Книга: Вирус убийства



Вирус убийства
Вирус убийства

Барри Мейтланд

ВИРУС УБИЙСТВА

Посвящается Клэр и Алекс.

Приношу свои благодарности Маргарет и всем тем людям, которые помогли Броку и Кэти «засветиться» в печати. Отдельные благодарности Кейт Джоунс и Джилл Хиксон.

Часть первая

1

Кэти чувствовала напряжение, исходившее от сидевшего рядом Гордона Даулинга, и это ее раздражало. В конце концов, они всего лишь едут в Лондон. Гордон наморщил лоб, как только пейзаж за окном изменился и сельские виды «зеленого пояса» стали уступать место сценам хаоса на улицах пригородов. Морщина у него на лбу становилась все заметнее по мере того, как они углублялись в южный Лондон. Не говоря уже о том, что у него начал нервно подергиваться нос.

— Часто выбираетесь в Лондон? — спросила Кэти, чтобы поддержать разговор, и он лаконично, почти не разжимая губ, ответил:

— Был разок.

Невероятно, поразилась женщина. Выходит, он всю свою жизнь провел в южных графствах, а в Лондоне был только «разок»?

Впрочем, еще больше ее раздражало то обстоятельство, что она сама тоже вдруг стала нервничать. Возможно, по той причине, что ошиблась в выборе пути, направившись из сельской местности в сторону Вестерхэма по шоссе «В». Она остановила свой выбор на этой дороге, поскольку Радио-I предупредило, что на шоссе М-20, А-21 и М-25 отмечаются заторы. Вчера ночью пошел снег — как раз тогда, когда все начали проникаться мыслью, что весна не за горами. Поначалу, когда неопрятная бурая земля скрылась под девственно-белым снежным покровом, а деревенские виды стали напоминать рождественские открытки, все было очень мило. Но потом снегопад усилился, а небо потемнело. К тому времени, когда они достигли пригородных районов Лондона, окрестности затянуло мраком и автомобили включили фары. Утреннее субботнее движение было в значительной степени парализовано из-за снега, слякоти и поминутно случавшихся тут и там аварий. Когда их машина, достигнув южного сектора городской окружной дороги, застряла в пробке, у них стало складываться впечатление, что день не задался. И неудивительно: хотя они находились в пути по крайней мере полтора часа, им удалось преодолеть за это время не более сорока миль.

Пытаясь выбраться из затора, Кэти свернула с главной дороги и покатила в северном направлении, что представлялось ей вполне логичным. Чуть позже выяснилось что это была серьезная ошибка: сама того не желая, она заехала в лабиринт узких улочек, переулков и тупичков, движение в котором было еще более затруднено перегораживавшими во многих местах проезжую часть металлическими барьерами под названием «ограничители движения». Остановившись в пятый раз перед подобным препятствием, женщина в знак капитуляции в отчаянии хлопнула ладонями по эбонитовой баранке руля.

— Надо было свернуть на A — Z, — вздохнула она, в следующее мгновение заметив, что Даулинг смотрит поверх ее плеча на что-то позади. Проследив за его взглядом, она увидела с полдюжины мужчин в темных парках и поднятых из-за снега капюшонах, приближавшихся к их машине. «Надеюсь, мы все-таки похожи на копов…» — услышала она через секунду опасливое бормотание своего спутника.

Кэти опустила стекло и обратилась к людям в парках:

— Скажите, как проехать к станции Херн-Хилл? Или Норт-Далвич?

Один из парней подошел поближе, раздвинул закрывавший горловину капюшона мех и явил миру несколько дюймов своей черной физиономии.

— Вы пропустили нужный поворот. Сдайте назад и сверните на Крокстед-роуд. — И он ткнул пальцем в ту сторону, откуда они приехали.

— Благодарю.

Кэти переключила передачу, осторожно, чтобы не задеть расступившихся перед ней людей, развернулась и поехала назад.

Где-то в северной части Далвича они наткнулись на небольшой парк, притормозили, объехали его по широкой дуге и… снова сбились с пути. Хотя утро уже было в разгаре, серенький свет, проникавший в переулки сквозь разрывы в снеговых тучах, оставался столь же тусклым, что и на восходе. Снег продолжал сыпать, постепенно занося проезжую часть и образуя сугробы на пустынных тротуарах. Фары выхватили из мрака табличку с надписью «Уайлдвуд Каммон», но такого места в секторе A — Z и вовсе не должно было быть. Кэти уже начала сожалеть, что вообще на все это решилась. То, что на прошлой неделе казалось ей вдохновляющим, теперь представлялось бессмысленным. Хуже того, опасным. Затруднительное положение, в котором они сейчас оказались, напомнило ей, чем они оба рискуют в случае, если начальство узнает о затеянном ими предприятии. Да заместитель главного констебля просто с ума сойдет! Таннер, разумеется, тоже оценит это по достоинству. При мысли об этом сердце у нее сжалось.

— Похоже, Мэтчем-Хай-стрит находится вон там, — сказал, пробуждаясь к жизни, Даулинг и снова нервно дернул носом. Кэти глянула сквозь запотевшее стекло и через некоторое время увидела стрелку с соответствующей надписью, указывавшую на промежуток между домами.

Кэти кивнула:

— Что ж, сделаем еще одну попытку — последнюю. По крайней мере, прежде чем отправляться восвояси, найдем какое-нибудь кафе и погреемся.

Тишина пригорода сменилась шумом и суетой оживленной магистрали, забитой стадами медленно ползущих автомобилей и толпами пешеходов, шагавших по своим делам, прикрываясь от снега. Кэти пропустила поворот на Уоррен-лейн, по причине чего была вынуждена развернуться у железнодорожного моста и двинуться в обратном направлении. Потом, когда они доехали до места, Кэти поняла, почему пропустила поворот. Она и во второй раз едва его не пропустила, поскольку въезд в аллею Уоррен-лейн представлял собой неприметную арку, затерянную среди домов торгового квартала. Они наконец свернули в нее и в скором времени оказались в пустынном дворе, в котором доминировало мрачное, напоминавшее пакгауз кирпичное здание.

Кэти остановила машину посреди двора и выбралась из салона, вздрогнув всем телом от мгновенно объявшего ее холода. Шум прилегавших оживленных улиц приглушался падавшим снегом и массивными стенами старых кирпичных домов, которые, как и пакгауз, казались покинутыми и заброшенными. Висевшую над дверью пакгауза выцветшую вывеску увенчивала многозначительная, но малопонятная для непосвященного надпись «Смит’с». В дальнем конце двора из засыпанной снегом земли торчал черный остов засохшего конского каштана.

— Слабо верится, что это то самое место, — сказала Кэти. — Какие-то путаные Брок дал объяснения…

Тяжело вздохнув, она направилась к каштану, чувствуя под ногами волнистую поверхность крытой брусчаткой мостовой. За мертвым деревом открывался вид на узкую аллею, которая ответвлялась от дальнего конца двора и уводила в глубь жилого массива. С одной стороны аллея была отгорожена от городских кварталов колючей живой изгородью, с другой — цепочкой выстроенных из кирпича двух- и трехэтажных коттеджей, располагавшихся на некотором удалении друг от друга. Кэти зашагала к ближайшему домику, то и дело спотыкаясь и зарываясь носками сапог в снежные завалы, наметенные ветром. Поглядывая по сторонам в поисках нужного номера, она зацепилась ногой за некий скрытый под снегом предмет, беззвучно выругалась, отбросила его в сторону и обнаружила, что это старый металлический скребок, предназначенный для того, чтобы счищать грязь с обуви. Подняв глаза, она увидела прямо перед собой висевшую на стене, припорошенную снегом латунную табличку, на которой было выгравировано одно-единственное слово — «Брок».

Все это время Даулинг с мрачным видом слушал итальянскую популярную музыку, которую без конца выдавал в эфир садист-диджей с «Кэпитал-радио», словно желая тем самым напомнить застрявшим в пробках водителям о радостях жаркого средиземноморского лета, каковых они в данный момент были лишены. Когда Кэти вернулась к машине и просунула голову в салоп, Даулинг чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Вылезайте, — сказала она. — Я его нашла.

Когда Брок отворил дверь, его массивная фигура заполнила, казалось, весь узкий дверной проем, по причине чего этот человек показался еще более высоким и мощным, чем был на самом деле. Расплывшись при виде гостей в широкой улыбке, он без лишних слов пропустил их в дом. Глядя на него, Кэти поняла, что он действительно рад их видеть, и приободрилась.

Пока Брок вешал их пальто на вколоченные в стену прихожей крючки, гости протиснулись в небольшой холл, откуда поднялись вслед за хозяином на второй этаж по находившейся прямо перед ними крутой лестнице. Лестничная площадка была от пола до потолка заставлена книжными стеллажами, поэтому казалось, что дверь в комнаты на втором этаже прорублена в сплошной книжной массе. За дверью открывался короткий коридор, также заставленный забитыми книгами стеллажами и имевший ответвление влево. К тому времени, когда все они, пройдя по коридору и свернув налево, добрались до второго небольшого холла, в конце которого виднелась еще одна лестница, Кэти и Даулинг были в значительной степени дезориентированы. Между тем Брок открыл тяжелую, в виде сплошной деревянной панели дверь и провел гостей в просторную светлую комнату, где негромко звучала старинная музыка, будто служившая звуковым фоном к некоему священнодействию, прерванному с их появлением. Кэти, немало удивленная раздававшимися здесь звуками клавесина, быстро окинула взглядом помещение, задержав внимание на стоявшем у стены заваленном бумагами и книгами длинном низком столе, на котором, помимо всего прочего, помещались два персональных компьютера — один стационарный с включенным монитором, другой — портативный.

— Входите же, ради Бога, входите, — громыхнул Брок, взмахнув рукой. — Представляю, как вы намерзлись. Какая ужасная погода. По радио постоянно сообщают о снежных заносах и пробках на дорогах. Я уж было решил, что вы до меня не доедете.

— Признаться, мы уже почти отчаялись вас найти, — сказала со смехом Кэти, с каждой минутой все больше осваиваясь и чувствуя, что здесь ей начинает нравиться. Когда Брок подвел их к газовому камину, она протянула к огню руки и произнесла:

— Это детектив-констебль Гордон Даулинг, с которым я работаю и о котором, Брок, я упоминала в нашем вчерашнем телефонном разговоре. Познакомьтесь, Гордон, это главный детектив-инспектор Брок.

Мужчины пожали друг другу руки. В рукопожатии Даулинга чувствовались смущение и почтительность; Брок же пожал молодому человеку руку с присущими ему дружелюбием и теплотой. Повернувшись к Кэти, он сказал:

— Как поживаете, Кэти? Выглядите вы, во всяком случае, прекрасно.

Его слова соответствовали действительности лишь отчасти. За последнее время Кэти похудела и осунулась, а лицо у нее вытянулось. Это, возможно, придавало ей дополнительное очарование в глазах ценителей утонченной, призрачной красоты, но Броку показалось, что здоровья у нее по сравнению с прошлым годом, когда он впервые с ней встретился, поубавилось. Поубавилось в ней, пожалуй, и счастья, хотя ему трудно было об этом судить.

— Бок не беспокоит? — осведомился Брок, окидывая взглядом правую сторону ее тела, куда ее когда-то ранили.

— Нет, все нормально, — улыбнулась женщина. — Боли давно прошли. Но как бы то ни было, вы, Брок, как всегда, выглядите лучше всех.

Ее утверждение также можно было счесть сомнительным. За год Брок набрал вес. Не много, но это было заметно. При взгляде на него также возникало впечатление, что он редко выходит на воздух, а по легкой гримасе на его лице, которая появлялась всякий раз, когда он распрямлял спину, можно было предположить, что он слишком много времени проводит за компьютером. Кроме того, его густые седеющие волосы и борода отросли и определенно нуждались в стрижке.

— Надеюсь, от чашечки кофе вы не откажетесь?

— Ну нет, — сказала Кэти. — Это было бы чудесно.

— А как насчет того, чтобы немного закусить? Что вы думаете по этому поводу, Гордон?

Даулинг неопределенно пожал плечами. По-видимому, ему не хотелось выглядеть в глазах великого человека слишком уж бесцеремонным субъектом, хотя именно в ту минуту, когда Брок заговорил о еде, он осознал, что основательно проголодался. Брок понимающе кивнул и вышел из комнаты.

Миновав расставленные полукругом у камина мягкие кожаные кресла, Кэти направилась к окну, вернее, целой системе окон, завороженная струившимся из них пропущенным сквозь снежный фильтр бледным, жемчужно-серым светом, заполнявшим и освещавшим помещение. Приблизившись к застекленной части комнаты, она вдруг осознала, что последние три фута пространства представляют собой, в сущности, закрытый балкон, который нависал над аллеей и напоминал небольшую домашнюю оранжерею. Разглядывая окрестности с этого возвышенного насеста, Кэти наконец поняла, почему аллея застроена только с одной стороны: заросли живой изгороди скрывали крутой обрыв, внизу которого проходило железнодорожное полотно. За обрывом и железной дорогой сквозь туманную дымку проглядывали крыши домов городских кварталов.

Вдоль стекол эркера шла низкая скамейка, на которую Кэти и присела, всматриваясь в хоровод взвихренных ветром и плясавших за окном снежных хлопьев. Она подумала, что если на минутку забыть о том, что находишься в комнате, то легко представить себя в гондоле воздушного шара.

Отвернувшись от окна, она снова окинула взглядом комнату, которая отличалась чистотой и спартанской простотой обстановки, обратив внимание на функциональность каждой находившейся здесь вещи. Это помещение служило одновременно офисом и гостиной. Она заметила лежавшие на полу у одного из кресел сегодняшние газеты и несколько забытых на столе пустых кофейных чашек. На противоположной, выкрашенной белой краской стене висела одна-единственная картина. Кэти поднялась с места и подошла поближе, чтобы ее рассмотреть. Это оказался коллаж, составленный из кусочков пожелтевшей от времени газетной бумаги. Кэти заметила старый автобусный билет, соединенный с фрагментом германского периодического издания, набранного готическим шрифтом. Внизу карандашом было проставлено имя художника — «К. Швиттерс».

Кэти услышала, как у нее за спиной тихонько чертыхнулся Даулинг. Она повернулась и поняла, что ее спутник, случайно дотронувшись до «мышки», пробудил тем самым к жизни монитор хозяйского компьютера. На экране высветился какой-то официальный документ.

— Кэти, — в панике прошептал молодой человек, — как это выключается? Брок сейчас придет!

— Оставьте компьютер в покое. Через минуту он сам выключится. По крайней мере я так думаю.

Кэти наклонилась над монитором, желая удостовериться, что она права. При этом ее взгляд упал на экран. Появившийся на нем документ представлял собой краткое собрание сведений о некоем человеке — описание внешности, биографические данные и выдержки из дела, по которому он проходил. Кэти ничего о нем не знала, хотя, если верить этому документу, десять лет назад в Бирмингеме он изрубил на кусочки церемониальным японским мечом целое семейство.

— Кэти, он возвращается! Я слышу его шаги. Вот черт! Вы представляете, что он подумает?

— Прежде всего он подумает, что вы детектив, Гордон, — улыбнулась женщина. — Успокойтесь. Пойдите и сядьте в кресло у огня. Будем надеяться, что он ничего не заметит.

В следующее мгновение в комнату вошел Брок с большим подносом в руках. На нем, помимо кофейника, чашек и сахарницы, помещались тарелка с хлебом и сдобными лепешками, масленка и увесистый кувшинчик с медом. Поставив поднос на журнальный столик у камина, Брок снял с вмурованного в каминную плиту крючка длинную стальную вилку и протянул Даулингу.

— Может, поухаживаете за нами, Гордон?

Даулинг в недоумении на него уставился.

— Я имею в виду приготовление тостов, Гордон. Вам приходилось когда-нибудь подрумянивать на огне хлеб? Впрочем, у вас наверняка центральное отопление. Между тем главное достоинство старомодных газовых каминов заключается в том, что вы, сидя у открытого огня, можете в процессе беседы что-нибудь на нем поджаривать. Неужели вы об этом не знали?

Даулинг выслушал наставления хозяина с застенчивой улыбкой, после чего взял у него вилку. Брок ловко нанизал на ее зубья лепешку.

— С детства не ела поджаренных сдобных лепешек, — призналась Кэти и, поймав взгляд Даулинга, незаметно указала ему кивком на длинный, похожий на верстак стол с компьютерами. Он бросил взгляд в указанном направлении, и его лицо прояснилось. Как и предсказывала Кэти, документ с экрана монитора исчез, уступив место медленно вращавшимся элементам заставки.

Брок склонился над журнальным столиком, разливая по чашкам кофе и передавая их гостям.

— Вам нравится клавесин, Брок, не так ли? — спросила Кэти.

— Конечно, — улыбнулся он, поудобнее устраиваясь в кресле. — А как вам нравится служба в сельской местности? Деревенские констебли хоть чему-нибудь путному вас научили?



Кэти собиралась уже было огласить вступительную часть заготовленной ею речи, но передумала и сказала другое:

— Хороший вопрос. Вообще-то в деревне я чувствую себя неплохо. Что же касается обучения местной специфике, то ничему такому меня не учат.

— Из-за этого убийства? Вы на это намекаете?

Она согласно кивнула. Вчера по телефону она рассказала ему очень немного — ровно столько, чтобы его заинтриговать, хотя Брок неоднократно просил ее поддерживать с ним контакт и ставить в известность о том, как развивается ее сотрудничество с полицией графства. Тут ей пришло в голову, что Брок после телефонного разговора с ней, возможно, навел кое-какие справки. Она очень надеялась, что этого не произошло. Ей не хотелось, чтобы он углублялся в это дело, пока она не рассказала ему свою версию событий.

— Между прочим, ваша главная задача — набираться опыта. Мы направили вас в сельскую местность в основном с этой целью. И местное начальство об этом знает. Такого рода ротации сотрудников между нами и прежде имели место. Но командировка теряет всякий смысл, если вы лишены возможности познавать новое. При таком раскладе мы можем вас хоть завтра отозвать.

— Я знаю… — сказала молодая женщина — впрочем, не без сомнения в голосе. По правде говоря, ее целью было побыстрее вернуться в Лондон. И не в первое попавшееся подразделение полиции метрополии, а в отдел ТП — тяжких преступлений — при Скотланд-Ярде.

— Вы говорили о своих сомнениях с кем-нибудь из курирующих вас офицеров?

— Говорила. С детективом-инспектором Риком Таннером. Только это ни к чему не привело. Он дал мне понять, что я наказана… За неуверенность, якобы продемонстрированную мной в расследовании дела, требующего высокой квалификации… Иначе говоря, он выразил сомнение в моих способностях.

Брок фыркнул.

— Чушь собачья! Кто его начальник?

Кэти вздохнула:

— В том-то вся и штука… Программа ротации находится под непосредственным контролем заместителя главного констебля. Его фамилия Лонг.

— Лонг?

— Да, его зовут Бернард Лонг. Он и Таннер раньше служили в полиции метрополии и знают друг друга еще по Лондону. Что же касается Лонга, то он лично замешан в этом деле. Лично — понимаете?

Брок нахмурился:

— Почему бы вам, Кэти, не рассказать об этом деле поподробнее?

— Прежде чем я приступлю к рассказу, Брок, я бы хотела, чтобы вы приняли к сведению одну вещь. Я вовсе не собираюсь на кого-либо жаловаться. Просто мне необходимо услышать мнение человека, чьим суждениям я доверяю. При этом мне бы не хотелось, чтобы вы оказались в затруднительном положении, связанном с необходимостью предпринимать какие-либо действия для завершения этого дела. Вполне возможно, потом вы скажете себе, что было бы куда лучше, если бы вы ничего обо всем этом не знали.

— Понятно… — Брок глотнул кофе, чтобы скрыть появившуюся у него на губах улыбку. — Но зачем в таком случае вы привезли с собой детектива-констебля Даулинга?

Кэти вспыхнула:

— Я привезла Гордона, потому что на него в связи с этим делом тоже посыпались неприятности. Расследование возглавляла я, а он числился моим главным помощником. Когда у нас начались проблемы, он — единственный из всех — поддержал мое мнение. Теперь к нему относятся так же, как и ко мне. Однако разница между нами заключается в том, что его в отличие от меня через месяц или два из полиции графства не отзовут и в другое место не переведут. Ему и дальше придется тянуть там лямку. Вот почему я его сюда привезла. Чтобы вы знали, что мое мнение разделяют и некоторые офицеры из полиции графства. Ну… и с той еще целью, чтобы он, если у него возникнет такое желание, мог дополнить мой рассказ. Впрочем, если вы считаете, что ему лучше уехать, то он, разумеется, уедет.

Брок неопределенно кивнул, уловив в ее голосе напряжение.

— Ладно, пусть остается. Но предупреждаю сразу: входить с вами в какие-либо заговоры я не собираюсь. Если я, — выслушав вашу историю, решу, что обязан прибегнуть к определенным действиям, то я к ним прибегну, не сомневайтесь. Возможно, это будет иметь для Гордона неприятные последствия. Что вы скажете по этому поводу, Гордон?

Молодой человек отвернулся от огня и положил на стол вилку. Перед ним на тарелке лежали две поджаренные лепешки. Третья тоже почти уже была готова. Гордону исполнилось двадцать пять, иначе говоря, он был всего на шесть лет моложе Кэти. Однако, когда он робко кашлянул, прочищая горло, Кэти вдруг осознала, что всегда относилась к нему покровительственно. Его медленные и отчасти неуверенные движения, казалось, способствовали тому, что ее собственные становились более быстрыми и четкими. То же самое происходило, когда он начинал говорить. Поскольку он и сейчас медлил с ответом, у нее возникло сильное, с трудом контролируемое желание нарушить затянувшуюся паузу и ответить на вопрос вместо него. Тем не менее, когда он наконец заговорил, в его голосе звучало такое глубокое чувство, что ей стало стыдно за свое всегдашнее стремление взять на себя часть его работы, как если бы он был не в состоянии делать ее хорошо.

— Полагаю… — начал он столь торжественно, что можно было подумать, будто он готовится читать катехизис. — Полагаю, что Кэти была абсолютно и по всем статьям права, когда проводила расследование этого дела. Хотя люди из руководства и сделали все, что было в их силах, чтобы выставить ее некомпетентной, она ни в коей мере таковой не является. Считаю, впрочем, что будь она мужчиной, они бы себе подобных выпадов в ее адрес не позволили. По крайней мере, — тут он опустил голову, — я так думаю.

Он замолчал и некоторое время с мрачным видом созерцал стальную вилку для поджаривания тостов; Брок и Кэти терпеливо ждали, последует ли за этим вступлением какое-либо продолжение. Наконец Брок сказал:

— Я вас понял, детектив. Правда, мне все время кажется, что вы… хм… чувствуете себя не в своей тарелке из-за того, что здесь находитесь. Скажите, вы уверены, что хотите и дальше принимать участие в этом деле?

Даулинг поднял глаза и посмотрел на Брока.

— Уверен, сэр. Если Кэти считает, что вы должны об этом знать, то я готов с этим согласиться и разделить с ней ответственность. Я был членом ее команды. И я доверяю ее суждениям.

Кэти, на которую лояльность и душевный пыл Гордона произвели отрезвляющее воздействие, не прибавила к сказанному ни слова и, опустив глаза, стала ждать, когда Брок примет решение.

Тот, почесывая бороду, некоторое время смотрел на Даулинга, потом кивнул.

— Я тоже доверяю ее суждениям, — сказал он. — И даже очень.

Он взял лепешку и стал намазывать ее маслом. Молодые люди последовали его примеру — взяли с тарелки по лепешке, намазали маслом, подождали, пока оно подтает, а затем сверху положили ложечкой мед.

— Значит, говорите, дело было в октябре?.. — пробормотал Брок.

— Мм-м… В конце октября, — произнесла Кэти с набитым ртом. — Тогда как раз зарядили дожди. Помните?

2

Когда в понедельник утренний брифинг подошел к концу и люди потянулись к выходу, Кэти задержалась в кабинете начальника. Детектив-инспектор Таннер швырнул папку с делами на стол, на краю которого восседал во время совещания, и что-то сказал, обращаясь к одному из проходивших мимо сержантов. Потом они оба расхохотались, и сержант, отвечая на реплику начальника, бросил фразу, содержавшую замечание относительно того, что победу надо уметь вырвать из зубов фортуны. В ожидании, когда они закончат, Кэти невольно прислушивалась к их веселой болтовне, с каждой минутой испытывая все большее смущение.

— Вы смотрели субботний матч, сержант Колла? — неожиданно спросил Таннер, оглядываясь на нее через плечо. Болтавший с детективом сержант замолчал и стал с преувеличенно озабоченным видом рассматривать свои ботинки.

— Нет, сэр, не смотрела, — сказала Кэти.

— Не смотрели, значит… Хм… Вам что-нибудь от меня нужно?

— Я хотела бы поговорить с вами, сэр, если у вас найдется для меня минутка.

Разговаривая с начальником, Кэти всякий раз осторожно подбирала слова. Да что там слова! Она и интонацию подбирала, и выражение лица. Надо сказать, Таннер никогда не бывал с нею нарочито груб, до конца выслушивал то, что она хотела ему сообщить, и давал на ее вопросы вполне осмысленные ответы. При этом с их первой встречи она почувствовала исходившую от него враждебность. Тогда ей было еще не по силам оказывать ему сопротивление, но чувство протеста поселилось в ее душе и с тех пор только росло, хотя внешне почти никак не проявлялось. Это было нечто вроде подземного источника, питавшего Кэти и дававшего ей силу противостоять тому холодному формализму, который практиковал в отношениях с ней Таннер, не проявлявший подлинного интереса к тому, что она говорила, как бы ни были глубоки ее замечания. В бессмысленности и необоснованности подобного подхода было нечто пугающее, не говоря уже о том, что это начинало сказываться и на ее натуре, заставляя питать к начальнику неприязнь неоправданно высокого накала. Она осуждала себя за подобные чувства — за антагонизм к незнакомому, в общем, человеку и за постоянное, хотя и подавленное стремление к конфронтации, не имевшей под собой видимой основы. Приходилось признать, что во многих отношениях детектив-инспектор Таннер был незаурядным человеком. Более всего Кэти поражалась его трудолюбию — он засиживался за своим рабочим столом дольше, чем кто-либо из их дивизионного подразделения. Кроме того, он был выходцем из низов и, подобно Кэти, пробивал себе путь наверх, не имея подпорок в виде высшего образования. Он не предпринимал никаких попыток скрыть свой провинциальный тинсайдский акцент, каковым, намеренно его преувеличивая, даже, казалось, иногда бравировал. В общем и целом он был надежный, опытный полицейский и, что называется, дока по части раскрытия преступлений. К тому же он обладал способностью особым образом воздействовать на Кэти. Всякий раз, когда она оказывалась с ним в одной комнате, у нее на руках выступали мурашки.

Сержант вышел, прикрыв за собой дверь, и Таннер повернулся к Кэти:

— Выкладывайте, что там у вас.

— Я бы хотела обсудить с вами кое-какие изменения, касающиеся круга своих обязанностей.

Некоторое время он с холодным выражением лица смотрел на нее в упор, потом опустил глаза и стал исследовать взглядом ноготь своего большого пальца.

— С какой стати я должен что-либо менять?

Кэти сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и изгнать малейшие признаки трепета из своего голоса.

— С тех пор как я нахожусь здесь — то есть в течение последних шести месяцев, — я работаю с сержантом Эллиот в отделе семейных и подростковых преступлений. В этой связи мне бы хотелось узнать, могу ли я посвятить часть своего рабочего времени практической деятельности в других отделах. К примеру, я была бы не прочь поработать с сержантом Макгрегором в отделе тяжких преступлений.

— Вы что — не поладили с Пенни Эллиот? — Задавая этот вопрос, он снова поднял глаза и впился в нее взглядом, ожидая ее реакции.

— Напротив, мы отлично с ней ладим, и из общения с ней я много для себя почерпнула. Она хорошо знает свое дело. Но это не тот аспект работы детектива, который меня интересует.

— Не тот, который вас интересует… — повторил он за ней. — Скажите, как по-вашему, насилие в семье или растление малолетних — тяжкие преступления?

— Разумеется. Но я, пока нахожусь здесь, надеялась расширить свой опыт в сфере расследования организованных преступлений — скажем, предумышленных убийств.

— Предумышленных убийств… — вновь повторил он ее слова. Ему удавалось без особых ухищрений со своей стороны, одним только тоном лишать ее высказывания смысла и придавать им абсурдный вид.

Кэти вспыхнула. Когда она заговорила снова, в ее голосе слышалось куда больше решительности, чем прежде.

— Согласно условиям моего перевода в полицию графства…

— Я знаком с условиями вашего перевода в это дивизионное подразделение, сержант, — прервал он ее излияния, не повышая голоса, — в соответствии с которыми вы, как мне представляется, должны выполнять ту работу, которую я вам поручаю. — Он сделал паузу и снова вперил в нее холодный взгляд. — И потом, что вас так привлекает в расследовании убийств? Полагаете, в этом есть какая-то особая прелесть?

Она хотела было ему возразить, что уже расследовала одно убийство, когда служила в дивизионном подразделении полиции метрополии, но в следующее мгновение вспомнила, что он в курсе.

— Надеюсь, у вас нет патологического любопытства ко всему, что связано со смертью? — осведомился он, продолжая развивать свою мысль. — Быть может, расследование убийств для вас своего рода фетиш? — Тут он ей подмигнул, как если бы намекал на что-то стыдное.

В дверь постучали.

— Войдите! — не поворачивая головы, рявкнул Таннер, после чего в дверь просунул голову сержант, обменивавшийся ранее с ним шутками. Войдя затем в комнату, он протянул Таннеру письменное сообщение.

— Если хотите, Рик, я возьму это дело себе, — сказал он, натягивая пальто.

— Ну нет. — Пока Таннер читал сообщение, сержант стоял неподвижно с просунутой в рукав пальто одной рукой. — Нет, Билл. Я хочу, чтобы вы остались при патрульных машинах.

— Может, передать это дело Эрни?

— Не стоит. Сержант Колла, которая здесь присутствует, проявляет повышенный интерес к случаям неестественной смерти. Думаю, это дело как раз по ней.

Сержант посмотрел на Таннера, потом перевел взгляд на Кэти, пожал плечами и удалился. Когда он вышел, Таннер передал Кэти принесенное Биллом сообщение, которое гласило:

«08.55, 29 октября. Поступило требование прислать следственную группу. Основания: по адресу Стенхоуп-Хаус, Эденхэм, обнаружен висящий в петле самоубийца. В настоящее время патрульная машина находится на месте происшествия. Полицейский хирург уведомлен».

— Похоже, ангелы вняли наконец вашим молитвам, сержант. — На губах Таннера появилась сдержанная улыбка. — Ангелы смерти, я полагаю. Так что берите это дело себе со всеми потрохами и начинайте собственное расследование. И прихватите с собой эту сонную тетерю Даулинга.

Таннер повернулся, сгреб со стола свои файлы и вышел из комнаты.


Кэти разговаривала с Пенни Эллиот о Таннере. Пенни он не особенно нравился, и она считала его малосимпатичным парнем. С другой стороны, она не могла пожаловаться на него в плане служебных отношений. Хотя семейные и подростковые преступления, которыми она занималась, интересовали его мало, он выделял ее отделу все необходимые, а в последние годы постоянно увеличивавшиеся ресурсы. Другими словами, Пении не испытывала гнета недоброжелательства, который постоянно ощущала на себе Кэти.

— Значит, речь не идет о проявлении рядового бытового сексизма с его стороны и все дело, возможно, во мне, — сказала Кэти.

Пенни Эллиот улыбнулась:

— Что ж, он любит, чтобы все и вся находилось у него под контролем. Быть может, ему не по нраву тот факт, что вы приписаны к полиции метрополии и находитесь у нас лишь временно.

Очень может быть. Кэти с мрачным видом смотрела из окна машины на проносившиеся мимо высокие темные сосны. Даулинг огибал опушку Эшдаунского леса на пути к Стенхоуп-Хаус. Признаться, когда Кэти набралась наконец смелости, чтобы надавить на Таннера, составление рапорта о самоубийстве в ее планы не входило, и она не уставала задаваться вопросом, почему этого не могли сделать приехавшие по вызову патрульные.

— Что это за место — Стенхоуп-Хаус, куда мы направляемся? Какие-нибудь идеи по этому поводу есть?

Прежде ей не приходилось работать с Даулингом, и она задала ему этот вопрос только для того, чтобы завязать разговор. Хотя они ехали вместе уже довольно долго, молодой человек упорно хранил молчание. Даулинг, который в это время как раз вписывался в поворот, пожевал губу, а потом, выровняв машину, произнес:

— Э… насколько я знаю, это какое-то лечебное учреждение, сержант.

— Зовите меня Кэти. А вы — Гордон, не так ли?

— Э… да, меня так зовут, сержант.

«„Прихватите с собой эту сонную тетерю Даулинга“, — вспомнила Кэти. — Большое вам спасибо, инспектор Таннер!»

На дороге от недавно прошедшего дождя остались лужи, а лес казался насквозь пропитанным влагой. Вскоре они уже ехали через Эденхэм — маленький городок с рыночной площадью, которая, как и прилегающие к ней улицы, выглядела в этот понедельник довольно пустынной. На главной улице, застроенной старыми кирпичными и деревянными домами, огни горели лишь в витринах двух супермаркетов. Похоже, самым большим зданием в этом городке был паб, перестроенный из старинного постоялого двора, где когда-то останавливались дилижансы. Он именовался «Возрожденное сердце» и обладал болтавшейся высоко над тротуаром вывеской, на которой был намалеван олень, пивший воду из пруда.



За городом снова потянулись хвойные леса. Потом замелькали подходившие к самой бровке дороги плетни. Временами машина ехала сквозь клубы наползавшего на дорогу тумана. Наконец Даулинг сбросил скорость и, вытянув шею, всмотрелся сквозь ветровое стекло в изгиб дороги.

— Кажется, где-то здесь, — пробормотал он, а чуть позже с удовлетворением в голосе добавил: — Вон там!

Кэти увидела придорожный указатель, на котором значилось: «Стенхоуп». В этом месте от шоссе ответвлялась вправо узкая аллея, окаймленная живой изгородью. Они свернули направо. Опять замелькали плетни, подстриженные кусты высаженной на обочине колючей акации; несколько раз они видели открытые загоны для скота. Наконец их взгляду предстала поросшая объеденной овцами травой холмистая равнина с разбросанными тут и там крохотными дубовыми и березовыми рощицами. Потом им встретилась речушка около десяти ярдов шириной, и они ехали вдоль нее до тех пор, пока не наткнулись на каменный мост, выгибавшийся в виде арки и декорированный искусно вырезанными из камня античными амфорами и узорчатыми перильцами.

— Вау! — воскликнула Кэти, а чуть позже, когда Даулинг въехал на мост, вновь издала восторженное восклицание — перед ними открылась панорама с особняком Стенхоуп-Хаус, наполовину затянутым серебристой туманной дымкой. Особняк представлял собой светло-серое, прямоугольных очертаний здание, сложенное из того же, что и мост, камня. Он был выстроен в классическом стиле с фасадом, украшенным портиком с колоннами и высоким фронтоном. Идеальная симметрия и изысканная простота этого большого, похожего на древнеримскую античную виллу дома нарушались пристроенным позже к его левой стороне безликим крылом, по причине чего ансамбль в целом чем-то напоминал краба-отшельника с уродливой клешней, торчавшей из панциря совершенной формы.

За мостом на другом берегу реки покрытая асфальтом дорога резко отклонялась вправо; от нее отходила засыпанная гравием подъездная дорожка, которая вела к Стенхоуп-Хаусу. У развязки стоял указатель с проставленной на темно-зеленом фоне надписью: «Натуропатическая клиника в Стенхоупе». Над этими выведенными белой краской словами красовалась эмблема учреждения в виде античного портика — почти такого же, каким обладал особняк. Гравийная подъездная дорожка змеилась вдоль края разбитого перед домом газона. При приближении к нему можно было увидеть сложенный из красного кирпича хозяйственный корпус, отчасти скрытый от взглядов с шоссе росшими слева от дома деревьями. Около тридцати автомобилей — из них «ягуаров», «БМВ» и «мерседесов» было больше половины — стояли на парковочной площадке между хозяйственным корпусом и домом.

— Что-то не видно патрульной машины, — сказал Даулинг, однако в следующий момент заметил полицейского офицера в форме, стоявшего под деревьями, и покатил на небольшой скорости в его сторону. Кэти опустила стекло, и в салон автомобиля ворвался холодный воздух утра, приправленный влажными ароматами поздней осени.

— Поезжайте вон по той дороге, — офицер указал на посыпанную гравием дорожку, шедшую между хозяйственными постройками и большим домом, — мимо коттеджей для обслуживающего персонала к круговой развязке у парковочной площадки. Там вы найдете патрульную машину. Труп находится в одной из построек на заднем дворе большого дома. — Говоря все это, полицейский жизнерадостно улыбался. — Повешенный — молодой мужчина из обслуживающего персонала. Мой напарник ждет вас на заднем дворе. С ним парень, который обнаружил труп, и директор этого заведения. Я останусь здесь дожидаться судмедэксперта.

Кэти кивнула в знак того, что принимает его слова к сведению.

— Почему вы решили вызвать следственную группу? — поинтересовалась она.

Парень секунду колебался, потом ответил:

— Да так… Если честно, для того, чтобы подстраховаться, сержант.

Полицейский ухмыльнулся и сделал шаг в сторону, освобождая им путь.

Оставив позади купы деревьев, они проехали мимо четырех идентичных кирпичных коттеджей, выстроившихся в ряд вдоль изгиба гравийной дорожки и напоминавших кукольные домики. Перед каждым коттеджем находился небольшой палисадник, засаженный розовыми кустами, которые, впрочем, уже отцвели. В промежутках между домами на заднем плане виднелась кирпичная ограда сада значительно больших размеров. В скором времени они увидели полицейскую патрульную машину. Дверца со стороны водителя была распахнута, а сам водитель, облаченный в униформу, сидел за рулем, держа перед собой служебный полицейский блокнот. На расстоянии дюжины ярдов от патрульного автомобиля стояли два человека, выжидающе поглядывавшие на подъезжавшую машину с детективами.

Кэти вышла из салона и решительной походкой направилась к патрульной машине, водитель которой, заметив ее, тоже начал выбираться наружу. Подойдя к копу, Кэти представилась и тихим голосом спросила:

— Ну, что тут случилось?

— В восемь тридцать две утра мы получили вызов по номеру 999. Приехали сюда в восемь сорок пять. Директор клиники — вон он стоит — доктор Стефан Бимиш — дефис — Невилл… — полицейский говорил с сильным акцентом кокни, фамилию директора произнес с трудом, выгибая при этом дугой бровь, как если бы испытывал по поводу его имени некоторые сомнения, — встретил нас у входа в большой дом и провел через задний двор к зданию, которое местные называют храмом Аполлона. — Тут полицейский снова скептически выгнул бровь. — Вон он, среди деревьев. — Он указал кивком на купу рододендронов, лавров и тисов, сквозь стволы которых едва проглядывали очертания каменного парапета. В противоположность своему улыбчивому напарнику этот полицейский озабоченно морщил лоб и веселости отнюдь не демонстрировал. Сверившись со служебным блокнотом, он после секундной паузы продолжил свой рассказ: — Парень рядом с доктором зовется Джеффри Парсонс. Он менеджер Стенхоупа и приглядывает здесь за хозяйством. В его обязанности входит ежедневно открывать храм. Насколько я понимаю, открыв сегодня утром это здание, он обнаружил там сотрудника клиники мистера Алекса Петроу, который находился, если так можно выразиться, в подвешенном состоянии. Петроу был холоден как камень, по причине чего вернуть его каким-либо образом к жизни не представлялось возможным. Менеджер побежал в большой дом и вызвал директора. Оба вернулись к храму, еще раз глянули на повешенного, после чего позвонили из большого дома в полицию.

Полицейский вырвал из служебного блокнота листок с записями и протянул его Кэти, затем закрыл блокнот и исподлобья посмотрел на женщину.

— Почему вы вызвали следственную группу? — спросила она.

— Полагаю, вам надо самой взглянуть на тело, сержант, — уклончиво ответил полисмен. — И будь я на вашем месте, то сделал бы это в одиночестве и этих двух типов с собой не брал.

— О’кей. — Кэти повернулась и посмотрела на директора и управляющего поместья. Понять, кто из них кто, труда не составляло. На одном были старый твидовый пиджак, надетый поверх толстого свитера, и коричневые вельветовые брюки, заправленные в зеленые резиновые сапоги. На голове у него красовалась твидовая кепка, козырек которой съезжал ему на нос всякий раз, когда он переступал с ноги на ногу. Второй мужчина был облачен в черный двубортный костюм, серый, с воротничком как у рубашки, тонкий свитер и черные ботинки. Его густые черные волосы были подстрижены модным «ежиком», а в аккуратной козлиной бородке пробивалась седина. Он стоял без движения, гипнотизируя взглядом Кэти и сложив на животе руки в черных кожаных перчатках, придававших его облику несколько театральный или даже похоронный вид.

Когда Кэти подошла к нему, он протянул ей затянутую в черную перчатку руку. Он смотрел на нее пронизывающим немигающим взглядом. Кэти подумала о том, какое огромное преимущество дает такой гипнотический взгляд при допросе.

Его рукопожатие было твердым, а голос — негромким. На удивление, он говорил по-английски с таким же сильным акцентом кокни, что и патрульный. По мнению Кэти, ему было лет сорок.

— Я — Стефан Бимиш-Невилл, директор Стенхоупа. А это наш управляющий Джеффри Парсонс.

— Сержант Колла и детектив-констебль Даулинг из следственной группы полиции графства. Насколько я понимаю, вы оба хорошо знали жертву?

— Разумеется, знали. Это Алекс Петроу.

— Что вы можете о нем сказать?

— Возраст — около тридцати. Когда загляну в его личное дело, скажу точнее. Он пришел к нам устраиваться на работу весной, кажется, в апреле. Получил место ассистента физиотерапевта. То, что с ним случилось, нас шокировало. Мы оба не имели ни малейшего представления о существовании у него серьезных проблем, способных привести к столь трагической развязке.

Он посмотрел на Парсонса, который в знак согласия едва заметно наклонил голову.

— Мне нужно получить от вас еще кое-какие сведения, сэр, но, как мне представляется, это удобнее сделать в вашем офисе, где хранятся досье на сотрудников. Но сначала я хочу взглянуть на труп. Кроме того, мне необходимо дождаться врача и переговорить с ним. Покончив с этим, я вернусь в главное здание и разыщу вас. О’кей?

Бимиш-Невилл на мгновение заколебался, как если бы у него имелось другое предложение, но потом кивнул и повернулся, чтобы идти. Парсонс, судя по всему, собирался последовать за ним.

— Мне бы хотелось, чтобы вы остались с нами, мистер Парсонс. Нам нужно все здесь осмотреть.

Парсонс заколебался, потом кивнул и опустил голову. Кэти бросила на него испытующий взгляд. Хотя на его лицо падала тень от козырька кепки, мертвенная бледность бросалась в глаза. Он был моложе, нежели Кэти поначалу предположила. Присмотревшись, она поняла, что ему чуть больше тридцати лет.

— Вы хорошо себя чувствуете, сэр?

— Более или менее. — Голос был слабым, и человек то и дело покашливал, прочищая горло. — Случившееся произвело на меня крайне удручающее впечатление. Должно быть, это сказалось и на моей внешности.

— Это точно… Может, хотите немного посидеть в машине?

Он покачал головой и, прежде чем заговорить, снова откашлялся.

— Не вижу смысла. Думаю, прогулка принесет мне больше пользы.

Сказав это, он повел детективов за собой сквозь заросли рододендронов. Пройдя между стволами высоких деревьев, с веток которых капала вода, они вышли на лужайку, находившуюся на некотором удалении и чуть справа от заднего двора большого дома. Она представляла собой составную часть одного из окружавших дом ухоженных парков с искусственными прудами с каменной облицовкой, поросшими плющом беседками и аккуратно подстриженными кустами и деревцами.

Парсонс повернул налево и зашагал к располагавшейся на возвышенном месте классического вида постройке с развернутым к большому дому фасадом. Подойдя к цоколю здания, все они поднялись по каменным ступеням к поддерживавшим фронтон колоннам и прошли к высоким застекленным дверям в фасаде. Парсонс извлек из кармана большую связку ключей, выбрал один из них и не без труда отпер замок.

— Будет лучше, если этот ключ останется у меня, мистер Парсонс, — сказала Кэти. — И еще: пока мы с констеблем будем осматривать место происшествия, подождите меня, пожалуйста, здесь. Мой напарник останется с вами и поможет вам припомнить последовательность событий, связанных с этим делом. Я хочу совершенно точно знать, что вы делали до того, как обнаружили тело, и после этого. Это необходимо, чтобы вы могли правильно оформить свои показания.

Парсонс согласно кивнул, снял кепку и отер рукавом лоб. У него были мягкие светлые волосы, поредевшие на макушке. Они потемнели от пота и влажно липли к голове.

Интерьер храма был залит неярким зеленоватым светом. В воздухе пахло влагой и плесенью. Хотя помещение, судя по всему, не отапливалось, в храме оказалось значительно теплее, чем на улице. По сторонам от центрального прохода рядами стояли деревянные стулья. Стены по краям зала были декорированы колоннами и плитками полированного мрамора темно-зеленого и черного цвета. В нескольких местах монотонность темной облицовки нарушалась вкраплениями прямоугольников из ляпис-лазури ярко-голубого цвета. Вверху простые каменные своды мраморной облицовки не имели, а их целостность нарушалась круглым проемом купола, из центра которого свисал на шнуре небольшой светильник.

Кэти и патрульный прошли по проходу и остановились точно под куполом. Прямо перед ними из стены торчала бронзовая перекладина, отгораживавшая от зала то место, где в христианской церкви обычно располагается престол. Но в храме Аполлона пол в этом месте обрывался, открывая дополнительный объем — своего рода нижний зал. В дальнем конце этого пустого пространства на стене висела большая, написанная маслом картина — такая старая и затертая, что Кэти стоило немалого труда разглядеть на ней образ обнаженного юноши, стоявшего на зеленом холме и протягивавшего руки к висевшему в небе пылающему золотому облаку. Озадаченная увиденным, Кэти еще раз, внимательнее, чем прежде, оглядела интерьер храма, задержав внимание на массивных бронзовых решетках, вмонтированных в мраморные плиты пола, и с изумлением обнаружила, что конструктивные элементы решетки, на которой она в данный момент стояла, составляют одну большую свастику. Бронзовую свастику перетягивала по центру красная нейлоновая веревка.

— Здесь он и висит, — тихим голосом сказал патрульный. — Прямо у вас под ногами.

— Ох! — Каждое слово Кэти эхом отзывалось под сводами. — Как нам туда спуститься?

Полисмен провел ее к боковине храма, где находилась дверца, скрывавшая винтовую лестницу, которая вела на нижний уровень.

— Неужели здесь нет электрического освещения? — Голос Кэти звучал приглушенно из-за смыкавшихся над ними тяжелых каменных сводов.

— Очевидно, у них барахлит проводка. Отключено все, кроме маленькой лампочки на деке органа и спирали, предназначенной для обогрева органной ниши, поскольку холодный влажный воздух плохо действует на инструмент. Так что рекомендую вам смотреть, куда вы ставите ногу. — Полисмен посветил фонариком на пол у нее под ногами. Они стояли в нижнем маленьком зале под картиной, изображавшей обнаженного юношу.

— У них что же — и орган имеется?

— Да. Здесь размещается его главная часть — трубки и всякие подобные штуки. Они находятся в яме под полом храмового зала. Решетки в полу как раз и предназначены для того, чтобы звук мог распространяться по залу. Что касается этого помещения, то оно предназначено для размещения хора и оркестра. Идея заключается в том, чтобы заполнить зал наверху звуками, не позволяя аудитория видеть, кто и как эти звуки производит.

— Как-то все это странно, не находите?

— Есть немного.

Он повернулся и осветил фонариком темное пространство под полом в том месте, где мраморные плиты наверху обрывались, а зал перегораживала бронзовая перекладина. В следующее мгновение они увидели силуэт висевшего в петле человека.

Кэти замерла, пожирая взглядом повешенного.

Скрывавшаяся под полом ниша обладала довольно высокими сводами. Кэти заметила в ее глубине, за повешенным, очертания рабочей консоли органа с педалями, регистрами и клавиатурой. Стул органиста лежал на боку рядом с инструментом, как если бы кто-то отбросил его ногой. Кэти проследила глазами за красной нейлоновой веревкой, которая тянулась от шеи повешенного к бронзовой решетке наверху. Перехлестывая решетку, веревка по диагонали спускалась к консоли органа, вокруг которой была обмотана и закреплена в нескольких местах узлами. У висевшего в петле человека были густые черные кудрявые волосы, и он был одет в зеленый спортивный костюм. На ногах у него белели кроссовки фирмы «Рибок».

Кэти подумала, что в его позе есть что-то неестественное, хотя видеть повешенных, так сказать, во плоти ей прежде не доводилось. Другими словами, он не походил на жалкий мешок с картошкой, как те повешенные, которых Кэти видела на фотографиях, когда училась на курсах детективов. У нее складывалось впечатление, что висевший в петле человек то ли горбился, то ли пытался наклониться вперед. Кроме того, его правая рука замерла в согнутом положении, а ноги или были разной длины, или находились на разном расстоянии от пола. Так, во всяком случае, ей показалось.

— Может, он был калекой? — спросила Кэти, в следующую секунду осознав, что говорит шепотом.

— А может, его основательно избили?

— Почему вы так думаете?

— Взгляните. — Патрульный подошел к висевшему в петле человеку и осветил фонариком его лицо и голову. Хотя поначалу резкий контраст между светом и тенью мешал различать детали, Кэти довольно скоро поняла, что патрульный имел в виду. И в самом деле, в некоторых местах плоть повешенного выглядела припухшей или даже деформированной, а на коже проступали белые и багровые, с синевой, пятна.

— Уж не кровоподтеки ли это, как вы думаете? — спросил патрульный.

— Мм-м… Это только доктор со всей уверенностью может сказать. Еще что-нибудь необычное заметили?

— Там внизу, в углу. — Полисмен лучом фонаря осветил узкий сегмент пространства за консолью органа.

Кэти увидела что-то черное — и ничего больше.

— Никак не пойму, что это, — сказала она.

Патрульный молча вручил ей фонарь. Она прошла вперед и присела на корточки на расстоянии пары футов от указанного предмета — двух предметов, чуть позже поняла она. Оба были кожаные и черного цвета. Один представлял собой плеть с рукояткой в форме фаллоса.

Кэти распрямилась:

— Понятно… Но что лежит рядом с плетью?

Полисмен нахмурился и пожал плечами:

— Не имею представления. Я ведь ничего не трогал. Поначалу я думал, что это кожаная перчатка или, быть может, колпачок. Полагаю, впрочем, что те двое, которые обнаружили тело, эти предметы не заметили. И неудивительно: эти штуковины без фонаря не найдешь. Здесь только и свету что лампочка на деке органа. И не только здесь, но и во всем здании. Совершенно очевидно, она была включена, когда Парсонс утром вошел в здание. Он заметил ее свечение сквозь решетку.

— А кто ее выключил?

— Эти двое и выключили, когда отправились нам телефонировать.

Странный какой-то поступок. Нашли время экономию наводить, подумала Кэти.

— Выключатель вон там, у лестницы. — Патрульный высветил фонарем свежую врезку белого электропровода, вившегося вдоль стены и заканчивавшего свое путешествие у лестничного колодца. Кэти подошла к выключателю и нажала на кнопку. Лампочки едва хватало, чтобы осветить клавиатуру органа. Кэти оставалось только догадываться, какой шок испытал Парсонс, когда он, спустившись по лестнице, увидел в слабом свечении черный силуэт повешенного.

Потом они услышали у себя над головой скрип открываемой входной двери и голос второго констебля из патруля:

— Алло, сержант… Где вы? Вы меня слышите?

— Мы на нижнем ярусе, — отозвалась Кэти.

— Я привел доктора.

Доктор был молодым и почти совершенно лысым. Он с энтузиазмом тряхнул руку Кэти и двинулся следом за ней к телу.

— А больше света можно сделать?

— Боюсь, что нет. Вернее, вздумай я это организовать, мне понадобилось бы не менее получаса. Впрочем, можно принести еще несколько фонарей.

— Что ж, это помогло бы. — Он взял труп за запястье, несколько секунд подержал, потом посмотрел в застывшее лицо повешенного.

— Давно уже отошел…

— Хотелось бы знать, как давно?

Доктор пожал плечами.

— Полагаю, минимум двенадцать часов назад. Но это лишь предположение. Было бы неплохо измерить температуру, но… — Врач взял у полисмена фонарик и в свете его луча осмотрел лицо и руки трупа уже более тщательно. Покончив с этим, он сделал шаг назад и покачал головой.

— Больше ничего не буду трогать, — сказал он. — Прежде надо справиться, на месте ли Гаррет Пью. Он терпеть не может, когда кто-нибудь прикасается к трупу до него. Если же его нет, тогда исследование буду проводить я.

— Гаррет Пью? — переспросила Кэти.

— Главный патологоанатом графства. Профессор Пью. Неужели вы с ним не встречались? Я не сомневаюсь, что он изъявит желание лично осмотреть тело. Если у него, конечно, найдется для этого время. Попробую дозвониться до него из машины. Но уж если он приедет, вам придется обеспечить дополнительное освещение.

Кэти согласно кивнула.

— А криминалистические исследования начинать можно?

— Это уж вам решать. Но я бы на вашем месте с этим не затягивал. И сразу же вызвал, к примеру, фотографа. Полагаю, впрочем, что вам понадобятся и все остальные специалисты.

— Вы обнаружили нечто подозрительное?

Доктор пожал плечами:

— Странный какой-то труп, как ни крути.

Кэти, впервые с тех пор, как в ее душу закрались подозрения, дала им волю и позволила себе мыслить в этом ключе.

— Очень хорошо. В таком случае, доктор, договаривайтесь поскорей с главным патологоанатомом, а я займусь своими делами. — Она повернулась к констеблям из патруля и приказала одному из них оставаться у тела и ничего не трогать, а другому — отправляться на парковку и указывать дорогу криминалистам по мере того, как они будут подтягиваться к месту происшествия.

— Когда я стоял у подъездной дорожки и ждал доктора, несколько человек уже подходили ко мне и спрашивали, что произошло, — заявил жизнерадостный патрульный.

— Ничего им не говорите. И еще: не вздумайте проболтаться хоть кому-нибудь о найденных рядом с трупом вещах. Это к вам обоим относится, — сказала Кэти. Когда жизнерадостный констебль широко улыбнулся ей в ответ, она посмотрела на него в упор и добавила: — Я не шучу. Об этом никто не должен знать. Ни одна живая душа.

Даулинг и Парсонс сидели на ступеньках храма и переговаривались. Увидев спускавшуюся по лестнице Кэти, они оба сразу же вскочили.

— Мистер Парсонс? Не соблаговолите ли пройти в храм и подождать меня на одном из тех стульев, что стоят в зале? Я не заставлю вас ждать слишком долго…

Кэти подхватила Даулинга под руку и сделала еще несколько шагов вниз по лестнице.

— Идите к нашей машине, Гордон, и вызывайте по радио группу экспертов-криминалистов. Не забудьте про фотографа. Пусть выезжает на место сию минуту. Кроме того, скажите нашим людям, чтобы захватили переносной электрогенератор — там в подвале совершенно нет света. — Она огляделась. — Генератор придется установить на улице, поэтому понадобится много кабеля.

Даулинга удивила бурлившая в ней энергия.

— Что, собственно, происходит, Кэти?

— Похоже, мы имеем случай так называемой подозрительной смерти, — с радостной улыбкой отозвалась женщина. — Надеюсь, это известие вас взбодрило и утро понедельника уже не кажется таким мрачным. Так что действуйте, Гордон, действуйте! И еще одно. Вызывая экспертов, постарайтесь не нарваться на инспектора Таннера.

Даулинг, одарив Кэти озадаченным взглядом, побрел по гравийной дорожке в сторону парковочной площадки.

Кэти вернулась в храм. Она была одета в черное зимнее пальто, доходившее почти до щиколоток и обладавшее очень полезными глубокими карманами. Она вынула из одного из них маленький диктофон и поставила его на «запись».

— Мистер Парсонс, — сказала она, поворачивая свой стул так, чтобы видеть лицо собеседника, и демонстрируя ему диктофон, — если вы не возражаете, я буду записывать наш разговор на пленку. Увы, стенографистка из меня никудышная. — Она ослепительно ему улыбнулась.

Парсонс забеспокоился. Казалось, его, как и Даулинга, тревожил струившийся из ее глаз свет.

— Ну, как вы себя чувствуете?

Парсонс неопределенно пожал плечами. Его лицо все еще было бледным.

— Я хочу, чтобы вы подробно рассказали мне о том, что вы делали сегодня утром. До того, как обнаружили тело, и после.

— Я, это… — Парсонс откашлялся. — Короче, поднялся с постели как обычно, то есть около половины седьмого, оделся и вышел из дома. — Снова покашливание. — Направлялся в хозяйственный корпус, но сначала зашел сюда, чтобы открыть храм. Доктор Бимиш-Невилл требует, чтобы храм в течение дня был открыт — на тот случай, если кому-нибудь из пациентов захочется зайти и посидеть в зале.

— Двери были заперты?

Он согласно кивнул:

— Да. Я сам запер их вчера вечером. Примерно без четверти пять. Уже начинало темнеть.

— Скажите, в котором часу вы пришли открывать храм сегодня утром?

— Ну… около восьми. Точнее сказать не могу. — Парсонс закашлялся. — Извините. — Сказав это, он провел рукой по волосам.

— Другой вход в храм есть?

— Да, есть. В дальнем конце нижнего зала. Эта дверь выходит на задний двор. Она предназначена для обслуживающего персонала и запирается изнутри.

— Итак, вы открыли стеклянную дверь в фасаде здания…

— Да. Вообще-то я, после того как открою дверь, в храме не задерживаюсь. Но на этот раз несколько стульев в зале были сдвинуты, и я зашел в помещение, чтобы поставить их на место.

— Какие конкретно стулья вы имеете в виду? — спросила Кэти.

Он заколебался.

— Те два, вон там — в конце первого ряда. Потом я заметил пробивающийся снизу сквозь решетку свет лампочки из органной ниши. Я подошел к решетке поближе и увидел захлестывавшую переплет красную веревку. Признаться, я не мог понять, что это такое. И рассмотреть, что находится под решеткой, тоже не мог. Поэтому я спустился вниз. И увидел повешенного.

— Вы узнали веревку?

— Веревку? — в удивлении переспросил Парсонс.

— Ну да. Ее, так сказать, тип или сорт. Вы такие здесь раньше видели?

— Э… прямо не знаю, что и сказать. — Парсонс смутился. — Погодите, дайте подумать… Трудно ответить так вот сразу… Нет, полагаю, что такой веревки я раньше не видел.

— Ладно, оставим это… Теперь скажите: вы сразу узнали этого человека?

— Да… то есть нет. Не сразу. Лампочка светила у него из-за спины. Мне пришлось подойти очень близко. — Парсонс тяжело дышал, а его лицо стало еще бледнее, чем прежде.

— У вас не возникло сомнений в том, что он мертв?

— Никаких. Он был такой холодный…

— Значит, вы до него дотронулись?

Парсонс кивнул.

— Да, до его руки… — Казалось, управляющий вот-вот грохнется в обморок. Кэти протянула руку и взяла его за запястье.

— Может, вам воды принести или чаю?

Парсонс вяло мотнул головой.

— Пригните голову к коленям. Живо! Так. Еще раз… Ну как — полегчало?

Парсонс кивнул склоненной головой.

Кэти позвала патрульного офицера и попросила принести стакан воды.

— И скажите Даулингу, чтобы поторапливался! Пусть потом явится ко мне и расскажет, что ему удалось сделать! — крикнула она вдогонку убегавшему полисмену.

Кэти подумала, что ей необходимо сдерживать снедавшее ее нетерпение, и она несколько минут молчала, словно позабыв о существовании Парсонса. Последний продолжал сидеть, склонив голову к коленям. Пришел доктор, осмотрел Парсонса и, бросив взгляд на следовавшего за ним патрульного с фляжкой в руке, кивнул. Пока в Парсонса вливали бренди, доктор знаком предложил Кэти прогуляться к колоннаде портика.

— Очередные проявления жестокости со стороны полиции? — спросил он.

Кэти улыбнулась:

— Совершенно верно. Но никаких следов насилия у него на теле вы не найдете.

— В отличие от того парня, что висит в подполе… Кстати сказать, я дозвонился до Пью. Нам повезло. Он должен скоро приехать. По его словам, через двадцать минут. Я хотел бы остаться, если вы не возражаете. Хочу посмотреть, каков этот валлийский чародей в деле.

— Он лучше всех, не так ли?

— Так говорят.

— Я могу продолжить разговор с Парсонсом? — спросила Кэти.

— Разумеется. У него небольшой нервный срыв, не более. Я, конечно, могу дать ему что-нибудь, но в принципе он в норме. Короче, если я вам понадоблюсь, вы найдете меня на парковочной площадке. Буду дожидаться там Пью.

Парсонс, который к тому времени уже пришел в себя, благополучно завершил свой рассказ об обнаружении трупа. После этого он поведал о том, как побежал в большой дом, чтобы сообщить о страшной находке руководству клиники, и вернулся к храму с Бимиш-Невиллом, чтобы последний мог собственными глазами увидеть тело. Потом директор отправился в главное здание звонить в полицию, а он присел на ступени храма и стал ждать прибытия патруля. Он все еще повествовал о случившемся, когда пришел Даулинг и, встав с ним рядом, показал Кэти большой палец правой руки.

— Хорошо, мистер Парсонс, — сказала Кэти. — Думаю, я смогу позволить вам отлучиться и попить чаю. Но перед этим я хотела бы кое-что узнать о вашей лечебнице. О том, к примеру, велика ли она, сколько люден в ней лечится и работает, ну, и все такое прочее.

— Точные цифры знает только директор, но я и без него могу вам сказать, что территория поместья, где располагается клиника, имеет общую площадь до сотни акров. Раньше поместье было значительно больше, но владельцы продали почти все земельные угодья. Оставшиеся земли и луга арендует местный фермер. Большой дом и хозяйственные постройки с парками и садом занимают около двадцати акров. — Парсонс, рассказывая о клинике, оживился. Без сомнения, то обстоятельство, что Кэти сменила тему, пошло ему на пользу.

— У нас шестьдесят две гостевые комнаты на верхнем этаже большого дома и в западном крыле. Кроме того, в клинике имеются лечебные кабинеты, хозяйственные помещения, офисы и кухни. Они располагаются в цокольном этаже и в подвале. На чердаке оборудовано шесть комнат дня обслуживающего персонала. Для него также выстроены четыре отдельных коттеджа. Один из них занимает директор, другой — семья женатого сотрудника из руководства. В третьем и четвертом живет персонал — по четыре человека одного пола на коттедж. — Все это Парсонс выпалил единым духом, после чего внезапно замолчал и, чтобы отдышаться, несколько раз с шумом втянул в себя воздух.

— Значит, в лечебнице шестьдесят два пациента?

— Я назвал лишь число комнат. Некоторые из них двойные. Всего клиника может принять до семидесяти четырех человек, но в это время года больных меньше. Полагаю, в настоящее время у нас находится от пятидесяти до шестидесяти пациентов.

— А сколько обслуживающего персонала?

— В рекламной брошюре говорится, что у нас на каждого пациента приходится по сотруднику, — осторожно сказал Парсонс.

— Что? Неужели ваш штат насчитывает семьдесят четыре человека?

— Что ж… если взять в расчет всех временно работающих или частично занятых уборщиков, поваров, садовников и тому подобных типов, то…

— Бросьте, Парсонс. Я никогда в это не поверю. Назовите мне реальную цифру. Меня, в частности, вот что интересует: сколько людей из обслуживающего персонала вошли в ворота клиники и вышли из них за последние двадцать четыре часа?

Парсонс пожал плечами:

— Трудно сказать… Тридцать? Сорок? Думаю, директор или бизнес-менеджер смогут дать вам исчерпывающие сведения по этому вопросу.

— Не сомневаюсь и обязательно их об этом спрошу. Но мне прежде всего нужно было определить порядок цифр. Итак, насколько я понимаю, более дюжины сотрудников обитают на территории поместья. Это верно?

Парсонс подсчитал что-то в уме и произнес:

— Да. Шестеро на чердаке большого дома и девять или десять в коттеджах. Плюс директор и его супруга.

— А вы, Парсонс? Где вы живете?

— На чердаке.

— А Петроу?

— Он тоже жил в комнате на чердаке.

— Скажите в таком случае, когда вы в последний раз видели его живым?

На лице у Парсонса снова появилось озабоченное выражение.

— Даже и не знаю… Попробую вспомнить… Вчера вечером многие сотрудники, как это обычно бывает по воскресеньям, выходили на прогулку. Кроме того, по воскресеньям в большом доме устраиваются для гостей разные сборища вроде домашних концертов. Но я во всем этом не участвовал, так как мне пришлось посвятить все свободное время чтению учебников и подготовке работы по теме курсов, на которые я записался. Другими словами, не припомню, чтобы я вчера видел Алекса. Ни вечером, низа обедом, ни в течение дня… Ну а до того…

Нет, не припомню… У меня, знаете ли, в голове какой-то туман… Ничего не помню.

— Не волнуйтесь, расслабьтесь, память обязательно к вам вернется. Мы собираемся задавать этот вопрос всем и каждому, так что у вас еще будет достаточно времени, чтобы об этом подумать и все вспомнить. Ну а пока скажите, какой он был?

— Алекс? Э… признаться, мы не были близкими друзьями и тесно не общались. Кроме того, он пробыл у нас не так долго.

— Директор мне сказал, что он проработал у вас около полугода. Иначе говоря, вы жили с ним дверь в дверь в течение шести месяцев. Два одиноких человека… Вы ведь оба холостяки, не так ли?

Парсонс вспыхнул:

— Да, но я обручен. Поэтому я старался проводить свое свободное время с Рози… за исключением последнего месяца, когда мне пришлось налечь на учебу. Разумеется, когда он поступил к нам на работу, мы часто болтали. Но как только он обжился… Полагаю, у нас с ним было мало общего.

— Скажите, у него имелись друзья среди сотрудников? Он был общительным?

— Да… он любил… хм… общество. Часто отправлялся на прогулки. Несколько девушек из обслуживающего персонала проявляли к нему интерес… Он в своем роде был парнем весьма привлекательным, я бы даже сказал, гламурным… Ну, знаете, средиземноморский тип, акцент и все такое.

— Он что, иностранец?

— Да. Он родом из Греции.

Кэти бросила взгляд на входную дверь и увидела сквозь стекло несколько облаченных в флуоресцентные лимонно-желтые жилеты людей, поднимавшихся по дорожке к храму. Повернувшись к Парсонсу, она сказала:

— На этом пока и остановимся. Вы весьма меня обяжете, если сейчас вернетесь в большой дом и скажете доктору Бимиш-Невиллу, что я, вероятно, на час или два задержусь. Попросите его от моего имени, чтобы он, если это возможно, приступил к составлению списка всех тех людей, которые находились на территории лечебницы последние двадцать четыре часа, по следующим категориям — сотрудники, пациенты, все остальные… Договорились?

— Хорошо… — Парсонс заколебался. — Скажите, это нормально? — смущенно спросил он. — Я имею в виду все эти процедуры… Так всегда делается в случае самоубийства?

— Обстоятельства любой внезапной смерти должны быть тщательно расследованы. Но не волнуйтесь, все это займет не так много времени, как вы, возможно, думаете.

Они вышли из храма и ступили в колоннаду портика. Опустив голову и ссутулив плечи, Парсонс спустился по лестнице и зашагал по пожухлой траве по направлению к большому дому. На улице накрапывал дождь, и листья рододендронов влажно блестели от воды. Двое мужчин тащили вверх по тропе электрогенератор. На некотором удалении от них к храму пробирались через заросли еще двое. Кэти узнала доктора, показывавшего дорогу высокому худому джентльмену с ястребиным лицом. Доктору стоило немалых трудов поспевать за широким, размашистым шагом этого человека.

Кэти перевела взгляд на Стенхоуп-Хаус.

Удивительное дело, подумала она, сто человек, девяносто девять из которых еще не знают в деталях о разыгравшейся здесь драме, через какую-нибудь минуту начнут все разом взахлеб говорить о том, что произошло с гламурным парнем по имени Алекс Петроу.

3

Пожимая Кэти руку, профессор Пью пристально на нее смотрел.

При этом он слегка щурил глаза, словно от сдерживаемого смеха, а в его голосе временами прорывалось неподдельное веселье, оставшееся от мальчишеских лет, проведенных в Уэльсе.

— Говорят, вы приготовили для меня кое-что интересное, сержант…

— Надеюсь, — ответила Кэти и повела его в нижний зал, где у висевшего в петле мертвого тела уже стояли детектив-констебль Даулинг и патрульные констебли в униформе. Даулинг был явно не в себе. Кэти отослала его и патрульных наверх — помогать рабочим, тянувшим кабель и устанавливавшим дополнительное освещение, необходимое для работы экспертов.

Пока укрепляли галогенные лампы, Кэти светила фонариком на голову и шею трупа, которые рассматривал сквозь очки в роговой оправе главный патологоанатом, не прикасаясь пока к объекту исследования даже пальцем.

Когда вспыхнули лампы, стала хорошо видна правая сторона лица повешенного, отчасти скрытая его черными блестящими волосами. Она была деформирована, возможно, даже размозжена. Теперь в этом лице не оставалось и следа пресловутой «гламурности», завораживавшей девушек из обслуживающего персонала.

Пью сделал шаг в сторону, сложил очки и, легонько постукивая их оправой по передним зубам, погрузился в размышления.

— А здесь теплее, чем я ожидал, — произнес он, — учитывая влажность этого места.

— Очевидно, в органной нише за рабочей консолью инструмента размещается электрический обогреватель, позволяющий системе трубок органа нормально функционировать.

— Ах да. У них есть орган, — кивнул Пью. — Это восхитительно. Но меня вот что интересует: тело фотографировали?

— Нет, сэр. Но фотограф должен прибыть с минуты на минуту.

— Прежде всего надо сделать снимки. — Пью повернулся и прошел в дальний конец комнаты со своим саквояжем, где извлек из него нечто вроде накидки из прозрачного голубого пластика и пакет с хирургическими перчатками.

Минутой позже появился фотограф, которому, принимая во внимание находившийся при нем кофр с фотооборудованием, стоило немалого труда спуститься на нижний ярус по узкой и крутой винтовой лестнице. Фотограф поприветствовал кивком патологоанатома, который, взглядом призвав Кэти к вниманию, проинструктировал его на предмет необходимых ему снимков. Кэти прибавила к этому перечню свои требования. В частности, попросила сфотографировать объекты на полу и сделать несколько снимков с общими планами нижнего зала.

Пока фотограф работал, Кэти осмотрела помещение при ярком свете галогенных ламп. Теперь можно было взглянуть на дверь для прислуги, о которой упоминал Парсонс. Она находилась в боковой стене неподалеку от винтовой лестницы; оба засова на ней были задвинуты. Висевшая в дальнем конце нижнего зала картина явно нуждалась в заботе: полотно было плохо натянуто и провисало в раме. Помимо картины, стены нижнего зала ничего не украшало — разве что влажные пятна и разводы. В углу из пола выступала небольших размеров белая мраморная плита, напоминавшая крышку миниатюрного надгробия, однако на ее полированной поверхности не было никаких надписей или знаков, которые могли бы объяснить ее назначение.

— Теперь, — сказал Пью, когда фотограф закончил свою работу, — давайте еще раз взглянем на тело.

Он надел очки и приступил к более детальному осмотру трупа, с силой оттягивая пальцами в резиновых перчатках воротник спортивного костюма повешенного, чтобы лучше видеть шею и плечи. Потянув затем за эластичный пояс брюк жертвы, он спустил их с него и сосредоточил внимание на его ногах, уделив особое внимание правому бедру. Осмотрев и ощупав нижние конечности несчастного, профессор Пью сделал шаг назад и удовлетворенно кивнул.

— Окоченение наступило, — произнес он, — скажем так, в промежутке между десятью и четырнадцатью часами. — Он повернулся к Кэти: — Кто-нибудь видел его вчера?

— Еще не установлено, сэр.

— Мм-м… не хотелось бы лишиться всего этого, видите ли… — Казалось, он говорил, обращаясь в значительной степени к самому себе или к воображаемой аудитории, состоявшей из студентов-медиков.

— Лишиться чего, сэр? — осведомилась Кэти.

Он повернулся к ней, улыбнулся и, сверкнув глазами, сказал:

— Картины мышечной компрессии. Видите? По всей правой стороне, насколько я могу сейчас судить, — на лице, правом плече, бедре и так далее. Компрессия и как результат этого уплощение мышечной ткани были зафиксированы трупным окоченением, начиная с лица, нижней челюсти, затем на верхних конечностях и, наконец, на бедрах и голенях. В том же порядке окоченение начинает отходить. Между тем мне бы хотелось как можно лучше представлять себе общую картину процесса. Вас ведь именно это беспокоит, не так ли, Энтони? — Пью повернулся к молодому доктору.

— Да, это. И еще синюшность покровов, — ответил тот, выступая вперед.

— Да, да, синюшность. Разумеется, — профессор Пью, поджав губы, бросил еще один взгляд налицо повешенного.

— Вы синяки имеете в виду? — спросила Кэти.

— Ну, это, строго говоря, никакие не синяки. Когда сердце перестает работать, кровь постепенно концентрируется в сосудах нижней части тела. Как, к примеру, масло концентрируется в поддоне картера, когда вы выключаете двигатель автомобиля. Из-за этого возникают темные пятна, которые вы видите. Их еще называют гипостатической, или конгестивной, синюшностью. Но если на плоть надавить, кровь в этом месте из тканей вытесняется, в результате чего образуются белые пятна.

— Но… — Кэти было заколебалась, но потом решилась-таки констатировать очевидное. — Но такие пятна находятся у него сбоку головы.

— Совершенно справедливо. И по всей правой стороне тела. Его, видите ли, передвигали. Но какое-то время после смерти он лежал на правом боку.

— Ох! — Кэти почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке.

Пью шагнул к трупу и присел на корточки, разглядывая его правую руку.

— Так по крайней мере все выглядит в данный момент. Вот почему создастся впечатление, будто его всего перекосило. Его мышцы зафиксированы в том положении, в каком он лежал на полу или где-то еще. К сожалению, у этого пария смуглая кожа, которая имеет тенденцию скрывать синюшность, поэтому мы можем наблюдать лишь участки ее максимальной интенсивности. И разумеется, на теле у повешенного могут быть реальные кровоподтеки, которые синюшность маскирует или искажает.

— Разве картина синюшности не изменится, если тело переместить из горизонтального положения в вертикальное? — спросила Кэти.

— Хороший вопрос! — воскликнул Пью. — Через некоторое время — обычно через несколько часов, но точно сказать невозможно — гемоглобин начинает диффундировать в ткани, и картина синюшности становится постоянной. Это явление называется диффузной синюшностью. Итак, что мы имеем в данном конкретном случае? Весьма запутанную картину, поскольку каждый процесс — окоченение, гипостатическая синюшность, диффузная синюшность — протекает с разной скоростью и зависит от температуры, характеристик тела, от того, как этот парень умер, и тому подобных вещей.

— Значит, он, вполне возможно, умер не в результате повешения?

— Вполне возможно. Но почему вас так заинтересовали синяки?

Кэти указала на два предмета рядом с консолью органа. Потом она подозвала к себе одного из вольнонаемных экспертов, которые только что приехали. Как и на Пью, на эксперте были прозрачный пластиковый халат и резиновые хирургические перчатки. Он положил указанные предметы в пластиковые пакеты и передал их Кэти. Второй предмет при ближайшем рассмотрении оказался черным кожаным колпаком, о чем уже упоминал патрульный. Правда, этот колпак, который надевался на голову, закрывал еще и лицо и имел прорези для глаз, ноздрей и рта. Кэти передала оба предмета патологоанатому, который, чтобы как следует их рассмотреть, снова надел очки. Потом, помолчав и наморщив нос, он сказал:

— Воистину человеческие странности не знают границ, — и добавил: — Необходимо дождаться результатов лабораторных анализов и вскрытия, чтобы определить, как эти вещички использовались.

С этими словами Пью вернул пакеты члену экспертной группы.

— Будьте так любезны, обыщите его карманы вместо меня, хорошо? — обратилась Кэти к эксперту, который согласно кивнул и занялся спортивным костюмом Алекса Петроу.

— У него в карманах ничего нет.

— Странно, — нахмурилась Кэти.

— Давайте же наконец спустим этого парня, — вступил в разговор Пью. — Для этого нам понадобится много пластиковых простыней. Он не должен ни к чему прикасаться, верно?

Члены экспертной группы все сделали в соответствии с его указаниями — расстелили прозрачные покрывала, отвязали от консоли красную нейлоновую веревку и медленно опустили труп на полиэтилен.

— Пора измерить ему температуру, не так ли? — снова выступил на авансцену Пью. Он спустил с трупа спортивные брюки и проворчал: — Ни трусов, ни шортов — вообще никакого белья под штанами. Похоже, он гей. Вы как думаете, сержант?

— Я не знаю.

— Вот, смотрите сами: следы недавнего анального сношения. Синяки и все такое прочее. Я в этом почти уверен.

Распрямившись, он с помощью другого прибора измерил температуру помещения.

— Очень хорошо. Итак, температура окружающей среды — десять и четыре десятых градуса, температура тела, — тут он посмотрел на первый прибор, — составляет одиннадцать целых две десятых. Ну-с, что вы об этом думаете, Энтони?

— Значения очень близки.

— Слишком близки, чтобы это могло оказать нам существенную помощь. — Пью повернулся к Кэти: — После смерти внутренняя температура тела пару часов остается стабильной, а потом начинает понижаться, постепенно уравниваясь с окружающей средой. Для полного выравнивания обычно требуется около двадцати четырех часов, но основное падение температуры происходит в течение первых двенадцати — пятнадцати. Потом кривая становится более пологой и изменения в температуре происходят медленно. Но все они зависят от множества факторов — от веса тела, одежды, разницы между температурами тела и воздуха. В данном случае нам известно обо всем этом до обидного мало, не правда ли? Так, мы не знаем, находился ли повешенный здесь все время, была ли на нем еще какая-нибудь одежда, а если была, то какая именно.

Пью, по-юношески сверкнув глазами, оглядел помещение.

— Ладно. Не будем умствовать. Сейчас главное — положить этого парня на стол и располосовать. И чем быстрее, тем лучше. Пока окоченение не отошло. — Он посмотрел на часы. — Полагаю… полагаю, что часов в двенадцать я им займусь. Но прежде необходимо договориться с моргом и с офисом коронера.

— Значит, в полдень? — уточнила Кэти. — Так скоро?

— Я же говорил, что чем быстрее, тем лучше. Или это представляет для вас проблему? Надеюсь, вы будете присутствовать при вскрытии?

— Разумеется. Просто… просто мне надо успеть все правильно здесь организовать.

— Я уверен, сержант, что вы с этим справитесь. Теперь анализы… — Пью оглядел комнату и жестом подозвал к себе одного из экспертов. — Мне нужны соскобы и мазки с пола — в нескольких местах здесь и наверху. Разумеется, образцы волокон, если таковые найдутся. Поищите как следует человеческие волосы. Что вы думаете относительно ультрафиолетовых лучей? — Он вопросительно посмотрел на Кэти, которая никак не отреагировала на этот вопрос.

— Сперма проявляется в ультрафиолетовых лучах. Иногда… Стоит попытаться, вы как думаете?

— Конечно, — пожала плечами Кэти. — Отчего не попробовать?

— Осмотрите как следует все здание, — велел Пью, обращаясь к представителю экспертной группы.

Тот кивнул и сказал:

— В таком случае нам придется забрать эти лампы. Мы никаких осветительных приборов с собой не захватили.

— Берите. Что-нибудь еще? Сержант?

— Необходимо везде снять отпечатки пальцев. Я поговорю с человеком из отдела дактилоскопии… Кроме того, в зале наверху два стула выглядят так, будто их недавно двигали.

Пью кивнул.

— Лучше снимите отпечатки с ключей и консоли органа. Вероятность того, что эти люди оставили на них свои «пальчики», куда выше…

— Эти люди? — повторила Кэти. — Выходит, профессор, его все-таки убили?

— Кто знает? Впрочем, я надеюсь, что в полдень мы будем знать об этом деле значительно больше, чем сейчас. Так что в полдень и увидимся, если нам не назначат другое время… Энтони, вы идете?

Кэти проводила патологоанатома и молодого доктора до дверей храма. Здание гудело от человеческих голосов. Кэти не могла отделаться от впечатления, что заработал некий механизм, который она же собственной рукой и включила. Теперь проблема в том, чтобы направить всю эту деятельность в верное русло. Для этого у Кэти оставалось очень мало времени. Между тем ей представлялось крайне важным разузнать как можно больше о подоплеке этой «подозрительной смерти» еще до вскрытия. Тут, однако, вставал вопрос, как далеко в этом смысле она может зайти. Пока она будет ждать заключения о вскрытии, настанет вечер. Сотрудники клиники начнут уходить и приходить, обмениваться сплетнями, бесконечные разговоры затуманят им память и собьют их с толку, а многие свидетельства утратятся. С другой стороны, если она начнет обыскивать комнаты обслуживающего персонала и интервьюировать всех подряд обитателей клиники, отрицательное заключение, вынесенное патологоанатомом по этому делу, может вызвать сомнения в ее компетентности. Люди подумают, что она переусердствовала.

Каким бы ни был ее выбор, принять решение по этому вопросу ей предстояло сейчас.

Даулинг стоял под портиком храма и с отсутствующим видом взирал на падавшие с неба струйки затяжного дождя.

— Слушайте меня внимательно, Гордон. Я собираюсь отправиться в большой дом, чтобы проинтервьюировать директора. Мне бы хотелось, чтобы вы приступили к подготовке следующей стадии расследования. При взгляде на тело представляется, что какое-то время после смерти его передвигали с места на место, пока оно наконец не обрело постоянное пристанище там, внизу. Вы следите за моими рассуждениями? Ну так вот: все выглядит так, как если бы здесь произошло убийство.

При этом известии лицо Даулинга приобрело чрезвычайно озабоченное выражение.

— Может, нам вызвать подкрепление, сержант? Не следует ли нам позвонить сержанту Макгрегору или инспектору Таннеру?

Кэти вспыхнула:

— Ни в коем случае, Гордон! Это дело поручено расследовать нам, и именно этим мы будем впредь заниматься — по крайней мере до тех пор, пока обстановка окончательно не прояснится.

— Я вас понял, Кэти. Извините.

— Хорошо. Итак, слушайте, что вам делать дальше. — Она постаралась придать своему голосу как можно больше уверенности. — Я хочу, чтобы вы обезопасили территорию вокруг храма и тщательно все здесь обыскали. При этом старайтесь координировать свои действия с работой парней из экспертной группы. По моим подсчетам, вам понадобится около полудюжины констеблей. Начните работу с прилегающей к храму местности и в процессе поисков двигайтесь по направлению к большому дому и коттеджам, где живет прислуга. Кроме того, я хочу, чтобы вы собрали в большом доме команды из наших людей для опроса местных обитателей — чем больше, тем лучше. Я проинструктирую их, когда закончу разговаривать с Бимиш-Невиллом. Надо также создать штаб расследования в одной из комнат большого дома. Попробуйте подбить на это дело Белли Мэнсфилд и скажите ей, чтобы она приехала сюда. Вы все поняли?

Даулинг, который явно был не в своей тарелке, согласно кивнул.

— Бросьте вы дергаться, Гордон! Все складывается просто великолепно!

Он был выше ее ростом по меньшей мере на фут, и она, разговаривая с ним, вынуждена была задирать голову.

— Понятно… — Даулинг попытался изобразить на губах подобие улыбки. Она получилась довольно жалкой. — Этот парень там, внизу… так ужасно выглядел… Полагаю, это зрелище совершенно выбило меня из колеи. Но я уже пришел в себя, так что не подумайте чего — я вас не подведу.

— Я знаю, что на вас можно положиться. — Она сделала шаг назад и одарила его широкой ободряющей улыбкой.


Кэти проигнорировала гравийную дорожку, которая шла в обход западного крыла к главному подъездному пути, и двинулась напрямик по мокрой траве газона к главному входу в большой дом. Его нижний ярус наполовину врос в землю, образуя полуподвал, обладавший крохотными, похожими на бойницы оконцами, прорубленными в толстой каменной кладке. Ступени каменных лестниц по обеим сторонам центрального портика вели к парадной двери на первом этаже. Как-то все это не слишком хорошо приспособлено для инвалидных кресел на колесах, подумала Кэти.

Она на минутку остановилась перед дверью и, разбрызгивая вокруг капельки воды, помотала мокрой головой. Далеко за лугами висевший над рекой и узорчатым каменным мостом туман рассеялся, как если бы его смыло непрестанно падавшим с небосвода дождем. Повернувшись, она открыла высокую застекленную дверь, представлявшую собой увеличенную в размерах копию дверей храма.

Когда она ступила в фойе, ее обдало теплом и запахом пищи — по-видимому, вареных овощей. Большая часть холла была заставлена разнокалиберной мебелью — пестрой коллекцией кушеток, диванов, столов и столиков. В арке холла, выводившей в коридор, мелькнули силуэты двух облаченных в домашние халаты пациентов с полотенцами в руках. Справа от Кэти располагалась конторка приемного отделения. Пожилая женщина в клетчатом халате и пушистых розовых шлепанцах, навалившись всем телом на столешницу, о чем-то взволнованно повествовала сидевшей за конторкой служащей.

— Вы не понимаете, — нажимая на гласные, вполголоса говорила она. — Мне просто необходимо сегодня уехать отсюда. Это чрезвычайно важно… возникли кое-какие непредвиденные обстоятельства.

Служащая заглянула в лежавший передней файл.

— Извините, миссис Кокрейн, но ваш лечебный курс заканчивается только в субботу. Вы не можете уехать раньше срока.

— Но это совершенно невозможно. Я должна… — Она бросила взгляд через плечо, заметила стоявшую у нее за спиной Кэти, еще больше понизила голос и сделала новую попытку повлиять на служащую. — Главная причина заключается в том, что я не хочу больше здесь находиться. — Она издала звук, который согласно ее намерению должен был походить на дружеский смешок, но на самом деле больше напоминал всхлип, и добавила: — Сегодня пошел двенадцатый день пребывания. Как говорится, с меня достаточно. Мне здесь надоело. Так что очень вас прошу подготовить все необходимое для выписки…

Сидевшая за конторкой служащая оставалась неумолима. Определенно ей уже не в первый раз приходилось выслушивать подобные просьбы, и она к этому привыкла. Кроме того, она обладала значительным преимуществом перед своей собеседницей — преимуществом молодости. Она была молода, красива и носила нормальную городскую одежду. Одарив пожилую даму суровым непреклонным взглядом, который, казалось, был способен остановить и бульдозер, она строгим голосом сказала:

— Доктор Бимиш-Невилл никогда не даст на это разрешения, миссис Кокрейн.

Пока продолжался этот обмен мнениями, Кэти, призвав себя к терпению, сосредоточила внимание на заголовках книг и брошюр, выставленных на книжном прилавке, находившемся рядом с конторкой, — «Учитесь понимать свой организм», «Основы гомеопатии», «Злаки и бобовые растения»…

«Наконец-то!» — Она глубоко вздохнула, когда пожилая леди прекратила на время свои излияния и замолчала. Служащая подняла глаза и поверх склоненной седой головы пациентки посмотрела на Кэти:

— Чем могу быть полезна?

— Мне нужно к доктору Бимиш-Невиллу. Он меня ждет. Я — Кэти Колла.

Служащая навела соответствующие справки по телефону, потом согласно кивнула:

— Пойдемте, я провожу вас.

Кэти последовала за сотрудницей клиники, оставив миссис Кокрейн сокрушенно вздыхать у конторки.

В дальнем конце холла открывался проход в темный, застланный коврами коридор, где кислый запах вчерашней стряпни чувствовался особенно сильно и куда доносились звяканье металлической кухонной утвари из полуподвала и чей-то свист. Некоторое время они шли по коридору, миновав на своем пути несколько лестниц, потом сотрудница клиники остановилась у неприметной двери, на которой не было ни номера, ни таблички, постучала, после чего, открыв дверь, впустила Кэти в помещение, оказавшееся личным офисом директора.

Кэти поежилась от холода. Бимиш-Невилл сидел за столом перед открытым окном. Он медленно поднял голову и посмотрел на Кэти своими немигающими глазами.

— Садитесь, сержант, прошу вас, — пригласил он тихо.

Комната вызывала чувство клаустрофобии. Она была настолько мала, что в ней хватало места только для большого директорского стола и двух стульев. На одном сидел директор, а другой предназначался для посетителей. На него Кэти и опустилась. На оклеенных зелеными обоями стенах размещались несколько полок красного дерева, заставленных толстыми, похожими на вузовские учебники книгами. Справа от окна висел длинный плакат с обнаженной мужской фигурой на переднем плане и увеличенными изображениями человеческой головы, рук и ног — на заднем. Голова и конечности на постере были расчерчены сеткой тонких красных линий, которые в совокупности напоминали монтажную радиосхему и сопровождались надписями в виде китайских иероглифов.

— Полагаю, вы закончили свое расследование… — Это был не вопрос, а констатация факта.

— Нет еще, сэр. Тело отправлено в окружной морг. Ближе к полудню будет проводиться вскрытие.

— Так быстро? — пробормотал директор. — Ну и кто его будет проводить?

— Профессор… — начала было Кэти, но директор, перебив ее, сам закончил фразу: — Гаррет Пью.

— Откуда вы зна…

Вновь прервав ее, он спросил:

— И что же вы надеетесь установить с помощью вскрытия?

Кэти моргнула, а ее руки, лежавшие на коленях, сами собой сжались в кулаки.

— Как что? Время смерти, причину.

— Причину? Но разве она не очевидна?

— Необходимо подтверждение судмедэксперта. У вас есть какая-нибудь информация о мистере Петроу, сэр?

Приподняв левую бровь, он некоторое время на нее смотрел, затем, не спуская с нее глаз, протянул руку и коснулся лежавшей на столе папки из коричневого картона:

— Вот его файл. Боюсь, однако, что ничего особенно интересного вы из него не почерпнете.

Кэти взяла файл и открыла его. Внутри находились только два листка бумаги. Один представлял копию стандартной формы трудового соглашения между клиникой и сотрудником из числа обслуживающего персонала, содержавшей имя, дату рождения и некоторые основные данные. Так, в качестве ближайшей родственницы указывалась мать, Урания Петроу, проживавшая по адресу: Афины, Соуда-авеню, 86, квартира 114. Подпись внизу датировалась 4 апреля 1991 года. Маленькая фотография была прикреплена к бумаге скрепкой в верхнем углу листа. Запечатленный на снимке образ темноглазого, удивительно привлекательного молодого человека с черными волнистыми волосами, который улыбался в объектив, вызывал лишь весьма отдаленные ассоциации с внешностью покрытого трупными пятнами повешенного, обнаруженного под полом храма.

Вторая бумага являлась фотокопией официального перевода на английский язык диплома физиотерапевта, выданного Академией медицинских наук в Афинах и датировавшегося 1987 годом. Перевод диплома был заверен Британским посольством в Риме в марте 1991 года.

— Как получилось, что он стал работать у вас, доктор Бимиш-Невилл? Он что же, пришел к вам по объявлению?

— Нет. Насколько я помню, он находился в отпуске и путешествовал по Европе. У него был давний интерес к натуропатической медицине, и он слышал о нашей клинике. Добравшись в своих странствиях до Англии, он решил нанести нам визит. Так уж случилось, что тогда у нас в штате квалифицированного физиотерапевта не имелось, и мы взяли его на работу. — Он пожал плечами. — Я, собственно, не рассчитывал, что он останется у нас надолго, но в тот момент его положение временного сотрудника устраивало как нельзя лучше и его самого, и нас. Мне даже казалось, что он неплохо у нас обжился и прекрасно себя здесь чувствовал.

— Он легко заводил друзей?

Бимиш-Невилл задержался с ответом, подбирая слова.

— Я бы сказал, что труда для него это не составляло. Поначалу, конечно, его знание английского языка оставляло желать лучшего, но он довольно быстро освоился и поднабрался разных обиходных словечек и выражений. У нас были пациенты, которые предпочитали пользоваться его услугами, а это, как ни крути, хороший знак.

— Я бы хотела знать их имена.

Директор нахмурился, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

— А ваш обслуживающий персонал? У него были близкие друзья среди этих людей?

— Не могу ничего утверждать со всей уверенностью. Помнится, как-то раз на уик-энд я видел, как он направлялся в город вместе с какой-то компанией… Но вам лучше спросить об этом Парсонса. Ведь он жил с ним рядом.

— А за пределами клиники? Он посещал клубы, имел друзей, интересовался чем-либо помимо работы?

— Не имею представления. Спросите об этом у кого-нибудь другого.

— Если мне не изменяет память, вы говорили, что не замечали у него никаких признаков депрессии. Это верно?

— Абсолютно. — Он опустил глаза в лежавший перед ним ежедневник, после чего медленно, намеренно акцентируя на этом внимание Кэти, перевел взгляд на часы. — В настоящее время мой секретарь составляет список наших пациентов и сотрудников, которые находились на территории клиники последние двое суток. Все как вы просили.

— Благодарю вас. Я собираюсь всех их проинтервьюировать.

— Всех? — Директор окинул ее удивленным взглядом.

— Да, всех. Скоро сюда прибудет бригада детективов. Можем ли мы воспользоваться для проведения интервью помещениями клиники? Нам нужна или одна большая комната, или несколько маленьких, для индивидуальных бесед.

— Сомневаюсь, что это возможно. Это самым неблагоприятным образом скажется на работе нашего учреждения. — Он с вызовом посмотрел на Кэти, словно ожидая бурного протеста с ее стороны.

— Так или иначе, но мы проинтервьюируем всех, — тихо, но веско произнесла Кэти. — Если вы не сможете создать для нас необходимые условия, мне придется договариваться о присылке мобильных или временных средств размещения, но тогда процесс снятия показаний сильно затянется. Мне же, чтобы не мешать вам и не путаться у вас под ногами, хотелось бы покончить с этим делом как можно скорей.

На мгновение ей показалось, что он сейчас взорвется. Во всяком случае, глаза у него расширились, а бородка встала дыбом — точь-в-точь как шерсть на загривке у разозлившейся собаки. Потом совершенно неожиданно выражение его лица смягчилось и стало едва ли не доброжелательным.

— Вы потребляете слишком много вредной пищи, Кэти. По сути, это настоящая отрава. При всем том кожа у вас от рождения хорошая. Вам просто необходимо лучше о ней заботиться. Я дам вам брошюры с описанием разных диет. У нас есть несколько собственных стенхоупских рецептов, которые вам обязательно следует испробовать.

Более всего Кэти задело то, как он лениво, чуть ли не интимно произнес ее имя. До сих пор она щадила его и не торопилась брать под подозрение, хотя его двойная, с претензией на аристократичность фамилия, черные кожаные перчатки и немигающий гипнотический взгляд не внушали ей доверия. Но теперь с этим пора было кончать. Она пришла к выводу, что Бимиш-Невилл — хитрый манипулятор, высокомерный тип и вообще жуткий человек. Стиснув зубы, она таким же тихим, что и он, голосом произнесла:

— Вы брали что-нибудь с трупа сегодня утром, сэр?

Впервые за время их знакомства она заметила, как Бимиш-Невилл отвел глаза. Вопрос, который она задала, казалось, поразил его подобно удару грома.

— Что такое?

— Меня удивило, что на месте преступления не оказалось ключей.

— Ах вот оно что, — улыбнулся директор. — Ну разумеется. — Он сунул руку в карман и извлек из него связку ключей. — Извините, я совершенно про них забыл. Они и в самом деле лежали в кармане спортивного костюма Петроу.

«Было что-то еще, — решила Кэти. — Не ключи. Он думал, что я имела в виду нечто другое».

— Он также имел при себе ключ от храма, который в принципе должен висеть на доске в офисе. Я вернул его туда полчаса назад.

Она смерила его холодным взглядом.

— Что, простите, вы сделали?

— Извините. Мне следовало сказать вам об этом раньше. Но мне казалось, что это не представляет особой важности… особенно в свете того, что случилось.

— А почему вы забрали ключи?

Он пожал плечами:

— Хотел взглянуть, что творится у Петроу в комнате. У меня не было уверенности, что находящийся в офисе второй экземпляр так уж хорошо подходит к его двери. В комнатах некоторых служащих замки довольно хитрые.

— Значит, вы побывали у него в комнате? — Хотя ее глаза сверкали, на Бимиш-Невилла это, похоже, не произвело впечатления.

— Побывал, но ничего не обнаружил. Ни прощального письма, ни записки. Ради этого, собственно, я и посетил его комнату. Я чувствовал свою ответственность…

— Перед кем? — воскликнула Кэти.

Он наклонился к ней через стол и с нажимом, вколачивая слова, как гвозди, произнес:

— Перед людьми, которым придется жить здесь дальше со знанием того, что он с собой сделал.

— А что еще вы для них сделали, доктор? Какие другие противозаконные поступки совершили?

— Так уж и противозаконные! — Он, пораженный и раздраженный ее словами, одарил ее неласковым взглядом, после чего откинулся на спинку стула, напустив на лицо непроницаемое выражение и стиснув руки, лежавшие на столе, в кулаки.

— Я хочу, чтобы вы немедленно проводили меня в его комнату, сэр, — сказала Кэти. — Вам придется показать мне, до чего вы там дотрагивались.

Не проронив ни слова, он поднялся с места и вышел из кабинета, придержав для нее дверь.

Они вернулись к той лестнице, мимо которой Кэти уже проходила, и поднялись по ней на чердак. Видимо, находившееся под крышей помещение на протяжении многих лет неоднократно перестраивалось, так как узкий коридор, по которому они шли, причудливо изгибался, совершая не отвечавшие никаким законам логики повороты. Остановившись перед одной из дверей, Бимиш-Невилл открыл ее, воспользовавшись имевшейся при нем связкой ключей.

— Прошу вас не входить, — сказала Кэти и прошла мимо него в маленькую комнату, обладавшую крохотным оконцем, которое было прорезано в крыше в том месте, где она понижалась, опускаясь под углом к скату. Под окном у стены располагался старомодный чугунный радиатор центрального отопления. Проникавший из окна в комнату тусклый свет выхватывал из сумрака комнаты предметы — кровать, стоявшую у кровати тумбочку с лампой, простой деревянный стол и такой же стул, пустую книжную полку, гардероб и комод с выдвижными ящиками. Единственными принадлежавшими жильцу вещами, которые находились на виду, были брошенная на одеяло греческая газета и лежавший на столе карманный, из ярко-желтой пластмассы, плейер «Уокмэн». Кэти остановилась неподалеку от двери и подумала, что вернется сюда позже — когда эксперты закончат свою работу в храме, чтобы осмотреть содержимое гардероба и выдвижных ящиков.

— Опишите мне, что вы сделали, когда открыли дверь и вошли в помещение.

— Ничего особенного. Ну, вошел… подошел к столу, остановился… — Он пожал плечами.

— Значит, вы прошли прямо к столу? В перчатках?

На лице у Бимиш-Невилла снова появилось недовольное выражение.

— Нет. Перчатки я оставил у себя в офисе перед тем, как сюда подняться.

— Что потом?

— Потом я осмотрелся и, не заметив ни конверта с письмом, ни прощальной записки, повернулся и ушел, заперев за собой дверь.

— Значит, мы не найдем ваших отпечатков ни на дверце гардероба, ни на выдвижных ящиках комода?

Донельзя раздраженный ее словами, Бимиш-Невилл зло поджал губы.

— Это просто смешно! Впрочем, в одном или двух местах вы их, возможно, найдете.

— Так. В каких именно?

— Не могу сейчас вспомнить.

— Возможно, на дверце гардероба и на всех ящиках? — продолжала гнуть свое Кэти.

— Мне представляется, что с этими отпечатками вы переборщили, сержант. Вы относитесь ко мне… как бы это сказать… несколько агрессивно. Между тем я стараюсь по возможности с вами сотрудничать…

Вот так: он старается с ней сотрудничать, а она на него давит. Обдумав все это, Кэти решила не перегибать палку и сказала:

— Хорошо, доктор. На этом пока и остановимся. Мы поищем улики в других местах, а вы тем временем составьте список пациентов, которые предпочитали пользоваться услугами мистера Петроу.

Она повернулась и пошла было вслед за ним к выходу, как вдруг он остановился и повернулся к ней в узком пространстве коридора.

— Не слишком ли рьяно вы взялись за это дело, Кэти? Я бы на вашем месте малость придержал лошадей. Люди готовы простить неопытность, но чрезмерная настырность их раздражает.

Кэти оказалась от него так близко, что почувствовала доносившийся у него изо рта кисловатый запах — как от стряпни, миазмами которой, казалось, здесь все было пропитано. Она невольно от него отшатнулась; он же в следующее мгновение повернулся и, прежде чем она успела сказать ему хоть слово, зашагал дальше по коридору. В ней вновь разгорелась злость из-за того, что он — уже во второй раз — назвал ее по имени, и она подумала, что, возможно, проведет эту ночь без сна, подыскивая в уме подходящую ответную реплику, которая, к сожалению, не пришла ей на ум, когда это было нужно.

Спускаясь по лестнице, они услышали неясный шум, напоминавший отдаленный рокот толпы, который все нарастал. В скором времени на фоне общего гвалта стали проступать отдельные взволнованные выкрики.

«Что за черт?» — Бимиш-Невилл ускорил шаг и, промчавшись по коридору, остановился у арки в стене, где сплоченная когорта людей перегораживала выход в холл.

Детектив-констебль Даулинг, проявивший не свойственное ему красноречие, убедил руководство дивизионного подразделения в необходимости отправки всех имеющихся в наличии полицейских сил в большой дом. Приезд полицейских офицеров в клинику совпал по времени с перерывом в лечебном процессе, когда десятки пациентов направлялись в столовую, находившуюся рядом с главным холлом, чтобы перехватить по стаканчику диетического морковного сока. Эти два человеческих потока, преследовавшие разные цели, смешались в холле, создав страшную сумятицу, которая все более возрастала по мере того, как выходившие из расположенных в полуподвале процедурных кабинетов и комнат для групповых занятий пациенты присоединялись к своим зажатым в холле товарищам по несчастью. Рослые полицейские в черных дождевиках, с которых капала вода, воспринимали ситуацию довольно спокойно, подбадривая протискивавшихся мимо них в столовую пациентов добродушными возгласами вроде: «Прикрывайте спину, миссис» или «Втяни живот, парень!» Однако эти громогласные комментарии вкупе с бормотанием многочисленных полицейских раций лишь увеличивали общую неразбериху и добавляли оттенков к царившей вокруг разноголосице, придавая тем самым вторжению чужеродного элемента в стены клиники еще больше грандиозности. Пациенты, опустив глаза и запахиваясь в халаты, упорно прорывались к столовой, где они могли наконец оправиться от постигшего их унижения — предстать в дезабилье перед кучей незнакомых людей — и снова почувствовать себя в своей родной стихии. Кэти заметила миссис Кокрейн, которую толпа прижала к стене. В следующее мгновение маленькая женщина, отделившись от стены, вцепилась в руку одной из проходивших мимо пациенток и в страшном возбуждении затараторила:

— Джиллиан, это все из-за Алекса — нашего милого мальчика! Вы слышали? Его убили!

— О Господи! — простонала Кэти. В этот момент миссис Кокрейн случайно встретилась с ней глазами и покраснела от смущения, словно болтливая школьница, которую поймали на распространении сплетен. В следующее мгновение миссис Кокрейн была унесена прочь толпой, и Кэти услышала голос стоявшего рядом с ней Бимиш-Невилла, который что-то ей говорил. Она прислушалась.

— Повторяю: вы с вашими людьми можете занять комнату для игр и развлечений, — бормотал он. — Она находится дальше по коридору. Вон там…

Кэти кивнула в знак того, что принимает эту информацию к сведению.

Кое-кто из пациентов похрабрее пытался заговаривать с парнями в дождевиках. Один из клиентов клиники, высокий худой мужчина с махровом купальном халате, обращаясь к знакомому ей детективу, почти кричал. Протолкавшись к ним, она сказала:

— Извините, сэр. Том! Направляйте ваших людей в игровую комнату…

— Да кто вы, черт возьми, такая? — гаркнул пациент.

Кэти вспыхнула:

— Прошу вас здесь не задерживаться, сэр, и пройти в столовую.

— Я спрашиваю: кто вы такая? — Голос звучал пронзительно. Стоявшие рядом люди стали поворачивать в их сторону головы, чтобы понять, что происходит.

— Я — сержант Колла из полиции графства…

— Так это вы, значит, устроили здесь весь этот бедлам?

К этому времени основная часть пациентов добралась наконец до столовой, и шум в холле стал более терпимым. Брошенные злым голосом слова пациента на мгновение перекрыли царивший в холле гвалт, и все головы как по команде повернулись в сторону говорившего.

— Сэр, — произнесла Кэти, кожей чувствуя, как зловеще звучит ее голос в установившейся вдруг тишине, — еще раз прошу вас присоединиться к другим пациентам в столовой.

Пациент озадаченно посмотрел на Кэти, словно удивляясь всеобщему молчанию, которое своими же словами и вызвал, но потом заговорил снова, стараясь чтобы его слышала одна только Кэти.

— Меня зовут Бернард Лонг, сержант, Я — заместитель главного констебля графства. Хочу, чтобы вы доложили мне обстановку в офисе директора. Немедленно!

Несмотря на то что мужчина говорил тихо, его слышали все в холле.

— Слушаюсь, сэр. — Повернувшись затем к знакомому детективу, Кэти сказала: — Том, отведите своих людей в игровую комнату — это первая дверь слева по коридору — и ждите меня там.


— Вы не возражаете, Стефан? — обратился к директору высокий, закутанный в белый купальный халат мужчина.

— Разумеется, нет, Бернард. Располагайтесь со всеми удобствами. Вот, возьмите мое кресло. Хотите, чтобы я вышел?

— Напротив, я бы предпочел, чтобы вы остались.

Высокий уже успел совладать со своим гневом, и в его речи стал проступать акцент, характерный для выпускника привилегированной лондонской школы гуманитарного профиля, который никак не проявлялся у него в холле. Он указал Кэти на стул для посетителей напротив письменного стола. Бимиш-Невилл остался стоять, прислонившись спиной к книжным полкам и сложив на груди руки. Его холодный отстраненный взгляд, который на мгновение задержался на Кэти, казалось, говорил: «Я предупреждал, что с вас взыщется».

— Объясните во имя Бога, что за тарарам вы там устроили, сержант? Это просто какой-то кошмар! В жизни не видел более грубой и непрофессиональной полицейской работы.

Теперь, окончательно обуздав свои эмоции, высокий господин напустил на себя вид строгого, но беспристрастного судии. Лонгу перевалило за пятьдесят, и, хотя он был одет как пациент, ему удавалось даже в халате выглядеть элегантно, чего нельзя было сказать об остальных клиентах большого дома. Его прическа была безупречна; Кэти также заметила на его халате эмблему дорогого лондонского отеля, а на руках — маникюр. Подумав о модном «ежике» на голове директора, она задалась вопросом: уж не одного ли стилиста они посещают?

— Патрульные констебли затребовали помощь следственной группы, обнаружив здесь сегодня утром случай так называемой внезапной смерти, сэр. Первоначальная версия: самоубийство.

— Вот как? — Высокий бросил озабоченный взгляд на Бимиш-Невилла. — Мне жаль это слышать, Стефан. Кто-нибудь из пациентов? Я не заметил кареты «скорой помощи». Но даже если это так… — Он повернулся к Кэти: — Самоубийство такой повышенной полицейской активности не предполагает. Кроме того, это натуропатическая клиника, а не какой-нибудь притон для наркоманов!

Директор кашлянул, прочищая горло.

— На самом деле, Бернард, умер один человек из обслуживающего персонала. Возможно, вы с ним встречались во время ваших терапевтических сеансов. В любом случае это ужасно. Такой молодой…

Кэти несколько озадачила та медлительность, которую демонстрировал Бимиш-Невилл, добираясь до сути дела.

— Его зовут Алекс Петроу, — бросила она, перебивая директора.

Лицо Лонга исказилось, как если бы она ударила его по щеке. На протяжении пары секунд, которые, как показалось всем троим, тянулись куда дольше этого времени, он в изумлении смотрел на нее, не зная, что сказать. Складывалось впечатление, что ему никак не удается переварить это известие.

— Нет. Этого не может быть, — наконец выдохнул он. — Я сам его видел…

— Как я уже говорил, Бернард, вы должны были с ним пересекаться, — перебил его Бимиш-Невилл. Он говорил веско, неторопливо, со значением. — Полагаю, его от случая к случаю видели все пациенты. Не сомневаюсь, что его смерть явится для них тяжким ударом.

Лонг кивнул, воспользовавшись предоставленной ему директором передышкой, чтобы восстановить самообладание.

— Когда? — нетерпеливо вставила Кэти. — Когда вы его видели?

Лонг, стараясь избегать ее взгляда, глубокомысленно свел на переносице брови.

— Так сразу и не скажешь, сержант… Мне необходимо подумать.

Кэти удивилась. Она вдруг поняла, что никогда прежде не видела более ясного выражения лжи и замешательства на лице свидетеля. И попытки Бимиш-Невилла отвлечь ее внимание от Лонга это лишь подчеркивали. Тем временем директор наклонился над столом и открыл было рот, чтобы снова вмешаться в разговор, но на этот раз Кэти ему этого не позволила.

— Доктор, если вы не возражаете, я бы хотела переговорить с заместителем главного констебля наедине. Так что очень вас прошу — выйдите! — Она вскочила со стула.

Бимиш-Невилл не сделал к двери ни шагу и вопросительно посмотрел на Лонга. Последний, бросив взгляд на Кэти, после некоторой заминки согласно кивнул.

— Прошу вас, Стефан, сделайте, как она говорит.

Когда доктор вышел, Кэти снова опустилась на стул, не спуская глаз с лица Лонга. Ей показалось, что за последние несколько минут он как-то вдруг постарел и сник.

— Извините, сержант. Не знаю, что на меня нашло, когда я это услышал… Должно быть, это диета так на меня повлияла. Вот уже десять дней, как я здесь нахожусь, придерживаясь строгой диеты. Первые три дня мне давали одну только воду, а все остальное время — овощи и соки. От этого, думаю, и в голове прежней ясности нет, и мыслительный процесс как-то замедлился.

Он глубоко вздохнул и распрямил спину. Постепенно его голос начал набирать уверенность.

— Могу себе представить, сэр, — сказала Кэти, даже не потрудившись сделать вид, что его слова ее убедили. — Вы хорошо его знали?

— Нет. — Лонг отрицательно помотал головой. — Нет, нет и нет. Правда, время от времени он делал мне лечебный массаж. И в течение этого курса, да и раньше…

— Значит, вы довольно часто посещаете это заведение, сэр?

— Посещаю, когда у меня находится свободное время. Как-никак я член здешнего опекунского совета. Где его… хм… где его нашли?

— В храме Аполлона. Он висел в петле.

— О Господи! Но послушайте: даже если все обстоит именно так, зачем было высаживать здесь целую армию?

Что и говорить, он быстро приходил в себя.

— Обнаружены некоторые… хм… отклонения от нормы в физическом состоянии мертвого тела. Но мы сможем узнать, насколько они значительны, только после вскрытия. Тем временем я хочу проинтервьюировать как можно больше людей, пока у них из памяти еще не стерлись впечатления от прошедшего уик-энда. Должна признать, что я никак не рассчитывала на такую мощную полицейскую поддержку и в столь сжатые сроки. — Она, лучезарно улыбаясь, посмотрела на Лонга, который в ответ скривил губы в скептической улыбке.

— В настоящее время меня более всего занимает вопрос, когда его в последний раз видели живым. Если не ошибаюсь, вы как раз начали говорить о том, когда в последний раз его встречали…

Лонг некоторое время исследовал взглядом свои ухоженные ногти. У Кэти сложилось впечатление, что в эту минуту он, возможно, принимал некое важное для себя решение.

— Признаться, я действительно видел его вчера во второй половине дня, — наконец сказал он. — Полагаю, это обстоятельство только усилило шок, который я испытал, узнав о его смерти.

— Итак, вы видели его в воскресенье во второй половине дня. Вероятно, вы выполняли в это время какие-нибудь медицинские назначения?

— Не совсем. В полуподвале есть небольшой спортивный зал, который я время от времени посещаю, чтобы поддерживать себя в форме. Алекс… он вроде как отвечал за порядок в этом зале. Открыл его для меня в три часа дня и находился там до тех пор, пока я не закончил тренировку.

— И в какое время вы ее закончили?

— Скажем… часом позже. Около четырех.

— Вы не знаете, случаем, была у него с кем-либо договоренность относительно занятий в зале после вас?

— Ничего не могу по этому поводу вам сказать.

— Значит, о своих планах на оставшуюся часть дня он вам и словом не обмолвился? Подумайте об этом, сэр. Это очень важно.

Лонг хмуро на нее посмотрел и отрицательно покачал головой.

— Попытайтесь припомнить какие-нибудь летал и того злополучного дня, сэр. Может быть, он был в мрачном настроении или сильно чем-нибудь опечален?

— Нет… Ничего такого я не заметил. — Сказав это, Лонг, похоже, что-то все-таки вспомнил, поскольку снова покачал головой и пробормотал: — Господь Всемогущий!

— А ведь вы сейчас о чем-то подобном подумали, верно?

— Нет, не верно. — Моргнув, он посмотрел на нее с таким видом, будто на мгновение забыл о ее существовании. — Нет, нет и нет…

«Возможно, — подумала Кэти, — сейчас ты переживаешь не лучшие времена в своей жизни. Возможно, именно сейчас все тебя достали, в том числе собственная жена и великовозрастные дети. Очень может быть, что ты дурно спишь и не можешь как следует сосредоточиться на том или ином предмете. Кто знает? Но если бы ты не был тем, кто ты есть, я бы сказала, что ты почти наверняка что-то от меня скрываешь. И очень не хочешь, чтобы я об этом узнала…»

— Я пришлю кого-нибудь, чтобы вас проинтервьюировать. Особенно меня интересует ваш последний разговор с Петроу. Буквально все, что он тогда говорил. И даже малейшие намеки на то, что он собирался делать вечером.

— Попробую вспомнить.

4

Кэти прервала свое повествование, когда Брок отправился на кухню за новой порцией кофе. Теперь, когда она рассказала ему свою историю до половины, к ней вернулись прежнее спокойствие и уверенность в своей правоте. Пока Брок варил кофе, гости оставили свои места у камина, чтобы немного размяться. Когда хозяин вернулся, Даулинг рассматривал корешки книг на его рабочем столе, стараясь держаться подальше от компьютеров. Кэти же снова сосредоточила внимание на маленьком коллаже.

— Мистер Швиттерс мне здорово помог. — Брок поставил кофейник на журнальный столик у камина. — Я никогда не имел возможности приобрести произведение, равное этому по классу, но одновременно не мог заставить себя повесить рядом с этим шедевром что-нибудь второразрядное. Если бы не это, стены здесь были бы завешаны изображениями летящих уток или выцветшими репродукциями с полотен Гогена.

Кэти рассмеялась, но он заметил тень недоумения у нее в глазах и счел нужным добавить:

— Хотя эта работа на первый взгляд представляется весьма неприглядной мозаикой из обрывков старых газет и использованных трамвайных билетов, в действительности это одна из путеводных вех современного изобразительного искусства. Как она у меня оказалась — уже совсем другая история.

Кэти подумала, что это очень в духе Брока — владеть подлинным сокровищем, никак этого не афишируя. Посторонний мог узнать об этом, только оказавшись в его святая святых — этом доме, который без карты было просто невозможно отыскать.

— У вас прекрасный дом, — сказала она. — Он мне так нравится…

— Я снимал здесь комнату много лет назад, когда в моей жизни намечались значительные перемены. Уже много позже, когда леди, сдававшая мне комнату, умерла, я выкупил этот дом у ее наследников, которые с радостью от него избавились. Тогда это была старая, покосившая от времени постройка, которую потенциальные покупатели никак не могли отыскать. Несколькими годами позже выставили на продажу соседний коттедж, который я тоже купил и путем различных ухищрений соединил с этим зданием. Таким образом мое владение постепенно приобрело свой нынешний вид. А где обитаете вы, Кэти? Вы сохранили за собой квартиру в Норт-Финчли? Помнится, там у вас была очень строгая соседка, а из окна открывался великолепный вид.

— Да, я сохранила эту квартиру, сэр, — ответила Кэти, улыбнувшись при воспоминании о его визите, когда она едва не спустила в унитаз принесенный им букет цветов — своего рода декларацию о мирных намерениях с его стороны. — Пока я в отъезде, там живет мой приятель, который съедет, когда я вернусь в Лондон. Если, конечно, руководство сочтет желательным мое дальнейшее пребывание в рядах полиции метрополии.

— Возможно, ваш друг привыкнет к этому месту, — как в свое время я к нему привык. И не захочет съезжать.

Она почувствовала в его словах скрытый намек и не ответила на эту ремарку.

— Вы можете использовать мой дом как базовый лагерь всякий раз, когда у вас появится необходимость посетить Лондон. Это к вам обоим относится. Здесь полно места. Вы женаты, Гордон? — спросил Брок.

— Нет, сэр. — Даулинг покачал головой.

— Почему бы вам в таком случае не остаться сегодня у меня? Вернетесь на свой дикий юг завтра.

— Надеюсь, сэр, — нервно сказал Гордон, — вы не будете в обиде, если я не воспользуюсь вашим любезным предложением. Мне просто необходимо уехать сегодня.

— Разумеется, не буду. Делайте как вам удобнее. Я просто подумал, что вашу историю необходимо как следует обсудить. Должен заметить, что обнаруженный в храме Аполлона труп весьма меня заинтриговав. Как заинтриговали кожаные плетки в сочетании с морковным соком. О бронзовой свастике в полу я уже не говорю. Необходимо как-то увязать все это воедино. Между тем Кэти своего мнения по этому вопросу еще не изложила.

Брок и впрямь был всем этим заинтригован, но еще и немного обеспокоен. По его наблюдениям Кэти стала свободнее и увереннее в своих суждениях, чем год назад, когда они познакомились. Однако его настораживал развившийся у нее антагонизм по отношению к Таннеру, Бимиш-Невиллу и Лонгу — то есть ко всем тем лицам мужского пола, которые до сих пор являлись главными действующими лицами ее рассказа. Исключение составлял, пожалуй, один только Даулинг, которого она, похоже, по-матерински опекала. По этой причине Брок не мог не задаваться вопросом, насколько она объективна, давая оценку тем или иным людям и событиям.


Здание только что построили, и в воздухе здесь все еще остро чувствовались запахи свежей краски и новых ковров. Кэти провели в тесное помещение для зрителей, отгороженное от демонстрационного зала стеклянным экраном. Она едва успела про себя отметить, что в комнате находятся еще три или четыре человека, как в глаза ей бросился кошмарный вид мертвого Петроу, обнаженное тело которого было распластано на столе из нержавеющей стали в какой-нибудь паре метров от нее. Торопясь добраться до места к условленному сроку, она никак не подготовила себя к подобному зрелищу. Правда, прежде она не раз видела трупы — и даже с куда более значительными наружными повреждениями, чем этот, — благодаря службе в транспортной полиции, которой она отдала три года. Однако видеть труп в таком освещении, обстановке и ракурсе — во всей его, так сказать, обнаженной объективности — ей еще не приходилось. Нагой, покрытый пятнами, с запрокинутой головой и глазами, закрытыми словно в знак безоговорочного приятия смерти, этот труп поражал воображение. Он служил своеобразным организующим центром всего демонстрационного зала: на нем фокусировались не только лучи мощных галогенных ламп под потолком, но и напряженные взгляды сидевших за стеклом наблюдателей. Он также внушал страх и излучал угрозу, о чем, казалось, свидетельствовали прозрачные пластиковые забрала, которыми были закрыты лица людей, находившихся рядом с ним по ту сторону стеклянного экрана.

Впрочем, профессор Пью пластикового забрала не надел, и его глаза защищали лишь очки в роговой оправе, которой он, сняв очки, легонько постукивал себя по передним зубам, когда у него возникала необходимость поразмышлять.

— А, сержант! Пришли все-таки, — обратился он к Кэти с помощью микрофонов, которые были установлены в обеих частях надвое разделенного стеклянной перегородкой зала. — Рад вас видеть.

— Извините за опоздание, профессор. Я пришла, как только смогла.

— Не беспокойтесь. Мы не хотели начинать без вас, поэтому проделали только подготовительные работы. Как видите, раздели нашего друга, со всех сторон сфотографировали, взяли у него мазки, ну, и так далее. При этом нам удалось узнать кое-что любопытное. Кстати, вы выяснили, когда его в последний раз видели живым?

— Нашелся человек, который видел его вчера около четырех часов вечера. Совершенно очевидно, что Петроу тогда был еще жив и прекрасно себя чувствовал.

— Великолепно. Если это соответствует истине, времени в нашем распоряжении достаточно. Итак, совершенно точно установлено, что имело место недавнее анальное сношение. Но партнер нашего друга воспользовался презервативом. Его марку можно идентифицировать по фабричной смазке. Обработка ультрафиолетом позволила выявить следы спермы партнера на ногах у трупа. Мазки помогут нам установить его группу крови и сделать анализ на ДНК.

«Ничуть не жаль, что я пропустила эту часть», — подумала Кэти.

— Осмотр ногтей ничего экстраординарного не выявил. Разумеется, мы с большим тщанием исследовали картину синюшности.

— Можно об этом поподробнее?

— На данной стадии ничего нового сообщить не могу. Существующая картина лишь подтверждает сделанные нами ранее выводы. К сожалению, не могу дать вам пока и точный расклад по времени имевших место изменений в пространственном положении тела. Возможно, нам поможет в этом смысле исследование образцов тканей.

— А что вы можете сказать относительно причины смерти?

— Картина повреждений на горле как-то неясно выражена — взгляните сами. Но в настоящее время нет ничего, что могло бы свидетельствовать о другой причине, нежели удушение посредством лигатуры. — Пью снял очки и, зажав их в обтянутой хирургической перчаткой руке, постучал оправой по зубам. — На торсе обнаружены отметины, происхождение которых нуждается в объяснении. При этом освещении их рассмотреть трудно, но в ультрафиолете они проступают довольно четко. Похоже на следы от ремней, ременной плетки или чего-то в этом роде. Мы готовы предоставить вам фотоснимки. Кое-какой интерес представляет и одежда. На ней обнаружены следы пыли с песком. Причем снаружи и внутри спортивного костюма — как штанов, так и куртки. Полагаю, что песок, обнаруженный на изнанке одежды, попал на материю скорее всего с кожных покровов трупа, на которых также найдены следы песка и пыли. В этой связи я позволю себе выдвинуть спекулятивное предположение относительно того, что они могли попасть на тело и одежду с каменного пола подвального помещения, где труп был обнаружен.

— Надеюсь, вы проведете стандартный тест на наркотики и алкоголь, профессор?

— Вы что-то подозреваете?

— Только то, что если он забрался среди ночи в холодный подвал, чтобы получить некое извращенное удовольствие, то должен был находиться под кайфом или подшофе.

— Хорошая мысль. Но я бы сказал, что относительно этого вашего предположения у меня имеются основательные сомнения. Дело в том, что я еще не упомянул о его обуви.

— О его обуви?

— Так точно. — Пью вытащил у себя из-за спины пластиковый пакет и поднес его к стеклянной перегородке, чтобы Кэти было лучше видно. — Представляется, что обувь совсем новая, не так ли?

Кэти взглянула на сверкающую белоснежную кожу искусно сработанных кроссовок.

— И чего только в наши дни люди не надевают на ноги, верно? Это не обувь, а сложное техническое устройство. Разные рантики, кантики, супинаторы, пневматические подошвы. Прямо какое-то баскетбольное барокко. И куда, спрашивается, подевались простые парусиновые туфли на резине? Но это к слову. Что же касается этих кроссовок, то непохоже, чтобы в них разгуливали по дому. О том же, что в них ходили по мокрой траве или по грязи по пути из большого дома в храм, и речи быть не может.

Кэти почувствовала, как у нее от волнения по спине поползли мурашки.

— Его туда принесли.

— Ну, делать выводы — ваша работа, сержант. Я говорю лишь о том, что вижу… Ну а теперь мы, с вашего разрешения, приступим к обычной в таких случаях процедуре, ага?

Он сделал шаг назад и кивнул своему ассистенту, который внимательно следил за происходящим, хотя и держался все это время на заднем плане. Сделав грациозное, едва ли не балетное движение, молодой человек выступил вперед, поднял над запрокинутой головой трупа шприц и погрузил иглу в его левый глаз.

Кэти сглотнула, почувствовав, как от сентиментальных мыслей на глаза навернулись слезы. Поэтому ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что в демонстрационном зале что-то пошло не так, как ожидалось. Ассистент, вонзив в глаз трупа шприц, неожиданно застыл в этой позе, заколебавшись по какой-то непонятной причине, после чего, бросив взгляд на Пью, медленно извлек из тела иголку. Наклонившись затем над трупом, он пальцами приподнял у него веко. К этому времени Пью переместился поближе к ассистенту, вероятно, удивляясь тому, что могло помешать отработанной операции по взятию образцов тканей из области глаза. Некоторое время он, озадаченно выгнув бровь, созерцал глазное яблоко трупа, затем наклонился и приподнял веко его второго глаза. Потом, подняв голову, посмотрел на Кэти, которая внимательно следила из-за стекла за его манипуляциями.

— Кто-то уже тыкал в этот глаз иглой; он проткнут в нескольких местах, — пояснил Пью. — Должно быть, я сглупил, удовлетворившись осмотром только одного глаза. Но веки все время были плотно закрыты, и никаких внешних повреждений на них нет.

Он повернулся и вопросительно посмотрел на своего ассистента.

— Мне сразу показалось, что этот глаз какой-то не такой. Слишком мягкий, что ли, — сказал молодой человек. У него на лице ясно читались испуг и недоумение.

— Не понимаю, — пробормотала Кэти, у которой спазмом перехватило горло. — Что все это может означать?

— Не имею ни малейшего представления, — медленно проговорил Пью. — Кто-то проткнул этому парню глазное яблоко. Но один только Бог знает зачем.

5

Предстояло опросить около сотни потенциальных фигурантов этого дела, чьи пути-дорожки не раз пересекались в течение дня… Кэти подумала, что Белли Мэнсфилд, возможно, поможет ей разобраться в ситуации. Канадка Белли, выйдя замуж за британского инженера из IBM, в течение последнего года работала в отделе расследований полиции графства в качестве вольнонаемного системного аналитика.

— Это же классика, Кэти! Английский загородный дом с сидящей в гостиной мисс Скарлет с обломком свинцовой водопроводной трубы в руке. Только в твоем случае этих самых мисс Скарлет слишком много.

Кэти улыбнулась, ободренная заразительным североамериканским оптимизмом Белли. Она смотрела на ситуацию по-иному, но Белли в определенном смысле была права. Шестьдесят лет назад дом с дюжиной или более жильцов считался бы отличной декорацией для убийства в духе Агаты Кристи. Но теперь здание перестроили для иных нужд, в нем обитали совсем другие люди, и Белли, чтобы прояснить ситуацию, пользовалась компьютером.

Прежде чем отправиться на вскрытие, Кэти при помощи Белли составила стандартный список вопросов, на которые должны были ответить местные обитатели. От них требовалось сообщить следствию по часам, где они были в течение предыдущего дня, с кем общались и кого видели. Был составлен также второй опросный лист, который предполагалось использовать, чтобы выяснить, что тот или иной интервьюируемый знает об Алексе Петроу. Потом были изготовлены фотокопии обоих опросных листов, и к тому времени как Кэти уехала из большого дома, они уже находились в распоряжении полудюжины команд интервьюеров, расположившихся за карточными столами, расставленными по углам игровой комнаты. Белли должна была анализировать и сопоставлять результаты опроса за теннисным столом в центре. Вернувшись из морга, Кэти обнаружила, что игровая комната пуста. В ней оставался один только Гордон Даулинг, который сидел за столом в центре помещения и читал рапорты о проведенных интервью, доставая их из лежавшей на столе пачки.

— Где все? — раздраженно осведомилась Кэти. Теперь дождь лил как из ведра, и она, несмотря на то что бежала всю дорогу от парковочной площадки до дверей большого дома, успела промокнуть насквозь.

— В клинике с двух до трех «мертвый час», и директор не хотел, чтобы мы беспокоили пациентов в это время. Поэтому я отпустил наших людей перекусить в ближайший паб. Они должны возобновить интервью с началом дневного лечебного цикла.

Кэти кивнула, давая понять, что принимает его слова к сведению.

— Прочесывание территория дало какие-нибудь результаты?

Даулинг покачал головой:

— Никаких. Как вы понимаете, дождь в такой ситуации не помощник.

— Аналогичной веревки не обнаружили?

— Нет.

— Тачку или какую-нибудь тележку, на которой могли транспортировать тело, не нашли?

Гордон с сомнением покачал головой:

— Нашли одну тачку, но в ней было полно воды… А что, возникло предположение, что тело перевозили?

— Принимая во внимание стерильное состояние обуви этого парня, невозможно представить, чтобы он шагал в ней по мокрой траве и грязи от дома к храму.

— Понятно. Но мы не обнаружили по пути к храму выраженных отпечатков ног, колес или каких-либо следов волочения… Уж извините, Кэти.

Она ласково ему улыбнулась:

— А вы сами-то что-нибудь ели?

— Нет. Местные предложили мне отведать какой-то своей стряпни, но она мне что-то не приглянулась. Признаться, меня воротит от одного ее запаха. А вам, Кэти, удалось перекусить?

— Ответ отрицательный. Созерцание внутренних органов человека аппетита у меня что-то не возбуждает. — Она огляделась. — Где список местных обитателей, которых вы успели проинтервьюировать?

Гордон продемонстрировал ей бумажный лист, прижатый зажимом к металлическому пюпитру.

— Пока мы сосредоточили внимание на пациентах, выдергивая их с терапевтических мероприятий по одному, чтобы не нарушать лечебного процесса. У них два утренних лечебных сеанса: с девяти до десяти тридцати и с одиннадцати до двенадцати тридцати — и один дневной: с трех часов до четырех тридцати. После этого у них свободное время до обеда, то есть до шести часов. Мы собираемся воспользоваться этим перерывом, чтобы проинтервьюировать обслуживающий персонал.

Кэти согласно кивнула и стала просматривать список.

— Здесь значатся несколько человек, с которыми я хотела бы побеседовать лично. — Она поставила крестики напротив нескольких фамилий и сделала внизу приписку с объяснением, как эти значки толковать. — Между прочим, мы можем начать интервью прямо сейчас — если, конечно, нам удастся этих людей заполучить.


Беседовать с доктором Бимиш-Невиллом во второй половине дня оказалось ничуть не легче, чем утром. Выслушав извинения, принесенные Кэти за утреннее вторжение, он помахал в воздухе рукой, как бы давая понять, что все это пустяки, после чего откинулся на спинку стула и холодно посмотрел на собеседницу поверх кончика своего нацеленного на нее, как копье, носа, молча приглашая высказываться. Кэти казалось, что он только и ждет, когда она снова допустит какой-нибудь промах или оплошность.

— Мы, доктор, опрашиваем всех местных обитателей, чтобы установить, что они вчера делали и с кем встречались.

— Я так и понял. Но думаю, что существуют куда более простые пути прояснить ситуацию. Мы могли бы, к примеру, собрать всех людей вместе, объяснить им, что произошло, а затем предложить тем, кто видел вчера мистера Петроу, обратиться к вам с соответствующим заявлением. Полагаю, что, действуя таким образом, мы доберемся до сути дела быстрее, избавим клинику от многих неудобств, избежим ненужных слухов и сплетен и сэкономим для полиции уйму времени.

Кэти глубоко вздохнула. Без сомнения, он уже поставил в известность заместителя главного констебля о достоинствах своего плана. Посмотрев искоса на Гордона, она заметила, как озабоченно он морщит лоб, держа наготове ручку, чтобы делать записи.

Теперь у него повешенный уже не Алекс, а мистер Петроу, подумала Кэти. Определенно Бимиш-Невилл решил от него дистанцироваться.

— Итак, доктор Бимиш-Невилл, что вы делали вчера? — осведомилась она ровным голосом.

Он приподнял бровь, продолжая смотреть на нее своим немигающим взглядом. Бимиш-Невилл так долго молча на нее глазел, что Кэти уже было решила: разговора не будет. Но как только она об этом подумала, он неожиданно спросил:

— Аутопсия что-нибудь показала?

В голове у Кэти промелькнуло несколько возможных вариантов ответа. Она решила ограничиться одним:

— Мы получим заключение экспертизы только после того, как будут сделаны все необходимые тесты. — Она посмотрела на него в упор.

Он с подчеркнуто раздраженным видом покачал головой, опустил глаза, некоторое время созерцал свои ногти, после чего быстро и монотонно заговорил:

— Воскресенье, 28 октября. Встал около семи тридцати. Потом, примерно до десяти, не спеша читал газету и завтракал с женой Лаурой. После этого отправился в клинику, где освидетельствовал новых пациентов, приехавших между десятью тридцатью и двенадцатью тридцатью.

Он замолчал, сверился со своим ежедневником и зачитал из него фамилии полудюжины пациентов, после чего глотнул воды из стоявшего на столе стакана.

— Вернулся домой между двенадцатью тридцатью и часом, съел с Лаурой ленч, посидел с ней часок в гостиной, почитал книгу. Около трех часов выглянуло солнце, и мы с Лаурой решили прогуляться. Если хотите, могу рассказать в деталях о маршруте — помнится, по пути мы встретили нескольких пациентов, которые тоже гуляли по территории клиники. — Тут он перевел дыхание. — Около четырех я вернулся в свой офис, чтобы поработать с бумагами и составить расписание на эту неделю. Кроме того, я какое-то время работал над своей статьей, которую пишу для «Журнала натуропатической медицины». Вскоре после шести я встретился с Лаурой в столовой, где нас с пациентами и одним-двумя гостями ждал легкий обед, после которого мы все проследовали в гостиную, чтобы насладиться небольшим домашним концертом, который организовала Лаура и который продолжался с семи до восьми с минутами. Надо сказать, Лаура мастерица по части организации вечерних воскресных концертов для пациентов и гостей. Вчера вечером, к примеру, у нас играл струнный квартет из студентов консерватории. Лаура может сообщить вам все детали этого мероприятия. Если мне не изменяет память, на концерте присутствовали человек тридцать или даже больше.

— Но мистера Петроу среди них не было?

— Не было. Я не видел его вчера в течение всего дня и не имею ни малейшего представления о том, что он делал и куда ходил.

— Продолжайте.

От злости он сжал губы в нитку.

— Мы с женой вместе вернулись в коттедж около девяти часов. Лаура приняла ванну и в десять вечера легла спать. Вскоре после этого я тоже отправился в постель.

— У вас с женой общая спальня? — Кэти видела, как при этих ее словах дернулась голова Гордона. Какое-то время она думала, что не получит ответа на свой вопрос, но потом услышала:

— На самом деле мы спим в разных комнатах. Но если вы на этом основании собираетесь выдвинуть предположение, что я среди ночи поднялся с постели и вышел…

— Просто мне нужна ясность. Так вы, значит… не выходили среди ночи из дома?

— Нет, сержант, не выходил. Ну а теперь… — Он посмотрел на часы. — Теперь я, с вашего разрешения, поработаю. Сегодняшние события здорово отвлекли меня отдел…

— Вот и отлично, — с энтузиазмом отозвалась Кэти, поднимаясь на ноги. — Я с удовольствием перемолвлюсь словом с вашей супругой, если она, конечно, в пределах досягаемости.

Бимиш-Невилл поднял трубку и набрал номер.

— Она у себя в офисе. Обещала за вами зайти.

— Благодарю. И еще одно, доктор. Почему в храме, как вы думаете? Странное все-таки место выбрал Петроу, особенно если учесть, что стояла глухая ночь…

— Да. — Бимиш-Невилл заколебался и снова опустил глаза в свой ежедневник. — Да, это… странно. И я не нахожу этому объяснения. Признаться, я считаю этот храм весьма зловещим местом. Мы практически им не пользуемся.

— Он что, был построен поклонником идей нацизма?

— Что такое? А-а-а! Вы имеете в виду решетки с орнаментом в виде свастики… Нет, здание было построено еще до того, как нацисты избрали себе эту символику. У свастики древняя история, а само это слово пришло к нам из санскрита. Когда храм построили, этот изломанный крест символизировал нечто совсем другое — а именно: целостность вселенной.

В это время в комнату вошла Лаура Бимиш-Невилл. Она окинула быстрым неулыбчивым взглядом Кэти и Гордона и коротким энергичным движением пожала им руки.

— Я отведу вас к себе в офис, чтобы Стефан смог наконец заняться своими делами, — сказала она. Кэти заметила обозначившуюся на мгновение у нее между бровей глубокую морщину и проследила за ее взглядом. Женщина смотрела на мужа, который, снова опустившись в кресло, сосредоточенно созерцал ежедневник.

— Ты уже ходил на ленч, дорогой?

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы ответить.

— Нет… нет еще. Так и не собрался. Из-за всех этих утренних потрясений.

— Я скажу, чтобы тебе принесли поесть с кухни. — Она повернулась к Кэти: — Пойдемте.

С этими словами она вышла из комнаты, уведя с собой Кэти и Гордона.

Ее офис находился в полуподвале. Спустившись по лестнице, молодые люди зашагали вслед за ней по выложенному каменными плитами сводчатому коридору мимо процедурных кабинетов, комнат для коллективной терапии и офисов, размещавшихся между поддерживавшими своды мощными каменными опорами. Подойдя к двери с вмонтированной в нее смотровой стеклянной панелью, она отперла ее и впустила их в свой кабинет, где находились металлический стол и стулья с металлическими сиденьями и ножками. На столе стояли телефон и видеосистема. У стены помещалась смотровая кушетка, а в противоположной от нее стороне выстроились в ряд металлические конторские шкафы с файлами. Над стулом хозяйки кабинета виднелось полукруглое оконце, прорезанное в толстой стене и напоминавшее амбразуру. Висевший под каменными сводами потолка плафон с флуоресцентными трубками заливал помещение неуютным холодным светом.

Поначалу Кэти показалось, что общаться с Лаурой, говорившей коротко и по делу, будет легче, нежели с Бимиш-Невиллом.

— Мой муж слишком много работает. — У Лауры были правильные черты лица, длинная шея, гордая осанка и светлые волосы, стянутые в аккуратный хвост на затылке. Она была моложе мужа минимум лет на десять. Ее светлые, с удлиненным разрезом глаза, лишенные нормального человеческого тепла, от утомления казались тусклыми. — И все эти потрясения ему ни к чему.

— Что, трагедия произошла в особенно трудное доя клиники время? — спросила Кэти, стараясь говорить с сочувствием в голосе, хотя ее поражало очевидное равнодушие, которое Лаура демонстрировала по отношению к смерти Петроу.

— У нас всегда трудные времена.

— Я просто интересуюсь, не находился ли Петроу перед смертью в состоянии длительного переутомления.

Лаура сощурила глаза.

— Обычно в конце лета нас всех посещает чувство, что мы малость вымотались. К примеру, в этом году никому из нас так и не удалось вырваться в отпуск.

— Скажите, каковы ваши обязанности в клинике, миссис Бимиш-Невилл?

— Я отвечаю за выполнение лечебных процедур. Стефан назначает курс терапии для каждого пациента, я же составляю индивидуальное расписание лечебных мероприятий, увязываю его с общим расписанием и слежу за тем, чтобы оно соблюдалось. Кроме того, я осуществляю общий контроль за ходом процедур и тому подобными вещами. Как-никак я проработала пятнадцать лет медицинской сестрой.

— Из этого следует, что вы хорошо знали Алекса Петроу?

— Разумеется.

— Как вы в целом его оцениваете?

— Не очень высоко. Он умел производить впечатление, но ему всегда не хватало основательности. Имел тенденцию терять интерес к делу, когда речь заходила о трудных случаях. Предпочитал спихивать их другим. При этом он пользовался у некоторых пациентов большой популярностью.

— У мужчин или женщин?

Она пожала плечами:

— И у тех, и у других.

— Кто-нибудь из них оказывал ему особое предпочтение?

— Особое предпочтение? Я говорю лишь о том, что кое-кому из пациентов нравилась его… хм… скажем так, манера общения. Но не более того. Он и в самом деле обладал даром привлекать к себе сердца, относился к людям с сочувствием. Но ничего сверх этого за ним не замечалось.

— А обслуживающий персонал? У него были близкие друзья среди сотрудников? Он с кем-нибудь из них тесно общался?

— Ничего об этом не знаю. Скажем так: слухи о слишком тесных дружеских отношениях между ним и другими сотрудниками до меня не доходили.

— Когда вы в последний раз его видели?

— Не вчера. Это было в субботу днем. Он занимался в гимнастическом зале дальше по коридору. Я пришла в свой офис поработать и видела, как к нему в зал заходили пациенты.

— Вы с ним разговаривали?

— Перемолвилась несколькими словами.

— Вы знаете, что он делал в воскресенье вечером?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет. Уж извините.

— Вы не замечали у него признаков депрессивного состояния?

— Нет. Ничего подобного я у него не замечала.

Потом миссис Бимиш-Невилл рассказала о том, как пропела воскресенье, подтвердив своим рассказом отчет своего мужа. Она, кроме того, сообщила, что когда он во второй половине дня отправился в свой офис, она также выходила излома около пяти или пяти пятнадцати, чтобы подготовить все необходимое для концерта в гостиной клиники. Она вошла в главное здание через полуподвал, но когда проходила по коридору нижнего этажа, дверь в гимнастический зал, где Лонг ранее находился в компании Петроу, была заперта и она ни того ни другого не видела.

Кэти попросила показать ей гимнастический зал. Лаура повела ее с Гордоном дальше по сводчатому коридору; в скором времени они остановились перед дверью в каменной нише. Дверь оказалась заперта. Лаура достала из кармана белого халата ключ, отперла замок и провела их в помещение, где пахло сыростью, настоянной на застарелых запахах кожаных матов, талька и пота.

— Алекс оборудовал это помещение собственными руками. — Лаура Бимиш-Невилл зажгла свет. В гимнастическом зале были такие же низкие сводчатые потолки, что и в коридоре. Здесь находились штанги с набором весов, различные тренажеры, разбросанные по полу маты. В углу под потолком крепилась решетка, закрывавшая вытяжное вентиляционное отверстие, окна в стенах отсутствовали.

— Вас беспокоит то обстоятельство, что он не оставил прощального письма, не так ли? — неожиданно произнесла миссис Бимиш-Невилл. — Но известно, что самоубийцы далеко не всегда оставляют подобные записки.

Впервые за время их знакомства Кэти почувствовала, что эта женщина пытается завязать с ней серьезный разговор, а не просто стремится от нее отделаться.

— Да, — согласилась она. — Но мы до сих пор не нашли ни одного человека, которому хотя бы на минуту пришла в голову мысль, что Алекс находился в состоянии депрессии.

— В конце концов, мог иметь место обыкновенный несчастный случай.

— Что позволяет вам выдвинуть подобное предположение?

— Бросьте, сержант… — Лаура посмотрела на нее в упор. — И вы, и я сталкивались по работе с весьма странными вещами. Не отрицайте, случайные повешения бывают. Кто знает, может быть, такого рода эксперименты с веревкой были для него источником дополнительного адреналина или нездорового возбуждения.

Из коридора до них донеслись приглушенные звуки голосов: настало время дневных процедур, и пациенты возвращались в полуподвал.

— Значит, вы, зная его, считаете подобное возможным?

— Да, — сказала Лаура, отворачиваясь. — Думаю, что такое вполне возможно.

Она направилась было к выходу, но тут дверь словно сама собой неожиданно распахнулась, и в дверном проеме возник Джеффри Парсонс с пылавшим от волнения лицом. Он увидел ее и затараторил как автомат:

— Лаура! Что ты здесь делаешь? Я думал, мы… — Тут он заметил стоявших в глубине помещения Кэти и Гордона, которые с удивлением на него смотрели. — Ох… извините. — Он заморгал. — Извините… Я не знал, Лаура, что ты занимаешься гостями. Увидимся позже. — Он повернулся и выскочил из комнаты. Лаура Бимиш-Невилл одарила Кэти виноватой улыбкой. — Мы все сейчас здесь немного того, — сказала она. — То, что случилось, так ужасно…


Бен Бромли вышел из-за стола, чтобы пожать Кейт руку. Взгляд у него был острый, пронизывающий.

— Когда мне сказали, что здесь всем заправляет леди, я вдруг подумал, что никогда не видел детектива-женщину, так сказать, во плоти. Я в том смысле, что не по телеку.

— Будем надеяться, что я вас не разочарую, — сухо ответила Кэти.

— О нет. Я в этом просто уверен. Говорят, вы вызвали настоящий переполох в высшем эшелоне нашего руководства. О пациентах я уже не говорю. — Он ухмыльнулся, блеснув глазами.

— Это правда?

— Все, больше никаких досужих разговоров. Я дал себе слово необдуманных заявлений не делать. Проходите и садитесь. Думаю, как-нибудь разместимся. Хотя, как вы сами можете видеть, помещение несколько захламлено.

Комната была по размерам не больше кладовки, каковой, сказать по правде, в прежние времена и являлась. Кроме того, здесь на всех свободных поверхностях, включая сиденья стульев, лежали пачки компьютерных распечаток, каких-то брошюр и других бумаг.

— Вы ведь из Йоркшира, не так ли? — спросила Кэти.

— Из Ланкашира — из Бултона, — ответил он.

Она кивнула.

— Хотя мои детство и юность частично прошли в Шеффилде, я так и не научилась различать акцент.

— Я увидел свет в окошке несколько лет назад. Компания, на которую я работал предыдущие пятнадцать лет и которая занималась изготовлением оконных рам, двинулась наконец по пути, характерному для половины предприятий северной Англии — то есть по пути разорения. Точнее, она была задавлена южанами. На ее счета был наложен арест, а производство закрыто. Тогда я и подумал, что коли мы не в силах победить южан, то можем по крайней мере к ним присоединиться. Если разобраться, мне тогда дико повезло. Сэр Питер Мейплз, председатель конгломерата, который на нас наехал, завел себе хобби, — Бромли обвел глазами свою комнатушку — это местечко. Он-то и спас его от судьбы, худшей, чем ликвидация, и подыскивал подходящего бизнес-менеджера. Ну так вот: этот менеджер — я.

Разговаривая, он ухитрился освободить от бумаг два стула для Кэти и Гордона, после чего все они уселись.

— Надеюсь, от чашки кофе вы не откажетесь? — спросил Бромли.

Кэти заколебалась.

— Нет, нет! — Бромли помахал рукой. — Только не подумайте, что я собираюсь предложить вам ту невообразимую бурду без кофеина, которую здесь называют кофе. — Он полез в ящик стола и с победной улыбкой извлек оттуда жестянку с молотым кофе. — Вот, итальянский, просто сногсшибательный. Ну, что вы на это скажете?

— Признаться, — сказала с глубоким вздохом Кэти, — это наиболее вдохновляющие слова, которые мне за все это время довелось здесь услышать.

— Слушайте ее, люди, слушайте… — пробормотал себе под нос Бромли.

У Бена Бромли в углу под вешалкой стояли чайник, кофеварка и кружки. Пока он, присев ка корточки, занимался приготовлением кофе, Кэти продолжала говорить:

— Я и не догадывалась, что клиника принадлежит не доктору Бимиш-Невиллу. Предполагала, что…

— Она и принадлежала ему. Когда-то. Он купил это поместье в семидесятых. Глазное здание, знаете ли, малость развалилось, так что ему пришлось приложить немало усилий, чтобы довести его до нынешнего блестящего состояния. — Бромли не без изящества обвел рукой свой убогий, захламленный кабинет.

— Должно быть, у него были деньги…

Бромли поднял на нее глаза и подмигнул.

— Не у него, детка, у его жены. За каждым великим человеком обычно стоит богатая жена с толстой чековой книжкой.

— Кажется, я начинаю понимать… Потом, значит, чековая книжка резко похудела, не так ли?

— Наш великий доктор — человек, бесспорно, выдающийся. Он обучался акупунктуре на Тибете, или в Тимбукту, или еще где-то за морями, создал в своем воображении картину некоего холистического центра, но в этих четырех стенах проконтролировать утечку средств не сумел. И вот, — Бромли распрямился, поставил кофеварку на стол и стал ложечкой засыпать кофе в фильтр, — когда дела у него пошли наперекосяк, ему удалось заинтересовать нескольких влиятельных пациентов своей идеей создания благотворительного фонда, который бы способствовал снятию с клиники финансовых обязательств и позволил ей функционировать в качестве датируемой неприбыльной организации. Эти пациенты, в свою очередь, сумели заинтересовать сэра Питера, который и взял это дело в свои руки… Зачем я все это вам рассказываю? — Он насмешливо посмотрел на Кэти. — А почему бы и нет? У нас об этом знают все. Сомневаюсь, что это сильно вам поможет, учитывая то, зачем вы к нам приехали, но все же… Кстати, зачем вы к нам приехали? Я, конечно, наслышан о том, что произошло с нашим Адонисом — этим беднягой греком, но разве это причина, чтобы затевать уголовное расследование? Или за этим кроется что-то такое, о чем я еще не слышал?

— В случае внезапной смерти мы всегда проводим расследование. На всякий случай.

— Не будьте бякой, деточка! Я поставил вас в известность о положении вещей, сварил вам кофе — кстати, вам нравится мой кофе? — а вы решили играть со мной в молчанку, так, что ли? Наверняка у вас есть что мне рассказать. Пикантные факты имеются? В этом доме, где все живут слухами, даже один такой фактик дорогого стоит! Да я мог бы своими рассказами покорить сердца половины здешних женщин, если бы вы сообщили мне хоть что-нибудь пикантное. Шучу, конечно! Я женат и счастлив в семейной жизни, И вовсе не такой озабоченный, каким представляюсь. Я человек тихий. Здесь все тихие.

Бромли был розовощекий лысеющий мужчина сорока с небольшим лет, низенький и полный. Его короткий квадратный торс наводил на мысль о длинной веренице недоедавших и занимавшихся тяжелым физическим трудом предков, и более обильный рацион последних десятилетий никак его облика не облагородил. Предположение о том, что этот толстячок, сидя за своим конторским столом, мечтает в рабочее время о завоевании сердец местных красавиц, вызвало у Кэти улыбку.

— Ну, одну вещь я нам сказать все-таки могу, — сказала Кэти. — Кажется, никто здесь не имеет ни малейшего представления о том, что могло заставить его совершить самоубийство. Такое впечатление, что оно явилось для всех полной неожиданностью. В таких случаях мы всегда стремимся узнать о покойном побольше.

— Хотите выяснить всю его подноготную, не так ли?

Кэти одарила его настороженным взглядом. Он ответил ей широкой улыбкой самого невинного свойства.

— Почему Адонис? — спросила она.

— А как еще прикажете называть этого юного красавца грека? Полагаю, он и погиб, как Адонис, охотясь на кабанов. Здесь, уверяю вас, полно старых хряков, на которых можно поохотиться.

— Вы, значит, предполагаете, что мистер Петроу каким-то образом использовал в своих интересах определенные наклонности некоторых здешних пациентов?

— Боже сохрани! — Он в притворном отчаянии всплеснул руками. — Похоже, классические аналогии опять завели меня в болото. В любом случае область межличностных отношений в этом бизнесе не моя епархия. Я свожу баланс и занимаюсь финансовой отчетностью.

— Но вы, должна вам заметить, созерцаете окружающее весьма проницательным взглядом. Что, скажите, навело вас на мысль о гомосексуальности мистера Петроу?

— Неужели я так и сказал? Быть не может! Я никогда не был полностью уверен в том, что он гей. У меня просто сложилось такое впечатление, а впечатление, сами знаете, вещь обманчивая, зыбкая.

— Но что именно создало у вас подобное впечатление?

На этот раз Бромли высказался более туманно:

— О… ну, его внешность, манеры…

— А что вы можете сказать о его поведении, об отношении к пациентам?

Бромли опять лучезарно ей улыбнулся:

— Я, офицер, ничего конкретно не знаю.

— Расскажите в таком случае о своей финансовой отчетности. Как поживает баланс с тех пор, как этим местом завладел сэр Питер?

— Отлично поживает, могу вас уверить. Оказывается, многие люди хотят получить то, что предлагает наш добрый директор. У меня есть копия нашего последнего годового финансового отчета, так что можете на него взглянуть, если хотите.

— Да, пожалуйста.

Он вытащил из-под стопки бумаг какую-то брошюру и протянул Кэти. Пока она ее пролистывала, Бромли повернулся к Гордону:

— Уж коли у нас зашел разговор о том, что ниже пояса, то вспоминается такой анекдот. Приходит страдающий от геморроя парень к натуропату и говорит: «Помогите ради Бога, доктор. Я умираю от боли». Натуропат советует ему взять пакетик со спитым чаем и поставить в задний проход. Через неделю врач встречает этого парня и спрашивает: «Ну, как вы теперь себя чувствуете?» Парень отвечает: «Знаете, доктор, заднего прохода у нас в доме нет, поэтому я поставил его в задней аллее. Но это ни черта мне не помогло. С равным успехом я мог бы засунуть его себе в задницу!»

Гордон хихикнул. Ободренный Бромли посмотрел на Кэти, которая все еще просматривала брошюру. Великолепие презентации поражало, особенно по контрасту с довольно-таки спартанской обстановкой клиники. Вызвали удивление и цифры годового оборота.

Бромли наклонился поближе к Гордону и продолжал говорить:

— Дальше — больше. Этот парень использует чайный пакетик в полном соответствии с инструкцией, но это тоже мало помогает, и геморрой продолжает его беспокоить. Поэтому он идет к другому представителю альтернативной медицины и говорит: «Вы можете мне помочь?» Натуропат отвечает: «Спусти штаны и нагнись. Я посмотрю». Парень делает, как ему сказано, и через минуту спрашивает: «Ну, что вы видите?» Натуропат отвечает: «Вижу, что ждет тебя дальняя дорога и встреча с высокий черноволосой незнакомкой».

Гордон не «въехал».

— Он предсказывал ему будущее, — объяснил Бромли. — По расположению чайных листочков…

— Мистер Бромли, быть может, вы расскажете нам о том, что делали вчера? — прерывая его, сказала Кэти. — Мы пытаемся установить, где находились здешние обитатели в течение воскресного дня.

— Ну, это легко, — ответил Бромли. — Весь вчерашний день я провел дома с семьей. По собственной воле я по уик-эндам в большой дом не хожу. Я, возможно, и смахиваю на шута, но не псих, это точно.


Команды интервьюеров закончили работу около шести, и Кэти в скором времени после этого вернулась в штаб-квартиру полиции графства, прихватив с собой листочки с рапортами. Потом она провела пару часов в офисе, просматривая их и делая заметки. Сидела бы и дальше, но почувствовала, что начинает отключаться, и решила, что ей срочно надо что-нибудь съесть, хотя аппетита и не было. Она спустилась в полуподвал, где находилась столовая, отметив про себя, что здание почти совсем опустело. В столовой тоже никого не было, за исключением трех незнакомых ей полицейских, склонившихся над подносами, уставленными тарелками и бутылочками с соусами.

Кэти, опустив голову, вяло ковырялась вилкой в тарелке с рыбой и жареным картофелем, когда кто-то сел за ее столик. Она подняла голову, увидела Таннера и почувствовала, как у нее спазмом перехватило желудок.

— Добрый вечер, Кэти, — тихо сказал он, впервые за все время их совместной службы назвав ее по имени.

— Добрый вечер, сэр. — Она положила вилку, готовая выслушать от него неприятные вещи.

— Ешьте, не обращайте на меня внимания. — Он наклонился к ней так близко, что его лицо оказалось на расстоянии фута, подцепил с ее тарелки ломтик жареного картофеля и отправил себе в рот. — Не возражаете? Я, между прочим, тоже до сих пор ничего не ел.

— Угощайтесь. Не так-то уж я голодна.

— Надо есть, Кэти. И вообще заботиться о себе. Никто, кроме вас самой, о вас не позаботится.

— Так точно, сэр.

— Слышал, сегодня у вас было столкновение с заместителем главного констебля…

— Между нами возникло небольшое недопонимание, сэр. Но я думала, что инцидент исчерпан…

Таннер помахал рукой — дескать, пустяки все это, — после чего взял с ее тарелки еще один ломтик картошки.

— Этот парень — законченный канцелярист. Предпочитает бумажки конкретному живому делу. Мистер Лонг любит читать рапорты, но я не слышал, чтобы он за всю свою карьеру лично расследовал хотя бы одно преступление.

— Неужели такое возможно? — Кэти вспомнился купальный халат Лонга с монограммой, капризные интонации в голосе. Голос Таннера, напротив, звучал твердо. В нем чувствовалась уверенность опытного, знающего себе цену человека. «Что, в конце концов, происходит? — задалась она вопросом. — Почему Таннер мне все это рассказывает? Уж не выпил ли он? — подумала она, хотя запаха спиртного и не почувствовала. — Возможно, впрочем, что он просто устал — как и я сама».

— Какое у вас сложилось впечатление о докторе Бимиш-Невилле? — спросил он, жуя картошку.

— Вы знаете его?

Таннер, не отвечая, смотрел на нее с застывшим выражением лица.

— Он сказал мне, что я ем всякую дрянь и что это дурно сказывается на моей коже.

— По-моему, у вас хорошая кожа.

Она ощутила на себе его мужской взгляд.

Кэти подняла голову, и их глаза встретились. Через некоторое время в уголках его глаз стали собираться крохотные морщинки — намек на улыбку. Протянув руку, он взял у нее с тарелки еще один ломтик жареной картошки.

— Похоже, мне придется купить вторую порцию чипсов, — сказал он.

— Сразу видно, что вы знаете, как ублажить девушку, — сказала Кэти и тут же пожалела о своих словах. Если разобраться, это была довольно глупая ремарка, вызванная усталостью и еще, пожалуй, облегчением, которое она испытала, поняв, что выволочка сегодня отменяется.

Его рот — твердая линия сжатых между собой губ — едва заметно раздвинулся. Определенно это была улыбка. Потом он поднялся с места и ушел. Кэти с облегчением вздохнула и направилась к прилавку, чтобы взять еще одну чашку чаю.

6

Кэти и Белли сидели за теннисным столом и обсуждали достигнутый системным аналитиком прогресс. Другие интервьюеры стояли у высоких окон в ожидании начала утреннего терапевтического сеанса.

— Я бы предпочла остаться с ребятами из компьютерного отдела штаб-квартиры. Почему бы тебе, Кэти, не пересылать мне факсом записи интервью по мере их появления?

В отдалении Кэти различила голос Гордона.

— Он и спрашивает: «Ну, что вы видите?» А натуропат отвечает: «Вижу, что ждет тебя дальняя дорога и встреча с высокой черноволосой незнакомкой».

Кое-кто засмеялся, но общего веселья не последовало.

— А это обеспечит тайну информации? — спросила Кэти.

— Разумеется. Посылай рапорты прямиком на факс моего офиса. Вот номер. И обязательно поставь на это дело своего человека — не доверяй пересылку местным клеркам.

Затем зарокотал мужской голос — более глубокий и звучный, чем у Гордона.

— …и отвозит, значит, своего папашу в дом для престарелых. Утром старикан просыпается и замечает, что у него эрекция. Тут в комнату входит медсестра, чтобы дать ему таблетки, видит это, садится на него сверху и ублажает его.

Кэти сказала:

— Хорошо, Белли. Давай сделаем, как ты предлагаешь. Так или иначе, но это дело надо правильно поставить. Хотя бы с сегодняшнего утра.

— …среди ночи он поднимается с постели и идет по коридору в туалет, чтобы отлить. Неожиданно в туалет входит санитар, бросается на него, валит на пол и начинает насиловать. На следующее утро старикан звонит своему сыну. «Забери меня отсюда», — просит он и рассказывает о том, что с ним произошло. Сын призывает его к терпению. «Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь. Такова жизнь, папа», — говорит сын. «Это все, конечно, очень хорошо, — вопит старикан, — но эрекция бывает у меня раз в год, а в туалет я хожу по три раза за ночь!»

Этот рассказ сопровождал дружный громкий смех.

Кэти застонала.

— Желаю удачи. — Белли одарила ее улыбкой и направилась к двери.

В кулуарный разговор вступил еще один мужской голос:

— А вот история о том, как две медсестры…

— Хватит болтать, — обратилась Кэти к группе стоявших у окна офицеров. — Тащите свои стулья сюда.

Полицейские нехотя вняли ее словам, прервали общение и через некоторое время собрались вокруг нее. Кэти приступила к разговору о задачах, которые перед ними стояли.

— Вчера я просмотрела большую часть составленных вами рапортов об интервью. К сожалению, из них мало что можно почерпнуть. Все свидетели ужасно вежливые. О Петроу говорят только то, что он был «очень милый» и что его смерть всех «шокировала». Директор, по их словам, просто «душка», а клиника — «великолепная». Так дело не пойдет. Я хочу, чтобы вы вернулись мыслями к тем людям, которых вчера интервьюировали, и задались вопросом, кто из них знает больше прочих и может рассказать нам правду о том, что в действительности здесь происходит. Если выяснится, что такие люди все-таки есть, я могу сегодня же вызвать их для повторного интервью.

На короткое время все погрузились в размышления; потом один из офицеров сказал:

— Я беседовал с миссис Мартой Прайс, сержант. Она — одна из здешних пациенток, вдова, ей за семьдесят. Насколько я понимаю, она практически здесь живет, приезжает сюда на протяжении многих лет. У меня сложилось впечатление, что она хорошо знает, кто куда здесь ходит, когда приходит и что на уме у обслуживающего персонала. Можно попытаться копнуть ее.

— О’кей. Кого-нибудь еще назвать можете? Помнится, когда я сюда в первый раз вошла, то встретила у конторки женщину, которая жаловалась на здешние порядки. Кажется, ее фамилия Кокрейн. Мне представляется, что она окажется менее скрытной, чем другие.

— Точно. Дорис Кокрейн. Я ее интервьюировал. Но ничего не смог из нее вытянуть.

Кэти взглянула на здоровенного детектива, представила себе, как он нависал горой над миссис Кокрейн, и подумала, что знает, почему у них не получилось разговора.

— Что вы можете сказать об обслуживающем персонале?

— А почему бы вам не заняться Рози Дугган? Она тоже физиотерапевт, как и Петроу, и, похоже, хорошо его знает. Кроме того, она помолвлена с управляющим поместья — тем самым парнем, который нашел тело.

— Очень хорошо. Буду иметь ее в виду. А вы помните: если встретите сегодня людей, которые, по вашему мнению, знают больше, чем говорят, то когда закончите с ними, переадресуйте их Гордону. И Бога ради, постарайтесь, чтобы они сказали, что на самом деле обо всем этом думают.


— Конечно, мы все стремимся говорить о покойниках только хорошее, миссис Прайс. — С помощью Бена Бромли Гордону удалось раздобыть для Кэти отдельную комнату для проведения интервью. Небольшие размеры помещения придавали такого рода беседам интимный характер, что как нельзя лучше отвечало ее намерениям. — Тем не менее для нас чрезвычайно важно воссоздать портрет мистера Петроу, который бы максимально соответствовал действительности. В конце концов, безгрешных людей не существует, и мы должны иметь всеобъемлющее представление не только о его достоинствах, но и о недостатках.

Миссис Прайс делиться с Кэти информацией не торопилась. Положительные изменения в манере проведения интервью были для нее очевидны, и она, похоже, стремилась использовать это в своих интересах. Чинно сложив на коленях руки, она одарила Кэти глубокомысленным взором. Та машинально отметила про себя, что средние фаланги пальцев у нее изуродованы артритом.

— Это какие же его недостатки вы имеете в виду, офицер?

— Я бы хотела, чтобы вы мне об этом рассказали. У меня сложилось впечатление, что за те несколько месяцев, которые вы в общей сложности здесь провели, вам удалось неплохо его узнать. Как, впрочем, и других сотрудников клиники.

— Это правда, — согласилась пожилая леди. — За последние годы я провела в этих стенах больше времени, нежели кто-либо еще, — за исключением обслуживающего персонала, конечно. По причине того, что мое заболевание развивается, — она посмотрела на свою палку, висевшую на спинке стула, — я пришла к выводу, что мне гораздо комфортнее находиться здесь. Не говоря уже о лечении, мне нравится компания постоянных пациентов клиники, а также здешний обслуживающий персонал. Полагаю, что я и вправду неплохо узнала всех этих людей. Но, как говаривал мой покойный супруг, у меня есть склонность подмечать в людях только хорошее. Поэтому, должно быть, они ко мне и тянутся. И мне бы не хотелось, чтобы люди думали, будто я не прочь за их спиной посудачить об их недостатках. — Она с неодобрением посмотрела на Кэти, как если бы ее вопросам недоставало такта и хорошего вкуса.

— Вы правы. «Недостатки» — не совсем то слово, которое следует здесь использовать. В сущности, мы пытаемся выяснить и понять, что именно в частной жизни мистера Петроу, в его отношениях с людьми могло оказать на него давление, вызвать у него стресс, депрессию и даже заставить его лишить себя жизни.

— Конечно, я думала об этом — как вы, наверное, догадываетесь. Пыталась вспомнить, в каком состоянии ума находился бедный мальчик в течение последней недели или двух. Проблема в том, что он казался абсолютно довольным жизнью. Все время улыбался. Он, знаете ли, имел обыкновение шутить со своими пациентами. Был, как любят говорить американцы, «легким человеком» — в его внешности и повадках никогда не чувствовалось напряжения. Зуав — вот как я его называла. Да, зуав. Не думаю, чтобы в последнее время он вел себя как-то по-другому.

— В таком случае то, что с ним случилось, представляется просто какой-то неразрешимой загадкой.

— Да уж… — Она, похоже, призадумалась. Кэти терпеливо ждала, когда она подберет слова, чтобы облечь в них свою мысль.

— В таком случае мне приходит в голову только одно… Это никак не связано с клиникой и с людьми, которые здесь обитают. У него были знакомые и вне клиники. Так что если у него и имелись какие-либо проблемы, то… возможно, их источник находился за ее пределами.

— Что вы знаете о его знакомствах за пределами клиники?

Она нахмурилась:

— Ничего конкретно. Просто мне вспоминается одно утро, время первого терапевтического сеанса дня. Он выглядел тогда очень усталым. Я еще пошутила: сказала, что он выглядит так, как если бы всю мочь жег свечу своей жизни с обоих концов. А он рассмеялся и сказал, что так и есть, он и впрямь весело проводил время со своими друзьями в Уэст-Энде. Я очень хорошо помню, какое у него тогда было выражение лица. Казалось, он гордился этим, словно для него все это внове.

— Как бы думаете, он проводил тогда время со своими лондонскими друзьями? Или просто ездил на ночь в Уэст-Энд с какой-нибудь местной компанией?

— Честно говоря, не знаю… Полагаю, что вы можете толковать его слова и так, и эдак.


Дорис Кокрейн оказалась еще более скрытной, чем миссис Прайс. Пытаясь ее разговорить, Кэти подумала, что детектив, который беседовал с этой женщиной раньше, нисколько не виноват в том, что первое интервью пошло насмарку. Хрупкая Дорис, в обличье которой угадывалось что-то птичье, сидела на краешке стула прямо, словно проглотив палку, нервно поглядывала на Кэти и, отвечая на ее вопросы, старалась говорить как можно меньше.

— Если вы помните, миссис Кокрейн, мы с вами вчера встречались. Когда я вошла в холл, вы стояли у конторки приемного отделения.

Дорис промолчала.

— Неужели не помните? Вы еще пытались договориться с местной сотрудницей о том, чтобы она позволила вам уехать из клиники до окончания курса. Я стояла рядом, так что просто не могла не слышать этого разговора. Ну так как — вам удалось уговорить эту девушку отпустить вас пораньше?

Она скорее инстинктивно, нежели сознательно покачала головой.

— Очень жаль. Совершенно очевидно, что вам в этой клинике не больно-то нравится.

Пожилая женщина свела брови на переносице:

— У меня все нормально, не беспокойтесь.

— Вот как? А мне как раз хотелось узнать, что именно вам здесь не нравится.

— Я же сказала. У меня все хорошо.

— Уж не связано ли это как-то с мистером Петроу?

— Нет!

— Насколько я понимаю, он был вам по душе. По моим сведениям, вы обращались к нему куда чаще, нежели к физиотерапевтам-женщинам.

— Замолчите, прошу вас. Я не хочу говорить об этом.

— Почему нет? В чем дело, Дорис? Я могу называть вас Дорис? Кстати, меня зовут Кейт.

Как бы она ее ни называла, это мало что могло изменить. Губы у женщины были сжаты с такой силой, что казалось, будто они получили инструкцию выпускать наружу как можно меньше слов.

— Но несмотря на все ваши просьбы, вам во вторую неделю пребывания определили другого физиотерапевта. Вы из-за этого на них взъелись, да?

— Нет, нет и нет! — горячо возразила она. — Мое намерение отсюда уехать никак с этим не связано. И перестаньте задавать мне об этом вопросы, прошу вас!

— Хорошо, Дорис, — вздохнула Кейт. Старуха определенно находилась в состоянии стресса. — Я вас больше не задерживаю. Но если вы все-таки надумаете что-нибудь нам рассказать, свяжитесь со мной, ладно?

Маленькая женщина поднялась с места и направилась к выходу. Остановившись у двери, она посмотрела через плечо на Кэти.

— Доктор Бимиш-Невилл… — начала было она, но потом замолчала.

— Слушаю вас. И что же доктор Бимиш-Невилл?

— Доктору Бимиш-Невиллу не понравится, что вы изводите меня своими расспросами…


К счастью, беседовать с Рози Дугган оказалось одним удовольствием. Она была всего на год или два моложе Кэти и казалась искренней и открытой женщиной, демонстрировавшей неподдельный интерес ко всему, что происходило в клинике. Вспоминая отнюдь не вдохновляющий образ человека, который обнаружил тело Петроу, Кэти подумала, что контраст между этими двумя людьми, которые готовились связать себя узами брака, просто разительный. Мисс Дугган излучала здоровье и энергию, ее лицо было подвижным и выразительным, а темные глаза задорно поблескивали.

— Меня вызывают для дачи показаний во второй раз. Уж не означает ли это, что меня в чем-то подозревают? — ухмыльнулась она. — Меня и Дорис Кокрейн. — Тут она закатила к потолку глаза.

После такого вступления Кэти сразу почувствовала себя лучше.

— К Дорис не так-то просто найти подход, не правда ли?

— Боюсь, у бедняжки Дорис просто не все дома. Я бы на вашем месте на ее счет особенно не беспокоилась. — Рози говорила с сильным ольстерским акцентом, более грубым и, если так можно выразиться, более урбанистическим, нежели южноирландский. При этом ее акцент не резал слух, а звучавшая в голосе молодой женщины теплота придавала ему даже некоторую приятность.

— Я хочу лично переговорить с максимально возможным числом людей, которые знали Алекса Петроу, — сказала Кэти.

— Не представляю, что в таком случае могла вам рассказать Дорис. Ведь она совсем не знала Алекса.

— Возможно, я допустила ошибку, вызвав ее вторично, — сказала Кэти. — Но вы-то просто обязаны его знать. Ведь вы вместе работали, не так ли?

— Да, работали. — Темные глаза Рози неожиданно наполнились слезами. Она вынула из кармана халата бумажный платочек и на секунду прижала его к глазам. — Извините. Я и вчера по нему плакала. Самую малость. Все это было так неожиданно — прямо как гром среди ясного неба… Нужно какое-то время, чтобы свыкнуться с тем… с тем, что его уже нет среди нас.

— Он вам нравился…

— Конечно. Он был такой милый. Его нельзя было не любить.

— Кое-кто считает, что он не слишком прилежно относился к своей работе. Для вас это представляло проблему?

— Кажется, я догадываюсь, кто мог вам об этом сказать. Снежная Королева — вот кто. Да, он, случалось, оставлял решение той или иной проблемы другим, но подразумевалось, что это дело добровольное. За это на него нельзя было сердиться.

— У него имелись здесь близкие друзья?

— Не сказала бы. Он любил компании. Но в Лондоне друзья у него были. Он, правда, встречался здесь с одной девушкой с кухни — в самом начале, когда сюда приехал. Но долго это не продлилось.

— Эта девушка все еще здесь работает?

— Нет. Месяц назад уволилась. Говорят, уехала куда-то на север.

— Расскажите мне в таком случае о его лондонских друзьях.

— По большому счету, я ничего о них не знаю. И никогда ни с кем из них не встречалась. У меня сложилось впечатление, что все они греки. Время от времени он ездил в город. Но не думаю, чтобы ему составлял компанию кто-либо из наших.

— Существует мнение, что он был геем.

— Нет, это невозможно! — Казалось, она была шокирована услышанным, но быстро пришла в себя и даже рассмеялась. — Но кто мог вам сказать такую глупость? Готова спорить, это брякнула какая-нибудь старуха, которая считает, что хвостик или сережка у мужчины свидетельствуют о его гомосексуальности. Так было дело, да?

— В вашем интервью вы сказали, что видели его в последний раз в субботу вечером. Можете рассказать мне об этом поподробнее?

— Да. Мы, девушки то есть — в коттедже при клинике нас живет четверо, — в субботу вечером отправились на прогулку. Просто для того, чтобы развеяться и на пару часов сменить обстановку. Ничего особенного мы не планировали. Сели в машину Труди и поехали в паб в Кроубридже, что рядом с Эденхэмом. Когда мы приехали, то наткнулись на Алекса. Он сидел там с парнем по имени Эррол. — Она наморщила носик. — Он старше Алекса. Такой, знаете ли, унылый, невыразительный тип. Он довольно скоро ушел, а Алекс остался с нами. Мы какое-то время посидели за столиком, а потом все вместе двинулись в ночной клуб в Кроубридже, куда, как выяснилось, Алекс и раньше захаживал. Ушли оттуда после полуночи и вернулись в поместье.

— Вы точно знаете, что Алекс вернулся в тот вечер домой?

— Да… — Она заколебалась. — Уж коли ка то пошло, я возвращалась в его компании. Три другие девушки выразили желание уйти раньше, и я сказала им, чтобы они за меня не беспокоились и что Алекс подвезет меня на своем мотоцикле. Он и подвез. Мы уехали вскоре после того, как ушли девочки. Может быть, в двадцать минут или в половине первого. Я знаю: мне не следовало с ним ехать. У меня и шлема-то не было. — Она посмотрела на Кэти и виновато ей улыбнулась. — Когда мы добрались до клиники, был час ночи. Доктор Бимиш-Невилл не любит, когда обслуживающий персонал возвращается в главное здание после одиннадцати, так как поздние приходы, по его мнению, могут обеспокоить пациентов. Поэтому Алекс переночевал у нас в коттедже на диване и ушел еще до того, как кто-либо из нас проснулся. Больше я его не видела. — Ее глаза вновь стали медленно наполняться слезами.

— Значит, вы не встречались тогда с мистером Парсонсом? Ведь вы с ним обручены, не так ли?

— Дело в том, что Джеффри учится на заочных курсах по менеджменту. В последнее время ему присылали много заданий, и для прогулок у него просто не оставалось времени. Последнее задание он должен был закончить в воскресенье, чтобы успеть отправить его по почте в понедельник утром. Он не возражал против моих вылазок в город с подругами, если по причине занятости не мог поехать со мной.

— Выходит, в воскресенье вы мистера Парсонса тоже почти не видели?

— Совершенно верно. Как я уже говорила офицеру, который вчера со мной беседовал, в воскресенье мы встали позже обычного и привычная жизнь в нашем коттедже началась только после одиннадцати часов. Две девушки поехали навестить своих родителей, но Труди осталась, и мы вместе с ней и Джеффри позавтракали омлетом. Было примерно полвторого дня. Джеффри большую часть утра провел на территории поместья — прочищал возникший в системе канализации засор, поэтому заявился ко мне немного озабоченный: волновался, что не успеет выполнить к сроку присланное ему с курсов задание. Где-то после двух он ушел — заканчивать работу над заданием. Я же посвятила вторую половину дня глаженью белья и написанию писем. Джеффри заглянул в коттедж во второй раз в пять тридцать вечера и сказал, что работа над заданием, слава Богу, близится к завершению. Я пожарила ему бифштекс, он поел и около семи часов вернулся к себе дописывать работу. Мы с Труди никуда не пошли и оставшуюся часть вечера провели у телевизора.

— Скажите, Рози, у вас есть хоть какие-то мысли о том, что произошло с Алексом? Как вышло, что в воскресенье он оказался один среди ночи в храме?

Она медленно покачала головой, после чего снова потянулась за бумажным платочком. Довольно скоро, впрочем, она перестала всхлипывать, овладела собой и тихим голосом произнесла:

— Я никак не могу взять в толк, что тогда произошло. Просто теряюсь в догадках. Он был таким милым человеком. И привычки предаваться мрачным мыслям не имел. Должно быть, решение покончить с собой пришло к нему внезапно. Кто знает — вдруг он получил какое-нибудь ужасное известие из дома? От своей семьи в Греции?

— Мы пытаемся связаться с его близкими, но пока безуспешно. И все-таки: почему храм? Он когда-нибудь проявлял к нему интерес, говорил об этом?

Она покачала головой.

— Это ужасное место! И вдвойне ужасное для такого дела. Он был там совсем один, посреди ночи… бедняжка.


Возвращаясь в «игровую комнату», Кэти чувствовала, что здорово выдохлась и что новых идей у нее нет. Тем временем команды интервьюеров почти завершили свою работу, и в комнате находились только двое потенциальных свидетелей — пожилая пара, которую опрашивала констебль-женщина. Войдя в помещение, Кэти заметила, как старики чуть ли не в унисон вздрогнули от громового хохота стоявших поблизости детективов. Потом до нее донесся приглушенный грубоватый мужской голос: «…А надо вам сказать, что обе пожилые леди страдали от болезни Альцгеймера». Старики обменялись неодобрительными взглядами. Рассказчик между тем продолжал свое повествование: «Ну, посмотрели они, значит, по ящику танцевальную программу, а потом одна старая перечница говорит другой: „Ах, это прелесть что такое. Помнишь менуэт?“ А та отвечает: „Господь свидетель, не помню. Я даже не помню мужчин, с которыми трахалась“».

Как только последнее слово было произнесено, на лицах у стариков появилось выражение ужаса. Они как по команде вскочили на ноги и выскользнули из комнаты.

— Просто великолепно, Кенни, — язвительно сказала Кэти, усталая и донельзя раздраженная. — Не забудьте в следующий раз сопроводить свою историю соответствующими телодвижениями и жестами.

Весельчаки замерли, заметив, как исказилось от гнева ее лицо, после чего быстро разошлись по углам. В следующее мгновение к ней подошел Гордон.

— Хотите растворимого кофе, Кэти? — В его голосе проскальзывали виноватые нотки. — Мы принесли с собой баночку. Вы как пьете — с сахаром и молоком?

Она вздохнула:

— С молоком, но без сахара, Гордон. И скажите нашим людям, чтобы собрались вокруг стола.

Он сделал, как ему было велено, после чего Кэти заговорила:

— Итак, что же все-таки произошло с Петроу в воскресенье вечером? После того как мистер Лонг с ним распрощался, никто его не видел. Он просто исчез, а потом материализовался под утро повешенный за шею в крипте храма. Ни у кого из местных не закралось даже мысли, что он мог замышлять самоубийство. Что дальше будем делать?

Кое-кто из полицейских зевнул, кое-кто потянулся. Они устали. Первая стадия операции завершилась, и они не испытывали особого желания приступать к следующей. Первым заговорил Гордон, высказав то, о чем все они думали.

— Полагаю, пришло время высунуть нос за ограду клиники, сержант. Попытаться разыскать его лондонских друзей, установить, какие места он посещал в Кроубридже и Эденхэме.

— Если у него в тот вечер был посетитель, люди могли принять его за одного из участников концерта и вследствие этого позабыть о нем упомянуть, — сказала Кэти. — Но коли так, то где они встретились? Парсонс сказал, что все то время, пока он сидел у себя в комнате и работал, из комнаты Петроу, которая находится рядом, не доносилось ни звука. В любом другом месте Петроу, конечно, заметили бы.

— А что, если в храме?

— В абсолютной темноте, что ли? — возразил кто-то из присутствующих.

— С другой стороны, он мог уехать с территории клиники, чтобы встретиться с гостем за ее пределами. Машины гостей и посетителей клиники подъезжали и уезжали начиная примерно с шести сорока пяти. Однако никто не слышал звука мотора отъезжавшего мотоцикла Петроу, но этот вариант нельзя полностью исключать.

— Когда в понедельник утром мы осмотрели мотоцикл, у него был полный бак, — сказал Гордон.

— Между тем он пользовался мотоциклом в субботу вечером, — добавила Кэти. — Побыть может, Петроу заправил его в воскресенье? Это, кстати сказать, можно проверить — навести справки на ближайших заправках и в гаражах. Остаются еще паб и клуб в Кроубридже, о которых упоминала Рози. Нужно выяснить, не заезжал ли он туда. И еще необходимо найти Эррола.

— Между прочим, в Эденхэме есть гей-паб, — промолвил кто-то из полицейских. Кэти заметила, что это был Кенни, комедиант.

— Это правда?

— Правда. Мне мои информаторы сообщили. — Одни из сидевших сзади офицеров хихикнул. — Называется «Веселый Роджер». — Смешки стали громче. Кэти сощурила глаза и посмотрела на Кенни, задаваясь вопросом, уж не придумал ли он все это, чтобы лишний раз позубоскалить.

— Да хватит вам ржать. Есть такой паб, есть. Находится на Хай-стрит, в противоположной стороне от «Возрожденного сердца», в боковой аллее.

— Так это боковая аллея или задний проход, Кенни? — осведомился чей-то голос.

— Думаю, всем вам нужно срочно глотнуть свежего воздуха, — сказала Кэти. Потом они с Гордоном уселись за стол и стали разрабатывать план оперативных мероприятий.

Было уже начало седьмого, когда Кэти покинула клинику. Перед этим она отправила по факсу последние рапорты Белли, хотя и не была уверена, что в этот час на противоположном конце провода есть хоть один человек, который мог бы их принять. Возвращая ключи от «игровой комнаты» женщине, сидевшей за конторкой приемного отделения, Кэти видела, как потянулись на ужин в столовую пациенты, чей привычный распорядок дня наконец был восстановлен. Один из мужчин одарил ее скользящим взглядом и нахмурился, как если бы ее присутствие в этих стенах было ему в тягость и он хотел, чтобы она побыстрее ушла.

Дождь на улице прекратился, но дул пронизывающий ветер, придававший осенним запахам горький привкус недалекой уже зимы. Кэти заторопилась к машине, забралась в салон, включила двигатель, фары и отопление, после чего выехала с парковки. Свет фар ее автомобиля заметался по окружавшим поместье темным лугам, а потом переместился к реке и выхватил из темноты силуэт каменного моста. Добравшись до Эденхэма, она медленно покатила по Хай-стрит и в том месте, где эта улица делала поворот вправо, и впрямь увидела паб «Веселый Роджер».

Прежде это заведение именовалась «Плуг». Владелец, стремясь увеличить свой скромный доход, переоборудован его, превратив из захудалой деревенской пивной в тематический паб. По какой-то неведомой причине — никто уже не мог вспомнить, по какой, — владелец решил отделать интерьер паба в морском духе. Теперь заведение изнутри было обшито темными деревянными панелями с прорезанными в них окаймленными латунью фальшивыми иллюминаторами. На стенах висели светильники, имитировавшие красные и зеленые навигационные огни, морские лоции, заключенные в рамы, и закопченные рыбацкие сети. Вход в отгороженный от главного зала бар, именовавшийся ныне «Полуютом», защищали две пушки «под старину», о которые невнимательные посетители пребольно ушибали ноги. Кэти направилась в бар, привлеченная тем обстоятельством, что он в этот вечерний час пустовал.

— Что вам подать? — осведомился молодой симпатичный бармен, носивший белую рубашку без воротничка и черный фартук, повязанный на талии. Он смотрел на посетительницу со строгим выражением лица, вопросительно выгнув бровь. Кэти обычно пива не пила, но душная и во всех смыслах накаленная атмосфера клиники, где сильно топили, иссушила ее, вытянула из нее все соки.

— Маленькую кружку светлого, пожалуйста.

— «Стелла» вас устроит?

— Устроит. Кстати, не могли бы вы мне помочь? Дело в том, что я ищу одного человека…

— Разве не все мы его ищем, детка?

— Хм… Возможно… Скажите, вы видели здесь темноволосого иностранца под тридцать с таким же, как у вас, телосложением? У меня есть его фотография…

Наливая ей пиво, бармен через плечо бросил взгляд на снимок.

— Миляга. Ну и что он такого натворил? Подрался с кем-нибудь?

— Он жертва инцидента, и я пытаюсь найти его друзей. Его зовут Алекс, Алекс Петроу. Это имя вам что-нибудь говорит?

Бармен раздумчиво покачал головой.

— А почему, собственно, вы пришли со всем этим к нам?

— Он работал в Стенхоупской клинике, что находится выше по дороге. Вот я и подумала, что он мог сюда заходить, чтобы пропустить стаканчик.

Бармен пристально посмотрел на Кэти.

— Если хотите, я наведу о нем справки у наших постоянных клиентов. Можете оставить мне эту фотографию?

— Берите. На всякий случай я напишу на обороте свой номер телефона.

Кэти передала бармену снимок и присела на высокий стул в дальнем конце бара. На плетеной из соломки салфетке лежала вечерняя газета. Обозначенной в заголовках главной темой номера было убийство в пригородном поезде. До сих пор случай с Петроу не привлекал пристального внимания газетчиков, и Кэти это радовало. С другой стороны, возможно, настало время для более широкого освещения этого события в прессе. Это могло бы помочь проследить перемещения Петроу в воскресный вечер в том случае, если он выезжал за пределы клиники. Размышляя над всем этим, Кэти не заметила нового посетителя бара и подняла на него глаза лишь после того, когда он заказал себе виски. Его голос, акцент и повелительные интонации не оставили у нее никаких сомнений — в бар заявился Таннер собственной персоной.

— Здравствуйте, Кэти, — сказал он, стоя к ней спиной и пряча в карман бумажник. Потом повернулся и одарил ее улыбкой, в которой сквозило нечто странное, и это смутило ее даже больше, нежели его обычная враждебность.

— Идете, так сказать, по горячему следу?

Он подошел к ней и присел на стул рядом.

— Ну, о каких успехах вы готовы рапортовать сегодня?

— Как вы узнали о том, что я здесь, сэр? — спросила Кэти, подивившись тому, как холодно и недружелюбно прозвучал ее голос.

— А я, может, не знал. Я, может, всегда здесь выпиваю. Ведь в здешнем декоре такая бездна вкуса! — Она заметила, как брезгливо изогнулись его губы, когда он, обведя глазами интерьер бара, задержал взгляд на бармене. — Да и хозяин здесь душка.

Кэти решила играть в открытую.

— Сегодня мы закончили опрос персонала и пациентов клиники. Белли Мэнсфилд анализирует собранную информацию. Надеюсь получить завтра заключение патологоанатома. В настоящее время мы исследуем вероятность того, что Петроу в воскресенье вечером выезжал за пределы клиники, чтобы встретиться с кем-то из своих знакомых. Бак его мотоцикла…

— Возможно, — перебил ее Таннер, словно не слыша того, о чем она говорила, — в скором времени мое внимание могут привлечь к тому факту, что один из моих сержантов посещает гей-бары. Такого рода слухи здесь быстро получают распространение, особенно если сержант женского пола.

Кэти ничего на это не ответила, и несколько минут они сидели в полном молчании. Потом Таннер небрежно, как если бы разговаривал с незнакомкой о каком-то постороннем предмете, спросил:

— Как по-вашему, что вообще представляет собой эта Стенхоупская клиника? На что она похожа?

Признаться, Кэти не знала, как ответить на этот вопрос. В самом деле, что представляет собой эта клиника? Она не знала другого учреждения, которое можно было бы с ней сравнить. Несомненно одно: клиника обладала собственной неповторимой индивидуальностью, которую, впрочем, было очень непросто описать. Кэти покачала головой:

— Не знаю, что и сказать. Но на аферу все это не похоже. Во всяком случае, люди, которые там лечатся, исполнены веры в натуропатию, и им все там нравится. Да вы спросите об этом у заместителя главного констебля. Как-никак он член опекунского совета.

— Я спрашивал. Он сказал, что свой следующий отпуск я должен обязательно провести в этой клинике. «Это, — уверял он, — принесет вам огромную пользу». — Таннер допил виски. — «Вы выведете из своего организма все токсины».

Кэти улыбнулась:

— Ну и что вы ему на это ответили?

— Что, учитывая мой образ жизни, это не так-то просто сделать. — Таннер поднялся на ноги и начал застегивать плащ. — Пойдемте, — предложил он. — Покажете мне, что там и как.

— Вы предлагаете мне показать вам клинику?

— Именно. Хотелось бы все-таки на нее взглянуть.

— Но сейчас темно.

— Тем лучше. Когда это случилось, было темно, не так ли? Что бы там ни случилось.

Кэти вышла вслед за ним на улицу. Он распахнул перед ней дверцу своей «гранады», потом обошел машину и сел за руль. Кэти, поколебавшись, уселась на пассажирское сиденье.

По дороге она давала ему инструкции, как проехать по темным аллеям к Стенхоупу. Когда они подъехали к клинике, Таннер поставил машину на парковочной площадке перед большим домом.

— Возможно, пациенты все еще находятся в столовой и доедают ужин, — сказала Кэти. — Но мы можем осмотреть остальную часть здания.

— Я не хочу входить в дом, — проговорил он. — Покажите мне лучше храм.

— Там сейчас много не увидишь… — начала было Кэти, но он уже выбрался из машины.

— Может, хоть фонарь захватите? — предложила Кэти. — У вас фонарь есть?

Он проигнорировал ее вопросы и, огибая деревья, двинулся к западному крылу. Кэти последовала за ним. Когда они подошли к пристройке, Кэти стала давать комментарии, указывая на едва заметные в темноте части комплекса. К примеру, на уходившую вниз каменную лестницу, ведущую к двери в подвал, которой Петроу мог воспользоваться, если отправился из гимнастического зала прямиком в храм. У лестницы же начиналась посыпанная гравием дорожка, которая огибала западное крыло и вела вверх по склону, к храму.

Таннер почти не разговаривал, только бормотал изредка что-то себе под нос, шагая впереди нее по дорожке. Вокруг стояла такая темень, что, хотя их глаза отчасти адаптировались, они увидели выступивший из густых зарослей черный силуэт храма, лишь когда оказались у его каменных ступеней.

Вот в какой обстановке это происходило, подумала Кэти. Стояла такая же темная ночь. Хотя дождя не было до рассвета, небо затянуло облаками, а в низинах клубился зарождающийся утренний туман.

Кэти смотрела, как трансформировавшийся в черное пятно Таннер поднимается по ступеням к двери. Оказавшись среди колонн и став почти невидимым, он пробормотал нечто неразборчивое.

— Что вы говорите? — крикнула Кэти.

— Идите сюда!

Она поднялась по ступеням к двери и увидела, что Таннер уже успел перерезать желтую ленту, которой люди из команды экспертов оклеили фасад здания, чтобы не подпускать к месту происшествия любопытных. Чем он ее перерезал, Кэти из-за темноты не заметила.

— У вас есть ключ?

— Есть. — Кэти сунула руку в карман и достала его.

— Открывайте.

Она сделала, как ей было велено, и открыла дверь. Послышался скрип, эхом отозвавшийся под сводами храмового зала.

— Заходите.

Войти в абсолютно темное помещение было все равно что нырнуть в черную воду. Кэти двинулась вперед короткими неуверенными шажками, слыша у себя за спиной дыхание Таннера, в котором ощущался запах табака, чего Кэти прежде не замечала.

Прошло, казалось, столетие, прежде чем они пересекли зал и оказались перед бронзовой перекладиной ограждения над органом. Все это время Кэти думала, что ничего глупее этой экспедиции невозможно представить. Почему он не взял с собой фонарь, коли намеревался сюда идти? Темнота была настолько густой и всеобъемлющей и так давила на глаза, что здесь ничего не стоило потерять ориентировку и запаниковать. Коснувшись рукой перекладины, Кэти с облегчением перевела дух и сказала:

— Перед вами металлическое ограждение. Постойте здесь, а я спущусь по винтовой лестнице и включу свет. — Она чувствовала присутствие Таннера рядом с собой, хотя и не видела его.

Ударившись разок лодыжкой о ножку стула, Кэти добралась до двери в стене, за которой скрывалась лестница. Потом, спустившись по ней и нащупав выключатель, включила тусклую лампочку, свет которой, загоревшийся над верхней декой органа, после непроницаемой тьмы показался ослепительным.

— Теперь, — сказал Таннер, присоединившись к ней, — расскажите, как все было.

Пока она говорила, он, сунув руки в карманы, разгуливал из стороны в сторону по подвалу.

— Где конкретно находились вещи, которые вы нашли на полу? Плетка и маска?

Она показала, и он, присев на корточки, некоторое время рассматривал это место.

— Пью удалось извлечь из этого какую-нибудь полезную информацию?

— Пока ничего конкретного. Он только сказал, что оба предмета кажутся ему совершенно новыми и неиспользованными. Но он будет знать об этом наверняка только после проведения тестов.

Таннер распрямился и некоторое время стоял молча, что-то обдумывая.

Оказавшись в тускло освещенном нижнем зале наедине с шефом, Кэти испытала мгновенное желание раскрыться перед ним, высказать ему все, что она думает об этом деле, выяснить его мнение относительно начавших формироваться у нее в мозгу теорий. Но стоило ей только об этом подумать, как он повернулся; выражение его лица показалось ей таким холодным и отстраненным, что все заготовленные ею слова разом застряли у нее в горле. Потом он, так ни слова и не сказав, прошел к подножию лестницы и исчез в лестничном колодце. Кэти выждала некоторое время, позволив ему подняться в зал, после чего выключила свет. Темнота ослепила ее, и она секунду стояла на месте, прежде чем последовать за ним. Это, однако, не помогло, и она, так ничего перед собой и не видя, стала в полной тьме карабкаться вверх по ступенькам.

Кэти не поняла, что с ним случилось и куда он подевался. Поднявшись наверх, она не услышала ни его дыхания, ни шагов. Вздрогнув от неприятного ощущения, она стала пробираться к выходу, избегая столкновений со стульями и мысленно считая шаги до прохода в центре зала. Добравшись до нужного места, она повернулась и прошла к двери, выделявшейся на черном фоне тусклым серым пятном. Она двигалась так быстро, как только могла и, достигнув выхода, с облегчением перевела дух. Вокруг по-прежнему не замечалось никаких признаков присутствия Таннера.

— Сэр? — воззвала она в темноту.

Ответа не последовало. Она закрыла за собой дверь, вышла в ночь и торопливо спустилась по ступенькам. Ее глаза были прикованы к огням большого дома, отделенного от нее лужайкой. Неожиданно она заметила черную тень, надвинувшуюся на нее из кустов справа. Затем из темноты появилась чья-то рука и крепко ухватила ее за правое предплечье. Кэти запаниковала и хотела было закричать, но в следующее мгновение услышала голос Таннера.

— Вы забыли запереть дверь.

Она замерла, вдруг осознав, что он поступил так намеренно, чтобы ее испугать. Теперь его лицо находилось от нее совсем близко, и она снова почувствовала исходивший у него изо рта запах табака.

— Легче, Кэти, легче… Улыбнитесь, — сказал он хриплым шепотом. — Вы слишком серьезно относитесь к жизни. Вам необходимо расслабиться.

На секунду ей показалось, что он сейчас что-то сделает: то ли поцелует ее, то ли ударит — она не знала точно, что именно, но он отпустил ее; потом его темный силуэт снова замаячил перед ней и, удаляясь, неслышно заскользил по газону. Все ее мышцы были напряжены до такой степени, что по телу волной прошла судорога. Какого дьявола ему надо? Она повернулась и не спеша зашагала к храму, подавив возникшее было острое желание перейти на бег. Оказавшись наверху, споткнулась о ступеньку и подалась всем телом вперед, соприкоснувшись лбом с каменной колонной. Беззвучно выругавшись, Кэти в следующий момент велела себе успокоиться и никуда не торопиться. Заперев дверь, твердо сказала себе, что ничего не произошло и она вполне может позволить себе вернуться в его машине и в его компании в паб. Но когда она подошла к парковочной площадке, то обнаружила, что машина Таннера исчезла.

Женщина, сидевшая за конторкой в холле, с удивлением на нее посмотрела:

— О! А я была уверена, что вы уже уехали.

— Я и уехала, — сказала Кэти. — Но по пути в город у меня сломалась машина. Как вы думаете, отсюда можно вызвать такси?

— Разумеется. — Она посмотрела на лоб Кэти. — У вас на лбу ссадина.

— В темноте я сильно обо что-то ударилась.

— Может быть, вы хотите, чтобы доктор Бимиш-Невилл вас осмотрел?

— Нет, — торопливо пробормотала Кэти. — Но все равно спасибо за предложение. Пожалуйста, вызовите такси. Больше мне ничего не нужно.

7

Лицо Гордона отсвечивало нездоровой бледностью, а лоб озабоченно морщился.

Брок кашлянул, прочищая горло.

— Может, сделаем перерыв?

Кэти согласно кивнула и посмотрела в окно, Вдруг выяснилось, что на небе светит солнце и его лучи ослепительно сверкают, отражаясь в шапках снега, лежавшего на ветвях росших у дома деревьев. Брок поднялся с места, потянулся и поскреб рукой в бороде.

— Время ленча, — объявил он. — Пойду организую что-нибудь поесть.

— Вам помочь? — предложила Кэти, после чего проследовала за ним через хитросплетение коридорных закоулков в маленькую кухню в задней части дома. Пока Брок устанавливал на поднос тарелки с холодным мясом, сыром, пирожками со свининой, пикулями, горчицей, овсяными лепешками и нарезанным хлебом, Кэти разогревала в печи консервированный томатный суп.

— Что будем пить? — осведомился Брок. Гордон решил остановиться на банке «Фостерс», Брок выбрал бутылочный «Гиннесс», а Кэти — чашку чая.

Они вернулись в гостиную, передвинули круглый столик ближе к балконным окнам и вообще устроились со всеми удобствами. Кэти и Гордон расположились на подушках стоявшей вдоль балкона скамьи, Брок же поставил свои стул так, чтобы иметь возможность видеть их лица, не поворачивая головы. Теперь золотистые солнечные лучи проникали в комнату с юго-запада; одновременно в комнату сквозь большие окна вливались потоки ослепительно белого отраженного света от одевшейся в искрящиеся снежные покровы земли. Яркий сполох упал Кэти на лицо, и Брок, всмотревшись в ее черты, на секунду взгрустнул о том, что стать моложе лет на двадцать ему не дано.

— Над чем сейчас работаете, сэр? — завел светский разговор Гордон, когда они начали есть суп.

— Да вот… некоторым образом загнал себя в тупик и теперь не знаю, как из него выбраться. — Он втянул в себя с ложки дымящуюся жидкость. — А все началось с того, что я позволил себе написать статью в журнал «Контакт», который от случая к случаю издает Научная лаборатория судебной экспертизы полиции метрополии.

— Я ее читал, — сказал Гордон. — Она называется «Новые направления в профилировании преступников».

— Правда читали? Хм… к сожалению, то же самое сделали еще два или три человека, в результате чего мне предложили представлять эту самую научную лабораторию на ближайшей международной конференции по указанной тематике.

— В каком-нибудь хорошем месте? — поинтересовалась Кэти.

— В Риме.

— Что ж, звучит заманчиво. Я, например, никогда не была в Италии.

— Неужели? — Брок мрачно поболтал ложкой суп. — Как выяснилось, у меня накопился изрядный запас неиспользованных отпускных дней, и руководство настояло на том, чтобы я использовал по назначению хотя бы их часть. В этой связи меня отправили в отпуск сроком на месяц или на два с тем, чтобы я в плане подготовки к конференции сделал кое-какую исследовательскую работу и написал на основании полученных данных доклад. Когда у меня бывают приступы паранойи, я начинаю подумывать, что все это делается исключительно для того, чтобы потихоньку спровадить меня на пенсию. В последнее время в полиции метрополии циркулируют слухи о грядущей смене поколений и скором уходе на покой ряда старших офицеров.

Кэти не стала напоминать ему, что они с Гордоном не в таких чинах, чтобы знать о новейших веяниях в руководстве полиции метрополии.

— Суть дела в том, — продолжал Брок, — что конференция должна состояться в конце этого месяца, а я до сих пор не имею представления, о чем буду там говорить. Сказать по правде, эта затея является для меня в последнее время постоянным источником головной боли.

Брок некоторое время сосредоточенно ел суп, потом заговорил снова:

— Американцы из Куантико наверняка привезут массу данных — куда больше, чем я в состоянии собрать. Немцы выйдут с предложением о разработке общеевропейского стандарта для системных эволюций. Как мне говорили, французы сделают свой вклад в плане демонстрации философско-культурно-исторической перспективы. Без сомнения, они докажут, что Фурье или какой-нибудь другой француз изобрел все это еще сто лет назад.

— Боюсь, Фурье я не читал, — сказал Гордон.

— Ну, у него была теория, что человеческая природа формируется на основании двенадцати страстей, — объяснил Брок, — совокупности и вариации которых и определяют индивидуальный характер. Из этих двенадцати страстей он выводил 810 основных типов человеческой личности — или, если хотите, профилей. Он считал, что при их правильной комбинации можно создавать идеальные сообщества. Идея, конечно, безумная… — Брок одобрительно посмотрел на Даулинга: — Вы по крайней мере читаете, Гордон. Я рад. Слава Богу, вы не из тех молодых людей, которые получают необходимую им информацию исключительно с компьютерных дисплеев.

Гордон застенчиво улыбнулся, донельзя довольный комплиментом, после чего снова принялся за суп.

— А вы какого мнения придерживаетесь, Брок? — спросила Кэти.

— Как вы, возможно, заметили, — Брок указал кивком на стоявший на низеньком столе компьютер, — мне предложили проанализировать в этом ключе все мои старые дела, а также максимально возможное число тех, с которыми я более или менее знаком.

Гордон поперхнулся супом: старик все-таки просек, что он прикасался к его компьютеру.

— Меня заинтересовал вопрос, как меняется поведение серийного убийцы на основании опыта, полученного им при совершении предыдущих преступлений, как он обучается и совершенствует присущий ему способ убийства в свете того, что случалось с ним раньше. Другими словами, я рассматриваю этот психологический тип не как нечто устоявшееся, но как явление развивающееся, становящееся, возможно, более необузданным, более формализованным или более ритуалистическим. Я считаю, что подобная трансформация одержимости происходит при столкновении с реальной действительностью и зависит от накопленного опыта. Такова, во всяком случае, моя концепция. Сотрудники университета в Суррее очень старались мне помочь, но… проблема оказалась куда серьезнее, чем я поначалу думал. Так что один только Бог знает, о чем я буду говорить на конференции в Риме… Надеюсь, Кэти, убийство, которое вы расследуете, не является одним из серии ему подобных?

Она улыбнулась:

— Надеюсь, что нет. Нам и одно доставило массу хлопот.

— Итак, — продолжил Брок, накладывая на овсяную лепешку сыр и пикули, — мы добрались в наших рассуждениях до среды. Я не ошибся? Вскрытие же состоялось в понедельник. Неужели вы не получили к этому времени результаты тестов? Хотя бы некоторых? Мне представляется, что это имеет в вашем деле решающее значение.

«Надо все ему рассказать», — подумала Кэти.

— Мы действительно кое-что получили в тот день.

— Вы вот говорили о Пью. Кажется, я слышал раньше это имя. Не помню только, в какой связи…

— В среду все неожиданно застопорилось. Мы пережили первый приступ панической активности, переделали все необходимые в таких случаях дела, после чего оказались в простое. Сидели и чего-то ждали. Я, правда, разослала людей по окрестностям, чтобы выяснить, чем занимался Петроу за пределами клиники, но не очень-то верила, что это даст нам дополнительные зацепки. А потом вдруг на авансцену вышла Белли с полученными ею результатами.

— Ага! — Брок поудобнее уселся на стуле. Струившийся из окон солнечный свет зажег у него над головой некое подобие нимба. Кэти посмотрела на него и улыбнулась. Какая все-таки это роскошь — заполучить в свое распоряжение прилежного слушателя, подумала она. Так же сладостно, как принять горячую ванну в конце долгого холодного дня.


— Вот список несоответствий, Кэт. — Белли вручила ей две отпечатанные на машинке странички, содержавшие более сорока шедших под номерами пунктов.

— Вот здорово! Я не ожидала, что ты закончишь эту работу так быстро, — отозвалась Кэти.

— Я знала, что тебе нужно поторапливаться, поэтому работала всю ночь напролет и даже прихватила утро. Теперь поеду домой — буду отсыпаться.

— Спасибо, Белли. Твою работу трудно переоценить. Похоже, несоответствий набралась целая куча.

— Большинство относятся к разряду тривиальных. Я бы назвала их причудами памяти. К примеру, «А» говорит, что вышла из сауны в четверть четвертого, в то время как «Б» утверждает, что в пять минут четвертого она уже находилась в раздевалке, — в основном такого рода мелкие несоответствия. Но одно показалось мне не лишенным интереса.

Она указала на замечание под номером двадцать три на второй странице.

— Вечером пациент отправился на парковочную площадку, чтобы что-то достать из своей машины, и увидел, как со двора хозяйственного корпуса выехал принадлежащий клинике микроавтобус и, не включая фар, покатил в сторону моста. Насколько он помнит, это произошло в половине пятого. Было достаточно светло, чтобы он мог идентифицировать машину, но не настолько, чтобы она могла разъезжать с выключенными фарами.

Кэти кивнула:

— Сумерки сгущаются в четыре сорок. Кроме того, в тот день к вечеру здорово обложило небо.

— Согласна. Но никто из местных не признался в том, что выезжал с территории клиники в это время. Более того, все они за этот период отчитались.

— Кроме Петроу! Этот пациент видел, кто сидел за рулем?

— В протоколе сказано, что нет, но ничто не мешает тебе расспросить его еще раз.

— Отличная работа, Белли. Нам самим следовало взять все это на заметку.

— Вам много чего придется перепроверять. Надеюсь, мой отчет вам поможет.

— О да. Твой отчет — это то, что нам нужно.

Пока Гордон организовывал розыски в Эденхэме и Кроубридже, на этот раз пытаясь проследить маршрут больничного микроавтобуса, так как мотоцикл Петроу стал неактуален, Кэти вернулась в клинику и вызвала для беседы пациента, который видел, как в воскресенье вечером микроавтобус выезжал за пределы поместья. Однако этот человек не смог ничего добавить к тому, что было ранее записано с его слов в протоколе. Он отлично помнил, как микроавтобус выезжал со двора хозяйственного корпуса, но того, кто сидел за рулем, вспомнить не смог.

Потом Кэти снова разговаривала с Джеффри Парсонсом, который, помимо всего прочего, отвечал за поддержание в рабочем состоянии больничного транспорта. Парсонс сказал, что не подозревал об отсутствии микроавтобуса. Когда он в понедельник утром открывал двери хозяйственного корпуса, микроавтобус стоял во дворе на своем привычном месте. Он также указал, что ключи от машины хранились в его офисе в хозяйственном корпусе, но при этом в офисе большого дома имеется дополнительный набор ключей.

Когда Кэти заявила, что хочет забрать микроавтобус и передать его на экспертизу, Парсонс пришел в возбуждение.

— Он необходим нам для транспортировки овощей и других товаров из города. Мы все время им пользуемся. Сомневаюсь, что мы сможем без него обойтись. — Он провел рукой по своим редеющим, влажным от пота волосам. — Уверен, что директор не даст на это согласия.

Он был прав. Подобное требование со стороны Кэти переполнило чашу терпения доктора Бимиш-Невилла. Когда она ему об этом сказала, он захлопнул лежавший перед ним ежедневник, вскочил с места и, отвернувшись от нее, с минуту молча смотрел в окно. Она видела, как нервно сжимаются и разжимаются его руки, заложенные за спину. Когда он снова повернулся к ней лицом, на нем не осталось даже следов гнева.

— Какая, скажите, причина заставляет вас забирать нашу машину?

— Ее заметили в воскресенье, когда она выезжала за пределы клиники. Это произошло вскоре после того, как Петроу в последний раз видели в клинике. Очень может быть, что за рулем сидел он. Мы пытаемся проследить его воскресный маршрут, и ваша машина может нам в этом помочь.

— Кто-нибудь говорил, что видел его за рулем?

— Нет.

— Все это слишком далеко зашло, чтобы могло считаться шуткой, сержант Колла. Вы сделали все возможное для дезорганизации работы клиники. Как говорится, с меня хватит! — В его пронизывающем взгляде крылась чуть ли не физическая сила, и Кэти оставалось только догадываться, какое воздействие он имеет на пациентов.

— Мы вернем вам машину, как только сможем. Но если вы откажетесь отдать ее полиции добровольно, я затребую ордер на ее изъятие, сэр.

Было совершенно очевидно, что директор не привык, чтобы ему перечили. Некоторое время он гипнотизировал ее взглядом, будто пытаясь определить, насколько серьезна ее угроза, потом покачал головой.

— Хотелось бы верить, что вы отдаете себе отчет в своих поступках, — наконец проговорил он. — Но уж кол и вы забираете у нас машину, будьте любезны проследить за тем, чтобы ее вернули сегодня же вечером.


В четыре часа дня у Кэти состоялась встреча с профессором Пью по ее просьбе. Она позвонила ему еще утром и обговорила время и место. Ее провели в офис профессора и угостили кофе. Профессор вышел из-за своего рабочего стола и присел рядом с ней на один из низеньких стульчиков, стоявших вокруг кофейного столика в центре комнаты. Вид у него был чрезвычайно занятой.

— Как развиваются события? — поинтересовался он, положив рядом с собой на столик пачку бумаг. Пока она говорила, он время от времени кивал в знак того, что принимает ее слова к сведению, но никаких комментариев по ходу рассказа не делал.

Когда она закончила, он сказал:

— Не знаю, чем я смогу вам помочь на данной стадии расследования. Впрочем, могу сообщить вам результаты некоторых тестов, которые мы получили. К примеру, результаты анализа крови… Прежде всего скажу о том, что анализ «ВИЧ-отрицательный», то есть наличия СПИДа не показал. — Он покопался в пачке бумаг и извлек из нее листок с необходимыми данными. — Так… Группа крови… Секреторный знак — «О»… Группа ПГМ (2–2+). Интересно, что у его полового партнера секреторный знак «АВ». К сожалению, пятна семенной жидкости оказались недостаточно выраженными для дифференциации по ПГМ. В любом случае после шести часов пребывания на открытом воздухе…

Пока он повествовал об особенностях различных классификаций групп крови, Кэти неожиданно для себя обнаружила, что больше прислушивается к тону его голоса, нежели к тому, о чем он рассказывает. Прежние восторженные юношеские интонации исчезли. Он излагал информацию лишенным эмоций голосом. Похоже, он был здорово чем-то озабочен.

— …Таким образом, пока технические возможности не на должной высоте, получить результаты анализа на ДНК ранее шести — восьми недель не представляется возможным. Тем не менее я послал им образчики спермы, хотя ДНК-профилирование не представляет ценности, если не с чем сравнивать результаты тестов. Опять же нет никакой уверенности, что ДНК-профилирование вообще может принести какую-либо пользу в вашем случае. Помнится, вас в особенности интересовал тест на наркотики. Так вот, хочу вам сказать, что мы обнаружили у него следы МДМА.

Все эти аббревиатуры перемешались у Кэти в голове, и ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать сказанное.

— Вы «экстази» имеете в виду?

— Именно. — Он пожал плечами. — Это наводит на мысль, что он не страдал от отсутствия денег и имел кое-какие средства. Или же их имел тот человек, который дал ему этот наркотик.

— Я не в курсе этих дел. Неужели «экстази» так дорого стоит?

— Не то чтобы очень дорого, но… Скажем так: за последний год он сильно подорожал по сравнению с альтернативным наркотиком — старым добрым ЛСД. К примеру, доза МДМА стоит здесь двадцать пять фунтов, в то время как доза ЛСД — всего пять. Так, во всяком случае, говорят.

— Выходит, они подобны?

— Сказать по правде, я этого точно не знаю. Их действие в научной литературе определяется сложными химическими формулами. Считается, что МДМА мягче, приятнее и находится где-то посередине между стимуляторами типа амфетамина и галлюциногенами вроде ЛСД. Но при больших дозах от 100 до 150 миллиграммов его действие, возможно, аналогично действию ЛСД. Если захотите попробовать, дайте мне знать. Основываясь на вашем опыте, я напишу хорошую статью.

На мгновение его лицо осветилось улыбкой, но потом снова приняло сосредоточенное, даже несколько сумрачное выражение.

— Кстати сказать, если бы вы не приехали, я в любом случае отослал бы вам предварительное заключение, — сказал он. — Вам и заместителю главного констебля.

Кэти прищурилась. Он, избегая ее взгляда, опустил глаза и стал рассматривать лежавшие перед ним бумаги.

— Заместителю главного констебля?

— Да… насколько я понимаю, у него есть личная заинтересованность в этом деле. Разве вы не знали?

— Я не знала, что он лично просил вас пересылать ему копии документов, связанных с этим делом.

— Должно быть, я неудачно сформулировал свою мысль… — Пью со значением на нее посмотрел, как бы давая понять, что он пытался ей помочь. — Поэтому вам лучше всего забыть то, что я сказал.


Гордон Даулинг обнаружил Кэти в офисе. Она стояла у окна и смотрела на начинавшее темнеть небо. Один за другим на улице зажигались огни: теплые оранжевые, холодные белые, горячие красные… Глядя на все это, Кэти в очередной раз задавалась вопросом: зачем она так старается? На протяжении последних трех дней она прилагала максимум усилий, расследуя это дело, но все равно ничуть не продвинулась. В клинике она, приставая к людям и пытаясь их разговорить, чтобы получить возможность осознать происшедшее, чувствовала себя аутсайдером. Тем более что разговорить кого-либо ей так и не удалось. Она вспомнила неприязненный взгляд, который бросил в ее сторону один пациент, когда она уходила, и ощутила себя нежеланным визитером. Аналогичное чувство она испытала, когда была в «Веселом Роджере». Да, здесь она для всех посторонняя, чужая. И не только в клинике и в этом городе, но и в своем полицейском подразделении. А теперь еще профессор Пью… не захотел с ней откровенничать, спасовал…

У нее складывалось впечатление, что она ходит вокруг некой глухой стены, безуспешно пытаясь сквозь нее проникнуть.

— Приободритесь, Кэти, — услышала она голос Даулинга у себя за спиной. — У меня кое-что для вас есть.

Она повернулась и увидела его стоящим в дверном проеме с двумя кружками чая в руках. В этот момент он более всего походил на большого доброго щенка.

— Спасибо, Гордон. Это то, что мне нужно.

— У меня есть для вас кое-что еще.

— Что именно?

— Я узнал, куда ездил больничный микроавтобус.

Сказав это, он расплылся в счастливой улыбке.

— И куда же?

— В лавку зеленщика в Эденхэме. Там хозяйничают два парня — Джерри и Эррол.

— Гордон! Да это же чудесно!

— Еще бы! Кстати сказать, меня на их след навел бармен из «Веселого Роджера». Он знал, что они дружили с Петроу.

— Бармен из «Веселого Роджера»? Но он и словом мне об этом не обмолвился. Как вышло, что он сказал об этом вам?

Гордон смутился:

— Ну не знаю… Похоже, он догадался, что вы коп…

— А о вашей принадлежности к полиции он не догадался?

— Я сразу поставил его об этом в известность. На это он мне сказал, что я могу поговорить о Петроу с этими двумя парнями.

Кэти по неизвестной причине почувствовала себя обиженной.

— Ну и что вы? Поговорили?

— Поговорил — с Джерри. Я знал, что вам тоже захочется на него взглянуть. Поэтому я сказал ему, что мы встретимся с ним через час — после того как он закроет свой магазин. Он хочет увидеться с нами в «Возрожденном сердце». «Во избежание ненужных слухов» — так он сказал.

Кэти вскинула брови:

— Итак, Петроу приехал к этим двум парням в магазин в воскресенье вечером…

— Не совсем так. В том-то все и дело, что это был не Петроу. За рулем микроавтобуса сидел доктор Бимиш-Невилл.

8

Они расположились в одном из уютных закутков «Возрожденного сердца» близ пылающего зева камина. Все-таки у Джерри есть стиль, решила Кэти. В этот момент он как раз рассказывал им с Гордоном о некоторых элементах декора «Веселого Роджера». Так, он поведал им историю о байкере, который был накрыт висевшей там на стене вершей для омаров и опутан декоративной рыбачьей сетью в результате неудачной попытки совращения некоего наивного строительного рабочего, зашедшего в бар с улицы, чтобы пропустить на скорую руку стаканчик, и ничего не знавшего о специфике этого заведения. Джерри был очень мил и забавен и вел себя с ними так, как если бы общался с парочкой закадычных приятелей, а не с двумя полицейскими офицерами, явившимися к нему, чтобы навести справки. Когда он, желая подчеркнуть наиболее патетические места своего повествования, помогал себе выразительными движениями рук и головы, в его больших круглых очках отражались отблески горевшего в камине огня. Лицо у него было розовое и гладкое, и он казался человеком без возраста. То, что ему по меньшей мере сорок, Кэти смогла понять лишь по его рукам.

— Скажите, Джерри, — наконец произнесла она, стремясь вернуть беседу в нужное ей русло, — при каких обстоятельствах вы познакомились с доктором Бимиш-Невиллом?

— С доктором Садистиш-Мазохиллом? — Они рассмеялись. — Между прочим, там наверху его именно так и называют. Имеются у него и другие прозвища. Но это к слову. Что же касается вашего вопроса, скажу так: он наш клиент. Мы с Эрролом являемся поставщиками клиники. Снабжаем ее овощами и зеленью, взращенными на органике. Никаких пестицидов.

— Я полагала, что они сами выращивают зелень и овощи в том саду, что за кирпичной стеной.

— Ничего они там не выращивают. Они просто не умеют.

— Стало быть, он для вас только клиент?

Джерри, поджав губы, со значением на нее посмотрел:

— Я не говорил, что он только клиент, дорогуша. К сожалению, Эррол, мой спутник жизни, обладает истинным даром притягивать к себе подобное дерьмо. Потому-то я сейчас с вами и разговариваю, не так ли? Из того, что рассказал Гордон, мне стало ясно, что Эррол опять позволил себе танцевать слишком близко от открытого огня. И это уже не в первый раз.

— И как долго вы с Эрролом находитесь в хм… партнерских отношениях?

— У нас с ним общий бизнес вот уже пятнадцать лет. Но живем мы вместе куда дольше. Между прочим, в следующем году у нас двадцатипятилетний юбилей.

— Юбилей чего? — спросила Кэти, мысленно прикидывая его возраст.

— Нашей свадьбы, разумеется. И это не пустые слова. Будущей весной исполняется ровно двадцать пять лет, как мы с Эрролом сочетались в церкви законным браком. По-тихому, правда, воспользовавшись услугами викария, который был нам кое-чем обязан. Иногда я спрашиваю себя, зачем мы это сделали, но факт остается фактом — мы с ним прожили вместе куда дольше, нежели все другие гомосексуальные пары, которые мы знаем. Кстати, вы замужем, дорогуша?

Кэти покачала головой.

— Ну, нет так нет. Как известно, семейная жизнь имеет свои подъемы и спады. Но мне казалось, что мы с ним находимся уже в таком возрасте, когда походы на сторону становятся слишком утомительным и многотрудным делом. Во всяком случае, для меня. Но Эрролу иногда нужно об этом напоминать.

— Так что же все-таки произошло в воскресенье вечером?

— Я подумал, что-то назревает, когда Эррол изъявил желание пойти в магазин и составить для торговой инспекции список имеющихся у нас в наличии непродовольственных товаров. Раньше он этого не делал — всегда оставлял эту работу мне, чертов лентяй. Через час я решил спуститься в магазин и узнать, в самом ли деле он там. Он действительно находился там — вместе с доктором. Они о чем-то ожесточенно спорили. Я так и не понял, о чем, поскольку они заткнулись, как только я вошел в зал. При этом доктор Садистиш-Мазохилл бросал на меня злобные взгляды. Подумать только, я же и оказался виноват! В скором времени он ушел. Я спросил у Эррола, какого дьявола здесь происходит, а он вдруг обрушился на меня с обвинениями и заявил, что я за ним шпионю. Увы, в этом смысле он был прав. Потом он сказал, что доктор Садистиш-Мазохилл приехал совершенно неожиданно — по поводу каких-то там фруктов, которые мы должны доставить в клинику в понедельник. Но я знал, что это неправда, поскольку доктор-садист никогда по таким делам по округе не разъезжал. Кроме того, у Эррола был тот обиженно-невинный вид, который он всегда на себя напускает, когда лжет мне. Как бы то ни было, я догадался, что за всем этим что-то кроется. Когда же в наш магазин сегодня днем вошел Гордон и рассказал мне о начавшемся полицейском расследовании, я начал подумывать, что этот человек, возможно, втянул Эррола помимо его воли в какое-то нехорошее дело. Но я уверен, что Эррол ни в чем не виноват, даже если у вас складывается обратное впечатление.

— Вы знали Алекса Петроу?

— Я узнал человека на фотографии, которую мне показал Гордон, но его имени не знал, хотя и видел его в своем магазине раз или два. Должен вам сказать, что его трудно не заметить. Я не настолько стар, чтобы ничего вокруг себя не видеть.

— Значит, вы лично с ним не знакомы?

— Не знаком. И уверен, что Эррол тоже его не знает.

— Я должна поговорить с Эрролом. Он сейчас дома?

— Так-таки и должны? Ну коли так, то сейчас он, наверное, уже дома. Должно быть, спрашивает себя, куда это я запропастился и почему не готовлю ему чай.


Эррол пребывал в воинственном настроении. Как только хлопнула дверь и Джерри вошел в дом, он сердитым голосом крикнул:

— Это ты, Джерри? Где ты шлялся, чтоб тебя черти взяли?

— Пытался кое-что прояснить, — пробурчал Джерри себе под нос.

В следующее мгновение в противоположном конце холла возник Эррол. Мрачное выражение, утвердившееся было у него на лице, сменилось улыбкой, когда он увидел, что Джерри привел гостей. Протянув руку, он направился к ним, чтобы поздороваться.

— Это сержант Колла и констебль Даулинг, Эррол. Они хотят поговорить с нами относительно какого-то типа, который умер в клинике в уик-энд.

Эррол замер с протянутой рукой, не дойдя до полицейских.

— Проходите в гостиную, — пригласил Джерри, не заметивший, как обмер и переменился в лице его приятель.

Полицейские проследовали за Джерри в гостиную и уселись в предложенные им старые кожаные кресла в стиле честерфилд.

— Ты помнишь того молодого грека, который несколько раз заходил к нам в магазин пару месяцев назад? Оказывается, это тот самый парень, который отдал концы. Но ведь ты, Эррол, с тех пор его не видел, не так ли?

Джерри задал этот вопрос в небрежной манере, как если бы спрашивал о самой невинной вещи на свете, но все почувствовали, что в его словах кроется обвинение.

— Джерри, мы должны переговорить с Эрролом с глазу на глаз, если вы, конечно, не возражаете, — мягко, но твердо сказала Кэти. — Такова стандартная процедура, знаете ли.

— Ох… — Джерри сжал губы в нитку, потом вскочил с места. — Может, в таком случае принести вам кофе? Или желаете что-нибудь покрепче?

— Спасибо за предложение, но нам ничего не надо.

— А вот мне надо. — Джерри вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

Эррол был ниже ростом, чем его партнер, но вид имел куда более ершистый и задиристый. Ему недоставало обаяния его приятеля, и на Кэти он посматривал настороженно.

— А ведь вы после этого не раз его видели, не правда ли, Эррол? — обратилась к нему Кэти.

— Думаете, видел? — Эррол напустил на лицо невинное выражение, которое Кэти, памятуя слова Джерри, восприняла как знак того, что рыльце у него в пушку.

— Джерри заверил нас, что вы с Алексом Петроу не знакомы, но мы знаем, что это не так. — Кэти выждала некоторое время, потом спросила: — Ну, что вы на это скажете?

Эррол глубоко вздохнул, пожал плечами и вскинул брови, как бы недоумевая, почему этому вопросу придается такое значение.

— Ну, сталкивался с ним пару раз в пабах. А что?

— В каких пабах?

Он назвал «Веселый Роджер» и еще два заведения в Кроубридже.

— Вы стали близкими друзьями. — Кэти произнесла эти слова так, что их следовало рассматривать скорее как утверждение, нежели как вопрос. Эррол вспыхнул и надул щеки.

— Ничего подобного! Эти ваши лживые инсинуации…

— Неужели вы никогда не думали о том, что он, возможно, болен СПИДом?

Она прибегла к нечестному приему, знала об этом и чувствовала себя довольно мерзко, но ей до черта надоело говорить стереотипные фразы и разыгрывать из себя робота.

Эррол побелел и на секунду приобрел такой вид, что можно было подумать, будто он вот-вот выпадет из кресла.

— Господь Вседержитель! Матерь Божья! — выдохнул он. — Но ведь он не болен, нет? Скажите скорей, он не болен?

Кэти уперлась в него взглядом, некоторое время смотрела на него в упор, потом тихим голосом сказала:

— Нет, не болен.

У него покраснела шея, а потом кровь бросилась ему в лицо.

— Ах ты, сучка, — прошипел он, сверкнув глазами, на которых выступили слезы. — Какая же ты, мать твою, сучка!

Придя в чувство, он рассказал полицейским о своей связи с Петроу, отозвавшись о ней как о «временном увлечении», которое, по его словам, прошло две недели назад, когда он обнаружил, что у молодого грека есть другой любовник.

— Кто он?

— Не знаю. Как-то вечером он довольно небрежно мне об этом сказал. Я был потрясен.

— Как вам удавалось скрывать ваши встречи от Джерри?

Эррол опустил голову:

— Пару раз в неделю я езжу в гимнастический зал в Кроубридже. Джерри нравится, что я стараюсь держать себя в форме. Там я и встречался с Алексом. Мне не хочется, чтобы Джерри об этом узнал, сержант. Это сделает его… хм… несчастным. Разве он этого заслуживает?

Кэти пожала плечами. Чувствовала она себя отвратительно.

— Не мне об этом судить… Расскажите лучше, что произошло в воскресенье.

— Стефан Бимиш-Невилл позвонил мне в воскресенье утром. Он настаивал на встрече, и я предложил ему приехать во второй половине дня в магазин. В это время по телевизору должны были показывать одну старую картину, которую Джерри очень хотел посмотреть, поэтому я надеялся, что он за мной не увяжется.

— Вы знакомы с доктором?

— Да. Я осуществляю поставки в магазин, а также довольно часто езжу вверх по дороге в клинику. Я встречался с ним несколько раз за последние годы. Так или иначе, но он узнал обо мне и Алексе. Он хотел, чтобы я пообещал ему держаться от него подальше. Поначалу я думал, что его заботит репутация клиники или что-нибудь в этом роде. Но он вдруг пришел в ярость: не поверил, что мы с Алексом расстались. Только чуть позже я осознал, что он ревнует.

— Ревнует? — повторила Кэти.

— Ну да. И когда я сказал ему об этом прямо в лицо, он чуть с ума не сошел от злости. Именно в этот момент в магазин вошел Джерри. Оно и к лучшему — пусть даже это стоило мне скандала. Уж слишком доктор Бимиш-Невилл тогда распалился.

— Правда?

— Да, Господь свидетель! Думаю, если бы не Джерри, он бы меня тогда убил. В фигуральном смысле, конечно.

— Эррол, я хочу, чтобы вы поехали с нами в штаб-квартиру полиции графства и сделали соответствующее заявление. Я также хочу получить ваше согласие на взятие образцов вашей крови.

— Вот дерьмо! Значит, у Алекса был-таки СПИД? — У Эррола снова затряслись руки.

— Ничего подобного. Мы используем образцы крови для проверки фигурантов дела. Это научное исследование, исключающее ошибку. Если вы сказали нам правду, то вам не о чем беспокоиться. Конечно, вы не обязаны на это соглашаться. Это дело добровольное. На данной стадии расследования.

Время уже перевалило за восемь вечера, когда они закончили работать с Эрролом. Перекусив на скорую руку в столовой, Кэти и Гордон вернулись в офис, чтобы сопоставить его показания с полицейскими интервью, взятыми у пациентов и сотрудников клиники. Им не потребовалось много времени, чтобы получить подтверждение своим мыслям.

— Бимиш-Невилл уехал из магазина около пяти пятнадцати, никак не позже пяти двадцати пяти, — заключила Кэти. — До клиники ехать минут десять, но его никто не видел до тех пор, пока он не объявился в столовой за обедом около шести тридцати. У него было достаточно времени, чтобы отыскать Петроу и вступить с ним в конфронтацию.

— Так вы думаете, что это сделал он?

— А почему он нам лгал? Я вам вот что скажу: хорошо было бы удостовериться, что у него секреторная группа «АВ». Если это так, то он у нас в кармане. Такая группа только у двух процентов населения. Вы понимаете, Гордон? Только у двух процентов! — Кэти сверкнула глазами. — Неудивительно, что он не хотел передавать нам свой микроавтобус на экспертизу. Надо будет сказать экспертам, чтобы уделили повышенное внимание поискам его отпечатков пальцев в салоне.

— Хотите переговорить с ним сегодня вечером?

Кэти заколебалась и посмотрела на часы. Они с Гордоном безотлучно находились на работе вот уже четырнадцать часов.

— Никуда он не денется, — сказала она. — Мы побеседуем с ним завтра утром. — Она улыбнулась и добавила: — Расслабьтесь и насладитесь заслуженным успехом, Гордон. Вы хорошо сегодня потрудились.

Он ответил ей смущенной улыбкой.


Они встретились рано утром, но Кэти пришлось ждать, чтобы выяснить, как обстоят дела с микроавтобусом. Было девять тридцать, когда ей удалось дозвониться до сержанта, который отвечал за исследование. Разговаривая с ним, Кэти нетерпеливо постукивала кончиками пальцев по телефонному аппарату.

— Они вернули автобус вчера вечером, Гордон. Теперь сортируют отпечатки пальцев. Сержант сказал, что им потребуется для этого несколько часов, но мы их ждать не станем. Поехали, Гордон.

Когда она поднялась с места и потянулась за пальто, в комнату вошел Таннер. Это была их первая встреча после совместного посещения храма, и, когда она его увидела, у нее внутри все сжалось. Таннер проигнорировал ее и заговорил с Гордоном:

— Куда собираетесь?

Гордон заколебался и повернулся было к Кэти в надежде, что она ответит на этот вопрос за него. Поскольку Кэти продолжала хранить молчание, он сказал:

— В Стенхоупскую клинику, сэр.

— С какой целью?

Гордон снова посмотрел на Кэти: казалось, он не понимал, что происходит. Но Кэти промолчала и на этот раз.

— Э… мы хотим еще раз проинтервьюировать директора, сэр. Похоже… — он в смятении подыскивал нужные слова, — похоже, он лгал нам во время первого интервью.

Таннер некоторое время смотрел на него в упор, потом рявкнул: «Ко мне в офис!» — после чего повернулся и вышел из комнаты.

Гордон вопросительно посмотрел на Кэти. Она пожала плечами и повесила свое пальто на вешалку.

— Я допустила ошибку, Гордон. Надо было ехать к директору вчера вечером.

В кабинете Таннера они уселись лицом к начальству, отделенные от него поверхностью письменного стола. Кабинет был загроможден файлами с делами и заставлен ящиками с различной документацией. Таннер прикурил сигарету и нетерпеливо пыхнул дымом из угла рта. Стоявшая рядом с телефоном пепельница, несмотря на ранний час, была уже наполовину заполнена окурками.

— Ну, рассказывайте, — велел он.

— О чем, сэр? — спросил Гордон.

— Обо всем. От начала и до конца.

Гордон молчал, выдерживая паузу, а потом, когда заговорила Кэти, с облегчением перевел дух. Хотя говорила Кэти, Таннер продолжал смотреть на Гордона, время от времени выпуская в его сторону струйку дыма, как если бы это Гордон произносил те слова, которые выходили из уст его напарницы.

Кэти в деталях рассказала о ходе расследования за последние три дня. Голос ее был начисто лишен каких-либо эмоций, что тревожило Гордона ничуть не меньше странного пристального взгляда Таннера. Когда Кэти закончила повествование, Таннер, продолжая гипнотизировать взглядом Гордона, сказал:

— Ваши письменные рапорты — полное дерьмо.

Гордон потупился. Кто, в самом деле, должен отвечать на этот выпад? Он?

— Я хочу, чтобы вы их переписали и составили детальный письменный отчет о ходе расследования. Прежде чем начнете предпринимать что-либо иное.

— Но, сэр, — запротестовала Кэти, — наши рапорты не так уж и плохи, особенно если учесть, что они составлялись вчера. Мы перепишем их позже, а теперь нам представляется делом первостепенной важности немедленно допросить Бимиш-Невилла.

— Вы будете делать то, что я сказал.

Гордон было заколебался, но потом высказал предложение:

— Я перепишу оба рапорта, Кэти. А вы можете взять с собой кого-нибудь другого из наших.

— Даулинг, вы сонная тетеря… — Голос Таннера звучал приглушенно и угрожающе. — Оставьте ваши чертовы предложения при себе и делайте точно так, как я сказал. Вы оба.

Им казалось, будто их за какую-то провинность оставили в школе после уроков. Они сидели как прикованные за противоположными концами своего стола, в то время как люди беспрепятственно входили и выходили из офиса. Кэти писала отчет от руки; Гордон двумя пальцами печатал на машинке свой. Кэти была бледна и от злости плотно сжимала губы.

Они закончили писать отчеты вскоре после одиннадцати и по пути в офис Таннера сделали с них копии, воспользовавшись стоявшим в коридоре копировальным аппаратом. Таннер небрежно швырнул их доклады на поднос для бумаг.

— Сегодня состоится конференция старших офицеров по поводу этого расследования, — заявил он.

— Что состоится? — переспросила Кэти.

— Конференция старших офицеров, — повторил Таннер. — Это новое слово в регулировании процедуры дознания. Мы получили по этому поводу меморандум два месяца назад. Надеюсь, вы читаете меморандумы, которые нам пересылают? Там говорится о необходимости ознакомления старших офицеров с наиболее значительными делами. А также о необходимости оказывать помощь молодым детективам в расследовании особенно щекотливых случаев.

— Помощь? — Кэти смотрела на него во все глаза. — Но нам помощь не требуется.

— Это не согласуется с установившейся точкой зрения, сержант. — Он поднял глаза и впервые за это время посмотрел ей в лицо. — Никак не согласуется.

Она с шумом втянула в себя воздух.

— Когда… когда в таком случае состоится эта конференция?

— Я же сказал — сегодня. Не беспокойтесь. Вы тоже будете приглашены.

— А что нам делать до начала конференции?

— Ничего. Сидеть у себя в офисе и ждать.


Около часа дня Кэти при посредстве одного из секретарей связалась с офисом Таннера и получила разрешение отлучиться на ленч. Когда они с Гордоном вернулись в свой офис, их ожидала прикрепленная к двери отпечатанная на машинке телефонограмма, из которой явствовало, что конференция состоится в три часа дня в одном из небольших конференц-залов — комнате 407. Без четверти три прибыло новое распоряжение, где говорилось, что конференция переносится на час и будет проводиться в комнате 518. В три пятьдесят они взяли свои папки, поднялись на пятый этаж и обнаружили, что комната 518 находится рядом с секретариатом заместителя главного констебля. Секретарша Лонга провела их в пустую комнату, предложила чаю, от которого они отказались, и вышла, прикрыв за собой дверь.

В четыре пятнадцать секретарша вернулась и сказала, что встреча будет проходить в личном офисе заместителя главного констебля. Когда секретарша подвела их к офису, его дверь, выходившая в помещение секретариата, распахнулась, и Кэти, к большому своему удивлению, узнала доктора Бимиш-Невилла, сидевшего в кабинете и разговаривавшего с каким-то человеком, которого она не видела. Еще один человек, которого Кэти не смогла идентифицировать, стоял рядом с доктором и смотрел на него сверху вниз. Это был высокий, плотного сложения мужчина с седыми волосами, одетый в серебристо-серый деловой костюм. Он поглядывал на доктора с каменно-спокойным выражением лица, и Кэти неожиданно пришло в голову, что она это лицо уже где-то видела. Возможно, это был адвокат. Мужчина сказал своим собеседникам что-то, чего Кэти не разобрала, взял со стола портфель и вышел из комнаты, смерив по пути Кэти холодным взглядом.

Когда они вошли в комнату, Кэти поняла, что Бимиш-Невилл разговаривал с заместителем главного констебля. Рядом с ним сидел инспектор Таннер.

Лонг жестом предложил вошедшим присесть и подождал, пока секретарша закроет за собой дверь. Стулья были мягкие и низкие, предназначенные для неформального общения за кофейным столом. Однако именно это обстоятельство вызывало у Кэти чувство дискомфорта.

— Думаю, сегодня на минутах экономить не стоит, — начал Лонг. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить ход расследования самоубийства Алекса Петроу, которое имело место в Стенхоупской натуропатической клинике в не установленное точно время в ночь с 28 на 29 октября. Цель данной встречи — устранение известного смятения в умах, возникшего в связи с некоторыми аспектами этого дела.

Кэти не намеревалась вмешиваться в разговор, не выяснив досконально, какое направление примет эта встреча, но вступление, с которым обратился к присутствующим Лонг, ее покоробило.

— Сэр, — перебила она Лонга, — если мы собрались здесь, чтобы обсудить ход расследования и некоторые аспекты этого дела, то присутствие на данном совещании доктора Бимиш-Невилла представляется мне совершенно неприемлемым.

Лонг поднял на нее глаза словно для того, чтобы она могла оценить степень испытываемого им недовольства и раздражения, после чего снова опустил их в лежавшие перед ним бумаги и некоторое время молчал. Казалось, он хотел, чтобы установившаяся тишина отрезвляющим образом подействовала на некоторые горячие головы, находившиеся в комнате.

— Доктор Бимиш-Невилл, — произнес он наконец тихим голосом, — выразил желание сделать заявление, которое, как он надеется, в значительной степени прояснит ситуацию. В этой связи мне бы хотелось заметить, что наша задача — не только стремление развеять туман вокруг этого дела, но и достичь скорейшего разрешения проблемы. Полагаю, это согласуется и с вашими намерениями, сержант?

— Так точно, сэр.

— Очень хорошо. Теперь, быть может, доктор повторит детективам все то, что он сообщил ранее мне и инспектору Таннеру?

Бимиш-Невилл некоторое время молчал, прикрыв веками глаза, потом дернул носом и согласно кивнул.

— Благодарю вас, заместитель главного констебля. Я очень рад, что мне представилась возможность уладить это дело. — Его голос постепенно набирал силу. — В этой связи я должен признать, что испытываю по этому поводу известное смущение. Я и представить себе не мог, что этот случай — несомненно, трагический по сути, но простой как выеденное яйцо, — будет столь усложнен и раздут… хм… до масштабов серьезного уголовного расследования. — На мгновение его лицо озарилось печальной болезненной улыбкой. — По мере того как оно разворачивалось перед моими глазами, обычная человеческая трагедия трансформировалась в некий вселенский кошмар. Мир в умах десятков людей, за которых я несу ответственность, а также покой и стабильность клиники оказались под угрозой. Я попытался спустить это дело на тормозах, но теперь понимаю, что совершил ошибку, так как тем самым поставил и себя, и членов обслуживающего персонала клиники в двусмысленное положение. В настоящее время мне бы хотелось снять возникшее между нами недопонимание и помочь привести это дело к простейшему разрешению, каковому, кстати сказать, следовало отдать предпочтение в первый же день расследования.

Он откашлялся, прочищая горло, поудобнее устроился на стуле и устремил свой гипнотический взгляд на Кэти.

— В первоначальном интервью с вами, сержант, я пошел на известные упрощения, которые в ретроспективе оказались контрпродуктивными. Сейчас я ясно это вижу, хотя в свое время мне представлялось более благоразумным скрыть некоторые факты, которые могли бы запятнать безупречную во всех остальных отношениях репутацию Стенхоупской клиники. К примеру, тот факт, что Джеффри Парсонс и я не вызвали полицию сразу после того, как мистер Парсонс обнаружил тело Алекса Петроу. По моему настоянию — это целиком и полностью моя вина — мы затянули с вызовом, чтобы, так сказать, несколько подправить и даже приукрасить обстоятельства обнаружения тела, каковые, откровенно говоря, были самого неприятного и компрометирующего свойства.

Кэти подумала о том, что этот человек отлично умеет продавать свой товар. Он был чрезвычайно убедителен, расписывая его достоинства, и использовал все, что имелось в его природном арсенале — голос, руки, тело и, конечно же, глаза, — чтобы завладеть вниманием аудитории и заставить ее ему довериться. Все его фразы были тщательно составлены и заготовлены заранее, но произносились с большим чувством, создававшим иллюзию спонтанности, а также впечатление, что они идут от сердца.

— Когда мы нашли Петроу, он был одет — я даже затрудняюсь назвать это одеждой — в весьма странный костюм, состоявший из полосок кожи, кожаных поясков и всего такого прочего. Это определенно имело некий извращенный эротический смысл — его гениталии были открыты всем взглядам, хотя должен признать, что такого рода мысли пришли нам в голову далеко не сразу. Зрелище, прямо скажем, было довольно гротескное; подобный эффект еще больше усиливала надетая на голову черная кожаная шапочка-маска, полностью скрывавшая его лицо. Из-за этого мы поначалу даже не поняли, кто именно висит в петле.

В тот момент я почувствовал, что мы просто не можем оставить его в подобном неприглядном виде. Это вполне объяснимо, стоит только подумать о потрясении, которое испытала бы его семья, а также о позоре, который подобный шокирующий антураж мог бы навлечь на клинику, если бы об этом пронюхали репортеры из дешевых таблоидов. И я решил, что мой долг — попытаться спасти его репутацию, а заодно и репутацию нашей клиники, уж коли мы не смогли спасти его жизнь. Мистер Парсонс и я опустили тело на пол и сняли с него все вещи. В кармане его спортивного костюма, который лежал на полу рядом со спортивными туфлями, я нашел ключи от комнаты, вернулся с ними в большой дом и поднялся в его жилище, чтобы выяснить, не оставил ли он какой-нибудь записки. Таковой не оказалось, но я нашел там предметы, которые, по моему разумению, следовало оттуда изъять. Там находились несколько порнографических журналов — немецких, как мне представляется, — а также картинки с изображениями людей в одежде вроде той, в которую был облачен мистер Петроу, когда мы его нашли. Я сгреб все это в кучу и засунул в спортивную сумку, найденную мной в комнате. После этого я вернулся в храм, где оставался мистер Парсонс, охранявший тело. Мы переодели труп Петроу в спортивный костюм и туфли и снова подвесили его к решетке — примерно в том положении, в каком его обнаружили. Это была неприятная работа, и мы торопились — хотели покончить с ней как можно быстрей. Я упаковал все инкриминирующие материалы в сумку, которую мы положили в багажник моей машины с тем, чтобы избавиться от них при первом же удобном случае. К примеру, во вторник, когда приезжает мусоровоз, забирающий у нас отходы. Потом я вернулся в большой дом и позвонил в полицию.

Он замолчал и окинул пронизывающим взглядом свою маленькую аудиторию.

— Я понимаю, что мы были не правы, когда делали все это. Однако мне кажется, что любой порядочный человек понял бы мотивы, которыми я руководствовался, и, возможно, при подобных обстоятельствах сделал бы то же самое.

Кэти заметила, как при этих словах заместитель главного констебля с глубокомысленным видом кивнул. Выражение лица Таннера не изменилось ни на йоту.

Бимиш-Невилл заговорил снова:

— Это еще не все. За день до этой трагедии я узнал, что мистер Петроу, возможно, проносит в клинику наркотики для собственных нужд. Вы можете себе представить, какой шок я испытал, когда получил об этом известие. Главной целью нашей клиники является продвижение и распространение натуротерапии, то есть избавление человека от приема всякого рода лекарственных и химических препаратов. Даже мысль о том, что кто-то может проносить в это здание наркотики, казалась мне кощунственной. Когда в воскресенье утром я открыто обвинил в этом Петроу, он, представьте, не стал ничего отрицать и даже не раскаялся в содеянном. Во многих отношениях этот человек был наивным, как ребенок, и то, что он занимается противозаконными вещами, волновало его мало. Кроме того, он сообщил мне имя человека, снабжавшего его наркотиком, который он называл «увеселителем». Я связался с этим человеком и во второй половине дня в воскресенье отправился на встречу с ним. Хотел сказать ему, чтобы он прекратил снабжать наркотиками Алекса — да и вообще кого-либо из обслуживающего персонала клиники.

И снова я провинился перед вами, сержант. Опустил кое-какие подробности, когда рассказывал о своих передвижениях во второй половине дня в воскресенье. А все потому, что не хотел давать повода обвинить своего мертвого сотрудника в еще одном… хм… неблаговидном деянии. Но до сего дня мне не приходило в голову, что обе эти эскапады Алекса Петроу могут быть как-то связаны… что его странный костюм, в котором его обнаружили в храме, и его случайная смерть через повешение могут быть следствием воздействия на него наркотиков.

В связи с этим, сержант, мне бы хотелось принести вам свои самые искренние извинения. Аналогичные извинения со своей стороны я уже принес заместителю главного констебля. За то, что мои метания и необдуманные поступки так усложнили и затянули следствие. Но как я уже сказал вначале, я и помыслить не мог, что столь очевидный случай самоубийства вызовет столь серьезное полицейское расследование, которое будет проводиться в весьма… хм… настойчивой манере.

Он откинулся на спинку стула и выразительно посмотрел на Лонга, который ответил на его взгляд кивком.

— Благодарю вас, доктор, — пробормотал Лонг. — Полагаю, вы рассказали достаточно и можете этим ограничиться. Есть что-нибудь, о чем бы вы хотели спросить у доктора, прежде чем он уйдет, сержант?

Кэти было заколебалась, но потом, посмотрев на Бимиш-Невилла в упор, бросила:

— Вы и Петроу были любовниками, доктор?

Таннер фыркнул, Лонг, заикаясь, что-то забормотал себе под нос, у Бимиш-Невилла изумленно расширились глаза.

— Можете не отвечать, — быстро сказал Лонг, овладевая собой и поднимаясь на ноги. Подхватив Бимиш-Невилла под руку, он вывел его из кабинета.

Кэти сидела без движения, чувствуя себя как оплеванная.

Лонг, вернувшись, уселся на стоявший за его рабочим столом высокий стул, тем самым как бы вознесясь над Кэти и Гордоном на дюжину дюймов. В следующее мгновение он прикоснулся своими розовыми холеными пальцами к лежавшим перед ним на поверхности стола двум папкам. Одна содержала документы по делу Петроу, другая — бумаги из отдела по персоналу.

Чувство нереальности происходящего, овладевшее Кэти с тех пор, как она увидела в кабинете заместителя главного констебля доктора Бимиш-Невилла, все усиливалось по мере того, как Лонг произносил монолог, не имевший, казалось, никакой видимой связи с делом Петроу. Вслушиваясь в его слова, чтобы отыскать в них ключ, который помог бы ей осознать происшедшее, Кэти поймала себя на мысли, что теряет всякое представление об их смысле. Некоторые фразы Лонг выделял интонацией, но Кэти никак не могла взять в толк, как все эти «практические достижения», «квалифицированная процедура дознания», «своевременный аудит», «желаемый результат» и «правовые цели» соотносятся с трупом молодого человека, который был обнаружен посреди ночи в крипте совершенно пустого храма с петлей на шее, в черном кожаном колпаке на голове и с пятнами спермы на ногах. Только когда она услышала слова «курсы повышения квалификации», в голове у нее прозвучал какой-то сигнал, подозрительно напоминавший сигнал тревоги.

Неожиданно она поняла, что Лонг все-таки говорил о деле Петроу. «Инспектор Таннер и я удовлетворены, однако, тем фактом, что картина событий, воссозданная доктором Бимиш-Невиллом, обеспечивает полное и адекватное объяснение обстоятельств смерти его служащего».

Кэти попыталась ухватиться за нечто знакомое, осязаемое, забрезжившее перед ней в непроницаемой мгле напущенного Лонгом словесного тумана.

— А вот я этим не удовлетворена, сэр. Доктор Бимиш-Невилл в своем выступлении солгал нам как минимум по четырем пунктам. Относительно изъятия ключей у трупа, относительно обыска в комнате Петроу, относительно его передвижений в воскресенье и его действий после обнаружения трупа. Все его показания по этим пунктам ненадежны и не заслуживают доверия. Они ни в коем случае не воссоздают полной, а уж тем более адекватной картины смерти Петроу. Представляется почти невероятным, что Петроу умер в одиночестве. А если принять во внимание ту активность, которая была продемонстрирована в плане заметания следов происшедшего, сомнительно, что его смерть может быть причислена к разряду случайных; скорее это убийство. Кроме того, полученные нами данные судебной экспертизы…

— Инспектор Таннер уже обсудил данные экспертизы с судмедэкспертом, сержант… — Лонг неожиданно сделал паузу, пожалев о вырвавшихся у него сердитых словах, так как осознал, что его спровоцировали на объяснения. Его пальцы с силой стиснули зеленую папку. — Позвольте наконец внести в это дело ясность, сержант. У меня складывается впечатление, что вы меня совершенно не слушали. Между тем я недвусмысленно дал понять, что для меня несущественно, до какой степени вас удовлетворяют объяснения доктора Бимиш-Невилла. В настоящее время представляется куда более важным то, насколько мы удовлетворены вашими методами.

Он вздохнул, переводя дух. Его пальцы, сжимавшие папку, немного ослабли.

— Инспектор Таннер получил от меня указание немедленно закрыть это дело и составить рапорт для передачи коронеру. Вы же и детектив-констебль Даулинг получите другие задания. Вам, кроме того, предстоит прослушать курс по следственному делопроизводству и общественным отношениям. Ну а теперь… теперь вы можете отправляться в распоряжение инспектора Таннера. Он закончит брифинг. Надеюсь, что мне об этом деле больше слышать не придется.

Потрясенные и сраженные словами заместителя главного констебля, Кэти и Гордон поднялись и вслед за Таннером вышли из кабинета. Они проследовали по коридору, спустились в лифте на второй этаж и вошли в офис инспектора.

Таннер сел за стол, закурил сигарету и жестом предложил подчиненным садиться. Затем вопросительно посмотрел на Кэти:

— Полагаю, вы все себе уяснили, сержант?

— Не могу этого сказать, сэр, — осторожно начала Кэти. — К примеру, я не представляю, как можно закрыть дело без участия детективов, которые его расследовали, а стало быть, знакомы с ним лучше, чем кто бы то ни было. Я не могу понять, как старший полицейский офицер, который сам проходит свидетелем по этому делу, а также участвует в финансировании учреждения, находящегося под следствием, может контролировать расследование и, более того, прикрыть его, не переговорив предварительно с проводившими следствие детективами. Я также не в силах понять, как главный свидетель, который неоднократно лгал полиции, получил возможность частным образом консультироваться со старшим офицером полиции. Кроме того, я никак не могу взять в толк, почему после всего этого только я одна должна посещать курсы по следственному делопроизводству.

Таннер поднял голову и выпустил дым к потолку.

— Суть в том, сержант, что вы мало что поняли в этом деле. Оно не пошло у вас с самого начала.

— Сэр! Я не принимаю сделанных походя замечаний относительно своей компетентности. Тем более когда их используют как дымовую завесу, чтобы скрыть намерение замять это дело.

Таннер улыбнулся, донельзя довольный тем, что она вышла из себя.

— Единственное, что мы с заместителем главного констебля пытаемся замять, так это позорную ситуацию, свидетельствующую о некомпетентности нашего офицера, который не в состоянии как должно исполнять свою работу. За какие-нибудь три дня вы израсходовали, — он с насмешливым видом заглянул в лежавший перед ним рабочий блокнот — 214 человеко-часов полицейского времени. Да, 214! — Он в притворном изумлении вскинул брови. — И в конце всей этой блистательной эпопеи вы убедительно доказали лишь одну-единственную вещь — то, что вы не в состоянии организовать даже процесс разлива пива в деревенской пивоварне!

Сказав это, он одарил ее широкой самодовольной улыбкой.

— О нет, я солгал! Ваша деятельность принесла и другие плоды. У нас накопилась целая куча жалоб в ваш адрес. К примеру, от миссис Дорис Кокрейн, которая обвиняет вас в запугивании и оказании на нее давления с тем, чтобы заставить ее сделать заявление относительно того, что доктор Бимиш-Невилл — чудовище. А сын у нее, кстати сказать, не какой-нибудь мелкий лавочник, а королевский адвокат. Так-то. Это не говоря уже о том, что когда вы в понедельник утром учинили полицейское вторжение в большой дом, в холле присутствовали весьма уважаемые и влиятельные люди, являющиеся пациентами клиники, многие из которых после этого направили письма заместителю главного констебля в поддержку директора, выражая озабоченность топорными действиями полиции. Если мне не изменяет память, в одном из писем фигурировало такое определение методов работы правоохранительных сил, как «абсолютная бесчувственность». Как видите, далеко не все в состоянии оценить такого рода эскапады в больничных стенах.

Далее… — Он удивленно покачал головой. — Вы не только некомпетентны, но еще и страдаете гомофобией. Вы находитесь во власти навязчивой — именно навязчивой, другого слова я не подберу — идеи о существовании некоего, скажем так, заговора геев. Мы до сих пор не уверены, что нам удастся отговорить от обращения к адвокату некоего джентльмена. Вы его знаете — того самого, которого вы насмерть перепугали, намекнув, что его приятель болен СПИДом.

Что-то вы побледнели, сержант. Вам плохо? Нет? В таком случае позвольте сделать вам предложение. Оно к вам обоим относится, поскольку, хотя и очевидно, что заводилой во всех этих неблаговидных делах является сержант Колла, вы, сонная тетеря Даулинг, тоже в дерьме по уши. Ну так вот: если кто-нибудь из вас продолжает думать, что сможет сделать карьеру в полиции — в любом подразделении, не обязательно в этом, — вам необходимо серьезно реабилитироваться в глазах руководства. Поэтому с этой минуты вы будете делать только то, что вам говорят. Вы будете посещать все курсы по повышению квалификации и жить по принципу «не высовывайся». Вы будете вести себя очень-очень тихо и станете великими скромниками. Поскольку если я еще хоть раз услышу о каких-нибудь ваших проделках, то лично вытащу все бумаги из этого ящика, засуну их в ваши природные отверстия и подожгу. Я ясно выразил свою мысль?

9

В Кроубридже имелся маленький муниципальный парк, ворота которого были зажаты с двух сторон домами, выходившими фасадами на рыночную площадь — сердце и организующий центр городка. Парк был разбит на месте единственного в городе здания, разрушенного германскими бомбами в годы Второй мировой войны, — длинного дома с террасой и большим ухоженным садом на заднем дворе, спускавшимся к реке подлинному пологому склону. Во времена преобразований, в конце сороковых годов, городской совет объявил это место общественным достоянием. Старый сад, декорированный в духе XVIII века, трансформировали в зону зеленых насаждений с газонами, засаженными георгинами клумбами, травяными бордюрами и розовыми кустами. Новшество рассматривалось в те дни как символ скорого наступления эпохи всеобщего благоденствия.

Кэти сидела на ласочке, наблюдая за садовником, занимавшимся подрезкой розовых кустов. Она испытывала острую зависть к простоте и значимости его работы, заключавшейся в отсечении всего лишнего, что наросло за год, и доведении длины стебля до требующихся фута или двух. На свете существовало несколько мужчин, которых она с удовольствием бы подвергла подобной радикальной хирургической операции.

Она сидела в парке около часа, пока холодная и мрачная атмосфера раннего вечера не вошла в ее кровь и плоть до такой степени, что это позволило ей восстановить чувство душевного равновесия. Тогда она поднялась с места, прошла по змеившейся среди травы тропинке к железным воротам, выходившим на рыночную площадь, и направилась к своей машине. Она поехала в Эденхэм и припарковалась на Хай-стрит напротив лавки зеленщика. Джерри никакой радости при встрече с ней не выказал, и ей пришлось стоять рядом с прилавком в ожидании, когда он закончит обслуживать покупателя.

— Я уже закрываюсь. Что вам угодно? — осведомился он.

— Я бы хотела купить немного винограда, если он у вас сладкий и сочный.

Джерри посмотрел на нее сквозь толстые линзы очков, придававших его лицу удивленно-невинное выражение, даже если он злился. Вот как сейчас.

— Он такой и сеть. Вам сколько нужно?

— Две большие грозди. Кстати, как поживает Эррол?

— Вы еще спрашиваете! Он болен. А все благодаря вам.

— Это как же понимать?

Он поджал губы и некоторое время смотрел на нее в упор.

— Я не хочу с вами разговаривать. Забирайте свой виноград и уходите.

— Мне нужно поговорить с Эрролом. Полагаю, теперь-то уж я могу к вам зайти?

— Даже не думайте об этом! Эррол находится под наблюдением врача. Я хочу, чтобы вы оставили его в покое. Вы принесли нам обоим много бед и печали.

— Но вы так и не сказали, каким образом я все это сделала! Что происходит, Джерри? К вам что, приходил кто-то еще? Сегодня? Кто этот человек?

Пока она говорила, Джерри вел себя довольно беспокойно: крутил головой из стороны в сторону и передвигал указательным пальцем дужку очков вверх-вниз по переносице, как если бы его окуляры вдруг лишились фокуса.

— Эрролу сказали, чтобы он ни с кем не разговаривал. И я тоже. Если вы попытаетесь снова на него надавить, я подам официальную жалобу. Предупреждаю вас: еще одна попытка вступить с ним в контакт — и я вызову своего адвоката.

Он отвернулся и стал смотреть на витрину своего магазина.

Кэти вздохнула.

— Извините меня, Джерри, — сказала она, покачала головой и ушла.

Кэти нашла будку телефона-автомата и позвонила в окружной морг. Там ей сказали, что профессор Пью уехал и сегодня его на работе уже не будет. Она нашла его адрес в телефонной книге, вернулась к своей машине, устроилась на сиденье и отыскала его дом на карте Кроубриджа.

Вдоль дороги росли конские каштаны, большие листья которых почти все уже облетели. Нужный Кэти дом отличался значительными размерами и был выстроен из красного кирпича лет пятнадцать — двадцать назад, когда жители лондонских пригородов открыли для себя Кроубридж. В окнах в доме Пью света не было, и Кэти коротала время в ожидании возвращения хозяев в своей припаркованной на улице машине, лакомясь купленным в лавке зеленщика виноградом. Джерри не соврал: виноград был хороший.

Ближе к семи на подъездную дорожку въехала большая белая «вольво». Захлопали двери, поднялась крышка багажника. Из машины вышли профессор и его жена. Они стали доставать из багажника и перетаскивать к передней двери дома пластиковые пакеты с купленными ими припасами. Чтобы разгрузить автомобиль, им пришлось дважды проделать путь от багажника к парадному и обратно. Потом Пью открыл гараж и загнал машину внутрь. Кэти дала им десять минут, чтобы они смогли снять верхнюю одежду и привести себя в порядок, после чего подошла к входной двери и позвонила.

Дверь открыла миссис Пью — маленькая седая женщина в толстом кашемировом свитере и твидовой юбке.

— Я хотела бы поговорить с профессором Пью. Меня зовут Кэти Колла. Я сержант из отдела расследований полиции графства.

Маленькая женщина внимательно посмотрела на гостью, потом сказала;

— Входите, сержант Колла. Мы только что о вас говорили. Забавно, правда? Гаррет все интересовался, свяжетесь вы с ним или нет.

Кэти вошла в теплый холл, в котором пахло полиролью для мебели и освежителем воздуха с ароматом хвои.

— Позвольте взять у вас пальто. Похоже, оно несколько отсырело. Я повешу его рядом с бойлером. Надеюсь, к тому времени, как вы соберетесь уходить, оно высохнет. Гаррет сидит в гостиной и просматривает вечернюю газету. Проходите.

Патолог сидел перед газовым камином с имитацией обугленных бревен в каминном зеве. Он поднял глаза и посмотрел на гостью поверх очков.

— Ага! — Он поднялся. — А мы с женой только что о вас говорили. Идите сюда — поближе к огню. — Он усадил ее в мягкое кресло с цветочным орнаментом на обивке, стоявшее рядом с камином. — Полагаю, я должен воспринимать ваш приход как визит неофициальный?

— Совершенно верно. Я была бы вам весьма обязана, если бы вы уделили мне несколько минут для частного разговора. Хочу надеяться, что я не слишком вас этим обеспокою, — добавила она со смущением в голосе.

Он кивнул:

— Будем считать, что мы с вами случайно встретились в супермаркете и моя супруга предложила вам — а такое вполне могло быть — заехать к нам домой и выпить с нами горячего шоколада, который она всегда готовит после нашего еженедельного паломничества за покупками в Сейнсбери. Удивительное дело, до чего подобные маленькие ритуалы греют нам душу, когда мы начинаем стареть. Надеюсь, вам нравится горячий шоколад?

— Да вы не беспокойтесь. Мне и без шоколада хорошо.

— Глупости. Горячее молоко у нас есть, и Меган в любом случае приготовит вам чашечку.

— Вы очень любезны. Но мне все равно следовало предварительно вам позвонить.

— Но вы заробели, не так ли? — Он улыбнулся. — Дело, видите ли, в том, что у нас дочь примерно вашего возраста. Она инженер, и я, наблюдал за ее жизнью и работой, пришел к выводу, что молодой женщине очень не просто преуспеть в профессии. В наши дни конкуренция среди молодых специалистов вообще очень велика, но особенно трудно приходится девушкам. И мне бы хотелось надеяться, что если она столкнется с серьезной проблемой, то какой-нибудь старикан вроде меня, который знаком с ее деятельностью, уделит ей некоторое время.

Конечно, ей не следует ожидать, что он станет разговаривать с ней о, скажем так, старших партнерах фирмы, в которой она работает. Возможно, они порядочные негодяи, но он все равно не считал бы себя вправе обсуждать с ней их поведение. Но если бы речь зашла о технических деталях ее работы — о вещах, с которыми, как ему кажется, она так или иначе уже знакома, — что ж, тогда он не нашел бы ничего для себя предосудительного в том, чтобы их с ней обсудить. Согласны?

Выслушав эту хитроумную преамбулу, Кэти улыбнулась. Она отметила про себя, что его голос снова обрел прежнюю юношескую энергию, которая так ей импонировала.

— Без сомнения, она оценила бы такой подход, сэр.

— Отлично. А вот и Меган с горячим шоколадом. Я, дорогая, сейчас рассказывал сержанту о нашей Марион.

— Вон ее портрет. Мы, знаете ли, очень ею гордимся. — Миссис Пью указала на фотографию в рамке, стоявшую на каминной полке. — Ну, вы разговаривайте, а я пойду приберусь на кухне.

— С этим можно и подождать. Лучше посиди с нами, дорогая.

— Боюсь, я с вами не останусь. Я не столь профессионально бесстрастна, как Гаррет, сержант. Когда он говорит о жидкостях, вытекающих из человека, или о внутренних органах человеческого тела, то можно подумать, будто он рассуждает о деталях машины. Я же всякий раз воссоздаю картину происшедшего в своем воображении и словно воочию вижу все те кошмарные вещи, которые делают люди по отношению друг к другу. Все это вызывает у меня тошноту, и я ничего не могу с этим поделать.

Пью снисходительно хмыкнул и, взяв чашку с шоколадом, откинулся на спинку стула.

— Полагаю, сейчас вас более всего интересует версия, выдвинутая доктором Бимиш-Невиллом. Кстати, он самый настоящий доктор — говорю это на тот случай, если вы в этом сомневаетесь. Я навел о нем справки, когда впервые столкнулся с ним и ознакомился с работой его клиники. Интересный субъект, ничего не скажешь. Прослушал курс медицины в Кембридже, работал какое-то время в Адденбруке, а потом перешел в один из лондонских госпиталей — Гайс, если мне не изменяет память. Будучи студентом, исповедовал радикальные взгляды. Это было нормой в конце шестидесятых, хотя для студента медицинского факультета обязательным вроде бы и не считалось. Он даже подвергался аресту во время беспорядков в Гарден-Хаусе — помните такой эпизод? Разумеется, не помните. Вам, вероятно, тогда было лет десять, не больше. Как бы то ни было, проживая в Лондоне, он проникся большим интересом к альтернативной медицине, бросил в начале семидесятых работу и уехал в Китай изучать акупунктуру. Написал статью для журнала «Ланцет» об альтернативных медицинских практиках в Китае, а когда вернулся в Англию, издал книгу «Холистическая терапия» или что-то в этом роде, которая была довольно хорошо принята. Полагаю, здесь, в Стенхоупе, ему удалось опробовать свои теории на практике. Насколько я знаю, он еще несколько раз ездил в Китай, а также выступал с лекциями, пропагандируя свои идеи.

— Значит, вы одобряете деятельность его клиники, профессор?

— Я этого не говорил. Но я не отношусь и к тем медикам, которые считают, что вся альтернативная медицина — это полнейшая чепуха и вздор. Ничего подобного. Я слишком хорошо отдаю себе отчет в том, как мало все мы знаем о том, как функционирует человеческий организм. Я даже не всегда понимаю, почему он вдруг перестает работать, и уж тем более не в силах объяснить, почему другой при аналогичных условиях продолжает исправно действовать. Поэтому, если кто-то говорит, что может излечить ревматизм в руке, втыкая иглы в большой палец ноги, я говорю ему: желаю удачи, парень, дай Бог, чтобы это помогло. Равным образом, если кто-то берет некую субстанцию, вызывающую при приеме те же болезненные симптомы, которые есть у вас, разбавляет ее до такой степени, что в стакане остается всего несколько молекул, дает вам выпить и излечивает вашу болезнь, то я, хотя все это представляется мне совершеннейшим абсурдом, снова говорю: в добрый час, парень, желаю тебе удачи.

Но что более всего меня заботит в случае с доктором Бимиш-Невиллом и его клиникой — так это его самомнение. Он не говорит, что практикует лишь некую отрасль альтернативной медицины, но убежден, что она — единственно возможный путь. Это, быть может, и неплохо, когда требуется убедить человека в необходимости бросить курить, заставить его придерживаться диеты или уделять больше внимания физическим упражнениям. Неделя или две в Стенхоупе для тех, кто может себе это позволить, определенно принесут больше пользы, нежели вреда. Но как быть бедолаге, у которого серьезное заболевание, но которому предлагают забыть о традиционном лечении, таблетках и хирургии и переключиться на средства, не имеющие под собой никакой научной основы? Вот что меня раздражает, и я так прямо об этом и заявляю. Кстати, одно время мы с доктором Бимиш-Невиллом вели в этой связи весьма оживленную полемику на страницах газеты «Дейли телеграф». Одна местная газета подхватила эту тему и напечатала по поводу клиники Бимиш-Невилла нелицеприятную статью, которая, надо сказать, очень ему не понравилась. Так что в его глазах я отнюдь не беспристрастный свидетель. По его мнению, я настроен по отношению к нему враждебно и даже, возможно, пытаюсь его опорочить. Вот как он думает. Поэтому, когда дело касается смерти Петроу, я должен принимать это к сведению, и вам, Кэти, советую тоже иметь это в виду.

Кэти кивнула:

— Я вас понимаю. Я тоже ощутила в атмосфере клиники нечто такое… скажем так, определенную нетерпимость… и убежденность в правильности всего, что там происходит. Должно быть, именно по этой причине такой человек, как бизнес-менеджер, чувствует себя в клинике неуютно. Он настолько нормален, что кажется там странным.

Пью рассмеялся:

— Возможно, в вашем суждении и есть рациональное зерно, но рассматривать сотрудников клиники только как каких-нибудь маньяков было бы ошибкой. В том, что они практикуют, достаточно здравого смысла. Но, как обычно, один человек портит все дело. Между тем у этого человека много могущественных покровителей, и это тоже следует помнить. Многие влиятельные люди прошли через Стенхоуп и остались под впечатлением мощной индивидуальности директора.

— Мое внимание неоднократно привлекали к этому моменту.

— Понятно… В таком случае обратимся, быть может, к материальным свидетельствам?

Кэти кивнула:

— В самом деле, интересно, как они вписываются в картину событий, воссозданную доктором? Что вы об этом скажете?

— В соответствии с тем, что инспектор Таннер поведал мне сегодня утром, Парсонс обнаружил тело вскоре после шести утра. Он вызвал Бимиш-Невилла, они с ним пошли в храм и вместе спустили тело на пол. Потом Бимиш-Невилл отправился в большой дом и обыскал комнату Петроу, изъяв из нее все, что ему не понравилось. Принимая во внимание время вызова полиции, можно предположить, что было десять или пятнадцать минут девятого, когда они снова подняли тело. Таким образом, труп Петроу мог пролежать на полу около полутора часов. Это способно объяснить уплощение мускулов и локализацию синюшных пятен в том случае, если диффузная синюшность уже началась, но полное окоченение еще не наступило. При таких условиях вероятное время смерти следует отнести ближе к двум часам ночи. Бимиш-Невилл также дал краткое описание находившихся на теле Петроу вещей в момент его обнаружения, что вполне соотносится с замеченными на торсе Петроу следами от ремней, о которых я упоминал при вскрытии.

Исходя из вышесказанного, картина происшедшего вкратце выглядит следующим образом: Петроу, пребывая в расстроенном или галлюцинирующем состоянии ума вследствие употребления им наркотика «экстази», явился в храм около двух часов ночи, надел на шею петлю, чтобы испытать некое пикантное возбуждение, случайно выбил стоявший под ним стул и таким образом повесился.

Это объясняет некоторые загадки, с которыми столкнулась экспертиза в процессе исследования трупа. В частности, наличие отметин на торсе, особую локализацию пятен, уплощение мускулатуры, а также следы от телесных жидкостей на полу. Кроме того, это объясняет наличие на теле и на изнанке спортивного костюма пыли с пола, а также присутствие кожаных предметов эротического характера рядом с трупом.

Дальше — больше. Фактически подобная трактовка событий позволяет ответить на все или почти все возникшие у экспертизы в процессе исследования вопросы.

Пью сделал паузу и с задумчивым видом отхлебнул из своей чашки горячего шоколада.

— Что-то я не замечаю в вас особой радости по этому поводу, — немного подождав, сказала Кэти.

— К сожалению, меня смущают именно те вещи, о которых нельзя судить с абсолютной уверенностью. К примеру, если Петроу умер около двух часов ночи — а в соответствии с данной трактовкой раньше это случиться не могло, иначе окоченение наступило бы прежде, чем его положили на пол, — то, выходит, я измерил у него температуру спустя восемь часов после того, как это произошло. При этом показатель температуры тела слишком сблизился с показателем температуры помещения, чего по истечении восьми часов по идее не должно было произойти. С другой стороны… — тут он пожал плечами, — температура тела всегда считалась плохим советчиком при установлении точного времени смерти.

Теперь рассмотрим спортивные туфли, которые показались нам подозрительно чистыми. Мы нашли на них частицы каменной пыли, но в этом, в общем, нет ничего удивительного, так как они всю ночь простояли на каменном полу в храме. Но на них не было ни грязи, ни пятен от травы и грунта, которые позволили бы нам утверждать, что в них разгуливали по улице. С другой стороны, отсутствие такого рода свидетельств в данном случае тоже ничего не доказывает со стопроцентной достоверностью. Инспектор Таннер заявил, что в храм можно пройти и по гравийной дорожке. И хотя мы не обнаружили на подошвах частиц гравия, это по крайней мере объясняет отсутствие других пятен.

Сказав это, Пью погрузился в молчание.

Обдумав сказанное, Кэти произнесла:

— Есть и другие моменты. В прошлый раз вы говорили, что нашли в его организме следы «экстази». Из этих слов трудно заключить, что доза была чрезмерно велика.

Пью кивнул:

— Увы, и в этом случае я ничего не могу утверждать со всей уверенностью. Через десять или двенадцать часов после приема МДМА в теле почти не остается наркотика, тем более невозможно судить о его количестве. Помнится, я пытался получить точные данные после одного фатального автомобильного инцидента, в котором погибли несколько наркоманов, но даже при таких условиях, когда варьировались время приема, количество наркотика, вес тела…

— Здесь ни тот ни другой вариант не проходит, — перебивая его, бросила Кэти. — Если бы он принял небольшую дозу, холод и связанные с ночной вылазкой неудобства наверняка отпугнули бы его от похода в храм. Большая доза, напротив, могла заставить его забыть обо всех этих трудностях, но сомнительно, чтобы ему удалось в состоянии сильного наркотического опьянения добраться до цели, не перебудив при этом половину клиники. Только представьте себе: ему пришлось бы проникнуть в офис, взять ключи от храма, затем выскользнуть из большого дома, пересечь лужайку, добыть где-то веревку, открыть храм и спуститься по винтовой лестнице в крипту. И заметьте: он должен был сделать все это в кромешной тьме, без какого-либо освещения. Помните? У него ведь даже фонаря с собой не было…

Пью согласно кивнул:

— Ну, если вы так ставите вопрос…

— Таки никак иначе. Это говорит о присутствии еще одного человека — с секреторной группой «АВ» или еще кого-то, — добавила Кэти. — Не важно, сознательное это деяние или несчастный случай, но с Петроу обязательно должен был находиться другой человек. Кстати, а что вы можете сказать относительно пятен спермы у него на ногах?

— Не могу дать точную привязку по времени. Он мог заполучить их когда угодно в течение всего вечера. — Патолог покачал головой. — Люди подчас совершают очень странные поступки, Кэти. Чем дольше живешь, тем меньше удивляешься чему бы то ни было. Особенно при такой, как у нас, работе.


— Да, похоже, эти ребята основательно вас прижали. — Брок поднялся на ноги и медленно разогнул спину.

— А может, они правы? — предположила Кэти. — Может, я и в самом деле перегнула палку? Возможно, я с самого начала внушила себе, что это убийство, и не желала замечать ничего другого. Но как бы то ни было, после того как Таннер жестоко меня высмеял, а потом еще и обвинил в гомофобии… я, когда все это обдумала, впала в такую ужасную депрессию, что месяц, наверное, не могла нормально спать.

— Но ведь вы наверняка догадывались, что он пытался вас запугать. Так что он просто делал свою работу.

— Вы так думаете?

— Вы знаете об этом, Кэти. Там, в глубине души. В противном случае вы бы сюда не приехали.

— Это правда.

— А зачем, в самом деле, вы сюда приехали? — Брок присел за стол и, сложив перед собой на столешнице большие руки, с любопытством на нее посмотрел.

— Позже, в ноябре, проводилось еще одно расследование, — ответила Кэти. — Вердикт гласил: «Случайная смерть по причине злоупотребления наркотиками». Мне в расследовании участвовать не предложили, да я особенно к этому и не стремилась. Признаться, меня от всего этого просто тошнило.

Мне хотелось побыстрей обо всем забыть. Потом, уже на Рождество, я получила письмо из клиники от Рози Дугган, невесты Парсонса. Той самой девушки, которая сидела с Петроу в баре в субботу вечером.

Кэти протянула Броку два листочка голубоватой писчей бумаги. Письмо живо напомнило Броку о начальной школе и черной доске, на которой учитель выводил мелом округлые буковки «а», «б» и «о». В почерке Рози Дугган прослеживалась та же замечательная округлость, которую не смогли вытравить ни бешеные ритмы современной жизни, ни нынешняя тяга к упрощению.

«Дорогая сержант Колла.

Надеюсь, это послание дойдет до вас в целости и сохранности. Сейчас все заняты написанием рождественских писем и открыток, и я решила написать вам, тем более что я неоднократно об этом подумывала в течение последнего месяца.

Люди болтают на все лады о том, что выплыло наружу и суде коронера, а также обсуждают вердикт, вынесенный по делу бедняги Алекса. Полагаю, вы представляете себе, какие чудовищные слухи в этой связи получили распространение в таком месте, как наша клиника. И это повергает меня в глубокую печаль. Я постоянно думаю о том, что его нет с нами и что даже память о нем подвергается надругательству и глумлению. Между тем я знала его лучше, нежели кто-либо другой в этой клинике. Он был светлым человеком, любил радости жизни и умел ими наслаждаться. Но он никогда не сделал бы того, что ему приписывают, если, конечно, его не принудили к этому люди с положением, которым есть что скрывать.

Я умоляю вас приложить все усилия к тому, чтобы очистить от клеветы и грязи светлое имя этого милого человека.

Искренне ваша

Рози Дугган».

— И что же вы после этого сделали?

— А ничего. Если помните, Рози Дугган — та самая особа, у которой даже мысль о том, что Петроу может быть геем, вызывала смех. И потому я решила, что она знала его далеко не так хорошо, как ей кажется. Я не могу отделаться от ощущения, что она испытывала к нему нежные чувства. Кроме того, что я могла сделать?

— Что дальше?

— Дальше? Дальше… мне надоело сидеть сложа руки. Я все время возвращалась мыслями к этому письму. Оно словно обвиняло меня в том, что я сдалась и забросила это дело.

Тем не менее я бездельничала бы и дальше, если бы в начале этой недели до меня не дошел слух о Лонге. Его секретарша — подруга сестры Пенни Эллиот. И она ей сказала, что Лонг подал документы на соискание одной из высших должностей в Скотланд-Ярде — пост заместителя комиссара. Сначала я в это не верила, а потом вдруг подумала: что, если это правда? Я не забыла, сколь бесцеремонно он вмешался в дело Петроу. А еще я вспомнила фразу из письма Рози: «…люди с положением, которым есть что скрывать», — и задалась вопросом: уж не его ли она имела в виду? После этого я могла думать только о том, как бы поскорее с вами увидеться. Хотела с вашей помощью выяснить, точно ли Лонг подал документы о переходе в полицию метрополии.

— Я уже слышал эту сплетню о Лонге, Кэти, — отозвался Брок. — Кстати, меня нисколько не удивило бы, если бы он и впрямь изъявил желание занять этот пост. Конечно, хочется верить, что все это не более чем пустые бредни, но кто знает?.. Полагаю, однако, что определенность в этом вопросе стоит телефонного звонка.

Он поднялся на ноги и подошел к телефону, стоявшему на его похожем на верстак рабочем столе рядом с компьютерами. Пока он пролистывал телефонную книжку, Кэти и Гордон собрали оставшуюся после ленча посуду, отнесли ее на кухню и помыли. Они не спешили и не разговаривали: не хотели отвлекать Брока от телефонных переговоров с его коллегами и друзьями. Когда они, покончив с делами, вернулись с кухни, Брок с мрачным выражением лица сидел в кресле в состоянии глубокой задумчивости.

— Он получил это место, — через некоторое время произнес Брок, подняв на них глаза. — Этот мерзавец добился-таки своего. Судя по всему, процесс восхождения Лонга к вершинам власти продолжается вот уже несколько месяцев. Теперь его сторонники обсуждают вопрос, как лучше обставить его вступление в должность. Полагаю, они будут требовать для него рыцарского звания. Но поскольку на этот пост назначают только по прямому распоряжению суверена, новость о его назначении, вероятно, не будет обнародована еще несколько недель.

— О Господи! — У Кэти от щек отхлынула кровь.

— Я не в силах в это поверить. По-видимому, у него есть очень влиятельные друзья в высших сферах. Тем не менее этот Лонг такой… такая… — так и не сумев подобрать нужный эпитет, Брок вскочил с места и, качая головой, начал расхаживать по комнате.

— Мы вместе учились в полицейском колледже в Брамшилле в начале шестидесятых, — наконец сказал Брок. — Помнится, на меня произвел немалое впечатление тот факт, что этот человек заранее распланировал всю свою жизнь, хотя ему в то время было, если мне не изменяет память, всего двадцать пять или двадцать шесть лет. Скажу прямо: таких парней мне еще встречать не приходилось. Магистерскую диссертацию он писал в Манчестере, а на стажировку ездил в Америку, обставив в этом смысле всех своих сокурсников. Его никогда не интересовало то, чем занимаются правоохранительные органы. Полиция как таковая представляла для него лишь некую абстрактную структуру, своего рода иерархическую лестницу, вверх по которой он и карабкался, реализуя свои жизненные планы. На месте полицейского управления с тем же успехом могли оказаться министерство иностранных дел или Департамент по налогам и сборам — для него это не имело ровно никакого значения. Он выбрал полицию после того, как где-то прочитал, что там возобладал новый подход и офицеры старой школы, выслужившиеся из рядовых констеблей, больше не в моде. Новый подход означал также внедрение в полицейские структуры новой субкультуры и новых людей — молодых, высокообразованных управленцев, которым предоставлялась возможность быстрого продвижения по службе для обеспечения скорейшей модернизации системы в целом. Ну… вы знаете, как это делается. Я уже устал обо всем этом думать.

Как бы то ни было, он, сделав ставку на полицию, оказался прав. В том смысле, что начал быстро продвигаться по служебной лестнице вопреки протестам одного или двух старых реакционеров, которые продолжали считать, что офицер полиции должен хоть как-то разбираться в деле раскрытия преступлений. Когда он стал заместителем главного констебля пять или шесть лет назад, я полагал, что он при своей некомпетентности достиг предела. Но получается, что я заблуждался.

— Не он один продвигается по служебной лестнице, — сказала Кэти. — Таннера, к примеру, в прошлом месяце сделали старшим инспектором.

— Похоже, теперь они оба преуспевают, не так ли? Я только удивляюсь Таннеру. Не могу понять, как он стерпел вмешательство Лонга. Но возможно, он просто держал нос по ветру, догадывался, что грядут перемены, и в этом-то все и дело.

Брок вновь сосредоточился на проблеме и заговорил деловым голосом:

— В любом случае корень всей проблемы в смерти Петроу. Если вы, почуяв в этом деле крысу, ошиблись, тогда ничего уже не попишешь. Но если вы правы…

Кэти кивнула.

— Но я ни при каких обстоятельствах не могу снова открыть это дело, Брок. И никто не сможет этого сделать, пока не обнаружатся новые свидетельства по убийству Петроу.

— Если таковые и существуют, то они спрятаны в Стенхоупской клинике.

Брок неуклюже поднялся на ноги и потер затекшую спину. Когда он заговорил снова, казалось, что он решил радикально изменить направление разговора.

— Что-то я в последнее время чувствую себя не в форме. И плечо все сильнее ноет. Этой зимой оно совершенно не давало мне покоя. Я вот все думаю может, мне акупунктура поможет?

Кэти и Гордон уставились на него во все глаза.

— Вы серьезно? — после секундного замешательства спросила Кэти.

Брок расплылся в улыбке:

— Знаете что, Кэти? Последние два месяца я то и дело задаюсь вопросом, уж не становлюсь ли я похожим на тех занудных стариков, которые, сидя в креслах, лелеют свои воспоминания о прошлом и поругивают современную молодежь. И мне представляется, что вы меня от всего этого спасли. В любом случае я могу взять с собой лэптоп и готовить доклад для конференции, пока тамошние эскулапы будут выводить из моего организма токсины. У вас есть телефон клиники? Я могу выехать гуда завтра же утром.

Часть вторая

10

В понедельник Брок отправился в путь ближе к полудню с переполнявшим его восхитительным чувством свободы и предощущения праздника. До сих пор он не понимал, какое это блаженство — снова вернуться к своей любимой деятельности — расследованию преступлений. То, что работать ему предстоит на себя, а значит, составлять рапорта или что-либо организовывать не нужно, радовало. Когда он вырвался из города на простор, солнце, словно для того, чтобы внушить ему еще больше оптимизма, вышло из-за облаков и осветило покрытые снегом поля, отчего они заискрились так, что стало больно глазам. Проезжая на своем автомобиле по окраинным дорогам Кента, он опустил стекло, чтобы втянуть в себя пряный деревенский воздух и послушать, как галдят грачи, носившиеся над верхушками деревьев. Он остановился у тихого деревенского паба, чтобы съесть легкий полдник из хлеба с сыром и выпить кружку пива. Эта пища, несомненно, отличалась от простой здоровой диеты, на которой, по его мнению, ему предстояло сидеть последующие две недели пребывания в клинике.

Солнце снова скрылось за облаками вскоре после того, как он достиг Эденхэма; когда же Брок добрался до Стенхоупа, вокруг потемнело, а небо затянуло тяжелыми снеговыми тучами. Он остановился на парковочной площадке под деревьями, вышел из машины и направился к большому дому. Поднявшись по ступеням к парадной двери, он остановился, чтобы перевести дух, полюбоваться видом и обмахнуть снег с ботинок. Потом Брок ступил в теплую прихожую, где сразу же ощутил сложный запах, который ему пыталась описать Кэти. Пахло пищей, казенным учреждением и еще чем-то неуловимым, придававшим здешним ароматам совершенно неповторимый характер.

Сидевшая за конторкой при входе женщина нашла в списке его имя и сказала, что встреча с доктором у него состоится через час, то есть в три тридцать. Перед этим ему предстояло подняться в свою комнату, переодеться в одежду, которую ему рекомендовали захватить с собой, и письменно ответить на ряд вопросов. Сотрудница клиники сделала копию с его кредитной карточки и дала ему ключ вместе с вопросником и планом здания, на котором она шариковой ручкой отметила, как пройти из холла в его комнату, находившуюся в западном крыле. Чувствуя себя учеником частной школы, только что прибывшим на место, он с небольшим чемоданом в руке шел по клинике в своей городской одежде, минуя пациентов, то и дело попадавшихся ему навстречу в коридорах и переходах здания.

Комната отличалась спартанской обстановкой. Там был необходимый минимум мебели и стоявший в углу не закрытый занавеской умывальник. Большое окно выходило на сады в северной части поместья. В их центре черным силуэтом на белом фоне проступал храм Аполлона.

Предощущение чего-то очень приятного, переполнявшее его при выезде из Лондона, постепенно испарялось. Брок переоделся в шорты и футболку, надел домашний халат и шлепанцы и в таком виде присел на край кровати. Чувствовал он себя весьма странно. Захваченные им из дому немногочисленные личные вещи — портативный компьютер лэптоп, коробка с дисками, несколько книг — казались в этой комнате совершенно неуместными. Он взял папку со сведениями о клинике, оставленную для него на ночном столике, и начал ее просматривать, задаваясь вопросом: как провести с пользой час, оставшийся до встречи с доктором.

Потом он взял опросный лист и начал его заполнять. В графе «Род занятий» он написал: «Государственный служащий», что хотя бы отчасти соответствовало истине. На вопрос: «Чего вы хотели бы достичь за время пребывания в Стенхоупской клинике?» — ответил: «Общего улучшения самочувствия и избавления от боли в плече», — что было уже совершеннейшей ложью.

В три часа двадцать пять минут он спустился вниз и, следуя выданному ему плану здания, добрался до двери, на которой висела табличка: «Офис директора». Доктор Бимиш-Невилл имел вид озабоченный и чрезвычайно значительный. Пожимая гостю руку, он задержал ее в своей ладони несколько дольше, чем требовалось, не спуская с Брока своих темных глаз. Когда они обменивались привычными в таких случаях вежливыми словами, выражение лица у доктора было отрешенное: казалось, все его внимание поглощено стремлением с места поставить гостю диагноз с помощью визуального и осязательного контакта. Затем, предложив гостю присесть, доктор занялся изучением заполненного им опросного листа.

— Итак, вы государственный служащий, мистер Брок… — пробормотал он.

Брок рассеянно улыбнулся:

— Да.

— У нас в свое время проходили курс лечения господа из самых разных кабинетов Уайтхолла. Интересно, в какой области служения государству подвизаетесь вы?

— Я из министерства внутренних дел. Занимаюсь статистикой, — соврал Брок.

— Сидячая, наверное, работа?

— Боюсь, что так.

— Какие-нибудь физические упражнения делаете?

— Признаться, не часто. В прошлом году, к примеру, выгуливал собачку соседки. Пока она не умерла. Собачка, я хочу сказать.

— Тут написано, что вы разведены и живете один. Как давно?

— О, очень давно. С 1970 года, — сказал Брок, мысленно задаваясь вопросом, так ли уж необходимо обо всем этом спрашивать. Он не мог отделаться от ощущения, что с ним обращаются как с подозреваемым.

Бимиш-Невилл весьма обстоятельно расспросил его о том, как он питается и какую пищу любит, после чего перешел к разговору о здоровье. В частности, поинтересовался, правда ли, что Брок десять лет назад бросил курить, и уточнил количество принимаемого им алкоголя.

— Вы привезли с собой какие-нибудь алкогольные напитки? — наконец спросил он.

— Вообще-то… да. — Брок испытал непонятное чувство вины. — Бутылку виски.

Бимиш-Невилл кивнул:

— Многие привозят с собой виски, когда приезжают сюда в первый раз, Дэвид. — Подобное признание должно было послужить оправданием того, что он назвал гостя по имени. — Но мне бы не хотелось, чтобы вы прикасались к этому напитку. То, что вы пьете, является частью вашей диеты, а диета в этих стенах — самое главное. Абстиненция же является важным инструментом поддержания диеты, как, равным образом, и стабильности личности пациента. Я хочу, Дэвид, чтобы вы приняли абстиненцию добровольно, так сказать, с распростертыми объятиями. И добровольный отказ от виски станет первым шагом в этом направлении. Согласны?

Брок кивнул. Все выглядело значительно серьезнее, нежели он мог предположить.

— Вы тут написали, что хотели бы добиться «общего улучшения самочувствия». Помимо боли в плече, что, скажите, вы думаете о своем физическом состоянии?

— Я стал… хм… малость рыхловат. Хотелось бы сбросить несколько фунтов.

— Сколько конкретно?

— Даже не знаю… Признаться, я не могу сказать со всей уверенностью, каков мой нормальный вес. Но не сомневаюсь, что поправился.

Бимиш-Невилл продолжил беседу, обсудив с гостем такие темы, как плохой сон, головные боли и неприятные ощущения в суставах. Потом разговор вернулся к больному плечу.

— Это последствия травмы, которая была у меня в двадцатилетием возрасте. Упал, знаете ли.

— Спортивная травма? — В процессе беседы доктор Бимиш-Невилл делал заметки на обратной стороне опросного листа.

— Нет. Это произошло, когда я служил в армии. В Малайе.

— В самом деле? — Бимиш-Невилл поднял на Брока глаза. — Никогда бы не причислил вас к военному сословию.

Брок одарил его дружелюбной улыбкой образцового гражданского служащего.

— Я и не был никогда профессиональным военным. Просто меня призвали после университета. Правда, служба оказалась куда более беспокойной, нежели я ожидал. Малайя, Кипр, Аден…

— Ну и как? Понравилось служить?

— Как ни странно, понравилось. А почему вы спрашиваете?

— Просто любопытствую. Убили кого-нибудь? — Бимиш-Невилл посмотрел на него с неподдельным интересом.

Брок ответил ему удивленным взглядом:

— Ну, нет. В любом случае не напрямую. Как говорится, рука, которая сжимает оружие, далеко не всегда рука убийцы. Не так ли, доктор?

— Совершенно справедливо. Вас преследовали когда-нибудь в связи с этим тягостные мысли? Из-за того, что вы были со все это вовлечены?

— Только ноющая боль в плече. Как я уже говорил, я неудачно упал. Сломал ключицу, ну, и все такое прочее. Этот перелом уложил меня на пару месяцев в постель. С тех пор эта травма регулярно дает о себе знать.

— Снимите, пожалуйста, халат.

Брок спустил халат с плеч, после чего сделал попытку встать.

— Сидите, сидите. — Бимиш-Невилл поднялся с места, обошел вокруг стола, встал у Брока за спиной и начал ощупывать его плечо и шейный отдел позвоночника. Брок поморщился.

— Здесь?

— Да, чуть ближе к позвоночнику… Да, здесь.

— В каком университете вы учились до армии? — спросил Бимиш-Невилл, продолжая пальпировать плечо Брока.

— В Кембридже.

— В самом деле? Я тоже учился в Кембридже. А какой колледж вы посещали?

— Тринити-колледж.

Пальцы доктора замерли, и Брок вздохнул с облегчением.

— А я — Кингз.

Неожиданно руки Бимиш-Невилла взлетели вверх, крепко обхватили голову Брока и с силой крутанули ее влево. На мгновение Броку показалось, что Бимиш-Невилл хочет его убить, но в следующую секунду руки доктора оставили его в покое.

— Попробуйте теперь подвигать головой и плечом, — велел он как ни в чем не бывало.

Брок подвигал.

— Какое-то новое ощущение… совсем другое.

Бимиш-Невилл удовлетворенно кивнул и вернулся на свое место. Взяв ручку, он снова принялся что-то писать.

— Теперь вам станет полегче. Но физиотерапия все равно необходима. И акупунктура. Делали когда-нибудь?

— Нет, никогда.

— Что ж, это будет для вас новый опыт. Но начнем мы не с этого. Для начала мы избавим ваш организм от скопившихся в нем токсинов.

Он стал быстро что-то писать в разграфленном бумажном листе, напоминавшем некую схему или график. Закончив, отложил ручку и поднял на Брока глаза.

— Какова истинная причина вашего приезда сюда, Дэвид?

Брок дорого бы дал, чтобы узнать, до какой степени овладевшее им удивление отразилось у него на лице. Кроме того, он вдруг почувствовал, что ему очень непросто лгать, хотя прежде ему казалось, что у него, как у человека, лично знакомого со многими экспертами в этой области, не возникнет никаких проблем.

— Я… э… уже написал об этом в опросном листе. Мое здоровье…

— Это и есть истинная причина вашего визита?

— Не уверен, что хорошо вас понимаю…

— Люди приезжают сюда по многим причинам, Дэвид. Но далеко не всегда пишут правду в опросном листе. К примеру, кому-то просто нужна компания, а кто-то хочет здесь отсидеться или выиграть время, чтобы решить кое-какие проблемы иного плана…

— А, понятно… Что ж, это вполне возможно. Мотивы, которыми руководствуется индивидуум в тех или иных случаях, далеко не всегда ясны, в том числе и самому индивидууму.

— Именно. И чтобы мы могли оказать вам действенную помощь, нам необходимо совершенно точно знать вашу мотивацию.

Брок с важным видом кивнул:

— Да, я вас понимаю.

— Почему, между прочим, вы решили обратиться именно в нашу клинику?

— Кто-то на работе рассказал мне о ней.

— Ах вот как? И кто же?

— Кто-то из коллег. Из тех, что сами у вас не лечились, но слышали о вашей клинике от своих знакомых, которые были вашими пациентами. Я и не думал об этом, пока в отделе по персоналу мне не сказали, что я должен использовать по назначению накопившиеся у меня свободные дни. И вот, когда кто-то после этого упомянул о Стенхоупской клинике, я и подумал: а почему бы и нет?

— Любопытно… Я имею в виду, что мы принимаем большинство важных для нас решений спонтанно, под воздействием настроения. Будем надеяться, что принятое вами спонтанное решение вы со временем тоже будете расценивать как значительное. По крайней мере многие из наших пациентов довольно быстро осознали важность сделанного ими шага, и им захотелось принять более активное участие в жизни нашей клиники, проникнуться ее заботами, почувствовать себя ее неотъемлемой частью. Если у вас появится аналогичное желание, вы можете с большой пользой для себя и нашего дела обсудить это с Беном Бромли, нашим бизнес-менеджером.

— Неужели?

— Да, это так. У него заготовлены пакеты с ценными бумагами для пациентов, которые захотели бы поддержать наши начинания и одновременно сделать инвестиции в счет собственного здоровья.

— Что ж, я не премину этим воспользоваться.

— Очень хорошо. Ну а теперь я представлю вас своей супруге, которая будет следить за выполнением расписания курса лечения, который я вам назначу. Полагаю, она будет рада с вами познакомиться, поводить вас по клинике и показать вам наши медицинские кабинеты.

С этими словами он поднял трубку телефона. Пока он ждал ответа, Брок оглядел комнату. Около двери он заметил небольшую картину в раме и поднялся на ноги, чтобы ее рассмотреть. Это была цветная гравюра, изображавшая выстроенный в классическом стиле дом на фоне паркового ландшафта. Внизу было проставлено название: Малконтента.

— Узнаете? — услышал он голос у себя за спиной.

— Действительно, знакомое здание.

— Вы только что прошли через его портик. Это тот самый дом, в котором мы сейчас находимся. Во всяком случае, так он выглядел в XVIII веке. Западного крыла, разумеется, не было.

— Ах, вот как… Но почему такое название?

— Это название итальянской виллы, с которой этот дом скопировали. Вы найдете книги по истории Стенхоуп-Хауса в нашей библиотеке, если вас вдруг заинтересует этот вопрос.

Бимиш-Невилл набрал другой номер.

— Вероятно, Лаура все еще занята на дневном сеансе… Алло?.. Это Рози? Миссис Бимиш-Невилл у вас?.. Нет? Быть может, в таком случае нового пациента заберете вы?.. Да, он у меня в офисе. — Он положил трубку на рычаг. — Вы интересуетесь архитектурой, Дэвид?

Брок пожал плечами:

— Иногда я спрашиваю себя, почему мы, смертные, зная, что жизнь так коротка, не жалеем времени и трудов на возведение сложных долговременных построек.

— Чрезвычайно уместное в данном случае наблюдение. Сады и парки, разбитые в этом поместье, можно рассматривать как своего рода архитектурный дискурс на темы морали. Это, если хотите, воплощенное в растениях и камне рассуждение о жизни и смерти, дошедшее до нас из XVIII века. Если вы присмотритесь к гравюре, то увидите под деревьями маленькую разрушенную пирамиду. Она до сих пор существует. Если поищете, найдете ее в конце аллеи кипарисов. На территории поместья есть и другие объекты, которые напоминают нам о вечном.

— Из окна своей комнаты я разглядел среди деревьев в задней части поместья весьма зловещего вида храм. Это что — один из таких объектов?

— В своем роде… По крайней мере он не лишен оригинальности. Когда здесь в XVIII веке разбивали парк, архитектор возвел в том месте на небольшом холме каменное подножие со ступенями и четырьмя колоннами, которые в соответствии с его замыслом должны были изображать античные руины. Уже гораздо позже, в начале двадцатого века, владелец поместья пристроил к фасаду с колоннами здание храма. Другими словами, он восстановил, если так можно выразиться, воображаемое здание, которого здесь никогда не было.

— Вас послушать, так это прямо какой-то архитектурный Франкенштейн.

Бимиш-Невилл тонко улыбнулся:

— Ну, здания не люди. С ними можно делать все, что заблагорассудится — разбирать на части, реконструировать, перестраивать, возрождать к жизни… Такой подход по отношению к людям, в общем, считается неприемлемым…

В дверь постучали. Директор сказал: «Да», — и в офис вошла молодая женщина в белом халате и белых туфлях. Бимиш-Невилл представил новому пациенту Рози, которая показалась последнему весьма привлекательной, себе на уме особой, старавшейся всемерно угодить своему боссу. Она пожала Броку руку, одарила его широкой улыбкой, после чего повела на экскурсию по лечебным кабинетам, находившимся в полуподвале.

К тому времени, когда они добрались до гимнастического зала, Брок, оценивая свои перспективы в этом заведении, почувствовал себя чуть более комфортно. Большинство комнат, в которые они заглядывали, были заняты небольшими группами пациентов и сотрудников, с головой ушедших в свои занятия — чем бы они там в это время ни занимались. Рози попыталась пробудить у него интерес к некоторым чрезвычайно странным, по мнению Брока, процедурам, через которые проходили эти люди. Когда же она закончила сбои объяснения, даже совершенно пустая комната со стоявшей у стены кушеткой для акупунктуры показалась ему почти приемлемым местом.

— Здесь, внизу, куда больше пространства, нежели можно подумать, — заметил он, следя за усилиями, которые она прилагала, чтобы отпереть тяжелую дверь, закрывавшую вход в гимнастический зал.

— Мм-м… в самом деле… но все равно в этом подвале есть нечто от садка для кроликов. — Она выговаривала слова с сильным ольстерским акцентом. — Но не волнуйтесь, Дэвид, скоро вы здесь освоитесь. Не возражаете, если я буду называть вас Дэвид? Обычно пациентам нравится, когда к ним обращаются по имени.

— Разумеется, не возражаю. Вы из какой части Ирландии родом, Рози?

— Из Белфаста. Из Сэнди-Роу, если вы знаете такое местечко.

— Знаю, — ухмыльнулся Брок, но в следующее мгновение пожалел о том, что дал такой ответ, поскольку услышал совершенно неизбежное:

— Откуда, если не секрет?

Брок вспомнил свой короткий визит в этот городишко, состоявшийся несколько лет назад, когда он расследовал убийство одной ирландской девушки в Лондоне.

— Однажды я ездил к своим друзьям в Белфаст, и они показывали мне окрестности.

— В таком случае вы поймете, почему я оттуда уехала.

Брок рассеянно улыбнулся и поторопился перевести разговор в более безопасное русло. При этом он отметил про себя, что ему необходимо или основательно поднатореть в искусстве лжи, или избегать говорить неправду.

— Это что — вход в камеру пыток?

В этот момент дверь наконец распахнулась. Брок увидел гимнастические снаряды и тренажеры и вспомнил данное ему Кэти описание спортивного зала, которым заведовал Петроу.

— Уж и не знаю, будете ли вы сюда ходить. Пациентам не рекомендуется посещать зал без инструктора, так как здесь велика вероятность потянуть мышцу или нанести себе какую-нибудь другую травму. Между тем нам бы не хотелось, чтобы вы вернулись домой в худшем состоянии, нежели оттуда уехали. — Она тепло, по-дружески ему улыбнулась. — У вас есть какие-нибудь проблемы с суставами или мышцами?

— Плечо побаливает. Доктор Бимиш-Невилл сказал, что мне придется пройти курс физиотерапии и акупунктуры.

— В таком случае необходимо выяснить, что думает доктор по поводу ваших индивидуальных занятий в этом зале.

— Так это вы им заведуете?

— Ну нет. Общий надзор за всеми служебными помещениями, разумеется, осуществляет миссис Бимиш-Невилл, а за этим залом присматривает Тони — парень из обслуживающего персонала.

Брок обвел взглядом помещение. Низкие кирпичные своды и мощные каменные опоры, поддерживавшие верхние этажи, казалось, сдавливали его, создавая гнетущее настроение. В воздухе пахло плесенью и застарелым потом, как если бы зал редко проветривался.

— Я должен был бы упомянуть об этом раньше, но сдается мне, что у нас с вами есть общая знакомая.

— Правда?

— Да, ее зовут Кэти. Не так давно я случайно встретил ее в Лондоне. Когда я сказал ей, что еду сюда, она попросила передать вам привет.

— Кэти, вы говорите? — Роза озадаченно свела на переносице брови, размышляя.

— Кэти Колла. Она работает в полиции.

Брок заметил, как после этих слов помертвело ее лицо.

— Она призналась мне, что вы ей писали и она чувствует себя виноватой, что так и не собралась вам ответить. Что-то по поводу того, что она совершенно отстранилась от дела после того, как ее сняли с расследования. Но она разделяет, хотя и неофициально, вашу озабоченность, и, если бы по этому делу всплыла какая-нибудь новая информация, она была бы рада ее получить. Вы можете связаться с ней напрямую или сообщить интересующие ее сведения мне, с тем чтобы я передал их ей. Вот что она мне сказала.

— Понятно…

Брок уловил в ее взгляд и голосе настороженность. Из коридора до них доносились голоса и шаги пациентов, выходивших из кабинетов после окончания дневного терапевтического сеанса.

— Это связано с одним молодым человеком, который здесь умер, не так ли? Помнится, я читал об этом случае в газетах.

Рози колебалась; ее подвижные прежде черты словно окаменели. Брок поскреб бороду и снова надавил на собеседницу, стремясь получить от нее ответ прежде, чем их уединение будет нарушено.

— Должно быть, это было ужасно. Вы хорошо его знали?

— Довольно хорошо, — ответила она после паузы, затем добавила: — Это был его гимнастический зал. Он за ним присматривал — до Тони.

— О! И как его звали?

— Алекс… Алекс Петроу, — откликнулась она. В этот момент тяжелая дверь распахнулась, и Брок увидел еще одну женщину в белом халате, которая, стоя в дверном проеме, пристально на них смотрела.

— Что здесь происходит, Рози? — строгим голосом спросила она.

— Это наш новый пациент мистер Дэвид Брок. Я водила его по этажу, миссис Бимиш-Невилл.

Директорская жена кивнула и протянула Броку руку. У нее было такое же отстраненное выражение лица и оценивающий взгляд, как и у ее мужа. Ей, однако, потребовалось куда меньше усилий, чтобы придать своим чертам оттенок доброжелательности.

— Пойдемте в мой офис, мистер Брок.

Она повернулась и вышла в коридор. Прежде чем последовать за хозяйкой, Брок ободряюще улыбнулся Рози. Она хотела было что-то сказать, но промолчала. При этом ее лицо сохраняло напряженное выражение, а брови хмурились.

Лаура Бимиш-Невилл закрыла за Броком дверь офиса, прошла к столу и взяла с него папку. Они оба продолжали стоять, пока она читала про себя какую-то бумагу. Сквозь маленькое полукруглое оконце у нее над головой в кабинет проникал тусклый свет весеннего вечера. Когда она наконец снова посмотрела на Брока, он чуть было не исповедался перед ней во всех своих прегрешениях. У нес были умные глаза, которые она слегка подкрашивала, возможно, только для того, чтобы скрыть преждевременные морщины. С минуту она исследовала его взглядом, словно пытаясь определить, уж не мошенник ли он, потом распорядилась:

— Снимите халат и шлепанцы, мистер Брок, и встаньте, пожалуйста, на весы.

Она записала его вес — шестнадцать стоунов и шесть фунтов — и рост — шесть футов два дюйма, — а затем предложила присесть на металлический офисный стул напротив ее рабочего стола. Продолжая стоять, она обернула его левую руку выше локтя черной манжеткой и измерила ему кровяное давление. Затем положила папку на противоположную сторону стола и уселась на свое место.

— Вы хотите заниматься в гимнастическом зале?

— Возможно, это неплохая идея.

— Полагаю, это можно устроить. Но вы сможете находиться там только в присутствии Тони. Я поговорю с ним об этом. — Ее акцент трудно было определить. Возможно, что она была родом из центральных графств. Но в ее манере выговаривать слова сказывалось и что-то северное. Она продолжала писать, заполняя какие-то разграфленные листы, имевшие вид расписания, и время от времени делала пометки в лежавшем перед ней блокноте.

Закончив работать, она сделала несколько копий, воспользовавшись стоявшим в углу небольшим фотокопировальным аппаратом, вложила листочки в пластиковую папку и протянула Броку:

— Здесь сведения, которые понадобятся вам в первую неделю пребывания. Мы выясним, как у вас продвигаются дела, в конце этого срока. Вот это — расписание ваших терапевтических сеансов. — Она перегнулась через стол и указала кончиком ручки на расписание. — Каждый день у нас проводятся три сеанса — в девять, одиннадцать и пятнадцать часов. В промежутках у вас будут так называемый утренний перерыв, ленч и «мертвый час», а также свободное время до обеда. Объявления о вечерних беседах и других мероприятиях вывешиваются на стене в холле рядом со столовой. Все сеансы начинаются строго в указанное время. Имейте, пожалуйста, это в виду. Это информация, касающаяся вашей диеты на первую неделю пребывания, — сказала она, ткнув ручкой в другой листок, находившийся в папке.

Брок некоторое время всматривался в него, пытаясь взять в толк, что там написано. Признаться, это мало походило на меню и напоминало скорее перечень каких-то химических веществ. Вес продуктов в граммах, указанный в правой графе, нельзя было назвать чрезмерным.

— Первая неделя — самая важная. Каждый раз во время еды вы будете находить поднос со своей именной карточкой на длинном столе в столовой. Прошу вас никоим образом диету не корректировать. Дозволяются только вода и лимонный сок. Это понятно?

Вежливого приглашения отправиться в великое диетическое путешествие не последовало. Никаких приглашений или предложений. Одни только приказы. Испытание обещало быть нелегким.

11

Насколько все это серьезно, Брок понял вечером за обедом, когда взял свой поднос и снял крышку. В столовой около длинного стола стояла женщина в белом халате, возможно, кухарка. К ней Брок и обратился.

— Полагаю, произошла какая-то ошибка, — сказал он.

Он открыл крышку и продемонстрировал ей стакан воды с плававшим в ней ломтиком лимона. Она улыбнулась и посмотрела на табличку на подносе.

— Вы мистер Брок? Тут нет никакой ошибки, дружок. Вам предстоит воздерживаться от какой-либо пищи на протяжении трех дней.

— Трех дней!

— Совершенно верно, дружок. Иначе говоря, на протяжении семидесяти двух часов. Только в четверг вечером вы получите на обед что-нибудь более существенное.

— Боже мой! И что же это будет такое?

— Ну, я не знаю… — ответила она со смехом. — Что-нибудь особенное. Стакан морковного сока, к примеру. В любом случае садитесь за стол и попробуйте наладить с кем-нибудь знакомство.

Пораженный услышанным, он подошел к столику, за которым сидели пожилые мужчина и женщина, и спросил, не может ли он к ним присоединиться. Мужчина поднялся с места и протянул ему руку. Он был высокий и худой и имел несколько изможденный вид.

— Сидни Блюмендейл, — сказал он. — А это — Марта Прайс.

Брок представился и присел за их столик.

— С вами все нормально, старина? — спросил Блюмендейл. — Что-то вы бледноваты.

— Я только что пережил настоящий шок. — Брок поднял крышку со своего подноса и показал своим новым знакомым стакан с водой. — Похоже, это весь мой обед.

Обедающие улыбнулись.

— Так это ваш первый день в этих стенах? — поинтересовался Блюмендейл. Брок согласно кивнул.

— Через неделю вы будете чувствовать себя просто великолепно, — заверила его Марта.

— Вы говорите так, будто хорошо знаете это место. — Брок заглянул в их тарелки. — А что вы едите? Пахнет, во всяком случае, вкусно.

— У нас овощная запеканка, — ответила Марта, — с вкусными тертыми орешками и зеленым салатом. Но вам о таком и думать нельзя. — Марта воистину наслаждалась моментом. — Кроме того, нам принесли свежий сок из моркови, выращенной на здешнем огороде. А после запеканки нам подадут тушеные яблоки и отруби с йогуртом и медом. — Этой женщине было за шестьдесят — так же как и ее сотрапезнику, но в ней, казалось, было вдвое больше энергии, а в ее голосе проскальзывали насмешливые, сварливые нотки.

Брок застонал.

— Мне сказали, что если я буду хорошо себя вести, то через три дня мне дадут морковного сока. Сколько же вы пробыли здесь, что заслужили все это?

— Мы практически здесь живем. Я начала сюда приезжать пять или шесть лет назад, когда меня впервые всерьез обеспокоило вот это. — Она продемонстрировала ему свою руку с опухшими от артрита суставами. — Вы не поверите, но сначала суставы совершенно отказывались мне служить, а ведь мне всего шестьдесят три. Теперь же артрит меня почти не беспокоит — а все благодаря упражнениям, акупунктуре и, конечно же, диете. Последние шесть месяцев я даже хожу без палки. Так что ведите себя хорошо и делайте, что вам говорят, Дэвид. Здесь вас не обманут.

Брок догадался, что она завела привычный разговор, какой начинала с каждым новичком, и решил попробовать ей подыграть. Сделав постную мину, он пробормотал:

— Должно быть, это полезно также и для души.

— Почему вы приехали сюда, если не хотите воспринимать всерьез то, что здесь происходит? — строго вопросила пожилая леди. — Это, в конце концов, не дом отдыха. Нет, в самом деле, некоторые мужчины прямо как дети. Не знают, что такое настоящие трудности.

Брок подумал, что эта Марта Прайс, должно быть, настоящая заноза в боку, но тем не менее согласно кивнул, давая понять, что принимает ее слова к сведению, и отхлебнул воды из своего стакана. Минутой позже Сидни Блюмендейл кашлянул, прочищая горло, и произнес:

— Я в первый раз приехал сюда в 89-м году, когда умерла моя жена. Совсем потерял форму, знаете ли. Давно уже свыкся со всеми здешними обычаями и провожу здесь десять месяцев в году.

— Остальное время он навещает своих детей. Живет с ними, пока они соглашаются его терпеть, — прибавила Марта. — А этой зимой мы с ним провели две недели на Майорке. И обязательно этот опыт повторим. Правда, Сидни?

Сидни кивнул в знак согласия. По его лицу Брок понял, что возражать ей он бы не отважился.

— Ну а что вы можете сказать о себе, Дэвид?

— Я здесь в первый раз. Плечо не дает покоя. Подумал, может, в этой клинке мне помогут.

— Что ж, если кто и сможет вам помочь, так это только доктор Бимиш-Невилл. Это удивительный человек! — Глаза Марты озарились светом беззаветной веры.

— И все-таки в нем есть что-то от шоумена, — пробормотал Сидни, но потом, словно опасаясь, что его могут подслушать, торопливо добавил: — Но личность он, несомненно, грандиозная. Настоящее светило науки.

— И супруга у него тоже очень внушительная женщина, — вставил Брок, отводя глаза и стараясь не смотреть, как они жуют.

— Конечно, ее манеры лишены напускной любезности, которая свойственна медицинским работникам из частного сектора, — с набитым ртом проговорила Марта, решившая, должно быть, всячески искоренять проступавший в голосе Брока скептицизм. — Но она очень компетентна и отдает все свое время заботам о пациентах. Уверяю вас, она относится к своему делу с душой.

— Как это верно, — согласно кивнул Сидни, — как верно.

— А разве здесь не все относятся к своему делу с душой? — спросил Брок. Казалось, Сидни хотел что-то по этому поводу заметить, но не решился, обескураженный неожиданным молчанием Марты. Последняя с минуту глубокомысленно жевала, потом заявила:

— Вы привыкнете к этому месту, Дэвид. И довольно скоро.

Брок понял, что в общении со здешними обитателями спешка не приветствуется и ему необходимо развивать в себе терпение и выдержку. В связи с этим он позволил разговору вернуться к обсуждению своей персоны — тому, чем он зарабатывает себе на жизнь и где живет.

— Это недалеко от Далвича, — объяснил он.

— Кажется, там живет миссис Тэтчер, — отозвалась Марта. — Это удивительная женщина.

— Не могу сказать, чтобы мне доводилось сталкиваться с ней на улице.

Марта метнула в его сторону испытующий взгляд — казалось, проверяла, уж не позволил ли он себе, чего доброго, иронизировать, после чего перевела разговор на своего мужа, который, как выяснилось, последние годы своей жизни был членом местного муниципалитета. Некоторое время она с волнением в голосе повествовала об ударе, отправившем его на тот свет и помешавшем занять должность мэра, на которую он мог рассчитывать в силу своих заслуг и способностей, в отличие от других весьма заурядных людей, здравствующих и поныне. Кроме того, она показала Броку фотографию своего единственного сына Ральфа, которого она называла Рафи, — мужчины под сорок, носившего длинные, до плеч, волосы, придававшие ему, по ее мнению, артистический вид. Сидни молча слушал ее пространный рассказ о семье, хотя, должно быть, слышал его уже тысячу раз, а когда она закончила, поднялся, чтобы принести десерт.

В свое время помещение столовой служило в большом доме главным залом для приемов. Здесь были высокие стрельчатые окна, выходившие в сад, потолки с лепниной и пилястры, украшавшие стены. В центре зала под потолком висела хрустальная люстра. По обеим сторонам от мраморного камина на стене размещались большие зеркала в позолоченных рамах, увеличивавшие помещение. В воздухе стоял немолчный гул от разговоров пациентов, сидевших за столами.

Брок чувствовал себя не в своей тарелке, оставшись с Мартой Прайс наедине. Ее присутствие его раздражало, и он подозревал, что это чувство было взаимным. Между тем он, зная о том, что эта женщина находилась здесь прошлой осенью, должен был постараться добиться ее расположения. Обдумав все это, он решил повторить попытку войти к ней в доверие. Для этого он снова завел разговор об ее артрите и поинтересовался, какие процедуры в этой клинике способствовали облегчению ее состояния. Она рассказала о своих первых симптомах, о развитии болезни, медленном на первой стадии, а потом пугающе быстром, об охватившем ее отчаянии, об облегчении, которое ей принесло медикаментозное лечение, о рецидиве и последовавшем за ним дальнейшем ухудшении. Вернулся Сидни с пудингами, но никто из них не притронулся к своим тарелкам, пока она вдавалась в детали относительно болезненного и длительного, но стабильного процесса восстановления здоровья после того, как она открыла для себя Стенхоуп. Брок был тронут, и когда она закончила и спросила его о проблемах с плечом, он смущенно покачал головой и сказал, что все его беды кажутся тривиальными по сравнению с испытаниями, выпавшими на ее долю. Она положила ладонь на рукав его халата и настояла на том, чтобы он рассказал о своих телесных недугах. Он пожал плечами и поведал им свою историю, приложив все усилия к тому, чтобы она звучала по возможности занимательно.

В конце она улыбнулась и ободряюще похлопала его по руке, словно только что выслушала его исповедь, и кивнула Сидни.

— В этом месте два типа посетителей, Дэвид. Мы с Сидни называем их агнцами и козлищами. Настоящих больных, которые, как и мы, приехали сюда в расчете на помощь, мы зовем агнцами. Но здесь есть люди, которые прибыли сюда только для того, чтобы сменить обстановку, или сбросить несколько фунтов, или потому что они слышали, что это место нынче в моде, а также по ряду других причин, которые ведомы только им одним. Для нас все они козлищи. Они не очень-то верят в методы доктора Бимиш-Невилла; вы даже сможете услышать, как они подсмеиваются над ним у него за спиной. Он терпит их потому, что они приносят клинике деньги. Эти средства он использует, чтобы субсидировать настоящих больных, часть которых не может позволить себе пребывание в этих стенах. Разумеется, — тут она понизила голос и наклонилась к Броку поближе, — доктор Бимиш-Невилл находится под постоянным давлением со стороны бизнес-менеджеров, которые требуют, чтобы он принимал больше состоятельных пациентов, так как их ничего, кроме прибыли, не интересует.

— А это, — сказал Брок, — если я все правильно понял, епархия мистера Бромли, с которым, между прочим, мне еще предстоит увидеться.

— Брось, Марта, — запротестовал больше для порядка Сидни. — Бен Бромли так или иначе должен гнуть свою линию. Такого рода учреждения нуждаются в эффективном управлении, как и все предприятия. Как говорится, бизнес есть бизнес.

— Ну, — Марта поменяла тему разговора, будто ремарку Сидни не стоило оспаривать из-за ее ничтожности, — пора идти на беседу, не то займут все лучшие места.

— Куда идти? — спросил Брок.

— На «беседы у камина», которые доктор Бимиш-Невилл проводит с пациентами три или четыре раза в неделю после обеда. Вам тоже надо их посещать. Обязательно.

Он вышел вслед за ними из столовой и проследовал через холл в другое помещение, служившее местом общего сбора пациентов. Это была просторная комната, обустроенная как гостиная, то есть с креслами и диванами, расставленными полукругом у большого, топившегося дровами камина. За диванами и креслами стояли рядами разнокалиберные деревянные стулья, так что общее количество сидячих мест насчитывало более пятидесяти. Более интимная, нежели в столовой, обстановка достигалась за счет низкого расположения светильников, помещавшихся на столиках, расставленных по периметру комнаты. Марта и Сидни прямиком направились к софе перед камином, но Броку эта парочка уже успела порядком надоесть, и он решил временно воздержаться от их компании. Извинившись, он вышел из зала, а когда вернулся туда через пять минут, выяснилось, что все самые удобные места перед камином уже заняты, по причине чего он присел на угловой стул в заднем ряду. От нечего делать он занялся наблюдениями, отметив про себя, что, хотя среди пациентов, которые продолжали входить в двери, встречаются и молодые люди, большинство обитателей клиники — люди средних лет и старше.

Все разговоры сразу же прекратились, когда в холле послышался голос Бимиш-Невилла, после чего доктор вошел в гостиную, резко выделяясь своим темным костюмом на фоне пестрой расцветки домашних халатов, в которые были облачены пациенты. Пройдя к камину, он встал к нему спиной чуть в стороне от его пылающего зева. Свет от стоявших на столах светильников освещал его лицо; прежде чем заговорить, он медленно обвел взглядом свою аудиторию.

— Сегодня вечером, — сказал он, — я хочу поговорить с вами о, том, что мы подразумеваем под словами «регулирование диеты». — Он помолчал, дав возможность сидевшим перед ним людям вобрать в свои души звуки его проникновенного голоса, подобно тому как их тела вбирали исходившее от камина тепло.

Через четверть часа Брок почувствовал, что его внимание стало рассеиваться. То, что он слышал, представлялось ему какой-то наукообразной галиматьей, сообщавшейся увещевающим, убаюкивающим тоном. Брок огляделся, исследуя взглядом внимательные лица пациентов и задаваясь вопросом, кто из этих людей относится к агнцам, а кто — к козлищам.

Через некоторое время он снова сосредоточил внимание на человеке, стоявшем у камина. Директор что-то говорил о злаках и бобовых. Брок попытался было вникнуть в суть его рассуждений, но беседа уже подходила к концу. Когда Бимиш-Невилл замолчал, в комнате установилась полная тишина, которая длилась все время, пока темные глаза доктора рыскали по залу, фиксируя одно за другим лица присутствующих.

— Полагаю, у вас есть ко мне вопросы.

Сначала никто не пошевелился, затем одна женщина, сидевшая в заднем ряду, подняла руку. Хотя ее поднятая рука и колебалась, голос, каким был задан вопрос, прозвучал громко и уверенно.

— Я, доктор, в теории все это понимаю. Но факт остается фактом: я следую этой диете вот уже десять дней, но чувствую себя хуже, нежели в день приезда.

По рядам пронесся взволнованный ропот. Бимиш-Невилл никак на это не отреагировал.

— Я хочу сказать, что раньше чувствовала себя вполне прилично. Ну а теперь… мне очень даже нехорошо. Такое впечатление, что у меня совершенно нет энергии. И я довольно часто испытываю головокружения.

Несколько голов закивали в такт ее словам, выражая согласие с тем, что она сказала. «Да, да, — казалось, говорили их глаза, — и с нами происходит то же самое. Скажите ему об этом!» Директор, однако, продолжал хранить молчание. Тем временем ропот между рядами трансформировался в выжидающий шепот, который вскоре уступил место тишине, становившейся все более напряженной по мере того, как затягивалось молчание.

Наконец он заговорил.

— Очень хорошо, — произнес он медленно и твердо, и глаза слушателей широко раскрылись от удивления. — Так именно и должно быть. — Его взгляд устремился на женщину.

— Вы пьете чай, Дженнифер? — задал он ей коварный вопрос, прозвучавший железной каденцией, обтянутой бархатом голоса.

Она согласно кивнула.

— А кофе?

— Да, я…

— Сколько чашек вдень? Пять, восемь, десять?.. А мясо?.. Вы едите переработанную пищу с сотней различных консервантов, искусственных красителей и пищевых добавок. В течение многих лет вы наполняли свое тело токсинами, Дженнифер. Оно стало сосудом с отравой. Ваше тело привыкло к ядам, как организм наркомана к наркотику. — Слова обвинения звучали тихо, но веско, падая одно за другим, как семена в унавоженную почву, и все больше людей переключали внимание на женщину. — И вы еще удивляетесь, что через десять дней оно продолжает страдать от шока выведения? Оно должно страдать. Если оно не будет страдать, вы никуда дальше не продвинетесь.

Потом он отвел от нее взгляд, и его лицо исполнилось невиданного тепла и обаяния.

— Шампанского моим фальшивым доброхотам, и реальной боли моим настоящим друзьям! — Он улыбнулся, и волна вздохов облегчения и смеха прокатилась по залу.

Когда Бимиш-Невилл вышел, некоторые пациенты вслед за ним потянулись к выходу, в то время как остальные продолжали болтать, разбившись на маленькие группки. Брок прошел через холл к конторке приемного отделения, которая в поздний час была закрыта. На доске объявлений он нашел список нынешних пациентов клиники, который он заметил еще раньше, когда прописывался в этом учреждении. Оглядевшись, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, он вытащил булавку, снял список с доски, сложил его и сунул в карман своего домашнего халата.

Переоборудованная из буфетной будка платного таксофона, находившаяся в конце коридора, оказалась свободной. Он зашел в нее, снял трубку и набрал номер. Голос Кэти, который он услышал через минуту, показался ему каким-то особенно нормальным и человечным.

— Ну, как у вас там дела, Брок?

— Все очень плохо. Не знаю, сколько я смогу все это выдерживать.

— Но вы ведь только приехали. — Особого сочувствия в ее голосе он не заметил.

— А вы знаете, что мне тут дали на обед? Стакан воды! Ох, забыл добавить, что в ней плавал еще ломтик лимона.

Она рассмеялась:

— Это пойдет вам на пользу. В любом случае сегодня у меня тоже совершенно не было времени, чтобы перекусить.

— Но это ваш выбор, Кэти. — Неожиданно для себя он почувствовал, что его ужасно раздражает отсутствие сочувствия с ее стороны. — Знаете что? — добавил он. — Возьмите список пациентов, которые обитали здесь в октябре, а я зачитаю вам имена из нынешнего списка.

— Готово. Взяла.

Брок начал читать ей список пациентов клиники. Когда он закончил, они нашли только троих, чьи фамилии значились в обоих списках. Это были Марта Прайс с Сидни Блюмендейлом, а также Грейс Кэррингтон.

— Марта Прайс находилась также в списке пациентов, которые чаще прочих прибегали к услугам Петроу. Этот список составил по моему настоянию доктор Бимиш-Невилл.

— Я уже познакомился с этой женщиной. Тут есть еще некая Дженнифер… — Брок сверился со списком, — Дженнифер Мартин, которая сегодня задала неудобный вопрос Бимиш-Невиллу. Вы уверены, что в октябре ее здесь не было?

— Извините, но в моем списке ее нет. Кстати, что выдумаете о докторе? — Голос Кэти сразу стал серьезнее.

— Не знаю, что и сказать, Кэти. Но ясно одно — он отлично умеет представлять. Остается только гадать, кем бы он стал, если бы не нашел своего призвания. Меня вот что еще интересует: кто-нибудь рассказывал вам об агнцах и козлищах, когда вы здесь были?

— Что такое?

— Так, пустяки… Ну, мне пора идти…

— Я увижу вас в четверг?

— Если я доживу до четверга.

Повесив трубку, он осознал, что продолжает на нее злиться, и вспомнил раздражение, которое у него вызывало присутствие Марты Прайс. Потом он подумал о представлении с участием Бимиш-Невилла и задался вопросом, не является ли снедавшее его раздражение признаком того, что токсины уже начали выходить из отравленного сосуда его тела.

12

Так ли было на самом деле или нет, неизвестно, но спал он очень хорошо, переборов искушение глотнуть на ночь «Тичерз», бутылка которого хранилась у него в чемодане. На следующее утро он пришел на завтрак в столовую одним из первых, обозрел прикрепленные к выставленным на столе подносам карточки и нашел тот, который предназначался для Грейс Кэррингтон. Затем, усевшись за стол у высокого окна и поглядывая в сад, стал ждать женщину, которая должна была прийти за подносом. Брок расположился точно по центральной оси большого дома — воображаемой линии, рассекавшей оригинальное здание на две равные части, о чем свидетельствовал установленный в паре сотен ярдов от дома обелиск со шпилем, казавшимся на этом расстоянии иголкой, торчавшей из покрытой снегом земли. Засыпанные снегом парковые кусты и живая изгородь искрились в свете неяркого утреннего солнца, лучи которого отражались также в сосульках свисавших с ветвей деревьев. На мгновение, отражая солнце, вспыхнули стеклянные двери здания, стоявшего слева на холме среди деревьев.

Потягивая воду с лимоном, Брок позволил себе расслабиться, чтобы хоть немного почувствовать себя праведником, однако это чувство сразу же улетучилось после того, как он бросил взгляд на название своего первого терапевтического сеанса, проставленное в его расписании. Ему предстояло посетить сеанс гидротерапии в комнате со зловещим индексом «Б-52»[1]. Он снова вернулся мыслями в детство — к первому дню в новой школе, когда он ждал начала урока столь пугавшего его латинского языка, нервно задаваясь вопросом, так ли, как нужно, он одет и есть ли у него при себе все то, что должны иметь ученики этой школы.

Прошло почти полчаса, прежде чем Грейс Кэррингтон затребовала наконец свой поднос. Брок решил, что ей слегка за сорок. Она обладала стройной фигурой, затянутой в лимонно-желтый спортивный костюм, и привлекательным, с правильными чертами лицом, которого он вчера не заметил, а если и видел, то мельком и не задержал на нем внимания. Волосы у нее были каштановые, чуть вьющиеся, подстриженные до линии подбородка, а взгляд — умный и печальный. Их глаза на секунду встретились, когда она, взяв поднос, отходила от длинного стола. Усевшись затем за угловой столик, она, погруженная в свои мысли, принялась с отсутствующим видом водить пальцем по стоявшему перед ней стакану с апельсиновым соком. Нарушать ее покой Брок не захотел.

Комната «Б-52» полностью соответствовала своему буквенно-цифровому обозначению, предполагавшему наличие взрывчатой начинки. Когда Брок открыл дверь, оттуда вырвались клубы пара, окутавшие его с головы до ног. Как ему было велено, он разделся и после первого шока от попеременного погружения в горячую и холодную воду нашел водные процедуры более чем терпимыми. Потом его отправили отмокать в ванну с теплой минеральной водой, а в завершение поставили под так называемый шотландский душ, когда ему вдоль позвоночника пускали то холодные, то горячие водяные струи. Пока он переходил от одной процедуры к другой, ему объясняли теорию происходящего, утверждая, что при совершаемых действиях открываются и очищаются поры кожи, улучшается циркуляция крови и происходит стимуляция мышечной системы. К тому времени как он оделся и поднялся в холл на утренний перерыв, все его тело весьма приятно покалывало.

— Ну, как вы себя чувствуете сегодня утром? — послышался голос Марты Прайс из толпы пациентов, обступивших длинный стол, где разливали по чашкам травяной чай. К своему удивлению, Брок обнаружил, что его голос звучал на редкость жизнерадостно, когда он махал ей рукой и говорил, что чувствует себя хорошо.

«Физиотерапия, Б-16» была следующим номером программы. Поначалу Брок думал, что сеанс состоится в гимнастическом зале, который он вчера посетил в компании с Рози, однако комната «Б-16» оказалась просторным, залитым солнечным светом помещением, находившимся в дальнем конце полуподвала под западным крылом здания. Там размещались медицинские кушетки, пара велотренажеров и прочие спортивные снаряды. Всем этим заведовали два физиотерапевта, под руководством которых проходили курс физиотерапии около полудюжины пациентов-новичков, начинавших с дыхательной гимнастики и с простейших упражнений на растяжку. По этой программе занимались все члены группы, после чего они проходили индивидуальный курс лечебного массажа.

Когда настало время ленча, Брок снова увидел в столовой Грейс Кэррингтон. Держа перед собой поднос с положенным ему жалким стаканом воды, он начал было проталкиваться к ее столику, но был остановлен призывными возгласами Марты и Сидни, Которых раньше не заметил.

— Извините, я вас не видел, — пробормотал он, усаживаясь на предложенный ими стул.

— Может быть, вы решили подыскать себе другую компанию? — кокетливо спросила Марта, многозначительно поднимая брови и глядя в сторону углового столика, за которым расположилась Грейс Кэррингтон.

— Ни в коем случае, — ответил Брок, чувствуя, что к нему снова возвращается прежний сплин. Он не мог сказать, что его раздражало больше: ее ужимки старой кокетки или насмешливый тон.

— Вы казались более жизнерадостным, когда мы видели вас во время утреннего перерыва.

— Да, сегодня я испытал нечто вроде мышечной эйфории, — признался он. — Сначала у меня был сеанс гидротерапии, а потом физиотерапии. Ну а сейчас у меня период расслабления. Не говоря уже о том, что после ленча меня ждут занятия по курсу «Обуздай свой стресс».

— С вами пока обращаются довольно мягко, Дэвид. Скажите, у вас будет позже курс акупунктуры? Вы как думаете?

— Ох! — Поселившееся было у Брока в душе чувство радости бытия таяло. Всякий раз, когда в его присутствии упоминалось слово «акупунктура», он по какой-то непонятной причине вспоминал рассказ Кэти о проколотых иглой глазных яблоках трупа. — Да, она стоит у меня в расписании во второй половине недели. Начиная с четверга, если мне не изменяет память.

— А остеопатия? Для снятия болей в плече?

— И это тоже. А почему вы спрашиваете? Это что — причиняет большое беспокойство?

— Ничего подобного. — Она похлопала его по руке с ободряющей улыбкой ветерана, которая показалась Броку слишком оживленной, что наводило на сомнения в ее искренности. — Ну а как вы переносите голодание? — Она посмотрела на него в упор.

— Хорошо переношу, спасибо. Полагаю, я более или менее примирился с этим состоянием.

— Это просто чудесно. Через некоторое время вы почувствуете, что ваш желудок начинает съеживаться, а потом у вас и вовсе пропадет аппетит.

Она очаровательно ему улыбнулась и поднесла вилку ко рту.

— Что это вы там едите? — Брок готов был возненавидеть себя за этот вопрос.

— «Золотистые ломтики». Это очень вкусно и легко готовится в домашних условиях. Берете в равных пропорциях тертой моркови, сыру и размоченных овсяных хлопьев — так, чтобы в массе это составило около фунта, добавляете яйцо, пару унций маргарина и капельку розмарина. Перемешиваете все это с зеленью по вкусу — соли само собой минимум, — после чего закладываете в смазанную жиром глубокую металлическую посуду и выпекаете в духовке на среднем огне минут двадцать или пока батончик основательно не подрумянится. Потом режете его на ломтики, заправляете соусом из петрушки и вкушаете. Объедение, правда, Сидни?

Сидни кивнул, подбирая с тарелки остатки соуса.

— Он у нас едок что надо — мигом расправляется со своей порцией… Вы, Дэвид, обязательно должны приобрести здесь книги со стенхоупскими рецептами. Когда вернетесь домой, будете по ним готовить.

Брок кашлянул, прочищая горло, и отпил из стакана воды с лимоном.

— Это название… Стенхоуп… — медленно начал он, но потом запнулся.

— Да, Стенхоуп. И что же? — чирикнула Марта.

— Это название и раньше было мне знакомо. Еще до того, как я сюда приехал. Я все думал, откуда его знаю, и вспомнил, что оно фигурировало в газетах в прошлом году. Если мне не изменяет память, с парнем из здешнего обслуживающего персонала произошел несчастный случай или что-то вроде этого. Вы ведь были здесь в то время, не так ли?

— Да, мы здесь были. — Марта на секунду опустила глаза, словно размышляя, стал ли Брок своим человеком до такой степени, чтобы с ним можно было пускаться в откровении. Когда она приняла решение, миссис Тэтчер в ней возобладала над кинозвездой Мей Уэст.

— Но я не хочу поощрять непристойные сплетни, — резко сказала она.

— Непристойные? — Брок вскинул брови в притворном изумлении. — Неужели под всем этим скрывалось что-то… хм… непотребное?

— Иногда я думаю, что Стенхоуп во многих отношениях похож на корабль. Он самодостаточен и в определенном смысле отделен от окружающего мира, особенно в это время года, когда жизнь в деревнях замирает и все вокруг засыпано снегом…

Брок задался вопросом, уж не страх ли перед непотребством заставил ее отклониться от темы, но она продолжала развивать свою мысль.

— На корабле, что неудивительно, обожают сплетничать. Бывает даже, что с этим перебарщивают… переходят всякие пределы. Боюсь, здесь тот самый случай. Вы можете наслушаться всякого о смерти Алекса Петроу, но я рекомендую вам все это игнорировать.

— Так будет лучше всего. — Брок печально покачал головой. — Но какие все-таки истории о нем здесь рассказывают? — Он вопросительно посмотрел на Сидни.

— Ну… — Сидни заговорил в первый раз с тех пор, как Брок сюда приехал, — его нашли повешенным в храме Аполлона, который находится на территории клиники. Вы там были? Воистину мрачное место. Но рассказывают не только о том, что он повесился ночью посреди храма, но и о том, что перед этим он обрядился… — Сидни помолчал, подыскивая нужный термин, — в костюм фетишиста.

— Такого рода мерзкие сплетни…

Но Брок вмешался прежде, чем сварливый голос Марты успел подавить в зародыше непристойные фантазии Сидни.

— Совершенно верно. Я вспомнил. Об этом в газетах тоже писали. Выходит, он был вовлечен в извращенные сексуальные забавы?

Марта издала протестующий вопль. Сидни закатил глаза к потолку, будто хотел сказать: «Мужчина с мужчиной. Иначе и не скажешь…»

— С пациентами? Вы на это намекаете? — не унимался Брок.

— Дэвид! — яростный вопль Марты перекрыл разговоры за соседними столиками. — Именно такого рода спекуляции и приводят к несчастьям на корабле! — выпалила она, но потом, заметив, что другие пациенты озадаченно на нес посматривают, замолчала.

— Ко, Марта, — сказал Брок спокойным, рассудительным тоном, — как иначе можно это объяснить? Подобные эксперименты над собой обычные люди не практикуют.

Ей стоило больших усилий овладеть собой и заговорить относительно ровным голосом, в котором, впрочем, продолжало прорываться негодование.

— Всему виной наркотики, — прошипела она. — Бедный парень связался с плохой компанией — за пределами клиники, разумеется, — и стал принимать наркотики. Он не ведал, что творил.

— О! — Брок заметил, как Сидни скептически покривил рот. — Однако в некоторых газетах утверждали, что он гей, не так ли? — Марта сноса стала раздувать ноздри, и он поторопился добавить: — Я лично ничего против этого не имею. Но насколько я понимаю, — он расплылся в улыбке, как именинник, — вам не хочется верить, что этот парень подрабатывал, сбывая пациентам наркотики и оказывая им особого рода сексуальные услуги, не так ли?

Марта положила вилку с такой силой, что едва не расколотила свою тарелку. Потом поднялась на ноги.

— Как вы смеете, — она прилагала немалые усилия, чтобы не перейти на крик, — высказывать столь отвратительные предположения, касающиеся сотрудника Стенхоупа, с которым вы никогда не встречались!

Она вздернула вверх подбородок, повернулась и зашагала к двери. Сидни наполовину поднялся со стула, словно намеревался за ней последовать, но передумал и снова спустился на сиденье.

— А вы, похоже, охотник поиграть в рискованные игры, — сказал он спустя некоторое время.

— О Господи! Неужели все так плохо? — осведомился Брок.

— Я заметил, что Марта — человек чрезвычайно лояльный. Особенно к памяти мертвых. Ну и по отношению к клинике, разумеется.

— Вероятно, я зашел слишком далеко. Я попрошу у нее прощения.

— Я бы на вашем месте прежде дал ей успокоиться. Мой вам совет.

Брок кивнул:

— Благодарю вас.

— Мне лично он никогда не нравился. Терпеть не мог, когда он ко мне прикасался — в силу некоторых причин. Поэтому меня бы нисколько не удивило, если бы выяснилось, что он и в самом деле таков, как о нем говорят.

— Как вы думаете, могло у него быть что-либо общее с козлищами среди пациентов, о которых вчера упоминала Марта?

Водянистые глаза Сидни, которые во всех обстоятельствах сохраняли слегка отстраненное выражение, неожиданно обрели фокус, а в его чертах обозначилось беспокойство. Он огляделся и снова стал подниматься на ноги.

— Не имею представления, — пробормотал он. — Вы не против, если мы оставим эту тему, старина?

Брок с улыбкой наблюдал за тем, как он скованной, несколько неуверенной походкой направлялся к выходу. Когда он вышел, Брок осмотрелся и заметил, что Грейс Кэррингтон тоже покинула столовую.


Согласно расписанию, после ленча в клинике полагался час отдыха, и Брок, у которого не имелось ни открыток с видами для отсылки родственникам, ни книг для чтения, задался вопросом, как с пользой провести это время. День международной конференции в Риме, на которой он должен был делать доклад, неумолимо приближался, но Броку в его нынешнем состоянии думать о докладе было трудно да, признаться, и не хотелось. Зато он был бы не против посетить храм Аполлона, но не слишком хорошо представлял себе, как пройти к нему через заснеженный парк, особенно в такой, как у него, одежде. Он спустился в холл и спросил у служащей приемного отделения, может ли он повидать бизнес-менеджера клиники Бена Бромли. Служащая сказала, что Бека Бромли сегодня не будет. Брок договорился о встрече с Бромли на следующий день и отправился в библиотеку.

Она занимала сравнительно небольшое помещение рядом со столовой, тоже выходившее окнами на сады в северной части поместья. Комната была заставлена застекленными книжными шкафами, а в ее центре располагался большой, обитый кожей библиотечный стол. В шкафах стояли в основном потрепанные книжки в бумажных обложках, переданные в дар лечебнице благодарными пациентами, но в одном из шкафов, на котором висела табличка «Для внутреннего пользования. Из помещения не выносить», хранились толстые тома в твердых переплетах. На корешке одного из них Брок прочитал заинтриговавшее его название: «История Стенхоупа». Он вынул книгу из шкафа и присел с ней к столу.

Хотя издание было сравнительно новое — в рукописном посвящении стоял июль 1978 года, — книга все-таки относилась к тем временам, когда о ксероксах и персональных компьютерах мало кто слышал и люди, как правило, пользовались печатными машинками и копировальной бумагой. Поэтому определенный налет милой сердцу старины этот том все-таки сохранял. К тому же издание, судя по всему, было уникальное: оно представляло собой пачку переплетенных в черную кожу пожелтевших машинописных страниц непривычно большого формата, содержавших записи по истории особняка Стенхоуп-Хаус, а также по недавней истории Стенхоупской натуропатической клиники, составленные некоей Фелисити Филд. Книга была сделана с любовью, о чем свидетельствовали хотя бы названия глав вроде: «Рождение сада лечебных трав» или «Инвалид вновь обретает здоровье», исполненные скрытого энтузиазма. Книга иллюстрировалась черно-белыми фотографиями. На первой был запечатлен южный фасад большого дома с фигурой стоявшего на вершине лестницы среди колонн портика Стефана Бимиш-Невилла. Он, обозревая окрестности, высоко задирал подбородок наподобие того, как это делал Муссолини. За фотографией следовало посвящение директора, в котором выражалась благодарность мисс Филд за «беспрецедентные усилия по созданию уникального описания классического английского поместья, являющегося воплощением британских общественных и культурных традиций и находящегося ныне в преддверии новой блестящей будущности».

Мисс Филд начала свое описание с истории Стенхоуп-Хауса, родового владения сэра Уильяма Стенхоупа (1698–1752), члена кружка лорда Бурлингтона. Подобно Бурлингтону, сэр Стенхоуп посетил построенные Палладио дома в Италии и решил воссоздать его архитектурный стиль в Англии путем постройки дома по оригинальному проекту в своем поместье в Вилде. В то время как Бурлингтон выбрал в качестве модели для своего дома в Чизвике виллу Ротонда, Стенхоуп взял за основу виллу Фоскари, известную также под названием «Малконтента». Об этом Филд писала следующее:

«Кое-кто считает, что название Малконтента бытовало в тех краях задолго до того, как Никколо и Луиджи Фоскари построили там свой дом. Однако существует и куда более романтическая версия происхождения этого названия, связанная с прозвищем непокорной дочери семейства, которую туда сослали, дабы удалить от соблазнов венецианского общества, и чей призрак, как говорят, до сих пор является в этом доме. Лорд Стенхоуп, несомненно, был поклонником последней версии. Вне зависимости от того, какой точки зрения придерживаетесь вы, это название, как нам кажется, отлично передает характер местности в районе Венето, где находится эта вилла и где так часто льют дожди и бывают туманы. Очень может быть, что именно это обстоятельство побудило лорда Стенхоупа дать подобное название своему дому, который он решил возвести среди лугов у реки Струд».

Стенхоуп начал строительство своей версии Малконтента вскоре после того, как Айзек Вейр опубликовал свой перевод труда Палладио «Четыре книги по архитектуре» (как отмечала мисс Филд, это издание выпустил Скотланд-Ярд в 1737 году), который был посвящен Ричарду, графу Бурлингтону, и одним из первых подписчиков которого стал сэр Стенхоуп. После смерти Стенхоупа его сын поручил некоему Хамфри Рептону в 1796 году оформление ландшафта поместья. Следуя пристрастиям своего отца как в области классических построек, так и в сфере аллегорических изображений, он поручил Рептону включить в план оформления серию архитектурных памятников — «скромных, но возвышенных» — на тему «momento mori». Мисс Филд составила в помощь читателю полный список этих памятников, а также маленькую карту, из которой явствовало, где на территории поместья их можно найти. Одним из них являлись четыре колонны ионического ордера, стоявшие на постаменте на северо-западе от большого дома и скопированные с рисунка Палладио, изображавшего развалины храма Фортуны Вирилис в Риме. Позже эти четыре колонны послужили для оформления фасада храма Аполлона, построенного, как и западное крыло, архитектором Альбертом Фьюзи в 1910 году по заказу промышленника, который владел в те годы Стенхоупом. Рассуждая об этом, мисс Филд привела цитату из капитального труда Певзнера «Здания Англии», где эти новейшие добавления рассматривались как «несчастливые усилия Фьюзи, которые вкупе с современной перестройкой большинства интерьеров главного здания могут рассматриваться лишь как тяжкое увечье, нанесенное тому, что некогда считалось одной из лучших неоклассических построек в этой стране».

Брок, быстро пролистывая страницы, до конца просмотрел отчет мисс Филд по истории большого дома. Автор не забыла упомянуть и о периоде упадка и забвения, который начался после Второй мировой войны, когда Стенхоуп-Хаус, по ее образному выражению, стал «прибежищем пауков и рассадником плесени». В этот момент дверь отворилась, и в библиотеку вошел незнакомый пациент. Кивнув Броку, он подошел к одному из шкафов. Волосы у него были длинные и волнистые, лицо — толстое, а халат выглядел так, будто его сшили на Сэвил-роу. Это роскошное облачение напоминало украшенную двумя рядами пуговиц царскую мантию, и в нем не было ничего от тех удобных домашних одежек, каким отдавало предпочтение большинство пациентов. Мужчина вынул из нагрудного кармана очки и величественным жестом поднес их к глазам, сосредоточенно сведя на переносице брови и выпятив нижнюю челюсть. Все это, по мнению Брока, выглядело скорее как акт демонстрации собственной значимости, нежели заурядное намерение прочитать названия на корешках дешевых изданий в бумажных обложках.

Брок вернулся к чтению книги, сосредоточив внимание на разделе, где описывались титанические усилия доктора и миссис Бимиш-Невилл по восстановлению большого дома и расчистке зарослей, образовавшихся на месте некогда ухоженных садов и парков. Большое внимание уделялось автором описанию процесса культивации земли, предназначенной для здешнего огорода и сада целебных трав, посредством обработки ее органическими удобрениями без применения современных гербицидов и пестицидов, а также рационализации и благоустройству окружавших дом земельных угодий.

— Древней историей интересуетесь, да? — Голос, раздавшийся у него за левым плечом, звучал гулко и басовито, как если бы его обладатель был заядлым курильщиком сигар или только что проснулся. Брок посмотрел на говорившего.

— Так, пролистываю старые записи от нечего делать. — Он протянул незнакомцу руку. — Дэвид Брок.

— Норман де Лойнс, — отрекомендовался толстяк и присел за стол рядом с Броком. — Вы, как я понимаю, здесь новичок. Только что слышал за ленчем вашу беседу с леди Мартой. Не мог не слышать, так как сидел у вас за спиной. Совершенно невозможная женщина, не правда ли? Я называю эту парочку «С и М». Я Сидни и ее имею в виду, хотя в реальности у них все наоборот, поскольку это она — садистка, а настоящий мазохист, конечно же, Сидни. Он просто обязан быть таковым, чтобы как-то ладить с этой дамой. Иногда мне приходится сидеть за столом неподалеку от них и слушать их кошмарные разговоры об орешках и фруктах, а также о том, как правильно испражняться с точки зрения биологической целесообразности. В такие минуты я развлекаюсь тем, что представляю себе Марту в роли мадам Лэш. Пугающий образ, не правда ли?

Де Лойнс хихикал и подмигивал Броку до тех пор, пока не вызвал у него на губах ответной улыбки. Однако в следующее мгновение де Лойнс перестал смеяться и, резко меняя тему, спросил:

— Почему вас так интересует Алекс Петроу?

Брок посмотрел на книгу, которую де Лойнс держал в руке, машинально отметив про себя ее название: «Тайна багрового ущелья».

— Кто?

— Тот парень, что умер здесь в прошлом году. Вы ведь о нем спрашивали?

— Верно… Ну, мне просто стало любопытно. Вдруг вспомнил, что читал о его деле в газетах.

— Да, тогда газетчики вволю порезвились.

— Марта Прайс, похоже, считает, что его оклеветали.

— Полагаю, он ей нравился. Он умел угождать женщинам. Мог быть совершенно очаровательным человеком, если хотел.

— Судя по всему, вы частый гость в этом заведении…

— Мм-м… Я знал этого парня довольно хорошо, если вы на это намекаете. Когда он умер, я пережил настоящий шок. — В его голосе, впрочем, особого волнения не слышалось.

— Не сомневаюсь, что это событие многих здесь взбудоражило. Вы были здесь в это время?

Де Лойнс согласно кивнул.

— Тогда полиция здесь все вверх дном перевернула. На совесть поработала, ничего не скажешь… С тех пор мы живем без молодого Алекса. С его смертью мы словно стали беднее, — добавил де Лойнс. — В нем было нечто такое, чего всем нам здесь здорово не хватает. Большинство пациентов такие унылые, блеклые… как слабый чай. Прямо моральные пуристы какие-то. Но быть может, это вам даже импонирует?

В его словах, казалось, крылся вызов. Брок улыбнулся:

— Ну нет. Хотя я, похоже, понимаю, что вы имеете в виду. Но возможно, все это следствие диеты. После двух дней на воде и лимонном соке мне и слабый чай покажется мясом.

Де Лойнс расхохотался, запрокидывая голову. Его смех напоминал лошадиное ржание.

— Мы, дорогой друг, будем за вами присматривать. После периода инициации Стефан назначит вам витамины, и вы снова воспрянете духом. Ну а потом мы найдем для вас что-нибудь более существенное — такое, во что можно вонзить зубы.

Он поднялся.

— Рад был с вами познакомиться, Дэвид. Уверен, что мы еще не раз с вами пересечемся… О! — Он остановился на полпути к двери, повернулся и посмотрел на Брока: — Вы уже разговаривали с Беном Бромли? Право, с ним стоит перемолвиться словом, особенно… — тут он указал на книгу Фелисити Филд, которая лежала на столе перед Броком, — особенно если вас интересует то, что происходит в этом заведении.

— Мне уже назначено. Я должен встретиться с ним завтра, Норман.

— Ну и отлично. Презабавный парень этот наш Бен. Маленький, но любому даст сто очков вперед. — Он растянул губы в зловещей улыбке. — Ну, до встречи.

Брок проследил за тем, как он закрыл за собой дверь, поморщился и перевел дух. Потом опустил голову, глядя в книгу, но не видя ее. Де Лойнс не числился в списке пациентов, имевшемся у Кэти. Де Лойнс в прошлом году здесь был, но в этом чертовом списке не значился.

Брок покачал головой, моргнул, а потом сфокусировал взгляд на находившейся у него перед глазами странице. Его внимание привлек снимок, под которым помещалась надпись:

«Доктор и миссис Бимиш-Невилл вскоре после открытия Стенхоупской клиники с первыми пациентами — сентябрь 1977 года».

Тогда директор выглядел намного моложе. Лицо гладкое, бороды нет, да и волосы куда длиннее и гуще. Стоявшая рядом с ним красавица даже отдаленно не походила на Лауру Бимиш-Невилл.

Сосредоточенно морща лоб и продолжая размышлять о де Лойнсе, Брок медленно листал книгу, пытаясь отыскать в ней хоть какую-нибудь информацию относительно первой жены доктора Бимиш-Невилла. Довольно скоро он нашел ее имя — Габриэль и короткое сообщение о том, что они с доктором Бимиш-Невиллом встретились и полюбили друг друга, когда он учился на врача в Кембридже, где итальянка Габриэль изучала английский язык в одной из лингвистических школ. По мнению мисс Филд, впоследствии именно Габриэль выбрала Стенхоуп-Хаус в качестве резиденции новой клиники. Мисс Филд предлагала читателю согласиться с тем, что выбор, сделанный молодой итальянкой, был безупречным и даже закономерным. Как-никак она была родом из тех же мест, что и знаменитый Палладио.

Брок пожал плечами и захлопнул книгу. Он по-прежнему думал о де Лойнсе, отчего лицо у него приняло озабоченное, даже хмурое выражение. Возвращая «Историю Стенхоупа» в шкаф, где стояла различная справочная литература, он, секунду подумав, взял с полки справочник «Кто есть кто в Англии», в котором нашел трех де Лойнсов: бригадного генерала, члена парламента и их племянника Нормана, сорока шести лет, хирурга-ортопеда. Норман уж точно относится к козлищам, подумал Брок, поставил справочник на полку и закрыл стеклянную дверцу шкафа.

Курс «Обуздай свой стресс» вела худая, но очень активная женщина средних лет, которая заставила всю группу основательно понервничать, предложив для начала пациентам раскрыть свою подноготную в присутствии товарищей по несчастью, уделив особое внимание своим страхам. Брок признался, что его преследует страх оказаться один на один с большой аудиторией, готовящейся выслушать его сообщение, с совершенно пустой головой и без нужных ему записей. Терапевт энергично закивала и заявила, что у него боязнь каких бы то ни было выступлений на публике.

После такого многообещающего начала последовала небольшая лекция по теории вопроса, во время которой рассматривались причины возникновения стрессов и обсуждались биохимические процессы в ситуации типа «дерись/беги». Одно за другим лица пациентов обретали вежливо-сонное выражение, каковое они сохраняли до тех пор, пока терапевт не раздала листочки с вопросами теста, предназначенного для определения уровня индивидуальных стрессов. Но поскольку вопроса «Не пытались ли вы выследить убийцу в течение последних нескольких дней?» в тесте не было и поскольку Брок в последнее время не разводился, с квартиры не съезжал, работу и ближайших родственников не терял, его показатели оказались до смешного низкими.

В завершении вниманию аудитории были предложены различные техники контроля над стрессом. Максимальным успехом пользовалось расслабление. Пациенты один за другим ложились на пол и, подложив под голову маленькую подушечку и закрыв глаза, пытались выполнить инструкции терапевта, которая предлагала им сначала особым образом дышать, затем добиться мышечного расслабления, а затем достичь умиротворенного состояния души. Прошло совсем немного времени, и к медоточивому голосу терапевта стали примешиваться звуки, подозрительно напоминавшие храп, громкость которого возрастала по мере того, как терапевт углублялась со своими подопечными, которые еще бодрствовали, в идиллические зеленые дубравы, созданные воображением.

Выходя из комнаты, Брок заметил мелькнувший впереди него в сумраке подвального коридора лимонно-желтый спортивный костюм Грейс Кэррингтон. Он последовал за ней и в скором времени оказался перед дверью в дальнем конце западного крыла. Как выяснилось, она вела в сад на заднем дворе клиники. Воздух в этой части коридора был свеж, прохладен и напитан пряными запахами земли и сада. Брок, обитавший в душной и жаркой атмосфере большого дома, от свежего воздуха улицы уже почти отвык. На половике у двери лежало немного снега, нанесенного ветром, когда Грейс выходила. Рядом стояла пара белых домашних туфель, которые еще сохраняли тепло ее ног. За туфлями выстроились в ряд с полдюжины пар высоких веллингтонских сапог, а также зонтики и прогулочные трости. Все это, как понял Брок, предназначалось для желавших прогуляться пациентов. Над сапогами на торчавших из стены крючках висели ярко-оранжевые куртки с капюшонами.

Брок надел самые большие сапоги и самую большую куртку, выбрал прогулочную трость с круглым набалдашником и вышел в холодный вечер. Колючий морозный воздух, который он вобрал в легкие, заставил его содрогнуться от озноба. Он замигал и несколько секунд стоял у выхода, приноравливаясь к новым обстоятельствам, как человек, только что очнувшийся от сонного забытья и стряхивающий с себя остатки сна, чтобы вернуться к реальности. Следы Грейс были довольно хорошо видны. Они отпечатались на занесенной снегом гравийной дорожке, которая шла в направлении холма и храма Аполлона.

13

Брок, скрипя подошвами сапог по снегу, направился по следам Грейс Кэррингтон, добрался до лестницы храма Аполлона, поднялся по ступеням и нашел на пороге место, где она, притопывая ногами, сбивала с обуви снег. Высокая застекленная дверь, чья деревянная рама слегка покоробилась от времени, жалобно скрипнула, когда Брок ее открывал, и этот звук эхом отозвался под сводами помещения. В верхнем зале Грейс не было видно, и Брок медленно, чтобы дать возможность глазам привыкнуть к царившему вокруг полумраку, двинулся вперед, громко стуча сапогами по мраморным плитам пола. Через некоторое время он добрался до сквозной напольной решетки в форме свастики. По-прежнему ничто вокруг не указывало на присутствие Грейс, если не считать витавшего во влажном воздухе легчайшего запаха туалетного мыла или, возможно, туалетной воды.

Найдя скрытую в толще стены винтовую лестницу, которая вела в помещение на нижнем уровне, Брок стал осторожно по ней спускаться, неуклюже ставя на узкие ступени ноги в больших резиновых сапогах, которые в тесном пространстве лестничного колодца казались слишком громоздкими. Оказавшись внизу, он увидел Грейс только через секунду или две. Она неподвижно стояла рядом с консолью органа под металлической решеткой в полу — точно там, где был обнаружен труп Алекса Петроу. Приглядевшись, Брок даже в сумраке полуподвала заметил, что она очень бледна, а ее глаза широко раскрыты от испуга. Она прижимала руку к губам, и со стороны можно было подумать, что она сейчас закричит.

— О Господи! — произнес Брок. — Вы меня напугали.

— Кто вы? — прошептала она.

— Брок. Дэвид Брок. Я здесь человек новый. Только вчера приехал. Теперь вот исследую окрестности. С вами все в порядке?

Она взглянула на его оранжевую куртку и веллингтонские сапоги, такие же как у нее.

— И вы. — Он услышал, как она с шумом втянула в себя воздух. — Вы тоже меня напугали. Я слышала, как открылась входная дверь, а потом до меня донеслись звуки ваших шагов и стук трости. Когда же вы начали спускаться вниз, у меня душа ушла в пятки от страха. Глупо, конечно…

— Ну нет. Я отлично себе представляю, насколько зловещими могли показаться вам эти звуки. Это весьма мрачное место. Но имейте в виду, что в настоящее время мне здесь все кажется странным.

— Извините, я не представилась… — Она вышла из сумрака и сделала пару шагов в его сторону. — Меня зовут Грейс Кэррингтон. — Они пожали друг другу руки, скрепляя знакомство. — Вообще-то я вас видела. По-моему, ваша комната находится недалеко от моей. — Ее голос звучал слабо, да и сама она в этот момент походила на видение, готовое в любой момент растаять в воздухе.

— О! А я, знаете ли, после ленча зашел в библиотеку, — Брок пытался заполнить окружавшее их темное холодное пространство звуками собственного голоса, — и нашел там книгу по истории этого дома и поместья. Там упоминался этот памятник, и я решил его посетить. Храм Аполлона. — Он скептически хмыкнул, как бы давая понять, что не придает никакого значения флеру таинственности, окутывавшему это место.

— Он был богом музыки. — Женщина указала на консоль органа, находившуюся у нее за спиной.

— Да. И еще искусства врачевания, что, полагаю, для клиники более актуально. Идентифицировался также с солнцем — и как даритель жизни, и как ее погубитель. Удивительно, как много различных должностей могли совмещать в те времена боги.

Женщина улыбнулась:

— Вы сказали, что вам здесь все кажется странным…

— Да. Я здесь впервые. И все здесь для меня ново и непонятно.

— Скоро вы со всем этим свыкнетесь. А когда выпишетесь отсюда, вам первое время будет казаться странным мир за пределами клиники.

— Это в каком же смысле?

— Мне лично казалось… я чувствовала, что здорово отдалилась от той жизни.

— Значит, вы проходили через все это не один раз?

Грейс вздрогнула.

— Давайте-ка поднимемся в зал. — Она шагнула к винтовой лестнице. — Это мой третий визит. Тем не менее меня постоянной пациенткой не назовешь. В отличие от Сидни и Марты. Я видела, как вы разговаривали с ними сегодня за ленчем.

— Да. — Голос Брока в тесном пространстве лестничного колодца звучал приглушенно. — Мне кажется, что Марта решила взять меня под свое крыло.

Грейс стояла наверху, поджидая Брока. Заметив, как при этих словах у него изменилось лицо, она улыбнулась:

— У нее привычка брать над новичками шефство. Но не беспокойтесь, через некоторое время она выпустит вас из своей хватки.

— Боюсь, я уже злоупотребил ее терпением. Похоже, сегодня днем я основательно ее опечалил.

— Неужели? И как вам это удалось? — Они медленным шагом двинулись по проходу к двери.

— Я вспомнил, что в прошлом году читал в газетах об одном здешнем сотруднике, которого нашли повешенным в этом храме, и позволил себе подискутировать с ней на эту тему.

Грейс остановилась, повернулась к нему и внимательно на него посмотрела.

— Очень интересно. И что же вы ей сказали?

— Я просто пытался выяснить ее мнение по поводу того, что здесь произошло. Боюсь, она на меня обиделась. Ей показалось, что я позволил себе на этого человека клеветать.

Грейс отвернулась и, секунду помолчав, сказала:

— Я тоже была в это время в клинике.

Брок выдержал паузу, надеясь, что она скажет больше, но поскольку продолжения не последовало, негромким голосом произнес:

— Только сейчас, Грейс, когда я спустился на нижний уровень и увидел там вас, мне пришло в голову, что вы, возможно, стоите рядом с тем самым местом, где его нашли.

Некоторое время Грейс никак не комментировала сделанное им заявление, но потом повернулась к нему во второй раз и сказала:

— Полагаю, многие из нас… хотели бы узнать, что тогда случилось.

— Марта считает, что всему виной наркотики.

— Нам так сказали. Но вы сами видели, как там внизу все выглядит… Зная его, в это трудно поверить.

Выйдя из дверей храма, они какое-то время стояли у фасада среди колонн ионического ордена.

— Эти колонны простояли здесь сто лет, прежде чем к ним пристроили храм. — Грейс положила руку на гофрированную поверхность одной из них и подковырнула ногтем выросший на ней лишайник. — Они должны были изображать руины, которые здешние обитатели могли видеть из дома или во время прогулки и которые должны были напоминать о том, что дни нашей жизни быстротечны и что все мы смертны.

— Да. Именно об этом говорилось в книге, которую я просматривал в библиотеке. Вы и о других памятниках знаете?

— Нет. О каких памятниках вы говорите?

— Эти руины являлись только одним из серии архитектурных памятников на тему «momento mori». Если верить этой книге, другие памятники все еще находятся где-то на территории поместья. Думаю со временем организовать экспедицию, чтобы установить их местонахождение.

Она улыбнулась:

— Неплохая идея. Если найдете что-нибудь интересное, не забудьте мне об этом сказать.

— А почему бы вам ко мне не присоединиться? При такой погоде лучше пускаться в путешествие парами. Здесь можно заблудиться, в случае если неожиданно начнется снежная буря.

Она не ответила, и они молча зашагали к клинике. Тишину нарушал только хруст снежного наста у них под ногами. Наконец Брок сказал:

— Я встретил сегодня одного человека, который тоже был здесь в октябре прошлого года, когда умер тот парень. Этого человека зовут Норман де Лойнс. Вы его тогда видели?

— Да, я помню его по прошлому году. Он был весьма непопулярен у некоторой части обслуживающего персонала. У уборщиков, к примеру. Слишком заносчиво себя с ними держал, если мне не изменяет память. Надеюсь, это не ваш приятель?

— Нет-нет. — Брок смотрел под ноги на следы, оставленные их сапогами по пути к храму. Следы было легко отличить не только по размеру, но и по узору на подошве. Он заметил на тропинке и третий тип отпечатков с узором в виде многогранника на каблуке. Они вели к храму, временами попадая в их с Грейс следы и перекрывая их. Брок остановился, посмотрел назад в сторону холма, но никого не увидел. Когда они подошли к лестнице, которая вела к двери в западном крыле, Брок отметил про себя, что третий тип отпечатков ног тянулся к тропинке со стороны парковочной площадки, где терялся на заезженном машинами пространстве.

— Вот мы и пришли, — проговорила Грейс, когда они закрыли за собой дверь и начали снимать сапоги и куртки. Грейс быстрее справилась с этой задачей, чем Брок. Надев домашние туфли, она сказала:

— Я готова принять участие в вашей экспедиции. Когда вы намереваетесь отправиться?

— Что вы скажете относительно второй половины завтрашнего дня?

Грейс кивнула.

— В таком случае встретимся здесь. — Она быстрым шагом пошла вниз по коридору.

Вечером после обеда в гостиной, где проходили собрания, пациентам показывали видеофильм «На золотом пруду». Брок проигнорировал и обед, и видеофильм, засел у себя в комнате и, потягивая воду с лимоном, занялся составлением доклада.


Терапевтические сеансы, назначенные Броку на следующее утро, оказались повторением вчерашних. За гидротерапией следовали физиотерапия и сеанс массажа. У него почти не было возможности переговорить на интересовавшую его тему с обслуживающим персоналом, а Рози, которую он надеялся увидеть, он так и не встретил.

В два часа дня, когда после ленча настало время отдыха, пациенты разбрелись кто куда. Некоторые направились к себе, чтобы вздремнуть, другие просматривали в гостиной утренние газеты или, расположившись в игровой комнате, перекидывались в карты. Брок подошел к конторке у главного входа и, напомнив служащей о вчерашней договоренности, попросил проводить его к Бену Бромли. Служащая подняла откидную доску стола, пропустила его в свой закуток, после чего прошла вместе с ним к двери в дальнем конце помещения. Постучав, она распахнула перед ним дверь и впустила его в офис. Брок, ожидавший в соответствии с рассказом Кейт увидеть тесное, захламленное, напоминающее кладовку помещение, был немало удивлен, ступив в просторную светлую комнату с большим окном, из которого открывался вид на гравийную подъездную дорожку и автостоянку у главного входа. Предметы обстановки в отличие от других помещений большого дома были новыми и отлично сочетались друг с другом. В комнате стоял острый запах новых ковров, а также ощущались другие запахи — весьма странные и соблазнительные, которые, впрочем, Брок не мог идентифицировать, пока не увидел посреди большого рабочего стола тарелочку из фольги с горячим мясным пирогом и бутылку пива. Служащая приемного отделения, не обратив на это никакого внимания, сказала:

— Присаживайтесь, мистер Брок. Мистер Бромли вышел, но сию минуту вернется.

Брок опустился на стул, завороженный находившимся перед ним на столе невероятным натюрмортом. Он даже задался вопросом, уж не является ли это своего рода тестом, который ему устроил Бимиш-Невилл. Кто знает, вдруг он при помощи скрытой камеры наблюдает за этой комнатой, чтобы выяснить, не поддастся ли Брок искушению и не набросится ли на запретные плоды?

В скором времени в комнату вошел Бромли, радушно пожал Броку руку и, обойдя вокруг стола, опустился в большое кресло с пневматически регулируемым положением спинки. От хозяина кабинета сильно пахло лосьоном после бритья.

— Прошу извинить меня за это, — указал он на пирог и пиво. — Задержался в городе. Разговаривал с разными скользкими типами в банке. Пробыл там значительно дольше, чем ожидал, и пропустил время ленча. Вы, надеюсь, на ленч не опоздали?

Брок помотал головой.

— Не тратьте зря время, приступайте. А то остынет. — Он прилагал максимум усилий, чтобы отвести глаза от еды.

— Что ж, если вы не возражаете, я именно так и поступлю. Признаться, я умираю от голода. Разговоры о деньгах всегда вызывают у меня повышенный аппетит. — Бромли расплылся в широкой улыбке, откусил большой кусок пирога и продолжал разговаривать с набитым ртом. — Итак… мм-м… Дэвид, что я могу для вас сделать?

Брок кашлянул, прочищая горло.

— Э… между прочим, поговорить с вами мне посоветовал доктор Бимиш-Невилл. О перспективах инвестиций в эту клинику. Потом я разговаривал с Норманом де Лойнсом, и он предложил мне сделать то же самое.

— Мм-м… мм-м… — Бромли энергично замотал головой, облизал губы и сделал большой глоток пива. Подбородок у него блестел от жира. — Отличная мысль. Кстати, Стефан говорил мне о вас. Насколько я понимаю, это ваш первый визит в клинику?

— Да. Должен признать, что все здесь мне в новинку и я еще много чего о вашей клинике не знаю. Я приехал только в понедельник…

— Мм-м… Насколько я понимаю, директор описал вам это заведение с точки зрения медицины и лечебного процесса. Очевидно, что клиника в этом смысле в состоянии предоставить клиенту услуги самого высокого качества. Возможно, даже уникальные. Быть может, после разговора с директором вам также стало ясно, что Стенхоуп — еще и сообщество единомышленников. Мм-м… это очень важная составная часть здешней философии… Поверьте, тут у нас не какая-нибудь стерильная здравница на природе и не коммерческая лечебница для желающих похудеть.

Бромли покивал в такт собственным словам и сделал короткую паузу, чтобы в очередной раз глотнуть из бутылки и откусить от пирога. — Но есть еще один важный аспект, который для вас, как новичка, Дэвид, возможно, не столь очевиден. Наша клиника еще и весьма процветающее предприятие. Я покажу вам кое-какие цифры, если захотите. Итак, наша клиника объединяет такие категории, как культ здоровья, наличие сообщества единомышленников и предприимчивость. Согласитесь, что все это, вместе взятое, создает особый инвестиционный контекст.

Бромли дал возможность утвердиться этой мысли в сознании посетителя, пока доедал пирог, комкал фольгу и выбрасывал ее в корзину для мусора.

— Великолепно, — сказал он, покончив со всем этим.

Когда тарелочка из фольги исчезла на дне корзины, Брок с сожалением отвел от нее глаза и вновь сосредоточил внимание на сидевшем перед ним человеке, потягивавшем из бутылки пиво. Он заметил, что у Бромли слегка покраснела кожа вокруг носа и бровей, что придавало его пухлой физиономии несколько воспаленный вид.

— Но разве эта клиника не является дотационным предприятием, основанным на благотворительности? Разве в такое предприятие можно инвестировать?

Бромли вытер губы тыльной стороной руки и одарил Брока хитрой улыбкой.

— Хороший вопрос, Дэвид, очень хороший. Да, существует Стенхоупский фонд, который официально зарегистрирован как благотворительный. Но Стенхоупская натуропатическая клиника и Стенхоупский трест таковыми официально не являются. Это сделано для того, чтобы люди могли участвовать в делах Стенхоупа различными выгодными с точки зрения налогообложения способами в соответствии со своими нуждами и наклонностями — как пациенты, члены опекунского совета, доноры, акционеры или друзья.

— Друзья?

— Теперь я понимаю, что имели в виду Стефан и Норман, когда советовали вам обратиться ко мне. В Стенхоупской клинике существует группа с ограниченным членством, которая именуется «Друзья Стенхоупа». Они обладают всеми, вместе взятыми, правами остальных вкладчиков. Выплачивают ежегодно определенную сумму, что автоматически превращает их в держателей акций; кроме того, их средства идут на поддержку Стенхоупского благотворительного фонда. Взамен «друзья» получают различные привилегии в сфере предоставляемых клиникой услуг. К примеру, они могут приезжать сюда даже на короткое время, пользоваться скидками и посещать терапевтические курсы по своему выбору. Это своего рода клуб, Дэвид. «Друзья» могут позволить себе заглядывать сюда на уик-энд только для того, чтобы на приволье встретиться с приятелями. При этом они не связаны здешними правилами, что для вас, как человека холостого и одинокого, может представлять большое удобство, особенно если вам захочется укрыться ненадолго от стрессов и беспокойств большого города. Кстати, у них наверху своя собственная гостиная. — Тут Бромли хохотнул и подмигнул Броку. — Немой официант, перетаскивающий подносы из кухни в столовую, обслуживает также и гостиную «друзей», которые сами договариваются с кухней.

— Понятно… Что ж, я хорошо вижу все те преимущества, которые дает этот статус. Но как я уже сказал, Бен, я здесь человек новый, и мне необходимо осмотреться, хотя, не скрою, ваше предложение кажется мне весьма заманчивым. При этом я оставляю за собой право еще немного понаблюдать за тем, что здесь происходит, и основательно все обдумать.

Бромли согласно кивнул:

— Думайте, Дэвид. И помните о нашем триединстве: культе здоровья, наличии сообщества единомышленников и предприимчивости, что делает Стенхоуп совершенно уникальным учреждением.

— Но не кажется ли вам, что деловой аспект этого триединства может вступать в противоречие с двумя другими? Я хочу сказать, что во время беседы с доктором Бимиш-Невиллом у меня не сложилось впечатления, будто делание денег является у вас приоритетным занятием.

— Кстати, что вы о нем думаете? — Бромли откинулся на подушки кресла, глядя на Брока поверх горлышка пивной бутылки с насмешливой и, пожалуй, несколько плутоватой улыбкой.

— Он произвел на меня большое впечатление после той единственной встречи, которая у нас состоялась. Я бы сказал, что это настоящий харизматический лидер, если слово «харизматический» в данном случае уместно.

— Харизматический, — повторил Бромли, важно кивнув. — Что ж, в этом вы правы, Дэвид. Он блестящий специалист в своей области, истинная находка для клиники. Такова его роль. Но денежная сторона дела мало его заботит. Этот вопрос оставлен на рассмотрение бедолаг вроде меня. Однако все мы — члены одной команды, и, хотя некоторые из нас заметны более, чем другие, все мы играем свои роли.

— Понятно… — произнес Брок без большой, впрочем, уверенности в голосе. — В том, что вы на своем месте, я не сомневаюсь. Но если разобраться, эта клиника в общем и целом епархия доктора Бимиш-Невилла, не так ли? Я подумал именно об этом, когда узнал об идее инвестиций.

— Что вы хотите этим сказать, Дэвид?

— Интересуюсь, что будет с клиникой, если с Бимиш-Невиллом что-нибудь случится. Представьте, вдруг в один прекрасный день выяснится, что он кого-то убил… А, Бен?

— Как вы сказали? — Бен на мгновение замер, а затем подался всем телом вперед, будто его кресло катапультировало, но на малой скорости. Некоторое время он молча смотрел на Брока округлившимися от изумления глазами, но так как Брок не счел нужным добавить что-либо к сказанному, наконец произнес:

— Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Ну, такого рода вещи случаются и с докторами. Вдруг произойдет несчастный случай? Или попадется пациент со слабым сердцем, но с толпой обожающих судиться скорбящих родственников? Такое бывает в наши дни сплошь и рядом, не правда ли?

— О… да. Теперь я понимаю, к чему вы клоните. Просто я на мгновение подумал, будто вы предположили… — Он снова откинулся на подушки кресла, и кожа под ним заскрипела. — Короче, я вас понял, Дэвид. Вас, как потенциального инвестора, беспокоит предприятие, которое вертится вокруг одного-единственного человека и которое может рассыпаться на части за одну ночь, если этому человеку вдруг надоест заниматься делами, или если он сбежит с женой молочника, или, как вы сказали, будет иметь место фатальный инцидент. Я правильно истолковал ваши сомнения?

Он ошибся, но Броку ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

— Пять или шесть лет назад такое вполне могло случиться, Дэвид. Поверьте, раньше я вряд ли бы стал рисковать своими тяжким трудом заработанными деньгами, вкладывая их в эту клинику. — Бромли многозначительно улыбнулся, после чего потряс над ухом бутылкой, чтобы определить, осталось ли в ней еще пиво, и швырнул бутылку в корзину для мусора.

— Полное отсутствие финансового контроля, — продолжал Бромли. — И полный беспорядок в бухгалтерских книгах. Доход — пустячный. Я говорю это в силу присущей мне открытости, а не для того, чтобы критиковать Стефана. Просто это не его дело. Его конек — дипломатия, внешние сношения. Ему повезло встретиться с сэром Питером Мейплзом как раз в то время, когда он более всего в этом нуждался. Сэр Питер, разглядев в Стенхоупе неплохие перспективы, сумел заручиться одобрением доктора и полностью перестроил жизнь клиники на основе долговременных деловых планов, которые были настолько разумными, что в них согласились участвовать многие достойные люди. Так что теперь доктор Бимиш-Невилл тоже человек команды, который отвечает за реализацию медицинских программ, как, к примеру, я отвечаю за выполнение бизнес-плана и финансирование. Он, разумеется, крупный деятель, но не незаменимый.

— Вот что я имею в виду, когда говорю о команде, — продолжал вдохновенно повествовать Бромли, подняв глаза к потолку. — Из опыта работы с предприятиями, как большими, так и малыми, я понял одну важную вещь: харизматические люди, возможно, чрезвычайно важны на начальной стадии деятельности предприятия, в частности для придания ему динамики, но в конечном счете они сильны лишь настолько, насколько сильна их команда, которую им удалось собрать вокруг себя. А команда у нас очень сильная, Дэвид.

Бромли глубокомысленно свел брови на переносице.

— Любое предприятие, когда достигнута определенная стадия его развития, может развиваться дальше и без харизматического лидера, но харизматический лидер без команды обойтись не может. Вот к чему, Дэвид, я хотел бы привлечь ваше внимание. Поверьте, когда говорят, что незаменимых людей нет, в большинстве случаев это соответствует истине. Это знание досталось мне дорогой ценой.

— Справедливо подмечено, — отозвался Брок. — Скажите, у вас есть какие-нибудь проспекты или брошюры для «друзей»?

— Увы, нет. Но я могу предоставить вам кое-какую информацию по финансовой стороне вопроса. — Он поднялся с кресла, подошел к конторскому шкафу и извлек из него папку. Вынув из нее и передав Броку один-единственный бумажный лист, он прокомментировал: — Вот цифры за этот год.

Брок просмотрел верхнюю строчку и кивнул. Годовой доход пайщика составлял сумму, примерно эквивалентную двум его месячным зарплатам.

— Часть этих средств можно перечислить на счет благотворительного фонда, что даст значительные налоговые послабления, а часть пустить на приобретение акций, что обеспечит рост дохода. Приведенные здесь цифры показывают сумму дохода среднего инвестора, но ваш бухгалтер, несомненно, изыщет дополнительные возможности для его увеличения.

— Да, да. Это интересно. Но как в эту группу вступить?

— Как я вам уже говорил, это что-то вроде клуба. Согласно правилам, вам должен дать рекомендацию один из действительных членов, прием же осуществляется на общем собрании. Группа небольшая, и все ее члены — единомышленники.

— У вас есть список членов группы?

Бромли улыбнулся:

— Это конфиденциальная информация, Дэвид, только для членов. Ко вы, как я понимаю, уже знаете одного из них.

— Ага! А как насчет женщин? Из ваших рассказов у меня сложилось впечатление, что «друзья» — это преимущественно мужчины.

— Так уж вышло, что они все мужчины. Но нет никаких причин, которые могли бы помешать вступить в этот клуб женщине. Просто женщин до сих пор никто не рекомендовал… Стефан сказал мне, что вы работаете в министерстве внутренних дел?

Брок согласно кивнул.

— Вы дали мне достаточно пищи для размышлений, Бен. Теперь, полагаю, мне следует отправляться на дневные процедуры, чтобы предоставить вам возможность вернуться к своей работе.

Бромли расслабился и развалился в своем кресле.

— И какие же пытки ждут вас сегодня?

— Занятия по йоге.

Бромли ухмыльнулся:

— Знаете, что случилось с «каучуковой» женщиной, которая встречалась с продавцом карандашей?

— Боюсь, я об этом не слышал…

Брока выручила сотрудница приемного отделения, которая постучала в эту минуту в дверь, чтобы напомнить Бромли о текущих делах. Потом тот пожал Броку руку и, провожая его к выходу, вручил ему несколько рекламных проспектов.


После дневного сеанса Брок вернулся к себе в комнату и достал из встроенного шкафа пальто, перчатки и шарф, чтобы отправиться на прогулку с Грейс Кэррингтон. Она поджидала его у выхода из полуподвала и, увидев его в полном снаряжении, рассмеялась.

— Я, знаете ли, тоже подготовилась, — сказала она, продемонстрировав ему свои митенки, шарф и шапочку, связанные из шерсти радужных цветов. — Надеюсь, у вас есть какая-нибудь карта или путеводитель?

Когда они надевали сапоги, Брок вынул из кармана листок бумаги и сказал:

— Я сделал копию с карты в книге. Расположение памятников помечено крестиками и номерами.

— Впечатляет. Что ж, пойдемте, коли так.

Она толкнула дверь плечом. Холодный воздух улицы ворвался в легкие и обратил дыхание в пар.

— Чудесно, не правда ли? — крикнула Грейс через плечо Броку. С голубого неба лились яркие солнечные лучи, сверкая и преломляясь при соприкосновении со снежной поверхностью. Брок закрыл дверь и, скрипя по снежному насту сапогами, двинулся вслед за Грейс.

Они прошли к фасаду дома, где тропинка расширялась, постепенно переходя в подъездную дорожку и парковочную площадку на переднем дворе. В противоположном конце переднего двора виднелись посаженные некогда в два ряда кипарисы, образовывавшие узкую аллею, ныне забытую и неухоженную, которая вела в восточном направлении.

— Где-то рядом с этой аллеей, — Брок отдувался от быстрой ходьбы, — должны находиться очередные руины.

Они нашли их примерно посередине пути: несколько больших каменных капителей, развернутых под странными углами друг к другу и частично скрытых под снегом.

— Такое впечатление, что строители дома сгрузили здесь все, что у них осталось, — заметил Брок, но Грейс покачала головой:

— Не тот тип. Эти — коринфские, а на колоннах дома и храма — ионические. К тому же они слишком велики. Когда видишь, что они вот так здесь валяются, становится как-то не по себе, — добавила она. — Ведь они должны украшать верхушки колонн. Возникает чувство, что произошла какая-то катастрофа.

Они прошли до конца аллеи, где их путь преградила каменная пирамида в рост человека.

— Ну, с этим все понятно, — сказал Брок. — Египетский памятник мертвым.

— Или древнеримский. Возьмите, к примеру, пирамиды Цестиуса.

— Как, однако, вы хорошо во всем этом разбираетесь.

— Я изучала историю искусств. Много лет назад.

Они смогли пройти дальше только сквозь брешь в живой изгороди, миновав которую, они оказались в заброшенном саду, где кусты разрослись до такой степени, что почти не оставляли прохода. Протиснувшись между ними, они выбрались на прогалину, где увидели каменную скамью, стоявшую напротив старого вяза. За деревом скрывался массивный каменный блок, находившийся в наклонном положении из-за выступавших в этом месте из земли могучих корней.

Грейс смахнула с каменной скамьи снег и присела, глядя на Брока, который отправился исследовать памятник.

— Похоже на алтарь. — Он поднырнул под нижние ветви вяза, чтобы оказаться поближе к монументу. Потом, заметив, что это не цельная глыба, а нечто вроде ящика с тяжелой каменной крышкой, добавил: — Но нет, это больше похоже на саркофаг. А на его передней части вырезана надпись.

— Какая? — крикнула Грейс.

— «Et in Arcadia ego», — прочитал Брок, а затем перевел: — «И я в Аркадии». Черт, что бы это значило? Не могу поверить, что кто-то разговаривал на этом языке. Переводить с него — все равно что разгадывать кроссворд. Тут и глаголов-то никаких нет.

— В этом-то вся и штука, — донесся у него из-за спины голос Грейс. — Неоднозначность придает фразе дополнительный смысл.

Что-то в ее голосе заставило его повернуться и посмотреть на нее. Сквозь хитросплетение ветвей вяза он увидел, что по щекам у нее текут слезы. Он поторопился вернуться к ней и сел рядом на скамью.

— Что случилось, Грейс?

Она покачала головой и быстро вытерла перчаткой глаза. Затем, немного помолчав, глубоко вздохнула и начала говорить:

— В первый раз я ездила в Париж с мужем еще до того, как мы поженились. Это была прекрасная поездка — какой, впрочем, ей и следовало быть: стояла весна, мы были влюблены, ну и все такое… В один прекрасный день мы увидели в Лувре знаменитую картину Пуссена. На ней была запечатлена группа пастухов в Аркадии, стоявших вокруг каменного надгробия, которое они только что нашли, — ну прямо как мы сейчас. И на этом надгробии были вырезаны слова: «Et in Arcadia ego». — Она пожала плечами, и ее голос стал более отстраненным, деловитым. — Нетрудно вставить в эту фразу глагол в прошедшем времени. Получится: «И я был в Аркадии», — как если бы человек в саркофаге обращался к нам сквозь века и годы. Он будто говорит: «Вспомните обо мне. Я тоже жил в этих краях — как вы сейчас». С другой стороны, глагол можно поставить и в настоящем времени. Тогда с нами будет говорить не мертвец, но сама смерть. «Помни, даже находясь в Аркадии, что я рядом».

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнул Брок. — Как я уже говорил, вы хорошо во всем этом разбираетесь. Но почему эта фраза так вас опечалила?

Некоторое время она хранила молчание, и он смотрел на ее упрямый профиль, пока она остановившимся взглядом рассматривала снег у себя под ногами.

— Я скоро умру, — наконец прошептала она.

Брок был поражен.

— Что вы хотите этим сказать?

Когда она заговорила снова, было видно, что она изо всех сил старается держать себя в руках.

— Конечно, все когда-нибудь умрут, и мы об этом знаем. Но если разобраться, не по-настоящему, не до конца. Мы просто отказываемся верить, что это может произойти. Но я точно знаю, что скоро это со мной случится. Я отобрана.

— Отобрана? — Брок почувствовал, как чуть ли не в унисон напряглись и замерли их тела.

— Когда я еще была девочкой-подростком, — прошептала она неожиданно усталым голосом, — я читала об одной испанской деревне в годы гражданской войны. Может, у Хемингуэя? Не помню точно, но думаю, что я его тогда уже почитывала… Как бы то ни было, эта деревня находилась высоко в горах, а над ее рыночной площадью нависала высокая отвесная скала. Когда одна из воюющих сторон захватывала деревню, победители отбирали людей, которые поддерживали другую сторону, отводили на эту скалу и сбрасывали в пропасть.

Она на мгновение замолчала, как если бы эта сцена проступила перед ней со всеми подробностями на снежном насте.

— Меня охватывал ужас, когда я пыталась представить себе, каково это — дожидаться своей очереди, видя, как твоих товарищей по несчастью одного за другим отводят в сторону, а затем, несмотря на их крики и мольбы о пощаде, сбрасывают вниз. Но вот глаза, высматривающие жертву, останавливаются на тебе, и ты понимаешь, что настал твой черед, и в следующий момент чувствуешь на себе чужие руки, которые влекут тебя к бездне…

Грейс, вся дрожа, сделала паузу, чтобы глотнуть воздуха. Брок, ожидая продолжения, хранил молчание.

Еще один глубокий вдох, похожий на тяжкий вздох.

— У меня рак, Дэвид. Вот в чем дело. Я больна раком.

— Ох, Грейс, я не…

— Его обнаружили у меня в июне. Опухоль в боку. Все лето мне делали химиотерапию, и, казалось, лечение помогло. Хотя я потеряла почти все волосы и чувствовала себя как мокрая тряпка, опухоль вроде как исчезла. Я знала, что выздоравливаю, и приезжала сюда пару раз, чтобы ускорить процесс реабилитации.

В прошлом месяце я пошла провериться. Волосы у меня начали отрастать, да и энергии прибавилось, хотя я все еще быстро утомлялась. Меня, надо сказать, это состояние вполне устраивало, поскольку напоминало о том, что мне удалось превозмочь, и позволяло надеяться, что мое тело восстанавливается. Но врачи пришли к выводу, что раку меня все-таки остался и не только остался, ной распространился по всему организму. И я начала понимать — из того, что они говорили и как они это говорили, — что поправиться мне уже не суждено. — Она чуть повернула в его сторону голову и посмотрела ему в глаза. — Этим летом я уже сюда не приеду. Я исчезну, провалюсь в бездну…

Брок отвернулся, не в силах выдержать ее взгляда.

— Грейс… Мне так жаль… вы не представляете…

— Эта мысль окончательно завладела мной и утвердилась в моем сознании, когда я увидела, как восприняли новость о рецидиве Уинстон и мальчики. Уинстон — это мой муж.

Она снова глубоко вздохнула.

— У нас двое сыновей. Ричард — восемнадцати лет и Артур — шестнадцати. Конечно, они отнеслись ко мне сочувственно, были внимательны и заботливы, как и в первый раз, но… Я вдруг начала замечать, что они воспринимают все происходящее как нечто вполне естественное. У них уже состоялась генеральная репетиция, когда они думали, что меня потеряют, и теперь знали, как ко всему этому относиться. Казалось, что они просто ждут, когда все это кончится, что они уже прошли через период душевного смятения, отрицания, скорби и тому подобного и не желают переживать все это снова.

Для меня же все разительно отличалось от первого раза, когда меня отвлекали от печальных размышлений о собственной особе печальные мысли о том, как трудно придется без меня моим домочадцам. Когда у меня обнаружили болезнь, я сказала Уинстону, чтобы он не чувствовал за собой вины, если ему снова придется жениться после того, как я уйду, поскольку я и представить себе не могу, как он один будет вести хозяйство и присматривать за детьми. Он сказал мне, чтобы я больше ему такого не говорила, но теперь я поняла, что он над этим все-таки задумывался, и не могу сказать, чтобы мне это понравилось. Нет, вы не подумайте, будто он стал желать мне смерти или что-нибудь в этом роде. Я уверена, что он сделает все, чтобы помочь мне выкарабкаться, насколько, конечно, это в его власти, — в конце концов, это он предложил мне сюда поехать. Просто в своем сознании он как бы уже переместился в будущее, где ему снова предстояло быть холостым мужчиной, и мне показалось, что эта мысль вовсе не была для него так уж непереносима. С этой минуты мне стало трудно общаться с подругами, особенно с одинокими, так как я все время задавалась вопросом: уж не потому ли они столь предупредительны и заботливы, что через месяц или два в моем доме будет жить симпатичный вдовец, которому понадобится их помощь?

Она вздохнула.

— Ужасно все это звучит, не правда ли? Меня даже посещала мысль, что они станут у меня просить, чтобы я отписала одной из них своего мужа в завещании. И это не была ревность в ее, так сказать, первозданном виде. У меня возникло ощущение, что я сижу на станции в поезде, а Уинстон и мои мальчики сидят рядом в соседнем и мы переговариваемся друг с другом через открытое окно, будто мы едем вместе. Но при этом наши поезда скоро должны отправиться, и все мы понимаем, что поедут они по разным путям и в разных направлениях. Мною овладели страшная паника и чувство потери, так как я поняла, что мне больше с ними быть не суждено и что дальше они поедут без меня. Может быть, это и есть ревность и именно это заставляет человека страдать. Ну и еще одно: меня, конечно же, мучает страх. Я просто в ужасе, Дэвид. Это совершенно не похоже на то, что я испытывала в первый раз. Тогда я была смелой, или по крайней мере мне казалось, что я веду себя как смелый человек. Возможно, впрочем, что я просто была в шоке. Но теперь мне представляется, что я совершенно лишилась самообладания. И чем спокойнее и рассудительнее становятся мои близкие, тем больше я паникую. Вот почему я решила сменить обстановку и на какое-то время от всех от них уехать.

Броку неожиданно пришло в голову, что он, как человек, который провел половину жизни, расследуя случаи так называемой внезапной смерти, и который в определенном смысле является экспертом в этой области, абсолютно не способен сказать ей что-либо ободряющее.

— Я, Грейс, чувствую себя так глупо из-за того, что предложил вам отправиться в это место… — Он махнул рукой в сторону саркофага.

— Вы не правы, — сказала она, положив руку ему на предплечье. — Я рада, что вы меня сюда привели. И в этом нет ничего патологического — надо же мне, в конце концов, как-то совладать с этим состоянием. Потому-то я и ходила вчера в храм. Все хотела понять, что тогда было на уме у Алекса Петроу.

Надо сказать, что Брок с самого начала планировал так или иначе затронуть в беседе этот предмет. Собственно, по этой причине он и пригласил ее на прогулку. Но теперь ему не хотелось с ней говорить на эту тему. С другой стороны, разговор на эту тему позволил бы им отвлечься от мрачных фактов рассказанной Грейс душераздирающей истории, так как он напрямую с ними связан не был.

— Вы полагаете, он отдавал себе отчет в том, что его ждет? — спросил Брок.

— Именно это я и пытаюсь понять. Думал ли он об этом? Он, такой стильный парень! В его присутствии все остальные люди казались пресными, косноязычными и несколько провинциальными, как если бы он принадлежал к другому, куда более огромному и яркому миру. Я пытаюсь представить, знал ли он, что рискует жизнью, и повел бы себя по-другому, если бы это понял? Или, быть может, он все отлично знал и пошел на это сознательно, чтобы бросить вызов судьбе?

— Вам кажется, что он любил рисковать?

— О да! Я в этом уверена. Я помню, в какой ужас пришли некоторые наши пожилые дамы, встретив по пути в клинику этого парня, который мчался как одержимый на своем мотоцикле. Он правил им как «ангел ада» — по его собственному выражению. Кто-то одолжил ему этот скоростной болид, и он очень пришелся ему по сердцу. «Я чувствую себя в его седле как демон, вырвавшийся из преисподней», — говаривал Алекс. Кстати, его несколько раз штрафовали за превышение скорости.

— Что ж… может, так и нужно уходить из жизни, — пробормотал Брок, прежде чем успел осознать сказанное и прикусить язык. Но Грейс, похоже, его не расслышала. Она смотрела на что-то поверх его плеча широко раскрытыми глазами и с таким же испуганным выражением на лице, которое он заметил у нее в крипте храма.

Брок повернулся, проследил за ее взглядом и увидел темный силуэт человека с нахлобученным на голову капюшоном. Неизвестный наблюдал за ними, стоя без движения на расстоянии примерно тридцати ярдов от того места, где они находились, выделяясь темным пятном на фоне живой изгороди, окружавшей северную лужайку большого дома. Около секунды все трое не двигаясь смотрели друг на друга, после чего неизвестный резко повернулся и скрылся за ближайшей изгородью.

— Оставайтесь здесь, — велел Брок. Вскочив на ноги, он побежал что было силы к дальнему концу живой изгороди, перепрыгивая через клумбы и запорошенные снегом кучи опавших листьев. Забежав за край изгороди, он остановился, чтобы перевести дух и осмотреться. Но никого не увидел. От бега в тяжелом пальто и сапогах по глубокому снегу у него часто вздымалась грудь, а дыхание прерывалось. Немного отдышавшись, он зарысил вдоль изгороди к тому месту, где стоял неизвестный. Прежде чем он достиг этого места, он увидел отпечатки резиновых сапог с уже знакомым ему изображением многогранника на каблуке. Следы тянулись вдоль изгороди, затем пересекали ее в том месте, где в ней зияла брешь, а затем шли в направлении прогалины, где он оставил Грейс.

— Черт! — пробормотал Брок и, нырнув в дыру, пошел по следу чужака, не спуская глаз с отпечатков ног с рисунком многогранника на каблуке. Двигаясь за цепочкой следов и обогнув заросли кустарника, он вскинул голову и сквозь сплетенные ветви деревьев увидел темный силуэт незнакомца. Кем бы этот человек ни был, он добрался до Грейс раньше его и теперь стоял с ней рядом, нависая над ней всем своим телом. Брок видел, как запрокинулось бледное лицо Грейс, взиравшей на незнакомца.

Он решил срезать путь и двигаться напрямик, а не по тропе, но скоро понял, что совершил ошибку, так как по колено увяз в глубоком снегу. Два неподвижных человеческих существа, которые находились перед ним, казалось, не имели ни малейшего представления, что он, преодолевая сугробы, пытается к ним пробиться. Однако в следующее мгновение Грейс, согласно кивнув, повернула голову в его сторону. Он понял, что она знала о его приближении, но вынуждена была выслушивать обращенные к ней слова. Потом в его сторону повернулся неизвестный, и Брок разглядел под капюшоном его черной парки кепку, а под ее козырьком — незнакомое мужское лицо.

— Дэвид! У вас будет сердечный приступ! — крикнула Грейс с неподдельным волнением в голосе.

Броку понадобилось неприлично много времени, чтобы справиться с одышкой и вновь обрести способность говорить:

— Кто это?.. Кто?..

— Это Джеффри Парсонс, Дэвид. Он — здешний управляющий.

Парсонс протянул ему руку, и Брок вынужден был снять перчатку, чтобы ее пожать.

— Но какого черта вы там прятались? — с воинственным видом осведомился он.

— Я видел вас, но не хотел мешать вашей беседе… — В голосе Парсонса слышались виноватые нотки. Брок одарил его оценивающим взглядом, заметил нависавшие у него над глазами спутанные прядки соломенных волос, услышал его слабый голос и почувствовал себя глупо из-за того, что потратил столько сил, гоняясь за ним.

— А что вы скажете о вчерашнем дне? Вы шли за нами по пятам до самого храма, не так ли?

Парсонс кивнул.

— Мне было нужно кое-что спросить у миссис Кэррингтон. Извините, если обеспокоил. — Он виновато улыбнулся Грейс, затем нервно — Броку, после чего повернулся и зашагал в сторону большого дома.

— Что ему от вас было надо? — спросил Брок.

— У него проблемы с его подружкой Рози, и он хотел выяснить, не разговаривала ли она со мной о нем. Она тоже работает в клинике, и в прошлом году, когда я проходила здесь терапевтический курс, мы с ней подружились. — Грейс вздохнула. — Возможно, мне придется переговорить с ней, узнать, что у них случилось. Мне меньше всего хотелось бы сейчас этим заниматься, но… Он же не знает, что у меня… — Она посмотрела Броку в глаза. — Вы ведь никому об этом не расскажете, правда, Дэвид? Я, признаться, не собиралась говорить с кем-либо на эту тему.

— Разумеется, не расскажу. Могу я вам чем-нибудь помочь? К примеру, передать что-нибудь от вас Рози?

Грейс покачала головой:

— Не уверена, что Джеффри хочет, чтобы я с ней разговаривала. Он сейчас такой нервный, напряженный… Уж не он ли главная ее проблема?

14

Брок встретился с Рози на следующее утро, но при таких обстоятельствах, когда его больше занимали свои собственные проблемы. Рози ассистировала Стефану Бимиш-Невиллу во время первого сеанса акупунктуры у Брока, который по непонятной причине ожидал ее с немалым душевным трепетом.

— Какие-нибудь неприятные ощущения в связи с курсом лечебного голодания испытываете?

Бимиш-Невилл усадил Брока на край высокой, по талию, медицинской кушетки и, прежде чем приступить к сеансу, измерил у него кровяное давление. Кабинет акупунктуры был одним из серии скудно обставленных медицинских кабинетов, которые шли вдоль стены подвального коридора и соединялись между собой внутренними дверями с панелями из матового стекла.

— Нет. Полагаю, что после шока первого дня мой организм к этому режиму неплохо приспособился. — Брок неожиданно вспомнил мясной пирог на столе у Бена Бромли и ощутил легкий желудочный спазм. Он поднял глаза и посмотрел на стоявшую в углу Рози, которая ответила ему дежурной ободряющей улыбкой. Рядом с ней находилась каталка из нержавеющей стали, на которой лежали резиновые перчатки, несколько аккуратно сложенных полотенец для рук и набор губок, в которые были воткнуты иглы для акупунктуры. То ли от мыслей о мясном пироге, то ли от созерцания иголок, то ли от того и другого вместе, но у Брока неожиданно закружилась голова. Он глубоко вздохнул и попытался придать своим мыслям другое направление. В это время доктор Бимиш-Невилл щупал у него на руке пульс.

— Очень хорошо. Теперь ложитесь на кушетку лицом вниз, Дэвид, и мы, пожалуй, приступим. — Доктор подошел к вмурованной в стену раковине и принялся мыть руки.

Висевший на стене под подслеповатым окошком чугунный радиатор центрального отопления был для этой комнаты слишком велик. Поэтому, учитывая то обстоятельство, что все двери были плотно закрыты, жара здесь стояла еще более сильная и одуряющая, чем в других помещениях большого дома. Брок лежал на животе, подложив руки под подбородок, и старался не думать о проколотых глазных яблоках Петроу.

Он почувствовал слабый укол в верхней части левого бедра и вскоре ощутил в этом месте легкое жжение.

— Сегодня вечером курс голодания заканчивается, Дэвид. — Брок почувствовал еще один укол — на этот раз в верхней части правого бедра. — Полагаю, основная часть токсинов уж вышла из вашего организма. Полное очищение требует больше времени, но вы скоро почувствуете разницу. Надеюсь, все это время вы употребляли достаточное количество соды?

Ответа не последовало.

— Дэвид?

Молчание.

— Надеюсь, вы не уснули?

Доктор Бимиш-Невилл подошел к изголовью кушетки, дотронулся до щеки Брока, а затем пальцем оттянул ему веко.

— Отключился.

Доктор тихонько выругался и проверил у него пульс. Рози намочила под холодным краном полотенце и протянула доктору. Он кивнул, но полотенце не взял. Тогда к кушетке подошла Рози и вытерла влажным полотенцем Броку лицо. Тот даже не шелохнулся.

— Ну же, поднимайтесь! — Бимиш-Невилл похлопал Брока по плечу. Никакой реакции.

Прошло пять минут. Доктор вытащил две иголки, которые успел вставить. Через десять минут он нетерпеливо покачал головой, сказал Рози, чтобы она продолжала наблюдать за лежащим на кушетке безжизненным телом, после чего прошел в соседнюю комнату, где его ждал другой пациент. Дожидаясь, когда Брок придет в себя, Рози повернула регулятор радиатора на «уменьшение», потом встала на стул и не без труда открыла маленькое оконце под потолком. Проделывая все это, она непрерывно болтала, обращаясь к Броку, словно он мог ее слышать.

— Это все от жары. Здесь так жарко и душно, не правда ли? Ничего удивительного, что вы отключились. У меня один пациент тоже отключился в сауне на прошлой неделе. Жара иногда действует на организм подобным образом. Причем внезапно. Особенно если организму не хватает жидкости. Могло такое с вами произойти, как вы думаете?

Со стороны кушетки, на которой лежал Брок, не доносилось ни звука по меньшей мере полчаса после того, как доктор Бимиш-Невилл воткнул в него первую иголку. Потом Брок вдруг засопел и поскреб в бороде.

— Наконец-то, слава Создателю! — Рози помогла ему усесться на кушетке и предложила стакан воды.

— Все уже кончилось? — спросил Брок, не слишком хорошо понимая, что происходит.

— Вот уж точно, что кончилось! Мы даже не успели начать. Вы хорошо себя чувствуете? Я сейчас позову доктора…

Через минуту в комнату ворвался Бимиш-Невилл и быстро осмотрел Брока.

— Похоже, у вас все нормально. Возможно, в следующий раз дело пойдет лучше — после того как вы немного подкрепитесь. Согласно расписанию, следующий сеанс должен состояться у вас завтра утром, не так ли? Что ж, завтра и попробуем. А теперь вам следует вернуться к себе в комнату и немного полежать. Какой у вас следующий сеанс сегодня утром?

— Полагаю, занятия на велотренажере. — Броку было трудно сосредоточиться на одном предмете.

— Вам лучше их пропустить.

— Я провожу мистера Брока в его комнату. — Рози помогла ему надеть халат.

Благодаря небольшой прогулке Брок пришел в себя, — и к тому времени, когда они добрались до лифта, он почувствовал себя значительно бодрее. Когда они ждали лифт, он покачал головой и сказал:

— Как глупо. Представить себе не могу, что это вдруг на меня нашло…

— Полежите часок в постели — и снова будете как новенький.

— Я встретил вчера вашего жениха, когда прогуливался с миссис Грейс Кэррингтон.

— Правда? — Профессиональная озабоченность разом исчезла из ее голоса, и на ее месте проступило любопытство. — Вы что же, дамский угодник, мистер Брок? Я слышала, что вы как минимум пытались флиртовать с Мартой Прайс. Кроме того, вы водите дружбу с Кэти Колла…

— Иногда все решает случай, Рози.

Подошел крохотный, не более комода, лифт, который едва мог вместить двух пассажиров.

— Надеюсь, ваша деятельность никак не связана с профессией Кэти Колла? Иными словами, вы не полицейский?

Брок улыбнулся:

— Разве я похож на полицейского? А хоть бы и так, это что, так уж важно?

Лифт остановился, и они вышли из кабинки.

— Не знаю, — ответила Рози, когда они двинулись по пустынному коридору. — Я много думала о том, что вы мне сказали относительно того, чтобы передать Кэти через вас послание. И меня гложут сомнения. Я, видите ли, нахожусь в двойственном положении. Кроме того, я не уверена, что это принесет хоть какую-нибудь пользу. В конце концов, бедняга Алекс мертв, не так ли? И ничто не сможет этого факта изменить.

— Все зависит от того, как вы к этому относитесь. Иногда с таким знанием жить труднее, нежели может показаться. Особенно когда что-то осталось невыясненным или когда над памятью покойного нависает темное облако, которого не должно быть.

Они остановились у комнаты Брока. Рози ничего не сказала в ответ на его ремарку, и он, чтобы поддержать разговор, добавил:

— Как мне представляется, Марта Прайс охраняет память о нем весьма ревниво.

— Что она может о нем знать! — Хотя Рози говорила тихо, в ее голосе неожиданно прозвучала злоба, и Брок заметил, что глаза у нее заблестели от слез. — Эта старая приставучая сучка ни черта о нем не знает!

— Значит, мне показалось, — кивнул Брок. Он подождал, не скажет ли Рози по этому поводу что-нибудь еще, и на мгновение ему представилось, что она готова продолжить с ним разговор, но вместо этого Рози резко повернулась и быстро зашагала по коридору к лестнице.


Брок пробыл в своей комнате всю оставшуюся часть утра, прислушиваясь к голосам, доносившимся до него снизу. Они слышались, когда люди поднимались из полуподвала на утренний перерыв, и стихли, когда пациенты отправились на второй терапевтический сеанс. На небе снова засияло солнце, которое пригревало сильнее, чем прежде, словно его ободрил успех предыдущего дня. Лесной голубь, сидевший неподалеку на парапете, нежно ворковал, приветствуя тепло, пока Брок, лежа в кровати, стучал по клавишам своего лэптопа.

В двенадцать пятнадцать он поднялся с постели и надел одежду, в которой приехал в Стенхоуп три дня назад. Обычный костюм показался ему непривычным, да и сидел на нем куда свободнее, чем прежде. Брок воспользовался пожарной лестницей, чтобы спуститься в коридор полуподвального этажа, и вышел из дома через ту дверь, у которой стояли сапоги и висели куртки. Снег быстро таял, и ему пришлось добираться до парковочной площадки окольными путями, то и дело перепрыгивая через лужи, чтобы не набрать в ботинки воды. Вдоль обочины из-под снега стали проглядывать колокольчики, протягивавшие свои голубые головки навстречу яркому солнцу.

Разбрызгивая лужи, машина помчалась в направлении Эденхэма. Добравшись до Хай-стрит, Брок свернул в арку «Возрожденного сердца» и припарковался на заднем дворе заведения. Он нашел Кэти за угловым столиком почти пустого бара, отделенного перегородкой от основного зала. Она приветствовала его появление широкой улыбкой. Брок подошел к ее столику, опустился на стоявший рядом стул и вздохнул. Чтобы освоиться с местом и заговорить, ему понадобилось несколько секунд.

— Вы не представляете, Кэти, какое это счастье — видеть вас снова. — Брок опять вздохнул. В зеве огромного, сложенного из камня камина уютно потрескивали дрова, а стоявший в дальнем углу электронный игральный автомат жалобно попискивал, требуя к себе внимания. — И как это прекрасно — снова вернуться в нормальный, реальный мир. Никогда не думал, что буду испытывать такую огромную радость по этому поводу.

Кэти рассмеялась:

— О Господи! Неужели там так плохо?

Он кивнул:

— Плохо. Очень плохо. Гораздо хуже, чем вы думаете.

— Но вы пробыли там каких-нибудь два дня.

— Время, Кэти, ничего не значит. Мне кажется, что с тех пор, как я туда приехал, прошли годы.

— В таком случае вы лучше оцените вот это. — Она кивком указала на пинту светлого, которую для него заказала. Он со страхом посмотрел на пиво и покачал головой:

— Ну нет. Пожалуй, я воздержусь.

— Перестаньте, Брок. Здесь вы можете позволить себе расслабиться, не так ли? Я это к тому, что вы поехали в эту клинику вовсе не из-за проблем со здоровьем.

— Вы, Кэти, ничего не понимаете. Эти люди забирают вас целиком — и телом, и душой. Клянусь вам, если я сделаю хоть глоток, он обязательно об этом узнает. Он только посмотрит на меня — и сразу заметит, что токсины прямо-таки струятся из всех пор моего тела. Да что там поры — он по одному выражению моего лица поймет, что я нарушил диету.

Кэти его слова показались забавными.

— Он — это доктор Садистиш-Мазохилл? Значит, вы признаете, что это ужасный человек?

— О да, признаю. Сегодня утром я отключился, когда он втыкал в меня свои чертовы иголки для акупунктуры.

— Фу, гадость! А как там кормят?

— Кормят? Да с тех пор, как я туда приехал, у меня во рту не было ничего, кроме воды с лимонным соком! Эти люди первым делом обрекли меня на семидесятидвухчасовую голодную диету для очищения организма от токсинов. Когда этот срок закончится — а это произойдет сегодня вечером, — мне, возможно, разрешат выпить стаканчик морковного сока.

— Ну, коль скоро вы позволили себе пуститься во все тяжкие и даже выбрались за забор, вы могли бы провести это время с большей пользой и доставить себе маленькое удовольствие. К примеру, здесь подают отличный пирог с говядиной и почками. Настоящая домашняя еда.

Хотя Брок был очень рад видеть Кэти, ее реакция на рассказ о его страданиях показалась ему несколько легкомысленной, и он вспомнил ремарку Грейс Кэррингтон относительно трудностей, которые испытывает пациент клиники, пытаясь заново приспособиться к жизни в большом мире. Мысли о Грейс и ее проблемах неожиданно вызвали у него чувство стыда. Ему показалось, что за время пребывания в клинике он сделался до неприличия инфантильным.

Брок покачал головой.

— Как-нибудь обойдусь, — пробормотал он. — А вы не обращайте на меня внимания, заказывайте.

— О’кей. Признаться, я здорово проголодалась. Сегодня у меня не было времени даже на то, чтобы позавтракать. — Она внимательно посмотрела на Брока и добавила: — Простите меня. Боюсь, вы бы на это не подписались, если бы знали, как обстоят дела в действительности. Надеюсь, здесь найдется более легкая закуска, которую мы могли бы заказать, принимая во внимание ваше нынешнее состояние.

— Не беспокойтесь за меня, Кэти, — сказал он с улыбкой. — А если вам так уж хочется чем-нибудь меня угостить, то принесите мне бокал минеральной воды.

— Со льдом и лимоном?

— Почему бы и нет? Это привычные для меня ингредиенты.

Он откинулся на спинку стула; от стлавшегося по комнате сигаретного дыма и запаха жарившегося на кухне мяса его слегка познабливало.

Кэти вернулась через минуту, держа талон на обед в одной руке и предназначенный для Брока напиток — в другой. Она терпеливо ждала, пока Брок вынет из стакана соломинку и пригубит воду, предоставив ему возможность расслабиться и начать свое повествование в наиболее комфортных для него условиях.

— Не уверен, — наконец проговорил он, — что сейчас мне удастся четко и последовательно изложить свои мысли, тем не менее я попытаюсь это сделать. Да, Бимиш-Невилл — человек, несомненно, сильный и опасный. Но из этого вовсе не следует, что он продолжает оставаться такой же доминирующей личностью, какой был когда-то. Ему пришлось передать управление финансовой стороной дела в руки сэра Питера Мейплза, который обкорнал-таки ему крылышки. Бен Бромли, бизнес-менеджер Стенхоупа, — человек Мейплза и поставлен там для того, чтобы держать директора под контролем.

Между прочим, Бимиш-Невилл женат вторым браком. Его первую жену звали Габриэль. Она была итальянка из богатой семьи и обеспечила ему возможность открыть клинику в Стенхоупе. Признаться, я до сих пор не составил себе определенного впечатления о Лауре Бимиш-Невилл, его второй жене. На первый взгляд она представляется холодной, расчетливой и весьма деловой женщиной, которая мало напоминает так называемых домашних жен. При этом постоянным пациентам она нравится. Они считают, что она хорошо делает свою работу и заботится о них. — Брок пожал плечами.

Кэти кивнула:

— Что ж, мои впечатления об этой особе в значительной мере совпадают с вашими. — Она достала свой рабочий блокнот и, пока Брок говорил, делала кое-какие пометки.

— Номер восемнадцатый! — послышался голос со стороны стойки, и Кэти помахала своим талоном. — Сюда, пожалуйста. — К ним подошла барменша, держа в руке большую тарелку с жареной камбалой и картошкой.

— О Господи! — простонал Брок.

— Кетчуп, дорогуша? Или, быть может, вы предпочитаете татарский соус? — Женщина вручила Кэти завернутые в салфетку нож и вилку, после чего вернулась к стойке.

— В любом случае… — Брок прилагал нечеловеческие усилия, чтобы вспомнить, на чем он остановился. — В любом случае Рози что-то знает об этом деле. И сегодня утром она едва мне это не выболтала. Недаром ее приятель Парсонс испытывает на ее счет некоторое беспокойство. Не слишком располагающий парень, не так ли? Вечно что-то вынюхивает. Он дважды тайно следовал за мной, когда я прогуливался по территории с миссис Грейс Кэррингтон. Она одна из постоянных пациентов клиники. Помните их? Она, да еще Марта Прайс, да Сидни Блюмендейл… Впрочем, мне представляется, что они мало что знают по делу Петроу. Они сбиты с толку, дезориентированы сплетнями… Кроме того, они не желают знать ничего дурного о Бимиш-Невилле или о клинике. Теперь кое-что новенькое. Норман де Лойнс. Слышали когда-нибудь это имя?

Кэти покачала головой.

— Знаете что? Мне самой с такой порцией никогда не справиться. Вы уверены, что вам не хочется закусить? Рыба отличная, да и картошка ничего себе…

— Забудьте про желудок, Кэти, и попытайтесь сосредоточиться на том, что я говорю. — Брок протянул руку, взял ее блокнот и написал на чистой странице печатными буквами имя де Лойнса. — Вы уверены, что его не было в большом доме, когда ваши доблестные констебли брали его штурмом?

— Абсолютно. К тому же я бы обязательно запомнила это имя, если бы хоть раз его услышала.

— Как бы то ни было, он сказал, что был там. Грейс Кэррингтон тоже его помнит. — Брок не без удовлетворения созерцал проступившее на лице у Кэти удивление. Не спуская с нее глаз, он взял со стола стакан и сделал большой глоток, прежде чем осознал, что держит в руке стакан с пивом.

— Вот черт! — он облизнул губы. — Но как вкусно…

— Как могло статься, что он там был? — спросила Кэти.

— Существует группа покровителей Стенхоупской клиники, которые именуются «друзьями». Ежегодно они вносят на ее счет кругленькую сумму и используют клинику как своего рода частный оздоровительный клуб. Они находятся в привилегированном положении и могут пользоваться услугами, которые предоставляет клиника, в любое удобное для них время. Кроме того, у меня сложилось впечатление, что диета у них несколько более обильная, нежели у других пациентов. Я полагаю, хотя и не знаю наверняка, что общество «друзей» создал Бен Бромли. Это была деловая инициатива, направленная на приобретение необходимых для клиники фондов. Где-то в большом доме находится принадлежащая «друзьям» отдельная гостиная, которую никто, кроме них, не имеет права посещать, так что можно провести в клинике полдня и никого из них не встретить.

Брок снова глотнул пива.

— Какое блаженство… — пробормотал он.

— Вы хотите сказать, что этот парень, де Лойнс, мог находиться в клинике все то время, пока шло расследование?

— Не исключено. Не исключено также, что он уехал, когда получил конфиденциальное известие, что это дело может быть сопряжено с неприятностями или даже скандалом.

Кэти покачала головой:

— Выходит, Бимиш-Невилл и клерки из его офиса все время нам лгали, чтобы обеспечить доктору прикрытие? Ведь это они составляли список пациентов.

— Именно. И если в клинике в это время мог находиться один из «друзей», то кто поручится, что там не было и других?

— Вот дьявольщина! — Кэти зло поджала губы. Брок восхитился ее ртом и линией губ. Такой рот, подумал он, может принадлежать только очень сильной женщине. Сильной и целеустремленной.

— То, что вы сказали, полностью подрывает проведенное мной расследование. Вы уверены, что это достоверная информация?

— Я также уверен в том, что был бы не прочь заглянуть в анкеты этих «друзей», узнать, когда они прописывались, и выяснить их имена.

Разговор на профессиональные темы способствовал восстановлению привычного самоощущения у Брока. Скоро ему начало казаться, что он снова стал почти нормальным человеком.

— Вы хотите сказать, что были бы не прочь вломиться в офис Бимиш-Невилла? Неужели вы смогли бы это сделать?

— Я — вряд ли, — сказал Брок. — А вот вы, полагаю, могли бы предпринять такую попытку. Все эти сведения, я уверен, есть в компьютере. У Бена Бромли, к примеру. Он весьма трепетно относится к «друзьям». В его офисе стоят два новых компьютера, а третий — у него на столе. Как вы думаете, ваш системный аналитик мог бы влезть в компьютерную систему клиники?

— Белли Мэнсфилд? Представления не имею.

— Почему бы вам в таком случае не позвонить ей и не предложить этим заняться?

— Сейчас?

— Сначала лучше все-таки доесть обед, а то он окончательно остынет.

Пока она ела, Брок вынул из кармана рекламные брошюрки, которые ему вручил Бен Бромли, и начал их пролистывать. В одной из брошюр, где рассказывалось о состоянии финансов клиники за прошлый год, помещались фотографии некоторых официальных лиц — Бимиш-Невилла, Бромли и, вверху страницы, председателя Стенхоупского фонда и ассоциированных компаний сэра Питера Мейплза.

Кэти указала на сэра Мейплза вилкой:

— Это тот самый тип, который находился в офисе Бернарда Лонга вместе с Бимиш-Невиллом и Таннером, когда нас с Гордоном Даулингом отстранили от дела. Я еще где-то его видела, только не могу вспомнить где.

— Правда? Значит, это вполне реальный деятель, а не подставное лицо. Бромли утверждал, что сэр Мейплз принимает заботы клиники очень близко к сердцу.

— Я должна что-нибудь о нем знать?

— Только если вы читаете тот раздел своей газеты, который посвящен бизнесу. Газета «Экспресс», к примеру, называет его евромагнатом. Имеет деловые интересы во многих областях, очень богат.

Кэти положила на стол нож и вилку:

— Все, больше не могу. Сейчас узнаю, возможно ли связаться с Белли.

Когда она вернулась, Брок сжимал в кулаке свой собственный обеденный талон. Кэти улыбнулась, но комментировать это обстоятельство не стала.

— Ну как, удачно?

— Да, я нашла ее. Но она не уверена, что сможет нам помочь. Компьютеры должны подсоединяться к телефонной линии для получения сообщений по факсу или электронной почте. При таком раскладе к компьютерам клиники имеет доступ любой компьютер со стороны, у которого есть модем. Ну а дальше все зависит от компьютерной системы — от того, насколько наш комедиант озабочен ее безопасностью.

— Комедиант?

— Мистер Бромли. Разве он не пытался рассказывать вам свои отвратительные анекдоты?

— Начал было… Ну так как? Белли попробует влезть в систему?

— Вполне возможно, что компьютер в Стенхоупе фиксирует все телефонные номера, с которых делается запрос. Белли считает, что в этой связи неразумно пользоваться полицейскими компьютерами и телефонными линиями.

— Так…

— Номер сорок второй?

Брок бросил взгляд в сторону стойки бара и просигналил. Барменша подошла к их столику и поставила перед Броком тарелку с пирогом с говядиной и почками, жареной картошкой и припущенным в масле зеленым горошком.

— Соус коричневый, дорогуша?

— Пожалуйста. — Брок посмотрел на Кэти. — Теперь меня, наверное, можно назвать козлищем в овечьей шкуре.

— В овечьей — в смысле в шкуре агнца? — ухмыльнулась Кэти.

— Вроде того. Итак, что все-таки сказала вам Белли?

— Что ее брак нуждается в стимуляции. Она собирается предложить свекрови посидеть с ребенком и отправиться с мужем в какой-нибудь отель, чтобы на приволье позаниматься сексом. Ради такого дела они с мужем пропишутся в отеле под именем мистер и миссис Смит. Белли сказала, что возьмет с собой в поездку лэптоп с модемом и подключится к телефонной линии отеля.

— Что ж, звучит неплохо. Скажите ей, что все расходы я беру на себя.

— Сегодня вечером Белли выехать не сможет, так что это скорее всего произойдет завтра — если, конечно, ее свекровь и муж нс заняты. Кроме того, Белли говорит, что доступ к конфиденциальным файлам, вероятно, защищен паролем. Она спрашивает, не могли бы вы прояснить этот вопрос, прежде чем она попытается проникнуть в систему.

— А как, хотелось бы знать?

— У каждого оператора, вероятно, есть свой собственный пароль — возможно, инициалы или что-нибудь в этом роде. Вы можете понаблюдать за кем-нибудь из клерков, когда они утром будут включать свои компьютеры.

Брок, продолжая сосредоточенно жевать, кивнул.

— Вкусно?

— Просто великолепно. Мясная пища расширяет горизонты. Я думаю, что Бимиш-Невилл использует голодание, чтобы держать пациентов под контролем. И еще одно, Кэти. Вы когда-нибудь интересовались материальным положением Петроу? Если он делал различные одолжения богатым людям, то весьма вероятно, что он делал это за деньги.

Кэти покачала головой:

— До этого мы так и не дошли.

— Теперь его сбережения, вероятно, переведены на какие-нибудь другие счета. Было бы неплохо, если бы вы смогли потихоньку навести справки по этому вопросу.

Брок допил пиво, вытер губы бумажной салфеткой и поднялся.

— Мне пора отсюда выбираться, — заявил он. — Завтра утром я вам позвоню. Кстати, какое задание руководства вы выполняете на этой неделе?

— В Кроубридже появился злоумышленник, специализирующийся на прокалывании шин. Так что я начинаю свой рабочий день с опроса дюжины рассерженных автовладельцев, которым этот тип в течение ночи проткнул ножом колеса. Будет лучше, если вы позвоните мне во время ленча, скажем, между часом и двумя. Постараюсь быть к этому времени в офисе.

Порыв холодного ветра хлестнул его по лицу. Брок глубоко вздохнул, торопливо перешел через улицу и нырнул в книжный магазин, который он заприметил напротив «Возрожденного сердца». Никто из сотрудников или пациентов клиники не видел, как он выходил из паба. По крайней мере так ему казалось. Когда он открывал дверь, зазвенел висевший над ней колокольчик. Он вошел в магазин и осмотрелся. Помещение недавно покрасили, и некоторые книжные полки еще пустовали. Стоявшая за прилавком женщина оживленно переговаривалась с кем-то по телефону, одновременно заворачивая книгу для покупателя. Из задней части торгового зала вышел человек и, проходя мимо женщины, апатично сказал:

— Фургон пришел, дорогая.

Женщина прикрыла микрофон ладонью и торопливо произнесла:

— Может, ты сам разберешься с этим, дорогой?

Мужчина проигнорировал ее, подошел к витрине магазина и принялся передвигать выставленные в ней книги.

Брок, не сумевший отыскать в душе нужные слова, чтобы отреагировать должным образом на трагическую исповедь Грейс Кэррингтон, надеялся почерпнуть их из какого-нибудь другого источника, но, просматривая корешки стоявших на полках книг, пришел к неутешительному выводу, что это не так-то просто сделать. Он, правда, заметил пару книг, так или иначе связанных с проблемой смерти, но сильно сомневался, что Грейс сможет обрести душевный покой, читая, например, повесть Ивлина Во «Незабвенная» или стихи поэтов-метафизиков.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — Колдовавший над витриной мужчина направился к нему — возможно, для того, чтобы избежать разбирательства с водителем фургона. Его жена закончила разговаривать по телефону, отпустила покупателя и торопливо прошла в заднюю часть магазина.

— Никак не могу подобрать подарок для одного человека, женщины. Она должна в скором времени покинуть нашу земную юдоль.

— За границу, что ли, собралась? За моря? Тогда подарите ей что-нибудь с видами Британии.

— Нет, она собралась умирать.

Мужчина замигал, и на лице у него выразилось смятение, как если бы Брок сказал какую-нибудь непристойность.

— Хм… сомневаюсь, что смогу быть вам полезным. Что же касается религиозной литературы, то она находится вон там… — Он махнул рукой в дальний конец магазина, быстро отошел от Брока и, подойдя к прилавку, погрузился в изучение издательского каталога.

Брок хотел уже было прекратить поиски, как вдруг его взгляд упал на давно забытое название. Он вытащил книгу с полки, раскрыл на первой странице и стал читать с самого начала.

«Крот усердно работал все утро, прибирая свое жилище ввиду наступления весны. Сначала он орудовал половой щеткой, потом смахивал тряпочкой пыль, затем взгромоздился на стремянку…»

Эти реминисценции Кеннета Грэхема относительно его персональной Аркадии вызвали понимающую улыбку на лице у Брока. Он прочитал еще несколько строк, а затем направился к мужчине у прилавка.

— Нашли что-нибудь подходящее? — Мужчина с сомнением посмотрел на проставленное на обложке заглавие — «Ветер в ивах».

Брок пожал плечами.

— Я бы хотел, чтобы вы завернули эту книгу в бумагу поприличней. Кроме того, мне нужна карточка, чтобы написать посвящение.

— Вот вам карточка. Но книгу вам завернет моя жена. Я не умею, у меня руки-крюки. — Он вернулся к своему каталогу.

Брок написал:

«От спутника по совместным странствиям по Аркадии. С наилучшими пожеланиями. Удачи вам. Дэвид Брок».

Он вложил карточку в книгу и стал ждать, когда придет хозяйка. Она умело и сноровисто завернула книгу и, откинув со лба волосы, с улыбкой приняла от него деньги.

— Семейный бизнес? — поинтересовался он.

— Да, но мы только начали. Трудно поставить дело, особенно в таком маленьком городке, как этот. Но мы очень к этому стремимся. Мы сделаем этот магазин популярным.

— Желаю вам в этом преуспеть, — пожелал Брок.

Она благодарно ему улыбнулась. Муж его проигнорировал.


Дорога из Эденхэма показалась Броку настолько извилистой, что он сосредоточил все свое внимание на вождении, по причине чего заметил следовавшую за ним белую машину только тогда, когда у нее на крыше включилась мигалка. Он сбросил скорость, но ему потребовалось некоторое время, чтобы отыскать на узком участке дороги безопасное место на обочине, где он мог бы приткнуться.

Человек в форме осведомился, не он ли является владельцем машины, попросил предъявить права и медленно обошел вокруг его автомобиля, проверяя состояние шин и осветительных приборов.

— Пили что-нибудь сегодня, сэр?

Брок кивнул:

— Недавно выпил пинту светлого в «Возрожденном сердце». Одну пинту.

— Я хочу, чтобы вы подули в «трубочку». Только не трогайте ничего руками. — Полисмен вынул из кармана анализатор дыхания и вставил в него трубку.

Брок промолчал и сделал, как ему было велено.

Офицеру, казалось, понадобилась целая вечность, чтобы проверить результат. Пока он этим занимался, Брок неожиданно почувствовал непреодолимый позыв к рвоте. Атмосфера в кабине показалась ему жаркой и душной, и ему стало не хватать кислорода. Он распахнул дверцу и, проигнорировав удивленный взгляд полисмена, пробежал по талому снегу к живой изгороди на обочине, после чего извергнул съеденную им пищу в сточную канаву.

Потом он некоторое время стоял, опираясь на крышу своего автомобиля, и ждал, не последует ли продолжения. Он слышал, как рокотал мотором тяжелый грузовик, медленно объезжая две притертые к обочине машины.

— С вами все нормально, сэр?

Он не ответил.

— Может быть, вам нужна помощь?

Но Броку, похоже, помощь была уже не нужна. Его вновь опустевший желудок, казалось, вполне удовлетворился этим состоянием и успокоился. Брок покачал головой и, шлепая ногами по грязи, подошел к открытой дверце машины. Взявшись за ручку, он посмотрел на полисмена и сказал:

— Зря вы прижали меня к обочине в этом месте. Здесь такая узкая дорога…

Полисмен выдержал его взгляд.

— Вы как-то странно вели машину. Рыскали из стороны в сторону. Извольте теперь вести поаккуратней. Вам далеко ехать?

Брок отрицательно покачал головой и забрался в салон.


Вечером в столовой Брок положил книгу в подарочной упаковке на поднос Грейс Кэррингтон и отправился на розыски своего подноса. Услышав рядом деликатное покашливание, он повернулся и увидел Сидни Блюмендейла.

— Это мы его взяли, старина, — сказал Сидни.

Брок проследовал за ним к столику, где их поджидала Марта.

— Поскольку у вас сегодня маленький праздник — окончание голодной диеты, мы решили попытаться снова наладить с вами дружеские отношения, Дэвид. В честь этого события я попросила повара приготовить для вас нечто особенное.

Глядя на поджатые губы Марты, нетрудно было прийти к выводу, что она все еще пребывает в размышлениях на предмет того, стоит ли предоставлять Броку шанс реабилитироваться. Брок решил разыграть эту партию по всем правилам.

— О, Марта, как вы мудры и предусмотрительны! Я, признаться, чувствовал себя не лучшим образом в связи с возникшим между нами после нашего последнего разговора недопониманием. Так что подобный жест доброй воли с вашей стороны трудно переоценить.

Она внимательно на него посмотрела, силясь понять, уж не пытается ли он иронизировать, но, не обнаружив в его чертах даже намека на насмешку, широко улыбнулась и интимно наклонилась вперед.

— Только взгляните, что можно здесь получить, будучи хорошим мальчиком.

Она подняла крышку с его подноса, который они заблаговременно поставили на свой столик.

— Что это?

— Стенхоупское чечевичное суфле — фирменное блюдо нашей кухарки. Обычно по будним дням она его не готовит, но мне удалось уговорить ее сделать для вас исключение. Красная чечевица, лук и чеснок тушатся на медленном огне, пока не становятся мягче, затем к ним добавляются сыр и яичные желтки. Белки взбиваются отдельно и вливаются в чечевичную массу. Затем масса формуется, ставится в духовку и выпекается при средней температуре около получаса. Наша кухарка готовит это суфле с такой любовью, с таким тактом… Блюдо очень нежное, и мы опасались, что, если вы не спуститесь в столовую вовремя, оно будет безнадежно испорчено.

— Что ж, суфле выглядит замечательно. И морковный сок тоже.

Брок немного волновался по поводу того, как воспримет его желудок эту пищу, но все обошлось, и никаких неприятных ощущений он не испытал. Последнее обстоятельство, казалось, обрадовало больше всех Сидни Блюмендейла.

15

В пятницу, 22 марта, был день весеннего равноденствия. Брок вспомнил об этом, стоя у офиса приемного отделения в ожидании, когда его откроют.

— Что-то вы сегодня рано поднялись, мистер Брок, — сказала с улыбкой служащая, отпирая замок. — Надеюсь, вы уже позавтракали?

— Да. Впервые за последние четыре дня, Джойс.

— Джей, — поправила его молодая женщина. — Полагаю, вам подали что-нибудь вкусное?

— Овсянку и апельсиновый сок. Извините, что беспокою вас в столь ранний час, но вчера вечером у меня был приступ легкой паники. И я подумал, что вы тот человек, который может мне помочь. Вчера мне позвонила сестра и сказала, что собирается пригласить на обед по случаю моей выписки наших друзей. По ее мнению, я выписываюсь в воскресенье тридцать первого марта, но меня вдруг охватили сомнения, так как мне представляется, что я должен находиться в клинике до понедельника. Я бы хотел с вашей помощью уточнить дату выписки, с тем чтобы сразу же перезвонить сестре и сообщить ей об этом, пока она не ушла на работу.

— Пожалуйста, никаких проблем.

Он прошел в предбанник приемного отделения вслед за Джей, которая принесла с собой книги для продажи с лотка, и некоторое время наблюдал за тем, как она отпирала внутреннюю дверь и поднимала крышку конторки, чтобы пройти в свой закуток. Там она сняла плащ, который успел основательно промокнуть, пока она шла от парковки к большому дому, так как утро выдалось хмурое и ненастное. Стол с компьютером располагался под углом к конторке, поэтому Брок, чтобы лучше видеть монитор и клавиатуру, встал в ее дальнем конце.

Джей усаживалась на свое рабочее место, ведя разговор о том, какая дурная выдалась нынче погода и какая отличная погода стояла два последних дня. Когда она включала компьютер, Брок устремил взгляд на ее руки. Аппаратура пикнула, и монитор пробудился к жизни. Почти сразу же после этого системный блок потребовал ввести пароль, и Джей одну за другой нажала четыре клавиши. Хотя на экране символы высветились в виде звездочек, Брок, следивший за ее пальцами, отметил про себя, что она нажала на две клавиши в правой стороне среднего ряда, затем на верхнюю клавишу слева от центра и наконец на крайнюю слева в верхнем ряду.

Потом она некоторое время ждала, когда жесткий диск включится в работу, после чего на экране стали появляться ярлыки, которые она начала открывать, используя мышку и клавиатуру. Примерно через минуту она повернулась к нему и сказала:

— Ваша сестра права, мистер Брок. Вы выписываетесь в воскресенье, 31 марта.

— Чу́дно. Спасибо вам, Джей. Вы оказали мне неоценимую услугу.

Оказавшись у себя в комнате, он открыл лэптоп и занялся исследованием клавиатуры. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что введенный Джей пароль скорее всего составляли четыре буквы ее имени.

Вновь чувствуя себя словно напуганный школьник, Брок спустился в полуподвал, чтобы осуществить вторую попытку приобщения к искусству акупунктуры.

— Как прошел первый прием пищи, Дэвид? — Бимиш-Невилл пристально посмотрел на Брока, который, пожав ему руку, присел на край кушетки.

Избегая его взгляда, Брок ответил:

— Хорошо. Хотя желудок вел себя несколько беспокойно.

— Диарея?

— Нет. Просто после завтрака я ощутил легкий позыв к тошноте. Ничего серьезного.

— Если позывы продолжатся, дайте мне знать. Мы, Дэвид, будем за вами присматривать. Бен Бромли сказал мне, что вы к нему заходили. Вас и вправду заинтересовало его предложение?

— Да, весьма. — Брок перехватил устремленный на него взгляд Рози. Она быстро опустила глаза и стала перекладывать разложенные на каталке инструменты.

Пока Броку в спину — от плеч до бедер — одну за другой втыкали иголки, которых оказалось не меньше дюжины, он старался думать о другом. Представлял себе, что медленно движется по своему дому — от комнаты к комнате, проверяя, все ли вещи на своих местах, как если бы он, подобно кроту, готовился к весенней уборке своего жилья и мысленно составлял реестр всего того, чем владеет.

Обязанности Рози заключались в легком раскачивании иголок после того, как Бимиш-Невилл втыкал их в нужное место. Закончив работу, Бимиш-Невилл сказал Рози несколько слов, которые Броку не удалось разобрать, и вышел из комнаты.

— Итак, Рози, — Брок предварительно кашлянул, чтобы прочистить горло, — как ваши дела?

— О’кей, — голос у нее был деловой и отстраненный.

— Почему бы вам не поговорить со мной, пока вы занимаетесь своими манипуляциями? Возможно, лучшей возможности для этого нам не представится. Скажите мне, что вас гложет?

— Сегодня вы говорите как психолог-любитель, мистер Брок. Так кто же вы на самом деле? — Ее голос звучал воинственно.

— Между прочим, это вы написали письмо Кэти. Я же просто хочу вам помочь.

— Правда? Откуда мне знать, не причинят ли мои слова еще больший вред…

Она замолчала, не закончив фразы, и покрутила головку одной из иголок.

Он ей подмигнул:

— Вред? Кому?

Она не ответила.

— Честно говоря, не думаю, что у вас есть выбор, Рози. В глубине души вы знаете, что должны с кем-нибудь об этом поговорить. — Броку было очень непросто общаться с этой женщиной, учитывая то обстоятельство, что он видел лишь носки ее туфель.

— То, что у меня в душе, мистер, вас не касается, — прошипела она ему на ухо, наклонившись поближе.

Брок вздохнул.

— Возможно, разговаривая с Кэти, вы будете чувствовать себя более комфортно. Почему бы вам ей не позвонить? Я могу дать вам номер ее домашнего телефона.

Рози продолжала хранить молчание, пока они не услышали за дверью голос Бимиш-Невилла. Тогда, наклонившись к Броку, она тихонько сказала:

— Я подумаю об этом.

— Что ж, на этот раз вы выдержали испытание, Дэвид. — Бимиш-Невилл вошел в комнату и обозрел распластанное тело Брока. — Полагаю, в понедельник мы сможем приступить к делу по-настоящему.

Когда из спины Брока вытащили последнюю иголку, он не без труда слез с кушетки и тряской походкой направился к выходу.

Казалось, все обитатели клиники стремились воспользоваться услугами платного таксофона именно во время перерыва на ленч. Когда Брок услышал наконец в трубке голос Кэти, было уже почти два часа.

— Как поживает любитель прокалывать шины? — спросил он.

— Обработал прошлой ночью еще восемь машин. А как насчет человеческой подушечки для иголок?

— Была истыкана должным образом, благодарю вас. Далее… Ближе всех я сумел подобраться к служащей офиса по имени Джей. Она напечатала пароль, четыре раза нажав на клавиши. Полагаю, это клавиши с литерами «Д», «Ж», «Е» и «Й» или те, что рядом с ними.

— Она печатала в верхнем или нижнем регистре?

— Не знаю. Я не видел, чтобы она нажимала на клавиши переключения, но это вполне могло быть.

— Ладно. Скажу об этом Белли.

— Заодно передайте ей, чтобы она не приступала к сексуальным забавам, пока не выяснит то, что нам нужно. Зря, что ли, я сижу в этих стенах, как монах, и плачу за ее комнату?

— Слушаюсь, сэр. Что-нибудь еще?

— Я снова разговаривал с Рози. Она все еще колеблется. Полагаю, она о ком-то беспокоится, хочет кого-то защитить…

— Своего жениха?

— Это прежде всего приходит на ум, не так ли? Я высказал предположение, что ей, возможно, будет комфортнее напрямую переговорить с вами по вашему домашнему телефону. Она ответила, что подумает.

К тому времени, когда он закончил разговаривать, пациенты разошлись кто куда, и коридоры опустели. Брок поднялся по лестнице и прошел по коридору к тому месту на втором этаже, которое, по его расчетам, находилось над столовой — тем ее углом, где обычно стоял немой официант. Рядом располагались две двери. Брок подергал за ручки, но двери были заперты.

Он направился было к себе в комнату, как вдруг услышал, что одна из дверей приоткрылась. Он повернулся и увидел Нормана де Лойнса, который смотрел на него сквозь щель.

— Здравствуйте, Норман, — сказал он.

— Кого-нибудь ищете, старина?

Брок подошел к нему, и Норман шагнул в коридор, почти полностью прикрыв за собой дверь. Он был одет в короткую, вышитую шелковыми шнурами темную куртку, черные шелковые пижамные брюки и золотистые домашние туфли — подобно какому-нибудь щеголю из эпохи и окружения Оскара Уайльда.

— Я хотел посмотреть скачки в Ньюмаркете, которые показывают сегодня по ящику, но дамы в нижней гостиной заняты созерцанием какого-то женского ток-шоу. Кто-то мне сказал, что, по слухам, на втором этаже есть другая гостиная с телевизором, и я решил ее найти.

— На этом этаже ничего такого нет, Дэвид.

— Очень жаль. — Брок улыбнулся, но с места не сдвинулся.

Де Лойнс некоторое время молчал, будто о чем-то размышляя, затем пожал плечами и произнес:

— Ну, до встречи, Дэвид. — Он проскользнул в комнату и, щелкнув замком, захлопнул за собой дверь.

На следующее утро Брок, сгорая от нетерпения, сразу же после завтрака позвонил Кэти.

— Она мне пока не звонила, — сказала Кэти. — Должно быть, они с мужем все еще барахтаются в постели.

— Будем надеяться, что они это заслужили, — сухо ответил Брок.

Клиника выглядела заброшенной: привычная рутина приостановилась на уик-энд. Кое-кто из пациентов уехал, другие клевали носом у себя в комнатах или готовились отправиться на прогулку. Брок ждал около часа, потом позвонил во второй раз.

— Ничего не получилось, Брок. Вы уж извините. Белли не смогла этого сделать. Видимо, компьютеры клиники имеют привязку к некоей хорошо защищенной сети с электронной системой контроля. Белли сумела проникнуть в сеть, но добраться до частных файлов ей так и не удалось.

— А мне казалось, что в наши дни даже школьники умеют взламывать компьютерную защиту…

— Белли очень извиняется. В любом случае они с мужем отлично провели время. И она вас за это благодарит. Похоже, вы спасли ее брак!

Брок проворчал себе под нос нечто не слишком ласковое, затем, секунду помолчав, добавил:

— Что ж, похоже, нам остается одно: воспользоваться старомодным прикладным методом.

— Сегодня, Брок, я много думала. И пришла к выводу, что в клинике вы, в общем, сделали все возможное. Полагаю, вам следует оставить это дело и вернуться домой. — В голосе Кэти слышалось беспокойство.

— Это почему же?

— Да потому что нам меньше всего нужно, чтобы главного детектива-инспектора Скотланд-Ярда поймали при попытке вломиться в офис клиники. Кроме того, если наша теория верна, существует большая вероятность того, что в окрестностях клиники все еще разгуливает умный безжалостный убийца. И я думаю, что вы, Брок, своими действиями основательно обеспокоили его.

— Или ее.

— Извините?

— Его или ее.

— Ах, ну да… В любом случае этот человек должен быть достаточно силен физически, раз сумел перетащить тело Петроу в храм и подвесить на веревке к бронзовой решетке.

— Возможно… Считайте, что я принял ваши слова к сведению. Теперь вы примите к сведению, что тот, кто вставлял в большом доме внутренние замки, не был чрезмерно озабочен безопасностью помещений.

— О Господи! Прошу вас, Брок, оставьте эти мысли. Меня гложет дурное предчувствие. Если с вами что-нибудь случится, я буду считать себя за это ответственной.

— Приехать сюда — целиком моя идея, Кэти. И мне бы хотелось за свои страдания получить что-нибудь существенное. Но не волнуйтесь. Ни во что дурное я не вляпаюсь. Обещаю.

Все утро Брок сидел у себя в комнате и писал доклад. Когда время стало приближаться к двенадцати, он спустился в библиотеку, чтобы поискать нужный ему словарь. Выходя из нес, он столкнулся в коридоре с Грейс Кэррингтон, которая, впрочем, особой радости по поводу их встречи не выказала.

— С вами все в порядке? — озадаченно спросил Брок.

— Да. Спасибо за книгу. Но мне она не нужна. — Она сунула руку в висевшую у нее на плече сумку, достала оттуда книгу и протянула Броку. Ее голос подрагивал от гнева.

— В чем дело? Я что — сделал плохой выбор?

Она ответила ему исполненным неприязни взглядом.

— Знаете что? Давайте зайдем на минутку в библиотеку, — предложил Брок. — Сейчас там никого нет. Расскажите мне, в чем я провинился. Пожалуйста.

Поколебавшись, она зашла в библиотеку, и он закрыл за ней дверь.

— Книга здесь ни при чем, — заговорила она. — Полагаю, это удачный выбор, хотя и в своем роде. Я еще подумала, что это весьма трогательное проявление внимания с вашей стороны. Но сегодня утром я разговаривала с Рози. — Она с вызовом на него посмотрела.

— И что же?

— А то, что она была очень опечалена. Сказала, что вы оказываете на нее давление. Хотите, чтобы она рассказала вам о том, что происходило в клинике, когда умер Алекс Петроу. Она сказала, что боится вас и ваших вопросов. И тогда я вспомнила обо всех тех вопросах, которые вы задавали мне. — Она сделала паузу, контролируя свой гнев. — Она считает, что вы полицейский. Это правда?

— Как вам сказать… — Он отвернулся, избегая ее взгляда.

— Плохо, когда человек начинаете вранья, — проговорила она тихим, сдержанным голосом. — Раз начав, трудно остановиться. Кроме того, трудно определить истинную ценность того, что он хочет вам сообщить.

— Не думаю, чтобы я вам лгал, Грейс.

— Ну, возможно, не во всем. Ведь было произнесено так много слов… В любом случае я отказываюсь от вашего подарка.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Я здесь не при исполнении, Грейс. Но то, что произошло с Алексом Петроу, так и не было до конца выяснено, не правда ли? А я полагаю, очень важно, чтобы это было сделано. Разве вы так не думаете?

— Я думаю, что вы должны оставить Рози в покое. И меня тоже. Кроме того, я считаю, что вы должны оставить в покое и Бимиш-Невилла. Ведь в действительности вся эта суета из-за него, не так ли? Вы просто не можете не копать под него — под таких, как он. Вам ненавистен тот факт, что он заботится о людях, знает, как это делать, в то время как вы умеете только наказывать.

Он не пытался ее удержать. Моросивший за окном дождь, похоже, растопил почти весь снег, и стоявший на холме храм казался в мокром ландшафте мрачным и угрожающим. Брок оставил роман «Ветер в ивах» на столе и вышел из библиотеки, чувствуя себя довольно мерзко.


Время ленча Брок провел у себя в комнате, потом спустился в игровую комнату и уселся у окна, развернув для вида газету. Окно выходило на запад — на хозяйственный корпус и гравийную дорожку, которая вела к коттеджам обслуживающего персонала. Около двух тридцати он увидел Рози и еще одну женщину, которые шли по дорожке, направляясь ко входу в подвал. Брок поднялся на ноги, вышел в холл и направился к лестнице. Они встретились в подземном коридоре у ее подножия.

— Рози? Могу я перемолвиться с вами словом? — Он заметил у нее на лице неприязненное выражение и понял, что спутница Рози тоже это заметила. — Я задержу вас на минуту, не больше.

Она заколебалась, затем сказала женщине:

— Иди, Труди. Я тебя догоню.

Та посмотрела на Брока и пошла дальше по коридору.

— Я хотел перед вами извиниться, Рози. Зато, что терроризировал вас своими вопросами. Я разговаривал сегодня с Грейс Кэррингтон, и она мне сказала, что я вас совсем запугал. Извините, если что не так. Обещаю, что в вашем присутствии я больше упоминать об этом деле не буду.

Она недоверчиво на него посмотрела:

— Что ж… Коли так, тогда все отлично.

Он кивнул. Ему показалось, что на этот раз она ему поверила.

— Возможно, я несколько переусердствовала со своими страхами. В последнее время я нахожусь в нервном, напряженном состоянии. Полагаю, вы и впрямь просто хотели мне помочь.

Она повернулась, чтобы идти за своей подругой.

— Совершенно верно, — произнес Брок. — А теперь я бы хотел переговорить с Джеффри Парсонсом. Вы, случайно, не знаете, где его найти?

Она резко повернулась и впилась глазами в его лицо.

— Не смейте! Я не желаю, чтобы вы с ним встречались! Я…

Она вдруг замолчала и прикусила нижнюю губу.

— Прошу вас, — наконец выдавила она из себя, — не делайте этого. Не разговаривайте с Джеффри. Пообещайте мне, что не будете его трогать. Обещаете?

Он с удивлением на нее посмотрел и поскреб в бороде.

Рози протянула руку и коснулась его рукава:

— Мне нужно… Мне требуется время, чтобы все обдумать. Дайте мне немного времени, Брок. Ну пожалуйста.

— Конечно, Рози. Как вам будет угодно…

Неожиданно он скорее ощутил, чем услышал какое-то шевеление, после чего они оба чуть ли не синхронно повернули головы в этом направлении и увидели стоявшую в дверном проеме своего кабинета Лауру Бимиш-Невилл, которая пристально на них смотрела. Ее глаза фиксировали руку Рози, лежавшую на рукаве Брока.

— Могу я с вами переговорить, мистер Брок? — Супруга директора одарила его холодным взглядом. — У меня в офисе?

Он вошел вслед за ней в маленькую комнату и уселся на металлический стул, как это было вдень его приезда в клинику. Лаура Бимиш-Невилл закрыла за ним дверь, обошла вокруг стола и расположилась на своем привычном месте. Положив локти на стол, она некоторое время молча сверлила Брока взглядом.

Взгляд следователя, подумал Брок. Один человек может смотреть на другого подобным образом, только если они оба знают, что кто-то из них повинен в тяжких прегрешениях.

Он спокойно рассматривал свои пальцы, даже не пытаясь поднять на нее глаза.

— Я очень беспокоюсь о своем персонале, мистер Брок, — наконец сказала она. — Работа, которую выполняют эти люди, рано или поздно заставляет их вступать в прямой физический контакт с пациентами. Такого рода интимные моменты являются необходимым условием для успешного осуществления их деятельности. К сожалению, пациенты в некоторых случаях — крайне редко, с радостью должна я констатировать, — пытаются воспользоваться подобным обстоятельством.

— Прошу прощения! — Брок с удивлением на нее посмотрел. — Вы что же — пытаетесь дать мне понять, что мое поведение временами выходит за рамки приличий?

— Я пытаюсь дать вам понять, что в курсе ваших попыток оказывать на Рози давление в силу известных одному вам причин. — Ее голос был спокоен. Брок задался вопросом, имеет ли в данном случае значение то обстоятельство, что она, выдвигая против него обвинения, использовала то же самое выражение, которое использовала Грейс. — Иными словами, из-за вас она ходит словно в воду опущенная. Будете это отрицать?

— Миссис Бимиш-Невилл! — Брок медленно поднялся с места. — Могу вас заверить, что у меня и в мыслях не было использовать в своих интересах в каком бы то ни было смысле так называемый прямой физический контакте Рози. Полагаю, что если вы с ней об этом поговорите, она подтвердит мои слова.

Он помолчал, предоставляя миссис Бимиш-Невилл возможность признаться, что она с Рози уже разговаривала. Но она произнесла другое:

— Насколько я понимаю, вы вели себя весьма недружественно и по отношению к другому члену нашего коллектива.

Брок озадаченно на нес посмотрел:

— Это к кому же?

— К мистеру Парсонсу. В окрестностях клиники, когда вы прогуливались с миссис Кэррингтон.

Брок был поражен.

— Недружественно?

— По его словам, вы за ним гнались. Он даже подумал, что вы хотите на него напасть. Я хорошо понимаю, что поначалу у пациентов могут быть определенные трудности с приобщением к нашему образу жизни, мистер Брок. В связи с этим хочу вам напомнить, что над созданием царящей в Стенхоупе атмосферы гармонии должны неустанно трудиться не только члены обслуживающего персонала, но равным образом и пациенты.

Вернувшись к себе в комнату, Брок подумал, как странно то, что Парсонс доложил Лауре Бимиш-Невилл о своем столкновении с ним во время прогулки с Грейс. Очень скоро он пришел к выводу, что, находясь в клинике, почти нет шансов скрыть свою частную жизнь от посторонних глаз. Кроме того, его немало озадачил тот пыл, который сквозил в речах Лауры Бимиш-Невилл, когда она говорила о своих подчиненных. В особенности о своем управляющем.


Вечером после обеда в гостиной большого дома показывали видеофильм «Безжалостные люди». Аудитория в целом склонялась к мысли, что Бетти Мидлер становилась все более привлекательной по мере того, как она сбрасывала вес. Брок же думал о другом — о том, к примеру, что Бен Бромли — в своем роде ланкаширский Денни де Вито. Фильм закончился около половины десятого, после чего пациенты стали медленно расходиться по комнатам и готовиться ко сну. Брок заглянул в игровую комнату, где еще сидели несколько заядлых картежников, но и они тоже скоро ушли. Около десяти часов все общественные места в большом доме опустели. Брок поднялся в свою комнату и некоторое время лежал на постели в темноте, глядя на пробивавшийся из-под двери узкий лучик света. В десять сорок он исчез. Брок выждал еще полчаса и спустил ноги с кровати.

Днем он забрал из своей машины небольшую фомку. Теперь он завернул ее в полотенце вместе с похищенным им вечером из столовой широким и тонким десертным ножиком. В кармане его халата лежали маленькая записная книжка и шариковая ручка.

Коридор и лестница освещались тусклым зеленоватым дежурным светом. Со стороны Брок походил на эксцентричного пациента, которому вдруг взбрело в голову принять среди ночи душ. Медленно двигаясь в полумраке, он спустился по лестнице в холл и направился к офису приемного отделения. Дверь в предбанник запиралась на дешевый замок с язычком и поворачивающейся алюминиевой ручкой. Брок просунул в щель двери лезвие десертного ножика, а затем отжал его в сторону, чтобы защитить от внешних повреждений панель рядом с замком. Потом вставил в щель плоскую заостренную часть фомки и резко, но не сильно дернул за рычаг. Замок открылся с громким щелчком, и дверь распахнулась. Брок вошел в предбанник, захлопнул дверь и нажал на кнопку блокировки с внутренней стороны, чтобы снова ее запереть. Аналогичную операцию он проделал с дверью, которая вела в офис, где стоял компьютер Джей.

В закутке у Джей не было окна, поэтому темнота там стояла чернильная. Двигаясь исключительно на ощупь, Брок добрался до рабочего стола Джей и, нащупав настольную лампу, нажал на выключатель. Когда лампа вспыхнула, Брок опустился на принадлежавший Джей стул.

Мелодичный писк, который издал компьютер, пробуждаясь к жизни, показался ему в тишине ночи чрезвычайно громким. Он подождал, пока выскочит ярлык с требованием ввести пароль, и напечатал имя «Джей», после чего экран расчистился и он получил доступ к необходимой ему информации. Довольно скоро он нашел то, что искал, в компьютерной папке под заглавием «Список адресатов». Туда входили такие файлы, как «Пациенты», «Персонал», «Руководство», «Новые клиенты» и, наконец, «Друзья». Открыв файл под названием «Друзья», он начал просматривать список с именами и адресами.

Не желая связываться с принтером, Брок стал переносить фамилии из списка в свою записную книжку от руки. Два имени, встреченные им в этом реестре — де Лойнса и Лонга, — он ожидал увидеть. Остальные имена тоже показались ему знакомыми, хотя он и не всегда мог вспомнить, откуда их знает. Закончив работу, он закрыл файл, а затем папку «Список адресатов». Потом продолжил поиски и обнаружил в папке под названием «Общее администрирование» многочисленные файлы, содержавшие разнообразную деловую переписку, а также серию файлов под рубрикой «Прописка», разнесенных по годам. Он открыл прошлогодний файл, добрался до раздела «октябрь» и выяснил, что де Лойнс был прописан в клинике с 21 октября по 3 ноября, то есть находился там в течение того двухнедельного промежутка, ровно посередине которого — 27 октября — и умер Алекс Петроу. В записях о второй неделе пребывания имя пациента было проставлено неправильно — «де Лоенс», и Брок автоматически, не думая, исправил ошибку.

Потом он начал сравнивать список «друзей» со списком пациентов, находившихся в большом доме 27 октября. Через несколько минут он нашел имя пациента, числившегося в обоих списках. Это был некий Саймон Мортимер, находившийся в клинике с 21 по 28 октября. Делая необходимые выписки в своей записной книжке, он неожиданно услышал звук, заставивший его замереть.

В тишине ночи совершенно отчетливо прозвучал приглушенный металлический щелчок. Однако трудно было понять, откуда он донесся. Брок затаил дыхание, ожидая, что он повторится, но продолжения не последовало. В комнате стояла полная тишина. Тогда Брок продолжил работу в ускоренном ритме, выводя на экран все новые списки имен и сравнивая их с теми, которые находились у него в записной книжке.

Но вот щелчок раздался снова.

На этот раз Брок медленно поднялся на ноги, окинул взглядом темное помещение и увидел в его дальнем конце слабое свечение под дверью примыкавшего к нему офиса Бена Бромли. Одновременно он услышал долетавшее из сопредельной комнаты неясное бормотание. Прислушавшись, он распознал голос Бромли, который разговаривал с некой особой женского пола. Брок узнал и этот голос. Он принадлежал Лауре Бимиш-Невилл.

Тут Броку пришло на ум, что если он заметил свечение под дверью офиса Бена Бромли, то люди, которые там расположились, вполне могли заметить аналогичную полоску света под своей собственной дверью. Он осторожно завернул фомку и десертный ножик в полотенце и потянулся к лежавшей на столе записной книжке. В этот момент находившийся перед ним компьютер издал громкий писк, и на экране высветился ярлык: «Исправленное сохранить?» Ошарашенный Брок несколько секунд стоял без движения, пока не осознал, что имел глупость исправить ошибку в фамилии, чем и спровоцировал вмешательство компьютера. Пока он все это обдумывал, бормотание, доносившееся из сопредельного офиса, стихло и в комнате снова установилась мертвая тишина.

Потом Бромли заговорил снова — тихо, быстро и неразборчиво.

Брок схватил свои вещи, выключил настольную лампу и бросился к выходу. Добравшись до двери и попутно ударившись лодыжкой о какой-то предмет, он нажал на кнопку, отпер замок и проскользнул в предбанник. Когда он закрывал за собой дверь, помещение, где он только что находился, ярко осветилось, и в нем послышались голоса. Брок устремился к выходу из предбанника, выбрался из него, захлопнул за собой дверь и побежал через темный холл, лавируя среди расставленных там стульев. Достигнув коридора, он со всех ног помчался в направлении западного крыла, даже не пытаясь остановиться и выяснить, не следует ли кто-нибудь за ним. Нырнув в колодец пожарной лестницы, он поднялся по ней на свой этаж, после чего, отдуваясь и переводя дух, осторожно выглянул из-за двери, чтобы убедиться, что путь свободен. Коридор был пуст, только со стороны главной лестницы доносились приглушенные расстоянием неясные звуки и голоса. В следующее мгновение кто-то включил на лестнице освещение, и стены коридора озарились неярким отраженным светом. Добежав до двери, Брок сунул было руку в карман, чтобы достать ключ, но почти сразу осознал, что ключа нет и что он оставил его на тумбочке около кровати. Выбираясь в полной темноте из своей комнаты, он забыл прихватить его с собой.

Голоса, доносившиеся со стороны главной лестницы, становились все громче. Брок извлек из полотенца десертный ножик и фомку и попытался просунуть их в щель между дверью и косяком. Фомка выскользнула у него из рук и упала на пол, соприкоснувшись с паркетом с глухим стуком. Когда он нагнулся, чтобы ее поднять, неожиданно загорелись светильники в коридоре. Снова зажав фомку в кулаке, он торопливо протолкнул ее в дверную щель и резко рванул на себя. Дверь громко хрустнула и распахнулась; Брок влетел в комнату и, привалившись плечом к стене, замер. Потом, сделав над собой усилие, захлопнул дверь, защелкнул собачку замка и, прижавшись лбом к прохладной полированной поверхности дверной створки, некоторое время стоял, переводя дух и вслушиваясь в частое тяжелое биение собственного сердца.

Внезапно в комнате вспыхнул свет, и голос у него за спиной произнес:

— Что вы здесь делаете, хотелось бы мне знать?

16

Брок повернулся на голос и поразился, увидев у себя в постели Грейс Кэррингтон. Она, натянув на себя одеяло чуть ли не до подбородка, смотрела на него округлившимися от изумления глазами. Брок огляделся и заметил, что у штор здесь иной, нежели у него, узор, а гардероб стоит в другом месте.

— О Господи! — простонал он. — Я перепутал дверь.

— Что? — Она смотрела на него так, как если бы перед ней оказался умалишенный. Из-за двери доносились голоса: кто-то шел по коридору в их сторону.

Брок глубоко вздохнул.

— Я пытался проникнуть в свою комнату. Случайно захлопнул дверь, знаете ли. И в темноте принял вашу комнату за свою.

Она продолжала исследовать его взглядом, переводя глаза с его раскрасневшегося от бега лица на зажатую у него в кулаке фомку. Потом тоже услышала голоса в коридоре.

— Что происходит, Дэвид? — прошептала она.

Он заколебался.

— Я повел себя неправильно, Грейс. И меня едва не поймали.

Она еще некоторое время смотрела на него, потом сказала:

— Хотите уйти сейчас?

— Я бы предпочел немного подождать — если вы, конечно, не возражаете.

— В таком случае вам лучше присесть и объяснить мне, что вы делаете у меня в комнате посреди ночи. — На этот раз ее голос звучал куда спокойнее.

Брок присел на край постели у нее в ногах и рассказал ей о Кэти и о том, как она с Даулингом посетила его дом. Он сообщил ей, не вдаваясь в детали, о разочаровании, которое постигло Кэти в связи с этим делом, и о своем предложении съездить на недельку в Стенхоуп. После этого он объяснил ей причины, заставившие его вломиться в офис, где стоял служебный компьютер.

— Как-то не верится, что старший офицер полиции способен на подобные поступки, — сказала Грейс. — А что было бы, если бы вас поймали?

Он кивнул и виновато опустил голову.

— Вы правы, мне не следовало этого делать. Кэти мне то же самое говорила.

— Если вы считаете, что Алекс был убит, то кого в таком случае вы подозреваете?

— Не знаю, что и сказать. Проблема в том, что неясен мотив. Это может быть шантаж или сексуальная ревность. Существует также вероятность того, что имел место инцидент, в который были вовлечены влиятельные люди, не желающие, чтобы их имена упоминались в связи с этим скандальным происшествием. Кроме того, мне трудно постичь до конца самого Петроу. Похоже, у него было что предложить самым разным людям.

Грейс кивнула, вспоминая свои прошлые визиты в клинику.

— Полагаю, в этом вы правы. Он обладал, что называется, универсальным обаянием и умел подстраиваться под вкусы людей, с которыми контактировал. Стоило вам с ним познакомиться, как между вами сразу возникала особого рода тонкая душевная связь; он был таким мягким, покладистым, понимающим… Но мне всегда казалось, что в глубине души это довольно жесткий человек, прекрасно осознающий свою выгоду и с хорошо развитым инстинктом самосохранения.

— В таком случае это был прирожденный манипулятор.

— Да, думаю, таким он и был. — Она пристально посмотрела на Брока, который нянчился со своими орудиями взлома, перекладывая их с места на место. — Мне жаль, что я сегодня днем так на вас напустилась. Я думала, что это вы пытаетесь манипулировать людьми.

— Полагаю, я и впрямь пытался. Пока не нарвался на вас.

— И что же вы будете теперь делать?

— Прямо сейчас? Если в коридоре все спокойно, вернусь к себе в комнату, полагаю.

— Собираетесь сокрушить еще одну дверь?

Он ухмыльнулся и пожал плечами.

— Возможно, это перст судьбы, что вы вломились именно в эту комнату. Возможно, вы даже имели такое намерение — подсознательно, хочу я сказать.

Он покраснел.

— Альтернативно вы можете остаться здесь до утра. А утром я скажу Джей, что снова забыла свой ключ в комнате, и она выдаст мне связку, которая хранится у администрации. Пациенты постоянно забывают ключи, и Джей их выручает.

Брок посмотрел на стул, который стоял у стола. Казалось, это было единственное место, где он мог расположиться. Но он уже знал по личному опыту, что здешние стулья для него маловаты.

— Ну… — начал он было с сомнением в голосе.

— Не смешите меня, Дэвид. — Она придвинулась к краю кровати, чтобы освободить для него место. Потом протянула руку и выключила свет.


— Значит, ты мне не приснился. — Он открыл глаза от звука ее голоса и увидел, что она на него смотрит. Слабый серебристый свет лился в комнату сквозь щели между шторами. В старом чугунном радиаторе под окном клокотала горячая вода.

— Нет. — Он чувствовал, как их тела прижимаются друг к другу в тесном пространстве больничной кровати. — Я реален. И самую малость… удивлен.

— Выходит, тебе не так уж часто приходится этим заниматься? — Она улыбнулась ему, и он подумал о том, какая хорошая у нее улыбка и как много этот мир потеряет с ее уходом. Он поцеловал ее в щеку и потянулся, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах. — Я просто не ожидал, что в одно прекрасное утро проснусь рядом с тобой. Но я очень этому рад, поверь.

— Через полчаса я спущусь вниз и попрошу кого-нибудь дать мне ключи. Но не сейчас. — Она провела рукой по его груди и легонько его ущипнула.

— Не сейчас, — согласился он и просунул руку ей под шею. Впервые за все это время он заметил, что не морщится от боли в плече, как это вошло у него в привычку, поскольку плечо у него не болело.

— Ты думаешь, что Алекса убил Стефан Бимиш-Невилл, не так ли? — спросила она.

Он заколебался.

— У меня нет для этого никаких оснований. Но похоже, Кэти склоняется к этому.

— Я в состоянии это понять. Временами он может внушать страх, даже ужас. При этом, однако, нужно иметь в виду, что он потерял бы больше, чем кто-либо, если бы в его клинике убили человека.

— Возможно, он потерял бы не меньше, если бы по вине этого человека пострадала репутация его клиники… А ведь он тебе нравится, не правда ли?

— При чем здесь «нравится — не нравится»? Это скорее вопрос доверия. Я просто не верю, что он мог это сделать.

— А как насчет его жены?

— Лаура? — Грейс с удивлением посмотрела на Брока, затем нахмурилась. — Конечно же, нет! Как только тебя учили, если ты можешь так думать?

— Это все из-за моей привычки «наказывать» людей, я полагаю.

— Мне жать, что я это сказала, Дэвид. У тебя, должно быть, очень трудная работа. Не позволяет никому давать спуску.

— Это-то и делает ее терпимой, Грейс. Всех прощать — тоже трудная работа. Но ею, по счастью, занимается кто-то другой.

На подоконник уселся лесной голубь и удовлетворенно заворковал. Однако налетевший в следующий момент сильный порыв северо-восточного ветра согнал его с места и заставил искать себе другой насест.

Часом позже Грейс, вернувшись после посещения офиса на первом этаже, сказала:

— Оказывается, Джей сюда по воскресеньям не приходит. Ключи мне дала девушка, которая ее замещает. Но не похоже, чтобы она знала о случившемся здесь ночью переполохе.

— Не может быть, чтобы они меня не слышали. Кроме того, я оставил включенным компьютер. Однако полицию они, судя по всему, не вызвали. Пока по крайней мере.

— Что ты планировал на сегодня?

— Ничего особенного. Собирался писать доклад для конференции… — Брок замолчал. Разговаривать с ней о чем-то, что должно было произойти в будущем, ему было трудно. Он подумал, что с радостью взял бы ее с собой в Италию, но об этом он не мог даже мечтать.

— Продолжай, — попросила она.

— Никаких важных дел у меня нет. Это точно. А у тебя?

— Я могу провести этот день с тобой? Соглашайся — даже если испытываешь по этому поводу некоторое неудобство.

— Почему я должен испытывать по этому поводу неудобство? Я бы этого хотел…

— Не то чтобы я не любила своего мужа. Но это… — Она обвела рукой свои унылые голые апартаменты.

— Я тебя понимаю, хотя у нас и не Париж весной, совместные прогулки могут и здесь принести душе успокоение…

Она подошла к нему и посмотрела ему в глаза.

— Я договорилась встретиться с Рози сегодня днем. Если хочешь, я попробую повлиять на нее, с тем чтобы она поговорила с тобой.

После ленча они отправились на прогулку по окрестностям, а вернувшись, зашли в библиотеку, чтобы выяснить, нельзя ли забрать подарок Брока, но книги там уже не было.

Потом Грейс отправилась на встречу с Рози.

— Она сказала, что готова говорить с тобой, Дэвид, — отрапортовала Грейс Броку. — Полагаю, это как-то связано с ее женихом Джеффри Парсонсом. Очевидно, он что-то утаил от полиции, и теперь его это гложет. Он не хочет, чтобы Рози кому бы то ни было об этом рассказывала, но она чувствует, что если молчать и ничего не делать, то ему грозит нервный срыв. Она пыталась убедить его поговорить на эту тему с Бимиш-Невиллом, но он ответил, что сейчас ни с кем разговаривать не может.

— Она имеет хоть какое-то представление о том, что он скрывает?

— Не могу утверждать, знает ли она что-либо конкретно или просто подозревает… Странное дело: иногда она относится к своему жениху чрезвычайно предупредительно, склонна его защищать, а иногда он жутко ее раздражает и она чуть ли не бросается на него с кулаками. Сдается мне, что их отношения в последнее время зашли в тупик. И если они еще продолжаются, то только потому, что она чувствует за него персональную ответственность.

— Забавно, что и ты мне об этом говоришь. Не далее как вчера Лаура Бимиш-Невилл прочитала мне лекцию о том, как нехорошо с моей стороны оказывать давление на обслуживающий персонал. Она в связи с этим и о Рози упомянула, но более всего налегала на то, что я вел себя враждебно по отношению к Парсонсу. Оказывается, он рассказал ей, как подходил к нам, когда мы гуляли по заснеженному саду. Заявил ей, что я чуть ли на него тогда не напал.

— Ты всячески старался меня защитить, — она одарила его улыбкой. — Это было очень мило с твоей стороны.

— Меня удивило, до какой степени Лаура опекает и защищает этого Парсонса. Куда больше, чем Рози. Я даже стал задаваться вопросом: уж не состоят ли они в тайной связи?

— Они? Да ты шутишь… — рассмеялась Грейс. — Я уверена, что между ними ничего нет. Просто она, вероятно, заметила, что он в последнее время находится в подавленном состоянии. Я думаю, что Лаура и вправду беспокоится о людях, которые, так сказать, находятся в ее сфере ответственности.

— Очень может быть… Итак, когда я могу увидеть Рози?

— Она сказала, что с этим есть трудности. Лаура уже расспрашивала ее по поводу тебя. Она думает, что Лаура попросила девушек из обслуживающего персонала за ней приглядывать. Но Рози в любом случае увидит тебя завтра на сеансе акупунктуры. Вот тогда вы и поговорите.

— Ох, только не это, — простонал Брок.

— А в чем дело?

— В этой самой акупунктуре. Как-то она на меня странно действует. Во время первого сеанса я вообще потерял сознание.

— Не может быть!

— Еще как может. Главное, я не знаю почему. Мне и второй раздался с большим трудом. Кроме того, за последние два дня я здорово ослабел. Я бы подумал, что у меня начинается грипп, если бы не одна пациентка. Она заявила Бимиш-Невиллу, что чувствует себя хуже, чем неделю назад. На это он ей ответил, что так и должно быть.

Грейс бросила на него озабоченный взгляд.

— Ты уж меня извини. Я такая эгоистичная. По идее тебе следовало в этот уик-энд хорошо отдохнуть.

— Не смеши меня, Грейс.

17

Если бы не встреча с Рози, Брок не пошел бы на дневной терапевтический сеанс. После утреннего сеанса остеопатии у него болела спина и он едва мог сгибаться. Но еще больше его беспокоили головные боли и головокружение, которые накатывали на него волнами в течение последних нескольких дней и которые он воспринимал как свидетельство начинающегося у него гриппа. Его желудок представлялся ему каким-то инородным телом, а глаза все чаще застилала мутная пелена. Мысль о новом сеансе акупунктуры приводила его в ужас, но так как Рози выразила наконец желание с ним переговорить, он считал, что просто обязан там быть. Бимиш-Невилл перенес сеанс на час раньше, и теперь Броку должны были делать акупунктуру в то время, когда все остальные пациенты отдыхали. Брок подозревал, что добрый доктор хотел таким образом избежать ненужной огласки и разговоров в том случае, если он снова отключится. Мрачное чувство обреченности, которое он испытывал, усугублялось мрачным состоянием природы: солнце закрыли черные снеговые тучи, и над Стенхоупом сгустилась тьма.

Ожидавшая его в кабинете акупунктуры Рози определенно нервничала. Она избегала на него смотреть, особенно когда в кабинет вошел Бимиш-Невилл и занялся приготовлениями к процедуре. Бимиш-Невилл был молчалив и держался с Броком подчеркнуто официально, даже строго. Если бы Рози не пригласила его на разговор, он решил бы, что она нажаловалась на него директору. Впрочем, на него могла нажаловаться и директорская жена.

Брок, стремясь разговорить Бимиш-Невилла, услышать интонации его голоса, с самым беззаботным видом спросил:

— Сколько иголок вы воткнете в меня сегодня, Стефан?

Прежде чем ответить, Бимиш-Невилл довольно долго молчал, а когда наконец заговорил, его ответ показался Броку на редкость зловещим.

— Столько, сколько вы в состоянии вынести. Кажется, уже пора перестать с вами миндальничать.

Брок перекатился на живот и закрыл глаза. Его начал пробирать озноб еще до того, как в него вонзилась первая иголка…

Когда он снова открыл глаза, то почувствовал, что полностью дезориентирован. Первое, о чем он подумал, когда вновь обрел способность мыслить, было: «О Господи! Опять отключился».

Он усиленно замигал, силясь понять, что происходит, но вокруг было слишком темно. «У меня потемнело в глазах. Ничего не вижу. К тому же я забыл взять с собой очки…» Голова кружилась, мозг то включался в работу, то вдруг снова отказывался функционировать. Конечности сводило сильнейшей судорогой, но они не двигались. «Господи, я парализован, эти люди вызвали у меня паралич». Он отчаянно напрягался, пытаясь пошевелить ногами, затем ощутил легкий толчок, а в следующее мгновение почувствовал, как сдвинулась с места кушетка на роликах, на которой он лежал. Неожиданно он осознал, что вновь обрел способность двигаться. «Слава Богу!» Одновременно он понял, почему вокруг так темно: электричество не горело и свет мог поступать в помещение только сквозь единственное подслеповатое оконце, пробитое под потолком в каменной стене полуподвала, но из-за непогоды на улице тоже было темно, хотя стояла только вторая половина дня. Но в самом ли деле сейчас еще светлое время суток? Признаться, он не имел об этом ни малейшего представления. После лечебных процедур спина у него болела так, что он едва мог приподнять голову и пошевелить рукой, чтобы взглянуть на часы. Когда ему наконец удалось бросить взгляд на циферблат, стрелки показывали два сорок. Он находился в обмороке двадцать минут или чуть больше.

Но куда все подевались? Не могли же эти люди оставить его в таком беспомощном состоянии в одиночестве? Или Бимиш-Невилл и Рози решили, что он и так оклемается и тратить на него время не имеет смысла? Он снова опустил голову на руки и еще немного подождал. Откуда-то издалека до него доносились приглушенные звуки музыки. Может, из гимнастического зала? Или из комнаты для релаксации? Или музыку включила кухарка, чтобы ей было веселее готовить очередное чечевичное суфле? Потом он ощутил позыв к рвоте и понял, что надо что-то предпринимать, поскольку долго оставаться в нынешнем положении он не сможет. По крайней мере они могли бы не выключать свет, подумал он.

Он с трудом присел на кушетке и, поругивая болевшую спину, спустил ноги на пол. Когда он попытался на них опереться, их снова свело сильнейшей судорогой, и он откинулся на кушетку — но только на мгновение, так как ощутил болезненные уколы в спине и поторопился принять вертикальное положение. «Вот черт!» Он завел за спину немеющую руку и нащупал торчавшие у него из кожи иголки. При более тщательном исследовании выяснилось, что их около дюжины, возможно, больше, и что они идут в два ряда вдоль поясницы.

Он с минуту подождал, когда восстановится сила в ногах, проверил их на прочность, попеременно перенося тяжесть тела то на одну, то на другую конечность, слез с кушетки и потянулся к полотенцу, лежавшему поперек кушетки в ногах. Полотенце показалось ему тяжелым и каким-то странным на ощупь. Впрочем, ему казалось странным все, что с ним происходило и его окружало. Проковыляв к двери, он обнаружил, что она заперта. Большой ключ торчал из замочной скважины. Он повернул его, открыл дверь и замигал от ударившего его по глазам яркого света в коридоре.

Стоя в дверном проеме и пытаясь встряхнуться, избавиться от тумана в голове, он увидел двух пожилых леди, которые шли по коридору со стороны западного крыла. Неожиданно они остановились и уставились на него во все глаза, приоткрыв от изумления рты. Потом одна из них пронзительно закричала, а другая рухнула на пол в глубочайшем обмороке. Секундой позже в коридоре возник силуэт бегущего терапевта-мужчины; услышав крики, он поспешил на помощь и тут увидел Брока. В своих показаниях, данных позже полиции, он описывал состояние, в котором находился Брок, когда он его заметил. По его словам, тот как-то странно сутулился, нетвердо стоял на ногах и вообще производил впечатление человека, только что пережившего несчастный случай, а вся его спина была утыкана иголочками для акупунктуры. Но прежде всего терапевт увидел кровь, много крови, которая покрывала руки Брока, стекала у него по ногам и капала с полотенца, обернутого вокруг бедер, пачкая лежавший на полу ковер.

18

Известие о новом убийстве в Стенхоупе распространялось по штаб-квартире дивизионного подразделения полиции графства в Кроубридже с разной скоростью: некоторых частей здания оно достигло очень быстро, почти мгновенно, других — медленнее и окольными путями. Кэти сидела у себя в офисе на четвертом этаже и печатала пятый рапорт относительно Кроубриджского потрошителя шин, когда эта новость стала достоянием обитателей комнаты этажом ниже. Облаченная в форму сотрудница административного отдела взяла со стола пачку бумаг и направилась к лестнице, чтобы поболтать со своей подругой, сидевшей в офисе по соседству с офисом Кэти. Как раз в эту минуту у Кэти зазвонил телефон. Было три тридцать дня, то есть прошло около часа с тех пор, как Рози перерезали горло.

— Кэти, слышала новость? В Стенхоупской клинике новое убийство! — воскликнула Пенни Эллиот. — На втором этаже из-за этого такая суета, что можно подумать, будто началась война.

— Нет, я ничего не слышала! Что произошло? — Кэти почувствовала, как сердце у нее в панике трепыхнулось, словно оно уже знало худшее.

— Погоди. — Кэти слышала, как ее абонентка заговорила с кем-то, кто находился рядом. Потом она снова обратилась к ней: — Короче, там нашли кого-то в подвале с перерезанной глоткой.

— О Господи! Брок!

— А это кто еще такой?

Но Кэти уже швырнула трубку на рычаг и бежала к выходу. В это время женщина в форме просунула голову в дверь соседнего офиса и спросила:

— Ты слышала новость?..


Кэти притормозила под деревьями, не доехав до парковочной площадки, забитой полицейскими автомобилями с гербами графства и мигалками. Машина «скорой помощи» проехала по пожухлой траве лужайки прямиком к западному крылу и теперь стояла у выхода из подвала, распахнув задние двери. Два санитара из «скорой помощи» слонялись рядом, покуривая и переговариваясь с констеблем в форме, который первым преградил Кэти путь, когда она выбралась из машины. Она, почти не замедляя шага, помахала у него перед носом своим удостоверением, после чего, спустившись по ступеням, побежала по коридору, отыскивая путь к эпицентру бедствия по все более озабоченному выражению на лицах людей, попадавшихся ей на пути.

Криминалисты и судмедэксперты работали на месте преступления уже довольно давно, когда Кэти, обойдя группу передвигавшихся на корточках в поисках улик людей, заглянула в комнату, озарявшуюся вспышками камеры судебного фотографа. Первым делом она увидела темные потеки крови, которые были здесь всюду — на застилавшем пол линолеуме, на медицинской кушетке с роликами, на стенах и на белом халате лежавшего на полу мертвого тела. У трупа были черные волосы с характерным блеском, по которым Кэти безошибочно идентифицировала убитую как Рози Дугган.

Сделав шаг назад, Кэти перевела дух и с сильно бьющимся сердцем огляделась. Дальше по коридору из двери вышел человек в голубом пластиковом балахоне и хирургических перчатках, держа в руках несколько полиэтиленовых пакетов, где находились какие-то окровавленные предметы. Она быстро прошла вперед по коридору, заглянула в кабинет и увидела Брока. Он сидел без движения на металлическом стуле лицом к двери, облаченный в одни только боксерские шорты, изначально белые, но теперь измазанные кровью — как, впрочем, и все его тело и руки ниже локтей. Лицо у него было таким же серым, как его борода, а глаза, казалось, всматривались в некие бескрайние дали. Вокруг Брока суетились эксперты. Один выскребал что-то у него из-под ногтей, другой брал мазок, тыча ватной палочкой в кровавые пятна у него на ногах, а третий — Кэти узнала в нем профессора Пью — вытаскивал у него из спины иголки для акупунктуры. На мгновение Кэти показалось, что она находится в каком-то гротескном салоне красоты.

— А, сержант Колла! Очень рад видеть вас снова! — Профессор Пью расплылся в улыбке. Брок поднял глаза и перехватил взгляд Кэти. Едва заметно покачав головой, он вновь опустил глаза.

— Я все гадал, присоединитесь ли вы к нашей компании, — продолжал профессор Пью, нагибаясь, чтобы извлечь иглы у Брока из поясницы. — Мне казалось, что старший инспектор Таннер не преминет воспользоваться вашими обширными познаниями, касающимися этого места.

Словно в ответ на эту реплику над ухом у Кэти раздался низкий холодный и жесткий голос:

— Вы, сержант? Вон отсюда!

Кэти повернулась в его сторону, и он кивком указал ей на выход. Кэти пошла по коридору, чувствуя, что он, отстав на полшага, идет за ней следом. Повторив свой путь под западным крылом здания в обратном направлении, Кэти оказалась перед дверью, выводившей из подвала во двор. Стоявший у двери констебль в форме, заметив Таннера, вытянулся по стойке смирно. Прежде чем Кэти успела выйти, Таннер положил руку ей на рукав и остановил ее. Она повернулась к нему лицом.

— Возвращайтесь в дивизион и приведите в порядок все находящиеся в вашем ведении дела. Даю вам на это десять минут, не больше. — Он говорил тихо; его губы находились на расстоянии какого-нибудь фута от ее лица. За его плечом Кэти видела констебля, который с любопытством на них поглядывал, прилагая максимум усилий, чтобы услышать, о чем они говорят. — Ни с кем не разговаривайте. Потом поезжайте домой и ждите, когда с вами свяжутся. С этого момента вы отстраняетесь от службы в полиции графства.

Часть третья

19

Как ни странно, это место в разгар рабочего дня воспринималось совершенно по-другому. Даже звуки были другие: слышались крики ребятишек, возвращавшихся домой из начальной школы, находившейся за углом; гудело и завывало автомобильное стадо на магистральном шоссе, проходившем перед домом; зато в доме стояла мертвая тишина. Кэти сидела за маленьким столиком посреди кухни и видела многие вещи, которые прежде не замечала из-за отсутствия времени. Так, сейчас она задавалась вопросом: имеет ли смысл что-то предпринять, чтобы очистить застарелую черную грязь на ножках древней газовой плиты; потом ее взгляд упал на потрескавшийся линолеум, который отходил от пола и задирался там, где его не прижимала к месту находившаяся в кухне мебель. Без людей, которые здесь толкались, прежде чем отправиться на работу или на прогулку, помещение выглядело заброшенным.

Особенно заброшенный и несчастный вид имел буфет, стоявший у противоположной стены. На всех его дверцах имелись неряшливые наклейки с именами, указывавшие на то, кому какой ящик принадлежит. Это было сделано очень давно, несколько поколений назад, кем-то с упорядоченным складом ума или до крайности раздосадованным тем, что у него таскают по мелочи. Имена остались прежними, хотя с тех пор все жильцы переменились. Кэти была «Эрик», девушка, проживавшая в цокольном этаже и работавшая в строительной компании, — «Монти», а имя «Сильвестр» имело непосредственное отношение к маленькому человечку с отталкивающей внешностью, обитавшему на чердаке. Двух других жильцов она не знала.

— Мы не встречались почти год, а сегодня по неведомой причине сталкиваемся уже во второй раз…

Кэти чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— О да. Еще раз здравствуйте. Значит, это вы — «Мэри»? — Она указала на дверцу с этим именем, к которой жилец протянул руку.

«Мэри» оказалась светловолосым мужчиной в шесть футов два дюйма ростом с лицом боксера. Она видела его, когда сегодня утром разговаривала в холле по платному телефону.

— Меня зовут Патрик. А вы, насколько я понимаю, «Эрик»?

— Меня также называют Кэти.

— Как поживаете, Кэти? — Он с официальным видом пожал ей руку. — Вы детектив, не так ли? Мы никогда не встречались, поскольку у нас с вами ненормированный рабочий день. Я представитель фирмы Уайтбреда.

— Перед вашим появлением я как раз думала о том, как плохо знаю это место, хотя живу здесь, кажется, целую вечность. Возможно, я здесь одна из самых старых квартиранток.

Он улыбнулся. Она подумала, что у него очень приятная, мягкая улыбка. Хотя нос у него был асимметричный, а левое ухо расплющено, это его не портило. Более того, некоторые женщины нашли бы это даже пикантным.

— Это вопрос спорный. Зато с уверенностью можно сказать, что вы личность таинственная и загадочная. Жильцы вечно вас обсуждают.

— Это почему же? — спросила Кэти.

— Из-за того, чем вы занимаетесь, полагаю. А также по той причине, что вас почти никто не видел и с вами не общался. Поговаривают, однако, что за вами иногда заезжают мощного сложения мужчины в неброского цвета автомобилях.

— Вы намекаете, что я не участвую в общественной жизни дружного коллектива жильцов дома номер двадцать три? Признаться, до сегодняшнего дня я даже не подозревала о существовании подобного сообщества.

— Как это ни удивительно, оно существует. И даже иногда помогает своим членам в затруднительных ситуациях. Мне, к примеру, помогало.

— Возможно, мне еще выпадет шанс убедиться в этом на собственном опыте. Но вообще это довольно мрачное место. Может, мне стоит что-нибудь предпринять, чтобы это изменить?

— Это было бы чудесно. Все мы терпеть не можем убираться. Выпьете чашечку? — Он помахал банкой растворимого кофе, приготовлением которого занимался.

— Спасибо, я уже пила.

— Взяли свободный день?

— Можно сказать и так.

— Как-то невесело вы это говорите.

Кэти поднялась на ноги.

— Да, мне веселиться не приходится. — Она повернулась и пошла к двери. Потом остановилась, на секунду о чем-то задумавшись.

— Послушайте, если мне будет кто-нибудь звонить и вы окажетесь рядом, будьте так любезны — стукните мне в дверь, как бы рано или поздно ни было. Боюсь, я не всегда слышу звонок, поскольку живу в дальней части дома. Моя комната…

— Я знаю, где ваша комната. — Он снова ей улыбнулся. — И конечно же, исполню вашу просьбу.

— Благодарю. — Она двинулась по застилавшему холл вытертому ковру к лестнице, сделав пируэт, чтобы не споткнуться о педаль и смазанную тавотом цепь запертого на замок велосипеда.

Двумя часами позже, когда Кэти лежала в постели, подложив руки под голову и глядя в потолок, в дверь тихонько постучали. Она вскочила, подбежала к двери и распахнула ее.

— Привет. — Патрик застенчиво улыбался ей в полумраке лестничной площадки.

— Что, требуют к телефону?

— Нет. Просто у меня назначена деловая встреча в одном заведении неподалеку. Это приличное тихое место. Вот я и подумал, что, быть может, вас взбодрит легкая выпивка?

— Спасибо. Может, и взбодрит. Но я все-таки останусь здесь — на всякий случай.

— Джилл только что вернулась с работы. Как вы знаете, ее комната находится рядом с телефоном. Она сказала, что останется дома, пока ее приятель не заедет за ней в восемь часов. Если вас будут спрашивать, она перезвонит по номеру, который я ей оставил.

Кэти заколебалась.

— Полагаю, мой отказ будет выглядеть плохо, особенно в свете того обстоятельства, что я до сих пор не принимала участия в общественной жизни нашего жилтоварищества?

Патрик пожал плечами и вздохнул:

— Очень плохо.

«Тихое место» оказалось питейным клубом, именовавшимся «ПДК» по причине, которой Кэти так и не дано было постичь. Там было так темно, что определить истинные размеры помещения не представлялось возможным. Темнота, кроме того, притупляла чувство времени, поэтому, немного там побыв, посетитель испытывал затруднения с ответом на вопрос, который час. Более того, он не смог бы даже сказать со всей уверенностью, день сейчас или ночь. Молодые люди уселись на высокие стулья в баре, после чего Патрик представил молодую женщину Карлу — блондину шведу, хозяину заведения. У него были столь массивные предплечья, что их можно было сравнить разве что с огузком холодной говядины, от которого он отрезал куски мяса для сандвичей, подававшихся вместе с выпивкой. После небольшого спора Кэти и Патрик сошлись на том, что будут пить светлое пиво. Пока Патрик обсуждал с Карлом подряд на строительство пивоварни и пытался пробудить у него интерес к новому сорту крепкого пива, Кэти потягивала светлое, жевала сандвич с говядиной и разглядывала темно-синий потолок «ПДК», декорированный крохотными серебристыми звездочками. При этом она думала о Броке, который к тому времени уже более двадцати четырех часов находился в лапах у Таннера. Она вспоминала его серое лицо и ссутулившиеся плечи, а также повторяла про себя ответы на вопросы, которые она предполагала дать в случае, если ее вызовут на полицейское интервью. Однако чем дольше она ожидала этого вызова, тем меньше ей виделось смысла в том, что она собиралась сказать.

— С этим делом без «ржавого гвоздя» не разберешься, Карл, — услышала она реплику Патрика.

— О чем это вы? — спросила она, вновь переключая внимание на эту парочку. Патрик с удивлением на нее посмотрел. — Что такое «ржавый гвоздь»?

— Коктейль из ликера с крепкой спиртосодержащей жидкостью, подчеркивающей основу. Предлагаю «Лохан Ора» со скотчем.

— Не-а… — Карл помотал головой. — Нужно угостить ее «ходилкой-говорилкой». Это то, что ей нужно.

— А что такое «ходилка-говорилка»?

— Вам об этом знать не обязательно. Помните только, что, когда я налью вам пару стаканчиков этого зелья, вы не сможете ни ходить, ни говорить… — И Карл закатился от хохота.

— Похоже, — сказала Кэти, представив себя на допросе в состоянии алкогольного ступора, — это именно то, что мне нужно.


Ей позвонили на следующее утро сразу после одиннадцати. Секретарша из администрации дивизиона сказала, что Кэти должна в самое ближайшее время явиться в комнату для допросов № 247. Сидя в такси, Кэти вспомнила прошлогодние наставления Таннера, которые он дал ей и Даулингу.

«С этой минуты вы будете делать только то, что вам говорят. Вы будете посещать курсы повышения квалификации и жить по принципу „не высовывайся“. Вы будете вести себя очень-очень тихо и станете истинными скромниками. И зарубите себе на носу: если я еще хоть раз услышу о каких-нибудь ваших проделках, я лично вытащу все бумаги из этого ящика, засуну их в ваши природные отверстия и подожгу».

«Интересно, где сейчас Даулинг?» — подумала Кэти. Она несколько раз пыталась связаться с ним по рабочему и домашнему телефонам, но безуспешно. К тому времени, когда кеб притормозил на обочине неподалеку от здания дивизиона полиции, сердце у нее колотилось от волнения, как сумасшедшее. Протянув водителю деньги, она вглядывалась в лицо этого человека, пока он набирал ей сдачу, словно это последнее нормальное человеческое существо, которое ей суждено увидеть.

Таннер заставил ее прождать около часа. Все это время она сидела в полном одиночестве в лишенной окон комнате для допросов, созерцая стоявшие напротив стол и стул. Но это по крайней мере позволило ей немного успокоиться, унять сердцебиение и стабилизировать уровень адреналина в крови. Несмотря на это, когда дверь у нее за спиной распахнулась, она чуть было не вскочила на ноги.

Вместе с Таннером в комнату вошла женщина-детектив, которая, закрыв дверь, расположилась у Кэти за правым плечом. Таннер сел на стул напротив. Положив на стол папку из манильского картона, он закурил сигарету и с минуту рассматривал Кэти сквозь голубоватые клубы табачного дыма. Пытаясь представить себе, что она сделала бы, окажись на его месте, она вспомнила их последний разговор. Несомненно, Таннер должен был напомнить ей об обстоятельствах снятия ее с дела, а также о той взбучке, которую он задал им с Даулингом. Создав таким образом гнетущую обстановку, он после этого должен был приступить к расспросам.

Она ошиблась. Он не стал задавать вопросы. Вместо этого он раскрыл папку, вынул из нее отпечатанный на одном бумажном листе документ и положил перед ней на стол.

— Прочитайте и подпишите, — велел он холодным равнодушным голосом.

Кэти замигала от удивления, затем наклонилась вперед, не желая прикасаться к бумаге руками, и прочитана отпечатанный на ней текст.

«ЗАЯВЛЕНИЕ СЕРЖАНТА К. КОЛЛА.

16 марта сего года я вместе с констеблем Г. Даулингом посетила частный дом, принадлежащий главному инспектору Д. Броку в Лондоне. Последний знаком мне по совместной профессиональной деятельности в полиции метрополии, где я раньше состояла на службе. Целью моего визита было убедить главного инспектора Брока воспользоваться имеющимися у него как у старшего офицера полиции связями и влиянием с тем, чтобы возобновить расследование дела о насильственной смерти Алекса Петроу в Стенхоупской натуропатической клинике, последовавшей в ночь с 27 на 28 октября прошлого года. Я полностью отдавала себя отчет в том, что полицейское расследование, как, равным образом, и мероприятия, проводившиеся по этому делу коронером, уже завершены и дело закрыто. Мое непосредственное руководство неоднократно мне на это указывало и всякую дальнейшую деятельность по расследованию этого дела строго запретило. Все эти факты были доведены мною до сведения главного инспектора Брока.

После состоявшейся между нами дискуссии Брок согласился предпринять частное расследование по этому делу на свой страх и риск и с этой целью зарегистрирована в Стенхоупской натуропатической клинике в качестве пациента, не идентифицировав себя и не сообщив о своих намерениях владельцам клиники. Он прописался в клинике 18 марта сего года.

21 марта я встретилась с Броком в Эденхэме, чтобы обсудить ход расследования. Во время этой встречи мы, помимо всего прочего, обсудили возможность нелегального проникновения в частные компьютерные файлы клиники, каковое Брок фактически и осуществил в течение ночи 23 марта, пробравшись в офис клиники.

Это заявление добровольно мною составлено и засвидетельствовано».

Перечитывая документ, Кэти почувствовала, что у нее в горле образовался горький комок, и ощутила позыв к тошноте. Отогнав усилием воли неприятное чувство, она попыталась сконцентрироваться на деле и мыслить четко и конструктивно.

Возможно, часть этой информации Таннер получил от Брока… Или же всю?.. О Белли по крайней мере здесь не упоминается… И ни слова о Рози.

— Нет! — Она уселась на стуле прямо и посмотрела в глаза Таннеру. — Я не могу это подписать.

— Вы, наверное, заметили, что здесь не говорится о Рози Дугган. — Таннер говорил как бы небрежно, но медленно, словно предлагая ей обдумать каждое его слово. — А также нет ни слова о вашей с Броком возможной причастности к этому убийству или мере ответственности за смерть этой женщины. — Таннер откинулся на спинку стула и посмотрел на Кэти так, словно ее лицо было телевизионным экраном. Как говорится, ничего личного. Он просто ждал, какую информацию она предоставит ему в связи с этим его замечанием.

Некоторое время Кэти смотрела на него в упор, потом опустила глаза и перечитана документ в третий раз.

— Вычеркните последний параграф, — наконец попросила она. — Тот, где говорится о файлах.

Таннер коротко улыбнулся и покачал головой.

— Есть и другая версия этого параграфа, — сказал он. — И я еще не решил, какой отдать предпочтение.

Он вынул из папки и предложил ее вниманию еще один документ. На первый взгляд он ничем не отличался от предыдущего. Кэти быстро пробежала его глазами и обнаружила отличие лишь в самом конце. После слов «пробравшись в офис клиники» следовало продолжение в виде следующей фразы: «Он сделал это после того, как несанкционированная попытка офицера аналитического отдела Б. Мэнсфилд проникнуть в компьютерную систему клиники через частную телефонную сеть потерпела неудачу».

Кэти нервно сглотнула, стараясь избавиться от образовавшегося в горле противного горького комка. Потом, наклонившись вперед и взяв ручку, она быстро подписала первый вариант документа, не содержавший ссылок на Белли.


Кэти пришлось ждать возвращения Таннера в комнату для допросов еще минут сорок. Войдя в помещение, Таннер первым делом спросил:

— Как вы сюда добирались?

— В кебе, — ответила она.

Он кивнул и снова вышел. Десятью минутами позже в комнату для допросов просунула голову одетая в форму сотрудница административного отдела.

— Старший инспектор Таннер сказал, что вы можете идти. Кстати, внизу вас ожидает такси.

Кэти спустилась по лестнице к главному входу. У выезда и в самом деле стоял кеб с работающим мотором. Она открыла дверцу, чтобы забраться в салон, но потом заколебалась, обнаружив на заднем сиденье еще одного пассажира, которого она в первый момент не узнала.

— Брок?!

Ее поразило его измученное лицо с темными кругами под глазами.

— Куда ехать? — осведомился таксист, глядя на нее в зеркало заднего вида.

— Может, съездим куда-нибудь перекусить? — негромко спросила она Брока.

Он покачал головой.

— Я бы предпочел минут десять где-нибудь поспать. — Голос у него был тихий и хриплый.

Кэти, поколебавшись, назвала водителю свой домашний адрес. Когда они приехали на место, она расплатилась, после чего провела Брока в свою комнату на первом этаже. Он, казалось, не понимал, где находится, когда она открыла дверь и подвела его к единственной кровати, стоявшей в дальнем углу.

— Дверь в ванную комнату первая справа по коридору. — Она задернула шторы, достала чистое полотенце и вышла, оставив Брока в одиночестве.

Кэти отправилась в маленький супермаркет, находившийся в двух кварталах от ее жилища, и купила немного мяса и овощей, а на обратном пути заглянула в газетный киоск, где пролистала несколько журналов. Она не спешила — хотела дать Броку возможность освоиться с ситуацией. Когда она наконец приоткрыла дверь и заглянула в комнату, там было темно и тихо. Подойдя на цыпочках к кровати, она посмотрела на лежавшее на ней неподвижное тело, накрытое пледом, взяла из шкафа свитер и спустилась в кухню.

Около восьми вечера она поджарила пару бифштексов с луком и картофелем и поднялась к себе в комнату, чтобы разбудить Брока. Однако он оказался до такой степени нечувствительным к ее прикосновениям, что она решила больше его не тревожить. Пройдя по коридору, она постучала в дверь к Патрику, чтобы предложить ему поужинать с ней, но его не оказалось дома.

К одиннадцати часам она стала сникать. Вернувшись в комнату, она приготовила себе место для ночлега в кресле и часа два ворочалась с боку на бок, пытаясь уснуть, но в кресле ей было неудобно, и сон все не шел, хотя она очень устала, а глаза у нее слипались. Все это время Брок, лежавший на кровати, не издал ни единого звука и не пошевелил даже пальцем. Около часу ночи она поднялась с кресла и снова отправилась на кухню, прихватив с собой книгу в бумажной обложке и накинув на плечи старое постельное покрывало. На кухне она застала Патрика, занятого приготовлением кофе.

— Еще раз здравствуйте! — воскликнул он, расплываясь в улыбке.

— Привет. Только что вернулись с работы?

— В определенном смысле. А как ваши дела? Дождались-таки звонка?

— Да, мне наконец позвонили… Теперь у меня в комнате спит один человек, а вот я никак не могу заснуть.

Патрик задумался.

— Вы можете воспользоваться комнатой Мервина — там, на чердаке. Он поехал навестить родителей, и его пару дней не будет.

— Мервин — это «Сильвестр», не так ли? Какой-то он странный.

— Если разобраться, ничего странного в нем нет. Просто у него много личных проблем. Ведь он калека, как вы, наверное, заметили. И вследствие этого человек излишне чувствительный. Мы все, хотя и по-разному, стараемся ему помочь.

Кэти стало интересно, о какой помощи идет речь.

— Выходит, в доме двадцать три действует благотворительный комитет?

Патрик ухмыльнулся, но развивать эту тему не стал.

— Я не могу воспользоваться его комнатой, не спросив предварительно у него разрешения.

— Он бы не стал возражать. Кстати, у меня есть ключ. Мы все оставляем запасные ключи у кого-нибудь из соседей. То есть все, кроме вас.

Кэти постепенно стала понимать, сколь тесные отношения связывают членов этой маленькой общины. Прежде она не имела об этом ни малейшего представления.

— На Доминика, сами понимаете, рассчитывать не приходится.

— А кто это — Доминик?

— Хозяин дома, разумеется. — Ее неосведомленность, похоже, его изумила.

— Ах да. Помнится, я как-то раз с ним встречалась. — Кэти устало вздохнула.

— Знаете что? Я совершенно уверен, что Мервин будет очень огорчен, если узнает, что вы не захотели воспользоваться его комнатой.

Кэти кивнула. Она уже не была столь уверена в своих прежних суждениях относительно того, что достойно и пристойно, а что — нет. Обдумав все это, она последовала за Патриком на чердак и рухнула без сил в постель Мервина.


Брок проснулся на следующее утро в одиннадцать часов. Его «минут десять» продолжались двадцать часов. Пока он принимал ванну и брился, Кэти поджарила им обоим яичницу с беконом, которую они ели у нее в комнате, усевшись на стулья перед электрокамином и поставив тарелки себе на колени. Утром Брок был уже больше похож на себя прежнего. Он похвалил поданную ему пищу и, глядя в окно, попытался определить, где находится дом, в котором снимала квартиру Кэти. Однако пустопорожний, в общем, разговор, который завел Брок, довольно скоро стал раздражать Кэти. Казалось, он отказывался думать о том, что произошло. Наконец мысль, которую она все это время подавляла, возобладала в ее сознании, и она не смогла больше скрывать перед самой собой печальную истину.

Он сдался. И больше ничего не хочет знать об этом деле. Теперь ему на все наплевать.

Раньше она намеревалась предоставить ему возможность начать разговор, но теперь решила первая затронуть волновавшую ее тему.

— Хотите пролистать газеты? Я сохранила все, начиная с утреннего выпуска вторника, где впервые упоминается об этой истории.

— Что пишут?

— Ничего особенного. Об арестах не сообщают. Версий происшедшего не излагают. Пишут, что идет расследование, что многие пациенты из клиники уехали. Публикуют выжимки из старых материалов по делу Петроу. Напечатали интервью с родителями Рози Дугган.

Брок нахмурился, когда она упомянула Рози, но промолчал. Кэти нарушила молчание, сообщив о том, что более всего ее мучило:

— Я подписала заявление, Брок.

Он насухо вытер тарелку кусочком хлеба и, прежде чем прокомментировать ее слова, некоторое время задумчиво его жевал.

— Знаю. Таннер мне его показывал. У вас не было выбора. — Он протянул руку и взял кружку с чаем.

— Вы так думаете? Между прочим, не я рассказала ему все эти подробности. Он меня вообще ни о чем не спрашивал.

— Ну, я ему тоже ничего не рассказывал, если это то, что вас беспокоит.

— Но… — Она в изумлении на него посмотрела.

Брок глотнул чаю, после чего аккуратно поставил кружку на поднос.

— Он уже обо всем знал. — Брок откинулся на спинку стула и расправил плечи. — Боюсь, я здорово недооценил серьезность положения, Кэти. Впредь постараюсь такого не допускать. Единственное, что есть во всем этом положительного, — тут он медленно покрутил головой, — это то, что мне, похоже, вылечили больное плечо.

20

— Впрочем, есть и еще один положительный аспект, — сказал Брок чуть позже, когда они мыли на кухне тарелки. — Они опасаются дискредитировать меня, пока я официально считаюсь одним из ведущих криминалистов и представляю нашу страну на международной конференции. Они считают, что с этим нужно подождать, пока я вернусь.

— Значит, вы по-прежнему едете в Рим?

— Должен. У меня уже и авиабилеты на субботу заказаны. Кстати, какой сегодня день? Совершенно вылетело из головы.

— Четверг.

— Из этого следует, что завтра Страстная пятница? Так, что ли?

— Вроде того. Я и забыла, что скоро Пасха. А когда вы вернетесь?

— Желательно, чтобы эта дата оставалась открытой. Официальные мероприятия заканчиваются в следующую пятницу, но я полагаю, что, если мой доклад понравится, итальянские коллеги, возможно, предложат мне погостить у них еще какое-то время. Я ведь не до конца использовал свой отпуск и могу находиться в Италии вплоть до середины апреля.

Кэти уставилась в тазик с мыльной водой, вновь задаваясь вопросом, уж не хочет ли Брок тем самым поставить ее в известность, что выходит из игры.

— Не думаю, — сказал Брок, вытирая последнюю тарелку посудным полотенцем, — что эти люди станут наезжать на вас раньше, чем примут окончательное решение относительно того, как быть со мной. Возможно, я ошибаюсь, но у меня складывается именно такое впечатление. Они делали перерыв раза два в ходе дознания и звонили в Лондон, чтобы уточнить ваш статус. Ведь формально вы все еще числитесь в полиции, а это до некоторой степени лишает их свободы маневра. Ну а теперь все выглядит так, будто вы были правы насчет того, что Петроу убили. И это их смущает и раздражает. Они вам этого не простят.

Брок собрал тарелки и понес их к буфету.

— Так, посмотрим, где ваш ящик… Вы ведь «Эрик», не так ли?

— Как, скажите на милость, вы об этом узнали? — спросила Кэти, с удивлением на него посмотрев.

— Джилл мне сказала. Очень милая девушка. И Патрик тоже очень приятный парень. Вам повезло, что у вас такие хорошие соседи.

— Когда же вы успели с ними познакомиться?

— Около четырех утра. Я проснулся с ужасной головной болью и отправился разыскивать аспирин. Джилл и Патрик сидели здесь, на кухне. Они и оказали мне необходимую помощь.

— Они находились здесь в такое время?

— Ну… Джилл только что вернулась с какой-то там дискотеки. Предложила и мне пойти туда на следующей неделе, но я вынужден был поставить ее в известность, что буду в это время в Риме. Они с Патриком мне сказали, что беспокоятся за вас.

Кэти недоверчиво покачала головой и перевела разговор на более актуальную для нее тему.

— Значит, вы полагаете, что меня на некоторое время оставят… хм… в покое?

— Да. Этим людям спешить незачем. Думаю, вам надо вести себя очень тихо и не высовываться. Не делайте ничего такого, что могло бы привлечь к вам внимание. И никому не доверяйте. — Его слова напомнили ей давнишние рекомендации Таннера. — С другой стороны, если вы знаете способ, как наводить справки — какими-нибудь окольными путями, не внушающими подозрения, — это было бы здорово, поскольку всегда полезно знать, что происходит.

— Вы мне до сих пор не сказали, что произошло с Рози, — сказала она.

Брок нахмурился и опустил голову.

— Мне нужно глотнуть свежего воздуха. Здесь есть где прогуляться?

Они надели пальто, пересекли шоссе перед домом и двинулись по аллее, которая вела к берегу речки, протекавшей через центр Кроубриджа. Вдоль берега шла тропинка, достаточно широкая, чтобы они могли идти бок о бок. Они побрели по ней, поглядывая на мчавшийся мимо ивовых куп и зарослей боярышника взвихренный быстрым течением водный поток.

— Бедная Рози, — наконец произнес Брок.

— Таннер сказал, что мы несем ответственность за ее смерть.

— Возможно, он прав. Еще хуже то, что я был там, но не смог этого предотвратить. Черт! Я даже не знаю толком, что произошло. Вначале я ощутил, как в мое тело вошла первая игла, а следующее, что я помню, — это то, как я пытался высвободить ноги из-под ее тела. Между этими двумя событиями прошло двадцать минут. Я не могу осуждать тех, кто меня допрашивал, за то, что они отнеслись к моим словам скептически. Я и сам бы в это не поверил, если бы свидетель поведал мне такую историю.

— Но вы уже отключались раньше при сходных обстоятельствах. И Бимиш-Невилл может это подтвердить.

— Может. И задаюсь вопросом, сделал ли он это.

— В любом случае, если бы вы оставались в сознании, с вами бы поступили как с Рози. Как, кстати, убийца все это проделал?

— Лечебные кабинеты соединены между собой внутренними дверями. Должно быть, убийца находился в одной из сопредельных комнат и ждал, когда Бимиш-Невилл выйдет. Потом он ворвался в кабинет акупунктуры, перерезал Рози горло, запер дверь в коридор и выключил свет. Затем вернулся в сопредельную комнату, снял защитное облачение — крови было очень много, и он наверняка в ней перемазался, — связал его в узел, взял под мышку и вышел в коридор.

— Преступление дерзкое и сопряженное с риском. Вероятно, убийца — кто-то из обитателей клиники. Тот, кто знает внутренний распорядок. Господи, чем больше думаешь об этом деле, тем сложнее оно кажется. — Кэти покачала головой. — Непонятно только, зачем ее вообще нужно было убивать.

— Убийца знал, что она должна рассказать мне нечто важное. Такое, ради чего стоило рискнуть.

— Кто знал о том, что она должна была с вами разговаривать?

— Так сразу и не угадаешь… Грейс Кэррингтон точно знала, а кто еще, не могу сказать. Но Рози вполне могла сообщить об этом своему жениху. Возможно, даже Лауре Бимиш-Невилл.

— Они не могли знать о том, что вы отключитесь. И не могли знать, когда Бимиш-Невилл выйдет из комнаты. Но нельзя сказать, чтобы никто об этом не знал, не так ли? Существует все-таки один человек, который знал и о том, и о другом. Это сам Бимиш-Невилл.

— Верно. Кстати, это он перенес мой сеанс на более раннее время. Опять же странно, что он ушел, зная о том, что я потерял сознание. Но я не сомневаюсь, что он дал детальный отчет следствию обо всех своих передвижениях после того, как вышел из кабинета.

— Такой же детальный отчет он дал и в первый раз. И все это ложь. Но наверняка есть свидетели, которые готовы подтвердить его слова. Они ведь видели, как он выходил из кабинета. Но они ничего не знают о том, что он сделал до того, когда находился наедине с Рози и…

— И с одним незадачливым детективом, работавшим под прикрытием, — произнес Брок с горечью в голосе.

Позже, когда они отправились вдоль берега реки в обратный путь, Кэти спросила:

— Как поживает ваш доклад, который вы готовите для конференции? Вы уже его закончили?

— Почти. Но сейчас он представляется мне легковесным. Если бы это была действительно стоящая работа, она бы помогла мне разрешить и эту проблему.

— Если не ошибаюсь, ваш доклад посвящен серийным убийцам?

— Той невидимой нити, — ответил Брок без особого энтузиазма, — которая соединяет все действия серийного убийцы. Последние несколько дней у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять на эту тему. Одно плохо: эту связь гораздо легче обнаружить в ретроспективе.

Броку не терпелось вернуться домой в Лондон. Кэти это видела и могла понять. Тем не менее перспектива оказаться в затруднительном положении без поддержки или какого-либо плана на будущее ее не прельщала. Как бы то ни было, но во второй половине дня она прошла несколько кварталов, сопровождая Брока, который направлялся к служебному гаражу дивизиона, где стояла его машина. Дождь лил косыми струями, когда они распрощались на углу улицы и пожелали друг другу удачи.

Вечером Кэти встретила в кухне Патрика.

— Полагаю, — заявила она, — что мне пришло время отведать вашего «ржавого гвоздя».


В течение нескольких дней после отъезда Брока она неукоснительно следовала его советам — то есть вела себя тихо, не высовывалась и не общалась ни с кем из бывших коллег. Во вторник утром в газетах появилось известие, что некий сотрудник Стенхоупской клиники мужского пола в возрасте тридцати девяти лет вечером предыдущего дня был препровожден в штаб-квартиру полиции графства. В газетах указывалось, что это событие имело место ровно через неделю после убийства Рози Дугган, и выражалась надежда, что показания задержанного помогут расследованию. Местное радио передавало новостной блок без изменений в течение дня, но и вечером никаких добавлений к сказанному ранее не последовало. А в семь вечера позвонила Пенни Эллиот.

— Кэти? Как поживаешь? Я ждала, что ты мне позвонишь…

— Я хотела, Пенни, честно. Но потом подумала, что будет лучше, если я оставлю тебя в покое.

— Похоже, ты в депрессии. Ну да ладно. Скажи, ты слышала последние новости по этому делу?

— Только те, что передавали по радио.

— Полиция выдвинула обвинения против одного типа. Парня зовут Джеффри Парсонс. Ты его знала?

— Да. Он был женихом жертвы. А в чем, собственно, его обвиняют?

— В убийстве, насколько я понимаю.

— В одном убийстве или в обоих?

— Не знаю точно. Полагаю, в одном. В любом случае ты отомщена. Ты как думаешь?

— Возможно… Ты, случайно, не знаешь, какими свидетельствами располагает следствие?

— Не знаю. На втором этаже по этому поводу хранят молчание. Но один из моих людей утверждает, что слышал, будто убитая девушка была беременна.

Кэти покачала головой:

— О Боже, Пенни, но в этом же нет никакого смысла. С какой стати ему было ее убивать, особенно если она носила его ребенка?

— Да, это серьезный аргумент, не правда ли? Однако ходит слушок, будто это не его ребенок. Говорят, группа крови у плода не такая, как надо. Но она вполне позволяет быть отцом предыдущей жертве.

— Петроу? — Кэти была поражена. — Но в таком случае эта женщина должна была быть как минимум на пятом месяце…

— Думаю, все это останется под вопросом, пока не сделают анализы на ДНК. Так что пока это не более чем слухи, Кэти. Все наше подразделение просто гудит от слухов. Скажи, ты не можешь к нам прийти и потребовать, чтобы с тебя сняли все обвинения в связи с вновь открывшимися обстоятельствами? Ведь изначально это было твое дело. Несправедливо, что с тобой так поступили.

— Спасибо за поддержку, Пенни. Я подумаю над твоим предложением. Но возможно, мне просто следует немного подождать.

— Ну, тебе лучше знать. Как бы то ни было, я просто хотела передать тебе хорошую новость. Могу ли я чем-нибудь тебе помочь?

Кэти заколебалась, потом сказала:

— Ты знаешь констебля Гордона Даулинга, в паре с которым я расследовала первое убийство? Я бы хотела с ним связаться, но не знаю, где его искать.

— Я его помню, но в последнее время не встречала. Может, теперь он работает в команде Таннера?

— Сильно в этом сомневаюсь. Возможно, его тоже отстранили — как и меня.

— Ладно. Попытаюсь выяснить, где его найти.

— А как Белли Мэнсфилд из технической службы? Ты давно в последний раз ее видела?

— Ты системного аналитика имеешь в виду? Позавчера мы с ней перекинулись парой слов. Но она, знаешь ли, увольняется. Уже подала заявление об уходе.

— Вот черт!

— Значит, она тоже была вовлечена в это дело?

— Видишь, Пенни, что происходит? Со мной сейчас лучше не общаться. Вот почему я не хотела тебе звонить.

В трубке установилось молчание. Потом Пенни заговорила снова, но Кэти подметила в ее голосе колебание:

— Но теперь, Кэти? Не думаешь же ты, что после того как убийцу девушки нашли…

— Если бы я сделала, как мне было велено, она была бы жива, Пенни.

— Ты не должна так думать! Не ты ее убила!

Кэти ей не ответила.

— Кэти! — В голосе Пенни слышалось беспокойство. — Тебе нужна помощь. Ты должна срочно рассказать кому-нибудь об этом деле. Если хочешь, я сама с кем-нибудь поговорю.

— Нет! Пенни, я очень ценю, что ты мне позвонила, но в настоящее время предпочитаю держаться от всей этой суеты в стороне. Если бы ты разыскала Даулинга, то уже одним этим оказала бы мне действенную помощь. Кроме того, я была бы тебе очень благодарна, если бы ты, узнав что-нибудь новое об этом деле, сообщила мне об этом.


Дни тащились унылой чередой. Кэти ежедневно ходила в супермаркет, чтобы слышать звуки нормальной человеческой жизни, так как мертвая тишина дома ее угнетала. Но она — на тот случай если кто-нибудь позвонит — никогда не отсутствовала больше часа.

В четверг она в отчаянии решила кое-что предпринять — сделать единственное доброе дело, которое, по ее мнению, не могло быть вменено ей в вину и рассматриваться как вмешательство в расследование, проводимое дивизионом. Она села в машину и проехала двенадцать миль до Эденхэма, где припарковалась на муниципальной городской автостоянке, находившейся в стороне от главной улицы. Выйдя из машины, она направилась к магазину по продаже овощей и фруктов, принадлежавшему Джерри Хэмблину.

Джерри, заканчивая обслуживать покупательницу, сделал по ходу дела какое-то замечание, видимо, забавное, так как хотя Кэти его слова и не разобрала, они сопровождались веселым смехом клиентки и самого Джерри. Потом он повернулся, и лицо у него помрачнело, как только он узнал новую посетительницу.

— О Господи! А я-то думал, что больше вас не увижу. Вы ведь пришли по тому делу в клинике, не так ли? Вот что привело вас сюда, словно дурной запах…

— Здравствуйте, Джерри. Скажу сразу: я никоим образом не причастна к этому расследованию.

В ее голосе слышалась категоричность, показавшаяся Джерри подлинной и заставившая его не спешить с вынесением окончательного вердикта.

— Зачем же тогда вы сюда пришли? — спросил он уже с менее удрученным видом.

— Просто проезжала мимо. И подумала, что не прочь еще раз отведать вашего сочного винограда, если, конечно, он у вас есть.

— Сейчас не сезон, дорогуша. Значит, говорите, просто проезжали мимо? — Он одарил ее скептическим взглядом.

Она некоторое время смотрела на него, потом опустила глаза.

— Ну… у меня было на уме кое-что еще. Я надеялась повидаться с Эрролом, если уж на то пошло.

— Как видите, его здесь нет. Зачем он вам понадобился? Что вам от него нужно?

— Значит, вы все еще вместе?

— Разумеется. С чего это нам расставаться?

— Я очень надеялась, что у вас все утрясется. Опасалась, что наше расследование, — тут она пожала плечами, — причинило вам массу беспокойств и вызвало между вами некоторые трения.

— Не забивайте себе этим голову. Просто оставьте нас в покое — и все.

— Когда я в прошлый раз задавала вам разные щекотливые вопросы, я сказала Эрролу нечто такое, чего ни при каких условиях не должна была говорить. И мне бы хотелось перед ним за это извиниться.

Джерри с удивлением на нее посмотрел:

— Мать честная! Коп выразил желание извиниться. Интересно, что вам придет в голову в следующий раз? И что такого вы ему тогда сказали?

— Не имеет значения.

— Случайно, не о том, что Алекс болен СПИДом?

— Что-то вроде этого. Это он вам сказал?

Джерри кивнул.

— Если разобраться, — произнес он, перекладывая лежавшие перед ним на подносе плоды авокадо, — ваше вмешательство принесло нашим отношениям определенную пользу. Вынесло кое-какие проблемы на поверхность. Мы тогда решили начать все сначала. И поехали на Рождество в Штаты. Можно сказать, устроили себе нечто вроде второго медового месяца.

— Рада за вас. Надеюсь, это помогло.

— Как-то вы печально это говорите. И вообще в вас бездна пессимизма. Что, был тяжелый день или что-нибудь в этом роде?

— Извините за вторжение. — Кэти слабо ему улыбнулась и повернулась, чтобы идти к выходу.

— Вы это… — сказал Джерри, — выпить не желаете?

— А как же ваш магазин?

— Устрою себе короткий день. Да вы не беспокойтесь. Позже я вернусь и все здесь приберу.

Джерри развязал фартук, после чего они прошли к заднему выходу, где он снял с крючка и надел кожаную куртку в стиле «пилот». Они вышли в холодный весенний день и двинулись по Хай-стрит в сторону «Возрожденного сердца».

Джерри взял два бокала сухого белого вина и поставил их на столик около камина.

— Хотелось бы узнать последние новости по новому убийству в клинике.

— Я уже говорила вам, Джерри, что в этом деле не участвую. Кстати, вы слышали, что полиция выдвинула обвинения против Джеффри Парсонса?

— Нет! Когда это произошло?

— Во вторник. Но газеты об этом сообщили сегодня утром.

Джерри нахмурился:

— Парсонс… Мне казалось, что он и кролика убить не в состоянии.

— Мне тоже так казалось. А вы ведь думали, что Алекса Петроу убил Бимиш-Невилл, не так ли?

— Неужели? — Джерри поправил очки и сделал невинное лицо.

— Конечно, думали. И я так думала.

— Всем нам свойственно ошибаться… Но почему Парсонс это сделал?

Кэти заколебалась.

— Есть версия, что Рози была беременна и что забеременела она от Петроу.

У Джерри от изумления расширились глаза, а рот приоткрылся и стал напоминать букву «о».

— Вот тварь!

— Я бы так о покойной говорить не стала, — сказала Кэти.

— Я не о ней, я о нем! Об этой твари Алексе Петроу! Я знал, что он подонок, но чтобы до такой степени…

Кэти кивнула:

— Да, он, что называется, был ходок.

— Значит, тот факт, что доктор Садистиш-Мазохилл приезжал к нам, чтобы повидаться с Эрролом, уже не имеет значения? Так, что ли, все повернулось? — Джерри закатил глаза и покачал головой. — Боже ты мой, сколько нервов мы бы с Эрролом сберегли, если бы я не разевал почем зря свою хлеборезку!

— Возможно. Между прочим, доктор обвинил Эррола в том, что он снабжал Петроу наркотиком «экстази». Вы знаете об этом?

Джерри замигал.

— К чему вы клоните, Кэти?

— Ни к чему я не клоню. Просто хотела узнать, разговаривали ли наши люди хотя бы раз об этом с Эрролом.

— Нет, не разговаривали. — Джерри пожал плечами. — Господи! Только этого еще не хватало!

— И на этот раз они к вам не приезжали?

Джерри покачал головой.

— Допивайте свое вино, — предложила Кэти, — я возьму вам еще бокал.

Когда она вернулась за стол, Джерри гипнотизировал взглядом пламя, бушевавшее в чреве камина.

— Если хорошенько подумать, то выходит, что я возвел на доктора-садиста напраслину, — сказал он.

— Что вы имеете в виду?

— Как что? Ведь я и впрямь считал его убийцей. И думал, что он использует Эррола в своих грязных махинациях. А между тем это Эррол причинил ему массу неприятностей: завел шашни с Петроу, продавал ему наркотики ну и все такое прочее. Не следовало ему этого делать, особенно по отношению к доктору-садисту.

— Вы это в том смысле, что он был хорошим покупателем?

— Что? О нет, не только. Садистиш-Мазохилл раньше хорошо относился к Эрролу. Кстати, я прощал выходки Эррола еще и потому, что он прошлым летом лишился матери. Ее смерть и вправду сильно его опечалила: они с ней были очень близки. Это была такая смешная старая перечница. Ведь она только в позапрошлое Рождество узнала, что мы геи. Подумать только: мы с Эрролом жили вместе как муж и жена почти двадцать пять лет, а она не имела об этом ни малейшего представления! Мои родители приехали к нам на рождественский обед только потому, что моя мамочка ужасно готовит. Отец всегда говорил, что как повар дал матери сто очков вперед. Как бы то ни было, мы пригласили на обед и старушку Эррола, тем более что она была вдова и мы не хотели оставлять ее на праздник в одиночестве. Она сидела в гостиной рядом с моей матерью и потягивала шерри, в то время как мы с Эрролом готовили на кухне обед, а отец прогуливался по саду и курил трубку. И вот она совершенно неожиданно заявила моей матери примерно следующее: «Наши мальчики такие тихие… Как вы думаете, Эвелин, они нормальные?» На что моя мать ответила: «Конечно, нет, глупая вы курица. Это такие отвратительные педики, каких еще свет не видел».

Сказав это, Джерри просто закатился от хохота. Через секунду к нему присоединилась Кэти. Смеялись они довольно долго, пока на глазах у них не выступили слезы. Потом Джерри сказал:

— Вскоре после этого у матери Эррола обнаружили рак. Мы всё перепробовали, чтобы ей помочь, но безуспешно. И тогда Эррол впал в депрессию. Однажды, когда доктор-садист находился за пределами клиники, Эррол случайно встретился с ним и рассказал ему о своем горе. Доктор отнесся к нему с сочувствием. Между прочим, тогда они впервые по-настоящему сблизились. Садистиш-Мазохилл даже несколько раз навещал его мать в больнице, да и потом к ней наведывался, когда ее выписали и отправили домой. Кроме того, он пытался лечить ее своими препаратами на основе органических соединений, но они, разумеется, тоже не помогли.

— Даже странно слышать такое о нашем докторе. По-видимому, он действительно беспокоился об Эрроле.

— Да, полагаю, он искренне ему сочувствовал. А я-то думал о нем лишь как о законченном эгоисте и себялюбце. Но он куда более сложная натура. Думаю, ему нравится, когда человек пребывает в отчаянии. Ужасно звучит, не правда ли? Но в этом-то вся и штука. Если вы и вправду впали в отчаяние и готовы передать все заботы о своей особе Бимиш-Невиллу, другими словами, позволяете ему распоряжаться собой, то он, надо отдать ему должное, приложит все силы к тому, чтобы вам помочь. А Эррол тогда пребывал в отчаянии. Но потом, когда он стал строить куры Петроу, для доктора это было подобно удару кулаком в лицо.

— Я в состоянии это понять.

— Как бы то ни было, я полагаю, что тогда у Эррола начался кризис среднего возраста, спровоцированный смертью матери. Но других Алексов Петроу в его жизни больше не будет.

Кэти подняла свой бокал:

— Давайте за это выпьем, Джерри.

— Вы до сих пор мне не сказали, почему у вас такой унылый вид.

— Ну… думаю, все дело в том, что я крупно облажалась. Да еще и подставила одного своего приятеля.

— Надеюсь, не того славного мальчика, который посетил мой магазин перед вами?

— Вы имеете в виду Гордона Даулинга? — рассмеялась Кэти. — Значит, говорите, он показался вам славным мальчиком?

— Да. Очень славным и милым молодым человеком. Но мне кажется, что он не сможет сделать карьеру в полиции. А вы, Кэти, как думаете?

— М-да, нельзя сказать, чтобы он слишком уж блистал умом.

Джерри было захохотал, но быстро овладел собой.

— Извините, Кэти, но я не верю, что в полиции это является серьезным препятствием для карьеры. Я имел в виду то обстоятельство, что он гей.

— Гей?

— Да. Разве вы не знали?

Кэти с удивлением на него посмотрела:

— Представления не имела.

— А между тем он только потому на меня и вышел. В «Веселом Роджере».

— Ну конечно. Мне следовало об этом подумать.

— На самом деле это не имеет никакого значения. Если, конечно, об этом не пронюхают те мужланы, которые именуются товарищами по работе и с которыми необходимо ладить.

Кэти ощутила неприятную сосущую пустоту в желудке.


В пятницу вечером Кэти звонили дважды. Она сидела на кухне «жилтоварищества» в компании с Джилл, Мервином и Патриком и ела тушеное мясо в горшочке по-ланкаширски, приготовленное Патриком, когда позвонила Пенни Эллиот. Новостей у нее было не много. Так, она сообщила, что согласно сведениям, почерпнутым ею у клерка из отдела по персоналу, Гордон Даулинг десять дней назад отправился в двухнедельный отпуск, но никто не мог сказать, куда именно он уехал. Пенни не поленилась и выудила из его личного дела пару адресов его родственников. Что же касается расследования по делу об убийстве Рози Дугган, то Пенни ничего нового об этом не узнала, за исключением сплетен о том, что была обнаружена красная нейлоновая веревка, идентичная найденной на трупе Петроу. В том, где именно ее обнаружили, слухи разнились. Однако было ясно, что это позволяло вменить в вину Парсонсу еще и убийство грека.

Озадаченная услышанным, Кэти поблагодарила подругу и вернулась на кухню. Потом, проглотив несколько ложек тушеного мяса с картошкой, неожиданно для себя сказала:

— Очень вкусное стью, Патрик. Может, заключим сделку: вы готовите, а я мою посуду и убираю кухню?

— Заметано, — ухмыльнулся Патрик.

Спустя несколько минут телефон зазвонил снова. Джилл выбежала в холл в надежде, что звонит ее парень, с которым она поругалась. Через минуту она вернулась на кухню, едва скрывая овладевшее ею разочарование, чтобы сказать Кэти, что «опять» звонят ей. Звонил Брок.

— У него довольный голос, — добавила Джилл.

Брок, казалось, и в самом деле был исполнен оптимизма. Кэти слышала его так хорошо, как если бы он находился где-то поблизости, и она уже было решила, что он вернулся в Англию, но он ее в этом разуверил.

— Нет, я все еще в Риме… Что-то мне не нравится ваш голос, Кэти. Какие-нибудь трудности?

— Просто устала немного. Вы слышали, что полиция арестовала Джеффри Парсонса?

Когда она начала излагать ему новости, он выслушал всего несколько фраз и, перебивая ее, сказал:

— Кэти, я не могу долго разговаривать. Как вы смотрите на то, чтобы приехать сюда? Тогда обо всем и поговорим.

— Куда сюда? — Кэти поначалу не поняла. — Да мне, признаться, и рассказывать особенно нечего…

— У вас паспорт в порядке?

— Вроде.

— Тогда слушайте меня внимательно: завтра утром вы поедете в аэропорт Хитроу и пройдете ко второму терминалу. Для вас зарезервирован билет на рейс компании «Алиталия», вылетающий в Рим в 8.35.

— Я — в Рим?

— Билет можете получить в зале регистрации.

— Брок, я…

— В вашем состоянии очень полезно сменить обстановку. Здесь так хорошо — настоящее буйство весны. Буду ждать вас в аэропорту Рима. О’кей?

На линии послышались частые гудки.

Кэти вернулась на кухню, потрясенная до глубины души.

— Все нормально? — осведомились ее приятели.

— Даже не знаю, как сказать, — пробормотала она. — Похоже, у моего приятеля что-то случилось с головой. Он хочет, чтобы завтра утром я встретилась с ним в аэропорту города Рима.

— Мне бы такого приятеля, — завистливо протянула Джилл.

После того как посуда была помыта и убрана, компания разошлась по комнатам, и три ее члена стали готовиться к пятничной вылазке в город. Кэти же, подойдя к своей двери, вдруг заколебалась и, вместо того чтобы зайти, направилась в комнату Патрика.

— Я сделала дубликат ключа, — сказала она ему. — Может, оставите его у себя? На тот случай, если какой-нибудь неприкаянной душе в мое отсутствие понадобится комната.

Патрик расплылся в улыбке и чмокнул ее в щеку.

— Желаю вам хорошо провести время.

21

Насчет буйства весны Брок не слукавил. Солнечные лучи заливали золотыми потоками римский аэропорт, отражаясь в полированных фюзеляжах стоявших на бетонке авиалайнеров.

Чувство нереальности, непонимания того, зачем она сюда приехала: то ли сокровища искать, то ли в погоне за химерами, — усилилось еще больше, когда она увидела Брока, ждавшего ее за металлическим ограждением аэровокзала. Он был облачен в рубашку с кроткими рукавами и надел темные очки, словно солист группы «Братья Блюз» или мафиозо.

— У вас большой багаж?

— Только эта сумка. Я, видите ли, до последнего момента не была уверена, что мне все это не приснилось.

Брок широко ей улыбнулся и повел на автостоянку аэропорта. Вытащив из кармана ключи от небольшого «поло» с откидным верхом, он отпер багажник и поставил туда дорожную сумку Кэти. Она заметила, что в багажнике лежали и чемоданы Брока. Из аэропорта они выехали на автостраду, а потом покатили по шоссе, которое вело на север.

— Мы что, в Риме не будем останавливаться? — крикнула она.

Он покачал головой. Откинутый верх машины продолжению беседы не способствовал, поэтому Кэти поудобнее устроилась на сиденье и вся отдалась созерцанию проносившихся мимо нее освещенных солнцем незнакомых видов. Она была рада ехать по скоростной автостраде вместо столь надоевших ей сельских дорог округа Мурк.

Менее чем через час Брок, помигав правым поворотником, свернул на дорогу к Орвието. Кэти села на сиденье прямо и стала смотреть на открывавшийся ее взгляду маленький городок, прилепившийся к плоской, словно срезанной ножом вершине древнего потухшего вулкана. Брок проехал еще милю по петлявшей среди скал дороге и остановился на парковочной площадке за старинным кафедральным собором.

— Думаю, нам стоит перекусить, прежде чем двигаться дальше, — сказал он. — Заодно и разомнемся.

Они проследовали через собор с бело-голубым полосатым нефом, а потом шли по узкой аллее до тех пор, пока не выбрались на главную улицу в центре города. Там они облюбовали себе столик на открытой площадке местного ресторанчика, откуда можно было созерцать улицу, заполненную прохожими.

Брок плотоядно потер руки:

— Нам просто необходимо отведать местного вина.

Он заказал бутылку, пока Кэти просматривала меню. Она выбрала себе lasca — блюдо из рыбы, выловленной в находившемся поблизости Тразименском озере, Брок же остановился на cannelloni — трубочках из теста с мясной и сырной начинкой. В ожидании, когда подадут вино, он спросил у нее, как прошел полет, как дела у членов ее маленькой домашней коммуны, а также о дюжине других маловажных и совсем не важных вещей. Потом наполнил бокалы и произнес тост:

— За отсутствующих здесь друзей.

Объяснений и уточнений не последовало, и Кэти пригубила прохладное терпкое вино.

Брок поставил свой бокал на стол и вздохнул:

— Ну, давайте рассказывайте, что там у вас происходит.

Кэти сообщила ему все, что ей удалось узнать.

Когда она закончила свой рассказ, он покачал головой:

— Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным на все сто, но я никогда бы не подумал, что он способен на убийство. Особенно на такое ужасное. Видели бы вы, как мастерски у нее было перерезано горло. Одним точным сильным ударом. И у убийцы, поверьте, рука не дрогнула. Фактически он почти отрезал ей голову. Как-то не похоже это на того Джеффри Парсонса, которого я видел.

Кэти согласно кивнула, и они сидели в молчании, пока не подошел официант.

— Как прошел ваш доклад? — спросила Кэти, оживляясь при виде еды.

— Очень хорошо. Признаться, поначалу все это мероприятие мне ужасно не нравилось, но в действительности оно оказалось очень познавательным и даже забавным.

— Забавным? Конференция, посвященная проблемам поимки серийных убийц?

Брок ухитрился издать смешок, хотя рот у него был полон еды.

— Один молодой американец прочитал любопытный доклад на тему различных случайностей и совпадений. Мне представляется, что в его работе каким-то образом нашла воплощение теория хаоса, хотя все было сделано очень добротно и грамотно. В начале он, как водится, апеллировал к Юнгу, Кестлеру и им подобным, зато потом рассказал о нескольких наиболее интересных случаях, имевших место в Америке, в основе которых лежали совершенно необъяснимые совпадения. Они или сбивали полицию с толку и заставляли ее двигаться по ложному пути, или, наоборот, выводили расследование на прямую дорогу. Разумеется, чем длиннее серия и масштабнее деяние, тем больше вероятность возникновения случайностей. Некоторые из них кажутся просто невероятными. Полагаю, реальная жизнь в этом смысле куда богаче, чем любой вымысел. Я хочу сказать, что весьма странные, но вполне невинные совпадения действительно случаются. И не так уж редко. Поэтому, когда ты выстраиваешь события в логическом порядке, надеясь нащупать скрытую нить, на которую нанизываются все деяния преступника, необходимо иметь в виду, что иногда даже наиболее красивые построения такого рода могут оказаться совершенно бессмысленными.

Брок сделал паузу, чтобы отхлебнуть вина с виноградников Орвието, затем продолжил:

— Взять, к примеру, тот факт, что перевод диплома физиотерапевта, принадлежавшего Алексу Петроу, был заверен в британском посольстве в Риме, а не в Афинах — вы, надеюсь, помните об этом казусе? В свое время я думал: вот странное совпадение — ведь я тоже еду туда через несколько недель. В результате я получил возможность попросить у одного из итальянцев, с которым свел здесь знакомство, выяснить, чем занимался Петроу в Риме перед тем, как перебрался в Англию. Эти сведения не имели особой ценности, за исключением того, что эта информация позволила предположить наличие целой цепочки других совпадений. Они казались столь же невероятными, как и упоминавшиеся в докладе молодого американца, но я не мог противостоять искушению продолжить их исследование.

Наконец Кэти поняла, что Брок не терял зря времени в Италии, и почувствовала огромное облегчение. Положив нож и вилку, она пристально посмотрела на него и сказала:

— Вы узнали что-то действительно стоящее?

— Давайте подумаем вместе. Попробуем оценить, скажем, вот такую последовательность событий. Петроу находился в Италии на протяжении шести месяцев. Он приехал из Греции, а до того жил в Ливане, где у его семьи был небольшой бизнес. Около четырех лет назад семейство ликвидировало его и вернулось в Афины, где Алекс учился на физиотерапевта. Я не знаю, почему он приехал в Италию, но он нашел себе здесь работу в натуропатической клинике — и не в Риме, а в Виченце, которая расположена на севере. А это уже довольно любопытное совпадение — вы не находите?

Кэти покачала головой:

— Так сразу и не скажешь.

— Виченца — родина Палладио, итальянского архитектора XVI века, построившего виллу Малконтента — дом, который послужил моделью для особняка Стенхоуп-Хаус, то есть того места, где Алекс объявился впоследствии.

Кэти скептически свела на переносице брови.

— Что, слишком тонко? — спросил Брок. — Что ж, продолжим. Причина, по которой Бимиш-Невилл обосновался со всем своим хозяйством в английском варианте виллы Малконтента, заключается в том, что это место выбрала для клиники его первая жена, которой оно сразу приглянулось, поскольку она распознала тамошние архитектурные веяния. А распознала она их потому, что сама была родом…

— Из Виченцы, — прошептала Кэти, чувствуя, как у нее вдруг начало покалывать спину вдоль позвоночника.

— Правильно, из Виченцы. Ее семья жила в этом городе несколько веков. Когда девушке исполнилось восемнадцать, родственники отправили ее совершенствовать знания в одну из лингвистических школ в Кембридже, где она влюбилась в лидера студента медицинского факультета. Они поженились, и в скором времени ее весьма состоятельное семейство предоставило им средства, необходимые для создания клиники. Когда их брак распался, Габриэль вернулась в свое родовое гнездо в Виченце и вновь взяла свою девичью фамилию Монтанари.

— И она жила там, когда туда приехал Петроу?

Брок кивнул.

— Она до сих пор там. — Он выудил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и, расправив его, положил на стол. Это была ксерокопия газетного снимка, на котором была запечатлена привлекательная женщина средних лет в вечернем платье, поднимавшаяся по ступеням большого дома в сопровождении пожилого мужчины в черном галстуке. — Это Габриэль Монтанари и ее отец во время их последнего появления на публике на благотворительном балу в Падуе в прошлое Рождество.

— У вас есть сведения о том, что она встречалась с Петроу?

Брок покачал головой:

— Нет, этого мы в точности не знаем. Но вот вам еще одно совпадение: папаше Монтанари принадлежали акции клиники, в которой работал Петроу.

Кэти ухмыльнулась:

— Они должны были встречаться.

— Зато мы совершенно точно знаем, что Петроу, будучи в Виченце, попал там в крупные неприятности. Имели место жалобы властям на попытки вымогательства. Он потерял работу в клинике и, вполне вероятно, был бы задержан местной полицией, если бы неожиданно для всех не покинул Италию. Ну, что вы скажете о такого рода совпадениях?

— Они просто убийственные.

— Я позвонил в Лондон в управление по иммиграции и выяснил, что Петроу въехал в страну через Дувр на пароме, осуществляющем регулярные рейсы Кале — Дувр. Мне также сообщили, что билет он купил в Кале. А это свидетельствует о том, что у него не было прямого билета на поезд до Англии. Иными словами, существует вероятность, что кто-то привез его на автомобиле из Виченцы в Кале и посадил там на паром.

— Какое тогда было число?

Брок сверился со своей записной книжкой.

— Первое апреля прошлого года. День дураков. Он начал работать в Стенхоупской клинике двумя днями позже.

— Быстро сработано, особенно если учесть, что в Англии у него не было знакомых.

— Действительно. А ведь Стенхоуп — это не соседняя с Пиккадилли улица. Это не такое место, где можно оказаться случайно.

Они покончили с едой и собрались уходить.

— Отсутствующий друг, за которого вы подняли тост, — это та самая женщина? — неожиданно спросила Кэти.

— Которая? — с удивлением осведомился Брок.

— Габриэль Бимиш-Невилл?

— Ну нет. Это совсем другой человек.

— Тот, с которым вам бы хотелось разделить бутылку вина, сидя в ресторанчике затерянного в горах итальянского городка?

Брок коротко кивнул и поднялся с места.


Они добрались до Виченцы во второй половине дня. У Брока имелись кое-какие написанные от руки инструкции, пользуясь которыми он выехал точно к западным воротам старого города Порта дель Кастелло, а потом проехал на пьяцца дель Кастелло. Там он продемонстрировал Кэти первое здание, спроектированное палладио, — незаконченный палаццо Джулио Порто. Они оставили на парковке свою машину и отправились пешком на поиски нужного им отеля. Владелец гостиницы «Альберго Тре Ре» посоветовал им поставить машину на стоянку рядом с его заведением, и к тому времени, когда над городом сгустились сумерки, Кэти уже распаковывала дорожную сумку в крохотной, но очаровательной комнатке с видом на кафедральный собор. Кэти вспомнила об элегантной женщине на фотографии и пожалела, что не захватила с собой больше одежды.

На следующее утро они отправились на прогулку по главной улице Корсо Андреа Палладио. Через некоторое время Брок свернул на боковую улочку, которая вывела их к небольшой площади. Там они уселись за столик перед маленьким кафе и заказали завтрак. Брок указал на темно-коричневую громаду здания в дальнем конце площади и сказал:

— Палаццо Триссино-Монтанари. Родовое гнездо семейства Монтанари.

— Этот дворец? — Кэти была поражена, хотя темная глыба палаццо не слишком выделялась из стоявших рядом домов. — Ну и что мы теперь будем делать?

— Ждать, полагаю. Боюсь, мне снова придется лгать, — произнес Брок с сожалением в голосе. — Раньше, Кэти, я и представить себе не мог, как трудно выдавать себя не за того, кем являешься. Раньше я даже думал, что мне это понравится, но испытал глубочайшее облегчение, когда вновь получил возможность смотреть людям прямо в глаза.

— Разве вы не можете сказать ей правду?

— Боюсь, что в этом случае она сразу замкнется в своей раковине и призовет на помощь старого семейного адвоката. Нет, к сожалению, нам опять придется лукавить. Кроме того, нам придется возвести напраслину на доктора Бимиш-Невилла.

— Сделать вид, будто мы считаем его исчадием ада — вы к этому клоните?

— Вроде того.

Они провели весь день, сидя за столиком перед кафе, но за все это время из палаццо Триссино-Монтанари не вышел ни один человек.

— Она может быть где угодно, — сказала Кэти, когда озадаченный владелец кафе принес наконец им счет.

— Да. Но сегодня воскресенье. Возможно, завтра все будет по-другому.

— Если нам предстоит сидеть здесь и завтра, я, пожалуй, прихвачу с собой подушку. Эти металлические стулья кажутся удобными только первые полчаса.

Брок кивнул:

— Полагаю, они специально спроектированы так, чтобы посетители не засиживались.

На следующий день, когда время близилось к обеду, они, прочитав от корки до корки вчерашнюю «Санди таймс», которую Кэти обнаружила в витрине одного из ближайших газетных киосков, стали испытывать сомнения относительно правильности избранной ими тактики, так как из каменной арки палаццо по-прежнему никто не выходил и не выезжал. А потом вдруг нежданно-негаданно в проеме ворот материализовалась та самая женщина, которая была им нужна.

Она выглядела элегантно и скромно одновременно. На ней были простая юбка, шелковая блузка и свободный кашемировый свитер. Секунду постояв перед домом на солнце, она поправила медно-рыжие волосы и водрузила на аристократический нос солнцезащитные очки.

— Все-таки зря я не взяла с собой побольше одежды, — пробормотала Кэти.

— Идите за ней. Я расплачусь с Грегорио и присоединюсь к вам. — И Брок исчез в кафе.

Через несколько минут он уже рысил вдоль улицы, по которой, как он успел заметить, двинулись обе женщины. Наконец он увидел Кэти, стоявшую у витрины магазина и рассматривавшую выставленную в ней одежду.

— Чудесные тряпочки, — сказала она. — Но я не могу себе позволить даже одну-единственную.

— Где она? — спросил Брок, отдуваясь.

— На другой стороне улицы. Зашла в парикмахерскую.

— О Господи! Это на несколько часов.

Они обосновались в другом кафе и продолжили слежку, расплачиваясь всякий раз после того, как им приносили очередной заказ. Ближе к часу дня Габриэль вышла из парикмахерской. На первый взгляд ее рыжие волосы короче не стали и вообще не претерпели каких-либо видимых изменений. Брок и Кэти, вскочив с места, последовали за ней и в скором времени оказались на обширной пьяцца деи Синьори. После этого они прошли сквозь колоннаду выстроенной Палладио базилики, а потом оказались на другой пьяцца, но уже значительно меньших размеров. Здесь Габриэль отыскала себе столик на открытой площадке ресторана «Дель Капитанио», обнесенной аккуратно подстриженной живой изгородью. К сожалению, это был последний свободный столик.

— Что теперь? — Кэти подошла к Броку, который рассматривал почтовые открытки на стенде под колоннадой.

— Идите за мной. — И Брок зашагал к ресторану.

Стоявший в дверях владелец заведения знаками показал, что будет рад их обслужить, когда появятся свободные места. Брок было заспорил с ним, но потом запнулся, пробормотал: «Momento» — и подошел к столику, за которым сидела Габриэль. Отвесив ей поклон, он обратился:

— Scusi… Извините, вы, случайно, не миссис Бимиш-Невилл? Габриэль Бимиш-Невилл?

Женщина подняла глаза и посмотрела на него сначала удивленно, а потом чуть настороженно.

— Брок. — Он расплылся в улыбке. — Дэвид Брок. Вы меня помните? Много лет назад я был одним из ваших пациентов в Стенхоупе. Должно быть, в 80-м или 81-м году.

Женщина медленно сняла темные очки и окинула его оценивающим взглядом. При этом брови у нее чуть приподнялись и застыли в некой промежуточной позиции между «да» и «нет», как у человека, который, встретив случайного знакомого, не может его вспомнить, но и уйти тоже не торопится.

Брок рассмеялся:

— Конечно, бороды я тогда не носил.

— О! — Ее лицо прояснилось, но немного.

— Вы чудесно выглядите, миссис Бимиш-Невилл, если мне позволительно сказать комплимент. Вы не представляете, какое приятное удивление я испытал, увидев вас здесь. Хотя чему я, собственно, удивляюсь? Это ведь ваша часть мира, не так ли? Я часто думал о вас в прошедшие годы. О том, какое огромное и полезное дело вы делали в Стенхоупе. Я был там на прошлой неделе и не раз поминал вас добрым словом, особенно в свете того, какие изменения претерпело это место с тех пор, как вы оттуда уехали. — Он покачал головой и одарил ее улыбкой с оттенком легкой печали.

— Вы были там на прошлой неделе? — В ее голосе прозвучала заинтересованность.

— Совершенно верно. Я возвращаюсь туда время от времени. Но… — Он нахмурился. — О Боже. Вам доводилось бывать там в последнее время?

Она покачала головой, и ее причесанные волосок к волоску рыжие волосы колыхнулись над воротничком блузки.

— Нет. Значит, говорите, там произошли значительные изменения? — спросила она.

— О да. Особенно в прошлом году, после того как… — Он пожал плечами и неопределенно улыбнулся.

— После того как… что?

— Возможно, мне не следует это комментировать… — протянул он, а потом резко сменил тему: — А знаете ли вы, что я обязан своей привязанностью к Стенхоупу именно вам? Я заинтересовался архитектурой этого дома и подумал, что на него, вероятно, оказало влияние творчество Палладио. Вот почему моя племянница, — тут он указал на все еще стоявшую в дверях ресторана Кэти, — и я оказались здесь. Чтобы увидеть творения Палладио, так сказать, во плоти.

— Это ваша племянница? — Гэбриэль вежливо перевела взгляд в ту сторону, куда указывал Брок.

— Да. Я вас представлю. Не возражаете?

Он махнул рукой, подзывая Кэти.

— Ну разве это не чудесное совпадение? Мы искали ресторан, чтобы перекусить, и неожиданно встретили миссис Бимиш-Невилл, о которой я столько раз тебе говорил. Ты помнишь об этом, Кэти?

— Разумеется. — Кэти с чувством пожала даме руку.

— Я вернулась к своей родовой фамилии, и теперь меня зовут Габриэль Монтанари. Быть может, — женщина неуверенно огляделась, — вы будете столь любезны, что ко мне присоединитесь?

— Вы уверены, что вас это не обеспокоит? Это было бы чудесно! Мы, конечно же, с радостью к вам подсядем. Ненадолго. Не хотелось бы показаться навязчивыми…

— Ничего страшного. Мое существование сейчас разнообразием не отличается. И я была бы не прочь услышать новости о Стенхоупской клинике. Правда, я жду приятельницу, но… — Она пожала плечами.

— В таком случае, Габриэль, вы просто дадите нам знать, что пора оставить вас в покое, вот и все. Вы позволите называть вас по имени?

Она грациозно повернула к нему голову:

— Извините, не могу вспомнить ваше…

— Дэвид. А это Кэти.

— Ах да. Ваша племянница. Очень приятно.

Она внимательно посмотрела на Кэти, которая прилагала максимум усилий, чтобы не выказать овладевшего ею смущения.

— Итак, какие нынче в ходу сплетни о Стенхоупе?

— Он стал совсем другим, Габриэль. Я всегда думал, что именно вы привнесли в это место человечность и гуманность. Это все, конечно, вещи не вполне осязаемые, но они тем не менее представляют большую ценность. Когда вы уехали, я окончательно утвердился в мысли, что был прав. С вашим отъездом в Стенхоупе, как бы это сказать… стало меньше души. Но мне, возможно, не следует сейчас заводить разговор, в котором упоминался бы ваш бывший муж…

— О, вы можете говорить о нем сколько угодно. Как, равным образом, и о его нынешней супруге. Кстати, как она вам показалась?

— Мм-м… — Брок запнулся, будто подыскивал подходящее слово. — Ну, мне представляется, что определение «деловая» в данном случае наиболее уместно.

— Что ж, можно и так сказать.

— А еще от нее веет холодом.

— Холодная и деловая… Сучка, одним словом.

Брок пробормотал нечто невразумительное, опустил глаза и кивнул.

— Вижу, вы улыбаетесь, Кэти. Вы что, тоже с ней знакомы?

— Да, мне приходилось с ней встречаться. И я пришла к аналогичному выводу.

— Отлично. Кажется, мы немного продвинулись в этом вопросе. Но я вижу свою приятельницу… Теперь, прежде чем она к нам подойдет, скажите, что там случилось в прошлом году?

— Произошли определенные изменения в составе обслуживающего персонала. В особенности мое внимание привлек один человек… Можно сказать, что он оказывал разлагающее влияние на людей и окружающую обстановку. Парень, конечно, очаровательный, но… — Брок вопросительно выгнул бровь.

— Не смущайтесь, рассказывайте…

— Возможно, Габриэль, нам все-таки следует вас оставить, чтобы вы могли насладиться ленчем в компании приятельницы… В любом случае мне бы не хотелось говорить плохо о покойном.

Ее лицо вдруг лишилось всех своих природных красок, и она замерла на своем стуле, словно обратившись в статую. В этот момент к их столику подошла темноволосая женщина в дорогом, но слишком ярком и броском костюме с золотыми аксессуарами.

— Габриэль, дорогая!

— Привет, Виолетта. — Габриэль приподнялась ей навстречу. Все еще пребывая в состоянии шока, она тем не менее прикоснулась губами к щеке женщины, после чего представила ей своих новых знакомых.

— Вы очень добры к нам, синьора. Но в наши планы не входило мешать вам, — сказал Брок. — А потому мы удаляемся и оставляем вас с миром.

— Прошу вас, Дэвид, сядьте. Я настаиваю.

— Что ж, в таком случае я буду настаивать на том, чтобы вы позволили нам заказать шампанское, дабы мы могли достойно отметить нашу нежданную, но такую приятную встречу. Надеюсь, вы не станете против этого возражать?

— Делайте, как считаете нужным. — Габриэль села за стол и заговорила вполголоса на итальянском языке, объясняя ситуацию своей подруге, которая, судя по всему, английского не знала.

Однако Виолетта в отличие от Габриэль восприняла предложение выпить шампанского с большим воодушевлением. К тому времени, когда они откупорили третью бутылку, к которой, как и к двум первым, официант никаких закусок не подал, получаемое ею удовольствие от общения с новой компанией ни в малейшей степени не омрачалось даже тем обстоятельством, что Кэти вообще не говорила по-итальянски, а Брок свой ограниченный запас итальянской лексики уже в значительной степени исчерпал. Габриэль продолжала держаться отстраненно и думать о своем, присоединяясь к общему разговору только тогда, когда ее подруга просила что-нибудь перевести. Кэти следила за Габриэль краем глаза. Та курила американские сигареты, и куча окурков со следами коричневой помады на белом фильтре в стоявшей перед ней пепельнице все увеличивалась. Ее нервозность выдавали только пальцы с аккуратно подпиленными ногтями, покрытыми лаком в тон к губной помаде.

Когда Брок ушел с головой в весьма обременительную для него беседу с Виолеттой, Габриэль неожиданно посмотрела на Кэти, словно осознав, что та за ней наблюдает, и сказала:

— Вы знаете, я совершенно не помню вашего дядюшку.

— Он всегда был человеком тихим и самодостаточным, — ответила Кэти.

— А вы сами были когда-нибудь в Стенхоупе? — спросила Габриэль.

— Да, была. В октябре прошлого года.

— Ваш дядюшка упомянул о смерти. Вы понимаете, что он имел в виду?

Кэти не знала точно, что говорить, чтобы это не шло вразрез с замыслами Брока. Тем не менее Габриэль ждала ответа.

— Это было так странно, — пробормотала Кэти. — И так ужасно.

Габриэль посмотрела на нее в упор, как бы давая понять, что она этой жалкой фразой от нее не отделается.

— Он сказал, что умер сотрудник клиники. Кто это?

— Его звали Алекс Петроу.

Габриэль все так же не сводила с нее своих темных глаз.

— Извините, — произнесла Кэти с сочувствием в голосе. — Вы что, хорошо знали этого человека?

— Я знала его? С чего вы взяли?

— Я поняла это по вашей реакции. Вас потрясло услышанное. Этого нельзя было не заметить.

Габриэль неопределенно покачала головой, отдавая дань снедавшим ее сомнениям. Потом тихим голосом спросила:

— И как же он умер?

— Его повесили.

Пальцы с блестящими коричневыми ногтями, непрестанно до этого двигавшиеся, замерли.

Появление официанта нарушило молчание, неожиданно воцарившееся за столом.

— А вот наконец прибыла и закуска, — сказал Брок.

Виолетта ела энергично, очевидно, вновь обретя чувство времени, и прикончила свою салтимбокку намного раньше, чем Габриэль. Потом женщины обменялись несколькими фразами по-итальянски. Виолетта на чем-то настаивала, Габриэль, все больше раздражаясь, ей возражала. Наконец Габриэль отодвинула от себя тарелку и, повернувшись, обратилась к Броку:

— Мне очень жаль, но я должна идти. Не беспокойтесь, с официантом я расплачусь.

— Я сам об этом позабочусь, — ответил он, выжидающе на нее поглядывая.

— Вы надолго приехали в Виченцу? — Она смотрела через площадь, вдруг заинтересовавшись группой подростков на мотороллерах.

— Не думаю. Мы собирались завтра выехать за город, чтобы осмотреть виллу Малконтента. Быть может, вы к нам присоединитесь? Скажем, во второй половине дня?

— Прошу меня простить, — холодно отозвалась она. — Но во второй половине дня я занята.

Она поднялась на ноги, не обращая никакого внимания на Виолетту, которая излишне эмоционально и многословно прощалась с Кэти и Броком. Взяв со стола пачку своих сигарет с белым фильтром, она негромко произнесла:

— Но утром я свободна.

Когда они проводили удалявшихся дам взглядом, Кэти сказала:

— Вы, дядюшка, просто мастер сводить знакомство с разными странными женщинами.


Габриэль появилась десятью минутами позже условленного времени и некоторое время с улыбкой наблюдала за тем, как Брок объяснялся с двумя полицейскими в форме, которых весьма занимал вопрос, почему он припарковал машину в заповедной зоне старого города. Затем она выступила на авансцену и пришла ему на помощь, бросив всего две-три фразы, которые тем не менее заставили офицеров удалиться.

— Сегодня хорошая погода для автомобильной прогулки, — произнесла Габриэль.

День и в самом деле выдался чудесный. Яркое весеннее солнце и легкий ветерок постепенно разгоняли лежавший на полях серебристый утренний туман, когда они мчались в восточном направлении по автостраде, которая вела в сторону Падуи и находившейся несколько дальше Венеции. Габриэль жестом предложила Броку у переезда Доло свернуть на провинциальное шоссе. Он, следуя ее инструкциям, сбросил скорость и покатил по дороге, которая шла по плоской как стол равнине. Здесь, в сельской местности, был другой микроклимат, и по мере того, как они приближались к побережью, туман становился все гуще. Местами, когда туманная мгла совершенно застилала дорогу, Броку приходилось еще больше сбрасывать газ и автомобиль полз чуть не со скоростью пешехода.

Наконец они свернули на гравийную подъездную дорожку, а минутой позже перед ними вдруг выступила из тумана каменная громада Малконтента. Неизвестно, что было тому причиной — то ли особое преломление света в насыщенном влагой воздухе, то ли более грубая отделка деталей и иная фактура камня, из которого была сложена вилла, но в целом она производила впечатление куда более архаичного и величественного сооружения, нежели ее близкая родственница в Стенхоупе. По сравнению с этой древней махиной английская вилла казалась слишком аккуратной и изящной и представлялась ученической копией, напрочь лишенной мрачного обаяния оригинала. Брок остановил машину, и остаток пути до архитектурного памятника они проделали пешком. Здание выглядело пустым и заброшенным. До них не доносилось ни звука. Ни собачий лай, ни шум мотора, ни людской говор не нарушали окружающую тишину. Они обошли вокруг дома, но не встретили ни единой живой души и вернулись к машине. Брок открыл багажник и извлек из него сумку и коврик.

— Давайте расположимся где-нибудь под ивами и устроим пикник, — предложил он.

— Пикник? — улыбнулась Габриэль.

— Я все продумал заранее, — ответил Брок.

— Я уже заметила, что вы очень обстоятельный человек, мистер Брок. Вы налоговый инспектор? Или, быть может, полицейский?

Он с удивлением на нее посмотрел.

— Я уверена, что вы никогда не были пациентом Стенхоупской клиники в те годы, когда я работала там. У меня, знаете ли, прекрасная память.

— Угхм…

— Я предпочитаю, чтобы люди были со мной честны.

— Слава Богу, — сказал Брок.

Они направились к росшим неподалеку ивам и обнаружили под ними каменную скамью, на которую обе женщины и присели. Брок распаковал сумку, выложил ее содержимое на коврик и предложил дамам подкрепиться булочками и кофе из термоса. Потом объяснил Габриэль, кто он такой и что они с Кэти делают в Италии. Он также рассказал Габриэль об обстоятельствах смерти Петроу, но ни словом не обмолвился об убийстве Рози.

С минуту помолчав, Габриэль неожиданно заметила:

— Какой-то у вашего кофе странный вкус.

— Это потому, что я добавил закрепитель, — объяснил Брок. — Плеснул в него бренди.

— Мой бывший муж этой привычки бы не одобрил.

Брок ухмыльнулся:

— Также как вашей склонности к курению.

Она пожала плечами:

— Он мне до сих пор по ночам снится. Положительно ему понадобилось всего несколько месяцев, чтобы полностью подчинить меня своей воле. Я была молода, любила его и позволила ему это. Мне потребовалось много лет, чтобы вновь стать самостоятельной личностью. Но в моих снах он по-прежнему требует от меня покорности. Каждая сигарета, которую я выкуриваю, — это своего рода послание ему. — Она коротко улыбнулась. — Так что курение для меня — это прежде всего символ неповиновения. — Она достала свои сигареты с белым фильтром и закурила.

Сидевшая рядом с ней Кэти негромко спросила:

— Как вы с ним расстались?

— Это не я — это он со мной расстался. У него была связь с одной из медицинских сестер. Я знала об этом, но никак не реагировала. Я думала: интрижка врача с сестрой — это так банально, что долго не продлится. Но она стремилась заполучить его всеми силами и забеременела. У нас же детей не было. Дети — единственное, чего я не смогла ему дать. Когда он узнал о ее беременности, то решил, что для него этот будущий ребенок — самое важное.

Прежде чем продолжить свой рассказ, она глубоко, со всхлипом, затянулась сигаретным дымом.

— Он показал себя совершенно безжалостным человеком. Он всегда такой, когда добивается чего-то важного для себя.

Он так на меня давил, что моя жизнь превратилась в сущий ад, пока я не согласилась вернуться в Италию и дать ему развод. Мой отец был вне себя, когда узнал об этом, но ничего не смог поделать — к тому времени Стефан уже нашел себе нового партнера, который предоставил ему необходимые средства для того, чтобы клиника могла функционировать. Ирония заключалась в том, что она потеряла ребенка при родах.

Габриэль повернула голову, бросила взгляд через плечо на виллу Малконтента и нахмурилась.

— Иногда мне кажется, что именно этот дом сделал нас бесплодными. Ведь та женщина тоже не смогла подарить ему ребенка.

— Лаура? — спросил Брок.

Она кивнула.

— Лаура Парсонс.

— Парсонс? — чуть ли не в унисон воскликнули Брок и Кэти.

— Да, это ее фамилия. Потом она согласно английскому закону взяла его фамилию. Но я — католичка. В глазах моей семьи он все еще не разведен.

— Лаура связана какими-либо родственными отношениями с Джеффри Парсонсом? — спросил Брок.

Габриэль озадаченно на него посмотрела.

— Это управляющий поместья Стенхоуп, — объяснила Кэти.

— Я не знаю никого с таким именем, — ответила Габриэль. — Вероятно, это назначение состоялось уже после того, как я оттуда уехала.

Некоторое время они сидели в полном молчании. Кэти думала о Лауре Бимиш-Невилл, о ее брате и погибшем ребенке, пытаясь адаптировать свой образ этой женщины в свете вновь открывшихся фактов. Если Рози и впрямь была беременна, то знала ли об этом Лаура? А если знала, то как на это отреагировала?

— Расскажите нам об Алексе Петроу, Габриэль, — тихо попросил Брок.

Она пожала плечами:

— Это был нехороший человек. Он работал здесь, в Виченце, в частной клинике, держателем акций которой являлся мой отец. — Она горько рассмеялась. — Я забыла, что это Стефан первый убедил папу в выгоде вложений в подобные учреждения. Как бы