Книга: «Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан



«Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан

П. Дж. Паркер

«Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан

Книга первая

Взгляд мой упал на нее: она стояла, стройная как кипарис…

Сулейман[1]

Глава 1

Вне себя от страха, юная девушка выбежала из старой буковой рощи на цветущий луг, окруженный заснеженными вершинами Карпат. Изумительная первозданная красота гор никак не вязалась с хаосом ужасных мыслей, из-за которых раскалывалась голова и все плыло перед глазами.

Девушка не замечала, что порвала юбку на бегу, что в ее растрепанных рыжих волосах запутались мелкие веточки. То и дело смахивая слезы и спотыкаясь, она брела сквозь густую траву, машинально обходя валуны с зазубренными краями. Она изо всех сил старалась не поддаваться паническому страху, который мог парализовать ее волю и тело.

Казалось, горы содрогаются от непрерывного колокольного звона. Во Львове, раскинувшемся внизу, в долине, били в набат. Девушка вздрагивала от тревожных нестройных звуков. Она слышала и отчаянные крики горожан. Общая какофония взрывала горы, как ледник, который когда-то давным-давно прошел в этих краях и спустился в долину.

Вся покрытая ссадинами и царапинами — следы колючих кустарников, — она, не чувствуя боли, снова побежала по извилистой пастушьей тропе. Наконец девушка очутилась над долиной и вздохнула с облегчением. Родные края были ее миром; другого она не знала. Она посмотрела на восток. Там, на высокой горе, окруженной глубокими ущельями и острыми скалами, горел сигнальный костер. В утреннее небо поднимался густой черный дым. Вдали, на высоком гранитном уступе, горел второй костер. Дым поднимался вверх, и его рассеивал ветер.

Жители Львова спешно покидали свои дома и поднимались в крепость на Замковой горе. Мужчины, крича и ругаясь, гнали перед собой лошадей и коз. Женщины собирали детей и домашнюю утварь. Все спешили под защиту древней крепости — Высокого замка.

Прошло уже пять лет с последнего набега татар; тогда они разорили Львов поздней осенью 1513 года. Александра прекрасно понимала, из-за чего внизу поднялась такая суматоха, почему бьют в набат и разожгли сигнальные костры.

Она снова побежала.

Поскальзываясь, она неслась вниз по горным тропам, распугивая блеющих коз. Самое главное — успеть добраться до города и подняться в Высокий замок вместе с остальными.

Ловко перепрыгивая с камня на камень, Александра обошла небольшой водопад, льнущий к пологому склону. На ходу она обернулась и замерла на месте, с трудом сохраняя равновесие на мокром камне посреди горной речушки. Зрелище, открывшееся ее глазам, ошеломило ее. На перевале показался отряд из пяти сотен татарских воинов верхом на крепких низкорослых лошадках. В лучах утреннего солнца блестели металлические бляхи на их кожаных рубахах и шлемах. Все были вооружены кривыми мечами, луками и копьями.

Во главе отряда на высоком черном жеребце скакал всадник, одетый в черную кожаную рубаху, отороченную мехом. Александре показалось, будто из головы у него растут огромные рога. Вдруг главарь пронзительно закричал. Его крики эхом прокатились по горам. Затем всадник пустил коня во весь опор прямо к застывшей от ужаса Александре. Лошади его спутников от неожиданности встали на дыбы, но вот весь отряд дружно, как один человек, бросился вниз, в долину. Все они издавали пронзительные крики, от которых звенело в ушах. Они заглушали даже львовский набат.

— О господи! — Александра оступилась и лишь по счастливой случайности не упала с обрыва.

Спустившись на поляну, она стала продираться сквозь мокрую высокую траву, задирая юбки, чтобы не споткнуться. Задыхаясь, не чувствуя под собой ног, она неслась вперед. От городской окраины ее отделяло не больше нескольких сотен шагов, но ей казалось, что расстояние не сокращается. Тем временем татары спустились с перевала и проскакали почти полпути до подножия горы. Оглушительно цокали копыта и щелкали их плети. Еще громче и ужаснее казались Александре жуткие крики и улюлюканье всадников.

Наконец впереди показались амбары. Александра с трудом бежала по полю; ноги вязли в мягкой, вспаханной земле. Она ненадолго остановилась у изгороди, разделявшей соседние луга, чтобы отдышаться. Затем кинулась к перелазу. Громкие вопли татар оглушили ее. Перед глазами все завертелось; вдруг прямо перед ней оказалась рыхлая черная земля. Перебираясь через изгородь, она вывихнула ногу, не удержалась и упала ничком. Нога совсем онемела от боли. Александра попробовала встать, но колени подогнулись. Она припала к земле, корчась от мучительной боли.

Распростершись ничком, она приподняла голову и посмотрела в сторону города. От ужаса у нее перехватило дыхание. Она робко оглянулась и увидела татар, они приближались к ней. Их лошади взрыхляли копытами землю; мускулистые всадники, вопя, размахивали саблями.

Александра молча смотрела на них. Смотрела и не могла оторваться.

— Александра! — Она услышала знакомый голос, но никак не могла вспомнить, чей он. И все же голос вывел ее из недолгого забытья. — Александра, вставай, вставай!

— Дариуш… Дарусь… — еле слышно прошептала она, не в силах произнести в полный голос ни звука. Парень несся ей навстречу по полю. Он как будто без всякого труда перемахивал через невысокие ограды и плетни.

Что-то зажужжало в воздухе…

Повернув голову, Александра увидела тучу стрел. Они вонзались в землю в нескольких шагах от того места, где лежала она.

Конные захватчики были еще в нескольких сотнях ярдов, поэтому оперенные орудия не попадали в цель, правда, Александра не знала, сколько еще продлится ее везение. Увидев, что к ней бежит Дариуш, она попыталась встать.

Когда до Александры осталось несколько шагов, в грудь Дариушу с отвратительным чавкающим звуком вонзилась стрела. Дариуш пошатнулся, кровь отхлынула у него от лица. И все же он не остановился. Добежав до Александры, он упал на колени и крепко притянул ее к себе:

— Что с тобой, Александра?

Она не ответила, на время лишившись дара речи. Сил хватило лишь на то, чтобы уткнуться лицом в его окровавленную грудь. Александра горько заплакала.

Татары приближались; их лошади неслись бешеным галопом. Гулко стучали копыта, взрывая черную жирную землю. Пронзительно вопили всадники, понукавшие своих скакунов. Вокруг них по-прежнему свистели стрелы и вонзались в землю.

Александра в ужасе прикусила губу, глядя на стрелу, торчащую из груди Дариуша. Потом перевела взгляд на его лицо, искаженное страхом и болью. Она смахнула с глаз слезы, сердце разрывалось от жалости к нему.

Дариуш подхватил ее на руки, развернулся и побежал к центру города. Он с трудом перелезал через низкие ограды, то и дело озирался и петлял, как заяц, чтобы преследователям было труднее целиться.

Татары настигали; они стремительно приближались к вожделенной добыче.

Дариуш из последних сил бросился к окраине города.

Едва они поравнялись с первым домом, его толстая соломенная крыша вдруг загорелась, и их окутал нестерпимый жар. Александра, сжавшись, озиралась по сторонам. Татары выпустили сотни подожженных стрел. Смертоносные огни неслись по небу, оставляя за собой черные дымовые следы, и вонзались в соломенные крыши старых домов.

Огонь распространялся быстро, переходя с крыши на крышу. Вскоре запылало все вокруг. Заливались лаем собаки. Отбившиеся от стада козы бежали в пустынные улицы, заполненные густым черным дымом. Деревянные ставни и двери старинных каменных построек лизали голодные языки пламени.

Александра зажмурилась и крепче прижалась к Дариушу. Тот бежал между домами. Оба кашляли от удушающего дыма.

Через несколько мгновений первый отряд татар проскакал сквозь пламенную стену.

Ослепленные страхом и едким дымом, Александра и Дариуш остановились. Путь им преградили тяжелые конские крупы. Они ничего не видели перед собой, кроме огня, коней и кожаных сапог всадников.

Дариуш лихорадочно завертелся на месте, ища выход. Александре передалось его отчаяние. Она льнула к нему, не в силах ни о чем думать. От едкого дыма девушка задыхалась и кашляла. Голова пошла кругом. Все напрасно. Как они ни старались, угодили в западню. Вот тускло блеснул металл… один из татар замахнулся саблей. Дариуш инстинктивно присел, зажав Александру между своим телом и покрытым пеной конским боком. Сверкнул клинок, однако татарин промахнулся. Сабля ранила коня, стоящего рядом с ними. Конь громко заржал от боли, и сердце у Александры сжалось от жалости к животному. Раненый конь встал на дыбы и сбросил на землю своего всадника.

Дариуш круто развернулся. Он снова очутился между двумя всадниками. Один из них злобно пнул его кованым сапогом в грудь, едва не задев испуганное лицо Александры. От удара стрела глубже вошла в тело Дариуша, а оперенный кончик надломился.

Дариуш сдавленно вскрикнул от боли, потерял равновесие и рухнул на землю, увлекая за собой Александру. Девушка пронзительно закричала, больно ударившись о камни. Над ними перебирали копытами кони — вот-вот растопчут… Дариуш снова схватил ее и покатился вбок. Им удалось остаться невредимыми, хотя лошади несколько раз задели Дариуша копытами по спине. Он защищал Александру своим телом. Боль и страх ослепляли ее. Она желала одного: умереть как можно скорее. Они с Дариушем катались по камням, прижавшись щека к щеке. Александра стала молиться.

Она сама не поняла, как им удалось в пламени и дыму откатиться в сторону и спрятаться за дверью небольшого строения в конце улицы — маленькой кузницы. Как и другие дома, кузница была окутана едким дымом, ее крыша и балки уже занялись. И все же, несмотря ни на что, Александра испытала облегчение. Дариуш с трудом встал на ноги и потянул за собой Александру. Не забывая о том, что девушка вывихнула лодыжку, он заботливо поддерживал ее. Потом пытливо заглянул ей в глаза. Она увидела, что его лицо в грязи, в слезах и крови.

Александра больше не могла плакать. Едва они, пусть и ненадолго, очутились в укрытии, голова у нее закружилась, и она погрузилась в забытье. Она поняла: то, на что она так долго надеялась, уходит от нее. Она так мечтала, что они с Дариушем всю жизнь будут вместе… Наверное, не суждено им счастье.

Дариуш склонился к ней и дрожащими губами коснулся ее губ. Потом подхватил ее на руки и вошел в кузницу.

А снаружи… Александра зажала уши, чтобы ничего не слышать… Снаружи доносились цокот копыт, пронзительные вопли всадников и предсмертные крики ее соседей — тех, кто не успел вовремя подняться на Замковую гору.

Дверь кузницы распахнулась от мощного пинка, и внутрь въехали два татарина. Они сразу же увидели Дариуша и Александру, прижавшихся к противоположной стене. Татары переглянулись и заулыбались; Александра разглядела щетину на их подбородках и странные раскосые глаза. Один из них сквозь дымку посмотрел прямо на Александру, опустил руку к кожаным штанам, ухмыльнулся и что-то сказал на незнакомом языке.

Испуганные лошади били копытами среди горящего сена. Второй татарин схватил лук и положил на тетиву стрелу, извлеченную из колчана своего товарища. Прицеливаясь в юношу и девушку, он расплылся в злобной ухмылке. Оперенная стрела со свистом полетела к цели, словно рассекая дымную завесу.

Александра, оцепенев, ждала смерти; она словно со стороны увидела, как соломенная крыша у них над головами просела и начала падать. На всадников упали горящие балки и солома; они превратились в два факела и закружились на месте, взметая вверх снопы искр. Дариуш что было сил навалился плечом на деревянную стену кузницы, и она рухнула под их тяжестью, и в тот же миг в бревно над их головами вонзилась стрела.

Вместе со стеной они вывалились в соседний переулок и покатились по земле, смешанной с соломой и углями. Не выпуская Александры, Дариуш с трудом поднялся на ноги. Из его груди хлынула кровь на платье Александры.

С трудом, то и дело спотыкаясь, Дариуш побрел закоулками к центру города. Они видели брошенные дома и пустые храмы. На булыжной мостовой лежали трупы. Дариуш ускорил шаг, проходя мимо убитого юноши, их соседа, с которым и он, и Александра были хорошо знакомы. Грудь юноши была истыкана стрелами, руку по плечо отхватили саблей…

Чтобы не смотреть по сторонам, Александра прижалась к груди Дариуша и зажмурилась. Его рубаха, заскорузлая от крови, липла к ее лицу. Дариуш шагал с трудом, и все же спешил. Он обходил те кварталы, где слышался цокот копыт. Иногда им приходилось возвращаться по собственным следам. И все же они постепенно поднимались все выше и очутились у подножия Замковой горы. Поднимаясь к крепости по крутой, извилистой улочке, он остановился перевести дух. Александра заглянула за плечо Дариуша; перед ней открылся весь центр города. На площади, носившей название Старый рынок, горела ратуша, простоявшая там более ста лет. Многие каменные дома с соломенными крышами тоже были охвачены пламенем. Клубы черного дыма поднимались вверх и сливались с низко висящими над долиной тучами. Повсюду рыскали захватчики. Они набивали переметные сумы добычей, захваченной в брошенных домах, лавках и покинутых церквах. Александра увидела, как татарин грузит на телегу шелка и ковры, привезенные во Львов купцами с Востока. Она крепче прижалась к Дариушу и услышала его испуганный шепот:

— Александра…

Девушка вскинула голову и посмотрела вперед, на гребень холма. Еще один отряд татар стремительно приближался к воротам Высокого замка. Он отрезал им путь к спасению.

Дариуш развернулся, лихорадочно озираясь по сторонам. Слева от них зияла распахнутая дверь конюшни, откуда доносилось конское ржание. Коней не успели вывести на улицу!

Дариуш вбежал в конюшню и распахнул ближайшее к нему стойло, в котором бил копытами большой гнедой жеребец. Он подсадил на него Александру, а сам сел верхом на стоявшую в соседнем стойле белую кобылу.

Две лошади опрометью понеслись вверх, на гору.

Они скакали по извилистым мощеным улицам.

Верхняя часть города еще не горела, но на скаку они видели, как вздымаются к небу языки пламени снизу, как искры падают на еще целые соломенные крыши, как со звоном лопаются стекла в домах богатых горожан. Высокий замок приближался… Александра уже различала фигуры людей, стоящих у парапетов. Вооруженные лишь палками да несколькими арбалетами, они никак не могли оказать захватчикам достойное сопротивление.

В лучшем случае они надеялись спастись сами. Замок считался важнейшим оборонительным форпостом города. В плане крепость повторяла очертания вершины горы. Она имела форму вытянутого прямоугольника с четырьмя башнями на углах. Внутри крепость разделялась на два двора зданием княжеского дворца. Внутри стен находились казармы и склады припасов; в скале был вырублен глубокий колодец. Жители города вполне могли просидеть в крепости несколько недель в надежде на то, что незваные гости уйдут.

«Кажется, успели», — подумала Александра, у которой закружилась голова. Изо всех сил вцепившись в гриву коня, она ударила его пятками по бокам.

Они на полном скаку завернули за угол — и едва не врезались в татарского всадника, который с силой натянул поводья своего коня и развернулся к ним. Он выхватил из-за пояса окровавленную саблю, глаза его злорадно сверкнули. Татарин испустил гортанный вопль и пришпорил коня, направляя его к Дариушу и Александре.

— Александра, беги, беги! Прошу тебя, скачи скорее! — закричал Дариуш, перекрывая вопли татарина, и шлепнул свою кобылу по крупу.

Александра, не сразу решившись, развернула жеребца и понеслась вверх по извилистому переулку. Обернувшись, она увидела, что Дариуш преградил путь татарину.

Оружия у него не было.

Татарин скакал к нему, размахивая мечом и оглашая окрестности пронзительными воплями.

И все же Дариуш не потерял головы. Когда всадник почти поравнялся с ним, он вдруг развернул кобылу и спрыгнул на землю, загородившись лошадью. Татарин, злобно визжа, грубо дернул поводья. Он хотел объехать белую кобылу, чтобы удобнее было нанести удар. Вдруг он резко повернул голову направо, на что и надеялась Александра. Она на полном скаку приблизилась к нему и прыгнула прямо на него. Страх сменился ненавистью, когда она увидела прямо перед собой спутанные черные волосы и лицо, покрытое коркой грязи и запекшейся крови. Татарин замахнулся саблей, но гнедой толкнул его низкорослую лошадку в грудь. Татарин кубарем полетел на землю. Две лошади, столкнувшись, не удержались на ногах и рухнули на него. От тяжелого, глухого удара задрожала земля. Взметнулись в воздух седла и стремена, ноги и хвосты. Татарин и лошади издавали душераздирающие крики.

Сама Александра тоже упала и больно ударилась о камень. Шею обожгло острой болью. Она успела заметить мертвую лошадь и окровавленного татарина в кожаной рубахе, который шагнул прямиком к ней.



В следующее мгновение ее окутал мрак.


Дариуш вздрогнул, выходя из оцепенения, и увидел двух столкнувшихся лошадей и татарина, упавшего совсем рядом с Александрой. У него не было времени проверять, жива она или мертва; он успел заметить лишь нетронутую белизну ее шеи, выгнутой под неестественным углом, ее рыжекудрую голову, запачканную кровью. Из последних сил он подхватил с земли ее обмякшее тело и закинул на круп своей кобылы. Выхватив меч у мертвого воина, он тоже вскочил на лошадь и, придерживая Александру, понесся к крепостным воротам. Он почти не испугался, заметив, что с другой стороны на холм поднимается большой отряд татар.

Крепко придерживая лежащую поперек крупа Александру, он пустил лошадь в галоп. Быстрее, еще быстрее!

Татары заметили его и тоже стали понукать своих лошадей.

Дариуш громко закричал, привлекая внимание защитников крепости. Голос его охрип от страха. Во рту ощущался едкий привкус желчи.

Татары яростно вопили, размахивали мечами и осыпали его стрелами.

Дариуш стремительно приближался к воротам, но татары неслись еще быстрее.

Несколько стрел попали белой кобыле в плечо и шею. Она заржала от боли и встала на дыбы. Стрела просвистела совсем рядом с головой Дариуша… он пригнулся и лягнул кобылу в окровавленный бок.

Ворота крепости приоткрылись… совсем чуть-чуть, только чтобы проехать одному всаднику.

Едва белая кобыла протиснулась в приоткрытые ворота, их с глухим стуком закрыли. Кобыла пала, сбросив на землю Дариуша и Александру. Оба лишились чувств.

В толстые деревянные ворота с глухим стуком ударилось лезвие метательного топора.

Глава 2

Александра пришла в себя лишь через несколько часов.

Она понимала, что лежит на охапке сена. Она то и дело словно уплывала куда-то. Больно было открыть глаза. Кто-то заботливо укрыл ее мягким одеялом. Ужасно болели нога и голова, но приятно было ощущать запах сена.

Даже в забытьи она не переставала сжимать руку лежащего рядом Дариуша. От юноши словно исходила сила — знакомая сила. Александра нежно провела пальцем по волоскам на тыльной стороне его запястья, а затем погладила его мозолистую ладонь. Она обрадовалась, нащупав пульс юноши, которого она…

Она медленно открыла глаза и, повернув голову, посмотрела на Дариуша. Он полулежал на охапке сена, прислонившись голой спиной к гладкой каменной стене, и крепко спал. Голова его упала набок; отросшая щетина колола голое плечо. Густые каштановые волосы падали на глаза. Александра не видела его густых бровей и длинных ресниц, зато видела прямой, решительный подбородок.

Александра улыбнулась, заметив в углу его рта струйку слюны. Даже герои не следят за собой во сне.

Думая о нем… о мальчике… нет, о мужчине… она посмотрела на его забинтованную грудь, и сердце у нее ушло в пятки. Окровавленную повязку оттопыривало древко стрелы. Волосы у него на груди запеклись от крови; левая рука во сне подергивалась.

Она приподнялась на локте, желая помочь ему, но тут же схватилась за голову… ее пронзила острая боль от затылка до лба.

— Не вставай, моя милая. Тебе сейчас лучше полежать.

Александра вздрогнула, но затем узнала голос своей соседки, тетушки Барановской, владелицы шляпной лавки в центре Львова. Тетушка Барановская жила в городе уже целую вечность, она все и обо всех знала.

— И перестань забивать себе голову мыслями об этом парне, пока он спит.

Александра вспыхнула и с благодарностью взяла у соседки чашку с ромашковым чаем. Барановскую она любила и уважала; одно время она даже надеялась, что отец женится на ней. Ей казалось, что отец и Барановская очень подходят друг другу…

— Отец! — воскликнула Александра, к которой вернулись все прежние страхи.

Она огляделась по сторонам, лихорадочно выискивая в толпе знакомую непромокаемую накидку и буйную копну седеющих рыжих волос.

Человек тридцать ее соседей лежали на полу или сидели на старых деревянных скамьях. Одни укрылись одеялами и пытались уснуть. Другие плакали. Александра испуганно смотрела на жалкую обстановку. Тетушка Барановская, которая в это время помогала какой-то молодой женщине накормить ребенка, как будто угадала ее мысли.

— Не волнуйся, милая. Твой отец жив и здоров. Он уже раза три заходил сюда и смотрел, как ты спишь. Он сейчас во дворе исполняет свой долг, как и подобает при его сане. Он замечательный человек!

Александра знала, что ее отец, священник Гаврила Лисовский, пользуется заслуженным уважением жителей Львова. Высокий, статный, обладающий звучным голосом, он привык укреплять дух жителей города. Служил он в храме на Высокой улице. Когда Александра подумала об отце, на сердце у нее потеплело. Отец Гавриил был священником и человеком ученым, но не чурался и мирских радостей: был способен перепить соседей гораздо моложе себя и обыграть в нарды даже своего друга, фермера Кулида. И за это соседи уважали его еще больше. Жена священника, Анна, умерла шестнадцать лет назад, дав жизнь Александре. Александра утешала себя тем, что отец не одинок, у него есть его любимый город, есть дочь. И Анна для него еще жива — он видел покойную жену в растущей Александре и любовался ею, когда она, тихо напевая, занималась домашними делами.

Александра была для отца всем на свете — как, впрочем, и он для нее.

Через несколько минут, выпив ромашковый настой, Александра встала, прислонясь к стене. Наклонившись к спящему Дариушу, она погладила его по голове и с трудом зашагала к тяжелой деревянной двери казармы. Чем ближе она подходила, тем яснее слышала шум снаружи.

Александра потянула ручку. Она оказалась совершенно не готова к сцене, представшей ее глазам.

Во дворе царил настоящий хаос. Несколько сотен горожан облепили внутренние стены крепости. Скот согнали в загон у западной стены, но несколько коз, свиней и собак отбились и бегали среди людей. Плакали дети. Их матерям никак не удавалось успокоить малышей. Почти все мужчины и мальчики постарше стояли по периметру стен, на крыше казармы над головой Александры, или охраняли главные ворота Высокого замка. Над ними клубился черный дым, поднимавшийся снизу, из Нижнего города.

Александра поняла: впустив их с Дариушем, мужчины тут же наглухо закрыли огромные ворота. Затем к ним подогнали две тяжело груженные подводы. Они подпирали крестообразные раскосы. Александра надеялась, что ворота, простоявшие девяносто лет, выдержат натиск незваных гостей. Ее передернуло, когда она увидела труп спасшей их с Дариушем белой кобылы; его тоже подтащили к воротам, используя как укрепление.

В самом центре она заметила знакомую гриву рыжих волос. Отец стоял на деревянной клети, громко раздавал приказы и благословлял защитников Высокого замка. Одних он отправлял к внешним стенам, других — в погреба, пополнить запасы провизии, успевая приказать соседу помириться с женой. При этом он крутил ухо какого-то молодого парня — похоже, отец застал его за каким-то неблаговидным поступком.

Обернувшись, отец Гавриил увидел Александру, и выражение его лица сразу смягчилось. Дав хулигану подзатыльник и для верности еще пнув его пониже спины, он соскочил с клети и, широко улыбаясь, зашагал к дочери. Крепко, по-медвежьи, он обнял ее. Его огромный непромокаемый плащ целиком накрыл ее, и она, зарывшись в складки плаща, вдруг почувствовала себя в безопасности. Она глубоко вдохнула застарелый запах отцовского табака.

— Я уж испугался, что потерял тебя, милая.

Александра еще крепче прижалась к отцу; ей казалось, что рядом с ним к ней возвращаются силы.

Отец Гавриил легко подхватил дочь на руки и, укрыв полой плаща, понес назад, в казарму.

— Здесь тебе не место, родная. И потом, нам пора позаботиться о твоем спасителе.

Услышав последние слова, Александра вспыхнула. Неужели отец все понял?

Когда рослая фигура священника закрыла собой дверной проем, тетушка Барановская неодобрительно покачала головой и сказала:

— Неужели не наигрался? Ты нужен здесь; здесь требуется настоящая работа.

— Помолчи, женщина, — ответил отец Гавриил, укладывая Александру на сено и лукаво подмигивая ей.

Александра улыбнулась. Она знала, что отец искренне привязан к их соседке.

— Я дала парню ромашково-укропный настой, и сейчас он крепко спит. Передаю его в твои руки, — продолжала Барановская.

Отец Гавриил внимательно осмотрел спящего юношу, но, прежде чем взять щипцы у тетушки Барановской, он склонился над Дариушем и пальцем отогнул ему веко. Затем, покосившись на Барановскую, выудил из глубокого кармана флягу с крепкой наливкой, которую получил от своего друга, фермера Кулида.

— Чтобы уж наверняка…

Он осторожно приоткрыл Дариушу рот, обнажив белые зубы, и наклонил флягу. Наливка потекла парню в рот. Когда крепкая жидкость обожгла Дариушу язык и нёбо, он закашлялся, но не проснулся.

Тетушка Барановская передала отцу Гавриилу щипцы, а сама села на пол. Одной рукой она придерживала Дариуша за плечо, а другой обняла священника за ноги.

Отец снова лукаво подмигнул Александре и одними губами произнес:

— Отвернись!

Александра послушалась отца, но ей показалось, что кончик стрелы торчит из ее груди и из ее груди его извлекают щипцами. Она ощутила острую боль, когда отец рывком извлек стрелу из раны. Дариуш гортанно вскрикнул и тихо заплакал во сне. И на глазах у Александры тоже выступили слезы.

Повернувшись, Александра увидела, как Барановская накладывает Дариушу повязку. Александра прижалась к отцовскому боку и, держась за него и за Дариуша, снова погрузилась в глубокий тяжелый сон.

Глава 3

Дариуш и Александра стояли у внешней стены Высокого замка. Прислонившись к стволу старого корявого дерева, которое каким-то образом проросло сквозь каменную кладку, они смотрели вниз, в центр города.

Прошло несколько дней с тех пор, как татары оставили город, но многие дома еще дымились; кое-где даже горел огонь. Когда-то высокие и прочные здания в центре Львова превратились в груды развалин. И все же Александра не сомневалась: Львов оправится и снова будет процветать. Отец часто рассказывал ей историю их родного города. Земли в долине издавна привлекали к себе людей. Львов стал важным торговым центром; здесь уже не один десяток лет пересекаются пути караванов с Востока и Запада. Он выживет.

Высоко над ними, в мутно-черной дымке, которая до сих пор затеняла небо, она увидела несколько кружащих журавлей. Скоро они заново отстроят гнезда на крышах домов!

Александра повернулась к Дариушу; тот продолжал внимательно смотреть вниз, ища любые признаки того, что незваные гости где-то затаились. Она вспомнила, как дотрагивалась до его щеки; как его губы касались ее губ в минуту нежности.

— Пойду-ка я помогать, не то тетушка Барановская меня осудит, — сказала она наконец.

Губы Дариуша приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать, но вдруг застеснялся. Затем, наматывая на палец прядь ее волос, он робко спросил:

— Александра, ты сядешь сегодня за ужином рядом со мной?

— Я буду сидеть рядом с тобой и сегодня, и каждый день, — шепнула она в ответ.

Не сводя с него нежного взгляда, Александра, прихрамывая, направилась к лестнице и осторожно спустилась на нижний ярус. Она заметила, как Дариуш приложил руку к груди, ощупывая края раны. Он тоже не отрываясь смотрел на Александру.


В тот вечер, после ужина, состоявшего из картошки и солонины, старшины собрались у очага за шатким старым столом. Пожилые женщины жадно прислушивались к их разговору, не прекращая штопать одежду.

Александра и Дариуш сидели бок о бок на краю колодца и тихо переговаривались.

— Нет! Возвращаться в город еще рано! — громко сказал отец Гавриил Лисовский.

Все головы повернулись к нему. Александра заметила, что лицо отца покраснело и стало почти таким же, как его шевелюра. Он досадовал на своих соседей.

— Но сигнальные маяки уже не горят, — возразил пекарь Колесса. — Значит, татары ушли… Да и наши разведчики не нашли их следов в городе.

— А все-таки здесь что-то не так! Вспомните, в прошлый раз они просидели в городе несколько недель; они пожирали наши припасы и разворовывали наши товары. С чего вдруг сейчас они ускакали всего через три дня?

— А как же маяки, а разведчики? — хором возразили учитель Клеван и старый священник Петрик.

— Несмотря на маяки и на разведчиков! Что-то здесь не так. Уверен, мы должны оставаться в крепости до тех пор, пока окончательно не убедимся, что город и долина свободны. — Отец Гавриил в досаде вскочил с места и хватил своим тяжелым кулаком по столу, словно подтверждая, что он от своего мнения не отступится.

Старшины еще долго спорили; разговоры продолжались весь вечер. Наконец женщины постарше не выдержали и тоже принялись высказываться за и против. Спор разгорелся с новой силой.

Александра тревожно прислушивалась к разговорам старших, но понимала, что сама должна держать язык за зубами. Наконец стали голосовать. Старшины обступили стол. За их спинами стояли женщины и перешептывались. На их лицах плясали отблески костра.

В конце концов решили на рассвете покинуть крепость.

Александра видела: отец едва сдерживает гнев. Тем не менее он не собирался идти против воли большинства. Всю ночь он молился.


Когда утреннее солнце выглянуло из-за горных вершин и осветило долину, ворота крепости открыли. Первыми Высокий замок покинули мужчины. К ним присоединились женщины и дети. Всем хотелось поскорее узнать, что сталось с их домами и нажитым добром.

Александра шагала в толпе рядом с отцом. Дариуш ушел вперед вместе со своими приятелями — все они трудились учениками у местного каменщика. Им предстояло много работы. Надо отстраивать город заново. Шагая по мощеным улицам, Александра смотрела по сторонам, и сердце у нее сжималось при виде развалин. Красивая каменная кладка почернела и закоптилась. Среди разбитой посуды, обломков мебели и вещей, брошенных в кучи, лежали трупы людей и коней. Жители города шли, не произнося ни слова; лишь время от времени начинал плакать чей-нибудь малыш. Рыдали и женщины, увидевшие среди развалин своих мертвых мужей или сыновей.

Выйдя на центральную площадь, отец Гавриил остановился как вкопанный. Огромная статуя Даниила, князя Галицкого, стояла почерневшая, но невредимая. К изумлению Александры, церковь, в которой служил отец, тоже пережила нашествие. Отец Гавриил упал на колени и поцеловал ступени небольшого каменного храма. Потом он сел на землю, повернулся к дочери и горько заплакал. Александра еще ни разу не видела отца плачущим. Ей говорили, что после смерти ее матери он несколько лет горевал, но она знала его сильным и уверенным в себе человеком.

Она нежно положила руку на его дрожащие плечи и прижалась щекой к его лицу.

И в этот момент, словно ниоткуда, на площадь выскочили татарские конники.

Они появились со всех сторон и, дико крича, ринулись к ошеломленным горожанам, размахивая саблями и копьями. Несчастные люди разбегались во все стороны. Матери подхватывали детей; кто-то сел на землю и в отчаянии закрыл голову руками. Из переулков, выходящих на площадь, вырывались все новые всадники, отрезая горожанам пути к отступлению. Некоторые мужчины, в том числе Дариуш, пытались сопротивляться, но их безжалостно били тяжелыми дубинками. Отец Гавриил крепко обнял дочь.

На площади собралось больше тридцати всадников; они быстро согнали всех к центру, к почерневшей статуе. Отец Гавриил толкнул Александру в середину потрясенной толпы, а сам храбро шагнул навстречу врагу. Но прежде чем с его губ слетело хоть одно слово мольбы или гнева, на него обрушилась кривая татарская сабля. Она с размаху опустилась на ворот его плаща. Голова отделилась от туловища.

Александра, зажатая в толпе, словно окаменела от горя. Не веря своим глазам, она смотрела, как тело отца падает на землю. Ее затрясло. Страх вытеснил из головы все мысли. Нет, не может быть! Она стояла на месте, в толпе таких же потрясенных людей, и смотрела на плащ отца… на его вытянутую руку… на лужу крови, растекшуюся по гладким булыжникам площади.

Кровь. Его кровь!

Всадники ловко разделили полсотни горожан, отгоняя мужчин от женщин и детей.

Татары окружили мужчин и с гиканьем погнали на край площади. В толпе мужчин она заметила Дариуша. Александра видела, как раздуваются от гнева его ноздри. Она не может потерять и его!

Их глаза встретились. Время остановилось.

Александра как будто заглянула в самую глубину его души. Светло-карие глаза ее любимого… да, она не сомневалась, что любит его… смотрели на нее с такой же любовью и нежностью. Она словно прочла его мысли.

Потом началась резня.

Стрелы летели точно в цель. Татары рубили беззащитных людей саблями и наносили удары дубинками. Молодые парни и старики падали как подкошенные. И Дариуш упал на землю после того, как ему в грудь с глухим стуком вонзилось несколько стрел. Когда наконец всадники отступили, потрясенные женщины и дети увидели гору трупов, это были их отцы, мужья, сыновья, любимые… Их всех убили.



Бока татарских лошадей покрывала кровавая пена.

Теперь окружили женщин. Многие из них бились на земле в рыданиях. Несколько всадников спрыгнули на землю. Грубо толкая женщин, они и их принялись разделять на группы. Дрожащую Александру толкнули к другим молодым девушкам. Она знала их всех, но прижалась к своим подругам, Татьяне и Марьяне.

Один татарин стал ходить в толпе, разглядывая девушек, оценивая их фигуры, черты лица и волосы. Грязными руками раздвигал им губы и осматривал зубы. Перепуганные девушки не сопротивлялись. Они не смели даже смотреть татарину в лицо.

Татарин грубо поднял Александре подбородок. Посмотрев на него, она заметила, что он ухмыляется. От него пахло сырым мясом и бузой. Он придвинулся к ней почти вплотную. Александра смотрела на него безучастно; в ней как будто все умерло.

Вдруг татарин выпустил ее и задумался. Видимо, в голову ему пришла какая-то мысль. Он еще раз ухмыльнулся, обнажив желтые, гнилые зубы.

Рявкнув что-то своим спутникам на непонятном языке, к группе девушек подскакали два других татарина. На головы пленницам набросили грязные мешки и, толкнув на землю, связали всем ноги.

Глава 4

Старая деревянная телега трещала и подпрыгивала на каменистой дороге. Возница, видимо, не в первый раз путешествовал по Карпатам. Он знал, какие тропы ведут в пропасть или в тупик, а какие — к перевалам, которые спускаются на восточные равнины. Тропа, по которой они ехали, вилась по дну крутого ущелья. По обе стороны от телеги и ее живого груза почти смыкались острые скалы. Время от времени на высокий уступ выскакивал испуганный горный козел, осыпая их камнями и землей. За телегой с пленницами ехал конный отряд татар — человек пятьдесят. Все радовались удачному набегу. Они хохотали, переговаривались на своем языке, пили вино из мехов и жадно рвали зубами мясо, которое возили прямо под седлами. Лошади, привыкшие к такой жизни, не спеша трусили вперед, пощипывая редкие кустики травы между камнями. Бока многих из них по-прежнему покрывала кровь убитых горожан Львова.

Александра неподвижно лежала в своем дерюжном мешке. Толстая веревка, которой ей связали ноги, бередила еще не зажившую лодыжку. Сквозь прореху в мешковине она смутно видела воинов, едущих верхом за телегой, и каменистые утесы над головой. Она слышала, как плачут другие девушки, лежащие рядом с ней в таких же мешках. Сама Александра как будто умерла.

…На него обрушилась кривая татарская сабля. Она с размаху опустилась на ворот его плаща. Голова отделилась от туловища…

Александра лежала в своем дерюжном мешке молча, не шевелясь, как мертвая.

Его плащ, его вытянутая рука… лужа крови на гладких булыжниках площади. Кровь.

Ее кровь!

Одна слезинка, сбежала вниз по ее щеке, проделав дорожку в грязи.

Дариуш упал и лежал среди трупов после того, как ему в грудь с глухим стуком вонзилось несколько стрел. Его светлокарие глаза словно заглянули ей в душу, и она увидела, как жизнь покидает их.

Вторая слеза сбежала по ее щеке.

Тянулись часы… перед глазами Александры снова и снова вставали жуткие картины резни. Наконец тряска и духота от лежащих вповалку тел усыпили ее. Она заснула тяжелым сном; ей снились кошмары.

К вечеру телега с пленницами остановилась в широкой долине, спрятанной между горами. Здесь стояло несколько десятков палаток, покрытых шкурами. Посередине горели большие костры.

Боевые лошади паслись в полях и заросших травой оврагах, окруживших становище кочевников.

Вокруг костров сидели татары — их было несколько сотен. Они жадно пожирали сырую оленину, запивали ее лучшим львовским вином и сипло орали и пели. Многие ссорились из-за добычи. Телегу поместили в центре этого странного поселения, рядом с самым большим костром.

Отвлекшись от страшных воспоминаний, которые до сих пор целиком поглощали ее, Александра снова испытала страх, когда до ее ушей донеслись грубые крики и смех. Она осторожно наблюдала сквозь прореху в мешке и разглядела, что из самой большой палатки к ним идет человек. Он направился прямо к телеге. Высокий, смуглый, черноглазый, вовсе не урод, хотя лицо немного портил тонкий шрам, который шел от угла глаза к левому уху. Он являл собой внушительную фигуру. Александра решила, что перед ней предводитель татар. Поверх кожаной рубахи и штанов на нем была накидка, подбитая мехом черно-бурой лисы. Он кивнул своим людям, очевидно довольный количеством пленниц в мешках.

Александру схватили за ноги и потянули к краю телеги. Она закричала от страха, но тут же смолкла. Ее охватил леденящий ужас.

Девушку грубо швырнули на землю. С другими девушками обошлись точно так же, их швыряли на землю рядом с ней. Затем ее рывком поставили на ноги и сняли с головы мешок. Свет от костра и факелов ослепил ее; а когда глаза привыкли, она увидела печальное зрелище. Больше двадцати девушек из города стояли рядом с ней, щурясь от яркого света и прикрывая глаза руками.

Их плотной толпой окружили татары. Предводитель подошел ближе. Марьяна, Татьяна и Александра стояли рядом, тесно прижавшись друг к другу. Марьяна горько плакала. Сердце у Александры часто забилось. Она обняла подруг.

Предводитель осмотрел всех девушек по очереди. Дойдя до Марьяны, он остановился и осторожно погладил ее по щеке. В его черных глазах отражалось пламя костра. Александра невольно вздрогнула, заглянув в них. Предводитель пристально смотрел на Марьяну. Александра пришла в замешательство, когда поняла, что в его взгляде нет ни злобы, ни похоти. Он смотрел на девушку с неподдельной теплотой.

Затем он подошел к Александре. Она вызывающе вскинула голову, тряхнув своими золотисто-рыжими кудрями. Предводитель не спеша осматривал ее с ног до головы. Его взгляд на несколько секунд задержался на грязной, рваной одежде. Затем он снова пытливо посмотрел ей в лицо, словно завороженный, а потом повернулся к главарю отряда, который привез ее, и, явно довольный, кивнул. Потом зашагал к своему шатру, но вдруг обернулся и еще раз посмотрел на Александру. С широкой улыбкой, сделавшей его почти красивым, он скрылся за пологом.

Ночь Александра и другие девушки провели в палатке, ближайшей к главному костру. Охраны не было — да и не нужно было охранять; девушки сгрудились вместе, терзаемые болью и страхом. Их новое обиталище оказалось вполне сносным. Они сидели не на траве; в палатку набросали звериных шкур и ковров. Посередине стоял поднос, на нем лежали фрукты, куски солонины, рядом стояли фляги с козьим молоком.

Татары шумно пировали до глубокой ночи. Время от времени то один, то другой пьяный падал на палатку, отчего пленницы еще теснее прижимались друг к другу. Наконец шум утих, и девушки забылись тревожным сном, но только не Александра. Она все время держала за руки Марьяну и Татьяну или гладила их по головам. Слова были не нужны, да их сейчас и не могли бы утешить никакие слова.

Вдруг чья-то рука откинула в сторону полог палатки, и к ним ввалились пятеро пьяных. Один татарин споткнулся и повалился прямо на спящих девушек. Они в ужасе проснулись и сбились в стайку у дальней стены. Грубые руки бесцеремонно хватали пленниц, толкали их на шкуры. Один татарин выхватил из толпы Александру, зажав грязной рукой рот, чтобы не кричала.

— Не ее, дурак. Тебе что, жить надоело? — прорычал другой. Александра не понимала их языка, но смысл ей был вполне ясен.

Ее грубо оттолкнули к другим. Она в ужасе смотрела, как четырех девушек, и среди них Татьяну, отволокли в сторону. С них срывали одежду и толкали вниз. Татары развязали тесемки штанов и обнажили отвердевшую мужскую плоть. Тот, кто вначале схватил ее, теперь лег на Татьяну, та в ужасе потеряла сознание. Не обращая на это внимания, татарин хрипло зарычал и овладел ею. Его губы мусолили лицо, шею и обнаженную грудь девушки. Закончив свое ужасное дело, он испустил хриплый удовлетворенный стон и рухнул на безжизненную девушку, придавив ее своей тяжестью.

Все заняло не больше четырех минут. Так же быстро, как вторглись, насильники покинули палатку пленниц.

Александра не шевелилась; она боялась даже дышать.

Глава 5

В горной долине пленниц продержали несколько недель. Днем на них почти не обращали внимания. Они могли бродить между палаток и костров, выходить на луга, где паслись лошади. Тем не менее всем, особенно Александре, было очевидно, что они — пленницы. На вершинах холмов, окружающих долину, стояли часовые, которые зорко следили за всем, что творилось в крепости, созданной самой природой.

Александра присела на берегу горной речушки, протекавшей неподалеку от лагеря. Рядом устроились Марьяна и Татьяна. Другие пленницы из Львова устроились выше по течению. Они мылись и стирали одежду, выданную им татарами. Татьяна молча смотрела на быструю воду; после той первой ночи она не произнесла ни слова, и Александра отчего-то чувствовала себя в ответе за ее… беду.

Марьяна рассеянно плела венок, глядя на травянистый луг и на склоны гор, на заснеженные вершины.

— А здесь и правда красиво, — с какой-то горечью произнесла она.

— Да, красиво, — тихо ответила Александра, внимательно наблюдая за часовым, который стоял на высоком утесе и целился из лука в лань. — Очень красивое место.

Девушки легли на спину в траву, опустив босые ноги в речушку. Холодная вода словно оживила Александру. Странно, что она еще способна от чего-то получать удовольствие… Она молча смотрела вверх, на облака, которые ползли из-за гор и тянулись над долиной.

— Александра, как по-твоему, мы когда-нибудь еще увидим Львов? — прошептала Марьяна.

— Нет, и после того, что там случилось, я бы не смогла туда вернуться.

— Но разве ты не хочешь увидеть… — Марьяна прикусила губу и разрыдалась.

Александра повернулась на бок, обняла подругу и поцеловала ее в щеку. Марьяна вытерла слезы и, тяжело вздыхая, снова посмотрела вверх, на проплывающие облака. Наконец она свернулась клубочком и грустно улыбнулась.

— Пошли, — сказала Александра, вставая и поднимая на ноги Марьяну и Татьяну. — Разомнем ноги и заодно посмотрим, куда бежит эта речка.

Три девушки взялись за руки и осторожно побрели по берегу. Услышав сверху клекот, Александра задрала голову и разглядела парящего над ними одинокого орла. Он поднимался все выше и выше, кружа над полем, по которому шли девушки, — искал добычу. Александра знала, что острый взгляд птицы и зоркие глаза часовых следят за каждым их шагом. В нескольких шагах ниже по течению речушка сужалась, превращаясь почти в ручей. Девушки без труда перешли на другой берег и зашагали по густой траве. Повсюду росли ромашки, ландыши и портулак. Впереди речушка делала петлю, огибая тополиную рощу. На опушке Александра снова задрала голову. Орел стремительно летел на восток и скоро скрылся из вида.

Они шли под деревьями, слушая тихий плеск воды и шорох желтеющих листьев, и вскоре очутились на лесной поляне, закрытой со всех сторон. Здесь речушка расширялась и падала вниз с небольшого холма. У его подножия образовался небольшой пруд.

Выйдя на поляну, три девушки замерли от неожиданности. Александра осторожно подталкивала своих спутниц в укрытие, под деревья, но сама не сводила взгляда с поляны и прудика.

На большой плоской гранитной плите у края воды сидел предводитель татар. После той первой ночи, когда их привезли в лагерь, они редко видели его. Он сидел совершенно один, сбросив одежду и опустив ноги в воду. Широко раскрыв глаза, девушки смотрели, как он растирает свое тело куском замши. В холодной воде поблескивала влажная смуглая кожа. На плечах и бедрах бугрились мускулы. Длинные черные волосы доходили ему до лопаток. Марьяна ахнула, вцепившись в руку Александры; она не могла отвести глаз от предводителя татар. Вот он встал, бросил замшу на камень и, повернувшись к девушкам спиной, медленно пошел на середину прудика, туда, где вода была глубже.

Александра покосилась на Марьяну и заметила, как подруга прикусила нижнюю губу, неотрывно глядя на предводителя, входившего в воду. Когда вода дошла ему до ягодиц, он нырнул головой вперед. По поверхности воды пошла рябь. Его голова и грудь вскоре снова показались над водой. Он радостно вскрикнул и стал возвращаться к камню. На сей раз он шел лицом к девушкам. Выбравшись из воды, он зашагал по берегу речушки, энергично отряхиваясь на ходу.

Александра смутилась и покраснела. Она еще никогда не видела голого мужчины, к тому же столь откровенно довольного собой.

«А все-таки он — только мужчина, — подумала Александра. — Такой же, как и всякий другой».

Марьяна со вздохом прислонилась к тонкому тополю и сделала шаг назад.

Хрустнула веточка.

Предводитель развернулся к ним; его черные глаза разглядели девушек за сплетением ветвей. Александра и Марьяна вскрикнули и, таща за собой Татьяну, со всех ног побежали туда, откуда пришли — через рощу, по берегу речушки, слыша за спиной его громкий хохот.


В тот вечер, когда заходящее солнце осветило горную долину косыми лучами, пленницы снова собрались в палатке. После первой ужасной ночи к ним не входил ни один мужчина, и все же обитательницы палатки проводили тревожные ночи, волнуясь и молясь. Когда в лагере зажгли костры и пирующие кочевники зашумели громче, у полога показалась мужская тень.

Все обитательницы палатки следили, как тень движется ко входу. Они испуганно сжались, увидев, как рука незнакомца откидывает полог. Выйдя на середину, татарин оглядел их всех по очереди и подошел к Александре и Марьяне. Они испуганно прижались друг к другу. Он жестом приказал им встать и следовать за ним. Они повиновались. Что еще им оставалось делать? По-прежнему обнимая друг друга, они приближались к главному костру, где татары жадно поедали оленину и сырой лук. Еще две целые туши жарились на вертелах, которые медленно поворачивали двое юношей. Мужчины с жадностью пили вино из мехов.

Их повели мимо, к самым большим шатрам.

Они подошли к красивому большому шатру, обтянутому звериными шкурами. К центральному шесту был прикреплен красный матерчатый треугольник — флажок. Александра разглядела на флажке какой-то черный символ. Татарин откинул перед девушками полог шатра и жестом велел им войти. Они ненадолго замешкались, но, встретив суровый взгляд татарина, Александра решила, что им лучше подчиниться. Внутри девушки увидели звериные шкуры и ковры — такие же, как в их палатке. На центральном шесте горели факелы. Но на этом сходство и заканчивалось. Сбоку стоял низкий столик, покрытый пышной резьбой; таких Александра еще никогда не видела. Столик был завален фруктами, мясом, хлебом и вином. А поверх шкур лежали красивые ковры и подушки, шелковые и атласные; некоторые были украшены яркими разноцветными кистями.

В дальнем углу, на груде подушек, сидел предводитель в белом кафтане, отороченном золотым шитьем. Его голову украшал белый же головной убор, расшитый золотой нитью. Когда девушки вошли в палатку, он встал и протянул к ним руки в знак приветствия.

— Добро пожаловать, молодые дамы, для меня большая радость принимать вас у себя, — сказал он на их языке.

Марьяна вспыхнула.

Александра с неприязнью посмотрела на предводителя и спросила:

— Зачем вы нас позвали? Что вы хотите с нами сделать?

— Сделать? — повторил вождь, удивленно подняв брови. Он так заразительно рассмеялся, что кровь у Александры Лисовской закипела. — Я хочу есть, пить и наслаждаться обществом двух красавиц.

— Если вы надеетесь удовлетворить свою похоть… — начала Александра, но не договорила, потому что стоящий перед ней мужчина снова расхохотался и даже откинулся на подушки. — Да как ты смеешь, наглец! — Александра бросилась на предводителя и изо всех сил замолотила кулаками. Ярость сжигала ее изнутри. Она била и царапала его, выкрикивая ругательства. Марьяна испуганно сжалась.

Казалось, ее гнев еще больше веселит предводителя. Он без труда уклонялся от ее ударов и словно не замечал, что она пытается его укусить.

— Звери, вы убили моего отца! Вы убили моего отца!

Предводитель схватил ее за обе руки и прижал их к бокам. Александра продолжала извиваться и кричать:

— Вы убили моего отца… вы убили двух самых любимых моих людей! — Крики Александры перешли в истерические рыдания.

Она все еще извивалась, но предводитель, уже не смеясь, крепко прижал ее к себе.

— Вы убили моего отца… — тихо повторила Александра. Силы стремительно покидали ее.

Она безудержно зарыдала, а татарин стал ласково покачивать ее из стороны в сторону. Не выпуская девушку, он прижался щекой к ее голове, закрыл глаза и продолжал нежно баюкать ее.

— Поплачь, красавица, это пойдет тебе на пользу… — прошептал он ей на ухо.

Он продолжал обнимать Александру, пока та рыдала. Марьяна беспомощно застыла у входа.

— Ш-ш-ш, — ласково шептал предводитель, то и дело косясь на Марьяну. В глазах у той стояли слезы. Она тихо подсела к ним на подушку и стала гладить Александру по голове.

Втроем они долгое время просидели молча. Предводитель по-прежнему крепко прижимал к себе Александру и ласково укачивал ее. Его нежность казалась странной девушке, ведь это он причинил им столько горя. Наконец Александра затихла, немного успокоилась и Марьяна. Она продолжала гладить подругу по рыжим кудрям, прижимаясь к боку предводителя.

В ту ночь к еде, разложенной на резном столике, никто из них даже не притронулся. Отплакавшись, девушки погрузились в подавленное молчание.

Никто не нарушал его…

На рассвете предводитель осторожно уложил Александру и Марьяну на роскошные подушки, укрыл их богато вышитым шелковым покрывалом, а сам вышел в предутренний сумрак.


Еще несколько недель провели они в долине, и каждый вечер Александру и Марьяну приглашали в шатер предводителя. Александра за едой почти не разговаривала; она сидела погруженная в раздумья о постигших ее бедах. Однако Марьяна, как заметила Александра, привыкла к ежевечернему ритуалу. Она забрасывала предводителя вопросами о том, как живут люди за пределами Галиции, и, широко раскрыв глаза, слушала рассказы о его приключениях. Александра заметила, как жадно ловит подруга каждое его слово, как расспрашивает о каждой мелочи. Шли дни, и Марьяна настолько освоилась, что даже научила их хозяина играть в нарды, а он ее — другой старинной игре под названием «кости», объяснив, что ее изобрели давным-давно.

Когда он говорил, Александра исподтишка разглядывала его лицо. Его глаза горели, когда он рассказывал о бесчисленных завоеваниях в жарком и пустынном краю под названием «Африка». Когда он смеялся, неподдельно и от души, тонкий шрам морщился, хотя и не портил его лица.

Вскоре Александре стало казаться, что их хозяин — настоящий красавец. И… нет, он не совсем злодей. И все же он причинил им боль и страдания, оправдать которые невозможно. За такое никого прощать нельзя.

Вначале она мрачно слушала разговоры Марьяны и предводителя татар, хотя и ее изумляли рассказы их нового знакомого о большом мире. Наконец она решила, что в большом мире у добра и зла есть много названий. Более того, она тоже жила в большом мире, хотя до сих пор не ведала о его существовании.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, Александра думала: теперь ей придется как-то приспосабливаться к новому миру. Она решила, что непременно выживет, что бы ей ни пришлось для этого сделать.

Глава 6

Шли недели; журчащая речушка, подпитываемая тающим снегом на вершинах гор, разлилась и превратилась в бурный поток. Постепенно открывались перевалы, ведущие на восток.

Прошло еще несколько дней, и однажды утром, когда рассвет едва забрезжил, им велели собрать немногочисленные пожитки и погрузить их на телегу. Александра помогла Татьяне и остальным забраться на шершавые доски. Девушки прихватили с собой несколько шкур из своей палатки — ночами в Карпатах еще холодно. Затем Александра пошла искать Марьяну и вскоре увидела, что та сидит в одиночестве у догорающего костра. Александра окликнула подругу по имени, но та не ответила.

— Что случилось, солнышко? — спросила Александра, подходя к Марьяне, хотя заранее знала ответ.

Марьяна повернулась к подруге, порывисто схватила ее за руки, поцеловала. Глаза ее наполнились слезами.

— Александра, прошу тебя, ничего не говори и не думай обо мне плохо. Ты ведь знаешь, как много ты для меня значишь.

Александра села рядом и, обвив рукой талию подруги, посмотрела на огонь.

— Марьяна, я никогда не буду думать о тебе плохо. Просто наша жизнь… изменилась. Пока мы жили во Львове, все было хорошо и просто, но… там мы не знали, какой мир нас окружает и что нас может ожидать.

За костром Александра различила фигуру предводителя татарского отряда. Он стоял у входа в свой шатер и внимательно смотрел на девушек.

Снова повернувшись к Марьяне, Александра крепко обняла ее:

— Он сильный; он о тебе позаботится.

На прощание подруги обнялись. Александра встала и направилась к телеге. Оглянувшись, она увидела, что предводитель подошел к Марьяне и, присев рядом с ней на корточки, нежно погладил ее по голове.

— Прощай, милая! — прошептала Александра. — Каждой из нас предстоит выживать по-своему.

Она взобралась на телегу; пленниц снова накрыли дерюгой. Темнота и духота окутали их. Старая телега, скрипя и покачиваясь, покатила по горной тропе. Девушки лежали на шкурах, прижимаясь друг к другу.

В тот день пленницы не видели солнца. Скорее всего, небольшой караван двигался по ущельям. Иногда на них попадали брызги воды — видимо, отряд переходил вброд горные реки или двигался под водопадами, которые низвергались с высоких гранитных скал. Телега катилась по тропам, еще скользким от полурастаявшего снега. Наконец они остановились в относительно ровном месте. Александра догадалась, что они где-то высоко в горах и скоро начнется спуск, ведущий к восточным предгорьям Карпат.

Когда с пленниц сдернули мешковину, девушки невольно ахнули. У них над головами ярко сверкали крупные звезды. Они находились высоко в горах; им видны были раскинувшиеся внизу восточные равнины, освещаемые лунным светом. Пленницам дали немного времени на то, чтобы умыться и поесть солонины. Затем их снова погрузили на телегу, и отряд продолжил путь.

Мешковиной их больше не накрывали. Александра наслаждалась красотой Карпат и жадно вдыхала свежий горный воздух. Они не останавливались всю ночь. Их отряд медленно продвигался по извилистым горным тропам, проходам и ущельям. Наконец, рано утром, они спустились на пастбища и лесистые холмы восточных равнин.

Татары везли несколько груженых телег. В одной находились пленницы из Львова, в других шелк, ковры, серебряная посуда и вино — добыча из города, который Александре больше не хотелось видеть.

Вдоль восточных предгорий Карпат ехали почти три недели, направляясь на юго-восток, к берегам Черного моря. Наконец они достигли сужения в долине Дуная, одного из самых красивых мест в Европе — ущелья Железные Ворота. За тесниной открывалось Черное море.

Александра никогда раньше не видела моря и не представляла, какой враждебной и холодной покажется ей огромная масса воды.

В крошечной рыбацкой деревушке, где оглушительно грохотал прибой, пленниц и награбленное добро погрузили на несколько рыболовецких баркасов. Капитан одного из них показался Александре знакомым. Она почти не сомневалась, что уже встречала его во Львове, на ярмарке, куда привозили свои товары купцы со всех сторон света. Но капитан не обратил на нее внимания, и она решила, что он просто похож на того человека, которого она видела прежде в родном городе.

Морское путешествие оказалось очень тяжелым. Многие пленницы страдали от морской болезни; почти все время они лежали на дощатой палубе. Волны то и дело захлестывали ее, и все промокли до нитки. Баркасы то подпрыгивали на волнах, то ныряли вниз. Море швыряло их, как ореховые скорлупки. И только когда они добрались до северо-восточной оконечности Босфора, море успокоилось и путешествие стало почти сносным. Когда пролив расширился и впереди показалось Мраморное море, Александра и остальные девушки широко раскрыли глаза от изумления. Они оказались не готовы к живописному виду, открывшемуся им на рассвете.

Впереди показался Стамбул.

Глава 7

Они пересекали Босфор, и рыболовецкий баркас качало на волнах. Хлопали на ветру почерневшие паруса. Скрипели нок-реи. Босые матросы быстро бегали по залитой водой нижней палубе, заделывая трещины в обшивке. Работали они полуголыми, их тела закрывали лишь грязные лохмотья. Пахло солью, рыбой и потом. Матросы ловко забивали паклю в прохудившуюся обшивку. Двое из них сидели на корме, свесив ноги за борт, вязали новые канаты и чинили рваные паруса.

— Это скорее сеть, чем холст, — ухмыляясь, заметил старый Бахри.

Абдим широко улыбнулся, глядя, как старик задубелым пальцем проталкивает в холст ржавую иглу. Корявые, все в шрамах, его руки были способны на многое. Поговаривали, что однажды старый Бахри доплыл до самой Испании и одно время даже был пиратом. Но теперь Бахри состарился и подобрел. Абдим видел, что Бахри радуется хорошему улову. Еще больше он радовался, если вместо рыбы на их баркасе перевозили более ценный груз, как сейчас. Сложив руки на коленях, Абдим оглядывал небольшую флотилию, которая следовала за ними. Все это были простые рыболовецкие суда, раскрашенные в ярко-синий, зеленый, красный и оранжевый цвета. На носу каждого судна намалеван глаз — рыбаки верили, что он помогает разглядеть косяки рыбы под водой.

Бахри ткнул Абдима в бок, юноша обернулся, и старик показал ему на баркас под названием «Эсмерей».

— На той старой посудине полным-полно шелков и ковров с Востока. А «Фатма» так набита серебром, вином и специями, что удивляюсь, как она еще держится на поверхности.

— А что перевозят на «Халиле»? — прошептал Абдим, не ведая о настоящей ценности их груза.

— О, «Халил»! — Бахри положил руку на плечо молодого человека и прижался губами к самому его уху. — На «Халиле» везут предмет мечтаний каждого мужчины, будь он паша, воин, простой крестьянин, рыбак или даже величайший из султанов.

— Что же там? — благоговейно прошептал Абдим.

Старик слегка отодвинулся и заглянул в пытливые глаза юноши. Затем расплылся в улыбке и, прикрыв рот своими корявыми пальцами, прошептал:

— Самые лучшие девушки из Галиции и Прикарпатья! Красавицы! Кожа у них как слоновая кость, глаза подобны жасмину и нефриту. А волосы у них такие мягкие и длинные, что можно умереть от восторга, когда они ласкают ими твое тело!

Абдим изумленно уставился на баркас под названием «Халил». Потом встал и, положив руку на плечо старика, наклонился вперед, силясь разглядеть сокровище, которое, оказывается, находится совсем рядом.

— А ведь правда! — взволнованно прошептал он.

За «Халилом» всходило солнце. Рябь на поверхности воды порозовела. На накрытой холстами палубе, за которой бдительно приглядывал капитан, Абдим разглядел очертания женских фигур.

— Ах, Бахри! — воскликнул он. — Я вижу девушку с волосами цвета золота… А вон другая — у нее волосы как огонь!

Старик улыбнулся, глядя, как увеличивается выпуклость в штанах его молодого друга.

— Лучше сядь и продолжай вязать канаты, иначе твой восставший руль собьет наш корабль с курса.

Абдим послушался и ловко принялся за работу, но не переставал коситься на «Халил».


Ноги у Александры совсем онемели от долгого сидения на палубе; руки затекли от усталости. К качке она так и не привыкла, к горлу то и дело подступала тошнота. Остальным ее спутницам было не лучше. После бессонной ночи в темноте, свет шел лишь от керосиновой лампы в рубке, все чувствовали себя измученными. Когда у них за спиной наконец взошло солнце и паруса засияли под его лучами, Александра утешала себя: хорошо, что нас ждет теплый весенний день.

Она снова посмотрела на капитана — тот уверенно перекладывал румпель. «Я точно знаю, что видела тебя раньше, — подумала она. — Ты приходил во Львов с одним из купеческих караванов и предлагал горожанам медную посуду и безделушки. Неужели я для тебя в самом деле то же самое, что ковер или мешочек со специями? Неужели моя жизнь стоит лишь столько, сколько тебе удастся выручить, чтобы набить свое брюхо вином и хлебом?» Она неотрывно смотрела на его грубое, обветренное лицо.

Прошло три месяца с тех пор, как Александру взяли в плен во время татарского набега на Львов, а по ночам ей по-прежнему снились страшные сны о той резне.

«Отец… Милый, любимый Дариуш…»

А днем… целыми днями она думала о том, что ждет ее впереди. Здесь, на палубе корабля, окруженная девушками, знакомыми с детства, она словно забыла, что случилось с ней самой. Они живы. Вот что самое главное.

Александра, с трудом встав, чтобы размять затекшие ноги, подошла к борту и стала смотреть на воду. Грубый канат оцарапал щеку, и она отодвинула его рукой. Впереди шел другой такой же баркас. На корме два матроса чинили паруса и плели канаты. Один из них смотрел в ее сторону. За ними плыли еще суда, груженные добычей из Львова и других разоренных городов и деревень.

Мимо быстро проплывали берега Босфора. У самой воды росли кипарисы и буки. Олень пил воду среди наполовину затопленных гранитных валунов, вдруг он вскинул голову и посмотрел на суда, идущие мимо в прибрежном течении. Флотилия проплыла мимо деревушки, где женщины стирали белье, а смуглые мужчины выводили из воды, на каменистую прибрежную полосу, лодки, до краев заполненные рыбой. Капитан корабля помахал им рукой.

— Ну и ну! — рассмеялся он, делая большой глоток из кувшина. Затем он алчно посмотрел на сокровища, заполнявшие его палубу. Он любовался девичьими телами, их белой кожей и роскошными волосами. Заметив, что Александра смотрит на него, он подмигнул ей.

Девушка поспешно отвернулась и снова стала смотреть на воду. Далеко впереди, на северном берегу пролива, показалась старинная башня.

— Это Галатская башня, — пояснил капитан. Затем он выпрямился и принялся отрывисто командовать. Матросы снова забегали по палубе.

Александра никогда еще не видела такого высокого сооружения. Башня с многочисленными сводчатыми окнами как будто парила в воздухе. Она была увенчана конической крышей.

— Просыпайтесь, вставайте, красавицы! — заревел капитан. — За свою короткую жизнь вы не видели ничего красивее!

Судно скользило по Босфору, набирая скорость. Величественная Галатская башня, казалось, растет с каждым порывом ветра, раздувавшего их паруса.

— Смотрите, мои милые рабыни: перед вами город паломников, город святых, второй Рим, центр исламского мира, столица султана, Врата счастья, Око мира, центр вселенной, Царьград, Константинополь… Стамбул!

Александра благоговейно смотрела на расступающиеся берега пролива. Перед ней открылась величественная панорама Стамбула.

Берега с обеих сторон были застроены зданиями странными и чудесными. Она и представить не могла, что такие бывают. Куда бы она ни бросила взгляд, перед ней представали дворцы, башни, огромные акведуки, воздушные минареты и крыши высоких строений. Между старинными сооружениями и вдоль берега росли величественные деревья, раскинулись великолепные парки.

А в центре города над всеми зданиями возвышалась огромная мечеть. Ее купол, казалось, спустился с неба и был подвешен на золотой цепи. Александра ахнула от восхищения. По сторонам от центрального купола она увидела два полукупола, подпираемые колоссальными контрфорсами. По углам высились четыре минарета с коническими верхушками, как на Галатской башне. Солнечный свет, еще низкий на востоке, отражался от этого монолита и ослеплял своим сиянием глаза девушки.

На мысу неподалеку от великолепной мечети расположился величественный дворец, окруженный парком, террасами, спускавшимися к самой кромке воды. В парке она разглядела разбросанные повсюду беседки и павильоны. Все выглядело сказочно прекрасно!

Александра не могла оторвать взгляда от невероятного зрелища — незнакомого города, который жил вокруг этих великолепных сооружений.

— Наверное… наверное, здесь живет не одна тысяча человек… Может быть, целых пять тысяч! — еле слышно произнесла она. «Пять тысяч» для нее почти равнялись бесконечности; у нее даже голова закружилась. Она смотрела во все глаза и не могла насмотреться. Город раскинулся на холмах, на обоих берегах Босфора, делившего его на западную и восточную части. И пролив, и бухту заполнили суда; их было не меньше тысячи. Александра увидела рыболовецкие, военные, торговые суда, среди них она заметила и суда поменьше, явно предназначенные для увеселительных прогулок.

Капитан снисходительно посмотрел на пленниц и с гордостью заметил:

— Стамбул — бриллиант между двумя изумрудами — Европой и Азией. Главная драгоценность в кольце империи!

Александра подумала, что так оно и есть. И это испугало ее.

Глава 8

Александра пришла в замешательство, когда небольшая флотилия повернула на север, в сторону от главного пролива, и вошла в гавань. Небольшие суда прошли над цепью, предназначенной для того, чтобы не подпускать ближе к берегу большие военные корабли. В порту тоже царило оживление. Ставшие привычными запахи рыбы и соли сменились экзотическими ароматами большого города. К плеску воды и хлопанью парусов добавились голоса людей. У Александры взволнованно забилось сердце. Торговые суда разгружались на пристани; товары увозили на тележках. Матросы с сотен рыболовецких баркасов громко кричали, объявляя, какой у них товар. Волы тащили повозки, нагруженные специями и пряностями, по обсаженным деревьями улицам; иногда они заворачивали в крытые переулки. Грохот и звон медной, серебряной, железной и оловянной посуды перекрывал даже самые громкие крики торговцев, которые торговались с покупателями, стоящими на причалах. К тому же еще шипели и плевались верблюды.

Александра совершенно растерялась от такого зрелища.

Она никогда не видела в одном месте столько народу. А число людей разных национальностей, которые толпились здесь, не поддавалось подсчету. Она узнала греков, галлов, чернокожих нубийцев из Африки, евреев, венецианцев, персов и татар. Но были здесь и те, о чьем происхождении она понятия не имела. Капитан оказался прав. Они очутились в центре вселенной.

Небольшая флотилия стала на якорь рядом с каменным причалом посреди этого хаоса.

— Прихорашивайтесь, красавицы мои. Впереди у вас трудный день, и вы должны выглядеть как можно лучше! Не прячьте свои стати! — заревел капитан. По его приказу матросы поставили на палубу ведра с водой и деревянный ящик с гребнями, щетками, зеркалами и духами.

Не сводя взгляда с капитана, Александра провела гребнем по спутанным волосам. Тот явно подсчитывал, сколько золота выручит за пленниц на базаре. Она мельком посмотрелась в зеркальце, которое держала другая девушка. Увидела пышные рыжие волосы, глаза, в которых снова засветилась надежда, нежную белую кожу… Взяв посеребренное зеркальце, она долго смотрела на свое отражение…

С самого восточного минарета при громадной мечети послышался напевный призыв на молитву — азан. Распев плыл над городом и над водами пролива. Суета на пристани и на кораблях прекратилась. Евреи, греки, галлы и нубийцы скрылись в темных переулках и за дверями своих лавок. Оставшиеся расстилали перед собой коврики и опускались на колени.

Александра изумленно смотрела на происходящее. Распев продолжался; слова повторяли тысячи людей на берегу. Капитан и матросы тоже встали на колени на коврики на верхней палубе. Александра еще раз посмотрелась в зеркало, а потом взглянула на город. Повернув голову, она окинула взглядом огромный дворец на мысу и величественные здания, обступившие залив. Потом снова посмотрела на свое отражение. Казалось, напев плывет, пронизывает ее тело и душу, поднимая ее туда, где она смотрит с высоты на огромный город — смотрит на свое будущее. И вдруг поняла, что ее красота дорогого стоит.

То, что подарено ей природой, принесет ей удачу в этом огромном городе. Глаза ее засияли еще ярче. Она принялась энергично расчесывать волосы. Затем, выбрав красивую костяную щетку, она быстро и ловко стала водить ею по своим пламенеющим кудрям, пока те не заблестели. Красивое платье, которое ей выдали татары, выгодно подчеркивало талию; богатая золотая и алая вышивка контрастировала с темно-зеленой материей. Она умылась и похлопала себя по щекам, возвращая нежно-розовый румянец.

Когда молитва закончилась, Александра встала на носу баркаса и стала впитывать в себя ароматы, слова и мечты большого города. Позволив Стамбулу окутать себя, она улыбнулась и задумалась о чем-то своем.


Чуть позже девушек высадили на берег и повели куда-то в центр города. Они шли по извилистым узким улочкам, мимо ветхих деревянных домов и огороженных крытых двориков. Улочки и переулки свивались и перекрещивались; они то поднимались вверх, то спускались вниз по крутым ступенькам на краях оврагов. Иногда на глаза им попадались огромные старинные каменные статуи. Чем ближе они подходили к центру, тем мощнее становилось влияние огромного города. Неправдоподобно яркие краски, шум и ароматы будили и радовали все чувства Александры. За каждым поворотом ее как будто ожидало открытие. Новизна опьяняла ее.

Капитан, ведущий пленниц на базар, охотно рассказывал им о достопримечательностях своего любимого города. Александра внимательно слушала и запоминала. Большой базар — Капалы Чарши — находился в центре старого города, на вершине холма между заливом Золотой Рог и Мраморным морем. Еще до того, как перед ними замаячили высокие серые стены, девушек окутали самые разные запахи, шум и духота — несколько тысяч человек толпились в многочисленных проходах и крытых галереях. Наконец они вошли на базар через Ворота суконщиков, и путь им тут же преградили армянские и греческие купцы.

— Тысяча курушей! Две тысячи курушей! Купите мои сукна и шелка!

Капитан продолжал объяснять на ходу: здесь в галереях расположены лотки — долапы, где продаются самые лучшие товары из отдаленных уголков мира. Александра заметила на одних лотках кашмирские шелка, на других — корзины, наполненные рубинами и бирюзой, на третьих — тускло поблескивающие золотые и серебряные украшения, на четвертых — рукописи и книги.

Александра жадно прислушивалась к каждому слову капитана, который, расцвечивая свою речь восторженными эпитетами, рассказывал им о том, что они видят.

