Book: Пикник у Висячей скалы



Пикник у Висячей скалы

Пикник у Висячей скалы

От переводчика

Данная книга была переведена по личной инициативе в некоммерческих целях.

Перевод включает в себя основные 17 глав повести, а также заключительную 18 главу «Секрет Висячей скалы» изданную после смерти автора.

Отметим, что издатель намерено убрал последнюю главу, чтобы сохранить загадку и дать возможность каждому читателю придумать свою концовку. Для публикации Джоан Линдси внесла некоторые изменения в текст главы 3, в связи с этим, имеются небольшие несоответствия с главой-разгадкой.


Picnic at Hanging Rock by Joan Lindsay (1967)

Перевод Анны Руль


Пикник у Висячей скалы

Действующие лица

Миссис Эпплъярд — директриса колледжа Эпплъярд

Мисс Грета МакКроу — учительница математики

Мадмуазель Диана де Пуатье — учительница французского и танцев

Мисс Дора Ламли, мисс Бак — младшие воспитательницы

Миранда, Ирма Леопольд, Мэрион Куэйд — старше ученицы колледжа

Эдит Хортон — дурочка и отстающая

Сара Вейбурн — самая младшая ученица

Розамунд, Бланш, и другие старшие ученицы

Кухарка, Минни и Элис — обслуживающий персонал колледжа

Эдвард Уайтхед — садовник при колледже

Ирландец Том — разнорабочий при колледже

Мистер Бен Хасси, из «Извозчьего двора Хасси» в Вуденде

Доктор МакКензи — семейный врач из Вуденда

Констебль Бамфер, из полицейского участка Вуденда

Миссис Бамфер

Джим — молодой полицейский

Месье Луи Монпелье, часовщик из Бендиго

Рэдж Ламли — брат Доры Ламли

Джаспер Косгроу — опекун Сары Вейбурн

Полковник и миссис Фитцхьюберт — отдыхающие в «Лейк Вью», Верхняя Маседония

Достопочтенный Майкл Фитцхьюберт, их племянник из Англии

Альберт Кранделл — кучер в «Лейк Вью»

Мистер Катлер — садовник в «Лейк Вью»

Миссис Катлер

Майор Спрак и его дочь Анжела — приезжие из Англии, остановившиеся в губернаторском доме, Маседония

Доктор Кулин, из Нижней Маседонии


И многие другие, не появляющиеся в этой книге.


Моим читателям самим предстоит решить является ли «Пикник у Висячей скалы» правдой или вымыслом. А поскольку роковой пикник состоялся в 1900 году и всё персонажи этой книги уже давно умерли, это кажется не столь важным.

1

Все согласились, что день выдался как раз для пикника у Висячей скалы: залитое солнцем утро было тёплым и спокойным: из окон столовой за завтраком доносился пронзительный звон цикад с деревьев мушмулы, а над анютиными глазками, что росли вдоль подъездной дороги, жужжали пчёлы. На безукоризненных клумбах ярким цветом пылали георгины, клоня свои тяжёлые головы к земле. Над ухоженными газонами от занимающегося солнца поднимался пар. На заднем дворе садовник уже поливал гортензии, которые ещё затеняло здание кухни. Обитательницы «Колледжа миссис Эпплъярд для юных леди» давно встали и уже с шести утра вглядывались в яркое безоблачное небо. Сейчас они стаей бабочек, быстро и суетливо порхали по комнатам в выходных муслиновых платьях. Причиной волнения была не только суббота и долгожданный ежегодный пикник, но ещё и день Святого Валентина, отмечаемый 14 февраля традиционным обменом затейливых валентинок и сувениров. Все были крайне романтичны и чрезвычайно секретны — якобы отдавая должное своим томящимся от любви поклонникам; хотя садовник мистер Уайтхед — англичанин преклонного возраста и конюх ирландец Том, были едва ли не единственными мужчинами, которым могли посылаться улыбки на протяжении всего семестра.

Директриса, вероятно, была единственным человеком в колледже, не получившим ни одной валентинки. Все хорошо знали, что миссис Эпплъярд не одобряет день Святого Валентина с его нелепыми открытками, которые захламляют каминные полки вплоть до Пасхи, что даёт горничным не только дополнительную работу, но и повод для ежегодной прибавки. И какие каминные полки! Две из белого мрамора в длинной гостиной поддерживали кариатиды, имеющие такой же внушительный бюст, как и сама директриса; другие, были выполнены из резного и гнутого дерева и их украшали тысячи маленьких блестящих зеркал. Уже в 1900 году колледж Эпплъярд был в австралийском буше[1] архитектурным анахронизмом — безнадёжным изгоем времени и места. Неуклюжий двухэтажный особняк был одним из тех вычурных домов, которые появились по всей Австралии как грибы после дождя, сразу после того, как начали находить золото. Почему именно этот участок равнины с редким лесом, в нескольких милях от деревни Маседон притаившейся у подножия горы, был выбран в качестве места для строительства, никому уже узнать не удастся. Небольшой ручей, позади имения в десять акров, извивающийся по склону от одной мелкой заводи к другой, вряд ли можно считать достойной причиной для постройки особняка в итальянском стиле; как, впрочем, и редкие солнечные лучи пробивающиеся сквозь листья эвкалипта на туманной вершине горы Маседон, что возвышается на востоке с противоположной стороны дороги. И всё же, поместье было построено, и к тому же из прочного камня Кеслмейн, для противостояния разрушительному воздействию времени. Первоначальный владелец, имя которого давно позабылось, жил в нём год или два перед тем как огромное уродливое здание опустело и было выставлено на продажу.

Просторный приусадебный участок с клумбами, огородом, птичником, свинарником, фруктовыми деревьями и теннисным кортом был в превосходном порядке, благодаря английскому садовнику мистеру Уайтхеду, который всё это время оставался на своём посту. В каменной конюшне стояло несколько приличных экипажей. Вычурная мебель в викторианском стиле была словно новая, так же, как и аксминстерские ковры с густым ворсом и мраморные каминные полки, привезённые прямо из Италии. Масляные лампы на кедровой лестнице поддерживали античные статуи, а в длинной гостиной стоял большой рояль; имелась даже квадратная башня, в которую можно было попасть по узкой винтовой лестнице и поднять на ней Юнион Джек[2] в День рождения королевы Виктории.

Этот особняк, стоявший поодаль Бендиго Роуд, за низкой каменной стеной, сразу же впечатлил Миссис Эпплъярд, недавно приехавшую из Англии со значительными сбережениями и рекомендательными письмами для некоторых влиятельных австралийских семей. Графитовые глаза, всегда наготове выгодной сделки, усмотрели здесь идеальное место для доступной не каждому и, соответственно, — дорогой школы-интерната, — а лучше колледже, для юных леди. К огромному удовольствию риелтора, который показывал Миссис Эпплъярд поместье, она тут же его приобрела со всем прилагающимся добром, включая садовника, и получив скидку за оплату наличными, немедленно в него въехала.

Был ли у директрисы колледжа Эпплъярд (который сразу же так окрестили, повесив на больших железных воротах красивую табличку с золотыми буквами) хоть какой-то опыт в области образования, никто не знал. Это было необязательно. Высоко зачёсанные седеющие волосы в стиле помпадур и внушительная грудь, в полнейшей строгости и дисциплине, как и собственные устремления, камея с портретом покойного мужа на респектабельном бюсте, — делали статную незнакомку именно такой, какой ожидали увидеть родители директрису англичанку. А как известно, выглядеть соответствующе это уже полдела в любом коммерческом предприятии, от ярмарки до фондовой биржи. Колледж имел успех с самого первого дня и к концу года принёс обнадёживающую прибыль. Всё это происходило за шесть лет до начала нашей истории.

Святой Валентин беспристрастен в своей благосклонности, и этим утром не только юные и прекрасные были заняты получением валентинок. У Миранды как обычно был целый ящик, забитый кружевными любовными признаниями, а статуэтка Амура и стопка открыток-поцелуев, полученная из Квинсленда и подписанная любящей рукой отца, удостоились чести оказаться на мраморной каминной полке. Невзрачная как лягушка Эдит Хортон самодовольно продемонстрировала всем по меньшей мере одиннадцать валентинок, и даже мисс Ламли во время завтрака положила на стол открытку с желтушным голубем и надписью: «Обожаю тебя». Заявление предположительно исходило от неряшливого молчаливого брата, который наведывался к ней в прошлом семестре. Кто ещё, рассуждали уже взрослеющие девочки, будет обожать близорукую младшую гувернантку, всегда одетую в коричневый костюм из сержа и обувь на плоской подошве?

— Он любит её, — сказала всегда доброжелательная Миранда. — Я видела, как они целовались в передней, когда прощались.

— Но милая Миранда, Рэдж Ламли такой унылый! — рассмеялась Ирма, по обыкновению встряхнув своими иссиня-чёрными кудрями и от нечего делать спросила почему это школьные соломенные шляпки такие несимпатичные. У богатой наследницы, ослепительно прекрасной в свои семнадцать, не было ни тщеславия, ни гордости за свои богатства. Она любила красивые вещи и красивых людей, и с одинаковым удовольствием прикрепляла к жакету как полевые цветы, так и восхитительную бриллиантовую брошь. Иногда просто взглянуть на спокойное овальное лицо и прямые кукурузно-желтые локоны Миранды уже было дня неё удовольствием. Сейчас же милая Миранда мечтательно смотрела на залитый солнцем сад:

— Какой прекрасный день! Не могу дождаться, когда мы поедем на природу!

— Ну только послушайте её, девочки! Можно подумать, что колледж Эпплъярд находится в трущобах Мельбурна!

— Лесные заросли… — вздохнула Миранда, — … с папоротниками и птицами… как дома.

— И пауками, — добавила Мэрион, — жаль только, что никто не прислал мне карту Висячей скалы на день Святого Валентина, я бы могла взять её с собой на пикник.

Ирма всегда поражалась странным мыслям Мэрион Куэйд и теперь ей тоже было непонятно: кому это захочется смотреть на карты во время пикника?

— Мне, — бесхитростно ответила Мэрион, — я всегда хочу точно знать где нахожусь.

Поговаривали, что Мэрион Куэйд освоила деление в столбик ещё в колыбели. Большую часть из своих семнадцати лет она провела в неустанном стремлении к знаниям. Неудивительно, что с её тонкими интеллигентными чертами лица, чувствительным носом, который казалось всегда шел по следу чего-то важного и долгожданного, и быстрыми худыми ногами, она чем-то напоминала борзую.

Девочки принялись обсуждать валентинки.

— Кому-то хватило наглости отправить мисс МакКроу открытку из бумаги в клеточку, исписанную примерами, — сказала Розамунд.

Собственно говоря, эту открытку, шутки ради, отправил ирландец Том, подначиваемый горничной Минни. Сорокапятилетняя проповедница высшей математики для старшеклассниц приняла её с сухим одобрением. В глазах Греты МакКроу цифры были гораздо более приемлемыми нежели розы и незабудки. Сам вид бумаги усеянной числами доставлял ей тайную радость и ощущение силы от знания того, что один или два штриха карандашом могут приводить к удивительным результатам. Валентинка Тома, хотя он об этом и не догадывался, попала в цель. Для Минни он выбрал украшенное розами кровоточащее сердце, явно на последней стадии смертельной болезни. Минни была в восторге, так же, как и Мадмуазель де Пуатье от гравюры в старофранцузском стиле изображавшей одинокую розу. Так Святой Валентин напомнил обитателям Колледжа Эпплъярд о разнообразии оттенков любви.

Мадмуазель де Пуатье, учительница танцев и французского, которая также следила за порядком в комнатах, лихорадочно суетилась в радостном предвкушении. Она, как и её воспитанницы, была одета в простое муслиновое платье, ухитрившись выглядеть элегантно, добавив широкую ленту на пояс и надев соломенную шляпу с широкими полями. Будучи всего на несколько лет старше некоторых старшеклассниц, её так же очаровывала возможностью побега от удушливой рутины колледжа на весь долгий летний день. Она появлялась то тут, то там среди учениц, собирая всех на последнюю перекличку у передней веранды.

— Depêchez-vous, mes enfants, depêchez-vous. Tais-toi, Irma[3], - звонко щебетала Мадмуазель, зная, что la petite Ирма не способна ни на что дурное. Её пышная маленькая грудь, ямочки на щеках, полные красные губы, озорные чёрные глаза и блестящие смоляные локоны были неиссякаемым источником эстетического наслаждения. Иногда в мрачноватой классной комнате француженка, воспитанная на картинах великих европейских галерей, выискивала Ирму глазами из-за учительского стола и представляла её на фоне вишен и ананасов, херувимов и золотых кувшинов, в окружении элегантных молодых людей в бархате и атласе…

— Tais-toi, Irma. Miss McCraw vient d’arriver.[4]

Сухопарая женщина в красно-коричневой накидке вышла из уличного туалета, к которому вела уединённая тропинка, обрамлённая бегониями. Воспитательница шла в своём обычном размеренном темпе, с непринуждённой царственностью и с почти королевским достоинством. Её никогда не видели в спешке или без очков в стальной оправе.

Грета МакКроу взяла на себя организацию сегодняшнего пикника в сопровождении мадмуазель, только по причине собственной сознательности. Блестящий математик — слишком блестящий для такой плохо оплачиваемой должности в колледже — она отдала бы немалую сумму лишь бы провести этот драгоценный выходной, независимо от погоды, заперевшись в комнате с новым увлекательным трактатом о численных методах. Она была высокого роста, с сухой коричневато-желтой кожей и жёсткими седеющими волосами, громоздившимися на макушке неряшливым гнездом. Несмотря на 30 лет проведённых в Австралии, местные пейзажи оставляли её равнодушной. Климат не имел для неё никакого значения так же, как и одежда, и бесконечные просторы эвкалиптов и жёлтой сухой травы вокруг; она обращала на них не больше внимания, чем в детстве на туманы и горы родной Шотландии. Ученицы, привыкшие к её причудливому гардеробу, больше над ним не потешались, и выбор мисс МакКроу для сегодняшнего пикника остался без обсуждений: на ней была всем знакомая богомольная шляпка без полей, чёрные кожаные сапоги, красно-коричневая накидка, придававшая фигуре пропорции одного из её эвклидовых треугольников, и довольно потрёпанные лайковые перчатки в тон.

Мадмуазель, напротив, как вызывающего восхищение законодателя мод, тщательно изучили, вплоть до кольца с бирюзой и белых шелковых перчаток, и поставили её внешнему виду высший балл.

— И всё-таки, меня удивляет, что Эдит разрешили пойти в этих ярких голубых лентах, — сказала Бланш. — И на что это она там так засмотрелась?

Четырнадцатилетняя Эдит с бледным одутловатым лицом, очертаниями напоминающее рыхлую подушку, стояла неподалёку, уставившись в окно комнаты на первом этаже. Миранда, откинув назад свои прямые кукурузного цвета волосы, улыбалась и махала рукой в сторону бледного заострённого лица, удручённо смотревшего из окна на оживлённую сцену внизу.

— Это нечестно, — сказала Ирма, так же улыбаясь и маша рукой, — в конце концов малютке только тринадцать. Никогда бы не подумала, что миссис Эпплъярд может быть такой злой.

— Бедная малышка Сара, она так хотела пойти на пикник, — вздохнула Миранда.

Вчерашняя неудача с прочтением на память «Крушение Гесперуса» навлекла на малышку Сару Вейборн приговор к одиночному заключению наверху. Позже ей предстоит провести весь ласковый летний день в пустой классной комнате, заучивая ненавистный шедевр наизусть. Колледж, несмотря на своё короткое существование, уже прославился своей дисциплиной, манерами и высоким уровнем преподавания английской литературы.

Сейчас же, по плиточному полу веранды с колоннами, словно корабль на всех парусах, поднимая волны из серой шелковой тафты, плыла внушительная и целеустремлённая директриса. На медленно вздымающейся груди в унисон мощным лёгким, заключённым в крепость стального корсета и тугой серой ткани, поднималась и опускалась камея в обрамлении гранатов и золота с портретом джентльмена с бакенбардами.

— Доброе утро, девочки, — раздался любезный бархатный голос, специально привезённый из Кенсингтона.

— Доброе утро, миссис Эпплъярд, — хором ответили, стоявшие полукругом у входной двери девочки, сделав книксен.

— Все на месте, Мадмуазель? Отлично. Итак, юные леди. Право, сегодня нам повезло с погодой для пикника у Висячей скалы. Поскольку вероятнее всего день будет жарким, я дала указания Мадмуазель и вам будет позволено снять перчатки после того как вы проедете Вуденд. Около скалы на «Поляне для пикников» вы позавтракаете. Позвольте мне ещё раз напомнить вам, что скала чрезвычайно опасна и поэтому вам запрещается разыгрывать из себя следопытов и подниматься даже на нижние уступы. Однако, скала — это геологическое чудо, о котором вам в понедельник предстоит написать короткое сочинение. Мне так же хотелось бы вам напомнить, что в окрестностях во множестве водятся ядовитые змеи и муравьи. Думаю, это всё. Желаю приятно провести время и постарайтесь вести себя так, чтобы ваше поведение делало честь колледжу. Мисс МакКроу, Мадмуазель, вы должны возвратиться к восьми к ужину.



Крытая повозка из «Извозчьего двора Хасси» в Нижней Маседонии, запряженная пятёркой великолепных гнедых, уже стояла около ворот колледжа. За поводьями был сам мистер Хасси. Он всегда лично отвозил «колледж» на все важные мероприятия со дня его открытия, когда из Мельбурна на поезде приехали родители девочек пить шампанское на природе. Добрые проницательные голубые глаза мистера Хасси и всегда румяные щёки похожие на розы с горы Маседон, делали его любимчиком всей округи; даже миссис Эпплъярд звала его «милым человеком» и пользуясь удобным случаем любезно приглашала его в свой кабинет на стаканчик хереса…

— Стоять, Матрос… Тпру, Герцогиня … Бельмонте, куда намылилась…

Пятёрка отлично обученных лошадей и так стояла как вкопанная, приструнивать их было частью представления; мистер Хасси как всякий хороший кучер отлично чувствовал настроение и момент.

— Осторожно, мисс МакКроу, не испачкайте ваши перчатки — колёса пыльные…

Он уже давно бросил попытки освоить все эти правила, касающиеся леди, садящихся к нему в повозку. Наконец, с учётом предпочтений закадычных друзей, врагов и двух воспитательниц, все расселись. Трём неразлучным старшеклассницам Миранде, Ирме и Мэрион Куэйд выделили желанное место спереди рядом с кучером, чем мистер Хасси был очень доволен. Прелестные весёлые девушки, и все три …

— Благодарю, мистер Хасси, можете ехать, — распорядилась откуда-то сзади мисс МакКроу, резко осознав свои нематематические обязанности и право командовать.

Повозка тронулась. Колледж уже скрылся из виду и только башня выглядывала из-за деревьев, когда они быстро ехали по дороге Мельбурн-Бендиго, покачиваясь от попадающих под колёса красных камешков.

— Давай-ка, Моряк, ленивец ты эдакий… Принц, Бельмонте, на место…

Первые одну-две мили тянулся знакомый по ежедневным прогулкам гуськом пейзаж. Все слишком хорошо его знали и не утруждали себя разглядыванием: чахлый эвкалиптовый лес, вытянувшийся по обе стороны дороги, тут и там открывающиеся клочки пустующей земли, выбеленный коттедж Комптонсов чьи развесистые айвовые деревья снабжали колледж джемом, несколько придорожных ив, у которых отвечающая за прогулку воспитательница, обязательно делает привал по пути домой. Как с учебником по истории, когда классу постоянно приходилось возвращаться к смерти короля Георга IV прежде чем начать новую тему в следующем семестре…

Они радостно проехали ивы в пышной летней листве и дух приключений взял своё — все принялись что-то высматривать сквозь застёгнутые брезентовые створки повозки. Дорога слегка повернула, миновала полузасохшую зелень и вышла к опушке с иссиня-чёрными соснами; мелькнула макушка горы Маседон, с привычными пушистыми белыми облаками на южных склонах и романтичными летними домиками, намекавшими на такие далёкие взрослые удовольствия.

В колледже Эпплъярд на коридоры, зачастую по принуждению, распространялось правило Молчание золото. Сладкое чувство свободы от быстрого мерного покачивания повозки и даже от пыльного, задувающего в лицо воздуха, вызывало девичье чириканье и щебет.

На переднем сидении, рядом с мистером Хасси, три старшеклассницы непринуждённо болтали о всякой всячине: снах, вышивке, бородавках, фейерверках, приближающихся пасхальных каникулах. Мистер Хасси, проводивший большую часть рабочего дня, слушая разнообразные разговоры, не сводил глаз с дороги и молчал.

— Мистер Хасси, — обратилась к нему Миранда, — а вы знаете, что сегодня день Святого Валентина?

— Ну, мисс Миранда, думаю, нет. Я не очень-то разбираюсь в святых. А по какой он части?

— Мадмуазель говорит, что он покровитель влюблённых, — объяснила Ирма. — Он милый — отправляет людям красивые открытки с блёстками и кружевом. Хотите карамельку?

— Не за поводьями, но всё равно спасибо.

Наконец мистер Хасси нашелся как поддержать беседу. В прошлую субботу он был на скачках и видел, как лошадь, принадлежавшая отцу Ирмы, выиграла забег.

— А как звали лошадь? И какой длины был забег? — сразу спросила Мэрион Куэйд.

Не то чтобы она интересовалась лошадьми, но любила запоминать обрывки полезной информации, как и её покойный отец — выдающийся королевский советник.

Эдит Хортон терпеть не могла, когда что-то происходило без её участия, и к тому же горела желанием продемонстрировать свои ленты, поэтому, опершись на плечо Миранды, спросила мистера Хасси почему это его большую коричневую лошадь зовут Герцогиней. Мистер Хасси, у которого были свои любимчики среди пассажиров, не хотел отвечать.

— Раз на то пошло, мисс, почему вас зовут Эдит?

— Так звали мою бабушку, — чопорно ответила та. — Но у лошадей не бывает бабушек.

— Это точно! — ответил мистер Хасси и отвернул могучие плечи от глупой девчонки.

День становился всё жарче. Солнце напирало на блестящую чёрную крышу повозки, уже покрывшуюся мелкой красной пылью. Она просачивалась сквозь неплотно задёрнутые занавеси и попадала в волосы и глаза.

— И мы делаем это ради удовольствия, — бормотала из тени повозки Грета МакКроу, — совсем скоро мы окажемся во власти жалящих змей и ядовитых муравьёв… до чего же глупы люди!

Она безуспешно пыталась во всей этой девичей болтовне открывать в сумке книгу.

Рядом с посёлком Вуденд дорога резко поворачивала направо. Здесь мистер Хасси остановился возле постоялого двора чтобы отдохнуть и напоить лошадей перед последним отрезком пути. Жара в экипаже стала невыносимой, и все начали стягивать обязательные по этикету перчатки.

— Мадмуазель, можно нам снять и шляпки? — спросила Ирма, чьи иссиня-чёрные кудри приятной волной спадали из-под полей жесткого школьного канотье.

Мадмуазель улыбнулась и посмотрела на мисс МакКроу, что сидела напротив с закрытыми глазами, но с ровной спиной и настороже. Её маленькие детские руки были сомкнуты в замок и покоились на коленях.

— Конечно же, нет. Если мы на прогулке, это не значит, что мы должны выглядеть как тележка с цыганами, — ответила она и вновь вернулась в свой чистый и незамутнённый мир благоразумия.

От ритмичного постукивания копыт и удушливого воздуха повозки всех клонило ко сну. И поскольку было лишь 11 часов и в запасе оставалось ещё много времени для пикника у скалы, воспитательницы посовещавшись, попросили мистера Хасси приостановиться у какого-нибудь подходящего места у дороги. В тени старого белого эвкалипта из плетёной корзины достали вкусный прохладный лимонад, молоко и без дальнейших обсуждений сняли шляпки и принялись раздавать печенье.

— Давненько я ничего такого не пробовал, — сказал мистер Хасси потягивая лимонад. — Хотя за работой я никогда не беру спиртного.

Миранда встала и подняла кружку лимонада высоко над головой:

— За святого Валентина!

— За святого Валентина! — подняли кружки остальные, включая мистера Хасси; и прекрасное имя разнеслось над пыльной дорогой. Даже Грета МакКроу, которую мало заботило пили ли они за попрошайку Тома или за принца Персии, и которая слушала исключительно музыку сфер в своей голове, рассеяно приподняла пустую кружку и поднесла её к бледным губам.

— А теперь, мисс Миранда, — сказал мистер Хасси, — если ваш святой не возражает, нам пора отправляться.

— Человеческие существа, — доверительно обратилась мисс МакКроу к сороке, подбирающей крошки из-под печенья у её ног, — одержимы постоянным и бесполезным движением. Им кажется, что только дурак станет сидеть на месте в ожидании перемен!

И она неохотно вернулась на своё место в экипаже.

Корзинку с провизией снова упаковали, пассажирок, чтобы никто не отстал, пересчитали, спущенные ступеньки экипажа подняли, и снова отправились в путь, двигаясь по лёгкой серебристой тени от прямых молодых деревьев. Лошади терпеливо шли сквозь рябь золотого света, падавшую на их напряженные спины и тёмные потеющие крупы. Почти беззвучно ступали десять пар копыт по мягкой грунтовой просёлочной дороге. Мимо не шел ни один путник, ни одна птица не нарушала пением наполненную солнечными бликами тишину. Серые заострённые листья молодых деревьев безжизненно висели под полуденным зноем. В прогретом затенённом экипаже девочки сами не зная почему перестали болтать и смеяться, пока вновь не выехали из тени.

— Уже, наверное, около двенадцати, — сказал мистер Хасси, глядя не на часы, а на солнце. — Пока мы неплохо справляемся, леди… а то ведь я поклялся вашей директрисе, что верну вас в колледж к восьми.

От слова «колледж» на весёлое настроение в экипаже повеяло неуютным холодком и мистеру Хасси никто не ответил.

На этот раз Грета МакКроу решила принять участие в общей беседе, как она иногда это делала в учительской.

— У нас нет никаких причин для опоздания, даже если мы задержимся у скалы на дополнительный час. Мистер Хасси также хорошо, как и я знает, что две стороны треугольника вместе больше его третьей стороны… верно, мистер Хасси?

Тот ошеломлённо кивнул. Мисс МакКроу была той ещё чудачкой.

— Отлично, тогда вам стоит только изменить маршрут, когда мы будем ехать назад и вернуться по третьей стороне. И поскольку дорога по которой мы сейчас едем из Вуденда идёт под прямым углом, то наш обратный путь выступит гипотенузой.

Это было уже слишком для мистера Хасси.

— Не знаю на счёт гиппопотама, мэм, но если вы говорите про Верблюжий холм, — он указал своим хлыстом на выделяющиеся на фоне неба холмы Маседон, — то дорога по этому цветущему месту гораздо длиннее, чем та, по которой мы сюда добрались, связано это как-то с арифметикой или нет. И, думаю, вам будет интересно узнать, что там, позади горы, и дороги-то толком нет — одни ухабы.

— Я имела в виду не Верблюжий холм, мистер Хасси, но всё равно, благодарю вас за разъяснения. Я мало знаю про дороги и лошадей, и склонна слишком теоретизировать. Мэрион, тебе там впереди меня слышно? Надеюсь, ты понимаешь о чём я?

Мэрион Куэйд — единственная ученица в классе без трудностей справляющаяся с законами Пифагора, была её любимицей, как становится любимцем у потерпевшего кораблекрушение моряка дикарь, понимающий хоть какие-то слова.

Пока они разговаривали, пейзаж постепенно менялся и внезапно перед ними открылся потрясающий вид на Висячую скалу. Прямо впереди над пустынной жёлтой равниной, словно крепость — многослойная, со множеством верхушек, возвышалась серая вулканическая масса. Сидящие впереди девочки увидели вертикальные линии скал, на которые время от времени падали тёмно-синие тени, пятнышки серо-зелёного кизила и обнажённые валуны, выглядевшие даже с такого расстояния огромными и грозными. Зубчатая линия вершины, лишённая всякой растительности, врезалась в спокойное синее небо. Извозчик время от времени клацал длинным хлыстом в сторону удивительного пейзажа.

— Это она, леди… всего полторы мили отсюда!

Мистер Хасси полнился припасенными к случаю фактами и цифрами.

— Высота более пятисот футов… конечно же, вулканическая… из нескольких монолитов… и ей тысячи лет. Простите, мисс МакКроу, нужно было сказать миллионы.

— Гора идёт к Магомету. Висячая скала идёт к мистеру Хасси, — улыбнулась ему своеобразная воспитательница.

Значение этой кривой улыбки показалось мистеру Хасси ещё более непонятным, чем только что сказанные слова. Мадмуазель, поймав его взгляд, едва сдержалась чтобы не подмигнуть растерявшемуся бедняге. Несчастная Грета с каждым днём становилась всё эксцентричней!

Экипаж резко повернул вправо и ускорился. С переднего сидения прогудел полный здравомыслия голос:

— Полагаю, леди уже с удовольствием пообедают. И я, пожалуй, тоже не откажусь от вашего знаменитого пирога с курицей.

Девочки снова защебетали и Эдит была не единственной кого не покидали мысли о пироге с курицей. При очередном виде на скалу, которая то появлялась, то исчезала с каждым поворотом дороги, из створок повозки выглядывали заинтересованные головки; порой дорога проходила возле скалы так близко, что три девочки на козлах могли разглядеть вблизи вершины два огромных висячих валуна, порой почти полностью закрываемых кустарниками и высокими лесными деревьями.

На так называемую «Поляну для пикников» у подножия Висячей скалы можно было попасть через осевшие деревянные ворота, которые сейчас были закрыты. Миранда, как опытный открыватель ворот в своём родовом поместье, не ожидая просьбы, молча спустилась с козел и начала со знанием дела управляться с перекошенной деревянной защёлкой. Мистер Хасси наблюдал за ней с восхищением, отметив уверенные движения тонких рук и ту ловкость с которой она придерживала бедром тяжелые створки ворот. Как только калитку с ржавыми петлями открыли достаточно широко, чтобы туда спокойно въехал экипаж, из нависающего дерева с криками вылетела стая попугаев. Размахивая крыльями, они неслись над залитой солнцем зеленью в сторону горы Маседон, удаляясь на юг голубыми и зелёными пятнышками.

— Давай-ка, Моряк… Полегче, Герцогиня… Что творишь, Бельмонте? Чудеса, мисс Миранда, можно подумать они никогда не видели этих треклятых попугаев.

Так, в отличном расположении духа, мистер Хасси правил пятью гнедыми, ведя их из надёжного настоящего в неизвестное будущее, с той же весёлой уверенностью, с которой он управлялся у узких ворот извозчьего двора Маседон и у себя на заднем дворе.

2

Обустройство человеком природы на «Поляне для пикников» заключалось в нескольких кругах плоских камней для костра и деревянной уборной в виде японской пагоды. Под конец лета речка вяло текла сквозь длинную сухую траву, иногда почти исчезая и напоминая обмелевший ручей.

Обед накрыли на нескольких расстеленных рядом белых скатертях, затенённых от палящего солнца тремя раскидистыми эвкалиптами. В добавок к пирогу с курицей, белому бисквиту, желе и тепловатым бананам, без которых не обходится ни один австралийский пикник, кухарка также приготовила красивый покрытый глазурью торт в форме сердца, для которого Том услужливо вырезал жестяную форму. Мистер Хасси вскипятил два огромных котелка чая на огне, разведённом на коре и листьях, и с наслаждением покуривал трубку в тени экипажа, откуда мог приглядывать за привязанными неподалёку лошадьми.

Единственными другими посетителями «Поляны для пикников» была группа из трёх или четырёх человек, расположившаяся на некотором расстоянии под акациями с другой стороны речки, где большой гнедой жеребец и белый арабский пони жевали из двух мешков с сеном рядом с открытым экипажем.

— Как здесь ужасно тихо, — заметила Эдит, щедро добавляя себе в чай сливок. — Представить не могу, что кто-то сам захочет жить в деревне. Если только не из жуткой бедности.

— Думай все так в Австралии, ты бы сейчас не объедалась этими жирными сливками, — подчёркнутым тоном отозвалась Мэрион.

— Кроме тех людей с экипажем, должно быть мы единственные живые существа во всём белом свете, — сказала Эдит, с лёгкостью отбросив всех представителей животного царства.

Залитые солнцем холмы и тенистый лес, которые казались Эдит такими тихими и неподвижными, на самом деле переполнялись неслышными шорохами, щебетаньем, потрескиванием и шелестом лёгких невидимых крыльев. Под солнечными лучами светились и подрагивали листья, цветы и травы; меж расступившихся теней облаков виднелись танцующие над водой золотые пылинки, по которой скользили и прыгали жуки-плавунцы. На траве и камнях усердные муравьи преодолевали миниатюрную песчаную Сахару и травяные джунгли, занятые нескончаемым делом сбора и хранения пищи. Здесь, меж гороподобных людей были разбросаны ниспосланные небесами крошки, семена тмина, кусочки засахаренного имбиря — странной и экзотичной, но наверняка съедобной добычи. Батальон из сахарных муравьёв, почти вдвое согбенных от стараний, с трудом тащил кусочек сахарной глазури от пирога в сторону одной из подземных кладовых, что опасно расположилась в нескольких сантиметрах от прислонившейся к скале светлой головки Бланш. Ящерицы грелись на раскалённых от солнца камнях, неуклюжий жук-броненосец, перевернувшись на сухой листве, беспомощно лежал на спине; белые толстые опарыши и плоские серые мокрицы предпочитали промозглую безопасность под слоями гниющей коры. Неподвижные змеи, свернувшись кольцом в своих укромных норах, ожидали сумеречного часа, когда можно выползти из полых брёвен, чтобы попить воды из ручья, пока, затаившись глубоко в кустарниках, птицы будут ждать наступления тёплого дня, чтобы уйти незамеченными…

Ограждённые от естественных контактов с землёй, воздухом и солнцем, давящими на солнечное сплетение корсетами, объёмными юбками, хлопковыми чулками и кожаными ботинками, плотно поевшие девочки, сонливо лежали в тени и больше напоминали людей с фотокарточек, непринуждённо позирующих возле ребристых скал и нарисованных деревьев, чем часть окружающей их природы.



Утолив голод и насладившись непривычным лакомством до последней крошки, тарелки с чашками промыли в заводи, и устроились поразвлечься. Некоторые разбрелись по двое или по трое, под строгим наказом не уходить далеко от экипажа, другие же, дремали и грезили, опьянённые жирной пищей и солнцем. Розамунд что-то вышивала, а Бланш уже спала. Две трудолюбивые сестры из Новой Зеландии делали карандашом наброски с мисс МакКроу, наконец снявшую лайковые перчатки, в которых до этого рассеянно пыталась есть банан, что привело к жутким последствиям. Она ровно сидела на поваленном дереве в очках со стальной оправой, уткнувшись острым носом в книгу и сделать на неё шарж не составляло труда. Рядом на траве, вытянувшись во весь рост, отдыхала Мадмуазель: светлые волосы спадали ей на лицо. Взяв у кого-то перламутровый ножик, Ирма с чувственным изяществом, достойным пира у Клеопатры, снимала со спелого абрикоса кожицу.

— Миранда, ну почему так, — шептала она, — почему такая красавица — учительница? Это же скука смертная… Ой, сюда идёт мистер Хасси, жалко её будить.

— Я вовсе не сплю, ma petite. Просто мечтаю, — сказала воспитательница, опираясь на локоть и загадочно улыбаясь. — Что там, мистер Хасси?

— Извините за беспокойство, мисс, но я хотел убедиться, что мы выедем не позже пяти. Возможно, раньше, как только я подготовлю лошадей.

— Конечно. Как скажете. Я прослежу чтобы девочки были готовы. А который сейчас час?

— Это я и хотел спросить, мисс. Мой старый тиккер встал в двенадцать часов. Именно сегодня, за весь дурной год.

Оказалось, что маленькие французские часики Мадмуазель были на ремонте в Бендиго.

— У Музо Монпелье, мисс?

— Да, кажется часовщика зовут именно так.

— С Голден-сквер? Ну, тогда вы в хороших руках.

На лице француженки вспыхнул слабый, но различимый румянец, противоречащий её холодному: — Вы так думаете?

Однако, мистер Хасси вцепился в Музо Монпелье, словно пёс в кость, и, кажется, не мог так просто отказаться от этой темы.

— Скажу вам, мисс, — Музо Монпелье, как и его отец, — один из лучших представителей своего семейства в Австралии. И к тому же, прекрасный джентльмен. Правильно сделали, что пошли именно к нему.

— Я вас поняла. Миранда, у тебя были маленькие бриллиантовые часики, подскажи нам, который час?

— Извините, Мадмуазель, но я их больше не ношу. Терпеть не могу, когда они целый день тикают прямо над сердцем.

— Если бы у меня были такие, — сказала Ирма, — я бы их никогда не снимала, даже в ванной. А вы, мистер Хасси?

Неохотно оторвавшись от книги, мисс МакКроу полезла двумя костлявыми пальцами в складки красно-коричневой накидки на груди и достала оттуда старомодные часы с репетиром на золотой цепочке.

— Остановились ровно в двенадцать. Никогда раньше не останавливались. Принадлежали ещё моему отцу.

Мистеру Хасии пришлось ограничиться многозначительным взглядом на тень от Висячей скалы, которая с самого обеда клонилась и ползла по «Поляне для пикников».

— Я поставлю котелок на чай ещё раз? Думаю, это займёт не больше часа.

— Часа, — произнесла Мэрион Куэйд, доставая бумагу в клеточку и линейку. — Я бы хотела провести некоторые измерения у основания скалы, если у нас ещё есть время.

Миранда с Ирмой тоже хотели поближе взглянуть на Скалу и попросили разрешения прогуляться перед чаем до нижнего уступа. После минутного колебания, когда мисс МакКроу вновь погрузилась в книгу, Мадмуазель согласилась.

— Миранда, это далеко, если идти напрямик?

— Всего несколько сотен ярдов, — ответила Мэрион Куэйд. — Но нам придётся пройти вдоль речки, что займёт немного больше времени.

— Можно мне пойти с вами? — спросила Эдит, поднимаясь на ноги и выразительно зевая. — Я съела так много пирога, что почти засыпаю.

Ирма и Мэрион вопросительно посмотрели на Миранду и Эдит позволили плестись сзади.

— Не беспокойтесь, дорогая Мадмуазель, — улыбнулась Миранда. — Мы вернёмся совсем скоро.

Воспитательница стоя наблюдала как четверо девочек удаляются в сторону речки: немного впереди по высокой, задевающей светлые юбки траве, скользила Миранда, вслед за ней, взявшись за руки, шли Мэрион с Ирмой и неуклюже брела Эдит. Дойдя до зарослей камыша, где течение меняло направление, Миранда остановилась, повернула светлую головку и степенно улыбнулась Мадмуазель, которая улыбнулась в ответ и помахала рукой. Она стояла там и помахивала рукой пока они не скрылись из виду за поворотом.

— Mon Dieu![5] — воскликнула она в голубую даль, — Теперь я знаю…

— Что вы теперь знаете? — внезапно подняв глаза от книги, в своей обычной, вводящей в замешательство манере, насторожено и пытливо спросила Грета МакКроу. Француженке редко не доставало слов, даже в английском, но сейчас она растерялась. Ей казалось невозможным объяснить такому человеку как мисс МакКроу, то захватывающее открытие, что Миранда — это ангел Боттичелли… Летним днём невозможно объяснять или даже просто ясно мыслить о действительно важных вещах. Как, к примеру, любовь. Всего несколько минут назад она едва не потеряла сознание от одной мысли о руках Луи умело поворачивающих завод в маленьких часиках «Севр». Она снова легла на тёплую душистую траву и стала наблюдать за тенями от нависающих ветвей, которые постепенно удалялись от корзины с лимонадом и молоком. Совсем скоро корзина полностью окажется во власти солнца и мадмуазель придётся встать и перенести её в тень. Девочки ушли минут десять назад, может больше. Смотреть на часы не было никакой надобности. Упоительная послеполуденная нега была как раз тем часом, когда утомлённые будничными делами люди, обычно дремлют или мечтают, как это сейчас делала она. В колледже Эпплъярд в это время обычно заканчиваются дневные занятия и ученицам должно постоянно напоминать о том, чтобы они не сутулились и делали домашнее задание. Приоткрыв один глаз, Мадмуазель могла видеть у заводи двух деятельных сестёр, которые отложив свои альбомы, спали, и Розамунд, склонившуюся над вышивкой. Лишь усилием воли Мадмуазель удалось заставить себя пересчитать вверенных ей девочек. Кроме Эдит и трёх старшеклассниц, все были на виду и совсем рядом. Она закрыла глаза и позволила себе удовольствие продолжить прерванную грёзу.

Тем временем четверо девочек всё ещё шли вдоль извилистого берега речки, что брала начало у основания Скалы в где-то сокрытом устье в зарослях папоротника и кизила. У «Поляны для пикников» она текла почти невидимой струйкой, а затем резко на сотню ярдов становилась глубже и прозрачней, довольно быстро перебегая по гладким камням. Некоторое время спустя речка расширялась в небольшую заводь, окруженную сочной ярко-зелёной травой, что, несомненно, и привлекло сюда для пикника группу людей с экипажем. Тучный пожилой мужчина с усами и в шляпе от солнца крепко спал на спине, запрокинув назад крупное раскрасневшееся лицо, и скрестив руки на обмотанном широким алым поясом животе. Неподалёку, прислонившись к дереву и обмахиваясь веером из пальмовых листьев, на куче подушек из экипажа с закрытыми глазами сидела миниатюрная женщина в изысканном шелковом платье. Стройный светловолосый юноша, или очень молодой человек, в бриджах для верховой еды был поглощён чтением журнала, в то время как другой, примерно такого же возраста или немногим старше, и столь же крепкий, и загорелый, каким нежным и розовощёким выглядел другой, занимался мытьём бокалов из-под шампанского на берегу заводи. Свою кучерскую шляпу и тёмно-синий пиджак с серебристыми пуговицами он небрежно бросил на заросли камыша, показав копну густых тёмных волос и сильные медно-красные руки, густо укрытые татуировками с русалками.

Несмотря на то, что четверо девочек, шедших вдоль бесконечных витков и петель своенравной речки, были уже рядом с отдыхающими у экипажа, Висячая скала была всё ещё дразняще скрыта за высокими лесными деревьями.

— Нам нужно срочно найти подходящее место, чтобы перейти на тот берег, — сказала Миранда, щуря глаза, — иначе мы так ничего и не увидим.

По мере приближения к заводи ручей расширялся.

— Здесь по меньшей мере четыре фута, — подсчитала Мэрион Куэйд, — и ни одного камня по которому можно пройти.

— Голосую за то, чтобы разбежаться и прыгнуть, а там будь что будет, — сказала Ирма, подбирая юбки.

— Эдит, ты справишься? — спросила Миранда.

— Не знаю. Не хотелось бы намочить ноги.

— Почему это? — спросила Мэрион Куэйд.

— Я могу получить воспаление лёгких и умереть, и тогда вы перестанете надо мной насмехаться и вам будет стыдно.

Живое и быстрое течение было счастливо преодолено, получив явное одобрительное посвистывание от молодого кучера. Как только девочки удалились и направились в сторону южных склонов Скалы, молодой человек в брюках для верховой езды отложил свой лондонский журнал и стал спускаться к заводи.

— Я могу как-то помочь с бокалами?

— Вряд ли. Я просто немного их споласкиваю, чтобы, когда мы вернёмся, кухарка не сильно на меня гудела.

— А, понимаю… Боюсь, я всё равно не очень много знаю о мытье посуды… Послушай, Альберт… Надеюсь, ты не станешь обижаться на меня за эти слова, но я бы хотел, чтобы ты так больше не делал.

— Не делал что, мистер Майкл?

— Не свистел в сторону тех девушек, когда они прыгали через речку.

— Насколько я знаю, это свободная страна. И что такого в свисте?

— Только то, что ты отличный парень, а хорошие девушки не любят, когда в их сторону свистят незнакомцы.

Альберт ухмыльнулся.

— Вы не поверите, но девчонки все одинаковые, когда дело касается парней. Или вы хотите сказать, что эти — из колледжа Эпплъярд?

— Боже, Альберт, откуда мне знать откуда они? Я в Австралии всего несколько недель. И вообще, я видел их всего секунду, когда услышал, что ты им свистишь.

— Ну, тогда с меня слово, — сказал Альберт, — но я-то знаю, что нет никакой разницы, будь они из распрекрасного колледжа или из сиротского приюта, где мы с сестрёнкой когда-то обретались.

— Извини, я не знал, что ты сирота, — медленно сказал Майкл.

— Почти. После того как мать сбежала с каким-то парнем их Сиднея, отец нас бросил. И нас запихнули в жуткий приют.

— Приют? — повторил Майкл, с ощущением будто с первых рук узнаёт о жизни в тюрьме на Чёртовом острове. — Если ты не против, расскажи мне, какого это вырасти в таком месте?

— Вшиво.

Альберт закончил со стаканами и аккуратно прятал серебряные кружки полковника в кожаный чехол.

— Но это же возмутительно!

— А, в этом смысле там было довольно чисто. Никаких вшей или ещё чего, кроме тех случаев, когда какой-нибудь малый что-то не притаскивал. Тогда Матрона доставала здоровенные ножницы и подстригала ему волосы.

Рассказы о приюте захватили Майкла.

— Расскажи ещё что-нибудь… Ты часто виделся с сестрой?

— Ну, знаете, в то время на окнах были решетки, девочки занимались в одной комнате, мальчики в другой. Чёрт подери, как давно я не вспоминал эти треклятые времена.

— Тише. Если тётушка услышит, что ты чертыхаешься она сделает всё чтобы дядя выставил тебя за двери.

— Только не он! — посмеиваясь сказал Альберт. — Полковник знает, что я преотлично слежу за его лошадьми и никогда не трогаю его виски. И вряд ли стану. Сказать по правде, не выношу вони этого пойла. Мне больше по вкусу французский коктейль твоего дяди. Приятный и лёгкий для желудка.

Житейская мудрость Альберта была неисчерпаемой. Майкла это восхищало.

— Альберт, я бы хотел, чтобы ты больше не называл меня мистер Майкл. Это совсем не по-австралийски, да и вообще, называй меня Майком. Только не при тётушке.

— Как скажешь. Майк? Это от «достопочтенный Майкл Фитцхьюберт» на письмах? Чёрт подери. Вот это выраженьице. Если бы меня так записали, я бы ни за что не понял кто это.

Для английского юноши, чьё старинное имя представлялось ему ценной личной собственностью, которая путешествовала с ним повсюду так же, как и его кожаный чемодан с полным бумажником, это поразительное наблюдение потребовало нескольких минут для переваривания, тем временем кучер продолжал:

— Мой отец то и дело менял имена, когда его прижимали. Уже и не помню, как нас там записали в приюте. Обо мне не здорово-то пеклись. Так что для меня эти имена — всё один чёрт.

— Мне нравится говорить с тобой, Альберт. Ты всегда даёшь мне пищу для размышлений.

— Размышляйте сколько угодно, если у вас есть на это время, — потянувшись за пиджаком, ответил тот. — А я, пожалуй, пойду запрягать Олд Глори, пока мне не влетело от вашей тётушки. Ей хотелось выехать пораньше.

— Ладно. А я пока, пожалуй, пойду поразмять ноги перед отъездом.

