Книга: Прелюдия любви



Прелюдия любви

Элизабет Ренье

Прелюдия любви

Глава 1

Дневник Сары Торренс лежал на маленьком письменном столе в ее спальне, открытый на той странице, где она записала рано утром: «2 апреля 1772 года. Самый прелесный день в моей жизни. После завтрака буду кататься с Энтони в парке. После обеда буду оддыхать, а вечером буду танцовать до самого утра на балу по случаю моего обручения».

Она знала, что почерк ее напоминает детский и что в некоторых словах, возможно, она сделала ошибки. Ее отец, самый добрый и, по мнению Сары, самый влиятельный человек, не верил, что образование так уж необходимо для девушки. Так что Сара счастливо избежала той скуки, которую могли принести ей школа или гувернантка. Ее обучением занималась мачеха, посвятившая ее в тайны письма, чтения, а также сложения и вычитания элементарных чисел. Уроки, как правило, проходили наспех, для них едва удавалось выкроить время между куда более важными, в ее понимании, занятиями, такими, как танцы, пение, игра на клавесине, а также обучение правилам хорошего тона и умению вести приятную беседу. Все это необходимо, чтобы заполучить мужа, что, в конце концов, составляло главную цель жизни любой девушки. И разумеется, с появлением Энтони вся ее учеба становилась совсем уж бесполезной, потому что у него было не больше терпения, чем у нее самой, чтобы занимать себя подобными пустыми предметами, вроде латыни и греческого, политики и философии.

Она уселась за стол и взяла перо, решив, что будет совсем неплохо описать свой наряд. Таким образом через много лет ее внуки смогут узнать, как она выглядела в тот вечер, когда по случаю ее помолвки давали бал.

«Мое белое шелковое платье отделано по низу юбки золотой парчой. Лиф приспущен довольно низко и отделан голубой лентой. У туфелек очень высокие каблуки, а волосы высоко зачесаны, чтобы я выглядела выше, потому что едва достигаю пяти футов. В волосах сверкают драгоценности. Цепочка и браслет — подарок от папА на мое восемнадцатилетие, которое мы справили в прошлом месяце».

Сара на мгновение задержала перо и задумалась. Она писала для будущих поколений, которые должны знать ее как почтенную леди. Немного поразмыслив, продолжила:

«У меня голубые глаза и белокурые волосы, кожа моя, к счастью, очень гладкая. Энтони утверждает, что я самая хорошенькая девушка во всем Лондоне».

Перечитав последнее утверждение, она нашла его несколько нескромным, но это ничуть не смутило девушку, и перо снова торопливо зашуршало по бумаге.

«Энтони — самый привлекательный мужчина из всех, кого я знаю. Ему двадцать два, он высок и строен, всегда такой элегантный и одет по последней моде. Он в совершенстве владеет шпагой, превосходный наездник и танцор. Азартный игрок и имеет огромный успех у женщин».

Наверное, опомнилась она, это не самое лучшее чтение для чьих бы то ни было внуков. Но разве ей не делает чести то обстоятельство, что она выиграла его, словно приз, в состязании с доброй половиной молодых женщин из их общества? Она призналась себе, что наслаждалась завистливыми взглядами подруг и знакомых, если учесть, что ему понадобилось всего несколько недель, чтобы объясниться и просить ее руки. И в самом деле, тут есть чему позавидовать. Богатый, снисходительный отец. Мачеха, которая никогда ее не бранит. А теперь еще и предстоящая свадьба с одним из самых завидных женихов в Лондоне, в которого она влюблена по уши.

Она раздумывала, не вычеркнуть ли ей последнее предложение, когда перед ней внезапно появилась горничная.

— Мисс Сара, осторожнее. Вы что, хотите закапать платье чернилами?

Сара торопливо положила перо.

— С чего ты взяла? У меня и в мыслях этого не было. Но чем еще я могла себя занять? Скорее бы маман пришла за мной, я так волнуюсь, что едва могу совладать с собой.

Горничная засунула обертку в большой платяной шкаф.

— Ничего удивительного, сударыня — в такой день! — Она всплеснула пухлыми ручками, и ее карие глаза восхищенно расширились. — Я совсем недавно заглянула в бальную комнату. Она просто как картинка. А уж вы — вы точно как принцесса, мисс Сара. Ваш отец, у которого такой прекрасный дом, так много экипажей и лошадей, — почти такая же важная персона, как и сам король, хотя я бы не сказала, что ее светлость…

Она оборвала речь на полуслове, поскольку дверь в спальню отворилась.

Сара, пряча смешок, покорно присела в реверансе перед мачехой. Правду сказать, во внешности леди Торренс не было ничего царственного. Серое платье, отсутствие румянца на щеках и бесцветные губы усугубляли общее впечатление неясности и незначительности. Она принялась нервно шагать по комнате, торопливо стягивая перчатки.

— Ты готова, дитя? О да, я вижу, что готова. Надеюсь, все пройдет хорошо. Леди Бретертон очень критична. Наверняка она полагает, что ее сын мог бы составить партию девушке более высокого положения. И я все еще боюсь не угодить твоему отцу — даже после двенадцати лет семейной жизни.

— Но ведь угодить папА совсем нетрудно? Он добродушнейший из всех людей.

— Да, разумеется, но быть второй женой не всегда легко, а твоя мать… Ах, ну хорошо, давай спустимся вниз. — У дверей она задержалась и повернулась к Саре, ее бледные глаза затуманились. — Я желаю тебе счастья, моя дорогая, сегодня и всегда. Но помни, с любым мужчиной нелегко ужиться, и Энтони… Умоляю тебя, не ожидай слишком многого, Сара. Ты его заполучила, но тебе еще предстоит удержать его. Ты ведь не можешь не знать о его увлечениях?

— Все это в прошлом, — уверенно ответила Сара. — Он заверил меня, что ничего такого больше не случится, как только он получит меня.

Мачеха наградила ее неопределенным взглядом.

— Да, имеются и другие причины, по которым он, похоже, должен остаться верен тебе. Я хотела, чтобы ты немного подождала, пока мы приготовимся к свадьбе. Но будь уверена, стоит только тебе сказать о своем желании выйти замуж на следующей неделе, как твой отец немедленно согласится. Он никогда ни в чем тебе не отказывал.

— Это так ужасно, матушка?

— Нет-нет. Я просто пытаюсь предупредить тебя, что в один прекрасный день тебе может открыться… Ах, хорошо, сейчас это не имеет значения. Давай спустимся вниз и приготовимся встретить гостей.


В бальной зале, освещенной множеством восковых свечей, фамильные гербы семьи Сары и семьи Энтони сверкали красным и зеленым, голубым и серебряным. Сэр Уильям Торренс был баронетом только во втором поколении и свое состояние приумножил с помощью торговли, тогда как Бретертоны являлись пэрами и землевладельцами со времен Нормандского завоевания, и этот факт, по мнению Сары, добавлял еще одну каплю торжества в драгоценный кубок ее победы. Составить такую партию! Стоя на верху лестницы рядом с Энтони, она зачарованно смотрела вокруг, и ей казалось, что весь Лондон собрался сегодня здесь, чтобы отпраздновать ее помолвку.

В промежутках между приветствиями она посматривала на Энтони. Он был в камзоле серебристо-голубого цвета, с огромными обшлагами, жилет украшала зеленая с лиловым вышивка. Серебряные пряжки сияли на черных башмаках, а парик, изготовленный по последней моде, был скреплен большим черным бантом. Он улыбался ей и шептал нежности от которых щеки ее вспыхивали, а сердце наполнялось радостью.

Ее отец, одетый в строгое, но богатое коричневое платье, промокал лоб красивым кружевным платком и тайком ослаблял узел галстука на шее. Было видно, что ему жарко, неудобно, и он, без сомнения, предпочел бы оказаться в своей библиотеке и погрузиться в огромные бухгалтерские книги — занятие, которое занимало почти все его время. Но Сара пожелала устроить бал, и, как обычно, он сразу же согласился на ее просьбу. А поскольку он был человеком, который полагал, что богатство ни к чему, если им не щеголять, то устроил весьма экстравагантный бал, с освежающими напитками и угощением, которые стоили леди Торренс многих бессонных ночей, чтобы их придумать и создать, и которые превратили кухню в сущий ад.

Прибытие матери Энтони повергло Сару в такое изумление, что она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться в открытую. Юбки старой леди, сшитые из лилового шелка, были так широки, а шлейф столь велик и тяжел, что ей понадобилась помощь двух ливрейных лакеев, чтобы протиснуться в парадную дверь, Более того, этот маневр был затруднен еще и тем, что голову почтенной леди венчала шляпа в полных два фута высотой, в виде птичек, порхающих над гнездом, в котором лежали искусственные яйца. Как она вообще могла двигаться, осталось для Сары загадкой. Протиснувшись навстречу леди Торренс, почтенная матрона принялась надменно изучать каждого гостя через монокль, движением веера открыто выражая одобрение или прямо противоположные чувства.

Через некоторое время, когда процессия кланяющихся, приседающих, бормочущих добрые пожелания людей превратилась в бесконечный поток, Саре стало казаться, что лица — это просто туманные розовые пятна, окруженные белыми париками и напудренными волосами. Платья женщин, камзолы и бриджи мужчин слились в движущуюся радугу, которая то приближалась, то отдалялась. Высокие каблуки теперь доставляли ей страдания, и она подумала, что не надо было настаивать, чтобы Берта так плотно зашнуровала ей туфли. Неожиданно она почувствовала головокружение. Закрыв глаза, девушка в поисках поддержки протянула руку Энтони. Ее пальцы встретили твердое, придающее уверенность пожатие.

Сара открыла глаза, с благодарностью воскликнув:

— О, Энтони, я…

Но ее руку держал не Энтони. Глаза, смотрящие на нее сейчас, были не светло-коричневыми, а темными, почти черными.

В смущении она пробормотала:

— Мистер Данси, прошу прощения. Я не слышала, как сообщили о вашем приезде.

Он поднес ее пальцы, затянутые в перчатку, к губам.

— Это не имеет значения, кузина Сара. Вы выглядели такой бледной и слегка покачнулись. Я подумал, может быть, вам нехорошо.

— Ничего подобного, — отрывисто произнесла она. — Я превосходно себя чувствую.

Единственным человеком, которого она не хотела бы видеть свидетелем минутной слабости, был именно Криспин Данси, который называл себя ее кузеном, но был всего лишь племянником ее мачехи. Ей казалось, что всякий раз, когда они встречаются, она начинает испытывать смутную тревогу и раздражение, хотя не может объяснить почему. Правду сказать, их встречи были нечастыми, потому что он редко приезжал в Лондон. Он жил в своем поместье в Сассексе вместе с сестрой Мэри. Нет сомнений в том, что именно это отличало его от знакомых ей молодых мужчин, и это отличие заставляло ее чувствовать себя неловко в его присутствии. Он никогда не осыпал ее комплиментами, как другие мужчины, всегда был официально вежлив и никогда не давал повода на него обидеться. Но ей казалось, что в нем есть какая-то жесткость, особенно в сравнении с беззаботной нежностью Энтони, и у нее сложилось впечатление, что он почти не обращает на нее внимания. Это было необъяснимо, но она чуть ли не боялась его и испытывала облегчение оттого, что его визиты на Беркли-стрит столь редки.

Мачеха Сары не разделяла ее опасений. Она подошла к ним обоим, раскрыв объятия.

— Криспин, как я рада видеть тебя здесь! — Она повернулась к мужу, и в ее глазах отразилась тень мольбы. — Уильям, разве ты не поприветствуешь моего племянника?

Сэр Уильям Торренс выпятил нижнюю губу, пожал плечами и сдержанно поклонился.

— Добро пожаловать, сэр. Надеюсь, ради такого случая вы оставите свои мнения при себе, — резко произнес он.

Поклон Криспина был столь же сдержан.

— По случаю торжества, сэр, постараюсь вести себя должным образом, чтобы ничто не омрачило счастья вашей дочери. В данных обстоятельствах с вашей стороны было большой любезностью пригласить меня.

— За это можете поблагодарить мою жену. Я не настолько беспристрастен, чтобы терпеть под своей крышей человека ваших взглядов, как вы, вероятно, могли вообразить.

И он отошел, чтобы поприветствовать своих друзей-купцов.

Леди Бретертон подняла свой монокль, чтобы осмотреть с головы до ног широкоплечего молодого человека в костюме цвета шелковицы, чьи темные глаза и брови ярко контрастировали с напудренными волосами.

— Что здесь делает мистер Данси? — потребовала она ответа громким, пронзительным голосом. — Я понимаю, что он…

— Мама, — Энтони положил руку ей на локоть, — умоляю, не поднимайте этого вопроса. Сэр Уильям уже выказал готовность ради праздника позабыть ссору с мистером Данси. — Он повернулся к Саре и взял ее под руку: — Пойдем, любовь моя, гости в нетерпении ожидают, когда начнутся танцы. Я думаю, с разрешения твоего отца, нам следует сейчас же их открыть.

Сэр Уильям дал сигнал музыкантам на галерее. К сожалению Сары, струнный оркестр заиграл менуэт — танец, который больше подходил высоким, статным женщинам. Она предпочла бы один из задорных деревенских танцев, но понимала, что менуэт больше подходит к случаю и, несомненно, в выгодном свете покажет элегантность Энтони. И когда ее пальцы коснулись его пальцев и он улыбнулся ей, Сара позабыла, что туфли жмут, позабыла о минутном приступе головокружения, мгновенно улетучилась легкая тревога по поводу неприязненных отношений между отцом и Криспином Данси. Остался только восторженный трепет, когда Энтони вывел ее прямо на середину бальной залы, под сверкающие канделябры, и глаза двух сотен гостей остановились на ней в восторге и зависти. На сердце было так легко, она испытывала такое блаженство, что опасалась, сможет ли уделить танцу должное внимание. Но ее ноги с необычайной легкостью скользили по полу, и каким-то загадочным образом она умудрилась не споткнуться о свою широкую юбку и не испортить качающийся кринолин.

После танца Энтони отвел ее в альков. Его взгляд был нежным, голос — ласковым.

— Говорил ли я тебе, моя маленькая Сара, что ты просто совершенство? Так юна и хороша и так восхитительна! Сегодня вечером я буду самым счастливым во всем мире.

На ее щеках выступил яркий румянец, с которым она не умела совладать и который так ей докучал.

— Это я должна гордиться, — пробормотала она, — что ты выбрал меня, когда здесь так много красивых женщин.

— Где же они? — с улыбкой спросил Энтони. — Покажи мне их.

Она назвала ему с полдюжины молодых женщин, более эффектных, чем она сама. Он нашел изъян в каждой: нос слишком короток, рот слишком широк, глаза посажены слишком близко. Она от души смеялась над его колкими замечаниями, хотя и чувствовала себя немного виноватой, что позволила ему нелицеприятные высказывания в адрес молодых особ.

— Что же привлекает тебя во мне, Энтони?

Он склонился и нежно поцеловал ее обнаженную шею.

— Твоя невинность, радость моя. Твоя доверчивость и невинность. Клянусь, я должен броситься перед тобой на колени в благодарность за то, что ты предлагаешь мне столь бесценный дар.

Растроганная его словами, Сара нежно улыбнулась ему:

— Почему бы и нет? Ты — моя первая, моя единственная любовь. Я знала это с той минуты, когда впервые тебя увидела. Ты явился на тот скучный вечер, который полгода назад давала моя мачеха, и неожиданно для меня все изменилось.

— Я прекрасно тебя понимаю. Со мной было то же самое. Я, в некотором роде, знаток женских чар. Но стоило мне увидеть тебя, как на других я уже смотреть не мог.

— Боюсь, что вначале я могла показаться тебе слишком простой и наивной.

— Это твои самые сильные чары, — произнес он, приподнимая ее подбородок.

Угадав его намерение, она слегка отстранилась:

— Энтони, нет. Не здесь, нас могут увидеть.

— Здесь никто не увидит, — уверял он ее.

Но только когда рука Энтони обхватила ее талию, Сара поняла, что не сможет оттолкнуть его. Она снова испытала чувство триумфа, что завоевала его в качестве будущего мужа — мужчину настолько опытного, настолько разборчивого. Она подумала о девушках, которые отдали бы все, что угодно, лишь бы в эту минуту оказаться на ее месте, чья зависть была слишком очевидна, и ее невозможно было скрыть за их притворными улыбками, за их добрыми пожеланиями. Она отдалась его поцелуям, чувствуя себя безнравственной, испорченной девчонкой.

— А ты разве не поцелуешь меня? — спросил он. — Или это повредит твоей невинности?

Ее щеки снова вспыхнули.

— Я… прости меня, Энтони, но матушка внушала мне…

— Что это в высшей степени неприлично? — Он рассмеялся. — Очень хорошо, моя маленькая Сара. Я буду терпелив — до тех пор, пока мы не поженимся. Но потом, уверяю тебя, я ожидаю от тебя большего, чем смиренное послушание.

Она склонила голову и почти беззвучно проговорила:

— Да, конечно, Энтони. Когда мы поженимся, все будет по-другому.

Он поднял ее подбородок и легонько потрепал за щеку:

— Не расстраивайся, моя любовь. Я умею ждать. При всей моей запятнанной репутации я вполне способен сознавать, что нашел женщину, достойную большей преданности, чем я выказывал кому-либо до сегодняшнего дня.



И он отвел ее к сэру Роджеру Соверли, который так ее развеселил, что она немедленно позабыла смущение и минутное чувство неловкости. И снова она благословляла добрую удачу. Энтони был так нежен, отнесся к ней с таким пониманием. Он берег ее чувства. Сара с полной уверенностью считала себя самой счастливой женщиной.

Но тут ее блаженное состояние было внезапно нарушено. Боковая дверь, ведущая в сад, рывком распахнулась. И в бальную залу ворвался человек. Он был одет в серую куртку тонкого сукна и бриджи. Его волосы, короткие и вьющиеся, были так же серы, как и одежда, а кожа так же черна, как и его туфли. Из раны на щеке текла кровь. Он остановился, наполовину согнувшись, шумно вдыхая воздух, тогда как его темные блестящие глаза безнадежно озирали бальную залу. Вдруг в них вспыхнул лучик надежды. С криком он бросился вперед и распластался у ног Криспина Данси. Женщины закричали. Несколько мужчин двинулись было вперед. Музыканты сбились, потом и вовсе перестали играть.

Голос негра был полон отчаяния, он хрипел от ужаса:

— Масса Данси, масса Данси. Спасите меня, сэр, спасите меня.

Мгновение изумленной тишины взорвалось громкими звуками хриплых мужских голосов и топотом тяжелых ботинок по вымощенной плитами садовой дорожке. В дверном проеме показались двое мужчин. Они были одеты в грубую одежду, в руках — тяжелые дубины. Увидев, куда завела их погоня, они замерли в нерешительности. Затем один из них поймал взгляд отца Сары.

— Мои извинения, но вы, случайно, не сэр Уильям Торренс?

— Я сэр Уильям. Что означает это недостойное вторжение?

Говоривший нерешительно выступил вперед и указал пальцем на негра:

— Этот парень — беглый раб, сэр. Нам приказано поймать его любой ценой. Мы хотели сделать это в вашем саду, но он ускользнул и побежал сюда.

— Кому он принадлежит? — требовательно спросил сэр Уильям.

— Мистеру Себастьяну Шау, ваша честь, американскому джентльмену. Этот раб сбежал, когда два года назад мистер Шау посещал Англию. Сегодня утром мистер Шау обнаружил его в гостинице, где остановился, чтобы подкрепиться. Он счел возможным забрать его с собой, поскольку этот раб — его собственность, и отвезти обратно в Америку, куда завтра отправляется его корабль.

Раздался шелест вееров, и мужчины начали смущенно откашливаться. Сэр Уильям приказал повелительным тоном:

— Заберите его немедленно.

Негр дико вращал глазами. Он скорчился на полу, закрывая голову руками. Двое мужчин приблизились к нему, угрожающе поигрывая дубинками. Их губы искривила усмешка, полная грязного удовлетворения.

Сара взглянула на Энтони, теребившего свой рукав.

— Не позволяйте им снова его бить. Я этого не вынесу.

Энтони ничего не ответил. Казалось, он ее совсем не слышал. Сара была шокирована, увидев, что он улыбается, словно вся эта сцена представляется ему великолепным развлечением. Она оглядела бальную залу. Отвращение, раздражение, оттенок удовольствия, такого же, как у Энтони, — вся эта гамма чувств играла на лицах гостей. Ни на одном лице она не увидела хотя бы внешних признаков жалости.

Когда двое приблизились к негру, Криспин рванулся вперед, чтобы защитить его. Он повернулся к сэру Уильяму, отдав ему все тот же неглубокий поклон.

— Прошу прощения, сэр. Но здесь все не так просто, как вы полагаете. На самом деле этот человек вовсе не сбегал от мистера Шау. С ним обращались очень жестоко, и мой друг, хирург, обнаружил его лежащим в сточной канаве, от него было не больше пользы, чем от охромевшей лошади. Мой друг вылечил его. Позже он попросил меня стать вторым крестным отцом Джозефа, когда того крестили. — Он положил руку на плечо негру, который все еще сидел съежившись у его ног. Теперь он член христианской церкви, и с ним нельзя больше обращаться как с рабом.

— Все это так нелепо, — произнес сэр Уильям. — Мистер Данси, я просил бы вас отойти.

Тон Криспина был холодно-вежлив.

— Сожалею, что не могу на это согласиться. Моя обязанность в качестве крестного отца этого несчастного — оберегать его.

Двое преследователей переводили взгляд с одного джентльмена на другого: старший тяжело дышал, его узловатые пальцы вцепились в шарф; тот, что был помоложе, стоял неподвижно, упершись рукой в левое бедро, словно там у него была шпага, чтобы подавить любое сопротивление. В тишине они ожидали следующего приказа, тогда как гости нервно покашливали и неловко переминались с ноги на ногу.

Вены на висках сэра Уильяма стали темно-лиловыми.

— Как вы смеете, сэр! Перечить мне в моем собственном доме, перед моей женой, моей дочерью, моими друзьями… Отойдите в сторону, я сказал, или, клянусь небом, я прикажу выбросить вас вон вместе с этим негром. Я должен был знать, что ваше присутствие непременно повлечет за собой неприятности, и тот факт, что вы — мой гость, может оказаться для вас менее существенным, чем ваш… ваш фанатизм в отношении черного раба.

Лицо Криспина было очень бледным. На щеке дрожал мускул. Но заговорил он с безупречным спокойствием:

— Вы совершенно правы, сэр Уильям. Согласно моему кодексу чести человеческая жизнь и свобода важнее этикета и хороших манер. Однако вам нет необходимости прибегать к насильственным мерам. Я удаляюсь сейчас же.

Двое головорезов крепче сжали дубинки, взглянув на сэра Уильяма в надежде получить разрешение схватить раба, а затем двинулись вперед. Криспин широко раскинул руки, преграждая им путь:

— Я повторяю, этот негр не является ничьей собственностью, он свободен так же, как свободен любой христианин в Англии. Он пойдет со мной.

Двое мужчин застыли и снова поглядели на сэра Уильяма. Тот закричал все себя от гнева:

— У меня найдется на вас законная управа, Данси! Клянусь, вы пожалеете об этом.

Леди Торренс положила ладонь на руку мужа:

— Успокойся. Будущее одного беглого раба не должно представлять для тебя особой важности.

Криспин спокойно сказал:

— Прошу прощения, тетушка Феба, но для сэра Уильяма это вопрос величайшей важности. — Он быстро огляделся. — И для лорда Бретертона, поскольку он намерен жениться на мисс Торренс. И для любого другого джентльмена, чье богатство происходит из Африки. — Он повернулся и поклонился Саре: — Прошу прощения, кузина, за то, что прервали ваш праздник. Простите, что не могу должным образом принести все подобающие случаю извинения. Так что сейчас я просто желаю вам счастья и — спокойной ночи. — Он тронул беглеца за плечо. — Пойдем, Джозеф, не бойся. Пока ты будешь со мной, никто тебя не тронет.

Глядя, как они уходят, Сара размышляла над его словами. Двое головорезов отошли на шаг в сторону, чтобы дать им пройти, никто из гостей не сделал попытки остановить их. Гнев ее отца был выше всяких слов. Он вцепился в галстук, лицо его налилось кровью. Леди Торренс, всплеснув руками в тревоге, настояла, чтобы он присел на стул, и стала энергично обмахивать его веером. Она распорядилась, чтобы подали вино. Серое суконное одеяние и камзол цвета шелковицы пропали из вида, их заслонили люди, бросившиеся к сэру Уильяму. Сара слышала, как закрылась дверь, ведущая в сад, потом вдруг все заговорили разом, женщины нервно смеялись. Она услышала рядом с собой голос Энтони.

— Черт побери, готов поклясться, что это был бы неплохой сюжет для театральной пьесы.

— Но эта пьеса слишком правдоподобна, — с грустью отозвалась девушка. — Страх этого человека был слишком реален. Как и гнев моего отца.

— О, сэр Уильям, конечно, рассердился, и не без причины, — сказал Энтони. — Он все еще страдает от приступов желчи. — Заметив беспокойство Сары, он добавил: — И только-то. Он скоро придет в себя. Я думаю, нам стоит продолжить танцы. И поскольку твой отец в данный момент не способен это сделать, я возьму на себя смелость приказать подать напитки, чтобы освежить тех двух разочарованных молодцов.

— Ты намерен наградить их вином за жестокость? Ты одобряешь, что они преследовали и били христианина?

Энтони с удивлением взглянул на нее:

— Моя дорогая Сара, ты просто была не готова к тому, что сказал Данси, так ведь? Чтобы простое окропление водой, совершенное каким-то безответственным священником, могло превратить раба в обычного человека? Это верно заметил твой отец — нелепость, мешанина нелепостей и лжи.

— Я не знаю, что в твоих словах правильно, а что нет, — неуверенно возразила Сара. — Я лишь хочу, чтобы он спасся от этих отвратительных головорезов.

Энтони сжал ее пальцы:

— Любовь моя, я знаю, что у тебя нежное сердце. Но не трать чувства на дикарей и не думай о том, что тут наговорил твой кузен. Он, как и предположил твой отец, — просто фанатик, человек, идеи которого целиком и полностью ложны и даже опасны.

— Опасны? — Она вспомнила ощущение неловкости, возникающее в присутствии Криспина, необъяснимое чувство страха, которое он у нее вызывал. — Как… как он может быть опасен, Энтони?

— Ты не должна забивать свою хорошенькую головку подобными мыслями. Это не твоя забота, любовь моя, да и не моя. Пойдем, музыканты заметили мой сигнал и сейчас начнут играть. Давай танцевать.

Но прежде Сара уверилась, что отец пришел в себя после приступа, а потом, следуя за Энтони в танце, сделала над собой огромное усилие, чтобы держаться непринужденно. Но как ни старалась, не могла вернуть себе былой веселости. Хотя она смеялась и легкомысленно болтала с гостями, мысли ее были беспокойны. Первый раз в жизни она обнаружила, что в споре между отцом и человеком, который был ей почти незнаком и никогда не нравился, она не приняла сторону отца. Но, всматриваясь в лица гостей, не могла распознать в них какого-либо отражения собственных чувств при виде израненного, перепуганного негра. Она предположила, что ее жалость возникла по ошибке, а симпатия в отношении Криспина — игра воображения. В конце концов, она не разбирается в подобных вещах и не может понять, почему ее отцу было так важно, чтобы раба забрали. Она никогда не сомневалась в том, что ее отец знает все на свете. И теперь, вспоминая гнев в глазах Криспина, жесткую линию рта и подбородок, выдававшие решимость, равную решимости сэра Уильяма, почувствовала легкое опасение, которое не могло до конца развеять даже присутствие Энтони.

Глава 2

Сара каталась с Энтони в парке. Она сидела верхом на любимой гнедой, одетая в новый костюм для верховой езды, отделанный серебряным кантом. Маленькая шляпка с изогнутым пером была изящно приколота поверх пышных волос.

Энтони смотрел на нее, ласково улыбаясь. Отец, которого Сара видела только за обедом, похоже, совершенно позабыл неприятный инцидент, несколько омрачивший картину бала, равного тому, какой устроили бы при первом выходе в свет для герцогской дочки. Мачеха же пребывала в нервическом состоянии. По правде сказать, леди Торренс вечно волновалась — то по тому, то по другому поводу. Что же до Криспина Данси, то Сара полагала, что он явится с визитом, чтобы принести извинения, а потом вернется в свое поместье в Сассексе и она еще долго его не увидит. В ее мирке все снова было хорошо.

С улыбкой она отвечала на приветствия знакомых, доносившиеся из проезжающих экипажей, и перебрасывалась парой слов с теми, кто совершал конные прогулки верхом. Она была готова взорваться от гордости, замечая завистливые взгляды других девушек, и чувствовала абсурдное желание петь, громко смеяться, послать лошадь в безудержный галоп и мчаться так, чтобы ветер развевал ее волосы.

Сара так погрузилась в свои счастливые переживания, что прошло некоторое время, прежде чем она осознала, что Энтони, похоже, не разделяет ее чувств В самом деле, он выглядел довольно угрюмым.

— Мне кажется, ты чересчур рассеян, — заметила Сара после того, как они провели в молчании целых пять минут. — Может быть, я огорчила тебя, сама о том не подозревая?

Энтони повернулся к ней с улыбкой, тронувшей ее сердце.

— Тебе никогда не удастся сделать этого, любовь моя. — Он тяжело вздохнул. — Однако же ты права Некоторые неприятные соображения одолевают мой разум. Но у меня нет никакого права навязывать тебе свое дурное настроение. Долги не тот предмет, которым следует занимать голову хорошенькой женщины.

— Я полагала, что ты богат. Как же у тебя могут быть долги?

Энтони беспечно пожал плечами:

— Джентльмен всегда имеет долги. Тому причиной лошади, или карты, или… В том кругу, где я вращаюсь, вернуть долг — дело чести. Ну а сейчас этот долг оказался больше, чем обычно, а что до моей матери — она по странной прихоти не желает мне помочь.

— Твоя мать? — переспросила Сара в изумлении.

Энтони ответил ей горестной улыбкой:

— Мой покойный отец завещал право распоряжаться большей частью нашего состояния моей матери, пока она жива.

— И она не поможет тебе выпутаться из затруднительного положения?

— Моя мать — жесткая женщина, Сара. Она никогда не относилась ко мне с нежностью. Ребенком я был очень одинок.

Сара импульсивно протянула ему руку.

— Бедняжка Энтони. Я все это исправлю. Я дам тебе всю нежность, какая только существует в мире.

И, не обращая внимания на проезжающих мимо всадников, она поднесла палец в перчатке к его губам.

— Я знаю об этом, любовь моя. Что же до меня, то я буду самым преданным из мужей. Дни, когда я волочился за каждой юбкой, ушли в прошлое. С сегодняшнего дня мое сердце всецело принадлежит тебе. — Взгляд его орехового цвета глаз заставил сердце Сары забиться быстрее. О, как ей хотелось, чтобы они сейчас были дома, одни, чтобы он мог целовать ее.

Она неуверенно начала:

— Энтони, умоляю тебя не обижаться на предложение, которое я собираюсь тебе сделать. Я хотела бы одолжить тебе денег, чтобы ты мог вернуть самые неотложные долги.

— Моя любовь, я не могу…

Но прежде чем он закончил фразу, Сара торопливо перебила его:

— Я попрошу папА. Он никогда ни в чем мне не отказывал.

— Нет, — быстро произнес Энтони, а потом, более спокойно, продолжил: — Умоляю тебя не обращаться с этой просьбой к отцу. Но если ты готова просить его об этом, не упоминай, для каких целей тебе понадобились деньги.

Ее глаза расширились от удивления.

— Но почему?

Энтони смахнул песчинку с белых бриджей.

— Мне бы не хотелось посвящать твоего отца в то, сколь глубоко я погряз в долгах. Его не следует тревожить подобными пустяками.

— Но ведь это, как ты только что сказал, — вопрос чести, — настаивала Сара. — Он должен понять.

— Сара, если бы я принял твое предложение, — беззаботно произнес Энтони, — а в нынешних обстоятельствах я и вправду испытываю огромное искушение сделать это, — разве ты не сумела бы придумать другую причину, по которой тебе вдруг понадобились бы деньги? Какая-нибудь драгоценность, например, которую тебе непременно захотелось иметь.

Встревоженная, Сара отвернулась. Наконец, нарушив неловкое молчание, она произнесла:

— Энтони, я хочу помочь тебе от чистого сердца. И полагаю, вопрос о том, как мне раздобыть деньги, следует оставить на мое усмотрение. Я никогда не лгала папА, не считая незначительных детских шалостей. Не могу сделать этого и теперь, даже ради тебя.

Энтони наклонился к ней, спеша извиниться:

— Прости меня, моя любовь. Иногда я забываю, что ты не похожа на других женщин, что значительно превосходишь меня в своих принципах.

Краска в ту же секунду залила ее щеки.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя ханжой.

— А что, если и так? Я люблю тебя за это.

И снова сердце Сары согрели его улыбка и нежный взгляд.

— Какую сумму ты должен? — спросила она.

Мгновение Энтони колебался, а потом небрежно сказал:

— Пятьсот фунтов покрыли бы мои долги.

Она опешила, однако быстро взяла себя в руки.

— В самом деле, как ты и говорил, сумма немалая. Как быстро тебе нужно ее получить?

— Чем скорее, тем лучше. Но не бойся, меня не посадят в долговую яму еще неделю или две. Вечная благодарность тебе, моя маленькая Сара, за твою доброту. Готов поклясться, что в целом свете нет никого, кто бы сравнился с тобой. — Он взглянул на часы. — Если мы собираемся переодеться и еще успеть поужинать, прежде чем отправиться сегодня вечером в театр, полагаю, нам самое время повернуть назад.

У дверей дома на Беркли-стрит Энтони спешился и подскочил к ее кобыле прежде, чем грум успел поймать повод. Неожиданно отличное настроение снова вернулось к Саре, и она одним махом отбросила внешние приличия. Высвободив ногу из стремени, она положила обе руки на плечи Энтони и соскользнула прямо в его объятия. Этот поступок непременно шокировал бы мачеху. Руки Энтони обвили ее талию, его щека коснулась ее щеки. Одна из складок ее широкой юбки зацепилась за его локоть, а край его треуголки сдвинул ее шляпку на затылок. Прядь волос выбилась и упала из-под удерживающего прическу черного кружева.

И тут у Сары внезапно появилось странное чувство, что за ней наблюдают. Она взглянула через плечо. Рядом с одним из каменных львов, охраняющих вход в сад, стоял Криспин Данси. Его рот скривился в усмешке, а взгляд выражал крайнюю степень неодобрения.



Энтони холодно приветствовал его, затем, нежно попрощавшись с Сарой, вскочил на лошадь и ускакал. Грум повел гнедую кобылу Сары в конюшню.

Криспин сделал шаг вперед:

— Одну минуту, кузина, будьте так добры. Я хотел бы принести извинения.

— Но разве не будет лучше, если вы войдете в дом? — холодно предложила Сара, поворачиваясь к нему спиной.

Рука Криспина легла ей на локоть, удерживая:

— Ваш отец выгнал меня из своего дома. Этого следовало ожидать, и я не таю против него злобы. Вы не погуляете со мной немного по саду? Я скоро покидаю Лондон и какое-то время буду отсутствовать. Правду сказать, я специально задержался, чтобы побывать на вашем балу, потому что моя сестра сочла необходимым, чтобы один из нас там побывал, а сама она слишком слаба здоровьем.

— Вы приехали потому, что Мэри приказала вам сделать это?

Он поднял темную бровь:

— Я не слушаю ничьих приказов, Сара. Мэри предположила, что тетушка Феба очень огорчится, если мы не приедем, и что наше отсутствие огорчит и вас.

— Едва ли я бы это заметила. В конце концов, на моем балу было достаточно гостей.

Криспин окинул ее пристальным взглядом:

— Я вижу, что все еще не прощен за то, что приключилось прошлым вечером. По-вашему, мне следовало позволить им забрать негра на корабль и вернуть его в рабство?

Сара обнаружила, что помимо своей воли идет вместе с Данси в сад, где высокие изгороди укрывали их одновременно и от дороги, и от дома.

— На этот счет можете быть спокойны, — сухо произнесла она, — вы не нанесли мне никакого оскорбления, мистер Данси. Я понимаю, что вы не могли поступить иначе.

— Тогда почему вы так сердиты на меня? Чем я вас оскорбил?

Сара высвободила руку и повернулась к нему лицом:

— Тем, как вы смотрите на меня сейчас — так, словно я… я — падшая женщина.

Одно мгновение Криспин в изумлении смотрел на нее. А затем разразился смехом.

— Маленькая кузина Сара, ваше простодушие восхитительно! Неужели я выгляжу таким строгим?

— Разумеется, и вы не делаете ни малейшей попытки скрыть неодобрение.

Криспин отозвался неожиданно серьезно:

— Мой неодобрительный взгляд относился отнюдь не к вам.

— В таком случае… Вы осмеливаетесь критиковать Энтони?

Криспин пожал плечами:

— Мужчина может критиковать, кого он пожелает. Бретертон не тот мужчина, которого я избрал бы себе в друзья и которого хотел бы видеть мужем какой бы то ни было женщины, к которой испытываю уважение и привязанность.

Одно мгновение Сара в смятении молчала. А потом яростно бросилась в атаку:

— Ничего удивительного, что вы в вашем Сассексе не усвоили хороших манер.

Невозмутимый Данси спокойно ответил ей на это:

— Может быть, у нас просто разные системы ценностей. Во всяком случае, я научился судить о человеке по его характеру.

— В таком случае я попросила бы вас держать ваши суждения при себе. А теперь прошу меня простить…

Сара уже была готова покинуть его, как обнаружила, что взгляд Криспина удерживает ее. Он взирал на нее с печалью.

— Неужели вы никогда не разговариваете тоном вашей матери, Сара? — тихо спросил он.

— Что вы можете знать о моей матери? — отозвалась Сара. — Она умерла, когда мне было всего пять лет.

— Я уже окончил школу, когда однажды летом вы навестили нас. Со смертью моей матери тетушка Феба взяла заботу о доме на себя. Она никогда не любила деревню и, чтобы развеять деревенскую скуку, то и дело приглашала в Клэверинг друзей из Лондона. Среди них были и ваши родители. Вы ничего не помните об этом визите?

Сара покачала головой:

— Расскажите мне о моей матери. ПапА никогда о ней не говорит, как и моя мачеха.

— Она была прекрасна, — задумчиво произнес Данси; казалось, он говорит сам с собой. — Самая любезная женщина из всех, кого я видел, исключая лишь одну. Все три недели, покуда вы были с нами, я не сводил с нее глаз. Правду сказать, я никого, кроме нее, не видел. — Он иронично улыбнулся. — Простите меня, кузина, но вы тогда были всего лишь ребенком. Именно ваша мать побуждала меня больше читать, интересоваться окружающим миром, помогать ближним. Если бы она была жива, я убежден, что ваш отец никогда бы не связался с Вест-индской торговой компанией со всеми ее… — Он пожал плечами и почти отвернулся от Сары, глядя куда-то вдоль мощенной плитами дорожки. — Она была доброй, могла убедить любого мужчину стремиться к более высокой цели, чем погоня за собственной корыстью. В ночь перед тем, как она покинула Клэверинг, я поклялся, что буду предан ей до конца жизни. Мне было тринадцать. — Данси коротко рассмеялся. — Я никогда больше ее не видел. Ваш отец женился на тетушке Фебе сразу же по окончании траура. На свете мало мужчин, которые могут похвастать, что две их жены так не похожи друг на друга.

— И я тоже не похожа на маму?

Данси повернулся к ней:

— Прошлым вечером, только на одно мгновение, когда вы смотрели на несчастного негра, я уловил в вашем лице схожесть с вашей матушкой. Но то было лишь мгновение, не так ли, Сара? В вашей жизни нет места тем, кто оказался не так удачлив, как вы. — В голосе Криспина послышался сарказм. — Думаю, вы с лордом Бретертоном — прекрасная пара.

Топнув ногой, Сара воскликнула возмущенно:

— Я не намерена выслушивать подобные дерзости! Никто и никогда со мной так не говорил!

— Могу в это поверить. Вы во всех отношениях — по моим личным наблюдениям — изнеженны и испорчены и были такой всегда. Вы живете в мире, защищенном от всего, что может доставить вам малейшее огорчение.

— По-вашему, это моя вина? Можно ли обвинять меня в том, как ко мне относятся другие люди?

Данси вскинул брови:

— Вот видите? Вы уже распекаете меня и защищаете себя. Думаете ли вы о чем-нибудь другом, кроме того, какое платье надеть, какие драгоценности выбрать и как повеселее провести время между прогулкой и сном?

— А какие еще мысли у меня должны быть? Так живут все девушки моего круга. И что в этом такого?

— Я не осуждаю вас, Сара. Я просто говорю правду. Вы спросили меня, похожи ли вы на свою мать. Я ответил, что не совсем. Может быть, для вас это и к лучшему. Ее было слишком легко ранить — она страдала и от собственных бед, и от бед других людей. Вы же, осмелюсь предположить, когда что-то вам не по нраву, просто покупаете очередную безделушку, шьете новое платье, и мир снова хорош и прекрасен.

Дрожащим голосом Сара попыталась ответить ему.

— Мой отец правильно сделал, что выгнал вас из нашего дома. Если бы он слышал, как вы разговариваете со мной…

— Он бы отстегал меня кнутом? И какая вам от этого выгода? Правда есть правда, Сара, хотите вы ее признать или нет. Но боюсь, вы никогда не захотите.

И прежде чем до нее дошел смысл сказанного, он стремительно поклонился ей и, повернувшись спиной, зашагал прочь. Сара слышала, как стучат по булыжникам его высокие каблуки — шаг был быстрым и целеустремленным. Она стояла, вцепившись обеими руками в кнут, и, пока шаги не затихли вдали, сердце ее колотилось. Она никогда в жизни не была так зла. Где-то глубоко в сердце она чувствовала знакомый страх перед Криспином Данси. Она не могла выразить это словами. Но он был сродни мрачному предчувствию, которое она испытала прошлым вечером, абсурдному, но совершенно реальному страху, что этот человек каким-то необъяснимым образом угрожает ее счастью. Солнце тем временем скрылось за высокой изгородью. Сара вздрогнула — и не только от холода.


Леди Бретертон, которая никогда не поднималась с постели раньше полудня, каждое утро принимала визитеров, возлежа на огромной, украшенной балдахином кровати. Горничным требовалось два часа, чтобы завершить ее туалет, и результат, как убедилась Сара, своей красочностью мог сравниться с калейдоскопом. Лицо пожилой леди, обрамленное тщательно завитыми локонами, покрывала белая пудра, а щеки горели чахоточным румянцем. Гигантское одеяние было сплошь украшено кружевными оборками и шелковыми бантами. Пальцы, изуродованные артритом, унизаны тяжелыми кольцами. Спаниель породы кинг-чарльз с завязанными на ушах шелковыми бантиками лежал рядом с ней. В изножии кровати сидел, скрестив ноги, маленький чернокожий мальчик. Его красно-золотая куртка была богато украшена, а в зеленом тюрбане сверкали драгоценные камни.

Энтони открыто признавал, что его мать эксцентрична, но Сара видела, что он ее побаивается. Она поверила его утверждению, что леди Бретертон никогда не проявляла к нему особой нежности. Маленькие черные глазки выражали лишь осуждение и злобу.

Леди Бретертон самым критическим образом осмотрела Сару сквозь монокль, пока та делала реверанс. Сара не имела никакого представления о том, чем вызвано это бесцеремонное приглашение со стороны будущей свекрови. Она обнаружила, что в этот час в этом доме она оказалась единственной гостьей. Ну а Энтони, как она узнала у дворецкого, не было дома.

— Мне не нравится синий, — сварливо бросила леди Бретертон, — слишком вялый цвет. И мне сообщили, что вы обзавелись новым черным костюмом для верховой езды. В самом деле, черным? Такие вещи подходят только для наряда вдовы.

Она допила горячий шоколад и протянула чашку спаниелю, чтобы он ее вылизал, а затем швырнула чернокожему мальчику, захлопав в ладоши, когда он поймал ее.

— Умница. Что за умница, мой маленький попугайчик. — И, повернувшись к Саре, бросила: — А что за постыдную демонстрацию плохого воспитания устроил мистер Данси у вас на балу? Препираться с вашим отцом, встревожить всех до единого гостей, и все из-за какого-то беглого раба… Какой позор!

Как бы ни была Сара зла на Криспина, она все же не могла согласиться с этой мстительной старой женщиной.

— Мистер Данси принес мне извинения, сударыня, — твердо сказала она. — Я думаю, в тот момент он не мог поступить по-другому.

Леди Бретертон удивленно уставилась на нее:

— Будь моя воля, я бы отправляла на виселицу в Тайберне всякого мужчину или женщину, которые объявляют себя аболиционистами.

— Я не совсем понимаю вас, сударыня. Какой вред они могут причинить?

— Какой вред! Вы только взгляните на моего Бижу! Разве его плохо кормят, разве его не балуют? Что за преступление я совершаю, когда держу его здесь в роскоши, вместо того чтобы позволить ему бегать голым и голодать в джунглях Африки, среди врагов и диких зверей? Скажи мне, Бижу, ты ведь не хочешь вернуться обратно в Африку, ведь нет?

Мальчик отчаянно замотал головой:

— Нет, ваш милость. Англия есть хороший место. Моя здесь хорошо. Не посылать меня назад, пожалуйста.

Леди бросила ему конфету, которую мальчишка ловко поймал губами, вращая блестящими черными глазами и преданно глядя на хозяйку. Леди разразилась кудахтающим смехом.

— Ну конечно, я не отошлю тебя назад, мой маленький попугайчик. Ты слишком хорошо меня развлекаешь. Что ты на это скажешь?

Мальчик заерзал по кровати и наклонился, чтобы поцеловать ее пальцы. Драгоценные камни на его тюрбане отразили сияние хозяйкиных колец. Он улыбнулся ей, и зубы влажно сверкнули в широко растянутых губах.

— Вот видите? — сказала Саре леди Бретертон. — Можете описать эту сцену мистеру Данси в следующий раз, как его увидите.

Сара не имела никакого представления о том, что может быть во всем этом интересного для Криспина, но ей не хотелось поддерживать разговор на тему, которую она и без того считала неловкой.