Подняв голову, она разглядывала резные сводчатые потолки, увенчанные куполами. Многочисленные отверстия в куполах, похожие на звезды, пропускали дневной свет и одновременно служили вентиляцией здешнего лабиринта. Яркие лучи солнца, проникающие внутрь, подсвечивали замысловатые сине-красные узоры, которыми были покрыты стены.

Капитан и его матросы вели пленниц из одной крытой галереи в другую. Они проходили мимо красивых, выложенных плиткой фонтанов и мечетей, построенных внутри самого базара, мимо отдельных крытых дворов, окруженных галереями, — их капитан назвал ханами. Корзинщики плели корзины, кузнецы обрабатывали металл и камни, кожевники выделывали тонкую кожу. Через сорок минут толкотни в толпе покупателей и продавцов они наконец добрались до громадного Южного хана.

Они вышли туда из крытой галереи, заваленной бочками с черносливом, финиками, маслами, рисом, чечевицей. Южный хан оказался большой, обсаженной деревьями площадью, окруженной трехъярусными галереями. На галереях толпились покупатели, которым не терпелось принять участие в аукционе. Капитан повел пленниц в боковую комнату, где начала торгов ждали и другие партии рабынь.

Распорядитель аукциона, очень важный и самодовольный, говорящий на многих языках, записывал пленниц в большую книгу, которую держал перед ним мальчик — его помощник. Он по очереди осматривал и ощупывал девушек, спрашивал, как кого зовут и откуда они родом. Вписывал и особые приметы. У противоположной стены стояли мужчины и мальчики, раздетые догола. Они стыдливо прикрывали интимные места руками.

Александра покраснела и смутилась, но сердце ее забилось чаще, а дыхание стало прерывистым. Она торопливо покосилась на Татьяну, но подруга тупо смотрела перед собой.

Голых мужчин по одному выводили на середину площади, чтобы покупатели могли осмотреть их. Александра в ужасе следила за происходящим из-за резной решетки. Рабов бесцеремонно осматривали и ощупывали. Покупатели по очереди обходили каждого, проверяли, здоровые ли у них зубы, крепкие ли мускулы…

— Тридцать дукатов! — крикнул покупатель, стоящий на верхнем ярусе галереи.

— Сорок! — тут же отозвался другой.

Распорядитель стремительно делал пометки в своей большой книге.

Проданных рабов уводили по одному или партиями; они шагали, глядя себе под ноги.

Последний, рослый, высокий и хорошо сложенный юноша, уверенно вышел на середину площади и поднялся на возвышение. Он начал сгибать руки и ноги, демонстрируя свою мускулатуру и силу. Толпа встретила его одобрительным ревом. Торг начался со ста дукатов. Юношу купил человек, одетый, как показалось Александре, в военную форму.

— Он станет янычаром — воином султана, — шепотом пояснил капитан, внимательно наблюдавший за Александрой.

Затем на середину площади стали выводить девушек.

— Пятьдесят дукатов!

— Шестьдесят!

Татьяну продали какому-то старику. Жадно облизываясь, он обхватил рабыню за талию и повел прочь.

Александра продолжала наблюдать за происходящим из-за решетки. Сердце ее бешено колотилось. Во рту пересохло. Она понимала: если она не хочет оказаться наложницей какого-нибудь жалкого калеки с туго набитым кошельком, ей придется держаться уверенно. Может быть, ей повезет, как тому молодому красавцу.

— Эй, ты следующая! — крикнул распорядитель, просовывая голову за решетку и маня к себе Александру.

Капитан потер руки и подмигнул ей, похлопывая себя по кошелю с деньгами. Александра медленно вышла на площадь. Когда она окинула взглядом покупателей на галереях, ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.

— Ничего, Александра, не робей, — прошептала она себе под нос.

Высоко подняв голову и тряхнув длинными огненно-рыжими волосами, она уверенно поднялась на возвышение. Обвела взглядом мужчин на балконах. Сначала она пришла в замешательство, но потом ослепительно улыбнулась и, вскинув руки над головой, закружилась на месте. Толпа одобрительно закричала, заулюлюкала.

— Девяносто дукатов! — крикнул офицер янычар, купивший молодого красавца.

— С-сто! — заикаясь, проговорил женоподобный толстяк, закутанный в несколько слоев шелка и пахнущий лавандой.

— Сто пять! — крикнул офицер, делая шаг вперед, чтобы подтвердить свою заявку.

Александра окинула его внимательным взглядом. Хотя он не был особенно красив, ей показалось, что лицо у него доброе. Поэтому она улыбнулась ему и постаралась привлечь его внимание.

— Сто десять дукатов! — прокаркала единственная женщина в толпе, приподнимая свои груди. Мужчины с изумлением повернулись к ней. — Нет, даже сто двадцать дукатов! Эта красавица будет блистать среди моих шлюх! И тогда, милые мои, вы все сможете отведать ее прелести… за дополнительную плату, конечно!

Александра в ужасе развернулась к офицеру. Тот порылся в кисете с деньгами, пожал плечами и отступил.

Девушка страшно перепугалась.

«Боже мой, что же делать?» — спрашивала она себя. Глаза наполнились слезами, но она решила не плакать и сделала несколько глубоких вдохов. «Спой для меня, любимая. Ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты поешь», — вдруг словно услышала она голос Дариуша.

И она запела — запела песню, которой научил ее отец. По его словам, эту песню всегда пела ее мать. Голос у нее был сладким, как будто вдруг запела птичка на ветке.

Мужчины молчали, наслаждаясь мягкостью и красотой ее тембра. Некоторые рылись в кошелях, проверяя, хватит ли у них денег, чтобы перебить ставку в сто двадцать дукатов. Содержательница публичного дома топнула ногой от нетерпения.

Допев песню, Александра с надеждой посмотрела на мужчин и на офицера.

— Сто двадцать дукатов — отдавайте мне мою шлюху! — крикнула содержательница публичного дома. Выйдя на середину площади, она решительно зашагала к вожделенной добыче и грубо схватила девушку за руку. Александра поморщилась, но вызывающе вскинула голову. Неужели все кончено?

Вдруг из-за ее спины послышался громкий голос:

— Десять тысяч дукатов!

В толпе зашушукались.

Содержательница публичного дома споткнулась и резко повернула голову. Она явно разозлилась. Толпа расступилась, и Александра увидела того, кто купил ее. Последняя надежда растаяла, сменившись ужасом. Перед ней стоял высокий мавр. Кожа у него была черная как смоль, лицо уродливое, обезображенное. На голове красовался высокий белый тюрбан.

— Десять тысяч дукатов, — повторил он глубоким баритоном.

Великан был одет в длинный, расшитый золотом кафтан. Из тюрбана выглядывала изящная серебряная трубочка — Александра не поняла, зачем она. Перед ней явно был человек, занимающий высокую должность. На глазах у толпы мавр развернулся и подошел к золотым, украшенным драгоценными камнями носилкам, которые держали четыре мавра. В задернутые занавески из тончайшего золотого шитья были вплетены жемчуг и изумруды. Внутри смутно маячила чья-то тень.

Гул пронесся по толпе; все бросились ниц на булыжники и на деревянные настилы галерей. Даже содержательница публичного дома упала на живот. Александра почувствовала, как ее обхватывают за талию. Распорядитель с силой толкнул ее на землю. Губы ее коснулись вытертых от времени камней. Она как будто попробовала на вкус печаль, въевшуюся в эти камни за несколько тысячелетий работорговли. Осторожно подняв глаза, она увидела, как огромный мавр, купивший ее, взял мешок с золотом у неизвестной фигуры на носилках, вручил его распорядителю и подхватил Александру на руки. Она испугалась вида его лица с искаженными чертами и кожей черной как… как смерть.

Мавр улыбнулся ей, но улыбка лишь подчеркнула его уродство. Александра оцепенела. Страшные мысли проносились в ее голове, когда ее обхватили крепкие руки с толстыми, как канаты, мышцами. Она учащенно задышала, когда уловила идущий от великана странный сладковатый запах. Отвращение сменилось ужасом; кровь медленно отхлынула от ее лица, и она лишилась чувств.

Глава 9

Александра очнулась, когда они выходили из крытого лабиринта Большого базара. Великан по-прежнему нес ее на руках — нежно и осторожно. Ее голову накрыли тонкой шелковой вуалью. Полупрозрачная материя не мешала ей разглядывать великана, прижавшего ее к груди. Прямо перед ее глазами торчал жирный черный сосок, такой огромный, что ее замутило. В него были продеты два золотых кольца.

Она осторожно смотрела в лицо великана. Толстые губы, раздувшиеся ноздри приплюснутого носа… Мускулистые руки, обхватившие ее, поблескивали от пота.

В голове замелькали тревожные мысли: «Если этот зверь попробует…» Она невольно вздрогнула, представив, что ее ждет, но мавр лишь крепче обхватил ее талию и бедро.

Она продолжала как завороженная смотреть в его уродливое лицо, едва замечая улицы города, по которым следовала процессия. Потом она бросила взгляд вперед, на носилки, которые мавры несли на плечах. Почти все они на вид были такими же ужасными, как и тот, что так бесцеремонно нес ее на руках. Время от времени, когда солнце заглядывало в извилистые улочки, она видела силуэт за полупрозрачными занавесками. Толпы на улицах почтительно расступались и падали ниц. Видимо, в носилках сидела очень важная фигура. Мавры без труда переступали или обходили распростертые на земле тела. Судя по всему, они на ходу могли ненароком сломать кому-нибудь руку или наступить на спину.

Они быстро поднялись на вершину холма, соседнего с тем, на котором раскинулся Большой базар. Повернули на зигзагообразную широкую аллею, по обе стороны которой высились каменные стены. Аллея была обсажена кипарисами. Процессия остановилась перед огромными деревянными воротами, украшенными медной чеканкой. Ворота быстро открыли и, как только процессия оказались внутри, так же быстро закрыли. Пересекли пустынный двор, прошли еще через двое ворот, которые так же мгновенно запирали за ними после того, как они проходили.

Александра снова заглянула в глаза мавра, когда он и остальные остановились.

Мавр улыбнулся.

— Добро пожаловать в твой новый дом, красавица. Меня зовут Гиацинт, — почти неслышно прошептал он.

Она продолжала дрожать всем телом и потрясенно молчала. Гиацинт?!

Великан осторожно опустил ее на мраморную плиту и, поддерживая за плечо, поклонился, развернувшись к носилкам. Александра проследила за направлением его взгляда.

Когда носилки встали на четыре золотые, инкрустированные драгоценными камнями львиные лапы, двое мавров подбежали к ним сбоку и раздвинули мерцающие занавеси. Александра чуть не ахнула от изумления, увидев, как на двор выходит красивая, роскошно одетая женщина. Ростом она была с Александру, а больше девушка ничего не могла сказать о ней — женщина была закутана во много слоев дорогой материи. И лицо ее закрывала вуаль. Гиацинт упал на одно колено — и все же оставался выше обеих женщин — и решительно положил руку на плечо Александры, пригибая ее к земле.

Женщина направилась прямо к ним. Остановившись в нескольких шагах, осмотрела свою покупку.

— Добрый день, госпожа. Меня зовут Александра.

Гиацинт крепче сжал плечо Александры и закрыл глаза.

Женщина размахнулась и влепила Александре звонкую пощечину.

— Какая наглость! — презрительно сказала она сквозь тонкую шелковую вуаль.

Александра вытерла кровь с разбитой губы и с изумлением посмотрела на свою руку. Во рту она чувствовала вкус желчи, смешанной с кровью. Повинуясь легкому нажатию руки Гиацинта, она тоже упала на колени. Женщина протянула руку, затянутую перчаткой, и Александра робко коснулась материи губами, оставив на перчатке ярко-красное пятно.

Когда женщина развернулась и скрылась за аркой, выложенной красивой синей плиткой, Гиацинт поднял Александру на ноги и прижал к себе, словно хотел утешить. Она бессознательно обвила шею великана руками и уткнулась лицом в его живот. Так они простояли несколько минут; она слышала, как гулко бьется его сердце.

— Пошли, красавица, тебе придется многому научиться.

Ее повели по коридору. Синие изникские плитки сверкали в свете светильников, горевших наверху, на сводах. Они прошли несколько огороженных со всех сторон внутренних дворов. В них росли кипарисы, окруженные клумбами с тюльпанами. Посередине одного из дворов красовался фонтан. Гиацинт подвел Александру к фонтану, повернул резной кран, подставил ладонь под струю воды, а затем умыл девушке лицо. Его нежность заставила ее почувствовать себя виноватой: она вспомнила, как плохо подумала о нем вначале. Пока его большие пальцы нежно и мягко смывали кровь с ее губ, она пытливо смотрела в его невозмутимое лицо. Великан посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

— Кто та женщина? — робко спросила Александра, боясь, что сейчас ее снова ударят.

Гиацинт поднес палец к губам. Затем, сильнее включив воду, чтобы шум воды заглушал его слова, он жестом велел ей сесть на кафельный бортик.

— Ее зовут Хафса-султан; она мать Сулеймана, сына достопочтенного султана Селима. — Гиацинт посмотрел на пенящуюся воду, думая о чем-то своем, и повернулся к Александре. — А ты — ее рабыня.

Девушка молча смотрела на мавра.

— Пошли, я познакомлю тебя с остальными.

Взяв ее за маленькую ручку, Гиацинт повел Александру дальше по коридорам. Они прошли еще в несколько дверей, каждую из которых тут же тщательно запирали за ними. Прежние наклонные резные коридоры закончились; они очутились в прохладном каменном проходе. Впереди, в полумраке, стояли два мавра, которые охраняли крепкую дубовую дверь. Гиацинт отодвинул засов и жестом велел Александре войти.

Глава 10

Александра и Гиацинт очутились в длинном, тускло освещенном зале с низким деревянным потолком.

Пригнувшись, чтобы не удариться о потолок, Гиацинт повел Александру дальше. Вдоль стен на всю длину комнаты шли низкие топчаны. Несколько старух вытряхивали тюфяки и постельное белье. Не обращая никакого внимания на вошедших, они продолжали заниматься своим делом. Незапертая дверь с одной стороны спальни вела в крытую галерею, идущую вокруг непритязательного внутреннего двора. Мощенный белым камнем двор был голым, если не считать большого бука с одной стороны и нескольких низких каменных скамеек. Деревянная галерея, на которую они вышли, похоже, была недавней пристройкой — во всяком случае, архитекторы, строившие основное здание, о такой и не помышляли. Выйдя на воздух, Александра подняла голову. Двор окружала двухъярусная галерея, очень похожая на галерею на Южном хане, только сильно одряхлевшая. От дерева попахивало гнилью; судя по всему, никто не заботился о том, чтобы его подновить.

Из помещений, расположенных напротив, по другую сторону двора, послышались смех и хихиканье.

— Должно быть, все красавицы сейчас в хамаме.

— Что такое хамам? — спросила Александра.

Гиацинт не сразу вспомнил нужное слово:

— Баня… да, баня. Там моются.

Александра не могла вспомнить, когда она в последний раз мылась. После того, как ее взяли в плен, ей очень редко доводилось умываться. Иногда татары давали пленницам ведро, и они кое-как обмывались водой из горной речушки. И хотя перед тем, как сойти с корабля, она обрызгала себя духами, она понимала, что после нескольких недель путешествия в повозке и на рыболовецком судне от нее, должно быть, исходит ужасный запах. Ей дали очень красивое платье, но оно задубело от пота и грязи и липло к коже.

Гиацинт снова взял ее за руку и повел к той двери, откуда слышался веселый смех.

Они оказались в раздевалке. Александра ошеломленно смотрела на сидящих там девушек. Почти все были полураздеты, а некоторые совершенно обнажены. Они пили из кубков какой-то напиток, пахнущий розой. Александра невольно покраснела и покосилась на Гиацинта: ведь он мужчина! Великан улыбнулся и окинул раздевалку взглядом. Он как будто кого-то искал. Александра не заметила в его поведении даже намека на вожделение или распутство. Его полнейшая невозмутимость слегка озадачила ее.

Гиацинт потянул ее за собой дальше. Из двери тянуло влажным теплом. Они вошли в круглый зал с низким сводчатым потолком. Посередине помещалась огромная мраморная плита, на которой лежали обнаженные женщины. Стоящие сбоку от них на коленях молодые мавританки втирали в их кожу душистые масла. В темных углах просторного зала с многочисленными колоннами Александра увидела несколько бассейнов, утопленных в мраморном полу. В бассейнах тоже были женщины; они не спеша терли друг другу спины, плескались в воде и шепотом разговаривали, хотя даже самый тихий шепот был слышен во всех углах зала.

Гиацинт жестом поманил к себе одну из обитательниц бассейна.

Женщина вышла из воды и грациозно прошествовала к ним. Казалось, собственная нагота совершенно не смущает ее; в свете факелов на ее грудях, словно бриллианты, переливались капельки воды. Лукаво улыбнувшись Гиацинту, она повернулась к Александре и тепло приветствовала ее:

— Добро пожаловать, меня зовут Хатидже.

Александра посмотрела на обнаженную молодую женщину, затем покосилась на Гиацинта и снова густо покраснела.

Хатидже рассмеялась:

— Дорогая, не стесняйся Гиацинта. Он у нас милый и кроткий как ягненок.

— Но мужчине неприлично смотреть на…

Хатидже снова хихикнула:

— Он не мужчина, моя милая!

Она бесцеремонно похлопала Гиацинта по паху. Великан выпрямился в полный рост, выпятив широкую грудь и широко улыбаясь. Александра догадалась, что великан любит и уважает стоящую перед ними молодую женщину.

Ничего не понимая, она опустила глаза. Просторные шаровары под кафтаном мавра слегка залоснились от пота. Тонкая ткань липла к мускулистым бедрам. Там, куда указала Хатидже, просвечивали черная кожа и лобковые волосы — а больше ничего. Александра с трудом справилась со смущением и отвращением. Во рту снова появился привкус желчи; ей показалось, что ее сейчас вырвет. Гиацинт как будто почувствовал ее состояние и, поклонившись двум красавицам, покинул их.

Хатидже повела Александру назад, в раздевалку. Усадив ее на низкую, выложенную изразцами скамью, она поднесла к ее губам кубок со сладким, душистым шербетом. Несколько девушек подошли поздороваться, но Хатидже жестом велела оставить их одних.

Александра вопросительно подняла брови. Она по-прежнему ничего не понимала.

— Здесь так принято, дорогая. Гиацинт и все остальные мужчины-мавры, которые охраняют нас, — евнухи. Они никогда не держали в руках свою плоть, никогда их меч не вторгался в сладкие женские чертоги. Они непорочны и нежны. Их не портят плотские мысли, свойственные обычным мужчинам, сохранившим свое достоинство. Скоро ты поймешь, что евнухи — единственные мужчины в нашем мире, которым можно по-настоящему доверять.

Александра еще немного подумала о Гиацинте, а затем отогнала прочь мысли о нем. К такому она пока не могла привыкнуть.

— Постепенно ты привыкнешь, дорогая, и поймешь, что по-другому и быть не может.

Они сидели рядом на скамье. Александра пила прохладный шербет, а Хатидже рассказывала ей о жизни в этом новом для нее месте.

Вскоре к ним стали подходить другие девушки — всем хотелось познакомиться с новенькой. Хафиза и Байхан оказались самыми говорливыми, хотя и не такими, как Хатидже, которая уверенно завладела разговором. Все они выглядели вполне довольными, и ни одна девушка не казалась несчастной.

Вскоре Хафиза и Байхан помогли Александре снять тяжелое платье, Хафиза осторожно понюхала изумрудно-зеленую материю, наморщила носик и хихикнула.

Александра тоже хихикнула, хотя и смущенно. Байхан поднесла платье к носу, а затем, приложив ко лбу тыльную сторону ладони, притворилась, будто сейчас упадет в обморок. Все девушки засмеялись, и Александра вместе с ними. Ей немного полегчало. Приятно было находиться раздетой в прохладном полумраке. Хотя она побаивалась, что Гиацинт вернется и станет на нее глазеть, Александре было хорошо с другими девушками. Весело смеясь, они повели ее в соседнее помещение и помогли спуститься в бассейн. Александра наслаждалась в воде, глядя наверх, через круглую колоннаду, на купол у себя над головой. Посеребренные плитки, разбросанные среди синих, мерцали как звезды при свете факелов.

Пока Хафиза и Байхан терли ей спину и плечи, Хатидже нежно мыла Александре ноги. Их девичий смех и болтовня гулким эхом отдавались от выложенных плиткой стен.

После всего, что с ней случилось в последние месяцы, Александра впервые начала успокаиваться. Может быть, ее жизнь, наконец, войдет в безопасную колею? Она задумчиво разглядывала сидящую перед ней молодую женщину, пока руки других девушек терли и ласкали ее тело. Боль и страх постепенно покидали ее.

Она залюбовалась красотой Хатидже. Та вскинула голову и ответила Александре таким же восхищенным взглядом. Обе лукаво улыбнулись, а затем Хатидже снова принялась энергично тереть спину Александры, пока ее кожа не приобрела прежнего фарфорового блеска.

Глава 11

— Ты давно здесь, Хатидже? — осторожно спросила Александра, не желая обидеть новую подругу.

Молодая женщина раскинулась на мраморной скамье во дворике и посмотрела наверх, на верхние ветви бука. Птицы перепрыгивали с ветки на ветку, чирикали и улетали, скрываясь за черепичной крышей самого верхнего балкона.

— Всю жизнь, дорогая, если не считать нескольких коротких лет, которые я провела не здесь.

Александра не смогла скрыть удивления.

— Отец приказал мне выйти за прославленного Дамада-Искендер-пашу. Он был добрым стариком и очень хорошо со мной обращался, — продолжала Хатидже с лукавой улыбкой. — Настолько хорошо, что я родила ему четырех прекрасных сыновей и красавицу дочку.

— Пятеро детей! Но ты выглядишь так молодо… Неужели ты успела родить стольких детей?

— Дорогая, мне двадцать шесть лет, но я еще в полном расцвете, — ответила Хатидже, осторожно оглаживая себя по бедрам.

Александра нежно улыбнулась своей спутнице.

— Где сейчас твои муж и дети?

— Дамада убили во время абиссинского похода… А дети живы и здоровы. Они сейчас на севере, в Эдирне. Летом приедут сюда, в Старый дворец.

— Кто такой твой отец, что может приказывать тебе, за кого выходить замуж?

Хатидже невольно улыбнулась и, обвив руками Александру, притянула ее к себе.

— Мой отец — султан Селим Первый Явуз Гази. — Она прижалась губами к самому уху Александры и зашептала: — «Явуз» значит «Грозный». — В ее глазах заплясали веселые огоньки.

Александра слушала внимательно, стараясь не выдать своего невежества, но жадно ловила каждое слово.

— Значит, ты — княжна?

— Да, моя прелесть, я — Хатидже-султан. Как и мои сестры, Байхан и Хафиза, с которыми ты уже познакомилась. У нас еще четыре сестры; всех их удачно выдали замуж. Есть у нас и красавец брат, которым мы все гордимся.

— Значит, Хафса — твоя мать?

— Да…

Александре хотелось задать новой подруге множество вопросов, но она робела. И не только потому, что не хотела показаться дурочкой, но и потому, что сначала хотела привыкнуть к тому, что она узнала сегодня.

Остаток дня был проведен в праздности во дворе. Одни девушки молча вышивали красивые носовые платки и предметы одежды. Другие в приглушенном свете под буком плели корзинки или коврики из камыша, смачивая камышины в чаше фонтана.

Все это время мавританки подавали им сладкие шербеты или маленькие чашечки приторного черного кофе и разносили подносы, нагруженные фруктами и сладостями.

Перед закатом, когда во дворе зажгли большие фонари, со стороны спальни во двор вышел Гиацинт. Он волочил за собой большой сундук. Хатидже взяла Александру за руку, и они последовали за мавром. Гиацинт взвалил сундук на голову и понес по лестнице на первый балкон.

Поднявшись туда, он толкнул дверь ногой и вошел со своим тяжелым грузом. Войдя, Александра увидела, что комната уставлена такими же сундуками, как тот, что принес Гиацинт.

— Это твой сундук, красавица, — сказал он, вкладывая ключ в руку Александры. Увидев, как изумилась девушка, мавр улыбнулся.

Ключ легко вошел в замок, без труда повернулся, бесшумно откинулась крышка. Внутри она увидела красивые ткани и платья. На рулоне материи стояла небольшая шкатулка сандалового дерева, она была наполнена монетами и грубо обработанными драгоценными камнями — зелеными, красными, синими, желтыми. От изумления Александра открыла рот.

— Твое приданое, дорогая. Пойдем, сейчас не время его смотреть. Пора спать, ведь завтра нас ждет много дел.

Глава 12

Александра провела бессонную ночь. Тюфяки на длинной тахте были набиты катышками шерсти, но ей не давали спать не их грубая текстура и жесткость.

Ее волновало будущее — из сегодняшних разговоров она узнала о возможностях, которые открывались перед ней в новом, незнакомом мире.

Хатидже-султан, Байхан-султан и Хафиза-султан ушли спать в отдельные покои. Александру провели в общую спальню для девушек. Она успела познакомиться с некоторыми из них. Все они отличались красотой, и все были девственницами.

Лежа без сна, она думала о своих соседках. Над их головами ярко горели светильники, и она довольно хорошо видела всю комнату. В спальне с низким потолком помещались не менее сорока девушек. Между каждой десятой и одиннадцатой на большой тахте спала старуха.

Александра приподнялась на локте и огляделась по сторонам; однако, когда одна старуха пошевелилась, она быстро уронила голову на жесткий тюфяк и закрыла глаза.

Заснула она лишь с первыми лучами солнца, которые проникли в спальню со двора.

Они с Дариушем бежали по лугу, и Дариуш крепко держал ее за руку. Александра опустила голову, увидела выпуклость у него в паху, и все внутри у нее заныло от радости. Они вместе повалились в высокую траву и цветы. Дариуш обнял ее и с тоской заглянул ей в глаза…

— Вставай, молодая наложница, — сказала старуха, тыча Александру в бок костлявым пальцем.

Александра вздрогнула. Другие девушки вокруг нее пробуждались от сна. Завораживающе красивый напев — Хатидже объяснила, что это азан, призыв на молитву, и издает его муэдзин на минарете большой мечети Айя-София — плыл над крышами, проникал к ним во двор и наполнял комнату.

— Пойдем со мной, — сказала старуха. Не говоря больше ни слова, она развернулась и быстро зашагала прочь.

Александра поспешно натянула тонкие панталоны и простую рубашку, которую успела накануне вечером вытащить из сундука. Она догнала старуху и следом за ней вышла во двор, а затем поднялась на два пролета лестницы и очутилась в комнатке, выходящей на самый верхний ярус галереи.

Ее спутнице было много лет, но присмотревшись, Александра поняла: когда-то она была настоящей красавицей.

— Я — старшая наложница, дорогая, — тихим, мелодичным, но вместе с тем суровым голосом произнесла она. — Ты обязана беспрекословно слушаться меня и выполнять все мои приказы. Неподчинившихся ждет суровое наказание: им надевают на голову мешок и бросают в Босфор.

Александра внимательно слушала и смотрела в морщинистое лицо, измученное заботами. Она сразу поняла, что старухе можно доверять.

Азан продолжался. Мелодия словно обволакивала все существо Александры. Старшая наложница наклонилась к ней и погладила ее голову и щеку тыльной стороной ладони. Стоя почти неподвижно, в свете единственного окошка, Александра молча следила за тем, как старуха осматривает ее. Она ласково коснулась груди девушки под тонкой рубашкой.

— Ты очень красива, дорогая, — прошептала она, расстегивая на Александре рубашку и снимая ее через голову. Охватив обе груди девушки ладонями, старуха слегка сдавила их и провела костлявым пальцем по отвердевшим соскам. Лизнув палец, она увлажнила один сосок и задумчиво наблюдала, как набухает розовый бутон.

Морщинистые руки пробежали по гладкой спине и животу Александры, а затем спустились ниже, к завязкам ее просторных панталон. Она осторожно спустила их, обнажив поросль мягких волос на лобке. Глядя Александре прямо в глаза, старуха осторожно ощупала ее снизу и просунула внутрь палец.

Александра тихо ахнула.

Старшая наложница опустилась на колени и осмотрела ее стройные, крепкие бедра и красивые маленькие ступни.

Снова выпрямившись в полный рост, она с довольным видом произнесла:

— Ты очень красива, юная наложница, и тебя ждет большое будущее.

Александра невольно вспыхнула, когда старуха обняла ее и поцеловала в лоб. Затем она помогла Александре снова одеться и, приведя на коврик посреди комнаты, велела ей сесть на колени.

Они сидели лицом к лицу, слушая азан.

— Для того чтобы продолжить путь, — сказала старуха, — ты должна принять ислам.

Александра кивнула: Хатидже еще вчера подготовила ее к такому шагу.

Старшая наложница взяла Александру за руку и осторожно вытянула указательный палец.

— Повторяй за мной: «Ля хауля ва ля куввата илля би-Лляхи»… Нет силы и мощи ни у кого, кроме Аллаха…

Александра тут же узнала слова, которые произносил муэдзин.

Старуха подняла палец перед ее лицом и велела повторить слова на новом для нее языке.

— Ля хауля ва ля куввата… — запинаясь, проговорила Александра.

— …илля би-Лляхи, — напомнила старшая наложница.

— …илля би-Лляхи…

Подняв Александру на ноги, старуха снова обняла и поцеловала ее.

— Отныне у тебя другое имя: Хасеки Хюррем. «Хасеки» значит «наложница». «Хюррем» — «Веселая».

— Хасеки Хюррем, — повторила девушка, пытаясь с помощью новых, незнакомых звуков заглушить страх и горе, навсегда изменившие ее жизнь. — Веселая… — прошептала она, надеясь, что новое имя поможет ей в будущем.

Хюррем обняла старшую наложницу и поцеловала ее в увядшую, морщинистую щеку.

Она поняла, что оживает.

Девушка улыбнулась — искренне и с растущей уверенностью.

Глава 13

Утро Хюррем провела в хамаме. Согревшись в жарко натопленном зале, она нежилась в прохладной каменной галерее, прислушиваясь к звонким голосам девушек, беседующих рядом.

Вскоре к Хюррем присоединилась Хатидже, которой очень понравилось новое имя подруги. Все утро они нежились в воде и болтали. Вдоволь наплескавшись в бассейне, они легли на мраморную плиту в центре зала. Две рабыни-мавританки принялись массировать их и умащать благовониями. Хатидже и Хюррем пили растопленный снег с вершин Карпат, подслащенный порошком из лепестков тюльпанов.

После обеда, состоявшего из свежеиспеченного хлеба и всевозможных фруктов, Хатидже повела Хюррем на верхнюю галерею. Там старшие наставницы давали всем наложницам уроки. Девушки учились говорить и писать на всех языках, распространенных в Османской империи. Кроме того, наложницам давали уроки вышивания и шитья, а также обучали истории, математике и географии. Две старшие наложницы учили их петь и играть на разных музыкальных инструментах. Хюррем не терпелось приступить к урокам, выучить турецкий и фарси и прочесть тысячи книг и рукописей, которые она видела на верхнем ярусе.

Так шли дни и недели. Ей ничего не оставалось желать. Она жадно впитывала знания и на время забыла обо всем остальном.


Сидя на деревянной табуреточке на верхней галерее, Хюррем с удовольствием наблюдала за птицами, играющими на верхних ветках бука, и вышивала себе рубашку. Она что-то мурлыкала себе под нос, радуясь теплому солнцу. Услышав шорох босых ног по половицам, она подняла глаза и увидела, что к ней подошел Гиацинт.

— Солнце меркнет по сравнению с твоим блеском, красавица.

— Спасибо. — Она улыбнулась, радуясь, что больше не боится великана и не испытывает рядом с ним никаких неприятных чувств. Его обезображенное лицо больше не скрывало подлинной, высоко ценимой, красоты его души.

— Достопочтенная Хафса-султан требует тебя к себе.

Хюррем смутилась — с тех пор как ее два месяца назад привели сюда, она не покидала двора наложниц. Положив на табуретку неоконченное вышивание, она взяла Гиацинта за руку и пошла за ним.

Гиацинт отпер дверь в дальнем конце галереи, взяв ключ со связки, висевшей у него на поясе. Они спустились вниз по каменным ступенькам.

Оказавшись во дворе Хафсы-султан, Хюррем ахнула и остановилась. Она залюбовалась великолепными фонтанами и затейливо подстриженными деревьями. Здешняя обстановка составляла разительный контраст с почти пустым двором наложниц. На клумбах пестрели тюльпаны; несколько больших кошек нежились среди цветов или у фонтанов, зорко следя за плавающими в воде золотыми рыбками.

Нижняя крытая галерея была высечена из очень красивого зеленого мрамора. Колонны, изящно извиваясь, поднимались к искусно вырезанным капителям. Своды, на которых покоилась верхняя галерея, были выложены изникской керамической плиткой, расписанной цветами и птицами.

Хюррем повели наверх по винтовой мраморной лестнице. Гиацинт ненадолго оставил ее, и она принялась любоваться сверху красивым двором.

Через несколько минут из ближней к ней двери вышла Хатидже. Она подбежала к Хюррем и радостно обняла ее. Затем, поднеся указательный палец к губам и призвав ее к молчанию, она поцеловала ее в губы и сбежала вниз по винтовой лестнице.

Дверь, из которой она выбежала, осталась приоткрытой.

— Войди, дитя мое.

Хюррем вошла в тускло освещенное помещение и упала на колени в знак почтения.

Обстановка в комнате, в которую она вошла, была роскошной. Повсюду яркие ковры и резная позолоченная мебель. Стены украшали фрески с изображением деревьев в цвету. Из-за дерева выглядывал большой олень. Грациозные птицы летали по ярко-синему, расписанному вручную небу.

Мать наследника престола сидела на большой тахте под полупрозрачным голубым пологом, который тихо покачивался на ветерке. Золотые звезды, в произвольном порядке нашитые на материю, поблескивали в мерцающем свете единственного факела, который держал в руке мавр, неподвижно стоящий в углу.

— Хюррем, подойди, сядь со мной.

Хюррем подчинилась; глаза мавра неотступно наблюдали за ней. Девушка села на большую вышитую подушку, не сводя восхищенных глаз с полупрозрачной ткани. От изумления и восхищения она совсем оробела.

— Поговори со мной, дитя мое. Расскажи, чему ты научилась за последние месяцы.

— Я много чему научилась, госпожа, но мне еще многое надо узнать. Я умею писать свое имя и много простых слов на турецком и фарси, могу немного читать на обоих языках. Наставница меня хвалит, говорит, что я хорошо пою и лучше всех играю на лютне.

— Кроме того, наставница отмечает твои достижения в географии и алгебре.

— Да, госпожа, хотя деление в столбик дается мне еще с трудом.

— Я очень довольна твоими успехами, дитя, ибо твои растущие познания обеспечат тебе хорошее будущее.

Мускулистый мавр опустился на корточки, но по-прежнему высоко держал факел.

— Очень скоро, дитя мое, тебя подарят величайшему из султанов, который когда-либо ступал по поверхности земли.

— Султану Селиму, вашему мужу? — прошептала Хюррем. Слова ее гулким эхом отдались от стен и оставили в душе пустоту.

— Нет. Султану Сулейману, моему сыну.

— Но ведь он не султан… — смущенно возразила Хюррем.

— Молчи! — сердито воскликнула Хафса-султан. — Не перечь мне!

— Простите, госпожа, — произнесла Хюррем, лишь слегка пригибаясь на мягкой подушке.

— Сулейман скоро… очень скоро… станет султаном. Не следует недооценивать влияние матери наследника престола. Ступай, возвращайся к своим занятиям…

Хюррем поцеловала землю у ног Хафсы-султан и, пятясь, вышла. Она молчала, хотя голова ее полнилась мыслями.

Глава 14

Дариуш неуверенно шагал по улицам Стамбула.

Он брел вдоль громадного акведука Валента — от самого его начала у огромного водохранилища в Белградском лесу. Он не переставал дивиться и восхищаться огромным сооружением, которое лежало на величественных каменных арках.

В город он вошел через Белградские ворота в Феодосиевых стенах, защищавших Константинополь от варваров не одно тысячелетие. Он любовался красной плиткой и известняковыми блоками, которые выдержали многочисленные натиски завоевателей с севера. Янычары, символически охраняющие ворота, не обратили на парня особого внимания.

Дариуш провел в пути много месяцев; он спустился к устью Дуная, затем шел по берегу Черного моря. Его подгоняли разговоры о плененных красавицах с Карпат. Дариуш не сомневался: его любимая должна быть здесь, в этом огромном городе.

В пути он закалился, огрубел и теперь выглядел гораздо старше своих семнадцати лет. Густые каштановые волосы отросли и спутались; подбородок зарос неопрятной щетиной. Его одежда превратилась в грязные, вонючие лохмотья. Прохожие на стамбульских улочках шарахались в стороны, чтобы не коснуться его.

Глава 15

По Стамбулу быстро распространились слухи о смерти султана Селима в деревне под названием Корлу. Горестная весть дошла и до Старого дворца. Вскоре о смерти грозного султана узнали и в Европе, на которую Селим наводил такой ужас.

— Вряд ли совпадение, что он умер в той же деревне, что и его прославленный отец шесть лет назад, — шептал кожевник на Большом базаре.

— Говорят, он умер мучительной смертью, — вторил ему ученик серебряника.

— Его отравили — как и его отца, — сказал еще один.

В кофейнях и тускло освещенных хамамах мужчины и женщины, молодые и старые строили догадки и обменивались предположениями.

— Я точно знаю, что он умер от воспалившегося фурункула, — негромко говорил купец, лежащий голым на прохладной мраморной плите в хамаме. Раздетый юноша-служитель разминал его тело, доводя до расслабленного состояния.

— Начальник отряда по секрету сообщил мне, что янычары тайно вывезли молодого Сулеймана из Манисы и препоясали мечом Османа, чтобы он правил как султан, — горделиво сказал мускулистый янычар, переворачиваясь на спину и делая знак массировавшему его юнцу.

К середине дня полки янычар маршировали по улицам и, останавливаясь на площадях, громко зачитывали вслух официальное воззвание:

«Скончался величайший из правителей, султан Селим Первый Явуз, тень которого падала на всю вселенную. На престол взошел его сын и наследник, султан Сулейман, препоясанный мечом Османов в округе Эйюп. Сейчас султан направляется в Стамбул, где завтра в его честь будет устроено празднество. Торжества начнутся с восходом солнца».

Хафса-султан тихо сидела у фонтана в своем дворе. В руке она держала любовное стихотворение, которое давным-давно написал ей муж, султан Селим.

«Хотя львы трепетали под моей сокрушающей дланью,

Судьба уготовала мне пасть жертвой любимой с глазами лани»[2].

Ее замыслы осуществились, но она обронила слезу.

Глава 16

Молодые наложницы в Старом дворце взволнованно перешептывались, обсуждая, что теперь их ждет. Многие из них, входившие в гарем Селима, но ни разу в жизни не видевшие султана, надеялись, что теперь их отпустят на свободу, они покинут стены гарема и, может быть, выйдут замуж за какого-нибудь вельможу.

Хюррем заметила, как то одна, то другая девушка украдкой идет наверх, к своему сундуку с приданым, и прикидывает, сколько стоят драгоценные материи и камни, которыми их наделили. Те же наложницы, к которым прикасался султан, торжественно сидели в темных нишах спален. Им никогда не позволят покинуть золотую клетку или познать другого мужчину, поймать восхищенный взгляд мужских глаз. Самым младшим из них исполнилось всего четырнадцать.

Старый дворец не случайно называли Дворцом слез, как сообщила Хатидже своей подруге. Хюррем сидела рядом с ней на мягкой тахте на верхней галерее, они уютно прижались друг к другу и, негромко переговариваясь, наблюдали за другими девушками.

— Завтра, дорогая моя, ты познакомишься с моим братом, султаном Сулейманом. Наша мать, Хафса, получит титул валиде-султан — мать султана, а ты станешь подарком Сулейману от нее.

Хюррем внимательно слушала подругу.

— Какой он? — спросила она.

Хатидже горделиво улыбнулась:

— Дорогая моя, мой брат — настоящий красавец. Ему двадцать пять лет. Он высокий, худощавый, но поддерживает себя в хорошей форме. Он растит усы, но боюсь, пока у него всего лишь тень над верхней губой. — Хатидже довольно хихикнула. — Мы все нежно любим Сулеймана. Он добр и нежен, однако при этом прекрасно умеет управлять. Он доказал это, пока был наместником в Манисе… Не сомневаюсь, он станет величайшим из султанов.

— Откуда Хафса знала, что так случится?

Хатидже отпрянула от Хюррем, разжав объятия. Потом лукаво улыбнулась, снова обняла подругу и прошептала:

— Так бывает, дорогая. Хоть мы и заключены в золотую клетку, мы всецело управляем своим будущим — и, наверное, будущим всей империи. Ну, пора за дело. Завтра ты должна выглядеть безупречно.

Хюррем отвели в хамам, где ею занялись другие наложницы и мавританки. Пока одни массировали ее и умащали благовониями, другие девушки взволнованно ластились к ней и всячески демонстрировали свое почтение. После того как мавританки закончили массаж, Хатидже велела принести хну. На стройных руках и ногах Хюррем нарисовали сложные орнаменты и знаки. Волосы расчесывали до тех пор, пока они не заискрились, а затем вплели в них жемчуга и рубины, которые подчеркивали их огненный цвет.

Гиацинт принес в гарем великолепное белое шелковое платье, расшитое бриллиантами. Хюррем больше не смущалась того, что мавр видит ее обнаженной. Он присутствовал при том, как девушки помогли ей одеться, а затем придирчиво осмотрел Хюррем, проверяя, как сидит наряд. Хатидже распорядилась, чтобы платье ушили по фигуре, чтобы вшили больше бриллиантов вокруг линии груди и на манжетах длинных рукавов. Хюррем поняла: сегодня многие девушки в гареме будут работать всю ночь, чтобы завтра она выглядела как надо.

Лишь к концу вечера Хатидже подобрала все необходимые для Хюррем украшения и осталась довольна. Затем она отвела Хюррем в сторону, и они почти всю ночь проговорили о том, что с ней будет и как она должна вести себя на следующий день.

Глава 17

К вечеру в городе началось ликование. На главных улицах горели керосиновые фонари; мерцание огней из окон усиливалось. Город готовился к большому празднику и пышным пирам, которые начнутся на следующий день с восходом солнца.

Дариуш бесцельно брел по извилистым улочкам, по базарам, где не прекращалась бойкая торговля. Вот уже несколько дней во рту у него не было ни крошки; в животе урчало. Он с тоской смотрел на горы еды, разложенные на лотках. Зайдя в небольшую нишу, он принялся рыться в своем мешке, ища там что-нибудь ценное, что можно было бы обменять на кусок хлеба или мяса, но так ничего и не нашел.

С отвращением он швырнул мешок на землю и свернулся в темной нише, глядя, как прохожие жадно поедают жареное мясо, как дети облизывают пальцы после липких сладостей.

Он облизнул губы и уныло потер живот.

Вдруг на улицу высыпала стайка молодых парней, ровесников Дариуша. Его отпихнули к стене. Кто-то из парней перевернул тележку торговца кебабами. В наступившей суматохе многие успели поживиться.

Лоточник громко ругался и грозил кулаками убежавшим юнцам. Дариуш вскочил и погнался за ними. Он бежал по извилистым улочкам, слабый от усталости и голода. То и дело спотыкался, часто падал, но старался не отставать. Повернув в очередной переулок, он заметил, как колышутся кусты вдали. Решив, что воришки спрятались там, он, замедлив шаг, с опаской побрел вдоль каменной стены, пока не подошел к колючим зарослям. Осторожно раздвинул их и увидел вход в старинный подземный ход. Он был наклонным и спускался вниз. С потолка туннеля, гулко ударяясь о каменный пол, капала вода. На узких выступах вдоль стен горели свечи; он без труда находил дорогу. Впереди Дариуш услышал гулкий смех юнцов, которые радовались добыче.

— Да здравствует новый султан! — прокричал один из них.

— Да будет при нем наш город процветающим, а наши животы полными! — воскликнул другой.

Остальные дружно расхохотались.

Добравшись до конца туннеля, Дариуш очутился в просторной, тускло освещенной подземной пещере. Высокий потолок поддерживали колонны — ему показалось, что их больше тысячи. Он посмотрел на другую сторону пещеры, откуда доносились голоса. У основания колонн плескалась вода. Он попытался определить ее глубину, но вода была мутная, и он не видел дна. Осторожно ступая по доскам, положенным между основаниями колонн, совсем рядом с водой, он пошел на свет факела вдали. Доски скрипели и качались под его тяжестью. Обхватывая колонны руками, Дариуш осторожно перепрыгивал с доски на доску и шел на звук голосов.

Когда он подошел ближе, смех вдруг оборвался, и в огромной пещере воцарилась тишина. Только вода капала сверху и плескалась внизу.

Дариуш вглядывался в темноту. Его кожаные туфли со стертыми подошвами промокли насквозь. Он осторожно поставил ногу на доску, ведущую к следующей колонне, напрягая слух и пытаясь хоть что-нибудь расслышать или увидеть, пока глаза привыкали к темноте.

Вдруг из темноты на него кто-то бросился, и Дариуш вместе с нападавшим упал на дощатый настил. Дариуш молотил кулаками воздух, а потом кулак со всей силы врезал ему в подбородок, отчего он прикусил язык. Откатившись вбок и вскочив на ноги, он перепрыгнул на другую доску — и вовремя, потому что еще один юнец врезался в колонну в том месте, где он только что стоял. Теперь он отчетливо видел силуэты трех юнцов, окруживших его. Двое прыгнули на его настил. Один из них замахнулся кулаком, но Дариушу удалось уклониться и ответить ему ударом, от которого юнец попятился и плюхнулся в воду.

Когда еще двое пошли на него, Дариуш стал прыгать с доски на доску. Вскоре он увидел довольно широкий выступ, на котором лежали одеяла и горел костерок. Тут же лежали мехи с вином. Он развернулся и увидел, что его преследователи тоже прыгнули на выступ. Он бросился на них и успел задеть одного, но потом его швырнули головой вперед в воду. Вода была грязная и вонючая. Ударившись головой о каменное дно, он наглотался отвратительной мутной жижи. Он встал, кашляя и отплевываясь, и с изумлением увидел перед собой огромное высеченное в камне лицо горгоны Медузы. Он в отчаянии схватился за змею, торчащую из грозной головы, и, подняв голову, посмотрел на колонну, растущую из ее верхушки. Сбоку, на скрипучем настиле, стояли три темных силуэта и смотрели на него. Один из них угрожающе ударил кулаком по ладони другой руки.

В том месте, где стоял Дариуш, глубина была совсем небольшой — ему по пояс. Он поднялся на ноги, крича и всей тяжестью толкая доску, на которой они стояли. Доска соскользнула с основания колонны, и все трое полетели навзничь вниз, в воду.

Громкий плеск воды эхом отдался от стен пещеры и от колонн. Они отплевывались и кашляли в воде, а Дариуш, подтянувшись из последних сил, снова вскарабкался на каменный выступ. Его преследователи с трудом выбрались наверх следом за ним. Какое-то время они просто лежали и глазели на него. Тот, кто находился ближе, посмотрел ему прямо в глаза, продолжая кашлять и отплевываться вонючей черной водой. В очередной раз сплюнув и вытерев губы рукой, юнец вдруг расхохотался и сильно хлопнул Дариуша по спине. Он с трудом встал на ноги и помог Дариушу и остальным подняться.

Все хохотали; Дариуш невольно присоединился к ним.

Один из них, задыхаясь от смеха, произнес несколько слов. Дариуш не понимал их языка, но догадался, что его по-дружески приветствуют. Он протянул руку, которую пылко пожали, а затем с тоской покосился на лежащий на выступе мешок с припасами. Видимо, догадавшись, что незваный гость голоден, новый знакомый взял его за руку и усадил рядом с собой на каменную плиту. Дариуш жадно набросился на хлеб, который ему предложили. Правда, он по-прежнему настороженно поглядывал на своих недавних врагов, которые с усмешкой наблюдали за ним.

— Как хорошо! Я много дней ничего не ел, — шепотом произнес он, и его шепот эхом отразился по всей подземной пещере.

— А, значит, ты умеешь говорить, красавчик! — воскликнул парень, который вытащил Дариуша из воды. Он без всякого труда переходил с одного языка на другой.

Дариуш удивленно повернулся к нему:

— Меня зовут Дариуш.

— А меня Халим. Это Исхак и Касим.

Все трое снова пожали ему руку, а он продолжал запихивать в рот хлеб и кусочки острого мяса. Он отпил немного вина из меха, поморщившись от его горечи, но вскоре по его телу распространилось приятное тепло.

Исхак поворошил палочкой пепел почти затухшего костра. Подбросив в него немного растопки, он опустил голову и принялся раздувать огонь. Наконец, дерево задымилось.

После вторжения Дариуша все они промокли насквозь, теперь они скинули с себя рубахи и штаны и аккуратно разложили их на карнизе — сохнуть. Дариуш тоже снял через голову рваную рубаху и положил перед собой. Посмотрел на прорехи и дыры и с отвращением выкинул рубаху в воду. Халим расхохотался, но тут же замолчал, заметив шрамы на груди и на спине Дариуша.

— Ты воевал, друг мой, — с уважением произнес он.

Дариуш не ответил.

Он встал, чтобы снять штаны, оглядел протершуюся материю.

— У вас найдется что-нибудь надеть, если я выкину и штаны? — спросил он у Халима.

— Друг мой, мы добудем тебе все, что нужно.

— Хорошо. — Дариуш снял с себя штаны, и они последовали за рубахой.

— Собачий сын! — заметил Халим, с явным восхищением рассматривая обнаженное тело Дариуша. — Друг мой, для таких, как ты, дорога всегда открыта!

Дариуш присел на корточки среди новых друзей и поднес руки к огню. Наевшись и согревшись, он захотел спать, но пока просто наслаждался покоем. Он понимал, что новым друзьям не терпится расспросить его, но они из деликатности молчат, так как видят, что ему сейчас не до разговоров.

Он задумчиво смотрел на потрескивающее, шипящее пламя. Наконец его одолела усталость.

Глава 18

Дариуш проснулся от холода. Пока он спал, кто-то укрыл его одеялом, но здешняя сырость пробирала до костей. От спящего рядом Касима шло тепло; так и хотелось прижаться к нему. Но Дариуш откатился в сторону и укрылся одеялом до самого подбородка.

— Проснулся, мой принц! — довольно громко сказал Халим.

Касим и Исхак что-то пробормотали во сне и теснее прижались друг к другу.

Разглядев искру пламени, Дариуш завернулся в одеяло и осторожно подошел к костру. Халим протянул ему чашку горячего, приторного кофе, который Дариуш с благодарностью выпил.

— Что это за место, Халим?

— Друг мой, здесь наш дворец. По-моему, его построили довольно давно, еще до великого султана Мехмеда Завоевателя, который взял Константинополь. Не знаю, что тут было раньше, но сейчас мы здесь живем. Здесь нам ничто не угрожает… Сегодня с утра я уже побывал в городе и добыл тебе красивую рубаху и штаны, — продолжал он.

— Спасибо, Халим, ты настоящий друг, — искренне отозвался Дариуш. Он взял предложенную ему одежду и с признательностью сжал руку Халима.

— Не за что. Я добыл и несколько дукатов. Сегодня мы будем пировать, как настоящие принцы.

Дариуш надел штаны и рубаху. Прикосновение мягкой материи к коже было приятно. Он нехотя взял Халима за протянутую руку и босиком зашагал за ним по доскам на другую сторону пещеры. Они прокрались по наклонному туннелю, стараясь, чтобы никто их не заметил, выбрались из-за кустов и очутились в переулке. Халим по-прежнему крепко держал Дариуша за руку, что его слегка раздражало, и тащил за собой по улочкам просыпающегося города.

Они добрались до более широких улиц, где Дариуш замечал все больше взволнованных, оживленных людей. Все казалось ему необычным. Навстречу им катили огромные телеги со свежеиспеченным хлебом. Другие, наполненные мясом, подъезжали к жаровням, которые ночью доставили на Ипподром — во всяком случае, так сказал ему Халим.

— Сегодня в нашем городе большой праздник, — горделиво продолжал Халим. — Сегодня все будут пить, есть и веселиться… И все бесплатно, спасибо новому султану! — Он взмахнул свободной рукой.

Дариуш улыбнулся цветистой речи своего спутника.

— Куда мы?

— Погоди, мы сделаем из тебя настоящего принца! На празднике в течение нескольких недель ты увидишь множество доступных девиц и кого захочешь… Всем хочется развлечься! — Халим подмигнул.

Они смешались с растущей толпой и, пройдя крытым проходом, очутились на большой площади. На скамьях сидели старики и быстро говорили на разных языках. Халим повел Дариуша дальше. Вскоре они пришли в большой зал с белыми и красными мраморными колоннами. На стенах висели золотые свитки, вероятно скрывающие какие-то важные тайны.

Халим толкнул друга на ближайшую скамью и сунул золотой дукат в руку старого толстого цирюльника. Вскоре грязные, спутанные волосы Дариуша стали падать на пол клоками. Цирюльник-грек то и дело морщился от отвращения, но продолжал свою работу, помня о полученной плате. Он ловко намылил подбородок и щеки Дариуша и побрил его острием кинжала. Его щеки и подбородок снова стали гладкими.

Халим взял друга за руку и повел дальше, в хамам. В раздевалке он снял с себя одежду, аккуратно разложил на полке у стены и жестом велел Дариушу последовать его примеру. Увидев, что все мужчины во второй комнате обнажены, Дариуш послушался и следом за Халимом вошел в парную. Они прошли по полутемному залу и спустились в бассейн в дальнем конце.

Очутившись в теплой воде, Дариуш вздохнул от удовольствия. Зажав нос, он окунулся с головой. Мышцы его расслабились; он задержал дыхание и, не выныривая, оглядел зал, в котором находился. Он увидел улыбающуюся физиономию нового друга. Вынырнув, энергично намылил руки, грудь, ноги. Грязь, въевшаяся в кожу за много месяцев пути, отходила постепенно. Он еще немного посидел под водой, а затем вылез, глубоко вдыхая влажный теплый воздух.

Халим тоже встал и достал из стоящей на бортике корзины большую губку. Повернувшись к Дариушу, он принялся тереть ему спину. Дариуш поморщился от такой бесцеремонности и, выхватив губку, показал, что хочет мыться сам. Халима такая стыдливость как будто озадачила и позабавила.

Еще немного понежившись в воде, они вылезли на бортик бассейна. Жар проникал под кожу, раскрывая поры. Оба обильно пропотели; Дариуш не переставая скреб кожу ногтями, отслаивая все новую грязь. Губка почернела от карпатской пыли и черноморского песка. Наконец, еще несколько раз окунувшись в бассейн и пропотев с час, он почувствовал, что очистился.

Халим тихо сидел рядом с ним. Дариуш изумленно глазел по сторонам на мужчин, молодых и старых, которые заполняли бассейны и массажные плиты. Он удивился, заметив, как двое мужчин хихикали и радостно хлопали друг друга по спине. Другие откровенно ласкали друг друга, о чем-то перешептываясь. Оглянувшись на улыбающегося друга, он пробежал глазами по его загорелой груди, по темным соскам, окруженным редкими черными волосами. Дариуш опустил глаза и увидел шрам. Глаза его невольно наполнились слезами, когда он вспомнил, как стрелы входили в его тело, и дикую боль — и снова боль чуть позже, когда тетушка Барановская извлекала стрелы из его груди. Хотя с тех пор прошло много времени, раны до сих пор болели и часто не давали ему спать по ночам.

Слезы обильно струились по его лицу. Стыдясь своей слабости, Дариуш смахнул их рукой.

— Пот ест глаза, — буркнул он другу, которого его слова, пожалуй, не убедили.

Наконец Халим жестом позвал Дариуша прочь из бассейна. Он показал на нескольких человек, которых служители растирали и массировали на большой мраморной плите в центре зала. Дариуш покачал головой.

Выбравшись из воды, он следом за Халимом вышел в раздевалку. Он заметил, что его провожают взглядами; обернувшись, понял, что мужчины, сидящие в нишах, смотрят на него и перешептываются на своем непонятном языке. Неожиданно он застеснялся своей наготы, хотя и отмылся дочиста, и поспешил одеться.

Глава 19

Дариуш и Халим встретились с Касимом и Исхаком у большой каменной колонны в нескольких сотнях шагов от входа в переулок, который вел в их подземный дворец. Колонна, которая, по словам Халима, осталась от византийской триумфальной арки, стояла у выхода на большую тенистую площадь. С одной ее стороны высилась мечеть Айя-София, с другой был вход на Ипподром, здесь толпился народ. От больших жаровен шел дым; на открытом огне жарились бараньи и оленьи туши.

Четыре друга толкались в толпе, жадно поглощая куски жареного мяса и ломти жареных баклажанов и лука. Дариуш ухватил целую баранью ногу, зажал ее в зубах и наслаждался, не обращая внимания, что мясной сок течет по руке. Исхак предложил ему мех со сладким вином; он отпил несколько глотков и передал мех Халиму.

Наконец они устроились на травянистом склоне. Перед ними открывался отличный вид на центр площади. Прислонившись к основанию большого обелиска, они разглядывали толпу и ждали начала празднеств. Халим протянул Дариушу кусок хлеба, а сам словно в шутку впился зубами в баранью ногу, которую Дариуш по-прежнему сжимал в руке. Дариуш улыбнулся и отхватил зубами большой кусок хлеба, который в свою очередь придерживал во рту Халим. Все передавали по кругу вино и жадно пили его.

По толпе пробежал радостный рев. Друзья повернулись ко входу на Ипподром, и Исхак залез на плечи Касиму, чтобы лучше видеть.

Под каменными сводами прошли тридцать жезлоносцев; они остановились на древней арене для колесниц. Их белые тюрбаны блестели в лучах солнечного света. Жезлоносцы что-то кричали. Многотысячная толпа подхватила крик, который эхом пронесся по стадиону.

Дариуш не понимал ни слова, но вскоре тоже закричал, с трудом выговаривая странные слова. Он все больше и больше пьянел.

Халим подтолкнул его локтем в бок и рассмеялся; он тоже развеселился от вина.

— Все кричат: «Вот идет наш господин, султан», — перевел он.

Далее на арену вышли две тысячи янычар — специально обученных солдат султана. У них была особая форма: синие кафтаны и белые войлочные колпаки. Толпа замолчала; над Ипподромом слышался только лязг мечей и топоров, висящих на поясах у янычар. Но вскоре молчание сменилось оглушительным ревом: на арену выехали две тысячи конников — сипахи и акынджи. За ними следовало такое же количество ичогланов — телохранителей султана.

Дариуш благоговейно следил за происходящим, вертел головой, любовался выправкой и силой воинов. От вина у него закружилась голова; чтобы не упасть, он положил руку на плечо Халима. Халим в свою очередь обвил рукой талию спутника. Они вместе радовались зрелищу и друг другу.

Следом за телохранителями султана на арену выехали около двадцати лошадей в алых бархатных попонах; их сбруя была украшена бриллиантами, жемчугом и бирюзой. Лошади горделиво вставали на дыбы. А за ними на красивой белой кобыле скакал сам молодой султан.

Сулейман был одет в черный шелковый кафтан, густо расшитый золотым шитьем. На его голове красовался огромный тюрбан. Султана окружали четыре телохранителя с длинными пиками, которыми они отталкивали тех, кто посмел приблизиться. Перед султаном скакали три пажа; они держали его лук, стрелы и инкрустированную драгоценностями саблю.

Дариуш вытянул шею, чтобы лучше все видеть — он заметил, как Сулейман приветствует толпу легким кивком. Халим благоговейно заметил: султан — Тень Бога на Земле.

Халим, ниже ростом, чем Дариуш, подскакивал, пытаясь разглядеть великого султана за головами возбужденных зрителей. Дариуш присел и жестом велел другу влезть ему на плечи. Снова поднявшись в полный рост, он почувствовал тепло, идущее от Халима, и ощутил странное волнение, которое одновременно смущало и радовало его…

И тогда он подумал об Александре.

Он с надеждой оглядывал толпу. Может быть, она тоже здесь и смотрит представление?

Дариуш поворачивался туда-сюда, а Халим кричал и смеялся. В руке он сжимал их второй мех, наполненный вином. Дариуш крепко прижал ноги Халима к груди и внимательно оглядывал толпу в поисках огненно-рыжих волос, которые так часто видел во сне с того страшного дня на Старом рынке.

Он продолжал поиски, когда полки янычар, кавалеристов и телохранителей султана объехали Ипподром и встали в дальнем конце арены, ближе к Айя-Софии. Наконец сам султан покинул огромную арену и направился к мечети. Призыв муэдзина поплыл с минаретов, возвышавшихся над культовым сооружением. Халим жестом велел Дариушу спустить его на землю и сразу же опустился на колени рядом с Исхаком и Касимом.

Дариуш сел на траву, прислонившись спиной к обелиску. Он смотрел, как его друзья и тысячи других вокруг него упали на землю. Боль пронзила его сердце, когда он осознал, как трудно будет отыскать любимую в таком огромном городе.

Когда муэдзин замолчал, толпа дружно встала и продолжала веселиться.

Халим хлопнул своего спутника по плечу и жестом велел Исхаку и Касиму следовать за ними.

— Пошли, нам надо быстрее занять хорошее место, чтобы увидеть, как султан въезжает во дворец Топкапы. Наш повелитель Сулейман проведет какое-то время в Айя-Софии, где будет молиться и возносить хвалы Аллаху и пророку Мухаммеду, а мы за это время успеем полакомиться вволю и пробраться к самым воротам дворца.

Хотя идти было не так далеко, молодым людям понадобилось больше двух часов, чтобы пробиться в толпе, обступившей Айя-Софию. Оказавшись на месте, Халим повел друзей в переулок. Там, перелезая с бочек на стены и галереи, они выбрались на крышу, откуда открывался великолепный вид на бульвар, отделявший мечеть от стен дворца.

Халим показал Дариушу Врата повелителя — Баб-и-Хумаюн.

— Смотри, друг мой! Там вход в лучший из миров!

Дариуш ничего не видел за стеной, только кроны красивых деревьев, купол небольшой мечети и, чуть дальше, красные черепичные крыши старых построек.

Солнце стояло в зените, когда султан со свитой выехал из Айя-Софии и вступил на бульвар. Величественное зрелище, которое они уже наблюдали, повторилось и подействовало на всех так же, как на Ипподроме. Дариуш прислонился к парапету крыши, любуясь великолепием, но не забывая о цели своих поисков.

Как только сам султан въехал в Имперские ворота, с севера на бульваре загрохотали барабаны. Дариуш посмотрел в ту сторону и увидел вторую процессию, которая двигалась со стороны Третьего холма.

Впереди под грохот больших барабанов маршировали несколько сот янычар. За ними катилась карета, запряженная шестеркой лошадей невообразимой красоты. Карета сверкала и переливалась, как будто была сделана из драгоценных камней, украшавших полог.

— Там валиде-султан, мать султана, — благоговейно прошептал Халим.

Карету окружало двадцать пеших воинов и придворных. Следом за первой каретой ехала вторая; идущие по бокам придворные бросали золотые дукаты в руки ликующего народа. Исхак и Касим спрыгнули с крыши и бросились на бульвар, надеясь получить свою долю богатства. Дариуш и Халим продолжали наблюдать за происходящим сверху. Еще четыре кареты проследовали за первыми двумя. Они были так же искусно украшены, но выглядели немного скромнее. Белые жеребцы, покрытые золототкаными попонами, величественно шагали по бульвару.

Достигнув Имперских ворот, процессия остановилась, и офицер янычар отдал честь карете валиде-султан. Двое лакеев вынесли из второй кареты огромный сундук. Его крышка была открыта, и все могли увидеть сверкающие драгоценные камни и золотые дукаты. Сундук поставили к ногам офицера, и процессия въехала в ворота.

Дариуш, положив руку на плечи Халима, оперся о парапет, глядя, как во дворец въезжает последняя карета. Мысли снова унесли его вдаль — к свежему, сладкому запаху рыжих волос Александры, к ее мелодичному голосу и сиянию ее глаз.

«Я люблю тебя, милая Александра, я найду тебя в этом большом городе, и мы вместе вернемся в родной дом».

Он посмотрел на Халима; тот широко улыбнулся.

Глава 20

Хюррем испуганно сжалась в карете, которая катилась по широкой улице, влекомая горделиво танцующим белым жеребцом. В трех каретах, ехавших впереди, следовали три сестры султана: Хатидже, Хафиза и Байхан; а во главе процессии, в карете, от одного вида которой у Хюррем захватило дух, ехала Айше Хафса, которая получила официальный титул «валиде-султан», мать султана.

Утром, перед тем как садиться в кареты в Старом дворце, Хафса снова вызвала Хюррем в свои покои. Она внимательно осмотрела наряд Хюррем, как накануне вечером Хатидже, желая убедиться, что все в нем безупречно.

Теперь, сидя в карете, украшенной золотом и жемчугом, Хюррем испуганно ломала руки; толпа вокруг вопила и пела. Она успела привыкнуть к замкнутому пространству закрытого двора и обществу сорока молодых девушек. Теперь она смотрела сквозь шелковые занавески на сотни, тысячи людей, приветствующих султана и его семью. Сердце ее ушло в пятки, она откинулась на бархатную подушку и, прикусив губу, закрыла глаза.

Наконец вереница карет остановилась между высокой каменной стеной и величественной мечетью Айя-София, которую она впервые увидела с палубы рыболовецкого баркаса, подскакивавшего в водах Босфора, много-много месяцев тому назад. Она снова отважилась взглянуть на толпу народа сквозь прозрачную материю. Много лиц смотрели в ее сторону — как с улицы, так и с крыш окружающих зданий. Взгляд ее переходил с лица на лицо, она прищуривалась, разглядывая людей, молодых и старых, которые толпились на улицах и на крышах домов. Вдруг ее взгляд упал на…

Карета покатила вперед, и Хюррем без сил упала на подушки. Они следовали к Имперским воротам.

Навстречу судьбе.

Глава 21

Сулейман горделиво потрепал украшенную драгоценными камнями гриву Тугры. Во время утренней церемонии Тугра вела себя безупречно, как и подобает кобыле высокого положения. Въехав в Первый двор дворца Топкапы, Сулейман оглядел своих янычар. Они выстроились ровными шеренгами от главных, Имперских, ворот, в которые он только что въехал, до Ворот приветствия, которые вели во Второй двор дворца. Янычары стояли неподвижно и молча, отдавали дань уважения султану.

Сулейман не мог не возрадоваться: хотя офицеры, стоящие перед ним, не произносили ни слова, из-за стен дворца до них доносились радостные крики толпы. Как огромные волны, их крики накатывали на старинные стены, окружали тысячи воинов, стоящих ровными рядами, омывали сотни кипарисов и плоских деревьев, высаженных во дворе, кружили над казармами и складами янычар и слышались даже в углублениях и портиках старинной византийской церкви Айя-Эйрене и Имперского монетного двора.

Новый султан натянул поводья Тугры. Безупречная белая лошадь повернулась и застыла под аркой Ворот приветствия. Сулейман удовлетворенно вздохнул.

На двор въехала карета валиде-султан. Когда карета и сопровождающие ее придворные остановились, Сулейман спешился и подошел по усыпанной гравием дорожке к первой карете. Сквозь мерцающий прозрачный занавес он разглядел силуэт матери. Приложив к сердцу правую руку, он низко поклонился и подошел к дверце. Раздвинув занавес и нагнувшись, он поцеловал протянутую руку матери.

— Мама! — прошептал он, заглядывая ей в глаза с любовью и почтением.

— Сын мой! — ответила она, охватывая его лицо руками и целуя в губы.

Сулейман на миг закрыл глаза, ощущая прикосновение материнских губ. Когда она отпрянула, по-прежнему глядя ему в глаза, он провел языком по увлажнившимся губам, пробуя сладость на вкус. Он поднес ее руку к своей щеке и снова нежно поцеловал в запястье. Не сводя с нее взгляда, он смотрел, как мать оглядывает его кафтан. Взгляд ее остановился ниже, на том месте, от которого, как она понимала, зависит сила султаната и будущее империи.

Его ожгло болью, которую, как он понимал, он никогда не сумеет погасить без нее… и с ней.

— Сын мой, в последней карете — мой подарок тебе. Иди, ибо только так можно осуществить мое желание… наши желания.

Сулейман замялся, но вскоре отошел от кареты, и мать задвинула полог.

Он покосился на ближайшего к нему офицера янычар. Тот стоял молча и неподвижно, словно высеченный из камня. Новый султан прошел мимо кареты, нагруженной дукатами и украшениями для солдат, а затем приблизился к каретам, в которых приехали три его сестры.

Даже сквозь многослойный газ он заметил, что Хатидже высунула язык и скосила глаза. Он подмигнул ей.


Хюррем испуганно съежилась за пологом, украшенным жемчугом. Когда султан приблизился, ее охватила дрожь. Она старалась разглядеть его, когда он остановился и потрепал гриву лошади, которая тащила ее карету по городу. Он выглядел просто изумительно в своем роскошном черном одеянии, расшитом золотом. Хюррем показалось, что лицо у него доброе, а кожа белая — почти такая же, как у нее. Он повернулся, и она увидела очертания его носа, губ и подбородка. Он красивый! Хюррем заерзала на бархатной подушке, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Сулейман дошел до кареты и остановился как громом пораженный, глядя на нее сквозь тонкую материю.

Сулейман наклонился вперед и отодвинул полог так, чтобы солдаты не могли видеть Хюррем. Он долго молча смотрел на нее.

Когда его лицо оказалось совсем рядом, сердце у Хюррем екнуло. Она увидела, что глаза у него черные, а губы… Его губы… Когда его теплая рука оказалась близко и отодвинула полог, из ее глаза выкатилась слезинка.

Фата, расшитая бриллиантами, упала ей на колени. Сулейман широко раскрыл глаза. Хюррем наблюдала, как его пристальный взгляд медленно осматривает ее лицо, как учащается его дыхание. Он взял ее маленькую ручку и поднес к своей груди; она услышала, как бьется его сердце.

Хюррем почувствовала, как тонет в его глазах, как плавится в жару его губ. Он…

Положив руку на сиденье кареты, Сулейман нагнулся. Сладость его дыхания пробежала по лицу Хюррем, и она закрыла глаза.

Он нежно прижался к ее щеке и смахнул слезинку губами.

Глава 22

После того как Сулейман снова сел на Тугру, несколько янычар распахнули огромные деревянные Ворота приветствия.

Второй двор Топкапы был меньше Первого, хотя и гораздо внушительнее благодаря изысканной планировке.

Необычайно пропорциональная крытая аркада была обрамлена каменным портиком с колоннами. Справа высился куполовидный Диван, где проходили заседания визирей имперского совета, где принимались законы и вершились судьбы Османской империи. А в дальнем конце двора, за благородным кипарисом и резными фонтанами, высились Ворота счастья, которые вели в личные покои, дворы и парк самого султана и его домочадцев.

Обычно во Втором дворе царила тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтанов. Иногда на дорожки парка выбегали газели. Но сегодня здесь было много пашей, военачальников и иностранных послов, которые пришли засвидетельствовать свое почтение новому султану, — всего более семи тысяч человек. Проезжая в толпе, Сулейман кивал тем немногим, кого он знал лично.

Они несколько часов прождали его в полном молчании. Стоящие за спинами сановников пажи и рабы держали на плечах сундуки и подносы с дарами. Сулейман заметил изысканные ткани и редкие фрукты. Сверкали корзины с сапфирами, большие сосуды с благовониями и специями источали аромат. В золотых цепях за послом Египта стоял молодой жираф. В клетке, которую держали на плечах шестеро мавров, сидел лев — видимо, последний из тех, которые когда-то водились в Европе.

Спешившись, Сулейман поднялся на возвышение, построенное специально для церемонии под большим балдахином в Воротах счастья. Он сел на приподнятом диване, целиком закрытом золотой материей, расшитой драгоценными камнями. Вокруг него лежали подушки, расшитые изумрудами, рубинами и жемчугом. У него над головой и сбоку с балдахина свисали золотые и стеклянные шары. Они ослепительно переливались в лучах солнца.

