Книга: Веяние тихого ветра



Веяние тихого ветра

ФРЭНСИН РИВЕРС

ВЕЯНИЕ ТИХОГО ВЕТРА

«Любящей рукой Фрэнсин Риверс написала историю об истине и надежде в мире, наполненном ложью и отчаянием. Читатели нескоро забудут Хадассу и ее победу над страхом, как не забудут ее верность Господу. Роман «Веяние тихого ветра», вне всякого сомнения, проникает в сердца всех, кто его читает».

Робин Ли Хэтчер,

президент ассоциации «Романисты Америки»


«Признаком того, что Фрэнсин Риверс — великий писатель, служит то обстоятельство, что она может погрузить читателей в свой мир и сделать их частицей этого мира. Своим романом «Веяние тихого ветра» Фрэнсин Риверс доказала всем, что является одним из великих писателей XX столетия. Жан Оель оживил для нас доисторический период, Маргарет Митчелл провела нас через юг США и гражданскую войну. Обладая талантом такого же масштаба, Фрэнсин Риверс написала историю, которую читатели будут помнить долго и которая достойна того, чтобы ее считали классикой».

Барбара Кинен,

издатель, журнал «Affaire de Coeur»


«Удивительно захватывающая книга! Мы с женой использовали любую свободную минуту, чтобы только прочитать ее».

Д-р Артур Руппрехт,

профессор кафедры древних языков Уитонского колледжа


«Время от времени в мире литературы появляется роман, который становится чем–то новым в христианской беллетристике. Думаю, что роман «Веяние тихого ветра» является одним из них. Это единственный христианский роман, опубликованный в наши дни, который можно назвать эпическим. Сравнить его можно, пожалуй, с романом «Камо грядеши?». «Веяние тихого ветра» — динамичное и сильное произведение.

Эта книга написана настолько хорошо, что никого не оставляет равнодушным! Атмосфера событий — закат Римской империи — представлена великолепно! Император, битвы гладиаторов, лачуги рабов, языческие храмы… Все это показано драматически и красочно. Психологические аспекты персонажей прекрасно сочетаются с аспектами духовными. Персонажи становятся сильнее — или слабее, — но во всех случаях читатель воспринимает эти перемены как нечто естественное.

Несмотря на то, что события романа разворачиваются в I столетии, это самый современный роман из всех, которые мне довелось читать за много лет. «Современные» проблемы, о которых сегодня то и дело пишут в газетах и говорят в ток–шоу, были актуальны и в Римской империи в период ее упадка. Гомосексуализм, насилие, коррупция в высших кругах власти, бунтарская молодежь, вырождение среднего класса — все это расшатывало Рим точно так же, как сегодня разрушает изнутри Америку. И какой же ответ дает роман на эти проблемы? Благую Весть Иисуса Христа. Не больше — и не меньше.

Как бы мне самому хотелось написать такую книгу! Это не «женская» книга и не «мужская», — эту книгу любят и читают как женщины, так и мужчины. Роман оказался из числа таких сокровищ и христианских свидетельств, которые мне редко доводилось, если вообще доводилось, читать».

Джилберт Моррис,

автор бестселлеров


«Пять баллов! Рекомендую эту книгу всем, кто хочет прочитать хороший роман. Если говорить об эпическом характере книги, то «Веяние тихого ветра» отвечает всем требованиям интересного и динамичного повествования. Персонажи увлекательны… Героиня вдохновенна и при этом не теряет чисто человеческих качеств… Замысел неповторим… Ход действий и все повествование носят захватывающий характер. Каждое слово достойно прочтения!»

Мэрилин Анита Далримпл,

обозреватель, журнал «Affaire de Coeur»


«На страницах романа Фрэнсин Риверс оживает Древний Рим с его живыми персонажами и удивительной историей. Однажды начав читать книгу «Веяние тихого ветра», я не могла от нее оторваться. Риверс — настоящий мастер своего дела».

Эмили Кармайкл,

автор бестселлеров



OCR & SpellCheck: TANYAGOR

«БИБЛИЯ ДЛЯ ВСЕХ» Санкт — Петербург 2006

Francine Rivers «A VOICE IN THE WIND», 1993

ISBN 0–8423–7750–6(англ.)

ISBN 978–5-7454–1308–7(рус.)

Переводчик М. А.Думчев



С любовью

посвящаю эту книгу моей матери,

ФРИДЕ КИНГ,

которая стала для меня

настоящим примером

смиренного служения.


ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Я хочу поблагодарить многих людей, которые помогли мне в писательской карьере: мужа Рика; детей, Тревора, Шэннона и Трэвис; маму, Фриду Кинг; родителей Рика, Билла и Эдит Риверс; брата и его жену, Эверетта и Эвелин Кинг; тетю Маргарет Фрид, — все вы любите меня бескорыстной любовью и помогаете мне во всем, что я делаю. Огромную благодарность я выражаю также своему агенту Джейн Джордан Браун. Без ее настойчивости и квалифицированной работы эта книга, наверное, никогда не увидела бы свет, а я сама давно бы уже оставила мысль заниматься писательской деятельностью.

Особую благодарность я хочу выразить Рику Хану, пастору христианской церкви в Севастополе, открывшему мне глаза и уши, чтобы я могла воспринять красоту Божьего Слова; членам моей церковной семьи, показавшим мне, что Бог действительно каждый день изменяет жизни людей. Вы даже не представляете, какую неоценимую поддержку оказали мне многие из вас, и я рада, что у меня столько братьев и сестер.

Не могу не упомянуть о Дженни и Скотте — что бы я без вас делала? Вы мне так дороги. Да благословит Господь вас здоровьем, счастьем и, конечно же, детьми.

Но больше всего я благодарна Господу за все то, что Он сделал в моей жизни. Я молюсь о том, чтобы Он благословил этот труд, принял мой скромный вклад и трудился через него в жизни других людей.

Фрэнсин Риверс


Веяние тихого ветра




Веяние тихого ветра

1

Город молча изнывал от палящего солнца; он гнил, подобно тысячам тел, лежавших там, где эти люди погибли в уличных сражениях. С юго–востока дул удушающий горячий ветер, разносивший повсюду смрад разложения. По ту сторону крепостных ворот стояла сама Смерть в лице Тита, сына Веспасиана, и шестидесяти тысяч легионеров, жаждавших сравнять город Бога с землей.

Еще до того как римляне пересекли долину Терновника и расположились на Елеонской горе, те вооруженные группировки, которые находились в крепостной стене Иерусалима, приготовились к уничтожению города.

Иудейские грабители, которые, как крысы, бежали от римлян, теперь оказались в Иерусалиме, убили уважаемых граждан, заняв священный храм. Взяв на себя функции священников, они превратили дом молитвы в торжище тирании.

Восточнее грабителей находились повстанцы и зилоты. Возглавляемые соперничающими предводителями — Иоанном, Симоном и Елеазаром — вооруженные люди заняли три крепостные стены. Ослепленные гордостью и властью, все эти люди раздирали Иерусалим на кровавые лоскуты.

Нарушая субботу и Божьи законы, Елеазар взял штурмом крепость Антонию и перебил римских воинов, которые в ней находились. Зилоты неистовствовали, убивая всех, кто только пытался восстановить порядок в бушевавшем городе. Всюду возникали стихийные трибуналы, которые, попирая все человеческие и Божьи законы, отправляли на смерть сотни ни в чем не повинных мужчин и женщин. Дома с богатыми запасами зерна были разграблены и сожжены. Вскоре за этим последовал голод.

Доведенные до отчаяния праведные иудеи искренне молились о том, чтобы Рим выступил против этого великого города. Они верили, что тогда — и только тогда — враждующие группировки в Иерусалиме объединятся ради одной цели: свободы от Рима.

Рим действительно выступил, и его военную мощь почувствовала на себе вся Иудея, поскольку римляне терпеть не могли, когда в подчиненных им землях кто–то поднимал голову. Они взяли Гадару, Вирсавию, Иерихон, Кесарию. Могучие легионы прошли по тем же местам, по каким когда–то шли паломники, для того чтобы поклониться Богу и праздновать священную Пасху. Десятки тысяч несчастных людей теперь бежали в этот город и оказались в мясорубке гражданской войны. Зилоты заперли ворота, в результате чего беженцы оказались в ловушке. Римляне подошли к городу, поскольку весть о разрушениях прокатилась от стен Иерусалима по долине Терновника. Тит осадил древний святой город и теперь был полон решимости положить конец иудейскому восстанию раз и навсегда.

Иосиф, иудейский военачальник, захваченный римлянами, плакал, стоя на вершине первой стены, занятой легионерами. С разрешения Тита, он призывал свой народ покаяться, предупреждая их о том, что Бог против них, что скоро исполнятся пророчества о разрушении. Те немногие, кто его слушал и решил уйти от зилотов, бежали к жадным сирийцам, которые вспарывали беженцам животы в поисках золотых монет, которые те якобы проглотили перед побегом. Те же, кто не внял Иосифу, познал на себе всю силу римской военной машины. Вырубив на мили вокруг все деревья, воины Тита построили осадные приспособления, из которых забрасывали город бесчисленными камнями, копьями и даже пленниками.

От верхней рыночной площади до нижней Акры город терзали волнения.

Внутри великого храма Божьего предводитель бунтовщиков, Иоанн, переплавлял золотые священные сосуды. Праведные люди не могли без слез смотреть на Иерусалим, невесту царей, мать пророков, дом царя Давида. Раздираемый собственным народом, он лежал теперь опустошенный и беспомощный, ожидая смертельного удара от ненавистных иноземных язычников.

Анархия уничтожила Сион, и Рим теперь готовился уничтожить анархию… где бы и когда бы она ни появилась.

* * *

Хадасса сидела рядом с матерью, и слезы наполнили ее глаза, когда она убрала черные волосы с исхудавшего, бледного материнского лица. Когда–то ее мать была красивой. Хадасса помнила, как мать распускала свои волосы, и они спадали по ее спине блестящими волнами. Папа называл эти волосы ее венценосной славой. Теперь они были тусклыми и грубыми, а когда–то румяные щеки стали бледными и впалыми. Она страдала от недоедания, кости ее рук и ног резко выпирали, и этого не могла скрыть даже ее серая верхняя одежда.

Взяв мамину руку, Хадасса нежно ее поцеловала. Рука была костлявой, безжизненной, холодной. «Мама?» Ответа не последовало. Хадасса оглядела комнату и посмотрела на свою младшую сестру, Лию, лежавшую в углу на грязном тюфяке. К счастью, она спала — во сне нестерпимые муки голода быстро проходят.

Хадасса отпустила мамину руку. Тишина давила на нее тяжелым грузом, боль в пустом животе была просто невыносимой. Только вчера Хадасса горько плакала, когда ее мать воздавала благодарность Богу за ту еду, которую Марк смог раздобыть для них: кожу со щита убитого римского воина.

Сколько все они еще проживут?

Пребывая в молчаливом горе, Хадасса отчетливо вспомнила, как ее отец сказал ей твердым и в то же время кротким голосом: «Людям не дано избежать своей судьбы, даже если они могут ее предвидеть».

Анания говорил ей эти слова несколько недель назад, — хотя теперь ей казалось, что прошла целая вечность. Все то утро он молился, а ей было так страшно. Она знала, что он собирается делать то же, что он делал все время до того дня. Он пойдет к неверующим людям и будет проповедовать им о Мессии, Иисусе из Назарета.

— Зачем ты опять хочешь идти и говорить перед этими людьми? В прошлый раз тебя уже чуть не убили.

— Перед этими людьми, Хадасса? Но они же твои братья и сестры. А я из колена Вениамина, — ей казалось, что она по–прежнему чувствует его нежное прикосновение к ее щеке. — Мы должны использовать любую возможность, для того чтобы говорить истину и проповедовать мир. Особенно сейчас. Для многих из них времени уже совсем не осталось.

Тогда она вцепилась в него:

— Прошу тебя, не уходи. Отец, ты же знаешь, что они с тобой сделают. Как мы тогда будем жить без тебя? Ты же не сможешь принести этим людям мир. В этом месте вообще нет никакого мира!

— Я говорю не о том мире, который есть на этой земле, Хадасса, а о Божьем. Ты сама об этом знаешь, — он прижал ее к себе. — Успокойся. Не надо так плакать.

Тогда она решила удержать его. Она знала, что никто не станет его слушать: люди не хотят слышать того, что он им говорит. Люди Симона разорвут его на части перед толпой, в назидание всем тем, кто только заикнется о мире. Такое уже бывало не раз.

— Надо идти, — его руки были твердыми, глаза добрыми, когда он коснулся ее подбородка. — Что бы со мной ни случилось, Господь всегда будет с вами. — Он поцеловал ее, обнял, затем отошел, чтобы обнять и поцеловать двух других детей. — Марк, ты теперь остаешься здесь с матерью и сестрами.

Подбежав к матери, Хадасса стала ее умолять:

— Ты же не можешь отпустить его! Он не может просто вот так уйти!

— Замолчи, Хадасса. Кому ты служишь, споря с отцом?

Мамин укор, несмотря на то что сказан он был мягким тоном, возымел действие. Мать и раньше много раз повторяла, что если человек не служит Господу, он неизбежно служит злу. С трудом удерживаясь от слез, Хадасса замолчала и больше ничего не сказала. Ревекка прикоснулась рукой к лицу своего мужа. Она знала, что Хадасса права, — он может не вернуться… наверняка не вернется. И все же, если на то Божья воля, значит, душе суждено спастись через самопожертвование. Одной жертвы вполне достаточно. Ее глаза были полны слез, и она не могла говорить — не смела говорить. Потому что, если бы она заговорила, она бы наверняка присоединилась к Хадассе и стала бы умолять его остаться в живых, остаться в их маленьком доме. Но Анания лучше нее знал, в чем состоит Господня воля, касающаяся его жизни. Он прикоснулся к ее голове, и ей стоило немалого труда, чтобы не заплакать.

— Помни о Господе, Ревекка, — многозначительно сказал Анания. — Он всегда с нами.

…Он не вернулся.

Хадасса осторожно склонилась над матерью, боясь, что потеряет и ее. «Мама?» Снова не последовало никакого ответа. Дыхание у матери было совсем слабым, а лицо — мертвенно–бледным. Почему так долго нет Марка? Он ушел еще на заре. Не может же Господь забрать и его…

Находясь в полной тишине, Хадасса все сильнее чувствовала страх. Она отрешенно гладила мать по волосам. Прошу Тебя, Боже. Прошу! Никакие слова в голову не приходили. Она чувствовала только стон, исходивший из глубин души. О чем просить? Чтобы они умерли поскорее, до прихода вооруженных римлян, и тем самым избежали мучительной смерти на кресте? О Боже, Боже! Ее мольба была беззвучной и отчаянной, беспомощной и наполненной страхом. Помоги нам!

Зачем они вообще пришли в этот город? Она ненавидела Иерусалим.

Хадасса изо всех сил боролась с отчаянием. Оно стало настолько тяжелым, что она физически ощущала его тяжесть. Она пыталась занять себя приятными мыслями, воспоминаниями о счастливых моментах своей жизни, но ничего такого на ум не приходило.

Она вспомнила о том давнем времени, когда они находились на пути из Галилеи, тогда они даже не предполагали, что окажутся запертыми в этом городе. Вечером, накануне въезда в Иерусалим, ее отец сидел на вершине холма; перед ним открывался вид на гору Мориа, на которой Авраам едва не принес в жертву Исаака. Он рассказывал истории о тех временах, когда он был мальчиком и жил в окрестностях этого великого города, до поздней ночи говорил о законах Моисея, при которых они выросли. Он говорил о пророках. Он говорил об Иешуа, Христе.

Хадасса тогда заснула и во сне видела, как Иисус накормил на склоне горы пять тысяч человек.

Она вспомнила, как потом отец разбудил всю семью на заре. Она вспомнила, как с восходом солнца свет озарил мрамор и золото храма, превратив здание в сияющее чудо, которое можно было видеть на мили вокруг. Хадасса до сих пор помнила тот трепет, который она испытала при виде храма. «О отец, он так прекрасен».

— Да, — торжественно сказал он. — Жаль только, очень часто то, что выглядит красиво, не живет вечно.

Несмотря на те преследования и опасности, которые ждали их в Иерусалиме, отец, входя в городские ворота, был полон радости и надежд. Можно было надеяться, что здесь больше соотечественников прислушается к нему, больше людей доверят свои сердца воскресшему Господу.

В Иерусалиме к тому времени почти не осталось истинных верующих. Много христиан было брошено в темницы, еще больше вынуждено было бежать в другие места. Лазарь, его сестры и Мария Магдалина были изгнаны; апостол Иоанн, дорогой друг семьи, оставил Иерусалим два года назад, взяв с собой Мать Господа. И все же отец Хадассы остался. Раз в год он вместе со своей семьей приходил в Иерусалим, чтобы встретиться с другими верующими в верхней комнате. Они ели хлеб и пили вино, как это делал накануне Своего распятия Господь Иисус. В тот год Пасху проводил Симеон Вар — Адония:

— Агнец, пресный хлеб и горькие травы Пасхи имеют для нас такое же значение, как и для наших иудейских братьев и сестер. Господь наполнил все это смыслом. Он есть святой Агнец Божий, Который, будучи Сам без греха, взял на Себя горечь наших грехов. Подобно тому как сынам Израиля в Египте было велено помазать кровью агнца косяки своих дверей, чтобы Божий гнев и Божий суд миновал их, Иисус пролил за нас Свою Кровь, чтобы мы в день суда оказались безвинными перед Богом. Мы сыновья и дочери Авраама, потому что мы спасаемся Его благодатью через веру в Господа…



Последующие три дня они праздновали, молились и повторяли учение Иисуса. На третий день они пели песни, радовались, повторно преломляли хлеб в день воскресения Иисуса. И каждый год в течение последнего часа собрания отец рассказывал о себе. В тот год все было как всегда. Большинство собравшихся много раз слышали его рассказ раньше, но всегда были те, кто только что обрел веру. И отец рассказывал свою историю именно им.

Он стоял перед собранием, простой мужчина с седыми волосами и бородой, с темными глазами, полными света и искренности. В нем не было ничего примечательного. Даже когда он говорил, в нем не было ничего необычного. Отличало его от других только прикосновение Божьей руки.

— Мой отец был прекрасным человеком, из колена Вениамина, который любил Бога и научил меня закону Моисея, — спокойно начинал он, глядя в глаза тех, кто сидел вокруг него. — Он был торговцем, жил в окрестностях Иерусалима, женился на моей матери, дочери бедного земледельца. Мы не были богатыми, но и не были бедными. За все, что у нас было, отец воздавал хвалу и славу Богу. Когда наступала Пасха, мы закрывали нашу небольшую лавку и шли в город. Мать оставалась с друзьями и готовила Пасху. Мы с отцом были в храме. Слышать Божье Слово означало есть твердую пищу, и я мечтал стать книжником. Но эти мечты жили во мне недолго. Когда мне было четырнадцать лет, мой отец умер и, поскольку у меня не было ни братьев, ни сестер, мне пришлось взять на себя его труд. Времена были тяжелыми, а я был молодым и неопытным, но Бог был добр. Он усмотрел все наши нужды.

Он закрыл глаза.

— Потом меня поразила лихорадка. Я боролся со смертью. Я слышал, как моя мама плакала и взывала к Богу. «Господи, — молился я, — не дай мне умереть. Я нужен матери. Без меня она останется совсем одна, и некому будет помочь ей. Прошу Тебя, не забирай меня сейчас!» Но смерть все же наступила. Она окружила меня холодной тьмой и забрала к себе. — Тишина среди слушателей была почти осязаемой, потому что всем хотелось дослушать до конца.

Сколько бы Хадасса ни слушала эту историю, ей никогда не надоедало, рассказ отца всегда производил на нее неизгладимое впечатление. Когда ее отец рассказывал, она чувствовала силу темноты и одиночества, давившую на него. Пораженная, она обхватывала руками колени, слушая дальше.

— Мама рассказывала, что друзья несли меня к месту моего захоронения, когда мимо проходил Иисус. Господь услышал ее плач и сжалился над ней. Мама не знала, Кто это, когда Он остановил процессию, но с Ним было множество людей, Его последователей, а также больных и калек. Затем она узнала Его, потому что Он прикоснулся ко мне, и я воскрес.

Хадассе хотелось вскочить и закричать от радости. Некоторые сидевшие рядом с ней люди плакали, их лица отражали удивление и трепет. Другим хотелось прикоснуться к ее отцу, потрогать человека, который силой Христа Иисуса воскрес из мертвых. У них было множество вопросов. «Как ты себя чувствовал, когда воскрес? Ты говорил с Ним? Что Он тебе сказал? Как Он выглядел?..»

В верхней комнате, вместе с другими верующими, Хадассе было спокойнее. Она чувствовала в себе прилив сил. «Он прикоснулся ко мне, и я воскрес». Божья сила может преодолеть все.

Затем они оставляли верхнюю комнату и все вместе шли в тот небольшой дом, в котором останавливались, — и тогда Хадасса снова начинала чувствовать страх. Она всегда молилась о том, чтобы ее отец не останавливался и не говорил. Когда он рассказывал о себе верующим людям, они плакали и радовались. Для неверующих же он был всего лишь объектом насмешек. Эйфория и безопасность, которые Хадасса испытывала, находясь с людьми, разделяющими ее веру, исчезали без следа, когда ее отец стоял веред толпой и страдал от оскорблений.

— Выслушайте меня, жители Иудеи! — обращался он к ним, стараясь привлечь к себе внимание. — Выслушайте ту добрую весть, которую я хочу сказать вам.

Поначалу они слушали. Он был пожилым человеком, а они были любопытными. Пророки никогда не были похожи на остальных. Анания не был таким красноречивым, как религиозные руководители; говорил он просто, искренне, от сердца. И люди всегда смеялись над ним. Кто–то бросал в него гнилыми овощами и фруктами, кто–то называл его ненормальным. Были и такие, которые, слыша его рассказ о воскресении, приходили в бешенство, называя его лжецом и богохульником.

Два года назад его так избили, что двум его друзьям пришлось нести его до самого дома, в котором они обычно останавливались. Елкана и Ванея пытались образумить его.

— Анания, тебе не следует больше приходить сюда, — сказал ему Елкана. — Священники тебя уже знают и хотят, чтобы ты замолчал. Они не так глупы, чтобы устраивать тебе допрос, но в городе полно людей, которые будут готовы за секиль исполнить чужую волю. Отряхни на Иерусалим прах с ног твоих и иди куда–нибудь еще, где тебя могут услышать.

— И куда мне идти из города, в котором умер и воскрес наш Господь?

— Многим из тех, кто свидетельствовал о Его воскресении, пришлось бежать от плена и смерти от рук фарисеев, — сказал Ванея. — Даже Лазарь бежал из Иудеи.

— И куда он отправился?

— Я слышал, что он забрал своих сестер и Марию Магдалину и направился в Галлию.

— Я не могу покинуть Иудею. Что бы со мной ни случилось, Господь хочет, чтобы я трудился здесь.

Ванея долго молчал, после чего медленно закивал головой:

— Ну что ж, тогда пусть на все будет воля Господа.

Елкана согласился и пожал руку отца Хадассы.

— Соломон и Кир останутся здесь. Они будут помогать тебе, пока ты будешь в Иерусалиме. Я увожу свою семью из этого города. Ванея отправится со мной. Да призрит Господь на тебя, Анания. Мы будем молиться о тебе и Ревекке. И о ваших детях.

Хадасса заплакала, потому что все ее надежды на то, чтобы оставить этот ужасный город, рассыпались в прах. Ее вера не была сильной. Отец всегда прощал своих обидчиков, тогда как она молилась о том, чтобы они познали весь ужас ада. Она часто молилась о том, чтобы Бог изменил Свою волю и послал отца куда угодно, но только не в Иерусалим. В какое–нибудь тихое и спокойное место, где люди прислушались бы к нему.

— Хадасса, мы знаем, что всем тем, кто любит Бога, и тем, кто призван исполнять Его волю, Он все делает во благо, — часто говорила ей мать, пытаясь ее утешить.

— Какое может быть благо в побоях? Какое благо в издевательствах и насмешках? Почему отец должен так страдать?

На спокойных просторах Галилеи, когда над Хадассой простиралось голубое небо, а в полях распускались лилии, Хадасса могла верить в Божью любовь. Дома, в родных просторах, ее вера была сильной. Она согревала Хадассу, от такой веры хотелось петь.

В Иерусалиме, однако, Хадассе было невыносимо. Она стремилась к вере, но та, казалось, ускользала от нее. Девушку ни на минуту не оставляли сомнения, а чувство страха все усиливалось.

— Отец, почему мы не можем верить и при этом молчать?

— Потому что мы призваны быть светом миру.

— Но они с каждым годом ненавидят нас все больше.

— Врагом для нас является ненависть, Хадасса. Но не люди.

— Но ведь тебя бьют люди, отец. Разве Господь не призывал нас не бросать бисер перед свиньями?

— Хадасса, если я умру ради Него, я умру счастливым. Тем, что я делаю, я исполняю Его самую благую волю. Истина не уходит и не возвращается впустую. В тебе должна быть вера, Хадасса. Помни обетование. Мы являемся частью Тела Христа, и во Христе мы имеем вечную жизнь. Ничто не может разлучить нас. Даже смерть.

Она прижалась лицом к его груди:

— Отец, почему я могу верить у себя дома, но не могу верить здесь?

— Потому что враг знает, в чем твои слабости, — он обнял ее. — Помнишь историю об Иосафате? Моавитяне, аммонитяне и обитатели горы Сеир выставили против него могущественное войско. Дух Господень сошел на Иозиила, и Бог говорил через него: «Не бойтесь и не ужасайтесь множества сего великого, ибо не ваша война, а Божия». И когда они пели и славили Господа, Сам Господь выступил против их врагов. И утром, когда израильтяне вышли в пустыню, они только увидели мертвые тела. Никто из врагов не избежал смерти. Израильтяне даже не вынимали для битвы своего оружия, как уже была одержана победа.

Поцеловав дочь в голову, он сказал:

— Оставайся твердой в Господе, Хадасса. Оставайся твердой в вере и дай Господу вести твои сражения. Не старайся сражаться в одиночестве.

Хадасса вздохнула, пытаясь не обращать внимания на жгучую боль в животе. Как ей не хватало мудрого совета отца в этом пустом и одиноком доме! Если бы она верила во все, чему он ее учил, она бы радовалась тому, что он теперь с Господом. Но сейчас она изнывала от горя, и горе это накатывало на нее волнами, усиливая в ней странное, непонятное чувство гнева.

Почему ее отец вел себя так упрямо, проповедуя Христа? Люди не хотели его слушать, они не верили ему. Его свидетельство оскорбляло их. Его слова порождали в них только ненависть. Почему он не мог хотя бы единственный раз промолчать и остаться дома, в безопасности? Он был бы сейчас жив и был бы рядом, в этой маленькой комнате, он дал бы им какую–то надежду, а не оставил бы их теперь самих бороться за жизнь. Почему он хотя бы в тот день не мог проявить благоразумие и переждать волнения?

Медленно открылась дверь, и сердце у Хадассы бешено заколотилось. Всюду в дома врывались грабители, убивавшие обитателей домов за кусок черствого хлеба. Но это вошел Марк. Она перевела дух, с радостью глядя на него.

— Я так за тебя боялась, — прошептала она. — Тебя так долго не было.

Он закрыл дверь и в бессилии опустился, прислонившись спиной к стене, рядом со своей сестрой.

— Ты нашел что–нибудь? — она ожидала, что он сейчас вынет что–нибудь из складок одежды. Если кто–то находил какую–нибудь еду, ее приходилось прятать, иначе на него могли напасть и ограбить.

Марк посмотрел на нее глазами, полными отчаяния:

— Ничего. Совсем ничего. Ни рваного башмака, ни даже кожи со щита убитого воина. Ничего. — Он заплакал, его плечи вздрагивали.

— Тише! А то разбудишь Лию и маму. — Хадасса осторожно встала, чтобы не разбудить маму, и подошла к брату. Она обняла его и прижалась к нему. — Ты сделал все, что мог, Марк. Я знаю, ты старался.

— Наверное, Бог хочет, чтобы мы умерли.

— Я уже просто не хочу знать Божью волю, — сказала она не задумываясь. Слезы быстро побежали по ее щекам: — Мама говорила, что Господь все усмотрит, — но слова ее звучали как–то пусто. Ее вера была такой слабой. Хадасса не была похожа ни на отца, ни на мать. Даже Лия, которая была моложе ее, любила Бога всем сердцем. И Марк говорил так, будто готовился умереть. Почему же она всегда и во всем сомневалась?

Верь. Верь. Если у тебя ничего не осталось, верь.

Марк вздрогнул, заставив ее отбросить свои мрачные мысли:

— Они сбрасывают тела в Вади–эль–Рабади, за священным храмом. Тысячи тел, Хадасса.

Хадасса помнила ужас долины Еннома. Именно туда со всего Иерусалима свозили мертвых и нечистых животных. Сюда свозили бесчисленное количество копыт, внутренностей и останков мертвых животных из храма. Это место заполонили крысы и стервятники, а жаркий воздух распространял зловоние по всему городу. Отец называл это место Геенной и говорил: «Недалеко от этого места распяли нашего Господа».

Марк обхватил голову руками и сказал:

— Я боялся подойти ближе.

Хадасса в ужасе закрыла глаза, но вопрос возник у нее в сознании помимо ее воли. Может быть, и тело ее отца бросили в том месте, оставив на съедение стервятникам под палящими лучами солнца? Она закусила губу и попыталась прогнать от себя эту мысль.

— Я видел Тита, — глухим голосом произнес Марк. — Он ехал верхом с несколькими людьми. Когда он видел тела, он что–то восклицал. Я не понимал его слов, но кто–то сказал, что он взывал к Иегове и говорил, что это сделал не он.

— Если город теперь окружен, проявит ли Тит милость?

— Если только сможет сдержать своих воинов. Они ненавидят иудеев и хотят перебить их всех.

— И нас вместе с ними, — задрожала она. — Они ведь не видят разницы между верующими и зилотами, ведь так? Мятежники, праведные иудеи и даже христиане — какая им разница? — Ее глаза наполнились слезами. — Неужели в этом Божья воля, Марк?

— Отец говорил, что не в Божьей воле, чтобы кто–нибудь страдал.

— Тогда почему мы страдаем?

— Мы расплачиваемся за последствия того, что мы сами сделали, и за грех, который правит этим миром. Иисус простил разбойника, но не снял его с креста. — Он снова обхватил голову руками. — Я не так мудр, как отец. Я не знаю ответов на все вопросы, но я знаю, что у нас есть надежда.

— Какая надежда, Марк? Какая здесь может быть надежда?

— Бог всегда дает надежду.

* * *

Осада продолжалась, и если жизнь в Иерусалиме угасала, о духе иудейского сопротивления этого сказать было нельзя. Хадасса оставалась в маленьком доме, и до нее доносились звуки, свидетельствовавшие об ужасных событиях, которые творились за незапертой дверью. Кто–то пробежал по улице, крича что есть мочи: «Они взбираются на крепостную стену!».

Когда Марк вышел, чтобы узнать, что произошло, Лия впала в истерику. Хадасса подошла к сестре и крепко сжала ее в объятиях. Она сама была на грани истерики, но, когда она обнимала сестру, ей становилось спокойнее. — Все будет хорошо, Лия. Только не плачь. — Эти слова звучали как–то бессмысленно, потому что Хадассе самой приходилось подавлять слезы. — Господь не оставит нас, — сказала она, нежно погладив сестру.

Конечно, мало что могло их утешить, потому что вокруг них, казалось, рушился весь мир. Хадасса посмотрела на мать, и слезы снова навернулись на глаза. Мама слабо улыбнулась, как будто стараясь приободрить ее, но Хадасса не чувствовала никакой бодрости. Что же будет с ними?

Вернувшись, Марк сказал, что сражение идет на крепостных стенах. Иудеи отбили атаку и отбросили римлян.

Однако в ту же ночь, под покровом темноты, десять легионеров проникли в город и заняли крепость Антонию. Битва разгорелась у самого входа в священный храм. Римляне снова отступили, но на этот раз разрушили часть стены, оставив открытым двор язычников. Пытаясь отбросить их, зилоты атаковали римлян на Елеонской горе. Но атака захлебнулась, и они были уничтожены. Взятые в плен зилоты были распяты перед крепостными стенами, чтобы все могли их видеть.

Снова наступила тишина. И снова ужас охватил город, когда разнесся слух о голодной женщине, которая съела своего ребенка. Пламя ненависти к римлянам разгорелось с новой силой.

Иосиф снова взывал к своему народу и говорил о том, что Бог трудится через римлян, чтобы уничтожить иудеев, исполняя тем самым пророчество, данное пророками Даниилом и Иисусом. Иудеи собрали все сухие материалы и смолу, которые только могли найти, и заполнили ими двор храма. Римляне выдвинулись вперед, а иудеи отступили, заманив тем самым римлян в храм. Находясь внутри, иудеи предали святое место огню и сожгли вместе с ним многих легионеров.

Тит быстро привел в порядок боевые ряды своих воинов и приказал погасить огонь, но не успели те спасти храм, как иудеи атаковали с новой силой. На этот раз командиры не смогли сдержать гнев римских легионеров, которые, жаждая крови иудеев, снова подожгли храм и пошли убивать всех, кто попадался у них на пути, и грабить поверженный город.

Когда пламя охватило вавилонскую завесу, изящно вышитую голубыми, алыми и фиолетовыми нитками, люди стали погибать сотнями. Высоко на крыше храма какой–то лжепророк кричал, чтобы люди взбирались наверх и получали избавление от всех мук. Вопли горящих заживо людей разносились по всему городу, смешиваясь с ужасными звуками битвы, перенесшейся на городские улицы и аллеи. Мужчины, женщины, дети падали от ударов мечей — смерть не разбирала никого.

Хадасса изо всех сил пыталась не думать о происходящем за стенами дома, но голос смерти был слышен везде. Ее мама умерла в тот же жаркий августовский день, когда пал Иерусалим, и в течение двух дней Хадасса, Марк и Лия обреченно ждали, зная, что рано или поздно римляне найдут и уничтожат их, как уничтожали всех, кто жил в городе.

Кто–то пробежал по их узкой улочке. Раздались крики человека, которого безжалостно рубили мечами. Хадассе захотелось вскочить и убежать, но куда ей было бежать? И как она могла бросить сестру и брата? Она вжалась спиной в темный угол небольшой комнаты и обняла Лию.

Послышались мужские голоса. Громче. Ближе. Неподалеку раздался стук открываемой настежь двери. Послышались крики людей внутри какого–то дома. Затем один за другим они стихли.

Слабый и изможденный, Марк с трудом поднялся и, став перед дверью, начал молча молиться. Сердце Хадассы бешено заколотилось, ее пустой желудок, казалось, превратился в один сплошной сгусток боли. Она услышала на улице голоса. Говорили по–гречески, надменным тоном. Кто–то один отдавал приказы обыскать все дома на улице. Раздался стук еще одной открываемой двери. Снова послышались крики.



Звук шагов кованой обуви послышался и возле их двери. У Хадассы замерло сердце. «О Боже… "

— Закрой глаза, Хадасса, — произнес Марк неожиданно спокойным голосом. — Помни о Господе, — сказал он, когда дверь резко растворилась. Марк издал громкий, быстро оборвавшийся стон и упал на колени. Из его спины торчал окровавленный меч, а его туника быстро покрылась кровью. Комнату наполнил истошный крик Лии.

Римский воин отбросил Марка назад, освободив свой меч.

Хадасса не могла произнести ни звука. Уставившись на пришельца и его облачение, покрытое пылью и кровью ее брата, Хадасса не могла пошевелиться. Его глаза блестели сквозь забрало. Когда он шагнул вперед и поднял свой окровавленный меч, Хадасса совершенно неосознанно сделала быстрое движение. Она подмяла под себя Лию и накрыла ее собой. «О Боже, сделай только все как можно быстрее, — молилась она. — Как можно быстрее». Лия молчала и не двигалась. Были слышны только резкое дыхание воина да крики людей на улице.

Терций крепче сжал свой меч и посмотрел сверху вниз на истощенную девочку, закрывшую собой еще одну, более тонкую и хрупкую девочку. Ну что с ними возиться — убить их обеих и тут же забыть о них! Эти кровожадные иудеи стали для Рима настоящим проклятием. Поедать своих детей! Убивать надо таких женщин, чтобы не рождали больше воинов. Этот народ заслужил того, чтобы стереть его с лица земли. Вот и этих нужно убить, и все дела.

Но что остановило его?

Старшая девочка посмотрела на него снизу вверх, и ее темные глаза были полны страха. Она была такой маленькой и тощей, вот только глаза… слишком большие глаза, которые так выделялись на ее исхудалом лице. Было в ней что–то такое, что лишило его решимости убивать. Его дыхание стало более ровным, сердце начало биться спокойнее.

Он пытался вспомнить тех друзей, которых потерял на этой войне. Диокл погиб от пущенного с крепостной стены камня, когда занимался осадными работами. Малкен был убит шестью мятежниками, пытаясь прорваться сквозь брешь в первой крепостной стене. Капаней заживо сгорел, когда иудеи подожгли свой храм. Альбион по–прежнему страдал от ран, когда в него вонзилась стрела, пущенная иудеем.

И все же гнев в нем остыл.

Воин опустил меч. Продолжая следить за всеми движениями девочки, он оглядел небольшую комнату. Его внимание сначала привлекло какое–то окровавленное тело. Ну да, это же тот юноша, которого он только что убил. Он лежал в луже крови возле какой–то женщины. Она выглядела такой спокойной, как будто спала, ее волосы были аккуратно убраны, а руки сложены на груди. В отличие от тех, кто сбрасывал мертвые тела в долину, эти дети отнеслись к умершей матери со всеми почестями.

Он слышал историю о женщине, которая съела своего ребенка, и был исполнен той ненависти к иудеям, которой проникся за десять лет своего пребывания в Иудее. Он хотел только одного — чтобы этот народ исчез с лица земли. Риму от него с самого начала не было никакой пользы — одни только беды: иудеи такие непокорные, гордые, не желающие поклоняться ничему, кроме своего единого истинного Бога.

Единый истинный Бог. Терций невольно усмехнулся. Ненормальные они все какие–то. Верить в единственного Бога — это же не просто смешно, но и нецивилизованно. А римлян они называют варварами. Как будто это не сами иудеи подожгли на днях собственный храм.

Скольких иудеев он перебил за последние пять месяцев? Следуя от дома к дому, движимый жаждой крови, охотясь за ними, как за дикими зверями, он не утруждал себя никакими подсчетами. Благословляемый на подобные убийства своими богами, он получал от этого наслаждение, считая каждого убитого иудея малой лептой, внесенной им в дело мести за своих убитых друзей.

Но что его остановило сейчас? Жалость к этим иудейским девчонкам? Убить их и разом избавить от всех страданий было бы с его стороны большой милостью. Старшая была такой тощей от голода, что, казалось, дунь на нее, ее и не станет. Он мог бы убить их обеих одним ударом… и в то же время он пытался собрать всю волю, чтобы сделать это.

Девочка ждала. Было видно, что она боялась, и все же она не просила о пощаде, как это делали многие другие. И она, и тот ребенок, которого она накрыла собой, по–прежнему молчали и смотрели на него.

Сердце Терция дрогнуло, и силы покинули его. Он глубоко вдохнул и резко выдохнул. Произнеся проклятие, сунул меч в ножны, висевшие у него на боку.

— Так и быть, оставлю вас в живых, но вы еще проклянете меня за это.

Хадасса знала греческий. На этом языке говорили римские легионеры, поэтому он был знаком многим из тех, кто жил в Иудее. Она заплакала. Он схватил ее за руку и рывком поставил на ноги.

Тут Терций взглянул на девочку, лежавшую на полу. Ее глаза были открыты и смотрели отрешенно куда–то вдаль. Ему не впервые приходилось наблюдать такое. Она долго не протянет.

— Лия, — сказала Хадасса, испугавшись такого пустого взгляда сестры. Она наклонилась и обняла ее. — Сестра моя, — добавила она, пытаясь приподнять девочку.

Терций понимал, что младшая сестра была уже почти мертва и возиться с ней не было никакого смысла. И все же при виде старшей девочки, старавшейся что–то сделать для младшей, пытавшейся ее поднять, он почувствовал жалость. Даже этот безжизненный ребенок был ей так дорог.

Оттолкнув Хадассу в сторону, Терций легко и в то же время аккуратно приподнял крохотную девочку и взвалил ее на плечо, словно сноп колосьев. Схватив старшую за руку, он вытолкнул ее за дверь.

На улице было тихо, другие воины ушли дальше. Крики людей раздавались уже где–то вдалеке. Он шагал быстро, зная, что старшая девочка изо всех сил старается не отставать.

Сам воздух в городе был наполнен смертью. Всюду лежали разлагающиеся трупы — кто–то был убит грабившими теперь город римлянами, кто–то умер от голода. Выражение ужаса на лице девочки привело Терция в удивление, и он догадался, что она, наверное, давно никуда не выходила из дома.

— Вот он, ваш великий Священный город, — произнес он и презрительно сплюнул.

Боль пронзила руку Хадассы, когда легионер резко подхватил ее. Она споткнулась о ноги какого–то мертвеца. Его лицо было изъедено червями. Смерть была повсюду. Хадассе стало плохо.

Чем дальше они шли, тем более ужасные сцены открывались ее взору. Разлагающиеся тела были свалены в огромные кучи, подобно забитым животным. Смрад был настолько невыносим, что Хадасса заткнула нос и рот.

— Куда тут сгоняют пленных? — окликнул Терций одного из воинов, возившихся возле мертвецов. Два римлянина поднимали убитого товарища, лежавшего между двумя иудеями. Другие легионеры выходили из храма с награбленными сокровищами. Повозки были наполнены золотыми и серебряными сосудами, кубками, подсвечниками. В кучу были свалены бронзовые чаши, курильницы и другие предметы, используемые для служения в храме.

Воин оглянулся, посмотрел на Терция, бегло взглянул на Хадассу и Лию:

— Вниз по улице и за поворотом пройдешь в большие ворота, только с такими вряд ли кто там будет возиться.

Хадасса взглянула на храм, который когда–то сверкал издали белым мрамором, подобно снежной горе. Теперь он был почерневшим, в стенах зияли огромные отверстия, выбитые камнями, пущенными осадными орудиями, золотой декор давно был разграблен. Местами стены были полностью разрушены. Священный храм… Теперь это было всего лишь еще одно место, где царствовали смерть и разрушение.

Хадасса вяло, как будто по инерции, шла дальше, пораженная увиденным. От дыма щипало глаза и першило в горле. Когда они шли вдоль стены храма, ей хотелось кричать от ужаса. Губы пересохли, а сердце усиленно заколотилось, когда они приближались к воротам, ведущим в женский двор.

Терций подтолкнул ее:

— Упадешь в обморок, я тебя тут же прикончу, и твою сестру заодно.

Во дворе она увидела тысячи людей, выживших в этой мясорубке, — кто–то отчаянно стонал, кто–то во весь голос молил о смерти. Воин втолкнул ее во двор, и она оказалась среди огромной толпы. Двор был полностью забит. В большинстве это были истощенные и умирающие от голода люди.

Терций снял с плеча младшую сестру. Хадасса подхватила Лию и попыталась ее удержать. Она бессильно опустилась на землю и держала сестру у себя на коленях. Воин повернулся и вышел.

Тысячи людей скитались по двору в поисках своих родственников или друзей. Некоторые собирались в небольшие группы и плакали, кто–то в одиночестве отрешенно смотрел перед собой, как Лия. Стояла такая духота, что Хадасса едва могла дышать.

Какой–то левит разодрал свою оранжево–синюю тунику и что есть мочи воскликнул: «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты оставил нас?». Женщина рядом с ним, одетая в серую окровавленную одежду, изодранную у плеча, в отчаянии завопила. Какой–то пожилой мужчина в черно–белой полосатой одежде сидел в одиночестве у стены и шевелил губами. Хадасса знала, что он из синедриона, потому что его одежда символизировала пустынную одежду и шатры первых патриархов.

В этой толпе были назореи, носившие длинные волосы, заплетенные в косы, зилоты в грязной и рваной одежде, поверх которой они надевали короткие безрукавки с синей бахромой. Оставшись без своих ножей и луков, они даже сейчас выглядели достаточно грозно.

Где–то в толпе завязалась драка. Женщины стали кричать. Группа легионеров вмешалась в толпу и перебила драчунов, а также еще несколько человек, чья вина состояла лишь в том, что они стояли рядом. Римский офицер стоял на возвышении и кричал на пленников. Он указал на еще нескольких людей в толпе, которых тут же увели, чтобы распять.

Хадасса перенесла Лию в более безопасное место у стены, рядом с левитом. Когда солнце зашло, и наступила тьма, она прижала Лию к себе, чтобы согреть ее своим теплом.

Наутро Лия умерла.

Милое лицо сестры не выражало ни страха, ни страданий. Губы застыли в блаженной улыбке. Хадасса подхватила ее под руки и встряхнула. В следующее мгновение ее охватила такая боль, что она не могла даже плакать. Она не сразу заметила, как к ней подошел римлянин, и только потом до нее дошло, что Лию хотят унести. Хадасса только крепче сжала ее в своих объятиях.

— Она умерла. Отдай ее мне.

Хадасса уткнулась лицом в одежду сестры и застонала. Римлянин на своем веку насмотрелся столько смертей, что этим его уже невозможно было разжалобить. Он схватил Хадассу, разжал ее руки, а потом отпихнул ногой. Превозмогая охватившую ее боль от удара, Хадасса беспомощно смотрела, как воин уносил Лию к повозке, наполненной трупами других пленников, умерших этой ночью. Там он небрежно бросил хрупкое тело в общую груду мертвецов.

Закрыв глаза, поджав ноги и уткнувшись в колени лицом, Хадасса заплакала.

Прошло еще несколько дней. Сотни людей умирали от голода, еще больше от отчаяния и безнадежности. Некоторых пленников покрепче увели копать общие могилы.

Среди толпы пошли слухи о том, что Тит приказал разрушить не только храм, но и весь город. Должны остаться только три башни, которые будут выполнять военные функции, и часть западной стены. Такого не бывало со времен Навуходоносора, когда вавилоняне разрушили храм Соломона. Неужели Иерусалима, их родного и любимого Иерусалима, больше не будет?

Римляне приносили для пленников хлеб. Некоторые иудеи, упорно продолжавшие не подчиняться римской власти, отказывались принимать пищу, осуществляя тем самым свой последний акт неповиновения. Наиболее несчастными среди пленников оказались слабые и больные, которым вообще не давали никакой еды, потому что римляне не хотели тратить пищу на тех, кто, по их мнению, все равно не выдержит предстоящего перехода в Кесарию. К этой категории относилась и Хадасса.

Однажды утром Хадассу вместе с другими вывели за городские ворота. Ее глазам предстала жуткая картина. Тысячи иудеев были распяты перед полуразрушенными стенами Иерусалима. Их тела клевали стервятники. Земля вокруг них настолько пропиталась кровью, что стала красно–бурой и твердой, как кирпич, но больше всего Хадассу поразил сам вид, открывавшийся перед ней. Если не считать целого леса крестов, вокруг, насколько хватало глаз, не было ни одного деревца, ни одного кустика, ни единой травинки. Перед ней лежала выжженная земля, а за спиной оставался могучий город, превратившийся в груду камней.

— Не стоять! — прокричал стражник, и его плеть, просвистев у Хадассы над ухом, ударила какого–то мужчину по спине. Шедший перед ней мужчина застонал и упал. Когда стражник вынул свой меч, какая–то женщина попыталась его остановить, но он ударил ее своим тяжелым кулаком, после чего быстро выхватил меч и ударил им упавшего мужчину по шее. Затем он схватил дергающегося в предсмертных судорогах пленника, бросил к краю дороги и столкнул под откос. Безжизненное тело медленно скатилось вниз, на камни, где лежали другие мертвые тела. Кто–то из пленников помог подняться плачущей женщине, и они продолжили путь.

Дойдя до стана Тита, римляне приказали пленникам сесть так, чтобы тем было видно и слышно все, что в этом стане происходит.

— Кажется, нам сейчас дадут возможность лицезреть весь триумф римлян, — с горечью произнес кто–то из пленников, чьи синие кисточки указывали на его принадлежность к зилотам.

— Молчи лучше, а то и тебя начнут клевать вороны, как тех несчастных глупцов, — зашипел кто–то на него.

Дальше пленники наблюдали за тем, как легионы строились и парадом проходили мимо Тита, который был великолепен в своем сияющем облачении. Пленников было больше, чем воинов, но римляне маршировали подобно единому ужасному чудовищу — такие организованные и дисциплинированные. Хадассе ритмичное шествие тысяч людей, проходящих безупречным строем, казалось красивым и в то же время жутковатым. Команду единственного командира сотни марширующих выполняли четко, слаженно. Разве придет после этого кому–то в голову мысль, что их можно победить? Казалось, что они могут затмить горизонт.

Тит выступал перед воинами с речью, делая время от времени паузы, и тогда раздавались радостные возгласы воинов. Затем стали вручать награды. Офицеры стояли впереди, и их облачение сверкало на солнце. Зачитывали список тех, кто совершил на этой войне великие подвиги. Тит лично водружал на головы этих воинов золотые венки и надевал им золотые украшения на шею. Некоторым он вручил длинные золотые копья и серебряные знаки. Всех награжденных повысили в звании.

Хадасса посмотрела на сидящих рядом с ней пленников и увидела на их лицах выражение горечи и ненависти — такое зрелище было подобно соли на открытых ранах.

Воинам раздали награбленные сокровища, после чего Тит снова выступил с речью, поздравив все свое войско и пожелав всем большой удачи и счастья. Исполненные ликования, воины стали восклицать многократные славословия в его адрес.

Наконец, Тит отдал приказ праздновать победу. В качестве жертвы римским богам были приготовлены многочисленные волы, и по команде Тита их закололи. Отец Хадассы говорил, что иудейский закон требует пролития крови в качестве очищения от грехов. Она знала, что священники в храме каждый день совершали жертвоприношения, которые служили постоянным напоминанием о необходимости покаяния. И в то же время отец и мать учили ее с самого рождения, что Христос пролил Свою Кровь в качестве искупления за грехи всего мира, что в Нем закон Моисея был полностью исполнен и что жертвоприношения животных больше не нужны. Поэтому она никогда не видела, как животных приносят в жертву. И теперь с невыразимым ужасом наблюдала, как при каждом благодарении в адрес богов одного за другим убивали волов. От вида огромного количества крови, стекающей на каменные жертвенники, ей стало не по себе. Она в ужасе закрыла глаза и отвернулась.

Заколотых животных раздавали воинам для праздничного пира. Весь вечер голодным пленным не давал покоя пьянящий аромат жареного мяса. Но даже если бы им и предложили его отведать, праведные иудеи ни за что не стали бы его есть. Лучше смерть и прах, чем мясо, пожертвованное языческим богам.

Наконец, воины подошли к пленным и приказали им вставать в очередь за своими порциями пшеничных и ячменных зерен. Хадасса с трудом поднялась и встала в очередь, не сомневаясь, однако, что и на этот раз ей ничего не дадут. Глаза ее наполнились слезами. Боже! Боже! Да будет на все воля Твоя. Приготовясь подставить руки, когда подходила ее очередь, она уже одновременно приготовилась к тому, что сейчас опять пройдет мимо с пустыми руками. Но на этот раз она почувствовала, как ей в ладони посыпались пригоршни золотых зерен.

Ей показалось, что она четко услышала мамин голос: «Господь все усмотрит».

Она подняла голову и взглянула в глаза молодого воина. Его лицо, загоревшее на жарком солнце Иудеи, было каменным, лишенным каких бы то ни было эмоций. «Спасибо», — произнесла она по–гречески, с простой покорностью, совершенно не думая о том, кто этот человек, что он может сделать. Его глаза заблестели. Сзади кто–то толкнул ее, выругавшись в ее адрес по–арамейски.

Уходя, она не знала, что молодой воин продолжает смотреть ей вслед. Он ссыпал очередную порцию зерна в руки следующего, кто стоял в очереди, не отрывая от нее глаз.

Хадасса присела на склон холма. Она сидела уединенно, ни с кем не общаясь. Склонив голову, она сжала в ладонях выданные ей зерна. Чувства переполняли ее. «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, — сокрушенно прошептала она и заплакала. — Отец мой Небесный, прости меня. Исправь пути мои. Только не будь ко мне суров, Господи, не низводи меня. Я боюсь, Господи. Сохрани меня в руке Твоей, Господи, прошу Тебя».

Она открыла глаза и раскрыла ладони. «Господь все усмотрит», — тихо сказала она и стала не спеша есть, тщательно пережевывая каждое зерно.

Когда зашло солнце, Хадасса неожиданно для себя стала спокойнее. Несмотря на смерть и разрушения, которые всюду ее окружали, несмотря на все страдания, которые ждали ее впереди, она чувствовала, что Бог с ней. Она взглянула на ясное ночное небо. Ярко светили звезды и дул легкий ветерок, и это напоминало ей Галилею.

Ночь была теплой… она поела… она была жива. «Бог всегда дает надежду», — говорил Марк. Из всех членов семьи Хадасса была самой слабой в вере, ее дух был самым сомневающимся и самым нетвердым. Из всех них она менее всего была достойна Божьей милости.

«Почему же Ты выбрал меня, Господи? — тихо спросила она. — Почему меня?»



Веяние тихого ветра

2

Атрет высоко поднял руку, дав своему отцу знак, что римский легион приближается. Спрятавшиеся в лесу германские воины затаились. Все они были вооружены фрамеями — специальными копьями, которых римляне очень боялись, потому что крепкое древко такого копья венчал невероятно остро заточенный наконечник, способный пробивать амуницию римлян. Этим копьем германцы умели поражать противника с дальних дистанций и пользоваться в ближнем бою.

Убедившись в том, что настал подходящий момент, Атрет опустил руку. Его отец тут же издал воинственный клич. Клич этот стал распространяться далеко за горизонт, по мере того как остальные воины стали взывать к Тивазу, богу войны. К ним присоединился Маркобус, правитель Бруктерии, объединитель всех германских племен, вместе с племенами Бруктерии и Батавии — всего около ста человек. Ужасающий хаотический звук разносился вниз по долине, подобно рыку демонов Гадеса. Атрет усмехнулся, увидев, как легионеры сбились со своего ритма. И именно в этот момент воины германских племен устремились со склонов холмов в атаку.

Растерявшиеся римляне не могли из–за такого крика слышать команды своих командиров, которые приказывали им выстроиться в «черепахи». Командиры знали, что такой военный маневр — когда воины вставали тесно друг к другу и плотно закрывались со всех сторон щитами, сформировав таким образом некое подобие черепашьего панциря, — был единственной эффективной защитой от варваров. Однако, увидев, как орды свирепых воинов, вооруженных только копьями, стремительно атакуют фланги римских рядов, легион растерялся, отдав тем самым врагу драгоценную инициативу. Полетели грозные германские копья. Легионеры стали падать замертво.

Отец Атрета, Гермун, командовал тем клином, который начал атаку. Его шлем сверкал на солнце, когда он вел свою группировку из укрытий густого леса, а находящиеся под его командованием хатты бежали вниз со склонов холмов. Длинноволосые германцы в большинстве своем были одеты только в сагумы — короткие защитные плащи, державшиеся на плечах с помощью простых бронзовых застежек, и были вооружены щитами из кожи и железа и фрамеями. Только самые богатые вожди были вооружены мечами и носили шлемы.

Издавая воинственный клич, Атрет на бегу бросил в противника свою фрамею. Длинное копье пронзило шею римского офицера, и тот рухнул на землю. Другой римлянин пытался его подхватить, но Атрет подбежал к нему и одним ударом своего огромного кулака переломил ему хребет. Вынув копье из убитого, он швырнул его в еще одного воина.

Женщины и дети из германских племен тоже сбежали по холмам вниз, сели и криками стали поддерживать своих мужчин. Такие битвы долго не продолжались, поскольку единственным мимолетным преимуществом германцев была неожиданность. Как только римляне перехватывали инициативу, германцы уходили. Они понимали, что в длительной битве против вооруженных до зубов и обученных римлян у них нет никаких шансов. За последние месяцы германцы стали прибегать к тактике, которая срабатывала безошибочно: внезапно ударить по флангам противника, нанести как можно больший урон и отойти, не вступая в длительные сражения.

Копье Атрета треснуло, когда он пронзил им сотника. Он призвал на помощь Тиваза и ударил щитом по голове другого римлянина, пытавшегося напасть на него, одновременно выхватывая у убитого им сотника гладий, короткий меч, и пытаясь отбиться от ударов двух других римлян. Он не умел сражаться таким коротким мечом и понимал, что ему пора уходить, пока его не убили или не взяли в плен.

Тем временем легионеры оправились от первоначальной паники. Офицеры активно сражались, ловко орудуя своими мечами и отдавая приказы. Воины снова сомкнули ряды и, пользуясь всей своей выучкой, пошли на противника.

Атрет увидел, как упал его брат, Вар. Взмахнув мечом, он отсек руку какому–то римлянину. Когда он попытался прорваться к брату, у него на пути стал еще один сотник, и у Атрета не было никакой возможности уцелеть, орудуя только непривычным мечом. Атрет отражал удар за ударом. Затем, призвав на помощь всю свою недюжинную силу, обрушился на сотника всем весом и свалил его на землю.

— Атрет, сзади! — закричал ему отец. Атрет мгновенно нырнул к земле и обернулся назад, сделав резкое движение мечом вверх и проткнув нападавшего ударом меча в живот. Нападавший закричал, быстро рухнул на землю, и Атрет не успел высвободить оружие.

Тот сотник, которого Атрет свалил, снова встал на ноги и пошел в атаку. Оставшись без меча, Атрет схватил сотника за ноги и повалил его на землю. Прижав римлянина к земле, он обхватил его голову и сломал ему шею. Выхватив гладий из мертвых рук, он вскочил на ноги и напал на римлянина, вытаскивавшего копье из убитого германца. Атрет нанес легионеру удар мечом по шее, и в лицо ему брызнул фонтан крови. Бросив меч, он вынул фрамею из тела убитого воина и побежал.

Он не видел позолоченного шлема своего отца, а силы германцев стали заметно таять, когда римляне перегруппировались и показали всю свою организованную разрушительную силу, которой всегда славились. Маркобус, чья левая рука безжизненно повисла вдоль тела, приказывал своим воинам отходить. В отличие от римлян, эти племена не видели ничего позорного в том, чтобы отступать, не ввязываясь в кровопролитные сражения. Батавы отступили, оставив Атрета и его отряд практически беззащитными. Атрет понимал, что здравый смысл призывал хаттов уходить в лес, но кровь у него была горячей, а руки сильными. И, снова издав воинственный клич, он бросился на двух римлян.

Сраженный в грудь стрелой римлянина, упал дядя Атрета. Его двоюродный брат, Рольф, пытался пробиться к нему и был сражен сотником. Издав бешеный рык, Атрет рубил своих противников направо и налево, раздробив голову одному легионеру и оставив без руки другого. Слишком много воинов его племени полегло в этом бою, и здравый смысл, наконец, возобладал в нем. Он приказал оставшимся в живых уходить в лес. Те растворились в лесу, оставив римлян, которые не могли их преследовать и испытывали горечь, оттого что битва закончилась так быстро, едва начавшись.

В глубине леса, на несколько сот метров выше, Атрет увидел свою сестру, Марту, обрабатывавшую раненое плечо своего мужа. Рядом без сознания лежал его брат с перевязанной раненой ногой.

Корчась от боли в плече, Юзипий, муж сестры, произнес только: «Твой отец» — и, с трудом подняв руку, указал Атрету куда–то в сторону.

Атрет пробежал по лесу в западную сторону и увидел мать, державшую на коленях отца. Одна сторона шлема была пробита мечом, позолоченная бронза на шлеме была покрыта кровью. Атрет издал дикий крик и опустился на колени.

Мать с бледным и искаженным от ужаса лицом лихорадочно работала над глубокой раной, прошедшей по всему животу отца. Со слезами на глазах она пыталась запихнуть обратно вывалившиеся внутренности и закрыть рану. «Гермун, — причитала она, — Гермун, Гермун…».

Атрет схватил мать за покрытые кровью запястья, намереваясь положить конец ее тщетным усилиям:

— Оставь его.

— Нет!

— Мама! — он еще крепче сжал ей запястья. — Он мертв. Ты уже ничем ему не поможешь.

Она успокоилась и больше не сопротивлялась. Он отпустил её, и она в бессилии опустила красные от крови руки. Атрет закрыл широко раскрытые глаза отца и положил его руки на грудь, которая уже не колыхалась. Мать долго сидела неподвижно, затем, всхлипывая, нагнулась и обхватила руками окровавленную голову мужа. Концом его короткого плаща она утерла ему лицо, как будто перед ней лежал ребенок.

— Я отнесу его к остальным, — сказал Атрет. Мать приподняла Гермуна за плечи, и Атрет поднял его с земли. Когда он споткнулся под тяжестью тела своего отца и опустился на одно колено, по его суровому лицу потекли слезы. Но, переборов усталость, он подавил рыдания, снова встал и пошел, и каждый шаг давался ему с трудом.

Когда они дошли до его сестры и Юзипия, он положил тело отца рядом с телами Дульга и Рольфа, вокруг которых возились другие женщины их семьи. Тяжело дыша и чувствуя слабость в спине, Атрет взял в руки изящно вырезанный талисман, который отец носил на шее, и сжал деревянный образ в ладони. Этот образ был вырезан из дуба, росшего в священной роще, и оберегал Гермуна во многих битвах. Атрет хотел получить от него силу, но на самом деле не чувствовал ничего, кроме отчаяния.

Битва была проиграна, его отец погиб. Власть теперь переходила к нему, если только у него хватит сил справиться с ней. Но хотел ли он ее?

Пророчества Веледы, бруктерской провидицы, которая жила в своей башне, где никто не мог ее видеть, не сбылись. И хотя Юлий Цивилис со своими повстанцами уничтожил первые легионы, восстание терпело поражение. Спустя год они так и не обрели свободы.

После того как в течение двенадцати месяцев они стали свидетелями падения трех императоров, к власти пришел Веспасиан. И теперь против Юлия Цивилиса были брошены восемь дополнительных легионов под командованием младшего сына этого правителя Домициана. Веледа предрекла, что молодость Домициана погубит его, но юноша пришел во главе своих легионов в первых рядах и не стал прятаться за спины своих воинов. Он был полон решимости доказать всем, что является таким же искусным военачальником, как его отец, Веспасиан, и как его брат, Тит. И это ему удалось. Разгромив силы мятежников, Домициан взял их в плен. Воинов Юлия Цивилиса он приказал уничтожить. Пленников выстроили в ряд и каждого десятого отправляли на распятие. Когда сам Юлий Цивилис в цепях был отправлен в Рим, единство тех племен, которые его поддерживали, распалось. Многие из батавов оказались в плену. Из племени Атрета погиб почти каждый третий.

Глядя на своего отца, Атрет чувствовал, как в нем закипает гнев. Всего неделю назад вождь хаттов бросал куски веток и коры священного дуба на белую материю. Он не смог различить, какое знамение получилось в результате, но жрец сказал, что ржание и храпение белой лошади означает, что его ждет победа.

Победа! Где она, эта победа? Неужели даже боги повернулись против них? А может быть, римские боги оказались сильнее самого Тиваза?

Пока в селение приносили остальных погибших, оставшиеся в живых воины собирались вместе и говорили о том, что римляне ушли на север.

Атрет рубил дерево, чтобы построить дом смерти для своего отца, тогда как его мать одевала мужа в самые дорогие одежды и готовила траурный пир. Она поместила рядом с мужем самую дорогую посуду и наполнила чаши зерном и крепким медом. На блюдо положили куски жареной баранины и свинины. Когда все было готово, Атрет зажег дом смерти. В темноте пламя казалось особенно ярким.

— Вот и все, — сказала мать, и слезы текли по ее щекам. Она положила руку на плечо Атрета. — Завтра вечером собери людей в священной роще.

Он знал, что имела в виду мать, — он должен будет стать новым вождем.

— Пусть все решат жрецы.

— Они уже выбрали тебя, как и все остальные. Кто, как не ты? Разве не твои команды они беспрекословно выполняли, когда завязалась битва? И хатты последними покинули поле боя.

— Это потому, что отец к тому времени был уже убит, но не благодаря мне.

— Ты будешь вождем, Атрет. Гермун знал, что этот день когда–нибудь придет. Вот почему он всегда воспитывал тебя так — гораздо строже, чем остальных сыновей. Еще во время твоего рождения было знамение о том, что ты станешь великим вождем.

— У нас были и неправильные знамения.

— Но только не это. Есть вещи, которые мы не можем выбирать. Ты не можешь уйти от того, что тебе предопределено. Ты помнишь тот вечер, когда отец привел тебя на совет и представил тебя с твоими щитом и фрамеей?

— Да, — ответил он, с трудом сдерживая свои горестные чувства при взгляде на огонь, где уже было видно тело отца, потому что рушились стены траурного дома. Он сжал кулаки. Бремя лидерства — это то, чего ему меньше всего хотелось.

— В тот вечер ты стал мужчиной, Атрет. И с тех пор ты возмужал еще больше. Первого своего врага ты убил, когда тебе было четырнадцать лет. — Она улыбнулась, и ее глаза наполнились слезами. — У тебя еще не начали расти усы, которые ты мог бы брить над телом мертвого врага, но ты все равно скоблил лицо, чтобы не нарушать традиции.

Она сжала руки:

— В пятнадцать лет ты взял себе в невесты Анию, а когда тебе было шестнадцать, она умерла от родов, так и не родив сына. Через два года ты победил совершавших набеги бруктеров, и тебе была оказана великая честь — ты смог снять с пальца железное кольцо. Отец сказал, что ты сражался лучше всех воинов, которых он когда–либо видел. Он гордился тобой. — Она сжала ему руку. — И я горжусь тобой!

Она замолчала, и только слезы текли по ее щекам, когда она смотрела на огонь:

— Два года мы жили в мире.

— А затем пришел Юлий Цивилис и рассказал нам о восстании в Риме.

— Да, — сказала она, снова обернувшись к нему, — и о том, что у нас есть возможность обрести свободу.

— К власти пришел Веспасиан, мама.

— Веспасиан всего лишь человек. А на нашей стороне Тиваз. Разве ты не слышал пророчества Веледы? Свободу никто нам не подарит, Атрет. Мы должны ее завоевать.

Он провел руками по своим светлым волосам и посмотрел на звезды в небе. Как бы он хотел обладать мудростью жрецов и знать, что говорят эти звезды. Он хотел сражаться! Это желание было таким сильным, что мускулы у него напряглись помимо его воли, а сердце забилось чаще. Весь смысл своей жизни он видел именно в сражениях — в борьбе за свободу и за саму жизнь. Когда он станет вождем, ему придется думать о многом другом.

— Когда ты был еще мальчиком, ты мечтал уйти из нашего племени и вступить в дружину Маркобуса, — спокойно сказала мать.

Атрет удивленно посмотрел на нее. Неужели она знала все, что было у него на уме?

Она нежно прикоснулась рукой к его щеке:

— Ты никогда не говорил об этом из верности отцу, но он знал об этом, как и я. Но у тебя, Атрет, другая судьба. Я читала знамения во время твоего рождения. Ты поведешь свой народ к свободе.

— Или к смерти, — мрачно добавил он.

— Многие умрут, — многозначительно сказала мать, — и я в том числе.

— Мама, — сказал он, но ее рука сжала его руку, и он невольно замолчал.

— Будет именно так. Я видела это. — Ее глаза стали какими–то отрешенными и в то же время тревожными. — Твое имя станет известным в Риме. Ты будешь сражаться так, как никто из хаттов до тебя еще не сражался, и ты победишь всех своих врагов. — Ее голос стал каким–то странным и отдаленным. — Приближается буря, которая охватит всю империю и уничтожит ее. Она придет с севера, востока и запада, и ты станешь частью этой бури. И будет женщина — женщина с черными волосами и черными глазами, совсем ни на кого не похожая, и ты ее полюбишь. — Она замолчала и стала закрывать глаза, как будто проваливаясь в глубокий сон.

Сердце Атрета учащенно забилось. Он видел свою мать в таком состоянии всего несколько раз в жизни, и каждый раз при этом у него все холодело внутри. Он мог бы и не относиться всерьез к ее словам — какая мать не мечтает о великом будущем своего ребенка? — если бы не одно обстоятельство. Она была почитаемой всеми провидицей, а некоторые даже называли ее богиней.

Затем ее взгляд стал более осмысленным. Она сделала глубокий выдох и слабо улыбнулась.

— Пойди, отдохни, Атрет, — сказала она. — Тебе нужно приготовиться к тому, что ждет тебя впереди. — Она посмотрела на догоравшие головешки дома смерти. — Огонь уже почти погас. Оставь меня с Гермуном, — добавила она тихим голосом, и в свете догоравшего огня ее лицо казалось золотистым.

Атрет смог заснуть только через несколько часов. Когда же на рассвете он проснулся и вышел из длинного жилища, то увидел, как мать собирает обгоревшие кости отца и кладет их для захоронения в специальное земляное сооружение.

В первой половине дня от ран умерло еще четыре человека, и в племени принялись строить новые дома смерти.

Затем до Атрета дошел слух, что поймали дезертира. Атрет понимал, что теперь все ждут, чтобы он провел совет. Он знал, каким должно быть решение, но при одной мысли о том, что ему придется осудить человека, пусть даже такого, каким оказался Вагаст, ему было не по себе.

Мужчины собрались в дубовой роще, высший совет расположился возле священного дерева. Вечерний воздух был прохладным и сырым, вокруг собравшихся эхом раздавалось кваканье лягушек и уханье сов. Атрет старался не выделяться, надеясь на то, что вся инициатива окажется у Руда и Хольта, а не у него. Они были более опытными людьми, старше его по возрасту.

Жрец Гундрид вытащил из ствола священного дуба образы и поместил их на нижних ветвях. Бормоча вполголоса какие–то молитвы, он бережно развернул и поднял высоко над головой золотые рога, которым все с почтением поклонились.

Когда он опустил эти священные предметы, Атрет застыл на месте. Светло–голубые глаза жреца медленно смотрели то на одного, то на другого и наконец остановились на нем. Сердце у Атрета учащенно забилось. Жрец подошел к Атрету, и тот почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Только жрецы и вождь имели право прикасаться к этим священным предметам и золотым рогам. Когда жрец предстал перед Атретом, тот увидел на одном роге изображение трехголового человека, державшего топор, и змеи. На другом роге был изображен рогатый человек, держащий серп и ведущий козу. Атрет знал, что прикоснуться к священным рогам означало объявить себя новым вождем. Собравшиеся уже радовались и потрясали копьями в знак одобрения.

Подавив волнение, Атрет воткнул свою фрамею в землю рядом с собой и протянул к жрецу руки, с облегчением отметив, что они не дрожат. Когда жрец протянул ему священные образы, Атрет встал и взял их в руки. Собравшиеся закричали еще громче. Атрет воскликнул хвалу Тивазу, и его зычный голос разнесся далеко по лесу.

Когда Атрет нес священные образы к алтарю, жрец шел рядом с горящими курениями. Поместив образы на алтарь, Атрет опустился на колени, приготовившись принять от жреца благословение. Гундрид обратился к Тивазу с молитвой и просил его направлять пути нового вождя, дать ему мудрость в правлении и решительность и силу в сражениях. Атрет почувствовал, как покраснел, когда жрец молился о том, чтобы вождь нашел себе жену и чтобы в этом браке у него были дети.

Когда Гундрид закончил, Атрет встал и взял нож, который ему протянули. Легким движением он вскрыл себе вену на запястье. Не проронив ни звука, протянул руку вперед и окропил своей кровью священные рога.

Гундрид дал ему белое полотно, чтобы остановить кровь. Атрет тщательно перевязал руку, после чего отвязал тонкий кожаный ремень, державший у пояса небольшой мешочек. Мать приготовила ему это для жертвы богам. Когда священник высыпал содержимое мешочка на светильник, тот загорелся более ярким огнем алого и синего цвета, и собравшиеся испуганно вздрогнули.