Леди Бретертон несколько минут хранила молчание, трепля мальчика за щеку. Потом отрывисто бросила Саре:

— Я ожидаю ответа на свой вопрос.

— Вы о чем-то спрашивали меня, сударыня? — встревожилась Сара.

Старая леди в раздражении оттолкнула раба в изножие кровати.

— Ну конечно, я спрашивала. Неужели вы внезапно оглохли? Я повторю свой вопрос. Просил ли Бретертон у вас недавно денег?

Застигнутая врасплох, Сара задержала дыхание. Маленькие глазки сверкали.

— Я вижу, что просил, в противном случае вы стали бы это отрицать немедленно. Какова сумма?

— Простите меня, сударыня, я не думаю…

— Меня не интересует, что вы думаете, мисс. Я повторяю: какова сумма? Пятьсот гиней?

Сара неохотно ответила:

— Что ж… да. То есть пятьсот фунтов.

— Нет сомнений в том, что оставшиеся двадцать пять он сумел раздобыть сам. Вы дадите ему денег?

— Да. Я попросила моего отца.

— Какую же причину вы привели ему, а? Пятьсот фунтов не такая сумма, которую можно получить на булавки.

— ПапА очень щедр. Он дал мне чек безо всяких вопросов.

— В таком случае он еще больший дурак, чем я полагала раньше. А вы еще тупее, чем я думала.

— В этом нет ничего глупого, сударыня, — запротестовала Сара. — Это просто ссуда, чтобы покрыть долг по проигрышу. Энтони объяснил, что подобные затруднения могут случиться у всякого джентльмена.

— И вы ему поверили? — Смех леди Бретертон был презрительным. — Неужто ни одна из этих хныкающих мисс, которых вы называете своими подругами и которые срывают свои чепцы перед Бретертоном так же бесстыдно, как это делаете вы, не отказала себе в удовольствии поставить вас в известность, что леди Марию Стернер видели вчера катающейся с моим сыном верхом на превосходной черной кобыле?

Озадаченная, Сара спросила:

— Зачем бы им ставить меня в известность? Я вовсе не предполагаю, что Энтони станет проводить со мной каждую минуту и покинет своих друзей.

— Своих друзей! — Пожилая леди отшвырнула покрывало, так что спаниель свалился и, визжа, покатился кубарем по полу.

Мальчик тут же поднял пса, и его хозяйка целых пять минут суетилась над ним и осыпала его поцелуями, а Сара тем временем ждала, сдерживая нетерпение. Наконец леди Бретертон обратила на нее внимание.

— Поскольку вы со свойственным вам упрямством не желаете или не способны понять самую что ни на есть простую ситуацию, я вам ее разъясню. Мария Стернер — последняя любовница моего сына, а кобыла — та самая, которую сэр Чарльз Тэллбой продал по цене в пятьсот гиней. Я выразилась достаточно ясно?

Кровь отлила от лица Сары. Она чувствовала себя так, словно ей дали пощечину, которая лишила ее дара речи и возможности мыслить. Наконец она прошептала:

— Я этому не верю.

Леди Бретертон пожала плечами:

— Как вам будет угодно. Но верите ли вы этому или нет, не имеет значения. Потому что это правда.

И безжалостный голос в голове Сары повторил: «Правда есть правда, Сара, хотите ли вы взглянуть ей в глаза или нет». Голос Криспина Данси, тот самый, который она хотела забыть.

— Но он обещал, — в отчаянии возразила она. — Энтони клялся, что со всем этим кончено, что он не хочет никого, кроме меня.

— Фу! В том, что касается мужчин, вы невинны, словно грудной младенец. Я говорила Бретертону, что ему следует найти какую-нибудь богатую вдову, желающую обменять свои деньги на его титул, а не втягивать в это дело неопытную девушку, которая потеряет голову от его улыбки и наскучит ему через неделю.

— Я ему не наскучила. Энтони выбрал меня за те самые качества, которые вы высмеиваете.

Голос старой женщины был хриплым, словно голос попугая.

— Он выбрал вас, потому что ваш отец имеет отношение к вест-индской торговле, с каждым годом приносящей все большую прибыль.

Сара поднялась и отошла к окну, теребя юбку.

— И все же я этому не верю. Энтони любит меня, я знаю, что любит.

— И что еще важнее, — продолжала леди Бретертон так, словно бы Сара ничего не говорила, — ваш отец охотно потворствовал вашему желанию выйти замуж за моего сына, поскольку это добавляет к вашему фамильному древу титул пэра.

— Нет… нет. Вы все это выдумали.

Фантастическая внешность старой леди, спаниель с огромными бантами, ухмыляющийся чернокожий мальчик в цветистых одеждах — все это показалось Саре таким нереальным, словно было частью сна. Но голос — голос оставался достаточно реальным.

— Все выдумала, не так ли? Вы готовы испытать меня на правдивость? В таком случае спросите Бретертона. Спросите любого из его дружков и посмотрите, как покраснеют их лица, как забегают глаза и как они станут лгать вам. Что ж, должно быть, над вами уже вовсю потешаются в кофейнях и клубах.

Сара быстро пересекла комнату, схватив перчатки и сумочку.

— Прошу меня простить, сударыня. Моя мачеха ожидает экипаж.

— Неважный предлог. Держу пари, что у вас в конюшнях полдюжины экипажей. Очень хорошо, идите. Я исполнила свой долг, и это меня утомило. Думаю, я сегодня вовсе не буду вставать. — Она повернулась к мальчику-рабу. — Ты ведь развлечешь меня, Бижу, правда? Мы будем играть в пикет. Принеси карты, будь хорошим мальчиком.

Сара спустилась вниз, опасаясь, что Энтони может вернуться до того, как она успеет прийти в себя. Но он не появился. Приказав кучеру везти ее домой длинной дорогой, Сара откинулась на подушки, желая спрятаться и таким образом избежать возможности встретить кого-нибудь из знакомых. Если бы только она могла ехать час за часом, затаившись в темноте безопасной кареты, подальше от Энтони и ее подруг, которые будут прятать свои ухмылки по поводу ее наивности. Она вспомнила, как дразнили ее те самые юные леди, о которых леди Бретертон говорила столь презрительно.

— Как ты собираешься приручить его, Сара? Привяжешь к ножке кровати? Думаю, если ты намерена выйти за Энтони Бретертона, тебе стоит научиться делиться.

Она не обращала внимания на эти насмешки — так же, как пропускала мимо ушей предостережения мачехи: «Не ожидай слишком многого, Сара. Ты получила его, теперь тебе нужно суметь его удержать».

Она думала, это так просто. Он клялся ей в совершеннейшей преданности, и она ему поверила. Как она могла не верить, когда Энтони смотрел на нее с такой трогательной улыбкой, с такой нежностью в орехового цвета глазах? Но именно так он, должно быть, смотрел на великое множество женщин, и нет сомнения, что не все они были столь наивны и глупы, как она. Но теперь, когда ей пришлось взглянуть правде в глаза, что же ей делать?

Ее учили вести вежливую беседу, играть на клавесине и при случае спеть несколько сентиментальных песенок, правильно поднимать чашку с чаем, эффектно пользоваться веером — атрибуты хорошего воспитания, которые придавали абсолютную уверенность в себе и открывали доступ в высшее общество. Но никто не научил ее, как справляться с подобными ситуациями. Как принять неверность мужчины, которого она любила, — так скоро после их помолвки?

И что еще ужаснее, ложь и уловки, цинизм, с которым этот человек взял у нее деньги, чтобы купить своей любовнице дорогой подарок.

После того как экипаж углубился в бедную часть города, почти неизвестную ей, Сара наклонилась вперед, подперев рукою подбородок, и невидящим взглядом уставилась в окно. А потом, неожиданно охваченная желанием действовать, приказала остановить карету и опустила окно.

— Джереми! Отправляйся на помощь этому джентльмену. Быстро!

В переулке три оборванца окружили мужчину в темно-зеленом камзоле. Его единственной защитой против их палок были собственные кулаки. Юный лакей схватил кнут, который протянул ему кучер, и закричал. Трое нападавших, оглянувшись, поспешили покинуть поле боя, в спешке опрокинув свою жертву наземь. С помощью лакея Сары мужчина с трудом поднялся на ноги. Джереми протянул ему шляпу и показал в сторону экипажа. Незнакомец, пригладив темные волосы, попытался стряхнуть пыль с одежды. Приблизившись к карете, он отвесил Саре элегантный поклон.

И тут ее глаза расширились от изумления.

— Мистер Данси… это вы!

Он ответил ей кривой улыбкой, которую Сара против своей воли нашла привлекательной.

— Я глубоко вам обязан, сударыня. Вам и вашим слугам. Вы поспели вовремя, и ваше вмешательство было очень кстати.

Он выудил из кошелька несколько монет и, вручив их Джереми и кучеру, бросил еще одну монетку мальчишке, державшему коней за повод. Поднеся руку ко лбу, он обнаружил на нем кровь и приложил к ране носовой платок.

— Покорнейше прошу вас, сэр, — встревоженно сказала Сара, — отправиться со мной домой. Необходимо обработать вашу рану.

— Я тоже так считаю. Мой друг доктор проживает в паре минут ходьбы отсюда, я как раз шел к нему. — И когда Сара с сомнением огляделась вокруг, Криспин рассмеялся. — Он вовсе не из этих ваших модных хирургов, в завитом парике и с тростью, украшенной кольцом. И тем не менее, он исключительно искусен. В любом случае, это просто легкая царапина, и она скоро заживет.

— Если вы уверены… мистер Данси, но с вашей стороны было бы предусмотрительно надевать шпагу, если вы часто бываете в этих кварталах.

— О, разумеется, это так. Но я не слишком мудр, кузина Сара. При нашей последней встрече, боюсь, я позволил себе произнести слова, которым лучше было бы оставаться несказанными. Ну а вы в ответ спасли меня от избиения, а может быть, даже от смерти. С вашей стороны это было благородно, Сара. Но голову даю на отсечение, вы меня не узнали.

— А вы полагаете, что если бы я вас узнала, то непременно проехала мимо и бросила здесь? — возмутилась Сара. — В самом деле, сэр, похоже, у вас обо мне сложилось плохое мнение. — И тут она поняла, что он ее просто дразнит. — Мистер Данси, если вы уверены, что я больше ничего не могу для вас сделать…

— То вы отправитесь дальше? Правду сказать, весьма странно повстречать вас здесь. Могу я поинтересоваться, что привело вас в эти места?

— Я… Я хотела подольше не возвращаться домой, чтобы собраться с мыслями. Я была у леди Бретертон.

Глаза Криспина широко раскрылись, а потом он расхохотался.

— Бедная малышка Сара. Эта старая ведьма расстроила вас? Не обращайте внимания. Ваш отец купит вам новое ожерелье, а галантный Энтони нашепчет в ушко комплименты, и у вас снова все будет в порядке.

Щеки Сары вспыхнули, и она изо всех сил вцепилась в край окна кареты.

— Похоже, вы никогда не упустите случая унизить меня, вольно же вам быть таким… таким недобрым. Не могу понять, когда и каким образом я успела вас обидеть.

— Вы обижаете меня своим образом жизни, — сказал Криспин, и его голос неожиданно стал хриплым. — Тем, что вы можете быть такой безразличной, такой беззаботной, что вы принимаете то, что вам дается, без всяких угрызений совести, без тени стыда или вины… — Он приложил платок к кровоточащей ране. — Ну хорошо, похоже, мы больше не встретимся с вами, Сара. Я сегодня уезжаю в Бристоль, а через неделю-другую возвращаюсь в Сассекс. Ссора между мной и вашим отцом слишком серьезна, чтобы ее замять. — Тон Криспина стал мягче, и он печально улыбнулся, слегка скривив губы. — Но невзирая ни на что, я желаю вам счастья, кузина. Думаю, вряд ли буду танцевать на вашей свадьбе, но непременно пришлю вашему первенцу серебряную ложку, чтобы он мог стучать ею по столу.

И прежде чем Сара нашлась, что на это ответить, он повернулся и быстрым шагом двинулся прочь, Сара вдруг заметила, что вокруг них собралась толпа. В окнах верхних этажей виднелись лица, а экипаж окружили нищие. Дрожащими пальцами Сара открыла кошелек и бросила им пригоршню монет. С отвращением она смотрела, как грязные, оборванные создания дерутся на заваленной отбросами мостовой. Она приказала кучеру быстро ехать домой. Сара не помнила, чтобы когда-либо чувствовала себя такой несчастной, хотя ей не в чем было себя упрекнуть…

Дома мачеха нервно вышагивала по вестибюлю, то стягивая, то надевая перчатки.

— Сара, что задержало тебя? Твой отец взял другую карету, а для фаэтона сегодня слишком холодно.

— Мне очень жаль, маман, — устало произнесла девушка. — По дороге я увидела, что на мистера Данси напали грабители.

— Криспин? Где он? Если он ранен, почему ты не привезла его с собой?

— Успокойтесь, сударыня. Он сказал, что рана пустяковая. Я пыталась убедить его поехать сюда, но он отказался и отправился своей дорогой.

Леди Торренс сжала руки:

— О, этот мальчишка! С возрастом он стал даже упрямее, чем был в детстве. Если бы только он довольствовался управлением своим поместьем и не совался в дела, до которых ему нет никакой заботы.

— Он сказал мне, что сегодня же уезжает в Бристоль.

— Бристоль? Еще один порт, где… Говорю тебе, он навлечет на себя еще большие беды. Но, во всяком случае, ни один из кораблей твоего отца не уходит из этого порта.

Сара стояла рядом с мачехой, преграждая ей дорогу.

— Не будете ли вы так добры объяснить мне причину разногласий между мистером Данси и папА?

Леди Торренс бросила тревожный взгляд на резные часы на стене:

— У меня нет времени, дитя. Правду сказать, я уже опоздала. Но ты ничего не сказала о своем визите к леди Бретертон. — Она натянула перчатки. — Не проводишь ли меня к галантерейщику, заодно по пути расскажешь обо всем?

Сара колебалась. Ей очень хотелось кому-нибудь открыться, рассказав все без утайки, и чтобы ей объяснили, как теперь вести себя с Энтони. Но один только взгляд на встревоженное лицо мачехи, на ее тонкие руки, теребящие складки платья и ленты на шляпе, убедил ее, что теперь не время для откровенности. Она двинулась к лестнице.

— Благодарю, но прошу меня извинить. Я хочу закончить сегодня часть вышивки.

У парадной двери леди Торренс обернулась:

— Я чуть не забыла. Мэри Данси прислала мне письмо и еще одно для тебя. Оно лежит там, на подносе. Бедное дитя, боюсь, что она становится все слабее. Иногда я думаю, что мне не стоило выходить замуж за твоего отца, а следовало остаться в Клэверинге. Я не должна была покидать Мэри и оставлять на нее все хозяйство, в особенности из-за Криспина, с которым так трудно ладить. Но она казалась такой сильной и даже в шестнадцать лет проявляла большие способности. О, дорогая, так трудно понять тот предел, до которого простираются чьи-либо обязанности.

— Маман, если вы так торопитесь, может быть, вам лучше отправляться в путь? — твердо сказала Сара.

Забрав письмо, Сара поднялась к себе в спальню Она медленно стащила шляпу, сбросила накидку прямо на пол, положила на кровать перчатки и сумочку И опустилась в кресло у окна.

Карета проехала в широкие ворота, едва не задев двух крепких, но с трудом держащихся на ногах молодцов с испитыми лицами, которые нетвердым шагом брели мимо. До Сары доносились звуки улицы: крики разносчиков, визг собаки, которую пинком отбросили в сточную канаву, пронзительный смех публичной женщины, насмехающейся над группой изящно одетых молодых людей, стоявших через дорогу. Это были повседневные звуки, знакомые с детства. И теперь все вдруг изменилось. Всю жизнь ее ограждали от всяческих неприятностей, потакали малейшим ее прихотям. Леди Торренс никогда ни в чем не упрекнула ее, да и отец делал это крайне редко. В первый раз в своей жизни Сара столкнулась с болью и крушением иллюзий, и причиной этому был тот, кого она любила больше всех на свете.

Девушка горько улыбнулась при мысли, что это Криспин Данси каким-то образом угрожает ее счастью. Но он уезжает из Лондона, и, судя по его словам, вряд ли они когда-нибудь встретятся снова. Несмотря на все его грубые слова, его странную враждебность по отношению к ней, она сумеет его забыть, потому что он для нее ничего не значит. Но того, что сделал Энтони, ей не забыть никогда. Если он смог так поступить сразу же после их помолвки, что же будет, когда они поженятся? Сможет ли она выдержать эту боль, выдерживать ее снова и снова?

Она сжала пальцы и только тут обнаружила, что все еще держит в руках письмо Мэри. Сломав печать, Сара развернула листок, исписанный аккуратными строчками.


«Моя дорогая Сара, — прочитала она безо всякого интереса. — Полагаю, с моей стороны было бы большой самонадеянностью ожидать увидеть вас в Клэверинге. Я столько раз просила тетушку Фебу убедить вас посетить наш дом. Прошло тринадцать лет с тех пор, как вы были здесь последний раз. И тем не менее, я до сих пор помню вас очаровательной хохотушкой пяти лет от роду. Мне тогда было пятнадцать, а теперь мне двадцать девять, и я все еще не замужем и, похоже, так и останусь одинокой. Но я счастлива здесь, в Клэверинге, и не страдаю от болей, и лишь утомительная сонливость теперь все чаще докучает мне. Но если бы вы приехали, милая Сара, я бы собралась с силами и могла бы кататься с вами в коляске и верхом и показать вам все наши очаровательные окрестности. Сейчас уже повсюду видны признаки весны: распустились примулы, слышен птичий щебет, и почки уже совсем зеленые, а море такое синее. Должно быть, у вас достаточно всяких развлечений, и нет сомнения, что вы не захотите оставить лорда Бретертона. Более того, боюсь, что у нас в деревне мало что может соответствовать изощренным вкусам такого джентльмена. Простите меня за мою сентиментальность. Но я так долго лелеяла мечту, что однажды увижу дитя, которое превратилось в женщину, и снова услышу в нашем доме ваш смех».

Сара еще раз пробежала глазами письмо, потом медленно сложила его и поднялась с кресла. Долгих пять минут она смотрела в окно, пытаясь разобраться в собственных мыслях. А потом быстро прошла к двери и дернула шнурок звонка. Когда ее горничная, запыхавшись, прибежала на зов, Сара уже стояла у платяного шкафа.

— Ты ведь из деревни, Берта? — спросила она. И, не дожидаясь ответа, добавила с подчеркнутым легкомыслием: — Будь так добра, пересмотри мои платья и отбери те, которые, по твоему мнению, больше всего подойдут для визита в помещичий дом в Сассексе.

Глава 3

Все оказалось намного проще, чем она ожидала. Поутру ее бледность и тени под глазами — результат бессонной ночи — сослужили добрую службу.

— Мое дорогое дитя, ты выглядишь весьма утомленной, — приветствовала ее мачеха, стоило им усесться за завтрак.

Отец Сары поднял глаза от деловых бумаг, которые изучал.

— Ты права, Феба. Все эти волнения оказались тебе не по силам, моя дорогая?

— В самом деле, папА, думаю, что это так. Возможно, ты заметил, что на балу я чуть было не упала в обморок. Я… я тут подумала… — Она взглянула на мачеху в поисках поддержки. — Кузина Мэри была так добра, что пригласила меня в Сассекс. Может быть, несколько дней в деревне…

Леди Торренс всплеснула руками:

— Мэри была бы просто в восторге! И я уверена, что это пойдет тебе на пользу, Сара.

Сара тут же ее поддержала.

— ПапА, я знаю, что ты не любишь деревню так же, как разлуки с матушкой. Если бы ты позволил мне поехать одной…

— Ты хочешь сказать, что уже готова бежать от Бретертона? — удивленно спросил отец. — Или полагаешь, что разлука лишь заставляет сердце любить нежнее, а?

Сара смотрела прямо в тарелку.

— Я слышала, что это так. — А потом, вскинув голову, добавила, словно бы защищаясь: — Я убеждена, что Энтони очень предан мне.

— Если так — прекрасно, в противном случае ему придется отвечать передо мной. Ну что ж, ну что ж, моя дорогая, я ведь только дразню тебя. Разумеется, ты можешь ехать, если думаешь, что перемены пойдут тебе на пользу. — Выражение лица сэра Уильяма изменилось. Он, нахмурившись, посмотрел на Сару через стол. — Ты сказала — Сассекс? Где живет этот тип, Данси?

— Его там не будет, папА. Там будет одна лишь Мэри.

— Это так? — Сэр Уильям потребовал подтверждения от жены.

— Да. Тебе не стоит тревожиться на этот счет. Криспин уехал… уехал на Запад.

— Очень хорошо. Ты можешь взять большой дорожный экипаж, Сара. Сайлас тебя отвезет, а Джереми поедет лакеем. Они оба — крепкие ребята и вполне способны тебя защитить. Я дам им инструкции, как только мы закончим завтрак. Когда ты хочешь ехать?

Сара набрала побольше воздуха.

— С твоего позволения — завтра, папА.

Отец хлопнул себя по колену:

— Неплохо, черт побери! Не ожидал, что Бретертон окажется таким дураком, голову даю на отсечение, что вы поссорились.

— Из-за чего нам ссориться? — стараясь казаться спокойной, спросила Сара.

Сэр Уильям посмотрел на жену:

— Есть множество причин, дитя мое. Деньги, пьянство, другая женщина. Именно такие вещи ты должна примечать за Бретертоном. — Он наклонился вперед, втянув голову в плечи. — Но ведь это же не причина, чтобы внезапно захотеть деревенского воздуха, разве не так? Он не…

Одно мгновение Сара испытывала искушение сказать ему правду, открыть перед ним свое сердце, зарыдать в отцовских объятиях. Но потом гордость взяла верх.

— Разумеется, нет, сэр, — дерзко сказала она. — Все дело в том, как заметила матушка, что я немного устала. Говорят, морской воздух творит чудеса.

Итак, вопросов больше не возникло, и дело было решено. Оставался лишь Энтони. В ожидании его визита она села напротив зеркала у себя в спальне и заговорила вслух:

— Ты убегаешь.

— Да, я убегаю.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что мне делать. Мне нужно немного побыть одной, чтобы…

— Чтобы — что? Рыдать и жалеть себя?

— Нет, не только это. Мне просто нужно решить, какой путь выбрать.

— Какой путь ты можешь выбрать, кроме как смириться? Энтони имеет успех у женщин, прибавь к этому, что он привлекателен для тебя. Ты была счастлива получить предложение от такого мужчины. Ты не можешь иметь и то и другое.

— Но он обещал. Он клялся, что я заполню всю его жизнь без остатка. И даже если его обещания были фальшивы, неужели он не мог подождать хотя бы немного? Разве ему так необходимо было дурачить меня, лгать, заставлять и меня лгать ради него? Просто, чтобы подарить своей последней любовнице новую кобылу. И хотя я буду любить его до конца своих дней, думаю, никогда ему этого не прощу. И я не знаю, как мне встретиться с ним сегодня утром лицом к лицу.

Когда время визита пришло, Сара все еще не была готова к этой встрече. Энтони стоял в библиотеке, одетый в белые бриджи и цветастый сиреневый камзол с огромными манжетами, украшавшими каждый его наряд. Похоже, он не слышал, как она вошла, и продолжал изучать свое отражение в зеркале на стене, обрамленном позолоченной рамой, поправляя локоны парика и проводя тонкими пальцами по гладкой коже подбородка.

Если бы он не был так хорош собой. Если бы только один его вид не будоражил ее сердце и не заставлял пульс биться быстрее, а дыхание учащаться.

— Энтони! — Ее приветствие было похоже на протест.

Он медленно обернулся, в его орехового цвета глазах светились знакомая теплая нежность. Ее хватило лишь на то, чтобы не ринуться в его объятия, вновь сказать о своей любви и признаться, какую боль он ей причинил. Вместо этого Сара ждала, когда он заговорит.

Заботливо целуя ее пальцы, Энтони спросил:

— Я не слишком рано явился? Ты все еще в домашнем платье. Я думал, мы отправимся кататься верхом вместе.

Сара отвернулась:

— Я… Прошу меня извинить. Я не слишком хорошо спала и чувствую, что не готова для прогулки.

Его пальцы нежно приподняли ее подбородок.

— Что такое, любовь моя? Ты нездорова?

— Боюсь, что да — немного. Это… это ничего, Энтони, я просто устала. Я подумываю о перемене, всего на несколько дней, может быть, на неделю…

И пока она, запинаясь, лепетала все это, Энтони задумчиво произнес:

— Когда я проезжал мимо двора, заметил, что там готовят самый большой экипаж. Словно для путешествия. Ты уезжаешь, оставляешь меня — так скоро?

Сара заставила себя посмотреть прямо ему в глаза.

— Умоляю тебя правильно меня понять. ПапА и мачеха сошлись во мнении, что непродолжительный визит в Сассекс, немного морского воздуха принесут мне огромную пользу.

Энтони оставил ее стоять посреди комнаты и медленно подошел к окну. Через несколько секунд он бросил ей через плечо:

— За этой поездкой что-то кроется, Сара? Ты ведь не обманываешь меня, правда?

— Думаю, ты знаешь, что я никогда этого не сделаю, — горячо запротестовала Сара.

Жених пожал плечами:

— Ты упомянула Сассекс и морской воздух. Но разве не в этих местах, близ побережья, проживают родственники леди Торренс?

— Именно туда я и еду. В Клэверинг.

— В самом деле? — Энтони сделал вид, что рассматривает ногти на пальцах. — Нет сомнения, что мистер Данси получит громадное удовольствие, демонстрируя деревенским просторам твою красоту.

— Мистера Данси там не будет.

Энтони дернул головой, и Сара заметила на его лице удивление.

— Вот как? Я поступил с тобой несправедливо, моя маленькая Сара, и предположил, что ты намерена отплатить мне той же монетой.

Она едва могла поверить свои ушам. Может ли быть, чтобы он понял так мало? Но прежде чем она успела привести в порядок разбегающиеся мысли, Энтони продолжил самым добродушным тоном:

— Если бы таково было твое намерение, я не стал бы меньше восхищаться тобой. Я люблю, когда в женщине есть характер.

— И ты бы одобрил, если бы я сознательно стала искать другого мужчину, будучи обручена с тобой? — упавшим голосом спросила Сара. — И ты бы даже не стал… ревновать?

— Думаю, что нет. В конце концов, моя маленькая Сара, ты бы очень скоро вернулась ко мне, разве не так? Так же как и я всегда буду возвращаться к тебе.

И пока он шел к ней с раскрытыми для объятия руками, ей казалось, что он вот-вот накинет на нее веревку и затянет узел — невидимая веревка, которую ей никогда не разорвать, даже если она этого захочет. Да и зачем желать разорвать ее? Когда его пальцы с нежностью погрузились в ее волосы, а губы ласково прикоснулись к закрытым векам, сомнения Сары ушли прочь, утратив всякую важность.

Она пробормотала ему в грудь:

— Энтони, если ты не хочешь, чтобы я уезжала, я не поеду.

Она почувствовала, как его руки застыли, и услышала, как он задержал дыхание. Самым нежным, самым убедительным тоном Энтони произнес:

— Отправляйся с этим визитом, любовь моя. Восстанови силы. Наша свадьба вскоре потребует множества утомительных приготовлений. Каждый миг твоего отсутствия будет для меня потерянным и пустым. Но я буду чувствовать, как твоя любовь направляет меня и дает мне утешение.

Он любит ее, говорила себе Сара. Несмотря ни на что, она — единственная, кто его действительно волнует. Все будет хорошо, нужно только немного времени. И только после того, как Энтони откланялся, Сара вдруг поняла, что Энтони не сделал ни малейшей попытки предложить себя в качестве сопровождающего в ее путешествии в Сассекс.


Стоило экипажу покинуть пригород Лондона, как Берта восторженно прилипла к окну.

— Так хорошо отправиться в деревню, сударыня. Иной раз мне кажется, что я задохнусь в Лондоне.

— Тогда зачем же ты приехала в город?

— Чтобы получить хорошее место. Когда детей так много, да еще ты — старшая, приходиться самой о себе позаботиться, да еще и другим помогать.

— Ты полагаешь, что добилась хорошего положения, став моей горничной?

— Конечно, мисс Сара. Ее светлость платит мне хорошее жалованье, да еще туфли, белье, отрезы материи, которые, вы говорите, я могу взять себе. Да в это всю нашу семью можно одеть! — Девушка хихикнула. — И еще меня хорошо кормят.

— Сколько тебе лет, Берта?

— Летом будет шестнадцать.

— И ты всем довольна?

Безмятежные карие глаза Берты широко открылись.

— Но чем мне быть недовольной, сударыня? А теперь, когда мы едем в деревню — хоть на время, — я так счастлива.

— А мне кажется, что это будет чрезвычайно утомительно.

— Ну, насчет этого ее светлость дала мне твердые указания. Я должна присматривать, чтобы вы вовремя отдыхали и ни в чем себя не утруждали.

Сара расхохоталась:

— Ты на два года моложе меня и будешь ходить за мной, словно нянька?

И тут же заметила, что обидела девушку. Берта отвернулась и уставилась в окно. Потом мрачно сказала:

— Ну да, мы с вами росли по-разному, сударыня. Готова спорить, что знаю о жизни куда больше вашего, если вы простите меня за такие слова.

Сара положила ладонь на округлую руку горничной.

— Прости меня. Конечно, ты права. Меня всегда баловали, оберегали. Я начинаю понимать, насколько неопытна во многих отношениях. Я ничего не знаю о политике, в частности о рабовладении.

— Я думаю, что вокруг этих нигеров устроили слишком много шума. А многие из них живут куда лучше, чем наши деревенские. Вы бы только посмотрели на этого маленького черного баловня у леди Бретертон!

— Но кажется, рабов порой бьют, с ними плохо обращаются.

— Так же как и многих белых, кто попроще, сударыня. Рабов, во всяком случае, кормят и одевают, и у них есть крыша над головой, чего не скажешь о бедняках, которых гоняют из прихода в приход.

Сара ухватилась за слова Берты, чтобы заглушить сомнения, которые то и дело возникали с того самого вечера, когда был устроен бал в ее честь. Ей достаточно проблем с Энтони, чтобы еще забивать себе голову подобными вещами. В любом случае, для этого существуют парламент, судьи, священники. Женщины, пытающиеся вмешиваться в мужские дела, не пользуются особой популярностью.

— Дом, куда мы едем, очень большой? — спросила Берта.

— Я мало знаю о нем, кроме того, что из его окон видно море. Моя мачеха не была там счастлива. Она находила, что там слишком одиноко, в особенности зимой, когда дороги развозит.

Горничная в восторге захлопала в ладоши.

— Море? Я всегда мечтала его увидеть. О, это будет просто чудесно!

Сара не разделяла ее энтузиазма. Она уже жалела о порыве, который заставил ее спасаться бегством в невыносимой ситуации. Восторги отъезда поутихли, теперь она чувствовала лишь опасения и убежденность в том, что впереди ее ждет скука одинокого дома, где она всецело будет предоставлена самой себе. Чудесно? Скучные полосы коричневой земли; темные пугающие леса, изрезанные колеями грязные дороги, заставляющие рессоры пружинить изо всех сил. И когда они доберутся до конечного пункта, это, скорее всего, окажется старый дом, полный сквозняков и дымящих каминов, и единственным их окружением окажется хворающая старая дева, ничегошеньки не знающая ни о новых модах, ни о последних слухах.

Сара стукнула по сиденью кареты сжатым кулачком. Что за безумие толкнуло ее предпринять это путешествие в Сассекс — просто потому, что Энтони поступил опрометчиво? Нет, это было больше чем опрометчивость, с горечью напомнила она себе. Он лгал и мошенничал, притворно восхищался ее невинностью и наивностью. С его стороны это было жестоко, непростительно. И это не единственный раз — безжалостно напомнил ей внутренний голос — когда она заметила в нем тень бессердечия. Он открыто высмеивал тот ужас, который испытывал негр, бросившийся за помощью к Криспину Данси. Хотя Энтони мог быть так нежен, а Криспин — чрезвычайно груб.

Ее мысли то возвращались назад, то забегали вперед. И за каждым воспоминанием о той боли, которую причинил ей Энтони, следовал сонм воспоминаний о том, как его губы касались ее щеки, о том, как его руки гладили ее волосы. В его глазах, в его улыбке была трогательная нежность. Чем он займет себя в ее отсутствие, она даже не позволяла себе думать.

Спустились сумерки. Сара дремала, положив голову на широкое плечо Берты, когда они добрались до постоялого двора, где по приказу сэра Уильяма они должны были провести ночь. Гонец, посланный вперед, чтобы сообщить Мэри об их прибытии, очевидно, по пути строго предупредил хозяина. Тот заторопился к дверям приветствовать Сару. Конюх выбежал из конюшни, в ту же минуту появился еще один слуга чтобы принять багаж. Замерзшая и уставшая, Сара с удовольствием отметила чистоту деревянного домика для постояльцев, дрова, пылающие в огромном очаге.

Стянув шляпу и плащ в спальне, которую она делила с Бертой, Сара спустилась вниз, испытывая смешанное чувство трепета и восторга перед первой трапезой, которую она должна была принять в одиночестве, на постоялом дворе. В редких путешествиях она всегда была в обществе отца, который в дороге не жалел денег ни на еду, ни на вино. К великой радости Сары, оказалось, что он и в этом случае поступил так же. Стол в маленькой уединенной комнатке был накрыт, и горничная стояла наготове, дожидаясь ее. Сара испытала внезапный прилив нежности к отцу, продумавшему все до мелочей.

После ужина Сара попросила погасить свечи, села на скамью с высокой спинкой прямо перед огнем, расслабилась и задремала. Вдруг она услышала торопливые шаги во дворе и возбужденные голоса в передней. Дверь отворилась, вошла женщина и остановилась у очага. Стянув перчатки, она протянула обе руки к огню.

Сара стряхнула с себя дремоту и с интересом посмотрела на незнакомку. Высокая, элегантно одетая. На женщине было темно-красное дорожное платье и плащ. Маленькая бархатная шляпка надвинута на широкий чистый лоб. Черные волосы стянуты в узел на затылке. Отблески огня играли на ее высоких скулах, оттеняя длинные темные ресницы и пухлую нижнюю губу. На вид ей было лет двадцать с небольшим, и она производила впечатление самоуверенной особы.

Полено в камине опасно наклонилось вперед. Сара потянулась за щипцами, чтобы поправить его.

— Прошу меня простить! — вскрикнула женщина, пораженная присутствием девушки. — Я не подозревала, что здесь кто-то есть, а скамья почти полностью скрыла вас. Вероятно, мне следует извиниться за вторжение, но эту комнату обычно держат специально для нас.

— Я полагаю, она была заказана для меня, — ответила ей Сара. — Но в конце концов, какое это имеет значение?

— Как вы добры. Мы задержались на дороге, иначе были бы здесь гораздо раньше. Вы одна?

— Да, со мной лишь моя горничная.

Голос незнакомки был низким и звучал словно музыка.

— Мы с братом — он хирург — по дороге сюда наткнулись на мальчишку, который, охотясь за птичьими гнездами, упал с дерева и сломал ногу. Эдвард не мог успокоиться, пока не довез его до дому, а это примерно миля по ужасной узкой тропинке. Потом он выправил парню ногу, пустил ему кровь и еще некоторое время побыл с ним. И конечно же не взял за лечение ни пенни. Неудивительно, что он беден как церковная мышь. — Она улыбнулась, глядя на Сару. — Вы не будете возражать против его присутствия?

Сара улыбнулась ей в ответ:

— Я рада разделить эту комнату с вами обоими. По правде говоря, огонь нагоняет на меня сон, и я собираюсь покинуть вас и отправиться спать.

Раздался стук в дверь, и женщина немедленно отозвалась:

— Войдите, — и тут же повернулась к Саре: — Прошу меня простить, я забыла, что здесь распоряжения отдаете вы.

В дверях стоял слуга в голубой ливрее. Отблески пламени осветили черные руки, белые зубы и черные, влажные глаза. У Сары от неожиданности перехватило дыхание.

Негр сказал:

— Доктор Трехерн спрашивает, не внести ли в комнату кожаную шкатулку, сударыня?

— Да, Джозеф, будьте так добры. Я поставлю ее рядом с кроватью. В ней находятся очень важные документы.

Слуга поклонился:

— Я сейчас же принесу ее, сударыня.

— Одну минуту, Джозеф. — Женщина повернулась к Саре: — Не будете ли вы возражать, если я попрошу его зажечь для нас свечи?

Негр подошел ближе, нашел огарок и поднес его к свечам на столе. Готовый зажечь одну из свечей на каминной полке, рядом с которой сидела Сара, он взглянул на нее. Глаза слуги расширились. Сара прочла в них тревогу, а потом и неприкрытый страх. Когда негр протягивал огарок, его пальцы дрожали. Он торопливо зажег последнюю свечу и бросился прочь из комнаты.

Незнакомка, сбросив плащ, устроилась на скамье напротив. А потом между прочим уронила:

— Мой слуга, похоже, узнал вас.

— Думаю, он мог видеть меня раньше.

— Вероятно, в Лондоне?

— Да. В Лондоне.

— И вы его сразу узнали? Не всегда легко отличить одного негра от другого.

— У меня были причины, чтобы его запомнить. Кроме того, вы назвали его Джозеф.

Женщина прикусила губу.

— Это было легкомыслием с моей стороны. Но я едва могла подумать, что на таком расстоянии от Лондона… Мы даже не представились. Мое имя — Трехерн, Дебора Трехерн. А ваше?

— Сара Торренс. Я — дочь сэра Уильяма Торренса.

Ее спутница издала сдавленный вскрик, который мгновенно подавила. Она всплеснула руками, потом положила их на колени.

— Я поняла. Конечно же это было на балу в честь вашей помолвки — именно там вы видели Джозефа? Простите, если я кажусь вам дерзкой, мисс Торренс, но могу я спросить вас, разделяете ли вы взгляды вашего отца?

— В отношении чего?

— Верите ли вы, что Джозеф, будучи крещен в этой стране, имеющий двух джентльменов в качестве крестных, должен, тем не менее, считаться собственностью его бывшего хозяина? И что его в самом деле следовало бы взять силой и отправить на плантации в Вест-Индию?

— Я… У меня еще нет мнения по этому вопросу, — нерешительно произнесла Сара. — В тот раз я просто не хотела, чтобы его избили, и всей душой была на стороне мистера Данси, который защитил его.

Мисс Трехерн немного расслабилась.

— Тогда могу ли я просить вас никому не сообщать информацию, которая может привести к поимке Джозефа, к его возвращению в неволю?

— Зачем мне это? Это не мое дело. Кроме того, мистер Данси в свое время ясно объяснил, что Джозеф в самом деле — свободный человек.

— Криспин думает, что он свободен. Так же думаем я и мой брат. Но ваш отец не согласился бы с этим.

— Но ведь, несомненно, имеются какие-то официальные правила на этот счет?

— Все очень запутанно. Человек зачастую может трактовать закон в собственных интересах, в особенности если за ним стоят власть имущие.

Сара откинула волосы со лба:

— Вы смущаете меня, сударыня. Я ничего не знаю о подобных вещах. Мой отец не разрешал мне вмешиваться в важные беседы.

— И лорд Бретертон придерживается того же мнения?

— Разумеется. В любом случае, Энтони не любит серьезные разговоры. — Она вдруг остановилась и с удивлением заметила: — Похоже, вы довольно много знаете обо мне.

Мисс Трехерн улыбнулась:

— Криспин говорил о вас. Но кроме этого, источник благосостояния вашего отца, ваша помолвка и характер лорда Бретертона — предметы, известные всем и каждому, разве не так?

Сара выпрямилась:

— Моя помолвка, естественно, явилась общедоступной новостью, сударыня, и многочисленные достижения лорда Бретертона, должно быть, тоже хорошо известны. Что же касается деловых интересов моего отца, я не имею о них никакого представления, исключая разве то, что он владелец многих кораблей.

Дебора Трехерн наклонилась вперед, ее серые глаза удивленно округлились.

— Вы не знаете? Вы не имеете представления о том, что за груз перевозят эти суда?

Сара поднялась, резко одернув юбку:

— Я же говорила вам, подобные предметы меня совершенно не занимают.

— Как вы можете быть такой отстраненной? Неужели вас устраивают узкие, ограниченные рамки существования? О, простите, теперь я вас оскорбила. Наша семья отличается своей прямотой.

Сара уже подходила к двери, когда она отворилась. Мужчина, рывком открывший ее, едва не столкнулся с Сарой. Ему пришлось подхватить ее под руку.

— Примите извинения, сударыня. Я обычно врываюсь в комнату, словно ветер.

Он был одет в черный камзол, прямые черные волосы рассыпались, когда он довольно мрачно отвесил ей поклон. Те же высокие скулы и такие же серые глаза, что и у женщины. Но если ее лицо было безмятежно-спокойным, то его лицо было полно оживления.

— Я искал сестру, — выпалил он. — И никак не рассчитывал увидеть очаровательную юную леди.

Женщина поднялась со скамьи.

— Позвольте представить вам моего брата, доктора Трехерна. Эдвард, эта леди — дочь сэра Уильяма Торренса.

Доктор поклонился, все еще поддерживая Сару под руку.

— Это в самом деле большая честь. Я… — Он запнулся, бросив взгляд на сестру. — Торренс, ты сказала? — Он резко разжал пальцы, выпустив руку Сары. — Боюсь, что своим вторжением мы нарушили ваше уединение, сударыня.

— Мисс Торренс была так добра, что разрешила нам пользоваться комнатой, — довольно холодно заметила его сестра. — Я полагаю, она уже собиралась удалиться к себе.

— Именно так, — быстро сказала Сара, сбитая с толку резкой переменой поведения. — Я желаю вам обоим доброй ночи.

Доктор Трехерн потянулся, чтобы открыть дверь:

— Очень мило с вашей стороны, что вы разрешили нам воспользоваться этой комнатой. Но боюсь, мы не можем и дальше злоупотреблять вашим добрым расположением.

Сара с изумлением обернулась к нему:

— Но отчего же, сэр?

— Потому что вы дочь своего отца.

Сара перевела взгляд с брата на сестру и обратно:

— Мне представляется, вы оба говорите загадками. В этом вы похожи на мистера Данси, с которым вы, видимо, знакомы. И тем не менее, полагаю, имею право знать, что стоит за вашим столь враждебным отношением ко мне и к моему отцу. Что за ужасный груз перевозят на его судах? Осмелитесь ли вы утверждать, что его перевозки незаконны, что он контрабандой ввозит в Англию товары?

— В его занятии нет ничего незаконного, впрочем, тем хуже, — ответил доктор Трехерн. — Сэру Уильяму нет ни малейшей нужды скрывать тот факт, что он вовлечен в африканскую торговлю, самое сатанинское дело, которое когда-либо совершалось на земле.

Сара яростно одернула юбку:

— Я не останусь здесь ни минуты! Неужели я стану слушать столь оскорбительные вещи о собственном отце? Что бы он ни делал, все это законно и приносит пользу. Еще раз желаю вам доброй ночи.

Эдвард Трехерн попытался задержать ее. Сара оттолкнула его руку и почти бегом бросилась в прихожую и вверх по лестнице.

В спальне она обнаружила Берту, укладывающую грелку в пышную пуховую постель. При виде Сары горничная вытаращила глаза:

— Что такое, мисс Сара, что стряслось?

Сара ухватилась за спинку кровати, пытаясь совладать с собой.

— Берта, завтра же поворачиваем назад. Мне не следовало покидать дом.

Девушка попыталась успокоить хозяйку:

— Ну что вы, сударыня, не принимайте все так близко к сердцу. Какой-то мужчина обидел вас?

— Нет. Да. Не так, как ты думаешь. — Сара собралась с духом. — Берта, ответь мне правду. Ты знаешь что-нибудь о деловых предприятиях моего отца?

Лицо Берты затуманилось.

— Только то, что я могла услышать от других слуг, сударыня, — осторожно сказала она. — Но я не хочу, чтобы вы думали, что мы болтаем…

— Что ты слышала?

— Ну, сударыня, что Сэр Уильям в делах не промах и знает, как превратить один фунт в сотню, особо не замарав рук.

— Это плохо, грешно?

Карие глаза горничной расширились.

— Почему это должно быть грешно? Знать, как нажить богатство, — в этом нет ничего плохого, во всяком случае, я по-другому не думаю. А теперь, мисс Сара, позвольте, я вас раздену, вы порядком устали.

И пока Берта расшнуровывала ее корсет, Сара продолжила свой допрос:

— Ты знаешь, что за груз перевозят корабли отца?

— Говорили, что в Лондоне они по большей части грузят на корабли одежду и отвозят ее в Африку. Потом они перевозят в Вест-Индию рабов и возвращаются обратно в Англию с кофе и всяким таким товаром. Вот ваша ночная сорочка, она хорошо согрелась.

Сара вскарабкалась на высокую кровать.

— Спасибо, Берта. Ты рассказала мне как раз то, что я хотела знать. Я была уверена, что отец не мог быть вовлечен в такое предприятие, которое не было бы законным и добродетельным. Этот отвратительный доктор, там, внизу, должно быть, движим враждебным чувством, раз говорил такие ужасные вещи. Его сестра сказала, что он беден словно церковная мышь.

Складывая платья, Берта с готовностью отозвалась:

— Я, право, не знаю, о чем вы говорите, сударыня. Но будьте уверены: если кто-то говорит плохое о вашем отце, вы правильно сделаете, если тут же о них забудете. В его доме нет такого слуги, который бы не согласился, что он самый справедливый и самый щедрый хозяин из всех, на кого они когда-либо работали. Что же до нас, девушек, у нас нет причины убегать, встретившись с ним в темном коридоре.

Представив толстушку Берту, удирающую во все лопатки по коридору от еще более тучного сэра Уильяма, Сара расхохоталась. Она свернулась калачиком в мягкой постели. Вскоре к теплу от грелки прибавилось тепло от тела Берты. Следуя детской привычке, Сара натянула на голову простыню, отгородившись ею и от холодного ночного воздуха, и от дневных проблем, и сладко уснула.

Она проснулась, когда свет начал пробиваться сквозь оконные ставни. В коридоре раздавались чьи-то шаги. Она слышала стук лошадиных подков во дворе, громко отдаваемые приказы, хлопанье двери, суетливую беготню слуг. Во всяком случае, подумала она, поворачиваясь на другой бок, ей больше не придется общаться с этими неприятными людьми — вчерашними путешественниками.