Альберт стоял и смотрел вслед стройной мальчишеской фигуре, грациозно огибающей речку и направляющейся в сторону Скалы.

— Поразмять ноги? Держу пари он хочет ещё раз взглянуть на этих девчонок… Та чёрненькая, особенно хороша.

Он вернулся к своим лошадям и стал складывать тарелки и чашки в плетёную корзинку.

Когда Майк вышел из-за деревьев, четверо девочек уже давно скрылись из виду. Он посмотрел вверх на Скалу и подумал о том, как далеко они уйдут прежде, чем начнут возвращаться. По словам Альберта, Висячая Скала — серьёзный вызов даже для опытных скалолазов. И если он прав, а они лишь школьницы примерно того же возраста, что и его сёстры в Англии, почему тогда им разрешили пойти сюда одним под конец летнего дня? Он напомнил себе, что сейчас он в Австралии, а в Австралии может произойти что угодно. В Англии всё уже давно произошло, — зачастую с твоими собственными предками, и к тому же не один раз. Он сел на поваленное дерево, слыша, как из-за деревьев его зовёт Альберт, и понял, что это та страна, в которой он, Майкл Фитцхьюберт, останется жить. Интересно, как зовут ту девушку: высокую и бледную с прямыми жёлтыми волосами, так похожую на одного из белых лебедей в дядюшкином озере?

3

Едва девочки перешли речку, прямо перед ними, отчётливо выступив из-за небольшого травянистого склона, выросла Висячая скала. Миранда увидела её первой.

— Смотрите! Да не на землю, Эдит! Вверх — на небо.

Позже Майкл вспоминал как она остановилась и позвала через плечо толстушку, что устало плелась позади.

Близость возвышающихся вершин вызвала непроизвольную тишину, настолько пропитанную могущественным присутствием Скалы, что даже Эдит оторопела. Перед ними открылся восхитительный вид: будто небо и директриса колледжа имели особую договорённость — превосходно осветить это место для осмотра. Игра золотистого света и тёмно-лиловых теней на крутом южном склоне подчёркивала замысловатый рельеф длинных вертикальных плит; некоторые из них были гладкими словно гигантские надгробия, другие — покрывали борозды и желоба: следы доисторического зодчества воды и ветра, льда и огня. Огромные валуны, что некогда раскалёнными были извергнуты из кипящих недр земли, теперь остывшие и округлые лежали в тени леса.

Человеческое зрение, столкнувшись со столь колоссальными очертаниями природы, оказывается удручающе неполноценным. Кто скажет сколько из происходящих чудес смогли увидеть, рассмотреть и запомнить четыре пары широко распахнутых глаз, смотрящих сейчас на Висячую Скалу? Заметила ли Мэрион Куэйд что горизонтальные уступы центральной части Скалы, геологическое строение которой нужно запомнить для сочинения в следующий понедельник, пересекаются с вертикальными? Знала ли Эдит что раздавила своими грузными ботинками сотни хрупких, звездообразных цветов, в то время как Ирма, заметив красный проблеск крыла попугая, приняла его за огонь среди листьев? А Миранда, которая, казалось, выбирала свой собственный путь идя через папоротники, наклонив голову в сторону сверкающих пиков; удалось ли ей почувствовать нечто большее, чем восторг ротозея на ярмарочном представлении?

Так, они молча шли одна за другой к нижним склонам Скалы, каждая погружённая в свои переживания, не замечая давящего напряжения, исходящего от расплавленной массы и заключённого в ревущей земле: треска и дрожания, блуждающих потоков ветра и воды, известных лишь мудрым летучим мышам, висящим вниз головой в своих холодных и влажных пещерах. Ни одна из них не слышала и не видела змею, тянущуюся медными кольцами по камням, испуганно разбегающихся пауков, личинок с мокрицами на гниющих коре и листьях. Тропинок здесь не было, а если они когда-то и существовали, то давным-давно стёрлись. Уже очень-очень давно здесь не показывалась ни одна живая душа, не считая кролика или валлаби, изредка нарушавших покой этих засушливых склонов.

Мэрион нарушила тишину первой.

— Этим вершинам, должно быть… миллионы лет.

— Миллионы. Какой ужас! — воскликнула Эдит. — Миранда, ты это слышала?!

В четырнадцать, упоминание о миллионах лет может звучать почти неприлично. Светящаяся спокойной молчаливой радостью Миранда, просто улыбнулась ей в ответ. Эдит настаивала:

— Миранда! Это ведь не правда, да?

— Однажды мой отец заработал миллион на шахте в Бразилии, — сказала Ирма. — И купил маме рубиновое кольцо.

— Деньги — это совсем другое, — справедливо заметила Эдит.

— Нравится Эдит это или нет, — заявила Мэрион, — но её упитанное тельце состоит из миллионов и миллионов клеток.

Эдит закрыла уши руками:

— Мэрион, прекрати! Я не хочу этого слышать.

— Более того, ты, дурочка, уже прожила миллионы и миллионы секунд.

Эдит стала совсем бледной.

— Перестаньте! У меня уже кружится голова.

— Не приставайте к ней, Мэрион, — успокаивающим тоном вмешалась Миранда, видя, что всегда несокрушимая Эдит впервые растеряна. — Бедняжка переутомилась.

— Да, — сказала Эдит, — и эти ужасные папоротники колют мне ноги. Почему мы не можем сесть на это бревно и не посмотреть на эту глупую старую скалу отсюда?

— Потому что, — ответила Мэрион Куэйд. — Ты просилась пойти с нами, а мы — три старшеклассницы, хотим посмотреть на Висячую Скалу поближе, прежде чем возвращаться.

Эдит начала хныкать.

— Здесь так противно… Если бы я знала, что здесь будет так противно, ни за что бы не пошла…

— Я всегда считала её глупой, но теперь знаю это наверняка, — вслух подумала Мэрион. Она сказала это также, как если бы говорила об аксиоме равностороннего треугольника. В Мэрион не было ни капли злости — только жгучее стремление к истине во всех областях.

— Не переживай, Эдит, — утешала Ирма. — Скоро ты пойдёшь домой, съешь ещё праздничного пирога и будешь счастлива.

Нехитрое решение не только бед Эдит, но и печалей всего человечества. Даже совсем маленькой, Ирма Леопольд больше всего хотела, чтобы все вокруг неё были счастливы, съев любимого пирога. Иногда от этого ей становилось почти невыносимо, как в тот раз, когда она смотрела на спящую в траве Мадмуазель. Позже это проявилось в её щедрых дарах от переполняющегося сердца и кошелька, которые без сомнения были угодны раю, но не её юридическим советникам; огромные пожертвования для тысячи потерявших надежду: прокаженных, пропащих театральных трупп, миссионеров, священников, больных туберкулёзом проституток, праведников, увечных собак и нищих со всего мира.

— Мне кажется, что где-то здесь раньше была тропинка, — сказала Миранда. — Помню, отец показывал мне картину с людьми в старинных одеждах. Они были у этой скалы на пикнике. Жаль, я не знаю где именно её рисовали.[6]

— Они могли добраться к Скале по-другому, — сказала Мэрион, доставая карандаш. — Раньше сюда, вероятно, ехали со стороны горы Маседон. А вот мне бы хотелось увидеть те странные висячие валуны, которые мы заметили утром из экипажа.

— Мы не можем пойти дальше, — ответила Миранда. — Помните, я обещала Мадмуазель, что мы не задержимся на долго.

С каждым шагом вид впереди становился всё более чарующим, с зубчатыми утёсами и покрытыми лишайником камнями. Вот блестящая гора победоносно возвышается над пыльными серебристыми листьями кизила, а вот уже видно, как в тёмной щели между скалами зелёным кружевом подрагивает папоротник.

— Давайте хотя бы посмотрим на всё вокруг с того небольшого подъёма, — сказала Ирма, подбирая объёмные юбки. — Хорошо бы изобретателю женской моды 1900-го, самому пройтись через папоротники в трёхслойной юбке.

Вскоре папоротник уступил место плотным зарослям колючего кустарника, заканчивающимися у доходящего до пояса уступа скалы. Миранда первая выбралась из зарослей и, опустившись на колени, принялась помогать взобраться на камни остальным, с тем видом умелого знатока, который так восхитил мистера Хасси утром, когда она открывала ворота. («Когда нашей Миранде было пять», — любил вспоминать её отец, «она села на лошадь как настоящий объездчик». «Да», — добавляла её мать, «и выходила к гостям высоко подняв голову, как маленькая королева»).

Они оказались на почти круглой площадке, окруженной камнями, валунами и несколькими молодыми деревьями. В одном из камней Ирма сразу же обнаружила что-то похожее на смотровое окно и увлечённо стала глядеть вниз на «Поляну для пикников». Приблизившись, словно в мощный телескоп, небольшая оживлённая сценка предстала из-за деревьев со стереоскопической ясностью: занятый у повозки лошадьми мистер Хасси, поднимающийся от небольшого костра дым, бродящие туда-сюда в лёгких платьях девочки и открытый зонтик Мадмуазель, напоминающий бледно-голубой цветок у воды.

Прежде чем вновь проделывать путь назад вдоль ручья, было решено отдохнуть пару минут в тени камней.

— Вот бы остаться здесь на всю ночь и увидеть, как взойдёт луна, — сказала Ирма. — Миранда, милая, не смотри на меня так серьёзно, нам не часто выпадает случай повеселиться за пределами школы.

— И чтобы за нами не следили и не шпионили эти крыски Ламли, — добавила Мэрион.

— Бланш уверена, что мисс Ламли чистит зубы только по воскресеньям, — вставила Эдит.

— Бланш — противная маленькая всезнайка, — сказала Мэрион, — как и ты.

Эдит невозмутимо продолжила:

— Бланш говорит, что Сара пишет стихи. В туалете! Она нашла один из них на полу. Кажется, они все про Миранду.

— Бедная малышка Сара, — сказала Ирма. — Думаю, во всём мире она любит только тебя, Миранда.

— Не понимаю почему, — сказала Мэрион.

— Она ведь сирота, — мягко ответила Миранда

— Сара напоминает маленького оленёнка, которого мне когда-то принёс папа, — начала Ирма. — Те же большие испуганные глаза. Я ухаживала за ним неделями, но мама сказала, что он не выживет в неволе.

— И? — спросили все.

— Он умер. Мама всё время говорила, что он обречён.

— Обречён? — повторила за ней Эдит. — Как это, Ирма?

— Должен умереть, что же ещё. Как тот мальчик, который «стоял на пылающей палубе, всеми покинутый» … Дальше не помню.

— Ужасно! Как вы думаете, я тоже обречена? Мне что-то не очень хорошо. У того мальчика тоже болел живот?

— Конечно, болел, если он съел столько же куриного пирога на обед, сколько и ты, — ответила ей Мэрион. — Замолчишь ты наконец или нет?

По пухлой щеке Эдит покатилось несколько слезинок. Почему, задавалась вопросом Ирма, почему бог сделал некоторых людей невзрачными и сварливыми, а других прекрасными и добрыми как Миранда? … милая Миранда, склоняющаяся над больным ребёнком и прикладывающая к его горячему лбу холодную руку. Сердце Ирмы вдруг переполнилось беспричинной нежностью и любовь, как порой после папиного лучшего шампанского или от грустного воркования голубей весенним днём. Её любовь распространялась и на Мэрион, которая недружелюбно улыбаясь ждала, когда Миранда покончит с болтовнёй Эдит. Её глаза увлажнились, но вовсе не от печали. Ей совершенно не хотелось плакать, — только любить. Встряхнув локонами, она встала на камень, на котором лежала в тени и принялась танцевать или скорее плыть, плыть над тёплыми гладкими камнями. Все кроме Эдит уже поснимали чулки и туфли. Ирма танцевала босиком и её розовые пальчики едва касались земли. Своими локонами, развивающимися лентами и ярким невидящим взором она напоминала балерину. Она представляла себя в театре Ковент-Гарден, куда в шесть лет отвела её бабушка, раздающей воздушные поцелуи поклонникам и бросающей цветок из своего букета в партер. Под конец, она сделала глубокий реверанс перед Королевской ложей недалеко от эвкалипта.

Прислонившись к валуну, Эдит показывала пальцем на Миранду и Мэрион, которые шли куда-то вперёд и вверх.

— Ирма, посмотри на них. Куда это они собрались без обуви?

К её досаде Ирма лишь рассмеялась.

— Они наверно сумасшедшие, — недовольно сказала Эдит.

Такие безрассудные причуды всегда будут непонятны Эдит и ей подобным, тем кто с самого раннего детства пристрастился к тёплым носкам и галошам. Эдит смотрела на Ирму в поисках моральной поддержки и её ужаснуло, что та, подобрав обувь и прикрепив чулки на талии, тоже пошла вслед за ними.

Пока они пробирались сквозь дёрен, с плетущейся позади Эдит, Миранда шла немного впереди. Всем было видно её прямые пшеничные волосы, которые свободно покачивались на плечах в такт шагам и всё больше скрывались в пыльной зелени. Наконец кусты стали редеть перед небольшим утёсом, освещённым последними лучами солнца. Так, уже миллион летних вечеров вытягивались тени вдоль выступов и вершин Висячей Скалы.

Полукруглый уступ, на который они взобрались, очертаниями походил на нижний, и его так же окружали валуны и мелкие камни. На раскинувшийся ковром серый сухой лишайник не падало ни одной тени от неподвижных в бледном свете кустов эластичных папоротников. Равнина внизу была бесконечно расплывчатой и далекой.

Посмотрев между валунов вниз, Ирма увидела блеск воды и крошечные фигурки людей, снующих сквозь розоватые облака дыма или тумана.

— Чем они заняты там внизу? Суетятся как муравьи, — выглянула из-за её плеча Мэрион. — Поразительное сколько же людей живёт на свете без всякой цели. Хотя, возможно, они и выполняют какую-то важную функцию. Сами об этом не зная.

У Ирмы не было настроения слушать лекции Мэрион, и тема о муравьях осталась без комментариев. Хотя какое-то время ей слышался один причудливый звук с равнины, чем-то напоминавший далёкий стук барабанов.

Миранда первой увидела возвышающийся впереди монолит — одиночная обнаженная рябая порода, похожая на громадное яйцо, нависающее над равниной. Мэрион, которая всегда стразу же доставала блокнот и карандаш, отбросила их в кусты и зевнула. Внезапно охваченные непреодолимой усталостью, девочки улеглись на пологий камень возле монолита. Они провалились в настолько глубокий сон, что вылезшая из расщелины рогатая ящерица спокойно устроилась у откинутой в сторону руки Мэрион.

Странного вида жуки с бронзовыми панцирями медленной вереницей ползли по лодыжке Миранды, когда та проснулась и стала смотреть, как они торопливо убегают в безопасное место под рыхлой корой. В бесцветных сумерках выделялась каждая деталь, всё казалось резко очерченным и обособленным. Между ветвей чахлого дерева торчало огромное неряшливое гнездо, каждый прутик и пёрышко которого были затейливо переплетены и скреплены неустанным клювом и когтями. Всё вокруг, если хорошенько на него взглянуть — прекрасно и совершенно: косматое гнездо, разорванные муслиновые юбки Мэрион напоминающие раковину наутилуса, локоны Ирмы, обрамляющие её лицо изысканными тонкими спиральками, и даже Эдит — румяная и по-детски уязвимая во сне. Проснувшись, они начала хныкать и растирать покрасневшие глаза:

— Где я? О, Миранда, мне так плохо!

Остальные уже не спали и были на ногах.

— Миранда, — снова сказала Эдит. — Мне ужасно плохо! Когда мы пойдём назад?

Миранда смотрела на неё как-то странно, будто сквозь. Когда Эдит повторила вопрос громче, она просто повернулась в ней спиной и начала подниматься куда-то вверх, Мэрион и Ирма последовали за ней чуть поодаль. Идти было тяжело, но их босые ноги скользили по поверхности скалы, как по ковру в гостиной, подумала Эдит, а не по этим противным старым камням.

— Миранда, — снова позвала она. — Миранда!

В напряжённой тишине её голос прозвучал будто чужой; резкий и немного хрипловатый он далеко разнёсся между скалистых стен.

— Идите назад! Не ходите туда, вернитесь!

Она почувствовала, что задыхается и с силой потянула кружевной воротник.

— Миранда!

Её сдавленный крик больше напоминал шепот. К своему ужасу она поняла, что девочки быстро исчезают из виду за монолитом.

— Миранда! Вернитесь!

Она сделала несколько неуверенных шагов в сторону подъёма и увидела кончик белого рукава, раздвигающего впереди кусты.

— Миранда!

Никто не отвечал. Сомкнулась ужасная тишина и Эдит, теперь уже довольно громко, начала кричать. Если бы её испуганные крики услышал хоть кто-нибудь кроме валлаби, присевшего на ворох папоротника в нескольких футах от неё, этот пикник у Висячей скалы, мог быть просто ещё одним летним пикником. Но их никто не услышал. Как только Эдит обернулась встревоженный валлаби быстро исчез, слепо нырнув в кустарник, и спотыкаясь, и крича, побежал в сторону равнины.

4

В тот же день, около четырёх пополудни миссис Эпплъярд пробудилась на софе в гостиной от долгого чудесного сна. Ей снился, как это часто бывало, её покойный муж. В этот раз они шли вдоль пирса в Борнмуте, где были привязаны прогулочные и рыболовные лодки.

— Дорогая, давай прокатимся, — предложил Артур.

На волнах покачивалась кровать под балдахином со старинным большим матрасом.

— Поплыли на этом, — сказал Артур, и взяв её за руку, нырнул в море.

Удивлённо и радостно она обнаружила, что движения её грациозны и она рассекает воду словно рыба, не используя рук и ног. Они с Артуром как раз достигли кровати c балдахином и начали на неё подниматься, как звук работающей газонокосилки прервал этот восхитительный сон. Как радовался бы сейчас Артур почтенной и роскошной жизни в колледже Эпплъярд! Он всегда называл её своим финансовым гением, с довольством вспоминала она. И теперь, когда колледж стал приносить хорошую прибыль…

Несколько минут спустя, по-прежнему в отличном расположении духа, и с намерением быть благодушной этим приятным праздничным днём, она появилась в дверях классной комнаты.

— Итак, Сара. Надеюсь, ты уже выучила стихотворение и сможешь пойти провести оставшуюся часть дня в саду. Минни принесёт тебе чай с пирогом.

Тощая девочка с большими глазами, автоматически поднявшаяся из-за стола, когда вошла директриса, беспокойно переминалась с одной, тонкой как спичка ноги в чулке, на другую.

— Итак? Пожалуйста, стой ровно, когда отвечаешь и расправь плечи. Ты ужасно сутулишься. Живее! Ты выучила заданный отрывок?

— У меня не выходит, миссис Эпплъярд. Я не могу.

— Что значит не можешь? Ты занималась здесь с завтрака.

— Я пыталась, — ответила девочка, проводя рукой по глазам. — Но это так глупо. Я хочу сказать, что, если бы они имели хоть какой-то смысл, было бы гораздо легче.

— Смысл? Маленькая невежда! Очевидно, тебе неизвестно что миссис Фелиция Доротея Хеманс считается одной из лучших английских поэтесс.

Сара нахмурилась, не веря в гений миссис Хеманс. Упрямый несносный ребёнок.

— Я знаю наизусть другое стихотворение. В нём больше строк. Намного больше чем в «Гесперусе». Я могу прочесть его?

— Хм… Как оно называется?

— «Ода Святому Валентину». На мгновение заострённое личико просветлело и стало почти хорошеньким.

— Не уверена, что знакома с ним, — с должной осторожностью сказала директриса. (В её положении невозможно быть слишком предусмотрительной, так много всего может принадлежать перу Теннисона или Шекспира). — Где ты нашла её, Сара, эту «Оду»?

— Нигде. Я её сама написала.

— Сама написала? Нет, не желаю это слушать, благодарю. Может быть тебе покажется это странным, но я предпочитаю миссис Хеманс. Дай мне свою книгу и расскажи то, что успела выучить.

— Я же сказала вам, я не могу выучить этот глупых стих, даже если буду сидеть здесь неделю.

— Тогда тебе придётся попробовать ещё, — сказала внешне спокойная и рассудительная директриса, отдавая ей учебник. С неё уже было довольно этого угрюмого молчаливого ребёнка. — Сейчас я тебя оставлю, Сара, и рассчитываю, что через полчаса к приходу мисс Ламли ты будешь знать всё назубок. В противном случае, боюсь, мне придётся отправить тебя в постель, вместо того чтобы разрешить подождать пока вернутся с пикника остальные.

Дверь в классную закрылась, в замке повернулся ключ, ненавистное присутствие в комнате прекратилось.

Снаружи, в радостном зелёном саду возле классной, на клумбе огнём горели георгины, ловя лучи послеполуденного солнца. Мадмуазель и Миранда должно быть сейчас пьют чай в тени деревьев… Подперев тяжелую голову на испачканной чернилами парте, малютка Сара разразилась гневными рыданиями.

— Ненавижу её… Ненавижу… О, Берти, Берти, где же ты? Господи, а где ты? Если ты действительно видишь падение малой птицы, как пишут в Библии, почему ты не спустишься и не заберешь меня отсюда? Миранда говорит, что я не должна ненавидеть людей, даже если они плохие. Но я не могу, милая Миранда… Я ненавижу её! Ненавижу!

Послышался скрип половицы — это мимо запертой двери промчалась миссис Хеманс.

За башней колледжа в пламени яркого розового и оранжевого зашло солнце. Миссис Эпплъярд плотно поужинала у себя в кабинете; на её подносе стояли: холодная курица, сыр Стилтон и шоколадный мусс. Кухня в колледже была неизменно превосходной. Проплакавшуюся и по-прежнему упорствующую Сару отправили в постель с тарелкой холодной баранины и стаканом молока. В освещённой лампой кухне, кухарка и пара служанок в чепчиках и фартуках, ожидали скорого возвращения уехавших на пикник и играли за шероховатым деревянным столом в карты.

Понемногу сгущалась и темнели сумерки. Высокий и почти пустой дом стал непривычно тихим; его наполняли тени даже когда Минни зажгла лампы на кедровой лестнице, где мраморная Венера, предусмотрительно расположив одну руку на животе, взирала в окно на свою тёзку, держащую светильник над затемнённым сумраком газоном. Несколько минут назад пробило восемь. Миссис Эпплъярд раскладывала пасьянс в своём кабинете, прислушиваясь к шороху гравия на подъездной дороге, и уже решившись пригласить мистера Хасси к себе на рюмочку бренди… В декантере ещё оставалось довольно много с визита епископа Бендиго, приезжавшего в колледж на обед.

За несколько лет работы мистер Хасси показал себя настолько пунктуальным и благонадёжным, что, когда высокие напольные часы на лестнице пробили полдевятого, директриса поднялась из-за карточного стола и потянула за бархатный шнур личного звонка, который властно разнёсся на кухне. На него незамедлительно отреагировала Минни. Немного раскрасневшись в лице, она остановилась в дверях на почтительном расстоянии и миссис Эпплъярд с неодобрением отметила её сбившийся чепчик.

— Том ещё здесь, Минни?

— Не знаю, мэм, я могу спросить кухарку, — ответила Минни, которая полчаса назад видела своего обожаемого Тома в одних трусах, растянувшимся на кровати у себя в чердачной комнате.

— Хорошо, если найдёте его, сразу же пошлите ко мне.

После двух или трёх раскладов «Мисс Миллиган», миссис Эпплъярд, которая обычно презирала удовольствие мухлежа в пасьянсе, нарочно подложила себе нужного валета червей и вышла на гравийную дорожку перед крыльцом, где на металлической цепи покачивалась зажжённая керосиновая лампа. Аспидные крыши колледжа серебром мерцали на фоне безоблачного тёмного-синего неба. В одной из комнат на верхнем этаже из-за штор пробивался одинокий свет: это в свой выходной в постели читала Дора Ламли.

Запах маттиол и солнечных петуний переполнял безветренный воздух. Во всяком случае, ночь стояла спокойная и мистер Хасси был отличным извозчиком. Однако, она всё же послала за Томом, чтобы его ирландский здравый смысл её успокоил, и она согласилась бы, что переживать не о чём и ничего страшного если повозка вернётся на час позже. Она вернулась в свой кабинет и начала новую партию пасьянса, однако почти сразу же встала, чтобы сравнить свои золотые часики с часами в гостиной. Когда пробило полдесятого, она вновь позвонила Минни, и та сообщила, что Том принимает горячую ванну в каретном сарае и после это «сразу же» направится к ней. Потянулись ещё десять минут.

И вот наконец раздался стук копыт по главной дороге… где-то в полумили от колледжа… сейчас они проезжали над водопроводом… директриса смотрела на движущиеся огоньки между деревьев. Когда экипаж поравнялся с воротами и быстро проехал мимо, послышался хор подвыпивших голосов — это из Вуденда возвращалась стайка гуляк. В эту же минуту в дверях появился Том, который тоже их слышал. На нём были тапочки и свежая сорочка. Если миссис Эпплъярд и испытывала к кому-то симпатию в своём непосредственном окружении, то это, без сомнения, был веселоглазый ирландец Том. Независимо от того, что ей требовалось: выбросить мусор, сыграть для горничных на губной гармошке или отвезти учительницу рисования на станцию в Вуденд, — всё поручалось Тому.

— Я здесь, Мэм. Минни сказала вы звали.

На незатенённом крыльце было видно, что её дряблые щёки приобрели восковой оттенок.

— Том, — сказала миссис Эпплъярд, глядя прямо на него глазами-буравчиками, словно ища в его лице ответа, — ты знаешь, что мистер Хасии ужасно задерживается?

— В самом деле, Мэм?

— Сегодня утром он честно обещал мне, что вернёт девочек в колледж к восьми, а сейчас уже половина одиннадцатого. Сколько по-твоему отсюда ехать до Висячей скалы?

— Ну, довольно далековато…

— Подумай хорошенько, пожалуйста. Ты же знаешь эту дорогу.

— Скажем, часа три и ещё где-то полчаса и будете на месте.

— Именно. Хасси собирался выехать с «Поляны для пикников» около четырёх. Сразу же после чая.

Хорошо поставленный голос директрисы внезапно начал срываться.

— Что ты стал и вылупился как идиот?! Что по-твоему могло случиться?

Том, чей певучий ирландский говор пленял многие женские сердца помимо его Минни, решил как-то успокоить директрису. Если бы её удручённое лицо хоть немного хотелось поцеловать, он, возможно, даже осмелился бы клюнуть её в дряблую щёку, находящуюся так неприятно близко к его тщательно вымытому носу.

— Не терзайте себя, мэм. У Хасси пять отличных лошадей, и он лучший кучер в Бендиго.

— Думаешь, я этого не знаю? Но вдруг что-то случилось?

— Что-то случилось, мэм? Не думаю, такая отличная ночь и вообще…

— Тогда ты ещё глупее, чем мне казалось! Я ничего не понимаю в лошадях, но знаю, что они могут понести! Ты слышишь меня, Том? Лошади могут понести. Ради бога, скажи что-нибудь!

Одно дело было ставить лошадей в стойло и флиртовать на кухне, и совсем другое стоять на переднем крыльце с директрисой, которая нависает над тобой всей своей персоной с высокой чёрной тенью позади…

— Она будто съесть меня хотела, — рассказывал он потом Минни, — и чёрт возьми, я был уверен, что она это сделает.

Набравшись смелости, Том положил руку на обтянутое серым шелком запястье, которое обвивал тяжелый браслет с подвеской в виде алого сердца.

— Давайте зайдём внутрь, присядем, Минни принесёт чаю…

— Ты слышишь? Что это? Слава богу, это они!

На этот раз, это наконец было правдой: стук копыт по главной дороге, свет от двух передних светильников и благословенный скрип колес, когда повозка медленно подъехала и остановилась у ворот колледжа.

— Тпру, Моряк… Потише, Герцогиня… — едва узнаваемым от хрипа голосом приказывал лошадям мистер Хасси.

Из тёмного зева повозки на свет от ламп каретки медленно один за одним выходили пассажиры, образовывая полукруг на гравийной дороге. Кто-то плакал, кого-то разморил сон. Все были без шляпок, растрёпанные и растерянные.

При первом намёке на приближение повозки, Том ретировался в сторону подъездной дороги, оставив директрису на крыльце приводить дрожащие конечности в начальственную позу. Первой, спотыкаясь и семеня, подошла француженка. Её лицо в свете ламп было пепельным.

— Как это понимать, Мадмуазель?!

— Миссис Эпплъярд, случилось нечто ужасное.

— Несчастный случай? Говорите! Я хочу знать правду.

— Это так ужасно… Не знаю с чего начать.

— Соберитесь. Истерика нас ни к чему не приведёт… И где, боже мой, мисс МакКроу?

— Мы оставили её там… на скале.

— Оставили её там? Она что потеряла рассудок?

Мистер Хасси проталкивался между рыдающих с обезумевшими глазами девочек.

— Миссис Эпплъярд, можно поговорить с вами наедине?.. Кажется, француженка сейчас упадёт в обморок.

Он был прав. Измученная напряжением и переживаниями, Мадмуазель сомлела на ковре в прихожей. Минни и кухарка, которые уже давно поснимали чепчики и фартуки чтобы немного вздремнуть, выбежали из людской под лестницей, когда по ней с зажжённой свечой в пурпурном халате и бумажных бигуди спускалась мисс Ламли. Нашатырь и бренди сделали своё дело, и Тома попросили отнести Мадмуазель в её комнату.

— Бедняжки, — сказала кухарка, глядя на девочек — они так измучены. Что такого могло произойти на этом пикнике? Минни, не стоит беспокоить мадам, быстро налей всем горячего супу.

— Мисс Ламли… немедленно отведите девочек в постель. Минни вам поможет… Итак, мистер Хасси.

За его широкой и по-прежнему удивительно ровной, утомлённой спиной затворилась дверь гостиной.

— Если вы позволите, мэм, я бы для начала что-нибудь выпил.

— Конечно. Понимаю, вы очень устали… Так что расскажите по возможности коротко и ясно, что именно произошло?

— Господи боже, мэм, если бы я только мог… видите ли, хуже всего то… что никто не знает, что произошло. Три юных леди и мисс МакКроу пропали на Скале.


Выписка из рассказа Бэна Хасси предоставленная констеблю Бамферу в полицейском участке Вуденда утром воскресенья, 15 февраля.

Когда мы с двумя воспитательницами поняли, что не знаем точного времени — часы мисс МакКроу и мои остановились по дороге, — то решили покинуть «Поляну для пикников» сразу же после обеда, так как миссис Эпплъярд ждала нас назад не позже восьми. Я запряг лошадей, и француженка предложила выпить чаю с пирогом, поскольку нам предстоял довольно долгий путь. Хочу отметить, что, судя по теням на скале, тогда было около половины четвёртого.

Когда вода закипела, я пошел сказать двум главным леди, что чай готов. Учительницы постарше, которая до этого сидела и читала под деревом, уже не было. В целом, я больше её вообще не видел. Француженка казалась очень расстроенной и спросила меня, не заметил ли я как уходила мисс МакКроу, но я не заметил. Она сказала: «Никто из девочек не видел куда она пошла. Не понимаю почему мисс МакКроу ещё не вернулась, ведь она всегда такая пунктуальная». Я спросил, на месте ли все остальные пассажиры и готовы ли они ехать. Она ответила: «Не хватает четырёх. Я разрешила им немного пройтись вдоль ручья, чтобы поближе взглянуть на Висячую скалу. Все, кроме Эдит Хортон, старшеклассницы и на них можно положиться». Трое из ушедших девочек ехали рядом со мной на козлах на «Поляну для пикников». Я их хорошо знаю. Это были мисс Миранда (чей фамилии я никогда не слышал), мисс Ирма Леопольд и мисс Мэрион Куэйд.

Я сильно не беспокоился, разве только немного из-за того, что придётся задержаться. И поскольку я довольно хорошо знаю местность, то быстро разбил девочек по парам и направил их по обеим сторонам ручья искать и звать недостающих. Прошло где-то около часа, когда из-за кустарника с юго-западной стороны скалы, плача и смеясь, в разорванном платье выбежала Эдит Хортон. Думаю, у неё была истерика. Указывая на Скалу, она сказала, что девочки остались «где-то там», но, кажется, понятия не имела в какой именно стороне. Мы спрашивали её снова и снова, просили вспомнить откуда от пришла, но единственное, что нам удалось от неё добиться это что она испугалась и всё время бежала вниз по склону. К счастью, я всегда ношу с собой немного бренди для таких крайних случаев. Мы дали ей немного, обернули в мой плащ для езды и мисс Розамунд (одна из старшеклассниц) увела её полежать в повозке, пока мы ушли на поиски.

Я позвал всех назад, пересчитал, и мы пошли дальше до самого основания скалы на южной возвышенности, надеясь найти следы Эдит Хортон, но на камнях они сразу потерялись из виду. Без лупы было невозможно что-либо разглядеть. Ни один кустарник, казалось, не был заломлен, кроме одного в нескольких ярдах, где она вышла на открытую местность и побежала к нашему лагерю у ручья. Мы отметили это место между деревьями палками.

Тем временем две старшеклассницы пошли вдоль ручья расспросить группу отдыхающих, бывших там до обеда, когда мы только прибыли, но те затушили огонь и уехали. Я, кажется, тогда запрягал лошадей. Четыре человека и экипаж. Думаю, это был полковник Фитцхьюберт с женой, но я никого из них не видел, так что мы с ними не разговаривали. Некоторые девочки сказали, что видели, как экипаж с юношей позади на белом арабском пони уехали нескольким ранее.

Наверное, мы потратили на крики и поиски несколько часов. Я никак не мог этому поверить: как трое или четверо здравомыслящих людей могут так быстро исчезнуть в таком относительно небольшом месте, не оставив никаких следов? Я и сейчас озадачен не менее, чем вчера.

Зная, что даже нижние и самые пологие уступы Скалы бывают чрезвычайно коварны, особенно для неподготовленных девочек в длинных летних платьях, я боялся, что не замечу их, если они провалились в какую-то яму или попали расщелину. Насколько мне известно, к вершине Скалы ведёт только одна поросшая тропа, по которой, они, скорее всего, не шли, так как после очень тщательного изучения я не нашел там ни следов, ни примятой зелени, ни чего-то ещё.

Так как время шло и уже начинало темнеть (узнать который час мы могли лишь по заходящему солнцу), мы разожгли несколько костров вдоль речки, чтобы их было видно с разных сторон Скалы. Все вместе и порознь мы продолжали громко звать пропавших. У меня было два чугунных котелка и я колотил по ним ломом, который всегда на всякий случай держу у себя в повозке.

К тому времени мы с француженкой были в таком смятении, что никак не могли решить стоит ли нам вернуться в Вуденд и всё рассказать о случившимся или сейчас же пуститься на поиски. В повозке имелись лишь две масляные лампы и моя керосинка, которые могли осветить всего несколько ярдов. Если пропавшие были всё ещё где-то на Скале, в чём я уже начал сомневаться, то без спичек ночью им грозила явная опасность, если только им не хватило смекалки плотно прижавшись друг к другу, спрятаться в какой-нибудь пещере и не выходить оттуда до рассвета. Француженка и некоторые девочки понемногу стали впадать в истерику, и это не удивительно. Со времени обеда мы даже чаю не пили. Все были слишком взволнованы, чтобы даже об этом подумать. Мы выпили немного лимонада с печеньем, и я решил отвезти всех в колледж, приостановив на сегодня поиски.

Честно говоря, я не знаю поступил ли тогда правильно, но я полностью беру на себя ответственность за это решение. Я довольно хорошо знаком с тремя пропавшими девочками и подумал, что если только с ними со всеми одновременно не случился несчастный случай, что кажется мне маловероятным, то мисс Миранда, не понаслышке знакомая с чащами, не потеряет голову и найдёт безопасное место для ночлега. Что до учительницы, то надеюсь она, ради своего же блага, не станет ходить по лесу одна. Арифметика в таких случаях мало кому помогает.

По пути назад мы обратились в полицейский участок Вуденда и коротко рассказали дежурному офицеру что произошло у Висячей Скалы, после чего сразу поехали в Колледж. Я также забыл упомянуть, что тщательно обследовал на «Поляне для пикников» уборные (мужские и женские), что находятся между речкой и подножием Скалы, и не обнаружил там никаких следов или признаков недавнего использования.

5

Воскресенье 15 февраля стало для воспитанниц колледжа Эпплъярд днём кошмарной неопределённости: полусном и полуреальностью; в котором, в зависимости от темперамента, вспыхивали то безумные надежды, то тревожные страхи.

Директриса, которая провела всю ночь уставившись в стену спальни и бесконечно побелевшая к наступлению нового дня, в обычный час была уже у себя на посту с неизменной причёской, убранной в стиле помпадур. Её первой задачей этим утром было удостовериться, чтобы никакая информация о вчерашнем происшествии не просочилась за стены колледжа. Три экипажа, которые обычно отвозили учениц с воспитательницами в церковь, были отозваны ещё вчера перед отъездом мистера Хасси, поскольку по мнению миссис Эпплъярд, в прекрасное воскресное утро церкви являются настоящим рассадником сплетен. Слава богу Бен Хасси понимающий человек и будет держать рот на замке, за исключением того конфиденциального донесения, которое уже в руках у местной полиции. Сохранять строжайшую тишину, до появления особых указаний, стало в колледже правилом. Можно предположить, что ему следовали те работники и ученицы, которые ещё держались на ногах и были способны разговаривать после вчерашнего испытания, хотя по меньшей мере половина из них находилась у себя в комнатах, оправляясь от шока и истощения. Однако, есть подозрения, что Том и Минни, как естественные распространители новостей, и возможно кухарка, принимавшие личных посетителей в воскресенье, не придерживались подобной сознательности, и что мисс Дора Ламли могла перекинуться парой фраз у задней двери с Томом Комптоном, который привозит по воскресениям сливки.

Доктор МакКензи, за которым послали в Вуденд, прибыл на своей двуколке вскоре после завтрака: пожилой врач широкого профиля и безграничной мудрости, оценивший всю ситуацию одним проницательным взглядом в позолоченной оправе очков, прописал всем обязательный выходной в понедельник, нежирную питательную пищу и лёгкое успокаивающее.

Мадмуазель не вставала с постели из-за мигрени. Пожилой доктор похлопал изящную руку, лежавшую на покрывале, брызнул несколько капель одеколона на горячий лоб пациентки и мягко сказал:

— Надеюсь, моя дорогая юная леди не столь безумна, чтобы винить в произошедшем несчастье себя? Совсем скоро это может оказаться всего лишь небольшим происшествием.

— Mon Dieu, доктор, я молюсь чтобы это было правдой.

— Никто не может быть в ответе за выходки судьбы, — ответил он.

Эдит Хортон, впервые в жизни оказавшаяся главной героиней происходящего, по заверению доктора МакКензи прибывала в хорошей физической форме, благодаря долгим крикам, которые для девушки её возраста являются природным освобождением от истерии, — однако доктор всё же был встревожен тем, что она не помнит почему вернулась одна и что её так напугало на Скале. Доктор МакКензи нравился Эдит (а кому он не нравился?) и она, насколько позволял её не самый острый ум, старалась отвечать на его вопросы. Возможно, — думал доктор по пути домой, — малышка ударилась головой о камень, что вполне могло произойти в этой местности, и теперь у неё лёгкое сотрясение.

Большую часть воскресенья миссис Эпплъярд провела в одиночестве у себя в кабинете после разговора с констеблем Вуденда Бамфлером, взявшим с собой не особо смышлёного юного полицейского чтобы тот вёл записи относительно неважных деталей, которые Бамфер собирался прояснить к вечеру воскресенья. Городские жители часто терялись в высоком лесу и на их поиски приходилось поднимать в воскресенье добрых христиан. Однако, в случае исчезновения трёх девочек и их учительницы, сведения оказались более обычного расплывчатыми, кроме истории Бена Хасси, который мог только повторить и подтвердить уже им сказанное. Бамфлер связался с двумя молодыми людьми, которые так же были на пикнике у Висячей Скалы в субботу, — именно они в последний раз видели пропавших, когда те переходили через речку. Он попросил их быть готовыми в понедельник предоставить полиции дополнительную информацию, которая может понадобиться, если девочек к этому времени ещё не найдут. Единственным другим человеком, с которым, по возможности, хотел бы поговорить этим утром Бамфлер — была Эдит Хортон, которая провела с тремя пропавшими девочками несколько часов, до того, как в панике прибежала на «Поляну для пикников».

И вот, Эдит, с красными глазами и в кашемировом халате под цвет, привели в кабинет чтобы продемонстрировать каким нечленораздельным и полностью бесполезным источником информации она является. Ни констеблю, ни директрисе не удалось вытащить из неё ничего более конструктивного чем один или два пошмыгивания носом и несколько угрюмых отрицаний. Вероятно, молодой полицейский справился бы лучше, но ему не дали такой возможности и Эдит увели обратно в постель.

— Это так уж важно, Мэм, — сказал Бамфлер, принимая стаканчик бренди и воды. — Я лично считаю, что через несколько часов всё прояснится. Вы даже не представляете, как много людей теряются, стоит им отклониться на несколько ярдов от протоптанной тропинки.

— Хотела бы я с вами согласиться, мистер Бамфлер, — сказала миссис Эпплъярд. — Но моя старшая ученица Миранда родилась и выросла среди лесов… Что же касается воспитательницы, мисс МакКроу, то…

Было уже установлено, что никто не видел, как мисс МакКроу покидала «Поляну для пикников» после обеда. Однако, по каким-то неизвестным причинам, она скорее всего решила встать из-под дерева, под которым читала и последовала за четырьмя девочками в направлении Скалы.

— Если только у леди не было с кем-то личных договорённостей, — сказал полицейский. — Может она собиралась встретиться с другом или друзьями? Например, где-нибудь за воротами?

— Определённо нет. Насколько мне известно, мисс Грета МакКроу, которую я взяла на работу несколько лет назад, не имеет ни одного друга, или даже знакомого в этом полушарии.

Её книгу и лайковые перчатки нашла одна из старшеклассниц Розамунд, на том самом месте под деревом, где она и сидела. Миссис Эпплъярд и полицейский разделяли общее мнение, что учительница математики, какой бы «умной по части цифр», по выражению Бамфлера, она не была, могла, как и любой другой человек сбиться с пути, хотя, конечно, скорее всего сделала это более утончённо. Было высказано предположение, что даже Архимед, мог пойти не той тропой, задумавшись о более высоких вещах. Всё это, пыхтя и облизывая карандаш, записал молодой полицейский. (Позже, когда пассажирок экипажа коротко расспросили об их поездке, несколько человек, включая Мадмуазель, вспомнили как мисс Грета МакКроу достаточно резко высказывалась о треугольниках и кратчайшем пути, и даже предлагала извозчику ехать назад по другой, весьма неподходящей дороге).

Местная полиция уже начала непрерывные поиски на «Поляне для Пикников» и в той части Висячей Скалы на которую можно было взобраться и осмотреть с близкого расстояния. Одним из самых загадочных обстоятельств происшедшего, которое уже отмечал мистер Хасси, было полное отсутствие каких-либо следов кроме кое-где смятого папоротника и повреждённых листьев на нескольких кустах у нижних уступов восточной стороны скалы. К понедельнику, в случае если загадка не разрешится, для поисков вызвали на помощь туземца из Джипсиленда, и по настоянию полковника Фицхьюберта — собаку ищейку, для которой, по просьбе констебля, мисс Ламли подготовила кое-что из одежды пропавших. Ряд местных жителей, включая Майкла Фицхьюберта и Альберта Кранделла, уже помогали полиции в тщательном прочёсывании окрестных кустарников. В австралийских лесах новости разносятся так же быстро, как и в городе, и уже к вечеру воскресенья трудно было найти хоть один дом в 50 милях от Висячей Скалы, где за ужином бы не обсуждали это таинственное исчезновение. Как и всегда в вопросах чрезмерного человеческого любопытства, те кто почти ничего не знал ни с первых рук, ни даже со вторых, наиболее рьяно высказывались о происшедшем; а как известно, эти высказывания уже на следующий день превращаются в достоверные факты.

Если воскресенье пятнадцатого было для колледжа кошмаром, то понедельник шестнадцатого, пожалуй, выдался ещё хуже. В шесть утра в двери главного входа позвонил молодой репортёр из Мельбурнской газеты на велосипеде со спущенным колесом. Кухарка проводила его на кухню, накормил завтраком и отправил с пустыми руками назад на поезд до Мельбурна. Этот несчастный юноша был одним из многих, многих незваных гостей. Массивная кедровая дверь, редко используемая для торжественных случаев, открывалась и закрывалась с утра до ночи из-за многочисленных посетителей — кто-то приходил с благими намерениями, кто-то из любопытства, а было и несколько гиен, которые довольно откровенно демонстрировали, что их привлек запах крови и скандала. Никого из них не приняли. Даже визит кюре из Маседона с его доброй маленькой женой, прибывавших в большом смущении, но проникнутых искренним желанием помочь в трудный час, был отклонён на крыльце, как и все прочие, кратким «нет на месте».

Еду подавали с традиционной точностью, но лишь немногие из всегдашних любительниц вкусно поесть, садившихся к обеду, одолевали больше небольшого кусочка жареной баранины и яблочного пирога. Старшеклассницы собирались небольшими группками и перешептывались. Эдит и Бланш ходили рука об руку ссутулившись и хлюпали носами, за что им ввиду исключительного случая не делали замечания; сёстры из Новой Зеландии занятые бесконечным вышиванием, бормотали о землетрясениях и прочих ужасах, случившихся на их памяти. Сара Вейбурн, пролежавшая всю субботнюю ночь без сна, ожидая, когда с пикника вернётся Миранда и по своему обыкновению, как бы поздно ни было, поцелует её на ночь, призраком носилась из комнаты в комнату, пока мисс Ламли, у которой раскалывалась голова будто в неё били как в наковальню, не нашла для неё кое-какого белья для починки перед чаем. Сама же мисс Ламли и младшая учительница по шитью, когда не были заняты поручениями от директрисы и другими неблагодарными обязанностями, жаловались на свою «подневольную участь» — удобное выражение, охватывающее все виды отношений с вышестоящими, в том числе и Всевышним. Сочинение о Висячей скале, которое до сих пор было записано на доске как главное задание по литературе на понедельник 16 февраля в 11:30, более никогда не упоминалось. Наконец солнце скрылось за клумбой ярких георгин; в сумерках сапфирами переливались гортензии; в тёплой синей ночи статуи на лестнице держали над головой свои бледные факелы. Так закончился второй ужасный день.


Утром вторника 17-го числа, двое молодых людей, которые последними видели пропавших девочек в субботу, оставили соответствующие заявления у местной полиции. Альберт Кранделл давал показания в участке Вуденда, а достопочтенный Майкл Фитцхьюберт в кабинете своего дяди в «Лейк Вью». Оба подтвердили свою полную неосведомлённость, относительно того куда дальше направились девушки после того как пересекли речку возле заводи и пошли в сторону нижних уступов Висячей скалы. Майкл запинался и опускал глаза, которые казалось перестали подниматься ещё в воскресенье утром, когда Альберт прискакал из магазина «Манасса» с новостями об исчезновении. Констебль Бамфер расположился за письменным столом полковника, а Майкл сидел тут же напротив на стуле с высокой спинкой.

После всех необходимых формальностей полицейский приступил к вопросам:

— Я думаю, сэр, нам лучше начать с общей картины.

Юный мистер Фицхьюберт, с застенчивой улыбкой и английскими хорошими манерами, был явно не из разговорчивых.