Когда воздух наполнился сладким хмельным ароматом, Гундрид закачался и застонал. Он простер над собой руки и стал в экстазе молиться, произнося слова, понятные только Тивазу и лесным духам. Другие жрецы возложили руки на Атрета и снова повели его к алтарю. Он опустился на колени и поцеловал рога, а жрецы надрезали свои руки священными ножами и, в знак благословения, окропили Атрета своей кровью.

Его сердце стучало все сильнее и сильнее, дыхание становилось все чаще. Аромат благовоний заставил его впасть в полуобморочное состояние, перед ним предстали видения крылатых чудовищ и каких–то тел, корчащихся в священном пламени. Откинув голову назад, он дико закричал, и чувство восторга в нем становилось все сильнее и сильнее, пока не показалось, что его сейчас разорвет. Его зычный голос снова и снова разносился по темному лесу.

Гундрид подошел к нему, и когда он возложил свои руки на Атрета, они были горячими, как огонь. Атрет откинул назад голову и дал жрецу возможность поставить ему знак на лоб. «Пей», — сказал Гундрид и поднес к его губам серебряный кубок. Атрет осушил его и, почувствовав смешанный вкус меда и крови, одновременно ощутил, что сердце стало биться спокойнее.

Ритуал закончился. Он теперь стал новым вождем.

Поднявшись, он занял самое почетное место и приступил к своей самой первой задаче: суду над своим старейшим другом.

Вагаста привели на совет и бросили перед Атретом. По лицу молодого соплеменника текли капли пота, губы в страхе дрожали. Глядя на него, Атрет вспомнил, что Вагаст получил свою фрамею и щит на месяц раньше, чем Атрет.

— Я не трус! — в отчаянии закричал Вагаст. — Битва была проиграна! Атрет, я видел, как был убит твой отец. Батавы бежали в лес.

— Он бросил свой щит, — сказал Руд, и на его тяжелом бритом лице в свете огня была видна твердая решимость и готовность не идти ни на какие компромиссы. Бросить щит считалось самым тяжким преступлением для мужчины, каким бы молодым и неопытным он ни был.

— Его выбили у меня из рук! — закричал Вагаст. — Клянусь вам!

— А ты пытался его подобрать? — спросил Атрет.

Вагаст отвел глаза:

— Я не мог его взять.

Собравшиеся стали выражать недоверие словам Вагаста. Руд с отвращением взглянул на преступника, и его голубые глаза загорелись ненавистью:

— Я же сам видел, как ты бежал с поля боя, как трусливая собака. — Он повернулся к Атрету и членам совета: — Наказание трусам всем известно. Здесь вопросов быть не может — закон требует его смерти!

Собравшиеся стали размахивать мечами, хотя и без особого энтузиазма. Никому из них не доставляло радости казнить своего соплеменника. Когда же свой меч поднял Атрет, суд стал неизбежным. Вагаст пытался защищаться, увертываясь и отбиваясь от окруживших его людей. Он все еще умолял пощадить его, но его уже тащили к болоту. Упираясь из последних сил, Вагаст рыдал и продолжал умолять о пощаде. Не в силах все это больше терпеть, Атрет свалил его с ног своим кулаком. Затем, подняв его на руках высоко над собой, он сам бросил его в трясину. Двое старейшин поставили возле него загородку и стали с помощью длинных шестов вдавливать осужденного в трясину.

Чем сильнее Вагаст пытался вырваться из трясины, тем быстрее она затягивала его. Его голова уже скрылась в трясине, а руки еще судорожно пытались ухватиться хоть за что–нибудь. Один из старейшин выдернул свой шест из болота и отбросил в сторону. Остальные сделали то же самое. Грязные пальцы Вагаста вцепились в загородку. Но уже через несколько секунд они отпустили ее и также скрылись под водой, и поверхность болота нарушали теперь только несколько пузырьков.

Мужчины молча стояли. Никто такой смерти не радовался. Лучше пасть от римского меча, чем вот так бесславно утонуть в трясине.

Атрет повернулся к длинноволосому седому мужчине, стоявшему немного поодаль. Положив руки на плечи Херигаста, он крепко сжал пальцы:

— Ты был другом моего отца. Мы все знаем, что ты заслуживаешь только уважения, и не виним тебя в трусости твоего сына. — Лицо пожилого мужчины дрогнуло, но тут же стало спокойным, хладнокровным. Атрет испытывал к нему искреннюю жалость, но внешне этого не показал. — Я рад видеть тебя у моего огня, — сказал он и пошел прочь от болота. Остальные последовали за ним. Только Херигаст остался стоять на месте. Когда все ушли, он сел на траву, уткнулся головой в свою фрамею и заплакал.

* * *

Север Альбан Майорин и раньше сражался с этими ненавистными германскими племенами. За последние два месяца они изрядно потрепали некоторые римские легионы, внезапно нападая и также внезапно растворяясь, нанося при этом временами весьма болезненные удары. Но даже сейчас, ожидая нападения германцев, этот римский военачальник был поражен тем, с какой яростью ему пришлось столкнуться.

Услышав воинственный клич, Север тут же дал сигнал к контратаке. Эти дикие германцы воевали нечестно, нападая подобно ядовитой змее, которая появляется ниоткуда и затем моментально скрывается в своей норе. Единственный способ убить змею состоит в том, чтобы отрубить ей голову.

Незаметно подкравшись, кавалерия вышла на исходные позиции. Ряды стали разворачиваться. Когда полуголые германцы с ревом бросились из леса, Север сразу же разглядел среди них вождя, который, размахивая, словно знаменем, гривой светлых волос, бежал впереди своей стаи волков. Римского командира обуяла ярость, на смену которой пришла твердая решимость. Он закует этого молодого варвара в цепи. Поскакав на своем коне вперед, Север стал четко отдавать приказы.

Ринувшись на легион, молодой варвар начал орудовать своей смертоносной фрамеей с такой ловкостью, что находившиеся в первых рядах римляне в ужасе бежали от него. Бесстрашный Север снова дал сигнал, звуки труб возвестили, что пора начинать атаку, и римская кавалерия помчалась вперед, чтобы ударить в тыл варварам. Уцелевшие от первоначального натиска ряды легионеров снова сомкнулись и приняли на себя новые удары варваров, тесня их на этот раз в заранее приготовленную ловушку.

Север на коне устремился в самую гущу сражения, размахивая мечом направо и налево, — он прекрасно знал тактику германцев и понимал, что у него есть всего несколько минут, после чего варвары снова устремятся в лес. Если им удастся оторваться от легионеров, то они исчезнут, чтобы позднее снова напасть. Уже сейчас Север видел, что их вождь понял замысел римлян и что–то приказывал своим подчиненным.

— Хватайте великана! — кричал Север. Он нагнулся, и фрамея едва не попала ему в голову. Поразив мечом одного из нападавших, он снова прокричал: — Великана! Его хватайте! Великана!

Атрет издал пронзительный свист, еще раз дав сигнал своим воинам отходить. Руд упал со стрелой в спине, Хольт что–то неистово кричал другим сражавшимся. Некоторым германцам удалось прорваться сквозь засаду, но Атрет оказался в ловушке. Он поразил копьем одного римлянина, успел пронзить другого, нападавшего на него сзади. Но не успел он вынуть из убитого копье, как еще один воин бросился ему на спину. Воспользовавшись силой инерции и продолжая держаться за фрамею, Атрет повернулся, встал на ноги и, выхватив фрамею, швырнул ее в живот нападавшего.

Краем глаза он увидел, что кто–то справа атакует его, и сдвинулся в сторону, чувствуя, как острый меч обжег его правое плечо. Какой–то римлянин верхом на коне направлялся прямо к нему. С полдюжины других римских воинов сомкнулись вокруг него плотным кольцом.

Издав что есть силы воинственный клич, Атрет двинулся на самого молодого из воинов, которые шли на него, и одним ударом смял его шлем, а потом нанес удар в пах. Когда на него бросился другой римлянин, он резко нырнул вниз и повернулся, ударив того пяткой в лицо. Римский офицер направился к нему, но Атрет успел обернуться и быстро встать на ноги, вскинув руки вверх и издав пронзительный свист, от которого жеребец римлянина встал на дыбы. Увернувшись от копыт жеребца, Атрет снова взял в руки фрамею.

Как только хаттское копье снова оказалось в его руках, римляне отпрянули назад. Изо всех сил пытаясь справиться со своим конем, римский командир продолжал отдавать приказы воинам, его лицо было красным от бешенства.

Атрет видел, что бежать ему некуда, и поэтому решил унести с собой в могилу как можно больше римлян. Стиснув зубы, он озирался, ожидая новой атаки. Когда один из римлян вышел в круг, Атрет встал к нему лицом, обеими руками держась за копье. Воин выхватил меч и сделал им круговое движение, тогда как образовавшие круг воины подбадривали его своими криками. Римлянин атаковал первым. Без труда отбив его удар, Атрет плюнул ему в лицо и оттолкнул. Взбешенный воин снова бросился на Атрета. Атрет только этого и ждал, поэтому увернулся и, сделав круговое движение фрамеей, сильно ударил тыльной стороной копья в голову неразумного противника. Как только тот упал, Атрет моментально развернул копье и вонзил его в шею упавшего. Легионер судорожно вздрогнул и скончался.

Еще один воин пошел на Атрета, размахивая мечом. Атрет нырнул в сторону и обернулся, ожидая, что кто–нибудь из стоящих вокруг вонзит свой меч ему в спину. Но этого не последовало. Казалось, римляне хотели превратить его убийство в некое соревнование.

Атрет достаточно быстро ранил второго воина, нанеся ему глубокую рану в бедро. Атрет наверняка убил бы его, если бы третий воин не выбежал в круг и не заблокировал его смертельный удар. Раненый воин отполз в сторону, а перед Атретом встал третий противник, против которого Атрет делал резкие короткие движения копьем, оттесняя того назад. Круг разорвался, но тут же снова сомкнулся. Еще один римлянин, вставший против Атрета, бросил на землю свой щит, потом свое длинное копье и стал размахивать мечом. Атрет ловко уходил от его ударов, нанося рукояткой фрамеи удары по голове противника. В конце концов римлянин упал на землю и перестал шевелиться.

Воины вокруг впали в ярость и отчаянно закричали, призывая двух других легионеров выступить против варвара. Атрет передвигался так ловко, что новые нападавшие столкнулись друг с другом. Смеясь, Атрет пинал их и плевал им в лицо. Уж если ему суждено умереть, то он умрет, высмеяв своих врагов.

Сидя верхом на своем черном жеребце, Север наблюдал за тем, как сражается молодой германец. Окруженный воинами, готовый принять смерть, этот пес открыто издевался над теми, кто на него нападал. Север смотрел, как этот великан описывал своим копьем большие круги вокруг себя, а римляне шарахались от него. Когда очередной римлянин вышел против него, варвар быстро справился с ним, пользуясь своим длинным копьем как мечом и дубиной одновременно. Подойдя к упавшему противнику, он держал свое оружие двумя руками и, яростно усмехаясь, выкрикивал какие–то смешки на языке, который могли понять только его германские соплеменники. Когда против него вышел еще один воин, германец двигался настолько быстро, что воину оставалось только провожать его глазами. Воин захотел собраться с силами, но было поздно. Варвар хлопнул одним концом копья по шлему римлянина, а затем, описав дугу, полоснул острым наконечником ему по шее.

— Ну хватит! — яростно закричал Север. — Вы что, собираетесь здесь умирать один за другим? Схватить его! — Когда же три римлянина вышли в круг, полные яростной решимости расправиться с этим молодым германцем, Север снова закричал: — Он мне нужен живым!

Хотя Атрет не понимал, о чем они говорят, по выражениям лиц нападавших он понял, что вокруг него что–то меняется. С помощью мечей римляне стали блокировать его удары, но ответных ударов не наносили. Наверное, они решили схватить его живым, а потом распять. Издав нечеловеческий крик, Атрет стал в ярости размахивать оружием. Уж если смерть близка, то он встретит ее с фрамеей в руках.

Все больше воинов окружало Атрета, кольцо щитов вокруг него постепенно сужалось. Один из римлян уже схватился за его копье, а другой прикоснулся плоской стороной своего меча к его голове. Воззвав к Тивазу, Атрет бросил свою фрамею и что есть силы нанес лбом удар в лицо первому попавшемуся римлянину. Когда тот упал, Атрет бросился еще на двоих. Он увернулся от щита, но его тут же ударили плоской стороной меча, и этот удар оглушил его. Он нанес сильный удар ногой в пах одному из нападавших, но получил удар по спине и упал на колени. От третьего удара он упал навзничь.

Чисто инстинктивно он еще пытался перевернуться и встать, но четыре воина схватили его за руки и за ноги. Они плотно прижали его к земле. Даже сейчас Атрет продолжал дико орать и сопротивляться, пытаясь встать. Римский командир слез с коня и подошел к нему. Он отдал какой–то краткий приказ, после чего Атрет успел увидеть, как он размахнулся рукояткой меча, целясь Атрету в висок. В глазах у Атрета потемнело, и он как будто провалился в бездну.

Атрет медленно пришел в себя. Он не понимал, где находится. Видел он как бы сквозь какую–то пелену, но при этом сразу понял, что находится явно не в своем лесу. В нос ему ударил запах крови и мочи. В голове стоял сильный шум, а во рту ощущался вкус крови. Атрет попытался подняться, но, едва пошевелился, сразу почувствовал, как звук грохочущих цепей отозвался болью в его висках, и тут он вспомнил о своем поражении. Застонав, он снова лег.

Видимо, пророчества его матери стали сбываться. Она ведь говорила, что его победит какой–то враг, и вот теперь он прикован цепями к деревянной колодке и ждет, что будет дальше. Он остался без своего народа, он потерял самого себя.

«Если мы умрем, то умрем свободными!» — кричали его воины, когда он поставил их перед выбором: либо уйти всем племенем на север, либо продолжать бороться против римской власти. Какой горькой казалась ему эта клятва сейчас, — ведь и он сам, и его воины до сих пор считались неуловимыми. Никто из них не боялся смерти, и они шли в бой с решимостью уничтожить как можно больше своих врагов. Все его соплеменники знали, что могут умереть. И Атрет, и его воины не сомневались, что умрут только в битве.

И вот теперь, скованный цепями, Атрет испытывал все унижение поражения. Рефлекторно он попытался вырваться из цепей, но от этого у него только снова потемнело в глазах. Придя в себя через минуту, он подождал, пока пройдут головокружение и тошнота, после чего открыл глаза.

Он осмотрелся, пытаясь понять, где оказался. Это было небольшое помещение, сложенное из толстых бревен. Из небольшого окна, находившегося высоко под потолком, бил солнечный свет, и Атрету приходилось щуриться, поскольку свет сейчас был подобен болезненному удару по голове. Атрет распрямился, и цепи сползли с него на огромный настил. С него сняли даже его сагум. Он передвигался осторожно, стараясь разглядеть, в какие цепи его заковали. Больше всего у него болели плечи и спина. Короткие и толстые цепи были прикованы к железным обручам, плотно охватившим его запястья и щиколотки.

В помещение вошли два человека.

Атрет слегка приподнялся и с ненавистью взглянул на своих поработителей. Он произнес короткое и резкое проклятие в их адрес. Те стояли спокойно, наслаждаясь своей победой. Один из них, одетый в дорогое воинское облачение и алый плащ, держал в руках бронзовый шлем. Атрет узнал в нем того командира, который стоял над ним, злорадствуя, в конце битвы. Другой был одет в шерстяную тунику изящной выделки и темный дорожный плащ, что говорило о его знатном происхождении.

— Ну, я вижу, ты очнулся, — сказал Север, с улыбкой глядя в свирепые глаза молодого варвара. — Рад сообщить тебе, что ты жив и у меня есть кое–какие соображения насчет тебя. Мои воины хотели забить тебя до полусмерти, а потом распять, но у меня на этот счет другие, более выгодные планы.

Атрет не понимал ни латинского, ни греческого языка, но высокомерный тон этого римлянина был для него унизителен. Он дал волю своей ярости, невзирая на сильную боль.

— Ну, что ты думаешь о нем, Малкен?

— Только то, что он рычит, как дикий зверь, и ужасно воняет, — сказал работорговец.

Север добродушно засмеялся и пояснил:

— Ты не смотри, что он таков, Малкен. Думаю, ты увидишь, что это весьма незаурядный варвар, и цена, которую я за него предлагаю, более чем справедливая.

Когда работорговец подошел к Атрету и стал его внимательно разглядывать, в Атрете все закипело от гнева. Когда же римлянин протянул к нему руку, чтобы дотронуться до него, пленник издал дикий рев и рванулся, будто пытаясь вырваться из своих цепей. От резкой боли в голове и плечах он лишь еще больше рассвирепел. Затем он плюнул в римлянина. «Грязная римская свинья!» — прохрипел он, продолжая неистово греметь цепями.

Малкен состроил недовольную гримасу и аккуратно закатал рукава своей одежды:

— Эти германцы просто дикие звери, а язык, на котором они говорят, вообще ужасен.

Север схватил юношу за волосы и силой приподнял ему голову:

— Звери, это верно. Но посмотри, какой это зверь! С лицом Аполлона и телом Марса. — Германец рванулся вперед, норовя вцепиться зубами в руку своего поработителя. Север снова вздернул голову пленника, крепче ухватив его за волосы.

— Малкен, ты же сам видишь, как сложен этот молодой варвар, — женщины в Риме просто с ума сойдут от него во время зрелищ. — Север посмотрел на раскрасневшееся лицо Малкена, и его губы расплылись в циничной улыбке. — Да и некоторые мужчины тоже, насколько я могу судить по выражению твоего лица.

Малкен сжал свои полные губы. Он не мог глаз отвести от молодого варвара. Он знал, что германцы свирепы, но при виде голубых глаз этого юноши он почувствовал, как по нему пробежал трепетный холодок. Даже при том, что пленник был закован в цепи, Малкен не чувствовал себя в безопасности. Это раздражало его. Но деньги есть деньги, а Север требовал за этого пленника немалую сумму.

— Он красив, Север, спору нет, но вот только сможет ли он чему–нибудь научиться?

— Научиться?! — Север рассмеялся, отпустив волосы пленника. — Ты бы видел, как он сражался. Да он лучше всех тех гладиаторов, которых ты отправлял на арену за последние лет десять. — Тут его лицо помрачнело. — В первые же минуты битвы он перебил с дюжину обученных легионеров. Его едва могли сдержать четыре воина. Его окровавленное копье не могли у него вырвать из рук… пока я не ударил его по голове. — Тут он снова рассмеялся. — Я не думаю, что его надо будет чему–то обучать. Просто держи его на привязи, пока не наступит пора выпустить его на арену.

Малкен с восхищением смотрел на горы мышц этого мощного юноши. Если помазать его маслом, он вообще будет похож на бронзового бога. А эта копна светлых волос… Римляне любят блондинов!

— И все же, — сказал Малкен, разочарованно вздохнув и делая последнюю попытку сбить цену, — по–моему, ты запрашиваешь слишком много.

— Он стоит таких денег. За него можно было бы дать и больше!

— А я думаю, сам Марс столько не стоит.

Север пожал плечами:

— Что ж, очень жаль. — Он направился к двери. — Пошли. Продам тебе двух других, но похуже.

— И ты не торгуешься?

— Этак мы с тобой только время зря потратим. Прохор не задумываясь купит его за несколько тысяч сестерциев.

— Прохор! — при одном упоминании о конкуренте Малкен приходил в бешенство.

— Да, он приедет завтра.

— Ну, хорошо, — нетерпеливо сказал Малкен, и его лицо при этом помрачнело, — я возьму этого.

Север довольно улыбнулся:

— Вот это уже другой разговор, Малкен. Ты начинаешь соображать, когда дело доходит до человеческой плоти.

— А ты, мой дорогой Север, ловкий пройдоха.

— Будешь смотреть других?

— Ты же сказал, что они хуже. Предложи их Прохору. Я подпишу договор на этого, а деньги пошлю тебе, как только вернусь в Рим.

— Решено.

Малкен подошел к двери и открыл ее. К нему быстро подошел какой–то человек в простой тунике. Малкен кивнул в сторону Атрета. Он понимал, что путь до лудуса — школы гладиаторов — неблизкий:

— Позаботься о нем, Квинт. У него раны кровоточат. Я не хочу, чтобы он потерял много крови и умер еще до того, как мы доберемся до лудуса в Капуе.


Веяние тихого ветра

3

Децим Виндаций Валериан выпил еще вина и с резким стуком поставил серебряную чашу на мраморный стол. Он посмотрел через мраморный стол на своего сына, который развалился на диване с ленивым взором на красивом лице. Этот молодой человек явно испытывал его терпение. Они уже говорили больше часа, и Децим так ничего и не добился.

Марк потягивал итальянское фалернское и кивал: «Отличное вино, отец». Этот комплимент был встречен каменным взглядом. Как всегда, отец пытался наставить сына на тот путь, который сам для него выбрал. Марк улыбался про себя. Неужели отец действительно ждет от него уступок? Но ведь он уже не мальчик. Поймет ли когда–нибудь Валериан–старший, что у его сына свои планы, свой путь в жизни?

Его отец был неугомонным человеком, который легко раздражался, если его сын делал что–нибудь не так, как ему бы хотелось. Вот и сейчас он вел с ним эти бесконечные разговоры и держался внешне спокойно, но Марк прекрасно знал, что такое спокойствие — всего лишь ширма, скрывающая кипящий вулкан эмоций.

— Веспасиан, при всей его военной мудрости и тактическом таланте, все равно плебей, Марк. И, будучи плебеем, он ненавидит аристократию, которая едва не уничтожила нашу империю. Один сенатор провозгласил, что его род принадлежит императорской линии Юпитера. Так Веспасиан ему в лицо рассмеялся.

Марк пожал плечами и приподнялся на диване:

— Я слышал это, отец. Он убрал четырех сенаторов, чей род восходит к Ромулу и Рему.

— И ты веришь в эту чушь?

— В моих интересах верить в это. Флавий даже не скрывает, что является сыном испанского сборщика налогов, и это может стать его окончательным падением. Он простолюдин, который захватил власть над империей, основанной императорами.

— Если ты самая большая собака, это еще не значит, что ты самая умная или лучшая. У Веспасиана, может быть, и нет такой родословной, но он прирожденный правитель.

— Разделяю твое восхищение Веспасианом, отец. Гальба был выжившим из ума стариком, а Отон — скрягой и тупицей. Что касается Вителлия, то у меня такое ощущение, что он хотел стать императором только для того, чтобы набить себе брюхо гусиными потрохами и язычками колибри. Другого такого обжоры я в жизни не видал. — Презрительная улыбка сошла у него с лица. — Так что Веспасиан сейчас, пожалуй, единственный правитель, способный удержать империю.

— Вот именно, и ему сейчас, как никогда, нужны толковые помощники в лице сильных молодых сенаторов.

Лицо Марка стало жестким. Вот оно в чем дело! То–то он думал, почему это отец совершенно не стал настаивать, когда Марк отказался от предложения выгодно женить его. Теперь все становилось ясно. Отец думал о более высокой цели — политике. Об этом кровавом спорте, как ее называл Марк.

Последние несколько лет боги не миловали его отца. В результате пожара и народных волнений Децим Валериан лишился нескольких хранилищ и потерял миллионы сестерциев состояния. Он проклинал Нерона, хотя тот изо всех сил старался свалить вину за эти беды на секту христиан. Приближенные знали о мечтах Нерона полностью перестроить Рим и назвать его Нерополисом. Но вместо этого разъяренный народ лишь довершил разрушение города.

При этом, с позволения сказать, правлении Нерона Рим то и дело сотрясали волнения.

Император Гальба оказался полным глупцом. Приказав всем, кто получал от Нерона дары и денежные вознаграждения, вернуть в казну девяносто процентов от полученного, он тем самым приблизил свою смерть. Прошло всего несколько недель, и легионеры императорской охраны — преторианская гвардия — принесли его голову Отону и провозгласили этого обанкротившегося торговца новым императором Рима.

Рим был в шоке.

Отон оказался ничуть не лучше. Когда легионы Вителлия вторглись в Италию и разгромили северные гарнизоны преторианцев, Отон покончил с собой. Но как только Вителлий пришел к власти, он лишь усугубил ситуацию, переложив все свои обязанности на Асиатиса, пользовавшегося безраздельной властью. Вителлий, эта глупая свинья, полностью предался лени и бесконечным пирам.

По мере того как власть в Риме лихорадило, волнения разрастались по всей империи. Продолжались восстания в Иудее. Восстала Галлия. Германские племена под командованием воспитанного в Риме Цивилиса объединились и напали на передовые посты.

Судьба Рима висела на волоске.

Веспасиану необходимо было снова поставить Рим на ноги. Когда до провинций долетела весть о распаде власти в центре, ведущие легионы провозгласили своим императором Веспасиана и послали мощное войско генерала Антония в Италию, чтобы свергнуть Вителлия. Разбив войска Вителлия в битве при Кремоне, Антоний вошел в Рим, где перебил остатки сил, верных Вителлию. Сам Вителлий скрывался во дворце, но был обнаружен там, после чего его с позором провели по улицам города. Граждане города забросали его навозом, а потом нещадно забили до смерти. Но горожане и воины не успокоились даже после его смерти. Его изуродованное тело долго таскали по улицам и в конце концов сбросили в грязный Тибр.

— Что ты молчишь? — нахмурясь, спросил Децим.

Слова отца заставили Марка оторваться от своих мыслей. Ему доводилось видеть, как многие люди умирали в результате желания сделать политическую карьеру. Молодые люди, чья единственная ошибка состояла в том, что они поддерживали «не тех» людей, были мертвы. Конечно, Веспасиан — достойный и способный политик, умеющий держать удары. Однако, думал Марк, где гарантия того, что он не умрет от яда наложницы или кинжала наемного убийцы?

— У многих моих друзей были политические амбиции, отец. Взять хотя бы Гименея или Аквилу. И что с ними стало? Им приказали совершить самоубийство, когда Нерон заподозрил их в государственной измене, опираясь при этом всего лишь на слова какого–то завистливого сенатора. А Пудена убили только за то, что его отец был другом Отона. Когда в Рим вошел Антоний, зарезали Аппика. А если вспомнить о том, как закончилась жизнь большинства наших императоров, то я тем более не вижу в политике ничего привлекательного.

Децим сел и заставил себя сохранить спокойствие, хотя это было нелегко. Он знал, что означает это выражение лица Марка. Если бы только можно было направить могучую волю сына на что–то более дельное, чем эгоистичная праздность!

— Не спеши с выводами, Марк. Пока Веспасиан у власти, есть возможность сделать блестящую политическую карьеру. Сейчас самое время найти достойный путь в жизни. Времена переменчивы, и вряд ли у нас еще будет такой мудрый и справедливый правитель. — Он посмотрел в глаза сыну и добавил. — За миллион сестерциев ты можешь приобрести место в конном строю и место в сенате.

Марк с трудом подавил гнев и выразил его в иронической усмешке:

— Стало быть, я могу стать частицей того класса, над которым ты всегда смеялся, который ты всегда презирал?

— Ты можешь стать частью нового порядка в Риме!

— Я и так являюсь его частью, отец.

— Но у тебя нет власти, — отец наклонился вперед, сжав кулаки, — а ты мог бы ее иметь.

Марк рассмеялся:

— Антигон чуть не стал нищим, пытаясь задобрить толпу. Ты, отец, остался в стороне от этих игр, но тебе ли не знать, что снабжение народа деньгами — политическая необходимость. Толпу необходимо умиротворять, чего бы это ни стоило. Кому охота закончить свою жизнь на песке арены, которую ты так не любишь? Или нам нужно сыпать тысячи сестерциев в руки тех жирных аристократов, которых ты так ненавидишь?

Децим едва не вышел из себя, услышав, как Марк говорит те же слова, которые он любил повторять сам. Этим методом спора Марк, владел в совершенстве — а Децим этот метод терпеть не мог.

— Время великих потрясений может стать временем великих возможностей.

— О, здесь я с тобой полностью согласен, отец. Однако политические ветра настолько переменчивы, что я совершенно не хочу, чтобы они меня сдули. — Он слегка улыбнулся и поднял свой кубок. — У меня совсем другие планы.

— Есть, пить и наслаждаться жизнью до самой смерти, — мрачно произнес Децим.

Марк глубоко вздохнул и дал волю эмоциям:

— И сделать тебя богаче, чем ты есть. — Его губы скривились в циничной улыбке. — Уж если ты хочешь оставить след в истории, империи, то пусть он будет из кедра и камня. Нерон уничтожил нас огнем, Гальба, Отон и Вителлий — волнениями. Так пусть же дом Валериана станет свидетельством возрождения Рима.

Взгляд Децима помрачнел:

— Уж лучше бы ты искал славы, став сенатором, чем стремился к деньгам, как какой–то торгаш.

— Я не называю тебя «каким–то», мой господин.

Децим в сердцах поставил свой кубок на стол, пролив при этом на мрамор немного вина:

— В тебе нет ни капли совести. Мы ведь говорим о твоем будущем.

Марк тоже поставил свой кубок и принял удар.

— Нет, ты просто пытаешься навязать мне свои планы, которые ты выработал, даже не посоветовавшись со мной. Если ты хочешь, чтобы Валериан был в сенате, иди туда сам. Извини, но я снова вынужден тебя разочаровать, отец, потому что у меня свои планы на будущее.

— Может быть, ты все–таки поделишься со мной, что это за планы?

— Радоваться тому, как мало времени у меня здесь, на земле. Идти своей дорогой; и это я, как ты хорошо знаешь, умею делать.

— Ты женишься на Аррии?

Марк почувствовал, как при одном упоминании об Аррии у него застучало в висках. Отцу не понравился ее свободолюбивый дух. Досадливо поморщившись, Марк оглянулся и увидел, как его мать и сестра выходят из сада. Он встал, испытав облегчение от того, что разговор с отцом закончен. Ему не хотелось говорить ничего такого, о чем позднее он мог бы пожалеть.

Когда он вышел, чтобы поприветствовать свою мать, она вопросительно взглянула на него.

— Все хорошо, Марк? — спросила она, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— А разве может быть иначе, мама?

— Вы с отцом так долго разговаривали, — сказала Юлия, незаметно присоединяясь к разговору.

— Только о делах, — сказал он, добродушно потрепав ее по щеке. В свои четырнадцать лет она была уже настоящей красавицей.

Феба пошла впереди сына и вошла в триклиний — просторную гостиную, элегантно обставленную мебелью и красиво украшенную. Обычно Фебе доставляло удовольствие входить в эту комнату. Однако на этот раз она совершенно не обращала внимания на обстановку, она не сводила глаз с мужа. Децим выглядел каким–то напряженным, седые кудри свисали у него на лоб. Она села рядом с ним на диван и положила свою руку на его руки.

— Разговор не получился? — спросила она как можно мягче.

Взяв ее руки в свои, Децим слегка сжал их. Он видел обеспокоенность в глазах жены и попытался разрядить обстановку. Они были женаты уже тридцать лет, и хотя страсть в их отношениях давно прошла, любовь от этого между ними не ослабла.

— Марка совершенно не интересует благородная политическая карьера.

— Благородная?! — удивленная Юлия весело рассмеялась. — Ты теперь называешь политику благородной, отец? Ты же всегда ненавидел политиков. Я еще не слышала от тебя в их адрес ни одного доброго слова, и теперь ты предлагаешь Марку стать одним из них? Я тебя просто не понимаю!

Глядя на такой искренний взрыв чувств сестры, Марк невольно улыбнулся. Казалось, Юлии достаточно сказать первое, что ей пришло на ум, и ее слова звучали остроумнее и язвительнее, чем слова их патриарха.

— Сколько бы отец ни говорил о сомнительной законности пребывания в сенате большинства людей, втайне он просто надеется увидеть в форуме Валериана.

— О-о, а ведь это было бы здорово! — сказала Юлия, и ее темно–карие глаза заблестели. — Знаешь, Марк, я так и представляю, как ты стоишь перед сенатом. — Тут она встала в драматическую позу. Вздев свой красивый подбородок кверху, она подобрала пал, элегантно вышитую мантию, и прошлась взад–вперед перед братом и родителями, при этом одна ее рука лежала вдоль груди, а на лице было такое выражение важности, что даже Децим улыбнулся.

— Сядь, егоза, — сказал Марк, усадив ее на диван.

Неугомонная Юлия схватила его за руку:

— Ты станешь самым красивым сенатором, Марк.

— Красивым? Такое описание лучше подходит красавчику Скорпу, — сказал он, имея в виду процветающего купца, перебравшегося в Рим из Ефеса и теперь успешно ведущего с отцом торговлю. Юлия была в восторге от его темных глаз и смуглой кожи.

— А это правда, что он педераст?

— Юлия! — строго прикрикнула на нее мать, пораженная тем, что ее дочь говорит о таких вещах.

Юлия скорчила гримасу:

— Извини, мама.

— Где ты такое услышала?

— Отец говорил Марку, что не доверяет педерастам, а Марк сказал…

— Как долго ты стояла у дверей библиотеки? — быстро перебил ее Марк, пока сестра не сболтнула еще что–нибудь лишнее. Он испытывал раздражение и по поводу того, что она подслушала его разговор с отцом в библиотеке, и по поводу того, что она огорчила мать, явно шокированную таким «вольным» разговором. Юлия в четырнадцать лет знала о жизни больше, чем мать в свои сорок четыре года. Наверное, потому, что мать и не хотела этого знать.

— Я просто проходила мимо, — только теперь Юлия обратила внимание на реакцию матери. Она тут же решила переменить тему. — Так ты станешь сенатором, Марк?

— Нет, — ответил Марк и взглянул на отца, — а если ты хочешь иметь в политике своих людей, то лучше помоги несчастному Антигону.

— Антигону? — переспросил Децим. — Этому щенку, который продает аристократам статуи?

— Не статуи, отец, а произведения искусства.

Децим насмешливо фыркнул.

Марк налил в кубок вина и передал его отцу:

— Сегодня днем Антигон сказал мне, что готов поставить на карту свою жизнь, это касается тех зрелищ, в которые он вложил средства на прошлой неделе. Всего за несколько тысяч сестерциев ты мог бы иметь в сенате своего человека. У него есть связи с Веспасианом через сына императора, Домициана. Они с Антигоном вместе тренируются в лудусе. Так что сенаторский пост для Антигона — лишь вопрос времени, конечно, если только до этого он не убьет себя.

— Не думаю, что Антигон способен сделать с собой что–нибудь, — сухо сказал Децим. — Разве что в результате несчастного случая.

— Антигон преклоняется перед Сенекой, а ты знаешь, что Сенека проповедовал самоубийство. Так что, если Антигон умрет, мы упустим такой шанс, — сказал Марк, и по его тону было понятно, что его все это забавляет.

Феба была потрясена:

— Я думала, Марк, что Антигон твой друг.

— Он и есть мой друг, мама, — мягко сказал Марк, — в данный момент упавший духом, — он снова посмотрел на отца, — а политические амбиции часто приводят к бедности.

Децим сжал губы. Его сын говорил правду. Децим знал не одного сенатора, наложившего на себя руки, когда жизнь полетела под откос, потому что все силы были отданы политике. «Задобрить толпу», — сказал Марк. Это утверждение было вполне уместным. А толпа напоминает дорогую и неверную госпожу. Он смягчился:

— Выясни, в чем он нуждается, и мы обсудим это.

Марк был удивлен уступкой отца. Он ожидал длинных и трудных дебатов, прежде чем отец согласится дать динарий. Он назвал цену, от которой отец вздел кверху брови.

— Сегодня я сказал Антигону, что мой отец мудрый и щедрый благодетель.

— В самом деле? — сказал Децим, разрываемый между гневом и гордостью по поводу такой дерзости своего сына.

Улыбаясь, Марк поднял свой кубок в знак приветствия:

— Вот увидишь, Антигон не забывает доброты. Прежде чем пойти домой, я обсудил с ним возможный вариант договора на определенный срок. Он с готовностью согласился.

Децим увидел, что его сын уже приступил к осуществлению собственных планов:

— И что ты имеешь в виду, Марк? Храмы богине Фортуне?

— Нет, ничего такого грандиозного, отец. Дома для твоей новой и благородной аристократии, я думаю. И жилища для плебеев, если ты так хочешь.

Пришедшая в уныние от напряженных отношений между отцом и сыном, Феба кивнула рабу Партиану, стоявшему в дверях: «Обслужите нас». Партиан дал сигнал, и два молодых греческих раба молча вошли в помещение и скромно сели в углу. Один мягко ударил в легкий барабан, а другой заиграл на лире. Молодая египетская рабыня внесла серебряное блюдо, на котором лежали куски жареного мяса свиньи, откормленной в дубовых лесах.

— Я обещал Антигону, что сегодня вечером сообщу ему твое решение, — сказал Марк, выбирая себе кусок мяса.

— Ты так уверен, что я соглашусь? — сухо спросил Децим.

— Ты всегда учил меня не упускать выгодной возможности. Другого такого случая может и не представиться.

— Не все то, чему я тебя учил, тебе следовало бы усваивать, — заметил Децим.

Когда мясо было съедено, принесли фрукты. Юлия выбрала себе небольшую гроздь сирийского винограда. Марк взял персидский персик. Рослый Партиан невозмутимо стоял в дверях. Когда кубки опорожнялись, египтянка снова наполняла их вином.

— Мрамор легко можно взять в Луне и Паросе, — говорил Децим, обсуждая идею Марка. — А вот кедр растет только в Ливане, и он нам дорого обойдется. Лучше ввозить лес из Греции.

— А почему не из Галлии? — спросил Марк.

— В этом регионе по–прежнему очень неспокойно. Если ты хочешь, чтобы договор выполнялся, тебе нужен материал на руках, а не в пути.

Партиан знаком приказал египтянке принести в небольших чашах теплую ароматизированную воду. Наклонившись, чтобы поставить воду перед Марком, египтянка подняла глаза и многозначительно посмотрела на него. Слегка улыбнувшись, Марк опустил руки в чашу и стал мыть пальцы от мяса и фруктового сока. Он взял полотенце, которое дала ему девушка, и весело взглянул на нее, пока она стояла в ожидании его приказов.

— Можешь идти, Вития, — мягко сказала Феба, отпуская девушку. Молодая египтянка была не первой рабыней в доме Валериана, влюбленной в его сына, и Феба знала об этом. Марк был красивым, статным юношей, от которого исходила большая энергия. Его мораль была вовсе не такой, какую хотела бы видеть Феба; его мораль была, пожалуй, полной противоположностью всему тому, чему мать учила его еще с тех пор, когда держала у себя на коленях. И если только у какой–нибудь молодой и красивой женщины возникало желание, Марк всегда был готов его удовлетворить. Но в Риме было полно молодых женщин из социального круга Марка, которым эта египтянка и в подметки не годилась.

Недовольство матери позабавило Марка, но он решил ответить на ее молчаливую мольбу. Положив полотенце на стол, он встал.

— Пойду и скажу Антигону о твоем решении, отец. Он очень обрадуется. Я благодарен тебе.

— Ты опять уходишь? — разочарованно произнесла Юлия. — О Марк! Несколько часов назад ты пришел, большую часть времени вы разговаривали с отцом. Мы так толком и не поболтали!

— Сегодня вечером ничего не получится, Юлия, — он наклонился и поцеловал ее в щеку, — когда приду, расскажу тебе о зрелищах, — шепнул он ей на ухо так, чтобы слышала только она.

Децим и Феба смотрели вслед уходящему сыну. Юлия вскочила и побежала за ним. Фебе доставляло большую радость видеть, как Юлия любит своего старшего брата, и какие нежные чувства испытывает Марк к своей сестре. Разница в возрасте между ними составляла восемь лет, а два других ребенка Фебы умерли в младенчестве.

Однако в последнее время близость в их отношениях стала беспокоить Фебу. Юлия была одухотворенной и страстной натурой, которую легко испортить. А Марк стал убежденным эпикурейцем. В жизни он видел только две цели — приумножать богатства и получать удовольствия всюду, где это только возможно. Феба подумала, что вряд ли стоит обвинять молодежь в приверженности такой философии, потому что за последние несколько лет кроме потрясений и кровопролития они мало что видели. Жизнь была нестабильной. И все же такие взгляды ее беспокоили.

Куда девалась благопристойность? Куда девались чистота и верность? Жизнь — это ведь не только удовольствия. Это еще и долг, и честь. Это еще и строительство семьи. Это еще и забота о тех, кто сам о себе не может позаботиться.

Она повернулась к Дециму. Тот был погружен в свои мысли. Она снова прикоснулась к его руке и сказала:

— Я хочу, чтобы Марк женился и остепенился. Что он сказал о твоей идее породниться с Гарибальди?

— Он отказался.

— И ты не смог его уговорить? Олимпия очень милая девушка.

— Ты, наверное, уже обратила внимание, что Марк сам выбирает себе красивых девушек, даже не разбирая, рабыни они или свободные, — сказал Децим, — Я не думаю, что он вообще хочет жениться.

В этот момент ему стало интересно, по–прежнему ли его сын так глуп, чтобы всерьез думать о прочных отношениях с Аррией. Вряд ли.

— Он становится каким–то бесцельным, — сказала Феба.

— Не бесцельным, моя любовь. А устремленным в себя. Нетребовательным. — Децим встал, вместе с ним встала и Феба. — Он ничем не отличается от своих друзей из аристократов. Жизнь для него — это большая охота; все нужно испытать, попробовать. И мало кто в эти дни думает о благе Рима.

Они прошли в перистиль, огромный коридор, который опоясывал кругом двор, прошли мимо белых мраморных колонн и вышли в сад. Вечер был теплый, и в чистом небе сияли звезды. Дорожка пролегала среди постриженных кустов и цветущих деревьев. Посреди клумбы стояла мраморная статуя обнаженной женщины, а в другом конце дорожки стояла аналогичная мужская скульптура. Совершенные скульптурные формы сияли белизной в лунном свете. Децим вспомнил тот день, когда Марк впервые побрился. Они тогда вместе отнесли сбритые волосы в храм Юпитера. Марк принес их в жертву и стал мужчиной. Казалось, что это было вчера, — и в то же время прошла целая вечность. Позднее, когда Марк подрастал, Децим был свидетелем того, как мальчик обучался риторике и военному искусству. И все же, в какой–то момент времени он потерял над ним контроль. Он потерял своего сына.

— Я надеялся убедить Марка в том, что новый порядок может принести империи такие необходимые сейчас перемены, — сказал он, взяв руку Фебы в свои руки.

— Разве желание восстановить Рим не достойно уважения? — спросила она, положив поверх его ладоней вторую свою руку. Он казался таким обеспокоенным, в последнее время он выглядел не лучшим образом, хотя и не говорил никому, что именно его гнетет. Возможно, все дело было только в его беспокойстве за будущее Марка. И Юлии.

— Рим необходимо восстанавливать, — сказал Децим, но он знал, что судьба империи беспокоит Марка лишь постольку, поскольку это затрагивает его личные интересы. Желая возрождать римские дома, Марк не преследовал никаких альтруистических целей. Единственным мотивом для него было желание приумножить богатства семьи Валериана. Нельзя заниматься чем–то в жизни, не зная, для чего именно ты это делаешь, а Марк все делал главным образом ради денег.

Децим полагал, что Марк слишком много думает о деньгах. Он сам большую часть жизни посвятил тому, чтобы обеспечить своей семье достойное будущее через различные предприятия. Он начал трудиться в Ефесе, став совладельцем небольшого корабля. Теперь у него был свой богатый дом в самом Риме, а в его власти находился весь торговый флот. Его корабли бороздили все известные моря и доставляли грузы с берегов практически всех стран Римской империи: скот и шерсть из Сицилии; рабов из Британии; диких зверей с берегов Африки; редкие эссенции, драгоценности и евнухов из Партии и Персии; зерно из Египта; корицу, алоэ и настой опия из Аравии.

Караваны Валериана доходили до самого Китая и привозили оттуда шелк, краски и лекарства; другие караваны доходили до Индии, возвращаясь оттуда с перцем, специями и лечебными травами, а также с жемчугом, сардониксом, драгоценными камнями, карбункулами. Караваны Валериана могли поставить все, на что только был спрос на римских рынках.

Еще когда Марк был мальчиком, Децим обратил внимание на его способности. У Марка был дар делать деньги. Он умел нестандартно мыслить, обладал невероятной интуицией. Кроме того, он прекрасно разбирался в людях. Децим гордился этими природными дарованиями своего сына, но в то же время видел в нем одну черту, которая его сильно огорчала. Обладая редкими очарованием и проницательностью, Марк ловко манипулировал людьми.

Децим помнил, когда он впервые увидел, каким холодным и расчетливым стал Марк. Случилось это три года назад, когда Марку было девятнадцать лет.

— Песок даст больше золота, чем хлеб, отец.

— Но людям нужен хлеб.

— Они хотят зрелищ, но невозможно наслаждаться зрелищами без песка, впитывающего кровь.

— Но сотни людей голодают, и им нужна пища. А мы должны думать о наипервейшем благе нашего народа.

Тогда сын впервые бросил ему вызов:

— Хорошо, пусть в порт войдут два корабля, один из которых будет загружен хлебом, а второй песком, и мы посмотрим, какой груз купят и разгрузят быстрее. Если хлеб, то я в течение последующего года буду делать все, что ты мне скажешь. Но если песок, ты предоставишь мне возможность распоряжаться шестью кораблями так, как я того хочу.

Децим не сомневался, что нужда окажется сильнее желания. Так ему диктовал здравый смысл…

В конце концов, ему пришлось отдать Марку шесть своих кораблей. Децим с грустью поймал себя на мысли: он радуется тому обстоятельству, что Марк будет теперь перевозить на них лес и камень для строительства, а не песок и будущие жертвы кровавых зрелищ на арене.

Отец вздохнул. Феба ошибалась, утверждая, что Марк стал бесцельным. Марк был простодушным в своем стремлении к богатству и удовольствиям — всему, что он только мог взять.

* * *

У входной двери Марк завернулся в свой плащ и поцеловал Юлию в лоб.

— Возьму тебя на зрелища, когда немного подрастешь.

Юлия капризно затопала ногами, обутыми в сандалии.

— Терпеть не могу, когда ты считаешь меня маленькой, Марк, — сказала она. Когда Марк открыл дверь, чтобы уйти, она быстро схватила его за руку, — Марк, ну пожалуйста. Ты же обещал.

— Ничего я тебе не обещал, — смеясь, сказал он.

— Ну-у… почти обещал. Ма–арк. Ну так нечестно. Я никогда еще не была на зрелищах и умру, если не попаду туда.

— Но ты же знаешь, какую головомойку устроит мне мама, если я тебя возьму.

— Ну, она же все равно простит тебя, ты и сам знаешь. Да мама может вообще об этом не узнать. Скажешь ей, что взял меня покататься на своей новой колеснице. Возьми меня только на один–два часика. Пожалуйста. Ну, Марк. Мне так обидно — в нашей компании только я одна еще не видела бои гладиаторов.

— Ну, хорошо, я подумаю.

Юлия понимала, что он не возьмет ее. Отойдя немного назад, она наклонила голову.

— Глафира сказала мне, что ты ходишь туда с Аррией. А она всего на три года старше меня.

— Так то Аррия…

— И вообще, это не по–римски — не ходить на зрелища!

Марк быстро закрыл ей рот рукой и прижал палец к губам.

— Еще раз так закричишь, я вообще никуда тебя брать не стану. — По щекам сестры быстро потекли слезы, и Марк смягчился: — Но, как бы то ни было, сейчас я просто не могу взять тебя с собой.

— Потому что ты разочаровал отца тем, что в тебе нет благородных амбиций? — с иронией спросила Юлия.

— В политике я не вижу ничего благородного. Как и в женитьбе.

Юлия смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Отец хочет, чтобы ты женился? На ком?

— Он только высказал общее пожелание, не говоря ничего конкретного, — зная о том, как Юлия любит посплетничать, Марк не хотел, чтобы слухи о его нежелании жениться на Олимпии дошли до семьи Гарибальди через уста одной из подруг Юлии. Кроме того, он не столько не желал жениться на Олимпии, сколько не желал жениться вообще. Сама мысль о том, что остаток жизни ему придется провести только с одной женщиной, была для него невыносима.

Во время страстного романа с Аррией он еще подумывал о женитьбе на ней. Но здравый смысл заставил его замолчать. Аррия, прекрасная, восхитительная Аррия. Поначалу одна мысль о ней приводила его в неописуемый восторг. Иногда он чувствовал, как кровь стучит в висках, когда он смотрел, как она страстно выражает свои эмоции, глядя на схватку двух гладиаторов. Аррия была красива, очаровательна, остроумна, но, несмотря на все эти качества, она стала надоедать Марку.

— Вы с отцом проговорили больше часа. Просто ты не хочешь мне сказать, кто это. Никто другой мне этого не скажет. Я ведь уже не ребенок, Марк.

— Тогда перестань вести себя, как ребенок, — он поцеловал ее в щеку. — Мне надо идти.

— Если ты не возьмешь меня на зрелища, я скажу маме, что слышала о твоих отношениях с женой Патроба.

Ошеломленный, Марк мог только рассмеяться.

— Так–так… В нашем доме ты такого услышать не могла, — сказал он. — Бьюсь об заклад, это кто–то из твоих глупых подружек. — Он обошел ее сзади и крепко шлепнул по спине. Она вскрикнула от боли и зло сверкнула на него своими темными глазами.

Марк еще раз улыбнулся и сказал:

— Если я соглашусь взять тебя с собой… — Юлия тут же успокоилась, думая, что он уступает ей, и по ее лицу уже расплывалась победоносная улыбка, — я сказал если, маленькая егоза. Так вот, если я соглашусь, то будь уверена, что не из–за твоих угроз разнести слухи о жене сенатора!

Она жалобно надула губы.

— Но ты же знаешь, что я не стану этого делать.

— Даже если и станешь, мама тебе все равно не поверит, — сказал он, зная, что мать никогда бы не поверила, что он способен на такое.

Знала об этом и Юлия.

— Я так давно мечтала пойти на зрелища…

— Да тебе там плохо станет, когда ты впервые увидишь столько крови.

— Обещаю, что не опозорю тебя, Марк. Я даже не вздрогну, сколько бы там крови ни было. Клянусь тебе. Так когда мы пойдем? Завтра?

— Не торопись. Я возьму тебя в следующий раз, когда их будет проводить Антигон.

— О Марк, я люблю тебя. Я так люблю тебя, — сказала она, обнимая его.

— Я знаю, — нежно улыбаясь, сказал Марк, — пока я делаю то, что тебе нравится, ты меня действительно любишь.

4

Марк вышел на улицу и глубоко вдохнул вечерний воздух. Он был рад тому, что оказался вне дома. Он любил своего отца, но смотрел на все уже по–новому. Если ты не намерен наслаждаться плодами своего труда, тогда зачем вообще трудиться?

Он наблюдал за тем, как живет его отец. Глава семьи вставал в семь часов и два часа проводил в атриуме, центральном дворе, раздавая деньги клиентам, которые в большинстве случаев уже годами не работали. Затем после легкого завтрака он уходил на склады. Во второй половине дня он шел в гимнасий и занимался физическими упражнениями, после которых расслаблялся в бане, беседуя с аристократами, политиками, такими же преуспевающими торговцами, как и он. Домой он возвращался к ужину, который проводил с женой и детьми, после чего уединялся со своими книгами. На следующий день все повторялось. И на следующий день тоже. И на следующий…

Марк хотел от жизни большего. Он хотел, чтобы кровь стучала в висках, как во время состязаний колесниц или поединков гладиаторов, свидетелем которых ему доводилось быть бесчисленное количество раз, или как во время его страстных любовных приключений с красивыми женщинами. Ему нравилось испытывать наслаждение от хорошего вина, от жарких и страстных ночей. Ему нравилось пробовать новые и редкие деликатесы. Ему нравилось наблюдать за танцорами, слушать певцов, ходить на зрелища.

Жизнь должна быть насыщением голода. Жизнь необходимо проглатывать, а не посасывать. Но такая жизнь стоит денег… и немалых денег.

Несмотря на все речи и увещевания отца, Марк был уверен, что жизнь в Риме, как и во всем мире, определяется не честью. Ею движут золото и деньги. За деньги были куплены союзы и торговые соглашения; деньги получают воины, которые расширяют границы империи. Деньгами был обеспечен Пакс Романа.

Марк осторожно спускался с Авентинского холма. Город был полон разбойников, всегда готовых напасть на зазевавшихся прохожих. Марк был осторожен. Его реакция была молниеносной, а кинжал острым. Он не боялся нападений и даже был бы рад им. Хорошая кровавая драка могла бы заставить его забыть о том разочаровании, которое осталось в нем, после того как отец высказал ему свои надежды и ожидания. Откуда у отца это неожиданное презрение к деньгам, если он сам жизнь посвятил тому, чтобы скопить богатства? Марк даже рассмеялся во весь голос. Он, по крайней мере, в своих стремлениях к богатству честен. Он не делает вид, что презирает то, что обеспечивает ему желанный образ жизни.

По мере того как Марк приближался к транспортной дороге, звук катящихся по камням колес становился все громче. Тележки и повозки, нагруженные самым разным товаром, катились по городу, создавая оглушительный шум, который зачастую был громче шума битвы. Марку следовало бы выйти из дома пораньше, еще до того, как колесные повозки стали впускать в Рим.

Марк прошел через аллеи и двинулся по извилистым улицам, пытаясь оставаться в стороне от транспортных дорог. Он старался держаться ближе к стенам, чтобы не попасть под струю помоев, которые то и дело выливали из верхних окон. Переходя через главную улицу, он увидел опрокинутую двуколку. Рядом валялись вывалившиеся из нее винные бочки. Люди кричали, кони ржали. Греческий возница замахнулся кнутом на кого–то, кто уже пытался укатить одну из этих бочек. Двое людей стали драться прямо на улице.

Марк вздрогнул, услышав над самым ухом пронзительный крик уличного торговца, несущего кувшин с вином, корзину с хлебом, а на плече еще и свиной окорок. Выругавшись, он оттолкнул торговца в сторону и пошел сквозь толпу. Он направлялся к Тибрскому мосту. Вонь от испражнений была невыносимой. Слава богам, ему хватило сил пройти через это место, затаив дыхание, после чего он вышел туда, где воздух был почище. Возможно, следует вложить средства в землю к югу от Капуи. Город разрастался, и цены росли.

Перейдя через мост, Марк направился к югу, в сторону садов Юлия. Дом Антигона находился недалеко, а прогулка доставляла ему удовольствие.

Дверь открыл чернокожий раб. Это был эфиоп почти двухметрового роста и атлетического сложения. Марк оглядел его с головы до ног и решил, что это, наверное, новое приобретение Антигона. Антигон как–то говорил, что хочет приобрести в качестве телохранителя хорошо обученного гладиатора. Марк тогда подумал, что это напрасная трата денег, потому что жизни молодого аристократа вряд ли что–нибудь угрожает.

— Марк Люциан Валериан, — сказал Марк рабу.

Раб низко поклонился и повел его в большой зал рядом с атриумом.

В тускло освещенном помещении царила явно унылая атмосфера. Два ладно сложенных молодых человека, одетых в набедренные повязки и венки из лавровых листьев, играли на свирели и лире какую–то грустную мелодию. Друзья Антигона переговаривались тихими голосами. Некоторые, развалившись на кушетках, ели и пили. Патроб занял один из диванов, рядом с ним стояло блюдо с какими–то лакомствами. Марк не увидел жены сенатора, Фаннии, и подумал, не уехала ли она в свое загородное имение, как и собиралась.

Он отыскал глазами Антигона, который лежал на диване и наслаждался ласками прекрасной юной нумидийской рабыни. Марк подошел поближе. Скрестив руки на груди, он прислонился плечом к мраморной колонне и, скривив губы в ухмылке, несколько секунд смотрел на друга и его рабыню.

— Да-а, Антигон, когда мы расстались с тобой сегодня днем, ты уже подумывал о том, не отправиться ли тебе по реке Стикс в царство мертвых. А теперь, я вижу, ты уже поклоняешься Эросу.

Антигон открыл глаза и попытался сосредоточиться. Приподнявшись, он слегка оттолкнул рабыню, давая ей понять, что ей следует уйти, и, шатаясь, встал — было видно, что он уже успел изрядно напиться.

— С какой вестью ты ко мне пришел, дорогой Марк, — с траурной или праздничной?

— Ну, конечно, с праздничной. Я же дал тебе слово, разве не так? В течение недели у тебя будет все, что тебе нужно.

Антигон издал глубокий вздох облегчения.

— Слава богам за их щедрость, — обратив внимание на ироничный взгляд Марка, юный аристократ тут же поспешил добавить, — и, конечно же, твоей семье. — Он хлопнул в ладоши, заставив нескольких гостей пробудиться от полудремы. — Прекратите играть эти траурные мелодии, сыграйте–ка что–нибудь поживее! — Затем он нетерпеливо приказал одному из рабов: — Принеси нам еще вина и еды.

Антигон с Марком сели и стали обсуждать свои планы относительно зрелищ, которые Антигон собирался проводить во славу императора.

— Чтобы заинтересовать нашего благородного Веспасиана, нам нужно придумать что–то новое и привлекательное, — сказал Антигон. — Скажем, тигры. Ты говорил, что на днях вернулся один из ваших караванов.

У Марка не было никакого желания продавать Антигону тигров, после чего возмещать свои убытки за счет семейной казны. Дара в шесть миллионов сестерциев вполне достаточно и без всяких диковинных животных.

— Думаю, народу было бы интереснее посмотреть театрализованное воспроизведение какой–нибудь успешной битвы в иудейской войне.

— Да, я слышал, что Иерусалим разрушен, — сказал Антигон. — Пять месяцев осады, которые уничтожили город и несколько тысяч наших воинов. Но, наверное, это стоило того, если в результате эта глупая нация перестала существовать. — Он щелкнул пальцами, и к нему поспешил раб с блюдом, наполненным фруктами. Антигон взял финик. — Тит пригнал в Кесарию девяносто тысяч пленных.

— Значит, Иудея окончательно покорена?

— Покорена?! Ха! Пока на земле жив хотя бы один иудей, волнения обеспечены, и мира от них не жди!

— Сила Рима в его терпимости, Антигон. Мы ведь позволяем нашим народам поклоняться тем богам, которых они сами себе выбирают.

— Но при этом они должны славить императора. А иудеи? Вся эта заваруха началась еще и потому, что они отказались поклоняться в своем храме нашему императору. Видите ли, жертвы иноземцев оскверняют их священное место. Вот и нет у них теперь никакого священного места, — он довольно засмеялся и отправил в рот финик.

Марк взял кубок с вином, предложенный ему рабом.

— Наверное, теперь они оставят свою никчемную веру.

— Кто–то, наверное, оставит, но те, которые называют себя праведными, никогда не угомонятся. Эти глупцы поклоняются какому–то Богу, Которого они не видят, и даже идут на смерть, не желая склонить головы перед единственным истинным божеством — императором.

Лежа на своем диване, Патроб повернулся к ним.

— Они хотя бы поинтереснее этих трусливых христиан. Натрави иудея на кого угодно и увидишь, как яростно он будет драться, а выведешь на арену христианина, так он опустится на колени, начнет что–то там петь своему невидимому Богу, да так и умрет, даже пальцем не пошевелив, чтобы хотя бы защититься, — он взял с блюда еще какое–то яство. — Они меня просто раздражают.

Марк хорошо помнил сотни христиан, которых Нерон приказал казнить. Он даже приказал залить некоторых из них смолой и поджечь, чтобы те служили факелами на игрищах. Когда император объявил, что именно христиане виновны в пожаре Рима, потому что они таким образом, дескать, хотели доказать истинность их пророчества о том, что весь мир погибнет в огне, толпа стала жаждать крови христиан. Но толпа тогда еще не догадывалась, что Нерон просто хотел построить новый город и назвать его своим именем.

Видя, как эти мужчины и женщины погибают, не оказывая никакого сопротивления, Марк испытывал какое–то смутное чувство беспокойства, смятения, которое не давало ему покоя. Патроб назвал их трусами, но Марк не был согласен с такой оценкой. Трус убежал бы от разъяренного льва, а не стоял бы к нему лицом. Антигон нагнулся к Марку и прошептал, улыбаясь:

— Аррия идет.

Аррия вместе с двумя другими молодыми женщинами, смеясь, появилась из глубины сада. Белая стола элегантно облегала ее стройное тело, а ее тонкую талию обвивал широкий пояс, украшенный золотом и драгоценностями и сделанный на манер того пояса, который она видела у одного из гладиаторов на арене. Она осветлила свои темные волосы специальной батавской пеной, и теперь светлые локоны были причудливо убраны на ее гордой голове. Мелкие завитки окаймляли ее нежное лицо. Марк слегка улыбнулся. Чистота и хрупкая женственность. Сколько мужчин потеряло голову из–за этого светлого образа?

Аррия посмотрела вокруг, пока ее взгляд не остановился на Марке. Она улыбнулась. Он прекрасно знал этот взгляд, но уже не реагировал на него с такой страстью, как в начале их романа. И хотя он улыбнулся ей в ответ, больше всего ему сейчас хотелось, чтобы она исчезла. То чувство свободы, которое он испытывал мгновением раньше, испарилось, как только она вошла.

— Марк, наш верный друг, — сказала она своим сладким голосом, сев рядом с ним, — мы услышали в саду, что музыка стала совсем другой. Я так поняла, что ты спас нашего дорогого Антигона от денежного краха.

Удивившись ее язвительному тону, Марк взял ее маленькую белую руку и поцеловал. Ее пальцы были холодными и подрагивали. Что–то было не так.

— Только на время, — сказал Марк, — пока он не сможет занять место в сенате и не начнет пользоваться общественной казной.

Ее взгляд стал каким–то мечтательным.

— Вечерний воздух так освежает, Марк.

— О, да, как бы то ни было, наслаждайся им, пока можешь, — сказал Антигон, скривив губы в усмешке. Только сегодня днем, в банях, до него дошли слухи об Аррии. — Марк, почему мир устроен так, что, если страсть женщины к какому–то мужчине становится сильнее, его страсть к ней ослабевает? — Всем, кроме самой Аррии, было очевидно, что Марк просто устал от нее.

Марк встал и взял Аррию за руку. Они пошли в сад по мраморной дорожке, освещенной лунным светом. Нет, Марк не станет недооценивать Аррию. Ее непросто сбросить со счетов. Его роман с ней длился дольше, чем с другими женщинами. И он знал, что дело здесь не столько в его силе, сколько в его натуре. Хотя он с самого начала потерял из–за нее голову, он никогда не шел у нее на поводу, к чему юная Аррия была совсем не приучена.

— Ты видел самую последнюю статую Антигона? — спросила она. — Афродиту? — Хотя Антигон был полностью удовлетворен работой своих греческих мастеров, Марка это произведение совершенно не трогало. Он очень сомневался, что это приторное творение принесет Антигону реальную пользу. Отец был прав в своей оценке произведений искусства, которыми располагал Антигон. Единственное, чего они заслуживали, так это насмешек.

— На этот раз, любовь моя, это не боги. Мне кажется, эта работа — лучшее из всего, что он сделал. Он мог бы с ней прославиться, а он спрятал ее от всех. Сегодня вечером он мне ее показал, но больше ее еще никто не видел. — Аррия повела Марка в дальний угол сада. — Вон там, за деревьями.

Среди цветов, возле высокой мраморной стены, находилась статуя мужчины, стоящего рядом с прекрасной молодой женщиной с длинными вьющимися волосами. Ее голова была наклонена набок, глаза опущены. Руки мужчины лежали на ее плечах и бедрах. Скульптор вложил в эти руки столько силы, что казалось, будто мужчина собирается повернуть женщину к себе и обнять. Ее юное хрупкое тело выражало сопротивление и невинность. В то же время, и в этой женщине чувствовалась страсть. Ее глаз не было видно, а губы, казалось, жадно хватали воздух. Сам конфликт заключался не столько в действиях мужчины, сколько в ней самой.

— Посмотри на лицо мужчины, — сказала Аррия, — Сколько в нем желания и разочарования. Она как будто движется, правда? — Аррия зачарованно смотрела на скульптуру.

Удивленный тем, что в коллекции Антигона оказалось что–то, достойное внимания, Марк стоял и бесстрастно изучал скульптуру. Оценка Аррии была точной. Это произведение было достойно высокой оценки. Однако он понимал — что бы он сейчас ни сказал, об этом узнает Антигон, и это лишь будет способствовать повышению цены, если скульптуру собираются выставить на продажу. Оглядев четкие, совершенные линии белого мрамора, Марк с подчеркнутым равнодушием произнес:

— Да, это получше, чем все остальные его скульптуры.

— Да у тебя что, глаз нет, Марк?

— Я просто думаю, что за эту скульптуру он получит больше прибыли, чем за весь тот мусор, который он продает, — сказал Марк. Если бы это произведение стояло у него в саду, он, возможно, отозвался бы о нем по–другому, но теперь его совершенно не волновало мастерство скульпторов, создающих каменных богов и богинь для украшения садов богатых римлян.

— Мусор! Это же произведение искусства, и ты это прекрасно знаешь.

— Я видел десятки других точно таких же скульптур в половине садов знатных горожан.

— Только не такую.

Да, Марк должен был признаться в том, что она права. Женщина выглядела такой живой, что ему показалось, — она вздрогнет едва он прикоснется к ней.

Аррия скривила губы.

— Антигон сказал, что мужчина рядом с ней был изваян ради приличия.

Марк громко рассмеялся.

— С каких это пор Антигон стал так заботиться о благопристойности или о приличии?

— В такой ответственный момент своей политической карьеры он не хочет обижать традиционалистов, — сказала Аррия. — Тебе она нравится, не так ли? Я могу судить об этом по скрытому блеску твоих глаз. У тебя есть какие–нибудь статуи Антигона?

— Вряд ли. Его мастера следуют традиционным взглядам, а тучные женщины никогда не были в моем вкусе.

— А у Антигона нигде и нет тучных женщин, Марк. Они пышные. Уж тебе ли не понимать эту разницу, — она подняла на него глаза. — Вот Фанния действительно тучная.

Эта маленькая Аррия тоже услышала о его кратковременном романе с женой сенатора. Ему не понравилось выражение ее глаз.

— Чрезвычайно объемная — вот лучшее определение для нее, Аррия. И гораздо более точное.

Ее темные глаза блеснули в темноте.

— Она похожа на перекормленную свинью!

— Аррия, дорогая моя, очень жаль, что ты веришь всему, что вокруг говорят.

Щеки у Аррии покраснели.

— Слухи, как правило, просто так не возникают.

— Тебя не удивляет, что ты знаешь обо мне гораздо больше, чем я сам о себе?

— Не смейся надо мной, Марк. Я знаю, что это правда. Фанния была здесь и всем хвасталась.

— О, боги, — сказал он, теряя терпение. — И что ты сделала? Устроила ей допрос в присутствии Патроба? — Марк уже знал, что именно в такие моменты женщины способны на самые непредсказуемые шаги.

— Патроб так был увлечен гусиной печенью, что ничего вокруг себя не слышал.

— Он не обращал внимания на Фаннию. Вот в чем ее проблема.

— И это одна из причин того, почему она уступила твоим домогательствам. Так ведь? Не сомневаюсь, что ты мне сейчас скажешь, будто встретился с ней в садах Юлия только из жалости к ее незавидному положению.

— Не кричи так громко! — Марк не испытывал никаких желаний по отношению к Фаннии. Она сама подошла к нему во время зрелищ. Только после этого он встретился с ней в саду и провел с ней длинный и страстный день.

— Она свинья.

Марк оскалил зубы.

— А ты, моя дорогая Аррия, зануда.

Удивленная такой неожиданной реакцией, Аррия на мгновение застыла, после чего попыталась ударить его. Марк без труда схватил ее за руки и засмеялся, глядя, как она теряет терпение.

— Я зануда, да? — на глазах у нее выступили слезы, отчего она стала выглядеть еще более злой. — А ты неверная собака!

— Ну-у, радость моя, ты ведь мне тоже не всегда была верна. Тот гладиатор, например. Помнишь? Ты тогда мне так ничего и не сказала.

— Я хотела, чтобы ты меня приревновал!

Ей было приятно осознавать, что при упоминании каких–либо подробностей ее встречи с тем гладиатором Марк приходил в ярость. Он отпустил ее, испытав отвращение от ее выходки и своей вспыльчивости.

Аррия закусила губу и с минуту смотрела на него.

— Что с нами происходит, Марк? Ведь было время, когда ты не мог жить без меня. — А теперь она не могла жить без него.

Марк хотел было сказать правду, но потом решил, что будет лучше поиграть на ее тщеславии.

— Ты как богиня Диана. Ты обожаешь охоту. Вот и поймала меня когда–то.

Она поняла, что он пытается ее успокоить.

— Но тебя больше нет со мной, Марк, разве не так? — тихо сказала она, чувствуя острую боль потери. Глаза ее наполнились слезами. Она не пыталась их сдерживать. Может быть, эти слезы смягчат его, как это было с другими. — Я думала, что значу для тебя что–то.

— Это действительно так, — сказал он, обняв ее. Затем он приподнял ее подбородок и поцеловал. Она отвернулась, и он почувствовал ее трепет. Он повернул ее лицо к себе и снова поцеловал, чувствуя, что она уже не так сильно сопротивляется.

— Я всегда восхищался тобой, Аррия. Твоей красотой, твоей страстью, твоим духом свободы. Ты хочешь радоваться жизни, и эта радость должна быть именно такой. Ты хочешь испытать все. И я тоже.

— Марк, ты единственный мужчина, которого я люблю.

Он засмеялся. Он просто не мог сдержать смеха.

Аррия вырвалась из его объятий и уставилась на него, при этом ее слезы моментально просохли.

— Как ты можешь смеяться, когда я говорю, что люблю тебя?

— Потому что ты так мило и сладко лжешь. Как же быстро ты забыла Аристобула, Сосипатра, Хузу и еще кое–кого? Даже бедного Фада. Я думаю, ты просто хотела посмотреть, сможешь ли обставить его на том гладиаторе, на которого он ставил. Тогда многие делали ставки. Когда ты, наконец, победила, заставив его влюбиться в тебя, многие теряли едва ли не состояния.

Скривив рот, Аррия села на скамью, скрестив ноги. С раздражением глядя на Марка, она сказала:

— А как же Фанния, Марк? У меня тоже есть причины быть недовольной. Она лет на десять старше меня, и не такая красивая.

— И не такая опытная.

Она подняла голову.

— Значит, она не доставила тебе особой радости?

— А это уже не твое дело.

Она сжала губы.

— Ты снова с ней встречаешься?

— И это тебя не касается.

Ее темные глаза снова сверкнули.

— Это нечестно, Марк. Я говорю тебе все.

— Потому что ты неосмотрительна, — его губы скривились в ухмылке, — и жестока.

Ее знойные глаза округлились.

— Жестока? — произнесла она невинным голосом. — Как ты можешь обвинять меня в жестокости, когда я с самого начала не сделала тебе ничего плохого?

— Когда мужчина думает о женщине, в которую влюблен, он не хочет ничего знать о ее любовных похождениях с другими.

— А ты любил меня? — она встала и подошла к нему. — Я обидела тебя чем–нибудь, Марк? В самом деле, обидела?

Он увидел удовлетворение в ее глазах.

— Нет, — откровенно сказал он, наблюдая за ее реакцией. Порой она приводила его в бешенство. Часто выводила его из терпения. Да, она оставила след в его сердце. Но в этом она не была одинока. Он никогда и ни к кому не испытывал всепоглощающей страсти.

Она провела ногтем по его подбородку.

— Так ты не любишь меня?

— Ты для меня приятное развлечение, — видя, как ей неприятны эти слова, Марк наклонился и посмотрел на нее в упор. — А иногда и не только развлечение.

Она посмотрела на него с тревогой.

— Ты когда–нибудь любил меня, Марк?

Он слегка провел пальцем по ее гладкой щеке, совершенно не желая говорить о любви.

— Наверное, я вообще не способен на это, — с этими словами он медленно поцеловал ее. Как это все было ему знакомо!

Вероятно, именно это и было препятствием в их отношениях. С его стороны не было никакой страсти. Прикосновение гладкой кожи Аррии, запах ее волос, вкус ее губ совершенно не сводили его с ума. Даже разговор с ней становился каким–то скучным, неинтересным. Аррия хотела говорить только о себе самой. Все остальное было не более чем уловкой.

— Я не готова к тому, чтобы расстаться с тобой, — сказала она, затаив дыхание и откидывая голову назад.

— Я и не призываю тебя к этому.

— Я знаю тебя лучше, чем Фанния.

— Может, ты забудешь о Фаннии?

— А ты? О Марк, никто не испытал такого наслаждения, как я, — ее руки обвили его шею. — Сегодня я была в храме Астарты, и жрица разрешила мне посмотреть, что она делает с одним из поклоняющихся. Хочешь, я покажу, что она делала, Марк? Хочешь?

Возбужденный, но в то же время испытывающий необъяснимое отвращение, Марк отстранил ее от себя.

— В другой раз, Аррия. Здесь неподходящее место. — Его занимали совсем другие мысли. Из дома доносился смех. Музыканты играли веселые мелодии. В этот вечер он хотел предаться вину, а не женщинам.

Ария выглядела разочарованной, но Марк изо всех сил старался не думать о ней.

Свет факелов освещал статую. Наблюдая за Марком, Аррия пыталась сдержать свои бурные эмоции. Она сжала губы, заметив, что Марк изучает скульптуру, изображающую молодых влюбленных, с гораздо большим интересом, чем ее. Ей так хотелось, чтобы он говорил с ней и упрашивал ее так, как это когда–то делал Хуза.

Но Марк — не Хуза, и она не хотела его терять. Он был богат, красив, и в нем было что–то еще — неугомонность, страсть, — что притягивало ее к нему.

Подавив свою гордость, она взяла его руку в свою.

— А тебе ведь нравится эта статуя, признайся. Она действительно хороша. Не думаю, что Антигон расстанется с ней. Он влюблен в них.

— Посмотрим, — сказал Марк.

Они вернулись в дом, где продолжалось веселье. Пребывая в задумчивости, Марк опустился на диван рядом с Антигоном. Вино текло рекой, говорили о политике. Скучающая Аррия рассказала, что Марку очень понравилась статуя, изображающая влюбленных. Антигон высоко поднял брови, после чего переменил тему. Марк говорил о будущих финансовых расходах, жалуясь на то, сколько средств необходимо будет направить на организацию зрелищ для толпы, праздников для аристократии, другие мероприятия, находящиеся в ведении политиков. Антигон вскоре повял, что нужно проявить щедрость со своей стороны.

— Эта статуя в концу следующей недели будет стоять в саду Валериана, — великодушно предложил он.

Марк знал Антигона не первый год. Антигон быстро забывал свои обещания, когда был пьян. Слегка улыбаясь, Марк налил себе и Антигону еще вина.

— Я позабочусь обо всем, — сказал он и подозвал одного из рабов.

Когда Марк отдавал приказ о том, чтобы перевезти статую в сад Валериана в течение часа, Антигон пребывал в недоумении.

— Какой ты щедрый, Антигон, — заметила Аррия, — особенно к Марку, который вообще не понимает толку в истинной красоте.

Лениво откинувшись назад, Марк насмешливо улыбнулся, глядя на нее.

— Истинная красота — это редкость, и ее редко ценит тот, кто ею обладает.

Почувствовав прилив гнева, Аррия грациозно встала. Улыбнувшись, она положила свою руку, изящно украшенную драгоценностями, на плечо Антигона.

— Будь осторожен, дорогой друг, иначе окажешься жертвой плебейских амбиций.

Антигон посмотрел, как она уходит, после чего с усмешкой обратился к Марку:

— Аррия услышала о твоих похождениях с Фаннией.

— Одна женщина — это наслаждение, две женщины — это уже проклятие, — сказал Марк и вернулся снова к разговорам о политике и, в конечном счете, к составлению договоров. Он тоже мог бы воспользоваться тем обстоятельством, что Антигон становился сенатором. К восходу солнца у него уже были все гарантии того, что о нем скоро заговорят как о строителе Рима, а его сундуки будут наполнены золотыми монетами.

Он достигнет своей цели. Еще до того как ему исполнится двадцать пять лет, он станет богаче и выше по положению, чем отец.

5

Хадасса стояла среди множества других иудейских мужчин и женщин, а богато одетые ефесские работорговцы проходили между ними, выискивая товар поздоровее. Пока пленные шли с колонной Тита, их как–то охраняли, но после того как он отправился в Александрию, они были отданы на откуп работорговцам, накинувшимся на них, словно стервятники на падаль.

Семьсот самых крепких и ладных мужчин отправились вместе с Титом на юг, в Египет, глядя на развалины Иерусалима. Оттуда их повезут в Рим. Тит покажет этих пленных всему Риму во время триумфального марша, после чего те начнут в качестве гладиаторов выходить на арену.

Одна женщина закричала, когда римский стражник стал срывать с нее и без того изорванную тунику, чтобы работорговец мог ее как следует рассмотреть. Когда пленница попыталась прикрыться руками, стражник ударил ее. Сотрясаясь от плача, она стояла под пристальными взглядами двух мужчин.

— Эта и сестерция не стоит, разочарованно сказал работорговец и проследовал дальше. Стражник бросил женщине ее жалкое тряпье.

Самые красивые женщины уже побывали в руках римских офицеров, и теперь их продавали в тех городах, через которые гнали пленников. Оставшаяся колонна представляла собой довольно разношерстную толпу: большинство составляли старые женщины и дети, а также молодые девушки, которые были настолько непривлекательны, что на них едва обращали внимание даже римские воины. Но все же, несмотря на свою непривлекательность, у этих людей было одно преимущество. Они выжили, несмотря на месяцы изматывающих переходов и лишений. В каждом городе, через который проходил Тит, проводились зрелища, и тысячи пленников погибали. Эти же оставались в живых.

Когда Тит взял иродианскую царевну Веренику в свой двор, блеснул слабый свет надежды на то, что пленников минует страшная участь жертв зрелищ. Они молились о том, чтобы Вереника освободила их, как когда–то это сделала со своим народом царица Есфирь. Однако любовь Тита к юной и прекрасной царевне не принесла освобождения ее народу. Арены Кесарии Филипповой, Птолемея, Тира, Сидона, Верита и Антиохии жаждали крови иудеев. Из тысяч живших в Иерусалиме уцелело лишь несколько изможденных женщин. Хадасса страдала так же, как и другие. Смерть преследовала пленников по пятам, приходя к ним в виде жары, пыли, голода болезней и празднований римлянами победы. Когда легионы Тита и пленники дошли до Антиохии, от тех, кого силой угнали из Священного города, в живых осталось меньше половины.

Жители Антиохии вышли на улицы, чтобы приветствовать Тита как бога. Восторженные женщины следовали за красивым сыном императора, от них не отставали и дети. С недавних пор свободные иудеи Антиохии враждовали между собой, возбуждая тем самым ненависть сирийцев. Когда пленники проходили по улицам города, в них — в том числе и в Хадассу — летели камни, а сирийцы кричали им вслед оскорбления и требовали их смерти. Римские стражники в конце концов сумели оттеснить нападавших. По городу поползли слухи, будто сирийцы призывают Тита присоединить к этим пленным и свободных иудеев, живущих в этом городе, но Тит отказался это делать, и его даже стали раздражать эти прекращающиеся требования. В конце концов, что он будет делать с новыми пленниками? Страна иудеев разрушена, их Священный город лежит в развалинах, а у него уже достаточно пленных, необходимых для зрелищ в Риме. Кому нужны еще и эти?

Сирийцы требовали, чтобы бронзовые скрижали, на которых написаны привилегии иудеев, также исчезли из Антиохии, но Тит не стал делать и этого. Он даже совершил решительный шаг в противоположном направлении и, по причинам, известным только ему самому, провозгласил, что свободные иудеи Антиохии должны и дальше пользоваться всеми привилегиями, которые у них были до сих пор. Если этого не будет, сирийцам придется держать ответ перед Римом.

И если жизнь антиохийских иудеев была таким образом спасена, над жизнью изможденных пленников все больше нависала угроза. Решив избежать в будущем каких бы то ни было конфликтов в римских провинциях Иудеи, Тит задумал рассеять оставшихся в живых пленников по всем другим странам Римской империи. На крепких и работящих рабов спрос был всегда, на рынках их раскупали в больших количествах, грузили на корабли и увозили во все концы империи.

Одних иудеев отправляли в чрева сотен кораблей, где они проводили остаток своих дней, сидя за веслами. Других посылали в Галлию рубить деревья и поставлять лес для растущих римских городов. В огромном количестве их угоняли в Испанию, где они пасли скот или трудились на серебряных рудниках. Сотни других отправлялись в Грецию, чтобы работать на мраморных каменоломнях. Самых непокорных и гордых продавали их вековым врагам, египтянам. Они умирали от непосильного труда, когда грузили на баржи песок, — тот самый песок, который везли на арены империи, где он впитывал в себя кровь иудеев, потешающих римскую толпу.

Лучших пленных продали, остались самые слабые и непривлекательные. Среди последних нескольких сотен оказалась и Хадасса. Тому работорговцу, который теперь их осматривал, были нужны ткачи, полевые работники, работники по дому и проститутки. Сложив перед собой руки, Хадасса молилась Богу о том, чтобы Он, наконец, избавил ее от всех страданий.

— А как насчет этой? — спросил римский воин, указав на женщину из их ряда.

Смуглый ефесянин презрительно посмотрел на нее.

— Отвратительнее видеть не приходилось, — он двинулся дальше, продолжая пренебрежительным тоном оценивать женщин, которые остались в этой колонне. — Не забывай, я ведь покупаю рабынь для служения жрицами в храм Артемиды. Они должны быть красивыми.

Когда он подошел к Хадассе, ее сердце бешено заколотилось. Господи, пусть он пройдет мимо. Сделай меня невидимой. Лучше убирать нечистоты, чем служить какой–то языческой богине.

Работорговец остановился напротив нее. Хадасса уставилась на его сандалии из тонкой кожи с разноцветными застежками. Дорогое полотно его одежды было голубым и чистым. Работорговец продолжал рассматривать ее, и она почувствовала, что покрывается холодным потом и что у нее свело живот от страха.

— А вот эта, может, подойдет, — сказал вдруг покупатель. Он взял Хадассу за подбородок и приподнял ей голову. Она посмотрела ему в глаза и едва не лишилась чувств.

— Слишком молода, — сказал воин.

— Как это она еще уцелела? — покупатель повернул ее лицо вправо и влево. — Ну–ка, девочка, посмотрим твои зубки. Открой рот. — У Хадассы задрожал подбородок, когда она подчинилась. — Зубы хорошие.

— Уж больно тощая, — сказал римлянин.

Покупатель снова приподнял ей голову и внимательно ее рассмотрел.

— Покормим как следует, и все будет в порядке.

— Да она страшная такая.

Покупатель повернулся к воину и улыбнулся.

— Уж не настолько страшная, чтобы ты ею совсем не заинтересовался. Признайся, она уже побывала в твоих руках?

Оскорбленный такими словами, воин ответил обиженным тоном:

— Да я вообще до нее пальцем не дотронулся.

— Что ж так?

— А она одна из праведных.

Покупатель расхохотался.

— Одна из праведных, — тут он повернулся к ней и продолжил с презрительной усмешкой, — тогда тем более нужно ее купить. Половина мужчин в Ефесе полжизни отдадут только за то, чтобы иметь доступ к праведной иудейке. — Он снова посмотрел на Хадассу, его полные губы скривились в улыбке, от которой ей снова стало не по себе.

Воин усмехнулся.

— Мне–то что, если я получу тридцать кусков серебра за девчонку, которая сдохнет еще до того, как вы доберетесь до Ефеса?

— А по мне, так она достаточно крепка, раз прошла такой путь. Не думаю, что она умрет от страха перед тем, что ей придется делать в храме.

— Готов поспорить на свой рацион соли, она покончит с собой еще до того, как вы достигнете Ефеса.

— Зачем ей это нужно?

— Вы не знаете иудеев. Эта скорее умрет, чем будет служить тому, кого она называет языческим богом, — он схватил Хадассу за тунику и притянул ее к себе, — впрочем, дело твое. Бери ее. Мне только забот меньше.

Хадасса похолодела, когда работорговец снова посмотрел на нее. Ее спина покрылась холодным потом. В лицо девушке ударила краска, и она покачнулась. Рука воина, крепко державшая ее за тунику, не дала ей упасть, а ефесянин продолжал ее осматривать.

Наконец, сощурив в задумчивости глаза, покупатель сказал:

— Пожалуй, ты прав. Того и гляди, она уже сейчас умрет, — он презрительно щелкнул пальцами и пошел дальше. — Ох уж эти ненормальные иудеи. Лучше пойду, посмотрю египтянок.

Молодой воин отпустил девушку и пошел было за покупателем. Хадасса импульсивно схватила его за руку.

— Да благословит тебя Бог за твою милость, — сказала она и поцеловала руку воина.

Он отдернул руку.

— Ты меня уже благодарила один раз. Помнишь? Я дал тебе зерна, а ты… — он усмехнулся. — Я все время смотрю, как ты молишься. Миля за милей, месяц за месяцем. Что толку–то тебе от этого?

Ее глаза наполнились слезами.

— Что толку? — спросил он, на этот раз уже сердито, очевидно, желая услышать от нее ответ.

— Еще не знаю.

Он слегка нахмурился, внимательно глядя ей в глаза.

— Ты ведь по–прежнему веришь? Ненормальная. Все вы какие–то сумасшедшие. — Он уже повернулся, но потом снова оглянулся, лицо его было суровым, холодным. — Не оказал я тебе никакой милости. К рабыням в храме очень хорошо относятся. Особенно к жрицам любви. Ты еще когда–нибудь проклянешь меня.

— Никогда.

— Вернись в строй.

— Я никогда тебя не прокляну, — сказала она и повиновалась ему.

Работорговец купил десять женщин и уехал. На следующий день приехал греческий работорговец. Хадассу взяли в качестве рабыни для работы по дому. Связав с десятью другими женщинами, ее повели по улицам Антиохии. Маленькие смуглые мальчишки бежали рядом, швыряли в них навозом и обзывали их унизительными словами. Одна иудейка огрызнулась на них, после чего вместо навоза в женщин полетели камни. Стражники отогнали мальчишек, а потом раздели и избили ту женщину. Чтобы окончательно унизить ее, они заставили ее остаток пути идти обнаженной.

Взору Хадассы предстали корабельные мачты, а в лицо ей подул Морской ветер, навеяв воспоминания о родной Галилее, об отце, матери, брате и сестренке. Ослепленная накатившими на глаза слезами, она споткнулась, когда вместе с остальными женщинами стала подниматься на борт по трапу.

Затем Хадасса спустилась по крутым ступенькам и пошла по узкому проходу между рядами потных рабов, сидевших за веслами. Чернокожие эфиопы, голубоглазые британцы, темноволосые галлы равнодушно смотрели на нее, когда она проходила мимо них. По второму трапу женщины спустились в трюм. В нос ударил смрад от испражнений, мочи, пота и рвоты.

Спускаясь, Хадасса увидела какие–то движущиеся фигуры. Привыкнув к темноте, она поняла, что это отдыхающая смена рабов, сидящих за веслами. «Женщины», — произнес кто–то из рабов по–гречески, и по тону, каким это слово было произнесено, можно было судить, сколько лет этот раб не видел ни одной женщины.

С женщин сняли веревки, и клеть над ними закрылась. Щелкнули засовы. В течение последующих секунд кто–то схватил обнаженную женщину, ее крик быстро утих, и ему на смену пришли другие ужасные звуки. Хадасса отползла в сторону, шатаясь уберечься от той страшной возни, которая началась в темноте. Между двумя мужчинами завязалась драка. Крики и шум напоминали рычащую преисподнюю, и Хадасса в диком ужасе спряталась в самом дальнем и темном углу трюма.

В конце концов драка утихла, и Хадасса услышала женские истерические рыдания. Потом кто–то пнул женщину ногой и приказал замолчать, и она медленно, ползком двинулась вдоль дощатой обшивки, в поисках места. Когда она оказалась поблизости, Хадасса протянула к ней руку и дотронулась до нее. Женщина вздрогнула, и Хадасса тихо сказала ей: «Здесь, рядом со мной, есть место».

Когда женщина придвинулась ближе, Хадасса увидела, как ее трясет. Ее трясло все сильнее. Хадасса почувствовала ее холодную и потную кожу. Она не могла найти слов, чтобы утешить эту женщину, хотя ей очень хотелось это сделать. Женщина снова заплакала, стараясь на этот раз заглушить свои рыдания, уткнувшись лицом в согнутые колени.

У Хадассы перехватило горло. Она сняла свою верхнюю одежду и отдала ее женщине, оставшись только в длинной серой тунике. «На, возьми», — мягко сказала она. Трясясь, женщина взяла одежду. Хадасса обняла женщину и прижала ее к себе, поглаживая по растрепанным волосам, как когда–то она гладила по волосам свою мать.

— Блаженна неплодная женщина, которая никогда не увидит, как ее дитя доживет до такого, — простонал кто–то в темноте.

Затем среди находившихся в трюме воцарилась тишина. Ее нарушали только скрип корабля, удары барабана, задающие ритм гребцам, да скольжение весел. Несколько раз в день клеть открывали и отдохнувших рабов гнали на палубу, за весла, а уставшие спускались вниз. Иногда раздавался резкий свист кнута, после чего все слышали крик боли того, кто оказывался не слишком проворен, работая веслом.

Дни сменялись ночами. Хадасса спала, просыпалась, когда щелкали засовы, открывалась клеть, после чего либо гребцы сменяли друг друга, либо в трюм приносили скудную еду. Некоторые не могли вынести качку, им становилось плохо; да и без этого в трюме было ужасно. Воздух был спертым и нездоровым. Хадасса с нетерпением ждала глотка чистого воздуха и вспоминала Галилею.

Когда корабль проходил вдоль Ликийского побережья, начался сильный шторм. Корабль бросало по волнам высоко вверх и глубоко вниз, а ветер стонал и завывал. Рабов охватила паника, все держались, кто за что мог, и взывали на десятке языков к десяткам своих богов, моля спасти их.

Ледяная вода проникала в трюм и плескалась там взад–вперед; туника Хадассы, державшейся за ребро корпуса корабля, промокла насквозь. Дрожа от холода, девушка стучала зубами и молча молилась среди крика остальных рабов. Корабль подбрасывало на волнах так высоко, что казалось, будто он уже парит над водой. После этого он так стремительно устремлялся вниз, что вместе с ним и все внутри Хадассы, казалось, тоже летело вниз. Корабль с силой ударялся о воду, и его сотрясало так, что казалось, будто он вот–вот расколется пополам.

— Мы погибнем здесь! Выпустите нас!

Когда вода в очередной раз лилась с палубы в трюм, мужчины в страхе цеплялись за клеть. «Выпустите нас! Выпустите нас!» В тот момент, когда корабль очередной раз устремился вниз по волне, кто–то упал на Хадассу и сломал тот поручень, за который она держалась. Затем корабль снова приподняло, ее отбросило в сторону и она ударилась о какую–то балку. Рев бушующего моря походил на рык дикого зверя. Корабль пошел вниз, и Хадасса почувствовала, как вода в очередной раз окатывает ее с ног до головы. О Отец Небесный, помоги нам! Спаси нас, как Ты спас учеников в Галилейском море. Хадасса хотела ухватиться за поручень, но не нашла его. Затем что–то сильно ударило ее по голове, и она застонала. В глазах все потемнело, и она словно куда–то провалилась.

* * *

Очнулась она от ритмичного стука барабана и плеска весел. Шум моря и плеск легких волн действовали на нее успокаивающе. Ей казалось, что она спала. Голова болела, туника промокла насквозь, волосы тоже. В трюме было полно морской воды. Два раба черпали ее кожаными мехами и выносили наверх.

Рядом с ней сидела какая–то женщина, которая дотронулась рукой до ее брови.

— Как ты себя чувствуешь?

— Голова немного болит. Что случилось?

— Ты ударилась головой во время бури.

— А буря прошла?

— Да, давно. Гребцы уже сменились четыре раза, как она кончилась. Я слышала, как стражники сказали, что мы проплываем Родос. — Женщина достала какую–то грязную тряпку и протянула ее Хадассе. — Вот, я тут оставила тебе немного зерна.

— Спасибо, — сказала Хадасса и взяла сверток.

— Ты отдала мне свою тунику, — сказала женщина, и Хадасса теперь узнала ее.

Дни и ночи сливались в одно. В обстановке, в которой не было нормальной еды, никаких условий для личной жизни и вообще никаких человеческих условий, Хадасса становилась ближе к Богу. Отец говорил, что страдания воспитывают в человеке терпение, чтобы укрепить человека для того, что ждет его впереди. Хадассе не хотелось думать о том, что ждет ее впереди. Столько раз ей уже довелось избежать тяжелейшей участи. Сколько раз смерть только чудом проходила мимо.

Бог всевидящ, всесилен, вездесущ, и отец много раз уверял Хадассу в том, что все в этом мире делается для Божьего блага, во исполнение Его плана. И все же она не могла понять, в чем смысл страданий ее самой и всех тех, кто ее окружает. Как и она сама, эти женщины оказались в Иерусалиме в самое неподходящее время. Их схватили, как кроликов, затравленных охотничьими собаками. Что зилот, что римлянин — ей было все равно. Все они жестокие люди.

Многие друзья их семьи верили, что последние времена, о которых говорил Иисус, уже грядут, и что Господь вернется и будет править уже в их время. Некоторые из них настолько были убеждены в этом, что даже продавали все свое имущество и отдавали деньги церкви. После этого садились и ждали последних времен. Отец Хадассы не был из их числа. Он, как всегда, последовательно шел своим путем.

— Бог вернется в Свое время, Хадасса. Ученикам Он сказал, что придет как тать в ночи. И поэтому, я думаю, Его не нужно ждать. Мы просто знаем, что Он вернется. А когда, нам не следует знать.

Вне всякого сомнения, разрушение храма и уничтожение Иерусалима говорят о том, что конец мира совсем близко. Конечно, Господь вот–вот вернется. Ей так хотелось, чтобы Он вернулся. Ей так этого хотелось! И в то же время что–то внутри нее предостерегало ее от ожидания быстрого избавления от бед и страданий. «Бог не всегда вмешивается в нашу жизнь», — подумала она. И в Писании она читала, что Бог трудился через языческие народы, чтобы привести к Себе израильский народ.

— «Пойдем и возвратимся к Господу! — шептала женщина рядом, — ибо Он уязвил — и Он исцелит нас, поразил — и перевяжет наши раны; оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицом Его».

Голос ее дрожал. Хадасса дождалась, когда женщина, цитирующая слова пророка Осии, сделает паузу.

— «Итак познаем, будем стремиться познать Господа; как утренняя заря — явление Его, и Он придет к нам как дождь, как поздний дождь оросит землю».

Женщина взяла Хадассу за руку.

— Почему только в минуты невзгод мы помним то, что поддерживало нас даже в свете? Я с самого детства никогда не задумывалась над этими словами пророка, а вот теперь, когда нам так тяжело, они стали для меня еще яснее, чем в те годы. — Она тихо заплакала. — Иона, должно быть, испытывал такое же отчаяние, находясь в чреве рыбы.

— Осия говорил здесь об Иешуа и о воскресении, — не задумавшись, сказала ей Хадасса.

Женщина подняла голову и уставилась на нее в темноте.

— Ты что, христианка? — слова звучали, как проклятие. Испугавшись, Хадасса ничего не ответила. Ей стало не по себе от той враждебности, которая внезапно пробудилась в этой женщине. Молчание, которое внезапно возникло между ними, казалось, стало крепче самой прочной стены. Хадасса хотела что–то сказать, но не находила слов.

— Как же ты можешь верить в то, что наш Мессия уже пришел? — зашипела на нее женщина. — Мы что, освободились от власти Рима? Или наш Бог уже правит на земле? — Тут она снова заплакала.

— Иешуа пришел, чтобы очистить нас, — прошептала Хадасса.

— Всю свою жизнь я жила по законам Моисея. Не говори мне об очищении, — сказала женщина, и на ее лице при этом отразились горечь и гнев. Она встала и пересела подальше от Хадассы. Еще долго она пристально смотрела на нее, но потом решительно отвернулась.

Хадасса уткнулась лицом в колени и стала бороться с нахлынувшим на нее отчаянием.

* * *

Когда корабль прибыл в Ефес, рабынь вывели на палубу и снова связали. Хадассу буквально опьянил первый за долгое время глоток свежего воздуха. После бесконечных дней и ночей в темном чреве корабля ей стоило немалого труда снова привыкнуть к яркому солнечному свету. Пристань напоминала пчелиный улей. Всюду работали люди, каждый занимался своим делом. Дочерна загорелые ступпаторы конопатили корабль, стоявший рядом с тем, на котором привезли Хадассу. Слева от корабля стояло еще одно римское судно. Сбурарии разгружали корабль, неся на плечах мешки с песком. Тяжело спускаясь вниз по доскам, они складывали груз на повозки, которые потом везли этот песок на ефесскую арену.

Другие работники, которых называли сакрарии, несли мешки с зерном и складывали их на весы. Мензоры взвешивали их и вели учетные записи. Один человек споткнулся, и в море полетел какой–то ящик. Чтобы достать его, в воду нырнул уринатор.

С самых разных кораблей на множестве языков раздавались приказы и распоряжения. Снова раздался щелчок плети, и один из стражников приказал женщинам спускаться на берег по доскам. Их повели по городской улице, уставленной торговыми лавками и наполненной шумом торговцев и покупателей. Многие останавливались и глазели на рабынь. Кто–то проходил мимо, бросая вслед: «Опять эти грязные, вонючие иудеи!».

Хадасса покраснела от стыда. В ее волосах завелись вши, туника была пропитана испражнениями и воняла. Какая–то гречанка, проходя мимо, плюнула на нее, и Хадасса закусила губу, чтобы не заплакать.

Их привели в бани. Какая–то женщина крепкого сложения грубыми движениями раздела ее и стала стричь. Страдающей от унижения Хадассе больше всего хотелось в этот момент умереть. Еще ужаснее было то, что эта женщина стала натирать ее какой–то отвратительно пахнущей мазью.

— Стой там, пока я не скажу тебе мыться, — лаконично сказала она Хадассе. Мазь жгла как огонь. После нескольких мучительных минут женщина приказала ей идти в следующую комнату. — Тщательно смой с себя все, не то мне снова придется тебя намазывать, — сказала женщина. Хадасса послушалась, радуясь тому, что теперь она, наконец, отмоется от всей грязи и нечистот, которые были на ней после такого долгого пути. Мазь уничтожила на ней всех паразитов.

Хадассу облили ледяной водой, после чего велели ей идти в бани.

Она вошла в просторное помещение, в котором находился огромный бассейн, выложенный белым и зеленым мрамором. Там стояла охрана, поэтому Хадасса поспешила нырнуть в воду, чтобы скрыть свою наготу. Стражник не обратил на нее никакого внимания.

Теплая вода смягчила жжение кожи. Хадасса никогда раньше не была в римских банях, поэтому смотрела на все с трепетом. Стены были покрыты фресками, которые показались Хадассе такими красивыми, что она не сразу поняла, что на них изображены языческие боги, соблазняющие земных женщин. Щеки у Хадассы покраснели, и она опустила глаза.

Стражник приказал ей и всем остальным, находящимся в бассейне, выходить и идти в следующее помещение, где им выдали полотенца, чтобы вытереться. Затем им выдали одежду, и Хадасса натянула на себя простую тунику и верхнюю одежду темно–коричневого цвета. Она дважды опоясалась красно–коричневой материей, которую тщательно завязала на талии. Длинные истрепанные концы материи свисали вдоль бедра. Затем ей дали светло–коричневую ткань, чтобы обвязать остриженную голову. Она обвязала еще и шею, чтобы не потерять повязку. И, наконец, ей на шею повесили унизительный рабский обруч и какую–то табличку.

Когда все было готово, к ним вошел хозяин. Став напротив Хадассы, он стал внимательно ее осматривать. Затем он приподнял табличку и что–то на ней написал, после чего перешел к другим женщинам.

Женщин снова связали вместе и повели на рынок рабов. Хозяин торговался с владельцем рынка, пока оба не пришли к устраивающим их комиссионным. Затем посыльный побежал к многолюдному причалу, чтобы привлечь внимание толпы. «Продаются иудейские женщины! — выкрикивал он. — Лучшие из пленниц Тита, недорого!» Когда вокруг рабынь собралась толпа, хозяин развязал одну из женщин и приказал ей встать на большое возвышение, похожее на гончарный круг. Рядом стоял полуголый раб с веревкой на широких плечах, готовый тут же выполнить любое приказание хозяина.

В адрес женщины со стороны толпы сразу полетели обидные шутки и оскорбления. «Раздень ее, покажи, что ты нам на самом деле хочешь подсунуть!» — кричал кто–то. «Проклятые иудеи! На арену их, собакам на съедение!» Женщина стояла прямо, а колесо вращалось, чтобы собравшиеся могли рассмотреть товар как следует, со всех сторон. Однако среди толпы были и серьезные покупатели, искавшие себе прислугу в дом. Одну за другой женщин стали постепенно раскупать: одну взяли в качестве поварихи, другую как ткачиху, двух купили как швей, еще одну в качестве няни для детей, другая пошла кухонной работницей, еще одна — носить воду. Когда очередную женщину покупали, ей приказывали сойти с колеса, после чего рабы нового хозяина связывали ее и уводили. Глядя им вслед, Хадасса чувствовала себя обездоленной.

На колесо она поднялась последней.

— Эта мала и худосочна, но она проделала путь от Иерусалима до Антиохии, стало быть, она выносливая. Она будет хорошей домработницей! — сказал владелец рынка и назначил первоначальную цену в тридцать сестерциев. Никто больше не предлагал, поэтому цену сбавили до двадцати пяти, потом до двадцати, а потом до пятнадцати.

В конце концов, ее купил один худой мужчина в белой тоге, отороченной фиолетовыми узорами. Она сошла с колеса и встала перед ним, почтительно склонив голову и сжав перед собой руки. И чем дольше он смотрел на нее, тем теснее ей казался медный рабский ошейник. Когда он сдернул с ее головы материю, она подняла голову и посмотрела в его глаза, выражавшие смятение.

— Как жаль, что они тебя обрили, — сказал он, — с волосами ты бы больше походила на женщину.

Он бросил ей повязку, которой она тут же снова покрыла голову.

— Интересно, какой бог на этот раз посмеялся надо мной, — досадливо пробормотал мужчина, взялся за веревку, связывающую ее руки, и быстрым шагом пошел вдоль причала. Стараясь не отставать от него, Хадасса делала два шага, когда он делал один. От быстрой ходьбы у нее заболело в боку.

Прокоп вел ее за собой и думал, что с ней делать. Его жена, Ефихара, голову ему оторвет, если увидит его с этой девчонкой. Она терпеть не могла иудеев, считая, что им нельзя верить ни в чем, их нужно только уничтожать. В Иудее погиб сын ее лучшей подруги. Он недовольно покачал головой. И как это его угораздило купить ее? Что теперь с ней делать? Десять сестерциев на ветер! Смешно даже. Шел по пристани, обдумывал свои дела, мечтал отплыть на Крит и забыть обо всех своих проблемах, и тут натолкнулся на этого торговца. Ему было любопытно посмотреть на пленных иудеев, а потом он вдруг почувствовал необъяснимую жалость, когда увидел, что эту рабыню никто не хочет покупать.

Не нужно было вообще ходить сегодня на пристань. Пошел бы лучше в бани — больше толку было бы. От досады у него даже голова разболелась; он злился; он был противен сам себе оттого, что почувствовал жалость, и к кому?! Если бы сейчас кто–нибудь вдруг выхватил веревку, за которую он вел свою пленницу, он был бы просто счастлив.

Пожалуй, он подарит ее Тиберию, и с глаз долой. Тиберий любил брюхатить таких молоденьких девочек. Он оглянулся на нее. Она посмотрела на него своими большими карими глазами и тут же опустила голову. Напугана до смерти. Оно и понятно. Большая часть ее народа истреблена. Сотни тысяч, как он слышал. Но разве они не заслуживают истребления после всех тех бед, которых натерпелся от них Рим?

Он тяжело вздохнул. Нет, Тиберий ее не возьмет. Одни кожа да кости, а в глазах сплошная печаль. Такая и самому сатиру не нужна. Тогда кому?

Может, Клементии? Ей нужна еще одна женщина, вот только ему очень не хотелось встречаться сегодня с этой язвой. Вряд ли ее обрадует подарок в виде костлявой рабыни, особенно после того, как он так и не удосужился зайти к своему ювелиру и приобрести хоть какую–нибудь безделушку, чтобы покачать ею перед ее жадными глазами. Раньше он не понимал, насколько она проницательна, и не предполагал, как быстро и тонко она все умеет оценивать.

— После всего того, что ты мне обещал, как ты посмел подарить мне какую–то подделку! — закричала на него Клементия, швырнув ему в лицо прекрасное украшение. Женщины ужасно некрасивы, когда плачут, особенно если слезы вызваны чувством ярости. Обычно привлекательная, Клементия состроила в тот момент такую отвратительную гримасу, что Прокоп в страхе подобрал украшение и убежал из ее дома. А жена приняла украшение с большой благодарностью.

Несколько римских сотников конвоировали группу изорванных, истощенных рабов, которые в одной связке поднимались на корабль. В этой группе было около сорока мужчин и женщин, может быть больше.

— Куда вы их везете? — спросил Прокоп главного стражника, стоявшего на палубе корабля.

— В Рим, — ответил тот.

Сердце у Хадассы подпрыгнуло. Она посмотрела на рабов и поняла, что их ждет. О Боже, пощади меня, прошу Тебя.

— Они иудеи?

— А на кого они, по–твоему, похожи? На римских граждан?

— Может, возьмете еще одну? — предложил Прокоп, дернув за веревку и вытолкнув Хадассу вперед. — Пятнадцать сестерциев, и она ваша. — Римлянин так и расхохотался. — Ну, тогда за десять. — Римлянин только рукой на него махнул. — Она вынослива, проделала путь от Антиохии. У нее хватит сил на все, что бы вы ни приготовили для этих рабов.

— От этих силы не потребуются. — Ну хорошо, отдам ее за семь сестерциев.

— За иудея не дам и самого мелкого гроша, — отозвался римлянин. — Проваливай.

Прокоп подтолкнул Хадассу вперед.

— Хорошо, тогда берите ее так! Даром! Увезите ее в Рим вместе с остальными. — Он выпустил веревку из рук. — Иди вместе с ними, — приказал он ей, — а я умою после тебя руки.

Хадасса смотрела, как он уходит, и почувствовала, что слабенький лучик надежды неумолимо гаснет. «Вперед», — прикрикнул на нее легионер, подтолкнув к кораблю. Поднявшись на палубу, она посмотрела в глаза командиру. Его лицо было обветрено жарким воздухом и годами жестоких битв, и он смотрел на нее тяжелым и холодным взглядом.

Фест ни во что не ставил иудеев. Слишком много друзей погибло от их грязных рук, поэтому у него теперь не было никакой жалости даже к этой девчонке. Он заметил, как она шевелила губами, поднимаясь по трапу, и догадался, что она молится о спасении своему невидимому Богу. Она оказалась единственной иудейкой, которая смотрела ему в глаза. Он взял ее за веревку и вытянул из строя. Она снова посмотрела на него. В ее глазах он увидел только страх, но никакой непокорности в них не было.

— Тебя везут в Рим, — сказал он. — Ты ведь знаешь, что это для тебя значит, правда? Арена. Я видел, как ты сейчас молилась своему Богу, чтобы Он тебя спас, но ты ведь все равно будешь в Риме?

Когда она ничего не ответила, он рассердился.

— Ты понимаешь по–гречески?

— Да, мой господин.

Ее голос был мягким, но не дрожал. Фест сжал губы.

— Кажется, твой невидимый Бог не собирается тебя спасать, а? Что ты на это скажешь?

Она подняла на него глаза.

— Если Богу угодно, чтобы я умерла, значит, я умру. И никакая сила на земле не сможет этому помешать.

В этих простых словах, сказанных хрупкой девочкой, виделись семена нового, еще более кровавого сопротивления. Фест снова сжал губы.

— На земле есть только одна настоящая сила, девочка, и это сила Рима. — Он резко повернулся к сотнику, стоявшему рядом. — Уведи ее вниз, к остальным.

6

Атрета, закованного по рукам и ногам, вывели из повозки и повели через ворота в лудус Капуи. По пути на юг Малкен приобрел еще девять человек, причем некоторых из них явно не для гладиаторских боев. Атрет сразу увидел, что в них не было никакой агрессивности и они совершенно не умели драться. Подобно вьючным животным, они выполняли все, что им ни приказывали. Германский воин смотрел на них с нескрываемым презрением.

Страдая от побоев, которые он перенес в результате своей последней попытки бежать, Атрет едва передвигался. «Встать в строй!» — прикрикнул на него стражник, щелкнув кнутом. Атрет вздрогнул, потому что в тот же миг его спину тысячами игл пронзила резкая боль. Он выругался и встал в строй.

Малкен обходил строй закованных в кандалы людей, временами отдавая приказы. «Стой прямо!» — крикнул он на одного из рабов, а стражник угодливо ткнул явно больного пленника. Другие пленные стояли, потупив глаза в землю, преклонившись перед силой завоевателя, — все, кроме Атрета, который стоял, широко расставив ноги и глядя прямо в глаза торговцу, не скрывая ненависти, которую к нему испытывал. Стражник изо всей силы ударил его кнутом по плечам. Атрет только слегка вздрогнул.

— Хватит, — сказал Малкен, когда стражник замахнулся на Атрета еще раз, — не стоит его уродовать сверх того, что он уже получил.

Страдая от боли, Атрет прищурил глаза и стал внимательно изучать все вокруг себя, выискивая хоть малейшую возможность для побега. Его окружали высокие каменные стены. Железные решетки, тяжелые двери и готовые к любым неожиданностям вооруженные до зубов стражники — все это говорило о том, что ему выпала тяжелая участь рабской жизни в плену врага. За решетчатой дверью мужчины тренировались перед выступлением на арене. Значит, и его теперь сделают гладиатором?

Наставника можно было определить легко, поскольку он был рослым, крепко сложенным, одетым в покрытую тяжелыми доспехами кожаную тунику и единственным, кто носил в ножнах на поясе меч. Атрет подумал, что такое оружие здесь было нужно явно не для защиты и не для нападения, — наверное, оно служило знаком отличия.

Малкен поймал взгляд молодого германца и злорадно улыбнулся.

— Это Тарак. Можешь теперь огрызаться на него так, как ты огрызался на меня все эти недели. А ведь ему ничего не стоит перерезать горло любому рабу без всякой причины — просто так, в назидание другим.

За первые недели своего рабства Атрет стал немного понимать по–гречески, но угрозы Малкена его совершенно не пугали. Он сделал резкое движение вперед, как будто хочет напасть на торговца, и посмеялся над тем, как римлянин попятился от него. Это была единственная радость, оставшаяся у Атрета, — видеть, как тот, кто называет себя «хозяином», в страхе шарахается от него.

— Родился бы ты хаттом, мы бы тебя живо в болоте утопили, — презрительно усмехнулся варвар.

Малкену не нужно было знать германский, чтобы понять, что над ним жестоко посмеялись. Покраснев от гнева, он выхватил у стражника плеть и хлестнул германца по груди, располосовав кожу. Атрет тяжело задышал, но не шелохнулся. Посмотрев на Малкена, он плюнул ему в лицо.

— Скорп идет, — сказал один из стражников, когда Малкен снова поднял плеть.

Опустив плеть, Малкен сунул ее одному из стоявших рядом стражников.

— Глаз с него не спускайте.

— Лучше бы убить его, — пробормотал стражник.

— Он единственный, кто действительно стоит хороших денег, — сердито сказал Малкен. Но, вспомнив, что к нему пришел гость, тут же повернулся, состроил приветливую улыбку и добродушно двинулся навстречу пришедшему.

Атрет наблюдал за тем, как мужчина, сопровождаемый двумя вооруженными стражниками, приветствует «хозяина». Гость походил на воина, но одет он был на манер римского аристократа. Потеряв к ним всякий интерес, Атрет отвернулся и стал снова смотреть на тренирующихся. Это была довольно разношерстная толпа из самых дальних уголков Римской империи. Разрисованные татуировкой британцы, смуглые галлы, чернокожие африканцы — все они двигались, выполняя команды. Вооруженные деревянными мечами, они совершали синхронные движения под зычный голос Тарака. «Удар, защита, замах сверху и круговое движение, блок, поворот, удар. Еще раз».

Атрет еще раз внимательно осмотрелся вокруг, стараясь найти хоть какую–нибудь лазейку для побега. Никаких надежд. Он еще никогда не видел такого укрепленного места. Стены были толстыми и высокими, все двери были окованы, и на каждой несколько крепких замков, всюду стояли вооруженные стражники, причем некоторые смотрели на него так, будто читали его мысли и были готовы в любую минуту остановить его. Раздался смех Малкена, и кровь в висках Атрета застучала еще сильнее; как много он дал бы за то, чтобы толстая шея Малкена оказалась зажатой в тисках его рук. И пусть это будет последнее, что он успеет сделать, но зато какое наслаждение он испытал бы от смерти Малкена!

— Ну, Скорп? Видишь ли ты тут что–нибудь такое, что тебе действительно нужно? — спросил Малкен, самодовольно отметив, что богатый хозяин лудуса уже во все глаза смотрит на дерзкого германца. — Просто красавец, а? — При этом он продолжал опасливо коситься на Атрета.

— Красота меня не интересует, Малкен, — сухо сказал Скорп. — Сила и выносливость — вот что приносит мне прибыль.

— Этого у него тоже не отнимешь.

— Где ты его взял?

— На границе с Германией. Он был вождем какого–то племени и в одном сражении убил более двадцати воинов.

— Вечно ты все преувеличиваешь, Малкен. Слишком уж молод он для вождя, — сказал Скорп и пошел вдоль строя мужчин. От его взгляда не ускользал ни малейший дефект, от гнилых зубов до болезненного цвета кожи. Малкен был явно раздражен и отчаянно спорил, часто оглядываясь на германца. Было видно, что ему не терпелось избавиться от этого варвара. Скорп вернулся к Атрету и еще раз внимательно осмотрел его. Малкен просто не находил себе места, со лба у него стекал пот.

— Я вижу, у него какие–то побои. Что случилось, Малкен? Он был недоволен комфортными условиями жизни у тебя?

Малкену было не до смеха.

— Он пытался бежать, — сказал он, рукой подзывая к себе своих стражников, — четыре раза. — Никто не осмелился бы напасть на Скорпа в его собственном лудусе, но от этого германца всего можно было ожидать.

Скорп обратил внимание на приближение стражников. Германец становился ему определенно интересен. Малкен весь покрылся потом от страха, и Скорпу это показалось забавным. Голубые глаза варвара смотрели на него яростно, в них была видна неприкрытая ненависть. Неукротимую ярость, пожалуй, стоило приобрести.

— Сколько ты за него хочешь?

— Пятьдесят тысяч сестерциев, — сказал Малкен, молча помолившись Марсу.

— Пятьдесят тысяч?

— Поверь, он стоит того.

— Да все твои пленные, вместе взятые, не стоят пятидесяти тысяч сестерциев. Откуда я знаю, где ты их нашел? Может, на винограднике, или на строительстве дорог? А может, на рудниках? У них и мозгов–то, наверное, нет. — Только этот германец, судя по всему, был не так глуп — такое качество было и желанным, и опасным одновременно.

Малкен еще немного поторговался, но Скорп покачал головой и уже перешел к двум другим пленникам. Малкен стиснул зубы от ярости; ему очень хотелось избавиться от этого молодого германца, даже если придется снизить цену. По пути сюда варвар уже убил одного из его стражников, и Малкен знал, что германец теперь только и мечтает, как бы убить его самого. Он читал это в его холодных глазах всякий раз, когда смотрел на него. Чувствовал он это и сейчас, почесывая в затылке и думая о новой цене.

— Хорошо, я отдам тебе германца за сорок тысяч сестерциев, но это уже самая низкая цена.

— Ну, и оставь его себе, — сказал Скорп, — Этот сколько? — Он остановился напротив галла, которого Малкен приобрел у каких–то разбойников.

Как обычно, Скорп оказался точен в оценке всех тех рабов, которых ему привел Малкен. Большинство стоящих в этом строю обладало таким скудным умом, что на арене они не прожили бы и пяти минут.

— Десять тысяч, — ответил Малкен, даже не глядя на того пленника. Он с опаской глядел во все глаза на германца и чувствовал, как холод голубых глаз варвара пронизывает его до самых костей. Он ни одной мили не хотел больше куда–либо идти с этим дьяволом. — Если ты думаешь, что германец не стоит тех денег, которые я за него прошу, выпусти против него Тарака. — Уж если он не сможет этого германца продать, то почему бы не насладиться его смертью?

Скорп удивленно посмотрел на него.

— Тарака? — он весело рассмеялся. — Ты что же, перед тем как его продать, хочешь сделать из него отбивную? Он же против Тарака и минуты не протянет.

— А ты дай ему фрамею и посмотри, на что он способен, — с вызовом сказал Малкен.

Скорп насмешливо взглянул на Малкена.

— А ведь ты его боишься. Несмотря на всю свою охрану.

Издевка задела Малкена за живое. Разве не он поставляет Скорпу живой товар для лудуса? Да что бы Скорп без него делал? Стиснув зубы, Малкен холодно произнес:

— Он четырежды пытался от меня бежать, а в последний раз убил одного из моих людей. Свернул ему шею.

Скорп поднял брови.

— Четырежды?! — он внимательнее вгляделся в германца. — Да, такому палец в рот не клади. А уж смотрит так, будто всю жизнь мечтал выпить твою кровь. Ну хорошо, Малкен. Так и быть, избавлю тебя от него. Тридцать тысяч.

— Согласен, — сказал Малкен, все–таки недовольный компромиссной ценой, — а другие?

— Нет, только его.

— Этот галл силен и хорошо сложен.

— Только варвара.

Малкен отступил назад, приказав своим стражникам снять кандалы с ног Атрета.

— Прежде чем снять кандалы с ног, посмотрите, надежно ли у него связаны руки за спиной, — сказал он стражникам. Скорп издевательски засмеялся, но Малкен был готов вытерпеть эти насмешки, лишь бы остаться невредимым.

Сердце Атрета забилось чаще, но он стоял невозмутимо, когда с его ног снимали оковы. Один шанс, вот и все, что у него было, — один шанс. Тиваз увидит его умирающим воином. Один стражник высвобождал от цепей ноги трех других рабов, и только после этого добрался до него. Другой стражник шепнул ему на ухо: «Только попробуй отсюда хотя бы дернуться, и я забью тебя, как бешеную собаку». Он проверил оковы, сковывающие запястья Атрета, чтобы убедиться, что руки скованы надежно.

Когда ноги оказались свободными от цепей, кровь Атрета стала горячей, как огонь, и он решил немедленно действовать. Навалившись всем телом на стражника, который стоял у него за спиной, он тут же ногой со всей силой ударил в пах стражнику, стоящему перед ним. Издав воинственный клич, он отшвырнул от себя еще одного стражника, пытавшегося усмирить его, и бросился на Малкена, который панически отдавал приказы и отчаянно пытался найти убежище.

Весело смеясь, Скорп наблюдал затем, как стражники Малкена пытаются утихомирить германца. Когда стало ясно, что этого варвара боится не один Малкен, а стражники торговца ничего не могут с ним поделать, Скорп щелкнул пальцами, и за дело взялась уже его стража.

— Теперь отойди в сторону и смотри, Малкен! — смеясь сказал Скорп. — Сейчас нашего германца успокоят.

Атрет отчаянно сражался, но люди Скорпа оказались сильнее и проворнее. Слаженно действуя, двое из них навалились на него всей своей тяжестью, а третий набросил ему на шею толстую веревку. Со связанными за спиной руками Атрет ничего не мог поделать. Ему не хватало воздуха, а кровь перестала поступать в мозг. Веревка сжималась все сильнее. Дергаясь в попытке освободиться от пут, он упал на колени. Перед глазами у него померкло, и он упал на землю, а ему на спину насели стражники Скорпа. Тяжелую веревку ослабили — но не сняли — и Атрет снова мог дышать. Он уткнулся в пыль и прохрипел какое–то ругательство.

— Поднимите его, — лениво произнес Скорп. Бледный и потный Малкен опасливо подошел к нему.

— Сабин, переведи ему в точности, что я скажу. — Стражник кивнул и стал повторять за Скорпом то, что он говорил Атрету. — Меня зовут Скорп Проктор Карпофор, и я твой хозяин. Поклянись клятвой гладиатора, что будешь забит плетьми, сгоришь в огне или погибнешь от оружия, если ослушаешься меня. Понял?

Атрет плюнул ему под ноги.

Скорп прищурил глаза.

— Да, Малкен, ты был, пожалуй, прав, запросив за него пятьдесят тысяч. Жаль только, что не настоял на своем. — С этими словами он дал своим стражникам какой–то знак, и те стали избивать Атрета. Германец вынес побои и продолжал молча смотреть на Карпофора, не желая давать никакой клятвы.

Скорп кивнул своим стражникам еще раз, и избиение продолжилось.

— Я думаю, что для меня будет большим счастьем избавиться от него, — сказал Малкен, не скрывая своих чувств. — Вообще, с ним надо быть особенно осторожным. Если он сейчас не даст клятвы, то будет считать себя победителем над вами.

Легким мановением руки Скорп приказал прекратить избиение.

— Таких, как этот, можно усмирить и по–другому. Я вовсе не хочу сломить его дух — я хочу сломить его волю, — с этими словами он повернулся к Сабину. — Поставьте на него клеймо и бросьте в нору.

Атрет понял, что сейчас он будет заклеймен как римский раб, и издал нечеловеческий крик, отчаянно сопротивляясь стражникам, которые тащили его к железной решетчатой двери. Дверь открылась, затем захлопнулась за его спиной, а стража повела его к кузнечному горну, где на раскаленных углях лежали куски железа с какими–то эмблемами на концах. Он стал сопротивляться еще отчаяннее, не обращая внимания на то, что веревка на шее снова стала затягиваться. Уж лучше умереть, чем носить на себе римское клеймо.

Один из стражников, не удержав Атрета, отлетел к стене. Другой, стоявший за спиной германца, выругался и подозвал на помощь еще двух человек. Атрета повалили на пол и держали до тех пор, пока раскаленное железо не прожгло ему кожу на пятке. От невыносимой боли Атрет не мог не закричать, когда воздух наполнил тяжелый запах паленой плоти. Затем его снова поставили на ноги.

Атрета повели по каменному коридору вниз, потом еще по одному коридору. Открылась тяжелая дверь, с него сняли цепи, заставили опуститься на колени и втолкнули в крохотную темную камеру. Дверь за его спиной закрылась. Ему хотелось кричать. Стены буквально облегали его; каменный потолок был таким низким, что Атрет не мог сесть, а сама камера была такой короткой, что он не мог вытянуть ноги. Он со всей силой уперся в дверь, но дверь не поддавалась. Он выругался и услышал, как стражники смеются, а звуки шагов, усиленные кованой обувью, эхом отдаются по коридору. «Готов поспорить на что угодно», — послышался голос Сабина, убежденного, что «уже завтра он будет просить о помиловании». Закрылась еще одна дверь, после чего наступила мертвая тишина.

И тут Атрета охватила паника. Он крепко закрыл глаза, пытаясь совладать с собой, тогда как стены камеры, казалось, душили его со всех сторон. Стиснув зубы, он старался не произносить ни звука, зная, что если закричит, то даст волю страху, который и без того начинал его угнетать. Бешено билось сердце, ему не хватало воздуха. Он сильно пнул в дверь ногой, не обращая внимания на боль от клейма, и стал колотить ногами по двери, пока не разбил их в кровь.

Атрет тяжело дышал от страха и весь покрылся потом. Больше одного дня он здесь не выдержит, после чего просто закричит. Он повторял эти слова самому себе снова и снова, пока на смену страху не пришел гнев.

В полной темноте прошли часы.

Чтобы не сойти с ума, Атрет повернулся на бок и постарался представить себя в родном лесу. У него не было ни воды, ни еды. Его мышцы свело судорогой, и он застонал от боли, не имея возможности вытянуть конечности и избавиться от страданий. Он снова пнул ногами в дверь и от всей души проклял Рим.

Наконец послышался голос стражника: «Сейчас он будет посговорчивее». Открылась дверь. Когда стражник нагнулся и заглянул в камеру, Атрет изо всех сил ударил ему в лицо ногой, и тот отлетел назад. Атрет попытался придержать дверь открытой, но второй стражник навалился на дверь и снова ее запер. Атрет слышал, как пострадавший от его удара стражник ругается по–германски.

— Да, двух дней ему там, видимо, мало, — сказал другой.

— Да пусть он там вообще сгниет! Эй, ты, слышишь? Сгноим тебя там!

Атрет произнес в ответ проклятия и пнул ногой в дверь. Его сердце билось все сильнее, а дыхание становилось все тяжелее и чаще. «Тиваз!» — кричал он, и крик этот эхом разносился по всем ближайшим помещениям. «Тиваз!» — выкрикивал он имя своего бога, пока не охрип, потом лег и снова стал бороться со страхом, который опять пробудился в нем.

Подавленный темнотой и страхом, Атрет потерял ощущение времени. Когда дверь снова отворили, он думал, что это сон, но пришел в себя, когда чьи–то руки взяли его за щиколотки и вытащил и за ноги, от чего по всему телу снова прошла боль. Мышцы у него свело судорогой, и он не мог встать. К его губам приставили сосуд, и он сделал несколько жадных глотков воды. Два стражника подняли его на ноги, подставив свои плечи под его руки. Его привели в большое помещение и бросили в каменный бассейн.

— От тебя воняет! — сказал на германском языке один из стражников, бросив ему на грудь какую–то губку. Нос стражника был распухшим, и Атрет понял, что это был тот самый, которого он ударил ногой. — Вымойся, не то я сам тебя вымою.

Атрет презрительно посмотрел на него.

— Как получилось, что мой соплеменник оказался римским прихвостнем? — спросил он, едва шевеля разбитыми губами.

Лицо стражника стало каменным.

— Я слышал, как ты кричал этой ночью. Еще один день в такой норе, и ты сошел бы с ума или забыл бы всех своих богов, как это произошло со мной!

Атрет сжал кулаки и стал мыться, чувствуя присутствие двух стражников. Они разговаривали, и Атрет понял, что этого германца звали Галл.

Галл заметил, что Атрет внимательно изучает его, и снова обратился к пленнику.

— Меня взяли в плен примерно так же, как и тебя, и я стал рабом, — сказал он, — но я извлек для себя из этого максимальную пользу. — Он взял в ладонь и показал Атрету висевший на шее небольшой квадратный предмет из слоновой кости, на котором были какие–то надписи. — Семь лет я сражался на арене, а потом заслужил свободу. — Он выпустил этот предмет из рук. — Ты можешь сделать то же самое даже за более короткий срок, если поставишь себе такую цель.

Атрет внимательно огляделся, посмотрел на каменные стены и стоявших всюду вооруженных стражников, затем в глаза Галлу.

— Я не вижу здесь никакой свободы, — он вышел из бассейна и стоял обнаженный и мокрый. — Можно мне вытереться, или таким я вам больше нравлюсь?

Галл взял с полки полотенце и бросил его Атрету.

— Будь осторожен, раб. Здесь ты либо многому научишься, либо умрешь. А что из этого ты выберешь, мне совершенно безразлично. — Он кивнул в сторону полки с одеждой. — Бери тунику, пояс, верхнюю одежду и одевайся.

Атрет взглянул на лестницу, глаза у него поначалу загорелись, но он вовремя заметил, что к стоявшему там стражнику подошел еще один.

— Я бы на твоем месте даже не пытался, — сказал ему Галл, взявшись за рукоятку меча.

Стиснув зубы, Атрет оделся и пошел вверх по лестнице. Впереди него шли два стражника, и еще трое шли сзади. Возможности убежать не было никакой. Его вели по длинному коридору, по обеим сторонам которого находилось множество дверей. Галл остановился напротив одной из них и открыл ее.

— Это твой новый дом. Пока тебя не продадут.

— Видно, что он не горит желанием вселяться сюда, — насмешливо заметил один из стражников, после чего грубо втолкнул Атрета в небольшую комнату. Атрет вздрогнул, когда дверь за ниц захлопнулась и звякнул засов.

— Выспись хорошенько, — сказал ему Галл сквозь зарешеченное окошко в двери.

Темная и сырая камера была чуть больше двух метров в длину я около полутора метров в ширину. На каменном возвышении лежал соломенный тюфяк. Внизу находился глиняный горшок для пищи. Каменные стены были украшены многочисленными надписями и рисунками. Атрет не умел читать, но рисунки и без того были достаточно красноречивы. Сражающиеся и умирающие мужчины. Мужчины и женщины, занимающиеся любовью. Линии, прочерченные одна за другой, — очевидно, кто–то считал дни. В задней стене была проделана ниша для какого–то идола — уродливой богини с двенадцатью грудями, сидящей на корточках.

Свет факела, горящего в коридоре, проникал в камеру сквозь зарешеченное окошко двери, отбрасывая тени. Атрет услышал стук кованой обуви, посмотрел сквозь окошко в коридор и увидел стражника, который взглянул на него и пошел дальше по коридору.

Атрет сел на тюфяк. Запустив руки в свои густые волосы, он долго сидел, положив голову на руки, потом откинулся спиной к холодной каменной стене. Его снова затрясло внутри и снаружи.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем он услышал звук открывающейся двери и голоса входящих в коридор людей. Раздался чей–то шепот, и стражник криком приказал замолчать. Открывались по очереди двери, и в камеры запускали людей, после чего двери снова закрывались. Затем наступила долгая тишина. Атрет услышал чей–то плач.

Опустившись на каменное возвышение, он закрыл глаза и попытался представить себе леса Германии, лица своих родных и друзей. Ему это не удавалось. Ему виделась какая–то толпа и те люди, которые повторяли отточенные движения.

Голоса стражников, ходящих взад–вперед по коридору, все время внушали Атрету мысль о том, что убежать отсюда невозможно. Единственный путь к свободе лежал через смерть.

Он проснулся от окрика стражника и встал, ожидая, что сейчас к его двери подойдут. Но люди в коридоре прошли мимо его двери.

Прислушавшись, он услышал, как из других камер вывели людей, и снова наступила тишина. Он сел, схватившись за край каменного возвышения.

Спустя какое–то время Галл, наконец, открыл дверь его камеры. «Снимай верхнюю одежду и следуй за мной», — сказал он. Когда Атрет вышел в коридор, его сопровождали два стражника. От недостатка пищи он чувствовал слабость и подумал, собираются ли они кормить его или же бросят умирать от голода. Его привели в тренировочный зал, к Тараку, ланисте, или главному наставнику лудуса.

Лицо Тарака было суровым и тяжелым, а его темные глаза умными, проницательными. Вдоль щеки проходил глубокий шрам, а половина уха была отсечена, но он тоже носил на шее квадратный предмет из слоновой кости, говорящий о том, что свою свободу он заслужил на арене.

— У нас здесь новый раб, из Германии, — объявил он всем остальным, собравшимся в зале. — Он считает себя бойцом. Но мы–то с вами знаем, как все германцы трусливы. Сражаясь, они так и норовят спрятаться за деревьями и кустами! И как только начинает разворачиваться настоящая битва, они тут же удирают в лес.

Некоторые из собравшихся засмеялись, но Атрет стоял молча и невозмутимо, наблюдая за тем, как Тарак прохаживался взад–вперед перед гладиаторами. С каждым оскорблением ланисты сердце у Атрета начинало биться все чаще, но стоявшие по краям зала стражники, расположенные через каждые несколько метров, снова убедили Атрета в том, что сделать он тут ничего не сможет.

— Слов нет, бегают германцы просто великолепно, — продолжал тем временем Тарак издеваться над Атретом. — Так давайте же посмотрим, умеют ли они сражаться по–настоящему, как подобает мужчинам. — С этими словами он остановился напротив Атрета. — Как тебя зовут, раб? — Он говорил на германском диалекте. Атрет спокойно смотрел на него и ничего не отвечал. Тарак сильно ударил его по лицу.

— Еще раз спрашиваю, — сказал Тарак, и его лицо исказила кривая усмешка. — Имя!

Атрет в ответ только звучно сплюнул кровь с рассеченной губы. Второй удар сбил его с ног. Атрет тут же, не задумываясь, бросился вверх и вперед, но ланиста ударом ноги отбросил его и выхватил свой меч. Не успев сделать никакого дальнейшего движения, Атрет почувствовал на своей шее холодное острие.

— Или ты скажешь, как тебя зовут, — совершенно спокойно сказал Тарак, — или я прямо сейчас тебя прикончу.

Атрет посмотрел на холодное лицо стоявшего над ним человека и понял, что Тарак не шутит. Он бы с радостью принял смерть, но только стоя на ногах и держа в руках фрамею, — он ни за что не опозорит себя, умирая лежа на лопатках.

— Атрет, — заскрипел он зубами, глядя снизу вверх на ланисту.

— Атрет, — повторил Тарак, запоминая имя, но по–прежнему держа меч на шее германца. — Так вот, запомни, Атрет. Ты будешь во всем повиноваться мне, и тогда будешь жить; еще раз ослушаешься меня, и я тебе, как поросенку, глотку перережу, а потом подвешу вверх ногами, чтобы ты подыхал перед лудусом и чтобы весь мир на тебя смотрел. — С этими словами он ткнул острием меча ровно настолько, чтобы порезать кожу и пустить несколько капель крови, тем самым показывая, что все это не пустые угрозы. — Понял? Отвечай. Понял?

— Да, — произнес Атрет сквозь зубы.

Тарак отошел назад и сунул меч в ножны.

— Вставай.

Атрет поднялся.

— Мне говорили, что ты хорошо дерешься, — сказал Тарак, насмешливо улыбнувшись. — Пока ты мне ничего, кроме своей глупости, не показал. — Он кивнул одному из стражников. — Дайте ему шест. — Тарак взял один шест себе и принял бойцовскую стойку. — Ну, посмотрим, что ты умеешь.

Атрета не надо было уговаривать дважды. Взмахивая шестом, он стал передвигаться вокруг ланисты, делая ныряющие движения, отражая и нанося жесткие удары, пока Тарак не сделал резкий поворот и не нанес ему удар в подбородок. Еще один резкий удар ниже колена сбил его с ног, и Тарак другим концом шеста уперся Атрету в голову, прижав его к земле. Пораженный, Атрет уткнулся лицом в землю и начал жадно хватать ртом воздух.

— Маловато, чтобы выжить на арене, — презрительно сказал Тарак, отбросив ногой шест Атрета. Затем он сунул свой шест стоявшему рядом стражнику и подошел к германцу. — Вставай!

Сгорая от стыда, Атрет поднялся. Он стоял и ждал, какое еще унижение приготовил для него ланиста. Тем временем остальные гладиаторы по команде Тарака разошлись со своими стражниками и наставниками по разным углам зала.

Тарак снова повернулся к нему.

— Скорп заплатил за тебя большие деньги. Я ожидал от тебя большего. — Атрет, услышав эти слова, стиснул зубы, но ничего не сказал. Тарак холодно улыбнулся. — Ты удивлен тем, что тебя так быстро спустили с небес на землю, да? Но ведь тебя пять недель держали в цепях, а потом еще четыре дня в норе. Наверное, поэтому ты ослаб и поглупел. — И тут он заговорил с ним более серьезным тоном. — Тебя погубит не столько неумение, сколько высокомерие и глупость. Запомни это, и тогда, может быть, выживешь.

Возвращаясь к своим делам, Тарак критически посмотрел на него и сказал:

— Тебе нужно набрать в весе и тренироваться, тренироваться, тренироваться. Потом ты пройдешь проверку. Когда я увижу, что ты достоин того, чтобы я тратил на тебя время, присоединишься к тем, с кем я работаю, — кивнул он в сторону разношерстной группы мужчин, тренировавшихся в дальнем углу зала, — а пока тобой займется Трофим.

Атрет взглянул на низкорослого и мускулистого офицера, кричавшего на нескольких мужчин, которые выглядели так, будто пришли не с поля боя, а из рудников. Атрет усмехнулся. Тарак снова выхватил свой меч и плашмя слегка ударил им Атрета, сразу почувствовавшего на своем животе холод металла.

— Я слышал, что по дороге сюда ты убил римского стражника, — сказал Тарак. — Вижу, что смерти ты не боишься. Для тебя только важно, как именно умереть. Это хорошо. Нет ничего позорнее для гладиатора, чем страх смерти. Но предупреждаю тебя, Атрет, что бунтарства здесь никто не потерпит. Посмей только руку поднять на стражника, и ты проклянешь тот день, когда родился. — Атрет почувствовал, как внутри него все холодеет, когда Тарак слегка провел мечом вверх и вниз по его животу, а потом едва коснулся кончиком меча половых органов германца. — Тебе ведь лучше умереть с мечом в руках, чем быть кастрированным, не так ли? — Тарак тихо засмеялся. — Надеюсь, теперь до тебя дошли мои слова, юный Атрет? — В этот момент Атрет почувствовал, что кончик меча угрожающе уперся в его плоть. Лицо Тарака мгновенно стало суровым. — Мне сказали, что ты отказался дать Скорпу клятву гладиатора. Ты дашь ее мне сейчас… или станешь евнухом. На них сейчас в Риме большой спрос.

У Атрета не было выбора. Он повиновался.

Тарак убрал свой меч.

— Ну, а теперь посмотрим, хватит ли у германского варвара характера и чести, чтобы сдержать свое слово. Иди к Трофиму.

Все оставшееся утро Атрет тренировался в беге через препятствия, но недели, проведенные в кандалах, и несколько дней без пищи сделали свое дело — он быстро уставал. Однако другие в его группе тренировались еще хуже. Одного из них приходилось подстегивать едва ли не на каждом шагу.

По свистку Трофима все встали в колонну. Затем их повели в зарешеченное помещение, служившее столовой. Атрет взял деревянную миску, которую протянула ему какая–то рабыня. От запаха пищи у Атрета даже свело в животе. Он занял свое место на длинной скамье, рядом с остальными, к ним подошли две женщины, которые несли два больших сосуда и раздавали сидящим большие порции мяса и ячменной каши. Все, в том числе и пища, было здесь не случайным. Мясо способствовало росту мышечной массы, богатая калориями зерновая каша покрывала артерии слоем жира, что предотвращало быстрое кровотечение и смерть от потери крови при ранениях на арене. Еще одна женщина раздавала большие куски хлеба. Другие женщины разливали по деревянным стаканам воду.

Атрет с жадностью набросился на пищу. Когда его миска опустела, смуглая темноволосая женщина подошла и положила ему еще еды. Затем она подошла к еще одному рабу, который стукнул своей миской по коленям, чтобы подозвать ее. Когда женщина вернулась к Атрету и положила ему еды в третий раз, сидящий рядом британец прошептал по–гречески:

— Не увлекайся, не то тебе будет тяжело на дневных тренировках.

— Не разговаривать! — крикнул Трофим.

Атрет съел все в третий раз, и тут всем приказали встать. Когда их выводили, он бросил свою миску и стакан для воды в большой сосуд у выхода.

Стоя под лучами солнца, Атрет почувствовал сонливость, а Трофим тем временем говорил им о необходимости наращивать силу и тренировать выносливость для выступлений на арене. Атрет неделями не ел как следует, и теперь тяжесть пищи в животе навевала на него самые приятные чувства. Он вспомнил те пиры, которые следовали за каждой их удачной битвой, вспомнил, как воины набрасывались на жареное мясо и пили хорошее пиво, а потом все рассказывали веселые истории и смеялись.

Трофим повел их на огороженную тренировочную площадку, где стояло несколько пали. Пали представляли собой большие колеса, положенные набок и возвышающиеся над землей, а через центры этих колес были продеты толстые столбы. Через каждый столб были продеты два меча, покрытые кожей, — один на уровне головы взрослого человека, а другой на уровне колен. Кривошип, приводимый в движение рабом, передавал это движение пали, от чего столб с мечами начинал вращаться с такой скоростью, которую задавал наставник. Всякий, кто становился на колесо, должен был перепрыгивать через нижний меч и тут же нырять, увертываясь от удара верхнего меча по голове.

Трофим вызвал на колесо Атрета и британца. Они заняли свои места, а нумидиец встал за привод. Когда столб начал вращаться, Атрет стал своевременно подпрыгивать и нырять, уворачиваясь от ударов. На шестом круге британец пропустил удар верхнего меча и слетел с колеса. Атрет продолжал тренироваться.

— Быстрее, — приказал Трофим.

Нумидиец стал крутить быстрее. Атрет уже чувствовал усталость, но продолжал тренироваться, до предела напрягая мышцы.

Тяжесть пищи мешала ему, но столб все крутился и крутился. Трофим как ни в чем ни бывало стоял рядом и равнодушно наблюдал за происходящим. Атрет уже начал задыхаться, он почувствовал, что его тошнит. Верхний меч уже чиркнул его по голове, и он едва не споткнулся о нижний. Пот застилал ему глаза. Он посмотрел на Трофима и тут же почувствовал взрыв боли в переносице. Его отбросило назад, и он тяжело упал спиной на землю. Со стоном он с трудом заставил себя приподняться, и тут его вырвало. Из сломанного носа хлестала кровь. Тут он услышал смех стоявшего неподалеку Галла. Атрет отполз от колеса и тряхнул головой, пытаясь сообразить, что с ним произошло.

Трофим вызвал на колесо двух других рабов и подошел к Атрету.

— Встань на колени и откинь голову назад.

Атрет вспомнил предупреждение Тарака о кастрации и сделал так, как ему сказали. Трофим схватил его за голову, после чего провел большими пальцами вдоль разбитого носа Атрета, прощупывая хрящ.

— Твоя ошибка была в том, что ты смотрел на меня.

Атрет стиснул зубы — больше всего он боялся в этот момент опозориться дальнейшими промахами. Кровь ручьем текла по губам и щекам на полотенце, которое дал ему кто–то из рабов. Трофим не отнимал пальцев от переносицы, пока хрящ не стал на свое место.

— Женщины любят смотреть на привлекательных мужчин, — улыбаясь, сказал Трофим. Затем он вымыл руки в сосуде с водой, который раб принес для него. Взяв из сосуда губку, он протянул ее Атрету. — Чтобы хорошо сражаться, нужна выносливость, — сказал он, вытирая руки о полотенце, которое дал ему раб, — когда кровь перестанет течь, встанешь в строй. — Он бросил полотенце на землю, рядом с Атретом и повернулся к двум другим, стоящим на колесе.

Атрет прижал влажную губку к разбитому лицу. Холодная вода облегчила боль, но самому ему легче не стало. Тут он услышат удар и стон другого раба, летевшего с колеса. «Следующий!» — выкрикивал Трофим.

День был в самом разгаре. Трофим повел своих подопечных на другие тренировки только после того, как все они прошли через пали.

Солнце сияло в полную силу, когда обучаемые вернулись к бегу с препятствиями. Атрет устал, его туника пропиталась потом и кровью, но эти упражнения он преодолевал без особых трудностей. Он всю жизнь прожил в германских лесах — ему было не привыкать к бегу с препятствиями. Качающиеся ветки, корни и валуны, стволы сосен — все это было частью его жизни.

Другие, которые попали сюда из рудников и с полей, спотыкались и падали, задыхались и поднимались только тогда, когда свистела плеть, хлеставшая их по спинам. Но когда у Атрета снова стало пусто в животе, те препятствия, которые римляне ставили для тренировок, были для него детской игрой.

Трофим был явно недоволен состоянием некоторых тренирующихся.

— Сколько дней вы уже тренируетесь здесь и до сих пор ничего толком не можете сделать! Вон, берите лучше пример с германца! Если он что–то и умеет, так это хорошо бегать!

Атрет весь загорелся от гнева, когда Трофим приказал ему сделать еще один круг в беге с препятствиями, тогда как остальные стояли и наблюдали за ним.

Когда раздался еще один свисток, группу повели в здание, и они стали спускаться по лестницам в бани. Выбившийся из сил Атрет сидел в бассейне, положив руки на холодные камни. Нос горел, все мышцы болели. Он наполнил губку водой и прижал ее к шее. От воды ощущения были приятнее, приятно также было осознавать, что он хорошо поработал.

Единственным звуком, нарушающим тишину в освещенных факелами банях, был плеск воды. Никто не разговаривал. В зале находились четыре стражника. Несмотря на неостывшие в нем бунтарские чувства, Атрет понимал, что Тараку ничего не стоит осуществить те угрозы, которые Атрет от него сегодня услышал.

Ему дали новую тунику. Как только он оделся, ему приказали подниматься по лестнице. Рабов снова привели в столовую — на этот Атрет раз уже не набрасывался на пищу, — после чего всех развели по камерам и заперли на ночь. Он взял тяжелую верхнюю одежду, оставленную здесь утром, и расстелил ее поверх тонкого соломенного тюфяка.

Всю свою жизнь он испытывал только одно желание, — он хотел, чтобы кровь кипела в жилах, он хотел быть воином, чтобы сражаться. Он почитал за честь уничтожать врагов, вторгшихся в его землю; он почитал за честь сражаться, чтобы защищать свой народ; он почитал за честь умереть в битве. Но какая может быть честь в том, чтобы на потеху римской толпе убивать равного тебе?

Атрет уставился сквозь решетку на мерцающий и отбрасывающий тени огонь факела, освещающего коридор. Он так устал, что уже не чувствовал ничего, кроме глубокого стыда и жгучей ярости по поводу того, что ждало его впереди.

7

Юлия попыталась протиснуться вперед, чтобы увидеть находившуюся внизу арену, но Марк держал ее за руку и не отпускал.

— Не торопись, Юлия, — сказал он ей успокаивающим голосом, ища глазами распорядителя. — Когда наступит наша очередь, локарий покажет нам наши места.

— А я думала, у тебя здесь своя ложа.

— Да, но сегодня она занята, и я подумал, что тебе лучше сесть среди толпы и получить от зрелища настоящее удовольствие.

Зрители уже занимали трибуны, спускаясь по ступеням и проходя на свои места, называемые кавеями. Три выстроенные кругом стены, балтеи, были разделены на четыре многоступенчатых сектора. Самый высокий и поэтому самый дешевый — это пуллаты. Ближайший к арене — это подиум, где обыкновенно сидел император. Представители военного сословия и трибуны занимали места за подиумом и выше, в первом и втором менианумах. Третий и четвертый менианумы резервировались для патрициев.

— Ну что они там так долго тянут? — нетерпеливо сказала Юлия. — Я уже боюсь, что пропущу что–нибудь.

— Им нужно рассадить толпу. Не беспокойся, сестренка, ты все увидишь. Они еще даже не представили благотворителя. — Он протянул распорядителю проходные жетоны из слоновой кости и поддержал Юлию своей твердой рукой за локоть, когда они стали спускаться по крутым ступенькам. Распорядитель указал им, в какой ярус нужно идти, после чего вернул Марку жетоны, чтобы Марк мог сличить номера на жетонах с номерами на каменных скамьях. — Первые часы будут неинтересными, — сказал Марк, когда Юлия села, — уж и не знаю, как это ты меня уговорила взять тебя с собой. Настоящий бой начнется еще не скоро.

Юлия вполуха слушала, как Марк выражал свое недовольство, — она была так увлечена всем тем, что ее здесь окружало. Здесь собрались сотни людей — от самых богатых патрициев до самых низких рабов. Она остановила свой взгляд на женщине, спускающейся вниз по ступенькам, за которой шел сирийский раб. Он нес завесу от солнца, которой закрывал свою госпожу от жары, и корзину, наверняка наполненную вином и деликатесами.

— Марк, посмотри на ту женщину. На ней такие украшения! Поспорю на что угодно, что каждое из них весит не меньше десяти фунтов, и это все драгоценности.

— Это жена патриция.

Юлия уставилась на него.

— Не понимаю, как тебе здесь может быть скучно, Когда вокруг столько интересного?

Марк ходил на зрелища уже сотни раз, а может быть, и больше. Ему здесь было интересно только на смертельных схватках, но она проводились ближе к концу представления.

— Потому что мне действительно скучно. Я бы все отдал, лишь бы не было всех этих предварительных представлений.

— Марк, ты обещал, что будешь здесь ровно столько, сколько здесь захочу быть я. А я хочу посмотреть все. К тому же, я слышала, что сегодня будет драться Келер. Октавия сказала, что он просто прелесть.

— Ну, если тебе нравятся фракийцы, которые владеют оружием так же, как нагруженные быки…

Юлия пропустила сарказм брата мимо ушей. С тех пор как Марк начал строить дома на Авентинском холме, он только и говорил, что о делах да о том, сколько стоят лес и камни, или о том, сколько еще рабов ему нужно купить, чтобы завершить работы в соответствии с договорами. Юлия с таким нетерпением ждала этого дня, что теперь была готова стерпеть ворчание брата по поводу того, что он потратил несколько драгоценных рабочих часов ради пустого развлечения. В конце концов, она единственная из всей ее компании подруг до сих пор так и не была на зрелищах. Она заслужила это удовольствие. Теперь от ее внимания не уйдет ни один звук, ни один момент, ни одно явление.

Но ей все же было немного неловко. Мать и отец думают, что они с Марком отправились в небольшую поездку по окрестностям. Это была всего лишь маленькая ложь, на самом деле это вовсе не обман. Марк и раньше брал ее кататься на своей колеснице. Разве отец и мать не вели себя так же непоследовательно? Установленные ими правила были нечестными, а иногда и просто смешными. И если отцу эти зрелища не нравятся, это еще не значит, что им с Марком они тоже не должны нравиться. Отец всегда был расчетливым традиционалистом и лицемером. Иногда он и сам ходил на зрелища, хотя говорил при этом, что делает это только тогда, когда того требуют общественные и политические дела.

— Не понимаю, как можно всей толпой приветствовать человека, который является обыкновенным разбойником или убийцей, — как–то раз сказал отец на следующий день после посещения зрелища. — Келер, как петух, ходит по арене и сражается лишь постольку, поскольку это не угрожает его жизни. И все ему поклоняются как богу.

Юлия возблагодарила богов за Марка, который не мог ей отказать. Он справедлив, разумен и готов рисковать навлечь на себя гнев отца, чтобы дать ей те простые привилегии, которыми обладают ее подруги.

— Я так рада, что ты привел меня сюда, Марк. Теперь мои подруги больше не будут надо мной смеяться, — сказала она, положив свою руку на его ладонь.

Оторвавшись от своих мыслей, он слегка улыбнулся ей.

— Наслаждайся и ни о чем не беспокойся.

Марк думал о том, что говорил отец об использовании на строительных работах рабского труда вместо труда свободных людей. Отец утверждает, что именно рабы являются причиной ослабления Рима. Свободный человек хочет работать, у него всегда есть цель в жизни. Марк отвечал, что свободному человеку нужно платить, и немало. А так можно купить рабов, использовать их на строительстве, а потом, когда работа будет завершена, снова продать их. Он, таким образом, экономит деньги, работа не останавливается, а по ее окончании он даже получает дополнительную прибыль. Отец не признавал такой логики, утверждая, что, если Рим хочет выжить, он должен использовать наемный труд своих граждан, а не ввозить рабов извне.

Юлия наклонилась к Марку и сжала его руку в своей.

— Если ты волнуешься о том, что я проболтаюсь отцу, то напрасно. Я не скажу ни слова.

— Ну, тогда я совершенно спокоен, — иронично ответил Марк.

Она откинулась назад, обиженная его снисходительным тоном.

— Я умею хранить секреты.

— Я бы не доверил тебе ни одного!

— А разве это не секрет? Да если отец узнает, что ты привел меня сюда, он с тебя живого шкуру спустит.

— Ему сегодня утром достаточно было на твое лицо взглянуть, чтобы понять, что ты отправляешься не просто на загородную прогулку.

— Он никогда еще не запрещал тебе брать меня с собой.

— Наверное, он знает, что ты все равно найдешь способ попасть сюда. И, вероятно, он считает, что лучше уж тебе пойти сюда со мной, чем с кем–то из твоих ветреных подруг.

— Я могла бы пойти с Октавией.

— Да–да, с этой маленькой невинной Октавией…

Ей определенно не нравился его издевательский тон.

— Она, между прочим, ходит на церемониальный пир накануне зрелища и видит там всех лучших гладиаторов.

— Я знаю, — сухо сказал Марк, действительно хорошо осведомленный в этих делах. — Октавия вообще делает много такого, чего я не хотел бы знать за тобой.

— Не понимаю, почему ты не одобряешь ее поступки. Она всюду ходит со своим отцом.

Марк ничего не сказал, так как был уверен, что все то, что он скажет о Друзе, будет передано Октавии. Друз не был богат настолько, чтобы реально угрожать ему, но все же обладал достаточным влиянием и деньгами, чтобы попортить Марку нервы.

Юлия крепко сжала руками колени. Он хочет, чтобы она чувствовала себя виноватой. С его стороны, конечно, это свинство, но ее никто не заставит пуститься в дискуссию об отце. По крайней мере, сейчас. Она прекрасно понимала, что ослушалась его, но почему она должна чувствовать себя виноватой? Марк живет вполне самостоятельной жизнью с восемнадцати лет. Он никогда не следовал смехотворным представлениям отца о нравственности, так почему же она должна это делать? Отец всегда был непоследовательным и нудным диктатором. Он хотел, чтобы она училась и готовилась стать хорошей женой, как мама. Никто не спорит, мама прекрасный человек — кто бы не хотел иметь такую умную жену? — но Юлия желала большего. Она хотела радоваться жизни. Она хотела страсти. Она хотела испытать все, что только может дать ей жизнь.

Марк тоже откинулся назад. Он прикрыл глаза, казалось, он сейчас уснет от скуки. Юлия сжала губы. Ей было все равно, скучно ему или нет. Ее раздражало то, что он защищает взгляды отца, тем более что они с отцом нередко вели какие–нибудь споры. В последнее время Марк спорил с отцом постоянно и на любые темы.

Она взглянула на брата и увидела, каким жестким стал у него подбородок. Марк был погружен в свои мысли. Такое выражение лица она видела у него очень часто и теперь понимала, что он думает о каком–то конфликте, который произошел у него с отцом. В конце концов, это нечестно. Она ни за что не позволит сегодня испортить ей вечер — ни отцу, ни Марку, никому.

— Октавия сказала, что на таких пирах несколько раз видела Аррию.

Губы Марка скривились в циничной улыбке. Юлия ни разу еще не сказала ему ничего такого, чего он бы не знал.

— Аррия тоже делает много такого, чего я не хотел бы знать за тобой.

Ну почему никто не хочет, чтобы она была такой же, как все?

— Аррия красива и богата. Она делает все, что хочет, чтобы получать удовольствия. И я бы тоже хотела быть в точности такой, как она.

Марк зло рассмеялся.

— Ты слишком мила и простодушна для того, чтобы стать такой, как она.

— Принимаю это как комплимент, — сказала Юлия и отвернулась. Мила и простодушна! Он мог бы также сказать, что она глупа. Никто ее по–настоящему не знал, даже Марк, который знал ее лучше остальных. Для него она была всего лишь младшей сестренкой, которую надо баловать, над которой надо подтрунивать. Отец и мать смотрели на нее сквозь пелену собственных ожиданий и делали все возможное, чтобы сформировать ее в соответствии со своими надеждами.

Юлия завидовала свободе Аррии.

— А она придет сегодня? Я бы хотела с ней встретиться.

— Аррия?

— Да, Аррия. Твоя любовь.

Марку меньше всего хотелось, чтобы его сестра встретилась с Аррией.

— Если и придет, то не скоро. По крайней мере, не раньше чем на арене прольется первая кровь. И уж если придет, моя радость, то сидеть она будет не с нами, а с Антигоном.

— Ты хочешь сказать, что Антигон будет сидеть не здесь? — удивленно спросила Юлия.

— Он будет в ложе благотворителя.

— Но ты ведь всегда сидишь с ним.

— Не сегодня.

— Почему? — Юлия испытывала растущее чувство негодования, решив, что этот юный аристократ счел унизительным сидеть вместе с сыном какого–то ефесского торговца. — Мы должны сидеть в той же ложе. Ведь все это проводится на деньги отца, и я не думаю, что в интересах Антигона исключить нас.

— Да успокойся ты. С его стороны никакого неуважения к нам нет. Я сам уступил им места, — сказал Марк. У него не было ни малейшего желания втягивать свою сестру в общество его похотливого друга или его безнравственной возлюбленной. Он хотел, чтобы Юлия радовалась сама по себе, а не погрязла в разврате после первого же жаркого представления на арене. Антигон как–то уже заметил, что Юлия растет и превращается в прекрасную девушку, и для Марка одно это было серьезным предупреждением. Юлия была очень впечатлительна, поэтому запросто могла стать добычей ловких интриг Антигона. Марк хотел сделать все возможное, чтобы обезопасить Юлию. Уж он постарается сделать так, чтобы Юлия оставалась нетронутой, пока не выйдет замуж за того, на ком остановится выбор отца, а там пусть она делает все, что хочет.

Тут Марк внезапно нахмурился. А ведь отец уже сделал свой выбор, хотя Юлии никто не должен ничего говорить до тех пор, пока не будут закончены все приготовления. Отец сказал об этом Марку всего час назад, непосредственно перед тем, как к ним вошла Юлия. «Насчет свадьбы твоей сестры уже все решено, — сказал он, — мы объявим о ней в течение месяца».

Марк сидел, как оглушенный. Если отец хотя бы заподозрит, что он взял Юлию на зрелища, все пропало. Он тогда настороженно посмотрел на отца, желая знать, почему тот заговорил с ним о помолвке.

— Я никогда не давал Юлии своевольничать, ни при каких обстоятельствах, — заверил Марк отца, — она моя сестра, и мне небезразлична ее честь.

— Да, я знаю это, Марк, но нам с тобой также известно, что Юлия немного взбалмошна. Ее очень легко сбить с толку. Ты должен защищать ее всеми силами.

— От жизни? — усмехнулся Марк.

— От глупых и бесцельных развлечений.

Марку не понравились эти слова отца, потому что он понял, что они адресованы и ему самому. Однако он не стал спорить.

— И кого ты выбрал ей в качестве жениха?

— Клавдия Флакка.

— Клавдия Флакка?! Самый худший выбор, который ты только мог сделать!

— Я делаю то, что считаю для твоей сестры благом. Ей нужна стабильность.

— Да она умрет с ним от скуки.

— Когда у нее будут дети, она остепенится.

— Перед всеми богами, отец, ответь, знаешь ли ты свою собственную дочь?

Лицо Децима стало жестким, а темные глаза сверкнули огнем.

— Когда речь идет о твоей сестре, ты почему–то становишься глупцом и слепцом. То, чего она хочет, и то, что есть для нее благо, — не одно и то же. Тебе бы давно пора это понять. — Марк отвернулся, понимая, что в гневе может наговорить такого, о чем потом сам пожалеет. — Марк, пока ты заботишься о Юлии, смотри, чтобы никто и никаким образом ее не скомпрометировал.

Марк знал, что Флакк был из практически безупречной семьи — отец это качество открыто презирал, но втайне ему завидовал. Флакк был не из бедной семьи, у него было определенное положение в обществе. Однако Марк подозревал, что истинная причина выбора отца заключалась в традиционных взглядах и высокой нравственности Флакка. Флакк уже был женат и, насколько Марк слышал, оставался верен своей жене до самого конца. Пять лет назад она умерла от родов, и с тех пор его имя ни разу не связывали с какой–либо женщиной. Одинокий мужчина мог быть либо холостяком, либо гомосексуалистом.

При всех достоинствах Флакка Марк все же не был уверен в том, что Юлия будет с ним счастлива. Флакк был гораздо старше Юлии, обладал интеллектуальным складом ума. Такой человек будет скучной компанией для девушки с темпераментом Юлии.

— Ты совершаешь большую ошибку, отец.

— А ты совершенно не беспокоишься о будущем своей сестры.

В этот момент к ним вошла Юлия, не дав тем самым Марку высказать свое мнение на этот счет. Кто знал Юлию лучше его? Она была такой же, как и он, так же не принимала ограничений той морали, которую во всей империи уже давно забыли.

По пути к арене он дал Юлии поводья и разрешил ей пустить коней в дикий галоп. Ей ведь едва исполнилось пятнадцать лет… Пусть же она насладится ветром свободы, дующим ей в лицо, пока отец не выдаст ее за Флакка и ее не запрут за высокими стенами Авентинского дворца, — мрачно подумал он. Та самая горячая кровь, которая бежала по его жилам, бежала и по жилам Юлии, и мысли о ее будущем теперь отзывались в нем болью. Лично ему хотелось дать сестре все самое интересное, что ей хотелось испытать, но честь семьи и его собственные амбиции этого ему не позволяли.

Марк прекрасно понимал то, что отец не высказал в своем предупреждении: держи сестру подальше от своих друзей, особенно от Антигона. Мог бы и не предупреждать. Марк и сам понимал, что ему нужно сделать все, чтобы защитить честь сестры и тем самым честь всей семьи, но при этом в его планы вовсе не входило осложнение отношений с Антигоном. Он знал своего друга, молодого аристократа, слишком хорошо и понимал, что Юлию нужно всеми силами оградить от его общества. Антигону не стоило бы большого труда соблазнить ее, а потом жениться на ней, чтобы обеспечить себе в будущем доступ к финансам семьи Валериана. Марк вовсе не был так глуп. Существенное финансовое обеспечение карьеры Антигона было необходимо постольку, поскольку оно открывало путь к вожделенным договорам на строительство, но при этом Марку совершенно не нужен был брак, который, в конечном счете, лег бы на него тяжелым материальным бременем.

Теперь, когда у него были строительные договора, он мог значительно расширить свои возможности. Через три или четыре года Антигон уже будет ему не нужен. Какое–то время Антигон был Марку интересен, он даже был в определенной степени умен, но теперь Марк видел, что в сенате Антигон долго не протянет. Он был расточителен, невоздержан в вине, за короткий срок мог потерять слишком много. Однажды он устроил очень бурную вечеринку, во время которой напился, наговорил много лишнего, да вдобавок соблазнил жену какого–то патриция, и все это кончилось приказом императора примерно наказать его. Поэтому Марк предпочитал до поры до времени держать с ним определенную дистанцию.

Восторженные крики Юлии снова заставили его оторваться от своих мыслей.

— О Марк, как тут здорово! Просто потрясающе! — Зрительские места заполнялись мужчинами, женщинами, детьми. Шум то нарастал, то затихал, подобно прибою. Марк не видел вокруг ничего интересного и лениво откинулся назад, решив молча пережить эту скуку. Юлия же сидела напряженно, широко раскрытыми глазами оглядывая все вокруг, стараясь запомнить все, что происходит на арене.

— Марк, на тебя какая–то женщина уставилась. — Его глаза в это время были прикрыты от солнечного света.

— Ну и пусть, — равнодушно сказал он.

— Ты, наверное, ее знаешь, — сказала Юлия, — открыл бы глаза пошире да посмотрел.

— Не вижу смысла. Если она красива, я бы за ней, конечно приударил, но мне нужно защищать свою прекрасную и невинную сестренку.

Хихикнув, Юлия подтолкнула его локтем.

— А если бы меня здесь не было?

Марк приоткрыл один глаз и поискал ту женщину, о которой говорила сестра. Затем снова закрыл глаза.

— Хватит болтать.

— А на тебя и другие смотрят, — сказала Юлия, гордая тем, что сидит рядом с ним. Валерианы не могли похвастаться тем, что в их жилах течет римская кровь, но Марк был очень обаятелен, от него исходил дух уверенности в своих силах и способностях. Его внешность привлекала внимание как женщин, так и мужчин. Юлии это было приятно, потому что, если люди смотрели на него, она неизбежно тоже попадала в их поле зрения. Она сегодня как следует поработала над своей внешностью и теперь выглядела потрясающе. Почувствовав на себе смелый взгляд одного мужчины, находившегося в нескольких рядах от нее, она сделала вид, что не замечает его. Может быть, он подумал, что она любовница Марка?

Эта мысль позабавила ее. Ей очень хотелось выглядеть загадочной, непонятной для окружающих, но она знала, что ее выдавал яркий румянец невинности на щеках.

Интересно, как бы в такой ситуации поступила Аррия? Сделала бы вид, что не замечает открытого взгляда этого мужчины? Или взглянула бы в ответ?

Тут, напугав ее, заиграли трубы.

— Марк, проснись? Зрелища начинаются! — восторженно воскликнула Юлия, наклонившись вперед.

Когда началась скучная предварительная часть, Марк широко зевнул. Обычно он приходил позже, чтобы не слушать все эти утомительные объявления о том, какому благотворителю обязаны зрители сегодняшними представлениями. Сегодня парад со своими знаменами возглавит Антигон. Но никому на самом деле не было интересно, на чьи деньги все это проводится. Более того, если кого–то из благотворителей восхваляли слишком долго, со стороны зрителей в его адрес начинали раздаваться крики недовольства и даже оскорбления.

Юлия радостно захлопала в ладоши, когда на арене появились колесницы с благотворителями и участниками состязаний.

— Нет, ты только посмотри! Как здорово! — Ее восторг забавлял Марка.

Будучи главным благотворителем зрелища, Антигон возглавил парад. Он был одет в праздничные одежды белого и золотистого цвета, украшенные знаками отличия, которые свидетельствовали о том, что он стал сенатором. Возница правил парой красивых жеребцов, а находившийся в колеснице Антигон махал зрителям рукой в знак приветствия. Когда они проехали полтора круга по арене, возница повернул коней и остановил колесницу прямо напротив императорского места. Антигон, воспользовавшись своими актерскими способностями, произнес речь, которую Марк написал ему накануне вечером. Толпа явно одобрила то, какой краткой она оказалась; речь воздавала честь императору и его таланту. После этого Антигон дал сигнал, по которому участники состязаний спрыгнули с колесниц, чтобы представиться публике.

Юлия, задыхаясь от восторга, указала на гладиатора, снимавшего с себя ярко–красный плащ. Под плащом у него красовалось отполированное бронзовое вооружение.

— Ты только посмотри на него! Какой красавец!

Его шлем был украшен желтыми, синими и красными страусиными перьями. Гладиатор важно прошелся по арене, чтобы все зрители могли полюбоваться на него. Губы Марка скривились в усмешке. Пожалуй, отец прав. Келер действительно похож на петуха, прогуливающегося по двору. Юлия же смотрела на гладиатора не отрываясь, и ей казалось, что это самый красивый мужчина из всех, кого она когда–либо видела, — пока остальные гладиаторы также не сбросили свою верхнюю одежду и не присоединились к Келеру.

— А это еще кто такой? — спросил Юлия, указывая пальцем.

— Кто?

— Ну, вон тот, с сетью и трезубцем.

— Это ретарий. Он будет сражаться с мурмиллоном, с одним из тех, у которых на шлемах гребни, как у рыбы, или с секутором. Видишь там гладиатора в полном вооружении? Это секутор. Они должны будут сражаться со своими врагами до тех пор, пока не перебьют друг друга и не станет ясно, что схватку пора останавливать.

— Мне нравятся мурмиллоны, — засмеялась Юлия. — Рыбак против рыбы. — Щеки у нее горели, глаза сверкали все ярче, когда она смотрела на гладиаторов. Марк был доволен, что привел ее сюда. Она захлопала в ладоши, когда вновь заиграли трубы. — А вон тот случайно не фракиец? — спросила она, указав на высокого гладиатора с продолговатым щитом и украшенным перьями шлемом. Он был вооружен мечом и копьем, а его правая рука была покрыта специальным рукавом. — Октавия говорила, что фракийцы самые потрясающие!

— Нет, это самнит. Фракиец вон тот, с кривым кинжалом и маленьким круглым щитом, — ответил Марк, не испытывавший ни малейшего интереса ни к тому, ни к другому.

Келер остановился напротив сидящих на своих местах богато одетых женщин и покрутил перед ними бедрами. В ответ раздался восторженный визг сгорающих от похоти женщин. И чем более явственными становились его ужимки, тем громче женщины смеялись и визжали, а другие зрители их в этом поддерживали. Некоторые даже стали пробираться вниз, к ограждению, чтобы перегнуться и вручить знаменитому гладиатору цветы. «Келер! Келер! Я люблю тебя!» — закричал кто–то.

Юлия смотрела на это, широко раскрыв глаза и рот. Марк попытался отвлечь ее внимание от аморате, как называли ярых поклонников гладиаторов, и указал ей на других участников предстоящих боев. Она, однако, не могла отвести глаз от происходящего. Когда же Келер сделал круг по арене и поравнялся с их сектором, женщины встали и начали снова и снова выкрикивать его имя, пытаясь перекричать друг друга, будто надеясь, что он обратит внимание именно на какую–то одну из них. Юлия тоже вскочила с места и стала кричать в истерике, приведя Марка в замешательство. Раздраженный, он притянул ее вниз, чтобы она успокоилась.

— Отпусти! Я хочу его получше рассмотреть, — воскликнула она в негодовании. — Все встали, я же ничего не вижу!

Марк сдался. В самом деле, почему бы сестре не испытать для разнообразия восторг от чего–то нового? Большую часть своей жизни она провела в доме, под бдительным оком родителей. Пора бы ей хоть немного посмотреть на мир за пределами высоких стен и украшенных скульптурами садов.

Юлия стояла и что есть силы вытягивалась на носках.

— Он смотрит на меня! Обязательно расскажу Октавии! Она лопнет от зависти! — Смеясь, она помахала рукой и вместе со всеми стала выкрикивать: — Келер! Келер!

Женщины кричали все громче и громче, но вдруг Юлия застыла на месте, раскрыв рот. Глаза ее делались все шире, а лицо залила краска. Марк схватил ее за руку и решительно усадил рядом с собой. Юлия зажмурила глаза, когда крик женщин перешел в неистовство.

Марк посмотрел на выражение лица сестры и засмеялся. Келер всегда гордился своим телом, и ему доставляло наслаждение показать его беснующейся толпе — все, что они хотели увидеть. Марк усмехнулся.

— Ну, что? — произнес он со всей бестактностью старшего брата. — Ты хорошо его разглядела?

— Мог бы предупредить меня заранее!

— Хотел сделать сюрприз…

— Я терпеть не могу, когда ты надо мной смеешься, Марк, — наклонив голову, она отвернулась. Женщины продолжали вопить так громко, что ей казалось, у нее вот–вот разболится голова. Что там еще делал этот ужасный гладиатор? Наконец понемногу зрителя стали успокаиваться и рассаживаться по местам. Юлия снова увидела Келера, который уходил от них. Он присоединился к другим гладиаторам, которые, стоя перед императорской ложей, подняли вверх правые руки и произнесли ритуальное гладиаторское приветствие.

— «Ave, Imperator, morituri te salutant!» — «Славься, император, идущие на смерть приветствуют тебя!»

Несмотря на все то, что говорила Октавия, Юлия вовсе не находила Келера красивым. У него не было нескольких зубов, и у него был ужасный шрам на бедре, а еще один проходил по лицу. Но было в нем что–то такое, от чего ее сердце начинало учащенно биться, а во рту пересыхало. Сидя рядом со своим братом, который следил за ней и был ею недоволен, Юлия испытывала неловкость. Вдобавок ко всему, какой–то молодой человек, сидящий несколькими рядами ниже, все время смотрел на нее, и от выражения его глаз у нее холодело внутри.

— Ты, кажется, покраснела, Юлия.

— Я тебя ненавижу, Марк! — произнесла она, едва сдерживая слезы гнева. — Я тебя ненавижу, когда ты надо мной смеешься!

Видя ее ярость, Марк слегка приподнял брови. Наверное, он стал слишком равнодушным ко всему тому, что показывали бустарии, или смертники, как их еще называли. Его уже ничто не удивляло, тогда как Юлию все приводило либо в восторг, либо в состояние шока. Он сжал ее руку в своей.

— Извини, — искренне сказал он сестре. — Глубоко вздохни и успокойся. Просто я, наверное, настолько привык ко всем этим спектаклям, что они меня уже не шокируют.

— Я не шокирована, — ответила она, — Но если ты еще раз надо мной посмеешься, то я расскажу матери и отцу о том, что ты привел меня сюда против моей воли!

Ее заносчивый тон и смехотворные угрозы стали выводить из терпения даже его. Юлия последние два года только и делала, что упрашивала брата взять ее с собой на зрелища. Марк посмотрел на нее прищуренным, сардоническим взглядом.

— Если будешь вести себя как последний избалованный ребенок, я немедленно уведу тебя домой!

Она увидела, что он не шутит. Губы у нее разжались, и на темные глаза стали наворачиваться слезы.

Марк проклял все на свете. Ему был очень хорошо известен этот взгляд сестры, и он знал, что еще немного, и она просто разрыдается, и он будет выглядеть как последний хам, способный унизить такую хрупкую девочку.

— Если ты сейчас разревешься, ты сделаешь всю нашу семью посмешищем Рима, и тогда, клянусь, больше я никогда не возьму тебя на зрелища.

Юлия сдержала слезы и свой протест. Отвернувшись, она напрягла все силы, чтобы обуздать свои эмоции. Временами Марк бывал очень жесток. Было хорошо, когда он над ней подтрунивал, но если она защищалась, он угрожал, что отправит ее домой. Она сжала руки.

Марк понаблюдал за ней с минуту, затем нахмурился. Он так хотел показать ей любимое развлечение римлян. Юлию можно было легко увлечь, она сразу приходила в восторг от всего нового, но все же она не была похожа на тех женщин, которые впадали в самую настоящую истерию.

Видя, как брат ее изучает, Юлия сжала губы. Если он ждет извинений, то ждать ему придется вечно. Он не заслужил этого, насмехаясь над ней.

— Я буду вести себя как положено, Марк, — сказала она очень серьезно, — и тебя не опозорю.

Здравый смысл подсказывал Марку, что лучше ему увести ее домой, пока не началось кровопролитие. Да, она рассердится на него, несколько дней не будет с ним разговаривать… Но Марк все же отбросил эту идею. Ему не хотелось разочаровать сестру. Она ведь так долго этого ждала. Наверняка она получит здесь самые эмоциональные переживания.

Он снова сжал ее руку в своей.

— Если тебе станет здесь невыносимо, мы уйдем, — сказал он совершенно серьезным тоном.

Она почувствовала огромное облегчение.

— О, вовсе нет, Марк, клянусь тебе. — Она взяла его за руку. Наклонившись к нему, она посмотрела вокруг с широкой улыбкой. — Ты не пожалеешь, что привел меня сюда. Я даже не вздрогну, когда Келер кому–нибудь перережет горло.

Затрубили трубы, возвещающие о том, что наступает второй этап бескровных представлений, предназначенных для «разогрева» публики. Однако Юлии понравились пегнарии, или шутливые борцы. Она аплодировала, выкрикивала какие–то реплики в адрес выступающих, привлекая внимание более опытных зрителей, которые в этот момент смотрели не столько на арену, сколько на нее. Вышедшие позднее лузории уже сражались всерьез, но не могли нанести друг другу серьезные повреждения своим деревянным оружием.

Солнце уже было высоко и палило вовсю. На арене не было ни ветерка, и Марк увидел, как пот выступил на бледном лбу Юлии.

Он дотронулся до ее руки и почувствовал, что она холодная.

— Надо купить вина, — сказал он, обеспокоенный тем, что сестра от жары может упасть в обморок. Ей нужно было что–нибудь попить и посидеть в тени. Его настолько заняли текущие заботы, что он просто не успел как следует подготовиться к зрелищу. Обычно Аррия брала с собой вина, еды и раба, который держал над ней навес от солнца. — Оставайся здесь и ни с кем не разговаривай.

Спустя несколько минут место Марка занял молодой римлянин, который все время смотрел на нее.

— Твой возлюбленный оставил тебя, — сказал он ей на греческом.

— Мой брат меня не оставил, — высокомерно ответила она, и ее щеки при этом загорелись, — он просто вышел купить вина и скоро вернется.

— Твой брат, — сказал он, обрадовавшись. — Я Никанор из Капуи. А ты?..

— Юлия, — медленно произнесла она, помня о том, что ей велел Марк, но при этом испытывая жгучее желание поделиться с Октавией как можно большим количеством впечатлений.

— У тебя прекрасные глаза. От таких глаз любой мужчина может потерять голову.

Юлия покраснела, а сердце забилось чаще. Всю ее бросило в жар от смущения. Судя по одежде, юноша не принадлежал ее классу, но именно его простота и приводила ее в восторг. Глаза у него были карие, с длинными ресницами, губы полные и чувственные.

— Мой брат запретил мне с кем–либо разговаривать, — сказала она, снова вздернув подбородок.

— Твой брат мудрый человек. Здесь много людей, которые были бы не прочь соблазнить такую юную и прекрасную особу, как ты, — его глубокий голос стал ласковее, когда он добавил: — Ты настоящая дочь Афродиты.

Польщенная и тронутая, Юлия слушала. Он говорил долго и пламенно, а она упивалась его словами. Но когда его мозолистая рука прикоснулась к ее нежной руке, все обаяние исчезло. Слегка вздрогнув, девушка отпрянула.

Никанор последний раз взглянул на нее и исчез.

Марк пришел с большим мехом вина, который тут же передал ей в руки.

— Ты уже с кем–то успела тут познакомиться?

— Его зовут Никанор. Он пришел, сел на твое место, рядом со мной, стал со мной разговаривать, а я не знала, что делать, чтобы прогнать его. Он сказал, что я прекрасна.

— Клянусь всеми богами, Юлия, тебя уж слишком долго держали взаперти. Ты чересчур легковерна.

— А он мне понравился, хотя и простоват. — Она повернулась к брату. — Как ты думаешь, он еще вернется?

— Если вернется, то у Антигона будет дополнительное мясо для его львов, — с этими словами Марк налил из меха немного вина в специальный кубок и передал кубок Юлии.

Тут заиграли трубы, возвещавшие о том, что сейчас начнется первая схватка с настоящим вооружением. Юлия тут же забыла о Никаноре, быстро выпила вино и бросила кубок обратно Марку, чтобы наклониться вперед и лучше все видеть. Антигон дал знак музыкантам, и, когда началась схватка, затрубили все трубы. Отразив несколько ударов, защищающийся сам пошел в атаку, после чего трубы и флейты заиграли трель. Зрители стали кричать и поддерживать тех, за кого они болели. Схватка продолжалась довольно долго, и даже Юлия стала испытывать разочарование.

— И часто они так долго сражаются?

— Часто.

— Я хочу, чтобы ретарий победил.

— Не победит, — сказал Марк, без особого интереса наблюдая за схваткой. — Смотри, он уже выдыхается.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу, как он держит трезубец. Смотри внимательно. Видишь, как он ныряет и заваливается набок? Плохо защищается. Фракиец скоро с ним покончит.

Один из наставников подбадривал фракийца, тогда как другой призывал сражаться как следует. Толпа свистела, выкрикивала оскорбления, с нетерпением ожидая убийства. Наставник ретария выбрал совершенно неподходящий момент, чтобы подхлестнуть своего подопечного, потому что наконечник плетки обвил острие трезубца ровно настолько, чтобы дать фракийцу возможность нанести решающий удар. Удар мечом оказался сильным, и ретарий упал на песок.

— О! — разочарованно произнесла Юлия, когда толпа продолжала кричать и подбадривать фракийца. — Ты был прав, Марк.

Ретарий стоял на коленях, держась руками за бок, из которого обильно лилась кровь. «Фракиец победил!» — кричала толпа, показывая большими пальцами рук вниз. «Югула! Югула!» Фракиец посмотрел на императора. Веспасиан, перемолвившись парой фраз с сенаторами, показал большим пальцем вниз. Фракиец повернулся к противнику и схватил его за голову. Отклонив ее назад, он сделал быстрое режущее движение своим кинжалом и пустил из шейной вены ретария кровь. Прежде чем побежденный упал замертво, фонтан крови брызнул из его шеи, забрызгав фракийца. Ретарий остался лежать на песке, в луже крови.

Марк взглянул на Юлию и увидел, что она сидит с закрытыми глазами, стиснув зубы.

— Первое убийство в твоей жизни, — сказал Марк. — Ты его хоть видела?

— Да, видела. — Руками она вцепилась в переднюю часть туники. Глаза она открыла уже в тот момент, когда какой–то африканец, одетый в костюм Меркурия, танцевал на песке возле убитого гладиатора. Символизируя божественный дух убитого, он оттащил тело через специальный проход. Победителю вручили пальмовую ветвь, а другие африканские мальчики стали сгребать пропитанный кровью песок, после чего насыпали свежий песок для следующей схватки.

Юлия была бледной и вся дрожала. Марк провел кончиками пальцев по ее мокрому лбу и почувствовал, что лоб холодный.

— Давай уйдем.

— Нет. Я не хочу уходить. Просто меня немного затошнило, Марк. Все, уже прошло. — Ее темные глаза были широко раскрыты и горели. — Я хочу остаться.

Марк внимательно посмотрел на нее, потом кивнул, испытывая гордость за сестру. Он ошибался, думая, что Юлия не выдержит.

Юлия была достойной дочерью Рима.

8

Енох понимал, что очень рискует. Его хозяин велел приобрести семь рабов, но при этом ничего не говорил о необходимости покупать иудеев. Енох сам принял это решение, несмотря на то что его хозяин предпочитал галлов или британцев. Но, насмотревшись на то, как его соотечественников сотнями пригоняют из Иудеи в Рим и отправляют умирать на арену, Енох не мог удержаться, чтобы не спасти хотя бы нескольких из них.

Страдали все иудеи, а не только те, кто поднял восстание. Раньше с иудейских граждан Рима собирали по полсекиля, чтобы поддерживать в должном состоянии храм в Иерусалиме, а теперь деньги собирали для того, чтобы строить колоссальный амфитеатр. Иудейские рабы таскали камни, иудейские пленники первыми умирали на арене, иудейские граждане платили самые большие суммы денег.

При мысли о том, что стало с его родиной и его народом, Енох испытывал одновременно гнев и боль. До сегодняшнего утра он не мог сделать ничего, чтобы спасти хотя бы одного своего соотечественника. Теперь на его попечении было несколько человек. Но он боялся. Никто из них не годился для тяжелой работы, которую требовалось делать в имении. Даже если их вымыть, побрить и одеть в новую одежду, на них все равно было жалко смотреть. Выложить четыреста сестерциев за каждого, когда никто из них не стоил даже половины этой суммы!

Он смотрел на девушку и не мог взять в толк, зачем вообще он купил ее. Ну куда она годится? Однако едва он посмотрел ей тогда в глаза, как почувствовал на себе Божью руку и услышал спокойный и мягкий голос: Спаси ее. Енох тогда взял ее без колебаний, а вот теперь думал о том, что скажет ему хозяин. Тот ожидал галлов и британцев, а ему приведут каких–то семерых доходяг–иудеев, среди которых одна маленькая девушка с глазами пророчицы. Всю дорогу Енох отчаянно молился о том, чтобы Бог уберег его.

Открыв замок западного входа, Енох пропустил семерых рабов за высокие стены имения своего хозяина. Затем он повел их по дорожке в заднюю часть дома. Выстроив всех семерых в специальном приемном помещении, в котором хозяин каждое утро раздавал деньги, Енох приказал им стоять прямо и молчать, смотреть при этом вниз и говорить только тогда, когда хозяин обратится с вопросом именно к ним.

— Ждите здесь, а я пойду говорить с хозяином. Молитесь о том, чтобы он взял вас всех. Децим Виндаций Валериан добр, в отличие от большинства римлян, и если вы ему понравитесь, вам тут будет хорошо. Да защитит всех нас Бог отцов наших.

Децим находился со своей женой в перистиле — она вертела в своих изящных пальцах маргаритку и слушала мужа. Еноху показалось, что хозяин не в духе, но все же, сделав глубокий вдох и набравшись смелости, он подошел к супругам. Он подождал, когда хозяин заметит его и кивнет, разрешив тем самым говорить.

— Мой господин, — начал Енох, — я вернулся с семью рабами, которых ты можешь посмотреть.

— Галлы?

— Нет, мой господин. Галлов на рынке не было. Не было и британцев. — Он надеялся, что глаза и выражение лица не выдадут его лжи. — Они из Иудеи, мой господин, — сказал он и увидел, как губы хозяина сжимаются в тонкую суровую линию.

— Иудеи — самый грязный народ в империи, и ты осмелился привести их в мой дом?

— Но ведь Енох тоже иудей, — неожиданно раздался голос улыбающейся Фебы, — и он нам преданно служит уже пятнадцать лет.

Енох возблагодарил Бога за то, что она оказалась рядом.

— В данном случае он послужил самому себе, — сказал Децим, пристально смотря на своего управляющего холодным взглядом. Если этот раб хочет защитить себя, значит, сейчас он должен покривить душой и смолчать. — Они годятся для тяжелой работы?

— Нет, мой господин, — совершенно искренне ответил Енох, — но для прислуживания на пирах и отдыхе они вполне годятся.

— У меня нет ни времени, ни желания плодить здесь бунтовщиков.

Феба дотронулась до руки мужа.

— Децим, может быть, возьмешь хоть кого–нибудь из сострадания? — произнесла она мягким голосом. — Они ведь его соотечественники. Енох все время преданно служит нам. По крайней мере, не такой уж большой труд посмотреть на них и решить, годятся они нам или нет.

— О боги! — произнес Децим, глубоко вздохнув при виде только что прибывших рабов. Ему доводилось видеть многих пленных из множества стран, но никогда он еще не видел таких слабых, беспомощных людей, как эти, выжившие после разрушения Иерусалима.

— О! — только и произнесла Феба, и ее нежное сердце было тронуто жалостью к этим несчастным. — Для арены они не годятся, мой господин, но клянусь моим Богом, они будут служить тебе так, как это делаю я, — сказал Енох.

— А эта немного постарше Юлии, — сказала Феба, когда ее внимание привлекла молодая девушка, чьи темные глаза были полны страдания и познания в жизни многого из того, что словами объяснить невозможно. — Смотри, какая девушка, Децим, — тихо сказала Феба. — Что бы ты ни решил насчет остальных, но вот ее я хочу взять.

Он слегка удивился и посмотрел на жену.

— Зачем она тебе?

— Пусть прислуживает Юлии.

— Юлии? Для Юлии она не годится.

— Положись на меня, Децим. Прошу тебя. Эта девушка будет очень хорошо служить Юлии.

Децим еще раз внимательно оглядел девушку, задумавшись, что же в ней привлекло его жену, что заставило Фебу выбрать ее из всех остальных. Да, Феба какое–то время искала прислугу для дочери. Ей было представлено больше десятка рабынь, но ни одна из них Фебе не приглянулась. И вот теперь, недолго думая, она выбирает истощенную молодую иудейку, которая так ужасна, что и словами не выразить, — не иначе как дочь какого–нибудь ненавистного зилота.

Тут во двор смеющиеся и радостно возбужденные вошли Марк с Юлией. Увидев рабов, они притихли. Марк оглядел всех без особого восторга.

— У нас тут гости из Иудеи? — сказал он ироничным я удивленным голосом. — И что им тут надо?

— Мне нужны рабы для работы в имении.

— А я думал, ты предпочитаешь галлов и британцев.

Децим пропустил его слова мимо ушей и повелел Еноху отправить шестерых мужчин в загородное имение на Апеннинах, добавив: — А эта девушка останется здесь.

— Ты действительно купил их? — Марк был удивлен не на шутку. — И ее тоже? — добавил он, едва взглянув на девушку. — Никогда не знал за тобой привычки транжирить деньги, отец.

— Девушка будет служить Юлии, — сказала Феба.

Юлия посмотрела на девушку и снова повернулась к матери.

— Нет, мама, не шути так! Посмотри, какая она страшная. А я не хочу, чтобы у меня были страшные служанки! Я хочу служанку, как у Олимпии.

— Такой служанки у тебя не будет. Рабыня у Олимпии, может быть, и красивая, но только чересчур надменная и все время врет. Такой рабыне ничего нельзя доверить.

— Тогда Витию! Почему Вития не может мне служить?

— Вития тебе служить не будет, — твердым голосом сказала Феба.

Марк криво улыбнулся. Он прекрасно понимал, почему его мать ни за что не хотела, чтобы Вития служила Юлии, и догадывался, почему она хотела оставить у себя именно эту рабыню. Его губы скривились в усмешке. Иудейская мораль его не прельщала, но если у сестры будет рабыня, которая будет ей прислуживать и оберегать ее, это будет забавно.

— Как тебя зовут, дитя? — спросила Феба добрым и мягким голосом.

— Хадасса, моя госпожа, — тихо ответила девушка, устыдившись насмешливого взгляда молодого римлянина и капризного протеста молодой девушки. От разговора этих людей зависела вся ее дальнейшая жизнь. Она невольно сложила перед собой руки и опустила глаза, прекрасно понимая, что, если хозяйка дома не настоит на своем и ее отправят на рынок рабов, ее ждет смерть на арене.

— Да вы только посмотрите на нее, — разочарованно сказала Юлия. — Волосы обрезаны, будто это мальчишка какой–то, а тощая какая!..

— Покормить ее надо будет, вот и поправится, а волосы снова отрастут, — спокойно парировала Феба.

— Мама, но это нечестно. Я и сама уже могу выбирать себе служанок. Октавия так и делает. И ей прислуживает эфиопка, чей отец был вождем племени.

Марк рассмеялся.

— Ну, скажешь Октавии, что это родственница царицы Вереники.

Юлия вздохнула.

— Так она и поверит. Октавия только глянет на нее и сразу поймет, что она не может быть родственницей женщины, завоевавшей сердце Тита.

— Ну, тогда скажи ей, что твоя рабыня — дочь первосвященника. Или скажи, что она родилась пророчицей своего невидимого Бога и может предсказывать будущее.

Хадасса взглянула на молодого римлянина. Он был очень красив. Черные волосы были коротко пострижены и кудрями спадали ему на лоб. Широкоплечий, с узкой талией, он был одет в белую тунику, опоясанную прекрасно выполненным кожаным с золотом поясом. Кожаные ремни дорогих сандалий плотно облегали его мускулистые ноги. Руки у него были сильными и красивыми, на указательном пальце сверкал золотой перстень с печатью. Казалось, каждый дюйм его внешности говорил о высоком положении и богатстве.

По сравнению с физической силой этого мужчины, его сестра была само изящество. Хадасса была очарована неземной красотой этой девушки. Даже когда она была чем–то недовольна, ее голос звучал мягко и сладко, а гневный румянец на щеках только добавлял красоты ее бледному лицу. Она была одета в светло–голубую тогу, отороченную золотом. Густые темные волосы были завиты в кудри и убраны золотыми и жемчужными заколками, которые хорошо сочетались по цвету с серьгами. На шее красовалось тяжелое украшение с изображением какой–то языческой богини. Марк обратил внимание на то, что девушка рассматривает ее сестру. В ее глазах он не увидел ни горечи, ни ненависти — только искреннее восхищение. Она смотрела на Юлию так, будто его сестра была самым красивым творением, какое ей только доводилось видеть. Марку это показалось интересным, и он подумал, что его мать, пожалуй, права. Эта девушка пережила весь ужас иудейской войны, а в ее лице, как ни странно, были видны доброта и благородство; кто знает, может быть, ей удастся смягчить дикий и необузданный нрав Юлии.

— Оставь ее у себя, Юлия, — сказал Марк, зная, что одно его слово успокоит сестру быстрее, чем сотни слов, сказанных матерью или отцом.

— Ты действительно считаешь, что мне лучше ее оставить у себя? — удивленно спросила Юлия.

— Есть в ней что–то таинственное, — сказал Марк, не отрывая глаз от рабыни. Он уже чувствовал, что отец начинает сердиться. Уходя, он поцеловал Юлию и мать.

Когда Марк снова весело взглянул на Хадассу, сердце у нее так и запрыгало. Но когда он ушел, Хадасса почувствовала облегчение. Достаточно было одного его слова, и эта девушка успокоилась, начав внимательнее рассматривать ее и вогнав ее в краску.

— Хорошо, пусть останется у меня, — снисходительно сказала Юлия, — идем со мной, девушка.

— Ее зовут Хадасса, Юлия, — сказала Феба с мягкой укоризной.

— Ну Хадасса. Идем, — повелительно выговорила Юлия.

Хадасса послушно последовала за ней. Все в этом огромном доме удивляло ее. Полы были выложены яркой мозаикой, стены были мраморными. У дверных проемов стояли греческие вазы, со стен свисали вавилонские завесы. Они пересекли открытый двор, украшенный цветочными клумбами, диковинными растениями и мраморными статуями. Неподалеку раздавался нежный звук журчащей в фонтане воды. Хадасса вновь смутилась, увидев посреди небольшого бассейна статую, изображающую обнаженную женщину.

Ее хозяйка привела ее в какое–то помещение, где в беспорядке была разбросана одежда.

— Убери это все, — велела Юлия, развалившись на постели. Хадасса принялась за работу, собирая с пола и низенького стула тоги, туники и шали. Ее хозяйка наблюдала за тем, как она работает, а Хадасса тем временем аккуратно складывала одежду, чтобы потом убрать ее.

— Говорят, Иерусалим — священный город, — сказала Юлия.

— Да, моя госпожа.

— От него что–нибудь осталось?

Хадасса медленно выпрямилась и расправила в руках мягкую тунику.

— Почти ничего, моя госпожа, — ответила она спокойным голосом.

Юлия посмотрела в темные глаза этой девушки. Рабы обычно не смотрели в глаза своим хозяевам, но Юлия не почувствовала никакой обиды от того, что эта девушка смотрит на нее. Наверное, она еще не знает местных обычаев и правил.

— Мой отец был в Иерусалиме много лет назад, — сказала Юлия. — Он видел ваш храм. Сказал, что он очень красивый. Конечно, не такой красивый, как храм Артемиды Ефесской, но хотелось бы посмотреть. Жаль, что его больше нет!

Хадасса отвернулась и стала приводить в порядок разбросанные флакончики и сосуды.

— А что стало с твоей семьей, Хадасса?

— Они все погибли, моя госпожа.

— Они были зилотами?

— Отец мой был простым торговцем из Галилеи. В Иерусалим мы приехали на Пасху.

— А что такое Пасха?

Хадасса рассказала о том, как Бог забрал всех первенцев Египта, потому что фараон не хотел, чтобы Моисей и его народ ушли из его страны, но при этом Бог пощадил всех сынов Израиля. Юлия слушала, потом вынула из волос свои заколки.

— Если твой Бог такой могучий, почему же Он не вмешался и не спас Свой народ на этот раз?

— Потому что люди отвергли Его.

Юлия нахмурилась, ничего не понимая.

— Вы, иудеи, все очень странные, — сказала она и равнодушно пожала плечами, оставив эту тему. Потом она отвернулась и тряхнула головой, от чего ее волосы рассыпались по плечам. Она запустила пальцы в волосы, потому что любила чувствовать руками их шелковистость. Волосы у нее были действительно прекрасные. Марк ей неоднократно об этом говорил. — Непонятно, как можно верить в то, чего ты не видишь, — сказала она и взяла в руки расческу из черепашьего панциря. Проводя ею по своим черным волосам, она совершенно забыла о юной рабыне.

Ну когда Марк возьмет ее на зрелища в следующий раз? Ей так понравилось сегодня, и теперь ей не терпелось как можно скорее попасть туда снова.

— Что ты мне прикажешь делать теперь, моя госпожа?

Юлия вздрогнула и испытала разочарование, оттого что ее оторвали от таких сладостных мыслей. Она взглянула на несчастную девушку, потом оглядела комнату. Все вокруг было аккуратно прибрано. Даже постельное покрывало было разглажено, а диванные подушки сложены.

— Прибери мои волосы, — сказала Юлия и увидела, как девушка побледнела, когда увидела перед собой гребешок. — Ты ведь знаешь, как их убирать, разве нет?

— Я… я могу заплести вам косу, госпожа, — заикаясь, произнесла рабыня.

— Не понимаю, и зачем только тебя мама купила. Ну что мне пользы от тебя, если ты даже волосы мне убрать не можешь? — С этими словами Юлия досадливо сунула гребешок рабыне и подошла к двери. — Вития! Вития! Подойди сюда, сейчас же.

В дверях тут же показалась молодая египтянка, преданно глядя на хозяйку.

— Да, моя госпожа?

— Научи–ка эту бестолочь убирать мне волосы. Уж если ей выпало служить мне, надо же ей научиться выполнять свои обязанности.

— Слушаюсь, госпожа.

— Она, видите ли, умеет плести косы, — сказала Юлия с едким сарказмом. Хадасса стала наблюдать за тем, как египтянка умело справляется с этой работой. Хадассе показалось, что волосы были убраны прекрасно, но хозяйка осталась недовольна: — Снова! — После второго раза Юлия выдернула из волос золотые шпильки и гневно замотала головой. — А сейчас еще хуже. Убирайся! Ты такая же идиотка, как и эта. — Ее темные глаза наполнились слезами обиды. — Ну почему я не могу сама выбирать себе служанок?!

— У тебя самые красивые волосы из всех, что я видела, моя госпожа, — искренне сказала Хадасса.

— Неудивительно, если сравнить их с тем, что осталось от твоих, — снова язвительно произнесла Юлия, думая, что рабыня хочет польстить ей. Она взглянула на девушку. Было видно, что опустившая глаза иудейка молча сносила обиду. Юлия нахмурилась, почувствовав угрызения совести за свою резкость. Эта девушка заставила ее почувствовать себя неловко. Юлия отвернулась. — Подойди сюда. Я хочу, чтобы моя служанка убирала мне волосы так, как они убраны у Аррии, возлюбленной моего брата, и ты должна научиться этому с первого раза, прямо сейчас!

Испугавшись того, с каким хладнокровием были сказаны эти слова, Хадасса взяла дрожащими руками гребешок и сделала в точности все, что ей было сказано.

Затем они пошли в ванную комнату, и Юлия приказала размешать в прохладной воде благовония.

— Мне так скучно, — сказала она. — Ты знаешь какие–нибудь истории?

— Только истории моего народа, — ответила Хадасса.

— Ну, так расскажи что–нибудь, — сказала Юлия, потеряв всякую надежду на то, что в ее жизни будет что–то интересное и захватывающее. Она откинулась назад, прислонившись к мраморной стене, и слушала тихий голос девушки, говорящей с довольно сильным акцентом.

Хадасса рассказала ей историю об Ионе и рыбе. Юлии эта история показалась скучной, и тогда Хадасса рассказала о схватке Давида с Голиафом. Эта история заинтересовала Юлию уже гораздо больше.

— Он, наверное, был красивым? Да, интересная история, — сказала она. — Октавии наверняка понравится.

Хадасса изо всех сил старалась угодить своей юной хозяйке, но это было не так–то просто. Юлия всецело была поглощена только собой, своими волосами, своей кожей, своей одеждой, а Хадасса не знала ничего о том, как здесь делать все надлежащим образом. Однако она быстро все усваивала. Раньше ей только доводилось слышать об ароматических смолах и других веществах, подчеркивающих женскую красоту, но она никогда не видела, как ими пользуются. И ей было интересно наблюдать, как Юлия натирает этими веществами свою бледную кожу. Потом Хадасса снова и снова причесывала Юлию, пока той не надоело сидеть на одном месте. Хозяйку не устраивало ровным счетом ничего, и ничего перед ее глазами не складывалось в точности так, как она того хотела.

Когда вся семья собралась в триклинии на обед, Хадасса стояла за спиной Юлии, постоянно наполняя ее кубок вином и держа чашу с теплой водой и полотенце, чтобы Юлия могла ополоснуть и вытереть пальцы. Разговаривали о политике, праздниках, делах. Хадасса стояла молча, не произнося ни слова, слушая хозяев с большим интересом, хотя и старалась своего интереса ничем не выдавать.

Ей показалось интересным то, какие активные споры вела семья Валерианов за столом, когда все они по тем или иным вопросам выражали разные мнения. Децим был догматичным и жестким, легко выходил из себя из–за своего сына, который ни в чем с ним не соглашался. Юлии нравилось провоцировать остальных и насмехаться над ними. Феба выступала в роли миротворца. Она напомнила Хадассе ее собственную мать: такая спокойная, непритязательная, но достаточно сильная для того, чтобы примирить спорщиков, если дискуссия заходила слишком далеко.

Позднее в гости пришла Октавия.

— Какая страшная, — сказала она, без всякого интереса глядя на Хадассу, — и зачем твоя мать ее выбрала?

Уязвленная Юлия гордо подняла подбородок.

— Может быть и страшная, зато умеет рассказывать удивительные истории. Хадасса, подойди сюда. Расскажи Октавии о царе Давиде и его могучих воинах. Да, расскажи ей еще о человеке с шестью пальцами.

Хадасса, продолжая испытывать неловкость, послушно исполнила приказание.

— Она еще и другие истории знает, — сказала Юлия, когда Хадасса кончила рассказывать. — Сегодня уже рассказала мне чушь о какой–то башне, от которой, якобы, пошли все языки на земле. Полная ерунда, но, в общем–то, забавно.

— Ну что ж, истории довольно интересные, — заключила Октавия, — а моя служанка вообще едва по–гречески говорит. — Октавия и Юлия пошли дальше рука об руку по саду. Потом сели на скамье возле статуи обнаженного Аполлона. Хадасса стояла неподалеку, пока две девушки сидели, о чем–то шептались и смеялись. Красивая эфиопка Октавии за все время не проронила ни слова, но при этом ни на секунду не спускала с Октавии заносчивого, с оттенком ненависти, взгляда.

Хадасса, прислушиваясь к разговору девушек, была смущена излишне вольным разговором Октавии. Но еще больше ее поразило то обстоятельство, с каким интересом прислушивалась к своей гостье Юлия, готовая ловить каждое слово и каждую идею своей подруги.

— Это правда, что ты выходишь за Клавдия Флакка? — спросила Октавия, после того как рассказала о каком–то празднике, который она посетила, и о тех приключениях, в которых она там побывала.

От веселой улыбки Юлии не осталось и следа.

— Да, — горестно произнесла она. — Все уже решено. И как отцу только такое в голову пришло? Ведь Клавдию Флакку почти столько же лет, сколько и ему.

— Твой отец ефесянин, поэтому он, наверное, хочет породниться с римской знатью.

Юлия исподлобья посмотрела на Октавию, сверкнув глазами. Все знали, что отец Октавии, Друз, был дальним родственником кесаря по линии незаконнорожденной сестры одного из отпрысков Августа. Октавии доставляло удовольствие напоминать Юлии о том, что императорская кровь течет и в ее жилах, — так, слегка уколоть, чтобы Юлия понимала, какое ей выпало счастье быть подругой девушки, обладающей такими связями.

— В нашем роду ничего плохого нет, Октавия, — отцу Юлии ничего не стоило купить Друза. Их семья не состояла в родстве с кесарями, но вышла в свет исключительно благодаря своему богатству.

— Да не сердись ты так на белый свет, Юлия, — рассмеялась Октавия. — Если бы, например, мой отец мог выдать меня замуж за Клавдия Флакка, он бы это сделал не задумываясь. Клавдий происходит от древнего рода римских аристократов, и его семью можно считать поистине счастливой, потому что ему хватило хитрости избежать политических передряг. Так что в том, чтобы выйти за него замуж, по–моему, нет ничего плохого.

— Да мне нет дела до его родственных связей или происхождения. Мне просто становится плохо от одной мысли о том, что он прикоснется ко мне, — покраснев, Юлия недовольно передернула плечами и отвернулась.

— Ты еще совсем ребенок, — Октавия наклонилась к ней и взяла ее за руку. — Закрой глаза, и через несколько минут все пройдет, — с этими словами она захихикала.

Огорченная, Юлия решила переменить тему.

— Марк меня сегодня снова взял на зрелища. Было так здорово. Сердце так и прыгало, а были моменты, когда я просто не могла дух перевести.

— Келер был, наверное, великолепен?

— Келер! Ха! Не понимаю, что ты в нем находишь. Там были красавцы гораздо лучше него.

— Тебе нужно как–нибудь сходить на вечерний пир накануне зрелища. Посмотреть на него поближе — это просто сказка.

— Мне кажется, он так страшен со всеми своими шрамами.

Октавия засмеялась.

— Эти шрамы как раз и делают его таким неповторимым. Ты знаешь, сколько человек он убил? Пятьдесят семь. И всякий раз, когда он смотрит на меня, я больше не могу ни о чем думать, как только о нем. От него просто с ума сойти можно.

Пораженная такими словами, Хадасса стояла неподалеку и молчала, склонив голову и закрыв глаза. В тот момент ей больше всего хотелось ослепнуть и оглохнуть, лишь бы не видеть возбужденных юных лиц девушек и не слышать шокирующих слов. Как они могут так весело говорить о людской смерти или так бесцеремонно выставлять напоказ свою драгоценную девичью невинность? Октавия, судя по всему, гордилась тем, что давно утратила свою, а Юлия только и ждала момента, чтобы последовать примеру подруги. Они встали.

— Ну а Марк чем занимается все эти дни? — спросила Октавия, снова взяв Юлию под руку, сделав вид, будто спрашивает это без особого интереса.

Но Юлия была не так наивна. Слегка улыбнувшись, она рассказала об Аррии и Фаннии. Так, разговаривая, девушки снова углубились в сад. Как бы Октавия ни восхищалась Келером, Юлия знала, что ее подруга тут же забудет о гладиаторе, если речь зайдет о Марке.

* * *

Не в силах уснуть, Марк встал с постели и подошел к двери, ведущей в перистиль. Прислушиваясь под лунным светом к пению сверчков, он провел рукой по груди и стал вглядываться во внутренний двор. Ему не спалось, и он не мог понять, почему. Дела по строительству шли как нельзя лучше. Деньги лились рекой. Аррия на несколько недель уехала за город, избавив его от своего присутствия и своей ревности. Вечер он провел с друзьями, наслаждаясь разговором и ласками юных рабынь Антигона.

Жизнь была хороша и становилась все лучше, поскольку его состояние непрерывно росло. Но тогда откуда эта бессонница и какое–то непонятное чувство неудовлетворенности?

Он вышел, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Даже перистиль показался каким–то тесным, и Марк прошел через арочную дверь в северный конец двора, утопающий в саду. Он ходил по садовым дорожкам, мысли его постоянно путались — корабли с лесом из Галлии, Аррия и ее внезапные приступы ревности, отец и его неодобрительное отношение ко всем делам Марка. Нервы были напряжены до предела.

Остановившись возле розового куста, он вдохнул пьянящий аромат цветов. Наверное, его беспокоила Юлия, и именно поэтому он не мог успокоиться. Она так не хочет выходить замуж! Этим вечером она просто разрыдалась и крикнула отцу, что ненавидит его. Он велел ей убираться к себе в комнату, где она и оставалась весь оставшийся вечер со своей странной служанкой.

Вдруг внимание Марка привлекло какое–то движение, и он обернулся. В перистиль вышла иудейка, служанка Юлии. Сощурив глаза, он смотрел, как она шла по садовой дорожке, недалеко от розовых кустов, среди которых он оставался незамеченным. Что это она делает во дворе? В такой поздний час в саду делать просто нечего.

Марк наблюдал, как она идет по дорожке. Он знал, что она не собирается сбегать, потому что она шла в прямо противоположном направлении от западной стены. Она остановилась на широком пересечении двух дорожек. Покрыв платком голову, опустилась и колени. Затем, сложив перед собой руки, она склонила голову.

Теперь Марк смотрел на нее расширенными от удивления глазами. Она молится своему невидимому Богу! Прямо здесь, в саду. Но почему в темноте, подальше от людских глаз? Молилась бы себе вместе с Енохом в небольшой синагоге, куда тот ходит с другими иудеями. Любопытство обуяло Марка, и он подошел поближе. Она молилась очень тихо, и ее профиль четко вырисовывался в лунном свете.

Было в ее внешности что–то трогательное, печальное. Глаза ее были закрыты, губы шевелились, хотя вслух она ничего не произносила. По щекам катились слезы. Тихо простонав, она вытянулась на камнях и простерла вперед руки, и тут он услышал, как она что–то говорит на непонятном ему языке. Может, на арамейском?

С интересом наблюдая за происходящим, Марк подкрался еще ближе. Он часто видел, как в специальном уголке, где хранятся все семейные святыни и жертвенники, его мать молилась богам, которые считаются хранителями домашнего очага, но она никогда так не падала перед ними. Каждое утро она приносила в качестве жертвы соленые печенья и просила у богов защиты для всех, кого она любит, кто ей дорог. Отец не приносил туда ничего, после того как два младших брата Марка умерли едва ли не младенцами. Сам Марк в богов почти не верил, хотя поклонялся деньгам и Афродите. Деньги делали его богатым, а Афродита покровительствовала его чувствам. Марк был убежден в том, что вся та реальная сила, которой обладает человек, исходит от самого человека, от его воли и его возможностей, но не от какого–то там бога.

Юная рабыня встала.

Она была маленькой и тонкой, совсем не похожей на Витию с ее пышными формами, полными губами и знойными глазами. Эта маленькая иудейка еще долго стояла под лунным светом, опустив голову, очевидно не желая уходить из такого тихого сада. Она откинула голову назад, и лунный свет полностью осветил ее лицо. Глаза у нее были закрыты, а лицо озарила мягкая, добрая улыбка. Марк увидел на ее лице отражение такого мира и спокойствия, которых он сам никогда не испытывал, которых ему так не хватало и к которым он так стремился.

— А тебе разрешили быть в саду в такой поздний час?

Она вздрогнула от его голоса, и ей казалось, что она сейчас лишится чувств, когда она увидела, что он идет к ней. Она вся напряглась, к ней снова вернулось спокойствие, при этом она вцепилась пальцами в тонкую шаль, упавшую ей на плечи.

— И часто ты так делаешь? — Он слегка наклонил голову набок, пытаясь лучше разглядеть ее лицо. — Часто ты молишься своему Богу, когда все вокруг спят?

Сердце у Хадассы бешено заколотилось. Догадался ли он, что она христианка, или же считает ее иудейкой?

— Госпожа разрешила мне… — ее голос заметно дрожал. Ночь была теплой, но ей вдруг стало холодно, а потом, когда она увидела, что на нем только набедренная повязка, ее снова бросило в жар.

— Кто тебе разрешил, Юлия или моя мать? — спросил Марк, остановившись в метре от нее.

Она взглянула на него, но потом снова почтительно опустила голову.

— Твоя мать, мой господин.

— Ну, тогда молись себе, пока твои молитвы не мешают тебе служить моей сестре.

— Когда я выходила, госпожа Юлия хорошо спала, мой господин. Иначе я ни за что не оставила бы ее.

Марк с интересом смотрел на нее. Что же это за народ такой, иудеи, что они так искренне молятся какому–то Богу, Которого никто не видит? Он никак не мог понять. Если не считать Еноха, Марк не испытывал к ним никакой симпатии и никогда им не доверял. Эта маленькая рабыня пережила уничтожение Иерусалима, и у нее были причины — и даже право — ненавидеть римлян. Но Марк не хотел подвергать Юлию опасности.

Тем не менее, эта девушка выглядела совершенно неопасной, даже робкой. Внешность, однако, бывает обманчива. Марк поднял брови.

— Рим терпимо относится ко всем религиям, за исключением тех, которые проповедуют непокорность, — сказал он, продолжая пристально смотреть на нее, — а иудеи годами проливали кровь римлян, вот поэтому твой Священный город сейчас и лежит в развалинах.

Хадасса ничего не ответила. В его словах была изрядная доля истины.

Марк видел на ее лице только смятение. Он подошел ближе, чтобы получше рассмотреть ее, и это вызвало ответную реакцию. Ее подбородок задрожал еще сильнее, и Марк увидел, что его нагота пугает ее. Он улыбнулся, забавляясь ее смущением. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел девушку, которую хоть что–то смущало?

— Не бойся. У меня нет ни малейшего желания даже прикоснуться к тебе, — сказал он, заметив, однако, за собой, что внимательно изучает девушку. За последние недели она поправилась, а волосы немного отросли и покрывали ее голову, подобно черной шапке. Ее нельзя было назвать красивой, но и такой страшной, как в первый день, она уже тоже не была. Когда он замолчал, она взглянула на него, и тут Марка поразила поистине мистическая глубина ее темных глаз. Он слегка нахмурился.

— Можно мне вернуться в дом, мой господин? — спросила она, уже не глядя на него.

— Нет, подожди, — он стоял у нее на дороге, не давая ей пройти. Он говорил грубее, чем ему самому хотелось, и девушка была готова в любую минуту бежать от него. Однако чтобы сделать это, ей пришлось бы пробежать по цветочным клумбам, а Марк сомневался, что у нее хватит на это смелости.

Что–то в этой девушке заинтриговало его. Наверное, невероятное сочетание страха и невинности. Она напомнила ему ту статую, которую он купил у Антигона и которая теперь стояла примерно в двадцати метрах от того места, где находились они. Марк вспомнил Витию, которая использовала любую свободную минуту, чтобы только быть рядом с ним. Эта же девушка сейчас хотела быть где угодно, но только не здесь, с ним в саду. Марк видел, что она боялась его, и ему было интересно, оттого ли это, что он римлянин, враг ее народа. Или же причина была более глубокой? Они ведь были одни, и он был при этом почти без одежды.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Я что–то забыл.

— Хадасса, мой господин.

— Хадасса, — повторил он.

Хадасса снова вздрогнула. Как–то странно, необычно произнес он ее имя. В чем–то даже красиво.

— Хадасса, — повторил он, и, услышав, как ласково прозвучало в его устах ее имя, Хадасса вдруг испытала такие чувства, которых раньше никогда не знала.

— Почему же ты так настойчиво молишься Богу, Который покинул тебя?

Удивленная вопросом, девушка взглянула на него. Почему он с ней вообще разговаривает? Он стоял перед ней, сильный, красивый, само олицетворение Рима: могущественного, богатого и полного пугающих искушений.

— Выбрала бы себе кого–нибудь другого, — сказал Марк. — Пойди на Сакра Виа и подумай, кому тебе поклоняться. Выбери того, кто будет к тебе добрее, чем тот невидимый Бог, перед Которым ты только что так усердно молилась.

Она приоткрыла рот, и щеки ее покраснели. Сколько же времени он наблюдал за ней? Она так старалась уединиться этой ночью в саду, думала, что ее сейчас никто не видит. От одной мысли о том, что он наблюдал за ней с самого начала, у нее все похолодело внутри.

— Ну, что ты молчишь? Дар речи потеряла?

Заикаясь, Хадасса произнесла:

— Мой Бог не оставил меня, мой господин.

Он весело рассмеялся.

— Интересно. Твой Священный город в развалинах, твой народ рассеян по всей земле, а ты стала рабыней. И ты еще говоришь, что твой Бог не оставил тебя?

— Но Он оставил меня в живых. У меня есть пища, кров и добрые хозяева.

Марка удивило ее спокойствие, ее чувство благодарности.

— И ты считаешь, что твой Бог таким образом оказал тебе милость?

Его сарказм был достаточно едким, но она ответила просто и искренне:

— Наверное, я это заслужила.

— Ты так говоришь, потому что думаешь, что именно это я хочу от тебя услышать? — Она склонила голову. — Посмотри на меня, маленькая Хадасса. — Когда она подняла голову, Марка снова поразили ее глаза, темные и удивительно большие на этом маленьком овальном лице. — И тебе неважно, что ты лишилась свободы? Скажи, только честно. Ну, девочка, скажи мне!

— Мы все служим кому–нибудь или чему–нибудь, мой господин.

Он улыбнулся.

— Интересная мысль. Ну, и кому же служу я? — Когда ему показалось, что она боится ответить, он взял на вооружение все свое обаяние. — Я не причиню тебе зла. Можешь говорить со мной откровенно, я тебя никак не накажу. Так кому же, по–твоему, я служу?

— Риму.

Услышав это, он рассмеялся.

— Риму, — иронично повторил он и с улыбкой посмотрел на нее. — Глупая девочка. Уж если мы все чему–нибудь и служим, то я служу самому себе. Служу своим желаниям и амбициям. Я исполняю свои желания так, как мне хочется, и здесь мне не нужны никакие боги. — Когда он произносил эти слова, ему было странно, почему он говорит все это какой–то рабыне, которой нет до этого никакого дела. Еще больше его удивило то, почему она смотрит так печально.

— Разве не в этом цель человеческой жизни? — насмешливо произнес он, испытывая досаду от того, что эта рабыня смотрит на него с какой–то жалостью. — Искать счастье везде, где только можно наслаждаться им. Что ты об этом думаешь? — Девушка стояла и молчала, снова потупив глаза, и он даже стал испытывать раздражение. — Так что ты об этом думаешь? — спросил он ее уже повелительным тоном.

— Я не верю, что главная цель в жизни — быть счастливым. Она в том, чтобы служить. Чтобы быть полезным.

— Для раба, пожалуй, это действительно так, — сказал Марк и отвернулся. Он вдруг почувствовал усталость. Усталость во всем теле.

— Но разве мы не служим всему тому, чему поклоняемся? — Ее слова заставили Марка снова обернуться к ней. Его лицо исказила гримаса надменного презрения. Она обидела его. Испугавшись, Хадасса закусила губу. Как она осмелилась так свободно говорить с римлянином, который мог убить ее по одной своей прихоти?

— Значит, по твоим словам получается, что если я служу самому себе, то я раб самому себе? Это ты хочешь сказать?

Она сделала шаг назад и побледнела.

— Прошу простить меня, мой господин. Я не философ.

— Нет, теперь уж не отступай, маленькая Хадасса. Поговори со мной, мне интересно тебя послушать. — Но при этом он вовсе не выглядел заинтересованным.

— Кто я такая, чтобы ты просил меня о чем–нибудь? Разве во мне есть такая мудрость, которую я могла бы тебе передать? Я всего лишь рабыня.

То, что она сказала, было правдой. Что рабыня может ему ответить, и зачем он вообще с ней тут беседует? Но что–то не давало Марку покоя. Он хотел услышать от нее что–то важное. Ему хотелось спросить, за какие такие заслуги ее невидимый Бог дал ей силы пройти через все то, что ей довелось пережить, и при этом сохранить в душе мир, который он в ней видел и который хотелось обрести ему самому. Но вместо этого он спросил:

— Твой отец тоже был рабом?

Зачем он ее мучил?

— Да, — спокойно ответила она.

— И кто был его хозяином? Во что он верил?

— Он верил в любовь.

Это показалось Марку настолько банальным, что он даже поморщился. Он столько раз слышал это от Аррии и ее подруг. Я верю в любовь, Марк. Именно поэтому, как он догадался, Аррия столько времени проводила в храмах, участвуя во всех ритуалах, пресыщаясь ими. О любви он знал все. От этого он испытывал усталость и пустоту. Он мог потерять голову из–за какой–нибудь женщины, погрузиться в страсть и удовольствия, но когда все кончалось, и он оставался один, его не покидало чувство голода, — голода по тому, что он даже не мог для себя определить. Нет, любовь не приносила Марку удовлетворения. Наверное, его надо было искать там, где он и пытался это делать. Власть несла ему мир, а власть можно было купить за деньги.

Почему он думал, что узнает от этой рабыни что–то новое? Он ведь уже знал для себя ответ, не так ли?

— Возвращайся в дом, — резко сказал он, отойдя в сторону и дав девушке возможность пройти.

Хадасса посмотрела на него. На его красивом лице явно проглядывали черты глубокой задумчивости. Марк Валериан имел все, что только мог дать человеку этот мир. И все же он стоял в саду молчаливый и какой–то одинокий. А может быть, все его высокомерие и богатство были только внешней стороной его внутренней неудовлетворенности? В ее сердце пробудилась жалость. Может быть, стоило сказать ему о том, какую именно любовь она подразумевала? Что он тогда сделает — рассмеется или отправит ее на арену?

Хадасса боялась говорить с римлянами о Боге. Ей было известно, что творил Нерон. Она знала, что происходит каждый день на арене. Поэтому все то, что ей дано было знать, она хранила в тайне.

— Да будет с тобой мир, мой господин, — мягко сказала она и пошла прочь.

Марк удивленно посмотрел на нее. Она говорила так тихо, так нежно, будто утешала его. Он продолжал смотреть ей вслед, пока она не скрылась из виду.

9

Марк стал наблюдать за юной иудейкой всякий раз, когда бывал дома. Он и сам не мог понять, что его так привлекало в ней. Она была преданна его сестре и, казалось, всегда знала, в каком Юлия настроении, что ей в данный момент нужно, и при этом смотрела на свою хозяйку с благородным смирением. Вития служила Юлии еще до Хадассы, но у египтянки не было такой преданности. Юлия была капризна, да и вообще характер у нее был невыносимый. Вития подчинялась ей. Эта юная иудейка служила ей. Марк мог судить об этом по тому, как она прикасалась руками к плечам Юлии, когда та в очередной раз выходила из себя. Никто, кроме матери, так к Юлии не прикасался. Самым удивительным было то, что одно это прикосновение, казалось, тут же успокаивало сестру.

Объявление о предстоящей свадьбе Юлии стало для всех в доме настоящим шоком, а для Хадассы испытанием. Как только отец сказал об этом, Юлия впала в истерику.

— Я не выйду за него! Никогда! — кричала она отцу в тот вечер, когда он сообщил ей об этом. — Ты не можешь мне приказывать! Я убегу из дома! Я покончу с собой!

Отец дал ей пощечину. Он никогда себе такого не позволял, и Марк настолько удивился, что даже не знал, что делать, но все же привстал на месте и со стуком поставил свой кубок на стол.

— Децим! — возмущенно сказала мать, также шокированная поступком мужа. Юлия такого вовсе не заслуживала. Как бы то ни было, бить ее по лицу не следовало.

Пораженная и притихшая, Юлия стояла и придерживала рукой щеку.

— Ты ударил меня! — сказала она таким тоном, будто не верила случившемуся. — Ты ударил меня!

— Сейчас же прекрати истерику, Юлия, — процедил отец сквозь зубы. — Еще раз заговоришь со мной таким тоном, и я ударю тебя еще раз. Поняла?

Она опустила руки, и ее глаза наполнились слезами.

— То, что я делаю, я делаю для твоего блага, и мне жаль, что ты никак не можешь это понять. Ты выйдешь за Клавдия Флакка. Его высоко уважают в обществе, у него большое имение в Апеннинах, которые ты, насколько я знаю, любишь больше, чем Рим. Он был верным мужем своей жены до самой ее смерти. Таким же верным мужем он будет и тебе.

— Он старый и дряхлый.

— Ему сорок пять лет, и он полон сил.

— Я не выйду за него, сказала же! Не выйду! — Юлия снова разразилась слезами. — Я возненавижу тебя, если ты не передумаешь. Клянусь тебе. Возненавижу до самой смерти! — С этими словами она выбежала из комнаты.

Марк хотел было догнать ее, но мать мягким голосом остановила его:

— Оставь ее, Марк. Хадасса, позаботься о ней.

Марк посмотрел вслед убегающей к Юлии рабыне.

— В этом была необходимость, отец? — спросил Марк, явно теряя терпение и из последних сил стараясь сохранять вежливый тон.

Децим опустил голову и смотрел на свою руку, лицо его стало бледным и напряженным. Сжав руку в кулак, он закрыл глаза и молча вышел из комнаты.

— Марк, — сказала мать, твердо положив свою ладонь на его руку, когда он хотел встать и пойти вслед за отцом, — оставь его. Если даже ты в этом вопросе примешь сторону Юлии, это ей все равно не поможет.

— Он не имел никакого права бить ее.

— Он ее отец. Многое из того, что не принято в империи, приходится делать отцам, которые не воспитали своих детей должным образом. Она не имела права так разговаривать со своим отцом!

— Права, может быть, и не имела, но у нее были на то свои причины! Клавдий Флакк… Клянусь всеми богами, мама! Ты же сама этого не хочешь.

— А вот здесь ты совершенно неправ. Клавдий прекрасный человек. И он никогда и ничем не обидит ее.

— Но и удовольствия особого он ей тоже не доставит.

— Марк, удовольствия в жизни — не главное.

Марк недовольно покачал головой и вышел из комнаты. Он постоял с минуту в раздумье, после чего направился к комнате Юлии. Ему самому хотелось убедиться в том, что с Юлией все в порядке. Она по–прежнему плакала, но уже не так истерично, а юная иудейка обнимала ее, подобно матери, гладила ее по волосам и что–то говорила. Он стоял в дверях, никем не замеченный, и смотрел на них.

— Как только моему отцу в голову взбрело выдавать меня за такого жалкого старика? — стонала Юлия, вцепившись в девушку, будто в этой служанке была ее последняя надежда.

— Твой отец любит тебя, моя госпожа. Он желает тебе только блага.

Марк на всякий случай отошел назад, но остался в коридоре и продолжал слушать.

— Да не любит он меня, — воскликнула Юлия. — Ему на меня вообще наплевать. Разве ты не видела, как он меня ударил? Он только и думает, как бы держать меня в узде. Без его разрешения я ничего в доме не могу сделать, а меня уже тошнит от этого. Как бы я хотела, чтобы моим отцом был Друз. Октавия может делать все, что ей нравится.

— Иногда такая свобода говорит не о любви родителей, а об ее отсутствии.

Марк ждал, что Юлия после таких спокойных слов сейчас снова взорвется в истерике. Но последовало долгое молчание.

— Странные вещи ты говоришь, Хадасса. В Риме если ты кого–то любишь, ты позволяешь ему делать все, что ему хочется… — в голосе Юлии слышалось удивление.

— И что ты хочешь делать, моя госпожа?

Марк наклонился вперед и увидел Юлию, спокойно сидящую и явно растерянную.

— Что–нибудь, — сказала она, нахмурившись. — Все, — поправилась она и решительно встала, — кроме семейной жизни с Клавдием Флакком.

Марк криво усмехнулся, услышав такую нелестную оценку Клавдия. Он наблюдал за тем, как его сестра прошла по комнате к своему косметическому набору. Там она взяла в руки дорогое греческое косметическое средство.

— Не понять тебе этого, Хадасса. Что ты знаешь? Иногда мне кажется, что это я рабыня, а не ты.

Застонав от разочарования, она вдруг швырнула косметическое средство в стену. Сосуд разбился, и жидкость растеклась по мозаичному изображению детей, радостно бегающих среди цветов. Комната наполнилась приторным запахом.

Юлия села и снова горько заплакала. Марк подумал, что Хадасса сейчас убежит от гнева сестры и увидит его, но она даже не обернулась. Вместо этого она встала и подошла к Юлии. Опустившись перед ней на колени, она взяла Юлию за руки и стала ей что–то тихо говорить, — настолько тихо, что ему ничего не было слышно.

Юлия перестала плакать. Она кивнула головой, видимо, отвечая на какой–то вопрос, заданный Хадассой. По–прежнему держа Юлию за руки, Хадасса начала что–то петь ей по–еврейски. Юлия закрыла глаза и стала слушать, хотя, насколько Марк знал, она совершенно не знала еврейского языка. Не знал его и он. И все же, стоя в тени, он тоже прислушался — не к словам, а к удивительному голосу Хадассы. Почувствовав непонятное смятение, он незаметно ушел.

— Юлия успокоилась? — спросила его мать, когда он подошел к ней возле фонтана.

— Вроде бы да, — сказал Марк, оторвавшись от своих мыслей. — Эта маленькая иудейка наводит на нее свои чары.

Феба улыбнулась.

— Юлии с ней очень хорошо. Я знала это с самого начала. Было в ней видно что–то такое еще в тот день, когда Енох привел ее к нам, — она провела рукой по струе фонтана. — Надеюсь, ты не будешь выступать против решения отца.

— Мама, но Клавдий Флакк вряд ли будет радовать девушку с темпераментом Юлии.

— Юлии вовсе не нужна радость, Марк. Она сама способна радоваться жизни. По любому поводу загорается, как огонь. Ей нужен человек, который остепенит ее.

— Боюсь, что Клавдий Флакк не просто остепенит ее. Он ее усыпит.

— Не думаю. Он блестящий человек и многое может ей дать.

— Может быть, но проявляла ли Юлия хоть когда–нибудь интерес к философии или литературе?

Феба тяжело вздохнула.

— Я понимаю, Марк. Об этих трудностях я тоже много думала. Но кого бы ты посоветовал ей в мужья на месте отца? Кого–нибудь из твоих друзей? Может быть, Антигона?

— Вовсе нет.

Услышав такой торопливый ответ, она добродушно засмеялась.

— Тогда ты должен согласиться с отцом. Юлии нужна зрелость и стабильность, которые может дать ей муж. В молодом человеке таких качеств не встретишь.

— Девушку в мужчине интересуют не только зрелость и стабильность, мама, — сухо сказал он.

— Любая девушка, обладающая здравым смыслом, понимает, что характер и разум оказываются долговечнее обаяния и внешней красоты.

— Сомневаюсь, что от такой мудрости Юлии станет легче.

— Какие бы сцены тут Юлия ни устраивала, ей все равно придется подчиниться решению отца, и ей самой же будет лучше, — Феба сложила перед собой руки и разглядывала их, — если только ты не спровоцируешь ее на непослушание.

Марк сжал губы.

— Ее не нужно ни на что провоцировать, мама. У нее своя голова на плечах!

— Ты же сам понимаешь, что оказываешь на нее заметное влияние, Марк. Если бы ты с ней поговорил…

— О, нет, мама, только не это. Если бы я мог решать судьбу Юлии, она бы имела право выбирать того, кто ей нравится.

— А кого бы ты хотел видеть женихом Юлии?

В этот момент Марк вспомнил того красивого плута, с которым Юлия встретилась во время зрелищ. Скорее всего, крестьянин. Марку неприятно было вспоминать этот эпизод. Желваки заиграли на его скулах. Все девушки так падки на красивые мужские лица, его сестра не исключение. Но, как бы то ни было, он от своего мнения не отступит.

— Клавдий Флакк ей не пара.

— Думаю, ты глубоко заблуждаешься, Марк. Мы тебе не говорили о том, что не отец приходил к Клавдию Флакку. Клавдий Флакк сам пришел к нам. Он влюблен в нее.

* * *

Клавдий Флакк и Юлия под бдительными взглядами двух главных жрецов храма Зевса обменялись облатками пшеничного хлеба под названием фар. Юлия была бледна и не выражала никаких эмоций. Когда Клавдий взял ее руку и нежно поцеловал, Юлия посмотрела на него, и ее щеки покраснели. Децим весь напрягся, ожидая взрыва. Он видел, как глаза дочери наполнились слезами, и знал, что она могла выкинуть на глазах всех присутствующих какую–нибудь глупость.

В храме царила тишина, и только мраморные идолы, казалось, свысока следили за всем происходящим. Лицо Марка застыло в мрачной маске, лишь его темные глаза блестели. Он долго и упорно выступал против этого брака. Он даже предлагал коемптио, или откуп за невесту, после чего можно было бы оформить развод. Но Децим и слышать об этом не хотел.

— Ты не посмеешь обращаться к Клавдию с подобным предложением и позорить всю нашу семью! Неужели ты не подумал, что ждет твою сестру в будущем после такого развода? При всей красоте и жизнерадостности, Юлия пуста, эгоистична и капризна. При таком характере с ней ни один мужчина не уживется. Или пример Аррии тебя ничему не научил?

Марк взорвался в гневе:

— Между Юлией и Аррией нет ничего общего.

— Если она сочетается нерасторжимым браком, конфарратио, с человеком, подобным Клавдию, то уже точно не станет такой, как Аррия.

— Ты так сомневаешься в собственной дочери?

— Я люблю ее больше собственной жизни, но при этом не закрываю глаза на ее недостатки, — Децим печально покачал головой. Он знал, что, если пользоваться красотой в корыстных целях, она быстро увядает, а обаяние Юлии было средством для манипуляций. Марк видел в своей сестре только то, что хотел видеть, — жизнерадостного и капризного ребенка. Он не понимал, какой она может стать, если предоставить ей свободу выбора. С другой стороны, если у нее будет достойный муж, Юлия может стать такой же зрелой женщиной, как ее мать.

Юлии нужны были стабильность и четкое направление в жизни. Клавдий Флакк мог дать и то и другое. Да, Децим понимал, что Флакк вовсе не был предметом дум и вожделений молоденьких девушек, но он обладал более важными качествами: чувством чести и долга, в том числе и семейного. Децим хотел обеспечить своей дочери достойное будущее, и никакие возражения темпераментного сына его не переубедят. Абсолютная свобода может быть только деструктивной. Когда–нибудь и сын, и дочь поймут это и простят его.

Децим увидел, как его дочь приподняла голову и смело улыбнулась Клавдию. Отец почувствовал гордость и облегчение. Вероятно, Юлия все же начинала понимать, за какого хорошего человека только что вышла замуж, и, возможно, процесс привыкания к новой жизни у нее пройдет гораздо легче, чем все ожидали. Нетрудно было увидеть, что Флакк ее очень любит. Наверное, она все же не так глупа, как он того опасался. Децим слегка сжал руку Фебы, удовлетворенно наблюдая за тем, как Юлия перед священнослужителями вступает в традиционный союз, конфарратио, который нельзя было расторгнуть и который будет длиться до самой смерти. Его глаза наполнились слезами, поскольку он вспомнил день своей собственной свадьбы и то чувство любви, которое он испытывал к своей напуганной невесте. Он по–прежнему любил свою жену.

Когда после церемонии гости обступили молодых и стали их поздравлять, Юлию первой обняла Октавия. Голоса гостей эхом разносились по священному залу храма. Жрецы подошли к Дециму, который заплатил им и взял документ, подтверждающий законность брака. Феба дала им несколько монет и попросила возжечь курения и принести жертву, чтобы благословить этот брак. Децим был щедр, и жрецы обещали все исполнить. Затем служители пошли своей дорогой, в мешочках у них звенели монеты.

Децим не без некоторой боли смотрел, как его прекрасная юная дочь принимает от гостей поздравления и добрые пожелания. После сегодняшнего пира Клавдий увезет ее в небольшое путешествие. Через несколько недель он планировал увезти ее в свое имение в Капуе, где они и собирались жить. Децим лишний раз убедился в том, что все это будет дочери только во благо. В том уединенном и тихом месте Юлия будет вдалеке от пагубного влияния таких людей, как Октавия и Аррия с их современными идеями о независимости и свободной любви. Да и от Марка она будет находиться подальше.

Но… как же ему самому будет не хватать его единственной дочери.

— Ну, вот и все, — тихо сказала Феба, улыбаясь ему сквозь слезы. — Все битвы позади, и война закончилась победой. Думаю, у них все будет хорошо. Ты сделал для нее все, что мог. Когда–нибудь она будет тебе за это благодарна.

Они присоединились к гостям и вышли из храма на солнечный свет. Клавдий помог Юлии усесться в украшенный цветами паланкин. Децим не сомневался в том, что Клавдий будет внимательным и терпеливым мужем. Он смотрел, как Клавдий сел рядом и взял Юлию за руку. Было видно, что он преклоняется перед ней, и все же она выглядела такой юной, такой беззащитной.

Когда процессия медленно двигалась по переполненным улицам Рима, люди что–то кричали молодоженам. Некоторые дурно воспитанные молодые люди выкрикивали какие–то непристойности, от которых у Фебы, сидевшей рядом с Децимом, краснели щеки. От распущенного и порой просто непристойного поведения горожан в жизни Фебу защищали высокие стены, мимо которых они проезжали и которые находились от нее на расстоянии вытянутой руки.

Дециму не терпелось оказаться в тишине, за городом. Он хотел поскорее добраться до чистой голубой воды Эгейского моря. Он хотел поскорее добраться до холмов, где располагался его дом. Рим был ему невыносим.

Феба сидела рядом, под навесом, прижавшись к нему. Сколько лет они прожили вместе, а он по–прежнему испытывал к своей жене сильное влечение, хотя его уже начинали угнетать мысли о смерти, а та боль, которая поначалу появлялась лишь периодически, теперь стала его постоянным спутником. Он взял руку жены и продел свои пальцы между ее пальцами. Она улыбнулась ему. Знает ли она о том, что знает он, — что его болезнь прогрессирует?

Гости собрались на брачный пир в триклинии. Гостей Децим пригласил не очень много — больше, чем граций, но не больше, чем муз. Феба позаботилась о том, чтобы украсить место праздника обильным количеством ярких ароматных цветов. Децим не разделял ее убежденности в том, что благоухание цветов нейтрализует копоть светильников, а также воздействие вина, которое сегодня будет литься рекой. Он устал, потому что постоянная боль истощала его силы. Приторный запах цветов вызывал у него тошноту.

Клавдий и Юлия сняли обувь и уселись на самые почетные места, а все остальные расселись вокруг них. Наклонившись к невесте, Клавдий о чем–то тихо ей говорил. Она покраснела. После того как свадебная церемония закончилась, Юлия, как всем казалось, выглядела лучше.

Децим надеялся, что у них быстро появятся дети. С ребенком на руках Юлия быстрее станет примерной римской женой. Она будет заботиться о доме и станет такой хозяйкой, какой ее воспитывала Феба. Ее мысли будут заняты образованием детей и заботой о семье, а не зрелищами и развратными сплетнями.

В дверях стоял Енох. Децим кивнул ему, чтобы тот приказал слугам накрывать на стол.

Хадасса на кухне наблюдала за тем, как Сейан раскладывает на серебряные блюда аппетитные кушанья. В жарком помещении кухни было столько экзотических и вкусных яств, что у нее просто текли слюнки. Повар тщательно раскладывал на блюдах каждую порцию мяса, добавляя щедрые порции медуз и икры, а потом приправу. На отдельном блюде красовалась фигура птицы из гусиной печени, и вокруг этой фигуры были разложены яйца, оформленные в виде белых перьев. Хадассе никогда раньше не доводилось видеть ничего подобного и не приходилось вдыхать таких соблазнительных ароматов. Все рабы и слуги только и говорили, что о свадьбе Клавдия и Юлии.

— Хозяин, наверное, вздохнет с облегчением, когда она уедет к мужу.

— Пусть теперь Флакк мучается с ней.

— А она может выглядеть радостной, когда не впадает в свои капризы.

Весь этот разговор проходил вокруг Хадассы. Большинство слуг и рабов надеялось на то, что Юлия не будет счастлива в браке, потому что никто не любил ее из–за ужасного характера. Хадасса в этих сплетнях не участвовала. Она с восхищением наблюдала за работой Сейана.

— Никогда не видела таких блюд, — сказала она, с восторгом глядя на творения повара.

— Конечно, не как во дворце императора, но это лучшее, что я могу сделать, — Сейан поднял голову, когда вошел Енох. Вытерев пот со лба, повар еще раз критическим взглядом оглядел приготовленные блюда и сделал несколько небольших изменений.

— Все пахнет и выглядит так удивительно, Сейан, — сказала Хадасса, испытывая гордость от того, что ей довелось видеть его последние приготовления.

Весьма польщенный, Сейан был щедр.

— Можешь попробовать все, что останется после пира.

— Она не прикоснется ни к одному из этих блюд, — кратко сказал Енох. — Свинина, миноги, морские ежи, икра, теленок, сваренный в молоке своей матери, — брезгливо произнес он, и его передернуло от отвращения, — наш закон запрещает нам есть все нечистое.

— Нечистое! — повторил Сейан, едва не лишившись чувств. — Да ваш иудейский Бог пальчики облизал бы, едва посмотрев на все это. Горькие травы и пресный хлеб! И это все, что едят иудеи.

Енох не обратил внимания на слова Сейана и приказал нескольким слугам взять блюда. Затем он посмотрел на Хадассу взглядом строгого отца.

— Тебе нужно очиститься после сегодняшнего вечера.

Съежившись при такой оценке кулинарного таланта Сейана, Хадасса бросила взгляд на повара. Его лицо покраснело от гнева.

— Возьми это блюдо, — сказал Енох, брезгливо указав на нарезанную свинину. — Постарайся не прикасаться к этому, — Хадасса подняла блюдо и вышла из кухни вслед за Енохом.

Когда Хадасса ставила это блюдо перед Юлией, та смеялась, разговаривая о чем–то с Октавией. Повелев взмахом руки Хадассе отойти, Юлия начала есть медузу и икру, а Клавдий выбрал свинину, приправленную моллюсками. Енох стал разливать в серебряные кубки вино, а несколько музыкантов тем временем тихо заиграли на свирелях и лирах.

Хадасса отошла к стене. Она с облегчением увидела, что Юлия снова смеется и разговаривает, хотя и догадывалась, что Юлия делает это не из искренней радости, а чтобы только не огорчать своих друзей. При всей той жизнерадостности и веселости, на которую Юлия была способна, в ней все же была такая пустота, которая Хадассе причиняла боль. Хадасса могла ее успокоить. Она могла ей служить. Она отдавала ей всю свою любовь. Но эту пустоту она заполнить не могла.

Боже, она нуждается в Тебе! Она думает, что все те истории, которые я ей рассказываю, предназначены для развлечения. Она ничего не слышит. Господи, я так бессильна. Хадасса испытывала к Юлии огромную нежность — это чувство напоминало ту нежность, которую она испытывала к Лии.

Молча прислуживая, Хадасса наслаждалась красотой этого вечера. Неприметно играли в углу музыканты, и по залу мягко разливались негромкие звуки свирели и лиры. Все было прекрасно — люди, одетые в тоги и драгоценности, украшенное цветами помещение, разноцветные подушки, еда. Однако Хадасса видела, что при всей праздничности и щедрости вечера атмосфера вовсе не была радостной.

Децим Валериан выглядел усталым и бледным. Феба Валериан явно беспокоилась за него, но пыталась не докучать ему своими вопросами. Октавия откровенно флиртовала с Марком, которому это явно надоело. Смех Юлии казался каким–то неестественным, хотя она изо всех сил старалась выглядеть счастливой — не столько перед своей семьей, сколько перед Октавией. Из всех присутствующих по–настоящему счастливым выглядел, пожалуй, только Клавдий, который забыл обо всем на свете, любуясь красотой своей юной невесты.

Хадасса научилась искренне заботиться об этой семье. Она непрестанно молилась за нее. Сейчас, на пиру, все члены этой семьи выглядели какими–то неискренними, и каждый из них при этом преследовал свои цели, одновременно борясь как со всеми окружающими, так и с самим собой. Неужели в природе римлян постоянно находиться в состоянии войны? Децим, самостоятельный и трудолюбивый человек, сделавший себя и семью богатыми, теперь стремился к тому, что его собственное богатство приказывало ему сделать со своими детьми. Феба, преданная и любящая жена, искала утешений и благословений у своих каменных идолов.

За Юлию Хадасса молилась больше, чем за всех остальных, потому что Бог дал Хадассе возможность служить ей; кроме того, Хадасса видела, что Юлия стала жертвой своего необузданного характера, сочетающего самые сильные черты семьи Валерианов. Она обладала волей, не уступающей по силе воле ее отца, преданностью — хотя и не такой сильной, как у ее матери, — и такой же страстью, какой, по словам окружающих, обладал Марк.

Откинувшись на спинку дивана рядом с Октавией, Марк страдал от ее ласк. Октавия подвинулась к нему и тесно прижалась к нему своим бедром. Марк сардонически улыбнулся и взял с блюда яйцо, окунув его в гусиную печень. Октавия обладала неуловимой грацией похотливой кошки.

Марку было интересно, что сейчас делает Аррия. Она бы непременно рассердилась, если бы Марк сообщил ей о том, что его отец категорически запретил приглашать ее на свадьбу и на свадебный пир. И пришла бы в бешенство, если бы узнала, что Друз и Октавия оказались в числе приглашенных. Друза она считала не более чем плебеем, которому просто улыбнулась фортуна. Как и отец Марка, Друз приобрел римское гражданство и уважение в обществе за деньги.

— Твой отец ведь считает, что я тебе совсем не пара, не так ли? — сказала Аррия накануне, когда они встретились после зрелищ.

— Он считает большинство молодых женщин в наше время слишком фривольными.

— Спасибо, приятно слышать, что он меня хоть последней шлюхой не считает. Он действительно думает, что я порчу тебя, Марк? Ему не пришло в голову, что на самом деле все наоборот?

Марк засмеялся.

— Твоя репутация намного превзошла мою. Это как раз было одной из причин, почему я решил приударить за тобой, — чтобы узнать, правда ли все то, что о тебе говорят! — сказав это, он крепко поцеловал ее.

Аррия, однако, решила продолжить тему разговора:

— А что говорит Юлия обо всех этих приготовлениях?

Марк нетерпеливо вздохнул.

— Приняла все как что–то неизбежное, — сказал он, стараясь изо всех сил не показывать своего гнева.

— Бедная девочка. Мне ее так жалко, — едва уловимый оттенок насмешки в голосе Аррии едва не вывел Марка из себя. — Ведь после того как будут произнесены клятвы, как они обменяются в присутствии служителей ритуальным хлебом, она уже ничем не будет отличаться от мебели. Никаких прав у нее уже не будет.

— Клавдий не посмеет ее обидеть.

— Но и не обрадует ее ничем.

Марк посмотрел на Клавдия и на сестру, которые сидели на саном почетном месте. Было видно, что Клавдий на седьмом небе. Он так внимательно наблюдал за каждым движением Юлии, что всем было очевидно, — он влюблен. Юлия выглядела веселой, но не потому, что радовалась своему замужеству, а потому, что Енох все время подливал ей в кубок вина. Пьяная, она не испытывала никакой боли — равно как и радости.

Хадасса, как обычно, стояла неподалеку от нее, сохраняя спокойствие среди дарящего вокруг хаоса. Она внимательно всматривалась в членов семьи и в гостей. Глядя на нее, Марк пытался угадать, что она думает о каждом из них — сострадание к отцу, восхищение матерью, нежность к Юлии, любопытство по отношению к Клавдию.

А что она испытывает по отношению к нему?

С той самой ночи, когда Марк видел ее молящейся, он больше с ней не разговаривал, хотя всякий раз, когда он виделся с сестрой, он видел и Хадассу. Он никогда не слышал от нее больше одного–двух слов, хотя Юлия говорила ему, что Хадасса часто рассказывает ей удивительные истории о своем народе. Однажды Хадасса рассказала историю о младенце одной рабыни, которого оставили в камышах на берегу Нила и которого нашла и приютила дочь царя. Другая история повествовала об иудейке, ставшей царицей Персии и спасшей свой народ от истребления, а еще была история о Божьем служителе, которого бросили в ров со львами, и он провел там всю ночь, однако львы его не тронули. Марк считал все эти истории не более чем забавными рассказами, помогающими скоротать длинные и скучные дни. И все же, глядя на Хадассу, он уже испытывал желание оставить этот праздник и уйти с ней в сад, чтобы самому услышать от нее все эти истории. Интересно, расскажет ли она ему что–нибудь, или будет трепетать от страха перед ним, как тогда, в ту ночь?

Хадасса почувствовала взгляд Марка и посмотрела на него, при этом ее темные глаза выразили готовность ответить на его повеления. Марк поднял руку и подозвал ее, она тут же подошла.

— Да, мой господин?

Ее голос был мягким и нежным. На лице ее была рабская покорность, никаких эмоций. Марк испытывал необъяснимое раздражение.

— Ты по–прежнему молишься ночью в саду? — спросил он, забыв о том, что рядом с ним сидит Октавия. — Иудеи везде молятся, — насмешливо сказала Октавия, — только пользы им от этого никакой.

Выражение лица Хадассы стало еще более непроницаемым, и Марк сжал губы. Лучше бы он не задавал таких личных вопросов, хотя бы в присутствии других людей. Октавия же продолжала высмеивать иудеев. Здесь он оказался явно неосторожным.

— Что у нас еще будет к столу на сегодняшнем кена, Хадасса? — спросил он так, будто это было все, что он хотел у нее спросить. Зачем?

Она говорила без запинки, вспоминая, что еще должны были приготовить для праздничного пира:

— Жаркое из оленя, миноги из Сицилии, дикие голуби, приправленные свининой, иерихонские финики, изюм и яблоки, сваренные в меду, мой господин, — точно таким же тоном с ним разговаривала Вития в присутствии его матери. Когда же они оставались одни, голос Витии становился гораздо эмоциональнее и глубже.

Марк смотрел на изящную форму губ Хадассы, ее удивительно нежную шею, на которой был виден сильный и частый пульс, а затем снова взглянул ей в глаза. Она не двигалась, но он чувствовал ее отчужденность. Неужели она смотрела на него как на льва, считая себя жертвой? Он не хотел, чтобы она его боялась.

— Ты отправишься с Юлией в Капую?

— Да, мой господин.

Марк испытал что–то похожее на утрату, и это показалось ему неприятным. Он поднял руку и жестом дал понять, что она свободна.

— Она такая дурнушка. И зачем твоя мать определила ее служить Юлии?

Дурнушка? Марк снова посмотрел на Хадассу, когда та заняла прежнее место у стены. Да, определенно, она не красавица. Скромная, незаметная. И все же в ней была какая–то красота, которую он не мог определить. Что–то, что выходило за рамки чисто физического восприятия.

— В ней нет никакого тщеславия.

— Как у всех рабов.

— И у твоей эфиопки тоже? — сухо спросил Марк.

Октавия почувствовала укол и решила переменить тему. Принявшись снова за гусиную печень, Марк перестал слушать, что говорит Октавия. Ее мысли были теперь заняты зрелищами. О некоторых гладиаторах она знала достаточно много… может быть, даже слишком много. Уже через несколько минут она снова наскучила ему, и он стал прислушиваться к разговорам сидящих вокруг гостей, но к виноградникам и садам Клавдия у него тоже не возникло особого интереса.

Пир тем временем продолжался, и Марк стал наблюдать за тем, как Хадасса убрала блюдо со свининой и принесла блюдо с жарким из оленя, поставив его перед Юлией и Клавдием. Никто не обращал на нее никакого внимания, кроме Марка, а он чувствовал ее присутствие всем своим существом.

Может быть, ему было скучно и он хотел как–то развлечься? Отвлечься во что бы то ни стало? Или в этой девушке действительно было что–то необычное, неуловимое для простого глаза? Как бы то ни было, но всякий раз, когда она появлялась, Марк не мог отвести от нее глаз.

Когда она убирала блюдо со стола, он смотрел на ее сильные и в то же время изящные руки. Когда она отходила, он смотрел на ее движения, полные грации. За шесть месяцев, проведенных в их доме, тощая девочка из Иудеи превратилась в молодую женщину с красивыми и таинственными темными глазами.

Марк знал, что Хадасса примерно такого же возраста, что и Юлия, следовательно, ей примерно пятнадцать–шестнадцать лет. Какие же мысли овладели ею, когда она наблюдала за этим свадебным пиром? Мечтает ли она о собственном муже, собственной семье? Рабы, прислуживающие в семьях, редко вступают в брак. Есть ли среди рабов в их доме кто–нибудь, кто заинтересовал бы Хадассу в этом смысле? Единственный иудей, кроме нее, здесь только Енох, но он ей в отцы годится. Других иудеев отец убрал из дома в загородное имение.

Хадасса поправила блюдо перед Юлией, сделав это ненавязчиво и в то же время удобно для своей хозяйки. Когда она наклонилась, Марк посмотрел на ее щиколотки и маленькие ноги, обутые в сандалии. Он закрыл глаза. Эта девушка пережила гибель своей страны, гибель своего народа. Она прошла тысячи миль по самым страшным местам империи. Она видела и испытала столько, что он не мог этого представить, как ни старался.

Тихая музыка начинала действовать ему на нервы. У него не выходило из головы то обстоятельство, что Хадасса отправится в Капую вместе с его сестрой. Неужели для него это так важно? Кто она ему, как не рабыня в доме его отца, которая прислуживает его сестре?

Затем танцевала Вития, которая отвлекла Марка своими волнующими движениями и стремительным вихрем цветного покрывала. Она прошла мимо Друза, приостановилась возле Флакка, не сводившего глаз с уже изрядно подвыпившей невесты. Марк был мрачен. Мысли о сестре и ее муже, который намного старше ее, явно не внушали ему оптимизма; а мысль о том, что теперь он не увидит и тихой Хадассы, вообще вгоняла его в депрессию.

Музыканты продолжали играть, а к столу тем временем подавали последние блюда — сладкую выпечку и финики с орехами.

Именно в своем доме Марк чувствовал себя полностью беззащитным. Он по–прежнему находился под покровительством своего тиранического отца; он был сыном, а не мужчиной, обладающим всеми правами римского гражданина. Он хотел идти по жизни своим путем, что приводило к постоянным перебранкам с отцом, и хотя Марк знал, что смерть когда–нибудь сделает его победителем, ему такая победа была вовсе не нужна.

Они с отцом редко ладили, но он любил отца. Они во многом были похожи, оба были сильными людьми. Децим самостоятельно прошел путь от простого моряка до процветающего торговца. Теперь у него был огромный флот. Не терпящий застоя, Марк хотел двигаться дальше. Он хотел воспользоваться всем тем, что приобрел отец, и расширить эти богатства путем дальнейших предприятий, чтобы будущее семьи не зависело ни от Нептуна, ни от Марса. Но отец идти дальше уже не хотел, несмотря на то что Марк, пользуясь теми шестью кораблями, которые отец передал в его распоряжение, уже приумножил богатства семьи. Он вложил эту прибыль в лес, гранит, мрамор и строительство. Теперь он вынашивал идею о том, чтобы вложить средства в лошадей, которые были необходимы для конных состязаний.

Когда Марку исполнился двадцать один год, он уже пользовался уважением среди своих сверстников, считался среди них самым преуспевающим. К двадцати пяти годам он превзойдет в богатстве и общественном положении своего отца. Может быть, тогда Децим Валериан поймет, что традиции и архаические ценности должны уступить дорогу прогрессу.

* * *

Хадасса, отпущенная Клавдием на этот вечер, вернулась на кухню. Она успела заметить взгляд Юлии: гнев по поводу того, что он осмелился отпустить ее служанку… а потом страх в широко раскрытых девичьих глазах.

Сейан послал Хадассу мыть посуду. Двух других рабынь он отправил убирать столы, поскольку гости стали уже расходиться.

— Я так понимаю, что тебе надо будет очиститься в чистой воде, после того как ты вымоешь посуду, — сказал он, вспоминая замечания Еноха. — Только руки, или же тебе придется омыться с головы до ног, чтобы убедиться в том, что ты по–прежнему маленькая красивая и чистая иудейка?

Услышав в его колком вопросе оттенки горечи, Хадасса закусила губу и обернулась к нему.

— Ты прости, пожалуйста, не обижайся, Сейан, — она улыбнулась ему, желая, чтобы он все понял. — Все действительно было прекрасно и пахло вкусно. Юлия и все остальные остались очень довольны.

Сейан взял в руки сосуд, который она только что вымыла, и задумчиво взвесил его в руке.

— А почему ты извиняешься за то, что он сказал?

— Енох слишком привязан к закону. Если бы он не подумал о том, что я собираюсь этот закон нарушить, он бы и слова не сказал.

Смягчившись, Сейан стал наблюдать за тем, как она моет посуду, вытирает ее и откладывает в сторону. Ему нравилась эта юная рабыня. В отличие от других, которым все время приходилось указывать, что они должны делать, Хадасса сама видела, что нужно сделать, и делала это. Другие выполняли свои обязанности и вечно были всем недовольны. Хадасса никогда не роптала и делала все так, будто это было ей в радость. Она быстро всему училась и даже, если позволяло время, помогала другим.

— Много еды осталось, — сказал он. — Вития и другие девушки уже наелись и пошли спать. Музыканты и все остальные тоже поели — кроме Еноха, чтоб его от запора скрутило. Сядь, поешь чего–нибудь. Ты сегодня, кажется, кроме хлеба ничего в рот–то не брала. Возьми сыра, вина, — он сел на скамью возле стола. — Попробуй свинины. Я знаю, ты, наверное, в жизни ничего подобного и не пробовала. Уверяю тебя, никакого вреда от этого не будет.

Хадасса знала, что не будет, и она вовсе не считала, что употребление такой пищи чем–то осквернит ее. Вообще она понимала, что осквернить ее может не то, что она кладет в рот, а то, что исходит из ее уст, — злые слова, клевета, сплетни, хвастовство и богохульство. И все же она не могла есть, потому что Енох, который строго придерживался иудейского закона, питал к такой пище отвращение. Ведь он спас ее от арены. И съесть такую пищу означало проявить к нему неуважение, обидеть его; и она не могла этого сделать, несмотря на свое желание попробовать такие деликатесы.

Но и Сейан был для нее другом, поэтому отказаться отведать то, над чем он так трудился, значило обидеть его. Хадасса посмотрела ему в глаза и поняла, что это испытание ее верности. Енох временами был колким на язык, гордым и заносчивым, но он проявил к ней сострадание, он оказался достаточно смелым и рисковал собой, чтобы спасти ее и еще шестерых человек, которых он привел в этот дом. Сейан тоже был горд, и его легко было обидеть. Еще он был щедрым, великодушным, нередко шутил с другими рабынями, когда они работали.

От еды исходил такой аромат, что у Хадассы живот свело от голода. Она с самого утра ничего не ела. Искушение отведать что–нибудь было таким сильным, но Енох был ей очень дорог.

— Я не могу, — сказала она извиняющимся тоном.

— Из–за твоего закона, будь он неладен? — спросил Сейан с отвращением.

— Я пощусь, Сейан. — Он отнесся к этому с пониманием. Постились даже язычники.

— За Юлию, — догадался он, — Мало тебе того, что ты и так каждый день за нее молишься? Стоило из–за этого еще и о еде забыть? Пост ее сердце не смягчит. Для этого и дюжины жертвоприношений не хватит!

Хадасса отвернулась и принялась мыть оставшуюся посуду, не желая выслушивать критику в адрес своей хозяйки. У Юлии было полно недостатков. Она была эгоистична и тщеславна. Кроме того, она была молодой, красивой и страстной. Хадасса любила ее и боялась за нее. Юлия была слишком отчаянной, а таким очень трудно обрести свое счастье.

Хадасса раньше никогда не была среди таких людей, как семья Валерианов, у которых было все — и в то же время практически ничего. Они нуждались в Господе, но ей не хватало смелости рассказать им обо всем том чудесном и удивительном, что ей было известно. Она пыталась, но слова застревали у нее в горле; страх заставлял ее молчать. Каждый раз, когда ей предоставлялась такая возможность, она вспоминала те арены, которые ей уже довелось видеть по пути из Иерусалима; она до сих пор слышала по ночам крики ужаса и боли. Никто в этом доме не поверит в то, что ее отец умер и теперь в вечности с Иисусом, — даже Енох, который знает Бога. Одним неосторожным словом она подпишет себе смертный приговор.

Зачем ты сохранил мне жизнь, Господи? Я же не могу им ничем помочь, — думала она в отчаянии.

Да, она рассказывала Юлии те истории, которые когда–то сама слышала от отца в Галилее. Но для Юлии они были лишь забавными сказками. Никаких уроков из них она не извлекала. Как Юлия могла стать на путь истины, если ее уши не могли эту истину услышать? Как она могла искать Христа, если совершенно не нуждалась в Спасителе? Сколько бы Хадасса ни рассказывала ей истории из Писания о том, как Бог трудился для Своего народа, Юлия ничего в них не понимала. Она была убеждена в том, что каждый человек, живущий на этой земле, должен брать себе как можно больше и делать все то, что ему хочется. При этом Юлия не испытывала ни малейшей нужды не только в Спасителе — порой казалось, что ей вообще никто не нужен.

Те богатства и тот достаток, в которых жила семья Валерианов и которыми эта семья наслаждалась, Хадасса считала их проклятием. Именно из–за материального богатства они не испытывали никакой нужды в Боге. У них были тепло, сытная пища, прекрасная одежда, роскошный дом. Они пользовались всеми благами богатых римлян, им служило множество рабов. Но из всей семьи лишь Феба обладала религиозными чувствами, только она поклонялась каменным идолам, которые не могли ей дать ничего, в том числе не могли дать ей мира и радости.

Хадасса грустно покачала головой. Как же Ты доходишь до тех людей, которые не испытывают никакой нужды и никакого желания обрести Спасителя? — думала она. — Боже, что мне делать, чтобы они увидели, что Ты здесь, в этом саду, что Ты обитаешь и в их доме, если не в их сердцах? Я беспомощна. Я труслива. Я не могу помочь Юлии, Господи. Я не могу помочь никому из них. Они улыбаются и смеются, но они потеряны. О, Боже, как Ты велик. Никакие боги и богини Рима не могут воскресить мертвые души, как это Ты делаешь. Но эти люди все равно не верят в Тебя.

— Я не хотел обидеть тебя, — сказал Сейан, подойдя к Хадассе.

Он заметил, что в последние несколько минут на ее лице сохраняется выражение недовольства, и решил, что это по его вине. В глубине души он совершенно не уважал Юлию — слишком часто ему приходилось слышать ее гневные выкрики, видеть, как ее милое лицо искажала гримаса диких эмоций. Но по какой–то необъяснимой причине эта юная рабыня продолжала любить ее, преданно служила ей. — За Юлию тебе нет нужды беспокоиться, — сказал он, стараясь говорить утешительным тоном. — Она все равно возьмет от жизни все, что ей нужно.

— Только найдет ли она в своей жизни мир и покой?

— Мир и покой? — Сейан рассмеялся. — Этого как раз Юлия хочет меньше всего. Она во многом похожа на своего брата, с той лишь разницей, что Марк гораздо умнее ее. Он обладает проницательностью своего отца, но во взглядах на нравственность они расходятся. Однако Марк в этом не виноват. В этом виноваты восстания, — сказал он и тут же поправился: — Слишком много друзей у него либо погибло, либо покончило с собой. Поэтому немудрено, что он живет по принципу: «Живи сегодня, потому что завтра умрешь».

— Не похоже, чтобы он был доволен жизнью.

— А кто в этом мире доволен жизнью? Только дураки и покойники.

Хадасса закончила ту работу, которую ей поручил Сейан, и посмотрела, что нужно сделать еще. Вместе они вычистили столы, убрали оставшуюся пищу и все расставили по местам. Сейан с гордостью говорил о Греции.

— Римляне владеют миром, но завидуют грекам. Римляне только и умеют что воевать. При этом они ничего не знают о красоте, философии и религии. Тому, что им не украсть, они начинают подражать. Наши боги и богини, наши храмы, наше искусство и литература. Они изучают наших философов. Они завоевали нас, но мы переделали их на свой лад. Хадасса обратила внимание, что гордость в его словах смешивалась с чувством негодования.

— Ты знаешь, что наш хозяин родом из Ефеса? — сказал Сейан. — Он был сыном мелкого торговца, который торговал на пристани. Своим умом он добился многого и стал великим. Потом он купил себе римское гражданство. Это был, конечно, разумный ход, — сказал он, как бы оправдываясь за свою дерзость, — тем самым он избежал необходимости платить большие налоги и приобрел определенные привилегии в обществе для себя и своей семьи.

Хадасса знала о некоторых из этих привилегий. Апостола Павла неоднократно освобождали из темниц, потому что он был гражданином Рима. А уж если кому–то суждено было быть казненным, то лучше умереть от одного удара меча, чем от мучительного распятия на кресте. Даже к преступникам относились милостивее, если они являлись римскими гражданами. Павел был обезглавлен, тогда как Петр, галилеянин, был распят вниз головой, после того как на его глазах пытали и убили его жену.

Хадасса содрогнулась. Ей казалось, что она уже почти забыла о тысячах крестов, которые стояли у стен Иерусалима. Сегодня она снова их увидела — как и лица тех, кто висел на этих крестах. — Пойду, упакую оставшиеся вещи госпожи Юлии, — сказала она, пожелав Сейану спокойной ночи.

В пустой комнате Юлии по–прежнему горел масляный светильник. Четыре наполненных сундука уже были закрыты. Еще два оставались открытыми. Хадасса подняла светло–голубую тунику и аккуратно сложила ее, положив поверх желтой, уже лежащей в сундуке. Потихоньку она собрала и упаковала оставшиеся вещи. Закрыв сундуки, она заперла их. Затем встала и еще раз оглядела комнату. Вздохнув, она присела на стул.

— Грустно, не правда ли? — сказала Феба, подошедшая тем временем к двери комнаты и увидевшая, что застала юную рабыню врасплох. Хадасса сидела такая маленькая и заброшенная среди окружавших ее сундуков. Она тотчас встала и повернулась к хозяйке. — Вот, хотела посмотреть, как Юлия готова к отъезду.

— Все готово, моя госпожа, — сказала Хадасса.

Феба улыбнулась.

— Мне не спится. Такой был насыщенный день, — она вздохнула. — А я уже по ней скучаю. Мне показалось, что и ты по ней скучаешь.

Хадасса улыбнулась ей в ответ.

— У нее начинается новая жизнь.

Феба провела рукой по столику, на котором уже не было косметики, парфюмерии и шкатулок с драгоценностями, — всего того, что принадлежит ее дочери. Потом она подняла голову и повернулась к Хадассе.

— Клавдий пришлет кого–нибудь, чтобы забрать тебя и вещи Юлии.

— Да, моя госпожа.

— Наверное, к концу этой недели, — добавила она, оглядев комнату. — До Капуи не так далеко. Места там очень красивые. У тебя там будет достаточно времени, чтобы распаковать вещи Юлии и приготовить все к ее приезду в новый дом.

— Я все приготовлю, моя госпожа.

— Я и не сомневаюсь, — Феба посмотрела на эту совсем еще юную девушку и испытала к ней прилив самых нежных и теплых чувств. Хадасса всегда была такой доброй и верной, и, несмотря на невыносимый характер Юлии, Феба знала, что Хадасса любит ее дочь. Она присела на постель Юлии. — Расскажи мне о своей семье, Хадасса. Кем был твой отец?

— Он был торговцем, продавал гончарные изделия, моя госпожа.

Феба жестом пригласила Хадассу сесть рядом с ней, на стул.

— У него был хороший доход?

Зачем она задает такие личные вопросы? Чем Хадасса заинтересовала эту римлянку?

— Мы никогда не голодали, — ответила Хадасса.

— Он сам делал сосуды или только продавал их?

— Некоторые он делал сам — большей частью самые простые, но у него были и очень красивые.

— Значит, твой отец был трудолюбивым и творческим человеком.

— Люди приходили к нему из других провинций. — Они покупали его изделия, но Хадасса знала, что, в первую очередь, они приходили, чтобы больше узнать о нем. Она помнила, что ей часто доводилось слушать, как отец рассказывал о своем воскресении совершенно незнакомым людям, приходившим к нему впервые.

Феба заметила слезы в глазах юной рабыни и опечалилась.

— А как он умер?

— Я не знаю, — сказала Хадасса. — Он пошел на улицу, чтобы говорить с народом, и не вернулся.

— Говорить с народом?

— Да, о Божьем мире.

Феба нахмурилась. Она хотела что–то сказать, но запнулась.

— А твоя мать? Она жива?

— Нет, моя госпожа, — сказала Хадасса, опустив голову.

Феба увидела слезы, которые девушка пыталась скрыть.

— А что случилось с ней? И с остальными твоими родными?

— Мать умерла от голода, за несколько дней до того, как римские легионы взяли Иерусалим. Воины шли из дома в дом и всех убивали. Один из них вошел в тот дом, где мы жили, и убил моего брата. Я до сих пор не знаю, почему он не убил меня и мою сестру.

— А что стало с твоей сестрой?

— Господь забрал Лию в первую же ночь, после того как мы оказались в плену.

Господь забрал… как странно она говорит. Феба вздохнула и отвернулась.

— Лия, — тихо повторила она, — красивое имя.

— Ей не было и десяти лет.

Феба закрыла глаза. Она вспомнила двух своих детей, которые умерли от лихорадки. Лихорадка часто поражала город, потому что он был окружен болотами и часто подвергался наводнениям во время разлива великого Тибра. Некоторые, заболев лихорадкой, выживали — среди них оказался и Децим, — но потом каждый год страдали от приступов простуды. Других мучили приступы кашля, которые приводили к легочному кровотечению и, в конечном счете, к смерти.

Жизнь была неопределенной, и свидетельство Хадассы было тому лишним подтверждением. Она потеряла в Иерусалиме всех своих родных. Она говорит о Божьем мире, но даже боги не дают никакой гарантии. Сколько Феба ни молилась богине домашнего очага Гестии, богине брака Гере, богине мудрости Афине и богу путешествий Гермесу, а также десятку других богов о том, чтобы они защитили ее родных, ни один из богов до сих пор этого не сделал.

Даже сейчас самый дорогой ей человек, Децим, был болен и старался скрыть это от всех. Феба сцепила руки, и слезы брызнули у нее из глаз. Неужели он думает, что может что–то скрыть от нее?

— Тебе плохо, моя госпожа, — сказала Хадасса, дотронувшись до ее рук.

Фебу удивило нежное прикосновение девушки.

— Мир — такое капризное место, Хадасса. По прихоти богов нас бросает из стороны в сторону. — Она вздохнула. — Но тебе ли об этом не знать? Ты ведь потеряла все — семью, дом, свободу. — В свете светильника она внимательно смотрела на Хадассу, на мягкие изгибы ее щек, темные глаза, изящную фигуру. Она заметила, с каким интересом смотрел на нее Марк. Хадасса была старше Юлии максимум на год, ей было не больше шестнадцати лет, но насколько они были разными. В Хадассе были спокойствие и смирение, которые она обрела через неимоверные страдания. И было в ней что–то еще… В ее темных глазах светилось удивительное и редкое чувство сострадания. Без сомнения, несмотря на юный возраст, эта девушка обладала мудростью.

Феба крепко сжала ее руки в своих.

— Я доверяю тебе мою дочь, Хадасса. Я очень прошу тебя всегда заботиться о ней и следить за ней. Тебе часто будет с ней трудно, порой она может вообще оказаться жестокой, хотя я и не верю, что она идет на такое по собственной воле. Юлия была таким милым, ласковым ребенком. В ней до сих пор остались эти качества. Она отчаянно нуждается в друге, Хадасса, в настоящем друге, но она не умеет делать мудрый выбор. Именно поэтому я и выбрала тебя, когда Енох привел тебя к нам с другими рабами. Я тогда увидела в тебе такого человека, который мог бы быть рядом с моей дочерью во всех обстоятельствах. — Она внимательно посмотрела Хадассе в глаза. — Обещай мне, что исполнишь все, о чем я тебя прошу.

Хадасса была рабыней, и ей не оставалось ничего другого, как исполнять волю своих хозяев. И все же она понимала, что хозяйка просила дать ей такое обещание не только по этой причине. С ней говорила Феба Люциана Валериан, но Хадасса знала, что это Сам Бог просит ее любить Юлию во всех обстоятельствах, чего бы это ей ни стоило. Это будет нелегко, потому что Юлия капризна, эгоистична и безрассудна. Хадасса могла ответить, что постарается. Она могла ответить, что приложит к этому все свои силы. Любой из этих ответов удовлетворил бы ее хозяйку. Но ни один из них не удовлетворил бы Господа. Да будет твоя воля или Моя? — спрашивал ее Господь. И ей надо было сделать выбор. Не завтра, а сейчас, в этой комнате, перед этой женщиной.

Феба прекрасно знала, о чем просит. Иногда ей было нелегко любить свою собственную дочь, особенно в эти последние дни, когда Юлия стала совершенно невыносимой для Децима, который только и думал, что о собственном благе. Юлия хотела все делать по–своему, а на этот раз ей пришлось подчиниться чужой воле. Феба видела по лицу юной рабыни, как ей нелегко ответить, и Фебе даже было приятно, что она не ответила сразу. Немедленный ответ сулит быстро забытое обещание.

Хадасса закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Да будет твоя воля, — тихо произнесла она.

Феба испытала огромное облегчение, потому что знала, что Юлия будет под опекой Хадассы. Она доверяла этой девочке и теперь испытывала к ней особенно глубокую нежность. Верная рабыня оказалась более чем достойной ее доверия. И интуиция, когда она выбрала именно эту маленькую иудейку, ее не подвела.

Она встала. Дотронувшись до щеки Хадассы, она посмотрела на девушку сквозь слезы.

— Да благословит тебя твой Бог, — другой рукой она по–матерински погладила ее мягкие черные волосы, после чего тихо вышла из комнаты.

10

Атрет бежал по дороге, сохраняя темп, который задал Тарак, ехавший верхом, рысью, параллельно с бегущим германцем. Тарак то и дело подгонял или подбадривал Атрета, следя за тем, чтобы жеребец сохранял заданную скорость. Жеребец все время недовольно фыркал, тогда как Атрет чувствовал, что каждая миля становится для него все тяжелее. Стиснув зубы, превозмогая боль, германец продолжал бежать, его тело покрылось потом, мышцы напряглись до предела, а в груди все горело от тяжелого дыхания. Споткнувшись, Атрет с трудом удержался на ногах и, задыхаясь, выругался. Казалось, еще немного, и он не выдержит, опозорив себя на всю жизнь. Его мысли были сосредоточены только на том, чтобы добежать до ближайшей вехи, а добежав до нее, он тут же начинал думать о том, как добежать до следующей.

— Стой, — приказал Тарак. Атрет сделал еще три шага и остановился. Наклонившись вперед, он уперся руками в колени и набрал воздуха в легкие.

— Выпрямись и пройдись немного, — кратко сказал Тарак. За тем он сунул Атрету сосуд с водой.

Атрет облизал пересохшие губы и сделал несколько жадных глотков. Прежде чем вернуть сосуд, он плеснул воды себе на лицо и на обнаженную грудь. Затем он отдал сосуд Тараку и прошелся по обочине дороги взад–вперед, пока дыхание не пришло в норму, а тело не охладилось до нормальной температуры.

— А на тебя тут кое–кто смотрит, Атрет, — улыбаясь, сказал Тарак, кивая на противоположную сторону улицы.

Атрет посмотрел через дорогу и увидел в персиковом саду двух молодых женщин. Одна из них была одета в белую льняную тунику, другая была в коричневой тунике и коричневой верхней одежде, препоясанной полосатым кушаком.

— Посмотри на вон ту, кажется, у нее сердце вот–вот выскочит, — смеялся Тарак. — Наверное, раньше никогда не видели полуголого мужика, — цинично заметил он. — Смотри, одна прямо так и уставилась на тебя.

Атрет настолько устал, что ему уже было не до внимания смазливой девушки или смущения шокированной маленькой иудейки, как и не до насмешек ланисты. Пределом мечтаний для него в этот момент была его лежанка и приятная прохлада камеры. Он уже достаточно отдохнул, но и Тарак, судя по всему, был настроен сегодня развлечься в полную силу.

— Да ты посмотри на нее как следует, Атрет. Хороша, правда? Вот когда выйдешь на арену, увидишь множество таких, как эта. Аристократки с тебя глаз сводить не будут. Да и аристократы тоже. Они дадут тебе все — золото, драгоценности, свои тела — все, что ни попросишь.

Слегка улыбнувшись, он продолжал:

— Была у меня одна… Все время меня ждала, пока я сражался. Она хотела, чтобы я дотронулся до нее, пока мои руки были в крови убитого мною противника. Она от этого просто в экстаз приходила, — при этих словах его улыбка стала какой–то злой. — Интересно, что с ней потом стало. — Тарак развернул коня.

Атрет еще раз посмотрел на противоположную сторону улицы, на девушку в белой одежде, стоявшую в тени дерева. Он продолжал смотреть на нее, пока она не отвернулась. Маленькая иудейка что–то сказала ей, после чего они повернулись и пошли в глубину сада. Девушка в белом оглянулась через плечо и еще раз посмотрела на него, потом приподняла подол одежды и побежала, а до Атрета донесся ее веселый смех.

— Римляне любят блондинов, — сказал Тарак. — Так что наслаждайся этим, пока есть время, Атрет. Бери от жизни все, что она тебе дает! — С этими словами он слегка стукнул Атрета кончиком своего кнута. — Ну все, она ушла. Теперь беги назад. На перекрестке повернешь налево и побежишь по холмам, — сказал ланиста, задавая Атрету обратный маршрут.

Атрет забыл о девушке и побежал. Он начал бежать ровным шаром, который он умел сохранять, но Тарак приказал ему увеличить темп. Собравшись с силами, Атрет побежал вверх, по холмам, выбирая нужное дыхание.

Прошло шесть месяцев изнурительных тренировок в лудусе. Первый месяц с ним работал Трофим. Тарак внимательно наблюдал за германцем и вскоре взял его к себе. Отдав других подопечных Галлу и другим наставникам, Тарак теперь большую часть времени занимался с Атретом. Он давал ему больше нагрузок, чем все другие, одновременно делясь с ним теми хитростями, которых больше никому не показывал.

— Если будешь слушать меня и усваивать мои уроки, думаю, что проживешь достаточно времени, чтобы обрести свободу.

— Я рад, что ты уделяешь мне внимание, — сказал Атрет сквозь стиснутые зубы.

Тарак холодно улыбнулся.

— Я сделаю из тебя лучшего гладиатора. Если ты выживешь, я обрету достаточно почета, чтобы получить место в римском лудусе, а не торчать всю жизнь в этой кроличьей норе.

В отличие от многих других, Атрет тренировался с удовольствием. Поскольку его всю жизнь воспитывали как будущего воина, гладиаторские тренировки были для него лишь повышением уже обретенного мастерства. Он поклялся, что когда–нибудь все то, чему он здесь научится, он обратит против Рима.

Пока он хорошо научился пользоваться мечом, хотя Тарак чаще давал ему трезубец и сеть ретария. Несколько раз Атрет в отчаянии отбрасывал сеть и нападал на своего противника с такой яростью, что Тараку приходилось вмешиваться, чтобы не потерять своего воспитанника.

Именно ярость придавала Атрету силы. Она помогала ему пробегать длинные дистанции, защищала от депрессии, приходившей к нему по ночам под стук шагов кованой обуви стражников, придавала ему желание научиться всем способам убийства людей в надежде, что когда–нибудь он снова обретет свободу и больше никаких хозяев над ним не будет.

У Атрета не было друзей. С другими гладиаторами он не общался. Он не хотел знать, как их зовут. Ему было все равно, откуда они, как они попали в рабство. С кем–нибудь из них он когда–нибудь встретится на арене. Незнакомца он мог убить без малейшего сожаления, убийство друга будет потом преследовать его всю жизнь.

Увидев вдалеке лудус, Атрет почувствовал, как к нему пришло второе дыхание. Ноги веселее побежали по вымощенной дороге. Тарак скакал ровно, держась впереди Атрета, но и не отрываясь от него слишком далеко. Стражник, стоявший на стене, на своем посту, пронзительно свистнул, и ворота лудуса тут же открылись.

Тарак слез с коня и отдал поводья рабу.

— Иди в бани, Атрет, затем к Флегону, на массаж. — Его губы расплылись в довольной улыбке. — Ты сегодня хорошо поработал. Жди поощрения.

Войдя в раздевалку, Атрет снял промокшую от пота набедренную повязку, взял полотенце и пошел в бани. Вода была теплой и действовала успокаивающе. Он расслабился и мылся не спеша, не обращая внимания на других моющихся, которые говорили тихо, чтобы не слышали стражники. Затем он отправился в следующее помещение, калидарий, которое находилось по соседству с котлами. Атрет вдыхал насыщенный паром воздух, а раб натирал его тело оливковым маслом, после чего сдирал масло специальным скребком, похожим на нож.

В следующем помещении Атрет нырнул во фригидарий. Холодная вода бассейна подействовала отрезвляюще, но приятно, и он с удовольствием плавал по нему взад–вперед. Затем он вылез на край бассейна и завертел головой, стряхивая с волос воду, подобно вылезшей из воды собаке. Потом он вернулся в бани, чтобы несколько минут передохнуть, после чего отправился на массаж.

Флегон работал резко, даже грубо. Он колотил и месил мышцы Атрета, пока те не стали рыхлыми. Создавалось ощущение, что в этом помещении все было направлено на то, чтобы сломить тело, а потом снова его выстроить, превратив плоть в сталь.

Атрет с аппетитом съел мясо с ячменной кашей, потом вместе со всеми остальными отправился в камеру. Как только его заперли на ночь, он растянулся на своей лежанке и положил руки под голову. Он старался ни о чем не думать. Но вскоре послышались мужские голоса, и звук открываемой наружной двери заставил его приподняться. Кто–то направлялся к его камере. Он сел и прислонился спиной к холодной каменной стене, а его сердце учащенно забилось.

Послышался лязг железного замка, тяжелая дверь открылась. В коридоре стоял Галл, а перед ним какая–то рабыня. Она вошла в камеру, не глядя на Атрета, а Галл закрыл за ней дверь. Не сказав ни слова, она прошла вперед и стала перед ним. Он вспомнил ту красивую девушку в белом одеянии, которая смотрела на него из тени персикового сада, и теперь почувствовал одновременно страсть и гнев. Он мог теперь выместить на этой рабыне весь свой гнев, испытав от этого наслаждение. Но эта девушка была больше, чем та маленькая иудейская рабыня. Когда Атрет прикоснулся к ней, он не испытал никакой вражды.

Затем Атрет отошел в другой конец камеры. Услышав скрежет, он посмотрел и увидел, что за ними наблюдает стражник. Он с трудом сдержался, чтобы не закричать от унижения. Здесь он был всего лишь диким животным, на которое всякий может глазеть.

Девушка подошла к двери, дважды стукнула в нее и стала ждать. Атрет стоял к ней спиной, не столько от чувства стыда, сколько из нежелания мешать ей. Снова послышался звук замка, дверь открылась, потом снова закрылась, и стражник опять запер его. Девушка ушла. Это и было то поощрение, которое обещал ему Тарак.

Атрет почувствовал себя бесконечно одиноким. А если бы он заговорил с ней? Ответила бы она ему? Она приходила к нему и раньше, и он не испытывал никакого желания с ней разговаривать, даже не хотел смотреть ей в лицо. Она приходила к нему, потому что ее посылали служить ему. Он принимал это, чтобы снять с себя невыносимое напряжение, которое приносило ощущение рабства, но во всем этом не было ни тепла, ни любви, ни человечности. Рабыня давала ему лишь мимолетное физическое удовлетворение, за которым всегда следовало опустошающее чувство стыда.

Он лег на свою каменную лежанку, положил под голову руки и уставился на зарешеченное окошко. Он вспомнил, как его жена смеялась и бегала по лесу, а ее светлые волосы развевались по спине. Он помнил удивительные минуты интимной близости на залитом солнцем лугу. Он помнил ту нежность, которой они делились друг с другом. Как быстро забрала ее смерть. Его глаза загорелись, и он сел, борясь с отчаянием, — в эту минуту ему захотелось бить себе голову о каменную стену.

Неужели он перестал быть человеком? Неужели за те несколько месяцев, что его тут держат, он превратился в животное, живущее только дикими инстинктами? Ему хотелось умереть. Но мысль о самоубийстве он отбросил сразу. Стражники следили за каждым его шагом и быстро пресекли бы его попытки, хотя даже в таких условиях некоторые умудрялись лишать себя жизни. Один, пример, съел глиняный сосуд, и стражники не успели остановить его. Он умер в течение нескольких часов, его внутренние органы были изрезаны. Другой просунул голову между спицами тренировочного колеса и сломал себе шею. А всего лишь позапрошлой ночью один заключенный связал из своей одежды веревки и пытался повеситься на решетке окна.

Атрет был убежден, что в самоубийстве нет ничего героического или почетного. Если уж ему суждено будет умереть, он унесет с собой на тот свет как можно больше римлян или тех, кто служит Риму. Наконец он закрыл глаза и уснул, и ему снились германские леса и его покойная жена.

На следующий день Тарак не погнал его на длинные дистанции, Вместо этого он повел его на малую тренировочную арену. Тарак решил, что Атрету пора начать готовиться к выступлениям. Атрет с интересом смотрел на четырех вооруженных стражников, которые стояли на укрепленных стенах, после чего оглядел трибуны для зрителей. Там стоял Скорп, а рядом с ним находился высокий темнокожий мужчина, одетый в красную с золотистой оторочкой тунику.

— Ну посмотрим, сможешь ли ты меня одолеть, Атрет, — сказал Тарак на германском языке и вручил Атрету один из двух длинных шестов. Он согнулся и отошел в другой конец, умело держа шест и ожидая нападения. — Давай, — с насмешкой сказал он, — атакуй меня, если хватит смелости. Покажи мне, чему ты здесь научился.

Атрет чувствовал в руках тяжесть дубового шеста. Концы этого орудия были покрыты кожей. Скорп пришел посмотреть схватку по одной из двух причин: либо стоящий рядом с ним богатый африканец хотел полюбоваться боем, либо он хотел приобрести гладиатора. Но Атрету было все равно. Поскольку до Скорпа ему было не добраться, он всю свою ненависть собирался выместить на Тараке.

Медленно и осторожно перемещаясь вокруг Тарака, Атрет терпеливо ждал того момента, когда можно будет напасть. Тарак сделал резкое движение вперед. Атрет сумел его заблокировать, и по арене раздался треск от удара двух деревянных орудий. Тарак переменил центр тяжести, мягко повернулся и нанес Атрету удар сбоку по голове, от чего рядом с ухом у Атрета открылась небольшая рана.

Кровь в жилах Атрета закипела, но усилием воли он поборол свой гнев. Отразив еще два удара, он нанес два ответных, от которых Тарак едва устоял на ногах. Гнев придал Атрету силы, и он пошел в атаку. За эти месяцы он научился узнавать намерения своего противника, глядя не на его руки, а на его глаза. Он отразил две атаки Тарака и нанес ему удар шестом по почкам. Сразу после этого он сделал шестом плавную дугу и нацелился нанести удар Тараку по голове. Ланиста успел увернуться и, сделав быстрый кувырок назад, снова встал на ноги. Одного его слова было достаточно, чтобы стражники вмешались и остановили схватку. Но он ничего не сказал.

По небольшой арене продолжал разноситься треск деревянных орудий. Оба участника схватки взмокли, каждый из них хрипел, нанося очередной мощный удар. Видя, что оба они равны по силе и явным преимуществом завладеть не удастся, Атрет резко опустил свой шест и стал изо всех сил давить им на шест Тарака, чтобы опустить его до уровня подбородка ланисты. Он знал все хитрости своего наставника. Сейчас Тарак попытается нырнуть ему в ноги. И когда тот сделал соответствующее движение, Атрет поднял колено вверх и вперед. Тарак сделал резкий выдох, глаза осветились болью, а пальцы ослабли. Атрет поднял колено еще раз, а затем, воспользовавшись шестом, нанес удар ланисте по спине.

Краем глаза он увидел, как задвигался стражник в момент падения Тарака. Он знал, что времени у него уже не осталось. Отбросив длинный шест, Атрет прыгнул на Тарака, сорвал с него своей левой рукой шлем, а правую занес назад. Тарак посмотрел на него широко раскрытыми глазами и попытался увернуться от удара, которому сам его научил, но понял — слишком поздно. Атрет направил всю мощь нижней части ладони в основание носового хряща Тарака, смяв его и вдавив прямо в мозг.

Два стражника оттащили его от бьющегося в конвульсиях Тарака. Атрет откинул голову назад и издал победный воинственный клич. Адреналин по–прежнему играл в его крови, и у него хватило сил отбросить одного воина и нанести удар в живот другому, выхватив при этом свой меч из ножен. Третий и четвертый стражники также обнажили свои мечи. «Не убивайте его!» — закричал с трибуны Скорп.

Убрав свои мечи в ножны, стражники воспользовались для усмирения германца сетью. Запутавшись в ней, как пойманный в ловушку дикий зверь, Атрет оказался прижатым лицом к песку и при этом почувствовал, как кто–то вырвал меч у него из рук. Его связали по рукам и ногам, потом поставили на ноги, при этом он продолжал выкрикивать проклятия по–гречески. Его поставили перед трибуной для зрителей.

Выпятив грудь, он смотрел на Скорпа и его гостя и выкрикивал самые унизительные оскорбления, которые только узнал за полгода своего пребывания в лудусе. Скорп смотрел на него сверху вниз лицо его побледнело. Чернокожий гость улыбнулся, сказал что–то Скорпу и ушел.

В течение часа Атрета заковали в кандалы и повезли в повозке вместе с галлом, турком и двумя британцами из Капуи. Чернокожий гость ехал впереди, в закрытом навесом паланкине, который несли четыре раба.

Африканца звали Бато. Он был собственностью императора Веспасиана и занимал престижный пост главного ланисты римского лудуса.

Атрета везли в самое сердце Римской империи.

* * *

— Скажи ему, что у меня болит голова, — сказала Юлия презрительным тоном, не глядя на раба, который стоял в дверях, передав ей просьбу Клавдия о том, чтобы она пришла к нему в библиотеку. При этом Юлия, не отрываясь от своей игры, бросала игральные кости и смотрела, как они с шумом падают на мраморный пол. Не услышав слов Хадассы и стука закрывающейся двери, она подняла голову и увидела умоляющий взгляд Хадассы. — Скажи ему, — повторила она повелительным тоном, и Хадассе ничего не оставалось, как передать слова своей хозяйки.

— Понял, — ответил, тяжело вздыхая, Персис, раб Клавдия, который тут же ушел к хозяину.

Хадасса тихо закрыла дверь и посмотрела на свою юную госпожу. Неужели Юлия настолько эгоистична и глупа, что не принимает даже самую элементарную любезность своего мужа? Какие чувства должен испытывать после этого Клавдий Флакк?

Видя, как смотрит на нее Хадасса, Юлия начала оправдываться:

— Ну нет у меня совершенно никакого желания проводить еще один нудный вечер в библиотеке и слушать, что он там говорит об этих дурацких философах. Как будто интересно, что там думал Сенека. — Она снова взяла игральные кости и сжала их в руке. Ее глаза наполнились слезами. Почему все оставили ее? Она швырнула кости, которые веером разлетелись по всему полу.

Хадасса молча наклонилась и собрала кости с пола.

— А ты меня просто не понимаешь, — продолжала капризно твердить Юлия, — да и никто меня не понимает.

— Он твой муж, моя госпожа.

Юлия сердито вздернула подбородок.

— И что теперь, я должна выполнять все его прихоти, как рабыня?

Хадассе теперь оставалось лишь гадать, что же будет делать Клавдий Флакк, когда ему скажут, что его юная жена не захотела прийти к нему под смехотворным предлогом головной боли. Поначалу Юлия с увлечением играла роль счастливой невесты, но не столько для того, чтобы радовать своего супруга, сколько для того, чтобы произвести впечатление на своих друзей и подруг. Однако, оказавшись за пределами Рима, она уже с большим трудом играла в вежливость. Приехав в Капую, она снова стала раздражительной.

Клавдий Флакк обладал завидным терпением, но открытое неповиновение Юлии могло вывести из себя кого угодно. Первые шесть месяцев Клавдий смотрел на ее выходки сквозь пальцы. Но он тоже начинал терять терпение из–за ее вызывающего непослушания и грубости. Хадасса стала не на шутку опасаться за свою хозяйку. Она еще не знала, бьют ли римские мужья своих жен.

Хадасса сама в глубине души испытывала досаду. Неужели Юлия настолько слепа, что не видит, какой Клавдий Флакк интеллигентный, добрый и благородный человек? Он был бы достойным мужем для любой молодой женщины. Для Юлии он делал все — познакомил ее со своими друзьями, возил ее на своей колеснице по всей Кампании, покупал ей подарки. Но Юлия не выказывала в ответ ни малейшей признательности. Все его знаки внимания она принимала как должное.

— Он очень добр к тебе, моя госпожа, — сказала Хадасса, пытаясь хоть как–то урезонить свою хозяйку.

— Добр, — с усмешкой повторила Юлия. — Настолько добр, что обращает на меня внимание, когда я в этом совершенно не нуждаюсь? Настолько добр, что заявляет о своих правах, тогда как от одной мысли о нем мне становится плохо? Я не хочу проводить с ним вечера! — Она закрыла лицо руками. — Мне противно, когда он прикасается ко мне, — сказала она и задрожала. — У него тело бледное, как у покойника.

При этих словах Хадасса покраснела.

— От одной мысли о нем мне становится не по себе, — Юлия встала, подошла к окну и стала смотреть во двор.

Хадасса посмотрела на свои руки, не зная, что сказать, чтобы смягчить Юлию. От таких жестоких разговоров она полностью терялась. Что она знала об интимных тайнах супружеской жизни? Наверное, для Юлии это было невыносимо, и ее не следовало так строго судить.

— Думаю, твои чувства изменятся, когда у вас будут дети, — сказала Хадасса.

— Дети? — воскликнула Юлия, сверкнув глазами. — Я не готова иметь детей. Я еще жизни–то не видела. — Она провела рукой по вавилонской шпалере. — Готова поклясться всеми богами, но я еще не в положении, несмотря на все старания Клавдия. О, а он так старается. И как бы ни хотел мой отец стать частью императорского рода, но у Клавдия для этого уже, похоже, просто нет сил.

Когда она оглянулась на Хадассу, ее горечь перешла в злую насмешку. Она засмеялась.

— А ты, я вижу, покраснела. — Однако улыбка быстро сошла у нее с лица, и она села, откинувшись в легком кресле. Ей в глаза бросилась фреска на стене, изображающая мужчин и женщин, бегущих по лесной лощине. Они были такими радостными. Почему ее жизнь не такая? Почему ей достался такой старый и нудный муж? Неужели ей суждено всю оставшуюся жизнь провести взаперти, на этой вилле? Ей так хотелось в Рим. Ей так не хватало мудрости Марка. Ей хотелось приключений. Клавдий не пожелал отвезти ее даже в школу гладиаторов, чтобы посмотреть тренировки.

— А ты помнишь того гладиатора, которого мы увидели? — мечтательно спросила Юлия. — Он был так красив, правда? Как Аполлон. Кожа у него была бронзовой, а волосы, как солнце. — Она нежно положила руку на живот. — У меня от его вида все задрожало внутри. А когда он на меня посмотрел, мне показалось, что я горю.

Она повернулась, ее лицо было бледным, а глаза блестели от слез горького разочарования.

— А здесь я вижу только Клавдия, от которого у меня внутри все холодеет.

Хадасса помнила того гладиатора. Юлия настаивала на том, чтобы прийти в сад на следующий день, а потом еще через день, но, к счастью, ни гладиатор, ни его наставник больше не появлялись.

Юлия беспокойно встала и стала тереть виски.

— У меня действительно болит голова, — сказала она. — Как подумаешь о Клавдии, так голова поневоле заболит. — Только сейчас ей пришла в голову мысль о том, что ее отказ может вызвать гнев Клавдия. Жена не должна отказывать своему мужу. Она вспомнила о матери и почувствовала себя виноватой. Ей казалось, что она видит укоряющий взгляд матери и слышит ее упрек, высказанный без гнева, но с осуждением.

Юлия закусила губу от досады. Она еще никогда не видела Клавдия в гневе. Ее сердце забилось сильнее.

— Он, наверное, не поверит, но я действительно чувствую себя нехорошо. Пойди, поговори с ним от моего имени, — сказала она и махнула рукой в сторону двери. — Передай ему мое самое глубокое почтение и объясни, что я собираюсь принять ванну и отправиться спать. Позови ко мне Катию. — Этот глупый Персис уже, наверное, донес Клавдию, что она играла в кости.

Хадасса позвала к хозяйке македонянку и пошла по внутреннему коридору в библиотеку. Огромный дом был тихим и торжественным.

Клавдий сидел за столом, перед ним был развернут какой–то свиток. В свете светильника его седые волосы казались ослепительно–белыми. Клавдий поднял голову.

— Персис уже сказал мне, что у госпожи Юлии болит голова, — проговорил он сухим голосом; тон был скорее равнодушным, чем гневным. — Она передумала?

— Нет, мой господин. Госпожа Юлия просила передать тебе самое глубокое почтение и сожаление о том, что она чувствует себя нехорошо. Она собирается принять ванну и отправиться спать.

Клавдий усмехнулся. Значит, этот день вообще для него закончился еще до того, как зашло солнце. Он не верил в оправдания Юлии, но и не сердился на нее. Более того, он даже почувствовал некоторое облегчение. Откинувшись немного назад, он медленно вздохнул. Попытки расположить к себе Юлию уже становились утомительными. За шесть месяцев, которые прошли после свадьбы, Клавдий многое узнал о своей молодой жене, и это не добавило ему радости. Он грустно улыбнулся. Она была прекрасной и созданной для того, чтобы ею восхищаться, но вместо этого она вела себя по–детски капризно и эгоистично.

А он оказался старым глупцом, слишком доверившимся романтическим настроениям.

Впервые увидев Юлию, он был поражен ее сходством с Еленой, которая была так дорога его сердцу, его памяти. Он подумал — или, скорее, возмечтал, — что Юлия стала новым воплощением его покойной жены. Он был одурманен, опьянен мечтами, невозможное показалось ему возможным. Боги, наверное, просто жестоко посмеялись над ним.

Мысли о Елене обострили в Клавдии чувство одиночества. Память о ней отозвалась в нем невыносимой болью. Ему показалось мало всех тех лет, что они прожили вместе. Но здесь бы и всей жизни показалось мало.

Елена была тихой, задумчивой, нежной женщиной, которая всегда с радостью приходила к нему в эту комнату. Они говорили обо всем — об искусстве, богах, философии, политике. Елене были интересны даже мирские, повседневные дела, о которых он говорил со своим надсмотрщиком. Юлия же не могла сидеть без движения, из нее так и била энергия. Он видел, какие в ней бушуют страсти, и эти страсти он не мог обуздать, как ни старался. Она была прекрасна, прекраснее, чем Елена, ее внешностью восхищались все. Но она была совершенно необузданной.

Юлию ничего не интересовало, за исключением разве что тех гладиаторов, которые жили в Капуе. Она хотела посетить это варварское место и посмотреть, как гладиаторы тренируются. Она хотела знать все о них. И как он ни пытался отвлечь ее от этих мыслей, она все равно возвращалась к этим несчастным варварам, которых держали за высокими стенами и толстыми засовами.

Наверное, он ожидал от нее слишком многого. Она была юной и неопытной. Она была неглупой, вот только круг интересов у нее был слишком узким. Елена была нацелена на духовный мир, а Юлия — на физический. Он получал какое–то удовольствие от юного тела Юлии, но удовольствие это становилось все более кратковременным, после чего наступало уныние. С Еленой он мог поделиться своей страстью и нежностью. Иногда они даже смеялись и разговаривали до самой поздней ночи. Юлия страдала от замужества в полном молчании. Он никогда не оставался на ее половине дольше того времени, которое было нужно на самые обыденные дела.

Клавдий так и не избавился от мучительной мысли о том, что ему довелось пережить Елену. Он думал преодолеть свою боль женитьбой на юной и трепетной Юлии. Как же жестоко может заблуждаться человек! У них не было ничего общего. Он совершил роковую ошибку, как последний глупец, приняв за любовь физическую потребность.

Как же теперь смеялся над ним Купидон, столь быстро и точно пустивший свою стрелу! Клавдий потерял голову, но не сердце, и теперь ему предстояло всю оставшуюся жизнь раскаиваться в своей глупости.

Он раскрыл свой свиток дальше и окунулся в изучение религий Римской империи. Пожалуй, следовало обратить внимание на эту тему, пока Гадес, бог подземного царства, не призовет его душу.

На следующее утро Клавдий увидел, как его молодая жена прогуливалась в саду со своей служанкой. Юлия села на мраморную скамью и стала срывать цветы, а ее служанка стояла рядом и что–то ей говорила. Один раз Юлия подняла голову и, перебив служанку, что–то ей сказала, после чего дала ей знак продолжать. Он долго наблюдал за ними, а служанка все говорила, и Клавдий решил присоединиться к ним и узнать, о чем идет разговор.

Юлия увидела, как он приближается, и ее лицо побледнело. Хадасса тоже увидела его и замолчала. Нижняя губа у Юлии затряслась. Она лихорадочно думала, будет ли Клавдий отчитывать ее за то, что она не пришла к нему вчера в библиотеку, но он, подойдя, ничего не сказал. Хадасса стояла в почтительном молчании. Юлии очень хотелось, чтобы он побыстрее ушел.

Клавдий сел на скамью рядом с женой.

— Я вижу, твоя служанка что–то говорит тебе. — Тут он увидел, как лицо юной рабыни покраснело.

— Она рассказывала мне одну из своих историй.

— А что это за истории?

— О ее народе, — Юлия сорвала еще один цветок. — Такие истории помогают мне скоротать время, когда больше нечего делать, — она поднесла цветок к лицу и вдохнула сладкий и приторный аромат.

— Это истории о религии? — спросил Клавдий.

Юлия посмотрела на него сквозь свои ресницы и тихо засмеялась.

— У иудеев все в жизни религия.

Клавдий посмотрел на служанку Юлии с явным интересом.

— Я бы хотел, дорогая, послушать некоторые ее истории, когда она тебе не будет нужна. Сейчас я как раз изучаю религии. Было бы интересно услышать, что твоя служанка может рассказать об основах веры иудеев в их невидимого Бога.

И когда Клавдий в очередной раз послал Персиса пригласить жену, Юлия послала ему свое почтение и извинение — и Хадассу вместо себя.

11

Марк крепко держал в руках уздечку, ведя сквозь толпу возле городских ворот своего белого жеребца. Жеребца только недавно привезли из Аравии, поэтому он пугался городского шума и толпы. Марк быстро понял, что сквозь такую толпу ему просто не пробиться, поэтому он сел верхом. «С дороги, а то задавлю!» — закричал он на нескольких человек, стоявших в непосредственной близости от него. Жеребец тряхнул своей большой головой и в волнении встал на дыбы. Марк заставил его идти вперед и при этом внимательно смотрел на дорогу, чтобы никого не задавить.

За стенами Рима дорога была заполнена путниками, желающими войти в город. Самые бедные шли пешком, неся на плечах и спинах все свое имущество, тогда как богатые восседали на роскошных паланкинах или проезжали на позолоченных колесницах, обитых красной материей. Четырехколесные повозки, реды, запряженные четверками лошадей, заполненные пассажирами, еле двигались, тогда как кисий — двухколесная, более легкая и потому более быстрая, колесница могла без труда обогнать их. Возницы тех повозок, которые были загружены товарами, никуда не торопились, потому что знали, что им придется ждать захода солнца, когда таким телегам, как у них, разрешат въезд в город.

Марк, гордый своим новым приобретением, ехал по Виа Аппия. Он пустил коня в легкий галоп, и жеребец, гордо подняв голову в явно испытывая желание разбежаться в полную силу, резко рванул вперед. Дорога была заполнена послами из разных уголков империи, римскими чиновниками, легионерами, торговцами, купцами, рабами из десятков провинций. Марк проезжал по пригородам, мимо строительных площадок, где трудилось большое количество рабов, пленных и воинов; все эти люди были задействованы в строительстве дорог, ведущих в новые горные селения. Везде в окрестностях города была видна кипучая деятельность.

Чем дальше Марк ехал, тем легче становилось дышать. Ему нужно было освободиться от городского непрекращающегося шума, от действующих на нервы обязанностей. Он уже почти закончил строительство инсуле — огромных, высоких жилых строений, каждое из которых занимало целый квартал, — возле Марсова поля и скотного рынка. Желающих поселиться в этих домах уже было предостаточно, потому что такие дома по качеству превосходили большинство зданий в Риме, к тому же они были надежно защищены от пожара. Арендная плата скоро начнет расти. Вилла на Капитолийском холме была выстроена только наполовину, а Марк уже получил четыре предложения, связанные с ней, одно другого лучше. Но он пока ни одно из них не принял. Сначала он ее построит, а потом откроет для особых гостей, после чего проведет частный аукцион, и прибыль от нее станет на порядок выше.

Отец все время требовал от Марка, чтобы тот больше внимания уделял перевозкам, но собственные предприятия Марка шли настолько хорошо и отнимали столько времени, что на другие дела у него просто не оставалось сил. Какой смысл менять род занятий и отказываться от того, что уже надежно установилось? Марк хотел прославить свое имя и основать империю в империи. И он уже осуществлял эту мечту. Его репутация неуклонно росла, а те договора, которые устраивал ему Антигон, используя свои политические связи, успешно заключались.

Антигон был еще одной из причин, по которым Марк хотел на несколько дней покинуть Рим. Он устал слушать нытье своего приятеля по поводу бесконечных проблем и нехватки денег. Слишком часто Антигон критиковал тех, кто находится у власти.

Кроме того, Марку хотелось отдохнуть от Аррии. Он перестал с ней общаться, но она по–прежнему искала возможности встретиться с ним. Аррия сообщила ему, что Фанния развелась с Патробом и теперь всем говорит, что у нее есть любовник, а Марку не хотелось, чтобы, помимо всех остальных проблем, еще и эта легла на его плечи. Он усмехнулся, вспомнив гневный тон Аррии.

— Ведь это из–за тебя, Марк?

— Я не видел Фаннию с той самой вечеринки, которую Антигон устроил накануне зрелищ, — сказал он честно. — Ты была тогда там, разве забыла? Еще купалась в голом виде в фонтане Антигона. — Аррия была пьяна и пришла в ярость, увидев Марка в саду с Фаннией. Он столкнул ее в фонтан, но не был уверен, что она помнит об этом.

Теперь Аррия посещала все праздники и вечеринки, которые устраивал Марк, все время приставая к нему. Уязвленная его нежеланием с ней общаться, она рассказывала своим подругам, что устала от него, хотя было очевидно, что она все время бегает за ним. Ее настойчивость превратилась прямо–таки в одержимость.

Теперь, вырвавшись за город, Марк наконец почувствовал облегчение. Он мог делать то, что хочется, когда хочется и с кем хочется. Несколько дней он провел в общении с Маллонией, подругой Тита, сына императора. Через нее Марк познакомился и с Титом.

Младший Флавий пребывал в депрессии по причине того, что его любовным отношениям с иудейской царевной Вереникой пришел конец. Несмотря на то, что Вереника была пленницей, на самом деле он был ее пленником. Марка забавляли ходившие по империи слухи о том, будто Тит хочет жениться на иудейке. Он не верил в них, пока не познакомился с Титом. Если бы Веспасиан в приказном порядке не положил конец этим отношениям, Тит вполне мог бы совершить такой поступок.

Тит не имел права даже думать о браке с женщиной такой непристойной расы. Наверное, на него подействовали долгие месяцы военных походов и жаркого иудейского солнца. Женщинам надлежало быть в плену и наслаждаться выпавшей на их долю судьбой, а не разрушать жизнь мужчины или подстрекать империю к бунтам.

Марка посещали и мысли о Хадассе, о ее благородном облике, но потом он решил не думать о ней. Он все больше размышлял о каменоломнях. О них рассказал один из его чиновников, и Марк заинтересовался двумя каменоломнями, размышляя о строительстве во время дневной поездки по Риму. Кто–то из дворцовых рабов Веспасиана подслушал разговор между императором и несколькими сенаторами относительно озера Нерона, что находилось возле Золотого дворца. Веспасиан подумывал о том, чтобы осушить это озеро, а на его месте соорудить огромный амфитеатр, способный вместить более ста тысяч плебеев.

Для этого понадобятся тонны камней, и где их еще покупать, как не в ближайших от Рима каменоломнях? Марк стал владельцем только небольшой части каменоломен, но даже такая часть открывала ему перспективы для осуществления этого колоссального проекта.

Довольно улыбнувшись, Марк снова пустил коня в галоп по дороге. Скорость и мощь управляемого им животного привели его в радостное состояние, кровь в висках застучала чаще. Проскакав несколько миль, жеребец сбавил скорость. Марк с наслаждением вдыхал свежий воздух.

Он подумал, как там поживает Юлия со своим уже немолодым Клавдием. Он не видел сестру несколько месяцев. Она не ожидала его, и мысль о том, чтобы удивить Юлию своим внезапным появлением, показалась Марку интересной.

Купив по пути продуктов на рынке в небольшом поселке, Марк двинулся дальше. Он проехал мимо одного богатого путника, приказывавшего своим рабам разбить шатер на ночлег. Это был менее опасный способ ночевать в пути, если учитывать, какая у путника была свита и как часто по дорогам проходили воины. Ночевать местной гостинице значило подвергать себя риску стать жертвой нападения грабителей, а возможно, и того хуже.

У Марка на этом пути было много друзей, но он решил ни у кого не останавливаться. Ему хотелось побыть наедине с тишиной и со своими мыслями. Для ночлега он выбрал место подальше от дороги, скрытое от посторонних глаз несколькими гранитными валунами.

Вечер был теплым, и разводить костер не было необходимости. Марк расседлал коня и увел его за кустарник. Рядом протекал небольшой ручей, вокруг росло много травы. Марк стреножил коня так, чтобы тот мог достать до воды и вволю пастись, а сам лег спать под яркими звездами.

Сладостная тишина ласкала его слух, будто сирены пели свои песни. Марк наслаждался спокойствием, природой. Однако довольно скоро покой оставил его, потому что на смену ему опять пришли мысли о тех деловых решениях, которые Марку предстояло принять в течение ближайших недель. Неожиданно для себя он пришел к выводу о том, что чем успешнее шли его дела, тем сложнее становилась его жизнь. Даже для того, чтобы вырваться из города на несколько дней, ему пришлось приложить немало сил.

Но, по крайней мере, он занимал уже не то социальное положение, что его отец. Ему не приходилось каждое утро выдавать динарии двум десяткам клиентов, стоящих с протянутыми головными уборами. Эти люди смиренно стояли перед отцом, спрашивали у него совета, льстили ему, благодарили его, причем совершенно неискренне.

Отец Марка был великодушным человеком, но бывали минуты, когда даже у него нельзя было выпросить самой мелкой монеты. Децим утверждал, что это убивает в людях всякое желание трудиться и зарабатывать. Из–за нескольких динариев они готовы были утратить всякое уважение к себе. С другой стороны, был ли у римлян какой–то выбор, если население непрерывно росло за счет людей из завоеванных провинций, а на рынке начинали преобладать иноземные товары? Свободные труженики империи, в отличие от рабов из провинций, требовали все более высокой оплаты. Римляне думали не столько о всеобщем благе, сколько о собственном. Ефесяне, включая отца Марка, тоже не упускали своего.

Родившийся и выросший в Вечном городе, Марк на себе испытал противоречие между чувством патриархальной верности и современными нравами. Он уже был римлянином, а не ефесянином. Но отец по–прежнему считал себя ефесянином. Несколько дней назад отец сказал в гневе:

— Римлянином я могу стать за деньги, но по крови я всегда останусь ефесянином — как и ты!

Марка удивило то, с какой яростью отец это говорил.

— Когда–то быть римлянином означало обеспечить себе защиту и открыть перспективы на будущее, — сказал Децим, объясняя причины, по которым он стал римским гражданином. — На это требовалось потратить время и силы. Тогда быть римлянином было огромной честью, и ее удостаивались немногие. А сегодня всякий, у кого есть деньги, может стать римлянином — и друг империи, и ее враг! Империя стала походить на последнюю шлюху, и так же, как шлюха, она болеет и гниет изнутри.

Отец, судя по всему, испытывал болезненную ностальгию по Ефесу, который оставил более двадцати лет назад. Даже сильное правление Веспасиана не могло удержать Децима от осуществления своих самых смелых планов. Как будто какая–то невидимая сила толкала стареющего Валериана вернуться в Ефес.

Марк вздохнул и стал думать о более приятных вещах. Маллония с ее зелеными глазами и хитрыми уловками; Глафира и ее соблазнительный стан. И все же, засыпая, он невольно подумал о той юной иудейке, и перед глазами четко предстали ее руки, поднятые к небу, к ее невидимому Богу.

* * *

Юлия была несказанно счастлива, увидев своего брата. Она бросилась в его объятия, смеясь и говоря, как она благодарна ему за то, что он приехал. Он крепко поцеловал сестру, и они пошли во двор. За те месяцы, что Марк не видел Юлию, она выросла и стала еще красивее.

— А где твой любимый муж?

— Наверное, в библиотеке, как всегда, со своими свитками, — сказала Юлия, равнодушно пожав плечами и безнадежно махнув рукой. — Что привело тебя в Капую?

— Ты, — ответил Марк, гордясь тем, какой она стала красавицей. Глаза у нее были яркими и сияли от радости.

— Слушай, ты не возьмешь меня с собой в какую–нибудь гладиаторскую школу? У Клавдия из–за его библиотеки на это нет времени, а я просто сгораю от нетерпения — так хочется посмотреть на их тренировки. Возьмешь, Марк? Ну, пожалуйста. Это же будет так весело.

— Не вижу проблем. В какую ты хочешь?

— Есть тут одна, недалеко. Она принадлежит Скорпу Проктору Карпофору. Я слышала, что она одна из лучших в провинции.

Сады Клавдия были обширными и прекрасными. В них трудились многочисленные рабы, подрезая, подстригая, пропалывая бесчисленные растения и наводя везде порядок. На ветвях больших деревьев пели птицы. Семья Клавдия владела этой виллой уже много лет. Марк не увидел никаких признаков того, что Юлия несчастлива в браке. Она казалась сейчас куда счастливее, чем в день брачной церемонии.

— Как тебе тут живется с мужем? — насмешливо спросил Марк.

— Неплохо, — ответила Юлия с лукавой улыбкой. — Иногда мы гуляем в саду, иногда беседуем. — Она рассмеялась, глядя на его злую усмешку. — Иногда и это, но в последнее время, слава богам, не так часто.

Марк слегка нахмурился, когда она побежала вперед и села на мраморную скамью, расположенную в тени старого дуба.

— Расскажи мне все о Риме, Марк. Что там сейчас происходит? Каких сплетен я еще не слышала? Сгораю от нетерпения узнать последние новости.

Марк рассказывал, а сестра внимала каждому его слову. Подошла какая–то служанка и принесла вино и фрукты. Он никогда не видел ее раньше. Юлия отпустила ее и улыбнулась Марку.

— Ее зовут Катия. Хорошенькая, правда? Постарайся только, чтобы она не забеременела, пока ты будешь здесь. А то это будет посягательством на имущество Клавдия.

— Ты уже продала ту иудейку, которую мать отдала тебе?

— Хадассу? Не–ет, с ней я не расстанусь ни за какие деньги! Она верная и послушная, к тому же столько сделала для меня за последние несколько месяцев.

В последних словах Юлии скрывался какой–то смысл, поскольку в глазах сестры в этот момент мелькнула какая–то многозначительность. Марк криво улыбнулся.

— В самом деле?

— Клавдий, похоже, очень ею увлекся, — сказала Юлия, и было видно, что ее это забавляет.

Марка как будто что–то ударило изнутри при таких словах. Он не мог понять, какие чувства испытывал в тот момент, но тот холод, который он почувствовал в животе, вряд ли можно было назвать приятным ощущением.

— И тебя это нисколько не тревожит? — спросил он, стараясь из последних сил сохранять спокойствие.

— Скажу тебе больше. Меня это радует! — взглянув на его лицо, Юлия перестала улыбаться. Она закусила губу, подобно ребенку, до которого только что дошло, что он нашкодил. — Только не смотри на меня так. Ты себе представить не можешь, Марк, как это было ужасно. Не представляю, как я все это вынесла.

Чувствуя прилив гнева, Марк сжал ее ладонь в своей, когда она отвернулась.

— Он что, был с тобой жесток?

— Вовсе нет, — сказала Юлия и смущенно посмотрела на него. — Только настойчив. Он так мне надоел, Марк. Не оставлял меня в покое ни на одну ночь. И вот однажды мне пришла в голову идея послать к нему Хадассу. В этом ведь нет ничего плохого? Она всего лишь рабыня. И готова исполнять все, что я ей ни скажу. Клавдия, похоже, это тоже устраивает. По крайней мере, с тех пор он ни разу не жаловался.

Кровь ударила в голову Марку.

— Какой же разразится скандал, если окажется, что она забеременеет раньше, чем ты.

— Плевать, — сказала Юлия. — Пусть делает с ней все, что хочет, лишь бы оставил меня в покое. Только бы не прикасался ко мне, — она встала и отошла от него, вытирая слезы с бледных щек. — Я так долго тебя не видела, а ты уже сердишься на меня.

Марк встал и подошел к ней. Он взял ее за плечи.

— Я вовсе не сержусь на тебя, — нежно сказал он сестре. — Успокойся, маленькая, — затем он повернул ее к себе и крепко обнял. Он знал, что во многих семьях установлены такие отношения. И какое ему дело до того, что его сестра тоже решила установить такие отношения в своем доме? Кому какое дело, если она счастлива?

И все же что–то не давало ему покоя. Он говорил себе, что покоя ему не дает беспокойство о семейном счастье родной сестры. Но на самом деле он не мог смириться с мыслью о том, что Клавдий Флакк состоит в интимных отношениях и с Юлией, и с Хадассой. Такого он предположить не мог.

Позднее к ним присоединился Клавдий. Он был крепок и силен, несмотря на свои без малого пятьдесят лет, к тому же он смотрелся прекрасным семьянином. Весь оставшийся день и вечер Марк наблюдал на Клавдием и Юлией. Ему было ясно одно: Клавдий больше ее не любит. Он относился к ней вежливо и благоговейно, но искры в отношениях между ними никакой не было.

Юлия держалась непринужденно и все время спрашивала Марка о Риме. Она совершенно не пыталась подключить к разговору Клавдия, откровенно игнорируя его. Когда же Клавдий что–то начинал говорить, она слушала с явной неохотой, показывая, что делает ему одолжение, от чего Марку становилось не по себе. Однако Клавдию практически нечего было сказать в их беседе. Он вежливо слушал Юлию и Марка, но его, видимо, не слишком интересовали дела государства или то, что происходило на различных праздниках. Да он, скорее всего, и не очень их слушал, погрузившись в свои мысли.

Потом все пошли на вечерний пир. Сочный поросенок, откормленный желудями, был главным блюдом, но Марк не был голоден, поэтому на еду не набрасывался. Вина он пил больше обычного, поэтому напряжение в нем быстрее нарастало, чем расходовалось. Хадасса прислуживала Юлии.

Взглянув вскользь на иудейку, Марк больше на нее не смотрел. Однако он заметил, что Клавдий несколько раз посмотрел на нее. Один раз он улыбнулся, и от этой откровенной улыбки Марк крепче сжал в руке свой кубок. Юлия, судя по всему, была всем довольна.

Музыканты играли на свирели и лире, и эти звуки благотворно действовали на растревоженное сердце. Когда последнее блюдо из фруктов было съедено, Клавдий поднял свой золотой кубок и опрокинул его. Красное вино, как возлияние богам, разлилось по мраморному полу, и пир на этом закончился.

Юлия сидела в саду.

— Нам с Марком надо о многом поговорить, Клавдий, — сказала она, обняв одной рукой Марка и всем своим видом дав понять, что присутствие Клавдия здесь совершенно лишнее.

— Конечно, дорогая, — сказал тот, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку. Марк почувствовал, как в этот момент напряглись ее пальцы. Клавдий выпрямился и посмотрел на него. — Увидимся утром, Марк. Если что–то понадобится, можешь обо всем сказать Персису, — с этими словами Клавдий ушел.

— Тебе дать шаль, моя госпожа? — спросила Хадасса. — Становится прохладно.

Ее мягкий голос пронзил сердце Марка, и он испытал по отношению к ней непонятное чувство гнева. Она вошла в дом и вернулась с шерстяной шалью, которой нежно накрыла плечи Юлии. Марк стал открыто смотреть на нее, но ее глаза так и не встретились с его взглядом. Хадасса лишь смиренно склонилась и отошла назад.

Юлии хотелось, чтобы брат рассказал ей обо всех гладиаторских боях, которые он видел за последние несколько месяцев. Марк развлекал ее различными историями о зрелищах.

— Этот британец бросил меч и стал бегать по арене. Он был маленьким и юрким, а галл по сравнению с ним был, ну, просто каким–то неуклюжим быком. Британец сделал вокруг своего меча, наверное, круга три и даже не думал его подбирать. Публика так и покатывалась со смеху.

Юлия тоже весело смеялась.

— Ну и что, галл победил его?

— Нет. Вообще, поединок получился таким скучным, что галла отозвали с арены и вместо него выпустили натренированных собак. Британец долго не протянул. Через несколько минут все было кончено.

Юлия вздохнула.

— Я тут недавно видела одного гладиатора, который бежал по дороге вместе со своим наставником. Он был таким быстрым. С этим британцем он разделался бы без труда. — Она положила свою руку на бедро Марка. — Так когда ты возьмешь меня в этот лудус?

— Дай мне отдохнуть с дороги хотя бы день. Потом поговорим об этом, — ответил ей Марк с натянутой улыбкой. Как он ни старался, но не мог избавиться от мыслей о Хадассе.

— И слышать ничего не хочу. Всякий раз, как только я пытаюсь заговорить об этом с Клавдием, он меняет тему. Говорит, что у него, дескать, нет времени. Есть у него время. Он просто не хочет туда ездить. И если ты еще ответишь мне отказом, я все равно придумаю, как попасть в этот лудус.

— Вижу, все так же грозишь мне ужасными последствиями, — сказал Марк, улыбаясь ей.

— Не смешно. Ты представить себе не можешь, как скучно жить в этой глуши.

— Ты же всегда любила такие места.

— Любила… съездить на пару недель, когда была маленькой. А сейчас я выросла. Эти игральные кости я уже видеть не могу.

— Тогда остепенись и роди несколько детей, — сказал Марк сестре, игриво потрепав ее по щеке, — тки пряжу, как наша мама.

Ее глаза негодующе загорелись.

— Очень остроумно, — сказала она, сдерживая гнев, и начал было подниматься.

Марк рассмеялся, взял ее за запястье и усадил опять.

— Возьму я тебя, сестричка, возьму. Послезавтра я все устрою.

Она тут же просияла.

— Я знала, что ты меня не разочаруешь. — Вечерний воздух становился прохладным, и они вернулись в дом.

Марк пошел в великолепные бани Клавдия. Он был доволен, когда Юлия прислала к нему Катию. Катия держала для него полотенце, когда он выходил из воды, и предложила обтереть его, а потом помазать благовонными маслами. Но Марк отпустил Катию, воспользовавшись услугами массажиста Клавдия. Он проделал большой путь верхом, спал на жесткой земле. Его мышцы болели, и женские нежные руки ему сейчас были абсолютно не нужны. Может быть, позже.

Пока раб массировал его мышцы, он думал о Хадассе.

Массаж подействовал на него расслабляюще, и он отправился в комнату для гостей, где растянулся на постели. Тут он стал ошеломленно рассматривать фреску с изображением детей, играющих на поле, усеянном цветами. Наверное, когда–то эта комната задумывалась как детская.

Невеселая мысль мелькнула у него в голове. Сможет ли Юлия стать матерью, если позволяет служанке занимать ее место?

Было уже поздно. Юлия наверняка давно спала, и служанка ей сейчас была не нужна. Ему стало интересно, по–прежнему ли Хадасса тайно выходит в сад, чтобы помолиться своему Богу. Надеясь найти ее там, он встал и вышел. Не найдя ее, он снова вошел в дом и позвал раба.

— Приведи ко мне Хадассу, — сказал он и увидел, как раб удивленно посмотрел на него.

— Прости, мой господин, но она сейчас с хозяином.

— С хозяином? — мрачно переспросил Марк.

— Да, мой господин. Он позвал ее после вечернего пира. Может быть, я могу принести что–нибудь? Немного вина? — Понизив голос, раб спросил: — Может быть, привести к тебе Катию?

— Нет. — Вечерний пир закончился несколько часов назад. И все это время они вместе? От гнева кровь закипела у Марка в жилах. — Где покои хозяина?

— Хозяин сейчас не в покоях, мой господин. Он в библиотеке.

Кивком головы Марк отпустил раба. Он был полон решимости положить конец всяческим отношениям между Клавдием Флакком и Хадассой, какими бы они ни были. Он не мог себе представить, как Юлия оказалась столь безрассудной и допустила, чтобы эти отношения зашли так далеко. Он вышел из комнаты и пошел по коридору в библиотеку. Дверь была открыта.

Приближаясь к двери, Марк услышал голос Клавдия:

— Из всех тех законов, о которых ты говорила мне последние несколько дней, какой является самым важным, превосходящим все остальные?

— «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим»: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя»; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки».

Марк подошел к двери и увидел, что они сидят друг напротив друга. Хадасса сидела довольно скованно, на краешке стула, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Клавдий устроился в своем кресле более свободно и с интересом смотрел ей прямо в глаза. Марк медленно встал в дверях, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на гнев, что кипел у него внутри.

— А если этот ближний — твой враг? — размеренно произнес он.

Клавдий удивленно вскинул голову. Очевидно, ему было неприятно такое вмешательство. Марка это особенно не волновало, и он перевел взгляд на Хадассу. Она встала, потупила глаза и стала ждать, когда хозяин ее отпустит.

— Можешь идти, Хадасса, — поднимаясь, сказал Клавдий.

Марк продолжал стоять в дверях, не давая Хадассе возможности выйти. Он внимательно рассматривал ее с головы до ног. Он ждал, когда она поднимет голову и посмотрит на него, но она этого так и не сделала.

— Проходи, Марк, садись, — сказал Клавдий, отодвигая чернильницу и сворачивая свитки.

Марк отошел немного в сторону, и Хадасса вышла. Он только слышал тихий звук ее шагов по коридору.

— Я всегда после Рима к такой тишине привыкаю лишь через несколько дней, — сказал Клавдий, сочувственно улыбаясь Марку.

Марк вошел в помещение. Разумеется, вовсе не тишина не давала ему покоя.

— Налить тебе вина? — спросил Клавдий и налил вина в кубок еще до того, как Марк успел ответить. Кубок он протянул Марку. Марк взял кубок и стал смотреть, как Клавдий наливает другой кубок себе. Клавдий выглядел довольным, глаза его были веселее, чем за все то время, что Марк его здесь видел. Похоже, с Хадассой ему было здесь очень хорошо. — Извини, если я помешал тому, что было здесь между тобой и служанкой моей сестры, — стараясь сохранять спокойствие, произнес Марк.

— Не нужно извиняться, — сказал Клавдий и откинулся на диване. — Мы можем продолжить и завтра, — было видно, что он в прекрасном настроении. — Ты хотел поговорить о своей сестре?

— Разве она тебе не жена?

Клавдий едва заметно улыбнулся.

— Уж не знаю, считает ли она сама себя таковой, — грустно сказал он. Он сделал глоток вина из кубка и жестом пригласил Марка сесть. — Если ты хочешь попросить у меня разрешения взять ее в местную гладиаторскую школу, то, пожалуйста, я не возражаю. Если хочешь, завтра же дам распоряжение все подготовить к вашей поездке туда.

— Я завтра сам займусь этим, — сказал Марк.

— Это все, о чем ты меня хотел спросить, Марк? — Клавдий чувствовал, как напряжен Марк, даже чувствовал его гнев, хотя и не мог понять причину этого.

— В твоих отношениях с Юлией все в порядке? — спросил Марк.

— А разве она ничего тебе не рассказала? — спросил Клавдий с некоторым удивлением.

Марк понимал, что его доводы неубедительны. Он находился в доме Клавдия Флакка, а не в своем собственном. Юлия была женой Клавдия, Хадасса — ее рабыней. И у Марка не было никаких оснований интересоваться отношениями другого мужчины с его женой или с его собственными рабами.

— Нет, — медленно сказал он, — она говорит, что довольна жизнью. — Сощурив глаза, он тут же холодно произнес: — По–моему, ты уделяешь ей слишком мало внимания.

Клавдий внимательно посмотрел на него.

— О чем ты на самом деле хочешь поговорить со мной, Марк?

Марк решил говорить откровенно:

— О твоих отношениях со служанкой моей сестры.

— С Хадассой? — Клавдий выпрямился и отставил в сторону свой кубок. — Твоя сестра оказала мне огромную честь, послав ко мне ее. Это первая представительница иудейского народа, которая так свободно говорит со мной о своей религии. Ведь большинство иудеев считает нас язычниками. Забавно, правда? Каждая религия считает другие религии языческими, но при этом иудейское единобожие стоит как–то особняком. Вот, например, возьми Хадассу. Она смиренная служанка, верная, послушная. Но при этом ты никогда не отнимешь у нее веры в ее Бога.

Он встал и подошел к свиткам.

— Хадасса меня просто поражает. За последние два месяца от нее я получил такие сведения об иудейской истории и религиозной культуре, каких не получил бы и за несколько лет. Она прекрасно знает свое Писание, несмотря на тот факт, что большинству иудеек недоступно изучение иудейской Торы. Ее, очевидно, учил отец. Наверное, он был вольнодумцем. Вот, послушай.

Он развернул свиток и склонился над ним.

— «Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой! я вопию днем, — и Ты не внемлешь мне, ночью, — и нет мне успокоения».

Клавдий поднял голову.

— Ты слышишь, какая в этих словах боль? В тот вечер, когда она цитировала мне эти отрывки, у нее слезы текли по щекам. Для нее это не просто красивые слова… — Он провел пальцем по своим записям. — Она сказала, что падение Иерусалима было предсказано заранее и стало наказанием за неправедность ее народа. Она верит, что ее Бог имеет власть над всем, что происходит на земле.

— Как Зевс.

Клавдий посмотрел на него.

— Нет. Не как Зевс. Ее Бог обладает абсолютной властью и не делится ею с другими богами и богинями. Хадасса говорит, что Он неизменен. Он думает не так, как люди. Подожди минуту. Зачитаю тебе ее слова об этом. — Он достал еще один свиток и развернул его на столе.

— Вот. «Бог не человек, чтоб Ему лгать, и не сын человеческий, чтоб Ему изменяться. Он ли скажет и не сделает? будет говорить и не исполнит?» — Клавдий снова поднял голову, и в его глазах была видна заинтересованность. — Она рассказала мне интересную историю после этого отрывка. В ней говорится о царе по имени Валак, который нанял пророка по имени Валаам, чтобы тот проклял израильский народ. И вот, когда пророк отправился к царю, ослица Валаама остановилась на дороге, потому что путь им преградил ангел с мечом в руке.

— Ангел? — не понял Марк.

— Сверхъестественное существо, которое служит их Богу, — пояснил Клавдий. — Хадасса говорит, что время от времени эти существа приходят к людям. Что–то вроде посланников типа Меркурия. Это служители ее Бога. — Он махнул рукой и стал рассказывать дальше. — Как бы то ни было, пророк пытался побить ослицу, чтобы заставить ее идти дальше, но ослица упорно не хотела идти и, в конце концов, заговорила с ним. — Он засмеялся. — Когда же пророк добрался до царя, то всякий раз, когда он пытался проклясть израильский народ, проклятие превращалось в благословение. — Клавдий продолжал разворачивать свитки. Марк посмотрел на них и, глядя на объем написанного текста, представит, сколько же часов они провели здесь с Хадассой за такими беседами. — Хадасса верит, что ее Бог любит каждого человека в мире как иудея, так и любого другого. Она сказала, что иудейское писание является тем светильником, который освещает ее жизненный путь. — Клавдий взял еще один свиток. — Она говорит, что ее Бог не может лгать. И если Он что–то обещает, то верен этому обещанию до конца. Его любовь и доброта никогда не прекращаются, Он всегда сострадает людям.

Марк язвительно засмеялся.

— Тит сказал мне, что во время уничтожения Иерусалима было убито более миллиона иудеев, тысячи были распяты. Если этой есть доброта и сострадание ее Бога к целому народу, то остается удивляться, почему иудеи до сих пор не потекли рекой в храмы Артемиды и Аполлона.

— У меня есть на этот счет свои догадки. Об этом мы тоже говорили. Хадасса считает разрушение Иерусалима наказанием израильскому народу за неверность. Она говорит, что ее Бог использует войны, горе и страдания как средство вернуть Себе народ. Интересная мысль, правда? Скорбь как средство защиты и напоминания им об их вере! Хадасса сказала еще одну довольно интересную вещь. Оказывается, Человек по имени Иисус из Назарета пророчествовал о разрушении Иерусалима. Его распял Его же собственный народ, но Хадасса сказала, что всех иудейских пророков ждала незавидная участь. Некоторые иудеи поклоняются Иисусу как воплощенному Сыну их Бога. Они называют себя христианами. Это иудейский культ.

— Помнишь, Нерон пытался истребить их после пожара в Риме, — сказал Марк.

— Да. Они верят в то, что мир ждет всеобщий пожар, а этот Христос вернется с каким–то войском и установит на всей земле Свою собственную империю.

Марка мало интересовало сравнительное изучение религиозных культов Европы.

— Правильно ли я тебя понял, что ты с ней не спишь?

Клавдий оторвался от свитков.

— С Юлией?

— С Хадассой.

— С Хадассой?! Она же совсем ребенок.

— Ей столько же лет, сколько и моей сестре, — холодно произнес Марк.

Клавдий покраснел. Прошло несколько томительных и болезненных минут, прежде чем Клавдий медленно и торжественно произнес:

— Твоя сестра — моя жена, Марк. И я клянусь тебе, что буду ей верен так же, как был верен Елене до самой ее смерти.

Марк редко испытывал смущение, но именно это чувство он испытал сейчас, взглянув в глаза Клавдию. Он не просто обидел Клавдия, но и разбередил его старую рану.

— Пойми, мне ведь небезразлична участь моей сестры, — сказал Марк, пытаясь оправдать свою бесцеремонность. — Если я тебя обидел, прими мои извинения.

Прошло еще несколько долгих минут, прежде чем Клавдий ответил:

— Принимаю.

Марк допил вино и поставил кубок на стол.

— Спокойной ночи, Клавдий, — тихо сказал он и вышел из библиотеки.

* * *

— Он уехал в Рим! — воскликнула Юлия, бросив в сердцах полотенце на пол и бессильно опустившись в кресло.

— Кто, моя госпожа? Твой брат? — спросила Хадасса, подбирая брошенное полотенце и аккуратно его складывая.

— Нет. Тот гладиатор, которого мы видели на дороге пять недель назад. Я узнала, что его зовут Атрет. Он убил ланисту своего лудуса и был продан человеку по имени Бато, который тренирует императорских гладиаторов. Месяц назад его увезли в Рим. — Она отвернулась, и ее лицо исказила гримаса горечи. — А я все торчу здесь, в Капуе. Октавия увидит его схватку раньше меня. А перед зрелищами будет, наверное, пить с ним вино. — Глаза Юлии наполнились слезами от жалости к самой себе.

И хотя Хадасса научилась не показывать своих чувств, от известия о том, что гладиатор уехал, она испытала огромное облегчение. Может быть, теперь Юлия выбросит его из головы и будет больше думать о своем муже. Клавдий ничем не заслужил ее пренебрежения. Он был добрым, умным, чутким, нежным. Зная о чувствах Юлии, Клавдий ни разу не настаивал на своих супружеских правах. Если бы Юлия только уделила ему больше времени, она бы научилась любить его таким, какой он есть.

Хадасса непрестанно молилась и за Юлию, и за Клавдия.

Она проводила много часов с Клавдием в библиотеке. Это не доставляло ей радости, потому что она видела, насколько он одинок. Его стремление к знаниям занимало его ум, но не приносило ему удовлетворения. Она пыталась передать ему знания о Боге, которые сама почерпнула из Писания и которые ей передал отец. Она хотела рассказать Клавдию о Христе. Но как? Если он не верит в Творца, в греховность человека и в необходимость покаяния, он не примет Господа.

Судя по всему, Клавдий не пытался понять важности всего того, что она ему говорила. Как и для Юлии, для него слова Хадассы были не более чем забавными историями, позволяющими убить время, из которых он что–то для себя записывал в своих свитках. Бог в его представлении стоял в одном ряду со всеми остальными известными ему богами — всего лишь еще один интересный культ или религия Римской империи.

Это приводило Хадассу в уныние. Клавдий не был спасен, и она не могла помочь ему, как и Юлии. Ей не удавалось нести достойное служение Господу. Отец наверняка знал бы, что сказать, чтобы глаза и уши этих людей открылись и чтобы они приняли Иисуса.

Было еще одно обстоятельство, которое угнетало Хадассу не меньше, чем тщетные попытки Клавдия обрести как можно больше знаний. Юлия все больше и больше отдалялась от своего мужа. И вот теперь, вместо того чтобы попытаться восстановить отношения с женой, Клавдий по–прежнему вызывал к себе в библиотеку Хадассу. Поначалу эти беседы проходили в вечерние часы, когда служанка была Юлии больше не нужна. И они все время говорили об иудейской культуре и религии. Но за последнюю неделю Клавдий дважды вызывал Хадассу в середине дня, когда она прислуживала Юлии и Марку. Сегодня он позвал ее в сад, как только Марк с Юлией куда–то уехали из виллы.

К Хадассе подошел Персис. Он был старшим над рабами в доме и был верен Клавдию — и его возмущало то, как Юлия относится к его хозяину.

— Ты просто подарила моему господину вторую жизнь, — сказал он Хадассе, когда они шли к Клавдию. — Когда умерла госпожа Елена, мы уже думали, что он покончит с собой. На госпоже Юлии он женился, потому что она очень похожа на госпожу Елену. Жестоко же посмеялись над ним боги. — Персис помолчал и положил свою руку на ладонь Хадассы. — То, что ты оказалась в распоряжении хозяина, — единственный самоотверженный поступок, который госпожа Юлия совершила, с тех пор как приехала сюда. Ты очень добра к нему, — с этими словами он кивнул в сторону открытой двери. — Иди, он ждет тебя в саду.

Хадасса сгорала от стыда. Она знала, что все рабы, которые общались с Юлией, сразу настраивались против нее. Неужели они надеялись на то, что Клавдий отвергнет свою жену, предпочтя ей какую–то рабыню? Только не это! Она шла к Клавдию без всякой охоты, потому что стеснялась того, что окажется в его обществе на виду у всех.

Клавдий говорил о гладиаторах. Хотя он, как и все римляне, бывал на зрелищах, вид человеческой смерти пугал его. И его угнетал тот факт, что Юлию зрелища приводили в восторг.

— Часто твоя госпожа ходила на зрелища в Риме?

— Нет, мой господин. Ее брат брал ее с собой туда несколько раз.

— А Децим это поощрял?

Хадасса покраснела.

Клавдий улыбнулся, глядя на нее.

— Понимаю, Хадасса, тебе не хочется нарушать обещание не говорить ничего такого о моей жене. Но дальше моих ушей это никуда не пойдет, обещаю.

— Хозяин не знал об этом, — сказала Хадасса.

— Я так и думал, хотя все же он, наверное, догадывался. Юлию трудно удержать от того, что ей нравится. — Затем Клавдий спросил Хадассу, были ли в иудейском народе великие воины. Хадасса рассказала ему о том, как Иисус Навин взял Иерихон и заставил хананеев бояться Бога. Затем она рассказала о том, как сын царя Саула, Ионафан, и его оруженосец взобрались на холм и разбили филистимлян, изменив таким образом ход целой войны. Потом она рассказала ему историю о Самсоне.

Выслушав последнюю историю, Клавдий громко рассмеялся.

— Этот твой Самсон все же имел слабость к неверной женщине. Сначала изменяющая жена, потом блудница в Газе и вот теперь прекрасная, но хитрая Далида. — Клавдий и Хадасса прохаживались по садовым дорожкам, он заложил руки назад и недовольно покачивал головой. — Милое лицо и красивая фигурка ослепляют мужчину быстрее, чем рана, поражающая глаза. — Он вздохнул. — Неужели все люди являются рабами своих страстей, Хадасса? Неужели все мужчины теряют рассудок, когда дело касается женщин? — Он посмотрел перед собой, погружаясь в свои мысли. — …Как я потерял рассудок, когда женился на Юлии?

Угнетенная его словами и настроением, Хадасса остановилась и, сама того не осознавая, положила свою руку на его плечо. Клавдий выглядел таким подавленным, таким одиноким. Ей хотелось утешить его.

— Не думай так, мой господин. Ты не совершил ошибку, женившись на моей госпоже. — При этом Хадасса лихорадочно стала думать, как ей оправдать недостатки своей хозяйки. — Юлия просто неопытна в жизни. Ей, наверное, просто нужно дать время.

Клавдий грустно улыбнулся.

— Да, действительно, она неопытна. Она никогда не страдала от невзгод. Она никогда не голодала, никогда ни в чем не нуждалась. Она никогда ничего и никого не теряла. — Он говорил все это без злобы. — Только время ничего не изменит.

— Все в жизни к лучшему, мой господин.

— Мне от этого брака тоже стало лучше. — Клавдий нежно дотронулся до ее щеки. — Я встретил тебя. — Он широко улыбнулся, увидев, как краска залила лицо Хадассы и она опустила глаза. — Не бойся, девочка. Спустя несколько недель после свадьбы дальнейшая жизнь казалась мне пустыней. А теперь ты со мной, и я могу все перенести.

Клавдий нежно потрепал Хадассу по щеке и пристально всмотрелся в ее наполненные слезами глаза.

— Страсть мимолетна, а сострадание остается на всю жизнь, — тихо сказал он. — Всякому человеку нужен друг, Хадасса. Такой человек, с которым он мог бы поговорить, с кем мог бы поделиться. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб, как когда–то делал ее отец. Выпрямившись, он взял ее руки в свои. — Спасибо тебе. — Он поцеловал ее пальцы и ушел, оставив ее одну в саду. Она села на скамью и заплакала.

И вот теперь, наблюдая за тем, как Юлия угрюмо смотрела из окна в сад, расстроенная тем, что какой–то гладиатор уехал в Рим, Хадасса снова стала думать, что ей делать, чтобы Клавдий опять воспылал любовью к Юлии. Ведь это ненормально, что он все больше внимания начинает уделять не Юлии, а ей.

— Хозяин в библиотеке, моя госпожа. Утешься его обществом, — мягко сказала Хадасса.

Юлия одарила ее уничтожающим взглядом.

— Клавдий мне уже до смерти надоел. Он о своих свитках заботится больше, чем обо мне. — Она вздохнула и снова отвернулась к окну, теперь она была похожа не столько на раздражительную и эгоистичную молодую жену, сколько на беззащитного ребенка. — Я устала, и у меня в горле пересохло.

Хадасса налила ей в кубок вина.

— У тебя ноги в пыли, моя госпожа. Прикажешь омыть их? — Юлия равнодушно кивнула, и Хадасса отправилась за сосудом с водой.

В комнату вошел Марк. Когда он поприветствовал Юлию, в животе у Хадассы похолодело. Когда Марк подошел ближе, ее пульс забился чаще; одно его присутствие почему–то приводило ее в трепет. Склонившись над чашей и наливая в нее воду, чтобы омыть ноги Юлии, Хадасса старалась не поднимать глаза. Смазав хозяйке ноги ароматными маслами, она стала их массировать.

— Ну как, сестричка, понравилась тебе поездка в лудус? Или тебе испортило настроение отсутствие твоего германца? — Марк говорил весело, без укора.

— Все было прекрасно. Поединок между ретарием и фракийцем был очень интересным.

— По твоему голосу этого не скажешь, — шутливо заметил Марк, наблюдая за тем, как Хадасса массирует ноги его сестры. Делала она это нежно и в то же время сильно. — Я тут говорил с Клавдием. Он, я вижу, серьезно увлекся религиями империи.

— Мне нет никакого дела до того, чем там занимается Клавдий, — сказала Юлия, поморщившись от одного только упоминания о муже.

— А что, тему он себе выбрал довольно интересную, — странным тоном произнес Марк, и Хадасса настолько остро почувствовала, как он пристально смотрит ей в затылок, что ей даже показалось, что он прикоснулся к ней. Она уже заметила, что после приезда сюда Марк не раз смотрел на нее, и взгляд его был пристальным… и укоряющим.

— Пусть Клавдий делает все, что ему нравится, — сказала Юлия. — Молю богов о том, чтобы быть такой же свободной, как мужчина. — С этими словами она нервно подняла ноги из воды, обрызгав Хадассу водой. — Хочу пойти в сад. — Бросив на брата угрюмый взгляд, она добавила: — Одна…

— Как тебе будет угодно, моя дорогая сестричка, — иронично отреагировал Марк. — Эта сладостная атмосфера так и располагает к уединению.

Когда Юлия ушла, Хадасса собрала влажные полотенца, сосуды с маслом и грязной водой. Намереваясь вынести все это, она направилась к выходу, но Марк преградил ей дорогу.

— Не торопись так. Мои ноги тоже грязные, — сказал он. — Вылей воду вон на ту клумбу и возвращайся.

Хадасса сделала то, что он сказал. Когда она вернулась, он сел на диван. Она склонилась к его ногам, и когда она расстегивала его сандалии, руки у нее дрожали. Зачерпнув полкувшина воды, она стала лить Марку на ноги и тереть их руками. Смазывая ноги благовонными маслами, перед тем как начать их массировать, она чувствовала, что Марк неотрывно следит за ней. Спустя несколько мгновений он нарочито прокашлялся, от чего ей стало не по себе.

— Какие у тебя отношения с мужем моей сестры? — мрачно спросил он.

Его вопрос удивил Хадассу и привел ее в замешательство.

— Он интересуется религией моих предков, мой господин.

— И только–то? — с сомнением спросил он. — Больше ничем? — Тут он резко протянул руку и, грубо схватив Хадассу за подбородок, приподнял ее голову. Увидев, как покраснели ее щеки, он разозлился еще сильнее. — Отвечай! Ты стала его наложницей?

— Нет, мой господин, — сказала Хадасса, покраснев еще сильнее, — мы говорим о моем народе и моем Боге. Сегодня он говорил о гладиаторах и Юлии.

Рука Марка была уже не такой твердой. Ее взгляд был лишен лукавства. Невинна.

— И он ни разу не прикоснулся к тебе? — Марк отпустил ее, и она снова опустила голову.

— Не в том смысле, как ты подумал.

Краска гнева снова залила его лицо.

— Тогда как?

— Сегодня он обнял меня за плечи. Он взял меня за руки… — И?..

— Поцеловал их, мой господин. — Хадасса подняла голову и посмотрела на него. — Он сказал, что каждому человеку нужен друг, но только я не должна быть ему другом, мой господин. Молю вас. Поговорите с вашей сестрой, мой господин. Попросите ее быть добрее к своему мужу. Хотя бы просто добрее, если она так хочет. Он так одинок. Ведь нехорошо, что он вынужден ради общения обращаться к рабыне.

— И ты осмеливаешься критиковать Юлию? — спросил Марк. Он обратил внимание на то, как щеки Хадассы сначала покраснели, а потом побледнели. — Ты хочешь сказать, что она совершенно не выполняет свой супружеский долг и недобра к своему мужу?

— Я вовсе не хочу никого критиковать, мой господин. Пусть Бог покарает меня, если я лгу тебе. — Она посмотрела на него умоляюще. — Госпожа Юлия несчастна. Как и ее муж.

— И что, по–твоему, я должен сделать?

— Она послушает тебя.

— Ты считаешь, что мой разговор с Юлией что–то изменит? — Не так много, как ей кажется. — Вымой мне ноги, — резко сказал Марк, и она выполнила его повеление, хотя руки у нее по–прежнему тряслись. Затем она тщательно вытерла ему ноги и застегнула сандалии. Он встал и отошел от нее.

Он и сам прекрасно видел, что брак его сестры рушится и Юлия ничего не делает для того, чтобы этому помешать. Это его тревожило, но гораздо сильнее его мучила мысль о том, что Хадасса целые часы проводит в уединении с Клавдием. Она сказала, что Флакку нужен друг. Неужели это все, что ему нужно? Марк говорил себе, что семейная жизнь Юлии должна наладиться, и это пойдет только на благо самой же Юлии. И тут он неожиданно понял истину: он хочет этого вовсе не ради блага сестры, а для того чтобы Клавдий оставил в покое Хадассу, — он понял это, и эта мысль его просто поразила.

Марк оглянулся и посмотрел, как Хадасса собирает принадлежности для мытья ног. Каждый раз, когда он ее видел, она становилась все краше, но не потому, что он видел какие–то перемены в ее внешности. Она по–прежнему была худой, с большими глазами, полными губами, смуглой кожей. Волосы у нее отросли и теперь падали на плечи, хотя все равно она выглядела дурнушкой. Но притом в ней было что–то прекрасное.

Он видел, как она дрожит, и испытывал некоторую неловкость от того, что так напугал ее. Она всего лишь рабыня. Ему не должно быть никакого дела до ее чувств. Но на самом деле это было не так. Почему–то чувства Хадассы много значили для него. Ему не нравилось то, как смотрел на нее Клавдий.

И вот теперь, когда Марк был так близко от нее и мог рассмотреть ее, его поразила еще одна мысль: он ревнует! О боги, какая жестокая шутка! Он испытывает ревность из–за рабыни. Он, римлянин от рождения, стоит тут, завороженный худосочной иудейкой с большими глазами, которая дрожит перед ним. Вот Аррия–то рассмеется!

Ситуация складывалась нелепая, хотя ничего необычного здесь не было. Антигон тоже заводил романы со своими рабами — как с женщинами, так и с мужчинами. Марк вспомнил о Витии, такой горячей и желанной, с которой не раз проводил темные ночи. Нет, не было ничего необычного в том, чтобы использовать рабынь для сексуальных утех.

Он смотрел, как Хадасса выливала воду под пальму в саду, а потом вернулась назад и убрала посуду. А ведь он может командовать ею. Его сердце забилось чаще. Убрав посуду, она вытерла руки. Пройдя через комнату, она стала убирать какие–то стеклянные пузырьки. Потом она снова выпрямилась, держа в руках полотенце.

Марк посмотрел на ее тонкую фигуру, облаченную в коричневое шерстяное платье, препоясанное полосатой материей, свидетельствующей о ее наследии. Иудейка. У иудеев до смешного строгие представления о морали. Девственность до вступления в брак, верность до самой смерти. Эти их ограничения противоречат самой природе человека, но Марк мог бы заставить ее нарушить все ее законы одним только своим словом. Все, что ему нужно было, — это повелевать ей, а она должна была повиноваться. И если она не послушается, он имел право наказать ее так, как ему заблагорассудится, даже убить. Ее жизнь была в его руках.

Она посмотрела на него.

— Тебе нужно что–нибудь еще, мой господин?

Каждая женщина, с которой у него когда–либо были интимные отношения, приходила к нему с большой охотой, или даже сама не давала ему покоя; так было с Витией, Аррией, Фаннией и многими другими как до них, так и после. Если бы Марк повелел Хадассе, как бы она ответила, — растаяла бы в его руках или начала бы кричать во всеуслышанье, что он ее осквернил?

Он знал ответ на этот вопрос. Она была не такой, как все.

— Оставь меня, — кратко ответил он.

Когда он направлялся обратно в Рим, ему пришла в голову мысль, что с ним случилось то, чего никогда не случалось в его жизни раньше, — он поставил чувства другого человека выше своих собственных.

12

Атрет был поражен красотой и величием Рима. В густых лесах Германии он видел дисциплинированных и хорошо обученных легионеров, которые были хорошо вооружены и одеты в свои странные юбки. Он сталкивался с жестокостью офицеров. И все же он не мог себе представить, каков Рим, с его многочисленным населением, с какофонией языков, с массой римских граждан и иноземцев, которые сновали всюду, подобно муравьям, с его мраморными колоннами и зданиями, с тем потрясающим разнообразием, которым тогда Рим отличался от всех остальных городов.

Главная артерия империи, Виа Аппия, была заполнена путниками, прибывшими из десятков регионов империи; и все эти люди ждали, когда их впустят в город. По всей дороге, прижавшись друг к другу, стояли самые разные повозки в ожидании, когда с заходом солнца откроют ворота. Бато, как слуга самого императора, был в этой очереди первым. Римские стражники уже проверили его бумаги и осмотрели гладиаторов, которых он вез. Когда ворота открылись, Атрет почувствовал прилив адреналина, поскольку телеги, повозки и колесницы, а также люди, которые их везли, разом устремились в город.

Слегка опешив от шума и толчеи в воротах, Атрет стал вертеть головой во все стороны. Греки, эфиопы, галлы, крестьяне из Испании, египтяне, каппадокийцы, парфяне — все двигались в тесной толпе по транспортной дороге. Какой–то римлянин лениво восседал в паланкине, а его несли четыре раба. Затем мимо Атрета проехал еще один — этого несли рабы–нумидийцы. Арабы в своих красно–белых каффиях причудливым образом перемешались в толпе с варварами из Дакии и Фракии. Какой–то грек ругался с сирийским лавочником.

Улицы были заполнены лавочками и магазинами. По обе стороны улиц открывались винные таверны, в которых всегда было полно народу. Между ними, сжатые настолько тесно, что казалось, будто они образуют единую стену, стояли лавки продавцов фруктов, книг, парфюмерии, одежды, цветов и лавки красильщиков. Кто–то что–то выкрикивал, расхваливая прохожим свой товар. Какой–то стеклодув привлекал внимание к своему товару, ловко показывая всем свое умение, а продавец сандалий расхаживал по улицам и продавал обувь прямо из своей коробки. Какая–то полная женщина в голубой тоге, за которой следовали такие же полные дети в белых одеждах, вошла в ювелирную лавку, чтобы присмотреть себе украшения, которые и без того обильно покрывали ее волосы, шею, руки и пальцы. На другой стороне улицы собралась толпа зевак, наблюдающих за тем, как два легионера о чем–то громко спорили с кожевенным мастером. Один смеялся, а другой подталкивал продавца лавки к его товарам.

Повозка, в которой сидел закованный в кандалы Атрет, сильно трясясь, продвигалась по улицам Рима. Пораженный увиденным, Атрет мог только в молчании озираться по сторонам. Всюду, куда он только ни смотрел, стояли дома: маленькие лавки и крупные торговые строения, убогие лачуги и богатые жилища, гигантские мраморные храмы с ослепительно–белыми колоннами и небольшие храмы, покрытые черепицей и позолотой.

Рим пестрел разными красками. Массивные здания были сложены из красно–серого гранита и алавастра, лилово–красного египетского порфира, черно–желтого нумидийского мрамора, белых каррарских камней. Каждый день в городе возводились здания из дерева, кирпича, покрытые ослепительно–белой штукатуркой. Даже статуи были выкрашены в яркие цвета, некоторые были украшены богатыми тканями.

Несмотря на все это великолепие, над имперским городом стояла нестерпимая вонь, от которой голова Атрета раскалывалась и начались спазмы у него в животе. Атрет вспомнил свежий лесной воздух своих родных мест, запах сосны. Здесь же он ощущал запах жареного мяса вперемежку с вонью, идущей от вод Тибра и сточных городских труб. Какая–то женщина вылила помои прямо из окна своей лачуги, едва не обдав ими раба, несущего узлы своей хозяйки. Другому прохожему повезло меньше. Облитый помоями, он стоял и проклинал ту женщину, которая уже отставила ведро в сторону и поставила на окно корзину с бельем. Пострадавший все кричал на нее, а она, не обращая на него никакого внимания, развешивала выстиранные туники на веревку для просушки.

Атрет остро затосковал по своему поселению, уюту бревенчатого длинного дома, очищающему огню. Он затосковал по тишине. Ему не хватало уединения.

Мужчины и женщины самых разных национальностей глазели на него и на других, сидящих в повозке. Повозка ехала очень медленно, поэтому любой похожий мог не спеша подойти и спокойно высказать в адрес сидящих в ней какие–нибудь оскорбления. Судя по всему, к Атрету толпа проявляла особый интерес. Какой–то прохожий прикоснулся к нему так, что волосы на загривке Атрета стали дыбом. Германец хотел броситься на него только с одной целью — свернуть ему шею, но сделать это ему не давали цепи, в которые он был закован. Бато отдал приказ, и несколько стражников подошли к повозке, чтобы отогнать от нее зевак. Но те все равно шли за ней следом, отпуская весьма нелестные замечания.

В Германии мужчин, которые испытывали влечение к мужчинам, топили в болоте, таким образом стирая разврат с лица земли. Но здесь, в Риме, люди открыто говорили о своих страстях, заявляя о них с крыш домов и на углах улиц, и делали это гордо, как павлины.

Сердце Атрета наполнилось жгучим негодованием. Тот Рим, о котором вокруг говорили с таким благоговением, на самом деле оказался вонючим болотом, погрязшим в грязи разврата. Ненависть Атрета возрастала, и в нем далее пробудилась гордость. Его народ был чистым, незагрязненным теми, кого он завоевывал. С другой стороны, Рим принимал к себе всех, кого он покорял, Рим терпимо относился ко всем излишествам, принимал всяческую философию, поощрял всяческую мерзость. Рим был, таким образом, представлен всеми уголками своей империи.

Когда повозка въехала в ворота Великой школы, Атрет почувствовал некоторое облегчение, увидев ту обстановку, к которой он успел привыкнуть. Возникло ощущение, что, очутившись за толстыми стенами гладиаторской школы, он вернулся домой. Чувство достаточно неприятное.

Между этим лудусом и лудусом Капуи особой разницы не было. Римская школа представляла собой огромное прямоугольное строение с открытым двором посередине, где проходили тренировки. Вокруг этого двора проходил крытый проход с небольшими помещениями, открытыми в сторону двора. Здесь располагались также кухня, больница, арсенал, квартиры для наставников и стражников, тюрьма с оковами, железом для клейма, плетями. Была в этом лудусе и отдельная крохотная камера, в которой узник не мог сесть или вытянуть ноги. Единственное, чего здесь не было, — это огромного кладбища. Закон запрещал хоронить мертвецов на территории Рима.

Даже после того как ворота закрылись, до Атрета продолжал доноситься шум города. К этому времени уже стемнело, и путь освещал свет факелов. Когда Атрета вели в его камеру, он изо всех сил боролся с нарастающим чувством отчаяния. Даже если ему удалось бы бежать из этого лудуса, ему еще пришлось бы добираться до городских ворот и миновать стоящую там охрану. И даже если бы он вырвался за пределы города, до родных мест все равно было очень далеко, и как туда добраться, он не имел ни малейшего представления.

Атрет начинал понимать, почему каждого человека перед входом в камеру тщательно обыскивали и почему стражники в темные ночные часы все время ходили взад–вперед по длинному коридору. Смерть начинала казаться желанной.

Жизнь снова вошла в привычное русло. Еда в Великой школе была лучше и обильнее, чем у Скорна Проктора Карпофора. Атрету было интересно, будет ли у него другой такой высокомерный и глупый ланиста, как Тарак.

Бато оказался не таким, как все те, с кем Атрет имел дело во время своего заточения. Эфиоп был интеллигентным и проницательным человеком. Более крепкий, чем Тарак, он никогда не опускался до насмешек, унижений или неоправданных физических оскорблений, чтобы добиться от тренируемых того, чего ему было нужно. Атрет испытывал к нему невольное уважение и всегда говорил себе, что Бато не римлянин, а потому с ним можно иметь дело. Из разговоров других людей Атрет понял, что у него много общего с этим чернокожим. Бато был вождем своего племени, старшим сыном вождя, убитого в битве римским легионером.

Тренируясь у Бато, Атрет учился владеть левой рукой так же мастерски, как и правой. Чтобы укреплять мышцы, Бато давал ему для тренировок оружие в два раза тяжелее, чем то, с которым ему предстояло выходить на арену. Бато выводил его на тренировочные схватки с более опытными гладиаторами, часть из которых уже сражалась на арене. Дважды Атрет получал ранения. Бато никогда не останавливал поединок после первой крови. Он ждал до того момента, когда для нанесения смертельной раны оставалось нанести единственный удар.

Атрет работал усерднее остальных. Не произнося ни слова, он внимательно слушал, наблюдал, внимательно изучал каждого гладиатора, прекрасно понимая, что его дальнейшая жизнь зависит от изучаемого им человека.

Иногда в лудус приходили женщины — те римлянки, которые находили интересным потренироваться с каким–нибудь гладиатором. Находясь под неотступным вниманием стражников, они выполняли вместе с гладиаторами упражнения. Одетые в короткие туники, как мужчины, они показывали всем свои ноги. Атрет смотрел на таких женщин с презрением. Они с высокомерием считали себя такими же сильными, как и мужчины, однако от своих капризов и избалованности им все равно не удавалось избавиться.

Мать Атрета была сильной женщиной, способной в случае необходимости вступить и в бой. И все же Атрет никогда не слышал от нее заявлений о том, что она лучше или хотя бы не хуже какого–нибудь мужчины. Ее мужем был Гермун, вождь хаттов, и ему не было равных. Мать Атрета была колдуньей и провидицей, и никто из хаттов не мог с ней сравниться. К ней даже относились как к богине.

Атрет вспомнил свою молодую жену, Анию. В нем тогда впервые пробудилась нежность. Он пытался защитить ее от каких бы то ни было обид, но лесные духи забрали от него и ее, и его сына.

Он посмотрел на молодую римлянку, которая тренировалась с мужчинами. Ни одна из женщин его племени не оделась бы в мужскую одежду и не стала бы размахивать мечом, как будто одно упоминание о том, что она женщина, могло вызвать гнев и обличение со стороны окружающих. Губы Атрета презрительно изогнулись. Эти римлянки приходили в лудус, презирая мужчин, после чего старались на них же походить.

Он обратил внимание на то, что эти женщины не старались овладеть навыками боя. Они выбирали самых неопытных воспитанников, на которых можно было бы испытать клинки, а нанеся кровавые раны, начинали важно прохаживаться по двору. Они считали себя равными мужчинам по силе. Как глупо! Все те, с кем они тренировались в парах, были ограничены негласным законом — только свободные римлянки могли тренироваться с гладиаторами, и одна–единственная царапина на нежной белой коже римлянки могла стоить гладиатору жизни, если только эта женщина не проявляла великодушие и не приказывала помиловать его.

Были и такие женщины, которые приходили не «сражаться», а наблюдать за тренировками с безопасных балконов. Бато не возражал против этого, потому что под женскими взглядами гладиаторы начинали работать более старательно, особенно если это были взгляды привлекательных женщин. Мужчины начинали напрягать мускулы, распрямлять плечи, тогда как женщины с улыбками и смехом смотрели на них с балконов. Другие же, как Атрет, совершенно не обращали на них внимания, полностью сосредоточившись на тех навыках, которыми еще предстояло овладеть.

Римляне также приходили тренироваться в лудус, но Атрет старался держаться от них подальше. Он уже тренировался в Риме три месяца, когда какой–то молодой аристократ, посчитавший себя умелым бойцом, указал на Атрета и сказал Бато, что хочет сразиться с ним. Бато пытался отговорить его, но молодой римлянин, уверенный в своих силах, настаивал на своем.

Бато вызвал Атрета и подозвал к себе.

— Сразись с ним, но не наноси кровавых ран, — сказал он германцу. Атрет посмотрел, как аристократ упражняется во владения мечом, и улыбнулся Бато.

— Зачем мне римская кровь?

Атрет держался на почтительном расстоянии от молодого человека, дав ему возможность показать свой характер и умение. Будучи поначалу внимательным и осторожным, германец проверил соперника, пока не выяснил все его слабости. В течение нескольких минут даже этому глупому юнцу стало ясно, кто в этом поединке сильнее. Атрет играл с ним, пока лицо и все тело римлянина не покрылись потом, а в глазах не показался страх.

— Осторожно, Атрет, — раздался голос Бато.

— Это что, все, что Рим может выставить? — улыбаясь, Атрет сделал резкий выпад вперед и нанес римлянину едва заметный удар по лицу. Соперник испугался и дернулся назад, уронив свой меч, и Атрет оставил на его груди тонкую полоску крови. При виде крови в голову варвару ударил жар, он издал воинственный клич и уже со всей силы замахнулся мечом. Но тут же меч уткнулся во что–то стальное — Бато заблокировал удар.

— В другой раз, — спокойно сказал Бато, сжав в своих могучих руках меч Атрета. Тяжело дыша, Атрет посмотрел в темные глаза ланисты и увидел в них полное понимание.

— В другой раз, — согласился он, стиснув зубы и выпустив меч из рук.

Римлянин, напрочь забыв о своей гордости, подобрал меч и из последних сил стараясь сохранять достоинство, произнес, глядя на Атрета:

— Ты еще пожалеешь о том, что нанес мне раны.

— Какие смелые слова, — смеясь сказал Атрет. Римлянин направился к двери. — Приходи еще, если смелости хватит! — крикнул Атрет ему по–гречески, на общепринятом языке Римской империи. — Вы, римляне, я вижу, жаждете крови. Дам я тебе крови! Твоей собственной, мальчишка. Нальешь себе в кубок! — Он снова рассмеялся. — Для возлияния своим богам!

Дверь захлопнулась. Атрет почувствовал, какая тишина нависла над двором. Бато был мрачен. Когда Атрет уходил в свою камеру, два стражника ничего ему не сказали. Он ожидал за свои действия суровых наказаний. Но вместо этого Бато прислал ему женщину. Это была не какая–то изможденная рабыня с кухни, а молодая проститутка с фантазией и чувством юмора.

Открылась дверь, и на пороге стояла она, с интересом глядя на него, а за ее спиной стоял стражник. Она была молодой и красивой, одетой так, как одеваются римлянки по праздникам.

— Так–так, — сказала она, смеясь и оглядывая его с головы до ног. — Бато сказал, что ты бы мне понравился. — Смеясь, она вошла в камеру, а он стоял, пораженный, и смотрел на нее.

Стражник не приходил до утра.

— Спасибо… — сказал Атрет Бато на следующий день.

Бато улыбнулся.

— Я просто подумал, что надо же тебе доставить перед смертью хоть что–нибудь приятное.

— Смерть — это еще не самое страшное.

Бато перестал улыбаться и хмуро кивнул головой.

— Умирают и мудрецы, и глупцы, Атрет. Разница лишь в том, что у мудрецов смерть достойнее.

— Я знаю, как умереть достойно.

— На кресте нет достойной смерти. Это медленная, мучительная и глупая смерть, и в ней нет никакой чести, если ты висишь обнаженным, на виду у всего мира. — Бато посмотрел ему в глаза. — Не послушался ты меня вчера. Одна глупая ошибка — и тебя нет. Победить римлянина в честном бою — это одно, Атрет. А преднамеренно смеяться над ним и унижать его — это совсем другое. Тот молодой человек, над которым ты вчера так издевался, — сын уважаемого сенатора. Он также близкий друг Домициана, младшего сына императора, — ланиста многозначительно замолчал.

У Атрета внутри все похолодело.

— И когда меня казнят? — тихо произнес он, начав лихорадочно думать о том, как ему покончить с собой.

— Это уж как решит император.

Спустя несколько дней Бато отозвал Атрета в сторону.

— Похоже, что боги улыбнулись тебе. Император сказал, что ему жалко тратить время и деньги на то, чтобы распять тебя. Он приказал выпустить тебя на арену на ближайших зрелищах. — Бато положил руку на плечо Атрету. — Еще бы пару месяцев, и ты был бы полностью готов, но зато ты хоть умрешь с мечом в руке.

* * *

Атрет подбирал себе вооружение для арены. Он с презрением посмотрел на красную накидку и позолоченный шлем со страусовыми перьями и отшвырнул их. Раб молча подобрал их и снова протянул Атрету, после чего германец недвусмысленно сказал, куда их засунуть. Бато смотрел на все это с каменным лицом.

— Все это ты носить не будешь. Это только для церемонии открытия, сказал он с досадой. Накидку ты снимешь перед зрителями. Это всего лишь часть представления.

— Пусть кто–нибудь другой облачается в перья. А я не буду.

Бато недовольно тряхнул головой, и раб со всеми нарядами ушел.

— Тогда наденешь медвежью шкуру. Она как раз подходит варварам. Если только ты не предпочтешь выйти вообще без одежды. Это ведь ваша, германская традиция, сражаться обнаженными, да? Толпе, думаю, это понравится.

Следующие несколько дней Бато дополнительно работал с Атретом, обучая его всем хитростям и уловкам, которые могли бы спасти ему жизнь. Оба работали до изнеможения, после чего ланиста отправлял его в бани и на массаж. Женщины к Атрету больше не приходили, но он в них сейчас и не нуждался. Он настолько уставал, что сил на плотские утехи уже не оставалось. Сейчас у него была одна задача — копить силы для борьбы на арене, для выживания, и растрачивать их попусту он не имел права.

За два дня до зрелищ Бато продолжал работать с Атретом, но уже давал ему больше времени для отдыха. В последний вечер он пришел к нему в камеру.

— Завтра тебя повезут в другие кварталы, на арену. Перед зрелищами там всегда проводят пиры. Все это будет непохоже на то, что ты видел до этого, Атрет. Запомни мой совет. На еду и питье не набрасывайся. Женщин сторонись. Сосредоточься и храни все силы для арены.

Атрет поднял голову.

— Что же, никаких удовольствий перед смертью? — насмешливо спросил он.

— Запомни, что я тебе сказал. Если боги будут милостивы, ты выживешь. Если нет, то хоть сражаться будешь достойно. И не посрамишь свой народ.

Слова Бато запали Атрету в сердце. Он кивнул. Бато протянул ему руку, и Атрет крепко сжал ее. Ланиста был мрачен. Атрет криво усмехнулся.

— Когда вернусь, буду с нетерпением ждать своей награды.

Бато засмеялся.

— Если вернешься, получишь.

На Луди Плебеи, зрелищах, проводимых для плебеев, которые составляли основную массу римских граждан, предстояло сражаться шестерым гладиаторам Великой школы. Их привезли в специальную комнату, где им нужно было ждать, пока не появится охрана арены, которая отведет их в подтрибунные помещения. Другие пять гладиаторов уже имели опыт сражений на арене. На счету одного из них было двадцать два убитых. Атрет был единственным новичком в этой группе. У него одного были оковы на руках и ногах.

Фракиец был большим и сильным. Атрет уже тренировался с ним в паре и знал, что действует он излишне прямолинейно, движения его предсказуемы. Главной его угрозой была огромная физическая сила, и он пользовался ею, как драчливый баран. Совсем не таким был парфянин. Более стройный и проворный, он умел наносить быстрые удары. Два грека были хорошими бойцами, но Атрет с ними тоже тренировался и знал, что они ему вполне по силам.

Последним был иудей, который каким–то образом умудрился выжить, когда Тит уничтожил их страну. Звали его Халев, он был стройным и атлетически сложенным. Он–то и представлял главную угрозу, поскольку именно он убил двадцать два соперника. Атрет внимательно изучал его и очень хотел потренироваться с ним в паре в лудусе. Тогда бы он знал, как с ним сражаться, — знал бы, чего от него ожидать, на что обратить внимание в первую очередь, как наиболее эффективно контратаковать.

Сейчас иудей склонил голову и закрыл глаза, видимо, погрузившись в какую–то странную медитацию. Атрет слышал, что иудеи поклоняются какому–то невидимому Богу. Может быть, их Бог похож на его лесных богов. Существует, но остается неуловимым. Атрет увидел, что губы иудея шевелятся в тихой молитве. Стараясь отключиться и сосредоточиться, германец все же ощущал волнение от всего, что его окружало. Это волнение только усилилось, когда иудей, наконец, поднял голову и посмотрел прямо в глаза Атрету, почувствовав его внимание, Атрет продолжил смотреть на иудея, пытаясь не показать своей тревоги. В глазах соперника он увидел смелость и силу.

Так они довольно долго смотрели друг другу в глаза, впрочем без всякой враждебности. Иудей был старше и, очевидно, намного опытнее. Его немигающий взгляд предупреждал Атрета о том, что в схватке с ним варвара ждет неминуемая смерть.

— Тебя зовут Атрет, — сказал он.

— А тебя Халев. Двадцать два убитых гладиатора.

Лицо этого человека на какое–то мгновение перестало быть каменным. Он скривил губы, но это была не ухмылка.

— Я слышал, ты пытался убить гостя нашего лудуса.

— Он сам на это напрашивался.

— Я молю Бога о том, чтобы не сражаться с тобой, юный Атрет. Мы с тобой оба ненавидим Рим. Мне будет больно убивать тебя.

Халев говорил с такой искренностью и такой уверенностью, что сердце Атрета забилось чаще. Он ничего не ответил. Пусть лучше Халев поверит, что запросто убьет юного и неопытного варвара. Как знать, может излишняя самоуверенность окажется единственной слабостью этого человека и одновременно единственным оружием, которое поможет Атрету выжить в схватке с ним.

Пришли императорские легионеры. К каждому из гладиаторов было приставлено по два воина, но Атрета конвоировали трое. Усмехнувшись, Атрет встал, почувствовав в себе прилив гнева от холодного металла кандалов. Неужели ему придется шаркать по коридору, тогда как остальные пойдут уверенной поступью? Тут он увидел Бато, стоявшего в дверях.

— Скажи этим псам, что я не убегу от сражения.

— Они это знают. Их беспокоит только, как бы ты на пиру не съел кого–нибудь из римлян.

Атрет засмеялся.

Бато приказал снять с Атрета оковы, чтобы тот мог идти свободно. Сопровождаемый шедшими по бокам стражниками, Атрет проследовал по освещенному факелами тоннелю. За ними закрылась тяжелая дощатая дверь. В конце тоннеля виднелось осажденное помещение. Когда они прошли в него, за ними закрылась вторая дверь. Оставалась открытой только одна, ведущая в лабиринт соседних комнат, расположенных под трибунами и ареной.

Где–то раздавалось рычание львов, и Атрет почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Не было большего позора, чем быть скормленным диким зверям. Гладиаторы в сопровождении стражников прошли дальше, по длинным и холодным каменным коридорам, затем поднялись в нижние помещения какого–то дворца.

Войдя в мраморный зал, Атрет услышал музыку и взрывы смеха. Перед ними была закрытая тяжелая двойная дверь; возле нее стояли два раба, одетые в белые туники с красными и золотистыми узорами, — они уже были готовы открыть эту дверь.

— Они здесь! — воскликнул кто–то в восторге, и Атрет увидел огромный зал, заполненный римлянами и римлянками в богатых разноцветных тогах. Какая–то молодая женщина, на которой был украшенный драгоценностями пояс, перестала танцевать, когда Атрет вместе с остальными гладиаторами прошел в середину зала, оказавшись в центре внимания всех гостей. Мужчины и женщины оценивали гладиаторов так, будто собирались покупать мясо, — судили об их весе, ширине плеч, фигуре.

Атрет с интересом наблюдал за другими гладиаторами. Фракийцу, парфянину и грекам такая обстановка, судя по всему, была по душе. Они прошли к помосту в дальнем конце зала, улыбаясь и отпуская какие–то комментарии нескольким молодым женщинам, смотревшим на них. Только Халев оставался сдержанным. Атрет последовал его примеру, уставившись на тех почетных гостей, которым они были официально представлены. Узнав одного из них, Атрет почувствовал, что его сердце так и подпрыгнуло.

Стражники выстроились в шеренгу, и Атрет оказался лицом к лицу с римским императором, Веспасианом. По правую руку от него сидел его старший сын, Тит, покоритель Иудеи, по левую — Домициан.

Атрет во все глаза смотрел на Веспасиана. Император был атлетически сложен и всем своим видом напоминал воина. Его седые волосы были аккуратно причесаны, а обветренное лицо говорило о том, что этот человек не один год провел в военных походах. Тит, который выглядел не менее впечатляюще, сидел рядом с ним, а за его спиной стояли три прекрасные молодые женщины. Домициан выглядел не так воинственно, как его старший брат и отец, хотя Атрет и вынужден был признать, что именно этот юноша, почти подросток, оказался покорителем ряда германских племен. Атрет прикинул, на каком расстоянии он находится от них и сможет ли он до них добраться, и с горечью убедился, что ничего сделать невозможно. Но уже от самой мысли о том, чтобы свернуть шею кому–нибудь из них, он почувствовал, как у него закипела кровь.

Веспасиан пристально смотрел на него, не выражая никаких эмоций. Атрет отвечал императору таким же холодным взглядом, мечтая лишь о том, чтобы руки его были свободны от цепей, а под рукой оказался меч. Перед ним на помосте сидела сама всемогущая власть Римской империи. Стражники стояли вдоль всех стен, вдобавок два стражника стояли за спиной Атрета. Один–единственный шаг к помосту мог бы оказаться последним в его жизни.

Атрет оставил без внимания возглас сотника и не последовал примеру других гладиаторов, которые тут же подняли сжатые кулаки в знак приветствия и чествования кесаря. Веспасиан по–прежнему смотрел на Атрета. По залу прошел шепоток. Атрет показал свои закованные запястья и насмешливо улыбнулся. Впервые он был даже рад тому, что его руки были в цепях. Это в конечном счете спасало его от дальнейших необдуманных поступков. Он перевел взгляд с Веспасиана на Тита, потом на Домициана, потом снова на Веспасиана — пусть они видят всю силу его ненависти к ним.

Два стражника взяли его под руки и вместе с другими гладиаторами увели из большого зала в помещение поменьше. Его усадили на кушетку.

— Благодари судьбу, что тебе оказали сегодня такую честь, — сказал ему один из стражников, — ведь завтра ты все равно умрешь.

Атрет смотрел, как другие гладиаторы тоже расселись в этой комнате. Некоторые из гостей императора прошли с ними в это помещение и окружили их. Одна красивая юная римлянка смеялась и тискала парфянина, как будто это был какой–то симпатичный пес.

Несколько мужчин и женщин подошли и к Атрету, глядя на него и оценивая его силу и стать. Атрет с ненавистью смотрел на них.

— Вижу, ему не нравится, когда о нем говорят, — сухо отметил один красивый молодой римлянин.

— Не думаю, что он понимает по–гречески, Марк. Германцы славятся тем, что они сильны, но глупы.

Мужчина по имени Марк засмеялся.

— Если судить по его взгляду, Антигон, то он понял все, что ты сейчас сказал. Вот на него я и поставлю. Не знаю, почему, но он мне нравится.

— Нет, я поставлю на грека Аррии, — сказал другой, когда они отходили от германца. — Она утверждает, что он удивительно вынослив.

— Не сомневаюсь, что она его уже испытала, — сказал Марк, подойдя к парфянину, чтобы внимательнее разглядеть его.

Атрет думал о том, как долго ему еще будет оказана эта «честь». Принесли подносы с яствами, но Атрет посмотрел на них с презрением. Он никогда не видел такой еды раньше, никогда не знал таких запахов, поэтому отнесся к предложенной пище с недоверием. Вино он пил умеренно, и его кровь становилась горячее от вида танцующих рабынь, исполнявших соблазнительные движения эротического танца.

— Как жаль, Орест, — сказал какой–то мужчина своему собеседнику, когда оба остановились напротив Атрета, — похоже, германец предпочитает женщин.

— Действительно, жаль, — вздохнув, ответил другой.

Атрет стиснул зубы и сжал кубок так, что побелела рука. Он чувствовал, как пристально они на него смотрят, и поклялся, что убьет любого из них, кто только дотронется до него.

Тут его внимание привлек взрыв смеха. Один из греков схватил рабыню и стал ее целовать. Она кричала и пыталась вырваться, а римляне вокруг него смеялись и подбадривали его, призывая быть смелее.

В нескольких метрах от него, на другой кушетке, парфянин, сидевший среди множества яств, не останавливаясь пил вино. Глупец предпочитает наслаждаться — ведь если мне повезет завтра сразиться с ним, этот пир окажется для него последним, — подумал Атрет.

Халев откинулся на кушетке, как бы отстранившись от всех. Он не выпил ни капли вина, и поднос с деликатесами перед ним остался нетронутым. Какая–то женщина стояла у него за спиной, что–то ему говорила и ласкала его плечи. Он не обращал на нее никакого внимания. Глаза у него были прикрыты, лицо было мрачным и отстраненным. Женщина поначалу пыталась привлечь его внимание, но потом, разочаровавшись, ушла.

Рядом с Атретом никого не было. Веспасиан приказал снять с него оковы, но стражники не отходили от него, готовые к любым его выходкам, и предупреждали всех гостей, чтобы они держались от него подальше. «Все германцы какие–то сумасшедшие», — услышал он от кого–то. Казалось, что половина собравшихся наблюдала за ним, надеясь увидеть его разъяренным. Несколько молодых римлянок в богатых одеждах жадно всматривались в него. Он сжал зубы. Интересно, все римлянки такие смелые? Пытаясь не обращать на них внимания, он поднял свой кубок с вином и сделал глоток. Женщины подошли к нему настолько, что он мог ясно слышать, что они о нем говорят. Неужели они думают, что он глухой или глупый?

— Домициан сказал, что его зовут Атрет. Он красив, не правда ли? Люблю блондинов.

— Да, вот только диковат. От его голубых глаз мне как–то не по себе.

— О–о–о! — сказала другая. — А меня от них в жар бросает. Несколько гостей после этих слов засмеялись.

— Как ты думаешь, скольких человек он убил? Ты думаешь, он завтра выживет? Домициан сказал мне, что он будет сражаться с фракийцем Фадом, и что он так же хорош, как Халев.

— Готов поспорить, что он победит. Вы видели, как он смотрел, когда его привели к нам? Он не приветствовал кесаря.

— А как он мог его приветствовать? Он же был в кандалах.

— Говорят, германцы выходят на битву голыми, — прошептал кто–то. — Как вы думаете, Веспасиан заставит его обнажиться завтра для поединка?

Кто–то в ответ сухо засмеялся.

— Надеюсь, что да, — ответом ему был ехидный смех остальных присутствующих.

— Хотелось бы на него посмотреть…

— Аррия! Я думал, тебе нравится парфянин.

— Надоел он мне.

А как они сами надоели Атрету! Слегка повернув голову, он уставился на самую красивую из всех римлянок, которые были здесь, и которая только что сказала, что хотела бы увидеть его обнаженным. Массивная шапка неестественно светлых волос, казалось, была слишком тяжелой для ее тонкой шеи, украшенной редкими жемчужинами. Эта римлянка была красивой. Увидев, что Атрет смотрит на нее, она самодовольно поглядела на своих подруг и улыбнулась ему. Его прямой взгляд не вогнал ее в краску.

— Может, нам отойти от него подальше?

— А что, по–твоему, он может сделать? Схватить меня? — промурлыкала Аррия, по–прежнему улыбаясь Атрету в глаза, как бы призывая его сделать именно это.

Атрет продолжал смотреть на нее. На ней был бриллиантовый пояс, похожий на тот, который носит этот жадный грек. На какое–то мгновение взгляд Атрета застыл, потом германец взял кубок, не спеша сделал глоток и снова стал смотреть на танцующих рабынь, как будто они привлекали его больше.

— По–моему, Аррия, тебе нанесли обиду.

— Это только кажется, — послышался ее холодный ответ. Римляне отошли в сторону, избавив Атрета от своего назойливого присутствия. Он снова подумал о том, сколько еще ему терпеть этот вечер «удовольствий». Ему налили еще вина, и он старался не думать об этом веселье, которое оскорбляло его душу.

Наконец, их увели с пира и заперли по одному в камерах, расположенных под амфитеатром. Атрет растянулся на каменной лежанке и закрыл глаза, испытывая сильное желание заснуть. Ему снились леса его родины, он видел себя стоящим среди старейшин, а мать пророчествовала ему, что он принесет мир своему народу. Потом раздался какой–то шум, и Атрет проснулся от громкого стука стражника в дверь. Он снова заснул, и теперь ему снилось, будто он в болоте. Он чувствовал, как оно затягивает его, а он, стараясь вырваться, лишь погружается все глубже, и влажная земля сдавливает его со всех сторон, тянет вниз, вниз, пока эта земля не оказалась над ним, и он уже не мог дышать. Он слышал, как кричат его мать и другие его соплеменники, как звон оружия раздается по всему лесу. В воздухе висел крик умирающих людей. А он не мог избавиться от тяжести этой влажной земли.

Дико закричав, Атрет вскочил и проснулся. Спустя мгновение он вспомнил, где находится. Он был весь в поту, хотя в каменной камере было довольно прохладно. Глубоко вздохнув, он запустил трясущиеся руки в волосы.

Мать сказала, что он принесет своему народу мир. Какой же мир он им принес? Какой мир, если завтра его уже, скорее всего, ждет смерть? Сколько еще хаттов осталось живыми и свободными в германских лесах? Что стало с его матерью? Что стало с остальными? Может, они теперь, как и он, стали римскими рабами?

Трясясь от гнева, Атрет сжал кулаки. Потом он снова лег, стараясь расслабиться и отдохнуть перед предстоящей схваткой, — теперь у него в голове крутились жестокие и изощренные фантазии, подстрекаемые жаждой мести.

Завтра. Завтра он умрет с оружием в руках.

13

Утром стражники пришли к Атрету в камеру и принесли тяжелую медвежью шкуру. Его повели по освещенному факелами коридору к остальным гладиаторам, стоявшим возле Порта Помпее, центральной двери, ведущей к Большому Цирку. Солнце уже палило вовсю.

— Император уже прибыл, и церемония открытия началась, — объявил им стражник, и все поспешили к колесницам, которые должны будут вывезти гладиаторов на арену, под взоры тысяч зрителей, уже сидящих на трибунах.

Атрету приказали сесть в одну колесницу с Халевом.

— Да будет Господь с нами обоими, — произнес иудей.

— Какой именно? — спросил Атрет, стиснув зубы и стараясь крепче держаться за колесницу, чтобы не упасть. Когда вместе с несколькими другими колесницами, в которых сидели гладиаторы из других школ, они выехали на арену, толпа неистово завизжала. При крике и виде тысяч людей, заполнивших Большой Цирк, у Атрета вспотели ладони, и сильнее забилось сердце. Играли трубы, а свист и крик собравшихся были столь оглушительными, что показалось, будто дрожит сама земля.

Дорога была примерно семьдесят метров в ширину и шестьсот метров в длину. В центре этой дороги, как бы разделяя ее пополам, располагалась гигантская платформа, или спина. Сделанная из мрамора, она была размером более семидесяти метров в длину и около семи метров в ширину. Эта спина служила платформой для мраморных статуй и колонн, фонтанов и жертвенников, посвященных десяткам римских богов. Атрет проехал мимо небольшого храма Венеры, в котором жрецы жгли благовония. В центре спины Атрет увидел обелиск в виде башни, привезенный из Египта. Прищурившись от ослепительного света, он посмотрел на золотой шар, возвышавшийся на самом верху и сияющий, как солнце.

В конце спины возвышались две колонны, на вершине которых находились мраморные поперечины. На поперечинах располагались семь бронзовых яиц — священных символов Кастора и Поллукса, небесных близнецов и покровителей Рима, — и семь дельфинов, посвященных Нептуну.

Возница сделал резкий разворот и проехал всего в нескольких сантиметрах от мете, поворотных указателей в виде конусов, стоявших подобно кипарисам и призванных защищать спину от повреждений во время состязаний колесниц. Конусы были около семи метров в высоту, на них были вырезаны изображения батальных сцен римского войска. Когда колесница разворачивалась и выезжала на другую сторону дороги в одном ряду с двумя другими, Атрет внимательно рассматривал все эти атрибуты.

Они проехали еще один круг, потом остановились как раз напротив трибуны, где сидели император и другие важные особы. Халев слез с колесницы. Атрет сделал то же самое и почувствовал ногами горячий песок. Солнце жарко палило, и Атрет не мог дождаться момента, когда он сможет скинуть медвежью шкуру. Над зрителями были протянуты яркие навесы, защищающие их от палящего солнца. У Атрета пересохло во рту. Больше всего ему сейчас хотелось одеться в свою привычную легкую тунику.

Халев прошел широкой поступью вдоль ограждения, подняв руки в знак приветствия неистовствовавшей толпы. Другие гладиаторы сделали то же самое, выставляя напоказ свои нагрудники, украшенные серебром и золотом. У некоторых из них мечи были украшены драгоценными камнями. Сверкающие шлемы были увенчаны страусиными и павлиньими перьями. Нарукавные повязки и пояса были украшены батальными изображениями. Ослепленная блеском гладиаторов, публика выражала им свой восторг, приветливо выкрикивая имена одних и насмехаясь над другими, особенно над Атретом, облаченным в варварский мех, молчаливо стоящим, расставив свои массивные ноги. Некоторые зрители выкрикивали в его адрес оскорбительные эпитеты и смеялись.

Зрители были одеты в красные, белые, зеленые и синие тоги, демонстрируя тем самым свое предпочтение какой–то из школ гладиаторов. Те из них, которые поддерживали императорских гладиаторов, были одеты главным образом в красные одежды. Объявили имя организатора и хозяина церемонии. Когда объявляющий назвал его имя, а сам организатор сошел с колесницы, публика стоя приветствовала его. «Диокл Проктор Фад — друг народа!» Улыбаясь и раскланиваясь, этот человек, одетый в фиолетовую тогу, помахал руками зрителям и выступил перед императором с краткой речью.

Затем императору были представлены гладиаторы, и среди них Атрет. Он поднял руку в торжественном приветствии и вместе со всеми воскликнул: «Славься, император! Идущие на смерть приветствуют тебя!». Эти омерзительные слова застряли в горле Атрета, и он сжал ладонь в кулак и задержал ее поднятой дольше остальных.

Забравшись вместе с Халевом в колесницу, Атрет снова вцепился в нее, колесница проделала последний круг и направилась к воротам.

— Теперь будем ждать, — сказал Халев, спускаясь вниз.

— Сколько? — спросил Атрет, направляясь вместе с ним в те помещения, где им предстояло ожидать, пока их не позовут на арену. В стороне стояли какие–то женщины, которые из–за рядов стражников выкрикивали имена Келера, Ореста и Прометия.

— Никто не знает. Час. День. Главным представлением здесь являются не игры, а зрители. Когда начинаются гонки, они рвут на себе одежду, падают в обморок от восторга, прыгают, как сумасшедшие, ставят целые состояния на тех, кого поддерживают. Я видел, как проигравшие продавали себя в рабство только ради того, чтобы получить несколько монет и сделать ставку. Они это называют иппоманией. Римляне просто помешаны на лошадях.

Атрет горько усмехнулся.

— А мы, значит, развлекаем их между гонками.

— Будь злее. Это придаст тебе силы. Но только старайся, чтобы злость не лишила тебя разума. Иначе не миновать тебе смерти, — с этими словами Халев взглянул на Атрета. — Я видел людей, которые сами переставали себя защищать, чтобы можно было нанести смертельный удар.

— Я свой щит не брошу.

Халев улыбнулся, но без насмешки.

— Я видел, как ты сражаешься. В тебе столько злости, что ты из–за нее ничего не видишь. Посмотри вокруг себя на толпу, юный Атрет. Завоеватели этого мира — рабы своих страстей, и когда–нибудь эти страсти окончательно погубят их. — Стражник открыл в освещенном факелами коридоре одну из камер, и Халев шагнул в нее. На пороге он оглянулся на Атрета и посмотрел ему в глаза. — У тебя много общего с Римом. — Дверь закрылась, скрыв его из виду, затем лязгнул засов.

Атрета вызвали только в середине дня. Когда он выходил из камеры, ему дали меч, который можно держать двумя руками, — это было все его вооружение. Рабы убирали остатки разбитой колесницы и разглаживали песок. Из толпы доносился запах жареной курицы. Многие зрители уже одурели от солнечных лучей и вина, и теперь, развалившись, сидели, поедая принесенный с собой хлеб.

Сорвав с плеч тяжелую медвежью шкуру, Атрет вышел навстречу своему противнику, мурмиллону с галльским вооружением и знаком рыбы на шлеме. Приветствием Атрету были насмешки и оскорбления; когда он появился на арене, в его сторону с трибун полетели куриные кости. Не обращая на это никакого внимания, Атрет остановился возле галла и повернулся к императору, подняв свое оружие в знак приветствия. Затем он повернулся к противнику.

Они стали двигаться по кругу, выискивая друг у друга слабые места. Галл был тяжеловооруженным и первым нанес удар. У него была сильная правая рука, и он воспользовался всей своей массой, чтобы смять Атрета, когда тот отразил его удар мечом. Атрет нырнул под бросок галла и нанес удар кулаком снизу вверх, сдвинув шлем противника набок. Воспользовавшись секундным замешательством, он нанес удар мечом в бок галлу. Потом он вынул меч, и противник упал на колени. Безвольно откинув голову назад, раненый гладиатор упал на спину. Собравшись с последними силами, он поднялся на одно колено, но тут же упал замертво. Атрет отступил назад, а толпа взорвалась недовольными криками; люди сочли себя обманутыми, потому что битва получилась до неприличия короткой.

Схватив оружие галла, Атрет поднял его вверх и издал воинственный клич, обращаясь к Тивазу. Положив оружие на песок, он повернулся к императорской трибуне.

— Прежде чем меня схватили, я убил десять ваших легионеров! — закричал он императору и его свите. — Чтобы свалить меня с ног и заковать в цепи, понадобилось четыре человека. — Он поднял над головой меч и обернулся в сторону толпы. — Самый слабый германец стоит легиона желтопузых римлян!

Удивительно, но толпа взорвалась криками одобрения. Аплодируя и смеясь, люди забавлялись его выходкой. Он сплюнул на песок.

— Выпустите против него Келера! — закричал какой–то трибун, окруженный своей охраной.

Атрет направил в его сторону меч.

— Трус! Выходи сюда сам! Или за свою римскую кровь боишься? — Трибун встал и уже направился было к выходу, но руки сидящих рядом усадили его обратно. Атрет засмеялся. — Как за тебя боятся твои люди! — Тут встало еще два человека.

— Келер! Келер! — закричали сотни зрителей, но тут на арену выбежал какой–то молодой офицер, который тут же потребовал доспехи и оружие.

— За честь Рима и всех тех, кто погиб, сражаясь с германцами! — воскликнул он, идя навстречу Атрету.

Физически оба были подготовлены одинаково, поэтому толпа какое–то время молчала, и в полной тишине раздавался звон мечей. Ни у кого из сражавшихся не было преимущества, схватка шла какое–то время ровно. Атрет нырнул под противника и ударил его плечом в грудь, тот отпрыгнул назад. Не давая ему опомниться, германец ударил его по коленям. Римлянин сделал быстрый кувырок назад и снова встал на ноги. Атрет едва успел отпрянуть, когда сверкнул меч римлянина, оставив на груди германца порез длиной около шести дюймов. Поскользнувшись в кровавой луже на том месте, где упал галл, Атрет тяжело рухнул на песок.

Когда офицер устремился вперед и оседлал Атрета, толпа неистово закричала. Атрет увидел, что римлянин уже занес меч для смертельного удара, поэтому, недолго думая, со всей силы ударил кулаком римлянину между ног, заставив того согнуться в три погибели. Отбросив его в сторону, он встал на ноги и нанес своему врагу сильнейший удар мечом, прорубив воротник, который защищал шею офицера.

Обезглавленное тело замерло на песке, при полном молчании толпы.

Атрет гордо выпрямился и поднял свой окровавленный меч, бросая вызов легиону убитого им офицера. Толпа снова взорвалась криком восторга, но в этот момент императорским воинам пришлось удерживать двух легионеров, чтобы не выпустить их на арену. Веспасиан дал знак, и на арену вышел ретарий.

Атрет понял, что теперь ему придется играть роль секутора, или «преследователя», и он должен будет схватить этого воина, вооруженного сетью. Он знал также, что у ретария есть одно немалое преимущество. Его сеть была снабжена кусочками металла, помогающими при броске сразу охватывать большую площадь. Попав в такую сеть, гладиатор становился практически полностью беззащитным. Атрет устал после двух схваток, поэтому у него сейчас не было никакого преимущества.

— Мне нужен не ты, — громко сказал ретарий, цитируя традиционную песню. — Мне нужна рыба! — С этими словами он сделал пробный бросок сети, тут же отдернув ее назад.

Атрет неподвижно стоял, ожидая, когда ретарий направится к нему. Тот вел себя нахально, совершая танцевальные па, кружась вокруг него, называя его трусом и варваром. Толпа призывала Атрета сражаться. Легионеры кричали ему: «Цыпленок!». Атрет ни на кого не обращал внимания. У него не было никакого намерения впадать в бездумный гнев и бросаться на ретария. Он будет наблюдать и ждать своей минуты.

Ретарий тем временем устраивал представление, готовясь совершить решающий бросок. И вот, наконец, он бросил сеть к ногам Атрета, явно намереваясь захватить его, но Атрет отпрыгнул назад.

— Ну что же ты убегаешь? — издевался ретарий, бросая сеть вперед и назад, при этом наступая. Но во время очередного такого броска Атрет схватил сеть, отразил бросок трезубца, и тут же нанес противнику удар в живот. Обмотав сетью голову ретария, он ударом ноги в спину опустил его на колени, а потом нанес мечом смертельный удар в затылок.

Толпа, встав на ноги, неистово кричала. Тяжело дыша, Атрет отошел от убитого ретария. Его руки и ноги дрожали от усталости и потери крови. Упав на одно колено, он тряхнул головой, пытаясь лучше разглядеть, что происходит вокруг.

Веспасиан кивнул головой, и Атрет увидел, как на арену выходит фракиец. Келер. Сжав меч в руке, Атрет встал и приготовился к новой схватке, зная, что теперь его смерть близка.

В этот момент тысячи зрителей встали со своих мест и начали размахивать белыми платками — этим они показывали свое расположение к Атрету. Веспасиан неотрывно смотрел на германца. Тит наклонился к отцу и что–то ему сказал. Рев зрителей, казалось, сотрясал землю. Белые куски материи, развевавшиеся на всех трибунах, ясно говорили императору: пощади варвара, пусть он сражается и дальше.

Атрет не хотел милости от толпы римлян. Он почувствовал гнев, и это придало ему силы. Он широкими шагами направился к фракийцу и закричал:

— Сражайся со мной!

— Тебе не терпится умереть, германец! — прокричал в ответ Келер, не сделав ни одного движения. Потом он посмотрел на императора — тот не подал ему никакого знака. Когда же Атрет оказался в непосредственной близости от фракийца, тот повернулся к нему с мечом наготове. Рев толпы стал просто угрожающим, а белые платки стали двигаться в унисон, словно по чьей–то команде. Веспасиан дал знак, и ланиста Келера приказал своему подопечному убрать оружие. На арену вышли Бато и четыре стражника из императорской школы.

— Я умру так, как я хочу! — схватив меч в обе руки, Атрет принял боевую стойку.

Бато щелкнул пальцами, и стражники обступили Атрета со всех сторон. Двое взмахнули кнутами. Когда Бато кивнул головой, один кнут обвил меч Атрета, а другой обхватил его лодыжки. Руки германца были все в крови, и он уже не мог держать оружие. Отпустив его, он ударил локтем одного стражника по голове, а второго ногой по спине. Подоспевший третий стражник подкрался сзади и опять же плетью обмотал ноги Атрета, лишив его равновесия, дав таким образом двум другим стражникам окончательно схватить его. Дергаясь из стороны в сторону, Атрет отчаянно пытался вырваться. Не сумев это сделать, он снова издал воинственный клич. Бато приказал зажать ему плеть между зубами, заставив таким образом замолчать, после чего его унесли с арены.

— Несите его на стол! — раздался чей–то голос, и Атрета уложили на деревянную раму, руки и ноги у него оказались закованными.

— Останови ему кровь! — сказал этот же человек, одетый в запачканную кровью тунику, что–то нетерпеливо показывая жестами своему помощнику, моющему руки в воде, налитой в большой сосуд. — Он потерял много крови, — сказал он Бато, после чего прикрикнул на помощника. — Этого оставь. Видишь, он же мертв. Скажи Друзу, что, если хочет, может забрать его для препарирования, пусть только поторопится. Сам знаешь, закон это запрещает. Сходи к нему, но возвращайся побыстрее. Мне нужна будет помощь вот с этим! — Он посмотрел на Атрета, потом на Бато. — Он еще будет сражаться?

— Не сегодня, — хмуро ответил Бато.

— Хорошо. Тогда все проще. — Врач взял кувшин и вылил из него в чашу кровь. Затем он примешал туда опиум и лекарственные травы. — Это придаст ему силы и охладит пыл. Держи ему голову ниже. Пусть выпьет, если не захлебнется, — помощник оттянул подбородок Атрета и влил ему питье в рот.

Атрет стал глотать, но помощник продолжал лить. Кто–то закричал за их спинами; ни Бато, ни врач даже не вздрогнули. Ланиста наклонился над Атретом, но тот едва ли что мог видеть из–за слез гнева. Чаша опустела, помощник отошел от стола. Атрет всхлипнул и выругался по–германски. Его трясло. Врач склонился над ним и заглянул в глаза.

— Хорошо, опиум действует.

— Зашей ему раны, — сказал Бато.

Врач сделал свою работу быстро, после чего перешел к другому гладиатору, которого принесли на собственном щите. Бато стоял возле стола. Его губы скривились в безрадостной улыбке.

— Лучше смерть, чем милость Рима. Не так ли, Атрет? Ты не хочешь, чтобы твоя жизнь зависела от милости римской толпы. Вот что тебя взбесило.

Схватив германца за волосы, Бато повернул его голову к себе и заговорил уже совсем другим тоном:

— Ты же сам себя лишаешь своего единственного шанса. А он в твоих руках, — шипел он в необъяснимой злости, и глаза его горели, как огонь. — Ты можешь отомстить Риму только на арене! Ты хочешь быть победителем. Так будь же им! Хватай их женщин. Бери их деньги. И пусть Рим падет к твоим ногам и поклоняется тебе. Пусть они сделают тебя одним из своих богов.

Он отпустил Атрета и выпрямился:

— Иначе и ты сам, и твои соплеменники погибнете ни за грош.

14

— Они все думают, что это я виновата, — говорила Юлия, лежа в своей постели, и по ее щекам текли слезы. — Я же вижу, как они смотрят на меня. Они винят меня в смерти Клавдия. Я знаю. Но я же не виновата, Хадасса. Я действительно не виновата, разве не так? Я не хотела, чтобы он ехал за мной, — ее плечи снова затряслись в рыданиях.

— Да, я знаю, что ты не хотела, — ласково сказала Хадасса, сама сдерживая слезы и пытаясь утешить свою обезумевшую хозяйку. Юлия никогда не причиняла никому зла умышленно. Просто она всегда думала только о себе и никогда не задумывалась о последствиях своих поступков.

Тот трагический день начался с недовольства Юлии, которая жаловалась на то, как ей скучно. Она хотела отправиться на показательные тренировки в гладиаторскую школу, и нужно было, чтобы Клавдий сопровождал ее. Привыкший к бесконечным жалобам своей супруги, Клавдий ее почти не слушал. Он был погружен в свои исследования. Юлия уговаривала его, но он отвечал отказом, вежливо объяснив, что заканчивает свои тезисы об иудаизме. В конце концов, Юлия ушла от него в молчаливом гневе. Переодевшись, она приказала подать ей колесницу.

Персис, беспокоившийся не столько о репутации хозяйки, сколько о чести хозяина, сообщил Клавдию, что Юлия уехала из дома совершенно одна. Клавдий рассердился, что Юлия опять причиняет ему массу хлопот. Кубок вина успокоил его нервы. Он решил, что в Риме, возможно, никто уже и не удивляется, видя, как молодая замужняя женщина едет на колеснице без всякого сопровождения, но в Кампании это не принято. Персис предложил сначала послать за Юлией кого–нибудь из прислуги, но Клавдий ответил отказом. В конце концов, ему самому давно пора поговорить с женой серьезно и откровенно. Он приказал подать ему коня и поехал верхом.

Спустя примерно час его конь вернулся домой один.

Встревоженный, Персис собрал еще несколько человек, и они все вместе отправились на поиски хозяина. Нашли его в трех километрах от лудуса, со сломанной от падения шеей.

Потрясенная смертью Клавдия, Хадасса не на шутку перепугалась за Юлию. В доме все были в возмущении, и никто не хотел за ней идти. Персис открыто сказал, что она достойна только проклятия.

Юлия вернулась лишь после захода солнца, вся в пыли и растрепанная. Когда никто не вышел ее встречать, она оставила колесницу, ворвалась в дом и начала кричать на Хадассу. Хадасса бросилась к ней, испытывая огромное облегчение от того, что с хозяйкой все в порядке, но не зная при этом, как сказать ей о смерти Клавдия.

— Наполни баню теплой водой и принеси что–нибудь поесть, — приказала Юлия, наступая на Хадассу решительным шагом. — Разве ты не видишь, что я вся в дорожной пыли и умираю от голода.

Хадасса быстро передала ее приказания, хотя была уверена в том, что вряд ли кто–то начнет их исполнять, и снова поторопилась к хозяйке.

Юлия металась по комнате, как рассерженная домашняя кошка. Ее лицо было красным и пыльным, а на щеках появились белые полоски от слез. Она совершенно не обратила внимания на то, что лицо Хадассы побледнело, и что ее служанка вела себя как–то неестественно.

— Я за тебя так боялась, моя госпожа. Где ты была?

Юлия повернулась к ней, и в этом повороте головы явно виделся повелительный жест.

— Ты, я вижу, осмелела здесь, если смеешь задавать мне вопросы! — воскликнула Юлия возмущенным тоном. — Я не обязана отчитываться за свое поведение перед рабами! — она в отчаянии опустилась на диван. — И вообще, я ни перед кем не в ответе. Даже перед своим супругом.

Хадасса налила в кубок немного вина и подала ей.

— Я вижу, у тебя руки дрожат, — сказала Юлия, уставившись на нее. — Ты что, действительно так за меня беспокоилась? — она отставила кубок в сторону и взяла Хадассу за руку. — Ну что ж, по крайней мере, хоть кто–то меня здесь любит.

Хадасса села рядом с ней и взяла ее за руки.

— Где ты была?

— Направилась поначалу к Риму, но потом поняла, что это бесполезно. Отец все равно отослал бы меня обратно. И вот, я здесь, снова в этом тоскливом месте.

— Так ты не поехала в лудус?

— Нет, не поехала, — устало сказала Юлия. Ее губы скривились в горькой улыбке. — Мне было бы неприлично появиться там без сопровождения, — иронично добавила она. После этого она тихо засмеялась над собой. — Марк наверняка сказал бы, что я думаю по–плебейски. — Она встала и отошла в сторону. Хадасса чувствовала, что напряжение нарастает снова, грядет буря. Как же сказать Юлии о Клавдии? Нервы у хозяйки и без того на пределе. Ее собственные не лучше.

Юлия вынула из волос несколько заколок и бросила их на пол. Они запрыгали по полу, и Хадасса наклонилась, чтобы подобрать их.

— Наверное, мне стоило бы поехать и посмотреть какой–нибудь поединок, — сказала Юлия. — Небольшой скандал пошел бы даже на пользу, Клавдий, наконец, проснулся бы, да вспомнил о своем супружеском долге. Мне что, больше делать нечего, как торчать здесь всю оставшуюся жизнь, а он так и будет сидеть, зарывшись в свои нудные исследования религий империи? Да кто их будет читать? Ну, скажи мне. Никому это не интересно. — Ее глаза наполнились слезами гнева и жалости к себе. — Я его просто презираю.

— О, моя госпожа, — произнесла Хадасса, закусив губу и не в силах сдержать слезы.

— Я знаю, ты без ума от него, а на меня он такую тоску наводит. При всем том, что он такой умный, он все же самый нудный из всех мужчин, которых я только встречала. И пусть он знает об этом, мне уже все равно, — устремившись к двери, Юлия распахнула ее и закричала на весь коридор: — Клавдий, слышишь меня? Ты зануда!

В ужасе от поведения хозяйки, Хадасса с трудом взяла себя в руки. Она устремилась к двери, оттолкнула Юлию в сторону и закрыла дверь.

— Ты что делаешь?! — пронзительно завизжала Юлия.

— Моя госпожа, прошу тебя, успокойся! Он умер! Ты хочешь, чтобы все тебя услышали?

— Что?! — едва слышно произнесла побледневшая Юлия, не веря своим ушам.

— Он отправился вслед за тобой. Его нашли на пути в лудус. Он упал с лошади и сломал себе шею.

Глядя на Хадассу округленными глазами, Юлия отпрянула назад, будто ее толкнули.

— Клянусь всеми богами, какой же он глупец!

Потрясенная, Хадасса в смятении уставилась на свою хозяйку.

Что Юлия имела в виду — он глупец, потому что упал с лошади, или потому что отправился за ней? В этот момент Хадасса ненавидела ее, но одновременно ей было стыдно и за себя. Она не справилась со своими обязанностями. Она должна была удержать Юлию и не дать ей уехать с виллы. Она должна была отправиться вслед за ней.

— Это неправда! Что мне теперь делать? — закричала Юлия и забилась в истерике.

Послали сообщить Дециму Валериану о смерти Клавдия. Хадасса знала, что необходимо готовиться к траурным мероприятиям, но Юлия, единственный человек, который мог теперь давать в этом доме распоряжения, в ее нынешнем состоянии не была способна принимать какие–либо решения. Тело Клавдия лежало в его покоях, омытое, в пеленах, разлагающееся.

Персис оплакивал смерть Клавдия, подобно сыну, оплакивающему смерть своего отца. Плакали даже служанки. Садовники пребывали в молчании и неутешном горе. Рабы собирались вместе и вели свои разговоры. Никаких работ в доме не велось.

Юлия была права. Все обвиняли только ее. Некоторые выступали даже против Хадассы — только за то, что она служила Юлии и оставалась ей верна. Ей отдавали должное за то, что она служила и Клавдию, помогая ему в его исследованиях, но теперь она была не с ними.

Горе Юлии было вызвано ее виной, и теперь ее истерия переросла в неосознанный страх, что рабы захотят ее смерти. Она ни за что не хотела покидать своих покоев. Она не могла есть, не могла спать.

— Я не должна была выходить за него, — сказала она однажды, бледная и обезумевшая. — Я не должна была соглашаться на этот брак, что бы мне ни говорил отец. Этот брак был обречен с самого начала. Клавдий был несчастен. Я оказалась не той женой, которая ему была нужна. Ему была нужна такая же жена, какой была его первая жена, которой были интересны эти его нудные исследования. — Юлия снова заплакала. — Я не виновата в том, что он умер. Я не хотела, чтобы он поехал вслед за мной… — Слезы полились ручьем. — Во всем виноват отец! Если бы он не настаивал на этом браке, ничего бы не случилось!

Хадасса делала все возможное, чтобы развеять опасения Юлии и вразумить ее, но Юлия ничего не хотела слушать. Она отказывалась есть, боясь, что рабы, работающие на кухне, отравят ее.

— Они ненавидят меня. Разве ты не видела, как она на меня посмотрела, когда вносила поднос? Персис теперь хозяйничает в доме и ненавидит меня так же, как любил Клавдия.

Наконец Юлия уснула, но вскоре проснулась от того, что ее мучили кошмары. Хадасса уже не на шутку стала бояться, что ее хозяйка стала одержима этими необузданными фантазиями и страхами.

— Никто не хочет причинить тебе зла, моя госпожа. Они беспокоятся за тебя.

Это было действительно так, рабы беспокоились; они уже прослышали о диких и необоснованных подозрениях Юлии, что они якобы хотят ее убить. Если Валериан узнает и поверит этому, им несдобровать.

Децим Валериан не приехал. Он отплыл по своим делам в Ефес еще до того, как произошло несчастье. И о смерти Клавдия он узнал только после возвращения. Феба приехала с Марком на третий день после смерти Клавдия. Катия прибежала к покоям Юлии, постучалась в дверь, и сообщила об их приезде. — Не открывай! — зашептала Юлия, глядя на Хадассу дикими от бессонницы глазами. — Я знаю, это ловушка.

— Юлия, — раздался за дверью спустя несколько минут голос Фебы. — Юлия, родная моя, впусти меня. — Только услышав голос матери, Юлия вскочила с постели, устремилась к двери и отворила ее. — Мама! — закричала она и со слезами упала в объятия Фебы. — Мама, они все хотят меня убить. Они ненавидят меня. Они все хотят моей смерти, а не смерти Клавдия! Феба ввела Юлию обратно в комнату.

— Успокойся, Юлия. Сядь, пожалуйста, и успокойся, — повернувшись к Хадассе, Феба велела: — Прикажи кому–нибудь сейчас же принести сюда мои вещи. У меня там есть кое–что успокоительное.

Хадасса увидела стоявшего в дверях Марка, лицо его было мрачным и в то же время обеспокоенным. В том, что сказала Юлия, не было и доли истины, но если бы Марк поверил сказанным в гневе обвинениям, их было бы достаточно, чтобы погубить жизнь всех рабов в этом доме. Юлия неудержимо плакала, не отпуская от себя мать.

Как только Хадасса вернулась, вслед за ней вошел раб, который нес две поклажи. Феба велела Хадассе достать из ее косметического набора небольшую амфору:

— Капни несколько капель в кубок с вином.

— Я не буду пить вино в этом доме! — воскликнула Юлия. — Они же отравили его!

— Вовсе нет, моя госпожа, — сказала в бессилии Хадасса. Дрожащими руками она налила в кубок вина и сделала глоток. Потом она показала кубок Юлии и посмотрела на Фебу, готовая тоже расплакаться. — Клянусь тебе, никто здесь не хочет причинить ей зла.

Марк взял у нее кубок.

— Где, ты говоришь, мама, твоя амфора? — Достав амфору из багажа, он добавил в кубок капли и передал матери, после чего проследил, как сестра выпила содержимое. — Мама, если я тебе не нужен, то я займусь подготовкой к похоронам, — мрачно сказал он. Она понимающе кивнула.

Марк крепко схватил Хадассу за руку и почти что вытолкнул ее в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

— Неважно ты выглядишь, — сказал он, вглядываясь в ее бледное лицо и тени под глазами. — Сколько времени Юлия в таком состоянии?

— Три дня, мой господин. С тех пор как она узнала о смерти Клавдия.

Марка поразило то, каким тоном Хадасса произнесла «Клавдия». Может, она влюбилась в него?

— Судя по тому, что нам сказали, это был несчастный случай, — сказал Марк. Глаза Хадассы наполнились слезами, которые она пыталась скрыть. Слезы потекли по ее щекам. — Ладно иди, отдохни, — сказал ей Марк. — Я с тобой потом поговорю.

Пока мать утешала Юлию, Марк ходил по дому и отдавал необходимые распоряжения. Он пришел в ужас от того состояния, в которое пришла вилла. Было видно, что уже несколько дней в доме не велись никакие работы. Клавдия так и не похоронили. Марк приказал, чтобы это было сделано немедленно.

— Его жена похоронена здесь? — спросил он Персиса, который ответил утвердительно. — Значит, и вашего хозяина похороните здесь. И быстрее! — Всю мебель из пропахших зловонием комнат Клавдия сожгли, а комнаты вычистили и проветрили.

Закрывшись в библиотеке, Марк стал внимательно изучать все подробные записи и документы, касающиеся виллы и прилегающей к ней территории. Попивая вино и делая подсчеты, он цинично улыбался. Юлия будет довольна, когда поймет, что смерть Клавдия открыла перед ней хорошие перспективы, хотя вряд ли ей достанется что–то существенное от всего этого имущества.

В отсутствие отца Марк обладал полной властью принимать те решения, которые считал нужным принимать. Юлия не скрывала, что ненавидит Капую, и Марк знал, что она ни за что не захочет здесь оставаться. Он пригласил юриста, чтобы тот осмотрел имение. Та цена, которую назвал Марк, повергла юриста в шок. Марк его успокоил:

— Я назову тебе имена двух сенаторов, которые готовы с удовольствием приобрести имение в Капуе, — и после этих слов юрист сдался.

Зная, что мать рядом, Юлия немного успокоилась. Она снова обрела аппетит и сон. Марк сообщил ей о своем решении продать виллу, и страх Юлии окончательно сменился радостью от осознания того, что она вернется в Рим.

— А как быть с рабами? Что ты сделаешь с ними?

— А что ты хочешь, чтобы я с ними сделал?

— Делай что хочешь. Со всеми… кроме Персиса. Он никогда не уважал меня. Его надо отправить на галеры. Я настаиваю на этом, — сказала она.

— Здесь ты ни на чем не можешь настаивать, — раздраженно сказал Марк. — Ты снова будешь под опекой отца, я же являюсь в его отсутствие исполнителем воли опекуна.

У Юлии загорелись глаза.

— Я что, не имею слова? Я была женой Клавдия.

— Судя по твоим рассказам, я бы этого не сказал…

— Еще и ты меня обвиняешь! — закричала Юлия, и из ее глаз снова потекли слезы.

— Чтобы приехать сюда и разобраться с твоими делами, мне пришлось бросить свои. Ты уже не маленькая, Юлия! Не усложняй и без того непростую ситуацию, — сказал Марк, чувствуя, что теряет терпение при виде ее слез.

Каждый вечор он в одиночество выходил в сад, бесцельно слоняясь и не находя покоя. Ему было интересно, выходит ли Хадасса по–прежнему ночью в сад молиться, как это она всегда делала. И какому богу нужно молиться ему, чтобы разобраться в этой путанице? Что ему делать с рабами? Марк знал, что ему надо принять какое–то решение, но как это было нелегко!

Он взошел на холм и сел под фанумом, небольшим храмом. Прислонившись спиной к мраморному столбу, Марк стал бесцельно смотреть в лунную ночь. Он с самого начала знал, что этот брак был большой ошибкой, но, конечно же, вовсе не хотел Клавдию таких мучений. Юлия за последние дни рассказала ему многое, и он понял, как здесь было ужасно. Он знал, что во многом виновата и она сама. Теперь нужно было заботиться еще и о сестре.

В этом доме о ней не заботился никто. Эти несколько дней Марк наблюдал за обстановкой в доме, ему стало интересно, справедливыми ли были упреки и обвинения Юлии. Возможно, рабам и в самом деле в голову не приходило убивать ее, но они ее и не оберегали.

— Мой господин?

Удивленный, он привстал. Когда он увидел стоящую в тени Хадассу, его сердце забилось чаще.

— Так, значит, ты по–прежнему молишься по ночам своему невидимому Богу, — сказал он, снова прислоняясь к столбу.

— Нет, мой господин, — сказала Хадасса, и он почувствовал улыбку в ее голосе. Она подошла ближе. — Могу я говорить с тобой откровенно? — Он кивнул в знак согласия. — Я не думаю, что господин Клавдий согласился бы с тем, чтобы Персиса и других рабов убрали из этого дома.

Губы Марка сжались. Он уединился здесь, чтобы хоть на какое–то время уйти от проблем, и теперь ему меньше всего хотелось к ним возвращаться.

— Персис обвинял Юлию в смерти Клавдия? — спросил он.

Молчание затянулось.

— Мой господин, нельзя обвинять кого–либо в действиях другого человека.

Он приподнялся и в гневе сказал:

— Ты не ответила на мой вопрос, а он не такой уж сложный. Теперь я вижу, что обвинения Юлии не так уж несправедливы.

— Никто не хотел ей причинить никакого вреда, мой господин. Пусть то и то сделает мне Господь и еще больше сделает, если я говорю неправду. Персис оплакивает своего хозяина, как родного отца. Все его мысли были всегда только о нем. Господин Клавдий привел его сюда, когда тот был еще ребенком. Персис служил ему преданно, с любовью, и господин Клавдий доверял ему во всем, относился к нему как к сыну. Персис никогда не хотел причинить никакого вреда твоей сестре.

— Твои слова пока некому подтвердить, — резко оборвал ее Марк.

— Говорю перед Богом, что я никогда тебе не лгала.

Марк поверил ей, но легче ему не стало. Он по–прежнему не находил покоя.

— Сядь со мной и расскажи, что произошло в тот день, — он указал ей место на мраморе, рядом с ним. Она медленно села, обхватив руками колени. Марку хотелось взять ее за руки и дать ей понять, что она может доверить ему все, но он понимал, что такой поступок может привести к совершенно противоположному эффекту. — Рассказывай. И ничего не бойся.

Хадасса изложила ему голые факты. Юлия захотела отправиться в лудус, Клавдий был против. Юлия уехала одна, а Клавдий отправился за ней, чтобы вернуть ее. Марк знал все это от самой Юлии.

— А когда Клавдия нашли и привезли сюда, кто отправился за Юлией? — спросил он, многозначительно посмотрев на Хадассу, заранее зная, что никто этого не сделал. Не дождавшись ответа, он добавил: — Юлия сказала мне, что направилась в Рим. — Он рассердился, когда узнал об этом от сестры. Выйдя из себя, она совершенно утратила чувство здравого смысла. — Ты знаешь, что может произойти с одинокой женщиной на Аппиевой дороге? Она может оказаться беззащитной добычей грабителей… в лучшем случае. Так кто за ней отправился, Хадасса?

— Это моя вина, — сказала она. — Да простит меня Бог, но я, как и все в доме, не стала тогда искать госпожу Юлию. Я не знала, куда она отправилась и что мне делать. Я только ждала. В этом виновата в первую очередь я сама — ведь я отвечаю за нее.

Марк рассердился на Хадассу за то, что она пыталась защитить остальных рабов в доме и брала всю вину на себя.

— Ты винишь себя за бездействие всех остальных? Ты ведь все время думала только о ней. После того как она узнала о смерти Клавдия, ты ее ни на минуту не оставляла. Когда я приехал, я же видел, как ты извелась, потому что все время заботилась о ней.

Он встал.

— Возможно, тому есть еще одна причина, о которой я не хотел говорить, но о которой постоянно твердит Юлия. Ты опасалась за ее жизнь?

— Нет, мой господин! — сказала Хадасса, испугавшись такого поворота его мыслей. — Никто и никогда ей здесь не угрожал. Никогда.

— Как никто и не помогал ей, — добавил Марк, отвернувшись от Хадассы.

— Они любили Клавдия. И до сих пор его любят.

— Довольно! — оборвал ее Марк. — Больше никогда не подходи ко мне просить за них.

— Они не виноваты в том, в чем она их обвиняет, — сказала Хадасса, проявляя в этот момент необычную для нее смелость, не подчинившись его приказу.

Марк уставился на нее.

— В чем же тут невиновность, если раб не выполняет того, что должен выполнять, Хадасса? Требование Юлии послать Персиса на галеры — это еще милость по сравнению с тем, чего он заслуживает. После того как он не позаботился о безопасности своей госпожи, его вообще следовало бы убить.

У Хадассы перехватило дыхание от его слов.

— Я знала, что именно так ты и подумал, — она подошла к Марку ближе, — но прошу тебя, Марк, умоляю тебя. Не бери на свою голову грех невинной крови.

Пораженный услышанным и тем, что Хадасса назвала его по имени, Марк стоял и смотрел на нее. Ее глаза наполнились слезами, и Марк задумался. За кого же она в действительности пришла просить — за Персиса, или за него?

— Ну что ж, приведи мне хоть один практический довод в пользу того, чтобы пощадить Персиса, — сказал наконец Марк, заранее зная, что таких доводов нет.

— Персис умеет читать и писать, причем делает это красиво, — ответила Хадасса.

— Таких людей множество.

— Господин Клавдий научил его управлять всеми делами имения.

— А почему он сам не управлял имением? — нахмурился Марк.

— Чтобы заниматься только своими исследованиями. Мой господин, госпожа Юлия сказала, что ты собираешься продать виллу сенатору, который хочет устроить здесь место для загородного отдыха. Почему бы рабу со знаниями и способностями Персиса не остаться здесь и не доказать своему новому хозяину, что он прекрасно справится с этим домом в его отсутствие?

Марк добродушно засмеялся.

— Да-а, железная логика, маленькая Хадасса, — он постоял какое–то время в раздумье, потом покачал головой, — вот только мнение Юлии все же придется принять во внимание.

— Нужно, чтобы госпожа Юлия как следует подумала обо всем, а не мстила за то зло, которого никто и никогда ей не причинял.

Марк знал, что Хадасса права, но почему вокруг жизни какого–то раба столько шума? Если он исполнит желание Юлии относительно рабов, она немного успокоится, но этот поступок причинит боль Хадассе — тут Марк снова поймал себя на мысли, что ему будет тяжело это сделать.

— Вся эта трагедия произошла из–за ее капризов, — сказал Марк, потирая сзади шею. Он нуждался в бане и массаже.

— Не нужно винить ее, — тут же сказала Хадасса.

Марк удивился тому, что она с такой готовностью встала на защиту его сестры.

— Она же не послушалась своего мужа, и он отправился за ней. Логично предположить, что виновна именно она.

— Но ведь Юлия не виновата в том, что Клавдий выпил вина, перед тем как отправиться за ней. Она не виновата в том, что он не был хорошим наездником и упал с лошади. Она не виновата и в том, что он решил разыскать ее. Каждый человек в ответе за свои поступки, и даже в таких случаях окончательное решение остается за Богом.

— Следовательно, Клавдий мертв по прихоти какого–то невидимого Бога, — сухо сказал Марк.

— Не по прихоти, мой господин.

— Нет? — спросил он с ухмылкой. — Но все боги действуют по своей прихоти. Чем же твой отличается от остальных?

— Бог не похож на тех идолов, которых люди сами себе создают и которых наделяют своими качествами. Бог не думает и не действует так, как люди. — Хадасса сделала шаг в сторону Марка, как будто от этого он лучше поймет ее. — А каждый из нас подобен нитке в огромном гобелене, сшитом Богом. Только Он видит всю картину в целом, и ни одна птичка в мире не упадет без Его воли.

Она говорила не как рабыня, а как женщина, которая знает, что говорит.

— Я вижу, что те беседы, которые ты вела с Клавдием в его библиотеке, развязали тебе язык, — отметил Марк. Хадасса склонила голову, он протянул руку и приподнял ее подбородок. — Ты хочешь сказать, что смерть Клавдия является частью какого–то божественного плана?

— Ты смеешься надо мной.

Марк отпустил ее.

— Нет. Мне только интересен твой Бог, Который так легко уничтожает Свой народ и убивает человека, единственное преступление которого состоит в том, что он наскучил своей молодой жене. Мне интересно, что ты по–прежнему поклоняешься этому жестокому Богу и тебе не приходит в голову выбрать себе другого.

Хадасса закрыла глаза. Ей так ничего и не удалось ему объяснить. Она даже не смогла избавиться от своих собственных сомнений.

Господи, зачем Ты взял Клавдия? Зачем, если я уже была так близка к тому, чтобы привести его к Тебе? Зачем Ты сделал это сейчас, когда я уже набралась смелости, для того чтобы говорить о Тебе? У него было столько вопросов, и я пыталась ему все объяснить. Но, Господи, я так и не привела его к Тебе. Он не понимал всего. Он не поверил в Тебя в полной мере. Зачем Ты его взял? А теперь я не могу помочь все понять Марку Валериану. И теперь он идет к гибели.

— Бог все делает во благо, — сказала она не столько Марку, сколько самой себе.

Он засмеялся мягко, но цинично.

— О, да. Это благо мы уже почувствовали. Смерть Клавдия сделала Юлию свободной. — Марк увидел, как Хадасса подняла руку к горлу, услышав эти бездушные слова. Он пожалел о сказанном, и ему захотелось взять свои слова обратно, потому что он понимал, что обидел Хадассу, которая искренне горевала о смерти Клавдия Флакка. — Увы, такова реальность, — произнес он как бы в оправдание.

Хадасса долго молчала, потом тихо сказала:

— В Риме у госпожи Юлии будет меньше свободы, чем здесь, мой господин.

Он изучал ее лицо, освещенное луной, и теперь она показалась ему гораздо интереснее, чем когда–либо.

— Ты очень проницательна.

Когда Юлия поняла, что практически не сможет распоряжаться теми средствами, которые достались ей в наследство от Клавдия, она сопротивлялась этому, как могла.

Такое же сопротивление она окажет, когда отец скажет свое последнее слово относительно ее дальнейшего общественного положения. Марк понимал, что скоро ему предстоят большие неприятности, которые очень быстро будут усугубляться. Мать будет его умолять воздействовать на Юлию, тогда как отец прикажет ему не предпринимать никаких усилий. Что касается самой Юлин, то она всеми силами будет стараться делать все по–своему.

Владение виллой в Кампании обещало определенные сложности. Марк устало вздохнул. По крайней мере, одна тяжесть с плеч свалилась. Он теперь знал, что сделает с Персисом и другими рабами. Ничего. Вообще ничего.

— Иди спать, Хадасса. Ты сделала то, что хотела, можешь теперь ни за кого не бояться. Персису и другим рабам ничто не угрожает.

Она говорила с ним так мягко и тихо, что он знал, она больше не собирается сказать ему: «Больше всего я боюсь за тебя, Марк».

Он смотрел, как она уходит вниз по дороге, и понимал, что все те вечера, что он проводил в саду, он ждал ее и того покоя, который она приносила с собой.

15

Децим взял Фебу за руку и сжал ее в своей руке, когда они шли по вымощенной садовой дорожке, прилегающей к императорскому дворцу. По бокам стояли мраморные скульптуры, а из фонтанов доносилось мягкое журчание воды. Молодые люди смеялись и пробегали мимо Децима и Фебы, тогда как другие пары прохаживались не спеша, как они, наслаждаясь красотой дня.

Посреди клумбы, на которой обильно росли цветы, стояла статуя обнаженной женщины, льющей воду из кувшина. Звук текущей воды навеял Дециму приятные воспоминания. «Посидим здесь», — сказал он и опустился на каменную скамью, освещенную солнцем.

Путь в Ефес был тяжелым, и Децим устал. Его голова всегда была занята делами, но в последние дни ему не давали покоя какие–то странные и путаные мысли. Болезнь вызвала в нем и духовный кризис, — болезнь самой души, если у него вообще была душа.

Зачем он так упорно трудится все эти годы? Ради какой цели? Ему казалось, что вся жизнь прошла зря, его достижения оказались пустыми. Его семья была процветающей, богатой, жила в достатке. Его уважали в римском обществе. И все же, вместо того чтобы греться в лучах славы его достижений, его семья разрывалась от разных идеологий и представлений о жизни. Единства больше не было — сын не соглашался с Децимом ни в чем, от политики до вопросов воспитания детей, а его дочь не думала ни о чем, кроме своей независимости. Он всю жизнь трудился, для того чтобы создать некую империю, дать своим детям все, что только возможно, и результаты превзошли даже самые смелые его ожидания. Но что он получил взамен, кроме пустого триумфа?

Марк вырос красивым, интеллигентным, красноречивым, проницательным. Юлия была красивой, очаровательной, полной жизни. Оба получили хорошее образование и пользовались уважением сверстников. И все же Децим испытывал какое–то болезненное отчаяние, такое чувство, что он не стал достойным отцом.

Кто мог бы подумать, что сознание само по себе может оказаться самым настоящим полем боя? Если бы не Феба, Децим с радостью вскрыл бы себе вены и разом покончил с отчаянием своей души и физической болью, которая не давала ему ни минуты покоя.

Наверное, приближение смерти открыло ему глаза на жизнь и заставило видеть все гораздо лучше. Да, он был слеп и не замечал в своей жизни многих проблем, поэтому, вероятно, не страдал от эмоциональных мук. Он надеялся, что приезд в Ефес, на родину даст ему какой–то покой. Но покоя он не мог найти нигде.

Подошел раб с навесом, чтобы укрыть Децима в тени, но Децим нетерпеливо отмахнулся от него. Ему как раз нужно было солнечное тепло, чтобы избавиться от озноба, вызванного нехорошими предчувствиями. Феба взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Я оказался неудачником, — отрешенно сказал он.

— В чем, родной мой? — мягко спросила она.

— Во всем, что в этой жизни важно, — Децим снова сжал ее руку в своей.

Феба опустила голову, вспомнив последнюю ссору между Децимом и Юлией. Юлия хотела поехать на зрелища, но Децим ей не разрешил, напомнив, что она в трауре по Клавдию. Последующая сцена повергла в шок и Фебу, и Децима. Юлия закричала, что ей плевать на Клавдия, что она не обязана оплакивать какого–то идиота, который и в седле–то не умеет сидеть как следует. Децим дал ей звонкую оплеуху, и Юлия какое–то время стояла ошеломленная, уставившись на него. В следующую минуту ее состояние изменилось настолько, что, казалось, она и сама не сознает, что делает. Казалось, что противодействие отца ее желаниям пробудило в ней все темные силы, и ее глаза загорелись такой яростью, что Фебе стало по–настоящему страшно.

— Это ты виноват в смерти Клавдия, — зашипела Юлия на своего отца. — Ты и оплакивай его, если хочешь, а я не буду. Я рада его смерти. Ты слышишь меня? Я счастлива, что избавилась от него. И перед всеми богами говорю, что буду рада избавиться и от тебя тоже! — с этими словами она убежала в свои покои и оставалась там все оставшееся утро.

Феба посмотрела на каменное лицо Децима.

— Юлия не отдает себе отчета в том, что наговорила тебе, Децим. Она потом сама об этом пожалеет.

Да, Юлия извинилась за эти слова позднее, гораздо позднее, уже после того, как Феба поговорила с ней и объяснила, какими последствиями грозит Юлии ее поступок. Децим вспомнил о том, как Юлия со слезами на глазах просила у него прощения за свое ужасное поведение, но ему не давало покоя выражение ее глаз в тот момент. Она ненавидела его, ненавидела настолько, что ему хотелось умереть. Ему стало страшно при мысли о том, что тот ребенок, которого он породил, которого он так любил, теперь ненавидел и его, и все то, что было для него дорого и свято.

— Как же так получилось, что наши дети настроены против всего, во что мы верим, Феба? Что же стало с добродетелью, честью, идеалами? Марк убежден, что истины нет и что все дозволено. Юлия вообще считает, что на свете существуют только ее удовольствия. Я всю жизнь трудился, для того чтобы дать моим детям все, чего не было у меня в их возрасте, — богатство, образование, положение в обществе. И вот теперь я смотрю на них и думаю, не прошла ли моя жизнь впустую. Они стали эгоистами, не способными умерить свои аппетиты. И ни малейшего представления о нравственности…

В его словах звучала неподдельная горечь, и Феба изо всех сил старалась защитить своих детей:

— Не суди их так строго, Децим. Здесь нет ни твоей, ни моей, ни их вины. В этом виноват тот мир, в котором они живут.

— А кто делает этот мир, Феба? Они сами хотят полностью распоряжаться своей жизнью. Они хотят избавиться от старых норм. Для них хорошо все то, что им приятно. Они готовы уничтожить всякого, кто встанет у них на пути. Они требуют разорвать цепи нравственности и не понимают, что только нравственные ограничения и делают человека цивилизованным существом. — Децим закрыл глаза. — Говорю перед богами, Феба, я слушаю свою дочь, и мне становится стыдно.

Глаза Фебы наполнились слезами, и она закусила губу.

— Юлия еще ребенок и ничего не понимает.

— Ребенок и не понимает, — отрешенно повторил он. — А какое оправдание мы найдем для Марка? Ему двадцать три года, он уже совсем взрослый мужчина. Вчера он мне сказал, что Юлии нужно дать свободу поступать так, как она считает нужным. Он говорит, что траур по Клавдию — всего лишь фарс. Феба, человек умер из–за открытого неуважения и эгоизма нашей дочери, а ей до этого нет никакого дела! Что же, Марк тоже слишком молод и поэтому не признает никакого чувства чести и приличия по отношению ко всему тому, что случилось в Кампании?

Феба отвернулась, чтобы скрыть свои слезы, испытывая боль от такой резкой оценки дочери. Децим снова нежно прикоснулся к ее щеке.

— Я ни в чем не виню тебя. Ты оказалась благороднейшей из матерей.

Она внимательно всмотрелась в измученное лицо мужа, покрытое морщинами.

— Наверное, в этом и заключается проблема, — она дотронулась до его висков. Волосы Децима за последние дни стали еще более седыми. Видят ли Марк и Юлия, что их отец тяжело болен? Так ли необходимо Марку спорить с ним по любому поводу? Имеет ли Юлия право докучать ему своими бесконечными требованиями?

Децим вздохнул и отпустил руку Фебы.

— Я боюсь за них, Феба. Что происходит с обществом, в котором нет никаких ограничений? Я вижу, как наши дети радуются виду крови, которая проливается на арене. Я вижу, как они не могут насытиться удовольствиями. Куда все это приведет? Как может быть свободным развращенный ум, если они стали рабами их собственных страстей?

— Наверное, мир изменится.

— Когда? И как? Чем больше наши дети имеют, тем больше им хочется и тем меньше они задумываются над тем, как они это обретут. И такой кризис испытываем не мы одни. Я об этом слышу каждый день в банях. От этого страдает большинство моих друзей! — Обеспокоенный, Децим встал. — Пойдем.

Они пошли по дорожке, проходя мимо молодой пары, поклонявшейся Эросу в тени развесистого дерева. Чуть дальше на скамье сидели и целовались двое мужчин. На лице Децима отразилось отвращение. Греческое влияние захлестнуло римское общество, которое приняло гомосексуализм и сделало его нормой жизни. Децим не осуждал это явление открыто, но и не испытывал от него никакой радости.

Ради свобод и прав простого человека Рим относился терпимо даже к тому, что противно человеческой природе. Граждане больше не скрывали своих извращений, многие даже открыто ими гордились. И те, кто еще придерживался каких–то нравственных норм, не могли пройти по общественному парку, не увидев мерзких картин.

Что произошло с общественными цензорами, которые защищают большинство граждан от морального разложения? Неужели свобода означает отказ от всех приличий? Неужели свобода означает, что каждый может делать все, что захочет, не задумываясь о последствиях?

Децим приказал приготовить паланкин. Ему не терпелось вернуться домой и оказаться в стенах своей небольшой виллы, отгородившись таким образом от того мира, которому он уже не принадлежал.

* * *

Юлия бросила игральные кости на мозаичные черепицы пола в своей спальне и радостно рассмеялась. Октавия застонала.

— Всегда тебе везет, Юлия, — сказала она и встала. — Надоело играть. Пойдем лучше на рынок, может, купим чего–нибудь.

Оставив кости разбросанными по полу, Юлия встала.

— Отец не дает мне никаких денег, — мрачно произнесла она.

— Вообще никаких? — в ужасе спросила Октавия.

— Мне нравятся жемчужные украшения, а отец говорит, что они совершенно лишние, потому что у меня, видите ли, и без того полно золотых и бриллиантовых украшений, — сказала Юлия, передразнивая отца.

— Клянусь всеми богами, Юлия, тебе надо просто заявить в суд о своих правах делать то, что тебе хочется. И твоему отцу тогда придется отдать тебе часть денег Клавдия. Он должен будет либо уступить тебе, либо запятнать свою репутацию, которой он так дорожит.

— У меня не хватит смелости на такое, — устало сказала Юлия.

— Но ведь эти деньги по праву принадлежат тебе, разве не так? Ты была замужем за этим старым глупцом. Ты же заслужила какую–то компенсацию за то время, что жила в Кампании!

— Марк это имение уже продал. Большую часть средств, вырученных за имение, он вложил.

— Во что? — спросила Октавия с явным интересом. Марк славился в Риме своим талантом финансового предпринимателя. Ее отец будет рад любой информации, связанной с деятельностью брата Юлии.

— Я не спрашивала.

Глаза у Октавии сделались круглыми.

— Тебе, что, не интересно, куда идут твои деньги?

— Я целиком доверяю Марку.

— Разве я не говорила тебе, что не следует так поступать? Я считаю, что женщина всегда должна быть в курсе всех дел. — Октавия налила себе еще вина. — Есть у меня одна подруга, с которой тебе не мешает познакомиться. Зовут ее Калаба. Она была замужем за Аурием Ливием Фонтанеем. Ты не помнишь его? Низкорослый, толстый и вообще страшный, но безумно богатый. Иногда он сидел на зрелищах вместе с Антигоном и твоим братом.

— Нет, его я не помню, — без всякого интереса ответила Юлия.

Октавия махнула рукой.

— Неважно. Он умер. Умер своей смертью, хотя она и была вызвана такой причиной, о которой я тебе до сих пор не говорила. Калаба тебе понравилась бы, — сказала Октавия, попивая вино и перебирая другой рукой все то, что лежало на туалетном столике Юлии. Взяв золотую брошь, она с интересом повертела ее в руке. Брошь была простой, но при этом весьма изящной — чем–то напоминала свою владелицу. Бросив брошь обратно на стол, Октавия повернулась к Юлии. — Калаба ходит в лудус и тренируется вместе с гладиаторами.

— Разве женщины этим занимаются? — поразившись, спросила Юлия.

— Да, некоторые. Я бы туда не пошла. Мне больше по вкусу пиры накануне зрелищ. Знаешь, есть что–то завораживающее в том, чтобы находиться рядом с мужчиной, который завтра может погибнуть на арене. — Октавия налила себе еще вина и одарила Юлию ласковой улыбкой. — Почему бы и тебе не сходить туда?

— Отец мне этого никогда не позволит. Он знает, что происходит на таких пирах.

— Невероятное наслаждение — вот, что там происходит. Когда, ты, наконец, появишься в обществе, Юлия? Ты уже была замужем, стала вдовой и по–прежнему собираешься оставаться под диктатом своего отца?

— А что, по–твоему, я должна делать? Мой отец не так уступчив, как твой, Октавия. И мне приходится жить в его доме.

— Прекрасно. Его ведь сейчас нет дома, разве не так? А мы все сидим здесь, болтаем без толку и ждем, когда кончится твой двенадцатимесячный траур. — Октавия допила вино и поставила кубок на стол. — С меня хватит. Я пошла.

— Куда?

— За покупками. Пройдусь по парку. Может быть, навещу Калабу. Не знаю. Все лучше, Юлия, чем сидеть здесь с тобой и плакать о твоей судьбе, — Октавия подняла свою шаль.

— Подожди, — воскликнула Юлия.

— Чего мне здесь ждать? — высокомерно сказала Октавия. — После своего замужества ты превратилась в глупую домашнюю мышь. — Она обмотала шаль вокруг своей искусно сделанной прически. — Сколько ты его уже оплакиваешь? Три месяца? Четыре? Ну вот когда освободишься от своих обязанностей, связанных с этим спектаклем под названием «счастливый брак», сообщишь мне.

— Не оставляй меня, Октавия. Я думала, что ты мне подруга.

— Я и есть твоя подруга, глупая девочка, но я же не собираюсь сидеть сиднем и скучать только потому, что тебе не хватает смелости стать хозяйкой собственной жизни!

— Очень хорошо, — сказала Юлия. — Я иду с тобой. Пойдем за покупками, посетим твою подругу, Калабу, хоть я и не знаю, кто она такая. Может быть, даже пройдем мимо тех мест, где живет Марк, и посмотрим, не возьмет ли он нас на какое–нибудь торжество. Как ты на это смотришь? Довольна ли ты, Октавия, тем, как я распоряжаюсь своей жизнью?

Октавия насмешливо возразила:

— Посмотрим, хватит ли у тебя смелости.

Юлия посмотрела на нее и хлопнула в ладоши.

— Хадасса, поторопись! Принеси мне лавандовый настой, аметистовые серьги и ожерелье, — приказала она, прекрасно зная, как Октавия завидует ее драгоценным украшениям. Потом она сняла белую траурную тунику, скомкала ее и швырнула на пол. — Да, и не забудь шаль. Я ухожу с Октавией и приду поздно. — Она весело засмеялась. — Теперь мне гораздо лучше.

— Сколько тебе понадобится времени, чтобы собраться? — спросила Октавия, довольно улыбаясь и зная, что ситуация находится под ее контролем, — все идет так, как ей хочется.

— Ну, подожди еще немного, — сказала Юлия и села перед зеркалом, быстро и умело подкрашивая лицо. Сделав паузу, она посмотрела на Октавию в зеркало, ее глаза загорелись. — Плюнь ты на эти покупки, Октавия. Поехали в лудус, посмотрим тренировки гладиаторов. Ты ведь говорила, что можешь ездить туда в любое время, потому что у твоего отца есть связи с римской школой.

— Только отец должен заранее известить об этом ланисту, а отец вчера уехал в Помпеи. Он там задержится по делам на несколько дней.

— О! — с сожалением простонала Юлия. В этом лудусе был сейчас Атрет, и ей так хотелось снова его увидеть.

— Не стоит горевать по этому поводу. Если ты хочешь посмотреть на мужчин, мы можем отправиться на Марсово поле. Там всегда собираются легионеры.

— Я надеялась взглянуть на гладиатора, которого видела в Кампании. Я видела его однажды, издали, когда он пробегал мимо виллы Клавдия, но он был так прекрасен. — Юлия взяла еще немного крема и стала втирать его в щеки. — Мне удалось узнать, что его зовут Атрет и что оттуда его увезли в римский лудус.

— Атрет! — засмеялась Октавия.

— Ты знаешь его?

— Его все знают! Он появился на зрелищах всего несколько недель назад и заставил всех, кто жаждал его крови, поклоняться ему как богу.

— А что там произошло? Расскажи–ка!

Октавия все рассказала, начав с пира накануне игр, когда Аррия была очарована Атретом, и закончив его сражением на арене.

— Но вряд ли ты его увидишь, даже если нам удастся побывать в лудусе. Его держат подальше от гостей.

— Но почему?

— Он чуть не убил сына одного сенатора, который хотел потренироваться в паре с ним. Наверное, Атрет просто не понимал, что это была всего лишь тренировка. Он так жаждал крови.

— Как интересно! Но он ведь не посмеет убить женщину, — сказала Юлия.

— По–моему, он способен на все. У него самые холодные голубые глаза из всех, которые я только видела.

Юлию охватил жар ревности, потом она рассердилась на отца за то, что он лишил ее возможности посещать пиры накануне зрелищ, на которые Октавия ходит так свободно.

— И ты была с ним на том пиру?

— Нет, когда Атрета представили в первый раз, я была с Халевом. На сегодняшний день на его счету двадцать семь убитых. — Октавия заносчиво подняла голову. — Атрет, на мой взгляд, все же самый настоящий дикарь.

Пока две молодые женщины разговаривали, Хадасса натирала Юлию лавандовым настоем. Она надела на хозяйку золотой пояс и подогнала его так, чтобы одежда подчеркивала стройность фигуры. Потом она надела на хозяйку аметистовое ожерелье, а Юлия надела серьги.

— Не хочешь ли ты, чтобы я заново причесала тебя, моя госпожа? — спросила Хадасса.

— С прической у нее и так все в порядке, — нетерпеливо сказала Октавия.

— Много я отдала бы за то, чтобы по моим волосам провел Атрет, — засмеялась Юлия. Повернувшись, она встала, взяла Хадассу за руку и стала совершенно серьезной. — Ничего не говори отцу, даже если он потребует объяснений. Скажи, что я отправилась а храм, поклониться Диане.

Октавия простонала:

— Не Диане, Юлия. Гере, богине домашнего очага и брака.

— А, неважно, — сказала Юлия, повернувшись к Хадассе. — Назови ему любого бога, который тебе понравится. — Взяв у Хадассы шаль, она, счастливая, направилась к двери. — Можешь даже сказать ему, что я отправилась купить себе быстродействующий яд. Ему это понравится.

Они поспешили из дома и пошли вниз с холма в сторону оживленных кварталов.

Юлия испытывала наслаждение от того, что она идет по многолюдным улицам и все на нее оглядываются. Она знала о своей красоте и от внимания людей после долгого заточения в доме отца чувствовала себя на вершине блаженства. Отец, конечно, на нее разозлится, но сейчас она об этом совершенно не думала. Ей не хотелось сейчас портить себе настроение.

Если дать отцу волю, он вообще отравит ей всю жизнь. Он стал совсем старым и уже не помнит, что когда–то сам был молодым и полным жизни. Он больше не верил в богов, он вообще ни во что не верил, кроме своих древних правил и устаревшей морали.

Мир давно уже не тот, ему не нужны старые идеалы, а отец упрямо держался за них. Но хуже всего было то, что отец хотел, чтобы этих идеалов держалась и она. С Марком у него это не получилось, теперь он набросился на Юлию. Ей нужно быть такой же сильной, как Марк, и не позволять отцу устанавливать диктат над ее жизнью. Она не собиралась следовать примеру матери, которая довольна существованием за высокими каменными стенами, и преклоняться перед мужем, как перед богом. Она будет жить своей жизнью и делать только то, что доставляет ей радость и удовольствие. Она будет ходить на пиры накануне зрелищ, пить и смеяться с гладиаторами; на следующей неделе она отправится в лудус и будет веселиться с друзьями. Она сделает все, чтобы встретиться с Атретом.

— Сколько у тебя было любовников, Октавия? — спросила Юлия, когда они проходили по торговым рядам, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть разные заморские безделушки.

Октавия засмеялась.

— Не считала.

— Как бы мне хотелось быть такой свободной, как ты, делать то, что мне хочется, и с тем, с кем мне хочется.

— Что же тебе мешает?

— Отец…

— Какая же ты простодушная, Юлия. Тебе надо стать хозяйкой своей жизни. Они сделали свой выбор и поступили так, как хотели. Почему же ты не можешь делать то же самое?

— Закон гласит…

— Закон… — насмешливо перебила ее Октавия. — Ты вышла замуж за Клавдия, потому что так хотел твой отец, но теперь Клавдий мертв. Все, что у него было, принадлежит тебе. Но все это находится под контролем Марка, так? Твой брат тебя обожает. Так воспользуйся этим.

— Я не знаю, получится ли у меня, — сказала Юлия, встревоженная словами Октавии.

— Ты это делаешь все время, — засмеялась Октавия. — Только ты тратишь свое умение на всякие мелочи — ухитряешься убегать на игры, вместо того чтобы завладеть теми деньгами, которые по праву принадлежат тебе. Разве честно, что твои отец и брат пользуются твоими деньгами, а ты должна была спать с этим тоскливым стариком?

Юлия покраснела и отвернулась, прекрасно понимая, что оказалась ужасной женой.

— Он не был таким уж тоскливым. Он был прекрасным человеком.

Октавия рассмеялась.

— Таким прекрасным, что до смерти наскучил тебе. Ты же сама писала мне в письме, или тебе напомнить?

Юлия вдруг почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Ей стало не по себе при мысли о том, сколько гадостей она наговорила о Клавдии, и теперь все это отчетливо всплыло в ее памяти. Октавия знала, что Клавдий отправился за ней верхом. Зачем же она сейчас напоминала о нем Юлии, если знала, каково ей было жить с ним?

— Я не хочу говорить о нем, Октавия. Ты же знаешь.

— Он мертв. О чем вообще говорить? Боги улыбнулись тебе.

Юлию передернуло. Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, она остановилась возле прилавка с хрустальными подвесками. Продавал их смуглый и красивый египтянин. Он неплохо говорил по–гречески, но произносил слова с сильным акцентом, и это придавало ему некую таинственность. Юлия с интересом рассматривала одну из подвесок. Она была холодной на ощупь, ее украшала фигурка змейки, служащая своеобразным креплением продолговатого хрустального камня, — через него можно было продеть цепочку.

— Меня зовут Чакр, я привез этот хрусталь с самых далеких берегов империи, — египтянин смотрел, как Юлия примеряет подвеску. — Красиво, правда? — спросил он. — Розовый кварц повышает в человеке страстные желания и смягчает чувства гнева, негодования, вины, страха и зависти.

— Дай–ка посмотреть, — сказала Октавия, взяв подвеску у Юлии, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

— Еще этот камень славится тем, что защищает от бесплодия, — сказал Чакр.

Октавия засмеялась и вернула подвеску Юлии.

— Можешь взять себе.

— А нет ли у вас чего–нибудь менее опасного? — спросила Юлия, засмеявшись вместе с Октавией. Она указала на другую подвеску. — Вот это что?

— Прекрасная вещь, — сказал купец, почтительно передавал ее. — Лунный камень обладает целебными свойствами при болезнях живота, а также избавляет от беспокойства и депрессии. Он также помогает при деторождении и избавляет от женских проблем, — обратив внимание на гримасу Октавии, он добавил: — Хороший подарок для женщины, которая собирается выйти замуж.

— Мне нравится, — сказала Юлия, откладывая подвеску в сторону. — А вот это что?

Египтянин взял прекрасный лавандовый хрусталь и положил на покрытый материей прилавок.

— Это александрит, моя госпожа, разновидность хризоберилла, который славится тем, что исцеляет от внутренней и внешней деградации.

— То есть не дает человеку состариться? — уточнила Октавия.

— Совершенно верно, моя госпожа, — сказал он, наблюдая, как она перебирает подвеску пальцами. Он отошел, не сводя глаз с Октавии, достал и предложил на ее суд еще несколько подвесок. — Александрит еще помогает контролировать эмоции и испытывать от всего радость. — Он положил перед ними светло–голубую подвеску. — А этот аквамарин является редкой разновидностью берилла, известного своими свойствами укреплять внутренние органы и очищать тело, — сказал он. — Кроме того, он очищает ум и наделяет человека творческими способностями. Он примирит вас с богами.

— Моему отцу она бы понравилась, — сказала Юлия, откладывая подвеску. — А то мама говорит, что он болен.

— О моя госпожа, тогда вам непременно нужно посмотреть этот сердолик. Он обладает огромными целебными свойствами, может открыть сердце человека, чтобы оно общалось с духами подземного царства, и больной человек таким образом находит путь к избавлению от смерти.

— Какой красивый красный цвет, — сказала Юлия и взяла подвеску в руки. — И эта мне нравится, — добавила она, отложив ее в сторону, наряду с аквамариновым хрусталем, лунным камнем, александритом и розовым кварцем. Октавия тем временем бледнела и сжимала губы, а ее глаза горели жгучей завистью.

Чакр едва заметно улыбнулся.

— А посмотрите вот эту подвеску, моя госпожа, — сказал он, держа в руках хрустальное украшение в виде копья, длиной около трех дюймов.

— Эта слишком большая, — сказала Юлия.

— Хрусталь укрепляет и стимулирует работу тела и ума. Он позволяет вам общаться с любыми богами, с которыми вы захотите. Стоит вам только надеть его, как вы почувствуете его силу. Он пробуждает чувства и делает вас неотразимой.

— Очень хорошо, — сказала Юлия, зачарованная не столько хрустальным изделием, сколько гипнотизирующим, мелодичным голосом купца. Он почтительно дал ей примерить украшение.

— Вы чувствуете его силу?

Юлия посмотрела на египтянина, а он взглянул ей в глаза взглядом, полным темной и жгучей страсти. Сначала ей стало не по себе, но тут же она испытала необыкновенное спокойствие.

— Да, действительно, — сказала Юлия с трепетом. Она неосознанно перебирала подвеску в руках, не в силах оторвать глаз от Чакра. — Такая красивая подвеска, правда, Октавия?

— Кусок камня на цепочке.

Чакр продолжал в упор смотреть на Юлию.

— В этом хрустале живут древние египетские боги. Ваша подруга навлекает на себя их гнев.

Октавия уставилась на него.

— Пошли отсюда, Юлия, — сказала она настороженно. Она смотрела, как египтянин протянул руку и осторожно взял у Юлии подвеску.

— Этой силой обладают только те, кто ее заслуживает, — сказал Чакр с такой улыбкой, от которой лицо Юлии налилось жаром.

Октавия сухо засмеялась.

— Юлия, да хватит тебе и жемчужных украшений. Эти стекляшки и сестерция не стоят. Юлия слегка отстранилась от прикосновения Чакра, ее прежние украшения сияли у нее на груди.

— Но они такие красивые!

Чакр тем временем внимательно изучал дорогое аметистовое ожерелье, которое красовалось на Юлии.

— Эта хрустальная подвеска стоит двадцать пять динариев, — сказал Чакр, зная, что Юлия может позволить себе заплатить столько и даже больше.

— Так дорого? — разочарованно сказала Юлия. Эта сумма равнялась примерно среднему месячному заработку.

— Смешно, — усмехнулась Октавия, довольная тем, что Юлия это купить не сможет. Подвески были красивыми, и если она не могла их купить, ей не хотелось, чтобы и Юлия их покупала. — Пошли.

— Что делать, сила стоит дорого, моя госпожа, — сказал Чакр своим мелодичным, вкрадчивым голосом, усиленным таинственностью самого Древнего Египта. — Эти редкие подвески сотворены самими богами.

Юлия посмотрела на выбранные ею украшения.

— Но мне не позволяют брать с собой деньги на рынок.

— Мы можем оформить расписку, и я позабочусь обо всем, как вы прикажете, моя госпожа.

— Я вдова, — стыдливо проговорила она, — а моими средствами распоряжается мой брат.

— Это не меняет дела, — сказал Чакр, выписывая счет.

— Она же еще не сказала, хочет ли купить их, — сердито заметила Октавия.

— Но я хочу, — сказала Юлия и стала смотреть, как Чакр записывает цену каждой подвески. Она продиктовала ему полное имя Марка и его адрес. Торговец спросил, живет ли она у брата, и она ответила, что нет. — Я живу у отца, Децима Виндация Валериана.

— Великий человек, — уважительно сказал Чакр и больше не задавал ей вопросов. — Распишитесь здесь, пожалуйста, — он окунул перо в чернила и передал его Юлии. Пока она расписывалась, он заворачивал четыре ожерелья в белую шерсть и укладывал их в кожаную сумку. Затем, почтительно поклонившись, передал покупку Юлии. — Пусть же тот чистый хрусталь, который вы будете носить, принесет вам исполнение всех ваших желаний, моя госпожа.

Юлия была рада своим приобретениям и теперь останавливалась едва ли не у каждого прилавка. Она купила еще благовония в изящном пузырьке, небольшую амфору с приятно пахнущими маслами и красочную коробку с пудрой.

— Клянусь Зевсом, Юлия, я твои покупки за тебя носить не буду, — сердито сказала Октавия. — Тебе надо было взять с собой свою маленькую иудейку. — Она сунула покупки Юлии в руки и пошла прочь, пробираясь сквозь толпу и не желая больше подстрекать Юлию к ссоре с отцом и продолжать с ней эту прогулку.

Смеясь, Юлия поспешила за ней.

— Но ты же сама хотела пойти сюда!

— Только посмотреть. А не покупать все, что подвернется под руку.

— Ты так ничего и не купила!

Октавия заскрипела зубами, услышав замечание Юлии, раздраженная тем, что ее подруга может купить множество товаров, даже не почувствовав этого, тогда как у нее вообще нет своих денег. Она оставила без внимания просьбу Юлии подождать ее. У нее не было ни малейшего желания признаваться в правоте Юлии. Все ее мысли были теперь заняты хрустальными подвесками в маленькой кожаной сумочке. С такими деньгами Юлия могла бы подумать и о том, чтобы купить хоть какой–нибудь подарок своей подруге. Но, увы, она думает только о себе!

— Октавия!

Подавив в себе негодование, Октавия замедлила шаг. Стараясь выглядеть как можно спокойнее, она подняла голову и сказала:

— Здесь все как–то уж очень дешево и безвкусно. Я не увидела того, что мне бы хотелось.

Юлия прекрасно знала, что Октавия в восторге от хрустальных ожерелий, но не собиралась уговаривать свою подругу взять что–либо, после того как была вынуждена догонять ее, пробираясь по заполненным улицам. Юлия тоже посмотрела на подругу как можно спокойнее.

— Жаль. А я было подумала о том, чтобы подарить тебе какую–нибудь одну подвеску, — сказала она, зная, что Октавии нравятся такие украшения, но она не может себе позволить их купить. Марк говорил, что Друз на грани разорения. Единственное, что может спасти его от окончательного позора, — это самоубийство.

Октавия посмотрела на нее.

— В самом деле?

Юлия продолжала идти дальше.

— Ну, теперь, наверное, нет. Я бы не хотела дарить своей лучшей подруге что–то безвкусное и дешевое. — Она оглянулась и осталась довольна выражением лица Октавии. Ей надоел ее покровительственный тон. — Может быть, позднее найдем что–нибудь, что тебе по душе.

Дойдя до Марсова поля, обе почувствовали усталость. Юлии не хотелось сидеть в тени дерева. Она хотела сесть на открытой местности, как можно ближе к воинам, занимающимся строевой подготовкой. Октавия не испытывала особого желания смотреть на легионеров. Ей казалось, что все смотрят только на Юлию и мало обращают внимания на нее. Раздосадованная, Октавия сделала вид, что ей скучно. Ей не нравилось быть в тени Юлии. Она привыкла что, когда они вместе, центром внимания становится она. Наверное, ей следует похудеть, или поменять прическу, или воспользоваться большим количеством косметики. Тогда красота Юлии снова померкнет по сравнению с ее красотой. Но достаточно было взглянуть на Юлию, чтобы понять, что этого не будет. Разница между ними становилась все заметнее.

Жизнь так несправедлива. Юлия была избалована богами. Она родилась в богатой семье, не знала горя, пользовалась всеми благами общества. Потом вышла замуж за старого богача, который вовремя свернул себе шею, не успели они прожить вместе и года, после чего бедной маленькой Юлии досталось в наследство огромное состояние — наверное, слишком огромное для глупых людей, не знающих, как им распорядиться. Уж Октавия нашла бы, куда пустить эти средства.

Глядя на то, как хорошо Юлия проводит время, Октавия умирала от зависти. Горечь так и разъедала ее. Ее отец всегда оправдывался перед своими кредиторами. Он все больше и больше времени проводил со своими покровителями и искал тех, кто мог бы что–то вложить в его истощенные сундуки. Октавия знала, что его поездка в Помпеи была лишь отговоркой, — ему просто хотелось побыть какое–то время одному. Вчера он накричал на нее, обвинив ее в том, что она расходует слишком много денег. Он сказал, что ему и так тяжело «выпрашивать» средства у покровителей. Может ли он представить, что она испытывает каждый раз, когда ей приходится выпрашивать деньги у отца? Если они так бедны, ему, вероятно, придется прекратить делать ставки на зрелищах. Ему еще ни разу не удалось поставить на победителя гонок колесниц.

Почему ей досталась такая доля — быть дочерью какого–то олуха? Разве она не заслужила всего того, что имеет Юлия? Единственное, чем Октавия могла похвастать, так это тем, что у нее есть личная служанка, дочь какого–то африканского вождя. Октавия вспомнила, как впервые привела ее в гости к Юлии и увидела, как Юлия устыдилась своей страшной иудейки. Но теперь и этот небольшой триумф был развеян. Ее африканская «принцесса» стала такой надменной и агрессивной, что, для того чтобы заставить ее подчиняться, приходится как следует бить ее, тогда как смиренная маленькая иудейка Юлии служит так, будто находит в этом наслаждение для души.

Взгляд Октавии упал на изящное аметистовое колье, украшающее красивую шею Юлии. Сережки так и сверкали на солнце. Октавия едва не застонала от нового приступа зависти, и прекрасный день превратился для нее в сплошные муки. Она почти ненавидела Юлию, чьи драгоценности, которые были куплены по баснословной цене всего несколько часов назад, лежали, никому не нужные, на траве.

Какой–то молодой сотник проезжал мимо верхом на гнедом жеребце и лукаво улыбался — не ей — Юлии, которая покраснела, как девственница, от чего стала еще прекраснее. Раздражение Октавии нарастало.

— Ты видела, как он посмотрел на меня? — вздохнула Юлия, сверкая глазами от восторга. — Такой красавец!

— Наверняка тупой, как бык, — заметила Октавия. Уязвленная тем, что никто из мужчин не обращает на нее внимания, она встала. — Мне жарко, я проголодалась, да и скучно здесь, Юлия. Пойду к Калабе.

Встала и Юлия, огорченная тем, что больше не сможет посмотреть на воинов, но в то же время готовая ко всему, что только взбредет в голову Октавии.

— Я пойду с тобой.

— Не знаю, понравится ли она тебе. Слишком уж она непростой человек.

— Но ты ведь говорила…

— О, я знаю, что я говорила, — перебила ее Октавия, махнув рукой. — Но ведь и ты себя не переделаешь, Юлия. — Это было действительно так, хотя Октавия не хотела знакомить Юлию с Калабой не только по этой причине. Конечно, такое знакомство могло бы получиться довольно забавным. Калабу наверняка позабавила бы провинциальность Юлии. Октавии очень хотелось бы посмотреть на это со стороны. Наверняка придет туда и Кай Полоний Урбан. Его темные глаза и прикосновение его рук приводили ее в трепет. О нем ходили самые разнообразные слухи, но это только делало его еще более интригующим и опасным в ее глазах. Без сомнения, он интересовал ее все больше и больше.

Юлия взяла свою сумочку с ожерельями, благовониями, маслами и пудрой. Казалось, сегодня Октавия решила лишить ее всего самого интересного и захватывающего.

— Если ты познакомишь меня с Калабой, я подарю тебе одно из тех ожерелий, которые я купила.

Октавия обернулась, ее щеки горели, а во взгляде была неприкрытая злость.

— Я для тебя кто — подруга или непонятно кто?

— Но ты же хотела что–нибудь из этого, разве не так? — сказала Юлия с такой же злостью, но скрыв свои чувства улыбкой трогательной уязвимости. — Пожалуйста, можешь взять себе то, что тебе нравится. — С этими словами она протянула Октавии кожаную сумочку. — Я и раньше хотела тебе подарить тебе что–нибудь, но ты была такой сердитой, все говорила и говорила о Клавдии, — сказала она.

Октавия помедлила, а потом взяла сумочку.

— Ты действительно собиралась мне что–нибудь подарить?

— Ну конечно. — У Чакра было много других украшений. Чтобы Октавия ни выбрала, Юлия всегда может послать Хадассу, и та купит новое.

— Ну, что ж… — сказала Октавия, открывая сумочку и вынимая ожерелья. — Мне нравится александрит. — Это приобретение было самым дорогим. Она взяла его и надела на себя, выбросив обертку.

Она познакомит Юлию с Калабой. Будет интересно посмотреть, как Калаба посмеется над Юлией. На мгновение Октавия нахмурилась, вспомнив о том, как прекрасна Юлия и как смотрели на нее сотники. Кай любил красивых женщин, и Октавия вовсе не хотела, чтобы кто–то вмешался в то, что, как она была уверена, начинало развиваться между ней и Каем. Затем она пожала плечами… Вряд ли Кай заинтересуется таким избалованным ребенком, как Юлия.

Она повернулась к Юлии и снисходительно улыбнулась.

— Калаба живет недалеко отсюда. Нужно только пройти мимо бань и подняться на холм.

16

Марк вошел в дом и с приятным удивлением обнаружил, что в доме очень тихо. Енох взял его красную накидку.

— Мать и отец отдыхают?

— Нет, мой господин. Они ушли прогуляться в парк.

— А госпожа Юлия?

— Она ушла с госпожой Октавией.

Марк нахмурился.

— А отец разрешил ей?

— Не знаю, мой господин.

Прищурив глаза, Марк посмотрел на него.

— Не знаешь? — сухо переспросил он. — Давай, давай, Енох, рассказывай. Тебе всегда известно все, что происходит в доме. Так спрашивала Юлия разрешения у отца, и если да, то куда она ушла с Октавией?

— Я действительно не знаю, мой господин.

Марк начинал терять терпение.

— Ее служанка ушла вместе с ней?

— Нет, мой господин. Хадасса сидит сейчас в перистиле.

— Ладно, поговорю с ней.

Увидев Хадассу, сидящую на мраморной скамье возле стены, Марк слегка улыбнулся. Интересно, что она делает, — слушает журчание фонтана или пение птиц? Хадасса выглядела несколько встревоженной, а ее руки были сложены на поясе. Марк посмотрел на нее внимательнее и понял, что она снова молится. Он не решался подойти к ней, боясь ей помешать.

Он сжал губы в гневе на самого себя. Что это с ним происходит? Хадасса всего лишь рабыня. Какое ему дело, помешает он ей молиться или делать еще что–нибудь? Ведь это его дом, а не ее. Собравшись с силами, Марк направился к ней. Увидев его, она встала. Когда она посмотрела на него, его неожиданно охватило какое–то странное чувство. Раздраженный, он сердито спросил: — Где моя сестра?

— Она ушла, мой господин.

— Куда? — потребовал он ответа и увидел, как она слегка нахмурилась. Он знал, о чем она думает. Она не хотела выдавать Юлию. Продолжая молчать, Хадасса наклонила голову. Видя ее верность Юлии, Марк потерял всякое желание сердиться на нее. — Я не сержусь на тебя. Просто я беспокоюсь за Юлию. Ей надлежит еще три месяца пребывать в трауре, и я не думаю, что отец разрешил ей оставить виллу вместе с Октавией. Я прав?

Хадасса в нерешительности закусила губу. Она не хотела лгать, но и оказаться непослушной Юлии ей тоже не хотелось. Вздохнув, она ответила:

— Она сказала, что пошла в храм Геры.

Марк рассмеялся.

— Октавию еще никто и никогда не видел в храме Геры. Она поклоняется Диане или другим богам, которые благословляют ее на разврат. — Произнося эти слова, Марк почувствовал, что лицемерит, потому что много раз в своей жизни делал то же самое. Его охватил гнев. Одно дело, когда это касается мужчин, и другое, когда это касается женщин. Тем более, его сестры.

— Так куда они ушли, Хадасса? Я знаю, что ты хочешь защитить ее, но в данном случае ты только потакаешь ее необдуманным, глупым поступкам. Октавия этим уже давно прославилась. Скажи мне, куда они ушли! Клянусь тебе, я найду Юлию и приведу ее домой, — говоря это, Марке вдруг подумал, зачем объясняет все это какой–то рабыне, зачем дает ей какие–то клятвы?

Она посмотрела на него.

— Они собирались за покупками, а потом на Марсово поле.

— Посмотреть на легионеров, — возмутившись, догадался Марк. — Это похоже на Октавию, хотя ей больше нравятся гладиаторы. Больше они ничего не сказали?

— Госпожа Октавия сказала, что собирается навестить кого–то из своих знакомых.

— Ты не помнишь его имя? — спросил Марк, подумав, что это, вероятно, кто–то из мужчин.

— Кажется, Калаба.

— О, боги! — взорвался Марк в гневе. Калаба была гораздо хуже всякого потерявшего уважение в обществе мужчины, с которыми Октавия только могла познакомить Юлию. Марк стал беспокойно ходить взад–вперед, потирая сзади шею. — Юлия даже не понимает, во что ввязывается. — Ее было необходимо вернуть, и чем скорее, тем лучше.

Остановившись перед Хадассой, он схватил ее за плечи.

— Слушай меня внимательно. Когда отец с матерью вернутся, не попадайся им на глаза. Скройся на кухне. Займись какими–нибудь своими делами. Если они все же вызовут тебя и спросят, где Юлия, скажи им, что она пошла поклониться Гере, как она тебе, наверное, и сказала. Все. Про Октавию ни слова. Не говори ничего ни о Марсовом поле, ни о чем–либо другом. Поняла?

— Да, мой господин, но как быть с Енохом? — спросила Хадасса, зная, что Енох единственный, кто обязательно все расскажет Дециму Валериану. Он не испытывал особой привязанности к Юлии, как и ко всем рабам в доме. — Он ведь сочтет своим долгом сказать вашему отцу, что она покинула виллу, — быстро добавила она, не желая, чтобы у Еноха были неприятности.

Марк отпустил ее.

— Ты права, — сказал он и, выругавшись, добавил: — Пошлю его по какому–нибудь поручению, чтобы его как можно дольше не было в доме. Какому–нибудь важному поручению, которое может выполнить только он. — Марк снова посмотрел на Хадассу и увидел, что она успокоилась.

— Мой господин, ты пришел в ответ на мои молитвы.

Он засмеялся.

— Ты что, молилась о том, чтобы я пришел к тебе? — Она покраснела и опустила голову, пробормотав что–то в ответ. — Что ты сказала, Хадасса? Я не расслышал.

— Я молилась о помощи Юлии, мой господин, а не о тебе лично.

Он разочарованно поджал губы.

— Жаль. А то я подумал, что все дело во мне, — сказал он, забавляясь ее смущением. Он приподнял ее голову за подбородок и увидел, что она покраснела еще больше. — Каким же образом я стал ответом на твои молитвы, Хадасса?

— Ты благополучно вернешь мою госпожу домой.

— Приятно знать, что ты так уверена во мне, — Марк слегка потрепал ее по щеке, как это всегда делал с сестрой, после чего насмешливо улыбнулся. — Может быть, совместными усилиями мы и найдем способ уберечь Юлию от больших бед.

Его платонический жест помог ей почувствовать себя свободнее, и она мягко засмеялась.

— Твои слова да Богу в уши, мой господин.

Марк никогда раньше не слышал, как она смеется. Посмотрев на ее маленькое, счастливое лицо, услышав ее красивый смех, он едва удержался, чтобы не обхватить ее лицо ладонями и не поцеловать ее. Та перемена, которая в ней произошла, наполнила его необъяснимым теплом. Это была не похоть, с этим чувством он был хорошо знаком. Сейчас же он испытывал что–то другое. Что–то более глубокое, более таинственное, что касалось самых глубин его души. Она тронула самое его сердце.

Он понял, как мало знает о ней.

— Никогда не слышал раньше твоего смеха, — сказал Марк и тут же пожалел о своих словах, когда увидел, что от ее приподнятого настроения не осталось и следа.

Хадасса опустила голову, снова став рабыней.

— Прости, мой господин. Я…

— Тебе нужно чаще смеяться, — нежно сказал ей Марк. Когда она удивленно подняла голову, он посмотрел ей в глаза. На ум пришли сотни вопросов, а за ними нетерпение. У него не было времени, и ему не стоило лишний раз усложнять себе жизнь! Хадасса — не Вития. Ее было нелегко понять, но с ней можно было легко расстаться.

— Сторонись моих родителей, пока я не вернусь. Если тебя не смогут разыскать, то вопросов у них будет меньше.

Хадасса смотрела ему вслед, когда он уходил. Почему он так смотрел на нее? Закрыв глаза, она опустилась на скамью. Что же она чувствовала каждый раз, когда видела его? Она едва могла дышать. Ладони становились влажными, язык — неповоротливым. Достаточно было Марку взглянуть на нее, и она трепетала. Всего лишь мгновение назад она испытала такое огромное облегчение от его манеры общения, что засмеялась, сама того не ожидая. Что он думал о ней?

Когда он был рядом и не смотрел на нее, она испытывала какое–то смятение. Ей хотелось, чтобы он смотрел на нее, но когда он это делал, она становилась какой–то неуклюжей, смущалась. Иногда ей хотелось, чтобы он был как можно дальше от виллы. Но когда его действительно не было, ей не терпелось увидеть его снова, чтобы только убедиться, что с ним все в порядке.

Ее отец как–то говорил о том, что девушки склонны увлекаться физической красотой. Он предупреждал ее еще тогда, когда она была ребенком, чтобы она смотрела в человеке не на лицо, а на душу. «Красивое лицо может стать маской большого зла», — говорил он.

Марк был красивым, как те статуи, которые стоят возле рыночной площади. Иногда Хадасса смотрела на него и вовсе забывала о его душе. Марк не верил в существование души, как не верил и в жизнь после смерти, в отличие от своих отца и матери. Как–то случайно Хадасса услышала, как он говорил отцу, что когда человек умирает, он умирает. По этой причине, как он сам говорил, ему хочется взять от жизни все то, что она может ему дать.

Единственным богом для Марка был его собственный ум. Он смеялся над верой Хадассы и ее «невидимым Богом». Он был убежден в том, что человек сам творит свою судьбу, используя все имеющиеся у него возможности.

Вития хвасталась тем, что обладает властью над Марком, что своими заклинаниями может заставить его испытывать к ней страстные чувства. Хадасса не верила ей, но видела, как рано по утрам та стояла в саду и жгла ароматические травы. И Марк приходил к ней. Часто.

Хадасса сжала ладонями свои горящие щеки. Она не имели ни малейшего права испытывать какие–либо чувства к Марку Валериану. Она молилась о том, чтобы Бог избавил ее от смятения, которое она испытывала при одной мысли о нем, и открыл ей глаза на то, чтобы она лучше служила в доме. Но Марк все равно оставался в ее сердце, и Хадасса чувствовала, что оно вот–вот выпрыгнет из ее груди.

Вития говорила, что Марк — самый лучший любовник из всех, которые у нее были. Эта египтянка говорила много такого, что Хадасса не хотела слушать. Она не хотела знать, что было между этой рабыней и ее хозяином.

Она молилась о том, чтобы Марк Валериан полюбил такую же хорошую женщину, как его мать, и женился на ней. Хадассе не хотелось видеть, как он попадает под власть темных сил Витии. Вития была подобна Египту в том виде, в каком он предстает в Писании, — соблазнительная, сводящая с ума, толкающая мужчину к гибели. Вития обладала большой житейской мудростью, однако совершенно не понимала, какие беды навлекала на саму себя. Обладание темными силами может дать ей на какое–то мгновение то, что ей хочется, но чего ей это будет стоить в конечном счете?

Феба Валериан верила в то, что Вития обладает целительными силами, и часто вызывала ее к больному мужу. Тем не менее, в течение этих последних недель Дециму Валериану не становилось лучше.

Хозяин дома был сторонником религиозной терпимости, поэтому все в доме могли поклоняться своим богам так, как считали нужным. Многие из его рабов поклонялись в разных святилищах и храмах. Вития могла каждый день ходить к своим святыням, которые находились у Марсова поля, а Енох ходил на утренние молитвы в небольшую синагогу на берегу реки, где жили и трудились многие свободные иудеи. Это негласное правило в доме Валериана способствовало сохранению веротерпимости между рабами, поклоняющимися разным богам. Однако, когда Вития стала использовать свои темные чары против хозяина дома, веротерпимость Еноха испарилась, как капли дождя в пустыне.

— Я молю Бога о том, чтобы он умертвил ее еще до того, как она успеет навредить нашему хозяину своими чарами, — сказал Енох, когда однажды пошел с Хадассой на рынок.

— Енох, но она искренне верит в своем сердце, что все то, что она делает, исцелит хозяина. Она постится и молится, чтобы обрести те силы, которые, как она верит, обещаны ей.

— И этим можно оправдать то, что она с ним делает на самом деле?

— Нет, но…

— Она просто колдунья и обманщица.

— Она сама обманута, Енох. Она верит в лжебогов и в лжеучения, потому что никогда не слышала истины.

— Ты еще очень молода и не понимаешь того зла, которое царит в мире.

— Я видела зло в самом Иерусалиме, задолго до того, как в него вошли римляне.

Енох подозрительно посмотрел на нее.

— О чем это ты говоришь?

— Если бы Вития знала Господа, и ее хозяину, и ей самой было бы намного лучше.

От удивления глаза Еноха стали круглыми.

— Что ты предлагаешь? Чтобы я обратил в истину какую–то там блудницу?

— Писание говорит, что Руфь была моавитянкой, но именно от нее пошла родословная линия царя Давида, а из рода Давида произошел Христос.

— Но сердце Руфи было открыто для Бога!

— А почему мы решили, что у Витии оно закрыто? Как бы Руфь могла узнать о Боге, если бы ее муж и свекровь не рассказали ей о Нем?

— Я не собираюсь останавливаться здесь и спорить о Писании с ничего не понимающим ребенком, Хадасса. Что ты знаешь? Ты уж прости меня за откровенность, но твое нежное сердце ничего в мире не изменит, как не изменит и такую блудницу, как Вития.

Хадасса положила руку на его плечо.

— Я ни с кем не собираюсь спорить, Енох, — Хадасса посмотрела ему в глаза. Она всегда помнила о том, что если бы Бог не послал его в тот день на рынок рабов, чтобы привести ее в этот дом, она бы уже давно погибла на арене. — Но Израиль призван свидетельствовать всему миру о Боге. И как мы сможем свидетельствовать об истинном Боге, если будем эту истину держать в себе? Бог хочет, чтобы истина принадлежала всему миру.

— И ты доверишь этим языческим псам самое святое? — сказал Енох, горестно покачав головой. — Послушай, Хадасса, что я тебе скажу. Берегись Витии. Не слушай ни одного ее слова. Она — само исчадие ада. Не забывай, что именно терпимое отношение ко злу и погубило наш народ. Берегись, чтобы это зло не погубило в тебя.

Хадассе захотелось заплакать. Сколько раз она говорила людям об Иисусе. Сколько раз она рассказывала о том, как Господь воскресил ее отца из мертвых. И теперь она чувствовала, как ее язык тяжелеет, а сердце словно становится каменным и велит ей молчать. Захочет ли Енох ее слушать? Она говорила себе самой, что нет. Но вопрос оставался без ответа. Вития не знала Бога, Енох не знал своего Мессию. И почему? Потому что страх неприятия и преследований запирал истину в сердце Хадассы. То знание, которым она обладала, было скрытым сокровищем, предназначенным не только для нее одной, но и для Еноха тоже; она дорожила этим сокровищем, брала от него силы, но боялась делиться им с другими.

И вот теперь маленькая птичка порхала над перистилем и уселась на статуе, которую Марк назвал «Отвергнутая страсть». Хадасса сжала пальцами виски и потерла их. Открытый двор был полон света, цветов и журчания фонтана, но ей казалось, что ее сдавливает неведомая тьма. Ей так хотелось общаться с теми людьми, которые разделяют ее убеждения. Ей очень хотелось поговорить с кем–нибудь о Боге так, как это делал ее отец.

Ей было так одиноко. Енох верил в свой закон и в свои традиции, Вития молилась своим богам и исполняла свои ритуалы. Юлия стремилась к «активной» жизни, а Марк следовал собственным амбициям. Децим ни во что не верил, а Феба поклонялась своим каменным идолам. В чем–то они все были схожи, каждый из них следовал религии, дающей им то, в чем они, как им казалось, нуждались в первую очередь, — власть, деньги, удовольствия, мир, праведность, опору. Они следовали своим индивидуальным законам, совершали свои жертвоприношения, соблюдали свои ритуалы и при этом надеялись на исполнение своих желаний. Иногда им казалось, что это приносит им успех, но очень скоро Хадасса видела пустоту в их глазах.

Боже, почему я не могу воззвать к истине с верхней крыши? Почему у меня нет такой смелости говорить с людьми, какая была у моего отца? Я люблю этих людей, но у меня нет тех слов, которые могли бы дойти до них. Неужели я только рабыня? Как мне объяснить им, что в действительности я свободный человек, а они рабы?

Хадасса вспомнила о Клавдии и о тех часах, в течение которых они беседовали и Клавдий все время расспрашивал ее о Боге. Однако все то, что она ему говорила, всего лишь ласкало его слух, но ни одно ее слово не изменило его сердца. Почему Слово западает в души одних людей, меняя их, и отскакивает от других? Бог сказал, чтобы мы сеяли семя, но почему Он не удобрил для этого почву?

Господи, что мне сделать, чтобы они услышали меня?

В перистиль вошла Феба. Она выглядела такой уставшей и обеспокоенной, что Хадасса тут же забыла о предупреждении Марка и подошла к ней.

— Вам принести что–нибудь, моя госпожа? Холодного вина или что–нибудь поесть?

— Немного вина, пожалуй, — сказала Феба рассеянно. Она провела пальцами по воде.

Хадасса тут же вошла в дом и вынесла вино. Хозяйка все так же сидела неподвижно. Хадасса поставила рядом с ней поднос и налила вина. Феба взяла кубок и поставила его нетронутым рядом с собой, на скамью.

— Юлия отдыхает?

Хадасса замерла. Она закусила губу, думая, что сказать. Феба взглянула на нее и по глазам все поняла.

— Ладно, можешь не отвечать, Хадасса. Где Вития?

— Она отправилась в свой храм сразу после того, как вы с хозяином ушли.

Феба вздохнула.

— Значит, она еще нескоро вернется, — когда Феба снова взяла кубок, ее рука дрожала. — Моему мужу нужно отвлечься от своих тревог. Его болезнь… — она снова поставила кубок и взяла Хадассу за руку. Ее руки были холодными. — Как–то вечером я слышала, как ты пела Юлии. Что–то на еврейском. Это была прекрасная песня. Твой хозяин устал, но ему никак не заснуть. Может быть, если ты ему споешь, он сможет расслабиться.

Хадасса в этом доме никому, кроме Юлии, еще не пела и поэтому волновалась. Феба повела ее в дом и дала ей маленькую арфу. «Не бойся», — прошептала Феба и прошла к мужу. Децим Валериан лежал на своем диване. Он выглядел теперь гораздо старше своих сорока восьми лет. Даже после утренней прогулки на солнце лицо его оставалось осунувшимся и бледным. Он едва обратил внимание на Хадассу, когда та, повинуясь безмолвному знаку Фебы, вошла в комнату и села рядом с ним.

— Все в порядке? — тихо спросил он.

— Да, все хорошо. Юлия пока не нуждается в помощи Хадассы, и я подумала, что, может быть, тебе будет приятно послушать ее пение, — Феба кивнула Хадассе.

Мать Хадассы когда–то учила свою дочь игре на музыкальных инструментах. Девушка нежно посмотрела на инструмент, который пробудил в ней воспоминания о ее семье, и заиграла одну из тех мелодий, которые она пела для поклонения Богу и Его прославления. Перебирая несколько несложных аккордов, Хадасса нежно запела: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…». Сначала она пела по–еврейски, потом по–гречески, а в конце по–арамейски — на том языке, на котором она говорила всю свою жизнь. Закончив, она склонила голову и молча поблагодарила Бога за тот покой, который даровал ей псалом царя Давида.

Когда же она снова подняла голову, то увидела, что Феба смотрит на нее. «Он уснул», — прошептала Феба. Приложив палец к губам, она жестом попросила Хадассу удалиться. Хадасса осторожно положила инструмент на стул и тихо вышла.

Феба накрыла Децима одеялом. Затем подошла к стулу и взяла в руки арфу, на которой только что играла Хадасса. Прижав ее к себе, она подошла к спящему мужу, села рядом, и по ее щекам потекли слезы.

* * *

Калаба Шива Фонтанен была самой завораживающей женщиной из всех, которых Юлии доводилось видеть.

— Вся наша жизнь — это лишь сцена, на которую должен выходить новый человек, — сказала Калаба своим гостьям. — И мы как женщины имеем полное право считать себя богинями, потому что только от женщины рождается новая жизнь.

Юлия с восхищением слушала вызывающие идеи Калабы. Говорила Калаба красноречиво, представляя при этом новые и заманчивые философии, которые поражали воображение Юлии.

Пока они шли к ней с Марсова поля, Октавия много наговорила о ней Юлии.

— Она богата, у нее несколько любовников, она сама ведет свои финансовые дела, в то числе и доходные дела.

— Какие дела?

— Ну, я не знаю, а спрашивать как–то неудобно. Но все, что она делает, она делает хорошо, потому что живет широко.

Юлия не представляла себе, чего ей ожидать от знакомства с Калабой, но все в этой женщине казалось ей неповторимым. Калаба была стройной и атлетически сложенной. Сложной и вычурной прически, как у большинства римлянок, она не носила — вместо этого ее рыжие волосы были заплетены в обыкновенную косу. Калаба не была красивой. Глаза у нее были бледно–зелеными, кожа загорелой, а челюсть слишком тяжелой, но вся ее привлекательность и все очарование были в ее жизненной энергии и внутренней силе личности.

Октавия сказала, что никто не знает о прошлом Калабы. По слухам, она встретила своего будущего мужа Аврия Ливия Фонтанея на пиру, когда была танцовщицей. Фонтаней был поражен ее гимнастическими способностями, и вот теперь она при деньгах.

Но что бы там про нее ни говорили, уже после пяти минут общения с Калабой Юлия была очарована ею. Это была в точности та женщина, какой хотелось быть и Юлии: богатая, ни перед чем не останавливающаяся, независимая.

— Вся жизнь на земле существует благодаря женщине, — сказала Калаба своим гостьям, и ее слова сопровождались всеобщим одобрением. — Когда человек умирает, он зовет своего отца? Нет! Он зовет свою мать. Перед каждой из нас открыты неограниченные возможности, для того чтобы быть теми, кем мы являемся на самом деле, — богинями, которые сейчас просто забыли свое истинное предназначение. Женщина — это фонтан жизни, и только она обладает семенем божества, которое может вырасти и вознести ее к небесным пажитям. Мы являемся носителями вечной истины.

Юлия представила, что сказал бы Марк в ответ на подобные идеи. Подумав об этом, она слегка улыбнулась. Калаба посмотрела в ее сторону и удивленно приподняла брови.

— Ты со мной не согласна, сестра Юлия?

Под пристальным взглядом Калабы Юлия почувствовала себя неуютно, поэтому она решила ответить вопросом на вопрос, чтобы как–то защититься:

— Я пока еще не решила, но мне хотелось бы тебя еще послушать. Как мы можем стать теми богинями, о которых ты говоришь?

— Не отдавая свою власть мужчинам, — не задумываясь ответила Калаба с улыбкой, которая выражала скорее терпение, чем снисходительность. Она встала и обошла всех собравшихся. — Чтобы стать такими, мы должны использовать все свои возможности во всех сферах жизни. Мы должны тренировать свой ум, упражнять свое тело, общаться с богами посредством медитаций и жертвоприношений. — Остановившись возле Октавии, она положила руку на ее плечо. — Немного больше времени на саморазвитие и немного меньше времени на удовольствия.

Октавия покраснела, а остальные засмеялись. Ее рука, сжимавшая золотой кубок, побелела.

— Ты смеешься надо мной, Калаба? Я не такая игрушка, как некоторые из тех, кого я знаю, — сказала она и выразительно посмотрела на Юлию. — Я живу своей жизнью и вольна делать то, что мне нравится. Никто не может мне указывать, когда мне встать и когда мне сесть.

— Все мы, так или иначе, игрушки в чьих–то руках, дорогая моя Октавия, — слегка улыбнулась Калаба. — Ты хочешь сказать, что властна над своими собственными деньгами?

Октавия подняла голову и посмотрела в глаза этой более опытной женщине. Калаба хорошо знала ее истинное финансовое положение. За несколько дней до нынешнего собрания они говорили об этом в приватной беседе. Но как же теперь Калаба могла задать ей подобный вопрос перед всеми, в том числе и перед Юлией?

— Хороший вопрос, просто наповал бьет, — сказала Октавия, чувствуя себя обманутой.

Калаба ответила снисходительной улыбкой.

— Лучше жить с головой и выйти замуж, чем тратить себя понапрасну на мускулистых мужчин, — сказала она, явно намекая на многочисленные связи Октавии с гладиаторами.

Октавия вспыхнула.

— Я думала, что ты мне подруга.

— Я действительно тебе подруга. Но разве друзья не говорят правду? Или ты предпочитаешь слышать ложь и лесть?

Октавия вновь посмотрела на нее. Она пришла сюда, ожидая, что Калаба будет рада видеть ее и унизит Юлию. Но вместо этого Калаба рада видеть Юлию, а обидными словами осыпает Октавию, которая подобного отношения совершенно не заслуживает. Не на шутку рассерженная такой несправедливостью, Октавия перестала соображать, что говорит:

— Уж лучше сильный и молодой гладиатор, чем слабый старик.

Гости удивились этим резким словам Октавии, но Калаба мягко засмеялась.

— Дорогая Октавия, ты еще слишком восприимчива. Мужчины могут этим воспользоваться как оружием против тебя. Будь осторожна, милая сестра. Если ты и дальше будешь жить своими эмоциями, то в твоей жизни, в конце концов, не останется ничего, кроме воспоминаний об удовольствиях, испытанных тобой в объятиях давно убитого мужчины.

Октавия попивала вино и больше не говорила ни слова, но чувство негодования продолжало жечь ее изнутри. Калабе легко было говорить о необходимости выйти замуж. Для Октавии тут все было не так–то просто. У ее отца не было денег даже на приданое, и вряд ли кто решится посвататься к девушке, когда все, что есть у нее за душой, — это отец, настолько погрязший в долгах, что для спасения собственной чести ему остается только самоубийство.

Октавия взглянула на Юлию, которая смотрела на Калабу с детской восторженностью. Юлия схватывала любую идею, исходившую из уст Калабы, а ее глаза горели не столько от того, что было на самом деле, сколько от того, что, по ее мнению, можно было сделать. Ей казалось, что слова Калабы были обращены непосредственно к ней. Октавия сжала губы.

Жизнь так несправедлива.

— Наши боги и богини пришли на землю, чтобы показать нам, что мы можем достичь их высот исключительно силой ума, — продолжала тем временем Калаба. — Действительно, физически мужчины сильнее женщин, но ими движет страсть. Вовсе не Юпитер властвует над небесами посредством своего ума, а Гера посредством своего.

Юлия слушала, попивая вино. Вино было слишком приторным, и скоро у нее закружилась голова. Кто–то из гостей стал задавать вопросы, и разговор вскоре перешел на политику. Потеряв интерес к беседе, Юлия оглядела комнату и обратила внимание, что стены разрисованы эротическими сюжетами. Юлии сразу бросилось в глаза изображение совокупляющейся парочки. Рядом было изображено крылатое чудовище с какими–то пугающими гротескными чертами и телом, которое можно было назвать мужским и женским одновременно. Юлия не могла отвести глаз от этого изображения, пока в ее адрес не раздался смех. Все наблюдали за ней.

— Бог плодородия? — спросила она, пытаясь преодолеть свою растерянность.

— Так мой муж изобразил Эроса, — сказала Калаба с сардонической улыбкой.

Две женщины встали, собираясь уходить. Одна из них поцеловала Калабу в губы и что–то ей прошептала. Калаба в ответ отрицательно покачала головой и проводила обеих во двор, откуда рабы проводили их до дверей.

— Нам тоже пора идти, — вставая, сказала Октавия. День у нее не заладился с самого начала. В висках стучало. Больше всего ей сейчас хотелось избавиться от Юлии и отправиться домой.

Калаба повернулась к ним, явно разочарованная.

— Уж теперь–то, когда мы остались одни, вам не следовало бы уходить. Я ведь и не познакомилась как следует с твоей подругой, Октавия.

— Уже поздно, а ей вообще не положено выходить из дома, — сказала Октавия.

— Я в трауре, — сказала Юлия и неловко засмеялась. — Или, точнее сказать, мне положено находиться в трауре.

Калаба тоже засмеялась.

— Она мне нравится, Октавия. Как хорошо, что ты привела ее ко мне, — она взяла Юлию за руку и усадила обратно на диван. — Сядь, посиди еще немного и расскажи мне о себе.

— Юлия, — раздраженно произнесла Октавия, — нам надо идти.

Калаба устало вздохнула.

— Иди, Октавия. Я уже устала от твоей раздражительности.

В глазах Октавии отразились обида и горечь.

— У меня голова болит.

— Тогда тем более отправляйся домой и отдохни. За Юлию можешь не беспокоиться. Я позабочусь о том, чтобы она благополучно вернулась домой. Нам с Юлией есть о чем поговорить. А когда надумаешь прийти в следующий раз, то, пожалуйста, Октавия, приходи в хорошем настроении.

Когда Октавия выбежала из комнаты, Калаба извинилась перед Юлией.

— Хочешь еще вина?

— Да, спасибо. Очень хорошее вино.

— Я рада, что тебе нравится. Я добавляю в него некоторые особые травы, которые помогают сохранять ясность ума.

Калаба задавала вопросы, и Юлия на них отвечала, чувствуя по мере беседы, что становится все более раскованной. С Калабой было легко говорить, и Юлия обнаружила, что доверяет этой женщине все то, что в настоящее время не дает ей покоя.

— Ссорясь с отцом, ты не получишь того, чего ты хочешь. Чтобы завоевать его расположение, тебе надо пользоваться логикой и здравым смыслом. Будь с ним добра. Дари ему небольшие подарки, сиди с ним, слушай его жалобы. Проводи с ним какое–то время. Льсти ему. И только после этого проси у него то, что ты хочешь, и он тебе не откажет.

В комнату вошел раб и остался стоять неподвижно, пока Калаба не обратила внимание на его присутствие.

— Марк Люциан Валериан пришел за своей сестрой.

— О боги, — испугавшись, воскликнула Юлия и быстро встала. — О! — сказала она и, не удержавшись, села снова. — Я, кажется, выпила слишком много вина.

Калаба засмеялась и похлопала Юлию по руке.

— Не беспокойся ни о чем, Юлия, — Калаба кивнула рабу. — Пусть ее брат войдет. — Затем она слегка сжала руку Юлии в своей. — Мы с тобой подружимся, Юлия. — Тут она отпустила ее и встала, когда раб проводил Марка в комнату. — Как приятно, что ты пришел навестить меня, Марк, — сказала Калаба тоном, полным насмешки.

— Юлия, немедленно домой.

— Увы, Юлия. Я твоему брату, кажется, не нравлюсь, — сказала Калаба. — Наверное, он просто боится, что я испорчу тебя своими новыми идеями о женской эмансипации и роли женщин в обществе.

Юлия посмотрела сначала на нее, а потом на брата.

— Вы что, знакомы? — произнесла она слегка заплетающимся голосом.

— Только по слухам, — сказала Калаба. Ее улыбка была полна ядовитой злобы. — Я знаю Аррию. Я знаю Фаннию. Я знаю огромное количество женщин, которые хорошо известны твоему брату.

Марк оставил ее колкости без внимания и подошел к сестре. Пытаясь встать, она закачалась.

— Что с тобой? — поинтересовался Марк.

— Просто она выпила лишнего, — небрежно сказала Калаба. Марк взял Юлию за руку.

— Сама сможешь идти, или мне вынести тебя отсюда?

Юлия с гневом отпрянула от него.

— Почему все мной командуют? Мне впервые за несколько месяцев было так хорошо, и вот теперь ты врываешься сюда и все портишь.

Калаба покачала головой, глядя на них обоих, потом подошла к Юлии. Положив руку ей на плечо, она нежно сказала:

— Всегда наступает новый день, дорогая моя сестра. Иди с миром, иначе Марк поддастся тем эмоциям, о которых мы здесь говорили, и унесет тебя на плече, как мешок с зерном. — Она поцеловала Юлию в щеку, после чего взглянула на Марка смеющимися глазами. — Рада видеть тебя у себя в любое время.

Негодуя, Марк взял Юлию за руку и решительно вывел ее из комнаты. К тому времени, когда они дошли до входной двери, Юлия уже почти бежала. Марк усадил ее в крытый паланкин, ожидавший их на улице, и сам сел рядом с ней. Тут же подошел раб Калабы, который передал Юлии ее вещи. Четыре других раба подняли паланкин и направились к дому.

— Ты хуже отца, — обиженно произнесла Юлия, взглянув на Марка и тут же отвернувшись. — Никогда в жизни не оказывалась в такой глупой ситуации!

— Ничего, переживешь, — сухо сказал он. Он хорошо знал Юлию, поэтому понял, что нет смысла запрещать ей снова видеться с Калабой. Запрет будет твердой гарантией того, что Юлия обязательно с ней встретится. — Надеюсь, до нашего возвращения ты успеешь придумать какую–нибудь историю, чтобы рассказать ее матери и отцу, если не хочешь весь остаток траура провести запертой в своей комнате с охраной в дверях.

Юлия снова посмотрела на него уничтожающим взглядом.

— А я‑то думала, что ты мне друг.

— Это действительно так, но все дело, которое мы делали с отцом, ты испортила сегодня своей дурацкой выходкой. Замолчи и подумай лучше о том, что ты им скажешь, когда мы придем домой.

— А как ты узнал, где меня искать? — спросила Юлия, потом блеснула глазами. — Хадасса!

— Она тебя не выдавала, — сурово сказал Марк, явно не желая, чтобы Юлия всю вину за случившееся свалила на эту маленькую иудейку. — Она ничего не сказала мне, пока я не заставил ее это сделать, и то только потому, что она хочет тебя защитить. Хадасса так же, как и я, прекрасно знает, что произойдет, если в доме узнают про тебя всю правду.

Юлия подняла голову.

— Я велела ей сказать отцу и матери, что пошла поклониться в храм Геры.

— Именно это она мне и сказала. Храм Геры! — Марк саркастически засмеялся. — Но только я не вчера родился, а уж отец с матерью тем более. Енох сказал мне, что к тебе приходила Октавия, а весь Рим знает, что твою подругу никто и никогда не увидит поклоняющейся богине домашнего очага, семьи и деторождения!

— Она мне больше не подруга.

— Что еще случилось?

— Ничего, — отрезала Юлия, и ее щеки запылали. — Устала я от ее покровительственного тона и важничанья. Калаба куда интереснее.

На скулах Марка заиграли желваки.

— Тебе, значит, нравится ее идея превосходства женщин над мужчинами. Тебе нравится идея о возможности со временем стать богиней.

— Мне нравится идея быть хозяйкой собственной жизни.

— Это вряд ли произойдет в обозримом будущем, дорогая сестричка. Если только нам не удастся пройти в дом незамеченными.

Сделать им это не удалось. Феба ждала их.

— Я уже была в твоей комнате, Юлия, но тебя там не было. Где ты была, Юлия?

Юлия рассказала ей историю о том, что ходила в храм Геры, затем добавила, что была на рынке, чтобы посмотреть целительный амулет для отца. К удивлению Марка, она достала из своей сумочки подвеску из сердолика.

— Купец заверил меня, что этот камень обладает удивительными целебными свойствами, — она протянула подвеску матери. — Надеюсь, что, если отец будет его носить, ему будет лучше.

Феба взяла украшение в руки и долго его рассматривала. Ей больше не хотелось задавать никаких вопросов; она хотела верить в то, что Юлия ушла из дома из желания поклониться в храме в купить подарок для Децима, но в сердце своем она знала, что это неправда. Подвеска из сердолика лежала в сумке вместе с другими подвесками, которые Юлия купила себе. Следовательно, «подарок» на самом деле был взяткой — или запоздалой мыслью.

Глубоко вздохнув, Феба вернула сердолик дочери.

— Подари его отцу, когда у тебя закончится траур, Юлия. Если ты подаришь его сейчас, он захочет узнать, где и когда ты его купила.

Юлия сжала украшение в руке.

— Ты мне не веришь? Родная мать думает обо мне плохо! — сказала она, испытывая гнев и жалость к самой себе. Она снова стала запихивать украшение в сумку, рассчитывая на то, что мать запротестует. Когда же этого не случилось, на глаза у Юлии навернулись слезы. Она подняла голову и увидела во взгляде Фебы разочарование. Чувствуя себя виноватой, она покраснела, но непослушание заставляло ее упрямиться. — Я хочу пойти к себе. Или мне на это тоже надо спрашивать разрешения?

— Я не сержусь на тебя, Юлия, — спокойно сказала Феба.

Юлия бросилась вон из комнаты. Феба смотрела, как ее красивая юная дочь в гневе убегает. Она устала все время придумывать поступкам Юлии какие–то оправдания. Иногда ей было интересно, знакомо ли вообще ее детям понятие совести. Похоже, что они совершенно не задумываются над тем, как скажутся их действия на других людях, и в первую очередь на Дециме. Она посмотрела на Марка.

— Она действительно ходила в храм? — спросила Феба, но тут же покачала головой и отвернулась. — Можешь ничего не говорить. Еще не хватало, чтобы я заставляла тебя лгать мне, оправдывая ее. — Пройдя в другой конец комнаты, она села в кресло.

Подавленный вид матери обеспокоил Марка.

— Она еще молода, мама. Срок траура, который определил для нее отец, просто неразумен.

Феба ничего не сказала. Ей пришлось бороться со своими чувствами. Она часто соглашалась с сыном, потому что Децим мог быть жестоким, требуя безоговорочного подчинения, и не принимать во внимание юношеский энтузиазм и индивидуальные особенности. И все же ни Марк, ни Юлия не понимали главного. Феба подняла голову и серьезно посмотрела на сына.

— Твой отец — глава семьи и дома.

— Я это тоже прекрасно понимаю, — сказал Марк. Именно по этой причине он старался как можно меньше времени проводить в этом доме и приобрел себе собственный дом.

— Тогда уважайте и слушайтесь его.

— Даже если он не прав?

— Мнения на этот счет могут быть разные, а Юлия — его дочь. Твое вмешательство только ухудшает ситуацию.

Марк сжал руки.

— Ты меня обвиняешь в том, что произошло сегодня? — сердито спросил он. — Я никогда не поощрял ее непослушание отцу.

Феба встала.

— Да, действительно, хотя ты, похоже, не видишь, что делаешь сам. Каждый раз, когда ты открыто споришь с ним и обвиняешь его в неразумности и несправедливости, ты тем самым подстрекаешь Юлию к тому, чтобы не уважать его и предаваться только своим удовольствиям. Так куда она ходила сегодня, Марк? Что доставляет Юлии радость?

— Ты сомневаешься в моральном облике своих детей?

Феба улыбнулась, но ее улыбка получилась горькой.

— О какой морали ты говоришь, Марк? О старой, которая учит, что дети должны слушаться своих родителей, или о новой, призывающей вас делать все то, что вам захочется?

— Я уже взрослый человек, мама. Юлии шестнадцать лет, и она уже вдова. Мы с н