Спустившись к завтраку, Сара обнаружила рядом со своей тарелкой записку, написанную небрежными каракулями и украшенную чернильными пятнами, так, словно автор ужасно торопился. Сара прочла:


«Сударыня, мы с сестрой уезжаем рано утром, так что у меня не будет возможности лично принести Вам извинения, которых вы заслуживаете. С моей стороны было непростительно говорить с Вами в столь оскорбительном тоне, а также обсуждать с Вами предмет, о котором, как уверила меня сестра, вы не имеете ни малейшего представления. Я узнал, что вы направляетесь в Клэверинг. Мы — близкие друзья Криспина и Мэри Данси. Но, желая избавить Вас от смущения, которое Вы, должно быть, почувствовали в нашем присутствии, поскольку вряд ли сможете простить и забыть нашу излишнюю откровенность, решили отказаться от наших обычных визитов в Клэверинг, пока вы будете гостить там. На сем, сударыня, остаюсь вашим смиренным слугой —

Эдвард Трехерн».


Сара в задумчивости ела завтрак, пытаясь припомнить, не упоминала ли когда-нибудь ее мачеха этих соседей. Но леди Торренс постоянно все путала, так что Сара по большей части ее совсем не слушала, хотя и делала вид, что ей это интересно. Она снова взглянула на записку, размышляя о том, как схожа манера доктора врываться в комнату с манерой его письма. Энтони никогда бы и во сне не привиделось написать письмо подобным почерком или вихрем ворваться в комнату. Он всегда входил фланирующим шагом, вел себя как мужчина, вполне сознающий свою привлекательность, принимая как должное восхищенные взгляды присутствующих. Но Энтони никогда не был стеснен во времени. А этого человека, который умолял ее простить его за несколько оскорбительных слов, занимали куда более важные предметы, нежели ширина манжеты на камзоле или модно завитые с боку локоны.

Она беспокойно заерзала на стуле. Подобные сравнения были недопустимы, более того, они были предательскими по отношению к Энтони. Но надоедливый тихий голос продолжал:

«Этот доктор — при том, что он тебе совершенно незнаком, — поспешил исправить свою ошибку, загладить обиду, причиненную прошлым вечером. А Энтони лгал тебе, отвратительно с тобой обошелся, а теперь, вполне возможно, иронизирует вместе с леди Стернер по поводу твоей наивности».

Сара отодвинула стул с такой силой, что его ножки со скрипом царапнули пол, и приказала немедленно готовить экипаж. Мысли о возращении покинули ее. В Лондоне был Энтони. А Энтони в настоящий момент она видеть не хотела. Несколько дней вдали от него, в совершенно новой обстановке, уменьшат боль и дадут ей возможность решить проблему, не боясь, что близость Энтони повлияет на ее суждение. Может быть, она даже сумеет обсудить это дело с Мэри, которая не была знакома с ситуацией и, по словам леди Торренс, принимала все близко к сердцу.

Вскоре после того, как они тронулись в путь, зачастил дождь, который лил несколько часов без перерыва. Поэтому мало что можно было разглядеть через залитые водой стекла. Наконец, когда они остановились на вершине длинного пологого холма, чтобы дать передохнуть лошадям, облака разошлись и выглянуло солнце.

— Можно ли мне опустить окно? — нетерпеливо спросила Берта. — Ужасно хочется выглянуть наружу.

И поскольку возражений не последовало, горничная высунулась в окно, восклицая через плечо:

— О, сударыня, какой прекрасный вид, особенно после этих мрачных лондонских улиц. Тут леса, и поля, и деревни — насколько глаз хватает. А запах такой сладкий, что просто умереть можно от счастья.

— Не думаю, чтобы это было так уж чудесно, — удивленно сказала Сара. — Но все же попроси Джереми опустить ступеньки. Я выйду и посмотрю.

Они стояли на насыпи, возвышавшейся над грязной дорогой. Из леса позади доносилось птичье пение. Крохотная птичка высоко в небе осыпала их нотами чистых и ясных трелей. Овца, щипавшая короткую травку на соседнем поле, с любопытством глядела на них. За длинным пологим склоном впереди виднелась странная полоса серебристого цвета. Когда небо, наконец, совершенно очистилось от дождевых туч, эта полоса вспыхнула и засверкала, словно невероятных размеров лента, украшенная алмазами.

— Что это? — указывая туда, спросила Сара.

— Не знаю, сударыня. Никогда раньше такого не видела.

Сара спросила кучера и Джереми. Но оба были в недоумении.

— Вон там, в поле, — крестьянин. Не спросить ли у него? — сказал лакей.

На крик Джереми к ним двинулся мужчина, медленно одолевая крутые кочки. На нем была рубаха и бесформенная войлочная шляпа, он жевал травинку.

— Он выглядит в точности как мой отец! — в восторге вскрикнула Берта.

Работник незамедлительно дал ответ на вопрос:

— Это же море. Английский канал. А все эти серебряные штучки — Чичестерская гавань.

— Я думала, что море — синее, — удивленно заметила Сара, вспоминая письмо Мэри.

— Это так, сударыня, или же серое, или зеленое — зависит от погоды. Сейчас оно сверкает на солнце.

— Очень красиво. Скажите, как нам добраться до Клэверинга? Я полагаю, уже недалеко.

Работник махнул рукой в сторону:

— Вон там, в низине. Хороший дом, ему лет четыреста, не меньше.

Все, что могла разглядеть Сара, были высокие дымовые трубы, кусочки остроконечных крыш и изгибающиеся длинные дороги пляжей.

— Вы что, туда направляетесь? — спросил деревенский.

И когда Сара кивнула, повернулся к кучеру:

— Дорога вниз ухабистая, вам нужно ехать осторожно, особенно после такого дождя. Клэверинг — второй большой дом по этой дороге. Вы его узнаете по гербу на воротах. Первый дом принадлежит Трехернам, там на столбах у ворот — две цапли. Слишком много места для одинокой женщины, а ей приходится за всем смотреть с тех пор, как ее братец отправился в Лондон. Правда… — Он понимающе подмигнул. — Два дома — очень удобно, и в самый раз для всяких ухаживаний.

Сара посмотрела вниз с холма. Она разглядела квадратный, фундаментальный дом, выстроенный на возвышенности. В самый раз для ухаживаний? Для кого? Для Криспина? Она припомнила его слова, когда он говорил о ее матери:

«Она была прекрасна, и она была самой любезной женщиной из всех, кого я когда-либо видел, исключая лишь одну».

Сара вспомнила неожиданную встречу с Деборой Трехерн — как она входит в маленькую комнату на постоялом дворе и протягивает руки к огню: высокая, элегантная фигура, грациозная неторопливость в каждом движении.

Если бы Криспин оказался дома и узнал, что произошло на постоялом дворе, ситуация, без сомнения, была бы весьма неловкой. А впрочем, подумала Сара, скоро все встанет на свои места. Словечко Мэри, записка доктора Трехерна, проявление вежливости во всем, вплоть до мелочей, и небольшое неприятное происшествие прошлой ночи можно будет выбросить из головы. Она обнаружила, что хотела бы снова увидеть Эдварда Трехерна. Его быстрые движения, воодушевленное лицо, а еще доброта, сквозившая в его серых глазах до того, как они вдруг внезапно погасли, — все это произвело на Сару сильное впечатление.

Она дала работнику монету и села в экипаж. Берта, бросив последний восторженный взгляд на окрестности, вскарабкалась следом. Спуск, как и предупреждал крестьянин, был сложным. Экипаж качало из стороны в сторону, его крыша склонялась под опасным углом, покуда лошади скользили по сырой меловой почве. Сара вцепилась в ремень кареты, опасаясь, что повозка может перевернуться в любой момент. Но Берта оставалась невозмутимой, хихикая всякий раз, как ее бросало из стороны в сторону, словно тряпичную куклу.

А когда они достигли ровной низины, дорога оказалась еще более ужасной, и их продвижение вперед сопровождалось постоянными рывками и креном. Сара была уверена, что после такой тряски ее тело покроется синяками. Наконец, экипаж остановила. Джереми наклонился с задней ступеньки и с силой толкнул тяжелые железные ворота, украшенные гербом Данси. Медленно, спотыкаясь от усталости, лошади вступили на изгибающуюся дорожку между двумя полосами пляжа и выехали на широкую, усыпанную гравием площадку. Сара увидела беспорядочно выстроенный, увитый плющом дом — его верхние окна сияли красным с золотом в свете заходящего солнца непогожего дня. Рассмотреть что-то еще времени у нее не было.

Прежде чем ступеньки экипажа опустились, они увидели женщину, бегущую к ним через площадку с распростертыми руками. На первый взгляд она показалась Саре настолько невыразительной, бесцветной — ее одежда, глаза, волосы были тускло-коричневого цвета, — что Сара в отчаянии подумала, не повернуть ли ей экипаж обратно и не броситься ли прямиком в Лондон — домой.

С тяжелым сердцем она на негнущихся ногах принялась спускаться на землю. Ее руки встретили теплое пожатие, и ее радушно расцеловали в обе щеки.

— Позвольте мне рассмотреть вас! — в восторге воскликнула Мэри Данси. — О, как прав был Криспин! Вы превратились в самую прелестную из всех молодых женщин. Но этого следовало ожидать, потому что я прекрасно помню, каким вы были очаровательным ребенком.

Сара смущенно произнесла:

— Боюсь, вам придется мне помочь. Я ничего не помню о нашем визите сюда.

— Как вы можете помнить? Вам было не больше пяти лет от роду. Пойдемте, моя дорогая, вы, должно быть, очень устали и замерзли. — И пока Сара колебалась, она быстро добавила: — Не стоит беспокоиться об экипаже и слугах. Обо всем позаботятся. — Она повернулась к Берте: — Это ваша горничная? Добро пожаловать, дитя. Миссис Парджетер вас устроит.

Берта механически сделала книксен, но, похоже, едва ли слышала слова Мэри. Сжимая шкатулку Сары с драгоценностями, она стояла задрав голову и раскрыв рот.

— Только послушайте, — восторженно пробормотала она. — Послушайте, как старые грачи дерутся за свои гнезда, точно так же они дрались рядом с моим домом.

К своему изумлению, Сара заметила капельки слез на ресницах девушки. Неожиданно она подумала, что Берта, хотя и утверждала, что всем довольна, должно быть, не раз испытывала тоску по дому — такую же, какую чувствовала Сара сейчас. Она повернулась и положила руку на локоть горничной:

— Берта, ты поддерживала меня в этом путешествии. Не стоит раскисать сейчас, когда мы наконец приехали.

Девушка утерла слезы.

— Простите меня, сударыня. Это все из-за глупых грачей. — Ее лицо просветлело, когда она посмотрела на залитый солнцем дом и его хозяйку, мягко улыбающуюся гостям. — Мы будем счастливы здесь, мисс Сара, я знаю, что будем.

Не разделяя оптимизма горничной, Сара направилась с Мэри в обитый дубовыми панелями холл, где в камине ярко пылал огонь. Пламя освещало герб Данси, украшавший каминную полку, по обе стороны располагались две великолепные боевые шпаги, склоненные над очагом. Зал был небольшим. В нем не было даже галереи для менестрелей. Резные деревянные стулья выглядели не очень удобными. В одном из углов стояли доспехи.

Мэри указала на них:

— Однажды, когда вы были здесь, Криспин влез в них и вечером напугал вас до смерти.

Внезапная мысль вспышкой озарила сознание Сары: значит, он пугал ее даже в детстве.

— Мальчишкой он был большим проказником, — говорила Мэри. — Хотя потом стал даже чересчур серьезным, и, думаю, Дебора не особенно старается растормошить его. Вы виделись с ним после бала?

— Мы случайно встретилась несколько дней спустя. — Сара гадала, следует ли ей рассказать Мэри, при каких обстоятельствах ее слуги спасли Криспина от головорезов. Она решила повременить с этим и сказала: — Он собирался в тот же день уехать в Бристоль.

— Он должен был поехать туда, чтобы собрать… — хмурясь, произнесла Мэри. — Но давайте не будем говорить о столь печальных вещах в такое счастливое время. Пойдемте. Я покажу вам вашу спальню.

Мэри поднималась наверх очень медленно, держась за перила. На верхней площадке она остановилась, похоже, ей не хватало воздуха. Затем пошла вперед по темным коридорам и открыла дверь справа. На мгновение солнце ослепило Сару. Все в комнате было позолочено солнечным светом: высокая кровать, ее занавески и покрывало, расшитые павлинами, сундук красного дерева, гобеленовый ковер; тисненый цветочный орнамент на стенах. На маленьком столике у окна стояла ваза, полная крошечных фиалок.

Мэри подняла вазу и протянула ее Саре:

— Понюхайте их.

Сара ощутила тончайший, едва уловимый аромат.

— Никогда раньше не видела таких крохотных фиалок. Откуда они?

— Это дикие фиалки, они растут недалеко отсюда. Я отправила мальчишку-садовника специально, чтобы он сорвал немного для вас. — Она открыла перед собой дверь. — Посмотрите, это комната, которую я велела приготовить для вашей горничной. Она маленькая, но достаточно удобная и будет рядом с вашей.

Как и спальня Сары, эта комната пахла восковым полиролем и купалась в таком же золотом солнечном свете.

— Надеюсь, вы будете здесь счастливы, Сара, — взволнованно сказала Мэри. — Этот дом может показаться вам слишком маленьким после вашего лондонского особняка. Но он принадлежал нашей семье многие поколения и знал немало радостей. Но и печалей разумеется, как бывает во всякой семье. Я по-новому перепланировала сад и долгими часами с наслаждением работала в нем, но теперь у меня нет той силы. — Она грустно улыбнулась. — Мне бы хотелось, чтобы Криспин поскорее женился, увидеть его детей в этом доме до того, как… Ах, я ведь я поклялась отбросить в сторону все грустные мысли, пока вы здесь. — Она подошла к окну. — По утрам, когда солнце не бьет в глаза, вы сможете сквозь деревья увидеть устье реки. Я запланировала так много: экскурсию на море, визит в Чичестер, показать вам собор и наш знаменитый Маркет-Кросс; поездку в Портсмут, чтобы посмотреть на лучшие корабли нашего флота. — И тут лицо Мэри снова затуманилось. — Я всей душой надеюсь, что после всех тех развлечений, которыми вы наслаждаетесь в Лондоне, вы не сочтете это чересчур скучным.

Одно мгновение Сара испытывала искушение ответить:

«Ну конечно, я найду это скучным. Я намерена выдержать все это в течение нескольких дней, пока буду нянчиться со своим сердцем, но не стоит ожидать от меня, что я с восторгом приму те убогие развлечения, которые может предложить Сассекс».

Она внимательно посмотрела на хозяйку дома и увидела хрупкие плечи, бледное лицо, морщины вокруг глаз и рта. В это мгновение Мэри можно было скорее дать сорок, нежели двадцать восемь. Неожиданно Сара почувствовала угрызения совести, осознав, что ее внезапное решение приехать сюда налагало на эту молодую, болезненную женщину безмерный груз ответственности.

Она взяла руки Мэри в свои:

— Меня никогда в жизни не встречали более радушно и никогда о моем удобстве не думали больше, чем здесь. От всего сердца благодарю вас, кузина Мэри.

Солнце осветило сияющее лицо Мэри. Она мягко сказала:

— Думаю, вам стоило бы немного отдохнуть, дорогая Сара. Вы выглядите не такой счастливой, как я бы вам того желала.

Ее слова, тон ее голоса едва не разрушили намерение Сары. Но с решимостью, которая удивила ее саму, Сара отбросила невеселые мысли и легко произнесла:

— Я, наверное, просто устала с дороги.

— Ну конечно. А я занимаю вас разговорами. Я пришлю вам вашу горничную, и потом вы можете отдыхать до ужина. Если я о чем-нибудь забыла, вам стоит только сказать мне об этом. Я так хочу, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома, Сара, совершенно свободно.


Часом позже Сара, сменившая одежду и отдохнувшая, готовилась спуститься вниз. Солнце скрылось. Серые облака затянули небо, и дождь стучал в окна. Берта закрыла ставни и разожгла огонь на решетке, где уже были приготовлены угли.

Добравшись до лестничной площадки, Сара взглянула на холл, освещенный лишь пламенем камина, тусклый и мрачный, отличающийся от высоких комнат в доме на Беркли-стрит с его хрустальными канделябрами. Она уже была готова сойти по ступенькам, когда входная дверь со скрипом отворилась. В холл вошел мужчина, сдернул с головы шляпу и стегну кнутом по скамье. Не снимая тяжелого пальто верховой езды, он шагнул к огню. Стоило пламени осветить его лицо, как Сара, подавив возглас, готовый сорваться с ее губ, прижалась к стене.

Мэри, неся в руках два подсвечника, вышла из комнаты, прилегающей к холлу. При виде мужчины она замерла на месте и издала крик, полный удивления и радости.

— Криспин! Я не ждала тебя домой так скоро.

Забрав у нее из рук подсвечники, мистер Данси поставил их на место. Обнявшись с сестрой, он вдруг услышал:

— О, это в самом деле счастье! Вы оба здесь — ты и Сара, одновременно!

— Сара? Здесь?

— Да, в самом деле. Она наконец собралась меня навестить. Разве это не чудесно?

Но Саре, которая в нерешительности замерла на лестничной площадке, это казалось чем угодно, но только не чудом. Лишь полнейшие заверения, что Криспина не будет в Клэверинге, убедили ее отца разрешить ей поездку. Она гадала, что ей следует предпринять в изменившихся обстоятельствах; потом решила, что не остается ничего другого, как со всем смириться. Вряд ли отец станет обвинять ее в неожиданном возвращении Криспина.

Она уже была готова дать знать о своем присутствии, когда ее остановили слова Криспина, сказанные резким тоном:

— С чего это она приехала? Что за причина?

— Она немного нездорова, — отвечала Мэри. — Я думаю, возбуждение от помолвки, так много балов и…

— Когда мы виделись в последний раз, она находилась в полном здравии, — сказал Криспин тем же тоном. — А если ей нездоровиться, то вряд ли долгое и изнурительное путешествие в Сассекс является лучшим лечением.

— Это просто… приехать сюда, для нее — перемена, — предположила Мэри неуверенным тоном.

Криспин качнулся и ухватился за стул, чтобы не потерять равновесия.

— На что ей понадобилась перемена? Она совсем недавно обручилась с мужчиной по своему выбору, заметь, а вовсе не по принуждению семьи. С чего это она так внезапно пожелала избавиться от его общества?

Сара знала, что ей не следует так стоять; нужно вернуться обратно в спальню. Но казалось, ноги приросли к полу. Она не хотела больше слушать, однако что-то заставляло ее прислушиваться снова и снова.

Мэри повысила голос:

— Криспин, почему ты так говоришь? Словно ты Сару терпеть не можешь. А она такая хорошенькая, такая милая и так похожа на мать.

Теперь в голосе Криспина звучала горечь:

— Не дай сбить себя с толку внешним сходством. В Саре нет ничего от матери. Если бы было, я мог бы пожалеть ее. Так же, как… — Он качнулся вперед и упал бы, если бы его не поддержала рука сестры.

— Криспин, ты болен?

В каком-то оцепенении тот покачал головой и провел рукой по лбу.

— В таком случае… ты пьян.

Он освободился от ее руки и рухнул на стул.

— Да, я выпил. Я пил не ради вкуса вина и не ради удовольствия, которое от него получаешь. И я буду пить всю ночь, чтобы залить вином то, что видел и слышал в Лондоне и Бристоле.

Мэри осторожно спросила:

— Ты нашел те свидетельства, на которые рассчитывал?

Криспин вытянул ноги, так что его ботинки с шумом царапнули камин.

— О да, я нашел то, что хотел, и даже больше. Я видел и слышал такие вещи, которые способны утопить мужчину в вине, а женщину — в слезах.

Мэри поднялась и встала рядом с ним.

— Расскажи мне.

Наконец Сара сбросила с себя оцепенение. Она тихо повернулась и на цыпочках двинулась по коридору. Но голос Криспина преследовал ее, громкий, полный той же самой жгучей горечи.

— Рассказать тебе! Ты просишь меня рассказать тебе, что я видел, когда под нашей крышей ты принимаешь дочь сэра Уильяма Торренса!

Сара зажала уши руками и бросилась в спальню. И снова ей захотелось сбежать, вернуться в знакомое окружение, в безопасность родного дома. Она намеренно изгнала из памяти обвинительные слова, произнесенные Эдвардом Трехерном на постоялом дворе. Теперь, в доме родственников своей мачехи, где ее приняли с таким гостеприимством, та же самая ненависть к ее отцу выплеснулась наружу, сверкая, словно обнаженный клинок. И не только к ее отцу. Ведь она спасла жизнь Криспину всего неделю назад. И тем не менее, его слова снова и снова заставляли ее думать, что он ей враг.

В спальне огонь в камине погас. Берта погасила свечи. Ветер стучал в ставни, из-под двери сквозил холодный воздух. Дрожащими руками Сара взяла вазу с дикими фиалками и зарылась в них лицом. Но теперь в ночной темноте и холоде их запах, похоже, улетучился.

Глава 4

Когда на следующее утро Сара вошла в столовую, ей показалось, что вчерашняя яростная вспышка Криспина, должно быть, приснилась. Он приветствовал ее с исключительной любезностью.

— Кузина Сара, какой приятный сюрприз поджидал меня по возвращении. Ваше присутствие вернуло щекам Мэри немного румянца, а ее глазам — сияние.

Но в его словах не было даже самого легкого намека на теплоту. Сара заметила это, пожимая протянутую руку. Он говорил так, как обычно говорил Энтони, прикрывая свои истинные чувства фальшивыми словами вежливости.

Однако в искренности Мэри она не могла сомневаться ни мгновения, стоило лишь девушке встревоженно спросить, вполне ли Сара оправилась после путешествия. Она послала Берту передать, что чувствует себя слишком усталой и умоляет позволить ей остаться в своей комнате и не спускаться вниз к ужину. Саре казалось, что это единственный способ избежать столкновения с Криспином, находившимся в скверном расположении духа.

Испуганная разразившейся бурей, Сара не спала всю ночь, придумывая извинения, чтобы покинуть этот дом как можно быстрее, а потом со стыдом вспоминала, с какой теплотой приняла ее Мэри, и размышляла о болезни, от которой та, очевидно, страдает. Она должна остаться хотя бы на день или два. Наконец Берта отворила ставни, чтобы представить взору синее небо и сияющее солнце.

Теперь, когда погода переменилась, а Криспин, во всяком случае, хотя бы внешне старался быть дружелюбным, Сара решила наилучшим образом выйти из трудной ситуации.

— Как далеко отсюда море? — спросила она.

Ей ответил Криспин:

— Всего несколько миль. Легко можно доехать верхом.

— Я думала, если погода будет благоприятной, мы могли бы сегодня поехать на побережье, — предложила Мэри.

Криспин принялся разрезать окорок.

— Если Сара предпочитает верховую езду, я составлю ей компанию. Но ты должна взять экипаж.

— О нет. Не нужно делать из меня инвалида. Я прекрасно могу проехаться верхом.

Криспин оглядел сестру долгим изучающим взглядом.

— Очень хорошо. При одном условии. Ты позволишь Эдварду осмотреть тебя сегодня вечером.

— Эдвард? Но разве он не в Лондоне?

— Он вернулся вместе с Деборой вчера вечером, как я и говорил. Когда мы были с ним в Лондоне, я высказал свое мнение, что тебя неправильно лечат. Я никогда не одобрял этих постоянных кровопусканий и слабительных. Так что есть возможность показаться другому доктору, пока доктор Хардвик сам болеет и не может практиковать. Эдвард много об этом думал и готов начать лечение хоть сейчас.

— Криспин, я уверена, что Сара… — встревоженно сказала Мэри.

— Так же заботится о твоем добром здравии, как и мы все.

— Конечно, — хрипло сказала Сара. — Меня бы чрезвычайно расстроило то обстоятельство, что мое присутствие будет стоить Мэри дополнительного напряжения. Ей необходимо посоветоваться с доктором Трехерном. Без сомнения, он знает, что для нее лучше.

Криспин взглянул на нее, подняв темные брови:

— Вы с ним знакомы?

Сара опустила глаза:

— Мы случайно встретились по дороге сюда. Когда вы произнесли имя Эдвард, я поняла, что вы имеете в виду доктора Трехерна. Во всяком случае, так называла его сестра.

— Вы встречались и с Деборой? Где это было?

— Они остановились на постоялом дворе, где меня устроили на ночь. Они прибыли поздно, и я поговорила с ними всего несколько минут.

Сара чувствовала, что Криспин не сводит с нее глаз.

— По вашему тону видно, что эта беседа не была для вас приятной, — сказал он.

Сара не ответила, и он только пожал плечами и снова заговорил с сестрой:

— Так ты позволишь ему осмотреть тебя?

Мэри вздохнула:

— Хорошо, если ты этого желаешь. Но я так устала постоянно находиться под присмотром доктора и так надеялась на время позабыть о своей болезни, хотя бы пока Сара будет здесь.

Криспин наклонился над столом и накрыл своей рукой ее руку.

— Ты можешь постараться хоть на время забыть об этом. Мое же самое большое желание — навсегда изгнать болезнь, чтобы ты снова была здорова.

Мэри улыбнулась Саре:

— Когда мы были детьми, я всегда подсказывала ему, как и что делать. Видите, как переменились наши позиции? Криспин теперь главный хозяин Клэверинга. — Она повернулась к брату: — Ты сказал, Дебора вернулась вчера вечером? Как странно, что она еще не заехала к нам. Обычно она появляется здесь через час, чтобы узнать, как мои дела.

Ненавистная краска залила щеки Сары.

— Я… боюсь, что причиной отсутствия мисс Трехерн могу быть я. Когда мы случайно встретились на постоялом дворе, было сказано несколько слов, о которых доктор Трехерн и его сестра сожалеют. Он оставил мне письмо с извинениями и, чтобы не осложнять ситуацию, решил, пока я буду здесь, воздержатся от визита к вам.

Она посмотрела на них и увидела две пары устремленных на нее глаз. Глаза Мэри были полны смятения, глаза Криспина потемнели от гнева.

Он недоверчиво спросил:

— Вы хотите сказать, что ваш визит, первый, который вы соизволили нанести в Клэверинг, хотя Мэри долгие годы приглашала вас, судя по всему, стал причиной отсутствия наших ближайших соседей, наших ближайших друзей? Из-за чего произошла ссора?

Мэри схватила его за руку:

— Криспин, пожалуйста, не сейчас. Умоляю тебя, если не ради Сары, то хотя бы ради меня, не омрачай ее пребывания здесь. Какими бы ни были те слова, Эдвард, как ты сам услышал, принес извинения, и я уверена, что Сара не из тех, кто таит злобу.

Криспин не отводил взгляда от лица Сары.

— Какой ответ вы дадите на это, кузина? Может ли Эдвард считать себя прощенным за то, что, как я склонен поверить, было не чем иным, как правдой? Позволено ли ему ступить под сень моего дома, пока вы гостите здесь? Или никому не позволено выводить вас из равновесия?

Если бы не присутствие Мэри, Сара встала бы и вышла из комнаты, не слишком доверяя своему голосу. А теперь она сидела довольно спокойно, сжимая пальцы, в надежде обрести власть над голосом, а Мэри тем временем в смятении переводила взгляд с одного на другого.

Наконец, Сара встретила взгляд Криспина и произнесла, тщательно выговаривая слова:

— Я уже позабыла слова доктора Трехерна и была готова написать ему об этом. Вам нет нужды быть таким… таким…

Торопливо выскочив из-за стола, Мэри быстро сказала:

— Значит, с этим решено. Сара пошлет Эдварду записку, тем самым разрешив глупое недоразумение, и мы все сможем быть добрыми друзьями, пока Сара будет здесь.

— Ты вечно выступаешь в роли миротворца, — сказал Криспин, открывая сестре дверь. — А насчет того, что мы все здесь — добрые друзья… — Он пожал плечами. — Боюсь, что в данных обстоятельствах это заявление чересчур оптимистично. Но разумеется, ради тебя я готов обещать в дальнейшем избегать сомнительных тем, которые могут спровоцировать ссору.

Но когда Сара попыталась последовать за Мэри, Криспин ухватил ее за руку:

— Если позволите, мне хотелось бы переброситься с вами парой слов — с глазу на глаз. — Он подождал, пока Мэри отойдет достаточно далеко, чтобы не слышать их, и требовательно спросил: — Почему вы приехали в Клэверинг?

— Я… Потому что Мэри пригласила меня.

— Она приглашала вас много лет подряд. Почему вы решили приехать теперь, сразу же после своей помолвки?

Сара возмущенно повернулась к нему:

— Я должна отчитываться перед вами в своих действиях?

— Если это касается моей сестры. Послушайте меня, Сара. Каковы бы ни были причины столь внезапного отъезда из Лондона, я прошу вас не разубеждать Мэри, что вы приехали исключительно для того, чтобы повидать ее. Что вы, оставаясь еще относительно свободной, воспользовались подходящей возможностью посетить деревню, к которой лорд Бретертон питает отвращение.

Отвернувшись от хозяина поместья, Сара принялась играть ножом на обеденном столе. Она понимала, что он безошибочно угадал — еще до того, как она сама сформулировала для себя эту мысль, — что Сара постарается излить на Мэри свои беды в поисках совета и сочувствия. Даже в первые полчаса знакомства Сара поняла, что в Мэри она нашла женщину, которая поймет ее, как никто в Лондоне понять не мог. Мэри не страдала от злобы, как леди Бретертон, или от ревности, как ее юные подруги. Сара была убеждена, что в Мэри, несмотря на внешнюю хрупкость, она найдет куда больше силы и мудрости, нежели в Фебе Торренс, которая, похоже, никогда ими не обладала. Саре казалось, что Мэри — тот самый человек, перед которым можно облегчить душу.

Криспин подошел к ней ближе и встал у нее за спиной.

— Вы всегда, всю свою жизнь были избалованной и испорченной. Вас вырастили с убеждением, что весь мир вертится вокруг Сары Торренс. Я прошу вас хотя бы раз в жизни подумать о ком-то еще. Если Эдвард не сможет предложить иного лечения для Мэри, то она умрет раньше, чем через год. — Игнорируя ее протестующий возглас, он безжалостно продолжал: — Я вижу, как она слабеет неделя за неделей, и силы оставляют ее. Она все еще настаивает на том, чтобы исполнять свои обязанности по дому, навещать больных в деревне, она не дает себе ни малейшего послабления. Здесь по соседству живут люди, которые по-настоящему нуждаются в ней и, в свою очередь, глубоко ей преданы. Но я не позволю обременять ее еще и вашими пустыми проблемами.

— Криспин! — Сара резко обернулась и оказалась с ним лицом к лицу — ее щеки пылали. — Как вы осмеливаетесь говорить со мной в подобном?.. — Она запнулась, встретив взгляд, полный презрения.

— Итак, это означает, что я ошибся? Разве вы не сбежали сюда — в первое же местечко, которое пришло вам в голову, чтобы рыдать на плече у Мэри, оплакивая свою первую любовную ссору?

Сара склонила голову:

— А если бы и так, что в этом плохого? Мэри так хотела, чтобы я приехала. Она бы не стала меня винить.

— Она бы не стала. Доброта Мэри не знает границ, как не знает их океан. И именно по этой причине я время от времени стараюсь оградить ее от того, что ей навязывают. Всю свою жизнь она отдала другим: она отдавала деньги, время, саму себя. В то время как вы покупали новые платья, обвешивали себя драгоценностями…

Сара изо всех сил сжала руки.

— Как же вы презираете меня, Криспин! Не представляю, что я могла сделать, чтобы возбудить в вас такую ненависть.

— Вы ошибаетесь, Сара, — сказал Криспин, не обращая никакого внимания на ее гнев. — Я не испытываю ненависти даже к вашему отцу, несмотря на произошедшую между нами ссору.

— Эта ссора, — горько повторила она. — Я больше не намерена блуждать во тьме, Криспин. Я требую, чтобы вы рассказали мне, в чем дело.

— Требуете? Это слишком сильное слово, чтобы его могла употреблять столь благовоспитанная девушка, как вы. Вы и с лордом Бретертоном так разговариваете?

Она злилась все сильнее и, наконец, обнаружила, что улыбается кривой улыбкой, которую по невежеству считала привлекательной.

— Мне нет нужды так поступать. Энтони никогда не отталкивал меня с такой… с такой… — И тут, обожженная воспоминанием, Сара закрыла лицо руками.

К своему изумлению, она почувствовала, как Криспин мягко обнял ее за плечи.

— Сара, мы ушли слишком далеко в сторону. Даете ли вы слово, что не разрушите иллюзии Мэри насчет причин своего визита и позволите ей и дальше верить, что прибыли исключительно для того, чтобы повидаться с ней?

Сара медленно подняла голову и посмотрела на него:

— Учитывая тот факт, что вы обо мне самого низкого мнения, почему вы думаете, что я сдержу слово, даже если дам его вам?

— Насколько я успел понять, две вещи говорят в вашу пользу. Первая — это то, что вы честны, насколько вообще может быть честной женщина. А другая — то, что вы, в отличие от большинства женщин, держите свои обещания.

— А могу ли я спросить, каким образом вы узнали обо мне столько хорошего?

Он пожал плечами:

— Письма тетушки Фебы поведали мне о многом за все эти годы. Ну а что касается остального, я судил, положась на свою проницательность.

— Как счастливы, должно быть, вы, если способны во всем на нее полагаться. Очень хорошо, я даю вам слово. А теперь не будете ли вы так любезны дать мне бумагу и ручку, чтобы я немедленно написала доктору Трехерну. Хотя, — тут Сара не удержалась от замечания, — он первый будет готов признать, что вина всецело лежит на нем.

Открывая ей дверь, Криспин сказал просто:

— В этом я сомневаюсь. Эдвард — самый добрый человек на свете. У меня нет сомнений, что вы каким-то образом его спровоцировали.

Криспин повел Сару в библиотеку, и она про себя отметила, что он намеренно шагает так быстро, что ей приходится едва ли не бежать, чтобы поспевать за ним. Он подвинул стул к большому тяжелому столу, достал перо и чернильницу и направился к выходу. У дверей он обернулся.

— Приказать седлать для вас смирную или резвую лошадь? — спросил он с насмешкой, которая сильно разозлила Сару, как и его презрение.

— Оставляю это на ваше усмотрение, — ледяным тоном ответила она, не оборачиваясь, — поскольку ваши суждения всегда столь безупречны.

Ответом на это был его смех. И когда Криспин заговорил, смех все еще звучал в его голосе:

— Кое-кто полагает, что море оказывает успокоительный эффект, Сара. Думаю, нам следует отправиться к нему сразу же, как только вы закончите письмо.

Услышав, как за ним закрывается дверь, Сара схватилась за перо. Но ее пальцы так дрожали от ярости, что буквы выходили кривыми и неровными, словно у старой женщины. Ей пришлось ждать целых пять минут, чтобы немного успокоиться и наконец написать записку Эдварду Трехерну.


Как только Сара увидела море, она невольно вскрикнула от восторга и удивления. Они ехали верхом по узким тропинкам, по скользкой земле, через поля, через лес, пока между деревьями не показалась высокая насыпь, изгибавшаяся влево и вправо. Копыта лошадей застучали по гальке, поднимая их на гребень, — и там было море. Синее, играющее солнечными бликами, набегающее ласковыми волнами на песок.

— Никогда не думала увидеть что-то подобное, — сказала Сара. — Ну что же, это ведь только вода — просто вода. Нет, не так. Ведь здесь еще есть птицы. Как быстро они летают и как золотит их солнце, когда они разворачиваются.

— Это чернозобики, — сказал ей Криспин. — А тех, черных с белым, с оранжевыми клювами, мы называем морскими пирогами. А этих…

— О, но ведь этих я знаю, — перебила его Сара. — Это чайки. В Лондоне их можно встретить у реки. Они так прекрасны, но так одиноки.

— Не всегда. Когда установится погода, вы увидите в море рыбаков. Несколько рыбацких лодок привязаны вон там, на берегу.

— Сейчас отлив, — счастливым голосом произнесла Мэри. — Давайте проедем по песку и заедем в воду. Я думаю, Саре это понравится, а я так хочу придумать ей развлечения, каких в Лондоне она никогда не получит.

Лондон. Она целых пятнадцать минут не думала о доме, осознала Сара, и это открытие повергло ее в шок. Она не думала ни о доме, ни об Энтони. Когда они отправились на прогулку, она безрассудно пожелала, чтобы он, а не Криспин скакал рядом с ней. А потом заметила пристальный взгляд Мэри, вспомнила предостережения Криспина и, выбросив сожаления из головы, пустилась в легкий, ничего не значащий разговор. Мэри называла ей деревни, которые то и дело виднелись среди деревьев, показывала шалаши угольщиков на лесных вырубках, описывая жизнь в устье реки. И вместо того чтобы ощутить досаду и скуку, Сара неожиданно поняла, что слушает ее со все возрастающим интересом, восхищаясь умением Мэри в нескольких словах нарисовать живую картину.

Когда они поскакали вниз по пляжу, она вдруг испугалась и попыталась повернуть лошадь назад. Но ее лошадь, натянув поводья, последовала за всадниками, Сара с опасением глядела, как вода завитками струится вокруг ног ее лошади. Но Мэри, ехавшая впереди, не выказывала ни малейших признаков страха. Обернувшись, она смеялась над Сарой. Постепенно Сара успокоилась, глубоко вдыхая новые, восхитительные запахи. Солнце согревало ее правую щеку, морской бриз обдувал левую. Неожиданно она почувствовала веселое возбуждение и одновременно покой. Они ехали вдоль пляжа, покуда не добрались до места, где галечная дорога забирала вверх. Здесь Криспин, скакавший впереди, взял влево и вывел свою лошадь на сухой песок.

Когда девушки догнали его, он, спешившись, произнес:

— Думаю, здесь достаточно тепло, чтобы посидеть немного.

Сара уже была готова запротестовать и объявить, что ей не хочется сидеть, но, взглянув на Криспина, увидела, что он с тревогой смотрит на сестру. На бледном лице Мэри читалось утомление.

— Это было бы восхитительно, — тут же сказала Сара. — Я поиграю в Кануту и попытаюсь остановить волны.

— Весьма неплохая идея, — сказал он ей. — Большинство сходится в том, что этот случай произошел недалеко отсюда, в Босхэме.

Криспин помог сестре слезть с лошади, а потом повернулся к Саре. Положив руки ему на плечи, она вдруг вспомнила тот день, когда Криспин стал невольным свидетелем того, с какой нескромностью она соскользнула со своего седла в объятия Энтони. Сейчас она приняла помощь Криспина с таким добродетельным и безразличным видом, словно он был грумом, отодвинувшись от него в ту же секунду, как ее ноги коснулись земли.

— Я думал, что Мэри легкая как перышко, — сказал он. — Но вы, судя по всему, и того не весите.

И Криспин занялся лошадьми, привязав их к столбу, врытому в песок.

— Тебе не холодно? — спросил он Мэри, которая устало опустилась на гальку. — Не хочешь взять мой плащ?

Улыбнувшись ему, Мэри покачала головой и с чувством благодарности тронула брата за руку. Сара подумала, что к ней он относится совсем по-другому. Когда он смотрел на Мэри, в его взгляде не было ничего, кроме нежной заботы. И Сара подумала, таков ли он с Деборой Трехерн. Но, как могла припомнить Сара, эта элегантная, благородная женщина не производила впечатления барышни, нуждающейся в опеке.

Забота, покой. Разве не в этом она больше всего нуждалась сейчас? Вполне возможно, что нежные взгляды Энтони и его страстные слова в эту самую минуту обращены к другой женщине.

Она зарыла ступню в гальку, послав несколько камешков вниз по насыпи.

— Вам неудобно? — встревоженно спросила Мэри.

— Нет-нет. Все хорошо, — быстро отозвалась Сара. — И у меня достаточно толстая юбка.

Она машинально подобрала несколько мелких камешков и принялась бросать их на песок. Криспин спустился к кромке воды и ловким движением послал плоский камешек скользить по поверхности. Он повторял это несколько раз. Сара наблюдала за ним, а потом спросила Мэри:

— Это трудно?

— Поначалу. Просто нужна практика. Хотите попробовать? — И прежде чем Сара успела ответить, она крикнула Криспину: — Научи Сару бросать камешки! А я посижу и посмотрю на вас.

Неохотно поднимаясь на ноги, поскольку она вовсе не была уверена, что это предложение обрадует Криспина, Сара спросила:

— Вы уверены, что не хотите, чтобы я составила вам компанию?

Мэри улыбнулась ей:

— Больше всего на свете я хочу, чтобы вы были счастливы здесь, так что делайте то, что вам хочется.

Сара отвернулась:

— Послушать вашего брата, так я всю жизнь только этим и занималась.

Мэри поймала ее за руку:

— Сара, неужели он посмел огорчить вас? Я просила его…

— Нет, — быстро ответила Сара. — Просто мне трудно иногда понять его, вот и все. Криспин не похож на… на молодых людей, которых я встречала в Лондоне.

Кидать камешки оказалось труднее, чем Сара себе представляла. Прошло довольно много времени, прежде чем она добилась хоть какого-то успеха. Криспин был на удивление терпелив, и, когда камешек Сары в конце концов дважды коснулся воды, он наградил ее аплодисментами. Мэри тоже хлопала в ладоши.

Сара старалась изо всех сил. Волосы ее растрепались, юбка намокла в соленой воде и украсилась нитяными гирляндами водорослей. Щеки горели. Сару обуревало неудержимое желание подобрать юбку, сбросить ботинки и бежать по песку босиком, то попадая в волну, то выскакивая из нее. Она обнаружила, что беспричинно смеется, набирая полные пригоршни воды и разбрызгивая ее вокруг, позволяя соленым каплям падать на себя, словно серебряный душ. Она сорвала шляпу и бросила ее на гальку, замотала головой, освобождая волосы, пока они не упали ей на лицо. Взглянув вверх, она встретилась глазами с Криспином и увидела в них такое изумление, что невольно расхохоталась. Наконец, она взбежала на отмель и шлепнулась рядом с Мэри.

— Вы полагаете, я сошла с ума? — задыхаясь, спросила она. — Или же есть нечто волшебное в вашем морском ветре, что заставляет меня вести себя так? В Лондоне я никогда так не делала.

Мэри взяла лицо девушки в ладони и поцеловала. Ее пальцы обожгли холодом горящие щеки Сары.

— Именно такой я вас и помню, — счастливо произнесла Мэри. — Такой веселой и всегда смеющейся и очаровательной во всем.

— Криспин отнюдь не очарован, — отвечала Сара, пытаясь собрать волосы. — Боюсь, что он не одобряет мои поступки.

Джентльмен и вправду повернулся к ней спиной и стоял у кромки воды, ссутулившись и сунув руки в карманы плаща.

— Криспин не тот человек, которого интересуют женщины, — осторожно сказала Мэри. — Исключение составляем только Дебора и я. Вы не должны сердиться на его хмурое поведение.

— Он собирается жениться на мисс Трехерн?

— Когда-нибудь это произойдет. Похоже, они не торопятся. Они оба считают, что дело, которому себя посвятили, превыше личных желаний.

— А что это за дело? — без видимого интереса спросила Сара, отряхивая водоросли с юбки.

Мэри, слегка нахмурившись, отвела глаза:

— Не теперь, дорогая. Не стоит говорить об этом сейчас.

Всегда, подумала Сара, от нее отделываются подобным ответом. «Не теперь. Сейчас не время». Очень хорошо. Если те, кто ее окружает, предпочитают оставлять неприятные темы при себе, тем лучше.

Криспин подвел лошадей.

— Нам пора возвращаться, — сухо сказал он. — Не то Мэри схватит простуду.

— Криспин, пожалуйста. — В голосе Мэри послышалась нотка раздражения. — Я не желаю, чтобы ты постоянно омрачал счастье Сары своей постоянной озабоченностью моим здоровьем. Я так радовалась сегодня утром.

— И тем не менее, — весомо произнес ее брат, — нам нужно возвращаться.

Мэри беспомощно посмотрела на свою спутницу, одновременно принимая руку Криспина, который помог ей подняться на ноги. Сара быстро встала, нашла свою шляпу и, орудуя шпильками, заправила под нее выбившиеся пряди волос. Она хотела взобраться на лошадь без его помощи, но была слишком мала ростом. Оказавшись в седле, она услышала тихий голос Криспина, в котором прорывалась злость:

— Вы вели себя столь легкомысленно, чтобы подчеркнуть своей живостью слабость моей сестры?

У Сары перехватило дыхание. Пальцы вцепились в поводья. И, стараясь попасть ему в тон, она произнесла:

— Вы невыносимы, Криспин. В глазах Мэри я видела только радость. Это вы погасили ее, а не я.

Она развернула лошадь и поскакала во всю мочь, чтобы догнать Мэри. По дороге домой она намеренно держалась рядом с девушкой, не пропуская Криспина вперед. Она то весело болтала, перебрав все забавные случаи, которые действительно имели место в свете и которые она на ходу придумывала, то напевала песенки. Мэри, присоединившись к ней, весело смеялась. Когда они вошли в дом, Мэри с нежностью обняла ее за талию.

— Моя дорогая, многие месяцы я не чувствовала себя такой веселой. Я так рада, что вы приехали.

Сара в ответ обняла ее и, когда они, взявшись за руки, двинулись наверх, обожгла Криспина торжествующим взглядом, брошенным через плечо. И была глубоко разочарована, заметив, что он на них вообще не смотрит. Он стоял у огня, сгорбленный, мрачный, как и на пляже, и она подумала, что сейчас понимает его еще меньше, чем когда-либо.


Дебора Трехерн пересекла холл с грациозностью королевы и остановилась возле Криспина. Она протянула ему обе руки, и на одно мгновение, пока они смотрели в глаза друг другу, Саре показалось, что весь мир, а в особенности она сама, для них перестал существовать. Она отвернулась, всей душой желая в эту минуту очутиться в Лондоне и чтобы Энтони так же тепло пожимал ее руки.

