Книга: Сад Лиоты



Сад Лиоты

Франсин Риверс

Сад Лиоты

Моим бабушкам, женщинам необыкновенной силы духа и глубокой веры — Марте Вулф, Маргарет Элинор Кинг и Анне Торезии Джонсон

БЛАГОДАРНОСТЬ

В подготовке к изданию любой книги принимает участие множество людей. Хочу выразить свою благодарность тем, кто помогал мне в работе над этим романом:

Мэй Сандин — за то, что поделилась со мной своими воспоминаниями;

Джиму Рупперту и Синди Перес из Виндзорского банка, осуществляющего операции по обмену валюты, — за терпение, с которым они отвечали на все мои вопросы, касающиеся банковского дела;

Тиму Муру и его помощнице Дайане Мур из компании «Edward D. Jones» (г. Севастополь, США) — за информацию о фондовой бирже;

Рози Санчес Вагнер из похоронного бюро «Fred Young and Company» за то, что смогла дать мне ответы на некоторые щекотливые вопросы;

Патрисии Рашфорд — за то, что поделилась со мной своим опытом ухода за пожилыми людьми на дому. Ее книга «Caring Your Eldery Parents» просто бесценна;

и, наконец, Карен Болл — за ее поддержку, которую она оказала мне, работая над редактированием этой книги.

1

Когда Корбан Солсек увидел оценку «хорошо» в своей курсовой работе по социологии, сердце его куда-то ухнуло, а желудок сжался. Он был так потрясен увиденным, что от гнева его сначала бросило в жар, потом в холод. Он с такой самоотдачей и так много работал над тезисами своей курсовой! Он проверил и перепроверил всю найденную информацию и первоисточники, тщательно продумал методологические принципы, выдвинул идею и, наконец, разработал программу. Он должен был получить только «отлично»! Что, собственно, происходит? Он стал перелистывать свою курсовую работу, пробегая глазами идеально, без единой помарки отпечатанные страницы. Ни одного исправления, ни одной пометки на полях — ничего, что могло бы указать, почему он не получил той оценки, которую, как ему казалось, он заслуживает.

Ни единой красной черточки. Нигде. Ни слова.

Смятенный Корбан резким движением раскрыл тетрадь и, написав число, попытался сконцентрироваться на лекции. Читавший ее профессор Вебстер несколько раз устремлял взгляд прямо на него, выделяя из числа ста двадцати студентов, заполнивших ярусы парт. Каждый раз, перед тем как уткнуться в свою тетрадь и нацарапать энное количество слов, Корбан вскидывал голову, и на несколько секунд его взгляд застывал на профессоре Вебстере. К этому человеку он относился с глубоким почтением, что некоторым образом даже затрудняло отстаивание достойной оценки.

И все-таки я потребую объяснений. Я не должен принимать эту отметку без борьбы.

Курсовая работа не просто хорошая, она блестящая. И он, Корбан, не какой-то там заурядный студент. Он вложил в свою работу душу и сердце и рассчитывал на соответствующее к себе отношение. Разве не в этом убеждал его отец?

«Ты всегда должен уметь постоять за себя, Кори, — говорил он. — Никому не позволяй придираться к тебе. Они недовольны — вырази им еще большее недовольство. Ответь им так, чтобы они навсегда забыли о своих придирках. Я не для того вырастил сына, чтобы вокруг него разводили пустую болтовню».

Благодаря неустанным трудам и непреклонной решимости, отец Корбана проделал путь от самых низов в компании грузового автотранспорта до руководителя высшего звена. Он прошел через все: начинал с водителя грузовика, был коммивояжером, потом администрирование, должность исполнительного директора и, наконец, стал совладельцем компании. Отец гордился своими успехами, хотя недостаток образования нередко смущал его. Ему так и не удалось проучиться более одного года в высшем учебном заведении. Пришлось бросить учебу, чтобы после смерти своего отца, не перенесшего обширного инфаркта, стать опорой для матери и младших детей в семье.

Через год после того, как отец вышел на пенсию, точно такой же инфаркт унес и его жизнь. Он оставил богатой вдове, двум сыновьям и дочери право распоряжаться его собственностью.

«Сконцентрируйся на том направлении, которое выберешь, — наставлял отец. — Поступи в хороший университет. Лучший, если это возможно. Держись до конца. Не позволяй никому и ничему встать на твоем пути. Получишь красный диплом именитого учебного заведения, и считай, что ты прошел полпути по лестнице, которая поведет тебя наверх еще до получения твоей первой работы».

Ни в коем случае Корбан не собирается смиряться с полученной оценкой. Слишком много труда он вложил в курсовую работу. Это, наконец, несправедливо.

— Вы хотели что-то сказать, мистер Солсек? — Профессор Вебстер пристально посмотрел на Корбана с кафедры.

Корбан услышал тихое хихиканье нескольких студентов. Легкий шелест бумаги, скрип стульев — все в аудитории повернулись и уставились на него, сидящего в центре среднего ряда.

— Что, сэр?

— Ваш карандаш, мистер Солсек. — уточнил профессор, вскинув домиком бровь. — У нас не урок игры на ударных инструментах.

Лицо Корбана запылало, как только он осознал, что пока в его голове теснились мысли, он постукивал по парте карандашом.

— Простите.

Корбан вернул карандаш в надлежащее для его прямого назначения положение и одернул взглядом двух хихикающих сокурсников. Как вообще эти пустоголовые могли попасть в Беркли?

— Можем ли мы, с вашего позволения, двигаться дальше, мистер Солсек? — Профессор Вебстер еще раз посмотрел на него с едва заметной улыбкой.

Нараставшее возмущение Корбана без остатка вытеснило первоначальное смущение.

Да этот гусь еще и издевается!

Теперь у него появились две законные причины для негодования: несправедливая оценка и публичное унижение.

— Да, сэр, разумеется. — Он сухо улыбнулся и изобразил на лице холодное презрение.

К концу лекции мышцы лица Корбана болели от напряжения. Ощущение было таким, словно двухтонный слон разлегся на его грудной клетке. Он принялся неторопливо заталкивать тетрадь в рюкзак, где уже лежали книги и две небольшие папки с рефератами. Хорошо еще остальные студенты спешно покинули помещение. Только два или три человека, задержавшиеся в аудитории, забрасывали вопросами профессора Вебстера, который стирал с доски написанное. С курсовиком в руке Корбан спустился по ступенькам и направился к кафедре.

Профессор Вебстер собрал в стопку свои бумаги и спрятал их в палку.

— У вас ко мне вопрос, мистер Солсек? — спросил он, уложив папку в свой портфель и щелкнув замком. Его темные, с хитринкой глаза остановились на Корбане.

— Да, сэр. — Он протянул свой курсовик. — Я очень много работал над ним.

— Это заметно.

— Я не нашел здесь ни единого исправления.

— Они не понадобились. Все, что вы хотели сказать, изложено очень хорошо.

— Тогда почему вы поставили «хорошо», а не «отлично»?

Рука профессора Вебстера застыла на портфеле.

— В предложенной вами программе есть все данные для превосходной оценки вашей работы, мистер Солсек, но не хватает одного очень важного и, я бы сказал, основного компонента.

Как такое могло случиться? Они с Рут тщательнейшим образом перепроверили всю курсовую работу перед подачей. Он ничего не упустил.

— В чем же дело, сэр?

— Человеческий фактор.

— Простите, в каком смысле?

— Человеческий фактор, мистер Солсек.

— Я расслышал, сэр. Только не могу понять, что вы имеете в виду. Вся моя работа сфокусирована на человеческом факторе.

— Неужели?

Корбан сдержал свой гнев, вызванный сардоническим тоном Вебстера, и усилием воли заставил себя говорить более спокойно.

— Как, по-вашему, я могу сделать этот фактор более очевидным, сэр?

Он страстно желал иметь отличную оценку по социологии и не собирался довольствоваться более низким баллом. Ее он выбрал основным, профилирующим предметом и на протяжении трех лет стабильно получал высокие оценки. И теперь ему вовсе ни к чему нарушать эту традицию и портить диплом.

— Включите в свою работу социологическое исследование.

Корбан покраснел от злости. Ведь очевидно же, что профессор недостаточно внимательно прочитал его курсовик.

— Мною был учтен опыт социологических исследований. Вот здесь, на пятой странице. И еще здесь, на восьмой.

Вся его программа опиралась на взятые из реальной жизни факты. Как может профессор так говорить?

— Вы взяли эти факты из многочисленных докладов. Знаю, знаю. Я прочитал список использованной вами литературы, мистер Солсек. Чего нам действительно недостает, так это личного контакта с теми, кого может коснуться предложенная вами программа.

— То есть вы хотите, чтобы я проводил опрос на улицах?

Корбан не сумел скрыть некоторого презрения, вкравшегося в его вопрос. Сколько времени ему понадобится, чтобы составить подходящий вопросник? И сколько сотен людей придется найти и опросить? Разве он писал диссертацию, а не курсовую работу, основное требование к которой — изложить программу тезисно? Ведь не в аспирантуре же он учится. Пока.

— Нет, мистер Солсек. Мне бы хотелось, чтобы свои предложения вы подкрепили составленным лично вами социологическим портретом. И одного такого портрета будет вполне достаточно.

— Только одного, сэр? Но это…

— Одного, мистер Солсек. У вас нет времени на большее. Добавьте человеческий фактор, и тогда вы получите желаемую оценку. Я уверен в этом.

Корбан не разделял уверенности профессора, однако чувствовал его глухое недовольство. Может, они не сошлись характерами? А может быть, его программа несостоятельна? Но как такое возможно? Если эту программу осуществить, то решатся многие актуальные проблемы, с которыми сталкивается руководство штата.

— Может быть, в вашей собственной семье, мистер Солсек, есть такой человек, который соответствовал бы заданным в вашей программе параметрам?

— Нет, сэр.

Вся его семья живет в Коннектикуте и северной части Нью-Йорка, слишком далеко, чтобы он мог взять у своих родственников интервью, подтверждающее его тезисы. Кроме того, в семье водятся деньги. Его отец сумел подняться выше заурядных представителей среднего класса. А отправной точкой в работе Корбана служили малообеспеченные слои населения. В его семье никто не рассчитывал на социальное пособие. Он подумал о своей матери, которая большую часть года жила в Швейцарии со своим вторым мужем, брокером по инвестиционным ценным бумагам.

— Это, по-видимому, представляет для вас проблему, мистер Солсек? — Профессор Вебстер взял со стола свой портфель. — Тем не менее, я совершенно уверен, что вы справитесь с ней.


— Перестань ворчать, Кори, — бросила вечером Рут, когда они встретились в снимаемой ими на двоих квартире, находившейся в нескольких кварталах от Юниверсити-авеню. — Все очень просто. Если хочешь получить отличную оценку, следуй рекомендациям профессора. Он ведь не предложил тебе сделать что-то ужасное. — Она провела рукой по своим прямым, коротко стриженым волосам цвета воронова крыла и открыла буфет, стоявший на их маленькой кухоньке.

— Опять у нас нет фильтров для кофе?

— Почему же, есть. Посмотри слева от раковины.

— Я их туда не клала, — заявила она, закрывая дверцу шкафчика, который только что подвергла осмотру.

— Это я переложил. Подумал, что будет логичнее поставить кофейник на нижнюю полку, а кружки на верхнюю, прямо над фильтрами и кофе.

Рут вздохнула:

— Если б я раньше поняла, насколько несносный у тебя характер, я бы хорошенько подумала, прежде чем поселиться с тобой под одной крышей.

Она достала из шкафчика банку с кофе и пакет с фильтрами.

— Один социологический портрет. — Кори постучал карандашом. — Это все, что мне нужно.

— Портрет женщины.

Он нахмурился:

— Почему именно женщины?

— Потому что слабый пол более разговорчивый, вот почему. — На лице Рут появилась гримаса. — Только не проболтайся моим эмансипированным подружкам, что я говорила тебе об этом.

— Женщины так женщины. Прекрасно. Какой?

— Такой, с которой у тебя возникнет взаимопонимание, — заметила Рут, засыпав в кофейник полную мерную ложку кофе, обжаренного по-французски.

— Мне ни к чему личные отношения.

— А как, по-твоему, ты получишь ответы на интересующие тебя вопросы, если не сдружишься с объектом своего исследования?

— У меня нет времени завязывать дружбу, Рут.

— Ты же знаешь, что это вовсе не будет дружба на всю жизнь. Всего лишь на время, пока не завершишь свою курсовую работу.

— В моем распоряжении всего несколько месяцев. Вот так. Все, что мне нужно, — это найти человека, который полностью отвечал бы заданным в моем курсовике параметрам и сотрудничал бы со мной.

— О, это, несомненно, впечатлит профессора Вебстера.

— А ты что предлагаешь?

— Все очень просто. Тебе нужно найти какой-нибудь побудительный мотив.

— Ты имеешь в виду деньги?

— Нет, деньги здесь ни при чем. Не будь таким наивным, Кори.

Ему не понравился ее снисходительный тон, и он почувствовал некоторое раздражение. Снова постучал карандашом, но не стал ничего говорить. Рут посмотрела на него и слегка насупилась:

— Не кипятись, Кори. Все, что тебе нужно, — это предложить какие-нибудь услуги в обмен на информацию.

Тут он рассмеялся:

— Разумеется. Только вот какие такие услуги мне следует предложить?

Рут, выражая свое неодобрение, закатила глаза:

— Терпеть не могу, когда у тебя подобное настроение. Невозможно в нашем мире быть таким перфекционистом. Ты меня поражаешь. Кори. Подключи свое воображение. У тебя ведь оно есть, не так ли?

Раздраженный ее тоном, он откинулся на спинку кресла и швырнул курсовик на стол, подальше от себя. Как бы ему хотелось повернуть время вспять и выбрать совершенно другую тему своей курсовой работы. Перспектива общения с людьми вызывала в нем легкую нервозность, хотя он и не собирался признаваться в этом Рут. Выбрав профилирующими дисциплинами маркетинг и телекоммуникации, она без труда могла говорить с кем угодно, когда угодно и о чем угодно. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и ее феноменальную память.

— Перестань заводиться по этому поводу. — Рут налила себе в чашку горячего кофе. — Просто пойди в ближайший супермаркет и помоги какой-нибудь милой старушке донести до дома купленные ею овощи.

— С моей-то невезучестью?.. Она, скорее всего, решит, что я наркоман и охочусь за ее авоськой. — Он снова взял карандаш и принялся постукивать им по столу. — Хорошо бы провернуть это дело через какую-нибудь местную благотворительную организацию.

— Вот наконец-то ты нашел решение. — Она наклонилась к нему и поцеловала в губы, потом, прежде чем выпрямиться, отняла карандаш и заложила его себе за ухо. — Я знала, что ты найдешь решение.

— Что у нас с обедом? — поинтересовался он, как только Рут отодвинулась от него. — Сегодня твоя очередь готовить.

— О, Кори, я не могу. Прости, пожалуйста, ты ведь знаешь, как долго я вожусь с приготовлением еды. Если мне придется заняться стряпней, я должна буду сделать все как следует, а мне еще нужно прочитать двести страниц и повторить кое-какой материал для завтрашнего теста.

Ни больше, ни меньше. Так обычно и бывает, в большинстве случаев ему приходится готовить самому.

Прислонившись к косяку, Рут задержалась в дверях и подарила ему свою чарующую улыбку; темные волосы выгодно подчеркивали безупречный овал ее лица. У нее были замечательные черные глаза и улыбка, которую производители зубной пасты мечтают видеть в рекламе своей продукции. Кожа у нее была без единого изъяна, как у английских аристократок, как, впрочем, и все остальное. Рут Колдуэлл явила себя миру в весьма обольстительной оболочке, к тому же за ее блистательной внешностью скрывался незаурядный ум. И честолюбие, в лучшем смысле этого слова.

Одного свидания с этой девушкой оказалось вполне достаточно, чтобы Кори понял, насколько она подходит ему. Ну, а после второй встречи и страстной ночи, проведенной в его квартире, в этом не осталось никаких сомнений. Голова у него шла кругом, и гормоны неистовствовали. Через месяц после их первого свидания у него возникли проблемы с учебой, на которой ему никак не удавалось сосредоточиться, и как справиться с этим, он не имел никакого понятия. Потом провидение улыбнулось ему. Как-то за чашечкой кофе Рут рассказала ему о своих финансовых трудностях. Она призналась, что не представляет, где взять деньги на оплату семестра. И тогда он предложил ей переехать к нему.

— Правда? — В ее безумно красивых черных глазах заблестели слезы. — Ты серьезно?

Он почувствовал себя рыцарем в сверкающих доспехах, который спасает попавшую в отчаянное положение даму. Деньги не составляли для него проблемы.

— Куда уж серьезнее.

— Не знаю, Кори…

— Почему бы и нет? — Как только решение было принято, он должен был найти способ для достижения своей цели.

— Потому что мы недостаточно долго знаем друг друга, — не без тревоги в голосе ответила она.

— Что бы ты хотела услышать обо мне, чего еще не знаешь?



— О, Кори. У меня такое ощущение, что я знакома с тобой целую жизнь, но все-таки это довольно серьезный шаг.

— Не думаю, что он многое изменит в нашей жизни. Каждую свободную минуту мы проводим вместе. Спим вместе. А если будем вместе жить, лишь сэкономим время.

— Понимаешь, это серьезно. Как супружество. А я к этому не готова, Кори. Даже не хочу задумываться о браке на данном этапе моей жизни. Слишком много других задач, которые нужно решить в первую очередь.

При слове брак по его телу пробежал легкий холодок. Он тоже не был готов к такому повороту в своей жизни.

— Никаких взаимных обязательств, — предложил он на полном серьезе. — Затраты на продукты и предметы домашнего обихода мы разделим с тобой поровну. Как тебе мое предложение? — Сейчас, вспомнив свои слова, он поморщился, но тогда, чтобы убедить ее, говорил достаточно много. — Зато мы будем готовить сами, и это сократит наши расходы.

Хотя денег лично ему хватало, он беспокоился о том, чтобы не задеть ее самолюбие.

На следующий день Рут переехала к нему.

Прошло полгода, как они живут вместе, и он иногда ловит себя на мысли…

Рут вернулась на кухню и снова наклонилась к нему, чтобы поцеловать.

— Опять у тебя такое лицо. Знаю, сегодня моя очередь готовить. Я просто ничего не могу поделать с тем, что иногда на меня наваливается сразу столько дел, Кори. Учеба на первом месте. Разве мы с тобой не договорились об этом? — Легким движением руки она взъерошила ему волосы. Малейшего прикосновения Рут все еще было достаточно, чтобы у него закипела кровь. — Почему бы тебе не заказать что-нибудь из китайской кухни?

В последний раз, когда она сделала такой заказ, ему пришлось выложить целых тридцать баксов. Но не деньги его беспокоили, нет. Дело принципа.

— Давай-ка лучше я схожу и куплю пиццу.

Она поморщилась и пожала плечами:

— Покупай что хочешь.

Корбан знал, что Рут не любит пиццу. Когда бы он ни покупал ее, она ела с неохотой, прикладывая бумажную салфетку к своему кусочку чтобы промокнуть лишний жир.

— Верни мой карандаш, — проговорил он, когда она снова направилась к двери.

— Какой же ты брюзга.

Она достала карандаш из-за уха и кинула на стол.

Оставшись один на кухне, он призадумался. Как же такое возможно: сходить по кому-то с ума и одновременно чувствовать, что не все идет как надо.

Что-то не так.

Пригладив рукой волосы, он встал со своего места. Сейчас у него нет времени размышлять о его с Рут отношениях. Нужно сконцентрироваться на курсовой работе и решить, как спасти свою репутацию. Он взял телефонную книгу и, шлепнув ее на стол, открыл на желтых страницах. Нашел длиннющий список благотворительных организаций, предлагающих свои услуги пожилым людям. Остаток вечера он посвятил тому что звонил по телефону и задавал вопросы, пока не нашел то, что отвечало бы параметрам, заданным в его курсовике.

— Это просто замечательно, что у вас есть интерес к безвозмездному оказанию помощи, мистер Солсек, — ответила ему дама на другова конце провода. — Среди наших сотрудников очень мало студентов высших учебных заведений. Разумеется, вам следует прийти на собеседование, заполнить кое-какие анкеты и посещать воскресные лекции по профориентации. У вас есть сертификат, дающий право заниматься подобной деятельностью?

— Нет, мэм, — буркнул он, с трудом сдерживая раздражение.

Собеседование? Анкеты? Лекции? Лишь для того, чтобы из чисто альтруистических побуждений проводить старушку до банка или овощного магазина?

Кратко записывая полученную информацию, Кори тяжело вздохнул.

Чтоб у вас все тело покрылось волдырями, профессор Вебстер, за то, что вы втянули меня во все это!


— Не смей делать этого, Энн-Линн! Как тебе могла прийти в голову такая нелепица?

Нору трясло от злости. Именно тогда, когда она решила, что все складывается просто великолепно, ее дочь взбунтовалась. Нет, не выйдет! Все будет идти по намеченному плану.

— Мама, я пыталась сказать тебе, как важно…

— Даже не собираюсь слушать, Энни. — Нора встала из-за стола и взяла свою чашку с блюдцем. Послышалось легкое дребезжание, выдававшее ее нервозное состояние. Усилием воли Нора уняла дрожь в руках, отнесла посуду к раковине и аккуратно поставила на облицованную кафелем столешницу. — Ты можешь просто позвонить Сьюзен и сообщить, что пришла в себя и разум, наконец, возобладал над твоими чувствами.

— Мам, пожалуйста. Я хорошо все продумала…

— Я сказала, нет! — Нора отказывалась смотреть на дочь, чтобы не видеть ее бледного лица, умоляющего взгляда голубых глаз. Эмоциональное манипулирование, вот как это называется. Она не поддастся ни на какие уловки. Чтобы успокоиться, Нора открыла дверцу посудомоечной машины и поставила туда чашку и блюдце. — Ты едешь в Уэллсли. Как и было решено.

— Тобой решено, мам, не мной.

В ответ на это тихое замечание Нора с силой захлопнула дверцу и, подернувшись к дочери, устремила на нее пылающий гневом взгляд.

— Человек должен обладать хоть малой толикой здравого смысла, даже если на этот раз твой отец с тобой заодно. Разве не он говорил тебе, что диплом такого престижного университета, как Уэллсли, откроет перед тобой все двери?

— Он сказал, что университет в Калифорнии ничем не хуже.

— Конечно, в Калифорнии, потому что он там живет.

— Папа сказал, что готов согласиться со мной, лишь бы я чувствовала себя счастливой.

Сердце Норы бешено заколотилось от охватившего ее негодования. Как он посмел свести на нет все ее труды? В состоянии ли он, вообще-то, хотя бы раз подумать не только о себе? Единственная причина его пробудившейся любви к Калифорнийскому государственному университету — это желание удержать Энни на западном побережье.

— Он желает тебе добра, а я нет, так? На это он намекает? Ну, тогда он глубоко ошибается! Любовь — это когда ты желаешь кому-то лучшего.

— Это и есть лучшее для меня, мама. Я начну работать и сумею сама оплачивать свое обучение.

— Работать официанткой в ресторане и получать до смешного мизерную зарплату? Какая же ты все-таки наивная!

— Знаю, у меня не будет того комфорта, которым ты и Фред окружили меня здесь, дома, зато я буду жить в отдельной квартире…

— Которую будешь делить с какой-то хиппующей девицей…

— …И питаться, и…

— Ты что думаешь, я для того оплачивала твое обучение в лучших частных школах, чтобы ты в ресторане обслуживала столики? Ты хоть представляешь, сколько я потратила, чтобы дать тебе образование? Уроки музыки, танцев, занятия гимнастикой, курсы хороших манер, художественная лепка, тренировки в группе поддержки… Я заплатила тысячи долларов, не говоря уже о тысячах часов моего времени, которые мне пришлось потратить на то, чтобы ты получила все лучшее и имела возможности, каких у меня никогда не было. Я пожертвовала собой ради тебя и твоего брата.

— Мама, это нечестно…

— Да, ты абсолютно права. Нечестно. По отношению ко мне. Ты не поедешь в Сан-Франциско, и не будешь жить, как хиппи, в этой дешевой квартирке со Сьюзен. Ты не упустишь возможность поехать в Уэллсли только потому, что тебе, видите ли, взбрело в голову учиться в художественной школе. Да имей ты хоть сколько-нибудь значительный талант, неужели ты думаешь, я не послала бы тебя учиться в Париж?

Нора заметила, как болезненно исказилось лицо Энни. Ну, что ж, лучше сразу выложить все начистоту и вернуть дочь с небес на землю.

Да, будет немного больно, но куда лучше сделать больно сейчас, чем видеть, как дочь упускает свой шанс обеспечить себе достойное и безбедное будущее. К тому же в университете она сможет продолжить свои дурацкие занятия искусством, выбрав их в качестве факультативного курса.

— Мам, пожалуйста, дослушай меня. Я много молилась об этом и…

— Энн-Линн, не смей снова заговаривать со мной о Боге! Слышишь? Худшее из того, что я когда-либо совершала, случилось, когда я отправила тебя на лето в христианский лагерь. С тех пор ты просто сама не своя!

Слезы задрожали в глазах дочери, однако Нора не желала проявлять слабость. Она бы ни за что не справилась с этой задачей, если б не видела, что ее девочка стоит на перекрестке своей жизни. Энни должна выбрать правильный путь. Нора понимала, что если она хоть на миг уступит, ей придется распрощаться со всеми надеждами, которые она возлагала на будущее дочери.

— Я очень тебя люблю, Энн-Линн, — начала она более миролюбиво. — Иначе позволила бы тебе делать все, что ты захочешь. Доверься мне. Я знаю, какой путь для тебя является правильным. Когда-нибудь ты мне скажешь за это спасибо. А теперь поднимись в свою комнату и обдумай все еще раз. — Заметив, что дочь собирается что-то сказать, Нора жестом остановила ее: — Больше ни слова. Ты и так причинила мне много боли. Сейчас сделай, пожалуйста, то, о чем я попросила.

Не поднимая головы, Энни медленно встала из-за стола. Нора наблюдала за ней, мысленно прикидывая, следует ли продолжить борьбу для полной уверенности, что дочь раздумала потратить впустую свою жизнь. Девочка она красивая — просто загляденье; рост у нее высокий, как у модели, а руки такие тонкие и изящные, что она могла бы играть на фортепиано; имея аттестат с высоким средним баллом, она могла бы поступить в любой университет страны, только вот здравого смысла ей не хватает. Глаза Норы защипало от слез, и она не собиралась их скрывать. Что за горькая ирония? Неужели дочь решится разрушить ее планы, которые она вынашивала годами?

— Мам, мне пора начинать самой принимать решения.

Нора стиснула зубы, ощутив, как между ней и дочерью стремительно разверзается пропасть.

— Поскольку ты в последнее время так увлечена Библией, почему бы тебе не заглянуть в ту ее часть, где говорится о почитании своих родителей. И поскольку твой отец отсутствует, не сосредоточить ли тебе все свое почитание на мне? Иди в свою комнату, пока я вконец не потеряла терпение.

Энни тихо ушла.

Снова почувствовав нервную дрожь, Нора оперлась о столешницу. Сердце выстукивало барабанную дробь. Ей никогда не приходило в голову, что Энни будет противиться ее планам. Возможно, не стоило так умиляться, когда дочь досрочно окончила школу. У Энни появилось много свободного времени, и она могла делать все, что душе угодно.

Немного успокоившись, Нора вздохнула. Она гордилась Энни и охотно рассказывала своим друзьям, что уже в январе ее дочь получила аттестат с высоким средним баллом. В сущности, балл мог бы оказаться намного выше с учетом тех оценок, которые поставили Энни на курсах в высшей школе. Но только как можно показать результат, превышающий отличный?

Ей следует куда-нибудь пристроить Энни, чтобы отвлечь от досужих мыслей. Тогда у нее не останется времени ходить домой к Сьюзен и мечтать о том, какой восхитительной будет независимая жизнь, на самом-то деле просто убогая из-за отсутствия денег.

«Я собираюсь жить со Сьюзен…»

Сьюзен Картер! Этой девице никогда не одолеть гору более высокую, чем горсть бобов. Да, Картеры — очень симпатичные, но не зажиточные люди. Том, синий воротничок[1], тянет лямку обычного работяги, а его жена Марианна занимается низкооплачиваемым сестринским делом. Как они сумели прокормить и одеть-обуть шестерых детей, просто в голове не укладывалось. Жаль, конечно, что Тому Картеру не хватило здорового честолюбия, чтобы создать для Марианны такие условия, при которых она полностью могла бы посвятить себя работе по дому и уходу за собственными детьми. Сын их, Сэм, какое-то время сидел в тюрьме для малолетних преступников, и со Сьюзен проблем немало, того и гляди с ней что-нибудь приключится.

Нора вошла в гостиную и без лишних раздумий извлекла из китайского буфета красного дерева хрустальный бокал для вина на высокой ножке. Вернувшись на кухню, открыла холодильник и достала оттуда бутылку белого шабли. Нужно успокоить расшалившиеся нервы. Прежде чем уйти на веранду, она наполнила бокал вином, потом закупорила бутылку и поставила ее обратно в холодильник. В белом плетеном шезлонге Нора удобно устроилась среди пухлых цветастых подушек и вытянула стройные ноги.

Старые обиды начали подниматься со дна ее души, как пузырьки газа со дна бокала. Что бы только Нора не отдала за те возможности, какие она предоставляла Энни. И разве дочь высоко ценит это? Нет, конечно. Как избалованный ребенок, Энн-Линн хотела все делать по-своему. Хотела сама выбирать. Она еще не произнесла сакраментальной фразы: «Это моя жизнь, и я хочу прожить ее по-своему». Но все, что она успела наговорить, сводилось, в конце концов, именно к этому.

«Я не позволю ей ничего подобного. Она не превратит свою жизнь в руины».

Нора медленно стала выдыхать воздух через нос, чтобы привести свои растрепанные чувства в порядок. Потом отпила вина. Ей нужно было подумать об Энни и о том, что ей предпринять, если дочь будет по-прежнему витать в облаках. Впереди конец весны и лето. Времени у Энн-Линн в избытке. А это серьезная проблема. Ладно, ее можно легко решить. Она постарается приобщить дочь к какому-нибудь делу. Вплоть до июня Энни будет помогать детям сначала в начальной, а затем в воскресной школе с выполнением домашних заданий, что, кстати, послужит выгодным дополнением к ее резюме.

У Норы разболелась голова, и она ощутила неумолимое приближение очередного приступа мигрени. Когда Энни спустится из своей комнаты вниз, надо попросить ее, чтобы она поставила матери холодный компресс. Может быть, тогда эта девчонка поймет, до чего она довела свою мать?

Ну почему Энн-Линн взбунтовалась именно теперь? То, что на прошлой неделе ей исполнилось восемнадцать, вовсе не означает, что она готова к самостоятельной жизни! Это Сьюзен внушает ей всякие нелепые идеи. Или отец. У Норы есть достаточно веская причина позвонить ему и высказать все, что она думает о его участии в жизни дочери. Калифорнийский государственный университет! Туда поступают люди среднего достатка. Возможно, если бы он предложил Стэнфорд…

Последние четыре года были просто чудесными. До этого времени Нора часто задавалась вопросом, не убежит ли ее дочь из дому и не станет ли обитательницей трущоб. Когда Энни вышла из эмоционально неустойчивого подросткового возраста, то наконец успокоилась, образумилась и стала преуспевать во всем. Только однажды взмолилась, чтобы ее освободили от занятий балетом и музыкой. Но, услышав отказ, безропотно подчинилась и успешно выполнила индивидуальную программу, которую составили специально для нее. Она прилежно училась в школе, была избалована вниманием сверстников и принимала от своих воздыхателей даже больше звонков, чем положено любой девочке ее возраста. Но лишь избранные Норой воздыхатели удостоились свидания с ее дочерью. В конце концов, ей вовсе не хотелось, чтобы Энни выскочила замуж за какого-то заурядного Джо из Бей-Эриа.

Уэллсли. Вот где Энн-Линн познакомится с высокообразованными людьми из высшего общества и будет вращаться в студенческой среде «Лиги плюща»[2], ну а потом выйдет замуж за преуспевающего человека.

Почему Энн-Линн хочет отказаться от всего этого именно сейчас?

«Я молилась…»

Эти слова раз за разом раздражали Нору все сильнее. Она осушила бокал и поднялась, чтобы налить себе еще.

Поначалу Нора не придала особого значения духовному «обращению» Энни. Правда, это слово действовало на нее, как красная тряпка на быка, оно дразнило и мучило, оскорбляло, как полученная пощечина. Кого, по мнению этой девчонки, Нора собой представляет? Безбожницу? А разве не она приучила семью регулярно посещать церковные службы? Родной отец Энни даже был когда-то дьяконом, а Фред, у которого не было лишнего времени, делал очень щедрые пожертвования. Нора раздраженно нахмурилась, вновь подумав об этом. Да и сама она много раз входила в состав женских комитетов и во время проведения каждой благотворительной акции наполняла мешки консервированными продуктами.

Вернувшись в очередной раз из летнего лагеря, Энн-Линн сказала: «Я стала христианкой, мама. В лагере я уверовала в Иисуса Христа, признав Его Спасителем и Господом. Пастор Рик окрестил меня. Я так счастлива и хочу, чтобы ты за меня порадовалась».

Она стала христианкой? А кем же тогда она была все эти годы, по ее мнению? Язычницей?

Нора не стала заострять на этом внимание. Хотя она и сочла заявление дочери глупым и наивным, но вскоре стала замечать некоторые весьма желанные изменения во взглядах на жизнь и поступках Энни. Если дочери хотелось отнести все это на счет Иисуса, прекрасно, пускай. На тот период для Норы имело значение лишь обуздание бунтарского характера и укрощение упрямого нрава дочери. Энни не только слушалась и делала то, что было велено, но и принимала это с благодарностью, она поддерживала чистоту и порядок в своей комнате и даже предлагала помочь по дому. В прямом, пожалуй, смысле благословенная перемена после стольких лет постоянных перепадов настроения, столь характерных для переходного возраста. Если Энни вернулась из лагеря покладистой и послушной барышней, готовой повиноваться и делать все, что от нее требуется, тогда ладно, спасибо и слава Богу за это.



Только порой дочь бросала многозначительные взгляды, по которым Нора могла догадаться, что в душе этой молодой особы происходит нешуточная борьба.

О такой дочери, какой была Энни последние четыре года, она могла только мечтать. Все Норины друзья завидовали ей: такая воспитанная, милая девочка, особенно если учесть, что их собственные дочери дерзили им, баловались наркотиками, гуляли с парнями и даже убегали с ними, беременели, а потом делали аборты.

Энни была безупречной.

Энни была предметом ее гордости и источником радости.

И Нора не позволит дочери наделать глупых и нелепых ошибок.


Поднявшись наверх, в свою залитую солнечным светом комнату, Энни села на кровать с пологом из тончайшего, вязанного крючком кружева. Скрестив ноги и прижав к груди розовую атласную подушку, она изо всех сил пыталась унять струившиеся по щекам слезы. Почему мама всегда заставляет ее чувствовать себя виноватой? Не имеет значения, как она старается, не имеет значения, насколько хорошо она все делает, этого всегда недостаточно. Одна малейшая ошибка, одна неверная мысль, не совпадающая с тем, что ее мать считает правильным, и ей в очередной раз будет сказано, какая она неблагодарная, непослушная, упрямая и глупая. Если собственные слова казались матери недостаточно убедительными, она пускала в ход мигрень и этим закрепляла свое превосходство. Возможно, прямо сейчас мать находится внизу, лежит на веранде в шезлонге и успокаивает нервы белым вином, время от времени меняя холодный компресс на лбу.

И это моя вина. — Энни почувствовала свою полную беспомощность. — Всякий раз, когда я пытаюсь перечить, происходит одно и то же. И когда только это закончится?

О, Господи, Ты знаешь, я изо всех сил стараюсь забывать о своих обидах и сосредоточиваться на мыслях о Тебе. Мама знает все мои уязвимые места и как на них воздействовать. Почему она такая? Иисус, Ты знаешь, я старалась понять ее, старалась радовать, но ей всегда было мало. — Что еще хуже, Энни не понимала логики матери. Она жалуется на то, как много денег и времени потратила на дочь, но при этом не позволяет ей найти работу и жить самостоятельно. — Именно она настаивает на том, чтобы я поехала в Уэллсли. Ты знаешь, каких денег это стоит, Господи. Но я не могу поехать туда. Я чувствую, что Ты побуждаешь меня идти другим путем. Мама не желает слышать о занятиях искусством. Господи, раньше она говорила, что любит Сьюзен, но теперь называет ее хиппи и считает недостаточно хорошей для того, чтобы быть моей соседкой по квартире.

Как мать могла говорить, что гордится достижениями Энни в учебе и в ту же самую минуту допускать, что ее дочь глупа и не способна принимать решения, касающиеся собственной жизни?

«Поскольку в последнее время ты так увлечена Библией, почему бы тебе не заглянуть в ту ее часть, где говорится о почитании своих родителей».

Разве почитание означает беспрекословное подчинение? Готовность быстро отступать? Готовность предать самое себя, чтобы не нарушить чьих-то планов? И даже неважно каких?

Энни знала, что если она поедет учиться в Уэллсли, мать не успокоится и продолжит строить планы на будущее. Начнет названивать и выспрашивать, с каким парнем она встречается, достойный, подающий ли надежды он человек. Что, разумеется, означает высокие результаты тестирования, отличные оценки и выбор такого профилирующего предмета, который обеспечит блестящую карьеру и финансовый успех. Юриспруденция. Медицина. Бизнес. Мать всенепременнейше захочет знать всю подноготную молодого человека: откуда он родом и из хорошей ли семьи, является ли он потомком одного из пассажиров «Мейфлауэра»[3], есть ли у его семьи генеалогическое древо, успешны ли его родители и владеют ли огромным и отнюдь не новоприобретенным состоянием, а также высок ли их социальный статус.

Энни укоризненно покачала головой, подумав о том, что ее мать может вполне объективно и широко смотреть на вещи и не будет возражать, если ее дочь начнет встречаться с потомком первых переселенцев, разумеется, только в том случае, если его семья хорошо всем известна, почитаема и весьма уважаема.

Как, к примеру, семейство Кеннеди.

Энни вновь охватило чувство вины и раскаяния. Ее мать не настолько плохая.

Неужели я становлюсь похожей на нее, Господи? Когда я вырвусь на свободу, буду ли я обращаться со своими детьми, как она со мной? Или я потеряю рассудок и однажды поймаю себя на том, что говорю им: «У меня не было абсолютно никакой свободы, поэтому вы можете делать все, что вам заблагорассудится»? О, Отец, прости меня, но я начинаю ненавидеть свою мать!

Энни не хотела держать на нее обиду. Но мать отказывалась слушать. Это очень огорчало Энни и лишало ее уверенности в себе. И со временем ситуация становилась все хуже.

Я думала, что как только вырасту, смогу уехать и жить самостоятельно. Однако создается впечатление, будто она держит меня мертвой хваткой, выпустив свои коготки. Чем отчаяннее я сопротивляюсь, тем глубже они вонзаются в мое тело. Боже, помоги мне… пожалуйста.

Почитание. Какой смысл мать вкладывает в это слово?

Допустим, она поедет в Уэллсли…

Это лишь отстрочит неизбежное. Если поехать, мать не раз напомнит, сколько жертв она принесла во имя этого. А если не поехать, то до конца своих дней придется выслушивать упреки в том, что она неблагодарная дочь и что упустила свой шанс, не воспользовавшись обстоятельствами.

Господи, я в западне. Что мне делать?

Энни чувствовала свою обреченность. Какой путь она ни изберет, все равно будет ощущать себя отбившимся от стада теленком, который убегал лишь для того, чтобы загонщик с легкостью накинул на него веревку. Мать уже развела огонь и держит наготове клеймо, только не имя Божье выжжет она на теле дочери. «Собственность Норы Гейнз» — вот какое тавро она поставит. Но успокоится ли на этом?

Ничто из того, что делала Энни, не выглядело правильным в глазах ее матери, если только не было сделано по ее указу.

«Стань снова в стойло, Энни. Я знаю, для чего ты явилась на свет, и я намерена решительно подгонять тебя».

Но знает ли она куда? Чего на самом деле хочет ее мать?

Я не знаю, что делать, Господи. Я чувствую, как ты указываешь мне собственный путь, а мама тащит меня в другую сторону. Как мне разорвать эти узы, освободиться и поступить по Твоей воле, но при этом не причинить маме боль и страдания? Почему она не может просто меня отпустить?

Энни хотела вести себя так, как подобает любящей дочери, но это становилось все труднее. Она уже не могла находиться в одной комнате с матерью. Если бы сейчас она не поднялась к себе наверх, то выплеснула бы поток гневных слов, о чем потом горько жалела бы. Она всегда опускала глаза, чтобы не выдать своих чувств, и молчала, зная, что когда начнет говорить, ее слова превратятся в огненный поток, а чувства вспыхнут, как сухой ковыль в степи: обронишь одно слово — и забушует пламя. Энни приходилось сжимать кулаки, чтобы не вскинуть руки и не закричать: «Уйди с моей дороги, мама! Тебе невозможно угодить! Меня тошнит от такой жизни. Почему ты не начнешь жить для себя, чтобы дать мне возможность жить по-своему

Энни держала в себе гневные слова, чтобы ее отношения с матерью не превратились в черное пепелище. Она знала о матери такое, чего вовсе не хотела знать. Например, Нора Гейнз была очень обидчивой. Она хранила в памяти длинные списки нанесенных ей оскорблений и людей, оскорбивших ее. Она ничего, никого и никогда не забывала и не прощала. Ее прошлое напоминало Энни разложенный по ящикам боезапас. В подходящий момент мать умела достать любой снаряд и в мгновение ока открыть прицельный огонь. Энни знала имя каждого человека, который когда-либо ее обидел, и знала, как именно он это сделал. Нора Гейнз постаралась, чтобы ее прошлое не кануло в Лету.

Иногда обвинения за прежние проступки обрушивались на голову Энни, и тогда мать извлекала из памяти свой список и начинала бесконечное перечисление имен.

«Ты прямо как твой отец. У него тоже никогда не хватало ума, чтобы подумать о своем будущем… Ты прямо как твой отец, все время грезишь наяву. Ты прямо как он…»

Или еще хуже.

«Ты, как твоя бабушка Лиота, думаешь только о себе, и на чувства других людей тебе наплевать… Моя мать была вечно занята и не проводила со мной столько времени, сколько я проводила с тобой. Она никогда не любила меня так, как я люблю тебя… Она ничего мне не дала, и в восемнадцать лет я ушла от нее, чтобы жить самостоятельно… Я хотела, чтобы у тебя были возможности, каких не было у меня. И я добилась этого».

Энни не помнила ни одного случая, чтобы ее мать сказала хоть одно доброе слово о своей собственной матери, Лиоте Рейнхардт. И это наводило Энни на размышления. Виновата ли бабушка Лиота в том, какой стала ее мать, Нора?

У Энни не было возможности разобраться в причинно-следственных связях, выслушивая только одну сторону. С бабушкой Лиотой она виделась редко, хотя та жила поблизости, в Окленде. Бабушка ничего не рассказывала, даже когда внуков привозили к ней в гости: чтобы не беспокоить взрослых, их сразу отсылали играть во двор.

Энни безуспешно пыталась вспомнить хотя бы один случай, когда их с Майклом отправила бы играть во двор бабушка. Приезжая в Окленд, мать всегда начинала жаловаться на сильную головную боль, поэтому они там никогда не задерживались больше часа или двух. По дороге домой обиженная и раздраженная мать принималась перечислять все бабушкины прегрешения.

Однажды, когда родители еще жили в браке, Энни услышала, как отец признался, что любит Лиоту. Он произнес это признание в первый и последний раз. Его слова были восприняты матерью как вызов. После чего началась крупная ссора, продолжительная и громкая, с хлопаньем дверями и битьем посуды. Воспоминания об этой ночи навсегда запечатлелись в памяти Энни. Она не могла забыть, какие отвратительные обвинения выкрикивали ее родители. Спустя полгода они подали на развод. С восьми лет Энни прочно усвоила: нельзя упоминать имя бабушки Лиоты и ни в коем случае не спрашивать о ней.

Энни легла на кровать и стала смотреть на потолок сквозь кружево полога, подаренного ей на четырнадцатилетие. В тот день мать устроила грандиозную вечеринку, на которую пригласила друзей Энни из школы, из балетной студии и секции гимнастики. Гостей было много. И мать очень постаралась, чтобы подарок, который она сделала дочери, они увидели в последнюю очередь и услышали ее подробный рассказ о том, как в журнале, посвященном дизайну интерьера, она прочитала об этой замечательной вещице и позвонила в издательство, чтобы узнать адрес фирмы-производителя. «Эта кружевная роскошь проделала долгий путь из Бельгии». — заключила она, раскрыв большую коробку, и все присутствующие восхищенно ахнули. Одна подружка даже наклонилась к Энни и шепнула ей на ухо: «Как бы я хотела, чтобы и моя мама купила мне такую же прелесть».

Энни вспомнила свое желание швырнуть этот подарок обратно в упаковочную коробку, профессионально украшенную невообразимым количеством шелковых ленточек, и передать той девчонке с наилучшими пожеланиями. Ей хотелось крикнуть: «Я не просила об этом! Она будет использовать свой подарок против меня. В ту самую секунду, когда я посмею с ней не согласиться, она тут же заявит: „Как ты можешь быть такой неблагодарной? Я купила тебе великолепный кружевной полог. Мне пришлось звонить в редакцию журнала, которая находится за тридевять земель, целую вечность торчать у телефона, чтобы узнать, какая фирма производит такие замечательные вещи, а потом отправить письмо в Бельгию. Ты можешь представить, во сколько мне обошлась эта покупка? Я бы многое отдала, чтобы в маленькой тусклой комнатенке, где прошло мое детство, оказалось нечто столь же великолепное. И после всего этого ты не хочешь выполнить мою небольшую просьбу?“»

В душе Энни что-то шевельнулось, затеплилось, будто забрезжил слабый свет. Лишь отблеск света, но он мерцал, как зажженная в темной кладовой спичка. Она вдруг смогла отчетливо увидеть истину, и холодок пробежал по ее телу.

О, Боже… О, Боже. Я лежу здесь, на кровати, точно так же, как внизу, в шезлонге, лежит моя мать. И точно так же, как и она, я раздуваю свои обиды. Я презираю ее за это, но становлюсь похожей на нее.

Энни в тот же миг села, сердце ее учащенно забилось.

Я не могу оставаться здесь. Не могу продолжать все это. В противном случае я приду к такой же всепоглощающей ненависти, с какой она относится к своей матери.

Соскочив с кровати, она ринулась в свою гардеробную. С легкостью отодвинула зеркальную дверцу раздвижного шкафа и стащила с верхней полки свой чемодан. Она стала открывать ящики комода, вынимать только самое необходимое и все наспех упаковывать. Этих вещей хватит на то время, пока она основательно не устроится со Сьюзен. Энни взяла с прикроватной тумбочки свою Библию и положила ее поверх одежды. Опустив крышку чемодана, она заперла его на ключ.

Следует ли поговорить с матерью? Нет, лучше не рисковать. Она отдавала себе отчет, во что могут вылиться препирательства с матерью. Энни села за свой письменный стол, выдвинула боковой ящичек, достала оттуда весьма симпатичный набор письменных принадлежностей и довольно долго просидела в задумчивости. Неважно, что она напишет, все равно ничто не изменит мнение матери. Потерла глаза, потом нос, плотно сжала губы.

Боже… Боже… — Она не знала даже, о чем ей молиться. Не знала, правильно она поступает или ошибается. — Почитание. Что все-таки оно предполагает?

«Мама, — написала она, — я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. — Вновь долго и неподвижно сидела, обдумывая, что же еще написать, чтобы смягчить удар. Ничего не приходило в голову. Ничего ведь и не поможет. Все, что возникло в ее воображении, это неуемная ярость. — Я люблю тебя, — наконец, заключила она и просто подписалась. — Энни».

Она положила записку на кровать, на самую ее середину.


Нора услышала, как скрипнула тихонько лестница, и поняла, что Энни спускается вниз.

Неплохо. У нее было время все хорошенько обдумать.

Нора приняла расслабленную позу на своем ложе, поправила уже ставший теплым компресс и стала ждать, когда с извинениями появится ее дочь.

Входная дверь открылась и захлопнулась.

Удивленная и раздраженная, Нора села.

— Энни?

Разозлившись, она сдернула со лба компресс и вскочила на ноги. Заглянула в гостиную, позвала еще раз. Вероятно, дочь пошла побродить и развеяться. Со своих прогулок Энни возвращалась более сговорчивой. Однако Нора не любила томить себя долгим ожиданием, которое приводило ее в раздраженное состояние духа. Терпение не являлось одним из ее достоинств. Нора предпочитала как можно быстрее улаживать все вопросы, чтобы избавлять себя от лишнего беспокойства и ненужных размышлений. Она никогда не тревожилась о том, что творится в душе у Энни. Главное — всегда знать, где находится и о чем думает ее дочь.

Почему у нее такой трудный характер? Я все делаю так, чтобы ей было лучше!

Войдя в столовую, она увидела Энни сквозь прозрачные шелковые занавески на окнах, выходивших на центральную улицу. Дочь как раз забрасывала свой чемодан в багажник новенького «Сатурна», купленного ей отцом в подарок на окончание школы. Совершенно ошеломленная, Нора стояла в оцепенении, наблюдая, как Энни захлопнула багажник, обогнула машину и, открыв дверцу со стороны водителя, скользнула на сиденье.

Куда это она надумала ехать? Она ни разу не уезжала из дома без разрешения.

Как только машина Энни покатилась по улице, одновременно два чувства пронзили Нору: раскаленная добела ярость и леденящий душу страх. Она побежала к двери, распахнула ее и выскочила из дома.

— Энни!

Нора Гейнз стояла на своей идеально ухоженной, как на картинке, лужайке и смотрела на задние огни машины ее дочери, которые разочек мигнули во время недолгой остановки на углу, а затем машина свернула и исчезла из вида.

2

Лиота Рейнхардт вымыла после сыра и сполоснула холодной водой тарелку из зеленого стекла, предназначенную для сервировки праздничного стола, вилку, ножик и положила все это на пластиковую сушилку, которая стояла рядом с раковиной, на столешнице.

В доме было тихо, как в царстве тишины, все окна закрыты. А ведь когда-то каждый весенний день она распахивала их настежь и наслаждалась пением птиц, дышала свежим, напоенным ароматом цветов воздухом, проникавшим в дом из сада. Но за последние несколько лет сад зарос, а сама она стала узницей в собственном доме из-за мучавшего ее артрита. Лиота выдернула из раковины пробку и, пока теплая мыльная вода быстро втягивалась в отверстие стока, рассматривала свои скрюченные артритом, узловатые пальцы.

Вот так и время, как вода, исчезает стремительно и необратимо.

В свои восемьдесят четыре года она понимала, что ей уже немного осталось. Ее охватило грустное чувство одиночества, из-за которого дни казались бесконечно долгими и ночи нескончаемыми.

Услышав, как хлопнула дверь в соседнем доме, Лиота подняла голову и увидела троих ребятишек, которые появились около старого, выкрашенного в белый цвет забора, отделявшего владения Листы от дома, расположенного с западной стороны ближе всех остальных. Двери этого дома были совсем рядом, и она, пожалуй, могла бы болтать со своими соседями, будь она с ними в приятельских отношениях. Тех соседей, которых она знала, в доме не осталось. Одни из них куда-то переехали, другие давно покинули бренный мир. Теперь в примыкающем с западной стороны доме живет молодая чернокожая женщина с тремя детьми — мальчиком девяти лет и двумя девочками, которым, по всей видимости, около семи и пяти лет от роду. Лиота была последней представительницей тех семейств, что одними из первых купили эти дома и поселились в них еще до начала Второй мировой войны. Родители ее мужа приобрели этот дом совсем новеньким. Она мысленно перенеслась в прошлое, в те беспокойные, трудные времена, когда Бернард ушел на фронт и ей с двумя детьми пришлось переехать к «маме и папе». Джорджу тогда уже исполнилось три годика, а Эйлинора только-только начинала ходить и всюду совать свой любопытный носик.

Хотя родители Бернарда видели, что их сын вернулся с войны надломленным человеком, они настояли, чтобы в доме все было по-прежнему. Лиоте ничего не оставалось, как согласиться с этим решением. Некоторое время они жили вместе и старались быть вежливыми и обходительными, едва ли не счастливыми, а потом папа с Бернардом сделали гаражную пристройку и оборудовали в ней небольшую комнату, где поставили кровать. Из окон этой комнаты был виден сад. О, какими все же горькими были те годы!

Ситуация немного улучшилась, когда мама и папа перебрались из «большого» дома в недавно появившуюся пристройку. Не успели они там поселиться, как через несколько недель папа внезапно умер от инфаркта. И хотя мама Рейнхардт прожила без него тринадцать лет, Лиота могла с уверенностью сказать, что только в последний год ее жизни они с ней, наконец-то, помирились.

— Я недооценивала тебя, — призналась она Лиоте с сильным немецким акцентом, который явственно чувствовался, несмотря на то, что она много лет прожила в Америке и все эти годы настойчиво старалась избавиться от него. Однако с приближением смертного часа акцент лишь усиливался, возможно, потому, что мысленно мама Рейнхардт все время переносилась в свое детство, которое провела в Европе.

Однажды Лиота наклонилась к ней, чтобы подоткнуть лоскутное одеяло, и мама Рейнхардт погладила ее по щеке и со слезами в голосе проговорила:

— Ты была благословением для моей семьи, Лиота.

Первые добрые слова после стольких лет непонимания. Через неделю мама умерла.

Лиоте показалось странным, что она вспомнила эти слова в тот момент, когда наблюдала за тремя соседскими детишками. С торжественной серьезностью спустившись с заднего крыльца своего дома, они через двор чинной процессией двинулись в сад. В руках у мальчика была лопаточка, старшая девочка несла коробку из-под обуви, а младшая заливалась горькими слезами. Никто из детей не проронил ни слова, пока мальчик выкапывал ямку. Он как раз отложил лопаточку в сторону, когда на заднем крыльце появилась их мать. Подошла к ним, что-то проговорила и протянула старшей дочке квадратик миленького цветастого ситчика. Взяв лоскуток ткани, та опустилась на коленки, и ее сестренка что-то достала из коробки. Это был мертвый воробей. Пока младшая девчушка заворачивала крохотное тельце птицы в тряпицу и нежно опускала его в небольшую могилку, мать подняла с земли пустую коробку и отнесла ее в мусорный бак. Потом они все вместе запели гимн, который Лиота раньше слышала на богослужениях.

Но теперь она с трудом узнавала давно знакомую мелодию. Почему они пели протяжно и добавляли лишние ноты? Почему, собственно, не спеть, как надо?

Как только первая горсть земли из маленькой ладошки высыпалась в ямку, младшая из девочек вскочила на ноги, подбежала к матери и прильнула к ее длинной, полосатой, как зебра, юбке. Женщина взяла дочь на руки, прижала к груди и понесла к дому, мальчик в это время закончил похоронную церемонию.

Столько торжественности и столько пролитых по воробышку слез.

О, Господь всемилостивый, позаботится ли обо мне кто-нибудь, когда настанет мой час? Прольет ли кто-нибудь хоть одну слезинку по мою душу? Или же мое бездыханное тело будет лежать здесь, пока зловоние разлагающейся плоти не привлечет внимание какого-нибудь человека? Она так старалась, чтобы все члены ее семьи жили вместе, но все ее попытки оказались напрасными.

Старшая из девочек, просунув руку сквозь Лиотин забор, сорвала несколько нарциссов, которые выросли сами по себе из давным-давно посаженных луковиц. Лиота хотела было открыть окно и крикнуть, чтобы она убрала руки от оставшихся в саду цветков. Но гнев ее угас так же быстро, как вспыхнул. Какое это имеет значение? И разве сможет это дитя снова посадить в землю сорванные цветы? Лиота продолжала наблюдать, как девчушка украшает нарциссами — последняя дань любви погибшей птахе — свежую могилку. Девочка обернулась и заметила, что Лиота смотрит на нее из окна кухни. Вскрикнув от неожиданности, она пробежала через задний двор к дому, перемахнула через несколько ступенек и скрылась, громко хлопнув дверью.

Лиота закрыла глаза, до глубины души задетая увиденным. Выражение личика девочки показалось ей оскорбительным. На нем читалось не чувство вины за кражу нескольких нарциссов, а страх заставивший ее бежать со всех ног.

Неужели я превратилась в страшную ведьму из детской сказки? Разве ужас на лице этой девочки вызвала не мысль, что она видит старую уродливую гарпию, вознамерившуюся доставить ей серьезные неприятности?

Слезы навернулись на глаза Лиоты, взгляд затуманился. Сердце ее было разбито.

Господи, что я такого сделала, что привело меня к такому печальному концу? Я всегда любила детей. Я любила моих детей больше всех остальных. И все еще люблю их.

Эйлинора звонила ей очень редко и навешала всего пару раз в год. Она никогда не оставалась дольше часа и большую часть этого времени сидела, уткнувшись носом в окно и следя за тем, чтобы какой-нибудь хулиган не снял покрышки с ее драгоценного «линкольна». Или то был «лексус»? И Джордж был слишком занят, чтобы позвонить своей матери, ему не хватало времени даже на то, чтобы написать ей.

Повернувшись спиной к раковине, Лиота сделала несколько шагов к столику у окна, из которого был виден задний двор. Для этого ей пришлось собрать в кулак всю свою волю. Вздрагивая от мучительной боли в коленных суставах, она медленно опустилась на стул. Брызги дождевой воды, которые попадали на оконное стекло из засорившегося водосточного желоба, размыли осевшую на нем многолетнюю грязь. Уже лет десять Лиота не забиралась по лестнице на крышу, чтобы почистить желоб, и последний раз мыла окна прошлой весной. После вчерашнего дождя стекла стали мутными.

Сквозь них можно было разглядеть заброшенный сад — место ее уединения и восстановления сил. Теперь она бросила на него беглый взгляд — так больно ей было видеть одичавшие кусты роз. Когда-то она с любовью и старанием подстригала их, а теперь спутанные ветви торчат во все стороны. Повсюду с завидным упорством пробиваются сорняки, и в их беспредельной вольнице гибнут посаженные цветы. Поблекшая трава на газоне кое-где полностью исчезла, а местами буйно разрослась. Вдоль кирпичной стены все еще стоят глиняные цветочные горшки, но ценные растения, которые она покупала на заработанные с таким трудом деньги, безвозвратно погибли то ли от летней засухи, то ли от зимних дождей. Вишни, осыпавшиеся в прошлом году на площадку внутреннего дворика, сгнили, оставив после себя пятна, похожие на капли засохшей крови. Ах, и ее милая бледно-лиловая глициния…

Лиота закрыла глаза и погрузилась в глубокую печаль. Ее любимая глициния совсем одичала, молодые побеги разрослись, свились кольцами и придавили решетку, под их тяжестью она сломалась и провисла, преградив вход в огород, когда-то кормивший всю ее семью и соседей. Теперь там ничего не растет, лишь виднеются цветы горчицы и молочая да еще невысокие абрикосовые деревья, под которыми валяются сгнившие плоды.

Медленно разогнув пальцы, Лиота потянулась за газетой и сняла с нее голубую резинку, которую положила в пустой пластиковый контейнер из-под маргарина. Эти нелепые голубые резинки скапливаются в ее доме изо дня в день, из года в год, с тех пор как она стала выписывать «Окленд трибьюн». Что она собирается делать с ними? Для чего ей нужны дюжины пластиковых контейнеров, сложенные в кладовке? Или формы для выпечки пирога? Или журналы? Хвала Богу, подписка на них закончилась, и журналы больше не доставлялись. Зато теперь из почтового ящика она целыми кипами извлекала рекламные проспекты.

Настроившись прочитать всю газету, Лиота лишь просмотрела ее. Какая польза читать о том, что мир сошел с ума? Ирак с его террористами. Распавшийся Советский Союз с его ядерным запасом и озлобленным населением. Япония и Китай с их вековыми обидами. Что же касается местных новостей, то в Окленде, как ей уже давно известно, уровень преступности и коррупции гораздо выше, чем полагается. Передовицы? Одна и та же чепуха из года в год. Для чего читать все это? В одной из статей, которую она прочитала в последней газете, были полемические заметки о том, надо ли обучать детей из бедных кварталов афроамериканскому сленгу! Почему бы им не заняться изучением нормального английского языка? Она вспомнила, с каким завидным упорством изучала его мама Рейнхардт, несмотря на то, что не собиралась искать работу за порогом своего дома. Папа Рейнхардт в совершенстве владел английским, но работал только перед войной, пока всех американцев не охватили подозрительность и страх.

Нет, чтобы в очередной раз убедиться, что за ее долгую жизнь мир не изменился к лучшему, не стоило читать газет. В любом выпуске телевизионных новостей, которые показывали с четырех пополудни до одиннадцати вечера, она видела примеры человеческого произвола. Одно время она смотрела эти выпуски от начала до конца и удивлялась тому, что теперь для удовлетворения своего любопытства людям не нужно выходить на улицу и глазеть по сторонам. Все, кто желал увидеть такие примеры, могли смотреть многометровые пленки, отснятые из окна полицейской машины. Что же касается войн, то стоит лишь внимательно просмотреть несколько программ на Си-Эн-Эн, и все станет ясно. Не осталось, видимо, ничего слишком отвратительного или извращенного, что не могло бы обсуждаться во время открытых дискуссий на бесчисленных телевизионных ток-шоу.

— Даже не старайтесь ввести меня в заблуждение по поводу всей этой комедии положений, — пробормотала она окружающему ее безмолвию. Общественно приемлемое — так назвали поведение, неважно насколько отклонившееся от нормы. А вся эта шумиха вокруг знаменитостей, большую часть из которых она не знала?..

Господи, почему Ты до сих пор не забираешь меня домой? Я чувствую себя такой уставшей. У меня вся душа изболелась. Мне тошно от всего, что происходит в мире. И чем дальше, тем становится все хуже и хуже. Я сама уже ни на что не гожусь. Я превратилась в старую развалину, которая чуть не до смерти напугала соседских детишек. А у моих любимых детей своя собственная жизнь. Ну чем не подходящий сюжет для мыльной оперы?

Она поклялась себе, что никогда не будет смотреть сериалы. Но, доведенная до отчаяния, она порой включала телевизор лишь с одной целью — услышать человеческий голос.

Задержав внимание на комиксах, она пробежала глазами газетные колонки с советами, абсолютно точно зная, какие из них следует пропустить, а также заметки о самых невообразимых проблемах, большинство из которых, в чем Лиота не сомневалась, были надуманными.

Ничто не ново под Луной.

Иногда она чувствовала себя Томом из фильма «Подглядывающий»[4] или вуайеристом, украдкой наблюдающим за личной жизнью других людей. Ладно, почему бы нет, если собственная жизнь такая скучная? Она усмехнулась, представив, какие вопросы могли бы сорваться с языка того, кто отважился бы заглянуть в ее окно: «Что эта старая развалина делает за столиком в углу? Или перед телевизором, или в ванной комнате? Или в кровати, ворочаясь по ночам без сна, потому что почти весь день проспала в кресле?»

В одном из ток-шоу Лиота услышала, что люди должны тренировать свою память. Поскольку она уже не могла упражнять свое тело, она решила, что будет напрягать свою память, поэтому она увлеклась кроссвордами и изучением немецкого по книге, которую Бернард купил для нее сразу после их свадьбы. Жаль только, что она не занялась штудированием языка раньше. Это помогло бы ей наладить свои отношения с мамой Рейнхардт. Как бы там ни было, она все еще поддерживала свой мозг в рабочем состоянии. В последнюю очередь ей хотелось бы обнаружить, что у нее развивается старческое слабоумие или, чего доброго, болезнь Альцгеймера. И тогда, Господи помилуй, в один прекрасный день она уйдет из дома и начнет бесцельно бродить по улицам Окленда. В конце концов, она потеряется и заснет на чьем-нибудь пороге. Бедной Эйлиноре и Джорджу сообщат по телефону, что их несчастная старая мать ополоумела и заснула на скамейке в парке.

Возможно, это привлечет их внимание.

Одна ее старая подружка, с которой она вместе работала, была вынуждена из-за детей переехать в Чикаго. В одном из писем Китти Лундстром рассказала, что как-то раз она вышла погулять ярким солнечным днем и чуть не умерла от переохлаждения на пороге дома, прежде чем ее нашли дети. Она описала Лиоте свое состояние.


Светило солнце, но потом вдруг поднялся ветер. Разумеется, мне говорили что-то о ветре (ведь Чикаго называют «городом ветров»), но я никак не могла предположить, что бывает такая стужа. Я присела на ступеньку и не смогла встать. От крыльца тянуло таким холодом, будто я опустилась на медную скамью на Южном полюсе. Я подумала, что моя спина превратилась в ледышку. Мои вставные челюсти намертво смерзлись, и я не могла открыть рот, чтобы позвать на помощь. По-моему, все, кто проходил мимо, думали, что милая старушка сидит на пороге и улыбается, не желая расставаться со своими счастливыми воспоминаниями, тогда как губы мои фактически примерзли к деснам!


Как она смеялась над этим письмом! Китти всегда писала о чем-нибудь веселом. Как-то раз она написала о своей поездке в Аризону с группой пенсионеров.


Они говорили, что летом ехать туда дешевле. Теперь я знаю почему! Мне было так жарко, что я купила купальник и совершенно не беспокоилась о том, увидит ли кто-нибудь мои старые морщинистые ноги. Так хорошо мне было. Зачем, спрашивается, кому-то взбрело в голову нагревать бассейн в Аризоне?


Как-то раз открытка, которую Лиота послала подруге на Рождество, вернулась с надписью на конверте. Кто-то написал разборчивым почерком: «Скончалась» и поставил на обратный адрес жирный чернильный штемпель с оттиском «перста указующего».

Скончалась.

Вот так закончилась их дружба, длившаяся полвека.

Скончалась.

Какое холодное, бесчувственное слово. В ее воображении оно никак не вязалось с Китти, отличавшейся проницательным умом и оптимизмом. Все годы, особенно когда мама и папа Рейнхардт были живы и Лиота работала, она считала подругу Божьим даром. Они с Китти работали под началом человека мягкого нрава. Два его сына служили на Тихом океане, поэтому он приглашал на работу жен военнослужащих. Ее с Китти связывало то, что они обе были молоды, у обеих мужья воевали. Но не только это. Подруга умела дать Лиоте нужный и умный совет, выслушав ее горькие признания о неурядицах с мамой Рейнхардт.

Слезы потекли по щекам Лиоты.

Господи, как же я скучаю по Китти. У меня больше никого нет. Видимо, ее погубила эмфизема. Я всегда ей говорила, что курение вредно для всех без исключения. Она начала курить во время войны, а потом не захотела бросить, решив, что с сигаретой выглядит безумно элегантной.

Она тряхнула головой, словно пытаясь прогнать тяжелые думы. Китти не прожила в Чикаго и года, дети поместили ее в больницу для престарелых. В своих письмах оттуда подруга шутила: «Я и моя кислородная подушка обрели новую жизнь. Помнишь, как мы, бывало, после работы бродили вокруг озера Мерритт и уже к концу прогулки оживали, словно маргаритки? Теперь я могу прогуляться, да и то с превеликим трудом, от своего кресла до ванной. Единственное упражнение, которое мне все еще по силам, — это писать письма. До тех пор пока мои пальцы елозят по бумаге, записывая мою болтовню, я чувствую, что живу».

О, как же было им весело в дни их молодости, когда они вместе ходили в кинотеатр и смотрели такие фильмы, как «Вне подозрений», «Дурная слава», «Джильда». Несколько раз они ездили в Сити, в Объединенную службу организации досуга войск, и вместе с солдатами, находившимися в увольнении, заслушивались Гленном Миллером и Гарри Джеймсом, а потом всю дорогу домой заливались слезами, потому что им обеим казалось, что эта война никогда не закончится и их мужья никогда не вернутся домой.

И все же, в отличие от Лиоты, которая жила в страхе, что Бернарда могут убить, Китти шла по жизни как бесстрашный тореадор. Но жизнь нанесла-таки ей глубокую рану в тот миг, когда в ее дверь постучались солдаты и сообщили, что ее муж Джереми убит при исполнении служебного долга на острове Гвадалканал.

Китти познакомилась со своим вторым супругом, Альфредом Лундстромом, симпатичным голубоглазым моряком из Миннесоты, когда тот после полученного на южном побережье Тихого океана ранения вернулся на реабилитацию в Штаты. Они с Китти поженились практически через месяц после своего первого свидания и за несколько дней до отправки Альфреда в часть. Он вернулся с войны целым и невредимым, упаковал все вещички Китти и увез ее на северо-восток, в Миннесоту.

«Представь: городская девчонка доит коров», — писала она о себе.

Прожили они в Миннесоте довольно долго и вернулись в Калифорнию лишь после того, как Китти родила первенца.

Когда Лиота узнала об их планах, в ее сердце затеплилась надежда, что семья Китти переедет в Бей-Эриа и поселится в одном из городков, окружавших Сан-Франциско. Чем несчастней она себя ощущала, тем больше желала возвращения подруги. Долгие часы изнурительной работы, к тому же натянутые отношения со свекровью, которая налаживала и укрепляла родственные связи с ее детьми, но не с ней самой. Каждый раз, когда Лиота требовала от детей выполнения каких-нибудь обязанностей, мама Рейнхардт бесцеремонно вмешивалась и отменяла ее требование. А тут еще Бернард, в мрачных терзаниях и разладе с самим собой.

Но ее надеждам не суждено было сбыться. Ал отыскал доходный бизнес на юге страны и, как оказалось, не ошибся. Вернулся он как раз в период строительного бума и так рьяно принялся за работу, что вскоре открыл собственное дело.

— Этот человек живет, чтобы работать, — пожаловалась как-то Китти Лиоте по телефону.

Ал скончался от инфаркта в возрасте шестидесяти пяти лет.

«Я безумно тоскую по мужу, — написала Китти. — Он только-только вышел на пенсию. Мы строили планов „громадье“, мечтали, как вместе будем проводить нашу золотую пору. А он взял и ушел без меня. С мужчинами всегда так. Не могут позволить себе послоняться чуток, побездельничать, пойти окольным путем, нет обязательно по прямой и сразу на небеса».

К счастью, сыновья Китти продолжили семейный бизнес, застрахованный Алом на крупную сумму. Через несколько месяцев Китти перестала безумно тосковать, но еще долго печалилась о муже. Она могла бы совсем раскиснуть, если бы дочь не отправила ее в турпоездку в Мексику. С легкой руки дочери Китти стала заядлой путешественницей.

Лиоте нравилось, когда неунывающая подруга в письмах рассказывала ей о своих приключениях. Она читала и будто путешествовала вместе с Китти, смотрела на все ее глазами, хотя в целом мире не было, пожалуй, двух таких непохожих, как у них, судеб.

Бернард никогда не обладал особым честолюбием и не отличался прилежанием в работе. Домой он вернулся без единой царапины, но его душа и сердце были искалечены. Он уже не был тем прекрасным принцем, в которого она без памяти влюбилась и выскочила замуж в двадцать лет. Он казался уставшим от жизни стариком, который дни напролет просиживал в своем мягком кресле, закрыв глаза не для того, чтоб уснуть, а чтоб отгородиться от внешнего мира. Лиота пробовала вывести его из депрессии разными способами, но он завяз в ней глубоко, как в трясине. Потом он начал пить, чтобы заглушить душевную боль и утопить в вине всепоглощающее чувство вины. Он никогда не напивался, но принимал на грудь ровно столько, чтобы слегка захмелеть. Лишь один раз он потерял контроль над собой. И тогда на короткий миг ей удалось понять, какие мысли терзали мужа. Она как будто приблизилась к краю той ямы, в которой он пребывал, и заглянула в черную бездну. Когда он рассказал все, что с ним произошло, она почувствовала себя окруженной густым мраком. Некоторое время Бернард удерживал ее в этом мраке, но она сумела найти дорогу и освободилась от власти бездны. «О, Боже, Боже!» — воскликнула она, и Господь протянул ей Свою руку и вывел оттуда.