Справа от него стоял великий визирь Ферхат-паша, который скрывал от подданных смерть султана Селима до тех пор, пока Сулеймана тайно не привезли из Манисы, чтобы он мог занять престол. Слева от него стоял Ибрагим-паша, глава Тайного совета и давний друг. Далее располагались сановники и придворные более низкого ранга. Яркость и разноцветье их костюмов могло бы посрамить даже самые пышные гирлянды экзотических цветов.

Сидя среди своих придворных, Сулейман то и дело косился на кортеж валиде-султан. Несколько карет въехали во двор и проследовали дальше, к Каретным воротам, за которыми находился гарем. Сулейман снова вспомнил красавицу, которую ему подарили.

«Она красивее, чем все тюльпаны Топкапы!»

Он почувствовал, что Ибрагим положил руку ему на плечо:

— Господин, послам пора приносить тебе дары!

Сулейман повернулся к другу, а затем к многотысячной толпе.

На то, чтобы представить все дары, ушел не один час. Солнце зашло, и по краям двора зажгли большие светильники, когда церемония наконец завершилась. Сулейман терпеливо ждал приближения каждого посла, который по традиции трижды простирался перед ним ниц, целовал подол его кафтана, придвигал свои дары и, пятясь, снова уходил в толпу, сложив перед собой руки. Всякий раз, когда к султану приближались, его телохранители выставляли пики навстречу. И Ибрагим, и Ферхат-паша попеременно шептали ему в ухо или внимательно осматривали подарки и сообщали, какого они качества и сколько стоят. В ответ Сулейман дарил каждому из послов тюки золотой ткани или вышитые вручную кафтаны из той же материи.

«Такой прекрасный цветок!»

После того как с формальностями было покончено, из кухни высыпали слуги, которые быстро расставили во дворе козлы и стулья. На столах появились золотые блюда, заваленные дымящимся жареным мясом, свежим хлебом и овощами. Выкатили бочонки с лучшими винами и шербетами; их разлили гостям. Под оглушительный грохот военных барабанов гости приступили к трапезе.

Ферхат-паша, великий визирь, занял место во главе стола и стал распорядителем пира. Сулейман и Ибрагим удалились через Ворота счастья в уединенные Третий и Четвертый дворы — личные апартаменты султана.

— Ибрагим, сегодня лучший из дней, — обратился Сулейман к другу, радуясь, что с формальностями покончено.

Они бок о бок шагали мимо жилых построек к большому парку, занимающему большую часть мыса Сарайбурну. Тихо переговариваясь, они шли между кипарисами и клумбами тюльпанов. Время от времени они смеялись, и их смех эхом отдавался от листвы и фонтанов, наполняя Сулеймана теплом, которое может подарить только дружба. Когда они добрались до вала, защищавшего дворец с моря, со стороны залива Золотой Рог и Босфора, они зашагали по узкой тропинке, усыпанной гравием. В полумраке друзья крепко держались за руки. Наконец они подошли к небольшому павильону, который возвышался над стеной.

Сулейман почувствовал, как Ибрагим крепче сжал его руку и повлек его наверх по вытертым от времени ступеням.

От первоначальной постройки сохранились лишь мраморный пол да каменные колонны, поддерживающие большой деревянный свод, но с этим местом связано было много воспоминаний о празднествах и тихих размышлениях. Резная решетка между колоннами предлагала уединение, не закрывая вида. На полу лежали персидские ковры и большие подушки. Сулейман и Ибрагим устроились на подушках и стали смотреть на воду. Внизу тихо плескались волны.

Хотя они были вдали от праздничных гуляний, Сулейман прекрасно слышал крики стамбульцев с противоположного берега. Фонари и факелы освещали множество судов, стоящих на якоре за полузатопленной цепью. Силуэты веселящихся людей виднелись на палубах и на ближайшем к ним галатском берегу. Сама Галатская башня сияла огнями.

За молодыми людьми последовали слуги; они принесли подносы с едой и напитками. Оба жадно накинулись на еду, не переставая обсуждать сегодняшние события.

— Ты заметил, как толстого венецианца его маленьким красивым пажам пришлось поднимать на ноги после того, как он простерся ниц? — весело спросил Ибрагим.

— И как он покраснел, когда сообразил, что ему придется падать ниц еще два раза. — Сулейман усмехнулся.

— А персидский посол?

— Да, друг мой, в один прекрасный день мы с тобой укажем этим рыжебородым восточным варварам их настоящее место.

— Да, Сулейман, такое время настанет.

Они немного посидели молча, в раздумьях, и затем подняли головы. Над водой зацвели разноцветные фейерверки. Красные, зеленые и золотые огоньки заполнили ночное небо, заиграли на воде залива. Вдали затрубили в рога.

— С Запада сообщают, что папа Лев Х заказал литанию по всему Риму, которую должны исполнять босые священники. Они-то радуются смерти твоего великого отца, — торжественно и задумчиво проговорил Ибрагим.

Сулейман нахмурился:

— Пусть Рим пока радуется. Они не понимают истинной силы Тени Бога на Земле. Мой отец доверял мне, несмотря на все слухи, которые о нас ходят, и пройдет совсем немного времени, прежде чем Рим, да и Вена окажутся под сенью Алой мантии Османской империи. Мы освободим Европу от их застойной тирании!

Ибрагим посмотрел на Сулеймана и тихо сказал:

— Да, господин, твоя воля свершится нашими руками.

Они стояли молча, завороженные разноцветными огнями в ночном небе.

«Во имя Аллаха, я освобожу северные земли от римского владычества! Но в глубине души я понимаю, что мое истинное предназначение покоится внутри лепестков моего нового прекрасного цветка».

Глава 23

Ночь Хюррем провела одна в красиво обставленной отдельной комнате. Плитки, покрытые эмалью, поблескивали в лунном свете. Приятно было ступать босыми ногами по роскошным подушкам и коврам. Из ее покоев, где имелся небольшой мраморный балкон, открывался вид на закрытый дворик, полный зелени, клумб и фонтанов. Она встала на колени, опершись подбородком и руками о перила, и любовалась разноцветными фейерверками, расцветавшими в ночном небе.

«Неужели Сулейман в самом деле такой же чудесный, как его прикосновение, как блеск в его глазах? Или его глаза лишь напоминают мне о единственной настоящей любви…»


Дариуш ссутулился во влажной тьме подземной цистерны. Он тупо смотрел в ночную темень, хотя глаза его заволокло пьяными слезами.

Александра танцевала перед ним, протягивала руки, манила к себе…

Глава 24

Четверо молодых людей бежали по извилистым улицам, прижимая к груди украденное. Исхак бежал быстрее всех; он без труда несся вперед. Дариуш, посередине, крепко прижимал к груди мешок с чечевицей; тяжесть пригибала его к земле, когда он оборачивался, чтобы посмотреть на янычар, которые гнались за ними. Они обогнули мечеть Атик Али-паши, стремясь в темные переулки. Там, возле Большого базара, Дариуш надеялся без труда отделаться от погони.

Завернув в проход, заполненный людьми, которые осматривали последние товары, привезенные караванами с востока, Касим поскользнулся и полетел ничком на гору бочек, выронив яблоки и сладкие мандарины, которые разлетелись во все стороны. Дариуш замедлил бег, заметив, как несколько янычар бросились на Касима. В воздухе замелькали кулаки; кто-то занес кинжал и вонзил его в плоть несчастного воришки. Исхак вбежал в темную аркаду. Халим выхватил у Дариуша мешок и быстро толкнул в узкий переулок.

— Бежим, друг, мы ничего не можем поделать, бежим скорее! — задыхаясь, кричал Халим.

Не выпуская руки Дариуша, он несся вперед по переулкам, дворам и галереям. Через какое-то время они, запыхавшись, перешли на шаг, но продолжали кружить по бесчисленным улицам. Наконец выбрались на пристань. Оба тяжело дышали; от быстрого бега кололо в боку.

Они неуклюже сели на каменный причал, свесив ноги вниз. Оба долго молчали и только смотрели, как на волнах покачиваются рыбацкие баркасы. Невдалеке от них к берегу пристало судно; с него разгружали товар.

— Мы ничего не могли поделать, — повторил Халим, грустно качая головой.

Увидев, что глаза друга наполняются слезами, Дариуш обнял Халима и положил руку ему на плечи. Они продолжали сидеть молча и наблюдать, как восходит солнце и как вокруг них разгружают баркас за баркасом.

— Пошли, Халим, — сказал наконец Дариуш. — Мы должны поесть, а в нашем роскошном подземном дворце, кажется, еще оставался хлеб.

Он встал, увлекая Халима за собой. Когда тот нехотя поднялся, Дариуш притянул его к себе, прижавшись щекой к его черным курчавым волосам. Халим тоже обнял его, и они медленно побрели по улицам к себе домой.

Исхак еще не возвращался в цистерну. Дариуш тащил Халима по туннелю и по дощатому настилу, крепко держа его за руку. В пещере слышался только скрип досок и плеск воды.

Вскарабкавшись на свой выступ, они присели к тлеющему костерку и долго молчали. Вдруг по телу Халима прошла дрожь, и он разрыдался. Печальные звуки эхом отражались от многочисленных колонн и черной воды.

Дариуш растерялся. Он не знал, как утешить друга. Потом он нежно обнял его и уложил на одеяло у костра. Он шептал ему слова утешения, слизывая с лица Халима соленые слезы.

Потом рыдания прекратились и теплое тело Халима прижалось к нему. Глаза у Дариуша как будто подернулись пеленой. Он испытал странное томление. Впервые он до конца прочувствовал страшное одиночество, владевшее им с тех пор, как потерял Александру. Он снова провел губами по мокрой щеке друга. В печальных глазах Халима сверкнул огонек; Дариуш почувствовал, как изнутри поднимается тепло. Халим не отвел взгляда и медленно, робко коснулся щеки Дариуша своими мягкими губами. Оба плавились от нежности. Дариуш прижался губами к губам Халима, раздвигая их языком и исследуя ровные зубы и мягкий язык. Полузакрыв глаза, он ласкал тело Халима. Кровь забурлила у него в жилах, плоть его восстала. Мучительный жар сжигал его изнутри. Дариуша передернуло.

— Нет! — закричал он, вдруг сообразив, что делает. Лицо его перекосилось от отвращения. Он с силой оттолкнул от себя Халима. Затем вскочил и посмотрел сверху вниз на изумленное лицо юноши. — Нет! — хрипло прошептал он, злясь на себя. Повернувшись, он не глядя прыгнул с выступа на доску, побежал к туннелю. Прочь, скорее прочь отсюда!

Голова Дариуша кружилась; он снова бежал по улицам Стамбула неизвестно куда. В глазах стояли слезы; тело сотрясалось от противоречивых чувств. Наконец он остановился в переулке, и его вырвало.

Он стоял, прислонившись к холодной каменной стене. Желудок продолжал извергаться, а тело — содрогаться. Не обращая внимания на прохожих, он горько плакал. Потом повалился на землю. Его неудержимо трясло; воспоминания о том, что он сделал, вселяли в него неуверенность и страх.

Дариуш поднялся только вечером. Внутри у него все было скручено в тугой узел. Он брел по лабиринту улиц, сам не зная куда. Опустив голову, он разглядывал камни и грязь под своими почерневшими босыми ногами. В животе по-прежнему урчало, но он знал, что, если попробует что-нибудь съесть, его снова вырвет. Он пытался осмыслить то, что сделал. Мысли в голове путались… он сам не понимал, что на него нашло. В каком-то темном переулке он снова изверг из себя горькую желчь.

Очутившись в порту, юноша больше часа бродил по темным пристаням. Опомнился он у западной стены, охранявшей Стамбул с моря. Впереди, там, где кончались доки, перед ним высилась огромная крепость с семью массивными башнями.

Дариуш спрятался в ее тени, прислонившись к парапету. Огромная тень, отбрасываемая крепостью, вселяла в него страх. Он заметил, что у входа толпятся янычары; одни входили в крепость, другие выходили оттуда. Одна группа солдат стояла у общественного фонтана. Они громко разговаривали и отпускали грубые шутки.

— Пошли, отведаем вина, которое стоит целое состояние, и насладимся нежнейшей женской плотью, — звал один.

— И грудями такими крепкими, что без труда выдержат и самый острый меч, — ухмыльнулся второй.

Они хлопали друг друга по спине, обмениваясь шутками о свои грядущих ночных победах. Прячась в тени, Дариуш прислушивался к их разговорам и смеху. Вдруг ему отчаянно захотелось стать таким же, как они. Тогда он тоже примет участие в ночных похождениях. Когда солдаты зашагали вперед, Дариуш последовал за ними. Они повернули на улочку, застроенную ветхими деревянными домами, лепящимися у самой городской стены. Зашли в один такой дом; Дариуш протиснулся следом и очутился в комнате, обставленной простой деревянной мебелью.

Беззубый старик-турок предложил вновь пришедшим кубки с разбавленным вином. Дариуш тоже взял один и сел на табурет в углу, прислушиваясь к веселым разговорам. Старик принес ведерко с углями и приготовил кальян, набив его табаком. Все стали затягиваться по очереди; над столом поплыл густой ароматный дым, пахнущий яблоком.

Один из офицеров заметил Дариуша, скромно сидевшего в уголке, и жестом подозвал его к столу. Сначала Дариуш смутился, но потом решил подойти и познакомиться с теми, в чьи ряды он так мечтал вступить. Он придвинул табурет к их столику. Когда ему предложили кальян, он глубоко затянулся и стал смотреть, как пузырьки бурлят в темнеющей жидкости. Дым попал в легкие; по неопытности он выдохнул его через нос. Голова закружилась; он видел солдат словно сквозь туман. Один из них достал из кармана кисет, вынул щепотку грубо нарезанной зеленовато-бурой травы и растер траву в пальцах, затем плотно набил травой курительную чашку. Беззубый турок принес свежих углей. Кальян пошел по кругу; скоро очередь снова дошла до Дариуша. Взяв в рот мундштук, он почувствовал на губах вкус вина и слюны тех, кто затягивался до него. Скоро его губы словно онемели. Легкие наполнились ярким светом. Тяжесть, давившая ему на сердце и не дававшая связно думать, начала растворяться. Вдруг факелы вокруг него замерцали, и он громко расхохотался — от смеха у него заболели щеки и все тело, по коже пошли мурашки. Сидящий рядом солдат дружески хлопнул его по спине. Повернувшись к нему, Дариуш снова расхохотался, не в силах остановиться. Голова у него сделалась легкой, невесомой. Как приятно!

Солдат придвинулся ближе и зашептал:

— Мой юный друг, оружие к бою! Нам предстоит сразиться со сладчайшими противниками во всей вселенной.

Дариуш не совсем понял, что тот имел в виду, но захохотал еще громче. Он пил вино и курил кальян. Вино лилось рекой, кальян ходил по кругу. Он все глубже погружался в дурман. Скоро вокруг него все как будто замедлилось. Он чувствовал, как кровь пульсирует в жилах. Голова наполнилась воздухом; в ноздри ударил свежий аромат сирени.

Когда допили последний кубок, Дариуш с трудом поднялся на ноги вместе с остальными и зашагал по извилистому коридору. Его как будто тащила вперед чья-то невидимая рука; он плыл в аромате мужественности, заполнявшем его ноздри, а откуда-то доносились женский смех и стоны наслаждения.

Они вошли в большой зал, где горела единственная коптилка. На огромных диванах сплелись в объятиях мужчины и женщины; многие из них были совершенно голыми. Несмотря на свое одурманенное состояние, Дариуш разглядел среди них евреев, греков, янычар и турок, которые извивались и метались на диванах. Блестела обнаженная кожа. Сбросив с себя одежду, мужчины торопливо вторгались в сочную женскую плоть, и их восставшие орудия разили сладчайших соперниц.

Дариуш стоял посередине зала, пошатываясь и ошеломленно озираясь по сторонам. Вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

— Сама хозяйка, — прошептал кто-то ему на ухо, и он, обернувшись, увидел женщину, которая, облизывая губы, многозначительно смотрела на его пах.

— Тебя, молодой господин, я обслужу сама, — сказала содержательница притона, хватая его за локоть и ведя куда-то.

Как сквозь сон Дариуш видел своих новых друзей. Все они радостно гикали, вскидывали вверх сжатые кулаки и приказывали ему «не подкачать». Сам не зная, чего ожидать, он покорно позволил увести себя из общего зала. Раздвинулись складки тяжелого занавеса.

Отдельные покои, куда привела его содержательница, оказались небольшими, но обставлены были довольно пышно. Дариуш даже удивился. Откуда у нее такие богатства? Может быть, это дары от благодарных клиентов? На вид хозяйке можно было дать около сорока лет, но она сохранила следы былой красоты. Дариуш в нерешительности застыл посреди комнаты, не зная, чего от него ждут. Его спутница плотоядно улыбнулась и сняла с него рубаху. У Дариуша снова закружилась голова, и женщина поддержала его за плечи, чтобы он не упал. Прищурившись, он увидел, как женщина быстро спускает с плеч платье. Оно упало на пол к ее ногам. Увидев ее полные белые груди с темными сосками, он ахнул от изумления. Как во сне, прильнул к ней и опустил голову… Принялся исследовать нежную плоть, целуя и покусывая ее.

Женщина, горя от нетерпения, мягко надавила ему на затылок, опуская его голову ниже…

Она схватила его за руку и повела к дивану. Затем с силой толкнула на мягкие подушки, схватила его за ноги и сдернула с него шаровары. Увидев его мужское достоинство, удивленно выгнула брови и плотоядно улыбнулась:

— Ты очень хорошо сложен, молодой господин… таких красавцев я уже давно не встречала!

Дариуш нежился на мягких подушках; женщина улеглась с ним рядом и принялась ласкать его тело губами и языком. Она спускалась все ниже, к животу и бедрам. Хватая ртом воздух, он вцепился руками в мягкое покрывало. Искусные пальцы продолжали ласкать и возбуждать его. Такого наслаждения он никогда прежде не испытывал!

Хозяйка села на него верхом, наклонилась, жадно поцеловала его в губы, одновременно направляя рукой его возбужденное орудие.

Дариуш тихо застонал.

Он как завороженный смотрел в лицо женщины, которая извивалась на нем, призывая его войти глубже… еще глубже… В сладком полузабытьи он поплыл по течению. Исчезли лишние двадцать лет, разгладились морщины на женском лице, черные глаза превратились в голубые, черные волосы стали огненно-рыжими. Хриплый кашель показался ему переливчатым смехом Александры. Он увидел перед собой свою любимую.

И сразу же боль и тоска навалились на него, сдавили голову. Глаза его наполнились слезами; он перевернулся на бок, отодвигаясь от своей спутницы, и зарыдал — горько, не сдерживаясь, как несколько часов назад рыдал Халим.

Женщина осторожно перевернулась на бок вместе с ним, освободила его обвисшую плоть и погладила его по голове.

— Ты еще ни разу не был с женщиной, верно, молодой господин? — ласково спросила она.

Дариуш кивнул, не переставая рыдать.

— Нет… дело не только в этом, — проницательно заметила содержательница притона. — Расскажи, что у тебя за беда.


Не переставая рыдать, Дариуш стал рассказывать ей обо всем, что случилось. Пока он говорил, женщина осматривала шрамы на его груди; она инстинктивно поняла, что его боль вызвана не только татарскими стрелами. Она внимательно выслушала его рассказ об Александре, об их юной любви, о мечтах.

Пока юноша рассказывал, женщина вспоминала Большой базар. Перед ее глазами снова заплясали солнечные зайчики в рыжих волосах красивой девушки с нежной кожей цвета слоновой кости. Она услышала ее сладкий голос…

— Я знаю, где она.

Глава 25

Хюррем скромно сидела в углу двора, радуясь лучам солнца, проникавшим сквозь густые ветви высокого бука, и старательно расшивала край попоны, предназначенной для верблюда, которого скоро отправят в Мекку. Вот уже две недели она находилась в гареме султана. Постепенно она познакомилась с остальными одалисками.

Она узнала, что у султана три фаворитки — Ханум, Гюльфем и Махидевран. Хотя почти все время она проводила с Хатидже, она много общалась и с Махидевран, которая показалась ей приятной и умной женщиной. Каждая из трех фавориток родила султану по сыну; самому младшему было два года, старшему — восемь лет. Хюррем с улыбкой наблюдала, как дети играют у фонтана, пытаясь поймать золотую рыбку, которая плавала среди кувшинок. Она громко рассмеялась, когда маленький Мурад чуть не упал в воду, и снова засмеялась, когда Махмуд прыгнул в воду, доходившую ему до колен, и торжествующе сжал в кулаке трепещущую рыбку.

Рядом с ней сидела Махидевран и рассматривала лежащую на коленях Хюррем работу.

— Ты очень искусно вышиваешь, прекрасная Хюррем.

Хюррем продолжала вышивать; затем, потянувшись за новым мотком алой пряжи, спросила:

— Давно ли ты замужем за Сулейманом?

Неожиданно для нее Махидевран рассмеялась:

— Ни одна из нас не замужем за султаном, и ни одна из нас не допустит такой дерзости.

Хюррем откровенно смутилась. Она еще не свыклась с мыслью, что у одного мужчины может быть несколько жен. Подумав, она решила, что для султана такое допустимо, ведь ему обязательно нужно иметь наследника мужского пола. Но, узнав, что о браке здесь нет и речи, она пришла в полное замешательство.

Махидевран потупилась и продолжала:

— Милая моя, ни один султан не женился после того, как Баязет и его семья были взяты в плен Тамерланом. — Она наклонилась к Хюррем и зашептала: — Жену султана заставили обнаженной подавать еду завоевателю и его полководцам. Империя никогда еще не переживала подобного унижения — и никогда больше не переживет. Тень Бога на Земле, наш султан, не обязан следовать устарелым обычаям. Он в состоянии любить нас всех и заботиться о нас, как сейчас.

Хюррем положила вышивание на колени и задумчиво посмотрела на свою собеседницу. Разглядывала блестящие черные волосы, глаза, сверкающие, как черный жемчуг, и нежные черты, немного похожие на ее. Махидевран исполнилось двадцать один год, и она была несомненной красавицей.

Часто беседуя с Махидевран по вечерам, Хюррем узнала, что та находится в гареме Сулеймана с тех пор, как ей исполнилось десять лет; ее возвысили до положения второй фаворитки после того, как она родила Сулейману сына, Мустафу. Родила она в шестнадцать лет. Сейчас Мустафе пять.

По-прежнему пытливо глядя на Махидевран, Хюррем кивнула в знак согласия, хотя в тот миг думала совсем о другом.

Обе быстро вскинули головы, когда захныкал маленький Мустафа. Он упал с края фонтана и теперь, плача, лежал на земле. Мать бросилась к сыну.

— Вот капризуля! — прошептала Хюррем себе под нос. — Почему он не такой славный, как другие дети? — Пока Махидевран утешала сына, Хюррем задумалась. Может быть, скоро и у нее будет ребенок?

Младшие дети Хатидже тоже воспитывались во дворце Топкапы. Хюррем радовалась им, но также радовалась, когда мавританки уводили их в конце каждого дня.

Однажды вечером, примерно через неделю после их приезда, Хатидже и Хюррем вместе сидели на верхнем балконе и любовались последними лучами заходящего солнца.

— Сегодня мой брат упоминал о тебе, — сказала Хатидже, лукаво улыбаясь.

Хюррем вспыхнула, вспомнив прикосновение руки и губ Сулеймана.

— Он сейчас очень занят государственными делами. Весной он собирается выступить походом на север и присоединить к нашей империи Белград.

Хюррем почти ничего не знала о Белграде, но при мысли о военном походе почувствовала, что ей не по себе.

— Ты сказала, он упоминал обо мне?

Хатидже улыбнулась.

— Что он говорил? — умоляюще спросила Хюррем, тыча подругу в бок.

— Он сказал, что твоя улыбка слаще, чем все сладкие воды Европы и Азии, вместе взятые, что твоя красота безупречна и рядом с тобой Тень Бога на Земле превращается в простую искру.

Хюррем густо покраснела.

— Заседания Дивана продолжатся до конца недели, но потом, дорогая моя, будь уверена, он позовет тебя к себе.

Глава 26

Сулейман и Ибрагим скакали по ровному полю. Слева от них тянулся вал, защищавший дворец Топкапы от вод Мраморного моря. Высоко над ними и за ними, на утесе, возвышались стены самого дворца. Со стороны кухни медленно плыл дым.

Мужчины пришпорили лошадей и галопом поскакали по полю. Вскоре Сулейман, выбившись из сил, натянул поводья Тугры. Кобыла встала на дыбы, весело тряся головой. Когда она снова поставила все четыре копыта на землю, Сулейман быстро потрепал ей гриву и нежно поцеловал в шею.

Ибрагим расхохотался:

— Иногда мне кажется, что ты любишь эту лошадь больше, чем всех одалисок из твоего гарема.

Сулейман улыбнулся:

— Друг мой, ты хорошо меня знаешь, но сейчас, боюсь, мое сердце украл прекрасный цветок.

— Тебе кто-то приглянулся? — спросил Ибрагим. — А, знаю! Подарок твоей матушки!

Глаза Сулеймана загорелись, и он похлопал друта по плечу. Ибрагим радостно улыбнулся и повторил его жест. Ибрагим был ровесником Сулеймана; ему исполнилось двадцать шесть. Но если Сулейман был высоким и сухощавым, Ибрагим был ниже ростом, мускулистее и приземистее.

Сын греческого рыбака, он был еще мальчиком захвачен в плен пиратами и продан в рабство. К шести годам он попал во дворец султана. Его сделали пажом шехзаде. С тех пор они с Сулейманом были неразлучны.

Сулеймана всегда поражали энергия и воодушевление Ибрагима — даже сейчас, скача по полю, он наблюдал за другом завистливо и вместе с тем задумчиво и горделиво. Они вместе учили фарси, греческий и итальянский. Их дружба окрепла на занятиях борьбой, стрельбой из лука. Они учились фехтовать на мечах и играть на разных музыкальных инструментах. Их жизнь переплелась так тесно, что они гораздо больше, чем братья, чем господин и раб.

— Господин, после твоего восшествия на престол у нас наплыв добровольцев и рабов, которые желают служить тебе.

Остаток пути они проскакали рысью и, объехав лотки торговцев рыбой, очутились на площади, с трех сторон ограниченной птичниками, казармами янычар и началом земляной стены, отделявшей дворец Топкапы от центра Стамбула. На площади стояли двести мальчиков и юношей. Некоторым было всего девять или десять лет; самым старшим — около восемнадцати.

Сулейман пытливо посмотрел на молча стоящих юношей. Среди них ходили великий визирь и капи-ага, начальник янычар. Они ощупывали мускулы, осматривали зубы. Нескольких мальчиков вывели из строя и велели бороться друг с другом, чтобы те показали свою силу. Они катались в грязи, пыхтя, не обращая внимания на боль и синяки. Им очень хотелось, чтобы их отобрали.

Один маленький мальчик с длинными светлыми волосами, запачканными грязью, встал из пыли, крича, и, бросившись на двух мальчиков вдвое старше себя, повалил их на землю.

— Когда он подрастет, из него выйдет славный воин, — с удовольствием отметил султан.

Затем он обернулся к нескольким молодым людям, сражавшимся друг с другом. Все были раздеты по пояс; на их спинах блестели грязь и пот. Особое внимание он обратил на одного молодого человека лет восемнадцати. Когда он бросался в атаку, густые каштановые волосы падали ему на лицо. Ловко действуя мускулистыми руками, он хватал противников за ноги и толкал в грязь. Они катались по земле. Вдруг соперник перевернул юношу с каштановыми волосами на спину и навалился на него всей тяжестью. Но юноша замахнулся кулаком и ударил соперника в нос. Послышался тошнотворный хруст. Ликующий победитель вскочил на ноги, отводя от лица волосы, и торжествующе наступил левой ногой на грудь своего поверженного соперника, который по-прежнему лежал на земле.

Ибрагим хлопнул в ладоши, веля великому визирю записать имя молодого человека. Его отправили к группе тех, кого уже отобрали.

Юноша убрал ногу с груди соперника и попытался стереть со своего торса въевшуюся грязь. Сулейман заметил шрамы на его груди. Поймав на себе взгляд призывника, он поднял руку в знак приветствия и натянул поводья Тугры, развернулся и поехал назад.

— Мой султан, хочешь, чтобы сегодня я поужинал с тобой? — спросил Ибрагим, когда они снова очутились на лугу.

— Нет. Мы покончили с государственными делами, и теперь мне не терпится исполнить свой долг в гареме.

— Надеюсь, твой меч готов к решительному штурму.

— О да, друг мой, благодаря твоей искусной ручной работе он заострен для битвы.

Оба расхохотались и пустили лошадей в галоп.

Глава 27

Обнаженные Хатидже и Хюррем лежали на восьмиугольной мраморной плите в центре хамама. Их усердно растирали и массировали две мавританки. Хюррем рассматривала девушку, которая растирала Хатидже. Кожа у нее была черная как смоль, а лицо ужасно обезображено. Толстые губы и широкий нос под черными глазами пересекало отвратительное родимое пятно, что делало мавританку ценным приобретением для гарема. В самом деле, стати одалисок выгодно оттеняло уродство их рабынь. И все же девушка выглядела вполне довольной. Хюррем точно знала, что обращались с мавританками хорошо, кормили той же пищей, что и фавориток, и селили среди такой же роскоши. Да, мавританки были рабынями, но не более чем она.

У нее вошло в привычку несколько часов в день проводить в хамаме. Сегодня мавританки уделяли Хюррем особое внимание: они должны были подготовить ее к ночи с султаном. Как следует размяв ей мышцы и растерев все тело, они обильно покрыли ее всю, с головы до ног, черноморской грязью. Горячий, влажный воздух хамама клубился вокруг нее.

Рядом лежала Хатидже; она приподнялась на локте и разглядывала ее покрытые грязью изгибы, затем с нежностью провела пальцем по прекрасной груди Хюррем, оставив ложбинку в густом слое грязи. Хюррем хихикнула и протянула руку, чтобы перехватить руку Хатидже.

— Хатидже, я… боюсь, — призналась она.

Ее подруга улыбнулась и нежно коснулась губами ее щеки.

— Не бойся, милая. Сулейман добрый. Он полюбит тебя так же, как я — и даже больше, как может полюбить только мужчина.

— Но что я должна делать, чего я должна ожидать?

— Чтобы тебя любили, дорогая, — прошептала в ответ Хатидже.

Вскоре мавританка начала счищать с Хюррем застывшую грязь острым краем раковины. Кожа стала поразительно мягкой; все волосы на теле удалились. Она с изумлением оглядывала свое гладкое, безволосое тело. Как будто она снова стала маленькой девочкой! Хатидже пощекотала ее между ног и заметила:

— Милая, твоя гладкая кожа доставит ему большую радость. Это знак твоей чистоты и добродетели.

Хюррем невольно вспыхнула.

Они с Хатидже провели в хамаме еще час, а затем вышли в раздевалку, где им приготовили прохладный шербет с яблочным вкусом. Когда последние лучи солнца покинули помещение и евнухи зажгли светильники, в хамам вошел Гиацинт и посмотрел на одалисок. Ненадолго задержал свой взгляд на Хюррем, а затем прошел мимо нее к Ханум, первой фаворитке Сулеймана. Ханум, красивая женщина, встала и с взволнованным видом вышла.

В ту ночь Сулейман не позвал к себе Хюррем; Ханум вернулась в гарем лишь на следующий день, прижимая к груди драгоценное сокровище — кафтан черного шелка, отороченный мехом.

На следующую ночь Гиацинт снова вошел в гарем, но, снова пройдя мимо Хюррем, направился к Махидевран — второй фаворитке — и что-то шепнул ей на ухо.

Махидевран вернулась в гарем на следующее утро, неся корзинку драгоценностей и красивые домашние туфли.

На третий день Хюррем сидела с Махидевран в закрытом дворе.

— Не понимаю… — говорила она.

— Дорогая, таков обычай. Ты красива, но даже султан должен соблюдать традиции. Ханум, Гюльфем и я — фаворитки нашего султана. Да, ты ему приглянулась, но только Аллах ведает, присоединишься и ты к нам и станешь фавориткой или тебя отошлют назад, в Старый дворец.

Хюррем долго молчала. Ей и в голову не приходило, что ее могут отослать назад, в Старый дворец.

— Но ведь… — испуганно начала она.

— Ничего не бойся, я открою тебе секреты, которые, без сомнения, помогут тебе присоединиться к нам, — тихо пообещала Махидевран. Она довольно долго шептала ей на ухо, рассказывая о таких вещах, о которых понятия не имели ни Хюррем, ни Александра.

Хюррем вспомнила, как много лет назад, в летний день, отец посоветовал ей поговорить с тетушкой Барановской. Тогда она этого не сделала, предпочтя домашние дела. Теперь она жалела, что не провела с соседкой хотя бы нескольких часов. Еще больше она жалела, что не может прижаться к родной матери и услышать от нее слова утешения.

В тот вечер Гиацинт снова вошел в гарем и жестом поманил за собой Гюльфем, которая должна была последовать на половину султана. Она ужасно разволновалась и, пока ее одевали, смеялась, как юная девушка. Ухватив Гиацинта под руку, она покинула гарем.

На следующее утро она вернулась, ослепительно улыбаясь. Ее запястье было унизано несколькими золотыми браслетами.

На четвертый вечер Хюррем сидела на краю фонтана с Хатидже. Детей уже отправили спать, во дворе было тихо, лишь журчала за их спинами вода. Она смотрела на небо. Последние отблески солнечного света скрылись за горизонтом; показались первые звезды. Хюррем крепко держала свою спутницу за руку. Обе девушки молча следили, как небо у них над головами постепенно чернеет и на нем загораются россыпи созвездий. Хатидже показала несколько из них и сказала, как они называются. Хюррем прилежно повторяла за ней незнакомые слова.

По двору прошли евнухи, зажигая светильники; потом они ушли. После легкого ужина, состоящего из фруктов, и еще часа, проведенного в задумчивом молчании, под колоннадой справа от них появился Гиацинт.

Он пытливо посмотрел на девушек — но, когда Хюррем привстала, он покачал головой и ушел.

То же самое повторилось на пятую ночь, когда Хюррем и Хатидже молча сидели у фонтана после ухода Гиацинта.

Махидевран прошла мимо них и, приторно улыбаясь, коснулась руки Хюррем.

— Бедняжка! — одними губами произнесла она.

Прошло еще два дня.

Хюррем сидела в темном дворе и сердито тыкала иглой в шелковую основу.

«Я ему не понравилась… Блеск его глаз был лишь игрой моего воображения; ему ни за что не сравниться с тем блеском, который появлялся при виде меня в глазах моего любимого Дариуша».

Она продернула нить и снова воткнула иглу в тонкий шелк. Материю покрывали плотные ряды ровных стежков. Докончив маленький алый цветок, она неосторожно ткнула иглой и уколола палец. Уронив вышивание на колени, она стала смотреть, как на кончике пальца набухает капелька крови.

Кто-то коснулся ее руки и, опустившись на колени, припал губами к маленькой ранке. Хюррем изумленно вскинула голову и увидела перед собой глаза Сулеймана. Его губы нежно ласкали, целовали палец, увлажняя его. Молча, не сводя с нее взгляда, он обвил руками ее талию и поднял на руки.

Махидевран ошеломленно застыла на месте.

Хатидже лукаво улыбнулась.

Два евнуха распахнули перед ними двери, ведущие из гарема в коридор, известный под названием «Золотой путь». Сулейман нес Хюррем мимо колонн и фонтанов. Они очутились на половине султана. У дверей в свою опочивальню Сулейман, по-прежнему держа девушку на руках, крепко обнял ее и прильнул губами к ее губам. Мягкость его губ воспламенила ее больше, чем она могла ожидать.

Она обвила его шею руками и впилась в него губами со страстью, удивившей даже ее саму. Она наслаждалась вкусом его губ, упругостью языка, вдыхала сладкий мускусный аромат его кожи… Сулейман ногой откинул золотой полог, закрывавший дверной проем, и внес ее внутрь.

В спальне было темно, если не считать небольшой лампы у кровати и еще одной, у самого входа. В темноте в ногах кровати сидели две старые мавританки, но ни Сулейман, ни Хюррем не обратили на них никакого внимания.

Мерцающее пламя факелов освещало серебряные столбики кровати и переливалось в хрустальных львах на вершинах каждого из них. Постель была закрыта пологом из золотой парчи. Уложив Хюррем на роскошный мех, Сулейман задернул полог.

Глава 28

Первое, что почувствовала Хюррем, когда проснулась на рассвете, — мягкость меха под своей обнаженной спиной. В сладкой истоме она опустила глаза и увидела Сулеймана. Тот лежал на подушках в изножье кровати и по очереди ласкал губами пальцы ее ног. Хюррем не могла отвести от него взгляда. Она любовалась его мускулистым телом. Его нагота заворожила ее. Она разглядывала его безупречную кожу, под которой бугрились мускулы, двигавшиеся с каждым его жестом. Длинные черные волосы доходили ему до плеч. Продолжая ласкать пальцы на ее ногах, он посмотрел ей в глаза, улыбнулся и осторожно куснул ее. Не сводя с нее взгляда, провел языком по ее ноге снизу вверх. Задержавшись в средоточии ее женственности, он двинулся дальше. Их губы встретились.

— Доброе утро, мой прекрасный тюльпан, — тихо прошептал он ей на ухо.

— Мой господин, — ответила она, вспыхнув.

Сулейман улыбнулся и поцеловал ее в щеку.

— Пойдем, — сказал он, беря ее за руку и увлекая за собой.

Выйдя из спальни, они попали в другую комнату, уставленную диванами и другой красивой мебелью. Мавританки, которые всю ночь провели в спальне, смотрели им вслед. За ними последовали два черных евнуха. Они вышли в гостиную, откуда небольшим коридором прошли в личный хамам султана. Хюррем уже привыкла ходить обнаженной при других, и все же прижималась к Сулейману, а свободной рукой прикрывала грудь.

Когда они вошли в жарко натопленный хамам, Сулейман жестом велел ей сесть рядом с ним на выложенную изразцами скамью. Он набрал в горсть теплой воды из чаши и плеснул на ее тело, а затем на свое. Нежно стал мыть ее голыми руками, исследуя ее всю так, словно никогда раньше не видел и никогда не касался женщины.

Он сел на скамью верхом, зажав ее ноги коленями. Охватив обеими руками ее груди, подался вперед и поцеловал ее в губы. Его язык не спеша исследовал ее рот и язык.

Руки Хюррем ласкали грудь Сулеймана. Она почувствовала, как твердеют его соски, и провела руками по гладкому, плоскому животу. Потом она осторожно подтолкнула его назад, чтобы он лег на скамью. Ей показалось, что султан немного удивился и все же подчинился ей.

Хюррем встала и наклонилась над ним.

В тот день она в гарем не вернулась — и на следующий день тоже.

Книга вторая

Я раб в твоем дворце.

Сулейман[3]

Глава 29

Дариушу присвоили официальный статус аджеми-оглана, то есть чужеземного мальчика, и, вместе с еще шестью сотнями отобранных молодых людей, определили в казарму для обучения и военной подготовки. Он знал, что в будущем его ждут тяжелые физические и духовные испытания. Если он преуспеет — если выживет, его примут в янычары. И тогда он еще на шаг приблизится к освобождению Александры из рабства у матери султана.

Первую ночь аджеми-огланы, которых поместили в общей спальне во дворце Топкапы, страдали от холода. Там гуляли сквозняки, а сквозь дыры в стенах залетали и снежинки. Скрипели ставни. Дрожали на ветру тонкие одеяла. Молодые люди и мальчики теснее прижимались друг к другу на длинных диванах, чтобы не замерзнуть в полусне.

Дариуш, которому не спалось, лежал между двумя молодыми людьми — своими ровесниками. Ему снились душистые локоны Александры и ласковая улыбка на ее губах. Когда крепкая, мускулистая рука соседа во сне коснулась его бедра, а пальцы погладили пах, Дариуш сонно вздохнул, наслаждаясь утешительным теплом, а сосед ткнулся носом ему в шею. Хотя мыслями он утопал в глазах Александры, уголки его губ приподнялись, когда он почувствовал теплоту прижавшегося к нему товарища и его жаркое дыхание. Когда Дариуша наконец сморило, во сне он видел Александру. Он сжимал ее в объятиях.

Дариуш проснулся, как от толчка, — следы ночного удовольствия намочили тюфяк и одеяло.

— Собака! — тихо выругался он.

Небритая щека коснулась его плеча.

— Не бойся, брат мой, — прошептал сосед, по-прежнему прижимаясь к нему. — Все мы мужчины, и все видим сны.

Дариуш задумчиво выслушал сонные слова. Со всех сторон до него доносилось ровное дыхание спящих. Он положил руку на ладонь соседа, который так и не убирал ее с живота Дариуша, и снова погрузился в объятия сна.

Новеньких разбудили задолго до рассвета стуком ложки о деревянную тарелку. Дариуш зевнул и потянулся, почесывая грудь. Повернулся к молодому человеку, который всю ночь согревал его своим теплом, и легонько потряс его за плечо. Тот разлепил сонные глаза и зевнул во весь рот, затем пригладил пальцами спутанные волосы, одернул штаны и протянул руку Дариушу.

— Я Яннис из Греции. — Он широко улыбнулся.

Дариуш улыбнулся в ответ и дружески пожал протянутую руку:

— Дариуш из Галиции.

Они скатились с топчана, натянули шаровары и тапочки. Направились в дальний угол помещения, куда вкатили огромные котлы с пилавом. Те, которые подошли раньше их, жадно запускали пальцы в дымящийся рис и ели. Дариуш слизнул с пальцев липкие зерна и во второй раз запустил руку в котел.

— Я-то думал, что эти турки, которые считают свою цивилизацию развитой, обзаведутся мисками и ложками, — заметил Яннис, потирая заспанные глаза.

Дариуш снова облизал пальцы и показал на стопку мисок и гору ложек на столе за котлами.

Яннис следом за ним расхохотался и снова запустил руку в котел.

Наевшись досыта, они отошли от котлов и стали смотреть, как их товарищи жадно поглощают сытный завтрак.

— Они совсем маленькие — им лет по десять — двенадцать, — задумчиво заметил Дариуш.

— И все христиане, — прошептал Яннис. Заметив вопросительный взгляд Дариуша, он добавил: — Почти всех забрали в албанских деревнях. Все равно здесь их ждет лучшая жизнь, чем та, на которую они смели надеяться дома. Они станут сильными; их обучат и оденут. А если им удастся вступить в корпус янычар, они получат неограниченный доступ к сокровищам и всем мыслимым удовольствиям!

Дариуш сел на диван и стал жевать кусок сладковатого хлеба, который предложил ему еще один юноша.

— Но почему турки комплектуют свою армию из христианских детей?

— Дариуш, в Османской империи много знатных семей. Османы желают сохранить существующую власть и потому не обучают военному делу детей из соперничающей семьи, которые в будущем могут восстать против них. И потом, турки давно заметили, что мы, христиане, более энергичны и воинственны, — усмехнувшись, продолжал Яннис. — Те мальчишки как раз в идеальном возрасте. Из них выйдут настоящие воины Османской империи. Ну а мы с тобой, друг мой, — перестарки. Поэтому нам придется стараться вдвое, чтобы доказать свое достоинство и преданность, если мы хотим, чтобы нас тоже записали в янычары.

Дариуш кивнул в знак согласия. Его лицо смягчилось. Он почувствовал, как краснеет, и робко рассказал Яннису о том, что случилось накануне ночью.

— Друг мой, что естественно, то не стыдно.

— Но это не из-за нашей близости… — Дариуш еще гуще покраснел.

Яннис положил руку другу на плечо:

— Дариуш, не сомневайся в своих чувствах и желаниях. Я тоже испытываю удовольствие при виде женственной хрупкости величайшего Божьего дара, но это ни в коем случае не должно мешать тебе испытывать наслаждение в обществе других мужчин. Не бойся, ты будешь делать только то, чего хочешь в глубине души.

Дариуш посмотрел в зеленые глаза Янниса; затем увидел его полные, чувственные губы…

— Да, — прошептал он.

Оба обернулись, когда в дверях дортуара показался дородный офицер в полной форме.

— Все во двор! — закричал он, повторив то же самое на нескольких языках.

Дариуш и Яннис вместе с остальными вышли под обжигающе холодный ветер, пронизывающий Первый двор Топкапы. Следом за ними из других помещений высыпали другие новенькие.

Двадцать янычар толкали мальчишек, добиваясь, чтобы те выстроились в ровные шеренги. Офицер, который первым пришел к ним, прошел вдоль рядов, оглядывая отобранных учеников, и радостно улыбнулся. Затем он приказал:

— Раздевайтесь! — и повторил приказ на нескольких языках.

Дариуш и Яннис сбросили тапочки и развязали пояса шаровар, которые упали на подмерзший гравий. Ветер быстро остудил их. Над ними летали снежинки. Некоторые мальчики помладше стеснялись раздеваться; взрослые солдаты нещадно лупили их. На дворе послышался свист плетей. Мальчики не смели кричать от боли. Тем, которые в невинности прикрывали гениталии руками, тоже досталось. Офицеры приказывали опустить руки по бокам и стоять смирно.

Мальчики молча простояли несколько минут.

Офицеры ходили вдоль шеренг туда-сюда; гравий скрипел под подошвами их ботинок. Они осмотрели все шесть сотен голых мальчиков и юношей.

Яннис шепнул Дариушу:

— Еще несколько минут на таком ветру, и мое мужское достоинство превратится в сосульку!

Дариуш улыбнулся и быстро покосился на пах Янниса. Он прошептал:

— Друг мой, твое греческое достоинство держится неплохо. Тебе нечего бояться.

— И тебе тоже, Дариуш; похоже, у жителей Карпат достоинство не ниже горы Олимп.

Дариуш покраснел, но не успел ничего ответить, так как к ним приблизился сам великий визирь. На высоком белом тюрбане сверкали изумруды. Зеленый кафтан обтягивал широкую грудь. Вокруг него суетились несколько пашей. Осматривая шеренги аджеми-огланов, великий визирь улыбался и почтительно кивал. Затем повернулся к офицерам и кивнул в знак одобрения. Он остановился перед Дариушем, чтобы еще раз оглядеть всю шеренгу. Какой-то паша протянул ему свиток с именами, но визирь оттолкнул его, попутно смахнув с рукава снежинку.

Затем государственный муж обратился к юношам:

— Молодые люди, сегодня вы все станете турками!

Он помолчал; глаза всех устремились на него.

— Поэтому, — продолжал визирь, — те из вас, кто еще не подвергнут обрезанию, сейчас будут обрезаны.

Дариуш невольно покосился на свой пах. Он очень обрадовался, потому что его самого подвергли обрезанию еще при рождении. Затем он посмотрел на Янниса. Его новый друг смертельно побледнел и не сводил взгляда со своей крайней плоти, которая доставляла ему столько радости первые восемнадцать лет жизни. Яннис на мгновение повернулся к Дариушу, и Дариуш заметил ужас в глазах друга. Потом Яннис преодолел себя и, гордо вскинув голову, стал смотреть перед собой.

— Второй шаг вашего пути начнется с утреннего призыва муэдзина, — продолжал великий визирь. — Вы все примете ислам и в знак почтения к нашей… теперь уже и вашей… новой вере получите новые имена. — С этими словами он развернулся и молча удалился к небольшому павильону рядом с церковью Айя-Эйрене.

Янычары выдергивали из строя тех, кому предстояло сделать обрезание. Янниса тоже увели к беседке с тремя сотнями других юношей. Он зашагал босиком по гравию, зажимая свой член между ногами и решительно глядя вперед. Один за другим аджеми-огланы возвращались мужчинами. Все прижимали к чреслам окровавленные тряпки. Когда из беседки вышел Яннис и зашагал по двору, Дариуш увидел, что его новый друг покраснел и вспотел, несмотря на пронизывающий ветер. Он крепко прижимал к паху тряпку, закрывавшую его член на всю длину. Подойдя к Дариушу, он храбро улыбнулся и снова занял свое место в шеренге. Дариуш положил руку ему на плечо и почувствовал, что друг весь покрыт испариной.

Один из мальчиков помладше во время операции потерял сознание: один из офицеров нес его в строй на руках. Янычар в синем кафтане осторожно закрыл пах мальчика тряпкой. Он положил мальчика на землю и ласково шлепнул по щеке.

— Тебе оказана великая честь, — произнес он на ухо мальчику. — Не бойся, малыш! Твой меч еще покажет себя в бою. Потом ты узнаешь, что даже самый острый клинок не может пронзить сладость жизни и плоти до тех пор, пока он покоится в ножнах!

Мальчик медленно поднялся на ноги и занял свое место в строю, горделиво улыбнувшись, когда офицер потрепал его по подбородку.

Аджеми-огланы долго стояли молча. Вот первые лучи солнца заблестели на минаретах и окружавших их огромных куполах; с Айя-Софии понеслись призывные звуки азана. Шеренга аджеми-огланов, в том числе Дариуш и Яннис, упала на колени.

Великий визирь повторил за муэдзином слова утренней молитвы. Аджеми-огланы послушно повторили их хором. Затем офицеры прошли вдоль строя, поднимая молодых людей на ноги по одному и называя их новые исламские имена. Ахмед. Акиф. Ясар. Талип. Рауф…

Яннису дали имя Джем.

Затем офицер подошел к Дариушу, взял его за руку, поднял на ноги. Положив обе руки Дариушу на плечи, он покосился на его мужское достоинство, а потом посмотрел ему прямо в глаза:

— Ты, брат мой, будешь Давудом.

Глава 30

Легкий морской бриз развеивал предрассветный сумрак. На небе за Айя-Софией тускло светила луна — первая с тех пор, как Давуд стал аджеми-огланом. Еще видны были последние звезды. Давуд, одетый в легкую рубаху, выпалывал сорняки на клумбах с тюльпанами и бросал их в ведро. На голове у него красовалась конусообразная войлочная шапочка, напоминающая сахарную голову. Прошло больше года с тех пор, как он занимался физической работой; теперь он понял, что его руки соскучились по мирному труду. Сейчас, на время учения, его отправили в сад. И все же, несмотря на то что работал он с удовольствием, все его мысли по-прежнему занимала Александра. Давуд задумчиво смотрел на стены и купола дворца, зная, что она где-то там, очень близко от него. Наверное, сейчас она еще спит вместе с другими рабынями валиде-султан.

В огромном парке на мысе Сарайбурну трудились и другие аджеми-огланы. Они обрезали сухие ветки, подметали дорожки, поливали растения. Заросли кипарисов и буков и огромные клумбы разноцветных тюльпанов уступами спускались к самому валу, защищавшему парк со стороны моря. Давуд работал довольно высоко и потому мог заглянуть за вал и полюбоваться живописными видами Мраморного моря, Босфора и Золотого Рога. На противоположном, азиатском берегу Босфора в предрассветной дымке виднелись минареты, многочисленные башни и большой купол мечети. Минареты пронзали туман и словно вибрировали в первых золотых лучах ласкового утреннего солнца.

Когда лучи коснулись высшей точки минаретов Айя-Софии, послышался утренний азан.

Давуд, уже стоящий на коленях, закрыл сложенными ладонями губы и нагнулся, коснувшись лбом свежевскопанной земли. Вокруг него на ветерке покачивались тюльпаны.

Первые недели в обучении ему не приходилось скучать.

Он начал учить турецкий язык; его подхлестывало желание прочесть книги, содержавшиеся в дворцовой библиотеке. Все они были доступны тем, кто стремился овладеть языком. Давуд обнаружил труды по математике, геометрии и изящным искусствам, а также книги Ветхого Завета, еще дохристианской эры. По словам их наставников, многие здешние книги пережили распад европейских империй и династий после Крестовых походов, эпидемии чумы и войны последних столетий — и все только потому, что их спрятали в огромных погребах на Босфоре. Давуд радовался тому, что скоро ему будут доступны столь обширные возможности для познания.

Когда аджеми-огланы не учились и не работали в саду, дни проходили в физических упражнениях. Их обучали приемам борьбы, метанию диска, стрельбе из лука, искусству заряжать пушки — словом, всему, что необходимо знать и уметь янычару. После занятий у Давуда болели все мышцы, но он радовался царящей среди аджеми-огланов атмосфере товарищества.

Однако грезить об Александре он не переставал. Глядя на черную землю перед глазами, он думал, что совсем не знает, как с ней связаться и как освободить ее из рабства. Дворец был наводнен янычарами и телохранителями султана. Учением и всеми передвижениями аджеми-огланов руководили белые евнухи. Как вскоре выяснил Давуд, обитательниц гарема охраняли черные евнухи. Как-то во время урока в голову вдруг пришла мысль: надо непременно стать телохранителем султана, остаться служить во дворце. Тогда он как-нибудь упросит валиде-султан освободить Александру. Пока же он старался как можно больше увидеть и услышать, искал любую удобную возможность, чтобы продвинуться, и радовался тому, что он до сих пор жив и здоров.

Муэдзин замолчал, и Давуд оторвал от земли голову и руки. Он почти не знал Корана и слов молитвы, но усердно учился, овладевая знаниями, необходимыми в его новой жизни.

Теперь он понимал, что в Стамбуле его ждет большое будущее. Здесь он может достичь гораздо большего, чем во Львове. И не важно, через что ему пришлось и еще придется пройти. Когда-нибудь он воссоединится со своей любимой. Их будущее станет неотделимым от извилистых улиц, ярких красок и будущего Стамбула.

— Хельвет, хельвет! — прокричал молодой белый евнух, пробегая по тропинке мимо аджеми-огланов. Давуд быстро вскинул голову. Это знак, что султан с фаворитками вышел в парк. Того, кто зазевается и будет глазеть на них, ждет немедленная смерть. Давуд быстро подхватил свой колпак, нахлобучил на голову и вместе с остальными побежал по дорожке к ближайшей калитке в стене.

Глава 31

Сулейман шел во главе процессии. Обвив рукой талию сестры Хатидже, он о чем-то перешептывался с ней. Брат и сестра смеялись.

Сразу за ними шли Ханум и Гюльфем; они любовались красивыми тюльпанами поздних сортов — темно-бордовыми, белыми, желтыми, алыми. Попадались среди них и почти черные. В нескольких шагах позади Ханум и Гюльфем молча шли Хюррем и Махидевран. И все же они переговаривались между собой на языке жестов — втором официальном языке, принятом в гареме, да и во всем дворце.

Хатидже объяснила, что приличнее всего молчать в присутствии султана. Молчание — самый верный способ выказать почтение Тени Бога на Земле. И хотя она всегда первая радостно приветствовала своего брата, когда тот входил в гарем, она научила Хюррем сложному языку жестов.

Руки Хюррем с непривычки двигались неуклюже, но Махидевран относилась к ее попыткам снисходительно.

«Как хорошо, что теперь и ты вошла в наш круг, милая Хюррем!»

«Спасибо, Махидевран», — ответила Хюррем, с трудом двигая руками.

«Радость в глазах нашего султана, когда он наблюдает за тобой во дворе, несказанно веселит всех нас».

Хюррем замялась и вопросительно посмотрела на свою спутницу, не совсем понимая, как истолковать жесты Махидевран.

«Но, разумеется, Ханум, Гюльфем и я по положению выше тебя, потому что мы родили нашему султану сыновей. Мы — икбал, счастливые».

«Да, я понимаю», — с трудом ответила жестами Хюррем.

«Надеюсь, что и ты скоро забеременеешь… хорошо бы девочкой». — Махидевран вздохнула и улыбнулась.

«Я буду несказанно счастлива, если рожу ребенка нашему султану».

Они шли по тропинке в буковой роще, направляясь к небольшому павильону, окруженному искусственными водопадами.

«Конечно, ты понимаешь, сколько опасностей грозит той, кто носит под сердцем сына нашего султана».

«Опасностей?! Какие же здесь могут быть опасности?»

Махидевран ласково улыбнулась, и руки ее взмыли вверх:

«Будем надеяться, ты этого никогда не узнаешь, дорогая». — Она поспешила вперед и присоединилась к двум другим фавориткам, родившим Сулейману сыновей.

До самого павильона Хюррем продолжала путь одна.

Все утро они наслаждались нежарким осенним солнцем. Мавританки подавали им блюда с пахлавой и разливали в кубки шербет. Хюррем исподтишка наблюдала, как Сулейман разговаривает с Хатидже; в глазах его плясали веселые огоньки. Откусывая сладкую пахлаву, он проводил по губам языком. Через каждые несколько слов он косился на нее. Хюррем тихо сидела в углу и как завороженная смотрела на Сулеймана. В очередной раз посмотрев на нее, султан снова углублялся в разговор с сестрой.

Через какое-то время султан попросил Гюльфем сыграть на лютне. Сладкая мелодия поплыла по парку; ее сопровождало веселое журчание воды в фонтанах. Махидевран тоже не осталась в стороне — она спела песенку, а потом закружилась в танце под широким балдахином.

«Она в самом деле очень красива», — подумала Хюррем.

Закончив кружиться, Махидевран упала на колени Сулеймана и ткнулась носом ему в грудь. Мурлыча, как кошка, она осторожно поцеловала полу кафтана своего повелителя. При этом Махидевран неотрывно смотрела на Хюррем. Расшалившись, Махидевран распахнула кафтан на Сулеймане и лизнула его в грудь.

— Ах, моя персидская кошечка, сколько радости ты мне доставляешь! — ласково сказал Сулейман.

Махидевран теснее прильнула к нему, играя с золотым парчовым поясом его кафтана. Она не заметила знака, который Сулейман подал Хатидже.

— Пойдемте! — вдруг сказала Хатидже. — Мы должны вернуться к нашим детям.

Махидевран нехотя встала.

— Милая Хюррем, — продолжала Хатидже, — задержись, пожалуйста. Нарви для меня букет тюльпанов!

Не дожидаясь ответа, Хатидже схватила Махидевран за руку и повела трех фавориток по тропинке назад, в гарем, к детям.

После того как все ушли, Хюррем лукаво посмотрела на Сулеймана. Тот не сводил с нее взгляда все утро. Прихватив блюдо с пахлавой и графин с шербетом, он подсел к ней поближе. Вытянув длинные ноги и опершись о подушку, он поднес к губам Хюррем кусочек пахлавы. Пробуя лакомство, она слегка прикусила и его пальцы. Последний кусочек Сулейман положил себе в рот и слизнул крошки меда и сахара. Глаза его сверкнули.

— Мой тюльпан, губы у тебя слаще меда, — прошептал он.

Хюррем улыбнулась, закрыла глаза и чуть приподняла подбородок.

Сулейман нагнулся и принялся слизывать остатки лакомства с ее губ. Ей стало щекотно, и она хихикнула.

Откинувшись на подушки, Хюррем заметила, что из-за куста на них смотрит газель. Она продолжала пытливо наблюдать за ними своими большими карими глазами, когда Сулейман развязал пояс и, распустив полы кафтана, придвинулся к Хюррем.

Глава 32

Зима 1520 года в Стамбуле выдалась на удивление суровой.

Температура упала ниже нуля; с Босфора дул пронизывающий ветер. Весь город накрыло толстое снежное одеяло. На огромном куполе Айя-Софии намерзло столько льда, что купол угрожал обрушиться. Сулейман так тревожился за судьбу старинного сооружения, что приказал Ибрагиму лично надзирать за сооружением временных подпорок, которые должны были выдержать дополнительную тяжесть. На куполе работал целый отряд; люди резали глыбы слежавшегося льда и снега пиками и топорами и спихивали их на улицы и во дворы.

Наконец наступила весна. Потеплело, снег начал таять, и город снова расцвел разноцветьем хризантем и тюльпанов.

Вместе с городом расцвела и Хюррем.

Сулейман лежал на диване и нежно гладил растущий живот любимой. Он прикладывал ухо к растянувшейся коже и широко улыбался, ловя признаки жизни. Хюррем проводила рукой по его длинным волосам и улыбалась.

— Ты вернешься к родам в Стамбул из своего северного похода?

— Постараюсь, любовь моя, — шептал он, не переставая слушать, как внутри шевелится его ребенок.

Несколько минут они провели в молчании. Затем в комнату вошел Гиацинт и, низко поклонившись, сказал:

— Тень Бога на Земле, главный белый евнух передает, что Ибрагим-паша хочет срочно поговорить с тобой.

Сулейман кивнул, поднялся и задернул полог вокруг дивана, на котором раскинулась Хюррем. В комнату вошел Ибрагим и в знак почтения упал на колени. Сулейман поднял друга на ноги и, приложив указательный палец к губам, кивнул на задернутый полог. Ибрагим жестом показал, что все понял.

— Господин, живущие в Стамбуле христиане волнуются. Их пугают слухи о нашем белградском походе. Они видят, как веселы янычары, и опасаются за свою жизнь.

Сулейман молча подошел к дивану у окна, выходящему на его личный дворик.

— Боюсь, если мы не оставим в Стамбуле достаточно большого гарнизона, нам не удастся предотвратить бунты, — продолжал Ибрагим.

Сулейман по-прежнему сидел молча, задумчиво слушая друга.

— Я предлагаю принять срочные меры. Все христианские церкви следует преобразовать в мечети, а христиан, которые отказываются перейти в ислам, необходимо казнить. Несколько голов на главных воротах Топкапы быстро успокоят мятежников.

Хюррем невольно ахнула, и Ибрагим повернулся к задернутому пологу.

— Нет, мой дорогой друг, — заговорил Сулейман. — Хотя Стамбул — святыня для всех мусульман, город уже много веков служит святым городом и для христиан. Хотя веру и религию нам даровали разные пророки, у нас есть и много общего. В святилище Топкапы хранятся не только реликвии пророка Мухаммеда, но и плащаница, копье и губка — свидетельства распятия Христа. Там же стоят стол, за которым проходила Тайная вечеря, посох Моисея и двери Ноева ковчега. Нет, мы не имеем права резать наших братьев.

Ибрагим снова упал на колени и спросил:

— Господин, но что же нам делать?

За пологом послышался шорох, и Сулейман посмотрел на округлый силуэт за полупрозрачной тканью.

— Господин мой, Сулейман! — прошептала Хюррем.

От ужаса Ибрагим широко раскрыл глаза. Женщина посмела заговорить! Сулейман обернулся к пологу, и уголки его губ приподнялись в улыбке.

— Господин! — снова обратилась к нему Хюррем. — Позволь христианам и евреям подумать над своей судьбой до новолуния. Пусть соберутся у наших ворот и как следует попотеют, как будто сами преодолевают крестный путь… А когда они перестанут сомневаться в том, что их всех распнут, собери их священников и патриархов и возгласи: «Как известно, Константинополь взят великим войском Мехмета Завоевателя; но он не тронул в городе ни одной церкви. Значит, и сам город, и его храмы склонили головы перед нами. Наш великий град Стамбул, центр Вселенной, призван стать вместилищем для всех религий. Пусть они процветают, ибо наш город — святейший из всех святых городов». Затем издай законы под своей печатью, которые гарантируют иноверцам свободу жить в мире и без опаски исповедовать свою веру. Так они скорее убедятся в том, что Бог един и что ты — Тень Бога на Земле.

Округлый силуэт снова опустился на диван; Сулейман заметил, как она дрожит от волнения.

Ибрагим продолжал в ужасе смотреть на полог.

Откинувшись на спинку дивана, Сулейман смотрел в окно и обдумывал слова любимой. Он улыбнулся, глядя, как маленькая желтая птичка прыгает по земле, а затем, громко рассмеявшись, подошел к Ибрагиму и снова поднял его с пола.

— Ибрагим, ты доблестно сражаешься и занимаешься государственными делами. Ты мой самый близкий друг. Но слова, которые мы с тобой только что услышали, как будто слетели с уст самой Девы Марии, благочестивой Марьям. Пусть будет так, и отныне меня будут звать Кануни — Законодателем. Все, кто проживает в пределах Стамбула, должны жить в мире.

Ибрагим поклонился и, не говоря более ни слова, вышел.

Глава 33

Давуд сидел на полу, прислонившись к дивану, и наблюдал за тем, как другие аджеми-огланы играют в кости.

— Сейчас мне повезет! — крикнул Джем, в очередной раз бросая пять кубиков о стену.

— Как же, повезет… Когда рыбы начнут лазить по деревьям, мошенник! — ответил ему Талип.

— Ух ты! — радостно завопил Джем, когда на всех пяти костях выпало одно и то же число.

— Должно быть, твой отец был скорпионом, — проворчал Ясар, доставая из кисета последний дукат и бросая к кучке, лежащей перед Джемом.

— Ну, кто сыграет со мной? — ухмыляясь, спросил Джем, придвигая к себе кучу дукатов.

— Я, — ответил Давуд. — Лишнее довольствие мне не повредит.

Они бросили кости и быстро заполнили первые пять клеток. В следующий бросок у Давуда выпало четыре шестерки. Глаза его расширились.

— Объявляю ямб, друг мой! — Он еще раз бросил последнюю кость. Она отскочила от стены, запрыгала по полу — и вышла пятая шестерка.

— Да проклянет Аллах твою предательскую бороду!

Давуд только усмехнулся.

Игра шла бойко; вскоре все дукаты, лежавшие перед Джемом, перекочевали в кожаный кисет Давуда.

— Иди полежи рядом со мной, пока я пересчитываю выигрыш, — позвал Давуд друга.

Джему не хотелось слезать с дивана, но все же он придвинулся и положил руку на широкие плечи друга. Давуд, пересчитав выигрыш, подмигнул и вернул другу пять дукатов. Джем рассеянно провел пальцами по густым каштановым волосам Давуда.

— Говорят, на следующей неделе мы выступаем на Белград, — сказал он.

— Да, — ответил Давуд. — Не хочется покидать Эндерун, но, если долг зовет нас на север, мы должны отправиться туда.

— Ха, друг мой, ты сможешь остаться во дворце в единственном случае — если станешь ичогланом, телохранителем султана.

— Что это значит? — спросил Давуд, убирая последние монеты.

— Я знаю, друг мой, что твое сердце находится за стенами гарема, — прошептал Джем. — Но разве ты не понимаешь, что тебя, как аджеми-оглана, а потом янычара, могут на много лет услать вдаль от этих стен? Тебя даже могут отправить на средиземноморский флот или в провинцию на границе империи, и твоя нога никогда больше не ступит за стены Топкапы!

Разум Давуда отказывался мириться с такой судьбой.

— Но я должен оставаться близко от… от султана и дворца.

Джем придвинулся ближе и, прижав губы к самому уху Давуда, тихо прошептал:

— Есть еще один путь. Ты можешь добровольно записаться в обучение для того, чтобы потом стать гаремным агой… Тогда, и только тогда ты окажешься вблизи от своей цели.

На миг Давуд задумался. Вспомнил улыбку Александры; прикосновение ее руки, тепло ее губ во время их единственного поцелуя в горящей кузнице. Мысли его приняли другое направление. Сейчас уже поздно что-либо менять; ему придется принять участие в белградском походе…

Проведя бессонную ночь, Давуд отозвал Джема в сторону, чтобы поговорить наедине.

— Друг мой, я пойду с тобой на Белград, но после победы непременно добьюсь встречи с главным белым евнухом и запишусь на обучение, чтобы стать агой… Я должен любой ценой быть здесь, в Стамбуле, в Топкапы. Я не допущу, чтобы меня перевели на дальние границы империи! Я готов пойти на любые потери. Моя любимая находится здесь.

— Как скажешь, и да пребудет с тобой удача, — ответил Джем, ведя друга в хамам для утреннего омовения.

На середине двора он вдруг остановился и схватил Давуда под локоть. Заглянул в глаза другу и озабоченно прошептал:

— Надеюсь, ты понимаешь — чтобы стать агой, тебе придется сделаться евнухом?

Давуд выдержал взгляд Джема и ответил:

— Да.

Глава 34

Белград находился на полпути между Стамбулом и Веной.

— Ах, Вена! — задумчиво говорил Сулейман, обращаясь к Ибрагиму и великому визирю. — Рано или поздно это золотое яблоко окажется в моем саду! — Он пришпорил коня и галопом поскакал на вершину холма. Его приближенные постарались не отставать.

С вершины Сулейману открылся великолепный вид на долину, окаймленную величественными соснами и широкими базальтовыми плитами. Внизу, среди пышных пастбищ и возделанных полей, нес свои воды Дунай. Сулейман пробежал взглядом по девяностотысячной армии янычар, маршировавшей по обоим берегам великой реки к Белграду. Несмотря на неровности местности, они не нарушали строя. Как всегда, при взгляде на них султан просиял от гордости. Вся долина полнилась грохотом барабанов военного янычарского оркестра.

Шестьдесят шесть барабанов, таких больших, что из Стамбула их везли в каретах, каждую из которых тащила четверка лошадей, издавали оглушительный шум. Их грохот отдавался от базальтовых скал и достигал осажденного города, напоминая силой и тревогой канонаду. Для слуха Сулеймана эти звуки были сладчайшей музыкой.

Над парапетами крепости показались клубы белого дыма. Защитники принялись обстреливать янычар из пушек. Не менее двадцати воинов, сраженные первыми ядрами, упали на землю. Их товарищи продолжали идти вперед как ни в чем не бывало. Барабаны не умолкали ни на миг. Вскоре янычары тоже открыли огонь. Лошади доставили громадные пушки на позиции, и начался штурм.

Битва продолжалась весь день. Сулейман и великий визирь наблюдали за ее ходом с вершины холма. Если нужно было, они рассылали приказы через своих верховых адъютантов или бегунов. Янычары несли потери из-за того, что заняли невыгодную позицию. Ибрагим считал, что их потери не так велики, как те, что несут защитники города. Он показал на большую башню, которая пошла трещинами от продолжительного обстрела, и на языки пламени, лизавшие шпиль огромного собора. Когда сгустились сумерки, янычары отступили в свой лагерь. Под городскими стенами остались лишь барабанщики, которые до утра продолжали наводить ужас на защитников горящего города.

Сулейман сидел на Тугре у входа в лагерь, а мимо него проходили воины, возвращавшиеся с поля боя. Все спешили к огромным котлам с пилавом. Солдаты проголодались после трудного дня.

Один из янычар, в окровавленном синем кафтане, с гривой густых каштановых волос, падающих ему на глаза, поддерживал другого — тот, видимо, сломал ногу. Сулейман полюбовался статью солдата и улыбнулся, когда их взгляды на короткий миг встретились. Султан поднес пальцы ко лбу в знак приветствия молодому янычару, а затем повернулся к тем, кто следовал за ним.

Когда последние солдаты вернулись в лагерь, Сулейман еще какое-то время понаблюдал за ужинавшими янычарами. Он снова заметил в толпе молодого человека со спутанными каштановыми волосами.

Штурм Белграда продолжался несколько недель. Из-за летней жары пожары были особенно опустошительными. Выгорел почти весь центр города. Многие старинные здания, пережившие Крестовые походы и частые войны, превратились в груды развалин. Над долиной поднимался густой черный дым пожарищ. Военные барабаны по-прежнему не умолкали.

На двадцать девятый день августа Сулейман въехал в побежденный город верхом на девственно белой Тугре. Белград был взят; городские власти вынесли ему ключи от города и уцелевших храмов на деревянном блюде, с которого, как говорили, вкушал пищу сам Иисус.

— Сегодня поистине прекрасный день! — прокричал Ибрагим, сидящий на своем коне рядом с Сулейманом.

— Да, друг мой. Мы еще на один шаг приблизились к желанному золотому яблоку!

Решено было оставить в Белграде гарнизон из десяти тысяч янычар. Им предстояло нести охрану и руководить восстановлением города. Сулейман понимал, что его солдатам предстоит не один год тяжелой работы. Они должны превратить Белград в очередной опорный пункт для вторжения в оставшуюся часть Европы.

Однако главные силы янычар в ту ночь вернулись в лагерь, чтобы праздновать победу. На пир пригласили и знатных белградцев. Им не терпелось угодить новым хозяевам. Они надеялись, что османы будут угнетать их не так жестоко, как прежние правители из династии Габсбургов. В лагерь победителей пригнали повозки с женщинами и красивыми мальчиками. Солдаты предвкушали ночь наслаждений после тяжелых боев.

Сулейман радовался, глядя, как его солдаты и гости поедают мясо, рис и сладкие трюфели, собранные в белградских лесах. По приказу городских властей их развлекали народными танцами и игрой на местных музыкальных инструментах. Многие янычары подпевали. Ночью они один за другим отходили от больших костров. Их тянуло к женщинам или к своим братьям-янычарам.

Когда на небо высыпали звезды и полумесяц осветил лесистую долину своим мягким светом, Сулейман вернулся в свой шатер, попросив Ибрагима последовать за ним. Ему не терпелось обсудить победу.

Когда Ибрагим вошел, Сулейман уже лежал на груде подушек.

— Иди, брат мой, посиди рядом со мной.

Ибрагим шагал по коврам. Прежде чем сесть у ног султана, он взял флягу с вином и два кубка.

— Господин мой, мы очень искусно провели последнюю кампанию, — заметил он, отпивая большой глоток терпкого красного вина.

Ибрагим собирался сказать что-то еще, но Сулейман приложил пальцы к его губам и потянулся к руке друга. Ибрагим подсел поближе, а затем, улыбаясь, лег рядом с Сулейманом. Их губы встретились. В шатре тускло мерцали факелы; Ибрагим встал и сбросил с себя кафтан, обнажив крепкое мускулистое тело и смуглую кожу. Его грудь и ноги сплошь покрывали черные курчавые волосы. Сулейман также приподнялся, развязал пояс кафтана и, подавшись вперед, ткнулся лицом в густую поросль между ног Ибрагима и принялся нежно ласкать языком его мощный жезл. Ибрагим осторожно прилег рядом с другом и в свою очередь занялся отвердевшим достоинством Сулеймана.

Двое мужчин еще долго наслаждались обществом друг друга. Поцелуи перемежались тихими, взволнованными разговорами. Они ласкали мускулистую плоть, вдыхая пряный мускусный запах.


В ту ночь Хюррем родила мальчика — Мехмета.

Глава 35

«Я, султан из султанов, величайший из правителей, раздающий короны монархам по всему свету, Тень Бога на Земле, султан и падишах Белого моря, Черного моря, Румелии, Анатолии, Карамании, Руна, Дулкадира, Диярбекира, Курдистана, Азербайджана, Персии, Дамаска, Алеппо, Каира, Мекки, Медины, Иерусалима, всей Аравии, Йемена и других стран, которые завоевали мои благородные предки — да освятит Господь их могилы! — а также завоевало мое августейшее величество своим пылающим мечом, султан Сулейман, сын султана Селима, сына султана Баязида.

Матушка, дражайшая Хафса, Белград отныне пал под властью Османской империи. Возрадуйся удаче твоего сына и знай, что это твоя заслуга…

Наши янычары и твой сын войдут в ворота Стамбула до роста новой луны. Прошу, передай мою любовь и неизменное желание красивому тюльпану Хюррем. Она расцвела в моем саду и превратила его в рай, достойный любой души. Мои губы жаждут ласки ее лепестков, сердце мое жаждет цветка ее красоты. Я получил весть о нашем сыне Мехмете и радуюсь при мысли, что буду держать его на руках…»[4]

— Он в самом деле любит тебя, дорогая, — добавила от себя Хафса, откладывая письмо в сторону.

Хюррем улыбнулась. Она знала, что валиде-султан не лукавит. Она тихонько покачивала на руках Мехмета, глядя на крошечную ручку, лежащую поверх вышитого одеяльца.

— У него нос как у нашего султана, — прошептала она.

— Да, дитя мое, это так, — согласилась Хафса и, дотронувшись до ее руки, продолжала: — Именно поэтому я должна предупредить тебя…

Хюррем встревоженно повернулась к валиде-султан. Новорожденного Мехмета она натерла солью, отгоняя злых духов. Хатидже подарила ей медальон, который повесили на шею младенцу, чтобы уберечь его от сглаза.

— Какая опасность может угрожать сыну султана, если мы спрятаны за каменными стенами и нас охраняет целая армия? — удивилась она.

— Дорогая моя, враг находится внутри. Он всегда был здесь, — прошептала Хафса, гладя длинные рыжие волосы Хюррем. — Знаешь, почему Сулейман стал султаном?

— Потому что он — единственный сын и законный наследник престола…

— Нет, дитя мое! У Сулеймана было три старших брата, которые должны были занять престол. Только все они умерли от удушения или от других причин. Внутри этих стен таится много страданий… Как наследник престола может быть только один, так и султан может быть только один.

Хюррем подумала о других детях Сулеймана.

Мехмет — его четвертый сын; кроме того, у султана шесть дочерей.

— Но кто посмеет вторгнуться в святилище нашего гарема и вызвать такую беду?

— Дитя, ты не слышишь меня. Враг, твой враг уже находится в гареме. Не знаю кто, но такой человек, несомненно, есть. Наследником престола может стать лишь один шехзаде, и лишь от твоей изобретательности и хитрости зависит, станет им твой сын или нет.

Хюррем крепче прижала к себе Мехмета.

Глава 36

После того разговора Хюррем еще долго снились страшные сны. Она ворочалась и металась на диване в своих покоях, то и дело просыпаясь, подбегала к колыбели, чтобы убедиться, что с Мехметом ничего не случилось.

Накануне того дня, когда Сулейман должен был вернуться в Стамбул, разум ее был охвачен ужасом. Она закрыла лицо покрывалами и в бессознательном, мучительном страхе раскачивалась из стороны в сторону…

Мехмет пропал, и она нигде не могла его найти.

Вся в поту, измученная лихорадкой, бегала она по коридорам и пустым дворцовым покоям. Она искала и искала, блуждая в темном лабиринте, лишь изредка освещаемом тусклым светом факела… Вдруг она вышла на большую парковую террасу. Откуда-то сверху доносился детский плач. Подняв голову, она увидела, как темный силуэт сбрасывает ребенка с верхнего балкона. Не в силах двинуться с места, она громко кричала, глядя, как крошечная фигурка летит вниз и вот-вот разобьется о мраморные плиты у ее ног. Она следила взглядом за маленьким сверточком до тех пор, пока поняла, что больше этого не вынесет. Понурив голову, она упала на колени.

И замерла.

Развела пальцы в стороны, посмотрела сквозь них. Перед ней стоял молодой человек. Молодой белый человек — в гареме, куда не допускают белых мужчин. Сердце ее птичкой забилось в груди, когда она увидела на руках у незнакомца невредимого Мехмета.

Она встала при его приближении.

Мерцающий свет факела показал его лицо. Копну густых каштановых волос. Пухлые губы и красивые светло-карие глаза…

— Дариуш, любимый… — прошептала она.

— Просыпайся, мой тюльпан, ты бредишь, — шепнул ей на ухо голос Сулеймана.

Хюррем смущенно открыла глаза в полумраке, пытаясь очнуться ото сна. Ее обнимали руки Сулеймана, и ей сразу стало спокойнее. Его встревоженное лицо было совсем рядом.

— Ах, мой султан! Я так по тебе скучала! Прошу, держи меня крепче… Не отпускай меня. Не прогоняй меня! — Хюррем дала волю охватившему ее горю. Она свернулась калачиком, прижавшись к любимому, и зарыдала.

— Я вернулся к тебе, любимая. Тебе не о чем беспокоиться.

Сулейман всю ночь держал Хюррем в объятиях. Он внимательно выслушал ее, успокоил и еще долго слушал ее ровное дыхание после того, как она наконец крепко заснула. Пока она спала, он осторожно ласкал губами ее нежную шею. Он любовался тем, как безмятежно она спит; не сводил с нее глаз, когда первые лучи солнца заиграли в ее рыжих волосах. Потом он посмотрел на колыбель, инкрустированную жемчугом, стоявшую в нескольких шагах от кровати.

Он не подошел к колыбели, чтобы взглянуть на сына. Вместо этого он закрыл глаза и прижался губами ко лбу Хюррем. Из его глаза выкатилась слеза.

— Ты права, дорогая. В конце концов у султана остается только один сын.

Глава 37

Давуд горделиво маршировал в одном строю со своими братьями-янычарами. Султан вступил в их лагерь на окраине города еще до восхода солнца и теперь скакал во главе колонны. Победоносное войско возвращалось в Стамбул.

Тугра грызла удила, горделиво танцуя на главных улицах города. Она царственно несла своего хозяина мимо сотен тысяч людей разной веры, собравшихся приветствовать великого завоевателя. Все с нетерпением ждали празднеств и пышных пиров.

Шумное веселье продолжалось много дней; историю взятия Белграда излагали по всему городу; о ней слагали стихи и песни. С каждым пересказом белградский поход приобретал все более необычайные черты. Поэты охотно возвеличивали воинскую доблесть янычар и самого султана. На многих живших в Стамбуле христиан рассказы о взятии Белграда производили столь сильное впечатление, что они добровольно решали перейти в ислам. После того как мужчин подвергали обрезанию, всем новообращенным давали новые, турецкие имена.

Давуд и Джем тоже принимали участие в празднествах, упиваясь всеобщим восхищением и поклонением. Они возмужали, закалились; Давуд приобрел такую уверенность в себе, о которой раньше не смел и мечтать.

На двенадцатую ночь праздника он покинул шумную компанию, собираясь отправиться к главному белому евнуху. Он не оставил мысли стать агой.

— Завидую твоей уверенности, друг мой! — крикнул Джем в ухо Давуду, перекрывая веселый смех и крики друзей.

Давуд вопросительно выгнул брови.

Джем продолжал:

— Ты так уверен в своей неотразимости, что добровольно готов расстаться с самым дорогим мужским достоянием!

Давуд крепко обнял друга, пытливо глядя в его зеленовато-карие глаза, и, отвернувшись, молча зашагал по темным дворцовым коридорам.

В широкой колоннаде Второго двора уже зажгли факелы. Давуд вошел туда со стороны дворцовой кухни и направился к Вратам счастья. У ворот лежала огромная черная тень от купола Дивана. Охранявший ворота белый евнух остановил Давуда, однако быстро узнал его и пропустил. Весь прошлый год он свободно проходил этим путем в Эндерун.

Главный ага жил за большой дверью. Давуд положил руку на железное кольцо в центре двери и вдруг замер… Несколько минут простоял он в темноте, крепко сжимая в руке кольцо… Он разглядывал побелевшие костяшки пальцев — они резко выделялись на фоне ромбовидной обивки. Отпустив кольцо, он развернул руку ладонью вверх и осмотрел мозоли, давно ставшие для него привычными. Затем, снова решительно сжав в кулаке кольцо, он дважды постучал по дереву и распахнул дверь.

Главного агу он нашел на втором этаже. Он сидел на диване и быстро писал что-то, склонившись над стопкой пергаментов. Ага удивленно повернулся к молодому человеку. Давуд опустился на колени и сказал:

— Господин ага… Я хочу стать одним из вас, чтобы лучше служить Тени Бога и его домочадцам.

Ага по-прежнему пристально смотрел на Давуда в полумраке.

— Давуд, ты показал себя хорошим солдатом. Ты и сейчас верно служишь дому Османов.

— Да, господин ага, но я убежден, что мое призвание — дворцовая служба. Благодаря моей подготовке я стану ценным приобретением для нашего господина султана.

Главный ага откинулся на подушки и задумчиво посмотрел на юношу.

— Встань, Давуд, — прошептал он.

Давуд встал, и ага поднес к нему свечу.

— Твой порыв благороден, молодой Давуд, но уверен ли ты, что готов к такому шагу?

Давуд кивнул. Он понимал, что главный ага еще колеблется. Медленно поднявшись, он отошел в дальний угол комнаты.

— Обычно евнухами становятся рано… На моей памяти самому старшему мальчику, который подвергся кастрации, было тринадцать лет. Меня самого сделали совершенным, когда мне не исполнилось и семи. Тебе же почти двадцать. Для зрелых молодых людей подобный шаг таит множество опасностей.

— Я все понимаю, — тихо ответил Давуд.

Старый евнух осторожно дотронулся ладонью до паха юноши. Давуд решил, что сам главный ага, оскопленный в нежном возрасте, скорее всего, не сохранил воспоминаний о том, чего он лишился.

— Учти, белым евнухам удаляют не только яички, но и все детородные органы. — Обеими руками он крепче ухватил плоть Давуда сквозь штаны.

Давуд упрямо стоял на месте, глядя в морщинистое лицо главного белого евнуха. Он не отрываясь смотрел на старика, когда тот взял его руку и провел ею по переду собственного кафтана. Ладонь и пальцы Давуда коснулись плоского паха, который никогда не знал притока крови и плотского возбуждения. Кроме поросли коротких волос, там не было больше ничего.

— Мальчик мой, хорошенько подумай о том, чего ты просишь, и впусти Аллаха в свою душу, дабы он помог тебе принять благороднейшее из решений. С восходом солнца я буду ждать тебя здесь. Если твое решение останется неизменным, я с радостью приму тебя в наши ряды.

Давуд еще какое-то время вглядывался в старое лицо, а затем, убрав руку от кафтана аги, вышел.

* * *

Хюррем снова, уже в который раз приснился страшный сон. Она проснулась вся в испарине. Несмотря на то что Сулейман, ее любимый, вернулся, она по-прежнему часто видела Дариуша.

Выпрямившись на диване, она отпила воды из кубка, убедилась, что Мехмет крепко спит, и вышла на террасу, чтобы полюбоваться парком и подышать свежим морским воздухом. Ей показалось, что в буковой роще внизу кто-то есть.


Давуд под покровом ночи шел по парку Топкапы. Выйдя в калитку, проделанную в южной стене, он побрел по тропинке между камнями к самой дальней точке мыса Сарай-бурну. Взобравшись на очередной валун, он сел отдохнуть над пенной водой.

Молча смотрел он на залив Золотой Рог и на дальний берег. Парящая высоко наверху Галатская башня была охвачена светом. Оттуда доносились радостные крики. Пламя факелов отражалось в воде. Перед ним на волнах подскакивали многочисленные баркасы. Корабли покрупнее стояли на якоре в Босфоре. На небольшом островке в центре пролива горел маяк на Девичьей башне, освещая бурные воды Мраморного моря.

Не отрываясь от башни, Давуд развязал пояс кафтана и сбросил его с плеч. Кафтан упал к его ногам. Совершенно обнаженный, он распластался на камне, наслаждаясь теплым летним ветерком и солеными поцелуями морских брызг. Он медленно закинул руки за голову и стал рассматривать мерцающие над головой созвездия. От их количества захватывало дух.

Взяв себя руками за детородный орган, он пытливо вглядывался в сверкающие звезды, словно надеялся отыскать среди них лицо своей любимой.

Моя самая любимая, знаешь ли ты, что я жив? Разве ты не понимаешь, что я дышу только ради тебя, ради моей любви к тебе? Моя милая, плоть ничего для меня не значит без твоих сладких прикосновений, твоих нежных ласк, твоих поцелуев. Любовь моя!

Давуд ощупал мужское достоинство, которого его пока не лишили. От прикосновения к его детородному органу прилила кровь. Увлажнив кончики пальцев, он задумчиво провел ими по бархатистой коже. Внизу грохотали волны; он весь покрылся мелкими брызгами. Выгнув спину, он подставил грудь и бедра льющемуся сверху звездному свету. Возбуждение все больше охватывало его; он продолжал ласкать себя. Вскоре он стал задыхаться и, не сводя взгляда со звездного неба, неистово гладил себя по груди, животу и бедрам. В ноздри ударил запах семени, к которому примешивался соленый запах моря. Сладко заныли мышцы ног и ягодиц. Дыхание его участилось; его сотрясала дрожь наслаждения. Он продолжал ублажать себя, понимая, что такое удовольствие доступно ему в последний раз.

Он часто дышал — в унисон с движением рук. Потом повернул голову набок и прижался щекой к холодному камню. Пальцы не переставали ласкать плоть, и скоро он забылся и поплыл по волнам наслаждения.

Лежа щекой на холодном камне, он смотрел на стену дворца Топкапы; на калитку в стене; на открытые ворота.

Вдали он разглядел женский силуэт — она стояла и смотрела на него.

Оцепенев, он смотрел, как силуэт спускается сверху и направляется к нему.

— Александра! — прошептал Давуд… точнее, Дариуш.

Александра медленно шла по тропинке, по камням. Она приблизилась к нему, и ее голубые глаза с любовью оглядели его обнаженное тело. По ее лицу текли слезы. Она легла с ним рядом и прижалась к нему губами. Не говоря ни слова, развязала пояс и стала разматывать ткань, в которую было закутано ее тело.

Белизна ее кожи служила ярким контрастом с его кожей, обветренной в битвах и походах. Они слились в объятиях, и Давуд крепко поцеловал любимую в губы.

Они лежали на сброшенной одежде; Давуд без труда проник в то место, где уже давно находились все его мечты. Жаркое пламя поглотило его; они не прекращали целоваться. Страсть управляла всеми их помыслами и движениями.

Они одновременно достигли пика наслаждения. Давуд понимал: отныне и навсегда его жизнь еще теснее спаяна с жизнью его любимой.

Александра прижалась к нему и пылко поцеловала в губы; она тяжело дышала, но лицо ее сияло от счастья. А Давуд все не выходил из нее — до тех пор, пока наслаждение не стало невыносимым. Звезды падали с неба и рассыпались искрами. Он испытывал небывалую радость и благодарность. Наконец, насытившись и утомившись, он лег рядом с ней на спину. Крепко держа ее за руку, он посмотрел вверх, на небо, и громко рассмеялся. Его смех эхом прокатился над Босфором, пролетев мимо Девичьей башни.

Давуд посмотрел в небо и снова повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на свою любимую. Но она исчезла. Он понял, что ее и не было с ним рядом.

Теперь он был готов к тому, что его ждет.

Глава 38

Хюррем сидела во дворе и кормила грудью Мехмета. Хатидже, сидевшая рядом, вышивала шелковый носовой платок.

— Ты ведь знаешь, что Сулейман не был единственным сыном? — как бы между прочим спросила Хюррем, следя за ловкими стежками Хатидже.

Та отложила платок в сторону и ответила:

— Да, милая.

Хюррем по-прежнему смотрела на отложенную вышивку и вдруг спросила:

— Моему сыну грозит опасность?

Хатидже долго молчала, глядя на Мехмета, который сосал материнскую грудь. Наконец она сказала:

— Милая, Сулейман еще молод и будет управлять империей очень долго. Нам нужно будет тревожиться, лишь когда он окажется на пороге смерти.

Некоторое время они сидели молча. К фонтану прилетела птичка.

— Хотя здесь все время приходится быть начеку, нам не о чем беспокоиться, — продолжала Хатидже. — Полно, Хюррем, не забивай себе голову такими мыслями. Впереди у всех нас долгая жизнь, а благодаря нашему султану она полна радостей.

Хюррем задумчиво посмотрела на подругу и за ее красотой разглядела нечто большее.

— Хатидже, ты счастлива здесь? Ты в самом деле счастлива?

— Конечно, мы живем в роскоши, нам не о чем беспокоиться. — Хатидже рассмеялась, пожалуй чуть натужно, но тут же замерла и взяла вышивку. — Хотя должна признаться… мне недостает мужского общества. Мой покойный муж был стар, но относился ко мне хорошо, и я его любила. Здесь ничто не доставляет мне радости, кроме тех часов, которые я провожу с тобой, дорогая, — прошептала она, нежно сжимая руку Хюррем. Вдруг она снова рассмеялась: — Разве ты не заметила, что перед тем, как морковь, огурцы и прочие длинные овощи попадают к Каретным воротам, их режут на мелкие кусочки?

Хюррем не очень-то поняла, что имеет в виду Хатидже-султан. Как огурец может заменить живого мужчину? Она нежно приласкала подругу и, поцеловав ее в щеку, сказала:

— Я всегда буду с тобой, милая.

— Знаю… А я с тобой.

Глава 39

Обнаженный Давуд лежал на спине на высоком постаменте из черного мрамора.

Они с главным белым евнухом проделали верхом долгий путь до Эдирне, где должен был состояться ритуал. В священном городе Стамбуле проводить подобные ритуалы было запрещено.

Мрамор приятно холодил ягодицы и спину, но Давуд ничего не чувствовал. Он невидящим взглядом смотрел в куполовидный потолок, сплошь покрытый затейливыми узорами, как и поддерживающие его колонны.

Хотя по углам зала горели факелы, в нишах между колоннами царил кромешный мрак. Приподняв голову, Давуд оглядел себя сверху вниз. Взгляд его скользнул по мягким каштановым волосам на груди и вокруг сосков, на животе и в паху, вокруг органа, пока еще служащего неотъемлемой его частью.

Он решительно повернулся к стоящему рядом главному аге. Старый евнух ласково коснулся паха Давуда, не сводя с юноши пытливого взгляда, и подал знак третьему присутствующему в зале человеку, чтобы тот начинал церемонию. Служитель, закутанный в просторную ало-зелено-желтую мантию, затянул молитву. Его голос прокатывался по всему залу и эхом отдавался от высокого куполообразного потолка. Через несколько минут Давуд закрыл глаза и присоединился к пению.

«Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его…»

Закончив молитву, главный ага наклонился к нему и шепотом спросил:

— Ты готов, мальчик мой?

Давуд открыл глаза и посмотрел в глаза аги:

— Да, во имя Аллаха и Тени Бога на Земле, я готов. — Его голос не срывался.

«И ради свободы Александры», — подумал он.

Служитель медленно подошел к Давуду, приложил к его телу плашмя лезвие кинжала, провел им по поросли волос на груди. Снова затянув молитву, зажал в левой руке мошонку Давуда. Кровь прилила к низу живота; детородный орган восстал.

Сердце Давуда билось учащенно. Он обильно вспотел, отчего мраморная плита, на которой он лежал, сделалась скользкой. Огромный купол наверху словно вбирал в себя его дыхание, которое делалось все более и более прерывистым.

Возвысив голос, служитель обхватил пальцами мужское достоинство Давуда и прикоснулся к нему холодным клинком.

Кинжал был острым; едва его лезвие коснулось кожи, на ней выступили капли крови.

Перед глазами Давуда все поплыло; потолок превратился в дымку танцующих завитков и образов. Потом он увидел перед собой лицо любимой, впитал в себя красоту ее глаз, блеск волос, сладость губ… Служитель еще больше возвысил голос и вонзил в плоть Давуда острый клинок.

Давуд набрал полную грудь воздуха. Все его тело напряглось. С его губ сорвался стон, который эхом пронесся по колонному залу и изгибам купола. Когда его пронзила острая боль, он зажмурился…

— Прекрати! — закричал главный ага, подставляя свою ладонь лезвию кинжала.

Давуда сотрясала дрожь; лихорадочная тревога пульсировала в груди. Он издал тоскливый крик и, извиваясь, соскользнул с покрытой его потом мраморной плиты… Главный ага подхватил его, не дав упасть на пол, и прижал к себе юношу, охваченного горем.

Давуд рыдал и никак не мог остановиться; ага продолжал прижимать его к груди и нежно утешать. Давуд еще долго плакал. Наконец, его рыдания сменились тихими, жалобными всхлипами.

Еще долго после того, как служитель вышел из зала, главный ага продолжал обнимать и утешать Давуда. Факелы почти догорели…

Когда погас последний факел и они вдвоем остались почти в полной темноте, ага прижался губами к уху Давуда и прошептал:

— Ты истинно верующий, мальчик мой, и доказал свою несгибаемую преданность нашей империи и нашему султану. Твоя воля сильна; внутренняя сила проявляется не только в твоей стати, но и в том, на что ты готов был пойти.

Давуд молча положил голову на грудь аги; от слез он по-прежнему не мог ничего видеть ясно.

— Клянусь Мухаммедом, тебя не оскопят ни сегодня, ни в другой день. Ты настоящий мужчина, который исполнит свое предназначение и послужит Тени Бога на Земле.

Давуд ничего не понял. Он был совершенно опустошен и лишь жадно вслушивался в шепот главного аги.

— Мальчик мой, я направляю тебя в корпус ичогланов — телохранителей султана. Ты войдешь в число приближенных султана Сулеймана и его домочадцев. Твое желание исполнится: ты будешь служить величайшему правителю на земле, но служить как мужчина.

Крепко обхватив Давуда за ноги и плечи, главный ага легко, несмотря на преклонный возраст, поднял ослабшего юношу с плиты и вынес из зала.

— Пойдем, мальчик мой! Прежде чем ты будешь готов предстать перед султаном, тебе придется многому научиться.

Глава 40

Примерно тридцать всадников галопом объезжали поле для игры в джирит. Из-за дождей поле превратилось в настоящее болото, по которому опасно было скакать, и все же игра продолжалась даже под проливным дождем.

Время от времени всадники метали дротики, сбивая своих противников на землю. Кого-то сбрасывал поскользнувшийся или упавший конь. Почти все участники уже выбыли из игры и терпеливо ждали у края поля, гадая, кто же победит и заслужит одобрение султана. После того как еще одного всадника сбили на землю, Сулейман подбежал к перилам своего павильона, чтобы лучше видеть.

— А я был уверен, что его сбросят последним!

Последние десять игроков пустили лошадей рысью. Полетели дротики, и еще двое упали. Они быстро откатились в сторону, чтобы их не растоптали лошади, скользящие в жидкой грязи.

Сулейман жестом подозвал к себе Ибрагима. Тот не спеша встал с дивана.

— Иди сюда, Ибрагим, ты упускаешь самое интересное!

— Не хочу промокнуть под дождем, как ты, господин, — ответил Ибрагим. — Мне и здесь удобно; к тому же отсюда видно не хуже.

Сулейман улыбнулся другу и снова вернулся к игре. Перегнулся через перила, не обращая внимания на то, что его кафтан промок насквозь. Игра продолжалась, пока игроков не осталось двое. Сулейман внимательно наблюдал, как они кружат и кружат по полю. Он прищурился, пытаясь разглядеть их сквозь пелену дождя. Вот блеснул летящий дротик; он едва не попал во всадника, но пролетел мимо.

— Не повезло! — закричал Сулейман, хлопая в ладоши над головой.

Наконец последние два игрока съехались напротив Изразцового дворца. Тот, у которого дротик еще оставался, легко ткнул им в грудь своего соперника. Тот склонил голову в знак поражения и позволил столкнуть себя в грязь у копыт своего коня. Сулейман расхохотался и бросил победителю мешочек с дукатами.

— Спасибо, мои ичогланы! Вы действовали отважно и сыграли красиво! — закричал он, перекрывая шум дождя.

Ичоглан ловко поймал мешочек, низко поклонился, не спешиваясь, и натянул поводья. Наклонившись, вздернул своего последнего противника в седло за своей спиной и галопом поскакал по полю к остальным, радуясь победе.

Сулейман снова расхохотался, а затем, отвернувшись, подошел к дивану, распахивая мокрый кафтан. Ибрагим лениво подвинулся, когда Сулейман снял кафтан и сбросил его на пол. Словно ниоткуда появились два немых раба; они быстро обтерли султана.

Ибрагим улыбнулся, когда рабы принялись растирать голое тело Сулеймана. Когда они закончили, тот, что был повыше, поднес Сулейману сухой кафтан, чтобы тот мог продеть руки в рукава.

— Нет-нет. Оставьте тут, у дивана. Дождь идет, но все еще жарко. Я полежу в чем есть… Мой друг согреет меня своим теплом. — Он подошел к дивану и лег на живот, на вышитую разноцветную материю.

— Брат мой, я не видел тебя таким счастливым много лет.

Сулейман поднял голову; в его глазах сверкнула искра.

— Да, Ибрагим, я счастлив. В моем гареме засверкал драгоценный камень, такой великолепный и яркий, что у меня замирает сердце всякий раз, как я вижу эту красоту.

— Очень рад за тебя, господин. Расскажи о своем сокровище.

Сулейман охотно начал рассказывать; он поднялся с дивана и сел, скрестив ноги. Лицо его просветлело, губы разошлись в улыбке. Ибрагим тоже улыбался, слушая описание красавицы: пламенеющие волосы, кожа цвета слоновой кости, нежные черты…

— Похоже, она в самом деле достойна Тени Бога, — сказал он, едва султан замолчал. — А по выпуклости между твоими ногами я вижу, что она доставляет тебе большую радость, даже если не находится с тобой рядом.

Сулейман без всякого стыда положил на колени подушку. Ибрагим откинулся на валик и заглянул в кубок шербета, лаская губами его край.

— Да, — прошептал он, — нет ничего прекраснее, чем ласки женщины и ее сладость. — Он отпил большой глоток и, подняв голову, стал рассеянно смотреть на залитый дождем парк.

Глава 41

Последние три дня Давуд провел в заточении, в полной темноте, тишине и одиночестве. Перед тем как его поместили сюда, несколько белых евнухов привели его в надлежащий вид в отдельном хамаме для ичогланов. Он как следует пропотел, а затем с него смыли пот, растерли. После того как все его тело покрыли грязью с восточных берегов Черного моря, на нем не осталось ни одного волоска. Голову ему также выбрили, оставив лишь две длинные пряди у висков.

В темноте он водил руками по своему ставшему необычно гладким голому телу. Пальцы пробежали по груди, спустились к животу. Лаская бархатную мягкую кожу, безволосую, ниже паха, он нащупал рану, оставленную острым кинжалом служителя из Эдирне. Рана уже затянулась, хотя прикосновение было еще немного болезненным.

В темноте и тишине мысли его блуждали. Прошлое ушло куда-то в мрачные глубины его подсознания. Перед ним маячили образы новой жизни, и он мечтал о том, чтобы полностью утонуть в лучах ее отраженного света…

В конце третьего дня за ним пришел главный белый евнух и снова отвел в хамам. Снова группа белых евнухов принялась трудиться над его телом. Его массировали и терли, пока кожа не стала красной.

Лежа на возвышении в центре зала, он косился на мраморную плиту под собой. Сколько же в нем, оказывается, еще оставалось грязи и пота! Его снова покрыли густым слоем прохладной жирной грязи; евнухи черпали ее из большой чаши и щедро плескали ему на грудь, живот, бедра и ноги. После того как и эту грязь удалили, вместе с ней исчезли и волоски, выросшие после первой процедуры. Евнухи катали и мяли его, как тесто, пока он не утомился и не стал таким чистым, что кожа скрипела.

Потом он спал — так глубоко, как никогда раньше.

Утром чья-то рука грубо дернула его за плечо, пробуждая от сна. Давуд повернулся; перед его глазами все плыло. Ичоглан подавал ему знаки руками.

— А? — спросил Давуд, не понимая смысла этих жестов.

Ичоглан нагнулся к самому уху Давуда и зашептал:

— Пойдем, Давуд, тебя представят султану и запишут в журнал.

Давуд быстро съел кусок хлеба, а ичоглан помог ему надеть рубаху и штаны. Обуви не дали; представляться он пошел босиком.

Несмотря на хлеб, в животе у Давуда продолжало урчать от голода, когда его проводили в зал для аудиенций.

Он вошел в просторное помещение следом за агой. На шею ему надели поводок; старый евнух толкнул его на роскошный пол, украшенный жемчугом и аметистами.

Султан сидел на возвышении. Рядом с ним стояли Ибрагим и великий визирь; их обоих Давуд уже видел прежде многократно.

Дойдя до середины комнаты, ага дернул за поводок и надавил на бритую голову Давуда, призывая того лечь на живот.

Люди на возвышении невозмутимо смотрели на происходящее.

— Господин, Тень Бога на Земле, представляю тебе Давуда из Галиции.

Сулейман кивнул и подал знак великому визирю. Тот вписал имя нового ичоглана и место его рождения в большую книгу.

Давуд рассматривал цветную прожилку, вьющуюся по мрамору перед его глазами. Великий визирь громко провозгласил:

— Давуд из Галиции, тебе назначено пособие в размере четырех акче в день. Ты определяешься в первую оду ичогланов.

Ага дернул за поводок, и Давуд встал на ноги. Голову он по-прежнему держал низко опущенной и упорно смотрел на роскошный мраморный пол, поэтому не заметил, как Ибрагим и Сулейман разглядывали его. Он не видел, как они переглянулись и обменялись улыбками.

Ибрагим подмигнул Сулейману и сказал главному белому евнуху:

— Ага, ты сделал правильный выбор. Вижу, этот новичок займет прочное положение среди слуг внутренних покоев султана, когда пройдет все четыре оды обучения. — Ибрагим положил руку на плечо Сулейману.

Султан задумчиво поглаживал подбородок, продолжая разглядывать стоящего перед ним молодого человека.

Глава 42

Начало обучения оказалось не таким трудным, как думал Давуд. Да, некоторые евнухи жестоко обращались с молодыми ичогланами, но он понимал: суровость необходима при обучении и отборе тех, кто в конечном счете будет охранять самого султана. За глупость и лень наказывали ударами по пяткам. Другим наказанием служил многодневный пост. Давуд заметил, что некоторые их наставники получают сладострастное удовольствие, наказывая учеников. Правда, в основном их наставники все же были добрыми и терпеливыми.

Первым делом ичогланов учили молчать и держать выправку в присутствии султана. Многими из этих качеств Давуд уже овладел, когда был аджеми-огланом.

Его только один раз выпороли за непослушание. Несколько часов ученикам велели стоять в одной позе — молча, склонив голову и опустив руки вдоль тела. Стоявший рядом с Давудом ученик потерял сознание от усталости, и Давуд, нагнувшись, поддержал его голову, чтобы тот не ударился затылком о каменный пол. За это обоих отвели в Третий двор Топкапы, привязали к большому резному камню и били по пяткам до тех пор, пока ступни не посинели и из них не пошла кровь. После наказания они несколько недель не могли ходить и вынуждены были приползать на уроки на коленях.

Больше всего Давуду нравились уроки чтения и письма. Он оказался прилежным учеником и быстро пополнил свои познания в арабском, фарси и турецком. Через несколько недель он уже знал наизусть несколько молитв на арабском и приступил к чтению арабских народных сказок.

Как-то днем он сидел на дорожке у дворцовой стены и читал книгу, взятую в библиотеке. Особенно ему нравилась сказка о волшебной лампе, в которой сидел джинн, исполнявший желания. Сказка о ковре-самолете пробуждала в нем мечты о будущем в новой для него земле и о новой жизни…

Поглощенный чтением, он не сразу заметил, что к нему подсел другой ичоглан.

— А, мой друг Талип! Какая замечательная сказка! — воскликнул Давуд.

Талип смущенно улыбнулся, но его лицо тут же поморщилось от боли. Ступни Талипа еще не зажили после порки, которой его подвергли неделю назад. Давуд решил, что именно боль так сильно огорчает его друга. Он положил ноги молодого человека себе на колени и принялся осторожно массировать ступни, разгоняя кровь. Талип поморщился, и Давуд постарался касаться его ран легче.

— Не плачь, друг мой. Я помогу тебе в учебе, и мы вместе будем служить нашему султану.

Талип перестал плакать, но в его глазах по-прежнему стояли слезы. На подошвах уже выросла новая кожа, правда, тонкая, как бумага. Давуд поплевал на ладони и стал медленно втирать слюну в пятки, чтобы уменьшить боль.

— Давуд, ты в самом деле думаешь, что я смогу дойти до конца? — пробормотал Талип сквозь стиснутые зубы.

— Конечно, брат мой.

Остаток дня они сидели на берегу. Давуд читал вслух толстую книгу, которую держал в руках. Талип внимательно слушал и тоже мечтал, как улетит на ковре-самолете далеко-далеко…

Той ночью, когда Давуд лег на диван в общей спальне, он заметил своего друга Талипа в дальней стороне комнаты. Перед тем как опустить голову на подушку, тот поднял руку и улыбнулся.

Давуд тоже лег щекой на подушку; глаза у него начали слипаться. Вдруг он рывком сел, услышав женские крики.

Женщина!

Отчаянные вопли были слышны во всех дворах и коридорах огромного дворцового комплекса. Они словно пронзали черепичные крыши и заставляли сжиматься всех, кто их слышал. Молодые ичогланы и аджеми-огланы выбегали из спальни. К Третьему двору пронесся отряд белых евнухов. Натягивая на бегу шаровары, Давуд поспешно затесался в толпу.

Крики и мучительные, невыносимо громкие рыдания не прекращались.

— Это из гарема, — заключил наконец один из белых евнухов.

Давуд услышал его слова. Он в ужасе посмотрел на высокие каменные стены и красные черепичные крыши и прошептал:

— Александра!

Глава 43

Гиацинт бежал по коридорам и дворам гарема; по пятам за ним несся отряд черных евнухов. Мерцали факелы, рассеивая тьму. Они перебегали из одного помещения в другое. Крики делались все громче и пронзительнее; черные евнухи стремительно ворвались во двор к молодым наложницам. Юные девушки, растирая сонные глаза, выбегали из общей спальни. Многие плакали и жались друг к другу; ужасные крики вселяли в них ужас.

Черные евнухи продолжали поиски. Весь гарем, казалось, оцепенел от страха.

Отперев дверь в конце портика, Гиацинт бросился в темный, тесный проход, ощупывая прохладные каменные стены. Несмотря на факел, который он держал в руке, он почти ничего не видел перед собой. Гиацинт в тревоге искал следы незваного гостя в коридорах, расходящихся во все стороны, но никого не нашел. Он забежал на половину валиде-султан; Хафса, высоко держа лампу, взволнованно осматривала углы двора.

Увидев Гиацинта, валиде-султан схватила его за руку и показала в сторону Двора фавориток. Гиацинт побежал туда и, достав нужные ключи из большой связки, отпер несколько дверей. Четверых евнухов он сразу послал обыскивать хамам, библиотеку и небольшую мечеть, а сам зашагал по двору с фонтаном посередине. Присев на корточки у пенящейся воды, Гиацинт осмотрел двор и задрал голову. На третьем ярусе находились покои самих фавориток. Он понял, что страшные крики доносились оттуда. Ужас сковал ему сердце — возможно, он не справился с главной целью в жизни, причиной, по которой ему сохранили жизнь.

Лунный свет проникал во двор сквозь ветви бука и отбрасывал зловещие тени на каменные стены и деревянные перила галереи. На верхнем ярусе что-то мелькнуло, и крики прекратились. Евнухи остановились. Гиацинт поднял руку, знаком приказывая своим подчиненным молчать. Передав факел евнуху, стоящему рядом, он неслышно прокрался вверх по лестнице, в темные ниши верхней галереи. Он медленно ступал по половицам, страшась малейшего скрипа, и по очереди заглядывал во все комнаты.

Когда он распахнул первую дверь, заскрипели ржавые петли, и Гиацинт вздрогнул. От волнения у него вспотела рука, в которой он сжимал кинжал. Комната тонула во мраке; горела лишь единственная свеча. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что Ханум сидит на своем диване и крепко обнимает Махмуда, старшего сына султана и наследника престола. В другой руке Ханум сжимала небольшой кинжал.

— Гиацинт! Иди дальше! Кричали где-то там, дальше, — срывающимся от волнения голосом прошептала она.

Главный черный евнух вышел и послушно последовал дальше по галерее. Он все больше волновался. Вытер потную руку о штаны, чтобы крепче держать оружие.

Махидевран стояла у входа в свои покои; ее сын Мустафа цеплялся за материнские юбки. Она посмотрела в глаза Гиацинту и в ужасе покосилась в дальний конец галереи.

На третьем ярусе размещались еще две анфилады комнат. Одни отвели Гюльфем и ее сыну Мураду, другие — Хюррем и ее новорожденному Мехмету.

Было по-прежнему темно и смертельно тихо.

Сжав в руке кинжал, Гиацинт, совершенно невидимый в темноте, осторожно крался дальше, прислушиваясь к каждому шороху. Вот как будто затрещала материя и послышался стон. Он остановился, осторожно прислушался. Толкнув ногой следующую дверь, он очутился в кромешном мраке. Босые ноги неслышно ступали по коврам. Диван оказался пустым; подушки и одеяла разбросаны как попало. Прижимаясь спиной к стене, он перешел во вторую комнату и там увидел женщину, распростертую на полу. Вокруг нее лежала мятая одежда.

Гиацинт замер; глаза лихорадочно обшаривали темную комнату в поисках незваного гостя. Занавески, ведущие на террасу, колыхались от легчайшего ночного ветерка. На ковре мерцали лучи лунного света.

Вдруг женщина вздрогнула и громко зарыдала. Гиацинт подбежал к ней, опустился рядом на колени и, крепко сжав ее в левой руке, занес кинжал правой. Перед ним была Гюльфем, фаворитка султана.

На руках у нее лежал третий сын Сулеймана, двухлетний Мурад. Он был мертв.

Глава 44

— Ты говорила, что моему сыну ничто не угрожает! — сердито кричала Хюррем на Хатидже, прижимая Мехмета к груди и быстро идя по нижнему дворцовому парку.

— Дорогая…

— Нет, подожди! Ты уверяла, что мне не о чем беспокоиться. Мой ребенок беззащитен! — продолжала она, обгоняя подругу на тропинке. Павлины с громкими криками разбегались от нее.

Хатидже следом за ней поднялась в Прибрежный павильон.

Хюррем была вне себя от гнева и страха. Она взбежала по ступенькам на открытую веранду и села на большую узорчатую оттоманку. Мехмет сосал ее грудь, а она смотрела на Босфор.

Хатидже прижалась к ней, положила руку ей на плечо:

— Прошу тебя, милая, не сердись.

Хюррем по-прежнему с тоской смотрела на дальний, азиатский, берег.

— У Мурада была лихорадка. Аллах призвал его к себе, — продолжала Хатидже. Она нежно погладила Хюррем по руке и положила голову ей на плечо. Мехмет, не отрываясь от материнской груди, посмотрел на нее круглыми глазами.

— А где же Сулейман в это горькое время? — негромко осведомилась Хюррем.

— Он проводил с Гюльфем все ночи, утешая ее. А все дни проводил в Айя-Софии, где молился о душе своего сына. Он горюет, милая, ибо он любит всех своих сыновей.

— Тогда почему он не заглянул к нашему Мехмету? — воскликнула Хюррем. — И ко мне?

— Тише, милая. Дай ему срок. Будь милосердна к Гюльфем, подари ей хоть немного времени Сулеймана.

Хюррем продолжала смотреть вдаль, но прижалась щекой к черным кудрям Хатидже. Из ее глаз бежали слезы; она гладила подругу и своего малыша.

Через две недели одна из дочерей Сулеймана, Фатима, умерла в колыбели.

Весь гарем затих от горя. Лишь иногда кто-то осмеливался подать голос прерывистым от слез шепотом.

На следующий день, 29 октября 1521 года, наследника престола Османской империи, одиннадцатилетнего шехзаде Махмуда, также нашли мертвым на его диване.

Его мать, Ханум, была вне себя от горя; она лежала одна в темноте своих покоев. Она не принимала посетителей; отвергала попытки мавританок накормить ее. К ней стучали, но ответа не было. Пробовали открыть дверь, но она оказалась заперта.

Хюррем, охваченная страхом, вышла из своих покоев во двор. Мехмета она уже много дней не спускала с рук. И много ночей подряд провела без сна. Ее мутило не только от страха, но и оттого, что она снова была беременна.

Она молча села у фонтана и опустила пальцы в прохладную воду. Побрызгала немного себе на лоб и продолжала баюкать ребенка.

Когда тень бука упала на двор, с верхней галереи к ней спустилась Махидевран. Она также крепко прижимала к себе своего сына Мустафу.

Хюррем вдруг пришло в голову: теперь у султана осталось всего два сына — Мустафа, который все время хнычет и цепляется за юбки Махидевран, и ее Мехмет. Ее малыш упорно тянется к груди, но в ней больше нет молока…

Две фаворитки молча сидели бок о бок, не смея взглянуть друг другу в лицо.

— Теперь мой Мустафа наследник престола, — с трудом выговорила наконец Махидевран.

Хюррем заметила, что лицо у Махидевран перекошено, как, наверное, и у нее самой. Она с грустью положила руку Махидевран на плечо и на языке жестов сказала:

«Махидевран, мы должны как можно скорее уехать отсюда. Мы не имеем права здесь оставаться теперь, пока что-то… или кто-то… продолжает убивать наших детей».

«На все воля Аллаха, Хюррем. Откуда нам знать, что Он думает и когда пожелает забрать к себе кого-то из наших детей?»

«И все же мы должны уехать. Мы не можем здесь оставаться теперь, когда здесь столько горя, неизвестности, особенно когда зимний снег и пронизывающий ветер с Черного моря скоро снова начнут мучить наш город».

Глава 45

В конце октября Сулейман внял мольбам Хюррем и приказал приготовить свой флот для первой части путешествия в Эдирне. Утро было очень холодным; двенадцать больших челнов-каиков подошли к дворцовой пристани. Давуд стоял у стены, наблюдая за подходом флотилии. Самый большой каик, предназначенный для самого султана и его гарема, в длину составлял всего пятьдесят локтей. Его резной, загнутый кверху нос без труда вспарывал водную гладь и несся по морю как стрела. После того как нос челна коснулся каменного причала, Давуд увидел двадцать шесть гребцов, сидевших внизу. Так вот чья сила гнала вперед утлое суденышко! Все гребцы были одеты в свободные белые муслиновые шаровары и распахнутые рубахи, не скрывавшие их крепкие тела. Они без труда управлялись с тяжелыми деревянными веслами. На их гладко выбритых головах красовались яркокрасные колпаки, украшенные синими кистями.

Давуда вывел из раздумий сильный толчок в плечо:

— Пойдем, Давуд, у нас мало времени. Мы должны подготовить каики к путешествию.

Исполняя приказ белого евнуха, Давуд послушно взял большой кувшин с благовониями и передал другому ичоглану. Тот ловко спрыгнул на палубу ближнего к ним каика. Ичогланы выстроились живой цепью; она начиналась у дворцовой кухни и тянулась по всему парку к пристани. Целый час они передавали из рук в руки мешки с мукой, клетки с живой птицей, многочисленные кувшины с маслами, благовониями, специями, мехи с винами и шербетами. Их осторожно складывали в трюмы. У Давуда ныло все тело; даже на холодном ветру он обильно вспотел.

Вскоре из дворцового парка вышли сто служителей, которые заняли места на палубах. Многие из служителей были ичогланы, прошедшие все четыре оды обучения. Давуд завидовал им — пройдет не один год, прежде чем и он завершит обучение и сможет находиться в обществе султана.

Молодой черный евнух, не старше четырнадцати лет, выбежал из калитки и высоким голосом закричал:

— Хельвет, хельвет!

Давуд подумал: голос у него уже не сломается.

Его невольно передернуло. Он подумал о том, что чуть было не лишился важного органа — ни за что! Он принялся с удвоенным рвением расправлять холсты, которые держал вместе с другими ичогланами. Так как смотреть на одалисок и султана запрещалось, ичогланы образовали живой коридор и растянули на палках холсты от ворот до занавешенной каюты главного каика. Давуд крепко сжимал в руках шест, натягивая холст, чтобы не хлопал на ветру. Нос его касался холста, и он невидящим взглядом смотрел на его плетение. Распахнули большие ворота в крепостной стене, и молодой евнух снова прокричал:

— Хельвет, хельвет!

Ичогланы громко залаяли по-собачьи, чтобы никто не слышал, о чем разговаривают султан и одалиски, идя по проходу.

Давуд громко лаял, перекрывая шум, поднятый другими ичогланами. Перед его глазами замаячили тени людей в холщовом коридоре.


Хюррем осторожно спустилась по ступеньке и очутилась в проходе между двумя рядами холстов. Мехмета, закутанного в несколько слоев тонкого льна и шубку из чернобурой лисы, она крепко прижимала к груди. Идя по каменной тропинке к каику, она косилась на силуэты юношей, стоящих по обе стороны от прохода. После того как ее продали в рабство на Большом базаре, она ни разу не видела ни одного мужчины, кроме своего милого султана. Вдруг на глаза ей попался силуэт, в котором ей почудилось что-то знакомое. Он был высоким, гораздо выше остальных, и звонко лаял. От звуков его голоса ей почему-то стало легче на душе.

Мехмет загулил у нее на руках, и она посмотрела на малыша. Споткнувшись о камешек, она всей тяжестью навалилась на трепещущий холст.


Не переставая лаять, Давуд почувствовал, как холст натянулся изнутри. Кто-то из идущих по проходу тяжело навалился на него. Обеими руками он расправил холст и помог неведомой обитательнице коридора подняться на ноги. В ноздри ему ударил сладкий запах сирени…


К Хюррем подбежала Хатидже; обняв ее, она помогла ей перейти на каик.

Фаворитка заняла место на подушках в занавешенной каюте и огляделась в позолоченной деревянной клетке, выложенной черепаховыми панцирями, слоновой костью, аметистами и рубинами. Несмотря на окружающие ее слои газа и материи, она видела силуэты гребцов и ичогланов, которые по-прежнему высоко держали на шестах холсты. Потом она посмотрела на Мехмета и крепче прижала его к груди.


Давуд помог оттолкнуть каик от причала; он в благоговейном восторге наблюдал, как легкая флотилия отплывает от берега и ее подхватывает течение. Мускулистые руки и торсы гребцов вскоре залоснились от пота; они изо всех сил налегали на весла, и челны все быстрее неслись по воде. Пушки во дворце и на больших военных кораблях, стоящих на якоре в Босфоре, дали залп. Над водой повис дым. Когда он рассеялся, каики уже скрылись от его взора.

* * *

Каики скользили по воде; довольно долго они шли близко от берега. В полдень Сулейман, до тех пор утешавший Гюльфем и Ханум, пересел к Хюррем. Он раскинулся на подушках и, обняв ее, смотрел, как жадно Мехмет сосет материнскую грудь.

Нагнувшись, Сулейман поцеловал Мехмета в лоб и провел губами по обнаженной груди Хюррем. Он ничего не говорил, но по-прежнему крепко обнимал ее, а она положила голову ему на плечо и ненадолго вздремнула.

— Любимая, тебе нужно поесть, — прошептал наконец Сулейман.

Отломив кусок хлеба, он обмакнул его в чашу с мясным бульоном, которую держал мавр, и поднес к ее губам. Глядя, как она жует, он любовался нежным изгибом ее щеки и губ. Он продолжал кормить ее и восхищаться каждым ее движением. Затем он поднес к ее губам кубок с яблочным чаем — неотрывно, как завороженный, глядя ей в глаза.

— Я люблю тебя, Хасеки Хюррем, всем сердцем, — пылко произнес он.

Хюррем посмотрела ему в глаза и со слезами благодарности прошептала:

— А я всегда буду любить тебя, Дариуш.

Сулейман нахмурился.

Хюррем покраснела и посмотрела на Мехмета, спавшего у нее на коленях.

— Что ты сказала, мой тюльпан? — неуверенно спросил Сулейман.

Хюррем крепко прижалась к Сулейману и зашептала ему на ухо:

— Господин, я люблю тебя больше, чем вольный ветер, чем звезды на небе и лучи солнца. На моем родном языке «Дариуш» означает вечную любовь, любовь, которую невозможно превзойти или забыть. Ты, мой милый Сулейман, — мой Дариуш. Мое сердце бьется только для тебя.

Сулейман улыбнулся и нежно поцеловал ее в губы. Приблизив губы к самому ее уху, он прошептал:

— Хюррем…

* * *

Они просидели, сплетясь в объятиях, целую вечность.

У Хюррем часто билось сердце; она никак не могла забыть слов, которые слетели с ее губ в присутствии человека, которого она любила больше жизни. Наконец Сулейман выпустил ее и отошел в другую часть каюты, где начал перешептываться с Хатидже и другими женщинами.

Хюррем сидела одна, поглаживая черные кудри Мехмета и глядя сквозь струящиеся занавеси на бегущую мимо воду. Но перед своим мысленным взором она видела только красивое лицо Дариуша.

Когда сгустились сумерки и тени старинной крепости замаячили на мысу перед ними, к ней подсели Махидевран и Хатидже.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила Хатидже, забирая у Хюррем ребенка.

— Спасибо, Хатидже. У меня ужасно болят поясница и плечи… Боюсь, мой желудок совсем не приспособлен для путешествий по воде.

Хатидже улыбнулась:

— Ничего, дорогая. Скоро мы пристанем к берегу в Текирдаге, где переночуем. А завтра отправимся в Эдирне в каретах. Вот когда ты с тоской вспомнишь наши легкие каики!

Хюррем впервые за несколько недель с трудом улыбнулась.

— Ты умница, что предложила поехать в Эдирне. Впервые за много времени у меня спокойно на душе, — заметила Махидевран, пожалуй преувеличенно весело обращаясь к Хюррем.

Хюррем невольно задумалась о причине такой веселости, но потом выбросила из головы тревожные мысли, вспомнив горести последних недель.

«Ничего страшного, — думала она, — пусть веселится. И все-таки… с чего это она так радуется?»

Когда Махидевран замурлыкала себе под нос песенку, Хюррем оглянулась на Гюльфем и Ханум. Они обе, измученные, спали в объятиях Сулеймана. Султан взглянул на нее, а затем, опустив голову на плечо Гюльфем, закрыл глаза. Хюррем быстро обернулась к своим спутницам. Она пытливо вслушивалась в слова песенки Махидевран.

А потом подумала о Дариуше. Он умер, но навсегда остался в ее сердце.

Глава 46

Дворцовый комплекс в Эдирне раскинулся на укрепленном острове посередине реки Тунджа. Зимой река в некоторых местах промерзала насквозь. В плане дворец в Эдирне напоминал Топкапы; огромный парк окружал многочисленные здания, беседки и внутренние дворы. Самые пышные покои, отведенные султану, располагались на опушке просторных лесных угодий, где в изобилии водились дикие кабаны и олени.

Почти все дни и многие ночи Сулейман проводил на охоте со своими пажами и ичогланами. Он очень гордился тем, что добытая им дичь попадала на общий стол.

Хюррем и другие фаворитки, к которым присоединилась Хатидже, ужинали нежной олениной, которую совсем недавно добыл Сулейман. Они ужинали в трапезном зале, но были отделены от мужчин ширмами. Хюррем макала кусочки хлеба в мясную подливу, а Хатидже отщипывала нежное фазанье мясо и внимательно прислушивалась к разговорам Сулеймана и Ибрагима, сидевших по другую сторону толстого расшитого занавеса.

— В Европе беспорядки — ширится движение Реформации… Рим пытается подавить сторонников новых движений, которые противятся католичеству, но ему не хватает сил, — заметил Ибрагим между двумя большими глотками красного вина.

— А, эти католики двуличные. Убивают собственных пророков, а потом объявляют их же избранными и уверяют, что те вознеслись на небеса… Они гораздо больше думают о пышности своих храмов, чем о спасении душ своих подданных.

Хюррем, не переставая слушать разговор мужчин, покосилась на Хатидже.

— Мы сорвем золотое яблоко до того, как оно перезреет. В Рим, в Рим! — проревел Сулейман. Очевидно, выпитое вино ударило ему в голову. Хюррем обрадовалась: похоже, Сулейман снова становится самим собой.

Хатидже улыбнулась и, нагнувшись к Хюррем, прошептала:

— Милая, он давно уже вынашивает великие планы… По-моему, ему первому из династии Османов суждено добиться своей цели.

На той стороне долго молчали; затем зашуршала материя одной из пышных подушек. Хюррем показалось, что ее любимый прошептал: «Потом, друг мой», — но она ни в чем не была уверена.

— Что они говорят? — обратилась она к Хатидже.

Сестра Сулеймана пожала плечами и, отпив глоток тюльпанового шербета, прилегла на груду подушек.

— Сейчас нам нечего бояться Рима, господин, — произнес через какое-то время Ибрагим.

— Да, но от этого женственного мальчишки, которого сделали королем, меня с души воротит, — признался султан.

— Ты говоришь о Лайоше Втором, которого еще называют Лудовитом, о короле Венгрии и Чехии? Этот прыщавый юнец больше интересуется своей крайней плотью, чем судьбами своего королевства!

Сулейман брезгливо поморщился:

— Бр-р-р! Если уж суждено испытывать страсть к мужчине, то к настоящему, а не к такому… женоподобному созданию.

— Да здравствует королева венгерская Лудовита! — хихикнул Ибрагим.

Сулейман звонко шлепнул друга по бедру, и Хюррем снова услышала шепот за ширмой.

Она покосилась на Хатидже, но та ответила на ее озабоченный взгляд беззаботной улыбкой.

— И все же, — продолжал Сулейман, вставая и меряя комнату шагами, — этот молодой выскочка устраивает вылазки против наших янычар на севере.

— Потому что за его спиной стоят Габсбурги, которым не терпится захватить побольше земли и угнетать живущие там народы, — вторил ему Ибрагим.

— Эта собака, Карл, закончит свое правление на острие моего меча! Мы освободим от него Испанию. Мы освободим от него Северную Италию и Германию! Во имя Аллаха, — вскричал Сулейман, и женщины затихли, — мы положим конец его деспотическим притязаниям на Новый Свет — Америку!

Хюррем услышала, что Ибрагим встал и подошел к ее любимому.

— Да будет так, господин!

Последовало молчание; Хюррем слышала лишь шорох шелка.

— Да будет так, господин, — снова прошептал Ибрагим.

Глава 47

Наступил двенадцатый день Рамадана. Хатидже и Хюррем нежились в хамаме.

— У меня в животе урчит от голода, — негромко призналась Хатидже, поглаживая живот.

Хюррем улыбнулась и, поглаживая свой растущий живот, ласково проговорила:

— Милая, скоро стемнеет, и я лично накормлю тебя сладостями, которые ты так любишь.

Хатидже ласково усмехнулась; в гулком помещении ее смех отразился от стен и сводчатого потолка. У них над головами сверкал и переливался огромный светильник из разноцветного стекла и драгоценных камней; подвешенный на цепях, он слегка покачивался в удушающей жаре. Хатидже осторожно села на скользкую мраморную плиту и подвинулась так, чтобы прикасаться к Хюррем. Провела руками по натянувшейся коже, под которой рос еще один ребенок Сулеймана; ее пальцы задержались на том месте, которое служит предметом вожделения всех мужчин. Затем, наклонившись, она поцеловала свою любимицу в щеку.

— Однажды ты спросила меня, не страдаю ли я от одиночества, — негромко произнесла она, любуясь мраморными скульптурами вокруг фонтана и рассеянно гладя пальцем белую кожу сидящей рядом с ней фаворитки.

Хюррем пытливо заглянула в глаза Хатидже и нежно погладила черные кудри, касающиеся ее груди. Глаза Хатидже были такие же черные и задумчивые, как у Сулеймана, но в них светились любовь и обожание, которые не до конца способны понять мужчины. Она полюбовалась полными, чувственными губами Хатидже, ее пышной и упругой грудью — она сохранила хорошую форму, несмотря на то что родила нескольких детей. Ближе придвинувшись к Хатидже, она провела руками по ее спине и талии. Пальцы Хатидже скользнули по ноге Хюррем туда, где позволительно было находиться лишь султану. Но она ласкала Хюррем с нежностью, не доступной ни одному мужчине. Они хихикали и перешептывались, не переставая нежно ласкать друг друга.

День в хамаме тянулся медленно. Светильник, украшенный драгоценными камнями, поблескивал в дымке, освещая тени ярким светом, переливающимся даже в самых мелких изумрудах и рубинах, окружающих их. Затем мерцание перешло в сияние, способное затмить даже Тень Бога на Земле, очутись он вблизи этих лучей.

Голова Хюррем лежала на коленях Хатидже, она ласкала губами ее нежную грудь. Зажмурившись от удовольствия, Хатидже гладила Хюррем по огненно-рыжим волосам.

Вдруг Хюррем спросила:

— Что имел в виду Сулейман позавчера, когда говорил о любви друг к другу настоящих мужчин?

— Милая, Сулейман давно любит Ибрагима… как мы с тобой сейчас любим друг друга.

Хюррем не слишком удивилась, и все же ей стало неприятно.

— Хюррем, нет никакого сомнения в том, что Сулейман любит тебя всем сердцем. Но он по-своему, так, как может любить только мужчина, любит и Ибрагима. Они прожили вместе почти всю жизнь. Тебе никогда не приходило в голову задуматься, почему Ибрагим занимает во дворце покои рядом с нашим господином?

О такой странности Хюррем на самом деле ни разу не задумывалась.

— Но что делает мужчина с мужчиной?

Хатидже игриво провела пальцем по губам Хюррем.

— Сладкая моя, то же самое, что и женщина с женщиной… Кто, кроме женщины, может лучше знать, что больше всего способно доставить удовольствие другой женщине, так же точно и у мужчин. Их соединяет прочное чувство, основанное на взаимном уважении… Они вместе видели смерть и победу, знали печаль и радость, видели такое, что нам с тобой и не снилось. И нам следует радоваться их любви; благодаря ей мы можем быть уверены, что наши мужчины искренни по отношению к самим себе и к нам.

— Наши мужчины? — удивилась Хюррем.

Хатидже покраснела, и Хюррем вдруг догадалась: ее подруга любит Ибрагима.

— Какой он? — с улыбкой спросила она.

— Ах, милая, он напоминает бога, спустившегося с высочайших вершин горы Олимп и очутившегося в нашей империи. Кожа у него смуглая, глаза черные, он воплощение мужественности. Красивые черные волосы доходят до плеч, а лицо по красоте способно затмить и ангела.

Хюррем заметила, что лицо Хатидже засияло — такого она никогда раньше не видела.

Две женщины затихли; они думали о своей любви к самым могущественным мужчинам на земле… и друг к другу.

Обе повернулись, когда кто-то вошел в хамам и откашлялся.

В дверном проеме стоял Гиацинт; он пытался привлечь к себе их внимание. Хюррем вдруг встревожилась. Давно ли он прячется в тени и слушает их разговоры? Заметив, что они повернулись к нему, он подошел к ним и присел рядом на мраморную плиту.

— Красавицы, на охоте с нашим господином произошел несчастный случай.

Обе женщины резко выпрямились.

— Сулейман! — воскликнула Хюррем.

— Он жив и здоров, но дикий кабан пропорол ему клыком ногу.

Хюррем вскочила на ноги, не обращая внимания на свою наготу и не стесняясь великана.

— Погоди, красавица. Сейчас его осматривает врач; в его покоях также находится начальник Тайного совета Ибрагим-паша, — придержал ее великан.

Хюррем замялась, но потом выбежала из зала, оставив Хатидже и Гиацинта одних.

— Пусть идет, — шепнула Хатидже, кладя руку на бедро Гиацинта.

Глава 48

Хюррем пересекла двор и взбежала наверх, в свои покои. Холод пронизывал ее до костей, но она его не чувствовала. В своей спальне она пробыла всего лишь несколько секунд, которые понадобились на то, чтобы кое-как накинуть на себя свободные шаровары и рубаху, едва прикрывавшие большой живот. Она выбежала на галерею и спустилась по другой лестнице, ведущей в покои Сулеймана.

Очутившись у личных покоев султана, она ловко поднырнула под руки охраняющих двери евнухов и бросилась к любимому. Полы рубахи развевались на ходу, обнажая круглый живот. Она вскочила на диван, на котором лежал Сулейман.

Перед султаном на коленях стоял Ибрагим; он нежно поглаживал раненую ногу своего господина. Вбежав в комнату, Хюррем заметила, как ужас отразился на лице Ибрагима, он тут же отдернул ладонь от ноги Сулеймана, зажмурился, а затем упал ниц на пол, чтобы не видеть ее.

Сулейман покосился на Хюррем, затем на Ибрагима и вдруг громко, от всей души расхохотался. Он даже закашлялся от смеха. Не отрывая взгляда от пола, чтобы не смотреть на фаворитку, Ибрагим поднес ему кубок с красным вином. Не переставая смеяться, султан одним глотком осушил кубок.

— Господин, Гиацинт рассказал о… постигшем тебя несчастье. Как ты себя чувствуешь?

Сулейман снова рассмеялся и крепко прижал к себе Хюррем.

— Милая, это трудно назвать несчастьем, скорее невезением. Я остановился под большим дубом, чтобы помочиться, вдруг из-за кустов выбежал кабанчик и добился того, на что не способны даже самые сильные европейские короли и принцы.

Хюррем посмотрела на бинты, а затем на Ибрагима, распростертого на полу и обеими руками закрывшего голову. Она сообразила, что вбежала к Сулейману почти раздетая, и смутилась. Сулейман наклонился к ней и застегнул на ней рубаху. Он посмотрел на лежащего Ибрагима и, наклонившись к Хюррем, нежно поцеловал ее в губы.

— Спасибо, что пришла справиться о моем здоровье, тюльпанчик, — прошептал он. — Твое нежное прикосновение гораздо лучше грубых ласк моего милого друга Ибрагима, — добавил он с неподдельной нежностью и любовью.

Ибрагим лежал лицом в пол; над головой его болтались кисти дивана. Хюррем показалось, что он негромко ухмыльнулся.

Сулейман вытащил из-под груды подушек вышитое шелковое одеяло и жестом велел Хюррем держать его перед своим телом и нижней частью лица. Он помог ей укутаться, заботливо разглаживая складки там, где одеяло слишком тесно обнимало ее располневшее тело.

— Ибрагим, можешь встать. Моя любимая скрыта от твоего похотливого взгляда, — произнес он, и Хюррем заметила, как сверкнули при этом его глаза.

Ибрагим приподнялся и на коленях подполз к дивану. Хюррем заметила, как он исподтишка косится на нее, стараясь не смотреть ей в лицо. Хотя она прикрылась, взгляд Ибрагима словно проникал сквозь шелковую завесу. Ибрагим заметил ее распущенные пышные волосы и откровенную радость Сулеймана.

Хюррем тоже получила возможность как следует рассмотреть Ибрагима. Она подумала: «Понимаю, почему Хатидже, да и Сулейман так тебя обожают. Тебя в самом деле словно изваяли из мрамора в Древней Греции. Даже великий итальянский скульптор Микеланджело не мог бы освободить такого бога, как ты, из непорочных древних камней».

Сулейман склонился к другу и взъерошил ему волосы. Хюррем кольнула ревность.

— Господин, я хотела бы остаться с тобой наедине.

Сулейман залюбовался красотой ее ресниц.

Ибрагим улыбнулся и, кланяясь, вышел.

Тень Бога на Земле, султан Сулейман продолжал улыбаться, несмотря на боль, которую причинил ему дикий кабан. Хюррем отбросила шелковое покрывало и внимательно осмотрела рану. Она погладила поросль волос на бедрах Сулеймана, разгладила повязку и улыбнулась, случайно коснувшись детородного органа султана. Хотя до сих пор он был вялым и безучастным, от ее невинного жеста он сразу же пришел в боевую готовность…

Глава 49

Когда наступила весна и в густых камышах Тунджи заквакали лягушки, настала пора возвращаться в Стамбул.

Сулейман радовался рождению Михримах; несмотря на то что она была всего лишь девочкой, он приказал устроить пир и празднества по всему городу до восхода новой луны.

Хюррем старалась не думать о загадочных смертях младенцев в гареме — может быть, все-таки на то была воля Аллаха. Она с радостью прижимала к груди Михримах и щекотала большим пальцем ноги живот Мехмета, который лежал у нее в ногах на одеяле и громко хохотал.

Рядом с ней сидела Махидевран; она ласково смотрела на маленькую Михримах, жадно сосавшую материнскую грудь.

— Какая она у тебя красавица, — напевно произнесла Махидевран. — Теперь у Сулеймана несколько дочерей; не сомневаюсь, в будущем они поспособствуют процветанию нашей империи.

Хюррем поморщилась — Михримах больно укусила ее за грудь.

— Не завидую шехзаде или бейлербею, который станет мужем этой дочери султана. Надеюсь, у него окажется достаточно толстая кожа и он не будет страдать от ее укусов!

Обе женщины рассмеялись.

— Несомненно, мы с тобой и юная дочь султана держим будущее нашей империи в наших чреслах и в наших губах.

Хюррем покосилась на свою спутницу и заметила на лице той странное выражение.

— В чем дело?

Махидевран вздохнула и с явным облегчением произнесла:

— Хюррем, тебе нужно отдохнуть. У тебя уже есть двое детей от нашего султана; ты должна позаботиться об их нуждах, не заботясь одновременно об удовольствии их отца.

Хюррем задумалась, глядя на мать наследника престола. Махидевран же продолжала:

— Мы все любим султана со страстью, не уступающей твоей. В гареме есть и другие девицы, которые тоже должны доставить радость Тени Бога на Земле. Мы должны исполнять свой долг и следовать нашим традициям… В живых остались всего два наследника османского престола. Если они умрут от чумы, лихорадки или чего-то другого… — Махидевран помолчала, прежде чем продолжить, — династия Османов прекратит свое существование.

— Но я способна родить Сулейману еще не одного сына!

Махидевран разозлилась; жилы выступили у нее на висках.

— Так не годится! Мы здесь для того, чтобы исполнять свой долг, и больше ни для чего! Султан должен произвести на свет как можно больше отпрысков, чтобы его род продолжался. Не забывай, и я тоже еще способна вынашивать сыновей… как и остальные.

У Хюррем забурлила кровь.

— У него два сына — род не пресечется… Зачем ему прикасаться к кому-то еще, кроме меня?

— Не будь так уверена в себе, дорогая. Вспомни, как Ханум и Гюльфем оплакивали потерю своих сыновей. Возможно, то же самое ждет и тебя!

Хюррем сверкнула глазами.

— Убирайся прочь, джиннша, со своими злыми словами и дурным глазом! Убирайся прочь от моего сына! — завизжала она, поспешно схватила Мехмета с одеяла и понесла его и Михримах к своим покоям. Перегнувшись через перила, она увидела, как Махидевран смотрит на нее снизу вверх с нескрываемой ненавистью. В памяти ее всплыли слова валиде-султан: «Дитя, ты не слышишь меня. Враг, твой враг уже находится в гареме».

Глава 50

Давуд очень быстро прошел обучение в первой и второй оде ичогланов. Зрелый возраст предоставлял ему преимущество по сравнению с подростками, которых в одах было большинство. Он превосходил их физически и духовно. Последние несколько месяцев он учился ездить верхом и защищать султана на войне.

Сидя верхом на мускулистом жеребце, Давуд ударил его голыми пятками по бокам, пустив жеребца в галоп в лесной чаще. Другие ичогланы третьей оды остались позади. Он пригнулся, когда перед лицом неожиданно увидел ветку; руки прочно держали поводья. Он выбирал лучшую тропу в лесу. Ичоглан слева от него упал с лошади, врезавшейся в старый бук. Послышался тошнотворный хруст ломающейся кости; остальные бешено мчались вперед, подгоняя своих скакунов. Бока жеребца, на котором сидел Давуд, покрывала пена; на морозе от него шел пар. Штаны Давуда промокли от пота и стали прозрачными, но его тело согрелось, он почувствовал прилив сил. Свой колпак он обронил на скаку, рубаху порвал о ветки деревьев. Саднили свежие царапины на груди и плечах. Не обращая на это внимания, он несся вперед, то и дело понукая жеребца.

Давуд выскочил на опушку одновременно с несколькими другими ичогланами. Они проскакали по полям к дальней стороне возделанной долины. Далеко впереди показался высокий холм; на его вершине призывно развевался красный флаг.

Там их цель.

Его цель!

Пустив жеребца вверх по склону, к флагу, он чувствовал, как скользит на потной спине неоседланного жеребца. Внутреннюю сторону бедер он стер до крови; штаны промокли и стали липкими. Он плотно прижимался к коню, не чувствуя под собой ног. Другой ичоглан вырвался вперед; если он сейчас не сделает рывок, тот опередит его.

Когда крутой склон стал почти вертикальным. Давуд поравнялся со своим соперником; он мог бы, дотянувшись, ухватить его коня за хвост. Однако он пригнулся почти к самому крупу коня и погнал его вперед со всей скоростью, которой требовала его неукротимая страсть. Краем глаза он уловил какое-то движение. Подняв голову, заметил, как конь скачущего впереди ичоглана встал на дыбы и падает сверху прямо на него. Давуд дернул за поводья, но было поздно. Вторая лошадь упала на него и придавила его к земле. Он извернулся и покатился по каменистому склону. Две лошади и второй ичоглан тоже катились в густеющем облаке пыли. Давуд получил удар копытом в лицо. Он успел заметить, как катящийся труп коня давит безжизненное тело второго ичоглана. Время словно остановилось, все движения замедлились. Все смешалось — ноги, хвосты, копыта, человеческая плоть, разбитые лошадиные кости продолжали кружиться и скользить вниз, к подножию горы.

Давуд тоже катился вниз с горы, но остановился, ударившись о труп одной из лошадей. Он с отвращением отвернулся при виде страшного зрелища, открывшегося его глазам, а затем его взгляд упал на изуродованный труп его товарища-ичоглана. Он покатился в густую траву, и его вывернуло наизнанку. Даже после того, как желудок изверг все свое содержимое, он продолжал содрогаться.

Посмотрев на вершину, окутанную дымкой, он увидел, как еще один ичоглан горделиво спускается вниз, размахивая флагом на древке.

И тогда он лишился чувств.

Следующие четыре недели Давуд провел в небольшом лазарете в Топкапы. Оказалось, что у него целы все кости, но почти все тело было в кровоподтеках.

Белые евнухи целыми днями заботились о нем. Его массировали, умягчали кожу целебными бальзамами и травяными настоями. Даже самое нежное прикосновение причиняло ему боль, но, чтобы кровоток не прекращался, а плоть не мертвела, евнухи разминали ему все мышцы.

Главный белый евнух пришел осмотреть его раны. Он провел руками по телу Давуда, по-отцовски сочувствуя ему.

— Мальчик мой, через несколько дней ты поправишься, — сказал он, нежно сжав левую ногу Давуда.

Прикованный к дивану ичоглан поморщился, но с трудом улыбнулся.

Захватив рукой ступню Давуда, ага стал нежно гладить бурые волоски, выросшие над крепкими ногтями.

— Я лично подниму тебя на ту гору, даже если это будет моим последним делом в жизни, — прошептал он, многозначительно подмигнув.

Так и произошло. Через несколько дней Давуд снова сидел на крепком жеребце и мчался по лесу и по долине. Рядом с ним скакал главный ага. Полы его кафтана развевались на ветру.

Оба всадника одновременно добрались до крутого подъема и вонзили пятки в бока своих коней, подгоняя тех к вершине. Ага обогнал его, но, когда склон стал почти вертикальным, лошадь старого евнуха оступилась. Давуд закричал и пришпорил своего жеребца, обгоняя агу. Его собственный конь с трудом сохранял равновесие. У Давуда болело все тело, болело нестерпимо, но он держался — конь под ним проскакал последние несколько шагов.

Выбравшись на вершину, он схватил пику с привязанным к ней красным флагом и, прежде чем спускаться, сделал круг почета.

На вершину выбрался главный ага.

— Молодец, мой ичоглан! — крикнул ага, подъезжая к Давуду и хлопая того по спине.

Они поскакали назад; Давуд продолжал размахивать флагом и радостно кричать. Они подъехали к воротам Стамбула в прекрасном настроении.

Скача по извилистым улицам рядом с главным агой, Давуд ощущал неслыханную гордость. Он радостно вскидывал голову, когда стамбульцы глазели на них и спешили убраться с их пути.

Проехав мимо Айя-Софии и войдя в Первый двор Топкапы, ага приблизил своего коня к коню Давуда и сказал:

— Ты, мой юный Давуд, доказал, что ты очень хороший ичоглан. Твои прекрасные познания в арабском, турецком и фарси изумляют даже самых старых евнухов, которые преподают в Эндеруне. Тебе осталось сдать всего один экзамен, и можно считать, что Третья ода окончена.

Давуд вопросительно посмотрел на агу. Их кони остановились перед Воротами приветствий, разделяющими Первый и Второй дворы.

— Ты рассказывал, что в прежней жизни был каменщиком в городе Львове…

Давуд сидел молча и следил за взглядом аги, направленным на старинные ворота.

— Наш господин, султан Сулейман, был очарован архитектурой Белграда с его парящими колокольнями. Он хочет, чтобы ворота перестроили в таком же стиле. Кто-то должен руководить стройкой. Я предложил тебя.

— Спасибо, господин ага. Буду очень рад применить свои знания для такого важного дела.

Ага улыбнулся и, вонзив пятки в бока жеребца, галопом проскакал в еще существующие ворота. Он обернулся, когда Давуд спешился, и крикнул:

— Добро пожаловать к твоему призванию, молодой мастер Давуд-Каменщик!

«Давуд-Каменщик», — повторил про себя молодой ичоглан, глядя на величественное сооружение, которое ему предстояло снести, а затем собственноручно перестроить для Тени Бога на Земле.

Глава 51

Валиде-султан сидела раскинувшись на пестром покрывале своего дивана и мелкими глотками пила шербет из кубка, разглядывая лицо сына, который нежился на подушке у ее ног. Он снял официальный тюрбан, который носил с самого утра, пока занимался государственными делами. Теперь его густые черные волосы свободно спадали на спину и плечи.

Хафса провела пальцами по его прядям и нежно погладила кожу головы. Сын закрыл глаза и ощутил удовольствие. Рядом с матерью он мог расслабиться. Когда он повернул к ней голову, она пригладила его бороду, которая теперь царственно росла от линии подбородка. Ее подстригали в традиционной форме; борода окружала рот и слегка сужалась книзу. Густые волосы не скрывали благородного овала лица. Если не считать бороды, султан был гладко выбрит. Хафса провела по его щеке пальцем.

Сулейман улыбнулся и посмотрел на дно кубка с вином.

— Сын мой, — нехотя произнесла Хафса, которой совсем не хотелось нарушать их радостного уединения, — в гареме зреет недовольство. Многие твои наложницы опечалены тем, что ты получаешь удовольствие только с Хюррем.

— Поверь, матушка, Хюррем доставляет мне больше радости, чем кто-либо другой.

Хафса задумалась.

— Значит, она добилась того, о чем даже я могла только мечтать, — полностью завоевала сердце своего султана, изгнав из него всех остальных.

Сулейман жадно отпил вина из кубка и кивнул:

— Да, в самом деле, она этого добилась.

— По-твоему, ты поступаешь мудро? Некоторые говорят, что у нее дурной глаз, что она тебя околдовала и что те удовольствия, которые она тебе дарит, отвлекают тебя от твоих обязанностей.

— Кто посмел так богохульствовать? Я управляю империей своим острым мечом и правдой собственной воли.

Хафса вздохнула, не скрывая радости:

— Сулейман, ты — величайший из султанов Османской династии! Ты отбрасываешь тень на весь мир; твои деяния затмевают величие твоих предков. И все же ты остаешься мужчиной — в этом нет никакого сомнения. И, будучи мужчиной, ты обременен плотью, которая способна поставить на колени любого. Я видела, как ты дрожишь и жаждешь ее всякий раз, как при тебе произносят ее имя… Подозреваю, что ее губы и рот управляют тобой больше, чем губы и рот Ибрагима.

Сулейман, разъярившись, вскочил:

— Как ты смеешь!

— Ах, Сулейман, сядь. Порадуйся полуденному солнцу, которое так нежно ласкает нас.

Сулейман послушно сел, хотя лицо его перекосилось от ярости. Мать снова принялась нежно поглаживать его по голове.

— Хасеки Хюррем — женщина моей мечты, — негромко произнес султан. — Я буду любить ее до самой моей смерти… То же самое я могу сказать и об Ибрагиме.

Хафса дернула сына за волосы, принуждая его лечь головой на диван. Их глаза встретились. Сулейман не отвел взгляда.

— Возможно, все так и будет, сын мой, но берегись власти обитательниц твоего гарема. И берегись растущей власти Ибрагима, ибо его сладкие губы ласкают не только твою плоть.

Сулейман молча сел. Хафса поняла, что ее слова глубоко задели сына.

— Ты ошибаешься. Ибрагим верен мне, и за его верность я скоро назначу его великим визирем.

Валиде-султан откинулась на подушку; слова сына породили в ее голове новые замыслы.

— Да будет так, и пусть в знак твоей любви он женится на твоей сестре Хатидже, которая, подобно тебе, исходит слюной при одной мысли о его теле!

Возмущенный Сулейман снова вскочил и вышел из комнаты.

Валиде-султан покачала головой, радуясь успеху, и допила шербет.

— Тобой так легко управлять, мой милый мальчик; даже легче, чем твоим милым отцом.

Она налила себе еще шербета с имбирем.

Глава 52

Сулейман скакал на Тугре среди огромных деревьев Второго двора. Рядом с ним ехал главный белый евнух — единственный, кому позволено было ездить на территории дворца верхом в силу преклонного возраста. Ворота приветствий обнесли строительными лесами; их перестраивали в новом стиле в соответствии с пожеланиями султана.

— Очертания ворот великолепны, мой ага.

— Да, господин. Работой руководит один из твоих ичогланов — Давуд-Каменщик.

Сулейман кивнул и продолжал легкой рысцой двигаться вперед. Из-за ослепительно-яркого солнца казалось, что воздух дрожит. В лучах солнца плясали пылинки. Приблизившись к воротам, султан увидел, что по лесам снуют каменщики и на тележках доставляют на места тяжелые каменные блоки. Многие рабочие разделись по пояс, и их смуглые тела блестели от пота. Все старались изо всех сил; всем хотелось поскорее закончить работу.

Ага показал на Давуда, который стоял на самой верхней палубе деревянных лесов. Сулейман окинул молодого человека внимательным взглядом. На вид не больше двадцати с небольшим, но так красив… У султана невольно захватило дух. Давуд прыгал с доски на доску, отрывисто выкрикивая приказы и помогая своими сильными руками вдвинуть блоки на место. Отросшие на груди, плечах и ногах волосы лишь подчеркивали его мужественность.

— Я уже видел его на поле сражения под Белградом!

— Память не подводит тебя, Тень Бога. Он в самом деле был с тобой в победоносном белградском походе. Он изъявил желание еще лучше служить тебе, господин, и потому сейчас проходит обучение, чтобы стать ичогланом.

— И как его успехи?

— Он учится прекрасно, господин; а завершив постройку Ворот приветствия к твоему удовлетворению, он будет представлен к твоей личной службе.

— Превосходно! — заметил Сулейман, разглядывая крепкое тело юноши. Он непроизвольно ахнул, когда Давуд спрыгнул на нижнюю платформу. Ага, от которого не укрылся интерес султана, едва заметно улыбнулся.

— Да, господин, он сложен красиво и изящно, как те шпили, которые украсят ворота. Давуд — удовольствие, достойное величайшего из султанов. Он будет служить тебе верой и правдой.

Сулейман продолжал глазеть до тех пор, пока к нему не подошел Ибрагим, вышедший из ворот им навстречу.

— Сооружение получится очень благородным, мой султан, — заметил он, оглядывая новые ворота.

— Да, Ибрагим; ворота уже сейчас очень красивы. Не могу дождаться их завершения. — Султан ненадолго задумался и продолжал: — Ибрагим, выведи из конюшни своего жеребца. Хочу покататься с тобой по берегу.

Ибрагим повиновался.

Султан и Ибрагим-паша ехали рысью у кромки воды — в том месте, где Босфор впадает в Мраморное море. Они говорили приглушенно. Их негромкий разговор лишь время от времени прерывался смехом.

Они непринужденно хватали друг друга за руки, хлопали по спине, пока их кони рысили рядом.

Проехали Едикуле, Семибашенный замок, сооруженный по приказу Мехмеда Завоевателя, и свернули туда, где вода вплотную подступала к травянистому склону. Сулейман остановился, заехав за базальтовые валуны. Они очутились как бы в крепости, созданной самой природой. За огромными глыбами притаился небольшой галечный пляж, где друзья провели много счастливых часов. Волны лизали берег небольшой бухточки, куда они, спешившись, повели своих коней.

Ибрагим, быстро оглядевшись по сторонам, сбросил туфли для верховой езды и расстегнул кафтан. Его одежда упала на землю. Раздевшись, он бросился в воду и нырнул головой вперед в пенные волны. Выплыв в нескольких шагах от берега, он замахал Сулейману, призывая последовать его примеру. Султан не спеша развязал кушак и бросил кафтан в седло Тугры. Кобыла медленно побрела на край пляжа — туда, где росли редкие кустики травы. Султан не спеша спустился к воде и присоединился к своему другу.

— Воды нашего сокровища еще холодны.

Ибрагим плеснул в Сулеймана водой, тот пригнулся и ответил ему тем же. Они весело возились и хохотали. Когда они наконец вынырнули, чтобы глотнуть воздуха, султан крепко прижал Ибрагима к себе.

— Как же я тебя люблю, друг мой!

Ибрагим ответил на объятие и впился поцелуем в губы Сулеймана. Они еще час нежились в прохладной воде, тихо беседуя и иногда снова затевая шутливую возню. Наконец они вышли на берег и легли рядом на гальку. Волны приятно холодили их ноги.

Ибрагим перевернул Сулеймана на спину и, тяжело взгромоздившись на него, прижал руки друга к телу. Султан охотно отвечал на поцелуи, возбуждаясь от прикосновения к своему лицу гладко выбритого подбородка Ибрагима. Тот раздвинул ему губы языком; Сулейман зажмурился от удовольствия.

— Неужели мои ласки и правда такие грубые, господин?

— Нет, нет, мой милый друг. Ты даешь мне то, чего мне недостает, в чем я так нуждаюсь.

Ибрагим привстал и, снова пытливо заглянув султану в глаза, поцеловал его в губы. Сулейман блаженно вздохнул, заметив, как радость озарила лицо его друга. Ибрагим осторожно согнул ноги султана в коленях и с силой вошел в него.

Некоторое время на пляже слышался лишь хруст гравия и стоны двух мужчин, поглощенных друг другом. Оба все сильнее воспламенялись. Ибрагим пришел в неистовство, утверждая свое превосходство над самым могущественным человеком на земле. Вокруг них плескались волны Мраморного моря. По телу Ибрагима прошла дрожь; он выгнул спину и громко застонал. Его стон эхом отразился от тела лежащего под ним Сулеймана. Султан ненадолго впал в забытье, когда соки их жизни соединились друг с другом и с водами моря, соединяющего Европу и Азию.

Наконец, устав, они легли рядом и подставили лица солнцу, светившему с ярко-голубого неба. У них над головами проплывали пухлые белые облака.

Сулейман повернулся к Ибрагиму и с серьезным видом произнес:

— Я хочу поручить тебе важное и сложное дело.

Ибрагим выгнул брови и расплылся в озорной улыбке:

— Любовь моя, у меня больше нет сил.

Сулейман тоже улыбнулся:

— Нет, мой милый друг; я тоже совсем обессилел. Сейчас я имею в виду совсем другое… Хочу назначить тебя великим визирем.

Ибрагим перестал улыбаться. Он молча ждал, что скажет его господин. Он понимал: Сулейман еще не закончил.

— Ты верой и правдой служишь мне много лет, и я доверяю тебе свою жизнь. Но некоторые сомневаются в том, что тебя следует назначить на такой высокий пост.

Ибрагим кивнул в знак согласия, но по-прежнему молчал.

— В самое ближайшее время ты возглавишь наш флот и отправишься на остров Родос. Нужно выгнать оттуда каталонских и мальтийских пиратов. После того как ты вернешься с победой, ни один человек не посмеет противиться твоему назначению.

На лице Ибрагима мелькнуло задумчивое выражение; облака по-прежнему быстро плыли над ними по небу.

Затем он снова осторожно лег на султана и поцеловал своего возлюбленного с нежностью, которая так нравилась Тени Бога на Земле.

— Господин, я докажу, что достоин твоего доверия! Я довершу начатое твоими предками и тобой и расправлюсь с теми, кто хочет отрезать нас от наших провинций в Египте.

Мужчины крепко обнялись, и Ибрагим во второй раз за день проник во владения самого могущественного человека на планете.

Глава 53

Эмиссар французского двора вошел в палату для аудиенций султана Сулеймана Первого. Он не уставал удивляться окружающей его роскоши и преисполнился благоговейным восторгом при мысли о том, что можно превзойти пышность французских дворцов, из которых его сюда прислали. Он медленно зашагал вперед, склонив голову и заложив руки за спину, но ему все же удавалось смотреть сквозь нависшие волосы на султана.

Сам Сулейман являл собой великолепное зрелище. На голове у него красовался высокий ослепительно-белый тюрбан, украшенный множеством жемчужин, доставленных с Востока. Широкий кафтан черного шелка, струясь, падал на ступени возвышения, на котором он сидел. Сам кафтан был так густо украшен бриллиантами, в которых отражался черный шелк, что он переливался всеми оттенками черного. Трижды упав ниц на мраморный пол в знак почтения, француз подполз к возвышению и поцеловал рукав Сулеймана. Прикосновение бриллианта к губам и идущий от султана явственный запах мужской плоти едва не заставили его забыть то, что он собирался попросить у сидящего перед ним человека. Он медленно отполз назад, на место в середине зала, и неуклюже поднялся на ноги.


Сулейман откинулся на подушки, изучая стоящего перед ним человека. Хотя эмиссару подарили кафтан, чтобы он явился на аудиенцию одетый подобающим образом, он отделал рукава оборками и кружевами и то и дело подносил к носу надушенный платок, который сжимал в вялой и тонкой, почти женской руке. Он шагал, как гусь; на голове у него красовался густо напудренный парик. Эмиссар был надушен до отвращения, но Сулейман поморщился, уловив отвратительный запах немытого тела.

«Какая мерзость! — думал он. — Эти жители Запада не понимают, как важно сохранять тело в чистоте. Они понятия не имеют о том, что такое чистоплотность. На его лице столько пудры, что кожа не дышит. Он задыхается — как вся его цивилизация и религия. Ему нужно хорошенько пропотеть и отмыться в нашем хамаме; тогда у него пройдет и та отвратительная сыпь, которую он, как ему кажется, надежно скрывает под слоем грима».

Эмиссар стоял на месте, очевидно не смея шевельнуться и не зная, можно ли ему вообще говорить. Сулейман держал сложенные руки у подбородка и продолжал разглядывать француза. Он наслаждался неловкостью эмиссара и его стеснением. Он улыбнулся, когда заметил, как по густо напудренному лицу течет пот. Султан снова улыбнулся, заметив, как непроизвольно дергается левая нога француза. Наконец он обернулся к великому визирю Ферхату-паше и, вздохнув, дал знак начинать переговоры.

Ферхат шагнул вперед и жестом велел эмиссару говорить.

— Мой господин султан Сулейман, Тень Бога на Земле, меня прислал к тебе король Франции Франциск Первый.

«Он даже говорит врастяжку, как женщина», — подумал Сулейман.

— Мой господин, король Франции протягивает руку дружбы Блистательной Порте и Сулейману Кануни, который крепко держит власть в своих руках.

Сулейман пытливо наклонился вперед. Эмиссар заметил этот жест и быстро обежал глазами зал. На аудиенции присутствовали человек сорок придворных и с полсотни телохранителей султана. Телохранители выставили вперед пики и сабли, готовые предотвратить любое покушение на своего владыку, любую попытку причинить султану неудовольствие или вред.

Эмиссар снова заговорил, причем от страха голос его стал выше едва ли не на октаву:

— Господин, Франция и Османская империя находятся на крайних точках континента, раздираемого Габсбургами, которые угрожают нам. Они покровительствуют Лайошу Второму, королю Венгрии и Чехии, поэтому он также осмелел. Наши злейшие враги укрепили свой союз, женив Лайоша на сестре короля Карла.

Сулейман вскочил с места и воскликнул:

— Их брак ненастоящий и никогда не будет настоящим!

Француз зашатался и встревоженно попятился. Все телохранители Сулеймана сделали шаг вперед. В солнечном свете, проникающем сквозь отверстия, блеснули сабли.

Сулейман продолжал:

— Глупый мальчишка Лайош напрасно надеется, что его мелкая, дряблая плоть способна объединить две нахальных семьи. Неужели он не понимает, что Карл собственным мечом разрубит их союз в тот же миг, как Габсбурги одержат верх на континенте?

— Д-да… это так, господин, и все же Лайош шлет в помощь Карлу свои войска. Он может отправить их либо на запад, в земли Лилии, либо на восток, в земли Полумесяца.

— Молчать! — в гневе закричал Сулейман.

Эмиссар упал на колени и заскулил от страха; лицо его почти сливалось с мраморным полом.

— Габсбурги и этот мальчишка никогда не раздвинут свои границы на восток. Полумесяц покраснеет от их крови, о чем им прекрасно известно! Сейчас мои войска вторглись в их земли и освобождают захваченные ими народы из-под ига Габсбургов!

В гневе Сулейман расхаживал по возвышению туда-сюда.

— Да… да, господин, — хныкал эмиссар. Из носа у него потекло на мраморный пол.

Сулейман посмотрел на распростертого у его ног человека и после недолгого молчания еще больше напугал эмиссара, сказав:

— Передай своему королю, что союз между Лилией и Полумесяцем еще возможен. Но не забудь сказать ему вот что: если он попытается мешать мне каким бы то ни было способом, наш западный поход не ограничится берегами Рейна…

В зале воцарилось молчание.

Французский эмиссар не смел встать. Он прижался носом к полу и как можно скорее пополз к выходу.

Сулейман наблюдал за ним, а затем с улыбкой повернулся к великому визирю.

— Тень Бога, то, что он сказал, — правда, — негромко заметил Ферхат-паша. — Много крови льется на севере, но там льется не только кровь венгров и Габсбургов.

— Знаю, мой великий визирь. Наш союз с Францией избавит Европу от непримиримых противоречий, раздирающих ее изнутри. И позволит теперешнему западному Возрождению расцвести во всей полноте и непогрешимой славе.

Ферхат-паша поклонился законодателю, молча наблюдая, как султан Сулейман встает и покидает зал.

Глава 54

— Мне будет недоставать твоих ласк и сладкого аромата твоей нежности, друг мой.

Ибрагима явно порадовали слова Сулеймана; он склонился к его руке. Они вдвоем сидели в роскошном Чиниликешк — Изразцовом дворце. Парк, раскинувшийся перед ними, снова запестрел зеленью листвы и разноцветными тюльпанами.

— Корабли готовы к отплытию; мы только что получили сообщения о том, что караваны с необходимыми припасами достигли южных берегов Анатолии. Я выбрал безопасный материковый залив, откуда мы и начнем атаку.

— Превосходно. Значит, сегодня будем радоваться и праздновать твою будущую победу и скорое возвращение.

Султан хлопнул в ладоши, и в павильон вошли несколько ичогланов. Они несли подносы с мясом и другими изысканными яствами. Перед Сулейманом поставили большое блюдо, доверху наполненное олениной, фазанами, перепелами, ягнятиной, курятиной и другими деликатесами. Еды здесь хватило бы и на двадцать человек.

— Иди, отведай мяса с моего блюда.

Ибрагим подсел к Сулейману так, что их бедра соприкасались, и оба накинулись на еду.

Сулейман оторвал ножку жареной перепелки и поднес к губам Ибрагима; он пытливо смотрел, как друг откусывает угощение. Ибрагим прожевал мясо и запил его несколькими глотками вина из своего кубка.

— Господин, чем закончилась твоя сегодняшняя аудиенция с эмиссаром французского двора? — спросил он.

Сулейман, жевавший оленину, ответил с набитым ртом:

— Безусловно, нам есть о чем подумать. Франциск — союзник, который нам пригодится. Его войска в Рейнской области сдерживают Габсбургов на Западе. Союз между Лилией и Полумесяцем в самом деле сокрушит этих ублюдков австрийцев и венгерского выскочку.

Ибрагим кивнул и вытер пальцы о полотенце, поднесенное пажом.

— Как только ты освободишь Родос, мы снова отправим янычар в Венгрию. Пусть подергают Лайоша за штаны. Через Венгрию мы проложим себе путь к Вене. Мы захватим золотое яблоко и вырежем из его сердцевины червя — Габсбургов.

Ибрагим кивнул, пробуя сладкую пахлаву с другого стоящего перед ними подноса. После того как они насытились, еду унесли. Друзья, откинувшись на подушки, приготовились развлекаться дальше.

На пол перед ними поставили большой кальян — наргиле. Паж набил чашку кальяна гашишем и разжег тлеющие угли. Султану и Ибрагиму-паше предложили мундштуки из слоновой кости; оба одновременно сильно затянулись. Дым в стеклянной трубке пузырился, проходя сквозь полупрозрачную жидкость. Обоим вдруг стало ужасно весело; в кровь как будто проник солнечный свет, краски стали во много раз ярче. Они продолжали жадно затягиваться, и стены вокруг них словно растворились. Их окутала атмосфера тепла и непобедимости, которая согревала им души.

Началось представление.

Перед ними на мраморном полу резвились шуты и карлики. Они валялись, кувыркались и потешно дрались, размахивая прутьями вместо сабель. Сулейман широко улыбнулся, когда один карлик поскользнулся и полетел по гладкому полу, сбив нескольких других. Они скакали по перилам и прыгали по диванам. Потом выбежал еще один карлик, одетый в женское платье с оборками, с густо напудренным лицом.

— Ха, Лайош! — завопил Ибрагим, громко хохоча.

Карлик закачался и задрожал в притворном ужасе, увидев развернувшуюся перед ним битву. Он побежал, а остальные стали гоняться за ним. Они перескакивали через диваны и оттоманки. Карлик в женском платье прятался за занавесками. Сулейман хлопнул Ибрагима по колену и, расхохотавшись, упал рядом с ним, не вынимая изо рта мундштука.

Потом за занавесками скрылись все карлики; оттуда послышались глухие удары и тонкие вскрики. Занавес качался и вскоре упал на пол. Из-под груды тел выполз карлик, изображавший Лайоша. Когда остальные окружили его, он потянулся было к своему «мечу», но тот переломился пополам. Карлик выронил обломок и, задрав платье, подставил преследователям ягодицы, предлагая им себя. Но другие карлики с отвращением наморщили носы и принялись хлестать «Лайоша» прутьями по голому заду.

Сулейман и Ибрагим хохотали так, что чуть не задохнулись. Гашиш по-прежнему бурлил в крови, туманя мозг. Наконец «Лайош» перескочил через перила и умчался в парк, а остальные погнались за ним. Тонкий визг еще долго слышался где-то вдалеке.

Сулейман и Ибрагим продолжали кататься по дивану, лаская друг друга. Сулейман достал мундштук изо рта и предложил его Ибрагиму. Его друг улыбнулся и, взяв в рот оба мундштука слоновой кости, сильно затянулся. Он задержал дым в легких и, выпустив его, сильно закашлялся. Сулейман хлопнул его по спине и крепко прижал к себе. Глаза его сверкали; он испытывал величайшую нежность к другу.

К ним плавно вошла Хатидже; она опустилась на колени перед двумя мужчинами. Женщина была закутана в несколько слоев мерцающей материи; нижнюю часть ее лица закрывали вуали красного, зеленого и золотого цвета. Когда вошедшие следом молодые девушки заиграли на лютнях, Хатидже встала и закружилась в танце.

Ибрагим отпустил Сулеймана и, затаив дыхание, стал следить за танцующей перед ними женщиной.

— Во имя Аллаха, я не встречал женщины красивее ее, — сказал он, жадно провожая Хатидже взглядом.

Ибрагим ласкал мундштук губами; каждое ее движение завораживало его. Он покосился на Сулеймана, но тут же обернулся к красавице.

Сулейман с изумлением следил за другом, заметив растущую выпуклость у него под кафтаном.

— Ее глаза завораживают, — прошептал Ибрагим, опуская руку и гладя свое растущее достоинство. — В них глубина, которую я до сих пор видел только в твоих глазах, мой любимый Сулейман.

Сулейман лукаво подмигнул Хатидже, когда та, кружась, проплыла мимо. Она хихикнула и, словно поддразнивая, провела рукой по выпуклости на шароварах Ибрагима. Затем она выплыла из беседки.

— У меня дыхание остановилось, господин, — еле слышно прошептал Ибрагим.

Он продолжал ласкать себя сквозь шелк кафтана, а затем, обернувшись, попытался вызвать такое же возбуждение у друга. Он явно удивился, не найдя отклика у Сулеймана.

— Она тебя не возбудила? Во имя Аллаха, она красивее и изящнее самого красивого и величественного тополя!

— Это моя сестра, Хатидже.

Ибрагим смущенно убрал руку.

— Прости меня, господин. Я не знал…

Сулейман отпил вина, а затем снова засунул в рот мундштук кальяна и расслабленно откинулся на подушки. Выпуская дым изо рта и ноздрей, он наконец прошептал:

— Хатидже в самом деле очень красива. Она также выразила желание узнать тебя так же хорошо, как знаю тебя я. Когда ты вернешься с победой, Ибрагим, она будет твоей, а ты будешь… нашим, — добавил он, печально улыбаясь.

Ибрагим смотрел туда, где скрылась сестра Сулеймана.

— Хатидже… — произнес он наконец, как будто до сих пор видел перед глазами вихрь ее танца. Затем он обернулся к Сулейману и прильнул губами к его губам. — Спасибо, господин. Остров Родос в самом деле скоро окажется под нашей мантией. Ничто не помешает мне получить приз, который ты так великодушно предложил, — ее прикосновение будет означать для меня столько же, сколько и возможность служить тебе, став великим визирем.

Оба откровенно, с любовью, улыбались друг другу. Затем, снова затянувшись, они расхохотались. Их смех эхом отражался от стен беседки и на тропинках дворцового парка.

Глава 55

Сулейман лежал среди роскошных подушек на своем диване; его обнаженное тело сплелось с телом Хюррем. Она крепко спала, прижавшись к нему. Он слушал ее тихое дыхание, любуясь изгибами ее плеч и груди. Тихонько коснулся пальцем соска и, проведя линию вниз, пощекотал ей пупок. Подавшись вперед, он поцеловал Хюррем в плечо и поднялся с дивана.

Не одеваясь, он вышел в свой личный двор, чтобы посмотреть на тюльпаны и послушать, как журчит вода в фонтанах. Наконец он сел на край фонтана спиной к воде. Нежась на утреннем солнце, он краем глаза заметил движение на верхней галерее.

Валиде-султан сначала посмотрела сквозь перила, а затем легко спустилась к сыну по деревянной лестнице.

Сулейман, не обращая на нее внимания, продолжал нежиться на солнце, которое проникало сквозь густую листву больших буков, растущих во дворе.

— Доброе утро, матушка, — сказал он, заметив, как близко она подсела к нему на край фонтана.

— Сулейман, неужели ты до сих пор не простил меня?

Он поднес ее руку к губам:

— Что ты, мама… для этого мы с тобой слишком хорошо друг друга знаем.

Положив руку ему на плечо, валиде-султан сказала:

— Да, ты прав.

Хотя Сулейман и не поворачивался к ней, он знал, что мать ласкает взглядом его нагое тело, которое он и не подумал прикрыть. Он лениво нежился на солнце, и его смуглая кожа лоснилась в утренних ласковых лучах.

— Ты достиг зрелости, и я вижу, что ты явно превзошел мужской статью своего отца. Наверное, ты пошел не в своего отца, а в моего.

— Не сомневаюсь, твой отец жил гораздо привольнее, чем я. Он, крымский хан, был свободен, как ветер, дувший ему в спину, и скакал куда хотел по обширным степям.

— Да, свобода у него была. Зато ты, сын мой, несешь свободу народам Европы и Азии.

Сулейман сел у ног Хафсы и закрыл глаза. Она провела руками по его гладкому плечу и замурлыкала его любимую песню. Не открывая глаз, он глубоко вздохнул, вспоминая беззаботное детство, когда ничто не имело для него значения, кроме материнской любви.

— Вчера я получил известия от Ибрагима, — негромко произнес он спустя какое-то время.

Хафса делано удивилась и спросила:

— Как его дела? Удается ли ему побеждать пиратов и тех, кто называет себя иоаннитами?

— Он неплохо справляется; остров Родос осажден нашим превосходящим противника флотом. Многие пираты пытались бежать, но их галеонам не сравниться с нашими. Их либо уничтожили в бою, либо захватили в плен.

— Значит, Ибрагим пока оправдывает оказанное ему доверие?

— Матушка, у меня еще ни разу не было повода усомниться в нем. Ибрагим верен мне во времена войны и мира и многое сделает для упрочения власти Алой мантии.

Сулейман поднялся с земли и сел рядом с валиде-султан. Она положила руку ему на бедро и погладила шрам — память о диком кабане в Эдирне.

— Твоя рана неплохо затянулась.

— Да, — ответил он, накрывая ее руку своей, чтобы мать перестала гладить его по внутренней стороне бедра.

— Ты тяготишься моей… материнской нежностью, Сулейман?

Сулейман снова закрыл глаза и выпустил ее руку. Хафса провела пальцами по шраму, а затем взъерошила растущие выше волосы; когда же драгоценные камни на ее кольцах коснулись его детородного органа, он снова оттолкнул ее руку.

— Не надо, мама! Было время, когда я ничего так не желал, как твоей ласки или твоих сладких поцелуев, но то время прошло. Твои заигрывания с самого детства смущают меня и не дают понять, чего же я хочу на самом деле.

— Да, тебе больше по душе грубые ласки мужлана-грека… Хотя сейчас всеми твоими помыслами владеет та, кто спит на твоем диване! — гневно вскричала валиде-султан.

Сдержавшись, Сулейман мягко провел большим пальцем по губам Хафсы.

— Мама, я всегда буду любить тебя, но, как ты сама верно подметила, мою любовь способна насытить только Хасеки Хюррем. Не потому ли ты сама преподнесла ее мне в подарок?

Смягчившись, Хафса тихо сказала:

— Да, Сулейман, но ее власть распространилась дальше подушек твоего ложа — что я вовсе не имела в виду.

Сулейман просиял и нежно обнял мать.

— Она в самом деле обладает властью, с которой приходится считаться, но подозреваю, всем своим уловкам она научилась у тебя.

Хафса улыбнулась в ответ:

— Да, мы с ней в самом деле проводили много дней и вечеров за серьезными разговорами.

— Значит, как я и подозревал, мои ласки и наслаждение ее женственностью в самом деле дополняют мою любовь к тебе.

Хафса снова просветлела и взъерошила черные кудри сына. Она с затаенной радостью смотрела, как он встает и уходит, возвращается в свои покои, к женщине, спящей на его диване. С радостью любовалась она его крепкой спиной и мужественными ягодицами. Она смотрела Сулейману вслед, пока тот не скрылся из виду.

— Люби его хорошенько, моя сладкая Хюррем, — негромко произнесла Хафса. — Люби его ради нас обеих… Знаю, ты на это способна.

Глава 56

Ярко-голубое небо и ослепительные лучи солнца проникали сквозь густую сеть нависших ветвей. Хюррем, которая нежилась в траве под огромными деревьями, радовалась пятнистому узору, утопая в полном блаженстве. Она окликнула Сулеймана, который, посадив Михримах на закорки, бегал за Мехметом вокруг душистого куста, отчего мальчик радостно вопил. По другую сторону поляны, среди тюльпанов и хризантем, бродила Хатидже и что-то негромко напевала.

Услышав зов Хюррем, Сулейман подбежал, стремительно снял со спины дочку и упал рядом с любимой на траву. С улыбкой он погладил живот Хюррем.

— Милая, скоро у нас будет еще один прекрасный сын — или, может быть, еще одна дочка, чья красота воссияет так же ярко, как твоя.

— Кем бы оно ни было, дитя нашей страсти достойно любви и обожания.

Хатидже подошла к ним с огромным букетом в руках и села рядом.

— Тебя словно околдовали, сестрица, — заметил Сулейман. Хатидже и правда словно расцвела.

— Почему бы и нет? Если Ибрагим вернется через несколько дней, у меня тоже появится повод для радости, как и у всей империи.

Они молча сидели на солнце, а Мехмет продолжал с диким криком носиться вокруг них. Потом он погнался за павлином, который посмел беспокоить их своими воплями.

— Господин мой, что будет с теми, кого мы победили на Родосе? — спросила Хюррем, помолчав. — Рыцари-иоанниты обладают властью, которая даже в поражении сослужит им хорошую службу.

— Рыцарям и их наемникам дали двенадцать дней на то, чтобы покинуть остров, если они не желают становиться подданными Османской империи.

— А простые люди, рыбаки, пастухи?

— Они вольны уехать в любое время в течение трех последующих лет. Если хотят продолжать жить на Родосе по истечении трехлетнего срока, они должны принять наши обычаи и нашу веру.

— Это очень почетно, господин, — восхищенно заметила Хюррем. — Но не думаешь ли ты, что рыцари могут когда-либо в будущем воспользоваться своей властью и снова посеять недоверие и мятежи там, где они осядут?

— Возможно, так и будет, любимая. Возможно, настанет время, когда я пожалею, что не приказал перебить их всех. Но, как ты всегда мне говоришь, я не могу судить людей по тому, что они могут или не могут сделать в будущем.

Хюррем улыбнулась и прижалась к любимому. Когда он гладил ее по голове, она ощутила в нем растущее желание. Хюррем радовалась при мысли о том, что родит своему господину еще одного ребенка, но вместе с тем не могла дождаться того времени, когда снова разделит с ним радости любви.


Через неделю Хюррем родила султану второго сына.

Сулейман ласкал младенца, пока тот сосал ее грудь.

— Маленький Абдулла вырастет, и с ним будут считаться. Наверное, когда настанет срок, я назначу его наместником Австрии, а может, даже Америки. Посмотри на излом его бровей! По-моему, из него выйдет могучий воин и умный государственный муж.

Хюррем нежно погладила Сулеймана по щеке. Он в ответ поцеловал ее запястье и, наклонившись, поцеловал новорожденного. Затем переключил свое внимание на вторую грудь Хюррем и припал к ней губами. Нежно лизнув пухлый сосок, он попробовал на вкус ее молоко. Повернулся к младенцу и прошептал:

— Мальчик мой, от такого знатного угощения ты вырастешь сильным и мужественным. Соси хорошо, ибо в жизни тебе понадобятся все твои силы.

Сулейман снова поднял голову и прильнул к губам Хюррем в страстном поцелуе.

— Любимая, ты доводишь меня до исступления! Я прикончу всех и вся, кто посмеет помешать нашей страсти.

Хюррем улыбнулась и ответила на его поцелуй, слизнув с его губ собственное молоко.

— Дай мне еще несколько дней отдохнуть, любимый, а потом мы снова отведаем мускуса и шербета…

Глава 57

Ворота приветствий были почти закончены. Леса убрали, и Давуд осторожно балансировал на приставной лестнице, протягивая свинцовые тросы между коваными металлическими пластинами второй башни. Чтобы успеть вовремя закончить шпиль, он работал всю ночь. Ворота должны быть открыты завтра утром, к победоносному возвращению Ибрагима-паши. От усталости у него темнело в глазах и немели пальцы, но он почти ничего не чувствовал. Перед его глазами стояли металлические пластины, которые он прибивал на место. Работал он быстро и ловко. Наконец все было кончено, и он горделиво погладил дело рук своих.

Некоторое время он молча балансировал наверху. Затем, закрыв глаза, прижался к башне щекой.

— Молодец, мой ичоглан, — послышался голос из тьмы внизу.

Давуд очнулся от раздумий и посмотрел вниз, где блеснул свет. Несколько белых евнухов высоко поднимали факелы, а между ними стоял сам султан. Давуд вздрогнул, но инстинктивно склонил голову в знак почтения. Как можно быстрее он спустился с башни и спрыгнул на землю. Он поклонился султану во второй раз, а затем распростерся на гравии.

Он осмелился поднять голову и увидел протянутую руку султана. Смущенно принял ее и прижался к ней губами. Все его тело содрогнулось от его крепкой хватки — чести, оказанной лишь немногим. Султан помог Давуду подняться на ноги. Давуд тут же снова опустил голову, не смея смотреть на султана, но Сулейман пальцем приподнял его подбородок. Их взгляды встретились.

Давуд заглянул в бездонные глаза Сулеймана. Они долго молча смотрели друг на друга. Пальцы султана оставались на его подбородке; Давуд ощущал их тепло.

— Дело рук твоих наполнило нас радостью, молодой Давуд. Мы внимательно наблюдали за постройкой новых ворот.

Давуд густо покраснел. Заметив это, Сулейман расхохотался. Похлопал молодого ичоглана по плечу и повернулся к воротам.

— Можешь говорить, приятель. Я следил за твоими трудами; у меня дух захватывало по мере того, как они росли.

— Спасибо, господин, — с трудом выговорил наконец Давуд.

Они подошли к воротам, оглядели мастерски выполненную каменную кладку, красоту швов. Давуд, осмелев, протянул руку к нише и спросил:

— Нравятся ли ворота моему господину?

— Да, очень нравятся, — ответил Сулейман, сжав плечо Давуда с искренностью, которую никто не нашел бы неприятной. — В награду тебе, мой юный ичоглан, тебя представят в Изразцовом дворце моим гостям и одалискам из гарема, когда мы будем праздновать победу нашего нового великого визиря. А когда мы устанем от его рассказов о победах, ты подробно расскажешь нам о строительстве и о тех трудностях, с которыми тебе пришлось столкнуться.

Сердце екнуло у Давуда в груди.

Одалиски…

Валиде-султан…

Александра…

* * *

С восходом солнца Стамбул охватило поистине праздничное настроение. Огромные военные корабли османского флота на всех парусах обходили мыс Сарайбурну и входили в залив Золотой Рог. Они останавливались у полузатопленной цепи. Новый великий визирь и паши спустились в ярко раскрашенные шлюпки и преодолели последние шаги своего пути. Десятки тысяч горожан пришли в порт, чтобы приветствовать победителей. Крики толпы разносились над Золотым Рогом. Огромные пушки на галатском берегу и над крепостными стенами Топкапы выпускали ядро за ядром в честь побед османского флота и его предводителя.

Ибрагим, расставив ноги, стоял на носу шлюпки, входящей в гавань. Он широко раскинул руки, словно обнимая встречающий его Стамбул. Оглянулся на своих офицеров и развернулся к восторженной толпе горожан, которые пришли встретить его.

Его…

Он невольно устремил взгляд ко дворцу Топкапы на мысу, оглядывая постройки, каскадом спускавшиеся к воде.

Очутившись на берегу, он сел на большой помост, украшенный золотой материей и свежайшими стамбульскими цветами. Его пронесли на плечах по всему городу. Стамбульцы прыгали и кричали от радости. Всем хотелось увидеть великого Ибрагима-пашу. Он махал, кланялся народу — приятно было думать, что его встречает его народ. От него словно исходило сияние. Сейчас все любили его, все обожали. Ибрагим взмахнул саблей, еще покрытой кровью побежденных, и толпа взревела еще оглушительнее.

Ибрагим купался в своей славе. Он ликовал.

Процессия величественно повернула на Большой бульвар, в сторону Айя-Софии и дворца Топкапы. Радость распространялась по всему городу, окутывала город и самого Ибрагима, наполняя его безмерной гордостью и жаждой власти.


Сулейман сидел в зале для аудиенций, окруженный сановниками, и слушал рев толпы, который делался все громче. Он сосредоточенно погладил бороду.

* * *

Хюррем лежала во Дворе фавориток рядом с Хатидже. Обе тихо засмеялись, услышав радостные крики над крышами зданий, которые окружали их со всех сторон. Хатидже взволнованно обняла подругу.


Давуд, которого одевал в праздничный наряд другой ичоглан, выглянул из окна. На него надели золотой шелковый кафтан, соответствующий его новому положению. Отныне он служит самой Тени Бога на Земле.

Глава 58

Давуд благоговейно вздохнул, вступая в Изразцовый дворец. Прошел мимо внутреннего двора, вокруг которого шла галерея, разделенная на несколько частей. Над двором переливался бриллиантовым блеском огромный купол, словно само небо, полное созвездий, спустилось сверху. Купола над другими внутренними помещениями напоминали тюльпаны; видел он и купола, лишь изящно позолоченные внутри или искусно расписанные фресками. Стены покрывали изразцы, от которых дворец и получил свое название. Таких красивых он в жизни не видел. Некоторые были расписаны павлинами и тюльпанами, завитками и геометрическими фигурами. Восьмиугольная синяя изникская плитка просто заворожила его. Слово «красивая» промелькнуло в его голове на всех языках, которыми он теперь владел. В нескольких комнатах дворца он заметил золотые трубы. Деревянные двери были инкрустированы черепаховыми панцирями. Каменные полы, почти от края до края, закрывали великолепные ковры. Некоторые украшали геометрические османские узоры, другие изображали стилизованных зверей из Ноева ковчега. Ичогланы, в число которых вошел и Давуд, заняли свои места и молча стояли в окружении всей этой роскоши, ожидая, когда прибудут султан и его гости для пира и вечерних развлечений.

Загремели трубы, забили барабаны.

Первыми в зал вошли несколько белых евнухов. Они были одеты безупречно, и все в высоченных белых тюрбанах.

Давуд разглядел в каждом тюрбане маленькие серебряные трубочки — символ их положения. Он уже знал, что такие трубочки необходимы евнухам для мочеиспускания. Теперь Давуд очень радовался, что сам он еще может держать свою плоть в руках, когда мочится, а не доверяет такое интимное дело холодному металлу.

Следом вошел султан; за ним по пятам следовали новый великий визирь Ибрагим-паша и несколько военачальников. Бросалось в глаза отсутствие предыдущего великого визиря, Ферхата-паши. Отныне никто не заговорит и не услышит о нем.

Султан и придворные расположились на диванах по всему залу. Барабаны умолкли; их сменила нежная мелодия лютни. Вошли несколько черных евнухов, одетых так же безупречно, как их белые собратья. Они ловко расставили в углу зала большую ширму, которая должна в течение всего вечера скрывать одалисок от жадных мужских взглядов. Убедившись, что ширма стоит как надо, главный черный евнух, которого, как Давуд теперь знал, звали Гиацинтом, зашел за ширму и открыл дверь, ведущую в соседнее помещение. За ширмой замелькали женские силуэты. Мужчины, сидевшие по другую сторону, замерли, втягивая ноздрями нежный и сладкий запах жасмина.

Давуд глубоко вздохнул.

Ударили в тарелки, и в основной зал вошла валиде-султан, закутанная в многослойные одежды алого цвета. Хотя ее фигура была совершенно скрыта многими слоями ткани, украшенной драгоценностями, изящество и красота угадывались в каждом ее движении. Она села рядом с сыном, решительно положив руку ему на колено.

Новый великий визирь обернулся посмотреть на Хафсу. Та теперь сидела между ним и султаном. Даже с противоположной стороны зала Давуд заметил, как валиде-султан смотрит на Ибрагима — казалось, она готова проникнуть ему во внутренности и съесть его печень.

— Поздравляю с победой, Ибрагим! — сказала она, едва заметно улыбнувшись.

Ибрагим почтительно кивнул в ответ.

Давуд продолжал наблюдать за валиде-султан; он решил, что и Александра тоже где-то здесь, за ширмой — она ведь наверняка сопровождает свою хозяйку. Он с тоской смотрел на тени за ширмой и навострил уши, стараясь расслышать даже самый тихий голос оттуда. Впрочем, скоро ему пришлось исполнять свои обязанности: обносить султана и гостей подносами с едой.

Сулейман подал знак главному белому евнуху. Тот подошел к нему и низко опустил голову, готовый прочесть в его жестах любое желание. Затем ага встал, подошел к Давуду и знаками сказал ему:

«Давуд, ты не будешь сегодня служить вместе с другими ичогланами. Тень Бога велит тебе сесть у его ног и есть из его тарелки в знак уважения к твоим достижениям и к тому, что ты отныне поступаешь к нему на службу».

Давуд почтительно кивнул и переместился к ногам султана. Он ловил на себе изумленные взгляды Ибрагима-паши и валиде-султан. Он заметил, как сверкнули глаза Хафсы. Глядя на Ибрагима, она не скрывала злорадства.

Перед султаном поставили огромное блюдо с мясом, хлебом и жареными овощами. Все гости молча ждали, пока султан насытится. Сулейман жестом пригласил Ибрагима и Хафсу присоединиться к нему; когда те тоже наелись, султан хлопнул Давуда по плечу и сказал:

— Отведай еды с моего блюда, мой ичоглан. Ты построил ворота на века! Возможно, они просуществуют так же долго, как и сама Османская империя.

Давуд ел с тарелки султана. Сулейман подкладывал ему самые вкусные куски. Молодой ичоглан съел почти целого фазана и острого барашка с чесноком. И Ибрагим, и Хафса пристально наблюдали за Сулейманом; тот не сводил взгляда с молодого ичоглана, который осторожно пробовал мясо и облизывал пальцы, отведав оливок из Италии. Нога султана, скрытая тяжелой материей кафтана, покоилась на бедре Давуда, отчего ичоглану было тепло и уютно. Тепло дополнялось ощущением сытости.

Ибрагим-паша запивал еду шербетом. Исподтишка посмотрев на него, Давуд заметил, как тот поморщился, когда валиде-султан положила руку ему на колено. Когда убрали поднос с едой и отнесли его к другим гостям, Сулейман поднял кубок с вином и провозгласил тост в честь победы на Родосе.

— За Ибрагима, нашего величайшего флотоводца и нового великого визиря! — громко сказал он.

Ибрагим величественно кивнул.

— Ибрагим, расскажи нам о своих подвигах. Расскажи нашим придворным, как ты освободил остров Родос и передал его под покровительство Алой мантии! — радостно закричал Сулейман.

Ибрагим начал рассказ. Он долго рассказывал о битве за Родос. Все внимательно слушали. Давуд восхищался храбростью Ибрагима-паши, однако не забывал и о тенях за ширмой и свежем аромате жасмина.

Наконец, Ибрагим рассказал о том, какую испытал радость, вернувшись в свой любимый Стамбул, и обещал и дальше укреплять могущество империи — ведь султан оказал ему большую честь, назначив великим визирем. Сулейман положил руку на плечи Хафсы и дотянулся пальцами до плеча Ибрагима. С явной нежностью он ласкал обнаженную шею друга, дергал за черную прядь, выбившуюся из-под положенного тому по должности зеленого тюрбана.

— Друг мой, у нас, в стенах дворца, тоже были приключения. Я расскажу тебе о них в свой срок — но ты наверняка заметил величественные новые ворота, которые соорудили в твое отсутствие.

Ибрагим кивнул, явно радуясь, но Давуд, по-прежнему сидевший у ног Сулеймана, заметил, как перекосилось лицо великого визиря, когда взгляд султана устремился на него.

— Давуд, расскажи о наших новых воротах и о том, что символизируют созданные тобой башни и шпили.

Ичоглан ненадолго замялся, но затем пылко заговорил о своей работе, занимавшей его последние несколько месяцев.


Хатидже и Хюррем за ширмой внимательно вслушивались в голос молодого ичоглана. Хотя он производил впечатление человека вполне зрелого и бегло говорил на арабском — языке, принятом при османском дворе, Хюррем встрепенулась, вспоминая знакомый голос, который она слышала давным-давно. Она наслаждалась звучностью и напевностью речи неизвестного. Когда ичоглан рассказывал о шпилях и о том, с какими трудностями он столкнулся при сооружении ворот, она с нежностью думала о тех зданиях и храмах, которые видела в детстве. В голове у нее зазвучал голос давно умершего возлюбленного: «Ты знаешь, что я люблю тебя, что я всегда тебя любил и никогда не буду любить никого, кроме тебя».

В ее глазах блеснули слезинки, одна из них выкатилась и побежала по щеке.

Хюррем смахнула ее, но мыслями по-прежнему оставалась со своим потерянным любимым.

Глава 59

Торжества по случаю одержанной Ибрагимом победы на Родосе длились несколько недель и завершились его женитьбой на сестре Сулеймана, Хатидже. В подарок новому великому визирю и своей сестре Сулейман преподнес старинный византийский дворец напротив Ипподрома.

Хюррем крепко обняла Хатидже. Ей не хотелось разлучаться с подругой.

— Прошу, милая моя, навещай меня как можно чаще, — взмолилась она. — Мне будет одиноко без твоего общества и без твоей поддержки.

Хатидже тоже обняла ее:

— Не бойся. Я буду совсем рядом, на расстоянии воробьиного полета.

— Но ведь я не могу покидать пределов Топкапы! Пожалуйста, обещай, что будешь навещать меня хотя бы два… или нет, лучше три раза в неделю! А когда Сулейман и Ибрагим отправятся в очередной поход, переезжай сюда и живи в моих покоях!

Хатидже улыбнулась и, нежно коснувшись губами щеки Хюррем, прошептала:

— Хорошо, милая. Обещаю!

Сев в карету, она радостно помахала подруге рукой:

— Сегодня я доставлю своему мужу наслаждение, подарить которое способна только женщина!

Хюррем долго махала вслед Хатидже даже после того, как ее карета выехала из ворот и скрылась из виду. Хюррем смотрела, как евнухи закрывалют ворота. Глухой стук болью отдался в ее сердце.

Возвращаясь к себе, она прошла мимо Двора наложниц. Молодые девушки, занимавшие двор и общую спальню, нежились на солнце, старательно вышивали или перебирали пальцами струны музыкальных инструментов.

«Почему Сулейман непременно должен содержать столько девиц в своем гареме, если у него есть я и он любит только меня? Я родила ему двоих сыновей и красавицу дочь. Если Хатидже может выйти замуж за Ибрагима, почему Сулейман не может жениться на мне?»

Хюррем рассматривала нежную кожу одной из девиц, которая играла на лютне и что-то пела нежным голоском. Она порывисто поднесла пальцы к своему лицу и ощупала его — не уходит ли ее молодость? Затем она провела руками по животу и улыбнулась: какой он еще упругий, несмотря на то что она произвела на свет нескольких детей!

Проходя по лабиринту коридоров, ведущих во Двор фавориток, Хюррем издали заметила Махидевран, которая куда-то вела за руку Мустафу. Их взгляды встретились.

Хюррем сжалась от неприкрытой ненависти во взгляде Махидевран, но не отвела глаз в сторону. Не сказав друг другу ни слова, фаворитки продолжили свой путь. Когда они встретились в коридоре, обе отодвинулись как можно дальше, чтобы не коснуться друг друга.

Снова оставшись одна, Хюррем оглянулась на мрачный коридор, освещенный факелами, и пробормотала себе под нос:

— Хатидже, как ты научишь своего мужчину удовольствиям, которые способна подарить лишь женщина, я докажу Сулейману, что дарить ему истинную радость способна только я. И когда я прочно поймаю его в мою сочную ловушку, он избавится от всех этих девиц во Дворе девственниц, а остальных фавориток, и особенно ту, с дурным глазом, отправит в Старый дворец, а на мне женится. Я стану его женой! На меньшее я не согласна.

Глава 60

Сулейман нежился в тепле хамама. Его день начался, как обычно, с шумного пробуждения под лязг и грохот военного оркестра. Затем он провел несколько часов в своей мечети, стоя лицом к Мекке. Он молился не только за своих наследников, фавориток и подданных, но и за своих врагов: пусть на них снизойдет разум и они сдадутся на его милость, под власть Полумесяца.

Успокоившись, он плыл по волнам удовольствия.

Султан лежал на мраморной плите. Над ним склонились несколько ичогланов. Один подстригал ему ногти на ногах, второй — ногти на руках. Третий с помощью острого клинка ловко подбривал ему подбородок. Султан был совершенно обнажен; ичогланы оставались в свободных шароварах, залоснившихся от жары и пота. Торсы ичогланов покрывала испарина.

Услышав шлепанье босых ног по мокрому каменному полу, Сулейман обернулся и увидел Давуда, который вошел в главный зал хамама. Молодого ичоглана назначили хамам-пашой — «тем, кто омывает плоть султана». Султан внимательно следил за вновь вошедшим; он подошел к противоположной стене и наполнил ведро подогретой водой из фонтана. Затем Давуд низко опустил голову и скромно прислонился к стене, дожидаясь, когда другие закончат свою работу.

После того как султана постригли и побрили, ичогланы с поклонами вышли, а Давуд направился к своему господину.

Султан перевернулся на живот и подложил под подбородок кисти рук. Давуд опустился сбоку от него на колени. Окатив его подогретой водой, он начал массировать царственные спину и плечи.

Сулейман застонал от удовольствия; все тревоги и заботы растаяли, как только его тела коснулись сильные и ловкие руки.

— Давуд, как хорошо!

Не останавливаясь, ичоглан улыбнулся. Размяв широкие плечи Сулеймана, он двинулся ниже вдоль позвоночника. Особое внимание он уделил пояснице султана. Его чуткие пальцы, казалось, знали, где находятся все больные места. Покончив с поясницей, Давуд слегка раздвинул султану ноги и принялся за его мускулистые ягодицы.

Сулейман глубоко вздохнул, слегка повернув голову.

— Знаешь, Давуд…

Молодой ичоглан почтительно ждал, когда повелитель докончит фразу.

— Твои шаровары липнут к моей коже.

Давуд тут же встал и спустил с себя шаровары. Тонкая многослойная материя промокла насквозь. Отпихнув упавшие шаровары ногой, он снова присел над султаном и продолжил массировать его ягодицы и бедра.

Сулейман закрыл глаза, целиком погрузившись в чувственное наслаждение. Он радовался тому, что крепкие ноги Давуда прижимаются к его ногам. И хотя султан совершенно расслабился, сердце у него билось учащенно всякий раз, как детородный орган Давуда ненароком касался его икр. Кровь у него забурлила, прилила к низу живота, и он испытал великую радость.

Давуд пересел к ногам султана и принялся нежно разминать ему ступни и пальцы ног. Сулейман перевернулся на спину, и Давуд продолжил работу. Сулейман закинул руки за голову и, прищурившись, посмотрел на Давуда. Руки ичоглана медленно шли снизу вверх — от икр к бедрам. Сулейман внимательно разглядывал руки, которые так искусно разминали его мышцы. Казалось, Давуд не знает усталости. Когда он наклонялся, под кожей бугрились мускулы. Когда взгляд Сулеймана упал на мужскую плоть ичоглана, глаза его расширились от удивления.

Сулейман приподнялся на локтях, и Давуд бросил на него вопросительный взгляд.

— Давуд, ты настоящий красавец. Рядом с тобой любой мужчина начнет сомневаться в своей мужественности.

Давуд покраснел и вздохнул:

— Спасибо, господин, но твое мужское превосходство совершенно очевидно! Оно сказывается не только в размерах твоей империи, но и в твоем безупречном сложении.

Сулейман улыбнулся и, потянувшись, погладил прядь волос, свисавшую с виска ичоглана. Тыльной стороной ладони он провел по щеке, шее и груди Давуда. Кончики его пальцев коснулись старых шрамов.

— Следы татарских стрел! Наверное, ты в самом деле очень крепок, раз выжил.

Давуд начал было что-то говорить знаками, но Сулейман схватил его за обе руки:

— Со мной можешь говорить свободно. Ты красноречив; твои речи доставляют мне столько же удовольствия, сколько прикосновение твоих пальцев.

— Благодарю тебя, господин. То, что ты говоришь, совершенно верно. Я очень крепок, и не без причины.

Сулейман снова лег на спину и закинул руки за голову.

— Расскажи, Давуд, что же за причина так укрепляет и поддерживает тебя, что ты сумел несколько раз выжить после столь тяжелых ран.

Продолжая разминать мышцы на бедрах Сулеймана, Давуд ответил:

— У меня есть любимая, мой султан, — девушка, которую я люблю с самого детства. — Он простодушно поправил символ мужества Тени Бога на Земле так, чтобы лучше промассировать его левое бедро.

— Расскажи о своей любимой, Давуд.

Ичоглан ненадолго остановился и посмотрел вверх, на купол хамама. Глубоко вздохнув, он снова принялся массировать тело Сулеймана.

— Она красивее, чем солнце, которое восходит над Золотым Рогом; ее струящиеся рыжие волосы ярче пламени страсти; кожа ее бела как алебастр и безупречна, как чистейший карпатский мрамор. — Он ненадолго закрыл глаза и продолжал: — А ее душа и ум сильны, как газель, которая бегает по горным лугам.

Султан внимательно слушал и думал о своей Хюррем, которая сейчас находится совсем рядом, в примыкающих к хамаму покоях.

— Твоя любовь глубока, друг мой, и похоже, что та, которую ты описываешь, достойна твоей привязанности. Где она сейчас?

Давуд замялся, словно погрузился в раздумья, как ему лучше ответить.

— Я… не знаю, господин, но она в моем сердце, и когда-нибудь я найду ее.

Прижавшись коленями к груди султана, Давуд принялся разминать мышцы его шеи и плеч. Иногда его мужское достоинство касалось безволосой груди Сулеймана.

— Как ее зовут?

Ичоглан нагнулся, не переставая работать, и, приблизив губы к уху Сулеймана, прошептал:

— Мою любимую зовут Александра, господин… Александра.

Сулейман лежал неподвижно. Он посмотрел в лицо ичоглана — и едва не утонул в его бездонных светло-карих глазах.

— Александра, — прошептал он наконец. — Очень красивое имя.

Глава 61

— Пожалуйста, обещай, что никогда больше не посмотришь ни на какую другую женщину, кроме меня, — робко попросила Хюррем.

Сулейман молча сидел на боковой веранде павильона. Уголки его губ дернулись вверх и расплылись в улыбке, которая одновременно приводила ее в ярость и радовала.

— Милая, ты ведь знаешь: вот уже более трех лет я не прикасался к другим женщинам!

— Обещай!

Хюррем капризно надула губки. Сулейман любовался ею, лежа на мягких подушках. В его глазах заплясали веселые огоньки. Он провел большим пальцем по ее лбу, но по-прежнему не отвечал. Затем султан медленно откинулся на спину и стал смотреть в парк.

— Дорогая, тем самым мы нарушим вековые традиции нашей империи.

Хюррем встала с дивана и, покачивая бедрами, вышла на открытую галерею. Обернулась и посмотрела на Сулеймана в упор, но тот в ответ лишь расхохотался. Затем догнал ее и, подтянувшись, сел на каменную балюстраду. Обвил Хюррем руками и нежно притянул к себе, зажав ногами. Нагнулся, чтобы его губы коснулись ее губ.

— Ради тебя я сделаю все, моя любимая, — даже пойду против традиций.

Хюррем наслаждалась и словами, и губами Сулеймана.

— Обещаю: пока мы с тобой живы, я не коснусь другой женщины.

Хюррем улыбнулась и отблагодарила любимого страстным поцелуем. Затем крепко обняла его за талию, прижалась к нему всем телом и глубоко вздохнула.

— В чем дело, любимая? Разве не этого ты хотела?

— Да, Сулейман, но… я все-таки хочу большего.

— Чего же больше? — резко спросил Сулейман.

Хюррем снова прильнула к нему губами и языком раздвинула его губы. Выпустив его талию, она положила руку ему на бедро и, поглаживая, обхватила ладонью его мужское достоинство. Султан сразу же почувствовал сильное желание. Хюррем гладила его жезл и чувствовала, как под ее рукой он пульсирует жизнью. Ее жизнью…

Не переставая ласкать его губами и языком, она раздвинула полы его кафтана, и он предстал перед ней во всей своей красе. Она провела губами сверху вниз по его груди и ниже, двигаясь к его чреслам, но Сулейман схватил ее за плечи и рывком вздернул на ноги. Их лица оказались совсем рядом.

— Чего же больше? — тихо повторил он.

Хюррем застыла, не зная, на что решиться. Мысли в голове путались. Она услышала свой голос словно со стороны:

— Пожалуйста, разгони всех наложниц, а фавориток отправь в Старый дворец. Я хочу, чтобы только я удовлетворяла тебя.

Сулейман гневно сдвинул брови и побагровел. Он так крепко стиснул ее плечи, что она поморщилась от боли.

— Как ты смеешь! Да кем ты себя вообразила, что требуешь такого богохульства?

Хюррем вырвалась и потерла плечо:

— Я та, кто родила тебе двоих сильных сыновей. Я та, кто дает тебе больше радости, чем любая до меня. Я та, кто когда-нибудь станет следующей валиде-султан!

Сулейман был вне себя от ярости.

— Ты не имеешь права так говорить! Махидевран выше тебя по положению, не ты, а она мать наследника престола! Как ты смеешь ставить свою глупость выше традиций моей семьи! Немедленно скройся с глаз моих, не то я прикажу утопить тебя в Босфоре!

Хюррем в упор посмотрела на султана; ей захотелось столкнуть его с балюстрады в густую листву парка. Но она отвернулась и вихрем выбежала прочь.

Сулейман еще больше разбушевался.

— Евнухи! — в ярости закричал он. — Сейчас же верните ее и притащите назад!

Два черных евнуха, охранявшие главный вход во дворец, остановили Хюррем. И хотя прежде они относились к ней почтительно и доброжелательно, сейчас грубо схватили и поволокли назад. Сулейман спрыгнул с балюстрады и быстро зашагал ей навстречу. Полы его кафтана по-прежнему развевались, но его нагота только подчеркивала гнев, от которого напряглись все его мышцы. Он схватил Хюррем за запястье и толкнул на диван. На глазах у двух молчаливых евнухов султан сорвал с нее рубаху и шаровары.

Хюррем в гневе вскричала:

— Отойди от меня, ах ты… ублюдок! Иначе ты не получишь то, что могу дать только я…

Сулейман положил ладонь ей на затылок и грубо толкнул ничком на подушку, чтобы заглушить ругательства, слетавшие с ее губ.

— Моя прекрасная одалиска, ты не смеешь перечить и приказывать величайшему султану, который когда-либо жил на земле! Ты моя собственность, и я волен поступать с тобой, как захочу. Ты думала, что тебе удастся, благодаря твоей искусности в постели, управлять мной? Так получай же то, на что напросилась сама!

Сулейман всей тяжестью навалился на нее и грубо, глубоко вошел в нее. Хюррем кричала, но он не останавливался. Его тело вдавливало ее в мякоть дивана; она стонала от боли. Волосы ее разметались по подушке; она царапала его бедра ногтями, но он не сдавался.

Наконец, дав выход своему жару, султан вышел из нее и тут же выбежал в парк.

Хюррем, плача, лежала на диване. Два евнуха переглянулись. Один из них положил руку на ее вздрагивающую спину.

— Не прикасайся ко мне, бесполая скотина! Оставь меня в покое! — презрительно выкрикнула она.

Евнухи оставили Хюррем и снова заняли места у главного входа в павильон. Из-за двери они слушали рыдания, которые не прекращались несколько часов.

Глава 62

Той же ночью Сулейман во главе корпуса янычар покинул Стамбул. Великий визирь Ибрагим-паша скакал бок о бок с султаном. Давуд маршировал в составе роты ичогланов, призванных охранять жизнь султана в Северном походе. Шли всю ночь; на востоке над горизонтом показались первые лучи солнца. И все же было еще так темно, что невозможно было ничего различить в нескольких шагах впереди. К утру Ибрагим осмелился нарушить зловещее молчание, в которое погрузился султан.

— Господин!

Султан гневно покосился на него, пришпорил Тугру и поскакал вперед на вершину холма. Ибрагим также пришпорил своего жеребца и догнал друга. Перед ними открылась широкая долина, поросшая величественными хвойными деревьями.

— Вид поистине величественный, господин, — снова начал Ибрагим, но, покосившись на султана, заметил, что глаза у того наполнились слезами. — Сулейман, друг мой! — встревоженно воскликнул он, протягивая султану руку.

Глаза у Сулеймана покраснели; по лицу бежали слезы, все его тело содрогалось.

— Поедем со мной, Ибрагим, — с трудом выговорил он, отпуская поводья и позволяя Тугре скакать, как ей хочется.

Они вместе спустились в долину и поднялись на соседний холм, продолжая скакать галопом, значительно опередив янычар. Наконец, выбившись из сил, измученные, остановились в роще. Сулейман соскочил на землю и в бешенстве помчался вперед. Ибрагим спешился и следом за ним ринулся в заросли.

— Сулейман!

Он нашел Сулеймана на поваленном дереве. Несмотря на величественный наряд, султан сидел, закрыв лицо руками, и горько, безутешно плакал.

Осторожно подойдя к нему, Ибрагим сел рядом, положив руку на дрожащие плечи, и стал в напряженном молчании ждать. Время от времени он поглаживал друга по спине. Наконец Сулейман уткнулся головой ему в грудь и затрясся в рыданиях. Великий визирь лишился дара речи. Когда наконец горе немного утихло, он снова осмелился нарушить молчание:

— Сулейман, господин мой… любимый… расскажи, что тебя печалит.

Через несколько минут Сулейман прерывающимся от горя голосом произнес:

— Я люблю Хасеки Хюррем больше жизни, больше, чем даже саму империю, но она хочет, чтобы ради нее я нарушил наши традиции, на что я никак не могу пойти — даже ради нее!

Ибрагим тяжело задумался.

— Она просит, чтобы я вышвырнул из дворца всех наложниц, а другим фавориткам запретил входить в Топкапы и показываться мне на глаза.

Ибрагим провел пальцами по волосам Сулеймана, но по-прежнему думал о чем-то своем. Затем он прошептал:

— В таком случае больше твоих ночей останутся свободными для наших совместных похождений!

Султан с трудом улыбнулся, прижавшись к теплому боку друга.

— Сулейман, — почти неслышно продолжал Ибрагим, — позволь мне возглавить этот венгерский поход. Ты давно говорил, что тебе больше нравится сражаться вместе с янычарами, чем сидеть на вершине холма и раздавать приказы. Обещаю: рассеивая своей саблей немногочисленное войско Лайоша, ты получишь такое наслаждение, какого не знал вот уже много лет. Представь, как возрастет боевой дух наших солдат, если они увидят, что их султан рядом, что он сражается плечом к плечу с ними! Они поймут, что ты — в самом деле их брат.

— А тебе не кажется, что они будут не так высоко ценить меня после того, как я откажусь от командования?

— Нет, господин.

Сулейман долго обдумывал просьбу друга.

— Ты прав, Ибрагим. Нужно искупать мою саблю и мои руки в венгерской крови. Красивый шелковый кафтан, расшитый золотом, необходимо испачкать грязью и кровью — символами победы и свободы!

Ибрагим встал на ноги и протянул другу руку. Тот схватил ее с искренней убежденностью.

— Спасибо тебе, Ибрагим. Спасибо, что побыл здесь со мной. Пойдем! Пора зажечь свет истинной веры в землях мелкого выскочки Лайоша.

Возвращаясь к своим лошадям, они крепко обнимали друг друга за талию.

* * *

Остаток лета прошел на северной границе империи в многочисленных стычках с войсками Лайоша. Сулейман еще грустил, но он оказался верен своему слову и сражался бок о бок с янычарами. Его сабля безжалостно рубила плоть врага; во всех битвах он горделиво стоял со своими людьми спина к спине. Янычары в свою очередь гордились тем, что сам султан сражается в их рядах.

Вечера проходили в тихих беседах с Ибрагимом; султан и великий визирь обсуждали планы на следующие дни и недели. Османское войско медленно продвигалось вперед, на север.

Их не остановили даже осенние дожди.

Вечером перед началом Рамадана Сулейман и Ибрагим пировали в своем шатре. Давуд, вместе с другими ичогланами, прислуживал им.

— Здесь оленина вкуснее, чем в Эдирне, — заметил Сулейман, жуя нежное мясо.

— М-м-м… — одобрительно промычал Ибрагим.

Султан и великий визирь жадно рвали зубами мясо и овощи, лежащие перед ними на блюде. После того как они насытились, блюдо отдали полководцам рангом пониже.

Давуд подошел к ним с флягой вина. Когда он наклонил флягу, собираясь наполнить кубок Сулеймана, султан схватил его за руку и нежно погладил волоски на тыльной стороне ладони:

— Спасибо.

Давуд поклонился и, пятясь, вернулся в шеренгу ичогланов, которые стояли в углу шатра. Другой ичоглан внес в шатер большой кальян. Сулейман и Ибрагим пересели с дивана на подушки, лежащие на полу, и взяли в рот мундштуки слоновой кости. Их окружило облачко густого ароматного дыма. Хотя Давуд стоял вдалеке, даже у него закружилась голова от сладкого дурмана. Наркотик сразу подействовал на него, потому что у него с самого утра крошки во рту не было. По его телу прошла крупная дрожь; он всей грудью вдохнул одурманенный воздух.

Стоя молча и неподвижно, он наблюдал, как двое лежащих на подушках мужчин теснее придвинулись друг к другу и сплелись в объятиях, как Сулейман прижался щекой к щеке Ибрагима. Неожиданно для себя Давуд сильно возбудился. Губы его дрогнули, и он непроизвольно провел по ним языком. Великий визирь распахнул свой кафтан и откинул полу кафтана Сулеймана; теперь оба оказались частично обнажены. Он медленно скользнул вниз, целуя грудь и живот друга, его рука и губы двигались к плоти между ногами Сулеймана.

Вытаращив глаза от изумления, Давуд смотрел, как Ибрагим нежно ласкает губами увеличившийся жезл друга, как берет его в рот… Кровь прилила к низу его живота; смутившись, он одернул на себе расшитую золотом рубаху.

Ибрагим как будто заметил его возбуждение и жестом приказал ему присоединиться к ним, но ичоглан был как в тумане. Его охватило смущение. Показалось, что и сам шатер, и все, что в нем происходит, — плод галлюцинации, его воображения.

Он сделал шаг вперед; его качнуло. Голова закружилась. От страха и желания он задрожал всем телом. Руки у него затряслись. Аромат наргиле продолжал наполнять его легкие, голова стала легкой, он вдруг страшно развеселился.

Давуд снова нерешительно шагнул вперед. Все кружилось у него перед глазами. В животе заурчало. Вдруг внутри все сжалось, и он изверг содержимое пустого желудка на красивый ковер. В ужасе зажав рот ладонью, он бросился вон из шатра. Он успел заметить, как побагровело от ярости лицо великого визиря, когда султан оттолкнул его и высвободился из его влажной и нежной хватки.

Давуд быстро пробежал мимо личной охраны, вниз, по травянистому склону. Спотыкаясь, он добрался до рощи и там неуклюже согнулся пополам. Его снова вывернуло наизнанку. Крупная дрожь сотрясала его тело. Вдруг к нему прикоснулась чья-то теплая рука. Давуд смущенно обернулся — голова кружилась по-прежнему. Он увидел султана. Тот последовал за ним, явно озабоченный его состоянием.

Сулейман мягко погладил Давуда по спине и животу, а тот продолжал извергать остатки желчи. Сладковатый запах гашиша лишь усиливал рвоту. Наконец, совершенно обессилев, он рухнул на землю. Сулейман нагнулся и подложил руку ему под голову, чтобы Давуд не ударился. Оба легли в высокую траву.

Забывшись, Давуд положил голову на грудь своему господину.

Сулейман нежно гладил бритые голову и щеки, заботливо прижимая к себе ослабшее тело.

Глава 63

Хюррем вышивала алую подушку в тишине двора валиде-султан. Рядом с ней сидела Хафса; она проворно подбирала лежащие в чаше драгоценные камни, которые следовало нашить на материю.

Прошло пять месяцев с тех пор, как Сулейман в гневе покинул Стамбул. Хюррем понимала, что он не успеет вернуться к рождению их четвертого ребенка, которое ожидалось со дня на день. Ее очень печалило и отсутствие писем — от любимого не было ни слова.

В городе ходили слухи о победах на севере, но она жаждала весточки от любимого.

— Не бойся, дитя мое; страх вреден твоему малышу.

Хюррем задумчиво погладила живот.

— Хафса, я не права?

Валиде-султан положила руку на руку Хюррем, гладившую тугой живот. Какое-то время две женщины сидели молча. Наконец Хафса заговорила:

— Нет, дитя мое, я так не думаю. Наш род уходит в глубь веков, но в рукописях, которые хранятся в библиотеках, отмечены те, кто посмел бросить вызов традициям.

Острая боль кольнула бок Хюррем. Хафса положила руку ей на плечо, другой рукой массируя ей живот.

— Не торопи его, дочь моя. Мы с тобой обе знаем: он любит тебя так сильно, как только может любить мужчина. У него свои демоны, с которыми он сражается с такой же страстью, как с войсками Лайоша, — но его сердце, несомненно, принадлежит тебе.

Хюррем через силу неуверенно улыбнулась.

К концу вечера она вынуждена была лечь. Ее пронзала острая боль. Она обильно потела; схватки оказались мучительно сильными. Вокруг нее хлопотали Хафса и Хатидже. Они мягко обтирали ее влажными губками.

Схватки продолжились и ночью; и только когда лучи утреннего солнца проникли к ней в комнату и муэдзин запел первый призыв на молитву, показалась головка ребенка. Хафса улыбнулась от радости, приняв младенца.

— Мальчик! — радостно провозгласила она. — Такой же красивый, как его отец. — Она улыбнулась роженице и добавила: — Но глаза у него твои, дорогая.

Измученная Хюррем тоже просияла, когда маленького Селима положили ей на грудь. Она прижала к себе третьего сына, чувствуя, как пульсирует пуповина, связывающая его с ним.

Сердце ее сжалось. Пока их с ребенком связывает кровь.

Когда он жадно присосался к ее груди, она погладила тонкие волоски у него на голове и крепко заснула.

Утром, как только роженица проснулась, Хафса поднесла к ее лицу свиток бумаги, и Хюррем прочла:

Любимая, ты светишь в этом мире,

Как в полночи луна, как солнышко во мгле…

Прекраснейшая…

Весна моя веселая, мой день,

Мой сладкий апельсин, цветок благоуханный,

Ты мой Стамбул, мой Караман и Анатолия,

Мой Бадахшан, Багдад и Хорасан…

Я золото волос твоих люблю и озорные глазки!

Люблю всегда!

Я, Мухубби[5], — израненное сердце, глаза в слезах,

Но счастлив.

Сулейман

Со слезами на глазах Хюррем снова и снова перечитывала стихи. Прижав письмо к губам, она поцеловала подпись своего любимого.

Хафса просияла от радости.

Глава 64

Ибрагим хмурился. Почти каждую ночь Сулейман проводил один в своем шатре. Он все еще встречался с великим визирем, чтобы обсудить предстоящие операции, но чем дальше, тем больше султан передавал руководство в опытные руки Ибрагима. Прошла зима, а за ней и лето 1524 года, а войско все не возвращалось в Стамбул. Продолжались изматывающие, кровопролитные стычки. Османы разрушали крепости Лайоша и все ближе подходили к Будапешту.

Ибрагим стоял у главного костра перед своим шатром; он обсуждал с офицерами планы на следующий день. Проводя рукой по разложенной перед ними карте, он бросил взгляд на обиталище султана. Уже много месяцев он не прикасался к телу друга — после той ночи накануне Рамадана, когда Сулейман бросился на помощь Давуду. Ему ужасно недоставало нежности, которая соединяла их с детства.

— Великий визирь! — обратился к нему один из офицеров.

Ибрагим встрепенулся и, склонившись над картой, принялся рисовать направление ударов, способных продвинуть османское войско в соседнюю долину. Офицеры кивали в знак согласия, но мысли Ибрагима были далеки от поля битвы. Подняв голову, он заметил, как в шатер его друга входит Давуд. Хотя он знал, что ичоглан всего лишь выполняет свой долг, глаза и сердце Ибрагима запылали ненавистью. Кинжал, свисавший с его пояса, словно обжигал его. Он непроизвольно барабанил пальцами по рукоятке, инкрустированной драгоценными камнями.


Давуд молча приблизился к султану, опустился на колени у небольшого сосуда и заварил чай.

Сулейман оторвал взгляд от своих рукописей и улыбнулся ичоглану, но тут же вернулся к письму. Молчание продолжалось — Давуд поднес господину кубок с чаем и, скрестив ноги, сел на пол. Сулейман пил медленно, продолжая сосредоточенно писать.

Низко опустив голову, Давуд внимательно разглядывал туфли султана, покрытые искусной вышивкой. Но куда больше, чем вышивка, его занимали крепкие ноги его господина. Он невольно посмотрел выше, на складки черного кафтана, и, наконец, осторожно в лицо Сулейману. Длинные черные волосы спадали ему на плечи.

Давуд пытливо изучал лицо султана в то время, как Сулейман перечитывал лежащее перед ним письмо. Ичоглан любовался узкими губами и подбородком своего повелителя, его прямым носом и длинными густыми ресницами… После той ночи, когда ему стало дурно, их отношения с султаном стали еще доверительнее.

Вдруг Сулейман поднял голову и посмотрел на своего ичоглана. Давуд поспешно опустил глаза, не желая нарушать приличий.

— Давуд! — Сулейман улыбнулся. — Хочешь услышать мою газель[6]?

Ичоглан кивнул.

Стихотворные строки, слетавшие с губ Сулеймана, были нежными и полными любви. Он красноречиво описывал любовь, жившую в самом его сердце. Его любовь была глубже океана. Рядом с ней бледнели самые яркие лучи луны. Прелесть прекраснейшего из садов или сияние драгоценных камней казались скучными рядом с ней.

Когда с губ Сулеймана слетели последние строки, и в его глазах, и в глазах Давуда блестели слезы.

Султан и ичоглан сидели молча и смотрели друг на друга.

Давуд думал о своей страсти к Александре.

Сулейман думал о своей страсти к Хюррем.

А потом, вспомнив об огненно-рыжих волосах своей любимой, султан и Давуд переглянулись, и их посетили совсем другие мысли… Они подумали друг о друге.

Глава 65

Османское войско неуклонно двигалось вперед. Кровопролитные битвы велись под грохот военных барабанов. Янычары теснили войска Лайоша все дальше в сердце Венгрии. Деревни и хутора охотно сдавались на милость победителей; крестьяне радовались, что их освободили от ига Габсбургов и их молодого ставленника.

Вторая зима венгерского похода выдалась суровой; полы шатров и палаток дрожали от пронизывающего ветра. Султан лежал на своем диване и перечитывал письмо, полученное от Хюррем.

«Господин мой, как мне одиноко без тебя! Как я тоскую в разлуке с тобой! Если бы море превратилось в чернила, а деревья стали перьями, даже ими невозможно было бы передать мою печаль.

Прошу, забудь горькие слова, отдаляющие тебя от меня…

Когда я читаю детям твои возвышенные письма, твой слуга и сын Мехмет и твоя рабыня и дочь Михримах плачут и скучают по тебе. От их плача я схожу с ума; мы все словно надели траур. О мой султан, твой сын Мехмет и твоя дочь Михримах, а также сыновья Селим и Абдулла шлют тебе привет и целуют пыль у твоих ног».

Сулейман задумался, а затем взял еще одно письмо любимой.

Мой верный друг, жизнь смысла не имеет.

Любовь ушла. И нет былого лада.

Так соловей в неволе петь не смеет,

Лишенный сада.

Я на холмах тоски изнемогаю.

И день, и ночь — рыдания и муки.

С какой судьбой смириться мне — не знаю

Со дня разлуки.

Какие чувства без тебя пробудит

Подлунный мир от края и до края?

Но если и в раю тебя не будет —

Не нужно рая…[7]

Сулейман смахнул слезы с глаз.

Пора возвращаться в Стамбул. Гораздо сильнее, чем наказать Лайоша и принести свободу северным народам, ему хочется снова оказаться рядом с Хюррем.

Глава 66

Хафса смотрела вниз сквозь резную решетку галереи. Сулейман и Хюррем не спеша спускались по парковой тропинке. Снег укутал парк; белые шапки лежали на ветвях декоративных кустарников. Сулейман с гордостью нес на руках Селима. Хюррем прижимала к груди Абдуллу; малышей закутали в меховые шубки, чтобы они не простудились на холоде. Михримах и Мехмет носились вокруг родителей и с радостными криками дергали Сулеймана за кафтан. Их крики эхом отдавались в низине. Хафса бессознательно поднесла руку к груди, когда увидела, что пара остановилась под большим буком, а затем с облегчением улыбнулась, когда они обнялись и поцеловались.

«Ты сделал правильный выбор, сын мой, — думала она. — Любовь к своим близким и семейное счастье имеют гораздо большую ценность, чем тень, которую отбрасывает Алая мантия. Тень может перемещаться вперед и назад… Пока ты верен нашей Хюррем, ей не понадобятся никакие зелья, чтобы приворожить тебя».

Ласково, по-матерински улыбаясь, она еще какое-то время смотрела на детей, а затем быстро спустилась в свой двор. Проходя по галерее, она краем глаза заметила какое-то движение в тени.

— Кто здесь? — спросила она.

Тень шевельнулась, и она заметила в углу очертания мужской фигуры.

— Как смел ты пройти сюда? Разве ты не знаешь, что я могу приказать сейчас же казнить тебя за такое святотатство?

— Валиде-султан, прошу, простите меня… Я пришел просить вашего совета.

Хафса замялась. Она знала: стоит ей закричать, прибегут черные евнухи и схватят нахала, не подпустив его к ней. Мгновение она размышляла, затем жестом велела незваному гостю пройти в одну из комнат, выходящих на галерею.

Войдя следом, она заперла за собой дверь.

— Я давно наблюдаю за твоими успехами и все гадала, скоро ли тебе хватит смелости попросить меня об услуге.

Хафса окинула взглядом стоящего перед ней мужчину; даже теперь он старался держаться в тени.

Мужчина начал говорить невнятно, но Хафса перебила его:

— Молчи! Я уже знаю, чего ты желаешь; я знала это с тех пор, как твоя нога впервые ступила на порог дворца. Теперь слушай меня и делай то, что я скажу…

Глава 67

Евнух словно не замечал Давуда, который умело водил губкой по телу Сулеймана. Он быстро шагал по скользкому мраморному полу хамама; приблизившись к султану, евнух опустился на колени и со вздохом произнес:

— Господин мой, Тень Бога на Земле, великий визирь просит тебя о встрече. Ему нужно поговорить с тобой.

— Пусть войдет!

Ибрагим вошел в жарко натопленный хамам в полном облачении; по обычаю, на нем был зеленый кафтан.

Сулейман улыбнулся:

— Присоединяйся ко мне, друг мой. Пока мы с тобой беседуем о государственных делах, Давуд может обслужить нас обоих.

Ибрагим послушно удалился в прохладный предбанник, где снял одежду, а затем вернулся и лег на мраморную плиту рядом с Сулейманом. Он с подозрением покосился на Давуда, который молча полил его подогретой водой.

— Ибрагим, говори свободно. Давуду можно доверять наши самые сокровенные мысли.

Ибрагим по-прежнему подозрительно смотрел на ичоглана. Он немного успокоился, лишь когда ичоглан принялся сильными пальцами разминать ему спину. Сулейман увидел, что озабоченное лицо друга постепенно разглаживается. Давуд продолжал работать; Сулейман нежно коснулся локтя Ибрагима.

— Сулейман, я скучаю по твоим ласкам, — негромко заметил великий визирь.

Не переставая гладить Ибрагима, Сулейман спросил:

— Разве Хатидже не отнимает у тебя все силы?

Ибрагим широко улыбнулся:

— Ты прав. Твоя сестра во многом похожа на тебя. Ее желание велико, и она доставляет мне огромную радость. Но, хотя она произошла из того же лона, что и ты, она не обладает той плотью, по которой я тоскую.

Давуд встал и обошел двух мужчин, лежавших на плите. Ибрагим следил за ним взглядом. Он оценивающе осмотрел обнаженного ичоглана, а затем снова повернулся и посмотрел Сулейману в глаза. Давуд опустился на колени и принялся массировать затылки султану и великому визирю. Оба блаженно вздохнули.

Наконец Сулейман заговорил:

— Ты сейчас занимаешься египетскими делами; тебе пришлось многое изменить там после мятежа нашего глупого наместника, который желал отделиться от Османской империи… Кроме того, ты возглавил наше войско, которое воюет на севере… Подобно тебе, друг мой, я также решил многое изменить в своей жизни. Недоразумения развеиваются, и мой путь становится все яснее. Так как ты твердой рукой возглавляешь войско империи, у меня появилось время заняться личными делами и привести их в порядок — к полному удовольствию всех заинтересованных сторон. Но не тревожься, в моей жизни всегда останется место для твоих нежных ласк. Я тоже тоскую по той радости, которую способен доставлять мне только ты.

Давуд нащупал на шее Ибрагима больное место. Великий визирь вскрикнул и сурово посмотрел на ичоглана. Тот продолжал как ни в чем не бывало разминать ему мышцы.

— Сегодня, друг мой, — продолжал Сулейман, — приходи поужинать со мной. Твои покои по-прежнему рядом с моими. Они давно остыли; им недостает твоего тепла.

Ибрагим успокоился. Он взял Сулеймана за руку и поднес ее к губам, но, когда он заметил, как близко к голове Сулеймана находится мужское достоинство ичоглана, его взгляд снова устремился на него, к его вьющимся черным волосам.

Ибрагим встал, собираясь уходить.

— Увидимся на закате, господин.

Покосившись на Давуда, он погладил Сулеймана по щеке тыльной стороной ладони и быстро вышел.

Сулейман перевернулся на спину. Он пристально наблюдал за ичогланом, который невозмутимо продолжал делать свое дело. Когда его руки пробежали по груди султана, Сулейман приподнял голову и крепко схватил ичоглана за руки. Давуд замер.

— В чем дело, Давуд? Что случилось? — спросил Сулейман.

Давуд прижал ладонь к теплой подмышке Сулеймана, пропустив между пальцами густые поросли волос.

— Господин, я не имею права судить другого, особенно если он неизмеримо выше меня по положению…

Сулейман жестом велел ему продолжать:

— Мой ичоглан, можешь смело высказываться, не боясь наказания.

После недолгой заминки Давуд сказал:

— Ты часто говоришь о том, как любишь свою одалиску Хюррем, и все же жаждешь плоти своего друга Ибрагима. Прости, господин, но я не понимаю, как мужчина может тянуться к столь разным источникам наслаждения и обоим оставаться верным…

Сулейман улыбнулся:

— Ты ведь тоже любишь свою Александру, верно?

Давуд кивнул.

— Мягкость и красота женского тела не сравнятся ни с чем, но люди соединяются не только для продолжения рода, и не только нежнейшее женское тело способно довести мужчину до безумия. Я ни за что не променяю Хюррем ни на какую другую женщину — сама мысль об этом мне отвратительна. — Говоря это, Сулейман рассеянно провел рукой по бедру Давуда и потрепал волосы, растущие у того внизу живота. — Но сближение мужчины с мужчиной также доставляет наслаждение… Я люблю Ибрагима, как брата, с семи лет. Нас с ним многое объединяет. Мы вместе росли, вместе взрослели. Мы заглянули в свои души и открыто возрадовались близости друг друга. Я никогда не имел близости ни с каким другим мужчиной, кроме него, ведь он часть моей жизни, которая неразрывно связана с его жизнью.

Ичоглан смущенно нахмурился. Сулейман продолжал пытливо смотреть на молодого человека, не убирая руки с его бедра.

— Ты говоришь, что любишь свою Александру, и я нисколько не сомневаюсь в силе твоего чувства. Но я также заметил: когда ты омываешь мою плоть, ты делаешь это так нежно и смело, как ни один ичоглан до тебя.

Давуд вспыхнул и дернулся. Сулейман нежно взял его за руку и положил туда, где она была раньше.

— Давуд, тебе нечего стыдиться. Телесные радости необходимы. Твоя нежность чрезвычайно радует меня; она дарует мне сладкое утешение, мне приятно, что ты рядом, что твои сильные руки касаются моего тела. Но… — продолжал он, ведя пальцем по животу Давуда, — ты должен быть честен с самим собой. Не делай того, что противно твоей душе. Не позволяй увлечь себя вожделению или распутству. Твое сердце, — он постучал пальцем по груди молодого человека, — само поймет, истинно ли его желание и не основано ли оно на животной лжи.

— Понимаю, — нерешительно ответил Давуд.

Султан встал и направился к дверям хамама. Выйдя в галерею, он обернулся и пристально посмотрел на ичоглана, по-прежнему задумчиво стоящего в тени.

«Я люблю тебя, Давуд; иногда, боюсь, даже больше, чем любил Ибрагима».

Давуд вскинул голову и увидел, что Сулейман по-прежнему пристально смотрит на него. Замявшись, он вздохнул и спросил, вдыхая влажный воздух:

— Господин, ты желаешь чего-то еще?

С едва заметной улыбкой Сулейман покачал головой и вышел. Его ждали государственные дела.

Давуд размышлял над словами своего господина, пока в голову не пришла четкая, ясная мысль. Он отбросил все сомнения, сковывавшие его сердце много лет…

«Так же сильно, как я люблю мою дражайшую Александру, я люблю тебя… мой господин Сулейман».

Глава 68

Сулейман нежился с фаворитками и детьми в тенистой парковой беседке. Малыши мирно спали на оттоманках или на залитой солнцем лужайке, а дети постарше с криками носились между клумбами тюльпанов и плескались в воде декоративных прудов. Султан мелкими глотками пил шербет и с радостью наблюдал за своими отпрысками. Ханум и Гюльфем негромко пели, ловко вышивая изумрудные листья на кафтане для своего господина. Хюррем тихо полулежала рядом с любимым, держа на сгибе локтя малыша Селима, и нашивала большие красные горошины на новую рубаху. Махидевран, размахивая руками, гонялась по лужайке за своим сыном Мустафой.

Сулейман морщился всякий раз, когда слышал, как громко и визгливо Махидевран разговаривает с детьми.

— Моя красавица Махидевран кричит громче павлинов, которые охраняют гарем!

Фаворитки, лежащие рядом, засмеялись.

Хюррем обернулась, смеясь, когда мать наследника престола вышла из-за кустов и присоединилась к остальным. Махидевран метнула на Хюррем злобный взгляд:

— Лучше не веселись на мой счет, кошечка. Я увидела, что нижние ворота, ведущие к морю, открыты. Кто знает, может быть, к закату все твои дети окажутся на дне Мраморного моря!

Услышав такие слова, Сулейман нахмурился.

Хюррем вскочила, спокойно переложила Селима с правой на левую руку и со всей силы влепила Махидевран пощечину. Сулейман, потрясенный, встал и подбежал к упавшей на землю фаворитке. Он обнял громко вопящую Махидевран и принялся ее утешать. Повернувшись к Хюррем, он сурово покачал головой. Впрочем, деланая суровость вскоре сменилась улыбкой, предназначенной только для нее. Хюррем снова принялась шить, а Сулейман подвел Махидевран к своему дивану и, не дав вымолвить ни слова, положил ей в рот кусочек сладкой пахлавы.

Остаток дня прошел спокойно. Дети продолжали играть, пока наконец не заснули, разомлев на солнце. Сулейман продолжал кормить Махидевран сладостями всякий раз, как подозревал, что она попытается нарушить спокойствие.

Все они в тревоге обернулись, когда по тропинке со стороны Третьего двора вбежал черный евнух. Он тяжело дышал. Упав на колени перед султаном, он поднял небольшую деревянную шкатулку, перевязанную синей лентой и запечатанную красной восковой печатью.

— Печать короля Франции, — прошептал Сулейман.

Он взломал печать и, открыв шкатулку, достал оттуда документы. Фаворитки молча ждали, пока султан читал. По мере того как он разбирал французские слова и распутывал хитрые дипломатические выражения, его гнев нарастал. Он вскочил с дивана и принялся расхаживать по павильону, снова и снова перечитывая последнюю страницу.

Хюррем не отрывала взгляда от лица Сулеймана; прочитав письмо, он встал, повернувшись к ним спиной, и посмотрел в парк.

Когда он снова повернулся к ним, на его лице не осталось и следа гнева. Перед ними был их прежний заботливый возлюбленный. Он нежно обошел всех фавориток по очереди, поцеловал им руки и попросил разрешения оставить их общество. Он склонился к руке Хюррем и прошептал:

— Умница моя, позже мне нужно будет обсудить с тобой дела.

Хюррем изумленно улыбнулась, увидев, что Сулейман, вместо того чтобы пойти по тропинке, бросился напрямик, по траве, к Дивану. Черный евнух бежал за ним по пятам.

Глава 69

Сулейман быстро вошел в здание Дивана.

На срочное совещание созвали всех сановников и их помощников. Великий визирь зачитывал им вслух послание Франциска Первого и переводил его на язык двора.

Когда все прослушали письмо, Сулейман посмотрел на стену за троном великого визиря. Там находилось тайное отверстие — Око султана. Сулейман знал, что за Оком султана прячется и подслушивает Хюррем — и, может быть, валиде-султан.

— Итак, — загремел он, — этот молодой выскочка Лайош Второй… которому, позвольте напомнить, всего четырнадцать лет от роду… вот уже три года истощает силы наших янычар бесконечными мелкими стычками в Венгрии. Тем временем Габсбурги, эти собаки, Карл и Фердинанд Австрийский, нанесли поражение нашим единственным верным союзникам, французам. Судя по очевидной спешке, с какой составлено это письмо, могу предположить, что Франциск находится у Габсбургов в плену!

Придворные зашумели.

— Паши! Великий визирь! Хотя союз Лилии и Полумесяца еще не скреплен кровью и чернилами, на деле он уже существует благодаря нашей взаимной ненависти к Габсбургам. К завтрашнему дню жду от вас план действий. Не хочу напрасно ерошить перья Лайошу. Мне нужен такой план, который вырвет все перья из его тела! Мы получим не только Венгрию. Наши янычары пройдут в глубь австрийской территории и осадят спелое золотое яблоко — Вену. Мы сокрушим Венгрию. Мы сокрушим Австрию и Габсбургов. Вена будет нашей!

И Сулейман стремительно покинул зал заседаний.

* * *

Хафса и Хюррем сидели в небольшой комнатке за Оком султана, тесно прижавшись друг к другу. Когда они услышали, что Сулейман покинул зал внизу, они переглянулись в глубокой задумчивости.

— Нам следует объединить силы с Яношем Запольяи, князем Трансильванским, — прошептала Хюррем.

— Да, — кивнула Хафса. — Запольяи давно уже просит нашего господина о помощи; он тоже стонет под игом Лайоша. Венгры, которые поддерживают Запольяи, наверняка будут доблестно сражаться в наших рядах. Им не терпится прогнать со своих земель выскочек, которые их разоряют!

Хюррем встала и протянула руку Хафсе:

— Пойдемте, валиде-султан. Я попрошу Гиацинта передать Сулейману, чтобы тот немедленно пожаловал в ваши покои.


— Все как я и ожидал, — улыбаясь, заметил Сулейман, входя в покои валиде-султан. — Две самые близкие мне женщины лучше и быстрее сформулируют стратегию, чем любой из моих советников. Ну, что скажете?

Хюррем улыбнулась, когда Сулейман поцеловал мать в щеку, а ей многозначительно подмигнул. Глубоко вздохнув, он опустился на подушки перед диваном, на котором сидели две женщины.

— Запольяи, — негромко произнесла Хюррем.

Сулейман пригладил бороду и на некоторое время погрузился в раздумья.

— А вы, матушка, согласны? — спросил он, повернувшись к валиде-султан.

Хафса молча кивнула, пытливо наблюдая за сыном, который постепенно усваивал ее мысли и мысли Хюррем. Скоро он решит, что союз с Запольяи пришел в голову ему самому.

— Да, вы правы. Если мы объединимся с его войском, Лайошу придется сражаться на два фронта, что он позволить себе не может! — Сулейман расплылся в улыбке. — Посмотрим, милые мои, много ли времени уйдет у моих визирей на то, чтобы прийти к такому же решению.

Глава 70

Давуд подал Сулейману богато вышитый кафтан и помог султану продеть руки в рукава. Затем он опустился перед господином на колени, чтобы расправить складки. Он видел обнаженное тело султана. Когда Давуд запахнул полы и завязал на поясе султана алый кушак, Сулейман нагнулся и нежно провел рукой по бритой голове своего ичоглана. Давуд, сгорая от желания, разгладил складки спереди.

Сулейман продолжал задумчиво и пытливо смотреть на руки Давуда, которые нежно гладили шелковые нити, едва прикрывавшие его благородное мужское достоинство.

— Дав… — начал он.

Но тут постучали в дверь гардеробной, где они находились, оба торопливо обернулись, вошел Гиацинт.

— В чем дело, Гиацинт? — спросил Сулейман, а Давуд поднялся на ноги.

Главный черный евнух, словно не замечая ичоглана, приблизился к султану и негромко произнес:

— Господин, снаружи тебя ждет Хасеки Хюррем. Она хочет немедленно поговорить с тобой.

Сулейман покосился на Давуда:

— Пожалуйста, подожди здесь, за ширмой. Когда моя одалиска уйдет, ты закончишь одевать меня.

Давуд выполнил приказание.

— И помни, мой ичоглан, твои глаза не должны видеть мою любимую. Мне очень не хочется казнить человека, который так хорошо исполняет возложенные на него обязанности.

Гиацинт вышел и жестом велел Хюррем войти. Она с улыбкой прошла мимо высокого мавра и быстро подошла к султану.

— В чем дело, дорогая? — спросил он, обняв ее за плечи.

— Сулейман, твоя мужественность бесконечно радует меня, — сказала Хюррем с улыбкой. — И Гюльфем, и Ханум осмотрели меня, и все мы пришли к одному и тому же выводу. Благодаря твоему великолепию я снова жду ребенка.

Султан улыбнулся и, оторвав Хюррем от пола, крепко прижал к себе, поцеловал в губы и, зарывшись в ее густые волосы, прошептал:

— Мой тюльпан, ты доставляешь мне столько радости! Вот поистине прекрасная новость.

— Господин, прошу тебя, не покидай Стамбула, пока я не рожу.

Сулейман, взяв Хюррем на руки, принялся нежно покачивать ее.

— Считай, что ты получила обещание, мой тюльпан. Пусть войско на север ведет великий визирь; я присоединюсь к нему после радостного события.


Давуд скорчился на полу за ширмой. Кровь отхлынула от его лица, рот приоткрылся. Мысли у него в голове путались. Когда Сулейман бережно отнес одалиску на диван и задернул тяжелый полог, он закрыл лицо дрожащими руками. Внутри вдруг стало пусто… Через какое-то время за ширму заглянул Гиацинт и жестом приказал ему покинуть комнату. Увидев, что ичоглан не отвечает, мавр подхватил Давуда под мышки своими сильными руками и рывком поставил на ноги.

Давуд не смотрел на алый полог, отделявший от него двух самых любимых людей.

Глава 71

Сулейман оказался верен своему слову и следующие несколько месяцев не отходил от Хюррем. Он присутствовал при рождении маленького Баязида. Когда малыш появился на свет, Сулейман с гордостью взял его на руки.

Измученная Хюррем погрузилась в крепкий сон, а он лег рядом с ней, не переставая ласкать и целовать ее и новорожденного сына.

На следующий день она открыла глаза и увидела перед собой Сулеймана. Он склонился над ней с радостной улыбкой и покрыл ее поцелуями.

— Доброе утро, моя героиня, — сказал он, передавая ей запеленутого ребенка. — Для того чтобы достичь такой победы, тебе понадобились истинная стойкость и мужество настоящего янычара. Пусть тысяча дукатов падает на тебя с неба всякий раз, как ты сладко вздыхаешь!

Хюррем была еще слишком слаба, чтобы отвечать, но улыбнулась, когда Сулейман убрал прядь волос с ее лица. Он по-прежнему лежал рядом и смотрел, как Баязид сосет материнскую грудь.

Он по-прежнему лежал рядом, когда она снова погрузилась в неглубокий сон и Хафса уложила новорожденного в колыбель, стоящую рядом с их ложем.

На следующее утро Сулейман покинул Стамбул с корпусом из трех тысяч гвардейцев и ичогланов. Ибрагим отправился в поход на полгода раньше во главе большого войска. Через несколько недель султан рассчитывал присоединиться к другу и принять участие в боях.

Давуд скакал позади султана. Он любовался статной фигурой господина и задумчиво смотрел на полы черного шелкового кафтана, выделявшиеся на белом крупе Тугры. Любимая лошадь султана горделиво размахивала хвостом.

С того дня как ичоглану Давуду открылась истина, он исполнял свои обязанности молча. С нежной любовью и почтением он ежедневно омывал тело господина, думая о том, что хотя бы таким образом прикасается к нежной коже своей любимой Александры.

В те часы, когда его услуги не требовались султану, Давуд сосредоточенно мыл и скреб помещение хамама, чтобы он был достоин своего обитателя. Вечерами он часто бесцельно бродил по улицам Стамбула. Часто он сидел на траве посреди Ипподрома, и мысли его возвращались к тем временам, когда в его душе еще жила надежда. Однажды он даже рискнул вернуться в темную подземную цистерну, чтобы проверить, там ли еще Халим и Исхак, но в пещере было тихо и пусто; только без конца капала вода да пустыми глазами смотрела на него голова Медузы, и вода плескала о ее вырезанные в камне губы. Всякий раз под вечер он сидел на камне у стен Топкапы, глядя на воды Босфора, любуясь Девичьей башней или просто глядя на азиатский берег, мерцающий в лучах закатного солнца.

Давуд энергично тряхнул головой и посмотрел на несколько тысяч всадников, скакавших вместе с ним. Он должен сохранять ясность ума. Он не имеет права погружаться в пучину отчаяния, которая вот-вот поглотит его. У него есть любимая… двое любимых… но помимо них у него есть долг. Он понимал: так или иначе, исполняя свой долг, он сохранит любовь и к Александре, и к Сулейману. Иного пути нет.

Он любит их обоих. И не может быть ни с одним из них!

У него над головой по небу плыли белые облака. Давуд прищурился, ища кружащего в небе одинокого орла, но не увидел его.

Глава 72

— С каждой новой победой на севере власть Ибрагима растет, — негромко заметила Хюррем.

Хафса задумчиво обернулась к одалиске. Они уже несколько часов сидели в парковой беседке, любуясь на залив Золотой Рог. Корабли и лодки скользили по поверхности воды; их паруса раздувал сильный ветер, задувавший с Босфора и со свистом огибающий Галатский холм.

— Дочь моя, его влияние растет с благословения нашего султана, а завоевания упрочивают силу нашей империи.

Хюррем встала, подошла к балюстраде и обернулась к валиде-султан:

— А все-таки я не доверяю ему. Власть над янычарами должна быть в руках Сулеймана! Напрасно он передал ее человеку, который не является потомком пророка Мухаммеда. Никто не имеет права перечить нашему господину!

Валиде-султан расхохоталась. Отпив шербета, она продолжала смеяться, и у дочери священника Лисовского забурлила кровь.

— Что вы находите здесь смешного? — гневно спросила Хюррем.

— Дочь моя, возможно, нашего султана и называют Сулейманом Великолепным, но тебе так же хорошо, как и мне, известно, что по-настоящему власть находится в руках тех, кто находится в его тени. Блистательная Порта, не жалея сил, пытается отсечь от султана тех, кто строит козни и посягает на его власть. Но визири не могут проникнуть в гарем, где мы с тобой без труда, по-женски тонко и изящно, вьем веревки из самого могущественного человека на земле. Знаю, тебе известно, что Ибрагим также прокрался в постель султана; в каком-то смысле он тоже является членом нашей семьи.

Хюррем наморщила нос и снова посмотрела вдаль. Взгляд ее упал на большой военный корабль, стоящий на якоре возле Девичьей башни. Она полюбовалась красотой башни и ее одиночеством на середине пролива. Хафса неслышно подошла к ней и проследила за направлением ее взгляда.

— Говорят, давным-давно в наших краях жил великий император, который очень любил свою красавицу дочь. Один дервиш — древние властители часто приближали их к себе — предупредил императора, что его дочь погибнет от укуса ядовитой змеи, а он сам вскоре после того умрет от разрыва сердца. Император, человек осторожный, приказал построить башню посреди Босфора. Туда он и поместил свою дочь, чтобы уберечь ее от беды на много лет. Но он не знал, что змея уже давно жила среди камней и фундамента самой башни, которую он велел воздвигнуть, чтобы спасти дочь. Несмотря на всю роскошь внутренних покоев и неприступность башни, змея все же ужалила девушку. Смерть ее была мучительной. Сам император вскоре тоже умер от разрыва сердца. Предсказание дервиша сбылось.

Хюррем повернулась к валиде-султан:

— Вам что-то известно?

Валиде-султан вернулась на диван и молча поднесла к губам кубок.

— Милая моя, возможно, Ибрагим — та самая ядовитая змея. Ему удалось привязать к себе Сулеймана, обворожить его. Мой сын полностью доверяет своему великому визирю. Ибрагим ведет себя с султаном, как кобра с жертвой. Но и из Ибрагима тоже можно вить веревки; и он будет исполнять волю обитательниц гарема. Как ты думаешь, почему моя дочь Хатидже так нежно ласкает его тело? Даже ядовитую змею можно приручить и заставить служить тем, кто умеет искусно играть на флейте…

Хюррем благоговейно застыла, восхищаясь красотой и хитростью стоящей перед ней женщины.

— Дорогая, спой мне. Прошло уже много лун с тех пор, как ты услаждала мой слух своим голосом.

Хюррем послушно выполнила просьбу. Сев на оттоманку, она взяла лютню и запела для валиде-султан.

Хафса внимательно слушала простую мелодию и стихи, не сводя взгляда с воды. Когда мелодия закончилась и две женщины снова погрузились в молчание, Хюррем подошла к дивану и прижалась к валиде-султан. Положив голову ей на плечо, Хюррем набралась храбрости и спросила:

— Разве не лучше убить змею до того, как она ужалит?

— Нет, дитя мое. Власть любого великого человека измеряется властью его врагов. А тот, кто успел разглядеть своих врагов еще до того, как они сами поймут свои истинные намерения, держит в кулаке не только свою, но и их волю.

Говоря, Хафса поглаживала что-то, спрятанное под складками халата.

— Что там? — прошептала Хюррем.

Хафса сняла с шеи тонкую золотую цепочку, на которой покачивался медальон — изящный резной золотой круг, украшенный рубинами. В центре круга переливался многочисленными гранями огромный сапфир размером с перепелиное яйцо.

— Подарок от моего султана Селима. — Хафса осторожно расстегнула застежку и раскрыла медальон. Внутри лежал длинный и узкий бриллиант, служащий оправой для единственного волоска. — Это волос из бороды пророка Мухаммеда, — объяснила она, сияя.

— Хафса, как красиво! — воскликнула Хюррем, проводя пальцем по гладкой поверхности алмаза.

— Да, — ответила Хафса, и на глазах ее выступили слезы. — Любовь моего султана живет для меня в этой искусной работе, и я возьму его с собой в могилу в знак уважения и благодарности к его любви. Мне доставляет неизмеримую радость видеть, что Сулейман тоже любит тебя. Цени его любовь, милая, ибо нет ничего важнее после того, как все сказано… и сделано.

Глава 73

Теплый летний ветерок принесся с окружающих холмов, лаская тысячи шатров, раскинувшихся в широкой долине; хотя солнце еще не взошло, одни янычары чистили лошадей и оружие, а другие разводили костры, на которых быстро закипели большие котлы с пилавом. Тысячи поваров помешивали рис, специи и кусочки мяса; им предстояло накормить двухсоттысячное войско.

Давуд поднялся на вершину холма, где стоял шатер султана. Спина у него затекла оттого, что он спал на голой земле. И все же настроение у него было хорошее; он был охвачен возбуждением перед битвой. Последние несколько месяцев они побеждали в мелких стычках, а теперь им предстояло сражение с главным войском Лайоша. Давуд кивнул двадцати телохранителям, стоящим у входа. Они расступились, давая ему пройти. Внутри шатер ярко освещали несколько светильников. Два белых евнуха, которые всю ночь бдели у изножия дивана, обернулись, когда Давуд вошел. Они оба кивнули и снова повернулись к спящему султану. Давуд присел у небольшого костерка, чтобы заварить чай для своего господина, и покосился в сторону дивана.

Несмотря на дневную жару, Сулейман спал укутанный в меха. Шкуры закрывали нижнюю половину его тела; однако торс был обнажен. Султан что-то пробормотал во сне и, повернувшись на бок, обнял Ибрагима, крепко спавшего рядом. Продолжая заваривать чай, Давуд позволил себе посмотреть на двух голых мужчин. Сулейман крепко прижался к своему другу и уткнулся носом в его длинные черные волосы. Он обвил рукой торс Ибрагима и, не просыпаясь, провел ладонью по густой поросли волос на груди великого визиря. Ибрагим сонно вздохнул, бессознательно сбрасывая с ног жаркий мех. Ичоглан заметил, что оба любовника возбуждены. Он смотрел, не отворачиваясь. Ибрагим, ниже ростом, чем Сулейман, отличался крепким сложением греческого воина. Почти все его мускулистое смуглое тело было покрыто густой порослью черных волос. Сулейман, напротив, был белокожим и гладким, хотя и он был великолепно сложен. И длина его мужского достоинства соответствовала высокому росту. Детородный орган Ибрагима, как и все его тело, был коротковатым и толстым; видимо, толщина с лихвой искупала недостаточную длину.

Ичоглан разлил чай в два кубка и подошел к спящим. Молча опустился на колени сбоку от султана. Белые евнухи пристально смотрели, как он ставит кубки на поднос и, осторожно наклонившись, тихо гладит султана по плечу, чтобы разбудить.

Сулейман откатился от Ибрагима, положил голову на колени Давуда и обвил рукой его талию. Однако он по-прежнему не просыпался. Ичоглан погладил господина по голове и пытливо следил, как Сулейман медленно открывает глаза и смотрит на него. Он улыбнулся, но по-прежнему лежал головой на коленях Давуда и прижимался к нему.

— Доброе утро, Давуд, — сказал он наконец, зевая и дотрагиваясь до тугой плоти между ног. Когда он отпустил свой жезл, тот мягко ударил его по животу.

Давуд продолжал гладить длинные густые волосы, распутывая сбившиеся кудрявые пряди. Сулейман сонно и довольно улыбнулся, заметив, что плоть ичоглана все крепче прижимается к его щеке. Небольшая щетина на подбородке Сулеймана колола нежную кожу сквозь тонкую материю. Давуд увидел красиво изогнутые губы и нежный овал лица, и сердце у него забилось чаще. Его смущение постепенно проходило. Он понимал, что его влечет к султану. Он робко опустил лицо навстречу черным глазам. Губы жаждали дотронуться до других губ — тех, которые так часто ласкала Александра. Сулейман приоткрыл глаза и приподнял голову. Давуд почувствовал на своем лице его жаркое дыхание.

Ибрагим лениво зевнул и потянулся.

Давуд отпрянул, и Сулейман скатился с его коленей в мягкие подушки, а Ибрагим сел на мех. Он продолжал зевать и тереть лицо. Остановившись с руками, поднятыми вверх, он вопросительно посмотрел на двух белых евнухов, а затем на Давуда и Сулеймана.

Сулейман первым нарушил молчание:

— Пора просыпаться, друг мой.

Давуд поднял два кубка с чаем. Сулейман принял свой кубок с благодарностью, Ибрагим метнул на ичоглана подозрительный взгляд. Давуд присел у догорающего костра. Ибрагим одним глотком выпил чай, а кубок швырнул Давуду, который легко поймал его. Затем великий визирь лег и прильнул к Сулейману, который продолжал пить свой чай мелкими глотками. Давуд и два белых евнуха молча наблюдали, как Ибрагим прильнул к султану и обхватил руками свой возбужденный жезл. Извиваясь, он ласкал сам себя. Вскоре шатер наполнили его хриплые стоны. Остальные продолжали молча и почтительно наблюдать за ним. Сулейман поставил пустой кубок на поднос и провел пальцами по спине друга. Великий визирь продолжал доставлять себе удовольствие.

— Брат мой, похоже, ты уже немало потрудился во время наших ночных утех, — ласково прошептал Сулейман. — Оставь, впереди у нас длинный день, и тебе понадобятся все твои силы.

Не обращая на его слова никакого внимания, Ибрагим смочил пальцы слюной и снова приступил к бесплодным попыткам удовлетворить себя. Поняв, что ничего не получится, он злобно зарычал, покосившись на Давуда, вскочил и выбежал из шатра в утренний сумрак, накинув на голое тело кафтан. Он отрывисто выкрикивал приказы телохранителям, стоящим снаружи, одного в припадке ярости сбил кулаком на землю.

Сулейман смотрел ему вслед без всякой тревоги.

— Сегодня от руки великого визиря падет много солдат Лайоша, — пробормотал он себе под нос, снова поворачиваясь к ичоглану. Протянув к нему руку, он сказал: — Иди сюда, Давуд. Мне нужно смыть ночной жар с тела. Восходит солнце; наступает день, который войдет в историю.

Августовская луна лениво уплыла за горизонт; над венгерской равниной показались первые лучи солнца. Сулейман быстро вышел из шатра. Давуд по его просьбе следовал за ним по пятам. Над долиной плыл призыв муэдзина на молитву. Огромное войско янычар по всему лагерю или на вершинах холмов, окруживших долину, повернулось к Мекке и упало на колени.

Сулейман и Давуд тоже опустились на колени там, где стояли. «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его…» Давуд ощутил тепло от стиха Корана: ему было еще теплее оттого, что рядом с ним молился сам султан.

Завершив утреннюю молитву, султан вскочил, подняв и Давуда, и быстро зашагал к Тугре. Два ичоглана уже оседлали безупречно белую кобылу, а также коня Давуда и теперь ждали их приближения.

Сулейман взлетел в седло. Давуд вопросительно поднял брови.

— Пошли, Давуд. Садись на коня. Сегодня ты будешь моим оруженосцем и примешь участие в победе над этим напыщенным венгерским ублюдком!

Давуд вскочил на своего жеребца. Еще один ичоглан поднес султану саблю, отделанную драгоценными камнями; Давуд с гордостью принял ее. Они с Сулейманом пришпорили коней и поскакали по лагерю к выходу из долины. Они быстро проносились по густой летней траве, перескочили ручеек, а затем, пришпорив коней, погнали их наверх, по пологому склону.

Сулейман обернулся и улыбнулся ичоглану, подгоняя Тугру. Давуд просиял; его конь догнал кобылу и держался рядом. Султан рассмеялся, видя, как ловко скачет ичоглан, и потянулся к его руке. Они продолжали подниматься по склону холма.

Давуд схватил руку Сулеймана и крепко сжал ее, открыто радуясь близости своего господина. Тепло и радость мужского пожатия наполнили их обоих, а их кони продолжали взбираться по каменистому склону.

Почти у вершины они хлопнули друг друга по рукам в знак дружбы и проскакали последние несколько шагов, оставшиеся до вершины.

Великий визирь сидел на своей лошади и задумчиво смотрел на султана и ичоглана, которые радостно поднимались к нему. Оба тяжело дышали, но улыбались, остановившись перед ним.

Ибрагим отвернул от них коня и посмотрел на широкую равнину. Сулейман подъехал к нему и огляделся по сторонам. Утреннее солнце светило им в спины и отбрасывало их тени на всю длину долины в сторону лагеря Лайоша.

— Вон он, наш малыш, — сухо заметил великий визирь, показывая на вершину холма на той стороне долины.

Две дюжины лошадей кружили по гребню холма. Посередине стоял белый жеребец, на котором сидела фигурка в золотой кольчуге. Золото сверкало на солнце, но не придавало сил заключенному в доспехах тельцу. Сулейман посмотрел на юношу, а затем обшарил глазами склон холма, внимательно осмотрел лагерь противника и недоверчиво покачал головой.

Ибрагим кивнул:

— Наши разведчики обследовали все окружающие долины. Это их единственный лагерь; по-моему, у Лайоша всего двадцать тысяч войска. Резерва нет. Судя по всему, князь Трансильванский Запольяи оттягивает силы Лайоша на востоке.

Сулейман осмотрел войска противника и, обернувшись, бросил взгляд на долину у себя за спиной, где в строю стояли двести тысяч янычар. Лошади поднимали большие пушки на окружающие холмы; в долине уже слышался оглушительный грохот шестидесяти барабанов военного оркестра Мехтер.

— У мальчишки ни единого шанса, — с неподдельной заботой прошептал Сулейман, наклоняясь ближе к великому визирю.

— Куда подевались его зятья Габсбурги после того, как втянули его в эту катастрофу?

— Мы перехватили посланца папы с письмом к Лайошу. Папа ободряет его, но не обещает никаких подкреплений. Поэтому мы отпустили посланца, надеясь, что Лайош вскоре сам поймет, насколько бесплодны все его усилия. Можно надеяться, что мы еще до полудня сметем этого мелкого венгерского выскочку с лица земли.

Давуд задумчиво следил за жестами и словами султана и великого визиря. Даже он понимал: положение Лайоша безнадежно. Он навострил уши, когда снова заговорил Сулейман:

— Отправь к нему послов. Пусть попробуют его уговорить. Пусть скажут, сколько у нас войска, — может быть, он капитулирует.

— Я предвидел твой приказ, господин, — отвечал Ибрагим, жестом показывая в сторону перехода в широкую долину. Четыре всадника вырвались со стороны янычарского войска и поскакали к Мохачу. Давуд следил, как они несутся по равнине, перескакивая низкие живые изгороди и переправляясь по дамбе через реку. Всадники направились прямо в лагерь Лайоша, где и оставались верхом, пока молодой король и его придворные медленно спускались с противоположного холма. Когда Лайош приблизился к послам, ему помогли спешиться, и он вошел в шатер. За ним по пятам следовали его советники и османские послы.

Сулейман и Ибрагим, не произнося ни звука, пристально наблюдали за происходящим более часа. Кругом все затихло, лишь что-то шептал летний ветерок. Солнце медленно поднималось из-за горизонта. Давуд следил за развернувшимся перед ним зрелищем. Стадо диких оленей щипало траву. Два или три отошли от других, чтобы напиться свежей речной воды. Вдруг олени подняли головы и посмотрели на лагерь противника. Как один они запрыгнули в быстрые воды и, взобравшись на другой, травянистый берег, убежали в рощу. Четыре лошади послов без всадников вынеслись из лагеря бешеным галопом, за ними по земле волочились трупы посланцев. Их било и волокло по траве; концы веревок были крепко привязаны к их сломанным шеям.

Сулейман в гневе встал в седле. Он покосился на Ибрагима и, повернувшись к лагерю врага, закричал:

— Лайош!

Эхо разнесло его крик по всей долине.

Ибрагим буркнул:

— Вот дурак… Неужели Габсбурги в самом деле лишили его разума? — Повернувшись к Сулейману, он спросил: — Что, господин?

Султан кивнул и, взяв у Давуда меч, галопом поскакал вниз, к янычарам, чтобы возглавить их. Давуд уже собирался пришпорить своего коня, но великий визирь крепко схватил его за руку:

— Нет, Давуд, оставайся здесь. Возможно, я через тебя передам послание нашему господину, пока тот будет сражаться на поле боя.

Давуд кивнул, слегка поморщившись: перед тем как выпустить его руку, великий визирь слегка выкрутил ее.

Глава 74

Хюррем нянчила маленького Абдуллу во дворе валиде-султан. Всех одалисок и других детей неделю назад спешно переправили в Эдирне — чума снова косила извилистые улочки Стамбула.

Хатидже обещала позаботиться о детях Хюррем, как о своих собственных, во дворце на Тундже.

Нежно прижимая к себе Абдуллу, Хюррем с благодарностью думала о том, что другие ее дети в безопасности. А вот младший ее ребенок, лежащий у нее на руках, был покрыт черными струпьями. Ногти у него на руках и на ногах отходили и сочились кровью и гноем. Он отказывался от материнского молока и даже от сладкого югурта, который раньше так любил.

Хюррем тихо плакала, когда малыш кашлял кровью и обмякал у нее на руках.

Из своих покоев спустилась Хафса; она поднесла к губам Хюррем кубок с шербетом.

— Спасибо, Хафса, что не покидаешь меня, — с трудом произнесла Хюррем.

Валиде-султан печально улыбнулась и погладила крошечные ножки малыша Абдуллы.

— Дитя мое, мы должны послать весть Сулейману.

— Нет, матушка, он ничем не сможет облегчить нашу печаль. Мне будет только хуже, если он будет смотреть, как умирает наш ребенок, и грустить…

Хафса кивнула и поцеловала Хюррем в щеку. До конца дня они сидели, слушая дыхание младенца и напевая сладкие песни, которые могли утешить его перед тем, как его заберет Аллах.

Хюррем нежно нашептывала малышу о том, как любит его отец — Тень Бога на Земле, — и тогда, когда Абдулла перестал дышать и его ручки безвольно упали вдоль тельца.

Когда зашло солнце и мавры зажгли во дворе светильники, Хафса забрала ребенка и уложила на свой диван, завернув в мех горностая и закутав в несколько слоев золотой парчи. Она молча вернулась к Хюррем.

— Дорогая, Абдулла спит.

Женщины обнялись и заплакали.

Глава 75

Тугра первой выскочила на равнину. Сулейман, размахивая саблей, гневно кричал. За султаном скакали сто тысяч кавалеристов. Еще сто тысяч пехотинцев окружили поле боя со всех сторон и сбегали по крутым склонам с громогласными криками. Грохот военных барабанов заглушал даже грохот канонады. Пушки целили в лагерь Лайоша.

Давуд недоверчиво наблюдал за происходящим с вершины холма. Воины Лайоша седлали лошадей и в замешательстве бежали из лагеря. Золотые доспехи молодого короля блестели на солнце; он скакал среди пехоты. Кафтан Сулеймана, черный с золотом, мелькал среди сине-белых мундиров янычар.

Четыре коня, которые недавно несли четырех османских послов, щипали траву, но, когда мимо них проскакали элитные войска, они тоже примкнули к скачке, волоча за собой трупы в самую гущу схватки.

Тугра бесстрашно продолжала свой бег; ее копыта звонко цокали по земле. Она словно заражалась величием своего хозяина.

Оглушительный грохот, доносящийся из долины, все нарастал. Две армии сошлись. Лязг металла был слышен даже на вершине холма, где Давуд беспокойно гарцевал на коне. Крики людей, конское ржание, лязг сабель слились воедино. Сабли кромсали человеческую плоть. Упавших на землю всадников безжалостно топтали конские копыта. Давуд с ужасом наблюдал, как трава и бока лошадей краснеют от крови. Бессмысленность бойни сокрушала его. Он заметил, как Лайош скачет вдоль берега реки, похоже собираясь пересечь Дунай вброд. Сулейман сражался в самой гуще; он безжалостно рубил венгров. Вскоре Давуд понял, что султан пытается пробиться к юному венгерскому королю и уговорить того прекратить резню.

Ненадолго молодой ичоглан отвлекся на великого визиря, который что-то шептал на ухо предводителю янычар. Тот на полной скорости поскакал в гущу схватки.

Давуд пытался следить за посланцем; он видел, как тот прорубался сквозь гущу врагов и приблизился к султану. «Наверное, — подумал Давуд, — он должен сообщить моему господину какой-то важный план».

Ужас его усилился, когда в воздухе зажужжали стрелы; они полетели над долиной и вонзались в грудь и лица янычар и венгров. Многие упали, и их раздавили в схватке. Когда, наконец, Давуд снова обратил внимание на Сулеймана, он ошеломленно закричал, видя, как по воздуху пролетел ятаган и задел спину султана.

«Неужели это и был посланец Ибрагима?»

Султан обернулся, когда янычар упал с коня и потянул его за собой. Оба упали на землю; вокруг них носились лошади.

Давуд привстал в стременах, но не увидел своего любимого султана; поле боя покрыло густое облако пыли. Он повернулся к великому визирю, но Ибрагим ответил ему суровым и враждебным взглядом, а затем пришпорил коня и понесся в гущу битвы.


При падении Сулейман сильно ударился головой о камень. Едва он откатился в сторону, чтобы его не растоптали, как на него упал янычар и ударил его локтем в подбородок, разбив нижнюю губу. На долю секунды их глаза встретились; глаза янычара были наполнены страхом.

Вдруг на лицо султану хлынула кровь — голову янычара раздробило копыто венгерской лошади.

Вокруг него падали трупы; летели отсеченные конечности. Взгляд его утыкался в невидящие глаза мертвецов. Сулейман поспешил откатиться в сторону, чтобы его не придавила рухнувшая рядом лошадь.

С трудом добравшись до берега Дуная, он вошел в воду, уклоняясь от ударов лошадиных копыт и венгерских мечей. Он не знал в лицо того, кто — случайно или нарочно? — столкнул его с лошади. Тело его несостоявшегося убийцы навечно останется здесь, на поле боя. Увидев, что на него замахивается мечом венгерский солдат, Сулейман схватил его за руку и дернул в воду. Замахнувшись, с силой ударил кулаком по лицу, услышал хруст сломанной кости. Султан отнял у раненого меч и вскочил на лошадь убитого. Правая рука мучительно болела, настолько сильным был удар.

Он снова очутился в самой гуще битвы, и сердце его разрывалось от ужасного гнева.

Сражение, получившее название «битва при Мохаче», продолжалось до полудня.

Они с Ибрагимом встретились у берега, на мелководье.

— Следуй за мной, господин! — закричал великий визирь, перекрывая лязг и стоны.

Они вместе помчались на край поля, оценивая положение. Заметив султана, на него бросился венгерский кавалерист, но Ибрагим мощным ударом срубил ему голову. Труп кавалериста упал в воду. Они продолжали следить за ходом сражения. От войска Лайоша почти ничего не осталось, над равниной слышались крики и стоны. Янычары кружили по полю битвы и добивали тех, кто остался в живых. Некоторые из раненых еще хватались за меч или лук.

Вскоре над равниной повисла тишина.

Войско Лайоша было истреблено.

В воде чуть ниже по течению что-то блеснуло. Сулейман поскакал туда; Ибрагим не отставал от него. Султан подцепил пикой золотые доспехи и подтянул к берегу их обладателя. Убитый Лайош лежал на мелководье; его лицо казалось совсем детским. Невидящие глаза смотрели в небо сквозь красную от крови воду.

Султан опустил голову, глядя на мальчишку в тяжелых доспехах. Спешившись, он бережно поднял мертвеца на руки и поцеловал мертвого короля в губы.

— Бедный Лайош, — пробормотал он себе под нос. — Слишком рано родился, слишком рано короновался и умер… тоже слишком рано.

Не выпуская тела мальчика, он закрыл глаза, а затем повернулся к Ибрагиму и сердито сказал:

— Этого мальчишку использовали! Венгрию тоже использовали. Мы отомстим за смерть венгров и этого мальчика. Как только окончится следующая зима, мы пойдем на Австрию, захватим Вену и навсегда избавим Европу от Габсбургов и их гнета! Они причинили много бед живущим здесь народам. Мы отомстим за их горести. И тогда вспомним и мальчика, который так рано и так бесполезно расстался с жизнью…

Великий визирь протянул руку, собираясь помочь султану выйти из воды, но султан отмахнулся и сам вынес труп Лайоша на руках, осторожно положил его на спину лошади и, ведя ее в поводу, медленно зашагал назад, к лагерю. Всю дорогу султан подавленно молчал.

* * *

Потрясенный Давуд наблюдал со своей возвышенности, как султан идет по полю боя, густо политому кровью. Он заметил Тугру, которая рысцой бежала навстречу хозяину. Поравнявшись с султаном, Тугра развернулась и кротко зашагала за ним. Когда Сулейман скрылся из вида, Давуд пришпорил коня и поскакал вниз, в долину, где раскинулся лагерь янычар.

Он соскочил на землю у ног Сулеймана и следом за ним вошел в шатер. Окровавленный султан, от которого пахло смертью, медленно сел на диван, не спуская с рук мертвого Лайоша. Вскинув голову, Сулейман посмотрел Давуду в глаза и срывающимся голосом произнес:

— Оставь меня, Давуд. Сегодня я убил невинное дитя, будто убил собственного сына.

Глава 76

Погрузившись в глубокие раздумья, Давуд стоял на носу султанского каика. Время от времени он поглядывал на берега Мраморного моря, быстро проплывающие мимо. У него за спиной, в занавешенной каюте, сплелись в объятиях два человека, которых он любил больше всего на свете. Они утешали друг друга после потери ребенка. Позади, на корме, раздавались грохот праздничного салюта и крики радости. Стамбул праздновал победу при Мохаче. Но радость не распространялась на каик, который скользил по глубоким синим водам моря. Они спешили в Эдирне, к выжившим детям. Вдруг порыв ветра завернул полог каюты. Давуд пытливо посмотрел в ту сторону, однако ничего не разглядел в полутемной каюте, освещаемой лишь факелом.

Он быстро отвернулся, когда Сулейман вышел на палубу. Султан поднес руку козырьком ко лбу и направился на нос. Он сел на палубу рядом со своим ичогланом. Давуд почтительно опустился рядом. Оба сидели свесив ноги; их ступни ласкали пенные брызги.

— Любимая моя наконец уснула, — с грустью прошептал Сулейман, чьи глаза покраснели от слез и горя.

Давуду передался ужас, сковавший сердце султана. У него на глазах тоже выступили слезы. Он долго сдерживался, но охватившие его чувства понемногу прорывались наружу. Сулейман наклонился к Давуду и, задумчиво глядя куда-то вдаль, обвил рукой его талию. Его голые ноги касались ног Давуда в воде. Сулейман сидел так долго, не делая попытки отстраниться.

Наконец, вытерев слезы, он спросил:

— Давуд, ты нашел свою любимую?

Ичоглан положил руку на плечо султану и прошептал:

— Да, господин. Моя любовь нашла меня.

Сулейман задумчиво улыбнулся в ответ, глядя на закат, окрасивший небо перед их глазами. Их голые ступни по-прежнему касались друг друга в ласковых водах Мраморного моря.

На следующий вечер султан и двор въехали во дворцовый комплекс на Тундже. Свыше трех тысяч телохранителей рассыпались по всему укрепленному острову, заняв посты в парке и в лесных угодьях. Давуд вместе с другими ичогланами перенес сундуки султана и одалисок в их покои. Хотя на остров приехали пять с лишним тысяч человек, не слышалось ни смеха, ни радостных голосов.

Наступившая зима была долгой и тяжелой. Парк и лес укрылись толстым снежным одеялом. С севера непрестанно дул пронизывающий ветер. Одалиски и дети мерзли в своих покоях. Сулейман проводил почти все дни в их обществе, но иногда по многу часов бродил по лесам один и, возвращаясь лишь среди ночи, глядел на спящих женщин и детей. Когда наконец из-под снежного одеяла начали пробиваться первые зеленые травинки, он позвал Давуда с собой на охоту.

Давуду поручили нести лук и стрелы султана. Следом за Сулейманом он с трудом шагал по обледенелым лесным тропинкам. В нескольких шагах позади них сокольничий нес большого сокола на толстой перчатке. Птица, которой закрыли глаза специальным колпаком, хлопала крыльями и кричала, но с перчатки не слетала. Когда они вышли на большую поляну, Сулейман жестом приказал сокольничему подойти и снять с птицы колпак. Глаза Давуда расширились от ужаса, когда огромная птица взмыла вверх и стала кружить над поляной. Она без малейших усилий взмывала все выше и выше; ее зоркие глаза выискивали добычу. Давуд по-прежнему держал лук и стрелы, следя за движениями парящего над ними сокола. Когда наконец он повернулся к султану, увидел, что Сулейман смотрит на него как-то задумчиво.

— Он великолепен, правда?

— Да, господин.

Сулейман потянулся к луку и стрелам, но прежде, чем взял оружие, ненадолго задержал руку в руке Давуда. Стоя бок о бок, они смотрели в небо, на кружащую птицу.

Глядя на сокола, Давуд, сам не зная почему, вдруг спросил:

— Мой султан, доверяешь ли ты своему великому визирю?

Не отрывая взгляда от птицы, Сулейман ответил:

— Я доверяю ему свою жизнь, Давуд. Странно, что ты задал мне такой вопрос… И не одного тебя интересуют мои отношения с великим визирем. Почему ты вдруг заговорил об этом?

— Я вспомнил битву при Мохаче, господин. Один янычар в пылу сражения набросился на тебя и замахнулся саблей…

Сулейман задумался, а потом сказал:

— Битва была жаркая, Давуд. Повсюду летали стрелы, сабли… Люди лишались жизни и становились калеками… При Мохаче погибнуть мог каждый. Вспомни, что и сам Ибрагим не выдержал и под конец тоже ринулся в гущу схватки. Он помог нам одержать победу, а мне спас жизнь.

Сокол камнем бросился с неба вниз, к добыче. Стремительно опустившись на поляну, он схватил острыми когтями зайца-беляка. Когда птица снова взмыла вверх, Давуд увидел окровавленный белый мех. Сокол бросил добычу к ногам султана. Затем огромная птица подлетела к сокольничему и села на его перчатку. Давуд нагнулся и поднял зайца, а Сулейман восхищенно пригладил перья птицы. Сокол закричал и захлопал крыльями, склевывая лакомство, которым угостил его сокольничий. Султан снова повернулся к Давуду:

— Пойдем, Давуд, попробуем пострелять из лука. Где-то в лесу пасется дикий кабан, с которым у меня свои счеты.

Давуд улыбнулся, глядя на чресла Сулеймана и вспомнив рваную рану, которую он много раз нежно омывал. Сокольничий вернулся во дворец, а Давуд и Сулейман зашагали по лесу в поисках добычи. Они много часов бродили по лесу вдоль Тунджи. Давуд, радостно следуя повсюду за своим господином, заметил, как султан ловко двигается по снегу и обледенелым выступам базальта. Время от времени он нагибался и ощупывал пальцами следы копыт на снегу, а затем с веселой улыбкой оборачивался к Давуду. Султан передумал охотиться на кабана много позже, когда солнце начало клониться к закату и на снегу залегли длинные тени.

— Похоже, паршивец кабан умнее, чем я думал, — со смехом проговорил он. Даже в его смехе Давуд различил горькие нотки. Сулейман посмотрел в чащу деревьев и кустов впереди и подошел к ичоглану. — Давуд, мне нужно облегчиться. Держи лук наготове; если клыкастый демон снова покажется из кустов, стреляй.

Давуд откровенно рассмеялся и встал на страже. Сулейман помочился на упавшее дерево, преградившее им путь. Вернув султану оружие, ичоглан тоже развязал кушак и оросил ствол высокой сосны.

Сулейман некоторое время без тени смущения смотрел на него, а затем зашагал прочь.

— Пойдем, Давуд, пока еще светло, я хочу показать тебе райский уголок, который прогонит нашу печаль.

Ичоглан натянул шаровары, поспешно завязал кушак и побежал вперед, догоняя султана. Они углубились в лес, перешли несколько замерзших ручейков, поднялись по каменистому уступу и очутились в небольшом гроте, окруженном узловатыми, корявыми деревьями. У грубой гранитной плиты бурлил небольшой источник.

— Он горячий. — Султан попробовал воду ногой.

Давуд так замерз, что его не нужно было поощрять. Он потянулся к кушаку Сулеймана и, развязав его, снял с плеч господина тяжелый, многослойный кафтан. Повесил его на ветку, а затем поспешно снял свою толстую рубаху и шаровары. Они вошли в теплую воду и сели на гранитный выступ. Вокруг них поднимался пар. Горячий источник быстро согрел им кости и прогнал печаль.

— Ах, как славно! — вздохнул Сулейман, кладя руку на плечо Давуду.

Они долго сидели молча, наслаждаясь теплом, тишиной и друг другом. Исчезли за горизонтом последние лучи заката; на небе показался серебристый полумесяц. Султан и ичоглан любовались созвездиями, которые мерцали над их головой.

— Что на самом деле произошло при Мохаче, господин? — прошептал наконец Давуд.

Сулейман по-прежнему смотрел в необъятное небо. Затем он задумчиво повернулся к своему спутнику:

— Мой ичоглан, люди верят во многое — в то, чего, как они считают, можно достичь даже ценой смерти. Если смотреть оттуда, — он указал рукой на звезды, — может показаться, что наши действия мелки и незначительны. Но каждый поступок, каждый жест, каждая мысль исполнены для нас большого смысла… — Его пальцы бессознательно ласкали теплое плечо Давуда. — Лайош тоже во что-то верил, как и каждый человек, погибший в тот день при Мохаче. Я не могу предвидеть их поступки, как, впрочем, и свои собственные. Я знаю одно. Хотя при Мохаче наше войско одержало победу, на том поле мы также потерпели сокрушительное поражение, поражение, которое не скоро забудется и не скоро простится. В конце концов, друг мой, жизнь у нас только одна. И чтобы прожить ее с достоинством, мы должны быть смелыми. Не нужно бояться любви.

Давуд посмотрел на залитое лунным светом лицо султана и прижался щекой к его руке, лежащей у него на плече. Закрыв глаза, он коснулся пальцев султана губами и принялся покрывать их нежными поцелуями. Султан, вздрогнув, посмотрел Давуду в глаза и почти неслышно спросил:

— Ты уверен, Давуд? Ты в самом деле хочешь этого?

— Да, Сулейман, — прошептал Давуд, открывая глаза и пристально глядя на султана. — Ты моя жизнь… ты мой любимый. И я готов жить твоей жизнью.

Сулейман прильнул к Давуду, и ему показалось, что тяжесть, давившая на него всю зиму, ушла. Сидя в горячей воде, они обнимались и целовались со страстью, от которой у обоих пошла кругом голова. Их объятия были самозабвенными и неспешными; их мысли смягчились от теплой воды и близости. Давуд водил губами по шее Сулеймана, наслаждаясь запахом чистой кожи. Сулейман провел языком по щетине на подбородке Давуда. Затем он крепко прижал к себе любимого и прильнул губами к его полным губам.

Их отвлек шорох листьев и хруст ветки на другой стороне источника. Не разнимая страстных объятий, они повернулись и увидели небольшого дикого кабана, который подозрительно смотрел на них из заснеженных кустов. Они громко расхохотались; смех разносился над водой, эхом отражаясь от каменных стен грота.

Глава 77

Хюррем и Сулейман, не сдерживая радости, кружили по павильону. Крепко обнявшись, они смеялись, то и дело лаская друг друга. Гюльфем и Ханум, улыбаясь, наблюдали за ними и курили кальян.

Ревнивая Махидевран давно покинула их общество, на что никто не обратил внимания. Зато с ними сидела Хафса. Она тоже курила кальян, набитый гашишем. Глаза ее неотрывно следили за сыном и Хюррем, которые кружили по комнате.

— Стой, стой! — закричала наконец Хюррем. — Любимый, у меня голова кружится, как у дервиша!

Сулейман закружил ее и, оторвав от земли, прижал к себе и остановился.

— Устала, дорогая? Посиди отдохни, — сказал он, усаживая ее на диван рядом с Хафсой. Затем он протянул руку Гюльфем: — Моя прекрасная роза, может быть, у тебя больше сил, чем у моего безрассудного тюльпана?

Гюльфем соскочила с дивана в объятия Сулеймана. Они закружили по полу. Хюррем невольно рассмеялась, когда оба упали на диван и скатились на пол, на груду подушек. Гюльфем пылко ласкала своего господина, радуясь его вниманию. Сулейман поднял ее на ноги, и они снова закружились.

Хюррем продолжала радостно наблюдать за ними, по очереди с Хафсой затягиваясь сладковатым дымом. Ей стало очень весело; хихикая, она повалилась головой на колени валиде-султан. Та с многозначительной улыбкой погладила ее по пышным рыжим волосам.

Мавры, которые старались не столкнуться с танцорами, разносили душистые, пахнущие тюльпаном, шербеты, сделанные из свежевыпавшего снега. Хюррем с благодарностью отпила глоток — у нее пересохло в горле.

Наконец устал даже Сулейман. Поцеловав руку Гюльфем в знак благодарности, он сел на пол перед Хюррем и Хафсой, прислонившись к их дивану и положив руки на их ноги. Женщины нежно ерошили пальцами его взлохмаченные волосы, а он затянулся кальяном. Вскоре Гюльфем и Ханум извинились и вышли рука об руку. Они направились в свои покои. Хюррем с доброй улыбкой смотрела им вслед. Хорошо, что они не ревнуют к ней Сулеймана. Вот уже много лет, с тех пор как Сулейман не заходит к ним и радует только ее, Гюльфем и Ханум находят утешение друг в друге.

Хафса дернула сына за ухо:

— Габсбурги в ярости, потому что ты сделал Запольяи королем Венгерским и покровительствуешь ему.

Сулейман положил голову на диван.

— Да, разве не замечательно? Я послал им депешу, в которой предлагаю, если они недовольны назначением Запольяи, встретиться со мной на поле в Мохаче.

— А если они не придут, — продолжила за сына Хафса, — ты наверняка сам отправишься к ним в Вену.

— Здесь ты права, матушка. — Сулейман посерьезнел. — Но осуществить мой план не так-то просто. Наши янычары не покинут Стамбул с его развлечениями, пока весна окончательно не вступит в свои права. А ведь мы получили весть о том, что Габсбурги собирают армию на Балканах и пытаются снова вторгнуться в пределы Венгрии.

— Не следует ли тебе в таком случае выступить немедленно? — спросила Хафса.

— Нет. Для любой победы важнее всего боевой дух солдат. Я дам им еще месяц, чтобы они усладили плоть всем, что может предложить наш великий город. Потом мы выступим в поход. До тех пор Запольяи сумеет продержаться и сам. Придя к нему, мы двинемся дальше, на Вену.

— Да, сын мой. Ты прекрасно понимаешь потребности мужчин и знаешь, что для их удовлетворения нужно время.

Сулейман встал и ловко подхватил Хюррем на руки.

— Понимаю ли я потребности женщин?

В глазах Хюррем заплясали веселые огоньки; она прильнула к любимому и что-то зашептала ему на ухо. Сулейман рассмеялся, чуть не упав, и, прижав к себе любимую, понес ее из паркового павильона в их отдельные покои.

Хафса улыбнулась про себя, потягивая кальян и слушая, как дети смеются за ширмой.

Глава 78

Прошло еще две зимы.

Наступила весна 1529 года.

Валиде-султан пощелкала пальцами, погруженная в раздумья. Затем она снова подняла перо и продолжила писать. Ее покои утопали во тьме, если не считать единственной свечи, пламя которой подрагивало на легком ветру. Пергамент быстро покрывался буквами; бег пера останавливался, лишь когда Хафса наклонялась и окунала его в чернильницу. Пока она писала, в голове теснились мысли; перо ловко скользило по бумаге, формулируя планы, за которыми она следила лично, либо те, что нашептывали ей на ухо ее приближенные в уединении дворца:

«Последние годы на австро-венгерской границе ведутся тяжелые бои между Османской империей и Габсбургами. Обе стороны одержали немало побед и понесли тяжелые потери. С началом зимы мой сын, его великий визирь и янычары возвращаются в безопасное убежище — в Стамбул или Эдирне; но, когда расцветают первые тюльпаны, они снова отправляются на кровавую битву с врагом. Пирату Барбароссе поручили развеять османский флот на Средиземном море. А на суше янычары теснят врага все дальше на север и запад, в сердце империи Габсбургов.

Моему сыну Сулейману теперь тридцать четыре года; Османская империя находится на пике своего расцвета. Сулеймана поддерживает его великая любовь к Хюррем, с которой может сравниться лишь ее любовь к нему и близость к его ичоглану Давуду».


Хафса ненадолго отвлеклась, обдумывая следующие фразы.

«Нежная, неподдельная любовь Давуда к своему другу и господину Сулейману питается его знанием: он ласкает плоть, которая обнимает нежную алебастровую кожу его Александры, нашей Хюррем, которую он не видел и к которой не прикасался больше десяти лет…»


— Да, молодой человек, я разгадала твои мысли, — пробормотала про себя Хафса в полумраке. — Ради себя самого ты никогда не должен ни в чем признаваться Сулейману, а ради Хюррем ты никогда не должен просить ничего больше, чем любовь моего сына. Она ни при каких обстоятельствах не должна узнать, что ты жив.


«Хюррем исполнилось двадцать пять; она обладает властью, которая больше не ограничена стенами гарема, но проявляется в переписке со многими важными особами, в том числе с королем Польши. Ее влияние все заметнее и в Диване…»


Хафса продолжала водить пером по пергаменту.

«…Блестящие победы Ибрагима на дипломатическом поприще и на ратном поле вызывают восхищение всех, кто находится под его властью; он стал таким же влиятельным, как и сам великий Сулейман, если не больше. И с ростом его власти растет его гнев против давнишнего друга, который больше не хочет в страстном желании касаться его плоти».


Валиде-султан встала и проследовала на резную галерею. Отодвинув занавеси, она вышла на яркий солнечный свет и вдохнула свежий ветерок. Она полюбовалась резной решеткой и мерцанием Босфора, а затем вернулась на диван и взяла оконченные записки. Задумчиво посмотрела на рукопись, продумывая последние мелочи, а затем поднесла пергамент к пламени свечи. Огонек лизнул край письма; вверх поднялось облачко черного дыма.


— Господин мой, наступившим летом да освятит Аллах твою тень, — говорила Хюррем, обнимая Сулеймана. Обернувшись, она разглядела за ширмой тень ичоглана и бросилась в объятия Сулеймана, крепко прижавшись к нему и покрывая его поцелуями.

Он отвечал ей тем же, прижав к себе и оторвав от земли.

— Любимая, не натвори ничего, пока я далеко.

Хюррем невинно захлопала ресницами.

Сулейман рассмеялся и снова поцеловал ее перед тем, как разжать объятия. Он в последний раз поцеловал ее на прощание и попросил выйти, чтобы он мог отдать приказы своему ичоглану. Хюррем покосилась на тень за ширмой и, улыбаясь, вышла из комнаты. Она еще ненадолго задержалась на пороге, чтобы посмотреть на своего любимого, а затем приложила пальцы к губам и послала ему воздушный поцелуй.

— Давуд, ты можешь войти, — сказал Сулейман. Когда ичоглан вышел из-за ширмы, он восторженно спросил: — Разве она не прекрасна?

Давуд с неподдельной нежностью ответил:

— Да, господин. Нет на земле другой такой прекрасной, как она.

— Хорошо, что твоя любимая, Александра, не слышит, как ты восхваляешь другую! Смотри, она еще поразит тебя кинжалом!

Давуд покраснел. Сулейман обвил его руками и, вытянувшись во весь рост, поцеловал в лоб.

— Пойдем, у нас много дел. Надо готовиться к отъезду.

На улицы расцветшего с весной Стамбула высыпали сотни тысяч горожан. Они провожали султана и войско янычар, выступавших в поход. Сулейман горделиво кивал своим подданным, а Тугра несла его впереди бесконечных полков. По бульварам прошествовали в марше триста с лишним тысяч воинов — кавалеристов и пехотинцев. Лошади тащили пятьсот больших пушек; за ними выступали девяносто тысяч верблюдов. Грохотали огромные военные барабаны; трубили трубы. На то, чтобы вся процессия прошла по улицам города, ушло несколько часов. Наконец армия покинула Стамбул через северную, Феодосийскую, стену. Горожане охрипли от радостных криков, но торжества продолжились и после ухода войска. Веселье затянулось до глубокой ночи. Все заранее радовались новым победам империи и освобождению северных народов от жестокой тирании Габсбургов.

Войско шло две недели; в Болгарии к османам примкнули несколько тысяч христиан-венгров под командованием князя Запольяи. Все вместе они устремились в Европу.


Сулейман стоял на вершине холма, перед шатром, предназначенным для военачальников. Слева и справа от него стояли Ибрагим и Запольяи. Со своего наблюдательного пункта султан окинул взглядом три долины, заполненные палатками и шатрами его огромного войска. Темные тучи закрыли небо; заморосил мелкий дождь. Радуясь тому, что ополчению, собранному Габсбургами, не сравниться с ними, они вернулись в шатер, чтобы согласовать план кампании. Войдя, Сулейман подмигнул Давуду. Ичоглан почтительно склонился перед султаном. Ибрагим презрительно покосился на Давуда и сделал вид, будто не замечает его.

Запольяи, опустившись на колени на подушки, разворачивал свиток с картой местности. Ибрагим зашел с другой стороны и внимательно посмотрел на карту.

— Первым делом мы штурмуем Пешт. Тогда Буда капитулирует, — решительно объявил он.

Сулейман и Запольяи закивали в знак согласия.

— Да, — сурово проговорил Сулейман, — и затем мы двинемся вверх по Дунаю и подойдем к самым стенам Вены. У нас достаточно войск, чтобы занять несколько долин по обоим берегам великой реки. И ни одна армия нас не остановит.

Давуд разлил чай в три кубка и предложил их военачальникам.

— Мои разведчики доносят, что братья Габсбурги не очень ладят между собой, — заметил Запольяи.

Сулейман вопросительно выгнул брови.

— Карл, который провозгласил себя королем Испанским и императором Священной Римской империи, сейчас сражается с французами в северных регионах Италии. У него не хватит ресурсов для войны на два фронта. Остается Фердинанд, слабейший из двух братьев, который называет себя эрцгерцогом Австрийским, королем Венгрии и Богемии. Именно он будет нашим противником в Вене. — Запольяи сплюнул на пол. — У этого проныры никак не получится стать королем Венгрии!

Сулейман задумчиво посмотрел на Запольяи. «В военное время он не скрывает гнева и ненависти. Несдержанность доведет его до беды».

— Князь Запольяи, — произнес он вслух, — тебе следует сохранять хладнокровие. Фердинанд — всего лишь человек. Ни один человек не заслуживает того, чтобы его ненавидели. Ненависть — чувство, которое овладевает в те минуты, когда важнее всего сохранять здравый рассудок. Не ненавидь его, но знай, что он не прав; возможно, его сбивает с пути истинного брат. Мы преподадим ему урок, и, если он захочет перейти на нашу сторону ради свободы Европы, я ни слова не скажу против.

Запольяи в ужасе слушал султана. Ибрагим лицемерно улыбнулся трансильванцу.

Давуд ходил между ними, подливая в их кубки яблочный чай. Он открыл было рот, словно собирался что-то сказать, но Ибрагим метнул на него гневный взгляд, и Сулейман почти незаметно покачал головой.

Разговор затянулся далеко за полночь; небеса разверзлись, и на болгарскую границу обрушился сильный дождь.

Сулейман обратил внимание на Давуда, который подошел ко входу в шатер и откинул полог. Он посмотрел на двадцать телохранителей, которые стойко продолжали охранять султана под проливным дождем. Сулейман подал знак своему ичоглану. Давуд наполнил несколько кубков дымящимся чаем и вынес чай телохранителям. Заботясь о других, он сам промок до нитки. Между деревьями были развешаны шкуры, призванные защитить телохранителей от ночного холода. Сулейман ждал Давуда у входа в шатер; после того как тот разнес чай, султан быстро втащил Давуда внутрь.

Великий визирь и Запольяи не скрывали удивления, глядя, как Сулейман снимает с Давуда рубаху и шаровары, бросает ему одеяло, чтобы тот прикрылся, и гостеприимно усаживает у огня. При виде такой близости между султаном и его ичогланом Запольяи не сумел скрыть злобу и отвращение. Ибрагим лишь ухмылялся.

Когда Сулейман наконец вернулся к ним, Запольяи нарисовал примерный план Пешта и Буды, а затем и план Вены. Султан и великий визирь некоторое время изучали карты. Затем заговорил Ибрагим:

— В наших рядах воюют несколько тысяч румынских и сербских минеров; они сумеют подорвать эти крепости, если мы подойдем к ним поближе. — Он провел пальцем по карте. — Воспользуемся той же стратегией, что и на Родосе. Сначала проведем артподготовку — пушек у нас хватает. Пушечные ядра отвлекут внимание защитников, а минеры тем временем сделают подкопы под крепостными стенами. Если им удастся прорыть глубокие туннели, мы нагрузим их порохом, и стены рухнут на защитников. Затем мои… наши войска пойдут в атаку.

* * *

Когда встало солнце нового дня и попыталось пробиться сквозь плотный слой облаков, янычары и их союзники выступили в долину Дуная, направляясь к Буде и Пешту. Сулейман сидел на Тугре; по бокам от него скакали Ибрагим и Запольяи. Дождь шел не переставая.

Ибрагим озабоченно хмурился: люди, кони и верблюды скользили и падали в грязь. Сулейман разделял его тревогу. Когда они вышли к берегу Дуная, увидели, что река вздулась от дождей. Быстрое течение несло сверху деревья и обломки. До самой ночи войско шло по берегу. Наконец великий визирь отдал приказ встать лагерем на высоком плоскогорье на берегу.

Дождь все продолжался.

Сулейман и Ибрагим вошли в свой шатер, который спешно возвели для них. Оба сняли промокшую одежду; Давуд и еще один ичоглан вытерли их насухо. Диваны, которые перевозили на верблюдах, промокли насквозь, поэтому устраиваться пришлось на ковре. Султан и великий визирь грели руки у походного костра. Запольяи ушел в свою палатку.

Два военачальника с аппетитом ели дымящийся плов из деревянных мисок, зачерпывая острый рис пальцами. Ичогланы подливали им чай; Сулейман и Ибрагим с жадностью пили его.

Давуд и второй ичоглан тоже сняли рубахи и шаровары; они повесили одежду на шесты, поддерживающие крышу, в надежде, что к утру одежда высохнет.

Сулейман жестом велел им сесть к огню и погреться. Они вчетвером пили подогретое вино с пряностями. Затем второй ичоглан принес кальян и гашиш. Гашиш подмок; целых полчаса ушло на то, чтобы разжечь кальян. Наконец по шатру пополз сладковатый запах. Султан и великий визирь принялись с наслаждением затягиваться. Сулейман предложил кальян ичогланам; оба с почтением приняли эту честь.

По мере того как дурман все больше проникал ему в кровь, Ибрагим делался все беззастенчивее. Он обнял Сулеймана и лизнул его аккуратно подстриженный подбородок. При этом он покосился на Давуда, который ответил ему беззаботным взглядом. Великий визирь повалил Сулеймана на ковер и потянулся к его паху, но султан рассмеялся, оттолкнул Ибрагима и вернулся к огню, где и сидел, заливаясь дурманящим смехом. Великий визирь тоже подсел к костру и посмотрел на Давуда исподлобья. Он оглядел его с головы до ног, отдав должное величине его мужского достоинства.

— Ты сложен как верблюд, друг мой, — хмыкнул он.

Давуд ничего не ответил, но и не отвел взгляда от великого визиря. Сулейман понимал: его любимый не доверяет Ибрагиму. Он надеялся, что со временем Давуд научится лучше понимать великого визиря и оценит его преданность и мудрость.

— По-моему, из-за сладкого гашиша, дурманящего твою кровь, ты уже не возбудишься, как и наш великий султан, — продолжал Ибрагим со смешком.

Сулейман посмотрел в глаза Ибрагиму. Давуд ничего не ответил.

Ибрагим расхохотался:

— Позволь мне коснуться твоей плоти, раб, и мы посмотрим, правду ли я говорю!

Он потянулся к паху Давуда, но ичоглан машинально вытянул руку и ударил великого визиря по подбородку тыльной стороной ладони. Ибрагима отбросило назад; он сплюнул кровь из разбитой губы. Увидев, что Ибрагим тянется за кинжалом, Сулейман встал. Великий визирь замахнулся клинком и бросился на ичоглана. Давуд попятился назад, открыв свою наготу. Сулейман всем телом прижался к Ибрагиму; он крепко держал его, не давая великому визирю броситься на ичоглана. Гашиш ударил ему в голову, когда Ибрагим застыл в его объятиях и снова потянулся к мундштуку. Спустя несколько мгновений великий визирь выронил кинжал и закрыл голову руками, погрузившись в наркотический дурман.

Сулейман продолжал ласкать и успокаивать друга, понимая, что тот мучается из-за его холодности. В конце концов, они близки с самого детства… Султан нежно уложил Ибрагима на ковер. Он утешал и ласкал его до тех пор, пока великий визирь не заснул беспокойным сном.

Давуд оставался начеку; он переводил взгляд с султана на второго ичоглана, который с явным ужасом наблюдал за происходящим.

Глава 79

Покачивая на коленях маленького Баязида, Хюррем смеялась над похождениями Ходжи Насреддина и одновременно играла в нарды с Хатидже.

— Что ты читаешь, дорогая?

— «Ходжу Насреддина», — ответила Хюррем.

Хатидже рассмеялась, услышав знакомое имя.

— Ха, мне он тоже доставляет удовольствие. Какую сказку ты сейчас читаешь — о верблюде и серебряных дел мастере?

— Нет, о волшебной лампе и пьяном джинне.

Хатидже улыбнулась, бросила кости и передвинула свои фишки на несколько клеток.

— Кстати, если ты не заметила, я выигрываю, — сообщила Хатидже, глядя, как развеваются кудри маленького Баязида, когда он подпрыгивает на колене Хюррем.

Хюррем вернулась к игре. Она бросила кости и убрала фишку Хатидже с доски.

— Фу, ты играешь, как Ибрагим! Притворяешься, будто игра тебя не интересует, а потом вдруг нападаешь и одерживаешь победу!

Хюррем перестала качать Баязида и задумалась.

— Милая, ты хорошо живешь с Ибрагимом?

Хатидже ответила не сразу:

— Такой радости, как с ним, я раньше не знала… Когда его жезл проникает в меня и наполняет меня теплом, я понимаю, что менее достойная женщина утонула бы…

Хюррем ухмыльнулась:

— О, какая ты испорченная, сестра моя.

Подруги захихикали, и Хатидже снова бросила кости.

— И он верен тебе? — продолжала допытываться Хюррем.

Ее спутница застыла с костью в руке. Затем, искренне посмотрев Хюррем в глаза, она сказала:

— Я знаю, что он часто посещает жилище одного красивого молодого купца в Галате, но мужчины остаются мужчинами, какие бы удовольствия мы, женщины, им ни доставляли.

Хюррем не скрыла изумления:

— Разве он не наслаждается по-прежнему плотью Сулеймана?

— Нет, — прошептала Хатидже.

Хюррем обрадовалась, но Хатидже продолжала:

— Ибрагим как-то обмолвился, что теперь Сулейман предпочитает мужские ласки другого.

Хюррем снова задумалась. Положила рукопись на скамью и крепче прижала Баязида к груди.

— Чьи? — спросила она наконец.

— Не знаю, милая, но, должно быть, новый избранник Сулеймана — человек, наделенный большими достоинствами…

Одалиска задумалась. Султан сейчас воюет на севере. Сурово сдвинув брови, она бросила кости. Подпрыгнув, они упали на мраморный пол.

Глава 80

Дрожа от удовольствия, Давуд накрыл Сулеймана и себя толстой шкурой и ткнулся носом в грудь любимого, которая по-прежнему часто вздымалась и опускалась от только что пережитого возбуждения.

— Сулейман! — прошептал он наконец в темноте шатра.

— Что, Давуд?

— Дождь не прекращается, любимый мой. От него страдают все — и солдаты, и животные. Многие чихают от простуды, или у них гниют ноги от непрекращающейся сырости. Может быть, повернуть назад и переждать, пока буря утихнет?

— Нет. Мы останемся здесь еще ненадолго, чтобы наши солдаты укрепили свой дух. Я не могу допустить, чтобы мои планы расстроила погода; это ниже моего достоинства. Думаешь, дождь прекратит страдания северных народов?

— Нет, мой любимый, — ответил Давуд, нежно прижимаясь губами к гладкой груди Сулеймана. — Мы будем бороться за их свободу, и я поддержу тебя во всем.

Дождь все не прекращался. Дунай разлился еще шире. Продвижение пехоты и кавалерии по извилистым долинам затруднялось непрекращающимся дождем и потоками грязи, которые угрожали преградить им путь. Все мосты смыло, а броды стали непроходимыми. Им приходилось много миль брести по жидкой грязи, прежде чем удавалось выйти на мелководье и перебраться на противоположный берег. Как и подозревал Сулейман, тяжелее всего пришлось верблюдам. Им, привычным к горячему песку, не удавалось взбираться по крутым каменистым тропам на берегах Дуная. До Пешта оставалось полпути, а несколько тысяч верблюдов уже переломали ноги. Их погонщики плакали от огорчения, но ничего не могли поделать. Приходилось бросать животных в трясине, где они и погибали.

Сулейман оглядел развернувшуюся перед ним сцену. Великий визирь легко дотронулся до его плеча и показал на противоположный берег реки. Большинство людей, животных и боеприпасов уже переправились на тот берег. Султан в ужасе следил, как несколько его элитных полков барахтались в воде. Люди и кони старались удержать головы над бурным потоком. Борясь с сильным течением, они упорно плыли к берегу. Большинству из них удалось добраться, но некоторым не хватило сил.

— Нельзя позволить стихии победить нас! — заревел великий визирь, перекрывая рев дождя и шум воды.

Сулейман кивнул, глядя на то, как погонщик загоняет в воду нескольких верблюдов, связанных одной цепью. Он встревоженно закричал, вонзил шпоры в бока Тугры и спустился на глинистый берег.

— Рубите цепь! Рубите цепь! Пусть переправляются поодиночке! — закричал он.

Тугра поскользнулась, но удержалась на ногах. Было уже поздно. Один из верблюдов, шедших посередине, споткнулся и упал в воду, потянув за собой остальных. Несчастные животные издавали ужасные крики. Их унесло течением.

Сулейман соскочил с Тугры и пошел пешком, ведя за собой лошадь в поводу. Он бросился в грязную воду, которая достигала его колен. Вовремя обернувшись, он заметил, как рядом с ним падает большая пушка. Повернув в сторону, он увидел Ибрагима; тот, оскальзываясь, скакал вниз по скользкому спуску.

— Нам не удастся переправить пушки! — прокричал Ибрагим.

Сулейман согласился и поднес ладонь ко лбу, чтобы дождь не мешал ему видеть. Все люди и животные промокли, но плохая погода и неудачная переправа лишь укрепили его решимость идти к победе. Он прижался к Ибрагиму, но, чтобы тот услышал его, все равно приходилось кричать во весь голос:

— Двести самых больших пушек мы оставим здесь! Может быть, их удастся переправить, когда вода спадет!

Великий визирь согласился. Он остановил одного офицера и велел передать приказ всем янычарам и союзным войскам.

У них ушло две недели на то, чтобы переправить оставшиеся войска через Дунай. Тысячи людей и животных погибли при переправе. Выжившие направились к Буде и Пешту.

Когда дождь наконец прекратился, огромное войско увидело впереди свою первую цель. Два города льнули к противоположным берегам еще бушующей реки. Древний мост, соединявший Буду и Пешт, частично разрушился с восточной стороны. Огромная армия стала лагерем напротив Будайской крепости. Сулейман надеялся, что, увидев его войско, защитники крепости сдадутся без кровопролития. Османские и венгерские войска сидели у стен Будапешта целую неделю, ничего не предпринимая. Сулейман понимал, что само их присутствие ввергает в отчаяние защитников города. И солдаты немного отдохнули. Погода им благоприятствовала; на небе наконец показалось жаркое весеннее солнце. Многие нежились в тепле, разложив одежду и личные вещи на просушку. Шатры и палатки, пережившие трудный путь, сушили, но они еще были мокрыми и пахли плесенью. Вся мебель из султанского шатра утонула при переправе; теперь из всей утвари в шатре остался лишь один заварочный чайник, который стоял прямо на траве.

Сулейман лег на спину, рядом с ним лежали Ибрагим и Запольяи. Великий визирь перевернулся на бок и подпер голову сжатым кулаком.

— Мы уже потеряли больше людей, чем живет в Буде и Пеште!

Запольяи молча взирал на султана.

Ибрагим мрачно продолжал:

— Сулейман, наши солдаты недовольны. Хотя Пешт и Буда не виноваты в наших потерях, янычары мечтают отомстить их обитателям.

Сулейман понимал: великий визирь говорит правду.

— Нет, они должны следовать моему примеру. Мы возьмем Будапешт без кровопролития. Завтра пошлем послов и попробуем договориться с ними. Крепость охраняет лишь небольшой немецкий гарнизон. В обмен на капитуляцию мы предложим им возможность беспрепятственно покинуть город.

Ибрагим перевернулся на спину и посмотрел на шкуры, растянутые над ними. Он закрыл глаза и ничего не ответил.

Его губы изогнулись в едва заметной улыбке.

Глава 81

Гиацинт вошел в жарко натопленный хамам для одалисок и приблизился к Хюррем. Упав на одно колено, он протянул ей письмо, запечатанное личной печатью Сулеймана Великолепного. Она радостно вскрикнула, подозвала к себе Хатидже, и они вдвоем вышли в прохладный предбанник, чтобы прочесть письмо.

Сидя на диване и отхлебывая абрикосовый чай, Хюррем распечатала конверт и быстро пробежала глазами текст письма. Хатидже жадно вглядывалась в лицо Хюррем, но выражение радости у той быстро сменилось тревогой. Фаворитка сдвинула брови; письмо в ее руке задрожало. Хюррем прикрыла рот ладонью, чтобы сдержать охвативший ее ужас.

— Что случилось, Хюррем? — воскликнула Хатидже. — Сулейман ранен? Ибрагим?

Не глядя на подругу, Хюррем протянула ей письмо, и та прочла:


«Моя любимая!

Сейчас наше войско вышло из захваченного Пешта и направилось к золотому яблоку — Вене. В походе нам пришлось перенести много трудностей и больше потерь, чем мне хотелось бы увидеть за всю жизнь».


Слезы выступили на глазах Хатидже, когда она читала о тяготах, перенесенных османами на пути к Пешту. Она покосилась на Хюррем. Та сидела неподвижно, лишь слезы струились по ее лицу.

— Дальше еще хуже, — сдавленным голосом заметила она.

Хатидже снова обратилась к письму.

«Мы отправили в Пешт послов с предложением свободы для гарнизона, если город сдадут. Через несколько часов наше предложение было с благодарностью принято. Жители города, которых защищал гарнизон, также сочли условия договора почетными. Корпус янычар, возглавляемый мною и Ибрагимом, в полдень вошел в город. Тем временем наши оставшиеся войска окружили город со всех сторон и наблюдали за происходящим, убеждаясь в том, что капитуляция проходит мирно.

Когда мы вступили в город, жители высыпали на улицы. Некоторые радостно приветствовали нас и кланялись в знак уважения, но подавляющее большинство не выказало никаких чувств. Я поделился своей озабоченностью с Ибрагимом, но он развеял мои опасения, предположив, что горожане потрясены нашим могуществом.

Ко мне привели начальника будайского гарнизона. Мы побеседовали с ним. Он не пожелал примкнуть к нам в борьбе против габсбургских тиранов, но я, верный своему слову, подтвердил, что он и его войско беспрепятственно покинут город и вернутся в свои земли. Выйдя из ворот крепости, немцы оказались в окружении янычар. Последовали взаимные насмешки и оскорбления. Я поспешил к месту столкновения на верной Тугре; мне пришлось несколько раз самому вставать между янычарами и немцами, которые грозили друг другу кулаками. К моему ужасу, солдаты не слушались моих приказов. Стоило мне отъехать, как янычары извлекли из ножен сабли и кинжалы. Немцы также достали оружие; завязалась схватка. Я кричал, чтобы они прекратили, но они продолжали драться, словно не слыша меня. Моя белоснежная красавица Тугра покрылась кровью янычар, немцев и невинных жителей Пешта. В гуще схватки кто-то полоснул мечом по шее Тугры. Она встала на дыбы, разбив копытом лицо нападавшего, а затем рухнула подо мной на булыжники древнего города. На какое-то время она зажала мне ногу, но я сумел освободиться без особого ущерба для себя, хотя не мог встать из-за сильного ушиба.

Бой вокруг меня продолжался. За несколько минут весь немецкий гарнизон был истреблен. Я пришел в ярость: янычары устроили резню на улицах города. Я смотрел на происходящее, не веря собственным глазам. Мои солдаты убивали все живое.

Я ничего не мог поделать, моя любимая. Я утратил власть над своими янычарами, и они впали в неистовство…

Пока моя красавица Тугра умирала, я не отходил от нее. Пытался остановить кровь, зажав рану ладонью, но все было бесполезно. Глаза ее затуманились, но она продолжала печально смотреть на меня.

Моя верная Тугра умерла, ее потеря стала для меня огромным горем. Кажется, я даже плакал по ней, хотя никто ничего не видел — вокруг меня лежали одни мертвецы.

Наконец ко мне подошел мой ичоглан Давуд. Он поднял меня на ноги и сопроводил в мой шатер. Он служит мне большим утешением».


В глазах Хюррем сверкнул гнев, который вскоре снова растворился в горе.


«Любимая, мы выступили в поход на Вену. Жаль, что тебя нет со мной рядом. Я заключил бы тебя в объятия, а ты утешила меня…

Люблю тебя больше, чем весну и лето, вместе взятые, мой нежный тюльпан. Ты мой цветущий сад, мой Эдем. Пожалуйста, обещай, что всегда останешься со мной на этой земле и никогда не покинешь меня в смерти.

Я буду всегда любить тебя.


Твой преданный слуга — Сулейман».

Хатидже положила письмо и обняла Хюррем.

Они горевали несколько часов; мысли их были далеки от прекрасного дворца, в котором они находились. Они перенеслись на север, где продолжался военный поход.

Когда солнце почти закатилось и минареты Айя-Софии стали отбрасывать длинные тени на купола и парк Топкапы, Хюррем отважилась войти в покои валиде-султан. С сокрушенным видом она протянула письмо женщине, к которой привыкла относиться почти как к родной матери. Хафса молча прочла письмо и, встав с дивана, стала расхаживать по комнате. Хюррем следила за ней взглядом. Валиде-султан в гневе ударила кулаком по вазе, сбросив ее на пол.

— Ублюдок! — воскликнула она наконец, гневно глядя на Хюррем.

— Что? Кто? — испуганно спросила та.

— Ибрагим! Это он отдавал приказы янычарам! Они бы и пальцем никого не тронули, если бы он им не позволил!

— Но ведь великий визирь должен лишь исполнять желания султана!

— Нет, дорогая моя, Ибрагим давно вынашивает коварные замыслы, а Сулейман в своей слепоте и доверчивости ничего не замечает.

Хюррем в тревоге стала ломать руки:

— Но…

— Сулейман очень доверчив и считает себя непобедимым… Он отказывается верить даже намекам о возможном коварстве Ибрагима! Его ослепляет дружба, которая соединяла их всю жизнь. Хотя Ибрагим больше не ублажает моего сына в постели, он продолжает ублажать его другими средствами… Ах, доверчивость — главная слабость Сулеймана! Змей Ибрагим обманул даже меня… Он втерся ко мне в доверие… Мне казалось, что я сумею по-своему повлиять на него, но письмо Сулеймана доказывает, что это не так.

Хюррем задумалась; страх за любимого сковал ее сердце.

Глава 82

Давуд торжественно скакал рядом с султаном. Сулейман рассеянно потрепал по гриве своего нового коня и опустил голову. Подергал густую гриву, погладил мускулистую шею жеребца.

Давуд видел, что боль потери сквозит в каждом движении и в каждом взгляде его любимого. Лицо Сулеймана было мрачно; глаза налились кровью, веки распухли. Он ссутулился в седле. Давуд взял его за руку, безмолвно утешая. Они продолжали медленно рысить в длинном строю янычар.

Ибрагим и Запольяи скакали на пол-лиги впереди, во главе войск союзников. Давуд разглядел нескольких разведчиков, которые вышли из долины и приблизились к двум полководцам. Они несколько минут посовещались, а затем Ибрагим развернул своего скакуна и помчался к султану.

Давуд с подозрением следил за подъезжающим великим визирем. Неспроста он так широко улыбается, неспроста так блестят его глаза! Ибрагим развернул коня, чтобы ехать по другую сторону от султана.

— Новости из Вены, господин, — сказал он, отдышавшись. — Фердинанду не удалось заручиться помощью своего брата Карла, поэтому он в страхе бежал из города. Жители Вены слышали о наших подвигах в Пеште и оцепенели от ужаса, узнав о приближении нашего войска. Их бросили, предоставив самим сражаться за свою жизнь.

— Они капитулируют без кровопролития? И янычары не тронут их? — подавленно спросил султан.

— Не сомневайся, мой господин. Я собрал офицеров и поговорил с ними, приказав, в свою очередь, поговорить с солдатами. Уверяю тебя, Сулейман, друг мой, они не сделают ничего помимо моего личного приказа.

— Благодарю тебя, великий визирь, — негромко проговорил Сулейман, коснувшись плеча Ибрагима. Однако дружеское прикосновение не удалось — Ибрагим подхлестнул коня и поскакал в начало колонны. Давуд посмотрел ему вслед и повернулся к Сулейману.

«Ты ничего не видишь, да, господин?» — подумал он.

К концу сентября объединенные силы находились в сердце Австрии. Им предстоял последний бросок до Вены. Солдаты безжалостно сжигали деревни, попадавшиеся им на пути. Крестьян, которые не желали переходить на их сторону, резали или угоняли на невольничьи рынки на Востоке. Давуд заметил, что самыми жестокими показали себя венгры под командованием Запольяи. Они мстили своим врагам-австрийцам, и никто не мог сравниться с ними свирепостью. Когда по пути они встретили несколько тысяч женщин, детей и стариков, которых эвакуировали из Вены, чтобы сэкономить запасы продовольствия в городе, началась ужасная резня. Венгерские войска окружили караван беженцев и резали всех, кто пытался бежать или просил пощады. Солдаты насиловали женщин и убивали детей. Долины оглашались криками умирающих.

Ибрагим вошел в шатер Сулеймана, вытирая окровавленные руки о траву. Смеясь, он бросился на землю рядом с султаном.

— Господин мой, жаль, что тебя не было с нами. Ты получил бы большое удовольствие от женщин и мальчиков… Ужас в их глазах лишь усиливал удовольствие. Поверь, овладеть женщиной в последнюю минуту ее жизни — ни с чем не сравнимое наслаждение!

Сулейман неприязненно поморщился.

Давуд переводил взгляд с Ибрагима на Сулеймана и обратно.

Ибрагим расхохотался и снова встал, схватив себя за плоть между ног. Когда он выбежал из шатра, чтобы присоединиться к своим солдатам, его кафтан распахнулся, обнажив его мужское достоинство, покрытое кровью. Ярость закипела в сердце Давуда. Он подошел к выходу из шатра и с порога обернулся к Сулейману.

— Почему ты позволяешь такое? — воскликнул он. — Как можно допустить, чтобы солдаты резали невинных людей? Ведь это самое обыкновенное убийство!

Сулейман, всецело захваченный своими мыслями, покачал головой:

— Давуд, здесь триста тысяч солдат. И мы ведем войну. Мы не делаем ничего такого, чего не делали Габсбурги с народами Европы во время своих кровопролитных завоеваний. Мне не нравится то, что здесь творится… И все же война есть война.

— Но ведь они люди! Ибрагим…

— Ибрагим — солдат. Он мужчина. А эти люди — враги Европы и ее Возрождения.

Давуд вихрем вылетел из шатра, а Сулейман закрыл голову руками и горько заплакал.

Глава 83

— Сулейман слаб, и Ибрагим знает это, — прошептала Хафса, по-прежнему расхаживая туда-сюда.

— Но он завоевал огромные территории и подчинил Османской империи больше стран, чем кто-либо из его предков! При нем наша империя стала величайшей, — возразила Хюррем.

— Ерунда! — парировала валиде-султан. — Почти все завоевания задумал мой султан Селим. Сулейман унаследовал империю, ставшую центром вселенной. На его месте мог оказаться любой дурак и выглядел бы при этом таким же непобедимым!

Хюррем в ужасе закрыла рот рукой.

— Но он составил кодекс законов, создал правительство, которое служит предметом зависти других властителей!

— Да, но он по-прежнему слеп, и его непоколебимая вера в Ибрагима рано или поздно приведет его к смерти.

Глава 84

Широкая равнина между средневековыми стенами Вены и горой Земмеринг была покрыта сотней тысяч шатров османов и их союзников. Количество палаток вселяло ужас в защитников Вены, хотя они не ведали о том, что войско страдает от болезней и внутренних раздоров.

В самом городе царила тишина; оставшиеся жители и гарнизон ждали штурма, охваченные страхом и отчаянием. Венгерские разведчики Запольяи, проникшие в город заранее, сейчас украдкой покидали Вену и делились ценными сведениями с наступающими османами. Самым слабым местом в укреплениях города были признаны несколько больших ворот. После того как Фердинанд сбежал прятаться к брату, обороной Вены стал руководить семидесятилетний наемник по имени Николас Граф фон Зальм. Несмотря на слабость и трусость правителя, Зальм сохранял хладнокровие и отвагу. Первым делом он приказал отправить женщин, детей и стариков в безопасное место, а затем начал готовить к войне древние здания. Он срыл все строения за пределами бульварного кольца и внутренних стен, лишая врага укрытия. С крыш зданий в центре города сняли горючую дранку. Из мостовых вынимали булыжники и заделывали самые непрочные части крепостных стен.

В центре Вены высился шпиль собора Святого Стефана. С высоты можно было разглядеть всю раскинувшуюся перед городом равнину. Под командованием Зальма оставалось двадцать три тысячи пехотинцев и две тысячи кавалеристов. Кроме того, в Вене находились тысяча немцев и семьсот испанцев, вооруженных мушкетами, которые отличались большей скорострельностью, чем мушкеты с фитильным замком, состоявшие на вооружении у османской армии. Зальм не испытывал страха перед трехсоттысячным войском противника. Он наблюдал за ними с верхнего яруса собора и ждал, когда осаждающие сделают первый ход.

Сулейман внимательно выслушивал разведчиков, лежащих перед ним ниц на травянистой насыпи. Рядом с ним стоял Ибрагим. Сулейман вглядывался в даль и видел перед собой Вену с ее лабиринтом дурно пахнущих, извилистых улочек. Между полуразрушенными зданиями в центре города и шпилем собора Святого Стефана выросли новые укрепления. И все же Сулейман не сомневался, что скоро город перейдет под его власть. Он хладнокровно осматривал будущий театр военных действий, а затем перенес взгляд на равнину, где разместилось его войско.

— Наши солдаты болеют; начинается зима, а с нею наступает лихорадка, — сказал он наконец.

— Да, — ответил Ибрагим, — и мы потеряли свыше семидесяти тысяч верблюдов, а также много продовольствия и боеприпасов, которые они несли. Несмотря на дождь и болезни, боевой дух наших солдат по-прежнему высок. А город, под стенами которого мы стоим, слаб и вскоре падет.

Сулейман не был уверен в том, что слова великого визиря — правда. Оглянувшись, он увидел дым пожарищ; догорали деревни, которые войско сожгло на пути к Вене. Сулейман вздохнул и закрыл глаза от стыда.

— Если город капитулирует, я запрещаю его жечь. Его прекрасные здания и знатные семьи много пережили на своем веку. Их величие не должно умаляться и при нашем правлении.

Ибрагим кивнул:

— Вена станет хорошим плацдармом для нашего дальнейшего продвижения на север и восток, где мы соединимся с нашими союзниками-французами.

Сулейман согласился, но ему стало не по себе, когда он заметил, как хищно дернулись уголки губ Ибрагима.

— Отправь к старику, который возглавляет оборону города, парламентеров… Пусть объявят: если гарнизон капитулирует к заходу солнца, всех пощадят. Если нет, нам придется разрушить эту жемчужину до основания — они не оставят нам другого выхода.

К вечеру парламентеры вернулись в лагерь османов и направились в шатер султана. Султан вопросительно поднял брови. Парламентеры лишь покачали головой. Сулейман закрыл лицо руками и погрузился в глубокое раздумье. Печаль съедала его изнутри, сжимала сердце.

На рассвете следующего утра, после того как призыв муэдзина разнесся над равниной и были произнесены утренние молитвы, начался штурм.

Триста пушек поменьше, которые удалось доставить из Болгарии, весь день стреляли по крепости. Грохотали барабаны военного оркестра, вселяя ужас в защитников осажденной австрийской столицы.

— Наша тяжелая артиллерия давно снесла бы эти стены! — крикнул Ибрагим, перекрывая грохот канонады.

Сулейман сидел на своем коне и смотрел, как носятся по полю пушечные ядра. Не все долетали до стен крепости, и те, что долетали, не причиняли стенам особого вреда. Некоторые залетали за укрепления и разрушали небольшие здания. Другие попадали в кладку собора Святого Стефана. Тысячи лучников одновременно выпускали стрелы, некоторые из них горящие. Но и стрелы почти не причиняли вреда осажденной крепости.

Не веря своим глазам, смотрел он, как из-за стен города выскочил отряд кавалеристов. Они столкнулись с первыми двумя шеренгами османских воинов. Венцы перебили много пехотинцев и захватили несколько пушек. Так же быстро, как появились, они ускакали под прикрытие крепостных стен.

— Кто командует венцами, если Фердинанд бежал? Кто такой этот фон Зальм? Почему он предпринимает такие решительные действия против нас? Неужели он не ведает страха?

Ибрагим пожал плечами и поспешно прошептал что-то на ухо разведчику-янычару. Султан продолжал беспокойно оглядывать поле битвы. Пушки продолжали безуспешно обстреливать город.

— С такими пушками мы ничего не добьемся, — громко провозгласил он наконец.

— Верно. Однако мы надеемся на подземные траншеи, мой господин. Мы возьмем город с помощью подкопа, как на Родосе. Пушки лишь отвлекают внимание защитников.

Обстрел, предпринятый для отвлечения, продолжался не один день…

Сулейман вернулся в свой шатер, надеясь хоть немного отдохнуть, несмотря на непрекращающиеся атаки. Он не спал уже несколько дней, а ему казалось, что много недель. В шатре его ждал Давуд. Ичоглан до сих пор злился, но продолжал исполнять свои обязанности и любить султана. Его любовь сейчас была особенно нужна и дорога Сулейману.

— Как наши дела, мой султан? — спросил Давуд, помогая Сулейману лечь на подушки, пережившие тяготы пути.

Сулейман поморщился от боли и потер кровоподтек на ноге, но ничего не сказал. Давуд нежно распахнул полы кафтана Сулеймана, спустив его шаровары до лодыжек. Левая нога все еще оставалась черной после событий в Пеште; хотя перелома не было, сильный ушиб досаждал султану. После падения с Тугры у него распухли колено и мужское достоинство. Давуд проворно выбежал из шатра и вскоре вернулся с бальзамом. Он погрузил пальцы в восковую мазь и принялся втирать бальзам в больные места. Ногу он растер от бедра до лодыжки. Затем бережно снял с Сулеймана туфлю и поморщился, когда его господин снова сжался от боли.

Пальцы ноги казались ватными на ощупь; ногти почернели и отслоились; они кровоточили. Давуд провел рукой по бедру, втирая в кожу густой бальзам. Затем легко провел смазанными бальзамом руками по паху Сулеймана, стараясь не задеть больное место. Султан положил дрожащие руки на плечи Давуду и легко сжал их.

— Спасибо, что ты со мной, друг мой.

— Где же еще мне быть? — прошептал Давуд в ответ.

Сулейман улыбнулся и лег отдохнуть на мягкие подушки. Давуд не отходил от султана; он мягко проводил руками по больной ноге, согревая и успокаивая его.

Пока султан спал, румынские и сербские минеры продолжали рыть подкопы под стенами крепости. В вырытые ими траншеи доставляли бочки с порохом.

Сулейман проснулся и вздрогнул. Давуд, лежавший рядом, тоже подскочил в страхе. Вокруг них гремели мощные взрывы.

Давуд помог Сулейману встать на ноги. Оба поспешили к выходу из шатра. Когда они откинули полог, их глазам предстало неожиданное зрелище. Множество шатров и палаток было охвачено пламенем. Другие взрывались с такой силой, что они на время ослепли. Во все стороны летели осколки; оказавшиеся на их пути люди и кони падали как подкошенные.

Султан и ичоглан бросились к ближайшей горящей палатке, не обращая внимания на осколки. Они пытались вытащить раненых солдат. У них на глазах взлетела на воздух еще одна палатка — в нее попал снаряд, выпущенный со стен осажденного города. Сулейман заметил бегающих по лагерю странных людей в темных плащах. Они отступали к ближайшей роще. Вдруг его повалило на землю — Давуд обрушился на него всей тяжестью. Они оба сильно ударились, когда взорвалась еще одна бомба всего в нескольких шагах от них. В воздухе летали осколки металла и обломки камней. Шрапнель жужжала совсем рядом с их распростертыми телами. Сулейман схватился за Давуда и крепко притянул его к себе.

— Не уходи! — жарко попросил он.

Давуд крепко прижимал к себе Сулеймана. Вокруг них один за другим продолжали взрываться шатры. Взрывы сопровождались истошными криками. Повсюду носились обезумевшие от ужаса янычары. Лошади испуганно ржали. Вдруг из шатра выбежала еще одна темная фигура и упала рядом с ними в грязь. Давуд узнал Ибрагима.

— Сулейман, пойдем со мной, — задыхаясь, проговорил он, дергая султана за рукав.

Они втроем побежали по траве, пригибаясь как можно ниже. Вокруг шла резня. Янычары схватились с защитниками Вены, прокравшимися в их лагерь под покровом ночи. Вопли и лязг металла сопровождались грохотом и взрывами.

Глава 85

Хюррем бесцельно бродила по нижнему парку Топкапы. Приближалась зима; листья на самых больших деревьях уже пожухли и опали.

Она медленно поднялась по ступенькам павильона, выходящего на море, чтобы полюбоваться водами, окружившими дворец, но едва увидела легкую рябь на воде, как снова вернулась в уединенный парк. Она бродила много часов, вдыхая аромат последних цветов или окуная пальцы в водопады при декоративных прудах. Сухая листва шуршала у нее под ногами; она сердито расшвыривала листья носком туфли.

Накануне к ней приезжала Хатидже, но Хюррем отказалась ее принять.

Чем больше досада охватывала ее сердце, тем чаще Хюррем отправлялась гулять в парк. Она попробовала напеть какую-то мелодию, но у нее на глазах выступили слезы, и она замолчала. Она сходила в конюшню султана, но конюшня была пуста. Тогда женщина спустилась к пристани, чтобы понаблюдать за рыбаками через небольшую дыру в стене, но рыбаков там не оказалось.

Когда солнце приблизилось к закату и в темнеющем небе послышался призыв муэдзина, она легла на траву недалеко от воды.

— Отец, — прошептала она, — прошу, помоги мне!

Она молча села и стала молиться, обращаясь к своему отцу, к Богу, к Аллаху. Ко всем, кто может помочь ей и ее любимому.

Послышался хруст гравия. К ней приближались чьи-то шаги. Хюррем вздрогнула и обернулась. Босоногий евнух проворно упал перед ней на колени.

— Что тебе? — презрительно и испуганно спросила она.

Евнух тихо ответил:

— К тебе гостья, хасеки-султан.

— Я не желаю видеть Хатидже. Передай, пусть уходит.

— О лучезарная, тебя хочет видеть не жена великого визиря! Это женщина с севера.

Хюррем в ошеломленном молчании смотрела на искривленные ветви бука. За последние десять лет ее не навещал никто, кроме домочадцев султана. Из внешнего мира в гарем допускались лишь старые еврейки, которые занимались торговлей и обменом, а кроме них, не приходил никто.

— Расскажи… об этой женщине, — с трудом выговорила она.

— Она очень красива, госпожа, одета по французской моде, в платье с пышными юбками, и волосы у нее напудрены, — вздохнул евнух.

От изумления Хюррем широко раскрыла глаза. Она подала евнуху руку, и тот помог ей встать и проводил в верхний парк, в жилые помещения Топкапы.

Несмотря на беспокойство, Хюррем бросилась в свои покои и посмотрелась в зеркало, чтобы убедиться — она выглядит достойно. Она причесалась и надела ожерелье, которое подарил ей Сулейман, перед тем как отправиться в поход. Поспешно надушилась жасминовой водой и пощипала себя за щеки, чтобы они зарумянились.

— Какая она, Шафран?

Евнух ответил:

— Гостья с севера очень красива, но ей далеко до той, что сейчас услаждает мой взор.

Хюррем улыбнулась и еще несколько раз провела щеткой по волосам. Задумчиво стряхнула с панталон и рубахи травинки, но затем, передумав, сорвала с себя одежду. Шафран подошел к сундуку, извлек оттуда струящееся платье изумрудного атласа и помог фаворитке одеться. Хюррем снова причесалась; волосы каскадом рассыпались по ее спине. Затем она вышла в свою гостиную.

Гостья в изящной позе сидела на диване; ее пышные юбки струились и падали на пол так роскошно, что у Хюррем захватило дух. Она залюбовалась тонким шелковым лифом, обильно украшенным вышивкой. Вырез платья полуобнажал грудь. Манеры гостьи изобличали ее зрелость, искушенность и уверенность в себе. Высокий белый туго завитый парик, обильно посыпанный пудрой, скрывал волосы гостьи. Хотя она была одета по французской моде, лицо женщины закрывала вуаль — дань стамбульским обычаям.

Но, несмотря на вуаль и на то, что прошло десять лет, Хюррем сразу узнала гостью.

— Марьяна! — закричала она, радостно бросаясь к ней.

— Александра, милая! — воскликнула Марьяна, поднимая вуаль и бросаясь на шею подруге детства.

Хюррем обнимала Марьяну целую вечность, и прошедшие годы словно растаяли. Они долго сидели молча. Им не нужны были слова. Обе прекрасно понимали, что чувствует другая. Щеки Хюррем стали мокрыми от слез. Они плакали, не стыдясь, и любовались друг другом.

Евнух Шафран, сидя на полу, заваривал чай в медном чайнике. Женщины продолжали плакать, прижимаясь друг к другу. И только когда чай вскипел и Шафран подошел к ним с двумя кубками, наполненными дымящейся жидкостью, Хюррем жестом велела Марьяне пересесть на мягкий диван. Они по-прежнему крепко обнимали друг друга; кубки они приняли, кивнув в знак благодарности, но не сводили друг с друга глаз.

Они пили чай и разговаривали тихим шепотом. Шафран вышел, чтобы приготовить им фрукты к ужину, но, когда вернулся, они были по-прежнему погружены в беседу. Хюррем продолжала крепко держать Марьяну за руку. Небо все больше темнело; в покоях зажгли факелы и светильники, а они продолжали обмениваться рассказами о том, как провели последние десять лет жизни. Хюррем горделиво проводила Марьяну в спальню и показала той своих спящих сыновей. Марьяна растроганно заулыбалась.

— У меня есть и красавица дочка, Михримах, — прошептала Хюррем. — Сейчас она во дворце в Эдирне, готовится к своему… будущему.

Затем Хюррем вывела Марьяну в свой отдельный двор. Там подруги сели на скамью, заваленную подушками, окруженную душистыми кустами, и выпили еще сладкого чая, который подал им Шафран.

— Я так горжусь тобой, милая, — сказала Марьяна. — Не у всех есть такая знаменитая подруга.

Хюррем покраснела от смущения:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Александра… то есть Хюррем… Слава о тебе идет далеко за пределы этих стен. Я провела несколько лет в Милане и Париже, мой любимый по-прежнему часто выходит в море, а также совершает набеги на прибрежные районы Средиземного моря. Так вот, даже в Милане и Париже ты — личность известная. Многие цитируют строки из твоих писем королю Польши… Твои советы по укреплению власти в провинциях способствовали переменам даже за пределами Османской империи. На Западе считают, что ты держишь в своих руках власть над султаном Сулейманом Великолепным. В самом деле, твоему положению завидуют многие европейские короли и знатные люди. О тебе пишут книги и трактаты… По месту твоего происхождения тебя называют Роксоланой.

— Роксолана… — тихо повторила Хюррем, глядя подруге в глаза.

Шафран принес им еще чаю, который они быстро выпили. Их беседа затянулась глубоко за полночь. И только когда засияли первые холодные лучи октябрьского солнца, обе замолчали и еще долго сидели молча, прижавшись друг к другу.

Через несколько минут Марьяна улыбнулась и разомкнула губы, как будто собиралась сказать что-то еще, но замялась. Легкий ветерок шуршал листвой и ветками окруживших их кустов.

— Милая, — прошептала Марьяна наконец, — я должна сообщить тебе кое-что еще. Я бы ни за что не простила себя, если бы промолчала…

Хюррем прижалась к Марьяне и улыбнулась:

— Ах, как зловеще! Что же такое ты хочешь мне сказать?

Марьяна подняла пальцами подбородок Хюррем и с любовью заглянула подруге в глаза.

— Дариуш жив.

У Хюррем захватило дух. Сердце остановилось. Глаза наполнились слезами, она непроизвольно вздрогнула.

— Во время того набега на Львов его тяжело ранили, но он выжил. Несколько месяцев его выхаживала тетушка Барановская, а потом он отправился искать тебя, дорогая. Он шел по следу караванов через Карпаты, а затем спустился по Дунаю к Черному морю. Как-то в приморской деревушке, пока мой любимый торговался с капитаном восточного каравана, я бродила по базару, выбирая ткани и специи. Дариуша я разглядела в толпе покупателей. Лишения и усталость измучили его. Он пытался купить плащ, который защитил бы его предстоящей зимой. Конечно, я бросилась к нему, и мы по-дружески обнялись. Я знала, что ты отправилась дальше, в Стамбул, но больше мне ничего не было про тебя известно. И он пошел по следу. Иногда он пишет тетушке Барановской; она жадно ждет от него вестей о тебе. Ей очень хочется снова прижать тебя к груди.

Хюррем стало трудно дышать; она прижала руки ко рту и молчала.

Марьяна обняла подругу и покачала ее, прижав к груди.

— Знай, Хюррем, твой Дариуш сейчас совсем рядом. Он живет в Стамбуле почти десять лет. Его приняли в число личных телохранителей султана Сулеймана Великолепного, но он мечтает освободить тебя и вернуться во Львов. Здесь ему дали имя Давуд… Дорогая, он жив.

Хюррем ахнула и продолжала недоверчиво смотреть в глаза подруги.

Глава 86

Сулейман, Ибрагим и Давуд, скользя, спускались по крутому склону под проливным дождем; вокруг них в лагере продолжали рваться снаряды. Янычары вступали в стычки с отрядами венцев, выбежавших на вылазки. Они прокрались между шатрами под покровом ночи.

Сулейман споткнулся, ударившись больной ногой о большой камень. Давуд потянулся поддержать друга, но султан упал на руки Ибрагиму, и оба покатились вниз по грязному склону и упали у его подножия. Ичоглан быстро поспешил к ним.

— У нас нет оружия! — крикнул Сулейман, стараясь перекричать шум битвы у них над головами.

Великий визирь быстро оглядел место действия и, схватив за руки и Давуда, и Сулеймана, рывком поднял их на ноги.

— В подкоп — скорее! — заревел он.

Они забежали в один из нескольких туннелей. Ибрагим схватил топор, брошенный кем-то у самого входа. Взглянув на охваченный пламенем лагерь, он обернулся и закричал:

— Господин, нас преследует отряд наемных убийц! Должно быть, они заметили, как мы вошли в этот подкоп. Я останусь здесь и задержу их. Ты, Давуд, веди султана во второй туннель справа; после развилки держись правой стороны, и вы придете к Коринфским воротам. Там работают наши минеры; у них есть порох и сабли. Они будут вам лучшей защитой. Идите, бегите!

Сулейман с почтением кивнул великому визирю, отдавая должное его храбрости и преданности. Он дотронулся кончиками пальцев до лба, салютуя другу детства.

— Бегите! — снова заревел Ибрагим, разворачиваясь ко входу в туннель и собираясь сразиться с наступающими убийцами.

Давуд подхватил падающего Сулеймана под мышки. Султан сильно хромал; боль поднималась вверх по ноге, охватывая все тело. Ичоглан помог ему спуститься в подкоп. Их окутала непроглядная тьма; они с трудом пробирались в подземном коридоре. Их путь отмечала музыка войны — лязг металла и предсмертные крики. Сулейман часто спотыкался, но Давуд подхватывал его, и они продолжали брести под землей к сербам-минерам и их боеприпасам.

* * *

У входа в подкоп великий визирь еще некоторое время помахал топором, а затем посмотрел наружу и вверх, в горящий лагерь. У входа никого не было. Никто не видел, как султан с ичогланом вошли в траншею. Ибрагим улыбнулся, размахивая топором, развернулся и медленно побрел следом. Он собирался напасть со спины на своих истинных врагов.


Подземные траншеи постоянно раздваивались. Давуд упорно брел в темноте, продолжая поддерживать султана.

Из-за постоянных дождей проход страшно размок; стены отсырели и крошились при малейшем касании. Чтобы свод не рухнул, его укрепили деревянными балками, но при взгляде на них было ясно, что они не выдержат тяжести раскисшей от дождя земли. Наконец мокрая земля сменилась твердой каменной кладкой.

— Мы под крепостными стенами, — прошептал Давуд.

Саперы успели просверлить в каменной кладке отверстия, куда заложили порох. Впереди них сверкнул свет; они услышали голоса саперов, углубляющих туннель. Они не ведали о той беде, которая случилась на земле, у них над головами. Вдруг сзади по грязи зачавкали шаги; лязгнул металл. Давуд круто развернулся.

— Ш-ш-ш! — прошептал он, удерживая Сулеймана.

Ичоглан навострил уши, стараясь услышать, что происходит за их спиной. Вот снова послышались шаги. Кто-то приближается к ним…

Давуд дернул Сулеймана за рукав и потащил дальше в проход:

— Господин мой, мы должны идти дальше. Минеры, похоже, уже близко; они защитят нас от тех, кто нас преследует.

В полумраке они спотыкались. Искра света впереди стала больше; совсем рядом горел светильник. Несколько саперов обернулись, когда Давуд и Сулейман вошли в ярко освещенную пещеру, вырытую прямо под главными городскими воротами. Они размахивали пиками и лопатами. Некоторые схватились за сабли, но тут же положили их, увидев, что перед ними сам султан. Давуд быстро сосчитал окруживших их людей. Все они были голые по пояс: им приходилось трудиться в грязи и адской жаре. Облепленные глиной, они напоминали кротов или других подземных жителей. И все-таки у них имелось оружие, и они были готовы к борьбе.

— Нас преследуют убийцы — к оружию! — закричал Давуд, хватая саблю и вручая другую Сулейману.

Саперы приготовились драться с теми, кто выследил их в подземных туннелях.

У выхода из туннеля они заметили шевеление. Давуд крепче сжал саблю и встал перед султаном, вглядываясь во мрак.

«Мне показалось или я вижу зеленый кафтан великого визиря?»

Балки у них над головой заскрипели и закачались. Давуд в ужасе поднял голову — потолок у них над головами начал рушиться. Сверху вместе с комьями земли на них падали венские солдаты; они кричали и размахивали мечами.

«Должно быть, услышали голоса снизу», — подумал Давуд, не веря себе. Светильники погасли. Вокруг них в кромешной тьме завязался бой. Пики и топоры слепо носились в воздухе, попадая в друзей и врагов без разбора. Рубили мечи, резали сабли; они кромсали любого, кому не повезло попасть под удар.

Тьма заполнилась криками ужаса и лязгом металла. Закрыв своим телом султана, прижавшегося к стене, Давуд слепо размахивал в темноте саблей. Ему показалось, что сабля прорезала кому-то руку, разрубила кость. Кому — он не знал. Отрубленная рука ударила его в лицо. К его ногам упал труп. Страх и гнев охватили его; он продолжал прикрывать собой своего любимого и размахивать саблей в духоте и во мраке. Клинки, соприкасаясь, высекали ослепительно яркие искры. Давуд бил наугад. Он сражался, ведомый одним лишь чутьем. Он в страхе закричал, когда саблю выхватили у него из рук и она исчезла во мраке. Не думая, он толкнул Сулеймана на земляной пол туннеля и сам упал на него, надеясь хоть так защитить его. Давуд как можно крепче прижимался к султану, охваченный страхом и гневом. Неужели им суждено погибнуть в этом подземном аду? Постепенно глаза привыкли к темноте, и он увидел на грязном земляном полу совсем рядом с собой рукоятку меча. Придвинув Сулеймана ближе к стене, он с размаху нанес удар. На них упал мертвец, крепко прижимающий к себе меч. Давуд инстинктивно поднял оружие; на них упало еще одно тело, закрыв их собой.

Тишина.

Предсмертный стон… шорох… Какой-то сапер дернулся и затих.


Сулейман и Давуд замерли в темноте, не смея даже дышать.

Ничем не нарушаемая тишина продолжалась, как им показалось, еще целую вечность.

Давуд медленно помог Сулейману сесть. Султан положил руку на грудь ичоглана; он держался из последних сил.

На них посыпались комья земли.

В темноте просвистел боевой топор. Сулейман инстинктивно пригнулся, и лезвие вонзилось в глину у самой его головы. Давуд ловко развернулся, пошарил на полу и выхватил из рук мертвого солдата его меч. Он сунул меч в руку султана. Неведомый убийца охотился на них в темноте. Они стояли спина к спине. Затем закружились на месте. Давуд сделал выпад и вонзил свое оружие в грудь нападавшего. Пещеру наполнил леденящий душу крик, перешедший в надсадный кашель; стоящая перед ними тень скрючилась и рухнула на землю.

Снова наступила тишина. Они вдвоем стояли, прижавшись друг к другу, не шевелясь и не произнося ни звука.

Искра света из бокового туннеля привлекла внимание Давуда. Ему снова показалось, будто там мелькнул испачканный глиной зеленый кафтан. В туннеле зажегся свет, и они увидели последствия ужасной резни.

— Фитиль! — встревоженно закричал Давуд.

Он огляделся, пытаясь сосчитать окружившие их бочонки с порохом. Саперы вели подкоп несколькими параллельными траншеями. Давуд схватил Сулеймана за руку, и они, спотыкаясь о трупы, бросились бежать назад, в туннель. Они то и дело скользили в грязи. Давуд упал, и его рука коснулась развороченной груди сапера. Сулейман помог ему подняться, и они побежали дальше.

Сзади загремели взрывы.

Их ослепила яркая вспышка.

Взрывной волной Сулеймана и Давуда отбросило к стене траншеи. Они в ужасе смотрели на летающие вокруг куски человеческих тел. Потом на них обрушился потолок. Время словно замедлилось. Давуд вскинул голову — земля над головой просела, и он увидел ночное небо. На них хлынул проливной дождь. По бокам угрожающе шатались Коринфские ворота; вдруг они рухнули. Огромные гранитные глыбы тяжело падали в подкоп, взрывая мягкую землю, обильно политую потом и кровью. Сулейман и Давуд пытались выкарабкаться наверх, но земля под ними осыпалась. Они хватались друг за друга и скользили в грязи и крови, но взобраться наверх никак не удавалось: земля проседала у них под ногами. Огромный камень ударил Давуда по плечу — камень сбил бы его и похоронил под собой, если бы не Сулейман. Султан крепко держал его за испачканную землей руку и не дал упасть назад, в зияющую яму, которая продолжала углубляться.

Сулейман первым выбрался на поверхность, по-прежнему не выпуская руки Давуда. Вокруг них рушились старинные каменные укрепления. Они по очереди вытаскивали друг друга из глины, уклонялись от падающих обломков, переступали через огромные ямы и воронки в земле.

Послышалось шипение; рядом с ними в мокрую землю вонзались зажженные стрелы.

Давуд снова задрал голову и увидел солдат, стоящих на крепостных стенах. Они обстреливали их. Султан и ичоглан прижимались к стенам траншей и упорно шли вперед. Давуд опирался одной рукой о стену, а другой поддерживал хромающего Сулеймана. Выбравшись на поле, они из последних сил побежали к лагерю. У них за спинами в землю с чавканьем вонзались стрелы.

Не выпуская друг друга, они ковыляли по полю, стараясь как можно скорее уйти с открытого места. Больная нога Сулеймана совсем онемела; Давуд догадывался, что султан терпит неимоверную боль. Они с трудом добрались до рощи, и там наконец смогли замедлить шаг.

Давуд заботливо поддерживал султана, помогая ему вскарабкаться на склон холма и идти между еще горящими шатрами.

Вокруг беспорядочно бегали янычары; они помогали раненым товарищам и искали лазутчиков из Вены, которые еще могли где-то прятаться.

Увидев султана и Давуда, великий визирь не смог сдержать изумления. Давуд заметил, что в глазах Ибрагима сверкнул гнев, который, впрочем, быстро сменился деланой заботливостью.

Ибрагим рысцой подбежал к султану и принял его у ичоглана.

— Господин! Друг мой! Как я волновался за тебя! Я перебил всех наемных убийц у входа в подкоп, но, когда отважился пойти за тобой, стены подкопа начали рушиться. Слава Аллаху и его пророку, ты жив, — говорил он, усаживая султана на поваленное дерево.

Давуд стоял в одиночестве. Он сразу понял, что великий визирь притворяется, как понял и то, что султан охотно верит в разыгрываемый перед ним спектакль. Он заметил, что зеленый кафтан человека, которого султан считал своим другом, весь испачкан грязью и кровью. Они сидели бок о бок; великий визирь крепко прижимал к себе султана. Кровь, грязь и продолжающийся дождь пропитали одежду обоих.

— Дариуш! — вдруг окликнул его чей-то слабый голос в нескольких шагах.

Давуд обернулся на зов. Между ним и поваленным деревом, на котором сидели султан и великий визирь, лежал раненый янычар.

— Халим? — ахнул Давуд.

Он бросился к солдату и упал рядом с ним на колени.

Халим превратился в красивого молодого человека; наверное, он хорошо дрался. Не веря своим глазам, смотрел Давуд на давнего товарища, вспоминая их первую встречу в огромной подземной пещере под улицами Стамбула. Теперь Халим беспомощно скрючился на земле. Ему отрубили руку; из вспоротого живота вывалились кишки. Давуд понял: скоро Халим умрет.

Сулейман изумленно наблюдал, как Давуд опускается на колени перед раненым янычаром. Несмотря на шум, он навострил слух, стараясь расслышать, о чем они говорят.

— Халим, мой милый друг, — прошептал Давуд, заботливо обнимая умирающего. — Прости меня! Тогда… в тот день… я сам ничего не понимал. Я не знал, что со мной творится, не разбирался в своих чувствах. Пожалуйста, прости меня и тот мой поступок.

Умирающий улыбнулся и, с трудом дотянувшись, погладил прядь волос на виске Давуда. Тело его дернулось, он захрипел. На губах выступила пена. Сулейман продолжал наблюдать и внимательно прислушиваться. Он оглядывал лагерь и повсюду видел следы резни, свидетелем которой он стал этой ночью.

Давуд обнял молодого человека:

— Халим, спасибо, что был со мной на моем пути. Без тебя я бы не понял, чего я желаю на самом деле.

Жизнь постепенно покидала Халима. С огромным трудом он прошептал:

— Спасибо тебе. Я тоже ценил то недолгое время, что мы провели вместе, мой милый друг Дариуш. — С этими словами он ушел из нашего мира и попал в объятия Аллаха.

Голова у Сулеймана закружилась.

Дариуш?!

Он был растерян и словно перенесся назад во времени.

«Дариуш, любимый…» — шептала Хюррем в лихорадке.

«У меня есть любимая, мой султан… — говорил ему Давуд, — девушка, которую я люблю с самого детства… Она красивее, чем солнце, которое восходит над Золотым Рогом; ее струящиеся рыжие волосы ярче пламени страсти; кожа ее бела как алебастр и безупречна, как чистейший карпатский мрамор».

Сулейман в ужасе закрыл глаза.

«Ты нашел свою любимую, Давуд?»

«Да, господин».

— Дариуш! — прошептал Сулейман себе под нос. На смену замешательству пришел гнев. Оказывается, его приближенный, его ичоглан пытался использовать его в своих низменных целях! Он замыслил украсть ту, что делала сносным его главное в жизни завоевание!

Великий визирь изумленно обернулся к султану; в глазах у того полыхал гнев. Ибрагим проследил за пламенным взглядом Сулеймана. Султан неотрывно смотрел на Давуда, который оплакивал мертвого янычара, лежащего у него на руках. С едва заметной улыбкой великий визирь прошептал:

— Господин, говорят, любовь и ненависть — две стороны одной монеты. Один может любить другого всю жизнь, но, если взаимное доверие нарушено, любовь переходит в страстную ненависть, которая пылает так же ярко, как и предшествующая любовь.

Сулейман припал к плечу Ибрагима:

— Ибрагим, хорошо, что хоть тебе я всегда могу доверять. — С этими словами султан снова повернулся к ичоглану, охваченный яростью при мысли о таком коварном обмане.

Губы Ибрагима расплылись в радостной улыбке.

Книга третья

Твое лицо на лик луны похоже…

К твоей щеке, как мотылек, летит Мухубби.

Сулейман[8]

Глава 87

Сулейман по-прежнему сидел на бревне рядом со своим верным великим визирем; он с неослабевающей ненавистью смотрел на ичоглана, который покачивал на руках мертвого янычара. Наконец он положил руку на плечо Ибрагима и с трудом поднялся на ноги.

Ибрагим поцеловал его руку и, глядя ему в глаза, снял с пояса кинжал. Он протянул его Сулейману и слегка кивнул, когда Сулейман обхватил рукоятку, инкрустированную драгоценными камнями, и потянул кинжал к себе.

Заглушая шум дождя, Сулейман грозно закричал:

— Давуд! В мой шатер! Живо!

Давуд отер с глаз дождь и слезы. Кровь и грязь покрывали его лицо, бритую голову и одежду. Он долго сидел на корточках, склонившись над мертвым другом. Услышав зов Сулеймана, он поцеловал Халима в последний раз, встал и медленно побрел к султанскому шатру. Сулейман шагал не оборачиваясь. Давуду пришлось бежать, чтобы нагнать его.

Снова расплывшись в довольной улыбке, великий визирь пошел оценивать потери, понесенные янычарами после ночной вылазки защитников Вены. Время от времени в отдельных местах еще вспыхивали схватки.

Давуд откинул полог шатра и вошел. Султан стоял посередине и гневно смотрел на своего ичоглана, крепко сжимая под кафтаном рукоятку кинжала. Давуд подошел ближе; он, видимо, не видел причины бояться. На ходу он продолжал вытирать слезы, которые продолжали литься у него из глаз. Он протянул было руки, собираясь обнять любимого, но вдруг заметил гневное лицо султана и замер.

Ичоглан был в замешательстве.

Сулейман продолжал молча смотреть на Давуда в упор. Глаза его, казалось, проникали в самый мозг ичоглана, пытаясь разгадать хитроумный замысел, который тот вынашивал, чтобы вырвать из его объятий Хюррем. Наконец, он заговорил дрожащим от гнева голосом:

— Я доверял тебе всем сердцем. У тебя было много возможностей убить меня, Давуд… или, может быть, лучше называть тебя Дариушем? Почему ты не осуществил свой замысел в туннелях под Веной? Тогда ты бы мог умыкнуть свою… милую Александру.

Давуд отпрянул и покачал головой.

— Ты держишь меня за дурака?! — заревел султан, грубо хватая Давуда за шею и швыряя его на землю.

Ичоглан упал с глухим стуком и застыл в неподвижности, лишившись дара речи. Не обращая внимания на больную ногу, Сулейман бросился на Давуда, пригвоздив того к земле. Давуд ахнул; воздух вышел из его легких. Не переставая давить на него своей тяжестью, Сулейман извлек из складок кафтана кинжал и приложил его острие к обнаженной шее Давуда.

— Мой султан, мой любимый! — с трудом прошептал Давуд, почувствовав укол.

Сулейман ненадолго замер и бросил изумленный взгляд на лежащего под ним человека. Давуд не пытался бороться с верной смертью.

— Почему ты не защищаешься? Или твоя трусость равна твоему коварству? — презрительно спросил он.

— Я не понимаю, господин. За что ты так разгневался на меня?

— Ты отрицаешь, что моя Хюррем — твоя любимая Александра?

— Нет, — почти неслышно ответил Давуд.

— Ты отрицаешь, что поступил ко мне на службу, чтобы украсть у меня мою единственную любовь?

— Нет, господин, — выговорил Давуд; глаза его снова наполнились слезами.

— Тогда ты сам накликал на себя смерть за измену и предательство! Ты сам себя казнил!


Давуд лежал застыв, ожидая, что лезвие вот-вот проткнет ему глотку. Его господин сказал правду; возможно, он в самом деле заслужил смерть за то, что лелеял свою мечту. Острие медленно входило ему под кожу. Дариуш снова брел по сожженным улицам Львова, неся любимую на руках. Он снова целовал ее — один-единственный раз — среди языков пламени в горящей кузнице. Вдруг он вспомнил об Ибрагиме. «Ибрагим! Он, собака, как-то все разузнал… Я собирался увезти Александру из Топкапы, но все изменилось с той ночи в теплых водах источника в Эдирне. И после того, как меня не станет, Ибрагим постарается поскорее отправить к Аллаху двух самых моих любимых людей, чтобы получить власть, к которой он так стремится». Печаль сменилась у Давуда обжигающим гневом. Он сжал кулак и с силой стукнул султана по больной ноге, одновременно выставляя левое колено и ударяя его в нежный пах.

Сулейман пошатнулся; кинжал выпал из его руки. Давуд подхватил кинжал на лету, оттолкнул Сулеймана вбок и тяжело навалился на него. Он ловко занес кинжал и прижал его острием к горлу самого Сулеймана.

— Охрана! — проревел султан, извиваясь под ичогланом.

Давуд прижал руки султана к земле.

— Они тебя не услышат, господин, из-за дождя, взрывов и суматохи, — примирительно заговорил он, приблизив лицо к лежащему под ним человеку. Он заглянул в черные глаза, которые находились совсем рядом.

Гнев душил Давуда, но глаза его наполнились слезами. Они орошали лицо Сулеймана.

— Господин мой, мой султан, мой любимый! То, что ты говоришь, когда-то было правдой. Я действительно поступил к тебе на службу в надежде вырвать, выкупить Александру из гарема. Но тогда я еще не знал, что она и есть твоя Хюррем. Когда я выяснил, что наши любимые — не две женщины, а одна, мой разум пришел в замешательство, и я опечалился. Но, господин, с тех пор я многое понял, в том числе и о себе самом, и рана, терзавшая мою душу, затянулась. Господин мой, я понял, что люблю тебя.

Сулейман перестал вырываться и застыл на месте. Давуд продолжал шептать:

— Сулейман, я всегда буду любить Александру, но не больше, чем люблю твои ласки и твою любовь. Когда я выяснил, что мы с тобой любим одну и ту же женщину, мой путь и моя цель в жизни навеки изменились. Я знаю, что никогда не увижу и никогда больше не прикоснусь к девушке из моего детства; но, любя и почитая тебя, я как будто продолжаю любить и почитать ее. Я знаю, что ты любишь ее всем сердцем и с тобой она совершенно счастлива.

Сулеймана его слова словно заворожили.

— Давуд…

— Ш-ш-ш! — прошептал ичоглан, поднося к губам султана окровавленный палец. — Сулейман, ничто не уменьшит мою любовь и страсть к тебе. Знай, что через любовь и страсть к тебе я удовлетворяю мою любовь к Александре.

Давуд поднялся и сел, скрестив ноги, а затем помог Сулейману подняться. Он достал кинжал и снова вложил его в руку султана. Сидя молча, он наблюдал, как его султан смотрит на кинжал, а затем снова ему в глаза. Он сидел неподвижно и когда Сулейман положил руку ему на голову и прижал ее к своей груди, Давуд закрыл глаза. Кинжал снова очутился у самого его горла.

Он затаил дыхание.

Глава 88

Хюррем подавленно лежала на диване в темноте своих покоев. Целый месяц у нее гостила Марьяна, но теперь и она покинула дворец, уехала из Стамбула, вернулась к своей жизни. Недели, проведенные с подругой детства, подарили Хюррем много радости, но вместе с тем и много печали. Ей показалось, что мир вокруг нее рушится. Ее мечты и планы при пробуждении теперь поглощали мысли о Сулеймане и Дариуше. Она любила их обоих с такой страстью, что глаза ее наполнялись бессильными слезами. Если ее господин когда-нибудь узнает… Дариуш наверняка погибнет от его руки. Снова и снова она принималась плакать, не в силах совладать со смятением и страхом. Голова раскалывалась от тяжелых мыслей. Она не знала, что принесет ей будущее. В то же время ее охватывал страх при мысли о растущей власти Ибрагима. Она боялась за жизнь и безопасность своего султана. Пройдет совсем немного времени, и их обоих заберут у нее… Дариуша она лишится во второй раз, и ей будет намного больнее.

Значит, она сама должна что-то предпринять.

Она закуталась в теплую накидку и выбежала во двор, на холод. Пробежав между колоннами и поднявшись по лестнице, она направилась во двор валиде-султан.

Хафса знает, что делать!

Положив руку на большую деревянную дверь, собираясь распахнуть ее, она вдруг остановилась.

«Нет, никто за этими стенами не должен ничего знать. Если я разоткровенничаюсь, я подвергну опасности любимого и лишь ускорю его смерть».

Хюррем без сил опустилась на пол в темном коридоре. Горе и неуверенность снова завладели ею, и она жалобно заплакала.

Глава 89

Сулейман не убирал кинжала от подбородка Давуда.

— Хюррем известно о твоих намерениях?

— Нет, господин… последний раз, когда она меня видела… десять лет назад… я, раненный стрелами, упал на львовской площади, — прошептал Давуд, по-прежнему не открывая глаз.

Сулейман сидел молча, разглядывая человека, находящегося всецело в его власти. Густые каштановые ресницы отбрасывали тень на высокие скулы. Широкие брови, лоб и щетина на обритой голове были покрыты кровью и грязью. Пухлые губы слегка дрожали. Даже в своем жалком состоянии, за несколько секунд до смерти, Давуд оставался красивым.

Сулейман посмотрел на клинок; на острие блеснула капелька крови из шеи Давуда. Кожа под подбородком ичоглана слегка разошлась, но артерии еще не были задеты; рана касалась лишь наружной плоти, как те, что он получил во время обвала в туннеле или на поле битвы. Сулейман ласкал взглядом острый клинок и, быстро приняв решение — способность, которая сделала его самым страшным и самым влиятельным человеком на земле, — отдернул его.

Длинная прядь волос, отрезанная от виска Давуда, упала на землю. Сулейман склонил голову ичоглана вправо и снова занес кинжал, отрезав еще одну прядь у самой кожи.

— Ты больше не мой ичоглан. Ты больше не мой раб.

Давуд открыл глаза и посмотрел на своего господина в упор:

— Сулейман, я живу на земле для того, чтобы служить тебе и любить тебя. Если ты откажешь мне в этом, я не желаю больше жить.

Лицо Сулеймана разгладилось; он выронил кинжал.

Долго он сидел молча, погрузившись в раздумья.

— Быть посему, — едва слышно прошептал он, — но ты будешь служить мне не как мой раб, а как мой друг.

Он заключил Давуда в объятия и прижался щекой к его окровавленному лицу. Они мягко покачивались, лаская друг друга. Наконец Сулейман прошептал:

— Прости меня, друг мой. Прошу, прости меня за то, что я сегодня сделал. Ты пожертвовал всем ради того, чтобы быть рядом со мной. По сравнению с твоей жертвой и я сам, и все, к чему я стремлюсь, кажется мелким и жалким…

Давуд молча коснулся губами шеи Сулеймана и крепче прижал его к себе. Они много часов провели в объятиях, утешая друг друга.

Шум снаружи утих; взошло солнце, осветившее ужасы прошедшей ночи. Дождь шел по-прежнему, но его капли уже не так громко барабанили по шкурам шатров. Когда муки голода наконец овладели ими, Сулейман и Давуд расцепили объятия.

Сулейман приблизил губы к самому уху Давуда:

— Давуд, Хюррем ни за что не должна узнать о твоем существовании. Пусть думает, что ее возлюбленный погиб. Иначе кто угодно получит право убить и тебя и ее. Для того чтобы вы оба умерли, не нужно даже доказательств того, что вы с ней продолжали видеться…

— Понимаю, — ответил Давуд, проводя рукой по плечу Сулеймана.

Они вышли из шатра, обняв друг друга за талию. Давуд распахнул полог, и они остановились на пороге, осматривая лагерь. Несколько сот палаток, стоявших ближе всего к Вене, превратились в клочья, которые разносил утренний ветер. Между кострами лежали тела убитых янычар — их было не меньше двух тысяч. Гневные крики оставшихся в живых эхом разносились по долине; янычары готовились к мести.

Сулейман осмотрелся по сторонам и затем заговорил, вкладывая в слова оставшиеся чувства:

— Сегодня, мой… мой истинный друг, мы возьмем Вену! Ее обитатели дорого заплатят за ночную резню!

Давуд покорно кивнул и жестом велел Сулейману подождать его. Сам он направился к котлам с пилавом, которые в армии янычар исполняли роль полковых знамен. Когда он вернулся с полным блюдом, в шатре султана уже собрались военачальники, которые обсуждали предстоящие планы с султаном, великим визирем и князем Запольяи. Ибрагим гневно покосился на Давуда. Давуд тоже больше не скрывал ненависти к Ибрагиму; он откровенно нахмурился, глядя на него. Затем подсел к Сулейману и протянул тому блюдо.

— Верблюд! Я вижу, ты от страха растерял все свои волосы! — вдруг рявкнул Ибрагим.

Сулейман жестом привлек внимание великого визиря к карте, разложенной перед ними на траве.

— Мы воспользуемся нашим численным превосходством и ворвемся в город. Теперь их слабое место — зияющая дыра в том месте, где раньше находились Коринфские ворота. Первыми пойдут пехотинцы. Они задавят врага количеством. Как только сопротивление врага будет сломлено, в город войдут наши элитные войска, янычары. Они уничтожат каждого десятого.

Ибрагим кивнул, запустив руку в блюдо с пилавом, стоящее перед Сулейманом. Давуд подивился такой наглости, но Сулейман ничего не сказал. Он продолжал:

— Я знаю, что наше войско понесло тяжелые потери — и от рук врага, и от непогоды, и от свалившихся на нас болезней. Предлагаю премию в одну тысячу серебряных акче каждому за службу.

Паши, в том числе Ибрагим, изумленно посмотрели на Сулеймана.

— Но, мой султан, — возразил один из пашей, — янычары воюют ради славы; кроме того, каждый из них знает, что смерть на ратном поле обеспечит им вход во дворцы Аллаха. Они также получают больше чем достаточно, собирая трофеи после победы…

— И тем не менее передайте солдатам, что всем хорошо заплатят за участие в этой кампании.

— Благодарим тебя, Тень Бога, — сказал паша, когда все встали, собираясь пойти к своим солдатам.

Ибрагим смотрел им вслед, а затем снова обернулся к Давуду и метнул на того гневный взгляд. Сулейман положил руку на колено Ибрагима и сказал:

— О великий визирь, из-за раненой ноги я не смогу лично повести воинов на штурм. К победе их придется вести тебе, я буду наблюдать за битвой отсюда.

Ибрагим встал и поклонился султану, а затем, не говоря ни слова, вышел из шатра.


Через два дня все было готово к штурму. Двести тысяч османов и венгров собрались под стенами Вены. Сулейман сидел у входа в свой шатер, а Давуд оборачивал его больную ногу бинтом, пропитанным бальзамом. С первыми лучами солнца, восходящего над Земмерингом, пехотинцы с оглушительными воплями ринулись на приступ. Их сотнями косили аркебузиры и лучники, стрелявшие с крепостных стен. С флангов палили пушки, ядра разрывали ряды янычар. Тех, кого не убили орудия, приканчивали венские пикинеры. За первой волной пехотинцев последовала вторая, затем третья. Сидя рядом с Давудом, Сулейман наблюдал, как его воины тысячами падают на землю. Их топтали ноги тех, кто бежал следом. Штурм продолжался четыре дня без перерыва. Вся долина наполнилась трупами. Росли горы убитых под стенами древней Вены…

Идущие на штурм перебирались через трупы своих павших товарищей.

Сулейман продолжал наблюдать развернувшуюся перед ним сцену. Горы трупов продолжали расти, а Вена горделиво стояла, сдерживая натиск. Ибрагим все время находился в самой гуще событий. Вдруг атака захлебнулась, и воины побежали. Побледнев от смертельного ужаса, султан вскочил. Огромные массы солдат беспорядочно отступали с поля боя. Они бежали по долине, перебираясь через трупы своих погибших братьев и лошадей. Янычары возвращались назад, в лагерь.

Ибрагим что-то неистово вопил, приказывал и хлестал плетью, но на него не обращали внимания. Он разворачивал коня то туда, то сюда; потом достал пистоль и грозил тем, кто посмел ослушаться его. Но и он тоже, как Сулейман в Пеште, утратил власть над отборными войсками.

Сулейман сел на землю и наблюдал за отступлением. Те, кто первыми добрались до лагеря, немедленно покидали шатры и грузили свое добро на ревущих верблюдов. Грохот отступления эхом прокатился по всей долине. Сулейман невозмутимо смотрел на город, которому удалось отразить нападение самой могущественной из всех существующих армий.

Планам Тени Бога на Земле помешали тучи над Австрией, извергавшие непрекращающиеся дожди.

До конца дня и всю ночь Сулейман молча сидел на земле. Он наблюдал за тем, как его солдаты разоряют лагерь и исчезают из долины. Ближе к вечеру к нему подсел великий визирь; он недоверчиво качал головой.

— Не бойся, друг мой, — сказал Сулейман, взяв его за руку. — Скоро мы вернемся сюда и сотрем Вену с лица земли. О существовании города забудут… как и о нашем сегодняшнем позоре!

Великий визирь посмотрел в глаза султану и неуверенно кивнул.

Глава 90

Хюррем сидела сбоку от Хафсы и энергично писала на пергаменте, то и дело окуная перо в чернильницу. Валиде-султан пристально наблюдала за тем, как Хюррем сминает лист, бросает его на пол, а затем берет новый и снова начинает писать. Хюррем и Хафса много дней подряд совещались, писали и переписывали. Наконец, они остались довольны своим посланием. К концу четвертого дня пергамент отправили в дворцовую канцелярию. Писари переписали его каллиграфическим почерком и запечатали подписью Сулеймана Великолепного — Тени Бога на Земле. Затем из Топкапы вышли глашатаи; они громко зачитывали обращение султана на каждом углу и на каждой площади.

Услышав новости, город взорвался от радости.

Оживленно перешептывались рыбаки в порту. В кофейнях только и говорили, что о победах султана на севере.

— Вот увидите, когда наш султан во главе янычар через месяц вернется в Стамбул, будет великий праздник, — объявил какой-то купец.

— Говорят, после того, как по югу Австрии прокатилось наше войско, там не осталось ни одной живой души… Всех мужчин зарезали, а многие захваченные в плен красавицы уже продаются на Большом базаре! — воскликнул другой.

— Думаю, больше всех радуется князь Запольяи, ведь султан назначил его правителем Венгрии, — заметил третий, отпивая глоток крепчайшего кофе. — И еще ходят слухи, — он сдержанно хихикнул, — что в Вене открылось несколько кофеен в знак почтения к нашей страсти и к нашему превосходству.

— Нынешний год поистине стал очень удачным для нашего великого города… Вы слышали, уже назначили дату праздника, посвященного обрезанию сыновей Сулеймана?

— Да, друг мой; год в самом деле выдался удачным.

Намеки на правду, искусно вплетенные фавориткой и валиде-султан в текст султанского указа, уже через несколько часов вернулись за стены гарема. Хюррем, довольная, улыбнулась Хафсе и с курьером отправила весточку Сулейману, чтобы тот приготовился к пышному возвращению в свой любимый город.


Султану и самому не терпелось поскорее вернуться в столицу. Он величественно скакал на своем новом жеребце, то и дело кивая огромным толпам народа, которые радостно приветствовали его и взволнованно вопили.

Давуд шел рядом с его стременем вместе с другими телохранителями. Он следил, чтобы никто из них не видел распухшей ноги Сулеймана и ненароком не коснулся ее.

Процессия долго двигалась по бульварам и остановилась у Айя-Софии. Сулейман вошел в мечеть; Давуд не отходил от него ни на шаг. Он помог султану сесть на землю, поддерживая его на коврике, куда тот опустился для молитвы. Сам Давуд тоже прижался губами к полу и возблагодарил Аллаха за то, что они остались живы. Двадцать тысяч янычар лежали под главным куполом, и еще больше распростерлось в боковой и верхних галереях. Призыв муэдзина эхом разносился под высокими сводами.

Они провели много часов в молчаливой молитве и размышлениях.

Без звука Сулейман повернул голову и пристально посмотрел на Давуда. Он увидел, что по лицу его друга текут слезы и падают на молитвенный коврик. Сулейман долго смотрел на Давуда. Наконец тот обернулся к нему и открыл глаза.

— Благодарю тебя, — одними губами произнес султан.

Давуд с трудом кивнул, но Сулейман разглядел признаки неуверенности на лице друга. Он и сам гадал, что принесут грядущие дни в Топкапы.

Как только процессия благополучно прибыла за ворота Третьего двора Топкапы и скрылась с глаз подданных, два ичоглана помогли султану спешиться и отнесли его в личные покои. Давуд следовал за ним по пятам. Ичогланы передали султана двум черным евнухам, которые отнесли его в гарем, к фавориткам. Давуд остался у дверей, в толпе мавров. Путь дальше ему был заказан.

— Сулейман! — воскликнула Хюррем, которая ждала в коридоре Золотого пути. Она нежно поцеловала ему руку и крепко сжала ее, когда евнухи внесли его во Двор фавориток.

— Отнесите меня в хамам моих фавориток, — велел султан евнухам-носильщикам.

Хюррем, Гюльфем, Ханум и Махидевран последовали за ним в прохладную раздевалку. Женщины побледнели, заметив, как лицо их любимого исказилось от боли.

— Оставьте нас, — приказал султан евнухам и по очереди улыбнулся каждой фаворитке. Он посмотрел на Хюррем и залюбовался ее неувядаемой красотой. «Неужели ты в самом деле не догадываешься о том, что твой первый любимый стоит в нескольких шагах от моих покоев? Нет, для этого ты слишком умна».

Хюррем опустилась на колени у ног Сулеймана и улыбнулась своему господину. Он протянул руку, и она нежно прижала ее к своей щеке. Гюльфем и Ханум распахнули полы его кафтана и дружно ахнули, увидев под шелком и дорогим шитьем грязные, окровавленные бинты.

Сулейман поморщился от боли, схватившись за ногу и прикусив губу. Женщины закричали; слезы выступили у них на глазах.

Бережно, медленно они сняли со своего господина верхний кафтан и помогли ему размотать повязки. От бинтов пахло смертью; они прилипли к коже. Гюльфем заохала, но руки ее ловко принялись отделять от кожи куски задубелых повязок. Увидев почерневшую ногу Сулеймана, она горько заплакала. Все поняли, что Сулейману очень больно. Грудь его запала, нижние ребра торчали. Все его тело покрывали шрамы и кровоподтеки. Мучнистого цвета, отекшая нога перепугала фавориток. Они медленно отвели Сулеймана в главный зал хамама. Усадив его на мраморную плиту посередине, они полили его подогретой водой и стали нежно смывать с него грязь и запах смерти.

Слезы навернулись на глаза Махидевран, когда она провела губкой по раненой ноге Сулеймана. Она осторожно погладила ее и хотела было вычистить грязь из-под ногтей на его ногах. Сулейман невольно вскрикнул: острая боль пронзила ногу. Махидевран застыла от страха. Когда султан лег на мраморную плиту, а фаворитки окружили его, Хюррем осмотрела его бедро и пах. Она ощупала его мужское достоинство и мошонку. Озабоченно заглянула ему в глаза. Сулейман в ответ лишь улыбнулся:

— Не волнуйся, дорогая. Через несколько недель отдыха мой меч снова будет готов ко всему, что ты предложишь.

Хюррем печально улыбнулась. Махидевран нахмурилась и сжала палец на ноге Сулеймана, отчего он снова поморщился.

Женщины продолжали ухаживать за своим господином, покрывая его тело слоями лечебной грязи, травами и бальзамами. Затем они велели евнуху принести кальян, чтобы уменьшить боль их султана.

Сулейман не выходил из гарема почти три луны; он радовался нежности и ласковым прикосновениям четырех женщин. Каждый день они заботливо мыли и очищали его тело; покрывали его сладко пахнущими припарками и угощали изысканным мясом и сладостями. Кальян всегда находился рядом с ним. Вскоре султан пошел на поправку. Наконец он смог ходить без посторонней помощи и стал гулять по двору, к нему вернулся здоровый румянец. Почти все вечера он проводил в тихих беседах с Хюррем и Хафсой. Ничего от них не скрывая, он находил успокоение в их словах утешения и мудрости.

К восходу первой летней луны к султану вернулось хорошее расположение духа. Он начал выходить за пределы гарема.

— Солнце ярко сияет, несмотря на мрак прошедшей зимы, — сказал он Хюррем. — Пожалуй, сегодня я поеду на охоту. Может быть, мне удастся подстрелить оленя, который украсит наш сегодняшний пир.

— Возьмешь ли ты с собой своего ичоглана Давуда? — спросила Хюррем.

Сулейман резко обернулся и посмотрел на нее в упор.

— Почему ты спрашиваешь? — с трудом проговорил он.

Хюррем покраснела и потупилась.

— Ты сам говорил, господин… — запинаясь, начала она. — В своих письмах ты не раз замечал, что он дарит тебе утешение после гибели Тугры. Только и всего, господин.

Сулейман пристально смотрел на нее. Она по-прежнему не поднимала головы. Он поднял пальцами ее подбородок и посмотрел ей в глаза:

— Тюльпан мой, Давуд больше не мой ичоглан. Мне больше не требуются его услуги в этом качестве.

— Вот как, — с невозмутимым видом произнесла Хюррем. — Тогда пусть твоя охота будет удачной, мой любимый!

Сулейман наклонился к Хюррем и поцеловал ее в губы, пытливо глядя ей в глаза.

«Ты знаешь. Не можешь не знать… — Он продолжал смотреть на стоящую перед ним красавицу. — Но ты не должна ничего знать, мой тюльпан; иначе у меня не останется иного выхода и придется казнить моего… нашего… сладкого друга».

Султан быстро вышел, не смея обернуться к своей фаворитке и заметить слезы у той на глазах или какой-то другой знак, показывающий, что ей известно о существовании Дариуша и о том, как близко он находится к самому султану и к его гарему. Евнухи плотно закрыли за ним дверь.

Только тогда Хюррем заметила, как сильно дрожат ее руки.

Глава 91

Хафса стояла в прохладной тени у себя на балконе и смотрела сквозь резную решетку на террасу и дворцовый парк. Она мелкими глотками пила шербет, любуясь игрой солнечного света на мраморных плитах двора. Весной в ее дворе все расцвело, внизу пестрели тюльпаны. Услышав эхо шагов, она посмотрела, кто идет внизу, и улыбнулась, увидев Сулеймана, который вышел из-за колонны и поднялся на террасу. Он сел на краю фонтана, снял туфли и опустил ноги в воду. Большая рыба подплыла к нему из-за кувшинки и ткнулась в ногу. Хафса внимательно и с удовольствием слушала, как ее сын что-то мурлычет себе под нос. Голос у него был низкий и мелодичный. Прижав руку к груди и прислонившись головой к решетке, она радовалась счастью сына. Вот кто-то мелькнул за колонной… Хафса увидела Давуда. Тот подошел к Сулейману и сел с ним рядом. Валиде-султан, не переставая улыбаться, подумала: «Будь осторожен, красавчик. Дари моему сыну то, что он желает, но ради Хюррем…»

Ее отвлек шорох за спиной. Она быстро села на диван и отпила шербета.

— Не прячься в тени, как змея, — беззаботно проговорила она. — Я сразу чую твой мускусный запах, которым не обладает ни один из моих евнухов.

Ибрагим вышел из тени и направился на прохладный балкон. Сгорбившись на полу, он прислонился спиной к перилам и уставился на валиде-султан поистине змеиным взглядом. Хафса, делая вид, будто ничего не замечает, по-прежнему смотрела в парк, лаская края кубка губами.

«Я должна обращаться с этой коброй осторожно. Как мангуст. Я должна подыгрывать ему до тех пор, пока не буду готова к смертельному броску. Какое-то время придется играть по его правилам. Пусть думает, что он одержал надо мной верх…»

— Итак, Ибрагим, ты осмелился еще раз просить моего совета?

Великий визирь кивнул.

— Мы потерпели поражение в Вене, — заметила Хафса, — но Сулейман и Османская империя по-прежнему считаются самыми могущественными на земле.

Ибрагим молчал.

— Мустафе, сыну Сулеймана от Махидевран, уже пятнадцать лет; через месяц, после обрезания, он станет мужчиной. Янычары уже сейчас готовы носить его на руках… По-моему, его они любят больше, чем даже Сулеймана или… тебя.

— Он еще мальчик, а мальчиками легко управлять.

Хафса метнула на него пламенный взгляд и в гневе встала.

— Держи свои мерзкие губы подальше от Мустафы! Мой внук еще не испорчен такими, как ты.

— Да неужели? — насмешливо ответил Ибрагим. — Я знаю нескольких молодых янычар, которые пользуются его особым расположением; не обходит он вниманием и юношу, сына одного купца…

Хафса откинулась на диванные подушки.

— И все же пусть сам найдет свой путь в жизни и в удовольствиях. Ты красив, Ибрагим, не отрицаю, но тебе уже тридцать пять. Для него ты старик…

«У яда этого змея привкус мускуса. Он стремится достичь верховенства в том числе и в постели…»

Валиде-султан похлопала по сиденью рядом с собой, приглашая Ибрагима сесть на диван.

— Держись от мальчика подальше, и я дам тебе все, чего ты желаешь. Сулейман по-прежнему беззаветно верит тебе, но, если с ним что-то случится, Мустафе понадобится такой великий визирь, как ты, который будет руководить империей и продолжит его завоевания. Ты прекрасно все понимаешь! Так как ты не ведешь свой род от пророка Мухаммеда, тебе нужно семя дома Османов, чтобы по крайней мере было на чем основывать свои притязания.

Ибрагим кивнул, поглаживая свой гладко выбритый подбородок.

«Должно быть, считает, что очаровал и меня, — подумала Хафса, медленно распахивая халат и обнажая грудь. Она пристально следила, как Ибрагим попадается в ее ловушку и опускает лицо, чтобы поласкать сосок губами. — Он сладко соблазняет, но он подлый змей, который окончит свои дни на мусорной свалке!»

Ибрагим лизнул ее сосок — не спеша, смакуя. Затем спустил с плеча Хафсы халат и принялся за ее вторую грудь.

В глаза ему ударили лучи, идущие от огромного сапфира, висящего на цепочке между грудями. Он ласкал губами грудь и живот Хафсы, а она, откинувшись на подушки, продолжала мелкими глотками пить шербет. Когда Ибрагим добрался до средоточия ее женственности, завлекшего одного султана и давшего жизнь другому, Хафса глубоко вздохнула и стала ласкать свою грудь. Ибрагим развязал кушак на своем кафтане и сбросил его на пол. Затем, навалившись на валиде-султан, он проник в то место, откуда, как она точно знала, ему больше всего на свете хотелось бы появиться на свет. Он с силой снова и снова входил в Хафсу, а она позволяла ему делать с собой все, что он пожелает.

Пристально наблюдая за ним, она улыбалась всякий раз, как он смотрел на нее. Несмотря на царящую на балконе прохладу, Ибрагим вспотел от усилий. «Я хотя бы получаю удовольствие от шербета», — подумала Хафса, отпивая из кубка. Она провела пальцами по его длинным волосам, дернула за них, зная, что боль сейчас доставит ему удовольствие. Когда в нее полилось его семя, ей стало жарко. Но она все так же продолжала пить шербет и пристально наблюдать за ним. Наконец обессиленный змей рухнул на пол у ее ног. «Как любой другой мужчина, ты думаешь, что одерживаешь верх над нами, женщинами, благодаря длине и толщине своего достоинства. Но как быстро все это сморщивается до твоей природной убогости… Как ты глуп! Как глупы на самом деле все мужчины!»

Пока Ибрагим, тяжело дыша, приходил в себя, Хафса встала и подошла к резной решетке, чтобы посмотреть сверху вниз на Сулеймана. Он сидел, обвив рукой талию Давуда. Она улыбнулась. «Не волнуйся, сын мой. На время змей обезврежен».

Глава 92

Стамбул полнился возбуждением; начались празднества по случаю обрезания шехзаде, которые должны были продлиться целый месяц. Снова повсюду вырыли огромные ямы, и по улицам поплыл аромат жареного мяса, который смешивался со сладкими запахами гашиша и вина. Дни заполнялись спортивными состязаниями и увеселениями, ночи — фейерверками, привезенными с Востока. Четыре фаворитки с детьми на время переехали из Топкапы во дворец великого визиря, откуда открывался живописный вид на Ипподром.

Хюррем с другими тремя фаворитками, валиде-султан и Хатидже сидели в роскошном шелковом шатре, который воздвигли ради их удобства и уединения в дворцовом парке. Шелк был расшит золотыми и серебряными тюльпанами и розами. Шесты, которые поддерживали полотнища, были изготовлены из чистого золота по эскизу самого султана. У Хюррем захватило дух от зрелища, которое предстало их взорам. Она понимала: шумные праздники хотя бы на время заставят забыть о военных неудачах на севере. Ненадолго отвернувшись от Ипподрома, она залюбовалась красивым парком, окружающим дворец великого визиря. Не в первый раз она заметила мраморные статуи Аполлона, Артемиды и Геракла, которые Ибрагим приказал поставить среди клумб. Она ничего о них не сказала, зная, что Хафса уже поднимала эту тему.

— Просто отвратительно, что Ибрагим вывез древние изваяния из Буды. И еще отвратительнее, что он выставил напоказ каменные изображения людей, — презрительно заметила она.

— Но, матушка, они такие красивые, — возразила Хатидже, заступаясь за мужа.

— Тьфу! Такие статуи противны нашим традициям и нашей религии. Если бы я не была так уверена в твоем муже, я бы заподозрила, что он сам считает себя одним из этих языческих богов! Статуи внушают отвращение жителям нашего города.

Хатидже покраснела и опустила голову. Хюррем сжала ее руку и быстро сказала:

— Давайте любоваться праздником. Смотрите! Что там происходит?

Центр Ипподрома опустел; веселье переместилось ближе к трибунам, где сидели простые люди. Шуты и циркачи ходили колесом и кувыркались на земле; вот они быстро подбежали к высокому египетскому обелиску и стали ловко танцевать на канате, натянутом между обелиском и еще одной каменной колонной. Фаворитки радостно захлопали в ладоши, любуясь искусством канатоходцев. Стотысячная толпа испуганно ахнула, когда один из циркачей поскользнулся и упал с проволоки, но испуг сменился смехом, когда все увидели, как он подпрыгнул и закачался на шелковой ленте. Окончив представление, циркачи поклонились и под громкие одобрительные возгласы покинули арену.

Сулейман вошел в шатер к одалискам одетый в официальный кафтан: черный с золотом. Он поцеловал Хафсу и всех фавориток по очереди и лишь затем устроился на диване между Хюррем и Хатидже.

— Мои красавицы радуются празднику?

Все дружно закивали в знак согласия, но тут же замолчали, когда с Ипподрома послышался странный гул. Хюррем вгляделась сквозь шелковую завесу, чтобы понять, что там происходит. Огромная толпа зрителей тоже затихла, слушая странные стоны и скрежет.

Огромный черный жеребец вырвался на арену. За сидящим на нем всадником развевался огромный плащ. Когда всадник приблизился к центру арены, величественное животное встало на дыбы и тряхнуло красивой головой. Загрохотали военные барабаны. Хюррем зажала уши руками, не переставая улыбаться от радостного волнения. Толпа застыла в благоговейном молчании. Скрежет усилился, и вдруг огромные ворота за спиной всадника упали на землю. Оттуда на арену из огромного резервуара хлынула вода. Жеребец и всадник снова галопом помчались прочь, когда пенная вода, вдвое выше самого жеребца, хлынула в специально отведенное место. Они скакали под самым гребнем волны, спеша на возвышение, к зрителям. Все дружно ахнули: по воде на арену выплыли два больших военных корабля с двумя сотнями моряков на каждом. Паруса хлопали на ветру. Матросы махали руками и оглушительно кричали.

Хюррем прильнула к Сулейману, смеясь от удовольствия. Он радовался, глядя на нее.

На арену вышел третий корабль, на мачте которого развевался пиратский флаг. Загрохотали пушки, и началась битва. Толпа заревела в знак одобрения, когда османские корабли окружили пиратский и зажали его между своими огромными корпусами. Матросы прыгали с мачт, зажав сабли и кинжалы в зубах. Один моряк упал с самой высокой мачты в пенную воду. Толпа ахнула. Битва продолжалась больше часа под грохот военного оркестра. Наконец пиратский корабль подожгли и утопили в бушующем «море».

Сулейман обнял Хюррем и поцеловал. Она смеялась и радостно вскрикивала. Они продолжали обниматься, когда Хатидже встала и вышла в соседний шатер, чтобы побыть наедине с Ибрагимом. Хюррем видела тень великого визиря через шелковую завесу и печально улыбнулась, когда два силуэта обнялись и упали на диван. Интересно, догадывается ли ее милая подруга о том, как она ненавидит Ибрагима? Хюррем поспешила прогнать из головы посторонние мысли. Уткнувшись носом в шею любимого, она услышала, как бьется его сердце. Заметив злобный взгляд Махидевран, она покосилась на нее. Махидевран уже давно не скрывала своей ненависти. Хюррем понимала: она захватила законное место матери наследника престола, но ей было все равно. Она больше чем кто бы то ни было заслуживала положения, к которому так искусно стремилась и которого достигла.

Развлечения продолжались много дней: борьба верблюдов, чтение стихов, бои в грязи героев из Эдирне, чтение Корана и демонстрация воинской доблести янычар. На восемнадцатый день была назначена церемония обрезания. Тысячи мальчиков по всему городу выстраивались в длинные шеренги. Всем им хотелось стать мужчинами в один день с будущим султаном.


Хюррем вместе с валиде-султан, Махидевран и Сулейманом стояла в пышно украшенном павильоне для обрезания во дворце Топкапы. Султан все утро принимал от своих наместников и иностранных послов дары: драгоценный хрусталь, китайский фарфор и дорогие ткани. Позже дары должны были передать матерям молодых шехзаде, которым предстоит в этот день пройти обрезание. Махидевран стояла рядом с султаном, лучась от гордости. В павильон вошел их сын и наследник престола, юный Мустафа, одетый в красный атласный кафтан с золотыми парчовыми воротом и манжетами. Красный рубин посверкивал в его правом ухе; тюрбан украшали перья цапли. В пятнадцать лет он был красивым мальчиком, к явной радости его матери. Следом за Мустафой вошли старшие сыновья Хюррем, Мехмет и Селим, одетые так же, как Мустафа. Увидев, как ее мальчики встали на возвышение в центре павильона, Хюррем просияла от гордости. Юный Селим помахал матери рукой, и она в ответ послала ему воздушный поцелуй.

Хафса стояла рядом с Хюррем и нежно держала ее за руку.

После того как были произнесены слова молитвы, к каждому из трех мальчиков по очереди подошел служитель. Он снял с них кафтаны, обнажив красивые юные тела.

Махидевран прильнула к плечу султана:

— Посмотри, как развился наш мальчик! Статью он не уступает моему господину!

Сулейман горделиво кивнул.

— Он станет достойным султаном, дорогая, когда наступит его время, — шепнул он.

Услышав такие слова, Хюррем крепче сжала руку Хафсы. Она пристально рассматривала своего старшего сына. «Пусть моему Мехмету всего десять лет, но он уже держится как султан. И его мужское достоинство напоминает достоинство его отца… возможно, сходство даже больше, чем у этого плаксы Мустафы. У Мустафы член кривоватый и клонится влево… Будь на то моя воля, после Сулеймана султаном стал бы мой сын, а не сын Махидевран!»

Она вскинула голову и посмотрела в глаза Хафсы. Валиде-султан ответила ей едва заметным кивком; в глазах ее сверкнула искра, свидетельствующая о том, что Хафса знает о самых заветных желаниях Хюррем. Две женщины сжали друг другу руки, словно скрепляли союз, который поможет Хюррем осуществить ее мечты, и снова повернулись к трем мальчикам, которые вот-вот станут мужчинами…

Служитель произнес молитву и, по очереди склонившись перед каждым из мальчиков, ловко обрезал им крайнюю плоть. Мустафа слегка вскрикнул от боли. Зато Мехмет стоял прямо и горделиво. От возбуждения кровь прилила к низу его живота, и его детородный орган восстал. Заметив это, Сулейман улыбнулся. Хюррем увидела, что символ мужского достоинства Мустафы по-прежнему безвольно висит; она многозначительно улыбнулась. Следующим был юный Селим. Шестилетний мальчик заметно дрожал, когда служитель опустился перед ним на колени, и едва заметно вскрикнул от боли, когда кинжал сделал свое дело. Хюррем хотелось его утешить, но Хафса крепче сжала ее руку и удержала на месте. Впрочем, вскоре ее младший сын опомнился и вызывающе вскинул вверх подбородок.

Крайнюю плоть юных шехзаде поднесли двум фавориткам на золотых блюдах.

Кинжал, которым мальчиков превратили в мужчин, передали валиде-султан; та изящно приняла его.

За стенами дворца устроили салют; грохотали военные барабаны. Зрители на Ипподроме и толпы на улицах разразились одобрительными и восторженными криками.

Сулейман подошел к сыновьям. Все они по очереди поклонились и поцеловали отцу руку. Он взял на руки маленького Селима и приласкал его.

— Что ж, сынок, сегодня ты доказал, что ты на самом деле мой сын. Сегодня после ужина и после того, как мы отметим ваш переход в мир взрослых, вас в ваших покоях ждет сюрприз, который доставит вам величайшую радость.

Селим покраснел и захихикал. Хюррем радостно улыбнулась, вспомнив молодую красавицу, которую она сама выбрала на невольничьем рынке и научила всем тонкостям ублажения мужчин… и мальчиков.

Вечерние развлечения и празднества продолжались во дворце Ибрагима еще несколько часов после полуночи. Затем трех молодых шехзаде сопроводили назад, в их покои, где их ждали обещанные дары.

Хюррем смахнула с глаз слезы счастья и прижалась к Сулейману.

— Сегодня, милая, в доме Османов четверо мужчин; и все они, если, конечно, ты не против, насладятся истинным удовольствием, подарить которое способна только женщина.

Хюррем прошептала:

— Да, любимый. Ничто не сравнится с такой радостью.

— Сулейман! — крикнул великий визирь из второго шатра, где он ужинал вместе с Хатидже.

Сулейман подмигнул Хюррем:

— Схожу-ка и посмотрю, чего хочет мой пьяный друг. — Он поцеловал ее и перешел в соседний шатер.

Улыбка с лица Хюррем сразу же исчезла.

«Бежит на зов, как собачка!» — Обернувшись, она наткнулась на решительный взгляд Хафсы. Две женщины навострили уши, стараясь услышать, о чем говорят за тонким пологом из материи.

— Господин мой, праздник праздником, но надо же и нам развлечься! — закричал Ибрагим.

Султан усмехнулся:

— Что у тебя на уме, мой великий визирь?

Хюррем и Хафса заметили качающийся силуэт Ибрагима и дымок кальяна, вьющийся вокруг него.

— Состязания в борьбе, господин. Прошло много лет с тех пор, как мы с тобой мерились силами.

Сулейман громко расхохотался. Хюррем и Хафса встревоженно переглянулись.

— Боюсь, друг мой, — сказал Сулейман, опускаясь на диван рядом с Ибрагимом, — из-за ноги мне не совладать с твоими выкручиваниями и захватами.

Несколько мгновений в соседнем шатре царило молчание. Затем Ибрагим предложил такое, отчего Хюррем вздрогнула и ахнула.

— Что ж, отлично. Раз я не могу бороться с тобой, я буду бороться с твоим Давудом. Пусть он займет твое место!

Хафса ближе придвинулась к Хюррем и крепко прижала ее к себе. Она прошептала ей на ухо:

— Тише, Хюррем… не говори ни слова, не показывай ни единым намеком, ни жестом, что как-то связана с этим человеком. Змей не должен знать твою тайну, иначе он воспользуется ею, чтобы одержать верх над домом Османов.

Хюррем, потрясенная, посмотрела в глаза валиде-султан:

— Так, значит?..

— Дитя мое, ты прекрасно знаешь, у меня много шпионов. Кроме того, я не дура. Мои сети простираются далеко, гораздо дальше границ нашей империи. Я знаю о невинности помыслов Давуда и о его бессмертной любви. А теперь молчи. Не говори ни слова. И больше никогда не заговаривай на эту тему, так как даже самый тихий шепот приведет его к немедленной смерти — а возможно, и к смерти Сулеймана и нашей.

Хюррем прижалась к валиде-султан. Силуэты на шелке перед ней задрожали, когда материя раздулась от легкого ветерка.

Сулейман затянулся из кальяна друга и, одурманенный, громко закричал:

— Так тому и быть! Я пошлю за ним немедленно, и мы посмотрим, кто из вас победит!

Хюррем ничего не говорила; больше часа она плотно сжимала губы. Это время ушло на то, чтобы несколько ичогланов разыскали Давуда и привели в шатер Ибрагима. Хатидже вернулась к одалискам, чтобы Давуд мог войти в соседний шатер. Глаза Хюррем наполнились слезами, когда на шелке перед ней показалась тень ее детской любви.

Хафса крепче сжала ее руку.

— В чем дело, дорогая? — спросила Хатидже.

— Ни в чем. Просто сегодня такой волнующий день, — прошептала Хюррем, с тоской глядя на силуэт Давуда. Она разглядела его до мельчайших подробностей. Он был немного выше Сулеймана и уж конечно выше Ибрагима, оба встали с мягкого дивана. Хюррем любовалась им. Она разглядела профиль любимого, и ком подкатил у нее к горлу.

— Господа мои… — сказал Давуд.

Хюррем затаила дыхание, слушая, как он красноречиво изъясняется по-арабски. Странно было слушать чужеземную речь, льющуюся из уст Давуда — Дариуша.

— Давуд! Мой великий визирь предложил мне бороться с ним. Но поскольку я не могу бороться, мы решили, что ты сразишься за меня.

Хюррем увидела, как Давуд поклонился.

— Мой господин Сулейман, это большая честь для меня.

Сулейман потрепал волосы Давуда:

— Вижу, друг мой, у тебя снова отросли волосы. Скоро они будут такие же длинные, как у меня.

— Да, господин. — Хюррем расслышала нежность в голосе Давуда, но отношение молодого человека не укрылось и от Ибрагима, и от фавориток, которые жадно прислушивались к разговору.

У всех на глазах Ибрагима и Давуда окружили несколько ичогланов. Обоим помогли раздеться. Ичогланы надели на них тесные кожаные панталоны. Тени их мужественности плясали на тонкой материи перед женщинами — мужественности, которая находилась в нескольких шагах от них. Она не укрылась от их глаз. Затем ичогланы обильно умастили кожу соперников оливковым маслом.

— Начинаем! — закричал султан, быстро переходя в свой шатер, к фавориткам и матери, чтобы наблюдать за происходящим через резные ширмы. Он широко улыбнулся, подходя к Хюррем и Хафсе. Шел он, слегка прихрамывая и пошатываясь. Хафса посмотрела ему в глаза. Улыбка его увяла; он переводил взгляд с одной женщины на другую. Затем обернулся и бросил взгляд на силуэт Давуда.

Хафса вскочила и радостно обняла сына. Приблизив губы к самому его уху, она что-то прошептала.

Хюррем пыталась расслышать, что говорит валиде-султан, но не могла. Мать и сын продолжали перешептываться, то и дело покатываясь со смеху — пожалуй, немного нарочито. Затем они упали на диван по обе стороны от Хюррем и стали смотреть сквозь ширмы, ожидая начала схватки.

Ибрагим и Давуд вышли на подстриженную траву перед шатром. По обе стороны от них стояли статуи Аполлона и Геракла в человеческий рост, украденные из Буды, но обнаженная плоть двух соперников захватывала дух гораздо больше, чем холодный камень, из которого были высечены древние статуи.

Хюррем не могла отвести взгляда от Давуда — ее милого, любимого Дариуша. Ей все время приходилось следить за собой, чтобы не выдать себя. Поэтому она сидела немного скованно. Сулейман неловко подсел к ней, и Хюррем поняла: он все знает. И все же она продолжала с тоской смотреть на любимого, стоящего на траве. Сила и пышущее через край мужество хорошо видны были в свете факелов. Умащенная маслом кожа поблескивала, когда он сгибал и разгибал руки, готовясь к схватке.

Ибрагим хрипло закричал:

— Эй, верблюд, я скоро положу тебя на лопатки!

Давуд крепко схватил соперника за талию и повалил его на землю. Ибрагим перекатился на бок и обвил ногами туловище Давуда, отчего тот распростерся на траве. Хюррем ахнула, когда Ибрагим встал и прыгнул на поверженного врага. Оба покатились к подножию одной из статуй. Они продолжали бороться у самой решетки шатра. Руки их скользили по умащенной маслом коже. Ибрагим схватил Давуда за волосы и попытался ударить его затылком о мраморный пьедестал статуи Аполлона. Давуд оттолкнул его, и Ибрагим по инерции покатился вниз по травянистому склону. Встав и покосившись на зарешеченный шатер, Давуд поднес руку к глазам, чтобы не ослепнуть от идущего изнутри света. Хюррем поднесла руки ко рту и в отчаянии смотрела на любимого, который стоял перед ней во всей красе. Она ахнула, когда Ибрагим неожиданно выбежал из-за угла и бросился на Давуда. Великий визирь набросился на ее любимого, и они оба снова упали на лужайку.

Сулейман встревоженно встал:

— Так нельзя — это против правил!

Хафса потянула сына назад, на диван.

— Сулейман, — зашептала она, — пусть все идет как идет. И что бы ни случилось, моли Аллаха, чтобы Давуд не победил.

Сулейман молча сел, повинуясь просьбе матери; на его лице появилось нерешительное выражение. Хюррем сразу поняла, что имеет в виду Хафса и на что способен змей Ибрагим — здесь, в игре, или в полутемных коридорах Топкапы.

Давуд вытянул руку вверх, чтобы уберечься от удара, но скользкие руки и плечи Ибрагима продолжали обрушиваться на него. Тогда Давуд сделал неуловимое движение локтем. Удар пришелся великому визирю в лицо. Хрустнул сломанный нос; Ибрагим взревел от боли. Его лицо заливала кровь. Он лег на спину и, зажав нос пальцами, вернул его на место. От отвратительного хруста обитательницы женского шатра вздрогнули. Дрожа от ярости, великий визирь вскочил и побежал в свои личные покои.

Давуда била крупная дрожь. Он поклонился в сторону султанского шатра и скрылся в темном парке.

Хюррем смотрела ему вслед и думала: «Берегись, любимый. Приспешники Ибрагима не только на улицах Стамбула, но и в спальнях и хамамах Топкапы».

Она теснее прижалась к Сулейману; в голове ее мешались боль и смущение. Губы ее султана нежно коснулись ее лба, но, если он даже что-то ей и сказал, она не расслышала.

Позже, когда они, обнаженные, лежали на диване, Сулейман нежно ласкал ее. Он водил губами по ее телу, наслаждаясь ее красотой. Нежно лизнул ее грудь, пробуя сладкую горечь собственного семени, покрывшего их обоих, когда они были охвачены страстью.

— Хюррем, любимая, — почти неслышно прошептал он.

— Да?

Он приподнялся на локтях и заглянул ей в глаза с тоской, с трудом пытаясь облечь мысли в слова.

— Хюррем… Ты любишь меня?

— Да, да, да… Тысячу раз да, Сулейман, — ответила она, обвивая его руками и ногами как можно крепче.

Сулейман глядел в ее бездонные глаза и понимал: она сказала ему правду.

— И я люблю тебя, мой тюльпан. — Он снова припал к ней губами. Лежа рядом с ней, прижимаясь щекой к ее уху, он очень хотел спросить ее о Давуде, о том, как она… но он не сказал ничего.

Хюррем лежала в объятиях любимого, чувствуя в каждой нежной ласке Сулеймана силу и нежность Давуда.

Глава 93

Хюррем бегала по Двору фавориток, гоняясь за своим младшим, Баязидом. Пятилетний малыш носился вокруг клумб и фонтанов, громко крича, а мать со смехом пыталась его поймать. Он прыгнул в фонтан, подняв целую тучу брызг. Хюррем не отставала от него. Она схватила мальчика, и оба повалились в воду. Хюррем приласкала Баязида и подхватила на руки. Малыш продолжал вопить и смеяться от удовольствия. Наконец она вытащила его из воды и сняла с него рубаху и штанишки, чтобы высохли на солнце.

— Ты мое сокровище, Баязид, — ворковала она, щекоча ему животик. — Твои братья уже учатся военному искусству и искусству государственного управления. Однажды и ты присоединишься к ним и научишься скакать верхом и держать саблю. Хочешь, милый?

Баязид захихикал и закивал.

— Значит, так все и будет, мой мальчик. Ты станешь искусным наездником и захватишь все земли наших врагов… Может быть, тебе удастся раздвинуть границы империи даже в новооткрытых землях Америки. — Она продолжала обнимать и целовать сынишку. — Твой брат Мехмет когда-нибудь станет султаном…

Глаза Баязида расширились, и он снова рассмеялся.

Хюррем подняла голову и увидела, что из тени за колоннами за ней следит Махидевран.

— Значит, ты думаешь, что твой сын будет султаном? — презрительно спросила она. — Только через мой труп!

Хюррем беззаботно ответила:

— Как хочешь; исполнить твое желание нетрудно. Ничто не доставит мне большей радости, чем видеть твой пустой взгляд рядом с пустым взглядом твоего жалкого Мустафы.

Махидевран затрясло от ненависти и гнева.

— Следи получше за своими детьми, дорогая. И пробуй все, что ты ешь, с осторожностью. Не хочу, чтобы твои ядовитые губы ласкали губы нашего господина. Или?.. — Она хрипло расхохоталась, и Хюррем передернуло.

Махидевран подошла к ним и, больно дернув Баязида за волосы, убежала, снова хрипло захохотав.

Хюррем прижала Баязида к груди.

— Милый, держись подальше от этой злобной джиннши. И никогда не бери у нее ни сладостей, ни конфет, если она предложит.

Баязид дернул мать за длинные волосы и расхохотался.

Глава 94

Сулейман и Давуд сидели на корме небольшого баркаса. Давуд крепко держал руль, ведя судно по бурным водам Босфора. Они быстро проплыли мимо Девичьей башни и, пройдя между двумя военными кораблями, вышли в залив Золотой Рог. Султан любовался красотой города в лучах закатного солнца; он смотрел на фонари, еще горящие между минаретами Айя-Софии в честь праздника.

— Я так горжусь своими сыновьями, — проговорил Сулейман, слушая плеск воды и хлопанье парусов. Он нагнулся, когда над ним проплыл парус.

Давуд задумчиво ответил:

— Наверное, приятно сознавать, что твой род продолжится и будет процветать в будущем.

Сулейман задумчиво посмотрел на своего красивого друга, но его улыбка угасла, когда он подумал о потомстве Давуда. Если все и дальше будет продолжаться как сейчас, потомства у Давуда не будет.

— Разве ты не хочешь быть с женщиной, познать прелести, которыми она обладает?

Давуд сделал вид, что не слышал вопроса:

— Посмотри, как последние лучи солнца блестят на куполе нашей великой мечети. Ничто не сравнится с величием и красой Стамбула!

Сулейман положил руки на плечи другу и начал массировать их. Сколько удовольствия доставил ему Давуд в последние годы! Его ладонь скользнула под рубаху; пальцы провели по поросли волос, закрывающей широкую грудь. Высвободив руку, он провел ею по гладко выбритому подбородку и подушечками пальцев похлопал по пухлым губам. Давуд тут же куснул его за палец. Сулеймана переполняла любовь к своему другу. Его переполняла любовь к Хюррем. «Я одинаково люблю вас обоих. И знаю, что вы оба любите друг друга так же сильно, как любите меня…»

— Давуд, — прошептал он, не скрывая нежности.

Давуд снова широко улыбнулся и посмотрел на закат, осветивший небо. Его сияние по силе равнялось его страсти. Сулейман тоже полюбовался красотами природы и, ткнувшись носом в шею Давуда, прошептал:

— Приходи сегодня вечером в мои покои.

Крепко держа руль, Давуд повернул судно в сторону небольшой дворцовой гавани Топкапы. Радостная улыбка заиграла на его губах, когда он представил себе бессонную ночь.


Покинув своего господина, Давуд вернулся в небольшую общую спальню, которую он делил с несколькими ичогланами. Час он провел в хамаме, а затем боковыми коридорами прошел на дворцовую кухню, чтобы наесться перед ночными утехами.

На кухне работало более двух сотен поваров. В огромных котлах кипели отвары трав и готовился пилав. На крюках висели бараньи туши, которых вскоре изжарят для нескольких тысяч обитателей дворца. Сто кондитеров готовили сладости, которые так любили все в Топкапы. Их высокие колпаки, похожие на сахарные головы, поблескивали безупречной белизной. Давуд бродил между скамьями, пробуя угощения, уже побывавшие сегодня на столе у его господина. Задумчиво жуя крылышко перепелки, он продолжал ходить среди поваров и поварят. Он тихо заговаривал с теми, кого знал лично и чьим искусством восхищался. Несколько минут он беседовал со своим другом Хамедом, наблюдая, как тот ловко отрезает ножки ягненка.

— Все вон! — послышался чей-то властный голос с противоположного конца кухни.

Повара забегали в замешательстве. Некоторые принялись возмущаться: пропали их приготовления к ужину и завтраку на следующий день.

— Вон! — громко повторил голос.

На кухне замелькал зеленый кафтан великого визиря. Он размахивал пистолью, продолжая громко требовать, чтобы все повара немедленно покинули кухню.

Давуд застыл в нерешительности; Ибрагим подошел к нему. От ненависти лицо великого визиря перекосилось; его трясло от гнева. Давуд продолжал стоять на месте, наблюдая, как повара покидают чадные пределы кухни. Они оставили кипящие котлы. Только что зарезанные бараны валялись на мраморных разделочных досках.

Ибрагим резко остановился перед ним и развернулся проверить, остались ли они одни. Когда его взгляд снова упал на любимца султана, губы его искривила улыбка. Он потер сломанный нос и, опустив руку, погладил за поясом рукоять кинжала.

— Ты, верблюд, слишком часто переходишь мне дорогу, — хрипло, с ненавистью произнес он.

Давуд продолжал молча смотреть в упор на великого визиря.

Наконец он осмелился спросить:

— Чего ты хочешь, во имя Аллаха? — Собственную ненависть он пока не смел обнаруживать.

— Молчать! — завопил великий визирь, с размаху ударяя Давуда по лицу тыльной стороной ладони. — Как ты посмел говорить в моем присутствии без моего позволения?

Давуд снова выпрямился и вытер окровавленную губу.

— Всем надлежит молчать лишь в присутствии Тени Бога на Земле, нашего господина Сулеймана.

Ибрагим снова со всей силы ударил Давуда по лицу.

— Я могу сейчас же приказать казнить тебя за дерзость, верблюд!

Давуд прикусил язык, понимая, что великий визирь не лукавит. Он с ужасом наблюдал, как Ибрагим извлекает из ножен кинжал. Обвел глазами кухню, но вокруг никого не было. «Убить мне врага нашего господина сейчас или выждать и постараться узнать, каковы его истинные намерения?» Он заметил лежащий невдалеке колун.

Ибрагим грубо схватил Давуда и швырнул его на мраморную разделочную доску, где только что зарезали барана; Давуд очутился в луже крови.

— Ты не больше чем прихоть, мимолетный каприз нашего господина, — сквозь зубы процедил Ибрагим. — Ты просто кусок мяса — не лучше чем тот баран, что сейчас лежит на твоей башке. Ты тоже служишь для его удовольствия. Я пришел убедиться, что ты все правильно понимаешь, верблюд! Мое место тебе не занять! Ты никогда не будешь обладать моей силой и властью. Ты примешь меня, Давуд, так же как Сулейман в своей власти принял тебя.

Ибрагим сдернул с Давуда рубаху и швырнул ее на пол. Давуд лежал не шевелясь; Ибрагим замахнулся кинжалом, ловко, точно между ягодиц, распорол его шаровары. И разодрал их. Обрывки полетели на пол. С силой подняв Давуда с плиты, он уложил его лицом вниз. Давуд ударился подбородком о мрамор. Рот наполнился кровью, которую он поспешил выплюнуть. Он по-прежнему не смел шевелиться и еще больше распалять великого визиря. Он понял, что сегодня не умрет. Сегодня великий визирь попробует одержать над ним верх, овладев им.

* * *

В тот вечер Давуд не явился на свидание к Сулейману. Он сидел в нижнем парке Топкапы, стараясь умерить боль в нижней части живота, и тихо плакал. Он скорчился в темноте, глядя, как на востоке медленно встает солнце. Поглаживая себя, он не переставал плакать.

Глава 95

Сулейман широким шагом направлялся в дворцовую конюшню. Они с Ибрагимом полюбовались великолепными лошадьми, нежно похлопав каждую по шее и проверив их ноги. Конюхи низко кланялись, когда они переходили из одной конюшни в другую. Они горделиво улыбались, когда султан осматривал их труды и хвалил за то, что содержат лошадей в превосходном состоянии.

— Этот жеребец великолепен, — с довольным видом проговорил Сулейман.

— Да, — ответил Ибрагим, — он почти не уступает Тугре.

Сулейман провел ладонью по шее коня и заглянул в его светло-карие глаза.

— Да, — сказал он наконец, и в его голосе послышались печальные нотки.

Ибрагим положил руку на плечо Сулейману и повел его в следующую конюшню. Еще час они осматривали кобыл и беседовали с конюхами и их помощниками.

Выйдя, довольный султан достал из карманов несколько сот золотых дукатов и отдал конюхам, приказав разделить их между всеми. После короткой прогулки по боковому парку они вернулись в Изразцовый дворец.

Ичогланы поднесли им кубки с шербетом и поднос с летними ягодами. Затем Ибрагим наклонился к другу:

— Сулейман, я уже несколько недель не видел твоего Давуда. Надеюсь, он здоров?

Сулейман взял Ибрагима за руку.

— Я тоже давно не видел своего друга и беспокоюсь за него. Я приказал пажам обыскать город, но его так и не нашли, — мрачно ответил он.

Ибрагим также изобразил тревогу:

— Не сомневаюсь, господин, он жив и здоров. Он доблестный лев, которым я давно восхищаюсь и которого уважаю не только как янычара и ичоглана, но и как твоего близкого друга. — Он мягко коснулся щеки Сулеймана.

— Наверное, ты прав. Догадываюсь, зачем ему понадобилось ненадолго остаться одному. — Сулейман осушил свой кубок и, попрощавшись с другом, отправился в свой уединенный парк.

Ибрагим смотрел вслед Сулейману, задумчиво поглаживая нижнюю губу. Затем он презрительно хмыкнул и проговорил:

— Скатертью дорога этому мерзкому верблюду — пусть гниет в аду!

Глава 96

Давуд лежал на выступе в огромной подземной пещере. Рассеянно прислушиваясь к капанью воды, он любовался тенями многочисленных колонн и гадал о том, что готовит ему будущее. Огромная голова Медузы смотрела на него, но не отвечала на его вопросы. У самых ее каменных губ плескалась черная вода. Вдруг по дощатому настилу пробежала большая крыса и взлетела на резную колонну. Давуд проводил крысу взглядом. Он услышал, как ее коготки царапают по камню — должно быть, зверек нашел наверху какую-то площадку. Продолжая вглядываться в темноту, Давуд провел пальцами по своим густым волосам, которые отросли до самых плеч. Он посмотрел на свою нарядную одежду, ощупал мягкую материю. Осторожно положил руку на свое мужское достоинство.

— Верблюд, — с горечью проговорил он, закатывая глаза. — В хамаме мне доводилось видеть многих янычар, которые значительно превосходили меня статью… Наверное, Ибрагим простодушнее, чем хочет казаться. Он предпочитает властвовать только над теми, с кем сам чувствует себя больше мужчиной, чем он есть на самом деле. Правда, он каким-то образом очаровал моего господина… Сулейман не желает слышать о нем ничего дурного.

Он снова всмотрелся во мрак, пытаясь понять, что несет ему будущее — и есть ли оно у него вообще.

— Ты сдохнешь, Ибрагим! — гулко прозвучал в пещере голос Давуда. — Либо от моей руки, либо от руки Сулеймана, ибо теперь наши руки — одно целое. Мы едины и в нежных ласках, которые дарим Хюррем, и на войне, и в мести.

Он встал и ловко спрыгнул с выступа. Пробежав по доскам, он отправился сеять добро и зло. Добро — для тех, кого он любил; зло — для тех, кто хотел их уничтожить.

Глава 97

Ичоглан старательно массировал спину султана, время от времени поливая его водой и разминая напряженные, скованные мышцы. Сулейман дремал, но даже в полудреме думал о своем друге. Где сейчас Давуд? Он слегка поморщился, когда неопытные пальцы задели особенно больное место. Ичоглан поспешно вскочил и отошел к двери. Сулейман продолжал лежать ничком на мраморной плите. Его терзали невеселые мысли. То и дело он смахивал непрошеную слезу.

Ичоглан вернулся и сел рядом; его сильные руки снова принялись ласкать и ублажать тело султана. Их тепло утешало; они спускались все ниже, по спине к ягодицам. Он касался его нежно и бесцеремонно, так, как мог лишь один человек в целом свете…

— Давуд! — не веря себе, вскричал Сулейман, переворачиваясь и глядя другу в глаза. Он сел и обвил его руками.

Давуд ответил ему тем же. Они покатились по мрамору, сплетясь в объятиях. Страстно целуясь, они пытливо заглядывали друг другу в глаза.

— Друг мой, я очень беспокоился за тебя, — прошептал наконец Сулейман.

— Ш-ш-ш, — ответил Давуд. — Я вернулся, любимый, и больше никогда тебя не покину.

Они снова поцеловались и рассмеялись.

— Давуд, с тобой мне сразу стало легко, как будто у меня выросли крылья.

— А я, Сулейман, рядом с тобой счастлив, как павлин среди кур.

Они продолжали кататься по мрамору и ласкать друг друга. Рука Давуда скользнула по мускулистой груди и нежно коснулась завитков волос внизу живота Сулеймана. Коснувшись губами губ своего любимого, он почувствовал, как твердеет плоть Сулеймана, и обхватил ее пальцами, чувствуя, как она наливается кровью и растет. Он прекратил ласки, когда Сулейман перехватил его руку и оттолкнул от себя. Давуд смущенно поднял голову. Он увидел на губах султана улыбку, в которой сквозила серьезность.

— Нет, друг мой, мы оба знаем, что любим друг друга. Пока тебя не было, я долго размышлял и понял, что по-другому и не может быть. Я твой, Давуд, но есть и еще одна часть нашей любви, которая должна объединить нас.

Давуд вопросительно смотрел на султана.

— Сейчас я прикажу моим ичогланам как следует помассировать нас, вымыть и принести самые роскошные одежды. Тебе я подарю новый кафтан, который недавно сшили для меня; по-моему, он тебе очень пойдет. Затем мы перейдем в Прибрежный павильон, где будем пировать, пока не насытимся и не напьемся. Когда мы поймем, что больше не сможем съесть ни одного перепелиного яйца и выпить ни одного кубка превосходного красного вина, которое делают здесь, в Топкапы, нам подадут кальян. Мы как следует воспламенимся, а затем отправимся в мои покои и насытим наше величайшее желание. Ты, Давуд, — султан моего сердца. Отныне я так и буду с тобой обращаться. Мы с тобой одно целое.

Давуд наклонился к любимому и поцеловал его.

Остаток дня они провели в хамаме; несколько ичогланов трудились над ними и исполняли все их желания. Их долго массировали и мыли. Им постригли ногти на руках и на ногах. Затем помыли им головы и остригли волосы. Глядя, как цирюльник осторожно подстригает холеную бородку Сулеймана, Давуд жмурился от удовольствия. Он заулыбался, когда и его начисто побрили остро заточенным кинжалом. Пока ловкие руки ичогланов разминали все их мышцы, они переговаривались шепотом, сплетя пальцы на мраморной белой плите. Наконец, их, безупречно чистых и нагих, вывели из хамама и препроводили в султанскую гардеробную. Еще несколько ичогланов помогли им облачиться в тончайший шелк и парчу. На их босые ноги надели туфли, расшитые изумрудами и рубинами. Затем из внутренних покоев султана вышел ичоглан с маленькой резной шкатулкой в руках. Сулейман откинул крышку. На алой бархатной подушечке лежала тонкая золотая цепочка. Сулейман осторожно вынул цепочку и надел ее на шею Давуду.

— Друг мой, я сделал ее для тебя собственными руками. Каждое звено символизирует любовь и доверие, какие я испытываю к тебе всей душой и всем сердцем. Точно такую же цепочку я подарил Хюррем перед тем, как отправился в последний поход.

Давуд пропустил между пальцами тонкие звенья и вытер слезы, навернувшиеся ему на глаза. Он потянулся к руке Сулеймана и поднес ее к своим губам.

— Благодарю тебя, — произнес он срывающимся от волнения голосом. — Твой подарок значит для меня больше, чем все милости, которыми ты меня осыпал до сих пор.

Сулейман ласково улыбнулся и сам поднес к губам руку Давуда.

— Пойдем, наш пир начинается.

Несколько часов они провели в роскошном Прибрежном павильоне. Перед ними стояли золотые блюда с платиновыми завитками, доверху наполненные перепелами, олениной, курятиной, бараниной, мясом льва и павлина. Чаши, до краев наполненные экзотическими соусами, источали разнообразные ароматы, пробуждая аппетит. Им подали также грибы, печеный лук, свеклу и корнеплоды. Аромат свежеиспеченного хлеба заполнял их ноздри.

После горячего принесли подносы, нагруженные сладчайшей пахлавой и разнообразными сладостями. Вина и шербеты лились рекой весь вечер; Давуд наслаждался их изысканным вкусом. Когда наконец они перешли к сладкому кальяну, который запивали густым черным кофе, начались ночные развлечения. Шуты и циркачи, карлики и актеры пантомимы услаждали их взоры своими номерами.

Сулейман и Давуд сидели рядом на мягких подушках, прижавшись друг к другу. Сулейман наблюдал за своим спутником; искренняя радость Давуда доставляла ему больше удовольствия, чем само представление.

Под грохот барабанов и звуки труб они наслаждались зрелищем. Перед ними выступали глотатели огня и фехтовальщики, на мраморном полу состязались борцы, одетые лишь в легчайшие туники. Акробаты делали сальто и высоко подпрыгивали; мечи со свистом рассекали воздух совсем рядом с их голыми ногами и животами.

Лезвия скользили угрожающе близко к мускулистой плоти, но благодаря исключительной ловкости и опыту никто не пострадал. Давуд восхищенно качал головой. Ему страстно захотелось коснуться своего любимого султана.

Сулейман провел ладонью по груди Давуда:

— Ты готов, любимый?

Давуд закрыл глаза в знак подтверждения.

Сулейман нежно взял Давуда за руку и повел по парку к своим личным покоям. Когда они вышли на тропинку и поднялись на мраморные ступени террасы, Сулейман крепче схватил его за руку, ладонь его вспотела.

Они долго шли под колоннадой и по коридору, направляясь к спальне. Теперь рука у Сулеймана обильно вспотела. Наконец он выпустил Давуда.

— Что случилось, Сулейман? — спросил Давуд, не скрывая тревоги.

— Ничего, Давуд, все в порядке. Пожалуйста, входи и жди меня… Мне лишь нужно облегчиться. Я сейчас приду.

Давуд замялся, но затем, проведя тыльной стороной ладони по щеке Сулеймана, он повернулся к двери. Сулейман смотрел Давуду вслед; тот вошел в спальню. Когда он услышал, как за другом захлопнулась дверь, он тяжело облокотился о каменную стену и посмотрел в небо.

— Прошу тебя, Аллах… То, что я сейчас делаю, правильно и справедливо. Я не могу допустить, чтобы все шло так же, как раньше, не потеряв цельности, которой требует мое сердце. Пожалуйста, помоги мне в том, что я задумал. И пусть все заинтересованные лица поймут, что я желаю лишь справедливости. Дай мне сил и решимости довершить начатое… — Он сгорбился, дрожа, и сжался в темном, тихом коридоре. Каменная стена приятно холодила спину. В руке он крепко сжимал кинжал.


Давуд вошел в комнату, с которой успел хорошо познакомиться. Диван для сна был накрыт покрывалами из меха горностая и лисицы. На полу лежали красивейшие персидские и кашмирские ковры. Венецианские застекленные светильники освещали все ниши, а стены были выложены изникской плиткой сказочной красоты. Давуд слегка пошатывался — наркотик из кальяна еще бурлил в его крови.

Он обернулся, услышав за спиной легкий шорох.

Перед ним стояла Хюррем в шелковом халате, расшитом черным жемчугом и бриллиантами. Пышные огненно-рыжие волосы спадали ей на плечи, окружая голые плечи и тонкие руки. Глаза ее сверкали так же ярко, как драгоценные камни, нашитые на ее халат. Она улыбнулась, разомкнув соблазнительные губы, и шагнула к нему.

Ошеломленный Давуд молча смотрел, как она приближается к нему, раскинув руки. Ему показалось, что Александра… Хюррем… привиделась ему во сне, навеянном сладким кальяном. Она потянулась к нему и закинула руки ему на шею. Лишившись дара речи, Давуд нагнулся и прильнул губами к ее губам, наслаждаясь нежным ароматом. Сердце его бешено забилось. Ему показалось, что их поцелуй длился целую вечность. Он обхватил любимую за талию и оторвал от земли.

Хюррем прильнула к нему, забыв о том, что ее ноги болтаются в воздухе. Одна туфля упала на ковер. Нежно лаская ее, Давуд не переставал страстно ее целовать. Хюррем пылко отвечала ему, и он погрузился в полузабытье.


Сулейман словно окаменел в темном коридоре. Он поглаживал инкрустированную драгоценными камнями рукоятку кинжала, зная, что ждет его в его спальне, и всецело понимая, что он сейчас собирается сделать. Рыдания сотрясли его. Глаза наполнились слезами, и он грубо смахнул их. Оттолкнувшись от стены, он шагнул к тяжелой двери.


Почувствовав, как ей в живот уткнулось его выросшее мужское достоинство, Хюррем закрыла глаза и выгнула спину, не отрываясь от губ Давуда.

Дверь скрипнула и приоткрылась.

Хюррем еще раз коснулась губами губ Давуда, вдохнула идущий от него аромат сладкого вина и легко высвободилась из его объятий. Они оба обернулись, когда в спальню вошел Сулейман. Султан медленно приближался к ним, сжимая в дрожащей руке кинжал. Подойдя к ним, он положил клинок на бронзовый пьедестал. Затем крепко обнял их обоих — двух его самых любимых людей на свете.

Они втроем долго стояли, тесно обнявшись. Наконец, Сулейман разжал руки и сделал шаг назад.

Хюррем как завороженная слушала, как султан шепчет:

— Сегодня ваша ночь, мои любимые! Уверяю вас, она наступила не слишком поздно. Я вас оставлю, и пусть судьба вернется на тот курс, который был в свое время столь печально нарушен. Я… приказал евнухам охранять все подходы к моим покоям, но не входить ни в одну из комнат или коридоров. Здесь вас никто не увидит, но вы не должны даже заикаться о том, что произойдет здесь сегодня. Если об этом узнают, вас обоих ждет немедленная смерть… А после вас умру и я. — Глазами он указал на кинжал. — Держите его поблизости все время и, если понадобится, немедленно пускайте в ход — ради нас всех…

Хюррем смотрела на Сулеймана глазами, в которых застыло обожание. Из ее глаза выкатилась слезинка. Дождавшись, пока ее слезинка упадет, Сулейман продолжал:

— Я люблю вас обоих со страстью, которую, наверное, невозможно описать словами, поэтому даю вам время для того, чтобы вы исполнили ваше самое заветное желание…

От слез перед глазами Хюррем все расплывалось. Сердце готово было разбиться от слов любимого. Сулейман молча повернулся и направился к выходу.

— Сулейман! — тихо позвала она, когда он стоял на пороге.

— Останься! — вторил ей Давуд своим глубоким баритоном.

Хюррем посмотрела в глаза Давуду и с самой нежной улыбкой прижалась