Почему она разлучилась с ним? Однако ответ пришел слишком быстро. Потому что мысли Энтони, даже в тот самый миг, когда он смотрел на нее с такой же подкупающей нежностью, могли витать где угодно. Энтони, в отличие от Криспина, интересовали женщины, множество женщин. Возможно, он уже скучает по ней — хотя бы немножко. Возможно, уже со следующей почтой придет письмо, в котором он будет умолять ее вернуться. В конце концов, она ведь не одна из его многочисленных любовниц, но женщина, которую он избрал себе в жены. Если на его решение и повлияли ее деньги, то ведь существуют и другие девушки, чьи отцы не менее богаты, и он мог выбрать вместо нее любую из них.

Ее размышления прервал голос Деборы:

— Мисс Торренс, с вашей стороны было весьма благородно не придавать большого значения нашему неучтивому поведению на постоялом дворе.

— Забыто целиком и полностью. — Сара заставила себя улыбнуться. — Ваш брат приехал с вами?

Дебора сняла плащ и аккуратно уложила его на спинку стула.

— Он очень скоро будет здесь. Вскрывает карбункул у пациента. Как я вам уже говорила, он в любой час, когда бы ни позвали, готов отправиться к больному.

— Ему следует немного передохнуть, — сказал Криспин. — Он ведь приехал как раз в тот момент, когда заболел старый доктор Хардвик, и на него ляжет большая нагрузка.

— Это можно было предположить, ведь многие больные нуждаются в нем.

— Хорошая рекомендация для любого мужчины, — тепло заметил Криспин. — Быть таким сведущим и так беспокоиться о том, чтобы помочь другим, — такие люди всегда востребованы. Мне жаль, что я сам вынужден был позвать его сегодня вечером, но состояние Мэри внушает мне тревогу.

— В любом случае он не будет возражать, — уверила его Дебора. — Он так… мы оба так любим Мэри. Все, что мы можем сделать…

— Искренне молюсь, чтобы что-то можно было сделать. Сейчас она даже слабее, нежели тогда, когда я уезжал.

Дебора повернулась к Саре:

— Как обидно, что, приехав в Клэверинг в первый раз, вы нашли Мэри совсем ослабшей.

— Но духом она тверда, сударыня, — непреклонно отвечала Сара.

Брови молодой женщины слегка приподнялись.

— Я рада это слышать. В любом случае, я привезла с собой несколько проповедей, которые, думаю, принесут ей большое утешение. Я с нетерпением ожидаю, когда она их прочтет, чтобы потом обсудить их с ней.

— Эдвард говорил мне, что ваши выступления в Лондоне пользовались большой популярностью. Мне жаль, что я их пропустил.

— Вы читаете проповеди, мисс Трехерн? — растерянно спросила Сара.

Темные брови поднялись еще выше.

— Разумеется, нет. Ни одна женщина этого не делает.

— В таком случае могу ли я спросить, о чем были ваши выступления? Я никогда раньше не слышала, чтобы женщина это делала.

Дебора взглянула на Криспина. И Сара заметила, как тот легонько покачал головой.

— Прошу меня простить, мисс Торренс, — спокойно ответила Дебора, — я не уверена, что вам близок тот предмет, которого я касалась в своей речи. Так что, полагаю, будет лучше, если мы не станем развивать эту тему.

Сара почувствовала себя униженной, словно с ней обошлись как с ребенком, неспособным что-либо понять. И когда Дебора собралась подняться наверх, чтобы повидать Мэри, Сара отреагировала с обычным упрямством:

— Она отдыхает.

В прекрасных серых глазах мелькнуло удивление, но Дебора превосходно владела своим голосом.

— Мисс Торренс, я — старинная подруга Мэри. Надеюсь, вы не станете препятствовать мне войти в ее комнату?

— Конечно нет. Я просто предположила, что она немного утомлена после нашей прогулки верхом.

На мгновение Дебора смутилась.

— Мэри сегодня ездила верхом?

Криспин торопливо вставил:

— Сначала я был против. Но она очень беспокоилась, что Сара будет испытывать недостаток в развлечениях.

Дебора поднялась на две ступеньки. Положив руку на перила, она обернулась и посмотрела на них обоих:

— Я просто не понимаю, Криспин. Вы говорите, что глубоко обеспокоены состоянием Мэри. Вы просите Эдварда немедленно приехать, чтобы осмотреть ее. И тем не менее, вы отправляетесь на верховую прогулку, чтобы не разочаровать мисс Торренс.

Сара посмотрела на Криспина. Выражение его лица поразило ее. Одно мгновение он смотрел на девушку, словно маленький мальчик, которого поймали за непозволительным занятием. И она почувствовала внезапное, необъяснимое желание защитить его.

— Мэри сама хотела ехать, — выпалила она. — Она так радовалась этой прогулке. Я уверена, что она не причинила ей вреда.

Взгляд Деборы незамедлительно низвел ее до уровня школьницы. Она холодно произнесла:

— Я полагаю, это следует решать Эдварду.

И стала подниматься по лестнице — статная, словно королева. Перед Сарой возникла другая, непохожая картина: Мэри с трудом передвигает ноги, держась за перила, и останавливается на лестничной площадке, чтобы перевести дух. Ее охватило неожиданное сомнение: может быть, Дебора права? Может быть, Мэри не следовало ехать? Она повернулась к Криспину, не скрывая свою тревогу.

— Сара, вас не должны вводить в заблуждение манеры Деборы, — тихо сказал он. — Она привыкла управлять большим домом. Она, как вы, вероятно, уже заключили, — умная, знающая женщина и привыкла к тому, что на нее всегда смотрят с восхищением. Вся ее жизнь посвящена благу других. Иных причин для тщеславия у нее нет.

Краска залила щеки Сары. Ее обида выплеснулась прежде, чем она сумела остановить себя или хотя бы подумать, что именно послужило ее причиной.

— В таком случае вы четверо обладаете таким благородством, что я удивляюсь, как вы можете дышать тем же воздухом, что и я. Никогда в жизни не чувствовала себя такой маленькой, такой ничтожной.

Криспин остался невозмутим и спокойно ответил:

— Здесь бесполезно устраивать истерики, Сара. У всех нас достаточно куда более важных дел, чтобы занять ими внимание.

Она стояла у изножья лестницы, глядя ему вслед, А когда Криспин скрылся из виду, она изо всех сил ударила кулаком по перилам. Никогда в жизни с ней не обращались подобным образом. И никогда еще за такой короткий промежуток времени она не испытывала такого количества приступов бессильного гнева.

Входная дверь распахнулась, и холодный ветер промчался по холлу. Эдвард Трехерн опустил седельную сумку, которую держал в руках, сбросил пальто и шляпу и потер руки. И тут заметил Сару, все еще стоявшую в тени рядом с лестницей.

В одно мгновение он оказался рядом с ней, схватив ее руку в свои. Его приветствие было столь же непосредственным и пылким, каким оно было на постоялом дворе.

— Мисс Торренс, вы очень великодушны, что простили мой поступок. Боюсь, что мой проклятый язык опережает мои мысли. Какого бы мнения я ни держался о вашем отце, я никогда не должен был произносить подобных слов перед вами.

— Нам лучше оставить эту тему, сэр. Умоляю вас больше никогда не напоминать мне об этом.

— Клянусь, — пообещал доктор с улыбкой, осветившей его лицо. — В любом случае, вы чересчур молоды и чересчур хороши, чтобы забивать свою головку подобными грустными предметами. Моя сестра — другое дело. У нее серьезный склад ума.

— Которым я похвастать не могу? — поддразнивая его, спросила Сара.

В его глазах светилось такое неподдельное восхищение, в его голосе было столько тепла, что она сразу же успокоилась, чувствуя, что к ней отчасти возвращается былая уверенность. Комплименты она воспринимала охотнее, чем критику.

Лицо молодого доктора залила краска смущения.

— Я… я не имел этого в виду, сударыня. Я просто предположил… — Нервничая, он еще сильнее сжал свои пальцы, пока Сара не отдернула руку, не в силах больше терпеть его пожатие, хотя ей и не хотелось смущать его еще больше. Он торопливо ослабил хватку, бормоча очередные извинения.

Улыбнувшись, она спросила:

— Доктор Трехерн, вы столь же неуклюжи с другими женщинами, как и со мной?

— О нет. Это, я просто хочу сказать… — Он набрал в легкие побольше воздуха и торопливо продолжил: — Дело в том, мисс Торренс, что вы оказались совсем не такой, какую я ожидал увидеть.

— Разве кто-то описывал меня вам до нашей встречи?

— Да. Криспин.

— Теперь понимаю. — Сара медленно отошла к камину и протянула руки к огню. — Могу ли я спросить, оказалась ли реальность лучше ожидаемого, или наоборот?

— О, определенно лучше ожидаемого, — тут же ответил он, а потом, спохватившись, быстро подошел к ней. — Прошу вас, не поймите меня превратно. Криспин…

— От меня не в восторге, — спокойно произнесла она. — Похоже, как и ваша сестра. Полагаю, мне исключительно повезло, что хотя бы вы относитесь ко мне с пониманием.

— Они не были к вам добры? — встревоженно спросил доктор. А потом, горестно улыбаясь, добавил: — Хотя смею ли я критиковать других после того, как сам вел себя подобным образом? Но теперь, когда я знаю вас лучше…

Сара бросила на доктора взгляд из-под ресниц:

— Вы совсем меня не знаете, сэр.

— О нет, знаю. Одни только слова в вашей утренней записке о многом мне рассказали.

— Это меня удивляет. Сочинение писем отнюдь не входит в число моих безусловных достоинств.

— Тот факт, что вы так быстро ее написали, говорит о вашем великодушии, о том, что вы легко прощаете.

— Боюсь, что вы слишком высоко оценили мое великодушие, доктор Трехерн. Я написала записку так быстро, потому что Мэри нуждается в вашем совете.

Одно мгновение он выглядел озадаченным. Затем снова принялся настаивать:

— Это само по себе говорит о великодушии характера. Вы поставили ее нужду превыше собственных чувств.

Неожиданно Сара почувствовала сильнейшее искушение расхохотаться. Этот молодой человек был полон желания восхвалять ее так же, как Криспин критиковать.

— Похоже, вы твердо решили возвести меня на пьедестал, сэр, — весело сказала она. — Не представляю только, по какой причине.

— О, что до этого… — И доктор прикусил язык. — Дело в том, что однажды, возможно, придется причинить вам страдание. И я хочу, чтобы вы знали, что это не направлено на вас лично, но…

У них над головой раздались шаги, звуки открываемых и захлопнувшихся дверей, и этот шум напомнил им о цели визита Трехерна.

— Я… Мне лучше пойти наверх. Стараясь установить между нами взаимопонимание, я чуть не забыл о своей пациентке.

И, схватив седельную сумку, он побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

«А я, — подумала Сара, неожиданно пристыженная, — была только рада, что он забыл о Мэри». Но у нее были на то свои причины: уязвленная гордость, желание слушать комплименты и славословия, дабы стереть, уничтожить неуверенность и злость, вызванные высокомерием Криспина и женщины, на которой последний намеревался жениться.

Она присела на стул у огня, одна в сумрачном холле. Это было совершенно новое ощущение: чувствовать себя забытой, чувствовать, что тебе не открывают главного; испытывать неуверенность в себе и столкнуться с тем, что ты совсем себя не знаешь. Она вздрогнула и увидела, что огонь почти погас. Она уже была готова позвать слугу, когда ее вдруг осенило, что все слуги сейчас заняты больной Мэри. Она нашла корзину для угля и подбросила его в камин, пошевелив кочергой и вернув огонь к жизни.

Сара с удивлением заметила, что пальцы ее дрожат, и поняла, что с невольной тревогой прислушивается к шуму голосов в спальне, находившейся прямо над ней. Она снова услышала слова Криспина: «Если Эдвард не сможет предложить иного лечения для Мэри, то она умрет раньше, чем через год».

И что за дело до того ей, Саре Торренс, которая вскоре станет леди Бретертон, жизненное призвание которой — царить в высшем свете? Для этой Сары болезнь и возможная смерть простой деревенской девушки, пусть даже ее кузины, о которой она до вчерашнего дня даже и не думала, станет лишь поводом для мимолетной печали, не более.

Она посмотрела наверх. Если бы только один из них спустился, рассказал ей новости, какими бы они ни были — хорошими или плохими… Она всегда ненавидела болезни. Когда отец страдал от подагры или мачеха чувствовала легкое недомогание, Сара знала, что за ними хорошо смотрят, наносила им ежедневный визит и быстро убегала. Теперь же, напротив, ей хотелось оказаться в этой комнате наверху, делать что-нибудь — что угодно! — для Мэри.

Этим утром на пляже она вела себя совершенно не так, как было свойственно ее характеру, ее лондонскому характеру. И теперь вот, снова… Она испуганно поглядела через плечо. Нет ли тут чего-нибудь вроде привидений? Может быть, это ее мать притаилась в тени, у нее за спиной? Что говорил ей Криспин? «Именно ваша мать поощряла меня больше читать, больше интересоваться окружающим меня миром, искать способ помочь моим собратьям». Она сама в то время была слишком мала, всего пяти лет от роду, чтобы постичь что-либо из этих вещей. Неужели теперь слишком поздно?

Она нетерпеливо заерзала на стуле, одергивая юбку. Завтра она отыщет подобающий повод и вернется в Лондон, где эти незнакомые мысли больше не будут ее тревожить. Она заполнит свои дни заботами о предстоящей свадьбе и станет сквозь пальцы смотреть на любовные интрижки Энтони, как поступила бы любая другая девушка, которой повезло заполучить его в мужья.

При звуке шагов на площадке Сара вскочила на ноги и бросилась к лестнице. Она попыталась прочесть по их лицам: Криспин был очень мрачен, Эдвард Трехерн — крайне удручен. Дебора шла между ними — медленно, со склоненной головой. Как будто — вспышкой пронеслась мысль в голове Сары — они участвуют в похоронной процессии.

Заметив ее, Криспин тяжело сказал:

— Мэри просит тебя зайти, Сара.

Несмотря на весь ужас, который она испытывала, Сара почувствовала, как ее сердце подпрыгнуло в груди, и она быстро зашагала вверх по лестнице. Наверху Криспин задержал ее, положив руку на локоть.

— Умоляю вас, подумайте…

Сара стряхнула его руку и гордо подняла голову:

— Вам нет нужды говорить мне, как вести себя с Мэри. Я сумею рассмешить ее меньше чем за пять минут — готова поспорить на сотню гиней.

Она заметила сомнение в его взгляде и неодобрение в глазах Деборы, после чего повернулась к обоим спиной и заторопилась вдоль по коридору. У двери спальни она потерла щеки и губы, чтобы вернуть им краску, и сглотнула ком, вставший в горле.

Мэри лежала откинувшись на подушки, ее глаза были закрыты, тонкая белая рука лежала на стеганом покрывале. Одного хотела сейчас Сара: броситься на колени рядом с кроватью, схватить эту руку и выплакать свое горе, горе, рожденное тем, что она прочла на этих трех мрачных лицах. Но вместо этого она крепко сжала свои пальцы и стала ждать, когда Мэри откроет глаза.

А потом, улыбаясь, мягко произнесла:

— Криспин сказал, что вы хотели меня видеть.

Рука слабо двинулась, но Сара все еще не могла доверять себе настолько, чтобы дотронуться до нее.

— Да, моя дорогая, — слабо сказала Мэри. — Они сказали мне, что теперь я должна все время отдыхать, если есть хотя бы самая слабая надежда, что я поправлюсь. Я с большей радостью предпочла бы хлопотать по дому все дни, которые сочтены, но Криспин не хочет и слышать об этом. — Ее голос дрогнул, но через мгновение она продолжила: — Мне очень, очень жаль, Сара. Я думаю, вам стоит завтра же вернуться в Лондон, моя дорогая.

Вот оно — избавление, предлагаемое ей даром, тот самый повод, которого она желала; безупречно правдоподобная причина, по которой она немедленно может покинуть Клэверинг.

— Вы предлагаете мне уехать? — натянуто спросила Сара.

Мэри удалось улыбнуться.

— Дорогое дитя, я бы никогда не стала понуждать вас к чему бы то ни было. Но, возможно, теперь вам не следует оставаться здесь.

— Почему нет? Мне кажется, что без меня вы будете окружены здесь сплошь унылыми лицами и не услышите ничего, кроме мрачных и торжественных разговоров. Почему я не могу остаться и заставить вас посмеяться немного?

Мэри приподнялась на кровати:

— Вы, не лукавя, говорите, что хотели бы остаться в подобных обстоятельствах?

Сара стояла у кровати и глядела прямо в глаза Мэри.

— Именно это я вам и говорю. Я превыше всего желаю оставаться с вами столько, сколько вы будете нуждаться во мне.

— Но, Сара, — почему?

Она не могла ответить почему. Она действовала так, как действовала всю свою жизнь — под влиянием порыва.

Сара беспомощно тряхнула головой и сказала:

— Не просите меня объяснить, Мэри. Я только знаю, что это так. Разве этого недостаточно?

В глазах Мэри показались слезы. Холодные пальцы сжали руку Сары:

— Этого более чем достаточно, моя дорогая. Но вы не должны чувствовать себя связанной этим великодушным порывом. Обещайте, что отныне будете считать, что вольны уехать, когда только пожелаете.

Сара, наклонившись, поцеловала девушку в щеку.

— Я обещаю. А теперь я должна заставить вас рассмеяться, потому что поспорила с Криспином, хотя и не думаю, чтобы он принял это всерьез. Я спою вам песню, которой меня научила Берта. В ней говорится об очень толстой свинье, которая заставила всю деревню пуститься с пляс, когда они собрались вести ее на рынок. Готова поспорить, что вы начнете смеяться через две минуты.

Глава 5

Поднимая глаза от вышивания, Мэри сказала:

— Дорогая моя, если ты не против, завтра тебе необязательно сидеть целый день взаперти. Ведь ты выходишь из дому, только когда идешь в церковь.

— Погода не благоприятствует тому, чтобы стремиться на воздух, — заметила Сара. — Все время так ветрено и холодно.

— И тем не менее, — мягко настаивала Мэри, — тебе нужна смена обстановки, даже если это будет всего лишь поездка в Чичестер. Криспин отправится с тобой.

— Я могу взять Берту. Уверена, что Криспин слишком занят.

Мэри вздохнула:

— В самом деле, он слишком много времени проводит в библиотеке. Боюсь, он для тебя — неважная компания.

Сара положила ладонь на руку Мэри:

— Ты для меня самая подходящая компания. Мне кажется, ты достаточно оправилась, чтобы мне не нужно было перед тобой притворяться.

— Притворяться? Зачем бы тебе это понадобилось?

— В Лондоне… — Сара, нахмурившись, смотрела на свое шитье. — Ты ведь никогда не бывала в лондонском свете?

— Нет, и никогда не хотела. Я чувствую себя совершенно счастливой здесь, в Клэверинге.

— В таком случае я сомневаюсь, что ты поймешь. Предполагается, что девушка моего положения должна все время состязаться с другими в том, чтобы иметь самое элегантное платье, лучше всех уложенные волосы, самое большое число кавалеров. Когда-то я думала, что все это — из-за мужчин, которые борются за руку женщины. Но на самом деле… Знаешь, я ни секунды не знала покоя, пока Энтони не посватался за меня.

Мэри снисходительно улыбнулась ей:

— Но в конце концов ты его получила.

— О да, — непринужденно ответила Сара.

Ей так хотелось сказать правду, произнести: «Нет, не я получила его. Мой отец купил его для меня». Но она дала Криспину слово. И даже если бы она этого не сделала, она верила, что в любом случае сумела бы преодолеть искушение свалить все свои беды на слабые плечи Мэри.

Три дня она не отходила от Мэри, сидя либо в спальне у ее кровати, либо рядом с кушеткой в гостиной. Она читала книги девушке, пела ей, играла на клавикордах и развлекала ее лондонскими сплетнями. Стоило ей войти в комнату, как глаза Мэри начинали светиться и улыбка трогала ее бледные губы. И только когда Дебора и Эдвард приходили с визитом или Криспин желал посидеть с сестрой, Саре удавалось немного прогуляться по длинной галерее, окружавшей дом по всей длине и увешанной от пола до потолка фамильными портретами Данси.

Мэри отложила работу.

— Ну вот, темнеет, и я больше не могу ничего делать. Не поиграешь мне немного — до того, как придет время зажечь свечи?

— Охотно. Что бы ты хотела послушать?

— Ту маленькую песенку, которую ты напевала, когда мы возвращались с пляжа. Я не запомнила всех слов, но там было что-то о том, что настоящая любовь любое время года превращает в лето. — Она жестом указала на залитую дождем террасу и рассмеялась. — Я думаю, чтобы поверить этим словам, человек должен любить очень глубоко.

Сара уселась за клавикорды. Она без труда припомнила ноты и слова. И тем не менее, ее пальцы двигались по клавишам не слишком уверенно, а ее голос немного дрожал, пока она пела. Память унесла ее из этой маленькой, отделанной панелями комнаты, в которой в гаснущем свете сгущались тени, в освещенную канделябрами гостиную родного дома. Она так же, как сейчас, сидела за клавикордами, правда, инструмент был более современным. Энтони стоял рядом с ней, переворачивая листы нотной тетради, то и дело на мгновение задерживая свою руку у ее обнаженного плеча. Когда песня закончилась, он наклонился и прошептал ей на ухо: «Для нас всегда будет лето, моя маленькая Сара. И ты будешь моим солнцем, которое светит ярче, чем настоящее». В тот вечер он сделал ей предложение. Она думала, что ее жизнь и вправду превратится в вечное лето.

Сара прервалась на середине фразы и закрыла лицо руками. Встревоженный голос Мэри вернул ее к действительности:

— Сара, что случилось? Разве ты не можешь мне все рассказать?

Сара подняла голову:

— Прости меня. Я просто на минуту забыла слова.

— Дорогая моя, — мягко сказала Мэри, — я не случайно спросила тебя. Если ты хранишь молчание из-за меня…

Сара перебила ее неестественно резким голосом:

— Ты ошибаешься. О чем мне хранить молчание?

— Ты только что сказала, что тебе нет нужды притворяться передо мной. И тем не менее, я думаю, что именно это ты сейчас и делаешь. Если не хочешь говорить мне о том, что тебя тревожит, не надо. Но молю тебя, не думай, что я поверю, что у тебя все хорошо. Я чувствовала, что ты страдаешь, с той самой минуты, как ты приехала. Ты ведь нуждаешься в утешении, разве не так? И вместо того чтобы предложить тебе помощь, которая в моей власти, я опираюсь на твою силу, принимаю…

— Все так, как и должно быть, — быстро сказала Сара.

Она поднялась со стула у клавикордов и встала у окна, глядя на колышущиеся под ветром деревья. Вот он, настал миг искушения, о котором она думала и которое преодолевала. Ей нужно лишь опуститься на колени рядом с Мэри и все высказать, услышав в ответ слова понимания и сочувствия.

И тут раздался голос Криспина — так ясно, словно он в эту самую минуту прозвучал в комнате: «Даете ли вы мне слово? Я верю, что вы сдержите свое обещание».

Она распрямила плечи и крепко сжала руки:

— Поверь мне, нет ничего такого, о чем тебе хоть сколько-нибудь стоило бы тревожиться. У меня есть одна проблема, это правда. Эта проблема касается только меня, и о ней не стоит даже беспокоиться — во всяком случае, до тех пор, пока я не вернусь в Лондон. Теперь ты удовлетворена?

Она обернулась, принужденно улыбаясь и глядя на Мэри ясными глазами. В дверях стоял Криспин. Она не могла сказать, как долго он пробыл здесь. На лице его было написано безразличие. В руках он держал письмо.

— Я не слышала, как подъехал почтальон, — сказала Мэри. — Кому это письмо?

— Саре. Рука тетушки Фебы.

Пытаясь скрыть разочарование, Сара спросила:

— Только одно?

— Боюсь, что так. А вы ожидали другого?

— Я думала получить весточку от Энтони.

Криспин пожал плечами:

— Некоторые мужчины не мастера писать.

— Криспин, зажги свечи, чтобы Сара могла прочитать письмо, — попросила Мэри. — Может быть, там найдутся новости о лорде Бретертоне, которые ей не терпится узнать.

Но в письме не было ни слова об Энтони. Леди Торренс прислала две страницы банальностей — таких же, как те сплетни, которые она пересказывала за чаем. Сара нетерпеливо пробежала их глазами, пока не дошла до последней части.


«Говорят, что лорд Стернер — рогоносец, и он угрожает вызвать обидчика на дуэль, если только сумеет открыть его имя. Я уверена, что в вашем сонном Сассексе ничего такого интересного не происходит. Когда я вспоминаю, как тоскливо было в Клэверинге, то думаю, что ничуть не удивлюсь, если ты вернешься раньше, чем это письмо доберется до тебя».


Она перечитывала последнюю часть до тех пор, пока слова не начали сливаться друг с другом. А потом, чувствуя, что за ней следят, Сара произнесла с удивившей ее саму легкостью:

— Я прочту вам, что пишет матушка. В ее письме нет ничего особо личного.

Когда она закончила читать, Криспин насмешливо спросил:

— Вы тоже находите, что тут очень тоскливо? Вероятно, через день-другой нам предстоит разлука с вами?

Сара сложила письмо. Она подумала, что мачеха — в своей раздражающе неопределенной манере — предостерегает ее, более того, советует вернуться как можно скорее.

— Если только вы желаете моего отъезда, — холодно ответила Сара. — Я же пока не испытываю желания вернуться в Лондон. — Она заставила себя улыбнуться, взять более легкомысленный тон. — Кроме того, я пообещала Мэри, что научу ее танцевать новомодную джигу, когда она в достаточной степени окрепнет. А ведь обещания надо выполнять, разве не так, кузен Криспин?

Он ответил, пристально глядя ей в лицо:

— Я не сомневаюсь, что вы их всегда исполняете, Сара, и всегда будете исполнять.

Теперь она знала, что он слышал, как она отклонила попытку Мэри разговорить ее, и должен был понять, что искушение нарушить слово было чрезвычайно сильно, но она устояла. Наконец-то она сделала что-то, заслуживающее его одобрения. Мысль об этом подействовала на нее успокаивающе, смягчая пронзительную боль из-за молчания Энтони. Теперь ей захотелось оказаться в одиночестве, чтобы повнимательнее прочитать письмо леди Торренс.

— Если вы немного побудете с Мэри, — сказала она, — я смогу пойти в библиотеку и написать маме ответ, чтобы отослать его со следующей почтой.

Она уже сидела за большим столом, неотрывно глядя на загадочное сообщение о лорде Стернере, когда дверь открылась и вошел Криспин. Он нес поднос с двумя стаканами и бутылку, которую поставил на столик у камина. Когда он повернулся к Саре, его лицо вдруг удивительно напомнило ей лицо Мэри. Та же мягкость губ, та же доброта в глазах. Даже в голосе звучала теплота, столь свойственная его сестре.

— Простите меня за вторжение. Но мне показалось, что в письме тетушки Фебы было что-то, что вас огорчило, и это вдобавок к разочарованию оттого, что вы не получили письма от лорда Бретертона. — Он налил вина, поднял стакан. — Идите присядьте у огня. Я вижу, вы продрогли.

Принимая у него стакан, Сара увидела, что ее рука и вправду дрожит. Она быстро проглотила вино, и он мгновенно наполнил стакан снова. Сара уселась в большое кожаное кресло, кресло, созданное для мужчины, в котором она сразу почувствовала себя маленькой.

— Вы очень добры, — пробормотала она.

— Сейчас — может быть. Но я не всегда такой, не правда ли, маленькая кузина? Временами вы считаете, что я чрезмерно неучтив.

— Я иногда не понимаю, почему вы так себя ведете, — признала Сара. — Ваши настроения меняются так быстро. Например, тот день, на пляже. Мы так весело проводили время, и вдруг вы…

— А, это. — Криспин поставил стакан и сел так, чтобы его лицо оказалось в тени. — Поверьте мне, Сара, я не имел намерения прервать ваше веселье. Только на одно мгновение, когда вы распустили волосы и стали смеяться, и…

— Полагаю, я напомнила вам мою мать?

Сара услышала, как он шумно втянул воздух.

— Нет. О нет. Это было нечто совсем иное. Вы не были… — Он наклонился вперед, сжав коленями сплетенные руки. — Сара, я не так проницателен, как Мэри. И тем не менее, я тоже заметил какую-то тревогу в вашем лице — в особенности когда вы думаете, что вас никто не видит. Я принудил вас отказаться от утешения или совета, которые могла предложить вам Мэри. Может быть, я каким-то образом могу вам помочь?

Совершенно сбитая с толку такой переменой, Сара быстро выпила остаток вина и несколько неуверенно поставила стакан. Свет канделябров покачивался у нее перед глазами.

Наконец она спросила:

— Вы знакомы с лордом Стернером?

— Я встречал его пару раз у Элмаков.

— Он искусный фехтовальщик, великолепно владеет пистолетом?

— Думаю, он хорошо владеет и тем и другим. Похоже, они ему понадобятся, если он желает защитить честь своей жены.

Сара уловила в его голосе нотку сарказма.

— Леди Мария — она… очень красивая?

— Да, и в самой волнующей манере. Меня такой тип женщин не привлекает.

Сара мельком подумала о Деборе. Нет сомнений, описывать ее в подобных выражениях никому бы и в голову не пришло.

Криспин спокойно заговорил снова:

— Почему вы задаете эти вопросы?

Дрожь пробежала по телу Сары. Криспин снова наполнил ее стакан, и она выпила, благодарная за тепло, которым согревали ее вино и огонь.

— Потому что… — Она посмотрела на хозяина дома. В его глазах все еще светилась доброта. — Криспин, если я расскажу вам, вы должны поверить, что я не предаю этим Энтони, что я не открою вам ничего такого, о чем не знала бы, как я догадываюсь, половина лондонского света.

Он ждал в молчании, пока Сара встанет и возьмет со стола письмо леди Торренс. Сейчас слова разобрать было трудно, но их смысл уже отпечатался в ее сердце, так что она могла прочесть без труда. «Говорят, лорд Стернер — рогоносец и угрожает вызвать обидчика на дуэль». Она положила письмо и сказала тихим голосом:

— Этот человек — Энтони.

Криспин не выказал ни малейшего удивления.

— Да. Я знаю.

— Вы знаете? Откуда?

— Эту интрижку обсуждали в кофейнях еще до того, как я уехал из Лондона. В тот день на Беркли-стрит, когда Бретертон помог вам спуститься с вашей кобылы и вы, судя по всему, наслаждались в его объятиях… Вы думали, меня шокировало ваше поведение, не так ли? Но нет, я просто испытывал сильнейшее искушение дать ему пощечину.

— Но почему?

— Его видели в тот самый день, поутру, покидающим дом Стернеров. А лорд Стернер был в отъезде.

— В то утро? В первый же день после нашей помолвки?

— Боюсь, что так, Сара. Я никогда не заговорил бы с вами об этом, если бы вы не дали понять, что знаете об этом. Лорд Бретертон сам рассказал вам?

— Нет. Его мать. Она назвала меня дурой, потому что я верила в искренность его чувств. В самом деле, я была очень глупа. Но, вы понимаете…

Криспин придвинул стул ближе и взял ее руку в свои:

— Расскажите мне.

Сара не знала, было ли то действие вина, а может быть, ей вдруг показалось, что он обладает той же добротой, что и его сестра, что он сдержит обещание и постарается ее понять, но она рассказала ему все, о чем хотела поведать Мэри. Она понимала, что ее речи слишком наивны. И тем не менее, в его глазах не было ни насмешки, ни презрения, которое она видела в них раньше. Его руки, сжимавшие ее пальцы, были теплыми и сильными.

Когда она замолчала, Криспин сказал очень мягко:

— Бедная малышка Сара. И я говорил, что у вас нет сердца. Простите меня, я не заглянул достаточно глубоко.

И она спросила, причем голос ее звучал словно чужой:

— Что же мне делать?

Отпустив ее руки, Криспин встал, облокотившись на каминную полку.

— Вы все еще любите его?

Потрясенная, она ответила:

— Ну конечно. Человек не может измениться только потому… — И под его проницательным взглядом Сара запнулась. — Криспин, я дала ему слово.

— Вы объявили о помолвке, но не давали брачной клятвы. Помолвку можно разорвать.

Сара взглянула на него:

— И это произносите вы? Вы ведь сами говорили мне…

— Что вы никогда не нарушаете своего слова? Да, я знаю. И хоть сейчас готов засвидетельствовать, что вы оправдали мое доверие. Но тут совсем другое дело. На карту поставлена вся ваша будущая жизнь, ваше счастье. Ваш приезд в Клэверинг — это бегство, разве не так? Вы решили спрятаться от проблем, с которыми столкнулись? Но вы не сможете делать так вечно, Сара. Вы должны спросить себя, любите ли вы Энтони настолько глубоко, чтобы простить эту слабость, или найти в себе достаточно мужества, чтобы согласиться, что эта ситуация будет повторяться снова и снова. Когда вы выходите замуж, Сара, вы должны быть готовы к тому, чтобы принимать мужа таким, каков он есть, а не таким, каким вы хотели бы его видеть.

— Вы бы простили Дебору?

Он не ожидал такого вопроса, но ответил достаточно спокойно:

— Такая ситуация едва ли может возникнуть.

— Я не имею в виду точно такие же обстоятельства, — хрипло сказала Сара. — Но смогли бы вы, любя ее, не замечать ее слабостей?

— Мне не с чем сравнить.

— Вы хотите сказать, что у Деборы нет слабостей?

— Нет, я имел в виду не это. — Криспин ногой подтолкнул в огонь полено. — Не каждый мужчина любит женщину, на которой собирается жениться, Сара. Разве вы этого не поняли?

Она посмотрела ему в глаза и спросила в каком-то оцепенении:

— Насколько я могла заключить из вашего замечания, вы не влюблены в Дебору?

— А разве у вас сложилось впечатление, что влюблен?

Сара подумала, что ей не стоило пить так много вина. У нее кружилась голова, а голос звучал так, словно говорил кто-то другой. Пытаясь сохранить связность речи, она произнесла:

— Как я теперь понимаю, вы проявляли куда больше нежности к Мэри. В таком случае… в таком случае действительно бесполезно просить вас решить мою проблему, не так ли?

Поднявшись на ноги, девушка покачнулась, и ей пришлось ухватиться за руку Криспина, чтобы не упасть.

— Никто не сможет решить проблему за вас, Сара, — спокойно ответил Криспин. — Вы столкнулись с ситуацией, в которой все богатство вашего отца, все ваши слуги и экипажи, платья и украшения, изысканные безделушки, которые наполняют вашу повседневную жизнь, ничем не могут помочь. И даже Мэри не сможет помочь вам. Вы выбрали Бретертона, прекрасно зная, что это за человек. Он не изменится. Это придется сделать вам. — И он крепче сжал ее руку, поддерживая ее. — И вам придется сделать это, Сара, если вы хотите иметь хоть немного душевного покоя. Я вижу, что предвзято судил о вас, вы похожи на свою мать, во всяком случае в том, что вы, как и она, чувствительны к боли. Я прошу прощения за все, в чем винил вас.

Сара подняла голову и пытливо вгляделась в его лицо:

— Никогда не видела человека, который менялся бы так быстро, как вы, Криспин. Я… я совершенно вас не понимаю. Но я очень рада, что теперь вы обо мне более высокого мнения, я в самом деле очень рада.

Она запуталась и лишь немного удивилась тому, что его доброе мнение, похоже, оказалось для нее предметом величайшей важности, даже более важным, нежели тот факт, что она ни на шаг не приблизилась к решению проблемы с Энтони. Но об этом сегодня вечером она думать не станет, об этом она подумает завтра.


К следующему утру распогодилось. Дебора появилась сразу после завтрака и принесла с собой охапку книг.

— Нет сомнения, что это чтение на много часов займет Мэри, — сообщила она Саре. — Как она?

— Думаю, все так же. Для нее огромное облегчение, что ее перестали донимать кровопусканиями и слабительными, из-за которых, как говорит сама Мэри, она чувствовала такую слабость.

— По мнению Эдварда, ее проблема не в излишке, а, напротив, в недостатке крови. Могу я подняться к ней?

Озадаченная подобным вопросом Сара ответила:

— Не в моей власти давать вам разрешение, мисс Трехерн.

— Разве она не ваша подопечная?

Дебора улыбалась, но в ее голосе прозвучала особая нотка, которая делала ситуацию не такой уж забавной.

— Я лишь гостья в этом доме, — твердо отвечала Сара. — Я делаю для Мэри, что могу. Ваше положение, несомненно, куда более прочное.

Дебора окинула ее долгим, оценивающим взглядом.

— Вы намекаете на то, что в один прекрасный день я стану хозяйкой Клэверинга?

— Естественно. Все, что я вижу, лишь укрепляет меня в этой мысли. Разве это не правда?

— Абсолютная правда. Разве что Криспин передумает. От мужчин всего можно ожидать, сами знаете. Правда, что касается этого вопроса, женщины тоже хороши. Вы возвращаетесь в Лондон?

Застигнутая врасплох столь неожиданным вопросом, Сара ответила:

— Пока нет. Мэри была так добра, что позволила мне еще немного развлечь ее.

Брови Деборы слегка приподнялись.

— Вы полагаете, что развлечение является наилучшим способом позаботиться о ней?

— Почему бы и нет? Ведь ваш брат настоял, чтобы она отдыхала и не отягощала себя домашними обязанностями.

— Но он не давал ей приказа вести бездумное существование. Мне кажется, сейчас она получила превосходную возможность изучить некоторые работы по философии. Например, эти. — Дебора указала на принесенные с собой книги. — Я хотела сегодня утром посидеть с ней и обсудить некоторые вопросы филантропии, которыми я занимаюсь в последнее время.

— Должно быть, вы думаете, что часы, проведенные в моем обществе, — это потраченное впустую время, сударыня? Я рассказываю ей глупые анекдоты и пою дурацкие песенки. Они заставляют ее смеяться.

— Я так и думала. Но мне кажется, что смех следует оставлять на пороге детства.

Глядя, как она поднимается по лестнице, Сара уже не сомневалась, что у Деборы Трехерн не может быть никаких слабостей. Как, должно быть, трудно жить с нею рядом. Но, с другой стороны, Криспина едва ли можно назвать веселым человеком. Бедняжка Мэри. Вряд ли в Клэверинге будет часто звучать смех после того, как Криспин приведет сюда Дебору в качестве жены.

Пожав плечами, потому что ей, в конце концов, не было никакого дела до будущего Клэверинга, Сара отправилась искать свою горничную и обнаружила ее за уборкой постели.

— Берта, ты умеешь ездить верхом?

— Думаю, что да, сударыня. С сенокоса я всегда возвращалась сидя на лошади. Я совсем не боюсь лошадей.

— Хорошо. Я видела в конюшне пони, на вид он очень спокойный. Попрошу у мистера Данси разрешения взять его, чтобы ты могла прокатиться со мной к морю.

Сияющее лицо Берты, особенно после сурового облика Деборы, было для Сары словно солнечный свет в непогожий день. Стаскивая платье, она велела горничной подать ей черную амазонку.

— А ты можешь надеть мою зеленую, — добавила она.

— О, сударыня, — засмеялась Берта.

— Что такого смешного я сказала?

— Мисс Сара, вы посмотрите на себя, а потом на меня.

— Да, я вижу. — И Сара рассмеялась вместе с Бертой при мысли о том, что будет, если они попытаются втиснуть пышные формы девушки в костюм, сшитый по ее крошечной мерке.

— Мисс Трехерн, разумеется, не одобрит нашу затею, — сказала наконец Сара. — Боюсь, мисс Данси предстоит пережить весьма мрачное утро.

Лицо Берты затуманилось.

— Ей станет лучше, сударыня?

— Я горячо молюсь об этом. С помощью нового лечения, назначенного доктором Трехерном…

— Если она поправится, это будет заслугой не одного только доктора. Это случится еще и благодаря вам, мисс Сара. Правда-правда, не одна я так говорю. В комнате для слуг обсуждают, сколько перемен вы принесли с собой. Мисс Данси всегда хотела иметь сестру, и похоже, что младшую сестру. Она помнила о вас с тех самых пор, как вы гостили тут много лет назад, и часто о вас говорила. Слуги твердят, что, когда она услышала, что вы приезжаете, радовалась как ребенок и выходила во двор, чтобы убедиться, что все в должном виде.

«А ведь я была готова повернуть назад — после того разговора с Трехернами на постоялом дворе», — думала Сара. Криспин был прав. Она была эгоистичной, бездумной и всегда считала, что все на свете существует только для нее. Но все же что-то изменилось в ней за это время. Сара на это надеялась.

Нарядившись в черную амазонку, сшитую по последней моде, Сара спустилась вниз, чтобы поискать Криспина. Тот стоял на террасе, глядя, как грачи ссорятся в высоких вязах. Когда Сара подошла к нему, он с удивлением посмотрел на нее:

— Я думал, вы поехали в Чичестер.

— Это была идея Мэри. А я предпочитаю снова покататься по пляжу.

— Кто вас сопровождает?

— Берта испытывает огромное желание поехать со мной. Я думаю, что вы позволите ей прокатиться на белом пони?

— Разумеется, она может взять его. Кто еще поедет с вами?

— Больше никто. Я уверена, что сумею найти дорогу.

Он с неудовольствием в голосе обратился к Саре, словно говорил с ней как с ребенком:

— Моя дорогая кузина, неужели вы могли предположить, что я позволю вам отправиться гулять верхом через места, которые совершенно вам незнакомы и таят всяческие опасности?

— Какие, например? — спросила Сара, ее уверенность пошла на убыль.

Криспин снова смотрел на грачей.

— Топи. Дикие кабаны. Контрабандисты.

— Контрабандисты!

— Конечно. Это побережье славится незаконной торговлей.

— Но… но они ведь не осмелятся появиться при свете дня, и в любом случае…

— И в любом случае, они не причинят вам вреда? — Криспин повернулся к ней. — Я полагаю, ваши богато разукрашенные шпоры сделаны из серебра. На пальце у вас великолепный топаз и еще один — в броши. И даже пряжка, удерживающая перо на вашей шляпе…

— Криспин, умоляю вас прекратить. Вы уже достаточно меня напугали. Даже в сопровождении грума…

— Я не имею намерения посылать с вами грума.

— Значит, я не могу ехать? — спросила Сара, пытаясь скрыть разочарование, прозвучавшее в ее голосе.

Над головой раздавалась яростная перебранка грачей. Криспин поднял голову и посмотрел на кричащих птиц.

— Мне нужна постоянная тренировка, — обронил он как бы между прочим, — так же, как и моему коню. Мы оба с радостью вдохнем соленый морской воздух.

— Вы хотите сказать?.. Криспин, я думаю, вы меня дурачите. Вы с самого начала собирались поехать со мной.

Он улыбнулся ей сверху вниз.

— Конечно. Пойду прикажу седлать лошадей.

Сара положила руку ему на локоть.

— Но Дебора здесь. Разве она не захочет поехать с нами?

Криспин бросил взгляд на окно сестринской спальни.

— Дебора занята тем, что она любит больше всего на свете, — она творит добро, хотя я и не уверен, что Мэри… — Он резко прервал речь и, помолчав, продолжил: — Для Деборы море — вещь за пределами понимания, поэтому ее следует избегать.

— Но ведь это трудно понять? Мне оно показалось совершенным и прекрасным. Может быть, берег выглядит несколько диким и безлюдным. Но для меня в этом — часть его очарования.

— Странно слышать подобные речи из уст женщины, которая выросла в городе. А я-то думал, что вы станете скучать по шумному Лондону.

— Вроде того сбежавшего джентльмена самого что ни на есть разбойничьего вида? — со смехом продолжила Сара.

Криспин ответил ей насмешливым поклоном.

— Временами я ловлю в ваших глазах выражение, которое заставляет меня думать, что вы предпочли бы предоставить меня моей судьбе.

— Неужели я выгляжу такой злой?

— Да. И боюсь, что у вас есть для этого основания. Я ведь наговорил вам много дерзостей, разве не так, Сара?

— Одно время я так их и воспринимала. А теперь начинаю верить, что это правда. С другой стороны, было бы весьма приятно получать от вас комплименты, хотя, если бы это случилось, я, вероятно, лишилась бы чувств от изумления.

— Не сомневаюсь, что за всю свою жизнь вы выслушали достаточно комплиментов. И разве вам недостаточно восхищения Бретертона, что вам понадобилось еще и мое?

Сара отмахнулась, ожидая последующих насмешек. Когда же он, наконец, сказал ей, что она выглядит очаровательно — в чем также уверяли ее Берта и собственное зеркало, — Сара неожиданно почувствовала себя задетой. А потом вспомнила, что в качестве будущей жены Криспин избрал Дебору Трехерн — высокую, элегантную, возвышенную. Очевидно, сама она была тоже не в его вкусе, как и волнующая леди Стернер.

И Сара твердо сказала:

— Я прогуляюсь вокруг газона, пока вы сходите за лошадьми.

Криспин взял ее за плечи и повернул к себе лицом. Его улыбка, всегда вызывавшая в ней страх, сегодня почему-то показалась привлекательной. Она с изумлением услышала, как он тихо заговорил:

— Сара, маленькая кузина Сара, как же легко вас поймать. А что бы вы хотели от меня услышать? Что ваши щеки похожи на лепестки розы, что ваши глаза как сапфиры…

— Нет, Криспин. Такие выражения то и дело используют молодые люди в Лондоне — молодые люди вроде Энтони. От вас…

И она покачала головой, не в силах закончить фразу.

— От меня вы ожидаете правды, не так ли? Очень хорошо. Сегодня утром вы выглядите словно избалованный ребенок, не желающий становиться взрослым, и я не могу представить ничего более занятного, нежели на все утро отправиться с вами кататься на пляж. Теперь вы удовлетворены?

Краска залила щеки Сары. Следовало бы меньше болтать! — подумала она и подняла глаза:

— Удовлетворена в полной мере, Криспин. Благодарю вас.

Наконец, он ее оставил и отправился в конюшни. Отмеряя шаг за шагом по газону, Сара напевала под нос песенку. И тут, как в то утро на Беркли-стрит, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Сара обернулась. В открытом окне спальни Мэри стояла Дебора Трехерн, глядя вниз, а ее длинные пальцы барабанили по подоконнику, выдавая смятение, так непохожее на ее обычное непобедимое спокойствие.


— Мне нет нужды спрашивать, понравилась ли тебе прогулка, — сказала Мэри, когда Сара по пути к себе заглянула в ее спальню. Ей еще следовало переодеться к обеду, который в Клэверинге подавали в три. — У тебя так разрумянились щеки, а глаза так и сияют! Уверена, что прогулка пошла тебе на пользу.

— Ты права. Это было чудесно. А Берта — она бы тебя просто поразила. Похоже, раньше она если и каталась верхом, то только на широкой спине фермерской лошади вместе с остальными детишками. Она три раза упала с белого пони. Терпеливое создание стояло и дожидалось ее, и она всякий раз подтыкала юбки и взбиралась на лошадь прежде, чем Криспин успевал ей помочь. Думаю, что эту девушку ничем не испугаешь, хотя она все-таки нервничала, как и я поначалу, когда мы въехали в море. — При воспоминании об этом Сара улыбнулась. — Ее вопли распугали всех морских птиц. Они поднялись в воздух и стаей летели за нами. Как бы я хотела, Мэри, чтобы ты тоже была с нами. Это тебя бы по-настоящему взбодрило.

Девушка улыбнулась:

— Я вижу все это твоими глазами. А Криспин был вежлив с тобой?

— Чрезвычайно. Теперь, когда я лучше его узнала, он меня меньше пугает.

Глаза Мэри расширились.

— Отчего тебе бояться Криспина? Он ни одной женщине не нанес ни малейшей обиды.

— Я не то имела в виду. Это трудно объяснить, но он часто заставлял меня чувствовать… Но это не имеет значения, теперь мы — лучшие друзья. Расскажи мне, как прошло утро.

Лицо Мэри напряглось.

— Мы с Деборой упражняли мой интеллект. Она очень добра, но, видимо, не осознает, что не одно только мое тело страдает от слабости. Пока я не окрепну, боюсь, не смогу размышлять так напряженно.

— Ты не сказала ей об этом?

— Я никогда не пыталась говорить Деборе о чем бы то ни было, Сара. Она очень сильная личность, как ты, должно быть, уже поняла. Раз уж ей предстоит вскоре стать здесь хозяйкой, будет лучше, если мы не будем раздражать друг друга.

— В таком случае я поговорю с ней. Этого делать не следует. Правда, она считает, что я слишком много на себя беру. Я попрошу Криспина сказать ей. Он тоже не желает, чтобы тебя утомляли философией. — Сара взяла одну из книг, лежащих у кровати. — «Нерушимые обязанности мужчины», — прочла она вслух.

Мэри вздохнула:

— Дебора говорит, что, может быть, ты захочешь понемногу читать мне каждый день.

— Невозможно придумать ничего более нудного. — Сара перелистала несколько страниц. — «Это должно занимать все помыслы мужчины, находящегося в полном расцвете сил. Это не…» — Сара замолчала и наклонилась, чтобы подобрать два листка бумаги, выпавшие из книги.

— Что там такое? — спросила Мэри.

— Сама не знаю. — Сара стала разбирать верхние строчки. Увидев имя адресата, она принялась читать внимательнее.

— Что бы там ни было, — заметила Мэри, — оно, похоже, тебе не по душе.

Сара решительно сложила два найденных листка и быстро отвернулась, чтобы Мэри не могла видеть ее лица.

— Я полагаю, это бумаги, которые мисс Трехерн забыла вынуть из книги. Я верну их ей за обедом. А теперь, простишь ли ты меня, если я тебя оставлю? Мне нужно переодеться.

— Конечно, моя дорогая. Должно быть, ты очень голодна. Я думаю, к обеду будет говяжья лопатка и пирог с голубиным мясом. Хотелось бы мне, чтобы хоть что-нибудь вызывало у меня аппетит.

Сара замерла у двери:

— Пообещай мне, что ты съешь все, что тебе пришлют, в особенности мясо.

— Я постараюсь. Но только потому, что ты меня просишь.

Открывая дверь, Сара послала ей воздушный поцелуй. А потом чуть ли не бегом бросилась к себе в комнату, разложив бумаги на столе. Почерк был аккуратным, каждое слово отделено от другого ровными промежутками, словно писавший изо всех сил старался, чтобы посланная им информация была понята совершенно ясно.


«РАПОРТ

об условиях, существующих на большинстве кораблей для перевозки рабов, стоящих на приколе в портах Лондона и Бристоля

Нижеследующее есть рапорт о помещениях и условиях, в которых рабы перевозятся с Гвинейского побережья в Вест-Индию, сопровождаемый отчетом о беседах с членами экипажей кораблей, описывающих жестокое обращение, с которым сталкиваются несчастные негры во время морских перевозок.

1. «Турецкий принц». Обследован на реке Темза, в Кравесенде, марта 1772-го. Капитан Оуэн Тейлор. Владелец — сэр Уильям Торренс. Корабль водоизмещением около 200 тонн, 85 футов в длину, 25 футов в ширину, способен перевозить 300–350 рабов…»


С начала обеда и до самого конца слова рапорта горели в ее сердце так, что Сара едва притронулась к еде. Несколько раз она ловила на себе взгляд Криспина, замечала выжидающее выражение его лица и только тогда осознавала, что не услышала обращенного к ней замечания. Как только обед закончился, Сара пожаловалась на сонливость, навеянную морским воздухом, и удалилась в спальню.

И снова, со все возрастающим ужасом, она перечитала рапорт. Она отказывалась верить хотя бы единому слову. Что ей теперь делать? Подождать, пока Мэри проснется, положить бумаги обратно между страницами книги и притвориться, что она не читала этой отвратительной лжи о своем отце? Или вызвать на разговор Дебору Трехерн и потребовать объяснений? Она лежала на кровати ничком, и беспорядок, царивший у нее в голове, не позволял ей расслабиться и отдохнуть.

Поднявшись, она натянула плащ, на цыпочках спустилась вниз и выскользнула через боковую дверь. В высоких вязах грачи все еще ссорились из-за своих гнезд. Поднявшийся ветер усиливал крики птиц — на фоне темнеющего неба их силуэты походили на куски горелой бумаги. Сара брела через лес, тянувшийся позади дома, не обращая внимания на шипы ежевики, впивавшиеся в юбку, на рассыпавшиеся по плечам волосы. Скрип ветвей у нее над головой и серые штормовые облака, бегущие над крышей Клэверинга, как нельзя лучше соответствовали ее мрачным мыслям и чувствам.

В ее сознании молотом стучали слова, сказанные недавно Эдвардом Трехерном: «Ваш отец вовлечен в африканскую торговлю — самое сатанинское дело, какое когда бы то ни было совершалось на земле».

Перед ее невидящими глазами вспыхнула недавняя сцена. Бальная зала у них дома, перепуганный негр на коленях перед Криспином, ее отец, приказывающий, чтобы этого человека увели. И смеющийся Энтони рядом с ней.

— То, что я прочла, не может быть правдой, не должно быть правдой, — громко сказала Сара.

Она все шла и шла, не замечая ни направления, ни времени, пока в конце концов не поняла, что заблудилась. Закатные лучи проникали в лес, от усыпанной листьями земли поднималась сырость. Сара попыталась двинуться обратно по своим следам. Но дорожки не было. Она припомнила предостережения Криспина, как опасно выходить одной: контрабандисты, дикие кабаны. Стоило теперь треснуть сучку или веточке, стоило чему-то зашуршать в подлеске, как сердце Сары начинало бешено колотиться. Ей хотелось кричать, звать на помощь, но она словно онемела.

А потом сквозь ветви деревьев она разглядела дымок из высокого камина Клэверинга. Сара пустилась бегом, зацепилась ногой за корень и рухнула как подкошенная. И прежде чем она успела подняться, кто-то схватил ее за руку. Ее крик оказался слабым и почти неслышным.

Сара принялась колотить вокруг себя руками в попытке вырваться. Над ней стоял человек — самый черный из всех, кого она когда-либо видела. На нем была лишь пара изорванных штанов. Шею охватывал железный воротник, с которого свисал обрывок цепи. Белки его глаз сверкнули в сгущающемся сумраке, пока он наклонялся к ней. Сара зажала рот руками и молила Бога, чтобы не потерять сознание.

Негр вытянул руку, но не сделал попытки снова прикоснуться к ней.

— Позвольте мне помочь вам, сударыня. Вам нет нужды бояться, я не причиню вам зла.

Его голос был глубоким, словно музыка. Сара неуверенно подала ему руку и позволила поднять себя на ноги. Негр возвышался над ней, словно башня, он казался огромным, как великаны из ее детских сказок.

— Что вы здесь делаете? — спросила Сара, преодолевая оцепенение.

— То же, что и вы, сударыня, — убегаю.

— Я не… — Сара начала было протестовать и тут же поняла, что в какой-то мере он прав. Она хотела бежать, хотела скрыться если не от людей, то от слов, которые, стоит в них поверить, станут угрозой для самого ее существования.

Негр резко повернулся, заслышав позади какой-то звук. На левой руке у него было выжжено клеймо. Кожа на спине была изранена и кровоточила.

Чтобы удержаться на ногах, Сара оперлась рукой о соседнее дерево и закрыла глаза. Это был просто сон, ночной кошмар, навеянный прочитанным. Ничем другим это быть не могло. Через секунду она проснется и обнаружит себя лежащей в постели в полной безопасности.

Когда она открыла глаза, ее со всех сторон окружал сумрачный лес, а в ушах стоял шум надвигающейся бури. И негр все еще был здесь.

Сара сделала невероятное усилие, чтобы собраться с духом, и наконец спросила:

— Почему вы убегаете? Что вы сделали, какое преступление совершили, что заслужили такое наказание?

— Я пытался спасти служанку молодой леди.

— От чего?

Негр пожал массивными плечами:

— От домогательств белого человека. Вы тоже от этого бежите?

Пораженная, Сара неожиданно сообразила, как она выглядит: изорванная юбка, покрытый грязью плащ, растрепанные волосы. Она выпрямилась во весь рост, но на фоне этого огромного человека казалась не более чем ребенком.

— Разумеется, нет. И я не служанка.

— Прошу прощения, сударыня. В таком случае, думаю, что вы станете искать магистрат, чтобы меня взяли. За мою поимку назначена награда.

Сара уставилась на него, она смотрела на тяжелые мускулистые плечи, на толстые запястья, на могучие руки, бессильно свисающие у него по бокам. Она глубоко вдохнула и спросила:

— Если я скажу «да», что вы станете делать? Запугаете меня? Убьете?

Негр медленно и решительно покачал головой:

— Одно зло не исправить другим, сударыня. Я не причиню вам зла.

Его глубокий, звучный голос оказывал на Сару странный, гипнотический эффект.

— Я не буду доносить на вас, — честно сказала Сара. — Но что вы станете теперь делать?

Негр пожал плечами:

— Идти, покуда дальше будет некуда. Я буду счастлив умереть где-нибудь в лесу, среди деревьев — свободным. — Он посмотрел вокруг. — Мне говорили, что где-то здесь есть дом…

— Где вы сможете найти укрытие, спрятаться? Здесь есть такой дом. Он там, дальше, за лесом. — Сара указала туда, где кольцами поднимался дымок, завиваясь на ветру. — Его хозяин — мистер Данси. Я уверена, что он не выдаст вас. К тому же сейчас там находится доктор, который осмотрит ваши раны. Конюшни будут справа, как только выйдете из леса. Спрячетесь на сеновале, а я расскажу им о вас.

Одно мгновение он смотрел на нее сверху вниз, его темные влажные глаза недоверчиво расширились. Потом он опустился на колени и склонил голову к краю ее плаща. Сара услышала звук, похожий на рыдание, за ним последовали слова, которых она не могла понять. Наконец он довольно ясно произнес:

— Да благословит вас Бог, маленькая леди, за милость, которую вы подарили одному из ничтожнейших его созданий.

И в одно мгновение он исчез за деревьями — стремительно и бесшумно. Сара стояла неподвижно. Над ней все громче и громче шумели ветви; первые капли дождя упали ей на лицо. Весь лес вокруг нее наполнился зловещими звуками. Но у нее в ушах все еще звучал голос беглого раба, призывающего на нее благословение.

Очнувшись, Сара двинулась вперед, чувствуя, как пронзительный ночной холод пробирается под плащ. Стараясь не наступать на корни деревьев и кроличьи норы, она медленно двинулась обратно в Клэверинг.

Глава 6

Сара уже прошла половину лестницы, благословляя небо за то, что ей удалось вернуться незамеченной, когда на лестничной площадке появился Эдвард Трехерн. Он начал быстро спускаться ей навстречу.

— Боже, мисс Торренс, что случилось? Ваше лицо исцарапано, ваши руки… Дайте я посмотрю.

— Ничего страшного. Я упала и…

— Упали? Когда я приехал, мне сказали, что вы отдыхаете у себя в комнате.

— Я гуляла в лесу. О, не спрашивайте меня почему. Доктор Трехерн, в конюшне находится беглый раб, который нуждается в вашей помощи.

Трехерн пристально посмотрел на Сару, потом осторожно взял ее запястье и перевернул ладонью к себе.

— Похоже, что-то… возможно, это было животное… напугало вас?

— Я же сказала вам, там беглый раб…

— Да-да, — успокаивающе произнес он, словно говорил с ребенком, который его позабавил. — Боюсь, вы немного не в себе. Вы говорите, что были в лесу, в конюшне…

— Я не была в конюшне! — в раздражении воскликнула Сара. — Будьте добры выслушать меня!

— Да, конечно, — отвечал он все тем же уговаривающим голосом. — Но сначала… эти руки требуют некоторого внимания. Если вы позволите мне…

— Нет. — Сара отдернула руки. — Я не приму от вас никакой помощи.

Трехерн отшатнулся к перилам, словно Сара ударила его.

— Я думал, что мой проступок прощен, и надеялся, что теперь мы стали друзьями.

Сара поднялась на две ступеньки, пока не оказалась на одном уровне с ним.

— Как вы осмеливаетесь говорить со мной о дружбе! После всей этой лжи… А теперь, пожалуйста, прошу вас, осмотрите негра и сообщите Криспину, где он прячется.

Она уже была готова оставить его, но рука Трехерна, легшая ей на плечо, остановила Сару.

— Нет, пожалуйста, подождите. Где вы наткнулись на этого человека? Он причинил вам зло? Именно поэтому вы так расстроены?

— Неужели я должна снова повторять то, что уже сказала? Я споткнулась и упала. То, что вы видите, — единственный ущерб, который я нанесла сама себе. Этот человек помог мне подняться на ноги, и он не причинил мне никакого вреда.

Она покачнулась и ухватилась за перила. Эдвард сильнее сжал ее руку и настойчиво повторил:

— Что бы вы ни имели против меня лично, я настаиваю, чтобы вы позволили мне осмотреть вас в вашей комнате и вызвали свою горничную. Вам сию же минуту следует лечь в постель. Я приготовлю успокаивающую микстуру.

Сара почувствовала, что силы ее покидают. Голос Трехерна был таким спокойным, его поддержка пришлась очень кстати. Стоило ей добраться до своей комнаты, как Сара рухнула в низкое кресло у огня.

— Сейчас мы обмоем ваши руки, — сказал он, — а у меня в седельной сумке есть одна отличная мазь. — Он расстегнул плащ Сары и нашел скамеечку, чтобы поставить ей под ноги. — Сидите спокойно, я позову вашу горничную.

— Благодарю вас, вы очень добры, — механически пробормотала Сара, а потом в тревоге спросила: — Вы поверили мне насчет негра? Его били, и его спина… — Заметив, что сомнение все еще не покинуло доктора, Сара ударила кулачком по колену. — Отправляйтесь в конюшню. Сами увидите.

— Очень хорошо, отправлюсь прямо сейчас, — спокойно сказал он. — Хотя мне достаточно трудно поверить…

— Что мне есть дело до какого-то раба? — Сару испугала резкость, прозвучавшая в ее голосе. — Как вы сами сказали, я немного не в себе, и на то у меня свои причины. Пожалуйста, оставьте меня одну, когда он с огорченным видом повернулся к двери, Сара быстро добавила: — И очень прошу вас не говорить Мэри ни о том, что случилось, ни о том, что я вышла из дому одна. Она будет сильно огорчена.

— Разумеется, я ничего ей не скажу. Состояние Мэри таково, что ее следует избавить от какого бы то ни было беспокойства.

— Ей хуже? — спросила Сара, и горло сжало от страха.

Трехерн развел руками:

— Скажем так: ей ничуть не лучше.


Теперь ее тело могло насладиться отдыхом на мягкой пуховой постели, но разум Сары не мог найти покоя. Ветер стучал в оконные ставни и выдувал дым из камина. Сквозь шум Сара могла расслышать карканье грачей. «Они напуганы так же, как и я, — думала она, — и причины у нас одни и те же. Они видят, что буря угрожает их гнездам, которые могут разрушиться так же, как весь мир рухнет, если я поверю хотя бы слову из того, о чем прочла».

Бумаги лежали на маленьком столике рядом с вазой с фиалками, которые мальчишка садовника снова нарвал по приказанию Мэри. Рапорт, содержавшийся в бумагах, ни в коем случае не мог быть правдой. Таким образом, самое лучшее будет забыть о них. Она вернет бумаги и вычеркнет их из памяти, захлопнет перед ними дверь, как обычно поступала, когда что-то угрожало ее счастью и душевному покою.

Она соскользнула с кровати — тихонько, чтобы Берта, находящаяся в соседней комнате, ничего не услышала. Украдкой проскользнула в коридор и увидела, что дверь спальни Мэри отворена. На цыпочках вошла в комнату, с облегчением увидев, что Мэри спит, и открыла книгу.

И тут так же, как вчера, ей показалось, что она слышит голос Криспина. Он был таким реальным, что она обернулась. Но перед глазами были лишь трепещущие тени да открытый дверной проем. Она почувствовала, будто ее запястья перехватили веревкой, что мешало ей засунуть два исписанных листка между страницами книги. И она снова услышала голос, говорящий в ее сознании:

«Вы не сможете вечно избегать проблем, Сара. Вы должны встретиться с этой ситуацией лицом к лицу».

Криспин говорил вовсе не об этой минуте и не об этой ситуации. Но Сара знала, что сейчас столкнулась лицом к лицу с необходимостью принять решение, такое же важное решение, как и то, другое, в отношении Энтони. Покинув Лондон, она отделила себя от Энтони долгими милями, но проблемы это не уменьшило. И точно так же не уйти от сомнений и подозрений, просто вернув два листка бумаги обратно в книгу.

Сара на цыпочках выбралась из комнаты. Позвав Берту, она надела яркое голубое платье с глубоким вырезом и широкими фижмами, высоко уложила волосы, чтобы выглядеть выше, и потерла губы, чтобы они стали ярче. А потом отправилась вниз, сжимая бумаги в похолодевших пальцах.

Все были в гостиной, они сидели, устроившись у огня, — два ее врага и Криспин, который теперь стал ей другом. Сара застыла в дверях, изучая их: Эдвард Трехерн — в ладно сидящем на нем черном камзоле; Дебора — платье красного шелка подчеркивало ее суровую элегантность; Криспин в серых бриджах, белых чулках и куртке бутылочно-зеленого цвета.

Он первым встал с места. Подошел к ней, протянув руки:

— Сара, вы пришли в себя? Эдвард сказал мне, что вы упали, когда гуляли в лесу. Что побудило вас отправиться туда одной и к тому же так поздно?

Не отвечая на его вопрос, Сара в свою очередь спросила:

— Вы нашли негра?

— Разумеется, нашли, — ответил Эдвард. Его улыбка была страдальческой. — Должен признать, я сомневался в его существовании. Вы казались настолько…

— Не в себе? Уверяю вас, что теперь я вполне спокойна, и есть один предмет, который я хотела бы обсудить с вами. С вами, доктор Трехерн, и с вашей сестрой.

Она заметила, что Дебора не сводит глаз с бумагу нее в руке.

— Вы узнаете это?

— Да, узнаю. Где вы нашли их?

— Они выпали из книги, которую вы принесли Мэри.

— Вы прочли их?

— Да. Я заметила в них имя своего отца. А все, что касается его, касается также и меня.

— Что это за бумаги? — спросил Криспин.

— В них содержится рапорт, который я скопировала для вас, — быстро ответила Дебора.

— Рапорт об одном из кораблей моего отца. — Сара совершенно не желала оставлять его в неведении. — «Турецкий принц».

На щеке Криспина задергался мускул. Он взглянул на Дебору, на Эдварда, потом неохотно произнес:

— Я надеялся, что подобные вещи удастся скрыть от вас, Сара.

— Почему? Чтобы я не имела ни малейшей возможности опровергнуть подобные ложные измышления от имени моего отца, коль скоро его здесь нет, чтобы сделать это лично?

— Это не ложь, мисс Торренс, — решительно произнесла Дебора. — Каждое слово этого рапорта — правда. Криспин лично видел и слышал все это.

Бумаги выскользнули из рук Сары. На мгновение ей показалось, что ее сердце перестало биться. Когда она заговорила, из груди вырвался лишь возмущенный шепот:

— Криспин! В этом повинен Криспин?

Он рывком отодвинул скамеечку для ног и сел рядом.

— Сейчас я могу пожелать лишь одного — чтобы это был любой другой человек. В то время я не знал вас так, как знаю теперь.

Голос Деборы был ледяным, словно ветер, который раскачивал ставни.

— Не стоит поддаваться сентиментальности, Криспин. Для тех из нас, кто дал обет бороться за уничтожение рабства, жалость возможна лишь в отношении тех несчастных, кто страдает от безнравственной торговли, но не в отношении тех, кто ее практикует или извлекает из нее выгоду.

Сара повернулась к ней:

— Когда ваш брат выступил с теми обвинениями на постоялом дворе, я сказала ему, что мой отец никогда не делал ничего безнравственного. Он добрейший из людей. Вам стоит лишь спросить слуг. Готова поклясться, что он ни разу не ударил ни одного из них. Их никогда не заставляют работать, если они больны; когда они становятся слишком стары, чтобы исполнять службу, он оплачивает им жилье, одежду и пропитание. Нет ни одного — начиная с дворецкого и кончая недавно нанятым мальчишкой-садовником, — кто поверил хотя бы одному слову из этих ужасных обвинений. Какую цель вы преследуете, фабрикуя подобную ложь?

Ей отвечал Криспин, и он лишь повторил слова Деборы:

— Это не ложь, Сара. Я видел все это, слышал все это — в точности так, как написано.

Сара в отчаянии повернулась к нему:

— Если это так, как вы говорите, мой отец, должно быть, совершенно не подозревает о том, что подобные вещи творятся на его кораблях. Вы все делаете у него за спиной… — Она запнулась, заметив в глазах Криспина протест.

— Я отправился в качестве одного из наблюдателей, — тихо сказал он. — Мы обследовали пять кораблей в Лондоне, пять в Бристоле. В каждом случае мы получили разрешение владельца. Вы должны понять, Сара, что ваш отец, как и многие другие, не видит в этой торговле ничего порочного. В случае необходимости он сумеет рассказать вам об экономике Вест-Индии, да и самой Англии. Сахарные и хлопковые плантации не могут существовать без труда рабов. Ром, табак, кофе — все это нельзя будет выращивать и продавать. Поверьте мне, я знаю все аргументы, приводимые в его пользу.

Сара вырвала бумаги из рук Деборы, которая подняла их с пола. Ее палец дрожал, когда она водила им по первой странице.


«Рабов размещают между палубами на боковых нарах с проходом посередине. Мужчины-рабы лежат на этих нарах или прямо на полу, скованные попарно, так близко друг к другу, что зачастую даже не могут нормально лечь. Если погода неблагоприятная, они вынуждены весь путь проводить в полутьме, вдыхая отвратительный вонючий воздух. Кормят же их самой грубой пищей. В хорошую погоду их выводят на палубу и ради упражнения заставляют плясать прямо в цепях. Женщины отданы на милость самых грубых и самых бессердечных членов экипажа. На кораблях обычны дизентерия и прочие болезни. За малейшее неповиновение назначаются жестокие наказания. Почти четверть рабов умирает за время плавания. Некоторые бросаются за борт, предпочитая быструю смерть в море страданиям, которые ожидают их на плантациях».


Сара сделала паузу, чтобы набрать воздуха, и посмотрела на своих слушателей. Лицо Деборы было бесстрастным. В глазах мужчин она прочла жалость, сожаление. Она взмолилась в последний раз:

— Вы все еще утверждаете, что мой отец осведомлен об этих вещах и позволяет, чтобы все это происходило?

Ответом ей было молчание. В отчаянии она обратилась ко второму листку:

— Но этому… этому я никогда не поверю.


«Доверенные лица купцов меняют рабов на бусы, одежду, железные бруски, и тех хватают и силой вытаскивают из их домов. Мужчин, женщин и детей, связанных вместе кольями и лианами из джунглей или же скованных цепями в запястьях и лодыжках, тащат, словно животных, в бараки на побережье, где они ожидают кораблей. В пути часть из них умирает от истощения; других же бичуют до тех пор, пока их спины не лишаются кожи».


Сара закрыла лицо руками:

— Это невозможно. Никто не разрешит таких вещей.

— Но вы сами видели живое свидетельство не менее часа назад, — непреклонно отвечала Дебора. — Если с рабом могут так жестоко обойтись здесь, в Англии, вы можете легко представить себе, какие вещи творятся за морем. — Она поднялась и двинулась к буфету, стоявшему у обшитой деревом стены. — Может быть, вид инструментов, которые используются в таких случаях, — серебряное тавро, кнут, сделанный из кожи носорога, — развеют ваши сомнения.

— Нет, Дебора, — быстро сказал Криспин, — такие вещи не для женских глаз.

Она обернулась, подняв темные брови:

— Ты показывал их мне. И их применяли к женщинам, пусть даже эти женщины были черными. Не понимаю, почему ты должен беречь чувства дочери человека, для которого все эти предметы — всего лишь инструменты торговли.

Она поднесла руку к дверце буфета.

Криспин в одно мгновение пересек комнату. Его пальцы накрыли ее руку.

— Нет, я запрещаю это. Сара и так получила жестокий удар из-за твоей рассеянности. Я не позволю огорчить ее еще больше.

Тон Деборы был полон презрения.

— Не сомневаюсь, что ты предпочел бы держать ее в неведении относительно всех этих фактов! Ты не хотел, чтобы она узнала, что все платья, в которые она наряжается, все драгоценности, пища, которую она ест, даже заработок ее горничной — все это оплачено кровью и страданием тысяч рабов? Ты неожиданно стал мягкосердечен, Криспин, только выбрал не ту сторону. Неужели мы утратим твою поддержку из-за пары голубых глаз?

Сара услышала неодобрительный возглас Эдварда. Она видела, как краска отлила от щек Криспина и мускул снова задергался на щеке. Обернувшись через плечо, она встретила взгляд Деборы. Даже в доме леди Бретертон она не встретила такого оскорбительного презрения. Жестокое выражение этого лица привело ее в ужас, тем больший, чем сильнее оно контрастировало с разговорами о философии и благотворительности, уверениями Криспина и Мэри, что Дебора неустанно заботится о благополучии тех, кто слабее ее. И язвительные слова, произнесенные этим прекрасным музыкальным голосом, оскорбили Сару куда больше, чем отвратительные манеры ее будущей свекрови.

Дебора пожала плечами и холодно продолжила:

— Я полагаю, каждый из нас должен помнить, что мисс Торренс, во всяком случае, продемонстрировала крупицу совести, когда направила негра в здешние конюшни. — Она освободилась из рук Криспина, подошла к Саре и встала с ней рядом. — Или же вы намереваетесь сообщить о его присутствии властям? За его поимку конечно же назначена награда.

Даже стоя Сара вынуждена была смотреть на Дебору снизу вверх.

— Что я вам сделала? — спросила она и поняла, что ей трудно совладать с голосом. — В том, что я не знала обо всем этом, нет моей вины. Невежество в ваших глазах может считаться слабостью, но ведь это не преступление.

— Это совершеннейшая правда, Дебора, — неловко вставил Эдвард. — Мисс Торренс перенесла сегодня достаточно потрясений. Думаю, тебе не стоит продолжать.

Дебора взглянула на него, затем перевела взгляд на Криспина. И наконец, холодно произнесла:

— Похоже, у вас теперь целых два защитника, сударыня. Как вам повезло, что вы созданы такой маленькой и изящной. Оставляю вас на их попечение и поднимусь к Мэри, которой слишком долго пренебрегали.

— Нет! — Сара сама удивилась тому, какая горячность прозвучала в ее голосе. И не обращая внимания на злость, вспыхнувшую в глазах Деборы, она торопливо продолжила: — Умоляю вас оставить ее в покое. Когда я спускалась вниз, она спала, но даже если нет, вы станете… станете…

— Очень хорошо! Я стану — что?

Сара беспомощно огляделась вокруг.

— Думаю, Сара права, — тихо сказал Криспин. — Нынешнее состояние здоровья Мэри не позволяет ей пускаться в интеллектуальные споры. Не сомневаюсь, ты желаешь добра, но ты нагружаешь ее не по силам.

Реакцию Деборы выдали лишь сцепленные руки и поджатые губы. Ответила она спокойно:

— В таком случае, я думаю, нам нет причины оставаться здесь дольше. Эдвард…

— Нас пригласили к ужину, — напомнил он.

— Я нисколько не голодна. И меня всегда удивляло, как это люди могут хотя бы смотреть на еду после того, как прочтут все те ужасы, о которых нам только что напомнила мисс Торренс.

— Я придерживаюсь того же мнения, — быстро сказала Сара. — Однако мне бы хотелось сейчас побыть одной. Я желаю вам всем спокойной ночи.

Она поспешила к двери, но потом повернулась и гордо подняла голову:

— Я также хотела бы воспользоваться возможностью попрощаться с вами, доктор Трехерн, мисс Трехерн. Разумеется, оставаться в Клэверинге для меня теперь совершенно невозможно.

Криспин сделал шаг вперед:

— Сара, вы не можете уехать…

Она отмахнулась от его возражений:

— Мой отец ясно дал понять, что вы — нежеланный гость в нашем доме. Он противился моему визиту сюда и дал разрешение лишь после того, как получил сведения о том, что вы будете в отъезде. Теперь я понимаю почему. Но каково бы ни было мое личное отношение к этому вопросу, моя главная обязанность — повиноваться отцу. Я прикажу горничной собрать вещи и скажу, что мы уезжаем утром — настолько рано, насколько это возможно.

— Сара. — Голос Криспина был настойчив. — Сара, умоляю вас…

Эдвард прибавил к его словам свою мольбу.

— Мисс Торренс, я прошу вас не лишать нас вашего общества так скоро.

На лице его сестры появилось выражение полнейшего удовлетворения.

Сара повернулась и через секунду была за дверью. Она бежала через холл, путаясь в складках голубого платья, чтобы успеть прежде, чем кто-либо из мужчин сумеет задержать ее. Криспин, бегущий следом, догнал ее уже у самой лестницы.

— Сара, пожалуйста. После того как они уйдут, спуститесь вниз снова. Позвольте мне поговорить с вами, объяснить.

— Что здесь объяснять? Я все поняла — яснее изложить факты было нельзя. Вы обвинили меня в бегстве, в том, что я прячусь от проблем. Вы были правы. Я всю жизнь делала это. Но завтра, когда я уеду, это будет не потому, что я убегаю. В самом деле, я должна вернуться домой, где меня встретят две проблемы вместо одной. И вы были правы, когда говорили, что с Энтони мне никто помочь не может. И это еще более справедливо в отношении… в отношении нового затруднения. Во всем мире нет человека, который мог бы подсказать, что мне теперь делать.

Костяшки его пальцев, сжимающих перила, побелели. Криспин заговорил очень тихо, казалось, каждое слово дается ему с трудом.

— Клянусь небом, я — тот человек, что причинил вам эту боль. Я — и никто другой.

— Похоже, я не слишком удачлива в отношениях с мужчинами, не правда ли? Энтони, папа, доктор Трехерн, вы сами. Каждый из вас причинил мне боль — тем или иным способом. Но и женщины тоже были не слишком добры. Леди Бретертон только о том и беспокоилась, чтобы сообщить мне правду. То же и Дебора. Сегодня утром вы сказали мне, Криспин, что я похожа на ребенка, который не желает становиться взрослым. Думаю, я никогда уже не буду такой. Никогда больше не буду смеяться, не буду петь. Моей беспечности пришел конец.

И прежде чем он сумел что-то ответить, из коридора раздался голос Мэри:

— Сара, это ты?

Сара сжала рукой горло, но ответить не смогла. Мэри жалобно позвала ее снова. Сара беспомощно посмотрела на Криспина. Он не отрывал глаз от ее лица — темных, молящих. Сара подобрала подол юбки.

— Я иду.

Мэри лежала откинувшись на подушки в полутемной спальне, освещенной лишь светом камина. Ее волосы рассыпались вокруг бедного лица, кожа под потухшими глазами была почти прозрачной. На висках лежали темные глубокие тени, носик заострился. И тем не менее, она улыбнулась, завидев Сару.

— Какая ты хорошенькая. Вы играли в карты?

— Нет. Просто… болтали. Я думаю, Эдвард и Дебора уже собираются уходить.

— Разве уже так поздно? Я потеряла счет времени. — Мэри немного приподнялась на постели. — Дебора не поднимется, чтобы пожелать спокойной ночи? Если она придет, я притворюсь, что сплю. О, Сара, я больше не могу этого выносить.

Сара наклонилась над кроватью:

— Она не придет. Я сказала ей, что ты спишь.

— Как я тебе за это благодарна. Это очень грешно, что я о ней так говорю? Я убеждена, что она лишь беспокоится о моем благополучии.

Сознание услужливо подкинуло Саре злую реплику, но она отбросила ее в сторону.

— Твоя кровать в беспорядке. Позволь мне устроить тебя поудобнее.

Она взбила подушки, поправила простыни. А потом осторожно причесала волосы Мэри, убрав их с лица, и дала ей глоток лекарства, прописанного Эдвардом.

— Хочешь чего-нибудь еще?

Девушка покачала головой:

— Нет. Только если ты можешь выкроить пару минут, чтобы посидеть со мной…

— Ну конечно. — Сара изучала лицо Мэри. — Ты расстроена. Что случилось?

Мэри нашла руку Сары.

— Я… не думаю, что я боюсь смерти. Но сегодня вечером, когда Эдвард пришел осмотреть меня, я подумала, что читаю на его лице приговор. Утром я буду сильнее и мне будет легче его принять. Но сейчас…

И в первый раз Сара увидела в глазах Мэри безнадежность, увидела, как они наполняются слезами. Она обхватила Мэри руками и прижала ее к себе.

— Дорогая моя, ты не умрешь. Твои силы прибывают с каждым днем. Ну конечно, даже Берта об этом говорит! — И какая была разница, что это неправда, если эти слова принесли Мэри небольшое утешение? — Дебора просто немного утомила тебя, вот и все. Я останусь с тобой до тех пор, пока ты не уснешь, а утром мы будем…

Сара запнулась, неожиданно вспомнив все.

— О… Сара, ты для меня — огромное утешение. Ты придаешь мне мужества. — Голос Мэри был приглушенным, но из него исчезли нотки отчаяния. — Так что мы будем делать утром?

Сара прижалась щекой к волосам Мэри. Как ей сказать? Как она может обрушить эту новость на Мэри в ее нынешнем состоянии, как может сказать, что утром она отправляется в Лондон? Сквозь слезы она заметила фигуру в дверях. Серые бриджи, зеленая куртка сливались в одно неясное пятно. А потом она поняла, что видит только его глаза, пристально глядящие прямо на нее, и руки, которые медленно протянулись к ней с жестом немой мольбы.

Сара сделала над собой огромное усилие, чтобы голос ее не выдал.

— Утром я придумаю какое-нибудь новое развлечение, которое тебя позабавит. Я пока не знаю, что это будет, завтра сама узнаешь. А теперь, моя дорогая, постарайся заснуть.

Она сидела у кровати и держала Мэри за руку еще долго после того, как та мирно уснула. Она слышала, как прогремели по двору колеса экипажа, слышала цокот лошадиных копыт, уносящих карету навстречу ветру, слышала, как хлопала оставленная открытой дверь. Наконец, окоченевшая и очень уставшая, она поднялась, наклонилась, чтобы поцеловать Мэри, и тихонько вышла из комнаты.

Уронив голову на руки, освещенный огнем из холла, на верхней ступеньке сидел Криспин. Заслышав легкие шаги Сары, он вскочил и подошел к ней. «Я больше не выдержу, — в отчаянии подумала она, — только не сегодня ночью».

Но его единственными словами, произнесенными с робостью, были:

— Вы останетесь?

Она попробовала поднять руки, но они бессильно упали вдоль тела. Ее голос был таким же усталым, как и голос Мэри.

— Мне ничего другого не остается. Я не могу бросить ее сейчас.

Сара повернулась, бросилась по коридору и скрылась в своей комнате.

Глава 7

Сара перерыла коробки в классной комнате и с видом триумфатора отнесла свои находки в гостиную.

— Посмотри, что я нашла. Краски, мелки, альбом для набросков. Сегодня утром сделаем вид, что мы — художники.

У Мэри загорелись глаза. Сегодня она заявила, что чувствует себя намного лучше, и настояла на том, чтобы одеться и спуститься вниз, чтобы посидеть в кресле у окна. Буря прошла. Грачи, хрипло бранясь, восстанавливали свои гнезда, устраивая потасовки из-за падающих веточек. Грум прогуливал во дворе кобылу Криспина.

— Я немного умею обращаться с кистью, — сказала Мэри. — Хотя с тех пор, как я занималась рисованием, прошли годы.

Сара высыпала свои сокровища на стол.

— Никто никогда не мог узнать, что я нарисовала. С другой стороны, у меня в этом почти нет опыта. И боюсь, мисс Трехерн считает, что у меня к тому же нет и мозгов.

— Тебе ничуть не стоит заботиться о том, что думает Дебора, Сара. По моему мнению, ты обладаешь качествами куда более важными, чем ум.

— Что же это, скажи на милость?

— Любящее сердце, способность веселиться и живая наивность.

— Наивность? О да, в этом ты права. Именно это качество особенно презирает во мне моя будущая свекровь.

— Тогда она мне вряд ли понравится.

— Ты бы нашла ее чрезвычайно забавной. Постараюсь изобразить ее. Вот так… — Сара остановилась, вспомнив повод, по которому состоялась та болезненная беседа с леди Бретертон; потом, увидев полное ожидания лицо Мэри, начала свой рассказ: — У нее есть маленький черный мальчик по имени Бижу, который, словно живая игрушка, постоянно сидит у нее в ногах на кровати. Она требовала, чтобы я сказала Криспину… — И Сара снова замолчала. Во время той беседы она не подозревала не только о неверности Энтони, но и о тех ужасных фактах, которые открылись ей вчера вечером.

— Что вы должны были сказать Криспину?

Его голос заставил ее вздрогнуть. Когда он не злится, то умеет двигаться очень тихо. Вот и теперь она не слышала, как он вошел в комнату.

Сара с испуганными глазами повернулась к хозяину дома:

— Леди Бретертон велела сказать вам, что рабы становятся гораздо счастливее, когда их увозят из родной страны. И в самом деле, этот ребенок чрезвычайно избалован.

— Просто потому, что он ребенок, — сурово произнес Криспин. — Когда он вырастет и станет мужчиной, он больше не будет ее развлекать и она продаст его тому, кто больше заплатит. Так и будет, если только рабству в Англии не придет конец.

— В таком случае есть надежда? — с готовностью спросила Мэри.

— Эдвард получил вести из Лондона. В суде рассматривается первый прецедент.

— Расскажи мне о нем.

— Как-нибудь в другой раз, Мэри. Сейчас мне нужно съездить в деревню.

Мэри вздохнула:

— Полагаю, что ты скрываешь от меня такие вещи из-за моего плохого самочувствия. Понимаю, что вы оба немного встревожены, а я лежу в постели такая беспомощная. Не могу сказать, что мне это нравится.

— Ты неисправима, как Дебора, которая вечно тревожится, чтобы весь мир жил по справедливости, — насмешливо сказал Криспин. И когда лицо сестры осталось безучастным к его шутке, он наклонился, чтобы поцеловать ее. — Твое время еще придет. Когда ты окрепнешь, вся деревня прибежит к тебе за советом и утешением, как было всегда.

— В данную минуту деревня меня не интересует. Меня заботите только вы с Сарой. И я убеждена, что каждого из вас что-то заботит.

Сара, покосившись на Криспина, торопливо перебила ее:

— Мэри, дорогая, будь ты даже на ногах, все равно ничего бы не смогла поделать, правда. Какие бы проблемы ни были у нас с Криспином, они так ничтожны в сравнении с нашим желанием снова видеть тебя здоровой. А теперь я принесу воды, и мы будем рисовать.

Криспин последовал за ней, закрыв за собой дверь.

— Сара, не знаю, как мне отблагодарить вас. Прошлой ночью, когда вы, по вполне понятным причинам, желали бежать из этого дома, от тех, кто причинил вам такую боль…

— О да, — с горечью сказала она. — Прошлой ночью у меня было одно желание — бежать от неприятностей, что неизменно было моей привычкой. Хотя покинуть Клэверинг — не значит избавиться от них, не так ли? Когда я доберусь до дома, мне все равно придется столкнуться лицом к лицу с правдой. — В холле она повернулась к нему: — Криспин, неужели все это правда? То, что я читала, то, что говорили мне вчера вечером вы и Дебора?

— Господь знает, как бы я хотел ответить «нет». Но каждое слово — правда.

Сара закрыла лицо руками:

— Как такое может быть? Как в человеке могут уживаться добро и зло?

— Ваш отец, без всяких сомнений, наделен природной добротой, но только не в отношении рабов. Многие люди, вовлеченные в работорговлю, исправно посещают церковь, они щедры, занимают высокое положение, помогают больницам, приютам, они, как и ваш отец, добры к своим домочадцам и слугам. Эти люди скажут вам, что негры не похожи на нас, что они — дикари, немногим лучше животных, скот, который нужно сгонять в стадо, торговать им и менять его.

— Но ведь это не так. Джозеф, которого вы спасли у меня на балу и который стал слугой Деборы; негр, с которым я прошлым вечером встретилась в лесу… Криспин, он все еще здесь?

— Да. Я сказал ему, чтобы он спрятался на сеновале. Эдвард перевязал ему раны, и нам удалось сбить с него оковы. Его история — одна из самых жестоких, какие я когда-либо слышал.

— Он рассказал, что его наказали, когда он пытался защитить девушку-служанку.

— И вы ему верите?

— Да. Я была целиком в его власти, Криспин. Он мог убить меня, сделать… сделать со мной что угодно, и никто никогда бы не узнал. И он не был уверен, что я не выдам его немедленно. И тем не менее, он говорил о добре и зле и призывал на меня благословение.

— Он вынужден был встать на защиту более слабого. Он был рожден в рабстве, в поместье табачного плантатора в Вирджинии, культурного и во всех отношениях просвещенного человека. Негр был слугой в доме, с ним частенько оставляли детей, ему доверяли деньги, и он всегда участвовал в семейных молитвах. Когда хозяин приехал в Англию, слуга прибыл вместе с ним. Но в Бристоле плантатор умер и его дела принял кузен, который и продал негра купцу в Чичестер. Купец, увидев силу негра, назначил его на самые тяжелые работы в конюшне и во дворе, а на ночь, словно собаку, сажал на цепь.

— О, как ужасно! — Сара схватила Криспина за руку. — Криспин, вы не должны допустить, чтобы его поймали.

— Я намереваюсь пригласить пастора и крестить негра, хотя он и был уже окрещен в Америке. Зная его нынешнего хозяина, я сомневаюсь, что этот аргумент хоть сколько-нибудь умерит его пыл.

— Что же вы предпримете? Ведь негр не может прятаться вечно.

Криспин нахмурился:

— Мы с Эдвардом что-нибудь придумаем. Кроме того, моим слугам можно всецело доверять. — Он стукнул согнутым пальцем по ладони. — Если бы только Грэнвилл Шарп смог выиграть это дело!

— Кто он такой?

— Человек, который борется за свободу раба по имени Джеймс Сомерсет. Это то дело, о котором я только что говорил Мэри. Если он выиграет процесс… — Криспин тяжело вздохнул. — Сара, как странно вот так, запросто говорить с вами. Люди вроде вашего отца сделают все, что в их силах, чтобы сохранить рабство не только в Западной Индии, но и в Англии.

Сара отвернулась от него, постукивая пальцами по ручке кресла.

— Криспин, вы говорили о моей матери так, словно хорошо ее знали. Знала ли она, что мой отец принимает участие в работорговле?

— Нет, — быстро ответил он. — Он не имел отношения к работорговле, пока она была жива.

— Но если бы имел, она бы знала, что делать в таком случае?

— Откуда я могу это знать?

Сара повернулась к нему с едва заметной улыбкой:

— Криспин, так всегда говорю я, чтобы избежать прямого ответа. Но вы уже ответили мне когда-то. В тот день, в саду у нашего дома, вы сказали — тогда я не придала этому значения — что, если бы она была жива, мой отец никогда бы не ввязался в вест-индскую торговлю. А моя мачеха знает об этом?

— О да. Это ведь не секрет, Сара.

— Похоже, для всех, кроме меня. Если бы я когда-либо проявила хоть малейший интерес к делам папА; если бы я хотя бы раз выразила желание узнать, что лежит за повседневной банальностью моей собственной жизни… — Она горько улыбнулась Криспину. — Я почти точь-в-точь повторяю ваши собственные слова, не так ли? А ведь я вас за них ненавидела.

— Вы все еще ненавидите меня?

Сара пристально посмотрела на него:

— Нет. Я уважаю вас, Криспин, я даже восхищаюсь вами. Было время, когда вы заставляли меня сердиться, но вы были так нежны с Мэри, что мне тоже захотелось иметь такого брата. И тем не менее вы — враг моего отца, и, каковы бы ни были мои симпатии, мне остается быть верной ему. Когда я вернусь… — и Сара в мольбе порывисто протянула ему руки, — Криспин, что же мне делать?

Криспин взял ее холодные пальцы в свои и прижал их к щеке. Его голос был полон доброты.

— Вы многое можете сделать, кузина. Вы можете обратиться к отцу, призывая на помощь те добрые стороны его натуры, которые вам хорошо известны. Думаю, то же самое сделала бы и ваша мать. Только для того, чтобы склонить его на нашу сторону.

И, зачарованная взглядом его горячих черных глаз, Сара ответила:

— Я попытаюсь.

В руке Криспина ее пальцы согрелись, и она слышала, как его сердце стучит под синим сукном куртки.

— Сара, я был так несправедлив к вам, — мягко сказал Криспин. — Я думал, вы знаете о том, откуда берется богатство вашего отца, и вас это просто не заботит. И поскольку вы избрали мужа, который почти лишен чувствительности, я полагал, что и вы тоже ее лишены.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что у вас ее в избытке.