— Это нс твоя вина, Бернард. Не ты сотворил это зло!

— Ты не понимаешь! — с отчаянием воскликнул он. — Как ты можешь понять? Ты же не немка!

— Я понимаю не хуже тебя! Ради Бога — и ради наших детей — поднимись над прошлым!

Но он упорствовал и мысленно продолжал оставаться там, куда попал в силу жизненных обстоятельств. Он не мог подняться, выйти из тьмы и освободить свой разум. Потом он вообще перестал ее слушать.

Как только Бернард вернулся домой после войны, родители подступили к нему с расспросами.

— Тебе удалось что-нибудь разузнать? — спросил папа Рейнхардт, в то время как мама терпеливо ждала ответа сына.

— Нет, город, где проживали наши родственники, был полностью разрушен, — ответил он. — На его месте ничего не осталось. Ничего.

Он сказал это таким резким, холодным тоном, что все поняли: дверь, за которой хранились воспоминания о том, что он пережил на войне, отныне захлопнута и заперта на замок. Мама и папа никогда больше не расспрашивали его о войне.

Именно ей, Лиоте, пришлось собирать по крупицам воспоминания Бернарда и складывать целостную картину прошлого.

Мама и папа Рейнхардт ждали, когда это произойдет. Они смотрели на Лиоту со стороны и обращали внимание на каждый ее промах. Только папа, казалось, иногда понимал, какого труда ей стоило сделать это; мама же ничего не понимала.

— Жена должна уметь сделать счастливым своего мужа, — заявила свекровь, и Лиота почувствовала, как тяжкий груз вины за безысходную тоску Бернарда был взвален на ее плечи.

Как же ей хотелось сказать хлесткие слова, но она отдавала себе отчет, что произойдет после этого. Постижение того, что увидел Бернард, оказалось своего рода искушением для Лиоты. Она стала обладательницей мощного оружия против свекрови и могла в любую минуту заставить умолкнуть свою мучительницу. Все, что нужно было ей сделать, это сказать правду и посмотреть, как меч справедливости поразит спесь мамы Рейнхардт и поставит ее на место. После этого она никогда не посмеет смотреть на Лиоту с выражением величайшего презрения и пренебрежения. Временами соблазн открыть свекрови глаза был так велик, что она уходила из дому, прекрасно понимая, что не воспользуется этим оружием, чтобы не потерять доверие Бернарда. Она не смогла бы сделать это. В ночь этого пьяного откровения она пообещала мужу, что не обмолвится ни словом его родителям.

Сколько вечеров она уединялась в саду, работая в одиночку до наступления темноты? Она сидела в сгущающихся сумерках и рыдала, чувствуя, что сердце разрывается от любви и жалости к Бернарду. Безумная надежда заставляла ее держать рот на замке и не давала ей уйти. Она все еще любила мужа. Если бы она воспользовалась в целях самозащиты тем, что узнала от него, ей пришлось бы дорого заплатить за это.

Слезы затуманили глаза, и Лиота опустила газету, которую держала в руках. Она вспомнила, какая отчаянная и долгая борьба шла между ней и мамой Элен, прежде чем они достигли некоего перемирия. В конце концов Лиота полюбила эту старую женщину и была несказанно рада, что столько лет хранила молчание. И хорошо, что свекровь узнала все от своего мужа, а не от нее.

Я сдержала свое обещание, Бернард. Я ни словом не обмолвилась, мой дорогой.

Ей стало грустно. Бернард умер через несколько лет после Ала. Не от инфаркта, а из-за осложнений, вызванных алкоголизмом. Многие годы, в то время как она ходила в церковь, он отсиживался дома.

— Почему я должен ходить? Бога нет, — говорил он. — Как в таком мире, как этот, может быть Бог?

Но она-то знала, что он ошибается. Не будь Бога, ей ни за что не хватило бы силы и мужества выстоять. Только в конце своей жизни он стал каяться и плакать о впустую потраченных годах.

А она все еще продолжает надеяться. И ждать.

Лиота взяла карандаш и начала разгадывать кроссворд. Какое слово из четырех букв означает «проход»? Арка. А синоним к слову «достоинство», состоящий из семи букв? Заслуга. Она записала отгаданные слова. «Произведения Китса» — поэзия; «топкая местность» — болото; «вымышленное имя» — псевдоним.

Из гостиной послышался глухой, протяжный бой стенных часов. Уже час она сидит за столом и разгадывает кроссворд. Она положила карандаш на газету и тяжело поднялась со стула. В последние дни ее суставы совсем не сгибались и непрестанно болели. Лиота дошла до крыльца заднего входа, где была оборудована небольшая прачечная, и положила в стиральную машину немного белья. Порошка оставалось мало, поэтому она отсыпала его в столовую ложку и бросила прямо на одежду. Затем включила машину и с минуту наблюдала, как в бак набирается вода. Сегодня ее «старушка» прекрасно справлялась со своей работой.

Лиоте захотелось выпить стакан молока, и она направилась к холодильнику. Молока налилось ровно полстакана. Она подумала, что придется снова идти в магазин. Дольше откладывать не стоит. В запасе у нее осталось два яйца, полбуханки хлеба и немного консервированных продуктов. Мяса нет. Никаких свежих овощей или фруктов. Печенье тоже закончилось, хотя Лиота помнила, что у нее вполне достаточно продуктов, необходимых для выпечки.

Уже тридцать лет она покупала продукты в районе Димонд, что располагался в нескольких кварталах от ее дома. Еще несколько недель назад ей не составляло труда прогуляться туда и обратно, чтобы купить в супермаркете продукты и принести небольшую сумку домой. Но в последнюю вылазку случилось так, что один подросток на скейтборде врезался в нее. Она пересекала площадку для парковки машин, когда тот как будто вырос перед ней из-под земли.

Отчаянно пытаясь устоять на ногах, она выронила из рук авоську, содержимое которой вмиг высыпалось и разлетелось во все стороны. По взгляду, который бросил на нее наглый мальчишка, можно было предположить, что именно она достойна строжайшего наказания. Никогда в жизни Лиоте не приходилось слышать таких ругательств, какие обрушил на нее этот парень. Без тени смущения он обложил ее трехэтажным матом, отчего Лиоту моментально бросило в жар. Потом он как ни в чем ни бывало вспрыгнул на свою доску и, грохоча роликовыми колесами, укатил, оставив трясущуюся, униженную и расстроенную Лиоту одну. Только минуту спустя она сумела немного оправиться. Что происходит с современными молодыми людьми? Может быть, родители этого мальчика в свое время жалели хорошей порции розог и баловали его? И теперь невоспитанный молодчик самым диким образом налетает на старушек и сбивает их с ног.

Одна из служащих супермаркета, которая откатывала тележки в магазин со стоянки, заметила, как Лиота собирает разбросанные по площадке продукты, и остановилась, чтобы помочь ей.

— А сумка не такая уж и легкая, мэм. Хотите, я вызову такси? Обычно я это делаю для наших постоянных пожилых клиентов, которые живут неподалеку. Вам придется подождать пятнадцать минут, не более.

Лиота вскипела. Может быть, то, как эта девушка произнесла слово «пожилых», вызвало в ней такой гнев.

— Я не роняла эти вещи! Маленький хулиган, один из тех, что катается на этих досках с колесиками, чуть не сшиб меня с ног! — Она оправила платье и выпрямилась с таким достоинством, на какое только была способна. — На вашей стоянке покупатели больше не могут чувствовать себя в полной безопасности.

— Он не имел права пересекать эту площадку. Мы выставили запрещающий знак.

— Может быть, он не умеет читать, — спокойно заметила Лиота, хорошо представлявшая нынешнюю систему образования.

— Я позвоню в сервисную службу и попрошу побыстрее прислать машину…

— Нет, не нужно. Не настолько я стара и немощна, чтобы не дойти до дому.

— Простите. Я не имела в виду чего-то обидного. — Девушка стушевалась.

— Ничего.

— Что ничего?

— Ничего обидного.

Мама Рейнхардт говорила по-английски намного лучше. Девушка еще что-то пробормотала и вернулась к тележкам. Она собрала их и покатила, подталкивая перед собой.

Произошло это неделю назад.

Лиота внесла в список покупок стиральный порошок. Если учесть скорость, с какой разрастался список, ей понадобится, как минимум, два раза сходить в магазин, чтобы притащить все это домой. Как-то она увидела старичка, катившего за собой огромную красную тележку, и подумала, что он, видимо, не в своем уме. Теперь же она решила, что тот мужчина весьма практичен. Она тоже могла бы положить на тележку две сумки с покупками, ведь везти их намного легче, чем тащить на себе. К тому же, если по дороге домой она надумает остановиться и передохнуть, ей не придется ставить на землю тяжелую ношу, а потом нагибаться, рискуя надорваться при попытке поднять ее.

Красная тележка.

Хорошая идея, только вот где достать такую?

Она сполоснула пакет из-под молока и, наполнив его водой, снова поставила в холодильник. Прохладной водой она утолит жажду, когда соберется пойти в магазин второй раз за сегодняшний день. Лиота осмотрела свои запасы. Баночка пикулей для бутербродов, полфунта масла, почти пустой пакет майонеза, четыре ломтика нарезанного сыра в пластиковой тарелке и одна небольшая, с завинчивающейся крышкой баночка абрикосов — последняя из тех сотен банок, которые она закатывала на протяжении многих лет. Вот уже два года эта баночка сиротливо жалась на полке в кладовой, пока, наконец, вчера Лиота не сдалась и не переложила ее в холодильник. Как много абрикосов, вишен и слив сгнило на земле за последние годы? Какое вопиющее, постыдное расточительство!

Фруктовые деревья живут не так долго, как дуб или секвойя, и требуют постоянного ухода. О них нужно заботиться. Лишенные заботы, деревья дичают и начинают хуже плодоносить, в них заводятся разные насекомые, и растения начинают болеть, порывы ветра легко ломают их ветви. Несколько лет такой беспризорной жизни — и дерево, когда-то дававшее столько сочных фруктов, что ими можно было накормить всю округу, не сможет родить даже несколько плодов, которых хватило бы на пропитание птицам и одинокой тщедушной старушке.

Лиота захлопнула дверцу холодильника и пошла в гостиную. Утомившись, она рухнула в старое кресло Бернарда. Оно идельно подходило ей. После смерти мужа она потратила добрые три недели на то, чтобы обить кресло добротным и нарядно выглядевшим сукном цвета морской волны. Тогда эта работа подействовала на нее как лекарство. Теперь, когда тридцать лет вдовьей жизни были позади, ворсистая ткань вытерлась, а на подлокотниках, изголовье и сиденье сукно протерлось до дыр, и в этих же местах кресло прогнулось. Тем не менее оно устраивало ее так же, как когда-то устраивало Бернарда, который просиживал в нем ночи напролет, уставившись в темноту.

С возрастом она стала походить на своего мужа. Сидит. Вглядывается. Ждет.

Думает о прошлом.

Обычно о тех моментах, с которыми связано что-то хорошее. Иногда думает о неумолимой старости, которую она несет как тяжкий крест. Раньше она прогуливалась вокруг озера Мерритт исключительно ради удовольствия, чтобы послушать пение птиц, понаблюдать за катающимися на лодках детьми, ощутить тепло солнечных лучей на своих плечах. В те годы, когда Лиоте приходилось много работать, она предпочитала стоять на остановке и терпеливо ждать автобуса, чтобы добраться до офиса, находившегося в четырех кварталах от дома. Она часами трудилась в саду, иногда вплоть до заката, но и тогда у нее все же оставались силы для того, чтобы сходить с подругой на танцы или испечь на скорую руку пирог. Она была сильной женщиной, полной жизненной энергии.

Теперь… теперь все ее силы тратились на то, чтобы дойти из кухни в столовую, оттуда в ванную комнату, потом в гостиную и снова в ванную. Протертые ногами Лиоты тропинки на ковре указывали на ее ежедневный маршрут. Лишь в своих мыслях она могла свободно и смело совершать дальние путешествия. Из прошлого в настоящее. По городу. По всей стране. По всему миру. Иногда на небеса. Или глубоко вниз — в ад.

О, Господи, раньше мне хотелось объехать всю Европу, увидеть Лондон, Рим, Париж, Вену. Мне и сейчас хочется, но я стала такой старой, что даже мысль о том, чтобы пройти четыре квартала до магазина и обратно, утомляет меня.

Может, мне не было бы так тяжко, будь у меня помощник.

Какой-нибудь.

Любой.

Она подумала о том, что хорошо бы позвонить Джорджу, и тут же выбросила эту мысль из головы. Только недавно часы пробили двенадцать пополудни. В это время он на работе. Никакого двухчасового перерыва на обед у ее сына не существует. Он, конечно, дал ей номер своего рабочего телефона, но по выражению его лица она поняла, что меньше всего ему хотелось бы услышать звонок матери.

— На случай крайней необходимости, — протянул он. — Но даже и тогда…

Нет, лучше подождать до семи вечера. Как-то Лиота позвонила сыну в половине шестого, надеясь, что он уже дома. Когда Джордж взял трубку, она услышала в ней шум легковых машин и грузовиков и спросила, откуда эти странные звуки. Сын ответил, что едет по скоростной магистрали в автомобиле с откидным верхом. Лиота чуть не умерла от страха, представив, как он мчится на огромной скорости и в одной руке держит телефон, а другой управляет машиной. Она потребовала, чтобы Джордж крепко взялся за руль, и тут же бросила трубку. Весь вечер она терпеливо ждала звонка, но сын так и не позвонил. И тогда, подгоняемая страшной мыслью, что он попал в аварию, подошла к телефону. Трубку взяла его жена, Дженни. Да, он доехал благополучно. Нет, он не упоминал о ее звонке. Он сидит в своем кабинете и работает над проектом. Дженни положила трубку и пошла позвать мужа. Несколькими минутами позже Лиота снова услышала ее голос. Явно смущенная, она сообщила, что Джордж именно сейчас не может подойти к телефону. Неотложная работа. Может, она нуждается в чем-то? Лиота сказала, что нет. Как вы поживаете, мама? Прекрасно. Все прямо-таки чудесно. Так чудесно, как всегда.

Джордж никогда не перезванивал. Он вообще не любил разговаривать по телефону, если только это не обещало денежной прибыли.

Звонить же дочери, Эйлиноре, Лиота не хотела. Не хотелось слышать бесчисленные надуманные оправдания: почему не звонит, или не заезжает без предупреждения, или не приглашает к себе домой, хотя живет недалеко, за холмом. Лиота не хотела притворяться, что верит в отговорки дочери — специально завуалированное вранье, чтобы еще больнее ранить ее в самое сердце.

— О, прости, мама. Мне следовало позвонить раньше, знаю. Я просто не успеваю за всем угнаться. Ну, ты знаешь, как это бывает. Так много всего происходит. Только-только вошла в дом: возила Энн-Линн в Ньюпорт-Бич, чтобы познакомить ее с семьей Фреда. Задержались там на целых десять дней. Было чудесно! Мы так хорошо провели время вместе. Когда мы приходили в гости к его родственникам, они бросали все свои дела. Мне казалось, что Энн-Линн будет в восторге от пляжей, но ее интересовали только музеи. Мечтает стать художницей, ты же знаешь. О, ты не знаешь. Ну, так вот, я думаю, у нее есть кое-какие способности, но, в целом, это лишь этап, который вскоре пройдет. Осенью она собирается в Уэллсли. Будет получать стипендию. О, да, у Майкла в Колумбии все замечательно. Он на хорошем счету. Недавно выслала ему чек на оплату следующего семестра.

Эйлинора и ее тонкие намеки на несостоятельность своей матери. Эйлинора и ее вечные жалобы. Эйлинора и ее бесконечное нытье.

Меня тошнит от этого, Господи. Ты знаешь, я не хочу стать обузой для своих детей. Порой я просто мечтаю, чтобы Ты забрал меня домой.

Тишина окружала ее. Она ждала, сидя неподвижно в своем кресте, какого-нибудь едва различимого, тихого голоса… малейшего знака…

Прикосновения.

Ничего не произошло. Ни небесного гласа, ни вспышки света в ее сумрачной гостиной. А она все еще дышала. Все еще слышала биение своего сердца. Сердце у нее здоровое, с таким она, возможно, проживет до ста лет. Какая радость. Покорнейше благодарю. Чувство недовольства собой было таким сильным, что у нее на глазах выступили слезы.

Все, что я делала, было лишено смысла. Какую награду получила я за свои труды? Солнце всходит и заходит и снова всходит, так было всегда, и так всегда будет. Не то чтобы я думала, что мир остановится, заметь, Господи. Просто не помешало бы хоть словечко благодарности. Но лето и зима сменяют друг друга. Дни проходят. Отразятся ли мои дела на чьей-либо жизни, изменят ли они что-то, когда меня не станет? Что если мои дети узнают правду, поймут ли они меня?

Все, чем я владею, перейдет им, Господи. И что они будут с этим делать? Продадут дом совершенно незнакомым людям. Продадут гараж и получат несколько монет в обмен на драгоценные вещи, которые я хранила долгие годы. Вся моя одежда вместе с каким-то тряпьем окажется в мешке, мой сад будет выкорчеван, а письма от любимых друзей попадут в мусорное ведро. Чем видеть бессмысленность всего этого, лучше бы я давным-давно умерла.

Всегда так было?

О Боже, в чем же смысл жизни?

Лиота подняла голову и закрыла глаза. Ожидая. Думая.

Возможно, было бы лучше, если бы меня настигла болезнь Альцгеймера. Было бы неплохо вернуться в мое счастливое детство и забыть обо всем, что произошло позже. А что если я на самом деле все забуду? Или всех? Разве все не забыли обо мне? Но что, если…

Ее мысли устремлялись в прошлое: они взбирались на вершины, спускались по склонам, переплывали бурные реки, выходили из воды и возвращались обратно к креслу. Тогда ее сердце начинало тревожно биться, и в нем просыпался страх. Что таит в себе будущее?

Лиота плотно сжала губы.

А знаешь что еще, Господи? Я устала беседовать с Тобой и не получать от Тебя ответов на мои вопросы!

Она включила телевизор. Уж лучше слушать его, чем сидеть в гробовой тишине.

Был ранний вечер — самый разгар мыльных опер. Сплошное веселье. Бесшабашная, беспокойная молодость, распутные докторишки, охотящиеся за медсестрами (и пациентками) по коридорам больницы, дамы, бродящие в ночи как проститутки, психопатические соседи, забегающие в гости с отравленным печеньем. Она все крутила ручку, переключая каналы. Выбор скудный: информационный выпуск, посвященный еще одному новоиспеченному психу, который жаждет развязать войну; рекламные ролики, трубящие о том, что приобретение модного товара улучшает качество жизни или приносит несметные богатства; ток-шоу, обнажающие боль и вырождение, тогда как аудитория улюлюкает и размахивает кулаками… Ей не удавалось быстро переключать каналы. Должно же быть что-то, ну хоть что-нибудь, что несет в себе нечто познавательное и одновременно развлекательное. Повтор передачи о немолодых уже дамах, которые радовались жизни, нежась в лучах флоридского солнца…

Мозг мой превращается в желеобразный тапиоковый пудинг, Господи. Я, наверное, закончу свои дни так же, как бедная миссис Абернати. Помнишь ее, Иисус? Тщедушная старушка, которая в сорок пятом году жила на углу нашей улицы. Я обычно встречала ее, когда возвращалась домой с работы. Спрашивала ее, как она поживает, и она всегда рассказывала мне чудовищные подробности о своем физическом состоянии. Я тоже иду к этому? И первый же человек, который войдет в мою дверь, получит полный отчет о моем недавнем путешествии в туалет.

Я проглочу целую пачку аспирина, чтобы не допустить этого. До сих пор я никогда и никого не посвящала в работу своего пищеварительного тракта. Правда, никто и не спрашивал, но я обещаю Тебе, Господи, если дело дойдет до этого, я куплю пару пачек снотворного и запью все это бутылкой джина!

— Услуги для пожилых… — услышала она краем уха и сделала звук погромче. — Сегодня в нашей студии Нэнси Декер. Она расскажет о разработанной ею программе благотворительной помощи и о людях, добровольно предлагающих свои услуги.

Помощники? По звонку. Бесплатно. Которые с радостью готовы сопровождать пожилых людей в магазины и выполнять другие их поручения. Всего один звонок…

Всего один звонок, да? Что ж, почему бы и нет? Какой у нее выбор? Полагаясь лишь на себя, она может попасть в беду, получить ушиб, стать обузой для своих детей. Она, разумеется, могла бы не выходить из дому, но перспектива медленно умирать голодной смертью показалась ей не слишком привлекательной.

Она посмотрела на телефонный номер, который появился на экране.

Итак, все идет к этому, не так ли, Боже?

Лиота подождала какое-то время, надеясь услышать подробности. Молчание. Она подняла трубку телефона.

— Интересно, какого благодетеля мне пришлют, — с отвращением бормотала она себе под нос, набирая номер.

3

Хорошенький квартальчик. Корбан тоскливым взглядом обвел окрестности, пока парковал свой иссиня-черный «понтиак» перед небольшим, с посеревшей штукатуркой домом. При виде обветшавших жилищ и неухоженных внутренних двориков он постарался не раздражаться. На другой стороне улицы стоял старенький голубой «шевроле» с вмятиной на боку и нанесенными краской на дверцу водителя цифрами. Дом, перед которым стояла машина, выглядел так же неказисто, как и все другие, только черные декоративные карнизы на окнах способны были привлечь внимание неким намеком на изыск.

Что я здесь делаю?

В голову полезли недобрые мысли о профессоре Вебстере и его неожиданном предложении включить «человеческий фактор» в обычную, курсовую работу. Скрипнув зубами, Корбан осмотрел салон своей машины и убедился, что ничего ценного в его обозримом пространстве нет. О том, с чем он может столкнуться в этом районе Окленда, предупредила его Нэнси Декер:

— Ваша лучшая защита — это полное знание своего ближайшего окружения. Люди, которые всецело отдаются учебе, не очень-то склонны обращать внимание на происходящее вокруг них. О, и не оставляйте дорогостоящие вещи на видном месте в машине.

Плохо, что в свое время он не подумал установить съемную стереосистему, и теперь ее невозможно просто вынуть и унести с собой. Вконец обозленный Корбан поставил противоугонную «клюшку» на руль и запер машину, нажав на кнопку пульта дистанционного управления. На душе у него было бы намного спокойнее, если б он приехал на таком же стареньком и потрепанном «шевроле». Помятом и исцарапанном. Словом, на такой развалине, которая никого не могла бы вдохновить на воровство.

Корбан сунул ключи в карман джинсов, отошел от машины и остановился на тротуаре, чтобы присмотреться к объекту своего «домашнего задания». Лужайка перед домом буйно заросла травой, за исключением черных лоскутов земли, где зелень пожухла или полностью исчезла. Около парадного крыльца росли огромные кусты, угол дома был покрыт грязными разводами, и над ними болталась вышедшая из строя водосточная труба, которая, по-видимому, не выдержала тяжести осыпавшейся по осени листвы. Рядом с домом стоял сам виновник разрушения — голое, без листьев, дерево, вспоровшее своими корнями часть асфальта у бордюра. Все вокруг поражало своей неопрятностью, будто здесь много лет накапливалась пыль слой за слоем, превращаясь в пласты грязи, периодически размываемые зимними дождями.

Откашлявшись, Корбан настроил себя на предстоящее интервью, с которым бы ему хотелось покончить как можно скорее, и зашагал по дорожке. Она живет на мусорной свалке. Бахрома сорняков, пробившихся из-под асфальта, с обеих сторон обрамляла дорожку, ведущую к парадному крыльцу. Судя по всему, у старухи или вовсе нет денег, или она слишком ограничена в средствах. Возможно, что она живет на социальное пособие и какие-нибудь свои весьма скудные сбережения. По крайней мере, их не хватает, чтобы нанять помощника, который сумел бы навести порядок в саду, смыть многолетнюю грязь и починить болтающуюся водосточную трубу. Не хватает даже на то, чтобы продать дом и переселиться в квартиру, где будут более благоприятные условия для проживания.

Словом, хозяйка этого дома полностью соответствует заданным в его курсовой работе параметрам: бедная, но не нищая.

Низенький белый забор на границе земельных владений, заросший кустами роз. Легкий навес для машин вдоль подъездной дорожки. Позади него — гараж, куда вряд ли поместилось бы что-нибудь более крупногабаритное, чем «модель Т»[5], и примыкающая к гаражу небольшая пристройка с жутко выцветшими зелеными и белыми полосками на металлических карнизах окон.

Эти карнизы, вероятно, красили одновременно со ступеньками парадного крыльца. Умопомрачительное сочетание красного с зеленым! На стеклах окон, выходящих на веранду, тоже грязные разводы. Старушка, по всей видимости, лишена возможности даже посмотреть из окна на окружающий мир. На веранде, на старом кресле-качалке по-хозяйски обосновался внушительных размеров паук, заткав все своей паутиной. В висячих цветочных горшках топорщатся тощие бурые останки некогда буйствовавшей растительности. Входная дверь выглядит довольно массивной и, пожалуй, выдержит удары стенобитного орудия, впрочем, в нем вряд ли возникнет необходимость. Потенциальный грабитель с легкостью проникнет в дом через любое из двух окон, расположенных по обе стороны от крыльца. Высадит стекло, залезет в окно, откроет входную дверь изнутри — и вынесет все, что душа пожелает. При условии, разумеется, что у старушки есть что-нибудь стоящее, достойное внимания грабителя, а в этом Корбан глубоко сомневался.

Неплотные шторки на окнах — некий символ отгороженности от внешнего мира — казались единственной значительной помехой для проникновения в дом. Во входную дверь была вмонтирована застекленная свинцовая рамка. Она хоть и выглядела внушительнее обычного дверного глазка, но была совершенно лишней при двух окнах справа и слева от крыльца. Корбан предположил, что все это было сделано для солидности, если о таковой может идти речь в столь запушенном, жалком жилище.

Он нажал на кнопку звонка. Приняв подобострастную позу, вытянулся перед смотровым окошком, чтобы старушка могла разглядеть его. Живо пригладил волосы и надел улыбку.

Никакого ответа.

Вмиг поддавшись легкому раздражению (может быть, старушка глухая?), он пустил в ход большой палец и посильнее надавил на кнопку, прислушиваясь к отголоску звонка. Раздался не сильный, режущий ухо звук, а мелодичный перезвон «динь-дон». Корбан подождал еще минуту — ответа не последовало. У него появилось желание постучать в дверь, но он отказался от этой мысли и предпринял попытку заглянуть в окно с неплотной шторкой, правда, безуспешно, потому что на стекле был толстый слой грязи. Поморщившись, он нашарил в кармане тщательно выглаженный белоснежный носовой платок с вышитой на нем монограммой.

Услышав звонок, Лиота вытерла полотенцем руки и направилась к входной двери. Не успела она пройти мимо кухонного стола, как звонок повторился. Добравшись до середины гостиной, она увидела, как расположенное рядом с дверью окно протирает какой-то незнакомец. Что, собственно говоря, ему нужно? Она стояла неподвижно и наблюдала за его действиями, чувствуя, что начинает злиться. То, что у нее недоставало сил перемыть окна в собственном доме, уже само по себе являлось малоприятной очевидностью. Не хватало еще, чтобы кто-то чужой протирал грязное стекло. Теперь ей придется смотреть на вызывающе чистый участок, и он будет напоминать о ее немощности и несостоятельности как хозяйки.

Незваный гость стал всматриваться в расчищенный им глазок, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь штору. Гнев поднимался в Лиоте, как лава к жерлу вулкана. Ярость пробудила в ней энергию; от тщедушной старушки с жуткими артритными болями в бедрах, коленях и щиколотках не осталось и следа. Она уверенно промаршировала последний отрезок пути, откинула щеколду и распахнула дверь.

— Как, по-вашему, это называется — заглядывать в чужие окна?

Молодой человек отскочил в сторону, и его лицо стало пунцовым.

— Я… Я… Извините. Меня зовут Корбан Солсек, мэм. Нэнси Декер направила меня…

— Меня совершенно не интересует, кто вы и откуда! — Какая разница, направили его к ней или нет. Это не оправдание! — Прекрасно! Она что, послала вас заглядывать в мои окна?

— Нет, мэм! Я дважды звонил в дверь. Подумал, что если… — Он вдруг осекся и покраснел еще сильнее.

— Что я умерла?

В глазах Корбана стоял ужас.

— Я вовсе не это имел в виду.

— Разве? — Она чуть ли не воочию увидела, как все колесики и винтики в его мозгу бешено завертелись в попытке найти разумный ответ.

— Решил, что если со слухом у вас…

— Я не глухая и не мертвая, как видите. — Все происходящее начинало доставлять ей безмерное удовольствие.

— Простите, мэм, мне очень жаль…

Лиота заметила некоторое нетерпеливое раздражение в его глазах цвета лесного ореха. Ей показалось, что он не любит получать нарекания и что ему не терпится поскорее уйти и покончить со всем этим. Но она решила не проявлять снисхождения.

— Вы просто обязаны сожалеть о содеянном. — Она широко распахнула дверь. — Ладно, не стойте так, словно вы поражены трупным окоченением. Входите же! — Она отступила на шаг, оставив для него широченный проход. Молодой человек был крепкого телосложения. Должно быть, один из тех атлетов, которые по будням накачивают мышцы, а в выходные устраивают скандалы. — Идите прямо на кухню и найдите под раковиной жидкость для мытья стекол.

— Простите, что я должен найти?

Выражение величайшего ужаса застыло на красивом лице молодого человека.

Лиоте, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, пришлось слегка вскинуть голову. Он, должно быть, на целый фут выше ее и вдвое, если не больше, тяжелей, но трястись от страха перед ним она не собирается. Она достаточно нагляделась телепередач и прочитала немало газет и знает, что лучше не отпускать его, не проучив, как следует.

— Вы, молодой человек, привели в беспорядок мое оконное стекло. Теперь с таким же успехом вымоете его. — Он открыл рот, желая что-то сказать, но Лиота не дала ему никакой возможности оспорить ее требование. — Выбирайте: либо вы моете окно, либо возвращаетесь к своей Декер с известием, что она должна прислать кого-нибудь другого! У кого нет привычки заглядывать в чужие окна.

Поджав губы, Корбан прошагал через всю гостиную мимо обеденного стола прямо на кухню. Это расстояние он отмахал не более чем за шесть шагов.

— Где, говорите, стоит жидкость для мытья стекол?

Лиоте пришлось спрятать улыбку, когда в его голосе она услышала по-детски откровенную обиду.

— Под раковиной! Где еще, по-вашему, люди могут хранить такие вещи? А может, у вас проблемы со слухом?

— Я не вижу бумажных полотенец, — проворчал он так, чтобы она услышала.

— Разогнитесь! Они свисают перед вами с подставки на шкафчике с посудой. Если б рулон оказался змеей, он ужалил бы вас прямо в нос! — Она стояла посередине гостиной, устремив на него взгляд. — Двух полотенец не хватит. — Когда же он отмотал приличный кусок мягкой бумаги, Лиота невольно прижала руку к губам. — Я не предлагала вам скручивать весь рулон! Четырех-пяти полотенец вполне достаточно. Они стоят денег, знаете ли. Теперь аккуратно скрутите остальное. Аккуратно, мистер Солсек.

Когда Корбан вернулся с кухни, на его лице подергивался мускул. Даже не взглянув на Лиоту, он вышел за дверь и обрызгал стекло сверху донизу чистящей жидкостью. Затем принялся усердно и быстро растирать ее. Она заметила, как беззвучно шевелятся его губы. Ругается, вне всякого сомнения.

Ее собственные губы запрыгали от волнения. Она с ужасом обнаружила, что бумажные полотенца намокают слишком быстро, а ведь работа закончена лишь наполовину. Тогда Лиота повернулась и прямиком протопала на кухню, где из ящика шкафчика достала махровую тряпку. Намочила ее теплой водой, отжала и принесла Корбану вместе с еще четырьмя лоскутками бумажных полотенец.

— Держите. — Она вручила ему тряпку. — Используйте сначала тряпку, а потом уже полотенца.

Она забрала у него намокшую и почерневшую бумажную массу и отступила назад, чтобы посмотреть на проделанную работу. Буквально через несколько минут оконное стекло засияло такой чистотой, какая только возможна при его вымытой наружной и грязной внутренней стороне. Даже в этом случае можно было подметить огромную разницу между наполовину вымытым окном, которое было слева от парадного крыльца, и грязным окном справа от него.

Когда Лиота разглядывала окна, ей почему-то захотелось забраться в свою постель и с головой накрыться одеялом.

Пока Корбан чистил оконные стекла со стороны улицы, он изо всех сил пытался обуздать свой гнев. Взяв себя в руки, он вернулся в дом, чтобы посмотреть на свою работу.

— Ну, как?

Пожилая дама ничего не сказала. Лишь перевела взгляд с одного окна на другое. Прежде чем она успела привлечь его к мытью остальных грязных окон в своем доме, он поспешно протянул ей испачканную махровую тряпку и спросил:

— Куда ее положить?

— В корзину с грязным бельем, она стоит на заднем крыльце. А полотенца бросьте в мусорное ведро под раковиной. — Она протянула ему комок использованных бумажных полотенец, которые недавно взяла у него.

Корбан послушно подхватил их и направился на кухню, мысленно благодаря судьбу за то, что старая зануда не приказала ему взять ведро и вымыть весь дом. Не то чтобы в этом не было необходимости. Отнюдь не помешало бы пройтись по всему дому с мокрой тряпкой, начиная с закопченного потолка и серо-желтого линолеума на кухне. Правда, угловой столик из жаростойкого пластика с желто-коричневым покрытием блестел чистотой, но допотопная газовая плита и холодильник нуждались в хорошей чистке.

— И не забудьте поставить на место жидкость для мытья стекол!

Неужели старушка подумала, что он собирается стянуть бутылку с этим средством? Корбан запихнул ее под раковину, бросил использованные полотенца в специальный полиэтиленовый мешок, вложенный внутрь мусорного ведра для бумаг, и захлопнул дверцу шкафчика.

На крохотной веранде, куда вела дверь черного хода, он увидел стиральную машину и сушилку; обе они выглядели старше него! Рядом стояла корзина для грязного белья, в которой лежали выцветшее розовое и цветастое полотенца, а также кримпленовое платье пастельных тонов сродни тому, что было в данный момент на хозяйке. Грязную махровую тряпку он бросил поверх содержимого этой корзины.

Дом произвел на Корбана гнетущее впечатление. Мрачный, с толстым слоем пыли повсюду. А еще запах… Он никак не мог определить… это был не просто запах дома, а особенный, не поддающийся описанию дух самой женщины, который вызывал у него отвращение. Точно такое же отвращение он испытывал ко всему, что его окружало. Более того, сама старушка с седыми вьющимися волосами, в дешевом платье и шерстяном кардигане с вывязанными на нем пупырышками, в полуразвалившихся полинявших тапках розового цвета вызывала у него брезгливость. Она стояла в своей убогой гостиной как старая изголодавшаяся квочка, готовая заклевать его, и по выражению слезящихся голубых глаз, устремленных на него, Корбан понял, что эта женшина не питает к нему никаких теплых чувств.

Это вызывало у него раздражение. Он пожертвовал своим временем, чтобы помочь ей, не так ли? Она могла бы выказать хоть какую-то признательность.

Начало получилось весьма неприятным. Не следовало заглядывать в окно, но откуда, скажите на милость, он мог знать, что хозяйке дома понадобится целых пять минут, чтобы доковылять до входной двери? Как бы там ни было, теперь ему следует исправить ситуацию. Иначе как он будет собирать необходимую информацию, если не заслужит благосклонность этой женщины? На лице Корбана появилась вымученная улыбка.

— Нэнси Декер говорила, что мне нужно помочь вам сходить в магазин за продуктами. Я подвезу вас.

В точку. Это как пить дать понравится старой карге.

Лиота поджала губы, заметив, как он посмотрел на нее. Чего он ждет? Что она погладит его по головке? Подарит благодарный поцелуй? Ей вовсе не хочется никуда идти с этим заносчивым щенком. Она видела, с какой брезгливостью он осматривал ее дом. Без сомнения, обстановка, к которой он привык, несоизмеримо богаче той, что он здесь увидел. С чем его можно поздравить. Она не двигалась с места и молчала. Оглядела его одежду, задержав взгляд на выцветших голубых джинсах. Кто, скажите на милость, носит желто-коричневую замшевую куртку поверх белой футболки? Волосы коротко острижены, как у римских кесарей. И, ох, до чего же напыщенный! Царь вселенной, что ли?

— У меня плохо сгибаются колени из-за артрита.

— Что вы хотите этим сказать, мэм? — Он слегка набычился.

— Ничего. Просто мысли вслух.

Корбан сначала смешался, потом вскипел. Ему ведь нужно многое успеть, повидать многих людей. А она транжирит его драгоценное время.

— Не желаете ли, чтобы я принес ваши туфли?

Ох, какой вежливый.

Преклонный возраст вовсе не означает старческое слабоумие. Она прекрасно знает, что на ней тапки. Почему бы и нет? Она у себя дома. Люди обычно не слоняются по дому в уличной обуви, не так ли? Не будь крайней нужды в продуктах, она послала бы его туда, откуда он пришел. Тем не менее, у нее было достаточно здравого смысла, чтобы осознавать отсутствие выбора. Мысль о необходимости потворствовать этому грубияну заставила ее содрогнуться, будто ее погладили против шерсти. Но и голодать ей вовсе не хотелось. Кроме нескольких банок консервов, у нее ничего не осталось. Не может она ждать еще трое суток, пока эта Декер подыщет и пришлет ей другого помощника.

— Я прекрасно знаю, где мои туфли, молодой человек. Посидите вон там и подождите, пока я переобуюсь.

Она указала на диван. Поскольку он не сдвинулся с места, она пожала плечами и направилась в спальню. Прекрасно. Пусть постоит. Ей не только безразлично, насколько комфортно он себя чувствует, но и приятно подольше повозиться с туфлями, чтобы досадить Его Высочеству Принцу!

Корбан взглянул на диван: он показался ему таким же удобным, как ложе йога. Нет, он принял правильное решение не садиться. Облегченно вздохнув, он увидел, как старуха заковыляла из комнаты. Она так медленно передвигается, что ему вполне хватит времени внимательно осмотреть все вокруг.

Гостиная и столовая были совмещенными, но их разделяла широкая балка, идущая по стене и по потолку. В столовой, на деревянном, потемневшем от времени, но еще крепком столе со старомодными в виде когтистых лап, ножками, лежала связанная крючком ажурная салфеточка, на которой стояла ваза с пыльными искусственными цветами. К дальней стене столовой притулился китайский буфет с горкой для фарфора, до отказа заполненный тарелками и изделиями из стекла. Разумеется, не «Веджвуд» и «Доултон»[6].

Пол до самых дверей был застелен выцветшим ковром. Одна из дверей вела на кухню, а другая — в коридор, куда направилась хозяйка дома. Каким бы ни был первоначальный цвет ковра, теперь он приобрел грязно-серый оттенок. Самым ярким пятном в гостиной и столовой был цветастый вязаный плед, наброшенный на спинку уродливого дивана, неподалеку от которого неуклюже развалилось громоздкое, несколько приземистое кресло с чересчур пышными подушками. По обе стороны от дивана располагались заваленные книгами журнальные столики, и около каждого из них возвышалось, под стать им, по дешевому торшеру с желтеньким абажуром, представлявшим собой плохую имитацию греческих амфор. Над камином, в безвкусной квадратной рамке с золотым орнаментом, красовался пейзаж — одна из тех сотен тысяч репродукций, которые любой может купить. Статуэтки и с полдюжины фотографий, вставленных в рамки, разместились на каминной полке. На одном из снимков Корбан увидел маленькую девочку с тремя гусями, а на другом — сидящего на заборе мальчика. По стенам здесь и там были развешены декоративные, в основном, ручной работы изделия, тоже в рамках. Самое большое из них представляло собой вышивку — буйно цветущая ипомея с вышитым под ней толстыми черными нитками изречением: «…а я и дом мой будем служить Господу. Книга Иисуса Навина 24:15».

На полу перед камином лежал полукруглый плетеный коврик. Камин, вероятно, не разжигался добрый десяток лет: на небольшой прикаминной полке из кирпича теснились большая запылившаяся морская ракушка, потускневшая от времени медная скамеечка для ног и пара массивных старых сапог черного цвета.

Все, чем владела хозяйка дома, напоминало ветхую, выцветшую, полуистлевшую рухлядь. Самыми ценными предметами во всем доме были громадное кресло и одиноко стоявший в переднем углу гостиной громоздкий телевизор доисторического образца. Ни одну из этих вещей нельзя выставить на распродажу, разве что отнести на барахолку.

В коридоре послышалось шарканье старушечьих ног. Корбан посмотрел туда и увидел старый обогреватель с железной решеткой, стоявший посреди коридора, перед открытой дверью ванной комнаты, которая, в свою очередь, потрясла его кошмарным сочетанием розового, черного и зеленого кафеля, покрывавшего нижнюю часть стен и пол.

Когда старушка вернулась в гостиную, Корбан непроизвольно вздрогнул. Она надела на себя длинное коричневое пальто с огромными пластмассовыми пуговицами черного цвета и коричневые же без шнурков туфли на толстой подошве. Не обращая на него никакого внимания, она подошла к своему креслу и склонилась над ним. Когда она выпрямилась, он увидел, что она держит старенькую черную сумочку с таким, мать честная, видом, будто схватила крысу за горло. Потом она обеими руками прижала сумку к себе и скорбно посмотрела на гостя.

— Принесите мне из кухни список продуктов. Он лежит на столешнице, справа от раковины.

Надменная старая ведьма.

— Да, мэм.

Выйдя на крыльцо, она заперла дверь на ключ и, когда Корбан подал ей руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам, приняла ее. Правда, без особой радости. Он почувствовал, как дрожит ее рука. Нервы? Или просто старческая слабость? Не сказать, чтобы это его очень заботило. Он вытащил из кармана ключи от своей машины вместе с пультом и нажал на кнопку.

— Я открою вам дверцу. — Он в знак ободрения похлопал свою спутницу по руке и только потом отпустил ее.

— Я не сяду в спортивную машину! — Она вперилась в него взглядом и произнесла эти слова таким тоном, будто ее пригласили участвовать в гонках.

— Это не спортивная машина, мэм, это…

— Мне безразлично, что это такое. Я же сказала, что не сяду в нее. До магазина всего четыре квартала. Мы дойдем пешком.

— Пешком? — Пройти такое расстояние по одному из самых жутких районов, какие он когда-либо видел? На месте ли будет машина к их возвращению?

— Разумеется. Вот уже более пятидесяти дет я хожу за продуктами пешком.

— Четыре квартала туда и четыре обратно, итого восемь кварталов, мэм, — выпалил он, пытаясь образумить старушку.

— Мои поздравления. Считать вы умеете. Похвально, поскольку я читала, что большинство студентов высших учебных заведений нынче не умеют даже читать.

Он рассвирепел. Разве не она звонила и просила о помощи, так как не может сама сходить за продуктами? Он попытался придумать что-нибудь, что угодно, лишь бы отговорить ее от подобной прогулки. Она просто испепеляла его своим взглядом.

— Выглядите вы как довольно сильный молодой мужчина, мистер Солсек. Думаю, восемь кварталов вы одолеете с легкостью.

У Корбана вырвалось бранное словцо, как только он увидел, что женщина пошла вперед, не дожидаясь его. Посмотрел на свою машину, огляделся и пришел в отчаяние.

— Не подождете ли вы минутку, пока я поставлю машину на боковую дорожку? — Он постарался говорить более мягко. — Не хочется кому-либо преграждать путь.

Лиота остановилась. Повернулась и воззрилась на него. Какую ахинею он несет! Она прекрасно знает, что именно его беспокоит, и, говоря начистоту, готова признать правомерность его опасений. Просто ему придется столкнуться с трудностями, и ничего с этим не поделаешь. Может, в следующий раз у него хватит здравого смысла взять у кого-нибудь потрепанный «фольксваген» или приехать на автобусе.

— Пожалуйста, садитесь.

Она смотрела, как он разве что не перепрыгнул через капот своей машины, сел на водительское место, перед этим убрав какую-то прикрепленную к рулю штуковину красного цвета и включил зажигание. Тихо заурчал мотор. Это чудо техники, должно быть, влетело его родителям в копеечку. Он дал задний ход, доехал до середины улицы, развернулся и стал медленно въезжать на дорожку, ведущую к крыльцу ее дома.

Незаметно улыбаясь, Лиота ждала, что будет дальше.

Одну минуту.

Две.

Три.

Она прекрасно знала, что происходит, даже не поворачивая головы, хотя соблазн сделать несколько шагов, встать в конце дорожки и наблюдать истинное шоу был очень велик. Вместо этого она осталась стоять посреди тротуара, довольствуясь своим воображением.

Вдруг до слуха Лиоты долетел довольно громкий возглас. Всего одно слово, полностью выразившее все чувства молодого человека. Корбан подал машину назад, решив припарковаться не на боковой, а на подъездной дорожке, ведущей к парадному крыльцу, чтобы дверца машины открылась прямо перед ступеньками. Она увидела, как автоматически поднялись стекла, и, чтобы не рассмеяться, сжала губы. Нехорошо смеяться над такими гордецами. Он выключил двигатель и вышел из машины. Щелкнула замкнувшаяся дверца, после того как он воспользовался своей волшебной пищалкой. Положив ключи в карман, пошел прямо по заросшей сорняками лужайке. В тот момент, когда Корбан остановился рядом с Лиотой, хладнокровие вернулось к нему.

— Я не мог открыть дверцу, — с натянутой улыбкой объяснил он. — Ваша дорожка слишком узкая.

— Это ваша машина слишком широкая, — с невинной улыбкой парировала Лиота. — Будь дорожка на шесть дюймов поуже, вам самому пришлось бы выбираться через окно.

Корбан почувствовал, что покраснел до корней волос.

— Вы могли бы предупредить меня.

— Я уже давно пришла к выводу, что лучший учитель — это личный опыт. — Она приподняла свой локоть. — Вашу руку, пожалуйста. Как вы уже могли заметить, женщина я пожилая. И мне, моей старческой немощи, нужна опора.

Корбан чуть было не предложил Лиоте купить любую трость, какая ей только понравится. Например, с набалдашником в виде головы дракона! И все же его желание сдать курсовую работу профессору Вебстеру было таким сильным, что он решил попридержать свой язык. Нельзя сходить с дистанции. Он медленно втянул в себя воздух и едва сумел выдавить:

— С удовольствием, мэм.

— О, гнусная ложь, — послышалось ему или только показалось.

Ни один из них не проронил ни слова по дороге к торговому центру, а когда они вошли в магазин, говорила только Лиота Рейнхардт.


— Ни разу в жизни я не испытывал такого стыда! — Корбан небрежно швырнул свою спортивную куртку на стул. — Уже к тому моменту, когда мы обошли только половину продуктового магазина, мне страсть как захотелось купить скотч и залепить рот этой старой клюшке!

— Ты преувеличиваешь, — расхохоталась Рут. — Что случилось?

— Чего только не случилось! Сначала она заставила меня помыть окно около своей парадной двери. Видела бы ты эту грязищу, Рут. Потом настояла на пешей прогулке в магазин, заметь, который находится в четырех кварталах от ее дома. Когда мы добрались туда, она целый час топталась у прилавка с фруктами и овощами, где что-то высматривала, копалась, после чего нажаловалась управляющему, что все продукты потеряли свой первозданный вкус. «С таким же успехом можно питаться пластмассой!» — возмущалась она, и видела бы ты лицо того несчастного. Потом она прикатила свою тележку в мясной отдел и начала ворчать, что все упаковки рассчитаны на семью. «Приходится покупать десять свиных отбивных, чтобы цена казалась более-менее приемлемой. Вы имеете хоть какое-нибудь представление, как много времени мне понадобится, чтобы справиться с этими десятью отбивными?» — кипела старушенция. И все это ничто по сравнению с тем, что она наговорила несчастной кассирше. Эта старая кошелка рассказывала молодой девице, как она раньше покупала эти злополучные отбивные по пять центов за штуку и что купить один помидор по такой цене все равно что быть ограбленной средь бела дня.

— Успокойся, Кори. Не так уж и плохо.

— Три сумки, Рут. Доверху нагруженных продуктами! Две из них мне пришлось тащить самому четыре квартала, и все в гору. Пару раз она останавливалась, но как только у меня возникала мысль, что можно, наконец, поставить свою ношу на землю и с минутку отдохнуть, как она тут же срывалась с места и продолжала идти. Потом она поставила свою сумку на крыльцо и целых пять минут копалась в ней, отыскивая ключ. Руки у меня просто отваливались. Я уже было подумывал, не бросить ли там же все ее покупки и поскорее свалить, когда она, наконец, отперла дверь и велела отнести их на кухню. Я вернулся и внес также и третью сумку, потому как знал, в противном случае мне придется проторчать там еще с полчаса, пока она доковыляет от входной двери до кухни. Потом предложил разложить покупки, но она посчитала, что вполне может справиться с этим самостоятельно. Ну, а в довершение всего она протянула мне четвертак!

Рут безудержно смеялась.

— Ладно, полагаю, в ее время это считалось хорошими чаевыми.

У Корбана на этот счет было свое мнение.

— Она хотела мне досадить.

— Да ладно! Зачем ей это нужно?

— Увидела бы ты ее, тогда поняла. — Он открыл дверцу холодильника и достал бутылку красного вина. Поставил ее на стол, открыл шкафчик и стал искать чистый бокал. Не найдя ни одного, бросил взгляд в сторону раковины. — Подружки приходили или что-то еще?

— Прости, мне не хватило времени вымыть посуду. Сегодня в полдень собиралась группа защиты интересов женщин, — объяснила она, оторвавшись от своих занятий.

Все больше раздражаясь, он стал искать кружку, открывая и захлопывая дверцы шкафчика. Наконец нашел.

— Не все так просто, как мне казалось.

— Что именно?

— Со старухой.

— Она хоть ответила на твои вопросы?

— Ты что, издеваешься? И один-то вопрос задать было невозможно. Не прошло и десяти минут, как я понял, что не смогу вытащить из нее ничего стоящего, пока не установлю с ней мало-мальски дружеские отношения. И Бог знает, сколько времени мне понадобится.

Корбан почти осушил кружку с вином. Голова раскалывалась. После нескольких часов общения с Лиотой Рейнхардт он почувствовал, что может выпить залпом целую бутылку.

Рут, продолжая что-то выписывать из книжки в свою тетрадь, взглянула на него.

— Так почему бы тебе не поискать других возможностей для выполнения своего задания? — спросила она, оторвавшись от работы. — Может, найдешь какую-нибудь группу объединенных по интересам пожилых людей?

— Профессор Вебстер не хочет, чтобы я проводил опрос целой группы. Ему нужен один социологический портрет. Я убил на эту старушенцию три часа моего драгоценного времени и не собираюсь пустить их на ветер ради эфемерной надежды, что мне повезет больше с кем-то другим.

Глаза Рут слегка сузились. Такой ответ показался ей слишком резким.

— Твоя курсовая работа. — Она пожала плечами. — Делай, что хочешь.

Корбана взбесило такое безразличие. Ему нужно отвести душу выговориться, а она ясно дала ему понять, что у нее нет ни времени, ни желания слушать его. Она снова склонилась над учебниками и, как всегда, перед тем как записать какое-то важное предложение в свою тетрадь, предварительно выделила его желтым маркером. Она могла с таким же успехом выставить табличку с надписью: «Исчезни. Я занимаюсь».

Он допил вино и поставил кружку в раковину. У него тоже не было времени носиться со своими обидами. Сейчас ему нужно срочно успокоиться и направить всю энергию на приготовление домашних заданий, которых набралось немало по каждому предмету. Своим поведением она подсказала верную мысль. Надо сосредоточиться.

Оставив Рут в гордом одиночестве сидеть за кухонным столом, он отправился в гостиную. Его рабочий стол стоял у окна. Корбану нравилось смотреть на двор, где был расположен аккуратный бассейн, и на многоквартирный дом напротив. Рут иногда посмеивалась над его привычкой наблюдать, как купается и загорает университетская братия. Но у его пристрастия сидеть у окна было другое объяснение: он не любил замкнутого пространства. А Рут совершенно не беспокоило отсутствие окна, наоборот, она утверждала, что ей лучше работается, когда она уединяется в закрытом помещении. Он также заметил, что ей нравится сидеть поближе к холодильнику и кофеварке.

Тем не менее, какими бы ни были их пристрастия, совместное проживание, казалось, складывалось вполне удачно. У каждого из них было свое жизненное пространство.

Так почему же он до сих пор кипит от злости?

Садясь за стол, он сбросил на пол какие-то бумаги, оставшиеся после нашествия подружек Рут. Одна из девиц открывала его тетрадь и умудрилась исчеркать нелепыми закорючками целую страницу. Скрипнув зубами, он вырвал этот лист, скомкал его и швырнул в мусорную корзину. Затем выдвинул средний яшик своего письменного стола и обнаружил, что в пластиковой коробке осталась всего одна ручка. А он покупал их дюжинами.

— Будь добра. Рут, передай своим приятельницам, чтобы они держались подальше от моего стола!

— Прости. А что пропало?

— Ручки. Уже не в первый раз.

— Я куплю несколько штук, когда пойду в магазин.

— Когда пойдешь?

— Не сейчас, разумеется. — В ее голосе послышалось раздражение. — Почему бы тебе не выпить кофе?

Лишь бы отвлечь его чем-нибудь. Вот как раз кофеин ему вовсе ни к чему. Он и без того крайне взвинчен. И дело тут не только в Лиоте Рейнхардт, но и в его альма-матер. И в профессоре Вебстере с его нелепыми требованиями. В Рут с ее подружками, которые используют его квартиру для своих посиделок. Словом, вся его паршивая, гнусная жизнь вызвала в нем приступ гнева.

Он оглядел комнату. После компании, которая приходила к Рут обсуждать актуальный вопрос об угнетении женщин во всем мире, здесь царил беспорядок. Когда провалилась долгосрочная программа, рассчитанная на ликвидацию дискриминации по половому признаку, они решили, что женщин несправедливо притесняют. Хотелось бы ему знать, кого здесь притесняют? Сегодня утром он сделал уборку. А теперь диванные подушки разбросаны где попало, пиалы с чипсами, наполовину опустошенные, беззаботно оставлены на журнальном столике вместе с застывшим деревенским соусом. Ковер снова нуждается в хорошей чистке. Все газеты разворошены и разбросаны на полу. Это обстоятельство окончательно вывело его из себя. Эти женщины так одержимы вопросами равноправия, что полностью забыли об общих для всех правилах поведения.

Он вскочил со стула и вернулся на кухню.

— Я никогда не жаловался на ваши сборища, Рут, но вынужден сделать это. Если твои подруги не могут прибрать после себя, тогда пусть встречаются в другом месте.

Глаза ее сверкнули, выдав ее готовность вступить в перепалку, но потом выражение досады на лице сменилось полной покорностью.

— Хорошо. Я позабочусь об этом. — Встала, отложила книги в сторону. — Мне следовало самой сделать это до твоего возвращения домой. Просто успокойся, ладно? Ты так разволновался из-за сущей безделицы.

Она быстро собрала в гостиной газеты, брошюры, салфетки и затолкала их в стоявшую у стола мусорную корзину, потом выкатила из кладовки пылесос и включила его. Корбан тем временем отнес на кухню чипсы с соусом и выбросил их в мешок для мусора.

— Оставь тарелки, Кори. Я вымою! — пообещала Рут, стараясь перекричать жужжавший пылесос, который она быстрыми и небрежными движениями толкала вперед и назад. Она выдернула вилку из розетки, кое-как обмотала шнур вокруг ручки и отнесла пылесос обратно в кладовку.

Затем снова вернулась на кухню.

— Я же сказала, что сама справлюсь с посудой. — Она отпихнула его от раковины. — Я не могу, знаешь ли, делать все одновременно.

Резкость ее тона несколько остудила его пыл, и ему захотелось объясниться.

— Я не люблю хаос.

— О, желаю удачи на этом тернистом пути. Весь мир — хаос.

— Это вовсе не означает, что хаос должен царить в моей квартире.

Она швырнула губку в раковину и гневно посмотрела на него заблестевшими от слез глазами.

— Слушай! Мне жаль, что у тебя выдался паршивый день, но не взваливай на меня свои проблемы. — Она повернулась к нему спиной и снова продолжила мыть посуду. — Тебе порой не хватает здравого смысла. Я собиралась прибраться. Просто мне хотелось сначала подготовиться к занятиям. Ты же ведешь себя так, будто я никогда не выполняю свою работу по дому.

— Я не говорил этого.

— Разве? Что важнее, Кори? Содержать в идеальной чистоте квартиру или окончить университет с отличием? Порой мне кажется, что ты пригласил меня жить к себе с единственной целью — чтобы завести прислугу!

Вовсе нет, если учесть, как часто ему приходилось за ней прибирать. Но он видел, в каком она сейчас настроении — и она абсолютно ясно дала понять, что ее настроение напрямую связано с ним, — так что решил держать рот на замке.

Может, ему и не хватает здравого смысла. Может, он на самом деле кипятится по пустякам. Ведь в мире и впрямь есть дела куда более важные, чем мытье посуды, или уборка, или укладывание на место диванных подушек. Небольшой беспорядок никого еще не убивал, ведь так? Почему он позволил себе так расстроиться из-за подобной ерунды и вспылить? Рут предупредила его, еще до переезда к нему, что не является наиаккуратнейшим человеком на земле.

А может, на него так повлияло увиденное им в доме пожилой женщины, где все было покрыто толстенным слоем пыли и въевшейся копоти.

Он видел, что Рут кипела от ярости. Мыла стаканы неряшливо, практически не споласкивая их. Если он скажет хоть слово, она соберет свои вещи и уйдет. Потом они, конечно, помирятся. Он накупит вкусной еды в китайском ресторане, подарит ей красную розу — и гроза пройдет стороной.

Он вернулся в гостиную, снова сел за стол и набросал в блокноте несколько строк:

Лиота Рейнхардт. Вздорная. Требовательная. Страдает артритом. Нуждается в помощи. Старческое слабоумие(?) Никаких упоминаний о семье. Живет в нищете и грязи. Единственные финансовые поступления — социальное пособие(?) Образование(?)

Немного же ему удалось узнать, хотя нужно учесть, как мало времени они знакомы. В следующий раз ему следует разговорить старушку.

Он включил компьютер и стал вносить в файл свои наблюдения о Лиоте и ее доме. Чем больше он думал об этой женщине, тем больше понимал, что она наиболее подходящая кандидатура для социологического портрета. В конце концов, не такой уж пропащий был сегодняшний день.

Завершив работу, он почувствовал, что доволен собой. Теперь он знает, что его ожидает, и лучше подготовится к следующей встрече. Может быть, подарить Лиоте что-нибудь? В конце концов, он сумеет получить кое-какую информацию, если пустит в ход все свое обаяние.

Корбан перечитал свою запись в блокноте, улыбнулся, скомкал лист и швырнул его в мусорную корзину. Он сохранил файл и закрыл его, а затем переключился на другие важные и неотложные дела. Лиота Рейнхардт осталась зарегистрированной и забытой в виртуальном пространстве.

4

— Меня не удивляет, что ты ушла из дома, Принцесса. Я знал, что однажды это произойдет. Ты ведь понимаешь, что в любое время можешь приехать в Сан-Диего и жить вместе со мной и Моникой. Mы с радостью тебя примем.

Энни вздохнула:

— Знаю, пап, но не могу принять твое приглашение. Только представь, как мама воспримет это.

Всю вину за бунтарство дочери мать возложит на своего второго мужа, отца Энни, Дина Гарднера. Что, собственно, и происходило на протяжении многих лет. Как только возникали проблемы, он становился козлом отпущения.

— Что там за шум, Энни? У тебя что, вечеринка? — В его голосе, казалось, прозвучало одобрение.

— Нет, пап. Это попугай. Птичка Сьюзен.

— Такое впечатление, будто разговаривают.

— Да он повторяет все, чего наслушался по телевизору. Его бывший хозяин, уходя на работу, оставлял телевизор включенным специально для него. Ну, чтоб не скучал.

— Твоя мать, детка, видит вещи исключительно такими, какими она хочет их видеть. — В голосе отца Энни уловила явные и такие знакомые нотки раздражения. — Пора уже тебе начать жить своей собственной, а не ее жизнью.

— Я понимаю это, папа, но не хочу сжигать за собой все мосты. Я люблю ее. И хочу сохранить возможность видеть ее и общаться с ней без…

— Желаю удачи.

Энни вздохнула. Потерла лоб. Она знала, что отец и мать до сих пор не могли забыть взаимные обиды и досадовали друг на друга, время от времени обмениваясь желчными обвинениями и жалобами. И это напоминало Энни своего рода качели. Назад и вперед, вверх и вниз. Придет ли когда-нибудь этому конец? Почему они не могут понять, что она любит их обоих? Каждый из них по-своему изощрялся, чтобы завоевать ее доверие и переманить на свою сторону. Она понимала это. И не могла не испытывать боль, потому что, осознанно или нет, родители использовали ее как оружие друг против друга.

Может, идея позвонить отцу была не самой удачной. Может, стоило подождать, пока она разберется в своих чувствах.

— Прости, родная. Послушай. Дай мне адрес своей художественной школы, и я вышлю тебе денег, которых хватит на первое время.

— У меня есть деньги, папа. Я живу со Сьюзен Картер. Ты ведь помнишь ее, да? — Она продиктовала адрес.

— Сан-Франциско? Ты уверена, что хочешь жить в этом городе? — В голосе отца появились тревожные нотки.

— В доме, где мы живем, есть охранная система. Посторонние сюда не приходят. Это небольшая милая квартирка. Я сплю на раскладушке.

— На раскладушке? В какие доисторические времена было построено это здание?

Энни рассмеялась:

— Перестань беспокоиться, па. Я большая девочка, ты не забыл?

— Ты уверена, что не хочешь приехать сюда, в Сан-Диего? Убежден, ты без особого труда сумеешь поступить в Калифорнийский университет со своим аттестатом и высоким баллом по отборочному тесту. Насколько я знаю, университет в Беркли уже дал тебе добро на поступление, не так ли? Даже если тебе придется подождать до следующего семестра…

— Я не собираюсь поступать в университет, па.

— Вообще?

— Во всяком случае, ни в университет в Уэллсли, ни в Калифорнийский. Я записалась в художественную школу. — Молчание отца означало, что он ошеломлен. Означало ли оно также недовольство? Одно дело — говорить своей дочери, что она вольна поступать так, как подсказывает ей сердце, и другое дело — услышать, что она с легкостью пренебрегла возможностью учиться в самых престижных университетах страны ради занятий в художественной школе. — Постарайся не беспокоиться, папа. Мне кажется, это мое призвание. Пока еще не знаю почему, но я должна идти туда, куда ведет меня Господь.

— Дорогая…

Она и раньше пыталась поговорить с отцом начистоту, но это было нелегко. С одной стороны, слова о Божьем промысле в ее выборе не находили отклика в его душе по той простой причине, что он не был верующим и всякий раз начинал нервничать, когда слышал об этом. С другой стороны, она не могла лгать и прилагала огромные усилия, чтобы дать ему понять, насколько важно для нее идти дорогой, указанной ей Господом, Чье присутствие она ощущала в каждой своей картине. Она садилась за мольберт с таким чувством, что идя по верному пути, приближаясь к Создателю, Который открывает ей глаза на мир.

Этот мир включал в себя и членов ее семьи, разобщенных разводом и взаимной неприязнью.

Возможно, бабушка поможет ей подобрать ключи и к ее матери, и к самой себе.

— Все, чего я хочу, это быть самостоятельной, папа. Разве не к этому ты меня призывал? Разумеется, купаться в роскоши мне не придется, но квартирка Сьюзен премиленькая и довольно просторная. Да и находится она в очень удобном месте, так что я смогу по утрам бегать трусцой в сторону зоопарка или на пляж. Там, где работает Сьюзен, открылась вакансия, поэтому с работой у меня теперь нет проблем.

— Кем она работает?

— Официанткой в ресторане высшей категории. Так что денег мне хватит и на оплату своей доли за аренду квартиры, и на другие расходы.

— Как называется этот ресторан?

— «Чесночок».

— Кто же захочет питаться в заведении с таким названием?

Энни рассмеялась:

— Все, кто любит чеснок. Этот ресторан довольно широко известен. А чеснок, папа, — последний писк моды. Тебе, кстати, он очень полезен.

— Чеки, которые я раньше посылал твоей матери, теперь буду направлять на твой адрес.

У отца были свои, присущие только ему способы выражать неодобрение.

— Папа, я позвонила тебе не для того, чтобы попросить денег. Мне исполнилось восемнадцать, и я уже совершеннолетняя. Не забыл? Оставь деньги себе.

— В соответствии с законом ты, возможно, и совершеннолетняя, — с горечью констатировал он, — но для меня ты все еще моя маленькая девочка.

На глаза Энни навернулись слезы.

— Мне нужно стать самостоятельной.

Он с минуту помолчал.

— Значит, ты позвонила не ради того, чтобы попросить денег или совета?

— Именно так.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, — ласково произнес отец.

— Да, — сдержанно проговорила она, и сердце ее сжалось.

— Что случилось, родная? Что наговорила тебе мать перед твоим уходом из дома?

Колкие замечания матери оставили в душе Энни неприятный осадок, напоминавший ей щепки, которые еще долго плавают на поверхности воды после кораблекрушения. Отец со своим тонким чутьем, конечно же, правильно все угадал, но она вовсе не собиралась в угоду ему повторять обидные слова, сказанные матерью. Зачем подливать масла в огонь?

Мать возлагала большие надежды на ее будущее и желала, чтобы она как можно быстрее оправдала их. Но отец тоже не был совершенством. За последние четыре года он дважды сменил спутниц жизни, и последняя, Моника, была вдвое младше его. Мать Энни считала, что у отца комплекс Питера Пена, а он уверял, что, вкусив прелестей супружеской жизни с Норой, он навсегда избавился от желания вступать в брак.

— Пап, ты можешь рассказать мне что-нибудь о бабушке Лиоте?

— Лиоте? Почему ты вдруг вспомнила?

— Так, из любопытства. Она единственная в нашей семье, кто еще остался в живых из старшего поколения, а я вообще ничего о ней не знаю.

Некоторое время отец молчал, а когда заговорил, Энни почувствовала, что он стал взвешивать каждое свое слово.

— Она, должно быть, разменяла девятый десяток, — начал он. — Я встречался с ней всего несколько раз.

— Какая она?

— О, не знаю. Обыкновенная, полагаю. Мне она нравилась.

— А поконкретнее, пап?

Он сухо рассмеялся:

— Я вовсе не пытаюсь сказать, что любил ее только потому, что твоя мать держит на нее обиду. Я имею в виду, что любил именно ее. Те несколько раз, что мы приезжали к ней, она оказывала мне радушный прием. В последний наш визит она хотела угостить нас шоколадным тортом, испеченным по немецкому рецепту, и мясными колбасками домашнего приготовления с картофелем и кислой капустой. Я уже предвкушал удовольствие от благословенной еды. Само собой разумеется, мы не задержались там настолько, чтобы попробовать хоть что-то из приготовленного к нашему приезду. Твоя мать пустилась в пространные обличительные рассуждения, связанные с ее прошлым.

О, папа, давай не будем снова вставать на этот путь.

— Бабушка рассказывала о чем-нибудь?

— Нет, лишь слушала. Насколько помню, она не произнесла ни слова, возможности вставить слово у нее, собственно говоря, не было, да и вряд ли это могло что-либо изменить. В тот день твоя мать была в ударе. Я же пришел в замешательство и чувствовал себя не в своей тарелке. Потом Нора забрала тебя и Майкла со двора и направилась к машине. Мне лишь оставалось извиниться перед Лиотой и ретироваться.

— А почему бабушка никогда не приезжала к нам в гости?

— Ее не приглашали. Рассылка приглашений всегда являлась прерогативой Норы. Нет, беру свои слова назад. Твоя мать приглашала бабушку на нашу свадьбу.

— Она приезжала?

— Да, она присутствовала на этом торжестве. И еще она приезжала на твои крестины.

— Значит, у бабушки была машина.

— Не думаю. Я не замечал машины, когда мы были у Лиоты в гостях. Да и сомнительно как-то. Она много лет проработала неподалеку от дома, по-моему, в каком-то офисе рядом с озером Мерритт. Не могу сказать, какого рода это была работа, но, по мнению Норы, твоя бабушка любила работу больше, чем свою семью.

Энни задумалась. Когда мать сравнивала ее с Лиотой Рейнхардт, неужели она имела в виду ее желание заниматься искусством?

Почему мне всегда приходится выбирать между тем, что хочет моя мать, и моими собственными желаниями?

— С чего вдруг такой интерес к бабушке, Энни?

— Я всегда хотела узнать о ней больше, но боялась расспрашивать маму.

— Да, неудивительно. Она теряет здравый рассудок, когда дело касается ее матери. Почему бы тебе самой не навестить Лиоту и не выяснить все?

— Я думала об этом, но…

— Дай угадаю. Твоя мать все неправильно поймет, так?

— Так…

Если мать узнает об этом, то посчитает, что ее предали и смертельно обидится. Но почему все так сложилось? Что стало причиной неприязни между матерью и бабушкой? И взаимна ли их неприязнь? Рассказ отца не рассеял сомнений Энни. Правда, в делах такого рола на него нельзя полагаться. Возможно, подобное отчуждение возникло из-за несходства характеров? Или была какая-то более глубокая причина?

«Ты прямо как Лиота!»

Что на самом деле означают эти слова матери?

Кем была Лиота Рейнхардт? И что сделала такого, что мать объявила ее персоной нон грата?

— Послушай, дорогая. Если ты всю жизнь будешь стараться угождать своей матери, то не избежишь душевных терзаний.

— Папа…

Он тяжело вздохнул:

— Хорошо. Не буду, не буду. Это твое решение. — Он несколько замялся. — Ты что-нибудь слышала о своем брате?

Равнодушно-спокойный голос отца, задавшего этот вопрос, напомнил Энни о том, что у того не ладились отношения с пасынком. Родным отцом Майкла был первый муж Норы — Брайан Таггарт, который исчез из ее жизни в тот самый момент, когда были подписаны все бумаги о расторжении этого брака. Майклу тогда исполнилось три года. От своего отца Энни как-то слышала, что Нора несколько раз пыталась выбить из Брайана Таггарта деньги на содержание сына. Она называла их «презренной платой за его вину», потому что этих денег не хватило бы даже на то, чтобы покрыть затраты на бракоразводный процесс, не говоря уж о возмещении нанесенного ей морального ущерба.

Таггарт переехал в другой штат, женился второй раз и обзавелся другими детьми. Когда Майклу исполнилось шестнадцать, он нашел своего отца и стал искать с ним встречи. Каким-то шестым чувством мать догадалась об этом и моментально распознала тот единственный телефонный звонок, словно бы он мог распространять запах. В ней просыпался инстинкт настоящей ищейки в те моменты, когда что-то угрожало ее авторитету. В тот раз она учуяла почти неуловимый душок, пошла по следу и, загнав несчастного Майкла в угол, вырвала из него признание. Энни никогда не забудет этого переворачивающего душу допроса.

«Как ты мог поступить так со мной? После всего, чем я пожертвовала ради тебя! Я любила тебя и всегда была рядом с тобой, и вот благодарность, которую я заслужила!»

Нельзя сказать, чтобы Таггарт распахнул перед Майклом двери. Из сказанного матерью и единоутробным братом во время той жуткой сиены между ними маленькая Энни могла вспомнить лишь то, что Таггарт дал понять сыну, что не заинтересован продолжать какие-либо отношения с ним.

