Книга: Святая ночь



Святая ночь

Святая ночь

Сборник повестей и рассказов зарубежных писателей

Святая ночь

Святая ночь

Святая ночь

Повести

Святая ночь

Дафна Дюморье

МОНТЕ ВЕРИТА

Перевод В. Вебера


Святая ночь
отом они сказали мне, что ничего не нашли. Никаких признаков ни живых, ни мертвых. Обезумев от гнева и, подозреваю, от страха, они в конце концов сумели ворваться на запретные стены, наводившие ужас с незапамятных времен… за которыми их ждала тишина. Раздраженные, сбитые с толку, испуганные, разъяренные видом пустой обители, голого двора, жители долины обратились к примитивным средствам, верой и правдой служившим крестьянам многие столетия, — к огню и топору.

Полагаю по-иному они и не могли встретить непознанное. Затем, когда гнев поутих, они, должно быть, осознали, что их усилия пошли прахом. Дымящиеся, закопченные стены, открывшиеся им на звездной, морозной заре, таки одурачили их.

Естественно, они послали поисковые отряды. Самые опытные верхолазы бесстрашно взобрались на вершины, осмотрели весь горный кряж, с севера на юг, с востока на запад, но ничего не обнаружили.

На этом все и закончилось.

Два крестьянина помогли мне снести тело Виктора в долину, и мы похоронили его у подножия Монте Верита[1]. Думаю, тогда я завидовал ему, почившему с миром. Его мечта осуществилась. Меня же захлестнула прежняя жизнь. Вторая мировая война опалила планету. Сегодня, когда мне почти семьдесят, я сохранил немного иллюзий. И все же, вспоминая Монте Верита, я склоняюсь к мысли, что там произошло не что иное, как чудо.

У меня есть три версии, но, возможно, ни одна из них не соответствует действительности.

Первая, наиболее фантастическая, состоит в том, что Виктор, как бы то ни было, оказался прав, утверждая, что обитатели Монте Верита достигли стадии бессмертия, позволяющей им, как и пророкам древности, в час беды подниматься в небеса. Греки верили, что это по силам их богам, евреи наделяли этой способностью Илию, христиане — создателя их учения. В долгой истории суеверий сохраняется непреходящая убежденность, что некоторые люди достигают такой святости и контроля над собственным телом, что могут победить смерть. Вера эта особенно сильна в странах Востока и в Африке. И лишь для наших искушенных западных глаз исчезновение чего-то осязаемого, к примеру людей в плоти и крови, кажется невозможным.

Религиозные проповедники зачастую не могут прийти к единому мнению, когда пытаются показать разницу между добром и злом: чудо для одного представляется черной магией для другого. Пророков добра забрасывали камнями, но та же участь постигала и колдунов. Богохульство одного века становилось святой заповедью в следующем, сегодняшняя ересь — завтрашним символом веры.

Я — не великий мыслитель и никогда им не был. Но то, о чем я сейчас скажу, известно мне еще со времен моего увлечения альпинизмом: если и есть высшее существо, определяющее наши судьбы, то в горах мы оказываемся ближе к нему, чем в любом другом месте. Великие высказывания древних изрекались с горных вершин. Пророки всегда взбирались на холмы, чтобы оттуда обратиться к слушателям. Святые, мессии призывались за облака. И мне представляется вероятным, особенно если я нахожусь в мрачном расположении духа, что рука провидения дотянулась в ту ночь до Монте Верита и перенесла те души в безопасное место.

Не забывайте, я сам видел полную луну, освещающую всю гору. В полдень я также видел солнце. Но я видел, слышал и ощущал то, что не принадлежит этому миру. Я думаю о скалах, сверкающих в лунном свете. Я слышу пение, доносящееся из-за запретных стен. Я вижу чашевидную расселину в леднике меж двух вершин-близнецов. Я слышу смех. Я вижу руки с отливающей бронзой кожей, простертые к солнцу.

Когда я вспоминаю все это, я верю в бессмертие…

А потом — возможно, потому, что восхождения остались в прошлом и магия гор вспоминается не так отчетливо, — я говорю себе, что в тот последний день на Монте Верита я смотрел в глаза живого, дышащего существа, касался теплой плоти руки.

Даже слова принадлежали человеку: «Пожалуйста, не беспокойтесь из-за нас. Мы знаем, что нам делать». И напоследок: «Пусть исполнится мечта Виктора».

Так появляется моя вторая версия, и я вижу сумерки, и звезды, и мужество той души, что нашла самый благоразумный выход для себя и других. И пока я возвращался к Виктору, а жители долины готовились к штурму, маленькая горстка верующих, последние искатели Истины взошли к расселине меж горных пиков и исчезли в ней навсегда.

Третья версия приходит мне на ум в минуты одиночества, когда после обеда с друзьями, которые мне не так уж дороги, я возвращаюсь в мою квартиру в Нью-Йорке. Глядя из окна на фантастическую пляску цвета моего фантастического мира реальности, в котором нет места ни нежности, ни тишине, я внезапно ощущаю потребность в покое, в понимании. Тогда я убеждаю себя, что обитатели Монте Верита заранее приготовились к уходу с горы и, когда это время пришло, они предпочли не бессмертие, не смерть, но жизнь среди мужчин и женщин. Украдкой, незамеченными, спустились они в долину, и, смешавшись с людьми, каждый из них пошел своим путем. И я гадаю, разглядывая повседневную суету, не бродят ли они в уличных толпах, не ездят ли в душных вагонах подземки, и не смогу ли я, всматриваясь в проплывающие мимо лица, найти одного из них, а заодно и ответ на мучающий меня вопрос.

Иногда, в путешествиях, я представляю себе, как подхожу к незнакомцу, увидев что-то особенное в повороте головы, в выражении глаз, одновременно неотразимое и удивительное. Я хочу заговорить, удержать этого человека, но — возможно, это лишь мои фантазии — шестое чувство предупреждает их. Мгновенное замешательство, неуверенность, и они уже ушли. Это может случиться в поезде, в толпе на оживленной улице, и на какой-то миг я ощущаю близость существа внеземной красоты и сверхчеловеческого благородства и хочу протянуть руку, обращаясь к нему: «Вы были среди тех, кого я видел на Монте Верита?» Но я не успеваю. Они исчезают, уходят, а я остаюсь один, и моя третья версия все еще не доказана.

Я старею, мне уже под семьдесят, и с годами история Монте Верита все более затуманивается и становится уже столь невероятной, что я испытываю неодолимое желание записать ее, прежде чем память окончательно подведет меня. Может статься, кто-то из моих читателей полюбит горы так же, как когда-то любил их я, и предложит собственную трактовку этой истории.

Хочу только предупредить об одном. В Европе много горных вершин, которые могут называться Монте Верита. Они есть в Швейцарии, Франции, Испании, Италии, в Тироле. Мне не хочется выдавать точного местонахождения моей Монте Верита. В наши дни, после двух мировых войн, недоступных гор, похоже, уже нет. Взойти можно на любую. И, при должных мерах безопасности, безо всякого риска для себя. Лед, снег или высота не станут препятствием для тех, кто решится штурмовать Монте Верита. До поздней осени уверенный в себе человек может взойти на вершину, следуя ведущей туда тропинке. Его останавливают не трудность подъема, но благоговение и страх.

Я не сомневаюсь, что сегодня моя Монте Верита нанесена на карту среди других гор. Неподалеку от ее вершины, возможно, раскинулись лагеря отдыха, в маленькой деревеньке на восточном склоне появилась гостиница, а туристы поднимаются на пики-близнецы на электрическом подъемнике. Но и при этом я хотел бы думать, что окончательного осквернения не случится, что в полночь, в свете полной луны ничто не нарушает девственности и неизменности горного лика и зимой, когда снег и лед, ветер и облака закрывают путь на вершину, Монте Верита, с ее двойными пиками, обращенными к солнцу, смотрит в тишине и сострадании на ослепленный мир.


С Виктором мы знали друг друга с детства. Вместе выросли, в один и тот же год поступили в Кембридж. В те дни я был его ближайшим другом. Покинув университет, мы виделись не так уж часто, потому что наши жизненные пути разошлись: по роду работы я подолгу находился за границей, он же энергично расширял собственное дело в Шропшире. Когда же нам удавалось встретиться, мы напрочь забывали о разлуке.

Работа увлекала меня, как и его, но денег и свободного времени нам хватало на то, чтобы не забывать о нашем любимом увлечении — альпинизме. Современный метр с его снаряжением и научными методами подготовки сочтет наши экспедиции дилетантскими — я говорю об идиллических днях до первой мировой войны, — и, оглядываясь назад, я не могу не согласиться с ним. Дай какие задатки профессионалов могли быть у двух молодых мужчин, которые с помощью рук и ног взбирались на скалы в Кемберленде и Уэльсе, а затем, набравшись опыта, отважились на более рискованные восхождения в южной Европе.

Тогда мы не кичились безрассудной храбростью, внимательнее прислушивались к прогнозам погоды и учились относиться к нашим горам с уважением: не как к врагу, которого надо покорить, но как к сопернику, победа над которым дается в честной борьбе. И мы, Виктор и я, стремились в горы не из любви к опасности или желания добавить еще один пик к нашему послужному списку. Мы увлекались альпинизмом, потому что любили побежденные нами горы.

Их настроение бывало более переменчивым, чем у капризной женщины, принося радость и страх и ни с чем не сравнимое состояние покоя. Никогда не удастся объяснить тягу человека к восхождениям. Когда-то давно люди поднимались на вершины, чтобы достичь звезд. Сегодня же любой может купить билет на самолет и чувствовать себя владыкой небес. Но там он не испытает крепости скалы под ногой, не ощутит дуновения ветра на разгоряченном лице, не познает тишины, которая бывает только на вершинах.

В молодости лучшие часы моей жизни я провел в горах. Нас охватывало желание отдать всю энергию, все мысли, все свое существо, чтобы слиться с небом, это состояние я и Виктор называли горной лихорадкой. Виктор выходил из него быстрее меня. Он уже оглядывался вокруг, осмотрительный, осторожный, готовясь к спуску, а я все еще млел от восторга, захваченный грезами, суть которых не мог осознать до конца. Мы выдержали испытание, вершина принадлежала нам, но что-то еще, недоступное разуму, ждало нашей победы и над ним. Победа эта все время ускользала от меня, не давалась мне в руки, и интуиция говорила, что винить в этом я мог только себя. Это были хорошие времена. Прекрасные и удивительные…

Однажды летом, вскоре после моего возвращения из деловой поездки в Канаду, я получил письмо от Виктора. Он собирался жениться, причем в самое ближайшее время. Невеста казалась ему самой очаровательной девушкой на свете, и он спрашивал, не соглашусь ли я стать его свидетелем. Я тут же написал ответ, как водится, с выражением радости по поводу его решения и наилучшими пожеланиями. Сам убежденный холостяк, я мог лишь сожалеть о том, что домашний уют отнимает у меня еще одного, на этот раз самого близкого мне друга.

Будущая супруга Виктора была валлийкой и жила неподалеку от его поместья в Шропшире. «Ты не поверишь, — писал он во втором письме, — но она и близко не подходила к Сноудону[2]. Придется мне взять ее образование на себя!» Я представил себе, как следом за мной карабкается на гору неопытная девушка, и содрогнулся.

Третье письмо сообщило дату приезда Виктора и его невесты в Лондон. Я пригласил их на ленч. Не знаю, кого я ожидал увидеть, возможно коренастое, черноволосое создание с милыми глазками. Но уж наверняка не красавицу, протянувшую мне руку со словами: «Я — Анна».

В те дни, до первой мировой войны, молодые женщины не пользовались косметикой. Губы без помады, золотые волосы, уложенные короной. Я помню, как смотрел на Анну, ослепленный ее красотой, а Виктор смеялся, довольный моим изумлением.

— Что я тебе говорил? — подмигнул он мне.

Мы сели за стол, и скоро все трое весело болтали. Чуть заметная сдержанность не умаляла очарования Анны, и я сразу почувствовал, что наша близкая дружба с Виктором открыла мне путь в круг дорогих ей людей.

Виктору, без сомнения, повезло, сказал я себе, и все тревоги относительно его решения жениться испарились, едва я увидел Анну. Как обычно при наших с Виктором встречах, разговор быстро перешел на горы.

— Вы собираетесь замуж за человека, который обожает лазить по скалам, — обратился я к Анне, — но никогда не поднимались на Сноудон, высящийся у вас под боком.

— Нет, — ответила она, — не поднималась.

Меня удивило некоторое замешательство, проскользнувшее в ее голосе. И чуть затуманились ее прекрасные глаза.

— Но почему? — настаивал я. — Это же преступление: родиться и вырасти в Уэльсе и ничего не знать о вашей самой высокой горе.

— Анна боится, — вмешался Виктор. — Всякий раз, когда я предлагаю ей съездить туда, она находит предлог для отказа.

Анна тут же повернулась к нему:

— Нет, Виктор, дело в другом. Ты просто не понимаешь. Взбираться на гору мне не страшно.

— Так почему же ты отказываешься?

Виктор накрыл ладонью ее руку, лежащую на столе. Я видел, как он влюблен, мог представить, какие счастливые дни ждут их впереди. Анна посмотрела на меня, и внезапно в ее взгляде я прочел слова, услышанные секундой позже.

— Горы требуют слишком многого. Им нужно отдавать все, что есть. И куда благоразумнее, по крайней мере таким, как я, держаться от них подальше.

Я понимал, что она имела в виду, или думал, что понимал. Но Виктор любил ее, она — Виктора, и мне казалось, что общее увлечение сблизит их еще больше, едва она сможет перебороть робость.

— Насчет восхождений вы совершенно правы. Разумеется, горам надо отдаваться целиком, без остатка, но вдвоем вам это удастся. Виктор не позволит вам ничего непосильного. Он более осторожен, чем я.

Анна улыбнулась, затем высвободила руку.

— Вы оба очень упрямы и ничего не понимаете. Я родилась на холмах и знаю, о чем говорю.

Тут к столику подошел наш общий знакомый, попросил Виктора представить его Анне, и о горах в тот день больше не вспоминали.

Они поженились шесть недель спустя, и мне не пришлось видеть новобрачную прекраснее Анны. Я хорошо помню побледневшего от волнения Виктора и свои мысли об ответственности, что ложилась на его плечи, о взятом им обязательстве осчастливить эту несравненную девушку.

За те шесть недель я часто виделся с Анной и, хотя Виктор и не подозревал об этом, сам влюбился в нее. Не ее природное обаяние, не ее красота, но удивительное сочетание того и другого, какое-то внутреннее сияние влекло меня к ней. Единственное, что беспокоило меня в отношении их будущего, так это излишняя шумливость Виктора, его беспечность и веселость, он отличался открытостью и простотой, из-за чего она могла замкнуться в себе. Анна и Виктор казались идеальной парой, когда уезжали после праздничного обеда, устроенного тетушкой Анны (ее родители умерли), и мне пригрезились не столь уж отдаленные годы, когда я буду гостить у них в Шропшире, став крестным отцом их первенца.

Вскоре после свадьбы я уехал по делам и лишь в декабре получил весточку от Виктора. Он приглашал к себе на рождественские праздники, и я с радостью согласился.

Они жили вместе около восьми месяцев. Виктор показался мне счастливым и всем довольным, Анна стала еще прекраснее. Я с трудом отрывал от нее взгляд. Встретили меня очень радушно, и я обосновался в старом добром доме Виктора, хорошо знакомом мне по предыдущим приездам. С первого взгляда я понял, что семейная жизнь Виктора удалась. И если, судя по фигуре Анны, они еще не ожидали наследника, ничто не мешало им наверстать упущенное.

Мы гуляли по поместью, охотились, читали по вечерам — словом, наслаждались жизнью.

Я обратил внимание, что Виктор приладился к спокойной манере Анны, хотя едва ли спокойствие являлось правильным определением присущего ей дара умиротворения. Умиротворение это, другого слова я не подберу, исходило из ее души и окутывало весь дом. Мне всегда нравились эти комнаты с высокими потолками, широкие окна, но теперь атмосфера покоя ощущалась еще острее, словно каждое бревнышко пропиталось необычной, раздумчивой тишиной.

Оглядываясь на ту рождественскую неделю, я не могу вспомнить традиционного веселья праздника. Я не помню, что мы ели или пили, посещали ли церковь, хотя Виктор, местный сквайр, не мог не зайти туда. В памяти отпечатался лишь ни с чем не сравнимый покой вечеров, когда закрывались ставни и мы усаживались перед горящим камином. Должно быть, деловая поездка очень утомила меня, потому что, сидя в доме Виктора и Анны, я не испытывал никаких желаний, кроме как расслабиться и погрузиться в благословенное, исцеляющее молчание.

И еще в одном изменился дом Виктора, хотя я осознал это лишь через несколько дней: комнаты стали куда просторнее. Мебель, оставленная Виктору поколениями предков, в большинстве своем куда-то исчезла. Вот и в зале, где мы сидели по вечерам, не было ничего, кроме длинного стола и кресел перед камином. Изменения эти показались мне весьма уместными, но, с другой стороны, как я мог ожидать, что их инициатором станет женщина. Обычно новобрачная покупала новые занавеси и ковры, оживляя суровое жилище холостяка. И я рискнул спросить об этом Виктора.



— О, да, — он рассеянно огляделся, — мы выбросили много барахла. Это идея Анны. Она не раба вещей, знаешь ли. Нет, мы их не продали. Просто раздали.

Меня поселили в ту же комнату, что и раньше, и в ней практически ничего не изменилось, и ублажали меня точно так же: бутылки с горячей водой, чай по утрам, вазочка с печеньем у кровати, всегда полная сигаретница, радушная хозяйка помнила обо всем.

Однажды, проходя по длинному коридору, ведущему к лестнице, я заметил, что дверь в комнату Анны, обычно закрытая, на этот раз распахнута настежь. Я знал, что раньше в ней жила мать Виктора. Прекрасная кровать с пологом, старинная массивная мебель ее комнаты полностью гармонировали с обстановкой всего дома. Я не удержался и из чистого любопытства взглянул в открытую дверь. Я увидел голые стены. Ни ковра на полу, ни занавесей. Простой деревянный шкаф, стол, стул, длинная лежанка на козлах, покрытая лишь одеялом. Окна, открытые сгущающимся сумеркам. Я отвернулся, сделал пару шагов и нос к носу столкнулся с Виктором, поднимающимся по лестнице. Должно быть, он заметил мой взгляд, брошенный в комнату Анны, и мне не хотелось, чтобы у него сложилось впечатление, будто я подглядываю.

— Может, я злоупотребляю вашим гостеприимством, но, как я случайно заметил, при твоей матери комната была совсем другой.

— Да, — коротко ответил он. — Анна ненавидит излишества. Пошли обедать? Она послала меня за тобой.

И мы молча спустились вниз. Почему-то я не мог забыть этой спартанской спальни и, сравнивая ее с расслабляющей роскошью своей комнаты, чувствовал собственную неполноценность, ибо Анна посчитала, что я не могу обходиться без удобств, с которыми она рассталась безо всякого сожаления.

И вечером, когда мы уселись у камина, я то и дело поглядывал на Анну. Виктора вызвал кто-то из слуг, и на несколько минут мы остались одни. Как обычно, я физически ощущал исходящее от Анны спокойствие, само ее присутствие убаюкивало, призывало к безмолвию, казалось, что я спеленут, упрятан в кокон: такого мне еще не приходилось испытывать в повседневной жизненной суете. И это умиротворение словно передавалось через Анну с другой планеты. Я хотел сказать ей об этом, но не находил слов. Наконец я выдавил: «Вы что-то сотворили с этим домом. Не пойму только, что именно».

— Неужели? — ответила Анна. — Я думаю, вы все понимаете. Ведь мы оба ищем одно и то же.

Внезапно я испугался. Окружавшая нас тишина стала еще пронзительнее, почти непереносимой.

— Я и не подозреваю о своих поисках…

Мои слова повисли в воздухе. А глаза, устремленные на огонь, как зачарованные повернулись к ней.

— Так ли?

Я помню охватившую меня безмерную грусть. Впервые я увидел себя совершенно никчемным, весьма посредственным человечишкой, порхающим из одного конца мира в другой без всякой на то надобности, занимающимся никому не нужными делами с такими же никчемными людишками, не ставящим перед собой никакой цели, кроме как поесть, одеться да пребывать в уютном гнездышке до самой смерти.

Я подумал о моем маленьком домике в Вестминстере, купленном после тщательного выбора и обставленном с особой заботой. Я увидел свои книги, картины, коллекцию фарфора и двух добрых слуг, которые обслуживали меня и поддерживали идеальный порядок, ожидая моего приезда. До тех мгновений мысли о доме и его содержимом всегда доставляли мне радость. Теперь я засомневался, а нужен ли он мне вообще.

— Что вы предлагаете? — услышал я свой голос. — Мне следует продать все, что у меня есть, и бросить работу? И что потом?

Перебирая в памяти тот короткий разговор, я должен признать, что она ничем не спровоцировала мой неожиданный вопрос. Она лишь предположила, будто я что-то ищу, а я, вместо того чтобы коротко ответить — да или нет, спросил, не стоит ли мне отказаться от своего состояния. Но разговор с Анной задел меня за живое, и если чуть раньше я наслаждался покоем, то сейчас заволновался.

— Ваш ответ, возможно, не совпадает с моим, — заметила Анна, — и, кроме того, я пока еще не уверена в своем. Но придет день, когда я буду знать наверняка.

Вернулся Виктор, и мне показалось, что его присутствие добавило нашей компании основательности и тепла.

— Все заледенело, — сообщил он. — Я выходил на улицу. Температура упала. Ночь, правда, чудесная. Полнолуние, — он придвинул кресло к камину и улыбнулся Анне. — Почти так же холодно, как в ту ночь, что мы провели на Сноудоне. Клянусь небесами, мне ее не забыть, — он засмеялся и добавил, повернувшись ко мне: — Я еще не успел рассказать тебе, не так ли, что Анна таки соблаговолила пойти со мной в горы.

— Нет, — изумленно ответил я. — Я думал, она твердо решила обходить их стороной.

Искоса взглянув на Анну, я заметил, что ее глаза словно задернуты пеленой. Интуитивно я почувствовал, что ей не по душе затронутая Виктором тема. А тот продолжал, не замечая недовольства жены.

— Анна у меня — темная лошадка. Она знает о восхождениях ничуть не меньше, чем я или ты. Честное слово, она все время шла впереди меня и я даже потерял ее.

Полушутя, полусерьезно он изложил все подробности восхождения, очень и очень сложного, потому что отправились они в горы поздней осенью.

Утро, обещавшее хорошую погоду, подвело, и после полудня ветер нагнал тучи, грянул гром, засверкали молнии, началась метель. Темнота застала их на спуске, и им пришлось провести ночь на склоне горы.

— Я до сих пор не могу понять, как я потерял ее, — заключил Виктор. — Она была рядом со мной, а мгновение спустя исчезла. Признаться, мне не забыть тех трех ужасных часов, в кромешной тьме и под ураганным ветром.

Пока он говорил, Анна не произнесла ни слова. Она полностью замкнулась в себе и сидела не шелохнувшись. Встревоженный, я решил остановить Виктора.

— Во всяком случае, вы спустились живыми и невредимыми, так что худшее позади.

— Да, — вздохнув, кивнул он, — около пяти утра. Я промок до костей, не на шутку перепугался. А Анна внезапно возникла передо мной, выступила из тумана, удивленная тем, что я сержусь. Сказала, что пряталась под скалой. Просто чудо, что она не сломала шею. Я предложил ей стать нашим проводником, когда мы пойдем в горы в следующий раз.

— Возможно, — я бросил взгляд на Анну, — второго раза не будет. Одного окажется достаточно.

— Отнюдь, — развеселился Виктор. — Мы, знаешь ли, уже договорились насчет следующего лета. Поедем в Альпы или Доломиты[3] или Пиренеи. Будет неплохо, если ты составишь нам компанию и мы организуем настоящую экспедицию.

С сожалением я покачал головой.

— Я бы с радостью, но это невозможно. В мае я должен плыть в Нью-Йорк и едва ли вернусь раньше сентября.

— Ну, впереди еще много времени. До мая все может измениться. Поговорим об этом ближе к лету.

Анна по-прежнему молчала, и меня удивляло, что Виктор не видит ничего необычного в ее поведении. Внезапно она пожелала нам спокойной ночи и ушла наверх. У меня не осталось сомнений в том, что разговоры о горах ей неприятны. И я попытался убедить Виктора отказаться от его планов.

— Послушай, на твоем месте я бы крепко подумал насчет отдыха в горах. Я почти наверняка уверен, что Анне он не по душе.

— Не по душе? — изумился Виктор. — Да ведь это ее идея.

Я уставился на него.

— Не может быть!

— Еще как может. Говорю тебе, дружище, она без ума от гор. Она их боготворит. В ней же валлийская кровь. В ту ночь на Сноудоне меня поразили ее смелость и выдержка. Метель да страх за Анну вымотали меня донельзя, а она выступила из тумана, как богиня с другого мира. Я никогда не видел ее такой. Она спускалась с этой чертовой горы, словно провела ночь на Олимпе, а я плелся позади, как побитая собачонка. Анна — удивительная личность, ты это понимаешь, не так ли?

— Да, — помедлив, ответил я. — Тут ты совершенно прав.

Вскоре мы разошлись по спальням. Я разделся, натянул пижаму, согретую теплом камина, рядом с которым она висела, заметил термос с горячим молоком, оставленный на случай, что ночью мне захочется пить. Прохаживаясь в мягких шлепанцах по толстому ковру, я вспоминал голые стены комнаты Анны, ее узкую жесткую лежанку. И, уж не знаю зачем, отбросил тяжелый шерстяной плед, положенный поверх одеял, и, прежде чем лечь в постель, распахнул окна.

Уснуть я не смог. Огонь в камине потух, холодный воздух наполнял комнату. Мерно тикал мой будильник, отсчитывая минуту за минутой. К четырем утра я не выдержал и с благодарностью вспомнил о горячем молоке. Перед тем как выпить его, я решил закрыть окно.

Выбравшись из постели, дрожа от холода, я пересек спальню. Виктор оказался прав. Мороз покрыл землю белым налетом. Сияла полная луна. Я постоял у открытого окна и тут увидел какого-то человека, вышедшего из тени деревьев и остановившегося на лужайке под моим окном. Не скрытно, как незваный гость, не крадучись, словно вор. Неизвестный стоял не шевелясь, в глубокой задумчивости, подняв лицо к луне.

Только тут я осознал, что это Анна. В ночном халате, перевязанном поясом, с распущенными по плечам волосами. Она безмолвно застыла на побелевшей от инея лужайке, и вдруг, к своему ужасу, я заметил, что ее ноги босы. Окаменев, я стоял у окна, но внезапно меня пронзила мысль о том, что увиденное мной глубоко личное, тайное, не имеющее ко мне ни малейшего касательства. И я закрыл окно и лег в постель. Интуиция подсказала мне, что я не должен делиться увиденным ни с Виктором, ни с Анной. И потому в душу мою закралась тревога, даже предчувствие беды.

Наутро ярко светило солнце, мы охотились с собаками, Анна и Виктор держали себя как обычно, были веселы, и я даже подумал, что прошлой ночью у меня слишком разыгралось воображение. Если Анна хотела гулять босиком под луной, она имела на это полное право, и я вел себя недостойно, подглядывая за ней. Оставшиеся дни прошли спокойно. Мы все были довольны и счастливы, и мне очень не хотелось уезжать.


Я увиделся с ними вновь, походя, несколько месяцев спустя, перед самым отъездом в Америку. Я заглянул в «Мэп Хауз», книжный магазин на улице Сент-Джеймса, где торговали географическими картами, чтобы купить полдюжины книг, с помощью которых я собирался скоротать долгое плавание в Америку, — в те дни подобное путешествие требовало немалого мужества, так как еще не забылась трагедия «Титаника», — и увидел Анну и Виктора, склонившихся над расстеленными картами.

Поговорить нам не удалось: остаток дня у меня был занят, так же как и у них, поэтому мы обменялись десятком фраз.

— Мы готовимся к летнему отпуску, — сообщил Виктор. — Вот выбираем маршрут. Отменяй поездку да присоединяйся к нам.

— Невозможно, — я покачал головой. — Если все будет нормально, я вернусь в сентябре. И сразу напишу вам. Так куда вы отправляетесь?

— Выбирает Анна, — ответил Виктор. — Она думала не одну неделю и выбрала вершину, которая кажется совершенно недоступной. Во всяком случае, мы с тобой не бывали в тех местах.

Он указал на крупномасштабную карту, расстеленную перед ними. Проследив за его пальцем, я увидел поставленный Анной крошечный крестик.

— Монте Верите, — прочел я и, подняв голову, натолкнулся на взгляд Анны.

— Совершенно незнакомая территория, по крайней мере для меня, — заметил я. — Сначала посоветуйтесь со сведущими людьми, а потом уж начинайте восхождение. Подберите местных проводников и все такое. Почему вы выбрали именно этот горный массив?

Анна улыбнулась, и вновь я ощутил собственную никчемность.

— Гора Истины, — ответила она. — Дойдемте с нами, пойдемте.

Я покачал головой и отплыл в Нью-Йорк.

В последующие месяцы я думал о них, завидовал. Они покоряли вершины, а я отдавал время не моим любимым горам, но тяжелой работе. Как часто я сожалел, что мне не хватает мужества бросить все дела, повернуться спиной к цивилизации и ее сомнительным радостям и вслед за моими друзьями отправиться на поиски истины. Лишь одно удерживало меня: карьера моя представлялась весьма успешной, и было бы глупо обрывать ее на полпути. Цель жизни для меня уже определилась. Перемены запоздали.

В Англию я вернулся в сентябре и, к своему изумлению, не обнаружил весточки от Виктора среди груды ожидавшей меня корреспонденции. Он обещал написать о том, что они увидели и испытали. Телефона у них не было, связаться с ними я не мог, но решил, что напишу Виктору, как только разберусь с деловыми бумагами.

Спустя пару дней, выходя из клуба, я столкнулся с одним нашим общим приятелем. Тот задал какой-то вопрос о моей поездке в Америку, а потом, когда я уже собрался спуститься по ступенькам, добавил: «Бедняга Виктор. Вы еще не успели навестить его?»

— О чем вы? Что с Виктором? — встревожился я. — Несчастный случай?

— Он в санатории, здесь в Лондоне, — последовал ответ. — Нервное расстройство. Вы знаете, что от него ушла жена?

— Мой бог, нет! — воскликнул я.

— Да, да. Это и послужило причиной болезни. Он просто обезумел. Вы же знаете, как он ее любил.

Я окаменел.

— Вы хотите сказать, что она ушла к другому?

— Боюсь ошибиться, но, похоже, так оно и есть. Никто не может добиться от Виктора вразумительного ответа. Во всяком случае, в санатории он уже несколько недель.

Я спросил адрес, тут же остановил извозчика и поехал в санаторий.

Сначала мне ответили, что Виктор никого не хочет видеть, но я упросил отнести ему мою визитную карточку. Я не верил, что он не захочет встретиться со мной. И действительно, вскоре сиделка препроводила меня на второй этаж.

Когда она открыла дверь, я ужаснулся. Виктор сидел в кресле у газового камина с осунувшимся лицом, исхудавший, изменившийся.

— Мой дорогой друг, — я бросился к нему, — я лишь пять минут тому назад узнал, что ты здесь.

Сиделка прикрыла дверь, оставив нас одних.

К моему огорчению, глаза Виктора наполнились слезами.

Казалось, он лишился дара речи и лишь сидел, сжавшись и сгорбившись, а по щекам катились слезы. Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Вялым жестом руки он указал мне на стул, я пододвинул его, сел, ожидая, что он скажет. Если бы он не захотел рассказать о том, что произошло, я бы не стал настаивать. Я думал лишь о том, чтобы успокоить его, как-то поддержать.

Наконец он заговорил, и я едва признал его голос.

— Анна ушла. Ты это знаешь? Она ушла.

Я кивнул и положил руку на его колено, словно он был маленьким мальчиком, а не мужчиной моего возраста, старше тридцати лет.

— Я знаю, — мягко ответил я, — но все будет хорошо. Она вернется. Не сомневайся в этом.

Виктор покачал головой. Никогда я не видел такого отчаяния, столь абсолютной убежденности.

— О нет, она не вернется. Я слишком хорошо ее знаю. Она нашла то, что хотела.

С душевной болью смотрел я на него, совершенно раздавленного свалившейся бедой. Виктор, обычно такой сильный, уравновешенный.

— Кто он? — спросил я. — Где она его встретила?

Глаза Виктора широко раскрылись.

— О чем ты? Она никого не встретила. Дело в другом.

Если бы речь шла о мужчине, было б гораздо легче…

Он помолчал, бессильно развел руками. И внезапно разрыдался, на этот раз не от слабости, но от сдавленной, зажатой внутри ярости человека, схватившегося с противником, который ему не по зубам.

— Ее забрала гора, эта чертова гора, Монте Верита. Там есть секта, замкнутая коммуна, они отгородились от всего мира, там, на той горе. Я не представлял, что такое возможно. Я ни о чем не подозревал. И теперь она в секте. На той чертовой горе. На Монте Верита.


Я просидел с Виктором до вечера и мало-помалу выудил из него всю историю.

Само путешествие прошло без происшествий. В назначенный день они прибыли в долину, откуда намечали начать восхождение на Монте Верита, и тут впервые столкнулись с трудностями. Там жили мрачные, недружелюбные люди, совсем не похожие на тех, с кем мы сталкивались в прежних походах в горы. Виктор едва разбирал местный говор, и к тому же жителям долины явно не хватало интеллекта.

— Такими они мне показались, — продолжал Виктор. — Грубые, примитивные, словно попавшие в двадцатый век из далекого прошлого. Ты же помнишь по нашим восхождениям, что нам всегда старались помочь и мы без труда находили проводников. Здесь все было иначе. Когда Анна и я попытались выяснить, как лучше всего пройти к Монте Верита, нам не ответили. Лишь смотрели на нас да пожимали плечами. Один, правда, процедил, что проводников у них нет, что на гору никто никогда не поднимался.

Виктор помолчал, отчаяние не уходило из его взгляда.

— Именно тогда я совершил роковую ошибку. Мне следовало осознать, что затея наша обречена на неудачу, по крайней мере на этой горе, и предложить Анне отступить, поехать куда-либо еще, поближе к цивилизации, где люди более доброжелательные, а территория не такая уж дикая. Но ты же знаешь, как мы устроены. Упрямство толкает нас вперед, а противодействие только раззадоривает.



— И сама Монте Верита… — Он умолк на полуслове, уставившись в никуда, и я понял, что горная вершина возникла перед его мысленным взором. — Ты знаешь, от меня трудно ждать лирического описания увиденного. На всех восхождениях меня больше занимали технические вопросы, а поэзия доставалась тебе. Но красота Монте Верита захватила меня. Мы поднимались на более высокие пики и более опасные для альпинистов, но в Монте Верита было что-то величественное.

И вновь последовала пауза.

— Я спросил Анну: «Что же нам делать?» — и она ответила без малейшего колебания: «Мы должны подняться на Монте Верита». Я не спорил, так как заранее предполагал, что она скажет. Гора зачаровала нас обоих.

Они покинули долину и начали подъем.

— День был чудесный, ни дуновения ветерка, ни облачка в небе. Яркие лучи солнца рассекали чистый и холодный воздух. Я напомнил Анне о нашем предыдущем восхождении на Сноудон и заставил ее пообещать, что она будет держаться рядом со мной. На ней была блузка на пуговичках, короткая юбка в складку, волосы свободно падали на плечи… какая она была красивая.

Слушая его неторопливую, размеренную речь, я вроде бы начал понимать, что к чему. Наверняка произошел несчастный случай, но разум Виктора, потрясенный трагедией, отказывается поверить в смерть Анны. Похоже, так оно и было. Анна упала. Он видел, как она падает, но ничем не мог ей помочь. Он вернулся с разбитым сердцем и помутившимся рассудком, говоря себе, что Анна осталась на Монте Верита.

— За час до заката мы подошли к деревушке. Подъем занял у нас весь день. А до вершины, по моим подсчетам, оставалось идти не меньше трех часов. Деревня состояла из дюжины жавшихся друг к другу полуразвалившихся домов. Когда мы приблизились к первому из них, произошло нечто странное.

Виктор запнулся.

— Анна шла чуть впереди, легко и уверенно. Но тут на дорожке показались двое или трое мужчин, несколько детей и коз. Анна подняла руку, здороваясь с ними, но, увидев ее, мужчины попятились, схватили детей и помчались к лачугам, словно за ними гнались все черти ада. Лязгнули засовы, захлопнулись ставни. На дорожке остались насмерть перепуганные козы.

Виктор пошутил насчет не слишком радушного приема, Анна расстроилась. Она не могла взять в толк, чем вызвано столь поспешное бегство. Виктор подошел к одной из лачуг и постучал в дверь.

Ему не открыли, но изнутри доносился шепот и детский плач. Тогда он потерял терпение и заорал. Крики возымели действие, мгновение спустя приоткрылся ставень, в щели появилось мужское лицо. Чтобы подбодрить незнакомца, Виктор кивнул и улыбнулся. С опаской крестьянин распахнул ставень, и Виктор заговорил с ним. Поначалу тот покачал головой, затем передумал и пошел открывать дверь. Он стоял на пороге, подозрительно оглядываясь, потом, не обращая внимания на Виктора, уставился на Анну. Вновь покачал головой, произнес что-то неразборчивое, указывая на вершину Монте Верита. Тут из глубины дома, опираясь на две палки, вышел старик и заговорил на более понятном языке.

— Кто эта женщина? — спросил он. — Что она хочет от нас?

Виктор объяснил, что Анна — его жена, они поднялись из долины и хотят взойти на гору, они — туристы, приехавшие в отпуск, и будут благодарны, если их пустят на ночлег. Старик переводил взгляд с Виктора на Анну.

— Она — ваша жена? Она — не с Монте Верита?

— Она — моя жена, — кивнул Виктор. — Мы приехали из Англии. В отпуск. Раньше мы никогда здесь не бывали.

Старик повернулся к более молодому мужчине, они пошептались. Мужчина скрылся в доме, до них донеслись обрывки разговора. Появилась женщина, еще более испуганная, чем мужчина. Она просто дрожала от страха, выглядывая из двери. И пугала их Анна.

— Она — моя жена, — повторил Виктор. — Мы пришли из долины.

Наконец старик решился.

— Я вам верю. Можете войти. Если вы из долины, тогда все в порядке. Мы должны быть осторожны.

Виктор позвал Анну, та приблизилась, встала рядом с ним на пороге дома. Даже теперь женщина с робостью смотрела на нее, затем попятилась вместе с детьми.

Старик знаком пригласил их в дом. Они вошли в чисто прибранную, почти лишенную мебели комнату, в очаге ярко пылал огонь.

— Еда у нас есть, — Виктор снял с плеч рюкзак. — И спальники. Мы вас не стесним. Если вы не возражаете, мы поедим и ляжем спать на полу. Большего нам и не надо.

Старик кивнул.

— Меня это устраивает. Я вам верю.

И удалился со всеми домочадцами.

Виктора и Анну, естественно, удивила реакция местных жителей, и они никак не могли понять, почему их встретили со страхом и пустили в дом, лишь узнав, что они — супруги и явились из долины.

Они поели, раскатали спальники, старик принес им молока и сыра. Женщина не решилась войти в комнату, но мужчина из любопытства последовал за стариком.

Виктор поблагодарил их за гостеприимство и сказал, что сейчас они ложатся спать, а утром, вскоре после рассвета, намерены подняться на вершину горы.

— Путь легкий? — спросил Виктор.

— Не трудный, — последовал ответ. — Я бы предложил вам взять с собой проводника, но, боюсь, не найду желающего.

Говорил старик неуверенно и все время поглядывал на Анну.

— В доме ваша жена будет в полной безопасности. Мы позаботимся о ней.

— Моя жена пойдет со мной, — возразил Виктор. — Она не захочет оставаться.

На лице старика отразилась тревога.

— Будет лучше, если ваша жена откажется от восхождения на Монте Верита. Для нее это опасно.

— Почему мне нельзя подняться на Монте Верита? — вмешалась Анна.

Старик стушевался.

— Для девушек, для женщин это опасно.

— Но почему? — настаивала Анна. — Почему? Вы только что сказали моему мужу, что путь туда легок.

— Опасность не в тропе, — ответил старик. — Мой сын выведет вас на нее. Все дело в… — и он произнес слово, смысл которого не поняли ни Виктор, ни Анна: то ли sacerdotesse, то ли sacerdozio.

— Это же жрица или жречество, — догадался наконец Виктор. — Неужели такое еще возможно? О чем он?

Старик, обеспокоенный и испуганный, смотрел то на Виктора, то на Анну.

— Вы можете спокойно подняться на Монте Верита, — повторил он Виктору, — и спуститься вниз, но не ваша жена. У них великая сила, у этих жриц. Здесь, в деревне, мы в постоянной тревоге за наших юных девушек, за наших женщин.

Как объяснил мне Виктор, рассказ старика он воспринял, как африканскую сказочку для путешественников о племени дикарей, живущих в джунглях и ворующих женщин.

— Я не знаю, о чем говорит старик, — улыбнулся он Анне, — но, возможно, тут какая-то тайна, связанная с местными суевериями и имеющая отношение к твоей валлийской крови.

Виктор посмеялся, обратив все в шутку, за день они здорово устали и, расстелив спальники перед очагом, пожелали старику спокойной ночи.

Спал Виктор крепко, как бывает после восхождения, но перед самым рассветом его разбудил деревенский петух.

Он повернулся, чтобы посмотреть, проснулась ли Анна.

Ее спальник лежал раскрытый. Анна исчезла…

В доме все еще спали. Лишь сквозь окно доносилось кукареканье петуха. Виктор поднялся, надел башмаки, пиджак и, открыв дверь, вышел на улицу.

Его встретила дышащая холодом тишина, какая бывает перед рассветом. В небе тускло светились последние звездочки. Облака скрывали долину, лежащую в нескольких тысячах футов ниже деревни. Здесь же, у вершины горы, воздух был чист и прозрачен.

Поначалу у Виктора не возникло предчувствия беды. Он уже знал, что за Анну бояться нечего, уверенности в себе ей не занимать. Она не пошла бы на ненужный риск, да и старик сказал, что на подъеме их не будут подстерегать никакие опасности. Его, однако, обидело нежелание Анны подождать, пока он проснется. Она нарушила данное ему обещание, что в горах они всегда будут вместе. И он понятия не имел, на сколько она опередила его. Оставалось только догонять.

Виктор вернулся в дом, чтобы захватить с собой еду на день, Анна об этом не подумала. Рюкзаки они могли забрать позже, перед спуском в долину, и, возможно, им пришлось бы еще на одну ночь воспользоваться гостеприимством хозяев.

Должно быть, собирая вещи, он разбудил старика, потому что тот внезапно появился в дверном проеме. Его взгляд упал на пустой спальник Анны, затем он посмотрел на Виктора.

— Моя жена ушла первой. Я пойду следом за ней.

Старик помрачнел. Подошел к открытой двери, вглядываясь в вершину горы.

— Напрасно вы отпустили ее, этого делать не следовало, — старик печально покачал головой, что-то пробурчал себе под нос.

— Все будет хорошо, — возразил Виктор. — Я быстро догоню ее, и мы, вероятно, вернемся где-то после полудня.

— Боюсь, что вы опоздали, — тяжело вздохнул старик. — Она попадет к ним. И, если такое случится, уже не вернется.

Вновь старик произнес слово «жрицы», упомянул об их могуществе, и его ожидание дурного как-то передалось Виктору, и тот впервые испугался за жену.

— Вы хотите сказать, что на вершине Монте Верита живут люди? Люди, которые могут напасть на нее, причинить ей вред?

Старик заговорил быстро, и Виктор с трудом разбирал смысл обрушившегося на него потока слов. Нет, утверждал старик, жрицы ее не обидят, они никого не обижают, но они заставят ее стать одной из них. Анна пойдет к ним, она ничего не сможет с собой поделать, слишком велико их могущество. Двадцать, тридцать лет тому назад, продолжал старик, к ним ушла его дочь: больше он ее не видел. Другие молодые женщины, и из деревни, и снизу, из долины, слышали призыв жриц. И сразу же уходили, удержать их никто не мог. А потом их уже никто не видел. Нигде, никогда. Так продолжалось уже много лет, во времена его отца, во времена его деда, короче, с незапамятных времен.

Никто не знал, когда жрицы обосновались на Монте Верита. Их не видел ни один из мужчин. Жили они замкнуто, за крепкими стенами, могущественные, познавшие тайны магии. Одни говорят, что сила дарована им богом, другие — дьяволом, но мы этого не знаем, точно сказать не можем. Ходят слухи, что жрицы с Монте Верита не стареют, навечно остаются молодыми и прекрасными и могущество свое они черпают в лунных лучах. Они обожествляют луну и солнце.

Слишком мало почерпнул Виктор из сбивчивой речи старика. Должно быть, то была легенда.

А старик покачал головой и вновь повернулся к вершине Монте Верита.

— Жрицы позвали ее. Вчера вечером ее глаза сказали мне об этом. Не зря я опасался за нее. У них у всех такие глаза, едва они услышат зов. Я видел это раньше. И у моей дочери, и у других.

Проснулись и остальные домочадцы и тоже потянулись в комнату. Казалось, они чувствовали, что произошло. Мужчина, женщина, даже дети смотрели на Виктора с тревогой и состраданием. А того переполняли злость и раздражение. Кошки, помела, ведьмы, о чем только ему не думалось.

Медленно рассеивался туман, покрывавший долину, появились облака. На востоке, за вершинами гор затеплилось слабое сияние, возвещая о восходе солнца.

Старик что-то сказал мужчине и махнул палкой в сторону Монте Верита.

— Мой сын выведет вас на тропу, но к вершине вы пойдете один.

Виктор чувствовал на себе взгляды всей деревни. Люди стояли у окон с закрытыми ставнями, всматривались в него из-за приоткрытых дверей. Как завороженные, наблюдали они за каждым его шагом.

Проводник даже не пытался заговорить с ним. Он шел впереди сгорбившись, не отрывая глаз от земли. Виктор понимал, что лишь приказание старика заставило его выйти из дому.

Тропа, местами разбитая или заваленная камнями, судя по всему, проходила по высохшему руслу ручья. После дождей его переполняла вода, но сейчас, в разгаре лета, подъем не предвещал особых затруднений. Часом позже зелень, кустарники, мелкая поросль остались позади, и вершина горы нависла прямо над их головами, разделившись на две, как пальцы руки. Из долины, да и из деревни два пика казались одним.

Солнце поднималось вместе с ними, и юго-восточный склон уже окрасился нежно-розовым цветом. Далеко внизу клубились облака. Внезапно проводник Виктора остановился и вытянул руку, указывая на скальный уступ, обрезанный словно бритвой, огибающий гору с юга.

— Монте Верите, — произнес он и тут же повторил: — Монте Верите.

Затем резко повернулся и поспешил вниз.

Виктор позвал его, но ответа не получил. Мгновением позже проводник исчез из виду. Не оставалось ничего иного, как идти одному, пройти по уступу в надежде, что Анна ждет его за горой.

Ему потребовалось еще полчаса, чтобы обогнуть гору, и с каждой минутой нарастала его тревога за Анну, потому что на южном склоне подъем становился все круче.

— А потом, — продолжил Виктор, — я оказался в глубокой расселине, перевалил через гребень всего в трехстах футах от вершины и увидел его, монастырь, вросший в скалу меж двух пиков. Монастырь окружала отвесная стена, обрывающаяся в пропасть, а выше не было ничего, кроме неба и пиков-близнецов Монте Верита.

Значит, все это не выдумка! Виктор не лишился рассудка. Монастырь действительно существовал. Анна не разбилась. И привела его в санаторий, в кресло у газового камина, не разыгравшаяся фантазия, но истинная трагедия.

Теперь, рассказав мне обо всем, он казался совершенно спокойным. Напряжение спало, руки его уже не дрожали. Все больше напоминал он мне прежнего Виктора, да и голос его звучал поувереннее.

— Монастырь был очень древний. Бог знает сколько потребовалось времени, чтобы возвести его на голой скале. Я не встречал ничего более лишенного жизни, примитивного, но и прекрасного. Создавалось впечатление, что он парит, подвешенный между небом и землей. Воздух и свет проникали в него сквозь узкие окна-щели. Была там и башня, обращенная на запад, возвышающаяся над обрывом. Мощная стена опоясывала монастырь, превращая его в неприступную крепость. Ворот я не нашел. Как и признаков жизни. Вокруг все вымерло. И я стоял, не сводя глаз с монастыря, а на меня смотрели узкие щели-окна. Мне не оставалось ничего другого, как ждать, когда появится Анна. Потому что я уже не сомневался в правоте старика, я догадался о том, что произошло до моего прихода. Обитатели монастыря увидели Анну сквозь узкие окна и зазвали ее к себе. Она была с ними внутри. Она не могла не заметить меня, стоящего у стены, и должна была выйти ко мне. И я ждал, весь день…

Виктор лишь излагал факты. Любой муж точно так же ждал бы свою жену, реши та каким-нибудь утром, во время отпуска, навестить друзей. Он сел, перекусил, наблюдая, как облака накатываются на лежащую далеко внизу долину, уходят за горизонт и появляются вновь. А солнце со всей летней мощью обрушивалось на голые скалы Монте Верита, башню, узкие окна и стену вокруг монастыря, где ничего не двигалось, откуда не доносилось ни звука.

— Я просидел целый день, но она не вышла ко мне. Солнце слепило, обжигало, и мне пришлось укрыться от него в расселине. Там, лежа в тени скалы, я наблюдал за башней и окнами-щелями. Тебе, как и мне, знакома особенная тишина гор, но наши прошлые впечатления не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытал у пиков-близнецов Монте Верита.

— Часы тянулись медленно, но я ждал. Вот уже повеяло прохладой, и, по мере того как нарастала моя тревога, время убыстряло свой бег. И солнце покатилось к западу. Изменился цвет скал. Пропало свирепое сияние. Вот тогда я испугался. Я подошел к стене и закричал. Я ощупал стену руками, но не нашел прохода. Мой голос эхом возвращался ко мне, снова и снова. Я поднял голову, и на меня глянули слепые прорези окон. Я начал сомневаться во всем, в истории, рассказанной стариком, в его словах. Монастырь казался необитаемым, никто не жил в нем уже тысячу лет. Его построили давным-давно, а потом покинули. И Анна никогда не приходила сюда. Она сорвалась в пропасть, что разверзлась у южного склона. Та же участь постигла женщин, избравших этот путь, дочь старика, девушек из долины. Все они расшиблись, ни одна из них не дошла до каменного монстра, притаившегося меж пиков Монте Верита.

Рассказ Виктора не казался бы столь ужасным, если б в его голосе слышался надрыв, приближение нервного срыва. Но в этой маленькой, безликой комнатенке лондонского санатория, с батареей лекарственных флаконов на столике, с шумом транспорта, доносившимся с Вигмор-стрит, речь его лилась монотонно, словно тиканье часов. Он не переходил на крик, не потрясал кулаками.

— И все же я не решался уйти, не дождавшись ее появления. Я остался под стеной. Наплывали серые тучи. Подкрадывались хорошо знакомые мне вечерние тени. На мгновение стена, скалы и окна окрасились в золото, и тут же солнце закатилось за горы. Резко, без сумерек, наступила холодная ночь.

Виктор находился у стены до рассвета. Он не спал. Ходил взад-вперед, чтобы согреться. Но окоченел и ослаб от голода. Ведь он пошел в горы без еды, если не считать нескольких сандвичей, рассчитывая вернуться с Анной через несколько часов.

Занялась заря. Здравый смысл подсказывал ему, что ждать еще целый день — безумие. Он должен спуститься в деревню за пищей и питьем и, если удастся, уговорить мужчин помочь ему в поисках Анны. Встало солнце, и он с неохотой двинулся вниз. Все та же звенящая тишина окружала его. В нем крепла уверенность, что за стенами нет ничего живого.

Виктор обогнул южный склон, вышел на тропу и в утреннем тумане добрался до деревни.

Крестьяне словно ждали его прихода. Старик стоял в дверях, тут же толпились соседи, в большинстве мужчины и дети.

— Моя жена вернулась? — первым делом спросил Виктор. По пути вниз у него вновь затеплилась надежда: Анна не поднималась по горной тропе, она пошла другой дорогой и давно ждет его в деревне.

— Она не вернется, — ответил старик. — Мы же предупреждали вас, что она не вернется. Она ушла к ним, на Монте Верита.

Виктору хватило ума попросить дать ему поесть, прежде чем пускаться в спор. Его накормили. Пока он ел, крестьяне стояли рядом, с состраданием наблюдая за ним. Виктор сказал мне, что при виде рюкзака Анны, ее спальника, фляги, ножа, всего того, что принадлежало ей и что она не взяла с собой, у него чуть не разорвалось сердце.

Виктор поел, но крестьяне не уходили, ожидая, пока он заговорит. Он рассказал старику обо всем. Как ждал весь день и всю ночь. Что не услышал ни звука, не уловил ни единого движения в окнах-щелях. Старик переводил его слова соседям.

Когда Виктор закончил, старик печально покачал головой.

— Все так, как я и думал. Ваша жена там. Она у них.

— Как она может быть у них? — сорвавшись, заорал Виктор. — Там нет ни одной живой души. Монастырь мертв, пуст. Он вымер многие столетия тому назад.

Старик наклонился вперед и положил руку на плечо Виктора.

— Монастырь не мертв. И раньше многие говорили то же самое. Они поднимались к его стенам и ждали, как ждали вы. Двадцать пять лет тому назад я сам стоял на Монте Верита. Вот этот мужчина, мой сосед, провел там три месяца, день за днем, ночь за ночью, когда они позвали его жену, с тех пор прошло уже много лет. Она не вернулась. Те, кого призывают на Монте Верита, не возвращаются.

Значит, она упала. Она умерла. Вот что произошло. Виктор сказал им об этом, настаивал на своей правоте, умолял их пойти с ним на поиски ее тела.

И вновь старик покачал головой.

— Мы уже пытались их искать. Среди нас есть опытные скалолазы, знающие гору, как свои пять пальцев. Они спускались в пропасть у южного склона, доходили до самого ледника. И ничего не нашли. Наши женщины не падали со скал. Они на Монте Верита, у жриц.

Виктор понял, что его уговоры ни к чему не приведут. Спорить не имело смысла. Оставалось лишь спуститься в долину, а не получив помощи и там, вернуться в более цивилизованную часть страны, чтобы найти проводников, которые согласятся взойти с ним на Монте Верита.

— Тело моей жены лежит где-то на этой горе, — настаивал Виктор. — Я должен его найти. Если вы не поможете мне, я обращусь к кому-то еще.

Старик обернулся и назвал какое-то имя. Из толпы крестьян выступил ребенок, девочка лет девяти. Старик положил руку ей на голову.

— Эта девочка видела жриц и говорила с ними. Другие дети, в прошлом, тоже видели их. Они показываются только детям и очень редко. Она расскажет вам о том, что видела.

Девочка говорила нараспев, не сводя глаз с Виктора, и тот понял, что она повторяла текст так часто, перед одними и теми же слушателями, что он превратился в молитву, выученную наизусть. Виктор не понимал местного диалекта, поэтому, когда девочка замолчала, старик продекламировал перевод таким же певучим голосом.

— Я забрела на Монте Верита с моими подружками. Налетела буря, и подружки убежали. Я не поспевала за ними, заблудилась и попала в то место, где высится стена с окнами. Я плакала. Я перепугалась. Она вышла из стены, высокая и ослепительная, за ней другая, молодая и такая же красивая. Они успокоили меня, и я хотела пройти с ними за стену, услышав пение, доносившееся из башни. Но они сказали, что это запрещено. И лишь когда мне исполнится тринадцать лет, я могу прийти и остаться с ними. Были они в белых до колен одеяниях, с голыми руками и босиком, короткостриженые. Они прекрасней всех женщин этого мира. Они проводили меня до тропы, откуда я сама нашла дорогу домой. Затем они ушли от меня. Я рассказала все, что со мной произошло.

Все это время старик не сводил глаз с лица Виктора. Он не сомневался ни в едином слове ребенка. А Виктору подумалось, что девочка просто заснула на солнцепеке, все это ей пригрезилось, но она приняла сон за реальность.

— Извините, — улыбнулся он старику, — но я не могу поверить в детскую выдумку. Это ее фантазии.

Старик вновь подозвал девочку, произнес несколько слов, и та выбежала из дома.

— На Монте Верита ей дали ожерелье из камней. Ее родители прячут его от дурного глаза. Она попросит дать ей ожерелье, чтобы показать вам.

Спустя несколько минут девочка вернулась и подала Виктору то ли пояс для узкой талии, то ли ожерелье. Камни, судя по виду горный кварц, сопрягались по желобкам и выступам. Чувствовалось незаурядное мастерство резчика. Ожерелье не шло ни в какое сравнение с поделками крестьян, берущих в руки резец, чтобы скоротать зимние вечера. В молчании Виктор возвратил ожерелье девочке.

— Должно быть, она нашла его на склоне горы.

— Нам не сделать такого ожерелья, — возразил старик. — Не способны на это ни жители долины, ни городов нашей страны, в которых мне довелось побывать. Девочка получила ожерелье, как она и сказала, от тех, кто живет на Монте Верита.

Виктор понял, что дальнейшие споры бесполезны. Никто не смог бы перебороть упрямства этих крестьян, а их суеверия оказались сильнее здравого смысла. Он спросил, можно ли ему остаться в доме еще на день и ночь.

— Вы вольны жить здесь, пока вам не откроется истина, — услышал он в ответ.

Один за другим соседи разошлись, жизнь деревни вернулась в обычную неспешную колею. Словно ничего и не произошло. Виктор вновь решил подняться на Монте Верита, на этот раз по северному склону. Но довольно скоро убедился, что пройти там нельзя, во всяком случае без специального альпинистского снаряжения. Выбери Анна этот путь, она бы неминуемо разбилась.

Виктор вернулся в деревню. Расположенная на восточном склоне, она уже спряталась в тень горы. Войдя в дом, он увидел приготовленный для него ужин. Расстеленный спальник лежал перед очагом.

Он слишком устал, чтобы есть, забрался в спальник и тут же заснул. Следующим утром он встал рано, поднялся на Монте Верита и просидел там весь день. Он ждал, не сводя глаз с окон-щелей. Долгие часы солнце палило немилосердно, а затем покатилось за горы. Ничто не шевельнулось в монастыре, никто не вышел к Виктору.

Он думал о другом мужчине из деревни, который много лет тому назад ждал три месяца, день за днем, ночь за ночью. И гадал, на сколько же хватит у него терпения, сможет ли он выдержать такой же срок.

На третий день в полдень солнце светило особенно ярко и Виктору пришлось уйти в расселину, в спасительную тень. Устав от бесплодного ожидания, а может, и от отчаяния, он уснул. Проснулся он, как от толчка. Маленькая стрелка часов подошла к цифре «пять», в расселине уже похолодало. Виктор поднялся к вершинам Монте Верита, отливающим золотом в лучах заходящего солнца. И тут он увидел Анну. Она стояла у стены на крошечном, в несколько футов, выступе, над крутым обрывом.

Она ждала, устремив на него взгляд, и Виктор бросился к ней с криком: «Анна… Анна…» Он захлебывался от рыданий, а сердце его чуть не выпрыгивало из груди.

Подбежав ближе, он понял, что не сможет обнять жену. Их разделяла пропасть. Она стояла в каких-то двенадцати футах, преодолеть которые он не мог.

— Я застыл на месте, не отрывая от нее глаз, — рассказывал Виктор. — Я не мог вымолвить ни слова. У меня перехватило горло. Я чувствовал, как по моим щекам катятся слезы. Я убедил себя, что она мертва, что она упала в пропасть. А она, живая, стояла передо мной. Тут не годились ни привычные слова, ни такие вопросы, как «Где ты была? Что случилось?», потому что первый же взгляд на Анну с ослепляющей ясностью открыл мне, что ни старик, ни девочка не отступили от истины. И я ошибся, принимая услышанное за выдумку и суеверия. Хотя я не видел никого, кроме Анны, монастырь внезапно ожил. Сквозь щели-окна за мной следили бог знает сколько глаз. Я всем телом ощущал их близость, нас разделяла лишь каменная стена. Их реальность не вызывала сомнений.

Голос Виктора дрогнул, опять затряслись руки. Он потянулся за стаканом воды и осушил его до дна.

— Она сменила одежду и стояла передо мной в какой-то рубашке, вернее, тунике до колен, перетянутой на талии поясом из камней, неотличимым от ожерелья, что показывала мне девочка. Голые руки, босые ноги. Более всего поразили меня ее короткоостриженые волосы, совсем как у тебя или у меня. Прическа изменила Анну, она помолодела, но стала какой-то суровой. Затем она заговорила со мной спокойным, ровным голосом, словно ничего и не произошло.

— Я хочу, чтобы ты поехал домой, Виктор. Не нужно беспокоиться обо мне, дорогой.

Сначала Виктор не поверил, что Анна говорит по своей воле. Происходящее напоминало ему гипнотический сеанс, когда медиум передает родственникам послания усопшего. Он едва нашел в себе силы для ответа. Он думал, что Анна находится под гипнотическим воздействием.

— Почему ты хочешь, чтобы я поехал домой? — мягко спросил он.

— Другого выхода нет, — Анна радостно улыбнулась, словно обсуждая с ним домашние дела. — Со мной все будет в порядке, дорогой. Это не безумие, не гипноз, совсем не то, что ты себе представляешь. Я понимаю, крестьяне изрядно перепугали тебя. Чувство это сильнее многих людей. Но я, должно быть, всегда знала, что где-то оно существует, я просто ждала все эти годы. Когда мужчины или женщины уходят в монастырь, на долю близких выпадают немалые страдания, но им удается их пережить. Того же я хочу от тебя, Виктор. Прошу тебя, если сможешь, пойми.

Она стояла совершенно спокойная, доброжелательная и улыбалась.

— То есть ты хочешь остаться здесь навсегда?

— Да, другой жизни для меня быть не может. Поверь мне. Я хочу, чтобы ты поехал домой, занялся повседневными делами, по дому, поместью. Если ты полюбишь кого-то еще, женись и будь счастлив. Благодарю тебя за твою любовь и доброту, дорогой, я не забуду твоего отношения ко мне. Если бы я умерла, ты бы хотел, чтобы я попала в рай. Так вот, сейчас я в раю. Скорее я брошусь в пропасть, на эти скалы, что подо мной в сотнях футов, чем уйду с Монте Верита.

Виктору почудилось, что фигура Анны окружена сиянием.

— И ты, и я, — продолжал он, — знаем из Библии, что такое преображение. Это единственное слово, каким я могу описать выражение ее лица. Не истерия, не душевное волнение, но преображение. К ней прикоснулось что-то внеземное. Мольбы на нее не действовали, применить силу не представлялось возможным. Анна действительно скорее прыгнула бы в пропасть, чем вернулась ко мне. Я бы ровным счетом ничего не добился.

Никогда еще он не чувствовал столь полной беспомощности, осознания того, что бессилен изменить ход событий. Словно они стояли на причале и она собиралась ступить на палубу корабля, отправляющегося в неизведанное, и тянулись последние минуты перед тем, как заревет сирена, возвещая, что вот-вот поднимут трап и ей пора идти.

Виктор спросил, есть ли у нее все необходимое, достаточно ли ей одежды, еды, вылечат ли ее, если она заболеет. Он хотел знать, не прислать ли ей чего-либо. А она улыбнулась, ответив, что за этими стенами у нее есть все.

— Я буду приезжать каждый год, в это время, и просить тебя вернуться. Я никогда не забуду тебя.

— Это тяжелое бремя, — ответила Анна. — У тебя будет чувство, будто ты возлагаешь цветы на могилу. Лучше бы тебе держаться подальше.

— Я не смогу не приехать, зная, что ты здесь, за этими стенами.

— Едва ли я выйду к тебе. Ты видишь меня в последний раз. И запомни, я навсегда останусь такой, как теперь. Это часть нашей веры. Унеси с собой мой образ.

Потом она попросила Виктора уйти. Она не могла вернуться в монастырь в его присутствии. Солнце уже зацепилось за вершины, и скальный выступ, на котором стояла Анна, прятался в тени.

Виктор долго смотрел на Анну, затем пошел к расселине, ни разу не оглянувшись. Постоял несколько минут, обернулся. Анна исчезла. Он увидел лишь стену, окна-щели и над ними, освещенные заходящим солнцем, пики-близнецы Монте Верита.


Каждый день мне удавалось выкроить полчаса или около этого, чтобы побыть с Виктором. Постепенно он приходил в себя, к нему возвращалась уверенность. Я говорил с его лечащим врачом, управляющим санаторием, сиделками. Они в один голос утверждали, что психического заболевания у Виктора нет и причиной нервного расстройства является перенесенное им сильнейшее потрясение. А мои посещения и беседы с Виктором уже принесли немалую пользу. Через полмесяца он настолько поправился, что выписался из санатория и переехал ко мне, в Вестминстер.

Осенними вечерами мы снова и снова обсуждали случившееся. Я допрашивал его более скрупулезно, чем раньше. Он отрицал, что в Анне было что-то неестественное. Их семейные отношения Виктор расценивал как нормальные и счастливые. Ее пренебрежение к вещам, спартанский образ жизни, соглашался он, несколько настораживали, но он не находил в этом ничего особенного, признавая за Анной право на индивидуальность. Я рассказал ему о той ночи, когда увидел ее босиком в саду, на заиндевелой лужайке. Да, признал Виктор, такое случалось. В ней чувствовалась какая-то скрытность, но он не считал себя вправе вламываться в ее душу.

Я спросил, много ли он знал о жизни Анны до того, как она стала его женой. Виктор ответил, что родители Анны умерли, когда она была ребенком, и ее воспитывала уэльская тетушка. Ее прошлое не хранило никаких тайн.

— Это бесполезно, — продолжал Виктор, — тебе не удастся постичь Анну. Она ни на кого не похожа, она уникальна. Невозможно постичь ее, как невозможно понять, почему в обычных семьях рождается музыкант, или поэт, или святой. Мне повезло, что я встретил Анну, и теперь, потеряв ее, я испытываю муки ада. Каким-то образом мне удастся существовать изо дня в день, как она того хочет. И раз в год я буду возвращаться на Монте Верита.

Меня поразило молчаливое согласие Виктора с полным крушением его жизни. Я чувствовал, что и сам не смог бы перебороть отчаяние, если б трагедия выпала на мою долю. Мне казалось чудовищным, что какая-то секта на горном склоне могла всего за несколько дней полностью подчинить себе женщину, выделяющуюся интеллектом и индивидуальностью. Это тебе не невежественные деревенские девушки, которых достаточно просто сбить с толку, и тогда их родственники, ослепленные суевериями, бессильны что-либо сделать. Я сказал об этом Виктору. Я настаивал, что мы должны обратиться к правительству той страны по дипломатическим каналам, организовать поиски Анны, привлечь внимание прессы, добиться поддержки английского государства. И предложил ему свою помощь в подготовке кампании по вызволению Анны. Такие секты, как на Монте Верита, не имели права на существование. Я собирался поднять на защиту Анны всю Англию, весь цивилизованный мир.

— Но зачем? — спокойно спросил меня Виктор. — Ради чего?

— Чтобы вернуть Анну и освободить остальных. Чтобы предотвратить подобные трагедии в жизни других людей.

— Мы же не уничтожаем монастыри. Их сотни, если не тысячи, разбросанных по всей земле.

— Тут — иное дело, — возразил я. — Монастыри — организованные группы верующих. Они существуют многие столетия.

— Так же, как и Монте Верита.

— Как они живут, как питаются, что происходит, когда они заболевают, когда они умирают?

— Я не знаю. Я стараюсь не думать об этом. Главное для меня — слова Анны о том, что она нашла свою мечту, что она счастлива. Я не намерен уничтожать ее счастье.

Тут он посмотрел на меня, и я отметил удивление, мелькнувшее в его взгляде.

— Такого я от тебя не ожидал. Мне казалось, что ты должен лучше меня понимать душу Анны. Тебя обычно трясла горная лихорадка. Тебе высота кружила голову.

Помнится, я подошел к окну и долго смотрел на туманную улицу. Я ничего не сказал. Меня глубоко тронули слова Виктора. Ответа я не находил. Но понял, что побуждало меня встретить в штыки историю Монте Верита, что вызывало желание уничтожить обитель. Причина состояла в том, что Анна открыла для себя истину, а я — нет…

Этот разговор не послужил причиной разрыва с Виктором, но стал поворотным пунктом в наших отношениях. Мы оба прошли половину пути, отпущенного нам провидением. Виктор вернулся в свое поместье в Шропшире и позднее написал мне, что намерен передать все имущество юному племяннику, еще изучавшему школьную премудрость, и в последующие годы собирался приглашать того на каникулы, чтобы юноша постепенно вошел в курс дел. Дальше он не заглядывал. В моей же жизни одна перемена сменяла другую. И мне пришлось уехать в Америку на целых два года.

А затем, как выяснилось, нарушился жизненный ритм всей планеты. Наступил 1914 год.

Виктор одним из первых записался добровольцем. Возможно, так он хотел разрешить все проблемы, надеясь, что его убьют. Я не смог последовать его примеру до окончания работы в Америке. В армию я пошел лишь из чувства долга, и от военной службы у меня не осталось хороших впечатлений. Во время войны Виктора я не видел: мы сражались на разных фронтах и не встречались в отпусках. Но однажды я получил от него письмо:

«Несмотря ни на что, мне удавалось каждый год бывать на Монте Верита, как я и обещал Анне. И на этот раз я провел ночь в доме старика, а утром пошел в горы. Там ничего не изменилось. Меня встретила та же мертвая тишина. Под стеной я оставил письмо Анне и просидел весь день, чувствуя, что она рядом со мной. Я знал, что она не выйдет ко мне. Днем позже я вернулся и чуть не запрыгал от радости, получив весточку в ответ на мое письмо. Она нацарапала несколько слов на плоском камне: вероятно, для них это был единственный способ общения с внешним миром. С ней все в порядке, писала Анна, она в полном здравии и счастлива, и я могу не тревожиться о ней. Она благословляла меня и тебя. И все. Действительно, впечатление такое, словно я получил письмо от мертвеца. Но я доволен и этим. Если я переживу войну, то, скорее всего, уеду туда и поселюсь где-нибудь неподалеку от Анны, пусть даже я никогда не увижу ее и не услышу ее голоса. Мне хватит и двух-трех строчек, нацарапанных на камне.

Виктор».

После заключения перемирия я демобилизовался и, став штатским, чуть ли не первым делом попытался разыскать Виктора, написав ему в Шропшир. Я получил вежливый ответ от племянника. Поместье и дом перешли к нему. Виктора ранило, но не тяжело. Он уехал из Англии и обосновался где-то на континенте, то ли в Италии, то ли в Испании, племянник затруднялся назвать точный адрес. Но он полагал, что возвращаться дядя не собирается. Он обещал дать мне знать, если Виктор напишет ему. Второго письма я так и не получил. Вскорости я решил, что мне не нравится послевоенный Лондон и населяющие его люди. Я продал дом и уплыл в Америку.

Прошло чуть ли не двадцать лет, прежде чем я вновь увидел Виктора.