Он перевернул ее кисть ладонью кверху и легонько поцеловал ее, а потом подхватил шляпу и кнут и удалился. Сара стояла в дверях, глядя, как он скачет по дорожке. Потом посмотрела на руки, снова ощутив легкое прикосновение его губ к своим пальцам, все еще не зажившим после падения в лесу. Ей казалось, что он вызвал боль и одновременно облегчил ее. Она сжала ладони, словно держала в руках что-то очень ценное, и двинулась по коридору к кухне.


— Лорд Бретертон желает, чтобы ты немедленно возвращалась домой? — с насмешкой спросила Мэри. — В самом деле, не понимаю, как это он мог выдержать подобную разлуку и почему не поскакал за тобой следом, чтобы вернуть назад.

Складывая письмо, Сара ответила уклончиво:

— Энтони высказывает мне свою преданность, но он понимает и мое желание остаться здесь, поскольку ты нуждаешься во мне. — Она не была готова поделиться с Мэри другой частью письма, например таким его предложением: «Какие бы сплетни обо мне ни достигли твоих ушей, моя драгоценная маленькая Сара, умоляю тебя, не верь ничему».

В письме не было ни слова о том, что он скучает по ней или ждет не дождется ее возвращения. Почему так? — спрашивала себя Сара. Она так внезапно покинула его, сразу же после их помолвки, тем самым открыв дорогу для Марии Стернер. И если он воспользовался ее трусостью, ей оставалось винить в этом только себя.

Она сломала печать на другом письме, которое только что доставил мальчишка-почтальон.

— Посмотрим, что пишет маман. — Сара пробежала глазами письмо, наугад читая из него отрывки вслух. — О господи! У папА был еще один приступ подагры. Поэтому маман не сказала ему, что Криспин здесь. Она полагает, что это бы очень сильно его расстроило. Все остальное по большей части сплетни, Говорят, что лорд Стернер…

— Лорд Стернер? — спросила Мэри, когда Сара замолчала.

Сара без выражения прочла:

— Говорят, что лорд Стернер все еще не сумел выяснить, кто именно наставил ему рога, но, по слухам, имя обидчика начинается на «Б».

— Как тетушка Феба любит скандалы, — весело заметила Мэри. — Знаешь ли ты, кто может быть этот Казанова?

Сара ответила, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно:

— Я не знакома с леди Стернер. Поэтому трудно заподозрить меня в том, что я знаю имя ее… ее любовника. — Она поймала пристальный взгляд Мэри и быстро поднялась. — Тебе пора выпить стакан кларета. Доктор Трехерн отругает меня, если я тебе его не дам.

Когда Сара вернулась с вином, Мэри смотрела в окно, на лице ее было смятение.

— У нас гость, Сара. Я хорошо выгляжу?

— Превосходно. Кто это, ты видишь?

— Пока нет. А вот теперь вижу. О, дорогая, это мистер Джессоп.

— Ради бога, кто он такой?

Плотного сложения мужчина слез с лошади у крыльца. За ним следовали двое крепких слуг. Один был вооружен, у другого к седлу была привязана веревка.

— Это купец, он живет в Чичестере, — встревоженно объяснила Мэри. Терпеть его не могу. Нет сомнений в том, что он желает повидаться с Криспином.

Он мировой судья. А в последнее время увеличились случаи контрабанды. Не так давно на сеновале обнаружили несколько бочонков с бренди, хотя откуда они там взялись…

— На сеновале! Ты хочешь сказать, что он может обыскать?..

— Сара, да в чем дело?

Но Сара уже была у двери.

— Я его встречу.

Она пробежала по коридору и открыла входную дверь раньше, чем он собирался позвонить.

— Мистера Данси нет дома, сэр, — запыхавшись, произнесла она, — а мисс Данси нездоровится.

Незнакомец в изумлении осмотрел ее с головы до ног.

— Но кто вы такая?

— Я приехала из Лондона погостить здесь. Могу ли я вам помочь? Я мало что знаю о море, но думаю, что последние штормы воспрепятствовали французским кораблям войти в дельту.

— Французские корабли, сударыня? Не понимаю, о чем вы говорите.

— Разве вы не идете по следу контрабандистов, не ищете спрятанную контрабанду?

Гость невозмутимо покачал головой. Стоя с широко расставленными ногами, с выпирающим животом, с тяжелыми складками кожи, нависающими над галстуком, он живо напомнил Саре отца. Но во взгляде и в ухмылке этого человека не было ничего, напоминающего добрый юмор сэра Уильяма.

— Я иду по следу беглого раба, сударыня, — мрачно сообщил он. — По следу чертова негра, который сбежал от меня два дня назад.

Сара сделала над собой невероятное усилие, чтобы не вскрикнуть от ужаса и не оглянуться невольно в сторону конюшен. Мозг лихорадочно работал, пытаясь найти какой-то способ предупредить беглеца. Мистер Джессоп не сводил с нее глаз. Двое его слуг с любопытством смотрели на Сару.

— Не представляю, почему вам пришло в голову искать его здесь, сэр, — поспешно сказала она.

— Потому что это самое подходящее место, где бы он мог спрятаться. Данси и эта упрямая девица Трехерн хорошо известны как аболиционисты. Я заплатил за раба сорок фунтов, и будь я проклят, если позволю ему уйти. Поскольку хозяина нет дома, а хозяйка больна, я беру поиски беглеца на себя и приступлю к ним немедленно.

— Сэр, это будет в наивысшей степени неучтиво, — в отчаянии проговорила Сара.

Мировой судья выпятил нижнюю губу:

— Говорите, вы из Лондона? Мы здесь не придерживаемся ваших политесов, сударыня. В качестве мирового судьи я имею право взять это дело в свои руки. — И он завопил на слуг, приказывая им отправляться в конюшни: — Обыщите там все до иголочки! Если нужно, переройте сено, словно два терьера!

Сара была в полном смятении. Она не могла придумать никакого выхода. И вдруг с чувством тревоги и облегчения она услышала стук копыт на дорожке. Сквозь деревья она сумела разглядеть четырех лошадей. Первым появился Криспин, с ним был человек постарше, одетый в черное, а позади ехали Эдвард и Дебора. Завидев гостя, Криспин прибавил шагу. Когда он подъехал ближе, Сара заметила тень беспокойства на его лице, та же тень мелькнула на лицах его спутников. Она услышала голос Деборы:

— Я предупреждала вас, Криспин. Я говорила, что она это сделает, что ей нельзя доверять.

И эти обидные слова болью отозвались в душе Сары и заставили ее разум работать ясно и быстро. Она бросилась между мистером Джессопом и спешивающимися всадниками и заговорила очень громко:

— Криспин, этот джентльмен ищет беглого раба. Я уверена, что он напрасно тратит свое время. Вряд ли вы будете укрывать беглого раба, когда я здесь. — За ее словами последовало озадаченное молчание, а Сара тем временем повернулась к мужчине, возвышавшемуся над ней, словно башня, и сладко улыбнулась ему. — Я не догадалась сообщить вам своего имени, сэр. Я — дочь сэра Уильяма Торренса. Может быть, вам известно это имя?

— Торренс? Самый крупный из работорговцев?

— Точно так. Вот увидите, ваши поиски будут бесплодными.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и в глазах его отразилось изумление. А потом отвернулся и расхохотался, хлопая себя кнутом по бедрам.

— Забавно, в самом деле! Данси развлекает дочку работорговца. И мисс Трехерн сидит с ней за одним столом. Это самая лучшая шутка из всех, какие я слыхал за последнее время. — И он поклонился Саре так низко, как только мог позволить ему его толстый живот. — Я в восторге от возможности познакомиться с вами, сударыня. Надеюсь, что вы попытаетесь немного образумить этих чертовых аболиционистов. Погубить страну — вот чего они добиваются.

Сара увидела двух его слуг у дверей конюшни. Криспин хотел было гневно заговорить, но она перебила его:

— Прошу немедленно позвать ваших слуг, сэр. Моя кобыла обычно лягает незнакомцев.

Мировой судья заорал слугам:

— Нет смысла идти туда! Мы не с того конца ищем. — Он повернулся к маленькой группе. — Нет нужды так сердито смотреть на меня, Данси. Я убираюсь отсюда. Полагаю, что негр приходил сюда и вы отослали его назад, зная, что мисс Торренс помнит свой долг и доложит о его местопребывании. А как насчет вашего дома, мисс Трехерн, может быть, он там?

Дебора пожала плечами:

— Можете обыскать его, если таково ваше желание. И найдете там только одного негра, который является моим слугой.

Двое слуг отвязали уздечки и привели лошадь мистера Джессопа.

— В таком случае парень прячется в лесу, — мрачно сказал он, — в этом нет сомнений. — Завтра я возьму у кого-нибудь несколько гончих и устрою ему облаву. Думаю, этот черный дьявол будет бежать от нас быстрей лисицы. — Он тяжело уселся в седло и приподнял шляпу, прощаясь с Сарой. — Если вы хотите узнать, как мы развлекаемся здесь, в деревне, сударыня, покорнейше прошу к нам присоединиться.

Сара подумала, как долго она еще сумеет удержаться на ногах. Она заставила себя улыбнуться и проводить его вежливым поклоном. А потом вцепилась в руку Криспина.

— Я думала, мне не удастся спасти его. Еще несколько шагов, и они бы…

— Но они этих шагов не сделали благодаря вам и вашей воображаемой кобыле. Быстро же вы состряпали эту ложь!

Сара на миг оцепенела.

— Да. Я солгала, но ведь без задней мысли? И все же когда Энтони… Криспин, я так испугалась.

— Пойдемте в дом, позвольте мне предложить вам стакан вина. — И, обняв ее за талию, Криспин довел Сару до кресла в холле. Дебора и Эдвард последовали за ними.

— Мисс Торренс, это было очень храбро с вашей стороны, — честно признал Эдвард.

В голосе сестры послышалось презрение.

— Храбро? Ей стоило лишь упомянуть имя отца, и все сошло как нельзя лучше. И какая же в этом храбрость?

Уже потянувшись к веревке колокольчика, чтобы позвать слугу, Криспин ответил ей:

— Ты никогда не страдала от комплекса верности, Дебора. Твой путь всегда был ясен. Для Сары же все совсем по-другому. Должен напомнить тебе, что ей всего восемнадцать и никогда не приходилось принимать решений более важных, нежели выбор ленты к своему платью. За последние недели она пережила не один шок и не одно испытание. И я, как и Эдвард, не испытываю ничего, кроме восхищения перед самоотверженностью и честностью, которые она выказала.

Дебора долго смотрела на него, медленно пропуская сквозь длинные пальцы плеть своего кнута. Ее лицо побелело, и жилка быстро забилась на шее. Она пожала плечами. В ее голосе прозвучало подчеркнутое безразличие:

— Мне лучше пойти к Мэри, поскольку мисс Торренс, я уверена, во мне не нуждается. Поскольку джентльменов так тревожатся о том, чтобы ублажить ее чувствительность, я не могу быть уверена, что сумею остаться на высоте.

Когда Дебора покинула их, Эдвард растрепал волосы:

— Вы не должны на нее обижаться, мисс Сара. Моя сестра делает столько добра, но она считает, что все должно идти так, как она запланировала. И когда происходит обратное, она умывает руки. Кроме того, она думает, что вы сегодня же возвращаетесь в Лондон.

— И она решила умыть руки, потому что это не так? — спросила Сара.

Трехерн покраснел.

— Вы понимаете, положение несколько затруднительное.

— Благодаря Саре — ни в малейшей степени, — твердо сказал Криспин. — Мы причинили ей боль, а она была достаточно благородна, чтобы забыть об этом — ради Мэри. Если Дебора не может относиться к гостье в моем доме хотя бы вежливо, тогда ей лучше пока держаться в стороне.

— Криспин! — В голосе Сары прозвучало изумление. — Вы не должны позволить мне становиться между вами и… и женщиной, на которой вы собираетесь жениться.

Его лицо не изменило выражения, но Сара заметила, как мускул задергался на его щеке.

— Я поговорю с Деборой, — хрипло произнес Эдвард.

— В таком случае я советую тебе сделать это сейчас, — холодно произнес Криспин. — Потому что она, похоже, всякий раз расстраивает Мэри. В качестве врача моей сестры ты, я полагаю, едва ли можешь это одобрить.

Эдвард беспомощно посмотрел на Сару, а потом быстро проследовал в гостиную, едва не столкнувшись с Бертой, которая прибежала на звон колокольчика.

Когда девушка вышла, чтобы принести вина, Сара сказала:

— Это было не слишком любезно с вашей стороны, Криспин. В конце концов, Дебора — сестра Эдварда.

— Она может быть сестрой Эдварда и женщиной, на которой я собираюсь жениться. Но я не позволю никакой женщине вести себя в этом доме так, словно она уже является его хозяйкой. Я не позволю тревожить Мэри или обижать вас.

И пока Сара смотрела на него — стоявшего с развернутыми плечами, с высоко поднятым подбородком, с побелевшими костяшками пальцев, потому что он сильно сжал руки, — она вдруг с ужасом вспомнила слова Мэри в день своего приезда: «Криспин — настоящий хозяин Клэверинга».

И она подумала о том, как теперь будут складываться отношения между Криспином и Деборой. Остается ли еще надежда на счастье между ними, где любовь, по-видимому, не играет решающей роли, как и между нею и Энтони? И мир неожиданно показался ей населенным человеческими существами, которые постоянно преследуют противоположные цели и только и желают, что ранить друг друга.

Но она спасла негра. И сделав это, она в очередной раз снискала доверие Криспина, и эта мысль доставила ей утешение.


— Сара, я настаиваю, чтобы сегодня ты вышла погулять, — сказала Мэри, и ее голос прозвучал твердо и настойчиво. — Я посижу на солнышке в саду и буду вполне довольна. Правда, моя дорогая, я чувствую себя лучше. Лечение Эдварда и твое общество дали положительные результаты. Теперь я убеждена, что через некоторое время снова буду чувствовать себя превосходно.

— Конечно же ты выглядишь лучше, — признала Сара. — У тебя на щеках даже появился румянец, да и лицо округлилось.

— В таком случае я прошу, чтобы ты поехала кататься с Криспином. Он должен объехать поместье и будет рад, если ты составишь ему компанию.

— Это он так сказал?

— Ему нет нужды говорить об этом. Совершенно очевидно, что твое общество ему приятно. Если бы только не ссора между нашими семьями… Но конечно же не стоит забывать, что и ты, и Дебора уже помолвлены. Ты так редко говоришь о лорде Бретертоне, что иногда я даже забываю о нем.

— Давай не будем об этом, — сказала Сара. — Я описала, как он хорош собой, как элегантны его одежда и манеры, какой он превосходный танцор и совершенный наездник.

— Но, моя дорогая, — мягко сказала Мэри, — разве это описание не подошло бы любому джентльмену из круга твоих знакомых? Я бы хотела узнать, что такого особенного в лорде Бретертоне, что заставило тебя влюбиться в него.

Сара почувствовала, что заливается краской.

— Что же еще мне сказать?

— Буду ли я права, если предположу, что не совсем безразлична тебе?

— И даже больше, — тепло поправила Сара. — Ты должна знать, как сильно ты мне дорога.

— Но почему? Ведь ты знаешь меня так мало.

— О, на это ответить легко. Ты нежна и добра, смела и мудра. В тот день, когда я приехала, ты заставила меня почувствовать себя дорогой, желанной гостьей. Любить тебя — это так естественно.

— И тем не менее у меня много недостатков, Сара. Ты должна была увидеть их.

— Я не могу припомнить ни одного. И даже если бы могла, это не имеет значения. Я все равно буду любить тебя всей душой. — Она заметила особое выражение в глазах Мэри. — Что ты пытаешься мне сказать?

Мэри взяла ее за руки.

— Моя дорогая, должна ли я говорить тебе это? Сара, пока не стало слишком поздно, загляни в свое сердце. Ты обладаешь такой громадной способностью любить, быть любимой и, боюсь, не меньшей способностью быть глубоко уязвленной. Правда ли, что то чувство, которое ты испытываешь к Энтони Бретертону, достаточно сильно, чтобы позволить тебе сквозь пальцы смотреть на его недостатки, прощать боль, которую он тебе причиняет?

Сара старательно избегала взгляда Мэри.

— Ты говорила с Криспином?

— Нет. Это мое собственное мнение. Я часто вижу На твоем лице печаль и тревогу. И ты бываешь расстроена всякий раз, когда получаешь весточку от тетушки Фебы. И даже письмо лорда Бретертона не развеяло сомнений, которые для меня так очевидны. Сара, ты дорога мне, словно родная сестра. Мое величайшее желание — видеть тебя счастливой в замужестве, окруженной детьми…

«Я пришлю серебряную ложку для вашего первенца».

Кто это сказал? Конечно, Криспин. Это было в Лондоне, и он сидел в ее экипаже. Теперь ей все чаще казалось, что брат и сестра говорят одним голосом.

Мэри продолжала говорить, пока они шли к каменной ограде сада.

— Ты можешь возразить мне, что я не имею права судить об этом, потому что никогда не была помолвлена.

— Я не скажу тебе ничего подобного. — Сара взглянула в тревожные глаза Мэри. — Ну хорошо. Это правда. Ты лишь высказала мои собственные сомнения. И поскольку ты так проницательна, могла бы ты в довершение всего предположить, что именно Энтони — любовник леди Стернер?

— Да, именно этого я и боялась. — Мэри с треском сорвала сломанную ветку с куста сирени. — О, если бы он был здесь, он бы узнал, как я на него сердита. То, что он посмел хотя бы посмотреть на другую женщину, в то время как у него есть ты…

Криспин, пройдя по террасе, присоединился к ним.

— Судя по выражению вашего лица и по тому, как вы обошлись с этой веткой, моя дорогая сестра, вы — в раздражении, что является превосходным знаком.

— Не могу постигнуть, отчего вы считаете это превосходным, — запальчиво произнесла Мэри.

— Оттого что это позволяет надеяться, что вы чувствуете себя лучше. Я вижу, что с этой минуты я должен более тщательно следить за своим поведением.

— Можете считать, что я — строгая учительница.

Он обнял ее за плечи:

— Так оно и бывает — время от времени, и деревенские дети эти прекрасно знают. Но похоже, Сара — последняя, кто пострадает от твоей строгости. Вам удалось остаться невредимой, маленькая кузина?

Мэри сбросила его руку:

— Криспин, я не в том настроении, чтобы терпеть насмешки — так же как и Сара. — И, увидев его удрученное лицо, быстро добавила: — Прости меня, дорогой, было бы нечестно бранить тебя за промахи другого мужчины. Ты возьмешь с собой Сару? Она с удовольствием бы прокатилась.

Криспин с готовностью повернулся к Саре:

— Это так?

— Если вы не возражаете. Мы поедем вдоль моря?

— Именно туда вы хотите поехать?

— Только если это удобно.

Мэри, смягчившись, смотрела на них обоих.

— Вы внезапно стали исключительно вежливы друг с другом. И похоже, море влечет Сару все больше и больше.

— Ты права, — согласилась та. — На этом пляже я чувствую себя такой свободной, способной забыть обо всех заботах. А вы оба к сегодняшнему дню уже должны были бы понять, что я пользуюсь любой возможностью отвлечься от того, что меня огорчает. Это моя слабость. Но мне кажется, что мало смысла пытаться справиться с проблемой, пока она не встанет перед тобой так остро. Неизвестно, что меня ожидает по возвращении в Лондон. Но сейчас я в Сассексе, и солнце светит, и Мэри набирается сил. Мне кажется нельзя сгибаться под грузом забот и надо благословить судьбу.


Они проехали через парк в деревню, где Сара с улыбкой встретила любопытные взгляды женщин. Она терпеливо ждала, пока Криспин перекинется словечком со стариком, сидевшим у дверей своего дома, а потом обсудит со своим управляющим починку крыши в амбаре. Когда они двинулись дальше, Криспин обратил внимание Сары на деревенских свиней, кормившихся в лесу прошлогодними буковыми орешками, и на деревенских гусей на пустыре, за которыми присматривала девчонка. Он стал говорить ей о раздельном хозяйствовании, обособлении общинных земель, о своих обязанностях землевладельца. К удивлению, Сара нашла все это чрезвычайно интересным, в особенности когда он нарисовал ей жизнь общины, в которой судьбы столь тесно переплетены, жизнь семей, которые не в одном поколении состоят друг с другом в родстве.

— Мэри может назвать вам имя и возраст каждого ребенка в деревне. То, что я сказал в шутку, есть истинная правда, может быть, она и сама говорила вам об этом. До того как она занемогла, она руководила деревенской школой. Дети ее любили, хотя она была с ними довольно строга.

— Мэри — строга? Мне трудно в это поверить.

— Разве вы не разглядели за ее мягкостью силу воли? Вам стоит вспомнить, что она взяла на себя заботу о Клэверинге в шестнадцать лет, а я в те дни не был самым кротким из братьев.

— Ну а теперь? — смеясь, спросила девушка.

Он улыбнулся в ответ:

— Надеюсь, что в настоящее время моя энергия направлена на определенные цели. И как я уже говорил, ваша мать приложила к этому руку.

— Криспин, — задумчиво спросила Сара, — жизнь Мэри, вероятно, изменится, когда Дебора станет хозяйкой Клэверинга. Думали ли вы об этом?

Улыбка в одну секунду покинула его лицо.

— Мужчины зачастую слепы в отношении некоторых вещей, Сара. До самых последних дней это не приходило, просто не могло прийти мне в голову. Теперь я вижу, что вы правы.

Сменив гнев на милость, Сара добродушно поддразнила его:

— Когда они начнут ссориться, чью сторону вы возьмете?

— Почему вы думаете, что они станут ссориться? — вопросом на вопрос ответил Криспин.

— Но разве это невозможно? Одна скажет, что на ужин будет говядина, а другая — баранина, и вас позовут решить спорный вопрос. — Заметив, что Криспин нахмурился, Сара быстро добавила: — Криспин, я только дразню вас, как вы дразнили Мэри сегодня утром.

— И я, и Мэри не в настроении сейчас выслушивать шутки, — мрачно сказал он. — Во всяком случае, на эту тему.

Сара изумленно посмотрела на него:

— Похоже, что именно я, у которой, с вашего позволения, больше всего проблем, оказываюсь сегодня в наилучшем расположении духа. Берусь спорить, что в вашем морском воздухе есть некая магия, заставляющая меня смеяться, и бегать, и дурачиться, как ребенок. Криспин, это примулы?

Он посмотрел туда, куда указывала Сара.

— В самом деле, это они.

— Могу я сорвать несколько штук? Будет восхитительно привезти их Мэри. Можно, Криспин?

— Ну конечно, — сказал он. — Я от всей души завидую вашей способности на время отбросить прочь все заботы и вернуть себе невинность детских дней.

Спустившись с лошади, Сара побежала к укрытой кочке на краю леса, где между спутанных кустов ежевики виднелись примулы.

— Не поцарапайте руки! — крикнул ей Криспин, когда Сара стянула перчатки.

Она рассмеялась в ответ:

— Если это произойдет, царапины быстро заживут. Смотрите, старых уже почти не видно. — Она встала на колени и принялась рвать цветы, пока Криспин привязывал лошадей.

— Посмотрите, здесь есть и фиалки, как те, что в моей спальне. Теперь они всегда будут напоминать мне о Клэверинге. — Нарвав букет цветов, она огляделась. Над головой кисточками свисали сережки. Маленькие птички, названия которых она не знала, с щебетом сновали между деревьями. Пение жаворонков ясно и радостно разносилось в синем небе. И Сара снова ощутила чувство свободы, безрассудства, которое она испытала на пляже. Она стащила шляпу и протянула цветы Криспину.

— Подойдите и понюхайте. Разве они не восхитительны?

Он не двинулся, только смотрел на нее сверху вниз, словно загипнотизированный. А через минуту уже был на коленях рядом с ней, его руки обнимали ее, его губы касались ее губ. Растерявшись, Сара выронила цветы и схватила его за плечи. Она чувствовала, что не в силах сопротивляться ему. И неожиданно она поняла, что и не хочет сопротивляться.

Его руки ослабили хватку. Она слышала, как у него перехватило дыхание, словно он не смог сдержать рыдания. А через секунду он уже стоял на ногах, повернувшись к ней спиной.

— Это было непростительно. — Его тон был почти беспощадным.

Сара опустилась на кочку, тяжело дыша, и попыталась без особого успеха собрать волосы.

— Да, это так. Похоже, все мужчины одинаковы. Одной женщины им недостаточно.

Но дрожь, которая сотрясала все ее тело, была вызвана вовсе не гневом. Она должна была оттолкнуть его в первую же секунду, ударить по лицу, сделать что угодно, только не дать ему целовать ее так. Но вместо этого… Она закрыла горящее лицо руками. Сквозь пальцы Сара видела рассыпавшиеся примулы и принялась собирать их быстро, отчаянно, словно это было самое важное дело на свете.

Все еще не глядя на нее, Криспин произнес:

— Я заслуживаю самых худших слов. — Он быстро обернулся и развел руками. — Но, Сара, разве вы не понимаете, что можете сделать с мужчиной? Думаю, если бы я был Бретертоном, то не отпустил бы вас и на пять минут.

Сара медленно поднялась и встала перед ним, сжимая в руках букет цветов.

— Я не понимаю.

— Конечно же вы не понимаете. — Теперь его тон был мягче. — Вы так наивны. Для вас любовь — это что-то вроде игры, и вы ожидаете, что все мужчины выполняют ее правила. Но это не так, Сара. Бретертон никогда не подчинится вашему кодексу. Так же как и я, в особенности когда вы меня так искушаете.

Она повторила:

— Я помолвлена с Энтони, а вы, насколько я понимаю, — с Деборой. То, что вы… то, что мы сделали, — ошибка.

— Несколько поцелуев? — горько спросил он. — Тогда как Бретертон, как вам хорошо известно, может быть, даже сейчас развлекается со своей любовницей. Что же до Деборы… Да, это можно понять. Поскольку у нас общие интересы, мы трудимся над одним и тем же делом, знаем друг друга с детства, наш брак кажется неизбежным, удачным во всех отношениях. Но любовь не имеет к этому отношения ни с ее, ни с моей стороны. Она никогда не возбуждала во мне таких чувств, какие пробудили вы, когда стали на колени на этой кочке, или таких, как в тот день, когда мы в первый раз показали вам море. Вот почему это произошло, потому что я желал вас, как желаю и теперь.

Сара поняла, что не может осуждать его, поскольку сама не сделала никакой реальной попытки противостоять ему, в какой-то мере догадывалась о его чувствах. Ни один из поцелуев Энтони, который был чрезвычайно опытен в любовных делах, не подействовал на нее так, как этот. Она испытывала странное ликование и одновременно страх. Но превыше всего было чувство вины.

— Криспин, теперь вы отвезете меня назад? — спросила Сара. Ее голос дрожал, и дрожали примулы у нее в руках.

Он глубоко вздохнул, потом поднял ее шляпу и кнут.

— Я очень сильно вас огорчил? Сара, дорогая маленькая Сара, вам следовало остаться в Лондоне. Клэверинг, который должен был стать для вас убежищем, разрушил ваш мир, разбив его на части.

Она отвечала, даже не ему, но себе:

— Я думаю, Клэверинг заставил меня стать взрослой. А это такая вещь, которой никому из нас в конце концов не избежать. Но… пожалуйста… теперь я хотела бы поехать домой.

И только когда вдали показались высокие каминные трубы и грачи, сидящие в своих гнездах на вязах, Сара осознала, что за слово она произнесла. Она сказала о Клэверинге — «домой».

Она бросила поводья у коновязи и соскользнула с седла, прежде чем Криспин сделал попытку помочь ей. Желание, чтобы он снова заключил ее в свои объятия, было таким сильным, что она не осмеливалась позволить ему даже прикоснуться к ней.

Мэри, встревоженная, выглянула из дома.

— Что такое, Сара, что-то случилось? Ты словно в лихорадке.

— Мы слишком быстро скакали, — торопливо ответила Сара. — Я нашла несколько примул и фиалки. Посмотри, это для тебя.

Мэри машинально взяла цветы. Потом положила руку на локоть девушки:

— Сара, дорогая, тебе пришло письмо.

— Но почтальон…

— Его принес не почтальон.

— Кто же в таком случае?

— Специальный гонец, от тетушки Фебы.

Сара почувствовала, как кровь отлила от ее щек, а руки похолодели.

— Плохие новости? Что-то с папА? У него был приступ подагры, но ведь…

— Гонец сказал, что с твоим отцом все в порядке. Дело… дело в лорде Бретертоне, дорогая. Он был ранен. Зайди в дом. Письмо, без сомнений, сообщит тебе больше, чем могла выяснить я.

Сара почувствовала, как Мэри берет ее за руку и сжимает холодные пальцы. У двери она оглянулась. Криспин смотрел на нее, но выражения его глаз Сара понять не смогла. А потом она была уже в доме и слышала, как он зовет грума. Она присела в гостиной и взяла письмо из рук Мэри. Несколько секунд она держала его нераскрытым, глядя на похожий на паутину почерк мачехи. Затем, заметив, что Мэри смотрит на нее и что Криспин стоит за дверью, Сара сломала печать.

Пока она читала, в маленькой комнате царила тишина. Наконец, Сара подняла глаза. Она не узнала своего голоса:

— Энтони был ранен пулей из пистолета в правую руку. Говорят, что пулю выпустил какой-то разбойник. Они думают… думают… — Дальше продолжать Сара не могла. Она оказалась в объятиях Мэри и уткнулась головой ей в грудь. Она слышала, как Криспин вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся и склонился над ней со стаканом в руке.

— Выпейте это, — спокойно сказал он. — Не пытайтесь рассказать нам больше, пока не придете в себя.

Бренди обожгло горло и заставило Сару закашляться. Она ухватилась за руку Мэри, но именно темные глаза Криспина успокоили ее.

— Они полагают, что даже если он выживет, то может потерять руку, — сказала Сара, едва понимая, что говорит. Она сделала глубокий вдох, ее губы дрожали. — Конечно же я должна немедленно ехать к нему — сейчас же, сегодня.

— Я прикажу, чтобы ваш экипаж был готов сразу же после обеда, — сказал Криспин.

— Я не могу есть.

— Ты должна, — твердо сказала Мэри. — Сколько раз ты говорила мне это за прошедшие недели. Теперь пришла моя очередь.

Криспин выпрямился.

— Я позову вашу горничную, Сара, и прикажу ей немедленно укладываться. Мы должны двинуться в путь до наступления сумерек.

— Мы? — эхом повторила Сара.

— Естественно, мне следует сопровождать вас.

— Я… я приехала без эскорта.

— Это другое дело. Вы ехали медленно, и все заранее было устроено вашим отцом. Теперь вам придется менять лошадей, найти пристанище на ночь. Я уверен, что Мэри согласится со мной.

И поскольку Мэри тут же согласилась, Сара спросила:

— И оставить тебя одну?..

— Я не совсем одна, моя дорогая, — мягко произнесла Мэри. — В самом деле, я буду тяжело скучать по тебе, но теперь ты должна подумать о себе. Конечно же Криспин должен поехать с тобой. Он о тебе позаботится.

Но что, если он поведет себя так же, как час назад? И едва только эта мысль появилась у нее в голове, как он тут же ответил:

— Это всецело моя забота, Сара, — позаботиться о вас. Я ничем не потревожу вашего спокойствия ни в пути, ни в Лондоне.

— Благодарю вас, — пробормотала Сара, испытав мгновенное облегчение оттого, что все ее сомнения были развеяны. — Но есть еще одна вещь. — Она взглянула на письмо. — Маман также пишет, что Стернеры отправились в Бат в то же утро, как Энтони получил ранение. Думаю, нам нет смысла считать, что из пистолета стрелял разбойник. Энтони, в этом у меня нет сомнений, превосходный дуэлянт.


Она стояла на ступеньке экипажа, в последний раз оглядывая темный каменный фасад дома и дымок, поднимавшийся из высоких труб. Несколько веток упали с вязов на террасу и заставили лошадей дернуться, так что Сара, взбираясь в карету, почти упала на колени Берты. Джереми поднял ступеньку, закрыл дверь и вскарабкался на свое место на подножке. Экипаж двинулся вперед. Рядом с ним скакал Криспин на сильной гнедой.

Сара опустила окно и выглянула наружу. Мэри стояла на крыльце так же, как в тот раз, когда Сара впервые увидела ее: коричневые волосы, коричневое платье, коричневые глаза. Но теперь взгляд Сары был исполнен любви и нежности. Голос Мэри потерялся в шумном гомоне грачей:

— Возвращайся, моя дорогая. Возвращайся в Клэверинг.

Они въехали в буковую аллею. Сара закрыла окно. Берта, сидевшая рядом, была необычайно молчалива. Они говорили «прощай» морю — морю, и его летящим брызгам, и крикам диких птиц. И свободе, которую Сара узнала здесь, в Сассексе. Теперь в ее жизни больше не будет свободы и не будет избавления. Ей придется встретиться лицом к лицу с Лондоном и со всеми его проблемами.

Глава 8

Они прибыли на Беркли-стрит следующим вечером, очень поздно. Когда Сара с трудом выбиралась из экипажа, рука Криспина поддерживала ее, а его голос шептал ей на ухо слова ободрения. Все было так же, как во время их утомительного, тревожного путешествия. Он устранял с дороги все сложности, придавал ей мужества, вел себя с нею, словно она была его младшей, драгоценной сестрой. Во время остановок, когда они перекусывали или меняли лошадей и когда они сидели вместе на постоялом дворе вечером, он постоянно говорил с ней. Он говорил о Клэверинге, об их с Мэри детстве; о деревнях вокруг поместья, которые ей не посчастливилось увидеть; о Чичестере и его соборе, который Мэри так хотела ей показать. И ни разу он не упомянул того, что могло бы причинить ей боль или огорчить. Он не прикасался к ней, разве что для того, чтобы помочь выйти из кареты или пересечь полоску каменистой земли. Она была глубоко благодарна ему за заботу и самообладание, которое, как она знала, давалось ему нелегко.

Но теперь пришло время проститься. Криспин протянул ей листок бумаги:

— Это — адрес, по которому живет Эдвард, я собираюсь там расположиться. Я знаю, что мне не позволят явиться к вам с визитом, но, если вам понадобится моя помощь, пообещайте, что вы сообщите мне об этом.

Сара спрятала записку в ридикюль.

— Я обещаю, Криспин, и… спасибо вам. — Она подняла на него глаза. — Спасибо за все, что вы сделали, и за помощь, которую вы мне оказали.

— И вы говорите это после той боли, которую я вам причинил?

— Вы этого не хотели, я уверена. В конце концов, какая разница, кто, вы или Дебора, открыл мне глаза на жестокости рабства.

И стоило ей вздрогнуть, Криспин настойчиво сказал:

— Сара, вы не должны стоять здесь, на холоде. Смотрите, наверху зажгли свет.

Она взглянула в сторону дома.

— Это спальня маман. Звук экипажа, должно быть, разбудил ее. А у парадной двери — Фредерик.

Она была дома, ее ждали. И все же она медлила подняться по ступеням и войти в дом.

Сара дрожала все сильнее. Она ухватилась за руку Криспина:

— Мне страшно.

Он сильно сжал ее руку:

— Нет, Сара. Вы просто немного устали и встревожены. Вам нечего бояться.

Она покачала головой, избегая его взгляда:

— Я уехала отсюда одним человеком, а вернулась… другим. Мне придется встретиться не только с Энтони и папА, но и с самой собой, с той, у которой заново открылись глаза.

Она посмотрела на Криспина. Его лицо было освещено фонарем кареты: темные глаза, которые когда-то смотрели на нее с такой холодностью; губы, которые казались ей жесткими, безжалостными. Мускул дрожал на его щеке, и Сара знала, что он выдает некое глубокое, непокорное чувство. Она будет помнить каждую его изысканную фразу, каждую интонацию его голоса — будет помнить всю жизнь, и сама эта память будет для нее как боль.

— Ведь есть что-то, что вы хотели бы, чтобы я сделала, разве не так? — с горечью спросила она. — Принять правду?

— Я наговорил вам много неприятных вещей, Сара, в тот последний раз, когда мы стояли здесь вместе. В то время я не знал вас по-настоящему, я еще не научился… не научился любить вас. Вот я и сказал это, несмотря на всю мою решимость хранить молчание. Что бы ни готовило нам будущее, моя любовь к вам останется неизменной, но, по всей видимости, безответной.

Он прижал холодные пальцы Сары к своим щекам, потом поцеловал их, как тогда в Клэверинге. И так же, как в тот раз, едва он отпустил ее ладонь, она стиснула руки и медленно двинулась вверх по ступеням.

Леди Торренс в оборчатом ночном чепце и нарядной накидке бестолково суетилась, пока слуги вносили багаж. Саре пришлось три раза спросить ее об Энтони, прежде чем мачеха смогла дать ей ответ.

— Он получил по заслугам, вот и все, — ответила мачеха, не сводя глаз с Берты, несшей наверх шкатулку с драгоценностями. — Подагра у твоего отца не проходит, так что он мучается одышкой. Боюсь, я проговорилась, что Криспин в Клэверинге. Была такая неприятная сцена, что я едва не потеряла рассудок и вынуждена была послать за нюхательными солями. Криспин приехал с тобой? Где он?

— Он остановился на квартире доктора Трехерна.

— О, дорогая, еще один аболиционист. Сара, не упоминай при отце имени Криспина. Сейчас он в постели и, наверное, поднимется очень поздно, но когда ты его увидишь, умоляю, помни…

— Мама! — в отчаянии перебила ее Сара. — Я очень устала и хочу прямо сейчас отправиться в постель.

— Конечно. Берта, не стой там разинув рот. Немедленно отведи свою хозяйку наверх.

В спальне леди Торренс принялась расхаживать туда-сюда, мешая горничной.

— Честно сказать, не знаю, что ты решишь в отношении Энтони. Конечно же я никогда не была сторонницей этой партии, зная, каким успехом он пользуется у женщин. Одна надежда на то, что твой отец не узнает правды обо всем этом деле.

— ПапА не знает?! — в изумлении воскликнула Сара.

— Он поверил истории о разбойнике. Думаю, это к лучшему. Ты заметишь в нем перемену, Сара. Он очень страдает от болей, и это не улучшило его характера. Думаю, если он узнает, что Энтони дрался на дуэли, за другую женщину…

— Да, матушка, я понимаю. Думаю, он рассердится.

— По моему мнению, он разорвет вашу помолвку. Так что, пока я не повидалась с тобой, Сара, пока не услышала твоего мнения… Что ты думаешь? Что ты станешь делать?

Сара изо всех сил пожелала, чтобы на месте ее мачехи сейчас была Мэри. Мэри, которая, не теряя ни минуты, позаботилась бы о том, чтобы она была раздета и легла в постель, и которая превосходно знала, когда следует прекратить болтать и оставить ее одну.

— Мама, я очень устала в дороге, — сказала Сара. — Завтра, когда я повидаюсь с Энтони…

Наконец она оказалась в собственной кровати, а Берта неслышно двигалась по комнате, собирая ее одежду.

— Отправляйся спать, Берта, — приказала Сара. — Ты, должно быть, тоже измучилась. Нет ничего такого, что не могло бы подождать до утра.

— Вы не хотите, чтобы я осталась, пока вы не уснете, сударыня? Вдруг вам что-нибудь понадобится.

— Боюсь, ты не сможешь дать мне того, что я хочу.

Горничная глубоко вздохнула:

— Да, мисс Сара, думаю, что не смогу. По-моему, мы обе хотим одного и того же. Просто услышать, как грачи кричат в старых вязах по утрам.

— Да, — с несчастным видом согласилась Сара. — Только это.

Она поглубже зарылась в постель и, натянув по привычке одеяло на голову, наконец заснула.


Даже смертельная болезнь сына не могла заставить леди Бретертон изменить привычный распорядок дня. Когда Сара с мачехой прибыли в ее дом, их, как обычно, заставили ждать, а потом провели в спальню старой леди, где они в нетерпении томились, пока леди Бретертон кормила спаниеля и забавлялась с маленьким черным мальчишкой.

Наконец леди Бретертон подняла свой монокль и уставилась на Сару:

— Значит, вы вернулись, не так ли? Надеюсь, вы удовлетворены тем, что случилось в результате вашего бегства.

Леди Торренс стянула с рук перчатки.

— С трудом верю, что вы можете обвинять Сару в том, что случилось с вашим сыном.

Монокль вспыхнул.

— Я не просила вас высказывать свое мнение, сударыня. Итак, мисс, что вы хотели сказать?

— Что я была глубоко опечалена, получив эту новость. Но я не понимаю, как мое присутствие могло предотвратить этот… несчастный случай.

— Несчастный случай! Но вы же, разумеется, не такая дура, чтобы в это поверить?

— Нет, сударыня. Я просто пытаюсь пощадить ваши чувства.

— Тьфу! Если бы вы хоть сколько-нибудь о них заботились, вы бы убедили Бретертона немедленно на вас жениться и зачать наследника прежде, чем он будет убит.

— Убит! — Сара приподнялась. — Вы хотите сказать, что он…

— Сядьте на место, девчонка. Он все еще дышит, насколько мне известно. Но как долго это продлится — вопрос.

— Неужели все так серьезно?

Старая леди раскинулась на подушках и заговорила с притворным терпением:

— Сара, иногда я сомневаюсь, что у вас есть хоть капля мозгов. Насколько я знаю, вам сообщили, что Бретертон получил пулю в правую руку, которую он, скорее всего, потеряет. И вы спрашиваете, серьезно ЛИ это?

— Я уже не знаю, говорят ли мне всю правду, — горячо откликнулась Сара. — Более того, я не понимаю, как вы можете оставаться такой спокойной и равнодушной, в то время, как ваш сын…

Мачеха протестующе взмахнула рукой:

— Сара, ты оскорбляешь леди Бретертон.

— Тьфу! Даже Бижу не смог бы оскорбиться в ответ на то, что может сказать эта глупая девчонка. Что же до моего спокойствия… И что вы предлагаете, мисс? Броситься к Бретертону и рыдать у него на груди? Он вас за это не поблагодарит.

Сара одернула юбку.

— Если мне позволят увидеть Энтони, — твердо сказала она, — я знаю, как следует вести себя в комнате больного.

Маленькие черные глазки старой леди сверкнули.

— Скажите пожалуйста, вы обиделись! Это уже лучше. — Она наклонилась вперед, глядя на Сару сквозь стекло. — Да, я чувствую в вас перемену. Кому вы ею обязаны? Тому самому родственнику с отвратительными манерами, который проповедует ересь аболиционизма?

Сара сдерживала гнев, одновременно осознавая, что девушка, которая сидела в этой комнате несколько недель назад, к этому времени уже бы начала заикаться от смущения. Теперь же она отвечала со спокойствием, которое удивило ее саму.

— У меня есть некоторый опыт обращения с тяжелобольными — я приобрела его в Сассексе, сударыня. Именно поэтому, как я уже объяснила Энтони, мне пришлось задержаться там дольше, чем я намеревалась.

— В самом деле? С каких это пор вы посвятили себя обязанностям сиделки? У меня сложилось впечатление, что при первом же намеке на болезнь в вашем доме вы предпочли исчезнуть.

— Я этого не отрицаю. Но каждый может измениться сам и изменить свое отношение к жизни.

Монокль выпал из рук старой леди.

— Господи прости! Так, значит, это произошло с вами? Вы решили стать взрослой? В самом деле, вы выглядите старше. Вы очень бледны и прибавили в весе. — В ее голосе слышалось мрачное удовлетворение. — Вам это не идет. Если Бретертон умрет, вам нужно будет, не тратя времени даром, искать нового жениха. Красота молодости недолговечна. Думаю, ваша привлекательность не протянет дольше двадцати. — Злые глазки стали похожи на два черных хрусталика. — Не означает ли это, что вы готовы выйти замуж за Бретертона, если, конечно, он поправится, даже в случае потери руки?

Сара больше не могла сохранять спокойствие. Она вскочила, и краска прилила к ее щекам.

— Я знаю, что вы обо мне всегда были низкого мнения, сударыня. Но если вы думаете, что я могу покинуть Энтони…

Старая леди бросила мальчику-рабу кусок сладкого мяса и принялась аплодировать, когда он поймал его ртом.

— Я просто пытаюсь понять, послужила ли тупость моего сына хорошим уроком для вас. Но вижу, что вы так же глупо заблуждаетесь на его счет, как и раньше. Впрочем, все это к лучшему, поскольку с одной рукой он вряд ли так легко найдет себе богатую вдову.

— Даете ли вы мне разрешение навестить его прямо сейчас? — холодно спросила Сара.

Леди Бретертон откинулась на подушки, задыхаясь от смеха.

Феба Торренс неуверенно заметила:

— Не думаю, что вопрос Сары может быть сочтен таким забавным, сударыня.

— Вам не понять. Так же как и этой глупой девчонке, со всеми ее претензиями казаться взрослой. — Ее душил хохот. — Сара, которая помолвлена с Бретертоном, просит разрешения сидеть рядом с его кроватью и держать его за руку. Мне только хотелось бы знать, у кого собиралась просить разрешения Мария Стернер, прежде чем разделить с ним постель.

Шокированная леди Торренс торопливо поднялась и сделала неловкий книксен. Взяв Сару за руку, она заторопилась вон из комнаты. На лестничной площадке рывком натянула перчатки.

— В самом деле, эта женщина невыносима.

— За что она меня так ненавидит? — спросила Сара. — Я никогда не причиняла ей никакого зла и до сегодняшнего дня вела себя в ее присутствии не иначе, как с крайней учтивостью.

Мачеха глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

— Это не имеет отношения к тебе лично, моя дорогая. Леди Бретертон в юности была изумительной красавицей, какой и представить себе нельзя. Она влюбилась в молодого офицера, разумеется, без гроша за душой. Это обычная история. Но ее заставили выйти замуж за старого лорда Бретертона. Он был распутник и пьяница. И из-за этого она возненавидела всех мужчин разом, а когда она утратила молодость и красоту, ее злоба распространилась и на хорошеньких женщин. Думаю, единственные создания в мире, к которым она испытывает хоть какие-то чувства, — ее любимый спаниель и маленький черный мальчик.

— Но ведь он вырастет, — сказала Сара, повторяя слова Криспина. — Вероятно, его следует лишь пожалеть.

Леди Торренс пожала плечами:

— Лучше побереги эти чувства для Энтони.

Несмотря на всю свою решимость, при виде Энтони Сара не смогла подавить отчаянного вздоха. Он выглядел бледнее Мэри и куда ужаснее. Он лежал с закрытыми глазами, под которыми обозначились глубокие тени. Энтони был небрит. Взъерошенные волосы да мятый ночной колпак заменили безукоризненный парик, в котором он обычно щеголял. Правая рука его лежала на простынях, закутанная в бинты. Сара отметила, что он выглядит на десять лет старше, и в то же время он казался ей молодым и беспомощным.

Слуга, сидевший рядом с ним, поднялся, когда вошла Сара, и беззвучно покинул комнату. Леди Торренс замешкалась в дверях, когда Сара прошептала:

— Пожалуйста, оставьте меня с ним наедине.

Она присела рядом с кроватью. Теперь, когда пришла минута, которой она так страшилась, она чувствовала себя до странности невозмутимой, свободной от всех эмоций. Этот человек был для нее незнакомцем. Она не могла признать в нем Энтони: привлекательного, обходительного Энтони, который всегда беспокоился о том, чтобы выглядеть достойно, который принимал восхищение собой как должное. Какую бы ошибку он ни совершил, он заплатил за нее сполна. Быть доведенным до такого состояния, когда ужасное унижение прибавляется к нестерпимой боли.

Энтони вздрогнул, открыл глаза, потом закрыл их снова. Его левая рука беспокойно теребила одеяло. Сара наклонилась над ним и ощутила легкое головокружение. Но потом, собрав всю свою волю, взяла его руку в свои.

— Энтони, — мягко произнесла она. — Это Сара.

Пальцы Энтони впились в ее руку. Он повернул голову и посмотрел на нее, его орехового цвета глаза смотрели с недоверием.

— Сара? Я думал, ты была…

— В Сассексе. Я вернулась сразу же, как только узнала. Я приехала вчера ночью. Маман заставила меня подольше поспать, чтобы прийти в себя после путешествия. По пути в Лондон у нас отвалилось колесо.

Какие банальности, думала Сара. Так могла бы разговаривать мачеха.

— Они рассказали тебе… как все случилось? — Энтони говорил с трудом, едва выдавливая из себя слова. — Знаешь, это… это не был разбойник.

— Я знаю. Это не имеет значения, во всяком случае сейчас.

— Мне очень жаль, — пробормотал он и закрыл глаза. — Ты из-за этого уехала? Из-за Марии?

— Да. Я должна была поговорить с тобой о ней. Теперь я это понимаю.

— Я поклялся вечно хранить верность, разве не так? — На мгновение глаза его открылись, и знакомая улыбка осветила лицо, и Сара почувствовала, как у нее сжалось сердце. — И ты мне верила? Бедная маленькая Сара. Было бы намного лучше, если бы ты просто желала приобрести мой титул, но не мое сердце. Ты ведь знаешь, я не могу отдать его кому-то одному, ни одной женщине.

— Я знаю, — снова сказала Сара. — Это была моя собственная ошибка. Я обманывала себя. Я была влюблена в твой романтический образ, но когда я столкнулась с реальностью, я… я не знала, что делать.

— А теперь знаешь? — Его голос звучал устало, хватка, которой он сжимал ее пальцы, ослабла.

— Все, что я намерена делать теперь, Энтони, — твердо сказала Сара, — это помочь тебе прийти в себя. Если мое присутствие принесет тебе хотя бы малейшую пользу…

— Можешь ли ты в этом сомневаться? Моя маленькая Сара, ты — все, ради чего мне теперь стоит жить. Но будешь ли ты все еще желать меня, если они ограбят меня, лишат меня этого. — Он кивнул в сторону своей правой руки.

Сара заставила себя улыбнуться ему, заговорить легко и беззаботно.

— Уверена, что ты будешь еще привлекательней с пришпиленным к груди рукавом. Тебя станут принимать за героя, вернувшегося с войны.

Энтони отвернулся и закрыл глаза.

— В то время как я просто донжуан, который был достаточно беспечен, чтобы попасться. Моя маленькая Сара, как ты снисходительна.

Его губы сомкнулись, а пальцы сжали руку девушки так сильно, что она едва не вскрикнула. Потом он расслабился и убрал руку.

— Оставь меня, Сара. Мне не так легко терпеть эту боль. Что бы ты обо мне ни думала, я не хочу, чтобы ты вдобавок считала меня еще и трусом.

— Я уйду, если ты этого желаешь. И завтра приду снова.

Сара наклонилась и легонько поцеловала его в щеку. Несколько секунд она стояла, глядя на него сверху вниз, пока Энтони лежал с закрытыми глазами, забыв о ее присутствии.

«Поищи в своем сердце, — сказала Мэри, — пока еще не стало слишком поздно».

Сара последовала этому совету, и слезы полились по ее щекам. Она с ужасающей ясностью поняла, что то чувство к Энтони Бретертону не было любовью и не могло быть. Это была просто детская влюбленность. А теперь ей на смену пришла женская жалость — не более того. И уже было слишком поздно.


Сэр Уильям Торренс сидел у огня в библиотеке, а рядом с его локтем примостилась бутылка портвейна. Левая нога, обмотанная бинтами, покоилась на низеньком табурете. Его лицо было налито кровью, лиловые вены на висках вздулись и бились в такт сердцу.

Сара, сделав реверанс и поцеловав его в щеку, сказала:

— Очень жаль, что нахожу вас не в добром здравии, папА. Вам очень больно?

— Сегодня лучше, — с готовностью отвечал он. — Поскольку я сам взялся за свое лечение, то думаю, что через день-другой буду на ногах. Этот отъявленный невежда Смитсон не может придумать ничего лучше, как лишить меня доброй части крови. А я желаю укрепить свое здоровье добрым количеством вот этого. — Он налил себе стакан портвейна и осушил его. — Стаканчик тебе, моя дорогая?

— Если вы не против, я предпочла бы мадеру. Думаю, вы правы, что отказались от кровопускания, сэр. Мэри Данси пошла на поправку после того, как прекратила это лечение и стала есть больше мяса и пить больше кларета. Правда, — с сомнением добавила она, — Мэри намного бледнее и худее вас и страдала от изнурительной болезни, тогда как…

— Тогда как я ничуть не похож на изнуренного, а? — Отец Сары похлопал себя по животу. — Ты права, мисс. Мне с каждым днем все труднее застегивать пуговицы на жилете. Позвони Фредерику, чтобы принес тебе вина. Давненько мы не пропускали вместе по стаканчику. Я скучал по тебе, моя дорогая. Правда, я мало с тобой виделся, когда ты была дома, но, когда ты уехала, дом стал чертовски тихим. Чем ты занимала себя в Сассексе?

Сара не решалась начать разговор, когда в библиотеку вошел дворецкий. Обрадованная возможностью отсрочить минуту, которой она страшилась, Сара беспечно произнесла:

— Я обо всем рассказала вам в письмах, папА. Большую часть времени я проводила в обществе Мэри, стараясь ободрить ее во время вынужденного отдыха.

— Похоже, ты стала заниматься исключительно больными. Что скажешь о Бретертоне?

— Боюсь, он очень слаб.

Сэр Уильям стукнул кулаком по ручке кресла, отчего дворецкий едва не пролил вино.

— Чертов разбойник! В наше время человеческая жизнь стоит пару гиней. А эти полицейские с Боу-стрит — их никогда не сыщешь, когда в них есть нужда. Они еще не поймали этого парня?

И Сара снова удивилась, как глубоко была скрыта от отца правда. Затем она вспомнила, что в течение нескольких дней он не выходил из дому, да и в любом случае не был завсегдатаем кофеен или клубов, где был известен Энтони. Люди, с которыми он вел дела, были богатыми купцами, не тратившими времени, чтобы обсудить какой-нибудь новый скандал с участием юного аристократа. Если бы он знал правду, как бы он к этому отнесся? Может быть, как предостерегала Сару мачеха, запретил бы бракосочетание и положил конец ее помолвке? Как бы это решение все упростило. Все было бы сделано за нее, и ей бы оставалось лишь повиноваться. Искушение становилось все сильнее, но Сара тут же отбросила его. Перед ее мысленным взором стоял Энтони — беспомощный, страдающий от боли, нуждающийся в ней, как не нуждался никогда раньше.

Был и другой, более важный предмет, который следовало обсудить в первую очередь. Сара подождала, пока Фредерик их оставит, затем выпила вино и крепко сжала пальцы.

— ПапА, могу ли я поговорить с вами о деле, которое глубоко меня тревожит?

Отец сидел перед ней, в своем красном жилете, сложив руки на животе.

— Разумеется, моя дорогая. Ты слишком молода, чтобы забивать свою хорошенькую головку тревогами о чем бы то ни было, в особенности теперь, когда ты уже и так расстроена из-за Бретертона. Не бойся, он поправится, на его стороне молодость и крепкое сложение. А теперь скажи мне, что это за тяжелая проблема? Ты потратилась в Сассексе? Хотя… не могу себе представить, на что ты могла потратить пятьсот фунтов в этой глухомани.

— Проблема куда более серьезна, сэр, — искренне сказала Сара. — Этот вопрос не касается меня лично. В конце концов…

— Давай, давай, дитя, говори же. Никогда раньше не видел, чтобы ты была так нерешительна. Неужели за время твоего отсутствия я превратился в людоеда?

— Нет, папА, конечно нет. Я уверена, что вы, как всегда, очень добры. Именно поэтому мне так трудно начать.

Сара налила себе еще один стакан вина и в смятении заметила, что руки у нее дрожат. Сейчас ей было даже еще трудней, чем она предполагала. Никогда раньше она не обсуждала с отцом ничего серьезнее, чем деньги на наряды, впрочем, и это никогда не вызывало между ними споров. Если ей нужны были деньги, ей стоило лишь попросить, и она их получала. «Ты слишком молода, чтобы забивать свою хорошенькую головку тревогами о чем бы то ни было», — он только что сказал это, и таким его отношение было всегда. До сегодняшнего дня она принимала это как должное и была только рада тому, что ее защищают от проблем, которые рождаются в большом мире — за пределами ее маленького, надежно укрытого мирка.

И даже сейчас ей оставалось лишь промолчать, и она снова сможет вернуться в этот удобный и уютный мир. Чего она надеется добиться, предложив для обсуждения столь противоречивый предмет?

Но внутренний голос, от которого нельзя было укрыться, был громче, чем побуждения ее слабого «я». «Вы можете сделать так много, — говорил Криспин. — Умоляйте вашего отца, обратитесь к доброй стороне его натуры… Это то, что сделала бы ваша мать. Если бы вы смогли его убедить…»

Сара глубоко вздохнула и вцепилась в ручки кресла.

— ПапА, это насчет ваших кораблей. По крайней мере, о том грузе, который они перевозят.

Тяжелое тело сэра Уильяма подалось вперед, его нога соскользнула с табурета, и он яростно выругался, не стесняясь присутствия дочери. Сара быстро наклонилась и положила ногу обратно на стул.

— ПапА, мне очень жаль. Я не хотела, чтобы…

Его кулак снова ударил по ручке кресла.

— Я это знал! Как только мать проболталась, что этот Данси в Клэверинге. Этот дом — рассадник аболиционистов. Вы говорили мне, что его там не будет. И только на этом условии…

— В то время, сэр, это было правдой, — перебила Сара, напуганная его гневом. — Он был в Бристоле.

— И могу предположить, зачем он туда отправился. Чертово любопытство, чертово шпионство — вот чем он занимается!

— Он… он заверял меня, что получил от вас и других владельцев разрешение подняться на корабль.

— Черт бы его побрал! Партия наблюдателей, вот как они себя называют. Наблюдатели! Чертовы шпионы, все до одного!

— Но, папА, почему вы должны возражать, если… если вам нечего скрывать?

— Ну конечно, я возражаю. Одно дело, когда эта партия гостей шляется туда-сюда по палубе, и совсем другое, когда их люди лезут в трюм. То, что находится под палубой, никого не касается — это все равно что открыть кухню твоей матери на обозрение каждому гостю, который ест у нас за столом. Там, без сомнения, имеются течи, которые нужно было заделать, так же как и грязь, которую оставляют за собой дикари.

— Так именно это вы имеете в виду? — спросила Сара, и лицо ее осветилось надеждой.

— Что же еще? О! Я вижу, они рассказали тебе кое-какие сказочки, Данси и эта девица Трехерн, которая разглагольствует и произносит речи по всей стране, да еще и ее братец, у которого за душой ни гроша. Нет сомнений, что они очень умно приукрасили свои рассказы и выставили меня дьяволом среди людей. Но чтобы ты слушала их, моя собственная дочь…

Его вид напугал Сару. Лиловые вены вздулись, складки на шее тряслись, глаза выпучились.

— ПапА, прошу вас, успокойтесь. Я не могу притворяться, что не знаю… определенных вещей, которые меня потрясли.

— Потрясли тебя! На самом деле это ты устроила мне сейчас потрясение, мисс Сара, оставь меня немедленно. Я не хочу больше слушать этой чепухи.

Сара сплела пальцы.

— Сэр, простите меня, пожалуйста, но я не могу уйти, пока не узнаю. Думаю, вы должны признать, что я отказываюсь повиноваться вам первый раз в жизни, но этот вопрос слишком важен для меня.

Сэр Уильям не верил своим ушам.

— Сара, — мрачно сказал он, — я потворствовал тебе всю жизнь. Ты получала все, что хотела, тебя оберегали от всех невзгод…

— И от всяких проблем, — горько прервала его Сара. — Я выросла, не имея представления об источнике, из которого берутся деньги, чтобы оплатить ту роскошь, которой вы меня одаривали.

Сэр Уильям, казалось, постарел на глазах. Его руки сжали ручки кресла, его губы посинели.

Сара опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку:

— ПапА, дорогой папА, я умоляю вас выслушать меня. Все, чего я хочу, — узнать правду. Даже если такие вещи и случаются, то не с твоего ведома. Вы всегда были так добры и внимательны ко мне, к маман, ко всем нашим слугам. Я… я не могу позволить себе думать о вас плохо.

Лицо сэра Уильяма постепенно принимало нормальный оттенок, пульс замедлился, и жилка на виске перестала биться. Он положил руку на голову дочери:

— Боюсь, что с каждым днем мой нрав становится все несноснее. В последнее время твоя мать все чаще мне говорит об этом. — Он потер лоб согнутым пальцем. — Иногда мне кажется, что я сейчас взорвусь. Итак, что это за вопросы, на которые ты так жаждешь получить ответ?

Сара поднялась с колен и села в кресло напротив отца. Ей не хотелось встречаться с ним взглядом, но она знала, что должна.

— Правда ли, что ваши корабли перевозят рабов из Африки в Вест-Индию?

Когда он резко кивнул, Сара нерешительно продолжила:

— Правда ли также и то, что этих рабов хватают силой в их собственной стране, отрывают от дома и сгоняют, словно животных, к побережью?

— Совершеннейшая правда. Подозреваю лишь, что тебе не сообщили, что по большей части их хватают свои же. Несколько бусин, предмет одежды — стоит предложить это африканскому вождю, и он устроит облаву в соседней деревне или начнет войну между племенами и приведет нам своих пленных.

— Вы думаете, это правильно?

— Я не вижу в этом ничего дурного. Если они готовы предать собственную кровь, почему мы не можем извлекать из этого выгоду?

— Но они берут не только мужчин. Они хватают женщин и детей, связывают их вместе и бьют кнутами из носорожьей шкуры.

Сара отчаянно надеялась, что его гнев вспыхнет снова, что на этот раз он станет все опровергать. Но отец отвечал ей без малейших признаков колебаний и без намека на стыд:

— Конечно, они это делают. Дикарей нужно заставлять двигаться.

— ПапА, как вы можете такое говорить? И это при том, что вы никого из слуг никогда и пальцем не тронули?

Сэр Уильям потянулся к бутылке с портвейном, налил себе очередной стаканчик и принялся прихлебывать вино.

— Здесь не может быть никакого сравнения. Наши слуги — белые; в них присутствует определенная доля разума. Если ты обращаешься с ними справедливо, они по большей части отвечают тебе верностью и доброй службой. Рабы же — это черное отребье, немногим лучше животных. И, как животных, их приходится подталкивать, силой заставлять что-то делать, поскольку слов они не понимают.

— Нет! Нет! — Сара видела слугу-негра, стоявшего в дверях на постоялом дворе, и слышала тихий голос Деборы, которая просила его отнести в ее спальню драгоценную коробку, добавляя: «Будьте так любезны, Джозеф». Она была в лесу с могучим негром, стоявшим перед ней на коленях, благословлявшим ее; железный воротник у него на шее, кровоточащие раны на спине. Она чувствовала себя так, словно это ее заставляют что-то делать против ее воли.

— Эти… эти создания, которых вы считаете за скот, их везут через Атлантику в трюмах кораблей, скованных вместе, и места так мало, что им негде лечь?

— Чтобы сделать плавание прибыльным, капитанам приходится брать на борт столько рабов, сколько может безопасно везти корабль. Их держат внизу только по ночам и в плохую погоду. Когда погода хорошая, на палубе корабля очень приятно. Их достаточно хорошо кормят. В конце концов, раб, который не пригоден для работы по окончании плавания, — прямой убыток для купца, который его перевозил. — Он пожал широкими плечами. — Естественно, не все они выживают; в каждой партии есть слабаки.

— И они для вас не больше, чем товар?

— Совершенно верно. Каждый работорговец так на них смотрит. Послушай меня. — Сэр Уильям наклонился вперед, тыча в воздух толстым пальцем. — Они плоть и кровь плантаций, основа экономики Вест-Индии и нашей тоже. Без труда рабов мы не имели бы ни рома, ни сахара, ни табака, ни кофе, ни хлопка. И тогда огромное количество людей лишилось бы работы, корабли и моряков можно было бы отправить на свалку…

«Ваш отец расскажет вам, что это необходимо для Вест-Индии, для самой Англии». Это Криспин. И она ему не поверила, не позволила себе поверить ему.

— И еще одно, — безжалостно продолжал сэр Уильям. — Запомни это, Сара, прежде чем ты окажешься так глупа, чтобы начать размахивать своим флагом в защиту аболиционизма, как эта самонадеянная девица Трехерн. Торренсы были работорговцами на протяжении трех поколений, хотя я лично занимаюсь этим промыслом только четырнадцать лет. Каждый кирпич дома, каждый предмет мебели, экипажи, лошади, слуги, пища, которую ты ешь, твои наряды, украшения — за все это заплачено деньгами, полученными от покупки и продажи рабов. Я был достаточно долго терпелив с тобой. Я больше не желаю слышать от тебя ни единого слова на эту тему. Ты поняла?

— Да, папА. — Сара поднялась и, низко опустив голову, сделала реверанс, чтобы не встречаться с отцом глазами, и вышла из комнаты.


Все ее протесты были тщетны, ее идеалы были сокрушены. Отец исповедался ей в таких вещах, в которых она не позволяла себе даже подозревать его. А для него это была констатация фактов, фактов, которые скрывали за собой еще больше зла и жестокости, чем, по ее представлениям, могло существовать во всем подлунном мире.

Сара медленно поднималась по лестнице к себе в спальню. Там была Берта, убиравшая вещи. Она быстро повернулась к Саре:

— Пока вас не было, мне пришло письмо, сударыня, от нашего пастора. Он так добр, что время от времени посылает мне весточку о моей семье. Не будете ли вы так добры прочесть его мне!

Сара взяла письмо и пробежала глазами единственный листок.

— У твоей матери — еще один малыш, Берта, мальчик. Разве это не превосходная новость?

Девушка на это ничего не ответила, и Сара подняла глаза. К ее удивлению, лицо Берты не выражало никакой радости. Она выглядела очень встревоженной.

— Еще один голодный рот, сударыня. Это значит, что Томасу придется бросить учебу и начать работать, а ему всего шесть лет. А по-другому им не управиться.

— Разве еще один ребенок будет в тягость?

— Будьте уверены, мисс Сара. Он забрал у моей матери время, которое она провела бы за ткацким станком, зарабатывая деньги. А когда его отлучат от груди, понадобится больше еды. Видно, на то Божья воля. С этим ничего не поделаешь — нужно смириться.

— Я могу помочь, Берта. Дай мне мой кошелек.

Горничная покраснела:

— Нет, сударыня, это не ваша забота.

Слова девушки резанули душу Сары острой болью. Как часто в прошлом она успокаивала себя уверенностью, что вопросы, лежащие за четкими границами ее повседневной жизни, ее не касаются. Теперь она знала, что эти дни миновали навсегда.

— Не твое дело спорить со мной, Берта, — твердо сказала она. — Делай, как я говорю. — Сара отсчитала несколько монет. — Вот тебе десять гиней. Это все, что я могу потратить, потому что в настоящее время мне нельзя просить отца…

— Десять гиней! — Карие глаза девушки расширились, словно блюдца. — Но на это моя семья может полгода кормиться.

«А для меня, — думала Сара, — они означают новое платье, несколько безделушек, чтобы потакать своим капризам». А какова цена человеческого страдания? Она вспомнила горький выпад Деборы: «Каждое платье, в которое она одета, каждое украшение, пища, которую она ест, жалованье ее горничной оплачены кровью и страданиями тысяч рабов». Эти слова, которые, как думала Сара, были сказаны по злобе, в конце концов, оказались правдивы. И ее отец только подтвердил их.

Сара протянула монеты горничной:

— Возьми их. Возьми их, Берта. Пусть они будут потрачены на добрые цели, чтобы смыть с них то зло, которое принесло их в этот дом.

Она закрыла лицо руками. Но слезы не приходили. Она могла думать только о грачах в Клэверинге, в растерянности парящих в штормовую ночь над своими гнездами, которые вот-вот сорвет ветром. Утром, когда шторм миновал, они подобрали упавшие веточки и свили гнезда заново. Она не видела способа вернуть прежнюю жизнь, разрушенную вместе с ее иллюзиями, разрушенную правдой, которую она узнала, — правдой о двух мужчинах, которых она ставила превыше всех других.

Глава 9

Два следующих дня здоровье Энтони вызывало беспокойство. Всякий раз, когда Сара слышала звон подков во дворе или стук в дверь, ее сердце начинало колотиться от страха, что прибыл гонец с плохой вестью. Она боялась минут, когда входила в комнату леди Бретертон, потому что ей могли сказать, что хирург велел ампутировать правую руку.

На третий день она обнаружила Энтони сидящим опершись на подушки, выбритым и в парике. В его глазах мелькали искорки былой веселости, и он приветствовал ее улыбкой:

— Доктор сказал, что я снова буду на ногах меньше чем через месяц. И я сохраню это… — Он легонько похлопал бинты, охватывающие его правую руку и плечо. — Хотя я думаю, что от нее не будет никакой пользы.

— Энтони, я так рада, — сказала Сара, порывисто целуя его в щеку. — Я уверена, что ты скоро научишься обходиться одной рукой.

Он скорчил гримасу:

— Полагаю, что большинство важных вещей можно делать и с одной рукой. Держать карты, бросать кости, кататься на лошади, заниматься любовью. Я все еще способен делать это, моя маленькая Сара.

Прикосновение его пальцев, когда он тронул ее запястье, взгляд его глаз, который словно бы ласкал ее лицо, шею, тело и который раньше так волновал ее, воспринимался теперь словно наказание. Она сожалела о своем поцелуе, который означал лишь благодарность за то, что он останется жить. Ей хотелось отшатнуться от него, сказать: «Давай не будем больше притворяться — ни ты, ни я. Между нами нет настоящей любви и никогда не было. Что же до меня, то, поскольку твое положение больше не взывает к моей жалости, для меня остается лишь долг».

Она пришла в ужас, осознав это, в такой же самый ужас, который породило в ней чувство, взметнувшееся в объятиях Криспина. Еще так недавно она с негодованием опровергала предположение Энтони, что какой-то другой мужчина может показаться ей привлекательным, и как он смеет даже говорить об этом.

— Как ты полагаешь, — произнес он с унылой усмешкой, — Мария Стернер могла бы хотя бы разок поинтересоваться моим состоянием?

— Насколько я поняла, они с мужем сразу же отбыли в Бат.

— И тем не менее, новость, должно быть, достигла ее ушей. Ах ладно, не все женщины так верны, как ты, моя маленькая Сара.

Это слово напомнило Саре о том странном чувстве, которое она испытала перед тем, как уехать в Сассекс, — словно невидимая нить соединяла их с Энтони. В то время она не предполагала, что когда-либо захочет порвать ее. Но теперь…

Пальцы Энтони ласкали ее ладонь, ладонь, которую дважды целовал Криспин. Она терпела сколько могла, потом отдернула руку и быстро сказала:

— Ты не должен переутомляться. Только потому, что ты теперь вне опасности…

— Меня это никогда не утомит, — довольно легкомысленно отвечал он. — Во всяком случае до тех пор, пока в мире существуют хорошенькие женщины и глупые мужья, которые достойны рогов. — Он снова потянулся к ее руке, но Сара отпрянула от кровати. — Сара, ты же знаешь, я ничего не могу с собой поделать. Мы таковы, какими были созданы. Может быть, если я буду вести себя так же скверно, ты снова убежишь. Но ведь ты всегда будешь возвращаться ко мне, разве нет?

Сара почувствовала, что нить натянулась и бегство невозможно. Оно было невозможно просто потому, что, как он сам сказал, люди таковы, какими они созданы. А в ее природе, во многих отношениях слабой, было заложено твердое убеждение, что важней всего на свете — держать свое обещание.

Она произнесла мягко, надеясь, что он не расслышит сомнения в ее голосе:

— Да, я всегда буду возвращаться.

Вернувшись домой, Сара обнаружила, что Берта готова разорваться на части от волнения.

— О, сударыня, он здесь.

— Кто здесь?

— Мистер Данси.

У Сары перехватило дух.

— Здесь, в доме? Мой отец знает?

— Нет, мисс Сара. Сэр Уильям в библиотеке, а мистер Данси в саду. Посмотрите, вы можете увидеть его в окно.

Криспин стоял у высокой изгороди из падубов, где его не было видно из окон первого этажа. Когда Сара громко произнесла вслух его имя, он поднял глаза.

— Вы пойдете к нему? — оживленно спросила Берта.

— Как я могу? ПапА рассердится.

— Я посторожу, сударыня. Пройдите через бальную залу, так будет безопаснее.

Сара смотрела на свою горничную, все еще колеблясь.

Берта сказала:

— Если даже вас поймают, мисс Сара, разве дело того не стоит? В конце концов, сэр Уильям вас не съест.

Сара задумалась.

— Ты права. Я… я должна повидать мистера Данси, поблагодарить его за… — Приметив особое выражение в глазах горничной, Сара вспыхнула и выпалила на одном дыхании: — …За его заботу о нас обеих во время возвращения домой.

Она подобрала юбки и неслышно побежала вниз по лестнице и так же быстро — по коридору в бальную залу. При виде дворецкого, закрывавшего ставни от слепящего солнечного света, она резко затормозила.

— Я вам нужен, мисс Сара? — спросил Фредерик, не выказывая ни малейшего удивления оттого, что она как вихрь ворвалась в бальную залу.

— Я… я только собиралась немного прогуляться по саду, — отвечала она, и краска залила ее щеки.

Дворецкий пересек комнату своей обычной величавой походкой и открыл французские двери. Призвав на помощь все свое самообладание, Сара прошествовала мимо него и вышла на вымощенную плитами дорожку. Она притворилась, что не знает, куда направиться, а потом повернула направо и медленно двинулась к живой изгороди. Она слышала, как двери за ней затворились.

Криспин приветствовал ее, протянув навстречу руки:

— Сара, я должен был прийти. Я должен был узнать, что с вами происходит.

Когда его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев, Сара почувствовала, как их тепло проникает внутрь и разливается по всему телу.

— Энтони вне опасности, — быстро сказала она. — Однако он очень слаб. Он выглядит хуже, чем Мэри, и страдал от сильнейших болей, которые выдержал с большим мужеством.

— И вы снова полюбили его?

— Нет. О нет! — Она освободила руки и отвернулась. — На самом деле я немного шокирована тем, что моя страсть к Энтони могла увянуть столь быстро. Я ничего не чувствую к нему теперь, кроме жалости. Криспин, как это могло случиться, и так скоро?

Его слова лишь подтвердили то, что она уже знала.

— Вы никогда по-настоящему не любили его, Сара. Если бы все было наоборот, вы не стали бы слушать ни Мэри, ни меня, когда мы высказывали наши сомнения. Вы бы не убежали прочь в первую же минуту, когда он поддался слабости, а ведь вы всегда о ней знали. Вы были влюблены в призрак, в плод воображения юной девушки — мужчину, которого вы сможете изменить и который всегда будет вашим. — Он вздохнул, а потом уныло спросил: — Вы все еще собираетесь выйти за него, Сара?

Она сорвала лист с падуба, намеренно поранив палец о его шипы.

— Я не могу поступить иначе. Я дала ему слово.

— Но мысль об этом не делает вас счастливой?

Сара повернулась к нему, отбросив лист в сторону:

— Как это может быть… теперь? Вы сами учили меня…

— Сара, что я сделал с вами? По ошибке разбудил чувства, которым лучше было бы спокойно спать? Маленькая кузина, простите меня. Вам достаточно приходится выносить и без того…

— Без того, чтобы любить вас, ведь это не имеет смысла?

У него перехватило дыхание.

— Сара, это правда? — Он с горячностью схватил ее руки и прижал к груди. — Я думал, что увидел это на вашем лице, на одно мгновение, в тот день, у леса, но… — Он неохотно освободил ее руки и отвернулся. — Я не должен был целовать вас, Сара. Это было непростительно.

— Я так не думаю, — мягко сказала она. — И меня можно винить так же, как и вас. Кроме того, я слишком много судила других, в то время как сама была так слаба.

— В последние несколько недель вы выказали мало слабости. Вы отбросили все мысли о себе, чтобы заботиться о Мэри, вы спасли несчастного негра, вы немедленно вернулись, чтобы быть с Бретертоном.

А ведь было время, когда Сара не могла заслужить его одобрения — что бы она ни делала. А теперь, согретая его похвалой, она произнесла:

— Была еще одна вещь, которую я сделала, Криспин, и она потребовала от меня всех душевных сил, которыми я только обладаю. Я говорила с моим отцом.

— И что же? — настаивал он на продолжении.

Сара колебалась.

— Это был очень болезненный разговор для нас обоих. Он ничего не отрицал, у него нет даже чувства вины, ощущения, что он совершает ошибку. Все было так, как вы говорили. Криспин, я никогда бы не поверила, чтобы кто-нибудь столь же добрый, как папА, мог говорить так грубо, так жестоко о других людях. Мне кажется, что каждый пенни, который я держу в руках, покрыт позором.

— Моя дорогая, вы не должны принимать это близко к сердцу. Однажды все это закончится.

— Но как скоро, Криспин, как скоро?

— Боюсь, это потребует много времени. Мужчины вроде вашего отца никогда из-за денег не будут руководствоваться чувствами гуманности. Если уж даже ваши слова не тронули его сердца… — Он развел руками. — Но мы должны продолжать, Сара, до тех пор, пока не положим конец рабству.

— Если бы только я могла быть с вами, помогать вам. Но в нынешних обстоятельствах я могу лишь молиться за успех вашей борьбы, и, может быть, через некоторое время я смогу снова поговорить с папА.

— Попытайтесь сделать это, Сара. Если мы сможем склонить к жалости хотя бы одного работорговца, убедить его отказаться от своего ремесла…

Послышались торопливые шаги. Берта, с покрасневшим лицом, подбежала к углу живой изгороди.

— О, мисс Сара… — только и сумела сказать она, задыхаясь.

— Что такое? — встревожилась Сара. — Быстро говори мне.

— Сэр Уильям спросил про вас, а Фредерик сказал, что он видел, как вы вышли в сад и…

Окно второго этажа с треском распахнулось. В окне показался сэр Уильям, его лицо пошло лиловыми пятнами.

— Как вы осмелились, мистер Данси? Как вы посмели пробраться в этот дом и сбивать с толку мою дочь своими лживыми речами? Сейчас же идите в дом, вы оба.

Берта в смятении разинула рот. Сара вцепилась в руку Криспина.

— ПапА и без того на меня зол. А теперь…

Пока они шли к дому, Криспин крепко сжимал ее руку.

— Это моя вина. Я не должен был приходить. Сара, похоже, я не приношу вам ничего, кроме горестей и печали.

Сара остановилась и повернулась к нему, когда угол дома скрыл их от посторонних глаз.

— Это неправда. Но даже если и так, это не имеет значения. Вы должны мне верить, Криспин, — мне не о чем сожалеть. Я была ребенком, пока не приехала в Клэверинг. А теперь… Поцелуй меня, Криспин, только раз — прежде чем мы предстанем перед моим отцом, и я ничего не побоюсь.


Сэр Уильям тяжело дышал, прислонившись к перилам на лестничной площадке.

— Я даю вам ровно две минуты, чтобы объяснить свое поведение, после чего выброшу вас вон.

— ПапА, умоляю вас… — быстро вставила Сара.

Но голос Криспина заглушил ее слова:

— Сэр, целью моего визита, в первую очередь, было желание узнать о состоянии лорда Бретертона.

— Очень правдоподобно! Каких еще предметов вы коснулись, удовлетворив свое любопытство?

Криспин избегал взгляда пожилого джентльмена. Сара почувствовала, как предательский румянец проступает на ее щеках.

— Итак? — потребовал сэр Уильям. — Прав ли я, полагая, что вы задумали настроить мою дочь против меня, что вы забивали ей голову очередными глупостями?

Голова Криспина дернулась.

— Сэр, я не могу принять этих обвинений. Мои взгляды широко известны. Моя цель — покончить с рабством, и я не делаю из этого секрета.

— А я, сэр, не делаю секрета из своих намерений. Если ваша нога еще когда-нибудь ступит на мою землю, я устрою вам публичную порку прямо во дворе. И позвольте мне сказать вам еще одно. — Толстый указательный палец сэра Уильяма уставился прямо на них. — Если вы надеетесь, что дело, которое будет слушаться в следующем месяце, пройдет успешно, то советую вам еще раз хорошенько подумать. Я и многие другие работорговцы собрали деньги, чтобы нанять мистера Даннинга, самого блестящего из адвокатов, который будет выступать против этого выскочки, Грэнвилла Шарпа. И черт бы нас побрал, если мы позволим хотя бы одному из негров получить свободу. А ты, Сара, отправляйся в свою комнату и оставайся там до тех пор, пока я не дам тебе разрешения ее покинуть.

Сара бросила на Криспина последний, беспомощный взгляд. Он протянул было к ней руку, но тут же бессильно опустил ее. Молодой джентльмен медленно повернулся, прошел через холл, у двери поклонившись им обоим. Сара стала быстро подниматься по лестнице, не осмеливаясь взглянуть на отца, который все еще стоял, тяжело опершись на перила, и убежала в свою комнату.

Из окна она в последний раз взглянула на Криспина. И, словно прочитав ее мысли — впрочем, Сару это уже давно не удивляло, — Криспин остановился у ворот и посмотрел вверх. Он поднял обе руки, грустно покачал головой и удалился.

«Я не принес вам ничего, кроме горестей и печали», — сказал он. Сара возражала. Но в ту минуту это было правдой. Разве может быть счастливой любовь, от которой нужно отречься навеки? Впереди она не видела ничего, кроме трудностей в отношениях с отцом, кроме печали в отношениях с Энтони. И разве Криспин не был повинен во всем этом, открыв ей глаза на правду? Сара бросилась на кровать и принялась колотить сжатыми кулачками по подушке, а потом Дала волю слезам.

Сентенции сэра Уильяма насчет того, что образование для женщины — пустая трата времени, в первый раз за всю жизнь стали докучать Саре. Ей хотелось забыться, читая книги, как Мэри или Дебора Трехерн. Ей хотелось излить свои сердечные крушения, свои сомнения и тревоги в письмах к Мэри. Но как она ни старалась, ей удалось добиться лишь не слишком внятного изложения фактов, таких же, какими она заполняла свой дневник.


«Сегодня утром Энтони чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы спуститься вниз. Я просидела с ним примерно час. А днем, поскольку уже довольно тепло, Энтони отправился покататься в экипаже, и я его сопровождала. Многие люди останавливались, чтобы спросить, как его дела… Я ходила по магазинам с маман и была на званом вечере. Здоровье папА не улучшилось, и я все еще у него в немилости. Жизнь очень скучная. Хотелось бы мне оказаться в Клэверинге».


Из-за противоборствующих желаний и противоречивых стремлений хранить верность, которые тянули ее в разные стороны, ей было трудно, почти невозможно писать откровеннее. И тем не менее Мэри, похоже, ее понимала. Она отвечала ей подробно и обстоятельно, и в ее письмах было столько теплоты и участия, что Саре порой казалось, что это сама Мэри стоит в комнате. Когда Сара читала ее письма, звуки, запахи, сама панорама Лондона исчезали, таяли. А вместо них она слышала крики грачей в вязах, видела солнечные лучи, искрящиеся на синих морских волнах, вдыхала острый запах соли и водорослей. Но Клэверинг теперь другой. Примул уже не найдешь, да и фиалок тоже. Теперь пришло время роз и деревьев в пышном уборе листвы. Море, должно быть, уже достаточно теплое для купаний, которыми, как говорила Мэри, приезжие наслаждаются на побережье в Богноре.

«Расскажи мне, как у вас теперь, — умоляла она Мэри в следующем письме. — И ради бога, пришли мне весточку о Криспине».

Мэри отвечала немедленно, и в письме было такое подробное и красочное описание лесов, и полей, и садов Клэверинга, что в сердце Сары загорелось страстное желание снова все это увидеть, а следующий отрывок письма глубоко ее тронул.


«С тех пор, как ты уехала, у нас стало так тихо, — писала Мэри. — Дебора навещает меня между поездками по стране, где она выступает на собраниях с речами, но, хотя она очень добра, ее разговоры и мысли все так же серьезны, и с твоим отъездом смех покинул наш дом. Думаю, я уже писала тебе, что Эдвард вернулся в Лондон. Доктор Хардвик достаточно поправился, чтобы вернуться к практике, но Криспин настаивает, чтобы я не слушала его советов и продолжала лечение, назначенное Эдвардом. И в самом деле, оно, похоже, творит чудеса. Я настолько окрепла, что даже езжу на верховые прогулки с Криспином. Но поскольку мы оба помним тот день, когда впервые повезли тебя кататься, и твою тогдашнюю радость, я не могу назвать эти прогулки безмятежно счастливыми. Криспин молчалив и подавлен, и мне нет нужды спрашивать его отчего. Дорогая Сара, я молюсь о счастье двоих людей, которых люблю больше всего на свете, но боюсь, что моим молитвам не сбыться. Будь мужественной, мысленно я всегда с тобой».


Проходили дни. Проходили недели. Сара жила в каком-то вакууме, когда лучшим способом решить проблемы и справиться с несчастьем казалось просто жить, час за часом и день за днем. То, что она сама все это на себя навлекла, не приносило утешения. Она выбрала Энтони себе в мужья. Она сама решила обсудить с отцом вопрос рабства. Она позволила себе влюбиться в Криспина. И теперь платила за свое легкомыслие и недальновидность, и никто не мог ей помочь.

А потом от Мэри пришло письмо, которое поставило ее перед выбором — перед искушением.


«Криспин и Дебора уезжают в Лондон, к Эдварду, чтобы присутствовать на суде над негром Джеймсом Сомерсетом 17 июня. Они уверяют меня, что это дело, если оно решится в пользу негра, войдет в историю и изменит ее. Я знаю, что душой ты с теми, кто борется за свободу этого бедного человека и всех несчастных, продаваемых в рабство. Но я сознаю, как тяжело тебе, должно быть, делить свое сердце между ними и своим отцом, который держится противоположных убеждений».


Криспин будет в Лондоне, всего несколько миль будут отделять их друг от друга. Сара жаждала его видеть, слышать его голос, очутиться в его объятиях. Но, конечно, это было невозможно. Ее отец запретил Криспину приближаться к ней.

Но что, если она сама отправится к нему? Зайдет с визитом на квартиру Эдварда? Криспин дал ей адрес. Нет, этого делать нельзя, размышляла она. Там ведь будет и Дебора. В таком случае какая еще возможность повидаться с ним, поговорить с ним хотя бы минуту-две у нее остается?

Сара снова перечитала письмо Мэри. Семнадцатое июня. Послезавтра. Сара бросилась в другой конец комнаты. Когда она звонила Берте, ее пальцы дрожали. Узнав о тайном намерении хозяйки, горничная пришла в восторг и тут же предложила Саре свой план.

— Вам лучше сказать, что у вас болит голова, сударыня, и вы не хотите, чтобы вас беспокоили. Потом мы проскользнем в боковые двери, и я найму вам портшез. Это безопаснее, чем наша карета, потому что придется просить двоих слуг держать язык за зубами. Мне вы можете доверять, но эти мужчины… — Берта пожала пухлыми плечами. — Я встречу вас на тихой улице рядом со зданием суда, и я уверена, что мы тут же сумеем смешаться с толпой. Вам лучше надеть свой длинный плащ с капюшоном.

— Но будет слишком жарко, — возразила Сара.

— Тут ничего не поделаешь, сударыня. Это единственный способ остаться незамеченной. Там ведь будет много друзей сэра Уильяма, даже не сомневайтесь.

— Об этом я не подумала. Но не захочет ли папА сам туда отправиться? — неожиданно встревожилась Сара.

— Нет, мисс. Его слишком мучает подагра. Его слуга сказал мне, что он теперь все время задыхается, когда поднимается наверх. Сэр Уильям приказал немедленно сообщить ему, когда дело будет закончено. Об этом много болтали в привратницкой. Он…

— Что такое, Берта? Ты не хочешь мне говорить?

— Ну, знаете, сударыня, поскольку вы переменились, мне не так легко вам говорить об этом. Но болтают, будто сэр Уильям изрядно потратился на судебные издержки.

Чтобы отправить человека обратно в рабство, с горечью подумала Сара. И неожиданно ей захотелось присутствовать на этом суде не только ради того, чтобы увидеть Криспина, но и для того, чтобы услышать доводы обеих сторон. Скорее всего, она не сможет понять всего, о чем будет говориться, но, во всяком случае, будет слушать без предубеждения. Она не будет лично вовлечена в спор, как было с Криспином и с ее отцом.

Их план сработал без помех. После завтрака сэр Уильям заперся в библиотеке и приказал, чтобы его не беспокоили. Леди Торренс предупредила, что собирается посвятить некоторое время домашним заботам и проверить с домоправительницей кладовую и бельевую. Сара, как и предложила Берта, пожаловалась на головную боль и удалилась в свою комнату.

Через пять минут ее фигурка целиком скрылась под длинным серым плащом, на лицо был наброшен капюшон, и Сара заторопилась вниз по ступеням боковой лестницы и вон из дома через боковую дверь, пока Берта стояла на страже. Сара подождала в тени высокой стены, а потом с благодарностью спряталась в портшез, который раздобыла Берта.

Выйдя из портшеза на другом конце города, Сара испугалась, увидев громадную толпу. Казалось, весь Лондон явился в зал заседаний, чтобы услышать исход дела. Она в смятении смотрела на мужчин и женщин, которые боролись у входа за то, чтобы войти. Она тихонько поведала Берте о своих опасениях и увидела, что на лице горничной отразилось ее собственное настроение.

— Боюсь, нам никогда не попасть туда. Давайте немного постоим в сторонке и посмотрим.

Вдоль улицы выстроились в ряд кареты. Сара узнала некоторых из тех, кто в них восседал: купцы — друзья ее отца, плотные, средних лет, богато одетые. Другие мужчины, одетые в черное, как она полагала, были стряпчие.

Неожиданно Сара затаила дыхание. В нанятом экипаже подъехали двое мужчин и женщина. Все трое были темноволосыми, а женщина была очень высокой. И, не успев даже подумать, Сара протянула к ним руку и произнесла имя.

И, как это уже бывало, Криспин словно бы услышал ее, несмотря на расстояние и шум толпы. Он удивленно осмотрел лица вокруг. Сара прижалась к стене, закутавшись в плащ и опустив на лицо капюшон. Стоявшую рядом с ней Берту неожиданно оттолкнули, и поток прохожих подхватил ее. Она с негодованием вскрикнула. Криспин быстро обернулся, а потом, что-то сказав своим спутниками, которые уже входили в здание суда, быстро двинулся навстречу двум девушкам. В нескольких футах от них он было остановился, и все же оказался рядом с Сарой раньше, чем она успела двинуться.

— Сара! Вы здесь?

Сара откинула капюшон:

— Как вы меня узнали? Я думала, что хорошо замаскировалась.

— Неужели вы надеялись спрятаться от меня? Кроме того, я слышал, как вы назвали меня по имени.

— Вы не могли этого слышать, Криспин, здесь такой шум.

— Но если этого не слышали мои уши, значит, слышало мое сердце. — Криспин взял ее за руку, его глаза были печальны. — Зачем вы приехали? Только подумайте, что будет, если ваш отец об этом узнает!

— Боюсь, мне придется несладко. В последнее время он сам не свой. Иногда я даже немного боюсь его, такое со мной впервые. И все же риск стоил того, если я сумела увидеться с вами.

— Так вот почему вы приехали, потому что знали, что я буду здесь?

Сара опустила голову:

— Отчасти. Хотя я все равно хотела бы послушать разбирательство. Мэри писала, что оно может стать делом огромной важности.

— Это так. Если мы выиграем тяжбу, то немедленно отправимся с Деборой в Ливерпуль, чтобы продолжить борьбу там.

Неожиданно Сара почувствовала себя, словно в тот день, на пляже, совершенно безрассудной.

— Возьмите меня с собой, Криспин.

— Сара, поймите, что это будет означать, — серьезно ответил он. — Вы только что сказали, что в последнее время стали все сильнее бояться отца.

— И тем не менее, даже если он каким-то образом узнает об этом, я готова встретиться с ним лицом к лицу. Я слишком часто убегала. Я всем своим сердцем верю в дело, за которое вы боретесь. Возьмите меня с собой, пожалуйста.

Он еще немного колебался. А потом сказал:

— Очень хорошо. Вы такая маленькая, что вас едва можно заметить, и на нашей стороне судебной залы вас никто не узнает.

«Я буду там среди врагов моего отца», — напомнила себе Сара. И когда толпа стала теснить ее, она испытала старое, знакомое желание повернуться и убежать. Но Криспин, работая локтями, прокладывал ей путь вперед, заслоняя ее от зевак, а с другой стороны ее защищали пухлые формы Берты. Уже теснясь внутри здания, Сара заметила на себе взгляд Деборы, ее серьезное лицо было затенено элегантной шляпой. Рядом с нею стоял Эдвард, то и дело переступая с ноги на ногу.

Криспин нашел ей место, откуда Сара могла все видеть, и принялся объяснять ей судебный порядок.

— Это — судья, председатель Мэнсфилд, он сидит за столом. Человек рядом с ним — известный адвокат Даннинг, он представляет мистера Стюарта, владельца раба. А вон там — и сам негр, Джеймс Сомерсет. Едва ли он понимает, какое значение имеет сегодняшняя тяжба. И посмотрите, Сара, вон там — мистер Грэнвилл Шарп, который возбудил дело и который посвятил большую часть своей жизни аболиционизму. Вам хорошо видно их всех?

— Да, — отвечала Сара, стараясь проявлять интерес, чтобы сделать приятное Криспину. Но лица мужчин, их черные мантии и белые парики смешались в одну серую массу, так же как когда-то, в ночь бала, смешались яркие платья гостей. И как тогда Сара почувствовала, что у нее закружилась голова, и ухватилась за руку Криспина.

Он посмотрел на нее, в его глазах была озабоченность. Сара испытывала искушение попросить его вывести ее отсюда. Но снова его слова, сказанные во время их последнего свидания, успокоили ее: «В последнее время вы проявляли мало слабости», — сказал он тогда, и в его голосе слышалось одобрение. Она твердо решила не выказывать слабости и сейчас, когда вот-вот начнется суд, который имеет для него такое огромное значение.

Сара закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Я чувствую себя превосходно, — заверила она Криспина слегка дрожащим голосом. — Это было просто легкое головокружение.

— Вы уверены? — с сомнением спросил он.

Когда Сара открыла глаза, голова все еще слегка кружилась. Потом в море лиц она различила одно. Это было лицо Деборы, которая смотрела на нее с изумлением. И в нем было кое-что еще. Холодная злость, такая же явная, как и ревность, которую Сара заметила в гостиной в Клэверинге. Она видела этот взгляд всего одно мгновение. Но этого было достаточно, чтобы вернуть Саре самообладание.

И она твердо повторила:

— Я превосходно себя чувствую, Криспин. Не обращайте на меня внимания.

Ей казалось, что она стоит здесь уже много часов, а прения все тянутся, и нет им конца. Временами она теряла нить рассуждений, но слышала сердитое ворчание купцов, чувствовала растущее возбуждение Криспина, когда его рука все сильнее сжимала ее руку, видела Эдварда Трехерна, грызущего ногти, досадливый взгляд Деборы, когда ее шляпа съехала на лоб, потому что сидевший позади мужчина поднял вверх кулак. Наконец все закончилось, наступила тишина, и председатель Мэнсфилд огласил приговор. Как во сне она слышала его строгие слова:

— Согласовав предмет с естественными принципами, мы заключаем, что требование рабства не может быть поддержано. Провозглашенное право никогда не имело здесь применения и неизвестно закону.

Пальцы Криспина впились в ее руку, заставив Сару вздрогнуть.

— Мы победили. — Его голос был торжествующим, глаза сияли. — Это конец рабства в Англии. Теперь мы можем идти вперед с новой надеждой.

Сара слышала вокруг себя восторженный шум, крики разочарования, злобные проклятия вест-индских плантаторов и купцов. И неожиданно она перестала сознавать, где находится, она забыла о толпе, сжимавшей ее, даже о Криспине и Берте, стоявших по бокам. Она могла думать только о высоком, воспитанном негре, прятавшемся на сеновале в Клэверинге. Доводы закона, слова судьи теперь вдруг обрели свое значение. Больше этому рабу и никакому другому в Англии нет нужды прятаться или страшиться. Никогда больше его не закуют в железный ошейник, не исполосуют спину, не пустят по его следу гончих.

— Моя дорогая, ты плачешь, — встревоженно сказал Криспин. — Что такое?

— Я… — выдавила Сара. — Я так благодарна. Если бы я только могла открыто взять вашу сторону в этой борьбе, чтобы окончательно покончить с рабством. Если бы я не поклялась Энтони, если бы я не была дочерью своего отца. О, Криспин…

Он мягко обнимал ее, пока толпа зевак обтекала их, потом отпустил.

— Я немедленно должна возвращаться домой, — сказала Сара. — У меня нет желания встречаться с Деборой или с Эдвардом. Кроме того, все это станет таким ударом для папА, а он не вполне здоров. Простите меня, Криспин, я сама не знаю, что говорю. Я так измучена, я разрываюсь между моей любовью и моей верностью.

Теперь в толпе то и дело возникали драки. Купцы использовали свои палки, чтобы расчистить путь к экипажам. Мужчины отвечали им кулаками, женщины отпускали колкости. Криспин быстро нашел для Сары портшез и еще один — для Берты. Подсаживая ее, он наклонился и поцеловал Сару в щеку.

— Прощай, моя любовь. С сегодняшнего дня твой отец больше, чем всегда, станет возражать против наших встреч. Будь мужественной, моя маленькая Сара. Наши пути расходятся, но наши сердца остаются вместе. Пошли мне словечко через Мэри, когда сможешь, и помни, пока она остается хозяйкой дома, двери Клэверинга будут всегда открыты для тебя.

Портшез подняли и понесли, и каждый шаг носильщиков удалял Сару от него. Шум уличного движения, путаница лиц — все это обручем сдавливало Саре виски, так что в конце концов она опустила голову, закрыла ее руками и зажмурила глаза. Путь до Беркли-стрит показался ей бесконечно долгим. Она чувствовала себя ужасно одинокой — запертая в этой маленькой коробке, которая тряслась и кренилась с боку на бок, когда носильщики огибали экипажи, лошадей или пешеходов.

Когда Сара наконец добралась до дома, она увидела у парадных ступеней наемный экипаж.

— Должно быть, это гонец из суда, — предположила Берта, когда они быстро проскользнули через ворота в сад.

— ПапА очень рассердится, услышав новости, — сказала Сара. — Я только молюсь о том, чтобы меня не хватились.

— Но дело того стоило, разве не так, сударыня? Мистер Данси — настоящий джентльмен. Знаете, он даже подсадил меня в портшез. Меня, служанку. Почему вы не можете выйти за него, мисс Сара?

— Тому существует дюжина причин, — с грустью ответила она. — Берта, иди вперед. Скажешь мне, если там кто-то есть.

Разведав дорогу, горничная вернулась к Саре. И вдвоем на цыпочках они пробрались по черной лестнице наверх и двинулись темным коридором. На лестничной площадке Сара резко остановилась. Внизу, в холле она увидела леди Торренс, ходившую взад-вперед, сжимая и разжимая руки. Ее горничная пыталась поспеть за нею, протягивая ей бутылочку с нюхательными солями. Дворецкий, два лакея и камеристка стояли вокруг, очевидно, в ожидании приказа, который их хозяйка, похоже, не в силах была отдать.

— Вы везде смотрели? — спрашивала леди Торренс охрипшим дрожащим голосом. — Она должна быть где-то в доме или в саду. Если никто не видел, как она выходила, и если все кареты и ее кобыла все еще стоят в конюшне…

Сара торопливо стащила с себя плащ. Пригладив волосы, она поспешила вниз.

— Вы ищете меня, матушка?

— Сара! Где ты была, дитя? О, сейчас это не имеет значения. — Леди Торренс повернулась к дворецкому. — Скажите доктору Хаслеру, что мисс Торренс здесь.

Фредерик двинулся в библиотеку, закрыв за собой дверь. Неожиданно Сара почувствовала что-то неладное. Она схватили мачеху за руку:

— Маман, что такое? Что случилось?

Леди Торренс продолжала ходить туда-сюда.

— Твой отец… Ему доставили новости, касающиеся этого негра, раба. Ты, должно быть, об этом ничего не знаешь, но исход этого дела вызвал у него ужасный приступ — разлитие желчи. По счастью, доктор Хаслер как раз был с визитом в соседнем доме и сразу же прибежал. — Мачеха остановилась перед Сарой с горестным лицом. — Он звал тебя, но тебя не было.

Сара зажала руками рот, чтобы сдержать крик.

— Маман, я была… я была… — Она быстро отвернулась. — Я немедленно иду к папА.

Дверь библиотеки отворилась при ее приближении. Из комнаты вышел семейный доктор, высокий, тощий, с траурным лицом. Несколько секунд он стоял, оглядывая холл, потом отвесил леди Торренс и Саре печальный поклон и откашлялся:

— Весьма сожалею, что приходится сообщать вам такую печальную весть, сударыня, и вам тоже, мисс Торренс, но в данном случае медицина оказалась бессильной. Сэр Уильям скончался.

Глава 10

Саре казалось, что после смерти отца прошло много времени, хотя это была всего неделя. В ее жизни больше не было места веселью или смеху, она онемела от потрясения, была слишком измучена чувством вины — даже для того, чтобы дать волю слезам. Сам дом стал похож на морг, в котором слуги двигались безмолвно, и в комнатах, затемненных ставнями, говорили шепотом. Взглянув, наконец, на себя в зеркало, Сара едва сумела узнать себя: светлые волосы спрятаны под батистовый чепец, хрупкая фигура облачена в черное. Со светской жизнью было покончено. Время превратилось в нескончаемую череду дней, когда им приходилось принимать визиты соболезнующих, отвечать на письма и на вопросы поверенного сэра Уильяма. Сара неожиданно обнаружила, что ответственность за ведение дома целиком легла на ее плечи. Леди Торренс, объявившая, что она так потрясена и сломлена горем, что не способна не только никого принять, но даже и пошевелить пальцем, удалилась в спальню и оставалась там все это время.

Сара была безмерно благодарна слугам за их преданность, нотариусу — за терпение, с которым он объяснял ей положение их дел.

— Естественно, — говорил он, — ваша свадьба с лордом Бретертоном будет отложена до окончания траура. Хотите ли вы, чтобы я обсудил с ним ваше финансовое положение, мисс Торренс? Сумма, которую по завещанию оставил вам отец, весьма значительна. Вам, должно быть, известно, что это — целое состояние…

— Благодарю вас, это ни к чему, — быстро отвечала Сара. — Я сама поговорю с лордом Бретертоном. Положение дел не так очевидно, как вы думаете, мистер Лесбридж. Дело в том… — Но она не могла рассказать ему всего, пока не могла.

Принятие решения было слишком трудным делом, и ей нужно было хорошенько подумать. Решение вызовет большое неодобрение, Саре придется выдержать сцену, которую устроит ей мачеха, кроме того, ее ждет чрезвычайно тяжелый разговор с Энтони. Прежде чем навлечь на себя подобные неприятности, она должна быть уверена, что ее мотивы правильны. Если бы только Криспин был с ней, он бы дал ей совет и помог бы выстоять.

Но от него не было вестей. Сара чувствовала себя задетой его молчанием. Нет сомнения в том, что до него дошли последние новости, потому что он сам говорил ей, что отправляется в Ливерпуль — порт, который является сердцем работорговли. Она не могла понять, почему он сразу же не написал ей.

Объяснение пришло в письме Мэри.


«Я конечно же написала Криспину, но не знаю, когда он получит мое письмо. Я полагаю, что он покинул Ливерпуль. Дебора намеревалась послушать проповедь мистера Джона Уесли и, если возможно, поговорить с ним о проблемах рабства, а он в настоящее время находится в поездке, на севере. Думаю, она также хочет повидаться кое с кем из квакеров, которые недавно вернулись из Пенсильвании, где существует сильное аболиционистское движение. Я убеждена, что теперь, когда мне стало намного лучше, Криспин решится сопровождать ее в этих путешествиях. Говорят, что они поженятся на Рождество.

Я так надеюсь, что лорд Бретертон оказывает тебе всю необходимую поддержку. Меня совершенно не удивило, что тетушка Феба оказалась ненадежной опорой в горе, в то время как ты настолько в ней нуждаешься. Всем сердцем я желала бы, чтобы ты оказалась в Клэверинге, чтобы я могла предложить тебе немного утешения — такого же, каким была для меня ты».


Клэверинг. Через несколько месяцев Дебора станет его хозяйкой. Слабая, едва сознаваемая надежда, что в один прекрасный день она снова вернется в Клэверинг, теперь должна была умереть. Она больше не увидит грачей в вязах, не ощутит морского ветра, несущего сверкающие брызги с изогнутых волн, не увидит фиалок на освещенных солнцем кочках.

Клэверинг в ее жизни был случайным подарком, о котором лучше забыть. Но как она может забыть? Она отправилась туда в качестве беглянки, а вместо этого нашла там новые проблемы. Клэверинг стал для нее временем испытания. Он подарил ей новую любовь, нового друга, глубокое познание себя и силу целеустремленности.

Силу целеустремленности, в которой она так нуждалась сейчас. Не было никого на свете, кто мог бы принять за нее решение. Она мысленно оглядела каждую комнату в большом роскошном особняке, который был ее домом: дорогие ковры и занавеси, хрустальные канделябры, прекрасное серебро и стекло, украшавшее обеденный стол, коллекции книг, картин, фарфоровых фигурок и резной мебели, свезенные со всего мира. Прекрасные кареты и лошади в конюшнях, превосходные вина в подвалах. Все это — ее.

«Торренсы были работорговцами на протяжении трех поколений. Каждый кирпич дома, каждый предмет мебели, экипажи, лошади, слуги, пища, которую ты ешь, твои наряды, украшения — за все это заплачено деньгами, полученными от продажи и покупки рабов».

Вспомнив отцовские слова, Сара вздрогнула. Она принялась мерить шагами спальню, пока с изумлением не осознала, что ведет себя в точности как мачеха. Она замедлила шаги напротив зеркала, как уже делала однажды, и заговорила с собственным отражением:

— Ты знаешь, что ты должна сделать.

— Да, но…

— Никаких но. Если ты хочешь жить по совести…

— Но я и раньше так жила.

— Это неправда. Просто тогда она еще не проснулась.

— Но как же я смогу?

— Прекрасно сможешь. Другие люди могут.

— Но что скажет маман? И Энтони?

— Это не имеет значения в сравнении с тем, что знает твое сердце. Действуй по его велению.

Сара услышала стук копыт по вымощенному плитами двору. Она быстро подошла к окну и увидела Энтони, гарцующего у ворот. В последнее время он регулярно навещал ее, но его, очевидно, угнетали и потемневший, затихший дом, и необходимость вести разговоры с девушкой, в которой былая веселость сменилась незнакомой серьезностью, а ее одежда сменила разноцветье на неизменный черный. Его визиты становились все короче и короче. Ни разу после смерти отца Сары и после того, как ее мачеха удалилась от дел, он не предложил девушке возложить на свои плечи хотя бы малую часть ее обязанностей.

Она посмотрела на него из окна, вспоминая, что когда-то другая, юная Сара стояла у того же окна, и сердце ее при виде этого человека начинало колотиться, а глаза сияли от восторга. Теперь она смотрела на него с отстраненным интересом. Его рука зажила, хотя он все еще носил перевязь. И даже в темном сером камзоле, в котором он ее навещал, он выглядел как всегда — элегантным, обходительным, самовлюбленным.

И это — все, думала Сара. За красивым фасадом оказалось так мало — почти ничего. В те долгие часы, которые она провела у его постели, она не узнала о нем больше, чем в первые дни их знакомства. Она вспомнила слова Мэри:

«Я бы хотела узнать, что такого особенного в лорде Бретертоне, что заставило тебя влюбиться в него».

Она сделал глубокий прерывистый вдох и на мгновение зажмурилась. Когда Сара открыла глаза, решение было принято. С высоко поднятой головой, с прижатыми к телу руками, она медленно, но решительно двинулась вниз.

И так же отстраненно, как она смотрела на Энтони, Сара отметила, с каким умением он демонстрирует ей нежную привязанность, которой вовсе не испытывает. Неудивительно, что он имел такой успех у женщин, подумала она, поскольку умеет заставить их чувствовать себя единственными, драгоценными. Но с той же легкостью, напомнила она себе, он мог лгать и водить их за нос, причиняя страдания одной женщине, чтобы снискать благосклонность другой.

Все еще удерживая ее за руку, Энтони спросил:

— Сара, тебе пойдет на пользу немного прокатиться в карете? Не думаю, что твой отец хотел…

— Я очень хорошо знаю, чего хотел мой отец, — перебила она. — Он хотел, чтобы я была здесь, чтобы я была с ним в час кончины, а меня с ним не было. Не стоит предлагать мне каких-либо развлечений или удовольствий. Я не смогу их вынести, пока.

Энтони пожал плечами и подвел ее к стулу.

— Ты принимаешь это слишком близко к сердцу. Тот факт, что ты была на этом утомительном судебном разбирательстве, не имел никакого значения. Ты с таким же успехом могла быть…

— Не ищи для меня оправданий. Если бы я была где-нибудь еще — каталась в парке, сидела с тобой, даже ходила по магазинам, — кто-нибудь да знал бы, где я нахожусь. Они могли позвать меня, и я бы успела. Но поскольку это было…

— Что заставило тебя отправиться в суд? Я никогда не слышал, чтобы ты интересовалась судебными делами.

— Меня интересовало не столько судебное дел, сколько… сколько его исход. Я стала глубоко интересоваться отменой рабства.

На одно мгновение в его глазах мелькнул испуг. Потом Энтони непринужденно сказал:

— Моя дорогая маленькая Сара, хорошенькие женщины не должны забивать себе голову такими вещами. Даже если бы тебе все подробно объяснили, ты все равно бы не поняла.

— Но одно я поняла очень хорошо. Мне представили две точки зрения, и я ломала голову, какая из них верна. Энтони, есть еще кое-что, что я должна тебе сказать.

Теперь, когда решительная минута настала, Сара уже не была так спокойна, как надеялась. Она встала, расправила юбку и передвинула несколько безделушек на маленьком столике. Энтони стоял позади, его пальцы нежно гладили ее руку.

— Моя маленькая Сара, мне совсем не нравится видеть тебя мрачной. Нам уже пора пожениться, чтобы я мог взять на себя большую часть обязанностей, большую часть проблем.

Сара обернулась к нему:

— Но что тебя от этого удерживает? В качестве моего будущего мужа ты обладаешь несомненным правом освободить меня хотя бы от некоторых моих обязанностей.

Улыбаясь, Энтони коснулся шелковой перевязи:

— Но, моя любовь, я только оправился от болезни.

— И кроме того, это не показалось бы тебе забавным, не так ли? — Сара услышала в своем голосе горечь.

— Конечно, Сара, — он отвечал подчеркнуто терпеливо, — в последнее время ты немного расстроена. В противном случае ты не стала бы говорить в таком тоне.

Сара отодвинулась от него:

— Энтони, я больше не ребенок, не невинное дитя, которому ты сделал предложение. Я думаю, ты сам начал убивать во мне чувства, когда не смог подождать даже недели и бросился к своей любовнице на следующий же день после нашей помолвки, когда ты лгал мне и обманывал ради нее. Ты едва не расстался с жизнью по собственной глупости. И тем не менее, зная о твоей неверности, я вернулась к тебе в тот же миг, как услышала о твоем ранении. Потому что считала свои долгом утешить тебя во время болезни. Но в эти последние недели, когда я нуждалась в твоей поддержке, где был ты? Я полагаю, с другой женщиной?

Она увидела, как он вспыхнул от гнева, но быстро овладел собой и ответил ей знакомой, мальчишеской улыбкой:

— Как ни странно, ты ошибаешься. В последнее время я веду себя крайне достойно. — Его глаза потемнели, и их взгляд стал странно жестким. — В конце концов, Сара, твой отец так и не узнал о скандале. Я и не думал, что мне еще раз так повезет. Так что до тех пор, пока мы не поженимся, я поклялся быть рассудительным. — Он пожал плечами, придвинулся к ней и накрутил на палец белокурый локон, выбившийся из-под чепца Сары. — Теперь, конечно, положение изменилось. Вряд ли ты станешь ожидать от меня, чтобы я вел монашескую жизнь в течение целого года, пока мне придется тебя ждать.

Сара вырвалась:

— Разумеется, я не должна от тебя этого ожидать. Как ты сказал, положение изменилось. Во всяком случае, в одном: если ты снова захочешь взять у меня взаймы денег для себя или для того, чтобы отдать их очередной женщине, которая вызовет твою страсть, говорю тебе — не стоит и пытаться.

— Что ты хочешь сказать?

Сара скрестила пальцы.

— В будущем у меня будет очень мало денег.

— Сара, ты сама не знаешь, что говоришь. Сэр Уильям был баснословно богат. Каждый это знает. А ты — его единственная наследница.

— Это правда. Но я не коснусь ни единого пенни из денег моего отца.

Энтони разинул рот.

— Моя дорогая, ты переутомилась. Тебе нужно показаться доктору.

— И что еще более важно, я уже повидалась с поверенным папА. Существует, конечно, пожизненное содержание для моей мачехи. Думаю, когда она в достаточной мере оправится, то переедет в дом поменьше. Этот дом я продам вместе со всей мебелью. Я продам также кареты и лошадей, кроме моей собственной кобылы. Я должным образом обеспечу слуг, как того пожелал бы мой отец. Я перестрою отцовские корабли, и они будут использоваться для… для каких-то других целей. Не сомневаюсь, что они станут куда менее прибыльными. После того…

Левой рукой Энтони поймал девушку за запястье и сдавил так сильно, что она вскрикнула.

— Сара! Что ты пытаешься мне сказать? Что ты намерена сделать с этим состоянием?

Она посмотрела на него бесстрашно, хотя выражение лица Энтони почти ужаснуло ее.

— Я отдам его в любой фонд, который ищет способа исправить зло, совершенное… совершенное теми, кто торгует человеческими жизнями.

Одно мгновение Энтони смотрел на нее в крайнем изумлении. А потом злобно произнес:

— Я должен был догадаться. Данси ответит мне за это. Он гоняется за твоими деньгами и потому наговорил тебе с три короба лжи, чтобы сбить тебя с толку.

Ее вспыхнувшая злость была не меньшей.

— Это не имеет никакого отношения к Криспину. Я не виделась с ним и не получала от него весточки со времени смерти папА. Да, он и его друзья открыли мне глаза на правду о рабстве. Но решение я приняла единолично. Пока папА был жив, а я оставалась несовершеннолетней и жила под его крышей, я была беспомощна и ничем не могла помочь делу по отмене рабства. Но теперь он мертв… — У Сары сорвался голос, и она закрыла лицо руками. — Теперь он мертв, — продолжала она, и голос Сары превратился в шепот, — и я вольна сделать так, как пожелаю, и я никогда не потрачу ничего из денег, добытых этой чудовищной торговлей. Я буду жить лишь на то, что завещала мне моя собственная мать. Во всяком случае, в моих глазах эти деньги не запятнаны человеческой кровью и слезами.

Энтони продолжал пристально смотреть на нее, его лицо пылало, глаза стали жесткими. Наконец, расслабившись, он взял ее за руку и усадил на стул.

— Сара, дорогая маленькая Сара, совершенно естественно, что ты глубоко страдаешь, неспособна ясно мыслить…

— Никогда в жизни я не мыслила более ясно.

Он сжал ее пальцы. В голосе Энтони послышалась безжалостная нотка, которая когда-то так напугала ее.

— Дорогая моя маленькая любовь, ты не должна торопиться, принимая необдуманные решения, вроде этого. Конечно, твое сердце было тронуто сказками, которые тебе рассказывали — о положении ничтожного количества несчастных рабов. Но ты должна поверить, что в целом с ними обращаются чрезвычайно хорошо. Вспомни, к примеру, маленького Бижу моей матери. Он куда счастливей в Англии, чем был бы в своих родных джунглях. Правду сказать, работорговцы оказывают неграм услугу, забирая их из диких мест. Рабы только рады получить шанс работать на плантациях.

Саре неожиданно вспомнилась Дебора, пытающаяся рывком отворить дверцу стола, чтобы показать ей клейма, цепи, хлыст из кожи носорога. Она снова увидела строчки из рапорта Криспина: «Некоторые бросаются за борт, предпочитая быструю смерть в море страданиям, которые ожидают их на плантациях». Она услышала голос беглого раба в лесу: «Я буду рад умереть в лесу, среди деревьев — свободным».

Сара резко поднялась и выпрямилась, чтобы казаться выше.

— Тебе нет нужды уговаривать меня, Энтони. Я уже все решила. На самом деле, я намерена немедленно послать за нотариусом, чтобы он приготовил мне на подпись необходимые документы.

Энтони осмотрел Сару с макушки до подола ее черного платья. Потом улыбнулся:

— Ты и в самом деле изменилась, моя маленькая Сара. Готов поклясться, когда ты показываешь такую решимость, ты просто очаровательна. И я уже почти готов поверить, что… Но послушай, ты же знаешь, я не умею проигрывать. Я всегда предпочитал быть на стороне победителей. Я думал, что с тобой у меня получилось. Но похоже, стоит признать, что я немного поторопился.

Он легко поцеловал ее пальцы, с привычной элегантностью низко поклонился и оставил ее. Сара упала обратно в кресло, ухватившись дрожащими пальцами за подлокотники.

Она все еще сидела там, пока Берта не позвала ее обедать. Если бы не горничная, Сара вообще на стала бы беспокоиться о еде. Берта несколько приуныла, однако не утратила доброго юмора и стала для Сары большим утешением. Она была посвящена во все секреты хозяйки, как никто другой, исключая лишь Мэри.

Но даже Берта вряд ли сумела бы понять то чувство вины, которое она до сих пор испытывала, вспоминая о своем отсутствии в день смерти отца, ту тревогу, которую она испытывала при мысли о том, что ждет ее в будущем. Она была уверена лишь в одном человеке, который поймет ее до конца, но он был далеко и, возможно, даже не знает о ее нынешних затруднениях.

Письмо от Энтони пришло на следующий вечер. Оно было написано в том же тоне, в каком он говорил. В тщательно составленных предложениях он выражал свою преданность, которая останется неизменной, но сомневался, что станет для нее подходящим мужем. Он подчеркивал, что его рука навсегда останется слабой. И может наступить время, когда возникнет необходимость защитить ее, а он не сможет этого сделать. Следует также принять во внимание его неспособность хранить ей верность, которая, несмотря на всю ее терпимость, должна сильно ранить женщину столь чувствительную. Кроме того, нельзя не учесть неодобрительного отношения к ней леди Бретертон, что может создать серьезные трудности для ее юной невестки. Так что, писал он под конец, она должна искать себе более подходящую партию, человека, который даст ей больше надежды на счастье, которого она во всех отношениях заслуживает.

Сара положила письмо на колени, испытывая легкое удивление. Она гадала, каким будет их расставание, но все же надеялась, что хотя бы теперь он скажет ей правду, откровенно признается, что без отцовского состояния она не представляет для него никакого интереса. Она думала, что теперь сможет испытать облегчение. Проблема Энтони была решена, и она не нарушила своего слова. Однако то, что она испытывала, было больше похоже на подавляющее чувство беспомощности.

Сцена, которую устроила ей мачеха сегодня днем, когда Сара сообщила ей о своем решении, была такой же тяжелой, как и все то, что ей пришлось испытать со дня смерти отца. Теперь все, что можно было сделать, сделано. Когда будут улажены формальности, она переедет с леди Торренс в дом поменьше и начнет новую жизнь, в которой в данный момент не могла увидеть ничего привлекательного. Она чувствовала себя уставшей душой и телом, неспособной найти утешение даже в слезах. Ей хотелось одного: заснуть, забыть, убежать от реальности этого мрачного дома и от своих горьких сожалений.

Она разорвала письмо Энтони и бросила обрывки в камин. Позже она попросит Берту растопить его, и это будет конец любовной истории. Позже…

Сара прямо в одежде улеглась на кровать и закрыла глаза. Перед мысленным взором больше не вставало картин — только серая пустота. Звуки с улицы, крики торговцев, восторженная болтовня детей, проехавшая рядом карета — все это больше не имело значения. Она находилась в состоянии оцепенения, когда ничто больше не волнует и взволнует ли снова.

Она даже не потрудилась ответить на стук в дверь, даже не открыла глаза, пока не поняла, что у кровати стоит Берта.

— Мисс Сара, к вам пришли.

Она отвернулась и зарылась головой в подушку.

— Я не могу никого видеть, не сейчас. Я… я должна дойти до конца, Берта. У меня больше не осталось сил.

Чья-то рука накрыла ее руку. И голос, которого она не слышала несколько месяцев, мягко произнес:

— Сара. Моя дорогая Сара.

Не веря себе, она открыла глаза, перевернувшись на спину.

— Мэри! Ты здесь!

Ее голова уже была у Мэри на плече, руки Мэри обнимали ее. Сдерживаемые слезы ручьями заструились по щекам. Все тело сотрясалось от рыданий.

Когда Сара наконец настолько справилась с чувствами, что смогла говорить, она спросила, дрожа:

— Как ты сюда попала? Для чего ты приехала?

Улыбаясь, Мэри погладила ее по голове и ответила, успокаивая:

— Естественно, я приехала в карете, моя дорогая. Что же до того, для чего я приехала, то на это была лишь одна причина. Я приехала забрать тебя с собой, в Клэверинг.

Глава 11

Сара просыпалась неохотно. Ей снилось, что она в Клэверинге, что все проблемы миновали. Теперь она понимала, что это не так. Потому что не было крика грачей, который приветствовал ее весной каждое утро.

И тем не менее, воспоминания о поездке, казалось, были достаточно реальными, хотя она и была такой усталой, что большую часть пути проспала, положив голову на плечо Мэри. Она вспомнила остановку за полночь на постоялом дворе и то, как они ехали по буковой аллее, милостиво укрывавшей их от слепящего августовского солнца.

Сара осторожно отодвинула занавески, по краям расшитые павлинами. У противоположной стены стоял сундук красного дерева и гобеленовый экран. Стены были оклеены обоями в цветочек, а на маленьком столике у окна стояла ваза с яркими анютиными глазками. За окном было синее небо, и вода блестела меж ветвей могучего вяза.

— Я — в Клэверинге. Это не сон.

И стоило ей произнести это вслух, тут же раздался стук в дверь и вошла Мэри.

— Давно ты проснулась? Я решила дать тебе поспать подольше, потому что ты была такой уставшей.

Сара уселась, подогнув колени, и счастливо улыбнулась.

— Похоже, мы поменялись ролями. В самом деле, перемена в тебе просто чудесная.

— Эдвард сказал, что причина моей болезни — малокровие. Когда было назначено правильное лечение, я стала быстро поправляться и сейчас вполне здорова. Ты так помогла мне, когда я была прикована к постели, Сара. Теперь пришла моя очередь присмотреть за тобой.

— Я вполне здорова.

Мэри взяла у Берты поднос с завтраком и поставила его у кровати.

— Тебе нужно подумать о себе, моя дорогая. Когда я увидела тебя, такую бледную и похудевшую, в этом черном платье, мое сердце облилось кровью. В последние четыре дня я ни разу не слышала, как ты смеешься, да и твою улыбку почти не видела. Тебе всего восемнадцать, Сара, и ты не можешь больше нести это бремя вины, которое ты на себя возложила, по моему мнению, беспричинно. Ты, вне всякого сомнения, подарила своему отцу годы ничем не омраченного счастья. Не могу поверить, что он бы упрекнул тебя за то, что ты отсутствовала в миг его смерти.

— Но меня больше угнетает причина этого отсутствия. То, что я на самом деле слушала, и слушала с радостью, явилось одной из причин его смерти.

— Но будь ты на его стороне, разве это что-нибудь изменило бы? Ты не могла спасти его, какими бы ни были твои чувства. Нет, Сара, не хочу об этом больше ничего слышать. Человек, который должен бы сгорать от стыда, — это лорд Бретертон. Хотя другого поведения я от него и не ожидала. Очень хорошо, что ты от него избавилась. Когда ты найдешь…

— Кого-нибудь другого? О нет, не стоит притворяться, что это произойдет. Ты хорошо знаешь, кому отдано мое сердце, и оно всегда будет принадлежать ему. И если я не могу выйти замуж за Криспина, то навеки останусь одна. — Она грустно улыбнулась. — В любом случае, без состояния я уже не такая желанная добыча, верно?

Мэри поправила анютины глазки на столе и воткнула выпавший цветок в вазу.

— Сара, ты твердо решила жить только на те деньги, которые тебе оставила мать?

— О да. Ничто не заставит меня тратить деньги, полученные работорговлей.

— В таком случае… — Мэри подвинула к ней стул. — Пока ты будешь завтракать, я изложу тебе свой план. Я много думала над твоим будущим, да и над своим тоже. Ты сама знаешь, что тетушка Феба не того сорта женщина, которая сумеет вести хозяйство без мужской поддержки.

— Она рассказала тебе о том, что мы планируем переехать в дом поменьше?

— Да, разумеется. И эта мысль не привела ее в восторг, Сара. Вместо этого она предпочла бы вести хозяйство в доме своего брата, в Бате. Ты ведь знаешь, что он вдовец и был бы рад приютить ее. Но она думает, что ты…

— Мне это совсем не нравится. Он слишком важничает и, кроме того, смертельно глуп.

— Я ожидала, что ты так скажешь. В таком случае… Сара, если моя мысль не придется тебе по вкусу, скажи об этом прямо, не опасаясь задеть мои чувства. Не хотела бы ты поселиться вместе со мной? Ты получишь полную свободу и станешь делать все, что пожелаешь, а между собой мы, без сомнения, договоримся…

— Ты думаешь о том, чтобы покинуть Клэверинг? — перебила ее Сара, которую эта мысль поразила до глубины души. — Я не могу представить себе этот дом без тебя.

— Я была здесь хозяйкой с шестнадцати лет. И я уже знаю, что мне будет нелегко уступить бразды правления жене Криспина. Если бы он женился на тебе, я бы с большой охотой осталась здесь, помогая тебе делом и советом. Я любила бы твоих детей, как своих собственных, и была бы счастлива только оттого, что ты здесь. Но с Деборой все иначе. Хотя я восторгаюсь ей и уважаю ее, я не могу любить ее так, как люблю тебя. Если я уеду, это будет лучше и для нее, и для Криспина.

Сара протянула к ней руку:

— Бедняжка Мэри. Боюсь, тебе мучительно думать об этом, но я предвижу, что к весне для тебя все изменится, и для Криспина тоже.

— И для Деборы. Будь честна, Сара.

Сара пожала плечами:

— О, я уверена, что Дебора окажется хозяйкой в любой ситуации. Если кто и будет страдать, то ты, а не она.

Мэри покачала головой:

— Ты не слишком хорошо знаешь ее, дорогая. Ей нелегко проявлять свои чувства, и она не поддается сентиментальности, как мы с тобой. Но если она видит где-либо попранную справедливость, если она видит дело, за которое можно бороться, она станет на сторону правды, отбросив все эгоистические суждения. И она так элегантна и благородна, ее прекрасный голос может звучать так убедительно, что часто она побеждает там, где даже мужчина потерпел бы поражение.

— Если ты так говоришь, — неохотно произнесла Сара, — мне придется признать, что она лучше, чем я о ней думаю. Но не жди от меня, чтобы я стала говорить в таком возвышенном тоне о женщине, которая собирается выйти замуж за мужчину, которого я люблю. А теперь давай вернемся к твоему предложению. — Ее лицо просияло. — В самом деле, при нынешних обстоятельствах этот план кажется наилучшим.

— Ты не должна решать все немедленно, Сара, — твердо сказала Мэри. — Когда тебя что-то трогает за живое, ты целиком поддаешься порыву, а я не намерена извлекать выгоду из твоего смятенного душевного состояния. Ты должна хорошенько подумать об этом, взвесить все «за» и «против».

Сара покачала головой и с притворной скромностью всплеснула руками:

— Да, сударыня.

Мэри радостно обняла ее:

— Ты смеешься надо мной, это хорошо.

— В Клэверинге есть что-то, что придает бодрости. Но скажи мне, где грачи?

— Улетели в поля за пропитанием. Они вернутся в гнезда на закате. Молодые уже летают.

Сара отодвинула в сторону поднос и потянулась к своей накидке.

— Как ты думаешь, когда вернется Криспин?

— Они отправились на юг. Письмо пришло, когда я была в Лондоне.

Сара завязывала ленты, ее пальцы дрожали.

— Я не должна быть здесь, когда он вернется.

— Но почему? Твой отец запретил ему переступать порог вашего дома. Но он не говорил, что ты не должна приезжать в Клэверинг, если это тебя беспокоит.

— В прошлый раз он позволил мне приехать только потому, что думал, что Криспина здесь нет. Но причина не в этом. Я… не осмелюсь встретиться с Криспином.

— Потому что вы любите друг друга? Моя дорогая, вы оба уже пытались избежать искушения. Пойми, убежать от боли вовсе не означает облегчить ее.

Сара встала с постели и медленно подошла к окну.

— Думаю, ты права. В конце концов, у меня есть несколько дней, чтобы набраться мужества. Мэри, можем ли мы сегодня съездить к морю? Я надеюсь обрести там немного душевного покоя, а может быть, и укрепить свои силы.

— Конечно, если хочешь. Я сейчас же прикажу седлать лошадей.

Когда Мэри подошла к двери, Сара спросила:

— Криспин все еще не знает, что со мной случилось?

— Ни одно из моих писем до него не дошло. Они с Деборой переезжают с места на место. Похоже, те квакеры, с которыми она встретилась, произвели на нее огромное впечатление. Иногда я начинаю сомневаться в том, что она когда-нибудь обоснуется в Клэверинге и нарожает детей, как того желает Криспин. Но они дали друг другу обет, так что…

Сара вытащила фиолетовый цветок анютиных глазок и нежно погладила его лепестки.

— Да, — печально произнесла она. — Они дали друг другу обет. Для Криспина, как и для меня самой, обеты нерушимы, и поэтому мы будем разлучены навеки.


Солнечный свет, пляшущий на глади синей воды, резал глаза. По обе стороны тянулись отмели, кое-где виднелись лодки рыбаков. Сара лежала на спине, примостив голову на гальку, глядя на чаек, летавших над головой, слушая мягкий плеск и шипение мелких волн, набегающих на камни.

Мэри сидела рядом. Она без лишних слов понимала, когда заговорить, а когда лучше хранить молчание. В последние несколько недель Сара поправилась. На щеках ее снова появился слабый румянец, во взгляде было больше живости. Но та девушка, которая на этом же пляже когда-то бросала камешки, срывала с головы шляпу и вела себя с такой беззаботной веселостью, казалась ей теперь незнакомкой. Она чувствовала себя на распутье, пребывала в подвешенном состоянии между прошлой жизнью и будущей. Сейчас же ей не нужно было принимать никаких решений или думать о проблемах. И даже чувство вины и горя несколько поутихло. За нее отвечала Мэри, и присутствие ее было для Сары успокаивающим, оно дарило ей подлинное отдохновение.

Сара глубоко вздохнула и сказала:

— Как тут спокойно. Я легко могла бы заснуть.

— Почему бы и нет? — спросила ее Мэри, улыбаясь. — Подними голову, я положу на гальку перчатки, и у тебя будет мягкая подушка. Ну вот, так лучше?

Сара прижалась щекой к мягкой коже.

— Намного. Я стала очень замкнутой?

— Очень. А впрочем, помнишь, ты как-то сказала мне, что тебе со мной не нужно притворяться? Так что постарайся уснуть, дорогая моя, а я тихонько посижу рядом с тобой.

Сара закрыла глаза. Все печали, и крушение иллюзий, и ответственность последних месяцев ускользнули прочь. Если бы не ее любовь к Криспину, она наслаждалась бы ничем не замутненным душевным покоем. Но эта любовь всегда была с ней, как боль ее сердца, тоска ее тела, как мука для рассудка. И когда она спала, и когда она гуляла — Сара неизменно слышала его голос, помнила каждую черточку его лица: темные глаза, мускул, который дергался на щеке, чуть искривленную улыбку. Все было так живо, словно он сам был рядом с ней…

Услышав шуршание гальки, Сара приоткрыла глаза и лениво потянулась. Судя по положению солнца, она проспала довольно долго. Зевнув, она перевернулась на бок. Ослепленная солнцем, зажмурила глаза, потом снова широко открыла их, глядя на стоящую рядом с ней фигуру.

— Вам это не снится, Сара, — сказал Криспин. — Я действительно здесь.

— Но… но Мэри…

— Она пошла прогуляться по пляжу. А я занял ее место.

Сара привстала так резко, что море, небо и белый галечный берег поплыли у нее перед глазами. Она протянула руку, и Криспин, как когда-то, поддержал ее.

— Я приехал домой не больше часа назад, — объяснил он, — и тут же побежал искать вас. Сара, моя дорогая, я слышал в Лондоне, какое ужасное время вам пришлось пережить, остальное рассказала мне Мэри. Если бы я только знал…

— Вы ничего не могли бы поделать.

— Но я хотя бы мог быть рядом с вами. Я прекрасно понимаю, что отношение ко мне вашего отца и тот факт, что вы были помолвлены с Бретертоном, не дали бы мне права взять на себя большую часть обязанностей. Но я мог бы предложить вам ту помощь, какая только в моих силах.

— Думаю, вы мне странным образом помогли, даже если и не знали о моих бедах. Я все время слышала ваш голос, который говорил мне, что делать, и придавал мне сил.

Сара пристально посмотрела на него. Его одежда была измята и покрыта дорожной пылью, туфли поцарапаны и грязны. Его лицо и руки загорели, и он выглядел усталым и встревоженным. Сара осторожно тронула его за рукав.

— Хочу убедиться, что я не сплю, — беспокойно сказала она. — Все это кажется таким странным. Когда я думала о том, как мы встретимся снова, я рисовала себе это свидание в Клэверинге, а не здесь, на пляже.

— Может быть, это тебя утешит? — Криспин притянул ее к себе и поцеловал в губы.

На одно мгновение с бьющимся сердцем она поддалась искушению. Но потом торопливо отодвинулась.

— Криспин, нет. Мы не имеем права.

— Это единственная причина, по которой ты мне отказываешь? Если бы мы оба были свободны…

— Но мы не свободны. Во всяком случае, ты — нет. Ты слышал, что желание Энтони жениться на мне пропало сразу же, как он узнал, что я отказываюсь от отцовских денег?

— Да, я слышал. Сара, я не могу сказать тебе, как мы все восхищаемся этой твоей жертвой, тем, что ты отказалась от состояния. Эдвард, Дебора и я…

— Дебора восхищается мной? В самом деле, вот это перемена!

— И тем не менее, это правда. Она просила, чтобы я убедил тебя принять ее, чтобы она могла лично выразить свое сочувствие и попросить у тебя прощения за ту боль, которую причинила тебе.

Сара смотрела на него неверящими глазами, она вспомнила слова Мэри: «Ты не слишком хорошо ее знаешь».

— Сара, ты не ответила на мой вопрос, — быстро сказал Криспин. — Если бы ты знала, что я волен жениться на тебе, ты не оттолкнула бы меня, как сейчас?

Сара печально покачала головой:

— Ты знаешь, что нет. Я люблю тебя, Криспин. И всегда буду любить.

Он резко поднялся, и целый каскад гальки посыпался с насыпи вниз.

— Я свободен, Сара.

И прежде чем она успела осознать его слова, он поднял ее на ноги и прижал к себе, громко смеясь.

— Моя маленькая Сара, я чуть не забыл, какая ты малышка. Смотри, ты достаешь мне только…

Сара нетерпеливо вырвалась из его объятий:

— Криспин, что случилось? Немедленно мне объясни.

Его лицо приняло знакомое насмешливое выражение.

— Я бы предпочел еще раз тебя поцеловать. Позволь мне только один раз, прежде чем я начну…

— Нет, не позволю. — Она топнула ногой по гальке, утопая в ней.

Криспин снова рассмеялся счастливым смехом.

— Правду сказать, благодаря такому решительному настрою ты теряешь в росте еще несколько сантиметров. Очень хорошо. Я расскажу тебе. — Его лицо и голос стали серьезны. — Когда мы были на севере Англии, нас пригласили повидаться с несколькими квакерами, которые недавно вернулись из Пенсильвании. Они из первых уст поведали нам о состоянии дел на плантациях и о тамошнем движении за отмену рабства. Я видел, что их искренность и свобода мысли произвели на Дебору огромное впечатление, и она на какое-то время замкнулась. Так продолжалось до тех пор, пока мы не добрались до Лондона, где она призналась мне, что квакеры просили ее отправиться в Америку вместе с ними, чтобы она помогла им в борьбе за уничтожение рабства. Известие о смерти твоего отца и о том, что твоя помолвка разорвана, заставило нас задуматься. Дебора на целое утро заперлась в квартире Эдварда, я думаю, что все это время она вопрошала свое сердце и горячо молилась. Когда она после этого пришла ко мне, решение уже было принято. Она сказал, что знает о нашей любви. Она выразила сомнение, что брак даст ей удовлетворение. По ее мнению, муж, дом и дети свяжут ее по рукам и не дадут возможности бороться против рабства и других несправедливостей, которые кажутся ей главным делом в жизни. Она просила освободить ее от обещания выйти за меня замуж. Через месяц она уезжает в Америку.

Заметив сомнение в глазах Сары, Криспин быстро добавил:

— Ты ни секунды не должна беспокоиться на ее счет, Сара. Сейчас она выглядит счастливее, чем я когда-либо. Когда твой траур закончится и мы получим благословение тетушки Фебы, между нами не будет никаких препятствий.

Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Было так трудно принять все это, так невозможно поверить. Криспин осторожно вынул булавку из ее шляпы, снял ее, и волосы Сары рассыпались по плечам.

— И снова будет как тогда весной, — подбодрил он ее. — Ты будешь смеяться, и на этот раз я тоже не стану хмуриться. Вместо этого сделаю то, что хотел сделать тогда — возьму тебя на руки и поцелую, вот так.

Чайки что-то кричали у них над головой. Сара посмотрела вверх, следя взглядом за их полетом, пока они не спустились к морю, чтобы отдохнуть на волнах. На пляже она увидела Мэри, с подобранными юбками, кидающую камешки с той же страстью, как делала это она сама весной. А потом и небо и море заслонило лицо Криспина. И в мире не осталось ничего, кроме его рук, обнимавших ее, кроме его губ, прикасавшихся к ее губам, и теплого солнца, которое струило свет, словно посылая благословение на них обоих.


Прелюдия любви

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


на главную | моя полка | | Прелюдия любви |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу