Улететь или бороться? Мы не могли ни того, ни другого.

Дэниел заметил мое беспокойство.

— В Зоне Возрождения я познакомился с другим Эхо. Его звали Пятнадцатый. Он мечтал сбежать на Луну, и у него ничего не вышло. Но в моей памяти хранится запись того, что он сказал: «Если бы мы оказались в каком-нибудь другом месте, не здесь, то без проблем добрались бы туда. Каждую ночь на Луну отправляются шаттлы для Эхо — с космодрома Хитроу, и с других тоже. Почти из каждого крупного европейского города. Самые обычные шаттлы. Только все перекошенные. Ну, ты понимаешь. Корабли эхо-класса. Они не похожи на те, в которых путешествуют люди, но на Луну доставят за то же время. Зарегистрироваться на рейс очень просто. Не нужен идентификационный номер или приглашение на работу, не нужно объяснять цель визита. Если ты Эхо, не надо даже сканировать сетчатку глаза. Никто никогда не заподозрит Эхо в том, что он убежал».

— Но Одри это не поможет, она же не Эхо. Ей нужен идентификационный номер!

И вдруг меня осенило.

— Розелла, вы же всю работу делаете тут?

— Что ты имеешь в виду?

— Весь процесс производства Эхо! Он весь происходит здесь, да?

Розелла кивнула.

— Да, но почему ты спрашиваешь?

Но Дэниел уже понял, что я хочу сказать.

— Нет. Ты не должна становиться такой, как я. Человек не должен быть таким.

Я не стала его слушать и продолжала, обращаясь к Розелле:

— Тогда вы сможете поставить на мою руку клеймо — букву «Э», такую же, как у Дэниела. И отметку о производителе на моем плече. И тогда я смогу притвориться, что я очередной продукт корпорации «Касл».

Меня саму испугало то, что я только что предложила.

— Я могу стать Эхо.

ГЛАВА 4

Розелла покачала головой.

— Нет, не можешь.

— Но у вас же здесь есть все необходимое оборудование!

— Ты не Эхо! Человек не может просто взять и стать Эхо.

— Почему? — спросила я. — Из-за моих плеч? Они слишком широкие и уродливые? Из-за моей походки? Из-за моего носа? Из-за того, что я слишком толстая?

Во взгляде Розеллы появилось сочувствие.

— Я рада, что уже не так молода, чтобы переживать из-за подобных глупостей насчет своего тела.

— Но я не идеальна. А Эхо идеальны.

Дэниел посмотрел на меня внимательно и строго.

— Ты лучше. Ты красивая. А идеальность слишком переоценивают. Идеальность — самая пустая вещь, какую только можно представить. Пожалуйста, Одри, оставайся человеком. Только люди живут по-настоящему.

Розелла пожал плечами.

— И да, и нет. Я хочу сказать, если разложить нас на атомы, мы — просто горстка пыли, комбинация безжизненных молекул, которые вместе создают жизнь. На самом деле люди — просто умные машины, такие же, как Эхо.

— И я не стану настоящей Эхо, — сказала я. — Я притворюсь Эхо. В этом вся разница.

Я знала, что особой разницы на самом деле не будет. Если я буду выглядеть, как Эхо, то и относиться ко мне станут соответственно. Но никакого другого плана в голову мне не приходило.

— Пожалуйста, прошу вас, давайте сделаем так. Они ищут человеческую девушку, а не Эхо.

— Ты уничтожишь свою жизнь, — сказал Дэниел. — Эхо — граждане второго класса. Даже у домашних животных прав больше. У мышей больше прав! Даже у крыс. Ты не знаешь, каково это.

Я почувствовала дурноту. И странное чувство вины, как будто я предала родителей. Не такого будущего они для меня хотели. Я должна была поступить в Оксфорд. Но сейчас я не могу этого сделать. Даже учиться дистанционно будет слишком опасно. Нет. Я была беглянкой. Я собиралась жить анонимно, в полной безвестности, на Луне. Но у меня не было возможности выбирать из миллиона вариантов. Остался только выбор между жизнью и смертью.

— Я не должен был об этом говорить, — сказал Дэниел. — Я просто думал, что может быть способ попасть на шаттл вместе.

— Какой? Например, засунуть руки в карманы?

— Я не знаю…

Розелла мерила шагами комнату.

— Дело не только в отметках. У тебя человеческая кожа. Любой эксперт по Эхо увидит разницу. Следы от прыщей, поры и прочие недостатки. Посмотри, вот микротрещинки.

Я коснулась лица и внезапно почувствовала неловкость перед Дэниелом.

Розелла оценивающе осмотрела меня.

— Los ojos — глаза, — сказала она. — Они ореховые. У Эхо производства «Касл» они зеленые, а у «Семпуры» — карие. Темнее твоих. У меня естественный цвет глаз тоже ореховый, как и твой. Подожди-ка…

Через пару мгновений она сняла свои линзы.

— Информационные линзы с UVA-фильтром. Вещь первой необходимости в испанской пустыне. Они не прозрачные. Посмотри, это коричневые радужные оболочки. Такие же, как у Эхо «Семпуры». Я ношу их, чтобы защитить глаза от солнца. Себе я достану другие.

Я вставила линзы. Розелла осмотрела мои руки и лицо.

— Чтобы изменить кожу, тебе придется отправиться в сосуд. Сейчас есть три свободных емкости. Я проверю, достаточно ли кератина в реконструирующей жидкости. И если все пройдет удачно, то я смогу сделать эпидермис, верхний слой твоей кожи, таким же, как у Эхо. Хотя бы на вид.

— Но это очень трудно. Дело в том, что жидкость поднимается очень медленно, и процесс невозможно ускорить. Тебе придется задержать дыхание на три минуты.

— Я справлюсь, — сказала я, не имея ни малейшего представления, так ли это.

— Ты уверена? — спросил меня Дэниел. — Ты не обязана этого делать. Должен быть другой способ.

— Луна — лучший вариант для нас. Ему даже в голову не придет искать меня там.

— А еще он последний человек в мире, который подумает, что можно по доброй воле захотеть стать Эхо, — сказала Розелла, которая прекрасно знала, что мой дядя относился к Эхо только как к товару.

Мы спустились вниз, к сосудам. Это были гигантские яйца, которые парили над полом. Мы прошли мимо множества занятых сосудов. Там, думала я, находились Эхо, которых разрабатывали для моего дяди. А потом мы дошли до сосуда с открытой дверью.

— Тебе придется раздеться, — сказала Розелла.

Я посмотрела на Дэниела.

— Отвернись, — сказала я.

Не думаю, что он когда-нибудь испытывал смущение или знал, что значит переживать из-за того, как выглядит твое тело, но он отвернулся.

Я разделась.

— Ты справишься, — сказал Дэниел, глядя на стоящий в отдалении рабочий стол.

— Если что-то пойдет не так, стучи что есть силы… У тебя все получится. Все будет в порядке, — это были последние слова Розеллы перед тем, как я вошла внутрь.

ГЛАВА 5

Дверь захлопнулась автоматически. Я была заперта в сосуде, прохладная жидкость постепенно поднималась, и меня охватила паника. Они не могли меня видеть. Что, если они меня не услышат? У этих сосудов, должно быть, хорошая звукоизоляция.

Жидкость поднималась. Выше, выше, выше. Она покрыла ступни, талию, шею. По коже побежали мурашки. Я попыталась замедлить дыхание, вспоминая мамины уроки по йоге.

— Чтобы задержать дыхание, нужно остановить мысли, — однажды сказала она. — Замедли их ход. Твое сознание всегда слишком активно, внимание перескакивает с одного на другое, порхает, как бабочка. Ты должна научиться его останавливать.

Я сделала последний вдох, чувствуя, как жидкость дошла до подбородка и губ. А потом закрыла глаза и задержала дыхание.

Я увидела папу и маму. Вспомнила, как они брали меня в Париж в субботу по утрам. Папа проплывал весь бассейн под водой. «Думаю, в прошлой жизни я был рыбой», — говорил он.

Прошлая жизнь.

А потом я вспомнила, чему он учил меня. Он знал, что я боюсь погружаться с головой, и пытался помочь мне победить этот страх.

— Чтобы сделать это, нужно отключить мысли… Чтобы сделать это, не нужно очень сильно стараться. Просто представь, что ты — ничто. Просто еще одна естественная часть бассейна.

Сколько времени уже прошло?

На этот вопрос было трудно ответить. Казалось, что прошло уже минут десять. Но, наверное, это была всего минута. Но в то мгновение, когда я уже думала, что легкие вот-вот взорвутся, и меня начало трясти от паники, случилось кое-что еще. Что-то твердое уперлось в мое плечо, и я почувствовала резкую, жгучую боль. Это была отметка о производителе. Почему Розелла не сказала мне, что отметку поставят здесь, в сосуде?

Боль была такой сильной, что я открыла рот, чтобы закричать. Я невольно сделала огромный глоток горькой минеральной жидкости и забарабанила руками по стенкам сосуда так сильно, как только могла, понимая, что у меня осталось не больше секунды.

А потом я умерла.

Вернее, подумала, что умерла.

Но иногда то, что мы считаем концом, — просто хорошо замаскированное начало.

И я очнулась. Я была голой. Правда, Розелла защитила меня от холода и смущения, накинув на меня одежду.

Губы Дэниела касались моих. А потом я выплюнула жидкость; она обожгла мне горло, когда выходила из легких. Он буквально вдохнул в меня жизнь. Физически я была слаба, но чувствовала огромную внутреннюю силу.

Я пробыла в сосуде достаточно долго, чтобы жидкость разгладила мою кожу.

— Все получилось, — сказал Дэниел.

— Прости, — сказала Розелла. — Как твое плечо?

— В порядке, — соврала я. Плечо горело адским пламенем.

Она выглядела обеспокоенной. Я подумала, что это из-за моего плеча, но это было не так.

— Время! Скоро он будет здесь. Или его Эхо. Почему они до сих сюда не добрались?

Вдруг мы услышали что-то вроде глухих ударов. Но звук шел не снаружи.

Мы удивленно переглянулись.

Звук шел из сосуда.

ГЛАВА 6

В сосуде что-то стучит, — сказала я Розелле.

Она выглядела так, как будто ее ударили.

— Но это… невозможно. Они еще не получили «запальники»!

Дэниел был в замешательстве.

— Почему? Я тоже когда-то стучал в сосуде.

— Тогда все было по-другому.

— В сосуде прототипы Эхо? — спросил он.

— Да, для «Касл». Но я еще даже не начала их разработку, не вводила никакие данные. У них нет «запальников»; и я не собираюсь больше с ними возиться.

Дэниел с тревогой возразил:

— Но почему? Вряд ли он обрадуется, если ты не закончишь работу.

Розелла побледнела, но в ее глазах вспыхнул вызов.

— Теперь мне наплевать, обрадуется он или нет.

— Когда они должны быть готовы? — спросила я.

— К завтрашнему дню. Еще одна причина, по которой вы должны уехать как можно быстрее.

Дэниел заметно нервничал:

— Как ты ему все объяснишь?

— Я не буду ничего объяснять. Все кончено.

— Вы должны ехать с нами, — сказала я, застегивая рубашку.

Розелла как будто меня не слышала. Она подошла к столу, который был завален оборудованием. Взяла металлический цилиндр с медным наконечником и отпечатком в виде перевернутой «Э». Я сразу поняла, зачем он нужен.

Из сосуда снова донесся шум. Розелла выглядела встревоженной. Она прошептала что-то по-испански, а потом сказала:

— У нас почти не осталось времени, но я должна сделать тебе обезболивающий укол…

— Не нужно, — сказала я, понимая, что нам и правда надо спешить. — Я потерплю.

И я смогла выдержать. Она прижала прибор к моей коже и повернула наконечник. Я смотрела прямо в глаза Дэниела, а он — в мои. Было больно. Боль буквально вгрызалась в меня, но я могла ее вынести, потому что знала: это была цена свободы.

— Ну, вот и все…

Снова послышался шум. Мы подошли к сосуду, который, как и остальные, парил в тридцати сантиметрах над электромагнитной подставкой.

— Останьтесь тут, — сказала Розелла. — Я вниз, хочу кое-что проверить в компьютере.

И мы остались вдвоем с Дэниелом. Подошли к сосуду. У меня было такое чувство, что нужно что-то сказать:

— Прости.

— За что ты просишь прощения?

— За все. За то, что так себя вела, когда мы впервые встретились. Я была не права, считая, что все Эхо одинаковые.

Он улыбнулся.

— В большинстве случаев так и есть. Большинство Эхо будут делать то, что записано в их программе. Они не думают о том, что делают. Выполняют, что им прикажут, и все. Они никогда не узнают, что такое радость от книги или поцелуя, но и боль им неведома. Они безнравственны. Чтобы обрести нравственность, они должны испытать радость и боль. Они запрограммированы для совершения определенных действий, человек отдает им приказ, они называют его хозяином или господином и сделают для него все, что угодно. Даже убьют.

— Но люди тоже бывают такими, — я во все глаза смотрела на него. — Операция не изменила тебя. Перепрограммирование… то, что дядя Алекс сделал с твоей головой.

— Сначала мне казалось, что изменила. Но потом я понял, что остался прежним. Моя сущность, делавшая меня тем, кто я есть, никак не была связана с программой. Во мне есть что-то еще. Что-то вечное.

— Я так перед тобой виновата… Ты не должен был спасать меня!

— Но ведь теперь все в порядке. Мы…

Из четвертого сосуда раздался шум. На этот раз гораздо более резкий и громкий. Дэниел растерялся:

— Странный звук. Слишком сильный, даже для Эхо. Отойди.

Как только он это сказал, послышался звук еще из следующего сосуда, стоявшего чуть дальше. И еще из одного.

— Происходит что-то странное!..

В этот самый момент Розелла поднялась к нам на левиборде. Она была очень встревожена.

— Он влез в мои компьютеры! Его хакеры взломали мою защиту. Они перепрограммировали всех Эхо, и теперь у них максимальный уровень силы и агрессии, гораздо выше разрешенного. Вы должны немедленно уезжать. Прямо сейчас! Они вот-вот пробьют сосуды, и как только это случится, они убьют всех нас. Теперь это записано в их программе, я только что видела код! Бегите, спасайтесь! Садитесь на корабль до Луны.

— А как же ты?

— Я должна остаться здесь, — сказала она. Ее голос звучал ровно, но напряженно. Происходило что-то, о чем она не хотела говорить нам, от чего пыталась защитить. Ее испанский акцент усилился.

— Я должна перепрограммировать компьютеры. Это моя обязанность. Уезжайте же, пока еще не слишком поздно!

Она почти кричала:

— Уходите! Вы должны уйти! Vete![29]

Но было уже поздно. Рука Эхо пробила сосуд, вырвалась наружу, расплескивая восстанавливающую жидкость, и схватила Дэниела за шею.

Дэниел задыхался. Я схватила маркирующую машинку для Эхо со стола, включила ее и прижала медный наконечник к запястью неизвестного Эхо. Но этот Эхо не был Дэниелом. Он не чувствовал боли.

На столе лежало множество инструментов, которых я никогда раньше не видела. Среди них я нашла знакомый мне лазерный нож. Я включила его и вонзила в руку Эхо. Сработало. Темная кровь брызнула во все стороны. А отрезанная рука по-прежнему сжимала горло Дэниела, пока он ее не оторвал от себя. Часть руки, которая осталась у все еще невидимого Эхо, бешено дергалась во все стороны. Из других сосудов раздавался грохот. Один из них тоже уже был пробит насквозь заключенным в нем Эхо.

— Бегите! — кричала Розелла, но мы не могли так поступить.

— Я не оставлю тебя здесь, — сказал Дэниел. — Ты меня создала. Ты обо мне заботилась.

— Я тебя предала!

— У тебя не было выбора.

— Уходите сейчас же! Вам теперь есть о ком заботиться. Вам обоим! Теперь вы есть друг у друга. Иногда, чтобы что-нибудь получить, нужно что-нибудь потерять. Мне терять нечего. Если вы останетесь и погибнете, а я спасусь, я не смогу с этим жить.

— Розелла, — сказала я, — ты ни в чем не виновата.

— Послушайте, — она почти умоляла нас. — Мне не трудно изменить программу. Всего пара строк, и я остановлю все это. Но я не спущусь вниз, пока не буду уверена, что вы в безопасности. Возьмите мою машину, поезжайте в Валенсию, в центральную больницу. Она называется «Клиника Куирон де Валенсия». Найдите там моего дедушку и заберите его из больницы. Пожалуйста, сделайте, как я говорю. Мне кажется, он тоже в опасности.

Это все меняло.

— Хорошо, мы поедем туда и позаботимся о нем.

Розелла скрылась в подвале.

Шум теперь исходил из всех занятых сосудов; отовсюду пытались выбраться Эхо.

— Идем, — сказала я Дэниелу.

Я вцепилась в него, и мы побежали мимо рук, пытавшихся схватить нас, поднимая тучу брызг. На пол выплескивалось все больше жидкости. Мы добежали до двери и велели ей открыться. Грохот позади нас становился сильнее, и нам пришлось предпринять несколько яростных попыток, чтобы ее распахнуть. Наконец мы оказались снаружи, в невыносимо жарком мареве, под лазурно-голубым небом. Мы обежали склад с другой стороны и увидели не магнитомобиль, а обычную машину, которая ездит по земле; древний, битый электромобиль 2070-х годов.

Дэниел открыл его; он знал, как им управлять. Мы поехали по старой, пыльной дороге, которая уже давно не была предназначена для машин, как вдруг ожил старый холофон, установленный на приборной панели.

— Да? — ответил Дэниел.

И мы увидели мерцающее лицо Розеллы.

ГЛАВА 7

Розелла выглядела такой спокойной, что сначала я решила: ей удалось справиться с Эхо. Но у ее спокойствия была другая причина. Это было сложно увидеть из-за того, что ее голограмма мерцала и теряла четкость на ярком свету.

— Моего дедушки нет в больнице, — сказала она. — Я так сказала, чтобы вы уехали. Эрнесто Даниэль Маркес умер две недели назад…

— О чем она говорит? — я посмотрела на Дэниела. Люди, которые сомневаются, что Эхо способны испытывать эмоции, должны были видеть его лицо в тот момент.

— Нет… Нет… Ты сказала…

— Lo siento mucho de verdad,[30] — она закрыла глаза. В этот момент она уже не казалась такой спокойной. И вряд ли заметила, что говорит по-испански. — Я солгала, Дэниел. Я человек. Люди врут. Послушай, вам не нужно ехать в Хитроу. В Лондоне может быть слишком опасно. В Барселоне-2 тоже есть космодром. Оттуда улететь проще, там не такой строгий контроль. И оттуда каждую ночь отправляются шаттлы на Луну.

За спиной у Розеллы раздался какой-то шум. Ничего нельзя было разглядеть, но мы поняли, что Эхо выбрались из сосудов и теперь пришли за ней. Чтобы убить…

Дэниел остановил машину.

— Выходи, — сказал он мне.

— Нет.

— Выходи! — закричал он. Я впервые услышала, как он кричит.

Я покачала головой. Один раз я уже потеряла все и не хотела больше рисковать.

— Ты не вернешься туда один. Ни за что. Теперь мы вместе. И если ты едешь туда, то и я с тобой.

Дэниел понял, что спорить бесполезно, развернул машину и погнал обратно по желтой и пыльной дороге.

— Не нужно сюда возвращаться, — говорила Розелла, постоянно оглядываясь. — Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно… Все кончено! Не держите на меня зла. Todo saldr bien.[31] Я люблю тебя, Дэниел. Одри, ты ведь позаботишься о нем? Ты ведь его защитишь?

— Да, — сказала я ей. — Обещаю.

Мы увидели, как рука Эхо схватила ее за плечо. Розелла закрыла глаза, как будто молилась, а потом назвала несколько цифр:

— Ocho… cuatro… dos… nueve… cero…[32]

Она произносила цифры, а Дэниел шептал их вместе с ней, с ужасом осознавая, что происходит.

— Восемь… Четыре… Два…

— Активировать! Activar! Activar!

Прежде, чем я успела спросить у Дэниела, что она делает, он закричал.

— Нет! Розелла! Остановись!

Но было слишком поздно. Он мог бы кричать так, что звук его голоса достиг бы Марса, но это все равно не помогло бы. Меньше чем за долю секунды склад просел внутрь, уменьшился и исчез, как будто его никогда не существовало. В сухой пыльной земле осталась только яма от фундамента в форме идеально ровного прямоугольника. Дэниел вовремя остановил машину: мы едва туда не свалились. От склада и того, что на нем было, ничего не осталось. Только маленький черный куб лежал на оранжевой земле на дне котлована.

— Это самоуничтожитель.

Дэниел надолго замолчал и просто смотрел в окно на пышущий жаром, дрожащий пейзаж. На другом краю котлована виднелись обгоревшие деревья. Слева, за чахлыми кустами и кактусами, раскинулась Валенсия. Ее низкие серые здания были похожи на старые склады, продуктовые рынки и многоквартирные дома. Они тоже дрожали от жара. Движение на магнитных треках в центре города было оживленным. Три трека в разных направлениях тянулись над морем.

Я долго смотрела на море. Странное дело, издалека оно кажется неподвижным, ровным и спокойным, но стоит подойти поближе, и оказывается, что оно движется. Оно волнуется. Оно опасно. Да, море — это иллюзия. Может быть, если ко всему подойти достаточно близко, наконец увидишь, из чего же состоит этот мир. Из иллюзий. А если судить о вещах по первому взгляду на них, то так и останешься слепцом. Я была таким слепцом. Я не видела, каковы на самом деле Дэниел, дядя Алекс и даже мои родители.

Я все еще горевала по маме и папе. Все еще чувствовала дыру в сердце — такую же огромную, как и та, что зияла сейчас перед нами. Я пережила горе. А теперь и Дэниел его переживал.

— Она знала, — наконец сказал он.

— Что знала?

— Знала, что произойдет. И что уже слишком поздно. Она солгала, чтобы спасти нас. Человек жертвует собой ради спасения Эхо. Такое раньше бывало?

— Ты не обычный Эхо, Дэниел, и она любила тебя.

Я увидела, как у него на глазах выступили слезы. Он пытался с ними справиться, но ничего не вышло. И я просто сидела рядом с ним и ждала. Конечно, неприятности скоро нас настигнут, но сейчас все вокруг как будто замерло. Я чувствовала, что Дэниелу нужно принять свою боль. Впустить в себя. Если отгораживаться от боли — самому или с помощью нейродетекторов, — это может плохо кончиться. Будешь дальше жить пустышкой, сам для себя станешь самоуничтожителем. И Дэниел должен сейчас чувствовать все, что полагается чувствовать в такой момент.

Сидя в машине, я наблюдала, как ящерица медленно подобралась к краю дыры. Несколько раз резко дернула головой, как будто с интересом заглядывала внутрь, а потом бросилась назад по пыльной выжженной земле к чахлым зарослям кустарника.

Через минуту, две, три, четыре Дэниел повернулся ко мне. Слезы высохли, и его глаза стали ясными, как и прежде. Пгаза были ясными и зелеными, но боль из них не ушла.

— Одри, — сказал он. Его голос звучал мягко и как-то по-новому. Как будто слова, которые он произносил, стали хрупкими, как фарфор. — Одри, когда я впервые увидел тебя в доме твоего дяди, я видел боль, которую ты чувствовала. Я чувствовал ее, как свою. И все, чего мне больше всего на свете хотелось, — помочь тебе справиться с этой болью.

Он посмотрел на меня. Его глаза были широко распахнуты; они были зелеными и настоящими.

— А еще я боюсь тебя.

— Боишься? Почему?

— Потому что забота о другом может причинить боль. Иногда я мечтал никогда ни о ком не заботиться, ни за кого не переживать. Я мечтал быть как все. Но я не такой, и знаю это. Я никогда не смогу быть таким, как они. И… знаешь что?

— Что?

— Даже сейчас, ощущая эту боль, я не хочу быть другим. У нас есть надежда, правда, Одри? И неважно, каким пугающим может казаться будущее, оно того стоит. Жизнь всегда того стоит. Одри, я чувствую себя живым. Я должен быть живым, чтобы чувствовать эту боль. Мы познали боль — физическую и другую. И мы все еще здесь. Она нас не убила.

Я смотрела на свежий шрам на своей руке. Красная буква «Э» на новой блестящей идеальной коже. Может быть, в этом вся суть жизни. Когда иллюзии заканчиваются, выясняется, что это просто череда шрамов.

Вот так и становишься взрослым.

Ты узнал, что такое боль, но не дал ей себя искалечить. Ты стал сильнее, потому что смог ее пережить. Кожа грубеет, когда на ней появляются шрамы. И когда боль придет снова, ты будешь к ней готов. Она освещает оставшуюся жизнь лучами надежды. Так же, как и шрам просто подчеркивает гладкость остальной кожи.

ГЛАВА 8

Мы ехали по почти пустому старому шоссе. В нас оживали тысячи надежд.

И одна надежда была у нас на двоих.

Мы надеялись, что, как только дядя Алекс узнает о складе, он решит, что мы исчезли вместе с ним.

На первый взгляд дорога была вполне пригодна для езды, вот только ее не ремонтировали лет пятьдесят. Кое-где асфальта почти не осталось. В других местах он плавился от жары, и дорога была похожа на огромную серо-черную змею.

Над нами не было ни одного магнитного трека. Все они находились дальше на восток, и мы ехали, оставаясь почти незамеченными. Дэниел сказал, что полиция не патрулирует это шоссе. С одной стороны, это было хорошо, но с другой — где-то рядом могли оказаться бандиты.

Трое мужчин и женщина во всем черном и без шлемов довольно близко подъехали к нам на летающих мотоциклах и заставили нас поволноваться.

— Если они решат, что мы Эхо, то попытаются украсть нас, — сказал Дэниел. — Не показывай свою букву «Э» на руке.

Мотоциклисты некоторое время ехали за нами, но мы их не заинтересовали — может быть, потому, что машина была слишком старой, — и вскоре они свернули. Но мне все равно было неспокойно. Я поняла, какой опасности подвергаюсь, выдавая себя за Эхо.

В Таррагоне, ориентируясь по указателям, мы нашли магазин. Он был совсем задрипанный, но мы искали самые простые товары. Мне была нужна еда или высококалорийный шейк, Дэниелу — сахар. И нам обоим — вода.

Не думаю, что раньше я когда-нибудь бывала в магазине на Земле. На настоящем шопинге я была всего несколько раз, и обычно в таких местах, как «Белая Роза» в Йоркшире и других небесных торговых центрах.

В этом магазине стеллажи стояли всего в несколько рядов. Я увидела упаковки «Вечного Сияния». И одного этого уже было предостаточно, чтобы понять, в каком заведении мы находимся. Ведь «Сияние» запрещено продавать в магазинах. Я прошла мимо полок, мимо шоколадных спреев и таблеток от голода, мимо зарядных устройств для ментальных проводов производства «Семпуры», пластырей и солнцезащитных таблеток. Мы нашли сахар и высококалорийный шейк, но воду тут, как и везде в Испании, продавали из-под прилавка.

Дэниел разговаривал с продавцом — он свободно объяснялся по-испански. Мужчина осмотрел меня с ног до головы. У него были синие дреды, а на руке — двигающаяся татуировка с беззвучно рычащим тигром. На продавце не было футболки, и я заметила, что от его груди исходит слабое сияние. Еще один наркоман.

— Что он говорит? — спросила я Дэниела.

— Ему нужна девушка Эхо, чтобы заботиться о нем.

Я содрогнулась. Мужчина улыбнулся мне, но смотрел он не на меня.

— Я стала просто вещью, — сказала я, когда мы шли к выходу.

— Нет, не стала. Ты не Эхо. Даже я не Эхо.

— Но ты создан, чтобы быть Эхо.

— Это не совсем так.

И он рассказал мне об умершем ребенке Розеллы и о волосах в медальоне.

— На 0,01 процента я человек, — сказал он.

0,01 процента — вроде бы ничтожно мало, но в тот момент эта крошечная составляющая была для нас всем. Может быть, если в ком-то есть хоть немного человеческого, он уже человек. Может быть, тут все обстоит так же, как с любовью. Ты не можешь быть немного влюбленным. И не можешь быть немного человеком. Все или ничего. Капля оказалась океаном. «Быть человеком» можно и без всякой ДНК. Человек ты или нет, определяется способностью любить, а любовь не подчиняется законам логики, и возможно, сами слова «быть человеком» ничего не значат.

— Тогда ни один из нас ничему и никому не принадлежит, — ответила я.

«Кроме как друг другу», — подумала я. Но не произнесла этого вслух, иначе бы умерла на месте от смущения.

— Наверное, дядя думает, что мы уже мертвы, — сказала я, когда мы вышли из затхлого и влажного магазина на жаркий уличный воздух.

— Надеюсь, что это так, — сказал Дэниел, но его голос звучал так, словно он не особенно в это верил.

Я сделала глоток шейка. Он оказался отвратительным; видимо, испортился из-за жары. Пришлось его выбросить. В животе заурчало.

Мы преодолели последний короткий перегон до Барселоны-2. Она выглядела полной противоположностью Валенсии: современный (никаких построек старше пятидесяти лет), яркий город; здания парили в небе и сверкали в наступивших сумерках голубым, бирюзовым и зеленым. Голубым был и огромный логотип «Касл» — гигантская голограмма, парившая в небе. Я смотрела на нее, и мне казалось, будто дядя Алекс наблюдает за мной. Я вздрогнула. Если он меня когда-нибудь снова увидит или узнает, что я жива, убьют и меня, и Дэниела.

Космодром находился чуть дальше на севере, и мы продолжали ехать. Я смотрела на Дэниела, пока он вел машину. Он никогда не будет стареть. Он навсегда останется таким, как сейчас. Мне это пугало. Я-то не буду такой всегда. Я буду стареть, как и все люди. И если доживу до сорока, восьмидесяти или ста пятидесяти лет, то именно на столько буду и выглядеть, и чувствовать себя.

А что происходит с Эхо? Они остаются прежними. Конечно, лет через десять их, как правило, заменяли новыми моделями. Но вообще-то Эхо может существовать вечно, если правильно о нем заботиться. И если мое будущее связано с Эхо, однажды мне исполнится сто лет, а он все еще будет выглядеть шестнадцатилетним. Если тебя создали юным Эхо, ты навсегда таким и останешься.

Да, это было страшно. Но мне надоело бояться. Еще совсем недавно я боялась самого Дэниела. Вероятно, прожить жизнь можно, только идя навстречу своим страхам.

Да, вот именно. Почти всю свою жизнь я провела, думая о будущем, готовясь поступить в Оксфорд и делая то, что мне говорили родители. И ломала голову, что же будет дальше, ведь мама хотела, чтобы я была успешной и у меня были деньги, а папа — чтобы я жила, как он, руководствуясь его принципами.

В последние дни прошлое едва не поглотило меня, пыталось меня задушить. Я или цеплялась за нейродекторы, чувствуя без них себя мертвой, или хотела умереть.

Но теперь я решила не думать о прошлом и будущем. Я жила настоящим, и оно казалось таким же реальным, как небо над головой, как гигантский ярко освещенный шаттл, который мы только что заметили на горизонте.

ДЭНИЭЛ

Дневник воспоминаний 4

ГЛАВА 1

Мы были на пол пути к Луне. Наше путешествие длилось четыре часа, сорок восемь минут и пятнадцать секунд.

Оно было далеко не идеальным. Шаттл был битком забит. Там было еще триста восемь других Эхо.

Пропорции азота и кислорода в воздухе были слегка нарушены. Содержание азота в воздухе приближалось к восьмидесяти процентам, а должно быть семьдесят девять. Из-за этого я чувствовал усталость. Я знал, что Одри устала еще больше, но ей нельзя было спать, чтобы не вызвать подозрений.

Наверное, ей требовалось больше, чем сахарный раствор, который был пока единственной доступной нам пищей.

— Это небольшая плата за все, — прошептала она. — Я справлюсь.

Ей, должно быть, было странно знать, что она единственный человек на борту. Но я тоже чувствовал себя странно. Я не был таким, как остальные. Они могли просто сидеть на общей скамье, друг напротив друга и смотреть пустыми глазами на внутренние стены аэрооболочки. Им было неинтересно смотреть из маленьких окон на планету, которую мы только что покинули. Голубой, окутанный облаками шарик, на котором 13 428 602 881 человек и примерно 6 290 000 000 Эхо (точная цифра неизвестна) жили бок о бок, но бесконечно далеко друг от друга.

— Почему он был таким злым? — тихо спросила она. — Я имею в виду дядю Алекса. Не думаю, что папа знал ответ на этот вопрос.

— Не знаю, — ответил я. — Но может быть, ты когда-нибудь узнаешь. Люди очень сложно устроены.

— Иногда я думаю, что лучше бы мне не знать. Надеюсь, что и папа об этом ничего не знал… Боюсь, что-то произошло, когда они были детьми… То, о чем я никогда не узнаю.

— Пожалуйста, Одри, перестань переживать. Это прошлое. Мы над ним не властны. Но будущее в наших руках…

— Да, — сонно сказала она. — Будущее в наших руках…

Она не могла больше бороться со сном и задремала у меня на плече. Ее дыхание замедлилось до десяти вдохов в минуту. Женщина Эхо, сидевшая напротив, обратила на это внимание. У нее была бритая голова, и она была создана для физической работы, где требовалась сила. Я улыбнулся ей.

— Она пропустила свою прошлую подзарядку, — объяснил я.

Одри рассказывала мне о своих сомнениях на космодроме, перед посадкой на шаттл. Она переживала, что даже со своей новой идеально гладкой кожей не выглядит достаточно безупречно.

— Даже старые и морщинистые Эхо состарены идеально, — сказала она. — Они совсем не похожи на людей.

Она переживала, что неидеальна даже с точки зрения человеческих стандартов. Ей не нравились ее нос, плечи, походка. Я пришел к выводу, что у людей весьма искаженное представление о себе, ведь ничего из того, что она говорила, не соответствовало действительности.

Большинство других Эхо отправлялись на Луну, чтобы заниматься тяжелой физической работой, судя по их размеру (тридцать из них были одной модели — огромный мужчина с ирокезом), и я был абсолютно уверен, что оказался единственным прототипом на борту. Я удивился, увидев Пятнадцатого, который садился на свое место на противоположной скамье, но дальше от меня. И, конечно, это был не Пятнадцатый. А один из пяти тысяч Пятнадцатых…

Я должен был защищать Одри, а она — меня.

Никто из нас двоих не принадлежал к тем, кем нас считали. Мы должны были заменить друг другу целый мир, должны были стать вселенной, состоящей из нас двоих, и это было хорошо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем быть вселенной, состоящей из одного себя.

Она была всем.

Она была надеждой и страхом, любовью и болью.

Она была живой, как никто другой. А быть живой означает и возможности, и сомнения. Жизнь иррациональна, а значит, ее не удержать в каких-то границах. Любая жизнь — любая настоящая жизнь — порождает множество других жизней, как в саду извилистых троп, о котором я когда-то читал. И любить кого-то означает, что ты вместе с ним найдешь лучшую из всех его возможных жизней. И поможешь прожить ее.

Одри по-прежнему спала.

Из окна уже нельзя было разглядеть Землю. По ту сторону иллюминатора — только космический мрак, в котором сияют звезды. Далекие солнца, ближайшее из которых находилось в 4,2421 световых лет пути. Но мы все равно их видим. Мои мысли блуждали, хотя с мыслями Эхо такого быть не должно. Я подумал, что свет похож на надежду. До цели добраться непросто, но ему всегда это удается, если только не мешать.

А потом показался пункт нашего назначения — колония Новая Надежда.

Широкий купол рядом с темным базальтовым Морем Спокойствия накрывал 938 квадратных километра. Городские огни мерцали, улицы пересекались, образуя геометрические фигуры, стояли дома, построенные из недорогих материалов; сияли голографические рекламные щиты; а магнитные треки были только наполовину закончены.

Когда мы начали снижение над космодромом (он находился в 2,7 километра от купола, но соединялся с ним длинным прозрачным тоннелем, по которому медленно полз лунный транспорт), я мельком увидел северную окраину, Алдрин, где мы собирались поселиться. Это была самая темная часть колонии, плохо освещенная, со множеством до сих пор пустующих домов. Шестьдесят восемь процентов домов по-прежнему не заселены (информация всплывала в моей голове). Это место не выглядело привлекательным и мало чем напоминало зеленые улицы и особняки северной части Лондона. Но вот что интересно: когда речь идет о свободе и счастье, они не всегда выглядят такими, как ожидаешь. Но я все равно узнал их, когда увидел.

Я осторожно разбудил Одри.

— Эй, мы уже на месте.

Она медленно просыпалась, стряхивая сон с ресниц. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где она находится и кем должна притворяться.

— Где — здесь? — спросила она.

Тогда я произнес слово, которого никогда не говорил раньше. И это было удивительно приятно.

— Дома. Мы дома.

И Одри улыбнулась, хотя, когда космический корабль коснулся земли, в ее глазах промелькнул страх, как, наверное, и в моих. Но это был не тот страх, который мы испытывали раньше и который заполнял нас почти без остатка. Нет, это был просто страх перед чем-то неизведанным. Понимание, что нельзя заранее узнать будущее, потому что впереди огромное количество путей и возможностей. Это был самый приятный вид страха, ведь к нему примешивались ожидания и надежды.

Она посмотрела на серую бесплодную равнину, раскинувшуюся чуть дальше. Там, внутри пересохшего и мертвого Моря Спокойствия, стоял еще один маленький купол, всего полкилометра по диагонали. Внутри росло что-то, похожее на траву. Неужели это ферма? Похоже, здешние жители пытались совершить невозможное — вырастить урожай на безжизненной лунной почве.

Мы тоже будем стараться. Я имею в виду не работу на ферме, хотя и этого нельзя исключить (разве могут быть для нас исключения?). Я имею в виду — создать жизнь из ничего.

Одри сжала мою руку. Спустя девять минут и тридцать семь секунд мы вышли на воздух, который был гораздо более чистым и свежим, чем в шаттле.

— Начинаем, — сказал я. — Ты готова?

— Да, — ответила она и ступила на левиборд. — Я готова.

Примечания

1

Castles in our castle — игра слов, castle — замок, Castle — фамилия главной героини.

2

Англ. Brave New Nightmare («Дивный новый кошмар») — отсылка к произведению О. Хаксли Brave New World («О дивный новый мир»).

3

Марк Цукерберг — один из создателей социальной сети Фейсбук.

4

Хэмпстед — район Лондона.

5

Теплое течение, которое время от времени возникает вдоль берегов Эквадора и Перу в конце декабря: вызывает резкое изменение погодных условий во всех частях света, особенно же оно влияет на количество осадков, выпадающих на большей части восточного побережья Австралии.

6

Имеются в виду 2090-е годы.

7

Bream — Брим, фамилия учителя. В переводе с английского означает «лещ».

8

Оптимизированный робототехнический, обладающий искусственно созданным зрением и способностью мыслить слуга.

9

КНН (сокр.) — Колония Новой Надежды.

10

В оригинале glow (анг.) — сияние.

11

Скай — sky (англ. «небо»).

12

Да, да, да (исп.).

13

До свидания (исп.).

14

Добрый день. Привет. Кто это? (фр.).

15

Воспроизвести путем клеточного деления, копировать.

16

И тебя зовут Даниэль (исп.).

17

Относящийся к сетчатке глаза.

18

Игра слов: The King of the Castle — букв, король замка.

19

Из стихотворения «Я есмь» английского поэта Джона Клэра (1793–1864), в переводе Г. Кружкова.

20

Ты выглядишь совсем как он (исп.).

21

ECHO — Enhanced Computerized Humanoid Organism (англ.), усовершенствованный компьютеризированный человекоподобный организм.

22

Тихо, спокойно (исп.).

23

Новая гомогенетическая кора головного мозга.

24

Рыбы, обитающие на глубине 200–900 м.

25

Не волнуйся, все будет хорошо (исп.).

26

Вода (исп.).

27

Тихо, тихо (исп.).

28

Ладно, ладно (исп.).

29

Уходите! (исп.).

30

Мне так жаль (исп).

31

Все будет хорошо (исп.).

32

Восемь… Четыре… Два… Девять… Ноль… (исп.).


на главную | моя полка | | Эхобой |     цвет текста   цвет фона