Не произойдет ли то же самое с ней, если она рискнет пообщаться своей бабушкой? Будет ли дверь навсегда захлопнута и перед ней? что произойдет, если ее мать узнает, что она ездила навестить свою бабушку?

— Энни? — Голос отца вернул ее к действительности.

— О, у Майкла все отлично, насколько я знаю.

— Когда ты слышала о нем в последний раз?

— На Рождество он прислал письмецо. — Энни поспешила сообщить, что оно было адресовано матери. В то время как мать чуть ли не преклонялась перед сыном, его, казалось, вообще не заботило ее существование. Послание было коротким и деловым. Он получил повышение по службе и прибавку к зарплате. Обе новости подняли матери настроение и послужили оправданием, почему сыну вечно не хватает времени наведаться домой. — Я позвонила Майклу и оставила сообщение на автоответчике о своем уходе из дома.

— Хм.

— Он очень занят, папа. Ты знаешь, как много он работает.

Отец ничего не сказал в ответ, что было как нельзя кстати. Истина заключалась в том, что ее брат вообще никем не интересовался, кроме самого себя. Совершенно очевидно, что Майкл уделял мало внимания матери, которая не могла нарадоваться на него и нахваливала при всяком удобном случае.

«Мой сын с отличием окончил Колумбийский университет… Моего сына пригласили на работу в крупную компанию… Мой сын так красив, что мог бы сниматься для журнала „GQ“»…

Нора Гейнз гордилась успехами Майкла Таггарта.

— Если ты все-таки решишь навестить свою бабушку, передай ей от меня привет, ладно?

— Я еще не решила, папа, ехать мне или нет.

— Надеюсь, ты решишься, родная. Что-то беспокоит тебя. Помни, ничего нет хорошего в том, чтобы позволять кому-то думать за себя. Даже твоему обожающему тебя отцу.

Следующие несколько дней Энни неотступно думала о своей бабушке. Казалось, ей никак не удается выбросить Лиоту Рейнхардт из головы. Она обдумывала все, что только могла вспомнить о ней (а вспомнить она могла очень мало), все, что мать когда-то говорила о ней и, кстати, весьма недоброжелательно. Энни никак не удавалось избавиться от чувства, что ей необходимо поехать к бабушке и поговорить с ней.

Энни не сомневалась, что ей придется дорого заплатить за эту встречу. Однако желание увидеться с бабушкой росло в ее душе, как брошенное в землю зернышко.

Почему после стольких лет неизвестность стала такой мучительной? Потому ли, что мать обвинила ее в сходстве с бабушкой? Много раз ей приходилось слышать подобные упреки. Почему же именно сейчас они задели ее? Почему ей стало больно, оттого что ее сравнили с кем-то, кого она толком не знает? Может, дело в том, что мать намекнула, как предосудительно желание идти не тем путем, который она сама выбрала для дочери? Что же такого совершила Лиота? И почему?

Энни молилась о беспокоивших ее обстоятельствах и о том, чтобы на душе стало легче. Однако легче не становилось, и она постоянно думала о бабушке, даже когда усердно читала Священное Писание.

«Я есмь лоза, а вы — ветви…»[7]

Энни прекрасно знала, что в этих стихах речь идет об Иисусе. Почему же всякий раз, перечитывая их, она думала о Лиоте Рейнхардт?

Может, потому, что бабушка Лиота была последней родственницей по материнской линии? Дедушка умер задолго до рождения своей внучки. О прадедушке и прабабушке Энни доводилось слышать. Но все, о чем рассказывала мать, было представлено в розовом цвете и очень отличалось от мрачных красок, которыми она рисовала образ бабушки Лиоты. «Они были самыми милыми людьми, которых я когда-либо знала, — как-то разоткровенничалась ее мать. — И такими щедрыми на любовь и заботу. Почему они терпели мою мать, я уже никогда не узнаю. У нее никогда не было времени ни на кого, кроме себя».

«…Если кто не родится свыше…»[8]

Господи, я не знаю, что Ты пытаешься сказать мне. Может быть, то, что Лиота Рейнхардт не верит в Тебя? Мне ничего не известно о моей бабушке, кроме того, что моя встреча с ней убьет мою мать, как только она узнает об этом.

А что если Лиота Рейнхардт не верит в Иисуса, не признает Его своим Господом и Спасителем? Что тогда?

Эта мысль начала преобладать над всеми остальными. А что если никто не потрудился передать Лиоте Рейнхардт добрую весть об Иисусе Христе? Что если душа бабушки не спасена? Энни чувствовала себя виноватой. Вместо решительных действий со своей стороны она подливала масла в огонь взаимной ненависти родителей: сначала разочаровала мать отказом ехать учиться в Уэллсли, затем по телефону расспрашивала отца о Лиоте Рейнхардт.

Энни вдруг поняла, насколько неглубока ее собственная вера, и от этого ей стало еще хуже. Раз она может помалкивать и ничего не делать, значит, с таким же успехом может отказаться от веры. Если она боится рискнуть чем-нибудь — пусть даже всем — ради того, чтобы донести до родной бабушки Слово Божье, то ей лучше захлопнуть Библию и поехать либо в Калифорнийский университет, либо в Уэллсли, в зависимости от того, который из ее родителей окажется сильнее.

Господи, я не могу больше так жить. Не могу. Я слабая. Я все время совершаю ошибки. Какая польза от моей веры или моего знания, если моя семья разрушена?

Чем дольше она размышляла, насколько мало она знает о своей бабушке, тем все больше убеждалась, что ей следует поехать и самой разобраться, в каких отношениях с Господом находится ее родственница. И, возможно, в процессе разговора с ней она, Энни, узнает, почему выросла стена отчуждения между ней и ее дочерью Норой.

«…Благословение и проклятие, как написано в книге закона…»[9]

Какой была Лиота Рейнхардт?

О, мама, чем же я напоминаю так презираемую тобой бабушку?


Лиота сидела перед телевизором. Пока блондинка в зеленом атласном платье, застыв в неестественной позе, открывала следующую букву, она уже успела разгадать всю фразу. «У», — назвала Лиота. «У!» Что может быть проще? _ _ н_ _ _н Дядю_ _ _ Сэ_ _. Она с такой легкостью отгадала всю фразу целиком, словно все буквы в ней были открыты. Ты нужен Дядюшке Сэму. Она даже представила, как изображенный на плакате немолодой мужчина с бородкой я в цилиндре указывает прямо на нее.

— Буква «О», — сказал один из участников передачи.

С выражением отвращения на лице Лиота подошла к телевизору и принялась отчаянно переключать каналы в поисках чего-нибудь интересного или развивающего, всего что угодно, лишь бы скоротать время и при этом избежать появления недоброго желания разбить вдребезги «говорящий» ящик.

Снова показывают «Даллас». Щелк. Новости. Щелк. Ток-шоу о матерях, которые отбили поклонников у своих дочерей.

Потрясающе.

Щелк. Фильм о матери, которая задумала убийство конкурентки своей дочери-старшеклассницы, чтобы та смогла победить в соревновании между группами поддержки. В анонсе этого фильма уверяли, что он основан на реальных событиях!

Барахло и есть барахло, вне зависимости от звучности названия.

Щелк. Музыка будто из ада, и танцуют под нее люди, чем-то похожие на бесов. Щелк. Старый фильм. Лиота видела его прежде, году эдак в 1947 или около того. Не очень-то он тогда был хорош, весьма сомнительно, что за эти годы стал лучше. Щелк. Бокс. Подходящее ее настроению зрелище, но уже не впечатляет. Щелк. Полиция в действии, документальные кадры. О, это, должно быть, так же интересно, как повторный показ судебного разбирательства дела Клинтона.

Почему у кого-то должно появиться желание смотреть эти программы?

Большинство людей и так уже на грани нервного срыва. Неужели работники телевидения хотят превратить их в невротиков с суицидальными наклонностями? Может быть, они организовали заговор и добиваются именно этого? Вероятно, Оливер Стоун уже начал работу над своим новым фильмом.

Если мне повезет, то я умру раньше, чем его фильм покажут по телевизору.

Щелк. Телемагазин.

Батюшки, что же они собираются продать на этот раз?

Ювелирные изделия с востока из нефрита. Китай. Япония. Наши новые лучшие друзья. Забавно, до чего быстро и легко люди забывают историю, чтобы получить возможность купить дешевые товары.

— Гори все синим пламенем!

Лиота выключила телевизор и в наступившей тишине подошла к мутному окну. Уже стемнело, и уличные фонари поблескивали неровным светом. Часы на каминной полке пробили одиннадцать, но Лиота не чувствовала усталости. Что, собственно, неудивительно, ведь добрую половину дня она проспала в кресле. Проснулась, потому что затекла шея, и поняла: впереди у нее долгая бессонная ночь.

Она взглянула на фотографии, что выстроились вереницей на каминной полке. Самую последнюю, пятилетней давности, она получила от Эйлиноры. Семейный портрет, сделанный профессиональным фотографом на Рождество. Безупречный. Эйлинора ослепительно хороша в своей блузке из красного атласа с великолепной ниточкой жемчуга. Разумеется, настоящего. Ее муж Фред в дорогом черном костюме, седые пряди в густых волосах делают его внешность неотразимой. У Майкла, направившего свой взгляд на камеру, надменное выражение лица. А Энни с длинными, такими же, как у ее отца, рыжеватыми волнистыми волосами, очень мила.

Каким симпатичным мужчиной был Дин Гарднер. Как жаль, что этот брак распался. Она любила Дина. Он был не таким неотесанным, как первый муж Эйлиноры, Брайан Таггарт, и не таким целеустремленным и удачливым, как Фред Гейнз. Какой позор, что проблемы не были улажены с самого начала. У нерешенных проблем есть одно свойство — они разрастаются, как сорняки в саду. Дай им полную свободу, и они начнут диктовать образ жизни, который на корню погубит все лучшие воспоминания, жизненные уроки, намеченные цели или ясность понимания мира. В конце концов, этот образ жизни губит и саму любовь.

Господи, как дитя, которое я так сильно любила, может относиться ко мне с таким презрением? Ответь мне, Господи. Что я сделала неправильно?

Лиота всегда печалилась, думая об Эйлиноре. Что случилось с ее девочкой? Три брака, двое детей, которые преуспевали во всем, чем бы ни занимались, дом за железными воротами, роскошные машины, отдых в Европе, и все же Эйлинора не была счастлива.

Я годами молилась за нее, и что хорошего из всего этого вышло? Я сдаюсь, Господи. Ты Сам с ней разбирайся.

От сильной душевной боли она закрыла глаза.

Хоть бы раз мои дети, моя кровь и плоть, сказали бы мне, что любят меня так же сильно, как я люблю их. Как бы мне хотелось увидеть у себя дома дочь, которая вместо того, чтобы заниматься перечислением моих неудач, поблагодарила бы меня за все, что я сделала для нее. Чтобы хоть раз Эйлинора или Джордж просто сказали бы: «Спасибо, мама. Я ценю все, что ты сделала для меня».

У Лиоты не было ни малейшего шанса услышать такие слова.

О, Боже, почему я не могу отправиться к Тебе прямо сейчас? Чего еще Ты ждешь? Я сделала на этой земле все, что могла. Я стала старой. И от меня нет никакой пользы. У меня все болит: и душа, и тело. Вот я стою здесь, в своей гостиной, перед фотографиями моих родных. И мне хочется рыдать. Теперь каждый из них живет сам по себе, и нет в их жизни места для старой женщины. Я устаю слышать от Эйлиноры бесконечные жалобы на то, какой паршивой матерью я была. Я устала подставлять другую щеку. Устала переключать телевизор лишь для того, чтобы услышать человеческий голос. Устала просиживать в углу и смотреть на свой умирающий сад. Я устала жить! О, Господи, я хочу отправиться домой!

«Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком»[10], — прозвучал в ее душе другой голос.

В сердце Лиоты вспыхнула ярость, и оно заколотилось с неистовой силой.

С избытком? В другом мире, может быть, но только не в этом. И не сейчас.

Почему Ты так со мной поступаешь? Что я сделала, чтобы заслужить такое обращение? Хотелось бы мне знать.

«Где была ты, когда Я полагал основания земли? Давала ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывала ли заре место ее?[11] Можешь ли ты повернуть вспять движение звезд? Способна ли ты управлять ходом Плеяд или Ориона?»

Со слезами на глазах Лиота опустилась в свое ветхое кресло.

Я знаю, кто Ты. Знаю, что Тебе подвластно все. Разве не поклонялась я только Тебе одному, сколько себя помню? Разве не с Тобой встречалась я каждый день в моем саду все эти годы?.. О, Боже, неужели Ты не понимаешь? Я устала от непонимания. Устаю от жизни, название которой — сплошная боль. Устала быть одинокой.

Я хочу домой. Пожалуйста, позволь мне вернуться домой.

Она положила голову на спинку кресла, и слезы потекли по ее щекам. Почему Он выжидает?

Перестань ныть.

Перед взором Лиоты возникла необычайная картина: золото кипит в котле, плавится, и на блестящей поверхности появляются черные примеси.

Это я, Господи?

«Предай Господу путь твой и уповай на Него, и Он совершит…»[12]

Будто у нее есть выбор…


Корбан сидел за столом, записывая свои соображения о том, как расположить к себе Лиоту Рейнхардт и тем самым облегчить выполнение задания: «Привезти металлическую тележку для перевозки продуктов. Подарить трость. Перемыть окна в ее доме». Он поморщился. Последнее, чем бы ему хотелось заниматься, это мытье стекол у старухи, однако ради ее расположения он сделает это. Постучал карандашом по столу. Надо придумать что-нибудь полегче. Такое, на что не нужно тратить много времени и сил. Может быть, купить шоколад? Или цветы? Отверг обе идеи. Он знал эту женщину всего каких-то пару часов, но был совершенно уверен, что, принеси он ей конфетки да цветочки, она пригвоздит его к стене, а потом будет швырять в голову дротики за попытку заискивания перед ней.

Взглянув на свой «Ролекс», он понял, что если не отправится прямо сейчас в университет, то обязательно опоздает на лекцию профессора Вебстера. Он бросил карандаш на стол и быстренько собрал рюкзак, вскинув его на плечо, вышел за дверь и захлопнул ее за собой. Шагая к зданию своей альма-матер, Корбан обдумывал, как он может получить у профессора Вебстера разрешение не делать это нелегкое задание. Должна же быть какая-то лазейка, чтобы ускользнуть от следующих встреч с этой старой летучей мышью.


Энни заглянула в библиотеку, чтобы выписать названия книг о Моне и Ван Гоге, а заодно поискать телефонный справочник Окленда. Рядом с номером телефона Лиоты Рейнхардт в списке значилась только улица. Может, когда Энни увидит эту улицу, она вспомнит бабушкин дом. По дороге из библиотеки девушка остановилась у большого книжного магазина и купила карту Окленда.

Как только Сьюзен отперла дверь и с пакетом продуктов вошла в комнату, попугай крикнул из клетки, стоявшей у окна:

— Вызывай полицию!

— Я здесь живу, Барнаби. Противная птичка. Ты опять намусорил?

— Я только недавно пылесосила, — заметила Энни с улыбкой.

Сьюзен поставила пакет с продуктами на столешницу.

— Никакого от него спасения. Он опять принялся разбрасывать зерна. Думаю, он решил во что бы то ни стало засеять всю квартиру, чтобы обеспечить себя пропитанием на следующий год. Глупая ты, невежественная птица, Барнаби. Слышишь, совершенно невежественная!

Барнаби расправил крылья, распушил перья, словно его возмутило такое несправедливое оскорбление, затем снова разгладил крылышки и вытаращился на нее с презрением.

— Че бушь делать?

Сьюзен с Энни расхохотались.

— Ты обладатель самых ужасных манер, Барнаби. Ума не приложу, зачем вообще полицейскому понадобилось держать у себя дома живое существо. Разумеется, Раулю не нужно было выводить тебя на прогулку, не так ли? Все, что ему следовало делать для твоего полного счастья, — это включать телевизор и оставлять корм. К сожалению, телевизора у нас нет.

— Твое имя у всех на устах, — запел попугай.

— Ты у нас не навечно, знаешь ли, — проговорила Сьюзен и принялась раскладывать содержимое пакета.

— Думаю, он может остаться у тебя дольше, чем ты планировала, — предположила Энни.

— Рауль сказал, что через неделю или около того он вернется из Лос-Анджелеса. — Сьюзен посмотрела на птицу. — Слышишь, Барнаби? Через неделю тебя здесь не будет, душка.

Энни улыбнулась:

— На автоответчике для тебя сообщение. От Рауля.

Сьюзен закатила глаза:

— О, нет. Плохие новости?

— В зависимости от того, как ты к ним отнесешься. — Улыбка на лице Энни стала шире. — Рауля взяли на работу, и он внес залоговую сумму за меблированную квартиру. Проблема в том, что в этой квартире не разрешается держать домашних животных.

— Это не домашнее животное. — Сьюзен показала пальцем на птицу. — А как насчет скарба Рауля? Ему все равно следует приехать сюда…

— Перед отъездом он все вещи сложил в коробки.

— Он знал. Почему же он просто не продал птицу?

— Эй, Китти, Китти! — проскрипел попугай.

Энни рассмеялась:

— Рауль сказал, что ты окружишь Барнаби заботой, он уверен в этом. Никому другому он не может доверить любимца, разве что заядлой птичнице.

— Безмозглой курице, ты имеешь в виду! — Она вперилась в попугая. — Классно! Просто классно!

— 911! — заверещал Барнаби, великолепно имитируя Уильяма Шатнера, и заголосил, как сирена. — 911!

— Если еще хоть одно слово вылетит из твоего клюва, ты будешь ощипан, упакован и заморожен, как этот цыпленок!

Сьюзен закинула упаковку куриного мяса в небольшую морозилку.

— Не бойся ее, Барнаби. — Энни снова рассмеялась. — Она этого не сделает.

— Ты так думаешь? Я просто скучаю по своему кенару, вот единственная причина, по которой я согласилась нянчиться с этим первым. Кенар был такой душка. А этот — пиранья в перьях! — Она окинула взглядом разложенную на полу карту. — Планируешь путешествие?

— Недальнее.

Энни расправила угол карты и отметила желтым маркером предстоящий ей путь.

— Кто у тебя в Окленде?

— Моя бабушка. — Энни смущенно улыбнулась. — Но я даже не знаю, о чем говорить с ней.

— Придумаешь что-нибудь.

Сьюзен плюхнулась на старенький диванчик, купленный ею на распродаже домашней мебели. Ее отец с двумя братьями перевезли его в своем пикапе и втащили в подъезд дома. Поскольку диванчик не вместился в узенький лифт, они на руках протащили его через четыре лестничных пролета, чтобы втиснуть в небольшую квартирку, где Сьюзен накрыла стол и угостила их сэндвичами, свежеиспеченным печеньем и газировкой.

— Когда ты надумала ехать? — Сьюзен откупорила бутылку содовой.

— Завтра. По графику до четырех часов я свободна, и занятий курсах у меня тоже нет.

— А давно ты не виделась со своей бабушкой?

От смущения щеки Энни покрылись румянцем.

— Думаю, года четыре. Точно не помню.

— Четыре года? — Сьюзен отпила немного газировки и покачала головой. — Не проходит и двух недель, чтобы я не виделась с кем-нибудь из своих родных. Их, знаешь ли, у меня очень много.

Энни, приходившая к подруге в гости, видела в небольшом доме Картеров как минимум трех дядюшек Сьюзен и около дюжины кузенов. Среди ее многочисленных родственников, которые говорили очень громко, перебивая друг друга, она всегда чувствовала себя неловко. Мужчины, как правило, смотрели по телевизору какую-нибудь спортивную передачу, а женщины, сгрудившись на кухне, готовили, болтали, смеялись.

— А часто они ссорятся между собой?

— Еще как часто! Всегда кто-нибудь раскипятится по какому-нибудь поводу. Самые жаркие баталии обычно ведутся за обеденным столом, когда дядя Боб и дядя Чет заводят речь о политике или когда Мэгги вставляет свое словцо о равноправии. Папа вспыхивает по любому поводу.

Энни несколько раз видела старшую сестру Сьюзен и нашла ее остроумной и довольно привлекательной.

— Мэгги тоже защищает права женщин?

— Только когда того требует ситуация. Эго происходит всякий раз, когда она навещает родителей. — Сьюзен улыбнулась. — Папа считает, что женщине, у которой есть дети, приходится работать, потому что у детей слишком большие запросы. Разумеется, кто работает, как мама, по призванию, является исключением из этого правила. Всякий раз Мэгги начинает спорить с папой, говоря, что женщинам также хочется жить в красивом доме, расположенном в безопасном для детей районе. А это возможно лишь при условии, что работают оба родителя. Папа заявляет, что обстановка в районах была бы намного спокойнее, если бы мамы сидели дома и как следует следили за своими детьми. Слово за слово. — Она рассмеялась. — Порой так разойдутся, что не унять.

— А они долго сердятся друг на друга?

— Не больше часа. Смешно признаться, но Мэгги сказала мне, что уйдет с работы сразу же, как только забеременеет, так решили они с Энди. Послушать ее, так она отстаивает теорию контроля за рождаемостью и оплаты муниципальных детских садов. Но правда заключается в том, что сестра очень похожа на отца и они оба любят хороший добрый спор за обеденным столом. Папа берет на себя роль «адвоката дьявола» — спорщика по призванию. Какое бы мнение ни прозвучало, он обязательно высказывает противоположное. Говорит, что спор — прекрасный способ научиться логично думать, и называет его интеллектуальным фехтованием. — Сьюзен сделала большой глоток содовой. — Никто не обижается.

Энни даже не могла вообразить, что произойдет, если вдруг такое фехтование начнется в доме ее матери и кто-то ради веселья станет с ней спорить. В таком случае спорщик должен будет прикрываться бронежилетом. Две минуты словесного поединка — и мать обратит его в кровавый спорт. Палки и трости смолотят мне кости, но слова никогда не сокрушат меня. Тот, кто придумал эту присказку не знал ее матери. Нора Гейнз могла любого разделать под орех своим языком.

Энни опять испытала тошнотворное чувство вины. Что за дочь она такая?

Сьюзен поднялась со своего места.

— Мне лучше заняться оставшимися продуктами. — Она открыл холодильник, вытащила контейнер и открыла его. — Чудеса в решете! Мне следует отнести это моему младшему брату и предложить произвести научные исследования.

Энни отвлеклась и не слушала.

Расстояние между восточной стороной холмов, где находится Блэк-Хоук, и Оклендом, лежащим на берегу залива Сан-Франциско, относительно небольшое. Да еще туннель, проложенный прямо сквозь холмы. Дорога хорошая. И ехать недолго. Максимум тридцать минут. Если посчитать, сколько раз ее семья ездила к бабушке Лиоте, то надо признать, что с таким же успехом она могла жить хоть в Нью-Йорке.

— Что ты делала сегодня? — спросила Сьюзен, открыв холодильник.

— Звонила своей матери.

Энни смутилась в ту самую минуту, как произнесла эти слова. Впечатление было такое, будто она выполнила самую тяжелую за целый год обязанность.

Сьюзен молчала, занятая поисками еды.

— И?

И у матери случился очередной приступ гнева.

«Ты уже в состоянии здраво рассуждать, Энни? Ты имеешь хоть малейшее представление, насколько сильно ты разочаровала меня?»

Энни старалась не смотреть в глаза Сьюзен.

— Я сообщила ей о том, что устроилась на работу. Начала было говорить о моих занятиях в художественной школе, но она бросила трубку.

— О, Энни… — В темных глазах подруги сверкнула гневная искорка. — Как только захочешь, чтобы тебя удочерили, дай знать. Мои родители очень любят тебя.

Энни часто заморгала, стряхивая непрошеные слезы, и уткнулась в карту. Она обожала родителей Сьюзен, но никто не мог заменить ей родную мать. Очень бы хотелось, чтобы все было по-другому. Чтобы мать любила ее без каких-либо условий, так же, как Картеры любят своих детей. Никто из них не был совершенством. Двое постоянно вляпывались во всякие неприятности в подростковом возрасте. Старший брат Сьюзен, Сэм, даже провел пару месяцев в колонии для несовершеннолетних. Сильная любовь и терпение поправили дело и вернули его на правильный путь. Как раз вчера Сьюзен рассказывала о нем.

— В июне мой брат получит диплом. Можешь себе представить? Он был таким неуправляемым, что мы все опустили руки. Но мама с папой уверяли, что он вернется в семью в назначенное Господом время. Так оно и вышло. Не то чтобы он полностью утихомирился…

Непокорный Сэм. Как-то раз Сьюзен назвала его новым воплощением Джеймса Дина[13].

Энни снова посмотрела на карту, прослеживая взглядом обозначенный маркером маршрут.

— Моя мама хорошая, Сьюзи. Она просто хочет для меня самого, с ее точки зрения, лучшего.

Но любила ли мать ее? Энни осознавала, что в какой-то степени она совершала хорошие поступки в надежде доставить удовольствие своей матери. Что если бы она не окончила на «отлично» школу? Если бы не играла по просьбе матери на пианино для женского совета?

И каждый раз, когда она справлялась с какой-то задачей, перед ней ставилась новая, более трудная, и планка поднималась выше. Спецкурс для отличников. Помощь одноклассникам. Летние общественные работы. Единое государственное тестирование для поступающих в университет. С первой попытки не удалось получить высокие баллы, поэтому мама пригласила репетитора, чтобы пересдать тесты. Наконец, последний удар — заявление на получение стипендии и поступление в Уэллсли.

«Все эти богатые девочки из уважаемых семейств. Подумай, каким может быть твое будущее, Энни!»

Энни знала, что она паникует. Просто мысль о том, что ее ожидает, вызывала такой страх, что ей хотелось бежать без оглядки. Она чувствовала, что начинает задыхаться под тяжестью материнских ожиданий, которые подавляли ее волю. Всякий раз, когда она угождала матери, ситуация становилась только хуже. Мать относилась к ее успеху как к предмету своей гордости и открывшимся возможностям для новых свершений, новых требований, ожиданий.

«Подумай, чего бы ты достигла, если бы больше и усерднее работала. Если бы у меня были такие возможности…»

Энни поняла: что бы она ни сделала, этого никогда не будет достаточно.

А может, она просто искала оправдание, чтобы убежать из дома?

Уронив маркер на карту, Энни опустила голову на скрещенные руки.

Господи, может, я и в самом деле, как говорит мама, пасую? Может, я трусиха и боюсь, что не справлюсь, когда дело дойдет до учебы в настоящем университете?

«Ты прямо как Лиота».

Она и сейчас все еще видела взгляд матери, когда та произносила эти слова.

— Энни? — тихо позвала Сьюзен. — Ты в порядке?

— Да, все хорошо. — Она потерла лоб. — Просто пытаюсь собраться с мыслями.

— Может, тебе просто уйти от матери? Дать ей время?

Задетая, Энни подняла на подругу глаза. Она знала, Сьюзен всегда относилась к ее матери с прохладцей. Нора Гейнз, собственно, ничего и не делала, чтобы Сьюзен чувствовала себя желанной гостьей в ее доме. Порой она даже бросала трубку, когда Сьюзен звонила. «Эта девица», — говорила она так безапелляционно, будто Сьюзен являлась носительницей венерической болезни.

«Почему бы тебе не водить дружбу с Лаурой Денверс? Она из хорошей семьи».

Что означало: из богатой семьи, у которой высокий социальный статус…

Мать не понимала ее. Возможно, в те времена, когда она была школьницей, школы и были такими, какими казались со стороны. Теперь многое изменилось. Да, Лаура Денверс была миленькой, со вкусом одевающейся ученицей, но страдала от кокаиновой зависимости.

«Мать Лауры говорит, что дочь постоянно ходит на вечеринки и хорошо проводит время. Почему ты отказываешься, когда тебя приглашают?»

Потому что Энни прекрасно знала, что там происходит. Она не была вхожа в тот круг. И не хотела входить в него, чтобы курить вместе с другими анашу, пить и заниматься сексом. Конечно, Лаура пользовалась популярностью. Когда она была под кайфом, то гуляла с любым попавшимся ей под руку парнем. В школе все знали, что до того, как ей исполнилось семнадцать, она успела сделать два аборта. А прямо перед выпускными экзаменами одна из знакомых девчонок-гимнасток поведала, что тест на СПИД у Лауры положительный.

Мать Энни ничего не знала об этом, и Энни не считала себя вправе говорить о личной жизни Лауры. Да и не хотела она водиться с ее дружками. Все они считали себя страшно крутыми, хотя все, что они делали, так это обеими руками толкали себя в пропасть.

Кроме того, даже если бы Энни рассказала своей матери, что происходит в коридорах средней школы и вне ее стен на вечеринках, это не имело бы никакого результата. Она, по всей вероятности, не поверила бы дочери. Ведь мать видела только то, что ей хотелось видеть. В Сьюзен с ее длинными крашеными волосами и колечком в носу она видела опасность. В Лауре с ее стрижкой за восемьдесят долларов и одеждой, купленной в дорогом магазине, видела шик. Только так. Так уж она была устроена.

Я виновата, Господи. Я не такая, какой меня видят люди. Я ношу маску. Притворяюсь, что все расчудесно, потому что не хочу компрометировать свою мать. Я лишь подчинялась ей, Господи. Я так старалась. И боялась. Признаю. Пасовала перед ее гневом. И теперь, когда я ушла из дома, я боюсь, что, если сделаю еще один неосторожный шаг и встречусь с моей бабушкой, мать никогда не простит мне этого.

«…Люби Господа, Бога твоего…»[14]

— Энни?

Сьюзен погладила подругу по спине. Энни прерывисто вздохнула и села прямо на ковер, скрестив ноги, как индеец.

— Я не знаю, правильно ли поступаю. — Она посмотрела на Сьюзи, севшую рядом с ней.

— Что может быть плохого в том, что ты съездишь навестить свою бабушку?

— Ты не понимаешь. Моя семья не такая, как твоя. Все здесь запутано, сложно.

Такой клубок, что ей самой трудно понять, где начинается и где заканчивается эта путаница. Все, чего она хочет, — это отыскать маленький кончик ниточки, чтобы наконец-то понять, что же случилось, почему так сильно разозлилась ее мать. Может, тогда она сможет понемногу распутать этот клубок.

О, Господи, я хочу понять свою мать. Я не хочу, чтобы для меня все закончилось так же, как и для нее, — ненавистью к собственной матери. Ты говоришь: «Любите друг друга». Помоги мне в этом. Пожалуйста, научи меня любить.

— Я так нервничаю. — Энни подняла руки. Они дрожали.

Сьюзен взяла руки подруги в свои.

— Все будет хорошо.

— Сьюзи, я даже не знаю, с чего начать. О чем ты разговариваешь со своими бабушками и дедушками?

— Обо всем! Они очень любят вспоминать прошлое. Моя бабушка все время рассказывает о своем отце. Я никогда не видела своего прадеда, но у меня такое ощущение, будто я его хорошо знаю, потому что она успела разложить по полочкам всю его биографию. В 1905 году корабль доставил моего прадеда в Сан-Франциско, где он пережил землетрясение 1906 года. Представь, он был еще жив, когда Нейл Армстронг высадился на Луну. Здорово, да? Бабушка и дедушка выросли во время Великой депрессии и пережили Второю мировую войну. Ты только задай парочку вопросов, и они расскажут дюжину историй. Некоторые из них я слышала сотни раз, но все равно интересно. Особенно, когда они рассказывают всякие пикантные истории из жизни наших родителей, когда те были маленькими. Это вообще супер.

— Мама говорит, что мою бабушку волновала только ее работа.

Сьюзен нахмурилась:

— А чем она занималась?

Энни пожала плечами:

— Не знаю, мать никогда не говорила.

— Ну и замечательно, вот с этого и начнешь, Энни. Спроси бабушку о работе.

— Так много всего, о чем я хочу расспросить ее.

Она посмотрела на карту. Линия, проведенная желтым маркером, обозначала расстояние до того района Окленда, где живет Лиота Рейнхардт. Это в двух кварталах от автострады Макартур. А дом отыскать будет, пожалуй, нетрудно.

— Хочешь, я съезжу с тобой? Только позвоню на работу и узнаю, сможет ли Хэнк найти мне замену.

— Спасибо, Сьюзи, на этот раз мне лучше поехать одной.

— Позвоните 911, — проскрипел Барнаби.

Энни и Сьюзен рассмеялись.

5

Энни выехала с автострады Макартур на Фрутвейл и у подножия холма повернула направо, миновала еще один квартал и свернула налево. В самом начале этого квартала величественно возвышалась старинная каменная церковь. Узкая улица, поднимавшаяся по склону холма, была обсажена деревьями, и по обеим ее сторонам выстроились небольшие симпатичные деревянные домики, покрытые белой штукатуркой, каждый с верандой и парадным крыльцом. Хотя некоторые из них выглядели отжившими свой век, немного садовых работ, свежий слой краски на стенах — и к домикам вернется их былое очарование. Прадедушка и прабабушка Рейнхардт, видимо, жили здесь в те времена, когда можно было вечером выйти в свой дворик или отправиться на посиделки к соседям и в меркнущем свете дня наблюдать за играми ребятишек.

Развернувшись в конце квартала, перед старым кирпичным зданием начальной школы, Энни медленно поехала назад и остановилась перед домом, где жила бабушка. На тротуаре перед дверью соседнего дома две маленькие чернокожие девчушки играли в «классики». На них были одинаковые голубые джинсы и ярко-розовые свитера, ряды красивых косичек на их головах украшали вплетенные бусины. Как только Энни вышла из машины, девочки прекратили игру и стали настороженно наблюдать за ней.

Она улыбнулась:

— Приветик!

Девочки тоже улыбнулись, но ничего не ответили. По всей видимости, родители не раз предупреждали их о том, что нужно воздерживаться от разговоров с посторонними.

Открыв снова свою машину, Энни взяла купленный для бабушки подарок и сумочку, которую перекинула через плечо, и захлопнула дверцу. Вглядевшись в небольшой домик, она подумала, что, должно быть, когда-то он был самым красивым на этой улице. Вдоль стены тянутся кусты рододендрона и азалии. Сейчас на них нет бутонов, но они распустятся через несколько месяцев. Лужайка перед домом, конечно, в запущенном состоянии, но если траву подстричь, прополоть и подкормить, то очень скоро она примет надлежащий вид. На растущем перед домом голом дереве, похожем на впавшую в зимнюю спячку сливу, по весне тоже распустятся нежные листья и бутоны. Во внутреннем дворе дома, где живут ее мать и отчим, растут такие же сливы, только тщательно ухоженные благодаря заботам городской садовой службы.

Увидев кусты роз, навалившиеся на покрытый белой краской забор, который отгораживал владения бабушки от владений ее соседей, Энни вспомнила нежно-розовый цвет их бутонов и подумала о том, как необычайно живописно будет выглядеть этот уголок, когда розы и зеленые листья винограда обовьют забор. С крыши навеса, тянувшегося вдоль подъездной дорожки, свисала глициния. Вскоре ее бледно-лиловые, похожие на гроздья винограда цветы смешают свой нежный аромат с тонким запахом цветущей розы.

Весной домик должен смотреться просто восхитительно.

По выкрашенным яркой краской ступенькам Энни поднялась на парадное крыльцо и увидела стоявшее в углу старенькое кресло-качалку с протертым сиденьем. Должно быть, бабушка провела здесь, на воздухе, немало часов. Сейчас кресло было покрыто толстым слоем пыли и заткано паутиной, но, возможно, когда наступят теплые деньки, бабушка Лиота будет снова коротать в нем свои вечера. Правда, вымахавшие рододендроны мешают видеть улицу, но это легко исправить. Энни обратила внимание на развешанные над крыльцом цветочные горшки и представила, как мило в них будет смотреться фуксия, когда она выпустит стрелки с цветами ярко-розового и алого цвета.

Энни нажала на кнопку звонка, и сердце у нее застучало сильнее. Ей показалось, что за запертой дверью работает телевизор. По всей вероятности, бабушка Лиота была дома. Другое дело, откроет ли она дверь тому, кого не видела много лет… кого, наверное, и узнать-то не сможет.

Господи, пожалуйста, пусть моя бабушка пригласит меня войти. Помоги мне не сказать чего-нибудь такое, что огорчит ее и лишит нас возможности пообщаться. Помоги мне ясно и объективно смотреть на вещи. Господи, помоги.

Она ждала, охваченная волнением и смутным страхом. Стоит ли рассчитывать на радушный прием, если она даже не потрудилась написать? Потом она вспомнила несколько случаев, когда неуважительно отнеслась к бабушке и даже не задумалась об этом. Наконец, она даже не знала, когда у нее день рождения.

Дверь приоткрылась.

— Если вы предлагаете товар на продажу, то меня это не интересует.

— Бабушка Лиота? Я Энни. Энни Гарднер.

Старая женщина как-то странно посмотрела на нее:

— Энни?

Она не должна помнить. С чего бы?

— Энни Гарднер. — повторила она, надеясь расшевелить бабушкину память. Прошло столько времени. Ее родители развелись, когда ей исполнилось пять лет, и ей хватит пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько раз ее привозили сюда в гости. — Я дочь Норы.

Она всматривалась в карие бабушкины глаза, но не могла разгадать их выражения. Помнит ли она вообще что-нибудь? Может быть, она даже забыла о существовании внуков?

Сердце Энни упало.

Но Лиота помнила. О, разумеется, помнила. Просто не могла выговорить ни слова: к горлу подступил ком, пока она любовалась миловидным юным созданием, стоявшим на крыльце ее дома. Сколько лет тому назад она в последний раз видела свою внучку? Теперь Энн-Линн Гарднер уже не маленькая девочка, а высокая стройная барышня с волосами соломенного цвета. В руках она держит маленький розовый керамический горшочек, из которого выглядывают чудные фиалки. Как Энни узнала, что фиалки — ее любимые цветы?

— Дочь Норы, бабушка Лиота, — еще раз растерянно повторила девушка.

— Я знаю, кто ты.

Лиота ужаснулась тому, как отчужденно, резко, нетерпеливо прозвучал ее голос. Она открыла дверь пошире, чтобы этот жест можно было принять за приглашение войти в дом. Прошло столько лет, и малышка Энни стала барышней. О, Господи, сколько потеряно лет. В горле у Лиоты пересохло от волнения.

Энни вошла в гостиную и остановила взгляд на включенном телевизоре.

— Надеюсь, я не помешаю.

— Думаю, Джеральдо без меня обойдется, — пошутила Лиота, щелкнув выключателем.

В комнате стало тихо. Лиота повернулась и снова посмотрела на внучку, как бы изучая ее. Заметила сильное сходство с Эйлинорой, когда та была девчонкой. Такая же, как у нее, линия губ и нос, правда, есть кое-что от отца — эти восхитительные голубые глаза. Лиота жадно всматривалась в каждую черточку, не зная, что сказать, как спросить о причине ее прихода. По взволнованному и смущенному виду внучки она поняла, что у нее должна быть веская причина, чтобы появиться здесь после стольких лет.

— Эти милые фиалки для меня, надо полагать? — Лиота улыбнулась, надеясь таким способом помочь гостье справиться с волнением.

— О, да! Конечно. — Энни протянула горшочек, который держала обеими руками.

— Мои любимые цветы, — заметила Лиота, принимая подарок и не сводя восхищенного взгляда с нежных бархатных лепестков. — Как ты узнала?

— Я не знала, — тихо сказала Энни. — Я подумала, что тебе понравятся эти симпатичные цветы.

— Действительно, они мне очень нравятся. Спасибо. — Лиота вспомнила о фиалках, которые она своими руками сажала в саду, и они так забавно высовывали свои головки из травы и мха. Она посмотрела на Энни, снова подумав о том, что же привело ее сюда, но не решилась спросить. Зачем портить такие мгновения? — Может, выпьешь чего-нибудь? Чай? Кофе?

— Да, с удовольствием, все равно что.

— Тогда пойдем на кухню. Я заварю чай.

Она будет пить чай со своей внучкой.

Интересно, когда я очнусь от этого чудного-чудного сна?

Энни последовала за бабушкой на кухню. Она не ожидала, что Лиота окажется такой миниатюрной. Худенькая, да и росту в ней футов пять. Заплетенные в косу седые волосы уложены валиком, из-под которого выбивались непослушные прядки. Белый старомодный кардиган, голубое, в цветочек платье, розовые тапочки. На душе у Энни потеплело от того, что бабушка такая славная и такая трогательная: она прижимала к груди горшочек с фиалками, как свое самое ценное имущество. Бабушка еще немного полюбовалась цветком и бережно поставила его на маленький стол у окна. Энни обратила внимание, что кроссворд в лежавшей на столике газете был наполовину разгадан. Затем она подняла глаза и устремила взгляд на внутренний дворик, видный из окна. О, как грустно…

— Я помню, каким был твой сад. Он казался мне страной чудес.

Лиота оживилась.

— Страной чудес? — Такая характеристика, казалось, польстила ей; затем она проследила за взглядом внучки, и ее лицо стало печальным. — Да, теперь сад так не назовешь. Скорее, это дикие заросли. Я не занималась садоводством долгое время.

— А эльфы еще есть в саду?

— Эльфы? — Лиота немного подумала, но так и не вспомнила.

— У входа в огород была увитая розами решетка, и там, на грифельной доске, сидели зеленые фарфоровые эльфы. Три фигурки, кажется. Такие миниатюрные, размером с твою ладонь.

— Надо же, я совершенно забыла о них.

Она поставила эти фигурки давным-давно, когда Майкл был еще ребенком, надеясь, что он обрадуется, может быть, придет в восторг или удивится. Но он никогда не упоминал об эльфах, и она про них забыла.

— В саду еще была большая зеленая лягушка, — улыбнулась Энни, не отводя глаз от окна. — Вон там, в дальнем углу, где растут каллы.

На душе у Лиоты потеплело, ведь Энни, оказывается, помнила сад до мелочей.

— Полагаю, лягушка сидит на своем месте. Я не убирала ее.

Она расставляла эти простенькие вещицы в саду, чтобы порадовать своих внуков, но они никогда не задерживались здесь надолго, и она даже не успевала поинтересоваться, нашли они что-нибудь или нет. Когда-то, очень давно, она мечтала спрятать в саду расписанные красками пасхальные яйца, чтобы потом детки самозабвенно искали их и…

Лиота решительно остановила поток своих воспоминаний. Что хорошего, если она будет вспоминать о своих прежних обидах и несбывшихся мечтах? От этого на душе не станет легче.

Энни оглядела кухню, и Лиоте очень захотелось узнать, о чем подумала ее внучка. Кухонька была небольшой и уютной. Когда-то ей придавали довольно веселый вид белые шкафчики, развешенные на канареечно-желтых стенах. Окно над раковиной смотрит на кухню соседнего дома. Энни вряд ли знает, что раньше створка этого окна поднималась и женщины могли переговариваться друг с другом, пока готовили еду, а их дети играли на заднем дворе.

— Какой чай ты любишь?

Пока Энни разглядывала кухню, Лиота любовалась таким открытым и милым лицом внучки. Какое разительное отличие между ним и лицом того молодого «помощника», который приходил к ней.

— Какой у тебя есть, бабушка Лиота. Можем мы здесь еще немного посидеть?

— Сиди, где хочешь, дорогая, — обрадовалась Лиота и проследила взглядом, как ее внучка садится на стул напротив нее.

Энни опять посмотрела в окно, и в ее взгляде не было ни малейшего признака отвращения к неухоженному саду. Может, совсем еще юная девушка смотрит на него глазами ребенка и видит его таким, каким он был тогда, а не теперь? Конечно, Лиоте хотелось не пускать все на самотек в свое время, но артрит, сковавший ее движения, мешал работать. И, надо полагать, не только в артрите было дело. Не мешало бы ей признаться в этом. Она забросила все, потому что сдалась. Зачем проводить долгие часы в саду, если, кроме нее, больше некому наслаждаться его красотой? Сейчас она сожалела об этом. Нельзя было так поступать. Наоборот, ей следовало сохранить красоту сада. Но уже слишком поздно. Не сможет она восстановить то, что приходило в запустение в течение многих лет. Она слишком стара, слишком немощна.

Сейчас не время перебирать в памяти горькие неудачи и сожаления. Ее внучка пришла к ней в гости.

Хвала Богу.

У Лиоты возникло ощущение чего-то значительного, и ей захотелось отпраздновать это событие. Открыв ящик, она порылась в нем и достала несколько пакетиков хорошего чая, который она убрала, после того как умерла мама Рейнхардт, любившая этот чай; в полдень они, бывало, садились вдвоем и не спеша попивали его. Осталось ли в загашнике печенье? Если да, то оно, скорее всего, окажется таким же старым, как и чай, а значит, не просто черствым, а твердым настолько, что хоть в ступе толки. Крекеры? Ни одного. О, как бы ей хотелось знать заранее о приходе Энни. Она купила бы все необходимое и испекла арахисовое печенье. Ну, ничего, может быть, испечет в следующий раз.

А выпадет ли когда такой случай?

О, Господи… пожалуйста.

Рука ее слегка дрожала, когда она наполняла чайник водой. Поставив его на газовую плиту, она зажгла конфорку.

— Это не займет много времени.

Вдруг Энни устанет ждать и уйдет? Современные молодые люди, кажется, вечно торопятся и делают все в спешке. Куда-то бегут впопыхах. Что-то делают наспех. Она знала об этом от Китти. «Может, из-за того, что они беспрестанно играют в видеоигры, где все движется очень быстро, подобно мошкам, которые толкутся на двери-ширме и сводят тебя с ума».

— Я вовсе не спешу. — Энни отвела взгляд от окна и посмотрела на бабушку.

— Наверное, ты проголодалась? Печенья у меня нет, но я могу приготовить… — Что значит могу? Ей не с чем сделать бутерброды. Нет заготовки из тунца. Нет арахисового масла. — …Бутерброды с яйцом. Хочешь?

— Нет, я не голодна. Мне захотелось увидеть тебя и поговорить с тобой.

Лиота придвинулась на стуле к внучке.

— Как поживает твоя мать? — Глаза девушки блеснули, она потупила голову и вся напряглась. Лиота увидела, как Энни сцепила на столе руки. Что-то тут не так. — Уж не заболела ли Эйлинора?

— Нет, бабушка Лиота. У мамы все замечательно. Только…

Она снова посмотрела в окно, и Лиота заметила блеснувшие в ее глазах слезы.

О, Боже. Что-то снова случилось. Разве это не обычное дело?

Лиота ждала, по-прежнему не зная, почему Энни пришла к ней. Ведь ее никогда не включали в узкий семейный круг. Почему же теперь?

— Мы не очень ладим с мамой, — призналась Энни, прервав затянувшуюся паузу.

Лиота почувствовала, как много боли скрывалось в этих словах. Но разве она станет расспрашивать? Что если вдруг задаст нелепый вопрос и внучка уйдет? Ей захотелось утешить Энни, но какие сказать слова, чтобы они не были истолкованы неверно? Все пройдет, все переменится? Не всегда так происходит. Между ней и Эйлинорой ничего не меняется.

— Ты хотела поговорить об этом? — осторожно спросила Лиота.

В голубых глазах Энни было столько тревоги, столько боли, что сердце Лиоты невольно сжалось.

О, Эйлинора, что ты сотворила с нашей маленькой Энни?

— Мама говорит, что я похожа на тебя.

— Вот оно как, — с чувством глубокого сожаления протянула Лиота, и Энни покраснела. У бедной девочки был такой смущенный и расстроенный вид, что Лиота пожалела о сорвавшемся с ее языка восклицании. Она же знает, как Эйлинора к ней относится. А вот почему, трудно понять.

— Почему она так сказала?

— Я решила поступить в художественную школу в Сан-Франциско и поэтому не поехала учиться в Уэллсли, — не поднимая глаз, проговорила Энни, глядя на свои сцепленные пальцы.

— И как твои успехи?

Она подняла голову и тихо вздохнула.

— Мама сказала, что, будь у меня настоящий талант, она послала бы меня учиться в Париж.

Лиота не услышала ни горечи, ни обиды в голосе внучки, повторившей оценку своей матери.

О, Эйлинора — и судья, и эксперт в одном лице.

— А сама ты как думаешь, Энни? — спросила до глубины души возмущенная Лиота.

— Может, мои картины не так хороши, как мне кажется. — Энни печально улыбнулась. — Но мне нравится рисовать.

— В какой технике ты работаешь?

— Я много всего перепробовала. Не знаю, что получается у меня лучше, если вообще получается. В старших классах занималась графикой, правда, всего два года. Из-за скромного бюджета школа была вынуждена выбрать более приоритетные направления, чем занятия искусством.

— И чему ты будешь учиться теперь?

— Я записалась на курс истории искусства и на композицию. Еще я хочу научиться писать акварельными и акриловыми красками. Может, со временем пойму, на чем мне остановиться.

— Ты знаешь, в этом нет ничего удивительного. Одна из твоих родственниц была профессиональным художником.

— Правда? Я и не знала.

А знала ли Эйлинора? Лиота даже не помнила, говорила ли она дочери о давно умерших родственниках.

— Она приходится тебе пра-пратетушкой. По моей линии. Некоторые работы тетушки Джойс, которая умерла еще до того, как родилась твоя мать, перешли ко мне по наследству после смерти моей матери. Возможно, они сохранились до сих пор. Вот только я забыла, куда положила папку с ее рисунками. Тетушка Джойс рисовала модели женской одежды, занималась дизайном бытовой и фермерской техники, что приносило неплохие доходы. Если не ошибаюсь, она придумала даже несколько поздравительных открыток.

— Я бы с удовольствием взглянула на ее работы.

— Надо подумать, смогу ли я найти их.

Много лет она не вспоминала об этих работах. Где же они быть? В ее сундучке для приданого? Или в одной из коробок на чердаке? Как она заберется туда, чтобы отыскать их?

Чайник засвистел, и Лиота выключила газ. Залила кипятком пакетики чая и снова поставила чайник на плиту.

— Ты любишь крепкий чай?

— Любой, какой ты заваришь, — вежливо ответила Энни.

Лиота несколько раз вынимала и опускала пакетики, пока вода не приобрела густой янтарный цвет.

— С сахаром?

— Можно без.

Старается не утруждать людей. У Лиоты появилось ощущение, что Энни любит чай с сахаром, но не хочет доставлять лишнего беспокойства. Чашки на блюдцах слегка дребезжали, пока она ставила одну перед Энни, а другую прямо на свою газету с кроссвордом. Она достала из шкафчика синюю фарфоровую сахарницу и наполнила ее, после чего придвинула поближе к Энни. Затем выдвинула ящик стола, извлекла оттуда ложку и тоже положила на стол. Сливки предложить она не могла за отсутствием таковых. Да и молока у нее тоже не оказалось. Нужно опять идти в магазин.

Когда тот молоденький студент собирался прийти? Как, бишь, его имя? Корбан? Да, так. Корбан Солсек. Надо полагать, он появится в среду. Придет ли? Не слишком-то ласково она его приняла. Заносчивый жалкий невежа. Какой сегодня день? Может, позвонить той милой женщине, Декер, и попросить прислать кого-нибудь еще?

— Чай ароматный, бабушка, — отметила Энни. — Спасибо.

Лиота села за стол с внучкой и улыбнулась про себя, увидев, как Энни добавила две полные ложки сахарного песку в свою чашку. Одно из двух — либо она сладкоежка, либо не любит вкус чая. Лиота решила, что в следующий раз купит в магазине баночку растворимого кофе тех дорогих сортов, которые рекламируют по телевизору Что-нибудь особенное. И не забудет купить все необходимое для приготовления домашнего печенья. Когда в следующий раз внучка придет в гости, она угостит ее вкусненьким.

Конечно, при условии, что будет этот следующий раз.

Лиоту охватило беспокойство. Они еще толком не поговорили, и она думала лишь о том, как мало времени, должно быть, осталось до ухода Энни и сумеет ли она за это время поближе узнать внучку. У нее появилось предчувствие, что с уходом этой девушки исчезнет все самое важное из ее жизни.

О, Господи. Помоги мне! Она такая же ранимая, как Эйлинора? Одно неосторожное слово — и она уйдет отсюда и я никогда не увижу ее?

Боже… Помоги!

Энни мучили сомнения, и она сидела притихшая. Правильно ли она поступила, что пришла сюда? Что бабушка думает о ней? Что расскажет о ее матери?

Наконец Лиота прервала молчание:

— Значит, ты уже достаточно взрослая, чтобы жить самостоятельно?

— Да. Я переехала к своей школьной подруге. Сьюзен Картер. Она окончила школу на год раньше меня. С ней очень весело.

— В каком смысле весело?

— Не подумай ничего плохого, — тут же добавила Энни, вспомнив об отношении своей матери к Сьюзен. Ей не хотелось, чтобы у бабушки создалось неверное представление об этой девушке. — Сьюзен очень ответственная. Она ходит на курсы при университете в Сан-Франциско и сама платит за свое обучение.

— Что же она изучает?

— Разное. Пока ей трудно остановиться на чем-нибудь одном, но, скорее всего, она выберет, как и ее мать, сестринское дело. — Энни рассказала бабушке, что вместе со Сьюзен снимает квартиру в таком районе города, где удобно заниматься бегом. — Я люблю бегать.

Так вот почему она такая стройная.

— Одна беговая дорожка проходит неподалеку от зоопарка, — пояснила Энни, — а другая тянется с милю вдоль берега залива.

Лиота вспомнила, что слышала от Эйлиноры о спортивных занятиях Энни, вот только запамятовала, о каком виде спорта шла речь.

— Ты занималась бегом?

— Нет, мама считала, что бег не подходит для девочек, и до пятнадцати лет я занималась гимнастикой.

— Почему же только до пятнадцати?

— Я сломала руку. Из-за травмы не смогла продолжать занятия.

— В наши дни было не принято, чтобы женщины бегали трусцой, — заметила Лиота. — Но я обычно делала пробежки вокруг озера Мерритт во время обеденного перерыва. Мне удавалось сохранять спортивную форму. И я любила бывать на воздухе. В моем ящичке на работе я хранила спортивную обувь. Признаюсь, некоторые косо смотрели на меня. Но меня это не останавливало. С тех пор многое изменилось. Я слышала, что теперь нет ничего необычного в том, что женщины ходят в кроссовках на работу. Это правда?

Энни улыбнулась:

— В центре города я постоянно встречаю женщин в деловых костюмах и спортивной обуви. Многие из них, приходя на работу, снимают ее и надевают туфли на каблуках.

— Оставляя всех врачей-ортопедов без работы, — рассмеялась Лиота.

Энни понемногу освоилась. Что-то такое было в ее бабушке, и рядом с ней в ее небольшом жилище она чувствовала себя как дома. Карие глаза старой женщины светились мягким юмором, и это придавало Энни решимости… вызывало желание набраться мужества и задать свой вопрос.

— Где ты работала, бабушка? — Энни очень интересовало, какой же должна быть ее работа, если она дорожила ей больше, чем своей семьей?

— Я была секретаршей. Обычной секретаршей.

— И тебе нравилась эта работа?

— Я хорошо справлялась со своими обязанностями.

— А сколько лет ты проработала?

— Тридцать.

— И все это время ты служила в одной компании? — Значит, она продолжала работать и после ухода ее матери из дома. Может быть, в словах матери и было зерно истины.

— О, нет. Их было четыре. И все они находились в том же здании в двух кварталах от озера Мерритт. Одна из них закрылась, но меня тут же пригласили ее бывшие конкуренты. Когда мой шеф вышел в отставку, я стала работать на человека, купившего его компанию. Потом произошло слияние этой компании с другой, и меня оставили работать на том же месте.

— Почему же ты все-таки ушла?

Лиота улыбнулась одними уголками губ:

— Мне исполнилось шестьдесят пять.

— И тебе предложили уволиться из-за возраста?

— Нет, я сама подала заявление об уходе за две недели до своего дня рождения.

Она сказала это таким тоном, будто ей не терпелось уйти с работы. Так ли оно было?

— А тебе нравилась твоя работа?

— Нравилась ли? Нет, не могу сказать, что работа секретарши была особенно увлекательной. Просто нужно было оплачивать счета. Да и общаться с людьми я любила.

Энни нахмурилась. Как это получается, что человек, которого считали фанатично преданным своей работе, не проявляет ни малейшего интереса к разговору о ней, когда появилась такая возможность? Может быть, сослуживцы притягивали ее? Может, у нее возникли с кем-то из них близкие отношения? И именно поэтому образовалась пропасть между ее бабушкой и матерью? Маловероятно. Если бы Нора знала что-нибудь, она бы обязательно проговорилась. Не было случая, чтобы она побеспокоилась о репутации бабушки Лиоты. Во всяком случае, она использовала бы подобную информацию, чтобы пригвоздить ее к позорному столбу.

— Вид у тебя встревоженный, — тихо произнесла Лиота. — Это связано с тем, что я рассказала?

— Нет, просто я задумалась…

Энни покраснела, осознав, что порицала мать точно так же, как та, в свою очередь, всю жизнь порицала бабушку Лиоту. Какое право она имела критиковать свою мать даже в мыслях? Ставила ли она себя на ее место, смотрела ли на жизнь ее глазами?

«…Что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте»[15].

А что истинно? Что справедливо? — размышляла Энни, потирая виски.

— Голова разболелась? У меня есть аспирин.

— Нет, я чувствую себя хорошо, бабушка. Правда. Просто много всего…

Энни крепко сжала губы, боясь расплакаться. Подумала было, что бабушка начнет задавать вопросы, какие обычно она слышала от матери. Что она могла ответить?

Лиота сидела безмолвно, как будто выжидала.

Энни почувствовала себя неловко. Она куда больше привыкла к напористости матери, с которой та добивалась ответа.

«Скажи мне сейчас же, что случилось».

«Ничего, мама».

«Полагаю, ты снова хочешь бросить уроки музыки. Так вот, я не позволю тебе это сделать. Слышишь меня? В один прекрасный день ты поблагодаришь меня за все. Если же я предоставлю тебе право решать, ты от всего откажешься».

«Мама, мне просто нужно немного времени…»

«За инструментом у тебя будет его предостаточно. С таким успехом можешь дуться, сидя за пианино. Иди и занимайся! Я пообещала своим приятельницам, что ты поиграешь нам во время обеда…»

Энни закрыла глаза, желая спрятаться от голосов, которые преследовали ее.

— Энни, что привело тебя сюда? — Лиота увидела, что в душе девушки происходит ужасная внутренняя борьба. Что она может сделать, чтобы помочь своей внучке?

Энни разняла руки и, чтобы они не дрожали, обхватила чашку.

— Я почти не знаю тебя, бабушка Лиота.

Как хотелось Лиоте выплеснуть, наконец, свои чувства, сказать, что все могло быть по-другому. Но она не рискнула произнести дерзкие слова, которые легко истолковать превратно. Не будет она участвовать в осуждении кого бы то ни было, пусть даже и Эйлиноры, которая, конечно, была неправа. Слишком много лет Лиота сама была жертвой жалоб, обвинений и обид со стороны своей дочери.

— Мы можем исправить это, — очень деликатно проговорила Лиота.

Энни подняла голову и посмотрела на нее. Голубые глаза внучки были заплаканными и потускневшими. Она выглядела такой уязвимой, совсем как маленькая девочка, обиженная человеком, которого она любила. Лиоте было знакомо такое выражение лица. Разве не эти страдания видела она бесчисленное количество раз на лице Эйлиноры в детстве? Сердце так защемило, что она едва могла дышать, не то, что произнести слова утешения.

— Я скучала по тебе, бабушка.

Лиота судорожно вздохнула. Она не могла говорить. Не то чтобы ей было не подобрать слова, наоборот, их было слишком много. Слова любви, накопленные за долгие годы одиночества. Еще задолго до рождения Энни. С того самого дня, как она доверила воспитание Эйлиноры Элен Рейнхардт. Тогда Эйлинора плакала. О, как она плакала!

Как, впрочем, и Лиота, которая села в городской автобус и уехала на работу, чтобы делать то, что она должна была делать.

О, Господи, неужели Ты даешь мне еще один шанс?

Внутренняя борьба Лиоты, видимо, каким-то образом отразилась на ее лице, потому что Энни дотронулась до лежавшей на столе бабушкиной руки. Быстро. Нежно. Впервые. Старой женщине захотелось схватить эту молодую тонкую и сильную руку, прижать к себе и никогда не отпускать. Но вместо этого она сидела без слов, без движения, терзаемая страхом, что если она позволит себе сделать хоть малейшее движение, вся страшная, пугающая, смешанная с надеждой внутренняя боль поднимется со дна ее души и вырвется на волю. Какая же это боль! О, каким тяжким бременем может она стать для такой юной и уязвленной собственной болью души.

— Полагаю, в моих словах нет ничего особенного, правда? — с дрожью в голосе тихо проговорила Энни.

Как же, для Лиоты эти слова были самыми особенными из всех слов на свете.

— Я тоже по тебе скучала, — наконец проговорила она.

Ей показалось, что она слишком сдержанно произнесла эти слова. Но если дать волю своим чувствам, внучка может испугаться и попросту сбежать от нее.

О, Господи, у нее же нет ни малейшего представления о том, кто я на самом деле. Ни малейшего представления о невидимых подводных течениях и водоворотах прошлого.

Бедная Эйлинора находилась в гуще тех событий и ничего не поняла.

Я не хотела объяснять. Как я могла пойти на такое, не разрушив ее иллюзий, связанных с семьей? О, Господи Иисусе, пусть мои сдержанные слова подействуют на нее, но пусть их действие не будет слишком сильным.

И, должно быть, так оно и получилось, потому что Энни подняла голову и внимательно посмотрела в глаза Лиоте. Потом ее взгляд потеплел и глаза засияли. Она закрыла их и склонилась как будто в тихой и безмолвной молитве.


Корбан не поверил своим ушам, когда его подопечная огласила весь список продуктов, которые ей необходимо купить. В продуктовом магазине, куда он в очередной раз проводил ее, она купила фунт сахара, соду, яйца, шоколадную стружку и пакет муки весом в пять фунтов. Все это ему придется тащить вместе с остальной набранной ею ерундой. На этот раз у нее, вероятно, был настоящий всплеск деловой активности. Вместо обычной четверти молока она купила целый галлон и еще пакет ароматизированных сливок «Французская ваниль». Купила не только небольшую коробочку чая «Констант-Коммент», но еще такую же фирмы «Оранж Спайс». Даже взяла две баночки разрекламированного растворимого кофе. Правда, при этом, она с трудом справилась с негодованием, когда узнала, сколько все это стоит. И указала-таки несчастной продавщице на возмутительно высокую цену.

— Три доллара и восемьдесят центов за одну крохотную баночку? — вскрикнула она. — Это грабеж! Здесь написано — шесть унций. Из чего сделан кофе? Из золота?

Корбан не проронил ни слова. Говоря по правде, он был до глубины души тронут, полагая, что старушка наконец собралась угостить его чашечкой кофе со сливками в благодарность за все тяжкие труды. Даже решил было простить ей ту хорошую взбучку, которой она «угостила» его в первый день их знакомства. Ну, конечно, размечтался. Когда они добрались до дому, она предложила ему обычной воды из холодильника — выглядит, мол, он неважнецки. И более того, «заботливо» посоветовала, чтобы он смочил бумажное полотенце и поприкладывал его к своему лицу.

— Вы слегка раскраснелись.

Да, разумеется, он тащил в гору два пакета с продуктами весом в двадцать фунтов — от этого у кого угодно лицо станет красным.

Она упорно отказывалась от его машины.

И в довершение всего заявила, что дает ему дополнительное задание.

Прежде чем вы уйдете, снимите, пожалуйста, с чердака одну вещицу.

— С какого чердака?

— Это, знаете ли, некое пространство между кровлей и потолком, которое обычно оставляют при строительстве дома, так вот оно-то и называется чердаком. Домишко, безусловно, небольшой, могу вас заверить, но не такой уж пропащий, чтобы не иметь чердака.

Скрипя зубами, он терпеливо выслушал пронизанную сарказмом маленькую лекцию.

— Пожалуйста. Если вам угодно.

Чем скорее он выполнит ее поручение, тем скорее сможет попросить об ответной услуге — посидеть с ним и поболтать. У него есть несколько вопросов, которые он хотел бы задать.

Из ящика на кухне она достала фонарик и промаршировала в гостиную. Воображение ли у него разыгралось, или на самом деле сегодня в ее ногах появилось больше прыти? Лиота Рейнхардт остановилась в узком коридорчике, на самой его середине, между двух небольших спаленок, повернулась лицом к выложенной жутким розовым и зеленым кафелем ванной и державно подняла руку вверх, всем своим видом напоминая статую Свободы с факелом в руке.

— Вот вход на чердак. — Она смерила его презрительным взглядом. — Что ж вы, голубчик, не прихватили с собой стул? Или вы решили, что сможете взлететь туда, как Супермен?

Корбану вдруг нестерпимо захотелось зашвырнуть на этот чердак хозяйку дома. Эта брюзга с успехом могла бы составить компанию таким же, как она, старым летучим мышам, которые, возможно, гроздьями висят там вниз головой.

— Я подумал, что здесь, должно быть, есть лестница, — промямлил он, отчаянно подыскивая разумное оправдание. Но как только произнес эти слова, тут же понял, что сморозил глупость. Она, воспользовавшись его оплошностью и прицепившись к его словам, набросилась на него, как кошка на мышь.

— О! Вам нужна лестница. Да-да, конечно, вы без труда отыщете ее в сарайчике на заднем дворе, за калиткой. Обычно я пользовалась этой лестницей во время подрезания деревьев. Ну, если она вам так нужна, идите и принесите ее. Возможно, этот садовый инвентарь сейчас не в самом лучшем состоянии, но, по крайней мере, он облегчит ваш подъем на чердак, позволю себе предположить. Если, конечно, вы сумеете втащить лестницу в дом.

— Я принесу стул, — процедил он сквозь зубы.

Устанавливая стул в узком коридоре, он убедился, что его ножки упираются в твердую деревянную поверхность, а не в решетку подогревателя пола. Когда взбирался на стул, тот слегка качнулся. Потом он открыл люк на чердак и уставился в темноту. Пахнуло вековой пылью и старым деревом.

— Там могут быть крысы.

Сердце Корбана чуть не выскочило из груди.

— Вы слышали какие-то звуки? — Он посмотрел вниз.

— По ночам частенько доводилось слышать, как крысы скребутся, возятся, порой мечутся по чердаку, — с невинным выражением лица отчиталась Лиота.

Ну, разумеется, она встала так, чтобы надежно защитить себя от нападения любых тварей, которые решат повыскакивать из темных углов. А он-то как раз и окажется их добычей.

— Но на вашем месте я бы не волновалась, мистер Солсек. Они, пожалуй, больше боятся вас, чем вы их.

Почудился ли ему блеск в ее глазах? Смеялась она, что ли, ним? Столбик, показывающий уровень его злости, поднялся еще на одно деление. Неужели все старики такие несносные?

— А может, это всего лишь плод моего воображения, — сладким голоском промурлыкала она. — Знаете, ведь как бывает со старушками, которые долгое время вынуждены жить в полном одиночестве. С головой у них не всегда в порядке. Не так ли? Но пауков там видимо-невидимо. За это я ручаюсь.

В чем, собственно, он тоже нисколько не сомневался и именно поэтому не горел желанием посетить это самое пространство между потолком и крышей, будь оно неладно. Какая еще живность заселила эту темноту?

Лиота похлопала фонариком по его ноге:

— Он вам пригодится, если вы собираетесь разглядеть там что-нибудь.

— Спасибо.

Закипая, Корбан выхватил фонарик из ее рук и направил луч в темноту чердака. Едва ли это помещение можно было назвать чердаком. Он увидел кипу коробок, старую деревянную люльку, деревянную же клеть для яблок, наполненную пустыми банками, и довольно вместительную, вполне подходящую для длиннохвостого попугая или кенара птичью клетку.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сняли оттуда коробки.

— Все?

— А сколько их там?

— Три.

— Всего три? Я думала, больше. Повернитесь и посмотрите перед собой.

Корбан повернулся, и тут же его лицо облепила паутина. От неожиданности он выпалил бранное словцо и резким движением смахнул с лица паутину, отчаянно надеясь, что восьминогий налетчик не успел заползти ему в волосы или свалиться за ворот рубашки. Нет, паук направился к коробкам, за которыми Корбан, собственно, и карабкался сюда. Он попытался раздавить насекомое.

— Ради всех святых, чем это вы там занимаетесь? — нетерпеливо спросила Лиота Рейнхардт.

— Давлю паука.

— Каких он размеров? С обеденный стол? Вы сейчас пробьете дыру в моем потолке.

Фонарик стал светить совсем тускло. Корбан потряс его и снова выругался.

— Это единственное слово в вашем лексиконе, мистер Солсек?

— Простите, — еле слышно пробормотал он, осознав, что выругался.

— Для человека, посещающего лучший университет страны, у вас весьма ограниченный словарный запас.

— Еще раз простите, миссис Рейнхардт. — Не довольно ли уже?

— Все это неплохо и даже хорошо, молодой человек, но если вы испортили мой фонарик, вам придется купить мне новый!

Свет появился снова.

— Он работает.

— Так-то лучше. Теперь возьмите коробки и спускайтесь с ними, пока не успели превратить мой дом в руины.

Корбан шесть раз пропутешествовал на чердак и обратно. Он тяжело дышал и вспотел даже больше, чем после подъема в гору с авоськами. Мышцы ног свело судорогой, прежде чем он услышал долгожданные слова.

— А вот и коробка, которая мне нужна.

Да уж, пора бы. Последняя.

От одной только мысли об этом ему стало невыносимо тошно, но он все-таки спросил:

— Остальные отнести на чердак?

Она оглядела его с ног до головы.

— Нет, думаю, прежде мне нужно их просмотреть. А потом я на время затолкаю их в гостиную.

— Неплохая идея, — оценил он пожалованную ему передышку.

— Коробки вы уберете на чердак в следующую среду.


— Ты знаешь, что меня больше всего бесит? — вечером того же дня поделился Корбан своими переживаниями с Рут. — Я побывал там уже три раза и не смог ничего выудить.

— А в чем проблема? Она не хочет отвечать на твои вопросы?

— Даже не спрашивал! Она эксплуатирует меня как раба, и я так устаю что забываю, зачем пришел.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросила Рут, продолжая выполнять свои упражнения. Она сидела на коврике и делала китайский шпагат, касаясь головой то одного, то другого колена. Наклон, второй, третий и затем к другому колену. Раз, два, три.

— На этой неделе я пойду к ней еще раз и расскажу о своей курсовой работе.

— Думаешь, она захочет с тобой сотрудничать?

— Если нет, я не буду тратить на нее свое время.


В течение двух следующих дней Лиота разбирала содержимое шести коробок, и оно вызвало у нее целый поток воспоминаний: и хороших, и таких, которые лучше не извлекать из памяти.

В первой коробке лежали новогодние украшения. Предназначенная для транспортировки вина, она состояла из двенадцати ячеек. Целых два часа Лиота осторожно разворачивала мягкую бумагу, в которую была аккуратно завернута каждая елочная игрушка, и доставала блестящие бусы и гирлянды с фонариками. Она вот уже десять лет не наряжала рождественскую елку. Слишком вздорожали они в последнее время. За одно деревце нужно заплатить столько же, сколько стоит электричество за целый месяц! Впрочем, даже если б у нее были деньги, она не сумела бы притащить елку домой.

Лучшие рождественские праздники были в те годы, когда они с Бернардом жили одни с детьми в своей небольшой отдельной квартирке. Какое удовольствие было видеть сиявшие восторгом глаза деток, любовавшихся нарядной лесной гостьей. Лиота вспомнила вечера, когда Эйлинора уютно посапывала у нее на коленях, а Джордж прижимался к ней, слушая захватывающие истории, которые она им читала. То были ее самые драгоценные воспоминания, поскольку после переезда в этот дом времени у нее хватало только на работу. Мама Рейнхардт очень быстро взяла на себя ответственность за воспитание своих внуков.

Лиота бережно завернула в мягкую бумагу все елочные украшения и положила их обратно в свои ячейки. Бусы и гирлянды фонариков тоже легли в коробку; теперь ее можно отложить в сторону.

Вторая коробка была доверху набита старой одеждой, и каждая вещь напомнила ей о причине, по которой была сохранена. Свадебный наряд; чудесный атласный халат, подаренный Бернардом на Рождество, которое они первый раз праздновали вместе; красное платье, которое она купила на свой день рождения в тот год, когда Бернард был на фронте. Он выслал ей деньги и велел купить что-нибудь красивое для самой себя. Мама Рейнхардт устроила скандал: как, дескать, Лиота посмела потратить всю сумму и при этом не купить что-нибудь детям. Свекор пытался возражать, но его слова не изменили ее мнения.

Теперь, проводя рукой по платью, Лиота вспоминала, как она тогда злилась и как возмущалась мама Рейнхардт, которая считала все, что бы тогда ни делала невестка, недостаточно хорошим. Папа Рейнхардт говорил, что его жена не понимает, что происходит. Так оно и было. Лиота не вытерпела и надела купленное платье. Она вернулась домой не поздно, около десяти часов вечера. Свекровь ждала ее возвращения. Она сказала, что дети должны были ложиться спать, но не легли, так как беспокоились о своей матери, и что она объяснила им, насколько нелепо волноваться о такой бездушной, эгоистичной женщине, как их мать, которая наверняка знает, как позаботиться о себе.

То было последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Она уложила детей и вернулась, чтобы объясниться с Элен Рейнхардт. Но не успела Лиота рта раскрыть, как свекровь вылила на нее целый ушат упреков и претензий. Тогда вмешался папа Рейнхардт и приказал жене утихомириться.

Но свекровь все равно ничего не поняла.

Лиота не думала, что ее дети знали что-нибудь о той ночи. Не думала вплоть до того момента, когда несколько лет назад Эйлинора сообщила ей, что она консультировалась по этому поводу со своим психоаналитиком. Дочь метнула в нее этой новостью, как гранатой, которая взорвалась в гостиной и своими осколками страшно ранила их обеих. Эйлинора считала, что знает все. О, как она ошибалась, но бессмысленно было объяснять ей, насколько односторонними были ее знания. Лиота напомнила дочери, что та в свои пять лет была не в состоянии правильно разобраться в том, что услышала, и не могла осознавать всю остроту боли и страдания своей матери. И что из того? Стоит Эйлиноре вбить себе что-нибудь в голову, ничто не сможет изменить ее мнения. Она, как питбуль, вцепится мертвой хваткой и вырвет душу из своей жертвы.

— Помнишь, как ты однажды вечером обидела бабушку Элен так сильно, что она не смогла оправиться после этого? — сказала Эйлинора.

В каком-то смысле дочь была права. Даже когда мама Рейнхардт поняла, почему ее муж пригласил Лиоту жить к ним, она не смогла свыкнуться с этой мыслью. После того злополучного вечера бедный папа Рейнхардт стал уходить из дому в Димонд-парк вне зависимости от того, светило солнце или лил дождь, и подолгу не возвращался. Лишь в последние годы его жизни он вместе с женой стал прогуливаться по этому парку.

Лиота взглянула на злополучное красное платье, наделавшее столько шума. Все еще новехонькое. Покрасовалась она в нем только один раз, в тот самый вечер. Потом, еще до наступления ночи, сложила его и спрятала подальше.

Вслед за платьем Лиота достала из коробки старую шерстяную рубашку Бернарда, которую она подарила ему на день рождения после его возвращения с фронта. Эту рубашку он надевал по воскресеньям на семейные обеды, во время которых садился за столом напротив своего отца. Она и Бернард любили и прекрасно понимали друг друга, но его мать так до конца ни в чем не разобралась. Она предпочитала поворачиваться спиной к тому, что преподносила им жизнь. А преподносила она страдания и скорбь. Много скорби.

На дне коробки лежала военная форма Бернарда с приколотыми к ней наградами: серебряной и бронзовой звездами, а также медалью «Пурпурное сердце»[16]. Бернард велел ей сжечь военную форму, но она просто убрала ее подальше. Награды мужа вызывали у нее гордостъ. Только потом она узнала, какой дорогой ценой ему пришлось за них заплатить! Она даже содрогнулась, вспомнив, как в минуту душевной слабости Бернард рассказал ей о том, что пережил на войне. Лиота как-то спросила мужа, делился ли он с отцом своими переживаниями. Хотя она и получила отрицательный ответ, однако чувствовала, что папа Рейнхардт сам обо всем догадался.

Некоторые мысли лучше не высказывать вслух.

Что до Лиоты, то для себя она решила не касаться прошлого, которого она не могла изменить, и смотреть в будущее. Слишком много светлого и хорошего было в жизни, чтобы позволить неподконтрольным явлениям разрушить ее.

Ах, если б только Бернард сумел научиться мыслить так же, как она…

В двух следующих коробках хранились детские игрушки, игры и книги. Каждую вещицу она выкладывала по отдельности: широкая сигарочница, заполненная фигурками индейцев и ковбоев; конструктор в мешочке из джинсовой ткани; самодельная тряпичная кукла в платье из рогожи, вышитом по подолу и краям рукавов; конверт, до отказа набитый разными фишками и шариками, шахматная доска и футлярчик с шахматными фигурками; жестянка из-под акварели, банка с мелками и кипа старых потрепанных книжек, в том числе и любимый роман Джорджа — «Похищенный» Роберта Льюиса Стивенсона. Как только Эйлинора и Джордж подросли, она сложила эти вещи в коробки, надеясь, что когда-нибудь снова сможет достать их и порадовать своих внуков. Мечтала, как она посадит малышей к себе на колени и будет им читать.

Перебрала книги: первое издание «Любопытного Джорджа»; старая поблекшая книжка из магазина «Монтгомери Уорд» под названием «Олененок Рудольф»; «Сказки кролика Питера»; зачитанный до дыр сборник сказок; «Сад детской поэзии» Р. Л. Стивенсона и «Удивительный волшебник из страны Оз» Л. Ф. Баума. Сложила их в стопку и снова убрала в коробку — в который раз она упаковывала и прятала потерянные надежды и несбывшиеся мечты.

Разве не рисует каждая молодая женщина в своем воображении жизнь, наполненную счастьем и радостью? И потом реальность грубо вторгается в мечту, и приходится делать то, что должно и что в тот момент является правильным. Никому не дано предугадать, как сложатся обстоятельства. В жизни много страданий и скорби.

«Мужайся, возлюбленная. Я победил мир»[17].

Знаю, Господи, но Ты там, на небесах, а я здесь, на земле. Ты прожил на той земле тридцать три года. А вот мне уже больше восьмидесяти лeт. Я устала. Первые два десятилетия моей жизни были чудесными, и я благодарна Тебе за это. Если бы я не могла вспомнить ничего хорошего, в каком бы тогда положении я оказалась? Но Ты должен знать, Господи, что последовавшие за ними шестьдесят с небольшим лет были для меня не очень-то веселыми.

Она подумала о ветхозаветных людях, живших по несколько веков. Какая пугающая мысль.

В пятой коробке хранились личные фотографии мамы и папы Рейнхардт и детей. Мама ловко изготавливала самодельные памятные альбомы из картонных коробок, которые бесплатно брала в продовольственном магазине. Папа вырезал из плотного картона листы, на которые Эйлинора вместе с бабушкой наклеивала свои школьные фотографии, а обложки альбомов они украшали вырезками из журналов. В альбоме, украшенном коллажем из портретов звезд Голливуда, хранились сочинения Эйлиноры, записки, полученные на школьных танцевальных вечерах, программки мероприятий, в которых дочь принимала участие, и ее школьные фотографии. В другом альбоме, на обложку которого были наклеены виды Большого каньона, калифорнийской секвойи, пляжей Орегона Скалистых гор, хранились школьные фотографии Джорджа.

Когда-то здесь было много семейных портретов, но теперь остались лишь два-три, на которых были запечатлены дети в школьные годы. Все снимки, какие удалось сберечь Лиоте, она поставила на каминную полку. В память о Бернарде у нее сохранились три фотографии. Одна, сделанная в день их свадьбы, висела на стене в спальне. На другой — Бернард, она сама, Джордж, только-только начинавший ходить, и новорожденная Эйлинора. На третьей фотографии — Бернард в военной форме. Он снялся в лагере для новобранцев после завершения своего обучения и прислал снимок по почте. Она передала эту фотографию родителям Бернарда, и те с гордостью поставили ее на каминную полку, где она простояла до того дня, когда их сын вернулся с фронта и заявил о своем нежелании видеть в доме хоть что-нибудь, напоминающее о войне. После этого мама Рейнхардт убрала фотографию и даже не повесила ее на стену в маленькой, пристроенной к гаражу комнатушке. Когда Бернард умер, мама поставила фотографию на телевизор и смотрела на нее последние десять лет своей жизни утром, днем и вечером.

Рядом с фотографиями лежала еще одна старая коробка из-под обуви. Лиота развязала розовые ленточки и подняла крышку. Здесь хранились письма, которые родители Бернарда получали от своих родственников, начиная с 1924 года, когда они иммигрировали в Соединенные Штаты. После 1940 года переписка прекратилась. Лиота не могла прочитать письма на немецком языке и лишь посмотрела, как аккуратно они сложены в стопки и перевязаны шелковой розовой тесьмой. После смерти мамы Рейнхардт у Лиоты не поднялась рука сжечь или выбросить эту корреспонденцию. Если этими письмами дорожила свекровь, которая берегла их столько лет, какое право имела она, Лиота, выкидывать их?

Интересно, что там написано? Может, уничтожить их? Эта мысль вновь неприятно взволновала ее. Обувная коробка занимала немного места. Если когда-нибудь один из членов семьи возьмется выучить немецкий, он прочтет, наконец, эту «тайнопись». И опять ей подумалось, что идея-то не слишком хорошая.

Она знала, чего бы пожелал Бернард, окажись он на ее месте.

Чтобы прикинуть вес коробки, она покачала ее на руке.

Господи, что мне делать? Возможно, прошлое нашей семьи вовсе не безупречное, но это наше прошлое. Чем мы рискуем, если сохраним эти письма? Кому может причинить вред их содержание? И если я все-таки решусь и сожгу их, сколько всего важного о нас самих исчезнет в языках пламени?

Отложив коробку в сторону, она вздохнула. Так и не придумала, что делать с письмами. Поразмыслит еще несколько дней, а потом придет к какому-нибудь решению; а если же не найдет ответ, значит, кому-то другому придется поломать над этим голову. Пусть Эйлинора или Джордж сами уничтожают прошлое, если захотят.

Она приготовилась снова закрыть коробку крышкой, но вдруг заметила на самом дне длинный коричневый конверт. Достала его и повертела в руках. На конверте ни штемпелей, ни марок, к тому же он не заклеен. Открыв конверт, она достала листки, похожие на бланки официального документа. Развернула, прочитала. Да это же документы о получении гражданства мамой и папой Рейнхардт! Они стали гражданами Америки в мае 1934 года, после того как оба сдали экзамен и суд подтвердил его результаты.

Не случайно эти документы хранились вместе с письмами из Германии.

— О, мама, ты тоже оказалась между двумя мирами, не так ли?

И в этом Лиота усматривала некий смысл.

Она аккуратно сложила документы и положила обратно в конверт. Написала на лицевой стороне: «Документы о получении гражданства Готтлибом и Элен Рейнхардт». Конверт положила поверх писем, чтобы любой, кто откроет коробку, сразу мог бы его заметить. Затем закрыла крышку, перевязала коробку ленточками и отставила в сторону. Теперь для принятия решения ей уже не понадобится несколько дней. Она сохранит эти письма.

Последняя коробка была наполнена сувенирами. Когда через месяц после смерти свекрови Лиота пересмотрела их, то многое выбросила и тогда же убрала все коробки на чердак. Среди прочего у нее сохранилась толстая пачка писем Бернарда, присланных им с фронта, и карты, которые он купил много лет тому назад, в честь дня ее рождения и Дня матери.

Весь вечер Лиота перечитывала письма мужа и плакала, особенно над письмами с фронта. Когда они познакомились с Бернардом, он был жизнерадостным молодым человеком, но его оптимизм отступил перед жестокой реальностью войны. К полуночи она настолько устала, что не могла продолжать чтение и оставила непрочитанные письма на столе в гостиной.


Всего пятьдесят три письма. Когда на следующий день Лиота дочитывала их, ей казалось, что она слышит голос молодого Бернарда, смело глядевшего в будущее. Одну за другой она пересмотрела все двадцать девять поздравительных открыток. Внизу каждой из них она читала:

«С любовью, всегда твой Бернард… Я бы и дня не смог прожить без тебя… Ты свет моей жизни… Навеки твой, милостью Божьей… С любовью… с любовью…»

Возможно, когда-нибудь ее дети тоже прочитают эти слова. Тогда они поймут. Вот доказательство того, что Бернард Рейнхардт всегда любил ее, даже в те годы, когда он мрачно напивался, испытывая приступы глубочайшей депрессии и замыкался в своем молчании.

О, Господи, пусть в этот день будут сняты все выдвинутые против меня обвинения. Пусть мои дети откроют глаза и наконец поймут, почему все сложилось так, а не иначе. Им не нужно знать всей правды, Господи, чтобы правда не сокрушила их. Позволь им знать ровно столько, чтобы они смогли отбросить все горькие чувства по отношению ко мне и понять, что в сложившихся обстоятельствах я сделала все, что было в моих силах.

Лиота разложила письма небольшими аккуратными стопками.

Она предположила, что Эйлинора будет придерживаться собственного мнения. Будет цепляться за старое, рваное, но такое привычное лоскутное одеяло, сшитое из воображаемых переживаний. Обрывки разговоров, недомолвки, намеки — словом, лоскутки правды, но никоим образом не вся правда целиком.

Отступи, Эйлинора, отступи на шаг и посмотри со стороны.

Перевязав стопки писем ленточками, Лиота собрала их все вместе и принялась выкладывать остальные веши из последней коробки. Какие еще богатства хранятся там? Она извлекла на свет Божий вышитую бисером театральную сумочку, кружевной воротничок с пуговками из жемчуга, молитвенник в потертом кожаном переплете и папку с рисунками пратетушки Джойс. Она посмотрит их вместе с Энни.

Почти на самом дне коробки она нашла три белых носовых платка, завернутых в салфетки. Один из них по краям обшит кружевом, другой — ажурный — целиком сплетен из тончайшей нити, на третьем красовались изумительно вышитые чудные незабудки. Работа ее матери. Тончайшая. Ей ни разу не хватило духу воспользоваться ими, сама эта мысль казалась ей кощунственной. Лиота брала каждый платок в руки и, восхищаясь им, думала об Энни. Как творческий человек, ее внучка непременно оценит мастера, потратившего на свою работу время и силы. Будет справедливо, если она станет обладательницей этих прекрасных вещей.

На самом дне лежали две стопки одежды. В одной из них были сложены вещи маленького Джорджа: пара поношенных джинсовых штанишек, протертых до дыр на коленках; рубашка с зелеными, красными и голубыми полосками; ковбойская шляпа и пара ботинок. В другой — детские вещи Эйлиноры: голубое платьишко со складками и оборочками; отороченный розовыми ленточками корсаж и белый воротничок с цветочным орнаментом, который вышила мама Рейнхардт.

Вместе с платьицем лежала пара белых застиранных кукольно-крошечных туфелек с ремешком для новорожденной малышки.

Лиота положила дорогие, милые сердцу тряпки на колени и заплакала.

6

Лиота подошла к входной двери, глянула в смотровое окошко и видела, что на крыльце стоит Корбан Солсек. Почему он вернулся? Сегодня уже среда? Не может того быть. Энни пообещала, что в следующий раз приедет в понедельник. По вторникам, четвергам и пятницам у нее вечерние занятия в художественной школе.

Она открыла дверь и заметила в руках гостя тетрадь на пружинке.

— Вы пришли на несколько дней раньше, если я не ошибаюсь?

— Я хотел бы поговорить с вами, миссис Рейнхардт. Если, конечно, у вас найдется немного времени.

— Думаю, найдется пара свободных минут. — Лиота открыла дверь пошире. — Ну, что же вы, заходите, — добавила она, заметив его нерешительность. Взглянув на его плотно сжатые, сложенные в тонкую нить губы, она поняла, насколько важен для него этот визит и как многого он ожидает. Однако не похоже, что он нервничает, скорее, досадует на что-то, сердится. Сбросил бы с себя эту ношу или что там у него.

Возможно, он собирается сообщить ей, что она старая и бесполезная клюшка и что у него нет времени на ее зряшные дела. Жаль. Мог бы многому научиться у нее, если б захотел. Хотя, следует признать, и она могла бы извлечь какую-нибудь пользу из общения с ним, если бы, конечно, ее не раздражало напускное всезнайство несносного юнца. Каждый раз, глядя на высокомерное выражение его лица, ей неудержимо хотелось надрать ему уши.

— Можем мы присесть? — спросил он, остановившись в гостиной.

Очевидно, что бы там ни было в его голове, за две-три минуты выяснить это не удастся.

— Уж не собираетесь ли вы записывать, молодой человек?

— Если вы не возражаете.

— А что если я скажу, что возражаю?

Желваки на его скулах задвигались.

— Тогда не буду записывать.

— Нет. Сдается мне, что вы подождете, пока доберетесь до дома или где вы там обретаетесь, и затем все запишете, причем так, как вам покажется наиболее выгодным.

— Послушайте, — мрачно заметил он, — вы более чем откровенно дали мне понять, что я вам не нравлюсь. И я никак не могу взять в толк почему.

— Правда? Тогда небольшая подсказка. У вас манеры, как у напыщенного индюка.

Корбан оторопел и уставился на нее, приоткрыв рот.

— Я бы не присудил вам звание мисс Хорошие Манеры.

Лиота рассмеялась. Она закрыла входную дверь, взглянула на него еще раз и снова усмехнулась.

— Что тут смешного?

Бедный мальчик разве что не зарычал. Лиоте стало очень смешно. Она с трудом дошла до кресла и, усевшись, вытерла выступившие слезы одноразовым бумажным платком.

— Так, ладно, не могу не отметить, что впервые с тех пор, как ваша тень замаячила на моем пороге, вы высказались искренне.

Корбан обескураженно смотрел на хозяйку дома, не зная толком, как отреагировать на ее слова.

— По крайней мере, уж то неплохо, что вас можно вогнать в краску, — безапелляционно заключила она.

Он покачал головой и присел на краешек дивана.

— Может, будет лучше, если я немного расскажу о себе?

— Лучше, если вы сразу объясните, чего хотите.

Странно, с чего он вдруг забеспокоился? Он просто помогал старой женщине, разве не так? Лиота обратила свой спокойный взгляд прямо на Корбана, и молодому человеку показалось, будто она видит его насквозь, как никто другой, видит что-то такое, о чем он сам не подозревал.

— Говорите по существу, мистер Солсек.

— Я студент университета в Беркли. И сейчас пишу курсовую работу по социологии, тезисы которой мне нужно подтвердить социологическим портретом, который я должен составить.

— Только одним?

Он кивнул:

— Профессор поставил это условие как обязательное.

— Какова же тема вашей работы?

— Я разработал программу социальной помощи пожилым людям, численность которых возросла в нашей стране.

— Может быть, это программа их уничтожения?

Он очень постарался не обидеться. Она, разумеется, знает, как его поддеть.

— Хорошо, — усмехнулась Лиота и поморщилась. — Что это за программа?

— Она предусматривает строительство жилых комплексов для престарелых людей в густонаселенных районах. Программа имеет две цели: оказание помощи людям старшего поколения и обновление старых кварталов в центральной части города. Правительство может выделить средства и выкупить некоторые здания в старом фонде, которые в свое время были отданы под офисы и гостиницы. Затем следует провести их реконструкцию и построить комфортабельные квартиры, создать развитую инфраструктуру и обустроить прилежащую к этим домам территорию. За квартиры, предоставляемые в подобных домах, жильцы будут вносить всю сумму и оставаться там до конца жизни. На одном этаже зданий разместятся медицинские центры. На другом, например, будет создана зона отдыха и развлечений. Разумеется, я говорю коротко, тезисами. Квартиросъемщикам в таких домах будут предоставлены все услуги, какие только предусмотрены в данных жилых комплексах.

Он снова посмотрел на Лиоту, ожидая, что увидит одобрительную улыбку, но ее лицо было непроницаемо.

Лиота сидела, откинувшись на спинку кресла, и от ее веселости не осталось и следа. Как человек, которому хватило ума, чтобы учиться в Беркли, может одновременно быть таким наивным?

— Будет ли обитателям этих домов предоставлено право принимать у себя гостей?

Уголки его губ обиженно поникли.

— Я ведь не о тюрьме толкую, миссис Рейнхардт. Разумеется, для гостей двери будут всегда открыты. Специально для них будут отведены комнаты для гостей, которые они могут снять на непродолжительное время и за небольшую плату.

— Что если кто-то захочет покинуть этот райский уголок?

— Думаю, маловероятно, что кому-либо такое придет в голову.

— Особенно если учесть, что первый взнос возвращать откажутся или же он будет полностью израсходован. А также если обслуживающий персонал надумает подсыпать в пишу жильцам психотропные или успокоительные порошочки!

Корбан нахмурился:

— Суть заключается в том, что для стариков, которые проведут последние годы жизни в таких благоустроенных домах, будут созданы прекрасные условия. Они будут жить в охраняемых комфортабельных квартирах со всеми удобствами, уверенные в том, что о них позаботятся в любую минуту, они будут общаться друг с другом. Многие сейчас лишены такой возможности.

— Такая, как я, вы имеете в виду, которая живет на социальное пособие, да еще в бедном квартале. Старая, со слабым здоровьем и незначительной, если таковая вообще имеется, материальной поддержкой со стороны семьи.

Корбан поудобнее устроился на диване, улыбнулся:

— Да, такая, как вы.

— Сколько лет вашему профессору, мистер Солсек?

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Думаю, его истинным мотивом было желание, чтобы вы разобрались в другом. Если позволите мне угадать, осмелюсь предположить, что он разменял шестой десяток.

— Около того, как мне кажется. И что дальше?

— Несчастный ученый муж, по всей видимости, задумался о неумолимо надвигающейся старости. И, видимо, он искренне ужасается, подумав, какую судьбу уготовит ему такой молодец, как вы.

Корбан покраснел как рак; в глазах загорелись огоньки гнева.

— Это удар ниже пояса! Я с вами зря теряю время. Что вы знаете о сегодняшней жизни? Вы никуда не выходите из своего старого дома, где целыми днями смотрите телевизионные шоу и повторы сериалов! Самое значительное из доступных вам удовольствий — это терзать несчастных кассирш в супермаркете.

Он встал, сунул свою тетрадь на пружинке под мышку и направился к выходу.

— Куда же вы?

— Ухожу. На что это похоже? Я потратил три недели на то, чтобы узнать вас. Позвоню Нэнси и попрошу ее найти для вас кого-нибудь другого.

— Ладно, нас все время призывают быть искренними.

Огоньки гнева в его глазах потухли, и Лиота почти пожалела его. Почти.

— У меня есть два месяца, чтобы дописать свою курсовую работу, миссис Рейнхардт. — Он выглядел усталым и подавленным. — Мне нужен человек, настроенный беседовать со мной.

Лиота поняла, к какой категории людей он успел ее отнести. Он слеп, как крот на свету. И нервничает из-за этого. Хороший знак. Только ли курсовая работа и связанные с ней проблемы явились причиной его отчаяния или в его жизни происходит что-то еще, помимо занятий социологией? Возможно, он даже не знает, что именно тревожит его. Он еще так молод.

— Если вы сядете, я поделюсь с вами своими мыслями по поводу того, что услышала от вас.

Он нахмурился, вид у него был определенно усталым.

— Могу себе представить.

Поскольку ответа не последовало, он медленно вернулся к дивану и сел.

— Ладно. Говорите.

Его энтузиазм угас. Во всяком случае, выглядел он так, будто у него на голове лежало яблоко, а она держала в руках лук и стрелы.

— Я выскажу свое собственное мнение, которое никоим образом не следует считать мнением всех пожилых людей страны, словом, вы понимаете.

Он хмуро кивнул.

— Меня пугает мысль, что я буду жить в доме, полностью заселенном людьми преклонного возраста.

Он подался вперед:

— Не все вокруг будут старыми, миссис Рейнхардт. Сиделки, доктора, горничные, повара, начальники служб…

Она жестом остановила его:

— Позвольте тогда мне выразиться иначе, мистер Солсек. Меня настораживает и пугает то, что единственными представителями молодого поколения, с которыми я буду иметь возможность общаться, окажутся люди, получающие от правительства зарплату за то, чтобы они уделяли мне внимание. — Он смутился. — Я предлагаю вам задуматься пока только над этим. И прежде чем вы уйдете, я задам вам вопрос, на который не жду немедленного ответа прямо сегодня. Более того, я хочу, чтобы вы хорошенько подумали над ним и сообщили мне в среду о своем решении. Если, конечно, вы придете.

— Ладно, задавайте свой вопрос, — настороженно согласился он.

— Почему вы хотите, чтобы таких стариков, как я, поселили в оплачиваемые государством дома и изолировали от общества?

— Частично оплачиваемые, миссис…

— До среды, мистер Солсек. Подумайте об этом.

Корбан медленно поднялся. Лиота заметила признаки внутренней борьбы на его лице. Она тоже была встревожена его идеями, но решила ничего не говорить, потому что, в отличие от него, прекрасно поняла, откуда дует ветер. Даже если она скажет ему о том, что думает, он все равно не поверит. А сможет ли она сделать так, чтобы он сам додумался? Скорее всего, нет. Слишком уж он уверен в себе. Молодость всегда горит безоглядным желанием сделать этот бренный мир более совершенным.

Господи, неужели это и есть начало?

— Я, пожалуй, заключу с вами сделку, — предложила она. — Если в среду вы будете готовы дать мне честный ответ, я, в свою очередь, постараюсь ответить на все вопросы, которые вы намеревались задать мне, когда в первый раз появились в моем доме.

Корбан изучающе посмотрел на нее. С виду не скажешь, что он слишком обрадовался этому предложению. Может, он думает, что она специально заманивает его, чтобы еще раз использовать в своих целях.

— У меня не так много времени, чтобы бесцельно тратить его, миссис Рейнхардт.

— У меня тоже, мистер Солсек.

Дураков она не переносила, но этого молодого человека ей было жалко. Разве он знает, как устроен мир? Может быть, сострадание подвигло его на создание подобной программы. Тем лучше, еще одна причина зажечь светильник знаний, который рассеет мрак его невежества. Потихонечку, шаг за шагом, чтобы ненароком не ослепить.

И все равно Тебе решать, не так ли, Господи?

Корбан медленно поднялся с места, снова сунул свою тетрадь с пружинкой под мышку и прошел к двери. Открыв ее, он немного помедлил и обернулся.

— Я подумаю над вашим вопросом, и мы поговорим с вами в среду.

— Если будет на то воля Божья, вы найдете меня здесь.


Все воскресенье Лиота провела в тревожных раздумьях. Несмотря на уверения своей внучки, она никак не могла поверить, что Энни вернется.

На протяжении многих лет она неустанно приглашала Эйлинору и на День благодарения, и на Рождество, и на Пасху, и на день рождения. Иногда Эйлинора отвечала, что приглашение звучит заманчиво и что она постарается привезти детей, потом звонила и заявляла, что им не удастся приехать. У нее всегда появлялась какая-нибудь причина: один из детей заболел, у мужа оказалось срочное дело, нежданно-негаданно позвонили друзья, которые собираются приехать погостить на уикенд. Лиота хорошо понимала подтекст подобных отговорок: ты никогда не поддерживала меня, когда я так нуждалась в твоей помощи, так почему сейчас я должна тебе помогать? Когда же Эйлинора появлялась, она посвящала все свое время поискам какой-нибудь незначительной мелочи из прошлого, чтобы затеять крупную ссору и в очередной раз указать матери на ее недостатки и ошибки.

Господи, я несовершенна, я знаю, но я так старалась.

Время не научило Эйлинору видеть истину. Лиота надеялась, что рождение детей поможет дочери посмотреть на мир широко открытыми глазами и понять, насколько многогранна и далеко не совершенна жизнь. Не вышло. Эйлиноре удавалось держать под контролем собственную жизнь и жизнь тех, кого она любила. Она всегда старалась находиться дома вместе со своими детьми и делала все, чтобы они имели все необходимое. Никаких дешевых магазинов для ее детей. Только дорогие универмаги. Ни кусочка несвежего вчерашнего хлеба. Хорошее трехразовое питание, продуманное так, что никаких проблем с весом или кожей возникнуть не могло. Никаких домашних средств, если вдруг заболит животик. Только врач-педиатр или психолог, который поможет справиться с эмоциональными проблемами.

Лиоте отчаянно хотелось верить в эти так неубедительно звучавшие отговорки. Хотелось не обращать внимания на мелочи и притвориться, что не слышит тех слов, которые терзали ее душу. Несколько раз она пыталась защищаться, но Эйлинора уходила, не дослушав.

Потом Лиота окончательно устала от всего этого. В прошлом году она ни разу не звонила Эйлиноре. Получила от нее четыре формальных звонка: один на Рождество, один на Пасху, один в День благодарения и один на свой день рождения. В День матери дочь даже не прислала открытки и не позвонила.

Открытки на каждый праздник приходили от сына. «С любовью. Джордж и Дженни». Именно Дженни подписывала и посылала их.

Встречаясь со своим сыном, Лиота не могла сказать, что он обижен на нее. Просто с головой ушел в свою жизнь и решение собственных проблем.

Он походил на Бернарда больше, чем мог себе представить.

Господи, я должна иметь веру, иначе мне придется признать, что мои надежды на примирение были напрасными. Я так мечтала о доверительных отношениях со своими детьми и внуками. Неужели Энни пришла, чтобы отобрать еще одну надежду? Больно. Из головы не выходит, сколько сил было потрачено напрасно.

А вдруг Энни позвонит и скажет, что не может приехать? Современной молодежи всегда не хватает времени. Так многое надо успеть. Куда-то пойти. Что-то посмотреть. С кем-то встретиться. Зачем восемнадцатилетней девушке проводить время с больной старухой?

Лиота попыталась почитать Библию, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, но не могла сосредоточиться. В шесть часов затрезвонил телефон. Она всегда вздрагивала, услышав этот звук. Ведь звонили ей редко. Сейчас она с ужасом и отчаянием слушала звонок, казавшийся в тишине оглушительным. Она подождала, когда телефон прозвонил четыре раза, прежде чем взяла трубку, и еще несколько секунд, пока до нее дошло, что голос на другом конце провода принадлежит не ее внучке, а бойкой девице, рекламирующей товары по телефону. У нее отлегло от сердца, и она даже стала слушать, хотя обычно бросала трубку прежде, чем позвонившие успевали закончить первое предложение своих рекламных баек. Вечером этого дня мысли об Энни не шли у Лиоты из головы. Что если ее внучка зарабатывает на жизнь рекламой по телефону?

Когда девушка, наконец, протараторила вызубренную хвалебную оду товару и спросила, не заинтересовалась ли потенциальная клиентка этим восхитительным предложением, Лиота ответила:

— Вы сделали все очень мило, детка, но я старая женщина и живу на социальное пособие. У меня нет даже СД-плейера.

— Ох, — вздохнула девушка. — Простите, что отняла у вас время, мэм.

— Надеюсь, вам больше повезет со следующим номером в вашем списке.

— Спасибо, мэм. — Бедняга чуть не заплакала. — Вы знаете, за весь вечер вы оказались единственным человеком, который был вежлив со мной.

— Не очень-то я заслуживаю вашей похвалы, обычно я бросаю трубку.

Девушка негромко засмеялась:

— Большинство так и поступает. Десятки раз на моей памяти люди так бросали эту самую трубку, что у меня еще долго звенело в ушах, а некоторые еще и ругали меня. Ну, это издержки работы, специфика такая. Тем не менее, спасибо, что выслушали, мэм. Желаю вам приятно провести вечер.

— Желаю и вам найти другую работу.

Девушка развеселилась:

— Да, в этом я с вами точно заодно.

Лиота неспешно положила трубку. Потом с полчаса почитала Библию и закрыла ее. Даже чтение не избавило от тревожных мыслей. Включила телевизор, прокрутила один за другим все каналы и выключила.

Если Энни не появится, что делать с арахисовым печеньем, которое она напекла? Одну штучку пришлось попробовать, чтобы убедиться, что не перемудрила с рецептом. Получилось очень вкусно, хотя прошло три года с тех пор, как она пекла его в последний раз.

В семь тридцать телефон ожил снова. Она не позволила ему долго разрываться, чувствуя, что на этот раз услышит голос Энни.

— Бабушка Лиота? Надеюсь, я тебя не разбудила.

— Обычно я не ложусь раньше, чем закончатся десятичасовые новости.

— О, замечательно. Во сколько же ты встаешь?

Уже многие годы Лиота просыпалась в половине шестого утра. Она была не прочь отказаться от ставшей бесполезной привычки просыпаться рано, чтобы вовремя закончить все утренние приготовления и успеть на автобус. Будильник уже давно сломался, но каждый день в одно и то же время она открывала глаза. И делала все неукоснительно. В пять тридцать просыпалась, в шесть часов вставала, принимала душ, потом одевалась, завтракала, читала Библию, затем бегло просматривала газетные статьи и, конечно же, разгадывала кроссворд. Порядок дел всегда один и тот же. С тех пор как Лиоте пришлось оставить работу в саду, она поняла, что остаток дня ничего не приносит ей, кроме невыносимой скуки.

Я жду смерти, Господи. Вот все, что я делаю.

— Бабушка?

— Мой день начинается в половине восьмого утра.

— О, хорошо. Ты не будешь возражать, если я приеду к тебе пораньше?

— Пораньше?

— Мы договаривались, что я подъеду, как в прошлый раз, около часу дня, но я бы с удовольствием приехала утром, чтобы провести с тобой весь день. Тебя устроит? Я куплю что-нибудь на обед.

Лиота не знала, что сказать. Весь день?

О, надо же, весь день!

— Бабушка? Если тебе удобнее, чтобы я приехала попозже, днем, то все нормально, мне так тоже подойдет.

— О, нет. Чем раньше, тем лучше. И тебе вовсе не следует ничего привозить. Только себя.

На сердце у Энни стало легче, и она тихо засмеялась.

— Я так рада, бабушка. Вот уже несколько дней я жду не дождусь, когда, наконец, приеду к тебе.

Лиота прижала руку к сердцу.

О, детка, я жду не дождусь этой встречи уже долгие годы!

— Я испекла печенье.

— Правда? — Голос Энни зазвучал более приглушенно. — Как давно ты не ела блюда китайской кухни, бабушка Лиота?

— О, не могу сказать точно. Пожалуй, несколько лет.

— Тут неподалеку чудесный магазинчик с лучшей в мире китайской кухней. Я принесу кое-что к обеду. Тебе понравится, — пообещала Энни, не скрывая своего восторга. — Встретимся завтра утром.

Лиота долго сидела в кресле, наслаждаясь приятными переживаниями. Потом беспокойство снова закралось в ее сердце. Что если Энни попадет в аварию? Что если на нее нападет какой-нибудь воришка по дороге в магазин?

О, Господи, защити и сохрани ее. Я слышала, что в наши дни Сан-Франциско похож на Содом и Гоморру. Теперь этот город не такой, каким был раньше, когда мы с Китти нарядно одевались и приезжали туда. Мы даже надевали шляпки и перчатки.

Как-то в продуктовом магазине она услышала от покупателей, что движение на дорогах стало просто ужасным. Да еще наркоманы повсюду шныряют в поисках денег, а молодые беззащитные девушки — самая легкая добыча для них. Лиота нахмурилась. Не вчера ли она прочла, что в Сан-Франциско живут четырнадцать тысяч бездомных людей и многие из них так или иначе являются наркоманами?

Боже, пожалуйста, защити Энни. Не допусти, чтобы она пострадала. Окружи ее ангелами.

Когда в одиннадцать часов Лиота, наконец, отправилась спать, еще битый час или более того она лежала без сна, и в голову ей приходила одна мысль страшнее другой о том, что может произойти с миловидной девушкой в этом жестоком мире.


Энни, целая и невредимая, приехала к девяти часам утра. Ha ней были джинсы, белая футболка и спортивная куртка золотистого цвета. Дивные волнистые волосы нежно обрамляли красивое лицо и спадали на плечи и спину. Лиота подумала, что никогда еще ей не приходилось видеть такой обаятельной внешности. Гораздо красивей всех этих тощих моделей с обложек модных журналов.

— Надеюсь, ты еще не завтракала, — выпалила Энни, как только вошла в дом с двумя пакетами в руках и сумочкой на плече. — Не терпится попробовать свежие сладкие булочки.

Лиота так испереживалась, что потеряла аппетит. До прихода внучки она постоянно глядела на часы, беспокоясь, все ли с Энни в порядке.

— По дороге сюда с тобой ничего не стряслось?

— Ничегошеньки. Вот только встречный поток машин было очень плотным. А в самом Сан-Франциско и на мосту было совершенно свободно, мне лишь оставалось вовремя свернуть с магистрали. Я положу продукты в холодильник?

— Положи куда хочешь, детка. — В доме с появлением Энни словно все ожило. — Может, сделаем к булочкам кофе? — предложи Лиота, семеня вслед за внучкой на кухню.

Энни положила пакет с едой в старенький холодильник и закрыла дверцу.

— Это было бы просто замечательно.

— Ты хочешь молотый или растворимый? — Лиота улыбнулась при мысли, что на этот раз она готова выполнить любое желание внучки. Какого бы кофе той ни захотелось, у нее найдется любой.

— Такой, который у тебя есть, бабушка.

Лиота, несколько обескураженная отсутствием у Энни особых пристрастий в выборе напитков, вспомнила, как возмутительно дорого стоила баночка растворимого кофе. И ей вдруг захотелось рассказать внучке об этом, просто чтобы показать, насколько значим ее приход сюда. Тем не менее она предпочла промолчать. Ведь она практически не знает свою внучку. Что если Энни неправильно поймет ее и обидится?

Вместо этого она спросила:

— Как у тебя прошла неделя? — Ей было интересно знать решительно все, любые мелочи.

Энни рассказала о предметах, которые она начала изучать в художественной школе. Они оказались не только интересными, но и трудными. По истории искусства требовалось прочитать несметное количество литературы, а по композиции сделать не меньшее количество набросков и эскизов, но Энни. казалось, была очень довольна этим, Лиота, как завороженная, сидела за столом и. слушая нежное журчание молодого голоса, наполнявшего небольшую кухню, понимала, что Энни — уравновешенная разумная девушка, которая намерена многого добиться в жизни. Как славно! Вместо того чтобы подмечать человеческие слабости в посетителях ресторана, которых она обслуживала, и осуждать их за недостатки, она испытывала к ним живейший интерес. Без сомнения, они платили ей тем же. Разве может быть иначе?

Продолжая слушать Энни, Лиота встала и положила по ложке подслащенного кофейного порошка в чашки, которые накануне вечером достала из китайского буфета. Приготовив кофе, она остановилась в нерешительности, раздумывая, не вежливее ли будет пригласить Энни в другую комнату и не сидеть на крохотной кухне.

— Если хочешь, мы можем перейти в гостиную, — предложила она.

— А нельзя ли остаться здесь? — Улыбка у Энни такая милая. — Так приятно смотреть из окна на сад.

Сомнения Лиоты полностью рассеялись.

— Я тоже люблю здесь сидеть. И всегда предпочитала кухню гостиной. — Она сложила лежавшую на столе газету и отодвинула ее в сторону. — Ну и что если здесь немного не прибрано? Энни вроде ничего не имеет против. — Хотя не скажу, что последние несколько лет я с радостью смотрю в окно. — Она поставила чашки с кофе на стол.

— Почему, ба?

— Я уже не могу работать в саду. Сил не хватает. А чтобы поддерживать сад в хорошем состоянии, необходимо приложить немало усилий.

Вспомнив о сладких булочках, Лиота поставила на стол две расписанные тарелки с золотым ободком, которые много лет назад ей подарила Китти. За все годы Лиота ни разу не воспользовалась ими. Одна лишь мысль о том, что тарелки могут разбиться, останавливала ее. Ценных вещей в ее доме было гораздо меньше, чем любимых. Хотя Энни не догадывалась, что сегодня настоящий праздник, Лиота решила выставить лучшую посуду. Если вдруг разобьется, значит, так тому и быть. Какая польза пусть от целого и невредимого предмета роскоши, если его умерший хозяин лежит глубоко в земле?

— Какие изумительные тарелки, ба.

— Подруга подарила много лет назад. Она купила их во время одной из своих поездок. Если не ошибаюсь, во Франции.

Лиота принялась рассказывать внучке о Китти. Им было очень уютно сидеть на крохотной кухоньке, неторопливо попивать кофе и лакомиться вкусными булочками.

Сидя рядом с бабушкой и наблюдая за движениями ее рук, Энни вспомнила о всегда идеально ухоженных руках матери, которая непременно покрывала лаком свои ногти. Частенько мать ходила в салон, чтобы нарастить ногти и нанести на них затейливый рисунок акриловыми красками. Ногти бабушки Лиоты были аккуратно подстрижены и имели естественный цвет. Пальцы тонкие и изящные, несмотря на артрит. На одном из них до сих пор обручальное кольцо. То был простенький золотой ободок, она так долго носила его, что колечко, казалось, стало частью ее пальца.

— Мама совсем не любит возиться в саду. — Энни вздохнула. — Ей нравится, чтобы сад был красивым, но она нанимает работника, который ухаживал бы за ним.

От фирмы Марвина Тикадо, занимающейся уходом за садами клиентов, раз в неделю приходили люди, которые постригали газон вокруг дома, подравнивали кусты и проверяли, не пробился ли хоть один сорняк. Время от времени они высаживали новые цветы по краям брусчатой дорожки, ведущей к главному входу.

— Я любила сад, — задумчиво глядя в окно, проговорила бабушка Лиота, — любила ухаживать за ним и проводила в саду много времени.

Сад был для нее настоящим убежищем с того самого дня, как они переехали жить к родителям мужа. Свекровь не допускала ее на кухню, а сидеть в гостиной с уткнувшимся в газету или книгу папой Рейнхардтом ей нисколько не хотелось. Так что пришлось всерьез заняться своим огородом. Она очень внимательно прислушивалась к советам соседей, брала у них рассаду и перенимала опыт. Ей нравилось смотреть, как поднимались и крепли молодые всходы. К тому же она с удивлением и радостью обнаружила у себя некий талант и чутье земледельца.

— Теперь и не скажешь, что когда-то руки человека возделывали эту землю. — Лиота подумала о том, что никакая девушка не захочет приходить в гости к пожилому человеку, который непрестанно ноет и жалуется, и решила сменить тему. — Я нашла рисунки твоей тетушки Джойс. Некоторые напомнили мне современные рекламные проспекты.

Они перешли в гостиную, и на большом обеденном столе Энни увидела приготовленную для нее папку, развязала тесемочки и осторожно раскрыла ее. Первый рисунок оказался рекламой кофемолки. Следом за ним — чугунной кухонной плиты. Дальше шли наброски телеги, каких-то приспособлений для сельскохозяйственного труда, множества всевозможных предметов: шезлонгов, китайских буфетов, инструментов и разнообразных колясок, вагонеток, фонарей и ламп, а также саней и экипажей. Вскоре пожелтевшие от времени листы, исписанные пером, покрыли всю поверхность стола.

— Потрясающе, — прошептала Энни, переводя взгляд с наброска мужских часов с цепочкой на эскиз обложки книги.

«Волшебные сказки и забавные истории» — гласила надпись. На обложке было нарисовано развесистое дерево и сидящая под ним миловидная девушка, которая смотрела на кузнечика в смокинге, с важным видом державшего светильник. Отложив в сторону этот рисунок, Энни взяла следующий. На нем черными готическими буквами было написано слово «Меню», которое украшала виньетка из листьев, цветов и разных геометрических фигур.

— Посмотри, какие чудные зарисовки бордюров, бабушка Лиота, — воскликнула Энни, раскрыв несколько больших листов и любуясь тщательно выписанными разнообразнейшими растительными мотивами, начиная с листьев и гроздей винограда и заканчивая кельтскими узорами и африканскими орнаментами. Вот еще один рисунок: решетка с замысловатым изящным узором, обвитая розой. А вот эскиз обложки книги под заглавием «Практичные подарки к празднику»: в обрамлении гибких лиан и вьющихся растений была нарисована благородная дама в наряде викторианской эпохи на фоне подсолнухов. Затем Энни долго разглядывала лист со всевозможными орнаментами вокруг буквы «Н», написанной разными шрифтами — от самого простого до самого сложного.

На глаза Энни попался изящный набросок кресла-качалки с затейливыми ручками и сиденьем, а также декоративными подушками, узор которых чем-то напоминал гобелен. Придумывая эскизы разной одежды — от рабочих халатов до свадебных нарядов, тетушка Джойс старалась тщательно прорисовывать лица мужчин и женщин.

— Мне нравится вот этот.

Энни взяла в руки нарисованный пером портрет женщины, сидящей на концертном стуле. На даме длинное, до полу, платье с завышенной линией талии и буфами. Поза женщины такова, что можно по достоинству оценить изящный изгиб ее шеи и собранные в пучок волосы. Нежные завитушки на висках. Приподнятые руки словно застыли, готовые опуститься на клавиши несуществующего пианино.

Целая серия набросков была посвящена животным. Вот учебные эскизы тягловой лошади с шорами на глазах, вид справа и слева передней части ее туловища, вид спереди. Следующий подобный лист содержал наброски коровы: стоящей, двигающейся, пасущейся. Один за другим Энни просмотрела листки с изображениями машинного оборудования.

— По всей видимости, этим она зарабатывала на хлеб насущный, — предположила Лиота, опасаясь, что эти работы могут показаться неинтересными. Но глаза Энни блестели от восторга.

— Просто поразительно, ба. Посмотри, какая виртуозная работа над деталями! Виден каждый винтик, каждый болтик. Я никогда так не смогу.

— Никогда не говори никогда.

— Вот это да… — прошептала Энни, извлекая один лист из дюжины похожих друг на друга эскизов. То был нарисованный пером ковер с орнаментом из цветов и с таким количеством мелких деталей, что он больше походил на черно-белую фотографию.

— Истинные интересы тетушки раскрываются в ее коллекции рисунков.

Лиота присела у края стола и принялась наблюдать за выражением лица своей внучки. Энни нравилось практически все, что она видела. И Лиота получала удовольствие от созерцания радости и ее лице.

Энни осторожно извлекла небольшую стопку рисунков. Один за другим замелькали нарисованные тушью всевозможнейшие строения: простенькая сельская церквушка; кафедральный собор; трехэтажный с верандой дом в викторианском стиле; четырехэтажное административное здание из кирпича; улочка с деревьями и старинными затейливыми магазинами по обеим ее сторонам; здание католической миссии; деревянный коттедж с частоколом в стиле эпохи королевы Анны; бревенчатый домишко; на фоне лесного массива из секвойи небольшая постройка с односкатной крышей и пылающим в камине огнем. На всех выполненных тушью рисунках с поразительной тщательностью были прорисованы мельчайшие детали. Решетка увитая розами. Окна с витражами в верхней части дома. Птица на перилах крыльца. Крест на колокольне.

— Мама даже не упоминала о тетушке Джойс, — задумчиво произнесла Энни.

— Эйлинора, возможно… — Лиота остановилась и поправилась. — Твоя мама, возможно, ничего не знает о ней. Мы никогда не говорили о родственниках по моей линии.

— Почему? — удивленно спросила Энни.

Вместо ответа Лиота пожала плечами.

— Была ли ты близка со своей мамой, бабушка? — Вопрос показался Лиоте не вполне понятным. В смысле родства душ? И какое это имеет значение?

— Мне было двенадцать лет, когда она умерла. И я ничего не помню, кроме того, что мама долго болела.

— А что ты можешь сказать об отце?

— Его я редко видела. Он ходил на торговых судах.

Казалось, Энни позабыла о рисунках.

— Что с тобой случилось после смерти матери? Где ты жила? Были у тебя сестры или братья? Какие-нибудь родственники, наконец?

Вопросы сыпались так быстро, что Лиота растерялась и не знала, с чего начать. И стоит ли вообще отвечать на них. Лиота призадумалась на какое-то время.

Энни вспыхнула и впервые с тех пор, как приехала сюда, смутилась.

— Прости, ба. Я тебе настоящий допрос учинила. Но я вовсе не хотела этого. Просто я так мало о тебе знаю.

— Неудивительно, — с горечью вздохнула Лиота, затем быстро добавила: — Вообще-то рассказывать не о чем. У меня была старшая сестра. Она умерла от чахотки, когда ей было двенадцать лет. Мой брат пошел по стопам отца и в пятнадцать лет покинул дом и подался в моряки. После этого я о нем ничего не слышала. — Она слегка нахмурилась. — Странно. Столько лет я не вспоминала его…

— А что произошло, когда твоя мама умерла?

— Меня взяла к себе одна из прихожанок нашей церкви. Ее звали Мэри О’Лири. Типичная ирландка. — Лиота улыбнулась и, закрыв глаза, погрузилась в свои воспоминания. — Позабыла уже, когда в последний раз думала о Мэри.

— Ты была счастлива с ней?

— О, да. Она была бойкой, энергичной, пышущей здоровьем женщиной. Любила совершать субботние многочасовые прогулки по горам. Сдается мне, делала она это с умыслом: изнурить меня до такой степени, чтобы не осталось времени на разные глупости и шалости.

Энни рассмеялась:

— А тебя тянуло на них?

— Иногда. Правда, мне некогда было шалить. Мисс О’Лири преподавала в старших классах и приложила все усилия к тому, чтобы я вовремя остепенилась и окончила школу. Под ее руководством я добилась неплохих результатов. — Лиота улыбнулась. — А может быть дело не в ней.

— Ты получила высшее образование?

— О, нет. На обучение не было денег, к тому же в то время не многие женщины поступали в университеты.

— А тебе хотелось, чтобы у тебя была такая возможность? Нахлынувшие воспоминания перенесли Лиоту в те времена, когда будущее представлялось ей бесконечно далеким и необъятным, как рассвет над горизонтом. Жизнь казалась многообещающей, напоминающей захватывающее приключение, где на каждом шагу тебя ожидает что-то новое, манящее — стоит лишь протянуть руку.

— Я мечтала о многом. О высшем образовании. О своем доме и семье, о путешествиях, наконец, — улыбнулась внучке Лиота. — Мечтать ведь никому не возбраняется, да и денег не стоит.

— А ты все еще мечтаешь?

— Немного. То, чего я желаю сейчас, сильно отличается от моих юношеских грез.

Она мечтала о примирении.

Да, Господи, я очень сильно этого хочу, от всего сердца.

Однако Лиота понимала: если речь идет о дочери, то с таким же успехом можно мечтать полететь на Луну, потому что для Эйлиноры, такой же упрямой и гордой, как ее родственники из Германии, не существует слова «сердце». Да поможет ей Господь.

Лиоте не хотелось вдаваться в подобные рассуждения, и она решила вернуться к прежней теме.

— Может, тебе передался талант тетушки Джойс?

— Я могу об этом только мечтать. — Энни вновь взглянула на разложенные по столу рисунки. — Они такие замечательные.

— Разумеется. Ведь именно они составили ее портфолио. Эти лучшие работы были, возможно, предметом ее гордости. Но помни, что никто не знает, как много рисунков ей приходилось выбрасывать. Она, должно быть, многие годы упорно оттачивала свое мастерство.

Энни улыбнулась:

— А мне это как-то не приходило в голову.

— Люди обычно не думают о подобных вещах. Они с благоговейным трепетом смотрят на полотна Ван Гога и даже понятия не имеют, насколько упорным был многолетний труд художника, и что при жизни ему не удалось продать ни одной картины. Люди читают о миллионах, которые любой богатый музей готов заплатить за один из его шедевров, но не знают, что сам мастер умер в нищете.

— Моя бабушка знакома с историей изобразительного искусства.

Лиота улыбнулась:

— Я знаю понемногу о многих вещах. — Она постучала костяшками пальцев по рисункам. — Кроме того, Энни, твое будущее может быть и не связано с искусством.

Энни потупилась:

— Я вообще не представляю, какое оно, мое будущее.

— А ты и не должна. С какой стати? Тебе всего восемнадцать.

— Мне нужно знать, какой путь выбрать.

— Когда ты начала ходить на занятия в художественную школу, то уже выбрала свой путь. Наслаждайся ландшафтом, пока идешь, а за дорожными указателями дело не станет: они вскоре появятся.

Они еще немного поговорили о рисунках. Лиоте больше нравились портреты, тогда как Энни не могла отвести глаз от детально проработанных орнаментов и узоров бордюров. Ей даже захотелось срисовать их, чтобы потом поэкспериментировать с цветом. Она сказала, что уже представляет себе вихрь ярких, живых красок, кружащихся в замысловатом танце: вот красное постепенно разгорается оранжевым и переходит в ослепительно желтое, глубокий цвет индиго погружается в мистический багровый, а на нежно-лиловом вспыхивают золотые блестки.

Лиота не сводила глаз с лица внучки и видела в них изумление и восторг.

О, Господи, она так молода. Не дай жизни погасить свет в ее глазах.

— Можно многое сказать о человеке по его рисункам, — заметила Энни. — Тетушка любила людей и архитектуру.

— А что бы ты хотела рисовать?

— Цветы, — улыбнувшись, ответила Энни. — С удовольствием бы когда-нибудь запечатлела на бумаге красивый английский сад.

Лиота вздохнула с чувством сожаления. Вот почему Энни так хорошо помнит ее сад.

— Что случилось? Я сказала что-то не то?

— Вовсе нет. Просто мне захотелось, чтобы ты увидела сад таким, каким он был несколько лет назад, — садом моей мечты. — В страхе, что внучка заметит ее слезы, Лиота медленно поднялась и направилась в сторону кухни. — Я подогрею обед.

Сидя за столом, Лиота прислушалась к детским голосам, доносившимся из соседнего дворика, и вспомнила о похоронах воробышка, из-за которых девочка сорвала несколько нарциссов. Может, Энни тоже придет на ее могилку и положит цветок, который принесет с собой. Мысль о том, что хоть одна живая душа вспомнит о ней после ее смерти, согрела сердце Лиоты.

Энни, забыв о еде, смотрела в окно. В эту минуту Лиота пожалела, что у внучки не было возможности любоваться садом, когда в нем распускались радующие своим великолепием цветы. Лиота была единственным человеком, который наслаждался их красотой. Будь такая возможность у Энни, она бы всей душой полюбила сад.

Уже давно у Лиоты пропало желание даже в погожие дни работать в саду. Может, ей стало горько оттого, что никому не было дела до ее стараний, и никто не видел плоды ее тяжких трудов? В последний раз, когда она пригласила своих детей приехать к ней на Пасху, они позвонили и сказали, что у них другие планы.

Лиота опять сделала над собой усилие, чтобы Энни не догадалась о том, что происходит у нее в душе. Если внучка увидит выражение ее лица, то никогда больше сюда не придет. Разве захочет девушка проводить время с плаксивой старушкой, которая не может простить прежние обиды?

— Мама никогда не разрешала мне работать в саду, — заговорила Энни. — Не хотела, чтобы я ненароком испортила работу мистера Тикадо. Говорила, что он уже придумал особую, охватывающую все пространство сада композицию и что другие вновь посаженные растения только помешают воплощению его замысла. А поскольку я училась и занималась музыкой и гимнастикой, ни на что другое времени у меня не оставалось.

Она отвернулась от окна.

В ее ясных голубых глазах Лиота увидела боль.

— Я испортила тебе настроение, извини, родная.

Что еще она могла сказать?

Глаза Энни наполнились слезами.

— Ты ничего не испортила, бабушка. Просто я подумала, что мы очень редко бывали у тебя, хотя могли приезжать чаше. Это неправильно. Мама… — Она сжала губы и опустила глаза, но Лиота успела заметить ее смятение и ощутила ее боль как свою. — …Не умеет прощать.

Лиота поняла причину страхов Энни, и первым ее желанием было убедить внучку, что мать простит ее. Но потом она подумала, зачем обиженной девочке напрасно надеяться. Если Эйлинора не смогла простить собственную мать, сможет ли она простить дочь?

— Хотелось бы мне понимать свою мать.

А мне свою дочь.

Энни смотрела в свою чашку, которую не выпускала из дрожащих рук. Когда же она подняла глаза, то Лиота не увидела в них ничего, кроме безутешного горя. Неужели внучка скрывала свои чувства, чтобы не огорчать ее?

— Мне необходимо знать, — с тихой решимостью начала Энни. — Почему моя мать так настроена против тебя?

Лиота вздохнула.

— Я думала об этом долгие годы, Энни. Она всегда говорила, что я не заботилась о ней и ее брате, что не любила своих детей и была плохой матерью.

— А ты… ты любила?

Энни так осторожно подбирала слова, что Лиоте стало жаль ее больше, чем себя.

— Я очень любила своих детей и была самой лучшей матерью, насколько это было возможно в тех обстоятельствах.

— В каких обстоятельствах, бабушка?

— В тех, которые сложились в моей жизни.

Говорить об этом Лиоте не хотелось. Не могла она рассказать обо всем подробно, не выставив других в плохом свете. И ей вовсе не хотелось занимать оборонительную позицию по отношению к собственной дочери. Какая в том польза? Энни лишь окажется вовлеченной в то, что не в состоянии будет понять до конца. К тому же внучка может почувствовать себя виноватой. Ведь очень многое из того, что намешано во всем этом, Лиота никогда не рассказывала Эйлиноре.

О некоторых вещах вообще лучше не говорить.

Так ли?

Если бы мама Рейнхардт узнала обо всем раньше, возможно, все сложилось бы иначе. Но она не узнала, и ее неосторожные слова дорого обошлись всей семье. Лиота подумала о последних годах жизни несчастной старой женщины, которая очень хотела исправить свои ошибки, но сознавала, что время ушло. Казалось, тьма победила, и никакой свет не рассеет ее. Во всяком случае, так казалось тогда.

«Я не знала, Лиота. Он не говорил мне…»

«Знаю, мама. И я не могла сказать. Что сделано, то сделано, давайте оставим все в прошлом».

Она смирилась с мыслью, что так будет всегда.

У Эйлиноры сильные немецкие корни. Кровь ее и благословенна, и проклята.

О, Господи, почему вся сила ее характера была направлена на подпитку бесконечных обид и разочарований, а не на что-то другое?

Какие усилия должна приложить Эйлинора, чтобы увидеть правду — всю целиком — и наконец освободиться от чувства обиды? Лиота изнемогла в этой борьбе. Слишком много времени прошло, чтобы можно было все исправить.

Лиота перестала надеяться, что можно все изменить. С приходом Энни в ее душе затеплилась надежда. Однако она знала, что нельзя переложить на хрупкие плечи внучки груз своих мечтаний. Надежды на эти перемены вполне достаточно. Скоро придет смерть и унесет боль.

От мрачных мыслей Лиоту отвлекло нежное прикосновение, это Энни взяла ее за руку.

— А что если мы попробуем все исправить?

— Что все?

Лиота мысленно перебирала прошлое в поисках других дорог, которые она могла тогда избрать. Зачем? Слишком поздно. Нельзя заново прожить жизнь или изменить ее ход.

— Сад, бабушка. Что если нам объединить усилия и вернуть ему прежнюю красоту?

Лиота испытала восторг, но лишь на миг. Разумеется, очень мило со стороны Энни, что она предлагает такое, но девочка даже не представляет, о чем говорит. Вот уже пять лет Лиота не работала в саду. У нее сильно болели пораженные артритом суставы, и от горячих лучей полуденного солнца начинала кружиться голова. В осенние дни даже два свитера не спасали ее от холода, который, казалось, пробирал ее до самых костей. И однажды она пришла домой, сняла свои садовые перчатки и выбросила их. Какой смысл было так мучиться, если, кроме нее, никто не любовался плодами ее тяжкого труда? Да еще эта боль…

Нет, слишком поздно. Она покачала головой, словно давая понять, что эта задача была невыполнимой. Энни не может знать. Даже не подозревает, какие усилия необходимо приложить, чтобы сад благоденствовал.

И все же…

Разве многие годы не мечтала она работать в саду со своими детьми и внуками?

Нет, она не должна терять рассудок. То был лишь минутный порыв доброй девочки.

— Я слишком стара.

Она не сможет взобраться на дерево и подрезать ветви, наклониться и взрыхлить землю. Не сможет работать на коленках. Если же попытается, то ни за что не поднимется.

— У тебя большой опыт, ба. Ты будешь подсказывать мне, что делать, и я буду следовать твоим советам.

Лиота заметила искорки, вспыхнувшие в глазах Энни, такое рвение, вне всякого сомнения, было вызвано ее неведением.

— На это потребуется время, Энни. У тебя учеба, работа, друзья. У тебя своя жизнь.

— Я хочу проводить время с тобой.

— Ты можешь приходить сюда в любое время, родная. И не смей думать, что тебе нужно работать, чтобы быть здесь желанной.

Энни внимательно посмотрела на бабушку, словно желала уловить малейшее движение ее души.

— Разве мы не можем попробовать, ба?

— Я не уверена, что…

— Пожалуйста.

Сопротивление Лиоты слабело. Она посмотрела в окно и вспомнила, каким был когда-то сад. Затем ее взгляд вдруг прояснился, она словно поняла, что нужно сделать.

— Только не сегодня, — сдалась она наконец. — Мы поговорим об этом в следующий раз.

До следующего раза у Энни будет время хорошенечко подумать обо всем и осознать, что у нее есть дела поинтересней.

7

— Где, вы говорите, Энни? — Нора вспыхнула и сжала трубку телефона.

— Она поехала к своей бабушке в Окленд, — повторила Сьюзен.

Нора почувствовала, как от ярости у нее вскипает кровь. Дочь не могла так поступить с ней. Сьюзен Картер бессовестно лжет, Энн-Линн не посмела бы предать свою мать.

— Миссис Гейнз?

— Вы, должно быть, не так поняли, Сьюзен.

— Лиота Рейнхардт. Разве не так зовут ее бабушку?

Сердце Норы сильно билось.

— Вы хотите что-нибудь передать, миссис Гейнз?

— Энн-Линн говорила, когда вернется? — Нора сильно, до боли в суставах пальцев, сжала трубку. Она не собиралась передавать что-либо через Сьюзен Картер. Разумеется, эта девица все забудет или исказит ее слова.

— Поздно вечером.

— Можете сказать, во сколько именно, Сьюзен?

— Нет, мэм. К сожалению, не могу. — В голосе девушки прозвучало все что угодно, только не сожаление. — Но зато могу сказать вам, что на этой неделе мы с Энни работаем в ресторане в одну смену. Уверена, она вернется домой вовремя, чтобы успеть на работу.

Нора кипела от злости. Как посмела эта дешевка назвать ту дыру домом Энни? Вот, пожалуйста, Нора услышала в трубке мужской голос.

— Я слышу, у вас там мужчина.

Возможно, это какой-то хулиган, подсевший на наркотики. В это время дня любой уважающий себя мужчина находится на работе. Или в университете.

— Здесь нет никого, миссис Гейнз. Я совершенно одна.

— Не изворачивайтесь. Я слышу мужской голос.

— А если я скажу, что это не мужчина?

— Тогда, полагаю, это телевизор.

— У нас нет телевизора.

Нахальная девчонка. Нора никогда не любила ее. Теперь, когда дочь живет вместе с ней, она стала нравиться ей еще меньше. Можно представить, какое влияние Сьюзен Картер оказывает на Энни. Мужчина продолжал говорить, и от услышанного у Норы зашевелились волосы на голове.

— Что он там говорит? Позвонить в полицию? Что происходит, Сьюзен?

— О, ничего особенного. Болтает о каком-то очередном ограблении на улице, полагаю, — с оттенком безразличия в голосе ответила Сьюзен.

— Он требует позвонить 911!

— Старина Барнаби вечно все преувеличивает.

— Я всегда знала, что у моей дочери будут неприятности, если она поживет с вами.

— Я передам Энни, что вы звонили, миссис Гейнз.

В трубке, приложенной к уху Норы, раздались короткие гудки. Она вздрогнула и, вконец рассвирепев, схватила свою адресную книгу и принялась листать ее, чуть ли не вырывая страницы. Нашла нужный телефонный номер и набрала его. После четырех гудков услышала приветствие, записанное на автоответчик.

— Вы позвонили в дом Картеров. — Мягкий, мелодичный голос вызвал у Норы такое отвращение, как если бы она услышала царапание ногтя по стеклу. — Очень сожалеем, но мы не можем сейчас подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала.

— Это Нора Гейнз. Я предлагаю вам поинтересоваться, что происходит в доме вашей дочери, прежде чем она будет арестована за непристойное поведение! Один из мужчин, с которыми она развлекается, требовал позвонить в полицию в тот момент, когда я разговаривала с ней по телефону.

Она бросила трубку и встала, дрожа от охватившего ее гнева.

Как могла Энн-Линн так поступить с ней? Через полчаса Нора встречается с двумя своими приятельницами. Что она им скажет? Если к тому времени не взять себя в руки, они ухватятся за нее, как почуявшие запах крови акулы. Разумеется, они изъявят желание узнать, что случилось. Просто прилипнут к ней с вопросом, что так сильно огорчило ее. Что она ответит? Что ее примерная дочь убежала из дома? Что Энн-Линн, у которой твердые пятерки в аттестате и высокие вступительные баллы, упустила возможность учиться в престижном университете? Что она предпочла жить в Сан-Франциско в комнатенке с жалкой бродяжкой, а не в Блэк-Хоке, в особняке с родной матерью?

— Дура! Круглая дура!

Нора прошла на кухню, где открывала и хлопала дверцами шкафчиков, доставая из них кофемолку, чашку и сахар. Пока она вкладывала фильтр в кофеварку, сердце ее стучало гулко и часто. Нора бросила кофейные зерна в кофемолку, просыпав часть на пол. Когда кофемолка перестала жужжать, она торопливо сняла крышку, и почти половина молотого кофе высыпалась на столешницу. Ругаясь, она швырнула фильтр в раковину, оставив на полу кофейную дорожку. Сегодня должна прийти домработница. Пусть уберет весь этот беспорядок!

Так или иначе, пить кофе ей не хочется — и совершенно ясно, что он вовсе ни к чему, когда сердце бьется так, будто в любую минуту готово выскочить из груди. Кофеин станет ее последним шагом на пути к сердечному приступу.

Это будет на твоей совести, Энн-Линн Гарднер. Исключительно на твоей. И ты будешь горько сожалеть о том, что так сильно расстроила меня. Придешь в больницу, встанешь у моей кровати и будешь прижимать мою руку к своей груди и молить о прощении: «Прости меня, мама. Ты была права. Мне следовало поехать в Уэллсли. Я должна была послушаться тебя».

Нора судорожно всхлипнула и закусила нижнюю губу.

Она предала меня и поехала навестить мою мать!

Норе нестерпимо захотелось схватить ключи от машины и рвануть в Окленд. Высказать дочери все, что о ней думает, насколько плохо себя чувствует. Раскаленная лава придуманных слов уже готова была вылиться наружу. О, те бесчисленные жертвы, на которые ей пришлось пойти ради дочери! И разве Энни ценит это? Нет! Ладно бы она отказалась учиться в университете, ослушавшись матери. Ладно бы убежала из дома, чтобы вести богемную жизнь в Сити. Но это…

«Она поехала к своей бабушке в Окленд».

Это не что иное, как настоящее предательство.


Энни выехала на Бэй-Бридж и снова посмотрела на папку с рисунками, которая лежала на соседнем сиденье. Бабушка Лиота настояла, чтобы она взяла ее с собой.

— Все эти годы, родная, рисунки тетушки Джойс пылились на чердаке. Возьми их как часть своего наследства. Кроме того, они могут поддержать тебя в творческих начинаниях.

А еще она подарила внучке изящную коробочку, куда был аккуратно уложен носовой платок с кружевными краями.

— Это изделие твоей прабабушки, Энни. Такие платки она обычно делала на продажу. Из-за слабого здоровья она ничем другим не могла заниматься. Вот и обвязывала платочки, вышивала наволочки или еще что-нибудь. Она вязала крючком тончайшее кружево, но я, к сожалению, не смогу тебе его показать: оно не сохранилось. Бывало, мама посылала меня продать ее вязание хозяйке модного шляпного магазина, который был в двух шагах от нашего дома. Помню, мама целыми днями просиживала за рукоделием у освещенного солнцем окна.

Энни никогда в жизни не видела такого красивого кружева и сказала об этом бабушке. Та охотно с ней согласилась.

— Этот платок изумителен, правда? Я знала, что ты оценишь его по достоинству.

Энни подумала, что особенно изысканно он будет смотреться на черном бархате в затейливой рамке, и решила, что купит все это, когда в следующий раз заглянет в один магазинчик.

Она вошла в квартиру и услышала зычный крик Барнаби:

— Звони 911! Звони 911!

— Ш-ш, ты, неразумная птица! — прокричала Сьюзен из ванной комнаты, где она расчесывала волосы. — По твоей малости у нас и так сегодня куча неприятностей!

— Что случилось?

— Тебе лучше не знать, — с улыбкой ответила Сьюзен.

— Так плохо?

— Хуже не бывает. Катастрофически плохо. — Она высунула голову из двери. — Нет времени рассказывать тебе об этом. Через пятнадцать минут нам выбегать на работу. Ты принесла что-нибудь поесть?

— Да, купила кое-что из китайской кухни по дороге в Окленд. — Энни положила несколько кусочков фруктов в кормушку Барнаби. — Ешь на здоровье, мой чудный пернатый дружочек.

— Полли хочет крекер, — проскрежетал попугай.

— Неразумное ты созданье, — назидательно сказала вышедшая из ванной Сьюзен. — Тебя зовут Барнаби и ты не питаешься крекерами.

— Полли хочет крекер.

— Успокойся, — урезонивала птицу Сьюзен. — Это фрукты голубчик.

— Звони 911!

Энни, улыбаясь, направилась в ванную комнату, чтобы переодеться, пока Сьюзен, стоя перед клеткой, наблюдала за попугаем.

— Что с этой птицей происходит? — возмущалась она. — Стоит мне открыть рот, как он начинает вызывать полицию.

— Он считает, что ты его не любишь.

— Да ну! С чего он взял? — Сьюзен не сводила глаз с попугая, пока тот не заметался по жердочке.

— Вызовите полицию! Она задумала совершить убийство.

— Может, мы будем накрывать клетку, когда звонит телефон? По крайней мере, умолкнет на время.

— 911!

— Если б ты был собакой, Барнаби, я бы так крепко затянула ошейник, что у тебя закружилась бы голова!

— Полли хочет крекер!

— Я уморю тебя, стервятник!

— Она не сделает этого, Барнаби, — ласково проворковала Энни, выныривая из ванной в прямой черной юбке и белой блузке. Она наскоро расчесала волосы и теперь заплетала французскую косу. — Я буду готова через минуту, Сьюзи. — Закончив с волосами, она подошла к клетке. — Ты симпатичный, Барнаби, очень симпатичный.

— Ты, возможно, перестанешь так думать, когда услышишь, что он сегодня выкинул, когда звонила твоя мать.

Энни повернулась и внимательно посмотрела на Сьюзен. Чувство сожаления, появившееся на лице ее смутившейся подружки, само по себе насторожило ее.

— Что произошло? — спросила она, когда они вышли на лестничную площадку.

— Она услышала, как Барнаби вызывает полицию. Поэтому позвонила моей матери, и моя мать позвонила мне. Хотела узнать, на самом ли деле меня собирались арестовать.

— О, Сьюзи. — Энни закрыла глаза.

Сьюзен засмеялась:

— Все еще считаешь Барнаби милой птицей? Не хочешь ли вернуться и свернуть ему шею?

— Мне очень жаль, прости. — Ей постоянно приходилось перед кем-нибудь извиняться за то, что умудрялась наговорить ее мать.

— Почему ты извиняешься? Ты все время извиняешься, даже когда ни в чем не виновата, — говорила Сьюзен, спускаясь по лестнице.

— И что ты сказала своей матери? — перебила ее Энни.

Сьюзен пожала плечами:

— Сказала, что у нас пива — море разливанное и еще бурная оргия с цветомузыкой и танцами посреди комнаты. Что еще?

— Нет, не может быть! — Энни похолодела от одной мысли, как ее собственная мать отреагировала бы на такое заявление.

Сьюзен расхохоталась:

— Конечно, я так и сказала. Да мне и не надо особенно оправдываться, она обо мне знает все и лучше всех. И, разумеется, не поверила ни единому моему слову. Говоря по правде, она от души посмеялась. Особенно, когда я рассказала о нашей «умной» птичке. — Улыбка Сьюзен стала печальной. — Мне очень жаль, Энни, что твоя мать не знает нас так же хорошо.


Вскоре после ухода Энни принесли почту. Лиота открыла дверь и достала из металлического почтового ящика, висящего на стене, жиденькую пачку ежедневной корреспонденции. Закрыла за собой дверь и снова заперла ее.

Так, так. Она выиграла один миллион долларов у какой-то компании, ведущей учет взаимных расчетов между банками, и теперь ей прислали уведомление по почте. О чем они только думают? Она что, вчера родилась? Лиота направилась на кухню, просматривая на ходу почту. Рекламный проспект, в котором предлагается чистка ковров. Сорок девять долларов за то, чтобы мыльной пеной почистить ковры в двух комнатах. Грабеж средь бела дня. Пять лет назад она взяла напрокат специальную технику менее чем за десять долларов и во всем доме навела чистоту.

Правда, ковры долго просыхали, и к тому же этот тяжелый труд чуть было не свел ее в могилу.

Она взглянула на свой посеревший ковер. Пять лет, кажется, прошло? А может, и больше. Шесть? Семь? Слишком давно это было.

На обратной стороне рекламного проспекта с предложением о чистке ковров она прочитала объявление о том, что пропала девочка. Странное похищение. Пропала 15 декабря 1997 года. В сущности, не проходило ни одного дня, чтобы Лиота не обнаруживала в почтовом ящике подобных сообщений, так угнетающе действовавших на нее. Что же происходит с миром, где пропадает так много детей?

Два конверта были присланы благотворительными организациями — без сомнения, с просьбой сделать денежные пожертвования. Одна из этих организаций прислала Корбана Солсека. Ей следовало знать заранее, чем все это закончится: она просто попадет в их список адресатов, которым регулярно отправляются по почте рекламные проспекты. Может, она возьмет да и вышлет им опять чек на десять долларов, чтобы взять напрокат моечную машину и предложить Корбану Солсеку попыхтеть над ее коврами. О, какой счастливой улыбкой он встретит это предложение. Во время следующего визита она обязательно подкинет ему эту идею, просто чтобы посмотреть на выражение его лица.

Если он вернется…

Выбросив рекламки в мусорное ведро для бумаги, Лиота открыла конверт с присланным из банка уведомлением и села за кухонный стол изучать его. Все, кажется, в порядке. Компания по социальному страхованию перевела на ее банковский счет сумму в размере ежемесячного пособия и проценты, которые начислялись два раза в год, поэтому на ее счету набегала небольшая сумма, от которой после уплаты налогов еще оставалось немного денег, сберегаемых ею на случай ремонта дома. Но только не в этом году. Она выписала так мало чеков, что остаток легко подсчитать. На эту сумму тоже начислялись проценты, их хватало на почтовые марки, которые она наклеивала на конверты, чтобы отправить оплаченные счета за коммунальные услуги. Вода. Телефон. Страхование на случай пожара и кражи имущества.

Лиота отложила уведомление в сторону и снова посмотрела в сад. Время покажет, серьезно ли Энни говорила о желании вернуть саду прежний цветущий вид. Как бы дело ни обернулось, это славная идея, славная настолько, что впервые за последние годы в душе Лиоты затеплилась надежда. По ее губам скользнула слабая улыбка.

— Не очень-то много пороху в пороховницах у этой старушки, Господи.

Но день-то какой. По-настоящему превосходный.

Энни просто восхитительна, не так ли, Господи? На душе как-то легче стало, когда я поняла, что в ее жилах течет и моя кровь.

Призывно зазвонил телефон. Кто станет тревожить ее в такое время? Наверное, Энни, чтобы сообщить о своем благополучном возвращении домой. Пока Лиота добиралась до телефона, он успел прозвонить не меньше семи раз.

— Мама, Энн-Линн у тебя?

Лиота раскрыла глаза от удивления.

— Эйлинора? — Когда, дай Бог памяти, она звонила в последний раз?

— Нора, мама. Забыла? Нора. Я ненавижу имя Эйлинора. Вот почему никогда не произношу его. — Она шумно выдохнула, как будто стараясь смирить гнев. — Я ищу Энн-Линн. Она у тебя?

— Нет, здесь ее нет. — Лиота попыталась отогнать от себя вновь вспыхнувшую обиду. Дочь никогда не понимала, даже никогда не пыталась понять…

— Она сегодня была у тебя? — Эйлинора спросила так, будто разговаривала с отставшим в развитии ребенком.

— Да. Уже больше часа, как она уехала. Что случилось?

— Ничего такого, с чем бы я не справилась.

— Как ты поживаешь, дорогая? Прошло уже много времени с тех пор…

— Превосходно. — В голосе Норы прозвучал сарказм. — Просто я была занята, очень занята.

— Ты вырастила замечательную дочь. Ты могла бы…

— Представляю, о чем сегодня вы с ней ворковали.

В эти слова Нора вложила весь свой гнев.

— Нет, я не думаю, что ты можешь это представить.

— Ладно. Сожалею, мама, но сейчас у меня нет времени беседовать с тобой. Мне нужно поговорить с дочерью.

Лиота поняла, что это означает.

— Постарайся не говорить того, о чем будешь потом жалеть, Эйлинора.

Дочь бросила трубку.

Лиота медленно положила трубку на место и села в кресло. Ей следовало попридержать свой язык. Эйлинора никогда не прислушается к ее словам. Зачем Лиота предприняла эту слабую попытку? Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, и вся радость от проведенного вместе с Энни дня мгновенно улетучилась.

Мне не нужно этого, Господи. Нисколько не нужно.


Корбан несколько дней думал, как ответить на заданный Лиотой Рейнхардт вопрос. Точнее, этот вопрос вертелся у него в голове. Почему он хочет собрать стариков всех вместе и поселить в жилом комплексе? Он приводил всевозможные аргументы в пользу практичности такого проживания. Медицинская помощь всегда под рукой. Разнообразные услуги по более низким ценам. Но он не мог придумать ни одного аргумента против своей идеи благоустроенных комплексов, финансируемых личными капиталовложениями жильцов и дотируемых правительством. Что она увидела во всем этом такого, чего он не заметил? И что за бредовая мысль насчет профессора Вебстера? Почему вообще кому-то может прийти в голову опасаться его, Корбана Солсека, идей? Они вполне убедительны. В основе их лежало сострадание к людям.

У нее же к этим идеям возникло стойкое отвращение. Почему?

Мысль об этом так завладела им, что он, наконец, позвонил Лиоте Рейнхардт и сказал, что хотел бы заехать к ней в среду и поговорить. Она очень удивилась, по крайней мере Корбану так показалось, и намекнула, что он может прогуляться с ней до банка.

— Они открываются в девять. Приезжайте утром.

— Хорошо. — Корбан не сумел скрыть своего раздражения. Он надеялся посидеть, поговорить с часик или около того и уехать. Теперь выясняется, что ему предстоит сделать еще один марш-бросок до района Димонд.

— Думаю, по дороге мы сможем побеседовать, мистер Солсек. Жду вас к десяти. Если вы опоздаете, я уйду в банк без вас.

На следующий день, ровно в девять тридцать утра, он позвонил в ее дверь, глубоко уверенный, что в случае опоздания эта женщина незамедлительно уйдет из дома хотя бы для того, чтобы досадить ему.

— Доброе утро, — поздоровалась она, впуская его. — Вид у вас такой молодцеватый, будто собрались покорить весь мир.

Он знал, как он выглядел на самом деле. Глаза так слипались от недосыпа, что он даже порезался во время бритья.

— Я работал до поздней ночи.

— Все та же курсовая?

— Нет. Другой предмет. Философия.

Она иронично улыбнулась:

— Интересно, не правда ли?

— После часу ночи несколько затруднительно здраво судить о чем бы то ни было. — Все в этой женщине вызывало в нем чувство противоречия.

— Вы медленно читаете?

— Нет, достаточно быстро. Попробуйте за одну ночь прочитать двести страниц машинописного текста. — Корбан заметил, как блеснули ее глаза.

— Я просто спрашиваю, мистер Солсек, а не осуждаю.

— Простите, я не хотел показаться дерзким.

Она усмехнулась и направилась на кухню. Корбан, сдерживая раздражение, последовал за ней. Он остановился в дверях и стал наблюдать, как она возится у газовой плиты, зажигая переднюю конфорку.

— Читайте много и узнаете, что ничто не вечно под луной, — провозгласила она, ставя чайник на огонь. — Садитесь, мистер Солсек. Хотите чаю или кофе?

Что-то в тоне, каким она сказала мистер Солсек, вызвало у него неприятное чувство. Захотелось все начать заново, чтобы он нравился ей и чтобы она нравилась ему. И понял, что он все только запутывает еще сильнее.

— Почему вы не называете меня Корбаном, миссис Рейнхардт?

Она бросила на него пристальный взгляд:

— Пусть будет Корбан. Так вам кофе или чаю?

Снова насмехается над ним?

— Кофе, пожалуйста.

— Растворимый или молотый?

Глаза его разве что не вылезли из орбит. Что, собственно, происходит? Он чувствовал себя, как индейка в канун Дня благодарения.

— А вы будете?

— Мне не нужен кофе, чтобы проснуться.

— Я полностью проснулся.

— Едва ли. Вы, скорее всего, и не завтракали, не так ли?

— Да, так. — Вместо завтрака он наспех выпивал кофе и убегал в университет. И до полудня никогда не ел.

— Думаю, у меня найдется для вас сладкая булочка.

Одолеваемый сомнениями, он следил, как она сновала по кухоньке: достала из шкафчика кружку, затем из хлебницы коричневый пакет. Совершенно точно, она неспроста предложила ему прогуляться с ней до банка.

— Итак, — снова заговорила Лиота, наливая в кружку кипяток, — Вы уже сумели ответить на мой вопрос?

Она зачерпнула ложкой растворимый кофе.

— Нет.

— А вы думали над ним? — поинтересовалась она, поставив перед ним кружку.

Корбан мрачно посмотрел на кофейную смесь, распространявшую дразнящий аромат, вспомнил, как Лиота жаловалась на высокие цены, и не посмел сказать, что не может терпеть такой кофе. Он всегда предпочитал крепкий и черный. Во время экзаменов он не мог жить без черного кофе и клал на одну чашку целых три ложки.

Преодолевая свое отвращение, Корбан крутил чашку в руках, твердо решив, что не откажется от этого интервью вне зависимости от того, какую еще гадость ему придется услышать.

— Я долго размышлял над вашим вопросом. По существу, я еще кое о чем думал.

— Неплохо.

Она устроилась на стуле напротив него и, положив руки на газету застыла в ожидании.

Он сделал глоток, стараясь не морщиться.

— Я с чувством большой признательности выслушал бы все ваши возражения по поводу предложенной мной программы, миссис Рейнхардт. Это намного упростит дело.

— Возможно, и упростит, но не вызовет глубоких переживаний.

— Вполне хватит и этого. К тому же я не представляю, о каких глубоких переживаниях вы хотите потолковать?

Она долго молчала, изучающе глядя на него. Корбан попытался угадать, о чем она думает, и увидел в ее глазах такую грусть, что ему стало неловко. В каком-то смысле он разочаровал эту старую женщину и не мог избавиться от угрызений совести.

— Я хочу помочь таким, как вы, людям, миссис Рейнхардт, — убежденно сказал он.

— Корбан, скажу проще. То, что начинается с милости, может закончиться разрушением. У меня есть возражения, но некоторые из них я не могу выразить словами. Это… — Она нахмурилась, подумав еще с минуту. — Словно бы ждать, когда приговор приведут в исполнение.

В другой раз он обязательно воспринял бы это как оскорбление, но интонация ее голоса убеждала в обратном.

— Может, вы просто не понимаете, что я хочу сделать?

— Корбан, вы думаете, что являетесь первопроходцем, освещающим факелом новый путь, но на самом деле вы всего лишь идете по протоптанной дорожке. И куда, по-вашему, она приведет?

— Туда, где будет намного лучше, чем теперь. Благоустроенные дома, похожие на те, что я предлагаю, существуют уже давно, но все они содержатся на деньги частных лиц. Простой человек не попадет туда. Как минимум, на вашем счету должно быть сто-двести тысяч долларов, чтобы войти в дверь одного из таких домов. Как только вы подписываете договор, вы получаете пожизненное обеспечение до конца ваших дней. Я пытаюсь разработать программу для людей, которые проработали всю жизнь, но не имеют ни большого состояния, ни огромных особняков.

Она грустно покачала головой:

— Вы не видите, насколько это опасно, да? Возможно, вам сейчас и не дано увидеть то, что я так отчетливо представляю. — Глаза ее увлажнились, и в них появилось беспокойство. — А с другой стороны, у страха глаза велики. Я лишь старая женщина. Что я вообще знаю?

В ее вопросе он почувствовал легкий упрек, но, прежде чем он успел ответить, она продолжила:

— Давайте отложим этот разговор, ладно? Пусть мысль созреет. Через какое-то время вы сами поймете истинный смысл нашего разговора. — Она бросила взгляд на его чашку. — Вы не любите такой кофе?

Корбан решил было солгать, но тут же представил, что ему придется выпить противную жидкость до дна. Во рту у него все еще держалось стойкое отвратительное послевкусие от первого глотка.

— Извините, но для меня немного сладковато. — Увидев, как опустились уголки ее губ, добавил: — Я куплю вам еще баночку такого же кофе.

Он надеялся, что этим оградит себя от ее жалоб по поводу баснословно высоких цен.

Она взяла его чашку и вылила содержимое прямо в раковину.

— Спасибо, но я думаю, что в банке, которую я купила, кофе останется и после моей смерти. — Она сполоснула кружку и поставила ее кверху дном на лежавшее у края раковины полотенце. — Я надену свитер, и мы отправимся в банк.

Она сказала это так, словно отдала приказ солдатам своей армии.

На спуске Корбан еще плотнее прижал локтем ее руку, понимая, что для нее прогулка в банк или в магазин — занятие не из легких.

И никак не мог взять в толк, почему она упрямится, отказываясь поехать туда с комфортом.

— Почему вы не позволяете подвезти вас, миссис Рейнхардт? — участливо поинтересовался он, припомнив, как она устала во время их недавнего похода по магазинам. До полного изнеможения, по правде говоря.

Она продолжала идти, глядя себе под ноги.

— Теперь для меня это уже единственная возможность выйти из дома. Раньше я бегала вокруг озера Мерритт во время обеденного перерыва, а теперь мой мир сузился до нескольких кварталов между моим домом и магазином. — Она подняла на него глаза. — Вы хотите еще больше сузить его?

Он понял, к чему она клонит, и был благодарен, что прежняя тема еще не закрыта.

— В благоустроенных домах будет организован досуг, и скучать не придется.

— Звучит почти угрожающе.

— Почему же?

— Это вы мне скажите, какого рода деятельность вы предусмотрели для таких, как я? Может, я тогда изменю свое мнение о вашей программе.

Возможность переубедить собеседницу подхлестнула Корбана.

— Разве не подойдут занятия искусством и ремеслами?

Лиота Рейнхардт охнула и ничего не сказала.

Они свернули за угол и прошли квартал, затем остановились у светофора в ожидании зеленого света для пешеходов. Он хранил молчание все время, пока они пересекали улицу, прошагали еще один квартал и прошли под эстакадой. Только дойдя до следующего перекрестка, он сдался, признавшись себе, что она не скажет ни единого слова, если он не заговорит первым.

— Я так понимаю, вам не понравилась моя идея, — заметил он.

— О, полагаю, все зависит от того, какое искусство и ремесло вы имеете в виду. Может, склеивание палочек из-под фруктового мороженого и изготовление из них скворечников? Или что-то другое из программы для малышей?

— Вообще-то нет. — А что еще? Об этом он вообще не думал.

— Может, подойдет разгадывание японских кроссвордов?

— Ладно, — уныло признал он. — Я не продумал все детали. Может быть, вы хотите предложить что-нибудь?

— Как вы смотрите на открытие компьютерных курсов?

Он расхохотался. Не смог удержаться.

— Компьютерных? Вы, должно быть, шутите.

— Почему же? По-вашему, люди моего возраста не могут освоить компьютер?

— Не знаю. Но для чего вам это?

— Точно таким же вопросом люди донимают альпинистов, покоряющих Эверест. Потому что он есть. Для чего еще?

— Да вы не выдержите, это сведет вас с ума.

— Доведет меня до полного старческого слабоумия, да? На вас компьютер тоже так действует?

Он заулыбался:

— Порой.

— В вашей голове прочно засела мысль, что старого конягу не обучишь новым трюкам. А что если этот самый конь хочет научиться?

У него возникло ощущение, что она держит его на крючке.

— Полагаю, кое-какие элементарные вещи вы сможете усвоить. Программу курсов можно сузить до изучения простейших основ.

— Что вы имеете в виду? Что я помру, прежде чем сумею разобраться в большом объеме материала?

Корбану показалось, что она задалась целью вывести его из себя.

— Я этого не говорил.

— Вы считаете, что лучше предложить программу, освоение которой не потребует особой умственной работы, не так ли? Как это теперь у вас называется? Для чайников? Некая программа, которая не перегрузит наши бедные мозги. Боже упаси предложить что-то слишком трудное. А вдруг это ввергнет нас в стрессовое состояние, и мы преставимся. Кто будет отвечать?

Он угрюмо подумал, что она всего лишь пошутила. Теперь Лиота уже не семенила за ним, а по-солдатски, как на параде, чеканила шаг и тащила его за собой. Вздорная старуха! Корбан отчаянно подыскивал какие-нибудь аргументы.

— Зачем все-таки вам хотелось бы изучать компьютер?

— Я не говорила, что я хочу.

— Вы просто предложили это!

— Я лишь размышляла вслух. Полагаю, вы не поступаете так опрометчиво.

— Бывает, я тоже разговариваю сам с собой, — Особенно после визита к ней! — Пускай компьютерные курсы. Почему бы и нет?

— Считайте это превентивной мерой. — Она замедлила шаги. — Я как-то прочитала статью, в которой утверждалось, что необходимо тренировать мозг для профилактики болезни Альцгеймера.

— Вас это беспокоит?

Она сверкнула глазами:

— Не знаю.

Корбан нисколько не сомневался в умственных способностях этой пожилой дамы. По крайней мере, сейчас.

— А в той статье, что вы прочитали, предлагались какие-нибудь занятия?

— Да. Игра в шахматы. Изучение иностранного языка. Складывание паззлов. Занятия музыкой и так далее.

8

Сидя за кухонным столом, Энни читала учебник по истории искусств, положив перед собой тетрадь в переплете, которую она приготовила для записей. Пока что она посетила всего три урока, но все три просто потрясли ее. Занятия по истории искусств вел настоящий художник. Каждое слово, произнесенное им, дышало страстью к предмету и будоражило ее воображение.

Неожиданно зазвонил телефон, и сердце Энни учащенно забилось. Второй звонок, и она вскочила и ринулась к нему, но потом остановилась. После четырех гудков включился автоответчик.

— Вы позвонили по номеру 555-7836. Никого нет дома. Пожалуйста, назовите ваше имя, номер вашего телефона и оставьте сообщение после звукового сигнала.

Энни была благодарна Сьюзен за то, что та стерла прежнюю шутливую запись: «Сижу в каталажке. Срочно нужна поблажка. A если нет блата, не стой у аппарата». Отец Сьюзен смеялся и оставлял сообщение, но мать Энни не находила в этой записи ничего смешного.

— Надо полагать, Сьюзен, вам кажется это смешным, но вы ошибаетесь! Энни, это твоя мать. Позвони домой.

Что Энни и сделала. И вынуждена была страдать целых пятнадцать минут, выслушивая обличительный монолог, записанный на пленку, в котором мать упрекала ее за редкие звонки домой.

«Ты хоть представляешь, как я беспокоюсь о тебе? Вчера мне пришлось принять снотворное…»

— Сотри ты это сообщение, Энни, — посоветовала Сьюзен. — Ради всех святых, ты же знаешь, что она скажет. Сколько тебя знаю, она постоянно выступает в роли обвинителя.

— Она моя мать. И я не могу вычеркнуть ее из своей жизни.

Неважно, что подчас Энни хотелось этого. Только вот совесть не позволяла. За последние несколько дней мать звонила около десяти раз и всегда начинала с упреков.

— Я так сильно люблю тебя… Каждый раз, когда я смотрю новости, я думаю…

Матери незачем было продолжать. Энни наперед знала все, что та может сказать. Что она не беспокоилась бы так сильно, если бы Энни училась в Уэллсли, Что, в конце концов, Энни жила бы в женском общежитии, где ведется постоянное наблюдение и общалась бы с девочками из благополучных семей.

После очередного сигнала автоответчика она услышала насмешливый мужской голос.

— Куда подевалось предыдущее приветствие? Досрочно освободилась? Твой старший брат звонит на тот случай, если ты забыла, как звучит его голос. На уикенд еду в Сити. Думаю, не сходить ли нам в какой-нибудь навороченный ресторанчик? Только не в то чесночное царство, где ты работаешь. Перезвони мне, Сьюзи.

— Плохие парни… Плохие парни… Что происходит… — разорялся Барнаби и мерно покачивал головой, восседая на жердочке.

Энни переключила свое внимание на учебник, довольная, что звонила не ее мать. На последние два принятых вчера вечером и сегодня утром звонка она еще не успела ответить, хотя прекрасно понимала, что так или иначе разговор с матерью состоится: либо она сама позвонит ей, либо услышит ее голос в телефонной трубке. Уже вышли все сроки, и предполагалось, что Энни вот-вот изменит свое решение и отправится на восток страны в университет Уэллсли. С чего бы ее матери сдаваться? Она, как питбуль, мертвой хваткой вцепилась в свою идею и держится за нее.

Часом позже вернулась Сьюзен. Энни только что дочитала последнюю строчку заданного материала и просматривала свои записи.

— Мама и папа передают тебе привет, — оживленно затараторила Сьюзен, забросив сумку на диван. — Мне звонил кто-нибудь?

— Сэм.

Сьюзен нажала на кнопку автоответчика и послушала сообщение брата.

Чудовище! — заулыбалась Сьюзи. Давай дадим ему встряску и попросим сводить нас в «Карнелиан Рум»!

— Вот сама и попроси. Меня там не будет.

Сьюзен нахмурилась:

— Собираешься навестить свою матушку?

— На этой неделе я работаю во вторник и в пятницу, поэтому я спросила бабушку, смогу ли я провести с ней субботу. Я бы осталась у нее и на ночь, но не хочу, чтобы она ломала голову, где уложить меня спать. Ты не возражаешь, если я возьму твой спальный мешок?

— Он уже твой.

— Спасибо, Сьюзи.

Теперь оставалось лишь уговорить бабушку Лиоту, чтобы та разрешила ей поработать в саду.


— Я смотрю, ты самозабвенно служишь делу оказания добровольной помощи старушкам, а? — подтрунивала Рут над Корбаном, делая на полу растяжку в черных спортивных брюках и белой безрукавке. — В среду, теперь вот в субботу.

— У нас ведь не было никаких планов на сегодня?

— Насколько я помню, нет. — Двигаясь в такт музыке, она наклонилась к правой ноге и коснулась ее головой, затем перенесла вытянутые перед собой руки к левой и, ухватившись за пятку, коснулась лбом левой коленки. — Мне, видимо, весь день придется корпеть над учебниками.

Наблюдая за ней, Корбан все больше раздражался. Упражнения под музыку, которые делала Рут, были записаны на видеокассету, и она включила телевизор на всю катушку. Он довольно часто имел удовольствие лицезреть эти занятия, а потому знал, что еще добрых сорок пять минут ей предстоит работать над своим телом.

— Больше жизни! — бойко призвал прожужжавший все уши ведущий. — Так держать. Вот так. Раз. Два. Три. Четыре…

Так трудно было сосредоточиться в столовой, в то время как Рут делала упражнения в гостиной. Поначалу музыка казалась ему неплохой, но когда она прозвучала дюжину раз, то начала действовать ему на нервы. Сейчас ему неудержимо захотелось пнуть экран ногой и предать образ Джейн Фонды забвению.

— Мы, кажется, договаривались, что ты не будешь делать упражнения по утрам, — напомнил он.

— Договаривались, и сегодня у меня было такое настроение, что я вообще хотела пропустить занятие. Но потом решила, что один пропуск может с легкостью повлечь за собой другой.

Собственно, ему предлагается отложить все почти на час?

— Мне осталось два часа до начала учебных занятий, и эта музыка не дает мне сосредоточиться.

— Не умрешь, если потерпишь полчасика!

Интонация, с которой она произнесла эти слова, разожгла тлеющий костер негодования. Он нажал на кнопку видеомагнитофона и выключил его.

— И ты не умрешь, если будешь соблюдать наши договоренности.

Лицо ее раскраснелось — от упражнений ли, от злости ли, он не знал. Ему было сейчас все равно. В черных глазах Руг вспыхнуло негодование, но он выжидающе смотрел на нее. В голову уже закрадывалась мысль, что он совершил непростительную ошибку, когда предложил ей жить вместе.

Чем дольше она смотрела в его глаза, тем больше мрачнело ее лицо. Наконец Рут отвела взгляд, затем выпрямилась, все еще сидя на полу, и, сделав одно плавное движение, поднялась на ноги.

— Извини. Ты прав. — Она нажала на другую кнопку и извлекла выплывшую из магнитофона кассету. Положила обратно в коробку и захлопнула ее.

— Я сделаю пробежку вместо упражнений.

Она небрежно бросила кассету на кофейный столик, а не на специально отведенную полку и прошагала в спальню.

Корбан сел на диван, открыл книгу по философии. Зубы его были так крепко стиснуты, что челюсть свело от боли. Ему не хотелось сейчас думать о том, что происходит в голове Рут. Но тем не менее она всегда безошибочно выбирала момент, чтобы капитулировать — в самую последнюю минуту.

Вышла она из спальни в красных атласных шортиках для бега и белом топике. Натянула на голову белый ободок и посмотрела на Корбана, поправив свои короткие волосы. Ему так знакомо это выражение ее лица. Рут полагала, что выглядит сногсшибательно, и что у него всегда будет перехватывать дыхание, когда она захочет этого. Да, собственно, так оно и было первые два месяца их совместной жизни. И сейчас в его глазах вспыхнули искорки, когда он увидел ее в спортивной одежде, но на этот раз не любовное томление придавало блеск его глазам.

— Может, что-нибудь придумаем вместе, когда я вернусь. — Она одарила его своей кошачьей улыбкой. — Не думаю, что я надолго.

— Можешь не спешить, — проронил он и снова уткнулся в книгу, лежавшую на его коленях.

Она на секунду задержалась. Он почувствовал, что Руг выжидающе смотрит ему в спину, но не стал доставлять ей удовольствие и оборачиваться. Ее уловки прежде действовали на него безотказно, но не теперь. Он не марионетка, которой можно управлять, дергая за несколько ниточек. Нет, она ему не безразлична. Напротив, он испытывал к ней более глубокий интерес, чем ему хотелось бы. А еще он знал, что, обернувшись, выскажет все, что у него на уме, а потом непременно будет жалеть об этом. Иногда, правда, он задавался вопросом, имел ли он хоть какое-нибудь значение в ее жизни.

Она прошла к двери. Открыла ее и снова посмотрела на него.

— Ты знаешь, Кори, иногда мне становится интересно, почему ты пригласил меня жить с тобой. Думала, что ты меня любишь. Не глупо ли? Ты ведешь себя так, что я чувствую, будто меня используют.

Он оторвал глаза от книги:

— В таком случае должен тебе сообщить, что наши отношения строятся исключительно на взаимовыгодной основе.

Она вышла, хлопнув в сердцах дверью.


Нора остановилась перед домом своей матери. Сердце ее гулко стучало, две-три секунды она посидела неподвижно, стараясь успокоиться. Захотелось покурить и выпить бокал вина. Она прикрыла глаза и медленно втянула в себя воздух, задержала дыхание и так же медленно выдохнула. Инструктор по йоге как-то говорил, что это способ помогает успокаивать нервы. То же самое советовал делать и ее психотерапевт.

Нервная дрожь не унималась, однако она вышла из машины и направилась к дому. Нора терпеть не могла возвращаться в это район: во время каждого визита она чувствовала, как ее буквально раздирают тягостные воспоминания. Сунув свою красную кожаную сумочку-портмоне под мышку, она ткнула пальцем в кнопку звонка. Как давно она не видела свою мать? Где-то в глубине души Норе было стыдно, но волна возмущения тут же заставила замолчать заговорившую в ней совесть.

Почему она должна чувствовать вину? Ну и что, если в последние годы она несколько раз отвечала отказом, когда мать приглашала ее приехать? Разве мать поддерживала ее и помогала ей, когда она была ребенком? Нет. Она привезла ее и Джорджа к бабушке и дедушке Рейнхардт и тут же занялась своей собственной жизнью. Была ли мать рядом, когда она первый раз пошла в школу? Нет. Бабушка Элен взяла ее за руку и отвела туда. И вообще, именно бабушка Элен водила ее на уроки каждый день до тех пор, пока она не перешла в старшие классы и не стала самостоятельной.

Разве мать хоть раз пришла в школу? Нет. Только бабушка Элен. Однажды школьные друзья принялись комментировать жуткий немецкий акцент бабушки, чем сильно смутили Нору, и даже сейчас, вспомнив об этом, она почувствовала прилив мучительного стыда.

Разве родная мать хлопотала, подбирая ей выпускное платье? Конечно, нет. Ей пришлось все делать самой!

Кому и какую пользу принесла работа ее матери, кроме нее самой? Денег все время не хватало. Тогда как другие девочки носили стильные туфельки с шикарными ремешками, она ходила в этих жутких полуботинках со шнурками. Другие девчонки брали уроки игры на фортепиано и танцев, она же училась играть на кларнете, потому что в их школе эти занятия проводились бесплатно. Подружки во время каникул выезжали на семейные пикники или отправлялись в путешествия, ей же приходилось торчать в доме родителей.

Она вспомнила, как дедушка с бабушкой постоянно переругивались и всегда на немецком языке, который она не понимала. Вспомнила, как ее отец пил и часами просиживал в своем кресле, безмолвный, угрюмый, одинокий, а ее сковывал леденящий ужас.

И где была ее мать все эти годы?

Жила так, как ей хотелось. Работала!

Она заслужила свое одиночество. Пусть поймет, каково быть брошенной.

Нору буквально захлестывали эмоции, когда ее мать, наконец, открыла дверь.

— Что так долго возилась, мама? — Может быть, увидела дочь через смотровое окошко и понадеялась, что она уйдет?

— Я была на кухне. Я не могу передвигаться так быстро, как мне хотелось бы. — Лиота сняла дверную цепочку и пропустила дочь вперед.

Нора вошла в гостиную, остановилась и огляделась. Запах дома, который она ощутила, вызвал у нее новую волну воспоминаний. Лишь немногие из них были приятными.

— Ничего не изменилось, не так ли?

— С чего вдруг что-то должно измениться? — Мать тихо закрыла дверь и не стала набрасывать цепочку. — Выпьешь кофе или чаю?

— Нет, спасибо. — Нора с удовольствием выпила бы чаю, но ей не хотелось ничего принимать из рук своей матери. Да и не время. Предложи та хоть луну с неба, она все равно отказалась бы. — Я ненадолго, мама, только выясню кое-что про Энни.

Лиота тяжело опустилась в кресло и сложила руки на коленях. Казалось, ее мучили сильные боли, и она выглядела намного старше, чем в тот раз, когда Нора видела ее в последний раз.

И не подумаю жалеть ее. Не после того, как она игнорировала меня большую часть моей жизни!

Примостившись на краешек дивана, Нора положила сумочку рядом с собой и уперлась руками в колени.

— Сейчас у Энни очень сложный возраст, и она нуждается в том, чтобы ее направляли. Вплоть до недавнего времени она была образцовой дочерью. Сейчас она вбила себе в голову, что должна забыть об университете, жить в Сан-Франциско с какой-то подружкой-хиппи и стать художницей. Но, возможно, ты уже знаешь об этом, поскольку Энни приходила к тебе.

Мать лишь прищурилась, но не проронила ни слова. Нора еще немного подождала, но не заметила желания матери идти ей на встречу.

— Она одаренная девочка, мама, окончила школу с отличием и получила очень высокие баллы на вступительных экзаменах. У нее безукоризненные рекомендации от самых уважаемых людей. Ей предложили хорошую стипендию в престижном университете. И вот в один день ей вдруг приходит в голову нелепая мысль, что она не хочет там учиться. Она садится в машину и уезжает из дома, при этом даже не понимая, что делает.

Нора разгладила складки на своей юбке и снова положила руки на колени.

— Так вот, какое-то время я разрешила ей пожить, как она хочет. Я поговорила с председателем приемной комиссии и уверила его, что Энни заболела и не может сейчас приехать. Они согласились сохранить ее стипендию до следующего семестра.

— Ты солгала им?

Лицо Норы раскраснелось. В ней вспыхнула ярость, и она почувствовала себя так, как будто была охвачена огнем. Мать во всем умела находить минусы. В этом она мастер! «Поступай правильно», — так она всегда говорила! Поступай правильно! А сама?

— Мама, Энни больна! С головой у нее точно не все в порядке, если она упускает такой шанс!

— Потому что это то, чего хочешь ты?

— Да, — процедила Нора сквозь зубы, поднимаясь с дивана. — Да, это то, чего я хочу для своей дочери. Этого хочет любой, у кого есть хоть немного мозгов. Все школьные годы она упорно шла к этой цели и вдруг ни с того ни с сего сбежала. Ладно, я все равно не позволю ей быть такой мокрой курицей. Не позволю так бездарно распорядиться годами тяжкого и успешного труда. Бросить? Ни за что!

— А что если у нее душа не лежит к этому?

— Еще как лежит. И она хочет. Всегда хотела. Мы говорили с ней о поступлении в университет с того дня, когда она пошла в детский сад.

Лиота, выглядевшая усталой и постаревшей, тихо вздохнула.

— Может быть, если ты оставишь ее на какое-то время в покое и позволишь ей найти свою собственную дорогу…

— Ты исходишь, видимо, из того, как поступала сама. — Норе следовало ожидать, что мать займет такую позицию. — Я должна быть такой, как ты? — В свой вопрос Нора вложила весь сарказм, на который только была способна, и, заметив в глазах матери боль, разозлилась еще больше. — Да, мама? И сделать вид, что меня не интересует будущее моих детей? — Она увидела в глазах матери слезы и устыдилась. Хотя короткий миг раскаяния тут же сменился куда более продолжительным гневом, вызванным тем, что мать посмела давить на жалость. — Мне следовало знать, что ты не будешь помогать мне или хотя бы стараться понять меня. Ты никогда не понимала.

— Я понимаю. Слишком хорошо. — В материнском голосе прозвучало столько же горечи, сколько усталости и обреченности.

На глаза Норы навернулись слезы. Она постаралась сдержать их, не очень-то понимая причину возникшего у нее желания выплакаться. Одна часть ее существа тянулась к матери, хотела извиниться, прижаться к ней. Другая же бесновалась и жаждала упрекать мать за то, что та все годы оставалась безучастной, хотя ее дочери нужна была материнская поддержка.

— Я хочу, чтобы у моей дочери было все самое лучшее!

— Конечно, моя родная, ты желаешь ей добра. Но сделанный тобой выбор может не совпадать с тем, что предназначено Энни Богом.

Нору насторожило, какими мягкими словами мать дала ей решительный отпор.

— Откуда тебе знать, что Бог уготовил моей дочери? Когда ты в последний раз ходила в церковь, мама? Десять лет назад? Я хожу каждое воскресенье. Энн-Линн должна с почтением относиться к моим планам. Вместо этого она решила быть упрямой и вероломной. Не без твоей помощи!

Мать медленно закрыла глаза, словно ей было невыносимо больно смотреть на Нору.

— Как я вообще могла на что-то надеяться, когда решилась приехать к тебе и поговорить по душам, — надтреснутым голосом процедила Нора. — Я и раньше не могла рассчитывать на тебя, и на этот раз было глупо с моей стороны надеяться на твою поддержку.

Она подхватила свою кожаную сумочку и направилась к двери.

— Я всегда была рядом, — срывающимся голосом крикнула вслед Лиота. — Каждый день моей жизни. Только ты этого никогда не понимала. Даже ни разу не попыталась понять.

Нора набросилась на нее:

— Когда ты меня поддерживала? Назови хоть единственный разочек!

В ответ на злобный выпад дочери Лиота тихо произнесла:

— Ты вечно обвиняла меня в том, что я разрушила твои мечты. Почему же ты хочешь взять меня в помощницы? Уж не затем ли, чтобы я сделала то же с твоей дочерью?

Дрожа всем телом, Нора устремила на мать тяжелый взгляд и судорожно глотнула воздух.

— Ты всегда умело выворачиваешь мои слова наизнанку, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой.

— Я не могу заставить тебя чувствовать что-либо.

— Нет, можешь. — В Норе заговорила обида, и она дала волю своему возмущению. — Я хочу, чтобы ты доподлинно знала: единственной причиной, по которой Энн-Линн проводит время с тобой, является ее желание досадить мне. Она использует тебя для того, чтобы отомстить мне. Ты просто никак не можешь взять этого в толк.

— Могу и превосходно тебя понимаю, Эйлинора.

Нору затрясло еще сильнее, она подошла к двери и с шумом открыла ее настежь.

— Вот как ты заботишься обо мне, мама. Ты все еще называешь меня этим именем, которое я терпеть не могу!

— Ты всегда была для меня Эйлинорой и навсегда останешься ею.

— С тобой бесполезно спорить! Ты всегда поступала по-своему. Прекрасно, наслаждайся своим одиночеством!

Нора захлопнула за собой дверь. Сердито простучали по ступенькам ее каблуки. Две темнокожие девчушки цветными мелками рисовали на тротуаре «классики». В районе Блэк-Хок ни одному ребенку не позволялось так размалевывать улицу. Девочки приостановили свою игру и посмотрели на Нору. Она отвела глаза, села в машину и выехала с обочины. Машина быстро покатила по дороге, свернула направо и помчалась к автомагистрали.

Всю дорогу домой Нора горько плакала.


Настроение у Корбана не улучшилось, несмотря на то, что Рут извинилась еще раз, когда вернулась с пробежки. У него на душе всегда оставался неприятный осадок, если он терял контроль над своими чувствами и выходил из себя. Впервые за все время их совместного проживания он отказался взять свои слова назад. Рут, конечно, обратила на это внимание, но не подала виду.

Ему даже показалось, что два последних дня она старалась делать больше обычного. Честно выполняла свою часть работы по дому и строго соблюдала их уговор не нарушать тишину во время его занятий.

И все же Корбан чувствовал, что между ним и Рут назревает крупная ссора. Ее смирение вмиг улетучится, когда она снова встретится со своими верными подружками.

Из разговоров, которые он порой слышал, а также из рассуждений самой Рут Корбан понял, что многие из девиц, с которыми она общалась, были, как и она, из неполных семей. Две из них пострадали из-за сексуальных притязаний своих родственников мужского пола. И он, разумеется, понимал причину их ненависти к сильной половине человечества. Но разве можно всех представителей этого ставного племени стричь под одну гребенку? Неужели это повод для того, чтобы отдать предпочтение лесбийской любви? Три девушки из десяти в этой компании «выбрались из грязи». Две из них даже помирились со своими семьями и, приноровившись к новому образу жизни, чувствовали себя вполне комфортно; третья же, эмоционально неустойчивая, то демонстрировала агрессивную враждебность, то переходила к полному отчаянию.

— Когда-нибудь она наложит на себя руки, — равнодушно заметила Рут после одного особенно неудавшегося, тоскливого вечера, в который эта девица изливала на окружающих свою желчь. — И вина полностью ляжет на ее родителей, которые отказывают ей в праве быть самой собой. Они должны посмотреть другими глазами на все, чтобы наконец понять естественность гомосексуальных отношений. Их дочь родилась такой.

— Что за бред! Она-то как раз внутренне не принимает эту ситуацию.

По глазам Рут он понял, что она сердится.

— То, какая она есть, приносит ей счастье.

— Счастье? Ты называешь это счастьем?

— Ну, если б тебя люди называли всякими непотребными словами, ты бы тоже не светился от счастья!

— Все это я слышал от нее самой.

— Ты такой ограниченный. Кори. Это всего лишь эпатаж. Если бы я не знала тебя хорошо, подумала бы, что ты ненавистник сексуальных меньшинств.

— Это я-то ограниченный? Тогда, может, они подыщут себе другое место для своих встреч, потому как именно в мой дом они являются, чтобы открыто и исступленно выражать свою ненависть к мужскому населению планеты.

Здесь они сменили тему. То была самая серьезная за всю их совместную жизнь ссора. После того как они оба выговорились и провели ночь раздельно, они решили больше никогда не вести споров на эту тему. Пару недель Рут уходила из дому, чтобы встречаться со своим подружками. А потом все снова вернулось на круги своя: его скромные апартаменты, по всей видимости, подходили им больше, чем что-либо другое.

Они действовали ему на нервы, эти женщины, которые удобно устраивались в гостиной и рассуждали о мужской нетерпимости, патриархате и ущемленности в своих правах. Равенство, на их взгляд, предполагало, что все ключевые позиции должны занимать в первую очередь женщины, что уже само по себе Корбан расценивал как дискриминацию.

— Мы решили собраться на час или два в субботу утром, — проронила Рут, подавая приготовленный ею обед: лапша, посыпанная сверху тертым пармезаном и приправленная томатным соусом «Прего». — Может, «Табаско»? — Она поставила перед ним другую бутылку. — Через пару недель в Сан-Франциско будет проходить политическая демонстрация, и мы хотим принять в ней участие.

— Что на этот раз?

— Сбор средств на лечение ВИЧ-инфицированных. Думаю, нам надо сделать транспарант.

Плеснув в лапшу «Табаско», Корбан подумал, что проведет субботу где-нибудь подальше от дома.


Звонок в дверь раздался в пятницу, в полдень, едва Энни успела привести себя в порядок перед выходом на работу. Она нажала на кнопку переговорного устройства домофона.

— Кто там?

— Сэм.

— Поднимайтесь. — Она нажала на другую кнопку, которая открывала двери подъезда. — Сью, пришел твой брат.

— Сегодня? Мы договаривались на завтрашнее утро.

— Он все равно уже здесь.

Энни торопливо поправила на диване подушки, собрала разбросанную Сьюзен одежду и, молниеносно сложив, спрятала в гардероб. Ринулась на кухню, поставила в раковину грязные стаканы и тарелки, побрызгала их жидким мылом и залила водой. Пусть пока полежат, помокнут. Очередь Сьюзен мыть посуду, но обе они сегодня работают.

Сьюзен, уже надевшая свою черную прямую юбку и белую блузку, выскочила из дверей ванной. Когда, расчесывая на ходу волосы, она подлетела к входной двери, звонок еще раз призывно тренькнул.

— Что это ты тут делаешь? Сегодня же пятница. Ты говорил, что придешь в субботу.

— Остынь, Сьюзи. Я лишь заскочил на минуту, чтобы дать тебе знать, что забронировал номер в гостинице…

Энни, стоявшая у раковины, повернулась, почувствовав устремленный на нее пристальный взгляд Сэма. Сьюзен расхохоталась, перехватив взгляд брата, и подмигнула ему.

— Ты ведь помнишь Энни Гарднер, не так ли, Сэм?

— Неужели это Энни? Что стало с девчонкой, похожей на Пеппи Длинный чулок?

Энни зарделась.

— Рада вас видеть, Сэм.

Она вспомнила о своих смешных косичках и смутилась. Теперь ее волосы не огненно-рыжего цвета, и от сплошь покрывавших носик веснушек не осталось следа.

Взгляд Сэма потеплел, и на его симпатичном лице появилась коварная улыбка ловеласа.

— Совсем взрослая…

— Я должна идти.

— Плохие парни, плохие парни, — задиристо прокричал встрявший в разговор Барнаби, рассмешив всех.

— Мы собираемся на работу, Сэм, но ты можешь остаться здесь, если хочешь.

— Ни в коем случае. Я приехал в Сити, чтобы как следует повеселиться.

— Че бум делать… Че бум делать… — во весь голос запел Барнаби, исступленно кивая головой.

— Кажется, птичка хочет составить мне компанию, — расхохотался Сэм.

— А ты хочешь? — быстро сообразила Сьюзи. — Можешь забирать его, дарю от чистого сердца.

Сэм все смеялся.

— Ни в коем случае.

Энни сняла со спинки стула свою куртку.

— Не хотелось бы нарушать идиллию воссоединившейся семьи, — с улыбкой напомнила Энни, — но нам лучше поспешить, Сьюзи. А то опоздаем.

— Знаете что, я еще не успел перекусить, — заявил Сэм, следуя за девушками к выходу. — Почему бы мне не заглянуть в «Чесночок»?

— Ты же ненавидишь чеснок.

— Ненавижу — сказано слишком сильно. Кроме того, медики рекомендуют употреблять чеснок, насколько мне известно.

— Точно.

— Так вот, кажется, я подхватил простуду. Мне нужно срочно подлечиться. Что вы на это скажете?

Они спустились по лестнице и, прежде чем сесть в машину Энни, Сьюзен объяснила брату, где находится «Чесночок» и как туда проехать.

— Увидимся в ресторане. — Сэм перешел на другую сторону улицы и, помахав рукой, направился к своей машине.

Сьюзен заняла свое место на сиденье и быстро пристегнулась.

— Так-так. У меня такое предчувствие, что мы сегодня еще не раз увидимся с моим братцем.

Она покосилась на Энни и заулыбалась.


Энни скорее с облегчением, чем с разочарованием, подумала, что Сэм изменил свое решение, когда его машина не последовала за ними. Его флирт, вызванный, наверное, желанием повысить ее самооценку, был вполне безобидным, но приводил Энни в смущение.

Когда ей было пятнадцать лет, Сэмюэль Джеймс Картер казался ей бунтарем, правонарушителем и романтическим героем. Она тогда представляла себя героиней женских романов, чья любовь и невинность способны растопить сердце надменного и циничного героя.

Но она подросла и за последние три года узнала, насколько разрушительным и болезненным оказалось бунтарство Сэма для всей его семьи. Сейчас они подшучивают над этим, но она помнит, как злилась Сьюзи и как плакала миссис Картер. Он опустился на самое дно и чуть не сломал себе жизнь, прежде чем встал на путь истинный. Сэм был для Энни темной лошадкой, а она совсем не умела обращаться с такими людьми.

— Он, должно быть, дал хорошие чаевые Хэлу, — проплывая мимо, шепнула Сьюзен.

— Прости, ты о ком?

— О Сэме. Он занял один из столиков, которые обслуживаешь ты.

Энни, подхватив несколько тарелок с едой, принесла их клиентам, потом спросила, не желают ли они чего-либо еще. Только потом она взглянула на Сэма, который занял небольшой столик в углу, откуда он мог следить за всем, что происходит в зале. Официантка из бара только что отошла от его столика, а несколько сидящих неподалеку молодых женщин украдкой посматривали на него. Он, казалось, даже не замечал их любопытных взглядов. Все свое внимание он сосредоточил на Энни и смотрел на нее с плутоватой и вызывающей улыбкой.

Она прошла мимо.

— Через минуту я подойду к вам, сэр.

— Я никуда не спешу, мэ-э-м.

Она обслужила еще несколько столиков, затем наполнила кофейник и только после этого подошла к нему.

— Вы уже решили, что будете заказывать, сэр? Или вам дать время на раздумье?

— Уже решил. — Глаза его искрились в предвкушении веселой игры. Энни достала из кармана короткого черного фартучка блокнот в кожаном переплете и открыла его, приготовившись записывать заказ.

— Что вы можете мне предложить? — Он с некоторой ленцой откинулся на спинку стула и наблюдал за ней.

Названия всех шести дежурных блюд он мог прочитать при входе в ресторан. Они были написаны мелом на специальной дощечке. Однако всем официанткам вменялось в обязанность уметь рассказать о каждом из них. И Энни произнесла свой монолог, включив в него все эпитеты, придуманные менеджером ресторана. При этом она прекрасно понимала, что находится под пристальным взглядом забавлявшегося Сэма.

Он довольно ухмыльнулся:

— Звучит очень заманчиво.

— Что будете заказывать? — спросила она таким тоном, будто перед ней сидел совершенно незнакомый человек, которого она впервые увидела в ресторане.

— Мясо кролика с двадцатью зубчиками чеснока.

— Хороший выбор, — заметила она, записывая заказ. — Суп или салат будете?

— А какой суп?

— Чесночный.

— Салат деревенский. И побольше перца.

— Я принесу хлеба.

— Перво-наперво побольше воды, пожалуйста.

Она хмыкнула, почти с радостью захлопнула блокнот и положила его обратно в карман.

Пятница всегда была суетливым днем. Энни обслуживала восемь столиков, и ей приходилось двигаться довольно быстро, чтобы успеть подойти к каждому столику, выслушать клиентов и выполнить их заказ. Не успевал один столик освободиться и принять опрятный вид, как за него уже усаживались новые посетители. За два часа она зарабатывала столько чаевых, что на эти деньги могла купить себе продуктов на целую неделю.

Сэм все еще сидел в ресторане.

В третий раз наполнив его стакан водой, Энни посмотрела на стоявшую перед ним тарелку.

— Вы не любите кроличье мясо с чесноком?

Он сделал недовольную мину:

— Скажем так, не думаю, что в ближайшем будущем мне предстоит иметь дело с вампирами. А чесночный запах будет исходить из каждой поры моего тела всю следующую неделю.

Энни чуть не рассмеялась.

— Вы ведь не хотите болеть.

— Не хочу, но в данный момент я могу простудиться от вашего холодного тона. — Брови его поползли вверх в немом насмешливом ожидании ответа.

— Не думаю, что с этим у вас проблемы. За столиком позади меня сидят три барышни, которые весь вечер пытаются привлечь к себе ваше внимание.

— Вы меня отшиваете, Энни? Мне нанесена глубокая рана.

— У вас кожа толстая, как у бронтозавра, Сэм.

— А я думал, что раньше вам нравился.

— Прежде, чем я узнала вас ближе.

Он улыбался.

— Я постараюсь что-нибудь придумать. — Когда она попыталась уйти, он остановил ее вопросом: — Кстати, кто вы по знаку Зодиака?

То была старинная уловка, и он воспользовался ею. Очевидно, сейчас настанет момент истины. Может, тогда ему не придется попусту тратить время.

— Рыба.

— Рыбы? — Он снова расплылся в плутоватой улыбке, и в его глазах запрыгали хитрые искорки. — Хороший знак.

— Да, хороший, но не Рыбы.

Он нахмурился:

— Какой же?

— Ichthys, «рыба» в переводе с древнегреческого. Иисус Христос. Сын Божий, Спаситель.

Насмешливое лицо Сэма тут же стало серьезным. Совершенно неожиданно для Энни он задумчиво посмотрел ей в глаза.

— Эти слова для меня тоже много значат, — проговорил он и слегка сжал губы.

— Хотелось бы надеяться.

— Не дает покоя мысль, как лев может ужиться с ягненком?

Щеки Энни пылали. Она ожидала, что Сэм станет насмехаться над ней, но он был серьезен и задумчив. Сбитая с толку его обаянием, она почувствовала неодолимую тягу к нему, внутренний трепет, разбуженный его проницательным взглядом. Теперь уже с задумчивой медлительностью Энни положила на столик чек, закрыла книжку для заказов и убрала ее в карман.

— Желаю вам весело провести вечер, Сэм. Избегайте неприятностей.


Нора сидела в столовой, кутаясь в белый плед, и тупо смотрела в телевизор, даже не пытаясь понять, что видит на экране. Она никак не могла собраться с мыслями.

Уже десять вечера, а Фреда все еще нет дома. На автоответчике она прослушала его сообщение о том, что ему необходимо пригласить клиентов на ужин в какой-нибудь уютный ресторанчик. Очевидно, Фред нашел в Сити подходящее местечко и поэтому задержался.

Подумав об ужине в центре города, Нора предположила, что Фред вполне мог пригласить своих партнеров именно в тот ресторан, где работает Энни, и, возможно, там обмолвится о том, как тяжело приходится ее матери. Нет, Фред не будет делать этого. Он предоставил ей полное право заниматься воспитанием Энни. Когда дело касалось дочери, он ощущал себя отчимом в полном смысле этого слова, то есть человеком, находящимся вне круга связанных с ней проблем. Поскольку Энни сторонилась его, он тоже не вмешивался в ее дела. Их отношения строились на основе взаимного невмешательства.

Порой Нору раздражало, что Фред упорно отказывался участвовать в воспитании Энни.

— Это твоя прерогатива, Нора, находить решения проблем и справляться с ними, — частенько говаривал он. — Она твоя дочь, не моя.

Но на этот раз ей не обойтись без союзника. Сильного и способного поддержать ее.

Почему же Энни перестала ее слушаться? Почему именно сейчас настроенная против нее дочь убежала к своей бабке?

Когда стрелки часов стали приближаться к одиннадцати, Нора почувствовала болезненные спазмы в области желудка, что всегда бывало, когда в очередной раз прошлое представало перед ней в самом неприглядном виде и в памяти всплывали образы обидевших ее людей. Она влюбилась в Брайана Таггарта, когда ей было шестнадцать лет. Парень был на четыре года старше ее, он работал и учился в университете. Симпатичный, ужасно умный, обаятельный. Она, не сомневаясь ни секунды, связала с ним все свои надежды на лучшую жизнь. Но как только романтический флер рассеялся, их совместная жизнь превратилась в сплошной кошмар вечных скандалов, неоплаченных счетов, бессонных ночей и разбитых мечтаний.

Отчаянно стараясь сохранить их брак, она решила, что рождение ребенка заставит Брайана остаться на той работе, которая, по ее мнению, открывала перед ним многообещающие перспективы. Тем не менее, ее сообщение о том, что она беременна, не только не укрепило брачные узы, а, наоборот, ускорило их разрыв. Брайан пришел в дикую ярость и обозвал ее хитрой интриганкой и эгоисткой. Заявил, что она сделала все, чтобы сломать ему жизнь и что его воротит от нее. Он бросил ее задолго до рождения Майкла, не оставив ей другого выбора, кроме как вернуться в дом своих родителей.

Нора до сих пор помнит, какие жестокие слова сказала ей мать вечером того дня, когда она вернулась в родной дом. Таких слов она ни от кого не слышала за два с лишним года своего замужества:

— Ты слишком многого ожидала и слишком быстро.

Чувствуя себя уязвленной и никому не нужной, она нашла утешение у бабушки Элен, которая всегда с ней соглашалась. Вместе они пришли к мнению, что Брайан Таггарт был не достоин такой девушки, как она.

Это был трудный период в жизни Норы, но по крайней мере ей удалось окончить школу.

Ее второе замужество оказалось не намного удачнее первого. Дин Гарднер обладал всеми характеристиками прекрасного принца. Он окончил Стэнфорд по специальности «Бизнес и бухгалтерский учет» и делал в одном из банков первые шаги по служебной лестнице. Выйдя замуж за Дина, Нора почувствовала себя под его зашитой и воспользовалась всеми возможностями, которые открылись перед ней и Майклом. Пока сын был на занятиях в школе, она посещала колледж, а потом вместе с ним ходила на разные культурные мероприятия. Она вкладывала все, что могла, в его и свое развитие, а также налаживала связи с людьми, которые принадлежали к высшим слоям общества.

И пока она тратила время на совершенствование самой себя, ее законный муж без зазрения совести изменял ей. Только через несколько лет она узнала о длительной связи Дина с одной из его секретарш. Нора и раньше догадывалась, что не все в их семье хорошо, но, когда она забеременела дочкой, Гарднер вновь превратился в нежного и любящего мужа, каким был в самом начале. А когда Энни родилась, он стал к тому же и любящим отцом.

Как только Энни подросла, Нора с новым рвением вернулась к своим попыткам дать Майклу лучшее (насколько это было возможно) образование и уже начала строить планы насчет будущего дочери. Малышка еще не научилась ходить, а уже слушала классическую музыку. У ее девочки были только специальные игры для развития умственных и физических способностей.

Нора решила, что ее дети, взрослея, раскроют весь свой потенциал, потому что будут иметь те возможности, которых не было у нее.

Дина обижало внимание, которым она окружила детей. Больше всего мужа возмущала ее любовь к Майклу.

— Парень совсем не знает, что такое дисциплина!

Она никак не могла взять в толк, что послужило основанием для подобного обвинения, поскольку она сама продумывала и направляла каждый шаг Майкла. Его жизнь была подчинена строжайшей дисциплине. Разве она не заботилась об этом?

И все-таки, несмотря на все ее труды, Майкл тоже предал ее. Вздумал почему-то найти Брайана Таггарта. И хотя с отцом он встретился, ничего путного из этого не вышло. Но в ее отношениях с сыном, казалось, что-то надломилось. Чем успешнее он становился, тем больше отдалялся от нее. Она так много сил и времени потратила на него, а у него вечно не хватало времени для матери.

Дин Гарднер никогда не понимал, насколько истерзанной была ее душа. Она как-то поймала его на слове и в обмен на обещание проследить, чем увлекается их дочь, получила разрешение делать все, что посчитает нужным. Не в пример своей матери, она повсюду таскала Энни с собой, даже в колледж. Если это было невозможно, Нора пропускала свои занятия ради того, чтобы дочь не упустила ни одного из тех шансов, которые не выпали ее самой. Разве она мало делала для Энни и Майкла?

И вдруг муж ошарашил ее известием, что бросает работу, которая в год приносила доход, исчисляемый шестизначной цифрой, и начинает свое собственное дело. В один миг расстроились все ее планы. Тогда начались скандалы, которые не прекратились до тех пор, пока он не подал на развод. Адвокат Дина убеждал, что, оставляя ей дом и сбережения, он поступает более чем щедро. А с ее стороны требовать для себя алименты было бы слишком неразумным, тем более, если учесть те жалкие доходы, которые приносило его новое предприятие. Только одно хорошее она могла сказать о Гарднере: он никогда не уклонялся от выплаты денег на воспитание детей и в первых числа каждого месяца присылал чеки.

В тот же год, когда они развелись, Нора узнала, что, пока Гарднер не перенес свой бизнес на юг Калифорнии, он жил со своей бывшей секретаршей из банка. Шестилетняя Энни, гостившая у отца, рассказала, что эта женщина не поехала с ним, и они расстались друзьями. Нора не могла понять своего бывшего мужа и не хотела иметь с ним никаких дел. Ей были нужны только деньги на содержание детей. Тем не менее, по установленному судом порядку, Норе пришлось отправить Энни на летние каникулы к своему бывшему мужу.

Когда дочь вернулась домой, Нора узнала, что у него появилась другая пассия. С очередной дамой сердца он прожил несколько лет, пока той не поступило интересное предложение по работе, которое она с очевидной радостью приняла и переехала в Нью-Йорк. И опять вполне мирное расставание. Теперь отец Энни живет с новой женщиной, на сей раз намного моложе его.

Прошло уже четырнадцать лет, как они с Дином развелись, а Нора все еще иногда испытывала чувство горечи: ведь он не любил ее настолько, чтобы остаться с ней. Он позволял себе говорить ей слишком жестокие и слишком оскорбительные слова, ничего общего не имевшие с правдой. И даже после всего этого, даже по прошествии стольких лет она ощущала уколы ревности всякий раз, когда слышала об очередном его увлечении.

Что же стояло за ее любовью к Фреду?

Говорят, что третий брак от лукавого, однако Нора считала свой союз с Фредом самым удачным. Вплоть до сегодняшнего вечера.

Где муж пропадает? Два часа ночи, а он еще не пришел.

Неужели он тоже предал ее, как и все те, кого она любила?

Господи, почему они так поступают со мной? Почему они все отворачиваются от меня? Всю свою жизнь я отдаю без остатка им, а они убегают. Моя мать не любила меня и не уделяла мне времени. Мой отец практически не разговаривал со мной. Брайан бросил меня. Гарднер изменял. Майкл вечно не находит для меня времени. Энни хочет все делать по-своему. А теперь вот и Фред…

Заскрежетала, поднимаясь, дверь гаража, и сердце Норы забилось то ли от радости, то ли от злости. Где Фред мог пропадать так долго? Она села в кресло с подголовником, чтобы оказаться лицом к двери. Муж увидит свет и обязательно заглянет в комнату. Вскоре Фред, с кейсом в руке и плаще, наброшенном поверх костюма, показался в коридоре. Вид у него был усталый.

— Где ты пропадал, Фред? Я так сильно переживала за тебя, что у меня разболелась голова. Уже половина третьего.

— Я был в Сан-Франциско, в ресторане «Скома». Утром приехали гости из Японии. Как ты могла забыть? — с негодованием спросил он.

Она слегка нахмурилась, забыв о своей ярости, которая сменилась сомнением. Что-то тут не так.

— Ты даже не помнишь, не так ли, Нора? — тихо спросил Фред и стал смотреть на нее, выжидая. От растерянности она не знала, что сказать. Он грустно улыбнулся. — Ты так поглощена бунтом Энни, что ничего не замечаешь вокруг. — Его взгляд стал мрачным. Я говорил тебе месяц назад, что из Японии приезжают деловые партнеры. Я говорил, как важно подписание контракта для моего бизнеса и что всю субботу они пробудут здесь.

Она прочитала осуждение в его глазах.

— Почему ты сердишься на меня? Что я сделала не так?

— Вчера утром мы договорились, что я позвоню тебе и сообщу в каком ресторане мы будем ужинать. Предполагалось, что ты приедешь туда, Нора.

Внутри у нее все похолодело, когда она вдруг вспомнила. Как она могла забыть?

— Где ты была, Нора?

— Заезжала к матери, — дрогнувшим голосом ответила она, приходя в ужас от того, что она могла подвести его. Во всем виновата Энни! Если б она не сбежала и этим не вымотала ей нервы, она помнила бы о просьбе Фреда.

Выражение его лица стало несколько мягче.

— Твоя мать больна?

— Она выглядит, как никогда, плохо. — Это была правда. Нору потрясло, как сильно постарела мать со дня их последней встречи.

— Она звонила тебе?

— Нет. Я лишь… Мне показалось, что-то случилось. — Подумав о предательстве Энни, она закрыла лицо руками и заплакала. — Mне нужно было увидеть ее. Все остальное просто вылетело у меня из головы. Это был самый паршивый день в моей жизни. И теперь, в завершение всего, ты сердишься на меня.

Раньше Фред всегда старался поскорее утешить ее. Но на этот раз он стоял не шелохнувшись. Вздохнул, бросил плащ на спинку дивана, поставил свой кейс на пол.

— Мне нужно выпить.

Он прошел за барную стойку, достал из нижнего шкафчика бутылку виски и налил себе полстакана.

Всхлипывая и прикладывая к носу свой кружевной платок, Нора боролась с чувством обиды, вызванной тем, что муж даже не предложил ей выпить глоточек.

— Мне придется очень постараться, чтобы «сохранить лицо», — еще более мрачно сказал Фред и, сделав глоток, поставил стакан на барную стойку. Он как-то странно посмотрел на нее. — Да, с японцами мне надо «сохранить лицо». Поскольку жена мистера Ямамото находилась в ресторане и с нетерпением ждала встречи с тобой, тот факт, что моя жена не пришла, сказал им намного больше, чем сотни официальных бумаг и документов, над которыми я работал в течение шести месяцев.

Не только ярость, а боль и разочарование мелькнули в его глазах. Она его очень подвела. Чувство страха охватило все ее существо. Неужели и он, как все остальные, бросит ее? Как ни старайся, ничто никогда не получается у нее так, как она запланировала.

— Прости меня, Фред.

— Твои извинения несколько запоздали. — Он сделал глоток виски, поставил пустой стакан на стойку и, медленно покачав головой, снова посмотрел на нее, словно не понимая, что происходит.

— Нора, порой я спрашиваю себя…

— О чем? — тихо проговорила она, чтобы пауза не была такой долгой.

Когда Фред уставал, он выглядел старше своих пятидесяти семи лет.

— Будет лучше, если я сейчас ничего не скажу. Страшно вымотался. Хочу спать.

Что он имеет в виду? Что во всем виновата она? Почему он даже не попытался разобраться, насколько трудным был для нее сегодняшний день? Тогда бы он понял, почему этот злосчастный ужин с японцами вылетел у нее из головы. Несмотря на все ее жертвы ради тех, кого она любит, ни один из них, кажется, не задумывался о том, как она страдает.

Фред взял свой плащ со спинки дивана и наклонился за кейсом.

— Поговорим утром.

Каким-то непостижимым образом Нора поняла, что в его словах прозвучала угроза.

Когда он вышел из комнаты, она разрыдалась, на сей раз от страха, который под утро стал еще сильнее.

9

Остановившись на автомобиле перед домом Лиоты Рейнхарт, Корбан заметил припаркованную перед ним машину, на которой был изображен христианский символ в виде рыбы. И еще кое-что привлекло его внимание: недавно скошенная трава на лужайке, аккуратно и довольно коротко подстриженные кусты вдоль стены дома, отчего крыльцо приобрело более ухоженный вид, и снятые висячие горшки для цветов.

Когда он стал подниматься по ступенькам, то увидел старое тщательно вымытое кресло-качалку. Его сиденье еще не высохло, как и все крыльцо. Никакой паутины, никакого намека на пыль, лишь запах влаги и свежескошенной травы.

Неужели приходил еще один добровольный помощник? Он почувствовал легкое раздражение, оттого что кто-то вторгся на его территорию. Позвонив в дверь, стал ждать. После третьего звонка он забеспокоился, не стряслось ли чего дурного с миссис Рейнхардт. Почему она не отпирает дверь? Не услышав внутри ни звука, он подошел к окну рядом с входной дверью, но тут же вспомнил сердитые замечания хозяйки дома во время их первой встречи. Если ей не хочется открывать дверь, она не обязана ее открывать.

Он безропотно спустился с крыльца, недоумевая, что ему делать дальше. Открывая дверцу своей машины, он вдруг услышал чьи-то голоса за домом. Обойдя автомобиль со стороны капота, Корбан снова широкими шагами направился к дому по узкой дорожке.

— Миссис Рейнхардт? — позвал он, свернув за угол.

Она, в кримпленовом цветастом платье и белом жакете, стояла в небольшом внутреннем дворике, куда выходило заднее крыльцо дома. Рядом с ней он увидел девушку. Очень миловидную.

— Корбан, что вы здесь делаете? Сегодня же суббота.

— Просто решил заехать, — начал было оправдываться он, стараясь не смотреть на юное создание рядом с хозяйкой дома.

— Это моя внучка, Энн-Линн Гарднер. Энни, это Корбан Солсек. Он из благотворительной организации, которая присылает добровольцев, чтобы они помогали престарелым людям.

Ростом внучка была выше своей бабушки, ее спортивная фигурка была ладной и подтянутой. Длинные светлые волосы, небрежно схваченные эластичной резинкой, обшитой джинсовой тканью, отливали медью. На ней была белая футболка, выцветшие голубые джинсы и перепачканные землей тенниски. Девушка сняла садовую рукавицу, шагнула ему навстречу и протянула руку для приветствия.

— Приятно с вами познакомиться, Корбан.

Он заметил капельки пота на ее лбу и грязные разводы на щеках. Несмотря на растрепавшиеся волосы и несколько неопрятный внешний вид, она излучала такую внутреннюю чистоту и дружелюбие, что на его лице засияла улыбка.

— Взаимно, — промолвил он.

— Вы приехали как раз вовремя, — заметила Лиота, и в ее глазах вспыхнул лукавый огонек.

Это лаконичное замечание отрезвляюще подействовало на Корбана и вмиг вернуло ему привычную рассудительность. Он удивленно посмотрел на Лиоту.

— Осмелюсь спросить, для чего? — Она усмехнулась. — Мы как раз собирались подрезать садовые деревья, которые примыкают к внутреннему дворику. Конечно, время года для этого не самое подходящее, но уж очень плачевно их состояние. И вы именно тот мужчина, который может справиться с такой работой.

— Мне кажется, я тут единственный мужчина.

— Не стоит напрашиваться на комплимент.

Он рассмеялся. Лиота выглядела гораздо лучше, чем во время их первой встречи. Видимо, свежий воздух благотворно действовал на нее.

— Мы решили возродить сад, — добавила Энни и улыбнулась.

Во что он ввязывается?

— Я ничего не смыслю в садоводстве.

— Я тоже. — Энни с откровенным восторгом произнесла эти слова. Она снова надела садовую рукавицу. — Но мы на пороге великих свершений. Бабушка вкладывает в это благородное дело ум, а мы — физическую силу.

— К Корбану это не относится, Энни. — Лиота посмотрела ему в глаза и улыбнулась. — Он учится на последнем курсе университета, и ты знаешь, какими умными считают себя все студенты.

В то время как Энни весело смеялась над шуткой, Корбан сверкал глазами в сторону Лиоты, как будто давая ей понять, что он недоволен.

— Полагаю, — заключил он, — мне не очень повредит, если я разочек испачкаю руки.

— Хороший мальчик. Вызов принят. В небольшом сарайчике, что слева от калитки, лежат инструменты.

Разумеется, возня в саду не вызывала у него повышенного интереса, но он заметил, что сегодня Лиота Рейнхардт исключительно разговорчива. Может, причина в этом милом юном создании, что бодро топает впереди него по вымощенной булыжником дорожке. Как бы там ни было, он будет держать ухо востро и постарается запомнить все, что услышит.

— К задней стенке сарайчика приставлена лестница, — несся им вдогонку голос Лиоты, которая значительно отстала от Корбана и Энни. Она шла, растопырив руки, словно пытаясь удержать равновесие. — И пила должна висеть на стене справа от двери. И баночка латексной краски тоже там, и кисть.

Корбан никак не мог взять в толк, почему она заговорила о краске. Они ведь собирались подрезать ветви деревьев.

Лиота остановилась у сорванной с петель калитки.

— Осторожнее, в сарае могут быть пауки «черная вдова». Они любят темные уголки, — предупредила она.

— Хорошо, ба.

Внутренне содрогнувшись, Корбан чуть поотстал, надеясь, что девушка не рассчитывает на то, что он проявит чудеса храбрости и сразится с арахнидами. Но Энни даже не посмотрела в его сторону. Она подняла с земли ветку и, без малейшего колебания открыла дверь, стала продвигаться в глубь сарая. Она размахивала веткой, как бесстрашный воин шпагой при штурме врагов, и вскоре вынесла с пыльного сумрака сарайчика пилу, а затем и лестницу.

— Не топчитесь там без дела, Корбан, — заметила Лиота. — Возьмите у стены самодельный секатор. Еще баночку латексной краски и кисть. Все это лежит на полке.

— На что похож этот самый секатор? — Прежде чем нырнуть в пыльный, полный сумрачных теней сарайчик, он с опаской огляделся.

— На две привязанные друг к другу жерди. На конце одной из них закреплены садовые ножницы.

Пока он искал секатор, запутался в веревке, которая была привязана к нижней части жердей. Корбан быстро намотал веревку на руку, взял жерди и вынес их наружу, радуясь, что он вновь оказался на свету и что вроде ничто по нему не ползало.

Энни уже приставила лестницу к огромному дереву, растущему в центре обнесенного кирпичной стеной внутреннего дворика.

— Что это за дерево, ба?

— Абрикос. А то, что неподалеку от него, вишня. Следующее за ним — слива. — Она покачала головой. — Какой беспорядок…

Корбан не мог не согласиться с ней. Ветви деревьев торчали в разные стороны; подножия заросли сорняками, некоторые из них доходили ему до колен, хотя те, что росли дальше, казались еще выше. Самое грустное зрелище являла собой земля вокруг деревьев, покрытая плотным, накопившимся за семь лет слоем сморщенных и сгнивших фруктов. Повсюду торчала стихийно разросшаяся поросль.

— Ну вот, ба. Теперь все необходимое у нас под рукой. С чего начнем?

Энни стояла с пилой в руках так, словно она приготовилась к великим свершениям.

Лиота Рейнхардт осторожно пробралась к ним и, дотянувшись до одной из обвисших веток, отломила ее. Взглянув на сучок, который держала в руках, она осмотрела все дерево сверху донизу.

— Первое, что вы должны сделать, — это срезать все высохшие, сломанные и больные ветки. Вот эту и вон ту, — показала она — Начните с верхушки и спускайтесь к нижней части кроны. Срезайте ветки чуть выше точки их роста. — Она посмотрела на Корбана — Вы, молодой человек, манипулируйте этими двумя жердями и помогайте Энни. Одной ей не справиться.

— Эй, там, внизу, поосторожнее! — задорно крикнула Энни, бросив на землю первую ветку.

— И ты, пожалуйста, повнимательней, — попросила миссис Рейнхардт. — Ветки не должны загораживать друг дружку. Передайте ей баночку, Корбан. Энни, тебе следует замазывать каждый срез, чтобы туда не попало ни одно насекомое, и чтобы не вытекал древесный сок. Баночку открой перочинным ножиком, который я дала тебе.

Энни достала из заднего кармана ножик, сковырнула маленькую крышку и убрала ножик обратно. Корбан наблюдал, как она наносила краску на срезы. Потом она поставила баночку в развилку между ветвями и взяла пилу с прилаженной к лестнице подставки для инструментов.

— Секатором, Корбан, орудуйте секатором!

Пожилая дама напомнила ему генерала, командующего своей армией. Она стояла у калитки, как на командном пункте, и наблюдала за ходом сражения.

— Оставь эту, Энни. Срежь ту, что справа. Нам нужно разредить ветви дерева так, чтобы воздух беспрепятственно циркулировал между ними и каждый листик был на свету.

— Вот эту, ба?

— Да, да. Именно эту. Корбан, посмотрите, сможете ли вы добраться вон до той ветки? Тяните. Не бойтесь. Видите, как маленькая ветка трется о более крупную? Это может повредить им обеим. Наверное, кора в этом месте повреждена. Энни, смажь ее краской, чтобы не произошло отмирания. И там же, рядом, веточка, ее необходимо убрать. Ветер, должно быть, сломал ее. Видишь? Та, с пожухлыми листьями. Можешь подняться повыше, родная?

Энни рассмеялась:

— Еще бы!

Шагнув с лестницы на дерево и пристегнув пилу к поясу, она двигалась между ветвей легко и грациозно. На мгновение остановилась, взяла баночку и тоже повесила ее на пояс. Ее, казалось, вовсе не смущало, что краска могла попасть на джинсы. Корбан работал внизу и все время поглядывал на нее. Она раззадорилась, как ребенок на празднике.

— Внимание! — призывала Энни, как только очередная ветка отделялась от дерева.

Лиота командовала своими помощниками, и дерево обретало форму. Оно словно бы открывалось изнутри, и проникающий через зеленые листья свет обрамлял их золотистой каймой. Ветви больше не торчали беспорядочно в разные стороны, но, коротко обрезанные в нижней части кроны, становились все длиннее к усеченной вершине, контур которой напоминал винный бокал.

— Теперь готово, — заявила миссис Рейнхардт, вздохнув с облегчением. — Именно так дерево и должно выглядеть.

Чтобы посмотреть на творение своих рук, Энни спустилась с лестницы и подошла к калитке, где стояла ее бабушка, которая улыбалась, как довольный ребенок.

— Дерево в этом году принесет плоды, — изрекла миссис Рейнхардт. — Много плодов.

Корбан нахмурился:

— Смею предположить, что чем меньше вы оставили ветвей, тем меньше получите плодов.

— Подрезание ветвей стимулирует правильный рост. В какой-то степени эту истину можно отнести к людям.

Только он хотел поинтересоваться, что Лиота хотела этим сказать, как Энни опередила его:

— Что мы будем делать со срезанными ветками, ба? Жаль, что у нас нет дробильного станка. Я видела, как рабочие убирали ветки деревьев с улиц. Они закладывали обрубленные ветки в специальную машину, которая измельчала их в древесную труху, и этой трухой посыпали землю вокруг деревьев, и все это за считанные минуты.

— У нас есть кое-что получше дробильного станка. — Лиота Рейнхардт улыбнулась озорно, как заговорщица. — У нас есть Корбан. — Она посмотрела на него и повелительным жестом поманила к себе. — Сначала из больших веток наломайте маленькие, не длиннее двух футов. Потом я дам вам веревку, чтобы вы могли сделать из них небольшие вязанки, которые потом сложите у дверей черного хода.

В холода я буду за один раз сжигать по несколько вязанок.

— Бабушка, пока Корбан занимается этим, я начну подрезать ветви вишни, — предложила Энни, складывая лестницу.

Корбан едва сдерживал раздражение. Мисс Маленькая Трудяга и старая рабовладелица. Кем же, на их взгляд, является он? Членом отряда по охране окружающей природы? Переломив о колено большую сухую ветку, он отбросил ее в сторону, затем поднял с земли другую. Вообще-то, проще побыстрей сделать работу, чем отлынивать от нее.

Милашка Энн-Линн Гарднер уже восседала на лестнице, приставленной к стволу вишни. Корбан переломил еще одну ветку и бросил в кучу.

— Я так понимаю, вы с бабушкой очень близки? — Если он сумеет получить от девушки какую-нибудь информацию, день не будет потрачен впустую.

— Не настолько, как мне хотелось бы. — Она опустила пилу и внимательно посмотрела на него сверху вниз. Наша семья нечасто приезжала сюда, и во время наших коротких визитов мама отправляла меня во двор. Я практически не знаю свою бабушку, Корбан. — Она начала отпиливать сухую ветку. — Но я собираюсь наверстать упущенное.

Лиота искала моток бечевки в бельевом шкафчике, стоявшем на заднем крыльце. Как же она устала, прямо-таки выдохлась. Всего-то постояла у калитки, а силы уже иссякли. Солнце не только согревало ее, но и лишало и без того небольшого запаса энергии. Слишком много месяцев провела она в доме при искусственном освещении — и в этом причина. Кожа ее приобрела мраморную, как у коченеющего трупа, бледность. Ну, нет, теперь она больше не будет жить взаперти!

Лиота сняла с гвоздя на стене свою шляпу, провисевшую здесь без дела целых два года, и снова вышла во двор. Ноги ее как будто налились свинцом, пока она одолела четыре кирпичные ступеньки и остановилась на вымощенной булыжником дорожке, уводившей к гаражной пристройке, которую Бернард сделал для своих родителей.

На какое бы дерево Лиота ни бросила взгляд, каждое требовало ухода: подрезания, или прореживания, или подвязывания веточек, или удаления больных сучков. Работы — непочатый край. Для нее трудиться в саду всегда было любимым делом. А для Энни? Бедолага Корбан ходит мрачнее тучи. Насчет его согласия помогать у Лиоты не возникло никаких иллюзий: ему нужна информация, и, возможно, прямо сейчас он выуживает ее у Энни. Не сказать, чтобы Энни могла поведать ему о многом. Милое дитя даже не поймет, что у нее берут интервью. Ей просто не придет в голову, что кто-то захочет использовать ее.

С другой стороны, возможно, она несправедлива к Корбану. Не его вина в том, что у него много знаний и мало здравого смысла. Образованию, как идолу, поклонялись как раньше, так и теперь. К тому же у этого молодого человека не было такого жизненного опыта, каким обладала она. Порой набитые шишки и синяки научат большему, чем лучшие университеты на земле.

Ты, Господи, не только проясняешь разум, но и просветляешь сердце. Иногда, правда, становится слишком трудно жить, но лучше ходить в свете истины, чем жить во мраке лжи.

Она слегка запыхалась, пока, наконец, добралась до калитки.

— А вы быстро работаете, — подбодрила она Корбана.

Он перевел взгляд с Энни на нее. Неожиданно Лиота споткнулась об один из булыжников дорожки и, чтобы сохранить равновесие, схватилась за деревянный столб.

— Все в порядке, миссис Рейнхардт? — забеспокоился Корбан.

О чем, интересно, он подумал? Что она полетит вверх тормашками и помрет у его ног и что почиет в бозе его курсовая работа?

— У меня все хорошо, только вот стара стала и неуклюжа.

— Я принесу вам садовую скамеечку.

— Умасливаете меня, да?

Он немного подумал и потом вдруг с ироничной улыбкой посмотрел на Лиоту:

— Вообще-то, гораздо легче говорить с вами, пока вы еще в сознании.

Лиота весело рассмеялась. С хорошими манерами у него туговато. Зато он отважен и горяч. Это ей по нраву.

— Итак, пока я была в доме, вы забросали, наверное, бедную девочку вопросами о ее бабушке, признавайтесь?

— Попытался.

По крайней мере, он учится говорить правду и старается вести себя не так заносчиво.

Энни, срезавшая еще две ветки, улыбнулась:

— Ты как тайна за семью печатями, ба.

— Полезно быть загадочной. Это вызывает острейший интерес. Если бы я сразу все рассказала о себе Корбану, он и не подумал бы вернуться сюда. Тогда мне пришлось бы обращаться в благотворительную организацию и просить, чтобы прислали другого добровольца.

Корбан вернулся со скамеечкой и водрузил ее на небольшую заросшую лужайку. Он явно был недоволен.

— Ну? Разве не так?

— Ты не должна дразнить его, ба. Я уверена, что он не забудет о тебе, даже если получит нужную информацию.

— Ты, должно быть, видишь в нем нечто такое, что я, признаюсь, не замечаю. — Корбан густо покраснел — то ли от ярости, то ли от смущения, она не знала. — Если я не права, скажите мне.

— Я думаю о том, что мне самое время уйти.

— О, перестаньте дуться. Перед тем как покинуть нас, перенесите-ка скамеечку вон туда, на солнышко. Оттуда мне будет сподручнее наблюдать за тем, как Энни подрезает вишневое дерево.

Корбан схватил скамеечку, протиснулся с ней в калитку и брякнул ее на землю. Затем он вернулся к Лиоте и подал ей руку, чтобы она могла на нее опереться.

— И мне даже не пришлось вас просить, ворковала старушка, опираясь на его руку и с улыбкой глядя на него снизу вверх, пока он вел ее по ухабистой садовой дорожке. — Такой хороший мальчик, понимает, что нужно пожилой женщине. — Лиота удобно устроилась на скамеечке. — Спасибо, дорогой.

— Пожалуйста, мэ-эм, — процедил он сквозь зубы.

Она вынула из кармана своего жакета моток бечевки и протянула ему.

— На случай, если вы передумаете покидать нас. — Когда он молча посмотрел на моток, она продолжила: — Это для длинных, фута в два, веток. Уже запамятовали?

— Я-то надеялся, что вы забудете.

Он взял протянутый ему моток и вернулся к дереву, которое было подрезано первым.

Лиота проводила его теплым взглядом. Ну, что ж, держится он скованно и ведет себя своекорыстно, зато целеустремленности ему не занимать. Она с наслаждением подставила лицо солнечным лучам.

— А вы знаете, что абрикосовое дерево может жить до ста лет?

— А сколько лет этому саду, ба?

— Шестьдесят пять или около того. Деревья начинали плодоносить, когда в 1939 году я переехала сюда к маме и папе Рейнхардт. В 1942 году я посадила две вишни. Одна из них погибла. Я так и не поняла почему. Еще вечером деревце шелестело листвой, а на следующее утро листья вдруг пожухли и скукожились. Я подумала, что саженец погиб из-за тли, и не мешкая срубила его и сожгла, чтобы болезнь не перекинулась на второе. После долгих трудов и прочитанных молитв я посадила на том клочке земли сливу.

— Не чересчур ли много треволнений из-за одного деревца? — Корбан отбросил одну вязанку в сторону и принялся собирать следующую.

— Шел 1944 год. Время было тяжелое. После гибели деревца я стала сильнее тревожиться о моем муже, который воевал в Европе.

Корбан прервал работу и хмуро посмотрел на Лиоту:

— Не понимаю. Какое отношение имеет засохшее дерево к вашему супругу и войне в Европе?

— Никакого, полагаю, кроме того, что посаженные мной деревья я называла «садом победы». Мне было трудно верить и надеяться на лучшее, когда в нем за одну ночь погибло дерево.

— А-а, — протянул сконфуженно Корбан и вежливо улыбнулся, однако по выражению его лица, которое было красноречивее любых слов, она поняла, что он принял ее за сумасшедшую. — Ваш муж вернулся с войны?

— Да.

Корбан смотрел на нее, ожидая продолжения рассказа Она тоже взглянула на него и улыбнулась. Может, еще подождать? Он ведь не оценит того, что она расскажет ему. По крайней мере, не сейчас.

— А каким был мой дедушка? — спросила Энни. Она выпутала из ветвей срезанный сучок и бросила его на землю но, не стала спускаться с лестницы.

— Твоя мать рассказывала тебе что-нибудь о нем?

— Ничего особенного, — не сразу ответила Энни и через мгновение снова принялась за работу.

Бедняжка Эйлинора. Так много злости, так много стыда. И все потому, что была настолько слепа и упряма, что не желала смотреть правде в глаза.

Господи, иногда мне хочется так встряхнуть эту девчонку, чтобы рухнули, наконец, стены, возведенные вокруг ее сердца. Думаю, что Ты, Господи, точно знаешь, что я чувствую.

— Он был хорошим человеком, Энни. — с уверенностью сказала Лиота. — Сердце у него было чуткое. Он очень сильно переживал из-за многих вещей. И… почти всегда молчал.

Бернард не всегда был таким потерянным, поникшим. Было время, когда он, как средневековый рыцарь на скакуне, готов был ринуться в любой бой. Разве не он молниеносным штурмом взял ее цитадель и завоевал ее сердце? Она согласилась выйти за него после четырех свиданий, а объявление о свадьбе настолько потрясло его родителей, что они, собственно, так и не сумели оправиться от этого потрясения. Отец Бернарда, возможно, и преодолел себя, но мать не принимала невестку почти до самой своей смерти. К тому времени прошло слишком много лет, и вред, годами наносимый ее неприятием, невозможно было исправить.

Первые три года ее жизни с Бернардом были наполнены счастьем. Потом японцы разбомбили Перл-Харбор, и все в их жизни перевернулось с ног на голову. Бернард сразу вступил в армию, не дожидаясь, пока его призовут. Она тогда поняла и внутренне приняла его доводы в пользу такого решения, но это нисколько не помогло ей избавиться от страха, который точил ее все то время, пока он воевал. Любила она его так сильно, что, казалось, умрет без него. Это уже потом, значительно позднее, она пришла к пониманию, что в мире есть вещи пострашнее смерти.

Бернард Готтлиб Рейнхардт ушел на войну молодым человеком, который гордился тем, что ощущал себя истинным американцем, готовым пожертвовать собой во имя победы над Гитлером. Его родители тоже страстно мечтали об уничтожении фашистского режима, поскольку знали, что творил этот диктатор в Европе. Они неистово молились за своих оставшихся в Германии родственников и внутренне содрогались от разного рода предположений, что может с ними случиться. То, о чем они узнали, оказалось слишком страшным, раздирающим душу. Почему другие не смогли заблаговременно понять, что происходило, и покинуть Германию, пока не стало слишком поздно. Они могли приехать в Америку — страну свободы и благоприятных возможностей.

Свободы и благоприятных возможностей…

Возможности эти сразу стали ограниченными для людей, говорящих с немецким акцентом. Недоверие к ним царило среди американцев.

Бедный Бернард взял на себя слишком большую ответственность. Он ушел на войну не просто чтобы сражаться, но чтобы разыскать двух своих дядюшек с их семьями и разузнать, что произошло с ними. Если, конечно, сумел бы их найти.

И, так как на то была воля Божья, он нашел их.

Бернард Готтлиб Рейнхардт вернулся домой уже не тем человеком, который с чувством гордости отправлялся на войну, а чужестранцем, сломленным, страдающим и мучающимся от невыносимой тоски, и ничто не могло вытащить его из пучины беспросветного отчаяния, в которую он погрузился. Даже алкоголь не мог притупить острую боль, с которой он прожил остаток своих дней.

Корбан что-то сказал Лиоте, и она смущенно посмотрела на него, с трудом оторвавшись от своих воспоминаний, в которых увязала как в трясине.

— Ваш муж, миссис Рейнхардт. Как он зарабатывал на жизнь?

— О, он многое умел. Сначала красил дома. Затем научился мастерству сухой кладки, после чего его взял на работу кровельщик. Можно сказать, Бернард перепробовал так много разных занятий, что стал мастером на все руки. Вам следует заглянуть в помещение под гаражным навесом. Когда мой муж перестраивал его для своих родителей, он все делал сам, даже водопровод.

Лиота посчитала ненужным рассказывать о том, что Бернард не задерживался больше года на одном месте. Всегда что-нибудь происходило: начинались душевные муки, вспыхивала ссора, не устраивала оплата, попадал под сокращение в связи со снижением производства или просто сам увольнялся.

— Через какое-то время его начали приглашать для выполнения разовых заказов. Немного того, чуток этого. За что бы он ни брался, он все делал на совесть.

Энни внимательно посмотрела на бабушку с лестницы. Когда она улыбнулась, Лиота заметила в выражении ее лица нечто такое, отчего ей неудержимо захотелось плакать. Возможно, Эйлинора сказала больше того, в чем Энни могла признаться.

— Имея такую работу, невозможно накопить денег на достойную старость, — заметил Корбан.

Лиота поджала губы. Выходит, по его мнению, Бернард оставил ее без каких-либо средств к существованию. Да, именно так и было, но она не любила заострять на этом внимание.

— Деньги не единственное, что есть в этой жизни, молодой человек.

В ее планы вовсе не входило распространяться по поводу финансовой несостоятельности Бернарда как отца или как мужа. Он сделал все, что было в его силах.

— Я ничего не имею против вашего мужа, миссис Рейнхардт.

Глупый мальчишка все еще одержим своим проектом, собирает факты, делает предположения. Все неправильные.

— Дело в том, что мы никогда не разговаривали на эту тему. — вспылила Лиота. — Время было другое. Большинство людей нашего поколения работали до шестидесяти пяти и семидесяти лет или пока могли стоять на ногах. Некоторых выбрасывали на улицу за месяц до того, как они должны были получить пенсионное пособие. Бернард умер в 1970 году. И не спрашивайте меня, отчего он умер. Вскрытия я не требовала.

Корбан вздрогнул, и Лиота опустила глаза, глубоко сожалея о том, что была слишком резкой. Потом она вздохнула и снова посмотрела на него.

— Есть вещи, которые вы никогда не сможете понять, Корбан, а у меня нет сил объяснять их.

Он нахмурился, всматриваясь в ее лицо. Впервые она заметила его сочувствующий взгляд, и ее губы тронула едва заметная улыбка.

— Все это оказалось не так просто, как вы предполагали, да? Ну, я по поводу вашего проекта.

— Нет, не просто.


— Что с тобой? — спросила Рут, как только Корбан вошел в квартиру.

— Занимался физическим трудом, — недружелюбно ответил он и рухнул на старенький диван. Он был обессилен, перепачкан грязью и страшно раздражен. Оглядевшись, немного успокоился. Ведь он ожидал, что вернется в полный кавардак, но Рут, видимо, не сидела сложа руки. Ковер вычищен, диванные подушки взбиты, кофейный столик сиял чистотой, на этот раз на нем не было столь привычного после женских сборищ мусора. — Что случилось? Вы отменили встречу?

— Нет, — несколько раздраженно объяснила она. — Я только что сделала уборку. Все ушли час назад. Где ты был, Кори?

— У миссис Рейнхардт, помогал ее внучке подрезать фруктовые деревья.

— Внучке?

Корбан услышал в ее голосе раздражение. Ревность? Приятно осознавать, что им дорожат.

— Ее зовут Энни. Ей примерно восемнадцать лет, она учится в художественной школе в Сан-Франциско.

Рут, опершись на одну ногу, прислонилась к косяку кухонной двери.

— Она симпатичная? — спросила она, загадочно улыбнувшись.

— Очень. Изящная. Длинные светлые волосы.

— Крашеные?

— Провокационный вопрос.

Она рассмеялась:

— Ладно, забудь. Художники из Сити считают себя великими, а на самом деле яйца выеденного не стоят. Такого добра навалом. Полный отстой.

— Ты весьма учтива, если учесть, что только что провела несколько часов со своими оголтелыми подружками.

Рут сверкнула глазами и, оттолкнувшись от дверного косяка, ушла на кухню.

— Обедать будешь? Я приготовила тунца и сварила вермишель.

— Я уже поел у миссис Рейнхардт. Свиные отбивные за 3,59 доллара за фунт.

Корбан улыбнулся. Миссис Рейнхардт побеспокоилась о том, чтобы он обязательно узнал, во сколько ей обошлось угощение.

— Чему ты улыбаешься? — Рут снова появилась в дверях, на сей раз с кухонным полотенцем на плече. — Мне кажется, она обыкновенная старая склочница.

— Да, так оно и есть, — согласился Корбан, вытягиваясь на диване. — У нее дурной характер. Вечно вставляет шпильки, рычит на меня. Гоняет повсюду, как будто я ее личный слуга. Не проявляет ни грамма уважения к моей личности.

— Она знает, что ты учишься в университете?

— Знает и в этом видит лишний повод для подтрунивания надо мной.

— Почему?

Он вскочил с дивана и в запальчивости взъерошил себе волосы.

— А ты сама не догадываешься? Она знает, что я пишу с нее социологический портрет для своей курсовой работы.

— Ты уже сказал ей об этом?

— Она не оставила мне выбора и прямо-таки приперла к стенке во время моего последнего к ней визита. Либо я выложил бы ей все начистоту, либо она, открыв дверь, вышвырнула бы меня из дому. Образно говоря, разумеется.

— Ты успел узнать у нее все, что тебе нужно?

— Собирал по крупицам, по обрывкам фраз. Она скупа на факты и обращается со мной как дрессировщик с собакой. Корбан, сидеть. Корбан, взять.

Он вспомнил о целой дюжине аккуратно сложенных на заднем крыльце вязанок срезанных веток. Сколько информации ему удалось собрать сегодня? Всякий раз, когда он узнавал чуть больше об этой даме преклонного возраста, у него появлялось еще больше вопросов.

Лиота Рейнхардт вовсе не была такой простушкой, какой казалась на первый взгляд.

— Тогда отвяжись от нее, Кори. Просто сходи в один из центров досуга для пожилых людей и проведи опрос среди них. Или отправляйся в какой-нибудь дом для престарелых и поспрашивай там. Только ради всего святого, не делай из мухи слона. На одной старушке свет клином не сошелся.

Ей легко говорить.

— Я уже так далеко зашел с миссис Рейнхардт, что вовсе не собираюсь сейчас отступать. — Сегодня она рассказывала о вещах, которые его заинтересовали. Хотя разговаривать с ней все равно, что из отдельных нитей ткать гобелен, тогда как ему нужно сразу целое полотно. — Сегодня эта женщина была несколько другой. Я увидел в ней такие стороны характера, о которых раньше даже не подозревал.

— Например?

— У нее хорошее чувство юмора. Она может наговорить кучу комплиментов и тут же приструнить тебя.

— Очень мило. И эти стороны ее характера помогут тебе дописать курсовую работу?

Они оба знали, что не это ее волновало. Корбан включил компьютер и принялся за работу.

— Мне нужно сделать кое-какие записи, пока информация свежа в памяти.

Подвигал мышкой, открыл папку с текстами. Он знал, что Рут стоит в дверях, и спиной чувствовал ее взгляд. Обстановка накалялась, напряжение, казалось, висело в воздухе.

— Почему бы нам не развлечься завтра, Кори? Сходим в кино или прокатимся на пароме на остров Эйнджел. Или что-нибудь в этом роде. Последнее время меня тревожит один вопрос. Не кажется ли тебе, что мы живем по привычке, словно едем по накатанной колее?

Да, все верно, так они и живут. Причем эту колею она и проложила, Смешно, что она заметила это только сейчас. Может быть, почувствовала себя не такой уж уверенной в нем и в своем положении? Ну и пусть.

— Поживем — увидим.

Открыв файл, он начал печатать.


Внучка Р. приходила сегодня в гости к своей бабушке. Заметил перемену в настроении. Весела. Сосредоточенна. Хорошее чувство юмора. Много шуток в мой адрес. Говорила больше, чем обычно. Рассказала немного о своем муже.

Поискать информацию о Бернарде Рейнхардте.

Энни призналась, что о своей бабушке знает немного. Родственники навещают ее нечасто.


— Может, я поеду без тебя? — никак не успокаивалась Рут.

Корбан услышал скрытую в ее вопросе угрозу.

«Не будет тебя, я найду кого-нибудь посимпатичнее, дружочек».

— Делай, что хочешь, Рут, — теряя самообладание, сказал он. — Только будь осторожна.

Он решил, что остальное она додумает сама.

Не надейся, что я буду всегда плясать под твою дудку. Очарование твое блекнет, вернее, сила его ослабевает.

В ее глазах вспыхнули недобрые огоньки, затем она как будто ожесточилась.

— Приятно знать, что ты печешься о моей безопасности.

Повернулась к нему спиной и ушла на кухню.

Корбан снова вернулся к мыслям о Лиоте. На кухне хлопнула дверца шкафчика.


Что стало причиной семейной размолвки?

Узнать поближе Энн-Линн Гарднер.


Разве Энни не говорила, что переночует у своей бабушки? Может ему поехать туда завтра и узнать номер ее телефона?

10

Лиота прошла с Энни в самый центр церкви, села на середину ряда и, положив руки на колени, стала разглядывать витражи на окнах восточной стороны. Лучи солнца, проникавшие сквозь них, создавали радужное сияние неземной красоты. На стене, прямо перед собой, Лиота увидела старинный крест. По обе стороны от него висела изысканно украшенная золотым и пурпурным орнаментом ткань, на которой были вышиты шелком изречения, прославляющие Царя царей.

Прямо под крестом, на хорах, расположились мужчины и женщины разного возраста и цвета кожи, облаченные в коричневые с белыми воротничками одеяния. Пастор, в длинной черной мантии, занял место справа от кафедры на стуле, похожем на трон. Этого пастора с таким торжественным и важным выражением лица Лиота раньше не видела.

Сколько лет она не посещала этой величественной, с такими чудесными окнами церкви? Сколько лет — шесть или десять — она не была в окружении близких ей по духу прихожан? Это была уже не та церковь, но Лиоту это не волновало — здесь она по-прежнему ощущала душевную теплоту прихожан, и у нее появлялось приятное чувство. Когда они с Энни вошли в церковь, их поприветствовали два человека, и потом им улыбнулись более дюжины прихожан.

Добравшись до церкви в последний раз, Лиота почувствовала, что очень устала, и поняла: сюда она больше не придет. Годы брали свое. Дорога до автобусной остановки очень утомила ее, а ожидание автобуса превратилось в сплошной стресс, особенно когда несколько молодчиков принялись глазеть на ее сумку, явно выжидая, когда разойдутся случайные свидетели и немощная старушка останется одна. К счастью, автобус подъехал до того, как ее успели ограбить.

В тот день она довольно сносно доехала до церкви и перед службой захотела зайти в женскую комнату, которая находилась на нижнем этаже. Справиться с двумя-тремя ступеньками не составляло особого труда, но узкий, круто поворачивающий лестничный пролет делал все это предприятие весьма рискованным. Несколько раз ее чуть не сбили с ног дети, бегущие вниз, на занятия в воскресную школу. Чтобы не упасть и не переломать свои старые косточки, она ухватилась за перила и дальше продвигалась очень медленно. Более подвижные молодые люди обходили ее и кое-как протискивались вперед.

Разумеется, после того как она спустилась на нижний этаж, а потом поднялась по лестнице в церковный зал, она почувствовала себя обессиленной и подавленной. В отдалении от алтаря она не могла слушать проповедь, и вся служба прошла для нее, как в тумане. Она думала только о том, что ее ожидает длинная дорога домой. Как долго ей придется ждать автобуса? Кто на остановке может угрожать ее жизни? Эти мысли не давали ей покоя, а воспоминание о том, что ей предстоит пройти пешком четыре квартала и затем подняться в горку, на которой стоит ее дом, вызвало у нее панический страх.

После того как Лиота перестала ходить в церковь, несколько первых воскресных дней она восполняла эту потерю просмотром утренних телевизионных программ. Естественно, Господь не возбраняет смотреть их. Однако многолетняя привычка посещать церковь по воскресеньям оказалось очень сильной. Душа рвалась и страдала. Ей казались слишком однообразными театральные приемы телевизионных проповедников, профессиональные певцы и броские декорации. Их призывы делать пожертвования терзали душу, и она стала подумывать, не пожертвовать ли ей львиную долю своего скромного пособия.

Но вместо этого она перестала смотреть подобные передачи.

Ни одна живая душа не заметила ее отсутствия в церкви, куда она ходила много лет. Лиота перестала посещать церковь, и никто даже не позвонил ей. Она подумала, что если бы она участвовала в церковной жизни, то ее отсутствие на воскресных службах не прошло бы незамеченным. Но дела обстояли именно так: у Лиоты не было в церкви никаких обязанностей. И когда она перестала туда приходить, никто не обратил на это внимания.

Какое-то время местом ее общения с Богом был сад. Это благословенное время прошло, когда ей показалось, что Бог относится к ней так же, как церковь. Господь, очевидно, не нуждается в ней.

Если у Него есть многотысячная армия истово служащих Ему людей, что значит для Него одна далеко не молодая женщина?

На какое-то время она перестала обращаться к Богу. А потом опять заговорила с Ним. С кем еще она могла поговорить по душам долгими, бесконечно одинокими днями?

Лиота незаметно оглянулась, надеясь увидеть знакомые лица. Напрасно. Паства стала смешанной: больше темнокожих, чем белых, несколько человек с типично азиатскими и латиноамериканскими лицами, как у людей, живущих в районе Димонд по соседству с ней. Некоторые прихожане были в нарядной одежде, другие в джинсах и футболках.

Сегодня в церкви она чувствовала себя намного лучше, чем обычно. Может, благодаря сидящей рядом с ней Энни. И все-таки она ощущала, что за этим стоит нечто большее… в церкви царила атмосфера, сближающая людские души. И вовсе не имели значения расовые или культурные различия. Казалось, здесь все друг друга знают и любят.

Разве не таким и полагается быть святому месту? Куда еще податься человеку, как не в церковь, и где найти умиротворение, если не перед ликом Христовым? Впервые она почувствовала, что сам воздух пронизан радостью единения. Казалось, отовсюду доносилось беззвучное напоминание: мы едины во Христе, мы все братья и сестры.

Господи, я не знакома ни с кем в этой церкви, но у меня такое чувство, будто я знаю здесь каждого человека. Знаю по имени Иисуса, свет Которого исходит от каждого. От большинства людей, по крайней мере. Этот неулыбчивый пастор, возможно, беседует с Тобой, перед тем как начать разговаривать с нами.

Все поднялись со своих мест и, когда запели гимн «О, благодать», слезы покатились по щекам Лиоты. Бедное дитя, пожалуй, удивится, что это нашло на глупую старушку.

О, Господи, не могу с этим ничего поделать. Такое светлое чувство, будто я пришла домой. Этот старый гимн ласкает слух, как райская мелодия. И все же чувство это смешанное, Иисус, потому что я знаю, скоро мы с Энни выйдем отсюда, и, вероятно, еще долго у меня не будет возможности снова стоять и сидеть, петь и молиться в церкви. О, Господи, может, я в последний раз здесь. Последний. Если только Энни не приедет еще раз ко мне в воскресенье. Но я не могу рассчитывать на это, правда, Боже? Не могу рассчитывать на кого-либо или на что-либо. У меня нет такого права. У Энни собственная жизнь.

К горлу Лиоты подступил ком, и она не смогла больше петь. Лишь беззвучно шевелила губами, проговаривая слова, чтобы никто не заметил, что она не поет. Зато голос Энни звучал чисто и нежно. Эйлинора, вероятно, водила ее на уроки вокала. Сама Эйлинора, когда была подростком, страстно мечтала обучаться пению, но денег, конечно, на это не хватало. Тогда Лиота предложила дочери записаться в церковный хор, но та сочла ее предложение жестоким и нелепым.

Другие прихожане тоже заметили, каким чистым голосом пела Энни. Одна молодая чернокожая женщина обернулась и, взглянув на нее, одобрительно улыбнулась. Польщенную Лиоту разбирала гордость за свою внучку. А Энни не замечала ничего вокруг, потому что пела с закрытыми глазами.

О, Господи, какая она милая, правда? Она как Божье благословение. Знаю, меня должно переполнять чувство благодарности за то короткое время, что я провела с внучкой. Мне не следует ожидать большего. И я благодарна Тебе, Господи, да, благодарна. Но Ты должен знать, с какой болью я думаю о том, что через несколько часов внучка уедет и, возможно, пройдет немало времени, прежде чем я увижу ее снова. Знаю, я должна испытывать радость настоящей минуты. Помоги мне не думать о завтрашнем дне…

В какой-то момент, хотя ей было очень неприятно признаться в этом, Лиота подумала, что лучше бы Энни вообще никогда не приходила.

Похожее чувство возникает, когда к давно онемевшей ноге возвращается чувствительность, и ты начинаешь испытывать невыносимую боль. О, Боже, вся жизнь — сплошная боль. Я просто забыла, насколько она сильная.

Лиота и Энни снова сели на скамью и стали слушать проповедь пастора.

— Всему свое время, — начал читать он отрывок из Библии, а Лиота, опередив его слова, вспомнила продолжение этого стиха: «…и время всякой вещи под небом…»

Екклесиаст был мудрецом, который посвятил свою жизнь поискам истины. Пастор прочитал часть стиха и стал обосновывать мысль, которую хотел донести до своей паствы: христиане должны объединиться и перейти от пассивного созерцания к активным действиям.

Лиота пыталась сосредоточиться на проповеди, но тщетно. Услышит несколько слов пастора и вновь задумается о своем прошлом.

Ее мысли то петляли, то прятались, подобно кроликам, в норе. Она хорошо знала Книгу Екклесиаста и ту ее часть, в которой были слова «всему свое время», поэтому не могла согласиться с тем, что говорил пастор. Она ожидала, что он будет говорить о другом. Ей хотелось, чтобы он придерживался Писания, а не отвлекался на пространные рассуждения о том, что обязанность каждого человека — изменить мир. Если она чему и научилась за свою долгую жизнь, так это тому, что нужно поменьше увлекаться решением проблем современного мира и больше уповать на Господа. Лишь Богу под силу изменить сердце человека. Если сердце изменится, то изменится и жизнь. Возможно, это и нужно Господу от человека.

Маловероятно, что можно изменить мир. Из того, что Лиота прочитала в Библии и что видела вокруг себя в последние годы, она заключила, что неуклонно приближаются худшие времена. Ничто не становится лучше. И в конце концов мир превратится в ад.

Молодой пастор говорил о нынешних временах, призывал прихожан упорно работать, чтобы улучшить мир, ожидающий прихода Иисуса Христа.

Мысли утомили Лиоту. Она вышла из того возраста, когда человек нацелен на изменение окружающего мира. Говоря по правде, ее это не заботило. Сейчас она стояла ближе к смерти, чем к чему бы тони было. Она не осуждала молодого пастора за истовость, за его великие надежды увидеть общину более праведной, более сплоченной, более любящей. Но разве он не читал Апокалипсис?

— Всему свое время… — произнес пастор, и Лиоте показалось, что эти слова слились с ударами колокола. Она вновь погрузилась в раздумье.

— …Время насаждать, и время вырывать посаженное…

В ее саду впервые за долгие годы подрезаны ветви деревьев. И когда наступит лето, они принесут плоды, и тогда нужно будет заниматься консервированием. Захочет ли Энни учиться этому? Захочет ли вскопать огород и посадить овощи? Захочет ли ухаживать за декоративными кустами и многолетними растениями? Лиота вспомнила все их цвета: розовый, голубой, красный, лиловый, желтый.

О, как великолепен был дворик рядом с домом, Господи! Не правда ли? Ты ведь помнишь.

Перед внутренним взором Лиоты сад вновь предстал таким, каким он был и каким мог стать снова. Образ сада ярко вспыхнул в ее сознании и засиял сочными, жаркими красками… красками, несравненно более прекрасными, чем разноцветные витражи на окнах.

Увидит ли все это Энни таким, каким вижу я, Господи? Почувствует ли она Твое присутствие там, как чувствую его я? Или работа в саду покажется ей таким же скучным занятием, как Эйлиноре?

Она вспомнила обидные слова дочери, ее сердитый голос, наполнявший душу острой болью.

«Ты скорее предпочтешь возиться в саду, чем проводить время со своей собственной дочерью!»

«Присоединяйся ко мне, Эйлинора. Выйди со мной хоть на часок в сад и посмотри на все моими глазами…»

«Терпеть не могу копаться в земле. И я не хочу, чтобы мои руки были уродливыми, мозолистыми, с грязью под ногтями. Мне нравятся руки бабушки Элен… Ненавижу ползать на коленках. Бабушка сказала, что ты не можешь меня заставить…»

О, Господи, почему Эйлинора не умела видеть? Почему не могла радоваться, как я? Почему она ненавидела все, что любила я?

— …Время разрушать, и время строить…

Семья Лиоты была разъединена. Полностью разобщена.

Могу ли я, Господи, возродить то, что было между мною и моими детьми, когда они были маленькими? Есть ли шанс у меня и Эйлиноры? И у Джорджа? Смогу ли я растопить сердце моего сына? Он так похож на Бернарда, что мне хочется спасти его от него самого, но он даже близко не подпускает к себе. Он не представляет, насколько похож на своего отца.

О, Господи… неужели это так? И Джордж действительно похож на Бернарда.

Отче, почему мой сын прячется? С чем он боится столкнуться?

Может быть, с неудачей?

— …Время плакать, и время смеяться…

Сколько слез пролила Лиота за свою жизнь! И теперь ей хотелось снова смеяться и избавиться от ненужных сожалений.

Я хочу потанцевать, прежде чем сойду в могилу, Господи. Я хочу, как раньше, чувствовать объятия жизни. Куда подевалась моя жизненная энергия и уверенность в Тебе и в том, что все к лучшему? Когда-то я не уставала себе повторять: «Господь позаботится обо мне». Разве не так учат в церкви? Бог расставит все на свои места. А теперь я чувствую себя покинутой.

В ее душе что-то шевельнулось, как будто она почувствовала нежный поцелуй.

Да, теперь у меня есть Энни. Спасибо Тебе, Иисус, за внучку. Не хочу показаться неблагодарной, но я тоскую по дочери и сыну, Господи…

Образы детей вспыхнули в ее сознании. Она вспомнила дни, когда обнимала, целовала маленьких Эйлинору и Джорджа и свободно выражала свою любовь к ним. Эти дни миновали, когда она столкнулась с проблемой, как им выжить. Ее дети так никогда и не поняли, почему она была вынуждена работать, и она не могла объяснить им это, чтобы не причинить боль другим людям. Думала, что со временем…

— Всему свое время…

Глаза Лиоты наполнились слезами.

Я думала, что мои дети вырастут и сумеют во всем разобраться. Поймут, в конце концов, какую жертву я принесла. Они будут задавать мне вопросы… Почему? Что случилось? Как?

Но этого не произошло. Дети никогда не расспрашивали ее, не проявляли любопытства. Не расспрашивают и сейчас. И до сих пор они ничего не знают.

Когда же они узнают правду, Господи? Когда, наконец, начнут обо всем меня расспрашивать? Когда посмотрят на прошлое моими глазами? Или, может, такова Твоя воля, чтобы правда умерла вместе со мной? Так ли это, Иисус?

Разумеется, в этом нельзя усматривать Божий промысел.

«Я есмь путь и истина и жизнь….. Истина сделает вас свободными»[18].

Истина, причиняющая боль, состояла в том, что Эйлинора замкнулась и Джордж закрыл свое сердце. Почему? Как Джордж обращается со своей женой, с детьми? Ведет ли он себя так, как его отец много лет назад? Испытывает ли ее сын душевную боль? Может быть, его сердце разбито?

Из-за чего, Отче? О, Господи Иисусе, моя душа изболелась за Эйлинору и Джорджа. Я так сильно люблю своих детей. Я хочу вернуть их. Знаю, что прошу слишком многого. Я всегда просила слишком многого, Господи. Я хотела сделать для них все. Я хотела, чтобы они получили все, что Ты являешь миру. Почему они не захотели принять это? Потому ли, что они не хотели ничего брать из моих рук? Здесь ли кроется моя ошибка, Господи?

В горле у Лиоты пересохло, она чуть не расплакалась при мысли, что потерпела неудачу.

— …Время искать, и время терять…

Лиота закрыла глаза.

О, Господи мои дети как заблудшие овечки. Узнают ли они Твой голос, когда Ты призовешь их? Заплачут ли с облегчением и побегут ли к Тебе? Или они останутся глухи к Тебе, Господи? Даже услышав Тебя, не убегут ли, гонимые страхом? Будут ли отталкивать руку, которая тянется к ним ради их же спасения?

Она предпринимала отчаянные попытки что-то сделать. Но все ее старания оказались напрасными. И вот теперь молодой велеречивый пастор призывает делать… делать… делать…

Она делала все, что было в ее силах, и ничего хорошего из этого не вышло. Ей всегда не хватало времени. Пролетали дни, недели, годы.

Лиота почувствовала, как Энни взяла ее руку, и. вздрогнув, открыла глаза. Внучка с нежностью смотрела на нее и улыбалась. Лиота тоже улыбнулась, чтобы не выдать своих переживаний. Однако глаза Энни наполнились слезами, и она взяла бабушку за обе руки.

Лиота снова закрыла глаза.

Ничего хорошего я не сделала, Господи, и вот я сижу здесь и вижу, что сделал Ты. Может быть, еще есть надежда?

Если бы она могла сказать правду. Если бы дети выслушали ее…

— …Время сберегать, и время бросать…

Эти слова вызвали в душе Лиоты бесконечную нежность.

О, Господи, своей любовью я отражу все сказанные мне злые слова. Избавлюсь от раздражения и гнева, обиды и отчаяния. Не буду без конца терзать себя размышлениями о несправедливых обвинениях, молчании и длительном непонимании. Буду думать только о Тебе. Об Энни. О цветущих в саду деревьях. О многолетних и однолетних растениях, которые и не нуждаются в особом уходе. Цветы не растут, если нет дождя, а дождь идет все время, Господи.

О, какой затяжной дождь.

— …Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

Лицо Лиоты выражало решимость. Да, она растопит сердце своего сына и охладит гнев дочери. Больше она не будет молчать.

О, Отец, время пришло. Не так ли? Время рассказать правду о прошлом. Я любила долго и сильно, но пришло время возненавидеть зло, которое отдалило моих детей от меня. Я буду сражаться за Эйлинору и Джорджа независимо от того, понравится им это или нет. И я буду бороться до последнего вздоха. Я долго ждала этого часа и теперь расскажу им все, что должна была рассказать. Они будут потрясены. Может быть, тогда они сойдут со своих пьедесталов, скинут своих идолов и повернутся к Богу живому, Который сотворил их и любит как Своих детей.

— Слава Отцу… — запели в собрании молящихся, и Лиоте показалось, что своды купола загудели в унисон голосам. — …И Сыну, и Святому Духу…

Лиота не пела вместе с прихожанами, она не помнила ни одного сказанного пастором слова, однако чувствовала себя обновленным человеком. Она даже не пыталась присоединиться к поющим, но их пение отзывалось в ее сердце.

Господи, омой меня Своей живой водой, окропи меня иссопом. Кровью Твоей я очищена и стала белее снега. Исцели мое израненное сердце. А потом дай мне Твой меч.

Затем все прочитали молитву, и четверо мужчин вынесли в зал тарелки для пожертвований. В это время молодая чернокожая женщина запела гимн. Ее исполнение смутило Лиоту, и она еще раз прочитала в программке название гимна, который с трудом узнала. Тогда она предположила, что женщина поет в стиле соул. Ее вибрирующий голос вызывал у Лиоты желание крикнуть: «Пойте по нотам! Пойте просто!» Энни улыбалась, и всем остальным гимн тоже нравился. Лиота видела, как молодая женщина вкладывает душу в свое пение. Boт она взяла такую высокую ноту, что у Лиоты мороз пошел по коже. Как тот день, когда соседские детишки хоронили птичку…

Святые угодники, не их ли это мать, а? Чем-то они похожи.

Лиота смотрела, как одна из тарелок для пожертвований приближалась к ней. Она открыла свою сумочку, стараясь не думать о том, сколько дней осталось до получения пособия. Все, что она смога найти, в сумме составило девять долларов. Девять долларов! Что за жалкие крохи, чтобы предлагать их Властителю вселенной, Создателю всего сущего. Смущенная, она зажала деньги в руке. Когда ей передали тарелку, она положила их под белые конверты с пожертвованиями других прихожан и вернула ее назад.

Мужчины понесли тарелки к алтарю, и все запели славословие, известное Лиоте с давних пор. Пастор прочитал одну из последних молитв, в которой попросил Бога дать всем присутствующим, когда они выйдут из церкви, силы совершить что-то во имя Иисуса. Он сошел с кафедры, и прихожане встали со своих мест. Все запели ритмичную песню, сопровождая ее хлопками в такт музыке, чем-то напоминающей еврейскую мелодию. Лиота стояла потрясенная, растерянная. Эта демонстрация истовости даже отдаленно не была похожа на торжественные воскресные службы, к которым она привыкла. И прихожане отличались от тех безмятежных, спокойных людей, когда-то сидевших на церковных скамьях.

Когда песня закончилась, все зашевелились и заговорили. Одни прихожане потянулись к выходу, где с ними прощался пастор. Другие, казалось, вовсе не спешили покидать церковь. Они собрались в группки и оживленно о чем-то беседовали.

Многое изменилось.

Не успели Лиота и Энни сделать двух шагов, как молодая чернокожая женщина, сидевшая на ряд впереди них, обернулась, видимо, желая познакомиться и перекинуться словечком. Имя этой женщины Лиота пропустила мимо ушей.

— Это моя бабушка Лиота Рейнхардт, — представила ее Энни.

— Приятно видеть вас здесь, миссис Рейнхардт, — заметила женщина. — Вы, наверное, из Сити?

— Нет. Я живу здесь и вот уже двадцать лет хожу в эту церковь.

Женщина смутилась:

— О, я в некоторой растерянности. Мне казалось, я знаю всех местных прихожан.

— Я несколько лет не была в церкви, потому что от моего лома сюда трудно добираться. Обычно я приезжала на автобусе.

Лиота взяла Энни под руку, словно искала ее поддержки. Она немного нервничала среди снующих вокруг нее людей и двигалась очень осторожно. Ей не хотелось, чтобы кто-то толкнул ее, и она растянулась бы на полу, насмешив всех. Энни положила свою ладонь на бабушкину руку.

— А где вы живете, миссис Рейнхардт? — поинтересовалась женщина.

— В районе Димонд.

— Мне знаком этот район. А на какой улице?

Вместо бабушки ответила Энни.

— Что вы говорите! — удивилась женщина. — На той же улице живет Арба Уилсон. Вы должны ее знать.

— Я уже никого не знаю на моей улице.

Лиоте не терпелось избавиться от смущавших ее дальнейших расспросов. Арба Уилсон… Теперь, по крайней мере, ей известно имя ее соседки.

Энни в замешательстве посмотрела на бабушку. По тому, как та засуетилась, внучка почувствовала, что ей неловко. Кроме того, приветливая женщина тоже не знала, что сказать. Энни пожала ей руку и вежливо объяснила, что рада приятному знакомству, но они должны попрощаться.

У дверей церкви Энни представила бабушку пастору, и он на прощанье пожал ей руку. Его рукопожатие оказалось неожиданно крепким, отчего Лиота даже вздрогнула.

— Надеюсь, вы положили карточку посетителя на тарелку для пожертвований, — заметил он.

— Нет. — Лиота увидела эту карточку, когда уже села на скамейку, но не подумала, что ее нужно заполнить.

— Ничего страшного. Надеюсь, вы получили удовольствие от службы, миссис Рейнхардт.

— Она отличалась от привычных для меня служб. — И действительно, все было совершенно другим. Новым.

— Но ведь тебе понравилось богослужение, бабушка?

— А я и не говорю, что не понравилось.

— Ну, что ж, в таком случае, замечательно, — заключил пастор.

— Мне показалось, что от голоса молодой певицы в церкви рухнет купол.

Пастор заулыбался, и его глаза повеселели.

— Она и в самом деле поет от души, мэм.

— Сейчас вы выглядите намного лучше.

— Что вы имеете в виду, мэм?

— Вашу улыбку.

— Бабушка! — рассмеялась Энни. — Давай поторопимся.

— Обязательно приводите вашу бабушку в следующий раз, мисс Гарднер. — Продолжая улыбаться, пастор повернулся к другим прихожанам, выходившим из церкви.

Всю дорогу к машине Энни посмеивалась.

— Что ты смеешься? — спросила Лиота, чувствуя себя все еще не в своей тарелке.

— Ты просто нечто, ба.

Энни усадила бабушку на переднее сиденье машины и пристегнула ремнем безопасности. Поцеловав ее в щеку, она захлопнула дверцу и подергала ручку для полной уверенности.


Когда Энни подъехала к дому Лиоты, на обочине дороги она увидела знакомую машину. Каким это ветром занесло сюда Корбана Солсека в воскресный день? Пока Энни парковалась, Корбан сошел с парадного крыльца на боковую дорожку.

— Привет, Корбан, — бросила ему Энни и, открыв дверцу машины, помогла бабушке выйти.

Лиота безуспешно возилась с ремнем безопасности, пытаясь найти нужную кнопку.

— Давай я, ба, — наклонившись, шепнула Энни и перегнулась через сиденье. Кнопка щелкнула, и Лиота освободилась от ремня. Энни заботливо его придержала, чтобы тот мягко втянулся на место.

— Вернулись, чтобы еще чуток поработать в саду, а? — проронила Лиота, когда Энни помогла ей выйти из машины. По выражению лица Корбана девушка поняла, что невинное бабушкино предложение воспринял вполне серьезно.

— Ба, не мучай его. — Энни тихо засмеялась. — Если ты позволишь ему сегодня отдохнуть, может, нам удастся воспользоваться его помощью на следующей неделе.

Лиота усмехнулась. Вот эта девушка ей по сердцу.

— Я просто заехал на несколько минут, — поспешил ответить Корбан.

Ну вот, он уже начал оправдываться, не успев даже объяснить, зачем приехал.

— Тогда здравствуйте и до свидания.

Крепко держась за руку Энни, Лиота надвигалась на Корбана. Ему пришлось сойти на лужайку, чтобы уступить им дорогу.

— Не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством, — нехотя проговорил он. — Энни, могу я записать номер вашего телефона?

Лиота остановилась и повернулась к нему:

— Зачем? Я думала, у вас уже есть подружка.

Лиота еще ни разу не видела, чтобы так молниеносно краснели.

— Так оно и есть, но я не собираюсь назначать Энни свидание.

— Тогда зачем вам нужен ее телефон?

— Я подумал, если с вами что-то случится, у меня будет возможность позвонить вашим близким.

Лиота испытующе посмотрела на него, и он опустил глаза. Пора бы ему уже придумать что-нибудь поновее, чем рассказывать небылицы и полагать, что это сойдет ему с рук.

— Вы что, приготовились сбросить меня с крыльца моего дома?

Корбан вспыхнул, и румянец на его щеках стал еще ярче.

— Теперь уже точно приготовлюсь.

Лиота весело рассмеялась.

— Ладно, пошли. Если у вас в запасе больше одной минуты, входите в дом. Я страшно устала и хочу принять ванну.

— Рядом с вами, Энни, она совсем другая. Более открытая, что ли. — Корбан говорил тихо, чтобы Лиота не могла их услышать. Упомянув о своей курсовой работе, он признался: — За вчерашний день я узнал о вашей бабушке больше, чем за несколько предыдущих недель.

— Вы рассказали ей о своей программе?

— Да. Только не сразу. Это было непростительной ошибкой с моей стороны.

— Зачем же вы медлили? Ведь бабушка могла заподозрить вас Бог знает в чем.

— Пожалуй, — сказал он, признав серьезность такого замечания.

— Она, должно быть, простила вас.

— Рад, что вы так думаете.

Энни с улыбкой посмотрела на него:

— Она любит вас.

— Да, конечно. Как бубонную чуму.

Энни расхохоталась:

— Я не так долго знаю бабушку, Корбан, но уверена в ее искренности. Если бы вы были ей неприятны, она бы не стала приглашать вас зайти в дом.

— Может, она сделала это из вежливости?

— Она искренна. — Энни улыбнулась. — Сегодня мы с бабушкой были в церкви, где многое вызвало у нее удивление, и она не скрывала своих чувств.

— Ей не понравилась служба?

— Вовсе нет, но она ожидала от нее большего.

— Не знал, что она религиозный человек. — Ему следует взять это на заметку. — Какого она вероисповедания?

Энни вздохнула:

— Можно дать вам один совет?

— Разумеется.

— Не засыпайте бабушку вопросами, просто общайтесь с ней.

— Именно так я и делаю, Энни.

— В самом деле?

— То, что мне удастся узнать о ней, я использую на благое дело.

В глазах Энни мелькнуло что-то напомнившее ему Лиоту Рейнхардт. Воспринимая сказанные им слова, она как будто постигала их сокровенный смысл. Но поймет ли она, что им движет? Иногда ему казалось, что он и сам себя не понимает. В отличие от Лиоты во взгляде Энни не было недоброжелательности. Ему хотелось, чтобы Энни поняла его. Он изучающе посмотрел на девушку, и она спокойно выдержала его взгляд. В ее голубых чистых глазах Корбан не заметил ни тени сомнения. И тут ему стало стыдно, как будто Энни Гарднер попросила его: «Пожалуйста, не надо ее использовать».

— Хорошо, — согласился он, — больше никаких записей.

Однако он подумал, что если рассказать Энни о курсовой работе, возможно, с большим сочувствием отнесется к его визиту и поможет ему.

— Энни, я хочу пригласить вас на чашечку кофе и объяснить…

— Мы выпьем кофе прямо здесь, — заявила показавшаяся в дверях Лиота. — Вам, Корбан, весьма полезно рассказать Энни все начистоту, чтобы у нее сложилось собственное мнение о вашей программе. Посмотрим, что она скажет о строительстве благоустроенных комплексов для таких вот, как я, пожилых людей.

Миссис Рейнхардт подтолкнула Корбана к более глубоким размышлениям об организации досуга стариков. Может быть, несколько его новых идей она сможет одобрить?

Энни очень внимательно слушала Корбана. За те полчаса, что он говорил, бабушка успела согреть воду и приготовить капуччино для внучки и черный кофе для гостя. Корбану казалось, что старушка непременно будет перебивать его и высказывать свои возражения, но за все это время она не проронила ни слова. Закончив хлопотать, она села на стул у окна и стала смотреть на сад.

Корбан замолчал, ожидая от Энни восторженных слов, к которым ее бабушка, конечно, прислушается.

— Звучит красиво, и намерения у вас похвальные, — проговорила Энни.

Он приготовился услышать завершение начатой фразы, но девушка молчала и в замешательстве смотрела то на Корбана, то на Лиоту.

— Вам нравится моя идея? — смущаясь, спросил Корбан.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Просто у меня кое-что вызывает беспокойство.

— Поясните, что именно.

Энни недоуменно пожала плечами:

— Не могу объяснить. Это…

— Что?

— Что-то интуитивное. — Она вздохнула. — Простите, Корбан.

Миссис Рейнхардт отвернулась от окна, и в ее глазах заблестели слезы. Она легонько похлопала внучку по руке и посмотрела на Корбана с такой доброй и нежной улыбкой, какой он не видел никогда в жизни.

— Почему бы мне не заняться приготовлением обеда? — Лиота хлопнула ладонями по столу и поднялась, тяжело опираясь на них.

— О, бабушка, сиди, я сама все сделаю.

— Хорошо, я только выложу продукты.

В тот момент, когда миссис Рейнхардт подходила к шкафчикам, в дверь позвонили.

— Посмотри, кто там пришел, родная.

Корбан даже не предполагал, что в слове «родная» может звучал столько глубокой любви и нежности.

Энни пошла открывать дверь. Через мгновение в гостиной послышались голоса и смех. Корбан с досадой подумал, что компания гостей положит конец его мечтам провести несколько часов наедине с миссис Рейнхардт и ее внучкой. Конец надеждам узнать, по какой причине им обеим не понравилась изложенная им программа. Значит, потерян еще один день.

Энни вернулась на кухню. Вслед за ней вошла девушка, одета в стиле панк, и молодой мужчина на несколько лет старше Корбана.

— Бабушка, — зазвенел голос Энни, — это моя лучшая подруга Сьюзен Картер, моя соседка по квартире…

Соседка по квартире? Корбан посмотрел на девицу. Она тоже взглянула на него, приподняв бровь, и в уголках ее губ появилась улыбка. Внешность этой крашеной брюнетки до странного не соответствовала внешнему облику Энни: болтающиеся в ушах сережки, обтягивающие джинсы, черная майка и дерзкий взгляд, устремленный на него.

— …А это ее брат Сэм. Он учится в университете в Сан-Хосе. Изучает криминологию.

Сэм был таким же темноглазым брюнетом, как и его сестра, и выглядел он как сотни других студентов, которых Корбан видел каждый день: джинсы, коричневая спортивная куртка, белая футболка, парусиновые туфли на толстой каучуковой подошве, разумеется, надетые на босу ногу. Широко улыбаясь, он поднес руку хозяйки дома к своим губам и галантно, как какой-нибудь граф из Европы, поцеловал ее. Корбан смотрел на все это, едва сдерживая улыбку.

— Экий шельмец! — заметила Лиота, не скрывая своего удовольствия.

— Она тебя сразу раскусила, Сэм, — рассмеялась Сьюзен.

— А это друг моей бабушки, — представила Энни Корбана, который приподнялся со своего места и сделал шаг вперед, чтобы обменяться с Сэмом рукопожатием.

— Очень рад, — произнес Корбан.

Сэм окинул его оценивающим взглядом и пожал протянутую ему руку несколько более крепко, чем того требовала ситуация. Корбан едва заметно улыбнулся. Ведь не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, на кого этот парень хотел произвести впечатление. Уж не на миссис Рейнхардт, конечно.

— Корбан учится в университете в Беркли, — пояснила миссис Рейнхардт. — Он приезжает ко мне раз в неделю и сопровождает в супермаркет. — С лукавой улыбкой она добавила: — А также он работает над блестящей программой, касающейся людей преклонного возраста.

— Мы как раз собирались перекусить, — вмешалась в разговор Энни.

— Очень хорошо. Мы прибыли вовремя, — с довольной улыбкой заметил Сэм.

Однако миссис Рейнхардт не разделила его радости.

— Не знаю, смогу ли…

— Не беспокойтесь, миссис Рейнхардт, — успокоила ее Сьюзен. — Мы решили не угощаться за чужой счет и по дороге заехали в магазин. Мой брат накупил столько еды, что хватит на целую армию: сэндвичи, картофельный и овощной салаты, пикули с укропом и морковный торт.

— О, в таком случае добро пожаловать! — провозгласила миссис Рейнхардт.

Ее слова рассмешили всех, кроме Корбана.

— Я бы очень хотел остаться, — с наигранной веселостью сказал он, обращаясь к Сэму и Сьюзен, — но у меня и моей девушки планы на сегодняшний вечер.

Во взгляде Сэма моментально исчез угрожающий блеск, а Сьюзен закатила глаза и театрально вздохнула.

— Так, святые угодники, прямо и по существу. — Она взмахнула руками, будто желала изгнать Корбана за такое его заявление. — Не стоит беспокоиться.

Эта шутка вызвала на лице Корбана усмешку. Он отвернулся от Сьюзен и стал прощаться с миссис Рейнхардт. Поцеловав ее руку, он задержал ее в своих ладонях.

— Я заеду в среду, миссис Рейнхардт. Благодарю вас за кофе. — Он отпустил ее руку и посмотрел на Энни. — Мы можем с вами пару минут поговорить наедине?

Когда они вышли в гостиную, он шепотом, чтобы их никто не услышал, сказал:

— Будьте осторожны с этим парнем.

— Сэм меня не обидит.

— Пусть только попробует. А вы будете часто приезжать сюда по выходным?

— Все зависит от моего графика работы.

— А где вы работаете?

Назвав место своей работы, Энни пообещала:

— Я постараюсь заезжать к бабушке и на неделе.

— Не возражаете, если я все-таки запишу номер вашего телефона?

— Да, пожалуйста. — Энни заметила блокнот, лежавший рядом с бабушкиным креслом.

— Надеюсь, вам не придется воспользоваться им, — сказала она, протянув блокнотный листик с записанным номером.

Он почувствовал, что его лицо заливает краска, будто его ударил по щеке.

Энни слегка нахмурилась и пристально посмотрела на него:

— Я собираюсь познакомиться с Арбой Уилсон.

— С кем?

— С женщиной из соседнего дома. Кажется, мы видели ее сегодня в церкви. Очень мило с вашей стороны, Корбан, что вы хотите присматривать за бабушкой Лиотой, но для нее будет лучше, если она познакомится поближе со своими соседями. Ведь вы приезжаете только по средам. Если что-то случится…

Итак, она поверила его объяснению, для чего ему нужен номер ее телефона…

— Думаю, вы правы.

Когда он повернулся, чтобы уйти, она взяла его за руку:

— Благодарю за все, что вы сделали для моей бабушки, Корбан. Она была одинока, пока вы не пришли помочь ей.

С кухни донесся смех.

— Теперь не одинока, — сказал он, понимая, что в доме, где слишком много людей, он не может чувствовать себя уютно.

— Думаю, здесь всегда найдется место еще для одного человека и, пожалуй, даже для двоих, если вы когда-нибудь захотите привести сюда вашу подружку.

Корбан улыбнулся. У него появилась идея.

— Пожалуй.


— А он симпатичный, — заявила Сьюзен, когда Энни вернулась на кухню.

— Неужели ты заметила это, Сью? — рассмеявшись, спросила Энни.

— И он не свободен, — подчеркнул Сэм. — Он ясно дат это понять.

— Ну и что? — накинулась на него сестра. — Мужчины тоже меняют свои решения, знаешь ли. Сколько девчонок у тебя было? И всех ты отфутболил.

Сэм помрачнел:

— «Отфутболил» — это не про меня.

— «Бросил» тебе больше нравится? Оставил их в одиночестве грезить о солнце, луне и звездах?

Энни заметила, что Сэму не понравилась шутка сестры.

— Денек разгулялся. Почему бы нам не устроить пикник во дворе? Как ты на это смотришь, ба?

— Замечательная идея! Там куда больше места для словесных баталий. — Она бросила взгляд на Картеров, которые от удивления тут же прекратили перепалку. — В чуланчике гостевой комнаты, родная, поищи армейское одеяло.

Сэм решил тоже поухаживать за старушкой и вынес на лужайку перед домом садовую скамеечку.

— Где вы хотите сесть, мэм?

— Вот там мне будет хорошо.

Энни подумала, как восхитительно выглядит ее бабушка, нежившаяся на солнце, в своей старенькой соломенная шляпке. Пока Энни расстилала на траве одеяло, Сэм помогал расправлять его края, а Сьюзен выкладывала целлофановые пакеты с сэндвичами и пластиковые контейнеры с разной снедью. Они даже догадались прихватить с собой наборы одноразовой пластиковой посуды, соль, перец, бумажные салфетки.

Энни очень удивилась, услышав, как Сэм начал читать молитву и, когда он поднял голову, посмотрела ему в глаза, чтобы узнать, не котел ли он просто произвести впечатление.

— Что вам положить, миссис Рейнхардт? — спросила Сьюзен, взяв тарелку.

— Пожалуй, всего понемножку, только не сэндвичи. Мне трудно справляться с такими большими булками.

— Моя бабушка не ест их по той же причине, — засмеялась Сьюзи. — Говорит, что боится, как бы у нее не выпала вставная челюсть.

— Ну что ж, бывает.

— Не стоит беспокоиться, — успокоила Лиоту Сьюзи. Она подцепила вилкой и положила на тарелку содержимое сэндвича. Потом разрезала половину булки на маленькие кусочки, чтобы их можно было по одному отправлять в рот. — Вот, миссис Рейнхардт, попробуйте булочки, которые пекут в Сан-Франциско.

Энни добавила на тарелку немного салата и чипсов и дала ее бабушке. В этот момент Сэм, потянувшись за сэндвичем, задел ее руку.

— Прости, — пролепетала она.

— Не стоит. Угощайся. — Сэм бросил на нее пылкий взгляд.

Сьюзен поглядывала на них своими темными, брызжущими весельем глазами.

— Знаешь, Энни, Сэм признался мне, что в пятницу вечером ты не согласилась пойти с ним на свидание. Так что сегодня он еще раз попытается тебя пригласить.

— Не нужно стараться, Сэм, — смутилась Энни.

— Ты имеешь в виду, что стоит мне предложить тебе встретиться со мной, ты тут же согласишься? — с кислой улыбкой спросил он.

Энни заметила, что бабушка ждет ее ответа.

— Нет, я не это имела в виду.

Сэм удрученно поглядел на сестру:

— Вот видишь, нет мне доверия.

— Может быть, потому, что Энни наслышана о том, какие подвиги ты совершал, когда учился в школе.

— Люди с годами меняются, — глядя прямо в глаза Энни, произнес Сэм.

— Я знаю об этом, — серьезно и искренне ответила она.

Энни не сомневалась, что теперь Сэм не тот, каким был в ранней юности, но это ничего не могло изменить в их отношениях. Сейчас она не хотела заводить дружбу с каким бы то ни было парнем, потому что еще не разобралась в себе. В таком состоянии легко сделать опрометчивый шаг.

— Вот скажи, Энни, я хорош собой? — Лукавый огонек снова блеснул в глазах Сэма.

— Да.

— И даже слишком, — вставила бабушка свое слово, чем вызвала смех брата и сестры.

Энни опустила глаза. Брат Сьюзен казался ей очень привлекательным, и это пугало, особенно когда все внимание Сэма было приковано к ней. У нее много работы, ей нужно о многом подумать. Если жизнь Сэма так сильно изменилась, значит, и в жизни других могут произойти перемены.

Когда Сэм потянулся за следующим сэндвичем, он наклонился к ней и шепнул:

— Успокойся, Энни. Зря ты обо мне плохо думаешь.

— В этом дворе, видимо, когда-то было очень красиво, — заметила Сьюзен, оглядевшись по сторонам.

— Лучше ничего не могла сказать, — проворчал Сэм.

Сьюзи поморщилась:

— Простите, миссис Рейнхардт, я не хотела вас обидеть, случайно сорвалось с языка.

— Не надо извиняться. Это правда. Жаль только, что вас вчера здесь не было.

— Почему? — удивился Сэм.

— Для вас тоже нашлась бы работа. Вчера Энни подстригала кусты и лужайку и подрезала ветки фруктовых деревьев.

— Корбан мне помогал, — добавила Энни, отломив кусочек сэндвича.

— Да, помогал, но сейчас его нет, а работы полно. Думаю, нам поможет молодой джентльмен, страстно желающий поухаживать за тобой.

— Бабушка! — Энни чуть не поперхнулась.

Увидев, как запылало ее лицо, Сэм рассмеялся:

— Считайте, что вы меня уговорили.

11

Нора сидела в кабинете пастора Берни и ждала, когда он придет. Жаль, что она не предупредила его по телефону о своем приходе. Тогда, возможно, ей не пришлось бы ловить на себе пристальные и недоуменные взгляды прихожанок, ожидавших, когда пастор начнет занятие. Как могла она забыть, что по воскресеньям он проводит с группой женщин занятия по изучению Библии?

Конечно, если бы не сильное волнение, она бы не обратила внимание на то, как было воспринято ее появление в церкви. Hopа всегда злилась, когда чувствовала себя уязвленной. В такой большой церкви даже негде укрыться. Приходится быть у всех на виду. Все-таки правы были католики, придумавшие исповедальни, где прихожане могут уединиться. Как она не догадалась, увидев припаркованные у церкви машины, что сегодня собрание женской группы! Среди женщин, обративших на нее внимание, она узнала двух своих знакомых. Наверное, сейчас они обсуждают ее. Уж Нора знала, что представляют собой эти особы — однажды имела удовольствие завтракать с ними. Боже, с каким упоением они влезают в дела, которые их не касаются!

И теперь она сидит, обхватив руками скрещенные ноги, совершенно несчастная, дрожащая, и слушает удары собственного сердца. Если бы доктор Лидс уделил ей больше своего драгоценного времени, может быть, она не чувствовала бы себя такой униженной! Когда она позвонила по телефону в приемную доктора, ей было отказано в сеансе на ближайшие две недели. Вот тогда она и впала в состояние полной подавленности. Целых две недели! Неужели секретарша доктора, которая отказалась беспокоить его во время приема патента, не поняла, что речь идет о срочном визите? Нора готова была сорваться на крик, услышав ее начальственный тон. Но вместо этого сухо сказала, что не отступит от своего, и потребовала немедленно соединить ее с доктором по крайне важному делу.

Как она и предполагала, он очень скоро подошел к телефону. Правильно она сделала, что все-таки настояла на своем. Но, тем не менее, в этот раз она не услышала участия в его голосе и поняла, что он недоволен. А когда попыталась объяснить, он не дослушал и пообещал перезвонить в удобное для него время. Как он мог предложить ей принять успокоительное и ждать! Ждать она не могла. Ей нужно было срочно поговорить.

— Я обязательно выслушаю вас, Нора, но позже. — И доктор Лидс положил трубку.

И это все, что он мог сказать своей пациентке, которая заплатила ему тысячи долларов за последние три года! Принять успокоительное и ждать? А ведь нужно было всего пять бесценных минут. И тогда бы она не сидела и не ждала пастора Берни в присутствии людей, которые запросто могли вступить с ней в разговор. Это Энни, это она во всем виновата! Если бы дочь отправилась в университет, куда уже была зачислена, у Норы не было бы повода для беспокойства.

Нору опять била дрожь, но на этот раз не от раздражения. Встречи с матерью всегда выводили ее из равновесия. Месяц посещений доктора Лидса пошел насмарку после пяти минут общения с Лиотой Рейнхардт. Нора даже не могла вспомнить, каким дыхательным упражнениям научил ее доктор, чтобы она могла успокоиться после визита к матери. Доктор убеждал, что Нора должна быть искренней с ней. Но что она могла сказать? Что презирает мать за свое загубленное детство и не любит ее дом? Все это она говорила уже сотни раз. Ее мать прекрасно знала это и нимало не беспокоилась.

Нора дрожащими пальцами потерла виски, желая остановить пульсирующую кровь. Стоило подумать о родной матери, как сердце начинало выскакивать из груди.

Где носит пастора Берни?

Закинув ногу на ногу, она стала вспоминать, как пыталась объяснить Фреду, почему не пришла в ресторан. Но муж был так сердит, что не смотрел в ее сторону. Он даже отказался от омлета, который она приготовила, съязвив;

— Когда ты видела, Нора, чтобы я завтракал?

Она была шокирована, ведь прежде он никогда не грубил. И потом его глаза… Такого хмурого взгляда она у него не видела. Фред не притронулся к чашке сваренного кофе. Видимо, решил, что небезопасно прикасаться ко всему, что она предлагает, что все сделанное ею недостаточно хорошо.