— Что ж, когда вы увидели девушек, переходящих речку, вы кого-нибудь узнали?

— Разве я мог? Я приехал в Австралию всего три недели назад и не встречал ещё ни одной девушки.

— Понимаю. Вы заговаривали с кем-нибудь из этих девушек до или после того как они перешли на другой берег?

— Конечно нет! Я же уже говорил вам, констебль, я видел их первый раз в жизни.

На этот бесхитростный ответ констебль позволил себе сухую усмешку и отметил про себя: — Подумать только! С такой внешностью и деньгами?

— А Кранделл? — спросил он. — Он говорил с ними?

— Нет. Только поглазел на них и присвистнул.

— А что делали в это время ваши дядюшка и тётушка?

— Насколько я помню они оба дремали. В обед мы пили шампанское и думаю от него их сморило.

— А как влияет шампанское на вас? — спросил полицейский, задержав карандаш в воздухе.

— Насколько я знаю никак. Я никогда не пью много, а если пью, то это обычно вино, там, дома.

— Итак, вы в совершенно ясном уме сидели под деревом с книгой и увидели, как девушки переходят речку. Давайте поговорим об этом. Постарайтесь вспомнить всё в мельчайших деталях, даже если они покажутся вам незначительными. И не забывайте, вы делаете это совершенно добровольно.

— Я смотрел как они переходят речку… Он сглотнул и продолжил едва слышным голосом: — Каждая из них делала это по-разному.

— Пожалуйста, продолжайте. Что значит по-разному? При помощи верёвок? Шестов?

— Боже, нет! Я только хотел сказать, что некоторые из них были более ловкими, понимаете, более грациозными.

Однако, Бамфера сейчас совершенно не интересовала их грация. Юноша продолжал:

— В любом случае, когда они скрылись из виду, я встал и пошел к Альберту, который мыл в речке бокалы. Мы с ним немного поговорили, где-то около 10 минут и я сказал, что пойду размять ноги перед тем как мы поедем домой.

— И который был тогда час?

— Я не смотрел на часы, но помню, что дядя хотел уехать не позже четырёх. Я пошел в сторону Висячей скалы. Когда дорога начала уходить вверх и появились папоротник и кусты, девочек уже не было видно. Помню, я тогда подумал, что поросль выглядит довольно густой для их летних платьев и ждал что они вот-вот вернутся. Я несколько минут посидел на поваленном дереве, а потом меня позвал Альберт, и я сразу вернулся к заводи, сел на лошадь и поехал домой, большую часть пути следуя за экипажем дяди. Больше ничего не припомню. Мне удалось как-то помочь?

— Благодарю вас, мистер Фитцхьюберт. Возможно, позже мы обратимся к вам ещё раз.

Майкл внутренне простонал. Это короткое интервью напоминало ему сверло дантиста бурящее чувствительное место.

— Только хотел уточнить ещё один момент, прежде чем мы всё это запишем, — сказал полицейский. — Вы сказали, что видели трёх девушек, переходящих речку? Верно?

— Прошу прощения. Вы правы, их было четверо.

Карандаш Бамфера вновь завис в воздухе.

— Что заставило вас забыть, что их было четверо?

— Думаю, я забыл про толстушку.

— То есть всех остальных вы хорошо рассмотрели?

— Нет. (Господи, это правда. Я смотрел только на неё).

— Полагаю, вы бы заметили если бы с ними была пожилая дама?

— Конечно, заметил бы.

Майкл выглядел раздраженным. — Там больше никого не было. Только четверо девочек.


Альберт давал показания в участке Вуденда молодому полицейскому Джиму Гранту, который в воскресенье утром был вместе с Бамфлером в колледже Эпплъярд. В отличии от Майкла, Альберт отлично знал, как полицейские могут переиначить даже самое невинное замечание и был очень доволен, что лично знаком с молодым Грантом по одному пустячному делу, связанному с петушиными боями.

— Как я тебе уже говорил, Джим, — говорил он, — я видел этих девчонок всего раз.

— Я же просил, не называй меня Джим, когда я на службе, — ответил тот, достигнув той степени раздражения, когда уже выступает испарина. — Тут так не принято. А теперь скажи, сколько девушек переходило речку?

— Хорошо, чёртов мистер Грант. Четверо.

— Нечего ругаться. Я просто выполняю свой долг.

— Полагаю, ты знаешь, что я даю эти показания полиции просто так, ни за что, за бесплатно — сказал кучер, доставая из маленького пакета леденец и демонстративно перекатывая его во рту. — Не за бывай, я делаю вам одолжение, мистер Грант.

Джим отказался от примирительного леденца и продолжил.

— Что ты делал после того как мистер Фитцхьюберт пошел к Скале?

— Полковник проснулся и начал вопить, что пора ехать домой и я пошел за Майклом, который, провалиться мне на этом месте, сидел на бревне, а девчонок уж и след и простыл.

— Как далеко от заводи находилось это бревно?

— Слушай, Джим, ты знаешь это не хуже меня. Чёртова полиция и все остальные уже тоже в курсе. Прошлым воскресеньем я показал мистеру Бамферу конкретное место.

— Хорошо, я просто уточняю, продолжай.

— В общем, Майкл сел на своего арабского пони, которого дал ему дядя и поехал домой в «Лейк Вью».

— Ну и везёт же некоторым! Слушай, Альберт, а ты не мог бы попросить «достопочтенного как его там» одолжить мне этого пони? Хочу показать его в Гинсборе. Я совсем не на долго. И имей ввиду, мне не нужны ни седло, ни уздечка… просто проехаться вечером. Полковник знает, я хорошо обращаюсь с лошадьми.

— Если ты думаешь, что я шел сюда из «Лейк Вью» чтобы потом выпрашивать для тебя пони… — сказал Альберт, поднимаясь. — Больше нет вопросов? Тогда я пошел. Бывай.

— Эй, стой. Есть один, — крикнул Джим, переходя на другую тему. — После того как мистер Фитцхьюберт, как ты сказал, сел на своего коня, он ехал рядом с экипажем? Ты видел его во время всего пути?

— У меня нет чёртовых глаз на спине. С начала он ехал позади, чтобы нас не обдавало его пылью, потом впереди по дороге. Я особо не помню, но в ворота «Лейк Вью» мы въехали одновременно.

— В каком часу это было?

— Около половины восьмого. Помню мой ужин был ещё у кухарки в духовке.

— Спасибо, мистер Кранделл, — с некой педантичностью закрыл свой блокнот молодой полицейский. — Эта беседа будет записана и предоставлена вам на подпись. Теперь можете идти.

Разрешение было излишним. Альберт уже надевал поводья на буланого коба, привязанного у пятачка с клевером на другой стороне дороги.

В течение последующих трёх дней австралийская общественность поглощала по утрам вместе с беконом и яйцами аппетитные детали «Загадки колледжа», предоставленные газетами. Несмотря на то, что не появилось никакой новой информации и намёков на прояснение ситуации, — положение оставалось без изменений с тех пор как Бен Хасси в субботу ночью заявил об исчезновении девочек и их воспитательницы, — публика всё равно нуждалась в подкормке. Поэтому, в качестве приправы в колонках за среду появились фотографии достопочтенного Майкла Фитцхьюберта в его родовом поместье «Хэддингэм Холл» (с сёстрами, играющими со спаниелем на террасе) и конечно же красавицы Ирмы Леопольд с её знаменитыми миллионами на совершеннолетие.

Бамферу, однако, всё это не очень нравилось. После разговора со своим другим детективом Лаггом, расположившимся на Рассел стрит, он решил сделать ещё одну попытку добыть хоть какие-то сведения у школьницы Эдит Хортон. Поэтому, в среду в 8 утра 18-го числа, в ещё один славный день с весёлым лёгким ветерком, он прибыл на коляске запряженной двойкой в колледж Эпплъярд вместе с молодым Джимом, с целью отвезти Эдит Хортон и учительницу французского на «Поляну для пикников» у Висячей скалы.

Миссис Эпплъярд эта затея смутно отдавала легкомыслием, но она едва могла что-то возразить. Бамфер сказал, что полиция делает всё возможное для прояснения ситуации, и что, по его мнению, и по мнению детектива Лагга, очень важно чтобы Эдит как ключевой свидетель оказалась на месте произошедшего и что это поможет ей всё вспомнить. Директриса, зная об ограниченном уме и неограниченном упрямстве Эдит, в добавок к возможному сотрясению мозга, считала данную экспедицию тратой времени и сказала об этом Бамфлеру, с чем тот явно не согласился. Несмотря на неказистый вид, Бамфер был далеко не дурак в своём деле и имел большой опыт того, как разные люди реагируют на вопросы полиции.

— Все наши попытки заставить её вспомнить, могут запутать её ещё больше, — сказал он. — Я знал людей с болезненными воспоминаниями, которые становились полезными свидетелями, когда оказывались там, где всё произошло, понимаете. Мы попробуем и в этот раз не будем торопиться…

И так, в спокойном расположении духа, констебль позволил себе насладится поездкой с сидящей рядом красивой и элегантной Мадмуазель в широкополой шляпе. Он даже угостил её бренди с содовой, а Эдит и молодого констебля лимонадом в гостинице Вуденда, когда они меняли лошадей.

Сейчас они стояли на том самом месте «Поляны для пикников», где Эдит с другими тремя девочками переходила речку у заводи в день святого Валентина. Впереди на залитой солнцем Висячей скале лесные ветви отбрасывали лёгкие причудливые тени. «Как голубое кружево», — подумала Мадмуазель, спрашивая себя, как нечто настолько прекрасное может быть орудием зла…

— Итак, мисс Эдит!

Полицейский вышел вперёд, он улыбался и излучал отеческое терпение.

— В какую сторону вы пошли в тот день, начиная прямо отсюда?

— Не знаю. Я вам уже говорила, что все эвкалиптовые деревья для меня одинаковые.

— Эдит, милая, — обратилась Мадмуазель, — возможно ты сможешь рассказать сержанту о чём вы тогда болтали…? Я уверена, что они не молчали, мистер Бамфер…

— Верно, — согласился полицейский. — Хорошая мысль. Мисс Эдит, может кто-то из девочек сказал куда хочет пойти?

— Мэрион Куэйд дразнила меня… Иногда она бывает очень неприятной. Она сказала, что этим острым штукам вон там миллион лет.

— Это пики. Вы пошли к ним?

— Думаю, да. У меня очень болели ноги и мне было всё равно. Я хотела посидеть на бревне и никуда больше не идти, но они мне не разрешили.

Бамфер с надеждой посмотрел на Мадмуазель. Вокруг было множество поваленных деревьев и валежника, но это стало хоть какой-то зацепкой.

— Теперь, когда вы вспомнили про бревно, мисс Эдит, возможно, вам придёт в голову что-то ещё? Оглянитесь вокруг, может что-нибудь здесь кажется вам знакомым: пни, папоротники, странного вида камни…?

— Нет, — сказала Эдит. — Ничего.

— О, не страшно, — ответил полицейский, решив возобновить попытки после обеда.

— Где бы вы хотели присесть, Мадмуазель?

Джима отослали к коляске за корзинкой с едой, и как только они удобно устроились на траве, Эдит ни с того, ни с сего, заявила:

— Мистер Бамфер! Я, кажется, кое-что вспомнила.

— Отлично! Что именно?

— Облако. Очень странное облако.

— Облако? Отлично! Но к несчастью, облака имеют свойство перелетать с одного места на другое…

— Я знаю, — ответила Эдит, резко повзрослев и приняв строгий вид. — Только то облако было гадкого красного цвета, и я запомнила его потому что посмотрела вверх и увидела его сквозь ветки.

Она медленно откусила большой кусок сэндвича с ветчиной…

— Это случилось сразу после того как я встретила мисс МакКроу.

Сэндвич Бамфера незамеченным упал на траву.

— Мисс МакКроу? Ну и ну! Вы никогда не говорили, что видели мисс МакКроу! Джим, бери скорей блокнот. Не знаю понимаете ли вы это или нет, мисс Эдит, но только что вы сказали мне нечто очень важное.

— Поэтому и сказала, — самодовольно ответила Эдит.

— Когда ваша учительница к вам присоединилась? Подумайте хорошенько, пожалуйста.

— Она не моя учительница, — сказала Эдит, ещё раз откусывая сэндвич. — Моя мама не хочет, чтобы я изучала высшую математику. Она считает, что место женщины — дома.

Бамфер выдавил из себя заискивающую улыбку.

— Совершенно верно. Ваша мать очень разумная… А теперь, пожалуйста, на счёт мисс МакКроу. Где она была, когда вы внезапно её увидели? Далеко? Близко?

— Довольно далеко.

— В ста ярдах? В пятидесяти?

— Не знаю. Я не очень хорошо разбираюсь в числах. Я видела её вдалеке сквозь деревья, когда бежала назад к речке.

— Вы, конечно, бежали вниз?

— Конечно.

— А мисс МакКроу шла в противоположную сторону вверх. Верно?

К его удивлению, свидетельница начала извиваться и хихикать.

— Господи боже! Она была такая смешная.

— Что? — сказал мистер Бамфер. — Запиши это, Джим. Почему она была смешная?

— Я лучше не буду говорить.

— Пожалуйста, расскажи нам, Эдит, — уговаривала Мадмуазель. — Ты так сильно помогаешь мистеру Бамферу.

— Её юбка, — сказала Эдит, засовывая уголок носового платка в рот.

— Что было не так с её юбкой?

Эдит снова захихикала.

— О таком неприлично говорить при мужчинах.

Бамфер наклонился к ней, словно хотел просверлить голубыми глазами дыру в её голове.

— Не обращайте на меня внимания. Я вам в отцы гожусь! … так тоже хорошо.

Эдит что-то нашептывала во внимательное розовое ушко Мадмуазель.

— Констебль, она говорит, что мисс МакКроу была без юбки, в одних pantalons[7].

— В исподнем, — пояснил констебль юному Джиму. — Итак, мисс Эдит, вы уверены, что та женщина, которую вы видели сквозь деревья, поднимающейся вверх, была мисс МакКроу?

— Уверена.

— Вам было трудно узнать её без платья?

— Вовсе нет. Ни у кого из наших учительниц нет такой странной фигуры. Ирма Леопольд однажды сказала мне, что мисс МакКроу — плоская как утюг!

Это была единственная и последняя существенная информация, которую удалось добыть у Эдит Хортон в среду 18 февраля, а также в другие последующие дни.

Как только полицейская коляска выехала на главную дорогу и скрылась, миссис Эпплъярд решительно села за стол, перед этим плотно закрыв дверь кабинета. Это входило в привычку. Когда она приступала к делам — прямая, молчаливая и внешне невозмутимая, — она всё отчётливее ощущала нарастающий ропот вопрошающих голосов из внешнего мира. Помешанные, священнослужители, ясновидящие, журналисты, друзья, родственники и родители учениц. С родителями, разумеется, дела обстояли хуже всего. Их письма едва можно было выбросить в корзину для мусора, как свёрток с предложением найти девочек при помощи особого магнита. Здравым умом она понимала, что это вполне обоснованно, даже для родителей чьи дочери вернулись с пикника целыми и невредимыми, обращаться к ней за дополнительной информацией и успокоением. Прикованная к столу письмами, она просиживала за ним целые часы. Одно неосторожное слово, обращенное к взвинченной матери, могло легко разжечь такой пожар из лжи и слухов, что никакое количество правды не сможет его затушить.

Этим утром задача миссис Эпплъярд была много неприятней и опасней — написать родителям Миранды и Ирмы Леопольд, а также законному опекуну Мэрион Куэйд, что три девочки и воспитательница таинственным образом исчезли у Висячей скалы. К счастью, или, возможно, к несчастью, все эти письма придут к получателям со значительной задержкой. И по определённым причинам, никто из них ещё не видел заметок в газетах.

Она снова вспомнила то утро перед пикником. Снова увидела стройные ряды девочек в перчатках и шляпках под руководством двух воспитательниц. Снова услышала своё краткое напутствие на крыльце, предостерегающее от опасных змей и насекомых. Насекомых! Так что же наконец произошло в ту субботу днём? И почему, почему, почему это случилось с тремя старшеклассницами, которые так важны для престижа и социального положения колледжа? Мэрион Куэйд — блестящая ученица, хотя и не такая состоятельная как остальные, могла рассчитывать на академические лавры, что в своём роде не менее важно. Почему не пропала Эдит или это маленькое ничтожество Бланш, или Сара Вейбурн? Как обычно, даже мысль о Саре Вейбурн вызывала у неё раздражение. Эти большие как блюдца глаза, полные постоянной молчаливой критики, несносной от ребёнка тринадцати лет. И всё же, оплата за обучение Сары всегда поступала вовремя — от пожилого опекуна, чей адрес нигде не указывался. Скромный и элегантный, «Очевидно, джентльмен», как сказал бы её Артур.

Воспоминания об Артуре, который часто стоял у её локтя, когда ей предстояла сложное письмо, начисто выветрили у неё мысли об элегантном опекуне. Они её всё равно никуда не приведут.

Издав что-то похожее на стон, она взяла стальную ручку с тонким пером и начала писать. Сначала Леопольдам — несомненно наиболее впечатляющим родителям в реестре колледжа. Они были баснословно богаты и вращались в лучших кругах по всему миру, и сейчас находились в Индии, где мистер Леопольд покупал лошадей для поло у бенгальского раджи. В последнем их письме к Ирме говорилось, что сейчас они где-то в Гималаях, в какой-то безумной экспедиции со слонами, паланкинами и вышитыми шелком палатками; текущий адрес по крайней мере на ближайшие две недели оставался неизвестным.

Наконец, письмо, к удовлетворению директрисы, было закончено: в нём благоразумно сочетались сочувствие и здравый смысл. Сочувствия было не слишком много, на случай если к тому времени эта ужасная ситуация разрешится и Ирма уже будет в школе. Ещё она думала о том, стоит ли упоминать о вызванных на поиски туземце и собаках-ищейках… Ей почти слышался голос Артура: «Ты справляешься виртуозно, дорогая, виртуозно». И можно не сомневаться, так оно и было.

Следующими на очереди были отец и мать Миранды — владельцы больших пастбищ в глуши северного Квинсленда. Не миллионеры, но с солидным достатком и укрепились в обществе как одни из самых известных семей первопроходцев Австралии. Примерные родители, которые не станут устраивать переполох из-за пустяков вроде запаздывающих поездов или эпидемии кори в колледже; но в данном случае могли повести себя непредсказуемо, как и все остальные родители. Миранда была их единственной дочкой, старшей из пяти детей, и насколько знала миссис Эпплъярд, они души в ней не чаяли. Рождественские праздники вся семья проводила в Сан-Килда, но в прошлом месяце они уже вернулись в своё роскошное уединение в Гунавинджи. Всего несколько дней назад Миранда упоминала, что письма в Гунавинджи приходят вместе с продовольствием — иногда только раз в четыре или пять недель. Однако, никогда нельзя быть полностью уверенной, подумала директриса, посасывая кончик пера, что какой-нибудь назойливый хлопотун, не станет проезжать мимо с газетами и всё не раскроет. Как уже отмечалось, миссис Эпплъярд не имела склонности к чувствованиям, но всё же, это письмо было самым трудным из всех, что ей приходилось писать за всю свою жизнь. Когда она заклеивала конверт, густо исписанные листы показались её предвестниками смерти. «Я становлюсь выдумщицей», — пожала она плечами и пропустила рюмочку-другую бренди из шкафа позади стола.

Законным опекуном Мэрион Куэйд выступал семейный поверенный, обычно пребывавший в тени, кроме тех случаев, когда нужно было вносить плату за обучение. К счастью, сейчас он был в Новой Зеландии, на рыбалке у какого-то труднодоступного озера. Из того что слышала миссис Эпплъярд, последнее время Мэрион называла его «древним старикашкой». Всем сердцем надеясь, что стряпчий оправдает свою репутацию и не станет ничего предпринимать пока не появится больше информации, она подписала и скрепила письмо печатью.

И последнее было для восьмидесятилетнего отца Греты МакКроу, живущего в одиночестве с собакой и Библией на отдалённом острове на Гебридах. Старик вряд ли составит неприятности или вообще выйдет на связь, учитывая, что он не получал ни одной весточки от дочери с тех пор как она в 18 лет переехала в Австралию. Директриса проштамповала все четыре письма и положила их на столе в передней, чтобы Том сегодня отправил их вечерним поездом.

6

В четверг днём, 19 февраля, Майкл Фитцхьюберт и Альберт Кранделл сидели в дружеском молчании за бутылкой австралийского пива в маленьком деревянном сарае для лодок напротив декоративного озера полковника Фитцхьюберта. У Альберта выдалась пара свободных часов, а Майкл получил у тётушки временный отдых от участия в ежегодном приёме в саду. Озеро было глубоким, тёмным и ледяным, несмотря на томную летнюю жару. Одна его сторона заросла кувшинками, кремовые чаши которых ловили и удерживали лучи заходящего солнца. На плавающих листьях на одной коралловой ноге стоял белый лебедь, время от времени пуская по воде густую рябь. С противоположной стороны озера, древовидные папоротники и голубая гортензия смешивались с естественным лесом и резко возвышались над невысоким домом с верандой, по лужайкам которого под вязами и дубами прогуливались гости. Две служанки ставили на уличный стол на козлах клубнику со сливками. Это был довольно утончённый приём: с гостями из соседнего правительственного дома — летней резиденции губернатора штата, с наёмными лакеями, тремя музыкантами из Мельбурна и большим количеством шампанского. Был даже разговор о том, чтобы одеть кучера в тугой чёрный пиджак и поставить его в баре на розлив шампанского, на что Альберт ответил, что нанимался следить за лошадьми.

— Я так и сказал твоему дядюшке: «Я кучер, а не чёртов подавальщик».

Майк рассмеялся.

— С этими татуировками в виде русалок и прочих у тебя на руках, ты больше похож на моряка.

— Моряк их мне набил. В Сиднее. Он хотел ещё и на груди, но у меня закончились деньги. Жалко. Мне было всего пятнадцать…

Перенёсшись в мир, где пятнадцатилетние мальчики с радостью тратят свои последние деньги на то, чтобы их так изуродовали на всю жизнь, Майк посмотрел на друга с чем-то вроде благоговения. Он в свои 15 лет был не более чем ребёнком, которому давали один шиллинг в неделю на карманные расходы и ещё один оставляли в воскресенье утром для пожертвований в церкви… Со дня пикника между двумя молодыми людьми установилась приятная и нетребовательная дружба. Сейчас они представляли собой весьма разношерстую парочку: раскинувший руки и ноги Альберт в молескиновых брюках и рубашке с подвёрнутыми рукавами, и официальный Майкл с гвоздикой в петлице.

— Майк парень что надо, — говорил Альберт приятельнице кухарке. — Мы с ним друзья.

И они ими были, в лучшем смысле этого слова, которым так часто злоупотребляют. И то, что Альберт, только что померявший на свою круглую косматую голову серый цилиндр друга походил на фокусника, а Майкл в широкополой и засаленной шляпе Альберта словно сошел со страниц журналов про школьников, — для них не имело никакого значения. Так же, как и прихоть судьбы, оставившая к двадцати годам одного почти полностью неграмотным, а второго едва способным высказаться: обучение в частной школе никак не гарантирует зрелую манеру речи. В присутствии друг друга они не замечали своих недостатков, даже если таковые у них и были.

Между ними было приятное взаимопонимание и не очень много разговоров. Если они и заводились, то темы их были весьма бытовыми: задняя правая нога кобылы, которую Альберт смазал сосновой смолой, или упрямое увлечение полковника розарием, только отнимающим время и требующий больше чёртовой прополки чем акр картошки. Да и какой вообще толк в этих розах? Они также не касались неловких вопросов политики или других убеждений, которые часто принимаешь за свои, прочитав их в газете. Это многое упрощает в дружбе. Для них, например, не представляло никакой преграды, что отец Майкла был консервативным членом английской палаты лордов, а отец Альберта, когда тот последний раз о нём слышал, — бродягой подсобным рабочим, находящимся в постоянной распре с хозяином сарая. Молодой Фитцхьюберт был для Альберта идеальным компаньоном: он мог часами молча сидеть на перевёрнутом ящике для соломы на конном дворе и внимать коренной мудрости и остроумию. Некоторые из самых жутких историй, рассказанных Альбертом были правдой, некоторые нет. Это было не важно. Для Майка, вольные рассказы кучера стали постоянным источником интересных открытий, не только о жизни в целом, а об Австралии. В кухне «Лейк Вью» достопочтенного Майкла — представителя одной из старейших и богатейших семей Объединённого Королевства, — по-простому называли «тот бедный английский недотёпа», — выражение, появившееся из подлинного сострадания к человеку, которому пришлось слишком много учиться.

— Боже ты мой, — говаривала кухарка, для которой зарплата в 25 шиллингов в неделю считалась хорошей. — Не хотела бы я на его место, даже за воз самородков.

Майк тем временем в гостиной рассказывал дяде и тёте про Альберта:

— Он отличный, весёлый парень. И такой умный. Я даже не могу сказать сколько всего он знает.

— Хм. Не сомневаюсь, — подмигнув, согласился полковник. — Кранделл — грубый как сапог, но не дурак и с лошадьми управляется отлично.

Его жена вдохнула, будто учуяв запах сена и конского навоза:

— Представить не могу, чтобы беседы с Кранделлом были хоть сколько-нибудь поучительными.

Сегодня днём, в прохладном покое сарая для лодок за бутылочкой холодного пива, перед безмятежным озером, на глади которого медленно удлинялись тени, между ними произошел важный разговор, поучительным он был или нет. Вдалеке над водой из розария доносилось «На прекрасном голубом Дунае», очевидно приём становился всё скучнее и чопорней. Розы получили столько похвал, что для беседы уже не годились. Полковник с двумя или тремя мужчинами удалился под плакучий вяз, вооружившись бокалами с виски с содовой, в то время как миссис Фитцхьюберт всеми силами скрепляла оставшуюся часть приёма лимонадом.

— Чёрт возьми, уже пять. Майкл неохотно вытянул свои длинные ноги из-под стола. — Я обещал тётушке, что покажу мисс Стак розарий.

— Стак? Это той у которой ноги как бутылки с под шампанского?

Майк понятия не имел на что похожи ноги неизвестной ему мисс Стак.

— Я видел её сегодня, когда она выезжала из правительственного дома на повозке с местами для собак. Чёрт, это напомнило мне рассказ конюха про ищеек на Висячей скале. Они снова там сегодня были.

— Боже милостивый! — воскликнул Майкл и снова сел. — И что? Они что-то нашли?

— Чёрта с два! Я вот что скажу: если все эти парни с Рассл стрит, абориген и треклятые собаки не могут их найти, то какой нам смысл дёргаться? (Давай уже лучше прикончим бутылочку). Тьма людей терялась в этих дебрях и раньше, но как мне кажется с этим делом уже покончено.

Майк не сводил глаз с мерцающего диска озера.

— А мне кажется, что не покончено, — медленно сказал он. — Я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту от мысли, что они всё ещё живы и в эту самую минуту умирают от жажды где-нибудь на этой адской скале… а мы здесь с тобой сидим и попиваем холодное пиво.

Если бы младшие сёстры Майкла только что слышали этот страстный низкий голос, так отличающийся от его обычной прохладной и отрывистой речи, они вряд ли узнали бы брата, который если кому и открывал свои мысли дома, то только престарелому кокер-спаниелю.

— Вот тут-то мы с тобой разные, — сказал Альберт. — Послушай моего совета: чем быстрее ты выкинешь это из головы, тем лучше.

— Я не смогу. Никогда не смогу.

Белый лебедь, всё это время, удерживающийся на листьях кувшинок, вытянул одну розовую лапу, а затем другую, и взмахнув крыльями направился к противоположному берегу озера. Двое молодых людей молча наблюдали за его полётом, пока он не исчез в камышах.

— Красивые они, эти птицы, лебеди, — вздохнул Альберт.

— Красивые, — ответил Майк, с грустью вспомнив, что в розарии его дожидается незнакомая девушка. С горечью достав из-под деревянного сидения длинные ноги в брюках в тонкую полоску, он встал, высморкался, закурил сигарету, дошел до двери лодочного сарая, остановился и снова вернулся назад.

— Слушай, — сказал Альберт. — Я не знаток музыки, но это же играют «Боже, храни королеву», да? Сдаётся, губернатор отбывает.

— Мне всё равно… я кое-что должен тебе сказать, но не знаю с чего начать.

Альбер никогда не видел его таким серьёзным.

— Собственно говоря… у меня есть один план…

— Это подождёт, — сказал Альбер, закуривая. — Отложим пока, идёт? Твоя тётушка закатит скандал, если тебя там не будет.

— Забудь про тётушку. Это не может ждать. Нужно действовать или потом будет поздно. Ты знаешь ту дорогу, о которой мне вчера говорил?

Альберт кивнул.

— Которая ведёт по равнинам?

— Понимаю, что это звучит безумно, возможно так и есть, но мне всё равно. Я решил обыскать скалу сам, по-своему. Без полиции и собак. Только ты и я. Мне нужно чтобы ты пошел со мной и показал дорогу. Мы можем взять двух коней, выйти на рассвете и к ужину уже вернёмся. Никто ничего не заметит. И теперь, когда я всё наконец выложил. Что скажешь?

— Ты чокнутый. Просто чокнутый. Сходи лучше покажи мисс ноги-бутылки её розы, а мы с тобой перетрём это в другой раз.

— О, я знаю о чём ты думаешь, — сказал Майкл с такой горечью, что Альберт был весьма потрясён. — Ты говоришь: «Эй, Майк, подожди немного!». А на самом деле думаешь: «Уже вижу этого недотёпу в лесу, ха-ха». Проклятье, я всё понимаю, но это не важно. Я соврал тебе на счёт плана. Это не план, это чувство.

Брови Альберта подскочили вверх, но он ничего не сказал.

— Всю жизнь я делал то, что другие полагали правильным. И на этот раз я буду делать то, что я считаю нужным, даже если ты или кто-то другой решат, что я сумасшедший.

— Ну, чувства, это всё хорошо, — сказал Альберт, — но каждый дюйм этой чёртовой скалы уже давно прошерстили. Какого чёрта ты решил, что сможешь там что-то найти?

— Тогда я пойду один, — сказал Майк.

— Кто сказал, что ты пойдёшь один? Мы же друзья, нет?

— Значит ты со мной?

— Конечно, с тобой, полоумный. Ой, да угомонись. Много приготовлений не понадобится. Нам нужно только немного еды для нас обоих и немного соломы для лошадей. Когда ты собирался выйти?

— Завтра, если у тебя получится.

Это была пятница и выходной Альберта, который он долго планировал посвятить петушиным боям в Вуденде.

— Ладно, ничего… Как рано ты можешь встать?

Над изгородью гортензий в их сторону начал покачиваться кружевной зонтик миссис Фитцхьюберт, и они наскоро договорились встретиться завтра в полшестого у конюшни.

Лужайки поместья «Лейк Вью» наконец опустели, шатёр разобрали, а складные столы убрали до следующего года. На самых высоких деревьях всё ещё сплетничало несколько сонных скворцов; от ламп с шелковыми абажурами гостиная миссис Фитцхьюберт наполнялась розовым светом.

Снаружи, длинные лиловые тени скользили по поверхности таинственной Висячей скалы, как делали это летними вечерами уже миллион лет. Группа полицейских, отвернув уставшие спины в синей саржевой форме от восхитительного зрелища позолоченных пиков темнеющих на бирюзовом небе, забрались в ожидающую их повозку и быстро поехали к привычным удобствам отеля Вуденд. Что касается констебля Бамфера, то он уже был сыт по горло этой Скалой и её тайнами, и с нетерпением и понятной радостью ждал, когда пропустит пару бутылочек пива и съест хороший сочный стейк.

Несмотря на хорошую погоду и приятную компанию, день прошел совершенно без толку. Ввиду запоздалых показаний Эдит Хортон (если это можно было назвать показаниями) поиски немедленно усилились, включая ещё один вызов ищейки, которой дали кусочек ситца из белья мисс МакКроу. Казалось, не было никаких оснований сомневаться, что Эдит действительно видела учительницу математики, поднимающуюся на Скалу в белых ситцевых панталонах. Однако, эта неясная молчаливая встреча по-прежнему не подкреплялась никакими доказательствами; также, как и не было установлено видела ли хотя бы мельком перепуганную девочку мисс МакКроу. Немного смятые кусты и папоротники с западной стороны скалы нашли ещё утром в прошлое воскресенье. Теперь предполагалось, что они могли быть частью тропы, по которой шла мисс МакКроу, когда оставила «Поляну для пикников» после ланча. Но дорожка почти сразу исчезала; как ни странно, на том же уровне бороздчатой скалы с лёгкими полосами и вмятинами от подлеска, как и в восточной части, где, возможно, четверо девочек и начали свой опасный подъём. Целый день ищейка вынюхивала и выискивала эту едва заметную тропинку свозь густой пыльный кустарник и раскалившиеся на солнце камни. Собаке, которой ранее на неделе не удалось напасть на след пропавших девочек, сильно помешала армия благонамеренных добровольцев, отправившихся на поиски и стёрших первые неуловимые отпечатки, которые могли остаться от рук или ног на пыльных камнях или пружинистом мху. В четверг днём, ей, однако, всё же удалось вызвать ложные надежды: рыча и ощетинившись она около десяти минут простояла на почти круглой пологой площадке скалы, находившейся в значительном расстоянии от вершины. Но в увеличительное стекло никаких более недавних следов, чем столетние или тысячелетние природные разрушения, не обнаружили.

Изучая свои скудные записи в плохо освещённом кабинете, Бамфер всё надеялся, что где-нибудь под камнем или в пустом бревне найдут красную шелковую накидку учительницы или хотя бы её кусочек.

— Ума не приложу, куда она могла её подевать?! Учитывая, что сотни людей бродят там без дела с прошлого воскресенья, не говоря уже о собаке.

Тем временем, как и большинство жителей округи Маседон этим вечером, полковник Фитцхьюберт обсуждал с племянником новый вызов ищейки. Миссис Фитцхьюберт, утомлённая соблюдением строгих правил гостеприимства, удалилась в постель. Неудача с ищейкой сильно разочаровала полковника. Он с самого начала возлагал на неё большие надежды и ощущал почти личное поражение, поскольку задействовать собаку в поисках было его предложением.

— Боже мой, — говорил он племяннику за обеденным столом, — я начинаю думать, что уже слишком поздно для собак или чего-то ещё. Прошла неделя с той субботы, когда девочки пропали. Немного портвейна? Они сейчас, наверное, лежат бездыханные на этой адской скале.

Полковник настолько искренне волновался, что Майк едва не посвятил его в свои планы завтрашней экспедиции к Висячей Скале. Однако, тётя, наверняка, выдвинула бы тысячу возражений. Молча повозившись с грецкими орехами, он спросил можно ли ему взять арабского пони на всю пятницу.

— У Альберта выходной и он предложил мне долгую прогулку по окрестностям.

— Ну конечно. А куда именно вы собираетесь?

Не любящий лгать даже по мелочам, Майк пробормотал что-то о Верблюжьем холме.

— Прекрасно! Кранделл знает эту местность как свои пять пальцев. Он покажет тебе мягкую почву, где можно пойти галопом. Если бы завтра у меня не было собрания в «Клубе любителей роз», я бы возможно к вам присоединился. (Боже храни «Клуб любителей роз»!)

— И не опоздай к ужину, — добавил полковник. — Ты знаешь, как твоей тёте это не нравится.

Майк уж знал, и честно пообещал вернуться в «Лейк Вью» не позже семи.

— К слову, нас с тобой пригласили в субботу к губернатору, — сказал ему дядя, — на обед и партию в теннис.

— На обед и партию в теннис, — повторил племянник, прикидывая про себя, сколько времени они с Альбертом будут добираться до «Поляны для пикников».

— Хочешь персик, мой мальчик? Или что-то из этого жуткого желе? Женщины совсем не умеют справляться с организацией.

Майкла, который в мыслях бродил по Скале под луной, возвращали на землю за освещённый лампой обеденный стол.

— Каждое лето одно и тоже… после вечерники в саду твоей тёти… эта куча остатков — кусочки холодной индейки… желе… которые потом выдают за ужин. Чай с закусками куда более… Теперь, когда мы стали ездить отдыхать в Бомлала, я возьму под свою личную ответственность слуг и…

— Дядюшка, прошу меня извинить, — сказал Майк, поднимаясь. — Думаю, я пойду в постель, не дожидаясь кофе. Мы с Альбертом рано выезжаем.

— Хорошо, мой мальчик, развлекайся. И попроси кухарку, чтобы она что-то приготовила на утро. Нет ничего лучше яичницы с беконом перед хорошей ездой. Доброй ночи!

— Доброй ночи, сэр.

Яичница. Овсянка… Альберт говорил, что на Висячей скале, нет даже питьевой воды.

7

Беспокойная ветренная ночь у горы Маседон сменилась тихим рассветом. Местные жители, ещё спавшие в своих латунных кроватях под шелковыми покрывалами, начинали просыпаться от звона заросших папоротником ручьёв и аромата поздноцветущих петуний. Лилии на озере полковника едва начали раскрываться, когда Майк вышел из застеклённой двери своей комнаты и пересёк мокрую от росы лужайку для крокета, где завтракал тётушкин павлин. Впервые после событий прошлой субботы, ему было почти легко на душе. В этом прекрасно устроенном мире Висячая скала и всё зловещее связанное с ней казалось дурным сном, — кошмаром, который можно рассеять.

На каштановой аллее проснулись и запели птицы. Со двора доносилось кудахтанье кур. С настойчивым весельем лаял щенок, призывая всех приветствовать новый день. Из кухни Фитцхьюбертов поднимался тонкий виток дыма — это слуга уже начал разводить огонь.

Майкл внезапно вспомнил, что не позавтракал и понадеялся, что Альберт прихватит что-то для ланча. Когда он пришел в конюшню, кучер затягивал подпругу белому арабскому пони.

— Доброе утро, — сказал Майкл с приятным британским выговором: приветствие, присущее англичанам высшего класса обращённое к кому бы то ни было до 9 утра от Бонд-стрит[8] до Нила.

Ответ Альберта также носил особенности его класса и страны.

— И тебе, дружище! Надеюсь, ты перехватил чайку перед дорогой?

— Не важно, — ответил Майкл, чьи знания о приготовлении чая ограничивались спиртовой лампой и серебряным ситечком дома в Кембридже. — Я взял флягу бренди и спички. Видишь, мне уже кое-что известно об австралийском лесе. Может что-то ещё?

Альберт покровительственно усмехнулся.

— Ну, не помешает еда, казанок, пара кружек и складной нож. Ещё пара чистых тряпок и немного йода. Неизвестно что там можно встретить… Боже… Не будь таким чертовски расстроенным, это была твоя мысль… И два вороха соломы. Можешь привязать вот этот к своему седлу. Хэй, Лансер. По утрам ты чересчур резвый, да, мальчик? Порядок? Можем ехать.

На крутой коричневой дороге рядом с «Лейк Вью» было несколько других оживлённых домов: из труб поднимался дым — готовили воду для умываний и утреннего чая. Фитцхьюберты и их друзья представляли собой маленькую общину довольных собой, обеспеченных людей: целая россыпь докторов с Коллинз-стрит, два верховных судьи, англиканский епископ, несколько адвокатов, с играющими в теннис сыновьями и дочерьми, и получающими наслаждение от хорошей кухни, хороших лошадей и хорошего вина. Приятные приличные люди, для которых текущая англо-бурская война была самым ужасным событием со времён Всемирного потопа, а приближающийся юбилей королевы Виктории — отличным случаем отпраздновать его шампанским и фейерверками у себя на лужайке.

Двое молодых людей проехали мимо богато украшенной деревянной конюшни, перед которой со шланги мылся конюх, вызвавший восхищение Майкла как нечто «поэтичное», и полное несогласие Альберта, считавшего подобное «полной дурью». Рядом на двуколке трусцой проехал небритый молочник («на прошлой неделе в Вуденде эту бедную корову оштрафовали за слишком водянистое молоко»); горничная подметала ступеньки решетчатой веранды; гравийную дорогу окаймляли шестифутовые дельфиниумы; за изгородью вьющейся розы изо всех сил лаяла невидимая собака.

Приятная дорога неторопливо вилась между ещё тяжелых от росы спящих садов, затенённых верхними склонами горы. Полосы девственного леса проходили по правой стороне безукоризненных теннисных лужаек, фруктовых садов и грядок малины. Густые буйные сады совершенно не походили на те, которые Майкл видел в Англии. Была в них какая-то щемящая нетронутость и своего рода спокойная радость, делавшая их садами наслаждений, компенсирующими неприметную архитектуру домиков с красными крышами, что расположились среди ив, клёнов, дубов и вязов. Богатую вулканическую почву, на которой розы круглый год светились с почти тропическим великолепием, насыщали многочисленные горные ручьи, ловко переходящие где-то в заросший папоротником грот, а где-то в пруд с золотыми рыбками и раскинувшимся над ним деревянным мостом или чайную над миниатюрным водопадом. Майк был очарован этой странным образом благоприятной ко всему местности, где бок о бок росли пальмы, дельфиниумы и малинник. Не удивительно, что дядя ненавидел возвращаться в Мельбурн в конце лета.

— Жить здесь среди богачей вылетает в копеечку, — рассуждал Альберт. — Только вспомни сколько у нас прислуги в «Лейк Вью»! Я в конюшне, мистер и миссис Катлер в домике садовника, кухарка и парочка служанок в доме. Уже не говоря о чёртовом розарии и о четырёх или пяти лошадях, которые только и едят.

Майк, которого никогда не волновали финансовые расходы на жизнь в Австралии, больше интересовался цветущей клумбой за аккуратной живой изгородью с фиолетовыми и жёлтыми анютиными глазками. Их запах, долетавший до дороги, был просто идеальным сопровождением к головокружительной цветовой и световой палитре пробуждающегося дня.

— Как же эти штуки называются… — задумался Альберт. — Приятно пахнут, да? Анютины глазки, точно. Любимые цветы моей младшей сестрёнки.

— Бедняжка! Надеюсь, теперь у неё есть собственный садик.

— Знаю только, что несколько лет назад за ней стал приглядывать какой-то старый хрыч. Это всё что я слышал. По правде говоря, я видел её всего раз после того как покинул приют. Она была хорошим ребёнком, немного похожей на меня — ни от кого не терпела всякой чуши.

Пока они разговаривали, Альберт направил Лансера вправо: на узкую дорожку окаймлённую с одной стороны лесом, а с другой укрытым мхом садом, с утками в густой траве, немного пугавшими лошадей. Уютные виды и звуки деревенской жизни остались позади. Они вошли в зелёный мрак леса.

— Срежем тут миль пять. Здесь есть что-то вроде дороги. Она приведёт нас прямо к другой стороне горы.

Остальную часть пути они проделали молча, тропа изворачивалась и петляла между упавших деревьев и бегущих ручьёв. Единственное живое существо, которое им повстречалось, за исключением птицы или кролика, был маленький валлаби выскочивший из листьев папоротника почти под ноги Лансеру. Две жестяные кружки Альберта лязгнули как музыкальные тарелки, когда его большой чёрный конь поднялся на дыбы, почти отбросив арабского пони Майкла на несколько дюймов назад.

— Душа в пятки у моего Лансера от этих валлаби, — ухмыльнулся Альберт через плечо. — Ты в порядке? Уже думал свалишься!

— Не хотел пропустить своего первого кенгуру.

— Скажу тебе, Майк, хоть ты иногда и ведёшь себя как настоящий чокнутый, с лошадью управляешься ты неплохо.

Хотя комплимент был сомнительный, Майк всё равно его оценил.

Когда они вышли из лесу, на другой менее лесистой стороне утро уже намного продвинулось и над небом витала жаркая дымка. Они остановили лошадей в тени и посмотрели на раскинувшуюся внизу равнину. Впереди них в великолепном уединении и море бледной травы плыла Висячая скала. Её залитые солнцем зубчатые пики и вершины казались даже более зловещими, чем жуткие пещеры из постоянных кошмаров Майкла.

— Не важно выглядишь, Майк. Негоже ехать так далеко на пустой желудок. Давай поторопимся и перекусим у ручья.

С прошлой субботы так много всего произошло, что было поразительно найти то место где они обедали и Альберт полоскал стаканы у заводи, совершенно неизменившимся. В почерневшем кольце от их костра всё ещё лежал пепел, ручей, как всегда журча переливался по гладким камням. Лошадей привязали и покормили под теми же акациями и тот же солнечный свет пробивался сквозь листья на разложенный на кусочке газеты ланч: холодные ломтики мяса, хлеб, бутылка кетчупа и котелок сладкого чая без молока.

— Налетай, Майк. Ты говорил, что проголодался.

Этим утром от взгляда на Скалу, Майк почувствовал ноющую пустоту внутри и теперь совсем не хотел есть и не знал, как себя заставить. Улёгшись в прохладной тени, он пил одну кружку обжигающего чая за другой. Альберт закончил сытную трапезу, притоптал носком ботинка пепел от костра и свернулся на траве с просьбой растолкать его минут через 10. Через несколько секунд он уже крепко спал и похрапывал. Майк немного прошелся и остановился рядом с ручьём в том месте, где в субботу днём его переходили, каждая на свой манер, четыре девушки. Маленькая брюнетка с локонами остановилась и посмотрела на воду, прежде чем прыгнуть: она смеялась и потряхивала кудрями. Худышка посередине пересекла ручей без промедлений и больше не оглядывалась. Невысокая толстушка чуть не упала, оступившись на камне. Высокая и красивая Миранда скользнула над водой белым лебедем. Три другие девочки, идя к Скале, болтали и смеялись, но не Миранда. Та на мгновение задержалась на противоположном берегу, чтобы откинуть прядь прямых желтых волос, упавших на одну щёку, и тогда он впервые увидел её прекрасное и серьёзное лицо. Куда они направлялись? Какими женскими секретами делились в тот последний весёлый роковой час?

За свою короткую жизнь Альберт спал во многих местах — в таких, где Майк и глазу бы не сомкнул: под сомнительными мостами, в пустых брёвнах, заброшенных домах и даже в кишащей насекомыми тюремной камере одного маленького городишки. Он, как пёс, спал глубоко и прерывисто повсюду, и даже сейчас стоял уже освежённым и ерошил волосы на голове.

— Ну и что ты там надумал? — спросил он, доставая огрызок карандаша. — Если я набросаю небольшой план, сможешь ему следовать? Откуда начнём?

Действительно, откуда? Ребёнком Майк играл с сёстрами в прятки в маленьком цивилизованном лесу, укрываясь за густыми рододендронами или полыми дубами. Однажды, взволнованный тем что его долго не могут найти он выбежал на встречу сёстрам, которые рыдали и всхлипывали, боясь, что он погиб или навсегда потерялся. Почему-то сейчас он всё это вспомнил. Возможно, история о Висячей скале закончится так же. Мысль, которую он не мог рассказать Альберту, была для него неоспорима: поиски с собаками, туземцами и полицейскими — лишь один вид поисков, и возможно не самый верный. Всё может закончиться, если это когда-то произойдёт, совершенно неожиданно и без всякого отношения ко всем этим целенаправленным поисками.

Было решено, что каждый из них возьмётся за определённый участок обозначенный на плане Альберта, и с особым вниманием осмотрит пещеры, нависающие камни, упавшие деревья и всё, что могло стать хоть малейшим укрытием для пропавших девочек.

Альберт вызвался изучить ту юго-западную часть Скалы, откуда по свидетельству нескольких присутствующих, днём 14 февраля из-за деревьев выбежала заплаканная и растрёпанная Эдит. Он также насвистывая изложил необходимость осмотреть нижние склоны, где по слухам раньше находилась лесная тропа, давно заросшая папоротником и ежевикой. Не успела его выцветшая голубая рубашка исчезнуть между деревьями, как Майкл остановился. Оглянувшись через плечо, Альберт подумал уж не поплохело ли ему. Чёртов мартышкин труд…

На самом деле его друг вслушивался в звуки лесной жизни, наполнявшие тёплую зелёную глубь. В полуденной тишине все живые существа, кроме человека, который давно отрёкся от данного богом чувства равновесия между отдыхом и движением, замедлили свой обычный ритм.

Коричневые бархатные курчавые листья гибли от его прикосновений, на опрятные паучьи и муравьиные гнёзда наступали ботинки. Рукой он задел кусок коры, сдвинув с места извивающуюся колонию гусениц в густых меховых шубах, жестоко выбросив их на полуденный свет. Проснувшаяся от тяжкой поступи чудовища ящерица, метнулась из-под камня в безопасное место. Подъём становился круче, подлесок гуще. Благородный юноша тяжело дышал, желтые волосы на блестящем лбу взмокли. Продираясь через доходящий до пояса папоротник-орляк, каждый его шаг среди пыльной зелени нёс смерть и разрушение.

Позади него, где-то в 50 ярдах ниже лежала заводь, впереди — мало поросший лесом уклон. Где-то здесь, возможно даже на этом самом месте, где сейчас шел Майк, Миранда первой прошла через папоротник и погрузилась в кизил. По мере приближения вертикального фасада Скалы, массивные плиты и растущие прямоугольники утрачивали лёгкое очарование присущее покрытым папоротником нижним склонам. Теперь обнажённая порода доисторической скалы и гигантские валуны высились над слоями гниющей растительности и следами распада животных: костями, перьями, птичьим помётом, сброшенными шкурами змей. Некоторые из них имели зубцы и выступающие шипы, причудливые выпуклости и свисающие наросты; другие же плавно склонились и округлились под грузом прошедшего миллиона лет. На любом из этих восхитительных камней могла приклонить свою уставшую светлую головку Миранда.

Майк всё спотыкался и карабкался без какого-либо плана, как вдруг остановился от слабого, но различимого зова за спиной. Он потерял счёт времени, и оглянувшись через плечо, удивился, увидев, что «Поляна для пикников» уменьшилась до маленького кусочка, отсвечивающего розовым и золотым между деревьев. Он снова услышал чей-то зов, на этот раз громче и настойчивее. Впервые после того как покинул Альберта в полдень, он вспомнил что обещал вернуться к заводи не позже четырёх. Часы показывали половину пятого. Он достал из кармана записную книжку в кожаном переплёте, вырвал из неё несколько листов и аккуратно закрепил их на ветках горного лавра. Оставив их висеть белыми флажками в тихом вечернем воздухе, он вернулся к ручью. У ждущего его с кружкой чая Альберта, не было никаких новостей: он не заметил ничего необычного и ему жутко хотелось поскорее вернуться в Лейк-Вью на ужин.

— Боже, я уж подумал, что ты потерялся. Где тебя так долго черти носили?

— Просто осматривался… Я прицепил несколько бумажных пометок на куст, чтобы потом найти дорогу.

— Умник, да? Ладно, пей свой чай и поехали. Я клялся вернуть тебя к восьми к ужину.

— Я не поеду домой, — медленно сказал Майк. — Не сегодня.

— Не поедешь?

— Ты меня слышал.

— Чёрт подери, ты совсем сбрендил?

— Соври, что я остался на ночь в Вуденде. Любая чёртова ложь, лишь бы не поднимали шумиху.

Альберт посмотрел на него с уважением. Между прочим, это был первый раз, когда он слышал, чтобы Майк говорил на его «языке». Он посмотрел на светящееся розовое небо и пожал плечами.

— Скоро стемнеет. Не дури. Зачем тебе оставаться здесь на всю ночь одному?

— Это моё дело.

— Понятия не имею что ты там ищешь, но ночью тебе этого точно не найти. Уж поверь на слово.

Майк разразился настоящей руганью. Он клял всех: Альберта, полицию, чёртовых вопрошал, сующих носы не в свои дела и чёртовых всезнаек, думающих, что им всё на свете известно только потому что они австралийцы…

— Твоя взяла, — сказал Альберт, подходя к лошадям. — Я оставлю еду что осталась и котелок. В мешке должно быть немного корма для лошади.

— Прости, что я всё это сказал, — неловко выдавил Майк.

— А, всё в порядке… захотел и сказал… Ладно, я поехал, бывай. Только не забудь потушить огонь, когда соберешься отчаливать. Не хочу провести все выходные туша пожар у Висячей скалы.

Лансеру не стоялось на месте и Альберт пустил его лёгким галопом в сторону горы. Он отлично знал дорогу, и свернув за двумя эвкалиптами, быстро исчез из виду.

От леса по гладкой золотой равнине ползли длинные тени. За тонким забором разрозненно паслось несколько овец. Неподвижные серебряные лопасти ветряной мельницы ловили последние лучи солнца. Темнота, хранящаяся весь день в зловонных ямах и пещерах Скалы просочилась в сумерки и наступила ночь.

Бесспорно, Альберт был прав. Майк прекрасно понимал, что ничего не сможет сделать пока не рассветёт. И в каком часу в этом странном месте светает? Он раздобыл немного сухой коры, оживил затухающий костёр и в его мерцающем свете неохотно съел немного мяса и хлеба. Скала за его спиной незримо приникла к безоблачному небу. Неподалёку белым пятнышком мелькал пьющий из ручья арабский пони. Из листьев папоротника вышло довольно удобное ложе, хотя, когда он лёг от ночной прохлады его зазнобило. Он снял пиджак и укрылся им сверху: лежал на спине и смотрел в небо. Всего раз в жизни он спал без крыши над головой — на Французской Ривьере с приятелями по Кембриджу, когда они на обратном пути заблудились где-то на каннских холмах. Там были звёзды, виноградники и огни вдалеке, а ещё коврики, фрукты и вино, оставшиеся от дневной экскурсии. Вспоминая то что раньше казалось ему захватывающим приключением, он думал, как смехотворно молод он был в свои восемнадцать.

Вскоре он погрузился в неглубокий сон, в котором цоканье копыт лошади о камни мнилось ему утренним стуком ставень горничной в его комнате в Хаддингем-Холле. Всё ещё в полусне, он надеялся, что Энни не станет их открывать, как вдруг проснулся в чёрной, наглухо зашторенной австралийской ночи. Он потянулся за спичками и на миг взглянул на циферблат часов, лежавших перед ним на земле. Было только десять часов. Спать больше не хотелось, всё тело болело. Он подбросил веток в огонь и лежал, глядя на вспыхивающие искрами сухие листья и их отражение в воде.

Когда проблеснули первые дневные лучи, он уже кипятил воду для чая. Запив им кусочек сухого хлеба, который до этого пытались оттащить в свою нору муравьи, он дал арабскому пони последних отрубей и собрался в дорогу. Много дней спустя, когда Бамфер снова и снова обстреливал его вопросами, он осознал, что не имел никакого плана действий, переходя ручей и идя к Скале. Лишь необъяснимое желание вернуться к тому кусту с бумажными отметками и начать поиски оттуда.

Стояло ещё одно прекрасное утро — теплое и безветренное, как и вчера. После долгой беспокойной ночи, борьба с высоким папоротником стала для его озябшего тела приятной переменой. Невысокий лавр легко найшелся по клочкам бумаги, теперь размякшим от росы. Сквозь деревья впереди пронёсся попугай, где по-утреннему радостно во весь голос стрекотали сороки. Грозные гребни Висячей скалы ещё скрывала листва и кружевная зелень папоротников. Рядом с тем местом, где он приостановился вытащить ногу из явно бездонной расщелины, меж папоротников по какой-то невидимой природной тропе, зигзагами проскакал маленький валлаби. Есть вещи, о которых животным известно больше чем людям — кокер-спаниель Майка, к примеру, за милю чувствовал котов и других неприятелей. А что видел этот валлаби? О чём знает он? Возможно он пытался ему что-то сказать, глядя на него с верхнего уступа скалы. Его мягкий взгляд не казался испуганным. Было довольно легко взобраться на этот уступ, но не уследить за маленьким прыгающий зверьком, который быстро скрылся в кустарнике.

Уступ, на котором он оказался, примыкал к природной площадке из полосатой скалы, окруженной камнями, валунами и кустами вьющегося папоротника, и которую затеняли разбросанные тут и там эвкалипты. Здесь он вынужден был отдохнуть и хотя бы на миг дать покой свинцовым ногам. Голова же его напротив походила на воздушный шар, привязанный где-то над ломящими от усталости плечами. Вдоволь наупражнявшееся тело, привыкшее к сытному британскому завтраку из яиц, бекона, овсянки и кофе громко сетовало, хотя его владелец не испытывал голода, — только нестерпимую тоску по галлонам ледяной воды. Нависающая скала давала немного тени. От усталости он положил голову на камень и мгновенно провалился в неясный отрывистый сон. Он проснулся от резкой боли возле глаза. Струйка крови сочилась на подушку. Под его горящей головой она казалась твёрдой и жесткой как камень. Остальная часть тела была ледяной. Дрожа, он потянулся за покрывалом.

Сначала он подумал, что птицы поют на дубе за его окном. Он открыл глаза и увидел эвкалипты. Их длинные заострённые листья неподвижно висели в тяжелом воздухе. Казалось, со всех сторон его начали окружать звуки — низкий неразборчивый гул, напоминающий голоса вдалеке, то и дело прерывающийся трелями, похожими на всплески смеха. Но кто мог смеяться здесь среди моря…? Он стал пробираться сквозь вязкую тёмно-зелёную воду, ища ту музыкальную шкатулку, чей нежный звон оказывался то позади него то впереди. Если бы он только мог двигаться быстрее, а не тянуть бесполезные ноги сквозь зелень, он бы нагнал его, но внезапно звук прекратился. Вода становилась всё гуще и темнее. Он видел, как изо рта поднимаются пузыри и задыхаясь, подумал: «Вот оно какого тонуть» … и проснулся, кашляя от крови, стекающей по щеке от пореза на лбу.

Он был уже на ногах, когда услышал где-то впереди её смех.

— Миранда! Где же ты? Миранда!

Ему не ответили. Он изо всех сил побежал в сторону полоски кустов. Колючий серо-зелёный дёрен царапал нежную английскую кожу.

— Миранда!

Теперь на его пути кошмарными препятствиями вставали огромные камни и валуны, которые приходилось огибать, перелезать и переползать, в зависимости от их размера и формы. Они становились всё больше и причудливее.

— Где ты? Куда ты пропала, милая? — закричал он и на мгновение поднял глаза от земли полной угроз. Перед ним возвышался чёрный монолит закрывающий солнце. Он поскользнулся на зубчатом камне и упал, немного гальки покатилось и полетело в ущелье внизу. Острая боль копьём пронзила лодыжку, он снова поднялся и стал затягивать себя на следующий валун. В голове раздавалась лишь одна чёткая мысль: не останавливаться. Его предок Фитцхьюберт, пробиравшийся сквозь кровавые баррикады Азенкура, чувствовал себя примерно так же; и по сути повторял на латыни те же слова, написанные на их семейном гербе: не останавливаться. Спустя пять столетий, Майк продолжал карабкаться.

8

У Альберта появилось чувство, которое он ранее не испытывал — он стал беспокоиться о чём-то за пределами своих прямых обязанностей. Возвращаясь домой через гору в пятницу вечером, он всё время думал о том, что его друг проведёт всю ночь один у ручья. Бедный недотёпа, наверное, даже не знает, что, когда спишь на папоротнике, хорошо бы подкопать немного земли под шею. И не сумеет развести огонь пригоршней щепок, когда ночью похолодает, а это случается на равнинах Маседон даже летом. В Майка что-то вселилось, это точно. Только, что, Альберт понять не мог. Может, все богачи в Англии, вроде семьи Майка такие чокнутые. Или всё же эти поиски не просто блажь? Сам Альберт однажды почувствовал необъяснимое желание пойти на скачки «Балларат» и поставить целых пять фунтов на аутсайдера[9] и выиграл сорок к одному. Может у Майка что-то похожее с поисками этих девчонок. У него же это всё давно сидело в печенках… они уже и мертвы, поди… эти девчонки… Он надеялся, что кухарка придержит ему чего-то горячего к чаю. И что теперь, чёрт возьми, говорить хозяину?

Так, предаваясь неприятным размышлениям, медленной рысью на приспущенных поводьях, Альберт возвращался домой.

Когда он въехал в ворота «Лейк Вью», тёмную аллею наполнял ароматный сумрак и загадочность. Расседлав Лансера и поставив его в конюшню, Альберт направился к кухне, где его встретили щедрой порцией разогретого стейка, пудингом с почками и абрикосовым пирогом.

— Ты б сходил к ним наверх, — посоветовала кухарка. — Хозяин уже давно спрашивает где ты и почему так поздно… А где Майкл?

— Он в порядке. Схожу, как допью чай, — ответил кучер, беря ещё кусок пирога.

Шел одиннадцатый час, хозяин сидел в кабинете один и раскладывал пасьянс. Стеклянные двери, выходящие на веранду, были открыты. Альберт громко кашлянул и постучал по освинцованному стеклу.

— Входи, Кранделл. И скажи уже, ради бога, где мистер Майкл?

— Он просил вам кое-что передать, сэр. Я…

— Передать? Он что не с тобой? Что там у вас, чёрт возьми, произошло?

— Ничего, сэр, — ответил кучер, уклоняясь от обвиняющих голубых глаз пожилого господина, и лихорадочно ища подходящие слова, которые придумывал за абрикосовым пирогом.

— Что значит ничего? Мой племянник не отпрашивался с ужина.

Отсутствие за обедом без предварительного уведомления, приравнивалось в «Лейк Вью» к тяжкой провинности.

— Он не думал задерживаться, сэр. Просто, мы поздновато засобирались, и мистер Майкл решил заночевать в «Щит и копья». И приехать домой завтра.

— В «Щит и копья»? Это та маленькая жалкая пивная у Вуденда? Что за чушь!

— Мне кажется, сэр, — начал Альберт доверительным тоном, присущим всем хорошим лгунам, — он не хотел создавать дополнительных неудобств. Понимаете?

Полковник фыркнул.

— Кухарка три часа держала для него ужин.

— По правде говоря, — сказал Альберт, — мистер Майкл немного вымотался от этой долгой езды под солнцем.

— И где вы были? — спросил полковник.

— Далеко… Вот я и подумал, неплохо бы ему заночевать в Вуденде.

— Так эта чудесная мысль была твоя, да? Полагаю, с мальчиком всё в порядке?

— В полном.

— Надеюсь, что об арабском скакуне позаботятся как следует. Если у них там вообще есть стойла. Хорошо, можешь идти. Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр. Вам понадобится завтра Лансер?

— Да. То есть нет. Проклятье. Я не могу распоряжаться на счёт субботы, пока не увижу племянника. Завтра нас ждут на теннис у губернатора.


Обычно едва голова Альберта касалась подушки, он сразу же проваливался в глубокий спокойный сон, но этой ночью его мучили бесконечные кошмары, в которых голос Майкла звал на помощь из самых далёких мест. Порой он доносился из крошечного окна на озере или слышался в стонах ветра на подъездной аллее, а порой был прямо рядом с ним — у его уха:

— Альберт, где же ты, Альберт?

Он сел в постели, взмокший от пота и совершенно утративший желание спать. Восход солнца принёс облегчение, наполнив маленькую комнату оранжевым светом. Пришло время вставать, наклонять голову под струю воды и идти к лошадям.

Сразу после завтрака, не сказав никому ни слова, даже подружке кухарке, он прикрепил записку к дверям конюшни, оседлал Лансера и отправился к «Поляне для Пикников». «Скоро вернусь» — вывел он на бумаге, заранее намереваясь сбить с толку и оттянуть время. Какой смысл поднимать панику в доме, если может оказаться, что Майк сейчас тихой рысцой едет где-то в пары милях от поворота на «Лейк Вью». Здравый смысл подсказывал, что нет никаких причин волноваться. Майк был опытным наездником, который уже знал эту дорогу. Однако, несмотря ни на что настойчивые опасения не проходили.

Продвигаясь лёгким галопом, они с Лансером вскоре оказались на мягкой редко езженой тропинке, идущей через лес. Намётанный глаз Альберта отметил, что на красной земле нет никаких следов, кроме оставленных ими вчера. На каждом повороте Альберт вытягивался в седле, ожидая увидеть снежно-белую гриву арабского пони из-за кустов папоротника. На самой возвышающейся части тропинки, где лес начинал редеть, он привязал Лансера под тем же деревом, где вчера утром они останавливались с Майклом. Над равниной в резком контрасте полуденного света и тени высилась Висячая скала. Едва взглянув на уже знакомое великолепие, глаза Альберта пробежались по пустой переливающейся равнине в поисках белого движущегося пятнышка.

Спуск по сухой скользкой траве и мелким камням, даже для такого крепкого коня как Лансер был медленным. Стоило им наконец спуститься на равнину — конь почувствовал ровную землю и снова стал быстрым как ветер. Как только они въехали за светлую изгородь у края «Поляны для Пикников», Лансер яростно взвился на дыбы, едва не выбросив наездника из стремян, одновременно издав длинное хриплое ржание, туманным горном разнёсшееся по поляне. В ответ раздалось другое, более приглушенное, и через несколько секунд из кустов появился белый арабский пони без седла, с волочащимися по земле поводьями. Альберт был рад, что конь успокоился и позволил двум лошадям вернуться обратно к ручью.

В тени деревьев у заводи стояла приятная прохлада, и на первый взгляд всё выглядело примерно так же как и вчера, когда они расстались. Пепел от костра Майка лежал в кружке из камней, а шляпа с пером попугая у полей висела на той же тяжелой ветке. Неподалёку на гладком пне покоилось вызывающее восхищение седло арабского пони. («Мог бы прикрыть его чем-то, — подумал Альберт с профессиональной заботой, — сороки же вмиг изгадят. И почему этот олух не надел шляпу? Он же совсем не привык к австралийскому солнцу…») По какой-то необъяснимой причине, волнения и страхи последних нескольких часов уступили место раздражению и даже гневу.

— Да будь ты проклят, чёртов идиот! Держу пари, что ты ещё потерялся на этой чёртовой Скале… Зачем я только в это ввязался, господи …

Тем не менее, как бы не был взбешён, он внимательно осмотрел кусты и папоротник в поисках свежих следов, ведущих к Скале. Перед ним лежало их целое множество, включая его собственные, оставшиеся со вчера. Узкие отпечатки ботинок Майкла легко различались на рыхлой почве. Трудности начались, когда те стали исчезать среди камней и булыжников Скалы. Он прошел по следам Майкла ярдов 50, как заметил в нескольких футах ещё пару его следов, идущих почти параллельно первым и спускающимся вниз к заводи.

— Странное дело… Кажется, он ходил туда-сюда одной и той же дорогой… Боже, а это ещё что там такое?

Свалившись на кочку, на боку лежал Майк. Одна нога была согнута. Он был без сознания и смертельно бледен, но дышал. Должно быть, он споткнулся и сильно упал — у него могли быть сломаны рёбра или лодыжка. Не говоря уже о порезе на лбу или царапинах на лице и руках. Альберт имел достаточно опыта со сломанными костями, чтобы не пытаться переложить Майкла в более удобную положение. Однако, он ухитрился подсунуть под его голову листья папоротника, а затем принёс из ручья воды и вытер засохшую кровь с бледного покрытого пылью лица. Фляжка с бренди всё ещё находилась в кармане его пиджака. Альберт осторожно достал её и дал ему пригубить. Жидкость потекла по его подбородку и юноша, не открывая глаз, застонал. Как долго Майк лежал здесь на земле, окруженный муравьями и мухами? Его кожа была холодной и липкой, и в целом бедняга выглядел так плохо, что Альберт решил больше не терять времени и отправился за помощью.

Из двух лошадей, арабский был самым отдохнувшим, а Лансер точно мог послушно постоять в тени несколько часов. Через несколько минут Альберт взнуздал и оседлал арабского пони, и отправился к дороге на Вуденд. Он не проехал и нескольких сотен ярдов, как увидел молодого пастуха с собакой колли, прогуливающихся по пастбищу за забором. Когда пастух приблизился достаточно близко чтобы услышать, что кричит ему Альберт, то крикнул в ответ, что только что простился с доктором МакКензи, принимавшим роды у его жены. С большими оранжевыми ушами, светящимися на солнце, гордый отец сложил у рта две красные лапищи и прокричал в поднимающееся облако пыли:

— Девять фунтов и семь унций по кухонным весам! И с самыми чёрными волосами на свете!

Альберт уже подбирал поводья.

— Где он сейчас?

— В своей колыбельке, думаю, — ответил пастух, чьи мысли занимали только здоровье и крепость младенца.

— Да не ребёнок, дурак! Доктор!

— А, он!

Пастух усмехнулся и неопределённо махнул рукой в сторону пустой дороги.

— В двуколке. На таком коне быстро догонишь.

После этого колли, для которой жизнь и смерть мало что значили этим приятным летним днём, игриво тяпнула за заднюю ногу коня, отчего тот пустился вперёд по дороге, подняв за собой облако пыли.

Альберт быстро нагнал двуколку доктора МакКензи и вернул её на «Поляну для Пикников». Майкл лежал так же, как он его оставил. После быстрого профессионального осмотра пожилой доктор занялся порезом на лбу, доставая повязки и дезинфицирующие средства из своей блестящей чёрной кожаной сумки. О, эти маленькие чёрные сумки, несущие надежду и исцеление — сколько утомительных миль они проводят под сидениями двуколок и колясок, трясясь по загонам для лошадей и разбитым дорогам. Сколько часов под солнцем и луной лошадь его пациента ждала, когда он приедет из какого-то разваливающегося коттеджа, оббитого вагонкой, неся свою маленькую чёрную сумку?

— Насколько я могу судить, никаких серьёзных повреждений, — сидя на коленях над Майком, сказал доктор МакКензи. — Лодыжка сильно ушиблена. Возможно, он упал где-то на Скале. И лёгкий солнечный удар. Главное отвезти его как можно скорее домой и положить в постель.

На импровизированных носилках, сделанных из подходящего для любых целей коврика из двуколки (одна сторона с леопардовым узором, а другая — блестяще-чёрная водонепроницаемая) и двух молодых деревцев, Майка мастерски подняли на повозку.

— Тут справлюсь сам, молодой человек. Я уже тридцать лет их вожу, он не выпадет на дорогу.

Он был удивительно резок и умел, и необычайно мягок, для человека которого подняли среди ночи к жене пастуха и который боролся с неохотно выходящим девятифунтовым.

Альберт сел на арабского пони и повёл Лансера за повод, к большому недовольству великолепного коня, которому пришлось медленно плестись перед двуколкой. Было около полуночи, когда небольшая процессия оказалась на подъездной аллее Лейк Вью. Полковник, которому несколько часов назад из Вуденда отправили сообщение, ходил взад-вперёд у ворот с керосиновой лампой в руке. Его жена, узнав, что Майк благополучно возвращается домой, позволила себе прилечь. Доктор МакКензи — старый друг семьи, выглянул из двуколки:

— Полковник, ничего серьёзного: растяжение лодыжки и порез на лбу. Сильный шок.

В прихожей с вёдрами горячей воды и свежим бельём ждала горничная. Майкла уложили в постель с пуховыми одеялами и грелками. После глотка тёплого молока он на мгновение открыл безумные глаза.

— Мальчик пережил нечто ужасное, — подумал доктор. А вслух сказал: — А теперь, полковник, помните, — ему нужен полный покой: никаких посетителей и вопросов. По крайней мере, пока он сам не начнёт говорить.

— Что я действительно хочу знать, — зашипел полковник, — так это какого дьявола Майк делал всю ночь на Висячей Скале один?

После дня, проведённого в чередующихся приступах гнева и страха, он готов был взорваться.

— Чёрт бы тебя побрал, Кранделл! Что за вздор ты нёс вчера вечером о том, что Майк остался ночевать в Вуденде?

— Ну же, полковник, — прервал его доктор, — бесполезно плакать над пролитым молоком. Мальчик жив и здоров, и сейчас в своей постели, это самое главное. Что касается Кранделла, то вам повезло: он не терял времени и сразу отправился за помощью.

Альберт с каменным лицом пинал носком ботинка ножку столового буфета.

— Я расскажу, как всё было. Ваш племянник захотел поехать в пятницу на «Поляну для пикников» чтобы ещё раз поискать тех девчонок. Да, я тоже не знаю зачем. Когда пришло время возвращаться, он ещё ходил по Скале и сказал, что не поедет домой. Я сделал всё чтобы он передумал. И если вы мне не верите, то можете поискать себе другого кучера.

После паузы в несколько секунд, за которую Альберт успел попрощаться с арабским пони, кобом, протереть напоследок Лансера и уже искал новую работу в неизвестных краях, полковник протянул ему руку. С чувством похожим на жалость, Альберт увидел подрагивающую руку усталого старика.

— Вы верите мне?

— Верю, Кранделл… ты нас чертовски напугал. Пойди лучше поужинай курицей.

— Я сначала посмотрю, как там лошади, а потом перекушу перед сном.

— Может виски?

— Не надо. Я пойду. Доброй ночи, сэр. Доброй ночи, док.

— Доброй ночи, Кранделл, и спасибо за помощь сегодня.

— Вы были правы на счёт Кранделла, доктор. Он хороший мальчик, грубый как сапог, но было бы чертовски жаль его потерять, — сказал полковник, наливая себе выпить. — Это ожидание новостей, просто вывело меня из себя. Уж лучше на линии огня. Будете со мной виски?

— Нет, спасибо, никакого алкоголя пока не доберусь домой и не переоденусь в халат. Жена всегда оставляет мне ужин.

Он взял свою маленькую чёрную сумку и стал надевать кожаные перчатки для езды.

— Здесь неподалёку работает одна медсестра. Я пошлю её к вам утром, если миссис Фитцхьюберт не против? Хорошо. Я свяжусь с вами через день или два. Если понадобится, можно и раньше. А пока я дам все необходимые указания медсестре.

Полковник Фитцхьюберт постоял в прихожей, глядя как исчезает в темноте двуколка и погасил лампы. Из приоткрытой двери комнаты Майка виднелся тусклый ночной свет; в кресле, сняв туфли, дремала горничная. Полковник надел ночной колпак и направился в кабинет для исполнения ежевечернего ритуала по смене даты на календаре, стоявшем на рабочем столе. Суббота, 21 февраля. Святые небеса! Сейчас утро воскресенья! Воскресенье, 22 февраля. Прошла ровно неделя с того ужасного происшествия на Висячей скале.

После того как Альберт сходил к лошадям, он не раздеваясь упал на свою неразобранную складную кровать и заснул. Казалось, он едва положил голову на полушку как уже полностью проснувшимся, смотрел в маленький, светящийся серым квадрат окна. Вчерашние события больше не затмевала физическая усталость и все части головоломки становились на свои места. Кроме одной. Но что это за часть и куда именно она должна подойти? Лучше начать с начала, когда он нашел Майка лежащим на кочке в субботу утром. Как далеко он забрался прежде чем упал и повредил лодыжку? Может он вернулся к лавру и снова начал оттуда? Эти дурацкие бумажные флажки…! В следующую минуту Альберт уже выскочил из постели и натягивал ботинки.

В каштанах ещё спали птицы, когда он пересёк мокрую от росы лужайку и беззвучно проскользнул через боковую дверь в тёмный, с закрытыми ставнями дом. У комнаты Майкла тихонько сопела горничная. Из комнаты Фитцхьюбертов напротив — доносился ритмичный мужской и женский храп. Одурманенный лекарствами Майк лежал на спине и постанывал. Его изрядно порванные и испачканные ездовые брюки висели на спинке стула у края кровати. Альберт зажег спичку и осторожно запустил руку в карманы. Слава богу, кожаная записная книжка была всё ещё там! Он поднёс её к окну и в тусклом свете принялся страница за страницей рассматривать небрежные записи. Они начинались с марта прошлого года, со встречи где-то в Кэмбридже, затем шел рецепт от хандры, выписанный из «Загородной жизни». Заметка — не забыть позвонить ни счёт теннисной ракетки. И наконец, напротив страницы с единственной записью — «Глистогонные средства», он обнаружил то, что искал. Кривыми заглавными буквами карандашом было выведено:

АЛЬБЕРТ ФЛАЖКИ НА КУСТЕ СПЕШИ

КОЛЬЦО НАВЕРХУ ВЫШЕ

СКОРЕЕ НАЙД


На этом месте буквы обрывались. Альберт перечитал написанное несколько раз, вырвал страницу и положил записную книжку обратно в брюки Майкла. Флажки. На кусте. Спеши. Он чувствовал, как Майк смотрит ему через плечо, пытаясь сказать, что он нашел что-то очень важное там на Скале, — настолько важное, что даже написал Альберту указания, перед тем как потерять сознание рядом с ручьём. Флажки. Мысль о маленьких флажках заставила его подойти к кровати и нежно погладить мягкую покрытую голубыми венами руку на покрывале. «Грубый как сапог юный Кранделл» — так обычно описывал своего кучера полковник. В тот миг, когда он в тяжелых ботинках на цыпочках выходил из комнаты Майкла, в нём не было ничего грубого.

Убеждённый, что нельзя терять ни минуты, Альберт попросил сонную служанку разбудить полковника; мальчика из магазина «Манасса» вытащили из постели и полуспящим посадили на велосипед известить полицию Вуденда. Сам Альберт тем временем отправился на буланом кобе к дороге, ведущей к Скале, навстречу подмоге. И так как ни констебль Бамфер, ни доктор Маккензи, которые обычно помогали полиции, сейчас не могли к ним присоединиться, доктор Кулинг из Нижней Маседонии согласился сопровождать юного Джима (вооруженного записной книжкой и строгими указаниями Бамфера всё записывать и держать рот на замке) на повозке с лошадью, оборудованной носилками и всеми нужными медикаментами.

Солнце было высоко, когда они въехали в ворота «Поляны для пикников»: впереди рысцой ехали Альберт, в кармане его рубашки лежал драгоценный листок из записной книжки. Двое юношей быстро нашли следы Майкла, которые он оставил в субботу утром, удаляясь от ручья. В полуденной тишине на низеньком лавре безжизненно висели маленькие белые флажки. Альберт в сотый раз достал из кармана исписанный кусочек бумаги. На кусте.

— Вот оно что… — выдохнул впечатлённый полицейский, несмотря на свою обычную насмешливость над любителями. — Это он их сюда прицепил, да?

— Боже, ты думаешь они тут сами выросли?

В молчании они тяжело взбирались наверх, следуя за смятым и притоптанным папоротником. Доктор слегка отставал, пытаясь отыскать городской маршрут в своих слишком узких воскресных туфлях.

— С ума сойти, — сказал полицейский, — как этот приезжий вообще сюда забрался.

— Некоторые англичане отлично чувствуют себя среди буша[10], пожив здесь некоторое время, — признал доктор Кулинг.

— У этого парня больше чёртовых мозгов, чем у всех нас троих вместе взятых, — сказал Альберт.

— Не имеет значения, — ответил доктор, чьё настроение ухудшалось по мере опухания ног. — Уверен, всё это пустая затея. Очевидно, что ничего важного не могло пролежать на Скале до вчерашнего дня и остаться незамеченным.

Альберт бросился на защиту друга.

— Вы не знаете Майка, доктор. Он не стал бы это писать, не найди он чего.

Но не впечатлённый его словами доктор, уже выбрал гладкий камень чтобы присесть и принялся развязывать ботинки.

— Джим, подуй в свисток, если что-то найдёте, и я к вам присоединюсь.

Альберт и Джим рыскали по кустам, как терьеры.

— Посмотри, эти ветки обломаны? Листья ещё зелёные. Наверное, здесь Майк зашел в заросли в субботу утром.

Он не ошибся. Они вновь стали взбираться по поднимающейся тропе, громко проклиная малозаметные камни и ямы под ногами.

— Что он там говорил в записке на счёт кольца? Думаешь, бриллианты?

Альберт фыркнул.

— Думаю он имел ввиду кольцо камней.

Но Джиму больше нравилась идея с бриллиантами.

— Одна из тех девушек была богатой наследницей и не забывай об этом, Альберт. Мы, полицейские, умеем смотреть на такие истории со всех сторон.

— Ты б лучше под ноги смотрел, Джим, а то свалишься. Вон ту скалу впереди называют монолитом.

— Знаю, — ответил полицейский, спотыкаясь о камень. — А те два больших валуна наверху, к твоему сведению — Висячие валуны.

Поднимаясь вверх вместе с монолитом, Майк, судя по всему, резко срезал влево. Высоко в безоблачном небе золотом сверкал зубчатый гребень верхушки.

— Миленько, да? Как на открытке. Боже мой! Что это там на земле?

Доктор Кулинг едва задремал, как его разбудил резкий звук полицейского свистка. Натянув ботинки, он стал взбираться в его направлении. Продвигался он ужасно медленно, даже со спустившимся к нему смертельно бледным Альбертом, бессвязно бормотавшем что-то о теле, и при помощи верёвки ведшим его через кусты и жуткие камни. Когда они добрались до Висячих валунов, Джим усердно делал записи и замеры.

— Кажется, мы слишком поздно, доктор. Жаль.

— Ой, да закрой рот, — прорычал Альберт. Он дал бы фунт за то, чтобы пойти в кусты и вытошнить. Черноволосая малышка с кудрями лежала лицом вниз на выступе пологого камня прямо под нижним из двух валунов: одна рука была вскинута над головой. Она походила на маленькую девочку, прилёгшую вздремнуть в жаркий полдень. Над запачканным кровью муслиновым корсажем роилась мошкара. Часто упоминаемые в прессе локоны были покрыты пылью и кровью.

— Будет чудом, если она жива, — сказал доктор, опускаясь перед телом на колени и кладя твёрдые профессиональные пальцы на вялое запястье.

— Боже мой, я слышу пульс… Она жива… Слабый, но безошибочный.

Он напряженно поднялся.

— Кранделл, ты спустишься за носилками, а Джим пока побудет со мной и закончит записи, а я приготовлю её к погрузке… Вы уверены, что ничего здесь не трогали, Джим?

— Да, сэр. Мистер Бамфер очень подробно объяснил, что нельзя прикасаться к телу.

— Да не к телу, юноша, — строго сказал доктор Кулинг. — Она, слава богу, жива! Лучше проверьте ещё раз свои записи, прежде чем мы начнём действовать.

Никаких признаков борьбы или насилия не было видно. Девушка, насколько мог судить врач без тщательного осмотра, не пострадала. Ноги, как ни странно, были голыми и совершенно чистыми, без царапин и ушибов, хотя позднее установили, что Ирму последний раз видели на «Поляне для пикников» в белых ажурных чулках и чёрных кожаных ботинках на шнуровке — вещах, которые так больше и не нашли.

Джим Грант вышел возле полицейского участка Вуденда, чтобы сразу предоставить отчет констеблю. Только ближе к вечеру Альберт и доктор Кулинг привезли так и не пришедшую в сознание девушку в домик садовника у ворот «Лейк Вью» и уложили её в лучшей комнате под опекой жены садовника миссис Катлер. В длинной, пахнущей лавандой и кухонным мылом, сиреневой сорочке миссис Катлер, Ирма лежала, закрыв глаза под лоскутным одеялом на огромной двуспальной кровати, и выглядела, как позднее отметила мужу миссис Катлер «как настоящая куколка». Прекрасные батистовые панталоны и нижняя рубашка «все отделанные настоящим кружевом. Бедный ягнёночек!» были настолько изорванными и пыльными, что добрая женщина взялась пройтись по ним паровым утюгом, под которым они и сгорели в понедельник утром. К большому удивлению миссис Катлер, ягнёночка привезли со Скалы без корсета. Скромная женщина, для которой слово корсет всегда было непроизносимым в присутствии джентльмена, ничего не сказала об этом доктору, который с легкостью предположил, что девушка весьма разумно отправилась на школьный пикник без этого предмета гардероба, который, по его мнению, является причиной жалоб многих женщин. Так, ценная улика об отсутствии корсета так никогда и не довелась до сведения полиции. Так же, как и до обитательниц колледжа Эпплъярд, где известную своим утончённым вкусом по части одежды Ирму Леопольд, видели утром в субботу 14 февраля несколько одноклассниц, надевающей длинный, французский сатиновый корсет с лёгким каркасом.

Тело оказалось нетронутым — девушка по-прежнему оставалась девственницей. После тщательного осмотра доктор Кулинг заявил, что единственное от чего она пострадала был шок и перегрев на солнце. Все кости целы, и лишь несколько незначительных царапин и ушибов на лице и руках. В особенности на руках, — ногти были сильно повреждены и поломаны. Имелась также возможность сотрясения мозга, судя по ушибам на некоторых участках головы, — ничего страшного, но доктор хотел бы ещё услышать мнение другого профессионала.

— Ну что ж, слава богу! — произнёс полковник Фитцхьюберт, на иголках ожидавший в крошечной передней. — Мы с женой считаем, что мисс Леопольд стоит остаться здесь пока она достаточно не поправится. Миссис Катлер — превосходная медсестра.

На закате, когда доктор Маккензи заглянул к Майклу по дороге домой, он спустился к домику садовника для консультации с доктором Кулингом, который как раз собирался уходить.

— Согласен с вами, Кулинг, — сказал пожилой господин, — Это чудо. По всем нормам пациентка должна была давно скончаться.

— Дорого бы дал, чтобы узнать, что там случилось на этой Скале, — ответил Кулинг. — И куда подевались остальные две девочки? А воспитательница?

Было решено, что доктор МакКензи присмотрит за пациенткой вместе с Майклом Фитцхьюбертом, чья медсестра, будет при необходимости всегда доступна.

— Но она не понадобится, — улыбнулся доктор МакКензи, — зная вашу миссис Катлер, полковник. Она отлично с этим справится. Радуйтесь этому. Отдых. Это главное. И, по возможности, когда девочка придёт в сознание, не тревожьте её.

В сумерках, доктор Кулинг уезжал весьма довольным.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, доктор. Спасибо за помощь. Дело легко могло принять более серьёзный оборот. Думаю, скоро мы прочтем обо всём в газетах.

Однако, доктор МакКензи был не столь самонадеян. Он вернулся в спальню и стоял там, задумчиво глядя на бледное, в форме сердца лицо на подушке. Трудно предугадать, особенно у юных и хрупких, как поведёт себя сложный механизм мозга, столкнувшись с эмоциональным потрясением. Чутьё подсказывало ему, что она должно быть сильно страдала, если не телесно, то духовно, независимо оттого что произошло или не произошло на Висячей скале. Он начинал подозревать, что это не обычный случай. Но насколько он необычен, ещё не знал.

Для Майка лишенные времени дни неуловимо таяли в таких же безвременных ночах. Спал он или бодрствовал, — не имело значения в туманных серых краях, где он нескончаемо искал какую-то неизвестную безымянную вещь. Стоило ему приблизиться, как она неизменно исчезала. Порой он просыпался, казалось уже коснувшись её, но она проносилась мимо и ему оставалось лишь цепляться руками за покрывало. Жгучая боль в ноге уходила и возвращалась, постепенно ослабевая, когда в его голове прояснялось. Иногда он чувствовал запах дезинфицирующего средства, иногда — одурманивающий запах цветов из сада. Когда он открывал глаза, в комнате всегда кто-то присутствовал: обычно это была незнакомая девушка, одетая, казалось, в белую бумагу, хрустящую при движениях. На третий или четвёртый день, он наконец забылся глубоким спокойным сном. Когда он проснулся в комнате было темно, за исключением слабого света, исходившего от белого лебедя, сидящего на медных перилах изножья его кровати. Майкл и лебедь без удивления смотрели друг на друга, пока прекрасная птица медленно не расправила крылья и не улетела в открытое окно. Он снова заснул и проснулся от солнечных лучей и запаха анютиных глазок. Рядом с кроватью стоял пожилой мужчина с бородкой.

— Доктор, — произнёс Майкл, наконец узнавая свой голос, — что со мной?

— Вы неудачно упали и повредили лодыжку, и кое-где ушиблись. Сегодня уже намного лучше.

— Как долго я болел?

— Дайте подумать. Где-то пять или шесть дней с того времени, как вас привезли сюда с Висячей скалы.

— Висячей скалы? Что я делал на Висячей скале?

— Поговорим об этом позже, — ответил доктор МакКензи, — Волноваться не о чем, мой мальчик. Волнения ещё никогда не приносили больному пользы. А теперь давайте посмотрим на вашу лодыжку.

Пока Майклу перевязывали ногу, он спросил:

— Я упал с арабского пони? — и снова заснул.

На следующее утро, когда медсестра принесла завтрак, пациент сидел и громко требовал Альберта.

— О! Вы быстро поправляетесь! А сейчас выпейте чаю, пока он вкусный и горячий.

— Я хочу видеть Альберта Кранделла.

— А, вы про кучера? Он ходит справляться о вашем здоровье каждое утро. Такая преданность!

— В какой время он обычно приходит?

— Вскоре после завтрака. Но вам ещё не разрешено принимать посетителей, мистер Фитцхьюберт. Это указание доктора МакКензи.

— Меня не волнуют его указания. Я настаиваю на том, чтобы позвали за Альбертом, или если вы этого не сделаете, я сам прекрасно встану с постели и схожу в конюшню.

— Так, так, — произнесла медсестра с профессиональной улыбкой, превратившей её в ожившую рекламу зубной пасты. — Не вздумайте это сделать, иначе я получу выговор.

Что-то в необычно блестящих глазах очень красивого юноши заставило её добавить: — Позавтракайте, а я пока приведу вашего дядю.

Вызванный к постели полковник Фитцхьюберт, осторожно вошел в спальню со скорбным лицом подобающим комнате больного, и очень обрадовался, увидев пациента сидящим и с румянцем на лице.

— Великолепно! Сам на себя похож! Правда, сестра? Итак, я слышал ты требуешь посетителей?

— Не посетителей, только Альберта. Я хочу видеть Альберта.

Его голова вновь упала на подушки.

— Переутомление на лицо, — произнесла медсестра. — Если пациент поговорит с этим кучером, его температура совершенно точно поднимется, и я получу нагоняй от доктора МакКензи.

«Эта девушка не только дурнушка, но ещё и упёртая как ослица», — решил про себя полковник, сознавая, что некоторые вещи лежат вне его понимания. — Майк, не волнуйся, я скажу Кранделлу чтобы он зашел к тебе через 10 минут. Если возникнут неприятности, сестра, я возьму вину на себя.

Наконец, Альберт оказался перед ним, — пахнущий сигаретами «Кепстен» и свежим сеном. Он устраивался рядом на стуле, как на норовистом жеребёнке, готовом вот-вот взбрыкнуться и сбросить его. Раньше он никогда не ходил к больному с официальным визитом и не мог придумать как начать разговор с человеком, спрятанным от подбородка и ниже за плотно сложенной простынёй.

— Эта твоя чёртова медсестра… Сразу бросилась наутёк, как только меня увидела.

Хорошее начало. Майк даже слегка улыбнулся. Их объединяла дружба.

— Повезло тебе.

— Не против, если я закурю?

— Конечно. Они не позволят тебе остаться надолго.

Между ними установилась давняя уютная тишина, словно кошка, улёгшаяся возле очага.

— Слушай, — сказал Майк, — мне нужно у тебя многое узнать. До прошлой ночи у меня в голове всё так путалось, что я не мог ясно мыслить. Тётушка заходила сюда и разговаривала с медсестрой, — думаю, они предполагали, что я спал. И вдруг всё начало становиться на свои места. Кажется, я возвращался к Висячей скале один и никому об этом не сказал, кроме тебя. Это правда?

— Да. Ты искал тех девчонок… Спокойно, Майк. Ты ещё не очень хорошо выглядишь.

— Я нашел одну из них, да?

— Да, — снова повторил Альберт. — Нашел и она теперь здесь — в доме садовника, жива-здорова.

— Которая из них? — спросил Майкл так тихо, что Альберт едва услышал.

Прекрасное лицо — очаровательное даже на носилках во время спуска со Скалы, не шло у него из головы.

— Ирма Леопольд. Чёрненькая малышка с кудрями.

В комнате было так тихо, что Альберт слышал тяжелое дыхание Майка, когда тот лежал, отвернув голову к стене.

— Так что волноваться не о чем, — произнёс Альберт. — Только выздоравливай побыстрей… Чёрт подери! Он отключился! Где эта треклятая медсестра…?

Их 10 минут истекли, и она оказалась у постели, проделывая что-то с бутылкой и ложкой. Альберт проскользнул мимо неё через стеклянные двери и с тяжелым сердцем пошел в конюшню.

9

Тело на скале — пропавшая наследница найдена.


И снова «Загадка колледжа» оказалась на первых страницах газет, приукрашенная самыми дикими фантазиями общественного и частного характера. Спасенная девушка всё ещё лежала без сознания в «Лейк Вью», а достопочтенный мистер Фитцхьюберт чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы отвечать на вопросы. Это подбросило дров в пламя сразу же появившихся сплетен и ужасающих историй. Поиски полиции вероятного и маловероятного местонахождения пропавших возобновились с участием новоприбывшего человека из Мельбурна, собаки и туземца, которых вернули назад со слабой надеждой найти ключ к судьбе трёх остальных потерпевших. Обыскивали канавы, полые брёвна, трубы под насыпями, водяные ямы и заброшенный свинарник, где прошлым воскресеньем кто-то видел мелькающий свет. Перепуганный школьник клялся, что видел тело на дне старой шахты в Чёрном лесу, которое впоследствии оказалось тушей разложившейся коровы. И всё в том же духе. Констебль Бамфер по-прежнему добросовестно потеющий над блокнотами с неразрешимыми вопросами, почти обрадовался бы новому преступлению.

Новость о спасении Ирмы в колледже Эпплъярд кратко и официально представила директриса, сразу после богослужения в следующее утро понедельника: тщательно спланированной процедуры, дающей целый час на обдумывание перед утренними занятиями. После мгновения ошеломлённой тишины, новость восприняли порывами истерической радости, слёз и пылкими почти бессловесными объятиями. На лестнице, где толпиться строго воспрещалось, Мадмуазель натолкнулась на застывших в слёзных объятиях Бланш и Розамунд:

— Alors, mes enfants,[11] не стоит плакать, — сказала она и почувствовала, как долго сдерживаемые слёзы подступают к глазам.

Кухарка и Минни радовались в кухне за бокалом крепкого пива, в то время как по другую сторону оббитой сукном двери, Дора Ламли сжимала у себя на шее дешевое кружево, словно её тоже спасли со Скалы. Том и мистер Уайтхед, поначалу ликующие в садовом домике, вскоре перешли на обсуждение убийств в общем и закончили Джеком потрошителем, после чего садовник мрачно сказал, что ему пора возвращаться к лужайке. К полудню неминуемое влияние радостного облегчения стало всеобщим. Дневные занятия превратились в постоянное перешептывание и разговоры. Однако, в учительской тему спасения Ирмы почти не застрагивали. Будто по общему согласию, тонкая завеса притворства скрывала неприглядную реальность, оставаясь нетронутой. И только директриса, за закрытыми дверями своего кабинета, позволила себе хладнокровное наблюдение за этим новым поворотом дела. Спасение лишь одного человека из четырёх пропавших, значительно ухудшило положение колледжа.