Нас свел не случай. В этом я убежден. Такие встречи предопределены заранее. У меня есть теория, что жизнь человека можно представить в виде колоды карт и те, с кем мы сталкиваемся, а иногда и любим, тасуются вместе с нами. При сдаче мы оказываемся вместе, в одной руке. И рука эта принадлежит судьбе. Играется партия, нас сбрасывают и тасуют вновь. События, приведшие меня в Европу в возрасте пятидесяти пяти лет, за два или три года до второй мировой войны, не имеют отношения к этой истории. Но случилось так, что я еще раз пересек океан.

Я летел из одной столицы в другую — названия не столь уж важны, — и самолет из-за неисправности совершил вынужденную посадку — к счастью, обошлось без жертв — в забытой богом горной стране. Два дня экипаж и пассажиры, в том числе и я, были отрезаны от внешнего мира. Мы сидели в полуразбитом самолете и ждали помощи. Наша катастрофа на несколько дней даже вытеснила с первых полос крупнейших газет мира сообщения о все ухудшавшейся политической ситуации в Европе.

Не скажу, что на нашу долю выпали непереносимые лишения. Сорок восемь часов — небольшой срок. Женщин и детей среди пассажиров не было, и мы, мужчины, спокойно ждали спасателей. Мы не сомневались, что найдут нас достаточно быстро. Радиосвязь с самолетом поддерживалась до самой посадки, и радист передал наши координаты. Нам оставалось лишь набраться терпения да думать о том, как бы не замерзнуть.

Лично я уже закончил в Европе все дела, а в Штатах еще не пустил столь глубокие корни, чтобы поверить, что меня там ждут, поэтому неожиданное приземление в горах, страстно любимых мною много лет тому назад, в немалой степени потрясло меня. Я успел привыкнуть к городской жизни, стал рабом комфорта. Быстрый пульс американской действительности, скорости, живость, захватывающая дух, бьющая через край энергия Нового Света, действуя воедино, заставили забыть об узах, связывающих меня со Старым.

И вот, оказавшись среди великолепия гор, я понял, чего мне не хватало все эти годы. Исчезли мои собратья по несчастью, серый фюзеляж покореженного самолета, инородное тело среди девственной красоты природы, поседевшие волосы и лишние килограммы веса, груз пятидесяти пяти прожитых лет. Я снова стал юношей, полным надежд, жаждущим приключений, ищущим ответ на вечный вопрос. И ответ, естественно, был здесь, за теми вершинами. Я стоял у самолета в городском костюме, а горная лихорадка пенила мою кровь.

Не хотелось видеть полные тревоги лица пассажиров, вспоминать напрасно прожитые годы. Чего бы я не отдал, чтобы вновь стать молодым, мальчишкой, и, не задумываясь ни о чем, штурмовать сверкающие пики. Я знал, что чувствует человек, поднявшийся на вершину. У воздуха там особый вкус, тишина не такая, как внизу. Сверкает на солнце лед, обжигают лучи, а сердце буквально останавливается, когда нога на мгновение соскальзывает с крошечного выступа и рука впивается в страховочную веревку.

Я не отрывал глаз от любимых гор и чувствовал себя предателем. Я продал их за комфорт, легкую жизнь, благополучие. И я сказал себе, что искуплю вину после того, как нас найдут. С возвращением в Штаты я мог не спешить. И решил провести отпуск в Европе, посвятив его горам. Купить соответствующую одежду, снаряжение, подготовиться к восхождению. Приняв решение, я ощутил безотчетную радость, у меня сразу полегчало на душе. Остальное уже не имело никакого значения. Я вернулся к пассажирам, укрывшимся в самолете, и смеялся и шутил до прихода спасателей.

Они добрались до нас на второй день. Мы почувствовали себя куда уверенней, увидев на заре самолет, кружащий над нами на высоте многих сотен футов. А вскорости появились и горцы, грубоватые на вид, но несказанно обрадовавшие нас своим приходом. Они принесли одежду, еду и очень удивлялись — они сами в этом признались, — что нам понадобилось и то и другое. Они-то думали, что не найдут нас живыми.

Горцы помогли нам спуститься в долину, куда мы попали на следующий день. Ночь мы провели на северном склоне горного хребта, который от самолета казался далеким и неприступным. На рассвете мы снова тронулись в путь, ярко светило солнце, долина лежала прямо под нами. На востоке горы громоздились все выше, один или, возможно, два пика сверкали снежными шапками, вдавленные в синее небо словно костяшки сжатой в кулак руки.

Как только мы начали спуск, я обратился к руководителю спасателей:

— Я увлекался альпинизмом, когда был помоложе. Но я совсем не знаю вашей страны. Сюда часто заглядывают альпинисты?

Тот покачал головой. Ответил, что там очень сложные условия. Он и его помощники приехали издалека. Жители долины невежественны. Иностранцы и туристы бывают здесь очень редко. И если меня интересуют горные восхождения, он может помочь подобрать хороший маршрут, хотя близко зима и сезон практически закончен.

Я все смотрел на восточный хребет, далекий и прекрасный.

— Как называют тот двойной пик на востоке?

— Монте Верита, — ответил спасатель.

Вот тут я понял, что привело меня в Европу…

С моими товарищами по несчастью я расстался в маленьком городке в двадцати милях от места вынужденной посадки самолета. Автобусы доставили их к ближайшей железнодорожной станции, а оттуда они отбыли в цивилизованный мир. Я остался в городке. Снял номер в крохотной гостинице, перенес туда багаж. Купил крепкие башмаки, брюки из толстой кожи, куртку, пару теплых рубах. А затем отправился в горы.

Как и говорил мне горец, сезон восхождений уже закончился. Но меня это совершенно не волновало. Пусть я был один, но меня окружала красота гор. Я уже забыл их целительное спокойствие. Тело мое наливалось прежней силой, холодный воздух наполнял легкие. В пятьдесят пять лет я только что не кричал от восторга. Исчезли суета и напряжение, тревоги, будоражащие мир, яркие огни и терпкие запахи городов. Только сумасшедший мог так долго нести на себе такое бремя.

В таком настроении я пришел в долину у восточного склона Монте Верита. Она практически не изменилась, во всяком случае, увиденное мной полностью совпало с описанием Виктора. Маленький городок, мрачные, замкнутые люди. Нашел я и харчевню, едва ли кто решился бы назвать ее гостиницей, где надеялся переночевать.

Меня встретили с безразличием, но достаточно вежливо. После ужина я спросил, проходима ли тропа к вершине Монте Верита. Мой собеседник, хозяин харчевни, где я был единственным посетителем, и по совместительству бармен, взглянул на меня, пригубил предложенный мною стакан вина.

— Мне кажется, она проходима до деревни. Далее, не знаю.

— Вы часто общаетесь с тамошними крестьянами?

— Иногда. Случается. Не в это время года, — последовал ответ.

— Сюда заглядывают туристы?

— Редко. Они предпочитают север. Там лучше.

— У кого в деревне я могу переночевать?

— Не знаю.

Прежде чем задать следующий вопрос, я долго вглядывался в его угрюмую физиономию.

— A sacerdotesse, они все еще живут на вершине Монте Верита?

Бармен вздрогнул. Его глаза широко раскрылись, он навалился на стойку бара.

— Кто вы? Откуда вам известно о них?

— Значит, они существуют?

Бармен подозрительно оглядел меня. Многое произошло в этой стране за последние двадцать лет. Она познала насилие, революцию, когда сын шел против отца, и даже этот отдаленный регион не остался в стороне. Поэтому бармен не спешил откровенничать с незнакомцем.

— Ходят слухи, — осторожно ответил он. — Я предпочитаю в это не вмешиваться. Опасно. Иначе жди какой-нибудь напасти.

— Для кого?

— Для крестьян из деревни, для тех, кто живет на Монте Верита, — я о них ничего не знаю, — для нас, здесь, в долине. Я ничего не знаю. Если я ничего не знаю, со мной не случится ничего худого.

Он допил вино, вымыл стакан, протер тряпкой стойку. Судя по всему, ему очень хотелось как можно быстрее отделаться от меня.

— Когда вы будете завтракать?

— В семь утра, — и я поднялся в мою комнату.

Распахнув дверь, я вышел на узкий балкон. Маленький городок спал. Лишь несколько окон светились яркими точками. Ночь выдалась ясной и холодной. Из-за гор выплыла луна, освещая их темную громаду. Через день ожидалось полнолуние. Мне казалось, что я перенесся в прошлое. В комнате, где мне предстояло провести ночь, возможно, останавливались Виктор и Анна, давным-давно, летом 1913-го. Анна могла стоять на балконе, на этом самом месте, не сводя глаз с Монте Верита, а Виктор, не подозревая о грядущей трагедии, говорил ей, что пора спать.

И теперь вслед за ними я пришел к Монте Верита.

Завтракал я без бармена. Кофе и хлеб принесла мне девочка, вероятно его дочь. Спокойная, вежливая, она пожелала мне доброго пути.

— Я собираюсь в горы, и погода, похоже, будет отличная. Скажите мне, вы бывали на Монте Верита?

Девочка тут же отвела глаза.

— Нет, нет, я никогда не покидала долины.

Как бы между прочим я рассказал ей о моих друзьях, побывавших здесь много лет тому назад, о том, как они поднялись на вершину и обнаружили там, между пиков, сложенное из камня строение, за стенами которого, как они с удивлением выяснили, жила какая-то секта.

— Они все еще там, не так ли? — Я поднес к сигарете огонек зажигалки, закурил.

Девочка испуганно оглянулась, словно опасаясь, не подслушивают ли ее.

— Говорят, что да. Отец не касается этой темы в моем присутствии. Молодежь не должна знать об этом.

Я выпустил к потолку струйку дыма.

— Я живу в Америке, но полагаю, что здесь, как и в большинстве других мест, молодые люди, собираясь вместе, обсуждают именно то, о чем они не должны знать.

Девочка улыбнулась, но промолчала.

— Позвольте предположить, что вы и ваши юные подруги часто шептались о том, что происходит на Монте Верита.

Я немного стыдился своей двуличности, но не видел иного пути для получения нужных мне сведений.

— Это правда. Мы говорим об этом, но не при всех, — вновь она оглянулась, а затем продолжила полушепотом: — Девушка, которую я хорошо знала, — она вскорости собиралась замуж — ушла и не вернулась до сих пор, и все говорят, что ее позвали на Монте Верита.

— Никто не видел, как она уходила?

— Нет. Она исчезла ночью. Она не оставила даже записки, ничего.

— А может, она отправилась совсем в другое место? В большой город? В один из туристских центров на севере?

— Не верится. Кроме того, перед уходом она вела себя как-то странно. Во сне поминала Монте Верита.

Я выдержал паузу, а потом ненавязчиво продолжил допрос:

— Что влечет их на Монте Верита? Жизнь там невыносимо тяжела, даже невозможна.

— Не для тех, кто слышит зов, — девочка покачала головой. — Они остаются вечно молодыми, никогда не стареют.

— Откуда вы это знаете, если их никто не видел?

— Так было всегда. Это вера. Поэтому жители долины ненавидят и боятся их, но в то же время завидуют. На Монте Верита знают секрет бессмертия.

Задумчиво смотрела она в окно, на далекую гору.

— А вы? — не отставал я. — Вы думаете, вас позовут?

— Я недостойна, — ответила девочка. — И потом, я боюсь.

Она унесла кофейник и пустую чашечку из-под кофе, поставила передо мной блюдо с фруктами.

— А теперь, — едва слышно произнесла она, — исчезновение девушки принесет беду. Жители долины разъярены. Кое-кто отправился в деревню, чтобы договориться с крестьянами и вместе напасть на монастырь. У нас дикие люди. Они попытаются убить всех, кто там живет. А потом станет еще хуже, вызовут войска, начнутся допросы, пытки, расстрелы. Можете представить, чем все это кончится. Вы приехали сюда не в самое удачное время. Все боятся. И только шепчутся между собой.

Услышав приближающиеся шаги, девочка метнулась за стойку бара и, низко опустив голову, занялась посудой.

Ее отец, войдя в зал, подозрительно оглядел нас. Я затушил сигарету в пепельнице и встал.

— Все еще хотите идти в горы? — спросил он.

— Да. Я вернусь через день или два.

— Дольше лучше не задерживаться.

— Вы думаете, испортится погода?

— Может, и так. К тому же в горах сейчас опасно.

— В каком смысле?

— Могут быть беспорядки. Люди взволнованы. Могут потерять голову. Случается, что незнакомцы, иностранцы попадают под горячую руку. Так что вам лучше отказаться от восхождения на Монте Верите и поехать на север. Там все спокойно.

— Благодарю. Но я выбрал Монте Верита.

Хозяин харчевни пожал плечами, отвернулся.

— Как желаете, не мое это дело.

Я вышел на улицу, пересек маленький мостик над горной речушкой и ступил на проселок, ведущий к восточному склону Монте Верита.

Поначалу из долины доносились какие-то звуки. Лай собак, треньканье колокольчиков на шеях коров, крики мужчин, зовущих друг друга. Затем поднимающиеся из труб дымы слились в единое марево, а сами дома издалека уже казались игрушечными. Проселок извивался по склону, поднимаясь все выше и выше, и к полудню долина затерялась далеко внизу. Я не думал ни о чем, кроме восхождения, перевалил один горный хребет, оставил позади второй и наконец достиг третьего, самого крутого, нависающего над головой. Продвигался я довольно медленно, другого не позволяли ни ослабевшие мышцы, ни затрудненное дыхание, но душевное возбуждение гнало меня вперед, и я совсем не чувствовал усталости. Наоборот, мне хотелось, чтобы подъем никогда не кончался.

Я даже удивился, когда передо мной внезапно возникла деревня. Мне-то казалось, что идти до нее еще не меньше часа. Должно быть, я очень спешил, потому что маленькая стрелка на моих часах не дошла до цифры «четыре». С первого взгляда стало ясно, что деревня покинута и живет в ней лишь несколько человек. Разбитые окна, провалившиеся крыши, дымок над двумя-тремя домами, ни одного работающего на полосках полей. Четыре тощие, неухоженные коровы щипали траву, в застывшем воздухе глухо звенели их колокольчики. После восторга, испытанного мною при подъеме, деревня представилась мне мрачной и зловещей. Мысль о том, что придется ночевать в таком месте, не радовала меня.

Я направился к дому, над которым поднимался дымок, и постучал в дверь. Пару минут спустя ее приоткрыл подросток лет четырнадцати, оглядел меня и, обернувшись, кого-то позвал. Появился мужчина моего возраста, обрюзгший, с ничего не выражающим взглядом. Он заговорил на местном диалекте, тут же заметил, что я не понимаю ни слова, и перешел на язык долины.

— Вы доктор?

— Нет, я иностранец, приехавший сюда в отпуск, чтобы полазить по горам. Если вы не возражаете, я хотел бы остановиться у вас на ночлег.

Его лицо вытянулось.

— У нас тяжелобольной. Я не знаю, что делать. Из долины обещали прислать доктора. Вы никого не встретили?

— К сожалению, нет. По тропе я шел один. Кто болен? Ребенок?

Мужчина покачал головой.

— Нет, нет, детей в деревне нет.

В его взгляде мелькнуло отчаяние, но я не представлял, чем смогу помочь. Лекарств с собой я не брал, за исключением пакета первой помощи и флакона аспирина. Аспирин мог бы пригодиться при высокой температуре, поэтому я вытащил флакон из рюкзака и протянул мужчине.

— Это таблетки. Могут помочь.

Мужчина пригласил меня в дом.

— Пожалуйста, посмотрите сами, что с ним.

С неохотой принял я приглашение, но поступить иначе не мог. В комнате на узкой кушетке у стены, закрыв глаза, укрытый двумя одеялами, лежал мужчина. Бледный, небритый, с заострившимися чертами лица, указывающими на близость смерти. Я приблизился, пристально посмотрел на него. Его глаза раскрылись. Какое-то мгновение мы молчали, не веря увиденному. Затем он протянул руку и улыбнулся. Виктор…

— Слава богу… — прошептал он.

От волнения я потерял дар речи. Виктор что-то сказал хозяину дома на местном диалекте, вероятно о том, что мы — давние друзья. Тот кивнул и ушел. А я остался у кушетки, сжимая руку Виктора.

— Давно ты болеешь?

— Почти пять дней. Плеврит. Такое со мной бывало и раньше. Правда, на этот раз я чувствую себя хуже. Старею.

Вновь он улыбнулся. Несмотря на тяжелую болезнь, он почти не изменился, я видел перед собой прежнего Виктора.

— Ты, похоже, процветаешь, — продолжил он. — Просто благоухаешь достигнутыми успехами.

Я спросил, почему он не писал, чем занимался эти чуть ли не двадцать лет.

— Я порвал с прошлым образом жизни. Полагаю, ты поступил точно так же, хотя и по-своему. Уехав из Англии, я больше не возвращался туда. Что у тебя в руке?

Я показал флакон аспирина.

— Боюсь, он тебе не поможет. Я здесь переночую, а утром первым делом найду одного или двух парней, которые помогут отнести тебя в долину.

Виктор покачал головой.

— Потеря времени. Я умираю. В этом сомнений нет.

— Ерунда. Тебе нужен доктор, соответствующий уход. Здесь это невозможно, — я оглядел темную, душную комнатушку.

— Обо мне не думай, — настаивал Виктор. — Важнее помочь другим.

— Кому?

— Анне, — у меня перехватило горло, а он продолжал: — Она все еще тут, знаешь ли, на Монте Верита.

— То есть она по-прежнему за теми стенами и никогда не покидала их?

— Поэтому я в этой деревне, — ответил Виктор. — Я приезжаю сюда каждый год, с самого начала. Я наверняка писал тебе об этом после войны. Двенадцать месяцев тихо и скромно я живу в маленьком портовом городке, а затем еду к Монте Верита. В этом году я приехал позже, потому что приболел.

Я не верил своим ушам. Что за жизнь избрал для себя Виктор, без друзей, без интересов, долгие месяцы ожидания бесцельного ежегодного паломничества.

— Ты хоть раз видел ее?

— Нет.

— Ты писал ей?

— Каждый год я привожу письмо. Оставляю его под стеной и возвращаюсь на следующий день.

— Письмо забирают?

— Обязательно. А я получаю плоский камень с нацарапанным на нем ответом. Камни я забираю с собой. Я храню их в моем доме.

Пронесенная сквозь годы верность Анне раздирала душу.

— Я пытался изучить эту религию, веру. Зародилась она очень давно, куда раньше христианства. Есть древние книги, в которых она кратко упоминается. Время от времени я натыкался на них, беседовал со стариками, учеными, интересующимися мистицизмом, культами древних галлов, друидами. И в каждом источнике я читал о могуществе луны, которая может дать людям вечную молодость и красоту. Между горцами тех времен существовала сильная связь.

— Можно подумать, Виктор, что и ты поверил во все это.

— Поверил. Как и те немногие дети, что остались в этой деревне.

Разговор утомил Виктора. Он потянулся к кувшину с водой, стоящему у кровати.

— Послушай, аспирин тебе не повредит, даже поможет, если у тебя высокая температура. Возможно, тебе удастся уснуть.

Я заставил его принять три таблетки и укрыл одеялами.

— В доме есть женщины?

— Нет. Меня это удивило. Деревня словно вымерла. Всех женщин и детей отправили в долину. Остались только мужчины да подростки, не больше двадцати человек.

— Тебе известно, когда ушли женщины и дети?

— Кажется, за несколько дней до моего приезда. Этот мужчина, сын старика, который когда-то жил здесь, но давно умер, толком ничего не знает. Если у него что-то спрашиваешь, он только смотрит на тебя и молчит. Но с домом он управляется. Он тебя накормит, устроит на ночлег, а юноша скажет все, что тебя интересует.

Виктор закрыл глаза, и во мне зародилась надежда, что он заснет. Я подумал, что знаю причину, заставившую женщин и детей покинуть деревню. Это произошло после исчезновения девушки из долины. Их предупредили, что на Монте Верита возможны беспорядки. Я не решился сказать об этом Виктору и все еще рассчитывал уговорить его спуститься в долину.

Уже стемнело, и я почувствовал, что голоден. Я прошел в другую комнату, в глубине дома. Там я застал лишь юношу и попросил принести мне что-нибудь поесть и попить. Он меня понял, я вернулся к Виктору, и вскоре на столе появились хлеб, мясо, сыр.

Я ел, а юноша смотрел на меня. Глаза Виктора оставались закрытыми, и я полагал, что он спит.

— Он поправится? — спросил юноша.

— Думаю, что да, если я найду помощников, чтобы отнести его к доктору в долину.

— Я вам помогу, и два моих друга. Мы можем пойти завтра. Потом будет сложнее.

— Почему?

— Днем позже тут будет жарко. Придут люди из долины, мои друзья и я присоединимся к ним.

— И что произойдет?

Юноша замялся. Пристально взглянул на меня.

— Я не знаю, — и выскользнул из комнаты.

— Что он сказал? — донесся с кушетки слабый голос Виктора. — Кто придет из долины?

— Не знаю, — и я попытался заслониться от ответа. — Кажется, какая-то экспедиция. Но он предложил помочь перенести тебя в долину.

— Сюда не приходят экспедиции, — разволновался Виктор. — Тут какая-то ошибка.

Он позвал подростка и, когда тот зашел в комнату, обратился к нему на местном диалекте. Подросток мялся, но, с неохотой, отвечал на вопросы. Слова «Монте Верита» повторились несколько раз. Наконец Виктор выяснил все, что хотел, и мы вновь остались вдвоем.

— Ты что-нибудь понял? — повернулся ко мне Виктор.

— Нет.

— Не нравится мне все это. Что-то затевается. Пока я лежал здесь, я чувствовал приближение беды. Мужчины какие-то странные, угрюмые. По словам мальчика, в долине что-то произошло, люди разъярены. Ты знаешь, в чем дело?

Я не мог подобрать нужных слов, а Виктор не спускал с меня глаз.

— Хозяин харчевни встретил меня не слишком радушно, но посоветовал отказаться от восхождения на Монте Верита.

— По какой причине?

— Конкретной он не назвал. Но намекнул, что там может быть неспокойно.

Виктор молчал, глубоко задумавшись.

— Из долины не исчезали женщины?

Лгать не имело смысла.

— Я что-то слышал о пропавшей девушке, но не уверен, что это правда.

— Может, и правда. Тогда мне все ясно.

Вновь наступило молчание, и я не мог разглядеть его лица, находившегося в тени. Одной слабой лампочки не хватало для освещения всей комнаты.

— Завтра ты должен подняться на Монте Верита и предупредить Анну, — произнес наконец Виктор.

Думаю, я ожидал этих слов. И лишь спросил, возможно ли это.

— Я мшу набросать схему тропы, но ты и так не заблудишься. Тропа проложена по дну высохшего ручья. Несмотря на дожди, она все еще проходима. Если ты выйдешь на рассвете, у тебя будет целый день.

— Что мне нужно сделать?

— Ты должен оставить письмо и уйти. Я тоже напишу несколько строк.

Я сообщу Анне, что болен и о твоем внезапном появлении, после двадцати лет разлуки. Знаешь ли, пока ты говорил с мальчиком, я подумал, что это чудо. Мне даже кажется, что сюда тебя привела Анна.

Как и двадцать лет назад, его глаза светились юношеской любовью.

— Возможно, — кивнул я. — Или Анна, или, как ты, бывало, говорил, горная лихорадка.

— Разве это не одно и то же? — откликнулся он.

В тишине маленькой тесной комнаты мы долго смотрели друг на друга, затем я отвернулся и, позвав мальчика, попросил принести мне матрац, одеяло и подушку. Ночь я провел на полу, у постели Виктора.

Спал он беспокойно, тяжело дышал. Несколько раз я подходил к нему, давал аспирин и воды. Он сильно потел, и я не знал, хорошо это или плохо. Ночь тянулась бесконечно, и я практически не сомкнул глаз. Когда затеплился рассвет, мы оба не спали.

— Тебе пора, — прошептал Виктор.

Наклонившись над ним, я понял, что ему явно стало хуже. Он совсем ослабел.

— Скажи Анне, что приход людей из долины грозит бедой ей и остальным. Я в этом уверен.

— Я обо всем напишу.

— Она знает, как сильно люблю я ее. Я говорил ей об этом в каждом письме, но ты можешь еще раз напомнить ей о моей любви. Подожди в расселине. Часа два, три, может, больше. Потом возвращайся к стене и ищи ответ на плоском камне. Он там будет.

Я коснулся его ледяной руки и вышел в холодный утренний воздух. Огляделся, и на душе у меня стало тревожно. Облака закрыли долину, окутали деревню и поднимались выше, туда, где извивающаяся в кустарнике тропа исчезала на горном склоне.

Мягко, бесшумно белая вата облаков касалась моего лица и проплывала мимо. Влага мельчайшими капельками оседала на моих волосах, покрывала руки, я ощущал ее вкус на языке. В предрассветных сумерках я поворачивался направо, налево, не зная, что и делать. Древний как мир инстинкт самосохранения твердил, что нужно возвращаться в дом. Подниматься в горы сейчас, в такую погоду, — безумие. Но сидеть в комнате, ощущая на себе полный надежды взгляд Виктора, было выше моих сил. Мы оба понимали, что жить ему осталось недолго. И в нагрудном кармане моей куртки лежало его последнее письмо жене.

Я повернул на юг, а мимо неспешно проплывали облака, спускаясь с вершины Монте Верита.

Туда и лежал мой путь…


Виктор утверждал, что я должен достичь вершины за два часа, даже меньше, и солнце будет подниматься у меня за спиной. Взял я с собой и начерченную им схему тропы.

Час спустя я понял, что в этот день увидеть солнце мне не суждено. Лишь облака кропили мое лицо холодной моросью. Они прятали петляющее русло ручья, оставшееся позади, по которому текли струйки воды, вырывающиеся из горных ключей, прихватывая почву и камни.

А после полудня кустарник и вывороченные корни исчезли, я вышел на голые скалы. Тут уж пропали последние сомнения в том, что я заблудился. Я повернул назад, чтобы найти русло ручья, по которому пролегала тропа. Но наткнулся лишь на другой ручей, бегущий с севера на восток, уже превратившийся в бурный поток. Одно неверное движение — и вода могла унести меня, колошматя о камни.

Восторг вчерашнего дня развеялся как дым, приступ горной лихорадки прошел, уступив место крепко запомнившемуся мне чувству страха. Такое бывало в прошлом многократно, когда я попадал в облака. Человек становится совершенно беспомощным, если не может узнать каждый дюйм, пройденный им по пути наверх. Но в те дни я был молод, полон сил и подготовлен к восхождениям. Теперь же, городской житель предпенсионного возраста, один на горе, на которой никогда не бывал раньше, я испугался.

Я уселся под большим валуном, прикрывшим меня от проплывающих облаков, перекусил остатками сандвичей, приготовленных в харчевне, и стал дожидаться хорошей погоды. Иногда я вставал и прыгал на месте, размахивая руками, чтобы согреться. Холод пронизывал до костей. Оставалось лишь надеяться, что с наступлением темноты температура воздуха упадет и облака неминуемо рассеются. При полной луне небо по ночам зачастую освобождалось от облаков. И действительно, ближе к вечеру похолодало. В южном направлении, откуда накатывалось белое марево, я уже различал предметы на расстоянии десяти футов. Ниже туман оставался густым, как молоко. Я ждал. На юге видимость увеличилась до двенадцати, пятнадцати, двадцати футов. Облако трансформировалось в полупрозрачный пар, исчезающий на глазах. Вот показался силуэт горы, еще не вершина, но могучий выступ, охватывающий ее с юга, а еще выше засинело небо.

Я взглянул на часы. Без четверти шесть. На Монте Верите спустилась ночь.

Снова появился туман, закрыл увиденную мной полоску чистого неба, затем рассеялся, показались звезды. Я вышел из-под валуна. Вновь мне предстояло принять решение. Подниматься к вершине или возвращаться в деревню. Вверх путь был открыт. Я видел склон горы, описанный мне Виктором. Я даже мог различить уступ, по которому мне следовало пройти двенадцать часов назад. До восхода луны оставалось два-три часа, и при ее свете я мог добраться до обители. Я посмотрел на восток, где лежала дорога вниз. Ее скрывала облачная стена. Спуск при видимости не более трех метров привел бы к тому, что я вновь заблудился бы, а то и свалился в пропасть.

Я решил идти наверх, к вершине Монте Верите, и передать предназначенные Анне письма.

Теперь, когда облака остались подо мной, настроение у меня улучшилось. Я внимательно просмотрел грубую схему, набросанную Виктором, и двинулся к южному склону. Я проголодался и мог лишь сожалеть о сандвичах, съеденных днем. Из еды у меня осталась лишь горбушка хлеба. И пачка сигарет. Пусть вредные для здоровья, они помогали заглушить голод.

Я уже видел двойные пики-близнецы, вздымающиеся в ясное небо. С восторгом смотрел я на них, ибо знал, что, обогнув южный склон, достигну цели.

Я забирался все выше. Уступ сузился, подъем стал круче, южный склон открывался передо мной, а за моим плечом показался краешек огромного диска луны, выскользнувший из туманной мглы на востоке. Вот когда особенно остро я ощутил свое одиночество. Я был один на гребне Земли, в необозримом пространстве ниже и выше меня. Лишь я мерял шагами этот шар, вращающийся в черноте космоса.

Вставала луна, и человек, поднимающийся к небу вместе с ней, все отчетливее осознавал собственную ничтожность. Я уже не чувствовал себя личностью. Оболочка, в которой находилось мое тело, лишенное ощущений, двигалась вперед, ее влекло безымянной силой, казалось, черпающей энергию из самой луны. Меня несло, как пену на гребне волны. Я не мог не подчиниться повелевавшему мною закону, как не мог перестать дышать. Не горная лихорадка играла в моей крови, но горная магия. Не нервное возбуждение гнало меня вперед, но притяжение полной луны.

Скалы сомкнулись у меня над головой, образовав арку, мне пришлось пригнуться и идти на ощупь, не отрывая рук от стены. Но вот я вынырнул из тьмы на свет, и передо мной, серебряно-белые, возникли пики-близнецы Монте Верита и между ними вырубленный в скале монастырь.

Впервые в жизни столкнулся я с нагой красотой. Забылась цель моего прихода на вершину, озабоченность за жизнь Виктора, страх перед облаками, весь день преследовавший меня. Мое путешествие завершилось. Исполнилось заветное желание. Время остановило свой бег. Я не думал о нем. Я лишь стоял и смотрел на застывший под луной монастырь.

Не знаю, как долго я не шевелился, не помню, когда на башне и стенах что-то изменилось, но внезапно на них появились фигуры, которых не было раньше. Они стояли друг за другом, с четко очерченными на небесном фоне силуэтами, недвижимые, словно вырубленные из камня изваяния.

Я находился слишком далеко, чтобы разглядеть их лица. Одна фигура замерла отдельно на открытой площадке башни. Накидка, может саван, покрывала ее с головы до ног. Тут же мне вспомнились древние сказания о друидах, ритуальных убийствах, жертвоприношениях языческим богам. Эти люди поклонялись луне, полная луна сияла в небе. Какую-то несчастную намеревались сбросить в пропасть, и я становился невольным свидетелем этого действа.

Мне и раньше приходилось знавать страх, но ужас — никогда. Сейчас же его леденящая рука сжала мне сердце. Я упал на колени в тень расселины, ибо они, несомненно, видели меня в бледном свете луны. Но вот они воздели руки к небесам, до меня донесся глухой рокот, постепенно набирающий силу, разрывающий вечное молчание Монте Верита. Голоса их отражались от скальной тверди, поднимались и таяли в вышине, все они, как один, повернулись к полному диску луны. Не жертвоприношение лицезрел я. Не ритуальное убийство. Но хвалебный гимн.

Я прятался в расселине, в стыде и невежестве забредшего в святилище, о существовании которого не подозревал, а голоса звенели в моих ушах, неземные, вселяющие ужас, но непередаваемо прекрасные. Я обхватил голову руками, закрыл глаза, пригнулся так низко, что почувствовал лбом холод скалы.

Но наконец мощь хвалебного гимна начала спадать. До шепота, до вздоха. И вновь на Монте Верита воцарилась тишина.

А я все еще не решался пошевельнуться. Руки прикрывали голову. Лицо прижалось к земле. Я не стыдился охватившего меня ужаса. Я затерялся меж двух миров. Мой собственный исчез, к их я не принадлежал. Я мечтал о том, чтобы оказаться в спасительном море облаков.

Ждал, не поднимаясь с колен. Потом медленно, осторожно повернулся и взглянул на монастырь. Стены и башня опустели. Фигуры пропали. И облако, черное и зловещее, наползло на луну.

Я встал. Взгляд мой не отрывался от стен и башни. Теперь, при спрятавшейся луне, там все вымерло. Может, ничего и не было, подумалось мне, ни фигур, ни пения. Может, их вызвали к жизни мои страх и воображение?

Я дождался, пока из-за облака показалась луна. А затем, набравшись смелости, достал из кармана письма. Не знаю, что написал Виктор, но приведу текст моего письма:

«Дорогая Анна!

Неисповедимая воля провидения привела меня в деревню на Монте Верите. Там я нашел Виктора. Он тяжело болен, думаю, он умирает. Если Вы хотите черкнуть ему весточку, оставьте ее у стены. Я все передам Виктору. Должен предупредить, что вашей обители грозит опасность. Жители долины испуганы и рассержены, потому что исчезла одна из их женщин. Они, похоже, поднимутся на Монте Верите, неся с собой смерть и разрушение.

Особенно хочу подчеркнуть, что и Виктор, и я всегда любили и думали о Вас».

И расписался внизу.

Я направился к стене. Подходя, я уже различал узкие окна-бойницы, о которых много лет тому назад говорил мне Виктор, и мне подумалось, что через них за мной могут наблюдать десятки глаз.

Наклонившись, я положил письма у подножия стены. В то же мгновение стена подалась от меня, сквозь брешь ко мне потянулись руки, схватили, бросили на землю, сомкнулись на шее.

Перед тем как потерять сознание, я услышал мальчишечий смех.


Я очнулся, как от толчка, вернулся в реальный мир из черных глубин беспамятства и сразу почувствовал, что я не один. Кто-то находился рядом, всматриваясь в мое лицо.

Я сел и огляделся, замерзший, окоченевший. Принесли меня в келью длиной футов в десять, и бледный дневной свет сочился сквозь узкую прорезь в каменной стене. Я взглянул на часы. Без четверти пять. Должно быть, я пролежал без сознания чуть больше четырех часов и над монастырем занималась заря.

Злость охватила меня. Я чувствовал себя обманутым. Крестьяне врали мне, врали Виктору. Грубые руки, схватившие меня, мальчишечий смех, услышанный мной, принадлежали им. Хозяин дома и его сын обогнали меня на горной тропе и затаились, ожидая моего прихода. Они знали о потайном лазе в стене. Долгие годы они водили за нос Виктора, а теперь принялись за меня. Что двигало ими, известно разве что богу. На грабеж не похоже. Кроме одежды, у нас ничего не было. Келья, в которую я попал столь таинственным способом, была совершенно пуста. Ни единого намека на присутствие человека, лишь каменные стены, пол, потолок. Почему-то меня не связали. Отсутствовала в келье и дверь. Выход был свободен, длинная прорезь, похожая на окно, но пошире, сквозь которую мог протиснуться человек.

Я сидел, ожидая, пока станет светлее и отойдут руки, ноги, плечи. Рассудок подсказывал мне, что спешить не следует. Попытайся я сразу выйти из кельи, я мог споткнуться в сумеречном свете, упасть и потеряться в лабиринте уходящих вниз ступеней.

Злость моя нарастала, по мере того как ночь уступала место дню, но одновременно меня охватывала безысходность. Как мне хотелось лицом к лицу столкнуться с этим крестьянином и его сыном, пригрозить им, даже подраться, если возникнет такая необходимость. Второй раз им не удалось бы захватить меня врасплох и швырнуть на землю. Но вдруг они ушли и оставили меня в этой келье, не указав выхода? Что, если подобную шутку они проделывали со всеми незнакомцами, бессчетные годы, до них так же поступал старик, до того — многие другие, заманивая сюда женщин из долины и затем обрекая жертвы на голодную смерть? Чтобы хоть как-то успокоить себя и не впасть в панику, я потянулся за сигаретами. Несколько затяжек привели меня в чувство, вкус и запах табачного дыма принадлежали к хорошо знакомому мне миру.

И тут я заметил фрески. Нарастающая яркость проникающего сквозь окно-бойницу света выдала их мне. Не грубые, примитивные рисунки необразованных крестьян, не священная мазня религиозных фанатиков, убежденных в истинности догматов веры. Фрески наполняла жизнь и энергия, и, хотя повествовали они о легенде мне незнакомой, основным их мотивом являлся культ луны, искусно выписанной на потолке. Но каким-то невероятным ухищрением автора фресок глаза лунопоклонников, вырисованные со сверхъестественной четкостью, смотрели вниз, на меня, а не на потолок. Я докурил сигарету и отвернулся, но по-прежнему ощущал на себе их взгляды, и мне начало казаться, что я вновь нахожусь по ту сторону стены и за мной следят сквозь окна-бойницы.

Я встал, затоптал окурок и решил, что неизвестность лучше пребывания в одной келье с образами лунопоклонников. Я двинулся к выходу и тут услышал вчерашний мальчишечий смех, более мягкий, но такой же насмешливый. Этот чертов мальчишка…

Я протиснулся в щель в скале, крича и проклиная его. Меня не пугал даже нож, окажись он у того в руке. И мальчишка действительно стоял, ожидая меня, прижавшись к стене. Я видел блеск его глаз, короткостриженые волосы. Я ударил его по лицу, но промахнулся. Смеясь, он метнулся влево. И тут выяснилось, что он не один. За его спиной стояли еще двое. Они набросились на меня, повалили на землю, и, хотя я сопротивлялся изо всех сил, мальчишка уперся коленом мне в грудь, сомкнул руки на моей шее и улыбнулся.

Я лежал, борясь за каждый вздох, но он ослабил хватку, и все трое наблюдали за мной с одинаково насмешливой улыбкой на устах. Я уже понял, что никто из них не походил ни на деревенского мальчика, ни на его отца и такие лица не встречались мне ни в деревне, ни в долине. Наоборот, они, казалось, сошли с фресок.

Глаза с тяжелыми веками, чуть скошенные, не знающие жалости, какие я видел когда-то на египетской гробнице да на вазе, найденной под пылью и щебнем давно разрушенного города. Туника до колен, обнаженные руки и ноги, короткостриженые волосы, пугающая аскетическая красота и дьявольская грациозность. Я попытался подняться, но один из них, положив руку мне на шею, вновь прижал меня к полу, и я понимал, что мне нечего противопоставить ему и его спутникам и если б они захотели, то без труда сбросили бы меня со стены в пропасть. Судя по всему, они уготовили мне именно такой конец. Я мог прожить чуть больше или меньше, а Виктору суждено умереть одному, в хижине на горном склоне.

— Давайте покончим с этим, — смирился я, отказавшись от дальнейшего сопротивления. Я ожидал услышать смех, почувствовать на себе их крепкие руки, подхватывающие меня, чтобы выбросить через узкое окно на ждущие далеко внизу скалы. Я закрыл глаза, нервы напряглись, как струны. Но ничего не произошло. Мальчик коснулся моих губ. Мои глаза открылись навстречу его улыбке. В руке он держал чашку с молоком, предлагая мне выпить его, и молчал, я покачал головой, но его спутники опустились на колени, приподняли меня за плечи, и я начал пить, жадно и доверчиво, как ребенок. Страх покинул меня и ужас тоже, казалось, через их руки в меня вливается энергия.

Когда я допил молоко, первый незнакомец взял чашку и поставил ее на пол, затем положил ладони мне на сердце, его пальцы соприкоснулись, и последовавшее затем стало для меня откровением. Я почувствовал снизошедшую на меня божью благодать, спокойствие и силу, вливающиеся в меня с этих ладоней, забирающих озабоченность и страх, усталость и ужас прошедшей ночи. И внезапно облака и туман на горном склоне и умирающий Виктор потеряли значимость, превратились в ничто по сравнению с той силой и красотой, которые довелось мне познать. Умри Виктор, это не имело бы никакого значения. Тело его осталось бы оболочкой, лежащей в крестьянской хижине, но сердце забилось бы здесь, как билось мое, и его разум тоже присоединился бы к нам.

Я говорю «к нам», потому что мне, сидящему на каменном полу, казалось, что я принят в свой круг этими незнакомцами и стал одним из них. Вот такой, говорил я себе, еще удивленный, многого не понимающий, но счастливый, вот такой я всегда представлял смерть. Освобождением от всех болей и тревог, излиянием жизни из сердца, но не из бесстрастного мозга.

Все с той же улыбкой мальчик убрал руки, но ощущение силы, энергии осталось со мной. Он встал, я последовал его примеру, и вместе с двумя нашими спутниками мы тронулись в путь. Нас встретили не лабиринты коридоров, не мрачные закоулки, но огромный открытый двор, куда выходили все кельи, и который вел к пикам-близнецам Монте Верита, сверкающим льдом, прекрасным, купающимся в розовом свете восходящего солнца. Вырубленные во льду ступени поднимались к вершине, и теперь я понял причину тишины, царящей в окруженном стенами пространстве, ибо на ступенях застыли обитатели монастыря, в таких же туниках, с обнаженными руками и ногами, с талией, перетянутой поясом, с короткострижеными волосами.

Мы пересекли двор и двинулись мимо них по ступеням в полной тишине: они не разговаривали ни со мной, ни друг с другом и лишь улыбались, как те трое, что привели меня. В улыбке не было привычной нам вежливости или тепла, но она лучилась мудростью, торжеством и страстью, слившимися воедино. Я не мог разобрать, сколько им лет и какого они пола, мужчины это или женщины, старые они или молодые, но столь прекрасны были их лица, их тела, что внезапно меня охватило возбуждение, я страстно возжелал стать таким же, как они, одеваться в такую же одежду, любить, как, должно быть, любили они, смеяться, поклоняться тем же богам и молчать.

Я взглянул на мою куртку и рубашку, брюки, толстые носки и башмаки и возненавидел их. Они показались мне могильной одеждой, натягиваемой на покойника, и я сорвал их с себя и швырнул через плечо на оставшийся внизу двор. И стоял, совершенно голый, под лучами солнца. Я не испытывал ни смущения, ни стыда. Мысль о том, как я выгляжу, не волновала меня. Я хотел порвать с ловушками цивилизации, и одежда, казалось, символизировала сущность моего прежнего бытия.

По ступеням мы достигли вершины, и весь мир лежал под нами, не запятнанный туманом или облаками, с меньшими пиками, чередой уходящими вдаль, с затерянными далеко внизу, не имеющими к нам никакого отношения зелеными долинами, речушками, маленькими спящими городками. Затем, отвернувшись от них, я увидел, что пики Монте Верита разделены узкой, но непроходимой глубокой трещиной, и с удивлением, даже благоговейным трепетом осознал, что, даже стоя на вершине, я не могу достичь взглядом ее дна. Голубоватый лед стен уходил вниз, прячась в сердце горы. Ни обжигающие пики лучей полуденного солнца, ни свет полной луны не проникали в глубины трещины. Прорезанная меж двух пиков, она напоминала мне зажатую в руках чашу.

Кто-то стоял там, с головы до ног в белом, на самом краю провала, и, хотя я не видел черт лица, ибо белая накидка скрывала их, стройная фигура, отброшенная назад голова и вытянутые руки заставили учащенно забиться мое сердце.

Я знал, что передо мной Анна. Так стоять могла только она. Я забыл Виктора, забыл цель моего прихода сюда, время и место, годы, прошедшие после нашей последней встречи. Я помнил только исходящие от Анны умиротворение, красоту ее лица и ровный голос, обращающийся ко мне: «В конце концов, мы оба ищем одно и то же». Я осознал, что все эти годы любил Анну, что, хотя она встретила Виктора раньше меня и выбрала его, семейные узы и церемония бракосочетания ни в коей мере не могли разделить нас. Наши души встретились и поняли друг друга в тот самый момент, когда Виктор познакомил нас в клубе, и меж нашими сердцами возникла неразрывная связь, преодолевавшая любой барьер, любое препятствие, соединяющая нас несмотря на молчание и долгие годы разлуки.

На мне лежала вина за то, что с самого начала я позволил Анне искать ее гору в одиночку. Пойди я с ними, с ней и Виктором, когда они приглашали меня в книжном магазине, интуиция подсказала бы мне, что у нее на уме, и я почувствовал бы тот же зов. Я не спал бы в хижине, как Виктор, но последовал бы за Анной, и все бездарно, бесцельно прожитые годы стали бы нашими годами, моими и Анны, проведенными вместе, на этой горе, отрезанной от остального мира.

Вновь вглядывался я в лица тех, кто стоял позади, с душевной болью, смутно догадываясь о познанном ими экстазе любви, испытать который мне уже не суждено. Их молчание не было обетом, лишающим их общения, но навевалось тишиной, которой окружала их гора, позволяя им понимать друг друга без слов. Зачем нужна речь, если улыбка, взгляд доносили и слово, и мысль. Когда смех, всегда радостный, исторгается из сердца, не встречая препонов. То был не закрытый орден, мрачный, суровый, вытравливающий все чувства. Здесь ликовала сама жизнь, и жар солнца проникал в кровь, становился ее составляющей, частью живой плоти. И морозный воздух, смешиваясь с прямыми солнечными лучами, очищал тело и легкие, принося силу и энергию, ту энергию, что влилась в меня с пальцев, коснувшихся моего сердца.

В столь короткий промежуток времени шкала ценностей для меня полностью изменилась, и тот человек, что карабкался на гору сквозь туман, испуганный, озабоченный, злой, казалось, перестал существовать. Я, седовласый, давно переваливший середину отпущенного мне на земле срока, безумец в глазах мира, если б кто сейчас увидел меня, посмешище, дурак, стоял нагой на Монте Верита и вместе с другими протягивал руки к солнцу. Оно уже встало и светило на нас, и обожженная кожа приносила сливающиеся вместе боль и радость, а жар проникал в сердце и заполнял легкие.

Я не отрывал глаз от Анны, неистовая любовь к ней переполняла меня, и я слышал свой голос, громко повторяющий: «Анна… Анна…» И она знала, что я рядом, ибо подняла в ответ руку. И никто не противился нашему общению, не возражал. Они смеялись вместе со мной, они понимали.

И тут вперед выступила девушка. В простом деревенском платье, в чулках и башмаках, с распущенными по плечам волосами. Мне показалось, что ее руки сложены, как при молитве, но нет, она прижимала их к сердцу, а кончики пальцев соприкасались между собой.

Девушка приблизилась к краю трещины, где стояла Анна. Прошлой ночью, под луной, меня охватил бы страх. Теперь же я стал для них своим. В это мгновение солнечный луч, казалось, пронзил ледяную стену, уходящую вниз, и голубой лед как бы засветился изнутри. В едином порыве мы упали на колени, подняли лица к солнцу, и вновь зазвучал хвалебный гимн.

Вот так, думал я, молились люди на заре истории, так же они будут молиться и в далеком будущем. Без символа веры, без спасителя, без бога. Только солнцу, дарующему свет и жизнь. И так было всегда, с незапамятных времен.

Солнце переместилось, лед «погас», девушка, поднявшись с колен, сбросила с себя платье, чулки, башмаки, а Анна, с ножом в руке, коротко обрезала ей волосы. Девушка застыла перед нами, прижав руки к сердцу.

Теперь она свободна, думал я. Она уже не вернется в долину. Родители будут скорбеть о ней, вместе с ее женихом, и никогда не понять им, что она нашла здесь, на Монте Верита. В долине ее ждали бы торжественное бракосочетание и пир, танцы на свадьбе, а после короткого медового месяца — однообразие семейной жизни, заботы о доме, детях, печали, ссоры, болезни, несчастья, переходящая изо дня в день рутина старения. Теперь она свободна от всего этого. Здесь не притупится острота чувств. Любовь и красота не умрут и не увянут на Монте Верита. Жизнь трудна, потому что сурова природа, не знающая жалости. Но именно к этому стремилась она в долине, именно это привело ее сюда. Она познает здесь то, что осталось бы недоступным в мире, лежащем далеко внизу. Страсть, радость, смех, жар солнца, притяжение луны, любовь без возбуждения, сон без кошмаров. Потому-то долина и ненавидит Монте Верита и боится ее. Им не суждено обладать тем, что есть здесь, и они разгневаны, завистливы, несчастны.

Затем Анна направилась к нам, и девушка, отринувшая все, что связывало ее с прошлой жизнью, последовала за ней, босоногая, с обнаженными руками, короткостриженая, как и остальные. Она вся лучилась, улыбалась, и я видел, что долина для нее больше не существует.

Они спустились во двор, оставив меня одного на ступенях, и я чувствовал себя изгнанником у врат рая. Мое время вышло. Они жили в раю, а я — нет. Я, незнакомец из чуждого им мира.

Я оделся, с неохотой возвращаясь разумом к ненужным мне реалиям, вспомнил о Викторе и его письме, тоже спустился во двор и, подняв голову, увидел, что Анна ждет меня на открытой площадке башни.

Одна, в белом до пят одеянии, с головой, закрытой капюшоном. Башня была высока, открыта небу, и Анна присела на верхнюю ступеньку, точно так же, вспомнилось мне, как садилась она на скамеечку перед камином в доме Виктора, приподняв одно колено и опершись на него локтем. Сегодня, как вчера, хотя вчера отстояло на двадцать шесть лет, мы снова остались одни в зале усадьбы в Шропшире, и умиротворение, испытанное мною тогда, вернулось вновь. Я хотел преклонить перед ней колена и взять ее за руку, но лишь подошел и встал у стены, сложив руки на груди.

— Итак, вы все-таки нашли нас, — прервала молчание Анна. — Хотя и не сразу.

Не изменился и ее нежный, ровный голос.

— Вы привели меня сюда? Вы позвали меня после катастрофы самолета?

Анна засмеялась, и я уверовал, что никогда не расставался с ней. Монте Верита останавливала время.

— Я хотела, чтобы вы пришли сюда гораздо раньше, но вы закрыли от меня свой мозг. Словно положили на рычаг телефонную трубку. Разговор по телефону может состояться, если в нем участвуют двое, не так ли?

— Да, — кивнул я, — даже наши последние изобретения требуют, чтобы на другом конце провода замкнулся контакт. Но мозг устроен иначе.

— Долгие годы ваш мозг напоминал запертый ящик. Жаль, у нас так много общего. Виктору приходилось излагать свои мысли на бумаге, вас я поняла бы без слов.

И тут, думаю, во мне затеплилась первая искорка надежды. Мне показалось, что еще не все потеряно.

— Вы прочли письмо Виктора и мое. Вы знаете, что он умирает?

— Да, — ответила Анна, — он давно болеет. Поэтому я хотела, чтобы на этот раз вы приехали сюда, находились рядом с ним в его последний час. С ним будет все в порядке, когда вы вернетесь к нему и скажете, что говорили со мной. Он очень обрадуется.

— Почему бы вам не спуститься к нему?

— Так будет лучше. Пусть он сохранит свою мечту.

Мечту? Что она имела в виду? Значит, они не всемогущи, живущие на Монте Верита? Она понимает нависшую над ними опасность?

— Анна, я сделаю все, что в моих силах. Я вернусь к Виктору и буду с ним до конца. Но времени мало. И куда важнее помнить о том, что вам и всем остальным грозит беда. Завтра, может, сегодня вечером люди из долины намерены забраться на Монте Верита. Они разрушат монастырь и убьют вас. Вам необходимо уйти до их появления. Если вы не можете спастись сами, то должны разрешить мне помочь вам. Мы не так уж далеко от цивилизованного мира. Я успею спуститься в долину, найти телефон, дозвониться до полиции, армии, правительства…

Слова иссякли. Слишком неопределенными были планы, но я хотел, чтобы Анна доверилась мне, почувствовала, что на меня можно положиться.

— Дело в том, — продолжал я, — что далее вы не сможете тут жить. Если я предотвращу нападение на этот раз, что весьма сомнительно, они придут через неделю, через месяц. Дни вашего покоя сочтены. Вы так долго жили в полном уединении, что не представляете, каким стал мир. Даже эта страна разорвана надвое, и люди долины — уже не темные, суеверные крестьяне. Они вооружены современным оружием и готовы на убийство, а Монте Верита вас ждет смерть.

Анна не ответила. Молча слушала, сидя на ступеньке, в белом одеянии с капюшоном.

— Анна, — не отступался я, — Виктор умирает. Возможно, уже умер. Если вы уйдете отсюда, он не сможет стать вам опорой, но у вас буду я. Я всегда любил вас. Нет нужды говорить об этом, вы все знаете сами. Двадцать шесть лет тому назад, когда вы ушли на Монте Верита, вы разбили сердца двух мужчин. Но сейчас это неважно, Я вновь нашел вас. И еще есть дальние страны, недоступные цивилизации, где мы могли бы жить, вы и я, и другие, если они захотят поехать с нами. У меня достаточно денег, чтобы организовать переезд. Вам ни о чем не придется беспокоиться.

Я уже думал о консульствах, паспортах, визах, одежде…

Перед моим мысленным взором даже возникла карта Земли. Анды, Гималаи, дикие просторы северной Канады, Гренландия. И острова, бесчисленные острова, разбросанные по просторам океана, куда не ступала нога человека. Гора или остров, саванна или пустыня, непроходимый лес или полярная тундра, я бы тут же согласился с ее выбором. Слишком затянулась наша разлука, и теперь я мечтал лишь о том, чтобы находиться рядом с ней.

И я не видел никаких препятствий. Виктор умирал. Путь к Анне открылся. Я честно сказал ей об этом и ждал ответа.

Она засмеялась, добрым, призывным, до боли знакомым смехом, и мне захотелось подойти и обнять Анну, ибо ее смех наполняли любовь, жизнь, обещание счастья.

— Ну? — настаивал я.

Анна встала и подошла ко мне.

— Однажды мужчина нагнулся к окошечку вокзальной кассы и с надеждой в голосе обратился к кассиру: «Мне билет до рая. Один билет. Обратного не надо». А когда кассир ответил, что такой станции нет, мужчина схватил чернильницу и запустил ею в кассира. Вызвали полицию. Мужчину увели и посадили в тюрьму. Не об этом ли вы просите меня? Не о билете ли в рай? Тут гора Истины, это совсем другое.

Я обиделся, даже рассердился. Анна не приняла мои намерения всерьез и смеялась надо мной.

— Так что вы предлагаете? Ждать здесь, за этими стенами, пока люди не придут и не разрушат их?

— О нас не волнуйтесь, — невозмутимо ответила Анна. — Мы знаем, что нам делать.

Говорила она безо всякого интереса, словно о каком-то пустячке, и с ужасом начал я осознавать, что нарисованное мною будущее не более чем мираж.

— Значит, вы владеете каким-то секретом? — Я чуть ли не обвинял ее.

— Вы можете сотворить чудо? Спасти себя и остальных? А как же я? Не могли бы вы взять с собой и меня?

— Вы не захотели бы идти с нами, — Анна положила руку мне на плечо.

— Нужно время, знаете ли, чтобы построить Монте Верита. И дело тут не только в одежде и поклонении солнцу.

— Я это понимаю, — с жаром воскликнул я. — Я готов начать все заново, обрести новые идеалы, перевернуть свою жизнь. Я осознаю, что все достигнутое мною здесь бесполезно. Талант, упорная работа, успех тут бессмысленны. Но если я смогу быть с вами…

— Как это? Со мной?

Я не нашел нужных слов, слишком неожиданно и прямо прозвучал вопрос, но в глубине сердца знал, что имею в виду. Я хотел всего, что должно быть между мужчиной и женщиной, пусть не сразу, через какое-то время, когда мы найдем другую гору, или девственный лес, или что-то еще, где спрячемся от всего мира. Не стоило говорить об этом сейчас. Я бы последовал за Анной куда угодно, если б получил на то ее дозволение.

— Я люблю вас и любил всегда. Разве этого недостаточно?

— Нет, — ответила Анна. — Во всяком случае, на Монте Верита.

Она откинула капюшон, и я увидел ее лицо.

Мои глаза вылезли из орбит. Я не мог пошевелиться, заговорить. Меня словно лишили всех чувств. Заледенело сердце. Половина лица Анны, выеденная болезнью, превратилась в гноящуюся язву. Исчезло надбровие, щека, шея. Любимые мною глаза почернели, глубоко запали.

— Видите, это не рай.

Кажется, я отвернулся. Не помню. Но, опершись о стену, я смотрел вниз, на плотную завесу облаков, скрывающую мир.

— Это случалось и с другими, — донесся до меня голос Анны, — но они умерли. Я прожила дольше, вероятно, у меня более крепкий организм. Проказа поражает всех, даже так называемых бессмертных на Монте Верита. Ну и пусть. Я ни о чем не сожалею. Давным-давно я, помнится, говорила вам, что идущий в горы должен отдать им все. Я не испытывала страданий, так что вам нет нужды страдать из-за меня.

Я молчал. Слезы текли по лицу, и я даже не делал попытки вытереть их.

— На Монте Верита нет иллюзий и грез. Они принадлежат миру, как, впрочем, и вы. Я уничтожила миф, созданный вами из меня, извините. Вы потеряли Анну, которую когда-то знали, но нашли вместо нее другую. Какую из них вы будете помнить, зависит только от вас. А теперь возвращайтесь в мир мужчин и женщин и возводите свою Монте Верита.

Где-то росли кустарник, трава, приземистые деревья, где-то были плодородная почва, камни, журчание бегущей воды. В долине стояли дома, в которых жили мужчины, женщины, дети. Над трубами курился дымок, светились окна. А вдаль тянулись шоссе, железные дороги, ведущие к большим городам. Так много городов, так много улиц. Скопища домов, мириады окон. И все это было там, под облаками, под Монте Верита.

— Не беспокойтесь о нас, — продолжала Анна. — Жители долины не причинят нам вреда. Попрошу только об одном… — я не решался посмотреть на нее, но почувствовал, что она улыбнулась. — Сохраните Виктору его мечту.

Она взяла меня за руку, и мы вместе спустились по ступеням башни, прошли через двор к стенам монастыря. Остальные молча наблюдали за нами, босоногие, с голыми руками, короткостриженые, и я заметил деревенскую девушку, только что отринувшую мир и ставшую одной из них. Я увидел, как она повернулась и посмотрела на Анну, и в ее глазах я не прочел ни ужаса, ни отвращения, ни страха. Все они, как одна, смотрели на Анну с гордостью, восхищением, пониманием. И я знал, что все, ею испытанное и выдержанное, испытали и они, разделили и приняли ее боль. Их поддержка навсегда была с ней.

Они повернулись ко мне, и выражение их глаз изменилось. Любовь уступила место сочувствию.

Анна не попрощалась со мной. Лишь на мгновение положила руку мне на плечо. Затем стена открылась и она ушла от меня. Солнце уже не стояло над головой, а катилось к западу. Снизу накатывались громады облаков. Я повернулся спиной к Монте Верита.


В деревню я пришел вечером. Луна еще не встала. Лишь через полтора-два часа она должна была подняться из-за горного хребта на востоке и осветить небо и землю. Они ждали, люди из долины, человек триста или больше, сбившиеся в группы между хижинами. Вооруженные, с ружьями, гранатами, а то просто с вилами и топорами. На тропе они разложили костры и готовили принесенную снизу еду. Они стояли или сидели, ели или пили, переговаривались между собой или курили. Кое-кто держал на поводке собак.

Хозяин первого дома ждал меня с сыном у дверей. И они были вооружены. Мальчик держал в руках вилы, над поясом торчала рукоятка ножа. Мужчина тупо уставился на меня.

— Ваш друг умер. Он мертв уже много часов.

Я протиснулся мимо него в комнату. Горели свечи. Одна — у головы, другая — в ногах. Я наклонился над Виктором и попытался прощупать пульс. Мужчина солгал мне. Виктор еще дышал. Почувствовав прикосновение моей руки, он открыл глаза.

— Ты видел ее? — прошептал он.

— Да, — ответил я.

— Я предчувствовал, что ты ее увидишь. Я знал, что это произойдет. Она — моя жена, я любил ее все эти годы, но только тебе довелось увидеть ее. Но ревновать слишком поздно, не так ли?

Свечи едва освещали комнату. В полумраке он не мог видеть движущиеся тени у дверей, не доносились до него приглушенные разговоры и шарканье ног.

— Ты отдал ей письмо?

— Да. Она просила тебя не волноваться. Она в полном порядке. Все у нее хорошо.

Виктор улыбнулся.

— Значит, это правда, все мои грезы о Монте Верита. Она счастлива и довольна и никогда не состарится, никогда не потеряет свою красоту. Скажи мне, ее волосы, глаза, улыбка — они все такие же?

— Такие же, — ответил я. — Для нас Анна всегда будет самой прекрасной женщиной в мире.

Виктор молчал. Тут же протрубил рог, раз, другой, третий. Мужчины затаптывали костры, разбирали оружие, готовились к штурму. Лаяли собаки, возбужденно смеялись люди. Потом они ушли, и я, оставшись один в покинутой деревне, наблюдал, как полная луна поднимается из темной долины.

Святая ночь

Ж. Барбе д’Оревильи

НЕОБЫЧНАЯ ИСТОРИЯ

Не дьявольская, не божественная…но необычная.


Перевод В. Каспарова


I

Святая ночь
конце восемнадцатого века, перед самой французской революцией, у подножия Севенн в небольшом селении Форез между вечерней и повечерием капуцин читал проповедь. Было первое воскресенье поста. День уже клонился к вечеру, и сумрак в церкви еще более сгущался из-за нависавших над этим странным селением гор, которые окружали его со всех сторон и, круто поднимаясь прямо над крайними домами, походили на стенки чаши, на дно которой оно было опущено. По этой особенности городок, наверное, узнают… Горы вырисовывались опрокинутым конусом. В селение спускались по отвесной дороге, которая вилась штопором и образовывала над ним как бы несколько балконов, подвешенных на разных этажах. Живущие в этой пропасти должны были, конечно, испытывать тревожное чувство, подобно мухе, угодившей на дно огромного для нее стакана, когда она намочила крылья и не может выбраться из стеклянной бездны. Не было ничего печальнее Фореза, несмотря на изумрудный пояс покрытых лесом гор и струящиеся со всех сторон водные потоки, несущие в своем серебристом течении множество форели. Ее ловили руками. Провидение захотело, чтобы человек из самых высших соображений любил землю, где родился, как он любит мать, даже если она не стоит его любви. Не будь этого, трудно было бы понять, как широкогрудые люди, которым надо много воздуха, пространства, неба, могли жить замурованными в узкой яйцевидной дыре, окруженной горами, которые, казалось, надвигались, наступая передним на ноги, — так они прижимались друг к другу — и не хотеть подняться повыше, где лучше дышалось; сразу приходят на ум обитающие под землей шахтеры или те, насильно заточенные во время оно в монастырях, кто долгие годы проводил в молениях в недрах мрачной подземной тюрьмы. Я сам пробыл там четыре недели, чувствуя себя титаном, придавленным всею тяжестью этих невыносимых гор; и по сей день, когда я вспоминаю о тех днях, мне кажется, что они наваливаются на меня своей громадой. Почерневший от времени городок с его допотопными домами, напоминавший рисунок тушью, — от феодальной поры здесь местами остались развалины — чернел еще больше — черное на черном — из-за отвесной тени гор, окружавших его подобно крепостным стенам, за которые никогда не проникает солнце. Они слишком круты, чтобы солнце могло хотя бы слегка осветить образованную ими щель своими лучами. Иногда тут было темно и в полдень. Байрону в пору было именно здесь писать свою «Darkness»[4], Рембрандту — накладывать или, вернее, находить свои светотени. В прекрасную летнюю погоду жители, глядя на голубую дыру в сотни футов над их головами, должно быть, сомневаются, лето ли на дворе. Но в этот день дыра была не голубой, а серой. Железной крышкой наваливались сверху тяжелые тучи. Казалось, бутылка закрыта пробкой.


В тот вечер все население городка собралось в церкви — строгого вида церкви тринадцатого века, где в зимние сумерки, когда тьма, борясь со светом, уже одолевала его, никакое острое зрение не помогло бы разобрать слова в молитвеннике. Свечи согласно обычаю погасили в начале проповеди, и люди, зажатые словно черепичины на крыше, различали проповедника, стоявшего в отдалении на некотором возвышении, так же плохо, как он их. Видеть его они не могли, но слышали хорошо. Древняя пословица гласит: «Капуцины гнусавят только в хоре». Именно таким, как у этого монаха, голосом — проникновенным и звучным — изрекаются самые ужасные божественные истины. Их изрекал в этот день проповедник. Он вещал об аде. Все в этой суровой церкви, куда медленно, волнами, с каждой минутой сгущаясь, наплывала ночь, придавало проповеди значительность. Статуи святых, по случаю поста прикрытые материей, походили на таинственные белые призраки, неподвижно стоящие вдоль белых стен, и таким же призраком казался сам проповедник, чей неясный силуэт колебался на фоне белого столба, к которому была прислонена кафедра. Призрак, проповедующий о призраках. И этот громовый голос, столь очевидный в своей реальности и в то же время как бы никому не принадлежащий, представлялся голосом Господа… От этого захватывало дух, все слушали с таким вниманием, в такой полной тишине, что, когда проповедник умолкал, чтобы передохнуть, становилось слышно, как снаружи журчат родники, которые просачивались во многих местах вдоль линии гор в этой полной вздохов стране, налагая на печальное движение теней еще и печаль журчащих вод.


Несомненно, красноречие человека, который проповедовал в этот час в церкви, зависело и от обстановки, но кто знает, что такое само красноречие? Все слушали, склонив голову на грудь, обратив свой слух к голосу, подобно грому звучавшему под взволнованными сводами. Только двое не опустили голов, а, наоборот, подняли их слегка, прилагая невероятные усилия, дабы различить затерянный во мраке силуэт проповедника. Это были две женщины — мать и дочь, — пригласившие проповедника вечером разделить с ними трапезу; им очень хотелось увидеть своего будущего гостя. В те времена, если кто помнит, во всех приходах Франции на пост всегда читали проповедь пришлые монахи из какого-нибудь отдаленного монастыря. Народ, который все переименовывает на свой лад, будучи, сам не догадываясь об этом, истинным поэтом, звал таких странствующих монахов «ласточками поста». И когда одна из таких ласточек спускалась в каком-нибудь городе или селении, ей устраивали гнездо в одном из лучших домов. Богатые благочестивые семьи любили оказывать им гостеприимство, и в провинции, где жизнь столь однообразна, каждый год с нетерпением ожидали проповедника, приносившего с собой очарование неизвестности и аромат далеких стран, который так любят вдыхать одинокие люди. Наверно, самые невероятные обольщения, о которых может поведать история страстей, удавались путешественникам, всего лишь проходившим мимо, и именно в этом была их сила. Суровый капуцин, вещавший об аде с воодушевлением, напоминавшим о великолепном Бридене[5], казалось, был создан для того, чтобы сеять в душах один только страх божий, и ни он, ни женщины, так хотевшие разглядеть его в полумраке церкви, не знали, что ад, о котором он проповедовал, капуцин породит в их сердцах.


Но в этот вечер им не удалось удовлетворить свое любопытство провинциальных дам. Выходя из церкви, они не смогли поделиться ни одним наблюдением, касающимся ужасного монаха с его ужасными догматами, кроме как о его таланте, по мнению обеих, немалом. «Никогда, — сказали друг дружке женщины, по выходе на улицу закутываясь в свои шубы, — мы не слышали лучшей проповеди на начало поста». Мадам и мадемуазель де Ферьоль были набожны и благочестием, как говорится, подобны ангелам. Домой они возвратились в большом возбуждении. В прежние годы они видели и принимали у себя многих проповедников: из конгрегаций св. Женевьевы, Иисуса и Марии, доминиканцев, премонстрантов[6], - но капуцина никогда. Никто из нищенствующего ордена святого Франциска Ассизского, ни один монах в таком поэтичном, таком живописном одеянии — одежда больше ли, меньше, но всегда занимает женщин, — не посещал их. Мать в свое время попутешествовала и капуцинов видела, но дочке стукнуло лишь шестнадцать, и из капуцинов она знала лишь одного — на барометре, который стоял на камине в столовой; старинный барометр, такой очаровательный, подобно многим очаровательным вещам носивший отпечаток ушедшего времени, больше, увы, не существует.


Монах, который, распорядившись доложить о себе, вошел в столовую, где дамы де Ферьоль уже ожидали его к обеду, ни капельки не напоминал капуцина на барометре, надевавшего в дождь и снимавшего в ясную погоду свой капюшон. Он вовсе не походил на веселую фигуру, придуманную насмешливым воображением наших отцов. Знающие толк в шутке французы даже в дни, когда процветала вера, много подтрунивали над монахами вообще, а особенно над капуцинами. Позднее, когда уже меньше усердствовали в вере, разве не обращался любезник и шалопай эпохи Регентства, зубоскаливший по любому поводу, к капуцину, называвшему себя недостойным, со словами: «Если ты недостоин быть капуцином, на что ты вообще годишься?» Восемнадцатый век, презиравший Историю, как Мирабо, и которому, как Мирабо, История отплатила той же монетой, запамятовал, что Сикст Пятый, великий свинопас из Монтальто, сам ставший капуцином, всю свою светскую жизнь высмеивал капуцинов в песенках и донимал их эпиграммами. Но монах, появившийся в этот вечер перед матерью и дочерью де Ферьоль, не подал бы повода для песенок и эпиграмм. Высокого роста, внушительного сложения, он всем своим видом показывал, что не стесняется быть капуцином (людям вообще импонирует гордыня); ни в его взоре, ни в движениях не чувствовалось добровольного смирения, принятого в его ордене. Протягивая руку за милостыней, он как бы приказывал всем раскошелиться. Да и сама рука, столь повелительно протянутая за подаянием, — рука прекрасных очертаний — при появлении из большого рукава поражала явной белизной и царственным изяществом. Это был человек из гущи жизни, крепкий, с короткой и курчавой, как у античного Геркулеса, каштановой бородой. Вылитый Сикст Пятый в тридцать лет, пока еще безвестный. Согласно обычаю, заведенному в благочестивых домах, Агата Тузар, старая служанка де Ферьолей, вымыла ему в коридоре ноги, и эти ноги блестели теперь в сандалиях, словно высеченные Фидием из мрамора или слоновой кости. Благородным жестом, по-восточному скрестив на груди руки, капуцин приветствовал дам, и никто, даже сам Вольтер, не назвал бы его презрительной кличкой «мужик в юбке», которой оделяли в то время людей в рясе. Хотя красные кардинальские пуговицы никогда бы не украсили его монашеское одеяние, казалось, он был создан именно для этой чести. Женщины, которые до сих пор лишь слышали голос проповедника, звучавший с кафедры в вечернем церковном полумраке, нашли, что сам он под стать своему голосу. Так как был пост, а этот человек, избравший нищету и воздержание, особенно подробно рассказал о нем в своей проповеди, ему предложили постное угощение: фасоль с маслом, салат из сельдерея, свекольный салат с хамсой, тунцом и маринованными устрицами. Он с достоинством принял угощение, но от вина отказался, хотя это было старое «католическое» вино — «Шато дю Пап». Дамам капуцин показался обладающим умом и значительностью, соответствующими его сану, и полностью лишенным напускной набожности и ханжества. Когда при входе он откинул капюшон на плечи, они увидели шею римского проконсула и огромный, блистающий, подобно зеркалу, череп, как бы слегка обведенный волосами, такими же каштановыми и курчавыми, как и борода.

Слова, обращенные к дававшим ему приют женщинам, свидетельствовали о том, что он привык к гостеприимству, оказываемому самыми высокородными особами нищенствующим во Христе братьям, которые в любом обществе выглядели к месту и которых религия ставила на одну доску со знатнейшими из знатных. Однако симпатии ни у матери, ни у дочери он не вызывал. Они полагали, что ему недостает простоты и открытости, которые они наблюдали у проповедников, гостивших у них в прежние годы. Своим величественным видом капуцин стеснял окружающих. Почему им было неловко в его присутствии? Они и сами не понимали. Но в смелом взоре этого человека и особенно в изгибе его губ, обрамленных усами и бородкой, читалась невероятная тревожащая дерзость. Он казался одним из тех людей, о ком говорят: «Этот способен на все». Однажды вечером, после ужина, когда в общении между ним и женщинами, с которыми он делил трапезу, установилась некоторая непринужденность, мадам де Ферьоль, глядя на монаха, освещенного лампой под абажуром, задумчиво произнесла: «Когда смотришь на вас, отец, невольно спрашиваешь себя, кем бы вы стали, если бы не были святым человеком». Подобное высказывание отнюдь его не шокировало. Он улыбнулся. Но какой улыбкой… Мадам де Ферьоль никогда уже не забудет эту улыбку, которая спустя некоторое время породит в ее душе страшную уверенность.


Несмотря на эти вырвавшиеся помимо ее воли слова, мадам де Ферьоль в течение сорока дней его пребывания в их доме, совершенно не в чем было упрекнуть капуцина, чья внешность столь плохо согласовывалась со смирением, присущим его сану. Речи капуцина, его манера держаться были безукоризненны. «Может, ему лучше было бы быть траппистом[7], чем капуцином», — иногда говорила мадам де Ферьоль дочери, когда они оставались одни и беседовали о своем госте и о дерзком выражении его лица. Орден траппистов с его обетом молчания и суровостью устава особенно подходил, по общему мнению, грешникам, у кого на совести преступление, которое надо искупить. Мадам де Ферьоль проявляла свойственную светской даме проницательность, которой не мешали многолетняя глубокая набожность и любовь к ближнему. Человек духовный, она была в высшей степени способна оценить блестящее красноречие отца Рикульфа — имя средневековое, но ему оно шло, — однако красноречие привлекало ее ничуть не больше, чем наделенный им капуцин. Тем более это справедливо для дочери, которую суровое красноречие отца Рикульфа приводило в трепет… И сам капуцин, и его талант были не по душе обеим, поэтому они не стали у него исповедоваться не в пример другим женщинам селения, бывшим от него без ума. В религиозных общинах, когда их посещал пришлый монах, нередко исповедовались ему, а не своему священнику, позволяя себе роскошь сравнить своего обычного исповедника с необычным. Все то время, пока проповедовал отец Рикульф, его исповедальню осаждали жительницы Фореза; мать и дочь де Ферьоль, наверно, были единственными, кто составлял исключение. Это всех удивило. В церкви, как и дома, мать и дочь ощущали вокруг личности капуцина некую необъяснимую таинственную границу, которую они не могли преступить. Может, что-то подсказывало им — ведь у каждого, как у Сократа, есть свой демон, — что капуцин сыграет роковую роль в их жизни.


II

Баронесса де Ферьоль уроженкой Фореза не была и край этот не жаловала. Она появилась на свет далеко от этих мест. Она была благородной девицей из знатного нормандского рода — сюда же, в «нору муравьиного льва», как презрительно выражалась мадам де Ферьоль, вспоминая роскошные пейзажи и просторы своего богатого края, она попала после того, как вышла замуж по любви, и «муравьиным львом» оказался как раз человек, которого она любила; нору, в которую он ее низверг, любовь долгие годы делала просторной и наполняла своим возвышенным светом. Счастливое падение! Она низверглась сюда по любви. Баронесса де Ферьоль, в девичестве Жаклин-Мари-Лунза д’Олонд, влюбилась в барона де Ферьоль, капитана провансальского пехотного полка, в последние годы царствования Людовика XVI; полк находился в лагере наблюдения, разбитом на горе Ровиль-ля-Пляс в трех шагах от реки Дув и Сен-Совёр-лё-Виконта, который сегодня называют Сен-Совёр-сюр-Дув, подобно тому как говорят Страффорд-сюр-Эвон. Небольшой лагерь, разбитый здесь, чтобы помешать возможной высадке угрожавших тогда Котантену английских войск, состоял всего из четырех пехотных полков, отданных под начало генерал-лейтенанта маркиза де Ламбера. Все те, кто мог помнить об этом, давно умерли, и потом громкий шум событий Французской революции заглушил память об этом куда как незначительном эпизоде. Однако моя бабушка, своими глазами видевшая лагерь и торжественно принимавшая у себя в доме офицеров, рассказывала мне в детстве о тех днях с особым выражением, с которым старые люди повествуют о событиях, очевидцами которых они являлись. Бабушка прекрасно знала барона де Ферьоль, вскружившего голову мадемуазель Жаклин д’Олонд, с которой он танцевал в лучших домах Сен-Совёра, маленького городка, где жили дворяне и богатые буржуа и где в ту пору много танцевали. По ее словам, барон де Ферьоль был красавцем в своем белом мундире с воротничком и обшлагами небесной голубизны. К тому же он был белокур, а женщины утверждают, что голубое красит белокурых. Поэтому бабушка не удивилась бы, если бы де Ферьоль вскружил голову мадемуазель д’Олонд; он, действительно, в этом преуспел, да так, что девица, которую все считали гордячкой, дала себя похитить. В те времена девушек еще похищали, люди ценили поэзию почтовых карет, прелесть опасности, выстрелов под окнами. Теперь влюбленные уже не похищают своих избранниц. Они самым прозаическим образом уезжают вместе с ними в комфортабельном железнодорожном вагоне и после «кое-каких шалостей», как говаривал Бомарше, возвращаются так же глупо, как и уезжали, а иногда намного глупее… Вот так наши пошлые современные нравы свели на нет самые прекрасные, самые упоительные безумства любви. После умыкания, получившего огласку и вызвавшего страшный скандал в этом упорядоченном, глубоко нравственном, набожном, даже слегка янсенистском обществе, которое, впрочем, несильно с тех пор изменилось, опекуны мадемуазель д’Олонд — а она была сиротой — долго не колебались. Они дали согласие на брак с бароном де Ферьоль, который и увез ее в свой родной край — в Севенны.


К несчастью, барон умер молодым и оставил жену в этой горной воронке, которую он как бы расширил собой и своей любовью и чьи стены словно сомкнулись теперь вокруг нее, набросив еще одно черное покрывало на ее горестное сердце. Однако мадам де Ферьоль не побоялась остаться здесь. Она не пыталась взобраться по крутому склону сжимающих городок гор, чтобы вновь обрести немного неба над головой, которого уже не было в ее душе. Несчастная женщина забилась в свою нору, как и в скорбное свое вдовство. В какой-то момент она, правда, подумала, не вернуться ли в Нормандию, но этому помешали память о похищении и мысль о презрении, с которым ее могут там встретить. Она не желала по возвращении порезаться о разбитые ею же стекла. Гордая душа мадам де Ферьоль страшилась презрения. Живя рассудком, как и все ее сородичи, она довольно мало заботилась о поэзии внешнего мира и мало страдала при ее отсутствии. По своей природе она была не склонной к ностальгии мечтательной натурой, а, скорее, наоборот, здоровой, трезвой, хотя и пылкой… Да, пылкой! Ее брак доказал это со всей очевидностью. Но пыл ее был строго направленным, и, когда после смерти мужа мадам де Ферьоль ударилась в благочестие, которое священники называют «внутренним», оно внезапно приняло суровые формы. Печальное селение, в котором она поселилась, казалось ей теперь пригодным и для жизни и для смерти. Погруженное в тень от нависающих над ним гор, селение было под стать ей самой — мрачная рама для мрачного портрета. Баронессе де Ферьоль было чуть больше сорока, она была высока, смугла, худа той худобой, которая, казалось, освещалась изнутри тайным огнем, горящим, словно под пеплом, в ней самой. «Красавица, — женщины признавали, что она была ею прежде, — но приятной ее не назовешь», — добавляли они с удовольствием, какое обычно доставляют подобные шпильки. Ее красота была, впрочем, неприятна другим женщинам лишь потому, что она подавляла их; но баронесса де Ферьоль похоронила ее вместе с человеком, которого безумно любила, и, когда он почил, она уже не вспоминала о своей красоте, предназначенной только для него. Он представлялся единственным зеркалом, в которое она стала бы глядеться. Потеряв любимого — для нее целый мир, — она перенесла всю пылкость своих чувств на дочь. Вот только из-за повышенной стыдливости мадам де Ферьоль никогда не показывала мужу, какую непомерную, неистовую страсть он у нее вызывает, не показывала она свои чувства и ребенку, которого любила даже больше как дочь мужа, чем как свою дочь, — и здесь жена побеждала в ней мать! С дочерью, как и со всеми окружающими, баронесса де Ферьоль, вовсе не умышленно и даже сама этого не осознавая, обращалась с суровостью и высокомерием, бремя которых наряду с другими приходилось нести и дочери. Глядя на баронессу, легко было понять, почему ей подчиняются, но и почему ее не любят. Симпатию к баронессе мешала испытывать ее чрезмерная властность, деспотичность, что-то римское в ее облике: бюст матроны, гордые черты лица, копна черных волос, на висках обильно посеребренных сединой, отчего вид у нее становился еще более суровый, чуть ли не жестокий, — безжалостная белизна, казалось, вцепилась с двух сторон когтями, упрямо вгрызалась в густую массу волос, черных как вороново крыло. Все это раздражало людей заурядных, желавших, чтобы все походили на них самих, но художники и поэты были бы без ума от этого бледного вдовьего лица, которое заставило бы их вспомнить о матери Спартака или Кориолана. И — о горькая шутка судьбы — женщине со столь волевым и скорбным лицом, казалось, созданной смирять самых диких мятежников и повелевать героями от имени их отцов, приходилось управлять и руководить поступками одной лишь бедной целомудренной девушки.

Ни в ком не было столько чистоты и невинности, сколько в Ластении де Ферьоль (Ластения — имя из романсов той поры; все наши имена пришли из песен, которые мы слышали еще в колыбели), только-только простившейся с детством. Всю свою жизнь неотлучно провела она в маленьком селении Форез, словно фиалка у подножия гор, с сине-зеленых стен которых стекали тысячи жалобно звенящих ручейков. Или словно ландыш во влажной тени, ведь ландыш любит тень и лучше растет там, где садовая ограда не пропускает солнечный свет. Ластения де Ферьоль походила на целомудренный цветок сумерек белизной, и, так же как в ландыше, чувствовалась в ней особая таинственность. Она была полной противоположностью матери и характером, и лицом. Глядя на нее, удивлялись, как столь сильное существо могло породить существо столь нежное. Она была схожа с зеленеющим растением в ожидании дуба, с которым оно сплетется… Сколько на свете таких молодых девушек, которые живут, словно стелются по земле подобно упавшим гирляндам, и которые потом устремляются к любимому стволу, обвиваются вокруг него и приобретают тогда свою истинную красоту, походя на лианы или гирлянды, которые повисают на человеческом дереве, становясь в один прекрасный день для него украшением и предметом гордости. Такие лица, как у Ластении, люди находят скорее красивыми, чем прекрасными, но люди ничего в этом не смыслят. Ладно скроенная, с тонкой талией, — сочетание, определяющее женскую стать, — она была белокура в отца, несравненного барона, иногда посыпавшего волосы розовой пудрой, — такая в те годы была причуда, которой еще в начале века отдавал дань аббат Делиль, несмотря на свою ужасающую внешность. Волосы Ластении тоже имели пепельный оттенок, как перо горлицы, но уже природный; он сам по себе придавал ее лицу грустное выражение. Глаза под пепельными волосами, обрамленные матовой ландышевой, чуть ли не фарфоровой белизной, казались большими и блестящими, подобно причудливым зеркалам, — их зеленоватое сияние напоминало сияние некоторых стекол, дающих странный отсвет благодаря, должно быть, глубинной своей чистоте. Зеленоватые, с серым отливом глаза, по цвету сходные с листьями ивы, подруги вод, прикрывали длинные, темно-золотистые ресницы, доходившие до прекрасных бледных щек; все в Ластении гармонировало с медленным движением ее ресниц. Томность ее жестов словно продолжала томную медлительность век. За всю свою жизнь я видел лишь одну женщину с таким томным обаянием и никогда ее не забуду… о прелестная хромоножка Ластения хромой не была, но все равно как будто прихрамывала. О это очаровательное легкое прихрамывание, от которого так восхитительно колышется юбка. Во всем существе Ластении дышала та божественная слабость, перед которой сильные и благородные мужчины — пока не иссякнет в них мужественность — будут всегда преклонять колена.

Мать она любила, но и побаивалась ее. Ластения любила мать, как некоторые благочестивые люди любят бога, — с трепетом душевным. В их отношениях не было непринужденности и доверия, на которые матери, исходящие нежностью, вызывают детей. Не могла Ластения вести себя непринужденно с матерью, такой величественной и угрюмой, жившей, казалось, в тишине мужниной гробницы, захлопнувшейся за ее спиной. Замкнувшись в себе, жила эта мечтательница, изнемогавшая от невыразимых видений, которые не находила нужным скрывать, и на ее жизнь падал скупой свет, достигавший дна бокала, края которого образовывали горы; жила она в основном своими мыслями, зажатая в них, как в горах, и в глубь ее мыслей, как к подножию гор, не вело тропинки, по которой можно было бы спуститься.

Ластения была замкнута, но и простодушна, только ее простодушие скрывалось в тайниках души, и его надо было извлечь оттуда, подобно тому как со дна чистого потока извлекают капельки пены, которые поднимаются, кипя, к поверхности, лишь опустишь в воду сосуд или руку… Никому никогда не приходило в голову заглянуть в душу Ластении. Мать ее обожала, но прежде всего потому, что та была похожа на человека, которого она столь беззаветно любила. Она молча радовалась на свою дочь, любовалась ею. Будь мадам де Ферьоль менее благочестива, менее сурова, доверяй она больше пылкости чувств, в которых она себя упрекала, находя их слишком сильными, слишком человеческими, она замучила бы дочь ласками, приоткрыла бы в ответ на ее поцелуи свое сердце, робкое от рождения, закрывшееся подобно бутону, которому уже никогда, наверное, не суждено раскрыться. Мадам де Ферьоль не сомневалась в своей привязанности к дочери, и ей этого было достаточно. Она ставила себе в заслугу перед Господом то, что сдерживала поток нежности, которому ничего не стоило ее захлестнуть. Но, сдерживая себя, она тем самым (сознательно или нет?) заставляла сдерживаться и дочь. Мадам де Ферьоль затыкала рукой, заваливала камнем источник чувств, которые искали выхода в материнском сердце и, не находя, отливали прочь. Увы, закон, управляющий нашим сердцем, более жесток, чем тот, что управляет природными явлениями. Если убрать руку, служившую роднику препятствием, струя, освободившись от противодействия, забьет снова, стремительная в своем течении, в наших же душах всегда наступает минута, когда сдерживаемые чувства как бы рассасываются и уже не проявляются, когда этого желаешь, подобно тому как кровь в особо тяжелых случаях изливается внутрь, не проступая более в открытой ране. Кровь еще можно вызвать, с силой высасывая ее из раны, а чувства, слишком долго удерживаемые внутри, как бы свертываются, их уже больше не вызовешь, тут никакое высасывание не поможет.


Хотя мать с дочерью никогда не расставались и даже самый незначительный эпизод в жизни одной из них не обходился без другой, хотя они любили друг друга, обе были одиноки, это было одиночество вдвоем. Мадам де Ферьоль, от природы сильная духом, постоянно восстанавливая в памяти образ человека, которого она любила с пылкостью, казавшейся ей теперь греховной, меньше страдала от одиночества. Для Ластении, обделенной прошлым, только начинавшей жить чувствами, для Ластении, чьи способности еще дремали, но готовы были скоро пробудиться, одиночество было более глубоким. Смутная тоска отзывалась скорее недомоганием, чем болью, да и все ее чувства были еще смутными, но близилось время, когда им суждено будет определиться. С колыбели и по сию пору, когда больше, когда меньше, Ластения страдала от одиночества, но убожество человеческого существования заключается в том, что ко всему привыкаешь. Ластения привыкла и к печали одинокого детства, и к печали родного края, куда проникала лишь малая толика света и где стены гор загораживали видимость, и к грустному одиночеству материнского жилища; мадам де Ферьоль, будучи богатой в то время, когда обреченные классы еще не сошли со сцены, мало с кем виделась из жителей селения, где не было достойного для нее общества. Когда она приехала сюда с бароном де Ферьолем, она была так упоена своим счастьем, что ей не хотелось ни к кому ходить. Ей казалось, открой она свое счастье другим, ее этого счастья лишат, надругаются над ним… И когда оно было порушено со смертью человека, в котором она не чаяла души, мадам де Ферьоль не стала искать ничьего утешения. Она жила уединенно, не выпячивая своей скорби и своего одиночества, была со всеми холодно вежлива, мягко, но неотвратимо отдаляя от себя людей, пусть и не раня ничьего самолюбия. Жители селения очень скоро с этим смирились. Мадам де Ферьоль была им не чета, и они не обижались на то, что она держалась особняком, объясняя это еще и тоской по умершему супругу. Полагали — и не без основания, — что она живет только для дочери, и, зная о ее богатстве и о немалых владениях в Нормандии, говорили: «Мадам не здешняя; когда ее дочь достигнет брачного возраста, она вернется к себе на родину, где у нее все состояние». В округе не было подходящей партии для Ластении де Ферьоль, и нельзя было предположить, что мать после замужества дочери захочет с нею расстаться, ведь она никогда с ней не разлучалась, даже не послала в соседний город в монастырь, когда приспела пора заняться ее воспитанием. Мадам де Ферьоль сама воспитала — в прямом смысле этого слова — Ластению, обучив ее всему, что знала. Правда, знала она не так уж много. В те времена возвышенные чувства и отточенные манеры заменяли благородным девицам образование, и о большем они не помышляли. Оказавшись в светском обществе, девушки сразу все схватывали на лету, ничему заранее не обучавшись. Теперь их всему учат, но с догадливостью у них худо. Им забивают мозги разного рода знаниями в ущерб проницательности, которой славились наши матери. Мадам де Ферьоль, уверенная в том, что, живя рядом, дочь переймет помыслы и манеры, достойные их крови, направляла ее молодой ум прежде всего на предметы божественные. С рождения имея нежную душу, Ластения быстро стала благочестивой. В молитве она искала возможность излить свои чувства, которые приходилось сдерживать при общении с матерью, но излияния перед алтарем не могли заставить ее забыть о том, чего она была лишена. В этой хрупкой нежной душе благочестие никогда не оборачивалось рвением, которое людей действительно набожных способно оделить счастьем.

В Ластении, несмотря на все ее целомудрие, было что-то еще или, наоборот, чего-то недоставало, — это мешало ей обрести счастье только в боге и жить только богом. С простодушной верой она выполняла свои христианские обязанности: ходила с матерью в церковь, к беднякам, которых мадам де Ферьоль частенько посещала, вместе с ней причащалась, но ее чело не озарялось светом, свойственным молодости. «Ты, наверно, недостаточно усердна», — говорила мадам де Ферьоль, обеспокоенная необъяснимой грустью дочери при ее столь непорочной жизни. Тяжелые сомнения, не дающий покоя вопрос! Ах, лучше бы мать, у которой избыток благоразумия затемнил разум, взяла бы в руки голову ребенка, отягощенную, кроме прекрасных пепельных волос, еще и невидимым тяжким грузом, и прижала бы к груди — к этому изголовью для дочерей, чьи матери так наловчились облегчать душу и сердце своим детям, успокаивать их мысли. Мадам де Ферьоль этого не сделала, не дала воли себе самой. Изголовья, на котором ничего не утаишь, даже если будешь молчать, всегда не хватало Ластении, не могла она и броситься на грудь подруги, так как никого, кроме матери, рядом не было. Бедняжка, изнывавшая в одиночестве, — как только она не задохнулась от тоски до начала нашего повествования!


III

Пост близился к концу. Было десять часов утра. После службы и омовения алтаря дамы де Ферьоль возвратились к себе — была святая суббота, последняя, как известно, суббота в сорокадневный пост. Их дом располагался на небольшой квадратной площади, отделявшей его от церкви тринадцатого века с романским фасадом, которая своим решительным самоуничижением так хорошо выражала самоуничижение варвара, в смирении и страхе бросившегося ничком перед господним крестом.

Неровно вымощенная площадь была так узка, что женщины, часто посещавшие церковь рядом с домом, могли в дождь ходить туда без зонта. Само же их жилище представляло собой обширное здание неопределенного стиля, выстроенное гораздо позже церкви. Многие поколения предков барона де Ферьоль жили в этом доме, но теперь он уже не отвечал требованиям роскоши и не соответствовал нравам конца восемнадцатого века. Древнее неудобное обиталище, над которым посмеялись бы устроители уюта и любители приятного времяпрепровождения, — но человек благородный не обратит внимания на насмешки и не продаст такого дома. Только полное, безнадежное разорение принудит вас с ним расстаться, вырвет его из ваших рук — о ужасная горькая утрата! Свидетели наших детских лет, потемневшие камни древних, иногда обветшалых домов, где в закоулках, может статься, ютятся души отцов, возопят, если мы продадим такой дом по той вульгарной низкой причине, что он не допускает роскоши и изнеженности века сего… Мадам де Ферьоль, вовсе не уроженка Севенн, могла бы свободно избавиться от обширного просторного особняка после смерти мужа, но она предпочла сохранить его и жить здесь из уважения к семейным традициям своего возлюбленного супруга и еще потому, что большое сурового вида серое здание, подобно небесному граду, имело видимые ей одной золотые стены — неразрушимые сверкающие стены, сооруженные любовью в дни ее счастья. Выстроенное в расчете на многолюдные семейства, на которые свято надеялись наши гордые отцы, и на многочисленную челядь, огромное жилище, опустошенное смертью, казалось еще больше после того, как тут остались лишь две женщины, затерявшиеся в его просторах. Оно было холодное, без намека на уют, величественное из-за своих внушительных размеров — простор придает домам, как и пейзажам, величественность, — но именно таким дом, который в городке звали «особняком де Ферьолей», трогал воображение всех его посещавших своими высокими потолками, пересекающимися коридорами и странной лестницей, крутой, как на колокольне, и такой широкой, что четырнадцать всадников на лошадях могли бы бок о бок взобраться по сотням ее ступенек. Такое, как говорят, и случалось во времена камизаров[8] и Жана Кавалье. На этой колоссальной лестнице, построенной, казалось, не для такого дома, единственной, может быть, оставшейся от какого-нибудь обрушившегося замка, который в бедственные для себя времена род, обитавший здесь, не мог восстановить целиком в первоначальном великолепии, проводила долгие часы одинокого детства маленькая Ластения, не знавшая друзей, не знавшая забав, которые делят с друзьями, отделенная ото всех горем и суровым благочестием матери. Может, юная мечтательница в пустоте необъятных размеров лестницы лучше чувствовала иную пустоту, пустоту существования, которую должна была бы заполнить материнская нежность, и ей нравилось — как и всем, кто предрасположен к несчастью и любит, пока оно их не постигло, делать больно самим себе, — налагать на унылое изнурительное одиночество еще и уныние широкой просторной лестницы? Обычно мадам де Ферьоль, покинув свою комнату, возвращалась к себе лишь вечером, и потому она могла решить, что Ластения развлекается в саду, — ребенок же, забытый всеми, долгие часы проводил на гулких и безмолвных лестничных ступенях.

Она оставалась там допоздна, подперев лицо рукой, положив локоть на колено, в позе, которая неизбежно присуща всем тем, кто кручинится, и которую гений Альберта Дюрера, недолго думая, придал своей Меланхолии; Ластения сидела почти неподвижно во власти грез, как если бы перед ее глазами поднималась и спускалась по ужасной лестнице ее судьба, — у будущего тоже есть свои призраки, как есть они у прошлого, и те, что являются к нам из будущего, может быть, печальнее. Если наши жилища могут налагать на нас свой отпечаток, — а они, конечно же, могут, — то этот дом из сероватых камней, походивший на огромную сову или громадную летучую мышь, сраженную и рухнувшую, раскинув крылья, к подножью гор, от которых дом отделялся лишь садом, где посередине тек ручей, в серой воде которого мрачно отражалась вершина, — этот дом несомненно должен был еще больше сгущать тень, из которой проступало ясное чело Ластении.

Неизбывную же печаль мадам де Ферьоль ничто уже не могло усугубить. Мрачность жилища никак не отражалась на этой потемневшей от горя статуе. После смерти мужа, который всегда вел роскошную жизнь богатого хлебосольного дворянина с аристократическими замашками, она вдруг предалась благочестию по образцу Пор-Рояля, отпечаток которого в то время еще носила французская провинция. Все женское в ней растворилось в ничего себе не прощающем, иссушающем благочестии. Она прислонила к этой мраморной колонне свое пылающее сердце, чтобы его охладить. С роскошью в доме было покончено: мадам де Ферьоль продала лошадей, кареты, рассчитала челядь, оставив себе, как скромная горожанка, одну лишь служанку по имени Агата, которую привезла с собой из Нормандии и которая с двадцатилетнего возраста была у нее в услужении. Досужие языки в городке, который, как и все маленькие селения, был питательной средой для сплетников, при таком обороте дел обвинили мадам де Ферьоль в скупости. Сначала сплетня смаковалась как лакомство, но потом питательная среда, так сказать, засахарилась. Люди этой темы больше не касались, толки о скупости прекратились. Добро, которое мадам де Ферьоль тайком делала беднякам, выплыло наружу. Люди низкого происхождения, обитавшие на дне этой сумрачной бутыли, постепенно начали смутно осознавать добродетель и достоинства мадам де Ферьоль, постоянно державшейся в стороне, жившей в таинственном ореоле подавляемой скорби. В церкви — нигде больше ее почти и не видели — прихожане глядели издалека, с почтительным любопытством на эту величественного вида женщину в длинном черном одеянии, неподвижно сидевшую во время долгого богослужения на своей скамье под низкими арками суровой романской церкви с приземистыми столбами, как если бы она была поднявшейся из могилы древней королевой из династии Меровингов. В каком-то смысле мадам де Ферьоль и правда была королевой, царя над мнениями и заботами жителей городка, по чести сказать, совсем не походившего на королевство. И если она не царила над Форезом невидимо, как персидские цари в древности, — ведь она не могла, как они, полностью укрыться от посторонних глаз, — то все же напоминала их отчужденностью, с которой пребывала в тесном лоне этого маленького мирка, никогда никого к себе не приближая.

В этот год пасха приходилась на апрель, и у дам де Ферьоль святая суббота была наполнена домашними делами, которые в провинции носят торжественный характер. Была, что называется, весенняя стирка. В провинции стирка — событие. В богатых домах, где обычно много белья, ее устраивают в начале сезона и тогда это считается «большой стиркой». «Вы знаете, мадам такая-то устраивает большую стирку», — как о большой новости сообщали, придя вечером в гости. Большую стирку проводят в огромных чанах, маленькую, обычную — в тазах. «Иметь дело с прачками» было выражением распространенным, и оно означало самые серьезные, самые важные и порою самые беспокойные обстоятельства, так как в большинстве своем сладить с прачками было нелегко. Часто это были развеселые, насмешливые, жадные и циничные бабы; их ногти отнюдь не становились мягче от перелопаченного за день белья, а страшный ор их луженых глоток перекрывал шум колотушек. «Зазвать к себе прачек» — от этой перспективы у домашних хозяек, хозяек в полном смысле этого слова, по спине пробегал холодок… Но в субботу утром прачек в доме мадам де Ферьоль уже не было. Они унеслись, словно смерч, из «особняка де Ферьолей», тишину которого самым злостным образом нарушали в течение нескольких дней. Вчера только они голосили наперебой. В субботу белье сушилось, а чтобы снять белье, развешанное на веревках в саду, достаточно было Агаты и своей приходящей прачки. С самого рассвета обе ходили, стуча деревянными башмаками, по аллеям сада, расцвеченным простынями и полотенцами, которые и с виду и производимым шумом напоминали раздувшиеся развевающиеся флаги; они складывали белье на стульях и круглом столе в столовой, где дамы де Ферьоль должны были его сложить, вернувшись с богослужения. Мадам де Ферьоль с дочерью никому другому эту работу не доверяли. К белью мадам де Ферьоль имела чисто нормандское пристрастие, которое передала и дочери. Она заранее готовила для Ластении великолепное приданое. По возвращении они тут же, спеша заняться приятным делом, уселись в столовой за круглым столом из тяжелого красного дерева с наплывом и, как простые работницы, принялись своими аристократическими ручками складывать простыни, когда в комнату вошла Агата с ворохом белья на плечах и вывалила его на стол.

— О Святая Агата! — в ее устах это было ругательством, что никак нельзя было подумать о благочестивой женщине, то и дело призывавшей святую заступницу, — Святая Агата! Ну и тяжесть! А какая куча! Все белое как снег. И сухое. А как замечательно пахнет! Мадам, мадемуазель, до обеда вам не управиться. Хотя сегодня обед может и подождать. Ведь вам никогда не хочется есть, что одной, что другой, а капуцин ушел. Ушел, сдается, насовсем. Ох, Святая Агата. У капуцинов, должно быть, так принято уходить — ни тебе здрасьте, ни тебе до свиданья людям, что их приютили.

Старая Агата, которой теперь было под шестьдесят, в свое время красавицей, белокожей, розовощекой, словно цветущая яблонька, — таких немало в Котантене — последовала за влюбленной молодой хозяйкой в Севенны, когда барон де Ферьоль похитил ее, вызвав немало кривотолков. В выражениях старая Агата не стеснялась, считая себя вправе так поступать. Тому было три причины. Первая — похищение мадемуазель Жаклин д’Олонд, которой она была так предана, что могла, как сама говорила, из-за хозяйки «всем сплетникам языки поотрывать». Кроме того, она ставила себе в заслугу, что вырастила мадемуазель де Ферьоль и осталась в этой «барсучьей норе», которую терпеть не могла, — дочь страны здоровенных быков и обширных пастбищ, она без конца вспоминала родные края. И наконец, она жила с хозяевами общей жизнью, а в узком кругу людей это очень сближает. Однако, несмотря на всю доброжелательность, с которой относятся к прислуге гордые люди с возвышенными чувствами, — правда, гордость не всегда следствие возвышенных чувств, — если бы мадам де Ферьоль не рассчитала два десятка слуг, старая Агата, которая в глубине души почитала свою хозяйку, хотя внешне держалась независимо, никогда, может, не осмелилась бы резать правду-матку, как повадилась теперь.

— Что вы такое говорите, Агата? — с непроницаемым видом возразила мадам де Ферьоль. — Ушел! Отец Рикульф! Да полноте. Сегодня святая суббота, завтра на вечерне он должен читать проповедь о воскресении, ее всегда читают по окончании поста.

— Ну и что, подумаешь! — сказала Агата, бывшая по природе упрямой, о чем свидетельствовал нормандский выговор, с которым она так и не рассталась, и нормандская прическа, которую она со всею невозмутимостью сохраняла. — Я знаю, что говорю. Взял себе да ушел. Утром в церкви им не пахло — мне церковный сторож сказал, который, весь запыхавшись, прибежал за ним сюда, потому что у его исповедальни толчется народ, желающий причаститься. А где я ему возьму отца Рикульфа? Я видела, как чуть свет он слетел с большой лестницы, — на голове капюшон, в руках посох, который он обычно оставлял в своей комнате за дверью. Он проскочил мимо — я как раз поднималась, — прямой как палка, меня в упор не видит, глаза опущены, а по мне, с опущенными глазами он еще страшнее. Я удивилась, что он с посохом, — не мог же он с ним отправиться читать мессу в церковь в двух шагах от дома. Я повернулась и последовала за ним, чтобы высмотреть, куда его в такую рань понесло. Так вот, он как припустится по дороге, что идет мимо большого придорожного распятия, и, видит бог, если он не пошел помедленнее, теперь он далече.

— Не может быть, — возмутилась мадам де Ферьоль. — Как ушел!

— Смылся со всеми потрохами. Ищи теперь ветра в поле.

И это была чистая правда. Отец Рикульф действительно ушел. Дамы не знали и старая Агата не подозревала, что в обычае капуцинов было покидать так дома, где им предоставляли приют. Как приходит смерть, как к людям нисходит бог, так же мгновенно исчезают капуцины. Если бог, как следует из Святого писания, приходит яко тать в ночи, то капуцины, как тати, уходят. Когда утром посещаешь их комнату, такое впечатление, что они испарились. Да, таков их обычай, в котором есть своеобразная поэзия. Шатобриан, знавший в этом толк, сказал о капуцинах: «Назавтра их искали, но они исчезли, подобно Святым Видениям, посещающим иногда благочестивого человека в его жилище».

Но к моменту нашей истории «Гений христианства» Шатобриана еще не был написан, и до сих пор дамы де Ферьоль принимали у себя в доме монахов, принадлежащих к орденам не столь поэтичным и не столь строгого устава, которые за пределами церкви походили на обыкновенных людей и не покидали тех, кто дал им приют, не выказав должной благодарности.

Вот только дамы де Ферьоль не так уж благоволили к отцу Рикульфу и не чувствовали себя, подобно Агате, задетыми тем, что он ушел столь внезапно и не попрощавшись. Ушел? Ну и слава богу! Все то время, пока у них проживал отец Рикульф, особой радости они от этого не испытывали — скорее, он стеснял их. Поэтому огорчались они недолго. С глаз долой — из сердца вон. Но проницательную служанку томили недобрые предчувствия. Отец Рикульф вызывал у нее безотчетную и безоговорочную неприязнь.

— Избавились от него наконец, — сказала Агата, но тут же спохватилась. — Не след, должно быть, так отзываться о божьем человеке. Но, Святая Агата, ничего не могу с собой поделать. Плохого от него я ничего не видела, но не по душе мне этот монах. Как он не похож на тех проповедников, что приходили в прежние годы, таких приветливых, благообразных, добрых к бедному люду. Вот, мадам, взять хотя бы настоятеля-августинца, что был у нас два года назад. Какой кроткий, обходительный. Весь с головы до пят в белой одежде, что твоя новобрачная, — отец Рикульф в своей ржавой рясе против него, как волк против ягненка.

— Ни о ком не надо думать плохо, — строго сказала мадам де Ферьоль, должно быть, для очистки совести (порицая служанку, она порицала и себя). — Отец Рикульф — священник и монах, человек глубокой веры и выдающегося красноречия, пока он был с нами, мы не обнаружили в его словах, в его поведении ничего, что можно было бы обратить против него. Так что вы, Агата, не должны плохо о нем думать. А как по-твоему, Ластения?

— Конечно, мама, — отозвался чистый голосок дочери. — Но не надо слишком бранить Агату. Мы и сами наедине признавались, что в отце Рикульфе нас что-то смущает, хотя это трудно объяснить словами. Ну и что? Мы ведь не думаем плохо об отце Рикульфе, но мы не могли бы ему довериться… Вы, мама, такая стойкая, такая разумная, но и вы, как я, не захотели пойти к нему исповедоваться.

— Может, мы обе сделали неправильно, — ответила суровая женщина, чей янсенизм не давал ей покоя. — Нам надо было себя переломить. Мы достойны осуждения за то, что поддались безотчетному чувству, не позволившему нам преклонить перед ним колена, мы обязаны были действовать наперекор этому чувству.

— Ах, мама, я никогда бы не смогла, — простодушно воскликнула девушка, — отец Рикульф нагонял на меня такой страх, с которым я не смогла бы совладать.

— Он только и говорил, что об аде. Чуть что, сразу ад! — вступила Агата и испуганно вздрогнула, словно в подтверждение сказанного Ластенией о страшном монахе. — Никогда никто столько не проповедовал об аде. Он всех нас готов был осудить на муки. Много лет назад в нашем краю я знавала одного священника, которого у августинцев Валони нарекли «отцом милосердным», потому что он проповедовал лишь о любви господней и о рае. О Святая Агата, кому бы пришло в голову назвать так отца Рикульфа!

— Ну ладно, хватит, — сказала мадам де Ферьоль, желая прекратить разговор, оскорблявший ее благочестие. — Это неприлично. Если отец Рикульф вернется, — а я не верю, что он ушел совсем накануне пасхи, — он услышит, как мы о нем судачим. Кстати, Агата, раз уж вы говорите, что отца Рикульфа нет у себя в комнате, поднимитесь туда, может, вы увидите на столе оставленный требник и тогда убедитесь, что он еще придет.

Дочь и мать остались одни. Агата с готовностью пошла выполнять распоряжение хозяйки. Дамы де Ферьоль, не проронив больше ни слова о загадочном капуцине, — сказать больше было нечего, да они и не хотели, чтобы он слишком уж завладел их мыслями, — не спеша вернулись к прерванной работе. Простенькое зрелище на фоне внутреннего убранства высокой просторной залы представляли собой эти две женщины рядом с ворохом «славно пахнущего», как говаривала Агата, белого белья, распространявшего вокруг себя свежий запах росы и деревянной изгороди, на которой оно сушилось; он таился в складках белья подобно душе. Женщины молчали, внимательно следя за работой, время от времени разглядывая кайму, чтобы правильно сложить простыни. Мать с дочерью выправляли ненужные складки, постукивали по простыням своими прекрасными руками, мать — белыми, дочь — розовыми… Мать и дочь были прекрасны каждая по-своему, как и их руки. Ластения (вылитый ландыш!), милая в своем темно-зеленом платье, служащем ей как бы листьями, над которыми возвышался цветок — белое лицо, грустное выражение которого усугублялось пепельными волосами, ибо пепел — знак траура, ведь в былые времена в дни бедствия им посыпали голову; и мадам де Ферьоль в черном платье со строгим вдовьим чепцом на голове и с поднятыми на висках волосами, в темной массе которых были видны белые нити, выписанные, скорее, горем, чем годами.

Тут в комнату возвратилась старая Агата.

— Все-таки, я думаю, он ушел, — сказала она, — я все перерыла, и вот это единственное, что он оставил. Может, все проповедники, уходя, что-нибудь да оставляют. Одни оставляют иконки, другие — какие-нибудь реликвии. Так они благодарят за гостеприимство. Он же оставил вот это, привешенным на крест в алькове. То ли нам в подарок, то ли просто забыл.

И Агата положила на простыню, которую они сворачивали, тяжелые четки, какие капуцины обычно привязывают к поясу. Четки были эбеновые, и каждые десять шариков разделял череп из пожелтелой слоновой кости, по цвету как настоящий, будто его много лет назад выкопали из могилы.

Мадам де Ферьоль протянула руку, почтительно взяла четки и положила перед собой на свернутую простыню.

— Бери ты, — сказала она дочери.

Ластения взяла и тут же почувствовала, как задрожали пальцы, — четки выпали из ее рук. Черепа ли так подействовали на воображение слишком чувствительной девочки?

— Возьми их себе, мама, — сказала она.

Ох уж этот инстинкт. Тело иногда лучше разбирается, чем разум. Но в этот момент Ластения не могла знать, почему судорогой свело ее очаровательные пальцы.

Что до старой Агаты, она никогда — ни раньше, ни потом — не сомневалась, что четкам, которые держала рука страшного капуцина, передалось его тлетворное влияние, и они стали подобны перчаткам, о которых говорится в хронике времен Екатерины Медичи — правда, о самих этих перчатках Агата и слыхом не слыхала. Однако она всегда считала, что четки заражены, отравлены.


IV

Часы между тем отзвонили полдень, а отец Рикульф в особняк не вернулся. Агата не ошиблась. Он отбыл совсем. Толпа напрасно прождала его около исповедальни в часовне святого Себастьяна. Вещь неслыханная — возмущение в городке, приверженном древним обычаям, вызвало и то, что назавтра проповедника, проповедовавшего на начало поста, должен был заменить местный священник, чтобы между вечерней и повечерием прочесть проповедь о Воскресении. Впрочем, о странном поступке капуцина помнили недолго. Да и бывает ли на свете что-нибудь такое, что длится долго? Дни — дождь дней, падающий на нас капля за каплей, — унесли память об этом событии, как первые осенние дожди уносят намокшие листья. Повседневная жизнь, медленное течение которой нарушило появление в доме мадам де Ферьоль отца Рикульфа, возобновилась. Мать с дочерью не произносили больше его имени. Но, избегая разговоров об отце Рикульфе, продолжали ли они думать о нем? Это ведомо одному богу. Наша история — история темная. Но впечатление от этого человека, которого, раз увидев, уже не забудешь, должно быть глубоким, и оно было тем глубже, что нельзя было объяснить себе, почему, собственно, он не забывается. Все сорок дней он был с дамами холоден и почтителен, — по тому, как корректно он держался, ежедневно общаясь с ними, можно было судить о его рассудительности и такте. Но он всегда оставался замкнут.

Каково его прошлое? его жизнь? где он учился? где родился? — всех этих предметов мадам де Ферьоль в разговоре касалась, но, будучи настоящей светской дамой, перестала касаться, как только обнаружила, что капуцин всегда при расспросах сохраняет каменное выражение лица, что он холоден, непроницаем, подчеркнуто вежлив. В нем и видели только капуцина.

Капуцины тогда уже были не те, что прежде. Этот орден, некогда образец христианского смирения, утратил свои возвышенные идеалы. А наступали и вовсе плохие времена. Не верующий ни во что эпикуреизм времен царствования Людовика XV, который унаследовало и время Людовика XVI, выхолостил все: учения, обычаи, — и даже прославленные своей святостью ордена утратили суровость нравов, внушавшую почтение даже безбожникам. Монахи повсюду уже стали покидать монастыри, и столькие потом бросались в объятия порока. Призвание служения богу казалось одним из самых твердых, и вот теперь от него открещивались. Мадам де Ферьоль вспоминала, как однажды в маленьком городке, где она танцевала свои первые кадрили с очаровательным офицером в белом, бароном де Ферьолем, она видела капуцина, красоту которого нельзя было не заметить, хотя он и был капуцин, и который, придя, как и отец Рикульф, читать проповедь на пост, осмелился на глазах у всех кокетничать напропалую, прикрываясь маской добровольной бедности и самоотречения. Говорили, что он из очень знатной семьи, и, может, поэтому высший свет, суд которого в этих краях строг, смотрел сквозь пальцы на выходки капуцина, который чуть ли не как женщина заботился о своей персоне, душил духами бороду и вместо власяницы под грубой монашеской рясой носил шелковые рубашки. Мадам де Ферьоль, в ту пору еще мадемуазель д’Олонд, видела его на светских вечерах, куда капуцин ходил играть в вист, видела, как он сочинял женщинам мадригалы, как шушукался с ними по углам совсем как те римские кардиналы, о которых Люпати говорит в своем «Путешествии по Италии», коим в те времена зачитывались. Но хотя за прошедшие с тех пор годы всеобщая развращенность стала еще очевиднее и все кругом размякло, так что в скором времени должно было расплавиться и потечь жижей, отец Рикульф, сохранившийся подобно старой прочной французской бронзе на свалке революции, не походил на того капуцина, завсегдатая салонов. В нем совсем не было заметно пороков, присущих его времени. Казалось, весь он из средних веков, как и его имя. Если бы у него были неуместные в его положении светские манеры, мадам де Ферьоль знала бы, почему он вызывает у нее неприязненное чувство, в котором она себя упрекала. А так мадам де Ферьоль оставалось лишь недоумевать, ведь ее антипатия к капуцину была столь же очевидной, как у Ластении и Агаты, хотя, подобно им, она не понимала причин этой необъяснимой неприязни.

Размышляли ли они с дочерью об этом? Трудно предположить, что не размышляли. В их глазах он представлял собой тайну, а для человеческого воображения нет ничего притягательнее тайны. Она заменяет народу религию, но и наши бедные сердца боготворят ее… Ах, никогда не открывайте себя до конца, если хотите, чтобы вас не перестали любить. Пусть даже за вашими поцелуями, за вашими ласками остается нечто скрытое. Все то время, пока отец Рикульф жил у них, он представлял для дам де Ферьоль тайну, но еще более таинственным он стал для них, покинув их жилище. Ведь пока он был рядом, сохранялась надежда, что рано или поздно они в его тайну проникнут, но вот он ушел, и загадка осталась неразгаданной, а ничто так не терзает мысль, как неразгаданное.

Не было ни малейшей зацепки, ничто не могло задним числом объяснить дамам де Ферьоль этого человека, который однажды утром ушел из их дома и из их жизни так же, как пришел, — никто не знал, ни откуда он взялся, ни куда направил свои стопы. В Библии написано: «Скажите, откуда он пришел, и я скажу, куда он отправился». Отец Рикульф так и не сказал им, откуда он пришел. Сам он был из отдаленного монастыря и бродил по всей Франции, как, собственно, и все другие монахи его ордена, которых безбожники презрительно называли бродягами. Покинув селение, где он проповедовал сорок дней, он не сказал, кому теперь понесет свои божественные проповеди. Словно он пылинка и его унес ветер… В городах по соседству с Форезом, жителей которого он потряс силой своего красноречия, никто не видел, чтобы поднимался на церковную кафедру или проходил по утренним улицам этот удивительный капуцин, который не мог нигде появиться, не привлекая к себе взора, — таким величественным, таким высокомерным он выглядел в своей залатанной рясе, достойным слов, какие великий современный поэт сказал о другом капуцине: «Он казался самим императором Нищеты». Разумеется, он отправился в отдаленные страны, раз слух о нем больше не дошел до жителей Фореза, но отец Рикульф своим видом должен был везде оставлять о себе память, какую оставляет завоеватель.

Хранят ли где-нибудь о нем подобную память? На вид он был молод, но бывает, что у людей, кажущихся молодыми, души древнее древнего, и если до сих пор этого не случалось, не должен ли был он оставить о себе память в этом городишке и в сердце бедной Ластении, которая дрожала перед ним словно осиновый лист и после его ухода испытала облегчение, вздохнула полной грудью? Он всегда был для нее «кошмаром», как говорят молодые девушки, когда чувствуют к кому-нибудь неприязнь, — и если Ластения так не говорила, то лишь потому, что, сама будучи нерешительной, она и в своей речи не употребляла решительных выражений.

Девушка прелестная, но тщедушная, у которой на роду было написано быть слабенькой, Ластения радовалась, что в доме больше нет человека, который без всякой причины вызывал у нее такое же неодолимое чувство, какое вызывает стоящее в углу заряженное ружье. Ружья больше не было. Ластения радовалась, радость, однако, бывает обманчивой. И если она действительно радовалась, почему радость освобождения не осветила ее взор, не разгладила недавно появившуюся складку на переносице, придавшую ее лицу, обычно такому печальному, но и такому безмятежному, выражение тайного ужаса? Мадам де Ферьоль благодаря твердости духа и здравому смыслу нормандки смотрела на мир с известной высоты, в подробности не вдавалась, поэтому лица дочери особенно не разглядывала и не замечала мягких складок, появлявшихся иногда в минуту задумчивости на ее лбу, чистом, подобно печальному лону озерных вод. Но служанка Агата все видела. Бессознательная ненависть к капуцину, которого она называла «выжогой», чтобы не употреблять другого слова, казавшегося ей греховным, — а оно и вправду было таковым, — придавала ей зоркость и проницательность, коей недоставало мадам де Ферьоль, в которой материнские чувства были заглушены чувствами безутешно скорбящей супруги. Будь Агата не нормандкой, а итальянкой, она бы решила, что Ластению сглазили. Ей пришла бы в голову мысль о загадочной jettatura[9], которой эти пылкие итальянцы, верящие лишь в любовь и ненависть, объясняют несчастье, когда не понимают его причины; подобно тому как астрологи ставят счастливую или несчастную участь в зависимость от хода светил, они столь же безрассудно хотят истолковать ее силой человеческого взгляда. Однако на родине Агаты были другие суеверия. Агата верила, что людскими судьбами управляют невидимые силы, верила в колдовство. Отца Рикульфа, к которому она не благоволила, Агата подозревала в том, что он вполне способен наслать порчу на Ластению. Почему на Ластению, такую милую, такую невинную девушку? Как раз потому что она милая и невинная, ведь дьявол, делающий зло ради самого зла, пуще всего ненавидит невинность; падший ангел особенно завидует тем, кто предпочел тьме свет. Для Агаты Ластения была ангелом, который и на земле обитает в небесном свете.

Под влиянием мысли о порче старая служанка унесла и спрятала черные четки с черепами, к которым Ластения однажды прикоснулась с таким ужасом, — Агата этого не забыла; она отнеслась к четкам, как к священному предмету, который осквернили. Огонь все очищает, и она благочестиво сожгла четки. Но порча уже подействовала на Ластению, думала Агата. Порча въедается, проникает в душу наподобие огня, обжигающего плоть, ведь ад, из которого порча исходит, есть геенна огненная. Так говорила себе суеверная Агата, когда прислуживала за столом, стоя с салфеткой на руке и с прижатой к переднику тарелкой за стулом мадам де Ферьоль и не сводя глаз с осунувшейся Ластении, которая сидела напротив матери и ничего не брала в рот. Девочка начала уже утрачивать свою хрупкую красоту. Лишь два месяца прошло с тех пор, как отец Рикульф покинул их дом, а зло, которое он принес, становилось все ощутимее. Посеянное им дьявольское зерно, как выражалась Агата, начало давать всходы. Правду сказать, в самой печали Ластении не было ничего удивительного или пугающего. Печальной она была всегда. Она обитала в ужасной стране, которую Агата ненавидела, где даже в полдень не было светло и где Ластения жила с матерью, у которой в мыслях был только почивший супруг и от которой она никогда не слышала ласкового слова. «Не будь меня, — добавляла про себя Агата, — лапонька никогда бы не улыбнулась и зубок своих милых никогда бы никому не показала. Но теперь она не просто печалится. Ее „испортили“. Как пели у меня на родине: „Коль испортили тебя, долго не протянешь“. Так думала Агата. „У вас что-нибудь болит?“ — часто с беспокойством спрашивала она у Ластении, и в ее голосе проскальзывал ужас, несмотря на все старания не выдать мыслей, которые не давали ей покоя. Бескровные губы Ластении неизменно отвечали, что у нее ничего не болит. Все молодые девушки — нежные создания, стойко переносящие свои невзгоды, — отвечают, что у них ничего не болит, когда болит душа. Женщины так хорошо умеют претерпевать страдание, оно до такой степени становится их судьбой, и они так рано, принимая это как должное, начинают его испытывать, что долго, после того как страдание проникло в их душу, они говорят, что ничего не чувствуют. Ластения безусловно страдала. Под глазами появились круги. Кожа, всегда отличавшаяся белизной, покрылась темными пятнами, и морщины на опаловом лбу нельзя уже было счесть лишь следствием мечтаний. Внешне жизнь Ластении не изменилась. Все те же повседневные занятия по хозяйству, то же шитье у окна, совместные с матерью посещения церкви и прогулки вдоль гор, по их зеленым отрогам, где сверкают ручейки, вода в которых то прибывает, то спадает в зависимости от времени года, но никогда не прерывает своего течения. Они часто прогуливались здесь по вечерам в час, на всей земле отпущенный для прогулок.

В отличие от более счастливых обитателей равнин и побережий они не могли любоваться закатом. Солнца не было в этой стране, лежавшей в котловине между гор, которые преграждали дорогу его лучам. Закат можно наблюдать с вершины, но туда еще надо было добраться, а это так высоко! Во время самых дальних своих прогулок дамы де Ферьоль проходили лишь полпути до вершин. Вечерами вид этих гор с тучными землями, не похожих на скудные горячего рыжего цвета Пиренеи, — зеленый покров, местами изобилующий шарами кустарников, мощными деревьями, которые клонятся, извиваются, шевелят листвой по скатам, — хорошо, пожалуй даже чересчур хорошо, сочетался с печальными мыслями и чувствами гуляющих женщин. Опускавшаяся ночь окрашивала небо над их головами в темно-синий цвет, покрывала его звездами, а если ночь была лунная, то невидимая луна освещала жалкую щель неба бледно-молочным светом, так что, подняв взор, можно было убедиться, что оно все же существует. Подобно другим таким же, этот пейзаж вечером приобретал фантастическую окраску. Горы, вершины которых словно сближались в поцелуе, могли представать воображению стоящими в кружок гигантскими феями, что-то шепчущими друг другу на ухо, словно это женщины поднялись и, прежде чем откланяться, обмениваются с хозяйкой словами прощания. Такому впечатлению еще более способствовали пары, которые, поднимаясь от земли и от всех водных потоков, орошавших травы, словно накидывали белый бурнус искрящегося перламутром тумана на широкие зеленые одеяния гигантских фей, как воланами, отделанные серебристыми линиями ручейков. Только горы никуда не уходили. Они оставались на местах, и назавтра их видели снова. Из своих вечерних прогулок дамы де Ферьоль возвращались, лишь заслышав поднимающийся из маленькой долины внизу, под их ногами, где располагалась черная приземистая церковь романского типа, призывающий к вечерней молитве колокольный звон, который Данте называет „агонией умирающего дня“. Тогда они спускались обратно в погрузившееся во мрак селение и направлялись в похожую на склеп церковь, где обычно молились по вечерам перед тем, как отправиться ужинать.

Иногда Ластения отваживалась ходить на прогулки одна, когда мадам де Ферьоль по той или иной причине задерживалась дома. Это нельзя было счесть неосторожным поступком — их край был безопасен, прежде всего из-за того, что горы отделяли его от внешнего мира. Незнакомцев или людей подозрительных почти никогда не заносило в плотно прикрытую со всех сторон впадину, где жил, наподобие троглодитов, оседлый народ, причем многие так никогда и не покидали ее, словно странные чары держали их внутри этого мрачного заколдованного кольца. Путешественники, нищие, разного рода бродяги, встреча с которыми могла закончиться плохо для молодой девушки, пересекая Францию, обходили Форез по внешнему склону гор, по внутренней же стороне шли только жители этой небольшой узкой долины, мрачной и сырой, как колодец, а дам де Ферьоль тут чуть ли не суеверно почитали. Ластения могла назвать по имени всех пастушков, загонявших коз на верхотуру черных пастбищ, всех доярок, по вечерам приходивших по горным откосам на луга доить коров, всех рыбаков, что промышляют форель по бурным речушкам, набирая полные корзины рыбы, кормя ею весь край, подобно тому как в Шотландии рыбаки кормят всех семгой. Впрочем, мадам де Ферьоль никогда надолго не оставляла Ластению. Присоединиться к дочери было тем проще, что, договорившись, куда им пойти, мадам де Ферьоль могла видеть Ластению издалека на расположенных уступами косогорах — и даже из окон серого особняка, в трех шагах от которого зеленеющей стеной поднимались крутые отвесные горы.

Однажды вечером Ластения вернулась быстро — усталая, вялая, еще больше подурневшая. Внутренний недуг точил ее все сильнее. Теперь не нужно было особой проницательности, чтобы видеть насколько резко и явно изменился ее облик. От Агаты, которая всегда неукоснительно спрашивала Ластению о здоровье, та не скрывала более своего тяжелого недомогания. Она, правда, не объясняла, что именно у нее болит, только говорила: „Не знаю, что со мной, милая Агата“. Ее мать, прежде занятая лишь своим благочестием и воспоминаниями о муже, пожиравшими ее жизнь, в этот вечер начала о чем-то смутно догадываться. Все тело Ластении ломило, — даже зная, что мать, помолившись в церкви, должна была составить ей компанию в прогулке по горам, Ластения пришла в церковь, не имея больше сил ждать. Войдя и увидев мадам де Ферьоль, коленопреклоненную в исповедальне, Ластения, изнемогая от усталости, опустилась сзади на лавку. Неужели так утомила ее долгая прогулка? В церкви, и без того мрачной, становилось все пасмурнее. Свет через витражи уже не проникал. Но когда мадам де Ферьоль вышла из исповедальни, время ужина еще не наступило. „Завтра праздник. Почему бы тебе не причаститься со мной завтра? А сейчас, пока я буду молиться, пойди исповедуйся, — обратилась она к дочери. — У тебя есть время“. Ластения, однако, отказалась, сославшись на то, что не готова; она так и осталась сидеть на скамье и не молилась, пока мадам де Ферьоль, опустившись на колени, читала свои молитвы. Ластения чувствовала себя подавленной, и в этот момент ею овладело полное безразличие. Нежелание дочери исповедаться и причаститься удивило мадам де Ферьоль, но она решила не настаивать, чтобы не натолкнуться на сопротивление, которое ее только бы озлобило (себя она знала хорошо!); просто она восприняла отказ дочери как еще одну епитимью. Ревностно набожная мадам де Ферьоль была крайне раздосадована, но ее сила воли не уступала вере; когда из церкви они направились домой, Ластения должна была почувствовать, как дрожит от сдерживаемого волнения рука матери. Возвращались они молча.

На углу небольшой квадратной площади, отделявшей церковь от особняка де Ферьолей, работал кузнец, и через открытую дверь кузницы вылетала струя пламени. Ластения была так бледна, что даже огонь, красивший всю площадь в красный цвет, не смог преодолеть ее бледности, в эту минуту просто страшной. „Как ты бледна, — сказала мадам де Ферьоль. — Что с тобой?“ „Устала“, — ответила Ластения. Но когда они сели за стол — по обыкновению друг против друга, — черные глаза мадам де Ферьоль, глядевшие на Ластению, еще более омрачились, и та поняла, что мать таит на нее злобу за ее нежелание причаститься. Но Ластения не поняла, не могла еще понять, что в сознании матери угнездилась мысль — и она к ней еще возвратится, — на которой в один прекрасный день, как на страшном гвозде, укрепятся ее ужасные подозрения.


V

Назавтра мадам де Ферьоль послала за городским врачом Агату, которая со всей сердечностью и по-свойски заявила хозяйке, — благо, та дозволяла:

— Ах, значит, мадам видит, что мадемуазель больна. Я-то давно приметила и давно бы сказала мадам, но мадемуазель запретила, — не хотела беспокоить маму из-за недомогания, которое и само пройдет, — так она говорила. Но оно не прошло, и я рада, что врач теперь посмотрит…

Она не докончила мысли, так как со своей верой в сверхъестественные причины ничуть не думала, что от врача будет толк. Тем не менее Агата поспешила за доктором, тот пришел, расспросил мадемуазель де Ферьоль, но из ее ответов мало что мог заключить. Она сказала, что в ней как будто что-то обломилось и она чувствует непреодолимую слабость и смертельное отвращение ко всему.

— Даже к богу? — спросила мать с горестной иронией.

Мадам де Ферьоль не могла удержаться, — так она негодовала на дочь за ее давешний отказ причаститься. Ластения, которая никогда не жаловалась, без тени недовольства выдержала и этот удар, но словно нависшую над собой угрозу она почувствовала, что материнская набожность, — а Ластения всегда находила ее суровой, — может однажды обернуться к ней своей жестокой стороной.

Была ли Агата права в своих рассуждениях? Так или иначе, если врач и разобрался в причинах болезни мадемуазель де Ферьоль, матери он это никак не показал. Ничего определенного о состоянии Ластении он не сказал. Мадам де Ферьоль, которая сама никогда не хворала („Взамен счастья меня наградили крепким здоровьем“, — говорила она иногда), едва знала этого врача: она обращалась к нему, лишь когда Ластения, тогда еще совсем маленькая, болела детскими болезнями. Он уже десять лет пользовал в этой дыре, как презрительно выражалась Агата, что, впрочем, ничего плохого не говорило о его врачебном искусстве. В отличие от людей, нуждающихся в широких подмостках, чтобы проявить свои таланты и даже свой гений, врач может спокойно без всего этого обойтись. Разве не везде сыщется для него медицинская практика? Самый лучший, может быть, практикующий врач девятнадцатого века, Рокаше всю жизнь прожил в глухом провинциальном городке, в Арманьяке, где в течение пятидесяти лет показывал чудеса исцеления. Правда, врач из Фореза не походил на Рокаше. Это был здравомыслящий человек, обладавший некоторым опытом, — он предпочитал занимать выжидательную позицию и не насиловать природу, которая, однако, будучи женщиной, не прочь иногда, чтобы ее изнасиловали. Может, симптомы болезни были слишком неопределенными, и он, даже если и предвидел что-то серьезное, решил не высказывать своих мыслей? В общем, если что-то и вызвало его тревогу, он это скрыл, предпочитая лучше подождать, чем делиться с мадам де Ферьоль своими опасениями: по выражению ее черных глаз он понял, какая она строгая мать. Врач упомянул одно из расстройств, общих для девушек этого возраста, когда их органы при превращении девушки в женщину еще не могут достичь должного равновесия, и предписал не столько принимать лекарства, сколько выполнять гигиенические требования. Но только он вышел за дверь, как Агата решительно заявила:

— Все это как мертвому припарки. Такой ерундой мадемуазель не вылечить.

И действительно, никакого улучшения у Ластении, по-прежнему чахнувшей от странной хвори, не наблюдалось. Ее щеки стали свинцовосерыми, тоска давила еще крепче, отвращение усиливалось.

— Хотите знать, что я думаю, мадам? — сказала как-то Агата, когда они с мадам де Ферьоль были одни.

Обед подходил к концу, из-за еды, казавшейся ей тошнотворной, Ластению мутило, и она поднялась к себе в комнату немного полежать.

— Врач уже месяц сюда шляется, и все без толку, — сказала Агата и с горячностью добавила. — Последний раз был три дня назад. Так вот, я думаю, мадам, бедная девочка больше нуждается в священнике, который изгонит из нее злого духа, чем во враче, который не лечит.

Мадам де Ферьоль посмотрела на старую Агату так, словно у той были не все дома.

— Да, мадам, — продолжила преданная служанка, не боявшаяся осуждающего взора мадам де Ферьоль, которая смотрела на нее, выпучив глаза, — в священнике, который разрушит дьявольские козни капуцина.

Глаза мадам де Ферьоль сверкнули мрачным светом.

— Как, Агата, — произнесла она, — вы осмеливаетесь думать…

— Да, мадам, — отважно ответила Агата, — я думаю, что здесь побывал сатана, и он оставил следы, какие оставляет везде, где проходит. Когда он не может погубить душу, он отыгрывается на плоти.

Мадам де Ферьоль не ответила. Она обхватила лицо руками и так сидела, опершись локтями о стол, с которого Агата сняла скатерть. Мадам де Ферьоль размышляла о том, что с таким глубоким убеждением утверждала старая служанка, чьи слова, подобно клинку, проникали в ее душу, такую же набожную и даже много более набожную, чем у Агаты.

— Оставьте меня на минуту, Агата, — сказала она, подняв озадаченное лицо и снова прикрыв его руками.

Агата вышла из комнаты пятясь, чтобы дольше можно было наблюдать, в какое состояние привела ее речь хозяйку, которая сидела словно пораженная молнией.

— Ах, Святая Агата, — прошептала она, выходя, — пришлось выложить все начистоту, раз она сама в упор ничего не видит.

Мадам де Ферьоль вовсе не была суеверная — по понятиям толпы, ничего не смыслящей в сверхъестественном, — не была она мистически настроена и в христианском смысле слова, но веровала она глубоко. Сказанное Агатой должно было произвести на нее впечатление. Ей не пристало отрицать физическое вмешательство и видимое влияние того, кого святое писание называет духом лукавым. Она свято в это верила. Несмотря на свою рассудочность верила она в Сатану спокойно, в строгом соответствии с христианскими догматами и насколько позволяла церковь, мать всякого благоразумия и противница всякого легкомыслия. Мысль Агаты поразила ее, но с меньшей силой чем поразила бы более созерцательную, более экзальтированную натуру. И в то же время в этой мысли было для нее откровение, какого не было для Агаты. Благодаря своей женской интуиции мадам де Ферьоль, которая любила, которая уже пятнадцать лет пыталась успокоить свои чувства, угаснуть, но продолжала гореть и куриться неодолимой страстью к мужу, понимала то, что Агате, всю жизнь прожившей в сердечном целомудрии и безмолвии чувств, мешала понять ее душевная чистота.

Как и простодушная Агата, мадам де Ферьоль верила, что Сатана способен принимать ужасные обличья, но на собственном опыте она знала то, чего не знала Агата: страшнее всего, когда он принимает обличье любви. Молнией пронеслось в мозгу мадам де Ферьоль: „Что, если она любила его, что, если именно любовь — причина ее болезни?“ Она сидела, обхватив лицо руками, подавленная, но ее внутренний взор — тот, которым мы заглядываем в сумрак своих душ, — был направлен на эту внезапную мысль: „Могла ли Ластения полюбить?“ В жалком городишке, где живут лишь мелкие буржуа, где нет приличного общества, нет благовоспитанных молодых людей, где они с дочерью жили, как в Феваиде, в недрах пустынного особняка, возникает вдруг в сумраке души образ загадочного капуцина, который промелькнул в их жизни и исчез, как видение, образ тем более волнительный для женского воображения, что они так и не смогли разгадать его тайну.

Разве ужас — или то подобие ужаса, — который Ластения всегда выказывала при виде этого грозного сфинкса в рясе, сорок дней жившего рядом и оставшегося тем не менее для них загадкой, не свидетельствовал о том, что Ластения отнюдь не воспылала к нему любовью? Нет, наоборот, это как раз и подтверждало ее страстную любовь. Женщина в таких вещах разбирается. Даже если женский инстинкт не подсказал бы мадам де Ферьоль, подсказала бы ее собственная страсть. Сколь часто началом любви служит страх или ненависть, а ужас как раз и есть сочетание страха и ненависти, доведенных во взбунтовавшихся робких душах до неистовой силы. „Вы действуете на нее как паук“, — сказала как-то одна мать человеку, любившему ее дочь, а через два месяца после таких резких оскорбительных слов она уже воочию видела, с какой тайной болезненной жаждой счастья дочь извивается в мохнатых лапах паука, позволяя до последней девственной капли высасывать кровь из своего сердца.

Ластения трепетала перед таинственным капуцином, от которого веяло холодом. Но если мужчина не вызвал у женщины трепет, она его никогда не полюбит. Гордая мадам де Ферьоль должна была тоже трепетать перед неотразимым офицером в белой форме, который похитил ее, как Борей — Оритию. Мадам де Ферьоль стоило лишь вызвать в памяти былые годы, чтобы начать страшиться за дочь. „Если Ластения и понимает, что с ней, — подумала мадам де Ферьоль, — она не говорит, таится. Зло проникло глубоко“. Она вспомнила, как сама скрывала свою любовь. Пугливость и целомудрие так легко превращают любовь в ложь, в самую постыдную в своем сладострастии ложь. С какой безумной радостью напяливают маску вранья на горящее страстью лицо, но она сжигает маску, скоро обращает ее в пепел, и тогда уже страсть нельзя скрыть ничем.

Когда мадам де Ферьоль подняла голову, черты ее лица были спокойны, — она приняла решение: ей надо во что бы то ни стало узнать, что с дочерью. Врач теперь был ни к чему. „Я сама, — сказала себе мадам де Ферьоль, — должна во всем убедиться“. Она еще раз попрекнула себя грехом всей своей жизни, — тем, что она всегда была больше женой, чем матерью. Бог продолжал наказывать ее за это и поступал правильно. Так ей и надо. Когда Ластения, еле волоча ноги, вновь спустилась вниз и уселась у окна, где они работали, она бы, может, ужаснулась, если бы обратила внимание на выражение глаз мадам де Ферьоль, но на мать Ластения не посмотрела. Даже не пыталась. Она никогда не видела в этих глазах ласку, — а ведь Ластения по справедливости вызывала у всех нежность, — а от недобрых чувств она хотела себя оградить.

— Как ты себя чувствуешь? — после некоторого молчания спросила мадам де Ферьоль, откладывая белье в сторону.

— Лучше, — ответила Ластения, не поднимая головы и продолжая шить, но из ее опущенных глаз прямо на руки, на белье в ее руках упали отвесно две крупные слезинки. С иглой в поднятой руке мадам де Ферьоль наблюдала за падением этих, а затем и двух других слезинок, крупнее и тяжелее.

— Почему же тогда ты плачешь, а ведь ты плачешь? — спросила мать таким тоном, словно в чем-то упрекала или обвиняла дочь.

Смутившись, Ластения вытерла глаза тыльной стороной ладони. Ее лицо было бледнее пепла ее волос.

— Не знаю, мама, — ответила она, — это как-то само собой.

— И я думаю, что само собой, — отчеканивая слова, произнесла мадам де Ферьоль. — А то с чего бы тебе плакать? С чего горевать? Быть несчастной?

Она замолкла. Ее черные глаза, блестя, глядели в светлые глаза дочери, еще влажные от слез, казалось, высушивая их своим жаром.

Слезы высохли, и две иглы в тишине заработали вновь. Сцена была короткая, но чувствовалось, что надвигается гроза. Обе они заглянули в разделявшую их пропасть взаимного недоверия. Больше в этот день мать с дочерью не обмолвились ни словом. Жестокая тишина продолжала нагнетаться.

Эта тишина словно застывала между ними. А что может быть более печальным, более зловещим, чем когда живущие рядом не разговаривают друг с другом. Несмотря на всю ее решимость, боязнь удостовериться в своей правоте удерживала мадам де Ферьоль, и прошло еще несколько безмолвных дней. Наконец, в одну из бессонных ночей, размышляя о молчании, унижавшем их обеих, о гнетущем беспокойстве, порождавшем страх, мадам де Ферьоль устыдилась своей слабости. „Ластения пусть трусит, это ее дело, а я трусить не буду“, — и мадам де Ферьоль вскочила с кровати и схватила со стола лампу, которую она всегда держала зажженной, чтобы, когда не спится, видеть у себя в алькове распятие и, глядя на него, молиться с большим усердием. Но в этот раз она не созерцала распятие с молитвой на устах, она сорвала его со стены и в отчаянии понесла с собой, надеясь на его помощь в беде, готовой на нее обрушиться, — ведь навстречу ей и шла мадам де Ферьоль. Надо было сию минуту покончить со снедавшим ее мучительным беспокойством. Она вошла к дочери с лампой в одной руке, с распятием в другой, в белом ночном одеянии, словно страшный призрак. К счастью, никто не мог ее видеть, никого она не испугала, хотя сама была настоящим воплощением ужаса. Что ей теперь делать? Ластения спала, едва дыша, без сновидений, тем безжизненным сном, похожим на смерть, в который по ночам проваливаются люди, днем много страдавшие. Мадам де Ферьоль подняла дрожавшую в ее руке лампу и осветила лицо дочери; потом поводила лампой вокруг спящей Ластении, как бы пытаясь, воспользовавшись ее беззащитностью, проникнуть в тайну ее недуга.

— О, — выдохнула она с неподдельным страхом, — я была права, я угадала. У нее на лице маска.

Полное трагического смысла слово, обозначавшее для нее нечто ужасное, — слово, которое целомудренная Ластения просто не поняла, если бы услыхала.

Положив лампу на ночной столик, мадам де Ферьоль не сводила с Ластении глаз.

— Да, у нее маска! — сказала она себе и, внезапно придя в ярость, словно молотком, замахнулась распятием, чтобы разбить маску на лице дочери. Но это была лишь секундная вспышка. Тяжелое распятие не обрушилось на безмятежно спящую дочь, но — о ужас! — теперь против себя обернула гнев мадам де Ферьоль и ударила распятием по своему лицу. Ударила со всем ожесточением, в неистовом раскаянии, на которое обрек мадам де Ферьоль ее ярый фанатизм. Хлынула кровь, и звук удара разбудил Ластении», которая закричала, увидев неожиданный свет, текущую по лицу кровь и мать, бьющую себя распятием.

— Ах, ты еще кричишь, кричишь! — со зловещей язвительностью проговорила мадам де Ферьоль. — Когда надо было кричать, не кричала! А сейчас кричишь!

Она замолкла, ощетинившись, испугавшись своих же слов и возмутившись своими же мыслями.

— Притвора, лицемерка, как все здорово утаила, скрыла, и концы в воду. Ты не закричала, но твое преступление вопиет, и не только я, все кругом услышат. Ты не знала, что бывают маски, которые никого не обманывают, на которых все написано, — вот и на тебе сейчас такая маска, она тебя же и обвиняет.

Удивленная, испуганная, Ластения не понимала, о чем говорит мать; страшное видение, внезапно ее разбудившее, свело бы ее с ума, но от безумия спас обморок. Ничуть не сжалившись над дочерью, потерявшей из-за нее сознание, неумолимая мадам де Ферьоль, оставив дочь в беспамятстве, упала на колени и, вцепившись обеими руками в крест, которым себя только что била, целуя его подножие, раня губы о гвозди, воскликнула:

— О господи, прости меня, прости ее преступление, в котором есть и моя вина, потому что я плохо за ней смотрела. Я заснула, как твои неблагодарные ученики в Гефсиманском саду, и, пока я спала, пришел предавший тебя. Господи, возьми мою кровь во искупление нашего с ней преступления.

И она с новой силой обрушивала удары на свои окровавленные грудь и лицо.

— Пусть твой крест терзает меня, Боже крепкий.

Обессиленная, потерянная, подавленная мыслью о своем грехе и вечном осуждении, она рухнула на пол перед непреклонным Христом, который не простер руки с любовью, чтобы обнять спасенный мир, а протянул их к Отцу, как бы взыскуя справедливости. Мадам де Ферьоль, как эти руки, душою влеклась к небесам, не обращая внимания на безжизненно распростертое тело дочери.


VI

Когда Ластения пришла в себя, ее мать в изнеможении лежала на полу, уткнувшись лицом в крест. Но стоило очнувшейся девушке пошевелиться и жалобно вздохнуть, как мадам де Ферьоль, встрепенувшись, поднялась, и ее окровавленный лоб навис над Ластенией.

— Ты все мне скажешь, несчастная, — властно произнесла мадам де Ферьоль. — Я желаю все знать! Я желаю знать, кому ты отдалась тут, в этой глуши, где мы живем затворницами и где для тебя заведомо нет подходящей пары.

Ластения вскрикнула, но, не имея сил ответить, лишь растерянно, ошарашенно взглянула на мать.

— Говори сейчас же, перестань ломать комедию, хватит делать удивленные глаза и строить из себя дурочку, — продолжила суровая мамаша, которая из матери превратилась в судью, причем в судью, готового взять на себя заодно и палаческие функции.

— Но, мама, что вы хотите, чтобы я сказала? — воскликнула оскорбленная в своей невинности бедная девочка и перед такой жестокостью, перед такой слепой несправедливостью в гневе и тревоге разразилась рыданиями. — Что вы на меня нападаете? Я не понимаю, что вы говорите, но это ужасно — непонятно и ужасно. Вы меня убьете, я с ума сойду, и вы не в себе, раз такие страшные вещи говорите, и потом, у вас кровь течет.

— Пусть себе течет, — перебила ее мадам де Ферьоль и резким движением вытерла тыльной стороной руки лоб. — Знай только, что это из-за тебя, несчастная. И не говори, что не понимаешь! Не лги! Ты прекрасно понимаешь, что с тобой. Все женщины такое понимают. Им для этого достаточно взглянуть на себя. Я теперь не удивляюсь, что ты тогда не захотела идти исповедоваться.

— Ах, мамочка! — в отчаянии сказала Ластения, которая на этот раз догадалась, какие гнусные подозрения пришли матери в голову. — Вам самой должно быть ясно, что это невозможно. Я больна, мне плохо, но моя болезнь — вовсе не та страшная вещь, какая вы думаете. Кроме вас с Агатой я никого и не вижу. Я всегда с вами.

— Но ты одна ходишь гулять в горы, — глубокомысленно парировала жестокая мать.

— Зачем вы меня мучаете? — воскликнула оскорбленная девушка. — Ангелы небесные, сжальтесь надо мной! Вы ведь знаете, что я не такая!

— Не призывай ангелов, порочная дочь, они отвернулись от тебя, они больше тебя не слышат, — возразила мадам де Ферьоль, в слепоте своей не верившая целомудрию дочери, которое с такой безнадежной искренностью свидетельствовало о себе. Еще более озлобляясь, она закричала. — Мало тебе лгать, еще и святотатствуешь, — и тут с ее уст сорвалось страшное в своей обыденности слово. — Ты беременная, ты пала, ты обесчещена. Отрицай теперь, не отрицай — какая разница. Лги дальше, но появится ребенок и изобличит тебя. Погибшее, бесчестное создание! Но я желаю знать, кто твой сообщник, кто тебя обесчестил! Сейчас же говори, кто! Кто! Кто! — повторяла она и, схватив дочь за плечи, встряхнула ее изо всей силы, так что Ластения откинулась на подушку, белая, как сама подушка.

За такой короткий срок это был уже второй обморок Ластении, но жестокая мать и в этот раз не сжалилась над дочерью. Теперь, когда она покаялась перед богом за преступление дочери и за свое собственное — ведь она недостаточно за ней следила, — мадам де Ферьоль, пылая материнским гневом, была готова растоптать Ластению. Сидя у кровати дочери, которую уже дважды превращала в бесчувственный труп, мадам де Ферьоль палец о палец не ударила, чтобы привести ее в чувство. Времени меж тем прошло немало. Ластения очнулась не скоро. Гордыня, которую религия так и не укротила в душе мадам де Ферьоль, просыпалась в этой женщине благородного происхождения, высокомерной уже по природе, при мысли — для нее невыносимой, — что какой-то мужчина — чужак, да еще, по всей вероятности, низкого звания, — мог втайне от матери обесчестить Ластению. Она желала знать имя этого человека! Открыв глаза, Ластения увидела, что мать уставилась на ее губы, словно стараясь распознать, вырвать роковое имя.

— Имя! Как его имя! — мадам де Ферьоль пожирала дочь глазами. — Лицемерка, я выцарапаю из тебя признание, даже если придется разодрать тебе утробу с твоим ребенком.

Но Ластения, подавленная всеми мерзостями этой ночи, ничего не отвечала, лишь смотрела на мать расширенным, пустым взором мертвеца.

Он так и остался мертвым, взгляд этих прекрасных зеленых глаз, никогда уже больше не заблестевший даже от слез, хотя целые их потоки она впоследствии пролила. Мадам де Ферьоль ничего не вытянула из дочери — ни тогда, ни потом, — но именно в эту зловещую ночь начались для обеих несчастных — матери и дочери — адовы муки, которым трудно сыскать подобие в трагических и волнительных эпизодах самых мрачных анналов прошлого. Да, воистину необычна наша история, повествующая о борьбе двух любивших друг друга женщин одной крови, которые никогда не разлучались, всегда жили бок о бок, но которые не знали — одна материнского, другая дочернего — доверия и самоотречения. Ах, дорого они теперь платили за прежнюю сдержанность и сосредоточенность на себе. Раскаяться ли им теперь в былой неправоте? Драма была глубокая, запрятанная в глубинах душ, долгая, таинственная, и ее следовало ото всех скрывать, даже от Агаты, — она не должна была догадаться о позорной беременности, которую мадам де Ферьоль пуще, чем Ластения (потому как Ластения в ту пору еще не верила в свою беременность), желала бы схоронить куда-нибудь с глаз долой. Дочь же ее, испытывая непривычные ощущения, полагала, что это неизвестная болезнь, что симптомы ненадежны, что мать чудовищно ошибается. Она негодовала на эту ошибку, в отчаянии отбивалась от оскорбительных нападок матери, не склоняла головы перед градом позорных упреков, проявляя благородное упорство невинности. Но как не походила она на мать, страстную, деспотичную, пылкую, которая на ее месте ревела бы зверем.

— Придет день, мама, и вы раскаетесь, что заставляли меня так страдать, — говорила Ластения с кротостью влекомого на заклание агнца.

Но этот день не пришел, хотя прожили они вместе долго — не знавшая сострадания мать, которая не хотела прощать и даже никогда не заикалась о прощении, и дочь, считавшая делом чести не просить о прощении. Долгие дни были наполнены ожесточением, обидами, скорбью. Но один из них был самый горький — и неожиданный для Ластении, — когда по содроганию внутренностей, которому счастливые матери радуются, чувствуя, как ребенок первый раз ударяет пяточкой, сообщая, что он жив, и, может быть, предупреждая о тех бедах, что он однажды принесет матери, несчастная Ластения поняла, что мадам де Ферьоль не обманулась.

Они в эту минуту сидели, как обычно, у окна лицом друг к другу, занятые работой руки лихорадочно двигались, и одна немая мука снедала обеих. В цель, образованную сходящимися вершинами гор, цедился печальный, хотя и яркий свет, который проникал в мрачную комнату и опускался на их затылки, словно нож гильотины.

Вдруг Ластения схватилась за бок и вскрикнула — по крику, но еще больше по невыразимой скорби на искаженном волнением лице мать, казалось видевшая дочь насквозь, сразу все поняла.

— Ну что, дал о себе знать? — спросила она. — Пошевелился? Убедилась теперь. Не будешь больше отпираться, упрямица. Не будешь больше твердить свое дурацкое «нет». Он там. — И она поднесла руку к боку, за который держалась Ластения. — Но кто его туда загнал? Кто загнал? — горячо проговорила мадам де Ферьоль.

Она возвращалась к своей навязчивой идее, с остервенением наседая на бедную девочку, которая, словно молнией, была поражена неожиданным предательством своей утробы, подтверждавшей правоту матери. Сраженная очевидностью несчастья, она в растерянности пролепетала, что «не знает», — те самые бессмысленные слова, которые возбуждали материнский гнев. Мадам де Ферьоль всегда считала, что признаться мешает дочери стыд, теперь же чаша стыда была испита. Живой ребенок, толкнувший ее руку, доказывал, что Ластения беременна.

— Значит, — задумчиво произнесла мадам де Ферьоль, — есть что-то еще более постыдное, чем беременность. Ты стыдишься человека, от которого зачала, иначе зачем тебе молчать сейчас.

Она вновь подумала о странном капуцине, мысль о котором однажды уже приходила ей в голову, но не в пример суеверной Агате, верившей в порчу, баронесса верила лишь в чары любви, силу которых испытала на себе. Для нее не было ничего невозможного в том, что любовь, которую внезапно обнаружила беременность, таилась под маской ненависти или притворной неприязни. Но мадам де Ферьоль коробило преступление, в ее глазах самое чудовищное из всех, потому что его совершил священник. Она больше страдала от того, что подрывалось ее уважение к служителю Господа, чем от потерянной веры в невинность дочери. По собственному опыту она знала, как хрупка всякая невинность. Любопытство, упрямое, неосознанное, пусть и сдобренное страхом, толкало мадам де Ферьоль, — хотя она не решалась высказать вслух мучившую ее страшную мысль — вновь и вновь с ожесточением донимать, изничтожать своим извечным вопросом погруженную в отчаяние, раздавленную необъяснимой беременностью девушку, которая с отупелым видом лишь молчала или плакала в ответ.

Но неиссякаемые слезы, молчание пришибленного зверька, в котором укрывалась Ластения от наскоков неутомимой матери, не утишили, не укротили гнева баронессы. Как только они оставались вдвоем, допрос возобновлялся — а теперь они почти всегда были вдвоем. Извечное их противостояние в огромном доме у подножия гор, которые, казалось, надвигались, подталкивали женщин друг к другу, замыкали в более тесном единстве, стало ожесточеннее, чем когда бы то ни было. Агата, давняя испытанная служанка, которая, распростившись с родным краем и последовав за мадам де Ферьоль в ее преступном бегстве, не заботясь о том, что, как и хозяйка, навлекает тем самым на себя презрение, частенько прерывала этот ужасный поединок. Прибравшись по дому, она обычно приходила шить или вязать в комнату, где дамы де Ферьоль занимались своей повседневной однообразной работой, которая заменяла им жизнь. Но с тех пор как баронесса дозналась до тайны дочернего недомогания, она под тем или иным предлогом отсылала Агату, боясь проницательности старой преданной служанки, обожавшей Ластению, и слез, которых несчастная Ластения не могла удержать, безмолвно долгие часы орошая ими свои руки, занятые работой…

— Вы бы постыдились плакать перед Агатой, — говорила мадам де Ферьоль, когда служанки не было рядом.

Теперь она больше не называла Ластению на «ты».

— У вас достает силы молчать. Достанет силы и не плакать. Да, несмотря на ваш хрупкий вид, силы вам не занимать. От рождения вы были слабой, но порок укрепил вас. Я всего лишь мать и наполовину виновна в вашем преступлении — ведь я не смогла ему помешать, — но Агата, как женщина порядочная, презирала бы вас, узнай она то, что знаю я.

Баронесса без конца повторяла про презрение служанки, она пользовалась этим, чтобы еще больше унизить Ластению и, приперев к стенке, выведать, наконец, имя, которое та скрывала. Что и говорить, ранить словом мадам де Ферьоль умела. Будь ее воля, она бы нашла что-нибудь еще более обидное, чтобы бросить в лицо и в душу дочери. Но если бы Агата узнала постыдную правду, которую от нее таили, она бы ни за что не стала презирать Ластению. Лишь пожалела бы ее. Презрение высокомерных душ в душах чувствительных обращается в жалость, а у Агаты душа была чувствительная — не огрубела за долгие годы. Ластения знала это.

«Агата не такая, как мать, — думала она. — Агата не презирала бы меня, не обвиняла. Ей бы стало меня жаль».

Сколько раз несчастная девушка хотела броситься в объятия той, кого она ребенком так долго называла «нянюшкой» и к кому всегда обращалась со своими детскими огорчениями, но мысль о матери удерживала Ластению. Авторитет мадам де Ферьоль, неколебимый в ее глазах, действовал на нее гнетуще. Когда Агата была рядом, Ластения просто цепенела под направленным на нее взглядом баронессы. Агата тоже не решалась завести разговор, когда во время вязанья посматривала поверх очков на своих хозяек, работавших друг против друга в скорбном молчании. Мнений своих она не изменила, но теперь держала их при себе, после того как мадам де Ферьоль, выслушав ее, лишь пожала плечами. Баронесса, чтобы как-то объяснить бледность, обмороки и слезы дочери — «от нервов», как она говорила, — придумала болезнь, в которой «врач из Фореза, где живут одни невежды, ничего не смыслил», — ей пришлось, мол, по почте обратиться за консультациями в Париж. В действительности отвадить доктора, который распознал бы все тут же, было куда легче, чем удалить суеверную Агату.

Да и потом, можно ли вечно скрывать от нее состояние Ластении? Разве само это состояние, уже угрожающее, не разоблачит все уловки мадам де Ферьоль, став столь очевидным, а симптомы — столь явными, что даже такая простодушная старушка, как Агата, близорукая из-за своей душевной чистоты, обо всем догадается? О неодолимая неизбежность! Баронесса думала об этом, она понимала, что рано или поздно нужно будет или все сказать Агате или ее рассчитать. Рассчитать Агату, с которой мадам де Ферьоль никогда не расставалась и в чьей привязанности и преданности не сомневалась! Отослать ее из Фореза! Вообще не нанимать никого взамен по той же самой причине, по какой пришлось бы уволить Агату, и на виду у всех жителей Фореза, относящихся к ней с уважением, но любопытных и недоброжелательных, жить вдвоем с дочерью без служанки в этом доме, на дне этой пропасти, подобно двум душам в пучине ада. Такая перспектива пугала мадам де Ферьоль. Ее неустанно терзала мысль: «Что мы будем делать через несколько месяцев?» Однако материнская гордость, накладываясь на природную гордыню, останавливала баронессу, заставляла откладывать решение, мешала отважиться на что-то определенное, а отваживаться было уже время. Эта неминуемость, возмущавшая гордый нрав баронессы, постоянно жгла ее неугасимьм огнем, еще более разгораясь в мозгу по мере приближения неотвратимого будущего.

Теперь она обращалась к дочери только за тем, чтобы припереть ее к стенке все тем же вопросом, который та с тупым упрямством каждый раз оставляла без ответа. В душе мадам де Ферьоль сопротивлялась столь невозможному для аристократки признанию своей оплошности, обесчестившей старинный род, принадлежностью к которому она так гордилась. «Что же нам делать?» — без конца повторяла про себя баронесса. Она думала об этом днем, ночью, всегда, даже когда молилась. Она думала об этом в церкви перед дарохранительницей, перед опустевшим столом для причащения; будучи в душе янсенисткой, она теперь не причащалась, считая себя недостойной из-за преступления дочери. В церкви, когда она, коленопреклоненная, стояла, положив локти на скамеечку и зажав в горсти густые черные волосы у виска, в которых волнами проглядывала седина, как это бывает у людей много страдающих, можно было подумать, что она погружена в молитву, — но на самом деле ее мучила неразрешимая задача, снедала и подтачивала неуверенность. Тревога доводила ее до головокружения, беспокойство вкупе с неутешной скорбью из-за падения дочери вызывало досаду на Ластению, ожесточение, чуть ли не бешеную злобу.

Но увы, из них двоих хуже было Ластении. Конечно, мадам де Ферьоль была несчастна. Страдали ее материнские чувства, страдала материнская и женская гордость, благочестие, и даже обычное ее здоровье, за которое иногда платят слишком дорого, не приходило на помощь: людям физически крепким отказано в облегчении, успокоении, которое приносят слезы, — их душат не находящие выхода рыдания. Но, в конце концов, она была матерью, она укоряла, оскорбляла, а Ластения была дочерью, и укоры не переставали сыпаться на ее голову — испить чашу материнских оскорблений должна была она, тем более что мать, как теперь оказывалось, во всем правая, подавляла ее неопровержимостью, очевидностью ее проступка, который называла преступлением. Житье, ужасное для обеих, — но, конечно, прежде всего от этой жуткой близости должна была страдать Ластения. В несчастье, как и в счастье, иногда достигается предел, когда ни о чем уже нельзя рассказать, ничем нельзя поделиться, и на выручку может прийти только воображение. В несчастье Ластения достигла этого предела. Она изменилась настолько, что ее нельзя уже было узнать; те, кто некогда находили ее очаровательной, не могли теперь утверждать, что эта самая девушка совсем недавно была милой мадемуазель де Ферьоль.


Делалось страшно, глядя теперь на нежную Ластению, на чистый ландыш, чье сияние прорезало тьму от нависших гор, в которой он был рожден. Это была уже не шекспировская Розалинда, бледная той бледностью, которая и есть красота нежных душ. Сейчас она походила на мертвенно-бледную мумию — мумию странную, которая без конца плакала и чья плоть, вместо того чтобы ссыхаться, как у мумии, размягчалась, размачивалась, загнивала от слез. Она с трудом волочила свое грузное тело, и у нее ужасно болел живот, который все рос и рос. Она пыталась прятать его в складках неприталенного пеньюара. Мать, однако, не позволяла. Надо было ходить в церковь. Мадам де Ферьоль требовала этого и насильно таскала ее с собой. В благочестии своем мадам де Ферьоль, должно быть, думала, что обстановка в церкви хорошо скажется на Ластении, поможет ей осознать свою вину, преодолеть замкнутость и тогда Ластения откроет свое сердце, поведает матери то, что раньше скрывала.

— Вам еще не так скоро рожать, — с суровым презрением говорила мадам де Ферьоль, — чтобы вы перестали ходить в святую обитель взывать к божьему милосердию.

Она сама, а не Агата, помогала Ластении одеваться и, выходя, закрывала лицо дочери густой вуалью — Ластении было в пору задохнуться, — чтобы упрятать маску, которую баронесса видела и которую хотела скрыть, словно проказу. Но прятать нужно было не только лицо. Прятать нужно было и живот, который мог все открыть даже самому невнимательному взору, и потому мадам де Ферьоль сама стягивала Ластении корсет, не заботясь о том, что дочери слишком туго и что она делает ей больно. Досадуя на упрямое молчание дочери, мадам де Ферьоль стягивала корсет раздраженной рукой, и, если бедная Ластения невольно издавала при этом стон, баронесса язвительно и жестко говорила:

— Нужно немного потерпеть, чтобы скрыть от окружающих свой позор.

Если Ластения не выдерживала пытку и продолжала жаловаться, мадам де Ферьоль ожесточалась и с горечью замечала:

— Вы так боитесь, что я его убью? Вот уж не беспокойтесь! Дети, зачатые в преступлении, очень живучи.


VII

Однако после всех этих жестокостей настал момент, когда озлобленная, но не вконец уж бесчувственная мать прекратила измываться над дочерью. Может, она решила, что даже для преступницы это чересчур? Может, ее тронуло некогда прелестное, а теперь похожее на растоптанный цветок лицо дочери, или она пошла на хитрость, настойчиво стремясь выведать тайну, которую такая слабая, но в первый раз выказавшая силу девушка с немыслимым упорством таила в своем сердце? В любви баронесса толк знала. «С какой страстью Ластения должна любить, — думала мадам де Ферьоль, — чтобы обрести такую силу, ведь она мягкая по природе и не привыкла сопротивляться».

И баронесса вдруг сменила тон. Суровость ее спала, она даже снова перешла на ласковое «ты».


— Послушай, злополучное ты мое, несчастное дитя, — обратилась она к дочери, — ты сама сохнешь от тоски и меня в могилу сводишь. Свою душу губишь, и мою заодно. Ведь молчать все равно что лгать, и я из-за тебя тоже лгу, постоянно играю эту унизительную комедию, дабы скрыть твой позор, а доверься ты матери, все, наверно, можно было бы поправить. Одно только слово, может, возвратит тебя человеку, которому ты уже раз отдала себя. Скажи мне имя твоего возлюбленного. Вдруг он не такого низкого звания и ты будешь в состоянии выйти за него замуж. Ах, Ластения, я раскаиваюсь в том, что была так строга с тобой. Я не имела права. Я никогда не рассказывала тебе о своей жизни. Ты, как и все другие, знаешь только одно — что я безумно любила твоего отца и он меня похитил. Но ни тебе, ни кому другому не известно, что я, как и ты, несчастная, по своей слабости совершила грех и была в таком же положении, как ты теперь, когда он привез меня сюда и женился на мне. Счастливый брак скрасил мою вину, за которую я стыдилась только перед богом. Твой проступок бедная девочка, конечно же, мне в наказание и в искупление моей вины. Божий суд страшен! Я отдала себя твоему отцу, но я отдавала себя и богу. Однако бог на небесах не терпит, чтобы ему предпочитали другого, и он наказал меня, призвав к себе моего мужа и заставив тебя совершить тот же грех. Так почему же тебе тоже не выйти замуж за человека, которого любишь? А ты ведь любишь! Не люби ты его так же безумно, как я твоего отца, разве ты бы молчала…


Мадам де Ферьоль умолкла. Было видно, что речь стоила ей неимоверных усилий. Однако она сказала все это, поставила себя на одну доску с дочерью, не отступила перед унижением — таково было последнее средство, которое у нее оставалось, чтобы узнать правду, не дававшую ей покоя. Она покорно повинилась перед дочерью, хотя очень высоко ставила свой материнский авторитет, считая, что дочь обязана питать к ней уважение. Рассказав о том, чего никто не знал, о чем никто в мире не догадывался, что было столь счастливо скрыто браком, она опускала себя в глазах дочери — потому она так долго откладывала унизительное признание и решилась на него лишь в крайней нужде, хотя много думала об этом. Какие усилия понадобилось сделать этой гордой женщине, чтобы отважиться на признание, принижающее ее в глазах Ластении! Однако в конце концов она укротила себя и открылась перед дочерью.

Все было тщетно. Ластению не растрогала история матери. Она выслушала ее молча, как выслушивала теперь все, изнуренная сопротивлением и бесплодным отпиранием. Как мертвое животное, она никак не реагировала на упреки мадам де Ферьоль, на ее нетерпение, укоры, гнев. Не отреагировала она и на признание матери. Должно быть, Ластения отчаялась убедить мать в своей невинности при столь явных признаках беременности. Внезапно вспыхнувшая нежность мадам де Ферьоль, доверие, взывавшее к доверию, исповедывание греха, такого же как у дочери, не проникли в не раскрывшуюся перед матерью девичью душу, отупевшую от боли, от необъяснимости случившегося. Было уже поздно. Ластения долго не верила, что это беременность. Она знала в городке одну несчастную, которую сочли беременной и долго потом публично бесчестили и позорили, а через девять месяцев оказалось, что она беременна… злокачественной опухолью; от опухоли она пока не умерла, но ее дни, разумеется, были сочтены. Ластения — бывает ли невзгода горше? — надеялась на такую же опухоль, как надеются на бога. «Это будет моя месть матери, — думала она, — месть за все ее жестокие слова».

Страшная надежда, однако, покинула ее. Сомневаться уже не приходилось. Ребенок зашевелился, одновременно с этим что-то зашевелилось и в ее душе — вероятно, материнское чувство.

— Да заговоришь ты наконец! Ответишь ли матери доверием на доверие, признанием на признание? — почти ласково спросила мадам де Ферьоль. — Теперь ты не должна меня бояться, ведь я однажды, как и ты, оказалась слаба и совершила грех. Я могу тебя спасти, соединив с любимым?

Ластения, казалось, не слышала слов матери и оставалась глуха — глуха и нема. Баронесса не спускала с нее глаз в жажде добиться ответа, который так и не слетел с бледных губ дочери.

— Послушай, девочка, назови мне его имя, — мадам де Ферьоль взяла безжизненную руку Ластении и прижала к груди. Проявление материнских чувств, увы, запоздало.

Тени от гор, окружавших особняк, добавляли грусти в высокой зале, которую они теперь не покидали. Они сидели у окна — ах, знаем ли мы, сколько безмолвных трагедий разворачивается между дочерьми и матерями, когда со стороны кажется, будто они спокойно работают в своем углу. Ластения сидела прямая, одеревенелая, бледная, как гипсовый медальон, выдававшийся на фоне коричневого дуба, которым были обшиты стены. Угрюмое лицо мадам де Ферьоль склонялось над работой. У Ластении, неподвижной как статуя — воплощение безудержной скорби — и усталой, словно небо обрушилось ей на плечи, фестон выпадал из обессиленных рук, соскальзывал на пол. С перламутровым отливом, чистые, ничем не замутненные глаза были буквально выплаканы до дна. Безостановочные слезы выжгли и продолжали выжигать яркий красный обод вокруг век, и сами глаза, которые начинали покрываться красными прожилками, словно Ластения плакала кровью, ничего уже не выражали, даже отчаяния, так как она миновала стадию всепоглощающего неподвижного безумия, — теперь она погружалась в пустоту и оцепенение тупости.

Мать долго разглядывала Ластению со смешанным чувством жалости и страха, которое вызывал у нее убитый вид дочери. Она никогда не говорила Ластении, что считает ее красавицей, но в глубине души гордилась красотой ее лица, хотя, как строгая янсенистка, не упоминала об этом вслух, стараясь не потакать тщеславию — своему и дочери. Теперь вид этого изможденного лица раздирал сердце. «Ах, — вздыхала баронесса, — завтра прелестная девочка может стать страшной и совсем тупой». Отвратительное слабоумие пометило Ластению, живую, но с мертвой душой, своим знаком; считается, что тела многих умерших уходят из этого мира первыми, раньше душ, но бывают случаи, когда тела продолжают жить, после того как души давно их оставили.

Вечер застал их наедине на небольшом пятачке, где они проводили свою жизнь, — вечер, который быстро проникал на дно колодца, где располагалось мрачное селение, и приближал час молитвы.

— Пойдем помолимся богу, чтобы он снял печать с твоего сердца и с твоих уст и дал тебе силу говорить, — сказала мадам де Ферьоль. Но безразличная как ко всему вокруг, так и к богу, который не сжалился над ней, Ластения осталась сидеть, так что мадам де Ферьоль пришлось потянуть за руку свою дочь, превратившуюся в сплошной комок боли, — та, словно неживая, поддалась и встала.

— Послушай, — мадам де Ферьоль поднесла руку дочери к своим глазам, — а где отцовский перстень? Куда ты его подевала? Уронила? Или считаешь, что больше недостойна его надевать?

Несчастье повергло их обеих в такую глубокую скорбь, что ни мать, ни дочь не заметили, что на пальце Ластении давно уже нет привычного кольца.

Ластения, ничего теперь не соображавшая, поглядела на руку, непроизвольно раздвинула пальцы и, словно очнувшись, повторила:

— Уронила?

— Так, сама пала, кольцо уронила, — проговорила баронесса, взор ее потемнел, стал беспощадным. — Дала бы уж и кольцо тому, кому себя преподнесла.

И мадам де Ферьоль вновь посуровела. Прежде всего она была супругой, супружеские чувства подавляли в ней материнские, и потеря Ластенией кольца обожаемого ею человека, которое куда-то запропастилось, казалось баронессе проступком более предосудительным, чем потеря невинности. В этот вечер — как и в последующие дни — Агата перевернула весь особняк в поисках перстня, который спокойно мог свалиться с похудевшего пальца Ластении. Но так и не нашла. Появился еще один предлог, чтобы сердце мадам де Ферьоль ни на минуту не проникалось жалостью, — предлог, дававший новую пищу ее жестокости.

В этот вечер они забыли про церковь. Но если бы не забыли, мадам де Ферьоль и туда понесла бы с собой мысль, которая сначала лишь время от времени посещала ее, но потом из-за упрямого молчания Ластении завладела ею напрочь.

«Раз она не хочет называть имя преступника, — сказала себе баронесса, — значит, она не может выйти за него замуж». И снова маячил перед ней образ ужасного капуцина, мысль о котором завораживала мадам де Ферьоль, — она не осмеливалась произносить его имя при дочери, да и про себя тоже. Само имя, сами буквы, составлявшие это имя, наводили на нее страх. Соединить эти буквы в слово и тихо сказать его вслух казалось чудовищным кощунством. Кощунством для нее уже было плохо думать о монахе, о священнослужителе, который все то время, что он провел у них, представлялся баронессе безупречным. Она думала об этом с содроганием, и хотя по человеческому разумению ее предположение было, конечно, вполне вероятным, благочестивая женщина, верившая в сверхъестественный смысл святых таинств, отвергала подобную вероятность, которую считала невероятной для священнослужителя, постоянно вкушающего плоть господню. «Ах, Господи, — взывала она в своих молитвах, — сделай так, чтобы это был не он!» Да и потом, говорила она себе, когда пыталась-таки рассуждать здраво вопреки охватившему ее страху, когда именно он мог совершить это преступление, — преступление еще больше против бога, чем против ее дочери? Видел ли он хоть раз дочь без матери или мать без дочери за все сорок дней своего пребывания в ее доме? Кроме как в обеденный час он никогда не спускался из своей комнаты, которую обратил в келью. Нелепица какая-то, этого и быть не могло. И все-таки мысль, которую мадам де Ферьоль отгоняла как дьявольское искушение, с дьявольской же настойчивостью возвращалась к ней, несмотря на свою очевидную нелепость. Ее неотступно преследовало навязчивое, призрачное, ужасающее видение, она походила на безумца, который не спускает с солнца глаз, плавящихся под лучами неистового светила, но мадам де Ферьоль была несчастнее: безумец скоро слепнет, обретая на месте расплавленных глаз две кровоточащие раны, она же духовно не слепла от страшного сжигающего солнца, горящего перед ее внутренним взором. В конце концов видение погружало ее в молчание, сходное с молчанием Ластении. И если она на минуту освобождалась от завлекающих ее чар, от которых она тщетно молила бога ее избавить, то лишь затем, чтобы другая гнетущая мысль, не менее властная, овладевала баронессой — мысль о том, что время идет.

Время, как всегда безжалостное, действительно шло, готовясь выставить дам де Ферьоль на позор в городке, где они прожили столько лет, пользуясь всеобщим уважением. Роды приближались. Ах, надо было уехать, покинуть эту страну, исчезнуть! Однажды утром мадам де Ферьоль, сама ни с кем не видевшаяся, распространила через Агату на городском базаре слух о своем возвращении в родные края. Это единственное, что могло как-то утешить Агату, удрученную необъяснимой и, вероятно, неизлечимой болезнью Ластении, которую она по-прежнему считала жертвой Сатаны, — уехать из ненавистной страны, со дна каменного мешка, где она задыхалась девятнадцать лет, увидеть родной Котантен с его пастбищами. Отъезд мадам де Ферьоль объясняла здоровьем дочери. Ластении необходимо сменить климат. Естественно было выбрать климат родины, где баронесса владела большим состоянием. Мадам де Ферьоль перечислила Агате все самые вздорные причины для отъезда, утаив настоящую, единственно верную, но служанка в восторге от возвращения в Нормандию не стала задумываться, что-либо выяснять, просто проглотила все с несказанной радостью. Она была безумно счастлива вернуться в те места, где появилась на свет. А между тем мадам де Ферьоль ничуть не меньше, чем от всех остальных, хотела скрыть от Агаты тайну дочери, которая была и ее тайной, потому что в глазах баронессы беременность дочери бесчестила ее чуть ли не в равной степени с Ластенией. Поэтому мадам де Ферьоль вновь и вновь обдумывала со всех сторон, каким образом она могла бы, не совершая преступления, утаить беременность дочери. Мысль о преступном аборте, этом детоубийстве, которое столь отвратительно часто совершается при нынешнем упадке нравов, — его можно было бы даже назвать «преступлением девятнадцатого века» — эта мысль и не возникала у честной, богобоязненной, с крепкими устоями женщины.


Отбросив эту мысль, мадам де Ферьоль истерзала, измучила себя, рассматривая все остальные возможности выхода из страшного положения. Она составила и отмела множество разных планов. Она могла бы, например, отправиться с дочерью в огромный Париж, где все, погружаясь, исчезает, или куда-нибудь за границу и вернуться обратно, когда дочь разрешится от бремени. Баронесса была богата. Если есть деньги, много денег, все удается поправить и даже соблюсти приличия. Как, однако, оправдать отъезд с больной дочерью бог весть куда перед Агатой и оставить дома верную старую служанку, которой в самый ответственный, самый опасный момент своей жизни, когда ее похищал будущий супруг, баронесса из благодарности обещала при любых обстоятельствах никогда с ней не расставаться? Мадам де Ферьоль поклялась. Кроме того, принимая такое решение она, конечно, возбудит у Агаты подозрения, а мадам де Ферьоль не желала, чтобы они возникли у той, кто считал Ластению невинным ангелом и чистоту которой мог засвидетельствовать, так как Ластения росла на ее глазах. Но тут-то и пришла в голову баронессе столь приглянувшаяся ей мысль о родных местах. Решив, что за двадцать лет отсутствия о ней начисто забыли, а те, кто знали ее в молодости, умерли или уехали, она сказала себе: «Родина затянет нас. Агата будет сама не своя от радости и не заметит ничего из того, что должно остаться между мной и Ластенией. У нее будет столько впечатлений, которые отвлекут ее от наших бед».

В мечтах мадам де Ферьоль видела одинокое существование, которое она себе там создаст, — совершенно отличное от того, что она вела в Форезе. В Нормандии она будет жить не в городе, не в поселке, не в деревне, а в старом олондском замке, в забытом уголке между побережьем Ла-Манша и одной из оконечностей полуострова Котантен. Тогда в те места еще не вел большак. Замок оберегали плохие проселочные дороги в глубоких выбоинах, а часть года еще и юго-западные ветры, приносящие с собой дождь, как если бы построил его в этой глухомани какой-нибудь нелюдим или скупец, не хотевший никого видеть. Глубоко схоронят они там, подобно кротам, свой общий стыд. Полная решимости мадам де Ферьоль была намерена не звать врача даже в последний — роковой — день: ее одной будет вполне достаточно, чтобы выполнить святое дело, принять своими материнскими руками роды у дочери. Тут, однако, доблестную и несчастную женщину пробирала дрожь, и из недр ее существа звучал голос:

— А что потом? После родов? Появится ребенок! И тогда придется прятать уже не мать, а ребенка, чье рождение сразу все откроет и сделает принятые до тех пор меры предосторожности ненужными.

Вновь ей приходилось биться над проблемой, которую она порывалась решить, но которая петлей затягивалась у нее на шее. Раздумывать уже было некогда. Время день ото дня убывало, как убывает морская вода, волна за волной. Нельзя было больше ждать. Следовало как можно скорее уехать, вырваться из этого селения, где все глаза устремлены на них. Мадам де Ферьоль поступила как все отчаявшиеся люди, соблазнившись замыслом, который не спасет, но отдалит неминуемую, гибельную для них катастрофу. Она положилась на слова, какие обычно без особой веры говорят в подобных случаях: «В последнюю минуту, бог даст, выкрутимся», и нырнула вместе с дочерью, как в пропасть, в почтовую карету.


VIII

На эту необычную историю о тайном несчастье, свалившемся невесть откуда, невесть как, на двух женщин, укрытых во мраке горной впадины, но открытых всевидящему оку судьбы, в то же время накладывалась тень, еще более сгущавшая тьму, — тень от кратера вулкана под ногами у французов, в которой личные беды померкли перед общими. Когда мадам де Ферьоль покинула Севенны, начавшаяся французская революция еще не достигла такой стадии, чтобы ее поездка в Нормандию вызвала подозрения и встретила препятствия, на которые она бы натолкнулась позднее. Путешествие, хотя они и ехали в почтовой карете, было долгим и утомительным. Ластения так сильно страдала от тряски, карету так мотало из стороны в сторону — дороги тогда были много хуже, — что приходилось, терпя унижения от возниц, еще любивших удалую езду, каждый вечер останавливаться в гостинице не только для того, чтобы перепрячь лошадей, но и на ночлег. «Мы ползем, как катафалк», — с презрением говорили возницы, и они были ближе к истине, чем думали, везя почти бездыханную Ластению. Бледнея, подпрыгивая при каждом толчке кареты, наезжавшей на камень, она была на грани обморока.

Дьявол, гнездящийся в самых лучших и сильных душах, порождал тогда в душе баронессы ужасное желание. «Если бы только у нее был выкидыш», — думала она, но добродетельная женщина подавляла в себе такие мысли, подавляла, содрогаясь от того, что они вообще могли у нее возникнуть. Здесь, в карете, мать и дочь находились еще ближе друг к другу, чем во время их бесконечных посиделок у окна в форезском особняке. Они больше не разговаривали. Да и о чем им было говорить? Они все сказали… Они так ушли, погрузились в себя, что ни одной ни другой ни разу не пришло в голову высунуться в окно, чтобы попытаться найти развлечение в пейзаже, или проявить хотя бы малейший интерес к чему бы то ни было. Ничто не привлекало их внимания. Долгие часы своего многодневного путешествия они провели в молчании, еще худшем, чем попреки, не испытывая друг к другу никакой жалости, ожесточившись в своей непримиримости. Обе сердились друг на друга: одна — потому что не смогла ничего вытянуть из тупой и упрямой дочери, с которой теперь сидела нос в нос; другая — потому что несправедливая мать думала про нее такие вещи.

Длительное путешествие через всю Францию казалось крестным путем в сто пятьдесят лье для них обеих… и даже для Агаты, несмотря на то, что она радовалась возвращению на родину, потому что Агата страдала, когда страдала ее Ластения. Она по-прежнему думала о непонятном недомогании ее «лапоньки», против которого не помогают человеческие средства, и единственное, что может подействовать, — изгнание злых духов. Как-то раз она намекнула об этом мадам де Ферьоль, но та, несмотря на всю свою набожность, предложение отклонила, вызвав недоумение у благочестивой Агаты. Все же Агата решила, что по прибытии в Олонд она снова приступит к хозяйке с тем же. Уроженка Нормандии, она разделяла все суеверия своих земляков. В этих краях одним из самых древних, так как оно восходило еще к королю Людовику Святому, было почитание его духовника, блаженного Томаса де Бивиля. Агата намеревалась пойти босиком к гробнице святого, чтобы он пополнил число своих чудес, исцелив Ластению; а если это не поможет, она предупредит своего исповедника, что хочет изгнать из бедной девочки злого духа. Несмотря на бесконечную, не раз доказанную преданность баронессе де Ферьоль и на некоторую вольность выражений, Агата не отваживалась на многое при своей властной хозяйке, которой случалось затыкать ей рот одним только словом, а иногда и просто молчанием. Так, впрочем, действовала эта надменная женщина на всех окружающих, останавливая проявления симпатии, прорывавшиеся в избыточном почтении, и отправляя обратно на небо божественное Доверие, готовое спуститься к ней с распростертыми объятьями.

После многодневного путешествия они добрались наконец до Олонда. Если что-то и могло бы еще оживить расслабленное воображение мрачной немощной Ластении, так это веселые краски, сиянье дня, свет, струящийся с небес, когда они вышли из почтовой кареты, в которой всю дорогу она чувствовала себя как бы погребенной. Радостный блеск зимнего дня (на дворе стоял январь), какого она никогда не видела, даже весной, в Форезе, этом окруженном горами подвале, куда редкий луч проникал сверху, как через отдушину, затопил бы ее душу восторгом, если бы у нее еще была душа, но Ластении неожиданный всепроникающий поток света уже не мог принести отраду. В этот день под ярким солнцем, засиявшим после дождливой девятины, как говаривали в прибрежных западных районах, где такое бывает нередко, неподражаемо засверкали зеленеющие иногда до зимних морозов поля, и вечная зелень падубов, лоснящихся от дождя и вычищенных ветром, покрылась изумрудными блестками. Нормандия — зеленый французский Эрин, но Эрин (в отличие от настоящего) возделанный, тучный, плодородный, достойный олицетворять благодатные, блестяще осуществленные надежды, в то время как нищему английскому Эрину впору воплощать одну лишь безнадежность. К несчастью, все это оказало целительное действие только на Агату. У мадам де Ферьоль, которая отрезала последний связывавший ее с землей корень, покинув в севеннском захолустье могилу мужа, где она хотела покоиться после смерти, в голове теперь было лишь одно — во что бы то ни стало спасти честь дочери, и на нее этот край возымел действие ничуть не большее, чем на дочь, являвшую собой горестную колыбель ребенку, что появился, подобно злокачественной опухоли, на которую она так долго уповала.

Увы, обе они уже были равнодушны к красотам природы, обе лишились человеческих чувств в прямом смысле слова и со страхом это осознавали. Они еще любили друг друга, но ненависть — безотчетная ненависть — начала ядом просачиваться в загнанную вглубь, не имеющую выхода любовь, ожесточая и губя их, подобно тому, как отрава губит источник. Во власти этих противоестественных настроений, мадам де Ферьоль с дочерью обосновались в олондском замке, своем прибежище, со слепой беспечностью существ, не обремененных материальными заботами. Эту сторону их жизни обеспечивала Агата. Новые впечатления, самый вид родных мест, казалось, возвратили старой женщине молодость, и она с упоением вдыхала пропитанный любовью воздух своей страны — Агата справлялась со всем, избавляя дам де Ферьоль от всякого труда. Она составляла единственную компанию матери с дочерью, которые прибыли в замок, никого не предупредив, и не хотели никого видеть. Одними своими силами Агата превратила в жилое помещение, напоминавшее ей о юности, старый полуразрушенный замок, обитателей которого она знала как свои пять пальцев. Жалюзи она не открыла, но приотворила окна за почерневшими от времени, ржавыми ставнями, чтобы немного проветрить комнаты, пропахшие, как она говорила, «затлахом», — так в этих краях называли запах от плесени, появляющейся в сырых местах. Она выбила и протерла мебель, которая скрипела и разваливалась от дряхлости. Она вынула из шкафов груды пожелтелого за много лет белья, застелила кровати, предварительно согрев простыни, чтобы они, подобно всем старым простыням, долго находившимся в сложенном виде в шкафу, не напоминали телу о склепе. Несмотря на возвращение хозяев, внешний вид замка не изменился. Проходившим мимо крестьянам, которые и глядеть на него не глядели, словно замка не было вовсе, казалось, что в нем по-прежнему нет ни души. Замок, который они всегда видели на одном и том же месте со своими ставнями, заколоченными крест-накрест окнами, имел какой-то отлученный вид, как они говорили, употребляя церковное выражение из старых времен, глубокое и зловещее. Привычка видеть именно такой странную громадину запущенного замка, наводящего на мысль о смерти, притупила их восприятие.

Олондские фермеры жили достаточно далеко от жилища хозяев, чтобы остаться в неведении о том, что происходило в замке после тайного приезда дам де Ферьоль. Агата, которой было сорок лет, когда она исчезла вместе с похищенной мадемуазель д’Олонд, за двадцать лет отсутствия так изменилась, что никто уже не помнил ее и не узнавал, когда по субботам она приходила за провизией на окрестные базары. Просто появилась еще одна старая крестьянка, которая платила за продукты наличными и в одиночестве брела обратно по олондской дороге, не обмолвившись ни с кем ни единым словом… У нормандских крестьян так заведено: если сам ты молчишь, то и с тобой не заговорят. Они недоверчивы и открываются, лишь когда видят, что к ним делают первый шаг. За недолгое время, протекшее до развязки нашей истории, Агата не встретила в этом краю, где каждый занят лишь своими делами, ни одного любопытного, который стал бы приставать к ней с вопросами. Путь в Олонд почти всегда был пустынным, потому что замок стоял довольно далеко от дороги на Донневиль и Сен-Жермен-сюр-Эй. В замок Агата входила не через большую ржавую решетку внутренней ограды, полностью заслоняющей большой двор, а через низкую дверцу, скрытую за утлом садовой стены с обратной стороны дома. Перед тем, как вставить ключ в замок, благоразумная служанка, словно воришка, осматривалась крутом, но это было лишней предосторожностью: никогда на этих изрытых дорогах, где повозки по ось опускались в рытвины, она не видела ничего подозрительного.

Как она себе и обещала, мадам де Ферьоль зажила здесь еще уединеннее, чем в Форезе, буквально заточив себя в замке. Всегда дрожавшая перед матерью, послушная Ластения, которая с детства подчинялась любым ее решениям, теперь полностью деморализованная и упавшая духом, не воспротивилась одиночеству, на которое ее обрекала воля мадам де Ферьоль. Понятие чести, как ее понимает свет, меньше, чем мать, занимало несведущую ослабевшую девушку. Смоченная столькими слезами, ее душа стала мягкой глиной под суровыми руками матери-скульптора, перед которыми не устоял бы и мрамор. Агату, фанатически преданную Ластении и по-прежнему верящую в незапятнанную чистоту своей воспитанницы, это необычное таинственное одиночество не удивило. Она просто-напросто думала, будто мадам де Ферьоль захотела скрыть состояние Ластении, чтобы на родине баронессы не видели ее дочь такой изможденной и чтобы не сказали: «Вот что выгадала, вот с чем осталась мадемуазель д’Олонд после скандального похищения». И потом, Агата держала в голове чудодейственное средство для исцеления Ластении — обдуманный план паломничества к гробнице блаженного Томаса де Бивиля, а если блаженный не услышит ее молитв, то и план изгнания злого духа. Такова была последняя надежда Агаты, полной простодушной веры, — впрочем, вера всегда простодушна. Мадам де Ферьоль не встретила ни препятствий, ни возражений со стороны дочери и старой служанки, без которой она не смогла бы устроить себе такое затворничество. Олонд и вправду походил на монастырь — монастырь для троих, — но без часовни, без богослужения, и это вызывало у мадам де Ферьоль новые огорчения и угрызения совести. Ей даже под вуалью нельзя было сходить на обедню в приходскую церковь по соседству: и на минуту опасно было оставлять Ластению одну в последний месяц ожиданий и волнений.

«Из-за нее приходится пренебрегать своим религиозным долгом», — с ожесточением думала мадам де Ферьоль, а ведь долг довлел над этой янсенисткой больше, чем над кем-либо еще. «Она погубит нас обеих», — в запальчивости сурово добавляла баронесса. Постичь, как в глубине души страдает эта стойкая женщина, мог бы только тот, кто разделяет ее религиозные чувства. Есть ли такие люди? Маловероятно. Жилище, которое из-за его уединенности я сравнил с глухим сумрачным монастырем без монашек и часовни, скорее напоминало об удушливой тесноте кареты, во время путешествия казавшейся им гробом. К счастью (если подобное выражение уместно в столь горестной истории), замок-гроб был достаточно обширным и в нем можно было дышать хотя бы в прямом смысле слова. Достаточно высоки были и стены сада, и две затворницы могли незамеченными пройтись по нему, чтобы уж совсем не отдать богу душу от сидения на одном месте, как из ревности запертая Филиппом Вторым в комнате с зарешеченными окнами в четырнадцать месяцев умерла от одиночества деятельная принцесса д’Эболи, дышавшая тем же воздухом, который сама выдыхала: какая ужасная мука— умирать от удушья.

Однако через несколько дней Ластения перестала спускаться в сад. Она предпочитала лежать в своей комнате на шезлонге, который ночью занимала мать, — та всегда была тут, рядом, словно тюремщик, и даже хуже, чем тюремщик, потому что в тюрьме тюремщик не всегда рядом, а мать не отходила от нее, вечно бдящая, молчаливая, неумолимая в своем упорном молчании. Мадам де Ферьоль приняла решение, свидетельствующее о твердости ее характера. Она больше не разговаривала с Ластенией, ни в чем ее больше не упрекала. Баронесса, такая сильная, признала, что не может одолеть свою слабую дочь, и сила мадам де Ферьоль обратилась теперь на нее саму. Увы, молчание, и так всю жизнь тяготевшее над двумя женщинами, стало еще полнее. Теперь это было молчание двух мертвецов, заключенных в одном гробу, но мертвецов, не умерших, видящих друг друга, касающихся друг друга, — потому что доски сжимают их со всех сторон, — погруженных в вечное молчание. Похоронное молчание было для них самой невыносимой мукой…

Вопреки словам мистика Сен-Мартена, не молитвой дышит человеческая душа, дыханием ей служит речь, причем вся речь целиком, независимо от того, выражает она ненависть или любовь, проклинает или благословляет, молится или богохульствует. Потому обречь себя на молчание значит приговорить себя к удушению, хотя бы и не приводящему к смерти. Они и приговорили себя, сознательно, впав в отчаяние. Их обоюдное молчание было палачом для каждой. Мадам де Ферьоль, чью глубокую веру ничто не могло подорвать, хоть говорила с богом — вставала на колени в присутствии дочери и тихо молилась. Ластения же не молилась, не разговаривала больше с богом, как и с матерью, и даже улыбалась нехорошей, чуть презрительной улыбкой, глядя, как та, коленопреклоненная, читает молитвы около ее кровати. Для Ластении, придавленной судьбой, не было ни божественной, ни человеческой справедливости, раз не справедлива к ней мать. Ах, из двоих несчастнее всегда оказывалась Ластения. Агата, которую мадам де Ферьоль всегда держала на расстоянии, не осмеливалась приходить работать в комнату, где царило молчание; хотя Агата убивалась в душе из-за состояния Ластении, она в эти дни была занята тем, что входила во владение вещами, которые окружали ее в замке, где она провела юные годы, и которые, как Агата выражалась, «знали все». Она ходила по саду, около колодца, везде в одиночестве занималась хозяйством, о котором мадам де Ферьоль, по-видимому, и думать забыла. Без Агаты, кормившей их, как кормят детей или сумасшедших, они бы умерли с голоду, все во власти их снедавших мыслей.


IX

Однажды вечером баронесса различила очевидные симптомы скорых родов — ожидая это событие, она все же глядела на его приближение не без тревоги. Торжественное и грозное, оно могло из-за ее неопытности превратиться в трагедию и привести к смерти. Тем не менее мадам де Ферьоль подготовилась к нему, усилием воли справившись с нервами. Боли у Ластении были такие, что прошедшие через это женщины обмануться не в состоянии. Ночью Ластения родила. Когда начались схватки, мадам де Ферьоль посоветовала: «Вцепитесь зубами в простыню и постарайтесь набраться мужества». Оказалось, что мужества Ластении не занимать. Она ни разу не издала крика, который, правда, все равно никого бы не насторожил в доме, где и ночь не прибавляла тишины, настолько безмолвно было здесь днем. Единственно, кто мог услышать Ластению, так это Агата, но она спала в другом конце замка, и крик в любом случае до нее бы не дошел. Мадам де Ферьоль все предусмотрела. Однако, несмотря на меры предосторожности, ей на мгновение сделалось страшно. Ее обуял ужас перед неизвестностью — безрассудное неверие. Баронесса знала, что кроме них двоих никого тут нет, и все же дерзнула с бьющимся сердцем пойти распахнуть дверь, дабы удостовериться, что там никто не стоит, и глянуть в коридорную темень. Ей мерещилась присевшая на корточки Агата. Невозможно было, чтобы кто-то оказался за дверью. И все-таки она пошла, хотя ей было жутко, как человеку суеверному, ждущему, что сейчас из зияющей черноты ночи вынырнет вдруг привидение. Здесь же вместо привидения могла быть Агата. Не в силах унять дрожь, мадам де Ферьоль широко раскрытым взором всмотрелась во тьму коридора, потом, бледная от непроизвольного страха, одолевающего и храбрецов, вернулась к кровати, где в судорогах извивалась дочь, и помогла ей разрешиться от бремени.

Ребенок, произведенный на свет Ластенией, несомненно исчерпал все страдания, которые он ей причинил, пока она его носила. Отлученный от матери, он умер. Ластения походила на мертвеца, выродившего другого мертвеца. Можно ли и правда назвать одушевленным то, что продолжало жить в этой безжизненной девушке? Мадам де Ферьоль, все время, пока они ехали в Олонд, упрекавшая себя в желании, чтобы из-за какого-нибудь несчастного случая на дороге случился выкидыш, который спас бы будущность дочери, не могла не почувствовать глубокой радости от этой смерти, в коей никто не был виновен. Она возблагодарила бога за гибель ребенка, которого в мыслях мрачно окрестила «Тристаном», и преклонилась перед провидением, забравшим его еще до рождения, словно оно хотело уберечь баронессу и ее дочь от нового стыда, новой скорби. Для мадам де Ферьоль это тоже было избавлением. Смерть избавляла ее от ребенка, которого пришлось бы скрывать, как она скрывала его, — но какой ценой! — когда он был в чреве ее дочери, ребенка, который, будучи жив, покрыл бы лицо Ластении краской стыда, какую незаконнорожденные дети налагают на щеки матерей, подобно пощечине палача.

Однако жестокость не оставляла ее и в радости. Отторгнув ребенка от матери, она обратила его к Ластении:

— Гляди, тут твое преступление, но и твое искупление.

Ластения подняла мертвый взор на мертвого ребенка и, не выдержав, содрогнулась всем телом.

— Он счастливее меня, — только и прошептала она, в то время как баронесса, зорко вглядываясь в ее лицо, удивлялась, что, вопреки ожиданиям, оно не выражает нежности. Мать увидела на нем лишь выражение ужаса, извечного ужаса, столь привычное для Ластении, — от этого ужаса, казалось, ей теперь не уйти. Мадам де Ферьоль, женщина страстная, любившая — и какой любовью! — своего мужа, не усмотрела на этом изможденном от слез лице ни следа того, что все объясняет и оправдывает, — любви. Она бессознательно рассчитывала на эту решающую минуту родов, когда из материнского самопожертвования она сделается акушеркой у собственной дочери, чтобы об утере девственности знали только они двое и бог. Приходилось, однако, отказываться от надежды на последний луч света, способный проникнуть в тайну дочерней души. Луч надежды потух, когда Ластения разрешилась ребенком, не имевшим отца. В этот же час зловещей ночи — мадам де Ферьоль никогда не забудет, что ей довелось тогда испытать, — было, разумеется, в мире много счастливых женщин, рожавших живых младенцев — плоды разделенной любви, — которые выбирались из утробы матери на руки отцов, ошалевших от любви и гордости. Была ли среди них хоть одна, судьбой походившая на Ластению, — кого ночь, страх, смерть окутывали тройной тьмой, чтобы навсегда утаить не получившее имени дитя, о котором повествует наша печальная история.

Ночь — мрачная долгая ночь, — открытая тревогам, неотступным тревогам, не кончилась для мадам де Ферьоль. Новая забота предстала перед ней. Ребенок родился мертвым, слава богу, хотя это и ужасно. Но труп? Что делать с трупом, последним доказательством дочерней вины?

Как от него избавиться? Как стереть последний след постыдного поступка, чтобы для всех остальных он канул в небытие? Баронессе приходила на ум одна мысль, но эта мысль ее путала. Недаром, однако, она была нормандкой, потомком героев. Сердце баронессы могло разрываться или учащенно биться от страха, но она обладала властью над своим сердцем, — она всегда, пусть внутренне содрогаясь, делала все как надо, сохраняя при этом внешнюю бесстрастность. Когда Ластения погрузилась в сон, как погружаются в сон все роженицы, мадам де Ферьоль взяла мертвого младенца и, завернув его в одну из пеленок, которые сама сшила в долгие часы безмолвного сидения рядом с дочерью, — у той никогда не хватало сил для работы — вынесла из комнаты, позаботившись, чтобы дверь осталась запертой на ключ на время ее отсутствия. Она не знала, проснется ли Ластения, но железная рука необходимости повлекла ее, заставив пренебречь такой возможностью. Баронесса зажгла потайной фонарь и спустилась в сад, где, как она помнила, стоял забытый в углу старый заступ; именно этим заступом она имела мужество выкопать могилу для ребенка, в чьей смерти не было ее вины. Мадам де Ферьоль, некогда столь гордая, а теперь набожная и глубоко смиренная, похоронила его своими руками. Втайне копая в эту черную ночь роковую яму под всевидящими звездами, не способными ее выдать, она не могла не думать о детоубийцах, которые — не исключено, что в эту минуту, — где-нибудь совершают то, что под звездным небом ночной порой совершает она…

«Я хороню его, как если бы сама убила», — думала мадам де Ферьоль, и ей приходила на память жуткая история, которую она когда-то слышала, — о юной семнадцатилетней служанке, которая, родив ночью и задушив ребенка, утром (в воскресенье, день, когда она имела обыкновение ходить к мессе!) засунула его в карман юбки, продержала там во время всей мессы, а потом, на обратной дороге, бросила под арку пустынного моста, где никто не ходил… Эта мерзкая история преследовала, мучила мадам де Ферьоль. В ее жилах леденела кровь; дрожа, словно она была в чем-то виновата, баронесса утаптывала, уминала землю, наваленную на того, кто мог быть ее внуком; убедившись, что никаких следов могилы не видно, мадам де Ферьоль — вся бледная, как после совершенного преступления, хотя ничего такого на ее совести не было, — вернулась в комнату, где еще спала Ластения. Проснулась она в отупении, как любая роженица после тяжелых родов, и не выразила желания увидеть мертвого ребенка, которого произвела на свет. Можно было подумать, что она его уже забыла… Это заставило призадуматься мадам де Ферьоль, которая тоже молчала о ребенке в ожидании, что дочь заговорит о нем первая. Но — вещь странная, если не чудовищная, — та не заговорила… и никогда потом о нем не вспоминала. Неужели не хватало нежной Ластении, некогда столь пленительной, материнского чувства, без которого немыслима женщина; даже подвергнутые насилию женщины, разве они не любят, не оплакивают мертвое дитя? Ни в эту ночь, ни в последующие Ластения не вышла из молчаливого состояния апатии. Слезы по-прежнему текли по ее лицу, уже испещренному морщинками, и облик ее казался прежним, тем же, что и в последние шесть месяцев.


Оправившись от родов, Ластения никак не изменилась, если не считать живота, по сравнению со временем беременности. То же изнеможение, те же бледность, оцепенение, уход в саму себя, та же растерянность перед внешним миром, отупелое молчание, слабоумие. Порочащее Ластению неверие матери в ее невиновность, необъяснимая беременность нанесли ее сердцу неисцелимую рану, которая не переставала кровоточить.

Ее мать, отчаявшись дознаться до непостижимой теперь тайны дочернего проступка, смягчилась, — должно быть, будучи христианкой, вспомнила христианское изречение: «Всякий грех достоин сострадания». По крайней мере, она оставила свою обычную раздражительность, с которой, несмотря на твердый характер и силу воли, не в состоянии была прежде совладать. Если событие непоправимое, к нему привыкаешь, как, допустим, к смерти, но Ластения не соглашалась признавать непоправимость своего проступка. Из двух женщин сильнее чувство оказалось у более слабой. Ластения не изменила своего отношения к матери. Подобно увядшему цветку, оскорбленная Ластения не поднимала лица. Она была безжалостна к смирившей гнев матери. В ране у нее оставался нож, который нельзя было вынуть, — он так и зарастал вместе с раной: этот нож именуется злопамятством. После вынужденного лежания в постели, оправившись от родов, она встала, но по осунувшемуся лицу, вялости, изнеможению всего существа можно было решить, что лучше ей не вставать и что ее болезнь неизлечима, смертельна… Между тем Агата, надеявшаяся на возможный перелом к лучшему (чего не бывает?), видя, что ее обожаемый край, которому она приписывала способность совершать чудеса, бессилен помочь ее «лапоньке», все более утверждалась в мысли, что Ластения «во власти Сатаны», что она «одержима дьяволом». В конце концов Агата испросила у мадам де Ферьоль позволения отправиться к могиле блаженного Томаса де Бивиля — баронесса дала согласие.

К могиле блаженного Агата пошла босиком с простодушием средневековых паломников, какое, несмотря на распространившееся сегодня неверие, еще встречается в Нормандии, где живы древние обычаи. Она вернулась в Олонд после четырехдневного отсутствия, но вернулась в отчаянии и еще более грустной, чем когда отправлялась в путь. Теперь Агата сомневалась в возможности чуда, которого она просила с непоколебимой убежденностью, потому что веру в ее душе, открытой для всех влияний и обычаев той среды, в которой прошли ее юные годы, смущало одно непостижимое ужасное обстоятельство. Агата разделяла верования своих земляков, но разделяла и их суеверия. Собственными глазами — телесными своими очами — она увидела жуткую вещь, о которой сотни раз слышала в детстве, и увиденное Агатой служило для нее, как и для любого из местных крестьян на ее месте, предзнаменованием смерти.

Она возвращалась по дороге на Олонд и очень опаздывала из-за того, что устала и шла босиком согласно обету, который дала, вымаливая исцеление для Ластении. Стояла уже глубокая ночь, Агата очутилась в открытом поле без признаков жилья, ни вблизи, ни вдалеке не было видно путников. Место уединенное, непроницаемая тишина. Агата спешила, потому что была одна, но она не боялась ни одиночества, ни тишины. Сердце у нее было спокойно, как и совесть. Утром она причастилась, и теперь божественный покой разливался, затопляя ее душу. Как утренняя облатка распространяла его в душе Агаты, так луна, давно уже вставшая, распространяла божественный покой по окрестным полям, и они гляделись друг в друга в безмятежной ночи. Внезапно на проселочной дороге, время от времени сужавшейся, — в этом месте шириной она напоминала тропинку, — на повороте, Агата заметила достаточно далеко, в голубоватом лунном свете, что-то белеющее, она решила, что это туман, начинающий подыматься над землей, всегда немного влажной в прибрежных районах Нормандии. Однако, приблизившись, Агата явственно увидела гроб, лежавший поперек дороги. По древним верованиям, принятым в этих краях, если светлой ночью наткнешься на таинственный гроб и ни одного человека не будет рядом, словно те, кто несли его, разбежались, жди близкой смерти, предотвратить которую, как считается, может лишь смельчак, который приподнимет гроб и перевернет его задом наперед. Если кто принимал это за обман чувств и безрассудно шел дальше, дерзко перешагивая через гроб, как через бревно, такого человека, как рассказывали, поутру находили без сознания на том же самом месте; за год после этого он превращался в жалкую тень и умирал. По натуре Агата была отважной и слишком набожной, чтобы очень уж бояться смерти, но не о своей смерти она подумала, а о смерти Ластении. Несмотря на набожность и отвагу, она на какое-то мгновенье замерла перед гробом, который по мере ее приближения становился все более ясно различимым, более осязаемым. В свете луны, походящей на бледное призрачное солнце, он четко вырисовывался, выдавался на черной тропинке между двумя рядами деревьев.

«За себя, может, у меня бы не хватило мужества его перевернуть, — подумала Агата, — но за Ластению…» Она опустилась на колени прямо в рытвину и, прочитав десяток молитв — в молитвах Агата черпала силу, — перекрестившись, наконец решилась…

Однако гроб был слишком тяжел для Агаты, и это поразило ее в самое сердце, ведь печального жребия и смерти, которую он предвещал, можно было избежать, лишь перевернув гроб, ей же недоставало сил. Гроб не поддавался, слишком много он весил. Агата напряглась что было мочи, но без толку. Страшный гроб, казалось, насмехался над ней. Словно приколоченный к земле, он даже не шевельнулся. «Коли он такой тяжелый, там, должно быть, мертвец», — подумала Агата. В мыслях у нее по-прежнему была Ластения. Она так жаждала справиться с гробом, что, казалось, ее страстного желания достаточно было, чтобы свернуть горы, но четыре жалкие сосновые доски не отрывались от земли. В отчаянии от своей слабости и от недоброго предзнаменования Агата начала молиться… но опять тщетно. В подавленном состоянии (и потом, не могла же она здесь заночевать) Агата протиснулась между гробом и деревьями. Теперь ее подстегивал страх. Дрожь пробирала руки, только что прикасавшиеся к гробу, в чьем физическом существовании убедилась ее плоть. Однако, отойдя на некоторое расстояние, она почувствовала угрызения совести и храбро сказала себе: «А если попробовать еще?»

Но, повернувшись, она увидела лишь дорогу, прямую дорогу, где ничего не было. Гроб исчез. Агата даже не узнала место. Дорогу между двумя рядами неподвижных, освещенных луной деревьев покрывала тень, ветра не было — вещь удивительная в этом приморском крае. «Бог не дышал, — рассказывала она потом. — Воздух же без дуновения во власти духов, которые суть демоны». Страх обуял ее, охватил душу в эту безветренную ночь, когда и лунный свет, как представлялось Агате, не походил на обычный лунный свет. Она заспешила, прибавила шагу, но и луна слева от нее, у линии горизонта, тоже, казалось, перемещалась вместе с ней, словно увязавшаяся за Агатой голова мертвеца; Агата сама шла бледная как смерть, и зубы ее стучали. После развилки дороги луна, прежде державшаяся сбоку, оказалась за спиной. «Я подумала, — говорила Агата много времени спустя, когда при воспоминании об этой ночи у нее холодела кровь, — что голова мертвеца, катясь по небу, преследует меня, настигает, чтобы обломать мои старые ноги, и я уже никогда не доковыляю на них до дома».

Она все же добралась до Олонда, но в совершенно подавленном состоянии духа. Увиденное ею в пути заставляло Агату по возвращении страшиться неожиданного несчастья, но сумрачное спокойствие замка разуверило ее. Спали или не спали мать с дочерью? Ни единого звука не доносилось из их запертых комнат. Назавтра Агата сочла, что Ластения выглядит лучше, и, не будь ночного видения, она приписала бы следы выздоровления, которые ей виделись в изможденном облике бедняжки Ластении, своим благочестивым усилиям. Она рассказала мадам де Ферьоль об обстоятельствах своего путешествия, но о гробе умолчала.

«Зачем? — подумала Агата, — хозяйка мне все равно не поверит».

Мадам де Ферьоль, однако, верила в молитвы, в то, что молитвы совершают чудеса; она поведала Агате, что «Ластения уже оправляется от болезни благодаря ее, Агаты, молитвам на могиле блаженного духовника». Баронесса настаивала, что Ластении лучше, тем более что ей очень хотелось вернуться к выполнению религиозных обрядов, которое было прервано из-за необходимости вести в Олонде скрытную жизнь.

«Мы теперь можем пойти к мессе», — сказала она Агате. «Мы» — это она и Ластения, потому что Агата ходила и так. Она никак не могла упрекнуть себя в смертельном грехе, какой являл собой пропуск мессы, в чем упрекала себя баронесса, пенявшая на преступление Ластении. Старая служанка всегда изыскивала способ забежать, как она выражалась, в одну из приходских церквей по соседству с Олондом. Она отправлялась в церковь, натянув на голову поверх платка короткую черную накидку, — и кроме как там, у портала, рядом с кропительницей, где она вставала, чтобы по окончании мессы выйти первой, ее можно было увидеть лишь на рынке Сен-Совёра, куда она ходила по субботам закупать провизию на неделю. Присутствовавшие на мессе, которым не было никакого интереса (слово в Нормандии весьма распространенное) допытываться, кто она такая, принимали ее за крестьянку. Но что смогла себе позволить Агата, не могла мадам де Ферьоль. Поэтому когда она решила, что пора снова посещать церковь, снова ходить к святой мессе, она не то чтобы обрадовалась — ее для этого слишком печалило состояние дочери, — просто ее душа, дотоле долгое время изнемогавшая под ужасным бременем, вздохнула спокойно. Никогда не терявшая самообладания, не забывавшая о практическом смысле реальных вещей, мадам де Ферьоль подумала, что теперь они с дочерью могут отказаться от строгого инкогнито, которое до сих пор неукоснительно соблюдали. «Объявите фермерам, — сказала она Агате, — что мы ночью без предупреждения прибыли в Олонд и будем теперь здесь жить». Она особенно настоятельно предписала Агате сообщить всем о недомогании Ластении, длившемся многие месяцы, и о том, что она приехала на родину матери, чтобы переменить климат, — болезнь дочери не позволит мадам де Ферьоль принимать кого бы то ни было вплоть до ее полного выздоровления.

Предосторожность, впрочем, излишняя. Время в ту пору не благоприятствовало светским связям и знакомствам, но мадам де Ферьоль, поглощенная своим несчастьем, совершенно не ведала, что творится кругом. Французская революция распространялась подобно лихорадке в болотистой местности, и наступала уже стадия горячки.

В Олонде и понятия об этом не имели. Занятые своей личной трагедией, разыгрывавшейся на подмостках их угрюмого жилища, несчастные владелицы замка даже не подозревали о кровавой политической трагедии, разыгрывавшейся на подмостках Франции. Баронесса рассуждала о мессе, а между тем близилось время, когда никаких месс больше не будет, и она не сможет уже преклонить колена у алтарей — у этих колонн, служащих здесь, на земле, опорой для разбитых сердец.


X

Появившись на мессе в одной из приходских церквей неподалеку от Олонда, мадам де Ферьоль не вызвала того любопытства и удивления, какие вызвала бы в другую пору. Революционные события, воодушевившие одних, испугавшие других, занимали все умы (даже жителей Нормандии с их исконным здравым смыслом) в ожидании, когда революция нагрянет и к ним, — эти события во многом заслонили собой приезд мадам де Ферьоль на родину, где, впрочем, почти забыли давний скандал, связанный с ее похищением. Олондский замок, столько лет, казалось, дремавший у дороги, где высились три его башни, однажды утром открыл глаза — почерневшие, покрытые плесенью из-за дряхлости и дождей решетчатые ставни, — и в окне проплыл белый чепчик старой Агаты. Внутренняя пластинчатая штора за решеткой хозяйских покоев исчезла, и редким прохожим могло показаться, что жизнь в мелких повседневных своих проявлениях в безмолвии возвратилась в замок, который был поражен смертью и хуже, чем смертью, — забвением. По сути дела, однако, никого в этих краях, кроме тех, кто непосредственно проходил мимо замка, пребывание мадам де Ферьоль в Олонде, как и ее приезд, не удивляло и не занимало. Жила она так же уединенно, как прежде, когда скрывалась от постороннего взора, дни проводила с составлявшей теперь всю ее жизнь дочерью, которую ничье присутствие, кроме присутствия Агаты, не должно было никогда беспокоить. Она не переставала размышлять об этой жизни вдвоем, на которую обе они — мать и дочь — были теперь обречены. «Ластении никогда не выйти замуж», — думала баронесса. Как объяснить любящему и готовому на ней жениться человеку, что он женится не на девушке, а скорее на вдове, которая никогда уже не оправится от своего нравственного падения? Как поведать о дочернем позоре мужчине, который придет просить у мадам де Ферьоль руку Ластении с верой и надеждой любви (а разве есть на белом свете иные мужчины!)? Порядочность, честность, набожность, все священные частицы души этой благородной женщины восставали в мадам де Ферьоль, и из всех мыслей, распинавших ее, эта мысль была одной из самых мучительных. Конечно, в состоянии подавленности и изнурения, в котором она пребывала, Ластения могла вызывать лишь жалость, но она была молода, а молодость обладает большим запасом сил. Однако человек, дорожащий своей честью, обязан всегда говорить правду. Мысль о позоре стягивала жизни и судьбы мадам де Ферьоль и дочери в один узел, заставляя их жить вместе в слишком привычном для обеих одиночестве — страшном душевном одиночестве, когда одно сердце противостоит другому.

Человек, которому доведется полюбить Ластению, существовал лишь в материнском воображении, но думы о нем усугубляли для мадам де Ферьоль скорбь из-за действительных событий. Ластения, от которой в печальную ночь рождения мертвого ребенка баронесса напрасно ждала проявлений любви, должна была умереть, так и не познав любви. Ее утерянная красота не расцвела вновь. Не вернулась к ней, восстановленная молодостью. Хотя мадам де Ферьоль, больше желая уверовать в это, чем веря на самом деле, сказала Агате по ее возвращении из паломничества, что Ластении лучше, она и сама перестала так думать, когда увидела, как с каждым днем и месяцем головка дочери, некогда прелестная, все ниже и ниже клонится к земле. Со стороны можно было подумать, что во время родов, которые Ластения чудом пережила, у нее треснул позвоночник где-то у поясницы, и с кровати уже она сошла сгорбленной, когда по воскресеньям они с матерью появлялись в церкви, люди, глядя на них, понимали, почему мадам де Ферьоль никого не хотела принимать и полностью посвятила себя здоровью дочери. Общее мнение было таково, что недолго ей еще таскать свою дочь в церковь.

Все же ей довелось бы выполнять эту миссию изрядное время, если бы революция в своем кровавом, кощунственном пылу не распорядилась внезапно закрыть церкви. Мадам де Ферьоль, у которой не было больше оснований скрывать Ластению от врачей, призвала нескольких из них в Олонд, но врачи увидели в молодой девушке, немощной и вялой как телом, так и духом, лишь один из случаев маразма, причина которого оставалась для них непостижимой. На всем свете одна мадам де Ферьоль знала причину! Это ее грех, думала она, и преступнику суждено умереть из-за своего греха. Закоренелой янсенистке, больше веровавшей в справедливость бога, чем в его милосердие, было ясно: именно суровый бог воздал должное ее дочери, переломив хребет несчастной, склонившейся к земле Ластении, которая некогда походила на колосок, что покачивается на стебле, — колосок теперь смят человеческой рукой.

Эта глубоко скрытая трагедия двух женщин длилась еще долго на фоне нормандских полей, пейзажа столь отличного от севеннской воронки, однако им никогда не приходило в голову бросить на эти поля взгляд из окон своего жилища. У окна прохожие видели лишь Агату, по вечерам дышавшую воздухом своей родины. Так они и жили, если только это можно было назвать жизнью. Мадам де Ферьоль в уверенности, что дочери не избежать наказания за совершенный грех, смотрела, как день за днем подтачивает Ластению загадочная болезнь, — так смотрят на развалины разрушенного дворца, обращающиеся в прах. Несмотря на осуждение преступного поведения дочери, скрывшей от нее тайну своего сердца, несмотря на суровость веры, вопреки всему страдания Ластении терзали баронессу, однако, сведя всю жизнь к воспоминаниям о боготворимом муже, мадам де Ферьоль никак не выражала сочувствия дочери, которая, впрочем, не в состоянии была понять даже сочувствия. Маразм Ластении, озадачивавший врачей, которые после туманных упоминаний о японском способе прижиганий объявили его неизлечимым, касался не только тела девушки, но и души. Он владел ею целиком. Состояние Ластении позволяло говорить о слабоумии, и брезживший ранее отблеск понимания гас, уступая место угрюмому помешательству. Но и безумная, Ластения молчала. Она умирала, как и жила, не раскрыв рта. Сознавала ли она себя? Ластения проводила дни в молчании, праздно, неподвижно сидела, уткнувшись головой в стену (признак тихого безумия), не отвечая даже Агате, заливавшейся слезами жалости, — Агате, находившейся в отчаянии из-за того, что не может уже прибегнуть к средству, на которое она столь долго рассчитывала, не может обратиться к священнику, чтобы он изгнал из ее лапоньки злых духов. В ту пору революция неистовствовала, и священники были в бегах. В Олонде только потому и знали о революции, что в округе не нашлось священника, чтобы изгнать из Ластении злых духов; случай, возможно, единственный в своем роде: в продолжавшем существовать Олондском замке, который не разрушила революция, обитали три женских существа, такие несчастные в своем коконе скорби, что они смогли забыть обо всем, не имевшем касательства к их кровоточащим сердцам. В то время, как кровь с эшафотов затопляла Францию, три мученицы во власти рока видели лишь ту кровь, что текла из их сердец. Так, забыв о революции, забывшей о них, и скончалась Ластения, унеся в могилу тайну своей жизни или то, что мадам де Ферьоль считала ее тайной. Ничто не позволяло мадам де Ферьоль и Агате предполагать столь близкий конец. В этот день Ластении не было хуже, чем накануне, чем в другие дни.

Ни в ее лице, уже долгое время отчаянно бледном, ни в безумных глазах, цветом напоминавших листья ивы — ивы плакучей, ведь она и была такой ивой, пролившей довольно слез, — ни в слабом безжизненном теле, столь странно сгорбленном, они не заметили ничего, что наводило бы на мысль о близкой смерти. Обычно присматривать за ней не было нужды. Ластения сидела, в тихом безумии уткнувшись лицом в стену у себя в комнате; они оставляли ее в таком состоянии и предавались своим неизменным занятиям: баронесса молилась, Агата плакала- каждая в своем углу. В этот день они застали ее в том же положении, в каком оставили, — лицом к стене, с широко раскрытыми глазами, — но она была мертва, душа покинула тело — бедная душа, уже почти переставшая быть душой. Увидев ее мертвой, Агата бросилась на колени перед своей лапонькой, обхватила ее руками и забилась в рыданиях, ворочая старой головой и изнемогая от боли. Мадам де Ферьоль, лучше владевшая собой, просунула руку к груди той, кого столь долго называла «моя девочка», — это так ей подходило, — чтобы узнать, бьется ли еще слабое сердечко, но тут ее пальцы что-то почувствовали… «Кровь, Агата!» — произнесла она пустым страшным голосом и показала капельки крови на пальцах. Агата оторвалась от колен Ластении, которые обнимала, и они вместе расстегнули корсаж. Ужас обуял их.

Ластения убивала себя — медленно, понемногу (сколько времени?), — каждый день все глубже и глубже вонзая в себя булавки. Они вынули восемнадцать штук, воткнутых около сердца.


XI

Однажды, в эпоху Реставрации, спустя ровно четверть века после смерти Ластении, чью таинственную историю я вам поведал, пережившая ее и все еще находившаяся в добром здравии ее мать, баронесса де Ферьоль («Ничто не может меня убить», — с глухой горечью говорила она, упрекая пощадившего ее бога) присутствовала на торжественном обеде у своего родственника, графа дю Люда, к слову сказать, хозяина одного из лучших домов в маленьком городке Сен-Совёр, где до революции так много танцевали, и даже она, мадам де Ферьоль, тогда еще мадемуазель Жаклин д’Олонд, танцевала с красавцем-офицером в белой форме, черным ангелом, на всю жизнь одевшим ее в черное. Теперь здесь не танцевали. Другое время, другие нравы! Однако обеды давали. Обеды заменяли кадриль. Удивительно, наверно, было встретить на праздничном веселом обеде вдвойне постаревшую — от горя и прожитых лет — мадам де Ферьоль, еще более суровую и набожную, почти святую, если только можно быть святой без милосердия. Но она и была такой святой. Эта женщина, о силе характера которой читатель уже составил мнение, — враг всяческого позерства, вернулась, правда через много лет после смерти дочери, в общество, к которому принадлежала; она появлялась там, простая и строгая, но появлялась. Баронесса стоически носила глубоко в себе воспоминание, которое скрывала от других и терпела без тени жалобы, как рак, разъедающий сердце. Это было воспоминание о непостижимой, незабываемой тайне, которую Ластения взяла с собой в могилу. Никто никогда не заподозрил того, что мадам де Ферьоль знала про свою дочь, но ее больше мучило не то, что она знала, а то, чего не знала. И доведется ли ей узнать? Баронесса уже не верила в это. По ее спокойному виду никто бы не догадался, что она доживает жизнь в отчаянии. Она была уже развалиной, но величием и благородством схожей с развалинами Колизея.

«На обеде у графа дю Люд, в том конце стола, где сидела она, непроизвольно понижали голос и тише смеялись», — говорил любивший повеселиться виконт де Керкевиль, которому из уважения к этой величественной старухе приходилось сохранять серьезность. В тот вечер, на обеде, где она восседала с обычным для нее безучастным видом, царило оживление, все испытывали друг к другу симпатию, хотя компания подобралась ужасно пестрая. Это был сколок общества после эпох революции и империи, перемешавших все сословия, но на обеде никто не мучился из-за такого отвратительного политического и общественного смешения, с которым теперь никакое правительство ничего не могло поделать. Граф дю Люд глубокомысленно называл свои обеды «собранием трех сословий» — здесь и правда собиралось духовенство, дворяне и, наконец, представители третьего сословия. На обедах царили сердечные отношения и все были расположены друг к другу. В этом маленьком городке люди были добродушнее, чем в соседнем Валоне, что в четырех лье от Сен-Совёра, где каждый захудалый дворянин считает себя паладином Карла Великого и вас не пригласят отобедать, прежде чем вы не предъявите грамот, удостоверяющих ваше благородное происхождение.

Подтверждением моих слов может служить то, что как раз на этом обеде, где гости не брезговали касаться друг друга локтями, между маркизой де Лимор, по происхождению самой благородной из всех присутствовавших женщин, и маркизом де Пон л’Аббе, чей род восходил к незапамятным временам, располагался гость молодцеватого бравого вида, предки которого много веков крестьянствовали в Нормандии, — сам он, однако, пообтесавшись, заделался настоящим парижским буржуа. Его белый пикейный жилет красовался между маркизой и маркизом, как серебряный гербовый щит между двумя щитодержателями, из которых роль единорога одесную исполняла маркиза, роль борзой ошуюю — маркиз. Этот парижский буржуа приезжал в Сен-Совёр дачником, проводить досуг; нажитое состояние давало ему досуг, хотя он охотно спустил бы это состояние ради удовольствия заново его нажить. Теперь он скучал, болея особого рода болезнью, — то была тоска коммерсанта, продавшего свое дело.

Он на самом деле прежде был коммерсантом и, подумать только, бакалейщиком, но бакалейщиком высокого полета. Он был бакалейщиком его величества Наполеона, императора и короля в годы его наивысшей славы, и содержал лавку, десять лет смотревшую, не мигая, на стоящий напротив дворец Тюильри; сейчас лавка вместе с другими домами площади Каррусель приказала долго жить, как, впрочем, и сам дворец. Однако высоко мнивший о себе императорский бакалейщик, который сидел развалясь и разглагольствовал за столом графа дю Люда, наподобие славного малого Туркаре[10], ни фамилией, ни видом не походил на бакалейщика. Фамилия у него была генеральская — Бой. Провидение, иногда позволяющее себе шутить, предвидев появление императора Наполеона, сочло, что будет остроумно, если сахар и кофе ему будет продавать человек по фамилии Бой. Это что касается фамилии. Но у провидения возникла и другая прихоть: сделать из бакалейщика одного из красивейших мужчин своего времени, когда на редкость красивыми были вообще все мужчины, что нам в пику доказали своими полотнами Давид и Жерико. На парижских кухнях его прозвали «каррусельским раскрасавцем-бакалейщиком». Осанка его была под стать фамилии, а выправка такова, что в эпоху Империи, когда он выходил из кафе на углу улицы Сен-Никез, где проводил вечера за игрой в домино, и на голове у него была складная шляпа-цилиндр, которую в ту пору носили все, а на могучих плечах — широкополое пальто с золотым галуном на воротнике, часовые в аркаде Тюильри брали на караул, как перед генералом; на потеху друзьям он отвечал на их приветствие с уморительно серьезным лицом, с величавым видом — ни дать ни взять вылитый генерал. Однако очень быстро из генерала он превращался обратно в бакалейщика. У него был мозг бакалейщика, в котором отродясь не было ни одной мысли, чем и объяснялось его крепкое здоровье, хотя ему перевалило за шестьдесят. Правда, он нередко сидел с закрытыми глазами, словно погрузившись в себя и сложив руки на животе, всем своим видом демонстрируя пиршество мыслей, но, господи, что это была за трапеза и что за едоки! Несмотря на пустоту в голове, он был хитер, как всякий нормандец, и прятал свою хитрость за дураковатым видом, который смеха ради умел на себя напускать. Этот тип, добавлявший к фамилии Бой имя Жиль, дураком не был. При императоре он оказал множество мелких услуг нормандским дворянчикам, с которыми он вел себя неизменно уважительно и которые из благодарности скупали для земляка корнишоны. Иногда некоторые из них даже передавали ему прошения и петиции, потому что думали, будто у него есть связи во дворце; но все его связи ограничивались кучером Мусташем и Зое, негритянкой Жозефины. Он не лишился своего состояния, когда пала империя, которая его кормила. В 1814 году он отрекся от лавочки, как Наполеон — от империи, но бакалейный Наполеон, в отличие от императора, не вернулся с Эльбы, — так и не вернувшись, он умер от холеры в 1830 году.

С таким вот своеобразным человеком случай вкупе с революционными событиями свели мадам де Ферьоль за столом графа дю Люда. Жиль Бой был одет, как он сам выражался, в «парадную форму» — зная о своей привлекательной наружности, он все время подчеркивал свою неувядающую красоту соответствующим нарядом. И правда, присмотреться к нему, так это был великолепный старец, который выглядел очень моложавым, очень гибким, очень крепким для своих лет; он любил напоминать о своей нерастраченной крепости и, принимая жалостливую мину, с самодовольным притворством демонстрировать большой палец руки, на вид вполне здоровый и хорошо гнущийся, утверждая, что его парализовало после взрыва адской машины, который, если верить Жилю Бою, вынес его через окно маленького кафе на улице Сен-Никез, где он сидел на втором этаже и спокойно читал газету, и в совершенно безумном состоянии дошвырнул до Шайо, откуда его привели к жене; жену он застал без сознания, и доктор Дюбуа извлекал из ее груди осколки стекол. Это была одна из самых коронных его историй. «Несчастный паралитик», как он сам себя называл, «бомбой ушибленный», надел в этот день, чтобы оказать честь радушному хозяину, голубой сюртук с золотыми пуговицами, плотно облегавший могучий торс, белые казимировые штаны, шелковые широкие чулки и изящные туфли на высоком каблуке, столь любимые императором, который всегда носил такие, если только не был в сапогах. Жиль Бой, которого принимавшая его у себя нормандская знать звала отчасти фамильярно «папашей Боем», хотя на папашу он ничуть не смахивал, сверкал английской опрятностью, благоухая, подобно женскому белью. Блондин, он напоминал о скандинавских предках моих земляков, нормандцев, но не столько уже благодаря волосам, белым, как крыло альбатроса, которые он стриг коротко, почти наголо, сколько из-за розового цвета лица, на котором нельзя было различить ни красных пятен, ни усталости, ни следов жизненных тягот. Веселые голубые глаза глядели из-под полных, тяжеловатых век, и, казалось, Жиль Бой подмигивал, словно сам посмеивался над своими словами и приглашал вас разделить с ним веселье. Больше всего он гордился зубами, о которых заботился так, как женщина не заботится о жемчуге у себя в ларце, и показывал их, даже когда не улыбался, просто чтобы доставить себе удовольствие. На обед к графу дю Люду он явился с тростью за спиной, как с ружьем (у него была привычка так носить индийскую трость); он оставил ее в углу, вошел в гостиную со шляпой в руках, словно влюбленный из старой комической оперы к бальи, и приветствовал собравшихся с простоватостью крестьянина, скорее всего, наигранной, — этот человек по имени Жиль любил иногда строить из себя Жиля, простоватого и трусоватого персонажа старой комедии.

Он давно знал мадам де Ферьоль, вместе с которой не раз обедал, но по своей легковесности не понимал всей глубины ее натуры. Все, что превосходило его понимание, он, особо не чинясь, презрительно именовал «маниями». «Это все ман-е-и», — говорил он с подчеркнуто нормандским акцентом, растягивая слова. Однако, когда дело касалось мадам де Ферьоль, благородная женщина умела его приструнить. Нельзя сказать, что у Боя были плохие манеры, — у него вообще не было никаких манер. Да и когда он мог их приобрести? Сплавляя тысячами свои банки кухаркам из богатых домов, приходившим к нему с шести часов утра за чаем или шоколадом? «К восьми я уже заканчивал», — с гордостью заявлял он. Если говорить о манерах, то Бой был настоящим невежей, наподобие Корбьера[11], клавшего свой в табачных пятнах платок на стол Людовика ХVIII. Жиль Бой свой платок — огромный, пропитанный росным ладаном, — на стол графа дю Люда не положил бы, но уже в самом начале обеда он расположил там шагреневую табакерку с очень изящной миниатюрой, изображавшей его курносого сына в синем бархатном костюмчике с золотым барабаном в руках, — этому мерзопакостному сорванцу не суждено было походить на отца, который называл своего отпрыска ласково — «боевичком».

Как раз из-за этой чертовой табакерки, которую Жиль Бой передавал одному из гостей, пожелавшему получше разглядеть портрет, маркизу де Пон л’Аббе бросился в глаза изумруд на пальце бывшего бакалейщика.

— Вы, должно быть, любите порисоваться, метр Бой, раз позволяете себе носить такое прекрасное кольцо, стоящее немалых денег, — заметил маркиз, шокированный тем, что видит подобную драгоценность на руке, развешивавшей бакалейные товары. — Скажите нам, Бой, где, черт возьми, вы раздобыли такое чудо?

— Голову даю, никогда не угадаете, где я его достал, — живо отозвался Бой, — как говаривал Ля Майонне де Грандвиль, ставлю на кон пятьдесят тысяч экю против двадцати пяти луидоров, ни за что вам не догадаться.

— Ну уж! — недоверчиво произнес маркиз де Пон л’Аббе.

— Попробуйте, — предложил Бой.

Потешный старичок маркиз, собравшись с мыслями, так, вероятно, и не придумал версию, достаточно приличную, чтобы ее можно было высказать в присутствии страшно набожной мадам де Ферьоль, которая, впрочем, не слушала и не слышала их с другого конца стола, вся во власти горьких мыслей, отравляющих душу.

— Ладно, — выждав паузу, пришел ему на помощь Жиль Бой. — Я снял его с пальца вора. Отплатил ему той же монетой. Обокрал вора. История любопытная. Хотите расскажу?

— Хотим, — подал голос граф дю Люд, — расскажите. Ваша история хорошо пойдет под шамбертен.


XII

— Моя история о ворах — история давняя, — начал Жиль Бой. — Император тогда еще не был императором, а я его бакалейщиком. — В его голосе проскользнула гордость за империю, которая была столь обширной, что придавала величие даже бакалейщикам. — Верховодил тогда Баррас, а полицейские функции были возложены на Фуше, который и тогда был таким же, каким проявил себя позже, будучи министром при императоре, но в ту пору этот страшный Фуше, зажатый, как в тиски, между якобинцами и шуанами, мог заниматься лишь своим жутким политическим сыском (не без помощи дьявола), и интересы правительства были важнее интересов Парижа. Вы, мсье, жили в провинции или в эмиграции, вы не в состоянии себе представить, каким был Париж в те дни, сразу после революции, еще продолжавшей колобродить. Это была не столица, не город, это был вертеп, гнездо разбойников. Убивать по ночам стало таким же привычным делом, как спать. Улицы без фонарей — революция превратила их в виселицы — освещались лишь в районе Пале-Руаяль. Темень кишела злодеями и душегубами — что ни шаг, то притон. Ночью надо было либо не выходить из дома, либо выходить вооруженным до зубов. Однажды в такую вот ужасную ночь (я жил тогда у себя в лавке на углу улицы Севр, я и сейчас, когда прохожу мимо этой лавки, с любопытством поглядываю на железные прутья витрины, вы скоро поймете почему), закрыв лавку пораньше, я спал в своей комнате наверху, и вдруг меня разбудил странный звук, как будто что-то пилили. Я решил, что там, внизу, воры, и поднял своего помощника, спавшего в каморке под лестницей; мы взяли свечи и спустились вниз. Я не ошибся: это были, действительно, воры. Когда мы подошли, они как раз пропиливали в ставне дыру в две шапки величиной. Через эту дыру нагло просунулась рука и схватилась за прутья витрины — попыталась их выломать. Видно было только руку, ее обладателя скрывал ставень, причем вор был не один — снаружи до меня доносился шепот нескольких человек. И тут меня осенило. Я мигнул помощнику, он был родом из этих мест, из Бенневиля, здоровый детина, и не какой-нибудь рохля, вы в этом убедитесь; он сразу все понял, рванулся вперед и зажал руку вора двумя бараньими лопатками — получились как бы тиски и клещи для руки, я же схватил с прилавка веревку и крепко привязал руку к железному пруту. «Ну что, попалась, которая кусалась!» — сказал я весело. Бандюгу мы присобачили как надо, и в душе я заранее предвкушал, как завтра при свете дня полюбуюсь на его рожу. «Теперь пойдем спать», — сказал я помощнику, и мы пошли — я наверх, он в свою каморку. Однако мне не спалось. Невольно я все время прислушивался. И вдруг мне показалось, что я слышу удаляющиеся шаги. Сунуться к окну я не решался, бандиты вполне могли послать мне за здорово живешь пулю в глаз. Дело не только в боязни, я дорожил своей физией, она ведь у меня ничего, — и Жиль Бой засмеялся, кокетливо выставляя красивые, как у юноши, зубы.

— И потом, я сказал себе, что завтра уж отомщу, и от этой сладкой мысли сразу уснул.

Да, заинтриговал-таки бакалейщик всех этих рафинированных аристократов. Они слушали, затаив дыхание, перестав подшучивать над его привлекательной внешностью, которой, возможно, завидовали, и над его серьгами — Жиль Бой, как ни странно, с юных лет носил серьги, и они, как бы мстя за красоту лица, придавали Жилю вид старого форейтора.

— Но назавтра мне пришлось горько разочароваться, — продолжил Жиль Бой. — Встаю я, сами понимаете, чуть свет, слазаю в лавку (Бой пересыпал свою речь словечками из местного лексикона) и первым долгом гляжу на эту чертову руку. Я прекрасно знал, что она много раз обвязана и двигаться не могла, так хорошо я стянул ее веревкой. Каково же было мое удивление, когда вместо руки раздутой, опухшей, фиолетово-черной из-за вонзившейся в плоть жесткой бечевы, которой я ее обкрутил, я увидел, что она ничуть не опухла и бледна, словно в ней не было ни капли крови. Казалось, вся она вытекла из этой мягкой белой руки, похожей на женскую. Совсем сбитый с толку, я со всех ног бросился к двери, стремясь все-таки понять, в чем дело. Я думал увидеть человека, но там была только лужа крови.

Не шибко красноречив был наш Жиль Бой. В детстве он был пастушонком в Тайпье и с тех пор говорил неправильно, с ошибками, которые я тут опустил. Вместо «аппетит» он говорил «петит», вместо «много друзей» — «многи друзей» и считал, что так и надо. Но, честное слово, будь Жиль оратором получше, его рассказ не произвел бы такого впечатления.

Никто из гостей не думал о самом Жиле, у всех перед глазами были воры, отрезавшие у своего сообщника кисть и унесшие его с собой.

— Бравые ребята, ничего не скажешь! — произнес Керкевиль, который был им под стать, человек решительный.

— Вернувшись в лавку, — продолжил Бой, — я долго глядел на руку, перепиленную в предплечье, вероятно, той же пилой, какой пилили решетку. Я рассматривал эту удивительную руку, ничуть не походившую, клянусь вам, на руку уголовника и вдруг увидал перстень, — камень сполз на внутреннюю сторону пальца, державшегося за железный прут. Этот камень — изумруд — вы, господин маркиз, сейчас и держите. Не спорю, перстень для меня слишком хорош. Потому я надеваю его не каждый день, а только изредка и лишь в надежде, что случайно встречу, чем черт не шутит, человека, у которого перстень был украден, и от него узнаю, кто был вор.

Своей историей Жиль Бой сумел отбиться от насмешек старого Пон л’Аббе. Срезал, как говорят англичане. Все («собрание трех сословий», как окрестил свой обед граф дю Люд, составляло человек двадцать) были заинтригованы и желали поближе взглянуть на изумруд с такой родословной. Изумруд переходил из рук в руки. Наконец он оказался у сидевшего слева от мадам де Ферьоль аббата траппистского монастыря, устроенного в то время в Брикебекском лесу, теперь распаханном монахами. Известно, что на аббатов этого ордена не распространяется обет молчания, который соблюдают другие трапписты. На аббате была шерстяная митра и деревянный крест, по чину он следовал сразу за соборными епископами; кроме того, он имел право в случае необходимости покидать монастырь для защиты интересов братии. Отец Августин направлялся в Мортаньский монастырь через Сен-Совёр, и, чтобы оказать честь баронессе де Ферьоль, почитавшейся в округе за святую, граф дю Люд пригласил его отобедать и усадил рядом с нею. Из всех гостей лишь отец Августин и печальная мадам де Ферьоль остались равнодушны к изумруду, который путешествовал по кругу. Даже не взглянув на него, отец Августин принял изумруд из рук графа Керкевиля, своего соседа слева, и протянул баронессе с серьезностью человека, вопреки своей воле совершающего нечто легкомысленное. Но та, еще более серьезная, перстень не взяла. Однако ее взор, высокомерно рассеянный, случайно упал на изумруд, и, внезапно вскрикнув, она, словно подкошенная, без сознания рухнула на пол.

Мадам де Ферьоль узнала перстень мужа, который она отдала Ластении.

Обморок баронессы поразил гостей графа дю Люда, может, не меньше рассказа бакалейщика, но гипноз почитания мадам де Ферьоль — почитания слегка боязливого из-за ее суровости — был так велик, что никто никогда не заикнулся о случившемся с ней. Все держали язык за зубами, понимая, что за внезапным обмороком скрывалась, по-видимому, какая-то драма. Оправившись после длившегося немалое время обморока, баронесса тем же вечером вернулась в Олонд, где вновь обратилась к зияющей кровоточащей язве в своем сердце, которая не исцелялась, сколько бы она ее ни затыкала. Новая рана ужасала мадам де Ферьоль: ее дочь, дочь ее мужа могла полюбить вора, — вора, чья отпиленная рука уличала его в наполовину совершенном преступлении. Язва не только не зарубцовывалась, она все больше углублялась, и боль нельзя было успокоить даже на малое время, приложив к ране кусок мяса.

— Господи, неужели этому не будет конца? — взмолилась она. — Неужели надо, чтобы этот ужас никогда не кончался? — Полным трагизма жестом, ставшим для нее привычным, она вырвала на своих впалых висках пригоршню волос, потом, впрочем, отраставших, и бросилась к подножию креста, сама словно распятая тоской, когда Агата, ее наперсница по скорби, восьмидесятипятилетняя старуха, которая, если правда, что скорбью можно жить, была способна дожить и до ста, вошла и могильным голосом объявила:

— Преподобный отец Августин просит мадам его принять.

— Пусть войдет, — отозвалась мадам де Ферьоль.


XIII

Мадам де Ферьоль еще только поднималась с колеи, когда в комнату вошел отец Августин. Он уважительно поздоровался; бросалось, однако, в глаза, что этот средних лет степенный крупный монах взволнован и что он явился в Олонд со столь неожиданной поспешностью, потому что так велел ему долг.

— Мадам, — начал он без дальних слов, оставаясь стоять, хотя она знаком предложила ему сесть, — я принес ваш перстень, который вы вчера узнали, и хочу назвать вам имя человека, — добавил он с печальной торжественностью, — который… потерял его вместе со своей рукой.

При этих словах мадам де Ферьоль слегка вздрогнула; монах протянул ей перстень, но она не взяла. Она не могла притронуться к оскверненному замаранному перстню, десятикратно оскверненному и замаранному — снятому с отрубленной руки вора.

— Имя… — изумленно прошептала она.

— Да, мадам, — перебил ее монах, — имя человека, который исковеркал вашу жизнь и которого вы должны были не раз проклясть, человека, в монашестве звавшегося отцом Рикульфом из ордена капуцинов; двадцать пять лет назад он в течение всего поста жил в вашем доме.

Услышав это имя, баронесса побледнела как смерть, но решительно взяла себя в руки и задала вопрос, от ответа на который зависела вся ее жизнь.

— Вы только это хотели мне рассказать? — спросила она, глядя на него проницательным взором, перед которым Ластения, бедная Ластения всегда опускала глаза.

— Я расскажу вам все, мадам. Примирившись с богом, он поведал мне обо всем над прахом, символом нашей и его смерти. Несколько дней назад в свой смертный час он поклялся на кресте, который я протянул ему для целования, что в преступлении был виноват только он, ваша же дочь чиста.

— Тогда, тогда я… — произнесла мадам де Ферьоль, которая словно при мгновенном свете мелькнувшей молнии увидела вдруг свою прошлую жизнь.

— Не мне судить вас, мадам, — прервал ее траппист с несравненным достоинством. — Я лишь принес благую весть столь набожному человеку, как вы: ваша дочь невинна; невидимый ангел, которого бог посылает нам в помощь, ангел-хранитель всегда был рядом с нею, глядя на нее ясными очами, в которых отражалось бессмертие.

Он замолк, удивленный тем, что радость не хлынула в душу благочестивой женщины, — он не знал, что в глубины ее души хлынуло раскаяние, ведь, считая Ластению виновной, она медленно и безжалостно сводила ее в могилу.

— О святой отец, — сказала мадам де Ферьоль, — благая весть приходит слишком поздно. Это я убила Ластению. Человек — священник, — в греховность которого я никогда не хотела поверить, хуже, чем убил ее, но не убил, протянув к ней свои кощунственные руки. Он опозорил, обесчестил ее, но убить предоставил мне. Погубив дочь, я завершила начатое им преступление.

Баронесса так и не подняла головы. Она сама себя осудила… Священник видел, как корит она себя внутри, и почувствовал к ней жалость, какой не испытывал к Ластении. Он сел, и его устами заговорило божественное милосердие. Он сказал, что мадам слишком терзает себя, ведь она оказалась жертвой ошибки, которой невозможно было избегнуть. Потом отец Августин поведал ей о преступлении капуцина. В те времена наука, теперь ставшая общедоступной, обладала лишь поверхностными ненадежными наблюдениями относительно таинственных фактов, сегодня уже доказанных, хотя и по сей день ей известно только то, что такие факты существуют. Как и леди Макбет, Ластения была сомнамбулой… но мадам де Ферьоль, должно быть, не читала Шекспира. Именно во время одного из приступов сомнамбулизма, о которых ни мадам де Ферьоль, ни Агата ничего не знали — столь редки они были, — отец Рикульф застиг ее ночью, когда она вышла из комнаты, села на ступеньки большой лестницы и заснула там, где девочкой провела столько часов в мечтаниях. Демон одиноких ночей ввел его в искушение, и он совершил над ней насилие, в котором бедный ребенок в неведении сна даже не отдал себе отчета, а значит, за преступление должен был ответить перед господом один капуцин. Почему он потом украл перстень? Был ли уже тогда вором этот человек, впоследствии приобретший кличку «вор с отпиленной рукой»? Этот вопрос останется без ответа. В таинственной бездне, именуемой человеческой природой, легко заплутать. Сомнамбула может сама отдать перстень, так что наверняка сказать нельзя. Я знал одну девушку, которая дала свой перстень человеку, повинному в том же преступлении, что и отец Рикульф, — потом он добровольно женился на той, с кем был столь жутким образом помолвлен, но до конца так и не смог преодолеть своего страха. Через несколько лет она умерла, уже его женой, — осталась верна обещанию, так как не желала краснеть перед этим человеком.

Мадам де Ферьоль, никогда не слышавшая о сомнамбулизме в своем севеннском захолустье, была ошеломлена рассказом аббата. В полное оцепенение привело ее преступление этого мерзавца, который смерчем пронесся через ее жизнь и жизнь дочери и опустился даже до чудовищного воровства. Тут в оскорбленной матери заговорила знатная дама, и мысль о гнусной краже показалась баронессе еще нестерпимее, чем о трусливом надругательстве над спящей Ластенией. На секунду она усомнилась в столь мерзком поступке, который раньше еще сильнее в глазах мадам де Ферьоль порочил ее дочь. Однако аббат подтвердил, что отрезанная рука действительно принадлежала капуцину отцу Рикульфу, а сам этот негодяй и правда был одним из первых бандитов своего времени. После того как Агата встретила его на лестнице, где он совершил преступление, отец Рикульф покинул Форез, миновав большое распятие у городских ворот, и в дальнейшем предался всем возможным порокам. Они уже вызревали в котле, где кипела революция, готовая выплеснуться в мир. В этот час сама церковь нуждалась в преследованиях, чтобы очиститься кровью мучеников. Может, одновременно с Рикульфом, покидавшим орден из-за своего преступления, уходил из ордена и Шабо, прозванный капуцином-революционером. Рикульф, однако, имел перед Шабо преимущество, он потом покаялся. После многих лет преступной жизни он явился однажды в монастырь траппистов в Брикебеке в самом страшном отчаянии, охваченный раскаянием, на какое способны лишь сильные люди. «Прогнав, — обратился он к аббату, — вы вернете меня в ад, который меня породил».

— И мы с братией, — сказал аббат баронессе, — вспомнили, что наша конгрегация — убежище для преступников, избежавших людского наказания, открыли ему двери монастыря и не выдали властям во имя божественного милосердия. Отец Рикульф был одним из тех, кто ни в чем не знает границ. Он годы прожил среди нас в жесточайшем покаянии.

— И умер святым? — прервала аббата возмущенная мадам де Ферьоль, давая выход горькой иронии.

Однако, взяв себя в руки, она произнесла не таким уже вызывающим тоном:

— Отец, способны ли вы поверить, что подобный человек войдет когда-нибудь в царство божие?

— По крайней мере, — ответил сострадательный аббат, — он жил долгие годы и умер, как тот, кто туда стремится.

— Если он попал в царство божие, я туда не хочу, — твердо сказала мадам де Ферьоль, и в ее голосе прозвучало слепое упрямство, чуть ли не злоба.

Кроткий священник был глубоко задет в своем милосердии, но он не бросил мадам де Ферьоль на произвол судьбы, несмотря на всю ее непримиримость. Он не раз навещал ее в Олонде, стремился внушить ей чувства более христианские, но не мог. Душа баронессы противилась. Все другие чувства у нее поглощала ненависть к преступнику, еще более возросшая от сознания того, что ее дочь невинна. Бог, может, и простил, а она нет! Она не простит, не хочет прощать. Ненависть целиком овладела ею, она стала одержима ненавистью. Не помогали речи отца Августина, пытавшегося влить в ее уязвленную неистовую душу елей, которым добрый самаритянин смазал раны Сыну человеческому, когда тот возвращался из Иерусалима в Иерихон. Мадам де Ферьоль неизменно противопоставляла словам аббата напоминание об оскорблении, которое нанес им этот Иуда-священник, злоупотребив ее гостеприимством. И вот однажды ее ненависть разродилась ужасным желанием (вещь странная, но которую поймут люди, знакомые со страстями). От ее ненависти отпочковалось страшное любопытство, которое баронесса полагала возможным удовлетворить.

Она была сведуща в религиозных обрядах и знала, что трапписты хоронят своих без гроба, с открытым лицом, оставляя открытой могилу, куда каждый из монахов приходит бросить лопату земли, пока не будет шести футов, которых — увы! — хватит любому из нас. Так вот, она захотела еще раз увидеть этого гнусного Рикульфа и вдосталь налюбоваться на его труп. Ненависть сродни любви. Баронесса хотела видеть своими глазами. «Он умер не так давно, — говорила она себе, — лики блаженных не похожи на лица обыкновенных людей. Когда разрывают землю или открывают гробы с телами блаженных, видят их умиротворенными, иногда даже сияющими — это свидетельствует о том, что они умерли, пропитанные небесным ароматом. Вот я и погляжу, действительно ли у этого негодяя лик блаженного, ведь он мог одурачить аббата Августина, корча из себя раскаявшегося, как прежде одурачил меня, корча из себя святого». И ничего не сказав старой Агате, в один прекрасный день она отправилась в Брикебек. Женщины имеют право посещать траппистов лишь в некоторые праздничные дни, причем посещать только церковь, кладбище же, расположенное в поле, в стороне от монастыря, открыто для всех. Заходи кто хочет, она и зашла.

Мадам де Ферьоль без труда отыскала нужную могилу. Народу на кладбище не было, и могила последнего почившего трапписта, вырытая в высокой траве, как раз и была могилой Рикульфа. Она подошла к краю ямы, ненавидящим взором, который, подобно взору любовному, пожирает все, поглядела в нее и на дне увидела мертвеца. Земля покрывала, в основном, нижнюю часть туловища, лицо же было открыто. Ах, она его узнала, несмотря на седую бороду и пустые глазницы, где уже хозяйничали черви. Баронесса завидовала им, как бы она хотела быть одним из таких червей. Она узнала дерзкий рот, так потрясший ее в Севеннах, на котором сам бог, казалось, начертал своей рукой, что этого человека следует остерегаться. Летнее вечернее солнце уже начало спускаться к горизонту, а мадам де Ферьоль все стояла перед могилой, созерцая ее, забыв о времени, погрузив взор в яму, где будет разлагаться труп ненавистного Рикульфа. Заходящее солнце за спиной баронессы удлиняло ее огромную, падавшую в могилу тень и окрашивало черные одежды в красный цвет. Вдруг рядом протянулась еще одна тень, и кто-то положил руку на плечо баронессы. Та вздрогнула. Перед ней стоял аббат Августин.

— Это вы, мадам? — ничуть не удивившись, спросил он с озабоченным видом.

— Да! — ответила она запальчиво, заставив его содрогнуться. — Я пожелала утолить свою ненависть.

— Мадам, вы христианка, а говорите вещи, не подобающие христианину. Приходить полюбоваться с ненавистью на почившего — значит осквернять могилу. К мертвым следует относиться благоговейно.

— К нему — ни за что, — выкрикнула мадам де Ферьоль. — Я как раз хотела спуститься в могилу и растоптать его ногами.

— Бедная женщина, — произнес священник, — она так и умрет, не раскаявшись в своих чувствах, слишком сильных для нашей жизни.

Мадам де Ферьоль действительно вскоре умерла, и люди пусть восхищаются ее благородной нераскаянностью, мы же не будем.

Святая ночь

Амос Тутуола

СИМБИ И САТИР ЧЕРНЫХ ДЖУНГЛЕЙ

Перевод Л. Биндеман, С. Майзельс


КАК ЖИЛА СИМБИ, САМАЯ КРАСИВАЯ ДЕВУШКА В ДЕРЕВНЕ

Святая ночь
имби была единственной дочерью у своей богатой матери. Поэтому работать ее не заставляли, она только и делала, что ела, купалась и в обновках щеголяла. Да еще пела. А голос у нее был просто чудо: мертвого могла пробудить.

В деревне Симби слыла первой красавицей, да еще большой затейницей, и редко кто не радовался, на нее глядя. Любили ее за песни, за шутки, за веселый нрав; да и отчего ей было не веселиться, когда у них с матерью дом — полная чаша.

Были у Симби две подружки — Рали и Сала — такие, что водой не разольешь. Где бы Симби ни пела свои песни, подружки тут как тут — жить не могли без нее.

Однажды утром Симби пошла проведать своих подружек. И как же она испугалась, когда не застала их дома, ведь такого никогда еще не бывало! Соседи сказали ей, что Рали и Сала похищены, а кем — неизвестно. Заплакала Симби и вернулась домой.

Первые дни она не пила, не ела и совсем о песнях забыла: все тосковала и только и думала, как бы увидеть любимых подружек!

Прошло несколько недель, и Симби, конечно, смирилась со своей утратой; стала есть, но песен больше не пела.

А через несколько месяцев, после того как Рали и Салу похитили, — а может, они и сами ушли из деревни, — Симби вдруг опротивели богатство и беззаботная жизнь.

«Постыла мне беззаботная жизнь в богатом доме. И забавы на ум нейдут — не могу больше веселиться. Одного хочу — узнать, что такое Нужда и Муки».

Так думала Симби, которой с самого рождения не довелось изведать ни Нужды, ни Мук.


Глава первая. «Я ХОЧУ УЗНАТЬ НУЖДУ И МУКИ, МАМА!»

Как-то под вечер к матери Симби зашла в гости подруга и стала толковать о чьей-то нужде и муках. В разговоре без конца повторялось: «Нужда и муки… нужда и муки…» Симби была поблизости и все слышала, но так и не поняла, что это значит. Посудачив несколько минут, подруга матери ушла.

А непонятные слова гвоздем засели в голове Симби. Она подошла к матери и сказала почтительно:

— Если хочешь моего счастья, мама, отпусти меня туда, где я смогу узнать, что такое Нужда и Муки.

— Молчи, Симби! О чем ты просишь? Все вокруг молят бога, чтобы век прожить, а Нужды и Мук не изведать, — строго сказала мать и прогнала Симби.

Весь день Симби ходила понурая, к еде не притрагивалась: уж очень ей хотелось узнать, что такое Нужда и Муки. Через несколько дней она завела с матерью разговор о том же. Но, как и в первый раз, мать прогнала ее.

Видит Симби, что мать никуда ее не отпустит, и решила сходить к одному старику и спросить его, что такое Нужда и Муки.

Удивился старик и сказал Симби:

— Лучше и не пробуй узнать, что такое Нужда и Муки. Ни к чему это молодой девушке. Ступай к своей богатой матери! Добра у нее много, она сделает для тебя все, чего только пожелаешь. Ступай домой, Симби, к своей богатой матери.

— Да не тверди ты, дедушка, про богатство матери! Пусть у меня будет столько горестей и мук, сколько у нее денег.

— Лучше не пытайся узнать Нужду и Муки. Вот тебе мой последний совет, — решительно молвил старик.

— Нет, дедушка, я хочу узнать Нужду и Муки, — не унималась Симби.

Поняла она, что от старика, как и от матери, ничего не добьешься, и вернулась домой. Но в душе решила стоять на своем.

С тех пор Симби о том лишь и думала, как бы ей узнать, что такое Нужда и Муки. И по-прежнему грустила о своих подружках Рали и Сале, которых похитили, а кто — неизвестно.

Несколько недель провела Симби без сна, ночи напролет думала об этих двух словах и наконец вспомнила про колдуна: может быть, он их сумеет растолковать.

На следующее утро она взяла украдкой монетку.

— Скажи, что такое Нужда и Муки и как мне испытать их? — спросила она у монетки, положила ее в кармашек и поспешила к колдуну.

Вошла Симби в дом колдуна и видит: колдун сидит неподвижно перед богом Ифой-вещуном, а на дощечке у него — шестнадцать каури[12].

— Здравствуй, колдун! — обратилась к нему Симби.

— Здравствуй, девочка, Ифа тоже рад тебе, — сказал колдун и передал ей поклон от Ифы-вещуна.

Симби сказала колдуну, что пришла по тайному делу, но по какому такому делу — говорить не стала, а колдун и не спрашивал.

Только взял дощечку с рассыпанными по ней каури и стал их раскладывать в ряд. Эти-то шестнадцать каури и должны были поведать ему на своем волшебном языке, зачем пришла Симби, а уж он прочитает волшебные знаки и все ей растолкует простыми, понятными словами.

Симби кинула на каури свою денежку. А колдун несколько раз встряхнул дощечку, ненадолго задумался, а потом сказал Симби:

— Ифа-вещун говорит, что желания твои исполнятся и ты испытаешь такие муки, какие тебе и во сне не снились. Но для этого ты должна принести две жертвы. Первая жертва богам — петух-трехлеток. Принесешь петуха в жертву — сохранишь себе жизнь в скитаниях и вернешься к матери. А скитаться тебе суждено много лет, тогда-то ты и узнаешь все, о чем просишь сейчас Ифу-вещуна. А как принесешь петуха в жертву, купи собаку, бутылку пальмового масла, семена горькой колы, орехов, голубя и достань где-нибудь треснутый горшок. Убей собаку, разруби на две части и положи в горшок. Обезглавь голубя и положи туда же. Потом расколи орехи и тоже положи в горшок вместе с семенами горькой колы. Полей все пальмовым маслом. Спрячь горшок в потайное местечко, дождись восхода солнца и отнеси его на тот перекресток, где сходятся три дороги, там и поставь. Только помни — не оглядываться! Как поставишь горшок на землю, опустись на колени и проси бога, чтобы желание твое исполнилось. И молитву до конца сказать не успеешь, как появится позади тебя человек. Не удивляйся, знай — он на твой зов явился. Он безжалостно скрутит тебе руки и потащит по Тропе Смерти в чужой город, а там продаст в рабство. Как только ты ступишь на Тропу Смерти, так и узнаешь то, что пожелала.

— Да ты впрямь ясновидец, — сказала Симби. — Все растолковал, что я просила у Ифы.

Она простерлась перед ним и поблагодарила от всей души, а потом, повеселевшая, вернулась домой к матери.

— Ах, Симби, Симби! Не послушала ты матери, не поверила, что молоденькой девушке не пристало упрямиться и пытаться узнать то, что мать запретила!

В тот же самый день, когда колдун рассказал Симби, какие жертвы ей принести богам, Симби опять тайком взяла у матери несколько монет, а та даже не заметила, потому что денег у нее было без счета. Затем Симби, как велел колдун, купила собаку, голубя и все остальное.

Вечером она принесла в жертву петуха и помолилась богам, чтобы они помогли ей вернуться к матери живой и невредимой через несколько лет.

А когда наступила ночь, Симби убила собаку, рассекла ее надвое и положила в горшок вместе с обезглавленным голубем. Высыпала туда орехи колы и прочее, полила все пальмовым маслом и спрятала горшок в углу, чтобы мать не увидела.

На рассвете Симби разбудили громкие крики петухов. Симби поднялась с циновки, прокралась в угол, где стоял жертвенный горшок, и поставила его на голову. Потом тихонько отворила дверь, вышла и прикрыла за собой дверь так осторожно, что ни мать, ни служанки даже не проснулись. От самого дома она шла не оглядываясь и на перекрестке, где сходились три дороги, поставила горшок на землю. До деревни оттуда было около двух миль.


Глава вторая. СИМБИ И ДОГО НА ТРОПЕ СМЕРТИ

Опустилась Симби на колени перед жертвенным горшком и стала молиться:

— Я принесла эту жертву и явилась сюда, чтобы узнать Нужду и Муки. А еще…

Вдруг за спиной у нее словно из-под земли вырос здоровенный детина. Он ухватил ее за руки и за голову да как дернет! Симби мигом вскочила на ноги.

Это был разбойник по имени Дого. Родом он был из Города Грешников, где жили одни лишь грешники, которые приносили в жертву людей. Дого занимался тем, что выкрадывал детей, а затем продавал их в рабство. Одна-единственная Тропа Смерти вела в Город Грешников, и люди боялись туда ходить, потому что стоял этот город чуть ли не на самом краю света и путь был очень опасен.

Там, где сходились три дороги, и узнала Симби в первый раз те муки, о которых ей говорил колдун.

Схватив девушку, Дого потащил ее по одной из трех дорог — это и была Тропа Смерти. Сначала Симби пыталась вырваться и убежать. Но разбойник несколько раз ударил ее по уху и погнал дальше. В конце концов Симби упала без памяти.

— Кто ты такой? — дрожащим голосом спросила Симби, когда очнулась.

— Я Дого, похититель детей, — ответил он злобно.

— Куда же ты тащишь меня так безжалостно?

— В другой город; там я продам тебя в рабство.

Услыхав это, Симби остановилась и решила, что не двинется с места.

— Я хочу вернуться к матери, — сказала она твердо.

— Как тебя зовут? — осклабился Дого.

Девушка чихнула, а потом тихо сказала:

— Меня? Симби.

— Симби?

Она поколебалась с минуту и уже смелее ответила:

— Да.

— Ха-ха, Симби. А ну, иди, иди! Коли тебе повезет, хозяева будут звать тебя по имени, а нет — дадут кличку, как и полагается рабыне.

— Куда же мы идем, господин Дого? — снова спросила Симби. Она так расхрабрилась, что уже не боялась никаких побоев.

— В город, где я продам тебя в рабство, — ответил разбойник, не задумываясь.

— Продашь меня? Да как же ты можешь меня продать? — удивлялась Симби, продолжая упираться.

Тогда Дого ударил ее по лицу своей ручищей, потом толкнул что было сил. Она стукнулась о дерево и чуть не замертво рухнула на дорогу.

Через несколько минут Симби снова пришла в себя и закричала:

— Ты что, рехнулся? Отпусти меня к матери!

— К матери? — переспросил Дого и покатился со смеху.

— Ну да! Разве ты не знаешь, что моя мать самая богатая в деревне? — Храбро сказала Симби. Вдруг, думает, Дого отпустит ее домой.

— Да пусть твоя мать хоть в золоте купается, мне-то что до этого? Вот приведу тебя на место, продам, а деньги потрачу, как захочу, и плевал я на богатство твоей матери, — сказал он в ответ так, будто речь шла о продаже курицы.

— Да разве это дело — продавать дочь такой богатой женщины? Ведь я у матери одна-единственная! Неужто ты не знаешь?

— Конечно не знаю! Да и знать не хочу! Мне все равно, чья ты дочь! Иди, куда велят! Продам — и дело с концом! — Тут он так разозлился, что Симби испугалась, как бы он ее не прикончил.

— Отведи меня домой, получишь от матери большой выкуп, намного больше, чем дадут чужие люди. — предложила она.

Но Дого наотрез отказался.

— Совет хорош, ничего не скажешь. Тебе это на руку, а мне-то какая прибыль? Отведу тебя к матери — мне же и худо будет. Чего доброго, за решетку запрячут.

Поняла тут Симби, что дело плохо, и взмолилась:

— Дого, я расскажу тебе все, как было: ты встретил меня на перекрестке, там, где сходятся три дороги, и схватил, потому что я сама захотела узнать, что такое Нужда и Муки. Но с меня хватит, не прошло и часа, как ты меня украл, а я уже таких мук натерпелась!.. Незачем молодым девушкам знать, что такое Нужда и Муки. Ведь те, кому они выпали на долю, только и молят богов об избавлении. Да, я сделала большую ошибку. И моя богатая мать, и старики из нашей деревни — все наказывали: не пытайся узнать Нужду и Муки, а я не послушала. Прошу тебя, Дого, мой похититель, пожалей меня, отпусти к матери, ведь она умрет с горя, если я не вернусь.

— Ах, вот оно что! Ну, тогда тебе повезло, что я украл тебя в тот самый день, когда ты принесла жертву на перекрестке, чтобы узнать Нужду и Муки. Ты — храбрая девушка, коли по своей воле отказалась от свободы и решила узнать Нужду и Муки. Так слушай же, Симби, не к лицу такой храброй девушке отказываться от желания, которое не исполнилось до конца. Будь уверена, через несколько дней ты узнаешь, что такое Нужда и Муки, на своей шкуре почувствуешь. И горести испытаешь, какие тебе и во сне не мерещились. Потому что нет им конца. Вот ты просишь пожалеть тебя и отпустить на волю. Скажу начистоту: я, Дого, ворую детей и не знаю жалости, ни разу в жизни никого на волю не отпускал. И кого бы я ни украл, мое дело — продать его или ее во что бы то ни стало, такой у меня порядок. Очень сожалею, но должен сказать, что от правила своего не отступлю, хоть ты и единственная дочь у своей богатой матери. Ведь ты решила узнать, что такое Нужда и Муки, Симби? Так положись на меня — ты их испытаешь сполна. И еще. Ты стоишь на Тропе Смерти. Не мне тебя винить: как говорят, коли собаке суждено в лесу заблудиться, ее не докличешься. И еще, Симби, запомни: снявши голову, по волосам не плачут. Это прямо про тебя сказано.

Симби чуть ума не лишилась, как услышала, что стоит на Тропе Смерти. Говорили у них в доме, да и в деревне тоже, что тому, кто ступит на эту тропу, смерти не миновать.

— А ну, поживее, девчонка! Я продам тебя в городе неподалеку от Тропы Смерти — это я тебе обещаю. Надо было тебе слушаться мать, тогда не пришлось бы теперь каяться, — сказал Дого и погнал ее вперед.

А когда она попробовала упираться, он стукнул ее по голове, да так, что у нее искры из глаз посыпались, и поволок дальше по Тропе Смерти.

Так они тащились до вечера и наконец пришли в какой то город. Город этот был очень далеко от деревни Симби, и она не смогла бы найти дорогу обратно, даже если бы ей удалось бежать.


Глава третья. СИМБИ ПОПАДАЕТ В ГОРОД, ГДЕ НИКТО НЕ ПОЕТ

Как только они пришли в город, Дого повел Симби в большую лавку. Лавка эта принадлежала перекупщику и стояла на ровной, широкой площади, где продавались разные товары и рабы — все, что нужно сбыть с рук как можно скорее.

Дого объяснил перекупщику, что хочет поскорей продать Симби, потому что ему позарез нужны деньги на еду; и тот поставил Симби на весы, чтобы узнать ее точный вес, — ведь от этого зависела цена.

Узнав ее точный вес, торговец велел ей надеть сразу несколько платьев — одно на другое. На каждое из них пошло не меньше сорока локтей материи. Потом он нахлобучил на нее шапку, такую огромную, что она закрыла все лицо, и девушка стала похожа на чучело. В этом наряде Симби казалась куда толще, чем на самом деле.

После этого перекупщик поставил посреди площади топчан. Симби усадили на топчан и приказали надуться от гордости: пусть, мол, все покупатели видят, как ей приятно, что ее продают. Пришли оценщики и расселись на двух скамьях неподалеку от Симби. А потом появился приказчик с колокольчиком и встал прямо перед ней.

Он зазвонил в колокольчик, и вскоре на площади собралось больше тысячи человек. Они окружили Симби со всех сторон, а она никак не ожидала увидеть столько народу — и очень удивилась.

Скоро стемнело, и Симби трудно было разглядеть на ее топчане. Тогда зажгли фонарь, и перекупщик поднес его чуть ли не к самому ее носу. Красноватое пламя освещало девушку и небольшую часть площади, но кругом было по-прежнему темно.

Когда собралось достаточно народу, торговец поднялся и объявил:

— Назначайте цену!

Оценщики выступили вперед. Покупатели поднимали цену все выше и выше, потому что им очень хотелось заполучить Симби.

Заметив, что все вошли в раж, оценщики запросили двадцать тысяч каури. И тут им стали совать взятки. «Не дашь взятки — не получишь Симби», — рассуждали оценщики и перекупщики. Все подходили к Симби и щупали ее, чтобы увериться, достаточно ли она упитанна. И через несколько минут Симби свалилась без памяти, так как ее едва не затискали до смерти.

Симби еще не очнулась, а покупатели уже разбрелись по той части площади, где было темно: каждый подзывал оценщиков, перекупщика, приказчика и совал им деньги. Под конец один, самый богатый, отвалил перекупщику такой крупный куш, что это сразу решило дело. Конечно, когда об этом объявили остальным, они возмутились и стали тузить друг друга кулаками, вместо того чтобы всем наброситься на богача: было темно, а в темноте разве разберешь, где кто?

Итак, Симби досталась богачу. Приказчик повел ее туда, где стояли сам перекупщик, оценщики и богач. На ее глазах богач отдал Дого те деньги, которые причитались ему за нее, Симби.

Увидав это, Симби спросила с горечью:

— Ты продаешь меня в такой темени, Дого?

— Угу, — буркнул тот.

Только теперь Симби поняла: ее выставили на продажу, потому и усадили на топчан, а она-то думала, что эти люди хотят сделать ее своей королевой. И прямо отсюда, с этой темной площади, Симби повели во двор, где жили рабы ее хозяина.

И все изумились, когда узнали, как много денег проел Дого в этом городе и сколько он проиграл в азартные игры.

Симби грубо втолкнули во двор богатого человека, который стал ее хозяином. Все рабыни тотчас же кинулись к ней. И для первого знакомства наградили такими тумаками, что она пересчитала головой все столбы на веранде и без памяти грохнулась оземь.

Вскоре она очнулась и встала с превеликим трудом, потому что ноги у нее подкашивались. И тут рабыни снова принялись толкать ее: от одной к другой, от столба — к стене. И только когда увидели, что она вот-вот испустит дух, перестали ее колотить и сказали напоследок:

— Мы рады принять тебя в свою компанию; новеньких всегда угощают тумаками, а не лепешками.

Когда Симби оставили наконец в покое, она заметила, что многие молодые рабыни — в цепях. Они, оказывается, лежали на земле вот уже целую неделю. Их поливал дождь и нещадно палило солнце. А все из-за того, что они рассердили мирмидон[13], которая могла запороть любую из рабынь до смерти, если считала, что проступок того заслуживает.

— Видно, судьба мне тут помереть, — грустно сказала Симби, когда увидела закованных в цепи девушек.

— Рано ты о смерти заговорила. А ну-ка, присядь на землю и дай мне посидеть у тебя на голове. Я устала и не прочь отдохнуть часок-другой, — сердито сказала мирмидон.

Хочешь не хочешь, пришлось Симби опуститься на землю, а мирмидон взгромоздилась девушке на голову, и ей (мирмидон) это доставляло большое удовольствие. Так она и сидела, когда младшая рабыня принесла Симби полусырую пищу. Мирмидон была такая тяжелая, что Симби не могла есть. А ведь у нее ни крошки во рту не было с той поры, как ее схватил Дого на перекрестке.

Когда мирмидон заметила, что Симби не притрагивается к пище и ест ее только глазами, она велела одной из рабынь выпороть Симби, и та едва не забила девушку до смерти, но она (мирмидон) так и не слезла с Симби.

— Ох, ведь наказывала же мне мама: не пытайся узнать, что такое Нужда и Муки, — стонала Симби.

— Так вот, значит, какой наказ давала тебе мать? Да разве тебя здесь мучают? Мы просто играем с тобой, будто ты благородная! — завопили другие рабыни.

Услыхав это, Симби глубоко вздохнула и сказала громко:

— Настал мой последний час!

Она обливалась потом под тяжестью груза, который держала на голове.

В этом городе никогда не было слышно песен. Здесь строго-настрого запрещалось даже бить в тамтамы, смеяться, шутить и веселиться. Вздумай кто нарушить этот запрет, чуть ли не всем жителям города будет угрожать погибель. Потому что их боги ненавидели веселье.

На следующее утро Симби и все невольницы отправились на хозяйское поле. Они работали с утра до самой темноты. Симби принялась за работу вместе с другими, но через несколько минут растерла в кровь ладони, и ей было так больно, что она не могла ни к чему прикоснуться. Ведь она никогда в жизни не работала, только песни распевала.

— Ну и лентяйка же ты, Симби, — то и дело повторяли рабыни и колотили ее без всякой пощады.

Однажды за полночь Симби подумала: «Если я буду работать наравне с товарками, то через несколько дней протяну ноги. Как бы мне их задобрить?» А ведь она была дивная певунья, до того как ее похитил Дого, вот и вспомнила одну длинную песню и решила пропеть ее рано утром. Она и знать не знала о том, что в этом городе запрещено петь.

Как только начало светать, Симби затянула свою песню. Она все пела и пела, пока не перебудила рабынь, хозяина, его семью и всех других людей в округе.

Хозяин тотчас же, как заслышал ее пение, в бешенстве кинулся во двор, чтобы заткнуть ей рот. Но, на беду, зацепился правой ногой за пенек, упал и расшибся насмерть. Как только родные хозяина узнали об этом, они все разом выбежали во двор.

Увидев, что богач, хозяин Симби, неподвижно лежит на земле, все завопили в одни голос:

— А-а-а! Симби, это ты убила хозяина!

— Да вовсе не я! Не убивала я его!

— Ты — убийца! Ты убила его своей песней, — орали родственники богача.

И тут же один из них предложил:

— Давайте отомстим Симби, забьем ее палками до смерти.

— Нет, нет, не надо забивать ее до смерти. Слишком легкая кара за такое преступление. Лучше всадить ей в сердце острый нож и не вынимать, пока она не умрет в мучениях, — посоветовал другой.

— Заколоть ножом — тоже слишком легкая кара. Давайте собьем крепкий гроб, положим ее туда живую и заколотим крышку. А потом отнесем гроб к реке и кинем в воду. И он будет плыть по течению, пока эта злодейка не задохнется, — высказался третий.

— Отлично! Мы согласны, — закричали остальные.

Через час принесли гроб. На Симби натянули все три одежды, что носил хозяин, на голову напялили одну из его шапок, на левое плечо повесили длинный меч в ножнах, в левую руку сунули палку, а в правую — ружье. Все это были вещи ее хозяина.

После того в сумку покойного положили трубку, табак (нельзя же ему быть без курева по дороге на небеса и там, на небесах) и бритву, чтобы он мог брить бороду. А еще положили в гроб горшки, тарелки и другую посуду, а также масло, соль, перец, убитого козла и курицу — на небесах все ему сгодится. В сумку положили и деньги, которые он будет там тратить, повесили эту сумку на левое плечо Симби и сказали:

— Ты последуешь за своим хозяином. Ты была его рабой на земле, будешь его рабой и на небесах. Ухаживай за ним хорошенько, подавай еду вовремя. Все его джу-джу[14] и немного денег — в сумке.

С этими словами они затолкали Симби в гроб. Когда забивали крышку, она боролась отчаянно, но все понапрасну.

Потом шесть дюжих мужчин водрузили гроб себе на голову и понесли его к реке, а остальные шествовали за ними. Гроб кинули в воду, а хозяина Симби похоронили на берегу. И, покончив с этим, родные богача вернулись в город.

Гроб плыл и плыл вниз по реке. Симби билась изо всех сил, пытаясь сломать крышку и выбраться наружу, но из этого ничего не вышло. Ей еще повезло, что в гроб все же проникал свежий воздух, не то бы она задохнулась через два часа.

Гроб плыл по воде много дней, пока его не прибило к берегу, в том месте, где течение было слишком слабое, чтобы нести его дальше. А на берегу стоял большой город.

Ночью рыбаки нашли гроб и принесли его в город. Они подумали, что это ящик с драгоценностями, который случайно выпал из лодки.


Глава четвертая. КАК ЖИЛА СИМБИ В ГОРОДЕ ГРЕШНИКОВ

Рыбаки открыли гроб и увидели Симби и вещи ее хозяина. Они так и обмерли от страха и тут же захлопнули крышку: подумали, что Симби и вправду мертвая.

— Давайте-ка отнесем гроб обратно на реку, пока не рассвело, а не то нас еще схватят стражники, — предложил один из них.

Несколько рыбаков поставили гроб себе на голову и потащили к реке, а остальные пошли за ними следом. Но когда они добрались до середины города, их окликнул ночной караул. Вместо того чтобы остановиться и рассказать про свою находку, рыбаки бросили гроб и разбежались, испугавшись, как бы их не арестовали.

А стражники принесли гроб в королевский дворец. Когда сняли крышку, король и вожди не на шутку струсили, увидев, что в гробу лежит живая девушка.

Они помогли ей вылезти из гроба и спросили, кто положил ее туда, но она не могла ответить, потому что и впрямь была полумертвая. Но вскоре она пришла в себя на свежем воздухе и рассказала королю о своих злоключениях. И тогда он приказал слугам напоить и накормить ее. А про себя подумал: «Вылечу-ка я эту девчонку и сделаю ее своей рабыней, а потом принесу в жертву богам». Чтобы продлить свою жизнь, король каждый год приносил в жертву богам больше двух тысяч рабынь. А делал он это перед изваяниями богов, в молельне.

Так Симби снова стала рабыней, и ее поселили с другими рабынями, которых король купил раньше. Они работали все вместе и со страхом ждали того дня, когда король принесет их в жертву богам.

В этом городе жили одни грешники. Они были темные люди и в жертву богам приносили не птиц и животных, а только людей, своих рабов.

Симби очень удивилась, когда встретила там четырех своих подружек — Рали, Салу, Бако и Кадару! Рали и Сала попали сюда незадолго до нее, а Бако и Кадара — еще детьми.

Все они радостно обнимали Симби.

— Как вы попали в этот город? — спросила она.

— Нас украл Дого и привел сюда, — грустно ответили подружки.

— Меня тоже украл Дого на перекрестке у деревни, где сходятся три дороги, и продал в какой-то город, а там меня живую заколотили в гроб и кинули в реку, — рассказала им Симби.

— Этот Дого, пожалуй, всех детей сюда перетаскает, — сказала Бако и поинтересовалась, как поживает сестренка.

Ведь у Бако была сестра-двойняшка, которая осталась с матерью.

— Когда я ушла из деревни, твои мать и сестра были живы-здоровы, только очень убивались, что ты пропала, — ответила Симби.

— Но скажи, Симби, как же это Дого сумел украсть тебя у твоей богатой матери? — удивилась Рали.

— Мне, видишь ли, постыло богатство, надоело безделье и забавы; я и сказала матери, что хочу узнать Нужду и Муки. А мать не захотела объяснить мне, что значат эти слова, и тогда я принесла жертву, чтобы самой это узнать; а как пришла на перекресток, где сходятся три дороги, тут меня Дого и схватил.

Рали и другие подружки только ахнули, когда Симби рассказала им, чего она ищет, и принялись ее бранить. Но все же были рады свидеться снова.

Хоть они и работали до изнеможения на короля, своего хозяина, он не кормил их по многу дней кряду: рабыни были для него все равно что козы.

— Ой-ой-ой, до чего же трудно сносить молоденькой девушке Нужду и Муки! Правда, я сама виновата. Говорила мне мама: «Не пробуй их узнать», — сокрушалась как-то раз Симби, когда король избил ее и подружек до полусмерти.

— Так, стало быть, мать тебя предупреждала: не пытайся узнать Нужду и Муки? — переспросила Бако.

— Да, — печально вздохнула Симби.

— Неужели тебе и впрямь постыло счастье и веселье в богатом доме матери? — спросила Кадара, не веря своим ушам.

— Ну да, теперь-то я понимаю, какая была дурочка, — отозвалась Симби.

— Ты, Симби, сама выбрала вечную Нужду и Муки, — добавила Сала, вспомнив богатую мать Симби.

— Ты права, — уныло проговорила Симби.

— Да, не забудь: ведь король скоро принесет нас в жертву своим богам, — напомнила Рали.

— Что бы такое придумать? Как спастись от всех этих мучений? — задумчиво сказала Симби.

— Спастись? — удивленно переспросила Рали.

— Да, — прошептала Симби.

— Послушай, Симби. В Городе Грешников никому нет спасения. Ты сама обрекла себя на Нужду и Муки. Ты ведь знаешь: снявши голову, по волосам не плачут. Раз уж ты решила испытать, что такое Нужда и Муки, нечего идти на попятную, — сказала ей Кадара.

Услыхав эти слова, Симби вздохнула.

— Значит, надеяться не на что.

И они снова взялись за работу. И так целый год Симби, четыре ее подружки — Рали, Сала, Бако и Кадара — и еще десять рабынь, которых король купил раньше, трудились до седьмого пота от зари до зари и никогда досыта не ели.

За пять дней до того, как король должен был принести их в жертву, он дал им выстирать всю свою грязную одежду. Именно в эту одежду он собирался облачиться в ночь жертвоприношения. А не надень он все чистое в эту ночь, боги не приняли бы его жертвы и не продлили бы ему жизнь. И если королевскую одежду отдавали в стирку рабыням, это означало, что приближается жертвенный день и всем рабыням пора готовиться к смерти.

И когда настал этот день, стражники вывели рабынь за город, туда, где стояла молельня. А молельня эта была недалеко от Тропы Смерти.

Перед молельней росло двенадцать огромных деревьев. Рабынь привязали к деревьям, лицом к молельне. И потом открыли настежь двери.

И внутри и вокруг — все было чисто выметено. Грозных богов облачили в наряды из свежих пальмовых листьев. У входа, вместо занавески, повесили несколько длинных пальмовых ветвей. И все кругом тоже украсили пальмовыми ветвями, чтобы народ знал: этой ночью король принесет жертву богам.

Стражники закончили приготовления и накинули на рабынь уборы из листьев пальмы и еще какого-то растения, которое так и обжигало тело. Как только их покрыли этими жгучими листьями, рабыни тотчас же громко завопили, будто все враз лишились рассудка.

По их воплям жители города поняли, что приготовления закончены, и толпой повалили к молельне. Потому-то уборы из жгучих листьев и надевались в последнее мгновенье.

Пока стражники точили свои мечи, женщины кружились вокруг них в танце и пели.

Они все пели и кружились, кружились, кружились в танце, пока не настала полночь и не появились король, вожди и знатные люди. И тогда женщины пошли домой, в город, потому что, при виде короля и его приближенных, они поняли, что настал урочный час, а женщинам запрещалось присутствовать при жертвоприношении.

Когда король и его приближенные (вожди и знатные люди) вошли в молельню и уселись перед изваяниями богов, стражники отвязали рабынь от деревьев, ввели их внутрь и заставили стать на колени перед богами.

Потом раскололи орехи колы и пальмовым маслом окропили головы богов. Король взял расщепленные орехи колы в сложенные вместе ладони. Он трижды коснулся своей головы. Потом раскрыл ладони, показал орехи богам и стал молиться:

— О боги, внемлите моей мольбе, и да сбудется все, о чем прошу этой ночью. Двенадцать рабынь стоят перед вами, их я приношу вам в жертву. — Он указал богам на двенадцать рабынь. — Да помогут мне боги царствовать и прожить дольше, чем мой предшественник, и пусть у меня не переводятся рабыни. А теперь, если вы вняли моей мольбе и принимаете жертву, пусть половина орехов колы упадет срезанной стороной вниз.

Король бросил расщепленные орехи колы перед богами. Но каков же был его ужас и удивление, когда лишь три ореха упали срезанной стороной вниз, а все остальные — срезанной стороной вверх!

Когда король увидел это, он чуть умом не тронулся, и поджилки у него затряслись от страха. Только три ореха колы упали срезанной стороной вниз! Значит, боги не принимают его молитв, а это очень дурной знак, — быть может, ему суждено скоро умереть. И он второй раз кинул орехи колы, а затем третий, но, как и прежде, лишь три ореха ложились срезанной стороной вниз.

Король был будто не в себе и ходил по молельне, пошатываясь. Вожди и знатные люди зорко следили, как бы он не выбежал наружу: они думали, что он совсем рехнулся.

Вскоре, однако, король успокоился, вернулся на свое место и встал перед богами. Но на душе у него было неспокойно. Вот если бы половина орехов упала срезанной стороной вниз, а другая половина — вверх, это означало бы, что боги услышали его молитвы.

— В этом году боги не приняли жертвы, это дурной знак; что же мне теперь делать? — растерянно спросил король своих приближенных.

— Отруби головы рабыням и омой себя и богов их кровью. Может, если так сделать, боги услышат твою молитву, — посоветовали приближенные.

Тогда король приказал: пусть каждая рабыня сложит свою песню. Когда она допоет ее до конца, король собственноручно обезглавит певицу мечом.

Хочешь не хочешь, первой рабыне, крайней справа, пришлось запеть песню. Когда песня кончилась, король отрубил этой рабыне голову, а вожди и знатные люди подняли ее тело и омыли кровью голову короля и его богов. Так король обезглавил несколько рабынь, и вот настал черед Симби, а затем и Рали, Салы, Бако, Кадары и рабынь из других деревень.

Но Симби недаром слыла дивной певуньей в своей деревне, ей ничего не стоило сложить длинную, грустную песню. Она без конца повторяла припев с такими словами: «0, король, сжалься, дай свободу оставшимся в живых».

— Ха! Неужто ты не знаешь, что с этой ночи стала рабою богов? — закричали в один голос король и его приближенные.

— О вожди, сжальтесь, спасите нас от этих богов!

— Ха! Слышите, о чем она молит, вожди? — обратился король к своим приближенным.

И тогда король, его вожди, знатные люди и простой народ, толпившийся у входа, ответили на мольбу Симби такой песней:

— Слышите, слышите, она свободы просит у вождей! Неужто ей не ясно, что с полуночи она — раба богов. И они вот-вот напьются ее крови!

Услыхав это, Симби не стала терять времени попусту и запела другую, очень красивую песню. И как только она запела, король, вожди, знатные люди и простой народ, толпившийся у входа, совсем ума лишились и принялись радостно кричать и отплясывать.

Пока они плясали, Симби все думала, как бы ей спастись: «Послушайся я материнского совета, не попала бы в такую беду. Ай-ай-ай, этой ночью ждет меня погибель! Быть может, мой дух расскажет матушке, как меня принесли в жертву богам в Городе Грешников».

И вдруг в эту минуту она решила схватить королевский меч — тот самый, которым он обезглавил других рабынь.

— Ура! Ура! Ура! — весело вопили король и его подданные.

— Как я рад, что боги услыхали мои молитвы и принимают жертву; недаром эта рабыня пела такую красивую песню! — объявил счастливый король своим подданным.

И вот он вместе с вождями, танцуя, приблизился к Симби, которую положили перед богами. Только было король занес над ней свой меч, чтобы отрубить голову, Симби как вскочит — и вырвала у него меч. В один миг она снесла голову королю и нескольким вождям, которые пытались обезоружить ее. Все остальные вожди, знатные люди и простой народ, плясавший у входа, совсем растерялись, увидев, что произошло.

Пока они топтались, как стадо баранов, Симби и другие рабыни-смертницы выбежали на улицу. Они поискали, где бы укрыться, но ничего не нашли и кинулись со всех ног по ближайшей тропинке, — лишь бы уйти подальше и схорониться от жителей Города Грешников.

Симби все сжимала в руках меч, которым снесла головы королю и вождям. Вот как она спасла себя и других рабынь — всего девять душ, — и среди них Рали, Салу, Бако и Кадару.

Целый час бежали они без оглядки, потом выдохлись и пошли шагом. И так брели до рассвета, но по пути не встретили ни одного города и не видели ни одного путника; наконец они остановились, тесно прижались друг к другу и стали слушать, не гонятся ли за ними жители Города Грешников.


Глава пятая. НА ТРОПЕ СМЕРТИ

Когда девушки поняли, что вышли на Тропу Смерти, они было хотели вернуться в Город Грешников и узнать, нет ли другой дороги, побезопаснее, которая вела бы в их родную деревню.

Но тут же вспомнили, что жители Города Грешников могут схватить и убить их в отместку за все, что они натворили перед побегом. Потому и вернуться было боязно, и дальше идти тоже; вот они и сели посреди Тропы Смерти.

Симби молчала, молчала, а потом вдруг говорит с тревогой:

— Бако! Кто же я теперь? Дух? Я ведь помню, как король Города Грешников отрубил мне голову вчера ночью.

— Что ты, Симби! Никто тебе не рубил головы. Это ты, смелая девчонка, снесла голову самому королю и вождям. Ты — наша спасительница, — сказала Бако.

— Может, ты и права, Бако. А если я все же дух?

Остальные только вздохнули и глядят на Симби: неужто она не в себе?

— Раз тут нет другой, безопасной дороги, а только эта Тропа Смерти, значит, от смерти не уйти, все попадем к ней в лапы, — задумчиво сказала Сала.

Девушки задрожали, услышав ее слова.

— А ведь мы теперь беглые, ясно? — сказала Сала.

— Это мы и без тебя знаем, — ответили ей.

— Хорошо бы поесть! Умираю с голоду, — пожаловалась Симби.

— Ты у нас старшая, ты и думай, где бы нам раздобыть еды, — сказали остальные.

Встала Симби и пошла искать чего-нибудь съедобного, но ничего не нашла, кроме какого-то куста с мясистыми клубнями. Мечом, которым обезглавила короля Города Грешников, выкопала она несколько клубней и принесла их подругам. Но клубни нужно было сперва испечь, а огня у них не было. Стали они думать, где б достать огонь, — смотрят вокруг, все глаза проглядели, и вот удача — кто-то заметил легкий дымок над верхушкой горы: это курился вулкан. Две девушки тотчас побежали туда и принесли головешки. Собрали они хворост и разожгли большой костер. Испекли мясистые клубни и съели. А было это уже в восьмом часу утра.

Утолив голод, они сели погреться у огня. И вскоре Симби, которая была у них за старшую, предложила идти дальше по Тропе Смерти: раз нельзя вернуться в Город Грешников, не торчать же тут всю жизнь.

— Давайте искать путь в нашу деревню, — сказала Кадара.

— Нам еще бродить и бродить, пока отыщем дорогу! — вскричала Симби.

— К тому же мы сбились с пути, пока бежали от Города Грешников. Как теперь узнать, где и в какой стороне наша деревня? — громко сказала Рали.

— Я точно знаю, что наша деревня на западе, — заявила Сала.

— Нет, на севере, — возразила Бако.

— На севере? Да ничего подобного, наша деревня на востоке, — сказала Кадара.

— Хватит спорить. Вот взойдет солнце, тогда и определим, где наша деревня. Я твердо знаю: там, где всходит солнце, — запад, и в той стороне наша деревня, — разрешила спор Симби.

— Правильно, — поддержала ее Бако.

— Ладно, подождем, пока взойдет солнце, — согласились остальные.

Если вы помните, Рали, Салу, Бако, Кадару и Симби Дого украл из одной деревни, только Симби он утащил последней. А вот как звали других девушек и откуда они родом — этого никто не знал, потому что Дого похитил их в разных деревнях, когда они были еще детьми. Но девушки любили друг друга, как сестры: ведь они были неразлучны с тех пор, как вместе убежали из молельни Города Грешников. Про Бако Симби знала только, что в деревне у нее осталась сестра-двойняшка, очень грубая девица.

Подружки поднялись и, задрав головы, стали смотреть на небо: ждали, когда взойдет солнце. А день, как назло, пасмурный, и солнца не видно.

— Да ведь сейчас время дождей, — внезапно вспомнила Бако. — И солнце с утра не всегда бывает, а порой не показывается весь день и даже по многу дней кряду.

— Верно, верно, Бако. Сейчас пора дождей; нечего и надеяться, что солнце укажет дорогу, — согласились остальные.

— Так что же нам делать? — вскричала одна из девушек.

— Давайте подкинем в воздух щепотку пыли: куда понесет ее ветер, там и должна быть наша деревня, — предложила Сала.

— Хорошая мысль, — откликнулись все. На том и порешили.

Девушки поискали, где бы взять пыли, но сухой земли поблизости не было — только грязь да слякоть.

— Опять мы забыли, что сейчас дожди, и под ногами не пыль, а мокрая глина да грязь, — напомнила Симби и все улыбнулись; но через миг приумолкли и повесив головы стали гадать, как же добраться до родной деревни, да так, чтобы не идти по Тропе Смерти.

Но тут Симби вдруг встала и отошла в сторону; она взяла горсть сырой земли и вернулась к костру, а ее подруги смотрели и ждали, что будет дальше. Симби стала сушить землю над костром и, когда земля высохла, растерла ее ладонями и подбросила вверх. Но, как назло, ветра не было, и пыль плавно опустилась у их ног. Опять неудача!

— Это все потому, что ветер слабый, — говорит Кадара. — Но если сорвать листок с дерева и подбросить в воздух, он непременно полетит на запад, а там и есть наша деревня.

— Умница, Кадара; это ты отлично придумала, — похвалили ее подружки.

Бако подошла к ближайшему дереву, сорвала листок и подбросила вверх. Но, к ужасу подруг, легкий ветерок понес лист прямо вдоль Тропы Смерти; а они ни за что не хотели идти по этой опасной тропе. Тут поднялся сильный ветер, все закружилось и понеслось по Тропе Смерти, а через миг показалось и солнце — и тоже там, куда уходила Тропа Смерти.

Видно, все идет им наперекор; девушки в нерешительности топтались у костра и все смотрели на солнце: неужели оно и впрямь встало там, куда ведет Тропа Смерти?

— Я вовсе не уверена, что этот ветер дует на запад и что Тропа Смерти ведет в нашу деревню! — горестно вскричала Симби.

— Может, и ведет, раз ветер все сносит в ту сторону, а может, солнце и ветер просто сбивают нас с толку. И нам надо идти не по Тропе Смерти, — тихо сказала Бако.

— Верно, так оно и есть. Мы и двух-трех дней не протянем, если ступим на Тропу Смерти, — поддержала ее Рали.

— Все тут помрем! — воскликнула Сала.

— Но если мы свернем с Тропы Смерти, то куда же идти? Ведь эти заросли такие густые и колючие, там полно злых духов и змей; они-то и выгнали нас на эту Тропу, — напомнила Кадара.

После этих слов девушки уж совсем приуныли: плохи, думают, их дела. Чуть погодя Симби спрашивает:

— Что ж, нам теперь пропадать, раз вы и леса боитесь и Тропой Смерти не хотите идти?

— Только и остается: либо на Тропе помереть, либо здесь погибнуть, — спокойно ответила Сала.

— Пропали мы! — грустно добавила Рали.

— Видно, так, — согласились другие.


Бако и ее сестра

Подруги препирались часов до десяти; вдруг, словно взбесившись, Бако схватила с земли большущий булыжник и давай колотить им девушек. Никого не пощадила, а Симби досталось больше всех.

И когда им стало невмоготу терпеть побои, а вырвать камень они не смогли, девушки волей-неволей пустились бежать по Тропе Смерти, а Бако гналась за ними, продолжая колотить всех подряд. Так и случилось, что подруги снова двинулись в путь по этой страшной Тропе.

Бако гнала их до самой ночи, пока не вымоталась. Остальные выбились из сил еще раньше, но она не давала им передышки. Наконец Бако сама остановилась и села, тут сели и другие девушки. Заметив, что она вроде бы опамятовалась, Рали робко спросила:

— Слушай-ка, Бако, что это на тебя нашло? С чего это ты стала драться?

Бако виновато посмотрела на девушек и объяснила, как это получилось.

— Вы, верно, знаете, — сказала она, — мы с сестрой — двойняшки. И как я обошлась с вами, так мать либо еще кто обошелся с нею дома. Ей было больно, и мне больно. Что происходит с ней, в тот же миг случается и со мной, где бы я ни была. Украдет она что, я тоже краду. Вы уж не взыщите, если вам когда-нибудь снова от меня достанется, как сегодня.

Выслушав ее, подружки в ужасе переглянулись и тяжко вздохнули.

— Бако, прошу тебя, когда ты снова разойдешься, не колоти меня сильней, чем других, — взмолилась Симби: уж очень ей досталось в этот раз.

— Ну-ну, Симби, не скули. Не ты ль говорила в Городе Грешников, что бросила родную деревню, лишь бы узнать Нужду и Муки? — сказала Бако.

— Да, я ушла оттуда, чтобы узнать Нужду и Муки, но, когда Дого схватил и продал меня, я сразу раскаялась, — твердо ответила Симби.

— И еще много раз покаешься, прежде чем вернешься в деревню, — сказала Бако и спросила остальных: — Правильно я говорю?

— Правильно, — громко подтвердили девушки.

— Ну вот и новая мука, пострашней, чем все мучения, которые мы испытали на Тропе Смерти, — прошептала Симби.

На этой Тропе они и проспали до утра. А утром их разбудил плач Бако. Она начала голосить еще до рассвета, и слышно ее было за целую милю.

Когда ее спросили, почему она плачет, Бако ответила, что, видно, мать или кто другой обижает дома ее сестру — и та сейчас тоже ревет.

Девушки стали думать, чего бы перекусить, но есть было нечего. Тогда Кадара встала и пошла бродить по лесу. Ей повезло: она наткнулась на грибное место, собрала целую кучу грибов и принесла подругам. Огня, чтобы изжарить грибы, у них не было, и девушки просто счистили с них грязь. Но только они собрались приняться за еду — ведь всем до смерти хотелось есть, — как Бако вдруг снова взбесилась и стала раздавать затрещины направо и налево, а Симби она даже выбила зуб.

Сносить побои было невмочь, пришлось бросить грибы и идти дальше. Так Бако и не дала им поесть.

Через несколько часов она оставила их в покое и призналась:

— Наверное, кто-нибудь колотил дома мою сестру, и мне стало больно, вот я и принялась за вас.

А Симби шла по тропе и горько плакала, потому что Бако выбила ей зуб. И так Бако изводила их всю дорогу, пока наконец не пригнала к удивительному городу.


Глава шестая. ГОРОД ПЕСТРОКОЖИХ

Только они попали в этот город, как сразу же вошли в какой-то большой дом и в одной из комнат увидели сгорбленную старуху хозяйку.

Едва поздоровавшись, они попросили у нее холодной воды, потому что день выдался знойный и душный, и они прямо-таки умирали от жажды.

Старуха очень испугалась девушек: ей в жизни не доводилось видеть людей с одноцветной кожей. Но все-таки она сжалилась над ними и указала на кувшин с водой.

Старуха была такая древняя, что с трудом поднималась с места, и очень бедная: ведь у нее не было ни сына, ни дочери, ни другого кормильца.

Напились девушки воды и тут только заметили, что все жители города и даже домашние животные — пестрокожие; со страхом и удивлением озирались они по сторонам, точно так же, как старуха с удивлением и страхом смотрела на их одноцветные лица.

Девушки передохнули несколько минут стоя, так как старуха не предложила им сесть, и попросили разрешения остаться на два-три дня, прежде чем продолжать путь.

— Откуда вы и куда идете? — спросила старуха слабым голосом.

— Идем из Города Грешников, ищем дорогу в родную деревню, — объяснили ей почтительно.

Старуха помолчала немного, а потом и говорит:

— Какой же дорогой вы пришли в наш город?

— Тропою Смерти.

— Тропою Смерти? — переспросила старуха. — И не повстречали никакой опасности на пути?

— Нет, — тихо ответили девушки.

Старуха очень удивилась: никому еще не удавалось и двух дней пройти Тропою Смерти, потому что злые духи убивали всех путников.

— Боязно мне глядеть на вашу одноцветную кожу, но жалко вас; так и быть, живите в моем доме; вот только надо отвести вас к королю и спросить его позволения… Он накажет вас, коли вы меня обидите, — тихо пояснила она.

Все жители города высыпали из своих домов и смотрели, как они идут к королю. А король отшатнулся в страхе, когда увидел их одноцветную кожу.

— Какой же дорогой вы пришли в наш город? — спросил он, удивленный не меньше старухи.

Симби была побойчее подружек и ответила, не задумываясь:

— Мы шли Тропою Смерти, ведь другой дороги нет.

— Как? Вы шли Тропою, где властвует Смерть, где свирепствуют Нужда и Муки, Зло и Насилие? — хором вскричали король и его бесчисленные подданные, услышав ответ Симби.

Старуха спросила согласия короля на то, чтобы приютить девушек. Тут все жители города возмутились.

— Нет, нет! — закричали они. — Не позволим чужим остаться в нашем городе, ведь они — одноцветные, а мы — пестрокожие.

И сам король сказал сердито:

— Нам противны не вы сами, а цвет вашей кожи.

Но когда Симби поведала обо всех мытарствах, что выпали на их долю, король разрешил им остаться. Он повелел каждой заняться каким-нибудь делом и трудом зарабатывать себе на жизнь, и добавил, что воровства в своем городе не потерпит.

Девушки поблагодарили его от души и пошли за старухой к ее дому. Она отвела им по комнате — в доме было много комнат — и сказала, что каждая должна сама заботиться о своем пропитании. И они согласились.

И вот все они стали зарабатывать на жизнь своим трудом, а Симби, которая была покрепче других, вспахала большое поле неподалеку от города; там она посеяла много злаков.


Какие муки испытала Симби в Городе Пестрокожих

Однажды, когда злаки созрели, Симби заметила, что откуда-то издалека на ее поле приходит зверье и поедает все на корню. Она обошла лес, окружавший ее поле, и увидела звериную тропку.

Капкана у нее не было, но она могла поставить силки или вырыть глубокую яму посреди тропы. Симби и вырыла яму. А были это вовсе не звери (только мы так их назовем), хоть обличьем в точности на зверей походили.

Через три дня Симби пришла на это место. И вот диво: в яме сидят три твари: одна в образе тигра, другая — в образе змеи, а третья — точь-в-точь крыса-землеройка. И еще какой-то охотник упал в ту же яму ночью, когда вышел на охоту. Был он из Города Пестрокожих.

Ни звери, ни охотник не могли выбраться из ямы. Симби хотела было вытащить одного охотника — ведь он человек, как и она, хоть и пестрокожий, — а остальных убить: это были злые духи, они только превращались в зверей, когда ходили на поле.

Вот и стала она тащить охотника, но звери заговорили человечьими голосами.

— Ты хочешь спасти только его, потому что он человек, как и ты. А ведь, может статься, из-за него ты погибнешь. Так уж спаси и нас, хоть мы и лесные звери, — молили они, чтобы Симби поверила, будто они и впрямь звери.

— Да не слушай ты их, это же звери. Вытащи меня, я их убью и отдам тебе, — торопил охотник; он тоже думал, что это лесные звери.

Несколько минут она не знала, что делать.

Но потом ей пришло в голову спросить охотника, чем он отплатит за помощь. Они — звери, им и посулить нечего, рассудила Симби, а потому и винить ее нельзя, если она вытащит только охотника.

— Послушай-ка, друг, а чем ты отплатишь, если я тебя вытащу? — спросила Симби.

— Обещаю, Симби, что с этого дня буду сторожить твое поле и охранять урожай от зверья.

— Ну, а ты, тигр, что обещаешь? — спросила она смело.

— Обещаю, что с этого дня буду каждую ночь убивать какого-нибудь зверя и приносить его тебе. Приходи утром на поле и забирай добычу, — прорычал тигр.

Звери молили ее о спасении, и Симби не решалась отказать им в этом.

— А ты, крыса, что обещаешь? — продолжала она спрашивать.

— Я живу под землей и могу рыть длинные подземные ходы. А потому обещаю за несколько дней прорыть ход от твоей комнаты к сокровищнице Короля Пестрокожих. И через этот ход я перетаскаю все королевское добро — золото, драгоценности, богатые одежды — прямо в твою комнату, — сказала крыса.

— Ну, а ты, змея, что обещаешь?

— Ничего тебе не скажу наперед. И вот почему. Кто его знает, что у некоторых людей на уме. Может, этот охотник — единственный здесь человек — тоже обманщик и когда-нибудь всадит тебе нож в спину? Поэтому я не стану ничего обещать, но клянусь: в день, когда тебе придется туго, где бы ты ни была, я приду и помогу, — прошипела змея.

Каждый из попавших в беду дал Симби обещание, и каждый слышал обещание другого; вот только у змеи обет был такой мудреный, что никто ничего не понял.

Симби вытащила всех из ямы, и каждый пошел своей дорогой. А поутру, придя на поле, она с изумлением увидела убитого зверя, которого принес тигр. Охотник тоже выполнил свое обещание: он сторожил поле.

А через несколько недель и крыса (назовем ее так), что жила под землей, прорыла ход от дома Симби к потайной комнате, где хранилось королевское добро. Она собрала все сокровища и перетащила их в комнату Симби.

Осталась только змея (назовем ее так) со своим мудреным обетом, который Симби так и не поняла.

Через несколько месяцев после того, как крыса (назовем ее так) перетаскала все королевское добро в комнату Симби, король куда-то собрался и открыл дверь сокровищницы, чтобы надеть золотые украшения и богатые уборы.

Сперва он даже не поверил своим глазам, когда увидел, что в кладовой пусто. Вся семья сбежалась на отчаянный крик короля.

— Где мои сокровища? Кто их взял? — допрашивал он близких.

— Да тут, видно, поработала целая шайка, — предположила королевская родня.

— Но ведь окна и двери целы, и нет никаких следов грабителей, — усомнился король.

— Надо осмотреть стены, может быть, там, наверху, есть следы взлома, — сказал кто-то из домочадцев.

Выслушав этот совет, король тотчас подтащил к окну сломанный табурет на трех ножках и стал карабкаться наверх. Но, оступившись, полетел вниз и растянулся на полу.

— Король разбился! — вопили домашние, пока он не пришел в себя.

Пошатываясь от боли, король заковылял к трону.

— Стыд и позор королю куда-то лазать и что-то там высматривать.

Коли себя не уважаете, так хоть уважайте свой сан, — возмутился наследник, он тоже прибежал на шум.

— Ваше величество, чем лазать наверх, вы приказали бы глашатаю оповестить весь город о том, что случилось: быть может, кто знает вора и сообщит вам, — посоветовала королю одна из девушек.

— Прекрасная мысль, с нынешнего дня я верю поговорке: ум хорошо, а два — лучше. Спасибо за совет. Позвать ко мне одного из глашатаев!

— Я здесь, ваше величество. — И глашатай простерся перед королем, ожидая повелений.

Прикажет ли король ему голову рубить или пошлет с поручением — этого глашатай никогда не знал наперед.

— Принеси-ка мою длинную трубку, — приказал король слуге, а глашатай все лежал, распростершись у ног своего владыки. Слуга принес трубку, набил ее свежевысушенным табаком и наполнил раскаленными докрасна угольками из очага.

Король закуривал эту трубку во всех торжественных случаях: когда казнили преступника пред его очами или когда он собственноручно приносил богам человеческие жертвы. Но сейчас он был так озадачен пропажей своих сокровищ, что даже не мог разжечь табака.

— Возьми-ка трубку и помоги ее раскурить, — приказал он одному из вождей.

Четверо вождей враз стали вырывать трубку у него изо рта, и в конце концов один завладел ею. Он поднес ее к губам и выпустил первые густые клубы дыма. Потом воткнул ее в рот королю. И пока король наслаждался курением, четыре вождя поддерживали трубку: она была слишком тяжела, чтобы ее мог удержать сам курильщик. Остальные вожди и все, кто стоял рядом, обмахивали короля огромными опахалами, а глашатай все лежал, простершись у его ног.

— Скажите, вожди, какую весть должен сообщить глашатай жителям города? — спросил король.

— Пусть звонит в колокол и объявляет, что похищены сокровища владыки, — посоветовали вожди.

«Слава богам! Я-то думал, позвали, чтобы в жертву принести, а оказывается, затем лишь, чтоб я в колокол звонил», — радовался глашатай, выходя из дворца.

И он обошел с колокольчиком весь город и повсюду выкрикивал: пусть тот, кто знает, где находятся украденные сокровища, придет и расскажет об этом королю.

А ведь охотник, который сидел в яме вместе с лесными зверями (назовем их так) и которого вызволила Симби, хозяйка западни, слышал, как крыса-землеройка пообещала Симби перенести королевское добро подземным ходом к ней в комнату; охотник запомнил это обещание и, как услыхал глашатая, тут же явился к королю с доносом и рассказал, что все добро — в комнате Симби. И король немедля послал туда целый отряд стражников.

Они арестовали Симби и, захватив сокровища, привели к королю. Король даже не спросил, как сокровища попали к ней в комнату, а велел стражникам привязать ее веревкой к огромному дереву перед дворцом и через три дня принести в жертву богам.

Под этим деревом стояло много идолов, и в жертву им уже принесли несколько тысяч воров, преступников, а заодно и невинных людей.

Прикрутили к дереву и Симби; и тут же со всего города собрались сюда стар и млад. Люди швыряли в нее камнями, стегали плетьми, били по лицу.

Через час все тело ее превратилось в кровавое месиво. Она умоляла их сжалиться, но никто и слушать не стал; наконец она упала замертво, и только тогда жители города разошлись по домам. Два дня Симби не приходила в себя, и вот наступил третий, когда ее должны были принести в жертву богам.

На третью ночь, к двенадцати часам, совсем невмоготу ей стало терпеть боль, и Симби принялась корить себя: «Ах, послушайся я материнского совета, не пришлось бы узнать горести и муки, все это миновало бы меня».

И вот чудо: не успела она произнести эти слова, как увидела вдалеке змею. В мгновение ока змея превратилась в гнома, и он подошел к ней. Симби даже не знала, что змея, которую она в тот день вызволила из ямы, вовсе и не змея, а гном.

— Ты попала в большую беду, — сказал гном, — и я пришел выполнить свою клятву. Я ничего не обещал тогда из-за охотника: он ведь и навлек на тебя это несчастье. Помнишь, как ты вызволила его из ямы?

— Помню, — тихо ответила Симби.

— А теперь он хочет погубить тебя. Так вот, на, возьми порошок джу-джу — он оживляет мертвых. Когда пробьет час ночи, дочь короля внезапно умрет. А ты, как услышишь, что королевская семья оплакивает ее, скажи кому-нибудь поблизости, что можешь оживить покойницу, если король велит принести тебе голову охотника, который к тому же и доносчик.

А когда принесут голову охотника, смешай порошок джу-джу с его кровью и натри этой смесью веки королевской дочери. И она в тот же миг оживет, поверь моему слову. А тебя, спасительницу, король-отец не станет карать и выпустит на свободу.

Ведь это единственный в городе охотник, который к тому же и доносчик, а тебе такой и нужен для оживления королевской дочери. Король велит отрубить ему голову и принести ее тебе.

Сказав это, гном протянул Симби порошок джу-джу, погладил ее по голове и исчез. И только он ее погладил, как Симби почувствовала себя крепче прежнего: боль как рукой сняло, и раны зажили.

И верно, в час ночи Симби услышала плач, доносившийся из королевского дворца. Она спросила у прохожего, почему там плачут, и он ответил:

— Дочь короля померла.

— И долго болела?

— Совсем не болела, — печально ответил прохожий.

— Если король добудет голову охотника, который к тому же и доносчик, я берусь оживить покойницу; есть у меня такое средство.

— Неужто? — удивился человек.

— Да.

Он тотчас бегом во дворец и повторил слово в слово все, что сказала Симби. Король опрометью выскочил из дворца. Захлебываясь, спросил Симби, правду ли она сказала. Симби подтвердила, что правду. Тогда он развязал веревку, взял ее ласково за левую руку и повел в комнату, где лежало тело дочери, убранное для погребения.

Советникам тотчас же был отдан приказ напечатать объявление: разыскивается такой-то охотник. Они развесили эти объявления на всех домах и деревьях.

Через час после того, как вывесили объявление, какой-то человек прочитал его и явился к королю напомнить об охотнике, который донес, что сокровища — в комнате Симби.

Король послал четырех стражников отрубить охотнику голову. Когда голову принесли, Симби смешала его кровь с порошком джу-джу и смазала этой смесью веки королевской дочери. И случилось чудо: покойница в то же мгновение ожила.

Король на радостях отпустил Симби на волю. И она, счастливая, вернулась к себе домой.

Охотник хотел, чтобы король убил Симби, и за это сам поплатился жизнью.


Как Бако-двойняшка превратилась в петуха

Симби и ее подруги жили хорошо и совсем позабыли о прошлых невзгодах.

Но Бако-двойняшка продолжала воровать: то козла у кого украдет, то барана, то петуха, то еще что. Подруги совестили ее, но она и слушать не хотела. И объясняла все тем, что, мол, ее сестра тоже ворует кур, коз, овец и прочее у себя дома. Жители города видели, что скота и птицы с каждым днем пропадает все больше, но никто не мог понять почему.

У старухи, хозяйки дома, где они жили, была наседка с шестью цыплятами, и как только Бако завидела эту наседку, она решила украсть ее.

Однажды вечером, через несколько дней после того, как Симби спаслась от смерти, старуха хозяйка куда-то отлучилась. Бако тут же пошла во двор, где хозяйская курица с цыплятами копалась в земле, выискивая пищу. Огляделась Бако — никого кругом нет. Тогда она стала кидать зерна на дорожку, что вела в ее комнату. А как увидела, что курица жадно набросилась на зерно, спряталась за дверью.

Куры клевали-клевали и незаметно вошли в комнату; тут Бако захлопнула дверь, и наседка с цыплятами оказалась в ловушке.

Она сразу же поймала их и зарезала. Потом зажарила и спрятала, чтобы съесть ночью. Конечно, никто и не заметил ее проделки.

Через два часа возвратилась старуха. Она очень удивилась, когда не нашла наседки с цыплятами. В это время они обычно спали в курятнике; она поплелась искать их, но так и не смогла найти. И запричитала горестно:

— Если моя курочка с шестью цыплятами забрела по ошибке к кому в дом, сделайте милость, скажите: я приду и заберу их.

Но никто не ответил, ведь ни соседи, ни подруги Бако ничего не знали о курице, а сама Бако сидела перед домом и смотрела на старуху. Она даже сочувствовала ей, точно не сама украла курицу, и тоже проклинала вора:

— Чтоб его разорвало, этого негодяя; он ведь видел, что ты больная и старая, и все же стащил твою наседку с цыплятами. Как же ты теперь прокормишься?

Наконец бедная старуха поняла, что наседку с цыплятами ей не найти, кто-то, видно, украл их, и начала громко клясть вора:

— Кто б ни своровал мою курицу, пусть завтра же утром превратится в эту самую курицу. И пусть все увидят его в оперении моей курочки, и шесть цыплят пусть всюду ходят за ним. Если есть на свете всемогущий богато мое заклятие исполнится.

Придя домой, старуха еще долго горевала по украденной курице, словно по умершему, ведь кормильцев у нее не было: только и оставалось, что эта курица.

И — хотите верьте, хотите нет! — после того как она прокляла вора, еще до свету — к пяти часам — голова Бако уж превратилась в петушиную — с огромным гребешком и огромным длинным клювом. Таких и петухов-то не бывает! Руки, ноги, спина и грудь Бако заросли густым, мягким, крепким пером — тем самым, который она выщипала у курицы.

Даже медное кольцо, которое старуха надела своей курице на левую лапку, чтобы отличать ее от чужих, тоже оказалось на левой ноге Бако. А плечи и руки превратились в большие крылья — точь-в-точь, как у курицы.

Так исполнилось старухино заклятие: уже к пяти часам утра Бако непрестанно кукарекала, да так громко и звонко, как ни один петух. Ее крик то и дело доносился из темного угла, где она пряталась, чтобы скрыть от всех свое страшное обличье; но поначалу, разумеется, никто и внимания не обратил, что это из ее комнаты доносится кукареканье.

Но в восемь часов девушки заметили, что Бако не показывается, а в ее комнате слышен петушиный крик; тогда Симби взломала дверь и вошла внутрь. Но лишь увидела Бако в ее страшном обличье — как ошпаренная выскочила обратно на веранду. И так была ошарашена, что просто не знала, как поступить; выбежала на улицу и начала громко скликать всех соседей.

В один миг сбежалась уйма народу; несколько смельчаков вошли в комнату Бако и, едва глянув на огромного петуха, перепугались до смерти. Все же они выволокли Бако на улицу. При виде такого чудища все попятились:

— Ну и страсти! В жизни не видывали ничего подобного.

Народ еще не надивился, а уж новость разнеслась по всему городу и достигла ушей самого короля: такие вести летят быстрее, чем ветер. Не прошло и двух-трех минут, как явилась королевская стража: король велел привести во дворец девицу, что превратилась в петуха.

И — какой ужас! — всю дорогу, пока ее вели во дворец, шесть цыплят, которых она зарезала и зажарила вместе с наседкой, бежали за ней следом и все время пищали, словно она была их матерью, а не оборотнем.

Только она появилась на главной площади, как все жители города столпились вокруг, и каждый старался протиснуться поближе, чтоб хоть одним глазком взглянуть на нее. И вот ведь что: стоило Бако завидеть курицу, как она тотчас начинала ухаживать за ней совсем по-петушиному.

Привели ее во дворец, к королю, а Симби и подружки встали позади; они ждали, что решит король: не бросать же Бако в беде.

— Как тебе удалось превратиться в такого страшного петуха? — спросил изумленный король.

— Кукареку! Кукареку! Кукареку!

Бако не отвечала, а только громко кукарекала, как петух-трехлеток. Так она ничего и не сумела сказать, а глядеть на нее всем было боязно — и королю, и его советникам, и простому люду. Король и говорит:

— Засмотришься на нее — и сам, чего доброго, обратишься в петуха. Король и советники тут же решили бежать из города. А если уж сам король и его советники решили бежать из-за Бако, то что было делать простому люду? Только одно — бежать вместе с королем и его советниками.

Весь народ потянулся за королем и его свитой, и девушки вместе с Бако тоже последовали за ними, хотя жители бросали свой город для того, чтобы спрятаться от них. Но вот горе-то: стоит им добраться до другого города, где можно найти приют, как жители его замечают страшного петуха и не дают им оставаться. И так их гоняли изо всех городов и деревень, куда бы они ни заглядывали.

Наконец они попрятались в лесу, но Бако и там их высмотрела.

Жители города пробыли в лесу несколько дней. Потом к королю пришел один из его мудрецов и простерся перед ним ниц. Он предложил расспросить простой люд, не оскорбила ли кого-нибудь эта девица, которую превратили в петуха. Может быть, ее прокляли? Совет был хорош, и король поблагодарил мудреца.

Король спросил у простого люда, не обидела ли кого эта девица. А ведь многие жили поблизости от домика старухи, нашлись и такие, кто слыхал, как старуха проклинала вора, укравшего ее курицу; они-то и рассказали, что старуха наложила заклятье на вора: пусть мол, он превратится в курицу. Но никто не мог сказать наверняка, что Бако и есть воровка. Ведь она же превратилась в петуха, а не в курицу, как молила старуха. Вот что говорили люди.

Король послал двух слуг, чтобы привели к нему старуху. Они схватили ее за волосы и притащили к королю: она была слишком стара и слаба, чтобы идти самой.

Король спросил, не она ли та самая старуха, которая своим заклятьем превратила Бако в петуха. Старуха сразу ответила, что не знала, кого проклинает, а наложила заклятие на вора, что украл ее наседку и шестерых цыплят.

Люди очень жалели старуху, ведь она была совсем дряхлая, больная и беспомощная; и все диву давались, как молодая девушка посмела украсть у нее курицу. Да и вообще, как можно отнять что-нибудь у старушки? И в толпе тут же собрали много денег и отдали их старухе.

— Почему ты украла курицу? — с укором спросил король.

— Это вовсе не моя вина, — ответила Бако. — Сделай милость, владыка, выслушай меня. У меня есть сестра-двойняшка в родной деревне. Стоит ей что-нибудь украсть, как я сразу чувствую это, — где бы ни была, — и в тот же миг сама краду. Раз я украла старухину курицу, то, значит, и моя сестра украла курицу в нашей деревне!

— Какой ужас! — воскликнули король и его приближенные.

— Из-за сестры ты украла курицу, из-за сестры ты и умрешь. Отведите ее и всех остальных чужестранок в мой храм, и когда наступит полночь, я принесу их в жертву богам; видно, все они — воровки! — приказал король своим стражникам.

Но не успел он выговорить эти слова, как девушки пустились наутек и скрылись в другом лесу, и Бако не отставала от подруг. Стражники погнались за ними и хотели поймать, но это им не удалось, и тогда они застрелили кого только могли и с пустыми руками вернулись к королю.

Так Симби, Рали, Сала, Кадара, Бако и все оставшиеся в живых девушки покинули Город Пестрокожих. Но Бако осталась в обличье петуха, а Симби не успела прихватить с собой меч. Тот самый меч, которым она снесла голову владыке Города Грешников.


Глава седьмая. СИМБИ СРАЖАЕТСЯ С САТИРОМ, СТРАЖЕМ ЧЕРНЫХ ДЖУНГЛЕЙ

Они пошли дальше через леса. А Бако Петух все кукарекала и бежала следом. И так она их измучила, что они рассеялись по всему лесу, лишь бы не слышать ее криков. Под конец Симби и Рали спрятались в одном месте, а Сала, Кадара и остальные девушки убежали совсем в другую сторону, но этих-то Бако вскоре выследила и уже не отставала от них ни на шаг.

Целых два дня блуждали по лесу Симби и Рали и все боялись, как бы их не убил какой-нибудь злой лесной дух, которого и поминать нельзя. Наконец они вышли на Тропу Смерти и побрели этой страшной тропой. К часу дня они добрались до джунглей и, не долго думая, пошли напрямик через лес.

Вскоре они зашли в такую чащобу, где было почти темно. А дальше стало еще темней. Они не могли даже видеть друг друга. Симби, которая шла впереди, взяла Реши за левую руку, чтобы им не потеряться; так они и тащились вперед, еле передвигая ноги и дрожа от испуга, — и вдруг увидели прямо перед собой какое-то чудовище. Чудовище это как вкопанное стояло посреди Тропы Смерти и преграждало им путь.

Это и был сам Сатир, страж Черных Джунглей.

Симби и Рали при виде его остановились и замерли, а он так и выкатил на них свои глазищи, и они сразу зажглись огнем и осветили все вокруг. И по тому, как он смотрел на них, видно было, что он подыхает с голоду и безумно рад, что неожиданно подвернулась добыча.

— Мы пропали, — прошептала Рали, и сердце у нее заколотилось.

— Похоже на то, — молвила Симби. Она тоже была напугана, но не так сильно, как Рали.

— Что же нам — дальше идти или вернуться назад? — спросила Рали.

— Ты ведь знаешь, Рали, нам нельзя возвращаться, пестрокожие нас убьют, — рассудительно сказала Симби.

— Как же быть? — спросила Рали.

Но пока они раздумывали, как быть, Сатир завопил неистовым голосом:

— А ну-ка идите ко мне, отведаю я человечинки! Идите сюда, не заставляйте ждать!

У девушек душа в пятки ушла, руки и ноги не слушаются, язык не ворочается. Сатиру надоело ждать, и он сам подошел к ним. И когда он приблизился, они увидали, что на нем нет ни рубахи, ни штанов, только передник, насквозь пропитанный кровью. К этому переднику пристала целая туча мягких перьев и более тысячи птичьих головок. Сатир был трехметрового роста, сильный и свирепый; на голове у него торчала огромная копна нечесаных волос, а в волосы набились сухие листья и всякий мусор. Губы были такие толстые, что совсем закрывали нос. Глаза — страшные-престрашные, так что никто не смел заглянуть в них дважды, тем более что они так ярко светились. Вся шея у него была увешана амулетами джу-джу, а рот затянуло паутиной — видно, он давно уже не ел. Этот Сатир всех ненавидел и был строптивый, злобный, подлый и лютый. Бороду он отрастил такую длинную и густую, что она волочилась по земле, и он мел ею свое жилище вместо помела. Вот за все это король и назначил его главным стражем Черных Джунглей; а еще там водились гномы, лесовики, бесы и прочая нечисть, да к тому же над лесом все время кружил гнусный Феникс и пожирал любую тварь, какая только ему попадалась. Он был приставлен королем в помощь Сатиру.

Сатир носил всегда на голове связку дубинок, а в руке держал толстенную костяную палицу; с этим оружием он никогда не расставался.

Шагах в пяти от Симби и Рали он остановился, положил связку дубинок на землю и высоко занес палицу, собираясь забить их до смерти.

— Кто вы такие? — спросил он громовым голосом. — Как вас зовут? Откуда идете? Куда направляетесь? Видно, не знаете, где вы? Отвечайте! Ну? Слышите?

Но Симби и Рали молчали, чуть живые от страха. Зубы у них выбивали дробь, а глаза совсем остекленели. Они уж и сами не знали, на каком они свете.

Сатир видит, что они не в силах отвечать на его вопросы, и пошел хвастаться:

— Вот отчаянные головы, лезут в самую пасть смерти! Никакого соображения нет. Видишь, что я близко, ну и беги со всех ног, так нет, прут мне навстречу! Неужели вы ничего не слыхали о моих великих деяниях? О том, что я убил и съел сотни людей — и храбрецов, не то что вы…

Я живу здесь, рядом с Тропой Смерти, а это — Черные Джунгли, где кончается Тропа. Горести, Муки, Беды и Насилие — вот что царит в этих джунглях. И всякий, кто идет Тропой Смерти, кончает свою жизнь здесь. А я — Сатир и охраняю эти джунгли вот уже две тысячи лет!.. Ну что, попались мне в лапы? Сейчас я вас убью и несколько дней буду лакомиться вашим мясом…

Куда же вам теперь податься: сквозь землю провалитесь или в небо улетите? А иначе от меня нет спасенья. Ну? Что скажете?

Так вопил Сатир. Но только он хотел подойти ближе и забить их насмерть, как Симби начала улещивать его: ведь надо же было выручать себя и Рали из беды. А у него от жадности даже слюнки потекли. Слушая его речи, девушки так перепугались, что ни шагу слупить, ни слова вымолвить не могут, а только его улещивают, молят о прощении и пощаде.

— Прости нас, Сатир, за то, что мы по ошибке забрели сюда. Мы верим теперь всему, что ты говоришь о себе, любой, лишь посмотрит на тебя, — сразу поймет, что ты лютый Сатир, — льстила ему Симби.

— Э, мы здесь давно позабыли такие слова, как «молю», «прости», «милосердие», «жалость», «прощение» и другие. Это я заставил короля выкинуть их, и я же заставил короля ввести вместо них слова «горе», «страдание» и прочие. И король согласился на это, чтоб меня уважить, уж он-то знает, что ноги моей не будет там, где в ходу слова вроде «жалости», «мольбы», «милосердия», «прощения»!

Тут Симби подумала: «Если и вправду смерть наша пришла, то надо бороться до последнего; так я и сделаю — не стоять же спокойно и ждать, пока этот Сатир убьет меня».

И она взглянула на него так, словно он был ничтожной букашкой, и принялась кричать:

— Ну и пусть ты — Сатир, страж Черных Джунглей! И пусть ты убил и сожрал много путников и таких же беглецов, как мы! Но неужто ты не знаешь, что беглецы беглецам рознь? Так вот что я тебе скажу: посмей только обидеть нас, как ты обижал всех других! Сегодня же отправишься на тот свет! Да-да, помяни мое слово, сегодня же будешь обедать с покойниками! — Эти слова означали, что Сатир расстанется с жизнью. — Слушай, ты, Сатир, лютый страж Черных Джунглей, в двух словах я расскажу тебе, кто я такая. Я — дочь самой богатой женщины в деревне! И самая красивая девушка в наших местах! Как я хорошо пела, пока жила в своей деревне! Пением людей воскрешала, а на многих навлекла смерть! В моих песнях есть злые чары, и мне ничего не стоит убить даже такого свирепого и могущественного Сатира.

Я горжусь тем, что отказалась от всех богатств матери и решилась узнать горести, муки, страдания и беды. И мне повезло — я нашла то, что искала. Не боюсь я тебя, злодей, ни капельки не боюсь!

Знай также: я снесла головы королю и вождям Города Грешников, и меня уже однажды заколотили живой в гроб и бросили в реку, но мои волшебные песни спасли меня. Я верю: хилый мудрец всегда одолеет безмозглого силача. Пусть ты могущественный Сатир, но ты — безмозглый дурак, и потому вся твоя сила ничего не стоит. А я превращу свою песню в самого могучего силача на свете, и он разделается с тобой одним ударом. А сама я умею обращаться в Иро… (Ироми — водяная букашка).

— Ах, не говори Сатиру, как ты с ним расправишься: ты же знаешь — нельзя открывать свои тайны врагам… таким, как этот Сатир, — перебила ее Рали.

Симби прикусила язык и сказала только «Иро» вместо «Ироми». А Сатир ломал себе голову — что же это значит. Он не понял, что Симби смолкла на полуслове, когда Рали остановила ее. Ведь он хоть и знал, что «Ироми» называют водяную букашку, но не понял, что «Иро» и есть «Ироми».

Сбив Сатира с толку, Симби так закончила свою речь:

— Берегись же, Сатир, лютый страж Черных Джунглей! Берегись! Теперь я готова сразиться с тобой!

Сатир сильно перепугался, когда слушал Симби. Он не знал, что Симби просто хвастунишка! Но не успела Симби кончить свои похвальбы, как он заскрежетал зубами и бросился на нее с такой силой, что она зашаталась и отлетела назад на несколько шагов. И началась настоящая битва.

Сперва Сатир попробовал поднять Симби и ударить ее о скалу, что была рядом, но Симби сумела вырваться. И сама попыталась сделать то же самое, только у нее ничего не получилось. Потому что хоть она и боролась отчаянно, но и Сатир не давал ей спуску. От его топота качались и чуть не падали деревья вокруг.

Симби и Сатир так крепко сжимали друг друга, что глаза у них лезли на лоб и чуть не лопались от натуги, оба они были все мокрые от пота, точно попали под проливной дождь. Вдруг Сатир одним прыжком вскочил Симби на шею и стал целыми клоками выдирать ей волосы. От страшной боли Симби свету невзвидела, она заскрипела зубами и, не помня себя от ярости, потащила Сатира к глубокому озеру. И все пыталась сбросить в воду, а Рали била его по голове тяжеленным камнем. Сатир старался пригнуть голову Симби и окунуть в озеро, чтобы Симби захлебнулась, но тут Рали что есть мочи ударила его по спине. И, пытаясь вырваться из рук Симби и отомстить Рали, он на свою беду поскользнулся, упал головой вниз — и в тот же миг пошел ко дну.

А Симби и Рали пустились бежать со всех ног, чтобы уйти подальше, прежде чем Сатир выберется из воды.

— Видно, всевышний помог мне одолеть этого Сатира. Ведь у меня ни силенок, ни храбрости, чтобы сражаться с ним, — едва слышно проговорила Симби.

Сатир барахтался целых полчаса, и как только ему удалось выбраться на берег, сразу же кинулся в погоню за девушками: он хотел убить и сожрать их. Уж очень жаль ему было упускать добычу. Но как он ни спешил — все понапрасну, так и не сумел нагнать девушек. Они ушли далеко-далеко, и он потерял их из виду.

— Ничего, они еще попадутся мне в джунглях, и я непременно прикончу обеих. Им от меня не уйти. Кстати, что ж это за «Иро» такое? Я знаю Ироми — водяную букашку, но что такое «Иро», в которую, по словам этой Симби, она умеет превращаться? Ну, постой, мы еще встретимся и тогда посмотрим, чья возьмет.

Так говорил Сатир, возвращаясь с пустыми руками. Он весь позеленел от страха и злости.

А девушки зашли в самую глубь Черных Джунглей и увидели утес с плоской вершиной. Место было открытое, освещенное солнцем. Здесь они и остановились. Едва очутившись наверху, Симби повалилась на камень, и Рали села рядом. Симби была так слаба, что пальцем не могла пошевельнуть, и лежала, будто мертвая. Ведь она сражалась с Сатиром, который был куда сильнее ее.

Минут двадцать провалялась Симби в изнеможении, и когда Рали увидела, что она никак не приходит в себя, то очень испугалась. Она подумала, что Симби умирает.

— Ну, как ты? — спросила Рали тихо.

— Ничуть не лучше. А теперь еще дрожь бьет, — прошептала Симби.

— Опять дрожь? — Рали совсем растерялась. — И костра нет, чтобы тебе согреться.

— Какой там костер! Добыть бы хоть чего-нибудь поесть, уж очень есть хочется, — пожаловалась Симби.

— А где ее взять, еду-то? Тут ничего не найдешь, — ответила Рали.

— Ты бы все-таки поискала, может, какие плоды попадутся, — посоветовала Симби слабым голосом.

И Рали оставила ее на скале, а сама стала ходить от дерева к дереву и все искала съедобные плоды. Она забиралась все дальше и дальше, пока не отошла от утеса на целую милю.

Но через несколько минут после того, как она оставила Симби, над скалой показался орел. Он искал пищу для своих птенцов. А птенцы сидели на высоком могучем дереве. Когда-то давно верхушку этого дерева сорвало сильным ураганом. Но ствол уцелел и был в триста локтей высотой. Его прорезало большое дупло, оно огромным зигзагом опускалось от вершины чуть ли не до самых корней.

Когда орел заметил Симби, неподвижно лежавшую на скале, он решил, что это какое-то мертвое животное. И сразу же пал на девушку камнем. Схватил ее когтями за платье и взмыл кверху. Тут-то их и увидела Рали. Она наконец отыскала плоды и как раз возвращалась к Симби.

— Рали! Рали! На помощь! Спаси меня от орла! Не дай ему унести меня, прошу тебя! Спаси! — кричала Симби.

— Ах, Симби! Симби! Не давай орлу унести себя! Попробуй сама вырваться! Не оставляй меня одну в джунглях, не улетай! — в испуге кричала Рали.

Так они громко перекликались, а орел между тем уносил Симби прочь. И когда он уже скрылся за деревьями и холмами, Рали горько зарыдала. Ведь она осталась совсем одна, не с кем слова сказать, не с кем идти вместе. Она бродила по Черным Джунглям и все горевала по своей подружке.

— Если бы это случилось со мной, и ты бы горевала не меньше!

Проплутав около четырех месяцев, она повстречала Кадару, Салу и других девушек, а также и Бако Петуха, и дальше они пошли все вместе.


Глава восьмая. СИМБИ СТАНОВИТСЯ ЖЕНОЙ ДРОВОСЕКА

Через несколько минут орел подлетел к дереву, где было его гнездо. Он сбросил Симби вниз, в самую середину гнезда, чтобы птенцы могли ее съесть. Но дно гнезда не выдержало ее тяжести, и она провалилась в дупло. К счастью, Симби даже не оцарапалась, потому что упала на мягкие перья и листья.

И вот лежит Симби в глубине дупла совсем без сил. Кричит, зовет на помощь, но нет кругом никого, некому вызволить ее из беды, только охрипла понапрасну.

Сверху струился свежий воздух, и Симби немного отошла. Она сгребла листья и перья к одной стороне дупла. Выбрала те, что помягче. И сделала нечто вроде подстилки. А перья эти нападали в дупло из гнезд орлов, ястребов, попугаев и других птиц, что жили на верхушке дерева.

Растянулась Симби на подстилке, легла на спину и стала смотреть сквозь листву на небо, такое далекое-далекое. Вдруг подоспеет какая-нибудь неожиданная подмога? Но небо было затянуто тучами, и она ничего не могла разглядеть.

Вспомнила она свою богатую мать, горько улыбнулась про себя и сказала:

— Ох! Вот мне и конец пришел, и лежу я в могиле, хоть пока жива. Ах, в те дни, что я жила у своей богатой матушки, она, бывало, и завтрак мне сготовит, и обед, а то так даст чего-нибудь перекусить! А теперь вот уж три дня, как у меня во рту росинки маковой не было! Не будь я такой дурочкой, послушала бы я, что мне говорила мама и другие, и не пыталась бы узнать, что такое Нужда и Муки. И вот сейчас терплю муку смертную. Несколько часов назад я разлучилась с моей подругой Рали, и мне не с кем даже словом перемолвиться. Только вчера я сражалась с Сатиром и победила его! А сегодня орел унес меня со скалы и бросил в это дупло.

Конечно, если Рали найдет дорогу и вернется в родную деревню, она скажет матери, что меня унес орел. Сегодня я наконец поняла — верно старики говорят: «Кто совершит небывалое, увидит невиданное!»

Так с тоской говорила себе Симби, а есть хотелось все сильнее и сильнее.

— Ах! Чего бы мне поесть? — вздохнула она, села и задумалась. Потом соскребла кусок мягкой древесной сердцевины, поглядела на него с минуту и сунула в рот. Долго жевала она древесину, но в конце концов не смогла проглотить ее и выплюнула, и снова слезы рекой полились по щекам.

Потом Симби встала и обошла дупло. Она изо всех сил барабанила по стенкам и громко кричала: все надеялась, что кто-нибудь услышит и поможет ей выбраться. Но поблизости не было ни души, да и ее стук не доносился наружу. Тогда Симби вернулась в свой угол и села на подстилку. Она долго кусала от горя пальцы, а потом молвила со слезами:

— Ах, мама, мамочка…

И только она это сказала, как вдруг сверху, из орлиного гнезда, на правое плечо ей упало четыре плода. Сначала она сильно перепугалась, думала, новая беда нагрянула. Но потом взяла их в руки, разглядела хорошенько и принялась за еду.

Прошло целых пять дней с тех пор, как Симби очутилась в дупле, и все эти пять дней она думала: «Какую же я сделала глупость, покинув свою богатую мать!» Чуть ума не решилась от этих мыслей.

Много мертвых коз и других животных, которых орлы приносили птенцам, проваливалось вниз в дупло. Но у Симби не было огня, чтобы изжарить их мясо и съесть. Она только смотрела на дичь голодными глазами.

Однажды в дупло из орлиного гнезда нечаянно упал большой полумертвый удав. При виде его Симби съежилась от страха.

Через несколько минут удав ожил и начал ползать вокруг нее. А потом поднял голову, угрожающе разинул пасть и медленно заскользил прямо к ней — вот-вот проглотит.

Хорошо еще, что он заметил падаль, набросился на нее и так объелся, что даже не мог двигаться и только лежал, тяжело отдуваясь.

Удав был такой страшный, что Симби с отчаянья стала биться головой о стенки дупла, чтобы сразу лишить себя жизни. Она была уверена, что ей все равно. Так к чему же долго мучиться? А ведь теперь и еда была: она питалась плодами, которые падали из гнезда.

— Голод я утолила плодами. Чем же мне теперь заняться? А как я, бывало, пела в те времена, когда жила у матери в сытости и довольстве. Спою-ка я и сейчас! Но какой же песней передать мне свою тоску? Ах да! Помню, мы с матерью заходили в один дом, там старик умер, и в тот день я вместе со всеми пела поминальную песню. Спою-ка я эту песню сейчас; видно, и мне скоро помирать.

Симби запела песню и так с песней незаметно уснула: ведь она ни на миг не смыкала глаз с тех пор, как ее бросили в дупло.

Проснулась она на заре — от шипенья удава. И сразу же увидела перед собой широко раскрытую пасть змеи, обвившей ее кольцом.

Симби стала звать на помощь. Кричала она долго, так что в глотке пересохло и сильно захотелось пить. Но только она собралась наложить на себя руки, как вдруг заметила, что в дупле стало совсем темно, и через несколько мгновений начался ливень. Загремел гром. Раскаты его отдавались в дупле так гулко, что, казалось, дерево вот-вот разлетится в куски; удав перепугался, отполз в дальний угол и затаился.

— Что за новая напасть? — прошептала Симби, словно боялась, что умрет, если заговорит во весь голос. Тут в небе сверкнула молния и ударила прямо в дупло. Мусор и перья начали потихоньку тлеть. Увидев это, Симби подбежала и начала раздувать пламя, пока оно не превратилось в большой костер.

Она согрелась у огня, а потом зажарила мертвую птицу и поела, но осилить ее целиком не смогла.

Вдруг Симби заметила, что от костра загорелось дерево. Чуть погодя пожар охватил все дупло. И тогда она стала бегать крутом, стараясь спастись от пламени.

Растерявшись, она даже попробовала подняться на воздух и вылететь из дупла; хлопала себя по бокам руками, надеясь, что сумеет взлететь, как птица, но напрасно — у нее ведь не было крыльев.

— О-о! A-а! У-у! Мама!.. Папа!.. Явись ко мне с того света и вынеси отсюда! Ой-ой-ой! Мама!.. Папа!.. — тщетно взывала Симби.

Так она кружилась по всему дуплу, а огонь уже подпалил ей волосы и платье.

— Умираю! Умираю! У… ми… раю! — И в отчаянье она упала на дно дупла.

А тем временем огонь уже поднялся до самой верхушки дерева, и густой дым повалил так высоко, что его легко было заметить издалека.

Дым и пламя разогнали всех орлов, попугаев, коршунов и других птиц, что гнездились на дереве. Птицы взмыли в небо и кружили над деревом, пытаясь спасти птенцов, но, конечно, не могли этого сделать.

Пожар заметил один дровосек.

— Глянь-ка, что там такое творится? — сказал дровосек своему двенадцатилетнему сынишке.

— Беда, наверное, приключилась! — ответил мальчик, задрав голову.

— Видно, лес горит? — предположил отец-дровосек.

— Пойдем-ка поближе, может, птицу подстрелим, — посоветовал сын.

Дровосек и его сын схватили топоры и помчались со всех ног.

Через несколько минут они подбежали к дереву и с изумлением увидели, что над его вершиной вьется целая туча птиц.

— Давай-ка срубим это дерево, что-то там неладное в дупле, — сказал отец сыну. Но сын ничего не расслышал, потому что голос отца потонул в птичьем гомоне и треске пламени.

— Неси инструмент, срубим дерево! — Он стал делать сыну знаки. Отец с сыном взялись за топоры и давай рубить: отец — с одной стороны, сын — с другой. Не прошло и нескольких минут, как оба добрались до дупла.

— Давай сделаем дыру пошире, чтобы каждый уголок дупла виден был, — сказал отец.

В прорубленное отверстие хлынул свежий воздух, и Симби начала приходить в себя.

Дровосек с сыном просунули головы внутрь и оглядели все дупло: нет ли там хищных зверей, которых надо убить.

— Кто это? — закричали оба в один голос и отпрянули, до смерти перепуганные.

— Это человек или лесной дух? — спросил сын.

— Сразу и не разберешь. — Изумленный отец и вправду не знал, что подумать.

— Ну-ка, давай еще раз заглянем и посмотрим, кто там сидит.

Отец с сыном вновь просунули головы в дупло. Смотрели, смотрели и наконец различили в темноте голову Симби.

— Да ведь это человечья голова! — Оба снова отпрянули и замерли, чуть дыша от страха. Только молча переглядывались.

— Откуда взяться человеку в этом дупле? — спросил наконец сын. Но отец и сам был так озадачен, что даже лишился языка. Однако когда они стали бросаться камнями, Симби сказала слабым голосом:

— Я человек, а не лесной дух. В дупло меня бросил орел. Помогите мне выбраться отсюда, прошу вас.

Как только Симби объяснила, кто она такая, страха — как не бывало. Они велели ей протянуть руки в отверстие. Симби так и сделала.

В первую минуту они решили, что это совсем нетрудно, — вытащить Симби. Отец думал, что справится один. Но ничего у него не вышло, хоть он и лез вон из кожи.

— Что ж, попробуем в четыре руки, — сказал он сыну. Ухватил Симби за правую руку, а сын — за левую, и оба начали тащить. И все-таки у них не хватило сил.

— Попытаемся еще раз, — сказал сын, после того как они отдохнули. И они снова дернули что есть мочи, но не смогли вытащить Симби.

Они и знать не знали, что удав на дне дупла уже успел заглотнуть ноги девушки и тянул ее вниз, а Симби не чувствовала, что ее заглатывает удав, думала, что ей свело ноги.

Они передохнули еще раз, и отец скомандовал:

— Раз! Два! Три-и!

Они опять рванули что было сил и, сами того не ожидая, вытащили Симби вместе с удавом. И тут же как бросят ее руки и ну бежать в сторонку, — так они испугались змеи, которая проглотила Симби до пояса.

Но вскоре дровосеки вернулись. Осторожно убили удава и вытащили Симби из его пасти.

Но Симби снова была без памяти: уж слишком сильно ее тянули.

— До чего ж она хороша, неужто мы бросим ее здесь, ведь она умрет. Отнесем-ка ее в город да вылечим! — воскликнул отец-дровосек.

— Дело неплохое, — ответил сын. — Только как же мы ее отнесем в город, ведь с нею надо обходиться бережно, она еле дышит, и уж очень тоща с виду? — с сомнением сказал сын: по молодости лет он не знал, как обращаться с таким измученным и беспомощным существом.

— Это проще простого, сынок. Сейчас я тебе покажу, как надо переносить больных и слабых людей.

С этими словами дровосек срубил несколько тонких деревцев, сделал из них жерди, чуть подлиннее самой Симби, и перевязал лианами. Затем нарвал листьев и настелил, чтобы Симби не было жестко. А затем вместе с сыном заботливо уложил девушку на носилки. Да еще прикрыл ее от ног до самых плеч широкими листьями, ведь ее платье сгорело в дупле дерева. Потом дровосек привязал толстую веревку к голове убитого удава, а другой конец веревки дал в руки сыну. И повесил на плечо себе весь инструмент. Они с сыном взяли носилки и поставили себе на головы. Отец шел впереди, а сын — сзади. И так они несли Симби в город, и сын еще тащил удава на веревке: не пропадать же вкусному змеиному мясу.

Так они шли часа два и наконец добрались до своего города. Здесь они тотчас же внесли Симби в дом и стали бить в треснутый горшок и в калебас[15] у нее над головой, чтобы ее дух вернулся с дороги на тот свет. Они били долго, и ее дух вернулся, и она начала ощущать все, что ощущает живой человек. И могла уже глотать снадобья, которые ей давали, а раны от укусов удава смазали целебной мазью.

Так дровосек спас Симби из дупла.

— Рали! Рали! Рали! — вот первое, что выкрикнула Симби после того, как ее принесли в город. Она думала, что с ней Рали, а Рали все еще блуждала по Черным Джунглям.

Симби не могла понять, где она, и не знала, кто ее спас. Она была как во сне.

— Кто это — Рали? — тихо спросил дровосек.

— Я думала, со мной Рали. Рали — это девушка, с которой мы шли вместе до того, как меня унес орел. Вы не знаете, где она? — спросила Симби, очнувшись.

— Я не знаю, кто такая Рали, и не знаю, где она.

Через несколько недель Симби совсем поправилась; она выглядела так хорошо, словно не пережила никаких тягостей.

— Спасибо тебе, дровосек. Жаль, нет у меня денег, нечем заплатить за лекарства. Да и за то, что ты спас меня, вознаградить нечем. Ну, ничего, бог отблагодарит тебя лучше, чем такая простая девушка, как я. А я завтра же утром двинусь дальше и буду тебе благодарна, если укажешь мне безопасную дорогу в мою деревню.

— Где же твоя деревня? — спросил дровосек.

— Моя деревня далеко.

И тогда дровосек объяснил, что, кроме Тропы Смерти, другой дороги здесь нет.

— Это правда? — спросила Симби.

— Да, Симби. Но скажи, почему ты ушла из родной деревни? — спросил дровосек. Сколько мук она вынесла до того, как он спас ее, думал он, и кто знает, сколько ей еще предстоит вынести, прежде чем она погибнет.

— Ах, человек по имени Дого похитил меня из родной деревни, и тогда я поняла, какую сделала глупость, сказав своей богатой матери, что хочу узнать Нужду и Муки. Она мне и думать запретила об этом, но я не послушалась; и с той поры, как Дого украл меня и продал в рабство, только того и хочу, что вернуться к матери, но пока все напрасно.

— Не выйдешь ли за меня замуж? Если согласишься, я обещаю, что через несколько месяцев после свадьбы сам отвезу тебя обратно в деревню, — солгал дровосек, польстившись на ее красоту. Она была до того хороша, что толпы народа приходили к дому дровосека, чтобы только взглянуть на нее. И где бы она ни появлялась, ее всегда окружала толпа: всем хотелось полюбоваться ею.

— А может, ты просто хочешь помешать мне уйти. Но ты меня выручил из беды и, наверное, своему слову хозяин. И потому, так и быть, я стану твоей женой. Но смотри, коли не поможешь мне вернуться назад, в родную деревню, день для тебя превратится в черную ночь.

Так Симби стала женой дровосека.

Через несколько месяцев у Симби родился мальчик. И был он такой славный, что Симби не расставалась с ним ни на минуту. Нарадоваться на него не могла. Но вот в городе начался мор, и в один день умерло несколько человек: такого никогда не случалось прежде, потому король счел это дурным знаком и спросил своего бога, какую жертву принести, чтобы избавить город от напасти.

И бог возвестил, что город только тогда избавится от напасти, когда живое дитя положат в деревянную ступку и туда же добавят мыла. И пусть мать этого младенца истолчет его вместе с мылом. А затем мыло надо разделить между жителями города. Они трижды вымоют тело этим мылом джу-джу, и тогда смерть, почуяв запах мыла джу-джу, не посмеет никого убивать. Так сказал бог.

Но никто из жителей города не хотел по доброй воле отдать своего ребенка, и они силой отняли младенца у Симби — ведь она была чужестранкой, — и заставили ее истолочь ребенка с мылом. Она горько рыдала, когда толкла своего младенца, но ничего не могла поделать. Увидев, какие страшные обычаи в этом городе, Симби решила уйти оттуда, но тут у нее родился второй ребенок. И надо же так случиться, чтобы в это время жители получили известие, что на их поля напала саранча. И второго ребенка Симби, вместе с другими детьми, принесла в жертву на перекрестке дорог. Люди молились, чтобы саранча полетела в другую сторону, — и она полетела в другую сторону.

Симби была в большом горе. И сказала дровосеку, своему мужу, чтобы он отвез ее в родную деревню, но он просил ее подождать еще несколько недель. Тогда она поняла, что все это обман, и он даже не знает, где ее деревня; она повторила свое проклятье, и день для дровосека обратился в черную ночь. Он ничего не видел и бродил во тьме, а Симби ушла прочь из города и снова пустилась в путь. Но через несколько дней после того, как она покинула мужа, дровосек снова прозрел и увидел свет дня: он все же сделал ей добро, иначе так и остался бы во тьме на всю жизнь. Он погнался за ней, хотел вернуть домой. Но все его старания ни к чему не привели. Симби была уже далеко.


Глава девятая. «ДЛЯ МЕНЯ И МОИХ БОГОВ»

Симби все шла да шла, пока не попала в какую-то страну, и это была Страна Горькой Нужды. И тут Симби пожалела, что покинула город, где жил дровосек.

Страна эта была волшебная, потому что все одежды на теле Симби тотчас превратились в пепел, как только она вступила в этот край. Симби осталась совсем нагой.

Она брела долго-долго и сильно проголодалась. Подошла к дереву и хотела сорвать несколько плодов. Но — вот беда! — не успела она притронуться к плодам, как они тотчас превратились в камешки. А камни ведь не станешь есть. Симби потащилась дальше. Через несколько минут ей повстречалось небольшое озерко. Симби была очень голодна и решила выпить воды: может, это прибавит ей сил. Но только она наклонилась, чтобы сделать глоток, как озерко мгновенно высохло.

Вот тогда-то Симби и поняла, что очутилась в Стране Горькой Нужды и надо поскорей уносить ноги.

Повернув обратно, она вышла на дорогу и никак не могла понять, что это за дорога, уж не Тропа ли Смерти? Но деваться было некуда, и она шла вперед, пока не увидела ручей.

Она остановилась и выпила воды, а есть по-прежнему было нечего. Хорошо бы посмотреться в зеркало, да где его возьмешь? Симби села у ручья и нагнулась к воде. По отражению видно было, как она исхудала, а грязные волосы совсем свалялись. Ей стало стыдно, что она голая. И все это случилось, как только она попала в Страну Горькой Нужды.

Застыдившись, Симби поспешила прочь от ручья. Вскоре она добралась до леса. Там она срезала целую охапку широких листьев, волокнами сшила их вместе и прикрыла тело. Потом двинулась дальше и шла, пока не поравнялась с каким-то домом, который стоял у обочины.

Симби постучалась и проговорила слабым голосом, ибо к тому времени она умирала с голоду:

— Добрый день этому дому.

— День добрый и тебе, девушка, — ответила старуха из своего угла. Она была совсем дряхлая и с трудом различала, кто говорит: мужчина или женщина.

Симби вошла и сразу же разглядела в темноте старуху. Потом она увидела богов, которых тут было очень много, и чуть не выбежала со страху. Кроме старухи, хозяйки богов, в доме не было ни живой души. Сюда заходили только торговцы съестными припасами и тканями: она покупала у них еду и одеяния для своих богов.

— Дайте мне поесть, — жалобно попросила Симби и встала на колени перед старухой.

— Ох, не взыщи, есть у меня немного бананов, но их хватит только для меня и моих богов, — ответила женщина.

— Но у вас есть и другая еда.

— Эта еда тоже для меня и моих богов, — повторила старуха.

— Ну, что ж, я скажу спасибо и за глоток воды.

— Вот еще! Вода тоже для меня и моих богов, — отрезала та.

— Вы, наверное, видите, что я бедна: вместо одежды прикрылась листьями, — сказала Симби.

— Вижу, — ответила старуха, с усилием приоткрыв мутные глаза.

— Дайте же мне занавеску, что висит перед богами; я в нее завернусь.

— Ни за что. Эту занавеску нельзя трогать, она для меня и моих богов, и все, что здесь есть, — только для меня и для моих богов, — без всякой жалости повторила хозяйка.

«Ну что за старуха такая? — подумала Симби. — О чем ее ни попросишь, только и слышишь в ответ: „Это для меня и моих богов“».

— Тогда примите меня в услужение, госпожа, и дайте мне вперед денег, я куплю себе платье и еду! — молила Симби; ведь не могла же она уйти от старухи и продолжать путь без еды и без платья.

— Я не ростовщик, но если ты будешь преданно служить мне и моим богам, я ссужу тебе немного денег, и ты купишь платье и наденешь его вместо этих листьев. А остальные деньги потратишь на еду для себя.

— Я буду верно служить вам и вашим богам, госпожа, — пообещала Симби.

— Тут не обойдешься простым обещанием, тебе придется поклясться передо мной и моими богами, что ты будешь верна мне и не предашь моих богов. — Старуха громко рассмеялась, услыхав, что Симби хочет отделаться одним обещанием, без клятвы.

Тогда Симби опустилась на колени перед богами, старуха надрезала ей ножом большой палец на левой руке, и кровь из ранки полилась на головы богов.

— Я не предам вас, — поклялась Симби перед богами. И только тогда получила деньги.

Так Симби стала служанкой старухи.

На другой день после того, как старуха ссудила ее деньгами, пришли торговцы платьем и съестными припасами. Часть денег Симби потратила на одежду, а остальные — на еду.

— Принеси жертву богам!

— Натаскай воды!

— Постирай праздничное платье!

— Свари чего-нибудь поесть!

Так старуха целыми днями понукала Симби. А та только поддакивала и все исполняла, что ей говорили.

Когда старуха уверилась в преданности Симби, она, хоть по-прежнему и не давала ей никакой еды, подарила несколько богов и научила молиться и просить помощи у каждого из них.

А эти три бога были: Бог Грома, Бог Голода и Бог Железа.

Старуха наставляла Симби, чтобы она всячески заботилась о богах, может, когда-нибудь они станут ее спасителями. А после того дала еще и сумку, в которой следовало носить богов.

— Эти три бога — награда тебе за верную службу, — сказала она.


Глава десятая. СИМБИ СНОВА ПОПАДАЕТ В ЧЕРНЫЕ ДЖУНГЛИ

А через несколько недель после того, как Симби получила в подарок трех богов, слупилось следующее.

Однажды ночью Сатир, с которым когда-то сражалась Симби, узнал, что она живет у старухи. Он все еще разыскивал ее, чтобы отомстить за то, что она одолела его в схватке, — и пришел к дому старухи, когда и Симби и старуха уже спали.

Он разбудил одну Симби и сказал, что пришел затем, чтобы увести ее обратно в Черные Джунгли и там убить. Симби растерялась от неожиданности. Вместо того чтобы разбудить старуху и умолять ее о помощи против Сатира, Симби побежала в угол, где спрятала сумку с тремя богами. Она повесила сумку на левое плечо и схватила большой нож. После того вернулась к Сатиру и напала на него первая, в надежде, что боги помогут ей осилить его.

Но Сатир, недолго думая, взял да и ударил ее в грудь. И она вдруг стала крошечной-крошечной, ну, совсем как младенец. Он выплюнул огромную бутыль, запихнул в нее девушку и, прежде чем старуха проснулась, уволок в Черные Джунгли.

Здесь он поставил бутыль на скалу и созвал всех злых духов, своих приятелей. Они расселись вокруг скалы и стали пить какое-то зелье, а сами нет-нет да и поглядят на бутылку с Симби. Сатир сказал, что через несколько дней убьет ее. Услышав это, Симби очень испугалась.

«Что же делать, как мне вылезти из бутылки?» Она совсем потеряла голову.

Но через мгновение сообразила, что надо искать защиты у своих богов.

— Бог Грома, молю тебя, помоги мне выйти из бутылки.

И не успела она вымолвить эти слова, как Бог Грома ударил молнией в скалу. Скала и бутылка разлетелись на куски, а Сатир и все его гости в испуге разбежались кто куда. Симби поспешила скрыться, и когда Сатир вернулся, она была уже далеко, совсем в другой части Черных Джунглей.

С тех пор Симби поверила в могущество богов и стала считать их своими заступниками.

Она снова блуждала по джунглям. И через несколько дней ей повстречались Рали, Сала, Кадара и другие девушки, а также и Бако. Они сидели под деревом и держали совет, как выбраться из Черных Джунглей, и еще думали, как избавиться от Бако Петуха. Ведь она причиняла им столько бед.

Симби упавшим голосом рассказывала о своих злоключениях, а тем временем Феникс — помощник Сатира — приметил девиц. Он ринулся на них сверху и утащил одну из девушек.

А остальные убежали и схоронились в другом месте.


Симби и Феникс, помощник Сатира

Через несколько минут после того, как Феникс унес одну из девушек, он вернулся назад: прыгает с ветки на ветку, а сам все высматривает новую жертву.

Девушки тотчас увидели его и затаились в темной чаще. Он летит в одну сторону, они бегут — в другую; так он и не мог их разыскать, но все же прочь не улетал.

Наконец, чтобы узнать место, где они прячутся, Феникс вдруг как крикнет отвратительным скрипучим голосом.

Бако Петух услыхала этот отвратительный крик и тотчас принялась кукарекать.

— Замолчи, Бако, не кукарекай, ты всех нас погубишь, — шепотом молили ее подруги.

— Вот еще! Нечего мне указывать. Вы же знаете, что я повторяю все, что делает дома моя сестра!

Бако так кричала, что Феникс нашел их. А завидев девушек, снова бросился вниз, чтобы закогтить еще одну.

Но не тут-то было: Симби стала колоть его ножом, который захватила с собой из дома старухи, когда Сатир пришел, чтобы унести ее в джунгли.

Феникс отлетел в сторону: уж очень больно колола его ножом Симби, и он понял, что надо удирать, пока не поздно. Феникс схватил огромный камень, взвился высоко в небо и вновь закричал скрипучим голосом, чтобы узнать место, где они прячутся.

Как только Бак о услыхала его отвратительный крик, она опять принялась кукарекать. Феникс выпустил из когтей камень. И камень придавил некоторых из них насмерть. А остальные убежали и схоронились в другом месте. Они пытались прогнать от себя Бако, но она не желала уходить и громко кукарекала.

Феникс продолжал бросать в них тяжелыми камнями, пока не убил и Кадару, и Салу, и других; в живых остались лишь Симби, Рали да Бако Петух, что всех их выдала Фениксу.

Сатир был очень доволен Фениксом. Ведь сам он, хоть и обшарил все джунгли, так и не смог найти девушек.

К полуночи Симби совсем закоченела и поняла, что ей не дожить до рассвета, если она не согреется у костра; остальные тоже замерзли, конечно, но не так сильно.

Все громко жаловались на холод, и тут Симби вдруг вспомнила о своих трех богах. И повелела Богу Грома дать им огонь.

Не успела она вымолвить свое повеление, как бог метнул молнию в сухое дерево, что росло рядом. А в этом сухом дереве было узкое дупло.

Через полчаса пламя выжгло огромную дыру и поднялось так высоко, что видно было издалека. Симби с подругами стали греться у огня. Но, на их беду, Бако, разнежившись от тепла, кукарекала без умолку; и Феникс опять услышал ее крик, заметил огонь и понял, где их искать. Он не стал швыряться камнями, как прежде, а вихрем налетел на них; но успел схватить одну Бако; Симби и Рали убежали и спрятались в другом месте.

Вскоре Феникс вернулся, потому что видел костер с вышины и думал, что девушки все еще там; он ринулся на огонь, но по ошибке влетел прямо в дупло.

Он бился изо всех сил, стараясь вырваться, но не смог и сгорел дотла.

Так погиб Феникс, помощник Сатира.

Еще до рассвета Сатир и все злые духи Черных Джунглей узнали, что Феникса больше нет в живых.


Глава одиннадцатая. СИМБИ И САТИР

Смерть Феникса была большой утратой для злых духов Черных Джунглей и особенно для самого Сатира, и потому все они сговорились с Сатиром, своим стражем, во что бы то ни стало убить Симби.

Духи тотчас рассыпались по джунглям, у всех у них было в руках оружие, а сам Сатир ходил с костяной палицей. Через несколько дней они выследили Симби и Рали. И сразу же окружили их, решив схватить живьем и предать мучительной казни.

Увидев врагов, Симби подумала, что ей пришел конец. Она бросила сумку с богами наземь. Скорехонько открыла ее, вынула всех трех богов и попросила их помочь ей осилить злых духов. И только успела выговорить свою мольбу, как хлынул сильный ливень. И во время ливня Бог Грома без устали разил злых духов страшными молниями и громовыми ударами убивал множество врагов. Но остальные не разбегались, а подступали все ближе и ближе, и тогда Бог Голода наслал на них неисчислимые полчища саранчи. За несколько минут саранча пожрала все злаки, которыми они питались. А после трав и злаков принялась и за самих злых духов. Через час началось наводнение, могучий поток понес всех духов туда, откуда они пришли, а саранча тучей садилась на них, и молнии били непрестанно.

Когда ливень прекратился и гром утих, улетела и саранча. Испуганные злые духи отказались от борьбы с Симби, и каждый вернулся в свой дом.

Один лишь лютый Сатир не желал сдаваться и не мог успокоиться, пока не убьет Симби. А Симби уже покинула те места и пошла искать дорогу в родную деревню. Она попробовала найти Рали, но та скрылась в джунглях тотчас же, как началось сражение. Рали была уверена, что злые духи убьют и ее и Симби.

Два дня Сатир не подходил даже близко к Симби. Но все время обдумывал, как бы ее убить.

— Помнится, эта мерзавка Симби сказала в тот день, когда одолела меня, что любит петь. Вот я и выстрою дивный дворец и созову духов, чтобы пели там день и ночь. Она наверняка придет, чтобы петь вместе с ними, и тогда я схвачу ее прямо во дворце.

Так Сатир припомнил, что Симби сказала ему в тот день, когда одолела его, еще до того, как попала в дупло: она сказала, что умеет петь и что песней может убивать и воскрешать мертвых.


Как Симби попалась в ловушку и какое наказание придумал для нее Сатир

Сатир отправился в глубину джунглей. Там он изрыгнул свое джу-джу, бросил его на землю и велел: пусть тут будет красивейший дворец; и в тот же миг его повеление исполнилось. Затем Сатир спрятался неподалеку и стал ждать: Симби увидит дворец, когда будет проходить мимо, и, уж конечно, зайдет, чтобы петь вместе с духами.

Дворец был шагов в двадцать длиной. Стены его были из живых перелетных птиц, а окна, двери и крыша — из певчих птиц другой породы. Перышки у них были из чистого золота, а лапки и клювы совсем белые.

Между тем Симби не смогла найти прямую дорогу к своей деревне и решила отдохнуть. Через несколько дней ей попалось огромное дупло, где можно было расположиться на ночлег. И она стала там жить.

Однажды, когда ей нечего было есть, она оставила своих богов в дупле, а сама отправилась на поиски съедобных плодов.

Вскоре она подошла к дынному дереву. И сорвала два плода. Но не успела их доесть, как вдруг заметила, что все лесные звери разбегаются кто куда. И в то же мгновение налетел вихрь. Ветер дул с такой силой, что верхушки деревьев — больших и малых — то пригибались до самой земли, то снова резко выпрямлялись. А весь лесной мусор — листья, хворост и труха — поднялся высоко-высоко в небо, и все кругом смешалось.

В эту страшную минуту Симби не могла вернуться в свое дупло и не помня себя побежала куда глаза глядят — лишь бы укрыться. И вот тут-то ей и пришлось еще раз испытать, что такое Черные Джунгли, потому что, прежде чем она нашла убежище, хлынул сильнейший ливень. Она промокла до костей, одежда сразу же прилипла к телу, а через несколько минут изорвалась в клочья, но Симби все шла да шла вперед — не могла же она стоять на месте, когда кругом бушует гроза.

И вдруг увидела дворец — ловушку, которую устроил ей Сатир. Тут она остановилась завороженная: такого мелодичного, сладкозвучного пения она не слыхивала за всю свою жизнь, хоть и сама умела петь.

Наслушавшись вволю, она вошла во дворец. Конечно, если б не пение, она бы побоялась войти, тем более что стены были из перелетных птиц.

В самом углу она увидела оркестр. И в тот же миг грянула музыка.

Музыканты, что подыгрывали птицам, походили на бесплотных ангелов, и казалось: тронь их рукой — схватишь пустоту. А их разноцветные одежды были украшены узорами, которые не могли быть делом рук человеческих.

Симби с удивлением и страхом заметила, что порой видны одни лица музыкантов, а все тело словно исчезает; через несколько минут показывается тело, тогда исчезают лица; а вот уж видны только руки, играющие на инструментах, да открытые рты, распевающие звонкие песни.

Наконец она разглядела музыкантов во весь их рост. И так как она сама умела петь, на память ей пришла песня, и она запела под эту музыку. И чудо из чудес: все подхватили ее песню, и она пела вместе с ними, а оркестр подыгрывал им.

Увлеченная пением, Симби позабыла обо всем на свете и стала танцевать; танцуя, дошла до угла, где устроились музыканты, и села перед ним. И, сидя, раскачивалась вправо и влево, вперед и назад. И все дивилась на музыкантов: что за оркестр, отроду не слыхала такой дивной музыки.

Через несколько минут они неожиданно заиграли другую песню. Эта песня была еще лучше, чем первая, и Симби стало так весело, что она вскочила и пошла плясать по всему залу, точно ума лишилась от радости.

А натанцевавшись, вернулась и низко поклонилась музыкантам — в знак восхищения их пением и музыкой. Но вот горе-то: не ведала Симби, что Сатир совсем близко и тайком смотрит, как она поет и танцует, не ведала, что дворец — всего лишь ловушка для нее.

Но когда она поклонилась музыкантам, ей вдруг пришло в голову: все они подпевают ей и играют на разных инструментах, а ведь это — не люди, не в человеческих силах так играть и петь. И боязно ей стало оставаться во дворце. Но, заметив, что она хочет уйти, птицы выстроили еще одну комнату, и оттуда выбежала толпа прекрасных девушек, они окружили Симби и начали танцевать вместе с ней.

На них красовались белоснежные одежды, дорогие украшения. В блестящие волосы были вплетены золотые цветы, чудесно сверкавшие в полумраке. На шее у каждой висели бусы из серебра, а уж из какого металла были браслеты, Симби не видела: их закрывали длинные белые рукава. До чего ж нарядны были эти красавицы!

А музыканты меж тем заиграли и запели новую сладкозвучную песню.

Услышала эту музыку Симби — и сразу забыла обо всем на свете; она уже не думала ни о прошлых невзгодах, ни о тех, что ее ждут впереди. А пошла танцевать вместе с этими прекрасными девушками, только они почему-то не разговаривали с ней, да и она сама ни к кому из них не обращалась.

Потанцевав немного, она подняла голову. И вдруг заметила, что стены тоже поют: ведь они сделаны из живых птиц. Страшно ей стало: она поняла, что все эти певцы и танцоры вокруг — не люди, а духи. Симби побежала влево, чтобы разомкнуть круг танцующих и выйти из дворца. Но прекрасные девушки разом двинулись в ту сторону и, танцуя, помешали ей выйти. Тогда она бросилась вправо, но и они сделали то же самое и не выпустили ее из круга.

Симби поняла, что они не хотят ее пропустить, и решила вырваться силой, и девушки не смогли удержать ее. Но тут из комнаты, которую выстроили птицы, выбежали шесть огромных страусов. На их копыта надеты были белые башмаки, а головы они прятали под белыми масками.

Как только они вышли, девушки расступились, и страусы окружили Симби: теперь она уж никак не могла убежать.

И все девушки сразу исчезли. А страусы стали гоняться за ней; они делали вид, будто хотят проглотить ее, и она металась по кругу, стараясь спастись от них.

Страусы окружили ее плотным кольцом, и Симби не помнила себя от ужаса. И вдруг упала на пол и уснула. Вот ведь какая беда: духи заворожили ее, чтобы она не могла покинуть дворец, пока за ней не придет сам Сатир.

Два часа она спала крепким сном. И видела во сне Кадару, Сали, Бако и других девушек, которых унес Феникс; все они терпели жестокие муки, и Симби содрогалась во сне, как бы предчувствуя, что скоро и ее точно так же будет мучить Сатир…

Сатир явился во дворец и подошел к ней, но она не проснулась при его появлении, не видала, как страусы исчезли.

Вдруг Сатир ударил ее так, что она сразу пробудилась и вскочила. Симби поискала глазами музыкантов и страусов, но никого уже не было, и горько ей стало, что не слышно больше музыки. Правда, живые стены еще пели. Но как же она перепугалась, когда повернула голову и увидела позади себя Сатира! А он грозно сдвинул брови и заревел неистовым голосом:

— Да, да, это я, Сатир, стою перед тобой! Угодила в мою ловушку! Сейчас тебя отведут на место казни, ты умрешь в муках!.. Где твое могущество? Что ж ты не спасаешься от меня? Ты моя добыча!.. Поплатишься теперь, негодница, за то, что чуть не погубила весь мой народ! А где твои подружки? Но раз ты у меня в руках, то я и всех остальных переловлю! Ведь этот дворец — западня!

Так вопил Сатир. А Симби не могла даже слова вымолвить… Она стояла ни жива ни мертва, потому что все три бога — ее заступники — остались в дупле, где она жила до того, как забрела в волшебный дворец.

Сатир с диким ревом схватил Симби и поднял себе на голову. И снова заревел так громко и страшно, что в Черных Джунглях все деревья закачались: это был знак его подданным, что Симби — их общий враг — наконец поймана. И только он крикнул, как все птицы разлетелись в разные стороны, и дворца словно не бывало.

Сатир потащил Симби в самую гущу Черных Джунглей. Вскоре он пришел к большой скале и вскарабкался на ее вершину. А вокруг уже толпились все его приспешники. Сатир со своими помощниками силой уложили Симби навзничь. Они развели ей руки и выпрямили ноги. А потом Сатир заколдовал ее. Ноги и половина ее туловища вмиг обратились в камень, и обе руки до плеч тоже окаменели и слились со скалой. И тут Сатир начал избивать ее костяной палицей. Симби громко кричала. Только никто ее не слушал. Она изо всех сил старалась подняться. Но напрасно: ведь руки и ноги-то у нее обратились в камень.

Вслед за Сатиром на Симби яростно накинулись и его приспешники и тоже били чем попало. А потом оставили ее и разошлись по домам; все они злобно радовались, что поймали ее, ведь когда-то она одолела их.

Рано поутру Сатир снова пришел с палицей и колотил Симби целый час.

Не успел он уйти, как явился другой злой дух: этот облил Симби кипятком и отхлестал плетью.

— Избавлюсь ли я от этих мук? — с тоской спросила Симби свое сердце.

— Конечно, избавишься, — шепнуло сердце.

— А когда же это будет? — промолвила она горестно.

— Очень скоро.

— Что-то не верится.

— Надо верить, — сказало сердце.

— Ну, а если и так, кто же избавит меня?

— Тот, кому ты спасла жизнь, — с жаром ответило сердце.

Так она спорила со своим сердцем, а в это время вокруг собралась чуть ли не тысяча злых духов во главе с лютым Сатиром. И они стали бить ее и били до самого вечера, и только потом ушли. Все время, пока они терзали Симби, она горько плакала, и в конце концов до того обессилела, что даже перестала дрожать от ударов, которыми осыпали ее духи. Она жестоко страдала от голода и жажды, от холода и зноя, но злые духи не знали жалости.

Однажды ночью пошел дождь, да такой сильный, что через два часа вода поднялась по самую шею Симби. Симби уже готовилась к смерти, как вдруг хлынул могучий поток, и в один миг скалу отнесло в другой конец Черных Джунглей.

Но у самого логова Сатира ей преградило путь большое бревно. Страшное это было логово! Симби как увидала его, чуть замертво не упала — ведь утром ее снова ждали мучения.

Но пока она об этом думала, перед ней как из-под земли вырос гном, тот самый, что спас Симби, когда ее привязали к дереву и хотели убить в Городе Пестрокожих — в том самом городе, где Бако обратили в петуха за то, что она украла наседку старухи. Подошел гном к Симби и говорит:

— Я еще издалека услыхал, как ты плачешь. Почему ты плачешь так горько?

— Взгляни на мои ноги и руки — ведь их превратили в камень, — шепотком ответила Симби.

— Кто же это сделал? — Гном очень огорчился, когда увидел, что и руки и ноги у нее стали каменные.

— Ой, говори потише, а то проснется Сатир, вой его логово, видишь? Сейчас я расскажу тебе: когда-то я сражалась с Сатиром и одолела его; это было еще до того, как орел уронил меня в дупло. И когда я снова вернулась в Черные Джунгли, Сатир, злые духи и Феникс напали на меня и моих подружек, чтобы отомстить нам за свое поражение.

С помощью моих трех богов я ранила многих злых духов и убила Феникса. Ведь этот Феникс утащил Салу, Кадару, Бако и других девушек.

А Сатир пытался убить меня, но не смог, и тогда выстроил волшебный дворец, где стены и крыша были из перелетных птиц. И я вошла в этот дворец: он был такой красивый, и птицы так сладко пели. Несколько часов я пела и танцевала с теми, кто там был, а потом вдруг испугалась и решила уйти. Но меня заворожили песнями и танцами, и сама не помню, как я уснула. Тогда пришел Сатир, он схватил меня, утащил прочь и бросил на эту скалу. И, видишь, превратил мои руки и ноги в камень. С того самого дня Сатир и другие духи каждый вечер и каждое утро приходили ко мне и били до полусмерти.

Таков был грустный рассказ Симби.

— Неужто все это правда? — удивился гном.

— Да, правда, спрячься здесь поблизости до утра, сам увидишь, как они придут мучить меня, — тихо ответила Симби.

— Как же мне помочь тебе? — спросил гном.

— Расколдуй меня, верни мне прежний вид и покажи прямую дорогу домой; я сразу же тронусь в обратный путь — хватит с меня этих мук и горестей, которые я терплю каждый день и каждый час с тех пор, как Дого украл меня из родной деревни.

— Я не могу выполнить сразу два желания. Но я верну тебе твой прежний вид. Только знай: Сатир наверняка отыщет тебя и убьет, если ты не будешь биться насмерть и не прикончишь его сама.

И, сказав так, гном провел левой рукой по телу девушки, и в тот же миг Симби приняла свой прежний вид: вся боль от побоев прошла. Она вдруг почувствовала в себе такую силу, что могла бы одним ударом свалить дерево.

Она опустилась на колени и горячо поблагодарила гнома. Потом он исчез, и Симби поспешила прочь, пока Сатир не заметил ее.

Она шла целую неделю и наконец разыскала дупло, в котором спрятала трех богов, то самое дупло, где она жила перед тем, как ее заманили в волшебный дворец и превратили в камень.

Она влезла в дупло, взяла богов и надела на левое плечо сумку, в которой они лежали. После этого она отправилась в путь.

Вскоре она добралась до какой-то плотины. Остановилась, попила вволю воды, искупалась, а потом вымыла и своих богов, точно они были людьми. И, сделав это, села у края плотины и стала ждать, пока осядет ил. Наконец ил осел. Наклонилась Симби к воде и видит: волосы растрепались и торчат во все стороны. Тогда она снова промыла голову, высушила волосы и заплела их в шесть косичек. Потом срезала тонкую лиану и, словно ниткой, зашила платье — оно ведь совсем изорвалось. И снова поглядела в воду. Но осталась недовольна собой. Как жаль, что у нее нет порошка, который приготовляют из камового дерева. Она осмотрелась — и вот удача: совсем рядом стоит камовое дерево. Значит, будет и порошок. Симби подошла ближе и заметила, что ствол в самом низу трухлявый: его источили какие-то жуки. Она взяла немного трухи и вернулась к плотине. Здесь она смешала труху с водой и натерла этой смесью все тело.

Затем еще раз глянула в воду и опять осталась недовольной: она все еще не так красива, как была. Тогда Симби подошла к высохшему дереву, отломила сгнившую ветку и вернулась к плотине. Она растерла ветку между камнями и напудрила порошком лицо. После этого снова взглянула на себя и убедилась, что стала красавицей. Она осмотрела себя со всех сторон: да, да, настоящая красавица!

И только подняла голову, припоминая, не забыла ли она чего, как вдруг увидела перед собой Сатира: он без устали разыскивал ее с тех пор, как она исчезла вместе со скалой, — и вот наконец нашел.

— Правы люди, ты воистину лютый Сатир, бич Черных Джунглей! — воскликнула пораженная Симби; она вся помертвела от страха.

Девушка со всех ног побежала туда, где на солнышке сушились ее боги. Она положила их в сумку и надела ее на левое плечо. Потом встала на самый край плотины и, уже не боясь ничего, закричала:

— Подходи, я готова биться с тобой насмерть. Ах ты лиходей злосчастный! Убийца путников! Людоед из Черных Джунглей! Подходи, я готова биться!

— Я-то думал поймать тебя и запереть в клетку, а съесть только через несколько дней. Но ничего не поделаешь, за эти дерзкие слова придется убить тебя сразу же, на месте!

Так ревел Сатир, и на его голос сбежалось более тысячи злых духов. Они стояли вокруг плотины. И все вопили от радости, потому что знали силу Сатира и не сомневались, что он мигом разделается с Симби.

Кичась своей силой, Сатир выступил вперед. Он прыгнул на край плотины и так треснул по голове Симби, что она сразу съежилась впятеро. Но когда он попробовал унести ее, она подскочила и, ударившись оземь, стала такой, как всегда. И, не долго думая, хлестнула его по глазам так, что он сразу ослеп; она хотела столкнуть его в воду и утопить, но не тут-то было: он провел ладонью по глазам и опять стал видеть. И как дохнул себе на руки — ладони вмиг раскалились докрасна, будто железо. Но прежде чем он успел схватить Симби, она нырнула в воду. Сатир тут же прыгнул вслед и все норовил ухватить ее раскаленными руками.

Но пока он барахтался, стараясь достать ее со дна, Симби превратилась в букашку и поплыла по воде, и это было последнее волшебное средство в ее власти.

Увидел Сатир букашку, — а больше в воде никаких живых существ не было — поймал ее и начал гадать:

— Это букашка — Ироми. А Симби говорила в тот день, когда одолела меня, что умеет превращаться в «Иро» — в «Иро», но не в Ироми; а букашка-то ведь — Ироми.

Он швырнул букашку обратно, и она в тот же миг поплыла прочь.

«Что ж такое „Иро“, в которое умеет превращаться Симби», — ломал себе голову Сатир. Ведь она чуть было не назвала полностью имя букашки Ироми в тот день, когда они бились в первый раз; но Рали тогда шепнула ей: «Ах, Симби, ты же знаешь, что нельзя открывать свои тайны врагам, таким, как этот Сатир!» Симби смолкла на полуслове, успела выговорить только «Иро» вместо «Ироми».

Но через несколько мгновений Сатир снова схватил букашку. И долго разглядывал ее.

— Нет, это — Ироми, а не «Иро», в которую Симби будто бы умеет обращаться.

И он снова швырнул ее в воду, а все злые духи, обступившие плотину, смотрели и слушали, как он рассуждает сам с собой насчет «Ироми» да «Иро».

Швырнув букашку, он не ушел, а стал сторожить, когда Симби выйдет из воды.

А она вскоре и вправду выпрыгнула и влетела ему в нос. Впилась в ноздрю, да так больно, что он не мог и пяти секунд вытерпеть. Сатир носился кругами, выл отчаянно и выдувал воздух из ноздрей, но букашка не вылезала. Тогда он начал метаться и скакать меж деревьев и скал, а букашка жестоко кусала его. Остальные злые духи бегали за ним и смеялись: они думали, что он просто шутит.

Но когда он упал на землю и умер, все в страхе разбежались. Падая, он вопил так страшно, что все вокруг примолкли. От его крика валились большие деревья, а горы и скалы так и ходили ходуном.

А когда пришел ему конец, букашка вылетела из его ноздри и сразу же обернулась прежней Симби.

Так Симби убила Сатира, лютого стража Черных Джунглей. Радостная, отправилась она в путь и без страха шагала теперь по Черным Джунглям: ведь она убила самого злого из всех злых духов.

И вот однажды она добрела до логова Сатира за скалистым холмом. Это было такое страшное место, что трус и близко бы не подступился. Но Симби стала теперь мужественной женщиной и смело вошла в дом.

Затем она заглянула на задний двор и неожиданно увидела там Рали в клетке. Симби подбежала, открыла клетку, и Рали вышла на волю. Вот была радость, когда подружки обнялись!

— Какое счастье, что ты пришла и спасла меня; ведь Сатир наверняка бы меня убил, он так и сказал, когда уходил четыре дня назад. Но с того дня он больше не возвращался, — смеясь, говорила Рали.

— А как же Кадара, Сала, Бако Петух и другие? — тихо спросила Симби.

— Он убил их всех и сожрал, а последней была Бако Петух, — ответила Рали.

— Неужто? Видно, им было на роду написано умереть от руки Сатира. Стало быть, они раньше него попали на тот свет. Ведь он и сам теперь на том свете, с покойниками обедает, — сказала Симби.

— Сатир на том свете? Да не может быть! — не поверила Рали.

— Да, я убила его два дня назад с помощью моих трех богов.

— Кого убила?

— Сатира, хозяина этого дома!

— Неужто ты сражалась с ним? — с волнением спросила Рали.

— Я взяла да превратилась в водяную букашку Ироми. Помнишь, я хотела сказать: «Ироми», а ты меня остановила. Не надо, говоришь, открывать свои тайны. Сатир все ломал себе голову, но так и не сообразил, что «Иро» — это и есть «Ироми». Залезла я ему в ноздрю и давай кусать, пока он не сдох: так я убила его. Он ведь превратил мои руки и ноги в камень; хорошо, что меня спас гном, а то Сатир и злые духи замучили б меня до смерти, — рассказывала Симби.

— Что с тобой было после того, как тебя унес орел? — спросила Рали.

— Неделю или две я прожила в дупле, куда орел меня бросил. А потом меня вытащил дровосек и увел в свой город. Он женился на мне, и у нас было двое детей. Но я ушла от него, когда наших сыновей принесли в жертву богам, чтобы избавить людей от голода.

— А откуда у тебя эти три бога? — Рали жадно ловила каждое слово Симби.

— Мне их дала старуха, я у нее работала, чтобы добыть денег на еду и одежду; но меня утащил Сатир.

После того как Симби рассказала Рали обо всем, что ей довелось испытать, они еще раз обошли логово Сатира. Симби взяла костяную палицу — их тут было несколько, — и они ушли. Неподалеку оказалось много фруктовых деревьев. Они нарвали плодов и наелись досыта.

Утолив голод, они вернулись в дом. Там они и хотели сперва заночевать. Но уж очень боязно было, и они вышли наружу, захватив с собой два кожаных мешка. Мешки были такие длинные и широкие, что каждый мог вместить двоих.

Подруги выбрали себе местечко перед домом. Симби вместе со своими тремя богами и с костяной палицей влезла в один мешок и завернулась. А Рали влезла во второй — и тоже завернулась, потому что ночь была очень холодная.

Часа через два после того, как они заснули сладким сном, пришли два тигра: когда Сатир был жив, они приходили каждую ночь и подъедали кости и тухлое мясо.

Тигры увидели мешки, принюхались и почуяли добычу; тогда они попытались забраться в мешки, чтобы сожрать тех, кто там, внутри. Но не сумели и только скатали оба мешка вместе, как бы в один.

Потерпев неудачу, тигры хотели было идти восвояси. Но запутались лапами в складках мешков. Несколько часов пытались они освободиться, но так и не смогли, и потащили мешки по Черным Джунглям. Тащили их, тащили, пока не подошли к Городу Пестрокожих, а было это уже в три часа утра. Тут от страха они с новой силой принялись вырываться и вдруг случайно освободились и убежали.

Так Симби и Рали выбрались, наконец, из Черных Джунглей; из всех девушек уцелели лишь они — и больше никто.


Глава двенадцатая. СИМБИ И РАЛИ БЛАГОПОЛУЧНО ВОЗВРАЩАЮТСЯ В СВОЮ ДЕРЕВНЮ

Но опасность еще не миновала для Симби и Рали. Ведь им нельзя попадаться на глаза пестрокожим и жителям Города Грешников: пестрокожие убьют их в отместку за старухину наседку, которую украла Бако. А в Городе Грешников их убьют в отместку за короля и вождей, которым Симби снесла головы в тот памятный день.

И еще им предстояло снова идти Тропой Смерти в родную деревню, потому что другой дороги не было.

После того как оба тигра, что притащили их к Городу Пестрокожих, бросили мешки и пустились наутек, Симби несколько минут не решалась вылезти и тревожно прислушивалась: а вдруг тигры спрятались где-то рядом и сожрут их, как только они высунут головы наружу.

Убедившись, что ее опасения напрасны, Симби выбралась из своего мешка и сказала Рали, чтобы та тоже вылезла.

Подруги сели подле мешков и стали думать, как бы пройти через Город Пестрокожих и Город Грешников так, чтобы жители не заподозрили, что они бывшие их рабыни. А нужно было торопиться, потому что было уже пять часов утра. Тут Симби вспомнила о сумке с богами, которая висела у нее на левом плече. Она вынула богов из сумки, где они хранились, и поставила перед собой в ряд. Потом попросила Бога Голода о помощи: пусть он сделает так, чтобы пестрокожие не узнали, что они пройдут по городу.

Минут через десять налетели несметные полчища саранчи. Они накрыли Город Пестрокожих плотной пеленой, и там сразу стало темно — темнее, чем в Черных Джунглях.

Тогда Симби спрятала богов обратно в сумку, и девушки мигом свернули два больших мешка, в которых спали, до того как тигры притащили их сюда. Затем прошли через город, и никто их не заметил: такую темень нагнали тучи саранчи.

Через несколько дней, продолжая свой путь по Тропе Смерти, они подошли в Городу Грешников; тут они снова остановились и стали думать, как сделать, чтобы жители и этого города не узнали их. Рали опять предложила Симби попросить помощи у одного из своих богов. Симби обратилась к ним, но не получила ответа: видно, она слишком давно не приносила им в жертву козу или барана; а ведь старуха, которая дала ей богов, велела так делать почаще. Но у Симби не было ни козы, ни барана; и боги изголодались.

Видя, что на богов надежда плохая, Симби решила пуститься на хитрость и обмануть каких-нибудь простаков. Вскоре к тому месту, где они стояли, подошли двое путников — оба они были не из Города Грешников.

Симби окликнула их, и они сразу остановились: как не поговорить с такой красавицей.

— Мы идем издалека и просто с ног валимся, сделайте милость, донесите нас в этих больших мешках поближе к нашей деревне, — горячо умоляла их Симби нежным голосом.

— Хорошо, только вы обе должны выйти за нас замуж! — Мужчины перемигнулись: подружки им очень понравились.

— Мы согласны выйти за вас замуж! — пообещали Симби и Рали, но это была ложь.

Они влезли в мешки, и каждый из путников взял по мешку.

Мужчины пошли через Город Грешников, и тут шайка воров заметила мешки у них на голове и поспешила за ними, воры думали, что в мешках много добра.

А двое путников прошли по улицам Города Грешников и ведать не ведали, что несут двух осужденных преступниц, которые отсекли головы королю и вождям.

Наконец путники добрались до какой-то деревни, где можно было купить еды, утолить голод и отдохнуть, ведь они очень утомились, да и стемнело уже, поздно стало.

Деревня эта находилась под властью Города Грешников.

И только путники опустили мешки наземь, как к ним подсели воры. Они то трогали мешки руками, то перебрасывались шутками с двумя путниками. Конечно, эти двое не понимали их хитрых уловок и не знали, что воры просто хотят улучить момент и украсть мешки.

Как только усталые путники наелись, их сморил сон, и тогда воры скрылись, прихватив с собой мешки с Симби и Рали; к утру они притащили мешки в свою пещеру, далеко в джунглях.

Бросив мешки, они принялись ссориться между собой, потому что каждый хотел один завладеть добычей; так они и не успели развязать мешки.

Спорили они, спорили, наконец проголодались и захотели пить. Атаман послал всех за едой и питьем. А сам перенес мешки в другую, дальнюю пещеру. А потом тоже ушел искать, чего бы поесть, так как был уверен, что теперь мешки принадлежат ему одному.

Но не успел он уйти, как к пещере подошел человек, который видел, как атаман перетаскивал мешки. Он взвалил мешки на плечи и унес их: тоже думал, что в мешках много добра, и не хотел упускать добычу.

Несет он мешки, а сам все оглядывается по сторонам, боится, как бы его не поймал атаман шайки; наконец он пришел к высокой горе, в самой чаще леса.

Здесь, на вершине, стояло могучее дерево; он вскарабкался на него, выбрал сук покрепче и привязал к нему оба мешка. А сам спустился вниз и ушел прочь, решив, что вернется ночью и унесет мешки в город.

Едва он скрылся из виду, Симби и Рали тотчас начали высвобождаться, но дело это было не простое: мешки прочные, никак их не разрежешь.

Часа через четыре на дереве собралось множество обезьян, чтобы полакомиться плодами. Они прыгали с ветки на ветку и вдруг заметили мешки. Обезьяны, конечно, очень удивились: они никогда не видели таких диковинных плодов на деревьях и стали грызть мешок, где сидела Симби; прогрызли большую дыру и увидели девушку.

И как только она попыталась вылезти, они в страхе разбежались.

Симби выбралась из мешка и развязала второй, в котором сидела Рали; та тоже вышла на свободу.

Они сшибли несколько плодов костяной палицей, которую взяли из дома Сатира, и осторожно спустились с дерева, а потом — с горы.

И вот они снова отправились в путь, и через два дня были уже на Тропе Смерти. Всю ночь они шли, не останавливаясь, а к рассвету добрались до конца Тропы Смерти и очутились на дороге, которая вела в их родную деревню.

Недалеко от деревни им повстречался Дого, тот самый, что украл их и продал в рабство много лет назад.

Он и сейчас тащил трех девушек из их деревни.

— Стой, Дого! — закричала Симби.

Но он и не думал останавливаться. Когда они подошли ближе, он глянул Симби в лицо, а она и спрашивает:

— Разве ты не помнишь, как украл меня много лет назад?

— Куда мне упомнить всех, кого я украл?! Я воровал детей без счета, когда тебя и на свете-то не было, и без счета после того, как утащил и продал тебя! — ответил Дого.

— Ну, а куда ты ведешь этих трех девушек? — властно спросила его Симби.

— Туда же, куда и тебя; они пойдут по Тропе Смерти, как и ты! — ответил Дого.

Остановилась Симби, вспомнила все муки и горести, которые она перенесла, и очень жаль ей стало этих трех девушек.

— Я не дам тебе их увести и отомщу за все, что ты сделал девушкам моей деревни. С этого дня ты забудешь сюда дорогу!

Дого хотел увести трех девушек силой; тогда Симби начала колотить его костяной палицей. Сперва Дого отвечал ударом на удар, но в конце концов она одолела его… Симби молотила Дого, пока он не упал, и заставила поклясться, что он не станет ходить в ее деревню и с этого дня не будет больше красть детей.

После того как он дал клятву, Симби, Рали и три девушки пошли в деревню.

Чуть ли не все жители деревни провожали Симби к дому ее матери. А мать никак не могла поверить собственным глазам, когда Симби вошла в дом. Только когда Симби заговорила, мать поверила, что это ее дочь.

Через несколько минут три девушки, которых Симби отняла у Дого, отправились к себе домой, и Рали также ушла в дом своей матери.

На следующий день мать Симби забила много птицы и скота и устроила веселый пир в честь Симби: она уже потеряла всякую надежду увидеть дочь.

А ведь она потратила почти все свои деньги, покупала коз, овец, птицу и приносила жертвы самым разным богам, чтобы только они вернули ей Симби.

Не прошло и полугода, о Симби уже знали во всех окрестных городах и деревнях. И все благодаря трем богам, которые дала ей старуха. Эти боги помогали жителям ее деревни и всем, кто нуждался в их помощи.

Отдохнув у матери несколько дней, Симби стала ходить из дома в дом и все говорила детям, какую глупость делает тот, кто не слушает родителей.

Затем она рассказала матери о своих скитаниях. Была уже глубокая ночь, когда она кончила свой рассказ.

— Ах, мама, теперь я всегда буду тебя слушаться! — пообещала Симби, вспомнив все мытарства и горести, что ей пришлось перенести.

— Ладно, доченька, я верю, что теперь ты всегда будешь меня слушать, и благодарю богов за то, что они возвратили тебя, — ответила мать.

— Спокойной ночи, мама! — сказала Симби, прежде чем лечь спать.

— Приятных тебе снов, доченька.

Святая ночь

Моррис Уэст

АДВОКАТ ДЬЯВОЛА

Главы из романа


Перевод В. Вебера


Глава 1

Святая ночь
го профессия состояла в том, чтобы готовить людей к встрече со смертью, и он изумился, осознав, что для него самого ее скорый визит оказался полной неожиданностью.

Привыкший мыслить логически, он понимал, что смертный приговор каждого пишется на ладони в день появления на свет. Хладнокровный, не обуреваемый страстями, не тяготящийся дисциплиной, тем не менее и он поначалу пытался всеми силами отогнать от себя мысль об иллюзорности бессмертия.

Соблюдая приличия, смерть не должна возвещать о своем прибытии, но войти, прикрыв лицо и руки, в самый неожиданный час, войти мягко, осторожно, как приходит ее брат — сон, или быстро и неистово, словно вершина близости влюбленных, чтобы момент перехода в мир иной являл собой спокойствие и удовлетворенность, а не насильственный отрыв души от тела.

Порядочность смерти. На нее смутно надеялись люди, о ней просили в молитвах и горько сожалели, получая отказ. Как сожалел сейчас Блейз Мередит, сидя на весеннем солнышке, наблюдая, как лебеди плавают по пруду, молодые пары отдыхают на траве, а пудели важно вышагивают по тропинкам рядом с хозяйками.

И посреди цветения жизни — свежей изумрудной травы, наливающихся соком деревьев, качающихся под легким ветерком крокусов и нарциссов, объятий молодости бодрой поступи зрелости — на него одного, казалось, легла тень смерти. Окончательность приговора не вызвала сомнений. Его вынесли не линии ладони, но квадрат рентгеновской пленки.

— Карцинома! — палец хирурга на мгновение задержался в центре серой расплывчатости, затем двинулся к краю, следуя контуру опухоли. — Медленно растущая, но уже легко диагностируемая. Я столько их видел, что не могу ошибиться.

Всматриваясь в маленький мерцающий экран, Блейз Мередит думал об иронии сложившейся ситуации. Он провел всю жизнь, открывая другим правду о них самих, о грехах, что мучили их, вожделениях, их позорящих. Теперь он смотрел на собственные внутренности, где опухоль разрасталась, как мандрагоровый корень, приближая его последний час.

— Она операбельна? — ровным голосом спросил Мередит.

Хирург выключил подсветку экрана — и серая смерть растаяла в матовой глади. Затем сел, подвинул настольную лампу так, чтобы его лицо оставалось в тени, а голова пациента освещалась, словно музейный экспонат.

Блейз Мередит, конечно, заметил эту уловку и понял ее смысл. Оба они были профессионалами. Каждый в своей области имел дело с человеческими существами. И от каждого требовалась беспристрастность, дабы не потратить слишком много душевных сил и не остаться такими же слабыми и испуганными, как их пациенты.

Хирург откинулся в кресле, взял со стола нож для резки бумаги, на мгновение задумался.

— Я могу оперировать. В этом случае вы умрете через три месяца.

— А если обойтись без операции?

— Тогда вы проживете чуть дольше, а смерть будет более мучительной.

— На сколько дольше?

— Я даю вам шесть месяцев. Максимум, двенадцать.

— Это трудный выбор.

— Да, но решать вы должны сами.

— Эго я понимаю.

Хирург облегченно вздохнул. Худшее осталось позади. Он не ошибся в этом человеке. Интеллигентный, выдержанный, самостоятельный. Он переживет потрясение и свыкнется с неизбежным. И когда начнется агония, достойно встретит ее. Церковь убережет его от нужды, а потом похоронит с почестями. И если никто не будет скорбеть о нем, это тоже зачтется, как высшая награда за обет безбрачия. Он ускользнет из жизни без жажды ее удовольствий и боязни за неисполненные обещания.

Спокойный голос Блейза Мередита прервал ход мыслей хирурга.

— Я подумаю над тем, что вы мне сказали. Если я сочту более целесообразным обойтись без операции и вернуться к работе, вы сможете дать мне подробную выписку из истории болезни для моего врача? Прогноз на будущее, возможно, рецепты?

— С удовольствием, монсеньор Мередит. Но вы работаете в Риме, не так ли? К сожалению, я не пишу на итальянском.

Блейз Мередит позволил себе улыбнуться.

— Я переведу выписку сам. Мне будет интересно.

— Я восхищен вашим мужеством, монсеньор. Я не принадлежу к католической вере, как, впрочем, и ни к какой другой, но полагаю, что в этот тяжелый момент вы найдете утешение в молитвах.

— Я могу надеяться, доктор, — просто ответил Мередит, — но я слишком долго был священником, чтобы на это рассчитывать.

И теперь он сидел на скамейке в парке, под весенним солнышком, и думал о коротком будущем, открывающем путь в вечность. Когда-то, в студенческие годы, он слушал проповедь старого миссионера о воскрешении Лазаря из мертвых. О том, как Христос встал перед замурованным склепом и приказал открыть его, как из склепа вырвался запах разложившейся плоти, как Лазарь вышел на зов Христа, путаясь в погребальных одеждах, и остановился, щурясь от солнечных лучей. Что чувствовал он в эти минуты? — спрашивал старик-миссионер. Какую цену заплатил он за возвращение в мир живых? Осознавал ли свою ущербность, ибо от роз веяло на него гнилью, а каждая девушка виделась волочащим ноги скелетом? Или, наоборот, шагал по земле, зачарованный новизной вновь обретенной жизни, с сердцем, полным любви и жалости к человеку?

Мередит размышлял над этим много лет. Даже подумывал написать роман. Теперь, наконец, он получил ответ. Не существовало ничего слаще жизни, драгоценнее времени, милее прикосновения к росистой траве, дуновения ветерка, аромата распустившихся цветов, звука человеческого голоса, поднебесного пения птиц.

Его беспокоило возникшее противоречие. Он стал священником двадцать лет назад, подписавшись под утверждением, что жизнь — преходящее несовершенство, земля — тусклое отображение ее создателя, а бессмертная душа заточена в смертной плоти и рвется наружу, в распростертые объятья всемогущего бога. А теперь, когда назначен срок освобождения собственной души, почему он не может принять его, если… если не с радостью, то хотя бы с уверенностью в себе?

Что привязывало его к тому, от чего он давно отказался? Женщина? Ребенок? Семья? Их у него не было. Собственность? Крошечная квартирка на Порта Ангелика, несколько риз, полки с книгами, скромное жалованье конгрегации ритуалов, ежегодная рента, оставленная матерью. Ничего из того, что могло бы помешать переступить порог великого откровения. Карьера? Тут он чего-то достиг — аудитор конгрегации ритуалов, личный помощник главы ведомства папской курии кардинала Маротты. Немалое влияние, полное доверие его преосвященства. Не так уж плохо сидеть под сенью папского трона, наблюдать, как вертятся колесики сложного механизма высшей церковной власти, жить, не заботясь о куске хлеба, иметь время на занятия, свободу действий в определенных пределах. Что-то в этом есть… но недостаточно, недостаточно для человека, жаждущего воссоединения души с создателем всего живого.

Может, в этом-то и вся загвоздка? Он никогда ничего не жаждал. Он получал все, что хотел, и не стремился к тому, что являлось недоступным. Он принял духовный сан, получив взамен безопасность, поддержку, широкое поле для приложения своих скромных талантов. Он достиг всего, чего хотел, и если никогда не просил счастья, то лишь потому, что не знал обратного. До тех пор, пока… пока не пришла последняя для него весна. Последняя весна, последнее лето. Ошметок жизни, выжатый досуха, а затем брошенный в урну. И горечь, отдающая неудачей и разочарованием. Какие заслуги мог принести он на суд божий? Что оставит после себя, за что будут помнить его люди?

Он не зачал ребенка, не посадил дерева, не заложил первый камень в фундамент дома или памятника. Ни на кого не накричал, никого не облагодетельствовал. Работал в архивах Ватикана. И добрые дела его конгрегации касались не живых, но умерших. Он не кормил бедных, не исцелял больных, грешники не благословляли его за спасение души. Выполнял все, что от него требовалось, но умирал бесславно, понимая, что после похорон не пройдет и месяца, как его имя станет пылью в пустыне столетий.

Внезапно его охватил ужас. На лбу выступил холодный пот. Руки задрожали — и дети, игравшие в мяч около скамейки, попятились от изможденного, с посеревшим лицом священника, невидящие глаза которого уставились на сверкающую под солнцем поверхность пруда.

Дрожь в руках постепенно прекратилась. Ужас отступил, Мередит успокоился. Благоразумие восторжествовало, и он начал думать над тем, что предстоит сделать в отпущенный ему срок.

Когда он заболел, когда итальянские врачи выставили первый, предположительный диагноз, его потянуло в Лондон. Если он обречен, то хотел бы выслушать приговор на родном языке. Если его дни сочтены, он предпочел бы подышать напоследок сладким воздухом Англии, побродить по долинам и холмам, послушать соловьев, заливающихся в тени старых церквей, где смерть кажется более привычной и даже сочувствующей, потому что англичане не одно столетие развивали деликатность по отношению к ней.

В Италии смерть резкая, драматичная — финальный аккорд грандиозной оперы с причитающим хором, взлетающими в воздух плюмажами, черными катафалками, проносящимися мимо величественных дворцов к мраморным склепам Кампо Санто. Здесь, в Англии, все происходило куда спокойнее: сдержанная молитва в нормандской церкви, зев могилы на зеленой траве средь замшелых памятников, обильные возлияния в обшитом дубом пабе, что притулился напротив кладбищенских ворот.

Теперь и это оказалось иллюзией, трогательным заблуждением, не имеющим силы против коварного серого врага, окопавшегося в его животе. Он не мог избавиться ни от опухоли, ни от ощущения неудачи как в жизни, так и в служении богу.

А что тогда оставалось? Лечь под нож? Укоротить агонию, усечь страх и одиночество до терпимых пределов? Не станет ли это новой неудачей, самоубийством, с которым никогда не примирится совесть, хотя и могут оправдать моралисты. У него достаточно долгов, этот последний превратит его в полного банкрота.

Вернуться к работе? Сесть за старый стол под сводчатым потолком дворца конгрегаций в Риме, открыть толстые фолианты, в которые почерком тысячи клерков занесены сведения о жизни, деяниях, писания давно умерших кандидатов в святые. Изучать их, анализировать. Ставить под вопрос их добродетели, приписываемые им чудеса. Вносить в фолианты новые записи новым почерком. Ради чего? Чтобы еще одного кандидата отвергли, потому что его поступки оказались не столь героическими, а добродетели весьма сомнительными? Или чтобы через полстолетия, а то и через двести лет новый папа объявил бы в соборе святого Петра о внесении в календарь еще одного праведника.

Интересует ли их, умерших, что он о них пишет? Волнует ли их, что скульпторы высекут новую статую с нимбом над головой, а полиграфисты напечатают миллионы открыток с лицом новоиспеченного святого на одной стороне и перечнем его добрых дел на обратной? Улыбаются ли они, глядя на своих льстивых биографов, или хмурятся при виде официальных прокуроров? Они умерли и давно прошли суд божий, как он должен умереть и предстать перед высшим судьей. Все остальное — приложение, постскриптум, суета. Новый культ, новое место поклонения, новая месса никоим образом не отразятся на них. Блейз Мередит, священник, философ, законник, может корпеть над их бумагами двенадцать месяцев или двенадцать лет, но не добавит ни йоты к их блаженству, не обречет их на более страшные муки.

И тем не менее в этом заключалась его работа, и ему не оставалось ничего другого, как продолжить ее, потому что он слишком устал, чтобы браться за что-то другое. Он будет ходить к мессе, работать во дворце конгрегаций, иногда читать проповеди в английской церкви, выслушивать исповеди, заменяя коллегу, уехавшего в отпуск, каждый вечер возвращаться в квартирку на Порта Ангелика, немного читать, молиться перед сном, чтобы следующим утром повторить все сначала. Двенадцать месяцев. Потом он умрет. Неделю его будут поминать в мессах — «наш брат Блейз Мередит», затем он присоединится к тысячам забытых…

В парке похолодало. Юноши стряхивали траву с пиджаков. Девушки оправляли юбки. Лебеди чинно поплыли к искусственным островкам. Родители с детьми потянулись к выходу.

Время уходить. Время для монсеньора Блейза Мередита отодвинуть свои заботы и изобразить на лице вежливую улыбку перед тем, как прийти на чай в Вестминстер. Англичане — воспитанные и терпимые люди. Они не одобряют ни выпячивания святости, ни выставления напоказ пороков, считают, что лучше не пить, если быстро пьянеешь, а неприятности нужно держать при себе. Они подозрительны к святым, сдержанны с мистиками и убеждены, что бог придерживается таких же взглядов. И даже в столь трудный час Мередит не мог изменить традиции, требующей забыть о своих горестях и уделить внимание болтовне коллег.

Он поднялся со скамьи, постоял, словно прислушиваясь к своему телу, и пошел по направлению к Бромптон-Роуд.


Доктор Альдо Мейер в тот вечер тоже не сидел без дела. Он пытался напиться, причем побыстрее и с минимумом неприятных ощущений.

Он сидел в винном магазине с низким потолком и земляным полом в компании грубого мужлана-хозяина и коренастой девицы с крепкой шеей, мощными бедрами и шарами грудей, выпирающими из черного платья. Пил он огненную граппу, призванную утопить любую печаль.

Он сидел на грубо сколоченной скамье, наклонившись вперед и уставившись в чашку. Хозяин, облокотившись о стойку бара, лениво выковыривал из зубов остатки ужина. Девушка сидела в темноте, подальше от мерцающей свечки, готовая наполнить чашку по первому знаку доктора. Сначала он пил быстро, задыхаясь после каждого глотка, затем помедленнее, расслабляясь под действием алкоголя. Последние десять минут он не пил совсем. Казалось, он чего-то ждал, прежде чем сдаться на милость затаившегося в чашке врага.

Ему еще не было пятидесяти, но он выглядел глубоким стариком. Седые волосы, обтянутое сухой кожей лицо, тонкий с горбинкой нос, длинные пальцы. Купленный в городе костюм давно устаревшего покроя с обтрепанными манжетами брюк и лоснящимися лацканами пиджака, но начищенные башмаки и чистая рубашка со свежими пятнами граппы.

Деревня Джимелло Миноре находилась далеко от Рима и еще дальше от Лондона, грязный винный магазин ничем не напоминал дворец конгрегаций, но доктор Альдо Мейер, так же как и Блейз Мередит, думал о смерти.

Днем его позвали в дом Пьетро Росси, у жены которого десять часов назад начались родовые схватки. Повитуха была в отчаянии, в комнату набились женщины, кудахчущие словно наседки, а Мария Росси стонала и извивалась от боли на широкой кровати. Мужчины собрались на улице, переговариваясь тихими голосами, передавая из рук в руки бутылку с вином.

Когда подошел доктор, они замолчали, не сводя с него глаз, и Пьетро Росси ввел его в дом. Он прожил среди этих людей двадцать лет, но так и остался для них иностранцем. Бывали случаи, когда его участие в их жизни становилось необходимым, но никогда его не принимали с распростертыми объятиями.

В доме его встретили те же молчаливые враждебность и подозрительность. Когда же он наклонился над постелью, пальпируя вздувшийся живот, повитуха и мать роженицы стояли у него за спиной, а после очередной схватки набившиеся в комнату женщины недовольно загудели, словно он причинил роженице излишнюю боль.

Мейеру хватило трех минут, чтобы потерять всякую надежду на нормальные роды. Спасти женщину могло только кесарево сечение. Подобная перспектива не обеспокоила Мейера. Ему не раз приходилось оперировать рожениц, при свечах и электрическом свете, на кухонных столах и на широких лавках. Горячая вода, анестетики и крепкое здоровье крестьянских женщин обычно гарантировали благополучный исход.

Он ожидал возражений. Он привык к тупому упрямству этих людей и их страху перед ножом хирурга, но оказался совершенно не готовым к вспыхнувшему вулкану ненависти. Начало положила мать роженицы, низкорослая толстуха с гладкими волосами и черными змеиными глазками. Она налетела на Мейера как коршун.

— Я не допущу, чтобы ты резал мою девочку. Мне нужны живые внуки, а не мертвые. Доктора все одинаковые. Если вы не можете лечить, то начинаете резать, а потом хороните. Не подходи к моей дочери! Надо дать ей время, и ребенок выскочит, как горошина из стручка. Я рожала двенадцать раз. Уж я-то знаю, что к чему. Не все они выходили легко, но я их рожала. И не нуждалась в услугах мясника, чтобы тот вырезал их из меня.

Взрыв пронзительного смеха заглушил стоны роженицы. Альдо Мейер смотрел в глаза ее матери, не обращая внимания на остальных женщин.

— Если я не буду оперировать, она умрет до полуночи, — коротко ответил он.

Раньше такая прямота, его полное презрение к невежественным доводам крестьян срабатывали безотказно. На этот раз женщина расхохоталась ему в лицо.

— Как бы не так, еврей! И знаешь почему? — она достала из-за пазухи выцветшую красную тряпицу и сунула ее под нос Мейеру. — Знаешь, что это такое? Конечно, нет, ты неверный, убийца христианских младенцев. Теперь у нас есть святой. Настоящий святой! Со дня на день об этом объявят в Риме. Это клочок его рубашки. Которую он носил при жизни и в которой умер. На ней остались пятна его крови. Он творил чудеса. Истинные чудеса. Они засвидетельствованы документально. О них знает папа. Неужели ты можешь сделать больше, чем он? Ты? Так кого мы выберем, подруги? Нашего святого Джакомо Нероне или этого типа!

Роженица громко закричала от боли, женщины замолчали, а ее мать наклонилась над кроватью и под одеялом начала потирать огромный живот клочком красного шелка. Мейер молчал, подбирая подходящие слова. Заговорил он, когда схватка кончилась и крики перешли в слабые стоны.

— Даже неверный знает, что грешно сидеть сложа руки в ожидании чуда, не помогая себе и близким. Нельзя отказаться от услуг медицины и ждать, что исцеление придет от святых. Кроме того, Джакомо Нероне еще не святой. И пройдет немало времени, прежде чем в Риме приступят к разбору его дела. Молитесь ему, если хотите, просите, чтобы он дал мне твердую руку, а женщине — сильное сердце. Довольно болтовни. Несите горячую воду и чистые полотенца. У нас мало времени.

Никто не шевельнулся. Мать роженицы преградила ему путь. Женщины встали полукругом, оттесняя его к двери, где с каменным лицом застыл Пьетро Росси. Мейер резко повернулся к нему.

— Ну, Пьетро! Ты хочешь ребенка? Ты хочешь, чтобы твоя жена осталась живой? Тогда, ради бога, послушай меня. Если я немедленно не начну оперировать, она умрет, а вместе с ней и ребенок. Ты знаешь, что я могу сделать. Тебе скажут об этом двадцать человек только в этой деревне. Но тебе неизвестно, на что способен Джакомо Нероне, даже если он и святой… в чем я очень сомневаюсь.

Пьетро Росси упрямо покачал головой.

— Нехорошо вспарывать живот женщине, как какой-то овце. Кроме того, он не обычный святой. Это наш святой. Он жил среди нас. Он наш хранитель. Вам лучше уйти, доктор.

— Если я уйду, твоя жена не переживет этой ночи.

Его взгляд разбился о непроницаемое лицо крестьянина. Как мало я о них знаю, в отчаянии подумал Мейер. Как мне бороться с их невежеством? Пожав плечами, он подхватил саквояж с инструментами и направился к двери. На пороге он остановился и еще раз обратился к Пьетро.

— Позовите отца Ансельмо. У нее не так много времени.

Мать роженицы презрительно плюнула на пол и вновь склонилась над кроватью, поглаживая красной тряпицей живот дочери. Остальные женщины молча смотрели на доктора. Ему не оставалось ничего другого как уйти. Он шел по вымощенной булыжником улице, чувствуя, как взгляды мужчин, словно ножи, впиваются ему в спину. Вот тогда он решил напиться.

Тем самым Альдо Мейер признал свое полное поражение. Его вера в этих людей окончательно угасла. Они ничем не отличались от ненасытных коршунов. Они могли выклевать ему сердце и бросить тело в придорожную канаву. Он страдал за них, боролся за них, жил с ними, пытался хоть чему-то их научить, они брали все и ничуть не менялись. Они насмехались над знанием, но, будто дети, жадно тянулись к легендам и суевериям.

Только церковь могла управлять ими, хотя и не несла им добра. Она мучила их демонами, навязывала им святых, умиляла плачущими мадоннами с толстопопыми младенцами. Она грабила их дочиста ради нового подсвечника, но не могла — или не хотела — открыть для них пункт противотифозных прививок. Их матери сгорали от туберкулеза, их дети ходили с распухшими селезенками из-за повторяющихся приступов малярии, но они продали бы душу дьяволу, лишь бы не глотать таблетки, пусть даже купленные на деньги доктора.

Они жили в лачугах, где хороший фермер не стал бы держать коров. Они ели сливки, макароны, хлеб, обильно политый растительным маслом, козье мясо по праздникам, если могли позволить себе такую роскошь. На их холмах не росли деревья, а дожди смывали с их полей тонкий слой плодородной почвы. Их вино было слабым, урожаи — ничтожными, а ходили они волоча ноги, как ходят те, кто мало ест и много работает.

Землевладельцы эксплуатировали их, и тем не менее они жались к ним, как дети. Их священники пили, заводили любовниц, но они кормили их и прощали им слабости. Если лето запаздывало или зима выдавалась очень холодной, оливковые деревья вымерзали и в горах начинался голод. Их дети не учились, у государства не доходили руки до далеких деревень, а они не желали подменять его, хотя могли бы и сами построить школу. Они не стали бы платить жалованье учителю, но собирали последние лиры на канонизацию нового святого, которых и так хватало с лихвой.

Альдо Мейер всматривался в темные глубины граппы, не испытывая ничего, кроме безнадежности, разочарования, отчаяния. Он поднял чашку и залпом выпил ее содержимое. Горло обожгло, как огнем, но ему не стало легче.

Он приехал сюда изгнанником, когда фашисты ополчились на евреев и левых либералов, предоставив им выбор между захолустьем Калабрии и каторжным трудом на острове Липари. Они назвали его медицинским советником, но не дали ни жалованья, ни лекарств, ни антисептиков. Он приехал с саквояжем инструментов, пузырьком таблеток аспирина и справочником практикующего врача. Шесть лет он боролся, интриговал, льстил, шантажировал, чтобы организовать хотя бы элементарное медицинское обслуживание в районе хронического недоедания, малярии, тифа.

Он поселился в полуразрушенном доме и собственными руками привел его в божеский вид. С помощью кретина-батрака он обрабатывал два акра каменистой земли. Больница занимала одну из комнат его дома. Операционная находилась на кухне. Крестьяне платили ему продуктами, если платили вообще. Он выбивал у местных властей лекарства и хирургические инструменты. Работа была тяжелой, но редкие минуты триумфа, когда ему казалось, что еще чуть-чуть и его примут в замкнутый круг горней жизни, скрашивали ее.

Потом союзники переправились через Мессинский пролив и начали продвигаться в глубь полуострова. Он бежал и присоединился к партизанскому отряду, а после перемирия уехал в Рим. Но он слишком долго отсутствовал в столице. Старые друзья умерли, найти новых не удалось. Маленькие победы, одержанные при власти фашистов, звали его на великие дела. Обретенная свобода, деньги, стремление к переменам могли сотворить чудо на юге Италии. И чудотворцем должен был стать именно он.

Мейер вернулся в старый дом, в ту же деревню, полный новых идей. Он станет не только доктором, но и учителем. Объединит всех демократов, создаст организацию, которая будет получать деньги как из Рима, так и от заморских благотворительных фондов. Научит крестьян личной гигиене, агрономическим приемам. Его молодые ученики понесут свет знаний в самые отдаленные районы. Он станет проповедником прогресса там, где время остановилось три столетия назад.

Теперь Мейер мог сказать, что та прекрасная мечта через двенадцать лет обернулась унылой иллюзией. Он допустил ошибку, свойственную всем либералам: поверил, что эти люди готовы изменить свою жизнь, что добрая воля встретит лишь добрую волю. Его планы потерпели крушение из-за корыстолюбия чиновников, консерватизма церкви, недоверия и жадности невежественных крестьян.

И винные пары не могли скрыть от него правды. Он побежден. Он так ничего и не изменил.

Издалека донеслись женские вопли. Девушка и хозяин магазинчика повернули головы и перекрестились. Доктор встал, покачиваясь, подошел к двери и выглянул в вечерние сумерки.

— Она умерла, — прохрипел хозяин магазина.

— Скажи об этом вашему святому, — ответил Альдо Мейер. — Я иду спать.

Как только он скрылся за дверью, девушка показала ему язык и вновь перекрестилась.


С наступлением тех же весенних сумерек кардинал Маротта вышел в сад своей виллы на Париоли. Далеко внизу город пробуждался от полуденной апатии, возвещая об этом гудками автомобилей, треском мотоциклов, криками торговцев. Туристы возвращались с экскурсий по собору святого Петра, из Колизея. Продавцы цветов трудились, не покладая рук. Закат еще красил багрянцем вершины холмов, но среди серых стен домов сгущался насыщенный пылью полумрак.

Здесь, на Париоли, воздух был чистым, улицы — тихими, и его преосвященство неторопливо прохаживался среди кустов жасмина. Высокие стены и кованые ворота охраняли его покой, а бронзовые гербовые барельефы напоминали гостю о ранге и титулах кардинала Маротты, архиепископа Акрополиса, профессора Сант-Клемента, префекта святой конгрегации ритуалов, пропрефекта высшего трибунала, члена комиссии по интерпретации канонического закона, протектора сыновей святого Джозефа и дочерей непорочной Марии, входящего в состав высших органов еще двадцати крупнейших религиозных организаций римской католической церкви. Его преосвященство любил подтрунивать над своими многочисленными титулами, дающими ему немалую власть, но под мягким добродушием скрывались изворотливый ум и железная воля.

Невысокого роста, с брюшком, маленькими руками и ногами, двойным подбородком, высоким лбом, переходящим в совершенно лысый череп, он получил кардинальскую шапочку совсем молодым, в шестьдесят три года. Его серые глаза светились доброжелательностью, а алые губы маленького рта ярко выделялись на оливковом лице. Он много работал, его энергии хватало и на хитроумные интриги, и на борьбу за власть.

Некоторые видели в нем следующего папу, другие, и их было гораздо больше, полагали, что кандидату на престол святого Петра следует не заниматься дипломатией, но заботиться о моральном облике духовенства. Маротта не пытался ускорить события. Почтенный возраст нынешнего папы отнюдь не свидетельствовал о том, что он должен умереть со дня на день, и вряд ли он стал бы выказывать благосклонность к тем, кто стремился занять его место.

Поэтому его преосвященство спокойно прогуливался по саду, наблюдая, как солнце закатывается за холмы, и размышлял о накопившихся проблемах в полной уверенности, что в конце концов все они благополучно разрешатся.

Он имел право на отдых. Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, Маротта поднялся на высокое плато, с которого его не могли столкнуть ни злой умысел, ни опала. Он останется кардиналом до своего последнего дня, принцем церкви, епископом, навечно посвященным в сан, гражданином самой маленькой и самой неуязвимой страны в мире. Совсем неплохо для человека, которому едва перевалило за шестьдесят. К тому же его не обременяли ни жена, ни дети. А талант и честолюбие шептали, что он еще далеко не исчерпал себя.

Следующим шагом мог бы стать трон святого Петра, вознесенный еще выше, между миром людей и вратами рая. Папа получал от своего предшественника не только перстень с изображением апостола Петра с сетью и тиару, но и все грехи мира, которые свинцовой тяжестью ложились на его плечи. Он стоял на самой вершине один, внизу расстилался ковер разных стран, а сверху на него смотрел сам господь бог. Только дурак мог завидовать власти, славе и ужасу того, кто взошел на эту вершину. Но этот эпитет никак не подходил кардиналу Маротте.

И в этот час сумерек и жасмина ему хватало собственных забот.

Двумя днями раньше на его стол легло письмо от епископа Валенты, маленькой епархии в захудалой части Калабрии. Епископ уже завоевал себе славу реформатора и стремился активно участвовать в политической жизни. Пару лет назад он наделал немало шума, выгнав нескольких деревенских священников, уличенных в связях с женщинами. На последних выборах христианские демократы получили гораздо больше голосов, чем раньше, и папа послал епископу благодарственное письмо. Правда, более внимательное изучение результатов выборов, проведенное Мароттой, показало, что дополнительные голоса получены за счет монархистов, а коммунисты сохранили и даже несколько улучшили свои позиции.

Епископ прислал простое и ясное письмо, слишком простое и слишком ясное, чтобы не вызвать подозрений такого опытного политика, как кардинал Маротта. Начиналось оно с приветствий, пышных и почтительных, от бедного епископа своему царственному собрату. Далее речь шла о том, что он получил петицию от священника и прихожан деревень Джимелли ди Монти с просьбой о приобщении к лику блаженных слуги божьего Джакомо Нероне.

Джакомо Нероне убили партизаны при обстоятельствах, которые можно было назвать мученическими. После его смерти в деревнях и в близлежащей округе возникло стихийное почитание Нероне, и несколько случаев чудесного исцеления страждущих были отнесены на его счет. Предварительное расследование подтвердило доброе имя Нероне и несомненность чудес, имевших место при исцелении, поэтому епископ склонялся к тому, чтобы одобрить петицию и начать официальное рассмотрение дела Нероне. Но прежде чем принять окончательное решение, он обращался за советом к его преосвященству, префекту конгрегации ритуалов, и просил помощи. Он хотел, чтобы из Рима прислали двух мудрых и благочестивых людей: одного как постулатора — для организации и проведения расследования — и второго как защитника веры, или адвоката дьявола, — для скрупулезной проверки представленных доказательств и показаний свидетелей в полном соответствии с каноническим законом.

В письме было многое, многое другое, но именно в этом заключалась суть проблемы. Епископу хотелось иметь святого в своей епархии, удобного святого, убитого партизанами, еще лучше — коммунистами. Святость Нероне он мог доказать лишь официальным расследованием, сначала в его епархии, затем в Риме, в конгрегации ритуалов. Но первое расследование должно проводиться лицами, назначенными самим епископом, и под его непосредственным руководством. Провинциальные епископы обычно очень ревниво относятся к своей автономии. Зачем ему обращаться в Рим уже на этом этапе?

Кардинал Маротта шел по подстриженному газону, обдумывая ответ епископу Валенты.

Деревни Джимелли ди Монти затерялись на юге Италии, где быстро расцветали и тут же умирали религиозные культы, где веру покрывал толстый слой предрассудков, где крестьяне одной и той же рукой крестились и отгоняли злого духа, где над кроватью вешалась икона, а над амбарной дверью прибивались языческие рога. Епископ хитрил. Святой принес бы пользу его епархии, но он не хотел рисковать ради этого своей репутацией.

Если расследование пройдет успешно, он не только получит собственного святого, но и дубинку против коммунистов. Если результат будет неудачным, вина падет на мудрых и благочестивых посланцев Рима. Его преосвященство довольно хмыкнул. Всмотрись в южанина и найдешь лисицу, которая за милю чует ловушки и обходит их стороной, чтобы пробраться в курятник.

Разумеется, на карте стояла не только репутация провинциального епископа. Следовало учитывать политические аспекты, до выборов оставалось двенадцать месяцев. Общественное мнение чутко реагировало на вмешательство Ватикана в государственные дела. Антиклерикалы с радостью использовали любую возможность опорочить церковь, и не стоило лить воду на их мельницу.

Не мог он оставить без внимания и более глубинные течения, вопросы, относящиеся не столько к текущим событиям, но к вечности. Если церковь называла человека блаженным, это означало, что он являлся героическим слугой бога, примером для верующих и их защитником. Признание совершенных им чудес говорило о том, что в его действиях вне всяких сомнений проявилась божья воля, приостанавливающая или отменяющая законы природы. Тут никто не имел права на ошибку. Отлаженный механизм конгрегации ритуалов стоял на страже истины. Но поспешность, поверхностное расследование могли послужить причиной скандала и ослабить веру миллионов в непогрешимость церкви.

От вечерней прохлады, спустившейся на Париоли, по телу его преосвященства побежали мурашки. Закаленный возложенной на него властью, сомневающийся в действенности молитв, он тем не менее нес на плечах бремя веры, а в сердце — страх перед дьяволом.

Ошибиться… Он не мог позволить себе такую роскошь. Слишком многое зависело от него. Несмотря на громкие титулы и соответствующее почтение мирян главной его заботой были души людей, их спасение или проклятие. Церковные жернова могли перемолоть и ошибившегося кардинала и согрешившего священника. И он ходил и думал, пока из города не донесся звон колоколов, а в саду пронзительно застрекотали цикады.

Да, пусть епископ из Валенты одержит маленькую победу! Он пошлет ему мудрых и благочестивых людей, постулатора для организации и проведения расследования и адвоката дьявола для проверки доказательств и показаний свидетелей. Главная роль, естественно, отводилась адвокату дьявола. Официальный титул — защитник веры — точно определял смысл его работы. Человек, который любой ценой должен сохранить чистоту веры, даже если ради этого придется погубить чьи-то жизни и разбить чьи-то сердца. Образованный, щепетильный, беспристрастный. Хладнокровный в суждениях, жестокий в приговоре. Ему может недоставать милосердия и жалости, но не четкости в решениях. Такие люди встречались редко, и те, кто находился в его распоряжении, занимались другими делами.

Тут он вспомнил Блейза Мередита, отмеченного печатью смерти. Тот обладал необходимыми достоинствами. К тому же английское происхождение исключало участие в политической борьбе. Но будет ли у него желание заняться этим делом и хватит ли ему времени? Если обследование в Лондоне покажет, что Мередит обречен, он, возможно, откажется от столь сложного поручения.

Кардинал еще раз обошел сад и направился к вилле, чтобы прочесть со слугами вечернюю молитву.


Глава 2

Через два дня кардинал Маротта сидел в своем кабинете за большим столом с инкрустацией из бронзы и беседовал с монсеньором Блейзером Мередитом. Его преосвященство хорошо выспался, съел легкий завтрак и пребывал в прекрасном расположении духа. Стены просторной комнаты украшали картины в золоченых рамах, пол устилал толстый ковер.

Англичанин, наоборот, казался маленьким, серым, ссохшимся. Сутана болталась на его тощем теле, а алый кант лишь подчеркивал землистый цвет лица. Усталость застилала его глаза, а в уголках рта собрались глубокие морщины боли. Даже по-итальянски его голос звучал вяло и невыразительно.

— Вот и все, ваше преосвященство. В лучшем случае у меня двенадцать месяцев. Возможно, лишь половина для нормальной работы.

Кардинал несколько секунд с печалью смотрел на Мередита.

— Я очень огорчен, мой друг. Разумеется, каждому из нас суждено умереть, но привыкнуть к этому невозможно.

— Мы, однако, лучше других должны быть готовы к встрече со всевышним, — губы Мередита разошлись в сухой улыбке.

— Нет! — всплеснул руками Маротта. — Не надо переоценивать себя. Мы такие же люди, как и все остальные. Мы священники по выбору и призванию. Мы даем обет безбрачия, потому что этого требует канонический закон. Это карьера, профессия. Влияние, которым мы пользуемся, милостыня, которую мы раздаем, независимы от нас самих. Конечно, нам лучше быть святыми, чем грешниками, но, как и наши мирские братья, мы обычно находимся где-то посередине.

— Слабое утешение, ваше преосвященство, для того, кто стоит на пороге высшего суда.

— Тем не менее это правда, — холодно заметил кардинал. — Я давно служу церкви, мой друг. И чем выше поднимаешься, тем больше видишь. Утверждения о том, что духовный сан прибавляет святости, а обет безбрачия облагораживает, не более чем религиозная легенда. Если священник сумеет не залезть в женскую постель до сорока пяти лет, скорее всего его не потянет туда до конца жизни. Среди мирян также полно холостяков. Но мы подвержены гордыне, честолюбию, лени, жадности. Зачастую нам труднее других спасти свои души. Священнослужители должны идти на жертвы, смирять свои желания. Мы можем меньше грешить, но в конце концов оказаться недостойными вечного блаженства.

— Мне нечего вспомнить, — ответил Блейз Мередит. — Я не совершил зла, в котором мог бы раскаяться, или доброго поступка, который мог бы поставить себе в заслугу. Я ни за что не боролся. Я не могу показать даже шрамов.

Кардинал откинулся в кресле, играя большим желтым камнем епископального перстня. Тишину нарушало лишь тиканье золоченых бронзовых часов, стоящих на каминной доске.

— Если хотите, я могу освободить вас от ваших обязанностей, — задумчиво сказал он. — Я назначу вам пенсию из фондов конгрегации. Вы сможете пожить спокойно и…

Блейз Мередит покачал головой.

— Вы очень добры, ваше преосвященство, но я не привык сидеть сложа руки. Я предпочел бы продолжить работу.

— Но придет день, когда вам придется оставить ее. Что тогда?

— Я лягу в больницу. Последние мои дни, вероятно, будут самыми мучительными. А потом… — он распростер руки. — Finita la commedia. Если моя просьба не покажется вам чрезмерной, я бы хотел, чтобы меня похоронили в церкви вашего преосвященства.

Маротту тронуло мужество этого усталого и больного человека. Он еще не поднялся на свою Голгофу, но шел к ней с достоинством, так свойственным англичанам. Прежде чем кардинал успел ответить, Мередит продолжал:

— Как я понимаю, ваше преосвященство, вы хотите дать мне какое-то поручение. Я… Боюсь я не смогу гарантировать, что принесу много пользы.

— Любое поручение вы выполняете лучше, чем вам кажется, мой друг, — мягко сказал Маротта. — И делаете больше, чем обещаете. Кроме того, занявшись этим делом, вы не только окажете мне большую услугу, но… возможно, поможете и себе.

Затем, не дожидаясь ответа, он рассказал о петиции епископа Валенты и о возникшей необходимости послать адвоката дьявола для проверки святости Джакомо Нероне.

Мередит слушал внимательно, как адвокат, вникающий в подробности нового судебного дела. Казалось, в него вновь вливалась жизнь. Его глаза заблестели, спина выпрямилась, на запавших щеках затеплился румянец. Эти перемены не ускользнули от кардинала Маротты.

— Ну, что вы об этом думаете? — закончив, спросил он.

— Епископ поступил неблагоразумно, — ответил Мередит. — Это политический ход, и я отношусь к нему с недоверием.

— Церковь не может существовать вне политики, — напомнил ему Маротта. — Человек — политическое животное с бессмертной душой. Мы не можем отделить одно от другого. Предназначение церкви заключается в том, чтобы придать духовное начало материальному развитию. Мы объявляем святого покровителем телевидения. Что это означает? Новый символ старой истины: прогресс направлен на добрые дела, но может быть обращен во зло.

— Избыток символов может замутить лицо реальности, — упорствовал Мередит. — Если святых слишком много, дискредитируется само понятие святости. Я всегда думал, что основная задача конгрегации ритуалов в том, чтобы не выявлять новых святых, а, наоборот, сдерживать их приток.

Кардинал коротко кивнул.

— Не могу не согласиться с вами. Но в данном случае инициатива исходит не от нас. Расследование начинает епископ и проводит его в своей епархии. Только потом документы направят к нам. Мы не можем своей властью запретить расследование.

— Мы можем посоветовать не начинать его.

— На каком основании?

— Нецелесообразность. Момент совершенно неподходящий. Скоро выборы. Джакомо Нероне в конце войны убили партизаны, возможно коммунисты. Зачем вспоминать об этом именно сейчас? Нероне нужен епископу для победы на выборах или для укрепления веры?

На губах кардинала заиграла ироническая улыбка.

— Полагаю, наш брат епископ хотел бы убить сразу двух зайцев. Создается впечатление, что ему это удастся. Совершённые чудеса получили признание. В народе стихийно возникло почитание Нероне. И то и другое не могло не привлечь внимания церкви. Первоначальное выяснение обстоятельств жизни и смерти Нероне вроде бы подтвердило, что в его действиях просматривается проявление божьей воля. Далее все идет автоматически… дело о приобщении к лику блаженных выносится на суд епископа.

— И все газеты Италии тут же поднимут шум. Туристские агентства организуют экскурсии. Местные торговцы воспользуются именем Нероне в рекламных целях. Избежать этого не удастся.

— Но мы сможем направить местную активность в определенное русло. Поэтому я хочу удовлетворить просьбу нашего брата-епископа и намерен назначить вас адвокатом дьявола.

Блейз Мередит на мгновение задумался, а затем покачал головой.

— Я больной человек, ваше преосвященство. Я могу не оправдать вашего доверия.

— Позвольте мне самому судить об этом, — возразил Маротта. — Кроме того, как я и говорил, участие в этом деле поможет и вам.

— Я не понимаю.

Кардинал отодвинул кресло и встал. Прошелся к окну, раздвинул тяжелые портьеры, и лучи утреннего солнца залили кабинет. Блейз Мередит мигнул и прикрыл глаза рукой. Кардинал смотрел в сад. Он заговорил, стоя спиной к Мередиту, но в его голосе слышалось откровенное сострадание.

— То, что я собираюсь сказать вам, монсеньор, не более чем предположение. Я не ваш духовник, я не могу заглянуть в вашу душу, но уверен, что у вас наступил кризис. Вы, как и многие из нас в Риме, — профессиональный священник. Вы выбрали религиозную карьеру. В этом нет ничего зазорного. Стать настоящим профессионалом не так-то просто. Это удается далеко не всем. Но внезапно вы осознаете, что этого недостаточно. Вы озадачены, вас охватывает страх. И вы не знаете, как восполнить то, чего вам не хватает. Частично дело заключается в том, что вы, и я, и другие, такие же, как мы, давно забыли о наших пасторских обязанностях. Порвалась связь с людьми, которые содержат нас для общения с богом. Мы принизили веру до интеллектуальной идеи, сухого изъявления божьей воли, потому что мы не видим, как она проявляется в повседневной жизни. Мы потеряли сострадание, страх, любовь. Мы действуем по канону, а не из милосердия. Мы храним чудеса, но не испытываем благоговения перед ними. Как все администраторы, мы верим, что без нас мир погрузится в пучину хаоса, что мы несем на своих плечах всю христианскую церковь. Это неправда, но некоторые наши братья не догадываются об этом до конца жизни. Вам повезло, что на пороге смерти вас охватила неудовлетворенность… да, даже сомнение, потому что вы, как я чувствую, ступили сейчас в пустыню искушения… Поэтому я и подумал, что расследование пойдет вам на пользу. Вы уедете из Рима в одну из самых захолустных провинций Италии. Вы восстановите жизнь умершего человека по словам тех, кто жил рядом с ним… бедных, невежественных, изгнанных из родного края. В конце концов, не так уж и важно, окажется он грешником или святым. Но вы будете жить среди простых людей, говорить с ними. И там, возможно, вы найдете лекарство, которое излечит болезнь вашей души.

— В чем заключается моя болезнь? — смиренность голоса Мередита, беспомощность, звучащая в его вопросе, глубоко тронули кардинала. Он обернулся, Мередит сидел, наклонившись вперед, закрыв лицо руками.

— В вашей жизни нет страсти, сын мой. Вы не испытывали ни любви к женщине, ни ненависти к мужчине, ни жалости к ребенку. Вы ушли в себя и стали чужим в семье людей. Вы ничего не просили и ничего не давали. Вам не знакомы ни добродетель бедности, ни благодарность за разделенное страдание. В этом ваша болезнь. Вот крест, который вы сами взвалили на себя. С этого начинаются ваши сомнения и ваши страхи. Потому что не может человек любить бога, если он не любит людей.

— С чего же начинается любовь?

— С необходимости, — твердо ответил Маротта. — С потребности тела и потребности души. Человек жаждет первого поцелуя и первая истинная молитва произносится, когда его помыслы устремлены к потерянному раю.

— Я так устал, — выдохнул Блейз Мередит.

— Идите домой и отдыхайте, — ответил кардинал. — Завтра утром вы можете ехать в Калабрию. Представьтесь епископу Валенты и приступайте к делу.

— Вы жестокий человек, ваше преосвященство.

— Люди умирают каждый день. Некоторым уготованы вечные муки, другим — блаженство, но работа церкви должна продолжаться. Идите, сын мой, с миром и во имя господа.


В одиннадцать утра Блейз Мередит выехал из Рима. Его багаж состоял из маленького чемодана с одеждой и брифкейса, в котором лежали требник, блокноты для записей и письмо епископу Валенты от префекта конгрегации ритуалов. Ему предстоял десятичасовой путь в душном, жарком «скором», полном уроженцев Калабрии, возвращающихся с паломничества в Святой Город.

Тех, кто победнее, загнали, словцо скот, в вагоны второго класса, более состоятельные заполнили первый класс, разложив свои вещи по сиденьям и багажным полкам. Мередит оказался зажатым между полной матроной в шелковом платье и смуглолицым священником, шумно сосавшим мятные пастилки. Напротив уселась крестьянская семья. Их четверо детей трещали без умолку и толкали друг друга. Все окна были плотно закрыты.

Он достал требник с твердой решимостью почитать молитвы, но сдался уже через десять минут. От спертого воздуха к горлу подступала тошнота, вопли детей, словно иглы, впивались в уши. Он попытался задремать, но толстуха непрерывно ерзала на месте, а шумное чавканье священника сводило его с ума. Наконец Мередит встал, вышел в коридор и облокотился о поручень, наблюдая проносящиеся мимо поля и фермы.

Зеленела молоденькая травка, блестели фасады домов, умытых весенними дождями и высушенных солнцем, даже развалины акведуков и древних римских вилл кое-где покрылись свежим мхом. Чудо возрождения природы появлялось здесь более ярко, чем в любой другой стране. Эту землю нещадно эксплуатировали сотни лет, холмы разъедала эрозия, леса давно извели, реки пересохли, плодородный слой обратился в пыль. И тем не менее каждую весну начинался праздник листвы, травы и цветов. Даже в горах, на иззубренных туфовых склонах появлялся зеленый налет, напоминающий о былой красоте.

Если дать земле отдохнуть, думал Мередит, если хотя бы на пятьдесят лет очистить ее от людских орд, она снова набралась бы сил. Но этого никогда не случится. Люди будут плодиться и плодиться, а земля умирать у них под ногами, пусть медленно, но все же быстрее, чем инженеры и агрономы смогут восстанавливать ее плодородие.

От мелькающих, залитых солнцем просторов у Мередита заболели глаза, и он начал разглядывать тех, кого выгнали из купе табачный дым, запах чеснока, горчицы, потных тел. Неаполитанского бизнесмена в брюках-дудочках, коротком пиджаке, со сверкающим перстнем на пальце. Немецкого туриста в башмаках на толстой подошве и с дорогим фотоаппаратом на груди. Двух плоскогрудых француженок, американского студента с короткострижеными волосами и веснушчатым лицом, влюбленных, стоявших около туалета, взявшись за руки.

Именно они привлекли внимание Мередита. Черный, как араб, юноша, крестьянин с юга, со сверкающими глазами и волнистыми волосами, в футболке и брюках из тонкой хлопчатобумажной ткани, облегающих тело. Девушка, тоже черноволосая, маленького росточка, с тонкой талией и высокой красивой грудью. Они стояли лицом к лицу, сцепленные руки, казалось, отгораживали их от остального мира, глаза не видели никого вокруг, а тела расслабленно покачивались в такт движению поезда.

Глядя на них, Мередит с тоской подумал о прошлом, которое никогда не принадлежало ему. Любовь он знал лишь в виде теологического определения да виноватого шепота в исповедальне. Какой совет мог он дать, столкнувшись со столь откровенным эротическим единением, божьей предусмотрительностью кладущим начало новой жизни и гарантирующим продолжение рода человеческого. Скоро, возможно этой ночью, их тела сольются воедино, зачав новое тело, новую душу. Но Блейз Мередит будет спать один, а великое таинство природы низведется в его голове до схоластического силлогизма. Кто прав, он или они? Кто из них в большей степени соответствует божественному замыслу? Ответ мог быть только один. Кардинал Маротта не ошибся. Он, Блейз Мередит, отгородился от человеческой семьи. Эти двое стремились ей навстречу.

У Мередита заныла спина, разболелся живот. Он понял, что должен отдохнуть, и вернулся в купе.

— …Папа — удивительный человек, — встретил его голос калабрийского священника. — Истинный святой. В соборе святого Петра я стоял рядом с ним. Я мог протянуть руку и дотронуться до него. Он прямо-таки лучился энергией. Чудесный, чудесный человек. Мы до конца дней своих должны благодарить бога за счастье, выпавшее на нашу долю.

Волна мятного воздуха прокатилась по купе. Блейз Мередит закрыл глаза, мечтая о тишине, но его сосед и не думал умолкать.

— Приехать в Рим, походить по улицам, на которых остались следы мучеников, преклонить колена перед могилой апостола Петра, что может с этим сравниться? Только в Риме можно увидеть церковь такой, какая она есть, — армией священников, монахов и монахинь, готовящейся к покорению мира во имя Христа…

Не дай бог, чтобы мы так покоряли мир, раздраженно подумал Мередит. Подобные утверждения никому не приносили пользы. Лучше бы он замолчал и хоть немного задумался над своими словами.

Но калабриец разошелся вовсю, и присутствие брата-священнослужителя лишь распалило его красноречие.

— Не зря Рим называют Святым городом. Душа великого папы охраняет его днем и ночью. Но не все святые церкви собраны в Риме. О нет! Даже в нашей маленькой провинции есть святой… пока официально не признанный, но настоящий. Да, настоящий!

Блейз Мередит мгновенно насторожился. Раздражительность как рукой сняло, он с нетерпением ждал продолжения.

— Уже начато дело о приобщении его к лику блаженных. Джакомо Нероне. Быть может, вы слышали о нем? Нет? Это странная и удивительная история. Никто не знает, откуда он пришел, но в один прекрасный день он появился в деревне, будто посланный богом. Своими руками он построил маленькую лачугу и посвятил себя молитвам и добрым делам. В конце войны партизаны захватили деревню и расстреляли его. Он умер мучеником, защищая веру. А после смерти у его могилы начали свершаться чудеса. Больные исцелялись, грешники раскаивались. Все это явно указывает на благоволение господа нашего.

Блейз Мередит открыл глаза.

— Вы знали его, святой отец? — спросил он.

Калабриец ответил коротким, подозрительным взглядом.

— Знал ли я его? Лично нет. Хотя, разумеется, много слышал о нем. Сам я из Козенцы. Это соседняя епархия.

— Благодарю вас, — и Мередит закрыл глаза. Калабриец встал и вышел в коридор. Мередит, воспользовавшись его отсутствием, вытянул ноги и откинул голову на спинку сиденья. Он не испытывал сожаления о содеянном. Более чем когда-либо ему не хотелось слушать подобные разглагольствования, этот церковный жаргон, позорную риторику, ничего не объясняющую, затемняющую истину. Массивный фундамент обоснований и откровений, на котором зиждилась церковь, сводился к ритуальным заклинаниям, бесформенным, бесполезным, фальшивым. Мятная набожность. Она не вводила в заблуждение никого, кроме тех, кто распространял ее, приносила удовлетворение разве что старухам да девочкам-подросткам, но пышно расцветала именно там, где церковь занимала наиболее прочные позиции. Она означала соглашательство, приспособленчество, распущенность среди духовенства, находящего, что проще проповедовать религиозное рвение, чем смотреть в лицо моральным и социальным проблемам своего времени. Она скрывала глупость и недостаток образования. Она оставляла людей беззащитными перед вселяющими ужас таинствами: болью, страстью, смертью — последней, пожалуй, наиболее страшным из всех.

Смуглолицый калабриец вернулся, покрутил пуговицы сутаны и решил вновь завоевать внимание аудитории я уважение сидящего рядом коллеги. Он шумно высморкался и похлопал Мередита по колену.

— Вы из Рима, монсеньор?

— Да, из Рима, — резко ответил Мередит, недовольный тем, что его потревожили, но упрямый калабриец не желал угомониться.

— Но вы не итальянец?

— Нет. Я англичанин.

— А, вы приехали в Ватикан? Паломник?

— Я там работаю, — холодно ответил Мередит.

Калабриец широко улыбнулся.

— Вам повезло, монсеньор. Мы, бедные крестьяне, лишены тех возможностей, что открыты перед вами. Мы обрабатываем каменистую землю, в то время как вы пасетесь на тучных пастбищах Святого города.

— Я нигде не пасусь, — отрезал Мередит. — Я — служащий конгрегации ритуалов, и Рим не более святой, чем Париж или Берлин. И если там поддерживается больше порядка, то лишь потому, что папа настаивает на своих правах, предоставленных ему конкордатом, чтобы сохранить Риму священный статус центра христианства. Вот и все.

Хитрый калабриец предпочел не заметить резкости Мередита и с жаром ухватился за новую тему.

— Как это интересно, монсеньор. Ваш мир, разумеется, значительно шире моего. Но я всегда говорил, что простая деревенская жизнь предлагает более короткий путь к святости, чем суета огромного города. Вы работаете в конгрегации ритуалов. Возможно, имеете дело с документами, касающимися приобщения людей к лику блаженных и святых. Вы согласны со мной?

Мередит понял, что угодил в ловушку. Его втянули в разговор, который будет продолжаться до самой Валенты. Не оставалось ничего другого, как на время смириться с неизбежным, а в Формио или Неаполе попытаться найти место в другом вагоне.

— Я могу лишь сказать, что святых находят в самых невероятных местах и в самые неподходящие времена.

— Совершенно верно! Именно это и привлекает меня в нашем родном слуге бога, Джакомо Нероне. Вы знаете место, где он жил, Джимелли ди Монти?

— Я никогда там не был.

— Но вы знаете, что означает это название?

— Кажется, да… горные близнецы.

— Правильно. Деревни-близнецы, расположенные на склонах горы в самой захолустной части Калабрии. Джимелло Миноре — маленькая деревня. Джимелло Маджоре — чуть побольше. Они находятся в шестидесяти километрах от Валенты, и дорога туда — сущий кошмар. Деревеньки бедные, как и любые другие в нашей провинции. По крайней мере, они были такими, пока не начала распространяться слава слуги божьего Джакомо Нероне.

— А потом? — полюбопытствовал Мередит.

— Потом! Потом все изменилось. Джакомо Нероне жил и трудился в Джимелло Миноре. Там же его предали и убили. Тело тайком перенесли в грот около Джимелло Маджоре, где и похоронили. С той поры Джимелло Миноре все глубже погружалась в трясину нищеты и разрухи, в то время как Джимелло Маджоре богатела с каждым днем. Там теперь новая церковь, больница, гостиница для туристов и паломников. Словно бог покарал предателей и наградил тех, кто укрыл тело его верного слуги. Вы не согласны?

— Ваше утверждение довольно сомнительно, — заметил Мередит. — Процветание не обязательно свидетельствует о божественном благоволении. Оно может достигаться усилиями мэра и жителей Джимелло Маджоре, даже влиянием приходского священника. Такое уже случалось.

Калабриец вспыхнул.

— Вы слишком много предполагаете, монсеньор. Мудрые и благочестивые люди уже разбирались в этом деле, люди, которые понимают наш народ. Вы считаете, что они ошиблись?

— Я ничего не считаю. Просто я не одобряю поспешных суждений. Святым делает человека не народная молва, но каноническое право. Поэтому я еду в Калабрию для участия в расследовании по делу Джакомо Нероне в качестве защитника веры. Если вы можете представить какую-либо полученную непосредственно вами и полезную для дела информацию, я с удовольствием выслушаю вас.

Калабриец открыл от изумления рот, затем рассыпался в сбивчивых извинениях, прерванных прибытием поезда в Формио.

Блейз Мередит воспользовался двадцатиминутной стоянкой, чтобы размять ноги.

Чего он добился этой дешевой победой над провинциальным священником, корил он себя. Да, калабриец зануда, хуже того, набожный зануда, но это не означало, что он недостоин милосердия. А он, Блейз Мередит, упустил первую возможность узнать хоть что-нибудь о человеке, чью жизнь ему предстояло расследовать.

И прогуливаясь по залитой солнцем платформе, наблюдая за пассажирами, столпившимися у буфета, он в сотый раз спрашивал себя, что же мешает ему в общении со своими ближними. Другие священники, он это знал, находили особое удовольствие в разговорах с простым людом. Они подбирали жемчужины мудрости за крестьянским столом или чашкой вина на кухне рабочего. Они говорили на одном языке как с проститутками Трастевере, так и с холеными матронами Париоли. Они наслаждались и солеными шуточками рыбного рынка, и остроумной беседой на обеде у кардинала. Они были хорошими священниками, много делавшими для прихожан и получавшими удовлетворение от своих трудов.

Что отличало его от них? Отсутствие страсти, сказал ему Маротта. Способности любить, ощущать боль другого, разделять чью-то радость. Христос ел и пил с бродягами и гулящими девками, а монсеньор Мередит, профессиональный служитель его веры, жил один среди пыльных томов библиотеки дворца конгрегации. И вот в последний отведенный ему год так и остался один, с маленькой серой смертью, растущей в животе, без единой души в этом мире, готовой составить ему компанию.

Раздался свисток кондуктора, и Мередит вернулся в душное, жаркое купе. Поздним вечером в Валенте его встретил сам епископ.


Орелио, епископ Валенты, высокий, широкоплечий, пышущий здоровьем мужчина лет сорока — сорока пяти, родился в Трентино, и казалось странным, что его направили в южную епархию. До перевода в Валенту он был помощником в патриархии Венеции. Он усадил Мередита в свой автомобиль, но повез его не в город, а на виллу, окруженную апельсиновыми и оливковыми садами, в двенадцати километрах от Валенты.

— Эксперимент, — объяснил он на чистом английском. — Эксперимент в практическом образовании. Эти люди думают, что священники родятся в сутанах и могут лишь читать молитвы да махать кадилом. Я уроженец севера. Мои родители фермеры, хорошие фермеры. Я купил эту виллу у местного землевладельца, погрязшего в долгах, и обрабатываю землю с помощью шести молодых парней, которых пытаюсь научить азам современной агротехники. Это настоящая война, но я думаю, что близок к победе. Я перенес сюда свою резиденцию. От прежней так и веет средневековьем… в центре города, рядом с кафедральным собором. Я оставил ее викарию. Он представитель старой школы, ему там нравится.

Мередит хмыкнул, зачарованный добродушным юмором епископа. Тот пристально посмотрел на него.

— Вы удивлены, монсеньор?

— Это приятное удивление, — ответил Мередит. — Я ожидал увидеть нечто другое.

— Бархат, парчу и золоченых херувимов с облупленными спинами?

— Что-то в этом роде.

Епископ остановил машину перед лепным портиком виллы, но остался сидеть за рулем, глядя на вершины деревьев, посеребренные лунным светом.

— Этого на юге больше, чем достаточно, — тихо проговорил он. — Формализм, феодальные отношения, консерватизм, старики, цепляющиеся за прошлое, потому что не готовы к новому. Нищета и невежество представляются им крестом, который суждено нести до конца дней, но не болезнью, подлежащей лечению. Они уверены, что с ростом числа священников, монахов, монахинь мир станет лучше. Я с этим не согласен. Пусть церквей станет меньше, лишь бы в них ходило больше людей.

— Святых тоже многовато? — вкрадчиво спросил Мередит.

Епископ резко повернулся к нему, затем неожиданно рассмеялся.

— Слава богу, что у нас есть англичане! В такой момент чужеземный скептицизм может принести немало пользы. Вам кажется странным, что такой человек, как я, взялся за дело Джакомо Нероне?

— Честно говоря, да.

— Давайте оставим эту тему до фруктов и сыра, — предложил епископ.

Слуга открыл дверцу автомобиля и ввел их в дом.

— Обед через тридцать минут, — объявил епископ. — Надеюсь, комната вам понравится. Окна выходят на долину, и утром вы сможете увидеть, чего мы тут добились.

Он ушел, а слуга проводил Мередита наверх, в просторную комнату для гостей. Высокие стеклянные двери открывались на узкий балкон. Еще одна дверь вела в ванную с туалетом и душем. В углу над аналоем висело деревянное распятие. На полке выстроились французские, английские, итальянские книги.

Приняв душ и переодевшись, Мередит почувствовал, как уходит усталость после долгого, жаркого путешествия. Стихла даже ноющая боль в животе. Он с нетерпением ждал новой встречи с епископом…

— До того как вы приехали, мой дорогой Мередит, мне начато казаться, что я допустил ошибку.

— Ошибку?

— Да, обратившись в Рим за помощью. Как вы понимаете, этим я нанес определенный урон своей автономии.

— Вам это дорого стоило?

Епископ кивнул.

— Могло стоить. На реформаторов всегда смотрят подозрительно, особенно здесь, на юге. Добившись успеха, они становятся живым укором своим более консервативным коллегам, потерпев неудачу, — предостережением на будущее. Они, мол, хотели слишком многого и слишком быстро. Поэтому я предпочитаю делать все сам и никого не посвящать в мои планы.

— У вас много оппонентов?

— Хватает. Землевладельцы не любят меня, а их влияние в Риме очень велико. Духовенство считает меня чрезмерно суровым в вопросах морали и безразличным к местным традициям. Моя епархия — вотчина монархистов. Я же считаю себя умеренным демократом. Политики не доверяют мне из-за моих проповедей о том, что партия не столь важна, как представляющий ее человек. Они многое обещают. Я требую, чтобы эти обещания выполнялись. В противном случае я протестую.

— Вас поддерживают в Риме?

Тонкие губы епископа растянулись в улыбке.

— Вы знаете Рим лучше меня, мой друг. Они ждут результатов, а результаты моей политики в такой провинции, как Калабрия, могут не сказаться и через десять лет. Если успех будет на моей стороне — прекрасно. Если я проиграю, они покачают головами, как бы говоря, что давно этого ждали. Поэтому я предпочитаю держать их в неведении. Чем меньше они знают, тем я свободнее.

— Тогда зачем вы написали кардиналу Маротте? Почему вы попросили прислать священников из Рима?

Епископ поиграл бокалом с вином.

— Потому что для меня это внове. Я понимаю, что не знаком со святостью. Я верю в мистицизм, но не встречался с мистиками. Я — северянин, прагматик по натуре и образу мышления. Я верю в чудеса, но не ожидал, что кто-то будет творить их у моего порога. Поэтому я и обратился в конгрегацию ритуалов, — Орелио широко улыбнулся. — Вы же специалисты в этих делах.

— Это единственная причина?

— Вы говорите со мной, словно инквизитор, — добродушно заметил епископ. — Вы можете назвать другую?

— Политика, — сухо ответил Мередит. — Предвыборная политика.

К его удивлению, епископ расхохотался.

— Так вот в чем дело. А я-то гадал, почему его преосвященство оказался столь сговорчивым. Я-то недоумевал, почему он послал англичанина, а не итальянца. Какой же он умница! Но, к сожалению, он ошибся, — улыбка сползла с лица епископа. Он поставил бокал на белоснежную скатерть. — Он ошибся, Мередит. В Риме такое случается. Глупые становятся там еще глупее, а умные, вроде Маротты, так умнеют, что никого не хотят понимать. Это дело интересует меня по двум причинам. Первая весьма проста и строго официальна. Возник стихийный культ. Я должен провести расследование, чтобы одобрить его или запретить. Вторая куда сложнее… в Риме не поняли бы ее сути.

— Маротта мог бы понять, — тихо ответил Мередит. — Я тоже.

— Почему вы двое должны отличаться от других?

— Потому что Маротта — мудрый гуманист. А я… я умру от карциномы в ближайшие двенадцать месяцев.

Орелио, епископ Валенты, откинулся в кресле и долго всматривался в бледное, иссушенное лицо своего гостя.

— Я как раз думал о вас. Теперь я начинаю понимать. Хорошо, я постараюсь объясниться. Мне кажется, что церковь в этой стране остро нуждается в реформах. У нас слишком много святых, но недостаточно святости, полно чудотворных икон, но не хватает врачей, несметное количество церквей, но мало школ. У нас три миллиона безработных и три миллиона женщин, зарабатывающих на жизнь проституцией. Мы контролируем государство через христианских демократов и банк Ватикана. При этом мы поддерживаем деление страны, обеспечивающее процветание одной половине и нищету другой. Наше духовенство малообразованно и ненадежно, однако мы поносим антиклерикалов и коммунистов. О дереве судят по его плодам. И я уверен, что лучше предложить новую экономическую политику, ведущую к социальной справедливости, чем новый атрибут святой девы. Первое — необходимое приложение норм морали, второе — простое подтверждение традиционных верований. Мы, священники, больше заботимся о наших правах по конкордату, чем о правах народа по законам природы и закону божьему. Мои слова поразили вас, монсеньор?

— Наоборот, придали мне сил, — ответил Мередит. — Но зачем вам новый святой?

— Мне он не нужен! — с жаром воскликнул епископ. — Я занялся этим делом, но всем сердцем надеюсь, что оно закончится неудачно. Мэр Джимелло Маджоре собрал пятнадцать миллионов лир на проведение расследования, а я не могу выжать из него хотя бы одну тысячу на епархиальный приют для малолетних сирот. Если Джакомо Нероне причислят к лику блаженных, они захотят построить новую церковь, а мне нужны монахини для ухода за больными, агроном и двадцать тысяч плодовых саженцев из Калифорнии.

— Тогда почему вы обратились за помощью к его преосвященству?

— Это же принцип Рима, мой дорогой Мередит. Оттуда всегда получаешь обратное тому, что просишь.

Блейз Мередит не улыбнулся. Новая тревожная мысль пришла ему в голову.

— А если окажется, что Джакомо Нероне действительно святой и чудотворец?

— Как здесь уже говорилось, я прагматик, — ответил епископ. — И верю только фактам. Когда вы хотели бы приступить к работе?

— Немедленно. У меня очень мало времени. Сначала я хотел бы изучить собранные материалы. Затем поеду в Джимелли ди Монти.

— Я распоряжусь, чтобы утром их принесли в вашу комнату. Надеюсь, что вы будете считать этот дом своим, а во мне видеть друга.

— Не знаю, как мне благодарить вас.

— Перестаньте, — улыбнулся епископ. — Я буду рад вашей компании. Я чувствую, что у нас много общего. Знаете, друг мой, я хотел бы дать вам один совет.

— Какой же?

— По моему глубокому убеждению, вам не найти правды о Джакомо Нероне в Джимелло Маджоре. Там преклоняются перед ним. И зарабатывают деньги на его памяти. Джимелло Миноре — совсем другое дело, если, конечно, вам удастся разговорить тамошних жителей. Мои люди пока ничего не добились.

— Есть какая-то причина?

— Будет лучше, если вы сами найдете ответ на этот вопрос, мой друг. У меня предвзятое мнение, — он отодвинул кресло и встал. — Уже поздно и вы устали. Утром поспите подольше. Завтрак вам принесут в комнату.

Мередита тронули доброта и участие епископа.

— Я — больной человек, — сказал он. — Иногда мне очень одиноко. Благодаря вам я чувствую себя, как дома. Спасибо.

— Мы — братья в одной семье, — мягко ответил епископ. — Спокойной ночи и хороших снов.


Оставшись один в просторной, залитой лунным светом комнате для гостей, Блейз Мередит готовился к ночи. Как она пройдет, он знал заранее. Он будет лежать, пока не придет сон, чуткий и беспокойный. Проснется он еще до первого крика петухов, с животом, сведенным болью, с привкусом крови и желчи во рту. Он доплетется до туалета, примет обезболивающее снотворное, снова ляжет в постель, чтобы перед восходом солнца заснуть еще на час, максимум на два. Сон не освежит, но добавит сил, поддержит его жизнь на очередной день.

Разные страхи обуревали его: ужас смерти, стыд за медленное угасание, боязнь невидимого, почитаемого им бога, суд которого ждал его в ближайшем будущем. Он не мог забыть о них во сне, не мог отогнать молитвой.

Мередит разделся, надел пижаму, шлепанцы, халат, несмотря на усталость, вышел на балкон.

Высоко над долиной висела луна, серебряный корабль, плывущий по бездонному морю. Холодным отраженным светом блестели апельсиновые рощи, сверкали листья оливковых деревьев. Ниже, за бревенчатой плотиной, в глади воды отражались бесчисленные звезды. Горы, окружающие долину, казалось, защищали ее от хаоса столетий.

Мередиту нравилось то, что он видел, нравился человек, превративший мечту в явь. Не хлебом единым живы люди, но прожить без него они не в силах. Старые монахи давно это поняли. Они ставили крест посреди пустыни, а затем сажали пшеницу и фруктовые деревья, чтобы символ веры расцветал в зеленой реальности. Лучше многих они знали, что плоть и душа в человеке неразделимы, а последняя может проявляться лишь через первую. Когда плоть болеет, страдает и душа. Человек — думающее растение и очень важно, чтобы оно крепко укоренилось в плодородной земле, обильно политое водой и согретое солнцем.

Орелио, епископ Валенты, был прагматиком, но христианским прагматиком. Он продолжал самую древнюю, наиболее понятную традицию церкви, состоящую в том, что земля и трава, деревья и животные — результат акта творения, благодаря которому появился и сам человек. Они несут в себе добро, совершенны по своей природе и в законах, управляющих их развитием и угасанием. Только неправильные действия человека могут испортить их, превратив в орудие зла. Отсюда посадить дерево — богоугодный акт. Разбить цветущий сад на бесплодной земле — внести посильную лепту в акт творения. А научить всему этому людей равносильно тому, что дать им возможность участвовать в осуществлении божественного замысла.

И тем не менее в большинстве своем коллеги с подозрением смотрели на Орелио, епископа Валенты.

В этом заключалась загадка церкви. Как могла она удерживать в органичном единстве таких гуманистов, как Маротта, таких формалистов, как Мередит, и дураков, вроде калабрийского священника, реформаторов, мятежников и пуританских конформистов, пап, увлеченных политикой, монахинь — сестер милосердия, охочих до мирских благ священников и набожных антиклерикалов. Она требовала безусловного согласия с догматами веры и допускала удивительные отклонения от установленного порядка.

Она навязывала бедность верующим, но играла на биржах через банк Ватикана. Она проповедовала отрешенность от мира, но скупала недвижимость, как любая частная компания. Она прощала прелюбодеев и отлучала еретиков. Она весьма сурово обходилась со своими реформаторами, но подписывала конкордаты с теми, кто хотел ее уничтожить. Она не сулила легкой жизни, но все вступившие в нее желали умереть в ее лоне, и папа, кардинал или прачка с благодарностью приняли бы причастие перед смертью у священника самой захолустной деревушки.

Церковь так и осталась загадкой для Блейза Мередита, и сейчас он понимал ее меньше чем двадцать лет назад. Тут было о чем задуматься. Находясь в полном здравии, он смиренно принимал идею о божественном вмешательстве в человеческие дела Теперь, когда жизнь медленно покидала его, он отчаянно хватался за простейшие проявления материальной неразрывности — дерево, цветок, водная гладь под вечным лунным светом.

Подул легкий ветерок, стерев звезды с поверхности воды. Мередит задрожал от внезапной прохлады и вернулся в комнату, закрыв за собой высокие стеклянные двери. Он преклонил колена перед аналоем под деревянным распятием и начал молиться.

— Pater Noster qui es in Coelis…

Но небеса, если они существовали, не раскрылись перед ним, и умирающий сын не получил ответа от своего божественного отца.


Глава 3

В доме епископа Блейз Мередит провел самые счастливые дни своей жизни. Там он начал постигать смысл дружбы между людьми. Сдержанный и замкнутый, он впервые ощутил величие доверия, благодать разделенной уверенности. Орелио, епископ Валенты, понимал близких и умел расположить их к себе. Одиночество и мужество гостя глубоко тронули его, и он принялся с тактом и пониманием укреплять возникшие между ними узы дружбы.

Утром он вошел в комнату Мередита с толстым фолиантом, содержащим результаты предварительного расследования по делу Джакомо Нероне. Священник, бледный, с потухшим взглядом, сидел на кровати, поставив на колени поднос с завтраком. Епископ положил фолиант на столик, подошел и сел рядом.

— Тяжелая ночь, друг мой?

Мередит слабо кивнул.

— Немного хуже, чем обычно. Вероятно, сказалась долгая дорога и, возможно, волнение. Извините меня. Я надеялся присутствовать на вашей мессе.

Епископ, улыбаясь, покачал головой.

— Нет, монсеньор. Теперь вы под моим началом. Я запрещаю вам появляться на всех мессах, кроме воскресной. Вы будете спать допоздна и ложиться пораньше. А если я узнаю, что вы слишком много работаете, то сниму вас с этого дела. Вы приехали в деревню. Вдохните аромат земли, цветущих апельсиновых деревьев. Пусть пыль библиотек покинет ваши легкие.

— Вы так добры, — пробормотал Мередит. — Но у меня очень мало времени.

— Тем более необходимо потратить что-нибудь на себя. И на меня тоже. Не забывайте, я такой же иноземец в этих краях. Мои коллеги — хорошие люди, но порядочные зануды. Я хотел бы кое-что показать вам, услышать ваше мнение по некоторым вопросам. Что же касается этого, — епископ указал на толстый, в кожаном переплете фолиант, — вы сможете ознакомиться с ним в саду. Половина там — риторика и повторения. Остальное вы переварите за пару дней. Люди, которых вы захотите увидеть, находятся в часе езды на машине. Она в вашем распоряжении, вместе с шофером.

Слабая улыбка осветила лицо Мередита.

— Вы так добры ко мне, и я нахожу это странным. В чем дело?

Епископ улыбнулся в ответ.

— Вы слишком долго прожили в Риме, мой друг. Вы забыли, что церковь — единая семья, а не бюрократический механизм. К сожалению, это знамение времени и не слишком приятное. Наступил век машин, и церковь слишком увлеклась ими. Чего только не найдешь теперь в Ватикане! И компьютеры, и телетайпы, напрямую связанные с биржей.

Несмотря на слабость, Мередит не мог не рассмеяться. Епископ довольно кивнул.

— Так-то лучше. Смех нам не повредит. Нам нужны сатирики, чтобы не дать нам потерять чувство меры.

— Папа, вероятно, покарает их за клевету, — хмыкнул Мередит, — а то и обвинит в ереси.

— Inter faeces et urinam nascimur, — процитировал епископ. — Это изречение правомерно отнести и к папам, и к кардиналам, и к калабрийским проституткам. Мы станем только лучше, посмеявшись над смешным, поплакав над печальным. А теперь заканчивайте завтрак и давайте пройдемся по саду. Я потратил на него массу времени и хочу, чтобы англичанин оценил плоды моих трудов.

Час спустя, приняв душ и побрившись, Мередит вышел в сад, захватив с собой толстый фолиант. Ночью прошел дождь, но небо уже очистилось, а воздух пахнул влажной землей, вымытыми листьями и вновь распустившимися цветами. Жужжали пчелы, вдоль дорожек чинно выстроились желтые левкои. Словно впервые видел Мередит красоту вечно обновляющейся природы. Как хотелось ему слиться с ней, превратиться в дерево, врывшееся корнями в землю, иссеченное ветром, искусанное морозом, но дождавшееся дождя, солнца, весеннего тепла, чтобы расцвести вновь. Но нет. Слишком долго прожил он в библиотечной пыли, там его и похоронят. Ни один цветок не вырастет из его рта, никакие корни не переплетутся у сердца. Тело его положат в свинцовый гроб и опустят в склеп кардинальской церкви, где оно будет плесневеть до судного дня.

Вокруг оливковых деревьев зазеленела трава, от земли веяло теплом и спокойствием. Мередит снял сутану, расстегнул рубашку, сел, прислонившись спиной к стволу, раскрыл фолиант и начал читать.

«Предварительные сведения о жизни, добродетелях и чудесах, приписываемых слуге божьему Джакомо Нероне. Собраны по требованию и по поручению его милости Орелио, епископа Валенты в провинции Калабрия, Джеронимо Баттистой и Луиджи Солтарелло, священниками той же епархии».

Далее следовало осторожное предисловие.

«Нижеизложенные свидетельские показания и прочая информация не предназначены для официального разбирательства, так как на сегодняшний день не объявлено о начале расследования по делу вышеуказанного слуги божьего. Принимались все меры для выяснения истины, хотя свидетели не приводились к присяге и их не ставили в известность о мерах наказания в случае сокрытия ими важных для расследования сведений. Свидетелей, однако, предупреждали, что в случае официального разбора дела им придется давать показания под присягой».

Блейз Мередит довольно кивнул. Пока все шло хорошо. Вот она, бюрократия церкви — римское право, приложенное к духовным делам. Скептики могли презрительно фыркать, верующие — добродушно посмеиваться над ее неповоротливостью, но зиждилась она на здравом смысле. Мередит перевернул страницу и продолжил чтение.

«De non culti (постановление Урбана VIII, 1634 год):

В связи с сообщениями о посещениях паломниками и почитанием, оказываемым определенной частью верующих месту захоронения слуги божьего, мы посчитали нашим первейшим долгом выяснить, соблюдаются ли постановления папы Урбана VIII, запрещающие публичные культы. Мы выяснили, что многие верующие, как местные, так и приезжие, посещают могилу Джакомо Нероне и молятся там. Некоторые из них утверждают, что им помогло его заступничество. Гражданские власти, и особенно мэр Джимелло Маджоре, организовали в прессе рекламную кампанию и проложили новую дорогу, чтобы увеличить число приезжих. Эти действия, возможно, неблагоразумны, но не противоречат установлениям церкви. Публичное отправление обрядов не допускается. Слуга божий не поминается в литургических церемониях. Его изображения не выставлены для всеобщего поклонения и, если не считать газетных заметок, не распространяются книги или брошюры с описанием совершенных нм чудес. Некоторые вещи, принадлежащие слуге божьему, передаются только из рук в руки. Таким образом, с нашей точки зрения, постановления, запрещающие культы, полностью соблюдаются…»

Блейз Мередит слегка задремал над этими формальными фразами. Они встречались ему уже не раз. Церковь не просто несла веру, но вводила ее в определенные границы, поощряла благочестие, но не поддерживала пиетистов. Невежество могло запутать смысл принятых ею законов, но их беспристрастная логика сдерживала тем не менее и крайности наиболее ярых приверженцев и резкость пуритан. Но он находился еще очень далеко от сути проблемы — жизни, добродетелей и чудес, сотворенных Джакомо Нероне. Не приблизился он к ней, и прочитав следующий параграф, озаглавленный:

«De scriptis:

Не обнаружено никаких записей слуги божьего. Однако в показаниях свидетелей имеются ссылки на возможное существование рукописи, утерянной, уничтоженной или тщательно скрываемой заинтересованными лицами. Нам представляется маловероятным получение более точной информации по этому важному вопросу до начала официального расследования, когда свидетелям придется давать показания под присягой».

Блейз Мередит нахмурился. Никаких записей. Жаль. С юридической точки зрения записи, оставленные умершим, являлись единственным достоверным свидетельством его убеждений и намерений. А с позиций римской логики они имели даже более важное значение, чем его поступки. Человек может убить жену или совратить дочь, но все равно останется в лоне церкви. Стоит же ему выразить хоть малейшее сомнение в догматах веры, как его ждет немедленное отлучение. Он может всю жизнь раздавать милостыню, но после смерти никто не поставит ему это в заслугу. Нравственное значение поступка определяется намерением, с которым он совершался. Но, если человек умер, кто расскажет о секретах его сердца?

Начало оказалось обескураживающим, да и последующие страницы не сулили радужных перспектив.

«Краткое изложение биографических данных:

Имя:

Джакомо Нероне.

Есть основания, отмеченные ниже, полагать, что это псевдоним.

Дата рождения: Не установлена.

Свидетельские показания, касающиеся его внешности, весьма разнятся, но в основном указывают на то, что ему было от тридцати до тридцати пяти лет.

Место рождения: Не установлено.

Национальность: Не установлена.

Первоначально Джакомо Нероне приняли за итальянца, позднее возникли сомнения в справедливости этого предположения. Свидетели утверждают, что он был высок, черноволос, смугл. По-итальянски говорил свободно и правильно, с северным акцентом. Сначала не понимал местного диалекта, но быстро освоил его. В период его пребывания в Джимелли ди Монти в провинции Калабрия находились немецкие, американские, английские и канадские военные подразделения. Насчет его национальности выдвигались различные догадки, но собранных улик, по нашему мнению, недостаточно, для того чтобы отдать предпочтение какой-либо из них.

Мы, однако, убеждены, что по причинам, недостаточно ясным, он принял все меры, чтобы скрыть свою национальность. Мы также уверены, что кое-кто из местных жителей знает, кто он такой, но пытается сохранить эти сведения в тайне.

Дата прибытия в Джимелли ди Монти:

Точная дата прибытия не установлена, но все сходятся на том, что он появился в деревне в конце августа 1943 года. Примерно в это же время союзники захватили Сицилию, а английская Восьмая армия вела бои в провинции Калабрия.

Период пребывания в Джимелли ди Монти:

Август 1943 — 30 июня 1944 года.

Все свидетельские показания относятся к периоду продолжительностью менее двенадцати месяцев, и героическая святость слуги божьего должна оцениваться по этому необычно короткому промежутку времени.

Дата смерти:

30 июня 1944 года, три часа пополудни.

Джакомо Нероне был расстрелян партизанами за пособничество немецким оккупантам. День и час смерти подтверждены очевидцами.

Захоронение:

Похороны состоялись в половине одиннадцатого ночи 30 июня. Шестеро местных жителей отнесли тело Джакомо Нероне в пещеру, называемую Гротта дель Фауно, где оно находится до сих пор. Личность расстрелянного и подробности похорон подтверждены показаниями тех, кто принимал участие в погребении».

Блейз Мередит закрыл фолиант, положил его на траву рядом с собой и задумался над прочитанным. Разумеется, он просмотрел лишь несколько страниц, но и они, с позиции адвоката дьявола, вызывали немалые подозрения.

Слишком уж много неизвестного. Беспокоили его и частые намеки на нарочитую скрытность свидетелей. Из тридцати или тридцати пяти лет, прожитых Джакомо Нероне, их показания охватывали лишь одиннадцать месяцев. Отсутствовали и какие-либо записи усопшего. Все это не мешало святости Нероне, но создавало большие трудности для доказательства этой святости, в чем, собственно, и состояла суть расследования, проводимого Мередитом, и юридического рассмотрения дела.

И как всегда в подобных случаях, приходилось обращаться к сухой логике теологов.

Логика эта исходила из предпосылки о вечном, независимом, всемогущем боге. Человек являл собой результат акта творения божественной воли. Отношения между создателем и его созданием определялись вначале естественными законами, проявления которых доступны человеческому взору и понятны разуму, а затем — чередой божественных откровений, выразившихся в воплощении, учении, смерти и воскресении богочеловека Иисуса Христа.

Совершенство человека и полное слияние с создателем зависело от его соответствия отношениям между ними, спасение его души — от степени этого соответствия в момент смерти. Он мог достичь спасения души посредством божьей помощи, называемой благоволением, всегда в достаточной мере доступной ему при условии, что он прибегает к ней по доброй воле. Спасение души означало совершенство, но совершенство ограниченное.

Святость же, героическая святость, подразумевала высшее совершенство, достичь которого позволяла лишь особая благосклонность высших сил. Каждый век порождал своих святых, но далеко не все они становились известны и лишь часть последних получала официальное признание.

Официальное признание указывало на желание бога обнародовать добродетели святого, привлекая к ним внимание чудесами, деяниями, выходящими за пределы человеческих возможностей, не объяснимыми законами природы.

Этот аспект особенно беспокоил Мередита при рассмотрении дела Джакомо Нероне. Бог всемогущ — это аксиома для любого теолога, — и в силу его природы ему не свойственны тривиальность и секретность.

Но нет ничего тривиального в рождении человека, в обретении телом бессмертной души. Нет ничего тривиального и в его жизни, каждое событие которой готовит человека к последнему шагу. А смерть означает мгновение, когда душа покидает тело с окончательным приговором, то ли спасенная, то ли отринутая.

Поэтому любые пропуски в биографии Джакомо Нероне должны быть заполнены. Если какие-то факты сокрыты от следствия, Мередиту необходимо докопаться до них, потому что он тоже скоро предстанет перед создателем.

Но что должен человек и на что ему хватает сил — зачастую далеко не одно и то же. Разморенный теплом и успокаивающим жужжанием насекомых, Блейз Мередит задремал на мягкой траве и проспал почти до самого ленча.


Епископ довольно хмыкнул, когда Мередит сознался в утренней слабости.

— Отлично! Отлично! Мы еще сделаем из вас сельского жителя. Вам снилось что-то приятное?

— Слава богу, что я вообще заснул, — улыбнулся Мередит. — Но я ничего не успел. Перед ленчем я проглядел показания нескольких свидетелей, но счел их неудовлетворительными.

— Как так?

— Это трудно объяснить. Они записаны по требуемой форме. Несомненно, что свидетелям задавались нужные и правильные вопросы. Но… как бы это выразить… показания не дают мне ясной картины ни Джакомо Нероне, ни самих свидетелей. А для наших целей немаловажно и то и другое. Разумеется, дальнейшее чтение может поправить положение, но пока все очень размыто.

Епископ согласно кивнул.

— У меня создалось такое же впечатление. Возможно, поэтому я и засомневался в этом деле. Все показания на одно лицо. Нет элементов конфликта или противоречий. А святые в большинстве своем отличались весьма сложным характером.

— Но присутствуют элементы секретности, — тихо добавил Мередит.

— Точно, — епископ отпил вина. — Словно одна часть населения убеждена, что этот человек — святой, и хочет любыми средствами доказать свою правоту.

— А другая часть?

— Настроена ничего не говорить, ни за, ни против.

— Я еще не готов к такому выводу, — возразил Мередит. — Пока я недостаточно вник в это дело. Но показания, которые я успел прочесть, напыщенны и далеки от реальности, будто свидетели говорят на новом для них языке.

— Так и есть! — воскликнул епископ. — Как это ни странно, мой друг, но вы затронули проблему, давно уже занимающую меня: трудность общения между духовенством и мирянами. И вместо того чтобы сходить на нет, она растет. И уже становится помехой для исцеляющей близости исповедальни. Корень зла, как мне кажется, заключается в следующем: церковь — теократическое общество, руководимое кастой священнослужителей, к которой принадлежим и мы с вами. У нас свой язык, иератический, если хотите, — формальный, стилизованный, прекрасно приспособленный к правовым и теологическим рассуждениям. К сожалению, у нас есть своя риторика, которая, как и риторика политиканов, многословна, но малодельна. Но мы не политики. Мы — учителя, учителя истины, особенно важной, как мы заявляем, для спасения человека. Но как мы проповедуем эту истину? Мы произносим округлые фразы о вере и надежде, словно повторяя колдовские заклинания. Что есть вера? Прыжок с закрытыми глазами в объятия бога. Акт воли, являющийся нашим единственным ответом на вопрос, откуда мы появились и куда идем. Что есть надежда? Детское доверие к руке, которая проведет нас мимо ужасов, притаившихся во тьме. Мы проповедуем любовь и верность, словно это побасенки за чашкой чая, а не слившиеся тела, жаркие слова, мятущиеся в одиночестве души. Мы проповедуем милосердие и сострадание, но редко объясняем, что они означают руки, окропляющие раны, смывающие гной, сочащийся из сифилитических язв. Мы обращаемся к людям каждое воскресенье, но наши слова не доходят до них, потому что мы забыли наш родной язык. Так было не всегда. Проповеди святого Бернардина из Сиены сочли бы в наше время чуть ли не нецензурными, но они достигали сердец, потому что содержали правду, острую как меч и такую же болезненную… — епископ осекся на полуслове и улыбнулся, как бы осуждая всплеск собственных чувств. Затем он продолжил, более сдержанно: — В этом вся беда, монсеньор. Мы не понимаем показания свидетелей, потому что они дают их на том же языке, на котором мы говорим с ними. От этого мало пользы и им, и нам.

— Так как же мне дойти до них? — тихо спросил Мередит.

— Обратитесь к ним на их языке, — ответил Орелио, епископ Валенты. — Вы родились, как и они, inter faeces et urinam, и они удивятся, что вы не забыли этого, а удивившись, возможно, скажут вам правду.


Несколькими часами позже, когда обжигающие лучи солнца отражались от закрытых жалюзи, а благоразумные жители юга дремали, пережидая жару, Блейз Мередит лежал на кровати, размышляя над словами епископа. Тот сказал правду, и Мередит это понимал. Но слишком сильна была многолетняя привычка. Пристойность выражений, напускная скромность. Словно его язык оскорбился бы упоминанием женского тела, из которого он появился на свет, или действия, положившего начало его существованию.

А ведь Христос пользовался обычными словами и выражениями. Он говорил языком простого люда: женщина, кричащая в родах, толстые евнухи, шляющиеся по базарам, женщина, которую не сумел удовлетворить муж и которая обратилась к постороннему мужчине. Он не прибегал к условностям, чтобы оградиться от людей, которых сам создал. Он ел с батраками и пил с публичными женщинами и не избегал рук, ласкавших мужские тела в страсти тысячи ночей.

А Джакомо Нероне? Если он святой, то должен походить на своего создателя. Если нет, то должен быть мужчиной, и правда о нем будет сказана простым языком спальни и винного погребка.

Когда жара спала и вечерняя прохлада наконец-то проникла в комнату, Мередит постепенно начал осознавать, какой перед ним лежит труд.

Первая проблема носила тактический характер. Несмотря на объявления в печати и назначение двух основных должностных лиц, до официального разбора дела было еще очень далеко. Всех свидетелей в этом случае приводили к присяге, а их показания хранили в секрете. Так как не имело смысла терять время на легкомысленных и не желающих помогать людей, возникла необходимость проверить их в личных беседах, точно так же, как отбирают свидетелей перед тем, как представить их суду.

С ними уже говорили Баттиста и Солтарелло, чьи записи находились у него под рукой. Но это местные священники, которые, скорее всего, благоволили к кандидату. Его положение было совсем иным. Он иностранец, ватиканский чиновник, королевский прокурор. Естественно, его встретят весьма настороженно, вполне вероятно, что ему придется столкнуться с мощной и активной оппозицией.

Те, кто стоял за дело святого, будут ограждать его от любой сомнительной информации. Если они дали показания в пользу Джакомо Нероне, то не изменят их для адвоката дьявола, если только он не найдет способа прижать их к стенке. Глупо, конечно, затевать интригу с богом, но глупость и интриги процветали в церкви точно так же, как и в миру. Церковь являла собой семью мужчин и женщин, но даже святой дух не мог гарантировать абсолютную безгрешность кого-либо из них.

По всему выходило, что наибольших результатов он мог достичь, разговорив тех, кто отказался дать показания местным священникам. Не так-то легко разобраться, почему некоторые люди не верят в святых и относятся к их культам, как к вредным религиозным пережиткам. Такие с радостью предоставят сведения, показывающие, что у популярного идола глиняные ноги. Другие верили в святых, но предпочитали не иметь с ними ничего общего. В их компании они чувствовали себя неловко, добродетели святых служили им постоянным укором. И не было большего упрямца, чем католик, не поладивший со своей совестью. Наконец, могли быть и третьи, опасающиеся сообщить сведения, благоприятные для кандидата, но порочащие их самих.

Но предстояло еще и найти этих людей. Судя по записям Баттисты и Солтарелло, положительная информация шла из более процветающей деревни Джимелло Маджоре, а те, кто отказался дать показания, жили в Джимелло Миноре. Столь очевидное различие не могло не привлечь внимания Мередита, и тот счел необходимым поговорить об этом с епископом при очередной встрече за обеденным столом.

Епископ подошел к этому вопросу весьма осторожно.

— Меня тоже удивило это обстоятельство. Позвольте мне обрисовать фон происшедших событий. Две деревни, близнецы по названию, близнецы по сущности, прилепившиеся на склонах одной горы. Что они представляли собой до войны? Типичное калабрийское захолустье, полуразрушенные лачуги, населенные арендаторами вечно отсутствующих землевладельцев. Их отношение к окружающему миру и жизненный уровень ничем не отличались, если не считать того, что в Джимелло Миноре жила графиня де Санктис, которой принадлежат местные земли, — епископ улыбнулся. — Интересная женщина, графиня Санктис. Я хотел бы выслушать ваше мнение о ней. Находясь в Джимелло Миноре, вы будете ее гостем. Однако ее присутствие тогда, да и теперь, не оказывало никакого влияния на жизнь крестьян… Затем пришла война. Юношей и мужчин забрали в армию, старики и женщины остались обрабатывать землю. Как вы увидите сами, земля там тощая, а с годами становится все хуже и хуже. С учетом государственного налога на зерно и доли землевладельцев крестьянам оставалась самая малость. И очень часто в горах начинался голод. И вот… — руки епископа театрально взлетели в воздух, — появляется незнакомец, назвавшийся Джакомо Нероне. Что мы о нем знаем?

— Почти ничего, — ответил Мередит. — Он появляется ниоткуда, одетый в крестьянские лохмотья. Раненый и больной малярией. Он объявляет себя дезертиром из действующей армии, ведущей бои на юге. Местные жители понимающе кивают. Их сыновья тоже в армии. Они не поддерживают проигранную войну. Молодая вдова Нина Сандуцци берет его в дом и заботится о нем. Они вступают в любовную связь, которая в дальнейшем разрывается… когда Нина уже забеременела.

— А потом? — епископ не отрывал взгляда от Мередита.

Тот пожал плечами.

— Право, я затрудняюсь ответить. Показания путаные, неопределенные. Какие-то слухи об обращении к богу. Нероне покидает дом Нины Сандуцци и строит маленькую хижину в самой отдаленной части долины. Проводит часы в уединении и размышлениях. По воскресеньям появляется в церкви и причащается. И в то же время, отметьте, в то же время он берет на себя руководство деревнями.

— Как же он ими руководит? И для чего? Я спрашиваю вас об этом, Мередит, потому что хочу знать, как вам, новому человеку, видится эта история. Я-то выучил ее наизусть, но так и не могу прийти к определенному выводу.

— Насколько я понял из показаний свидетелей, — ответил Мередит, тщательно подбирая слова, — он начал ходить из дома в дом, предлагая свои услуги всем, кто в них нуждался. Старику, у которого хотели отобрать землю, старушке, слабой и одинокой, заболевшему крестьянину, которому нужно было вскопать огород. С тех, кто мог это позволить, он брал плату продуктами, молоком, оливками, вином, сыром, которые раздавал беднякам. Позднее, с наступлением зимы, он организовал общий фонд трудовых и продуктовых ресурсов, не останавливаясь перед насилием, чтобы добиться всеобщего вступления в него.

— Разумеется, поступок, недостойный святого? — предположил епископ, сухо улыбнувшись.

— И я того же мнения, — признал Мередит.

— Но даже Христос кнутом выгнал менял из храма, не так ли? А когда вы узнаете наших калабрийцев поближе, то согласитесь со мной, что трудно найти больших упрямцев во всей Италии.

Мередит заставил себя улыбнуться, увидев ловушку, расставленную епископом.

— Да, все это говорит в пользу Джакомо Нероне. Более того, он ухаживает за больными и пытается создать хотя бы зачаточную службу медицинского обслуживания с помощью Альдо Мейера, политического ссыльного, который, кстати говоря, отказался дать какие-либо показания.

— Я помню об этом. Что интересно, до и после войны Мейер сам пытался хоть как-то организовать этих людей ради их же пользы, но потерпел полную неудачу. Он истинный гуманист, но быть евреем в католической стране… Возможно, у него были и другие недостатки. Попробуйте сблизиться с ним. Просто удивительно… Продолжайте.

— Затем мы находим доказательства религиозной деятельности. Нероне молится с больными, утешает умирающих. Ночью, по глубокому снегу, он идет за священником, чтобы тот причастил уходящего в мир иной. Если священник не приходит, он один остается у смертного одра. Что мне показалось странным… — Мередит помолчал. — Двое свидетелей показали: «Отец Ансельмо отказался прийти…» Что это значит?

— То, что написано, — холодно ответил епископ. — Этот человек позорит церковь. Я часто думал о том, чтобы снять его с прихода, но решил, что делать этого не следует.

— Вы слывете приверженцем суровой дисциплины. Вы снимали других. Почему не этого?

— Он стар, — мягко ответил епископ. — Стар и близок к отчаянию. Я не хотел бы стать тем, кто ввергнет его в пропасть.

— Извините, — потупился Мередит.

— Ну что вы. Мы же друзья. Вы вправе спрашивать. Но я епископ, а не бюрократ. Я несу посох пастуха, и заблудшая овца тоже моя. Продолжим. Почитайте мне о Джакомо Нероне.

Мередит провел рукой по редеющим волосам. Он устал. С трудом удалось ему сосредоточиться на главном.

— Где-то в марте 1944 года пришли немцы. Сначала маленькое подразделение, потом побольше, пополнения к тем частям, что сдерживали английскую армию, переправившуюся через Мессинский пролив и продвигавшуюся в глубь Калабрии. Джакомо Нероне вел переговоры с немцами. Похоже, они прошли успешно. Крестьяне обязались поставлять продовольствие, получая взамен лекарства и теплую одежду. Командир обещал, что солдаты будут держаться подальше от женщин, чьи мужья и братья находились в армии. Договор в целом соблюдался, и авторитет Нероне среди местных жителей еще более вырос. Впоследствии сотрудничество с немцами послужило поводом для его расстрела партизанами. Прорвав фронт, союзники двинулись к Неаполю, а окончательный разгром разбитых немецких войск довершили партизаны, которые заняли окрестные деревни. Джакомо Нероне остался в Джимелло…

Епископ остановил Мередита взмахом руки.

— Подождите. Что это вам напоминает?

— Ignotus, — без промедления ответил Мередит. — Неизвестный. Человек ниоткуда. Заблудший, внезапно ставший благочестивым. У него есть чувство благодарности, ему знакомо сострадание, он талантлив, возможно, небезразличен к власти. Но кто он? Откуда он пришел? Почему поступает так, а не иначе?

— Вы видите в нем святого?

Мередит покачал головой.

— Еще нет. Благочестивость, да, но не святость. Я не успел изучить показания, касающиеся совершенных им чудес, поэтому отставим их в сторону. Но вот о чем я могу сказать прямо сейчас. Святости свойственны определенные закономерности. Пока я вижу только тайны и загадки.

— Может, никаких тайн нет, лишь невежество и непонимание. Скажите мне, друг мой, что вам известно об условиях жизни на юге в то время?

— Немного, — честно признался Мередит. — Всю войну я провел в Ватикане. Я знаю только то, что прочел или услышал.

— Тогда позвольте рассказать вам о них, — епископ встал, прошел к окну и взглянул на сад, где легкий ветерок шелестел листвой. Когда он заговорил, в его голосе слышалась нескрываемая печаль. — Я — итальянец и понимаю эту историю лучше многих, хотя и не могу до конца уяснить мотивы тех или иных действующих лиц. Прежде всего вы должны осознать, что для побежденных не существует такого понятия, как верность. Вожди их предали. Их сыновья погибли зазря. Они ни в кого не верят, даже в себя. Когда пришли союзники, разглагольствуя о свободе и демократии, не поверили и им. Мы смотрели только на ломоть хлеба в их руках, прикидывая, какую они потребуют за него плату. Голодные не верят даже в ломоть хлеба, пока он не окажется в животе. Такое вот положение сложилось на юге. Побежденные, голодные, забытые всеми люди. И они это знали.

— Но Нероне не забыл их, — возразил Мередит. — Он остался с ними. Он ими руководил.

— Нет. Там появились новые господа. С новенькими автоматами, туго набитыми вещмешками и разрешением от союзников очистить горы и поддерживать порядок до сформирования нового государства. У них был хлеб, и консервы, и шоколад. Их было много, и они были сильны, потому что Черчилль сказал, что пойдет на сделку с кем угодно, лишь бы установить порядок в Италии и спокойно готовиться к вторжению во Францию. Что мог противопоставить им Джакомо Нероне, ваш неизвестный, появившийся ниоткуда?

— Но что он пытался сделать? Именно это интересует меня. Почему одни защищают его, как святого, а другие отвергают и выдают палачам? Чем он помешал партизанам?

— Все тут записано, — устало сказал епископ. — Они назвали его коллаборационистом. Его обвинили в пособничестве немцам.

— Этого недостаточно, — возразил Мередит. — Недостаточно для того, чтобы объяснить ненависть и насилие, чтобы понять, почему одна из двух деревень процветает, а другая еще глубже увязает в нищете. Недостаточно и для нас. Народ считает его мучеником, умершим за веру и христианскую мораль. Мы видим лишь политическую экзекуцию, несправедливую, жестокую, но всего лишь экзекуцию. Нас же занимает не политика, но святость, прямые взаимоотношения человека и создавшего его бога.

— Возможно, в этом суть — хороший человек, запутавшийся в политике.

— Вы в это верите?

— Так ли важно, во что я верю, монсеньор?

Их взгляды встретились. И внезапно Мередиту открылась истина. Этот человек тоже нес свой крест. Он мог быть епископом, но и его мучили сомнения и страхи. Искра сострадания затеплилась в сердце Мередита и он ответил:

— Важно ли это? Думаю, что да.

— Почему, монсеньор?

— Потому что вы, как и я, боитесь перста господнего.


Глава 4

Монсеньор Блейз Мередит и Орелио, епископ Валенты, столкнулись еще с одним противоречием — чудесами Джакомо Нероне.

Они стояли на широкой, выложенной плитами террасе виллы, с которой открывался вид на долину, где рабочие не спеша переходили от дерева к дереву, опрыскивая их из портативных баллонов, висевших у них за плечами. Другие работали на дамбе, устанавливая ворота шлюза для регулирования расхода воды, поступающей на окрестные фермы. За водосливом по серому склону холма поднимались женщины с корзинами камней для ограждения виноградных террас и плодородной земли.

Они напоминали муравьев, маленьких и трудолюбивых, и Мередит подумал, что видит перед собой чудо почище тех, что описаны в кожаном фолианте: волей одного человека бесплодная земля превращалась в цветущий сад. Он сказал об этом епископу, и на интеллигентном лице последнего заиграла улыбка.

— Это плохая теология, друг мой, но приятный комплимент. Для этих людей действительно произошло чудо. Внезапно у них появилась работа, хлеб на столе и лишний литр оливкового масла для готовки. Они не могут понять, как это произошло, и даже сейчас подозревают, что тут что-то нечисто. Эти опрыскиватели, например… — епископ указал на горбатые фигурки меж апельсиновых деревьев. — Мне пришлось купить их на собственные деньги, но они стоят каждой заплаченной за них лиры. Год или два назад эти люди опрыскивали свои деревья из плевательницы — бака с водой, в который мужчины сплевывали пережеванный табак. Кое-кто из стариков отказывается признать, что мой метод лучше, чем их. Я смогу убедить их, лишь собрав по три апельсина на каждый собранный ими и продав мой урожай вдвое дороже, потому что мои апельсины более сочные. И мы докажем, что будущее за нами.

— Вы для меня загадка, — честно сказал Мередит.

— Почему?

— Какое отношение имеют апельсины к человеческой душе?

— Самое непосредственное. Нельзя разделить человека надвое и холить душу, бросив тело в сточную канаву. Если бы господь бог задумал человека именно таким, то создал бы его в виде двуногого существа, таскающего душу в мешке, болтающемся на шее. Душа человека достигает спасения, находясь в его теле, взаимодействуя через него с материальными объектами. Засохшее дерево, невызревший апельсин — нарушение божественного плана. Нищета, которой можно избежать, — еще большее нарушение, потому что является помехой на пути к спасению. Когда не знаешь, где взять еду на следующий день, можно ли думать о состоянии души? Голод не признает моральных устоев, друг мой.

Мередит задумчиво кивнул.

— Я и раньше отмечал, что обычно миссионеры оказываются лучшими священниками, чем их собратья в центрах христианства.

Епископ пожал плечами.

— Павел шил шатр