Бабушка Элен тоже всем была недовольна…

Нора не хотела ворошить прошлое. Ей надо поговорить с пастором о том, как вернуть Энни домой и получить прощение мужа. До сих пор у нее в ушах звучали слова Фреда: «Нора, ты всегда все понимаешь, но это никогда ничего не меняет. Хоть раз перестань думать только о своей персоне. Хоть раз приложи усилия…»

Нора не дослушала Фреда, кинулась в гостиную и упала в кресло-качалку. Напрасно она надеялась, что он последует за ней и по обыкновению, станет просить прощения за нанесенную обиду. Нет, Фред поднялся в спальню и закрыл за собой дверь. А когда она сама подошла к нему и спросила, волнует ли его состояние жены, услышала холодное «Я устал и хочу спать». И все.

Устал? От чего ему уставать?

Уж не от нее ли?

Нет, никто ее не понимает. Никто о ней не беспокоится.

Сдерживая слезы, Нора осмотрела стены кабинета. Книги в шкафах были аккуратно расставлены по разделам: семья, изучение Библии, комментарии, руководства для ежедневного молитвенного чтения, сборники молитв, биографии. На столе пастора, на двух книжных полках, стояли различные издания Священного Писания в самых разных переводах: Библия короля Иакова, «Живая Библия», «Иерусалимская Библия» и многие другие. Нора недоумевала. Сколько же Библий нужно одному человеку? Конечно, этот человек — пастор… может, он коллекционирует Библии. Обычному человеку достаточно одной. Нора как-то принялась за чтение, однако оно показалось ей слишком утомительным.

Почему же так долго нет пастора? Она поднялась со стула и взглянула на стену, у которой сидела. Здесь висели семейные фотографии. Блаженное лицо Салли — жены пастора — вызвало у нее не меньшее раздражение, чем улыбающиеся лица его сына и дочери. Повсюду она находила свидетельства путешествий семьи пастора по Израилю, Африке, Греции, пребывания в индейской резервации Нью-Мексико, в сиротском приюте в Гондурасе. И на всех фотографиях у них улыбающиеся лица.

Как у них получается все время быть счастливыми? Всем известно, что жизнь у них не сахар. У Салли обширный склероз. Доходы пастора составляют лишь малую часть той суммы, что имеет Фред, но как-то они выживают. Сын пастора неспособен к учению, хотя у дочери вроде бы умненькое лицо — Нора пристально вгляделась в фотографию, — нет, все-таки ей не хватает ума. Остается неясным, отчего они выглядят такими благополучными, хотя очевидно, что у много неприятностей.

Почему я не могу быть счастливой? Что же такого я совершила, что чувствую себя несчастной?

Она услышала за дверью шаги пастора Берни. Давно пора. Войдя в кабинет, он поздоровался, прикрыл дверь.

— Прошу простить за задержку. Я должен был дать указания диакониссе, которая сегодня проведет занятие в женской группе по изучению Библии. Чем могу служить?

Нора разрыдалась. Она вовсе не собиралась давать волю слезам, но что поделать, если она так несчастна? Доктор Лидс иногда позволял ей выплакаться, нежно заключая ее в объятия.

— Что-нибудь с Фредом? — В голосе пастора прозвучало участие, но при этом он остался стоять на месте.

Нора сцепила пальцы и обхватила руками колени.

— С Фредом все хорошо. Дела у него, как всегда, в порядке. Энни ушла из дома. Вы уже знаете? Ее отец выложил такую сумму денег, чтобы купить для нее машину, а она укатила, даже не оглянувшись. Теперь живет в Сан-Франциско с хиппующей девицей, и непонятно где. Я в отчаянии. Думала, что у моей дочери есть голова на плечах.

— Она живет со Сьюзи Картер. Я знаю и ее, и ее семью. Сьюзен — достойная девушка, — спокойно возразил пастор.

Норины глаза округлились.

— Как и ее брат, Сэм. Вы помните его? Ничего, кроме горя, он не принес своей семье. Неужели вы не знаете, что он сидел в тюрьме какое-то время?

Нору бросило в жар. Нет, она не сплетница! Все это правда, про Сэма Картера. И что он смотрит на нее так, будто она рассказывает небылицы, а он не хочет их слушать? Пастор сел за свой стол, и Нора почувствовала, как между ними возникла стена непонимания. Никогда в жизни ей не было так неловко и неуютно. Она не могла смотреть пастору в глаза.

Отчего ей так стыдно? Она поднесла свой кружевной платочек к носу. Пастор, вероятно, выказал бы ей больше сочувствия, знай он всю суть дела.

— Энни должна была получать образование в Уэллсли. Она не воспользовалась этой возможностью после стольких лет упорной учебы.

— Не обязательно всем учиться в университетах.

— Но это обязательно для Энни.

— Похоже, вы в этом абсолютно уверены.

Как ее раздражала его невозмутимость!

— Конечно, уверена! Она сама всегда хотела учиться. Ради этого мы так много работали. У нее всегда были отличные отметки. А в крайних случаях мы обращались за помощью к репетитору. Она была членом лучших клубов. Какая толковая девушка, будь у нее возможность учиться в таком престижном университете, как Уэллсли, не прыгала бы от радости? А Энн-Линн отказалась.

— Нора, а может, Энни хотела сделать вам приятное?

К чему это он клонит?

— Если бы она хотела порадовать меня, то не училась бы в художественной школе в Сан-Франциско. Меня это вовсе не радует. Да и какой прок от таких занятий, если у нее нет таланта?

Она говорила, не задумываясь о смысле своих слов, пока не увидела удивление в глазах пастора. Ее опять бросило в жар.

— Нет, конечно, я не то имела в виду. Просто от волнения я плохо соображаю.

Тут она опять поднесла свой платок к лицу и аккуратно вытерла носик.

— Может, некоторые и скажут, что у Энни есть кое-какие способности, но это ей ничего не даст для жизни. Я не хочу, чтобы она была несчастна. Она должна быть преуспевающей.

Пастор скрестил руки на столе и закрыл глаза. Он что, молится? Нора нарочито кашлянула. Он поднял голову и взглянул на нее.

— Нора, все ваши проблемы кроются в вашем неверии в Бога.

Что такое он говорит?

— Я верю.

— Вы уверены?

— Разумеется. Я хожу в церковь пять лет. А известно ли вам, сколько денег мы с Фредом пожертвовали за эти годы? Я принимаю участие во всех благотворительных акциях.

— Люди ходят в церковь по разным причинам. Может быть, вы расскажете о своей вере, и тогда мне станет понятно, что привело вас сюда.

— О чем рассказать?

— О вере в Иисуса Христа.

— Что за вздор вы несете! — воскликнула Нора, приходя в ужас от своих собственных слов. — Вы сами знаете все о вере, как и всякий кто приходит сюда. — Она была в полной растерянности, не зная, что еще сказать пастору. Неужели она недостаточно понятно выразилась? Может, он вводит ее в заблуждение? Она гневно посмотрела на него. Она не какая-нибудь воспитанница воскресной школы, которую экзаменуют на знание Апостольского Символа веры или Десяти заповедей. Ради всего святого, она взрослая женщина! — Не понимаю, что вы хотите от меня услышать.

— Конечно, не заученный урок, Нора. — Пастор улыбнулся даже с некоторой нежностью. — Но я действительно должен знать, какое место в вашем сердце занимает Господь.

Она горько усмехнулась.

— Если судить по моей жизни, то нельзя сказать, что Господь любит меня. Он и прежде не проявлял ко мне Своей милости. Что бы я ни делала, это никогда ничего не меняло. — Она поднялась со своего места и направилась к окну, которое выходило на улицу.

— Что привело вас ко мне?

— Отчаяние. — Почему не сказать ему правду? Если б он знал, что был ее последней надеждой, то не стал бы задавать вопросов. — Мне сегодня необходима поддержка; у моего доктора не нашлось для меня времени, поэтому я пришла к вам. Я, правда, не хотела никого обидеть.

Почему она должна извиняться перед человеком, который заставил ее прождать целых двадцать минут?

— У вас проблемы?

Обернувшись, она увидела сочувствие в глазах пастора. Ну, наконец-то хоть кто-то захотел выслушать ее. Доктор Лидс не стал. Может быть, пастор Берни сделает это.

— У меня много проблем, и все началось с моего несчастного детства.

— С вами жестоко обращались?

— Меня не били и не издевались надо мной, если вы это имеете ввиду. Никому не было до меня дела. — Она опять отвернулась к окну. — Моя мать уходила из дома рано утром и возвращалась лишь к тому времени, когда мы с бабушкой готовили ужин, а затем отправлялась в свой сад. Как видите, мать никогда не интересовалась мной и моим братом. Она оставляла нас с бабушкой и жила в свое удовольствие.

Она снова посмотрела на пастора.

— Энн-Линн — копия моей матери. А что хуже всего, они проводят вместе все выходные, и мать, без сомнения, губит своим враньем мою дочь. Я это точно знаю, потому что она не звонит мне.

Сердце Норы сжалось.

— Об этом вы и хотели мне рассказать?

— Нет. Отчасти. Это ее вина… — Нора тряхнула головой и судорожно сглотнула. Пастор Берни выглядел очень смущенным. — Это вина моей матери, — добавила она, чтобы ему было понятней. — Фред злится на меня из-за какой-то глупой деловой встречи, которую я пропустила. В тот день я поехала к матери, чтобы поговорить об Энн-Линн, и после этого так расстроилась, что обо всем забыла. Теперь Фред почти не разговаривает со мной. Он стал невыносимым. Все вокруг меня рушится. Вне зависимости от того, сколько всего я делаю для других, никому нет до меня дела!

— Какой помощи вы ждете от меня, Нора?

Нет, он ничего не понял, если спрашивает об этом. Неужели так трудно понять, что ей нужно? Чтобы он пришел в ее дом и все уладил: заставил Фреда снова быть любящим мужем, вернул Энн-Линн, но только любящей и благодарной дочерью. Взгляд пастора охладил ее пыл, она поняла, что ничего такого он не сделает.

Норе было легко ответить на вопрос, зачем она пришла сюда. Ей нужен был человек, который выслушает, посочувствует, поймет, как она несчастна, и защитит ее от обидчиков. Таким человеком был доктор Лидс, признавший, что начало всем бедам положила ее мать. Теперь перед Норой встали вопросы, на которые она не знала ответа. В какой момент она совершила ошибку? Почему все, кого она любила, отвернулись от нее? Первой была ее мать, за ней каждый из мужей, затем дети.

Голос пастора вывел Нору из задумчивости.

— Знаете, пастор Берни, я ничего не понимаю.

— Что ж. Это и есть начало.

Нора посмотрела ему в глаза:

— Начало чего?

— Порой, перед тем как подняться, мы вынуждены упасть.

О чем он говорит? На ее лице читалось неодобрение.

— Хочу открыть вам одну истину, Нора. Бог любит вас. Поверьте, все ваши проблемы начинаются с неверия в Иисуса Христа. И до тех пор, пока главным в вашей жизни будете вы сами, а не Господь, вы будете повторять одни и те же ошибки, продлевая свои страдания. Таковы все мы, грешные. Но Бог любит и ждет вас. Через смерть Сына Своего Иисуса, распятого на кресте, через Его воскресение Он говорит с вами. Не бойтесь возлюбить Его и стать на путь истинный.

Опять. Опять ей намекают на то, что она эгоистка. О каких ошибках идет речь? О чем он говорит? Можно подумать, она не посещала воскресные службы, не слушала его проповеди? Она давно считает себя христианкой. Неужели он настолько глуп, чтобы не понимать этого? Пять лет она ходит в эту церковь! Нет, пастор явно не слышит, не понимает ее.

— Нора, вы не можете обращаться к Богу от случая к случаю. Он хочет, чтобы вы всегда были с Ним. Это и значит открыть свое сердце Иисусу.

— То есть ежедневно штудировать Библию или посвятить себя миссионерской работе?

Этот печальный и просветленный взгляд пастора, который она видела много раз, как бы говорил Норе, что ему ведомо нечто такое, чего она сама в себе еще не открыла.

— Нет, Нора, не верно. Речь идет не о работе. О любви.

— Любви, которой, как вам кажется, у меня нет? — Дав волю своему гневу, она почувствовала себя уверенней. Как пастор смеет говорить с ней о таких вещах? Пламя негодования разгоралось все жарче, по мере того как она перебирала в памяти всех, кто когда-то причинил ей боль обидным словом.

Всю жизнь она страдала от людей. Даже пастор не потрудился разделить ее боль и печаль. Куда подевалось его христианское сострадание? В чем заключается его помощь? Уж не считает ли он справедливым наказанием бессовестное отношение к ней дочери и мужа? Разве не Библия говорит о том, что надо почитать свою мать?

Губы ее дрожали.

— В полном отчаянии я пришла к вам за помощью, а вы осмеливаетесь подвергать сомнению мою веру в Иисуса! — Ее голос набирал силу. — Трудно переоценить все мои заслуги перед церковью. Так как же вы смеете требовать от меня какой-то особой веры?! — Она крепко сжала руки, подавляя в себе желание осыпать его проклятьями.

— Я пастор, Нора, и призван Богом для того, чтобы помочь заблудшей овце вернуться в стадо.

— Да не я эта заблудшая овца! Скажите лучше об этом Энн-Линн. Вы так ничего и не поняли!

— Напротив.

Трясущимися руками Нора схватила с кресла свою сумочку.

— Мне следовало бы хорошенько подумать, прежде чем прийти сюда. Что вы понимаете в сострадании?

Она выскочила из кабинета и пронеслась мимо секретарши пастора, которая, оторвавшись от компьютера, проводила посетительницу удивленным взглядом. Нора, даже не взглянув на нее, кинула церковь и решительными шагами направилась к своему «лексусу». Оказавшись на сиденье, она захлопнула дверцу и так резко повернула ключ зажигания, что мотор взревел, и машина рванулась с места. Когда Нора сворачивала на главную магистраль, навстречу неожиданно выскочил старенький «форд». Визг тормозов и громкие предупредительные гудки ее машины смешались с проклятиями:

— Старый осел! Кто их только выпускает на дорогу!

Больше часа она гоняла по улицам, пока, наконец, не решила заехать в супермаркет. Она непременно должна все обдумать. Наверное, ей станет легче, если она купит себе что-нибудь новенькое. Что-нибудь зеленое. Фреду нравится зеленый цвет. Нет, лучше синее. Она любит синее.

Нора бродила по отделам, рассматривая товары, но не могла нечего выбрать. В итоге, измученная и подавленная, она купила в кафе сладкую булочку и чашку кофе, села за свободный столик и став смотреть, как мамаши играют с детьми, как подростки смеются, заигрывая друг с другом, почтенные дамы обсуждают что-то и юна мама в укромном уголке воркует со своим малышом.

Дрожащими руками она подносила чашку к губам и маленькими глотками отпивала горячий кофе. Такой одинокой она давно себя не чувствовала.

Дерево познается по плоду[19].

Кажется, она слышала подобные изречения от матери, которая сыпала ими к месту и не к месту.

«В хорошей почве — сильные корни…»

«Без правильного ухода куст не зацветет…»

«В удобренной земле все растет лучше».

Нору никогда не привлекало садоводство.

«Пойдем со мной в сад, Эйлинора. Я хочу научить тебя…»

Чему она хотела научить? Ковыряться в земле? Подвязывать виноград и выращивать овощи, которые она все равно не станет есть? Прививать деревья? Отделять саженцы абрикоса или сливы? Кто захочет возиться с ними, когда в питомнике за пару баксов можно купить точно такие же? Матери не было дела до того, какие у нее интересы. Как ни разу мать не брала ее на концерты или балет, так не замечала, что дочь с нетерпением ждет дня своего возвращения в колледж.

Сад был ухожен, и на это у матери всегда хватало денег, зато их никогда не хватало на собственную дочь. И как только Нора стала достаточно взрослой и самостоятельной, она пошла на склад текстиля и в свободное время училась работать на швейной машинке. Бабушка Рейнхардт к тому времени уже показала ей, как шить одежду, и в школе на уроках домоводства она совершенствовала свое умение. Ни одного необработанного шва не было на ее платьях. Стежок к стежку, клеточка к клеточке, удачно подобранные аксессуары. Слава Богу, она была наделена талантом, и сшитая ее руками одежда ничем не уступала той, что продавалась в универмагах. Когда Нора училась в старших классах, никто из ее друзей не догадывался, что свои шикарные платья она шила сама.

Нора вспомнила один яркий момент из своей школьной жизни.

Мисс Уэнтворт, ее преподавательница домоводства, объявила, что у Норы талант дизайнера. Эта похвала согрела ей душу, хотя никаких иллюзий насчет продолжения обучения в Нью-Йорке или в местном колледже у Норы не было.

Тогда-то она и дала себе слово, что когда-нибудь будет покупать для себя и своих детей все только в самых дорогих магазинах, и у ее семьи будет то, чего сама она была лишена в детстве. Ее дети будут жить в красивом доме, в престижном районе, одеваться в лучших магазинах, заниматься танцами, ходить на концерты и балет, посещать музеи, выезжать на пикники и, наконец, получат диплом бакалавра. Уж они-то будут иметь все, что только можно купить за деньги.

Дорого обошлось Норе это обещание, но она выполнила его. Первый муж сбежал от нее, испугавшись ответственности; второй ни в чем не соглашался с ней. Но она ни разу не дрогнула. Даже неблагодарность детей не сломила ее решимости. Разве она их не превозносила? Разве не злило Фреда то, что она ставила Энни на первое место? Нору так потрясло бунтарство дочери, что она забыла о своем супружеском долге. Понимала ли Энни, на какие муки мать шла ради нее? Нет, конечно, не понимала. Ей вообще было наплевать на всех. Все годы, что Нора водила дочь на занятия танцами, музыкой, гимнастикой, корпела с ней над уроками, печатала и рассылала прошения, приводила в порядок документы, самое большее, что она слышала от дочери — это сдержанное «спасибо, мамочка». А что уж говорить о деньгах! Тысячи долларов были пущены на ветер! На эти деньги, потраченные на неблагодарную дочь, Нора могла бы объехать весь мир!

Дерево познается по плоду.

Отчего эти слова отзываются в ее сердце такой болью? Почему они не выходят у нее из головы?


Сьюзен сидела на стуле и плакала:

— Ну зачем только Рауль попросил меня присматривать за Барнаби! Смотри, Энни, сейчас он умрет.

Энни положила сумочку на стол и подошла к клетке с попугаем.

— Привет, Барнаби. Привет, мой хороший.

Но Барнаби не сновал по жердочке, как обычно, и не говорил ничего забавного. Он даже не двигался. Попугай сидел неподвижно совсем не похожий на себя. И правда, Энни никогда не видела его таким взъерошенным.

— Интересно, что же с ним случилось?

— Я знаю что. Я — полная идиотка! Меня убить мало!

Энни взглянула на Сьюзен.

Та вытерла нос и подняла красные, опухшие от слез глаза на подругу.

— Дело в том, что я одолжила пылесос у Говарда. Ну, ты знаешь этого парня. Матрос, что живет на нашем этаже. Мне до того надоело видеть оставленную попугаем грязь, что я решила собрать пылесосом помет и остатки корма в его клетке. И тут вдруг зазвонил телефон…

— И что?

— Я отвернулась, чтобы ответить. Звонил Сэм. Ты понимаешь, я отвлеклась только на минутку. Но этого было достаточно. Раздался страшный звук… хлюп. Даже Сэм его услышал и спросил, что случилось. Я посмотрела и увидела, что Барнаби исчез. Его засосало в пылесос, — всхлипнула Сьюзен.

— Может, он сломал себе что-нибудь? — с волнением сказала Энни и дотронулась до птицы.

Попугай даже не пошевелился.

— Я тебя уверяю, он ничего не сломал. Посмотри на мою руку, — сказала Сьюзен, протягивая ее. — Я сразу выключила пылесос и открыла его. Бедняжка хлопал крыльями, бился и клевался. На его окровавленные перышки налипли остатки корма. Я должна была отмыть их. — И, заплакав еще громче, она продолжила: — Я положила Барнаби в раковину. Вода была теплая, Энни, я проверила. Теплая. А ему не понравилось. Мокрый он был такой жалкий. Я испугалась, что он схватит воспаление легких, или что там бывает у птиц. Вот я и высушила его твоим феном.

— Бедняжка Барнаби. — Энни осторожно дотронулась до перьев птицы. — Не повезло тебе сегодня.

— Да, лучше не вспоминать. В этом коматозном состоянии он похож на чучело. За целый день ни звука. Даже не пикнул. Только смотрит, не мигая. — Сьюзен уткнулась лицом в ладони и зарыдала. — Я так боюсь, что он упадет лапками кверху и умрет.

— Давай, Барнаби, миленький, приходи в себя, — нежно попросила Энни, но попугай не реагировал. Как говорится, и бровью не повел, если бы у попугаев они были.

— Я не хочу, чтобы он умер, хотя нельзя сказать, чтобы уж очень его любила. — Сьюзен посмотрела на птицу покрасневшими от слез глазами. — Слышишь, Барнаби? Не смей умирать!

От телефонного звонка попугай встрепенулся и снова замер.

— Бедняжка, — посочувствовала Энни и сразу взяла трубку.

— Энни, дорогая! Я знал, что ты подойдешь к телефону.

— Привет, Сэм. — Энни улыбнулась, услышав его бодрый голос.

— Как дела у Барнаби?

— Кажется, он в шоке!

— Еще бы. Представь, каково сначала попасть в торнадо, потом погрузиться в пучину вод, а затем пережить смерч в пустыне. Он разве еще не лежит кверху лапками?

— Не смешно, Сэм.

— Не бойся, он будет жить. Дорогая, этот типчик так просто не умрет.

— Видел бы ты его…

— А правда, давай я приеду и проверю, что Сьюзи сотворила со своим подопечным.

— Да ладно тебе, — сухо ответила Энни.

— Собираешься куда-нибудь вечером? — рассмеявшись, спросил он.

— Думаю прогуляться на пляж.

— Ты избегаешь меня? — вздохнул Сэм.

— Люблю гулять одна.

— Ты всегда отшиваешь меня, Энни.

— Рада была поговорить с тобой, Сэм. — Она улыбнулась и передала трубку подруге. — Он хочет узнать, как ты.

Энни взяла со стола апельсин и, почистив его, положила одну дольку себе в рот, а другую протянула попугаю.

— Ну, возьми, Барнаби! Не бойся.

Птица открыла клюв, но, похоже, не собиралась брать угощение, скорее, она хотела попросить, чтобы ее оставили в покое.

— Да. Нет. Может быть. Я не знаю. Хорошо, я попробую. Ладно, ладно, — односложно отвечала по телефону Сьюзен.

Энни с удивлением посмотрела на подругу, потому что телефонные разговоры Сьюзен никогда не отличались лаконичностью. Сначала, слушая Сэма, она нехотя улыбалась, потом пришла в привычное расположение духа, и, наконец, веселая улыбка засияла на ее лице.

— Прямо сейчас? Ой, она пытается накормить его апельсином, — засмеялась Сьюзен. — Хорошо, я передам ей твои слова. Она уже сердится. Да? Правда? Почему не удивляет? Все. Все. Пока. — Сьюзен отнесла телефон на кофейный столик.

— Сэм велел мне не выпускать тебя из дома сегодня вечером. Так что не вздумай никуда уходить. — Она загадочно приподняла брови. — Мой отважный братец обещал прийти к нам с парнем моей мечты.

— Это шантаж, Сьюзи.

— Ну и пусть. — Она пожала плечами и приняла невинный вид. Ты же знаешь, я всегда мечтала, чтобы ты стала моей невесткой.

— Ты шутишь. Мне всего восемнадцать!

— Может быть, у вас в семье такая традиция. Помнишь, ты рассказывала мне, что твоя мать выскочила замуж в семнадцать лет.

— А в двадцать развелась.

Сьюзен поморщилась:

— Ой, я забыла. Но у тебя будет по-другому. В семье Картер все мужчины — однолюбы.

— Сьюзи, твой брат вовсе не влюблен в меня.

— Конечно, конечно, влюблен. Видела я прежние его романы. А сейчас все иначе, все по-другому. Он не может на тебя надышаться. Когда он рядом с тобой, от него пар идет.

От этих слов щеки Энни зардели.

— Ты знаешь, с некоторых пор мой брат покорен тобою, — продолжила Сьюзен с меньшим напором.

— Знаю. — Энни села в кресло и положила ноги на кофейный столик.

— Ну, и в чем проблема?

— А почему должна быть проблема?

— Потому что, сколько я тебя знаю, ты никогда не чувствовала себя свободной, не жила в свое удовольствие. А сейчас у тебя есть такой замечательный шанс.

— Неправда, я довольна своей жизнью.

— Такой, в которой полно запретов и ограничений, тихой и скучной как у твоей бабушки.

Энни рассмеялась:

— А ты полагаешь, что Сэм станет моим лекарством от скуки? — Энни встала с кресла и пошла на кухню, потому что не ела с самого утра.

Последовавшая за ней Сьюзен уселась за стол и, подперев голову руками, стала смотреть, как Энни выкладывала на него сыр, яйца, грибы, половинку сладкого перца и маленький помидор.

— Я согласна, Энни, что Сэм несколько своенравный. Тебе это в нем не нравится?

— Нет. Он нравится мне таким, какой есть. Даже очень. И всегда нравился. — Энни вымыла овощи и положила их на разделочную доску. — Не знаю, как тебе это объяснить, Сьюзи.

— Прошу тебя, попытайся. Обещаю, что ничего не скажу Сэму. Если тебя беспокоит это…

— Можешь сказать. Возможно, это несколько охладит его пыл. — Энни улыбнулась. — Мне кажется, большинство девушек горят желанием выйти замуж, в том числе и ты. — Она недоуменно пожала плечами. — Я не из их числа.

— Потому что твоя мать не подготовила тебя к замужеству?

— Пожалуйста, не говори о ней так, Сьюзи. — Энни даже прекратила резать перец.

— Извини.

— В этом нет твоей вины. Я сама слишком много рассказывала тебе всякий раз, когда была расстроена.

— Но тебе нужно было с кем-то поделиться.

— Неужели ты не понимаешь? О моих отношениях с мамой ты знаешь с моих слов. Но ведь она хотела мне добра. И в этом нет ничего плохого.

— Но она давила на тебя, и это неправильно.

— Не знаю. — Энни опять принялась резать перец. — Я все время думаю о маме, пытаюсь сопоставить факты и понять, почему она такая и что так горько обидело ее. Между мамой и бабушкой есть нечто такое, чего я не могу объяснить.

— Неужели ты ищешь ей оправдание, Энни?

— Может быть, мне удастся наладить их отношения, если я выслушаю обе стороны.

— Удачи тебе.

Энни не могла объяснить людям, что она в сердце своем общается с Богом. Если бы она прислушивалась к голосу своего разума, то редко или вообще никогда не вспоминала бы о матери, после как ушла из дома. Как это сделал Майкл. Она не знала, было ли это выражением протеста или проявлением эгоизма с его стороны, и не считала себя вправе судить Майкла. Порой ее пугало, что она поступила так же, как он. Брат никогда не питал к ней нежных чувств. Он не любил никого, даже мать, которая проложила ему путь к успеху. Энни вовсе не собиралась становиться такой, как он. Однако что-то мешало ей принимать близко к сердцу чужие радости и печали. Особенно когда дело касалось матери.

Весь первый месяц, который она прожила вдали от нее, она твердила себе:

Хочу жить по-своему! Если ошибусь, это будут мои ошибки! Это моя жизнь. Дайте мне идти своим путем!

Но свобода не приносила Энни согласия с собой до тех пор, пока она не стала общаться с бабушкой. Все изменилось с самого первого дня их встречи. Изменилось естественно, как в природе, когда на смену жаркому лету приходит прохладная осень. Ей нравилось проводить время с бабушкой Лиотой. Как много знаний о хитросплетениях жизни она почерпнула из ее рассказов. Работая в саду, бабушка разговаривала с ней поучительно и в то же время просто.

«Ты должна освободить дерево, чтобы его ветви обдувал ветерок и освещало солнце».

Энни как завороженная слушала бабушкины слова, и они удивительным образом действовали на нее. Воздух и свет. Плодородная земля. Живительная влага. С замиранием в сердце она чувствовала, что это Бог говорит с ней словами бабушки.

И пускай Сьюзен думает, что хочет. Энни знала, что поступает именно так, как ей предназначено свыше. Именно о возвращении домой были ее мысли. И она никому не позволит сбить себя с этого пути.

Даже Сэму. Он хотел для нее другого. И не то чтобы он думал увести ее от веры в Бога. Нет, этого он не хотел. Энни знала, что он тоже любил Бога и полагался на то, что Иисус вытащит его из ямы, в которую он сам себя столкнул. И все же…

Энни вздохнула. Сэм был красивым, обаятельным и умным. В нем обитал дух радости и мальчишеский задор. Его привлекательная внешность волновала Энни, но не до такой степени, чтобы она отказалась от своих принципов. Он не являлся частью той жизни, которая была предназначена ей Богом. Объяснить, почему так, она не могла ни себе, ни Сьюзен, когда оставалась с ней наедине. Она твердо знала свою правду. И если бы отступилась от своего представления о ней, то упустила бы свой шанс увидеть чудо. Каким бы оно ни было…

Начиная готовить смесь для омлета, Энни думала о том, что в словах бабушки «Ты должна освободить дерево, чтобы его ветви обдувал ветерок и освещало солнце» скрыта одна простая истина — надо освободиться от всего ненужного. Еще там, в саду, когда Энни порезала старое абрикосовое дерево, она подумала, что люди должны действовать точно так же. Бог обязательно освободит человека от бесплодных идей, нездоровых фантазий, ложных обещаний и навязчивых желаний. Почему люди не позволяют Создателю помочь им очиститься и стать такими, какими Он их видит? Какие бы удивительные плоды принесло это со временем!

О, мой Бог, именно этого я и хочу. Отец мой, дающий жизнь всему на земле, очисти меня. Освободи от ненужного и сотвори новое по Своей воле. Господи, войди в мое сердце, подобно живительным сокам, питающим дерево. Пусть Твое сердце бьется в моей груди. Пусть плоды моей жизни станут отражением Твоей любви, покоя, терпения, милости, доброты, преданности и нежности. Отец мой, без Тебя мне не обойтись. Даже нечего и пытаться. Будь моим садовником…

— Выглядит очень аппетитно. — Сьюзен наблюдала, как Энни выливала на сковороду приготовленную для омлета смесь.

— Хочешь? — спросила Энни, выкладывая готовый омлет на тарелку. — Я могу себе еще приготовить.

— Знаешь, о чем я подумала? — Сьюзен взяла тарелку — Ты ведь собиралась спросить, не хочу ли я научиться готовить это блюдо.

Энни засмеялась:

— Чтобы вся квартира пропахла подгоревшим омлетом? Только не это. — Энни дала Сьюзен вилку и разбила в чашку еще два яйца. — Уж лучше ты будешь мыть посуду.

Проглотив кусочек омлета, Сьюзен снова заговорила, взмахивая вилкой, как дирижерской палочкой.

— Допустим, ты узнаешь причину многолетней неприязни между твоей матерью и бабушкой. Но я считаю, что это не поможет тебе изменить свою мать. Только сделаешь хуже себе, Энни. Три месяца она не может простить тебя за то, что ты ослушалась ее и поступила по-своему. Что ты сделаешь, чтобы она простила свою мать, которую много лет ненавидит за что-то? Как ты думаешь?

— Не знаю… — Энни верила, что для Бога нет ничего невозможного. Для чего бы Он устроил так, чтобы она общалась с бабушкой, если бы на это не было веских причин. Все, что Он делает, имеет благую цель. — Но я знаю, что Бог все видит, Сьюзи. И мне надо побывать дома и узнать, что произошло.

— Лиота просто классная! — с восторгом сказала Сьюзен. — Когда мы ввалились к ней и сказали, что не уедем до самого вечера, я немножко волновалась, как она отнесется к этому. А Сэм нисколько. Он с радостью ей помогал. Знаешь, что удумал мой братец? Пока я срезала побеги абрикосовых и сливовых деревьев, он перетаскал сорок мешков земли. Ну и досталось же ему! Он признался мне, что у него целую неделю болела спина. Я уверена, что Лиота в молодости давала жару.

Энни подождала, пока масло равномерно растеклось по сковородке, и потом вылила приготовленную для омлета смесь из миксера.

— Вот я и надеюсь, что бабушка расскажет о себе. — И, грустно улыбнувшись, добавила: — Мама всегда говорила, что я очень на нее похожа. Как бы хотелось знать, чем именно.

В шесть часов пришел Сэм с обещанным другом. Энни заметила, как у Сьюзен заблестели глаза, когда она знакомилась с этим парнем. Было видно, что и Сьюзен оправдала ожидания Чака Хейджа.

— Сэм много рассказывал о тебе, Сьюзен.

— Верь всему, что ты от него услышишь, — пошутила она.

Однако через полчаса ее настроение упало. Перехватив в коридоре Энни, Сьюзен затащила ее на кухню.

— О чем только Сэм думал? — прошептала она, достав из морозильника кусочки льда. — У нас с этим парнем ничего общего. Он уже год работает в какой-то компьютерной компании в «Силиконовой долине»[20] и хотя не очень-то распространяется на эту тему, но, похоже, собирается стать ее исполнительным директором. А я — простая официантка. Он читает «Уолл-стрит Джорнал». А я книжки с картинками. Он любит суши, а мне нравится жареное мясо. А еще он любит классическую музыку.

— Ты тоже, — едва сдерживая улыбку, ответила Энни.

— Да, как средство от бессонницы.

— Считается, что классическая музыка повышает IQ[21]. — Энни поставила соус на поднос с крекерами.

— Зачем Чаку повышать IQ, он совсем не такой, как я. — Закатывая глаза, Сьюзен вытряхнула лед в миску и потом бросила целую горсть в свой бокал с содовой. Повернувшись в сторону гостиной, она спросила елейным голоском: — Чак, тебе приготовить что-нибудь выпить?

— Смотри, как бы на твой сладкий голос не слетелись пчелки, — усмехнулась Энни и взяла поднос с крекерами и соусом.

— Тише, — прошептала Сьюзен. — Пусть Сэм не думает, что я для него стараюсь.

Она направилась с бокалом содовой в гостиную, и подруга пошла за ней. Когда Энни поставила поднос на столик, Сэм, стоявший у окна рядом с клеткой, в которой на жердочке тихо сидел попугай, повернулся к ней.

— Птичка в печали. Я вижу, ей не стало лучше.

— Да, Барнаби молчит, — согласилась Энни.

Сьюзен устремила на брата горящие глаза, как бы предупреждая его: «Ни слова!», но, увидев улыбку на лице Сэма, быстро встала и обратилась к Чаку:

— Почему бы нам не прогуляться? Океан в шести кварталах отсюда. Как только за ними закрылась дверь. Сэм отошел от окна, сел на диван и положил руку на его спинку.

— Ну, что ж, получилось даже лучше, чем я ожидал. — Он улыбнулся Энни, словно поддразнивая ее. Она никак не отреагировала на его слова.

— Может, нам тоже пройтись? По вечерам воздух такой свежий и прохладный.

— А мне здесь нравится, здесь тепло. — Сэм похлопал рукой по дивану, приглашая ее сесть. — Почему бы тебе не сесть рядом со мной?

Энни расположилась в старом, обитом оранжевым вельветом кресле, которое Сьюзен купила у соседа с верхнего этажа, переехавшего с неделю назад на другую квартиру.

— Мне и здесь неплохо.

Она закинула ногу на ногу и положила руки на протертые подлокотники. Сэм бросил на нее быстрый взгляд и покачал головой.

— Я не кусаюсь, — смущенно сказал он.

— Да. У тебя совсем другие планы.

Глаза Сэма сверкнули и взгляд стал серьезным.

— Так, подожди, Энни. Давай кое-что выясним. Я не домогаюсь тебя. Я прихожу к тебе не для того, чтобы мы ссорились.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Мы с тобой давно знакомы. К несчастью. Не твоя вина, что ты в курсе моих подвигов, которые остались в далеком прошлом, и тех махинаций, которыми я занимался несколько лет назад. Находясь рядом, ты не могла не видеть моего падения. — Он подался вперед, но в его позе не было ничего угрожающего. — Энни, скажу тебе прямо. Будь твой отец рядом с нами, я легко объяснил бы ему мои намерения.

В его взгляде было столько решимости, что Энни смутилась опустила глаза.

— Я польщена.

— Лесть здесь ни причем. Слово «доверие» гораздо больше подходит к тому, о чем я сказал.

Энни посмотрела на него в некотором замешательстве:

— Но я доверяю тебе, Сэм.

— Правда? Тогда почему же ты сидишь там, а я здесь?

Он говорил искренне, и Энни захотелось ответить тем же.

— Ты по-прежнему сохраняешь дистанцию, — продолжал он. — И я хочу прямо сейчас положить этому конец. — Сэм откинулся на спинку дивана и после долгой паузы добавил: — Ладно, я, кажется, превысил скорость. Двигатель перегрелся. Перехожу на первую скорость. Идет?

— Идет, и выезжай, пожалуйста, на другую дорогу. Я не собираюсь крутить с тобой, Сэм.

— Крутить. Что за детское слово!

— Останемся друзьями. Не надо портить наши отношения.

Сэм ухмыльнулся:

— А теперь прощальный поцелуй. По старой дружбе. Сколько же я раздал за свою жизнь этих поцелуев! — И несколько мягче он добавил: — Ладно. Друзьями так друзьями. Значит, можно пойти куда-нибудь и развлечься, а не ломать голову над тем, что и так ясно. Куда пойдем?

— Понятия не имею.

— Тогда решим по дороге. Ужин. Танцы. Прогулка. Что-нибудь в этом роде.

— А как же Сьюзи и Чак?

— Оставлю им записку.

— Я, право, не знаю, Сэм…

— Хорошо. Посидим здесь. Мечтаю об этом. Только ты и я. И никакого телевизора. Обещаю держать себя в руках, но зарекаться не буду.

— Ты неисправим. — Энни повеселела.

— Так говорили мои учителя, — усмехнулся Сэм. — Интересно, что бы они сказали теперь.

Бедный Сэм. Она была с ним откровенна, и это причинило боль им обоим.

— Подожди, я накину жакет.

Господь указал ей, как уйти от искушения, и она пошла по этому пути.

12

Лиота приводила в порядок внутренний дворик, в котором дорожка не подметалась целый месяц. Ее суставы болели, наверное к дождю, но ей хотелось, чтобы эта небольшая территория выглядела подобающим образом к приезду Энни. Что же она будет сидеть, будто немощная старуха, и смотреть, как внучка с друзьями работает вместо нее.

Чтобы отдохнуть, Лиота разогнулась и застыла от восхищения. За последний месяц сад преобразился. И теперь подрезанные и привитые деревья не выглядели унылыми, подстриженные кусты не казались заброшенными, виноград был прорежен и подвязан по всем правилам. Молодой симпатичный человек, приезжавший сюда со своей сестрой, вскопал огород, получив в награду улыбку Энни. Он даже покрыл землю мульчей[22] и починил сломанную калитку.

Улыбка не сходила с лица Лиоты. Опершись на метлу, она смотрела на расставленные по всему дворику и вдоль забора горшки с цветами. Некоторые цветы нужно срочно пересадить. Почему бы ей не научить этому внучку, если той нравится возиться с землей?

— Бабушка! — Энни показалась из-за угла дома. — Вот ты где. Я сразу догадалась, что ты здесь, раз не открыла мне дверь.

Лиота взглянула на внучку и почувствовала, как по всему ее телу разливается тепло. Голубые глаза Энни светились любовью, и лучистая улыбка внучки согревала Лиоте сердце.

— Как ты сегодня рано!

Спасибо тебе, Господи! О, благодарю Тебя!

— Ты рада, ба?

— Конечно. — Лиота заметила, что Энни принесла с собой странный предмет, похожий на металлическую трубу с торчащими в разные стороны завитками. — Что это за дрянь? — произнесла она и тут же осеклась. Вдруг Энни обидится, если это ее очередной художественный проект?

— Как ты думаешь, что это за завитки? — Энни рассмеялась. — Лучи. Тебе нравится? Я купила эту металлическую скульптуру на распродаже.

Силы небесные, мир такого не видел, ей Богу.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Думаю, она будет хорошо смотреться в саду. — Энни в задумчивости покусывала губы. — У меня есть несколько баллончиков антикоррозийного спрея для покраски металла, — красный, желтый, оранжевый. Покрасим, и будет похоже на солнечные лучи, Лиота оглядела трубу еще раз, пытаясь проникнуться внучкиным энтузиазмом, но, признаться, ничего уродливее, чем эта вещь, ей не доводилось видеть за всю свою долгую жизнь.

— Бабуля, прости. Прежде всего я должна была спросить у тебя. Если тебе не нравится, могу забрать ее домой.

Лиота улыбнулась. Почему бы не поставить скульптуру? Сад все давно уже не принадлежит ей. Теперь Энни — его хозяйка. Пусть девочка играет и ставит все, что хочет, и там, где ей хочется.

— Думаю, для этой вещицы найдется место. Если хочешь, поставь ее посередине лужайки. — Лиоте всегда было интересно знать, что придумает Энни, имея полную свободу действий. Раз у внучки появилась идея, то можно представить, что за чудо она сотворит.

В соседнем дворе играли дети Арбы Уилсон. Одна из девочек перестала играть и подошла к забору.

— А что это? — спросила она у Энни.

— Садовая скульптура, — весело ответила девушка. — Хочешь, мы установим ее вместе?

Лиота почувствовала легкий укол ревности. Ей не хотелось ни с кем делить Энни.

— Правда, можно? — Девчушка побежала от забора к заднему крыльцу своего дома.

— Мама! Мама! Эта тетя зовет меня к себе. Нет, не старая, а…

Не прошло и двух минут, как девочка со старшей сестренкой и братишкой уже была во внутреннем дворике Лиоты, которая, опираясь на метлу, наблюдала ними. Энтузиазм детей был так заразителен, что ее раздражение моментально улетучилось. Как же давно она не видела в своем саду детские лица! Может, потому, что она всегда все делала сама? Но разве можно было Эйлинору и Майкла вытащить из дома?

Арба, спустившись с крыльца, подошла к забору посмотреть, как дети щебечут и помогают Энни копать яму для установки скульптуры.


— Как вы себя чувствуете, миссис Рейнхардт? — с печальной улыбкой спросила Арба, и по выражению ее лица Лиота поняла, что молодая женщина видит в ней подобие древнего ископаемого.

— Еще коптим небо, — ответила она.

— Что ж, хорошо. — Арба смешалась и замолчала, не зная, что ответить.

— Пожалуй, я пойду в дом. — Лиота почувствовала, что очень продрогла.

— Надеюсь, дети не очень вас отвлекают?

— Чьи дети?

— Мои.

— Да ради Бога! Нисколько. Энни любит с ними возиться. Пусть приходят. В следующий раз они могут зайти через калитку.

— Какую калитку?

Лиота прошла чуть вперед и показала.

— Вон там. Ну, конечно, откуда вам знать? Она ведь была загорожена кустами, которые давно пора было подстричь. Калитку сделал мой муж лет двадцать назад, когда в вашем доме жила моя подруга. Она умерла в 64-м году, и ее дети продали этот дом.

— А потом кто-нибудь пользовался калиткой?

— Нет. В доме поселилась семья с грудным ребенком. Эти люди жили уединенно и почти никуда не ходили. Я редко видела их, зато постоянно слышала, как они ругались между собой. Однажды даже приезжала полиция, чтобы они не поубивали друг друга. Много семей сменилось после них, и никому не было дела до сада, как, впрочем, и вам. Наверное, они считали уход за садом обязанностью землевладельца, поэтому им было на все наплевать. Вот почему на вашей лужайке растут одни сорняки, а сад пришел в запустение.

— Но ведь я работаю, миссис Рейнхардт. — Улыбка исчезла с лица Арбы. — Я почти все время на работе. Домой прихожу настолько усталой, что не в состоянии заниматься участком.

— Если вы будете работать в саду хотя бы час в день, то почувствуете небывалый прилив сил. — Лиота еще сильнее оперлась на метлу, чтобы легче было стоять, и заглянула в глаза соседке. — По крайней мере, у меня так было. Я много лет ездила на работу на автобусе и ходила пешком. — Она чувствовала, как ломит все ее суставы. — Так что, Арба Уилсон, я знаю, что вы всю неделю работаете, а ваши дети предоставлены сами себе.

Арба пожала плечами:

— Так и скажите, миссис Рейнхардт, что мои дети вам мешают. Поверьте, они вас больше не побеспокоят.

— Как бы кто-нибудь не побеспокоил их…

Арба опешила, и тревога отразилась на ее лице.

— Моих детей кто-то обижал?

— Пока не замечала, я ведь посматриваю на них. Но с улицы видно, что дети находятся без присмотра. Всякие люди встречаются.

Арба вздохнула с облегчением:

— У меня нет другого выхода, миссис Рейнхард. Я бы с радостью не работала. Но за все надо платить: за дом, за еду, за машину, за коммунальные услуги, за медицинскую страховку. Денег совсем не остается.

— Пусть детям помогает их отец.

— Отец?! — Арба расхохоталась. — Сначала суд должен найти его.

— А где он сейчас?

— В Лос-Анджелесе, если снова не угодил в тюрьму. Уж лучше я буду сидеть на хлебе и воде, чем снова жить с ним. Такая помощь нам не нужна, миссис Рейнхардт. Однажды, когда я лежала в больнице, мой муж дернул Нила за руку и сломал ее, когда малыш заслонил экран телевизора и помешал ему смотреть какой-то дурацкий футбольный матч.

— Да что вы говорите! — Лиоте стало понятно, почему Арба так относится к этому человеку. — А кто-нибудь из родственников помогает вам?

— Моя сестра сама живет на социальное пособие. Когда мои дети станут взрослыми, они не должны думать, что можно жить за счет государства и не работать. Я не хочу этого.

— В этом вы правы. А может, стоит пригласить няню?

— Слишком дорого. Тогда мне потребуется финансовая помощь, а мне бы не хотелось брать у кого-то деньги.

— Тогда велите своим детям играть во дворе, где они будут в безопасности. — Лиота не могла больше стоять на холоде. — Или пусть приходят ко мне смотреть телевизор. Но только не MTV.

Она повернулась и стала подниматься по ступенькам. Колени ломило, и каждый шаг причинял ей жуткую боль. Она уже собралась открыть дверь, как вдруг остановилась и спросила:

— Кстати, как зовут ваших детей?

— Кения, Туниса и Нил.

— Боже правый! С чего это вы дали им такие имена — ведь это названия государств в Африке и реки в Египте?

— Чтобы дети могли гордиться тем, что они являются потомками африканцев.

— Которые продавали своих сородичей работорговцам? Бывают такие предки, о которых лучше забыть.

— Извините, как вас надо понимать?

— Послушайте, мой муж закончил войну в Германии, на родине своих предков, и стыд за своих соотечественников мучил его до конца жизни. Если бы не это обстоятельство, он прожил бы намного дольше. — Прежнее волнение вернулось к Лиоте. — Когда ваши дети будут приходить ко мне, я стану называть их Каролина, Индиана и Вермонт! Они такие же свободные люди, как и израильтяне. И они американцы. Сделайте так, чтобы ваши дети гордились этим!

Лиота закрыла за собой дверь.


— Твоя бабушка — просто нечто, — обратилась Арба к Энни. — Даже не знаю, что сказать. Она всегда такая?

Энни водрузила садовую скульптуру, и дети начали засыпать яму землей.

— Она не хотела вас обидеть. — Энни, впервые услышавшая, как бабушка упомянула о своем муже, надеялась, что она продолжит рассказывать о нем.

— Пусть это вас не беспокоит. — Арба рассмеялась. — Старые люди становятся более придирчивыми. — Она посмотрела на дом Лиоты. — Я люблю ее.

— Я тоже. — Энни с трудом произнесла эти слова из-за слез, комом стоявших в горле. Она готова расплакаться? Но почему? Откуда это чувство неизбежности смерти?

Тем временем дети закончили утаптывать землю вокруг садовой скульптуры.

— А она не упадет? — Нил недоверчиво посмотрел на Энни.

— Думаю, устоит. — Энни качнула металлическую трубу сначала легонько, потом посильнее. Держится крепко. Она отошла на край лужайки и оглядела возвышавшуюся на клумбе скульптуру.

— Отличная работа, ребята, — похвалила Энни своих помощников, когда они подошли к ней и встали рядом.

— Нам пора домой. — Арба направилась к своему крыльцу. — Дети, может быть, мы увидим Энни и ее бабушку в церкви, на воскресной службе.

— Спасибо за помощь, — прокричала вслед Энни.

Она улыбнулась и, помахав рукой, направилась к машине. Через несколько минут с небольшой вещевой сумкой, двумя полиэтиленовыми пакетами с продуктами в одной руке и большой птичьей клеткой в другой, она уже шла по дорожке к заднему крыльцу.

На кухне Энни разобрала пакеты. Сыр, яйца, гамбургер, цуккини, грибы, картофель и молоко убрала в холодильник, а кофе, какао, чай и закуску к пиву оставила на кухонном столе. После этого она поспешила в гостиную.

Лиота, кутаясь в шерстяной плед, сидела в кресле. Лицо бабушки показалось Энни бледнее, чем обычно.

— Как ты себя чувствуешь, ба?

— Неплохо, только вот очень замерзла.

Энни потрогала ее руку. Холодная, как лед.

— Я приготовлю тебе горячего шоколада.

— С удовольствием бы выпила, но я забыла купить его.

— Зато я не забыла. — Заметив, что бабушка дрожит от холода, Энни остановилась в нерешительности. — Может, сначала зажжем огонь в камине?

— Я не делала этого целую вечность.

— Если ты не хочешь, я не…

— Нет-нет, я очень люблю, когда горит огонь. И всегда любила, хотя с камином так много хлопот: сначала разжигать его, потом чистить. Да и дров у меня мало. Спички лежат на каминной полке, за дедушкиной фотографией.

Когда Энни увидела эту старую фотографию, внешность дедушки показалась ей необыкновенно выразительной.

— Он, наверное, был голубоглазым.

— Из всех людей, которых мне довелось видеть, он был самым лубоглазым. И волосы у него были светлые, с золотистым оттенком.

Отставив каминный экран, Энни чиркнула спичкой и поднесла ее к пожелтевшим от времени газетам, лежавшим между сухими сучьями и поленьями, и они быстро занялись.

— Я почти ничего не знаю о дедушке. Мама очень мало рассказывала о нем.

Бабушка молчала, и Энни решила сменить тему.

— Схожу за водой.

— Утром я сделала салат из тунца. Поешь, если проголодалась, — предложила бабушка. — Он стоит на верхней полке в холодильнике рядом с баночкой консервированных персиков.

— Скажи, Корбан приезжал к тебе на этой неделе?

— Да, в среду. Думаю, завтра он опять появится. Все выспрашивал, когда ты приедешь.

Энни улыбнулась:

— Он думает, что никто не разгадает его далеко идущих планов.

— Настоящий стратег, — подхватила Лиота шутку. — Не надо большого ума, чтобы разгадать их. Если со мной что-нибудь случится, в моей телефонной книжке можно найти номера и твоей матери и твоего дяди и позвонить им. Или тебе. Кстати, ты не забыла привезти попугая? По телефону ты сказала, что у него нервное потрясение.

— Я привезла его.

— Ему лучше? Дай-ка я взгляну.

— Немного, он уже начал брать корм. — Энни внесла клетку с попугаем в комнату и сняла наброшенное на нее покрывало. — Спасибо, что ты разрешила привезти Барнаби сюда. Сьюзен совсем потеряла покой из-за этой птицы. Она уверена, что он молчит из-за нее.

— Ах, Боже мой, какой хорошенький!

— Это лори.

— Некоторые виды попугаев не выносят одиночества. Может, ему нужна подружка?

— Бабуля, за эту птичку Рауль заплатил пятьсот долларов. Боюсь, она обречена жить в одиночестве.

— Пятьсот долларов! Я за месяц получаю меньше. Откуда у парня такие деньги? Он что, приторговывает наркотиками?

— Рауль служит в полиции, — засмеялась Энни.

— Тогда ему следовало бы завести немецкую овчарку. Дешевле и для работы больше пользы. Может, поставим клетку на стол у окна слева от двери? Там много света, и ему будет хорошо.

Когда Энни бережно поставила клетку, Барнаби трепыхнулся и снова замер.

— Обычно он мотается по жердочке и все время разговаривает. У Рауля сутками работал телевизор, чтобы у Барнаби была компания.

Бабушка поднялась со своего места и включила телевизор.

— Какую программу желаете посмотреть? — шутливо спросила она.

— Ему трудно выбрать, — ответила Энни в тон бабушке.

Лиота улыбнулась и решила оставить канал, по которому транслировался концерт.

— Может, он послушает выступления и разгладит свои помятые перышки.

Энни вернулась на кухню. Она везла сюда попугая, не зная, понравится ли он бабушке. Теперь, наблюдая за тем, как та разговаривает с птицей и улыбается, она поняла, что Барнаби останется здесь. Энни где-то читала, что домашние питомцы продлевают жизнь старикам. Как бы ей хотелось, чтобы бабушка прожила много-много лет. И кто знает, вдруг Барнаби поможет ей в этом.

С кружкой горячего шоколада Энни вернулась в гостиную. В камине уже потрескивали дрова.

— Ты согрелась? — спросила она, усаживаясь рядом с бабушкой.

— Да, спасибо. Мне не следовало так долго стоять на холоде. Сначала я подметала дорожку и мне было тепло, потом оперлась на метлу и довольно долго простояла без движения, вот тогда я и промерзла. Почему бы тебе не покрасить свою скульптуру, пока я немного подремлю?

Не дожидаясь ответа, Лиота закрыла глаза. Энни, обеспокоенной бледностью бабушкиного лица, ничего не оставалось, как уйти и заняться покраской.


Чтобы издали насладиться эффектом, который теперь производило ее творение, Энни отошла от покрашенной скульптуры на несколько шагов. Красные, желтые, оранжевые завитки на серой металлической трубе напоминали усыпанную осенними листьями землю. Основу металлической скульптуры Энни обвила усиками росшего на клумбе ломоноса и про себя отметила, что листья винограда здесь тоже прекрасно смотрелись бы.

Девушка убрала баллончики спрея в пластиковый контейнер и, поставив его около дверей заднего крыльца, вошла в дом. Бабушка спала в кресле-качалке в своей привычной позе: и ноги отдыхают, и можно, если захочется, посмотреть телевизор. Трансляция концерта уже закончилась, и теперь шла одна из пьес Агаты Кристи, поэтому актеры говорили с сильным английским акцентом. Однако Барнаби не было до этого никакого дела: он клевал корм из миски. После несчастного как выразилась Сьюзен, случая попугай стал таким чистеньким, наверное, поэтому и понравился бабушке. Энни решила принести из машины подставку для клетки, чтобы птицу можно было легко переносить с места на место.

Пока бабушка спала, Энни разобрала в спальне свою вещевую сумку. Повесив в шкаф одежду, привезенную для воскресной церковной службы, с карандашами и альбомом в руках она пошла тиную. Весь вечер под приглушенное бормотание телевизора. Энни делала наброски: рисовала лицо спящей бабушки, ее тонкие, с прожилками вен руки, камин, стоящую у окна клетку Барнаби, маленький столик с лампой, очками и положенной на салфетку Библией.

Устав рисовать, Энни отложила в сторону карандаш с альбомом и занялась приготовлением ужина. Нашла миску для фарша, добавила в него приправы и после того, как перемешала, переложила в сотейник. Потом вымыла руки и поместила сотейник в духовку. Затем водой залила картофель, поставила кастрюлю на огонь и стала нарезать цуккини. Энни всегда подавала к вареному картофелю тушеные овощи.

Зазвонил телефон, она хотела ответить, но бабушка ухе взяла трубку. Тогда, вернувшись на кухню, Энни поставила на стол две тарелки и положила два серебряных прибора.

— Энни, ты не против, если Корбан ненадолго заедет к нам? — спросила Лиота.

— Через час ужин будет готов, его хватит на всех. — Энни выглянула из кухни и спросила: — Во сколько он приедет?

— Сказал, что уже выезжает.

Энни достала третий прибор, бросила в кастрюлю еще пару картофелин и, вернувшись в гостиную, села на диван. Карандаш и альбом она положила на тот же маленький столик, который надавно рисовала.

— Не думала, что так долго буду спать. — Бабушка попыталась высвободиться из объятий кресла. — Я тебе плохая компания, внучка.

— Мне хорошо рядом с тобой, даже когда ты спишь.

Наконец Лиота, раскачавшись в кресле, встала и начала переступать с ноги на ногу.

— Все в порядке, бабушка?

— В моем возрасте надо немного поразмять ноги, чтобы они начали ходить, — ответила она, медленно передвигаясь по комнате.

— А куда ты собралась идти?

— Сначала в ванную, потом в спальню за свитером.

— Я могу принести тебе свитер.

— Знаю, что можешь, но я должна сама. Если я не буду двигаться, то прирасту к этому креслу, в нем меня и похоронят.

От этих слов Энни вздрогнула. Она отогнала от себя неприятные мысли, сказав себе, что нет причин для волнения. Бабушка еще очень долго будет рядом с ней.


Энни проводила Корбана в комнату.

— Добрый вечер, миссис Рейнхард, — поздоровался он.

— А я-то подумала, что мы с вами так давно знаем друг друга, что вы можете называть меня Лиотой, — заметила она. — Где же ваша тетрадь?

— В машине. — На его лице появилась грустная улыбка. — Мне кажется, вы становитесь неразговорчивой, как только видите в моих руках эту тетрадку.

— Скажите, как ваша подружка относится к тому, что каждую пятницу вы проводите со мной и моей красавицей внучкой?

— Бабушка… — смутилась Энни.

— Рут с подружками сегодня в Сити.

— У них девичник?

— Нет, готовятся к политической демонстрации, которая состоится завтра утром. Они решили, что пойдут с транспарантом в первых рядах, — объяснил Корбан без особой радости.

— Бабушка, ужин готов, — сообщила Энни, чтобы освободить гостя от дальнейших объяснений.

— А вы молодец, что учитесь, — улыбаясь, сказала Лиота, когда Корбан помогал ей подниматься с кресла. Энни заметила, что этот комплимент смутил молодого человека.

Как он скован. О, Господи, что мы можем сделать, чтобы он чувствовал себя свободно и не прятался в панцирь, как черепашка, над которой занесен молоток?

Когда все сели за кухонный стол, Лиота обратилась к Корбану:

— Окажите мне любезность.

— Какую?

— Прочитайте, пожалуйста, молитву.

— Но я не умею.

Он покраснел до корней волос.

— Не умеете молиться или не хотите?

— Религия не является частью моей жизни.

— В моей жизни она тоже не играет большой роли. Но вера — это для меня все.

Бабушка положила руки на стол, а Энни взяла руку Корбана, чтобы все вместе они смогли образовать кольцо. Ему было не по себе, но он не стал возражать, когда Энни и бабушка склонили головы.

— Отче наш, — торжественно начала Лиота, закрыв глаза, — благослови пишу для нашего тела и руки, что приготовили ее для нас. И помоги нам, Иисус, наставить этого живущего без веры юношу на путь истинный. Аминь.

Энни плотно сжала губы, чтобы не рассмеяться. Она заметила, что Корбан покраснел еще сильнее.

— Спасибо, — сдержанно проговорил он.

— Пожалуйста, — серьезно сказала бабушка. — Не желаете сока? — И она протянула ему бокал.

Во время ужина по крыше забарабанил дождь. Бабушка Лиота перестала есть и посмотрела в окно.

— Эта скульптура на лужайке неплохо смотрится. До самой весны она будет единственным ярким пятном.

Корбан бросил взгляд на странное творение.

— Да, что-то совсем… необычное.

Энни не поняла, понравилось ему или нет, но не стала это выяснять.

— Бабушка, положить тебе еще мяса?

— Нет, дорогая, спасибо. Я так много не ем. Ты же знаешь, слежу за фигурой. — Она смотрела сквозь стекло, по которому стекали капли дождя, на скульптуру. — А ты не закончила свое творение, Энни. Надо бы доделать. — Лиота с улыбкой посмотрела на Корбана: — Как вы думаете, чего в нем не хватает?

— В каком смысле? — Он перевел взгляд на своих собеседниц.

— Я думаю, что было бы не лишним добавить на клумбу несколько шаров для боулинга, — предположила Энни.

— О чем идет речь? — Корбан был совершенно сбит с толку.

— О разноцветных шарах для боулинга, — повторила Энни. — Две недели назад я купила на распродаже парочку таких шаров: один желтого цвета, а другой мраморно-розовый с красными прожилками.

— Для чего?

— Не знаю. Они были очень симпатичные и стоили недорого.

Он усмехнулся и стал разламывать вилкой ломтик картошки.

— Неужели, чтобы катать их?

— Ради Бога, Корбан. — Бабушка бросила на него сердитый взгляд. — Право, что за ребячество?

Энни поняла, что бабушка готова защищать ее, и была тронута этим.

— Я подумала, что шары для боулинга будут интересно смотреться в саду. Разве это не забавно?

— Девочка моя, делай все, что считаешь нужным. Теперь этот сад больше твой, чем мой.

Энни встревожил такой ответ.

— Никогда он не будет моим, бабушка. Это твой сад. Давай ничего не будем менять.

— Это нонсенс. А теперь помолчи и послушай меня. Сад принадлежит тебе по праву, поскольку ты прививаешь, сажаешь и поливаешь деревья и делаешь все это с удовольствием. Бог свидетель, сад долго стоял в запустении, а ему нужна любовь и забота. И теперь я радуюсь, когда вижу, с каким увлечением ты работаешь. Так что приноси свои шары для боулинга и все, что захочешь.

Энни занервничала. Неужели бабушка решила все бросить? Нет никакой радости в том, чтобы одной ухаживать за садом. Ей надо еще многому учиться и делиться с бабушкой своей радостью.

О, Господи, дай нам время. Пожалуйста, дай нам время.

— Не грусти, Энни. — Лиота взяла руку внучки и снова посмотрела в окно. — Сад никогда полностью не принадлежал мне. Ухаживая за ним, я жила надеждами и мечтами. — Она слегка пожала внучкину руку. — Работы хватает и в огороде, и в саду. Поначалу даже не осознаешь, как ее много. Нужно рыхлить и удобрять землю, бросать в нее семена, сажать и поливать всходы, вырывать сорняки и надеяться на богатый урожай. Надо оберегать саженцы от вредителей и когда деревья подрастут, подрезать у них ветви, чтобы правильно сформировалась крона. Но все труды могут оказаться напрасными. Некоторые деревья почему-то вдруг засыхают, а другие зацветают, да так, что глаз не отвести. Теперь ты понимаешь, что это целая наука — вырастить плодоносящий сад. Сад, благоухающий ароматами…

Ее глаза увлажнились.

— Деревья, у которых вы подрезали ветви, должны в этом году дать плоды. — Она отпустила руку Энни. — Эти деревья придется срубить, если они не будут плодоносить.

Сердце Энни сжалось от боли. Ей опять показалось, что любимая бабушка все меньше думает о будущем и все больше вспоминает давно ушедшие времена. Горькие слезы душили Энни. Она увидела устремленный на нее недоумевающий взгляд Корбана. Неужели он ничего не почувствовал в словах, сказанных бабушкой? Или ему не дано это почувствовать?

— А мой дедушка любил заниматься садоводством?

Бабушка на миг закрыла глаза и потом стала смотреть в свою тарелку.

— Когда Бернард уходил на войну, сад был небольшим. В свое время первые деревья посадили мама и папа Рейнхард, но саженцы засохли и погибли. Так что когда я переехала жить к ним, то заботы о саде легли на мои плечи. Но я поняла, что садоводство — мое призвание. Открытое пространство, свежий воздух, солнечный свет доставляли мне истинное удовольствие. Сад стал моим любимым местом. Целыми днями я была на работе, а когда вечером возвращалась домой… одним словом, сад был местом, где я могла избавиться от печалей и разочарований. Он возвращал мне радость жизни.

— А моя мама помогала тебе? — спросила Энни.

— Иногда Эйлинора выходила в сад. Я надеялась, что она полюбит его, увидев, как я забочусь о нем, но этого не произошло. Понимаешь, она была очень привязана к своей бабушке Элен и почти все время проводила с ней. Когда я пришла в этот дом, Эйлинора была еще ребенком, и мама Рейнхардт заботились о ней и твоем дяде Джордже, пока я была на работе. Мама Рейнхардт никогда не одобряла меня.

Корбан отодвинул свою тарелку и, чтобы лучше слышать, подался всем телом вперед.

— Не одобряла вас или вашу работу? — переспросил он.

— Полагаю, что все вместе. Она не понимала меня. Время было тяжелое. Наша страна воевала с Японией и Германией. Папа и мама Рейнхардт были иммигрантами, и оба говорили с сильным немецким акцентом. Маме это не очень мешало, потому что все время она проводила дома. Но Готтлиб Рейнхардт был опытным инженером, и его самолюбие страдало, когда к нему относились с подозрением. Oн никогда не говорил о дискриминации. Это сегодня все кому не лень кричат об этом. Но папа Рейнхардт пострадал из-за дискриминации. Нет, он не был обижен, он был опозорен. Мама узнала обо всем этом спустя много лет.

— Бабушка, как она могла не знать?

— Он был очень скрытным человеком, моя дорогая девочка. Не ныл и не жаловался. Каждое утро он уходил из дома, и целый день проводил в поисках работы. Когда присылали счета, он оплачивал их из своих сбережений, и она думала, что ее муж работает. Долгие месяцы он обивал пороги в поисках работы, стучался в каждую дверь, предлагая свой опыт и знания. И так до тех пор, пока окончательно не потерял надежду. Тогда он стал уходить в Димонд-парк, садился там на скамейку и читал.

Энни увидела слезы в глазах бабушки.

— Гордость не позволила ему признаться своей жене в том, что никто не хочет брать на работу немца. К тому же они уже успели к здешней жизни, пусть и не такой хорошей. А народ в Америке был напуган и подозрителен. — Она грустно улыбнулась. — О том, что они получили гражданство, я сама узнала всего недель назад, когда нашла их документы среди старых писем.

— Значит, ты переехала жить к моим прабабушке и прадедушке, чтобы помочь им материально? — догадалась Энни.

— Нет, дело не в моей сознательности и бескорыстии. Мне самой нужна была помощь. Просто свекра беспокоило, что в конце концов ему придется продать дом, и он написал об этом сыну, надеясь на его помощь, а Бернард сообщил мне. Мы еле сводили концы с концами, и мой муж подумал, что Сам Бог подсказывает нам выход из трудного положения — переехать к его родителям, которые позаботятся о Джордже и Эйлиноре, и я смогу устроиться на работу и помочь им, пока папа Рейнхардт не найдет подходящего места. В те годы было много возможностей устроиться на работу, только не для немцев. Поэтому я пришла к папе Рейнхардту и переговорила с ним обо всем. Он настоял, чтобы я перебралась к ним. Работу я нашла в ту же неделю, как приехала в этот дом.

Корбан скептически посмотрел на Лиоту:

— А господину Рейнхардту гордость не мешала смотреть, как вы работаете?

— Свекор знал, что до своего замужества я работала большую часть жизни, как, впрочем, и большинство людей в ту пору. Своей супруге он не открыл истинной причины моего приезда, я тоже не сказала ей правду. Зачем было усложнять наши и без того натянутые отношения упреками в том, что я единственный кормилец в их семье и что она ест заработанный мной хлеб. Мама Рейнхардт с самого начала была против решения ее сына жениться на мне. Я всегда пыталась сохранять мир и не конфликтовать. Поэтому свекровь не знала об истинном положении дел. И так продолжалось до тех пор, пока Бернард не вернулся с войны. Но к тому времени было уже слишком поздно.

— Слишком поздно для кого? — не скрывая своего осуждения, спросил Корбан.

Его вопрос повис в воздухе.

— Для моих детей. Много лет я размышляла об этом и поняла, что причина наших с ними сегодняшних проблем кроется в прошлом.

Энни почувствовала, как больно бабушке произносить такие слова, и взяла ее руку в свои ладони.

Лиота с грустью взглянула на свою внучку:

— Да, это действительно было несправедливо. Но моя свекровь смотрела на все со своей колокольни. Она не знала, что в течение всех военных лет я передавала заработанные мной деньги ее супругу. Она считала меня плохой матерью, которая нашла повод оставить на нее детей и не заниматься ими. Она думала лишь о том, как беззаботно и весело я провожу время, пока Бернард на войне. Папа Рейнхардт никогда не рассказывал ей о другой стороне моей жизни. Полагаю из-за своей гордости, из-за того, что он был уязвлен. Правда, я еще не до конца понимала, что это настоящая трагедия для моих детей. Бабушка Рейнхардт по-своему любила Джорджа и Эйлинору, но это не мешало ей говорить обо мне детям нелестные вещи. Они были маленькими и верили всему. Такая несправедливость обижала и сердила меня.

Лиота глубоко вздохнула:

— Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: со стороны, все, что я делала, действительно выглядело так, словно бы я не заботилась о своих детях. Я работала по пять, иногда по шесть дней в неделю. А по воскресеньям ходила в церковь. Родители мужа были другого вероисповедания, поэтому всякий раз, когда я уходила, мама Рейнхардт вставала в дверях спальни и говорила мне, что я делаю все против воли ее сына.

— Это было правдой?

— Конечно, нет, но она так считала, и это осложняло мои отношения с детьми. Эйлинора и Джордж проводили слишком много времени с мамой Рейнхардт и полностью доверяли ей. Все осложнялось тем, что я помалкивала и не подавала виду, что была на нее обижена. Слава Богу, у меня была замечательная подруга. Китти. Она была славная. Мы с ней работали вместе. Ее муж, также как и мой, был на военной службе. Мы с ней иногда предлагали свою добровольную помощь службе организации досуга войск. Нас направляли разносить солдатам кофе с крекерами и танцевать с ними.

Лиота покачала головой:

— Никогда не забуду, как однажды вечером мама Рейнхард дождалась моего возвращения домой и начала обвинять меня. Я не понимала смысла ее слов, сказанных на немецком, однако выражение ее лица и интонация говорили весьма красноречиво. — Лиота как-то странно улыбнулась. — Это было последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Я не выдержала и назвала ее старухой. В ответ она пообещала, что расскажет все своему сыну, когда тот вернется домой, после чего меня выгонят из ее дома. Папа Рейнхардт, поднятый шумом с кровати, встал между нами. Я думала, что он объяснит ей ситуацию. Я надеялась и молила Бога, чтобы это произошло:

— А он, конечно, не стал говорить правду, — мрачно предположил Корбан.

— Не всю, и я не нашла в себе смелости, чтобы сказать.

— Но почему? Ведь она заслуживала этого.

Лиота медленно покачала головой:

— Унижая человека, Корбан, ты делаешь его своим врагом, а не другом.

Корбан пожал плечами:

— Она и так была вашим врагом.

— Она, но не папа. Он был на моей стороне. И отчасти это служило причиной маминой враждебности. Папа объяснил мне, что расскажет всю правду не сейчас, а когда-нибудь потом. Я решила, что будет лучше, если это останется на его совести, и ждала.

— Так он рассказал? — У Энни разрывалось сердце от жалости к бабушке, которой пришлось все это пережить.

— В конце концов рассказал. — Лиота отодвинула от себя тарелку, и Энни увидела, как дрожали ее руки. — Это было нелегко. Вот вы судите обо всем с моих слов и понимаете, что мне нанесли обиду, но все не так просто. Вы должны понять маму Рейнхардт и не держать на нее зла. — Она коснулась руки Энни. — Это наша семья, и, что ни говори, в тебе течет ее кровь. Поставь себя на место мамы Рейнхардт. Я очень отличалась от всех, кого она знала. Я была очень независимой. Очень современной. Яркой американкой. — Она грустно улыбнулась. — Именно поэтому она возражала, чтобы твой дедушка женился на мне. Она считала, что Бернард будет намного счастливее, женившись на своей соотечественнице.

Лиота положила ножик и вилку на тарелку.

— Я думаю, что мой переезд в ее дом она восприняла как попытку все прибрать к своим рукам, поэтому с первого дня начала борьбу со мной. Она не хотела, чтобы я готовила, стирала или делала какую-нибудь другую домашнюю работу. Уходя на работу, я догадывалась, о чем могла думать свекровь, когда вспоминала обо мне. Ее речь я понимала не больше, чем она мою. У мамы Рейнхардт было неважно с английским. Фактически между собой они с папой общались на немецком языке, поэтому я как можно реже заговаривала с ней. Однако очень трудно избегать общения в маленьком доме, поэтому я уходила работать в сад. Думала, что дам им возможность побыть вдвоем, и надеялась, что смогу уединиться в саду с моими детьми.

— Но эти надежды оказались напрасными. — Энни знала, до какой степени ее мать ненавидела копаться в земле. И только теперь ей открылась причина этой ненависти: мать воспринимала сад как место, где нужно трудиться, и не понимала, что бабушка Лиота приглашала ее в сад, чтобы передать ей свою любовь.

— Да, я напрасно надеялась. Не всегда получается так, как мы задумали.

— А что случилось, когда ваш муж вернулся с войны? — поинтересовался Корбан. — Он расставил все на свои места?

— После его возвращения мы столкнулись с новыми проблемами. — Лиота потянулась к тарелке Корбана. — Вы уже поели?

Энни увидела в глазах бабушки слезы и затаенную боль и поняла, что той не хочется говорить о своем муже.

Должно быть, Корбан тоже заметил это.

— Да, — медленно произнес он, протягивая ей пустую тарелку. — Давно я не ел такой вкуснятины.

Энни улыбнулась Корбану, как бы благодаря за то, что он перестал донимать бабушку расспросами.

Лиота взяла протянутую ей тарелку и осторожно поставила на свою. Потом она собрала остальную посуду. Однако Энни хотелось, чтобы бабушка продолжила свой рассказ о прошлом: она должна узнать все и понять свою мать.

— А когда наладились ваши отношения с бабушкой Рейнхардт?

— Через несколько лет. — Лиота вздохнула и положила руки на стол. — Это трудно объяснить. Порой мне начинало казаться, что она догадывалась, что дом оплачивался из моего жалования, потому что когда Бернард вернулся с войны, папа Рейнхардт переписал дом на него. Но обо всем он рассказал ей только перед самой своей смертью. — Глаза Лиоты наполнились слезами. — Вот тогда она изменила свое отношение ко мне.

Она немного помолчала и на мгновение закрыла глаза.

— Я знаю, что свекровь обо всем сожалела. Я уже тогда чувствовала это. И в последние дни ее жизни мы пришли к полному взаимопониманию. Мы даже полюбили друг друга и старались никогда не вспоминать о плохом. — Лиота глубоко вздохнула, встала со стула и придвинула его к столу. — Несмотря на то, что было когда-то сказано и сделано матерью Бернарда, она была единственным человеком, с которым я общалась после его смерти.

В Энни боролись два чувства: жалость и стыд, и она не могла понять какое из них более сильное.

Я могла бы приезжать к бабушке, если бы не моя мама…

— Давай я вымою посуду, ба, — предложила Энни, вставая из-за стола.

— Я сама справлюсь. Ты только помоги отнести все в раковину. Мне нельзя сидеть на одном месте, нужно обязательно заниматься каким-нибудь делом.

Энни стало легче от этих слов. Бабушка дала ей понять, что вполне естественно приезжать к ней и помогать по дому, но было бы немилосердно освободить ее от всех дел. Ей необходимо не только двигаться, но и верить, что она кому-то нужна. Конечно, когда-нибудь ей потребуется более серьезная помощь. Но не сейчас. Потом. Энни отнесла посуду в раковину.

— Все готово, бабушка. Можно мыть. Хочешь, я буду вытирать?

— Нет, мы положим посуду в сушилку. Так будет лучше. Корбан, почему бы вам не подбросить в камин веток, чтобы поддержать огонь? Я присоединюсь к вам и приду в гостиную, как только все закончу.

Энни нетрудно было догадаться, что таким образом бабушка намекала, что какое-то время ей хочется побыть одной. Взглянув на Корбана, она поняла, что он тоже понял это. Поднявшись из-за стола, он вышел из кухни. Тогда Энни нежно обняла бабушку за плечи и поцеловала в щеку.

— Я люблю тебя, бабуля. — Она вложила в эти слова всю силу своего чувства. — Очень люблю.

Бабушка посмотрела на Энни: голубые глаза внучки были наполнены слезами.

— Я тоже люблю тебя. И что бы там ни говорила тебе твоя мама, я люблю ее тоже. Всегда любила. И всегда буду любить.


Подбросив веток в огонь, Корбан повернулся к камину спиной и посмотрел на Энни. Она стояла около клетки с попугаем и играла с ним.

— Я и не знал, что у твоей бабушки есть такая птица, — начал он.

— Барнаби принадлежит моей подруге, с которой мы вместе снимаем комнату. Но она надеется, что бабушка Лиота приютит его в своем доме. А ты, Барнаби, как думаешь? — Она вдруг с нежной улыбкой взглянула на Корбана, что слегка смутило его, и погладила попугая. — Я и Сьюзен не можем держать его у себя: у нас слишком мало свободного времени, а говорящим птицам нужна компания.

Чтобы справиться с волнением, вызванным улыбкой Энни, Корбан взял со стола альбом.

— Это ваш?

Энни сама отчего-то смутилась и, ответив «да», отвела глаза в сторону. Корбан все же не был уверен, что имеет право раскрывать альбом. Вдруг она расценит это как бестактность.

— Вы не возражаете, если я посмотрю его? — Так он решил проявить свое уважение.

— Да, пожалуйста. В этом альбоме мои рисунки.

Он был потрясен первым же наброском.

— Они замечательные, Энни.

— Вы действительно так думаете?

Она спросила так искренне и простодушно, что Корбан сразу понял причину ее смущения: она очень ранимый человек. Ему трудно было поверить, что Энни до такой степени недооценивала свой талант. Он поймал себя на мысли, что и Рут на их первом свидании была такой же смущенной. Куда только подевалось ее смущение после начала их совместной жизни? Со временем он даже стал сомневаться, была ли его подруга когда-нибудь искренней или все было обманом с ее стороны. Подумав о Рут, он снова испытал чувство вины. Правда, в последние дни он стал замечать, что она старается наладить их отношения, но все ее старания сводились к неискренней натянутой улыбке. Может быть, его симпатия к Энн-Линн Гарднер позволила ему по-новому взглянуть на Рут Колдуэлл и усомниться в искренности ее чувства к нему.

Сидя на диване и листая альбом, он спрашивал себя, задумывался ли он когда-нибудь о своих чувствах, осмеливался ли оценивать собственное поведение, и не находил ответа на эти вопросы.

— А давно вы занимаетесь рисованием? — поинтересовался он.

— В художественной школе я начала учиться недавно, хотя рисовать любила всегда.

Он остановился на одном наброске.

— И вы собираетесь посвятить этому свою жизнь? Я имею в ввиду, хотите стать профессиональным художником?

Энни, продолжая играть с птицей, медленно выпрямилась.

— Пока еще не знаю. Сейчас я изучаю азы.

— А что в искусстве вам нравится больше всего?

— Бог.

Он посмотрел ей в глаза и на этот раз не заметил в них ни тени сомнения. Не ослышался ли он? Энни не напоминала ему ни одного из тех людей, которых он причислял к религиозным фанатикам.

— Извините, я не понял.

На минуту задумавшись, Энни улыбнулась и пожала плечами.

— Я хочу посвятить свою жизнь тому, что прославляло бы Бога.

— Пейзажам? Или чему-нибудь в этом роде?

— Может быть, стану раскрашивать металлические скульптуры, купленные на распродаже, или займусь росписью стен. — Энни словно обрадовалась собственным словам. — Да что угодно Бог подскажет, когда и что мне следует делать.

Корбан не мог сказать, что Энни — человек не от мира сего. Просто она верила. И этой верой светились ее голубые глаза, озаряя лицо каким-то неизъяснимым сияньем. Хотя она казалась ему немного странной, но, пожалуй, была самой красивой из всех девушек, которых он знал, включая Рут.

Он невольно улыбнулся. С Энни ему было легко и интересно, совсем не так, как с Рут.

— А насчет шаров для боулинга вы пошутили?

— Нет. — Энни опять рассмеялась. — Разве они не похожи на яйца динозавров?

Девушка засмеялась так непринужденно и заразительно, что Корбан проникся ее веселостью.

— Надо же! Если я увижу такие шары на распродаже, то куплю для вас. Хорошо?

— Вы бываете на распродажах?

— Не часто.

С некоторым сомнением она посмотрела на него, как бы приглашая не бояться сказать правду. Вот так же и ее бабушка с легкостью раскрывала его маленькие уловки.

— Ну, ладно, бывал один или два раза. Ничего интересного. Но теперь буду заходить чаще. Я просто не думал, что люди выставляют на продажу столь ценные веши, как шары для боулинга. А какие еще будут пожелания? Старые теннисные ракетки, может быть? Или клюшки для гольфа?

Энни была довольна.

— Подождите, надо подумать. — Она села по-турецки на другой конец дивана. — И ракетки, и биты пригодятся. У меня есть кое-какие идеи. Но интереснее всего были бы старые ведра, канистры из-под воды, скворечники, разные фигурки животных из керамики, горшочки, большие камни… Что-то в этом роде. Для начала хватит?

— Вы думаете, я Рокфеллер?

— Все продается по сниженным ценам. Не бойтесь, я верну вам деньги. Но только не покупайте все подряд.

— Энни, я пошутил насчет денег. Это для меня не проблема.

Она как-то странно, исподлобья посмотрела на него:

— По-моему, это гораздо более важная проблема, чем вы себе представляете.

Под ее испытующим взглядом он снова смутился и перевернул альбомную страницу.

— Вот этот набросок мне нравится.

Он стал внимательно рассматривать нарисованные Энни руки Лиоты: под тонкой кожей паутинка вен, надетое кольцо как будто вросло в палец и стало с ним одним целым, ногти коротко подстрижены. Это были далеко не изящные руки труженицы.

— Извините, может, не мне судить об этом. — С глубоким вздохом он поднял глаза на Энни. — Наличие денег может создавать не меньше помех.

Сказав это, он снова подумал о Рут. Ему очень хотелось понять, в какой момент разладились их отношения. Он не мог припомнить, была ли она такой обидчивой и эгоистичной, пока не переехала к нему. Неужели это произошло после того, как они стали близки? Он не знал истинной причины разлада между ними и только чувствовал, как надвигается что-то тяжелое, разрушающее их отношения. Отношения, на которые он возлагал столько светлых надежд.

Чем дольше он всматривался в набросок, тем больше восхищался как удивительно точно подмечены детали. Энни наклонилась к нему. Ей было любопытно, какой рисунок вызвал у него интерес.

— В таких руках я всегда видела особую красоту. Как вам кажется? Ведь у большинства женщин руки нежные, ухоженные, с длинными наманикюренными ногтями. А руки моей бабушки исключительные.

Корбан подумал, что Энни абсолютно права, и еще раз вспомнил о Рут, у которой много времени уходило на то, чтобы ухаживать за своими волосами, следить за телом, особенно за руками и ногами, в которые она втирала дорогостоящие лосьоны. Все в ее жизни было подчинено одной цели — созданию безупречной внешности.

Он вспомнил, с каким усердием она, включив видеозапись… известного тренера, выполняла физические упражнения. Он улыбнулся пришедшей ему в голову мысли.

— Чему вы улыбаетесь? — взглянув ему в лицо, спросила Энни.

— Я попытался представить себе вашу бабушку, делающую зарядку перед телевизором.

Энни расхохоталась. О, какой приятный у нее смех, какое красивое лицо! Kaк хочется смеяться вместе с ней и не думать о том, что своим безудержным смехом и радостью он может кого-то обидеть.

В дверях появилась Лиота с полотенцем на плече:

— Над чем это вы так дружно смеетесь?

— Бабуля, ты же сказала, что не будешь вытирать посуду. Ты прото хотела избавиться от нас.

— Как говорится, есть еще порох в пороховницах, — пошутила Лиота и сама обрадовалась своей шутке.

— Вы еще что-нибудь придумали, Лиота? — радуясь такому единодушному веселью, спросил Корбан.

— Уж не о штангах ли вы? — Она бросила на него хитрый взгляд. — Пока нет.

Энни звонко рассмеялась:

— Корбан, впишите штанги в свой перечень покупок. Только не слишком ли велики они будут для нашего сада, бабушка? Одной штангой мы сможем подпереть забор, чтобы молодые побеги розового винограда могли за нее цепляться. А то люди обычно купят спортивный снаряд и поставят его пылиться в угол.

— Во всяком случае, если тебе попадется несколько штанг, приноси все сюда, мы «посадим» их в саду.

И с этими словами Лиота вернулась на кухню.

Листая альбом Энни, Корбан увидел рисунок с необычными узорами.

— Где вы нашли такие узоры? — По его представлению, такие замысловатые и причудливые завитки можно было отыскать только в мавританском дворце.

— А, это просто мазня, — ответила Энни и отправилась на кухню.

Просто мазня? Глядя вслед Энни, Корбан отметил красоту ее собранных высоко на затылке густых светлых волос, которые локонами спадали на оголенную шею, на изящные плечи. По сравнению с Pут она выглядела более худощавой, но ее гибкое тело от этого не теряло своей выразительности. Одежда была подобрана без претензии на оригинальность: укороченный розовый свитерок, слегка поношенные джинсы и старые спортивные тапочки. Рут тоже носила джинсы, но обычно с белой футболкой, черным кожаным ремнем и пиджаком, к лацкану которого она прикалывала золотую булавку. Уж на ее джинсах никогда не было грязных пятен или оторванного заднего кармана.

Корбан досмотрел альбом до конца, не переставая восхищаться набросками, и отложил его в сторону как раз в тот момент, когда хозяйка дома с внучкой вернулись в комнату. У Лиоты был усталый и задумчивый вид, она села в кресло-качалку, найдя такое положение, при котором отдыхали бы ее ноги. Она успела заметить, что молодой человек, возможно, настроен продолжить разговор, и поэтому закрыла глаза, чтобы набраться сил.

Энни взяла альбом для эскизов и положила его рядом с собой на диван. Корбан подумал, что ему удастся понаблюдать, как она будет рисовать, но она вдруг отложила альбом в сторону и обратилась к нему с вопросом:

— Вы давно работаете в благотворительной организации?

— Пару месяцев, — сказал он и тут же заметил, что Лиота приоткрыла один глаз. Она была начеку. — Хорошо, хорошо. Ваша бабушка — моя первая подопечная.

— Корбан, как настоящий альтруист, надеется изменить мир. Спроси у него.

Ему показалось, что Лиота смеется над ним, и он вспыхнул от обиды. Однако, посмотрев на Энни, решил признаться.

— Я пишу курсовую работу, в которую должен включить социологический портрет одного человека. Ваша бабушка идеально подходит для этого, при всем ее отвращении к подобным затеям.

Лиота радостно закивала:

— Да, да. Поначалу это было действительно так. Но теперь мне приятно ваше августейшее присутствие.

— Премного благодарен.

Она снова закрыла глаза.

— Совсем немного надо, чтобы вывести вас, молодой человек, из равновесия, правда?

— Вас тоже легко рассердить.

— Вот молодец. — Лиота положила руки на колени. — Не давайте мне и впредь побеждать в спорах.

— Я бы хотел побольше узнать о вашем муже. — Корбан решил перевести разговор на интересующую его тему, но тут заметил, как дрогнуло лицо Лиоты. А может, это была просто дрожь, свойственная старым людям. — Вы сказали, что, вернувшись домой после войны, он столкнулся с новыми проблемами. Что вы имели в виду? Затянувшаяся депрессия? Семья? Работа?

Лиота ничего не ответила, и это заставило Корбана пожалеть о своих словах и почувствовать, почему она сидит и молчит, словно каменная. Она собирается с силами, чтобы обрушить на него всю силу своего негодования. Чтобы выгнать его из дома и никогда более не пускать на порог. Но неожиданно она медленно открыла глаза и обратила свой взгляд на Энни.

— У Бернарда Готтлиба Рейнхардта была нежная душа. Другого такого человека я не встречала. Поэтому ему было слишком трудно жить. Он считал себя в ответе даже за то, что не имело к нему отношения.

Лиота снова закрыла глаза, и по выражению ее лица Корбан понял, что эти воспоминания причиняли ей душевное и физическое страдание.

Почему она с такой многозначительностью сказала о нежной душе своего супруга? Корбан увидел, что по щекам Энни потекли слезы, которых она не стеснялась. Наверное, ей был понятен скрытый смысл бабушкиных слов. Он опять посмотрел на Лиоту и почувствовал себя полным ничтожеством. Как ему только пришло в голову задавать этой женщине вопросы, ответы на которые он хотел использовать в своей курсовой работе.

Не успел он об этом подумать, как Лиота, выпрямившись в кресле, поставила ноги на пол, а руки положила на подлокотники. По этим приготовлениям Корбан понял, что им предстоит услышать долгий и правдивый рассказ.

— Я полагаю, время пришло, — мягко сказала Лиота.

Он не сомневался, что хозяйка дома будет говорить, превозмогая душевную боль. О, почему он не остановил ее?

— Впервые я увидела Бернарда на танцах. Он был с друзьями, а я пришла со своей подругой. Он относился к тому типу молодых мужчин, которые сразу обращали на себя внимание девушек. Высокий красивый блондин с голубыми глазами. Не успел он войти в зал, как женщины окружили его. Но он не смотрел ни на одну из них. — Она заулыбалась. — Весь вечер Бернард ни с кем не танцевал и наблюдал за мной. А я была большой любительницей танцев, особенно свинга, и не имела недостатка в кавалерах.

— Бабушка, он пригласил тебя хоть на один танец?

Она усмехнулась:

— Он не умел танцевать. И был слишком гордым, чтобы всем показывать это.

— А как же ты с ним познакомилась?

— Оркестр ушел на перерыв. Разгоряченная танцами, я так устала, что не могла отдышаться. Всю первую половину вечера Бернард стоял возле столика с напитками и смотрел на меня. И больше ничего. В руках он держал бокал пунша и отпивал из него. Он улыбнулся мне и жестом предложил сделать глоток. И тут я решила взять инициативу в свои руки. Решительно шагнула ему навстречу и протянула руку, говоря, что я очень хочу пить. Он весь вспыхнул от волнения, отдавая мне бокал. Я осушила его, вернула обратно и попросила еще один.

— Ну, бабуля! — Энни расхохоталась. — А мне никогда не хватало смелости!

— Большинство женщин и представить себе не могут, как можно вести себя подобным образом. А я всегда отличалась тем, что следовала своим желаниям. Ну, и потом я понимала, что быстрее состарюсь, чем он решится заговорить со мной. Да и слухи о войне не вселяли надежды на счастливую жизнь. Вероятно, этим можно оправдать мою тогдашнюю напористость. Но я не хотела упускать такую возможность. Я подумала, что если никогда раньше не видела его на танцах, то вряд ли он еще когда-нибудь придет сюда. А под лежачий камень вода не течет. Одного взгляда на твоего дедушку оказалось достаточно, чтобы я решила: шанс получить от него приглашение на танец стоит риска публичного унижения.

— И он, естественно, пригласил вас?

— О, он сделал даже больше: попросил моей руки.

— Прямо там, в танцевальном зале? В тот же вечер?

— Нет, позднее. В машине. На заднем сиденье[23].

Корбан не смог удержаться от смеха. Вот уж чего он не мог себе представить, так это Лиоту Рейнхардт в такой ситуации. Заметив ее строгий взгляд, он растерялся и выпалил:

— Виноват.

— Действительно, виноват, — сухо проговорила она. — Могу себе представить, какие пошлые мысли пронеслись в вашем ограниченном уме. Вы хоть когда-нибудь сидели в машине на таком сиденье?

— Нет, мэм, — пробормотал он, поморщившись.

— Конечно, откуда вам знать. Там мало места, слишком мало, чтобы делать то, о чем вы подумали. Уверяю вас. Особенно если машина несется, подпрыгивая на ухабах, и ветер дует в лицо.

— Да я ничего, я так. А чья была машина?

— Одного из друзей Бернарда. Не помню его имени, но он узнал от моей подруги, что нам надо добраться до дома. А когда танцы закончились, было уже поздно. Мы стояли на автобусной остановке, и они, проезжая мимо, увидели нас. Когда я оказалась в машине, то не прошло и двух минут, как Бернард наклонился ко мне, обнял и пообещал, что придет день и он женится на мне.

— И что вы ему ответили?

— Я была уверена, что это шутка, и поддержала ее: «Как насчет следующей среды? У меня выходной». Однако на другой день во время нашего свидания я поняла, что он не шутил.

— Это самый короткий из всех скоропалительных романов. — Улыбка Корбана стала еще шире. — Всего одна неделя.

— На самом деле почти год был потрачен на то, чтобы его мать изменила ко мне свое отношение. Понимаете, в тот вечер Бернард впервые пришел домой поздно, а его родители сильно беспокоились, ждали его возвращения и не ложились спать. Он рассказал им, что встретил девушку, на которой собирается жениться. Выслушав его, они подумали, что я… короче говоря, никто из родителей не пожелает, чтобы их единственный сын женился на девушке такого сорта. Девушка, которая танцует со всеми мужчинами подряд, пьет из бокала первого встречного и принимает предложение руки и сердца на заднем сиденье автомобиля, — распутница.

Она потерла виски, как будто желала унять боль.

— Я не понимала родителей Бернарда, они не понимали меня. До ухода моего мужа на войну мы редко бывали у них в доме. Бернард заходил к отцу и матери по воскресеньям, когда возвращался с церковной службы. Я несколько раз готовила для них обед, но… мама Рейнхардт была хорошим кулинаром, а я всего лишь новичком, который за всю жизнь научился готовить тунца, солонину, капусту и картошку. — Она загадочно улыбнулась. — Так что мне не удалось произвести на маму Рейнхардт благоприятного впечатления. Она всегда была недовольна мной.

— Какая брюзга! — с негодованием воскликнул Корбан, принимая близко к сердцу то унижение, которое пришлось пережить Лиоте.

— Но и вы поначалу нелестно думали обо мне. Она внимательно посмотрела на Корбана. — Разве нет?

— Теперь это не имеет никакого значения.

— Может быть, вы и сейчас так думаете. Вас учили тому, что нужно относиться к старшим с уважением?

— Да, мэм.

— Вот это мне нравится в вас, Корбан. Вы дерзкий. — Увидев в глазах Лиоты озорные огоньки, он вдруг ощутил свое безграничное сходство с ней. Уж она-то давала жару в молодые годы.

— Короче говоря, они нечасто наведывались к вам на обед, — надеясь услышать продолжение рассказа, заключил он.

— Раз в неделю мы терпеливо переносили общество друг друга. С отцом Бернарда я прекрасно поладила, а вот мама Рейнхардт просиживала молча положенное время. Если и говорила, то по-немецки обращаясь к супругу, а он должен был переводить.

— Она что, так плохо говорила по-английски?

— Нам обеим приходилось преодолевать языковой барьер. Ей было не легче выучить английский, чем мне немецкий. С годами мы научились понимать друг друга, но это произошло незадолго до ее кончины.

— А моя мама говорила по-немецки? — спросила Энни.

— Да, она и дядя Джордж общались дома на этом языке, пока их отец не вернулся с войны. После чего в этих стенах перестала звучать немецкая речь.

— А как же папа и мама Рейнхардт?

У Энни от удивления округлились глаза.

— В присутствии своего сына они говорили на английском.

Наступила тишина. Корбан терпеливо ждал, понимая, что Лиота готовилась сказать то, в чем ей трудно признаться. Он видел в ее глазах слезы, когда она молчала и потирала виски, собираясь с духом. Сразу как-то поблекла и как будто состарилась. Она казалась беззащитной перед лицом своих прежних страданий, которые оживали в ее памяти.

— Лояльность свекрови прошла проверку, когда Бернард ушел на войну, — наконец проговорила она. — У супругов Рейнхардт в Германии оставались братья и сестры, и я помню, как они оба называли Гитлера сумасшедшим. Прочитывая все ежедневные газеты, они глубоко переживали каждое известие, приходившее из Германии. Авторы некоторых газетных статей называли немцев «кровавыми Гансами». Покинув Европу, супруги Рейнхардт вели постоянную переписку со своими родственниками, и в одном из писем они прочитали, что в Германии любят фюрера и молятся на него. Разумеется, в своем ответном письме родители Бернарда выразили свою ненависть к диктатору, и переписка на этом закончилась.

Лиота сгорбилась в кресле, но не убрала рук с подлокотника.

— Я была рядом с Бернардом, когда ом объявил родителям о том, что уходит воевать. Мама зарыдала так, как будто у нее вырывали сердце. Раньше мне никогда не приходилось слышать таких рыданий. Папа Рейнхардт попросил сына разыскать родственников-немцев, если после победы он окажется на территории Германии.

Лиота надолго замолчала. Корбан понимал, что ей нужна передышка, но хотел поскорее услышать продолжение рассказа, поэтому спросил:

— И ваш муж закончил войну в Германии?

— Да.

Сколько боли прозвучало в одном-единственном слове. Никогда прежде он не знал, какую бездну чувств может таить в себе короткое «да». Энни сидела не шелохнувшись, ее глаза были наполнены слезами, казалось, страдания своей бабушки она переживала так, словно это были ее собственные.

— Бернард добрался до того городка, где прежде жили мама и папа Рейнхардт. Но его воинская часть уничтожила город, — ни на кого не глядя, продолжила Лиота. — Одна ночь раскрыла ему весь ужас происходящего. Он рассказывал мне, что солдаты, среди которых находился он сам, будто сошли с ума. Они убивали всех, кто встречался им на пути, и хотели стереть этот город с лица земли.

Корбан не верил своим ушам. Чтобы не пропустить ни слова, он подался всем телом вперед.

— Но зачем?

Лиота мрачно взглянула на него:

— Перед тем как войти в этот город, воинская часть, в которой служил Бернард, освободила один из концентрационных лагерей. Горожане не могли не знать, что происходило в расположенном неподалеку лагере, поскольку они снабжали солдат продовольствием. Бернард рассказывал, что запах, который исходил от сложенных штабелями мертвых тел, невозможно было описать. Он так и не смог пережить того, что увидел в лагере, и того, что они сотворили с тем немецким городом.

Лиота, дрожа всем телом, в изнеможении закрыла глаза.

Энни не могла сдержать слез. Поднявшись с дивана, она подошла к бабушке, опустилась к ее ногам и положила голову ей на колени. Лиота неторопливо гладила внучку по волосам.

— Твой дедушка сказал, что, когда в его душе утихла его ярость, проснулся жгучий стыд. Стыд за совершенное им зло, но еще больший стыд за то, что в его жилах текла немецкая кровь.

— А мама и папа Рейнхардт знали об этом? — всхлипнула Энни. — Нет, своими воспоминаниями Бернард не делился ни с кем. Однако чувство стыда мучило его, как раковая опухоль, и однажды он в первый и последний раз заговорил со мной о войне. Это произошло помимо его воли. Родители догадывались, что в Германии с их сыном случилось нечто настолько ужасное, что заставило его никогда не упоминать о войне. Если бы Бернард рассказал обо всем своим родителям, он бы не страдал так и не мучился.

Корбану было трудно представить, что пришлось испытать этому мужчине.

— Как же он жил после всего, что с ним произошло?

— Он вернулся домой, начал работать и старался жить по-прежнему. Папа передал Бернарду права на владение домом. Вдвоем они сделали пристройку для гаража и приспособили ее под жилье. Мама Рейнхардт, полностью уверенная в том, что я лишила ее собственного дома, переселилась туда. Ее переполняла ненависть ко мне, поэтому она считала меня виноватой в депрессии Бернарда, намекая, что хорошая жена вывела бы мужа из депрессивного состояния. Так мы и жили тогда, не понимая друг друга.

Она глубоко вздохнула:

— Все эти ссоры только усилили переживания твоего дедушки. Эйлинора и Джордж боялись своего отца. Они были совсем маленькими, когда он ушел на войну, и не могли ничего запомнить. После войны Бернард вернулся другим человеком, замкнутым и озлобленным, и его возвращение поначалу не вызвало у детей особых чувств. Потом у Бернарда начались неприятности с работодателями. Он постоянно выплескивал на них свой гнев. И когда в очередной раз что-то вызвало у него возмущение, он не сдержался и был уволен. Мой муж был мастером на все руки, но терял одно место за другим в течение первых пяти послевоенных лет. Слухи, распространившиеся о нем, мешали ему найти достойную работу. Мысль, что мне придется работать, чтобы содержать семью, удручала его еще больше. Долгое время он ни с кем не разговаривал и занимался строительством. Вот тогда он и поставил забор на заднем дворе, сделал замечательные шкафчики на кухню и садовую беседку. Только он не считал это работой.

Глаза ее увлажнились, и она перешла на шепот:

— Все вечера он просиживал перед телевизором и пил до тех пор, пока его не одолевал сон.

— О, бабуля! — Энни взяла ее руки в свои ладони и нежно гладила их, как будто пыталась согреть.

— Он был замечательным человеком, но с израненной душой. — Губы Лиоты задрожали. — Я не знала, как вернуть ему то душевное состояние, которое было у него до войны. — Она грустно улыбнулась.

— Прямо как Шалтай-Болтай. Упал и разбился.

Корбан не знал, какие слова сказать, чтобы утешить старушку. Молчание Лиоты заставило его осознать свое бессилие. Десять минут тишины показались ему бесконечно долгими. Где же она взяла столько сил, чтобы молчать много лет, все зная и все понимая?

— Дело не в том, что Бернард был немцем. — Лиота словно прочитала его мысли. — Не в этом трагедия. Я пыталась убедить Бернарда, что когда японцы захватили Нанкин, они сделали то же самое с китайцами и другими военнопленными. Но он даже не хотел слушать меня. Я просила его вспомнить, как американцы обошлись с коренными жителями Америки. Как своих же истребляли африканцы. А священная война на Ближнем Востоке, джихад против Америки? Геноцид в Юго-Восточной Азии? Развал Советов и нескончаемая угроза войны? И здесь у нас все теперь делается не по-христиански. Мы все повинны в том зле, которое творится вокруг. Да. Ничего не меняется под солнцем. Вспомните массовые беспорядки 60-х годов — то, что случилось в Германии, могло повториться и здесь. Потом пришла новая беда. Эпидемия СПИДа. Было бы куда лучше, если бы люди направили все свои усилия на борьбу с бедностью и болезнями.

Лиота покачала головой:

— Да, дело вовсе не в немецкой нации. Таково все человечество. Греховное желание порабощать и мстить люди стали воспринимать как вполне естественное. Но Бернард не хотел даже слышать об этом. Он никогда не верил в Божью милость и, уверенный в том, что ничто не снимет с него позора, не желал верить в искупление человеческих грехов кровью Иисуса Христа. Только незадолго до своей смерти он пришел к вере. А до этого страдал сам и заставлял страдать своих ближних.

Энни переживала так сильно, что сердце Корбана сжалось. Когда она заговорила, ее голос дрожал и она едва сдерживала слезы.

— Наверное, мама ничего не знает об этом.

— Ты права. Не знает. Она и Джордж были слишком малы, чтобы понимать смысл происходящего, и верили всему, что им говорили. Я всегда думала, что сохраню молчание до самой своей смерти. Но потом… — Она обратила свой ясный и задумчивый взгляд на Корбана. — Человек должен однажды сказать правду, как бы тяжело ему ни было. Даже если это уже ничего не сможет изменить. Но люди все повторяют и повторяют свои ошибки.

Лиота Рейнхардт пыталась чему-то научить его, но он не был уверен, что понял смысл ее слов.

— Бабушка, теперь я начинаю понимать свою маму. Она так многого не знает. Может быть, если б она знала…

— Она должна захотеть знать, моя милая. Чтобы семена дали всходы, надо прорастить их и бросить в рыхлую землю. — Она нежно потрепала внучку по щеке. — Я умолкаю, ведь старики могут говорить бесконечно, если только их слушать.

Энни наклонилась к бабушке, поцеловала ее и пошла на кухню.

Лиота многозначительно посмотрела в глаза Корбану, словно призывала понять недосказанное, и он почувствовал это.

Что я должен понять? — хотелось крикнуть ему. — Скажите мне прямо. Скажите! Я хочу знать. Я хочу видеть. Я хочу понять.

Лиота улыбнулась, и по ее улыбке он догадался, что она не собирается облегчать ему эту задачу.

— Я надеюсь на вас, Корбан Солсек.

Через несколько мгновений она поднялась с кресла, чтобы включить телевизор, и, когда вернулась на место, устало положила голову на спинку, закрыла глаза и больше за весь вечер не сказала ни слова.

13

Нора бродила по гипермаркету. Секция рождественских подарков уже была открыта, но она прошла мимо, сморщившись от отвращения. Ведь впереди еще Хэллоуин, и до Дня благодарения шесть недель, а Санта-Клаусы уже заполонили витрины, словно непрошенные сорняки. С каждым годом Рождество как будто наступало все раньше, принося с собой глубокую печаль. И почему этот праздник навевает на нее такое мрачное настроение? Какой бы высокой ни была елка, сколько бы украшений она ни повесила на нее, как бы бурно ни проходило празднование, она всегда чувствовала себя одинокой и никому не нужной.

Остановившись перед витриной с подарками, Нора вспомнила, с каким трепетом она выбирала подарки своим детям, когда они были маленькими. Майклу нравился конструктор «Лего», когда он стал постарше и научился его собирать. С каждым годом ей приходилось приобретать все более сложные и дорогие наборы этих пластиковых деталей. И где они теперь? Хранятся где-то в гараже на случай, если ими заинтересуются внуки? Или Майкл забрал их с собой, когда уезжал?

Куклы на верхней полке витрины напомнили ей о подарках для Энни… и о том разочаровании, которое было связано с ними. Как-то на Рождество Нора отстояла очередь за модной куклой для своей любимой дочурки. Когда же объявили, что куклы закончились, она заплатила двести долларов одной более удачливой женщине, которой удалось отхватить сразу три. Вот жадная ведьма! Но Энни открыла дивную коробку с куклой и сдержанно поблагодарила за подарок, затем положила куклу обратно в коробку и поставила под елку.

— Разве она тебе не понравилась? Все маленькие девочки мечтают о такой кукле. Ты не представляешь, с каким трудом я ее купила.

— Она симпатичная, мамуля.

Нора терпеть не могла, когда ее называли мамулей и постоянно напоминала Энн-Линн, что следует говорить «мам» или «мама». «Мамуля» годится только для малышей.

Энни взяла куклу с собой в школу. Когда же она вернулась домой без нее, Нора рассердилась. Она была уверена, что Энни потеряла ее подарок.

— Ты хоть представляешь, сколько мне пришлось заплатить за эту куклу? Двести долларов! Лучше бы я купила тебе какую-нибудь попроще!

Но еще больше усложняя ситуацию, Энн-Линн разрыдалась и призналась, что не потеряла куклу, а отдала ее девочке, которая получила на Рождество только пазлы с рождественскими картинками. И теперь, стоя у витрины с игрушками, Нора вспомнила, как она тогда разозлилась. А как ей было не разозлиться? Она отстояла очередь, заплатила безумные деньги за вещь, которая понравилась бы любой нормальной девочке… И что сделала ее дочь? Отдала подарок, словно он ничего не значил для нее.

Словно и я для нее ничего не значу. Слезы щипали Норе глаза, пока она рассматривала витрину с игрушками. Сколько я сделала всего для своих детей, а разве они это ценят? Их нисколько не волнует то, что я чувствую. Их интересует только их собственная жизнь. Когда Майкл в последний раз мне звонил? В День матери в прошлом году? Энни-то, конечно, звонит, но всегда от Лиоты. И почему она все время спрашивает, не хочу ли я зайти на чашечку чая? Чтобы показать мне, сколько любви и времени она отдает бабушке? И мать, и Энни прекрасно знают, что я не хочу ехать к ним ни на чаепитие, ни на что другое!

Она закусила губу и чуть не расплакалась. Ее бросило в жар от мысли, которая вдруг пришла в голову. Оба ее ребенка такие эгоистичные! Знают ли они о том, что ведут себя жестоко?

Они обидели меня. Значит, я должна обидеть их! И это пойдет им на пользу. Они бросили меня. Значит, я брошу их. Хорошо бы оставить письмо, которое мой адвокат прочтет им вслух, и там будет написано, почему я лишаю их всего.

И тогда они пожалеют… почувствуют свою вину, поймут, как плохо с ней обращались. Если бы у нее была неизлечимая болезнь, например рак, она бы мучилась несколько месяцев…

Может быть, тогда они пожалели бы. И Фред тоже.

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Беда в том, что она абсолютно здорова. Физически. Она всегда следила за своим весом, занималась физкультурой, правильно питалась. Но все равно ей приходилось обращаться к врачу по поводу сердцебиения, болей в животе и мигрени.

Она умирала. И нисколько не сомневалась, что это так. Она чувствовала боль во всех суставах. Должно быть, это рак или что похуже. Она проходила тест за тестом, сдавала кровь, пила барий и делала рентген. Когда же у нее ничего не обнаружили, она настояла, чтобы ее направили на магнитно-резонансную томографию. Сегодня она получила результаты.

Врач, не увидевший никаких отклонений от нормы, поставил диагноз — стресс с последующими психосоматическими изменениями — и посоветовал ей сходить на консультацию к психотерапевту, Разозленная Нора сообщила ему, что уже много лет ходит к психотерапевту, и никакой пользы, наоборот, ее жизнь стала еще более отвратительной, чем прежде. Она расплакалась и заявила, что хочет умереть. Хочет, чтобы у нее был рак.

Вот тогда они все пожалеют, что так обошлись со мной!

Доктор еще некоторое время поговорил с ней, убеждая отправиться в какой-нибудь санаторий в горах Санта-Круз, где она сможет отдохнуть, побеседовать с адвокатом и пересмотреть свою жизнь.

Он считает меня сумасшедшей.

Она сжала виски руками. Что ж, вполне возможно. Вполне может оказаться, что ее ожидает нервный срыв. А если такое случится, в этом не будет ее вины. Просто никто ее не любит. И никогда не любил. Даже ее собственная мать…

Господи, почему? Я не понимаю. Я ведь так старалась. Я все делала правильно, а получалось наоборот. Все, что я затеваю, приводит не к тому результату, на какой я рассчитывала. Оба мужчины, которых я любила, теперь ненавидят меня. Оба моих ребенка не желают со мной разговаривать.

Наверное, я слишком их всех любила? Мне нужно было больше любить себя и не тратить время, не транжирить деньги на мужей и детей. Нужно было заботиться только о себе.

Она, наконец, отвернулась от витрины и двинулась дальше, мимо других женщин, которые тоже прохаживались по гипермаркету. Некоторые из них катили коляски с детьми, другие разговаривали с друзьями, кое-кто сидел на красивых скамейках, наблюдая за покупателями. Нора остановилась у витрины с подарками.

А почему бы ей не купить что-то для себя? Что-нибудь новенькое, отчего ей сразу станет лучше? Пора побаловать себя. Войдя в секцию подарков, она огляделась и, заметив в дальнем углу забавную игрушку, наконец, улыбнулась, настолько бесполезной показалась ей эта вещица. Нора решила купить ее, несмотря на дороговизну. Давно пора сделать что-то для себя, а не для других. Наличных денег оказалось немного, и она решила расплатиться по кредитной карточке Фреда, которой он разрешал пользоваться. После нанесенной им обиды она посчитала себя просто обязанной снять с его счета немного денег. Сделав покупку, она вышла из магазина.

Но сладкое и волнующее чувство радости быстро улетучилось. В то время, когда Нора подходила к месту парковки своей машины, она уже спрашивала себя, зачем потратила пятьдесят долларов на эту мягкую игрушку. Что скажет Фред, когда увидит чек? Конечно, на нем не написано, что куплен именно медвежонок, указан только магазин, где он был продан.

Сев в машину, она вытащила из сумки игрушечного медвежонка и стала рассматривать его, пытаясь заново ощутить ту бессознательную радость, которую эта игрушка поначалу вызвала у нее. Может, она подумывает о будущих внуках? Нора чуть было не расплакалась. Если когда-нибудь ее дети станут родителями, может, тогда почувствуют то, что чувствует она? И поймут, наконец, какой хорошей матерью она была. И непременно оценят все, чем она пожертвовала ради них. Может быть, тогда…

Вдруг в ее памяти возникла картина из ее собственного детства: Лиота на коленках работает в саду и смотрит в сторону дома, a по ее щекам текут слезы.

Где я была? Почему не рядом с ней?

Нора закрыла глаза.

Я все время помогала бабушке Рейнхардт. Только ей. И бабушка все время повторяла, что она без меня как без рук.

И опять со злостью вспомнила, что мать никогда не помогала ей, никогда не заботилась о других, а только исполняла свои прихоти.

И все равно образ плачущей матери стоял у нее перед глазами. За этим воспоминанием последовали другие, и ей показалось, что она ощутила прикосновение руки бабушки Рейнхардт.

— Твоя мама полагает, — говорила она, — что можно впустую тратить время на выращивание цветов, но у меня много своей работы. Ты будешь хорошей девочкой и поможешь мне приготовить ужин.

Гнев понемногу прошел, однако Нора никак не могла успокоился. Она бросила сумку с игрушечным медвежонком на заднее сиденье, завела машину и тронулась с места.

Ей не давала покоя мысль об одиночестве. Больше всего на свете она боялась остаться одна и делала все возможное, чтобы избежать такой участи. Теперь Нора понимала, что ей не миновать одиночества, и эта мысль приводила ее в ужас, который заставлял судорожно сжимать руль. От душевных терзаний и физической боли у нее перехватывало дыхание и глаза наполнялись слезами.

У меня есть муж.

У меня есть дети.

А я все равно остаюсь одна.

Машина Фреда была в гараже. Значит, он уже дома. Нору охватил смутный страх. Ей стало неловко за то, что она без толку болталась, глазея на витрины. И все ради чего? Надеялась, что на душе станет лучше? А стало еще хуже, Фред вернулся раньше, и теперь она не знает, что приготовить ему на ужин. Даже не помнит, вынула ли она что-нибудь из морозильника? Кажется, нет. Разве могла она думать о еде, когда в скором времени доктор должен был сказать ей, что она вот-вот умрет от какой-то страшной болезни?

Взяв из машины сумку с игрушкой, Нора отперла дверь, ведущую из гаража в дом. Тут она задержала дыхание, чтобы успокоиться и быть готовой ко всему. На кухонном столе увидела коробку, в которой лежала недоеденная пицца. В гостиной на столике стоял бокал с вином. Фред сидел перед телевизором. Даже дома он всегда выглядел опрятно — это было его отличительной особенностью. Он был одет в домашние брюки цвета хаки и свитер цвета морской волны. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые с годами приобретали еще больший шарм.

Господи, прошу Тебя, не дай ему разлюбить меня, как это случилось с Брайаном и Дином. Пожалуйста.

Фред посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала тревогу.

— Что сказал доктор, Нора?

— Ты приехал домой пораньше, чтобы узнать об этом?

— Я беспокоился. Тебя долго не было.

Она положила на стол свою сумку.

— Мне надо было пройтись по магазинам. — Голос ее неожиданно для нее самой дрогнул. — Присмотреть какой-нибудь подарок.

Конечно, она не станет говорить, что это подарок для нее.

— Так какой диагноз тебе поставили?

— Со мной все в порядке. Я здорова, как лошадь. Доктор считает, что это нервное расстройство, вызванное нанесенной мне обидой.

Его губы плотно сжались.

— Может быть, ты сама это придумала?

Нора не могла сдержать слез и, закрыв лицо руками, зарыдала.

Лучше бы она умерла. Лучше бы ее машина упала в пропасть или врезалась в дерево. Тогда бы дети пожалели, что так плохо с ней обращались.

Она почувствовала, как руки Фреда обвились вокруг ее талии.

— Я люблю тебя, — нежно сказал он и привлек к себе. — Ты сводишь меня с ума, Нора, но я тебя люблю.

Она прильнула к нему всем телом и зарыдала, подумав о том, как пренебрегала им в последнее время.

— Я не достойна тебя.

— Да, не достойна, — попытался пошутить он. — Просто ты достойна быть счастливой, как я полагаю.

Она слегка отстранилась от него, чтобы увидеть его глаза, и улыбнулась сквозь слезы.

Что бы она без него делала? И сразу же опять вспомнила, как вчера нагрубила мужу. А ведь именно ее забывчивость стала причиной его неприятностей.

— Ты мне всегда все прощаешь. — Она прекрасно понимала, что на свете нет человека добрее, чем Фред. Его удивительная душевна мягкость всегда привлекала ее.

— Нам надо что-то делать, Нора. Так продолжаться не может.

На какое-то мгновенье ее охватил животный страх. Точно так же начинались два ее предыдущих развода. Сначала ее нежно ласкали, а потом отталкивали.

«Ты была первой женщиной, которую я полюбил», — сказал ей Брайан за день до их расставания. Теперь у нее осталась только его прощальная записка, если не считать квитанций о переводе денег на содержание детей. Удивительно, как исчезают мужчины: быстро и бесследно. Эго было непостижимо.

Правда, расставание с Дином получилось не таким легким.

«Если ты захочешь что-нибудь сказать мне, передай через своего адвоката».

Нора внутренне содрогнулась, вспомнив об этом.

Я не переживу еще одного развода. Господи, помоги мне. Я не переживу.

Она сделает все, что захочет Фред, только бы не очередной развод. Как измучила ее бесконечная борьба. Она устала и от жизни от самой себя.

— Наверное, ты прав, — сказала она кротко. — Как нам быть?

— Для начала надо встретиться с пастором.

— Я ему не нравлюсь. — Hора высвободилась из объятий мужа. — Я была у него пару недель назад, просила помочь мне.

— И что?

Она скрестила руки на груди, словно приготовилась к защите:

— Он сказал, что я не христианка.

— Почему он так считает?

Нора почувствовала, что муж не верит ей.

— Он не прямо высказался, а намекнул.

— И что же ты ему ответила?

— Напомнила, сколько денег мы отдали за все годы, что были прихожанами, и ушла.

— Я и раньше подозревал, что он так думает, — совсем тихо и задумчиво произнес Фред.

— Что-то не припоминаю.

Фред молчал, понимая, что слова не нужны. Ей и без того было стыдно, неловко и неспокойно. В чувствах и в мыслях царила такая неразбериха. Не хотелось думать ни о пасторе, ни о том, что он сказал, ни о том, что она ответила…

Нора повернулась к Фреду:

— Может, съездим куда-нибудь на недельку? Например, в Сан-Франциско. Попробуем разобраться с нашими проблемами. И побудем там вдвоем, только ты и я.

— Мы и так здесь вдвоем, Нора.

Эти слова задели ее за живое.

— Не надо напоминать мне, что Энни, не попрощавшись, ушла из дома, — с обидой в голосе проговорила она и отвернулась от мужа. — Фред, ты жесток, а у меня был тяжелый день. — У нее снова разболелась голова. — Сегодня утром я позвонила Энн-Линн. Не знаю, был ли у нее действительно урок или она соврала мне, чтобы прекратить разговор, но она даже не захотела выслушать, как мне плохо и какие трудности я переживаю, — с горечью проговорила она.

Если посмотреть со стороны, то ничего особенного с ней, Норой, не происходит. Все это лишь ее фантазии. Стресс. Кто виноват в том, что с ней случилось?

Фред обнял ее за плечи:

— Энни уже взрослая, Нора. Ты не можешь заставить ее вернуться домой и снова стать твоей маленькой доченькой.

— А я и не заставляю.

У него опускались руки, когда он понимал, как трудно ей что-либо доказать.

— Разве нет? Да все время, пока она жила здесь, ты управляла ею. А ей надо научиться жить самостоятельно.

— Да, ты не пыталась, ты просто делала это. Бедная девочка не могла вздохнуть без того, чтобы ты не сказала ей, сколько глотков воздуха следует сделать.

— Как ты можешь такое говорить? Все, что я делала, было продиктовано моей любовью к ней.

— Сколько я знаю тебя и Энни, ты только и делаешь, что распоряжаешься ею. Она не видела твоей любви — один контроль. Более того, могу сказать тебе, что горжусь Энни. Она молодец, что нашла в себе силы уехать.

Нора не поверила своим ушам.

— Гордишься?

— Да, горжусь!

Волна бешеной злобы поднялась в ее душе.

— Тебе просто надоело ее присутствие здесь. Ты это хотел сказать? Ты просто ревнуешь Энни ко мне. Ты никогда не понимал, что по духу мы с ней близкие люди. Потому что она не твоя, а моя дочь.

Нора видела, как он мрачнеет от этих слов, как переживает. И пусть мучается. Он первый обидел ее.

— Ты только и ждал ее ухода, чтобы я могла принадлежать одному тебе и выполнять любые твои желания.

Она извергала поток гневных слов, а в душе призывала себя остановиться.

Зачем ты так унижаешь его? Остановись! Остановись!

Но поток слов не иссякал, унося с собой все добрые намерения и оставляя им обоим горечь обиды и сожаление.

Сколько же слов надо сказать, чтобы нанести непоправимый ущерб человеку?

Наступила долгая пауза, и после тягостного молчания раздался тихий голос Фреда:

— Хоть когда-нибудь в своей жизни, Нора, ты сделала то, что хотел кто-то другой, а не ты сама?

— Я всегда все делала для других. Для своих детей с момента их рождения. Тебе не понять, потому что у тебя нет своих детей.

— Я хотел, Нора, чтобы они были, но ты не захотела.

— Только не надо упрекать меня, Фред. Как можно было заводить ребенка, когда Майкл учился и Энни нужно было уделять внимание. — По выражению лица Фреда она поняла, что ее слова не долетают до него и, словно эхо, возвращаются к ней. — Я люблю Энни.

— Может быть, и любишь, но себя ты все-таки любишь больше. Ты во всех и во всем прежде всего любишь себя.

Она набросилась на Фреда, как мать, у которой отнимают ребенка:

— Как только у тебя язык повернулся сказать такое после всего, что я сделала для детей? Когда Энни уехала, я лишилась всего. Ты не мог не видеть, как я переживала!

— О да, я видел. Все видели. Но только ты потеряла совсем не детей и не по этой причине несчастна. Ты потеряла возможность контролировать дочь. Ты не думала о самой Энни, о ее будущем. Тебе хотелось, чтобы дочь жила по твоим законам.

— Но она сама хотела поехать в этот колледж.

— Нет, Нора. Хотела ты. А раз ты этого хотела, то и ехала бы учиться сама. Я всегда хотел задать тебе один вопрос. Почему ты не пошла учиться? Что тебя останавливало?

— О чем ты говоришь! В сорок пять лет я должна была сесть за парту?

— Вот видишь, как ты сопротивляешься, чтобы жить, как тебе хочется? А других ты принуждаешь, не спрашивая об их желаниях. Все, к чему сводилась твоя забота, это запугать детей и не дать им жить самостоятельно.

Нора пришла в ярость.

— Как ты можешь говорить такие жестокие вещи?

Фред вздохнул:

— Могу, потому что это горькая правда, и ты, наконец, должна услышать ее от человека, который любит тебя.

— Любит? Да разве это называется любовью? Тебе не дано понять, что в любви превыше всего!

Фред уселся перед телевизором и стал смотреть на экран.

— А ты никогда не спрашивала себя, почему Майкл не звонит и не приезжает? А ведь он был первым, кто сбежал от тебя. Heт, пожалуй, первым был Брайан Таггарт.

Вот этого издевательства она уже не могла вынести.

— Я ненавижу тебя. — И слезы потоком, хлынули из ее глаз.

— Потому что никогда прежде ты не смотрела правде в лицо.

— Это неправда. Майкл беспокоится.

— Интересно о ком? — щелкнув пультом, спросил Фред.

О себе самом, — пронеслось в голове у Норы. Но она не собиралась сдаваться.

— Ты же не знаешь моего сына так, как знаю его я.

— Я знаю его мать. Мне достаточно этого. — Он намеренно прибавил громкость.

Нору затрясло от возмущения. Схватив свою сумку, она поднялась к себе. Швырнув ее на кресло, сдернула с себя дорогой блейзер из верблюжьей шерсти и открыла стенной шкаф. Дрожь все не унималась. Она присела на край кровати. Слова Фреда продолжали звучать в ее ушах.

«Видишь, ты все делала по-своему… и думала, что можешь решать за других…»

Ей хотелось крикнуть, что он ошибся.

А ты посмотри вокруг.

Нора подняла голову и обвела глазами изящную мебель, дорогие портьеры, эксклюзивные бледно-персиковые обои ручной работы, которые были сделаны на заказ в одной из галерей Сан-Франциско. Все подбирала сама, не задумываясь о цене. Тысячи долларов ушли на то, чтобы комната отвечала ее требованиям. А спрашивала ли она когда-нибудь Фреда, чего хочет он?

Все комнаты в этом доме она обставила по-своему, включая комнаты Майкла и Энни. Любовь к своим детям она выражала в самых дорогих приобретениях. Только высшего качества вещи. Только высшего качества одежда и игрушки, лучшие школы, лучшие педагоги, лучшее окружение и достойные друзья, самая богатая церковь.

И зачем все это? К чему это привело?

«Видишь, ты все делала по-своему…»

Я пожертвовала собой ради их блага!

Она услышала тихий, слабый голос в глубине своей души:

А так ли это, милая Моя?

Да, это так! Я хотела, чтобы у Майкла и Энн-Линн жизнь было лучше, чем у меня. Я хотела быть для них лучшей матерью, чем была для меня моя собственная мать. Я хотела дать им все, что когда-то хотела иметь сама. Я всегда хотела… Я хотела… любви.

Нора закрыла лицо руками и заплакала жалобно и тихо над всем, что подсказал ей внутренний голос.


Бледная как полотно, с заплаканными глазами, Рут вышла из ванной комнаты и пристально посмотрела на Корбана.

— Угадай, что это? — Она протянула ему какой-то предмет из белого пластика.

— Что? — Корбан пытался угадать, что же это могло быть, в то время как Рут сверлила его злым, уничтожающим взглядом. — Да что это в самом деле?

— Тест на беременность, вот что, — с ненавистью проговорила она. — А что еще может быть? — И, давая ему понять, чья в том вина, поднесла к его лицу. — Видишь? Синий цвет! Результат положительный. — Она ткнула пальцем в «предательскую» зону.

Он почувствовал, как кровь прихлынула к его лицу. Ему стало жарко, потом холодно.

— Я думал, что ты принимаешь таблетки.

— Принимаю. Но не я одна должна следить за этим.

— Я не то хотел сказать. — Он пытался сохранять спокойствие. — А давно это?

— Два месяца. Или три. Я не знаю! И не знала до тех пор, пока несколько дней назад меня не начало тошнить по утрам. — Руг швырнула тест в корзину и снова обрушилась на Корбана. — Джесси сказала, что это может быть от беременности, вот я и решила проверить.

Корбан не находил слов. Ребенок! Первая мысль, которая пришла ему в голову, — как страшно оказаться в такой ситуации и как ему выйти из нее. Последние несколько недель он чувствовал, но боялся признаться себе в том, что больше не любил Рут Колдуэлл. На самом деле он вообще не был уверен, что испытывал к ней что-нибудь, кроме физического влечения. С первых дней их совместной жизни он сомневался в чувствах Рут. Мотивы ее поведения были очевидными: она нуждалась в спонсоре, который оплачивал бы ее обучение. А квартира Корбана, его машина и счет в банке ее вполне устраивали. О таких намерениях догадаться несложно, тем более если человек этого не скрывает.

Теперь все стало намного серьезнее.

— Хватит так смотреть на меня! — крикнула она раздраженно.

— А как я смотрю?

— Так, будто это я подстроила свою беременность.

— Нет, я знаю, что ты не могла сделать этого.

— Верно. Меньше всего мне хотелось бы забеременеть. — Она осмотрела себя таким взглядом, будто ей самой было неприятно касаться собственного тела. — Я уже прибавила два фунта. — Она расплакалась. — Почему это должно было случиться со мной? Все было так хорошо!

Хорошо?

Он почувствовал, что на лбу у него выступил пот. Сердце застучало так, будто вот-вот выскочит из груди, и внутри все похолодело. У Рут будет от него ребенок. Он посмотрел на лежавший в корзине тест, и его сердце затрепетало. Что это? Стыд? Страх? Изумление? Его охватили смешанные чувства. Нужно все обдумать, а Рут мечется, как зверь в клетке. Ему так хочется поддержать ее и успокоить.

— Мы что-нибудь придумаем, Рут.

— Что придумаем? — Она замерла, буравя его взглядом.

— Что нам делать дальше. — Корбан встал и подошел к девушке. — Это наша общая проблема, не только твоя.

— Не понимаю, как такое могло случиться, — пожав плечами, тихо сказала Рут. — Я была так осторожна.

Она заплакала, и Корбан привлек ее к себе. Удивительно, но он никогда не видел Рут плачущей и даже не слышал, чтобы она плакала. Он думал, что она вообще не способна на это.

— Все будет хорошо. — Он утешал ее, поглаживая по спине, как утешает взрослый мужчина маленькую девочку. Ему нравилась роль утешителя, он даже получал от этого удовольствие. Паника закончилась, и можно спокойно все обдумать. Он ощущал себя ее покровителем. — Некоторые заводят детей и раньше, даже не окончив школу.

Рут вдруг застыла в его объятиях.

— Уж не предлагаешь ли ты оставить ребенка? — Она отстранилась от него. — Выбрось это из головы, Кори.

Внутри у него все похолодело, когда он заглянул ей в лицо.

— А почему бы и нет? Ведь ты успеешь закончить учебный год до того, как…

— Ни за что! — Она посмотрела на него испепеляющим взглядом. — Ты в своем уме?

Он нахмурился:

— Я окончу университет в июне.

— Но я не окончу. — Рут отвернулась от него, ушла в другой конец комнаты и села на стул. Сжав руками колени своих красивых длинных ног, она смерила его холодным взглядом.

— А как же дальнейшее обучение, Кори? — спросила она. — Ты собирался окончить университет с отличием и уже прошел собеседование в Стэнфорде. И мне еще год учиться…

— Tы могла бы перевестись.

— Да что ты говоришь? А кто, интересно, будет платить за мое обучение? Санта-Клаус? Мое место здесь. Я не могу переходить в любое учебное заведение, какое захочу. У меня нет спонсора.

Она с такой ненавистью высказала свои доводы, что ему стало неприятно и внутри все похолодело. Как он мог увлечься такой девушкой? Ее глаза горели. Вдруг она догадается о его чувствах? Что если они написаны у него на лице? Но Рут кусала губы и не смотрела в его сторону. Однако ее слова уже раскрыли ему суть их отношений, так что исправлять что-либо не имело смысла. Она снова повернулась к нему, и взгляд у нее был встревоженный.

— Мы с тобой всегда могли договориться, Кори. И первым делом знали, что надо получить образование, а уж потом…

А что потом? Как теперь жить? Действительно, он никогда не думал о будущем. Как же у него погано на душе! Он знал, что не может пообещать платить за ее обучение, тем более в Стэнфорде.

Но ребенок. Его дитя. Он думал о выборе, который встал передним.

— Послушай, — начал он осторожно, — я еще не твердо решил, ехать мне в Стэнфорд или нет. Ничего страшного, если мы останемся здесь, в Беркли.

— Но ты ведь хочешь поехать в Стэнфорд, и я знаю об этом. Так что не надо говорить, будто это не так. Если ты останешься здесь, то возненавидишь меня за то, что я разрушила твои планы.

— Ни в коем случае.

— Открой глаза, Кори. — Ее лицо побледнело и стало суровым. — Я пропустила две лекции на этой неделе, потому что мне было очень плохо. Думаю, это называется утренним токсикозом. Только к вечеру прихожу в себя. Представляешь, сколько я еще пропущу? Мне не закончить даже этот год!

Он прекрасно понимал, к чему она клонит. Все ее аргументы в пользу аборта, и все они неопровержимы. Неужели наступит момент, когда ему придется признать это? Теперь он не был уверен, что даст свое согласие. Этот ребенок был его ребенком. Рут все говорила и говорила, а он вдруг испытал необыкновенную нежность к этому чуду. И при чем тут аргументы, объяснения, разумный подход, правильные решения?

От мысли, что она все-таки сделает аборт, Корбану стало совсем плохо.

— Конечно, сейчас не самое лучшее время. — Он с осторожностью подбирал слова. — Всегда можно найти выход из положения. Если ты не захочешь воспитывать ребенка, мы найдем для него приемную мать.

— Я что-то не понимаю. Ты полагаешь, что я могу его оставить? — Она вскочила с места и вновь заходила по комнате. — Мы говорим не о какой-то посторонней вещи. Кори, это моя жизнь!

— Я знаю, Рут, но это мой ребенок.

Она остановилась и со злобой уставилась на него:

— Не могу поверить. Это еще не ребенок. Не называй это ребенком.

— Избавь меня от своего феминистского дерьма, Рут. Мы оба проходили анатомию и физиологию. Я клянусь, что буду заботиться о тебе, что буду за все платить. Я не снимаю с себя ответственности. Я даже женюсь на тебе, если хочешь.

— Спасибо за романтичное предложение, — она отвернулась, обхватив себя за плечи.

Корбан устыдился и, подойдя к Рут, обнял ее.

— Я не хотел, чтобы все так вышло. — Он не разнимал своих рук. — Мне, правда, жаль. Если бы я мог что-то изменить, то сделал бы это. Я знаю, что ты ничего не подстроила. Знаю, как много значит для тебя учеба. И я не прошу тебя бросать университет. Просто посиди дома несколько дней, хорошо? Потом мы все обдумаем. Все тщательно взвесим. Неужели не сможем найти верное решение? Мы рассмотрим все варианты.

Корбан почувствовал, как ее плечи поникли.

— Мне страшно. Мне так страшно, Кори, — дрожащим голосом проговорила она.

Корбан нагнулся и поцеловал Рут в изгиб шеи.

— Мне тоже.

Но он боялся, что им страшно по разным причинам.


— Эй, вы, там! — прокричала появившаяся в дверях своего дома Лиота. — Оставьте этих детей в покое или я вызову полицию!

Два подростка, которые напугали детей Арбы Уилсон, послали ей отборные ругательства и тут же пустились наутек вниз по улице. Выйдя на крыльцо, Лиота сказала детям:

— Зайдите во двор, троица! На улице вы легкая добыча для любого хулигана. Разве ваша мама не велела вам играть во дворе?

Она распахнула перед ними двери.

— Зайди в ванную и умойся, Вермонт.

— Меня зовут Нил.

— В своем доме я буду называть тебя Вермонтом. А теперь иди в ванную.

Девочки плакали. Лиота задвинула щеколду на двери-ширме и заперла входную дверь на два замка.

— А вы обе следуйте за мной.

На кухне она сняла с сушилки два полотенца, намочила их под краном и дала по одному каждой девочке.

— Вытрите слезы и скажите мне, чего хотели от вас те два парня?

— Чтобы Нил пустил их в дом.

Нил появился в дверях и приложил мокрое полотенце, как компресс, к своему глазу.

— Ты смелый мальчик, — похвалила его Лиота.

— Я не мальчик.

— О, ради всего святого! Хорошо. Ты смелый молодой человек. Так тебе больше нравится? А теперь сядь в кресло и успокойся.

— Но почему я?

— Если не сядешь, я отдам твое печенье и молоко девочкам.

Нил быстро сделал то, что ему велели.

— Мама будет беспокоиться, где мы, — сказала одна из них, утирая слезы.

Лиота похлопала ее по плечу.

— Она знает, солнышко. Я сказала вашей маме, что вы можете приходить ко мне. Здесь вы будете в безопасности. Так, Каролина, садись сюда. Индиана, ты можешь взять мой стул. Когда ваша мама возвращается с работы?

— В шесть часов, — ответила девчушка. — Она обещала принести нам жареных цыплят.

— Это ее любимые. — Нил кивнул в сторону Кении-Каролины. — Мама принесет их, потому что сегодня день рождения у нашей сестры.

— Твой день рождения? И сколько же тебе исполнилось лет, Индиана? — обратилась Лиота к Тунисе.

— Семь.

— Так, а мне двенадцать раз по семь. Сколько же это?

— Восемьдесят четыре, — подсчитал Нил через несколько секунд, а потом добавил: — Старая.

— Смелый мальчик и считать умеет. Похоже, у тебя впереди большое будущее, если, конечно, научишься держать язык за зубами, пока не подключишь мозги.

— Вы смешно говорите, — прыснула Индиана.

— Это называется английский, дорогая. Я не знаю эбоникс[24].

Лиота положила на красивую фарфоровую тарелку покрытые глазурью фигурные печенья. Но пока она наливала в стаканы молоко и ставила их на стол, печенье уже закончилось. Туниса-Индиана оставила для нее три штучки. Уилсоны были хорошо воспитанными детьми, поэтому поблагодарили ее. Даже Нил-Вермонт, который отложил в сторону мокрое полотенце. Его глаз собирался распухнуть как раз к приходу его матери.

Лиота взяла с ладошки Тунисы три печенинки, оставленные для нее, и дала всем детям по одной штучке. Пакетик печенья стоил три доллара и восемьдесят девять центов. Это по сниженной цене. Лиота представила, сколько порций жареных цыплят надо купить, чтобы прокормить растущих детей, и поняла, почему Арбе Уилсон приходится так много работать.

После шести прошло уже два с половиной часа. Смирившись с этим обстоятельством, Лиота достала еще продуктов.

Три маленьких проглота насытились только после того, как выпили две банки фруктового коктейля и съели по два куска хлеба и одному ломтику сыра. Лиота уже перестала подсчитывать свои убытки и получала настоящее удовольствие, оттого что в ее кухне эти маленькие воробушки чувствовали себя легко, о чем-то щебетали и без конца смеялись. Энергии им хватило бы, чтобы бегать, как зайчики «Энерджайзер».

— Можете посмотреть телевизор, — предложила Лиота, выбрав для детей такое место, где бы они немного успокоились и находились в безопасности.

Дети проследовали за ней в гостиную. Но по телевизору, кроме ток-шоу и мыльной оперы, смотреть было нечего.

— Жаль, что у меня нет детских книг. Я могла бы почитать вам.

— У меня в рюкзаке есть книжка, — вспомнила Туниса. — Я взяла ее в школьной библиотеке.

Лиота никак не ожидала, что маленькая гостья пулей вылетит из ее дома на улицу. Обеспокоенная тем, что хулиганы могут быть где-то поблизости, она решила выйти на крыльцо и подождать ее возвращения. Девчушка помчалась к своему дому, хлопнула одной дверью, другой, и не успела Лиота оглянуться, как та стояла перед ней на крыльце с книжкой в руках.

— Ты хорошо закрыла дверь своего дома, Индиана? — спросила Лиота, когда запыхавшаяся от бега Туниса протянула ей книгу.

— Да, мэм.

— «Ветер в ивах». — Увидев такое название, Лиота улыбнулась. — Что ж, посмотрим, много ли мы успеем прочитать до возвращения вашей мамы.

Не прошло и нескольких минут, как раздался звонок в дверь. Лиота не могла сдержать возникшего у нее чувства разочарования. И прежде чем Арба Уилсон дошла до гостиной, ребятишки, перебивая друг друга, выложили ей все события дня — про происшествие на улице, про печенье с глазурью, фруктовый коктейль, хлеб, сыр. Арба Уилсон, смущаясь, пыталась заставить их замолчать, ей было неудобно перед Лиотой. Даже казалось, что она немного напугана. Нил запрокинул голову, и она осмотрела его глаз. Затем взглянула на Лиоту:

— Спасибо за помощь, миссис Рейнхардт. Я надеюсь, дети не доставили вам много хлопот.

— Ты можешь звать меня Лиотой, а они вели себя как истинные леди и джентльмен.

Когда Лиота начала читать книжку, дети сидели тихо, как мышки. К сожалению, она не успела дочитать историю до конца. А ей так хотелось этого. Но, смирившись, она взяла со стола листик почтовой бумаги, заложила им страницу и закрыла книгу.

— Не забудь свою книгу, Индиана.

— А завтра вы почитаете нам еще? — спросила девочка, положив книгу в рюкзак.

— Нет, Туни, — тут же вмешалась Арба, нежно поправив локоны дочери. — У миссис Рейнхардт есть более важные дела.

— Какие же? — сердито спросила Лиота.

— Неужели вы не против? — удивилась Арба.

— Мне бы тоже хотелось узнать, чем закончится эта история.

— Мам, ну можно нам?

— Пожалуйста? Можно? Можно? — спрашивала Кения, прижимаясь к маме.

— Умная женщина всегда знает, когда следует сдаться. — Лиота пыталась сдержать улыбку. Завтра среда. Корбан Солсек снова придет, чтобы сходить за продуктами. Нужно пополнить запасы. Она должна включить в список все необходимое и ничего не забыть.

14

Энни закрыла за собой входную дверь и, плюхнувшись на диван начала понемногу приходить в себя. Не переставая улыбаться, она набрала бабушкин номер. Ей казалось, что ответа пришлось ждать бесконечно долго.

— Алло, — наконец раздался в трубке мягкий голос.

— Бабушка, у меня есть прекрасная новость.

— Ты выиграла в лотерею кругосветное путешествие?

Энни засмеялась:

— Кое-что получше. У моего преподавателя живописи есть друг — владелец галереи, которая находится здесь, в Сан-Франциско, — и он хочет выставить одну из моих картин.

— Где выставить?

— Да говорю же, в своей галерее. На стене. На продажу. Мою картину, представляешь? О, бабушка, я не думала, что такое может случиться даже через миллион лет.

— Ради всех святых, почему нет? Любой, если он не глупец, поймет, что у тебя есть талант.

Как же она обожает свою бабушку!

— Но ты ведь никогда не видела моих картин и не знаешь, талантлива ли я.

— Мне не нужно видеть твои картины, чтобы знать. Талант у тебя в генах. Твоя двоюродная тетушка Джойс прекрасно рисовала. Прабабушка была виртуозной вышивальщицей. А твоя мать в шестнадцать лет шила не хуже профессиональной швеи.

— Мама шила? Ты шутишь, да? — Энни никогда не слышала о том, что мать брала в руки иглу.

— Нет, я не шучу.

— Я даже не знала, что она умела шить. — Если какая-то вещь требовала ремонта, она относилась в ателье.

— О, еще как умела. С тринадцати лет Эйлинора начала шить себе одежду. И делала это просто великолепно. Сначала в самых дорогих магазинах она смотрела, что было модно, затем покупала ткани на одной из крупных фабрик города и, когда кроила их, воплощала собственные замыслы. Она научилась обрабатывать швы не хуже, чем на той одежде, которая продавалась в эксклюзивных магазинах. У нее были большие способности к этому. У нее так хорошо получались салфетки, что она продавала их за пять-десять центов. — Помолчав немного, бабушка добавила: — Я сама удивляюсь, почему Эйлинора перестала шить.

А уж как Энни была удивлена!

— Я никогда не видела маму за шитьем.

— Это, конечно, странно. Почему бы ей не заниматься любимым делом?

— Возможно, не таким уж любимым, бабушка.

Сказать по правде, Энни не знала ничего, что могло бы нравиться ее матери. Даже к хождению по магазинам она относилась как к тяжелой обязанности. Все в жизни было ей в тягость. Зачем она выбрала этот путь?

— Эйлинора часами сидела в спальне за старой швейной машинкой бабушки Рейнхардт, которая использовала ее для штопки, — вспоминала Лиота. — Она показала моей дочери, как машинка действует, видимо, со штопанья все и началось. Когда твоей матери исполнилось шестнадцать, она попросила новую швейную машинку. Я хотела купить, но денег тогда не было…

Энни любила, когда бабушка вспоминала далекое прошлое. За последние несколько месяцев она узнала о своей матери больше, чем за все годы, прожитые ряд