Сильные люди, обличённые властью, обычно борются с проблемами вызванными фактами. А факты, какими бы возмутительными они не были, решаемы при помощи других фактов. Общее настроение же и атмосфера, называемые в прессе «обстановкой», были куда более гнетущими. «Обстановку» нельзя классифицировать и затем найти в картотеке нужное решение. Атмосфера может появиться за одну ночь из ничего или из всего, везде, где люди находятся в неестественных условиях: в Версальском дворце, тюрьме Пентридж или в отборном Колледже для юных леди, где миазмы скрытых страхов усиливаются и сгущаются с каждым часом.

Проснувшись на следующее утро от тяжелого сна, директриса почувствовала их давление на уже тяжелую от стальных бигуди голову. В тянущиеся часы между полуночью и рассветом она, не без определённых опасений, решила изменить политику колледжа: позволить лёгкое попустительство в дисциплине и внести разнообразие в повседневную жизнь. С этой целью, комнату отдыха для девочек поспешно перекрасили в жуткий клубнично-розовый оттенок, а рояль перенесли в длинную гостиную. Преподобного Лоренса с женой пригласили выбраться на один вечер из Викариата в Вуденде, чтобы показать слайды Святой Земли в гостиной, куда мистер Уайтхед подобрал лучшие гортензии, и где горничные в высоких колпаках и фартуках с оборками подавали кофе, сандвичи и фруктовый салат. Вырисовывалась прекрасная картина фешенебельной школы-интерната на пике финансового благосостояния и воспитательного благополучия. И всё же, маленькая миссис Лоуренс уехала домой с головной болью и необъяснимо подавленная. Напрасно старшеклассниц с гувернанткой отправляли поездом до Бендиго посмотреть утренний спектакль «Микадо». Они вернулись оттуда ещё более удручёнными: люди в зале не сводили с них глаз и перешептывались, когда те занимали места в переднем ряду. Они чувствовали себя частью спектакля — актёрским составом «Загадки колледжа», — и с облегчением взбирались в экипаж, везущий их назад.

Осознав тактическую ошибку, директриса решилась на более жесткие меры: крепкая узда для всегда болтливого персонала и усиление правила запрещающего секретничанья учениц без наблюдения воспитательницы. Отныне ежедневные прогулки девочек в летней форме и уродливых соломенных шляпках проходили по парам вдоль дороги Бендиго в предписанном и неохотном молчании каторжан.

Приближалась Пасха, а с ней и конец семестра. Уже отходили летние цветы, и как-то утром на ивах, окаймлявших ручей за колледжем, появились желтые пятнышки. Но сад не нёс никаких осенних радостей директрисе, для которой лужайка и клумбы были лишь символами престижа. Главное — опрятность; и бесконечное множество эффектных цветов, для восхищения проезжающих за каменной стеной по высокой дороге. Слетающие с небольшого дерева у окна кабинета листья, без надобности напоминали о времени. Почти месяц прошел со дня пикника. Недавно миссис Эпплъярд провела несколько дней в Мельбурне, по большей части в полицейском участке на Рассел-стрит. Здесь, первым, что бросалось в глаза, — это заметка на доске объявлений: «ПРОПАЛИ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО МЕРТВЫ» над подробным описанием и тремя крайне плохими фотографиями Миранды, Мэрион и Греты МакКроу. Слово «МЕРТВЫ» бесстыдно выпрыгивало с печатной страницы. Да, возможно, но маловероятно — говорил старший детектив, с которым она провела два часа в запертой душной комнате, — что девочек похитили, куда-то заманили, ограбили или ещё что похуже…

— Что? — спрашивала директриса, сжавшись и вспотев от страха и невыносимой жары в комнате, — что, позвольте спросить, может быть хуже, чем это?

Оказалось, что их ещё можно найти в сиднейском борделе: такое время от времени случается в Сиднее, когда девушки из приличных семей исчезают без следа. Но редко в Мельбурне.

Миссис Эпплъярд вздрогнула.

— Они исключительно образованные и воспитанные девушки, и никогда не позволят себе фамильярностей с незнакомцами.

— Что ж, — любезно сказал детектив, — большинство девушек будет против изнасилования пьяным моряком, если вы об этом подумали.

— Я ни о чём не подумала. Мне ничего о таких вещах неизвестно.

Детектив барабанил пожелтевшими от табака пальцами по крышке стола. Эти благопристойные дамы — сущий ад. Он готов был поклясться, что у них на уме полно грязных мыслей; а вслух мягко произнёс:

— Понимаю. Тем более вряд ли всё случилось именно так. Однако, нам, полицейским, нужно рассматривать все возможные варианты в подобной ситуации, когда со дня происшествия так и не появилось ни одной зацепки. Это произошло 14 февраля, насколько я припоминаю, не глядя в бумаги.

— Да. В День святого Валентина.

На мгновение он подумал, не спятила ли она. Её лицо покрывали неприятные красные пятна. Он не хотел, чтобы она упала перед ним в обморок, и поднявшись, объявил о конце бесплодной беседы. Для миссис Эпплъярд, нетвёрдо шагнувшей в слепящий жар улицы, беседа закончилась, но кошмар продолжался, и его не могли изгнать ни снотворное, ни стаканчик или два бренди, выпитых в городском отеле.

По возвращению в колледж директрису ждал целый ворох накопившихся неприятных событий. Во время её отсутствия, один из отцов под каким-то разумным предлогом захотел немедленно забрать из колледжа свою дочь. Без поддержи Греты МакКроу, которая в затруднительные времена становилась неожиданно проницательной и даже практичной, Мадмуазель уступила, и мисс Ламли попросили устроить упаковку и пересылку вещей Мюриэль в Мельбурн. Хуже того, как только миссис Эпплъярд сняла в передней шляпу, учительница французского заявила об уходе с должности: «по причине приближающегося брака с месье Луи Монпелье, вскоре после Пасхи». Директриса всё понимала, однако мадмуазель де Пуатье представляла важный социальный актив штата и найти ей замену представляло нелёгкую задачу. На должность мисс МакКроу уже взяли весёлую юную выпускницу, с выдающимися зубами и злосчастной фамилией Бак[12], которая сразу же всем не понравилась. Грета МакКроу, несмотря на все свои абстрактные сетования, никогда не нападала на отдельного провинившегося.

Этим вечером на столе миссис Эпплъярд громоздилась куча корреспонденции, которую, как бы она не устала, нужно было прочесть, прежде чем лечь в постель. Слава богу, ничего со штемпелем из Квинсленда! Первой шла просьба от матери из Южной Австралии, немедленно посадить её дочь на поезд до Аделаиды «по срочным семейным обстоятельствам». Родные девочки были состоятельными, уважаемыми людьми. Какую нелепую чушь они услышали, самодовольно сидя в своём загородном поместье? Семейные обстоятельства! Ха! Она вытащила из буфета бутылку бренди и просмотрела ещё да письма прежде чем заметила на дне стопки телеграмму от мистера Леопольда. Отправлена несколько дней назад из какого-то богом забытого места в Бенгалии; её категоричная формулировка совершенно не походила на обычный изысканный стиль Леопольда.

НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ВОЗВРАЩАТЬ МОЮ ДОЧЬ В КОЛЛЕДЖ ЭППЛЪЯРД. ПИСЬМО СЛЕДУЕТ.

От мысли, что она вот так теряет свою самую богатую и всеми любимую ученицу, ей стало нехорошо и её едва не стошнило. Последствия этого нового несчастья были опасными и нескончаемыми. Всего несколько недель назад директриса говорила жене епископа:

— Ирма Леопольд — такая очаровательная девушка. Она стоит тех полмиллиона, которые ей отойдут, по исполнению 21 года… Её мать из Ротшильдов, знаете …

Два огромных счёта от мясника и бакалейщика завершали этот горестный день.

Какой бы ни стоял поздний час, она почувствовала, что должна взять бухгалтерскую книгу. Выплаты некоторых учениц были весьма крупными. Однако, здравый смысл подсказывал ей, что рассчитывать на предварительную оплату за следующий семестр вряд ли стоит, тем более от родителей Миранды и законного опекуна Мерион Куэйд. Раньше она так же полагалась на мистера Леопольда, с его крупными чеками на дополнительные расходы: танцы, рисование и многочисленные утренние спектакли в Мельбурне, — почти все из которых составляли большую часть прибыли колледжа. На аккуратно расчерченной странице выделялось ещё одно имя: Сара Вейбурн. Её неуловимый опекун уже несколько месяцев не появлялся в кабинете у директрисы со своей обычной манерой платить наличными. В настоящий момент, целый семестр дополнительных расходов Сары оставался неоплаченным. Мистер Косгруоува, всегда дорого одетый и оставляющий после себя в кабинете шлейф из запахов одеколона и сафьяна, не имел никого оправдания за задержку.

С этих пор, лишь взгляда на склонившуюся в саду над книгой Сару, было достаточно для вспышки раздражения, ползущей по шее директрисы под колючим сетчатым воротником. Маленькое заострённое личико стало неким символом не имеющей названия болезни, от которой в той или иной степени страдали все ученицы колледжа. Если бы это было слабое и округлое детское лицо, оно могло бы вызвать ответную жалость, вместо негодования, что такое тщедушное и бледное существо обладает особой силой — волей, такой же сильной, как и у неё самой. Порой, видя согнутую голову Сары в классной комнате, куда директриса иногда спускалась с Олимпа чтобы дать урок Писания, кислый вкус необъяснимой неприязни на мгновение перехватывал ей горло. И всё же, эта несчастная девочка была внешне послушной, вежливой и прилежной; только в её нелепо больших глазах таилась боль. Было уже далеко за полночь. Директриса поднялась, положила бухгалтерскую книгу обратно в ящик и стала тяжело подниматься наверх.

На следующее утро, когда Сара Вейбурн уже приготовила принадлежности для урока рисования миссис Валанж, её вызвали к директрисе.

— Я послала за тобой, Сара, по одному важному вопросу. Стань прямо и внимательно слушай, что я тебе скажу.

— Да, миссис Эпплъярд.

— Ты знаешь, что твой опекун уже в несколько месяцев не платит за твоё обучение? Я писала на его банковский адрес, но все мои письма вернулись.

— О, — сказала девочка без всякого выражения.

— Когда ты в последний раз получала письмо от мистера Косгроува? Подумай хорошенько.

— Я прекрасно помню, когда. На Рождество. Он спрашивал могу ли я остаться в школе на каникулы.

— Помню. Это было очень неудобно.

— Правда? Интересно, почему он так долго не пишет? Мне нужны книги и пастель для рисования.

— Пастель? Это как раз напомнило мне что, раз ты никак не можешь помочь мне в этом досадном деле, я должна буду уведомить миссис Валанж о прекращении твоих уроков рисования — с сегодняшнего дня. Пожалуйста, обрати внимание, что все материалы для рисования в твоём шкафчике являются собственностью колледжа и должны быть возвращены мисс Ламли. Это что дырка на чулке? Тебе следует научиться штопать, а не играть с книгами и цветными карандашами.

Сара уже дошла до двери, как её позвали назад.

— Я не упомянула, что, если мне не удастся связаться с твоим опекуном к Пасхе, мне придётся принять меры относительно твоего обучения.

Впервые за время разговора в больших глазах Сары что-то мелькнуло.

— Какие меры?

— Договориться с определёнными учреждениями.

— О, нет. Только не это. Не снова.

— Нужно учиться смотреть фактам в лицо, Сара. В конце концов, тебе уже тринадцать. Теперь можешь идти.

Во время вышеупомянутой беседы, миссис Валанж — приезжающую из Мельбурна учительницу рисования, поднимал на станции в Вуденде в двухколёсный экипаж проворный Том. Маленькая леди, по обыкновению нагруженная папкой для эскизов, зонтиком и бочковатым чемоданом, цеплялась за него как утопающая. Содержимое чемодана всегда оставалось неизменным: гипсовая голова Цицерона, для старшеклассниц, завёрнутая во фланелевую ночную сорочку, чтобы не откололся нос в грохочущем мельбурнском поезде; гипсовая нога для учениц помладше; рулон бумаги для рисования; и для себя пара лёгких тапочек с шерстяными помпонами и бутылочка коньяку. (Пристрастие к французскому бренди, если бы о нём зашла речь, было единственным вопросом, мнения по которому у миссис Валанж и миссис Эпплъярд полностью совпадали).

— Ну что ж, Том, — начала общительная и всегда приветливая учительница рисования, когда они въехали на широкую дорогу, затенённую эвкалиптами. — Как поживает твоя возлюбленная?

— По правде говоря, мэм, мы с Минни собираемся уйти от мадам после Пасхи. Нам здесь больше не по себе, если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю, Том. Жаль это слышать. Даже не представляешь, что судачат обо всём этом в городе, хотя я, лично, считаю, что эту историю лучше забыть.

— Вы правы, мэм, — согласился Том. — Всё равно мы с Минни до конца жизни будем помнить мисс Миранду и других бедняжек.

Когда экипаж повернул к воротам колледжа, учительница увидела на лужайке свою любимую ученицу Сару Вейбурн и энергично помахала ей зонтиком.

— Доброе утро, Сара! Спасибо, Том, но я предпочитаю нести чемодан сама. Иди сюда, дитя, я привезла тебе чудесную новую пастель из Мельбурна. Боюсь, она дороговата, но думаю её можно будет записать на твой счёт… Ты такая печальная сегодня.

Реакция миссис Валанж на грустную новость об отмене занятий Сары была показательной.

— Бросить уроки живописи? Глупость какая! Меня нисколько не волнует твоя оплата за обучение, учитывая, что ты единственная у кого есть к этому хоть немного способностей. Я сейчас же схожу к миссис Эпплъярд и скажу ей об этом. У нас как раз есть 10 минут перед уроком.

Беседа, происходящая за закрытыми дверями кабинета, не имеет необходимости воспроизводиться в деталях. В первый и последний раз две дамы стояли друг против друга и говорили начистоту. После нескольких взаимных любезностей между ними началась борьба — добродушная маленькая миссис Валанж обрушилась на директрису красочными обвинениями, подчёркнутыми опасно размахиваемым зонтиком; а миссис Эпплъярд, подрагивая от своего обычного спокойствия на публике, становилась всё более необъятной и наливалась пунцом. Наконец, дверь кабинета хлопнула и учительница рисования, моральный победитель, хотя и проигравшая по части профессиональной занятости, стояла со вздымающейся грудью в передней. Снова вызвали Тома, и миссис Валанж, сжимая зонтик и чемодан, со всё ещё завёрнутым в нём в ночную рубашку Цицероном, посадили в экипаж и в последний раз отвезли на станцию.

После недолгой непривычной тишины, во время которой миссис Валанж царапала что-то на клочке бумаги цветным мелком, Тому протянули полкроны и конверт, адресованный Саре Вейбурн, с указанием доставить как можно скорее без ведома миссис Эпплъярд. Том был чрезвычайно рад услужить. Он испытывал к миссис Валанж ту же слабость, что и она к Саре, и имел все намерения вручить письмо на следующее утро, когда ученицы после завтрака собирались на полчаса или час в саду. Однако, неожиданно директриса услала его по поручению, и мысль о письме совершенно вылетела у него из головы.

Несколько недель спустя, наткнувшись на смятое в задней части ящика письмо, которое при свече прочла ему Минни, они ещё полночи не могли уснуть. И хотя, как весьма разумно отметила Минни, зачем теперь травить этим душу? Учитывая обстоятельства, вряд ли стоить винить Тома в том, что письмо ещё не было доставлено.


Дорогое дитя, — писала она, — миссис А. мне всё рассказала — какой переполох на пустом месте! Хочу сказать, что ты можешь приехать в мой дом в восточном Мельбурне (адрес прилагается) и остаться насколько пожелаешь, если вдруг к страстной пятнице от твоего опекуна не будет вестей. Просто дай мне знать и тебя встретят на станции. Не волнуйся об уроках живописи и продолжай рисовать, когда выдастся свободная минутка, как это делал Леонардо да Винчи.

С любовью.

Твой друг, Генриетта Валанж.


Резкий уход миссис Валанж из колледжа усилил напряжение и смятение последних нескольких дней. Несмотря на строгие правила, по которым запрещалось говорить по двое или по трое без присутствия гувернантки, их удавалось обходить до наступления темноты путем передачи записок и других приспособлений для обмена новостями. Так, стало известно о произошедшей в кабинете директрисы сцене и о том, что Сара в чём-то провинилась. Сама Сара, как обычно, сообщить ничего не желала.

— Ползает, как устрица, — говорила про неё не слишком сильная в естествознании Эдит.

— Если у нас не появится молодой красивый учитель рисования, — говорила Бланш, — я, наверное, брошу живопись. Меня уже тошнит от цветного мела под ногтями.

Вошла Дора Ламли и засуетилась:

— Девочки, вы разве не слышали звонка к переодеванию? Идите наверх и получите отметку за разговоры в коридоре.

Несколько минут спустя, всё ещё в поисках нарушительниц, мисс Ламли натолкнулась на Сару Вейбурн, свернувшуюся за дверцей на круговой лестнице, ведущей к башне. Гувернантка подумала, что та плачет, но чтобы разглядеть её лицо было слишком темно. Когда они оказались на площадке освещённой висячей лампой, девочка походила на полуголодного бездомного котёнка.

— Что случилось, Сара? Ты плохо себя чувствуешь?

— Всё в порядке. Пожалуйста, уходите.

— Люди не сидят в темноте на холодных камнях перед чаем, если только они не умалишенные, — сказала мисс Ламли.

— Я не хочу чая. Я ничего не хочу.

Гувернантка вздохнула.

— Повезло тебе! Хотела бы я сказать то же самое.

«Этот несчастный, плаксивый ребёнок, — подумала она. — Этот ужасный дом…» и решила той же ночью написать брату, чтобы он подыскал ей другое место. «Не школу-интернат. Говорю тебе, Рэдж, я больше не вынесу…». Она едва не закричала, когда звон колокольчика к чаю разнёсся внизу по пустынным комнатам. Его также услышали резвящиеся в гостиной мыши и разбежались под обтянутые тканью диваны и стулья.

— Ты слышала колокольчик, Сара? Ты не можешь спуститься к чаю вот так, вся в паутине. Если ты не голодна, лучше иди ложись.

Это была та самая комната, в которой Сара раньше жила с Мирандой — самая желанная комната в колледже: с длинными окнами, выходящими в сад и занавесками с розовым узором. По особому распоряжению миссис Эпплъярд, со дня пикника здесь ничего не изменилось. Прелестные нежные платья Миранды всё ещё висели аккуратными рядами в кедровом шкафу, от которого малышка Сара неизменно отводила глаза. Теннисная ракетка Миранды, всё ещё стояла прислонённой к стене, точно так же как её оставляла владелица, раскрасневшаяся и сияющая, прибегающая по лестнице летним вечером после игры с Мэрион. Заветная фотография Миранды в овальной серебряной оправе на каминной полке, комод, всё ещё переполненный её валентинками, туалетный столик с хрустальной вазочкой, в которой Сара всегда оставляла цветок. Часто, притворившись спящей, она лежала и смотрела как Миранда расчёсывает свои блестящие волосы при свете свечи.

— Сара, ты ещё не спишь? Непослушный ты, котёнок, — улыбалась она в чёрное озеро зеркала.

Иногда Миранда пела, особым, известным только Саре, глухим голосом необыкновенные песенки о своей семейке: любимой лошади, какаду брата.

— Однажды, Сара, ты поедешь на станцию вместе со мной и увидишь мою смешную семейку своими глазами. Ты бы хотела этого, котёнок?

О, Миранда, Миранда… Милая Миранда, где же ты?

Наконец, на безмолвный неспящий дом опустилась ночь. В южном крыле Том и Минни, обнявшись, шептали друг другу слова любви. Миссис Эпплъярд в бигуди металась по комнате. Дора Ламли посасывала мятные леденцы и писала нескончаемые письма брату в своей возбуждённой голове. Сёстры из Новой Зеландии, забравшись в одну постель и прижавшись друг к другу, напряженно и испуганно ожидали приближающегося землетрясения. В комнате Мадмуазель ещё горел свет: крепкая доза Расина при свете одинокой свечи никак не справлялась с обязанностью снотворного. Малышка Сара также не спала, вперившись в жуткую тьму.

Вскоре на освещённые тусклым светом луны крыши взобрались поссумы. С визгами и кряхтением они бесстыдно плелись вокруг приземистого основания башни, чернея на фоне бледного неба.

10

Читатель, взглянувший на события со дня пикника с высоты птичьего полёта, должно быть отметит насколько разные люди из внешнего окружения тем или иным образом оказались задействованными в этой истории: миссис Валанж, Рэдж Ламли, месье Луи Монпелье, Минни и Том, — все, чьи жизни были потревожены, порой насильно. Так, пусть в меньшем масштабе, с ними сопоставимы жизни бесчисленной мелкой живности: пауков, мышей, жуков, — с их испуганными отступлениями, попытками убежать и спрятаться в норах. В колледже Эпплъярд, среди ясного неба, с того мгновения как первые лучи солнца коснулись георгин утром в день Святого Валентина, и когда его обитательницы рано проснулись и начали невинный обмен открытками и любезностями, — всё и началось. И до си пор, вечера пятницы 13 марта это продолжалось: расширяясь, углубляясь и никак не заканчиваясь. На нижних склонах горы Маседон всё ширилось в более лёгких красках; на верхних склонах, где обитают жители «Лейк Вью», не зная об отведённых им радостях и печалях, свете и тьме, по обыкновению занимались своими делами, бессознательно вплетая и переплетая отдельные нити своих жизней в сложный гобелен одной общей.

Двое больных шли на поправку. Майк завтракал беконом и яйцами, а Ирму доктор Маккензи посчитал в достаточном здравии чтобы принять несколько спокойных вопросов от констебля Бамфера, сразу же предупредив, что девочка по-прежнему ничего не помнит о произошедшем на Висячей Скале, а также, что по мнению доктора Маккензи и двух других видных специалистов из Сиднея и Мельбурна — скорее всего никогда и не вспомнит. Часть тонкого механизма головного мозга оказалась неисправимо повреждена.

— Понимаете, это похоже на часы, — объяснял доктор. — Однажды при необычных условиях останавливаются и потом отказываются двигаться с определённой точки. У меня есть одни дома. Так и стоят на трёх часах дня.

Бамфер, однако, собрался навестить Ирму в домике садовника и, по его словам, «всё же попробовать».

Допрос начался в 10 утра; гладко выбритый полицейский сидел на прикроватном стуле с карандашом и блокнотом наготове. К полудню он сидел уже с чашкой чая и выражал свою признательность за уделённые два часа, не принесшие ровным счётом ничего. По крайней мере, относительно дела, ведь ему было приятно, что его время от времени одаривала грустной улыбкой такая юная и красивая девушка.

— Что ж, я пойду, мисс Леопольд. Если вам что-то вдруг вспомнится, просто пошлите мне сообщение, и я мигом приеду.

Он встал, собираясь уходить; с явно неслужебной неохотой, передвинул резинку вокруг пустых страниц записной книжки, взобрался на свою большую серую лошадь, и медленно, в подавленном настроении двинулся вниз по дороге на обед в час пополудни, где даже его любимый сливовый пирог никак не помог ему развеяться.

В следующую субботу слухи деревни Маседон сообщили об ещё одном приближающемся визите в домик садовника: красивая как картинка дама в лиловом шелковом платье, в коляске запряженной парой лошадей и кучером-иностранцем с чёрными усами, спрашивали в магазине Манасса дорогу к «Лейк Вью». В деревне все знали, что миссис Катлер ухаживает за героиней «загадки колледжа», спасённой красивым молодым племянником полковника Фитцхьюберта из Англии. Последняя деталь была достаточно пикантной, чтобы вновь возобновить сплетни и догадки в Верхней Маседонии. Поговаривали, что племянник обломал все передние зубы, взбираясь на шестидесятифутовый утёс. Что он безумно влюблён в эту девушку. И что миленькая наследница посылала в Мельбурн за двумя десятками ночных рубашек, и что на ней в постели три нити жемчуга.

На самом деле, огромный чемодан наследницы из сафьяновой кожи всё ещё стоял не распакованным в передней у миссис Катлер. А кто кроме la petite, — с нежностью подумала Мадмуазель, — может выглядеть столь прекрасной и столь chic, в выцветшем японском кимоно? Оконные жалюзи скрывали свет из зелёного сада, полосками проникавший на побеленные стены пустой комнатки и на огромную двуспальную кровать, покрытую лоскутным одеялом, казалось плывущим в морском гроте. Ласковый летний воздух нежил и исцелял как вода. Они немного всплакнули, долго и нежно обнимались, а затем после первого страстного приветствия, умолкли, отдавшись общей печали. Так много хотелось им сказать, и так мало было и будет сказано. Тень Скалы почти физически давила на них. Слова здесь были бессильны, как почти бессильными были чувства. Мадмуазель первой вернулась к безмятежному летнему дню и подняла жалюзи, щелчком заверивших о спокойствии сада за окном. На плакучем вязе приглушенно ворковали голуби.

— Дай взглянуть на тебя, chérie[13].

Болезненное личико, обрамлённое облаком кудряшек, слабо перевязанных алой лентой, было почти таким же белым, как и ситцевые подушки миссис Катлер.

— Очень бледная, но такая красивая. Помнишь, как я ругалась, когда ты втирала цветы герани в губы? Но постой! У меня для тебя чудесная новость.

На вытянутой руке Дианы тысячей искр по лоскутному одеялу блеснуло старинное французское кольцо. На лице Ирмы звездой засияла ямочка.

— Милая мадмуазель! Я так за вас рада! Ваш Луис прекрасный человек!

— Tiens![14]Ты уже догадалась о моём секрете?

— Милая Диана я не догадывалась, я знала. Миранда говорила, что я угадываю умом и знаю сердцем.

— Миранда… — вздохнула воспитательница. — Только 18 и уже столько мудрости.

Они снова смолкли; рядом с ними над лужайкой проплыла Миранда с блестящими волосами. Миссис Катлер, которой сразу же понравилась элегантная француженка, появилась с клубникой и сливками на подносе.

— Милая миссис Катлер! Чтобы я без неё делала? А Фитцхьюберты, они так добры ко мне!

— И красавец племянник? — спросила Мадмуазель. — Он тоже? Какое фото в газетах!

Ирме нечего было сказать о племяннике, который, как ей сообщили, был ещё слишком слаб чтобы покинуть свою комнату.

— Диана, вы забыли, я всего раз, издалека видела Майкла Фитцхьюберта, тогда на пикнике.

— Женщина может многое понять, взглянув лишь мельком, — отметила Мадмуазель. — Tiens! Когда я впервые увидела затылок моего Луиса, то сразу сказала себе: Диана, это твой мужчина.

В эту минуту Майк полулежал в шезлонге на лужайке, укутав тётушкиным пледом из коляски длинные ноги. За покатым склоном лужайки, украшенное раскрывшимися лилиями озеро, переливалось в дневном свете полированным оловом. Оттуда донеслись громкие крики Альберта и мистера Катлера: они правили плоскодонками сквозь заросли кувшинок, ища спутывающие воду сорняки. По голубому небу, которое всегда будет напоминать ему лето в Маседон, над тёмными клинышками сосен и гребнем горы плыли пушистые белые облачка. Впервые после болезни, он почувствовали лёгкое волнение от радости находиться здесь.

— А, Майкл, вот ты где! Наконец-то на свежем воздухе!

На веранде, с трудом неся зонтик, подушки и рукоделие, появилась миссис Фитцхьюберт.

— Завтра у тебя будет посетительница. Немного тебя развеселит. Помнишь мисс Анжелу Спрак из губернаторского дома?

Племянник, однако, не проявил никакого воодушевления относительно перспективы тет-а-тет с мисс Спрак, о которой он помнил лишь то, что у неё девятифунтовые ноги и розовато-белое лицо, напоминавшее ему смешной портрет Рейнольдса в столовой Хаддингема.

— Не понимаю, почему ты так критичен к бедной Анжеле.

— Я не хотел её критиковать. Это полностью моя вина, что я нахожу мисс Спрак… Как бы это сказать… Слишком англичанкой.

— Что там за бредни про слишком англичанок? — спросил полковник, выходя из-за кустов со спаниелями. — Скажи, бога ради, как человек может быть слишком англичанином?

Однако, Майку не нравилось вести спор на международном уровне. Визит из губернаторского дома нанесли на следующий же день. Мисс Спрак была точно такой, как и представлял её Майк — из тех девушек, с которыми его мать всегда умоляла потанцевать на графском балу.

— Чёрт возьми, Энжи, — сокрушался майор, пока они ехали в экипаже вниз по улице, — ты настоящая размазня. Ты что, не понимаешь, что этот молодой человек лучшая партия во всей Англии? Прекрасный старинный род. Титул… Много наличных.

— Но что я могу сделать, если он даже разговаривать со мной не хочет, — хныкала несчастная девушка. — Вы сами сегодня всё видели. Уверена, я ему не нравлюсь. Это конец.

— Дурында же ты! Ты что совсем ничего не понимаешь? Уверен, маленькая красотка из домика садовника опробует свои чары на достопочтенном Майкле, наследница она или нет.

Как только Майкл почтительно помог ужасным ногам взобраться в повозку, он решил прогуляться к озеру перед ужином. Спраки, как все скучные гости, сильно засиделись; небо уже покрывали закатные облака, спокойное и прекрасное озеро лежало в затухающем свете. Он только повернулся спиной к удаляющейся повозке и неуверенно прошелся по лужайке, как услышал всплеск воды со стороны озера, где под дубом, рядом с огромной раковиной, похожей на поилку для птиц, стояла девушка в белом платье. Её лицо было отвёрнуто, но он сразу же узнал её по грациозному наклону головы и стал бежать с жутким страхом, что она исчезнет прежде чем он достигнет её, как это всегда случалось в его беспокойных снах. Он уже почти мог коснуться её муслиновых юбок, как они стали превращаться в едва дрожащие крылья белого лебедя, привлечённого искрящейся струёй воды. Когда Майк опустился на траву в нескольких футах, лебедь почти вертикально поднялся над раковиной, рассеивая радужные капли, отлетавшие к ивам на другой стороне озера.


С каждым днём Майк чувствовал, как набирается сил, и ощущал больше уверенности ногах, которые всё лучше его слушались.

— Я считаю, что Майклу наконец следует нанести визит вежливости мисс Леопольд, — сказала тётушка. — В конце концов, ты, Майкл, спас ей жизнь. Это лишь правило хорошего тона.

— Да и девушка весьма симпатичная, — добавил полковник. — В твоём возрасте, мой мальчик, я бы уже давно стучал к ней в дверь с бутылкой шампанского и букетом.

Майк знал, что они правы на счёт визита. Откладывать уже было некуда, и Альберта отправили с запиской, предлагающей встречу завтра днём; на что мисс Леопольд ответила на лучшей розовой бумаге миссис Катлер крупным размашистым почерком, что она будет рада его видеть и надеется он придёт к чаю.

Одно дело — принять спокойное и разумное решение вечером, и совсем другое воплотить его при свете дня. Волоча ноги, Майкл приблизился к домику садовника. Ну и о чём ему говорить с этой незнакомой девушкой? Сияющая миссис Катлер ждала на крыльце.

— Я отправила мисс Ирму в сад, чтобы она немного подышала свежим воздухом, бедняжка.

В маленько решетчатой беседке стоял чайный столик покрытый вязаной крючком белой скатертью и шезлонг для гостя с красной бархатной подушечкой в виде сердца. Бедняжка сидела в пене муслина, кружев и алых лент под сенью малиновой вьющейся розы, которая чем-то напомнила молодому человеку валентинки сестёр.

Хотя Майку достаточно часто повторяли, что Ирма Леопольд — «раскрасавица», когда она повернулась, он оказался неподготовленным к утончённой реальности её прекрасного серьёзного лица. Она выглядела младше, чем он ожидал, почти как ребёнок, пока не улыбнулась и с непринуждённой взрослой грацией не протянула ему руку, украшенную восхитительным браслетом из изумрудов.

— Так мило, что вы пришли. Надеюсь, вы не против выпить чаю в саду? Вам нравятся каштаны в глазури? Они настоящие, французские, я их обожаю. Шезлонги обычно едва держатся, но мистер Катлер сказал, что с этим всё в порядке.

Обрадованный тем, что не нужно принимать активного участия в беседе — по его небольшому опыту, раскрасавицы были тревожно немногословны, — Майк опустился в провисающее кресло и честно ответил, что нет ничего лучше, чем пить чай в саду. Это напомнило ему о доме. Ирма снова улыбнулась и на этот раз на её лице появилась, ставшая вскоре всемирно известной, ямочка.

— Мой папа милый, но отказывается есть снаружи. Говорит, это «варварство».

— Мой тоже, — ухмыльнулся Майкл, принимая более удобное положение и не церемонясь беря ещё один каштан в глазури. — Моим сёстрам нравится всё, что напоминает пикник… О, боже… Какой я бестактный дурак. Я хотел сказать, что пикник… Да что такое, опять.

— О, пожалуйста, не волнуйтесь так. Говорим мы об этом или нет, то ужасное событие никогда не выходит у меня из головы… Никогда-никогда.

— И у меня тоже, — тихо сказал Майк, словно между ними, в своей сверкающей красоте, выросла Висячая скала.

— Я действительно рада, — наконец произнесла Ирма, — что вы упомянули о пикнике сейчас. Будет легче поблагодарить вас за то, что вы сделали на Скале…

— Не за что, совершенно не за что, — пробормотал юноша в сторону своих безупречных английских ботинок. — Кроме того, знаете, это всё Альберт.

— Но, Майкл, я не знаю кто это. Доктор МакКензи не разрешает мне читать газет… Кто этот Альберт?

Майкл принялся описывать спасение со Скалы, где Альберт предстал как герой и руководитель, и закончил: — Это кучер моего дяди. Замечательный парень!

— Когда я могу с ним встретиться? Он, верно, считает меня ужасно неблагодарной.

Майкл рассмеялся.

— Только не Альберт.

Он такой скромный, храбрый и умный…

— Но вам нужно с ним познакомиться…

Ирма, однако, ничего об этом не знала, и видела перед собой лишь покрасневшее лицо молодого человека, очаровательно искренне нахваливавшего своего друга. Она уже начала уставать от неизвестного Альберта, когда из домика вышла миссис Катлер, неся поднос с чаем, и разговор перешел к шоколадному торту.

— Когда мне было 6 лет, — сказал Майкл, — я съел весь торт, приготовленный к дню рождения моей сестры.

— Вы слышали это, миссис Катлер? Вам лучше поскорее отрезать мне кусочек, пока мистер Майкл всё не слопал.

Хорошенько посмеяться, вот в чём они нуждались, юные бедняжки…


Этим вечером, как только ему удалось ускользнуть с ужина у тётушки, Майкл отправился в конюшню с керосиновой лампой и двумя бутылками холодного пива. Кучер голым лежал в кровати и читал газету с советами для любителей гонок при свете свечи, чьё колеблющееся пламя пускало рябь по его могучей, укрытой грубыми чёрными волосами груди. Драконы и русалки извивались и корчились с каждым движением мускулистой руки, указавшей на сломанное кресло-качалку под крошечным окном.

— Здесь чертовски жарко даже после заката, но я уже привык. Снимай пиджак. Здесь где-то на полке есть пара кружек.

Кружки наполнили, и они сразу стали плавательными бассейнами для привлечённых светом мошек.

— Приятно снова видеть тебя на своих двоих, Майк.

Старая уютная тишина взяла верх, и теперь была прервана Альбертом.

— Видел тебя сегодня на лужайке с мисс как там её.

— Боже! Ты как раз напомнил! Она хочет, чтобы я завтра покатал её на лодке.

— Я привяжу её перед сараем для лодок и оставлю весло на столе. И не забывай про корни лилий на мелководье.

— Хорошо, я буду осторожен. Не хочу опрокинуть эту бедняжку в грязь.

Альберт ухмыльнулся.

— Думаю, будь это мисс Ноги-бутылки, ныряние бы ей не повредило. Эти тихони, Майк, хуже всего…

Он подмигнул и отхлебнул ещё пива.

— Между прочим, — смеясь ответил Майк, — Ирма Леопольд очень хочет с тобой познакомиться.

— Правда? Впрямь хочет? Чёрт, это пиво отлично освежает.

— До того, как я рассказал о тебе сегодня, она понятия не имела кто нашел её на Скале. Не хочешь завтра присоединиться к нам возле навеса для лодок?

— Ни за что! — и после ещё одного глотка стал насвистывать «Две девчушки в голубом». Когда он сделал передышку, Майк спросил:

— Когда же?

Но Альберт, подобрав подходящий мотив, вновь принялся выводить изводящие трели. Когда он наконец остановился, Майк повторил:

— И? Когда?

— Никогда. Можешь на меня не рассчитывать, Майк.

— И что я, по-твоему, тогда должен ей сказать?

— Твоё дело.

Он снова стал насвистывать, и Майкл, на этот раз по-настоящему раздосадованный, бросил недопитое пиво, открыл дверь в полу и спустился по лестнице в темноту кормовой комнаты. Да будь он неладен! Какая муха его укусила?

На следующий день, когда Ирма ждала Майка на деревянной лавочке в домике с лодками, она услышала шелест колёс по гравию и взглянув вверх, увидела широкоплечего юношу в выцветшей синей рубашке, катившего тачку, огибая озеро. Он шел так быстро, что, когда она встала и крикнула ему у двери, тот был уже на полпути к кустарниковой аллее и не мог её услышать. Или мог. Она позвала снова, на этот так громко, что он остановился, посмотрел по сторонам и медленно начал идти назад. Наконец он оказался достаточно близко чтобы она разглядела его квадратное кирпично-красное крестьянское лицо под копной сбившихся волос и глубоко посаженные глаза, судя по всему, сосредоточенные на каком-то невидимом предмете у неё над головой.

— Вы звали, мисс?

— Я кричала, Альберт! Вы же Альберт Кранделл?

— Да, это я, — ответил он, не глядя на неё.

— А кто я, вам известно, не так ли?

— Да. И знаю, что вы в порядке. Вы зачем меня звали?

Загорелые руки лежали вдоль ручек тачки, синие русалки изогнулись, готовые взлететь.

— Только чтобы поблагодарить за то, что спасли меня тогда на Скале.

— А, это…

— Может пожмём руки? Вы ведь спасли мне жизнь, всё-таки.

Странный парень отпрыгнул назад между ручек тачки, как непокорный жеребёнок. Неохотно опустив глаза от неба, он встретился с ней взглядом.

— По-честному, это всё док и Джим. Они тащили носилки.

Он мог подать ей обронённый зонтик или посылку, обёрнутую коричневой бумагой, но точно не спасти жизнь.

— Вы бы только слышали, что говорит об этом мистер Майкл!

Кирпично-красные черты растянулись в подобии ухмылки.

— Он отличный парень, это да.

— Тоже самое он сказал и о вас, Альберт.

— Да? Очуметь. Простите, мисс — я редко разговариваю с такими как вы. Что ж мне пора за работу. Бывайте.

Решительное движение могучих рук и русалки вновь задвигались. Он ушел, и Ирме показалось, словно её отвергла королевская особа.

Было ровно три часа. Но на этом вращающемся шаре нет ни одного момента, которое миллионы людей не воспринимали бы по необычным меркам: обрывки вечности, не связанные ни с датами, ни с часами. Для Альберта Кранделла, этот краткий разговор на озере будет неминуемо расширяться в памяти, в течение всей его достаточно долгой жизни, полностью заполнив тот летний день. Что говорила Ирма и что отвечал он, было относительно неважно. На самом деле, само очарование ослепительной девушки, чьи чёрные как ночное небо глаза, он так усердно избегал, почти лишили его дара речи. Теперь, 10 минут спустя, оказавшись во влажном уединении кустарника, он присел на пустую тачку и вытер пот с лица и рук. У него было достаточно времени, чтобы восстановить психическое и физическое равновесие, так как он совершенно точно знал, что никогда не поговорит с Ирмой Леопольд снова.

Альберт ещё не успел скрыться в щели лавровой изгороди, когда по точному времени, с появлением трёх деревянных фигур на швейцарских часах (где всегда есть женщина), — Майк вышел из дому и Ирма вновь появилась у дверей сарая для лодок. Она стояла и смотрела, как он, слегка прихрамывая, спешит к ней по пятнистой от солнца траве.

— Я наконец встретила вашего Альберта.

Искреннее лицо Майка просияло, как это всегда случалось при упоминании Альберта.

— И? Разве я был не прав?

Милый Майкл! Поразившись тому, как неуклюжий кирпично-красный юноша может вызвать столько восхищения, Ирма ступила в ожидавшую их лодку.

Погода оставалась тёплой и солнечной, и ежедневные прогулки по спокойному озеру, под умиротворяющие переливы горного ручья, продолжались. В дорогостоящем зелёном уединении, Фитцхьюберты лежали в длинных плетёных стульях, наблюдая за уходящим временем года. В саду «Лейк Вью» этим летом было необычайно спокойно. Было слышно, как жужжат пчёлы на клумбах под окнами гостиной и время от времени смех Ирмы, разлетавшийся над озером. За дубами и каштанами, на крутой коричневой дороге поскрипывала одна из повозок Хасси, распугивая голубей на лужайке. Белый павлин спал, два спаниеля целыми днями дремали в тени.

Майкл и Ирма вместе исследовали каждый уголок розария полковника, огород, впалую лужайку для крокета, кустарниковые аллеи, чьи извилистые тропинки заканчивались восхитительными беседками, идеально подходящими для детских настольных игр, в которые они играли, сидя на садовых стульях с прямыми спинками, полностью сделанными из чугунного папоротника. Прилагать усилий для поддержания беседы не требовалось, и это очень нравилось Майклу. Когда миссис Фитцхьюберт встречала их, держащихся за руки на деревянном мосту, она вздыхала:

— Она так счастливы! Так молоды!

И спрашивала мужа:

— О чём они могут говорить целыми днями?

Порой Ирма обнаруживала, что болтает так, как когда-то давно в школе: для чистого удовольствия, забрасывая слова в светящийся воздух, как дети с радостью запускают в небо змея. Не имея надобности отвечать или даже слушать, находясь рядом, Майк наклонялся через перила мостика, — с каждым поворотом головы густая прядь падала ему на один глаз, — и целился нескончаемыми камешками в зияющий рот каменной лягушки, стоящей у заводи.

Теперь, ближе к вечеру, маленькое озеро под наклонными тенями остыло и среди камыша плыло несколько пожелтевших листьев.

— Милый Майк, как тяжело думать, что лето почти кончилось и мы больше не будем кататься на лодке.

— Мне тоже, — ответил Майк, умело огибая лодкой кувшинки. — К слову, эта старая плоскодонка вряд ли выдержит следующий раз, — усмехнулся он.

— О, Майк!.. Значит теперь всё закончилось.

— Что ж, но нам ведь было хорошо.

— Миранда говорила, что всё начинается и заканчивается в нужное время и в нужном месте…

Майк, верно, слишком сильно опёрся на весло. Ирма услышала, как под гниющими досками зашумела вода и плоскодонка неуклюже качнулась вперёд.

— Прости… я тебя обрызгал? Эти ужасные корни лилий…

Кувшинки у пристани уже закрылись и таинственно лежали в полумраке. Над камышами взлетел белый лебедь. Они немного постояли, глядя как он летит над водой и скрывается среди ив на другом берегу. Именно таким потом будет вспоминать Майкла Фитцхьюберта Ирма. Совершенно неожиданно он появится рядом с ней в Булонском лесу или под деревьями Гайд-парка: с прядью светлых волос на глазу и лицом, повёрнутым в сторону удаляющегося лебедя.

В ту ночь из-за соснового леса опустился туман и задержался до самого утра. Из окна Ирмы в доме садовника ничего не было видно и миссис Катлер вышла посмотреть на свои теплицы, предсказывая раннюю зиму. В магазине Манасса редкий покупатель, прося утреннюю газету, с уже слабеющим интересом спрашивал: «Нет ли чего нового о загадке колледжа?». Но ничего не было — по крайней мере, из того что могло хоть отдалённо назваться новостью на веранде Манасса. Местные жители признали историю со Скалой оконченной и благополучно начали её забывать.

Последняя прогулка по озеру. Последнее лёгкое пожатие руки… Незаметно и нигде не зафиксировано, тень от событий пикника продолжала сгущаться и расходиться.

11

Миссис Фитцхьюберт, увидев за завтраком затянутый туманом сад, решила дать горничным указание начать убирать ситцевые занавески и покрывала, и готовиться к переезду к бархату и кружевам в Турак[15].

— Эта ветчина явно переварена, — сказал полковник. — И куда запропастился Майк?

— Он попросил подать кофе к себе в комнату. Ты должен признать, они идеально друг другу подходят.

— И к тому же плохо нарезана! Кто?

— Майк и Ирма Леопольд, конечно.

— Подходят для чего? Для продолжения рода?

— Не будь таким вульгарным. Я видела, как они вчера гуляли у озера… У тебя что нет сердца?

— Какое отношение моё сердце имеет к переваренной ветчине?

— Да оставь ты в покое эту ветчину! Ты что не понимаешь, я пытаюсь сказать, что сегодня у нас обедает маленькая наследница!

Для Фитцхьюбертов, подача вкусной еды в столовой в строго отведённое время на огромных подносах представляла священный ритуал, служивший для обозначения и упорядочивания их праздных, и в противном случае, лишенных всяких очертаний дней. Одновременно с ударом в горничной в индийский гонг в передней, нечто вроде гастрономических часов в желудке Фитцхьюберта внутренне провозглашало надлежащий час.

— После обеда я собираюсь немного вздремнуть, дорогая… Выпьем чай на веранде в четверть четвёртого… И скажи Альберту приготовить к пяти повозку.

Обед в «Лейк Вью» подавали ровно в час. Ирма, предупреждённая племянником, о том, что непунктуальность считается главных грехом гостя, поправила на крыльце малиновый пояс и взглянула на маленькие бриллиантовые часики. Туман наконец рассеялся и превратился в паркий желтый свет, в котором фасад виллы под вьющимся диким виноградом казался удивительно ненастоящим. Майка нигде не было, и она направилась к менее неприступному входу со стороны веранды. На звонок вышла горничная. В тёмном выложенном плиткой коридоре, голова скорбного лося возвышалась над стопками шляп, шапок, пиджаков, теннисных ракеток, зонтов, вуалей от мух, панам и тростей. В гостиной с видом на озеро, сам воздух, тяжёлый от аромата французских роз в серебряных вазах, казался розовым. Окруженная такими же розовыми шелковыми подушками, миссис Фитцхьюберт поднялась с розовой софы поприветствовать гостью.

— Мужчины сейчас подойдут. А вот и мой муж, идёт прямо через переднюю в ботинках, перемазанных глиной с розария.

Ирма, видевшая закат на Маттерхорне[16] и восход луны в Тадж-Махале, искренне воскликнула, что сад полковника — самое прекрасное место, которое ей довелось видеть.

— С хорошего ковра глину очень трудно отчистить, — сказала миссис Фитцхьюберт. — Скоро у тебя будет свой и ты всё поймешь, дорогая.

Девушка, бесспорно, была красавицей и с умением носила своё обманчиво простое платье. Шляпка из итальянской соломки с малиновыми лентами вероятно из Парижа.

— У мамы было два, первый — из Франции.

— Обюссонский? — поинтересовалась миссис Фитцхьюберт.

О, боже! Когда же придёт Майк!

— Я про мужей, не про ковры…

Миссис Фитцхьюберт это не развеселило.

— В Индии полковник часто говорил, что действительно хороший ковёр — лучшее вложение после бриллиантов.

— Мама всегда говорит, что о вкусе мужчины легко судить по тому как он выбирает драгоценности. Мой папа прекрасно разбирается в изумрудах.

Аккуратный поблекший маленький рот пожилой дамы распахнулся:

— Правда?

Сказать больше было нечего, и они обе с надеждой посмотрели на дверь. Та отворилась и в ней появился полковник с двумя старыми слюнявыми спаниелями позади.

— Собаки, лежать! Лежать! Нельзя облизывать белоснежную руку юной леди. Ха! Любите собак, мисс Леопольд? Племянник говорит они слишком толстые. А где, собственно, Майкл?

Глаза миссис Фитцхьюберт скользнули по потолку, словно племянник мог спрятаться в драпировках карнизов для штор или висеть вниз головой на люстре.

— Ему прекрасно известно, что мы обедаем в час.

— Вчера он упоминал что-то о прогулке до соснового леса, но это не оправдывает опоздание к первому визиту мисс Леопольд к нам на обед, — сказал полковник, обратив стеклянный синий взгляд на гостью, и машинально отметив изумруды на тонком запястье. — Боюсь, вам придется смириться с компанией двух старых хрычей. К сожалению, других гостей больше не будет. В клубе Калькутты, восемь персон — всегда считались идеальным количеством для небольшого обеда.

— К счастью, сейчас мы не будем есть тех ужасных индийских цыплят, — сказала его жена. — Полковник Спрак любезно прислал нам вчера немного горной форели из губернаторского дома.

Полковник посмотрел на часы.

— Не будем ждать этого юного бездельника, иначе рыба испортится. Надеюсь, вы любите запечённую форель, мисс Леопольд?

Ирма любезно призналась, что обожает запечённую форель и даже знает о подходящих для неё соусах. Полковник подумал, что Майку чертовски повезёт, если ему удастся заполучить маленькую наследницу. Какого дьявола его нет?

Общее восхищение нежным вкусом форели с трудом могло стать темой трёхсторонней беседы на протяжении всего долгого неторопливого обеда. Приборы для Майка вскоре убрали. Мусс из языка сопровождала неловкая тишина, несмотря на монолог хозяина о выращивании роз и возмутительной неблагодарности буров по отношению к «нашей милостивой королеве». С отчаянным оживлением дамы обсудили королевскую семью, консервирование фруктов (самое скучное для Ирмы) и как крайнюю меру — музыку. Младшая сестра миссис Фитцхьюберт играла на фортепьяно, а Ирма на гитаре: «божественные цыганские песни в цветных лентах». Как только подали кофе, хозяин закурил и оставил дам в непростом положении на розовой софе за резным индийским столом. Сквозь стеклянные двери Ирма видела свинцовое озеро под мрачным небом. Гостиная стала неуютно душной, маленькое морщинистое лицо миссис Фитцхьюберт плыло по розовому воздуху, как голова чеширского кота из «Алисы в стране чудес». Почему, о, почему Майк не смог прийти к обеду? Миссис Фитцхьюберт спросила есть ли у миссис Катлер кухарка.

— О, милая миссис Катлер! Она готовит как ангел! У меня есть рецепт её божественного шоколадного торта.

— Припоминаю, как я училась делать майонез в пансионе — деревянной ложкой капля по капле…

Мысли Ирмы вернулись из соснового леса, где бесплотный Майк блуждал сквозь туман. Гостиная закружилась перед глазами.

Наконец часы на каминной полке показали приемлемое время для ухода, и Ирма засобиралась.

— Ты выглядишь немного уставшей, — сказала миссис Фитцхьюберт. — Тебе стоит пить побольше молока.

У девочки неплохие манеры и она хорошо себя держит для семнадцати. А, Майклу — двадцать, да, верно. Она провела гостью к двери прихожей — верный признак социального одобрения — и понадеялась, по причинам, слишком сложным чтобы приводить их здесь, что Ирма посетит их в Тураке.

— Не знаю, говорил ли вам племянник: мы собираемся дать в его честь приём после Пасхи. Бедняжка, у него так мало знакомых в Австралии.

После удушающей духоты гостиной, влажная прохлада соснового сада показалась благословенной. Внезапный порыв ветра заставил задрожать дикий виноград, разбросав малиновые листья на гравии перед домом, и склонил аккуратные головки штамбовых роз на круглой клумбе. Затем снова стало тихо и над озером эхом разнёсся далёкий удар часов на конюшне. Туманной дымки утра как не бывало. На тусклом небе собирались густые шафрановые облака; железная корона соснового леса окаймляла горный гребень жесткими шипами. Далеко внизу, с другой стороны леса невидимые равнины вечно мерцали волнами медового цвета, а за ними поднималась тёмная явь Висячей скалы. Доктор МакКензи был прав, говоря: «Не думай о Скале, милое дитя. Скала — это кошмар, а кошмары — дело прошлого». Она старалась следовать совету пожилого господина и сосредоточилась на настоящем: здесь, в «Лейк Вью» было так красиво. Белый павлин на лужайке расправил хвост, толстые серые голуби ковыляли на маленьких розовых ножках. Снова пробили конюшенные часы. Пчёлы возвращались домой в затухающем свете. На шляпку из итальянской соломки упало несколько дождевых капель. Миссис Катлер вышла из домика садовника с зонтиком.

— Мистер Майкл считает, что надвигается буря. У меня жутко стреляет в ногах.

— Майкл? Вы его видели?

— Пару минут назад. Он оставил вам письмо, мисс. Если у кого из молодых людей и есть хорошие манеры так это у мистера Майкла. Ой, боже, ваша милая шляпка!

Убор из итальянской соломки был брошен на блестящий пол миссис Катлер.

— Не беспокойтесь, я больше её не надену. Письмо, пожалуйста.

К большому сожалению миссис Катлер, весь день ждавшей этой возможности поболтать, дверь лучшей комнаты в домике затворилась. Шляпку, однако, спасли, ленты бережно прогладили, и она ещё многие годы появлялась в церкви на благочестивой голове миссис Катлер.

Жалюзи в комнате Ирмы были опущены от жары. Она только их подняла и собралась открыть письмо Майка, как за стеклом мелькнула ломаная полоска молнии. Плакучий вяз, не шевеля листьями, стоял во вспышке синего света. Внезапно из неоткуда поднялся сильный, странно тёплый ветер. Вяз задрожал и затрясся, занавески ворвались в комнату. Загрохотав, началась буря. Тяжелые облака разразились столь сильным ливнем, что жители Маседонии вспоминали, как на горе за несколько минут размыло гравийные ездовые дороги и расширились горные ручьи. Мутная вода в заводи «Лейк Вью» вихрем обрушилась на голову каменной лягушки. Плоскодонка у озера, отброшенная от причала, буйно раскачивалась на лилиях. Гонимые бурей, полупотопленные птицы попадали оземь с шатающихся деревьев. Механической игрушкой рухнул за окном мёртвый голубь. Наконец, ветер и дождь утратили свою первоначальную ярость. Вышло бледное солнце; намокшие лужайки и разорённые клумбы приобрели неестественное сияние. Всё кончилось, и Ирма, ещё стоявшая у окна, открыла жесткий квадратный конверт.

Официально адресованное и строго безличное, оно могло бы быть пригласительной открыткой или чеком к оплате, за исключением странного детского почерка с аккуратными петлями и россыпью остроконечных линий, мучительно усвоенных во время краткого знакомства с классикой в Кембриджском университете. Где бы он ни учился, само движение ручки уже кружило Майку голову, и он забывал, что собирался сказать. Тогда как Ирма, писала, как диктовала ей природа и в пунктуации ограничивалась импульсивным тире или восклицательным знаком, полностью оставаясь собой даже в коротких записках. Письмо начиналось с извинений за слишком долгую прогулку в сосновом лесу эти утром и за то, что он позабыл о времени пока не стало слишком поздно, чтобы успеть на форель («и тем более к вам»). С нарастающим раздражением она перевернула страницу:


Сегодня утром я получил письмо из дома с просьбой немедленно появиться в банке. Занудство, но ничего не поделать. Я усиленно занят сборами и завтра должен отбыть утренним поездом. Задолго до того, как ты встанешь! Поскольку «Лейк Вью» через несколько дней закроют на зиму, я решил сюда больше не возвращаться и боюсь, что не смогу с тобой попрощаться. Ужасная незадача, но уверен ты поймешь. Поэтому, если мы больше не увидимся в Австралии, спасибо, что была так мила со мной, дорогая Ирма. Последние недели были бы без тебя невозможны.

С любовью, Майк.

P.S. Забыл сказать, что собираюсь хорошенько рассмотреть Австралию и начну с северного Квинсленда. Ты что-нибудь знаешь об этом месте?


Для человека, испытывающего трудности с выражением своих мыслей на бумаге, автор справился замечательно.

Хотя нас, безусловно, беспокоит хронология событий, где физическая активность осуществляется при свете дня, история показывает, что человеческих дух блуждает много дальше в безмолвные часы между полуночью и рассветом. Это тёмное плодотворное время, редко предающееся записи, рождает мир и войны, любовь и ненависть, коронует и рубит головы. Что, к примеру, планирует этой ночью марта 1900-го пухленькая индийская императрица, лежа во фланелевой ночной сорочке у себя в постели в Балморале? Почему это заставляет её улыбаться и морщить упрямый ротик? Кто знает?

Так же, в тишине и безмолвии мечтали и грезили неприметные люди, описанные на этих страницах. В плотно занавешенной спальне миссис Эпплъярд, почечно-серая маска женского лица в кровати буквально раздувалась и покрывалась пятнами от злых паров, невидимых при свете дня. В нескольких дверях поодаль острое личико малышки Сары даже во сне светилось грёзой о Миранде, столь полной любви и радости, что она помнила этот сон весь следующий день, получая бесчисленные замечания за невнимательность в классе и, по инициативе мисс Ламли, полчаса привязи к спинодержателю за «сутулость» и опущенную, полную мечтаний голову.

Часы на конюшне «Лейк Вью» пробили пять, разбудив кухарку, зевая вставшую готовить овсянку на ранний завтрак Майклу. Майк проснулся после беспокойной ночи, по большей части, состоявшей из снов о банковских бумагах, сборах и покупке места в Мельбурнском экспрессе. Один раз ему привиделась Ирма, спешащая к нему по коридору качающегося поезда. «Сюда, Майк, рядом со мной есть место», но он оттолкнул её зонтиком.

Ниже, в домике садовника, Ирма тоже слышала, как пробило пять; полуспящая, она смотрела на медленно набирающий краски сад и набрасывала в уме планы на день. На вершинах и плитах восточной стороны Висячей скалы виднелись первые серые тени… или они остались там с заката. Был день пикника и четыре девушки приближались к заводи. Она снова увидела блеск речки, экипаж под акациями и светловолосого молодого человека, читающего газету. Увидев его, она отвернула голову и больше на него не взглянула. Почему? Почему… Как? — кричал павлин на лужайке. Потому что даже тогда я знала… Всегда знала, что Майк мой возлюбленный.

12

В четверг 19 марта, в два часа дня, колледж Эпплъярд был холоден, тих и пах жареной бараниной с капустой. Обед только что завершился, прислуга отдыхала. Послеобеденные занятия ещё не начались. Дора Ламли лежала на кровати, посасывая свои нескончаемые мятные леденцы, а Мадмуазель сидела у окна с видом на подъездную дорогу и перечитывала письмо от Ирмы, полученное сегодня утром.


Домик садовника. Лейк Вью.

Дорогая Диана,

Пишу в спешке — мы с миссис К. просто завалены упаковкой, — не могу найти ручку. Миссис К. жалеет, что здесь нет французской леди чтобы показать ей как складывать платья. Хочу сообщить вам ЧУДЕСНЫЕ новости — на этой неделе из Индии приезжают мои любимые родители и собираюсь в Мельбурн, чтобы дождаться их в нашем номере в отеле Мензис!! Такое чувство, что это конец долгой, долгой истории, которая теперь внезапно подошла к ПОСЛЕДНЕЙ главе и больше нечего читать. Так что, дорогая Диана, скорее всего в четверг днём, я заеду в колледж по пути на станцию — мой последний шанс попрощаться с вами и милыми девочками, — тяжело думать, что они всё ещё в школе, — а ещё с Минни и Томом, но надеюсь НЕ с миссис Э., если возможно этого ИЗБЕЖАТЬ! Как же гадко это говорить, но сама мысль о разговоре с ней уже МУКА! Дорогая Диана, у меня не получилось найти для вас свадебный подарок — в магазине «Манасса» нет ничего кроме ботинок, джема и консерв, — так что, пожалуйста, примите со всей любовью мой браслет с изумрудами — его подарила мне в Бразилии одна из бабушек, я рассказывала, вместе с зелёным попугаем, помните? В любом случае, она умерла и ничего не узнает, и не будет против. Миссис К. спрашивает что-то о синем шифоновом платье, которое вам нравилось. Я должна идти.

P.S. Когда я подъеду, то пойду прямо в вашу комнату или в классную, если вы будете на занятии, одобрит это миссис Э. или нет.


Головка Мадмуазель была первой из нескольких других, выглянувших из окон посмотреть, как к главной дороге подъезжает кеб мистера Хасси. Из него вышла Ирма — в алом плаще и маленькой шляпке с покачивающимися алыми перьями. Директриса, сидевшая за столом внизу, тоже её увидела и к удивлению Мадмуазель — подобное нарушение приличий было в колледже невиданным — собственной персоной появилась в передней, пока воспитательница ещё спускалась по лестнице, быстро препроводив гостью к себе в кабинет на прохладной волне официальных приветствий.

На лестничном пролёте первого этажа одной из статуй позволялось излучать слабый свет в пасмурные дни. Из тени, шаркая ногами, вышла Дора Ламли.

— Вы готовы, Мадмуазель?! Мы опоздаем на занятие в гимнастическом зале.

— Ненавистный гимнастический зал! Иду.

— Девочки в наши дни так редко бывают на свежем воздухе, вы ведь согласны, что им нужны упражнения?

— Упражнения! Вы говорите о тех смехотворных пытках с брусьями и гирями? В их возрасте, девушки должны гулять под деревьями в воздушных летних платьях, и чтобы каждую из них за талию обнимала мужская рука.

Дора Ламли была слишком шокирована, чтобы ответить.

Что касалось миссис Эпплъярд, то визит Ирмы Леопольд вряд ли мог прийтись в ещё худшее время. Только сегодня утром директриса получила чрезвычайно взволнованное письмо от мистера Леопольда, написанное сразу же по прибытию в Сидней, в котором от требовал новых и более полных сведений о расследовании истории с пикником. «Не только от имени моей чудом спасённой дочери, но и тех несчастных родителей, которые до сих пор ничего не знают о судьбе своих детей». Было также упомянуто о сыщике высшего ранга, привезённого из Скотланд-ярда за счёт мистера Леопольда и о других надвигающихся ужасах, от которых невозможно было отмахнуться.

К удивлению Ирмы, кабинет каким-то образом был намного меньше, чем она его помнила. В остальном ничего не изменилось. В воздухе висел тот же запах пчелиного воска и свежих чернил. На каминной полке, как всегда громко тикали чёрные мраморные часы. На какую-то минуту установилась бесконечная тишина, пока миссис Эпплъярд уселась за стол и гостья по чистой привычке сделала небольшой реверанс. Брошь-камея на укрытой шелком груди поднималась и опускалась в былом неумолимом ритме.

— Садись, Ирма. Я слышала, ты полностью выздоровела.

— Спасибо, миссис Эпплъярд. Да, теперь я совершенно здорова.

— И всё же, ты ничего не вспомнила о своём пребывании на Висячей скале?

— Ничего. Доктор МакКензи только вчера снова мне говорил, что я могу никогда не вспомнить то, что случилось после нашего подъёма к верхним склонам.

— Досадно. Очень досадно. Для всех нас.

— Я прекрасно понимаю, миссис Эпплъярд.

— Кажется, в ближайшее время ты уезжаешь в Европу?

— Через несколько дней, надеюсь. Родители считают хорошей мыслью на время уехать из Австралии.

— Понимаю. Будучи откровенной, Ирма, мне очень жаль, что твои родители не посчитали нужным, чтобы ты завершила образование в колледже Эпплъярд, прежде чем приступать к чисто общественной жизни за рубежом.

— Миссис Эпплъярд, мне 17. Я достаточно взрослая, чтобы уже кое в чём разбираться.

— Теперь, когда ты больше не под моей опекой, скажу, что учителя постоянно жаловались на нехватку у тебя прилежания. Даже девушка с твоими видами на будущее, должна уметь грамотно писать.

Слова уже вылетели из её рта, когда она поняла, что совершила стратегическую ошибку. Меньше всего сейчас стоило ссориться с богатыми Леопольдами. Деньги — это власть. Деньги — это сила и безопасность. Даже за молчание следует платить. Девушка угрожающе побелела.

— Грамотно писать? Как уберегло меня правописание от, что бы там не произошло, тогда, в день пикника?

Ручка в перчатке с силой ударила по крышке стола.

— Позвольте сказать, миссис Эпплъярд, что если я и научилась чему-то важному в колледже, то научилась я этому у Миранды.

— Жаль, — сказала директриса, — что вам не удалось перенять у Миранды завидное самообладание.

Огромным усилием воли, подчинив себе каждый нерв и мускул, ей удалось встать и довольно любезно спросить, не хочет ли Ирма сегодня переночевать в своей старой комнате по пути в Мельбурн?

— Нет, спасибо. Меня ждёт мистер Хасси. Но я бы хотела перед отъездом повидаться с девочками и Мадмуазель.

— Конечно! Мадмуазель и мисс Ламли дают урок в гимнастическом зале. Думаю, один раз можно немного послабить дисциплину. Это против правил, но ты можешь пойти и попрощаться. Скажи Мадмуазель, что я дала разрешение.

Они обменялись ледяным рукопожатием, и Ирма в последний раз покинула комнату, где она так часто — давным-давно школьницей, — ожидала приказов и выговоров от наслаждавшейся директрисы. Она больше не боялась той женщины за дверью, чья рука, охваченная неконтролируемой дрожью, потянулась за бутылкой конька под столом.

Спрятавшаяся в тени за зелёной дверью Минни, выбежала к ней с распростёртыми объятьями.

— Мисс Ирма, милая. Том сказал мне, что вы здесь. Посмотрите-ка на меня… Боже! Настоящая взрослая леди!

Ирма наклонилась и поцеловала тёплую мягкую шею, пахнущую дешевыми духами.

— Дорогая Минни, я так рада вас видеть.

— И я вас, мисс. Мы слышали, что вы не вернётесь к нам после Пасхи, это правда?

— Самая настоящая. Я заглянула сегодня чтобы попрощаться.

Горничная вздохнула.

— Я вас не виню. Извините, что не писали. Вы даже не представляете, что здесь творилось все эти дни.

— Представляю, — сказала Ирма, взглянув из-за её плеча на мрачную прихожую, где почтив темноте в медных вазах стояли поздние малиновые георгины мистера Уайтхеда.

Минни понизила голос до шепота.

— Только и разговоров что о правилах и уставе. Ученицам едва разрешается открывать рот вне занятий! Что ж, слава богу, мы с Томом уедем отсюда через несколько дней.

— О, Минни, я так рада — вы собираетесь пожениться?

— В понедельник после Пасхи. В тот же день, что и Мадмуазель. Я сказала ей, что должно быть Святой Валентин позаботился о нас двоих и она весьма серьёзно ответила: — Минни, возможно ты права. Святой Валентин — покровитель всех влюбленных.

Гимнастический зал, известный всем ученицам как Камера ужасов, представлял собой длинную узкую комнату в западном крыле, освещаемую лишь рядом решетчатых окон в потолке, и разработанную первоначальным владельцем для бог весть каких домашних нужд: возможно, для хранения продуктовых запасов или ненужной мебели. Теперь, на её побеленных известью голых стенах размещались различные приспособления для улучшения женского здоровья и красоты, а также подвешенная к потолку верёвочная лестница, пара металлических колец и ряды брусьев. В углу стояла оббитая тканью горизонтальная доска с кожаными ремнями, к которой должны были привязать постоянно сутулящуюся малышку Сару сегодня на время занятия в гимнастическом зале. Пара железных гантелей, которые в силах был поднять только Том, разновесы для балансировки на женские хрупкие черепа и груда тяжелых булав — свидетельствовали о жестком игнорировании Властью основных законов Природы.

В одном конце комнаты, на площадке, поднятой на несколько футов над уровнем пола, уже работали мисс Ламли и Мадумуазель: одна — следила за незначительными проступками внизу, а другая — с ровно сидела за фортепиано, выбивая «Марш людей Харлека». Раз-два, раз-два, раз-два. Три ряда девочек в чёрных спортивных панталонах из сержа, чёрных хлопковых чулках и обуви с белой резиновой подошвой, апатично наклонялись и поднимались на счёт под воинственные напевы. Для Мадмуазель, урок в гимнастическом зале был постоянно повторяющейся карой. И теперь, когда пришло время пятиминутного перерыва, она с удовольствием объявила, что Ирма Леопольд сейчас в колледже и скоро придёт в зал, чтобы попрощаться. Раз-два, раз-два, раз-два… Возможно, думала она, мечтая и отбивая такт, они и так уже знали это по слухам. Раз-два, раз-два…

— Фанни, — сказала она, на мгновение оторвав руки от клавиш, — ты сбилась с ритма. Пожалуйста, следи за музыкой!

— Получаешь замечание, Фанни, — пробормотала мисс Ламли, делая запись в блокноте.

Вялые движения рук и ног противоречили выражению четырнадцати пар глаз, скользивших из одной стороны в другую. Раз-два, раз-два, — тревожные и хитрые, как у диких зайцев в решетчатых деревянных клетках. Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два… Однообразное буханье было безжалостным и почти несносным.

Дверь гимнастического зала приоткрылась, очень медленно, будто человек за ней не хотел входить. Все головы в комнате повернулись в ту сторону, когда «Марш людей Харлека» прервался на середине такта. Улыбаясь, Мадмуазель поднялась из-за фортепьяно, а Ирма Леопольд, яркая фигурка в алом плаще, стояла на пороге.

— Входи Ирма! Comme c’est une bonne surprise![17] Mes enfants[18], у вас есть 10 минут чтобы поболтать в своё удовольствие. Voilà[19], урок сорван!

Ирма, сделавшая несколько шагов к центру комнаты, неуверенно остановилась и улыбнулась.

Ни одной улыбки в ответ, никакого гула радостного приветствия. В тишине послышалось шорканье резиновых подошв об опилки на полу. С тревогой на сердце, воспитательница посмотрела на лица внизу. Никто не смотрел на девочку в алом плаще. Четырнадцать пар глаз приковало что-то за ней, позади побеленных стен. Это был стеклянный взгляд лунатиков. О, святые небеса, что видят эти несчастные дети, чего не вижу я? Перед ними разворачивалось общее видение и Мадмуазель не осмеливалась разорвать эту туманную завесу произнесённым словом.

Стены гимнастического зала становились перед их глазами невероятно прозрачными, потолок распахивался словно цветок, открывая яркое небо над Висячей скалой. Тень Скалы плыла и переливалась, как вода по мерцающей равнине, а они сидели на пикнике на тёплой сухой траве под эвкалиптовыми деревьями. У ручья разложен обед. Они видят корзинку с продуктами и весёлую Мадмуазель в тенистой шляпе, протягивающую Миранде нож, чтобы та разрезала пирог в форме сердца. Они видят Мэрион Куэйд, с сэндвичем в одной руке и карандашом в другой; и мисс МакКроу, забывшую о еде и прислонившуюся к дереву в красно-коричневой накидке. Они слышат, как Миранда желает здоровья Святому Валентину, крики сорок и плеск шумящей воды. Затем Ирма в белом муслиновом платье, встряхивает локонами и смеётся с Миранды, моющей чашки в ручье… Миранда без шляпы, её жёлтые волосы блестят на солнце. Без Миранды пикник был бы грустным… Снова в ослепительном свете мелькает Миранда. Она как радуга… О, Миранда, Мэрион, где же вы…? Тень скалы становилась темнее и больше. Они сидят на траве и не могут пошелохнуться. Жуткие очертания — оживший монстр — пробирались к ним через равнину, отбрасывая камни и валуны. Теперь они стали так близко, что было видно разломы и впадины, где потерявшиеся девочки гнили в грязной пещере. Младшеклассница вспомнила Библию, где написано, что тела мёртвых полны извивающихся червей, и бурно вырвала на засыпанный опилками пол. Кто-то опрокинул деревянный табурет и Эдит громко закричала. Мадмуазель, узнав гиений клич истерии, спокойно подошла к краю помоста с безумно колотящимся сердцем.

— Эдит! Перестань издавать этот ужасный звук! Бланш! Юлианна! Тихо! Все — тихо!

Слишком поздно, слабый голос властедержащей никто не услышал — тлеющие чувства, долго скрываемые под тяжестью серого порядка и тайных опасений, взвились пламенем.

На крышке пианино стоял маленький латунный гонг, обычно служивший для призыва к порядку. Приложив всю силу своей стройной руки, Мадмуазель ударила в него. Младшая воспитательница отступила за табурет для фортепьяно.

— Бесполезно, Мадмуазель. Они не заметят ни гонг, ни что-либо ещё. Класс полностью вышел из-под контроля.

— Постарайтесь выбраться из комнаты через боковую дверь, чтобы они вас не заметили и приведите директрису. Это опасно.

Младшая воспитательница усмехнулась:

— Вы боитесь, не так ли?

— Да, мисс Ламли. Очень боюсь.

Над морем толкающихся плеч и голов, в окружении смеющихся и рыдающих девочек стояла Ирма — пучок алых перьев на шляпке дрожал, поднимаясь и падая раненой птицей. Голос зла клокотал по мере того как усиливалось буйство.

Годы спустя, когда мадам Монпелье рассказывала внукам странную историю о панике в австралийском классе — «50 лет назад, mes enfants, но мне всё ещё это снится», — сцена принимала очертания кошмара. Grandmère[20] вероятно путала её с одной из тех чудовищных гравюр о Французской революции, так сильно напугавших её в детстве. Она вспоминала ужасные чёрные спортивные панталоны, инструменты пыток гимнастического зала, искаженные от истерики лица учениц, растрёпанные космы и клешнеподобные руки.

— Каждую секунду я думала, что они сорвутся и разорвут её в клочья. Месть, бессмысленное, жестокое мщение. Вот чего они хотели… Теперь я всё поняла. Отомстить этому прекрасному маленькому созданью, которое стало невинной причиной стольких страданий…

Сейчас, в погожий мартовский день 1900 года, молодой французской учительнице Диане де Пуатье нужно было столкнуться с ужасной реальностью и как-то справиться с ней своими силами. Подобрав широкие шелковые юбки, она легко спрыгнула с помоста и направилась к толкающейся группе. Что-то подсказало ей идти мерными шагами с высоко поднятой головой.

Тем временем поникшая и совершенно ошарашенная Ирма была на грани удушья. Чувствительную Ирму, не переносящую все женские ароматы и уверявшую, что она слышит запах мятных леденцов мисс Ламли на расстоянии шести футов, по непонятной причине окружили гневные лица, находившиеся в отвратительной близости к её собственному. Совершенно расплывшийся перед глазами маленький курносый нос Фанни втягивал воздух как терьер, выставив наружу щетинистые волоски. Распахнутый пещерой рот с золотым зубом — скорее всего, Джулианны, — показывал сочащийся слюной язык. Их жаркое кислое дыхание накатывало на её щёки. Разгорячённые тела наседали на нежную грудь. От страха она закричала и тщетно попыталась их оттолкнуть. Где-то на заднем плане появилось лунообразное бестелесное лицо:

— Эдит! Ты!

— Да, милая я.

В новой роли зачинщика Эдит была вне себя, самодовольно маша коротким, толстым указательным пальцем.

— Давай, Ирма, расскажи нам. Мы ждали достаточно.

Началась толкотня и бормотание.

— Да, Эдит права. Ирма… расскажи нам.

— Что? Вы все с ума посходили?

— О Висячей скале, — сказала Эдит, пробиваясь в перёд. — Мы хотим знать, что случилось с Мирандой и Мэрион Куэйд.

Молчаливые новозеландские сёстры, редко говорившие внятно, громко добавили:

— Никто в этой крысиной дыре ничего нам не говорит!

— Миранда! Мэрион Куэйд! Где они? — присоединились другие голоса.

— Я не знаю. Не знаю.

Неожиданно набравшись сил, хрупкая Мадмуазель протолкнулась сквозь плотные, как зажимы, ряды, и стала рядом с Ирмой, взяв её за руку.

— Дурочки! — закричала она слабым французским голоском. — Совсем из ума выжили? У вас есть сердце? Как бедная Ирма может сказать то, чего не знает?

— Всё она прекрасно знает, только не говорит. Кукольное лицо Бланш было разъярённо-красным под взъерошенными кудрями. — Ирме нравится иметь взрослые секреты. Всегда нравилось.

Большая голова Эдит закивала, как китайский болванчик.

— Тогда я скажу, раз она не хочет. Слушайте все! Они мертвы… мертвы. Миранда, Мэрион и мисс МакКроу. Мертвы-мертвёшеньки в гадкой старой пещере на Висячей скале, полной летучих мышей.

— Эдит Хортон! Ты глупая лгунья!

Рука Мадмуазель лихо ударила Эдит по щеке.

— Пресвятая Богородица, — взмолилась вслух француженка.

Розамунд, не принимавшая в этом всём участия, тоже молилась. Святому Валентину — единственному известному ей святому. Миранда любила святого Валентина, она верила в силу любви ко всему живому.

— Святой Валентин. Я не знаю, как правильно тебе молиться… дорогой святой Валентин сделай так, чтобы они оставили Ирму в покое и любили друг друга ради Миранды.

К доброму святому Валентину, традиционно занимавшемуся довольно легкомысленными романтическими делами, бесспорно, не часто обращались с такими срочными и невинными молитвами. И кажется справедливым отнести на его счёт такое быстрое и практичное решение: улыбающийся посланник небес в облике ирландца Тома. С разинутым ртом, победоносно крепкий и мужественный он стоял в дверях гимнастического зала. Милый, счастливый беззубый Том, только что вернувшийся от дантиста из Вуденда, был очень обрадован, несмотря на ноющую челюсть, увидеть маленьких бедняжек хоть немного оживлёнными. Почтительно улыбаясь во весь рот Мадмуазель, Том ждал подходящего случая вклиниться в оживление (с чего бы они ни было) и передать мисс Ирме сообщение от Бена Хасси.

Появление Тома вызвало секундную заминку, головы повернулись в его сторону и Ирме удалось высвободиться. Розамунд встала с колен, Эдит прижала руку к горящей щеке. Посланник передал любезный привет от мистера Хасси и что, если мисс Леопольд хочет успеть на мельбурнский экспресс ей стоит поторопиться, добавив от себя лично: «Удачи вам, мисс, от меня и всех на кухне». Вот так, просто и быстро, всё кончилось. В былой организованной манере девочки расступились, дав Ирме пройти, и Мадмуазель слегка поцеловала её в щеку.

— Твой зонтик висит в холле, ma chérie[21]. Au revoir[22], мы ещё встретимся.

(Ах, но так никогда… больше никогда, моя голубка)

В её сторону раздавались безразличные слова прощаний, когда она шла с прежней запоминающейся грацией в сторону дверей гимнастического зала. Переполненная бесконечным состраданием к печали о неразгаданном и так никогда и не объяснённому, она обернулась, махнула ручкой в перчатке и слабо улыбнулась. Так, Ирма Леопольд покинула колледж Эпплъярд и их жизни.

Мадмуазель посмотрела на часы.

— Девочки, сегодня мы задержались.

Всегда слабоосвещённый гимнастический зал быстро темнел.

— Сразу же идите в свои комнаты и смените эти ужасные спортивные штаны на что-нибудь более милое к сегодняшнему ужину.

— Можно мне надеть розовое? — спросила Эдит.

— Ты можешь надеть всё что пожелаешь, — резко глянула на неё воспитательница.

Задержалась одна Розамунд.

— Мадмуазель, мне помочь вам прибрать в классе?

— Нет, спасибо, Розамунд. У меня разболелась голова и мне хотелось бы побыть немного одной.

Дверь в пустую комнату затворилась. Только сейчас она вспомнила, что Дора Ламли так и не привела директрису.

Непросто с достоинством выйти из согнутого положения, находясь в узком чулане с глазом у замочной скважины. Миленькое дельце! Посчитавшая разумным наконец выйти из убежища, Дора Ламли не могла поверить своим ушам.

— Вот так-так! Храбрая гадинка вылезла из норы!

На сухих губах Доры Ламли выступила капля слюны.

— Мадмуазель, это оскорбительно!

Диана, тщательно собирая ноты, бросила на младшую воспитательницу презрительный взгляд.

— Стоило догадаться! Вы ведь даже не пытались передать директрисе моё сообщение, не так ли?

— Было слишком поздно! Кто-то меня бы заметил… казалось, лучше остаться здесь и переждать.

— В шкафу? Какая мудрая гадинка!

— А почему нет? Девочки постыдно себя вели. Я ничего не могла сделать.

— Вы можете что-то сделать сейчас — помогите мне привести в порядок эту ужасную комнату. Не хочу, чтобы завтра утром слуги заметили что-то необычное.

— А что мы скажем миссис Эпплъярд?

— Ничего.

— Ничего?

— Вы меня слышали! Ничего не скажем.

— Вы меня поражаете! Их следовало бы высечь.

— Во французском языке есть слово, которое вам подходит à merveille[23], Дора Ламли. Malheureusement[24], порядочные люди его не используют.

Желтые щеки покраснели.

— Как вы смеете со мной так разговаривать? Как вы смеете! Я сама сообщу обо всём этом непотребстве миссис Эпплъярд. Этим же вечером.

Диана де Пуатье взяла с пола булаву.

— Видите это? У меня очень сильные запястья, мисс Ламли. Прежде чем покинуть эту комнату, вы дадите мне обещание, что ни слова не скажете о произошедшем днём… Или я вас очень сильно ударю. И никто не заподозрит французскую воспитательницу. Вы меня поняли?

— Вас нельзя подпускать к невинными девочками.

— Согласна. Меня воспитывали, ожидая чего-то более интересного. Alors! C’est la vie.[25] Вы обещаете?

С отчаяньем глядя на закрытую дверь, Дора Ламли решила, что излишняя лихость — это слишком для её уставшей спины и слабого дыханья. Француженка лениво покачивала булавой.

— Я говорю совершенно серьёзно, мисс Ламли, хотя и не собираюсь вам объяснять причины.

— Обещаю, — выдохнула та, затрясшись и побелев, когда Мадмуазель спокойно положила булаву груду других.

— Господь милосердный! Что это за звук?

Из дальнего угла комнаты, теперь почти охваченного темнотой, раздался резкий крик. Мисс Ламли, от волнений пренеприятного дня, забыла отстегнуть кожаные ремни, которыми привязала малышку Сару к горизонтальной доске.

13

Можно лишь догадываться, были ли описанные события в конечном итоге доведены до сведения миссис Эпплъярд. Маловероятно, что при определённых обстоятельствах Дора Ламли нарушила обещание, данное Мадмуазель. В тот же вечер, во время ужина, на котором по своему любимому обыкновению восседала директриса, ученицы вели себя тихо и послушно, хотя и не проявляли особого аппетита. Установилась небольшая отрывочная беседа, и, насколько могла судить Диана де Пуатье, не происходило ничего необычного, кроме отсутствия из-за головной боли Сары Вейбурн и Эдит Хортон, жалующейся мисс Ламли на небольшую невралгию на правой щеке. Эдит предположила, что её продуло в гимнастическом зале.

— В гимнастическом зале часто сквозит, — согласилась Мадмуазель со своей стороны стола.

Директриса, мрачно атакующая котлету из ягнёнка на противоположном конце, вполне могла стать умелым расчленителем акул-людоедов. Однако, её ждала рыба покрупнее: котлета была не более чем символом внутреннего конфликта, касающегося двух писем — одного от мистера Леопольда и второго от отца Миранды, — по-прежнему лежавших на её столе без ответа. Но она считала необходимым, в целях поддержания боевого духа продолжать поддерживать разговор и заставила себя спросить сидевшую по правую руку Розамунд, на корабле какой компании отправится Ирма Леопольд в Англию?

— Не знаю, миссис Эпплъярд. Ирма побыла так недолго, мы почти с ней не говорили.

— Нам с сестрой она показалась немного усталой и бледной, — внезапно ожила более внятно говорящая из новозеландских сестёр.

— В самом деле? Ирма уверяла меня, что прекрасно себя чувствует.

Золотой замок на тяжелом браслете директрисы загремел по тарелке. Она вздрогнула и подумала, что французская гувернантка на другом конце стола странно на неё смотрит; отметила сверкающие на её запястье изумруды и спросили себя не слишком ли они большие для настоящих. Вид драгоценностей вновь напомнил ей о Леопольдах, владевших алмазными приисками в Бразилии. Она злобно ударила ножом по котлете и решила при необходимости просидеть всю ночь, но отправить в пятницу утром с Томом ответы на оба письма.

Сразу по окончанию ужина и благодарности господу за рисовый пудинг со сливовым вареньем, директриса поднялась из-за стола, ушла в кабинет, села за стол и взяв ручку, приступила к постылому делу. Большинство женщин, столкнувшись с такой рискованной ситуацией, связанной с тысячей сопряженных осложнений, давно бы выбрали самый простой выход. Например, можно было бы сослаться на срочное дело в Англии и с прискорбием закрыть коллеж навеки вечные. Или даже продать его, пока он остаётся действующим предприятием. Как это называют в бизнесе? «Фирма с репутацией». Она заскрипела зубами. Теперь без репутации! Про колледж уже ходили слухи, что он населён призраками и бог весть ещё какая чушь. Она могла сидеть в кабинете за закрытыми дверями большую часть дня, но у неё были глаза и уши. Только вчера кухарка весьма небрежно рассказала Минни, что в деревне «поговаривают» о странных огнях, появляющихся на территории колледжа с наступлением темноты.

В прошлом, миссис Эпплъярд и её Артур рука об руку скользили по чрезвычайно тонкому льду. Но никогда раньше они не попадали в положение, столь пропитанное личной и общественной катастрофой. Взять меч и броситься на врага средь бела дня — вопрос физической стойкости, а удушение невидимого неприятеля в темноте — требует совсем других качеств. Сейчас всё её существо жаждало решительных действий. Но каких действий? Даже Артур не смог бы разработать верного плана, пока проклятая тайна Висячей Скалы остаётся неразрешенной.

Прежде чем сесть за письма, она во второй раз за день достала из нижнего ящика бухгалтерскую книгу и внимательно её изучила. По текущим подсчётам выходило, что только девять из двадцати бывших учениц вероятно вернутся в колледж в новом семестре после Пасхи. Она ещё раз пробежала глазами список. Последней выписавшейся была Эдит Хортон, чья несносно глупая мать только сегодня написала о «других планах» для своей единственной дочери. Несколько месяцев назад эту новость приняли бы с радостью, легко взяв на место школьной дурочки кого-то другого. Без Эдит оставалось ещё девять других имён, включая Сару Вейбурн. Позади стола в шкафу стояла бутылка коньяка. Она отперла его и до половины наполнила стакан. Огненная нить напитка запустила механизм чёткой и ясной мысли. Она снова села за стол и сделала несколько заметок безличным каллиграфическим почерком, не говорившем ничего о характере и железной воле писавшей. Было почти три утра, когда она запечатала последний конверт и потащила уставшее тело наверх.

Следующий день обошелся без инцидентов. От констебля Бамфера пришла записка с почты, где он не мог сообщить ничего нового, но писал, что один человек с Рассел-стрит хочет с ней встретиться на следующей неделе, когда ей будет удобно. У него один или два вопроса относительно школьной дисциплины до дня пикника, которые по мнению некоторых родителей следует выяснить… Погода была спокойной и ясной, и мистер Уайтхед попросил долго откладываемый выходной, который провёл за чтением журнала о садоводстве, сняв ботинки. Том занялся своими обязанностями, оторвавшись от юбки Минни, а Сара Вейбурн, по особым указаниям Мадмуазель провела большую часть дня в постели. В остальном, всё шло как обычно.

Субботу по обыкновению посвящали мелким домашним делам и занятиям. Ученицы чинили одежду, писали домой (их письма строго осматривались директрисой при помощи спиртовой лампы), играли в крокет или в хорошую погоду в теннис, или бесцельно бродили по территории. Возле клумбы с георгинами Том через силу поддерживал беседу с мисс Бак, когда к входной двери подъехал экипаж мистера Хасси и освободил его. Багажа не было, — только жалко выглядевший молодой человек его возраста, с таким же жалко выглядевшим чемоданчиком, который попросил извозчика отъехать от окон и подождать. По его невзрачному виду Том сразу распознал в нём заносчивого братца мисс Ламли. Это был первый визит Рэджа Ламли к сестре за несколько месяцев. Почему, святые небеса, он решил сделать это именно сегодня? — думала директриса, глядя как он натягивает перчатки и отряхивает потёртое пальто, готовясь позвонить в дверь.

Миссис Эпплъярд, тайно гордившаяся своим умением отделаться от нежелательного посетителя за три минуты (при необходимости со всей обходительностью) — с первого рукопожатия распознала в Рэдже прилипчивого и упёртого гостя. Коротко говоря, такого же дурака и зануду, как и его сестра Дора. Однако, он уже здесь, или точнее его не очень чистая визитная карточка с рабочим адресом в посёлке Варрагул.

— Вы можете впустить мистера Ламли, Элис, и скажите ему что я очень занята.

Неприятно влажный, напыщенный и глуповатый Рэдж Ламли работал клерком в кампании «Джиппсленд» и имел «взгляды и мнения» по любому вопросу на свете, от женского образования до некомпетентности местной пожарной команды. Что на этот раз? — думала директриса, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Что вообще могло его привести из Варрагула без предупреждения?

— Доброе утро, мистер Ламли. Жаль, что вы не предупредили о своём приезде. Сегодня я очень занята и ваша сестра тоже. Вы можете положить шляпу на этот стул, если она вам мешает, и зонт тоже.

Рэдж, пролежавший без сна полночи, представляя, как он выставляет свой ультиматум с возвышающейся позиции власти, неохотно уселся на стул с зонтиком между колен.

— Я не собирался приезжать к вам сегодня, Мэм, пока вчера вечером не получил телеграмму от своей сестры Доры. Она меня очень расстроила.

— В самом деле? Могу я спросить, почему?

— Потому что она подтвердила моё мнение о том, что колледж Эпплъярд больше не подходит моей сестре для работы.

— Меня не интересует чисто личное мнение. У вас есть причины для такого необычного заявления?

— Да, есть. Целый ряд причин. По сути, — он пошарил руками в своих лоснящихся карманах, — у меня есть письмо, на случай если вы не в курсе. Мне прочесть?

— Спасибо, не стоит.

Она посмотрела на часы за его плечом.

— Скажите мне, что собирались сказать, как можно короче.

— Ну, во-первых, эти все истории о колледже в газетах. На мой взгляд, их слишком много с того… эм… несчастного случая на Висячей скале.

— Не припоминаю, чтобы вашу сестру когда-либо упоминали в прессе…? — с едкой миной заметила директриса.

— Что ж, возможно, не сестру… но вы знаете слухи. Сейчас ни одну газету не откроешь, чтобы не прочесть об этом деле. Я считаю, неправильно, что такая уважаемая молодая женщина как Дора хоть как-то связана с этим преступлением и всем прочим.

(Если бы молодое сердце Ламли можно было бы выставить на показ как поэту, на нём было бы выгравировано слово «Благоприличие». По мнению Рэджа, заметки в прессе не были благоприличными, если вы только не кто-то ужасно важный, как лорд Китченер).

— Поосторожнее в выражениях, мистер Ламли. Не преступление. Загадка, если хотите. Совсем разные вещи.

— Хорошо, загадка. И мне это не нравится, миссис Эпплъярд. И моей сестре тоже.

— Мои поверенные уверяют, что в ближайшее время найдётся решение, независимо от того, что вы и ваши друзья в Варрагуле об этом думаете. Это всё что вы хотели мне сказать?

— Дора сказала, что хочет прекратить у вас работать, с сегодняшнего дня — субботы, 21-го марта. И снаружи у меня стоит экипаж, чтобы её забрать. Будьте столь любезны, скажите, что её брат здесь, и что она может собираться. За тяжелым багажом мы пришлём позже.

В тот момент, как молодой человек позже отмечал сестре в поезде, он заметил, что по шее миссис Эпплъярд под сетчатым воротником поползли странные пятна. Её глаза, в которые он каким-то образом никогда не смотрел раньше, округлились как мраморные шарики и казалось вылезут из орбит. В следующую минуту старушка слетела с катушек. «Пффф, Дора, ты бы это слышала! К счастью, я полностью контролировал ситуацию и не пытался с ней спорить». Беспристрастный свидетель заметил бы, что и сам посетитель приобрёл оттенок восковой зелени и заметно дрожал.

— Ваша сестра дурочка с розовыми глазками, мистер Ламли. Я собиралась рассчитать её до Пасхи и без вашего вмешательства. К счастью, вы избавили меня от издержек. Вы, конечно, понимаете, что своим странным поведением и за подобное нарушение договора лишаете её зарплаты?

— Не уверен. Однако, урегулируем это позже. И, кстати, она хотела бы получить письменные рекомендации.

— Ещё бы он не хотела! Но любая рекомендация от меня, содержащая хоть каплю правды, вряд ли поможет ей найти место!

Её рука так сильно ударила по блокноту с промокательной бумагой, что он чуть не соскочил со стола. Мистер Ламли тоже подпрыгнул.

— Я правдивая женщина, мистер Ламли, и если вы ещё не знаете, то я вам скажу: ваша сестра склочная, невежественная дура, и чем скорее она покинет этот дом, тем лучше.

Она дёрнула колокольчик у локтя и поднялась из-за стола.

— Вы можете любезно подождать в гостиной пока горничная позовёт вашу сестру. Скажете ей, чтобы сразу приступала к сборам. И если она поторопится, вы успеете на экспресс до Мельбурна.

— Но миссис Эпплъярд! Я настаиваю на том, чтобы меня выслушали! Неужели вам не интересно узнать моё мнение? Есть довольно много людей, которые…

Странным образом двери оказались прямо за его спиной. С непокрытой головой и дрожа от сдерживаемой ярости, Рэдж в одиночестве стоял в передней. Здесь, в муках от несостоявшегося выступления и уязвлённого самолюбия, он был вынужден коротать время на стуле из красного дерева с высокой спинкой, придумывая как бы вернуть из кабинета шляпу не потеряв лицо.

В течение часа Доре Ламли удалось утрамбовать свой скудный запас одежды и несколько личный вещей: японский веер, записную книжку с днями рождения и гранатовое кольцо матери в плетёную корзину для одежды, несколько сумок и тюков из коричневой бумаги, и уже сидеть рядом с братом в экипаже Хасси. Вряд ли стоит добавлять, что кеб спускался вниз по дороге под пристальным наблюдением многочисленных глаз. Любопытство имеет свои проявления: к сказанному добавляются поднятые брови, кивки, покачивание головы и пожимание плеч. В субботний вечер 21-го числа, любопытство в колледже Эпплъярд достигло высшей точки. Несмотря на строгое правило соблюдать тишину, очень чуткое ухо уловило бы непрестанное похожее на мошкару жужжание на лестницах и переходах между ними: бессловесный гул женского любопытства нарастал, но всё ещё оставался неудовлетворённым. После того как отъезд мисс Ламли с братом увидели сегодня после полудня, странный набор спешно упакованных вещей вызвал самые дикие предположения. Уехала ли младшая воспитательница насовсем? И если да, то почему в такой спешке? Все согласились, что упустить возможность эффектно попрощаться было не в духе мисс Ламли. Горничную умоляли повторить, что говорил брат по приезду и сколько его продержали в передней. И что сказала мисс Ламли, когда Элис сообщила ей, что брат ждёт её внизу с экипажем. Всё казалось чрезвычайно загадочным и послужило весёлой разрядкой в противном случае совершенно бесцветного дня: Дара Ламли и её несносный брат давным-давно стали всеобщим предметом потехи.

Единственной, кто не проявил никакого интереса к отъезду Доры Ламли была Сара Вейбурн, весь день пробродившая с книгой по территории колледжа. Мадмуазель, пораженная растущей бледностью малышки, решила «взять быка за рога» и попросила миссис Эпплъярд вызвать доктора МакКензи. После того случая в гимнастическом зале Диана чувствовала в себе новую неведанную ранее силу. Теперь её не страшил гнев миссис Эпплъярд, оказавшийся бессильным против гнева небес.

До среды, дня, когда колледж закроется на пасхальные праздники, оставалось ещё 5 дней. Потом, когда она окажется в объятиях Луиса, колледж Эпплъярд покажется ей не больше чем плохим сном. Взглянувшая на неё за ужином Розамунд, увидела её внезапную улыбку над тарелкой ирландского рагу и догадалась о чём она думает. Без присутствия очаровательной Мадмуазель жизнь в колледже станет нестерпимой. «Почему я здесь со всеми этими глупыми детьми?» — подумала она и решила попросить родителей навсегда забрать её отсюда на Пасху.

В докторе МакКензи нуждалась не только Сара Вейбурн, но и миссис Эпплъярд. За последние несколько недель она сильно похудела и широкие шелковые юбки свободно свисали с её тяжёлых бёдер. Иногда её дряблые щёки бледнели и западали, а иногда покрывались красными пятнами и «раздувались», как Бланш нашептывала Эдит, «словно у рыбы, перележавшей на солнце». Две девочки хихикнули в тени статуи Афродиты, наблюдая за директрисой, медленно поднимающейся по ступенькам. На полпути к первому переходу между лестницами директриса заметила Минни, несущую поднос с красиво выложенной кружевной скатертью и японским фарфором.

— У нас что, в доме больной? — холодно спросила она.

Минни, в отличии от кухарки и Элис, никогда не боялась миссис Эпплъярд.

— Это ужин мисс Сары, мэм. Мадмуазель попросила ей что-нибудь отнести, зная, что у девочек по субботам нет домашних заданий и дитя плохо себя чувствует.

Минни уже взялась за ручку двери комнаты Сары, как миссис Эпплъярд, рано удалившаяся в свою огромную спальню прямо над кабинетом, снова её окликнула.

— Пожалуйста, скажите мисс Саре, чтобы она не гасила свет, пока я с ней не переговорю.

Сара сидела на постели, газовая лампа была приглушена. Густые распущенные волосы спадали на узкие плечи. Минни подумала, что лихорадочный румянец и тёмные блестящие глаза делают её почти хорошенькой.

— Мисс, я принесла вам хорошенько отваренное яйцо по особому указанию Мадмуазель. А желе и крем я отщипнула от ужина Мадам.

Сара резко выбросила тонкую руку из-под одеяла.

— Унесите. Я не стану есть.

— Ну же, мисс Сара, совсем как ребёнок! Вы же взрослая девочка, вам ведь уже тринадцать, правда?

— Не знаю. Даже мой опекун не скажет наверняка. Иногда мне кажется, что я живу уже сотни лет.

— Это пройдёт. Вы покинете школу и все мальчики будут у ваших ног, мисс. Всё что вам нужно это немного повеселиться.

— Повеселиться! — повторила девочка. — Веселье! Подойдите сюда, поближе к кровати и я вам кое-что расскажу. Никто в колледже об этом не знает, кроме Миранды, а она обещала никому не рассказывать. Минни! Я выросла в приюте. Веселье! Иногда он до сих пор мне снится, и потом я не могу заснуть. Однажды я сказала, что было бы весело стать цирковой всадницей и ехать на прекрасной белой лошади в расшитом блёстками платье. Надзирательница испугалась, что я убегу и побрила мне голову. Я укусила её за руку.

— Ну же, мисс. Не плачьте.

Добросердечная Минни ужасно смутилась.

— Послушай, милая, я оставлю поднос здесь на умывальном столике, если ты вдруг передумаешь. Боже, я совсем забыла! Мадам просила передать, чтобы ты подождала её и не гасила свет. Уверена, что не хочешь немного желе?

— Ни за что! Даже умири я с голоду!

Она отвернулась лицом к стене.


В купе второго класса мельбурнского экспресса Рэдж и Дора Ламли говорили без остановок; сестра то и дело промокала платком слёзы гнева, вставляя: «Чудовищно! Ну конечно! И не говори! Как она смеет!», пока придорожные станции пролетали мимо в собирающихся сумерках. Брат уже планировал пути и способы выжимания зарплаты за полный семестр, что по мнению Рэджа было крайне срочным делом.

— Ведь мы знаем, Дора, что старушка в любой день может разориться или что-то в этом роде.

Когда поезд подошел к станции Спенсер-стрит, было решено, что Дора сопроводит брата до Варрагула и там поможет вести хозяйство в ветхом коттедже престарелой тётки.

— Я считаю, Дора, всё могло выйти гораздо хуже. В конце концов, тётя Лидия не может жить вечно.

На этой вдохновляющей ноте они вышли из поезда и сели на трамвай до респектабельного отеля на респектабельной улице города. Дору восхитило, что её умный брат заранее забронировал два дешевых одноместных номера на ночь в заднем крыле.

Они приехали как раз к позднему ужину, и проглотив немного холодной баранины с крепким чаем, уставшие брат с сестрой удалились к себе. Около трёх часов ночи, оставленная слишком близко к развивающейся занавеске масляная лампа, упала на деревянную лестницу. Языки пламени коснулись потрёпанных обоев и пузырчатой побелки. Струйки дыма незаметно проскальзывали на улицу из лестничного окна. За считанные минуты всё заднее крыло охватил ревущий огонь.

14

Последний выход Рэджа Ламли, хоть и был респектабельным, всё же сопровождался тусклыми огнями в прессе, где говорилось, что, умерев, молодой человек приобрёл почти фениксоподобное качество красочного воскрешения из горящего отеля. Кампания, в которой он, споря и разглагольствуя, проработал 15 ничтожных лет, на полдня закрылась по случаю похорон брата и сестры Ламли, — публичная дань, которую мог оценить или не оценить покойный, наконец лишенный возможности высказать своё мнение.

В предыдущей главе, мы видели, как часть истории, начавшейся у Висячей скалы, в буквальном смысле разгорелась пять недель спустя в городском отеле. В выходные, в которые произошел пожар, ещё одна часть постепенно подходила к своему морозному окончанию среди горных туманов «Лейк Вью».

Майк пробыл в городе почти неделю, а Фитцхьюберты уже вернулись в Турак на зиму, когда затерявшееся письмо от поверенного заставило его провести пару ночей в Маунт Маседон. Альберт встретил его на станции с кобом субботним вечером 21-го (поезд Майкла прошел всего в нескольких дюймах от того в котором сидели Ламли по пути в Мельбурн).

Когда повозка проезжала по теперь безлистной каштановой аллее, пошел почти незаметный мокрый снег.

— Рановато похолодало в этом году, — сказал Альберт, поднимая воротник. — Не удивлён, что все богатые шишки убрались отсюда на зиму.

На всегда ярко освещённом фасаде горело лишь несколько огоньков.

— Кухарка ещё не уехала, но Бидди с семьёй уже в Тураке. Твоя комната готова и дрова на месте, — он усмехнулся, — Ты же умеешь разводить огонь?

В холе горела одна тусклая лампа и сквозь открытую дверь гостиной они заметили укутанные диваны и кресла.

— Не очень живенько тут, да? Лучше приходи ко мне в конюшню как поешь. Полковник оставил мне бутылочку грога, когда уезжал.

Но Майкл был уставшим и измотанным, и пообещал зайти завтра.

Без ежедневного присутствия хозяев дом «Лейк Вью» стоял унылым и безжизненным. Он существовал лишь как приятный фон для отдыха у тёти и дяди и не имел собственной индивидуальности. Майкл ел у огня нарезку с подноса, смутно ощущая разницу между «Лейк Вью» и «Хэддингэм Холлом», чьи поросшие плющом стены жили и будут жить сотни лет, главенствуя над жизнями последующих поколений Фитцхьюбертов, время от времени уходящих чтобы сражать и умирать за жизнь нормандской башни.

На следующее утро письмо поверенного оказалось именно там, где и ожидал Майкл — забившимся в задней стенке письменного стола в комнате для гостей. Стояло воскресенье, и поскольку у Альберта была таинственная встреча относительно лошади на дальней ферме, большую часть дня он бесцельно пробродил вокруг дома. Около полудня, клубящийся туман прояснился, открыв вид на сосновый лес на фоне бледно-голубого неба. После обеда, когда с прерывистыми бледно-жёлтыми лучами вышло солнце, он прогулялся до домика садовника, где был встречен миссис Катлер с распростёртыми объятиями и горячими булочками с чаем в уютной кухне.

— Как дела у мисс Ирмы? Вы даже не представляете, как мы все тут по ней скучаем.

Майк признался, что не видел её пока был в городе, но знает, что она отплавает в Англию во вторник, на что на лице миссис Катлер отразился неподдельный ужас.

Едва гость ушел, мистер Катлер, как и большинство людей, живущих в ежедневном тесном контакте с природой и знающих о природных ритмах, мягко сказал:

— Я всегда считал, что между ними двумя что-то есть. Жалко!

Его жена вздохнула:

— Не могла поверить ушам, когда он так равнодушно говорил о моём бедном ягнёночке.

В сумерках Майк спустился к озеру, где от сухого треска камыша и голых ветвей ивы, поднимавшихся и опускавшихся в бухточку (летом служившую затенённой пристанью для лодки) переполнился беспокойной тоской. Лебеди исчезли и водяные лилии тёмно-зелёными листьями усеяли чёрную, лишённую света, поверхность озера. Дуб, возле которого летом он видел лебедя, пьющего из поилки в виде раковины, стоял голым к небу. Вдалеке было слышно, как из леса под деревянный мост спускается ручеёк. Его звонкие переливы, казалось, подчёркивали тишину и покой этого бесконечного дня.

Сразу после ужина, он взял керосиновую лампу, всегда висевшую в боковом проходе, и под моросящим снегом пошел к конюшне. В комнате Альберта горел свет, а опускную дверь, в ожидании гостя, придерживал открытой ботинок. На столе были выставлены два стаканы и бутылка виски.

— Прости, не могу разжечь огонь — здесь нет дымохода, но грог отлично выгоняет холод. И кухарка припасла для нас по сэндвичу. Угощайся.

Майк подумал, что здесь царило радушие, и даже комфорт, неизвестные гостиной его тётушки.

— Будь ты женат, — сказал он, садясь в разломанное кресло-качалку, — ты был бы, как пишут в женских журналах, душой дома.

— Мне нравится, чтобы вокруг было по возможности удобно, если ты об этом.

— Не только …

Как и с большинством вещей, которые хотелось бы сказать, начать было очень трудно.

— Хотелось бы однажды увидеть тебя в твоём собственном доме.

— О, правда? Правда хотел бы? Я дам отсюда дёру, Майк, даже будь у меня деньжата на домик и парочку детей. И как тебе городская жизнь с богатыми шишками?

— Никак. Тётя только и думает, как организовать какой-нибудь ужасный приём — ради меня. Ещё не сказал им, что собираюсь через пару недель поехать на север, возможно, в Квинсленд.

— Никогда там не бывал, кроме набережной Брисбена и каталажки Тувумба, — о, и то всего одну ночь. Я уже тебе рассказывал, что тогда водился с теми ещё ребятками.

Майк ласково взглянул на кирпично-красное лицо, более открытое в мерцающем свете свечей, чем у многих его кембриджских друзей, на годы обеспечивавших своих портных, и никогда не попадавших за решетку.

— Почему бы тебе не взять отпуск и не поехать со мной на север?

— Боже. Ты правда этого хочешь?

— Конечно хочу.

— Где думал остановиться?

— Там есть одно пастбище, которое я хочу посмотреть — прямо у края. Называется Гунавинджи.

Альберт задумчиво произнёс:

— Думаю, я легко найду подработку на одном из таких. Но как бы там ни было, Майк, я не могу бросить твоего дядю и лошадей, пока не найду себе подходящую замену в «Лейк Вью». Что ни говори, старый стервец отлично ко мне относился.

— Понимаю, — сказал Майк. — Но ты всё равно начни искать подходящего парня себе замену, а я напишу, когда всё распланирую.

О деньгах подчёркнуто не упоминалось. На данном этапе обсуждение цены на билет до Квинсленда никак не совмещалось с достоинством полного взаимопонимания. При свете двух свечей и с виски, душная комнатка казалась почти уютной. Майк налил себе ещё и почувствовал, как по его венам потек приятный жар.

— Ребёнком я всегда думал, что виски — это что-то вроде лекарства от зубной боли. Нянечка часто опускала туда вату. А в последнее время, заметил, что крепкий виски отлично помогает от бессонницы.

— Всё ещё думаешь о той чёртовой Скале?

— Ничего не могу поделать. Она снова является по ночам. Во сне.

— Сны! — сказал Альберт. — Прошлой ночью мне такого наснилось. Давай лучше о чём-то реальном.

— Расскажи. Я стал знатоком по кошмарам, как приехал в Австралию.

— Не то чтобы это был кошмар… Вот, чёрт! Не могу объяснить.

— Давай же. Попробуй! Мои иногда такие реальные, что я не уверен сны ли они.

— Я спал как чёртов убитый. Выдалась знатная суббота. Я лёг, наверное, уже за полночь. И вдруг я вроде проснулся и видел всё как сейчас. В комнате так разило анютиными глазками, что я открыл глаза посмотреть откуда. Не знал, что они вообще могут так сильно пахнуть. Такой нежный, но безошибочный. Звучит чертовски глупо, да?

— Не для меня, — сказал Майк, не сводя глаз с лица друга. — Продолжай.

— Ну, я открываю глаза, а вокруг светло как днём, хотя на улице темно хоть глаз выколи. Это меня вообще не удивило, только сейчас, когда рассказываю.

Он остановился и закурил «Кэпстен».

— Да. Будто лампа во всю светит. И вот тут она стояла — в ногах кровати, прям там, где ты сейчас сидишь.

— Кто? Кто она?

— Боже, Майк! Не поднимай шум из-за чёртова сна.

Он подвинул бутылку на столе.

— Моя сестрёнка. Помнишь, та которая обожала анютины глазки. На ней было что-то вроде ночнушки. Это меня тоже тогда не удивило. Хотя сейчас это как-то странно. В общем, она выглядела так же как когда я её видел в последний раз… ох, где-то лет шесть или семь назад. Не помню уже.

— Она что-то говорила или просто стояла?

— Просто стояла, смотрела на меня и улыбалась. «Ты узнал меня, Берти?» — спросила она. «Конечно, узнал», — ответил я. «О, Берти», — говорит, — «твои бедные руки с русалками, то как ты спишь с открытым ртом и твой сломанный зуб я узнаю повсюду!». Я только сел, чтобы получше её разглядеть, как она стала… чёрт, как это, когда человек начинает походить на туман?

— Прозрачной, — сказал Майк.

— Да. Откуда ты узнал? Я позвал: «Эй, сестрёнка! Не уходи». Но её уже почти не было, только голос. Я слышал его так же чётко, как сейчас тебя. Она сказала: «Прощай, Берти. Я проделала долгий путь, чтобы повидаться с тобой. А теперь мне пора». Я крикнул ей, но она ушла. Вот и всё… Думаешь, я чокнутый?

Чокнутый! Если нельзя положиться на благословенный здравый смысл круглой, крепко сидящей на квадратных плечах головы Альберта, то на что тогда можно? Если Альберт чокнутый, то верить во что-то совершенно бессмысленно. И надеяться или молиться тоже. Бессмысленно обращаться к богу, в которого Майку вечно говорили верить с тех пор как няня отволокла его в воскресную школу при деревенской церкви. И там, на красно-синем стеклянном окне был нарисован сам бог — пугающий старик, скорее похожий на его дедушку графа Хэддингема, сидящего на облаке и вмешивающегося в дела всех внизу. Наказывает нечестивых, заботится о выпавших из гнёзд воробьях в парке, приглядывает за королевской семьёй в их многочисленных дворцах, спасает или оставляет погибать при кораблекрушении «тех, кому угрожает опасность в море»… Найти и спасти, или обречь на погибель потерявшихся школьниц на Висячей скале. Всё это и многое другое искрой промелькнуло в бедном мозгу Майка. Беспорядочные изображения, которые невозможно было переварить, не то, что сохранить способность к общению. Он сидел и смотрел на друга, который теперь усмехался и повторял:

— Чокнутый! Подожди тебе ещё не то приснится!

Майк, зевая, поднялся:

— Чокнутый или нет, я хорошо провёл у тебя время, Альберт. Надеюсь, ещё как-то вместе выпьем. Доброй ночи.

Хотя туман прояснился и на какое-то время вышло солнце, когда на следующее утро Майк завтракал, дневной свет ещё не доставал до садов тенистой стороны горы. Он в последний раз посмотрел из окна столовой на маленькое озеро, всё ещё покрытого густой тенью и похожего на холодную серую каменную плиту. Лишенный летней красоты посёлок «Маунт Маседон» был почти таким же мрачным, как и сырые поля Кембриджа. Его знобило, он взял чемодан, надел пальто и пошел к конюшне. Альберт, провожавший его на мельбурнский поезд, насвистывал сквозь зубы, промывая шлангом дорожку, а Тоби стоял наготове возле повозки.

Кобу не терпелось отправиться в путь, он потряхивал изящно выгнутой головкой и звенел блестящим мундштуком.

— Не торопись, Майк. У него сильная голова, но мне не трудно придержать пока ты залазишь.

Они только выехали с аллеи на дорогу, как Альберт резко остановил резвого коба, завидев, вилявшего по дороге на сестринском велосипеде мальчика из Манасса с утренней почтой в покрасневшей от холода руке.

— Мистер Кранделл, тут сироп от кашля для кухарки, возьмёте? И секунду, есть ещё письмо для вас.

— Что за шутки? Кто мне напишет?

— Могу прочесть, хотите? Ваше имя мистер А. Кранделл, так?

— Так, давай его сюда и не суй туда нос. Чёрт меня дери. От кого же оно?

Поскольку ответа не предполагалось, мальчик, фыркнув, поехал по боковой стороне дороги и поездка продолжилась в тишине, пока они не подъехали к железнодорожной станции. У них ещё оставалось более 10 минут до прибытия поезда и Альберт водил дружбу с начальником станции, так что их пригласили зайти в кабинет погреться у огня.

— Не хочешь открыть письмо? — спросил Майк. — Не обращай на меня внимания.

— По правде, я не очень-то разбираюсь в этих каракулях. Я лучше с печатными. Может прочтёшь мне?

— Господи, там же может быть что-то личное.

Альберт усмехнулся:

— Только если о том, что за мной едут копы. Валяй уже.

Альберт, не имевший никаких запретов на упоминание тюрьмы Тувумбу или на чтение своей личной переписки вслух, продолжал удивлять и будоражить. Дома, письма членов семьи аккуратно выкладывались дворецким на круглом янтарном столике и имели почти божественное право на неприкосновенность. С чувством, будто собирается ограбить банк, Майк взял письмо, открыл его и начал читать.


— Написано в отеле «Галлефас».

— Ничего не понимаю. Где это?

— По крайней мере, похоже, что его там написали, а отправили позже из Фримантла.

— Давай без всего этого, просто скажи о чём там и я сам дома пораскину мозгами.

Письмо было от отца Ирмы Леопольд, благодарившего мистера Альберта Кранделла за участие в поисках и спасении его дочери на Висячей скале.


Я понимаю, что вы простой неженатый парень и мы с женой будем очень рады, если вы примите прилагаемый чек в знак нашей вечной благодарности. Поверенный сообщил мне, что в настоящее время вы работаете по частному найму кучером… если у вас есть желание сменить в ближайшее время ваше место, пожалуйста, без колебаний пишите мне на адрес банка, указанный ниже…


— Чёрт!

Последующие комментарии, если таковые и были, перекрыл рёв прибывшего на станцию поезда, и Майк, сунув письмо в казалось замороженную руку Альберта, подхватил чемодан и впрыгнул в ближайший вагон, как раз когда поезд тронулся с платформы. Пять минут спустя, Альберт всё ещё стоял перед камином начальника станции, глядя на чек в 1000 фунтов.

Гостиницы в посёлке ещё были закрыты, но мистера Донована из «Железнодорожной гостиницы Донована» разбудил настойчивый стук. Всё ещё в пижаме, он подошел к боковому входу закрытого бара с захлопнутыми ставнями.

— Какого лешего… а, это ты Альберт! Чёрт, мы открываемся через час.

— Мне без разницы открыты вы или нет. Двойной бренди поскорее. Чёртов коб сейчас задубеет…

Добрая душа мистер Донован, привыкший к людям, отчаянно нуждавшимся в выпивке до завтрака, открыл бар и достал бутылку со стаканом, ничего не спросив.

К этому времени Альберт находился в примерно таком же состоянии души и тела, как и в памятный день, когда вылетел в 10 раунде от руки «Каслменского чуда». Возвращаясь домой, на полпути вниз по главной улице он увидел ирландца Тома из колледжа, управлявшего крытой повозкой на противоположной стороне дороги. Альберт был не настроен разговаривать ни с Томом, ни с кем-либо ещё, и лишь поприветствовал его взмахом кнута. Однако, Том потянул лошадь за узду с такими настойчивыми кивками и мимикой, что тот с неохотой приостановил коба. После чего Том спрыгнул с повозки, перекинул поводья через шею спокойной коричневой кобылы и перешел через дорогу.

— Альберт Кранделл! Не видел тебя с того воскресенья на скале вместе с Джонсом. Видел утреннюю газету?

— Ещё нет. Я не особо их читаю, только о гонках.

— Значит, ты не слышал новость?

— Чёрт подери! Только не говори, что нашлись те девчонки?

— Нет, ничего такого. Бедняжки! Смотри-ка сюда — прямо на развороте: «Пожар в городском отеле. Насмерть сгорели брат и сестра». Боже упаси! Какой конец. Как я говорю Минни, сейчас ни одно, так другое.

Альберт поспешно взглянул на колонку, в которой говорилось, что пара ехала в Варрагул, и что предыдущий адрес мисс Доры Ламли внесён в реестр гостиницы как «Колледж Эпплярд, Бендиго-роуд, Вудэнд». Альберту было очень жаль всякого, кому не посчастливилось сгореть заживо, но в данную минуту его волновало другое, более важное дело.

— Что ж, мне пора. Тоби не любит застаиваться.

Однако, Том был настроен поговорить и придержал колесо экипажа рукой.

— Хороший у тебя коб, Альберт.

— Быстрый, — ответил тот. — Побереги руку, он не любит, когда его в упряжи трогают за хвост.

— Понимаю. Там в колледже есть точно такой же. Кстати, ты не знаешь кого-нибудь в посёлке, кому нужна пара? Мы с Минни собираемся пожениться в понедельник после Пасхи. Потом станем искать работу.

Всё ещё под впечатлением от письма мистера Леопольда, кучер едва мог дождаться, когда вернётся к себе в чердачную комнату, чтобы снова его перечесть. При упоминании о работе в его голове звякнул колокольчик, и он начал перебирать поводья.

Том продолжал болтовню:

— Тётка Минни хочет, чтобы мы немного помогли ей с пабом в Пойнт Лонсдейл. Я уже рассказывал куда мы собираемся в медовый месяц? Хотя я и сам-то не дурак с лошадьми. А Минни, ты не знаешь мою Минни, порхает по дому как фея. Никогда не видел, чтобы кто-то так управлялся с серебром!

— Я спрошу на счёт тебя, Том. Может как раз выгорит после Пасхи, но не обещаю. Бывай.

И он потарахтел на поворот до верхней Маседонии.

Так, за меньшее время, чем понадобилось Тому, чтобы вернуться к своей повозке, была решена его с Минни счастливая семейная жизнь, превосходящая все их самые смелые мечты. Ещё одна часть истории, связанной с Висячей скалой близилась к завершению, на этот раз c эффектным росчерком, украшенным нежданными радостями будущего, включая уютный домик, который возведут за конюшнями «Лейк Вью» и который позже наполнится веселоглазыми детьми, вылитыми копиями ирландца Тома. Один из них впоследствии станет помощником тренера конюшни в Колфилде и добьётся бессмертной славы для себя и своих родителей, заняв второе место из двадцати семи в Кубке Колфилда. С этого места, мы больше не станем задерживаться на судьбе Тома и Минни, являющихся лишь незначительными ответвлениями загадки колледжа, сделавшей вскоре новый и непредсказуемый виток, в котором к счастью они не участвовали.

Как только Альберт распряг Тоби, он сел в кресло-качалку и достал конверт от мистера Леопольда, жёгший ему правое бедро всю дорогу от станции. После тщательного и многократного изучения он знал адрес и прочее на память — благо, пожалованное не читающему братству и обеспечивающее безопасное хранение любой необходимой информации. Неграмотному фермеру, что сеет и жнёт согласно временам года, не нужно записывать даты в блокноте. Так, Альберт всегда с точностью знавший день, когда Тоби подстригли гриву и когда подковали кобылу в Вуденде, аккуратно сложил чек от Леопольда в жестяную банку под кроватью, и не имея больше необходимости обращаться к письму, сжёг его над огарком свечи и присел всё обдумать. Так же, как он сам сегодня утром несколькими обронёнными словами сильно повлиял на судьбы Тома и Минни, так и отце Ирмы, в порыве щедрости, изменил весь ход жизни Альберта. Вероятно, это полезно для нашего душевного равновесия, что подобные изменения в личной судьбе обычно замаскированы под простые повседневные события, как выбор на завтрак яйца всмятку или в крутую. Молодой кучер, устроившийся после чая в кресле-качалке этим вечером понедельника, понятия не имел, что уже отправился в долгое и роковое путешествие без возврата.

Альберт чувствовал, что нуждается в небольшом отпуске. Он всегда хотел взглянуть на Квинсленд и теперь, наверное, как раз время? Это решение далось легко и было не столь обременительным, как необходимость написать по меньшей мере три письма этим же вечером, что значило просить у кухарки бумагу, три конверта и отыскивать ручку, густо облепленную засохшими фиолетовыми чернилами. Несмотря на эти незначительные неудобства, он знал, что именно хочет сказать каждому из трёх своих собеседников, что не всегда случается даже с теми людьми, которые пишут грамотнее и разборчивее Альберта Кранделла. Итак, дочиста облизав кончик ручки, прежде чем приступить к письму номер один, он довольно гладко начал с:


Уважаемый мистер Леопольд, ваше письмо и чек, сэр, каторые я получил сегодня утром (23 марта) пришлись мне как снег на голову.


После чего сочинитель остановился, поразившись, что до сегодняшнего чудесного дара, кроме обычных чаевых и соверена от полковника на рождество, никогда на своей памяти не получал подарков. Кроме одного раза в приюте, когда один благожелательный старый дурак вручил ему Библию. И поскольку казалось необходимым сказать что-то ещё, кроме как «Спасибо за чек на 1000 фунтов» (да, целёхонький лежит в жестяной банке), он решил рассказать мистеру Леопольду как продал Библию за пять шиллингов, в надежде когда-то купить себе скакуна.


Что ж, сэр, тагда я был совсем мальчуганом и, конечно, никагда его так и не купил, хатя начал работать, как стукнуло 12. Теперь я присмотрю себе каго помаститей — хэндов[26] в 14. Здесь есть много хароших лошадей фунтов за 30 наличными, каторые у меня теперь есть благадаря вашей щедрости, сэр. Остальные деньги могут пока полежать в банке, пака я не придумаю, куда лучше их приспособить. Так что, мистер Леопольд, я всё ещё сам не свой от вашего щедрого подарка и уже буду кончать, сэр, так как почти полночь. Ещё раз большое спасибо и желаю долгой и процветающей жизни вам и вашей семье.

С благодарностью,

Альберт Кранделл.


Осталось ещё кое-что добавить в постскриптум, что заняло столько же времени на составление и написание, как и всё письмо.


На самам деле я никак не памог вашей дочери на скале. Вам все вокруг скажут. Это всё мой друг. Вашу дочь спас паренёк по имени д.[27] Фитцхьюберт. Не я. Альберт Кранделл.


Письмо номер два полковнику Фитцхьюберту далось намного легче. Кучер назвал дату, подходящую для обеих сторон и порекомендовал Тома из колледжа, как человека «очень харашо ладящего с лошадьми», и закончил:


Вы были мне отличным хазяином. Я это ценю и, если вам нужно до весны новое седло для лансера, оно висит на гвозде в моей комнате. Держите его сухим в такую пагоду. С уважением, Альберт Кранделл.


Последнее письмо для Майка он накропал с головокружительной скоростью, полностью отбросив всё правила правописания. Старый добрый Майк знал, что чёртова ручка ему никак не даётся.


Дорогой Майк. Чорт, от этого чека мне савсем голову снесло.

Остальное не представляет особого интереса, кроме возможно последнего абзаца:

Увидимся в любой день кагда будешь в городе. Ты же знаешь отель при почте на Берк-стрит? Выпьем там пива и абсудим кагда ехать в К-ленд? Написал твоему дяде что ухажу. Всё в парядке, так что говори день. Альберт.

15

Воскресным утром 21 марта колледж Эпплъярд представлял обычную картину суетливой подготовки девочек к походу в церковь Вуденда. Умышлено отрезанные от ненужных контактов с внешним миром, все пребывали в неведении в течение всего скучного воскресенья относительно шокирующих новостей, от которых у всех бы зачесались языки, запрещено это правилами или нет. Воскресных газет не было и обед потребили в то время, когда обугленные брёвна отеля Ламли тлели под тусклым осенним солнцем. Констебль Бамфер в тот день взял выходной для рыбалки в Кинетоне и вернулся радостным к полуночи с одной чёрной рыбой, пошедшей на жарку к завтраку в понедельник. Эту трапезу грубо прервал приход молодого Джима с запросами из мельбурнских газет: неожиданная смерть неизвестной гувернанточки незамедлительно связалась в сознании журналистов с почти похороненной загадкой колледжа.

Этим воскресеньем в колледже не хватало рук и Мадмуазель с мисс Бак попросили прийти на помощь. Несмотря на то, что в этот день у Минни был выходной, после отъезда мисс Ламли всё лежало в беспорядке, и добродушная горничная осталась на рабочем месте. Натирая столовое серебро в кладовой, в узком окне она видела двух воспитательниц, рассаживающих в ожидающие экипажи девочек в перчатках и шляпках, и уже сидящих в повозке Тома, Элис и кухарку. Минни только вышла через оббитую сукном дверь, ведущую в переднюю, как к своему удивлению увидела почти бегущую вниз по лестнице директрису, держащую в одной руке что-то похожее на корзинку. При виде горничной та остановилась и схватилась за перила так, подумала Минни, словно у неё закружилась голова, и подозвала её:

— Минни! У тебя же сегодня выходной?

— Ничего страшного, мэм, — ответила Минни. — У нас всех много дел после вчерашнего.

— Зайди ко мне в кабинет на секунду. Элис сегодня работает?

— Нет, мэм. Том повёз её и кухарку в церковь. Она вам нужна?

— Как раз наоборот. Ты выглядишь уставшей, Минни. Почему бы тебе не прилечь?

(А на Томе с четверга вообще лица нет и ни слова сочувствия).

— Я сначала разложу посуду, мэм, к тому же кто-то может прийти.

— Вот именно. Я как раз собиралась тебе сказать, что жду этим утром мистера Косгроува. Опекуна мисс Сары. Я увижу его в окно, и сама ему отворю.

— Но, мэм, так ведь не принято, — колеблясь сказала Минни, почувствовав лёгкий болевой толчок в животе.

— Ты хорошая девушка, Минни, и на тебя можно положиться. Я дам тебе пять фунтов к свадьбе. А сейчас делай, что я говорю и уходи. Мне ещё нужно разобраться с некоторыми деловыми письмами перед приходом мистера Косгроува.

— И господи боже, Том, — рассказывала той ночью Минни, — старушка выглядела ужасно — белая как полотно и дышит как паровоз. Пять фунтов? Как снег на голову!

— Ну и ну, чудесам таки быть, — сказал Том, с чмоком обвивая рукой её талию. И он был прав. Чудеса будут всегда.

Как только Мадмуазель вернулась из церкви, сняла вуаль и шляпу, то нанесла soupçon[28] бесцветной пудры и бальзама для губ, и предстала у дверей кабинета. Было около часа дня и они по обыкновению были заперт на ключ.

— Входите, Мадмуазель. Что у вас?

— Мадам, могу я переговорить с вами перед déjeuner[29] a propos de[30] Сара Вейбурн?

Хотя воспитательница знала, что Сара точно не была любимицей директрисы, её удивило как исказилось лицо пожилой женщины, словно по нему пробежал ветер зла.

— Что на счёт Сары Вейбурн?

Графитовые глаза были внимательными, почти настороженными, размышляла потом Диана, будто она боялась того, что я собираюсь сказать.

— Давайте лучше я скажу, Мадмуазель. Вы тратите моё и своё время. Сара Вейбурн уехала этим утром со своим опекуном.

Воспитательница не удержалась от восклицания:

— О, нет! Как же так! Когда я вчера вечером видела бедняжку она была совсем не готова для путешествий. На самом деле, мадам, я как раз хотела поговорить с вами о здоровье Сары.

— Сегодня утром она выглядела вполне нормально.

— О, pauvre enfant… [31]

Директриса резко на неё глянула:

— Смутьянка. И была ею с самого начала.

— Она сирота, — смело сказала Мадмуазель, — Таких одиноких нужно прощать.

— Я как раз думаю, принимать ли её назад в следующем семестре. Но это может обождать. Мистер Косгроув настаивал на том, чтобы забрать девочку немедленно. Это вышло весьма неудобно, но у меня не было выбора.

— Странно, — сказала Мадмуазель, — ведь мистер Косгроув очаровательный человек с прекрасными манерами.

— Мужчины, Мадмуазель, часто эгоистичны в таких вопросах. Вы сами скоро узнаете.

Лёгкий мрачный смешок противоречил неизменно настороженному взгляду.

— А её вещи, — сказала Диана, вставая. — Я бы так хотела помочь ей собраться.

— Я сама помогла Саре упаковать некоторые вещи, которые она непременно хотела взять в свою крытую корзинку. Мистер Косгроув нетрепливо ждал внизу. Он был на крытой повозке или экипаже.

— Возможно мы разминулись с ними, когда возвращались из церкви. Как бы я хотела помахать ей на прощанье.

— Вы сентиментальны, Мадмуазель, в отличии от большинства ваших соотечественников. Однако, факт остаётся фактом — девочку забрали.

Воспитательница всё ещё стояла у дверей. Она больше не боялась женщины, чья воскресная блестящая тафта прикрывала стареющее тело, требующее отдыха, горячей ванны и маленьких женских хитростей.

— Вы ещё что-то хотели, Мадмуазель?

Вспомнив свою элегантную бабушку, лежавшую каждый день по два часа в шезлонге, Диана, набралась смелости спросить, не стоит ли Мадам попросить у доброго доктора МакКензи что-нибудь успокаивающее? Начало осени… Вся эта усталость…

— Благодарю… но нет. У меня всегда был отличный сон. Который час? Вчера я забыла завести часы.

— Без десяти час, Мадам.

— Я не пойду на обед. Будьте любезны, скажите, чтобы на меня не накрывали.

— И на Сару, — непроизвольно добавила Мадмуазель.

— И на Сару. Мадмуазель, это что, румяна у вас на щеках?

— Пудра, миссис Эпплъярд. Я нахожу что, мне идёт.


Как только наглая девка вышла из комнаты, директриса поднялась и склонилась над шкафом у стола. Руки у неё так сильно дрожали, что она едва могла открыть дверцу. Она с силой ударила по ней округлым носком чёрного тапочка. Та распахнулась и оттуда выпала крытая корзинка.

Директриса оставалась у себя весь день и рано удалилась ко сну. Следующим утром грустное удовольствие, присущее некоторым сердечным людям, находящим определённое утешение первыми приносить плохие новости, досталось ирландцу Тому — он лично доставил миссис Эпплъярд газеты, переполненные яркими описаниями трагедии Ламли. К разочарованию Тома, новости в кабинете главы почему-то встретили каменной тишиной, сопроводив повелительным:

— Дай сюда!

В то время, как в окрестностях кухни театрально сбросили фартуки, сняв их через перепуганные головы с пронзительными и недоверчивыми криками, как подобное могло случится всего через два дня после того как мисс Ламли с братом были в этом самом доме, что каким-то образом подчёркивало и усиливало ужас произошедшего, делая пламя ближе и реальней.

Вторник выдался без происшествий. Розамунд организовала общую прощальную телеграмму для Ирмы, которую следовало отправить сегодня, когда Леопольды отбывали на корабле в Лондон, в сопровождении служанки, секретаря, конюха и шести лошадей для поло. Упразднение мелких дисциплин Доры Ламли привнесло радостное чувство свободы. Призрачное присутствие фигурки в коричневом серже развеялось, во всяком случае для учениц, оживлёнными приготовлениями к общему уезду на пасхальные праздники. Уже давно в колледже Эпплъярд не было слышно столько шушуканий, обсуждений и даже изредка смеха. К атмосфере благополучия добавились ещё несколько дней бабьего лета, осветившие сад и мистер Уайтхед был вынужден поставить разбрызгиватели на клумбы с гортензиями, чьи тяжелые синие и фиолетовые головки всё ещё цвели под окнами западного крыла. В газете обещали безоблачную тёплую Пасху с постепенным похолоданием в понедельник.

Две будущие невесты обсуждали своё приданное и Диана радостно и нескромно поведала изумлённой горничной историю о браслете с изумрудами.

— Это мои единственные драгоценности, — сказала ей гувернантка. — Свадьба будет очень скромной. У нас совсем немного денег и никаких родственников, кроме тех что во Франции.

Минни захихикала.

— Моя тётушка устраивает для нас свадебный приём и Том считает, что она позвала столько родственников с обеих сторон, что в церкви не останется места для жениха и невесты.

За краткий срок своих полномочий мисс Бак оказалась неспособной ни на что, кроме передачи зачатков эвклидовой геометрии и арифметики, и Мадмуазель большую часть дня занимаясь всеми мелкими вопросами по хозяйству. Все, даже кухарка и мистер Уайтхед, обращались к французской гувернантке за указаниями.

Утром, она взбегала по лестнице за коробкой булавок, когда на проходе появилась Элис, вооруженная ведром и мётлами.

— Минни сказала, что нужно прибраться в большой комнате с двумя кроватями, но там так много разбросанной одежды и вещей, что я не знаю с чего начать.

— Я тебе помогу, — сказала Мадмуазель. — Австралийские школьницы, по-моему, очень неопрятны. Мне много пришлось повозиться с упаковкой их платьев.

— Мисс Ирма была из таких! — восхищенно произнесла Элис. — Да уж! Расчёски с золотыми ручками среди обуви, и броши, приколотые к панталонам. Веди себя так мисс Сара, мадам задала бы ей жару! Вот что значит быть наследницей.

Бывшая комнаты Миранды, которую раньше наполняли свет и ароматы сада из двух больших окон, стояла почти в темноте, когда они открыли двери. Ставни были закрыты, кроме одного маленького окна над всё ещё разобранной и смятой кроватью Сары.

— Жутковато тут, да? — сказала растрёпанная толстушка, бросая мётлы и приступая к работе.

Загремели ставни, открыв угнетающий беспорядок: брошеный на спинку стула халат Сары, пара тапочек — в умывальнике.

— Ну и ну! Похоже, она взяла с собой не очень-то много, — сказала горничная, стягивая с кровати покрывало.

— Здесь ночная рубашка и сумка для туалетных принадлежностей, — произнесла Мадмуазель. — Со всем содержимым. Мадам говорила, что она взяла в корзинку лишь самое необходимое для поездки. Будет лучше, если мы положим всё в шкаф до возвращения мисс Сары.

— Говорят, у опекуна много наличных, — нахально сказала Элис. — Думаю, ничего с ним не станется, если он раскошелится девочке на новый халат. Мне застелить здесь свежее постельное? Это кровать мисс Миранды, да? Чудесная была девочка! Настоящая леди, но никогда не задирала носа и могла запросто посмеяться со мной и Минни.

Бестактная горничная становилась невыносимой.

— Нет, не нужно заправлять эту постель. Просто постелите покрывало. Comme ça.[32]

Миранда больше никогда не будет здесь спать…

— Поверить не могу, что малышка Сара не надела в воскресенье своё красивое синее пальто с меховым воротником. 13- летний ребёнок ничего не смыслит в одежде, скажу я вам.

— Мисс Сара уезжала в спешке и то, что она выбрала для путешествия, Элис, вас не касается. Позаботьтесь лучше о пыли, уже почти обед.

Она взглянула на остановившиеся часы на мраморной каминной полке, где с серебряной оправы ей спокойно улыбалась Миранда. В отличии от большинства фотографий, эта была необычайно живой и осязаемой. Обиженная Элис молча вытирала паль, а Мадмуазель задумчиво смотрела на портрет Миранды.

— Элис, — внезапно произнесла она, — ты приносила в воскресенье утром завтрак мисс Саре?

— Да, мисс. Минни спала.

— Надеюсь, там было яйцо и фрукты? В субботу у неё сильно болела голова и она ничего не ела.

Элис, совершенно забывшая указания Минни по поводу завтрака для больной девочки и на самом деле в тот день ничего ей не принёсшая, просто кивнула, что казалось ей меньшим грехом, чем неприкрытая ложь. В любом случае, он была сыта по горло ученицами и их глупостями. И пока вытирала пыль между двумя кроватями, решила поискать себе после Пасхи работу официантки.

В ночь на вторник Диане де Пуатье особенно не спалось. Уже круглая и яркая пасхальная луна пробивалась серебряным лучом между занавесок. Открытое окно выходило на часть западного крыла. В комнате Минни горел свет, а остальное здание, насколько ей было видно, стояло в темноте. Облокотившись на подоконник, она видела, как переливается в свете луны крутая скатная крыша, а за ней на фоне неба чернеет приземистая башенка. Правда ли, что луна влияет на наши мысли и даже чувства, находясь в тысяче миль от земли? Она чувствовала, как поток серебристого света касался её нежной кожи. Не только ум, но и всё её существо было необычайно бодрым и восприимчивым. Она снова легла в постель, но слабое жужжание комара, парящего над подушкой, бренчало в тишине словно гусли. Заснуть в такую ночь было невозможно. Закрыв глаза, она подумала о малышке Саре. Может ей тоже не спится при этой луне? Что представляет собой её опекун за очаровательным фасадом хороших манер? Куда он забрал её на каникулы? Какое будущее ждёт одинокое нелюбимое дитя? Миранда была единственным человеком в колледже, способным вызвать у Сары улыбу, но сейчас Миранды нет… Миранда… Улыбающаяся с каминной полки Миранда в овальной рамке была для Сары самой дорогой из всех вещей.

— Представляете, Мадмуазель! Миранда подарила её мне на день рождения!

— Тебе нужно её раскрасить, Сара, ты ведь отлично рисуешь, — предложила тогда Мадмуазель. — У Миранды такой красивый цвет волос — похож на спелую жёлтую кукурузу.

— Не думаю, что Миранде понравится, Мадмуазель. Ирма до ужаса хотела накрутить ей их для фотографии, но Миранда сказала: «Только прямые». Так она всегда носит дома. Малыш Джонни не узнает сестру с кудрявыми волосами.

И ещё в другой день, в саду Балларата. Она так ясно сейчас это помнила.

— Сара, твой карман! Он раздулся, будто там жаба!

— О, нет, Мадмуазель, что вы! Там не жаба.

— Что же тогда? Выглядит кошмарно.

— Там Миранда. Нет, не смейтесь. Пожалуйста! Если Бланш и Эдит узнают они вечно будут меня дразнить. Знаете, я беру её повсюду, даже в церковь. Овальная рамочка отлично помещается в карман. Но обещайте, что никогда не расскажете Миранде.

Острое личико покраснело и приняло торжественны вид.

— Почему? — смеясь, спросила Диана. — Это amusante, ça.[33] Меня в церковь в кармане никто никогда не брал.

— Потому что Миранда не одобрит, — честно сказала малышка. — Она говорит, что её скоро здесь не будет и я должна научиться любить других людей, помимо её.

Что могло случиться тем воскресным утром, что она забыла по обыкновению взять с собой с каминной полки портрет? Маленький и лёгкий… Она спешила, Элис… Я же вам сказала… Мисс Сара спешила и забыла взять халат. Халат. Сумочка для туалетных принадлежностей. Их легко могли забыть взволнованное дитя и хмурая нехозяйственная взрослая, помогавшая упаковать кое-что из вещей в корзинку. Но не портрет. Никогда, никогда она не забыла бы портрет. Может она серьёзно заболела? Настолько сильно, что Мадам не захотела в этом признаться? И опекун, поклявшись молчать, отвёз малышку в больницу? Сквозь кружевные занавески в комнату залетел ночной воздух… ей было холодно. Ужасно холодно. И страшно. Накинув на плечи халат, она зажгла свечу и села за туалетный столик писать констеблю Бамферу.

К вечеру среды 25-го числа, последний из экипажей Хасси отвёз последнюю ученицу вниз по дороге. Тихие комнаты наполняли кусочки упаковочной бумаги, обронённые шпильки, обрывки ленточек и завязок. В столовой погасили камин, гвоздики в высоких стеклянных вазах почти завяли. Напольные часы на лестнице стали такими громкими, что миссис Эпплъярд воображала будто слышит их нескончаемое тиканье сквозь стену кабинета. Минута за минутой, час за часом: словно бьющееся сердце в уже мёртвом теле. В сумерках Минни принесла на серебряном подносе почту.

— Сегодня поздновато, мэм. Том говорит, что поезда в Пасху ходят хуже. Вам уже зашторить окна?

— Как пожелаешь.

— Здесь одно для мисс Ламли. Возьмёте?

Директриса протянула руку.

— Нужно найти адрес её брата в Варрагуле.

Кто, кроме Ламли, мог умереть, не оставив адреса? Дора Ламли всегда была растяпой по части писем. Даже сейчас. Она сидела, не сводя глаз с тяжёлых занавесок, закрывающих тихий сумеречный сад, думая о том, как мало в жизни ясных и понятных вещей, и такие ли они на самом деле? Можно всё разложить по полочкам, распланировать и организовать каждый час и всё равно никак не справляться. Ничто в жизни нельзя назвать совершенно определённым, тайным или безопасным. Взять хотя бы таких людей как Дора Ламли и малышка Сара. Слюнтяйки… берешь их под опеку, а стоит отвернуться, как они выскальзывают у тебя между пальцев… Машинально она взяла стопку писем и начала их сортировать. Она всегда настаивала на том, чтобы делать это собственноручно. Два или три письма для сотрудников: подписанное нежно-фиолетовыми чернилами от Луиса Монпелье для Мадмуазель, пёстрая открытка из Квинклиффа для Минни. Нелепо огромный счёт от пекаря в грязном конверте положила слева. Ни одного чека. Сразу после Пасхи ей придётся поехать в Мельбурн и продать несколько акций, тогда же можно будет зайти на Рассел-стрит. Если когда-то и наставало время для активных действий, то теперь. Сколь бы она не предпочитала спокойный ужин в одиночестве, этим вечером она позвонила в колокольчик у камина.

— Элис, я поужинаю внизу с Мадмуазель и мисс Бак. Будь добра, скажи об этом кухарке и попроси, чтобы после десерта нам подали поднос с кофе, сахаром и сливками.

Больше никаких подробностей на данном этапе. Особое внимание к туалету: бархатный бант под горном и дополнительная брошь. Мадмуазель заметит эти детали и найдёт их обнадёживающими. Мисс Бак с пустой ухмылкой и в очках с толстой оправой может вполне оказаться из подозрительных. С девушками, которые предположительно должны быть умными, никогда точно не знаешь. Есть болваны и олухи, которые многое подмечают, а есть такие, что вообще ничего не видят. О, как она нуждалась в поддержке Артура! Или хотя бы в холодном спокойствии Греты МакКроу. Впервые за много недель она подумала об учительнице математики и стукнула кулаком по туалетному столику с такой силой, что гребни, кисточки и шпильки для волос подскочили на полированной поверхности. Немыслимо, чтобы женщина с таким мужским умом, на который она так полагалась в последние годы, позволила себе потеряться, быть похищенной, изнасилованной, хладнокровно убитой, словно невинная школьница, на Висячей скале. Она никогда не видела эту Скалу, но последнее время часто ощущала её присутствие — давящую, нависающую чёрной стеной глыбу.

Две девушки никогда не видели директрису столь любезной, как в тот вечер за ужином. Столь приятно словоохотливой. Воспитательницы уже едва сдерживали зевоту после суетливого дня, как мисс Бак попросили позвать Минни.

— Мне кажется в кладовой в графине осталось немного бренди. Помнишь, Минни, с того раза, когда на обед приезжал епископ Бендиго?

Появился графин и три стакана. Все понемногу потягивали бренди и даже выпили за здоровье и счастье Мадмуазель и месье Монпелье. В 11 часов Диана устало взяла свечу, подумав, что это был самый долгий вечер в её жизни.

Часы на лестнице едва пробили двенадцать, как бесшумно, дюйм за дюймом открылась дверь комнаты миссис Эпплъярд и из неё, неся ночник, вышла пожилая женщина. Её голова была согнута под тяжестью бигуди, грудь и живот провисали под фланелевым халатом. Ни один человек, даже Артур, никогда не видел её такой: без облачения из стали и китового уса, в котором директриса являлась миру в течение восемнадцати часов в день.

Лунный свет падал из окна над лестницей на ряд закрытых дверей из кедра. Мадмуазель спала в дальнем конце коридора, мисс Бак в маленькой комнате в задней части башни. Женщина с ночником, выйдя из тени, вслушивалась в тиканье часов. Пронёсшийся по жестяной крыше поссум, довёл её до такой дрожи, что она едва не уронила ночник. В слабом свете появилась большая, хорошо прибранная комната с двумя кроватями: чистая, обитая ситцем, с лёгким запахом лаванды. Все жалюзи были подняты на одном уровне, открывая одинаковые прямоугольники залитого лунным светом неба и чёрные верхушки деревьев. Обе кровати, на каждой из которой аккуратно лежало пуховое одеяло, вышитое розовым шелком, были безупречны. На туалетном столике, между двумя высокими розово-золотыми вазами лежала подушечка для булавок в форме сердца, где она тогда нашла и сразу же уничтожила записку. Она снова увидела себя склонённой над девочкой, лежавшей в меньшей из двух кроватей. Увидела её глаза, — лицо теперь казалось смутным, — только огромные чёрные глаза с жаром смотрящие в её собственные. Она снова услышала её крики: «Нет, нет! Только не это! Только не приют!» Директриса вздрогнула, пожалев, что не надела под ночную рубашку шерстяной спенсер. Она поставила ночник на прикроватную тумбочку, открыла шкаф, где с левой стороны всё ещё висели платья Миранды и начала методично обыскивать полки. Справа было синее пальто Сары с меховом воротником, шляпка на бобровом меху. Обувь. Теннисные ракетки. Теперь комод. Чулки. Носовые платки. Эти нелепые открытки… десятки. Валентинки. Сразу после праздников нужно убрать вещи Миранды. Теперь туалетный столик. Умывальник. Ореховый столик, где Миранда хранила цветные нитки для вязанья. Наконец, каминная полка. Тоже ничего особенного — только фотография Миранды в серебряной рамке. За жалюзи показался ранний серый свет, когда она закрыла дверь, погасила ночник и бросилась в большую кровать под балдахином. Она ничего не нашла, ничего не забрала, ничего не решила. Ещё один день вынужденного бездействия остался позади. Часы пробили пять. О сне не могло быть и речи. Она встала и принялась доставать из волос бигуди.

Четверг выдался не по сезону тёплым, и мистер Уайтхед, бравший в страстную пятницу выходной, решил сделать сегодня в саду как можно больше. Дождя по виду не ожидалось, хотя верхнюю часть горы по обыкновению окутывал пушистый белый туман. Он подумал, что надо бы полить клумбу с гортензиями с задней стороны дома. Без юных леди это место стало необычно тихим, кроме разве мирного кудахтанья птицы, далёкого ворчанья свиней и время от времени гула колёс на главной дороге. Том отправился на коляске за почтой в Вуденд. Кухарка, которой теперь приходилось стряпать лишь для горстки взрослых, в отличии от обычного набора голодных школьниц, устроила генеральную уборку в большой плиточной кухне. Элис, как она надеялась в последний раз, начищала заднюю лестницу. Мисс Бак уехала на извозчике на ранний поезд. Минни вырвалась на 10 минут к себе в спальню и жадно поглощала там гроздь зрелых бананов, к которым пристрастилась в последний месяц, радостно распустив для удобства пояс ситцевого платья, ставший для неё слишком тугим.

Диана де Пуатье, в вихре упаковочной бумаги, собирала свой небольшой, но элегантный гардероб. От одного взгляда на простое белое свадебное платье из атласа у неё замирало сердце. Через несколько часов Луис проводит её в скромную гостиницу в Бендиго, где он снял для своей невесты комнату до понедельника Пасхи. Она почувствовала себя птицей, которая вот-вот выпорхнет на свободу, после нескольких лет плена в безрадостной комнате, где она так часто засыпала в слезах, и начала тихонько напевать: «Au clair de la lune, mon ami pierrot»[34]. Горьковато-сладкая мелодия поплыла из открытого окна над лужайкой, где миссис Эпплъярд обсуждала с мистера Уайтхедом посадку новых бордюрных цветов для подъездной дороги.

— Нужно начать после Пасхи, мэм, если хотите, чтобы весной всё отлично смотрелось.

— Может, шалфей? Полезный цветок, — предложила мадам.

Садовник нехотя согласился.

— У многих юных леди есть любимые. Забавно, но я всегда вспоминаю мисс Миранду, когда вижу рождественские лилии. «Мистер Уайтхед, — часто говорила она, — лилии так похожи на ангелов». Теперь, она, наверное, одна из них, бедняжка.

Он вздохнул.

— А может анютины глазки?

Директриса заставила себя подумать об анютиных глазках и отметила, что они отлично смотрятся у передних ворот.

— Малышка мисс Сара очень любит анютины глазки. Всегда просит у меня немного для своей комнаты. Вам холодно, мем? Мне принести вашу шаль?

— В марте положено мёрзнуть, Уайтхед. Вы хотели ещё что-то спросить прежде чем я пойду?

— На счёт флага, мэм.

— Боже праведный, какого флага? Это так важно?

Её нога нетерпеливо постукивала по гравию.

— У меня на сегодня ещё много дел.

— Ну, — начал садовник, жадный читатель местных газет, — тут такое дело: «Маседон стандарт» просит всех в округе у кого есть флаг, поднять его в пасхальный понедельник. Кажется, лорд мэр приезжает из Мельбурна на обед в Шир-холл.

Двойной бренди после завтрака сделал её мысли кристально ясными. В один миг она представила, как над башней развивается Юнион-Джек, сигнализируя любопытному миру сплетников, что в колледже Эпплъярд всё в порядке.

— Обязательно поднимите, — милостиво сказала она. — Флаг под лестницей. Помните ведь, мы снесли его туда в прошлом году после дня рождения королевы.

— Да, верно. Я сам его тогда убирал.

Позади них появился Том с почтовой сумкой.

— Для вас лишь одно письмо, мэм. Возьмёте сейчас или отнести внутрь?

— Давай сюда.

Она развернулась и ушла без единого слова.

— Странная какая-то, — сказал садовник, — бьюсь об заклад, она не отличит анютины глазки от хризантем, пока я не скажу какие из них какие.

И решил посадить вдоль главной дороги бегонии.

Письмо адресовалось миссис Эпплъярд выразительным, чётким и незнакомым почерком. Отправлено 2 дня назад из дорого мельбурнского отеля.


Уважаемая миссис Эпплъярд,

сожалею, что во время моего пребывания на горнодобывающих предприятиях в Северной Австралии я не имел никаких средств связи, а также возможности оплатить ежеквартальный чек, касающийся Сары Вейбурн, до сегодняшнего дня.

Цель этого письма, уведомить вас о моём намерении приехать за Сарой утром пасхальной субботы (28 числа). Надеюсь, это не станет для вас затруднительным, поскольку всю страстную пятницу я буду занят и не хотел бы оставлять её в отеле одну. Если Саре нужна какая-либо новая одежда, книги, материалы для рисования и прочее, будьте добры, составьте для нас список, чтобы мы могли купить всё необходимое в Сиднее, куда я собираюсь взять мою подопечную на эти праздничные дни. Так как Саре уже почти 14, во что мне крайне трудно поверить, я полагаю, что ей понадобится что-то более изысканное в качестве выходного платья. Будет ли это приемлемым? В любом случае, вы сможете поделиться со мной своими взглядами при личной встрече.

Всего наилучшего и ещё раз надеюсь, что вам не составит неудобств присмотреть за Сарой (конечно, за мой счёт) до субботы.

Остаюсь искренне ваш,

Джаспер Б. Косгроув.

16

Констебль Бамфер привык к разного рода потрясениям и неожиданностям, однако письмо с надписью КОНФЕДЕНЦИАЛЬНО, которое ему только что подали на стол, оставило у него, по его же собственным словам, «дурное послевкусие».


Колледж Эпплъярд,

Вторник, 24 марта.


Уважаемый месье Бамфер,

Простите если обратилась к вам неверно, ведь я никогда не писала джентльмену из австралийской полиции. Мне весьма затруднительно найти объяснение на английском, почему я пишу вам сейчас, почти в полночь, — кроме того, что я женщина. Мужчина, вероятно, подождал бы появления более определённых доказательств. Однако, я сердцем чувствую, что должна действовать без промедления и как вам может показаться, без основательной причины.

В прошлое воскресенье (22 марта), около полудня, когда я вернулась в колледж после мессы, мадам Эпплъярд сообщила мне, что Сару Вейбурн — девочку около тринадцати, нашу младшую ученицу, — забрал её опекун, сразу после того как все уехали в церковь. Я очень удивилась, ведь месье Косгроув (опекун) прекрасно воспитан, а появился у мадам без предупреждения. До этого, насколько мне известно, он никогда столь неучтиво не поступал. По этим словам, я полагаю, вы не видите особых причин для моего беспокойства.

Но дело заключается в том, месье, что я боюсь, несчастная малышка странным образом исчезла. Я весьма осторожно расспросила двух человек, которые были в доме во время визита месье Косгроува, помимо мадам, обе — честные и добрые женщины. Ни одна из них (горничная Минни и кухарка) не видела, как месье Косгроув приехал или покинул дом вместе или без малышки Сары. Однако, я понимаю, что у этого может быть объяснение.

Другие причины моих страхов кажутся намного серьёзней и их гораздо труднее объяснить на английском. Сейчас поздно и в доме темно. Сегодня утром я провела час в комнате, которую занимала Сара, а с самого начала Миранда. Там, помогая служанке прибраться, при внимательном осмотре я кое-что заметила, о чём расскажу вам позже. Сейчас у меня нет ни времени, ни возможности без словаря описать вам все те ужасные мысли, которые постепенно, с невероятной ясностью стали ко мне приходить с тех пор, как как я утром покинула ту пустую комнату.

Поскольку послезавтра (в четверг) я покину колледж и в пасхальный понедельник выйду в Бендиго замуж, то ниже прилагаю своё новое имя и адрес, если вы захотите написать мне по этому вопросу.

Между тем м. Бамфер я серьёзно обеспокоена и буду очень вам благодарна, если вы приедете в колледж как можно скорее и наведёте некоторые справки. Разумеется, вы не станете сообщать мадам или кому-либо ещё об этом письме. Надеюсь, вы получите его в четверг утром. К сожалению, у меня нет возможности отправить его раньше, поскольку мадам лично просматривает всё что отправляется на почту, и мне придётся подождать того, кому я доверю его отправку. Я вымотана и постараюсь немного поспать до рассвета. Без вашей помощи я больше ничего не могу сделать. Простите за беспокойство.

Доброй ночи…

Диана де Пуатье.


Сегодня горничная Минни рассказала мне, что в то воскресное утро мадам настояла на том, чтобы открыть переднюю дверь сама.

Из-за жутких подозрений я нахожу это тревожным.

Д. де П.


У Бамфера сложилось прекрасное мнение о французской воспитательнице ещё с того дня, как они ездили с Эдит Хортон на «Поляну для пикников». Она не из тех молодых особ, что теряют голову без всякой причины. Он ещё раз прочёл письмо с нарастающим беспокойством. Опрятная, оббитая вагонкой вилла Бамфера находилась поблизости с полицейским участком, на соседней отдалённой улице. Теперь же, удивив жену, он появился на веранде и попросил чашку утреннего чая.

— Сейчас, всё на кухне. У меня как раз ещё есть минутка.

Когда чайник закипел, он небрежно спросил:

— Собираешься сегодня на один из своих званых чаёв?

Миссис Бамфер фыркнула.

— Когда это меня последний раз звали на чай? Если хочешь знать, я как раз собиралась привести в порядок дом к Пасхе.

— Я просто спросил, — мягко сказал муж. — В последний раз, когда ты выходила в общество, ты принесла домой те вкусные кремовые пирожные из дома викария… и много сплетен.

— Ты прекрасно знаешь, что я не люблю сплетен. Что ты вынюхиваешь?

Он усмехнулся.

— Проницательная жёнушка, да? Мне интересно, слышала ли ты что-нибудь от подруг о миссис Эпплъярд из колледжа?

По опыту Бамфер знал, что обычная домохозяйка может удивительным образом инстинктивно знать то, над чем полицейский будет биться неделями.

— Дайка подумать. Что ж, я слышала старушка становится настоящей мегерой, когда впадает в ярость.

— Впадает в ярость, правда?

— Говорю, что слышала. Когда я встречала её в деревне, всё шло как по маслу.

— Ты знаешь кого-то кто видел её в ярости?

— Пей чай, я пока подумаю… Знаешь Комтонов из коттеджа с айвовым деревом, вниз по дороге? Колледж там покупает джем. В общем, хозяйка рассказала, что была в ужасе, когда сделала ошибку в счёте, — муженька тогда не было дома, ей пришлось всё делать самой и она описалась на фунт. Миссис Эпплъярд послала за ней и устроила сущий ад.

— Ещё что-то?

— Девушка по имени Элис, что работает в колледже, говорила продавщице из фруктового, что та немного выпивает. Эта Элис никогда не видела её навеселе или ещё что, но ты же знаешь, как любят болтать в этом городе! Особенно после «загадки колледжа».

— Мне ли не знать!

За второй чашкой чая, он попытался выведать хоть что-то о французской гувернантке, сообщив, что она собирается замуж на следующей неделе.

— Продолжай! Я не очень люблю лягушатников, ты знаешь (помнишь того флейтиста?), но должна сказать, та девушка настоящая красавица. Однажды я была рядом достаточно близко, чтобы разглядеть её лицо.

— Где это было?

— В банке. Эта мадмуазель обналичивала чек и Тэд — кассир с рыжими волосами, — дал ей слишком много сдачи. Она уже прошла полпути вниз по дороге, когда заметила это и вернулась. Я запомнила, потому что Тед тогда мне сказал: «Вот это честность, миссис Бамфер! Мне бы пришлось выложить эти деньги из своего кармана».

— Ну, спасибо за чай, мне пора, — сказал Бамфер, отодвигая стул. — Вернусь, когда вернусь. Возможно, очень поздно.

У неё был прекрасный кусочек мяса к чаю, но миссис Бамфер была замужем 15 лет и знала, что лучше ни о чём не спрашивать.

Обещанная прекрасная погода на Пасху продлилась до четверга. К 12 часам было почти жарко, и Бамфер, делающий заметки в душном уединении своего кабинета, снял пиджак. Мистер Уайтхед тоже снял куртку, окучивая георгины. Закончив ранний ужин, садовник пошел в сарай с инструментами и вытащил шланг, уже убранный на зиму, намереваясь полить клумбы пока те не подсохли. Том спросил, может ли чем-то помочь, а то он собирался прогуляться с Минни вниз по дороге. Садовник отказался, сказав, что привёл всё в отличный вид, чтобы завтра отлучиться; не польёт ли Том немного гортензии, если завтра на страстную пятницу выдастся такое же солнце? Том согласился, и взяв Минни за руку, был милостиво избавлен от участия в событиях последующих нескольких часов.

Мистер Уайтхед души не чаял в клумбе с гортензиями. Она была шириной в 8 футов и по большей части тянулась позади дома. Этим летом головки цветов достигали не менее шести футов над землёй. Он только прикрепил шланг к ближайшему садовому крану, как почувствовал неприятный запах, который, казалось, исходил со стороны гортензий. Прежде чем включить кран, он подумал, что лучше пойти посмотреть, иначе кухарка поднимет крик из-за вони возле кухонной двери. Последние дни он был слишком занят осенней подрезкой, чтобы остановиться, как он часто это делал, и насладиться близко растущими кустами гортензии: их тёмными блестящими листьями, увенчанными синими соцветиями. Сейчас, к своей досаде он заметил, что одно из самых высоких и красивых растений в заднем ряду в нескольких футах от стены прямо под башней, сломано и сильно придавлено, красивые синие головки свисали со стеблей. Поссумы! Проклятые твари постоянно шатаются по крыше. В прошлом году Том даже нашел в башне их гнездо. Том бы тут же побрёл в кусты в тяжёлых ботинках в поисках мёртвого поссума. Садовник же снял жилет, положил в карман брюк секаторы, чтобы аккуратно подрезать сломанные стебли и стал осторожно ползти между кустами на четвереньках, стараясь не помешать молодым побегам у основания корней. Он был в нескольких футах от повреждённого куста, когда заметил рядом с ним на земле что-то белое. Что-то, что когда-то было девочкой в ночной рубашке, пропитанной кровью. Одна нога согнулась под скорчившимся телом, другая — застряла в нижнем соцветии гортензии. Ноги босые. Голова раздроблена до неузнаваемости, даже заставь он себя рассмотреть её поближе. И всё же он знал, что это Сара Вейбурн. Ни одна девочка в колледже не была такой маленькой и не имела таких тонких рук и ног.

Он с трудом выполз на дорожку и сильно вырвал. Густая листва полностью закрывала отсюда тело. Он, Том и горничные должно быть десятки раз проходили мимо него за последние дни. Он зашел в прачечную и ополоснул лицо и руки. В этой комнате была бутылка виски. Он присел на край кровати, выпил немного, чтобы успокоить разбушевавшийся желудок и пошел прямо вокруг дома к боковой двери, через прихожую, в кабинет миссис Эпплъярд.


Отрывок из заявления Эдварда Уайтхеда, садовника колледжа Эпплъярд, предоставленного констеблю Бамферу утром страстной пятницы, 27 апреля:


Всё это ужасно меня потрясло и ужасно было говорить об этом Мадам, после всего что она пережила за последнее время. Кажется, она ходила взад-вперёд по комнате, когда я постучал. В любом случае, она не ответила, и я вошел. При виде меня, она прямо подпрыгнула от неожиданности. Выглядела она отвратительно, даже для себя, то есть, все на кухне говорили, что она кажется больной. Она не пригласила меня сесть, но ноги у меня так сильно тряслись, что я взял стул. Не могу точно вспомнить, что я сказал о том, как нашел тело. Сначала она просто стояла, глядя в одну точку, словно не слышала ни одного моего слова. Потом она попросила повторить всё заново очень медленно, что я и сделал. Когда я закончил, она спросила: «Кто это был?». Я сказал: «Сара Вейбурн». Она спросила, уверен ли я, что девочка мертва? Я сказал: «Да, совершенно уверен». Я не говорил почему. Она издала что-то похожее на сдавленный крик, похожий больше на животный, чем на человечий. Я не забуду этот крик, даже если доживу до ста лет.[35]

Она достала бутылку и налила себе и мне крепкого бренди, от которого я отказался. Я спросил сходить ли за кухаркой. Больше в доме никого не было. Она сказала: «Нет, дурак. Ты можешь править лошадью?». Я сказал, что не очень хорошо, но могу запрячь пони. Она ответила: «Значит ты можешь отвезти меня в полицейский участок. Ради бога, поторопись и, если кого-то увидишь, не вздумай открывать рта». Примерно через 10 минут она стояла на поездной дороге у входной двери и ждала пока я запрягу. На ней было тёмно-синее пальто и коричневая шляпа с торчащим вверх пером, в которых она ездила в Мельбурн. С собой она взяла чёрную кожаную сумочку и чёрные перчатки. Я ещё тогда удивился, кто станет думать о перчатках в такой момент. Мы поехали в Вуденд так быстро, как только могла идти лошадь, и никто из нас за всю дорогу не проронил ни слова. В 100 ярдах от полицейского участка, напротив «Извозчьего двора Хасси», она попросила меня притормозить. Она вышла и направилась к тому месту, где пассажиры Хасси обычно ожидают экипаж. Думал, она упадёт. Я спросил, хочет ли она, чтобы я пошел в участок вместе с ней или подождал снаружи. Она сказала, что посидит несколько минут и потом пойдёт в участок сама; и что потом у полиции ещё будет много ко мне вопросов, а сейчас я должен ехать прямо домой. Мне не хотелось оставлять её на улице в таком состоянии, но она казалось точно знала, чего хотела, как и всегда, и я решил, что лучше подчиниться. Особенно, учитывая, как меня тошнило, после того, что я видел в тот день. Прежде чем я уехал, миссис Эпплъярд сказала, что вернётся в колледж на экипаже Хасси после того как сходит в полицию. Она по-прежнему сидела, точно аршин проглотив, когда я развернул лошадь в сторону дома. Это был последний раз когда я её видел.


Подпись

Эдвард Уайтхед

Вуденд, пятница, 25 марта 1900


Заявление Бена Хасси из «Извозчьего двора Хасси», предоставленное констеблю Бамферу в тот же день, что вышеупомянутое.


В четверг перед страстной пятницей мы были очень загружены из-за предстоящих праздников. Я сидел у себя в кабинете, проверяя заказы на экипажи, когда вошла миссис Эпплъярд и сказала, что хочет ехать прямо сейчас. Я почти не видел её со дня пикника у Висячей скалы и меня поразило как сильно она изменилась. Я спросил далеко ли ей нужно ехать. Она ответила, что около десяти миль, — она получила плохие вести от друзей, живущих рядом с дорогой на Висячую скалу и узнает дом, когда его увидит. Поскольку всё мои извозчики были заняты (встречали поезда и прочее), я сказал, что сам её отвезу, если она не против подождать, пока я запрягу симпатичную резвую кобылу, которую недавно подковал и которая, никому кроме меня не даётся. Миссис Эпплъярд из тех людей, что не показывают своих чувств, но в тогда я видел, что она очень расстроена. Я спросил, не хочет ли она присесть и выпить чашку чая пока ждёт, но она пошла со мной и стояла рядом всё время, пока я впрягал кобылу в повозку. Ми выехали без десяти три. Я точно знаю время, потому что записал его для извозчиков в рабочем журнале. После пары миль в тишине я отметил, что сегодня чудесный солнечный день. Она сказала, что не заметила. Больше мы не обменялись ни словом, пока не подъехали к повороту, откуда из-за деревьев начинает виднеться Висячая скала. Я указал на неё и сказал что-то о многих неприятностях, которые принесла многим людям эта скала со дня пикника. Она наклонилась прямо ко мне и потрясла кулаком. Надеюсь, мне больше никогда не представится увидеть подобное выражение на другом лице. Оно меня весьма перепугало, и я был рад, когда она попросила меня остановиться перед небольшой фермой с воротами на дорогу, но без тропки для подъезда. Я спросил уверена ли она, что это то самое место? Она ответила: «Да. Это здесь, ждать не нужно. Друзья отвезут меня назад». Там за загонами был полуразрушенный, похожий коттедж, дом, и снаружи стояли мужчина и женщина с ребёнком на руках. Я сказал: «Хорошо, лошадь ещё не привыкла ждать. Если вы уверены, что справитесь, я поехал. Надеюсь, всё окажется не так плохо». Мы резко тронулись и я больше не оглядывался.

Подпись

Бен Хасси

Платные конюшни, Вуденд,

27 марта 1900.


Пастух и его жена, которые позднее свидетельствовали в суде, что женщина в длинном пальто выходила из повозки, запряженной одной лошадью около их ворот и что они видели, как она шла по дороге в сторону «Поляны для пикников». Очень редкие чужаки шли здесь пешком. Казалось, женщина шла быстро и вскоре исчезла из виду.

Несмотря на то, что в тот день, когда Бен Хасси указал на Висячую скалу из повозки, миссис Эпплъярд видела её впервые, она была весьма хорошо знакома с общим видом и ключевыми ориентирами «Поляны для пикников» по планам, зарисовкам и фотографиям из «Мельбурн пресс». Так, после более-менее ровного участка казалось бесконечной дороги стояли покосившиеся деревянные ворота, в которые когда-то въезжал Бен Хасси на повозке с пятью лошадьми; тёк ручей, отражая последние дневные лучи в своих безмятежных заводях. Немного впереди слева — самый фотографируемый участок, — место, где расположись на пикник группа из «Лейк Вью». Справа, вертикальные плиты Скалы уже покрывала густая тень. Подлесок у её основания источал сырое, лесное дыхание распада. Руки в перчатках возились с защёлкой ворот. Артур часто говорил: «Дорогая, ты отлично работаешь головой, но не руками». Она оставила ворота открытыми и направилась по дорожке к ручью.

И теперь, наконец, после всей жизни с линолеумом, асфальтом и аксминстерскими коврами тяжёлая плоскостопная женщина зашагала по пружинистой земле. Родившись 57 лет назад в пригородной пустыне из перепачканных сажей кирпичей, природу она знала лишь по негнущемуся пугалу на палке над полем колышущейся кукурузы. Она, которая так близко жила к небольшому лесу у дороги на Бендиго, никогда не чувствовала под ногами короткую жесткую траву. Никогда не гуляла между ровными косматыми стволами волокнистых эвкалиптов. Никогда не останавливалась, чтобы насладиться торжествующим дуновением весны, несущим ароматы акации и эвкалипта, прямо в передней колледжа. Не вдыхала с предчувствием шквал северного ветра, тяжелого летом от мелкого пепла горных пожаров. Когда земля в направлении Скалы стала подниматься, она знала, что должна повернуть направо к доходящему до пояса папоротнику и начать карабкаться. Земля была неровной под большими мягкими ногами в кожаных сапогах на пуговицах. На несколько минут она присела на бревно и сняла перчатки. Она чувствовала, как по её шее под тугим кружевным воротником струится пот. Она снова поднялась на ноги, взглянув на небо, испещрённое бледными полосами розового за грядой зубчатых вершин. Впервые её осенило, что значило взбираться на Скалу жарким днём, как это давным-давно делали пропавшие девочки в пышных летних платьях и тонкой обуви. Спотыкаясь и потея вверх через орляк и кизил, сейчас она думала о них без жалости. Мертвы. Обе мертвы. И Сара теперь лежит под башней. Когда появился монолит, она сразу узнала его по фотографиям. С колотящимся под тяжелым пальто сердцем, она изо всех сил взбиралась к нему оставшиеся несколько ярдов камней, которые с каждым шагом выскользали из-под её ног. Справа, над пропастью нависал узкий выступ, куда она не осмеливалась смотреть. Слева, на возвышении — груда камней… на одном из них, распластавшись, на солнце спал большой чёрный паук. Она всегда боялась пауков и оглянулась вокруг, ища чем его сбить и увидела Сару Вейбурн в ночной рубашке с одним неподвижным глазом, глядящим из маски гниющей плоти.

Орёл, парящий высоко над золотыми пиками, услышал её крик, когда она подбежала к пропасти и прыгнула. Паук поспешил в безопасное место, а мешковатое тело подпрыгивало и скатывалось со скалы на скалу в сторону близлежащей долины; пока наконец голова в коричневой шляпе не наскочила на выступающий камень.

17

Отрывок из мельбурнской газеты, датированной 14 февраля, 1913 года.


Хотя день Святого Валентина обычно ассоциируется с подарками и сердечными делами, — сегодня исполняется ровно 13 лет со дня роковой субботы, когда группа из двадцати школьниц и двух воспитательниц из колледжа Эпплъярд с Бендиго-роуд отправились на пикник у Висячей скалы. В тот день исчезла одна воспитательница и три девочки. Только одну из них впоследствии удалось найти. Висячая скала — захватывающее вулканическое образование на равнинах ниже поселения Маунт-Маседон. Она представляет особый интерес для геологов своими уникальными скальными образованиями, включая монолиты и, по многочисленному мнению, бездонными впадинами и пещерами, которые до недавнего времени (1912) оставались неизведанными. В то время полагали, что пропавшие пытались взобраться на опасные скальные уступы рядом с вершиной, где предположительно и погибли; однако был ли это несчастный случай, самоубийство или убийство так и не было установлено, поскольку тела так и не нашли.

Усиленные поиски полиции и общественности на относительно небольшой территории не смогли дать ключ к разгадке, до утра субботы 21 февраля, когда достопочтенный Майкл Фитцхьюберт, — молодой англичанин, отдыхавший в Маунт-Маседон (в настоящее время проживающий в частных владениях в северном Квинсленде), — обнаружил одну из пропавших девочек, Ирму Леопольд, лежащую без сознания у подножия двух огромных валунов. Впоследствии несчастная девушка выздоровела, за исключением травмы головы из-за которой она не помнит ничего, что произошло с ней и её спутницами после того, как они стали подниматься на верхние уступы. Последующие годы поиски продолжались с большими трудностями, связанными с таинственной смертью директрисы колледжа Эпплъярд, произошедшей через несколько месяцев после трагедии. Сам колледж был полностью разрушен следующим летом во время лесного пожара. В 1903 году два охотника, разбивших лагерь у Висячей скалы, нашли кусочек ситца с оборками, который по мнению полиции был от юбки, надетой в день пикника пропавшей воспитательницей.

В этой необычной истории мельком появляется одна туманная фигура: четырнадцатилетняя Эдит Хортон — ученица колледжа Эпплъярд, некоторое время сопровождавшая трёх других девочек по пути на скалу. В сумерках она вернулась к группе отдыхающих у ручья в истерике, и не смогла объяснить ни тогда, ни по происшествии времени, что произошло. Несмотря на повторяющиеся годами расспросы полиции, недавно мисс Хортон умерла в Мельбурне, не предоставив никакой дополнительной информации.

Графиня де Латте-Маргери (бывшая Ирма Леопольд) в настоящее время проживает в Европе. Время от времени графиня соглашалась на беседы с различными заинтересованными органами, включая Общество психических исследований[36], но так и не вспомнила ничего, кроме того, что могла сказать, когда пришла в себя в самом начале. Так, вероятно, «Загадка колледжа», как и знаменитая история корабля-призрака Марии Селесты, навсегда останется неразгаданной.


Секрет Висячей скалы — последняя глава загадочной повести «Пикник у Висячей скалы». Была опубликована после смерти автора в 1987 году.

18

Это происходит сейчас. Как это происходит всегда, с тех пор как Эдит Хортон крича и спотыкаясь бежала в сторону равнины. Как это будет происходить до конца времён. Пейзаж всегда неизменен, как падение листа или полёт птицы. Для четырёх человек на Скале всегда стоят прохладные сумерки настоящего без прошлого. Их радости и страдания всегда новы.

Миранда немного впереди Ирмы и Мэрион, пока они проталкиваются сквозь кизил, её прямые жёлтые волосы свободно покачиваются кукурузным шелком на двигающихся плечах. Как пловцы, они разрезают одну волну пыльной зелени за другой. Орёл, парящий в зените, видит непривычное движение светлых точек внизу среди кустарника, и поднимается выше, к более чистому воздуху. Наконец кусты редеют перед небольшим утёсом, удерживающим последние лучи солнца. Так, миллионы летних вечеров появляются и меняются узоры скал и вершин Висячей скалы.


Плато, на которое они вышли из кустарников, сильно походило на нижнее: с валунами, мелкими камушками и редкими деревьями. Кусты эластичных папоротников слегка покачивались в бледном свете. Равнина внизу была бесконечно расплывчатой и далёкой. Свесившись между звенящих валунов[37], они могли разглядеть лишь крошечные фигурки, двигающиеся туда и обратно, сквозь клубы розового дыма. Тёмные очертания могли быть повозкой, стоящей позади переливающейся воды.

— Чем они заняты там, внизу? Суетятся как стая муравьёв, — подошла и выглянула из-за плеча Ирмы Мэрион.

— Удивительное количество людей живёт вообще без всякой цели, — хихикнула Ирма. — Полагаю, они считаю себя очень важными.

Муравьи и их лихорадочные движения остались без дальнейших комментариев, хотя Ирма уже некоторое время слышала довольно любопытный звук, поднимавшийся с равнины. Он напоминал дробь далёких барабанов.

Миранда увидела монолит первой: одиночная обнажённая порода, похожая на чудовищных размеров яйцо, плавно поднимающееся из скал впереди и отвесно нависающая над равниной. Ирма, в нескольких шагах позади двух других, увидела, как они внезапно остановились, немного покачиваясь, наклонив головы и прижав руки к груди, будто стараясь выстоять сильный ветер.

— Что там, Мэрион? Что-то случилось?

Взгляд Мэрион был сосредоточен, глаза блестели, ноздри раздувались, и Ирма смутно подумала о том, как сильно та напоминает борзую.

— Ирма! Ты разве не чувствуешь?

— О чём ты, Мэрион?

На маленьких сухих деревьях не шевельнулась и веточка.

— Монолит. Затягивает, как течение. Если хочешь знать, он уже вывернул меня всю наизнанку.

Мэрион Куэйд редко шутила, и Ирма побоялась улыбаться. Тем более, что Миранда крикнула из-за плеча:

— С какой стороны сильнее, Мэрион?

— Не могу понять. Кажется, мы вращаемся по конусу — во всех направлениях одновременно.

Опять математика! Мэрион Куэйд была особенно глупой, когда дело касалось цифр.

— Цирк какой-то! — беспечно сказала Ирма, — Пойдёмте, девочки! Мы же не будем вечно таращиться на эту скалу.

Как только монолит исчез из виду, на всех троих напала непреодолимая сонливость. Улёгшись в ряд на гладком небольшом плато, они заснули так глубоко, что ящерица, выбежавшая из-под камня, не боясь устроилась рядом с откинутой в сторону рукой Мэрион, а несколько жуков с бронзовыми панцирями неторопливо ползли по жёлтым волосам Миранды.

Миранда проснулась первой; в бесцветных сумерках каждая деталь усиливалась, каждый предмет был ярко очерченным и обособленным: брошенное гнездо, вклинившееся между двумя ветками давно сухого дерева, с каждой замысловато вплетённой соломинкой и пером; разорванные муслиновые юбки Мэрион, волнистые как раковина; тёмные локоны Ирмы, лежавшие поодаль от лица, в прелестном витом беспорядке; дерзкими завитками тянулись к скулам ресницы. Всё, если видеть его достаточно ясно, вот так, прекрасно и полно. Всё по-своему совершенно.

Коричневая змейка, волочившая чешуйчатое тело по гравию, издала звук похожий на пронесшийся над землёй ветер. Весь воздух вокруг переполнял шум микроскопической жизни.

Ирма и Мэрион ещё спали. Миранда слышала биение сердца каждой из них по отдельности, словно два барабанчика, каждый в собственном ритме. Из подлеска, за расчищенным участком затрещали и захрустели ветки. Кто-то незаметно приближался к ним из-за кустарника. Оно становилось всё ближе, с силой раздвинулись кустарники, хруст и треск расколол тишину и что-то тяжёлое оказалось почти у юбок Миранды.

Это была женщина с измождённым, осунувшимся лицом и густыми чёрными бровями — клоунская фигура в разорванном ситцевой майке и панталонах, оборванных у колен. Похожие на палки ноги вяло передвигались в высоких чёрных кожаных сапогах.

— Дальше! — выдохнул широкого раскрытый рот, а затем снова: — Дальше!

Взъерошенная голова упала на бок, глаза с нависшими веками закрылись.

— Бедная! Она выглядит больной, — сказала Ирма. — Откуда она?

— Положи ей руки под голову, — сказала Миранда, — я пока расшнурую ей корсет.

Освободившись от сковывающей скорлупы, и положив голову на сложенный подушкой подъюпник, незнакомка стала дышать ровнее, с её лица сошло напряжение и теперь, свернувшись на камне, она заснула.

— Почему бы нас не избавиться от этой нелепой одежды? — спросила Мэрион. — В конце концов, у нас достаточно рёбер чтобы держаться прямо.

Как только четыре корсета были сброшены и настала сладостная прохлада и свобода, восстало чувство порядка Мэрион.

— Во вселенной для всего есть предназначенное место, начиная с растений. Да, Ирма, я это имею в виду. Не нужно хихикать. Даже для корсетов на Висячей скале.

— Что ж, здесь нет шкафов, — сказала Ирма, — как бы ты не искала. Куда нам их положить?

Миранда предложила сбросить их в пропасть.

— Дай их мне.

— Куда они упали? — спросила Мэрион. — Я стояла прямо за вами и теперь их не вижу.

— Ты не видишь, куда они упали, потому что они не падали, — донёсся до них, словно труба, чёткий брюзгливый голос. Он исходил из уст женщины-клоуна, теперь прямо сидящей на камне и выглядевшей совершенно спокойной. — Девочка, я думаю, что если ты повернешь голову направо и посмотришь на уровне своей талии…

Они все повернули головы вправо и там, в самом деле, оказались корсеты, зависшие в безветренном воздухе, словно маленькая флотилия. Миранда подняла достаточно длинную сухую ветку, чтобы достать до них и набросилась на дурацкие вещи, которые казалось приклеились к серому воздуху.

— Дай мне попробовать! — сказала Мэрион

Хлоп! Хлоп!

— Они в чём-то застряли, но я не вижу в чём.

— Если хотите моё мнение, — проквакала незнакомка, — то они завязли во времени. Ты, с кудрями, на что уставилась?

— Я не хотела. Просто, когда вы сказали о времени, было странное чувство, что мы где-то уже встречались. Очень-очень давно.

— Всё возможно, пока не доказано обратное. И даже потом.

Скрипучий голос звучал убедительно и авторитетно.

— Итак, поскольку, кажется, все мы оказались на плоскости общего опыта — понятия не имею почему, — разрешите узнать ваши имена? Своё наименование, я судя по всему, оставила где-то там.

Она махнула рукой в сторону сплошной стены кустарника.

— Не важно. Я чувствую, что сбросила много одежды. Однако, я здесь. Давление на моё физическое тело, вероятно было очень сильным.

Она провела рукой по глазам и Мэрион со удивительным покорством спросила:

— Думаете нам лучше продолжить идти, пока не село солнце?

— С твоим умом, а я вижу его весьма отчётливо, ты не очень наблюдательна. Если здесь нет теней, то значит и свет здесь не меняется.

Ирма выглядела обеспокоенно.

— Я не поняла. Пожалуйста, скажите, если здесь есть пещеры, в них светло или темно? Я очень боюсь летучих мышей.

Миранда лучилась:

— Ирма, милая, ты что не видишь? Мы пришли при свете!

— Пришли? Но Миранда… куда мы идём?

— Девочка Миранда права. Я вижу её сердце, оно полно понимания. Каждое живое существо должно куда-то прийти. Если я больше ничего не знаю, то это по крайней мере мне известно.

Она поднялась на ноги и на мгновение им показалось, что она выглядит почти красивой.

— На самом деле, думаю, мы ещё приходим. Сейчас.

Резкое головокружение закрутило её всю как волчок. Оно прошло, и впереди она увидела дыру.

Дыра была не в скалах и не в земле, а в пространстве. Размером с полную летнюю луну, которая то приближалась, то удалялась. Она смотрела на неё, как на дыру смотрят художники или скульпторы: как вещь в себе, предающую значение и форму всему окружающему. Как на наличие, а не отсутствие — конкретное утверждение истины. Ей казалось, она может смотреть на неё с удивлением и восторгом бесконечно: снизу, сверху, с обратной стороны. Дыра была прочной как сфера и прозрачной как воздушный пузырь. Открытая, легко проходимая, и всё же совершенно не вогнутая.

Она всю жизнь задавалась вопросами и теперь они все разрешились от простого взгляда на дыру. Та исчезла и ей наконец стало спокойно.

Снова появилась маленькая коричневая змейка и легла рядом с трещиной, бегущей куда-то вниз между двумя огромными валунами, висящими один над другим. Когда Миранда наклонилась и коснулась её изящной узорчатой чешуи, та скользнула в чащу гигантских виноградных лоз. Мэрион опустилась рядом на колени и вместе они стали отбрасывать мелкие камушки и спутанные стебли лозы.

— Она побежала туда. Смотри, Миранда, вон в ту щель.

Дыру, вероятно, вход в пещеру или туннель, обрамляли примятые, сердцевидные листья.

— Вы согласны, что я имею право войти туда первой?

— Войти? — спросили они, глядя с узкого края пещеры на широкие угловатые бёдра.

— Всё просто. Ты, девочка Мэрион, думаешь в линейном измерении. Когда я дам вам сигнал — постучу по камню, — ты можешь идти следом. А за тобой девочка Миранда. Всё ясно?

Морщинистое лицо сияло.

Прежде чем кто-то смог ответить, длинное туловище уже укладывалось на земле рядом с дырой, осторожно подстраиваясь к потребностям существа, созданного для ползания и рытья нор под землёй. Тонкие руки, скрещённые за головой с яркими глазами, превратились в клешни гигантского краба, что населяют глинистые заводи. Медленно дюйм за дюймом тело протягивало себя сквозь дыру. Первой исчезла голова, затем сгорбившись сложились лопатки, панталоны с оборками, длинные чёрные палки ног слиплись словно хвост, с двумя чёрными сапогами на конце.

— Не могу дождаться сигнала, — сказала Мэрион.

Когда из-под скалы послышалось несколько отчётливых постукиваний, она прошла в дыру довольно легко: сначала просунув голову, приглаживая вниз рубашку, и не глядя назад.

— Я следующая, — сказала Миранда.

Ирма посмотрела на Миранду, стоявшую на коленях у дыры с босыми ногами в виноградных листьях. Она была так спокойна, так красива и так бесстрашна.

— О, Миранда, милая Миранда, не ходи туда. Мне страшно. Пойдём домой!

— Домой? Я не понимаю о чём ты, дорогая. Почему ты плачешь? Слышишь? Это стук Мэрион? Мне пора.

Её глаза сияли как звёзды. Стук повторился. Мелькнули красивые длинные ноги, и Миранда исчезла.

Ирма села на камень и стала ждать. Вереница крошечных насекомых вилась по зарослям сухого мха. Откуда они пришли? Куда идут? Куда все мы идём? Почему, о, почему Миранда засунула свою светлую головку в тёмную дыру в земле? Она посмотрела на бесцветное серое небо, на тусклый, жёсткий папоротник и вслух зарыдала.

Как долго она, не сводя глаз смотрела на край пещеры? Смотрела и слушала, когда Миранда постучит о камень? Слушала и смотрела. Смотрела и слушала. Два или три ручейка рыхлого песка просыпались с двух больших валунов на плоские, повёрнутые к верху, листья виноградника, когда те медленно, с тошнотворной точностью сползли в сторону дыры.

Ирма бросилась на камни. Она царапала и била песчаный лик валуна голыми руками. Ей всегда хорошо давалось вышивание. У неё были красивые, мягкие и белые ручки.


КОНЕЦ

Об авторе

Джоан Линдси родилась в Мельбурне, где несколько лет посещала частную школу для девочек «Клайд Скул», в то время находившуюся в восточном пригороде Сан-Килда. Район Маседон был известен и любим ею с самого детства.

В 1922 году в Лондоне Джоан вышла замуж за сэра Дарила Линдси. Семья Линдси путешествовала по Европе и США — Дарил с картинами, а Джоан с печатной машинкой. Сэр Дарил умер в 1976 году. Джоан жила в их загородном доме на полуострове Морнингтон, Малбери Хил, штат Виктория, Австралия.

Умерла в декабре 1984-го.

Примечания

1

Буш — обширные неосвоенные человеком пространства, обычно поросшие кустарником или низкорослыми деревьями; (в основном) в Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, Канаде и на Аляске.

2

Юнион Джек — национальный флаг Соединённого королевства Великобритании и Ирландии.

3

(С фр. — Поторопитесь, дети, поторопитесь. Ирма, потише)

4

(С фр. — Тише, Ирма. Мисс МакКроу уже здесь)

5

Боже мой (фр.)

6

Картина, которую вспоминает Миранда называется «Пикник у Висячей Скалы» Уильяма Форда, 1875 г. Сейчас находится в Национальной галерее Виктории (прим. автора).

7

Нижнее бельё, панталоны (фр.)

8

Бонд-стрит (Bond Street) — улица элитных бутиков и магазинов в Лондоне.

9

Лошадь, чья победа наименее ожидаема.

10

Cм. [1]

11

Ну же, дети мои (фр.)

12

Бак — брыкающаяся лошадь (англ.)

13

Милая (фр.)

14

Подумать только (фр.)

15

Пригород Мельбурна, штат Виктория.

16

Вершина в Пенниских Альпах.

17

Какой приятный сюрприз! (фр.)

18

Дети мои (фр.)

19

Что ж (фр.)

20

Бабушка (фр.)

21

Моя дорогая (фр.)

22

До свидания (фр.)

23

Как нельзя лучше (фр.)

24

К несчастью (фр.)

25

Что ж! Такова жизнь. (фр.)

26

Хэнд — единица измерения высоты лошадей в английской системе мер. 1 хенд = 4 дюйма = 10,16 см.

27

Сокращённо от достопочтенный.

28

Чуть-чуть (фр.)

29

Обедом (фр.)

30

На счёт (фр.)

31

Бедное дитя (фр.)

32

Вот так (фр.)

33

Это забавно (фр.)

34

Французская колыбельная.

35

На самом деле Эдварт Уайтхед доживёт до 95-ти (прим. автора)

36

Общество психических исследований — некоммерческая общественная организация, занимающаяся изучением паранормальных явлений (прим. переводчика)

37

Камни, издающие металлический звук при ударе.


home | my bookshelf | | Пикник у Висячей скалы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу