Книга: Невеста рока. Книга вторая



Невеста рока. Книга вторая

Деннис Робинс

Невеста рока

Книга вторая

Невеста рока. Книга вторая

Часть II

НЕВЕСТА РОКА

Глава 15

Наступило Рождество.

Огромные снежные заносы, покрытые голубой коркой льда, простираясь по холмистой долине, отрезали Кадлингтон от всего мира. Никто из соседей не заглядывал к несчастной баронессе, несмотря на то, что все женщины в округе знали о ее беременности. Наиболее благожелательные из них могли бы пару раз навестить Флер, чтобы выпить с ней по стаканчику наливки, однако свирепая погода предоставила прекрасную возможность не делать этого.

Так что Флер все время оставалась в совершенном одиночестве. Но это отнюдь не волновало ее. Особенно же радовало то, что Сен-Шевиот долгое время пребывал в Лондоне. Если он изредка наведывался в замок, Флер не подвергалась, как раньше, его жестоким домогательствам. Ибо сейчас, когда она была беременна, он так сильно беспокоился о том, чтобы она родила здорового ребенка, что сдерживал себя и выполнял любые ее желания.

Он дошел даже до того, что утихомирил миссис Динглефут. Ибо один только вид этой омерзительной женщины приводил Флер в неимоверное расстройство. И она сообщила об этом мужу. Он рассмеялся и попытался отшутиться, назвав ее чрезмерно впечатлительной, однако она настояла на том, чтобы не иметь никаких дел с домоправительницей. Одетта тоже весьма не нравилась Флер, но француженка, которая была искусной портнихой и вышивальщицей, начала вместе с Флер готовить изысканную крохотную одежду для будущего малыша.

Когда миссис Динглефут получила от хозяина приказ больше не появляться на глаза ее светлости, а получать распоряжения относительно домашнего хозяйства через других слуг, ее злобное сердце переполнилось ненавистью к молодой госпоже. Если бы она могла совершить какую-нибудь подлость по отношению к Флер, то обязательно сделала бы это. Теперь ей оставалось только ждать удобного случая.

На Рождество Флер получила поздравление от семьи де Вир. Она знала, что Долли очень хотелось приехать в Кадлингтон. Но Флер так ненавидела ее за предательство, что разорвала ее письмо в мелкие клочки и не ответила на него. Ей не хотелось иметь никакого отношения к ненавистной родственнице. Недавно Долли овдовела. Ее муж Арчибальд скончался несколько месяцев назад, заразившись в Индии холерой. Одна из близняшек — Имогена — прислала Флер письмо, в котором сообщила, что, скорее всего, мама приведет им отчима этой весной — джентльмена с некоторыми средствами, и какая жалость, что кузина Флер hors de combat[1] и не сможет присутствовать на свадьбе.

Флер не стала поздравлять Долли. Даже если бы она была в состоянии приехать, ничто не смогло бы заставить ее присутствовать на этой свадьбе. Долли была ей отвратительна. Наверное, даже хорошо, что бедняга Арчибальд де Вир скончался, так и не узнав всей правды о том, как несчастную и беззащитную дочь Гарри Роддни силой вынудили сочетаться браком с Сен-Шевиотом.

Лишь одно письмо, пришедшее на Рождество, внесло немного тепла в измученное сердце Флер. Это было неожиданное послание от самой близкой подруги ее детства. Кэтрин Фостер. Та писала, что месяц тому назад вышла замуж за их общего эссекского друга, Тома Куинли.

Кэтрин писала:


Я часто думаю о тебе, дорогая моя Флер, и о тех счастливых днях, которые мы проводили вместе в имении Пилларз, когда были живы твои незабвенные родители. Мы с мамой пришли в чрезвычайное расстройство, узнав о постигшем тебя несчастье, и я бы, конечно, связалась с тобой намного раньше, но ты ведь не ответила на мое письмо перед твоим замужеством. И я решила, что, возможно, у тебя нет больше времени на нашу дружбу. Но теперь я стала миссис Томас Куинли, а милый Том стал моим дорогим мужем. Мы поселились в очень красивом и элегантном доме совсем неподалеку от Бишопс-Сторфорда[2].

Я испытываю непреодолимое желание снова увидеться с тобой и узнать твои новости. Подумать только, наконец ты стала баронессой Кадлингтонской! А помнишь, с какой неуверенностью ты говорила о своих чувствах, когда впервые появился Сен-Шевиот, чтобы засвидетельствовать тебе свое почтение? Правда, ходят всякие слухи, но я уверена, что это неправда. Мне хотелось бы верить, что ты счастлива и не стала теперь такой недоступной знатной дамой, чтобы забыть о мистере и миссис Томас Куинли…


Читая эти строки — на следующий день после Рождества, — Флер сидела возле камина в своем будуаре. В последнее время она много читала, стараясь убить время. В эти зимние дни очень рано темнело, а ночи казались долгими и мрачными. Слуга уже погасил свечи и поставил на ее столик лампу.

Флер уселась за секретер, чтобы ответить на письмо Кэтрин. «Увы, — подумала она, — если бы милая Кэт узнала правду!»

И поскольку эта правда была отвратительной, она не писала раньше своей лучшей подруге. Ей не хотелось, чтобы Фостеры узнали о ее злополучной судьбе и случившемся несчастье. И еще она боялась, что при встрече с Кэт или с кем-нибудь, кто знал ее прежде, она не сумеет скрыть ужасной душевной опустошенности, с такой силой постигшей ее.

Она писала Кэт ответное письмо, как вдруг услышала стук в дверь. Не поворачивая головы, она сказала: «Войдите», — думая, что явился кто-нибудь из слуг, наверное, Одетта, чтобы помочь ей надеть свободное бархатное платье перед ужином. Она всегда мерзла, несмотря на многочисленные камины. В ту суровую зиму холод пронизывал ее до костей, ибо замок был слишком огромен и подвержен сильнейшим сквознякам. Флер постоянно чувствовала недомогание. Доктор Босс пообещал, что, как только родится дитя, ей сразу станет гораздо лучше, но пока она еще не чувствовала никакого движения под сердцем, там, где находился будущий ребенок.

— Миледи… я вам не помешал? — раздался тихий юношеский голос.

Она выронила перо и быстро обернулась. Ее сердце подпрыгнуло от радости, когда она увидела Певерила Марша, который стоял в дверях, улыбаясь. Он был одет в скромный бархатный камзол с широким галстуком. Под мышкой Марш держал сверток. «А он изменился, — подумала она, — вид у него усталый, и он выглядит намного старше своих лет». Во всем его облике чувствовалась зрелость, хотя причины этого она не понимала. Ведь она не виделась с ним полтора месяца.

— Я пришел поздравить вас с Рождеством и вручить свой скромный подарок, — с почтительным поклоном произнес Певерил, приблизившись к ней. С этими словами он коснулся рукой свертка. — Я не мог явиться к вам вчера, миледи. Когда миссис Динглефут увидела меня около ваших покоев, она сообщила мне, что бесполезно предпринимать какие-либо попытки встретиться с вами, поскольку вы настолько плохо себя чувствуете, что не сможете принять меня.

Флер поднялась. Ее щеки заалели от гнева.

— Так. Значит, миссис Динглефут не подчиняется моим приказаниям, — раздраженно проговорила она.

— А сегодня я осмелился незаметно пробраться через весь замок к вашей двери, — признался Певерил. — Меня очень обеспокоили постоянные разговоры о вашем недомогании, миледи.

— Мое недомогание совершенно естественно в моем положении. И опасности никакой нет, но тем не менее я весьма признательна за ваше беспокойство, — тихо проговорила она.

— Вот теперь я наконец успокоился, — сказал он.

Они стояли молча, разглядывая друг друга. Кровь пульсировала в венах этих двух юных созданий, которым так долго отказывали в единственной отраде — находиться в обществе друг друга, обретая подлинное утешение. Юноша отметил признаки ее приближающегося материнства. Им овладело неприязненное чувство при мысли, что она скоро подарит барону наследника.

Ему страшно не хватало ее дружбы, и он всячески старался хоть украдкой увидеть ее. Он жадно выслушивал каждую новость о ней в помещении для слуг, несмотря даже на то, что не хотел слышать таких новостей. С превеликой неохотой он внес дополнения в портрет, написав все драгоценности, которые послал ему барон, украсив ими шею и запястья Флер. Однако для него как для художника его собственное произведение утратило при этом весь свой смысл. Просто появился еще один портрет, который должен занять свое место в галерее среди бывших хозяек Кадлингтона. Печальная мадонна теперь была украшена бриллиантами и выглядела крайне трагически. Певерил больше не мог видеть эту картину.

Словно прочитав его мысли, Флер проговорила:

— Я слышала, мой портрет уже в раме.

— Да, — произнес он, опустив взгляд, и признался: — Мне перестал нравиться ваш портрет, после того как я написал все эти драгоценности.

— Возможно, когда-нибудь я снова буду позировать вам, Певерил, — проговорила она.

— Хотелось бы так думать, миледи, — громко произнес он, с трудом сдерживая страстный порыв. Еле скрывая смущение, он протянул сверток. — Это мой скромный подарок вам на Рождество, — снова сказал он.

Развернув белую бумагу, запечатанную сургучом, Флер обнаружила маленькую картину в резной деревянной рамке, которую он сделал сам, как признался ей впоследствии. Картина была столь совершенна, что у Флер невольно вырвался возглас восхищения. На ней были изображены две изящные тонкие руки, сомкнутые вместе, словно в молитве, покоящиеся на крохотной подушечке ярко-красного бархата, по углам украшенной кисточками. Этот рубиновый фон подчеркивал ослепительную белизну и хрупкость рук. Длинные пальцы с миндалевидными ногтями переплетались и были воздеты к небу в молитве. Это были ее руки. Лицо Флер вспыхнуло и засияло от радости, которой Певерил никогда прежде на нем не видел. У него перехватило дыхание от этого зрелища. Сейчас она выглядела такой юной и такой счастливой.

— О! — воскликнула она. — Какая оригинальная работа!

— Вы знаете, чьи это руки? — шепотом спросил он.

Осторожно отложив подарок, она протянула руки к камину, подле которого сидела. В свете догорающих поленьев они казались совсем прозрачными. И она ответила:

— Да.

— Я запомнил каждую их линию, и мне страстно захотелось запечатлеть их красоту. Надеюсь, вы не рассердились на меня за это?..

— Рассердилась… — повторила она. — Да как я могу рассердиться?! Очаровательный подарок… какая прелесть эта маленькая картина! Это как шедевр голландских мастеров. Я всем сердцем благодарна вам за него.

Певерил, еще больше смутившись, неуверенно произнес:

— Надеюсь, его светлости она тоже понравится.

Флер понимала, что эти слова — лишь вынужденная формальность, ибо писал он ее руки только для нее одной.

— Я повешу картину здесь, в своей комнате, — проговорила она.

— Благодарю вас, — отозвался он.

Теперь они смотрели друг на друга с какой-то пугающей сосредоточенностью. Каждый наполнился внезапной теплотой, исходящей от другого. Певерил и Флер не произносили ни слова.

В этот момент в дверь постучали, и в опочивальню вошла Одетта. При виде Певерила она вскинула голову, отчего муслиновые ленты на ее чепце разметались в разные стороны. Одетта злобно косилась на него краем глаза. Он, не глядя на нее, поспешно покинул покои Флер, зная, каким жестоким и острым может быть язычок Одетты. Он понимал, что миссис Динглефут из какого-нибудь тайного укрытия исподтишка наблюдала, как он прокрался к опочивальне, и теперь прислала Одетту шпионить дальше.

Оставшись наедине со своими мыслями и мечтами, Флер молча разглядывала совершенное изображение ее рук. Затем сложила свои руки из плоти и крови так же волнующе и очаровательно, как на картине, приложила их ко лбу и горько зарыдала по радости жизни и любви, которые, казалось, навечно были ей заказаны.

Долгое время после этой встречи она не виделась с Певерилом.

Наступил февраль, свирепый, холодный. Все окрестности Бакингемшира лежали под ледяным покровом.

Закутанная с ног до головы в меха, леди Сен-Шевиот совершала короткие прогулки в санях, в качестве подарка доставленных из России по приказу барона. Это были веселые сани-розвальни, выкрашенные в красный и белый цвета и запряженные двумя упрямыми пони со звонкими колокольчиками на смешных подвижных шеях. Сен-Шевиот забавлялся, представляя свою жену некой сказочно богатой русской принцессой, которая, наверное, в таких же санях выезжала из своего дворца в Санкт-Петербурге. Когда он впервые демонстрировал перед Флер этот необычный экипаж с двумя грумами в новых ливреях, то сказал жене:

— Так вы сможете почаще выбираться из замка. Лошади же на этих дорогах постоянно оскальзываются. Это — уникальный подарок. Думаю, вы должны быть за него благодарны.

Она с холодным достоинством, но учтиво поблагодарила его, как это делала всегда, когда он привозил ей свои экстравагантные подарки.

— Весьма занятная идея, — заметила она при этом.

Сен-Шевиот мрачно посмотрел на жену.

— При виде вас никто бы не подумал, что вам занятно, — сказал он сердито.

Она отвернулась. Никогда она не могла воспринимать его как друга и любимого мужа, он был только человеком, убившим ее молодость.

На пятом месяце беременности совершенно исчезла тошнота, мучившая ее вначале. И она чувствовала бы себя превосходно, если бы не подавленность и постоянный голод сердца. Но хуже всего был страх перед будущим, когда ей снова придется делить с Сен-Шевиотом кров и постель.

Однако сейчас он не придирался к ней, старался вести себя крайне миролюбиво, конечно, только из эгоистически-корыстных побуждений. Этим февральским утром он сам отправился с ней на прогулку в веселых санях и радовался, когда поселяне оборачивались и, махая вслед руками, приветственно восклицали: «Да благословит вас Бог, милорд! Да благословит вас Бог, миледи!»

Флер грустно смотрела на этих людей, проживающих на землях, принадлежащих ее мужу. Их потрепанные одежды и бледные, изможденные лица болезненных детей печалили ее. С какой бы радостью она бросила им все драгоценности, тяжелым грузом висевшие на ней! Ей хотелось навестить их убогие лачуги, стать для них благотворительницей. Однако Сен-Шевиот запрещал ей даже близко подходить к их жилищам, ибо опасался, что она подхватит какую-нибудь болезнь. Он боялся заразы.

Во время их прогулки в санях они встретили Певерила с бежавшей за ним Альфой. Сен-Шевиот приказал кучеру (которого он соответственно одел в медвежий тулуп) на минуту притормозить. И обратился к Певерилу:

— Так у вас не останется времени нанести окончательный штрих на портрет внучки Растинторпов. Ведь вы так долго прогуливаетесь. А не обленились ли вы, мой юный друг?

Молодой художник в знак приветствия снял шапку. В этот неповторимый, волнующий момент он позволил себе задержать взгляд на красивой женщине, сидящей с опущенным взором, молчаливой и неподвижной в своих соболях. Певерил ответил:

— Портрет закончен сегодня утром, милорд. Я как раз направляюсь через поле к Растинторпам. За мной послала маркиза.

Сен-Шевиот затянулся сигарой, которую только что прикурил. Затем поправил меховой плед, лежащий у него на коленях. С серого неба падали крупные хлопья снега, было очень холодно и сыро.

— Похоже, старухе понравилась ваша работа, — произнес он. — А ведь она, похотливая старая карга, любит красивых парней… — Он вульгарно рассмеялся. — Ей угодно, чтобы вы написали портреты и других членов ее семейства, на что я дал мое согласие.

Избегая взгляда Флер, Певерил сказал:

— Если бы ваша светлость уделили мне время, мне бы очень хотелось обсудить с вами вопрос о моем отъезде из Кадлингтона.

Флер почувствовала острую боль в сердце, пронзившую его будто ножом. Она подняла огромные печальные глаза. Лицо ее оставалось лишенным всякого выражения. И все же она не смогла сдержать вздоха облегчения, охватившего все ее существо, когда Сен-Шевиот перечеркнул желание юноши обрести независимость.

— Чепуха! — прогремел он. — Зачем вы выказываете такое сильное желание покинуть замок, вы, неблагодарный болван? Останетесь здесь, пока это будет угодно моим друзьям, которые, кстати, тоже ваши покровители.

Не дождавшись ответа юноши, он приказал кучеру подхлестнуть пони, чтобы ехать дальше. Певерил стоял, не шелохнувшись, и смотрел вслед саням, удаляющимся по узкой, блестящей от льда тропинке, пока они не скрылись из вида. Колокольчики, привязанные к шеям пони, звонко позвякивали в морозном свежем воздухе. Порыв ледяного ветра обжег лицо молодого человека. Он надел шапку, поежился в своем плаще и медленно, с трудом двигаясь по снегу, продолжил свой путь. Желание быть ближе к ней росло в нем все больше и больше. Иногда он видел ее издали — наблюдал, как постепенно расплывается ее некогда тонкая талия. Он знал, что она носит в своем чреве ребенка Сен-Шевиота, но все равно обожал ее. Денно и нощно он страстно мечтал хоть немного облегчить ношу ее печали. Однако решил, что будет выполнять деспотические приказы Сен-Шевиота, пока не убедится в успешном рождении наследника. Все чаще и чаще он слышал разговоры среди слуг, что ее светлость слишком хрупка и нежна и, возможно, не перенесет родов. Эти разговоры приводили его в беспредельный ужас.



Миновал февраль. Снег постепенно начал таять, с холма вниз струились грязные потоки. Флер по-прежнему выходила в сад или выезжала в фаэтоне. Сейчас уже больше нельзя было кататься в удивительных русских санях.

Певерил подолгу задерживался у Растинторпов, на этот раз работая над новым портретом. Но иногда по вечерам, когда карета маркизы (которую любезно предоставляли ему для такого случая) привозила его обратно в Кадлингтон, он видел Флер. И они могли приветственно помахать друг другу рукой. Если они шли навстречу друг другу по парку, то останавливались и разговаривали, но всего несколько минут. Миледи очень стеснялась своей погрузневшей фигуры, ее словно мучила совесть. Ибо теперь она понимала, что любит Певерила со всей силой и нежностью женского сердца. И она печалилась по своей утраченной молодости. Сейчас любовь не могла что-либо изменить в ее жизни, к тому же Флер была глубоко нравственным существом, и ничто не могло побудить ее бросить тень на достоинство нынешнего положения — жены Сен-Шевиота.

Позднее, когда свирепые мартовские ветры сотрясали огромный замок и будущей молодой матери приходилось постоянно свертываться калачиком поближе к каминам, ее душевные и физические страдания усилились. Иногда рядом с ней сидел Сен-Шевиот, но ее общество, казалось, только смущало его. Тем не менее он был на редкость ласков и учтив, беспрестанно заботился о ее здоровье, то отдавая распоряжения, то отменяя их: ей нельзя делать то, ей надо делать это. Где-то он слышал, что будущей матери нужно пить какое-то особое молоко и есть редкую пищу. И он посылал за новыми коровами из Джерси[3], заказывал всевозможные деликатесы из лондонских магазинов и даже из Парижа. Флер была окружена подарками, от которых буквально задыхалась. Их без конца привозил Сен-Шевиот, всегда охваченный безудержным бахвальством. Иногда своими действиями он даже вызывал у нее смех.

— Вам надо быть веселой, иначе ребенок родится меланхоликом и будет таким же болезненным, как и вы, — выпалил Сен-Шевиот как-то вечером, когда приехал на несколько дней в замок. Сейчас он беспредельно радовался весенней погоде. Ясный апрель перешел в теплый нежный май. Лес стоял зеленый, а солнце все чаще освещало холмы и долины. — Как вам новые книги, которые я принес вам? Вы не находите их забавными? — сердито вопрошал он. — Я же говорил вам, что они занятны.

Она перелистывала страницы романов, угрюмо поглядывая на него, но была смиренна и послушна:

— Я стараюсь чаще смеяться, Дензил. Но это очень трудно, когда пребываешь в скверном расположении духа. Умоляю вас, перестаньте тревожиться о моем здоровье. Сейчас я чувствую себя превосходно, и доктор Босс сказал, что мне нечего бояться.

— Если он окажется не прав, я прострелю ему глотку, — пробормотал Дензил.

Она взглянула на него, ее прекрасные глаза горели презрением. До чего же он жесток и в любви и в ненависти!

Однажды вечером барон упомянул о картине Певерила, где были написаны ее руки.

— Наш юный гений становится дерзким. Он не просил моего разрешения подарить вам это. Однако как ему удалось так похоже написать ваши руки? Вы что, позировали ему… вы осмелились…

— Ведь он писал с меня большой портрет и запомнил их тогда. Он решил, что, подарив мне эту маленькую картину, тем самым выразит благодарность нам обоим.

— Не нравится мне это! — возразил Сен-Шевиот. — Пара рук… какая глупость!

— Наверное, они олицетворяют мгновение молитвы, но такие вещи вас совершенно не интересуют, — произнесла она с необычным для себя сарказмом.

Сен-Шевиот нахмурился и сердито посмотрел на нее. Она лежала на диванчике возле камина в маленькой гостиной, где они проводили время наедине. На ее плечи был наброшен кашемировый платок. Сен-Шевиоту показалось, что она выглядит не так болезненно, как обычно. Она сейчас чертовски красива, подумал он. Его бесконечно раздражало, что так и не удалось полностью сломить юную душу Флер.

— Что ж, раз вам угодна религия, то занимайтесь ею, леди Сен-Шевиот. Вы ведь слишком святая для меня. Не сомневаюсь, что ваша святость сделает вас прекрасной матерью.

Она промолчала. «Прекрасная мать, увы…» — с горечью подумала она. Несмотря на то, что роды приближались, она пока не почувствовала ни капли любви к ребенку Сен-Шевиота. Бедный нежеланный малыш! Конечно же, она будет добра к нему и, безусловно, постепенно полюбит. Ей оставалось ждать еще месяц, а затем все завершится. Она перестала жадно стремиться к смерти, поскольку понимала, что это грешная мысль, ибо если ребенок останется жить, а она умрет, то кто тогда станет ему матерью?

Сен-Шевиот раздраженно зашагал по комнате.

— Сегодня двадцать восьмое мая, — произнес он. — Босс сказал мне, что ребенок должен родиться до конца следующего месяца. И это хорошо, поскольку я надеюсь быть в Лондоне на коронации королевы.

Флер проявила совсем немного интереса к его словам. Но только внешне. Ибо ее всегда интересовали рассказы о молодой королеве Виктории. И она внимательно слушала Сен-Шевиота, когда тот начал обсуждать коронацию. Он сказал, что это будет одно из самых ярких и блистательных событий в истории страны. В посольство уже прибыл герцог Далмации, чрезвычайный посол Франции. В Европе соберутся все коронованные особы. Начинались празднества и пиры, каких раньше не знала столица.

— Говорят, что расходы на это событие достигнут около семидесяти тысяч фунтов, — продолжал он. — Сам же я заказал новый прекрасный костюм для этого случая.

И он стал описывать, сколько французской парчи ушло на его камзол и каким он будет. Рассказывая, он курил сигару и смаковал стаканчик послеобеденного бренди. Со стороны они сейчас могли казаться счастливой супружеской четой, печально подумала Флер. Сен-Шевиот был весел и добродушен. Но только некоторое время. Он скоро устал и собрался уходить. Его пригласил на ужин с карточной игрой один из его приятелей, сэр Эдмунд Фоллиат.

Он взял руку Флер, коснулся ее губами и тут же почувствовал, как дрожит ее тело, поэтому отпустил ее руку и рассмеялся.

— Прекрасно, дорогая. Если вам угодно, возденьте ваши ручки в молитве. Мне все равно. Спокойной ночи. Не забудьте выпить горячего молока. Я пришлю к вам Одетту.

Она кивнула, а Сен-Шевиот добавил:

— Кстати, я беседовал с миссис Д. Она глубоко возмущена тем обстоятельством, что вы не желаете принимать ее, и мне бы очень хотелось, чтобы, когда родится дитя, вы изменили свое отношение к моей славной миссис Д.

— О Дензил! — вдруг воскликнула Флер. — Нельзя ли найти для меня другую домоправительницу? Я просто не могу высказать словами, какое отвращение внушает мне миссис Динглефут!

— Мы уже обсуждали с вами этот вопрос, — холодно произнес он.

Она бросила на него мягкий просительный взгляд.

— Вы даете мне так много того, что мне не нужно, так неужели вы не можете сделать для меня такую малость?

Он заколебался. Ведь в первый раз его молодая жена так прямо и интимно просила его о чем-то. И давняя неистовая, безумная страсть снова охватила его. Он резко повернулся к диванчику, уткнулся лицом в ее грудь и стал лихорадочно целовать ее разметавшиеся локоны.

— Я сделаю все, все, только бы вам было хорошо! Даже уволю из замка бедняжку миссис Д., но только поклянитесь, что любите меня! — тяжело дыша, бормотал он в приливе страсти.

Вздрогнув, она высвободилась из его объятий. Ей показалось, что ребенок в ее чреве протестующе зашевелился. И ее снова охватили страх и отвращение. Она снова, как всегда в таких случаях, словно наяву увидела Бастилию и ощутила похотливые, грубые объятия Дензила в ту ужасную ночь.

— Оставьте меня, — шепотом попросила она. — Уходите. Возвращайтесь к своим любовницам.

Он быстро поднялся, оправил рукав и разразился омерзительным смехом.

— Как это привычно для меня — ваше целомудрие охлаждает мои чувства, превращая их в лед. Но прошу прощения, дорогая. Сейчас, конечно, не время для ухаживаний. Если бы ваш юный гений в башне был скульптором, а не художником, то я бы предложил ему высечь вас из мрамора. Ибо таковая вы и есть!

— Чтобы вы могли взять молоток и разбить эту статую вдребезги? — осведомилась она и, гордо вскинув изящную головку, посмотрела на него в упор. Он отвел взгляд, чтобы не видеть презрения в ее глазах, и широкими шагами направился к дверям.

— Спокойной ночи, — на ходу бросил он, не оборачиваясь.

После его ухода ее гордая голова поникла. Флер могла быть жестокой и твердой в его присутствии, но не тогда, когда оставалась наедине с собою. Неуправляемым магнитом тянуло ее в высокую башню, такую близкую и одновременно такую далекую. Уже много времени прошло с тех пор, как они обменялись короткими фразами с «юным гением», как насмешливо называл Певерила Сен-Шевиот, который, несмотря ни на что, чувствовал в художнике достоинство, которого никто не мог у него отнять.

— Ах, Певерил, дорогой, милый Певерил! — прошептала она.

Ребенок в ней снова дал о себе знать. Флер вздохнула, положила свои прекрасные руки на живот и горько заплакала.

Глава 16

В последние две недели перед родами Флер в Кадлингтоне стояло такое лето, какого не помнил никто из старожилов. Пронзительные ветры, постоянно свирепствовавшие над долиной, утихли. Над лугами витал аромат цветов, в лесах царили тишь и благодать. В парке, окружающем замок, стояла почти тропическая жара. Все вокруг навевало мечтательное настроение и покой. Дни были такие длинные и жаркие, что даже птицы, казалось, уснули и перестали петь, словно оцепенев на неподвижных листьях деревьев. Цветы распускались с неимоверной быстротой. Лепестки роз опадали от жары до наступления сумерек, несмотря на усилия многочисленной армии садовников, чуть ли не ежечасно поливающих их. Только ненавистные Флер орхидеи, распускающиеся прямо на глазах, становились все более массивными, принимая зловеще-порочный вид. Огромные лужайки и широкие газоны из бархатно-зеленых превратились в ярко-золотые. Слуги жаловались на нестерпимый зной и постоянно ворчали. Окна просторного замка все время держали открытыми; двери — тоже, поэтому по многочисленным бесконечным коридорам носились свирепые сквозняки.

Сен-Шевиот больше не ездил в Лондон, поскольку доктор Босс предупредил его, что ребенок может появиться на свет со дня на день. Так что до поры до времени он забросил свои постоянные клубы на Пиккадилли и очередную любовницу. Разморенный жарой, лениво зевая, он бродил вокруг замка, спал или крепко напивался. Жену он видел редко, но приставил к ней двух опытных повивальных бабок, рекомендованных доктором Боссом. И теперь Флер ни на секунду не оставалась одна, постоянно находясь под неусыпным вниманием этих двух женщин. Барон не желал, чтобы во время родов с его женой что-нибудь случилось.

Несколько месяцев назад, когда Флер спросила его, не могла бы она пригласить побыть с ней ее старинную подругу Кэтрин Куинли, Сен-Шевиот согласился, считая, что визит Кэтрин улучшит настроение жены. Однако судьба не подарила Кэтрин этой маленькой радости, ибо за несколько дней до поездки к Флер она слегла с оспой.

Теперь, когда роды неминуемо приближались, Флер оставалась совершенно одна и телом, и душой. Постоянное присутствие повивальных бабок и служанок нестерпимо мучило ее. Флер раздражала одна мысль о том, что Сен-Шевиот бродит где-то поблизости… и ожидает… готовый, как тигр, наброситься на нее, в случае если она сделает что-то неугодное ему… сделает что-то не на пользу ребенку. Его ребенку. И ни в коем случае не ее.

Она больше не спускалась вниз, а все время оставалась наверху, в опочивальне или будуаре. И ей бы еще больше нравилось находиться в этой сказочной опочивальне, не знай она, что сразу после рождения ребенка Сен-Шевиот намеревается уничтожить творение Певерила.

— Я бы сказала, что у нее не все дома, — как-то вечером проворчала миссис Динглефут, когда слуги ужинали, перебравшись по причине жары из кухни на воздух. — Наверное, и ребенок родится полоумным. Моя бывшая хозяйка перевернулась бы в могиле от такого известия.

Несмотря на то, что Певерил всегда старался покончить с ужином как можно быстрее, чтобы вернуться в свою уединенную башню и продолжать работу над картиной, он, как обычно, прислушался к разговору.

И, услышав эти слова, с возмущением запротестовал, что случалось с ним крайне редко. Глядя в упор на грозную домоправительницу своими честными глазами, он заметил:

— Любой, кто когда-нибудь разговаривал с ее светлостью, не может назвать ее ненормальной! Да, она довольно замкнута, но весьма умна и обладает многими талантами.

Миссис Д. обмахнулась веером, стерла тыльной стороной ладони пот со лба — во время жары она была особенно омерзительной — и, пристально посмотрев на художника, сказала:

— О! Да вы только послушайте нашего юного гения! Он всегда был защитником миледи.

Одетта, по-прежнему питающая тайную страсть к красивому юноше, придвинулась к нему и толкнула его локтем.

— Вы зря тратите время, мистер Певерил. О-ля-ля! Если мсье барон узнает о вашем, таком любовном отношении к ее светлости, он просто пристрелит вас. Вот так… — И она, прицелившись в Певерила вилкой, клацнула зубами.

Миссис Динглефут фыркнула. Айвор развязал галстук и сидел, обмахиваясь рукой, но проницательными глазами украдкой поглядывал на Певерила. Он жгуче завидовал молодому художнику с первого дня, как тот поселился в замке. В равной степени он ревниво относился и к молодой жене милорда, которой тот уделял столько времени и внимания. Как и миссис Динглефут, он страшно сожалел, что прошли те веселые деньки, когда в замке гремели дикие оргии, которые закатывал молодой холостяк. И валлиец произнес певучим голосом:

— А наш господин художник стал страшно чванлив… нарисовав всю красоту этой местности.

— Я не чванлив, — быстро возразил Певерил.

— Вы вообще-то задумываетесь о вашем поведении, мистер Певерил? — заговорила миссис Д. — Вы ведете себя несоответственно вашему положению. — Она сложила руки на огромной груди и злобно посмотрела на Молодого человека. — Прокрадываетесь в опочивальню ее светлости, когда милорд отсутствует… Не забывайте, что нам известно об этом.

Певерил вскочил из-за стола.

— Вы говорите низкие и непристойные вещи! — возмущенно воскликнул он.

Одетта схватила молодого человека за руку и попыталась усадить рядом с собой.

— Полно, полно вам, садитесь и ешьте, дорогой. Они только поддразнивают вас, — проговорила она.

Юноша резко оттолкнул ее руку. Он весь дрожал от негодования — из-за Флер, не из-за себя.

Айвор зловеще прищурился.

— Вам бы лучше поостеречься. Узнай его светлость, что вы так увлеклись миледи, он с вами обойдется весьма сурово.

— Не вмешивайтесь в то, что вас совершенно не касается и в чем вы ничего не понимаете, вы… — сердито начал Певерил.

— Остерегайтесь и моего плохого настроения, — отчетливо проговорил валлиец. — Я пока еще не ваш враг, но стреляю не хуже его светлости. К тому же я весьма опытный фехтовальщик. Можно вам задать вопрос, сэр Певерил: вы способны драться на дуэли?

— Я не владею шпагой и не хочу никакой драки. Я — художник, — ответил молодой человек.

— Или трус? — ехидно осведомился валлиец.

Воцарилась тишина. Остальные слуги прекратили шумный разговор, с грохотом поставили пивные кружки, отложили вилки и ножи. Худощавый мальчишка из кладовой вытер сальные руки о передник и приготовился слушать. Все сгорали от любопытства, ожидая, что ответит молодой художник на это прямое оскорбление мистера Айвора.

Певерил мог дать лишь один ответ. Всегда деликатный, учтивый и полностью отвергающий физическое насилие, Певерил Марш, однако, не мог стерпеть, чтобы его назвали трусом. Он набросился на валлийца. В следующую секунду он очутился на полу, а стальные пальцы Айвора изо всех сил вцепились в его горло. Никто из присутствующих не осмеливался вмешаться. Если когда-нибудь даже главный повар или дворецкий в чем-то противоречили валлийцу, то потом только сожалели об этом. Одна Одетта с пронзительным криком схватила Айвора за руку.

— О Боже, отпустите же! Вы убьете его! Он же слабее вас! — кричала она в ужасе.

— Пусть дерутся, — злобно произнесла миссис Динглефут, сверкая от удовольствия глазами. Она буквально тряслась от радости, видя тщетные усилия юноши высвободиться из железных рук валлийца.

Вдруг дверь в помещение для слуг широко распахнулась и вбежала одна из повитух. Чепец ее был сдвинут набок, розовощекое лицо искажено волнением. Размахивая голыми веснушчатыми руками, она закричала домоправительнице:



— Миссис Д! Миссис Д.! Умоляю, скорее горячей воды, и как можно больше! Ее светлость рожает!

Немедленно рокот возбужденных голосов взорвал тишину. Все слуги, включая домоправительницу, вскочили со своих мест. Ибо наступил тот Великий Момент, которого так напряженно ожидали все обитатели замка. Это спасло несчастного Певерила, который почти потерял сознание. Айвор отпустил его горло. У него не было времени как следует проучить молодого художника. Он слегка пнул юношу носком башмака и произнес:

— Вот видишь, мой нежный джентльмен, я твой победитель. Смотри у меня, в следующий раз я окончательно вытрясу из тебя душу.

Певерил, пошатываясь, поднялся на ноги, потирая поврежденную шею. Его лицо стало алым от боли и унижения. Этой ночью кроткий художник стал человеком, мечтающим научиться драться так, чтобы суметь подвергнуть Айвора такому же унижению, какому подвергся он сам.

Взволнованная Одетта, поддерживая несчастного юношу, поднесла к его губам стакан с вином.

— Глупенький, зачем вы вывели из себя валлийца? — причитала она. — Вот, выпейте. О-ля-ля! Вы слишком откровенно показали, что вы поклонник ее светлости! О Боже!

Певерил выпил предложенное вино. Тем временем Айвор исчез, слуги разбежались в разных направлениях.

— Что случилось? — глухо пробормотал художник.

Одетта сказала:

— Ее светлость рожает. Мне тоже надо идти, я должна помогать там. Ну полно же вам, Певерил… не тратьте попусту время на прекрасную даму, которая окружена врачами и няньками и скоро станет заниматься новорожденным. Такому красивому мальчику, как вы, нужна красивая девушка, которую он мог бы целовать… — Она захихикала, скользнула к нему и плотно прижалась. — Сегодня ночью я тайком проберусь в башню к вам в гости. Все будут слишком заняты, чтобы интересоваться, куда я иду.

— Благодарю, но я не хочу, чтобы вы приходили ко мне в башню, — решительно произнес Певерил и пошел через вестибюль, пока ничего ясно не осознавая, но чувствуя невыносимую тревогу.

Она рожает. О Боже, до чего это отвратительно, ужасно! Из такого изящного прекрасного тела, которое он боготворил, обожал всем своим существом, не сегодня завтра должен появиться ребенок Сен-Шевиота. Она будет страшно страдать. Молодой человек ничего не понимал в подобных вещах, но был очень впечатлительным. Все эти мысли были для него невыносимы. Горя в лихорадке, вырвавшись из объятий Одетты, он помчался по винтовой лестнице в свою студию. Там, упав на колени подле окна, он воздел руки к небесам и начал страстно молиться:

— О Боже всемогущий, не дай ей умереть сегодня ночью!

Во всех окнах огромного замка горел свет. Когда повитухи сообщили Сен-Шевиоту, что миледи вот-вот разрешится от бремени, он пришел в радостное и одновременно тревожное состояние. Радостное потому, что он мог возблагодарить Бога (или дьявола), что долгое ожидание наконец закончилось. Но были зловещие опасения. Ведь во время родов Флер могла умереть, а вместе с ней и ребенок. Или ребенок мог родиться уродом.

Он беспрестанно метался по длинным галереям и коридорам замка, заходил в гостиные, останавливаясь лишь для того, чтобы выпить еще вина. Он говорил себе, что если Флер не родит ему здорового прекрасного сына, то он накажет ее за это. А повитух просто утопит в пруду парка. Его переполняли злобные мысли, разум был воспламенен от чрезмерного количества выпитого. Потом он стал мечтать о красивом сыне, который, наверное, родится сегодня ночью; мечтал о том, как он, Дензил, раскается во всех своих дурных и грешных поступках и станет хорошим отцом и самым лучшим мужем. Он даже даст денег на храм и будет посещать мессы. Он превратится в самого респектабельного члена высшего общества, порвет с любовницей-венгеркой и покончит с одним из своих тайных грешков — игрой в кости. И прикажет Певерилу написать портрет новорожденного.

Доктор Босс сообщил, что пока все идет нормально, но ее светлость довольно узкобедрая, и это может осложнить роды, с чем согласились обе повитухи.

Затем доктор смущенно посмотрел на барона и добавил:

— Лорд Шевиот, обычно спрашивают супруга, если дела идут плохо и предстоит выбрать между жизнью матери и жизнью ребенка, кого мне в таком случае спасать?

И без колебания Сен-Шевиот ответил:

— Ребенка, конечно. Я всегда смогу найти себе другую жену.

Услышав этот беспощадный и страшный ответ, старый врач отпрянул. Однако он поклонился и вернулся к своей пациентке. Сняв камзол и закатав рукава, он стоял в будуаре, ожидая, когда повитухи сообщат ему, что роды начались и нужна его помощь.

Когда доктор в последний раз осматривал леди Сен-Шевиот, его переполняла невыразимая жалость. Она была такой же белой, как ее батистовая ночная рубашка, в которую ее переодели женщины. Золотистые волосы были спрятаны под белый чепец. С безжалостным постоянством, одна за другой, пронизывали все ее тело острые схватки. Одна из повитух посоветовала привязать ее руки к столбикам кровати, вторая постоянно натирала виски роженицы духами и уксусом. Флер не издавала ни звука. И именно это беспокоило доктора Босса, который принимал роды у множества женщин графства. Флер с искаженным от боли лицом, прикусив губу, все время молчала, если не считать слабых стонов, доносившихся из глубины ее груди.

— Почему вы не кричите, дорогая моя? — ласково спросил ее старик. — Покричите. Это чрезвычайно облегчит ваши страдания.

Она открыла огромные глаза, покрасневшие от невыносимых мук. Пот выступил на ее висках. И она ответила:

— Я не хочу, чтобы его светлость услышал мои крики. Боль, конечно, ужасная, но ее нельзя сравнить с теми муками, которые мне пришлось претерпеть за последнее время.

И эти тихие слова, обращенные лишь к нему одному, заставили доктора в ужасе замолчать. Он понял, что Сен-Шевиот просто дьявол. Но старик ничего не мог сделать, чтобы успокоить Флер.

— Его светлость так обрадуется, когда вы родите ему сына, — с надеждой в голосе произнес он.

Она не отвечала. Она молча переносила родовые схватки.

Но это было лишь начало. Ночь сменилась рассветом, а роды все продолжались.

Сен-Шевиот неоднократно подходил к будуару жены, стучал в дверь и спрашивал о новостях. Когда Флер слышала его голос, она вздрагивала и умоляла повитух ни за что на свете не впускать его.

В три часа в замке воцарилась тишина, хотя мало кто из обитателей Кадлингтона спал. Ребенок еще не появился на свет. Доктор Босс был встревожен не на шутку. Ее светлость была крайне измождена, пульс еле прощупывался. Казалось, ребенок никогда не родится, несмотря на все неимоверные усилия женщины произвести его на свет.

Наконец будущую мать постигли такие невыносимые страдания, что она взмолилась о смерти.

Она умоляла старого доктора дать ей хлороформ.

— Я больше не могу терпеть, — едва дыша, прошептала она.

Он отрицательно покачал головой и, что-то пробормотав себе под нос, снова пощупал ее пульс. Ему очень хотелось дать миледи наркотик, чтобы облегчить ее страдания, но он не осмеливался сделать это из-за опасения навредить ребенку. К тому же барон пребывал в таком нервном и злобном настроении, что старик боялся и за свою собственную жизнь. Он не сомневался, что его светлость совершит что-нибудь крайне жестокое, если роды пройдут плохо.

Дензил в расстегнутом камзоле, в залитой вином сорочке и с красными, дикими глазами вышагивал по вестибюлю взад и вперед.

За ним семенила Альфа. Один раз в ярости он что есть силы пнул ее сапогом, и собака, поджав хвост, покорно ретировалась.

Воспламененному вином барону пришла в голову одна из очередных бредовых идей. Он послал слугу в башню.

— Приведи ко мне Марша. И передай, чтобы он явился немедленно, — приказал он.

Глава 17

Певерил предстал перед Сен-Шевиотом, чувствуя себя скованно и беспокойно. Барон предложил ему вина.

— Вышейте со мной, вы, хилый молодой болван, — рявкнул Сен-Шевиот, пристально глядя на юношу ястребиным взором. — Художник вы или нет, но вы ведь мужчина, не так ли?

— Разве для того, чтобы быть мужчиной, обязательно надо пить? — спокойно осведомился юноша.

— Да, да, и напиваться тоже, — ответил Дензил и с пошлой ухмылкой добавил: — И таскать к себе в постель смазливых бабенок!

Певерил ничего не сказал. Он стоял молча, чувствуя глубокое омерзение к этому человеку, ведущему себя как животное. Как он может вести себя подобным образом в то время, когда нежное, святое существо борется там, наверху, за свою жизнь и жизнь его ребенка? Юноша бросил обеспокоенный взгляд на музыкальную галерею наверху, за которой находились покои ее светлости. Дензил проследил за взглядом его светлых глаз и снова грубо рассмеялся.

— Что, тоже ждете известий? А? Но пока ничего не происходит, так что можете сесть и выпить, а я поучу вас играть в карты. По словам Босса, может пройти много часов, прежде чем ребенок родится.

— Мне очень жаль, что ожидание столь затянулось, — тихо произнес Певерил срывающимся голосом. Сколько же еще придется страдать Флер, подумал он при этом.

— Сядьте лучше и не раздражайте меня, — прогремел Дензил и швырнул на стол, рядом с которым они стояли, колоду карт. — Давайте, тасуйте… посмотрим, повезет или не повезет?

Певерил покрылся потом. Ему ужасно хотелось избежать общения с бароном один на один.

Сен-Шевиот потребовал от юноши, чтобы тот вытянул карту. Он не успокоится, сказал он, пока Марш не выпьет с ним вина. Художник вытянул карту. Потом еще. Поначалу юноша выигрывал у Сен-Шевиота. Наконец, когда у него оказался червовый туз против короля барона, тот швырнул колоду на пол и презрительно рассмеялся.

— Вот это да! Значит, счастье новичка? А вы должны начать играть, мой юный друг! Похоже, вам везет.

— Я не вижу счастья в добывании денег таким образом, — спокойно ответил Певерил.

— Вот еще! Эх вы, художники, с вашими слюнявыми представлениями о жизни! Что тогда для вас считается удачей и счастьем?

— Написать шедевр.

— Это я уже слышал. Но вы ведь уже написали немало шедевров, не так ли, мой юный гений?

— В жизни художника может быть только один шедевр.

— Значит, им будет портрет моего сына. Да, я решил, как только он сделает свой первый вдох, вы напишете портрет нового Сен-Шевиота, — объявил лорд. Он был без камзола, и почти вся его дорогая батистовая рубашка с отложным гофрированным воротником была залита вином.

Певерил молчал. Он чувствовал себя больным и растерянным. Он поймал себя на мысли, что меньше всего ему хотелось бы увидеть новорожденного, несмотря даже на то, что он был частично ее. И ему вовсе не хотелось прибавлять еще один портрет к галерее лорда. Он знал теперь, что это скверный род, а сидящий перед ним, человек — самый худший его представитель.

Похоже, с наступлением рассвета жара не спадала. Сен-Шевиот нетвердой походкой подошел к окну и небрежно раздвинул занавеси.

— Ага! — пробормотал он. — Я так и думал… эта жуткая духота предвещает бурю. Взгляните-ка вон туда!

Певерил подошел к нему. И оба они, являющие собой весьма неподходящую пару — гигантского роста широкоплечий барон и изящный юноша, увидели зрелище, внушающее невольный трепет. Было пять часов. Звезды уже почти погасли на небе. Бледную луну затянуло тучами. Темные, причудливые, они проплывали над долиной. Сильная буря приближалась к Уайтлифу. Раздался глухой гром, и первая молния в виде ослепительной вилки прорезала серое небо.

Певерил молча наблюдал за этим великолепным неистовством природы. Первые капли дождя упали на землю, и тогда Сен-Шевиот пьяно рассмеялся и развернулся кругом.

— Вот, мой сын и наследник появляется на свет на боевой ноте… он рождается в бурю, как и его отец! Да, старуха Динглефут, как никто другой, помнит, что я явился на белый свет, когда над Кадлингтоном разразилась буря. Она рассказывала, что моя мать испугалась молнии и вопила во всю силу своих легких… а я, ее сын, своим первым криком присоединился к ней.

Певерил вздрогнул. Он почувствовал тошноту и головокружение. Возможно, от выпитого вина, а возможно, от неприятной мысли о рождении Сен-Шевиота. И снова юношу охватили тревога и страшное беспокойство о том, что сейчас происходит наверху. Но ни звука не услышат от нее… он знал это… даже если бы она умирала.

— Да будет Господь милосерден к ее светлости, — сорвалось с его губ.

Барон расхохотался, пошатываясь, подошел к подножию лестницы и крикнул:

— Вы там, Босс, мой старый приятель? Есть ли у вас какие-нибудь новости?

Страшный удар грома потряс замок. Вестибюль озарился ослепительным светом молнии. Дождь превратился в яростный ливень. «По крайней мере станет прохладнее», — подумал Певерил. И действительно, жара заметно ослабела. Певерил вытер ладонью вспотевший лоб и вздохнул.

Внезапно на лестнице появился доктор, одетый в белое. Его лицо было таким же белым, как и его одежда. Сен-Шевиот, перескакивая сразу через две ступеньки, стремительно поднялся наверх и схватил Босса за плечи.

— Она родила? Все кончено? У меня сын?

Доктор Босс дрожал. Старик не был трусом, за время его продолжительной врачебной практики ему пришлось повидать многое, в том числе и немало трагического. Он видел и рождение, и смерть в самых страшных их проявлениях, но эта ночь запомнится ему навсегда.

— Ваша светлость… — нерешительно проговорил он. — Ваша светлость… Сен-Шевиот… известия скверные…

Певерил, услышав эти слова, напрягся. Его лицо стало белым, как мрамор. Он услышал дикий вопль барона:

— Вы хотите сказать, что ребенок мертв?!

— Увы. Да, милорд.

— Мертв!!! — яростно вскричал Сен-Шевиот. — Сто тысяч чертей! Я знал, что миледи никогда не родит живого ребенка! Несчастная дура!

Певерил Марш, услышав эти слова, был настолько возмущен, что осмелился спросить:

— Господи, милорд, а что с ней?! — воскликнул он.

Барон не отозвался. За него это сделал доктор:

— Леди Сен-Шевиот осталась жива, но только чудом. Она очень слаба, ваша светлость. Плод лежал неправильно, и это чуть не стоило ей жизни.

— А кто это был, мальчик или девочка? — громогласно спросил барон.

— Сын, — прошептал доктор.

— Тем хуже. Что же ты, старый болван, не мог спасти его? — свирепо спросил Сен-Шевиот и поднял кулак, словно намереваясь ударить врача по лицу.

Босс с ужасом смотрел в посеревшее от злобы лицо барона.

— Ребенок уже не дышал, — оправдываясь, прошептал он. — Я ничего не смог бы сделать… И это к лучшему, — добавил он.

Последних слов Сен-Шевиот уже не слышал.

— Итак, я отец мертвого сына, — произнес он. — Превосходное известие! И прекрасное завершение моих ожиданий и надежд.

— Неужели вы не хотите спросить о вашей жене? — робко осведомился старик.

— Я совершил ужасную ошибку, женившись на таком хилом создании, — отозвался Дензил.

Певерил, потрясенный этим ответом, закрыл уши ладонями, чтобы не слышать больше голоса барона.

— Милорд! — запротестовал Босс.

— Ну, как там она? — раздраженно спросил Сен-Шевиот. — Полагаю, сэр, вы использовали все свои медицинские познания, чтобы миледи смогла родить мне другого ребенка, более здорового?

— Она никогда не сможет родить ребенка, — угрюмо произнес Босс.

— Никогда?! Что вы хотите этим сказать?

— То, что обязан сказать, к сожалению. Это был первый и последний ребенок, которого носила леди Сен-Шевиот в своем лоне.

— Значит, она умирает?

— Нет. Вы неправильно меня поняли. Она будет жить, но никогда не сможет стать матерью. На это нет никакой надежды. — И старик добавил про себя: «Что к лучшему».

Сен-Шевиот издал яростный вопль.

— Значит, она совершенно бесполезна для меня и горбунья оказалась не права, ибо предсказывала мне еще одного, черного Сен-Шевиота!

Певерила задело это упоминание о предсказании его сестры. Но когда он услышал слова доктора о том, что Флер больше никогда не родит ребенка, его существо воспламенилось тайной запретной радостью. «Слава Богу, — подумал художник, — что никогда от ее плоти не появится на свет еще один зловещий Сен-Шевиот».

Барон постепенно начал трезветь. Его первая буйная ярость затихала. Охваченный глубоким разочарованием, он направился мимо доктора в будуар.

— Я желаю видеть тело моего мертвого сына.

И тут старик, заметно задрожав, остановил его:

— Умоляю вас, не делайте этого, милорд.

— Это еще почему?

— Это… это только расстроит вас, — пробормотал доктор.

Сен-Шевиот постоял в нерешительности, затем пожал плечами.

— Хорошо. Передайте леди Сен-Шевиот, что мне очень жаль ее и что я навещу ее после того, как она оправится. — И он, пошатываясь, прошел мимо доктора по коридору и скрылся у себя.

Старик медленно спускался по лестнице, оправляя рукава рубашки. Воспаленными глазами он посмотрел на юношу и устало произнес:

— Печальная ночь.

— Да, действительно, — глубоко вздохнув, согласился Певерил. — И все же как она, сэр?

— Она очень измождена, но со временем поправится. Состояние ее не критическое. Она перенесла роды с поразительной стойкостью. Знаете, в подобных ситуациях даже самые хрупкие женщины обладают удивительным мужеством.

— А она особенно мужественна, — тронутый словами Босса, произнес Марш.

Доктор испытующе посмотрел на юношу.

— Вы тот самый художник, который написал поразительно красивые портреты и пейзажи за последние месяцы, верно?

— Да… я Певерил Марш, сэр.

— Значит, если вы живете здесь, то должны видеть и слышать многое из того, что происходит в Кадлингтоне?

— Слишком многое, — тихо ответил Певерил.

— Слава Богу, что не случилось худшего, — пробормотал доктор.

— Что вы имеете в виду? — удивленно спросил Певерил.

— Мне надо попридержать свой язык, — сказал старик. — И я буду просто умолять тех двух славных женщин, повитух, чтобы они попридержали свои.

— Вы изъясняетесь загадками, сэр, — заметил Певерил.

— Я говорю о том, что мне известно, хотя мне бы очень хотелось не знать этого, — сказал доктор Босс.

Прежде чем Певерил смог снова заговорить, замок Кадлингтон потряс страшный грохот, но это был не гром, а звук с силой распахнутой двери. Ему вторил голос Сен-Шевиота, который эхом пронесся по коридорам замка. Доктор смертельно побледнел. Избегая недоуменного взгляда Певерила, он прошептал:

— О, великий Боже, по-моему, ему все стало известно… Одна из женщин проговорилась.

— О чем?.. — начал было Певерил.

Тотчас наверху возникла гигантская фигура барона. Он был в шелковом полосатом ночном халате и в ночном колпаке. Его прищуренные глаза напоминали щелочки. Ничего не понимая, молодой художник наблюдал за тем, как зловещая фигура Сен-Шевиота медленно спускается по лестнице вниз. Оказавшись на нижней ступеньке, барон сосредоточил на старом докторе свирепый взгляд.

— Значит, не ходите туда и не смотрите на ребенка, потому что это вас расстроит! Да?! — почти шепотом прошипел он сквозь зубы. — Да, да, мой уважаемый Босс, теперь-то я отлично понимаю, почему вас так беспокоило мое состояние!

Старик испуганно облизнул губы.

— Я только пытался пощадить ваши чувства, милорд.

— Вы пытались обмануть меня, вы, старый лгун! — заревел Сен-Шевиот. — И тем самым соврать мне, что миледи родила обыкновенного мертвого ребенка.

— Кто вам сказал, что он необыкновенный? — выигрывая время, спросил старик.

— Мой добрый друг и советник, единственная преданная мне душа — миссис Динглефут. Одна из повитух, которую вы пытались подкупить, рассказала ей всю правду, и моя верная миссис Д. посчитала в моих же интересах просветить меня по этому поводу.

— Ребенок не был уродом. Он был прекрасно сложен и с фиалковыми глазами, как у ее светлости.

— Но он черный! — Сен-Шевиот не говорил, а орал. — Черный, как эбеновое дерево, — с ног до головы. Миссис Динглефут видела его. Черный, как ребенок чистокровного негра, несмотря на то, что чертами лица похожий на миледи. Теперь мне известно все, так что не пытайтесь притворяться и лицемерить! Остерегайтесь черного Сен-Шевиота, верно? — Он круто повернулся к Певерилу, выпятив вперед губы. — Теперь-то я понимаю, что предсказание вашей сестры скрывало более глубокий смысл, нежели я думал. Нас прозвали Черными Баронами, но этот презренный ребенок, которого родила миледи, с черной кровью в венах! Я женился на женщине с черной кровью! Сто тысяч чертей! — Лицо его исказилось от злобы, на него было страшно смотреть. — И если бы ребенок выжил, то мне пришлось бы запятнать свою душу двойным преступлением, ибо я убил бы и ребенка, и его мать!

Певерил и доктор в страхе отпрянули от взбешенного барона. Сен-Шевиот продолжал:

— Разве не правда, что существует возврат к предкам — атавизм? А что, если, распутав историю Роддни, я выясню, что кто-то из них родом из Африки?

— Возможно, так оно и есть, ваша светлость, — дрожащим голосом произнес доктор Босс.

— Замечательно! А может быть, вы осмеливаетесь полагать, что в роду Сен-Шевиотов скрывают faux pas[4]?! — ревел барон. — Да нет, нет, вам-то известно, что этого не может быть, ибо мой род чист и незапятнан. Вопрос заключается в происхождении ее светлости, и его должно изучить. — И он добавил скорее себе, чем собеседникам: — За это миссис де Вир поплатится! Я заеду к ней завтра же. И не оставлю камня на камне, но разузнаю все обстоятельства до конца!

Доктор осмелился коснуться разъяренного барона рукой.

— Умоляю, милорд Сен-Шевиот, послушайте старого человека, который знал с самого рождения и вас и ваших родителей. Я весьма сожалею об этом прискорбном происшествии. Это не ваша вина и не вина несчастной молодой матери. Сейчас она лежит в опочивальне в полубессознательном состоянии и ничего не знает о трагедии. Умоляю вас, отнеситесь к ней с добротой и состраданием.

— Если я выясню, что ее семья знала о наследственности, с которой она выходила за меня замуж, то она не дождется от меня никакого сострадания! — отрезал барон леденящим кровь голосом.

И тут Певерил Марш, который слушал этот разговор с изумлением и тревогой, тихо произнес:

— Господи Боже, не может быть, что это вина миледи. Она чиста и невинна, как только что выпавший снег.

Сен-Шевиот даже не взглянул в его сторону.

Певерил повернулся и, пересекая огромный вестибюль, направился прочь из дома. Эта ночь оставила в его душе такой ужас, которого он никогда не сможет забыть. Поэт, мечтатель и художник столкнулся лицом к лицу с истиной, что в жизни, которую он считал прекрасной и радужной, иногда происходят самые страшные вещи.

Он ничего не знал о возвращении к предкам, о гримасах наследственности. Но он понимал главное, в чем был уверен: если даже и случилось такое, то ее вины в том нет. Просто она еще одна невинная жертва, на этот раз пострадавшая так жестоко, что наверняка сейчас над ней рыдает целый сонм ангелов, подумал Певерил.

Глава 18

После этой безумной ненастной ночи погода переменилась. Стало очень холодно для этого времени года. Дождь, не прекращаясь, заливал лес и долину. Деревья вокруг замка стояли мокрые и поникшие. Промокшие цветы прибило дождем к раскисшей земле. Лужайки и газоны превратились в подобие вязкого болота. Колеса карет застревали в колеях дорог, которые неимоверно развезло. От лета почти ничего не осталось, вся окрестность погрузилась во мрак.

Все изменилось и для Флер Сен-Шевиот. После того как она чуть не умерла при родах, наступили новые кошмарные времена. И она уже не понимала, что происходит вокруг нее.

Когда она наконец пришла в сознание и попросила принести ребенка, ей сообщили, что он родился мертвым. Сен-Шевиот даже не заглянул к ней, и она находила это совершенно ненормальным. Флер была сбита с толку. Она надеялась, что по крайней мере барон нанесет ей визит вежливости. Одна из повитух, склонившись над кроватью, сказала, что он еще до завтрака уехал из замка, взяв с собой в поездку четырех слуг, в том числе и валлийца.

На некоторое время Флер успокоилась. Правда, когда она задумывалась о ребенке, горькие слезы стекали по ее щекам. Для нее это был нежеланный ребенок — из-за его ужасного отца. Поэтому, взглянув на повитуху-ирландку, она прошептала: «Это к лучшему». Но заметила, что женщина смотрит на нее каким-то странным, особенным взглядом и повторяет:

— Да, миледи, это к лучшему… и вправду есть Бог на земле.

Однако Флер не дали увидеть крошечный трупик ее мертворожденного дитяти.

Несколько дней она лежала в постели, набираясь сил. За ней ухаживала ирландка. Вторая женщина вернулась к себе в деревню. Больше никто не приходил к Флер, даже Одетта, и это очень удивляло ее. Но на пятый день, когда утром она послала за служанкой, чтобы причесать волосы, повитуха сообщила ей, что Одетта уехала обратно во Францию.

Это была первая из многочисленных странностей, которых Флер не могла постичь. Иногда она слышала на улице скрип колес подъезжающей кареты; лежала, прислушиваясь к этому звуку, думая, что приехали гости, чтобы оставить цветы и выразить свое сочувствие. Впоследствии, спустя долгое время, она узнала, что так оно и было.

Она предположила, что Сен-Шевиот пришел в неимоверную ярость из-за того, что наследник, о котором он так мечтал, родился мертвым. Однако ей казалось отвратительным, что он так злобно и низко ведет себя по отношению к ней. Ведь не ее вина, что ребенок умер.

Иногда заходил доктор Босс справиться о здоровье миледи. Флер пыталась поговорить с ним, но старик был всегда настолько смущен, что не осмеливался посмотреть ей в глаза. А когда она задавала вопросы о несчастном ребенке, он лишь отводил взгляд и отвечал что-то невразумительное.

Как-то она робко спросила его о Сен-Шевиоте.

— Наверное, он срочно отправился в Лондон, чтобы присутствовать на коронации, — был ответ.

Но она, как и доктор Босс, знала, что коронация имела место две недели назад — 28 июня. А сейчас была уже середина июля.

В то время как ее светлость приходила в себя после родов, в Уайтлифе продолжались празднества по случаю коронации. Весь Бакингемшир пел и танцевал. Но ворота замка Кадлингтон неизменно оставались закрытыми.

Доктор Босс получил от барона приказ: он должен убедиться, что со здоровьем ее светлости все в порядке, а потом его нога никогда переступит порог замка.

Отдав последний визит миледи, доктор Босс ехал домой и по дороге повстречал Певерила Марша. Доктор натянул поводья, приостановил лошадь и заговорил с юношей, который выглядел изможденным и несчастным, но все-таки справился о здоровье ее светлости. Старик ответил, что миледи поправляется.

— Слава Богу! — облегченно воскликнул Певерил. — Ведь я до сих пор ничего не мог узнать от слуг!

Старик нагнулся к юноше и тихо спросил:

— Вы давно не видели ее светлость?

— Да… с тех пор, как он уехал. Но я боюсь за леди Сен-Шевиот. Когда барон уезжал из замка, он выглядел как сам сатана.

Доктор вздохнул.

— Увы, мы ничего не можем поделать. Остается лишь довериться Всевышнему, который не позволит, чтобы миледи и дальше страдала.

— Я попытался навестить ее, — проговорил Певерил. — Но меня не пустили к ней. Слуги один за другим покидают замок, на их место приходят другие, грубые и жестокие, а миссис Динглефут становится все более властной. С ней весьма трудно иметь дело, — мрачно добавил художник.

— Послушайтесь моего совета, молодой человек. Уезжайте отсюда. Это место проклято, — прошептал доктор.

— Я не уеду из Кадлингтона, пока могу быть хоть чем-то полезным ее светлости, — ответил юноша.

— Берегитесь! — предостерег его старик.

Больше он не появлялся у своей пациентки.

Все происходящее было совершенно неизвестно Флер. Открытия начались лишь в тот день, когда ей разрешили подняться с постели.

Стояло холодное туманное июльское утро. Она прошла в будуар, в котором не была после начала родов. Она так сильно похудела, что пеньюар буквально болтался на ее хрупком теле.

Первое, что предстало перед ее ошеломленным и испуганным взором, был секретер. Он выглядел так, будто его кто-то обыскивал. Ее личные бумаги и письма в беспорядке валялись на ковре. Перья для письма были сломаны, чернила разлиты, а сургучовые печати разбиты вдребезги. Но что ее ужаснуло больше всего — это портреты ее родителей в позолоченных рамках, которые она привезла из имения Пилларз. Они были изрезаны ножом. Лица на полотнах стали неузнаваемы. Любой, увидевший это зрелище, подумал бы, что в будуар ворвался сумасшедший и бессмысленно разрушил и уничтожил все, находящееся внутри. Флер особенно потрясло надругательство над великолепным портретом Елены Роддни в сером бархатном платье.

В полуобморочном состоянии Флер дотянулась до сонетки и позвала повитуху-ирландку, которая все еще приглядывала за ней.

— Вы что-нибудь знаете обо всем этом? — спросила она, показывая женщине на учиненный разгром.

Ирландка выглядела смущенной. Разумеется, ей было все известно… но она не осмелилась рассказать об этом миледи. Старой женщине было известно очень многое, о чем она должна молчать. Ибо, как и миссис Д., с которой она делила эту страшную тайну, ей было строго-настрого приказано держать рот на замке под страхом ужасного наказания. Сама она с нетерпением ожидала того дня, когда наконец сможет навсегда покинуть замок, в котором разыгралась такая тяжелая трагедия.

И она ничего не рассказала Флер.

Тогда Флер, приложив дрожащие руки к груди, с бешено бьющимся сердцем спросила:

— А что его светлость?

— Ради Бога, не спрашивайте меня, — умоляюще проговорила женщина.

— Ничего не понимаю… — прошептала Флер. — Мне надо сойти вниз.

На это повитуха с низким поклоном сказала дрожащим голосом:

— Это невозможно, ваша светлость. О, умоляю, миледи, не вините меня, но двери ваших покоев заперты на замок.

Флер с недоумением посмотрела на женщину. Лицо ее побелело.

— Вы хотите сказать, что я узница в своих собственных покоях и заточена по приказу барона?

Повитуха проглотила ком в горле и, запинаясь, ответила:

— Да, миледи.

— У кого же ключи?

— У миссис Динглефут, ваша светлость.

У Флер перехватило дыхание. Почувствовав сильнейшее головокружение, она без сил опустилась в кресло. Ноги ее не держали. Теперь, как ей казалось, Флер поняла, что происходит. Дензил сошел с ума от ярости из-за того, что она родила мертвого ребенка. И это была его месть. Но зачем обыскивали секретер? Что там пытались найти? И почему с такой лютой ненавистью надругались над портретами ее любимых родителей?

— Это уж слишком, — проговорила Флер вслух. — Я не останусь в Кадлингтоне, где меня подвергают подобным издевательствам! И ни при каких обстоятельствах не останусь узницей миссис Динглефут!

Она протянула руку и крепко сжала пухлое запястье повитухи.

— Вы поможете мне и передадите записку? — задыхаясь, спросила она. — Если я напишу ее, вы проследите, чтобы она попала к мистеру Певерилу Маршу? Помогите мне, прошу вас!

— Это молодой художник, что живет в башне, миледи?

— Да, — шепотом отозвалась Флер, и ее щеки покрылись лихорадочным румянцем. — Я знаю, он поможет мне. Мне нужно достать карету. Я уже достаточно унижалась и страдала! Мне надо уехать из этого ужасного места и искать защиты у моей подруги, миссис Кэтрин Куинли.

Повитуха упала на колени у ног Флер и залилась горькими слезами.

— Миледи, заклинаю вас, не просите меня передавать письмо художнику или кому-нибудь за пределами замка! Это будет стоить мне жизни!

— Умоляю вас! — вскричала Флер, не отпуская руки женщины. — Посмотрите же… вот я — молодая, совершенно беззащитная… а вы ведь уже поняли, как скверно здесь обходятся со мною. Всего лишь три недели назад я разрешилась от бремени, а мой муж ни разу даже не зашел ко мне, чтобы выразить сожаление о смерти нашего ребенка. Он даже не справился о моем здоровье! Неужели вы не поможете мне убежать от такого низкого и злобного человека!?

В конце концов повитуха согласилась. Добрую женщину тронули беззащитность и страдания несчастной миледи. Она и сама не понимала, почему его светлость относится к своей жене так свирепо, хотя, конечно, кое-что можно было объяснить рождением темнокожего ребенка. Но все-таки… (Да поможет Господь бедняжке баронессе, ибо больше некому ей помочь, подумала ирландка и, будучи благочестивой католичкой, неистово перекрестилась.)

Флер разыскала обломок пера и немного чернил, чтобы нацарапать письмо Певерилу.


Происходит нечто такое, чего я не в состоянии понять и что переполняет меня страхом. Здесь вы мой единственный друг. Умоляю вас, после наступления темноты встаньте под моим окном, чтобы я могла поговорить с вами.


Она подписала записку инициалами «Ф.С.Ш».

Однако этой записке не суждено было дойти до Певерила. Повитуха стала выполнять обещание, данное несчастной женщине, и понесла записку в студию. Никого там не застав, она приколола записку к подушке Певерила и спустилась вниз, намереваясь сообщить миледи, что выполнила ее просьбу. Однако ей больше не пришлось увидеться с Флер. Миссис Динглефут перехватила ее по дороге и тут же рассчитала, объяснив, что доктор Босс сказал — миледи больше не требуется уход.

Никто даже близко не подходил к башне, так что никто не обнаружил записки. Сам же Певерил в это время находился в имении Растинторпов. К маркизе совершенно неожиданно приехала одна из ее невесток и стала настаивать, чтобы Марш написал и ее портрет, пока она гостит у матери. Маркиза посулила Певерилу двойной гонорар, если он согласится и останется поработать. Молодого художника утомили скитания по Кадлингтону, он знал, что безжалостная миссис Динглефут все равно не пустит его к миледи, поэтому не видел никакой причины для отказа и решил потратить несколько деньков на маркизу, которая также входила в число его покровителей. Каждая написанная им картина стоила больших денег. Теперь Певерил стал другим: идеалистические фантазии уступили место простому человеческому желанию — собрать побольше денег. Словно он инстинктивно почувствовал, что скоро наступит день, когда каждая заработанная им золотая гинея может понадобиться… ей.

Трагедия брака Флер с лордом Сен-Шевиотом вела к очень скорому и страшному концу — в этом он не сомневался.

Тем временем миссис Динглефут, пребывая в состоянии наивысшего триумфа, вступила в покои Флер, полностью взяв власть в свои руки.

— Прошу вас, мадам, не надо постоянно звонить в сонетку, поскольку никто из слуг не придет к вам, — предупредила домоправительница. Ее маленькие свиные глазки злобно смотрели на Флер, блестя от низкого удовольствия. — Его светлость приказал, чтобы вам прислуживала лично я.

— Я не желаю, чтобы вы прислуживали мне, — начала Флер. — Будьте любезны, покиньте мою опочивальню, миссис Динглефут.

Однако миссис Д. стояла как вкопанная.

— Неблагоразумно приказывать мне уйти, а если даже я послушаюсь, то будет еще хуже, миледи. Вы умрете от голода, причем очень скоро. Ибо отныне я, и только я Одна, буду приносить вам пищу.

Флер воззрилась на женщину с гордым презрением и вызовом.

— Вы, верно, забыли, что я — леди Сен-Шевиот?

— Нет, помню, но прежде всего я — покорная слуга его светлости.

— Значит, вы утверждаете, что ему угодно держать меня взаперти в этих покоях и никто не будет убирать здесь, а еду мне будут небрежно швырять, как в обыкновенной тюрьме?

Миссис Динглефут пожала плечами.

— Я не имею права сообщать вам какие-либо сведения, миледи, равно как и искать здравый смысл в распоряжениях его светлости. Мое дело их выполнять.

Собравшись с силами, Флер заговорила вновь:

— Чем же я заслужила такое отношение к себе? Какое преступление совершила, что подвергаюсь такому ужасному унижению?

Тут миссис Динглефут окинула Флер презрительным взглядом.

— Лучше спросите об этом его светлость, когда он соизволит возвратиться, — ответила она. — Вот вы и узнаете все. Вы узнаете!

И, разразившись отвратительным, квакающим смехом, она удалилась из комнаты. Флер услышала, как в замке повернулся ключ.

Она бросилась к окну и выглянула вниз. Там не было ни одной живой души. Заброшенный парк и задний двор являли собою печальное зрелище. Окно располагалось настолько высоко, что ей не удалось бы выпрыгнуть из него, не разбившись насмерть о мраморную балюстраду. Ее охватило невыразимое отчаяние. Казалось, что и без того ужасающая жизнь стала еще хуже. По крайней мере до рождения ребенка ей было позволено держаться с чувством собственного достоинства, как и подобало баронессе и хозяйке замка. Она отдавала приказания, свободно гуляла по окрестностям, ездила в Уайтлиф, беседовала с Певерилом…

О Господи, сейчас она вспоминала его, ее единственного друга, и ее сердце сжималось от дурного предчувствия. Передала ли повитуха записку? Придет ли он? И вообще здесь он или нет? Она не решилась задать этот вопрос миссис Динглефут.

Остаток дня Флер провела в одиночестве в состоянии тревоги и озадаченности. Ей даже захотелось, чтобы вернулся Дензил — она больше не могла оставаться в руках безжалостной домоправительницы.

Еда, которую теперь приносила ей миссис Д., была невкусной, очевидно, ее готовил не главный повар, как раньше. Вино разбавлено водой. Миссис Динглефут небрежно ставила поднос на стол и, не произнося ни слова, удалялась, смерив Флер пренебрежительным взглядом. Ей не приносили горячей воды, и никто не пытался прибрать в ее покоях.

Флер теперь жалела, что не умерла вместе с ребенком. Она бесцельно блуждала по комнате, держа в руках клочки разорванных портретов матери и отца, которые бедная женщина тщетно пыталась собрать воедино, наподобие картинки-головоломки. Она горько плакала над ними, как ребенок над сломанной, дорогой для него игрушкой. Единственное, на что она смотрела теперь с удовольствием, это на картину Рафаэля и на изображение ее рук, написанное Певерилом. Она подолгу не отводила от них взгляда и радовалась, ожидая, когда наконец на замок опустится ночь. Тогда Флер стремительно подходила к окну и пристально всматривалась в него, надеясь увидеть милую ее сердцу фигуру Певерила. Она чувствовала, что если не увидится с ним, не удостоверится, что у нее остался хоть один друг на земле, то сойдет с ума.

Но Марш не приходил. И она не знала, почему. Поэтому постепенно начала думать, что даже он бросил ее на произвол судьбы. Она больше не плакала. Ибо была так несчастна, что не могла даже плакать. Никто не приходил к ней, чтобы зажечь свечи. Флер сидела в темноте до тех пор, пока тело не начинало болеть от неподвижности, мозг цепенел, и она падала на кровать. А потом, вконец измученная и изможденная, забывалась в тревожном сне.

Была уже полночь, когда Флер услышала приближающийся цокот копыт. Вот он стал ближе, потом еще ближе, и наконец на подъездной дорожке к замку заскрипели колеса кареты. Она села на кровати, вслушиваясь. Ее сердце трепетало от волнения. Спустя несколько минут дверь открылась и в комнату вошел Сен-Шевиот в темном дорожном костюме. В руке он держал лампу.

Сердце Флер забилось еще сильнее. Она дотянулась до маленькой шали и закуталась в нее. Сейчас Флер напоминала красивого сонного ребенка, но, когда барон приблизился к ней и поставил на столик масляную лампу, она увидела в тусклом свете, какое у него дьявольское выражение лица. Судя по этому выражению, мысли и намерения Сен-Шевиота были тоже недобрыми.

— О! Вижу, вы не спите, любовь моя, — произнес он нарочито учтивым тоном. — Добрый вечер, дорогая!

Однако спустя несколько секунд она поняла, что ее обманули вежливый тон и улыбка, благодаря которой его лицо выглядело дьявольски красивым. Но она была так одинока, так несчастна, что сейчас ее изголодавшееся сердце потянулось даже к нему, к нему, причине всех ее горестей и несчастий.

— О, я так рада, что вы наконец вернулись, Дензил, — начала Флер. Но больше не сказала ни слова, ибо теперь ее глаза привыкли к тусклому освещению и она смогла увидеть не только его улыбку, но и выражение его глаз. Кровь застыла у нее в жилах. Он резко повернулся, подошел к стене напротив ее кровати и снял с крючка картину Певерила, изображавшую ее руки. Затем вернулся к Флер и высоко поднял картину.

— Ах, вот они, ваши ручки, мадам, ваши изящные маленькие ручки, которые, когда я увидел их в первый раз, показались мне руками женщины благородного происхождения. Я целовал кончики этих пальцев, а вот на этот пальчик надел обручальное кольцо. И в ладони этих рук я возложил свои надежды. Надежды, что моя очаровательная жена родит мне еще одного Сен-Шевиота… — Он замолчал и с издевательским видом зачмокал, подражая ребенку, сосущему грудь.

Вцепившись в шаль, Флер с ужасом взирала на этого зловещего человека, которого она называла мужем, и понимала, что от него нельзя ожидать ни доброты, ни хотя бы сдержанности. Ее швырнуло в бездонную пропасть отчаяния. Однако она спокойно сказала:

— Всем сердцем прошу простить меня, Дензил, за то, что наш ребенок умер…

Тихим, но язвительным тоном он перебил ее:

— Если бы он не умер своей смертью, миледи, то я бы сам нашел способ устроить его кончину.

Она в ужасе откинулась на подушки.

— Как вы можете говорить такие вещи?

— Сначала, — шепотом проговорил он, широко улыбаясь, — я намереваюсь уничтожить эту картинку с очаровательными лилейно-белыми ручками, которую мистер Марш надеялся оставить потомкам. Ваш портрет уже разорван на куски. С каким наслаждением миссис Динглефут швырнула его клочья в огонь! Портрет нынешней леди Сен-Шевиот не будет висеть в галерее замка среди портретов знатных дам, которые заслужили свои титулы. А ваш портрет должен быть забыт… стерт напрочь из памяти, как и вы сами!

Эти слова потрясли Флер, однако она не пошевельнулась и даже не вскрикнула. Она была парализована страхом. С широко открытыми глазами Флер наблюдала, как он в остервенении рвет на мелкие части работу Певерила. Специфический звук рвущегося полотна ударял ее по нервам. Она вся дрожала. Лицо ее стало мраморно-белым. И невольно с уст сорвался крик, полный боли и отчаяния:

— Вы сошли с ума… вы уничтожили шедевр!

— Черт с ним! — процедил он сквозь зубы. — А теперь поговорим о вашей свадебной опочивальне, моя прелестная супруга. Певерил потратил свой гений и мои деньги на создание этого гнездышка для вас. И он совершил огромную ошибку.

— Что же я такого сделала?! — вскричала Флер. — Неужели родить мертвого, ребенка — это преступление?

Сен-Шевиот схватил ее за нежные руки и выволок из кровати. Он поставил ее напротив себя и с высоты своего огромного роста вперился в нее ненавидящим взглядом.

— Что он умер, это только к лучшему! — свирепо произнес он.

— И вы… его отец… говорите такое?! — выдохнула она.

— Его отец… да, и тот, кто желал растить вместе с вами прекрасных сыновей. Вы, вы, целомудренная мисс Роддни… невинная девушка, такая скромная и хрупкая, что едва могли выносить ласки возлюбленного. Ах, какие мы нежные! Да мне смешно это! Слышите? Смешно!

Тут она всерьез решила, что он повредился рассудком. И она рухнула бы на кровать без сил, но его стальные пальцы удерживали ее, а потом он начал яростно трясти ее, как куклу, пока у нее не застучали зубы.

— Кожа ребенка оказалась черной! — злобно прошипел он. — Черной, вы слышите, дорогая?! Он был негр. Мой ребенок… да, вне всякого сомнения, я — отец этого гнусного отродья. Я не обвиняю вас в неверности. Этот ребенок был зачат в Бастилии. И он ваш… и мой.

— Что вы такое говорите?! — с трудом произнесла Флер. — О, до чего это чудовищно и гадко! Это не может быть правдой!

Он снова неистово затряс ее.

— Когда вы выходили за меня замуж, вы знали, какая кровь течет в ваших венах. Вы знали об этом позорном пятне, которое в равной степени могло перейти на вашего отпрыска!

Она смотрела на него глазами, полными ужаса, и Сен-Шевиот, несмотря на беспредельную ярость, владевшую им, перестал говорить о вопросах наследственности. Он осознал, что она не понимает ни одного его слова. Однако ее незнание не уменьшало его гнева. Он швырнул Флер на кровать.

— Итак, если вы ничего не знали, то я проклинаю память вашей матери. Вашей матери-квартеронки, дорогая моя. Вы слышите? Гордая красавица маркиза де Шартелье, а потом леди Роддни была квартеронкой. Через нее и передалась эта гнусность, и я поступил как последний болван, дав вам мое имя.

Флер пока еще не могла постичь всего значения услышанного. Она по-прежнему считала, что барон сошел с ума. Он начал метаться по комнате, словно дикое животное, ищущее, на кого бы обрушиться. Он обрывал изящные кружева на ее постели и скатерти, украшающей столик, сдирал атласные обои, швырял на пол вазочки и хрупкие женские безделушки, делавшие ее гнездышко столь очаровательным. Он сорвал с окон изысканные белоснежные занавеси, бросил их на пол и топтал своими огромными сапогами для верховой езды.

— Завтра все это отправится в камин! — кричал он в ярости.

Он топтал ее гребешки из слоновой кости и прочие предметы туалета. Затем стал открывать ее шкатулки с драгоценностями и рассовывать их по своим карманам.

— Этих фамильных драгоценностей, принадлежащих моему роду, вы никогда не наденете снова, — приговаривал он, брызгая слюною от злобы.

Потом сняв со стены картину Рафаэля, он несколько мгновений рассматривал ее, затем презрительно усмехнулся.

— Эту надо сохранить из-за ее ценности. Но она больше не будет висеть в этой проклятой комнате! Между вами и Мадонной нет ничего общего, к тому же, как мне сказали, вы больше не можете родить ребенка. Да и не дай Бог, а то произведете на свет еще одного черномазого ублюдка — отвратительное свидетельство истории вашей милейшей мамочки! Теперь я понимаю предсказание горбуньи. «Берегитесь черного Сен-Шевиота». О Боже, до чего убедительно она говорила тогда… и до чего потусторонне! Да, мы Черные Бароны, но черный цвет кожи вашего сына явился из самого ада и смертельно ранил мою душу!

Несчастная женщина безмолвно лежала там, куда он ее бросил; ее глаза взирали на него сквозь тонкую паутину прекрасных волос, лицо и тело покрылись испариной. Она конвульсивно вздрагивала и повторяла со стоном:

— Я не понимаю, я не понимаю!

Когда он перестал громить Комнату, та стала олицетворением ужасающего беспорядка и больше не была похожа на изысканную, красивую опочивальню, в которую Флер вошла как новобрачная. Он вытащил из комодов даже ее одежду и грудой набросал на пол. Больше она не будет наряжаться, как светская дама, добавил он. Ей мало что понадобится из одежды, ибо больше она никогда не переступит порога этой комнаты.

Тут наконец Флер осознала смысл угроз Сен-Шевиота. Ее совершенно не волновало то, что дорогие и красивые наряды бесформенной грудой валяются на полу, ибо она никогда не хотела носить их. Но внезапно до нее дошло ужасное значение слов относительно ее ребенка. Она села на кровати и вдруг, смело посмотрев ему прямо в глаза, проговорила:

— Вы сказали, что мой ребенок был черный. Вы назвали мою мать квартеронкой. Это может быть только бредом сумасшедшего.

Дензил подошел к ее кровати. Достав из кармана несколько листков бумаги, заполненных мелким почерком, он протянул их ей.

— Прочтите вот это. Сейчас, немедленно. Прочтите внимательно, — произнес он.

— Дензил, мне плохо… — начала она.

— Читайте же, я вам сказал, а потом уж говорите, что я сумасшедший! — проревел он.

Флер, чувствуя, что может лишиться сознания, дрожащей рукою взяла бумаги. Ее пальцы так сильно тряслись, что она едва удерживала документы. Она подвинулась ближе к лампе. Сен-Шевиот безмолвно наблюдал за ней жестоким взором.

И она стала читать…

Глава 19

Документ, который с ужасом прочитала Флер в эту полночь, наложил последнюю печать страданий на ее несчастную юную жизнь. Эти бумаги, присланные барону из конторы его поверенных, содержали все сведения о ее африканской наследственности. Документы прибыли к Сен-Шевиоту спустя день после коронации, когда снова были открыты заведения, не работавшие во время великого празднества. Его светлость затребовал от фирмы тщательно проследить всю историю Роддни, ранее проживавших в имении Пилларз в Эссексе, близ Эппин-Форест.

Долли де Вир, кузина сэра Гарри, поклялась, что ей ничего не было известно о прошлом Елены, и ни угрозы, ни подкуп не смогли заставить ее взять обратно свое клятвенное заверение. Дензил искал сведения повсюду. Было известно, что сэр Гарри Роддни женился на вдове французского аристократа маркиза Люсьена де Шартелье. И все. Но у юридической фирмы, нанятой бароном, имелись свои тайные агенты. Различными способами были найдены старые газеты и всевозможные дневники. К тому же сохранилось множество светских журналов, где было многое написано о сказочно богатом маркизе, чей проницательный ум и острый язык поразили в свое время Лондон подобно урагану.

Был отмечен и тот факт, что на первом приеме, данном маркизом и его супругой, присутствовали две великосветские дамы — леди Генриетта Хамптон и маркиза Растинторп. Немедленно были сделаны всевозможные запросы — сначала о Хамптонах. Расспросили дочь леди Хамптон (до брака мисс Памфри), которая была замужем за неким молодым джентльменом, также бывшим клиентом фирмы, занимающейся делом Сен-Шевиота.

Младший партнер этой фирмы мистер Гроувз проделал тщательную работу и приоткрыл глубоко спрятанные тайны прошлого. Он лично отправился к мисс Памфри, ныне миссис Катбертсон, которая проживала в Кью. Она была старшей из двух дочерей леди Генриетты и помнила, что ее отец, лорд Памфри, однажды привез домой из Бристоля маленькую квартеронку-невольницу по имени Фауна, которая несколько лет находилась в услужении у леди Генриетты Памфри.

Миссис Катбертсон смогла также вспомнить очень многое из жизни своей матери — балы, приемы и бесконечные скандалы между родителями. Особенно отчетливо припомнился ей один инцидент, который ликующе описывала ее служанка (что, в свою очередь, подтвердил и дворецкий, он тоже был свидетелем этого происшествия). Они рассказывали о том, как однажды сэр Гарри Роддни разрезал шпагой торт чудовищной величины, из которого появилась маленькая девочка неповторимой красоты с золотисто-рыжими волосами. Звали ее Фауна, и она была невольницей квартеронкой. Несмотря на то, что с материнской стороны у нее была африканская кровь, кожа отличалось белизной, как только что выпавший снег. Миссис Катбертсон смогла припомнить многие подробности, несмотря на то, что все происходило тридцать лет назад. Она видела маленькую рабыню и восторженных гостей, очарованных ее прекрасными черными глазами и великолепием золотисто-рыжих волос.

Когда Флер добралась до этой части документа, она прервала чтение и задумалась о том, что из узнанного ею имеет отношение к Елене Роддни. Да, действительно, у ее красавицы матери было необыкновенное сочетание золотисто-рыжих волос и черных глаз, но какая же связь между квартеронкой рабыней и леди Роддни?

Флер продолжила чтение. Когда она внимательно вчиталась в строки документа, кровь в ее венах превратилась в лед.

Мистер Гроувз действительно вытянул массу подробностей из мисс Памфри. И он смог сообщить его светлости, что Фауна, невольница, однажды ночью убежала из особняка Памфри в Лондоне, чтобы больше туда не вернуться до той незабываемой ночи, когда маркиз де Шартелье устроил сказочный прием, чтобы представить светскому обществу свою молодую жену.

Мисс Памфри поведала также историю о том, как ее мать после приема у госпожи маркизы привезли домой в полубессознательном состоянии, умирающей. Однако перед тем, как навеки закрыть глаза, она поклялась всем своим домочадцам, что госпожа маркиза и Фауна одно и то же лицо.

Мистер Гроувз, все же засомневавшись в достоверности этой невероятной истории, от миссис Катбертсон тут же отправился к маркизе Растинторп, проживающей в том же графстве, что и его светлость.

И от толстой, обезображенной оспой низкорослой Клариссы он услышал нечто подобное. Она почему-то шепотом выразила свою уверенность в том, что госпожа маркиза была когда-то невольницей. Она считала, что Фауну поднял со дна общества некий джентльмен, а позже ей привалило огромное счастье выйти замуж за маркиза де Шартелье. Хотя она, Кларисса Растинторп, и в годах, но прекрасно помнит свое беспредельное изумление при виде Елены де Шартелье. А потом Кларисса снова шепотом добавила, что не может быть, чтобы на свете существовали две совершенно одинаковые женщины — с такими глазами и такими волосами. Ибо это неповторимо!

Однако она никогда не осмеливалась даже намекнуть об этом Сен-Шевиоту, поскольку не имела доказательств. Но мистер Гроувз недолго искал эти доказательства, чтобы превратить предположения в уверенность.

Он нанес визит в маленькую Бастилию, в настоящее время покинутую и лишенную владельца. В одном из многочисленных помещений подземелья сохранился сейф, на котором стояло имя маркиза де Шартелье. Его и вскрыл с преогромным трудом мистер Гроувз. Там он обнаружил некий документ, который и отослал Сен-Шевиоту. Документ был написан человеком, подписавшимся Обри Беркеттом, который некогда работал у маркиза секретарем. Эта бумага, которую в ужасе читала Флер спустя тридцать лет, и должна была стать, фигурально выражаясь, последним гвоздем, забитым в ее гроб. Итак, Сен-Шевиот не был сумасшедшим, его обвинения имели реальные основания. Ибо мистер Беркетт в деталях описывал «приобретение», сделанное его хозяином маркизом на тайных торгах, происходивших в лондонском Уэст-Энде, а именно юную невольницу квартеронку по имени Фауна. Беркетт писал, как маркиз привез ее к себе домой, изменил ей имя — она стала Еленой, как скрыл ее действительное происхождение. Как в течение нескольких лет он тайно воспитывал и обучал ее, а затем женился на ней и помог ей отомстить обществу. Особенно некоему благородному джентльмену, сэру Гарри Роддни, который, по убеждению Елены, предал ее.

Все это было в подробностях описано секретарем, в том числе и красота, искрометный ум, некогда принадлежавшие рабыне, жестоко угнетаемой ее прежними владельцами. Гроувзу удалось также узнать, что сэр Гарри на самом деле не предавал Елену — это было недоразумение, которое прояснилось, и они, разумеется, поженились. Так наконец Флер узнала правду о своем происхождении. О том, как ее мать — маленькой девочкой по имени Фауна — была привезена в Бристоль с берегов Африки на невольничьем судне. И как дедушка ее матери, благородный, воспитанный в духе христианства негр, скончался, так и не достигнув английского берега.

«Это был мой прадедушка», — подумала Флер, поднимая взор от бумаг и еле слышно шепча эти слова. — Значит, во мне одна восьмая часть негритянской крови. И эта кровь не перешла маме и мне, но передалась моему несчастному ребенку!»

Она мало разбиралась в вопросах наследственности, но хорошо знала Библию и это суровое предостережение, начинающееся со слов «грехи отцов…» и что-то насчет третьего и четвертого поколений. Бедная матушка! Даже сейчас Флер думала о ней только с нежным чувством. Ведь она была не виновата в своем происхождении. Вот только если бы мама предупредила ее, посоветовала бы никогда не выходить замуж и объяснила почему… какого бы несчастья она тогда избежала! Бесспорно, ее родители надеялись, что она станет такой же счастливой, как они, и ее минует Злая судьба.

О, позорная, позорная судьба, думала Флер. И слава Богу, что, как сообщил ей доктор, у нее больше не может быть детей.

Ошеломленная невероятностью правды, которая открылась ей этой ночью, Флер уронила документы и без чувств упала на подушки.

Когда она вновь открыла глаза, то увидела, что Сен-Шевиот уже ушел. Она оглядела опочивальню, находящуюся в состоянии крайнего разрушения. Июльское солнце освещало страшный хаос, представший перед взором несчастной, пролежавшей до утра без чувств. И тут она увидела возле кровати грозную фигуру миссис Динглефут. Со злорадным выражением лица она с размаху поставила на столик поднос с хлебом и молоком.

— Ну, девочка моя, давайте-ка садитесь и поешьте, — ядовитым тоном проговорила она. — И не надо разыгрывать передо мной светскую даму. Я не буду подносить вам уксус и жженые перья, когда вам взбредет в голову снова грохнуться в обморок.

Флер едва могла подняться. Все ее тело разламывалось, она чувствовала жар. Голова ее сильно кружилась:

— Где его светлость? — шепотом спросила она.

— Отправился обратно в Лондон… бедный джентльмен, ему невыносимо было оставаться здесь и дышать одним воздухом с вами, с той, кто не имеет права носить гордое имя Сен-Шевиотов.

— Я не намерена обсуждать с вами эту тему, а желаю знать, когда милорд намерен вернуться, — сдержанно произнесла Флер.

— Никогда, — отрезала домоправительница и язвительно рассмеялась, оглядывая разгромленную спальню. — Какое милое гнездышко — оно вполне подходит дочери рабыни, — добавила миссис Динглефут, и ее массивные подбородки затряслись от смеха. — Мне так хочется, чтобы наш юный гений теперь посмотрел на свою работу. Я и раньше понимала, что он зря тратит деньги его светлости и что этот брак — сплошное несчастье!

Какое-то время Флер молчала. По словам домоправительницы ей стало ясно, что той известно все. И какого уважения к себе она может теперь требовать, с отчаянием подумала несчастная.

«О мамочка, бедная моя мамочка, что ты сделала со мною?!» — мысленно вскричала она.

Из кармана фартука миссис Динглефут извлекла письмо, написанное уверенным почерком барона.

— Мне приказано передать его вам. И когда прочтете, позаботьтесь убрать весь этот бедлам. Впредь вы должны сами убирать свою комнату. Больше вам не будут прислуживать служанки. — И с этими словами она направилась к двери.

— Значит, я навсегда буду заключена здесь? — крикнула ей в спину Флер.

— Да, именно этого вы и заслуживаете.

— Значит, мне нельзя будет ни с кем видеться? — еле слышно спросила Флер.

— Совершенно верно, ни с кем, — был ответ.

Флер очень хотелось спросить, что сталось с Певерилом. Но она не смела упомянуть его имени, опасаясь впутать его в свои дела… ведь жестокий человек, который был ее мужем, мог обрушить свой гнев на ни в чем не повинного юношу, ее единственного друга на этом свете!

К тому же она так долго не виделась с Певерилом и ничего не слышала о нем, что решила, будто он в отъезде. Итак, горько подумала Флер, теперь она брошена всеми и полностью находится в руках у злобной миссис Динглефут.

Как только в замке повернулся ключ, она начала читать письмо Сен-Шевиота. Письмо оказалось на редкость жестоким и не принесло ей облегчения.


Мадам,

все добрые чувства, которые я когда-то питал к вам, напрочь исчезли, когда я узнал, кто вы на самом деле и какое непоправимое зло нанесли мне вы и ваша семья. Позднее я добьюсь судебного постановления о признании нашего с вами брака недействительным, ибо считаю, что ваши родственники обманом женили меня на женщине с африканской кровью, даже не потрудившись предупредить меня об угрозе моему потомству. В настоящее время я не хочу, чтобы этот чудовищный скандал превратился в публичный. Так что я всем без исключения сообщил, будто вы сами помешали рождению вашего ребенка и впредь вас должно держать взаперти и присматривать за вами, как за сумасшедшей. И никому не дозволено посещать вас. Вашей единственной посетительницей будет теперь преданная мне миссис Динглефут. Отнесись вы ко мне великодушнее в прошлом, я, может быть, и проявил бы по отношению к вам большую снисходительность. Как бы там ни было, мысль о вашей красоте наполняет меня отвращением, как только я вспомню о вашей гнусной крови. Теперь большую часть времени я буду проводить в Лондоне или на Континенте. В качестве вашего супруга я буду контролировать ваши средства. Мистера Кейлеба Нонсила я уже поставил в известность о вашей умственной несостоятельности.


Это чудовищное письмо было подписано СЕН-ШЕВИОТ.

Флер смотрела на него пустым, безразличным взглядом.

Она не могла ожидать от барона лучшего к себе отношения, с горечью подумала Флер. Прожив с ним почти год, понимала, что этот человек способен на любую подлость.

«Отнесись вы ко мне великодушнее в прошлом, я, может быть, и проявил бы по отношению к вам большую снисходительность».

Лишь эти слова из письма барона запомнились ей и теперь стояли перед глазами. Да, наверное, он по-прежнему желал бы ее, если бы она в свое время смирила свое физическое отвращение к нему и исполняла все его прихоти. Но сейчас… она больше не желанна ему, и он с садистским удовольствием радовался ее несчастью. У нее не осталось никакого оружия для борьбы.

Перед ней расстилалась бесконечная полоса одиночества. Если кто-нибудь спросит о ней у Долли или мистера Нонсила, ее опекуна, то получит ответ, что она сумасшедшая. И вправду, если она останется здесь достаточно долго, то может повредиться рассудком.

Отбросив письмо Дензила, Флер упала на неубранную постель и сухими глазами прижалась к смятым подушкам. У нее больше не было сил плакать. Так, без движения, она пролежала долгое время. Позднее в комнату вошла миссис Динглефут. Грозно посмотрев на лежащую Флер, женщина рявкнула:

— По-прежнему ленитесь, пребывая в неге, моя прекрасная дама? А не начать ли вам с уборки вашей кровати, а? Что ж, еще научитесь этому. Ну так вот, берите-ка это и начинайте уборку… — Она швырнула Флер швабру и тряпку для вытирания пыли. — А пока сюда заглянут двое рабочих и измерят ваши окна, чтобы поставить на них решетку.

Флер накинула на себя муслиновый пеньюар, украшенный голубыми ленточками, один из тех, что не успел разорвать Сев-Шевиот.

— А тем временем, — продолжала миссис Динглефут, — с вами будет кое-кто находиться и следить, чтобы вы не наложили на себя руки.

Она внезапно распахнула дверь, и в опочивальню ворвалась Альфа. Флер застыла на месте, впившись испуганным взглядом в злобную морду собаки. Несмотря на то, что она любила животных, ей никак не удавалось подружиться с любимицей барона. Она понимала, что это не вина бедного животного, во всем виноват ее хозяин, который обучил Альфу бросаться на любого по его приказу.

В руке миссис Динглефут держала кусок сырого мяса, которым искушала голодную собаку. Когда она бросила мясо на пол, Альфа, раболепно виляя хвостом, устремилась за пищей. Потом женщина указала собаке на Флер.

— Видишь ее? Вот так-то, Альфа, покажи, что ты умеешь!

Альфа бросилась на леди Сен-Шевиот. Зубы собаки впились в складки пеньюара. Затем, злобно рыча на Флер, Альфа потянулась к ее горлу. Девушка задрожала, но не произнесла ни звука. Миссис Динглефут удовлетворенно рассмеялась.

— Хорошо хорошо, Альфа, а теперь сядь и сторожи ее, — сказала она. — Впредь ты будешь охранять ее, моя милая собачка.

Флер коснулась рукою горла.

— Значит, я останусь во власти этой собаки? — чуть слышным голосом спросила она.

— Альфа не прикоснется к вам, пока вы не приблизитесь к окнам, — ответила миссис Динглефут.

Флер закрыла глаза, задрожав от страха.

Послышались мужские шаги. Миссис Д. приказала Флер выйти в будуар. Спустя несколько секунд через дверь, разделяющую будуар и опочивальню, Флер услышала голоса двух рабочих. На бакингемширском диалекте они обсуждали размеры окон и то, какие железные прутья следует заказать в кузнице Уайтлифа.

Флер снова закрыла глаза. Она попыталась молиться. О, злосчастная судьба… сидеть взаперти за решеткой, когда все относятся к тебе как к несчастной помешанной!

— Певерил! — внезапно произнесла она. О Певерил, если бы ты знал, ты никогда бы не позволил этого! Что же с ним сталось?

Марш действительно не общался почти ни с кем из Кадлингтона. С той злосчастной ночи, когда родился ребенок Флер, он большую часть времени проводил у Растинторпов. И обо всей этой чудовищной истории узнал из уст самой старой маркизы.

Кларисса Растинторп приближалась к своему шестидесятилетию. На ее лице почти не сохранилось следов былой красоты, с помощью которой она пленила своего богатого мужа с высоким титулом. Теперь ее некогда красивые волосы превратились в крашеные рыжеватые космы; она наряжалась все более пестро и носила бесчисленное количество бантов. Кларисса очень растолстела и ходила, переваливаясь с боку на бок, на высоченных каблуках. Однако она весьма дружелюбно и уважительно относилась к Певерилу Маршу.

Маркиз стал полной развалиной и принимал гостей, джентльменов в своих апартаментах. Кларисса же кокетничала с молодым красивым художником. Певерил находил ее безобразной, но трогательной. Она постоянно старалась склонить его покинуть Сен-Шевиота и обосноваться в одной из комнат ее огромного особняка, все время заговаривала с ним, непрерывно угощала конфетами, которых он, кстати, не любил, и пыталась подпоить. Певерилу все это изрядно надоело, однако маркиза прекрасно платала за работу. Он уже не надеялся когда-нибудь обрести независимость, о которой так долго мечтал.

Кларисса также засыпала его бесконечными вопросами относительно леди Сен-Шевиот. Она неустанно выслушивала рассказы Певерила о молодой жене барона. Он красноречиво описывал красоту леди Сен-Шевиот, но весьма осторожно касался ее личной жизни. А Кларисса упрямо старалась побольше разузнать об истинном положении вещей в Кадлингтоне. Она даже пыталась рассказывать шепотом всякие несуразные истории о Елене Роддни и ее таинственной жизни до того, как она стала госпожой маркизой де Шартелье. Однако Марш вежливо, но твердо пресекал такие разговоры.

Вскоре после родов Флер особняк Растинторпов посетил некий мистер Гроувз. Он долго беседовал с маркизой наедине. После его визита маркиза проковыляла в комнату, где Марш наносил последние штрихи на портрет маленькой Виктории Растинторп.

— О Господи, теперь быть беде! — глупо хихикала маркиза.

— Что случилось? С кем беда, миледи? — почти безразлично осведомился Певерил.

— С Сен-Шевиотами, — ответствовала старуха.

Выражение лица Марша мгновенно изменилось.

— Что случилось, миледи?

Кларисса поудобнее уселась рядом с юношей и разразилась потоком слов. Она ни секунды не молчала. Теперь она не старалась скрыть то, что ей следовало бы попридержать при себе, и буквально выплеснула все на изумленного молодого человека. А именно — ту же самую историю, что она поведала мистеру Гроувзу.

Так Певерил во всех подробностях узнал о скандале вокруг маркизы де Шартелье. И теперь наконец он понял сущность трагедии, несколько недель назад происшедшей в замке Кадлингтон.

— Говорят, леди Сен-Шевиот еще перед родами повредилась в рассудке, — щебетала Кларисса.

— Повредилась в рассудке! — в ужасе повторил Певерил.

— Так мне сказали, — кивнула маркиза, обмахиваясь веером. — Бедное создание! Судя по вашим словам, она столь же необычайно красива, как и ее мать.

Певерил стоял остолбенев.

— Смилуйся, Господь, над моей милой леди Сен-Шевиот, — только и мог прошептать он с ужасом.

Кларисса обмахнула его кружевным платочком, от которого распространился сильный аромат духов.

— О, фи! — воскликнула она. — Не говорите мне, что у вас возникли некие порочные фантазии относительно леди Сен-Шевиот. Это было бы нехорошо с вашей стороны. Бедняжка сошла с ума, и мне сказали, что Сен-Шевиот покинул замок и уехал на Континент. Ведь всем известно, что у него в Монте-Карло любовница.

Певерил не произносил ни слова. Он не мог думать ни о чем, кроме Флер. Он был до глубины души потрясен мыслью об ее ужасных страданиях. Сошла с ума? Возможно, и так. Но возможно так же, что это одна из очередных выдумок маркизы. У нее ведь часто разыгрывается воображение.

Он едва мог вынести присутствие этой надушенной старой кокетки. И впервые в жизни осознал необходимость скрыть свои чувства. Ему надо срочно отправиться на помощь Флер, но без денег у него связаны руки. Правда, сохранились кое-какие сбережения, однако он нуждался в гораздо больших средствах. Он отложил кисти и с низким поклоном обратился к маркизе.

— Я всегда к вашим услугам, миледи, — решительно проговорил он. — Но умоляю вас извинить меня. У меня безотлагательное дело, которое мне необходимо уладить. Рассказанное вами привело меня к мысли, что для меня было бы лучше покинуть Кадлингтон. Поэтому я отправляюсь туда и соберу свои вещи.

— И вернетесь сюда, в Растинторп? — радостно спросила глупая старуха, пристально глядя на художника близорукими глазками.

— Я обдумаю ваше предложение, миледи.

— Вам нужны деньги? Я дам вам их.

Певерил покраснел.

— Мне бы хотелось получить только то, что полагается за мою работу.

— Да, да, конечно, за портрет малышки Виктории! Вы получите за него двадцать гиней. Подождите… я заплачу вам прямо сейчас… но только при условии, что вы пообещаете мне вернуться.

Певерил прикусил губу. Двадцать гиней для него были целым небольшим состоянием и очень много сделали бы для него. Ведь он должен быть во всеоружии и в состоянии предложить себя и свою помощь леди Сен-Шевиот, когда бы она ей ни понадобилась.

И он позволил себе солгать, намекнув ослепленной от радости старой маркизе, что вернется, но чуть позже, и уже с деньгами в кармане отправился в Кадлингтон. Он отказался от кареты, предложенной ему Клариссой, понимая, что после двухдневного отсутствия в башне ему, наверное, лучше возвратиться скромно и незаметно.

Глава 20

День стоял теплый, живая изгородь благоухала ароматом распустившихся цветов. Перисто-кучевые облака, похожие на вату, проплывали по голубому небу. Все вокруг зеленело и радовало взор после недавно прошедшего дождя. Когда Певерил преодолевал немалое расстояние, идя через холм к замку, он купался в солнечных лучах, но сердце его наполнялось дурными предчувствиями.

Что он встретит в Кадлингтоне?

Он расстегнул камзол и ослабил узел галстука, когда начал взбираться по холму к Уйатлифу.

Всю оставшуюся жизнь он благодарил Бога, что отказался от предложенной маркизой кареты. Ибо, наполовину одолев холм, был остановлен молодой девушкой, которая выбежала из зарослей и схватила его за руку.

— О мистер Певерил, сэр! — воскликнула она. Говорила она почти правильно, лишь с легким бакингемширским акцентом.

— О Раббина, здравствуй! — радушно поздоровался Певерил.

Раббина — дочка одного из скотников барона — была юной служанкой из челяди Сен-Шевиота. Она поступила на работу в замок всего месяц назад, незадолго до родов миледи. Робкая, очень маленькая для своего возраста и очень пугливая. Миссис Динглефут, понимая, что Раббина — бедная, запуганная и невежественная девушка, немедленно загрузила ее нелегкой работой. Певерил уже был свидетелем всяческих издевательств, которым подвергала бедняжку грозная домоправительница. Он, как мог, поддерживал ее. И она считала себя обязанной ему. Восхищаясь молодым человеком, буквально боготворя его, она выполняла для него множество мелких услуг. Сегодня, отвечая на его приветствие, она еле сдерживала волнение.

— Слава Богу, мистер Певерил, что я вовремя повстречала вас и могу с вами поговорить! — выпалила она.

Он с удивлением посмотрел на ее вспотевшее от жары лицо.

— В чем дело, Раббина? — спросил он как можно ласковее.

Она всплеснула руками, одернула ленточки на своей соломенной шляпке и поведала Певерилу, что прошлой ночью ей приказали подать домоправительнице холодный сидр в ее личную гостиную. Девочка знала, что грозная женщина встречалась у себя с мистером Айвором. Тот уезжал в Лондон с его светлостью, но вчера возвратился, чтобы забрать какие-то важные документы, которые его светлость забыл и которых не мог доверить никому, кроме своего личного слуги. Случайно Раббина расплескала немного сидра как раз под дверью миссис Д. Когда она вытирала пол, опасаясь, что домоправительница, увидев лужицу, изобьет девочку, то подслушала разговор, произошедший между миссис Д. и валлийцем.

— Ну и что же? — с нетерпением спросил Певерил. — Какое это имеет отношение ко мне?

— О вас-то они и говорили, сэр, — проговорила девочка, глядя на него влюбленными глазами. — Вы всегда были добры ко мне, сэр, и вот мне выпала возможность предостеречь вас.

Внезапно почувствовав опасность, художник взял Раббину за локоть, отвел в сторону, где их никто не смог бы заметить с дороги, и внимательно выслушал пересказ того, что Раббине удалось подслушать.

Миссис Д. рассказала Айвору, что решетки для окон ее светлости уже изготовлены и дожидаются, когда их заберут от кузнеца.

— Какой ужас… — прошептал Певерил. — Это хуже того, что я предполагал!

А Раббина тем временем продолжала. Поскольку парочка, заседавшая в гостиной домоправительницы, упомянула Певерила Марша, Раббина осталась подслушивать до конца, даже несмотря на то, что очень рисковала бить обнаруженной за этим занятием и сурово наказанной. Оказывается, Флер писала к нему. Айвор сообщил миссис Д., что его светлость перед своим отъездом из замка обыскал студию и нашел там записку леди Сен-Шевиот, в которой она просила Певерила о помощи.

Сначала Сен-Шевиот приказал Айвору отыскать Певерила у Растинторпов и как следует выпороть кнутом. Однако гнев его светлости быстро поугас, ведь молодой художник в то время находился под покровительством Растинторпов. И даже Сен-Шевиот побоялся устраивать скандал под чужой крышей. Ибо богатый маркиз был ближайшим и могущественным соседом. Поскольку барон уничтожил неосторожное письмо Флер, художник никогда не получит его. Айвору было велено, когда Певерил вернется в Кадлингтон, избить его до полусмерти и выкинуть из замка, чтобы леди Сен-Шевиот больше никогда в жизни не увидела романтичного художника.

— Вот видите, сэр, — закончила Раббина, — вам никак нельзя возвращаться в замок. Мистер Айвор может убить вас.

Какое-то время Марш молчал, собираясь с мыслями. Он был тихим человеком, но отнюдь не трусом. Он не умел ни драться, ни фехтовать, ни стрелять. В общем, он никак не мог защитить себя от физической расправы. И было бы безумием с его стороны выходить один на один с тренированным валлийцем. Так он не сможет помочь Флер. Нет… он должен поступить поумнее. И при помощи какой-нибудь хитрости спасти Флер Сен-Шевиот от ужасной судьбы, постигшей ее с тех пор, как она юной женой вошла в этот мрачный замок.

Тут Раббина припомнила еще кое-что.

— Сэр, хочу вам сказать еще одну вещь, — прошептала она. — Пока на окна не поставили решетку, ее светлость денно и нощно сторожит огромная собака.

— А? — как-то рассеянно переспросил Певерил. — Белый волкодав, верно?

— Да, сэр, Альфа. Я слышала, как миссис Д. сказала, что собака все время сидит возле окна, и если миледи подойдет к нему и попытается открыть, то собака вцепится в нее.

Певерил вздрогнул. Он знал, каким свирепым мог быть волкодав. Даже валлиец боялся Альфу. О, бедная, бедная Флер! О, какое же чудовище барон Сен-Шевиот! И только подумать, когда-то Певерил считал его прекрасным и благородным человеком! Тут внезапная мысль осенила юношу. Ведь с ним Альфа всегда была ласковой и послушной. Большинство слуг замечали, что никогда злобная сука не была хоть с кем-нибудь так ласкова, как с ним. И это может оказаться весьма полезным.

Раббина заговорила снова, при этом ее огрубелые пальцы срывали стебли крапивы у их ног.

Певерил тоже опустил руку в крапиву и пробормотал себе под нос:

— Если схватиться за крапиву быстро и решительно, она не обожжет. Да, мне надо последовать примеру этой малышки. Я слишком много времени потратил, рисуя прекрасные портреты, собирая лилии и предаваясь глупым грезам. Теперь же я должен действовать, пусть даже это будет сопряжено с жестокостью и насилием. Ибо насилие я буду совершать ради нее, моей богини. Дай же мне, Господь, силу и мудрость, ибо сейчас я нуждаюсь и в том, и в другом!

И, больше не слушая Раббину, он схватил ее за руку.

— Ты когда-нибудь видела баронессу? — спросил он. — Ты бы могла сделать для нее доброе дело, даже если это будет опасно для тебя?

Девушка кивнула.

— Да, сэр, я видела ее один раз и считаю ее самой красивой женщиной на свете. И еще мне очень жаль ее. Я охотно все сделаю для нее и для вас, мистер Певерил. Ведь вы так добры ко мне!

— Значит, ты согласна, — довольный, проговорил он.

Глава 21

Флер неподвижно лежала на огромной кровати под разорванным кружевным одеялом. Она не осмеливалась сойти с постели до наступления темноты. Перед этим она съела немного супа, принесенного ей миссис Д., да и то потому, что женщина силой влила суп ей в рот.

— Мы не станем морить вас голодом, чтобы потом люди говорили, что его светлость жестоко обходится с вами! — покрикивала при этом домоправительница. — Выпьете все до капли!

После того как миссис Д. удалилась, заперев за собой дверь, Флер с ужасом увидела, что подле окна лежит огромный белый волкодав. Миссис Д., уходя, открыла окно, чтобы впустить для собаки свежего воздуха, ибо вечер был особенно душным. До этого Флер чуть не задыхалась в спертом воздухе спальни.

Снова собиралась гроза. Об этом возвещали черные тучи, надвигающиеся со стороны долины; миссис Д. даже не оставила свечи, и Флер смутно видела гигантский силуэт лежащей собаки, но хорошо слышала ее напряженное дыхание.

Флер чувствовала, как пот струится по всему ее телу. Ей не хотелось, чтобы собака вновь прыгнула на нее и, вонзив свои страшные клыки, разорвала ее плоть. Поэтому она лежала без движения, словно в оцепенении. Ей было на редкость неудобно. Нельзя было ни умыться, ни причесать волосы. Она чувствовала себя так, словно ее вымазали сажей. Губы стали сухими и потрескались. Все-таки она еще окончательно не оправилась после тяжелых родов. Воспитанная как благородная дама, она прежде не знала, что значит отсутствие таких обычных вещей, как горячая вода, мыло и гребень для ее роскошных волос, чистые простыни. Она размышляла о том, осталась бы вообще живой какая-нибудь другая светская женщина, став жертвой ужасной судьбы, которая постигла ее, причем при участии собственного мужа.

Еще ее интересовало: объявляя ее безумной, не хотел ли Сен-Шевиот хоть как-то утихомирить угрызения совести из-за того, что он запер ее в четырех стенах, изолировав от всего белого света? И тем не менее, испытывая самые сильные страдания, она постоянно повторяла себе, что скорее предпочла бы лежать вот так, всеми забытая и заброшенная, нежели покориться, как она поступала в прошлом, и ходить надушенной, украшенной бриллиантами и с отвращением выполнять его прихоти.

Только уханье совы далеко в лесу нарушало покой и тишину этой ночи.

Ночь казалась необыкновенно долгой. Флер напрасно старалась уснуть. Она не могла вынести такого напряжения… и сознания, что не смеет пошевелиться из-за сторожащей ее огромной собаки.

Внезапно она услышала глухое ворчание Альфы. Флер села на кровати; сердце ее бешено заколотилось. Что услышало животное? Что-то… Кого-то… но что… кого? Кто же находился так близко в этот час, ведь была уже почти полночь?

Напрягая зрение, она увидела, как огромная косматая собака со злобным рычанием прыгнула на подоконник. Но тут же Флер изумилась до глубины души — Альфа перестала угрожающе рычать и радостно завиляла хвостом. «Наверное, она услышала знакомые шаги», — вяло подумала молодая женщина.

Но вдруг над подоконником появились очертания мужской головы, и Флер услышала приглушенный шепот:

— Альфа… милая собачка… хорошая девочка… ложись, Альфочка, возьми-ка вот это…

Флер прижала кончики пальцев к губам. Она свернулась калачиком на кровати и вся напряглась, не смея поверить, что узнала этот голос.

Альфа прошла в угол комнаты и начала поедать какой-то лакомый кусок, который ей, определенно, пришелся по вкусу. В следующую секунду в спальню впрыгнул стройный мужчина и бесшумно двинулся по направлению к Флер. Оказавшись возле кровати, он тут же остановился. Он смотрел на нее сверху вниз, она всматривалась в него. Затем у нее вырвалось знакомое и такое родное имя:

— Певерил!

— Миледи! — выдохнул он.

— О Господи! — прошептала она и с волнением и радостью протянула навстречу ему руки. — О Боже, вы явились, чтобы увести меня отсюда!

Он встал на колени подле кровати, взял ее за простертые к нему руки и стал покрывать поцелуями каждый палец.

— Дорогая, дорогая миледи, что они сотворили с вами?!

Она поникла головой. Ее лоб коснулся его плеча. Он обеими руками поддерживал Флер, чтобы та не упала. На ней по-прежнему был мятый муслиновый пеньюар, который ей не позволяли сменить. Певерил едва различал ее в темноте, но ощущал, как сильно горит ее тело, как повлажнели ее шелковистые волосы. Она была словно в лихорадке. Он гладил ее спутанные локоны, сжимал в объятиях — не пылкой страсти, а в объятиях любви… глубокой, беспредельной любви, полной сочувствия и жалости к несчастному созданию. Ибо в это мгновение он понимал, в чем она нуждается и что он должен дать ей. Он прижал ее щеку к своей и с трепещущим сердцем осмелился поцеловать ее волосы.

— Дорогая, моя самая дорогая, возлюбленная… о Флер! — шептал он.

— Певерил… — вновь повторила она его имя, и по неистовству, с которым бросилась в его объятия, он почувствовал всю силу радости, которую она испытывала от этой встречи. Она вся дрожала в его объятиях, ее слезы заливали его лицо. Он услышал, как она хрипло произнесла: — Как же вы пришли? Откуда вы узнали, где меня найти? Разве это небезопасно? Вы же рисковали жизнью, чтобы прийти ко мне… вот так… ко мне?..

Он ответил только на последний вопрос:

— Если я пришел, то это того стоило… У меня была привилегия рисковать моей ничего не стоящей жизнью ради вас!

— Разве вы обо мне ничего не слышали? — спросила она.

— Мне известно все, — ответил он. — Я полюбил вас до того, как узнал обо всем. А сейчас люблю еще больше! Ваш муж утратил право защищать вас. Умоляю, разрешите это сделать мне.

— Вы единственный настоящий друг, который есть у меня во всем мире, — сказала она и снова заплакала.

Певерил почувствовал прикосновение ее губ к его щеке и проговорил:

— Нам надо поторопиться. В любую секунду миссис Д. или Айвор могут проснуться и услышать нас.

— Как вы сюда попали? И где вы были?

Он поведал ей все, не забыв и о разговоре с Раббиной на холме. Флер узнала, что маленькая служанка, встретившись с Певерилом под окном леди Сен-Шевиот, тоже рисковала подвергнуться страшному наказанию. Она стояла внизу, чтобы, если кто-нибудь объявится поблизости, предупредить об этом Певерила, карабкающегося к подоконнику миледи.

— Слава Богу, я оказался довольно ловким, и у меня не закружилась голова, когда я взбирался к вам, — улыбнулся Певерил.

Днем он приобрел в лавке крепкую веревку, которая и должна быть привязана к столбику огромной кровати. Сначала он спустит вниз Флер, затем последует за ней. Но им ничего этого не удалось бы сделать, не будь он в дружеских отношениях с Альфой.

— Как я благодарен Богу, что волкодав был моим постоянным спутником на прогулках еще до того, как вы приехали сюда, — произнес Марш. — Я ей только прикажу лежать тихо, и она не шевельнется.

Безумное волнение охватило Флер.

— У вас есть какая-нибудь одежда? — спросил Певерил.

— Увы, только шаль, что на моих плечах. Барон… в ярости… он порвал все мои платья и у… уничтожил все, принадлежавшее мне.

— Он действительно сумасшедший, — пробормотал Певерил.

— Хуже, чем сумасшедший.

Певерил зажег спичку. Слабый свет озарил лицо и фигуру Флер. У юноши чуть не вырвалось восклицание ужаса, так она была истощена. Ее волосы спутались, губы потрескались. При виде ее у Певерила разрывалось сердце. Но она, набросив на плечи шаль, улыбалась ему. Улыбкой неземной красоты и нежности. Он загасил спичку, взял руки Флер в свои и снова начал их целовать.

— Если бы Небеса дали мне право называть себя вашим защитником, то я стал бы самым счастливым из смертных. С этого мгновения моя жизнь посвящена вам! — с чувством произнес он.

Затем он быстро привязал веревку к столбику кровати и что-то приказал Альфе, которая, виляя хвостом, опять принялась за восхитительную мозговую косточку, которую он бросил ей. Потом художник подошел к окну, высунулся наружу и шепотом спросил:

— Ну как?

Снизу раздался голос Раббины:

— Все спокойно, сэр!

Вскоре Флер превратилась в ту жизнерадостную быстроногую девочку, которая когда-то украшала родительский дом, где никогда не знала страха и несчастий. Певерил обвязал веревку вокруг ее талии, затем осторожно спустил на землю. Ее подхватила пара сильных молодых рук.

— О миледи, миледи! — шептала Раббина и, наконец отпустив Флер, присела в глубоком реверансе. Девочка была потрясена. Она ужаснулась, увидев знатную даму в подобном состоянии. «Ну почему бедняжка, которая не намного старше меня, такая худая, кожа да кости?» — печально подумала деревенская девушка.

Флер схватила служанку за руки и горячо проговорила:

— От всего сердца я благодарна тебе, ведь ты рисковала, вытаскивая меня отсюда!

Наконец рядом с ними появился Певерил.

— Тсс, помолчите-ка! — прошептал он.

Все трое застыли прислушиваясь. Флер казалось, что удары ее сердца нарушают тишину и спокойствие, нависшие над замком. Даже совы перестали ухать. Было слышно, как церковные часы в Монкз-Рисборо пробили час ночи. Огромный замок был охвачен каким-то жутким спокойствием, словно старался помочь Певерилу спасти несчастную жену барона Сен-Шевиота.

Художник наконец облегченно вздохнул и произнес:

— Все в порядке… пора идти.

Флер взяла его за руку, которую он протянул ей.

— Каковы же ваши планы? — спросила она.

Он рассказал. Его краски и кое-что из одежды находились в котомке, которую Раббина тайком забрала из башни и спрятала в укромном месте.

Им нельзя проходить через главные ворота, ибо привратник может проснуться и заметить их. Поэтому придется свернуть с главной аллеи и пробраться сквозь живую изгородь на дорогу, ведущую к Грэт-Миссендену. Если леди Сен-Шевиот сможет пройти еще с полмили, они достигнут перекрестка, где их ожидает двуколка с лошадью.

— Как только мы доберемся до леса, мы свободны, — добавил Певерил. — Единственная наша опасность, если кто-нибудь проснется и заметит, как мы перебегаем лужайку.

— О, тогда давайте спешить! — воскликнула Флер, которой не терпелось поскорее убраться из этого злополучного места.

Певерил схватил ее за одну руку, Раббина — за другую, и в следующий миг три расплывчатые темные фигуры помчались через лужайку. Им удалось быстро добежать до высоких деревьев, а под их укрытием они уже были в безопасности.

Беспредельная благодарность наполняла сердце Флер и согревала ее так, что постепенно к ней возвращались жизнь и душевные силы. Она бежала так быстро, что совсем не отставала от маленькой служанки в грубом домотканом плаще и башмаках на деревянной подошве. На бегу Флер задела плечом ветку, и с нее слетела шаль. Но Певерил подхватил ее и снова с нежностью закутал женщину. Она почувствовала ласковое прикосновение его рук и улыбнулась. Певерил еще ни разу не видел ее такой. Ему казалось, будто скорбная статуя мадонны неожиданно ожила и кровь заструилась по ее алебастровому телу. Новая красота Флер очаровала художника.

Но они еще не были вне опасности. Выбравшись на большую дорогу, Певерил возле деревянного столба с указателем «К Грэт-Миссенден» поднял котомку, которую собрала для него Раббина, спрятав ее вместе со своим скромным узелком. Она тоже навсегда покидала Уайтлиф. Девушка не особо горевала о том, что ей придется оставить свою семью и уехать из родных мест.

Ведь ее работа в замке под руководством миссис Динглефут не обещала ничего, кроме непосильного труда и самого дурного обращения. И она упросила Певерила взять ее с собой, когда они покинут Уайтлиф, чтобы она стала служанкой ее светлости.

Флер с Певерилом теперь нуждались в немедленной помощи Раббины. Оказывается, в Грэт-Миссендене у нее живет тетушка, миссис Табита Гомм, сестра ее покойной матери. Она всегда любила девочку, которой редко выпадала возможность навестить ее. Миссис Гомм, вдова, была достойной, уважаемой женщиной и известной в округе кружевницей. Раббина была уверена, что тетушка приютит беглецов на ночь в ее маленьком полуразвалившемся домике на окраине.

Певерил договорился с неким Амосом, жителем Монкз-Рисборо, владельцем двуколки и лошади, который должен был довезти их до Миссендена. Он не мог узнать леди Сен-Шевиот и не знал также, кто такой сам молодой человек. Это был недалекий туповатый простолюдин, который занимался своим делом и не задавал лишних вопросов, равно как и не давал никаких сведений, даже когда их у него требовали. Ему нужны были лишь деньги. А Певерил посулил ему весьма крупную сумму, за что получил обещание помалкивать. Марш был уверен, что Амос не станет распространяться о своих ночных пассажирах, да и в любом случае, даже если в него закрадутся какие-то подозрения, то прежде чем он успеет поделиться ими с кем-нибудь, Флер с Певерилом будут уже далеко отсюда.

Когда беглецы спешно поднимались по пыльной дороге к перекрестку на вершине холма, Певерил вкратце поведал Флер о своих дальнейших планах.

Раббина представит их тетушке Табите как «сбежавшую влюбленную пару». Певерил смущенно извинился перед Флер за такую дерзость, но она сразу ответила.

— Словно я могла бы обидеться на вас, когда вы делаете все для моего благополучия, — с нежной улыбкой проговорила она.

— Благодарю вас, — прошептал юноша, сжимая ее руку.

Наконец они добрались до перекрестка, где впервые произошла задержка.

Как и договаривались, Амос сидел в своей двуколке, запряженной пегой лошадкой, жующей пучок соломы, и ожидал их. Он взглянул на обеих женщин с любопытством.

Ему не терпелось набить свой кошелек деньгами, которые посулил ему молодой человек.

— Сабираятся сильнай ве-тер, — с ужасным произношением проговорил он. — Я ра-азойдусь, есжели пайдет дожь, пока мы да-аберемся да Миссендена.

Раббина хихикнула и прошептала Певерилу:

— Он хочет сказать, что разозлится, сэр. В Бакингемшире это называется «разойтись».

— Я тоже «разойдусь», если пойдет дождь и миледи промокнет, — сухо ответил Певерил. — А эта двуколка являет собой довольно убогое укрытие от ливня.

— Я очень счастлива, и вам не стоит волноваться из-за меня, — сказала ему Флер.

Когда она уселась в двуколку между своими спасителями, неожиданно из зарослей выскочил какой-то мужчина. Он громко заорал, что хочет, чтобы его довезли до Уайтлифа.

Флер тихо вскрикнула и вцепилась в Певерила. Он успокаивающе прикрыл ее руку ладонью и прошептал:

— Тсс… не двигайтесь и ничего не говорите. Нежданным пришельцем оказался высокий светловолосый человек в гамашах, через плечо у него были перекинуты с полдюжины убитых кроликов и охотничье ружье. Он начал о чем-то спорить с Амосом. Тот объяснял, что едет в противоположном направлении, но незнакомец настаивал, чтобы Амос сначала подвез его до дома. Очевидно, он выпил изрядное количество джина, ибо теперь предлагал Амосу сделать добрый глоток из продолговатой фляжки, от чего тот упрямо отказывался.

Тут в их спор решительно вмешался Певерил:

— Послушайте, дружище, мы очень спешим, и будьте добры, не задерживайте нас.

Мужчина ответил, что провалился в яму, вывихнул ногу и хочет, чтобы его подвезли.

Он вызвал в Певериле искреннее участие, когда сказал, что он Джек Хоумок, племянник старого Хоумока, одного из привратников Кадлингтона. Джек начал залезать в двуколку и увидел ее пассажиров. Всмотревшись повнимательней, он узнал по меньшей мере двоих (Флер прятала лицо на плече Певерила, который чувствовал, как она дрожит).

— О-о, да разрази меня гром, если это не малышка Раб, дочка скотника… О… да она вместе с молодым джентльменом-художником! Кудай-то вы это направляетесь, из-из-вольте спросить? — пьяно выговорил он.

— Садитесь и не вмешивайтесь в чужие дела, — коротко отозвался Певерил.

Хоумок качнулся и уставился на юношу.

— Значит, путешествуете ночью с молоденькой д-дочкой скотника, а? Мистер художник? — с ухмылкой продолжал приставать Хоумок.

Певерил почувствовал в темноте, как Флер лихорадочно вцепилась в его руку.

— Ради Бога, только не вступайте с ним в ссору, — прошептала она.

Но было уже слишком поздно. Браконьер нагло придвинулся к ней и сорвал с нее шаль. Шелковистые локоны рассыпались по ее груди. Хоумок тут же узнал ее и издал удивленный возглас, в котором слышался страх:

— Боже праведный! Да это ж сама леди Кадлингтон! Какой же я нахал, что дотронулся до вас, миледи. Прошу меня простить!

— Мы пропали, Певерил, — в отчаянии прошептала Флер.

Но это было не так, ибо Певерил Марш — всегда добрый и скромный юноша, никогда не совершавший насилия — набросился на браконьера, который с хриплым воплем вывалился из двуколки и рухнул спиной на землю. Он лежал и стонал от боли. Ружье отлетело в сторону, кролики тоже. Певерил выпрыгнул следом, затем поволок браконьера на обочину. Хоумок смотрел на него злыми, налитыми кровью и джином глазами.

— Помогаете сумасшедшей жене барона сбежать, не так ли, мистер? — процедил он сквозь зубы. — Вот шум будет, когда я доберусь до замка и все расскажу. А далеко вы не уедете, уверяю вас. Это-то я вам гарантирую.

— Я этого и ожидал, — угрюмо произнес Певерил. — Ну что ж, дружище, этой ночью вам крупно не повезло, ибо я вынужден выбирать между миледи и вами… я хочу сказать, между ее жизнью и вашей. И пострадать придется вам.

В это мгновение облака разошлись, внезапно появившаяся луна осветила обоих мужчин, и Певерил заметил в поднятой руке Хоумока сверкающую сталь ножа.

Спустя секунду оба катались в пыли. Страх за Флер вселил в Певерила сверхъестественную силу. Единственным его желанием было заставить противника замолчать навсегда.

Амос молча наблюдал за происходящим. Он никогда не принимал участия в драках и не понимал их.

Флер с Раббиной обнялись, и миледи взволнованно прошептала:

— О Боже… если он будет ранен…

— Успокойтесь, миледи, — ласково проговорила молоденькая служанка. — Джек Хоумок так сильно пьян, что вряд ли управляется с ножом, как обычно.

Так и получилось. Хоумоку удалось воспользоваться своими мускулами против художника всего несколько секунд. Певерил вывернул запястье браконьера и прижал его к земле. Они вновь схватились вплотную. Перед Флер в темноте лишь мелькали расплывчатые силуэты дерущихся, и она слышала их прерывистое дыхание.

Внезапно браконьер издал пронзительный вопль. Нож оказался на дороге. Певерил дотянулся до ружья и с силой обрушил приклад на голову Хоумока. Это был первый жестокий поступок в его жизни. Браконьер откатился в сторону и неподвижно застыл на земле. Певерил затащил его в кусты и оставил там.

— Увы, ради меня вам пришлось совершить преступление! — воскликнула Флер, когда художник вновь уселся в двуколку. — Однако мы спасены!

— Не думаю, что этот парень умер. Я слышал, как он стонал. Но прежде чем его обнаружат и он сможет предать нас, пройдет какое-то время…

Его лицо было бледно. Он схватил Амоса за руку.

— Запомните, когда вернетесь в Монкз-Рисборо, вы ни одной живой душе не должны рассказывать о том, что видели, — свирепо произнес юноша.

Амос лишь пожал плечами и посильнее хлестнул свою кобылку.

— Никому не расскажу, хозяин. Мне и так страшно. Мне надо только золото, — ответил он.

— Вы получите его, — заверил Певерил.

Двуколка перевалила через холм и, подпрыгивая на ухабах, двинулась по направлению к Грэт-Миссендену. С неба закапали первые капли дождя.

— Начинается ливень, — сказала маленькая Раббина.

Но Флер с Певерилом не слышали ее. Они крепко держали друг друга за руки. И снова художник ощутил на щеке горячее дыхание Флер. Она прошептала:

— Дорогой, дорогой Певерил, если вы ради меня действительно запятнали свою душу жестокостью, то вам это простится. Ведь этот парень собирался поднять против нас всех обитателей Кадлингтона.

— И обязательно сделает это… если выживет… — тихо произнес Певерил. — Нам надо искать прибежище там, где барон никогда не сможет нас найти.

Она вздохнула. Когда двуколку сильно качнуло на мокрой от дождя дороге, ее голова упала на его плечо. Она чувствовала себя невыразимо уставшей, но все же спокойной и умиротворенной.

— О, как я счастлива, что вы со мной… — снова прошептала она.

И тогда он забыл о совершенной им жестокости. Его душа и тело трепетали от близкого присутствия Флер. Всю дорогу он сжимал ее пальцы в ладонях, и она не пыталась высвободить их.

Глава 22

К четырем часам утра над Чилтернскими холмами разыгралась буря. Всю ночь ревел ветер, дождь заливал дорогу. Но беглецы все-таки добрались до ветхого домика тетушки Раббины.

И вот Флер сидит в кресле-качалке Табиты Гомм; ее изящные ножки покоятся на табуреточке. Флер с наслаждением пьет из голубой фарфоровой чашки чай, настоянный на травах. Для молодого джентльмена миссис Гомм отыскала более мужской напиток, и Певерил пьет крепкий эль. Попивая тягучую бодрящую жидкость и поедая хлеб с сыром, юноша зачарованно смотрит на Флер.

Сразу после их прибытия миссис Гомм с племянницей отвели Флер наверх, сняли с нее мятый пеньюар и переодели в серое домотканое платье, принадлежащее славной старушке. И снова ее волосы рассыпались по плечам и груди. «Трудно поверить, что когда-то она была женою Сен-Шевиота или родила ребенка… такой юной она выглядит!» — подумалось Певерилу.

Он сел у ее ног и заговорил.

— Миледи… — начал он, но она тут же прервала его речь, ласково сжав его пальцы.

— Я больше никогда не хочу слышать этот отвратительный титул. От одного его звука кровь стынет в моих жилах. И впредь для вас я просто Флер. А вы для меня мой единственный друг — Певерил.

— Флер, — повторил он это имя, как нечто священное. И до чего велика была его радость, когда он заметил, что уголки ее рта приподнялись, не опущены более от печали и страданий.

Он заговорил о будущем.

Им надо в самом скором времени отправиться в Лондон. Так будет благоразумнее из-за проклятого браконьера и того, что может произойти, когда его обнаружат. Как только Флер отдохнет и выспится, они позавтракают и сядут в первую же почтовую карету, отправляющуюся в Лондон из Грэт-Миссендена. И только там, в столице, среди миллионов людей они смогут затеряться и скрыться от своих преследователей.

Сейчас Певерил рассказывал о своем близком приятеле, тоже художнике, жившем с ним по соседству, возле реки близ Воксхолл-Гарденз[5]. Звали его Лук Тейлор. Он был примерно на два года старше Певерила, и познакомились они в классической школе. Но сейчас Лук мало времени уделял живописи, работая на одну банкирскую контору в Сити[6]. Когда Певерил виделся с ним в последний раз, то узнал, что дела его друга идут довольно успешно.

— Мы с Луком всегда были очень привязаны друг к другу. У нас одинаковый образ мыслей, а его жена Алиса — человек, на которого можно полностью положиться. Вообще-то она на десять лет старше моего друга. У нее очень приветливый и спокойный характер. Имея всего одну служанку, ровесницу Раббины, она управляется в доме как нельзя лучше. Думаю отвезти вас туда. И если вы позволите, расскажу им все, ибо знаю, что они предоставят нам убежище. Лук поможет мне найти работу. Ну, как вам нравится эта идея?

— Уверена, что я полюблю ваших друзей, — ответила Флер, — но не знаю, удобно ли их беспокоить из-за меня.

— Да стоит им только увидеть, они сразу вас полюбят! — нежно глядя на Флер, с чувством проговорил Марш. Щеки Флер зарумянились от его взгляда.

— Увы, — сказала она, — но мне нельзя… я не рискну… приехать к моей дорогой подруге Кэтрин Куинли или к кому-нибудь, кого я знала в прошлом.

— Совершенно верно, — согласился Певерил, — и, хотя нам лучше быть во всем искренними с Луком и Алисой, надо по крайней мере немедленно изменить ваше имя, ибо, вне всякого сомнения, барон сделает все возможное, чтобы разыскать вас и отомстить.

Флер содрогнулась.

— Да, я могу представить себе его ярость, — кивнула она.

— Тогда давайте найдем убежище у Тейлоров. Когда гнев барона постепенно утихнет и вся эта суматоха кончится, его светлость, безусловно, постарается объявить ваш брак недействительным.

Флер невидящим взглядом смотрела на Марша.

— Когда-то, — проговорила она задумчиво, — я верила в священность брачного обета. Но сейчас я больше не чувствую себя связанной этой клятвой. И пусть наш брак будет расторгнут! Я всем сердцем желаю окончательно разорвать отношения с таким чудовищем, как Сен-Шевиот.

— Да будет так, — произнес Певерил.

Затем он встал и помог ей подняться.

— Вам надо немного отдохнуть, — сказал он с улыбкой.

Ее сердце было переполнено благодарностью к нему.

— О, что бы я делала без вас! — воскликнула она.

Он помолчал, затем тихо сказал:

— Конечно, еще не время говорить о таких вещах, к тому же я чувствую, что вам придется выслушивать от мужчин множество восторженных любовных признаний. Но я, не стыдясь, хочу заявить о моей беспредельной любви к вам, милая Флер. Если бы вы захотели сказать что-нибудь в ответ, прошу лишь об одном — разрешите мне навсегда остаться рядом с вами.

Слезы полились из ее глаз, она трогательным, доверчивым жестом коснулась его щеки.

— Я не хочу, чтобы вы покидали меня, — прошептала она. — Всегда, думая о вас, я забывала обо всех своих страданиях. Когда я впервые приехала в Кадлингтон как жена барона, единственным моим счастьем было ощущать где-то рядом ваше присутствие, слышать ваш голос…

Он покрыл ее руки поцелуями. Миг — и они оказались совсем близко друг к другу. И тогда он отпрянул, подвел ее к створчатому окну и раздвинул занавески. Небольшая кухонька сразу наполнилась жемчужным светом раннего утра. Певерил задул свечу. Они вместе встречали рассвет. Долина и дорога казались белыми от тумана. Где-то вдалеке прокричал петух, затем раздался лай собак.

Молодой художник повернулся к Флер. В простом сером платье она выглядела бледной и бесконечно хрупкой. Он с восхищением разглядывал пушистое покрывало ее волос. Она улыбнулась, и он всем сердцем понял, что эта улыбка предназначалась ему и только ему. Тогда он опустился перед ней на колени и прижался головою к ее скрещенным рукам.

— Вы моя святыня, и я боготворю вас, — прошептал он.

Флер не отвечала. Ее душа была переполнена волнением и счастьем, и она прочитала в его взгляде, что наступил конец ее мучениям. В его глазах читалось только одно — обещание принести ей счастье, какого она еще не знала.

Надежда на это вселила в нее силы и бодрость, которые оставались с ней, когда спустя несколько часов она сидела между Певерилом и Раббиной в почтовой карете, увозившей их в Лондон на быстрых лошадях.

Тетушка Табита дала Флер накидку, шляпку и плотную вуаль, в которых вряд ли кто смог бы узнать ее. И с каждой оставшейся позади милей она все больше успокаивалась. Ей казалось совершенно невероятным то, что им пришлось перенести.

Певерил тоже был в приподнятом настроении, но Флер беспокоил денежный вопрос.

— Я ведь полностью завишу от вас. Так нельзя, — сказала она художнику, на что он рассмеялся, а затем заверил Флер, что ему удалось скопить вполне достаточные средства. Потом он начал весело рассказывать о том, как писал Викторию Растинторп, и про кокетливые ужимки старой маркизы.

— Боюсь, ее светлость будет крайне разочарована и опечалена, поняв, что я не вернусь, — заметил он, заканчивая свой рассказ. — Однако я хорошо поработал за те деньги, что она заплатила мне, так что не чувствую за собой никакой вины.

Флер посмотрела на Певерила с уважением.

— Вы великий художник, и вам будет легко заработать себе в Лондоне и имя, и состояние, — тихо проговорила она.

— Я не рискну подписывать свои картины именем Певерила Марша, — напомнил он, — ибо моя живопись сугубо индивидуальна и может попасть в руки какого-нибудь дельца, который не преминет сообщить об этом барону. А, таким образом, он сможет выследить меня… и вас. Нет, мне надо начинать новую жизнь. И я найду иные способы заработать деньги… для нас.

Флер задумалась над его словами и вздохнула.

— Я испортила вам карьеру… — начала она.

— Вздор, — нежным голосом перебил он. — Ничего вы не испортили. Отдав себя под мою защиту, вы подарили мне солнце, луну и звезды!

Она была слишком тронута этими словами, чтобы ответить ему.

Карета резко свернула на широкую дорогу. День стоял солнечный, и пассажиров было много. Сквозь полудрему Флер слушала, как хорошо одетые джентльмены и их жены оживленно обсуждают нынешнее состояние страны, при правлении новой королевы и недавно собравшегося парламента. В карете стояла веселая, непринужденная атмосфера, которая очень радовала Флер, еще ни разу не путешествовавшую в общественном транспорте. Казалось, ее жизнь в качестве леди Сен-Шевиот осталась где-то в далеком прошлом. Эта новообретенная свобода и безграничное счастье быть любимой и оберегаемой вселяли в ее душу истинное умиротворение.

Только однажды она с ужасом вспомнила о той страшной ночи, когда Сен-Шевиот в ярости разрушал ее прекрасную комнату.

— О, какая жалость! — обратилась она к Певерилу. — Ваш рисунок — мои руки… помните, та маленькая картина… я вспомнила, как этот негодяй разорвал ее на кусочки!

Певерил опустил взор на ее совершенные руки в лайковых перчатках, которые любезно одолжила славная миссис Гомм.

— Не печальтесь об этом, — произнес он. — Я напишу их снова.

Карета остановилась у первой заставы, где стражник у шлагбаума взимал пошлину за проезд.

Потом они снова отправились в путь по широкой дороге и так и сидели рука об руку, пока карета с грохотом проезжала через Ахсбридж. Флер рассматривала окрестности Лондона — жалкие полуразвалившиеся лачуги, в которых теснились бедняки, грязные, пыльные улочки, огромные толпы народа. Такое зрелище только у Раббины вызывало восторг. Это был самый волнующий день в жизни деревенской девушки.

— Боже, я в Лондоне! — все время приговаривала она.

И вот наконец карета подкатила к громаде церкви св. Мартина, где вышли все пассажиры. Флер, Певерил и Раббина пересели в красивый кеб, который являлся тогда новейшим средством передвижения, и в нем завершили свое путешествие. Кеб привез их в Воксхолл-Гарденз. Флер наконец облегченно вздохнула, когда Певерил подвел ее к дому своих друзей.

Супружеская чета Тейлоров занимала небольшой старенький дом, расположенный в числе элегантных, хотя и скромных строений, появившихся в эпоху Георга II. Эта улочка заканчивалась рядом еще более изящных домиков, примерно в двух минутах ходьбы от реки.

Когда Певерил позвонил в дверной колокольчик, Тейлоры находились в комнате, переделанной Луком в художественную мастерскую-студию, где в свободное время он занимался живописью. Была суббота, и он вернулся домой раньше, чем обычно.

Когда Лук увидел, кто стоит перед дверью, его радость была неподдельна. Он любил Певерила Марша и относился к его семье и горбунье-сестре с искренним уважением и привязанностью. Лук глубоко сожалел, узнав о решении Певерила покинуть Лондон, чтобы найти какое-нибудь прибежище в деревне для больной сестры Элспет.

Алиса вышла следом за мужем. Они с любопытством разглядывали молодую женщину в сером и сопровождающую ее служанку. Певерил крепко обнял друга и произнес:

— Мне надо многое рассказать. И я буду чрезвычайно обязан тебе, если смогу воспользоваться твоим гостеприимством, и не только я, но и эта леди со служанкой.

— Ну конечно, конечно, — дуэтом проговорили Тейлоры, будучи славными и добрыми людьми.

Лук не считался таким вдохновенно талантливым художником, как его давний школьный приятель, но был достаточно сведущ в искусстве, чтобы признать незаурядный талант Певерила Марша.

Очень обрадовавшись встрече с другом, Лук повел гостей через узкую прихожую в гостиную. Миссис Тейлор следовала за мужем, испытующе разглядывая молодую даму. Интересно, приходится ли эта женщина Певерилу женою?

Раббину отослали на кухню — помочь служанке Тейлоров, Эмме, приготовить ужин.

И вот в маленькой гостиной Алисы, которую Флер нашла обставленной с безупречным вкусом, насколько это могли позволить стесненные средства, Певерил, приглаживая нервными пальцами волосы, произнес:

— Это долгая история, друзья мои. Но сначала я должен буду попросить вас соблюдать величайшую секретность. Очень важно, чтобы ни одна живая душа не узнала, что я нахожусь у вас, равно как ни в коем случае нельзя разглашать имени прибывшей со мной дамы.

— Пожалуйста, снимите шляпку и будьте как дома, — обратилась миссис Тейлор к Флер. Та последовала ее совету, и тут же потрясающее зрелище ее тонкого лица в ореоле золотых волос заставило Тейлоров забыть о приличных манерах, и они с изумлением уставились на гостью. Певерил улыбнулся. Он словно читал их мысли. Затем кивнул Луку, низенькому крепкому мужчине с веселыми глазами и непослушными жесткими кудрями, ниспадающими на лоб, а также с бакенбардами, весьма модными в Лондоне.

— Да, да, — сказал Певерил. — Она красива, не так ли?

— Необычайно! — вырвалось у Лука. Сейчас он смотрел на Флер глазами тонкого ценителя-художника и не мог отвести взгляда от ее фиалково-синих очей.

— Ради Бога, не заставляйте бедную Флер так краснеть! — с улыбкой проговорила Алиса. Флер благодарно взглянула на женщину, которая выглядела по-матерински доброй, глядя на гостью блестящими, веселыми, лукавыми глазами.

— Что ж, расскажи-ка нам все, дружище, — промолвил Лук. — Я уверен, мы найдем комнаты для вас обоих, не правда ли, Алиса, любовь моя? Ты, Певерил, можешь спать у меня в студии, а наша гостевая спальня будет к услугам леди. Однако нам страшно не терпится узнать, что происходит и чем ты занимался с тех пор, как покинул Лондон.

Певерил взял руку Флер в свою…

— Всему свое время, — ответил он. — Для начала я должен назвать вам настоящее имя этой леди.

— Каким бы ни был твой секрет, он никогда не выйдет за пределы нашего дома, — твердо проговорил Лук.

— Тогда слушайте, — произнес Певерил. — Это Флер, леди Сен-Шевиот, жена барона Кадлингтонского из Бакингемшира, откуда мы только что прибыли.

Когда Певерил кратко изложил им историю своей первой встречи с печально известным бароном, Тейлоры сохраняли глубокое молчание. Они молчали и тогда, когда Певерил рассказал им о знакомстве с женой Сен-Шевиота.

Когда юноша замолчал, Лук Тейлор поднялся со своего места и, сложив руки за спиной, нахмурившись, в гневе прошелся по комнате.

— Господи, Певерил, услышав твой рассказ, я просто вышел из себя! — воскликнул он сердито. — Этот барон, должно быть, совершенно ненормальный!

— Иногда мне тоже так казалось, — прошептала Флер.

Алиса, добросердечная славная женщина, забыв о титуле и высоком положении гостьи, подошла к Флер и ласково обняла ее.

— Бедное дитя! — проговорила она со слезами на глазах, что крайне редко с ней случалось. — Как мне горестно было узнать о том, что вам довелось претерпеть! И как я ненавижу за все это человека, которого вы называете мужем!

— Я знал, что вы оба прореагируете именно так, — произнес Певерил, и его красивое лицо засияло от благодарности. — Вы видите в каком мы сложном положении. К тому же, весьма возможно, этой ночью я убил человека. В любом случае, если Хоумок остался жив и барон узнает, что его жена сбежала со мной, то будут выпущены на свободу все черти из преисподней!

— Как я рада, что ты ее спас! — воскликнула Алиса. — Бедный ребенок останется здесь под моей опекой столько, сколько нужно! И ты тоже, Певерил, ведь ты самый близкий друг Лука.

Лук повернулся и положил свою сильную руку на плечо Марша.

— Конечно… оставайтесь с нами в нашем скромном жилище, — проговорил он. — Только нужно вести себя крайне осторожно. Вам надо на некоторое время затаиться. Ты, Певерил, отрасти бороду и занимайся живописью под вымышленным именем.

Марш почесал подбородок и громко рассмеялся.

— Да, борода, пожалуй, пойдет мне на пользу. Я буду совершенно неузнаваем. А что касается живописи, надо заниматься ею побочно, как это делаешь ты, Лук. Зарабатывать себе на хлеб я буду торговлей.

— У тебя великолепное образование и незаурядный ум, и я уверен, что смогу подыскать тебе какое-нибудь подходящее дело.

— А что же с леди Сен-Шевиот? — начала Алиса. Флер тут же приложила палец к губам.

— Нет, нет, не надо произносить это имя… больше никогда. Для вас я Флер.

— Дай вам Бог счастья, — с чувством проговорила Алиса, обнимая ее. — Мне придется хорошенько постараться, чтобы откормить вас как следует, — улыбнулась она. — Вы такая худенькая, дитя мое. Несколько недель отдыха в нашем скромном доме, мои желе, восстанавливающие силы, и домашние настойки, и вы очень скоро оправитесь. И будете совершенно здоровенькая!

— Но как же теперь называть Флер? — спросил в задумчивости Певерил. — Ей нельзя снова носить фамилию родителей — Роддни.

— Увы, нет, — печально согласилась Флер.

Певерил с беспредельной нежностью посмотрел на нее.

— А может быть, вам дать мое имя? — прошептал он.

Щеки Флер порозовели. Их взгляды встретились, и она тут же отвернулась, боясь, что сердце ее сейчас разорвется. А он добавил:

— Даст Бог, когда-нибудь… Когда-нибудь это будет так.

— У меня появилась мысль, — быстро вмешалась Алиса. — Сейчас Флер может сойти за молодую вдову и назваться моей девичьей фамилией, Трелони. Родом я из Корнуолла. Итак, Флер Трелони, разве это звучит плохо?

— Очень мило, — согласилась Флер. — Я не могу выразить, насколько больше мне нравится это имя, нежели леди Сен-Шевиот.

И она вздрогнула.

— Превосходная мысль, Алиса. Итак, пусть Флер станет миссис Трелони, — подтвердил Лук.

— А что касается ее родственницы, миссис де Вир, которая гнусно предала ее, отдав в лапы этому страшному человеку, то она заслуживает… быть поджаренной на медленном огне! — сердито промолвила Алиса, вскидывая красивую голову.

При упоминании о слабохарактерной, низкой и подлой Долли Флер снова задрожала. Она не отважится даже приблизиться к Найтсбриджу, где проживает Долли с семьей.

— Я тоже обязательно найду себе какую-нибудь работу. Я не могу полностью зависеть от вас, Алиса, или от вас, — добавила она, поворачиваясь к Певерилу.

Но он страстно схватил ее руку и поцеловал.

— Флер, дорогая, не лишайте меня этой великой привилегии… и надежды на будущее! — с жаром произнес он.

Она лишь вздохнула, но глаза ее наполнились слезами, на этот раз — слезами счастья. Находиться здесь, с этими милыми жизнерадостными людьми, которые готовы лелеять ее, было сладчайшим бальзамом, излившимся на ее израненное сердце.

Этим вечером, ужиная с Тейлорами и Певерилом, она почувствовала облегчение, какого еще ни разу не ощущала после гибели родителей.

Глава 23

В тот же день, ознаменованный для Флер началом новой и лучшей жизни, в замке Кадлингтон царила невероятная суматоха. Покой золотого солнечного дня разлетелся буквально вдребезги, стоило миссис Динглефут заглянуть в опочивальню ее светлости. Все началось с пронзительного крика домоправительницы. Затем она подобно фурии устремилась к слугам. На кухнях и в кладовых замка началось нечто невообразимое. Но вначале все решили, что миссис Д. обнаружила «безумную миледи» мертвой в ее покоях.

Разумеется, ничто другое не смогло бы больше обрадовать миссис Динглефут. Но вместо бездыханного тела ее светлости она, отперев дверь, обнаружила, что покои пусты, «птичка» упорхнула, а огромный волкодав блаженствует над мозговой косточкой у дверей.

Айвор совсем недавно оседлал коня, чтобы доставить в Лондон хозяину документы, которые тот ожидал. Затем они должны были сесть на ближайший пароход, чтобы пересечь пролив и добраться до Болоньи.

Айвор стоял и наблюдал, как миссис Д. обшаривает комнату, беспрерывно крича, размахивая руками и напоминая потревоженную курицу. Женщина даже представить себе не могла, что Альфа дала Флер уйти.

— Она вылезла из окна, а кто-то, ожидавший ее внизу, помогал ей. Но ведь собака была обучена надлежащим образом! Альфа должна была наброситься на девчонку, стоило той приблизиться к окну! Ничего не могу понять! У меня такое даже в голове не укладывается! — причитала миссис Д. Вид у нее был страшный, волосы растрепаны, лицо покраснело и вспотело.

— Альфа дружила с молодым художником, — напомнил Айвор и добавил: — А вам его светлость, пожалуй, перережет глотку.

Миссис Динглефут схватилась за свою жирную шею и жалобно заныла:

— Я же делала все, что в моих силах! Даже больше того. Ну не могла же я спать в одной комнате с этой мерзавкой! О, если я когда-нибудь доберусь до нее, вот уж заставлю помучиться!

— Никогда вы до нее не доберетесь, — мрачно предсказал слуга его светлости. — Уверен, у миледи есть друзья, которые, как вам известно, ни в грош вас не ставят.

— Кто они?! Скажите же мне! — выпалила миссис Д.

— Ну, во-первых, некий художник, — проговорил Айвор. — Кто же еще? И это хитрое пресмыкающееся обвело меня вокруг пальца, — добавил он свирепо.

— Ваше горло тоже перережут, как и мое, вы, петушок! — вскричала миссис Д., в порыве ярости срывая с постели простыни и швыряя их на пол.

— Это вам было велено следить за ее светлостью, а не мне! — огрызнулся в ответ Айвор. Так они стояли друг против друга, изрыгая проклятия и одновременно дрожа от страха перед суровым хозяином.

В разгар этой сцены к ним вбежала молоденькая служанка и, поклонившись миссис Д., сообщила:

— О мэм, знаете, а та новенькая служанка, Раббина… она нынче не ночевала в замке.

— Какое отношение она может иметь к ее светлости?.. — начала домоправительница, но ее грубо перебил Айвор:

— Дура! Ведь кто-то помогал миледи выбраться из окна. Так вот, это Раббина с художником и вытащили ее наружу.

— Тогда скорее за ними! — заорала миссис Д. — Да не стойте вы как пень и не тратьте попусту время, болван!

Все слуги, подслушивавшие эту перебранку, мгновенно отскочили от дверей опочивальни и, взволнованно перешептываясь, разбежались по бесконечным коридорам замка. Многие из них сочувствовали страданиям молодой жены барона и вовсе не горевали, что ей удалось убежать.

— Что по мне, то я рад случившемуся, — говорил один молодой слуга, к которому миледи, как и ко многим, относилась по-доброму.

— Я тоже, — прошептала посудомойка. — Однажды перед родами я видела ее в саду. Она выглядела как ангел!

Все оставшееся утро слуги, возглавляемые миссис Д., обыскивали замок. Осмотрели башню, сады и прилегающий к замку парк на тот случай, если вдруг где-нибудь обнаружится труп ее светлости. Ведь она могла покончить с собой.

Но вскоре все раскрылось. В полдень в полумиле от главных ворот обнаружили племянника Сифа Хоумока — без чувств, со страшной раной на голове. Его подобрали и на носилках притащили домой.

Когда он наконец открыл глаза и смог говорить, то поведал своему дяде все, что знал. Старший Хоумок немедленно пересказал все Айвору и миссис Д. Оказывается, леди Сен-Шевиот уехала на двуколке, запряженной пегой кобылкой. С ней находились Певерил и Раббина.

Миссис Д. от ярости заскрипела зубами и прошипела, что непременно отомстит им. О, как она отомстит! Теперь надо было узнать, кто управлял двуколкой. Но Джек Хоумок не помнил. Ведь его огрели по голове, он был пьян и к тому же никогда раньше не видел того парня. Единственное, что он точно знал, — что возница не из Уайтлифа.

Скотник понятия не имел, куда могла сбежать его непослушная дочка, так что толку от него не было никакого. Похоже, больше нельзя было скрывать случившееся от его светлости. Кому-то придется рассказать ему о побеге жены.

Этим «кем-то» пришлось стать Айвору. Но бывали определенные моменты, когда задира Айвор становился малодушным трусом. Вот и сейчас он бормотал всяческие оправдания, стоя перед хозяином в столовой гостиницы в Фолке-стоуне, где Сен-Шевиот с нетерпением дожидался его.

— Болван! Дураки из дураков! — орал барон. — И ты, и эта старая дура Динглефут. Негодяи! Вы позволили моей жене убежать, а сами в это время храпели, как два медведя! Да я вам перережу глотки! Обоим!

Его лицо стало серовато-синим от ярости. При упоминании одного имени Флер в голове барона проносились самые ужасные мысли.

Не то чтобы он хотел снова заполучить ее в свои объятия. Нет, просто он затаил жгучую ненависть к ней из-за проклятой африканской наследственности. Его прежнее сладострастное чувство к ней обратилось в жгучее желание сломить ее гордый дух, унизить и втоптать ее в грязь.

Злобный разум Сен-Шевиота — неспособный на чистые и высокие побуждения — теперь осознавал лишь одно: Флер была любовницей молодого художника. А раз так, он должен уничтожить юношу. Что касается Флер, то она всю оставшуюся жизнь проведет в муках и страданиях и, конечно, в одиночестве. А Сен-Шевиот найдет себе подходящую жену, чтобы она родила ему наследника.

Воспламененный ненавистью, барон мысленно рисовал картины счастья Флер и Певерила. Да как же так, черт побери! Значит, вся изысканная красота Флер была создана для этого молодого слизняка, который едва ли когда-нибудь окончательно возмужает?! Значит, она охотно отдавала ему свое сердце, страсть и любовь, в то же время отвергая самого Сен-Шевиота!

— Я убью их, — сквозь зубы процедил барон.

Он круто обернулся к валлийцу и свирепо воззрился на него.

— Убирайся! Моя поездка во Францию отменяется. Мы немедленно выезжаем в Кадлингтон.

Глава 24

Пролетело два года. Наступило 8, февраля. Погода в Лондоне стояла холодная, ветреная. Из кареты, только что прибывшей из Плимута в столицу, степенно вышел высокий, преждевременно поседевший джентльмен с бакенбардами, в плоской овальной шляпе, в темном камзоле и накидке.

Вблизи можно было бы заметить множество неровных лиловатых шрамов, очень портящих его некогда, видимо, красивое, благородное лицо, покрытое бронзовым загаром — очевидно, этот джентльмен долго прожил под жарким тропическим солнцем.

Некоторое время он стоял, поеживаясь от пронзительного ветра, с воем проносящегося по Ньюгейт-стрит. На какое-то мгновение несколько хлопьев снега опустились на его шляпу и накидку, но тут же исчезли, унесенные яростными порывами ветра. Однако, несмотря на скверную погоду, улицы были переполнены людьми и празднично украшены. Кое-где рабочие, забравшись на фонари, тщательно протирали стекла. Новоприбывшему могло показаться, что идет подготовка к какому-то значительному событию. Высокий джентльмен, только что приехавший из Австралии и давно не бывавший в своей стране, ничего не знал и чувствовал, что придется задавать много вопросов. Он зашел в ближайшую таверну и присоединился к двоим посетителям, которые пили эль и курили сигары.

Услышанное весьма удивило и заинтересовало путешественника, возвратившегося из дальних странствий.

Послезавтра молодая королева Виктория выходит замуж за принца Альберта, сына герцога Сакс-Кобург-Готского.

Приезжий поднял кружку с пенящимся элем и торжественно провозгласил:

— Долгих лет жизни королеве!

Позднее, снова выйдя на заснеженную улицу, он припомнил, что его нога не ступала на родную землю с тех пор, как молодая Виктория унаследовала трон.

— Как все изменилось в Англии, — прошептал он. — И только Господь Бог знает, сколько еще перемен мне предстоит встретить.

Наглухо застегнув воротник, он направился прямо в фирму поверенных, чья контора располагалась неподалеку от собора св. Павла. На одной из дверей висела табличка с выгравированными на ней именами: НОН-СИЛ, НОНСИЛ и ДАКЕТТ.

Зайдя внутрь, он осведомился у клерка, можно ли увидеть мистера Кейлеба Нонсила. Однако услышал разочаровавший его ответ, что мистер Нонсил в данное время отсутствует, ибо отправился за город на похороны одного из своих клиентов. И не вернется до завтра.

— Что ж, значит, я зайду завтра, — проговорил путешественник.

— Могу я узнать ваше имя, сэр? — поинтересовался клерк.

— А вы разве не узнаете меня? — был ответ.

Клерк, долговязый, неуклюжий молодой человек, пристально вгляделся в покрытое шрамами лицо незнакомца и отрицательно покачал головой.

— Нет, сэр, — ответствовал он.

— Значит, я изменился больше, чем вы, юный Бенджамен Дру, вы стали намного выше ростом с нашей последней встречи.

— Боже мой, сэр, так вы знаете меня?

— Совершенно верно. Вы принимали здесь меня много раз, а до меня — моего дядю. Ладно, неважно, сейчас я не стану открывать вам, кто я. Пусть это будет сюрпризом для мистера Нонсила.

Улыбаясь, джентльмен повернулся и вышел из конторы, оставив клерка в полном недоумении.

Приезжий недолго оставался на морозной серой улице. Он остановил проезжавший кеб, влез в него и назвал кучеру адрес в Найтсбридже.

— Боюсь, мое появление приведет Долли в полное смятение. Как и Арчибальда и всех остальных, — пробормотал он себе под нос.

Снег повалил еще сильней, когда джентльмен постучал медным молоточком в дверь большого дома, выходящего на Найтсбридж-Грин.

Он был крайне удивлен, когда дворецкий сказал ему, что миссис де Вир больше здесь не проживает.

Дворецкий также сообщил гостю, что миссис де Вир снова вышла замуж — полтора года назад — и теперь она леди Сидпат.

— Леди Сидпат? — удивленно переспросил приезжий. — Значит, мистер де Вир скончался?

— О да, сэр, в Индии. Наверное, с тех пор уже миновало два года.

«Увы, бедный Арчибальд! Вот и первая потеря, о которой мне довелось узнать», — подумал джентльмен.

Когда-то он раза два играл с Сидпатом в карты в клубе и каждый раз ему проигрывал.

Приезжий узнал еще, что Долли — леди Сидпат — теперь проживает на Баркли-Сквер[7]. Дворецкий добавил, что две молодые леди, мисс Имогена и мисс Изабелла, по-прежнему не замужем и живут в доме отчима.

Джентльмен со шрамами решил не тратить больше времени на расспросы и направился к Баркли-Сквер.

Он очень обрадовался, узнав, что леди Сидпат дома. Слуга в напудренном парике провел его в красиво обставленную элегантную гостиную. Затем гость произнес:

— Будьте так добры сообщить ее светлости, что я родственник, прибывший из-за границы.

В следующую минуту он услышал в вестибюле пронзительный голос Долли. Двери открылись, и она вошла в гостиную.

Долли была одета так, словно собиралась уходить. Ему бросилось в глаза, что она сильно располнела и не была уже такой привлекательной, как раньше, несмотря на дорогое бархатное платье, соболиную муфту, палантин и изящную шляпку с плюмажем.

Направляясь к гостю, она звонко простучала своими высокими каблучками по паркетному полу.

— Извините меня, сэр, — начала она, — но я не понимаю, что имел в виду Дженкинс, сказав мне, что вы родственник, прибывший из-за границы. У меня нет родственников за…

Тут она замолчала. Ибо подошла ближе к высокому стройному джентльмену и пристально всмотрелась в его лицо. Долли смертельно побледнела, на щеках ее остались пылать лишь румяна. Прижав пальцы к губам, она пронзительно вскричала:

— Боже праведный! Этого не может быть… Не может быть!

— Да, Долли, это я. Гарри Роддни возвратился из своей водяной могилы, — мрачно произнес приезжий. — Возвратился, увы, без своей любимой жены, которая навеки похоронена под жестокими волнами. О, моя бедная красавица Елена!

Последние слова он произносил уже только для себя, ибо толстая леди в мехах и бриллиантах снова громко вскрикнула и упала в обморок.

Гарри Роддни поднял ее, перенес на диван и дернул за шнурок сонетки, призывая слугу. Дворецкий тут же привел служанку, которая бросилась к миледи и вскоре поднесла к ее ноздрям жженые перья. Долли тихо застонала, что-то пробормотала и открыла глаза. Ее хитрые вороватые глазки с ужасом смотрели из-под накрашенных ресниц на человека, который только что представился как Гарри Роддни. Долли вся тряслась, как в лихорадке, и беспрестанно повторяла:

— Гарри! О Боже праведный, Гарри!

— Прошу прощения, кузина, что привел вас в такое состояние, — проговорил он.

Сейчас Долли сидела, выпрямившись, на диване, ее лицо побагровело, глаза бегали из стороны в сторону. Она выглядела так, словно была смертельно напугана. Затем подняла на Гарри глаза, полные страха.

— Да, это он… со шрамами и поседевший, но это именно он. Чем внимательнее я гляжу на него, тем больше уверена в этом.

— Да, вы совершенно правы, это не обман, — тихо засмеявшись, проговорил Гарри Роддни. — Уверяю вас, я не призрак.

Долли дрожащими пальцами приложила к губам платочек.

— Но вы же утонули! — простонала она. — Три года назад вы погибли во время шторма, который обрушился на пароход, пересекавший Пролив!

Гарри уселся на диван и скрестил руки на груди.

— Нет, Долли, я не погиб. Погибли многие другие, а с ними и моя обожаемая жена. Я единственный, кто спасся…

— Тогда почему мы ничего об этом не знали? Где же вы пропадали все это время? Объяснитесь же, иначе я сойду с ума, по-прежнему считая, что вы какое-то привидение!

«О Небо, — подумала она, — если бы он только знал, какой ужас охватил мою грешную душу». Ибо теперь еще один призрак встал перед ее глазами, хотя он существовал только в ее воображении, — изящная фигурка юной девушки, которую Долли так подло предала. Перед ее мысленным взором возникла Флер, отданная ею в руки одного из самых жестоких людей. Она польстилась на деньги, обещанные ей ужасным женихом, чтобы расплатиться со своими грязными долгами. Начиная с того дня, когда Флер пошла под венец с Сен-Шевиотом, Долли, всякий раз лицемерно преклоняя колени в церкви перед Господом, испытывала горькие угрызения совести. Она ничего не знала о Флер, пока не родился тот злополучный ребенок. Что же все-таки произошло тогда? Она даже вспомнить боялась ту кошмарную сцену, когда Сен-Шевиот с яростью и ненавистью орал на нее. Она не осмеливалась вспоминать об этом, ибо из всего, что услышала от Сен-Шевиота, ей запомнилось лишь одно — что Флер надо отдать на растерзание собакам.

Она сидела, дрожа и обливаясь потом, и слушала историю своего кузена.

А случилось вот что. После того как пароход затонул, Гарри, оказавшись в воде, попытался спасти тонущую жену, но тщетно. Красивую головку Елены накрыло гигантской волной, и все попытки Гарри что-нибудь сделать пошли прахом. Потом он схватился за плывущий ему навстречу рангоут[8], несмотря на то, что был измучен и продрог в воде, умудрился продержаться несколько часов. Каждый раз, вспоминая эту страшную катастрофу, он вздрагивал; словно наяву пред ним возникал опрокинувшийся пароход, который увлекал с собой Елену. Ему слышались стоны раненых и тонущих людей, отчаянные крики тех, кто еще боролся с волнами. На его глазах людей поглощала вода, когда у несчастных иссякали силы.

Какое-то время Гарри, держась за рангоут, качался на волнах и был уже на грани гибели, как вдруг заметил вдалеке судно, которое, несмотря на жесточайшую качку, похоже, прорывалось через шторм. Впоследствии он узнал, что это было греческое торговое судно, направлявшееся из лондонского порта в Афины. О своем спасении он ничего не помнил, ибо незадолго до этого момента получил страшный удар по голове, который изуродовал его лицо, изменил внешность и лишил памяти.

Подробности его спасения поведал один из офицеров корабля, немного говоривший по-английски. Он рассказал, как вахтенный случайно заметил голову Гарри, барахтавшегося в волнах, и как ему бросили спасательный канат. Гарри удалось успешно обвязаться канатом, но, когда его вытягивали, судно качнуло жестоким ветром, и он сильно ударился о борт корабля. Он помнил лишь пронизывающую боль, кровь, заливавшую ему лицо, а потом, когда греческие моряки вытаскивали его на палубу, все померкло у него перед глазами. Он не приходил в сознание почти неделю. Как раз за это время судно успешно добралось от берегов Англии до Греции. Крепкое здоровье и на сей раз помогло Гарри быстро поправиться, но шрамы на лице остались, а из-за сотрясения мозга он ничего не мог вспомнить из прошлого… ни своего имени, ни того, что случилось с ним.

Вот такой удар судьбы во второй раз обрушился на этого умного и славного человека. Один раз — в молодости, когда на него напал бандит и с разумом Гарри произошла такая же прискорбная история. Как и прежде, он словно блуждал в тумане. При нем не было ни денег, ни документов, ибо все утонуло, когда он пытался спасти жену. И посему никто не знал, кто он и откуда родом. Только когда Гарри начинал произносить какие-то слова, всем становилось ясно, что он англичанин.

Ему предложили, если он захочет, остаться на корабле и работать на нем, поскольку почти вся команда судна вымерла от оспы. Так приблизительно на два месяца Гарри стал матросом и проработал с греческой командой на этом ветхом суденышке да в таких условиях, что он вполне мог бы умереть, однако судьба распорядилась иначе, И он остался жив.

Он сильно страдал, в основном от лихорадок и болезненных галлюцинаций. Тем не менее оправился и постепенно привык к морю и жизни на корабле. Ему даже стало нравиться его новое положение, и он продолжал служить под командой греческого капитана. Поскольку Гарри был хорошо образованным человеком, его в основном использовали в качестве переводчика в англоязычных странах, куда иногда заходило судно.

Так пролетел год. В Англии считали, что он погиб во время шторма на Проливе, однако Роддни находился на борту греческого судна. Оно заходило в Ботани-Бей, порт Джексон и наконец зашло в порт Сиднея. На берегу Гарри познакомился с неким австралийским врачом, который весьма заинтересовался этим покрытым шрамами, загорелым англичанином, потерявшим память. Он уговорил Гарри остаться в Сиднее. Славный доктор надеялся, что сумеет помочь своему пациенту. Таким образом, Гарри остался в Сиднее и очень привязался к великодушному врачу и его супруге.

Однако совсем незадолго до Рождества судьбе было угодно, чтобы еще одно происшествие снова полностью изменило жизнь Роддни. Вместе с доктором они ехали в двуколке по улицам Сиднея. Внезапно лошадь, чего-то испугавшись, встала на дыбы. Двуколка перевернулась. Несчастный врач мгновенно скончался, но его пассажиру удалось избежать смерти — он отделался переломом ключицы и легким сотрясением мозга. Когда же Гарри пришел в себя, он обнаружил, что вспомнил прошлое. Это был радостный и одновременно шоковый момент. Он вспомнил, что является сэром Гарри Роддни.

Вскоре Гарри окончательно оправился от шока, хотя вначале долго и мучительно страдал, вспоминая, как потерял Елену, обожаемую жену. Однако он вновь почувствовал себя счастливым, когда вспомнил, что на свете существует человек, ради которого стоит жить, его дорогая, любимая дочка Флер. Его томило страстное желание вернуться к ней и в имение Пилларз — их родной дом. Он даже вообразить себе не мог, какое, должно быть, горе испытала она, узнав о гибели любимых родителей. Бедная, несчастная сирота! Но пройдет еще несколько месяцев, прежде чем он совершит кругосветное путешествие и наконец снова достигнет берегов Англии.

Вдова доброго врача снабдила его деньгами, он взошел на борт новенького быстроходного парусного судна, принадлежащего неким американским строительным подрядчикам, и на нем совершил свое путешествие домой. Это судно было поистине современным, а если и не очень удобным, то по крайней мере обладающим такой скоростью, которая и была необходима Гарри.

Двадцать четыре часа назад клиппер высадил Роддни в Плимуте, и вот теперь он здесь.

Гарри рассказывал все это, расхаживая по гостиной, а кузина Долли слушала его историю в ужасном волнении.

— Мне казалось, я никогда не доберусь до человека, которому оставил на попечение мою любимую Флер, — говорил Гарри, — и с которым связал все свои надежды на то, что снова встречусь с моей милой девочкой. Но Нонсил уехал из города, так что я прибыл прямо сюда.

Он остановился и сверху вниз посмотрел на Долли, сцепив руки за спиной.

— Флер по-прежнему с вами? — спросил он. — О, моя дорогая Флер! Ведь, когда я оставил ее, ей еще не исполнилось восемнадцати, значит, сейчас ей уже почти двадцать один год. О кузина, расскажите же мне, как она жила все это время без любящих родителей?

Долли молчала. Казалось, она лишилась дара речи. И действительно, гнусная толстуха сейчас выглядела так, словно собиралась вновь упасть в обморок. И тут Гарри впервые испугался.

— В чем дело? Почему вы на меня так смотрите? Что случилось с Флер? Говорите! — Его сердце сжала чья-то холодная, как лед, рука. — Ради Бога, ответьте, Флер жива?

Долли застонала и пробормотала что-то невразумительное. Она понимала, что ей ничего не остается, как сказать правду или хотя бы половину правды и тем самым хоть как-то выгородить себя.

— Насколько мне известно, Флер жива, — сбивчиво проговорила она.

Глаза Гарри, эти зеленые красивые глаза, которые так безумно любила Елена, засверкали от радости.

— Слава Богу! — воскликнул он. — Значит, она здесь?

— Нет. Она… она вскоре вышла замуж… после того, как вы… вы утонули, я хотела сказать, после того, как все решили, что вы утонули.

— Вышла замуж… за кого? — спросил Гарри.

Долли проглотила комок в горле и выдохнула:

— За… за барона Кадлингтонского, лорда Сен-Шевиота.

Гарри в изумлении воскликнул:

— Пресвятые Небеса, моя малышка Флер стала леди Сен-Шевиот? Да нет, это невозможно!

Долли крепко зажмурила глаза, словно пытаясь отгородиться от изменившегося лица Гарри. Она могла только сидеть и произносить какие-то маловразумительные слова о том, что вовсе не хотела этого постыдного брака.

Она бормотала:

— Правда, Гарри… да, да, я не хотела… Флер вышла замуж через несколько месяцев после того, как вы оставили ее сиротою, так она думала…

— Где она живет?

— В Кадлингтоне. В загородном замке ее мужа.

— Значит, сегодня я не смогу с ней увидеться. Ведь это в Бакингемшире! — печально воскликнул Гарри.

Долли кивнула. Наверное, сейчас она — самая несчастная женщина в Лондоне. Ну разве можно было предположить, что Гарри останется жив? У нее и без того много неприятностей. Близняшки не имели никаких шансов выйти замуж. Они отказали нескольким солидным джентльменам, потому что те были или очень старыми или очень уж безобразными. А молодые и красивые женихи даже близко к ним не подходили. Ее сын Сирил, окончив Оксфорд, повел себя отвратительно: сбежал с какой-то актрисой, что весьма расстроило и обескуражило Долли. Ей безумно хотелось блистать в обществе со своим новым титулом, но ее второй муж, Берт, после случившегося с ним удара превратился в дряхлого слюнявого старика, который был настолько ревнив, что постоянно держал ее подле себя, не давая ей хотя бы чуть-чуть насладиться жизнью в качестве богатейшей леди Сидпат.

— Мне надо знать больше! — воскликнул Гарри. — Счастлива ли моя любимая дочь? Хорошим ли мужем для нее стал этот Сен-Шевиот?

Долли тяжело дышала и обмахивалась жжеными перьями, то и дело поднося их к носу. Она что-то бормотала и заикалась. Вообще-то ей неизвестно, как живет Флер, и она весьма обеспокоена, поскольку уже давно ничего не слышала о девочке. Сен-Шевиот человек замкнутый, странный и весьма негостеприимный. И ни он, ни Флер не отвечают на ее письма. В последнее время Сен-Шевиота никто в городе не видел. И так далее.

Тревога Гарри возрастала. Его интересовало, почему Флер как бы взяла назад все свои слова, сказанные при их последнем разговоре. Она ведь постоянно твердила ему и матери, что Сен-Шевиот ей неприятен.

— Я должен немедленно ехать в Кадлингтон, — прошептал Гарри.

Но Долли снова рухнула в обморок. Теперь, чувствуя, что с Флер что-то не так, Гарри передал бесчувственную женщину служанке, а сам покинул дом.

Когда Долли пришла в себя, с ней случилась такая бурная истерика, что даже муж поднялся с постели и потребовал объяснений. Пока Долли изобретала какие-то малоубедительные ответы и льстиво уговаривала старика немедленно отпустить ее полечиться на Континент, Гарри отправился в дом одного своего давнего приятеля. У него не осталось времени выслушивать истерики кузины, надо было попытаться раздобыть самые последние сведения о Флер. У него не хватало терпения дождаться приезда Нонсила в Лондон, хотя, конечно же, семейный поверенный, который был еще и опекуном Флер, сможет просветить его на этот счет.

Гарри был глубоко опечален, узнав, что его друг, на которого он возлагал такие надежды, человек, с которым он частенько когда-то игрывал в карты и который также был знаком с бароном, несколько месяцев назад умер. А его вдова продала дом.

Опечаленный, Гарри свернул на Пиккадилли, слегка поеживаясь на морозном воздухе. Снег прекратился, однако дул пронзительный ветер, а Роддни ведь успел привыкнуть к жаркому австралийскому солнцу. Что же ему теперь делать? Брать карету и ехать в Кадлингтон было уже поздно. Он должен дождаться завтрашнего дня, когда сможет повидаться с Нонсилом. Это было очень важно, поскольку Гарри нуждался в документах и деньгах. Один Господь знает, что случилось с имением Пилларз и с его состоянием, мрачно размышлял он. Увы, не могло ли статься так, что Флер, его дорогое невинное дитя, горячо переживая смерть родителей, впала в такое отчаяние, что обратилась к Сен-Шевиоту?

«Дай Бог, чтобы он был добр к ней. Если же нет — то, Боже, помоги ему!» — думал Гарри, медленно бредя по Пиккадилли.

И вот удача улыбнулась Роддни, столкнув его буквально лицом к лицу с правдой. А ведь он чуть было не прошел мимо молодой пары, стоявшей возле красивого кеба (джентльмен расплачивался с возницей). Когда молодая дама повернулась в сторону Гарри, он сразу узнал ее. Гарри радостно воскликнул при виде этого знакомого миловидного лица с редкими рябинками после перенесенной оспы.

— О Кэтрин Фостер! — вскричал он, снимая шляпу.

Молодая леди, в элегантной шляпке, отороченной мехом, и меховой мантилье, из-под которой виднелись темно-коричневые юбки, запорошенные снегом, Пристально всмотрелась в него, затем взволнованно воскликнула:

— Сэр Гарри Роддни! Да нет же, это невозможно! Это его двойник! Это призрак! Ведь сэр Гарри погиб!

Кеб отъехал, звеня колокольчиками. Теперь и молодой джентльмен повернулся к Гарри, и тот тут же узнал его.

— Том Куинли! — проговорил он.

Том, обняв жену за талию, тоже сказал с изумлением:

— Сэр Гарри Роддни! Едва ли это возможно…

— О Том, неужели я вижу призрак? — пробормотала озадаченная Кэт, не веря своим глазам.

— Вы правы, дорогая Кэт, это действительно я, — произнес Гарри. — Боюсь, что я привел вас в шоковое состояние, и так будет со всеми, кого я когда-то знал. Необходимо объяснить вам, что произошло. Куда вы направляетесь? Где мы могли бы поговорить?

Молодые люди переглянулись. Наконец Том Куинли сказал:

— Кэт — моя жена, сэр. Мы собирались в гости к моей тете, леди Куинли, которая живет вот в этом доме. Мы приехали в Лондон совсем ненадолго. У моего дяди, лорда Куинли, есть место в Вестминстерском аббатстве, где он будет свидетелем венчания королевы, которое состоится послезавтра.

Он замолчал, ибо Гарри Роддни, похлопав молодого человека по плечу, перебил его:

— Да, да, конечно. Я от всего сердца поздравляю вас с женитьбой, Том. Но я не нахожу себе места, тревожась о моей дочери. После трехлетнего отсутствия, когда я не мог получить ни одной весточки о моей дорогой… можете представить, что я переживаю. Я только что разговаривал с кузиной Долли и узнал, что Флер вышла замуж. Но по какой-то непонятной причине Долли не могла больше ничего сообщить о ней. Кэт, вы ведь самая близкая ее подруга! Вы должны хоть что-нибудь знать о Флер!

И вновь Куинли переглянулись. Проницательный взгляд Гарри заметил, что Кэт стала вдруг очень расстроенной. В нем начала расти сильнейшая тревога, но тут вмешался молодой Том:

— Нам нельзя оставаться здесь, на этом жутком ветру, дорогой сэр Гарри. Мы все, кто знаком с вами, так рады вашему воскрешению из мертвых! Но боюсь, те сведения о Флер, что мы можем предоставить вам, никак не назовешь хорошими.

— Еще раз докажите мне, что она жива! — обратился Гарри к Кэтрин. Из ее глаз текли слезы.

— Да, жива, да, но…

— Когда вы в последний раз виделись с ней? — снова перебил ее встревоженный не на шутку отец.

— Полгода назад, — ответила Кэтрин. — Когда мы с Томом приезжали в Лондон. Большую часть года мы проводим в нашем загородном доме.

— Значит, Флер в Лондоне? Я могу увидеть ее сегодня вечером? Значит, она не в Кадлингтоне? — Гарри задавал вопросы один за другим.

— Давайте лучше зайдем в дом моей тетушки и поговорим там, сэр, — предложил Том, а тем временем дворецкий распахнул входные двери. Все трое вошли в ярко освещенный вестибюль.

Когда леди Куинли узнала о том, что произошло, она тут же предложила сэру Гарри свое гостеприимство, хотя до этого ни разу не виделась с ним, только неоднократно слышала о нем от матери Тома.

Спустя несколько минут Гарри сидел в просторной гостиной, медленно пил вино, грея руки у камина и погружаясь в ужасную правду — в той степени, в какой о ней были осведомлены Кэт и ее супруг.

Глава 25

В тот самый час, когда Гарри Роддни слушал молодых Куинли, Флер, бывшая некогда леди Сен-Шевиот, грациозной походкой перешла занесенную снегом улицу и постучала в дверь дома, который они с Певерилом делили с гостеприимными Тейлорами.

Ее впустила Раббина. Маленькая служанка из Уайтлифа выглядела совершенно такой же, как прежде, если не считать ее новенького накрахмаленного платья, фартука и маленького гофрированного чепца.

От мороза Флер раскраснелась. Она остановилась в прихожей, чтобы отдышаться. С ее запястья свисала на ленте шляпная коробка, а под мышкой другой руки она держала сверток. Здороваясь с Раббиной, Флер воскликнула:

— Бог ты мой, какой сегодня день! Снова пошел снег, а ветер просто невыносим! Дома ли хозяева?

— Нет, мадам, они ушли, — ответила Раббина, принимая сверток и коробку у молодой леди, которая быстро прошла в комнаты, с радостью отметив, как в них тепло. В эти февральские дни темнело очень рано, и Раббина поспешила зажечь свечи и поставить их на стол в столовой, где Флер развязала шляпную коробку.

— Теперь у меня есть все необходимое. А где мистер Марш?

— С час назад он рисовал, но сразу после того, как вы отправились за покупками, позвал меня и сказал, что ему недостаточно света, поэтому он не сможет закончить портрет.

— А потом? — спросила Флер, расправляя складки на своем сером кашемировом платье.

— Потом, мадам, мистер Уоррен… ну, тот джентльмен, что частенько здесь бывает… зашел за мистером Маршем. И они вдвоем куда-то в спешке ушли. Простите, мадам, но мне показалось, что мистер Марш был расстроен.

— Расстроен, Раб? Что ты хочешь этим сказать?

— Я слышала, как он сказал: «Боже, Уоррен, вы весьма озадачили меня и сильно обеспокоили». А еще мистер Уоррен говорил о каком-то знатном джентльмене, чьи агенты отказались поверить мистеру Уоррену на слово, что эта картина не для продажи. Но больше я ничего не расслышала, мадам. Надеюсь, я не поступила дурно, подслушивая?

— Все правильно, Раббина. Теперь можешь идти, — сказала Флер.

Она стояла в растерянности, размышляя о том, что только что услышала. Положив руку на каминную доску, Флер задумчиво смотрела на огонь. Пламя в камине и мягкий свет стоящих на обеденном столе трехсвечных канделябров противостояли мрачности февральского дня. Отражение Флер в зеркале, висящем над камином, говорило о небольших изменениях в ее величественной красоте, которую так обожал и изображал на холсте Певерил, находясь в башне Кадлингтона. Теперь, когда Флер вот-вот исполнится двадцать один год, к ней снова вернулась исключительная изысканная прозрачность кожи, а волосы вновь приобрели золотистый оттенок. С одной стороны ее локоны сдерживала заколка. Теперь Флер уже не была той запуганной девочкой, которую Певерил увидел в первый раз. Она обрела счастье здесь, в этом скромном славном доме, с Певерилом и его друзьями.

Она опять задумалась о том, что сообщила ей служанка. С чего это Певерил ушел в состоянии, отмеченном Раббиной как «расстройство»? Что мог сказать ему Уоррен?

Артур Уоррен был владельцем небольшой, но процветающей художественной галереи в Лудгейт-Хилл и крестным отцом Лука Тейлора. Увидев работы Певерила, мистер Уоррен потратил совсем немного времени, чтобы обнаружить в молодом человеке задатки гения. Особенно высоко мистер Уоррен оценил портреты, написанные Маршем за последние два года — портреты Флер и Алисы. Всякий раз, когда Уоррен являлся к Тейлорам, он склонял Певерила разрешить ему выставить какую-нибудь его работу и никак не мог понять, почему молодой человек упорно отказывается. Марш постоянно отговаривался, убеждая Уоррена, что живопись просто его хобби и он не собирается ни выставлять свои работы, ни продавать их. Но чем больше он писал, тем настойчивее Артур Уоррен спорил с ним, пытаясь переубедить молодого человека. Вдобавок к этому Певерил отказался и от работы в галерее, которую предложил ему мистер Уоррен. Однако с благодарностью принимал все его заказы, которые мог выполнять дома.

Впоследствии Лук объяснил крестному отцу, что не по своей вине Певерил вынужден на какое-то время затаиться. Также было важно, чтобы его имя не упоминалось ни в каких художественных кругах, чтобы никто не смог узнать его местожительство. Мистер Уоррен, который души не чаял в своем крестнике, принял это объяснение и торжественно заверил Лука, что ни при каких обстоятельствах не выдаст Певерила. Все шедевры, нуждавшиеся в реставрации, которой и занимался молодой художник, хорошо продавались. Появилось также множество заказов от разных клиентов, желавших иметь копии знаменитых картин. Певерил честно выполнял все эти заказы. Ему не очень нравилась подобная работа, но радовали большие деньги, которые он получал.

Оглядываясь назад, в прошлое, вспоминая прошедшие два года, Флер с глубочайшей нежностью думала о молодом человеке, которого она полюбила больше жизни. Ведь ради нее ему приходилось сохранять инкогнито и оставить на неопределенное время надежды на то, чтобы стать великим портретистом. Ради нее он крайне редко появлялся на людях, если не считать прогулок с ней и их друзьями или чашки кофе и кружки эля, выпитых им с Луком в какой-нибудь городской таверне.

«Какой же он замечательный человек!» — думала Флер. Совершенно не сетует на свое существование в качестве inconnu[9], только чтобы быть вместе с ней. Она обязана ему не только спасением от смерти в Кадлингтоне. Более чем кстати оказались те средства, которые он благодаря своей работе на мистера Уоррена тратил на их совместное существование в доме Тейлоров.

В начале их здешней жизни Флер долго болела и сильно ослабла. Но нежное отношение Певерила и ласковый уход Алисы поправили ее здоровье. Спустя несколько месяцев Флер начала настаивать, что она тоже хочет зарабатывать на хлеб. И некогда избалованная дочка Роддни, а потом знатная леди, которая ни к чему не прикладывала рук, стала теперь «миссис Трелони» — учительницей игры на фортепьяно. Ибо именно в этой работе Флер могла полностью раскрыть свои незаурядные способности. Настойчивость ее дорогой матери, которая в свое время требовала, чтобы девочка училась играть, теперь, в эти дни нужды, принесла богатые плоды. После ее первоначального успеха в подготовке одной кандидатки к экзамену многие соседи стали добиваться того, чтобы их дети попали на обучение к Флер. Пока Алиса выполняла работу по дому, а мужчины занимались своими делами, Флер ежедневно сидела за инструментом, терпеливо обучая своих маленьких питомцев. Вскоре все очень полюбили ее за терпение и обаяние. Однако в течение первого года пребывания у Тейлоров она почти никогда не выходила на улицу без густой темной вуали.

Флер и Певерил прекрасно понимали, что у них есть очень опасные враги: Сен-Шевиот, Кейлеб Нонсил, Долли, которая, не колеблясь, предала бы Флер еще раз. И молодая женщина страстно мечтала избавиться от этих мрачных фантомов прошлого.

Примерно год назад Флер совершенно случайно встретилась со своей давней подругой Кэтрин Куинли. Стоял солнечный воскресный день, когда Флер, Певерил и Тейлоры прогуливались по Кенсингтон-Гарденз[10]. Они приблизились к Круглому пруду[11] и лицом к лицу столкнулись с четою Куинли. Кэтрин тут же бросилась к Флер, радостно приветствуя ее. Флер не меньше подруги обрадовалась встрече, но сразу предупредила Кэт, насколько важно, чтобы Сен-Шевиот никогда не обнаружил местонахождения ее и Певерила.

Когда Кэт выслушала печальную историю того, что произошло со времени замужества подруги, она была потрясена. И сразу же торжественно поклялась — а вслед за нею и Том, — что будет вечно хранить тайну «миссис Трелони». Куинли долго не могли прийти в себя после услышанного.

— Ты правильно сделала, что убежала и начала новую жизнь, — заверила Кэтрин подругу. — Я всегда подозревала, что ты несчастлива, дорогая, но даже вообразить себе не могла, что Сен-Шевиот настолько погряз в грехе и пороке.

А рождение чернокожего ребенка — какое это жуткое несчастье! Кэтрин до глубины души поразили откровения подруги насчет африканской наследственности, передавшейся ребенку через мать Флер, — Кэт прекрасно помнила гордую, величественную, необычайно красивую леди Роддни. Кэт немного поплакала вместе с Флер, судорожно сжимая руку подруги в своей.

— Моя бедная, милая подруга, сколько же тебе пришлось вытерпеть! При одной только мысли об этом мое сердце обливается кровью! Чем я могу тебе помочь?

— Ничем, — отвечала Флер. — Только храни мою тайну, ибо я не вынесу, если Дензил найдет меня. И будет совсем ужасно, если Дензил обнаружит Певерила и причинит ему вред.

Расспрашивая Флер о молодом художнике, Кэтрин заметила, как покраснели щеки подруги. И она поняла, что теперь все свои надежды Флер возлагает на этого человека, который вернул в ее жизнь радость и умиротворение. Он сдерживал свою страсть и любовь к Флер, поскольку она была женой другого, был ее другом и советчиком, но никогда не пытался переступить некую границу в их отношениях.

— Как ты, должно быть, восхищаешься им и любишь его! — воскликнула Кэт.

— Да, — ответила Флер. — И буду любить его и только его до самой смерти. Ничто, кроме нее, не сможет разлучить нас. Но, увы, даже сейчас я связана с этим чудовищем Сен-Шевиотом, ибо по-прежнему являюсь его женой и не могу нарушить брачного обета.

— Какое это бремя для вас, так страстно любящих друг друга, — вздохнув, прошептала Кэт.

Вот уже год после первой встречи чета Куинли часто наведывалась в гости к Флер, и Кэт могла сообщать подруге самые свежие сведения. Ибо молодой Том много слышал о Сен-Шевиоте от лорда Куинли, который состоял в одном клубе с бароном. Теперь Сен-Шевиот уже открыто заявлял, что в венах его жены течет африканская кровь и она обманула его. Он обратился в Церковный суд, чтобы добиться признания их брака недействительным.

От этого известия Флер и Певерил пришли в невыразимый восторг. Находясь в безопасности в своем убежище, они внимательно выслушивали сообщения своих «разведчиков», с нетерпением ожидая, когда же суд наконец дарует барону Кадлингтонскому освобождение от брачных уз.

Флер дрожала от волнения, сообщая Певерилу эту новость, а он, как возлюбленный, поднял ее на руки и поцеловал.

— Вы выйдете за меня замуж, когда наступит этот день и вы получите право стать моей женой? — с жаром спросил он. — Я так жду этого мига и так люблю вас… О Флер!..

Она посмотрела в его умные светлые глаза, обвила руками шею и ответила:

— Да, да, да! О, милый, дорогой мой, это будет такой радостью для меня! О, каким это будет счастьем!

Их губы впервые встретились в страстном поцелуе, который принес Флер бесконечное счастье. Ведь никогда еще она не знала трепета истинной, страстной любви… никогда еще не была к ней способна; она, которая познала лишь грубую, животную страсть Дензила Сен-Шевиота. Она, чье замужество началось с невыразимой муки и разочарования. Но теперь ее посетило доселе неведомое чувство. Так были вознаграждены терпение и преданность Певерила. Длительный, нескончаемый кошмар обернулся воплощением золотой мечты. Художник крепче прижал ее к себе. Их губы вновь слились в бесконечном поцелуе, возрождая из праха ее некогда попранную женскую сущность. Ее охватило неудержимое желание отдать себя, отдать ему, отдать навеки свое сердце, душу и тело. Ему, ее единственному и самому дорогому человеку.

Лук и Алиса громко поздравляли их. Они откупорили бутылку вина и с удовольствием выпили за будущее молодой пары.

Флер с Певерилом намеревались найти себе собственное жилье, иметь свой собственный дом; может быть, какой-нибудь небольшой коттедж в Ричмонде. Теперь Певерил зарабатывал достаточно, чтобы содержать жену. Они больше не нуждались в том, чтобы она давала уроки игры на фортепьяно.

— Увы, я не смогу предоставить вам такой дом, какого вы заслуживаете… — печально проговорил Певерил. Но Флер, сияя от счастья в его объятиях, прижала к его губам палец, запрещая вновь заговаривать об этом.

— Для меня будет гораздо большим счастьем разделить маленький домик с вами, нежели огромный особняк с каким-нибудь другим мужчиной, — заверила она Марша.

Так они прожили еще полгода в сладостном предвкушении своего будущего. Через Тома до них доходило все больше слухов, касающихся Сен-Шевиота. Признание брака недействительным наконец состоялось, подписаны и скреплены печатью нужные документы. Сен-Шевиот собирался взять себе новую жену. Вне всякого сомнения, он намеревался обзавестись наследником, заметила Флер Певерилу и тут же содрогнулась от горестных воспоминаний, напрасно он умолял ее забыть о прошлом навсегда.

Думая о новой жене Сен-Шевиота, Флер очень жалела ее, хотя и не знала этой женщины.

Теперь Флер с Певерилом стали чаще появляться в городе и как-то вместе с Тейлорами даже посетили концерт Моцарта, ибо все они очень любили музыку и хорошо разбирались в ней.

Наступил день, когда Артур Уоррен наконец уговорил Певерила дать ему на время небольшой портрет некоей Дороти Дикинз — маленькой ученицы Флер. Это была обаятельная восьмилетняя девочка с длинными золотистыми волосами и прелестным умным личиком. Марш написал очень удачный портрет малышки в светло-синем платьице с беленьким гофрированным передничком. Волосы ее были подвязаны голубой лентой. Мистер Уоррен сразу очень высоко оценил эту работу, упорно добиваясь разрешения выставить ее в своей галерее. В конце концов полотно оказалось там, правда, портрет не был подписан. И мистер Уоррен всю неделю выслушивал разные, подчас весьма лестные предложения от тонких ценителей искусства и коллекционеров.

Флер подумала, что Певерил, наверное, ушел, взволнованный из-за этого портрета, ибо некий знатный джентльмен настойчиво уговаривал мистера Уоррена продать его. Марш всегда весьма щепетильно относился к своим обещаниям. Он не нарушил бы слова, данного матери Дороти, какую бы огромную цену ни предложили за его работу.

И тут внезапно, подобно урагану, новый страх обрушился на Флер. Знатный джентльмен, который уговаривал мистера Уоррена продать портрет!.. Господи Боже, конечно же, нет… этого не может быть… нет… но страшная мысль не выходила у Флер из головы. Ее начало трясти. Она не могла вынести самой мысли о том, что картину Певерила мог увидеть — и опознать его искусную работу — сам Сен-Шевиот. Хотя мистеру Уоррену, безусловно, известна фамилия клиента, и он сообщит ее Певерилу.

Они с Маршем решили отметить свое бракосочетание какой-нибудь приятной поездкой. И были беспредельно счастливы, узнав, что Артур Уоррен владеет небольшим домом в окрестностях Бата[12]. Он предложил им отправиться туда, пожениться в Бате и провести медовый месяц в его доме. Как и здесь, там им удастся избежать лондонской публики. Поэтому Певерил на следующий день договорился насчет кареты, чтобы выехать в Бат, увидеться с приходским священником и сделать необходимые приготовления.

Этим утром Флер вышла из дому, чтобы купить новую модную шляпку и подходящую шаль для своей свадьбы. Она ощущала сильное волнение, потому что чувствовала себя совершенно иначе, чем тогда, в те кошмарные дни три года назад, когда она жила в великолепном доме Арчибальда де Вира и ее обшивали к свадьбе самые модные портнихи. Как она ненавидела тогда все это! Ибо наряжалась для него, предмета своей жгучей ненависти и презрения.

Сейчас все было по-другому: вместо чувства подавленности — радость и веселье. Но она непрестанно думала о Певериле. Куда он отправился и почему в расстройстве? Куда?

К обеду пришли Лук с Алисой и увидели Флер, нервно расхаживающую по просторной студии и погруженную в раздумья. Заметив друзей, она тут же кинулась к ним и поделилась своей тревогой.

Лук предложил сходить на Лудгейт-Хилл повидаться с мистером Уорреном.

— Наверное, — сказал он, — Певерил все еще там.

— Но сначала вам надо перекусить… — начала Флер.

— Нет, пусть идет, — возразила Алиса. — Еда-то может подождать, а вот вам ждать нельзя. Да не расстраивайтесь так, дорогая. Все уладится. Я уверена, ваши опасения совершенно беспочвенны. Наверняка Певерил в виду предстоящей женитьбы решил познакомиться с будущим возможным клиентом, который в таком восторге от его мастерства, что собирается заказать ему портрет.

Флер прикусила губу, а Алиса прибавила:

— Вполне естественна ваша тревога из-за того, что человеку, которого вы так сильно любите, может угрожать опасность, но я ни на секунду не сомневаюсь, что этот знатный джентльмен не кто иной, как очередной клиент Артура. Правда, Лук? — повернулась она к мужу.

— Ну разумеется, — кивнул тот.

И, чтобы успокоить Флер, немедленно удалился. Две женщины слегка перекусили тем, что приготовила служанка, после чего Флер погрузилась в долгое и тревожное ожидание.

Похоже, день как бы наложил запрет на самого себя. Ибо сразу после двух часов небо затянулось грозовыми облаками. Тучи поглотили шпили и остроконечные верхушки крыш. Внутри славного домика Тейлоров весело горели камин и лампа, но Флер не могла спокойно сидеть на месте и заниматься вышиванием. Она постоянно посматривала на часы или подходила к окну, всматриваясь в темноту улицы. Где же Певерил? Почему он не вернулся к обеду? С чем встретится Лук, придя в галерею мистера Уоррена?

— Надеюсь, ко времени бракосочетания нашей любимой королевы погода прояснится, — проговорила Алиса.

Внезапно появился Лук. Он был вовсе не таким бодрым и веселым, как до ухода. Едва молодые женщины увидели выражение его лица, как сразу почувствовали надвинувшуюся беду.

— О Боже, вы вернулись один. Где же мой Певерил? — прошептала Флер.

— Крепитесь, дорогая, — сказала Алиса, хотя при виде изменившегося лица мужа у нее екнуло сердце.

Лук стал рассказывать все, что ему удалось узнать.

Когда он пришел в галерею Уоррена, то обнаружил там своего крестного отца одного и в совершенно невменяемом состоянии. Судя по всему, он перенес страшное потрясение.

Уоррен сообщил Луку, что накануне к нему на частной карете приехали два джентльмена, чтобы ознакомиться с выставленными для продажи картинами. Один из них представился агентом некого знаменитого коллекционера. Второй, с куда менее благородной внешностью, вообще не представился, сообщив лишь, что родом из Уэльса. Похоже, их особенно заинтересовал портрет Дороти. Агент, который тоже не назвал своего имени, сказал, что узнал об этом портрете от одного своего приятеля. Мистер Уоррен сразу объявил гостям, что портрет не предназначен для продажи. Тогда этот джентльмен спросил об имени художника. На что мистер Уоррен отказался дать ему эти сведения.

Когда Лук дошел до этого места в своем рассказе, Флер побелела, словно снег, и схватила Алису за руку.

— О Боже! — выдохнула она. — Валлиец! Наверняка это Айвор, слуга Дензила. А этот покупатель — скорее всего, агент самого Дензила. Он остался нашим непримиримым врагом, и, несмотря на то, что наш брак аннулирован, а сам он женится вторично, барон так и не утолил своей злобы! По-моему, он наконец нас выследил. О, мне все понятно! До этого времени работы Певерила не показывали публично. Но джентльмен, который приезжал с Айвором и которому Дензил заплатил за расследование, видимо, узнал в портрете Дороти работу кисти Певерила. Ведь на ней отпечаток его индивидуальности. Блеск волос… богатство оттенков в изображенных деталях, светло-синее платьице… и голубая лента… этот классический задний план, написанный в подражание школе старинных итальянских мастеров, — их Певерил любит больше всего! Сразу чувствуется рука определенного мастера, его неповторимый стиль. Я уже говорила вам обоим, что этот портрет выполнен так же великолепно, как и мой портрет в Кадлингтоне.

Флер замолчала, чтобы перевести дух. Она снова испытывала муки при упоминании о Кадлингтоне. Ведь это название вызывало множество зловещих ассоциаций.

Затем Лук рассказал, что агент разгневался, когда мистер Уоррен учтиво, но решительно отказался назвать имя художника, а также место его нахождения. В конце концов валлиец выхватил пистолет и начал угрожать мистеру Уоррену, предупредив, что пытаться искать защиты у полиции бесполезно. Лук с глубоким вздохом сказал, что его крестный отец далеко не смельчак и до смерти испугался жестокой угрозы. По его собственному признанию, он оказался трусом — согласился привести в галерею Певерила.

Тут Флер, схватившись за золотой крест, висящий на цепочке у нее на шее, перебила Лука:

— Неужели он не догадался, что этот валлиец наверняка Айвор и что за всем этим стоит барон?!

— Да, — кивнул Лук. — И мой крестный глубоко раскаивается, что втянул Певерила в столь опасную ситуацию. Но ведь его собственная жизнь находилась под угрозой, и когда Марш узнал об этом, то заявил, что мистер Уоррен, который два года был его другом и покровителем, не должен пострадать из-за него. Поэтому он незамедлительно отправился в галерею, чтобы, не дрогнув, встретить опасность.

— О Певерил, любовь моя! — прошептала Флер, и глаза ее тревожно заблестели.

Артур Уоррен оказался тверд лишь в одном — он сделал все, чтобы несчастье не обрушилось на «миссис Трелони» и на Тейлоров. Он настоял, что отправится за Певерилом один. А «клиенты» должны будут ждать в галерее до тех пор, пока он не вернется вместе с художником. Тогда валлиец сказал: «Что ж, мы согласны. Но предупреждаю: любая попытка с вашей стороны выдать нас или увести художника в новое укрытие закончится для вас весьма прискорбно. Вы можете распрощаться с жизнью».

Насмерть перепуганный владелец галереи пообещал сдержать слово и поспешил за Певерилом. Когда художник вошел в галерею и увидел Айвора, он повернулся к мистеру Уоррену и тихо произнес; «Вы привели меня прямо к моему врагу. Но, что бы ни постигло меня теперь, заклинаю вас, не говорите этим людям о ее местонахождении».

— Он имел в виду меня, — прошептала Флер. Лицо ее стало пепельно-серым, и она так сильно дрожала, что Алисе пришлось поддерживать ее.

— Да, — произнес Лук. — И тогда мистер Уоррен ответил: «Бог мне судья, но ее адреса я никогда не выдам. О, мой бедный мальчик, я никогда не прощу себе этого, но я боялся за свою жизнь».

Лук продолжал свой рассказ:

— Валлиец долгим тяжелым взглядом смотрел на Певерила, затем отвратительно рассмеялся и сказал: «О, вы правы. Наконец-то, господин художник! Вот мы и встретились! Коварный соблазнитель леди Сен-Шевиот! Вот я и отыскал вас».

На что Певерил ответил: «Я не соблазнитель. Так можно назвать вашего хозяина. И не смейте обвинять меня в подобном преступлении!»

Айвор, не обращая внимания на слова молодого человека, сказал: «Два года вот этот славный джентльмен, который весьма неплохо разбирается в живописи, рыскал по всей стране, разыскивая вас. Мы обошли все галереи и магазины, где могли бы находиться работы, выполненные в присущей вам манере письма. К счастью, милорд сохранил портрет, на котором вы изобразили его, поэтому специалист мог ознакомиться с вашим стилем».

Флер, услышав эти слова, вскричала:

— Так я и думала! О Боже милосердный, ненависть и гнев Сен-Шевиота постоянно преследовали нас. И вот наступил печальный конец. Почему мы не позаботились хорошенько о собственной безопасности?!

Лук с несчастным видом кивнул. Он рассказал все, что сообщил ему крестный. Мистер Артур обязательно зашел бы к ней, сказал Лук, но он никак не может прийти в себя от потрясения.

Еще Лук сказал, что, похоже, Айвор точно передал приказ его светлости:

«Милорд распорядился отвезти вас в Кадлингтон, чтобы драться с ним на дуэли, поскольку он намерен смыть позор, который вы навлекли на него. Итак, вы поедете с нами, господин художник. Карета до Уайтлифа уже ожидает нас».

— Дуэль! — оцепенев от ужаса, повторила Флер. — Господи, Сен-Шевиот — лучший фехтовальщик Англии, а мой бедный Певерил — человек мирный и никогда не умел владеть ни шпагою, ни пистолетом.

Лук, благородное лицо которого побледнело от волнения, проговорил:

— Знаю. Однако Артур сказал, что Певерил не оказал никакого сопротивления этим людям. «Я охотно принимаю вызов Сен-Шевиота, — промолвил он. — И буду сражаться за честь миледи. — Затем он повернулся к Артуру и добавил: — Поцелуйте от меня ее и передайте, что я, как человек чести, не могу отказаться от этого поединка, хотя и глубоко сожалею об этом».

— Когда состоится дуэль? — еле слышно спросила Флер.

— Не знаю, — отозвался Лук. — Насколько мне известно, мой бедняга крестный упал в обморок, а когда пришел в себя, его помощник сообщил ему, что незнакомцы увезли Певерила с собой. Как мы предполагаем, в Кадлингтон.

Лук добавил также, что Айвор сказал Певерилу о намерении барона в течение месяца жениться, а перед тем, как он привезет в замок новую жену, ему угодно обелить свою честь.

— Кто же эта несчастная? — спросила Алиса из чисто женского любопытства. Флер же от страха лишилась дара речи.

Лук ответил супруге, что это девушка благородного происхождения, по имени леди Джорджиана Поллендейн.

Тут Флер подняла поникшую голову. И проговорила с горечью:

— Я немного знаю ее. Ей всего шестнадцать лет. Снова Сен-Шевиот жаждет невинную девушку. Да простит Бог ее родителей, которые отдают свое дитя в лапы этому мерзавцу.

И, повернувшись к Луку, прибавила:

— Если Певерил погибнет от руки Сен-Шевиота… ради меня, то я тоже умру. Когда мы бежали из Кадлингтона, я считала, что мир слишком велик и нам удастся скрыться от чудовищной жестокости барона. Но, видно, с самого начала я была обречена. Я-то неважно… но он… мой дорогой… моя любовь… о Боже, услышь меня и внемли моим молитвам! — Она заломила руки. — Будь же милосерден и убереги того, кто ни в чем не виноват!

Она высвободилась из объятий Алисы, пошатываясь, побрела к дивану и легла, раскинув руки, рыдая так, словно у нее разрывалось сердце.

Лук с Алисой обменялись встревоженными взглядами. Зло неожиданно настигло их. Черная тень Кадлингтона нависла над этим некогда спокойным маленьким домом, только что светившимся радостью от веселых приготовлений к свадьбе Флер и Певерила. Они не знали, что сказать, что делать, как помочь, успокоить несчастную, рыдающую Флер.

Внезапно раздался стук в дверь.

— Раббина, передай, что я иду! — крикнул Лук, который был очень взволнован. — Возможно, это известия от Певерила!

Флер резко вскинула голову. Ее замутненные слезами глаза засветились в безумной надежде.

— Да, да… может быть, он все же вернулся!

Но Лука ожидало разочарование. На пороге стоял не Певерил, а какой-то высокий, хорошо сложенный джентльмен с бронзовым от тропического загара лицом, изуродованным страшными шрамами. Когда незнакомец учтиво снял шляпу и поклонился, Лук увидел его седые волосы, что совершенно не соответствовало его возрасту, ибо он был в самом расцвете сил.

Джентльмен спросил, здесь ли проживает миссис Трелони.

— Да, сэр… но она не может с вами встретиться. Ей нездоровится… — начал Лук, но тут же замолчал. Ибо Флер услышала знакомые модуляции в голосе незнакомца и, озадаченная, вышла в маленькую прихожую. Февральский день подходил к концу, однако в слабом свете мерцающей лампы Флер смогла разглядеть лицо и фигуру нежданного гостя. Слезы высохли на ее ресницах. Она потрясенно смотрела на вошедшего, словно на призрак, затем подошла поближе и внимательно всмотрелась в него. Сердце подскочило в ее груди, а тело охватила дрожь. И она прошептала:

— Нет… верно, я сошла с ума от горя и тревоги. Этого не может быть!

Но высокий незнакомец с распростертыми объятиями кинулся к ней.

— Флер, девочка моя любимая, это я, твой отец, — хрипло произнес он. Как и Флер, его трясло от сильнейшего волнения.

Какое-то время Флер стояла в оцепенении, словно парила где-то между райскими вратами и смертельной пропастью ада. Она продолжала рассматривать испещренное шрамами лицо отца, изучая каждую его черту, одну за другой.

Гарри Роддни, в свою очередь, сквозь слезы смотрел на свою дочь и не находил смеющейся веселой девочки, покинутой им на столь длительное время, а видел уже созревшую молодую женщину, на лице которой трагедия оставила свой глубокий след. Нежная красота, роскошные волосы, божественная грация Флер мучительно напоминали ему неповторимую красоту ее матери. Это потрясло Роддни до глубины души. Озадаченные Тейлоры увидели, как Флер бросилась в объятия незнакомца. Они услышали ее голос, чуть ли не истерический от радости:

— Это ты! Ты не погиб! Ты вернулся ко мне! О папа, папа, дорогой, мой любимый отец!

Тейлоры не стали ожидать объяснений происходящему, а просто всплеснули руками и молча вышли из комнаты. Гарри остался наедине с Флер. Они обнимали друг друга, и слезы радости струились по их щекам.

Глава 26

Пока Флер, сидя на коленях отца, рассказывала ему обо всем, что случилось с ней за время их разлуки, Роддни слушал дочь со все более возрастающим чувством ужаса и негодования. Эта страшная история потрясла его. Голос Флер срывался, щеки горели, когда она наконец дошла до того, как ее предали в маленькой Бастилии.

Возвращаясь на родину из Австралии, Гарри вспоминал о своей дочери как о веселой, жизнерадостной девочке, смех которой громко оглашал их маленький загородный особняк. Его милая, дорогая Флер, сокровище всей жизни его и Елены, расцветала с каждым днем, превращаясь в женщину волшебной красоты.

Мог ли кто-нибудь из них даже предположить, какая страшная судьба постигнет это чистое, невинное дитя? Гарри с силой стукнул себя по лбу кулаком, вспомнив, что именно он настоял на том, чтобы оказать гостеприимство этому чудовищу Сен-Шевиоту. Ведь он, именно он в свое время пригласил барона на день рождения дочери. Но ведь Гарри принимал его за порядочного, учтивого, прекрасного человека! Теперь этот образ барона сменился совершенно другим после жуткого рассказа Флер. Он предстал жестоким насильником, поправшим честь невинной дочери Гарри Роддни. Сделав ее леди Сен-Шевиот, барон обрек девушку на страшные страдания, особенно во время ее насильственного заточения в замке после горестного рождения ребенка.

Гарри едва держался на ногах, ибо только теперь осознал, что позорное клеймо, которого удалось избежать Елене, передалось ее внуку. Несчастный наследник Кадлингтона родился мертвым, но наследственность, позор оставались. О, чудовищная жестокость неумолимого рока, постигшая молодую и ни в чем не повинную девушку, которая претерпела такие страшные муки только из-за того, что ее мать была квартеронкой.

Наконец Гарри перебил Флер и сказал:

— Остановись, не надо продолжать… я уже узнал предостаточно! — Он закрыл лицо руками и, не сумев сдержать своих чувств, горько заплакал.

Позабыв о собственных несчастьях, Флер поспешила утешить отца. Она целовала слезы, льющиеся по его щекам, гладила его волосы и умоляла успокоиться.

— Теперь все кончилось, папа, и мы снова вместе. Несмотря на то, что мы потеряли нашу любимую маму, Бог снова воссоединил нас!

Гарри поднял голову и произнес:

— Дитя мое, если бы мама узнала хоть частичку того, что ты поведала мне, ее сердце не выдержало бы и разорвалось от горя.

— Если бы она была жива, милый папа, такого бы никогда не случилось!

— Это правда, — согласился Гарри, кивая. — Никто не способен заглянуть в будущее, и, когда твоя мама попросила меня разрешить ей сопровождать меня во Францию, я ведь не мог предположить, что, соглашаясь на это, готовлю ей смертный приговор, а тебе — такую страшную судьбу!

— Это не твоя вина, и ты не должен укорять себя.

Гарри Роддни вытер глаза.

— Да, дорогая моя девочка, но в одном мы с мамой все же виноваты: нам надо было открыть тебе тайну нашей семьи, как только ты достигла брачного возраста.

— Но, папа, кто мог знать, что эта наследственность скажется в третьем или четвертом поколении, — тихо возразила Флер. — Мамина кожа была бела, как только что выпавший снег, а волосы — ярче моих. Но почему, почему эта наследственность перешла через меня и сказалась в моем несчастном ребенке?!

— Только доктора и ученые мужи могут объяснить это, дорогая. Но твоя мама была права, когда сразу перед нашей женитьбой сказала мне, что нам нельзя иметь детей. И все же мы страстно желали иметь ребенка — плод нашей великой любви. И когда ты появилась на свет, все, казалось, было так хорошо. Нам даже в голову не приходило, что такое может случиться с тобой!

Флер схватила отца за руку и приложила ее к своей щеке.

— Умоляю, не вини себя. Разве я могу упрекнуть тебя и мою любимую маму во всех своих несчастьях?!

— Ты ангел, — произнес он и снова не смог сдержать слез.

— Много ли людей знали о том, что мой прадедушка был африканцем? — тихо спросила Флер.

— Об этом не знала ни одна живая душа. Только один или два человека могли предполагать это, когда мама стала маркизой де Шартелье. Из-за необычайного сходства между мамой и юной квартеронкой Фауной, которая когда-то была рабыней леди Генриетты Памфри.

Флер невидящим взором смотрела на отца.

— Мама… рабыня… о, как трудно поверить в такое!

— И все же это правда. И тебе надо всегда чтить ее память. Даже будучи совсем девушкой, отданной в позорное рабство, она смогла остаться непорочной и незапятнанной. Она отдала свою любовь одному мне. Ее брак с Люсьеном де Шартелье был фиктивным. До самой смерти она оставалась моей, моя дорогая, моя верная незабвенная жена!

Он склонил голову. Флер почувствовала на щеках слезы и, смахнув их, стала рассказывать о Певериле. Гарри внимательно слушал ее, лишь иногда кивая.

— Я могу сказать лишь одно: этот юноша обладает незаурядной отвагой, прекрасным характером и достоин тебя. И он может рассчитывать на самую крепкую мою привязанность и поддержку.

— Значит, ты не возражаешь против нашего брака?

— Мне не надо ничего, кроме твоего счастья, моя милая Флер.

С этими словами он встал и заходил по комнате, сцепив за спиною руки. Его изуродованное шрамами лицо выражало едва сдерживаемую ярость. Он гневно проговорил:

— Ах, Долли, моя родственница, она продала тебя Сен-Шевиоту! Что ж, она заплатит за это, я клянусь в этом перед Богом! Она, сама мать нескольких детей, — самое низкое и гнусное создание на земле. Совершить такое подлое преступление против ребенка, который лишился родителей!

Флер промолчала, а Гарри добавил:

— А Нонсил… друг моего дяди и мой поверенный, которому я доверял не меньше, чем покойный сэр Артур… Он тоже виновен! Мой дом продан, мои деньги, все мое состояние переданы Сен-Шевиоту. О, какое бесчестье! Позор! Я призову Кейлеба Нонсила к ответу! Привлеку его к суду за содеянное!

Однако мысли Флер были обращены к Певерилу и грозящей ему опасности.

— Папа, умоляю тебя, помоги мне спасти Певерила! — вскричала она. — Нельзя позволить, чтобы состоялась эта безжалостная дуэль между ним и бароном. Тебе известно, как мастерски управляется Дензил со шпагой. Певерил же человек мягкий, добрый и миролюбивый. Он принял вызов Сен-Шевиота, защищая мою и свою честь, но знай, у него нет ни единого шанса одолеть милорда. А если Певерил будет убит, ты потеряешь и свою дочь, ибо я не переживу его смерти.

Гарри Роддни мерил шагами комнату. Затем подошел к Флер и взял ее руку в свою.

— Ты не потеряешь его. Слава Богу, я прибыл вовремя. Именно я, твой отец, имею полное право отомстить за все несчастья, которые пришлось тебе пережить. И именно я встречусь с Сен-Шевиотом завтра на рассвете.

Флер встрепенулась. Ее глаза сверкали одновременно от страха и надежды.

— Ты?!

— Да. Встреча с Долли и мистером Нонсилом может и подождать. Сейчас жизненно важно лишь то, о чем ты мне сообщила. Знаю, Сен-Шевиот — достойный противник! Когда я в последний раз гостил в Кадлингтоне, мне удалось два раза подряд выбить из его руки шпагу. И я помню, до чего он был тогда расстроен. А потом он заявил, что только Гарри Роддни способен проделать с ним такое. О, милостивый Боже! — Гарри поднял над головой сжатый кулак. — Будь же на моей стороне и позволь, чтобы было так, как сказано в Священном писании: «Око за око — зуб за зуб». И за каждый миг ужаса, который тебе довелось пережить по милости Сен-Шевиота, он ответит кровью, которую я выпущу из него; он будет лежать, кровоточа тысячью ран!

Флер прерывисто дышала.

— Когда-то тебя считали лучшим фехтовальщиком и самым опасным дуэлянтом в Англии. Как ты думаешь, папа, твоя рука еще не потеряла своей волшебной ловкости?

— Нет, — сурово ответил он. — И я убью Сен-Шевиота, прежде чем он введет в Кадлингтон новую невесту.

Флер пристально посмотрела на часы, стоящие на каминной доске. Затем устремилась к окну и выглянула на улицу. Увидев, что снег прекратился, она почувствовала облегчение. Небо прояснилось, было очень холодно, но высоко над Лондоном мерцали хрустальные звезды. И она повернулась к отцу.

— Погода постепенно улучшается. Сможем ли мы вовремя добраться до Уайтлифа? О папа, люди барона уже выехали туда и увезли с собой Певерила!

— До рассвета дуэль не состоится, — напомнил ей отец. — Что бы там ни совершал Сен-Шевиот, он не может не считаться с условностями. Таковы правила. И он не попытается убить молодого художника ночью, ибо побоится за свою репутацию.

Флер вздрогнула.

— Тогда нам надо поторапливаться! — воскликнула она.

Гарри провел рукою по лбу.

— Подожди, дорогая. У меня совершенно нет денег. Я высадился на берег с очень скромной суммой и…

— Ты не будешь нуждаться в деньгах. У меня есть сбережения, да и Лук, конечно же, поможет нам, — перебила она.

— Он будет вознагражден за это. Настанет тот день, когда наши земли и все мое состояние вернутся к нам по закону, — проговорил Гарри Роддни решительно.

— Только не надо беспокоиться об этом сейчас, дорогой папа. О, умоляю, поехали скорее!

— Ты уверена, что хочешь ехать со мной? — осведомился он, с сомнением глядя на дочь, которая казалась хрупкой и уставшей и явно нуждалась в уходе.

— Да. Я должна находиться там.

В этот момент в дверь постучали и вошел Лук, неся поднос с вином и едой для отца Флер.

— Спасибо вам, мой мальчик, — сказал Роддни. — Пока мы будем дожидаться экипажа, немного вина мне не повредит.

Затем он рассказал Луку Тейлору, что собирается делать. Друг Певерила оказался, как всегда, весьма полезен. Он немедленно отправился в ближайшую платную конюшню, чтобы раздобыть быстрый экипаж, в котором нуждался Гарри.

— О затратах не беспокойтесь, — проговорил Роддни своим обычным властным тоном, который так хорошо помнила Флер. — Наймите четверку самых быстрых лошадей, какие только у них есть. За пять-шесть часов, учитывая смену упряжки, мы обязательно догоним людей барона.

Лук поспешил на поиски экипажа, а тем временем Алиса помогала Раббине собрать Гарри и Флер еду в дорогу. Алиса взглянула на Флер с некоторой тревогой.

— Ночь очень морозная, — сказала она. — Закутайтесь потеплее. Хотите, я тоже поеду с вами?

— Нет, все будет хорошо. Теперь со мной мой папа, который позаботится обо мне, — ответила Флер, нежно посмотрев на седоголового мужчину, который ответил ей не менее ласковым взглядом.

Затем Гарри обратился к Алисе:

— Вскоре, мадам, я смогу отблагодарить вас за все те неоценимые услуги, которые вы оказали моей бедной девочке.

— Певерил наш друг, — просто ответила Алиса, — а значит, Флер занимает такое же место в наших сердцах.

— О, ты тоже полюбишь Певерила, папа! — воскликнула Флер.

— Если ты избрала его, то, значит, полюблю его и я, — отозвался Гарри Роддни.

Флер поцеловала его, затем быстро поднялась наверх с Алисой, чтобы переодеться в самое теплое платье, надеть дорожный плащ и шляпку.

Оставшись в одиночестве, Гарри взял трость, с которой явился сюда, прищурил глаза и ловко рассек тростью воздух, словно целясь в невидимого противника. Потом сделал резкий выпад вперед, прикусив нижнюю губу и прерывисто дыша.

— Ты умрешь! — процедил он. — Так умри же, подлый пес, умри!

Затем выпрямился, швырнул трость в угол и зловеще рассмеялся.

Глава 27

Было три часа утра. Карета с Певерилом и теми, кто сопровождал его, подъезжала к Уайтлифу. Художник был напряжен и ежился от холода. Поездка оказалась долгой и трудной из-за очень плохой дороги, однако вскоре снег перестал валить и на небе появились звезды, освещая путь своим холодным мерцанием. Мороз свирепствовал, и лошади двигались очень медленно, с трудом преодолевая снежные заносы и постоянно оскальзываясь на обледенелой дороге. Одна из лошадей сломала переднюю ногу, ее пришлось заменить, и задержка оказалась довольно длительной. Айвор все время ругался и проклинал все на свете, в особенности эту зимнюю поездку, которую он находил весьма неприятной. Наконец они остановились в «Голове сарацина» в Бэконфильде, где кучера и пассажиры подкрепились горячим ромом перед тем, как продолжить свой путь к Уикому.

Айвор и знаток живописи, нанятый бароном, лениво переговаривались, если только не клевали носом под своими пледами. Певерил в горделивом молчании сидел в стороне от них. Никто не обращался к нему, да и художнику не хотелось ни с кем разговаривать. Сложив руки на груди, он откинулся на подушку кареты и размышлял над происходящим. Он пытался представить себе, что ожидает его в ближайшее время, и его охватывали самые дурные предчувствия. Певерил Марш отнюдь не был трусом, к тому же в его творческой натуре всегда было нечто как от фаталиста, так и от философа. Ему казалось вполне вероятным, что, согласившись на эту поездку в Кадлингтон, он подписал свой смертный приговор. Но Певерил спрашивал себя: можно остаться наедине со своей совестью, можно думать о будущем с Флер, отказавшись от этой дуэли? В нем даже поднималось какое-то странное чувство торжества при мысли, что он встретится лицом к лицу с бывшим супругом Флер. Для него огромная честь — сразиться, а если надо, то и умереть за любимую. Но он не мог до конца побороть свою печаль, понимая, что, скорее всего, никогда больше ее не увидит.

Завтра они уже уехали бы в Бат, где должна была состояться их свадьба. Но теперь все кончено, и, может быть, она останется совсем одна, если не считать их славных друзей.

Карета медленно взбиралась на холм, и вскоре Певерил увидел мрачную громаду замка, устремленную в усеянное звездами небо. Бесчисленные мучительные и сладкие воспоминания охватили его душу. Перед ним снова был Уайтлиф, знакомое маленькое селеньице, погруженное в сон этим ранним утром. О… его башня! Вот уж он не предполагал, что когда-нибудь вновь увидит ее. А наверху башни — его студия, где он впервые ощутил страстную любовь к Флер. Там, в этой студии, юноша стал мужчиной, способным на глубокое, подлинное чувство.

Когда карета въехала в литые металлические ворота и факел в руке привратника осветил сугробы, Певерил почувствовал, как его сердце учащенно забилось. Лошади с трудом протащили карету через занесенный снегом двор. Художник вышел из нее, и его охватили воспоминания о тех, прежних днях, когда он бродил по здешним великолепным садам, писал картины, наслаждаясь свободой и покоем, — до того, как Сен-Шевиот привез в замок молодую жену. Бедная, она не знала покоя!

Открылись огромные входные двери. Сонный дворецкий, застегивая на ходу жилет и зевая, встретил приехавших. Марш внимательно посмотрел на дворецкого. Он не знал этого человека. Конечно, большинство слуг сменились, подумал он. Ибо беспредельный гнев барона обрушился и на тех, кто позволил или просто не помешал миледи убежать отсюда.

Внезапно Певерил увидел очень хорошо знакомую фигуру, которая приближалась к нему. В вестибюль медленно вошла миссис Динглефут. В руке она держала лампу. Огромная бесформенная тень ложилась на пол за ее спиной. Миссис Д. была закутана в шаль, на голове ее возвышался ночной чепец. При виде Певерила ее глазки сначала сверкнули от удивления, а затем загорелись дьявольской радостью.

— Ох, Боже мой! Какая встреча! Ба! Да это же Певерил Марш! Наконец-то мы с ним свиделись! — громко сказала она Айвору.

— Да, да, миссис Д., однако мы чертовски продрогли, и нам срочно надо перекусить, — потирая озябшие пальцы, сказал ей валлиец.

Миссис Динглефут, не сводя взгляда с Певерила, проговорила:

— Ну, ну, мой славный художничек, и как же вы себя чувствуете, вернувшись в дом, когда-то ставший вам убежищем, в благодарность за которое вы причинили его светлости такое страшное зло?

Певерил, усталый и продрогший, пытался онемевшими от мороза пальцами расстегнуть плащ. Он ответил очень коротко:

— Мне нечего сказать вам или кому-нибудь еще в этом доме.

Тогда она подошла к нему совсем близко и вонзила взгляд в его лицо.

— А что с нашей миледи? С этой болезненной чахлой лицемеркой с цветной кровью? Верно, ваша постель ей пришлась больше по вкусу, чем постель ее законного мужа?

Но тут она осеклась, ибо Певерил поднял сжатый кулак и процедил:

— Еще одно подобное слово, вы, чудовище в женском обличье, и я ударю вас, несмотря на то, что вы женщина!

Домоправительница отпрянула назад. «Значит, нежный художник стал мужчиной», — подумала она. Свирепый блеск его глаз напугал ее. И она, визгливо рассмеявшись, обратилась к Айвору:

— Ничего, он сменит тон, как только его светлость поставит его на место. Лучше отведите-ка гостя в башню. Пусть поспит на своей бывшей кровати. Наверху сейчас плесень и крысы. Может быть, сырость и холод остудят пыл нашего юного джентльмена.

Айвор прошептал ей на ухо:

— Полагаю, его светлость не слышал, как мы приехали.

— Да, до поздней ночи он пил и играл в кости со своим приятелем, думаю, сейчас он храпит, — прошептала в ответ миссис Динглефут. — Он вообще сюда не спустился бы, но вчера в замок пожелали приехать родители леди Джорджианы. Им захотелось осмотреть замок. Вот нам и пришлось прихорашиваться, словно павлинам. Но еще до наступления темноты они отправились обратно в Эйлсбери. — Затем она доверительно прибавила: — Не думаю, что новая баронесса будет вмешиваться в мои дела, поскольку она глупенькая простушка, которая то и дело хихикает и по уши влюблена в его светлость. Она будет делать все, чтобы угодить ему. Меня она называет «мое милое доброе создание» и, несомненно, оставит все управление замком на мне. У нее нет той холодной грации и ледяной невинности, что у прежней миледи.

Тут она украдкой злобно взглянула в сторону Певерила.

— Однако эта ледышка оттаяла при виде него, а?

Художник так свирепо посмотрел на миссис Д., что та отошла в сторону, что-то бормоча себе под нос.

Валлиец повернулся к Певерилу и, зевая, проговорил:

— Ладно, пошли… будет лучше, если я запру вас в башне.

— Нет никакой необходимости запирать меня. Я приехал сюда по собственной воле и охотно встречусь с вашим хозяином на его условиях, — холодно возразил Певерил.

— И все же я не рискну вновь упустить вас после столь длительных поисков и беспокойства, которое вы нам причинили, — выпятив верхнюю губу, произнес Айвор.

В этот момент наверху громко хлопнула дверь и послышался звук шагов. Все, кто стоял в вестибюле, обратили взгляд на музыкальную галерею. Сначала появился мерцающий отблеск свечей. Затем показался сам барон. Он был закутан в толстый бархатный халат и высоко держал трехсвечный канделябр. От сквозняка языки пламени колебались, и со свечей капал топленый жир. Дензил Сен-Шевиот медленно спускался вниз.

Сердце Певерила учащенно забилось. Его бледное строгое лицо порозовело. Впервые за последние два года он видел человека, который некогда был мужем Флер. С некоторым удивлением он заметил, что за это время барон сильно постарел. В его черных как смоль волосах, строптиво падающих на лоб, серебрилась седина. Спросонья и небритый, барон выглядел весьма неприглядно. Прищурившись, он обвел присутствующих припухшими после разгула глазами и медленно водрузил канделябр на дубовый стол подле камина. Затем, покрепче затянув пояс халата, повернулся и медленно смерил Певерила с головы до ног своим злобно-презрительным взглядом.

— Ну, ну, — протянул он. — Значит, это и вправду вы. Мой славный Айвор оказался прав, послав мне известие, что наконец-то напал на ваш след. Он сообщил, что обнаружил картину, принадлежащую кисти настоящего мастера. Да, надо отдать вам должное… Ну что ж, добро пожаловать обратно в Кадлингтон, мой юный петушок. Вы достаточно долго отсутствовали, чтобы вновь радостно покукарекать на своем заляпанном птичьим пометом насесте.

Певерил не произнес ни слова. Его светлые глаза бесстрашно смотрели в сверкающие черные глаза Сен-Шевиота. Кислый запах перегара, исходивший изо рта барона, донесся до Певерила. Всем своим сердцем он презирал и ненавидел этого человека.

Сен-Шевиот продолжал:

— Так что же наконец вас выдало — ваша гениальная кисть… или, скажем, ваше тщеславие? Ибо вы все же рискнули выставить вашу работу на публичное обозрение. Или просто нуждались в деньгах?

— Я ни в чем не нуждаюсь, — категорично возразил Певерил.

— А вам самому-то не стыдно? — с издевкой осведомился барон. — Только что вы переступили порог дома, где испустила свой последний вздох ваша сестра. Разве вы не помните, как охотно я оказал вам помощь в трудную для вас минуту, как поддержал вас, дал вам возможность проявить ваш талант на деле и накопить кое-какие средства? Отвечайте же, мой юный художник! Разве вас не мучила совесть от сознания того, как низко вы поступили с человеком, проявившим к вам максимум щедрости и благожелательности, а вы в благодарность, словно тать в ночи, украли у него жену?

Певерил сжал руки в кулаки. На лбу его под пушистыми каштановыми локонами выступил пот, но, когда он отвечал, голос его был тверд и решителен:

— Если нам с вами пришлось заговорить о совести, милорд, то не лучше ли будет вам как следует изучить собственную совесть и задаться вопросом, почему я стал презирать вас. Если я и способствовал бегству из замка той, кто некогда была вашей женой, то вы много лучше меня знаете причину, по которой это было сделано, как и то, что я поступил совершенно справедливо.

Барон усмехнулся и произнес:

— Желторотый птенец. Неужели вы возомнили себя неким борцом за правду и решили, что Всевышний будет на вашей стороне, когда помогали моей законной жене, леди Сен-Шевиот, спуститься из ее комнаты в ваши похотливые объятия?

Кровь прилила к щекам Певерила.

— Между нами не было ничего подобного, и вам это известно лучше, чем кому-либо другому! — воскликнул молодой человек.

— Ничего подобного мне не известно, — возразил Сен-Шевиот, гнусно улыбаясь.

— Тогда я твердо заявляю вам об этом сейчас. Это совершенная правда, и пусть Всевышний, имя которого вы так беспечно и с легкостью упоминаете, поразит меня на этом месте, если я лгу!

— Чушь! — произнес Сен-Шевиот, но все же его злобный взгляд немного сник перед правдивыми сверкающими глазами художника.

— И еще, — продолжал Певерил, — вы прекрасно знаете, что подвергали Флер невыносимым страданиям, а у нее не было ни родных, ни друзей, кто мог бы помочь ей. Я был ее единственным другом и в качестве такового поддержал ее в трудную минуту.

Сен-Шевиот повысил голос, едва сдержавшись, чтобы не ударить Певерила, что было бы совершенно несправедливо, как он и сам понимал:

— Сэр, вы обманным путем похитили мою жену, и за это я собираюсь лишить вас жизни.

— Сэр, — ответил Певерил, — вы держали вашу беззащитную жену взаперти, объявили ее сумасшедшей, препоручив жестокой и бессовестной женщине, не ведающей, что такое жалость. От такой участи я и спас миледи. Я рад и всегда буду рад, что поступил именно так. Поэтому будь что будет!

— Будь что будет! — язвительно повторил барон, громко хохоча. — Так вот, скоро наступит ваш последний час. Очень скоро, мой художничек! Я буду сражаться с вами на шпагах или на пистолетах, как джентльмен. Каким оружием, не имеет значения, выбор — за вами. Но я почувствую себя намного лучше, когда избавлю мир от вашего присутствия.

— Его светлость произнес именно те слова, которые мне бы хотелось отнести к нему, — заметил Певерил.

Сен-Шевиот снова захохотал и обратился к своему слуге.

— Да вы только посмотрите! Ты слышал, Айвор? Неужели наш юный гений надеется успешно противостоять мне на дуэли? Как ты думаешь, он способен всадить пулю мне в голову или пронзить мою грудь шпагой?

Айвор тоже разразился хохотом.

— Ваш соперник уже все равно что покойник, милорд.

Певерил не мог не почувствовать, как кровь леденеет у него в жилах, однако он даже не подал вида, что боится. Единственное, что он чувствовал сейчас, — это страх за Флер, опасение, что длинная рука барона дотянется и до нее.

Следующие слова Дензила сильно встревожили художника:

— Предупреждаю вас, я не успокоюсь, пока не разыщу этот непорочный цветок, ради которого вы скоро умрете. А найти ее теперь, когда мы обнаружили вас, не представит особого труда.

У Певерила замерло сердце.

— Но почему… зачем, лорд Сен-Шевиот, вы хотите мстить ей? За что? — скорбным тоном прошептал он. — Церковный суд освободил вас от брачных уз. Вы вот-вот женитесь еще раз. Почему бы вам не оставить бедняжку Флер в покое? Разве вы уже не причинили ей достаточно вреда?

— Что мне делать или не делать с бывшей леди Сен-Шевиот, это касается только меня, — грубо проговорил барон. — И вы не сможете помешать мне, поскольку умрете.

В какой-то безумный миг Марш начал было придумывать способ убежать, чтобы быть рядом с той, кого обожал и защищал. Сейчас он уже жалел, что позволил заманить себя в эту ловушку. Он не может, не должен умереть и оставить Флер одну. Но вскоре он собрался с духом и взял себя в руки. Пусть это будет его последним поступком, но он во что бы то ни стало лишит Сен-Шевиота всякого повода думать, что Флер отдала себя под защиту человека менее мужественного, чем барон.

И он проговорил:

— Пусть дуэль состоится.

— Еще не наступил рассвет, — коротко ответил Сен-Шевиот. — Я вернусь в постель. Вы тоже, если вам угодно, можете немного поспать. Встретимся на лужайке, что за южной стеной. Это будет честный поединок, по всем правилам. Старый болван, доктор Босс, умер, и моим секундантом будет новый врач, доктор Барнстабл. А поскольку у вас нет секунданта, то назначаю им вот этого джентльмена. — И он повернулся к специалисту по живописи, помогавшему барону разыскивать Певерила.

— Благодарю вас, — с застывшим выражением лица произнес молодой художник.

Сен-Шевиот поднес ладонь ко рту, чтобы скрыть зевок. Ему было холодно, барахлила печень, и он чувствовал, что его мало радует предстоящая возможность положить конец жизни этого юноши. Его даже восхитили находчивость и ловкость, с которыми тот сумел вывезти Флер из замка. Его мстительное чувство было направлено не столько на молодого художника, сколько на саму Флер. Эти долгие месяцы, прежде чем ему удалось добиться признания их брака недействительным, он испытывал к ней смешанное чувство ненависти и желания. Он ненавидел ее «черную» наследственность, которая запятнала чистую кровь его сына и наследника хотя бы на несколько секунд его жизни. Он также негодовал, думая о непреодолимом барьере из гордости и холода, который возникал между ним и Флер, стоило ему заключить ее в объятия. И все же страсть к ней оставалась. На какое-то время она затухала, но возникала в нем вновь; в его снах и даже в часы его бодрствования, когда он вспоминал о ее неповторимой, несравненной красоте, об этом льде, который он так и не смог растопить. Временами, размышляя о своих разочарованиях, он впадал в безумную ярость. Ведь в те секунды она духовно одерживала над ним верх, даже в моменты самого глубокого унижения, которые испытывала, пребывая в его объятиях.

Казалось, теперь, когда он собирался вскоре жениться на другой, для его злобы было весьма мало причин. Ведь он навсегда расстался с Флер, и у него появилась новая прихоть: Джорджиана Поллендайн, миловидный ребенок, причем с великолепным приданым. Однако ее детское глупое восхищение им доставляло ему мало удовольствия. Она будет послушной женой и, безусловно, родит ему здорового ребенка. Однако в Джорджиане не было ничего, что вызывало бы в нем безумную, ослепляющую страсть, которая охватывала все его существо при виде Флер. Флер с фиалками в золотисто-рыжих волосах, с ее ошеломляющей девственно непорочной красотой… Даже теперь, в эти промозглые февральские дни, он ощущал невероятный гнев от сознания того, что она никогда по-настоящему не принадлежала ему. Он может убить Певерила, и он убьет его.

Барон небрежно спросил молодого человека:

— Ну, так что вы выбираете? Шпаги или пистолеты?

Художник, совсем не разбирающийся в видах оружия, сделал над собой доблестное усилие и бесстрастным тоном ответил:

— Мне доставило бы огромное удовольствие пронзить ваше горло шпагой, милорд.

— Ох, болван! — воскликнул барон, задрожав от ярости, вызванной черными демонами его воспоминаний. — Вам осталось жить не более нескольких часов. А ты… — Он круто повернулся к валлийцу. — Запри его в башне. Пусть останется там до шести утра.

Певерил попытался возразить, но барон, схватив со стола канделябр, повернулся к художнику спиной и стал подниматься наверх.

— Пошли со мной, — грубо обратился Айвор к Певерилу.

Молодой художник последовал за слугой.

И вот он вновь поднимался по этой так хорошо знакомой ему узкой винтовой лестнице. Валлиец следовал сзади, освещая дорогу факелом. Никто не входил в эту мрачную башню с тех пор, как Флер с Певерилом покинули Кадлингтон. Повсюду лежал толстый слой пыли. Сама студия выглядела угрюмой и заброшенной, когда молодой художник вошел в нее. Непроницаемая от пыли паутина свисала с грязных перекрытий, закрывая узкие окна. В центре помещения по-прежнему стоял мольберт Певерила. На полу в беспорядке валялись несколько холстов, изъеденных крысами. И даже когда Айвор открыл дверь, несколько мерзких тварей с пронзительным писком разбежались по деревянному полу. Марш смотрел на все это, содрогаясь от отвращения. Он ненавидел крыс. Тут валлиец проговорил:

— Некрасиво, правда? Но вполне сносно для вас, мой нежный художничек. Вам осталось жить всего несколько часов, и за это время вы можете о многом поразмышлять. Спокойной ночи… или лучше сказать: доброе утро! — С насмешливым поклоном он удалился, закрыв за собой дверь и повернув в замке ключ.

Факел Айвор унес с собой.

Несколько минут Певерил стоял в темноте, пока его глаза не привыкли к ней. Ему было крайне неприятно находиться в этой заплесневелой промерзшей комнате, где по углам повизгивали и шуршали крысы. Эта обстановка угнетала его, и вся его стойкость мгновенно исчезла. «Боже, — подумал он, — так вот как я проведу свои последние часы… если они станут последними». Зная студию как свои пять пальцев, впотьмах он подошел к окну и распахнул его. Воздух, ворвавшийся в студию, был пронзительно морозен, но свеж, и Певерил с благодарностью вдыхал его, ведь студия длительное время была заперта и провоняла плесенью. Марш не мог заставить себя лечь на кровать, загаженную крысами. Поэтому он стоял у окна и пристально рассматривал вид, который прежде наполнял его радостью и вдохновением, а теперь поверг в невыносимую печаль. Медленно, но уверенно ночь превращалась в утро — рассвет уже зажег своим тусклым мерцающим светом восточную сторону неба. Скоро он, Певерил, спустится вниз, отправится на встречу со своим противником, и состоится первая и, безусловно, последняя дуэль в его жизни.

Как бело и спокойно все вокруг. Над окрестностью поднимались прозрачные морозные дымки, туман струился над бесконечными лесами, отчего долина Эйлсбери словно тонула во мраке. Наконец, окончательно привыкнув к темноте, художник обратил свой взор на стул с высокой спинкой, по-прежнему находившийся в студии. Флер так часто сидела на нем. Да, стул все еще был здесь. И Певерил словно наяву видел любимую во всей ее изысканной красоте; он ощущал плотный бархат ее белого платья, чувствовал аромат, исходивший от ее волос, когда, прежде чем начать писать ее портрет, он поправлял упрямо выбившуюся прядку. Он вспоминал о ее горе, об ужасающем наказании, на которое обрек ее барон именно в то время, когда она больше всего нуждалась в заботе и ласке.

Марш надеялся, что, став мужем Флер, он окружит ее любовью и заботой, каких она не знала в замужестве с бароном. Теперь же наверняка этого не будет. Разумеется, он сделает все, что сможет, там, внизу, за южной стеной, однако даже Сен-Шевиот превосходно понимал, что это будет нечестный поединок.

Певерил опустился на колени и сжал руками горячий лоб.

— О Флер, возлюбленная моя, как невыносимо покидать тебя теперь, — прошептал он.

Холод становился все сильнее. Певерил протянул дрожащую руку к окну, чтобы закрыть его, и остался в том же согбенном положении до тех пор, пока сон не сразил его. Этот необходимый, целительный сон… Молодой и здоровый, он даже в таком неудобном положении и с такими скорбными мыслями по-прежнему был способен забыться…

Его разбудил звук поворачивающегося в замке ключа.

Это пришли за ним Айвор и знаток живописи, назначенный бароном ему в секунданты.

Над Кадлингтоном разгорался рассвет.

Глава 28

Покрытый туманом Кадлингтон возвышался темной призрачной громадой, а его угрюмая башня указывала в небо, подобно персту мщения.

Внезапно налетел легкий ветерок и разогнал облака. Бледная луна быстро исчезла, уступив место восходящему солнцу. Лес по-прежнему лежал в сонном спокойствии, но внизу, в долине, кое-где уже поднимался дым из печных труб поселянских домишек. Эти люди, обремененные заботами, вставали ни свет ни заря. Послышалось глухое мычание скотины, которую выгоняли из стойла; этот монотонный звук был словно протест против жестокости жизни, царившей здесь от рождения до самой смерти человека.

На лужке, к которому Айвор, Певерил и его секундант приближались через фруктовый сад, уже собралась небольшая группа людей.

Барон Кадлингтонский стоял впереди, за ним — его секундант, новый врач, молодой доктор Барнстабл с небольшим черным саквояжем. Он нервничал. Ему весьма не нравилось то, что вскоре должно было произойти, ибо он был мирным деревенским лекарем, совсем недавно приобретшим эту специальность и еще не привыкшим к жестокости. Он впервые присутствовал на дуэли в качестве секунданта.

Похоже, Сен-Шевиот пребывал в прекрасном расположении духа. Он постоянно улыбался, демонстрируя ряд великолепных зубов. Сбросив верхнюю одежду, оставшись в одном камзоле и шелковых панталонах, он начал аккуратно подворачивать рукава своей ослепительно белой тонкой батистовой рубашки. Когда барон увидел направляющуюся к нему изящную легкую фигуру молодого художника, он, продолжая улыбаться, прищурил глаза. Певерил подошел ближе и поклонился. Молодой человек был бледен и грустен, но не выказывал ни страха, ни замешательства. Дензил Сен-Шевиот спокойно ответил на его поклон, снова ощутив невольное восхищение молодым человеком, который с таким благородством возлагал свою жизнь на алтарь чести и любви. Сам же Сен-Шевиот никогда не пошел бы на такую жертву. Конечно, он мог сразиться за так называемую честь, но только когда был уверен в своей победе.

И вот Айвор принес шпаги. Знаток живописи и некий молодой человек, гостивший в Кадлингтоне и поднятый ради такого случая с постели, представились Певерилу его секундантами. Марш тоже снял с себя верхнюю одежду и засучил рукава. Он дрожал от холода, резкий ветер развевал его волосы. Подняв голову, он увидел высоко в небе голубую расщелину меж облаками. Внезапный солнечный луч осветил зеленую просеку, образовавшуюся среди снега. Наверное, это были первые предвестники наступающей весны. Первое обещание того, что холодной, лютой зиме скоро придет конец. «Как странно, — подумал Певерил, — что сегодня как раз канун обручения ее величества». Весь Лондон будет охвачен суматохой и завершающими приготовлениями к этой торжественной церемонии. Как все это не вяжется с его трагическим положением! Он даже остановился, произнося безмолвную молитву, желая юной королеве счастья с ее принцем-избранником. Потом забыл обо всем, кроме Флер. Он глубоко вздохнул и, демонстрируя мужество фаталиста, сделал вид, что проверяет качество предложенной ему шпаги.

Один из секундантов прошептал доктору Барнстаблу:

— Вам известно, из-за чего эта дуэль? Я понятия не имею.

— Я тоже, — тихо ответил доктор. — Слышал, что тут замешан вопрос чести барона, равно как и его бывшей супруги леди Сен-Шевиот. Их брак недавно был признан недействительным. — И он прибавил: — Но я знаю, что этот юный джентльмен, художник по профессии, совершенно не умеет стрелять, не владеет шпагой. И лорд, безусловно, убьет его.

— Да хранит его Господь, — прошептал собеседник доктора Барнстабла.

Молодой джентльмен, француз маркиз де ля Пэр, в эти дни был почетным гостем барона и сейчас взял в свои руки ситуацию, ибо был весьма опытен в дуэлях. Он предупредил противников о правилах и поставил их лицом друг к другу с опущенными к земле шпагами. Певерил внимательно следил за движениями и действиями барона, стараясь следовать им. Он мрачно подумал о том, удастся ли ему нанести хоть один удар или хотя бы услышать звон своего клинка, соприкоснувшегося с клинком противника, прежде чем его разоружат. Но когда маркиз осведомился, готовы ли противники к схватке, Певерил первым ответил: «Да». Тогда маркиз решительно скомандовал:

— En garde, messieurs![13]

Противники стремительно направились друг к другу. И тут же искусным ударом барон выбил из руки Певерила шпагу, рассмеялся и процедил сквозь зубы:

— Поднимите ее.

Марш с красным от стыда лицом поднял оружие и сделал выпад в сторону своего противника.

— За нее! — отчаянно воскликнул он.

— Болван, — отозвался Сен-Шевиот, ловко отражая удар. На этот раз не только шпага отлетела от Певерила — из руки, в которой он ее держал, закапала кровь.

Барон рявкнул:

— Ну, что теперь?

Сердце в груди Певерила стучало так, словно готово было выскочить. Но он, не обращая внимания на кровь, быстро пропитывающую рубашку, снова поднял шпагу.

Следующее движение художника было стремительно, как молния, но не от наличия опыта, а из-за отчаянного желания хоть единственный раз достойно противостоять барону. И снова зазвенели клинки. Даже Сен-Шевиота удивило такое внезапное проявление ловкости в фехтовании. Но это не смогло смутить его. Барон всего лишь, как кошка с мышкой, играл с несчастным художником. Доктор Барнстабл, с тревогой наблюдая за поединком, протестующе выкрикнул:

— Милорд… это нечестно… ведь будет совершено убийство!

— И все же я убью его! — отозвался Дензил.

Пот заливал лицо Певерила. Он уже дважды был ранен в плечо, но все же крикнул барону:

— Продолжайте! К бою, милорд!

Сейчас уже почти неохотно (ибо он не мог не восхищаться противостоящей ему отчаянной храбростью) Сен-Шевиот сделал очередной выпад. Острие его шпаги вонзилось в правую руку Марша. В третий и в последний раз оружие выпало из его руки. Он зашатался и упал бы наземь, если бы секунданты не подбежали к нему и не подхватили его. Лицо молодого человека было пепельно-серым. В глазах стояли досада и отчаяние.

— Отпустите меня, — пробормотал он. — Если нужно, я буду сражаться левой рукой.

— Тогда сражайтесь и умрите… — нетерпеливо вскричал Сен-Шевиот, которому уже наскучила эта неинтересная дуэль.

Но в этот момент царившую в окрестностях тишину разорвал громкий мужской голос:

— Прекратите!

Дуэлянты и остальные присутствующие на лужайке обернулись и увидели трех человек, входящих в аркообразные ворота, что вели из Кадлингтонского парка. Двое мужчин, один высокий, закутанный в плащ, второй пониже, коренастый, и женщина, лицо которой скрывала густая вуаль.

Сен-Шевиот с изумлением уставился на незваных гостей, досадуя на их появление, прервавшее дуэль. И кроме того, кто эти незнакомцы, посмевшие бесцеремонно вторгнуться в его владения? Сен-Шевиот швырнул свою шпагу одному из секундантов и направился навстречу мужчинам, которые, в свою очередь, быстро приближались к нему, оставив женщину у ворот. Тем временем доктор Барнстабл пытался перевязать две или три раны, полученные Певерилом. Раны были неглубокими, но молодой человек терял много крови. Художник изумленно смотрел на мужчину, что был пониже и помоложе. Ведь это Лук Тейлор! Как же Лук мог оказаться здесь, озадаченно подумал он. Затем резко повернул голову и увидел женщину, стоящую у ворот. Она приподняла вуаль, и, хотя Певерил находился довольно далеко, сразу же узнал ее. Сердце его, казалось, перевернулось в груди.

— Флер! — прошептал он.

Наконец более высокий из незнакомцев оказался лицом к лицу с Дензилом Сен-Шевиотом. Он снял шляпу и несколько мгновений мрачно рассматривал барона.

С каждой минутой становилось все. Светлее. Бледное февральское солнце, словно исполняя обещание, данное час тому назад, слизывало снег с длинных влажных прогалин. Сен-Шевиот, весьма недовольный столь неожиданным вмешательством, пристально вглядывался в изуродованное шрамами лицо седого джентльмена, не узнавая его.

— Могу я поинтересоваться, что все это значит, сэр… кто вы такой? — начал он.

— А вы посмотрите внимательнее, Сен-Шевиот, — перебил его седой незнакомец. — Посмотрите внимательнее и вспомните.

Сен-Шевиот еще пристальнее всмотрелся в незнакомца. И ярость уступила место чрезвычайному удивлению. Вначале он сказал себе, что этого не может быть. Потом язык словно прилип к его зубам. Наконец он выдохнул:

— Гарри Роддни? Нет, нет, это не он, это призрак, который появился, чтобы преследовать меня…

— Я не призрак, — проговорил Гарри и, сняв плащ, бросил его на землю. — Я отсутствовал долгих три года… был на самом краю света, где по причине, объяснять которую у меня нет времени, не мог связаться с моей дочерью. Я прибыл, чтобы отомстить за нее, сэр. Если бы не проблема с лошадьми, я был бы здесь намного раньше. Слава Богу, что я все-таки прибыл вовремя, — добавил он, мельком взглянув на Певерила.

Художник, бледный и потрясенный, опираясь на руку доктора Барнстабла, смотрел на высокого джентльмена.

— Отец Флер! — воскликнул он, сам еще не веря своим словам.

— Да, мой мальчик, — мягко произнес Гарри. — Мне известно все, что происходило здесь. Вы можете быть спокойны, ибо уверяю вас, что я не только ее отец, но и ваш друг.

Дензил Сен-Шевиот продолжал в тупом оцепенении смотреть на сэра Роддни. Тогда Гарри вновь обратился к нему:

— Мне известно все, Дензил Сен-Шевиот. И за то, что вы сделали с беззащитной девочкой, потерявшей родителей, вы ответите лично мне. А не этому мальчику, который если бы мог, то непременно отомстил бы за нее. Но он не обучен дуэлям.

Сен-Шевиот схватился за горло. К нему мгновенно вернулось его обычное нахальство, и он стал возражать:

— Я протестую! Церковный суд признал наш брак недействительным, признав, что я понес ущерб, будучи обманом обручен с дочерью обыкновенной рабыни-квартеронки.

Гарри изменился в лице. Он снял перчатку и с размаху ударил ею барона по лицу. Затем подбросил ее вверх.

— Больше вы не будете произносить подобных слов… и жить, — гневно проговорил он.

Сен-Шевиот попятился, глаза его заблестели.

— Не надо спешить! С таким же успехом и вы можете умереть. Этот юный развратник тайно похитил вашу дочь у ее законного мужа. Где же ее невинность? Стоило мне отвернуться, как она тут же стала любовницей этого художника без роду без племени. Что вы на это скажете?

От гнева лишившись дара речи, Гарри вырвал у одного из секундантов Певерила шпагу.

— Вас никто не обманывал! — процедил Роддни сквозь зубы. — Вас никто не обманывал, — повторил он, — вы за деньги купили невинность моей дочери, когда она была совершенно беззащитна.

— А что вы скажете насчет ее африканской крови? Разве это не могло быть причиной моего возмущения? Мне кто-нибудь сообщил об этой мерзости? — настойчиво вопрошал Сен-Шевиот.

— Просто тогда уже не было никого, кто мог бы предупредить вас о предках леди Роддни. Но когда вы узнали об этом, разве вы поступили как джентльмен чести? Если бы вы были таковым, то не стали бы жестоко наказывать свою жену, родившую вам ребенка в полном неведении о его наследственности.

Барон собрался что-то произнести, но тут женщина под вуалью, стоявшая у ворот, устремилась к ним, ибо до нее донеслись громкие голоса мужчин. Она Приблизилась к Сен-Шевиоту. Спустя долгих два года она снова смотрела в это ненавистное лицо. Глаза ее сверкали.

— Вам прекрасно известно, лорд Сен-Шевиот, что я была верна вам, однако вы все равно решили сломать мне жизнь и, если бы вам удалось, сделали бы это! — проговорила она.

На мгновение барон растерялся. Ведь меньше всего он ожидал встречи с ней. Однако попытался выкрутиться из создавшегося положения и с насмешливым поклоном произнес:

— Мои комплименты, мадам. Вы превосходно выглядите даже в столь ранний час. Добро пожаловать домой, в Кадлингтон.

И он презрительно усмехнулся.

Гарри Роддни положил руку на плечо дочери.

— Дорогая, скорей отправляйся к карете вместе с Певерилом, он нуждается в твоей заботе. Он ранен.

Флер пронзительно вскрикнула и бросилась к возлюбленному, который здоровой рукой обнял ее.

— Пустяки, — с трудом проговорил он. — Однако я протестую против вмешательства в поединок, который касается единственно меня и лорда Сен-Шевиота!

Но его перебил сэр Гарри:

— Сражаться поврежденной рукой — прескверное занятие, мой мальчик. К тому же я лучше подготовлен, чтобы иметь дело с Сен-Шевиотом. Да, вы вошли в жизнь моей дочери, но все же не так давно, а я ее отец, и именно у меня преимущественное право вызвать барона на поединок. Посему отступитесь.

Секунданты что-то шепотом взволнованно обсуждали. Врач беспомощно пожимал плечами. Он ничего не понимал, воспринимая все происходящее как дурной сон. Айвор, издали наблюдавший за участниками сцены, понял достаточно, даже больше, чем ему хотелось бы. Загадочное и неожиданное появление отца Флер не сулило ему лично ничего хорошего, если сэр Гарри победит в этой дуэли. И миссис Динглефут тоже придется несладко.

Гарри Роддни занял позицию и стоял со шпагой, нацеленной в землю. Он уже проверил качество стали, и лицо его превратилось в подвижную маску ненависти и возмущения, ибо сейчас он думал о том горе и зле, которые причинил Сен-Шевиот его невинной дочери. А что касается слов «обыкновенная рабыня-квартеронка», которые так язвительно слетели с губ его противника… так эти слова, кроме всего прочего, окончательно решили судьбу Дензила.

Маркиз, всегда получавший огромное удовольствие от созерцания дуэлей между достойными противниками и знавший в прошлом Гарри Роддни как великолепного фехтовальщика, рассматривал обоих мужчин, предвкушая предстоящий поединок. Да, ему будет о чем рассказать в лондонских клубах и в Париже. Он ни за что на свете не хотел лишиться такого зрелища.

— En garde, messieurs! — бодро скомандовал он.

Флер повела Певерила к карете.

— Вы потеряли очень много крови, и вам следует отдохнуть, — сказала она нежно.

Он наклонился и поцеловал ей руку. Лицо его пылало, глаза лихорадочно сверкали.

— Я не сумел отстоять вас, — шептал он. — И никогда не оправлюсь от этого позора. Я был ранен, еще не успев начать бой. Но я хотел отомстить ему за вас…

Флер взяла раненую руку возлюбленного и поднесла к своим губам.

— Дорогой, любимый мой, не надо сожалеть о том, что отец решил занять ваше место. Он считает ваше поведение безупречно смелым и рыцарским.

— Но я надеялся убить барона, — простонал Певерил.

— Да поможет Бог отцу, чтобы он сделал это за вас. Неужели вы полагали, что для меня было бы лучше, если бы вы расплатились за все своею жизнью?! — воскликнула Флер.

Некоторое время Певерил смотрел в ее любящие глаза, разум его находился в полном смятении.

— Этой ночью я ожидал конца и был убежден, что мы никогда больше не увидимся, — тихо сказал он.

— С этой минуты мы никогда не расстанемся, — прошептала она в ответ. — У нас ведь есть отец, который защитит нас!

— Дорогая, можно, я пока не пойду в карету? — попросил Певерил. — Я должен остаться и стать свидетелем происходящего.

Она кивнула.

Они остановились и стояли, обняв друг друга и наблюдая за разворачивающимися событиями. Слабые солнечные лучи осветили шпаги, когда противники сделали первые выпады по Отношению друг к другу. Раздался резкий звон клинков.

Все присутствующие, и в особенности маркиз де ля Пэр, надолго запомнили этот поединок, ибо оба противника были великолепными фехтовальщиками.

Всякий раз, когда Гарри Роддни парировал удар или наносил ответный, он произносил любимое имя — Флер.

Они сражались уже десять минут, и пока еще никто из них не был ранен. Эта неповторимая пара безостановочно делала выпады и парировала удары; оба тяжело дышали и обливались потом. Лицо барона посерело, он закусил верхнюю губу и издавал звуки, напоминающие животный рык. Он лучше кого бы то ни было осознавал, что может произойти. Когда-то в прошлом он фехтовал с сэром Гарри просто из любви к этому занятию. Но сейчас фехтование не было веселой забавой. Это был поединок не на жизнь, а на смерть, и барон это прекрасно понимал.

Первым коварный удар нанес Сен-Шевиот, пронзив руку Гарри Роддни. Тот выронил шпагу, но тут же с изумительным проворством быстро поднял ее и смерил барона убийственным взглядом.

— За Флер, — проговорил он, учащенно дыша.

Присутствующие наблюдали за дуэлью, затаив дыхание. Маркиз тихо проговорил:

— Господи, какое великолепное зрелище!

Флер и Певерил, нервно сплетя пальцы, наблюдали за поединком не с удовольствием, а с чувством возрастающей тревоги.

— О Боже, не дай папе умереть! — беззвучно молилась Флер.

Сейчас противники сражались с каким-то дьявольским остервенением.

— А это, — произнес сэр Гарри, — за то, что произошло в Бастилии…

И, молниеносно развернув запястье, он вонзил острие шпаги в правое плечо противника.

На этот раз барон выронил шпагу. Он пробормотал проклятие. Гарри, тяжело дыша, стоял, ожидая, когда противник поднимет оружие с земли.

И снова они схватились в смертельном поединке. На тихой лужайке раздавались лишь звон шпаг и прерывистое дыхание сражающихся. Пот застилал глаза обоих. На лице Сен-Шевиота теперь появилось новое выражение — неуверенности в себе. Впервые в жизни он ощутил страх.

— Это за черного выродка, которого произвела на свет ваша дочь, — прорычал он, пытаясь взять верх. Однако эти слова стали последними словами Сен-Шевиота. С яростным криком Гарри сделал неожиданный выпад, стремительно подавшись вперед, и острие его шпаги пронзило сердце барона. Гарри громко повторил те слова, которые произнес этой ночью в доме Тейлоров:

— Умри, подлый пес, умри!

На губах Сен-Шевиота выступила розовая пена, он выронил шпагу и беззвучно рухнул наземь. Кровь медленно просачивалась сквозь его красивую батистовую рубашку. Снег вокруг него постепенно становился алым.

Доктор Барнстабл устремился к лежащему барону и опустился около него на колени. Быстро осмотрев его, он поднял глаза на присутствующих и испуганным голосом произнес:

— Его светлость мертв.

— Слава Богу, — произнес сэр Гарри, вытирая платком окровавленный клинок и пот со лба.

Айвор быстро повернулся, юркнул в ворота и кинулся к замку.

Флер с Певерилом выступили вперед. Девушка высвободилась из объятий возлюбленного и подбежала к отцу. Он прижал ее к своей груди.

— Бог оказался милосерден к нам. Я отомстил за тебя и нашу дорогую маму, что произвела тебя на свет, — прошептал он.

Воцарилась тишина. Гарри одевался, а доктор Барнстабл накрыл тело убитого барона плащом.

Спустя некоторое время маркиз, молча смотревший на труп Сен-Шевиота, поднял глаза и вдруг закричал:

— Смотрите! Боже, пожар!

Все взоры устремились в сторону замка Кадлингтон. Там оранжевые языки пламени взметались в небо, а за ними валили клубы черного дыма. Певерил воскликнул:

— Это башня! Вся башня объята пламенем!

Флер, смертельно бледная, отвела взгляд от тела, лежащего на земле, и задрожала.

— Наверное, что-то случилось в замке. Нам надо пойти и узнать, что произошло! — сказала она.

Тут вмешался доктор Барнстабл:

— Я прикажу слугам его светлости отнести тело барона ко мне домой. А нам следует скорее бежать в замок, ибо там может понадобиться наша помощь.

Но то, что произошло в замке, навсегда осталось для них тайной. В это время валлиец, словно крыса с тонущего корабля, быстро спускался с Кадлингтонского холма в попытке избежать кары, которая, как он понимал, не замедлит обрушиться на него.

Как только он понял, что все кончено и ему больше не находиться под защитой Сен-Шевиота, Айвор ринулся к миссис Динглефут сообщить о том, что случилось.

Узнав о смерти хозяина, эта гнусная женщина издала горестный вопль. Ведь она и только она действительно любила этого порочного молодого аристократа, которому служила с самого его детства. Но ее печаль очень скоро уступила место чувству самосохранения. И она также страшно испугалась новости, что сэр Гарри — отец бывшей леди Сен-Шевиот — жив и находится в Кадлингтоне. Только что за завтраком она угостилась огромной кружкой крепчайшего портера, радуясь мысли, что молодой Певерил Марш скоро умрет. Миссис Д. испытывала чрезвычайное удовольствие. Но известие, принесенное Айвором, просто сразило ее. Сен-Шевиот мертв. А Певерил жив. И за ним стоит такой богатый и могущественный человек, как сэр Гарри Роддни! Да это же катастрофа! Какая беда!

— Ничего не рассказывайте остальным слугам. А нам с вами надо срочно убираться отсюда, — сказала она Айвору. Все родинки на ее лице тряслись; маленькие свиные глазки исчезли в жировых складках безобразной физиономии.

— Именно это я и собираюсь сделать, — мрачно ответствовал Айвор.

Валлийцу удалось сбежать, а Матильде Динглефут не так повезло, как ему. Она умудрилась погибнуть из-за собственной алчности.

Ибо многие годы миссис Д. самым беззастенчивым образом крала у того, кто кормил ее. Всеми расходами на хозяйство замка распоряжалась она, и за длительное время ей удалось набить золотом большую шкатулку. Разумеется, она не хранила ее у себя, ибо не доверяла служанкам, убиравшим апартаменты в ее отсутствие. Она осуществила великолепную идею: спрятать эти неправедные деньги в таком месте, где их никто не обнаружит, а именно в студии заброшенной зловещей башни. Ибо никто из слуг не осмеливался входить туда, не считая Певерила, когда он там жил.

Там, наверху, под одной из расшатанных досок и был ее тайник, где она прятала шкатулку, которая с каждой неделей становилась все тяжелее от золотых гиней, добавляемых туда миссис Динглефут.

Теперь, когда она узнала о смерти Сен-Шевиота и поняла, что Гарри Роддни может призвать ее к ответу за жестокость по отношению к молодой хозяйке, она бросилась спасать свои сбережения. Ей надо было срочно сбежать.

Прихватив маленькую масляную лампу, она поспешила по тусклому заброшенному коридору к дверце, соединяющей замок с башней.

Тяжело дыша и обливаясь потом, миссис Д. поднялась по винтовой лестнице, вошла в студию и опустилась на корточки. Приподняв расшатавшуюся доску, извлекла свои сокровища. Ее глаза победоносно сверкали. Все было на месте. Теперь она сможет спокойно и вольготно жить на эти деньги, так ловко украденные у бывшего хозяина. Тут ей пришло в голову, что, наверно, она сможет прихватить и два-три бриллианта, которые Сен-Шевиот с обычной для него беспечностью иногда просто оставлял в ящике комода. Он намеревался подарить некоторые камни своей второй жене. Но глупенькая, легкомысленная Джорджиана никогда уже не станет леди Сен-Шевиот, злорадно подумала миссис Д. Хозяин Кадлингтона лежал мертвым, а наследников у него не было. «Это конец», — думала миссис Д., пока спускалась вниз, пытаясь выжать из своих глаз слезу, для чего хлопала редкими ресницами.

В одной руке она держала лампу, а в другой — шкатулку, и поэтому не могла держаться за перила. В спешке домоправительница угодила каблуком в дырку в полу, проеденную крысами. Миссис Д. зашаталась и с диким воплем покатилась по ступенькам, ударяясь головой. Шкатулка выпала у нее из рук и кувыркалась впереди нее. Лампа разбилась, и масло тут же загорелось. В одну секунду сухая древесина, из которой была сколочена узкая лестница, вспыхнула.

Когда спустя некоторое время миссис Д. пришла в сознание, она оказалась в кромешном аду. Удушающий дым распространялся вокруг, в ушах у миссис Д. стоял треск горящего дерева.

Отчаянный крик вырвался из ее горла, но закончился невнятным стоном. Вся башня была охвачена огнем. А она, миссис Д., не могла сдвинуться с места, будто прикованная к горящей лестнице, потому что, падая, сломала обе ноги. Вскоре она уже не могла и дышать. В ужасающем рокоте усиливающегося пламени ее голоса и жалобных стенаний не услышал никто. Когда пламя охватило ее лицо и волосы, Матильда Динглефут издала свой последний пронзительный крик. Казалось, вся жестокость и злоба, которые она обрушивала на других, теперь ополчились на нее самое. И еще ей показалось, что перед ней промелькнуло бледное прелестное лицо с фиалковыми глазами, полными муки и отчаяния. Ей показалось, что Флер Сен-Шевиот, которую юной женой привезли в замок, сейчас стояла перед ней, сжав руки, глядела на нее с укором и наблюдала, вслух взывая к мести.

— Сжальтесь… Сжальтесь! — завопила миссис Динглефут, извиваясь от боли в огненном аду. Но тут с потолка сорвалась горящая балка и рухнула ей на голову, придавив ее всей своей тяжестью. И миссис Д. провалилась в небытие. Она больше ничего не чувствовала. Зловещие языки пламени окутали ее жирное бесформенное тело и уничтожили его.

Позже, когда башня догорела дотла, прибывшие уборщики обнаружили искореженную шкатулку, набитую золотыми монетами. Однако женщину, хранившую эту шкатулку и ставшую причиной страданий множества людей, так и не нашли. Ибо от нее осталась лишь маленькая горстка обуглившихся костей.

Большинство слуг с облегчением убежали из огромного замка. Правда, кто-то попытался проявить преданность мертвому хозяину, вытащив из дома кое-что из ценных вещей. Садовники и скотники пробовали залить огонь, очень быстро перекинувшийся с башни на замок, но все оказалось тщетным. Ибо сильный ветер лишь раздувал пламя, которое очень скоро превратилось в гигантский костер.

Огонь перекинулся на знаменитую оранжерею с орхидеями. Роскошные бутоны извивались и плясали в языках пламени, словно какие-то жуткие марионетки, исполняющие танец смерти. Они корежились и чернели, пока не сгорели дотла.

Пока дым извергался в небеса, а огонь становился все сильнее, жадно пожирая сухую древесину огромного вестибюля замка, в долине собралось множество людей, с ужасом и трепетом наблюдавших за невероятным пожаром, какого в Кадлингтоне не случалось за всю историю долины. Он был в некотором роде символическим. Огромный замок сгорел дотла в эту страшную легендарную ночь. Гигантский пожар запомнился и старикам и молодым, все обитатели долины не забывали его до самой смерти.

От огромного замка, где рождались, жили и умирали многие поколения Сен-Шевиотов, почти не осталось следа. Он превратился в хаотическое нагромождение руин. Лишь обгорелые окна-бойницы зловеще взирали на долину. Один за другим пропали во всепожирающем огне самодовольные лица на портретах, некогда украшавших галерею. Они постепенно превращались в обуглившиеся кусочки холста, которые веселый задиристый ветер вскоре разметал по округе, предав полному забвению.

Глава 29

В маленькой гостиной ветхого домика, принадлежащего доктору Барнстаблу, в гробу, словно восковая фигура, лежал барон Сен-Шевиот. Его нос заострился, но даже сейчас это мертвое лицо выражало надменность и вызов. Верхняя губа немного вздернулась, словно в презрительной улыбке.

В голове и в ногах покойного барона горели свечи. Его тело было накрыто белой простыней до подбородка. Однако все те, кто явился засвидетельствовать свое последнее почтение Дензилу Сен-Шевиоту, сделали это лишь формально. Никто искренне не горевал по барону, кроме одного живого существа, да и то — собаки.

Альфа выбежала из горящего дома, чутьем нашла дорогу к дому доктора. Она легла рядом с гробом хозяина и не желала покидать его, постоянно скалясь, показывая огромные желтые клыки, пока наконец один из жителей долины по приказу доктора не пристрелил ее.

Тем временем Гарри Роддни, его дочь, ее избранник Певерил Марш и Лук Тейлор возвращались в карете обратно в Лондон.

Несмотря на возраст и усталость после длительного поединка с бароном, Гарри был в прекрасном расположении духа. Певерил, белый от бинтов и потери крови, тоже способен был улыбаться, ибо его пальцы непрестанно сжимали руку Флер, ее любимое ласковое лицо все время находилось перед его глазами.

Никто не говорил о Сен-Шевиоте. Смерть словно стерла его с лица земли, равно как и память о нем. Теперь Гарри Роддни обдумывал лишь два дела, с которыми ему предстояло разобраться, а именно — сперва рассчитаться с Кейлебом Нонсилом, а потом с кузиной Долли, леди Сидпат. Он решил, что никто из них не должен избежать заслуженной кары. Ибо именно они были виновны больше всего. Разве не они отдали беззащитную Флер в лапы этого чудовища, Сен-Шевиота?

А Пилларз, маленькая Бастилия и вся собственность, принадлежавшая ему с Еленой, должны возвратиться к Гарри. И снова он сможет жить в роскоши, покое и комфорте, как истинный джентльмен. Флер уже выражала надежду, страстное желание, чтобы она и ее молодой супруг смогли поселиться в их красивом доме вместе с ним, ее отцом, которому она была обязана всем.

Этот расцветающий новый день олицетворял для Флер радость и надежду. Да и сама Природа торжествовала. Снег почти растаял. Вся дорога через Бакингемшир до Лондона сверкала под солнечными лучами, погода знаменовала собой скорое наступление долгожданной благоуханной весны.

За ними остался замок Кадлингтон, теперь превратившийся в груду развалин. Флер чувствовала, что наконец чаша добра переполнилась через край и что суровый рок в конце концов отвернул от нее свой лик, и, главное, ее милый Певерил был сейчас с ней.

Когда они прибыли в столицу и подъехали к церкви св. Мартина, был уже день. В городе стояла невиданная суматоха. Повсюду висело множество флагов и знамен. Народ ликовал. Маленькая компания, сидящая в карете, оживленно заговорила, вспомнив о том, какое в стране сегодня событие.

Королева выходит замуж! Ведь сегодня канун ее свадьбы!

Завтра молодая Виктория будет стоять у алтаря рядом с принцем Альбертом. И молодой монарх станет принцем-консортом[14], чтобы лелеять и поддерживать королеву во всех сложных и великих государственных делах, которые ей предстоят.

Сердце Флер учащенно забилось. Она повернулась к Певерилу и сверкающими от волнения глазами посмотрела на него.

— Давайте представим, что эти колокола звонят и в нашу честь, мой любимый, — проговорила она.

— Не надо даже представлять. Теперь и в нашу честь они зазвонят очень скоро, дорогая, — отозвался он.

— О Певерил, — воскликнула она, — какое счастье знать, что у меня есть отец, к которому я могу обратиться перед тем, как выйти за вас замуж! Ибо теперь мне не придется идти к алтарю одной. Он поведет меня к нему!

— Если его светлости будет угодно, — произнес Лук, обращаясь к сэру Гарри, — то мы можем отправиться прямо к нам, где Алиса накормит нас с дороги.

— Буду счастлив принять ваше приглашение, мой мальчик, — ответил Гарри, — а потом мы немного отдохнем перед тем, как я отправлюсь к мистеру Нонсилу.

Флер вздрогнула.

— Мне всегда не нравился этот человек. О, как я ненавижу его!

— Мне придется повиниться перед тобой, дитя мое, — удрученно проговорил Гарри. — Твоя матушка тоже не жаловала его. Похоже, что мое мнение о нем (и моего дяди) оказалось ошибочным.

Певерил ощутил дрожь, охватившую стройное тело Флер, сидящей рядом. Он крепко сжал ее руку и сказал:

— Забудьте обо всем печальном и неприятном, давайте лучше вспомним о нашей любви и помечтаем о том, как в скором времени мы будем созерцать друг друга постоянно. Навеки! Ведь мы станем неразлучны.

Она поцеловала его забинтованную руку.

— Увы, я никак не могу забыть об этих изувеченных ради меня волшебных пальцах, — ответила она. — Мне трудно переносить это.

— Но, дорогая, доктор Барнстабл заверил, что через несколько недель плечо и рука заживут, и я очень скоро снова смогу писать, — успокоил ее Марш.

Гарри Роддни открыл сонные зеленые глаза и улыбнулся молодому человеку, который скоро станет его зятем. Чем больше он наблюдал за Певерилом Маршем, тем больше юноша нравился ему. В парне нет ничего бравого и лихого, подумал он, но он обаятельный, к тому же идеалист. И обожает Флер. Ведь он помог ей убежать из замка, ставшего для нее местом постоянных мучений. Вдобавок ко всему Гарри был тронут, как и любой другой очень сильный мужчина, тем, что этот хрупкий молодой человек отважился на смертельный поединок с Сен-Шевиотом, зная, что у него нет ни малейшего шанса на победу.

— Когда рука заживет, вы обязательно будете рисовать, Певерил, — произнес Гарри со своей задорной улыбкой, которую так любила Елена. — Ну, останутся шрамы, да что с того, верно?

— Шрамы могут быть и вправду почетны, сэр, — сказал Певерил.

— Совершенно верно, — мягко проговорила Флер и снова поцеловала забинтованную руку возлюбленного.

Когда они вылезали из кареты, мимо них проходили двое веселых подвыпивших парней. Один остановился и хлопнул Певерила по спине.

— Долгих лет жизни королеве и принцу-консорту! — крикнул он.

Певерил слегка пошатнулся от боли, но улыбнулся в ответ и повторил:

— Долгих лет жизни королеве и принцу-консорту!

Казалось, все лондонские церкви разом зазвонили в колокола. Флер взяла за руки отца и возлюбленного. Сейчас она думала о том, как молодая королева Виктория во дворце готовится к великому событию, которое должно состояться завтра.

— О, моя милая молодая королева! — прошептала она. — О, ваше величество! Да благословит вас Господь и даст вам такое же великое счастье, как мне!

Она отвернулась, чтобы ее лица не видели те, кого она так нежно любила, и зарыдала, но не от горестей и печалей, а от несравненной радости, что живет на этом свете.

Часть III

ЛЕД И ПЛАМЕНЬ

Глава 1

В этот холодный январский день 1870 года весь Лондон был окутан густым желтоватым туманом.

Все звуки оказались приглушенными. Впереди медленно продвигающихся карет и кебов бежали мальчишки с факелами, освещая дорогу. Кучеры с трудом удерживали почти неуправляемых лошадей.

Фигуры людей внезапно возникали из белесой туманной пелены, и пешеходы натыкались друг на друга, бормоча взаимные извинения. В четыре часа совершенно стемнело, и мало кто рисковал выходить из дома. Горожане старались не покидать родного очага, сидеть у камина. На улице было холодно, сыро и неуютно.

Неподалеку от Баттерси-Бридж по набережной Темзы медленно и неуверенно шла девочка лет двенадцати. Она потерялась. Час назад, когда еще было светло, она вышла из ветхого домика на Пимлико-Роад, чтобы купить катушку ниток для своей тетушки-портнихи.

Шарлотта так и не купила ниток. В кармане ее передничка под наспех накинутым плащом лежал пенс. Девочка быстро вышла из дома, предвкушая, что она зайдет по дороге в кондитерскую и купит каких-нибудь сладостей. Кондитерская мистера Инглби находилась в нескольких кварталах от ее дома, но Шарлотта, испуганная и потерявшая ориентировку в тумане, пропустила нужный поворот и теперь очутилась на набережной. В таких густых сумерках тусклые фонари были почти бесполезны. Несколько раз девочка пыталась выбраться на нужную улицу, но вновь попадала на мостовую, где ей приходилось, заслышав цокот копыт, тут же отскакивать назад, чтобы не попасть под неожиданно появившийся из тумана экипаж.

Голову Шарлотты покрывал капюшон, однако перчаток у нее не было, и вскоре она продрогла. От едких паров тумана ее глаза слезились, она кашляла, тяжело дышала и, наверное, была готова расплакаться. Сейчас она со страхом думала о том, что ей скажет тетушка. Бедная тетя Джем дожидается ее с красными нитками, без которых нельзя дошить новое шерстяное платье для мисс Поттер. А ведь тетушка обещала закончить платье к завтрашнему дню, поскольку мисс Поттер собиралась в Брайтон в гости к своей сестре, которая только что вышла замуж. Мисс Поттер очень расстроится, если портниха подведет ее. Тете Джем придется сидеть всю ночь за шитьем, чтобы успеть выполнить заказ и украсить платье тонкой вышивкой, которую Шарлотта находила просто восхитительной.

Девочка знала, что ночная работа не пойдет тетушке на пользу, ибо ее зрение с каждым днем становилось все слабее и слабее. К тому же мисс Дарнли страдала мучительными головными болями. Временами она с трудом могла продолжать свое бесконечное шитье. Бедная тетушка! Ведь на ней одной держалась вся семья, состоящая из нее самой и Шарлотты, сироты-племянницы. Совсем недавно к ним присоединился единственный недавно овдовевший брат тети Джем, Альберт. Одно время он жил неплохо, вел довольно доходное дело, однако оно потерпело крах в связи с кончиной его жены, ибо она была единственной преградой между ним и его пагубным пристрастием к горячительным напиткам. После ее смерти дядя Альберт совсем опустился, залез в долги и был вынужден продать свое дело, чтобы рассчитаться с кредиторами. У него остались средства лишь на то, чтобы давать своей сестре Джемайме десять шиллингов в неделю на стол и кров, что хоть как-то поддерживало его в этой жизни. Правда, он был мягкий, добрый и совершенно безвредный человек — пока не напивался. Сколько Шарлотта помнила, он всегда был очень привязан к ней: читал сказки и водил на прогулки, в то время как мисс Дарнли зарабатывала на хлеб нелегким трудом портнихи. Шарлотта тоже любила дядю Альберта, но только трезвого, если от него не пахло пивом, когда он целовал ее, щекоча ей щечки своими длинными висячими усами.

Сейчас Шарлотта жалела, что не дождалась прихода дяди Альберта, чтобы выйти за нитками вместе с ним. Какая же она глупая, что умудрилась заблудиться в каких-то нескольких сотнях ярдов от дома! Но ни ей, ни мисс Дарнли даже в голову не пришло, что туман окажется таким густым.

Только бы встретить полисмена, который помог бы ей найти обратную дорогу! Вообще-то она боялась незнакомых людей. Тем более тетушка Джем так часто предостерегала ее относительно разговоров с посторонними. А иногда намекала, что с маленькими девочками, оставшимися без присмотра взрослых, могут случиться Страшные Вещи! Когда же Шарлотта просила ее рассказать об этих Страшных Вещах, тетушка Джем молчала. Она лишь поджимала губы и строго отвечала:

— Неважно, мисс. Когда-нибудь поймешь.

Да, Шарлотте всегда отвечали, что «когда-нибудь она поймет». И она жила в состоянии некоторой растерянности. Эти взрослые вечно намекали, что вокруг нее случаются всякие Страшные Вещи. А начиная что-то говорить, останавливались, хитро поглядывая в ее сторону. Однажды дядя Альберт, будучи сильно навеселе, стал рассказывать сестре о некоей «молодой даме, которая выпила с ним по стаканчику портвейна с лимоном в «Трех колоколах». А какой прекрасный у нее был турнюр, фиолетовые сапожки и лайковые перчатки». Но тетя Джем тут же перебила его:

— Замолчи, Альберт. Ведь здесь же ребенок. Как тебе не стыдно!

Однако, чего надо стыдиться дяде Альберту, Шарлотта никак не могла понять. По натуре она была умной и любознательной девочкой. Но когда спросила, почему ей нельзя больше слушать о молодой даме из «Трех колоколов», тетушка лишь негодующе зацокала языком и пробормотала:

— Тоже мне, молодая дама. Мне-то лучше знать…

А дядя Альберт громко рассмеялся и подмигнул Шарлотте, которую немедленно отправили спать, потому что она наивно подмигнула дяде в ответ.

Тем не менее Шарлотта горячо любила тетю Джем. И та по-своему любила ее, любила от всей души, хотя не доверяла никому на свете. Причем ее недоверие к человеческим привязанностям на стороне порой доходило до некоего абсурда.

Жизнь сурово обошлась с Джемаймой Дарнли. Во-первых, единственный человек, которого она любила, безжалостно бросил ее, потом она лишилась родителей, и ей пришлось зарабатывать на жизнь шитьем. Затем трагически оборвалась жизнь ее единственной сестры Лотти (матери Шарлотты). Это была красивая девушка, которая счастливо вышла замуж за некоего Оливера Гоффа, слугу герцога. Шарлотте было три года, когда ее отец уехал с хозяином в Париж, где серьезно заболел. Миссис Гофф отправилась через Пролив, чтобы увидеться с любимым мужем, но тот скончался, даже не узнав ее. У него был тиф, молодая мать Шарлотты заразилась от него и через две недели тоже умерла. Ее похоронили рядом с мужем на парижском кладбище.

Джемайма, нежно любившая младшую сестру, так и не оправилась от этого страшного удара. Бедняжка Лотти была такой веселой и жизнерадостной! Она вся искрилась! Иногда это веселье и беззаботная радость передавались и более серьезной Джемайме. И вот бедняжки Лотти не стало! Шарлотта внешне была очень похожа на мать, от красавца отца, который был хорошо образован, девочка унаследовала проницательность и стремление к знаниям. От матери же ей достались прекрасная фигура и очаровательный контраст темно-медового цвета глаз с рыжевато-коричневыми вьющимися волосами. Но сейчас девочка была бледной и худенькой, с обострившимися скулами. Ее длинные изящные пальчики покраснели от мороза, пробиравшего до мозга костей. В эти тяжкие для их маленькой семьи времена в доме недоставало хорошей пищи и поленьев для камина; приходилось экономить каждый шиллинг, каждый пенс.

Шарлотта не получила образования больше того, что ей смогли дать тетя с дядей, но, как только она научилась читать, стала с жадностью глотать книги. И когда тетушка не звала ее помогать по дому, сразу же садилась за книгу, расширяя свои познания. Пищу им стряпала почтенная женщина, проживавшая с ними в одном доме, которая приходила к ним на несколько часов ежедневно, чтобы Джемайма могла в это время заниматься шитьем. Из-за этой помощи мисс Дарнли приходилось расставаться с теми десятью шиллингами, которые давал ей брат. Да, это была не жизнь, а тяжелая борьба за существование. Увы, у Шарлотты не было способностей к шитью. Тетушка пыталась обучить ее портновскому ремеслу, но девочка не могла долго сидеть за этим занятием, а если и вышивала, то стежки у нее получались толстые и кривые, пальчики двигались очень неуклюже. Портниха не могла рисковать тканями, принадлежавшими ее клиенткам, боясь, что девочка испортит их.

Шарлотта пошла быстрее, потом побежала сквозь туман. Она должна добраться домой. Девочка запыхалась, холод пронизывал ее хрупкое тело, слезы замерзали на щеках. Повернув влево, она вновь оказалась на мостовой. И тут ее обуял ужас, хотя она и услышала как бы предупреждающий цокот копыт, заметила мерцание фонаря в руках у кучера, сидящего на козлах и управляющего элегантным ландо, влекомым двумя великолепными лошадями серой масти. Девочка внезапно оцепенела от страха и растерялась. Ей показалось, что лошади тоже испугались ее неожиданного появления и встали на дыбы, возникнув из туманной пелены, словно призраки. Они высоко вскинули головы и заржали, когда возница с силой натянул поводья. Шарлотта услышала громкие крики, затем свой собственный пронзительный вопль и, лишившись сознания, упала на мостовую.

Глава 2

Очнулась она, лежа на сиденье в теплой и уютной карете, обитой мягкими тканями. Голова ее покоилась на коленях хорошо одетой женщины в черной бархатной накидке, отороченной соболями. Элегантная шляпка с соболиной опушкой подчеркивала благородную красоту женщины, лица которой Шарлотта не забудет никогда в жизни. Это была Элеонора, леди Чейс, запечатленная на самых знаменитых портретах кисти сэра Джона Миллза[15]. В том же году, когда сэра Миллза избрали членом Королевской академии искусств[16], портрет Элеоноры Чейс с ее сыном Вивианом, стоящим рядом с ней, стал притчей во языцех и повальным увлечением всего Лондона. Теперь портрет висел в Клуни — фамильном замке Чейсов в Хартфордшире.

Однако последние шесть лет леди Чейс жила в уединении и вышла из него совершенно случайно, главным образом из-за чувства долга по отношению к сыну. Отец Вивиана, лорд Чейс, прикомандированный к 13-му легкому драгунскому полку, был смертельно ранен в Крыму. С тех пор леди Чейс полностью посвятила себя сыну. И сейчас Вивиан сидел рядом с ней. Они возвращались из гостей домой на Итон-Сквер, пытаясь пробраться сквозь непроглядную пелену тумана. Когда возница резко придержал лошадей и карета остановилась, леди Чейс качнуло в объятия сына. Испуганная, она выглянула в окно и, к своему ужасу, обнаружила, что одна из лошадей сбила наземь маленькую девочку. Она приказала немедленно внести ребенка в карету, несмотря на протесты Вивиана:

— Ну, мама, у нее же могут быть вши! Ведь не станет же благовоспитанная девочка одна разгуливать по набережной!

Однако мать, сердито взглянув на него, проговорила:

— Будь любезен, милый мальчик, всегда помни о сострадании.

Молодой лорд Чейс недовольно пожал плечами, скрестил руки на груди и угрюмо наблюдал за исполнением приказаний матери. Бесчувственную Шарлотту положили на мягкие подушки сиденья.

— Быстрее домой, Перкинс! — приказала леди Чейс.

Вивиан извлек из своего серого камзола носовой платок и стал тщательно протирать им край треуголки.

Вскоре Шарлотта открыла глаза и увидела лицо женщины, заботливо склонившейся над ней.

— Тетушка Джем… — прошептала она.

Ландо продолжало ехать вперед. Леди Чейс кружевным платком осторожно вытерла кровь на лице девочки. Ссадина на ее левой щеке сильно кровоточила, на лбу уже образовался неровный темный кровоподтек. Поношенный плащик был весь в грязи, однако леди Чейс не обращала на это внимания и заговорила с Шарлоттой так ласково, словно та была ее собственной дочерью:

— Полно, бедняжка, не беспокойся. Теперь ты в безопасности и я позабочусь о тебе.

Шарлотта села. У нее сильно кружилась голова, все плыло перед глазами, но свойственное молодости здоровье быстро восстанавливалось после несчастного случая. В полумраке ландо она смутно видела пассажиров, но ее сразу поразила ангельская красота лица, склонившегося над ней. Лицо леди Чейс напоминало ей лик святой. Шарлотта заморгала, прерывисто дыша. «Какая прекрасная леди! — мелькнуло у нее в голове. — А какая красивая карета… откуда все это?»

Леди Чейс рассказала ей о случившемся, а потом ласково спросила:

— Ну как, тебе лучше, малышка?

— Да, немного, — прошептала Шарлотта и сквозь длинные ресницы посмотрела на юношу напротив. С детской непосредственностью она восхищалась его красотой. Однако Вивиан смотрел в окно все время, пока карета медленно пробиралась по занесенной снегом мостовой к Итон-Сквер.

Леди Чейс достала из кармана и откупорила маленький флакончик с золотой пробкой. Затем смочила лоб Шарлотты несколькими каплями какой-то душистой жидкости и растерла ее своими нежными руками.

— Лежи спокойно, детка. Ведь у тебя, должно быть, сильное сотрясение. Почему ты оказалась на улице в такую погоду, да еще совершенно одна?

Тут Шарлотта выдохнула:

— О Господи, тетушка Джем наверняка дожидается меня с красными нитками! Сегодня вечером ей надо дошить платье для мисс Поттер. О, мне нужно немедленно быть дома!

Но леди Чейс, почти не понимая этой скороговорки, отрицательно покачала головой.

— Пока тебе никуда нельзя идти. Я прослежу, чтобы тебя переодели в сухое и, перед тем как отвезти домой, напоили ликером. Но как это случилось, что твоя мама отпустила тебя одну в такой сильный туман?!

— У меня нет мамы, — сказала Шарлотта. — И папы тоже, — печально добавил она.

Элеонора Чейс дотронулась до плеча сына.

— Ты слышал, Вивиан? Эта бедняжка сирота. Как это грустно!

Но, похоже, Вивиан вовсе не опечалился, ибо был погружен в мечты о прелестях молодых женщин, которые взволновали его воображение во время завтрака.

Вскоре после своего шестнадцатилетия, менее чем через год, он был посвящен во все таинства секса, которые открыла ему некая разбитная служанка в Итонском колледже, где его светлость получал образование. Сегодня же за завтраком его сразило обаяние некой молодой леди, сидевшей за столом рядом с ним. И он был крайне недоволен тем, что вынужден проживать под крышей дома своей матери и вести такой же непорочный и благочестивый образ жизни, как и она. Весь свет обожал Элеонору Чейс и восхищался ею. Но единственный сын леди был неисправимый эгоист и всегда ловко выходил из-под ее контроля. Его наглый и лживый характер стал причиной того, что он потерял свое реноме среди знакомых. Однако его мать проявляла полную слепоту в отношении его истинного нрава. Своим друзьям — прожигателям жизни — он частенько хвастался, что умеет «обвести вокруг пальца любезную матушку».

И когда леди Чейс только ради него покидала свое уединение, он наслаждался этими увеселительными поездками в Лондон. Его радовала жизнь Клуни только тогда, когда замок наводнялся гостями. К большому сожалению Матери, он не унаследовал от отца любви к деревенским занятиям. Он хорошо ездил верхом, однако был плохим охотником и таким же неудачливым рыболовом.

Когда Вивиан следовал за миледи в залитый светом холл, где их ожидали двое величественных слуг в напудренных париках, он думал о том, как бы ему уговорить мать почаще приезжать в их резиденцию на Итон-Сквер. Ибо он знал, что рыжеволосая девушка, так сильно взволновавшая его воображение, тоже проживает в столице.

Вивиан протянул треуголку, плащ и перчатки одному из слуг и изобразил интерес к девочке, которая сейчас уже была способна пройти вместе с ее светлостью в библиотеку.

— Полагаю, тебе уже лучше, — произнес он надменно.

Шарлотта присела в реверансе. Она смотрела на стройного молодого джентльмена; ресницы ее трепетали. Она застеснялась высокомерного и важного вида Вивиана и думала, что он очень похож на прекрасного принца из сказки, которую ей читал дядя Альберт. И действительно, он выглядел очень импозантно в сильно напомаженных золотых кудрях, с голубыми, как бирюза, глазами, с тяжелыми веками и со сверкающим перстнем на руке, такой же изящной и белой, как у матери.

Леди Чейс сняла с себя накидку, отороченную соболями, и протянула служанке.

— Надо найти что-нибудь подходящее из одежды для этой девочки, или закутай ее в одну из моих шалей, а потом распорядись, чтобы ее в карете отвезли домой, — сказала миледи.

— Миледи, ей бы не следовало стоять в таких грязных башмаках на этом ковре… — начала седоволосая Ханна, которая много лет служила в семье Чейсов. Ханна очень любила миледи и молодого милорда, который никогда не отвечал ей взаимностью.

— Помолчи, Ханна, — с укором проговорила ее светлость. — Это дитя — Божье создание, как ты или я. И ей не будет отказано в тепле нашего очага. Обрати лучше внимание на дыру в ее чулке… видишь, кровь. Она такая маленькая, но очень отважная. Ведь ни разу даже не заплакала и не пожаловалась.

— Я могла бы отвести ее вниз, к слугам… — снова начала Ханна, сурово глядя на испачканную грязью Шарлотту.

— Она останется здесь, и я сама перевяжу ее, — холодно ответила миледи. — Будь так добра, принеси горячей воды, полотенца и мой саквояж с аптечкой.

Ханна присела в реверансе и, что-то недовольно бормоча себе под нос, удалилась.

— Пожалуйста, Вивиан, позвони и прикажи, чтобы растопили камин, — обратилась леди Чейс к сыну. — А то тут так холодно.

Однако Шарлотта совсем не чувствовала холода. Она очутилась в каком-то теплом и волшебном мире. В мире богатства и роскоши, которого она доселе не знала. Несмотря на синяки, ссадины и нервное потрясение, она не ощущала боли или каких-нибудь других страданий. Она была поражена окружающими ее чудесами, на которые взирала широко раскрытыми глазами. Сейчас ее отделяли от тумана плотные бархатные шторы. Она зачарованно разглядывала благоухающие вокруг оранжерейные цветы, толстенные ковры, покрывающие безупречно отполированный пол, восхитительные картины на стенах, оклеенных пурпурного цвета обоями. Над камином висело огромное французское зеркало в позолоченной раме, а рядом с ним — канделябр с шестью ярко сияющими толстыми восковыми свечами, напоминающими золотые копья. Повсюду горели красивые лампы самых причудливых форм. Шарлотта с наслаждением вдыхала аромат горящих сосновых поленьев и изумительный запах фиалок, исходящий от волос миледи. Девочка завороженно смотрела на сверкающие кольца, которыми были унизаны изящные пальцы леди Чейс. Она разглядывала ее элегантный турнюр и шелковистые, ниспадающие на плечи каштановые волосы, кое-где тронутые серебряной сединой. «Какое красивое лицо — словно печальная камея», — подумала Шарлотта. Она была совершенно ошеломлена, особенно зрелищем великого множества книг в красивых кожаных переплетах, которые высились на полках до самого потолка. И Шарлотта не смогла сдержать изумленного восклицания:

— О миледи, какие чудесные книги и как их много!

Леди Чейс улыбнулась.

— Так, значит, ты любишь книги, дитя мое?

Шарлотта присела в реверансе, покраснела и кивнула. Как странно и необычно, подумала леди Чейс, что такая маленькая девочка, притом низкого сословия, настолько интересуется книгами. И она заметила это сыну. Тот же, грея руки над огнем, зевнул и проговорил:

— Видимо, у некоторых простолюдинов тоже есть мозги.

— Вивиан! — с упреком в голосе воскликнула ее светлость и покачала головой, словно реагируя на выходку озорного ребенка.

Вивиан быстро вышел из библиотеки и направился в столовую, где налил себе стакан вина, ибо не осмеливался при матери приказать слуге, чтобы ему подали вина в такой час. Он непрестанно размышлял о рыжеволосой девушке, о восхитительной ложбинке на ее груди под небесно-синим платьем из тафты. С размаху опустившись в кресло, он широко расставил ноги и стал думать о том, как бы выбраться незамеченным из дома, когда мать отойдет ко сну, и отправиться вместе с другими молодыми джентльменами, жаждущими приключений, на очередной кутеж.

Но когда он вернулся в библиотеку, то был приятно удивлен. Ибо теперь он увидел новую Шарлотту. Ссадины на ее лице были аккуратно заклеены, а Ханна нашла старую красную кашемировую индийскую шаль, которая превосходно гармонировала с нежной кожей девочки. Шарлотта была завернута в эту шаль, заколотую булавкой у нее на плече наподобие индийского сари. Сейчас миледи намеревалась закутать девочку еще в одну шаль и отправить домой. Промокшие башмачки и рваные чулки были сняты, и девочка стояла босиком, поэтому Вивиан успел заметить, что ножки ее белы, как алебастр, а икры очень стройные.

Несмотря на свою бедность, девочка оказалась очень чистенькой. Теперь, когда ее лицо и руки были тщательно вымыты, а длинные рыжевато-коричневые волосы сияли, как бронза, она разительно отличалась от того заляпанного грязью несчастного заморыша, которого Вивиан увидел вначале.

«Боже, — подумал он, — да она же просто красавица!»

Он подошел к ней ближе, и его похотливый взгляд начал блуждать по изящной фигурке Шарлотты. Он счел, что она старше, чем была на самом деле. «Да, — размышлял он, — она обещает стать сказочной красавицей. Чрезвычайно изящна». Никогда прежде он не видел таких изумительных глаз.

— Боже, — произнес он на этот раз вслух и снова погрузился в свои низменные мысли.

Леди Чейс, ничего не подозревая, улыбнулась сыну.

— Ну, правда, хорошенькая, дорогой Вивиан?

— Да, безусловно, она выглядит намного лучше, чем прежде, — согласился тот.

Шарлотта в знак благодарности попыталась сделать реверанс. Огромная шаль была слишком длинной для нее, доходя до кончиков ее ног, она запуталась в ней и чуть не упала. Молодой человек тут же подскочил и подхватил ее на руки. На какой-то миг он задержал девочку в своих объятиях, ухмыляясь в ее розовое очаровательное личико. Сейчас он восхитился изумительным изгибом ее губ и подумал: как жаль, что она не предназначена для того, чтобы стать служанкой в Клуни.

— Могу я сам отвезти тебя домой, малышка? — небрежно осведомился он.

Шарлотта, оцепеневшая от волнения и ощущающая благоговейный трепет перед молодым джентльменом, который поднял ее на руки, тихо попросила:

— Прошу вас, опустите меня на пол, сэр.

— Да, Вивиан, опусти ее. Она же боится тебя, — с улыбкой проговорила миледи и добавила: — Домой ее отвезет Перкинс, тебе нет никакой нужды снова выходить на улицу в такое ненастье.

Его светлость пожал плечами, поставил Шарлотту на пол и отошел в сторону, постепенно теряя интерес к невинной, юной красоте девочки. Сейчас он уже мрачно думал о невеселой перспективе весь вечер играть с матерью в пикет. Хорошо, что с завтрашнего дня начинаются занятия. Он с удовольствием предвкушал возвращение в школу, где вместе с дружками снова пустится в различные эскапады.

Наконец Шарлотту, тщательно закутанную в шерстяную шаль, кучер отнес в карету. Она была страшно взволнована и возбуждена. Как много ей предстоит рассказать тете Джем! В руке она сжимала коробку шоколадных конфет, которую ей подарила леди Чейс. Красивую большую круглую коробку, завязанную розовой лентой, на крышке которой была нарисована огромная роза. Такие коробки Шарлотта видела в витринах дорогих магазинов, но и во сне представить себе не могла, что когда-нибудь в жизни станет обладательницей такого чуда. Еще сама миледи ласково поцеловала ее в лоб и вложила ей в ладонь соверен! И обещала завтра заехать к мисс Дарнли, чтобы обсудить с ней, что она может сделать для ее племянницы.

— Если ты так любишь книги, то неплохо бы помочь тебе получить кое-какое образование, — напоследок промолвила ее светлость.

Завтра, перед своим отъездом в загородный замок, леди Чейс собирается поговорить с тетей Джем. «О, — думала Шарлотта, — если бы я смогла стать образованной! Если бы смогла прочитать хоть несколько книг из этой великолепной библиотеки! О, какое это было бы счастье!»

И Шарлотта, все еще в состоянии глубочайшего потрясения, сейчас находилась далеко-далеко от земных забот, совсем забыв о красных нитках, так необходимых ее бедной тетушке. Кучер с недовольным видом снова повел карету сквозь туман. Когда они подъезжали к Пимлико, девочка снова стала размышлять обо всем, что увидела, и об удивительных людях, которые столь по-дружески обошлись с ней. Это стоило нескольких синяков и царапин!

И чисто по-женски сейчас она больше думала о молодом джентльмене, нежели о леди Чейс. До чего же он красив! Статная фигура его светлости не выходила у Шарлотты из головы. И она романтически влюбилась в Вивиана Чейса: она была нищей девочкой из сказки, а он — волшебным принцем, который поднял ее на руки, улыбнулся ей, посмотрел на нее своими бирюзовыми глазами и превратил в принцессу. О, если бы она могла вернуться в этот сказочный дом и стать пусть не принцессой, а хотя бы его рабой! О, увидит ли она когда-нибудь его снова?

Глава 3

Очень скоро Шарлотта очутилась в унылой, плохо освещенной комнатке убогого жилища. Тетя Джем встретила ее потоком слез и громкими причитаниями. К ней присоединился полупьяный дядя Альберт, который стенал, громко шмыгая носом.

— О Боже, я уж решила, что мы навсегда потеряли тебя… что тебя украл Ужасный Человек. Никогда больше я не выпущу тебя на улицу в такой туман! — всхлипывала мисс Дарнли.

Эта добрая душа постепенно успокоилась, вновь увидев племянницу. Она засыпала девочку вопросами, и, к ее радости, Шарлотта на все ответила. Было очевидно, что девочка почти не пострадала от падения на мостовую, если не считать нескольких ушибов на ноге и ссадины на лбу. А когда Шарлотта стала описывать карету и дом на Итон-Сквер, тетушка Джем взволновалась не меньше ее.

— Ты только представь! — обратилась она к брату. — Леди Чейс и ее сын! Они так богаты и знамениты! И ее светлость сама собирается приехать к нам завтра, чтобы поговорить со мной. О Альберт, я вне себя от волнения!

— Надо как следует вымыть пол и протереть мебель, — угрюмо заметил мистер Дарнли.

Он только что вернулся из «Трех колоколов». От него страшно разило элем, к тому же выяснилось, что он пропил все свои деньги. Но сейчас никто не обращал на это внимания. Мисс Дарнли была слишком взволнована рассказом племянницы.

— О чудо-то какое! Альберт, ты только послушай, что девочка рассказывает об этом доме на Итон-Сквер! Смотри… она принесла соверен. Наша Шарл разбогатела!

— Ну, а что ты скажешь насчет этого молодого красивого джентльмена, который поднял ее в воздух? — хихикнул мистер Дарнли, подмигивая Шарлотте.

Девочка с ребячьим озорством подмигнула в ответ дяде, рискуя заработать упреки тетушки. Шарлотта с дядюшкой понимали друг друга, и если даже тот и был навеселе, то девочка не придавала этому значения. Да, она должна очень многое рассказать о молодом лорде Чейсе. С печальной гримаской она посмотрела на их старый ковер. Ведь совсем недавно ее ноги утопали в толстом, как перина, ковре леди Чейс, который лежал на полу в ее библиотеке. Высоко подняв стелющуюся по полу шаль, Шарлотта подпрыгнула, а потом надменным тоном проговорила, подражая ее светлости:

— Ханна, будь добра, принеси этой девочке ликеру…

Затем она положила руку на талию и, глядя сквозь пушистые ресницы, совершенно точно изобразила Вивиана Чейса, после чего дядя с тетей долго смеялись до слез. Потом все попробовали конфеты из огромной коробки, хотя Шарлотте так не хотелось открывать ее! Она поцеловала розу на коробке и воскликнула:

— О, моя прекрасная роза! Тетушка Джем, я сейчас чувствую себя как в одной из дядиных сказок! Я хочу… мне хотелось бы… никогда не возвращаться домой!

Сразу воцарилась тишина. Тетя Джем укоризненно взглянула на Шарлотту поверх очков, еле сдерживая возмущение. Дядя Альберт вздохнул и вышел из комнаты. Шарлотта со своей естественной любовью ко всему красивому была ошеломлена обстановкой богатого дома, принадлежащего Чейсам, и сейчас особенно ясно видела бедность своего жилища. О, до чего некрасива и убога эта бедная комната, старая мебель! Как неприятно видеть обрывки тканей и нитки, разбросанные по полу! Заштопанные пыльные занавески неопрятно свисали вдоль грязных окон, выходящих на крыши обветшавших домиков улицы, на которой они жили.

Но ведь это был дом, в котором Шарлотта выросла. Именно здесь она узнала любовь и заботу, ибо совсем не помнила своих родителей. Шарлотта обладала по-настоящему добрым нравом и не могла оскорбить чувства тетушки Джем. И она бросилась к тете, обняла ее и страстно заговорила:

— О, дорогая, милая тетушка Джем, простите, простите меня! Я не это хотела сказать… я хотела сказать, что здесь мне намного лучше. И я никогда не поменяла бы наш маленький дом на все богатства Итон-Сквер.

Услышав эти слова, добрая женщина разразилась рыданиями. Дядя Альберт тоже пустил пьяную слезу. И они все вместе громко заплакали. В конце концов Шарлотте дали хлеба с маслом и молока и уложили спать. Но сначала тетя Джем как следует натерла ей грудь камфарным маслом на тот случай, если девочка подхватила простуду, блуждая по туманной набережной. И прежде чем в холодной спальне загасили свечу, Шарлотта с тетушкой опустились на колени и возблагодарили Бога за то, что он был милосерден к Шарлотте и уберег от копыт лошади.

Некоторое время девочка не могла уснуть и лежала с открытыми глазами. Болели ушибленная нога и лоб. Ее детский мозг был взбудоражен воспоминаниями, не дававшими ей погрузиться в целительный сон. Перед ней все еще стояло красивое благородное лицо Элеоноры Чейс; затем она живо представила себе голубые глаза Вивиана, держащего ее на руках. Удастся ли ей когда-нибудь, когда-нибудь снова увидеть его? Она лежала и блаженно грезила, страшно боясь, как бы эти блаженные грезы не ускользнули от нее навсегда. Она думала, приедет ли завтра ее светлость к тете Джем. Наконец Шарлотта уснула. Но дядя с тетей еще не ложились, а сидели и до поздней ночи разговаривали.

Мисс Джемайма, руки которой никогда не оставались без дела, продолжала шить. Наконец глаза ее так заболели от напряжения и скудного освещения, что пришлось отложить работу и сильно притушить лампу. Боясь разбудить спящую в соседней комнате девочку, они с Альбертом шепотом говорили о происшедшем. Тетушка Джем печально рассуждала о возможностях дочери ее несчастной сестры.

— Берти, наша малютка Шарл сказочно красива и сумеет изумить людей своими талантами. Она сама вполне могла бы стать знатной леди. Разве ты не заметил, как она вела себя перед нами сегодня вечером? Какую прекрасную сценку разыграла! Может, это было и не совсем тактично с ее стороны, но в этой шали, с обнаженным плечом она выглядела словно какая-то языческая принцесса. А до чего очаровательна! А какая стройная… очень скоро она превратится в маленькую женщину. Если бы только у нас были средства дать ей должное образование! Дать ей возможность жить так, как она и должна жить!

— Да, да, конечно, конечно, — бубнил дядя Альберт, возвышаясь на стуле и поигрывая цепочкой от часов, страстно мечтая снова окунуться в тепло и приятную атмосферу «Трех колоколов». Но ему не пришлось вернуться туда: всеми деньгами распоряжалась Джемайма, выдавая ему только небольшие суммы. Затем мисс Дарнли снова возвратилась к предстоящему визиту леди Чейс.

Когда, сказала она, утром придет миссис Скиппер, чтобы приготовить обед, времени на уборку не будет. Посему они с Альбертом должны заранее хоть немного привести в порядок их жилище. И сделают это сейчас, ночью. Весьма неохотно дядя Альберт поднялся и протянул руку сестре. Мисс Дарнли, падая с ног от усталости, собралась с силами, и к полуночи их гостиная преобразилась. А завтра утром, заявила мисс Дарнли, она переставит швейную машинку в спальню и продолжит работу там, чтобы гостиная оставалась нетронутой и подготовленной к визиту ее светлости.

Затем мистер Дарнли пожелал сестре спокойной ночи и отправился в мансарду, где находилась его кровать. Чувствуя ломоту во всем теле, ощущая ноющую боль в груди, мисс Дарнли едва добрела до своей постели. Да, она уже долгое время недомогала. Сейчас же ее беспокоило, что будет с Шарлоттой, если с ней что-нибудь случится.

Какое-то время она постояла перед небольшой кроватью, в которой мирно посапывала ее племянница. Заслонив свечу рукою, она внимательно смотрела на лежащую фигурку. Рыжевато-коричневые локоны разметались по подушке, бледное юное личико раскраснелось во сне, розовые губы приоткрылись, обнажая ряд перламутровых ровных зубов, — прекрасное лицо, и мисс Дарнли понимала это. Ей стало страшно за Шарлотту — немножко, совсем немножко. Так она боялась когда-то за свою любимую сестру Лотти. Ведь красавица Лотти тоже казалась созданной для веселья и роскоши и была наделена такой же щедрой душой. Она любила Оливера Гоффа всем своим существом, любила страстно, необузданно, отдавая отцу Шарлотты все свое сердце, все свои чувства. Что же станется с малюткой Шарлоттой, которая, как и ее мать, имеет так мало склонности к тихому семейному быту? Что ей необходимо сделать? Как жить дальше? Как сохранить свою утонченность? Какие шансы есть у нее, чтобы познакомиться или выйти замуж за джентльмена здесь, в этом убогом квартале?

«Я должна поговорить с ее светлостью, если она и вправду завтра придет, — лихорадочно думала мисс Дарнли. — Возможно, она захочет покровительствовать нашей девочке. А сейчас мне нужно постараться хоть немного поспать, чтобы сделать все возможное, достойно принимая нашу высокопоставленную гостью».

Однако Джемайме Дарнли не суждено было увидеть красивое лицо Элеоноры Чейс, познать волнение от приема в своем скромном доме этой знатной леди. Долгие часы мучительного напряжения от шитья — целый день и половину ночи — сделали свое, положив конец тяжелой борьбе за существование мисс Дарнли. Конец ее безрадостной одинокой жизни без близких, кроме бесполезного, всегда полупьяного брата. Долгие годы полуголодного существования, постоянного стремления сэкономить хоть немного денег для ребенка и вдобавок ко всему врожденная болезнь сердца в конце концов оборвали жизнь мисс Дарнли. Непосильные попытки привести в порядок их жилище оказались роковыми. У нее хватило сил лишь затушить свечу и вытянуться на кровати. Последнее дыхание — судорога, — и Джемайма испустила свой мужественный дух.

Именно Шарлотта оказалась тем человеком, кто обнаружил эту страшную трагедию — первую настоящую трагедию в ее жизни. Утром она проснулась и, зевая и потягиваясь, наблюдала, как в комнату просачиваются первые лучи скудного зимнего солнца. Когда в комнате стало немного светлее, она увидела, что тетушка Джем лежит как-то необычно — вперившись в потолок широко открытыми глазами, словно пораженная внезапно увиденным кошмаром. Лицо ее было столь бледным, что сердце девочки подпрыгнуло от ужаса. Она громко позвала дядю. Мистер Дарнли в ночной рубашке и в сдвинутом набок колпаке поспешил на этот отчаянный крик в сопровождении еще одной женщины, которая в это время входила в дом. Но было уже слишком поздно. Они нашли лишь остывший труп. На губах мисс Дарнли застыла леденящая душу улыбка.

Проснулись соседи. Все были взволнованы, где-то заплакал ребенок. А вскоре мистер Дарнли отвечал на вопросы поспешно вызванного доктора и, рыдая в носовой платок, соображал при этом, как бы украдкой вытащить пару шиллингов из кошелька покойной сестры и отправиться в «Три колокола».

Именно эту сцену застала леди Чейс, когда, верная своему слову, в сопровождении Ханны вошла в убогое жилище.

Глава 4

Прошло несколько лет.

Клуни выглядел восхитительно в любое время года. Замок был сооружен три века назад первым лордом Чейсом, который женился на французской графине. Чтобы доставить удовольствие своей молодой жене, этот благородный джентльмен построил замок так, чтобы его можно было принять за французское шато[17], с мраморной террасой, выходящей на великолепные земли, простирающиеся вокруг. Серые тесаные камни прекрасно смотрелись на фоне тенистых зеленых деревьев. Последний лорд Чейс потратил уйму денег на обустройство земель, примыкающих к замку. Ежедневно целая армия садовников неустанно трудилась, подрезая траву на волнистых зеленых лужайках и придавая живой изгороди причудливую форму птиц, — полностью во французском стиле. Имелся замечательный фонтан, миниатюрное искусственное озеро, пышный розарий, аккуратные дорожки, тенистые аллеи и фруктовый сад с развесистыми деревьями, отягощенными в свою пору сочными плодами.

Словно драгоценный алмаз, Клуни лежал на границе Хартфордшира и Эссекса, в одной миле от сонной маленькой деревушки Харлинг с ее красивой нормандской церковью. Последнего лорда Чейса глубоко чтили и уважали все окрестные жители, как любили они и его красивую и благочестивую жену, регулярно посещавшую всех больных и страждущих. Сейчас же в округе поговаривали, что молодой лорд Вивиан совсем не такой благородный человек, как его родители. Из комнат для прислуги в Клуни доходили слухи, что красивый и обаятельный молодой человек часто вел себя, как молодой дьявол. Однако в целом среди поселян семья Чейс была весьма популярной, и жители окрестных селений с благоговением взирали на огромные ворота замка.

Зимой, когда местность покрывалась густым слоем снега, а башни замка блестели, словно отделанные бриллиантами, Клуни напоминал собой иллюстрацию из какой-нибудь книжки сказок. Стояла зима, когда Шарлотта Гофф поселилась в маленьком домике из серого камня, со стеклянными окошками, который, словно страж, располагался возле ворот. Весною девочка впервые почувствовала любовь к Клуни и с тех пор считала замок самым прекрасным местом в мире.

Однажды ясным апрельским днем она прогуливалась по знаменитой вязовой аллее, наслаждаясь теплом весеннего солнца, лучи которого мягко согревали ее лицо. После долгих лет, проведенных в мрачном закопченном домике тетушки Джем, деревенская жизнь навсегда очаровала Шарлотту.

Эта аллея, служившая подъездной дорогой к замку, простиралась на четверть мили и была обрамлена высоченными вязами. Подле них росли рододендроновые кусты, которые совсем скоро распустятся алыми цветами. На вершинах деревьев свили гнезда грачи, сейчас они кружили с пронзительными криками.

Под мышкой Шарлотта держала две книги — одну по истории Франции, другую — томик поэм Китса. Была половина третьего — этот час она обычно проводила со своей покровительницей, леди Чейс. Ибо в течение последних четырех лет ее школой являлась огромная библиотека замка, вдвое превосходящая размерами и количеством редчайших книг библиотеку в доме Чейсов на Итон-Сквер.

Благодаря леди Чейс неразвитая двенадцатилетняя девочка превратилась в юную образованную леди, которой скоро должно было исполниться семнадцать лет. Она отлично владела французским, неплохо знала французскую и английскую историю, великолепно играла на пианино, обучилась танцам и рисованию. Но оставалась по-прежнему той Шарлоттой, которая не умела шить. И леди Чейс в конце концов отказалась от тщетных попыток увлечь свою протеже вышиванием и тканием гобеленов, чему сама предавалась с огромным удовольствием, проявляя недюжинное мастерство.

Когда Шарлотта подошла к широкой мраморной террасе дома, она на секунду остановилась, чтобы еще раз полюбоваться видом, который никогда не надоедал ей. В это время года лужайки напоминали собой изумрудного цвета бархат. Все деревья покрылись набухавшими почками. Буковые деревья уже нежно зазеленели, им еще предстояло стать темно-коричневыми. По обеим сторонам террасы возвышались два тюльпановых дерева, которыми так восхищалась леди Чейс.

Все четыре года Шарлотта жила с мистером и миссис Форбс, смотрителями замка. Она никогда не общалась с гостями, навещавшими хозяев Клуни. И лишь изредка вспоминала свою старую жизнь и дядю Альберта, который очень быстро воссоединился со своей сестрой на небесах. Однажды он сильно напился в «Трех колоколах», шатаясь, вышел на проезжую часть и случайно угодил под колеса проезжающего кеба. Так у Шарлотты не осталось ни одного родственника в этом мире.

С тех пор как тетушка Джем отдала Богу душу, жизнь Шарлотты сильно переменилась. Леди Чейс, понимая всю плачевность состояния дел в убогом домике в Пимлико, сразу же договорилась с дядей Альбертом, что увезет его племянницу в Клуни.

— Мне бы хотелось дать девочке необходимое образование. Она очаровательная, красивая малютка и очень понравилась мне, — сказала ее светлость. И мистер Дарнли, совершенно не представлявший, что делать с бедным ребенком, оставшимся на его попечении, с благодарностью препоручил Шарлотту заботам благородной леди.

Джозеф и Нан Форбз, смотритель и его супруга, были необразованные, но очень достойные и уважаемые люди, не имевшие собственных детей. Они только обрадовались возможности удочерить протеже ее светлости, находя Шарлотту очень покладистой и привлекательной. Скоро их сердца были окончательно покорены ее красотой и обаянием.

В последующие годы Шарлотта постепенно росла, крепла, становилась все изящнее. Она обожала деревню и очень быстро запомнила названия всех птиц, цветов и деревьев. С огромным наслаждением занималась она с миледи различными предметами, часто сидя у ног своей благодетельницы. Ее светлость порой говорила ей:

— Я с огромной радостью учу тебя, малышка, ибо ты впитываешь знания, как солнце — росу.

Однако ее светлость не намеревалась вводить Шарлотту в milieu[18], предназначенный не для нее. И Шарлотта делилась простыми радостями со своими приемными родителями. Приезжавшие в Клуни гости редко видели молодую красивую девушку. Вивиан почти никогда не бывал в замке. Закончив Итон, он поступил в Оксфорд.

Когда же Шарлотта виделась с ним — что случалось крайне редко, — она по-прежнему смотрела на него, как на принца из волшебной сказки. Он повзрослел, возмужал, стал более общительным и всегда знал, чем занять свой досуг. Во время каникул Клуни заполоняли его друзья, которых он часто приглашал в замок. Однако изредка он удостаивал своим вниманием красивую девушку, которой покровительствовала его мать. Тогда он заходил в домик смотрителя и беседовал с ней. В эти редкие минуты Шарлотта зачарованно слушала, как он похвалялся своими победами и различными озорными выходками, причем делая это только для того, чтобы увидеть, как кровь приливает к ее щекам и она восклицает: «О милорд!»

Он всячески поддразнивал и шокировал ее, однако, в свою очередь, любовался ее внешностью. Как-то раз он небрежно заметил, что она стала «чертовски привлекательной». Это ее испугало. Однако она не понимала, почему Форбзы, слушая ее восторженные отзывы о золотоволосом молодом джентльмене, многозначительно переглядывались, а потом опускали глаза. Она замечала, что они недолюбливают его светлость. Однажды миссис Форбз сказала:

— Не верь тому, что говорит тебе этот молодой человек, дитя мое. Ее светлость — ангел, а вот в молодом милорде поселился дьявол.

В ответ Шарлотта лишь весело рассмеялась. Она считала, что мир и все существующее в нем — замечательны и прекрасны. Она не видела какого-нибудь настоящего порока и опасности в Вивиане. В ее золотистых глазах светилась сама невинность. И как только он уезжал в Оксфорд, Клуни казался ей опустевшим и грустным.

Когда его светлость пребывал в Клуни и ей доводилось наблюдать, как он вместе со своими приятелями верхом выезжает из ворот, она завидовала красивым и роскошно одетым молодым леди, ехавшим рядом с ним и называвшим его Вивиан! Ей страстно хотелось когда-нибудь появиться на прекрасном балу или званом вечере, которые в дни каникул все время давались в замке, и разделить его жизнь, его радости. Однако подобные мысли она держала при себе, в глубине души.

В тот день, когда Шарлотта поднималась по мраморным ступеням террасы, радуясь свежераспустившимся бутонам цветов, растущих в огромных клумбах-вазах, она случайно столкнулась с Вивианом. Он был одет небрежно и наспех, в легком бархатном камзоле и пестром галстуке. Ее сердце невольно подскочило от волнения, и ей подумалось, что он, как всегда, похож на молодого бога. Ее неопытный глаз не замечал темных кругов у него под глазами, устало опущенных кончиков рта, сжатых в напряжении изящных пальцев, что явно свидетельствовало о расстроенных нервах его светлости.

Ведь он вел порочную, развратную жизнь, полную кутежей и безобразий, о чем его святая мать совершенно не догадывалась. Он по-прежнему умудрялся обманывать ее, как и своего оксфордского наставника. В последнюю сессию его чуть не исключили, и он избежал этого лишь благодаря тому, что старший инспектор когда-то был знаком с его отцом и горячо любил и уважал его. Почтенный господин к тому же пожалел овдовевшую леди Чейс. Однако сделал молодому человеку последнее строгое предупреждение.

Какое-то время Вивиан вел себя тише воды, ниже травы. Однако в душе он был великим негодяем и обманщиком и не мог долго воздерживаться от низменных поступков. Он не собирался прилежно учиться или поубавить свой пыл и отказаться от грязных привычек, ибо его давно привлекали только вино и женщины.

Сегодня он чувствовал «чертовскую усталость». Он вознамерился через лес направиться к дому некоей дамы, о которой леди Чейс даже слыхом не слышала. Это была разведенная женщина по имени Рома Грешем. Когда-то миссис Грешем слыла уважаемым членом лондонского общества. После развода она свернула на такой жизненный путь, от которого чистые и непорочные женщины, вроде Элеоноры Чейс, приходили в ужас. Человек, ради которого миссис Грешем рассталась с добродетелью, умер прежде, чем она успела выйти за него замуж. В тридцать лет она была по-прежнему красива и жизнерадостна. Любовник завещал ей достаточное количество денег, и она могла вести тот образ жизни, который ей нравился. Одновременно чувственная и корыстолюбивая, она постоянно меняла любовников. Последний из них, некий распутный баронет, снял для нее, а также для себя дом — деревенская местность была превосходным «прикрытием» для удовлетворения его низменных желаний. Миссис Грешем устраивала дикие оргии с карточной игрой, вином и танцами для своих и его приятелей. И им очень нравился Вивиан, который проводил в их доме больше времени, чем у себя.

Заметив Шарлотту, он отбросил сигарку. Каждый раз, возвращаясь из Оксфорда, он все больше поражался ее быстро расцветающей красоте. Испорченный пошлыми женщинами, с которыми встречался, он в конце концов устал от размалеванных физиономий приятельниц миссис Грешем, а также от легкомысленных высокородных леди из его собственного круга. И Шарлотта Гофф все больше и больше интриговала его. Как он часто говорил себе, в ней было «je ne sais quo»[19], что очаровывало его. Она одновременно сочетала в себе наивного ребенка и образованную умную девушку, воспитанную его матерью. Солнечные лучи касались ее бронзовых волос, превращая их в чистое золото. Двигалась она с не осознанной ею самой дивной грацией. Ее светло-синее платье было домотканым, без каких-либо украшений, однако Вивиан, будучи сибаритом и донжуаном, сейчас видел в ней нимфу из древнегреческой классики, которую ему приходилось зубрить в Оксфорде — к его огромному неудовольствию и скуке. Однако, глядя на Шарлотту, он испытывал что угодно, кроме скуки. Остановившись, он отвесил низкий поклон, как подобает при встрече со знатной дамой.

Затем процитировал:

И земля лежит в объятиях дня,

И луна целует гладь морскую,

Но скучны их ласки для меня,

Если губ твоих я не целую! [20]

Шарлотта с порозовевшими щеками и учащенно бьющимся сердцем заставила себя засмеяться.

— Ваша светлость не должна бы говорить мне подобные вещи, — с робкой улыбкой проговорила она.

Вивиан небрежно усмехнулся.

— Дитя мое, ведь не я же сочинил эти романтические строки, а Перси Биши Шелли.

Она кивнула и сказала:

— Ее светлость давала мне читать множество прекрасных стихов Перси Биши Шелли.

Вивиан медленным, придирчивым и чувственным взглядом рассматривал перламутровую кожу Шарлотты, округлость ее рук, изящные запястья и икры, длинные тонкие пальцы. Порой он сомневался в происхождении этой красивой девушки. Ведь она казалась ему гораздо аристократичнее многих особ его круга. И его мать тоже часто отмечала это.

Они почти ничего не знали о предках Шарлотты, о ее родителях, родственниках, если не считать рассказов старого пьяницы дяди Альберта о ее красавце отце и прелестной матери, которые так трагически и скоропостижно скончались во Франции.

Вивиан дотронулся кончиком пальца до золотистого локона, ниспадавшего на плечо Шарлотты.

— Прелестная штучка, — проговорил он. — Мистер Шелли, безусловно, имел в виду тебя, когда писал свои стихи. Вообще-то я равнодушен к поэзии, но как только увидел тебя, идущую мне навстречу, мне тут же припомнились эти строки.

Шарлотта задумалась. Не считая визитов в замок, она вела строгий, уединенный образ жизни. Она почти не знала окружающего ее мира и не могла верно оценить льстивые слова такого человека, как Вивиан. Совсем не обратить внимания на подобный комплимент было невозможно. И она невольно отметила его.

Вивиан наблюдал, как трепещут ее пушистые ресницы. Ему надоело скучать на террасе, и его охватило гнусное желание показать этой непорочной, чистой девушке, что такое страсть мужчины. Он был уверен, что если завлечет ее в свои объятия, то она ответит на них, ибо видел, как глубоко тронули Шарлотту его слова.

— Когда ты заканчиваешь уроки? — вдруг тихо, но напористо спросил он.

Она нервно прижала книги к груди.

— Полагаю, в половине четвертого, милорд.

— Сколько раз я просил не обращаться ко мне таким образом!

— Я не могу называть вас Вивианом.

— Можешь и будешь.

Она обомлела, ибо встретила его горящий взор. Внезапно она испугалась.

— Меня ожидает ваша матушка… Вивиан, — прошептала она имя, так часто возникавшее в ее мыслях и молитвах. Да, да, по ночам она молилась за этого золотоволосого принца из ее снов, а если при ней кто-нибудь плохо отзывался о нем, то она пропускала эти слова мимо ушей.

— Когда закончишь заниматься, я буду здесь, — сказал Вивиан и снова ласково коснулся ее локона кончиком пальца.

Через огромное французское окно она устремилась в библиотеку, где ее ожидала леди Чейс. Молодой человек уселся верхом на перила балюстрады, извлек из золотой табакерки сигарку и закурил. Глаза его прищурились. Мысли были похотливые и мерзкие. Не впервые он ощущал сладострастное влечение к Шарлотте Гофф. А в своей молодой, но уже испорченной жизни он редко не получал того, чего хотел. Он не отказывал себе ни в чем, добывая все с помощью своей неотразимой внешности, денег и титула. Как только он оказывался вне досягаемости взглядов матери и сэра Гарри Коделла, своего опекуна, тут же сбрасывал личину добродетели, которую носил при них. К счастью для Вивиана, сэр Гарри сильно захворал, и в последние годы молодой человек только один раз предстал перед бдительным оком старого генерала. Тогда он и получил строгое предупреждение.

Шарлотта была не первой невинной девушкой, которую возжелал и хотел соблазнить Вивиан. Одна из несчастных шестнадцатилетних девочек уже родила от него ребенка, который умер, а несчастную опозоренную девушку увезли родители, получив от Вивиана значительную сумму денег. Молодой человек был лишен не только нравственных устоев, но и простого уважения к непорочности. Ничто не могло удержать его от потакания своим желаниям, кроме страха лишиться денег, которыми его снабжала великодушная мать.

Он знал, какое будущее миледи предуготовила Шарлотте. Как только ей исполнится семнадцать, она отправится во Францию к близкой подруге Элеоноры Чейс, княгине де Ляролл. У княгини были маленькие дети, которым требовалась учительница английского. Дамы договорились, что молодая Шарлотта проживет год или два в огромном замке в Фонтенбло, обучая младших представителей рода Ляролл всему, что знает сама.

Когда Вивиан впервые услышал о намерениях матери, он пришел в уныние. Ведь он так привык время от времени видеть эту обворожительную девушку и, когда ему было скучно, разговаривать с нею. Кроме того, он понимал, что наверняка произойдет с ней во Франции. Несомненно, какой-нибудь пылкий молодой француз, очарованный ее красотой, станет ухаживать за Шарлоттой. А Вивиану хотелось первым коснуться этих алых губ, пленительный изгиб которых словно создан для поцелуя. Хорошо разбираясь в женщинах, он был уверен, что за внешней детскостью и лилейной невинностью девушки скрывается страстная натура. Она многим сможет одарить мужчину. И Вивиан не собирался допустить, чтобы такое сокровище уплыло от него во Францию.

Он опустился в огромное плетеное кресло и стал обдумывать свой безжалостный план соблазнения Шарлотты.

Глава 5

Шарлотта сидела с Элеонорой Чейс в прохладной библиотеке среди книг, которые так страстно любила. Сначала она прочитала на английском эссе о Китсе, затем сделала краткий обзор событий Французской революции. После занятий с миледи в гостиной состоится урок игры на большом рояле. Девушка очень любила эти уроки, которые ей давала пожилая дама по имени мисс де Уинтер, живущая в Харлинге.

Как правило, Шарлотта всей душою отдавалась занятиям. Сегодня же леди Чейс заметила, что ее юная ученица необычно рассеянна. Чтение ее было сбивчивым, она поглядывала в окно, затем, краснея и извиняясь, снова обращалась к книгам.

— Твои мысли заняты не учебой, малышка, — мягко заметила ее светлость.

— Извините меня, миледи, — тихо проговорила Шарлотта.

— Неважно, дорогая, — с ласковой улыбкой произнесла леди Чейс. — Нельзя же ожидать, что на юных плечиках окажется голова старушки. Ты учишься очень даже неплохо и делаешь большие успехи, но, видимо, сегодня тебя искушают солнечные лучи. Наверняка тебе хочется погулять по лесу, собирая первоцветы. Я угадала? Конечно же, я совсем забыла, что ты еще ребенок.

Шарлотта прикусила губу. Ребенок! Она тут же почувствовала себя виноватой, поскольку совсем не детские мысли витали сейчас в ее голове, отвлекая от занятий. Это были волнующие, трепетные мысли семнадцатилетней девушки; влюбленной девушки. Перед ней стояло красивое лицо Вивиана Чейса. Она помнила все слова, которые он говорил ей — особенно то, что он будет ждать ее после уроков. И это постоянно отвлекало ее.

Как ужаснулась бы ее светлость, узнай она об этом! «О Боже, — подумала Шарлотта, — какая же я испорченная и неблагодарная! Ведь мне не следует так много думать о нем!»

Но мысли о Вивиане никак не выходили из ее головы. И когда она неверно продекламировала «Канун дня св. Агнессы»[21], леди Чейс прервала ее:

— Ладно, милая, на сегодня достаточно, возвращайся на солнышко. Сейчас для тебя это полезнее, чем учить стихи, пусть даже их сочинил божественный поэт. И еще я попрошу мисс де Уинтер отпустить тебя с урока музыки. Его можно перенести и на завтра.

Шарлотта с удрученным выражением лица начала собирать книги.

— Увы, я разочаровала вас, миледи.

— Вовсе нет. И даже не думай об этом. Ты все равно опередила большинство учеников твоего возраста.

Элеонора откинулась из спинку своего излюбленного просторного кресла. Она благодушно улыбалась Шарлотте. «А девочка превратилась в настоящую красавицу», — подумалось ей. Но что ее светлости по-прежнему нравилось больше всего — это то, каким образом развивался характер Шарлотты. Все, кто ее знал, отзывались о ней только хорошо. Славная чета Форбзов превозносила ее почтительность, благочестие и послушание вкупе с прирожденной деликатностью и веселостью, что сделало девочку всеобщей любимицей.

— Да, я не ошиблась, забрав ее из печального домишки в Пимлико, — прошептала миледи. — Она отплачивает мне за все сторицей.

Леди Чейс любила свою воспитанницу почти как собственную дочь… дочь, которую она когда-то так сильно желала и которой у нее никогда не было.

Когда девочка в ответ посмотрела миледи в глаза, ее светлость уже не впервые ощутила легкое беспокойство. Годы не очень щадили Элеонору Чейс. Да, в ней еще узнавалась красота печальной «Мадонны», прославленная кистью знаменитого художника, но в каштановых волосах кое-где уже поблескивали серебряные нити, а глаза запали. Она постарела и стала очень худой. Не однажды во время уроков Шарлотте казалось, что на строгом благородном лице миледи появлялось выражение нестерпимой боли. А как-то раз одно из восхитительных колец соскользнуло с пальца ее светлости — такими худыми стали ее руки.

Тогда Шарлотта осведомилась о здоровье миледи у ее сына, тот, похоже, был совсем равнодушен к этому.

— Мама всегда была очень хрупкой, — сказал он, пожимая плечами. — Во всяком случае, мне она ни на что не жалуется.

Но сегодня даже неопытная девочка не могла не увидеть на лице миледи зловещих следов какого-то внутреннего заболевания, которое стало особенно заметным, когда ее светлость осветили внезапные солнечные лучи.

— Что с тобой, дитя мое? — спросила миледи, увидев, как изменилось выражение лица девушки.

Шарлотта не осмелилась ответить, ибо очень робела, но внезапно поднесла прекрасную руку своей благодетельницы к губам и с жаром поцеловала.

— О миледи, от всего сердца благодарю вас за все, что вы делаете для меня, — выдохнула она. — Боюсь, сегодня я была слишком невнимательной. Прошу вас, умоляю, простите меня!

— Ну, полно… не надо больше думать об этом, — улыбнулась Элеонора Чейс. — У каждого из нас в жизни бывают моменты, когда мы рассеянны. А в общем, ты очень прилежная ученица. Ладно, ступай-ка подыши свежим воздухом, малышка.

Шарлотта присела в реверансе и ушла. Леди Чейс несколько минут стояла неподвижно, глядя вслед удаляющейся изящной фигурке. Она задумалась. Бедная маленькая Шарлотта! Ей не свойственны неблагодарность, дерзкие поступки. Элеонора Чейс могла только мечтать, чтобы ее сын обладал исключительными достоинствами этой девушки. Она, конечно, любила Вивиана, но временами не могла не замечать его крайней эгоистичности, а иногда распущенности и диковатости. Она надеялась, что с годами он остепенится и станет более похожим на его достойного отца. Часто она закрывала глаза на проступки сына. Но иногда миледи боялась за его будущее. Самое лучшее для него, считала она, это пораньше жениться. Но не на глупой и легкомысленной девушке, такой, как Гарриет Дони, которая время от времени оставалась в Клуни и буквально ходила за Вивианом по пятам. Пока что леди Чейс не считала ни одну знакомую ей молодую леди подходящей для ее сына. Ей хотелось, чтобы Вивиан женился на девушке безупречного поведения и благородного происхождения.

«О, конечно, такой день настанет, — размышляла она, — мое желание очень скоро исполнится».

В своем простодушии леди Чейс иногда даже позволяла себе сожалеть, что ее воспитанница не благородных кровей. Разумеется, она станет превосходной женой для какого-нибудь мужчины. Однако ее светлость никогда в своих раздумьях не связывала Шарлотту и Вивиана. Насколько ей было известно, они очень редко виделись друг с другом. Если когда-нибудь Вивиан и заговаривал с девушкой, то обращался с нею лишь снисходительно. С детских лет Вивиана мать никак не могла убедить его относиться вежливо и тактично к тем, кто был ниже его по положению.

Поэтому Элеоноре Чейс даже в голову не приходило, что Вивиан может проявить пристальный интерес к Шарлотте. Да в любом случае, по мнению миледи, Шарлотта все еще пребывала, что называется, в «школьной комнате».

Элеонора немного посидела молча, с гордостью и любовью размышляя скорее о великолепной внешности и обаянии сына, нежели о его поведении. Внезапная острая боль пронзила ее. Боль была настолько сильной, что миледи боялась лишиться сознания. Тяжело дыша, она закрыла глаза и положила руку на грудь, вдруг осознав, что холодные объятия смерти приблизились к ней в этот солнечный день.

Леди Чейс уже давно понимала, что скоро умрет, весь вопрос в том — когда. Пока она ощущала это скорее инстинктивно, проводя нескончаемые бессонные ночи, когда мужество покидало ее из-за сильных болей в сердце. Ее мать скончалась от angina pectoris[22]. Возможно, и ее ожидает та же участь. Элеонора воспринимала это с таким же спокойным стоицизмом, как и другие печали. Но ей не хотелось, чтобы ее конец наступил ТАК скоро, до того, как остепенится Вивиан.

Ей с трудом удалось подняться и дотянуться до сонетки. Вошел слуга. Она послала его за Ханной. Когда эта почтенная женщина вошла и увидела свою любимую хозяйку смертельно бледной, она упала перед ней на колени, заливаясь слезами.

— Миледи, миледи, дальше так нельзя… Разрешите мне позвать вашего доктора.

— Думаю, это надо сделать, — прошептала леди Чейс.

— Да, да, ваша светлость, я немедленно пошлю человека за доктором Кастлби. А сейчас, позвольте, я отведу вас в постель.

Ужасающая боль в груди прошла. Снова леди Чейс задышала ровно и даже улыбнулась. Она глубоко вздохнула и сказала:

— Увы, Ханна, по-моему, приближается мой конец.

Служанка с глазами, полными слез, воскликнула:

— Не говорите так, миледи! Если такое случится, я этого не вынесу.

— Дорогая моя Ханна, смерть не минует никого из нас. Я снова встречусь с моим любимым мужем. Разве это не радостная перспектива?

Ханна кивнула, утерла глаза и степенно поправила муслиновый чепец на своей седой голове. Однако старая служанка, помогая хозяйке добраться до постели, понимала, что ее светлость смертельно больна. Увы, какая жалость, что сейчас они были не в Лондоне, ибо, хотя доктор Кастлби из Харлинга — знающий и славный человек, он все же не специалист по болезням сердца.

Ханна помогла миледи улечься и попыталась успокоить ее:

— Верно, это всего лишь один из приступов, и он, конечно же, пройдет, миледи.

— Да… и снова вернется, — грустно проговорила миледи, печально оглядывая свою изысканную опочивальню.

На стене перед ней висел огромный портрет ее мужа в военной форме. Одна его рука покоилась на бедре. «Как Вивиан похож фигурой и лицом на него», — подумала она, разглядывая стройную фигуру и красивое лицо лорда Чейса, в глазах которого застыла мировая скорбь. Казалось, в тот момент он полностью утратил вкус к жизни. Элеоноре трудно было понять, почему эти два человека, отец и сын, так различны по своей натуре. Увы, мальчик больше не напоминал отца. Какая жалость, что и дед Вивиана, который мог бы всегда помочь ему хорошим советом, тоже погиб в самом расцвете сил. Очень скоро на свете не останется никого, кто смог бы поддержать молодого человека на жизненном пути.

Уже на пороге Ханна оглянулась и сказала:

— Пойду принесу вам сердечные капли, миледи. Может быть, позвать к вам его светлость?

Бледные щеки Элеоноры порозовели.

— Не надо пока говорить моему сыну, что я настолько больна. Если хотите, сообщите ему, что у меня мигрень и из-за нее я пригласила доктора Кастлби, чтобы он прописал мне какое-нибудь лекарство.

Что-то неосознанное вынудило старую служанку нахмуриться.

— А не лучше ли ему узнать правду, миледи? — тихо спросила она.

— Нет, Ханна. Волнения могут помешать его занятиям в Оксфорде. Возможно, Господь будет милосерден ко мне и даст пожить еще, так к чему причинять излишние беспокойства и горе тому, кто любит меня?

Ханна вздохнула. Она учтиво наклонила голову и удалилась. На лестничной площадке остановилась возле огромного окна, чтобы поправить занавеси. Для ее возраста она обладала удивительно острым зрением. Стоя подле окна и пристально вглядываясь вдаль, она невольно укоризненно поцокала языком. Ибо увидела нечто, что вовсе ей не понравилось. Это была фигура его светлости, мелькнувшая в розарии, возле искусственного озера по пути к лесу. В общем-то, ничего необычного в этом не было, если не считать еще одной фигуры, следующей рядом с лордом Чейсом. Фигурки воспитанницы миледи, Шарлотты Гофф.

Ханна оцепенела. Тревожные мысли замелькали в ее голове. Она была пожилой женщиной, хорошо разбиралась в жизни и превосходно знала молодого хозяина. Она видела, как он рос, мужал, и была свидетельницей всевозможных скверных выходок юноши, которые она тщательно скрывала от леди Чейс, чтобы не огорчать ее. Все слуги покрывали красивого молодого человека. Ханна прекрасно знала, что Вивиан совсем не уважает девушек, находящихся в положении Шарлотты.

Старая служанка не особенно жаловала Шарлотту, считала, что ее светлость проявила излишнее милосердие, поселив девочку в Клуни. Ханна даже ревновала миледи к Шарлотте, ибо та проводила в обществе ее светлости очень много времени. Однако, будучи добропорядочной и доброй женщиной, она не хотела, чтобы Шарлотте был принесен какой-нибудь вред, тем более Вивианом.

Ханна была совершенно убеждена, что молодые люди затевают что-то дурное; но, разумеется, она не собиралась оповещать об этом заболевшую миледи. Служанка с весьма привилегированным положением среди остального персонала, она все же никогда не заговаривала с молодым лордом Чейсом о его легкомысленном поведении, так как знала, что в ответ не получит ничего, кроме развязной ухмылки и отрицания вины. Вивиан часто поддразнивал ее, вообще относился к ней пренебрежительно и грубо. Между ними, естественно, не было никакой теплоты, не говоря уже о привязанности.

— Дай Бог, чтобы ее светлость никогда не узнала о сыне того, что известно всем остальным! Лучше бы ей мирно скончаться сейчас, чем жить, страдая от ужасного прозрения, — молитвенно прошептала старая служанка.

Глава 6

Шарлотта шла рядом с лордом Чейсом по буковой аллее, залитой лучами весеннего солнца. Девушка была вне себя от счастья. И одновременно считала себя чрезвычайно испорченной, впервые поступая подобным образом. Она редко покидала домик Форбзов, не сказав Нан, куда направляется.

— Я не осмеливаюсь… — начала она, обращаясь к Вивиану, когда он попросил ее отправиться с ним на прогулку.

— Чепуха! — перебил он. — Я отвечаю за тебя.

Однако в эти мгновения Вивиан не чувствовал никакой ответственности, ибо был охвачен нетерпеливым желанием стать первым мужчиной, который заключит это сияющее от счастья юное создание в свои объятия.

Он уже понимал, что она по своей наивности и простодушию была покорена им. Также он понимал, что поначалу должен вести себя с осторожностью. Поэтому во время их прогулки он говорил не о любви, а о жизни вообще. До ее очарованного слуха доходили всевозможные истории о том, что он видел и делал. О всяческих церемониях, в которых он принимал участие, бывая в Лондоне и Париже. Или о каникулах, которые провел вместе со своим приятелем в Монте-Карло. И еще о каникулах, проведенных в Риме и Венеции.

— О лорд Ч… простите, Вивиан, это так интересно! — воскликнула она, когда он остановился, чтобы немного передохнуть. — А как красиво вы все описываете! По-моему, это вам надо писать эссе, а не мне. У вас такое богатое воображение!

Он воспринял ее лестные слова со снисходительной усмешкой.

— Да что ты все время думаешь об учебе? Ты такая молодая и красивая, Шарлотта. Тебе следует мечтать о более романтических вещах. Разве ты никогда не смотрела на жизнь глазами других девушек? А ходила ли ты на танцы и на веселые вечеринки? По-моему, мама поступает неверно, постоянно держа тебя вдали от различных удовольствий, которые получают остальные девушки.

Сейчас Шарлотта выглядела совершенно потрясенной.

— Но я же — никто, — проговорила она. — Ее светлость оказала мне огромную честь, приобщая к образованию. Но мне не подобает ходить на роскошные балы, как знатным молодым леди из вашего круга.

Они дошли до небольшой полянки, где покрытая мягким мохом земля была усыпана прошлогодними листьями. Вивиан взял Шарлотту за руку. Прежде чем она успела возразить, он усадил ее рядом с собой.

— Ладно, давай-ка посидим и немного отдохнем, — произнес он.

— О Вивиан, я не должна… — начала она.

— Сегодня я тот человек, который будет решать, что можно, а что нельзя делать, мисс Гофф, — перебил он.

Она продолжала протестовать, ее щеки покраснели, глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону. Он снова безапелляционно произнес:

— Помолчи! Ведь ты готова получать указания от других. Так почему бы тебе не получить их от меня?

— Вы такой властный, — прошептала она.

— Девушкам нравится, когда мужчина властный, разве не так, Шарлотта? — осведомился он.

— Я ничего не знаю о мужчинах, — ответила она, а сердце ее готово было выскочить из груди.

— Сколько тебе лет? — вдруг спросил он.

— В августе будет семнадцать.

— Гм, шестнадцать лет, а такая красивая, — заметил он.

Он задумчиво потрогал складки ее легкого платья, подвязанного узким пояском со старинной пряжкой. Его сшила для нее миссис Форбз. Затем Вивиан мечтательно произнес:

— Мне бы хотелось увидеть тебя в платье с турнюром…

Шарлотта рассмеялась.

— Я даже вообразить себя не могу в таком туалете. Это было бы слишком модно для меня.

— А еще мне хотелось бы увидеть тебя в корсаже, чтобы эти бледно-розовые плечики были открыты, — дерзко проговорил он и коснулся ее теплой белой шеи. Ее охватила страшная тревога. Она отстранилась, правда, не очень далеко, ибо его прикосновение привело ее в жаркий трепет.

— Давайте пойдем гулять, — прошептала она, пытаясь подняться.

Однако он быстрым движением усадил ее и прижал к своей груди.

— Давай останемся здесь. Шарл, любимая малышка, ты такая сладкая. Как приятно быть здесь с тобой наедине… наконец-то!

— Вивиан, пожалуйста, отпустите меня, — проговорили девушка, бледнея. Сейчас она напоминала ему птичку, попавшую в силки.

— Успокойся. Давай поговорим о любви, — сказал он. Его лицо раскраснелось, голос стал хриплым от овладевшей им страсти. — Расскажи мне о своих снах, мыслях, надеждах. Я уверен, что они никак не связаны со скучными бесконечными занятиями и корпением над книгами.

Она была слишком взволнована, чтобы отвечать, но вся дрожала от наслаждения, сидя рядом с ним, когда его руки гладили ее волосы.

Совершенно инстинктивно она желала его со всей силой своей расцветающей женственности. И когда он внезапно коснулся ее губ поцелуем, который был первым поцелуем в ее жизни, то вся ее детская невинность растаяла в его объятиях.

Она начала вырываться, то бледнея, то краснея, душа ее металась между слезами и смехом, между страхом и желанием.

— Это порочно… скверно… вы должны отпустить меня… дорогой Вивиан… ну, пожалуйста, пожалуйста!

— Разве ты не любишь меня, милая моя малютка?

— Мне не полагается любить вас, — выдохнула она в ужасе.

— Только я могу судить об этом. Забудь все, что говорят остальные, те, кто руководит твоей жизнью.

Вивиан чувствовал, как трепещет ее тело. Кто-нибудь, может, и сжалился бы над ней, но только не Вивиан. Обуреваемый грубой животной страстью, он начал целовать ее губы, щеки и шею, перебирать пышные волосы. Этот красивый ребенок теперь был полностью в его власти, и даже если, удовлетворив свое низменное желание, он разобьет ей сердце, то что до этого Вивиану Чейсу? И, тяжело дыша, он начал декламировать стихи, недавно выученные в Оксфорде. Они понадобились ему сейчас из-за строк о любви. Он шептал их в ее маленькое нежное ушко. Она в отчаянии, моля о пощаде, пыталась высвободиться из его объятий, но он все крепче обнимал ее и со смехом закрывал ее уста своими губами.

Потом он замолчал, прижал ее к себе еще теснее и жадными руками начал гладить ее талию, опьяненный ее неповторимым, безупречным совершенством. Он одерживал очередную победу. Для нее же это было прощание с невинностью и душевным спокойствием. Но все ее тело дрожало от возбуждения. Позже наступит время угрызений совести и черной бездны отчаяния. Но не сейчас, когда она, беззащитная, лежала в объятиях Вивиана, завороженная его страстью.

Когда он повел себя более дерзко, она снова встрепенулась, стала отталкивать от себя его пышущее страстью лицо, прижав к нему ладони.

— Нет, нет, Вивиан, это скверно…

— В любви не может быть ничего скверного, — беспечно возразил он и коснулся губами ее шелковых ресниц.

— Отпустите меня, — шептала она.

— Чтобы ты убежала от меня навеки? Нет!

Однако она перепугалась не на шутку и пронзительно закричала, когда он дрожащими от возбуждения пальцами стал развязывать ленты на ее груди, осыпая поцелуями обнажившиеся плечи. Она трепетала, снова разрываясь между борьбой и капитуляцией, и издала вопль одновременно и боли, и экстаза:

— О, ради Бога, Вивиан! Умоляю вас, не надо!!!

Но было слишком поздно. Красавец юноша совсем обезумел от желания обладать ею, и его совершенно не трогали ни ее возраст, ни ее непорочность.

— Ты будешь принадлежать мне, — проговорил он, больно целуя ее губы. — Будешь принадлежать мне, божественное создание!

Шарлотте казалось, что все ее жизненные пути вели только к этому мгновению, это была ее судьба, неважно, добрая или злая. Вивиан Чейс взял ее, ведомый лишь животной страстью, но она отдавала себя с чувством беспредельной, истинной любви. Позднее, когда он лежал рядом с ней, довольный и усталый, слезы скатывались по ее длинным ресницам, однако он продолжал целовать их беспечно и уже равнодушно. Он смеялся над стыдом, горевшим в ее глазах, находя ее терзания скорее глупыми, чем достойными сострадания. Ведь он давно уже позабыл о неловкости, сопровождающей подобные минуты.

Он лежал, растянувшись на земле, подложив руки под голову. Он был удовлетворен и выглядел победителем. Шарлотта робко завязывала бантики на шее, смотря на него взглядом раненой лани. Внезапно у нее вырвались горькие слова упрека и растерянности:

— Я не хотела этого! Это ведь и вправду скверно! Вивиан, Вивиан, что мне теперь делать?

— Дурочка, да ничего тебе не надо делать, — ответил он, усмехаясь. Улыбка его была уже не только победоносной, но и наполовину презрительной. — Теперь ты моя и будешь моею еще много-много раз, надеюсь… то есть когда нам удастся встретиться.

— Нет, — прошептала она, упрямо качая головой.

— Да, — издевательским тоном возразил он и ленивым жестом снова уложил рядом с собой.

Когда он опять стал целовать ее глаза, то ощутил на губах соль слез. Тогда он сел и стал выбирать из ярких золотых волос запутавшиеся в них опавшие листья. Он несколько утомился, ибо уже достаточно «наигрался» в любовь. Для девушки это было началом и концом жизни. Для него же — интерлюдией, не более.

— Почему женщинам всегда надо плакать, чтобы все испортить? — недовольно пробормотал он.

— Скажите же, что вы в самом деле любите меня, ну, скажите же это, пожалуйста! — умоляющим голосом попросила она.

— Конечно же, люблю. Я люблю всех красивых девушек.

Эти слова ранили Шарлотту в самое сердце, она укоризненно посмотрела на него своими огромными глазами. Затем чуть слышно сказала:

— Значит, я одна из многих? О, милостивый Боже, не дай мне услышать такое вновь!

Он зевнул, поднялся и оправил камзол.

— Ну, что еще мне сказать тебе, глупая девчонка? Что ты единственная женщина в моей жизни? Это было бы чертовской ложью.

Она стояла рядом с ним, убитая, подавленная, и выглядела так, точно ее сердце пронзила стрела.

— Я не понимаю вас, — прошептала она. — В том, что вы только что сказали, нет смысла. Я лишь прошу позволить мне любить вас и никого другого. А вы разве не можете пообещать мне любить только меня?

— О, не надо пытаться поймать меня на слове. Довольствуйся тем, что имеешь, — грубо и насмешливо произнес он.

Ее взор стал таким несчастным, что даже Вивиан смягчился. Он крепко обнял ее и, охваченный новым порывом страсти, начал осыпать долгими поцелуями, шепча между ними:

— Не волнуйся, дорогая Шарлотта. Ты очень красивая, и я, правда, люблю тебя! Мы скоро снова увидимся. А теперь я должен отвести тебя домой, а то Нан забеспокоится, куда это ты запропастилась. Пошли же.

И он протянул ей руку. Шарлотта взяла ее, стараясь сдержать горестную дрожь, сменившую возбуждение, в котором она находилась час тому назад.

Глава 7

Весенний день сменился лиловыми сумерками, когда молодые любовники наконец вышли из леса.

Дойдя до дубовых ворот, ведущих к фруктовому саду, через который Вивиан обычно добирался до замка, молодой человек остановился и улыбнулся девушке.

Его лицо раскраснелось. Глаза были полны удовлетворения, приправленного лишь очень слабым ощущением вины. Он понимал, что совершил чудовищный грех, и если об этом узнает мать, то огромные неприятности ждут как его, так и Шарлотту. Но единственное, что беспокоило его, — это собственная безопасность. Его мало волновало, что ожидает эту девочку, которой не исполнилось еще и семнадцати. Все девушки одинаковы, цинично считал он, все они дуры, всегда готовые исполнять мужские прихоти. Правда, Шарлотта была несколько особенной, и он наслаждался ее красотой. Его также приятно удивила ответная страсть с ее стороны. Конечно, он всегда чувствовал, что она — пылкая натура, а теперь окончательно убедился в этом.

— Нам надо вскоре встретиться вновь и повторить нашу прелестную идиллию, — нежно произнес он, ласково проводя кончиком пальца по ее щеке.

Она молчала. Ее лицо было мраморно-бледным. Глаза стали огромными и испуганными. Она вновь выглядела опрятной и скромной; привела в порядок смятое платье и пригладила волосы. Однако сознание, что она лишилась невинности, терзало ее. Теперь, когда переполнявшее ее возбуждение прошло, она с ужасом думала о том, что совершила.

— Нет… нет, это никогда не повторится, — шептала она и, с силой прикусив губу, пыталась уклониться от его бешеных поцелуев.

— Почему, глупышка? Почему ты не целуешь меня, не отвечаешь на мою любовь, когда я люблю тебя?

— Любовь… — запинаясь, проговорила она. — Да, но любовь не это.

— Ерунда, — рассмеялся он, но в уголках его глаз появились сердитые морщинки. После девушка никогда не казалась ему такой желанной, как перед… ни одна девушка.

— Я никогда не смогу позволить подобное, — шептала она, и слезы, подобно крошечным бриллиантам, висели на ее ресницах.

Зрелище женских слез всегда раздражало Вивиана.

— Полно, только не устраивай сцен, — лениво произнес он.

Ее несчастное сердце и смятенный ум были потрясены проявлением такого равнодушия.

— Что скажет ее светлость? — выдохнула она, внезапно уткнувшись лицом в ладони. Затем отчаянно зарыдала.

— О Боже! — раздраженно воскликнул Вивиан. — До чего же странные существа эти женщины! Сначала радуются объятиям мужчины, потом же, когда покидают эти объятия, рыдают от сожаления. Почему они не стараются подобно нам, мужчинам, воспринимать такие вещи как часть великого замысла Природы?

Она перестала плакать, пронзенная в самое сердце его словами. В эту минуту Шарлотте еще с трудом верилось, что любовь ее соблазнителя уступила место грубости и бесцеремонности. Она ощутила, как рушатся ее первые сладкие иллюзии.

Побледнев, она промолвила чуть слышно:

— Я не хотела рассердить вас. Но считаю, что совершила нечто ужасное.

— Боже мой, тебе же хотелось этого не менее, чем мне! Разве не так? — грубо и требовательно спросил он.

Она откинула голову назад и без улыбки, гордо ответила:

— Да.

Он отвернулся. Где-то в глубине души, правда, слишком глубоко, он почувствовал раскаяние. И погладил ее по плечу.

— Ну полно, полно тебе, глупышка Шарл… дай мне вновь увидеть твою улыбку. Как я уже сказал, ты чертовски привлекательна, и мне безумно хочется прогуляться с тобой по этим лесам еще раз. Завтра я должен ехать в Оксфорд, однако летом вернусь домой. Какая жалость, — добавил он, — что мне нельзя пригласить тебя на бал в День Поминовения[23]. Это невозможно из-за твоего положения.

Ее положение! Каким бы низким ни было ее положение, впервые Шарлотта ощутила отвращение к этим словам, особенно в такие важные минуты. Это был ужасающий для нее момент, она отчетливо поняла, как бездумно и опрометчиво поступила, отдавшись Вивиану Чейсу.

Издав пронзительный вопль, она внезапно повернулась и бросилась бежать от него через лужайку. Она не пойдет через сад — вернется в домик смотрителя кружным путем. Вивиан несколько сердито крикнул ей вдогонку:

— Шарл, глупая девочка, вернись!

Но она уже скрылась из виду, исчезнув в зарослях, словно вспугнутый дикий зверек.

Вивиан пожал плечами, входя в ворота сада, с силой ударил кулаком по двери, затем с грохотом захлопнул ее.

— Надеюсь, она не совершит какого-нибудь дурацкого поступка… например, не бросится в пруд, — пробормотал он себе под нос. — Возможно, я поступил глупо, доверяя ей. Если она кому-нибудь обмолвится о происшедшем, то мне придется очень даже несладко.

В огромном вестибюле замка он встретил Ханну. Она посмотрела на него как-то странно.

— Привет, Ханси, — небрежно бросил он, называя ее так, как звал в детстве.

Почтенная женщина прекрасно знала, что, если он называл ее так; значит, хотел подольститься. Она лишь фыркнула в ответ. Ей очень хотелось сообщить ему, что его мать в эти дни прогуливается рука об руку со смертью. Однако она лишь сказала:

— Миледи нездоровится. У нее сильная мигрень, и только что к ней приходил доктор Кастлби.

— Я зайду к ней, — сказал Вивиан.

— Пожалуйста, говорите тихо и постарайтесь ее не расстраивать, — предупредила старая женщина.

Сначала Вивиан прошмыгнул в столовую, где налил себе стакан вина. Ему необходимо было взбодриться, он был чрезвычайно раздражен из-за Шарлотты. Что это она удумала — с воплями стремительно убежать от него, словно какая-то служанка… Да она хуже служанки, несмотря на ее образование! Ей надо было воспринимать как огромную честь то, что ее первой любовью стал сам лорд Чейс!

А теперь еще маме плохо! Как все это утомительно! Придется идти к ней и сидеть у ее постели, держать за руку и, смачивая одеколоном виски, выслушивать упреки. Да, действительно, она снабдила его достаточным количеством денег перед его возвращением в Оксфорд, и верно, что в последнем семестре он наделал много долгов…

Подчиняясь напутствиям Ханны, он на цыпочках вошел в опочивальню матери, где стал вести себя как послушный и любящий сын.

Глава 8

А в домике смотрителя, в аккуратной столовой Нан Форбз, где окна были занавешены гофрированными муслиновыми шторками, а на подоконниках стояли горшочки с яркой геранью, Шарлотта сидела напротив своей приемной матери.

— Ты ужасно припозднилась, Шарлотта. Когда же закончились твои уроки? Почему ее светлость сегодня так надолго задержала тебя? Где же ты была? — буквально засыпала Шарлотту вопросами взволнованная миссис Форбз, не успела девушка переступить порог.

Шарлотта отвечала ей невпопад. Ей трудно было увиливать от прямых вопросов, но она не могла сознаться, что ушла из замка несколько часов назад и с того времени находилась в лесу наедине с лордом Чейсом.

Миссис Форбз с тревогой посмотрела на девушку, заметила, как та бледна, и вскричала:

— Надеюсь, ты не дала повода ее светлости сделать тебе выговор? Надеюсь, больше никогда не увижу тебя такой заплаканной!

— Пожалуйста, можно, я побуду одна… у меня просто разболелась голова… я… я очень долго гуляла, — запинаясь, оправдывалась Шарлотта. — Миледи разрешила мне прогуляться по солнышку. И я… я не думала, что так припозднюсь.

— Ладно! Дядя Джозеф собирается обедать, — сказала Нан. — Пойди-ка лучше умойся, дорогая, и садись за стол.

— Мне не хочется есть, — отказалась Шарлотта.

Нан пристально посмотрела ей в лицо, она еще никогда не видела Шарлотту в таком состоянии. Почему девочку трясет, как в лихорадке? Может, она заболела? В деревне уже было два случая скарлатины.

— Наверное, тебе лучше лечь в постель, а я принесу тебе горячей овсянки, — проговорила Нан.

Шарлотта пыталась взять себя в руки. Она очень любила эту маленькую женщину, с которой дружно прожила последних четыре года. Нан была очень симпатичной — пухленькая, розовощекая, словно яблочко. Она не имела образования, но очень складно излагала свои мысли и в свои сорок пять лет была уважаемой и весьма благочестивой женщиной. Джозеф, ее муж, был таким же набожным и весьма усердным в работе, которую любил, равно как и всю семью Чейсов. До него этому благородному семейству служили и его отец, и его дед. Форбзы бесконечно сожалели, что Бог не ниспослал им детей. И в последние четыре года они были счастливы, потому что полюбили эту красивую девочку, которую леди Чейс вверила их заботам.

— Да, милая, думаю, мне надо послать за доктором Кастлби, чтобы он осмотрел тебя. А потом скажу ее светлости, что ты заболела, — начала было Нан.

Шарлотта горячо запротестовала, щеки ее горели.

— Нет, нет, дорогая Нан, даже не думайте, я вовсе не больна. И незачем так обо мне беспокоиться. Завтра я снова буду в полном порядке. А сейчас, если не возражаете, мне бы хотелось пойти прилечь.

Нан, конечно, не возражала. Но она бегала по комнате, как встревоженная курица, и все причитала, пока Шарлотта не почувствовала, что вот-вот закричит.

Наконец Шарлотту уложили в постель в ее маленькой комнатке. Девушка лежала неподвижно, мучаясь от воспоминаний. Итак, она больше не ребенок, а женщина. И лорд Чейс — ее любовник. Она не могла вынести чувства страшного стыда и вины, которые тяжким грузом давили на ее плечи; в особенности ей было стыдно перед леди Чейс, которую она любила всей душой. Она понимала, что если миледи когда-нибудь узнает о случившемся, то придет в ужас. А дорогие, милые Нан и Джозеф… дядя Джой… они тоже будут поражены в самое сердце. Ее сожаления о проявленной слабости были бесконечны.

Уткнувшись в подушку, Шарлотта лежала в кровати, тихо стенала и изо всех сил старалась не зарыдать, чтобы не услышала Нан и снова не захотела послать за доктором Кастлби.

Глава 9

Жарким июльским утром солнце озаряло величественный замок Клуни. Клумбы с цветами выглядели пожухлыми, несмотря на усилия садовников, ибо всю последнюю неделю стояла страшная засуха. В огромном доме постоянно держали ставни закрытыми, чтобы хоть как-то уберечься от нестерпимой духоты.

Леди Чейс не помнила такого жаркого лета. Если бы она хорошо себя чувствовала, то наслаждалась бы этим зноем. Но она сильно недомогала и лишь апатично возлежала в шезлонге в своем будуаре. Так она проводила большую часть суток.

Ханна непрестанно хлопотала возле хозяйки. Друзья, навещавшие ее светлость, удивлялись ее бледности и сетовали на то, что она сильно похудела.

Часто приходил доктор Кастлби, прописавший миледи сильнодействующее лекарство. Он умолял ее показаться специалисту из Лондона, однако леди Чейс наотрез отказывалась. Никакой доктор, пусть даже самый знаменитый, не сможет вылечить ее сейчас, говорила она, твердо веря в это. Вопрос времени — сколько еще мучительных приступов сможет вынести ее истерзанное сердце.

Вивиан же тем временем ничего не знал о состоянии матери; она скрывала от него всю серьезность своей болезни. А он особо не беспокоился о ней. Он приехал из Оксфорда только на сутки и сразу же поспешил на встречу с приятелем графом Марчмондом, у родителей которого была яхта. Граф пригласил его прокатиться с ними в Бриндизи.

Хотя леди Чейс очень хотелось побыть в обществе сына, она была почти рада тому, что он уезжает. У нее не было больше сил притворяться перед Вивианом, делать вид, что находится в полном здравии, с энтузиазмом выслушивать рассказы о его занятиях или выносить страшный шум, который создавали гостившие в замке приятели сына.

Она умирала. И понимала это.

Единственный человек, с которым она продолжала ежедневно видеться и чье присутствие никогда не утомляло ее, была Шарлотта. Такой высокообразованной женщине, как Элеонора Чейс, знания и успехи девушки в учебе приносили чувство глубокого удовлетворения. Однако в эти дни уроки чаще происходили в будуаре, где миледи возлежала в шезлонге.

Сегодня, ожидая Шарлотту, леди Чейс находилась в большом смятении. Прежде всего ей приходилось мало-помалу расставаться с иллюзиями относительно Вивиана, ибо она замечала, как с каждым днем характер сына и его поведение становятся все хуже и хуже. Его лень, нежелание любой ответственности, безмерная расточительность и неукротимая тяга к вину — все становилось очевидным для матери. В конце семестра она получила письмо от его оксфордского наставника, где в самых категоричных выражениях говорилось о том, что лорд Чейс нуждается в более жесткой дисциплине. Также наставник писал, что надеется на изменения в образе жизни Вивиана, особенно после его совершеннолетия.

Мать печально твердила сыну о «надеждах» его наставника. Про себя же она содрогалась при мысли о грядущем дне рождения сына, а главное — о связанных с ним последствиях. Ведь у нее оставалось только одно средство воздействия на сына. Вивиану было неведомо весьма мудрое решение покойного лорда Чейса, который составил свое завещание таким образом, что его сын не имеет права войти в управление своим состоянием, пока ему не исполнится двадцать пять лет. До тех пор ему будет выделяться лишь денежное пособие, а мать и генерал останутся его опекунами. «Слава Богу, что осмотрительный отец Вивиана обладал даром предвидения», — печально думала миледи.

Леди Чейс не только разочаровалась в сыне, ее также угнетали дурные предчувствия относительно Шарлотты. За последние два месяца ее воспитанница очень изменилась. Стала выше ростом и сильно похудела, что, вероятно, и объясняло ее постоянную бледность. Однако горестное выражение ее лица тревожило миледи, ибо Шарлотта выглядела так, словно наедине с собой часто плакала. Она приходила на уроки с опухшими веками и покрасневшими глазами. Когда леди Чейс спрашивала ее, что случилось, ответ всегда был одинаков: «Ничего, миледи… просто я очень страдаю от жары».

Может, конечно, это так и было, но леди Чейс не очень-то верилось, что шестнадцатилетняя девушка столь мучительно переносит несколько непривычную жару. Кроме того, изменилось и поведение Шарлотты. Раньше она часто смеялась, на щеках ее появлялись очаровательные ямочки, она поистине радовалась жизни. Всегда бодро и весело разговаривала со своей наставницей. Теперь же Шарлотта была чрезвычайно серьезна, часто нервничала и, казалось, еле-еле высиживала до конца занятий.

Ханна, как всегда, неохотно пропуская Шарлотту в священный будуар миледи, открыла ей дверь.

Леди Чейс протянула свою тонкую белую руку, чтобы ученица, как было принято, поцеловала ее, перед тем как усядется за книги.

Однако сегодня девушка не подхватила руку миледи. Она стояла словно в оцепенении, дрожа всем телом, и была настолько бледна, что ее светлость даже приподнялась на подушках, воскликнув:

— Шарлотта, дитя мое, что случилось? Ты больна? Что тебя так расстроило?

Девушка молчала. Ее губы шевелились, но она не произносила ни слова. Тут леди Чейс заметила на ее лице следы не только физического, но и душевного недомогания. На ресницах Шарлотты блестели слезы, глаза совершенно потухли. Она выглядела как-то необычно. Ее длинная хлопчатобумажная юбка была помята, словно девушка где-то валялась в ней. Пока леди Чейс изумленно смотрела на Шарлотту, та пыталась взять себя в руки и заговорить.

Последние два часа она пролежала на кровати, горько рыдая после осмотра доктора, ибо ей открылся весьма мрачный факт.

В последние два месяца Шарлотту ежедневно поташнивало. Это было следствием ее определенного физического состояния, о котором она не догадывалась по причине своей наивности. Нан и Джозеф приписывали ее тошноту приступам разлития желчи и в конце концов пригласили доктора Кастлби.

Он, разумеется, быстро обнаружил, результатом чего это было на самом деле. После его ухода девушка провела ужасный час, когда Форбзы донимали ее расспросами. Нан в ужасе объяснила ей, что имел в виду доктор, когда сказал: «Мисс Шарлотта находится в интересном положении». Это было вне всяких сомнений.

— Лучше найдите негодяя, который виноват в несчастье этой юной бедняжки, — добавил доктор, укладывая свой саквояж, и вышел, чтобы оседлать коня.

Нан засыпала Шарлотту бесконечными вопросами, за которыми последовали горькие упреки и подозрения.

Да как она могла совершить такой ужасный поступок? Ах, значит, она оказалась хитрой обманщицей и неблагодарной лгуньей… вот как она отплатила за нежную заботу своим приемным родителям! Снова и снова Нан набрасывалась на несчастную девушку с одним и тем же вопросом:

— Кто этот мужчина?

С кем она спуталась? С рабочим фермы? С садовником? С кем-нибудь из егерей? Нан называла все вероятные имена, но ни разу не назвала молодого лорда Чейса.

Наконец Шарлотта бросилась в ноги Нан и стала умолять о прощении.

— Не осуждайте меня так… я понимала, что поступала скверно, но не знала, что может из-за этого произойти, — жалобно рыдала она.

Увидев отчаянное, залитое слезами лицо девушки, Нан не выдержала, и теперь они рыдали обе.

— Это было только один раз, — всхлипывала Шарлотта. — Я провела всего несколько часов с моим… возлюбленным. О, милостивый Боже, что же я такого сделала, что заслужила столь жестокую участь? О, милая, дорогая Нан… я сгораю от стыда! Позвольте мне умереть. Помогите мне изыскать какой-нибудь способ покончить с собой!

Услышав это, Нан прижала девушку к себе и запретила ей впредь произносить подобные слова.

— Ты не должна умирать. Ты выйдешь замуж за того, кто виновен в твоем нынешнем состоянии. Уж мы с дядей проследим за этим, — громко провозгласила рассерженная женщина. — Ты только назови нам его имя. Скажи, кто он! Мы не станем осуждать тебя. Я верю тебе, что ты не представляла себе последствий. Это какой-то негодяй воспользовался невинностью моей бедной Шарлотты! Кто он?

Но девушка не называла имени своего соблазнителя. Бог тому свидетель, она думала о нем с горечью. Она больше не вспоминала о Вивиане с любовью. Он окончил курс, но не написал ей ни единой строчки. А когда приезжал домой, даже не заходил, чтобы увидеться с ней. Значит, хватит думать о любви, печально размышляла Шарлотта.

Теперь, когда ей все стало ясно, она возненавидела Вивиана. Он-то должен был знать о возможной опасности! Он должен был предполагать вероятные последствия безжалостной страсти, когда овладел ею.

Шарлотта продолжала упорно скрывать имя своего обидчика. Нан стала относиться к ней более сурово. Она снова обвиняла Шарлотту, сказав, что ее нежелание назвать имя соблазнившего ее мужчины не менее порочно, чем сам ее проступок.

— Раз ты отказываешься говорить нам, кто этот человек, то придется пойти к ее светлости, — пригрозила Нан.

— Нет, нет, только не это! — вскричала Шарлотта.

Этот крик внезапно привел рассерженную женщину к правильной мысли. И она в ужасе закрыла рот руками.

— О Господи, — после некоторого молчания простонала она. — Это же молодой хозяин. Да, да, я знаю, знаю! — продолжала она, а Шарлотта упорно отрицательно качала головой, то краснея, то бледнея. — Теперь я все понимаю. Какая же я дура, что раньше не подумала об этом! В тот день ты так поздно вернулась домой, а ведь ты уходила гулять с его светлостью. О, какое же чудовище этот молодой джентльмен! Это он с победоносным видом кружился возле тебя и повсюду совал свой нос! Это он стал виновником твоего падения!

После этих слов Шарлотта решила, что совершенно бесполезно скрывать правду. Время слез кончилось. С хладнокровным отчаянием в голосе она наконец призналась, что именно лорд Чейс соблазнил ее в тот апрельский день.

Нан еще раз посоветовалась с мужем, и они решили, что надо поставить в известность о случившемся ее светлость. Конечно же, никто из них даже не предполагал, как сильно больна миледи, равно как никто не знал о ее сердечных приступах и о том, как сильно может повлиять на нее подобное известие. Они были добропорядочными, набожными людьми, и им всегда не нравилось безобразное поведение молодого хозяина. Они пришли к выводу, что ее светлость должна знать обо всем.

— Если ты не пойдешь, то я сама отправлюсь к ее светлости, — решительно заявила миссис Форбз.

Шарлотта не могла не согласиться с этим.

— Я не трусиха, — мрачно сказала она. — Это мой грех, и я должна в нем признаться. Хотя ее светлость придет в ужас от моего поступка. Она никогда больше не позволит мне переступить порог своего дома, равно как учиться у нее. Вне всякого сомнения, она выгонит меня из Клуни совсем… из Клуни и от вас, дорогие мои Нан и дядя Джой. Из этого домика, где я была так счастлива! Но это станет моим наказанием. И я приму его.

От этих слов Нан снова разразилась громким плачем, но потом вытерла слезы и сказала:

— Да, действительно! А что будет с его светлостью? — злобно рявкнула она. — Разве он не должен ответить за свой грязный проступок?

Тут у Шарлотты начисто пропала вся ее наивность, и она с ироничной усмешкой проговорила:

— О нет! Не забывайте, в его глазах я просто-напросто еще одна деревенская девчонка, которую он соблазнил… ибо не сомневаюсь, что разделяю эту «особую привилегию» еще с несколькими несчастными.

— Ну… нам же надо как-то обеспечивать ребенка… да и тебя… в будущем, — вставила Нан как весьма практичная женщина.

Шарлотта продолжала молчать. Ей не хотелось причинять боль своей благодетельнице. Она предпочла бы убежать отсюда, чем рассказать о случившемся миледи. Но Форбзы настаивали на своем, и им удалось убедить Шарлотту в своей правоте.

И вот сейчас, в красивом прохладном будуаре леди Чейс, вдыхая аромат лилий, Шарлотта встретилась лицом к лицу с самым ужасным и тяжелым испытанием в ее жизни. Наверное, в последний раз она видит красивое лицо леди Чейс, думала она. Она страшно боялась произнести слова, от которых улыбка на лице ее светлости сменится выражением ужаса и презрения.

Леди Чейс ласково обратилась к ней:

— Ну же, дорогая Шарлотта, говори! Что так сильно взволновало и опечалило тебя? Я заметила, что в последнее время ты ходишь сама не своя. Может, слишком сложны уроки? Значит, тебе надо устроить более длительные каникулы, чем в июне, и я…

Миледи замолкла, ибо Шарлотта со стоном направилась к дивану, упала на него и свернулась в клубочек, горько рыдая и пряча лицо в ладонях.

Нежное сердце леди Чейс сжалось в глубоком смятении от такого зрелища. Пока девушка громко плакала, она ласково гладила ее пышные шелковистые волосы. И наконец сказала:

— Полно, Шарлотта. Возьми себя в руки. Успокойся, дитя мое. Поделись со мной своим горем. Ведь я не только твоя наставница, но еще и друг. Уверяю тебя.

Услышав эти слова, Шарлотта подняла лицо, залитое слезами и пунцовое от стыда.

— Не прикасайтесь ко мне, миледи. Я недостойна этого… по крайней мере с вашей стороны.

— Шарлотта, что ты такое говоришь! — удивленно воскликнула Элеонора.

— О, что же мне делать, что делать?! — стонала несчастная.

— Все рассказать! Ради Бога, поведай мне все и объясни свои безумные слова.

— Мне трудно заставить себя говорить, миледи. Но перед тем, как услышать мою ужасную историю, поверьте, что я всегда любила и почитала вас, как никто другой! И никогда не хотела навлечь позор на ваш дом.

Лицо леди Чейс покрылось яркими пятнами.

— Обесчестить мой дом? — переспросила она. — Ну, Шарлотта, это уже слишком. Не может же все обстоять настолько скверно!

— Но это так… так, миледи! О, простите меня! Умоляю, простите меня! — повторяла Шарлотта. Ее огромные глаза горели безумным огнем, а лицо настолько исказилось, что леди Чейс испугалась. Она схватилась за сердце — оно билось очень неровно.

— Шарлотта, дорогая, ты всегда была очень впечатлительной девочкой и легко впадала в преувеличения. Прошу тебя, успокойся и расскажи мне все по порядку. Спокойно. Что бы ни обрушилось на тебя, я клянусь, как и в первую нашу встречу, что я твой друг. И всегда буду им, моя ласковая и умная девочка.

Эти нежные слова немного успокоили Шарлотту. Они словно притушили горящие угли в ее голове. И теперь, опять закрыв лицо руками, она выпалила:

— Миледи… о миледи… я согрешила. Я беременна.

Услышав эти слова, миледи впала в такое изумление, такое отчаяние, что буквально остолбенела. Ее щеки стали алыми. Несколько секунд она не могла собраться с мыслями, чтобы полностью вникнуть в страшный смысл сказанного. Это было совершенно неожиданно для нее. Шарлотта… призналась, что она… enceinte[24]. О нет, это слишком невероятно!

Маленькая Шарлотта, которой скоро исполнится лишь семнадцать, собирается стать матерью! Так, значит, это было причиной изменения ее внешности, странных приступов недомогания этим летом, исчезновения веселости. Из-за чувства вины и стыда она избегала их обычно частых задушевных бесед во время занятий. Теперь леди Чейс вспомнила, как однажды учительница музыки мисс де Уинтер сообщила, что ей пришлось отправить бедняжку Шарлотту домой, потому что девушка заболела.

Элеонора вспомнила еще одно — загадочное, завуалированное предостережение, которое ей сделала только вчера старая Ханна. Тогда миледи почти не обратила внимания на слова служанки, поскольку привыкла к проявлениям ее ревности по отношению к Шарлотте. Старая женщина сказала ей: «Мне бы хотелось знать, чем хворает Шарлотта Гофф. Она весьма странно выглядит и ведет себя. Очень странно. Запомните мои слова, миледи: ваша юная Шарлотта — темная лошадка, и в один прекрасный день она весьма удивит вас. Вы скоро узнаете нечто, и это верно, как дважды два четыре, миледи».

Элеонора тогда просто рассмеялась: «Фи, как вам не стыдно, Ханна! Вы всегда говорите загадками. Ну с чего это Шарлотте быть темной лошадкой? Что еще скажете?»

Но сейчас завеса упала с глаз миледи. Она пристально посмотрела на Шарлотту, теперь понимая, на что намекала Ханна. Но откуда Ханна узнала об этом?

Леди Чейс задрожала всем телом. Она нервно перебирала тонкими пальцами розовато-лиловые ленточки, украшающие ее пеньюар.

— Шарлотта, перестань плакать! Встань и немедленно назови мне имя твоего соблазнителя! — громко и властно проговорила она.

Девушка поднялась с дивана. Она стояла и вытирала глаза носовым платочком, стараясь взять себя в руки.

— Расскажи мне все. Я настаиваю! — продолжала ее светлость таким суровым тоном, какого девушка никогда не слышала от нее.

Запинаясь, Шарлотта поведала о том апрельском дне, когда она гуляла в лесу в обществе своего любовника. Потом, еще более нерешительно она описала сцену соблазнения. Она вся сгорала от стыда, доводя свою историю до конца.

— Он был такой властный, такой сильный, он настоял на своем… а я была так возбуждена! О, я понимаю, что это скверно с моей стороны, но я ведь любила его. Я уже давно любила его! И мне показалось таким чудом, что он, который стоит так высоко надо мною, тоже возжелал полюбить меня. Поэтому я и уступила, миледи; но как только я полностью поняла все значение подобной страсти, я образумилась. И мне захотелось все зачеркнуть, позабыть… Больше это не казалось мне истинной, возвышенной любовью… а чем-то ужасным, жестоким и разрушительным. И это уничтожило меня, миледи!

Голова Шарлотты поникла. Слезы снова потоком заструились по ее щекам. Она больше не могла говорить.

Леди Чейс сверкающими глазами смотрела на девушку, мучительно переживая ее рассказ. Очень нежную и отзывчивую, ее не могло не тронуть печальное повествование. «Какая жалость… такое деликатное, красивое и нежное создание так жестоко использовал какой-то порочный мужчина. Ибо тот, кто без колебаний посмел опорочить юную девственницу, — человек порочный. И очень жестокий. Судя по словам Шарлотты, он бросил ее. Куда же он делся? И где он сейчас? И кто он? Кажется, Шарлотта не хочет выдавать его. Она вернее того, кто так гнусно предал ее», — подумала леди Чейс.

Затем миледи задумалась обо всем, что рассказала ей несчастная девушка. И тут, вспомнив слова Шарлотты «который стоит так высоко надо мною», миледи чуть не лишилась чувств. Ведь это могло значить лишь то, что мужчина, соблазнивший Шарлотту, — джентльмен по рождению и воспитанию. Боже, что же это за джентльмен? И где она могла познакомиться с таким человеком?

Леди Чейс снова почувствовала, что вся дрожит. И она повернулась к девушке.

— Немедленно позвони в сонетку, — приказала она.

Шарлотта с трудом протянула трясущуюся руку и выполнила приказание. Ханна появилась почти сразу.

— Что вам угодно, миледи?

Когда старая служанка увидела выражение испуга на лице хозяйки, она тут же устремилась к шезлонгу и склонилась над Элеонорой.

— О миледи, мне надо было захватить нюхательную соль! Вам опять плохо?!

— Постойте, я хочу кое о чем спросить вас, — проговорила леди Чейс, хватая Ханну за руку. Она пристально посмотрела в глаза своей верной служанки. — Ханна, я полностью доверяю вам, вы единственный человек, с кем я могу говорить без обиняков с тех пор, как скончался лорд Чейс. Маленькую Шарлотту постигла страшная беда. Вам, должно быть, что-то известно об этом. Я уверена, что вам известно. Да, да, и не отрицайте этого, ибо еще только вчера вы предостерегали меня, но я тогда не поняла смысла ваших слов.

Ханна поднесла пальцы к губам; она ощутила страх и не скрывала этого. И тихо прошептала:

— Вообще-то мне ничего не известно, миледи…

— Ханна, вы будете говорить, или я уволю вас сейчас же, — промолвила ее светлость столь сурово, что служанка содрогнулась. Она никогда прежде не слышала от хозяйки такого тона.

— О миледи! — воскликнула Ханна и рухнула на колени подле шезлонга. Повернув голову, она посмотрела на девушку. Да, она знала, что случилось с Шарлоттой Гофф. Ханна знала все, и миледи понимала это. Ханна снова попыталась возразить, но леди Чейс была беспощадна. Она требовала рассказать все от начала до конца, ибо решила узнать всю подноготную происшедшего с ее воспитанницей.

— Шарлотту предали. Кто тот джентльмен, с кем она встречалась? Кто осмелился так поступить с юной девушкой, столько лет прожившей под крышей моего дома?!

— О, ради всего святого, — вмешалась Шарлотта, — не спрашивайте больше, миледи!

— Да, да, умоляю вас, не спрашивайте, миледи, и успокойтесь, а то вам грозит еще один сердечный приступ, — дрожащим голосом проговорила старая Ханна.

Леди Чейс посмотрела сначала на девушку, потом на Ханну. Ей показалось, что сердце ее совсем перестало биться, такая сильная боль пронзила его. Ибо внезапно ее осенило. Прежде чем лишиться чувств, она все поняла. И подумала, почему она доселе не догадалась об этом несчастье.

— Мой сын! Это был… Вивиан… Мой собственный сын! — выдохнула она.

И бессильно упала на подушки с восковым лицом, такая спокойная, тихая, что Шарлотта с Ханной испугались, не умерла ли она. Теперь все их мысли устремились на больную. О заботах Шарлотты забыли. Ханна резко крикнула ей:

— Немедленно пошли кого-нибудь из грумов за доктором Кастлби! Потом позови Милли, чтобы она принесла жженых перьев. Передай мне капли, вон они, на прикроватном столике ее светлости!

Шарлотта повиновалась. Когда она направилась к двери, почтенная женщина зловещим голосом проговорила ей вслед:

— Бог да простит тебя. Ты убила эту замечательную леди.

Эти страшные слова преследовали Шарлотту, когда несчастная девушка кинулась выполнять распоряжения Ханны. Вскоре весь замок пришел в неимоверное волнение. Слуги стремительно носились из одного конца огромного дома в другой с разными поручениями. Доктора Кастлби обнаружили в доме его пациента в двух милях от замка. Он мигом вскочил на своего старенького коня и галопом помчался к ее светлости. По всей округе тут же распространился слух, что миледи умирает, если уже не умерла.

Ханна постоянно оставалась возле ее светлости, пока доктор Кастлби, подержав миледи за тонкое запястье, не сообщил, что пульс едва заметен.

— Леди Чейс постиг еще один сердечный приступ, правда, пока не смертельный, — объявил он.

Тем временем Шарлотта, убитая горем, думала о том, что она одна виновата в этом несчастье. Не разбирая пути, она брела через лес, пытаясь скрыться от всего мира. Но спустя некоторое время Нан и Джозеф, хорошо знавшие привычки Шарлотты, отыскали ее. Девушка неподвижно лежала на влажной земле с глазами, помутневшими от слез, холодная, как лед. Ее сотрясали рыдания.

— Бедная обезумевшая девочка, — прошептала Нан, помогая ей подняться. — Ну что же, Бог свидетель, его светлость должен ответить за все сполна! А теперь пойдем домой, милая, пойдем с нами. Ничего не изменится оттого, что ты умрешь от холода или уморишь себя голодом.

— Ее светлость умерла? — глухо спросила девушка.

— Нет, она жива и хочет видеть тебя.

Шарлотта горящим взором с недоверием посмотрела в пухленькое розовое лицо приемной матери.

— Она не может хотеть видеть меня. Она знает…

— Да, да, знает, — сказала Нан, многозначительно глядя на мужа, который ответил ей таким же тревожным взглядом. Этот славный мужчина был очень расстроен случившимся.

— Она не может хотеть видеть меня, — повторила Шарлотта.

— Однако она хочет, — возразила Нан. — Это она послала нас разыскать тебя.

— Если она хочет упрекать меня, то я больше этого не вынесу, — проговорила Шарлотта, дрожа с головы до ног.

Тогда Нан обняла ее и стала успокаивать:

— Она не будет упрекать тебя. Ханна передала нам, что ее светлость сама хочет объявить тебе свое решение.

И они пошли через лес к опушке. Солнце еще светило в этот длинный летний день, казавшийся Шарлотте самым продолжительным в ее жизни. Джозеф что-то прошептал жене и ушел по направлению к своему дому. Нан повела девушку через фруктовый сад, а затем — через парк к замку. Вокруг Шарлотты во всей красе расстилался знакомый сад, она слышала приглушенный звон колоколов, доносившийся с колокольни, различала вечернюю песню дроздов. Но в этих звуках сейчас она не ощущала теплоты, красоты, музыкальности… она чувствовала только смертельную слабость и отвращение к жизни. В эти мгновения ей очень хотелось, чтобы Нан оставила ее в лесу умирать. Что ей может сказать леди Чейс, кроме слов, которые принесут новую боль и страдания?

Глава 10

Элеонора лежала в постели. Шторы опочивальни были задвинуты от солнца, и в спальне стоял сильный запах ароматических жидкостей и одеколона, которым Ханна натерла пылающие в лихорадке запястья и виски ее светлости. Доктор Кастлби уже ушел, довольный, что бедное, измученное сердце миледи выдержало еще один приступ. Он сказал, что было бы лучше ей ни с кем не встречаться, но миледи настояла на том, чтобы к ней привели Шарлотту.

Ожидая воспитанницу, Элеонора Чейс перебирала всю свою жизнь и думала, что же она такого сделала, чтобы заслужить подобное наказание — ужасное открытие, связанное с виной Вивиана. И она решительно сказала себе, что должна разделить со своим сыном эту вину. Элеонора Чейс была необыкновенной женщиной; она относилась к той породе людей, которые не только придерживаются самых высоких идеалов, но и стремятся всегда поступать соответственно им. Миледи никогда не понимала снобизма и презирала его. Несмотря на то, что она была очень высокого происхождения, Элеонора не рассматривала себя только как человека, принадлежащего к определенному слою общества. И, что было уникально, уже в то время она обладала обостренным чувством социальной справедливости. Она не считала, что одни законы существуют для богатых, а другие — для бедных. Не считала, что лорд может безнаказанно совершить преступление, за которое простого человека приговорили бы к каторге. И посему решила, что Вивиан должен сполна заплатить за содеянное с Шарлоттой. Очнувшись, она заставила Ханну признаться, что соблазнитель Шарлотты — Вивиан. Старая женщина сначала не хотела этого делать, однако леди Чейс заставила ее поклясться на Библии, а потом сказала:

— Мне нельзя умирать. Я должна проследить за тем, чтобы содеянное зло было исправлено.

Она послала за Нан и поговорила с ней. Жена смотрителя, горько рыдая, попросила:

— Простите бедняжку Шарлотту, она ведь жила в полном неведении. Я ни разу не предостерегла ее, так что все это — моя вина, а не девочки, миледи!

— Тут некого винить, кроме моего жестокого и бессердечного сына, — отрезала ее светлость. Ибо она понимала, что если бы Вивиан любил Шарлотту, то никогда бы не бросил ее. Любовь миледи простила бы, но не похоть — этот грязный и непростительный грех.

Нан долго не могла понять, что задумала ее светлость. Любая другая знатная леди попросту вышвырнула бы девочку из дома или, в лучшем случае, заплатила бы ей. И она сказала об этом. Но миледи вспыхнула от негодования и громким отчетливым голосом осудила проступок сына:

— Он уже взрослый мужчина. И ему лучше знать, что к чему. Шарлотта же еще совсем ребенок, она влюбилась в него, впечатлительная и нежная девушка. И не смогла устоять перед лестью со стороны красивого молодого человека. Она сама сказала мне, что именно любовь, казавшаяся ей такой прекрасной, погубила ее. И я заставлю сына ответить за ее падение. Не позволю ему сбежать, как трусливому грязному негодяю, чтобы Шарлотта одна все расхлебывала!

Именно к такому решению пришла Элеонора и повторила эти слова самой Шарлотте, когда наконец дрожащая от страха девушка оказалась около ее огромной кровати под балдахином и стояла, слушая этот удивительный вердикт, предписанный таким необыкновенным судьею.

— Я пошлю за лордом Чейсом. Когда он вернется со Средиземного моря, то немедленно женится на тебе, — объявила леди Чейс.

— Но это невозможно… такого не может быть! — в страшном волнении воскликнула Шарлотта.

Леди Чейс взяла ее тонкую руку.

— Шарлотта, — промолвила она. — Я признаю, что ты совершила грех, мое бедное дитя. Но твой грех много меньше возмутительного поступка, совершенного им, отлично понимавшим, что он совершает зло. Ты легко поддалась соблазну, ведь ты любила и была готова отдать себя. Я знакома с тобой уже очень давно, знаю, что ты всегда была очень великодушной и неосторожной. Разве я не ставила тебе в вину импульсивный характер? Недостаток осмотрительности?

— Да, миледи, вы часто упрекали меня за это, — прошептала Шарлотта.

— Тем не менее ты не понимала, что делаешь, — тихо произнесла Элеонора Чейс, — и все эти недели ты, должно быть, чувствовала себя невыносимо. Я отлично понимаю всю тяжесть твоих мучений, бедное мое дитя.

— Ах да, да, — прошептала Шарлотта и уткнулась лицом в стеганое одеяло. — Но почему вы не прогоните меня?

— Потому, что я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, и потому, что ты родишь моего внука, — сказала леди Чейс. — Я не намерена от него отказываться, и ребенок должен носить соответствующее имя. Когда он родится, для всех это будут преждевременные роды… семимесячный ребенок, да неважно… Так что всяким сплетникам придется попридержать свои языки. Ты станешь леди Чейс и произведешь на свет дитя здесь, в этом замке.

Шарлотта едва верила своим ушам.

— Но, миледи, мне не подобает становиться женой лорда Чейса, — дрожащим голосом проговорила она.

— Другие знатные дамы, наверное, согласились бы с тобой. Я же — нет. Ты добропорядочна в своей основе. Ты была чиста и непорочна, пока грязная страсть Вивиана не осквернила твою чистоту. И он, мой сын, запятнал не только тебя, но и свое честное имя, — добавила ее светлость.

Тут она закрыла свое прелестное лицо руками, и слезы потоком заструились по нему, словно смывая маску гордости и достоинства, говоря о ее покорности судьбе. Ведь для нее было ужасно узнать, что Вивиан, сын ее дорогого и высокочтимого мужа, оказался низким соблазнителем.

— Знаешь, до чего тяжело презирать сына, которого я так страстно любила, — внезапно проговорила миледи. — Но он должен сполна заплатить за мерзкое преступление против невинности.

Сейчас Шарлотта, содрогаясь от волнения, словно воочию увидела пред собой Вивиана таким, каким он предстал перед ней в последний раз — утомленным и высокомерным, пытающимся поскорее избавиться от нее.

— Ради Бога, позвольте мне покинуть Клуни, — вырвалось у нее. — Ведь Вивиан возненавидит меня теперь, особенно если вы заставите его жениться на мне.

— Он женится на тебе, — непреклонным тоном заявила леди Чейс.

— Но его благородное имя… этот огромный дом… я не смогу занимать здесь равное с вами место! — произнесла Шарлотта.

— Можешь и займешь, — продолжала миледи не терпящим возражений голосом. Глубокое разочарование в Вивиане вынуждало ее принять подобное решение. Конечно, в их кругу Шарлотту считают «никем». Так пусть он поднимет ее, дав ей и своему ребенку фамилию Чейсов. А если ему ненавистна даже мысль об этом, то что ж, он это заслужил. Теперь острие ее гнева было направлено на него. Вдруг леди Чейс сказала: — Ты намного умнее и мужественнее того, кто причинил тебе вред. Откровенно говоря, я считаю, лорд Чейс недостоин того, чтобы ты стала его женой. Так что все обстоит совершенно наоборот.

Девушка встала на колени подле кровати, потрясенная до такой степени, что лишилась дара речи. Сейчас она уже не могла возражать или спорить. Леди Чейс взяла ее руку и крепко сжала ее.

— А теперь ступай к Нан и Джозефу, дорогая. Оставайся с ними и не отказывайся от их опеки, пока я не пришлю за тобой. Это будет тогда, когда вернется его светлость.

— Да, миледи, — еле слышным голосом промолвила Шарлотта.

— И поклянись мне, что никогда не причинишь себе вреда, — торжественно напутствовала ее миледи. — Помни, что дитя, которое ты носишь в своем чреве, не только твое, но и одной крови со мной.

— Да, — прошептала пораженная до глубины души Шарлотта. — Да, миледи.

Когда она направилась к дверям, леди Чейс остановила ее:

— Погоди минутку. Мне нужно кое-что спросить тебя.

— Да, миледи.

— Скажи, ты по-прежнему любишь моего сына?

В ответ — молчание. Шарлотта не знала, что ответить. Но она почувствовала сильнейшее головокружение и тут же закрыла лицо руками.

Леди Чейс все увидела и поняла. И глубоко вздохнула.

— Он убил твою любовь. И меня не удивляет это. Увы, в основании этого брака будет лежать ненависть. Должно быть… Но, Шарлотта, дитя мое, постарайся не допустить этого. Ведь любовью движется все. Любовью, которая побеждает страх и злобу! Разве не так нам сказано в Библии?

— О да, миледи, — проговорила Шарлотта и снова зарыдала. Но, взяв себя в руки, добавила: — Тем не менее трудно любить, когда у тебя больше нет обычного уважения.

Леди Чейс кивнула.

— И все же мы обе должны любить его и помочь ему, ибо он нуждается в любви и поддержке. Тебе, придется подавить свои чувства и стать настолько сильной духовно, чтобы сделать сильным его.

Шарлотта стремительно вернулась к постели миледи, взяла ее руку и с жаром поцеловала дрожащими губами.

— О миледи, это мне нужны силы! Как же я смогу передать их Вивиану?

— Сможешь, ибо я верю в твое мужество. Ты отнюдь не жалкая глупенькая девчонка. Развивай свой собственный характер. Тебе придется зарабатывать не только его благодарность, но и уважение всех его друзей. Только тогда смогу я почувствовать, что ужас и позор содеянного миновали. Ты будешь моему сыну намного лучшей женой, чем большинство девушек из его круга.

— О миледи, вы ангел, — прошептала Шарлотта, — ангел, которого я буду боготворить всю оставшуюся жизнь!

— Нет, Шарлотта, ты не должна никого боготворить, кроме Господа Бога.

В смущении Шарлотта отпустила руку ее светлости.

— Я постараюсь сделать все, что вы желаете, миледи, и искренне молю вас о прощении за ту роль, которую я сыграла в этом несчастье.

— Я сделаю все, чтобы простить тебя. И уже охотно прощаю. А теперь ступай и спокойно жди в размышлениях и молитвах, пока я снова не пошлю за тобой.

Шарлотта колебалась. И еле слышно проговорила:

— Если же он… если же он очень воспротивится вашему решению, то не считайтесь со мной. Думайте только о себе и о нем. О, все, что угодно, миледи, только бы мне не причинить вам горя!

Она увидела, как мертвенно бледное лицо миледи покрылось румянцем. Темные удивительные глаза сверкали страстью и гордостью. И спокойным, властным голосом ее светлость промолвила:

— Я приняла решение и не собираюсь ничего менять в нем. Если ты хочешь мне добра, то успокойся и готовься к тому, что тебя ждет.

Шарлотта всхлипнула и медленно вышла из опочивальни. Выйдя в коридор, она прислонилась к закрытой двери спальни миледи и так стояла какое-то время, пытаясь взять себя в руки. Решение леди Чейс было столь неожиданным и невероятным, что она все еще не могла в него поверить. С одной стороны, она чувствовала огромное облегчение: ей больше не надо бояться, что ее ребенок родится незаконным. Однако ей не хотелось выходить замуж за человека, который не любит ее, и становиться леди Чейс… Она понимала в этот удивительный миг, что носит у себя под сердцем будущее лорда Чейса.

Это страшно пугало Шарлотту. Ее разум словно парализовало.

Она попыталась думать о Вивиане, как это делала раньше, когда в ее снах и мечтах царил Прекрасный Сказочный Принц; когда красивый, очаровательный герой вставал перед глазами простодушной девственницы Шарлотты. Тогда ею овладевал пароксизм любви. Но, увы, сейчас ее сердце и мысли переменились, находились далеко-далеко от этой любви, в них становилось все больше критического по отношению к нему. Ее идол оказался колоссом на глиняных ногах.

Тут она услышала чьи-то шаги. Она отпрянула от двери и увидела Ханну, которая несла медный таз с горячей водой и мягкие, пахнущие лавандой полотенца для вечернего умывания ее светлости. Пожилая женщина встретилась глазами с девушкой. Щеки Шарлотты стали пунцовыми. Лицо Ханны посерело, однако она испепелила Шарлотту суровым взглядом из-под седых бровей и враждебно спросила:

— Ну, как чувствует ее светлость? Верно, ты доставила ей еще какую-нибудь неприятность?

— Нет, Ханна, умоляю, не надо… — прошептала в ответ девушка.

Ханна окинула ее с ног до головы таким презрительным взором, что Шарлотта почувствовала себя еще более виноватой.

— Так, так! — злобно проговорила старая женщина. — Беременна, да еще от хозяина дома! Это единственное, что можно было ожидать от тебя, Шарлотта Гофф.

Однако это были последние слова такого рода, дерзко брошенные Шарлотте Ханной. После этих слов старой служанки, ударивших ее словно плеткой, достоинство и гордость восстали в девушке. Она воззрилась на Ханну, но теперь это был взгляд муки, смешанной с достоинством.

— Вы больше не будете говорить со мной таким образом, Ханна, — промолвила она. — Я знаю, что согрешила, но молить о прощении буду только одного Создателя. Я навечно обязана ее светлости за все, что она сделала для меня с тех пор, как я оказалась в Клуни. Однако если вам еще не известно кое-что, то я просвещу вас. Как только его светлость возвратится сюда, я выйду за него замуж.

— О Господь милосердный! — воскликнула Ханна и чуть не выронила из рук таз и полотенца.

Громко всхлипывая, девушка устремилась вниз по широкой лестнице прочь из дома, а озадаченная Ханна поспешила к своей хозяйке. Когда она попросила ее светлость подтвердить сказанное Шарлоттой, леди Чейс уверенно сделала это. Причем добавила:

— И не надо возражать или спорить со мной, ибо такова моя воля. Шарлотта Гофф — моя воспитанница, и я отвечаю за нее. Пусть все думают, что я сошла с ума, но я решила, что так будет лучше не только для Шарлотты, но и для него.

— Для него? — с изумлением переспросила Ханна дрожащим голосом. — О миледи, но как можно сравнивать ее низкое происхождение с происхождением его светлости?

Леди Чейс усмехнулась на это и ответила:

— Она Божье создание и далеко не низкого происхождения. Подождите немного и увидите, что из нее получится. Ее ум намного превосходит ум моего сына. А характер таков, что я молю Бога, чтобы у его светлости был хоть немного такой же. О, поверьте мне, Ханна, то что я делаю, только к лучшему для всех.

Ханна отчаянно всплеснула руками, затем подошла к окну, чтобы раздвинуть занавеси и впустить немного света в полумрак опочивальни.

«Увы, ее светлость выглядит очень больной, — думала Ханна, возвращаясь к кровати и более внимательно разглядывая выражение лица любимой хозяйки. — Безусловно, она долго не протянет».

Леди Чейс словно прочитала ее мысли.

— Да, мой конец уже близок, но он еще не наступил. И я буду жить, чтобы проследить за тем, как исправляется зло. А вы, Ханна, будучи моей верной служанкой, должны выполнять мои пожелания до самого конца.

Старая женщина шмыгнула носом. Затем начала любовно расчесывать длинные каштановые локоны, уже сильно подернутые серебряными нитями. О, какой страшный позор и несчастье постигли этот некогда величественный и достойный дом, в котором всегда царили счастье и умиротворенность! До какой же степени Ханна ненавидела девушку, виновную во всем этом! Она никогда не поступила бы так, как ее светлость. Как же мать может так сурово осудить своего сына?!

И снова миледи, похоже, прочитала мысли почтенной женщины.

— Это дитя совсем не понимало истинного значения любви. Вам известна степень обаяния и власти над женщинами его светлости. Очень часто я наблюдала, как он пускал их в ход. У бедняжки Шарлотты просто не было выхода. Он словно расставил силки для беспомощной птички, заманил ее туда и жестоко изранил.

— Вы слишком добры, ваша светлость, — пробормотала служанка.

— И вы так же будьте добры к ней, когда я умру, — предупредила Ханну леди Чейс. — Вам придется относиться к ней с почтением и лаской, как к той, кто носит в своем чреве дитя его светлости.

Тут старая женщина залилась слезами, которых так и не смогла сдержать.

— О миледи, что же скажет его светлость, когда вернется домой?

— Я отправила ему телеграмму, и когда он в будущий четверг прибудет в Монте-Карло, она будет ожидать его, — ответила леди Чейс, глядя в окно потухшим взором. — Я приказываю ему немедленно вернуться в Клуни. За три дня на поезде и пароходе он доберется до Лондона. А пока, Ханна, надо сделать так, чтобы ни одна живая душа не узнала обо всем — ни слуги, ни местные жители. Поклянитесь на Библии, что никому не расскажете о действительных обстоятельствах этого брака, когда он произойдет. Я рассчитываю на вашу верность, Ханна.

— Вы можете полностью во всем рассчитывать на меня, миледи! — воскликнула старая служанка.

Тогда леди Чейс откинулась на подушки. Она чувствовала себя невероятно усталой. Когда Ханна снова занялась ее тяжелыми пышными волосами, она провалилась в сон.

Глава 11

Следующие три дня Шарлотта провела в постели. За ней заботливо ухаживала Нан, которая вместе с мужем все еще не могла прийти в себя, потрясенная известием, что их приемная дочь вскоре станет леди Чейс. Тем не менее Нан, как и Ханна, была очень надежным и верным человеком, и они обе держали рот на замке. Нан никому не обмолвилась даже словечком о том, что случилось. Джозеф продолжал работать на территории замка. Нан все время оставалась дома. А Шарлотта, изможденная и очень усталая, большую часть суток спала. В первые месяцы беременности ее мучила тошнота, которую она с трудом переносила. И она никак не могла свыкнуться с мыслью, что очень скоро встретится лицом к лицу с Вивианом, страшно боясь этого момента. Она даже не осмеливалась представить себе, что он скажет.

Когда наконец леди Чейс послала за ней, девушка была настолько напугана, что Нан пришлось с помощью лести и грубости долго убеждать ее отправиться в замок.

И вот наконец она, скорее мертвая, чем живая, встретилась со своим бывшим возлюбленным. Они стояли около леди Чейс, которая возлежала на диване в будуаре. Шарлотта бросила на Вивиана быстрый испуганный взгляд, ей показалось, что ее сердце прекратило биться. Ее охватила страшная слабость, и она опустилась в кресло, нервно сжимая руки.

— Умоляю, простите меня, ваша светлость… — начала она.

— Все хорошо… не надо волноваться, — ласково проговорила миледи. — Итак, мой сын поставлен в известность обо всем случившемся, и я объявила ему о своих намерениях. Завтра будет публично заявлено о вашей помолвке. Я немедленно устрою свадьбу, объяснив эту поспешность тем, что состояние моего здоровья весьма прискорбно. Пусть думают, что я, перед тем как умру, желаю увидеть своего сына в счастливом браке. Ведь доктора говорят, что моя кончина не за горами.

Услышав эти слова, Шарлотта вскинула голову и с глубоким сочувствием посмотрела на свою любимую покровительницу, не найдя нужных слов.

Лорд Чейс стоял рядом, молчаливый и нахмуренный. В круизе по Средиземноморью его лицо покрылось сильным загаром, но сейчас оно стало желтовато-серым. В эти минуты он был совершенно некрасив. Вне себя от гнева и досады, он, повернувшись к Шарлотте, с яростью посмотрел на нее.

«Предательница!» — словно говорил его взгляд.

Однако он не произнес этого вслух. Напротив, на его губах появилась кривая улыбка, и он тихо сказал:

— Надеюсь, что ты чувствуешь себя неплохо, Шарлотта.

Девушка не ответила. Она не могла говорить. Вместо этого раздался голос с дивана, четкий, спокойный и холодный. Ничто не показывало истинных страданий, которые сейчас испытывала Элеонора Чейс.

— У Шарлотты очень сильное недомогание, Вивиан, — сказала миледи. — Но серьезных причин для беспокойства нет. Вскоре она оправится. Однако ей требуются твои забота и участие.

Вивиан скрестил руки на груди. Сейчас он совершенно упал духом, и в его внешности не было обычного hauteur[25] и дерзости. Когда в Монте-Карло он получил телеграмму от матери, то предположил, что речь идет о ее внезапной болезни и поэтому его вызывают в Клуни. Но когда, добравшись домой, он узнал, что Шарлотта беременна от него, а матери все известно, он был потрясен. Больше всего его поразил ультиматум леди Чейс. Ему даже в голову не могло прийти, что мать встанет не на его сторону, а на сторону Шарлотты. Конечно же, потом подумал он, это еще одно проявление безумного идеализма с ее стороны. Он произносил громкие слова, потом говорил что-то бессвязное, возражал, протестовал, словом, пытался вывернуться в течение двух часов. Он не женится на этой потаскушке, кричал он. Он не собирается с самого начала втаптывать в грязь свою жизнь, жизнь человека его круга. Да кто воспримет Шарлотту в качестве его жены? Да что он такого совершил, в конце концов… разве так не поступало до него множество здоровых молодых людей из благородных семейств?

Но леди Чейс упорно твердила одно и то же:

— Шарлотта для меня как дочь. Она станет тебе достойной женой. И если некоторое время тебе будет трудно с этим смириться, то вспомни, что это — гораздо меньшее наказание за содеянное, чем ты заслуживаешь. Однако Шарлотта будет твоей женой, и когда-нибудь ты станешь гордиться ею. Тебе придется предоставить ей эту возможность. Мне стоило бы напомнить тебе, что хотя ты и родился спустя два года после моего замужества, ты был семимесячным. Почему бы Шарлотте не последовать моему примеру? И люди ничего не истолкуют неверно.

Тут Вивиан вышел из себя и стал омерзительным. Он говорил такое, что леди Чейс в ужасе закрыла уши и глаза. Плотная завеса материнских иллюзий окончательно рассеялась, ибо теперь она увидела сына во всей его красе; она даже не подозревала, что он таков.

Однако ни крики, ни угрозы разъяренного молодого человека никоим образом не изменили ее решения. Она была непреклонна, убежденная, что поступает совершенно правильно. Правда, ей пришлось сообщить о своем решении сэру Гарри Коделлу, крестному отцу и соопекуну Вивиана.

Немного жестоко по отношению к юноше, — так выразился генерал в ответном письме, когда она сообщила ему о своих намерениях.

Тогда миледи снова написала генералу.


А как же насчет девушки, которая носит в своем чреве моего внука? Разве не будет жестоким по отношению к ней, если она никогда не увидится с отцом ребенка?


Генерал был стар, болен и не расположен вступать в пререкания по этому поводу. Он обожал Элеонору Чейс еще с тех пор, когда она была совсем молодой девушкой, а он — командиром ее мужа. Не уверенный, что она поступает правильно, он, однако, уступил ее желанию.

Так Вивиан лицом к лицу столкнулся с важнейшим для него обстоятельством: если он не женится и не признает ребенка, то будет лишен денежного содержания. А тех денег, которые он должен будет унаследовать в свое совершеннолетие, едва хватит, чтобы расплатиться за кутежи. Клуни останется его, но тут тоже возникала одна сложность — он не имеет права продать замок. Это означало для него настоящую нищету. Пока леди Чейс жива, всем управляет она. А она заверила его, что создаст ему крупные неприятности, если он не искупит зла. Однако если он женится на Шарлотте, то миледи подпишет все чеки, которые он предъявит. Позже миледи покинет Клуни и отправится с Ханной и слугами в уединенный дом (если будет жива!), а Вивиан станет хозяином замка.

Молодой человек скрежетал зубами. Его загнали в угол, он понимал это и теперь, как загнанная крыса, огрызался. Он даже попытался заявить, будто не уверен, что ребенок Шарлотты от него.

— Ты же знаешь, что это ложь! И если ты повторишь ее, Небеса поразят тебя громом. Ну как, можешь ли ты вновь заявить об этом, но положа руку на Библию?

Вивиан пробормотал, что он не может поклясться в чем-нибудь.

— Потому что знаешь, что именно ты ответственен за состояние Шарлотты, — спокойно проговорила леди Чейс.

Ханна неоднократно на цыпочках подходила к ней, опасаясь, что сердце миледи не выдержит напряжения этой мерзкой сцены. Но каждый раз Элеонора отсылала ее.

— Бог даст мне силы увидеть, как восторжествует справедливость, — повторяла она при этом.

Один раз во время спора Вивиан раздраженно спросил у матери:

— Значит, будущее этой гнусной девчонки для вас важнее моего?

— Не более и не менее, — был ответ. — Раньше я любила тебя всей материнской любовью, глубоко и беспредельно, и гордилась тобою более всего на свете, но твой недавний поступок разбил мне сердце. Я умру в горьком разочаровании, но оставлю тебя только этой несчастной девушке, которая станет твоей женой, и Создателю.

Никогда еще Вивиан не слышал таких беспощадных слов от своей нежной и любящей матери. Он тут же замолчал. Потом пробормотал извинение:

— Простите меня, милая матушка, я просто потерял голову.

— Это не отговорка, сынок. Я бы предпочла, чтобы ты оказался вором, нежели насильником над невинностью.

А потом Вивиан с Шарлоттой стояли бок о бок и слушали, как леди Чейс рассуждает об устройстве их будущего. Она все четко спланировала. Доктору Кастлби уже известно о неких затруднительных обстоятельствах. На его помощь и молчание можно положиться. На свадьбу не будет приглашено высшее общество. Дальним родственникам и друзьям немедленно сообщат, что венчание состоится в строгом уединении, в небольшой часовне в Клуни, которая долгое время стояла запертой. Ее откроют только для церемонии. А после, сказала леди Чейс, Вивиан вместе с молодой женой отправится в свадебное путешествие на тихий морской курорт во Францию. Затем Вивиану придется вернуться, чтобы приступить к своим обязанностям в качестве хозяина замка. По их возвращении леди Чейс устроит прием. Жаль, сказала она, что Вивиан не вернется в Оксфорд. Тем самым ему придется воздержаться от получения ученой степени. Она с сарказмом добавила, что, честно говоря, всегда сомневалась в способности Вивиана когда-нибудь ее получить.

Вивиан нервно грыз ногти. Если бы он был способен убивать взглядом, то обе женщины были бы уже давно мертвы. Всей душою он ненавидел Шарлотту, ибо видел в ней причину такого ужасного наказания. Он также ненавидел мать за то, что она придумала это наказание для него. Когда леди Чейс сказала, что ее здоровье настолько плохо, что она может не дожить до их свадьбы, он втайне возжелал, чтобы это поскорее случилось, дабы нежеланная свадьба никогда не состоялась.

Леди Чейс откинулась на подушки и закрыла глаза. Она чувствовала себя усталой, изможденной, но по-прежнему упорно боролась со Смертью — своим последним врагом. Она не должна умереть и не умрет, пока не восстановит поруганную честь Шарлотты.

— Итак, Вивиан, теперь проводи Шарлотту, — приказала она. — А вечером ко мне придет наш викарий мистер Медоуз, и мы обговорим с ним все необходимые формальности.

Шарлотта двинулась к дивану, прижав к губам платочек.

— Что я могу сказать вам, миледи? — прошептала она.

— Ничего, Шарлотта. Ты и без того достаточно натерпелась. Теперь же иди с миром и не беспокойся, ибо волнения могут повредить ребенку. У тебя впереди трудное время.

Оказавшись в наступающих сумерках внизу, в библиотеке, Шарлотта с Вивианом остались наедине. Когда за ними закрылась дверь, Вивиан повернулся к несчастной девушке и сказал:

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, что пойти на этот брак меня вынудили только деньги. Я не собираюсь жить в нищете и сам зарабатывать себе на пропитание только потому, что совершил ошибку.

— Я не хочу выходить за вас замуж, — холодно проговорила Шарлотта, посмотрев на него взглядом, полным презрения и даже ненависти. — Я иду на это только ради моего ребенка.

Он презрительно усмехнулся и промолвил:

— Ну, ты, безусловно, беспредельно рада, что поймала на крючок такой высокий титул и прекрасный дом, — он небрежным широким жестом обвел библиотеку.

— Я не собираюсь выслушивать ваши оскорбления, — заметила она.

— Милочка, — язвительно проговорил он, — как только ты станешь моей женой, ты будешь внимать каждому моему слову и выполнять все мои приказания. Став моей супругой, ты спасешь свою честь в глазах людей, однако для меня ты будешь самой низкой рабыней.

Она знала про его скверный характер, но едва ли могла вообразить, что мужчина может говорить такие слова женщине, которая носит под сердцем его ребенка. Однако Шарлотта Гофф в этот момент уже не была беспомощным существом. И она пришла в ярость. Подойдя к нему вплотную, с горящими от гнева глазами, она замахнулась на него.

— Ничтожный негодяй! О, до чего же я ненавижу вас!

Вивиана это изрядно позабавило. Его никогда не привлекали женские слезы и отчаянные крики. Отметив про себя, что в гневе Шарлотта выглядит чертовски красивой, он схватил ее пальцы, которые уже тянулись к его щеке, и крепко сжал их. Когда она еще раз сказала, что ненавидит его, он рассмеялся и поцеловал ее прямо в губы, отчего она почувствовала омерзение и тошноту. Его поцелуй словно опалил ее губы огнем.

— Нет, красавица, когда ты станешь моей по закону, я не позволю тебе поступать по своему усмотрению, — объявил он. — Ты у меня быстро поймешь, кто в доме хозяин. Тогда ты по собственной воле отправилась со мной в лес — неужели сейчас ты слишком чиста для моих поцелуев?

Однако Шарлотта Гофф уже навсегда распрощалась со смиренностью и робкой нежностью девственности. Она сильно ударила его ногой, затем еще раз и так била до тех пор, пока он, почувствовав страшную боль в голени, не отпустил ее.

— Не думаю, что я выйду за вас замуж даже ради ребенка, — решительно проговорила она. — Мне ненавистно любое ваше прикосновение.

— Мне тоже, — произнес Вивиан. — Но, к несчастью, у моей матушки иные намерения насчет нас. Она всегда, похоже, была сторонницей подобных браков. Насколько мне помнится…

Шарлотта попыталась пригладить растрепавшиеся волосы. Она чувствовала себя очень плохо. Библиотека поплыла перед ее глазами, но молодой человек больше не испытывал к ней интереса. Его внезапно возникшая страсть к ней угасла, и он, сложив руки за спиной, подошел к окну и угрюмо уставился в надвигающиеся сумерки.

Шарлотта горящим, негодующим взглядом смотрела на его ненавистную фигуру. Впервые она чувствовала ненависть и презрение, охватившие ее душу; она, которая в жизни не испытывала неприязни ни к одному живому существу. Ее презрение к нему было настолько сильно, что превосходило презрение к себе за ту слабость, которая привела ее к этому позору. После нескольких секунд, проведенных в его омерзительных объятиях, она было решила навсегда убежать и от Вивиана, и из Клуни. Но затем ее охватило новое ощущение. Она почувствовала непреодолимое желание отомстить ему ребенком, которого зачала от него. Пусть Вивиан понесет наказание. Пусть его брак с ней станет для него тяжким бременем, и пусть он мучается, ибо ему была ненавистна сама мысль об их браке. Пусть он даст свое имя несчастному ребенку, которого, когда настанет срок, она произведет на этот злосчастный свет. И она громко проговорила:

— Я благодарю Господа, что могу смотреть на вас без любви, Вивиан Чейс. Если ваше отношение ко мне исполнено ненависти, так пусть же это чувство будет взаимным.

Он не произнес ни слова, однако Шарлотта услышала грубый смех, который преследовал ее, когда она вышла из библиотеки, а затем — из замка.

В маленьком домике Форбзов ее встретила Нан и засыпала тревожными вопросами. Что случилось? Что сказал его светлость? О чем они договорились?

Шарлотта смотрела на взволнованную женщину с непроницаемым выражением лица. Нан тяжело вздыхала, видя, как изменилось это некогда нежное и невинное лицо. Теперь перед ней стояла измученная и горько страдающая женщина.

Шарлотта сказала:

— Как только миледи договорится с викарием, я стану леди Чейс.

Маленькая смотрительница всплеснула руками от радости.

— О, дорогая моя, какая это честь! Ты, моя маленькая Шарлотта, станешь знатной леди и будешь жить в этом огромном замке.

— Для меня это не честь, а знак моего падения, — мрачно проговорила Шарлотта.

— Ты что, сошла с ума?

— Нет, я могла бы сойти с ума, однако я совершенно здорова. Да, теперь я совершенно здорова! И выйду замуж за Вивиана Чейса только ради моего, еще не родившегося младенца. Милорд ненавидит меня с такой же силой, как и я — его. Для него все это страшное унижение. За последние недели я испытала все возможные страдания. Теперь же настала его очередь страдать.

Нан с недоумением воззрилась на нее.

— Полно, полно тебе, ведь ты самая счастливая из всех живущих на свете девушек. Тебе так повезло! Ты только подумай, что сделала для тебя ее светлость!

— Я всегда буду любить ее и потрачу всю оставшуюся жизнь на то, чтобы искупить свой грех, буду молить Господа простить меня за те страдания, которые я навлекла на нее, — тихо промолвила Шарлотта. — Но я никогда больше не буду счастлива.

Нан, поднимаясь следом за девушкой в ее спальню, попыталась перевести все в шутку:

— Тебе только шестнадцать лет, дорогая. Ты повзрослеешь и иначе станешь относиться к своему положению.

— Посмотрим, — отозвалась Шарлотта. — А теперь, дорогая Нан, пожалуйста, оставьте меня одну.

Маленькая женщина увидела, как дверь захлопнулась перед ее носом. Она пожала плечами и вернулась на кухню, а потом, занимаясь стряпней, долго вспоминала взгляд Шарлотты и интонации ее голоса, когда та произнесла: «…я никогда больше не буду счастлива».

Глава 12

Внезапная и загадочная женитьба Вивиана, лорда Чейса, на приемной дочери смотрителей Клуни Шарлотте Гофф повергла в изумление всех жителей округи.

Конечно, после объявления о помолвке по округе поползли всевозможные слухи, которые передавались жителями из уст в уста. Молодожены же некоторое время находились в семейной резиденции Чейсов в Хартфордшире, а потом отправились в Лондон.

Похоже, никто из дальних родственников и друзей не знал, как и почему состоялась эта свадьба. А также почему леди Чейс одобрила ее. Никому не отправлялись приглашения. Лишь многочисленные слухи утверждали, что об этой свадьбе леди Чейс объявила лично. На множество вопросов ее секретарь отвечал формальными письмами, которые подтверждал Вивиан. В письмах говорилось о том, что это хорошо обдуманный любовный союз, а церемония бракосочетания ускорена из-за весьма слабого здоровья миледи. К тому же лондонский специалист по болезням сердца подтвердил мнение доктора Кастлби о том, что мать Вивиана может внезапно и скоропостижно скончаться, а увидеть своего сына женатым — самое страстное ее желание. Среди тех немногих, кто помимо семьи Чейс знал истинную правду, были опекун Вивиана, сэр Гарри Коделл, Форбзы, старая Ханна и, конечно же, доктор.

Тем временем в гостиных за чайными столиками не прекращались оживленные пересуды. Весь Лондон буквально жужжал об этой свадьбе.

Все знали Шарлотту по имени и о том, как высоко ценила ее леди Чейс. Многие в округе мельком видели девушку и отмечали ее красоту, сказочные золотистые глаза, вьющиеся каштановые волосы и потрясающую фигуру, которой могли бы позавидовать большинство женщин.

Правда, некоторые дамы, потупив взоры, шептали друг другу, что, возможно, существуют и иные причины этой свадьбы. В лондонских клубах женитьбу молодого лорда Чейса обсуждали джентльмены, хорошо знавшие его покойного отца. Им было известно, какая репутация сложилась у молодого человека в Оксфорде. Многие признавались в том, что крайне озадачены.

Двое-трое снобов, живших неподалеку от Клуни, были шокированы тем обстоятельством, что будущая леди Чейс «вышла из низов». Однако подобных разговоров было немного. Влиятельная семья Чейсов владела таким богатством, что никто из знакомых и друзей не собирался отказываться от общения с избранницей Вивиана, когда придет время.

Еще одна особа догадывалась об истинной причине свадьбы — Рома Грешем, которая прекрасно знала Вивиана и его порочный нрав.

В период между возвращением из круиза и свадьбой Вивиан редко осмеливался покидать замок. Он быстро сообразил, что его выдала Ханна, следившая за ним, а не Шарлотта. Старая служанка продолжала шпионить для своей хозяйки, и Вивиан вынужден был постоянно находиться у постели матери. Элеонора прочитала ему длинную лекцию о морали и нравственности, призывая изменить поведение и стать Шарлотте хорошим мужем.

Вивиана беспокоили его личные дела. Он наделал массу долгов чести в развеселом доме Ромы Грешем. Это из-за срочной нужды в деньгах ему пришлось покорно принять условия принципиальной матери. Его совсем не волновало, что он причинил ей страшную боль, превратив последние дни ее пребывания на земле в настоящую трагедию. Он бесконечно жалел собственную персону и возмущался материнскими принципами.

Несколько ночей он тайком пробирался через поле к дому миссис Грешем и устраивал там нечто вроде прощальных холостяцких вечеринок. Когда миссис Грешем в подчеркнуто учтивых выражениях поздравила его с предстоящей женитьбой, он заметил, что она удивлена выбором невесты — простой сельской девушки. Однако ради своего же блага он не раскрыл миссис Грешем истинной причины этой свадьбы. Лишь сказал, что будет жить в Клуни. Внешние приличия и этикет потребуют от него, чтобы он вел респектабельный образ жизни, и он уверен, что к Шарлотте будут относиться с должным почтением, как к его супруге. Нет, он не собирался рассказывать кому-нибудь, вроде миссис Грешем, обо всех прискорбных и постыдных обстоятельствах, следствием которых стала его женитьба.

Однако Рома Грешем была слишком умудренной в житейских делах и опытной женщиной, чтобы поверить в то, что Вивиан собирается остепениться.

— Значит, мы с вами больше не увидимся? И вы будете коротать вечера, сидя рядом с женою, вместо того чтобы приходить сюда, где вы всегда были желанным гостем? — спросила его миссис Грешем, кокетливо взмахивая ресницами.

Как она и ожидала, эти слова задели Вивиана. Он посмотрел на ее распутное, накрашенное лицо и надменно рассмеялся.

— Вы считаете, что всякий мужчина, женившись, больше не отходит от юбки своей супруги? Нет уж, уверяю вас, мадам, я частенько буду заглядывать на ваши изумительные вечеринки. И не собираюсь отчитываться перед женой в своих поступках.

Рома с облегчением вздохнула. Кроме того, когда милорд Чейс извлек из кармана пригоршню соверенов, чтобы расплатиться с давнишними долгами, она не испытала угрызений совести по поводу того, что развращает молодых людей, а тем более молодых женщин.

— У меня для вас сегодня ночью есть новая милашечка, милорд, — промурлыкала миссис Грешем. — Из Парижа. Это танцовщица, которая осенью дает представления в Хрустальном дворце[26]. Безумно популярна в Париже и в Каире, откуда только что приехала. Я уговорила ее провести несколько недель на свежем деревенском воздухе. — И с легкой усмешкой миссис Грешем удалилась, великолепная в своем чрезвычайно модном и дорогом вечернем платье и длинных лайковых перчатках. В волосах ее горели красные гвоздики. Непосвященные могли подумать, что миссис Грешем принадлежит к самому высшему обществу, однако Вивиан отлично знал, что для нее закрыты двери всех респектабельных домов. Он с грустью размышлял о ее разводе и о том, как низко она пала с тех пор, как была представлена ко двору. Однако ему нравилось ее гостеприимство, а что касается молодой танцовщицы из Парижа, то она приехала сюда отнюдь не наслаждаться деревенским воздухом, а для того, чтобы развлекать клиентов миссис Грешем. Этот укрывшийся в лесу дом чем-то напоминал бордель высокого класса.

В те времена развод считался страшной катастрофой. И Вивиану пришло в голову, что отныне он бесповоротно, навеки будет связан брачными узами. И это в двадцать один год!

Навсегда канули в Лету его надежды жениться на богатой и красивой молодой женщине, принадлежащей к его кругу.

Но по крайней мере гостеприимный дом Ромы Грешем остается рядом с Клуни. И если он устанет от семейной жизни (что наверняка случится), то всегда сможет тайком прийти сюда и от души позабавиться. Ибо миссис Грешем была кем угодно, но только не ханжой.

Глава 13

20 июля в часовне Клуни за пять недель до семнадцатилетия Шарлотта сочеталась браком с Вивианом Чейсом.

После событий предшествующей недели Шарлотта жила словно в оцепенении, действуя машинально, говоря только тогда, когда к ней обращались, словно пребывая в некоем странном, иллюзорном мире, из которого тщетно пыталась выбраться.

По распоряжению леди Чейс в замок прибыла известная портниха и сшила невесте несколько платьев, соответствующих ее положению. Шарлотту совершенно не интересовали эти прекрасные наряды, от которых она, несомненно, пришла бы в восторг при более счастливом стечении обстоятельств. Взволнованной и счастливой была Нан. Она постоянно пыталась заставить Шарлотту радоваться при виде множества роскошных красивых вещей, которые ей присылала леди Чейс. Но девушка стояла, как мраморное изваяние, когда портниха и ее помощница примеряли на ней наряды, и почти не восхищалась сверкающим атласом свадебного платья и изысканной кружевной вуалью из Лимерика, когда-то принадлежавшей ее светлости. Она ощущала лишь недомогание и усталость, и Нан постоянно твердила, что ей надо отдохнуть и постараться выглядеть красивой на свадебной церемонии.

— Красивой для чего… для кого? — с горечью шептала Шарлотта сама себе. Все ее существо протестовало против этой свадьбы. Она почувствовала себя законченной лицемеркой, когда в конце концов ее обрядили в сверкающий туалет, а лицо прикрыли вуалью с пенящимися кружевами. Вялым движением она натянула на руки тончайшие лайковые перчатки и взяла свадебный букет белых роз, выращенных в одной из оранжерей Клуни.

Она понимала, что не имеет права надевать это платье и, как девственница, идти в нем к алтарю. Элеонора Чейс тоже все понимала, однако настояла на этом.

— В жизни иногда бывают моменты, когда ложь нужна для блага других. Ведь ради твоего же ребенка я хочу, чтобы в глазах окружающих все выглядело так, словно ты непорочна. Я не желаю, чтобы кто-нибудь знал, что мой внук зачат в грехе.

Шарлотта разрыдалась, услышав эти слова, хотя в последнее время она плакала крайне редко — ее горе было слишком глубоко. Она благодарила Бога, что редко видится с Вивианом — они встречались в будуаре ее светлости два или три раза перед свадебной церемонией. Когда он провожал ее домой, они совсем не разговаривали и расставались молча, почти ненавидя друг друга.

Для такой мягкой, доброй и впечатлительной натуры, как Шарлотта, положение дел казалось ужасающим.

И вот теперь наступило время идти к алтарю.

Садовники украсили недавно открытую часовню цветами. Внутри стоял приторный запах роз, от которого у Шарлотты кружилась голова. Однако рядом с ней все время находился доктор Кастлби, уверенный, что она выдержит это тяжкое испытание. Как только она вышла из дома с Нан и Джозефом (славная чета разоделась в самое лучшее и пребывала в великолепном расположении духа), доктор Кастлби ворчливо проговорил:

— Вы сильная молодая девушка. У вас отличное здоровье. А ваше недомогание — результат нервного напряжения. Ради всего святого, взбодритесь.

И Шарлотта, бледная, но решительная, наконец встала рядом с молодым лордом Чейсом. Утро было душным, темные тучи заполонили небо и закрыли солнце. Назревала буря. Шарлотте показалось совершенно естественным, что подобное бракосочетание будет сопровождаться раскатами грома и молниями, а не свадебными гимнами.

Леди Чейс, поддерживаемая доктором и Ханной, с трудом двигалась по проходу. Она уселась в первом ряду одна; так ей было угодно. Из-за слез, постоянно наворачивающихся на глаза, она почти не видела происходящего. Сейчас леди Чейс вспоминала Вивиана маленьким кудрявым мальчуганом, на которого, очарованная его обаянием, возлагала столько надежд. Увы, он полностью вышел из-под ее контроля. Она вспомнила и своего мужа, галантного красивого военного, погибшего в Крыму, и подумала, какую роскошную, блестящую свадьбу следовало бы сыграть в огромном соборе, чтобы соответствовать высокородной фамилии Чейсов.

Но это была всего лишь скромная церемония в маленькой ветхой часовне, невыносимо холодной даже летом. Мистер Медоуз, пожилой седобородый викарий из Харлинга, совершал обряд бракосочетания в одиночестве. Он чувствовал себя весьма неловко. Несмотря на то, что ее светлость не доверилась ему, он все равно подозревал что-то неладное. Однако, как и многие, считал, что столь поспешная свадьба свершается лишь из-за сильного недомогания миледи. И действительно, сейчас он думал о том, переживет ли она этот день, настолько болезненной выглядела леди Чейс. Она беспрестанно поднимала вуаль, закрывающую ее исхудавшее лицо, и подносила к ноздрям заткнутую золотой пробкой бутылочку с нюхательной солью.

Сэр Гарри Коделл по причине болезни не смог покинуть свой дом и присутствовать на свадьбе. Единственными свидетелями бракосочетания были сидящие в последних рядах часовни слуги, словно громом пораженные при виде того, что молодой милорд сочетается церковным браком с Шарлоттой Гофф.

Что бы ни думали эти люди, они не осмеливались высказать это вслух. Правда, кое-кто улыбался, но очень невесело. Еле слышным голосом повторяя за старым священником необходимые слова, Шарлотта вся дрожала. Голос Вивиана был более отчетлив, но очень мрачен, и он постоянно вскидывал золотоволосую голову, поглядывая то направо, то налево, словно хотел убежать.

Он ни разу не взглянул на невесту, но, когда надевал ей на палец обручальное кольцо, почувствовал, как по ее телу пробежала сильная дрожь. Затем они повернулись друг к другу. Вивиан был совершенно сражен красотою Шарлотты в свадебном наряде, несмотря на то, что она чувствовала себя прескверно. Ее огромные глаза были отчужденными и серьезными, и от этого взгляда ему стало не по себе.

Леди Чейс уронила голову на руки.

«Итак, все, — подумала она. — Я спасла честь Шарлотты. Мой сын расплатился за содеянное. А что до меня, то я самая несчастная мать, ибо считаю, что он расплатился моей жизнью».

Мистер Медоуз произнес последнее благословение, и молодожены под руку медленно пошли по проходу.

«Итак, я стала честной женщиной и леди Чейс, — подумала Шарлотта. — А еще я самое несчастное существо на всем белом свете, ибо меня ненавидит муж, которого я сама презираю».

Вивиан тоже мрачно размышлял:

«Итак, теперь у меня есть жена! Ей-Богу, ну и свадебка же у Вивиана Чейса! Клянусь, она заплатит мне за это сполна!»

Перед тем как карета отвезла молодоженов до вокзала в Харлинге, в Клуни был устроен тихий семейный обед. Потом Вивиан с Шарлоттой отправятся на поезде в Лондон, где останутся в доме миледи на ночь. Завтра, сначала на пароходе, а потом на поезде, они поедут в Монте-Карло на виллу, которую предоставила им одна из приятельниц леди Чейс.

Когда они шли по коридору замка, темноту озарила первая вспышка молнии и угрюмую тишину разорвал удар грома. Невеста издала сдавленный крик и закрыла глаза. Затем снова послышался глухой раскат грома.

— Ага, надвигается буря. Какое счастливое предзнаменование! — произнес Вивиан с издевательской усмешкой.

Шарлотта промолчала. Сердце ее с некоторых пор словно окаменело.

В столовой зале, украшенной цветами, они уселись за невеселый свадебный обед. Оба молчали; никто не улыбался.

Вдовствующая леди Чейс сохраняла стоическое спокойствие и мужество в течение всей «церемонии». С ними остался и викарий. И вот вино было выпито, закуски съедены. Свадебного торта вообще не было. Не было ни друзей, ни родственников, чтобы провозгласить веселый тост за молодоженов… только мать Вивиана, поддерживаемая Ханной, и полностью сбитый с толку пожилой священник, который поднял бокал и смущенно произнес:

— За жениха и невесту!

Шарлотта почти ничего не ела, она лишь пригубила охлажденного вина и, когда Нан сказала, что ей необходимо поесть, откусила кусочек сандвича. Ее жених много выпил и стал громко смеяться и говорить. Он обсуждал суровую погоду и беседовал с мистером Медоузом, рассказав ему, что собирается участвовать в любительских гонках на своем новом велосипеде.

— Вот я и говорю, что ведущее колесо у него шестнадцати дюймов в диаметре, — манерно растягивая слова, говорил Вивиан, выглядя беспредельно усталым и все время чувствуя на себе печальный взгляд темных глаз матери.

— Ах да, — кивнул викарий, — многоуважаемый Кит Фолконер из Тринити-Колледж[27] очень много рассказывал о вас как о возможном победителе этой гонки.

— Должен сознаться, что велосипеды меня мало интересуют, — продолжал Вивиан, подходя к окну и глядя на ливень. — Я предпочитаю верховую езду. О, дождь льет как из ведра. Мы отправимся на станцию в самое ненастье!

Невеста следила за ним грустным взором. Ей очень хотелось выйти из оцепенения, в котором она сейчас пребывала. Ей казалось, что кольцо на ее пальце вовсе не обручальное кольцо, а этот высокий, стройный, красивый молодой человек вовсе не мог быть ее мужем. Она с ужасом думала о том, что ей придется уехать из Клуни вместе с ним. Лучше бы остаться здесь, в замке, со свекровью. И она перевела взгляд с Вивиана на леди Чейс, которая ободряюще посмотрела на нее и поманила к себе.

— Подойди ко мне, дитя мое, — проговорила миледи.

Мистер Медоуз подошел к окну, остановился рядом с Вивианом и снова завел с ним беседу. Элеонора Чейс взяла холодную, как лед, руку девушки и проговорила:

— Крепись, моя бедная Шарлотта! Ты должна молить Господа, чтобы он укрепил твой дух. Не воспринимай все так трагически. Теперь ты жена, и я уверена, что со временем станешь счастливой матерью.

Шарлотта вздрогнула, но не проронила ни слова в ответ. Миледи тем временем продолжала:

— Постарайся набраться сил на солнышке в Монте-Карло. Да и море пойдет тебе только на пользу. Ты увидишь, как живут другие люди, за пределами Клуни и Харлинга. Ведь ты совсем не знаешь жизни! И помни все, чему я старалась научить тебя. Хотя бы ради меня не забывай о том, что ты должна стать хорошей женой и настоящим другом для него, — наставляла она Шарлотту.

Молодая невеста в своем роскошном наряде опустилась на колени и со взглядом, полным отчаяния, приложила ладони ее светлости к своим щекам.

— Миледи… — начала она.

— Теперь ты должна называть меня «мама».

— О мама, — страстно проговорила Шарлотта, — я до глубины души почитаю вас. И недостойна называть вас этим ласковым, нежным именем, а должна лишь просить у вас прощения. Я сделаю все, что хотите, только бы угодить вам в будущем. Увы, похоже, моя любовь к Вивиану исчезла безвозвратно. И от сознания этого мой ум холодеет, а сердце обливается кровью.

Так женщины тихо разговаривали друг с другом, не боясь, что их услышат те, кто находился в дальнем конце залы. Лицо Элеоноры Чейс исказилось от душевных мук, но она больше не плакала, а, нежно гладя каштановые волосы Шарлотты, поправляла складки ее вуали.

— Теперь ты моя дорогая дочь, — прошептала она. — И я охотно прощаю тебя, ибо знаю, что в сердце своем ты осталась невинной. Но постарайся, о, постарайся полюбить моего сына… неважно, как трудно и мучительно покажется тебе это в данных обстоятельствах. А сейчас Нан поможет тебе переодеться. Ваш поезд отходит в половине пятого, и я очень устала. Я не смогу вынести еще большую усталость…

— Дорогая мама, — с искренней страстью проговорила Шарлотта, — пожалуйста, берегите себя, отдохните и обязательно встречайте нас, когда мы возвратимся. О, как я не хочу сейчас уезжать из Клуни. Я не могу жить без вас!

— Когда-нибудь тебе придется жить без меня, — с грустной улыбкой промолвила леди Чейс. — Ну, полно, полно, встань с колен, моя милая маленькая Шарлотта. Успокойся и позови ко мне Вивиана.

Когда Вивиан оказался рядом с матерью, она оглядела его испытующим взором, словно стараясь проникнуть в его душу. Он почувствовал себя неловко.

— Во имя твоего покойного отца и ради матери, которой, наверное, недолго уже осталось жить на этом свете, прошу тебя: будь добр к своей молодой жене, — сказала ее светлость. — Выкинь ненависть из своего сердца и перестань думать только о себе. Лишь с помощью любви и доброты ты сможешь обрести истинный душевный покой, который мы все ищем в этом бренном мире.

Вивиан пробормотал что-то бессвязное.

— О Вивиан, — с мукой в голосе добавила леди Чейс. — Ты мой единственный сын. Можешь ли ты дать мне умереть спокойно, с мыслями о том, что ты будешь вести себя как джентльмен и как настоящий Чейс?

Он пожал плечами, однако тихо ответил:

— Я сделаю все, что смогу. Но не забывайте, мама, что вы очень плохо обошлись с моей репутацией, вынудив меня к этой нелепой женитьбе.

Миледи поникла головой.

— Я очень сожалею, что законный брачный союз тебе представляется нелепым, в то время как в незаконную связь ты вступил очень охотно, — суровым тоном проговорила ее светлость.

— Ну, мама, я же женился на Шарлотте, — мрачно произнес он.

— Так уважай этот брачный союз, иначе ты лишишься моей любви, — холодно проговорила леди Чейс.

Так завершилась свадьба Вивиана и Шарлотты. Ее светлость удалилась в опочивальню. Через час новобрачные выехали из Клуни в карете, которая доставила их на железнодорожную станцию Харлинга.

Все время Шарлотта неподвижно сидела в углу кареты и смотрела на непрекращающийся проливной дождь. Хотя грома не было слышно, дождь продолжал лить как из ведра. Иногда потемневшее небо разрезала вспышка молнии, и тогда невеста крепко зажмуривалась. Она всегда боялась грозы, словно маленький ребенок. Но сегодняшнее ненастье особенно пугало ее. Она видела в нем предвестие беды.

Нан со слезами на глазах попрощалась с ней, стараясь успокоить речами о великолепном будущем, ожидающем ее по возвращении после медового месяца. Шарлотта ничего не ответила на это доброй женщине. Ей не хотелось ничего, кроме умиротворения, душевного спокойствия, и она его потеряла… то невинное спокойствие, которое нарушил Вивиан.

Ее муж сидел рядом и тоже молчал, украдкой поглядывая на нее. И все же до чего она красива в прелестном голубом костюмчике с кокетливым жакетиком в стиле болеро, который был сейчас таким модным! А эти гипюровые кружева, украшающие ее нежную лебединую шею! И очаровательная соломенная шляпка с шелковыми цветочками и прозрачной французской вуалью, бантом подвязанная под подбородком! Шарлотта держала в руке изящный складной веер, которым постоянно обмахивалась. На коленях у нее лежала плиссированная накидка из тафты. День был ненастным, постепенно смеркалось.

Она едет во Францию! Шарлотте трудно было представить такое. С ними ехали и их слуги, личный слуга Вивиана Браунинг и Эстер, одна из служанок Элеоноры Чейс, проработавшая несколько лет под руководством Ханны. Она была прекрасной вышивальщицей и вот теперь стала служанкой новобрачной.

Шарлотта посмотрела в окно и увидела, что карета проезжает мимо домика Форбзов. Девушка с грустью вспомнила о своем счастливом детстве, проведенном с ее милыми приемными родителями. У дороги стояли несколько слуг, они приветливо помахали на прощание руками и бросили ей цветы. Так они и стояли под дождем, глядя вслед удаляющемуся экипажу, пока он не скрылся из вида.

Шарлотта помахала им в ответ, пытаясь улыбнуться в знак благодарности, однако чувствовала, что все случившееся с ней превращается в какой-то нескончаемый фарс. Да какая же она невеста? Какого счастья она может ожидать? И разве законный брак с Вивианом не истинная пытка вместо блистательного будущего, которое ей предрекала Нан? Элеонора Чейс считала, что она поступила правильно. Наверное, с этической точки зрения так и было, но во всех других отношениях — неверно. Ибо все случившееся — насильственный союз между двумя существами, чувства которых друг к другу из безумной страсти превратились в обоюдную ненависть и презрение.

Она с грустью думала, что могла бы испытывать сегодня блаженство, если бы относилась к Вивиану так, как раньше; а если бы и он любил ее, то это была бы во всех отношениях истинно счастливая свадьба и, думая о будущем, она не содрогалась бы от дурных предчувствий, охвативших ее в эти минуты.

Ей стало еще хуже, когда наконец они вошли в огромный особняк на Итон-Сквер, где должны были провести ночь, ибо к ней мгновенно пришли яркие воспоминания о том, как ее, маленькую Шарлотту, привезла сюда леди Чейс. Она вспомнила совсем еще тогда юного сына ее светлости, которого впервые увидела той туманной неуютной ночью. С горечью и болью она вспоминала тетушку Джем и дядю Альберта, всю свою прежнюю жизнь в убогом домишке в Пимлико, где было так неуютно и бедно, но все же по-своему счастливо. Тогда она еще не ведала, что ждет ее впереди.

Сегодня же, когда муж вносил ее на руках в этот огромный дом, она думала, как очарователен был Вивиан совсем юным мальчиком. И скажи кто-нибудь тогда, что она станет его женой, ей показалось бы это невозможным, нереальным.

Дворецкий отвесил им низкий поклон; все слуги выстроились в ряд и кланялись, приветствуя жениха и невесту. При этом все испытующе взирали на новоявленную леди Чейс.

Шарлотта отвечала вежливой улыбкой. Вивиан же принимал приветствия слуг с надменным, усталым выражением лица, ибо перед ним была всего лишь его челядь.

Слуга Браунинг и молодая Эстер занялись поклажей. Тем временем новобрачные отправились по лестнице наверх, в приготовленные для них покои.

Шарлотта оглядела огромную спальню: обои на стенах были в цветочек, на окнах — темно-синие атласные занавески. Все показалось ей неуютным, помпезным. Вивиан не нашел ничего лучшего, как показать на огромную кровать с пологом на четырех столбиках и, раздвинув полог, сообщить:

— Дорогая, мне сказали, что я родился на этой кровати. Вообще-то роды должны были произойти в Клуни, но, по-моему, моя святая матушка тогда приехала в Лондон к отцу, находившемуся здесь из-за каких-то государственных дел, совсем забыв о том, что я должен появиться на свет, и ей пришлось остаться.

— Неужели? — холодно произнесла Шарлотта, развязывая бантик шляпки и стягивая перчатки.

Ей не хотелось обсуждать рождение Вивиана, равно как и думать о том, какие муки испытывала при этом его мать, которую он только что назвал «святой». Ибо это вызвало бы у нее недомогание. К тому же ей очень хотелось остаться одной, чтобы к ней могла зайти ее служанка и помочь распустить тугую шнуровку корсета, из-за которого она едва дышала. Ведь Шарлотта не привыкла к тугому корсету и сожалела, что была вынуждена сейчас одеваться, повинуясь требованиям моды. Носить турнюр казалось ей странным и нелепым.

В Лондоне стояла страшная духота. Шарлотта подумала, что сюда скоро тоже придет гроза. Тротуары были влажные, деревья в парке выглядели печальными и мокрыми.

Она не видела Лондона более четырех лет. И теперь, охваченная воспоминаниями, подошла к окну, раздвинула занавеси и выглянула на улицу. Никогда еще она не чувствовала большего одиночества. Она уже грустила по Нан и их скромному дому, по широкой тенистой аллее, ведущей к замку. Она тосковала по усеянным маргаритками лугам, по медлительным коровам, пасущимся на мирных пастбищах Хартфордшира. И еще — страшно скучала по книгам, по ее книгам, столь дорогим ее сердцу; но больше всего она тосковала по своей дорогой учительнице и благодетельнице, которая сейчас умирала, охваченная глубоким разочарованием.

«О, если бы кто-нибудь смог повернуть время вспять! — с горечью размышляла Шарлотта. — Если бы только я никогда не повстречала Вивиана Чейса, никогда не испытала на себе странного животного магнетизма этого молодого красавца и не прислушалась к его медоточивым льстивым речам!»

Не выпуская из рук шляпки, она повернулась и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Ее муж, держа руки в карманах, небрежно прислонился к столбику постели. «Какие жестокие у него глаза!» — в ужасе подумала Шарлотта.

Внезапно ее словно качнуло к нему. Это выглядело так, будто вырвались наружу ее одиночество и страшное унижение, сопровождавшие ее в этот день, который должен был бы стать самым счастливым днем в ее жизни. Непонятное чувство охватило ее, переполняя все существо.

— О Вивиан! — воскликнула она. — Неужели мы не можем начать все сначала? Не надо смотреть на меня с такой ненавистью! В конце концов, я же мать вашего будущего ребенка.

— Вы не вправе ожидать, что я обрадуюсь всему этому, а особенно вашему предательству, которое предопределило мой крах.

— О Вивиан, — настойчиво продолжала несчастная женщина, — я не хотела выдавать вас. Но вспомните, мне ведь всего шестнадцать лет, и я совершенно не знала, чем все может кончиться, тем более вы ни о чем не предупредили меня. Неужели вы вините во всем случившемся только меня?

— Если бы вы любили меня, то скорее умерли бы, чем выболтали все моей матери, — безжалостно произнес он.

— Ну, а что сталось бы со мною?

— Безусловно, я заплатил бы вам за все ваши неприятности, — манерно произнес он.

Ум Шарлотты, все еще неопытный, юный и идеалистический, не мог постичь всей меры подобного эгоизма, и она ужаснулась.

— Так, значит, жизнь невинного существа, за которого мы ответственны оба, ничего для вас не значит? — спросила она.

Он опустил глаза. Затем с яростью пнул сапогом столбик кровати.

— Фу, черт! Меня тошнит от вашей бабьей сентиментальности!

Несмотря на молодость, у Шарлотты все же имелся характер. Разумеется, на какое-то время она была обескуражена дерзкой выходкой Вивиана. Но немного погодя к ней вернулись самообладание и мужество. Она снова стала прежней Шарлоттой. И сейчас чувствовала крайнее возмущение и даже ненависть к молодому человеку, похоже, совершенно не знавшему о существовании добродетели.

— Что же вы за человек! — гневно сказала она. Глаза ее сверкали от возмущения. — Что же вы за человек, если остаетесь столь равнодушным к человеческому страданию?

— О, вы, оказывается, страдаете? — презрительным тоном осведомился он.

— Более чем когда-либо. А все из-за того, что, став вашей законной супругой, дабы спасти свою репутацию, я не очистила мою совесть. И никогда не смогу избавиться от прискорбной мысли, что помогла вам в страшный момент нанести смертельную рану вашей матери, которую вы совершенно справедливо называете святой.

— О, да полно вам! Вздор! Ведь не всегда вы были такой набожной маленькой мисс. Тогда, в лесу, вы весьма охотно отвечали на мои поцелуи!

Она гордо откинула голову и проговорила:

— Я не отказываюсь, что любила вас. Однако тогда я находилась в ваших руках… в ваших жестоких руках… таких опытных и безжалостных. В вас нет ни капельки совести! И это просто изумляет меня.

— О Господи! — громко произнес Вивиан. — Вы же не первая женщина, забеременевшая от мужчины.

От этой грубой реплики бледные щеки Шарлотты покрылись пунцовыми пятнами. Она отступила на шаг и сказала:

— До чего же вы омерзительны!

На это он лишь расхохотался.

— Да, дорогая, действительно, ваша душевная чистота трогательна до слез. Несколько минут назад вы спросили меня, не начать ли нам все сызнова. Что ж, боюсь, у меня абсолютно нет отцовских чувств, меня не интересует зачатый нами ребенок. Конечно, я надеюсь, что вы родите мне сына. Также рассчитываю, что он больше будет похож на меня, нежели на вас.

— Что же во мне плохого? Гоффы были весьма достойной и уважаемой семьей, — резко возразила она. — И мой отец никогда не позволил бы себе обращаться с моей матерью так, как вы обращаетесь со мной.

— А вы не позволили бы себе очутиться в моих объятиях тогда, в Клуни, — с иронией напомнил он и, подойдя к ней с похотливым выражением лица, крепко обнял. Она попыталась вырваться, но была слишком слаба. Сильные пальцы продолжали сжимать и мять шуршащую тафту ее турнюра и наконец добрались до ее теплой белой шеи. Он стал страстно покусывать мочку ее уха. — О красотка, как мне хочется растопить этот лед, — шептал он, обдавая ее горячим дыханием. — Ибо понимаю, что было бы чертовски нехорошо начать наш медовый месяц врагами. Кроме того, в Лондоне слишком душно, чтобы ссориться. Дорогая моя, а я уж позабыл, какие длинные у вас ресницы, какая нежная шелковая кожа! Да, да, я буду очень ласков с вами и, конечно, позабочусь о том, чтобы вы отдохнули в моих объятиях, как любая невеста, которой предстоит брачная ночь.

На какое-то мгновение Шарлотта застыла. Ей не нравились ни его слова, ни тон, которым он их произносил. Она не чувствовала никакой любви в своем сердце, не испытывала той романтической нежности, которой раньше томилась ее душа. Очаровательный Принц из волшебной сказки, которого она когда-то слепо полюбила, теперь казался ей похотливым сатиром, жаждущим причинить ей зло и боль. Сейчас он не декламировал ей стихов. Он покрывал ее страстными поцелуями, которые не утешали ее, а только ранили. И она со слезами шептала:

— О Вивиан, Вивиан!

— Не плачьте, если хотите, чтобы из нашего брака хоть что-нибудь получилось, — произнес он. — Ибо я не люблю ни слез, ни взаимных обвинений. Если я согрешил, то вы с помощью моей матери заставили меня заплатить за это. И теперь ваша очередь давать, а не брать. Довольно болтать чепуху насчет моей жестокости! Вы же не невинная девушка. Вы — распутница.

— Какая низкая ложь! — пробормотала она, не веря своим ушам, и попыталась оттолкнуть его от себя.

— О, только не надо меня поправлять, потому что мне очень нравятся распутницы, — с усмешкой произнес он.

Бесконечно усталая, Шарлотта уже не могла больше протестовать. Она чувствовала лишь отчаяние. Его пальцы торопливо расстегивали крючки ее платья, пробираясь к мягкому шелку и кружевам ее нижней одежды. Затем он грубо схватил ее за волосы, прижал ее голову к себе и снова начал страстно целовать. Потом поднял на руки и понес к кровати.

— Я веду себя как образцовый жених, — проговорил он и рассмеялся. — Разве вам не хотелось, чтобы все обстояло именно так, а, дорогая?

Она бессильно поникла в его объятиях, уткнувшись в его плечо. Вся ее сердечная мука и боль вылились в единственном крике, сорвавшемся с ее губ:

— Мне нужна от вас любовь, Вивиан! О, мой муж, в чем я нуждаюсь, так это в настоящей любви!

Но если он и услышал ее крик, то не ответил на него. Он положил ее на подушки, затем подошел к двери и повернул в замке ключ.

И все ее слабые надежды на то, что он одарит ее истинной любовью, окончательно исчезли.

Глава 14

Медовый месяц кончился.

Карета лорда Чейса, запряженная двумя красивыми серыми лошадьми, катилась по широкой аллее, ведущей к замку. Чета Чейсов снова была дома. Уезжали они в грозу, возвращались же прекрасным солнечным днем позднего августа. Огромные буки еще не покрылись золотом, а маргаритки, высовывающие свои головки из цветочных бордюров, были темно-фиолетового цвета. Дикий виноград, обвивающий западную стену замка, начал краснеть.

И снова Шарлотта участвовала в старинном ритуале: приветствия со стороны слуг, низкие поклоны, глубокие реверансы. Карета не остановилась у домика Форбзов — Вивиан не желал, чтобы его жена часто виделась с Нан и Джозефом, равно как не хотел, чтобы кто-либо вспоминал, что она когда-то жила вместе с ними. Чтобы занять законное место в Клуни, она должна «совершенствоваться», считал Вивиан, постоянно напоминая жене об этом с определенной долей снобизма. Ибо знал, что именно снобизм совершенно отсутствует в ее характере.

Обуреваемая сложными чувствами, Шарлотта прошла в знакомый вестибюль замка. За ней проследовал муж, который сразу отправился в библиотеку, где его ожидала мать.

Шарлотта почувствовала огромное облегчение и благодарила Бога, когда, будучи в Монте-Карло, получила от свекрови письмо, в котором та писала, что после должного отдыха и лечения ей стало лучше. Не меньшее облегчение она испытала, когда наконец, добравшись до Клуни, застала миледи живой. У нее перехватывало дыхание при мысли, что, вернувшись, она может обнаружить зеркала, закрытыми черной тканью, а шторы опущенными. И сейчас, когда она увидела любимую свекровь на софе, стоящей у камина, Шарлотта бросилась к леди Чейс и опустилась подле нее на колени.

— О, дорогая матушка, вот мы наконец-то дома! — прошептала она.

— Наконец-то, — вторила ей Элеонора Чейс, с облегчением взирая сначала на невестку, потом — на сына.

Что бы там ни было, на первый взгляд казалось, что молодые люди каким-то образом поладили. И в самом деле, оба выглядели отлично, подумала миледи с удовлетворением. Вивиан был бронзовый от загара и в прекрасном расположении духа, а Шарлотта не выглядела такой бледной и напряженной, какой была, покидая Клуни. Она держалась спокойно и с необыкновенным достоинством. Для ее светлости также стало очевидно, что в Париже Вивиан проявил щедрость к молодой жене, ибо она была в очень модном дорожном платье цвета вина и в прелестной короткой жакетке с кружевной отделкой. Ее изящную головку украшала маленькая шляпка светло-зеленого цвета, чуть сдвинутая набок, с откинутой на каштановые волосы длинной прозрачной вуалью. Шарлотта казалась повзрослевшей, и, конечно же, ее фигура заметно пополнела, отметила ее светлость. Она уже не выглядела ребенком.

— Все в порядке? — шепотом спросила Элеонора у невестки.

— Да, дорогая матушка, все хорошо, — тихо ответила та.

Тогда леди Чейс протянула руки к сыну.

— Обними меня, дорогой мой мальчик, я так рада видеть тебя, — прочувствованным тоном проговорила она.

Вивиан нагнулся и поцеловал мать сначала в руку, потом в обе щеки.

— Как замечательно увидеть вас в добром здравии, матушка, — произнес он и закашлялся.

— О, сейчас я чувствую себя намного лучше, — сказала ее светлость. — Ханна превосходно заботится обо мне, и доктор Кастлби навещает меня ежедневно. Ханна, — повернулась она к служанке, стоящей позади молодоженов, — не правда ли, наша юная пара выглядит восхитительно? Поездка в Монте-Карло явно пошла им на пользу.

— Да, миледи, — пробормотала старуха.

Однако во взгляде, которым Ханна окинула молодоженов, не было радости. Она по-прежнему считала, что Шарлотте не подобает находиться здесь в столь высоком положений. Оказавшись наедине с Вивианом в вестибюле, она напрямик сказала ему, что здоровье его матери очень волнует ее и доктор Кастлби крайне обеспокоен состоянием ее сердца. Однако миледи настояла на том, что встанет с постели, чтобы встретить их по возвращении домой.

Он чувствовал подавленность, главным образом из-за того, что ему пришлось возвращаться в Англию. Клуни не вселял в него радости, и, кроме того, для него было утомительно постоянно изображать из себя послушного и внимательного сына. Равно как во время медового месяца на юге Франции наскучило притворяться любящим мужем.

Он совершенно не любил Шарлотту, впрочем, он никогда не любил ее. Правда, когда пребывал в хорошем настроении, его влекла ее красота, но о дружеских чувствах не могло быть и речи. Она обладала слишком тонким умом, слишком глубокой натурой. А ему нравились женщины легкомысленные и фривольные. И, пребывая в Монте-Карло, он часто вращался в таком обществе. Вокруг каждого казино не было недостатка в веселых дамах полусвета. Много времени и денег он оставил за игорным столом и домой вернулся «разоренным». Но понимал, что если должным образом будет вести себя с матерью, то очень скоро вновь пополнит свою «казну». Фактически он стал рассматривать Шарлотту как некое «размещение капитала». Похоже, мать привязалась к ней, думала о будущем ребенке, и она не откажет ему ни в чем, пока он будет внимательным и добрым к жене.

Тем временем Шарлотта сидела рядом со свекровью. Женщины обменивались новостями, наслаждаясь китайским чаем. Когда леди Чейс смотрела на невестку, в ее темных запавших глазах искрились радость и нежность.

— Наверное, все же Спаситель указал мне верный путь, и у вас с Вивианом нашлись какие-то общие интересы, новые чувства друг к другу? — спросила она.

— Да, да, мы… нам теперь очень хорошо, — поспешно ответила Шарлотта. — Вилла была очаровательной, и меня просто потрясла красота Французской Ривьеры. А посмотрите на мои новые наряды… — Она со смехом показала на свое платье. — Вивиан был очень щедр ко мне. И теперь маленькая Шарлотта Гофф исчезла навсегда.

— Мне бы не хотелось, чтобы навсегда исчезла та маленькая Шарлотта, которую я когда-то знала, — промолвила ее светлость. — Ведь я так сильно ее любила.

— Для вас, дорогая матушка, я никогда не изменюсь, — с чувством проговорила молодая женщина.

— Уверена, что высокое положение не испортит тебя, — согласилась миледи. — Я просто нутром чувствую, что ты оказала неплохое влияние на моего сына. Ты даже не представляешь, Шарлотта, как я благодарна тебе за нынешний день.

Шарлотта тихо проговорила что-то в ответ и снова принялась за чай. Ее желание избавить миледи от дальнейших страданий было столь велико, что она обошла молчанием бесчисленное количество горестных воспоминаний, связанных с медовым месяцем, проведенным в Монте-Карло. И дай Бог, думала она, если миледи осталось жить совсем недолго, чтобы Вивиан был достаточно мужествен и сыграл свою роль, сделал мать счастливой до самой кончины.

Однако свое будущее Шарлотта видела унылым и совершенно безнадежным. Проведя несколько недель наедине с Вивианом, она отчетливо поняла, что никогда не сумеет обрести с ним счастья. Она познала всю глубину его низости и подлости.

Медовый месяц только усилил ее горькое презрение к человеку, ставшему ее мужем. Иногда, пытаясь противостоять его упрямому стремлению повелевать ею, Шарлотта в отчаянии горевала о том, что он не унаследовал и самой малой толики характера своих родителей. Ей казалось невероятным, что два благородных человека породили такое эгоистичное чудовище.

Большинство вечеров в Монте-Карло она проводила в одиночестве дома или прогуливалась по живописным окрестностям виллы, вдыхая аромат апельсиновых деревьев. Или в печальном уединении сидела на террасе, выходящей к морю, которое казалось ей трепещущим синим шелком. Немало часов она пролежала одна на великолепной итальянской кровати в роскошной опочивальне в стиле рококо. Днем она в сопровождении служанки порой бродила по паркам, окружающим казино, разглядывая экзотические цветы и лишь изредка заходя в сверкающие витринами дорогие магазины. Но чаще оставалась дома, где было прохладно и спокойно и она могла читать.

Вивиан же провел медовый месяц в удовольствиях на свой вкус. Целыми днями он бездельничал в казино вместе с приятелями, играя в рулетку или баккара, или развлекался с дамами полусвета. Выпивал огромное количество шампанского и возвращался на виллу с рассветом, проваливаясь до полудня в тяжелый хмельной сон. Оставаясь вдвоем с Шарлоттой, что бывало весьма редко, он обычно становился угрюмым и раздраженным. Все время поддразнивал ее, издевался над ней и постоянно напоминал, что женился на ней по принуждению, а не по собственной воле.

Ее деликатное положение не вызывало у него сочувствия. И постепенно ее оставили надежды, что Вивиан полюбит ее и станет нежен с ней. Когда он требовал от нее того, что называл «супружескими обязанностями», она молча и покорно принимала его «ухаживания», просто считая это своим долгом. За два дня до их возвращения в Англию, когда наступил день рождения Шарлотты, он швырнул ей бриллиантовый браслет, купленный в одном из дорогих магазинов Монте-Карло, но даже не остался с ней на ужин, не говоря уже о каких-либо других знаках внимания.

— Вы неважно себя чувствуете и должны отправиться спать, — заявил он.

«Сегодня мне исполнилось всего лишь семнадцать лет, — подумала Шарлотта, — а я уже несчастная женщина, полностью разочаровавшаяся в жизни».

Веселая, добросердечная Шарлотта, когда-то считавшая жизнь чудом, теперь, казалось, умерла. Нынешняя Шарлотта была леди Чейс, которая знала одно лишь горькое одиночество.

Когда же — это было несколько раз — они встречались с кем-нибудь из знакомых семьи Чейс, Вивиан, который, когда хотел, мог быть очаровательным, брал Шарлотту за руку и с нежным выражением лица произносил: «Моя красавица жена».

Молодожены возвращались из Кале на совсем новеньком пароходе «Кастилия», и путешествие до Дувра заняло всего час пятьдесят минут. Этот пароход шел с невероятной скоростью, вызвавшей сенсацию. Однако море было неспокойно, и Шарлотта, страдая от морской болезни, всю дорогу провела в каюте со своей служанкой.

Когда они пересели в поезд, Шарлотта, оправившись, призвала на помощь все свое мужество и заговорила с Вивианом об их будущем.

— Как бы вы ни относились ко мне, прошу вас, как только мы вернемся к ее светлости, сделать все от вас зависящее, чтобы не огорчать ее, — сказала Шарлотта. Вивиан в ответ нахмурился.

— Сколько раз еще мне придется напоминать вам, чтобы вы называли ее матушка или мама. Если наши друзья услышат, что вы называете ее «ее светлостью», они решат, что я женился на служанке.

В таком настроении они возвращались в Клуни.

Однако сегодня Вивиан и вправду сделал над собой усилие, и обед, в котором участвовали все трое, удался на славу. Вдовствующая миледи была в восторге, когда ее красавец сын настоял на том, чтобы лично сопроводить ее в обеденную залу. Перед этим он поставил во главе стола стул, на котором она обычно сидела раньше.

— Вы все еще являетесь хозяйкой Клуни, — проговорил он. — Мы с Шарлоттой сядем по обеим сторонам от вас, как любящие дети.

Элеонора Чейс пребывала в возвышенно счастливом состоянии, полностью уверенная, что произошло чудо, столь изменившее сердце Вивиана. Однако Шарлотта уже знала, до чего лицемерен ее супруг. Немногим раньше, когда они переодевались к обеду, он вошел в ее комнату и выразил неудовольствие по поводу того, что его мать по-прежнему находится в Клуни.

Тогда ее взгляд на несколько секунд задержался на огромном портрете кисти Миллза, висящем над камином, где была изображена Элеонора Чейс, молодая, восхитительно красивая, одетая в красное платье с кринолином. К ней прижимался маленький Вивиан в бархатном костюмчике с кружевным воротником и манжетами. С огромными голубыми глазами и золотыми кудряшками, он был похож на ангела.

Очень рано для ее возраста у Шарлотты выработался трезвый взгляд на жизнь; теперь она осознавала пропасть, разделяющую добро и зло. И все же ей с трудом верилось, что ребенок, изображенный на портрете, мог вырасти в такое чудовище.

Сегодня она уже имела право жить в Клуни в качестве хозяйки этого огромного дома. Когда миледи умрет, то она, Шарлотта, будет сидеть на этом стуле с высокой спинкой напротив Вивиана, который разместится на другом конце длинного стола.

Великолепный обед был накрыт Уильямсом, старшим слугой, и Люси, старшей служанкой замка. Шарлотта не смотрела на них, однако ощущала на себе испытующие взгляды, которые они часто бросали на нее. И думала, что, наверное, им очень странно видеть за этим столом Шарлотту Гофф, девушку из сторожки, какой они знали ее раньше.

По требованию Вивиана она надела одно из новых парижских вечерних платьев: темно-красного шелка, с кокеткой из черных кружев и с черными кружевными же оборками, словно пена, окружавшими подол. В этом платье она выглядела намного старше своих лет, но оно весьма понравилось Элеоноре Чейс, которая похвалила невестку за столь элегантный вид.

Когда подали кофе, вдовствующая миледи поведала о своих планах насчет молодых. Завтра, в воскресенье, она устроит небольшой чайный прием в саду. Присутствовать будут только самые близкие друзья, которым уже разосланы приглашения. Увы, заметила она, Гарри все еще хворает и поэтому не сможет увидеться с Шарлоттой, но прибудут кузины Элеоноры мисс Ида и мисс Мэри Фоук. Эта старые девы сообщили, что оставили завещания в пользу Вивиана.

Самый важный из местных гостей — сэр Клод Гловер, чей замок Хэмфилд-Корт находится в двух милях от Клуни. Сэру Гловеру не было еще и пятидесяти, однако он вынужден был оставить дипломатическую службу из-за ухудшавшегося здоровья. Алисия, его первая жена, была лучшей подругой Элеоноры. Спустя два года после ее кончины сэр Клод снова женился. На этот раз его жена была значительно моложе и не представляла интереса для Элеоноры Чейс, симпатичная, общительная, молоденькая женщина. Леди Чейс пригласила ее для Шарлотты, ведь Гвендолин Гловер была ненамного ее старше и могла бы стать ей подругой.

Вивиан, со скучающим видом реагируя на список гостей, при упоминании о Гвендолин Гловер поднял голову.

— Знаю, знаю, сэр Клод скучноват, но он славный человек и желает тебе только добра, — напомнила миледи сыну.

По мнению Вивиана, ему намного приятнее будет вновь увидеться с молодой леди Гловер. Прошлым летом он встречался с ней на стрельбе из лука и теперь вспоминал ее изящную фигурку, льняные волосы и немного прищуренные глаза, которые всегда смеялись. Вивиан был уверен, что она вышла замуж за сэра Гловера из-за его титула.

Шарлотта слушала миледи, чувствуя, что у нее немного щемит сердце. Не то что ей не хотелось встречаться с друзьями Чейсов. По натуре она не была замкнутой и умела держаться на людях. Но она чувствовала себя такой лицемеркой, когда думала о том, что ей придется скрывать от светских дам свою Смертельную Тайну. Вскоре она вообще не сможет наряжаться в эти элегантные туалеты, и что будет тогда? Ей придется притворяться больной, все время лгать и являться на чаепития в свободных платьях и в пеньюарах, которые скроют ее состояние.

После обеда Вивиан отвел мать в постель. Шарлотта немного посидела с ней, пока Ханна готовила горячую воду и полотенца. Она смотрела на миледи и видела, что та смертельно больна и крайне утомлена.

— О матушка, умоляю вас, вам нельзя много двигаться, — просила Шарлотта. — Не надо завтра устраивать это чаепитие только ради нас с Вивианом, если это может вас утомить.

Но леди Чейс мягко пожурила невестку:

— Я веду себя так, потому что это важно, дорогая. Все это делается для репутации Вивиана. Вашу свадьбу отпраздновали тайно, поскольку я боялась, что могу скоропостижно умереть. Но теперь, пока я еще жива, считаю целесообразным, чтобы ты сыграла свою роль перед гостями, причем натурально. Что бы они сейчас ни думали, завтра они будут вынуждены принять тебя в качестве почтенной жены Вивиана.

— Что же мне делать, чтобы не чувствовать себя такой лицемеркой? — жалобно проговорила Шарлотта, закрыв лицо руками.

— Это твой крест, дорогая. И ты должна мужественно нести его. Не давай волю своим самым сокровенным чувствам. Тебе придется скрывать их и делать моего сына счастливым. Пока что, похоже, тебе это удается. Это все, о чем я прошу тебя.

— Дорогая матушка, — проговорила Шарлотта и, едва удерживаясь от слез, поцеловала тонкие пальцы Элеоноры.

— В моем секретере ты найдешь пачку писем с ответами на мое приглашение, — продолжала ее светлость. — Никто не отказался. Все с волнением ожидают знакомства с тобою. Возьми эти письма, прочти и запомни имена и адреса тех, кто их написал.

— Обязательно сделаю это.

— Ведь ты не подведешь меня завтра, правда? Ты будешь моей прежней, искрящейся от радости, беззаботной девочкой, верно?

— Да, насколько это возможно, — прошептала Шарлотта, вытирая глаза.

— Кстати, леди Гловер спрашивает, может ли она захватить с собой двух ее гостей, которые приехали на уик-энд в Хэмфилд-Корт. Это мистер и миссис Марш. Он очень известный художник-портретист. Сами они живут в Эссексе. Она — дочь сэра Гарри и леди Роддни, ныне покойных, и когда-то была замужем за бароном Кадлингтонским, из Бакингемшира. О романтическом знакомстве и браке Маршей ходило в свое время множество слухов, но я никогда не вникаю в чужие разговоры, чтобы потом пересказывать их другим. Так вот, я хочу сказать, что разрешила Гвендолин Гловер привезти ее друзей на наше чаепитие.

Шарлотта поцеловала миледи, пожелала ей спокойной ночи и вернулась к себе. Ее опочивальня, самая элегантная комната в замке, была выполнена в светло-серых тонах. Всюду стояли восхитительные цветы для молодоженов. Спальня Вивиана примыкала к ее спальне. Шарлотта подумала, придет ли он к ней ночью или ласково разговаривал с ней сегодня вечером только ради матери и его прекрасное настроение тоже предназначалось ее светлости и совершенно противоположно тому, которое он демонстрирует, оставаясь с Шарлоттой наедине.

Но он не пришел к ней, и она не увидела его до утра. Ибо после того, как все обитатели Клуни погрузились в сон, Вивиан тайком выскользнул из замка через выход для слуг и направился уже проторенной дорогой к своему излюбленному месту — к дому Ромы Грешем.

Глава 15

Ненастная погода чуть не испортила приятное чаепитие. На рассвете небо затянулось черными тучами и полил сильный дождь, сопровождаемый холодным пронизывающим ветром. К завтраку вся местность являла собой печальное зрелище. Маргаритки приникли к земле, забитые дождем. Ветви высоких вязов раскачивались и скрипели под порывами ветра. По земле с шуршанием неслись опавшие листья.

Элеонора Чейс объявила, что Вивиан и Шарлотта устроят прием в гостиной. Слуги деловито суетились, готовя предстоящее событие. Уже был накрыт краун-дерби[28] для чая. В течение нескольких часов главный повар и кухарки нарезали сдобные рулеты с шоколадным и сливочным кремом, готовили бутерброды. Словно войско, выстроились великолепные глазурованные торты, испеченные еще накануне, и на самом большом из них, трехъярусном, красовались инициалы «В» и «Ш», заключенные в сердечко — символ любви.

При других обстоятельствах Шарлотта безмерно обрадовалась бы всем этим приготовлениям и даже ощутила бы прилив гордости за свое положение молодой хозяйки дома. Однако Вивиан постарался испортить ей все удовольствие, которое она могла получить от званого чаепития. Перед тем как спуститься вниз, они ожесточенно поспорили… по поводу Нан.

Шарлотта, очень любившая своих приемных родителей и благодарная им, хотела повидаться с ними. А Вивиан запрещал ей это.

— Теперь вы моя жена и будьте любезны забыть о том, что когда-то жили с ними там, — надменным тоном произнес он.

— Но Нан с Джозефом заботились обо мне много лет! И я не могу относиться к ним, как к каким-то оборванцам, только потому, что я стала леди Чейс, — с негодованием возразила Шарлотта.

Вивиан, с опухшим после бурно проведенной ночи лицом, бросил на нее недовольный взгляд.

— Вы будете делать то, что я вам велю.

Шарлотт почувствовала, что сердце ее забилось сильнее.

— Но засвидетельствовать им мое почтение — это мой долг.

— Ваш долг — это я, и один только я… — прогремел Вивиан.

Но Шарлотта немедленно парировала:

— Я отказываюсь причинять боль моим добрым и славным друзьям. Я зайду к ним и тем самым докажу, что я по-прежнему любящая их Шарлотта!

На мгновение воцарилась тишина, затем Вивиан с ледяной усмешкой промолвил:

— Вы, верно, забыли, что я — хозяин Клуни. На чьей бы стороне ни стояла моя мать, вы должны выполнять то, что мне угодно. И вы будете это выполнять! Если вы осмелитесь хоть близко подойти к Форбзам, я уволю их и найму новых смотрителей.

— О, — выдохнула Шарлотта. — О Боже, я не хочу, чтобы с ними такое случилось! Они любят свой дом и всегда превосходно исполняли свою работу. Ну почему, почему вы запрещаете мне видеться с ними?

— Потому что следует забыть о том, что вы когда-то были ничем в своем Пимлико и вас привезли сюда как обычную служанку; то есть мне угодно, чтобы вы были достойны уважения моих друзей.

— Неужели меня не будут уважать, помня о том низком положении, что я когда-то занимала? — настойчиво спросила она.

— Идите к черту! — рассвирепел Вивиан. — Делайте то, что я приказываю, или сегодня же вечером Форбзов известят об увольнении.

Очень хорошо зная мужа, она поняла, что он может выполнить свою угрозу. Вот так ужасно начался этот день. Она не сможет даже ничего объяснить Нан, ибо, сделав это, ослушается мужа. Все утро она думала о Нан, ожидая ее прихода, ненавидя даже мысль о том, как глубоко будет обижена и разочарована славная женщина, когда ей откажут в визите.

Затем началось чаепитие.

Шарлотта стояла в дверях рядом с мужем и встречала гостей, которые обменивались с ними рукопожатиями и торжественно проходили к дивану, на котором в накинутой легкой кашемировой шали сидела вдовствующая миледи.

От непогоды настолько похолодало, что и в доме тоже стало прохладно. В затопленных каминах начали потрескивать дрова. Казалось, осень окончательно вступила в свои права.

Как ее светлость и ожидала, все прибывшие на прием оживленно и взволнованно обменивались первыми впечатлениями от знакомства с молодой женой Вивиана Чейса.

Доброжелательно настроенные гости с пониманием приняли объяснение причин столь стремительной свадьбы и то, что она произошла в тайне, поскольку врачи опасались за жизнь ее светлости. Но злые языки нашептывали, что для столь поспешного бракосочетания могли иметься иные причины.

Все знали о воспитаннице леди Чейс, но мало кто был с нею знаком. И как это необычно, думали многие, что богатый и высокородный лорд Чейс вдруг женился на девушке столь низкого происхождения. Тем не менее все соглашались с тем, что Элеонора Чейс души не чаяла в Шарлотте, находя ее весьма умной и образованной. И хотя девушка не была высокого происхождения, она, безусловно, производила впечатление. Она выглядела леди до мозга костей и вела себя с исключительной светскостью. Ее манеры были утонченными и даже рафинированными. Правда, она выглядела старше семнадцати лет из-за своей немного полной груди. Дамы бросали завистливые взгляды на ее платье, ибо на этот прием (по выбору свекрови) она надела одно из самых красивых, хотя и неброских платьев, что соответствовало самой последней парижской моде. Сделанное из белого муслина с шитьем, оно имело глубокий вырез в корсаже и множество оборок из шуршащего материала на турнюре. К ее высокому шиньону были приколоты белые цветы, а длинные локоны каскадом ниспадали на затылок. Шарлотта была бледна, но ее огромные глаза сверкали под тоненькими дугами бровей. На лице — выражение невинной юности и непорочности, которую Вивиану не удалось испортить.

— А она необычайно красива, — перешептывались мужчины.

— И не так наивна, как выглядит, — говорили более проницательные из женщин, когда все расселись по углам гостиной с чашечками чая.

Несколько почтенных матрон, весьма разочарованные тем, что так и не сумели заполучить Вивиана в мужья своим дочерям, были менее снисходительны.

Какая чепуха, говорили они друг другу, вся эта интеллектуальность. Интеллектуальные женщины всегда подозрительны. Истинное назначение женщины в доме — командовать прислугой и (осторожное покашливание) детской.

Одна проницательная дама, которая глубоко чтила вдовствующую леди Чейс и никогда не доверяла Вивиану, уже почти склонялась к предположению, что, поскольку молодой Вивиан «настоящий повеса», возможно, его мать задумала его брак с молодой невинной девушкой, чтобы заставить его остепениться.

Тем не менее многие из тех, кто явился на прием, чтобы найти в невесте какие-нибудь недостатки, вынуждены были признать, что Шарлотта очаровательна и интересна. Казалось, она могла говорить на любую тему, равно как была необыкновенно красива. И все засылали молодоженов поздравлениями.

Однако гости единодушно опасались за состояние вдовствующей миледи. Она выглядит совсем больной, говорили они. Все отлично понимали, что ей недолго осталось пребывать на этом свете! И из-за этого обстоятельства, по словам миледи, и произошла столь поспешная свадьба ее сына с Шарлоттой Гофф.

Мисс Ида и Мэри Фоук, которым было немногим за шестьдесят, с ног до головы одетые в траур, который никогда не снимали со времени смерти принца Альберта, «на радость» Вивиану задавали очень много всяких неудобных вопросов. Раз или два ему пришлось с трудом изворачиваться, ибо это были и вправду непростые мгновения. Сидя по бокам от него, пожилые леди, прямые, как кочерга, ерзали на краях своих стульев и писклявыми голосами без конца обращались к молодому человеку, которого обе беспредельно обожали.

Почему произошел этот внезапный брак с женщиной, которая ничего из себя не представляла?

Почему их не поставили об этом в известность?

Что склонило леди Чейс дать свое согласие на этот брак, когда Вивиан еще находился в Оксфорде?

Вивиан отвечал на все эти вопросы свободно, причем давая весьма убедительные объяснения. Мисс Ида и Мэри Фоук цокали языками, выражая неодобрение, но в конце концов подсластили пилюлю своего подозрения, неохотно признав, что молодая супруга милорда восхитила их. Хотя обе старухи по-прежнему считали, что он мог сделать партию и лучше.

Шарлотта до смерти боялась этих зловещих женщин. Она чувствовала, что они видят ее насквозь и наверняка догадываются о ее состоянии. Когда они подошли к ней, она смертельно побледнела. Однако положение спасла ее светлость, подозвав обеих кузин к себе. С очень серьезным видом и весьма тактично миледи направила острие их критической атаки на Вивиана.

— Мой сын влюбился, — спокойно проговорила она. — Короче говоря, дорогие кузины, очень скоро меня призовут к Судейскому Креслу. И перед уходом из этого бренного мира мне хотелось увидеть сына женатым на девушке, которую он избрал. Шарлотта очень милая девочка и сделает его счастливым.

Ближе к вечеру Шарлотта почувствовала нестерпимую усталость. Иногда она ощущала небольшое головокружение. «О Боже, — в ужасе думала она, — только бы не упасть в обморок! Ведь никоим образом нельзя привлекать внимание к моему состоянию. Если я лишусь чувств, Вивиан придет в ярость». Она подошла к нему и прошептала:

— Как вы думаете, я могу найти повод, чтобы на короткое время удалиться? Тут такая сильная духота. У меня кружится голова.

На что Вивиан прошипел ей на ухо:

— Будьте любезны, возьмите себя в руки. Вы должны остаться. Не хотите же вы, чтобы кто-нибудь догадался, вы, маленькая идиотка?!

И она осталась, встав как можно ближе к окну, нервно сжимая в руках ридикюль, сплетенный из искусственных незабудок. Она чувствовала удушье. «Надо прекратить носить корсет», — подумала она и с силой прикусила губу, чтобы хоть как-то одолеть слабость, тяжким грузом наваливающуюся на нее.

Тут она почувствовала, что до ее плеча дотронулась чья-то ласковая рука, и, повернувшись, увидела одно из самых красивых лиц, какое когда-либо видела в жизни. Лицо принадлежало женщине старше ее, одетой в серое кружевное платье и мантилью. На ней была маленькая шляпка с плюмажем.

— Я заметила, что вам немного нездоровится, — проговорила женщина мягким ласковым голосом. — Эти приемы всегда так утомительны для невесты. Могу я попросить вас показать мне портреты, находящиеся в вашей галерее? Не сомневаюсь, что там вам станет намного лучше. Ведь в галерее куда прохладнее.

— Это так любезно с вашей стороны, — отозвалась Шарлотта.

И, благодарная этой проницательной леди, она пошла вместе нею через душную, заполненную людьми гостиную.

В галерее стояла позолоченная парчовая софа эпохи Людовика XV. Новая знакомая настояла на том, чтобы Шарлотта села, и протянула ей изящный флакончик с нюхательной солью.

— Вы так добры ко мне, — прошептала Шарлотта, нюхая соль и закрывая глаза. — Должна признаться, чувствую я себя прескверно. Пожалуйста, назовите мне ваше имя, а то, боюсь, я запамятовала.

— Меня зовут миссис Марш… Флер Марш. Я приехала сюда с нашими добрыми друзьями, сэром и леди Гловер. Мы сейчас гостим у них в Хэмфилд-Корте.

— Ну конечно же, — проговорила Шарлотта, постепенно оправляясь. — Ваш муж — знаменитый художник.

Миссис Марш улыбнулась.

— Не знаю, как насчет знаменитого художника, но человек он прекрасный, по крайней мере на мой взгляд.

Как Шарлотта позавидовала этой женщине! Ведь она ясно видела, что миссис Марш обожает своего мужа. Любовь так и светилась в ее глазах, и каких волшебных глазах, подумала Шарлотта. Какие у них необычные форма и цвет! Фиалково-синие глаза… Наверное, ей по меньшей мере пятьдесят, ибо ее золотисто-рыжие волосы кое-где тронула седина, а на красивом лице заметны морщинки. Но все же она обладала какой-то неземной красотой, и что-то в ее поведении было таким, что сразу привлекло к ней Шарлотту.

— Я совсем немного разбираюсь в живописи, если не считать того, что узнала от свекрови, — робко произнесла Шарлотта, — но часто слышала и читала о портретах мистера Марша.

— Как только мой муж увидел вас, он сказал, что ему хотелось бы вас написать, — заметила миссис Марш. — Вы не смогли бы попозировать ему? Думаю, что лорд Чейс очень обрадуется… — С этими словами миссис Марш обвела рукою огромную галерею. — Я уверена, ему захочется, чтобы ваш портрет висел здесь, среди портретов его предков.

Шарлотта не проронила ни слова. Она даже вообразить себе не смогла бы, что Вивиан захочет иметь ее портрет. Миссис Марш тоже молчала. Когда она впервые взглянула в глаза молодой невесты, то подумала, что они слишком печальны для такой молоденькой женщины, которая, кроме того, только что вышла замуж. И она сказала об этом Певерилу, заметив, что, по ее мнению, молодая леди Чейс несчастна. Теперь же она не сомневалась в этом. Флер Марш, вспомнив о мучениях своего первого замужества, об ужасах, встретивших ее в замке Кадлингтон, где она была обязана развлекать друзей барона как его супруга, почувствовала глубокое сострадание к новобрачной. Ведь большинство браков делалось не на Небесах, как у них с Певерилом. Вовсе не все мужчины так прекрасны и галантны. Она была замужем за Певерилом тридцать пять лет, и они по-прежнему очень любили друг друга.

Что за тайна скрывается в полных отчаяния глазах леди Чейс? В отличие от остальных гостей, только Флер, которой самой довелось испытать адские муки, подозревала здесь какую-то трагедию.

— Вам надо приехать в наш дом, в имение Пилларз, — сказала она Шарлотте. — Мы живем совсем рядом с границей графства, неподалеку от Эппинга. И будем счастливы, если вы с лордом Чейсом приедете погостить к нам на несколько дней. Сейчас начался сезон охоты на куропаток, а у нас превосходные охотничьи угодья.

— Боюсь, мой муж — небольшой любитель охоты, — печально заметила Шарлотта.

— Что ж, мой муж Певерил тоже не очень-то любит это занятие, — с улыбкой проговорила миссис Марш. — Ведь он художник. Это мой отец сэр Гарри Роддни обожал охоту. Пилларз — дом моего детства. С ним у меня связано много прекрасных воспоминаний.

Шарлотта кивала, не глядя в лицо собеседнице. Она словно находилась в каком-то оцепенении. Ведь у нее тоже были любимые воспоминания — те четыре года, которые она провела в Клуни и училась у леди Чейс, пока миг безумной страсти не перевернул всю ее жизнь.

— Мне хотелось бы когда-нибудь поведать вам романтическую историю моих родителей и нашего старого дома, — продолжала миссис Флер Марш.

— Возможно, когда-нибудь и я расскажу вам свою историю, — тихо проговорила Шарлотта.

— В любом случае, прошу вас, дорогая, считайте меня вашим другом, — беря руки Шарлотты в свои, сказала миссис Марш.

Доброта этой очаровательной седоватой маленькой женщины растопила лед, сковывающий сердце Шарлотты. И она с чувством пожала ее руку со словами:

— Вы несказанно добры ко мне, миссис Марш.

Внезапно в галерее появился Вивиан. Флер сразу заметила, что при виде него Шарлотта нервно вскочила на ноги, заметила, как сильно напряглось ее тело, когда он медленно направился к ним. Что-то такое было в бирюзовых глазах молодого человека, отчего Шарлотта оробела. Несмотря на красивую внешность Вивиана, Флер почувствовала в нем что-то отталкивающее. Помимо прочего, она обратила внимание на то, как скованно держалась новобрачная, когда Вивиан обнял ее за талию.

«Он все это делает, чтобы произвести впечатление на меня, — подумала Флер. — Но он не нравится мне, а это бедное дитя выглядит так, как выглядела я, когда чудовище, за которым я была замужем, касалось меня».

Вивиан, манерно растягивая слова, проговорил:

— Прошу прощения, миссис Марш, но я должен увести мою дорогую Шарлотту. Ей надо попрощаться с некоторыми гостями, покидающими нас.

Флер повернулась к Шарлотте и учтивым тоном произнесла:

— Не забудьте, мы с мужем будем очень рады видеть вас у себя в имении.

Какое-то время Флер стояла одна в прохладной галерее. Она не особенно стремилась присоединиться к гостям, ей хотелось побыть в одиночестве и подумать. Только что она осознала, что столкнулась с трагедией в жизни новой леди Чейс.

Однако спустя несколько минут она подошла к мужу, который уже разыскивал ее.

Сейчас Певерил Марш представлял собой хорошо сложенного стройного мужчину с вьющимися седыми волосами. По-прежнему в его внешности оставалось что-то мальчишеское, хотя при близком рассмотрении на его лице можно было заметить множество морщинок. Уже несколько лет его одолевали приступы ревматизма, сопровождающиеся сильными болями. Он немного сутулился. Но никогда не жаловался и по-прежнему много работал в мастерской. Его излюбленным занятием была живопись, а самым любимым человеком во всем мире — жена. Приблизившись к Флер, он поцеловал ей руку и произнес:

— Вы покинули меня почти на час. И этот час показался мне целой вечностью.

Сказав это, он улыбнулся.

— Дорогой мой Певерил, — промолвила она, кладя голову ему на плечо.

Он посмотрел на эту любимую головку. Когда-то она напоминала ему осень во всей ее красе, и он несчетное число раз писал ее. Однако и сейчас, когда она постарела, любил ее не меньше.

Флер заговорила с ним о молодой леди Чейс. Рассказала о своей невольной неприязни к Вивиану и о странном интуитивном ощущении, что Шарлотта несчастна.

— Как и я, когда вы впервые увидели меня, Певерил, — закончила она свое повествование, крепко сжимая руку мужа.

— Ну полно, дорогая, — произнес он. — Не надо позволять прошлым печалям расстраивать вас, любимая моя.

Она прикусила губу. Певерил Марш с тревогой смотрел на жену. Он знал, как ей бывает тяжело, когда наступают минуты ее горьких воспоминаний о кошмарном прошлом, о том, что случилось с нею более тридцати лет назад. Этот ужас оставил нестираемый след в ее душе. И Певерил очень сожалел об этом и горевал вместе с ней. Когда они стояли так, рука об руку, он словно следовал за ее печальными мыслями. Не было бы ложью сказать, что иногда он тоже вспоминал каждую деталь этого страшного прошлого. В такие мгновения словно рябь появлялась на поверхности их нынешней спокойной и счастливой жизни.

Для обоих стал незабываемым тот день, когда тридцать шесть лет назад Флер, несчастная дочь сэра и леди Роддни, впервые переступила порог замка Кадлингтон. Тогда ее в качестве своей молодой жены внес в замок на руках барон Дензил Сен-Шевиот, один из самых зловещих и порочных людей своего времени. В то время Певерил, будучи юношей и протеже могущественного барона, написал первый и лучший в своей жизни портрет, который изображал баронессу. Молодая баронесса и многие другие пострадали тогда от маниакальной ярости барона после рождения и смерти его сына. Предмет этой трагедии стал табу в семье Певерила. Ибо даже по прошествии очень долгого времени Флер не могла выносить упоминаний об этом. Бедный младенец, которого она так и не увидела (ибо он родился мертвым, как ей сообщили), был с явно африканской кровью. Эта кровь досталась ему от прадедушки Флер и передалась через ее мать, леди Роддни, ибо ее некогда звали Фауной и она была невольницей квартеронкой. Впоследствии она стала женой маркиза де Шартелье, а после смерти маркиза вышла замуж за сэра Гарри, и у них родилась Флер, их единственное дитя.

Супругам Марш было одновременно и горестно и радостно вспоминать обо всем этом: о страшных мучениях Флер Сен-Шевиот, когда она какое-то время жила с жестоким бароном; о том, как барон погиб на дуэли от шпаги ее отца, сэра Гарри, о страшном пожаре, напрочь разрушившем замок Кадлингтон, о ее побеге с Певерилом…

Однако все же восторжествовала Божья справедливость. И уже тридцать пять лет эти истинные влюбленные жили счастливо и спокойно. Гарри Роддни умер десять лет назад, совсем старым человеком. Всю свою жизнь он обожал дочь и глубоко уважал зятя, который достиг необыкновенных высот как живописец. Умирая, сэр Гарри тихо произнес имя матери Флер.

— Я иду к ней, к моей возлюбленной Фауне, — были его последние слова.

Маркиз де Шартелье в свое время переименовал ее в прекрасную Елену. Однако Гарри до последнего вздоха называл ее Фауной. Фауна… незабываемое имя, и даже сейчас его вспоминала ее дочь, в конце концов, пусть и слишком поздно, все же узнавшая об африканской крови матери.

У Маршей не было детей. Хотя Флер очень хотелось обзавестись семьей, она после трагических событий прошлого понимала, что ей нельзя думать о детях. Никогда. Флер любила одного человека — Певерила — и часто говорила ему об этом. Но иногда эмоциональный и любящий муж Флер задумывался о том, не оставило ли отсутствие детей чувства опустошенности в ее душе. Он понимал, что где-то в закоулках ее памяти навеки сохранилась глубочайшая скорбь из-за того, что несчастный малыш родился мертвым.

Сейчас Флер, склонившись к нему, сказала тоном, не терпящим возражений, словно ее внезапно озарило некое великое знание:

— Она ждет ребенка… да, да, Певерил, отпечаток материнства уже на ее лице. Эта женщина, с которой я совсем недавно разговаривала, ждет ребенка, и, по-моему, все складывается отнюдь не лучшим образом.

— Ну полно вам, ангел мой, — с улыбкой произнес Певерил. — У вас просто разыгралось воображение. Кроме того, подобные мысли почти всегда возникают при виде молодоженов.

— И тем не менее, — решительно произнесла Флер, — это так. Вот увидите. И знаете, дорогой, мое самое страстное желание состоит в том, чтобы вы пригласили лорда Чейса к нам в Пилларз. Да, вижу, он не нравится вам. Мне тоже, но я должна сделать все возможное, чтобы стать другом молодой леди Чейс. Вскоре вы узнаете, как сильно она нуждается в дружбе.

— Ваше желание — закон для меня, — произнес Певерил, нежно коснувшись губами прохладной щеки жены.

Но до какой степени Шарлотта нуждалась в дружбе Маршей и какова была истинная причина инстинктивных опасений Флер, ни Певерилу, ни кому-либо еще не могло даже присниться во сне.

Глава 16

Август стал для Шарлотты месяцем, наполненным всевозможными переживаниями.

Затем наступил сентябрь.

К счастью, шансов заметить ее беременность было совсем немного. Шарлотта больше не затягивалась в корсет, а умелая портниха шила ей новые свободные элегантные платья, вовсе не теряющие шика. Спустя две недели после чаепития в Клуни все опасения Шарлотты, что соседи холодно примут ее, улеглись. Отовсюду к молодоженам приходили приглашения. В их честь устраивались роскошные званые обеды и ужины. Шарлотта боялась этих приемов, но вынуждена была сопровождать супруга. Конечно, подобное времяпровождение с его условностями не могло радовать Вивиана, однако оно тешило его самолюбие. Ему не приходилось больше опасаться, что женитьба на Шарлотте разрушит его светскую жизнь. Похоже, эта красивая и умная женщина производила на всех прекрасное впечатление.

Если же Вивиану угодно было развлечься на свой лад, к его услугам всегда гостеприимный дом миссис Грешем, надежно укрытый в лесу среди могучих развесистых деревьев. Однако именно сейчас он стал проявлять намного больший интерес к азартным играм, нежели к женщинам, и нещадно проматывал деньги. Внешне соблюдая все приличия и ведя себя очень скромно перед матерью, он мог широко пользоваться ее кошельком.

Шарлотта чувствовала себя прескверно, постоянно опасаясь, что кто-нибудь из светских дам все-таки прознает о ее состоянии.

Однако, когда эти страхи поуменьшились, ее начали преследовать еще большие страхи — за здоровье свекрови. Сейчас леди Чейс часто подзывала ее к своей постели и подолгу не отпускала, будто чувствовала: поскольку она сделала то, что от нее требовалось, теперь могла умереть в любую минуту.

Доктор Кастлби ежедневно являлся к ней утром и вечером. Из Лондона приезжали два выдающихся специалиста в области медицины — лишь для того, чтобы сообщить Вивиану, что для бедной леди Чейс больше ничего нельзя сделать. Она становилась все слабее и слабее, и ее кончина была вопросом нескольких недель.

Втайне Шарлотта надеялась, что надвигающееся несчастье повлияет на молодого супруга и откроет в нем лучшие стороны его души. Сама же она была так опечалена мыслями о скором уходе из жизни любимой покровительницы, что слезы не высыхали на ее глазах. Однако Вивиан воспринимал все это с присущей ему беспечностью и равнодушием. Несколько раз он даже отчитал Шарлотту за то, что она плакала.

— Смерть придет к любому из нас, а моя мать уже немолода, — высокомерно промолвил он. — Ее час настал. И вы не сможете ничего исправить, бродя по окрестностям замка и обливаясь слезами. А ваш покрасневший нос и опухшие веки я нахожу просто неприличными!

Шарлотту вновь поразили необычная жестокость и развязность молодого мужа.

— Неужели вы не любите вашу матушку? — вскричала она, глядя на него в полном недоумении. — Неужели вы не чувствуете горя?

— Моя дорогая Шарлотта, мама еще не умерла, — протянул он в своей обычной манере. — Я берегу свои слезы для этого печального события.

— Вы чудовище! — шепотом проговорила она.

В ответ он просто расхохотался.

За леди Чейс ухаживали две опытные сиделки, одна из них — симпатичная женщина — очень привязалась к больной. Ее хорошо знали в определенных кругах, ибо она была медсестрой в Крыму вместе с Флоренс Найтингейл[29]. В присутствии мисс Паркинсон Вивиан всегда сидел около постели матери и был само обаяние. Он брал белую тонкую руку больной, вздыхая, целовал ее и тихо произносил ласковые слова, которые могли бы тронуть кого угодно, в особенности женщину. Мисс Паркинсон с нежностью смотрела на этого красивого и учтивого молодого человека. И рассказывала о нем своей товарке, говоря, что не видела более нежного и любящего сына, чем лорд Чейс.

— А красив он, как ангел, — романтически вздыхала мисс Паркинсон.

Однако на саму умирающую не производили впечатления представления, которые устраивал ее сын. Увы, с приближением смерти чувства леди Чейс обострились и любовь к единственному сыну, некогда горевшая в ней, сменилась подозрительностью и презрением. Когда он что-нибудь говорил ей, она выслушивала его в полнейшем молчании. День за днем, когда ее навещала Шарлотта, умирающая замечала, как заострились и побледнели черты лица молодой женщины, как она печальна, несмотря на все усилия выглядеть веселой и бодрой. Элеонора Чейс понимала, что все стало еще хуже — женитьба не изменила Вивиана и не могла изменить. Самым горьким и мучительным для Элеоноры было осознавать, что ей придется оставить Шарлотту нести свой крест в одиночестве. И теперь, в этот ранний утренний час, лежа без сна, она спрашивала себя, правильно ли поступила, заставив Вивиана жениться на Шарлотте. Да, она спасла доброе имя девушки. Ребенок родится в законном браке. Но было ли это сделано к лучшему?

Если бы только она могла умереть с чувством, что ее сын будет добр к Шарлотте. Если бы только…

Внезапно леди Чейс услышала крик.

Она попыталась сесть в постели, но ее изможденное, слабое тело лишь покрылось холодным потом.

— Что случилось? Что? — задыхаясь, проговорила она, сбросила с себя шаль и уселась прямо, дрожа и напрягая слух. Ночная сиделка ушла вниз, чтобы принести печенье для утреннего чая. Ханна еще не вставала. Ведь было только начало шестого утра.

Снова резкий, пронзительный крик пронесся по всему огромному дому. И тут леди Чейс узнала голос. Это кричала Шарлотта… крик раздавался из комнат, принадлежащих молодоженам.

Леди Чейс схватилась за сердце.

Что случилось? Какая беда? Шарлотта заболела? В последнее время она выглядела очень скверно; не могло ли это означать, что назревает выкидыш? Если это так, то одна из сиделок должна немедленно бежать к ней, а слуга — отправиться за доктором Кастлби!

И снова раздался пронзительный крик, а следом за ним — смех. Даже не смех, а громоподобный маниакальный хохот. Кровь застыла в жилах миледи.

— Сиделка! Сиделка! — закричала ее светлость что есть силы.

Никакого ответа. Элеонора Чейс, покрываясь холодным потом, уже не сомневалась, что в конце коридора происходит нечто ужасное. Она резко сбросила с себя одеяла и спустила ноги на пол. Это были последние отчаянные усилия умирающей. Не надевая домашних туфель и не накинув шали на широкий, с развевающимися складками белый пеньюар, Элеонора Чейс нетвердой походкой сделала шаг от кровати. Когда она попыталась двинуться дальше, ее сильно зашатало, а пока медленно добиралась до коридора, ей пришлось держаться за стену, чтобы сохранить равновесие. Она шла, тихо всхлипывая и стеная. Ее сердце билось с невероятной силой и так болело, что Элеонора едва могла терпеть. Все же леди Чейс справилась с болью и продолжала продвигаться вперед, не думая о приступе. Ночная сиделка тем временем задерживалась внизу в кладовой, где хранились кондитерские изделия, которые она выбирала на завтрак.

В спальне Шарлотты царил страшный хаос.

Несколько минут назад Вивиан вернулся из дома Ромы Грешем. Он был совершенно пьян и пребывал в злобном и воинственном настроении.

Шарлотта, которая еще спала, внезапно проснулась и увидела мужа, стоящего рядом с постелью и держащего канделябр так небрежно, что горячий воск лился на ковер. Мерцающий свет свечей освещал его вспотевшее бледное лицо. Оно больше не походило на ангельский лик — взору Шарлотты предстали обвисшие губы, мокрые взлохмаченные волосы и прочие следы ночного кутежа. Его красивая одежда была в полном беспорядке, рубашка залита вином, галстук развязан. Вивиан уселся на постель рядом с ней, крепко вцепился в ее одеяло и разразился громким смехом.

— Наверное, я потревожил ваш невинный сон, моя пуритански настроенная женушка, а? — пьяно спросил он.

Шарлотта быстро соскочила с кровати и накинула на себя голубой бархатный халатик. Она выглядела сейчас очень юной и беспредельно печальной. Еще не проснувшись окончательно, она тем не менее смогла говорить спокойно:

— Ради Бога, Вивиан, где вы были?

— Это мое дело. Я не желаю, чтобы ко мне приставали с расспросами.

Теперь, совсем проснувшись, Шарлотта посмотрела на него с глубоким презрением.

— Очевидно, сэр, вы посещаете какую-то скверную компанию?

— Не смейте критиковать меня! Если я немного и поразвлекся, то это вполне естественно. Неужели вы думаете, что я могу жить и дышать в такой рафинированной обстановке, как эта? — Он пьяным жестом обвел холодную, благоухающую цветами спальню, где сильные порывы ветра колебали занавеси на окнах. Шарлотта почувствовала холод и поежилась. Он продолжал: — Да, да, здесь очень холодно! А знаете почему? Здесь холодно с тех самых пор, как эта спальня стала вашей. Воспитывала и растила меня святая, и вот я обнаруживаю, что женился на проклятой ледышке!

Бледная и взволнованная, Шарлотта попыталась утихомирить мужа. Ей хотелось только одного — чтобы больная, находящаяся в другом конце коридора, не услышала громких разглагольствований Вивиана.

— Прошу вас, успокойтесь! — сказала Шарлотта. — Если вам не нравится моя спальня, то у вас есть своя собственная. Пожалуйста, отправляйтесь туда!

Не обращая внимания на эти слова, произнесенные с чувством собственного достоинства, Вивиан с грохотом водрузил канделябр на прикроватный столик. Затем нетвердой походкой подошел к окну и дернул за шнур, раздвигающий занавеси, произведя такой шум, что Шарлотта испугалась, не разбудил ли он кого-нибудь в доме.

— Я люблю тепло, — произнес он. — Тепло и веселье… А еще люблю, когда женщина из плоти и крови страстно зовет меня к себе! Да, да, именно — женщина из плоти и крови, а не какая-то ледышка!

Шарлотта промолчала. Она почувствовала сильное сердцебиение. Ее очень беспокоил Вивиан и его нынешнее состояние. Она видела его пьяным и раньше, но никогда в таком плачевном состоянии. Ибо сейчас он был совершенно не в себе от выпитого. Конечно, ей было известно, что иногда он куда-то уходит из дома и не возвращается до утра. Но прежде он никогда не врывался в ее комнату и не будил ее. Сейчас она видела, что он почти обезумел от крепкого вина, которого влил в себя, очевидно, более чем предостаточно.

«Хоть убейте, я не знаю, куда он ходит по ночам и где так напивается», — с отчаянием думала Шарлотта.

Она считала счастьем, что, пребывая в Клуни, не общается с компанией Вивиана. Однако испытывала глубочайшие страдания из-за презрительного отказа Вивиана разрешить ей навещать приемных родителей. Дважды она тайно и только на несколько минут встречалась с Нан в парке, пытаясь дать ей хоть какое-нибудь деликатное объяснение. Однако славная женщина была глубоко обижена тем, что Шарлотта больше не приходит к ним. Шарлотта же никак не могла объяснить Нан, что все это происходит не потому, что сейчас она занимает столь высокое положение, а из-за них с Джозефом.

Она великолепно исполняла свою роль знатной леди, но в душе оставалась простой девушкой, которая пыталась сделать все ради любви и которой в этой любви было сейчас отказано.

Вивиан снова, пошатываясь, вернулся к жене и, покачиваясь на каблуках, стоял, вперившись в нее мутным взором.

— Проклятая лицемерка! Ты ведь не всегда была такой ледышкой, не правда ли? — проговорил он с улыбкой, от которой мороз прошел у нее по спине.

Она в отчаянии думала о том, позволит ли он ей когда-нибудь забыть о трагической страсти, которая привела ее к теперешнему положению. Сейчас она вспоминала о его поцелуях и ласках не иначе, как с отвращением. Ибо всем своим поведением он уничтожил в ней любовь, привязанность и романтическое отношение к нему.

Посмотрев на часы возле кровати, она сказала:

— Через полчаса проснутся слуги. Может, вам лучше отправиться в постель и постараться уснуть, Вивиан?

— А, значит, вы хотите избавиться от меня? — с пьяным упорством громко спросил он.

Она отшатнулась от него.

— Умоляю вас, идите к себе!

— К черту! — заорал он. — Моя жена будет вести себя как моя жена, если я пожелаю этого!

— А если нет? — прошептала она.

— Ваши желания мне безразличны. Вы живете в моем доме, и я ваш муж и господин!

— Вивиан, ваша матушка услышит… — начала Шарлотта.

— Ваша матушка, ваша матушка! — глумливо передразнил ее он. — Вы вечно натравливаете на меня мою мать. А она тем временем постоянно напоминает мне, что у меня есть любимая маленькая женушка. Меня тошнит от вас обеих!

Он резко нагнулся к ней, схватил ее за руку и начал выворачивать ее с пьяным упорством. Его разум помутился от вина. Сейчас ему хотелось только одного — доказать свое господство над этой красивой женщиной, которая с ненавистью и презрением смотрела на него. Да как она смеет так смотреть?

— Вы узнаете, кто в доме хозяин! И я растоплю этот лед! — заплетающимся языком пробормотал он и снова вывернул ей руку, на этот раз так больно, что Шарлотта не выдержала и закричала. Этот крик и услышала Элеонора.

Между ними завязалась постыдная борьба, которая запомнилась Шарлотте надолго. Этот черный день впоследствии не выходил у нее из памяти. Вивиан безжалостно рвал на ней халат. Когда они боролись, он всем своим весом навалился на нее. Падая, она ударилась о столбик кровати и снова закричала от боли. Он с животным остервенением целовал ее губы. Она, рыдая, кричала:

— Ради Бога, Вивиан, о, ради Бога, не надо!..

— Я хозяин в своем доме, и моя жена должна знать это! Всегда! — произнес он и разразился диким хохотом, швыряя ее поперек кровати. Тонкие кружева на ее шее превратились в лохмотья. Она лежала, тяжело дыша. Задев лицом острую резьбу столбика, она глубоко порезала щеку, и теперь та кровоточила. Шарлотта пыталась подняться, но Вивиан придавил ее своим телом. Ее пальцы вцепились в атласное одеяло и оторвали оборку льняной наволочки на одной из подушек. Словно сам сатана ворвался в покой и умиротворенность этой тихой спальни. Когда она снизу вверх смотрела в лицо Вивиана, ей казалось, что над ней нависла страшная дьявольская физиономия.

— Вы и вправду сошли с ума! — кричала она вне себя.

— Сошел я с ума или нет, но вы уясните себе, что нельзя перечить мужу! — проорал он и с размаху ударил ее по лицу.

Она громко запротестовала:

— Ради Бога, разве вы забыли, что я жду ребенка?..

— Вивиан! — раздался еще один протестующий голос. Это был взволнованный голос Элеоноры Чейс, стоящей на пороге. Теперь она лишь слабо стонала.

Молодой человек стремительно вскочил на ноги. Его сильно шатало. Он напряженно всматривался в появившуюся в дверях фигуру, но алкогольные пары затмевали его взор. Наконец ему удалось сосредоточить взгляд, и он увидел смутный силуэт матери в чем-то белом. Она в ужасе смотрела на него. В ее глазах стоял убийственный укор. Держась за дверную раму, чтобы не упасть, она перевела взгляд с сына на лежащую на кровати Шарлотту, которая, уткнувшись лицом в подушку, горько рыдала.

— Итак, значит, вот до чего дошло, — угрюмо произнесла леди Чейс. — До этого. Возможно, Всевышний и простит тебя, но я, сын мой, никогда!

С этими словами ее светлость тяжело повалилась на пол. Да, это были последние слова в ее жизни! Вивиан кинулся к лежащей матери и опустился рядом с ней на колени, моментально отрезвев. Когда он перевернул тело и посмотрел в широко раскрытые и неподвижно уставившиеся в одну точку глаза матери, понял, что она мертва.

Впервые в жизни он испытал страх и угрызения совести. Его сердце замерло, зубы стучали. А в голове все раздавались последние слова, сорвавшиеся с губ матери:

«Возможно, Всевышний и простит тебя, но я… никогда».

— Мама, — хрипло проговорил Вивиан. — Мама, ну скажи же мне что-нибудь. Мама, я не знаю, что мне делать! Я ходил в гости и слишком много выпил. Мама, клянусь, с этой минуты я буду делать все, чтобы ты поверила в мое раскаяние! О, дорогая мама!.. — Он запнулся и стал в отчаянии целовать остывающие руки.

Но Элеонора Чейс лежала молча. Блеск в ее глазах медленно угасал. Она никогда не увидит и не услышит своего сына, стоящего подле нее на коленях.

Шарлотта начинала осознавать, что случилось. Она в ужасе встала на колени рядом с мужем и обратилась к миледи с мольбою:

— О мама, милая матушка, это я — Шарлотта… поговорите с нами, — умоляла она.

Тем временем проснулся весь замок. В ужасе обнаружив, что постель миледи пуста, в опочивальню Шарлотты ворвалась ночная сиделка. Вместе с ней вбежала Ханна в наспех наброшенном на голову платке. Они замахали на Вивиана и Шарлотту руками, делая им знак, чтобы те отошли. Ханна нагнулась над миледи, приподняла ее безжизненное тело и стала укачивать ее, словно ребенка. На смертельно бледном неподвижном лице уже появилось трагически строгое выражение, свойственное покойникам. Верная старая служанка, обливаясь слезами, кричала:

— О миледи, о Господь всемогущий, миледи!..

— Увы, увы! — прошептала ночная сиделка, бессмысленно ощупывая запястье миледи. — Что случилось? Что заставило ее прийти сюда, милорд? Боюсь, это напряжение и убило ее!

— Да, да, что случилось, милорд? — вторила ей Ханна и обвиняющим взором посмотрела на Шарлотту, которая стояла на коленях. Слезы стекали по ее щекам.

Молодые люди переглянулись. Теперь они смотрели не на ее светлость, а друг на друга. На левой щеке Шарлотты темнел отвратительный кровоподтек, выступила кровь, которая медленно капала на пол. Но, казалось, никто не замечал этого. Вивиан, теперь совершенно трезвый, заговорил. Он начал трусливо обвинять ночную сиделку:

— Мою мать нельзя было оставлять одну! Наверное, ей стало плохо, и она пришла сюда, чтобы разбудить нас. Вы не выполнили своего долга, мадам!

— Я оставила ее всего лишь на минуту, — оправдывалась сиделка с широко раскрытыми от страха глазами.

— Ханна, пошлите за доктором Кастлби, — сказала Шарлотта.

— Уже слишком поздно, — всхлипывая, отозвалась старая служанка.

— Да, слишком поздно, но все же ему следует прийти.

— Я отнесу маму в ее комнату, — сказал Вивиан. Несмотря на свое жестокосердие, он содрогнулся, когда поднял мать на руки. Она была легкая, как ребенок.

Шарлотта осталась совершенно одна. Дрожа от холода, она села на кровать и закрыла лицо руками. Она была настолько потрясена, что даже не могла плакать. Но, не переставая, шептала:

— О, дорогая матушка, моя дорогая леди Чейс, ну сделай же, Господи, так, чтобы я умерла с вами в этот час!

Но смерть была не для нее, такой молодой и здоровой. И по какой-то иронии судьбы именно в этот момент Шарлотта впервые почувствовала, как внутри нее шевельнулся ребенок. Она лежала под одеялом, поглаживая раненую щеку. Все ее тело страшно болело, а сердце разрывалось от стыда за происшедшее и горя.

Когда спустя несколько минут Вивиан дотронулся до нее и произнес ее имя, она вздрогнула и тихо проговорила:

— Уходите! Оставьте меня в покое!

Он смиренно произнес:

— Шарлотта, дорогая жена моя, я не собираюсь причинить вам боль. Я пришел сюда попросить у вас прощения.

Она оставалась лежать, слишком несчастная, чтобы удивиться такому резкому повороту в происходящем. Снова горячие слезы потоком заструились из ее глаз, пропитывая наволочку.

«Его извинения пришли слишком поздно, — подумала Шарлотта. — Они опоздали на несколько месяцев».

Прерывающимся голосом она произнесла:

— Вы — причина ее смерти. И я не хочу видеть вас. О, уходите, оставьте меня в покое!

Но он оставался на месте и не двигался. Затем присел на край постели. Его лицо посерело, в глазах стояло страдание. Ибо впервые в жизни Вивиан Чейс узнал, что такое — испытывать страх.

— Зачем вы так, Шарлотта, — проговорил он. — Никому не хочется слышать, что он — убийца собственной матери.

Она повернулась к мужу и посмотрела на него заплаканными глазами.

— И тем не менее это правда.

— Это был несчастный случай, — бормотал он. — Я обезумел от вина. Не понимал, что делаю, и не знал, что она слышала все. Я хотел объяснить, но с бедной мамой случилось непоправимое.

— Прошу вас, не говорите о ней, — перебила его Шарлотта. — И не надо спорить со мной, Вивиан. По крайней мере сегодня, в день, когда она умерла… дайте же ей спокойно лежать под этой крышей, или вы хотите, чтобы ваша ненависть и эгоизм преследовали ее до самой могилы?

Он грыз ногти.

— Я пришел принести вам свои извинения. Разве этого недостаточно?

— Вы уже ничем не можете исправить содеянное. Всего будет недостаточно. Перестало биться самое благородное сердце на свете…

— Я исправлюсь… Попытаюсь быть хорошим мужем для вас, Шарлотта, — сказал Вивиан и, полностью утратив контроль над собой, внезапно расплакался, как маленький ребенок.

Шарлотта глубоко вздохнула. Она была настолько удручена, что не могла испытывать жалости к мужу, а то, что он просил у нее прощения, казалось ей сейчас совершенно ненужным. Ей было противно смотреть на него. Элеонора Чейс навсегда покинула этот мир, а вместе с нею для Шарлотты навсегда ушли счастье и привязанность. А также истинная любовь.

Тем не менее Вивиан был так же эгоистичен в намерении продемонстрировать свое раскаяние, как и в своих жестоких поступках. Ему не хотелось оставаться совершенно одному. Он приподнял Шарлотту с подушек и обнял ее.

— Ну скажите мне, только скажите, что я не причинил вреда ни вам, ни нашему бедному ребенку. Скажите, что вы прощаете меня, и давайте начнем все сначала, — просил он, трогательно всхлипывая.

Она с неохотой терпела его объятия, глаза ее были закрыты, тело неподвижно.

— Лучше приведите себя в порядок и спуститесь к доктору Кастлби, — сурово проговорила она.

Он попытался взять себя в руки, затем начал целовать ее пальцы.

— Увы, я поранил вам щеку. Она кровоточит.

— Пустяки, уверяю вас.

— Скажите, что вы прощаете меня и не обвиняете в смерти моей матушки. У нее было слабое сердце, а она поднялась с постели, прошла по коридору, и именно это усилие и убило ее, а совсем не то, что она увидела и услышала в этой комнате.

У Шарлотты просто не хватало сил пускаться в спор. Тут Вивиан добавил:

— Обещайте же, что никогда не станете обвинять меня в этом. Вы не станете этого делать… вы не должны.

Слишком ослабевшая и усталая, чтобы спорить с ним, она пообещала.

Его щеки порозовели, он почувствовал себя явно лучше…

— Ведь мы постараемся стать лучшими друзьями, не правда ли, моя Шарлотта? — очень ласково спросил он.

Она по-прежнему чувствовала, как трудно ей смириться с происшедшим. Слишком внезапной была случившаяся с ним метаморфоза. Но когда Вивиан гладил ее волосы, продолжая говорить о том, что очень постарается исправиться, Шарлотта впервые ощутила нежность с его стороны — впервые с тех пор, как зачала ребенка, — и она уступила. Ведь она была еще так молода и так несчастна, что нуждалась в ласке. И она обняла его за шею.

— Да, да, если вы действительно хотите этого, то и мне очень хотелось бы помириться с вами, Вивиан, — всхлипывая, проговорила она.

— Значит, так тому и быть, — произнес он, целуя ее в лоб, а затем нежно укладывая на подушки. — Отдохните и успокойтесь, дорогая Шарлотта, а я тем временем повидаюсь с доктором Кастлби. И мама с Небес увидит, что я на пути к исправлению. Вы же простили меня, Шарлотта, не так ли?

Какое-то время она молчала. Шарлотта не была дурочкой, но ничего не могла поделать. Она понимала: удивительно доброе настроение Вивиана вызвано скорее его страхом в ответ на последние слова матери, чем истинным беспокойством о ней, его жене. Он боялся Неизвестного. И, зная, что в доме еще находится тело его матери, он хотел задобрить ее дух, витающий вокруг и проклинающий его. Как все хвастуны и задиры, в душе он был трусом. И он взывал к сочувствию жены, к ее моральной поддержке, надеясь тем самым очиститься от грехов. Он не оставил бы Шарлотту в покое, пока не добился бы от нее подтверждения, что она действительно прощает его.

Шарлотта услышала, как он с облегчением вздохнул и произнес:

— Мне надо принять ванну и переодеться.

Шарлотта смотрела на него усталыми глазами.

— Вы и вправду постараетесь любить меня и ребенка?.. Вашего ребенка?.. Ибо я совсем недавно впервые ощутила, как эта маленькая жизнь бьется у меня внутри, — прошептала она.

Он стоял, приглаживая растрепавшиеся волосы, и зевал. Вивиану Чейсу сложно было долго проявлять нежность и сострадание, он снова начинал ощущать усталость и досаду — сказывались последствия оргии в доме миссис Грешем. В то же время он начинал осознавать, что теперь, со смертью матери, весь дом будет полностью в его распоряжении и под его контролем. Этот старый дурак сэр Гарри долго не протянет. Врачи говорили, что он не доживет до конца этой зимы. А после смерти сэра Гарри ничто не будет стоять между Вивианом и его состоянием, кроме семейного поверенного мистера Трубоди, с которым он справится без особого труда — Уильям Трубоди не обладал сильным характером.

Подходя к дверям, Вивиан еще раз громко зевнул и сказал:

— Пожалуйста, запомните, дорогая, если доктор будет спрашивать вас, то во всем виновата ночная сиделка. Это она позволила матушке встать с постели в горячке.

— Но, Вивиан, это же неправда… — начала Шарлотта.

Он резко повернулся. Его бирюзовые глаза были холодны, как лед, движения чрезвычайно надменны.

— Дурочка, вы что, хотите, чтобы, все вокруг считали, будто я убил свою мать? — свирепо спросил он. — Или вы хотите, чтобы эту вину возложили на вас?

Сердце Шарлотты замерло. Казалось, его крепко схватила чья-то безжалостная рука. А ведь всего несколько минут назад оно билось в надежде, что наконец-то она нашла мир и согласие со своим мужем! Сейчас Шарлотта поняла, что этого не будет никогда. Ведь леопард не меняет своей шерсти. Она больше ничего не сказала, а только снова уткнулась в подушку, заливаясь горючими слезами.

Вивиан бодро вышел из опочивальни; ноздри его подрагивали, а на губах играла кривая, жестокая, самодовольная ухмылка.

Глава 17

Холодной ветреной январской ночью 1875 года Шарлотта разрешилась от бремени.

Роди Шарлотта сына, Вивиан, может, хоть немного обрадовался бы и более охотно выказал супруге свое удовольствие. Но, к несчастью для Шарлотты, ребенок оказался девочкой.

Уже пять месяцев Элеонора Чейс покоилась в фамильном склепе в Харлинге. Вивиан очень скоро нарушил свой обет относиться к Шарлотте с любовью и лаской. Казалось, его совершенно не заботило ее состояние, и он не испытывал к ней никакого интереса как к женщине. Хотя он по-прежнему был достаточно благоразумен, желая производить хорошее впечатление на ближайший круг своих друзей. В их присутствии он был весел, галантен и заботлив по отношению к жене, которая скоро стала всеобщей любимицей.

Не успел пройти и месяц после смерти вдовствующей леди Чейс, как Вивиан грубо выгнал Форбзов из их домика. Нан слишком часто видели в обществе новой леди Чейс, и это не могло понравиться надменному милорду. Его не тронули слезы и уговоры жены.

— Я желаю навсегда забыть, что когда-то вы жили в жалкой каморке с этими простолюдинами, — заявил он. — Им придется уйти. Управляющий моим имением нашел для меня нового смотрителя.

Когда Форбзы покидали Клуни, это был горький для Шарлотты день. Несмотря ни на что, она ослушалась Вивиана и отправилась к домику, чтобы проститься с несчастными Форбзами. Нан заливалась слезами. Джозеф сидел молча, с посеревшим от горя лицом. Ведь он самым добросовестным образом работал больше сорока лет на семью Чейс, как и его отец. Нан бросилась к Шарлотте.

— Увы, нам ничего не оставалось, как уйти, ведь его светлость отказывается заплатить нам наши деньги, пока мы не уедем подальше отсюда.

Они пытались найти новую работу в Суффолке, где жил и работал брат Джозефа.

— Я прошу у вас прощения за это несчастье… но в том не моя вина, — рыдая, произнесла Шарлотта в объятиях Нан.

— Мы все понимаем. Главное наше горе — это то, что мы никогда не увидим малыша и не сможем хоть иногда утешать вас, как делали это прежде, — ответила Нан.

С горечью Шарлотта подумала:

«Некому будет утешить меня в будущем… теперь, когда моя свекровь и приемная мать далеко от меня».

И она осталась одна, более одинокая, чем самая последняя служанка в этом огромном доме, где она занимала столь высокое положение. Это были самые ужасные месяцы в ее жизни.

Затем настал день рождения ребенка.

Она испытывала страшные физические муки, которые иногда казались ей просто невыносимыми. Когда начались первые схватки, кто-то из слуг тут же бросился в Харлинг за врачом. Это было в три часа утра. Шарлотта очень страдала от мучительных болей и приходила в себя лишь для того, чтобы узнать, кончились ли ее страдания.

Сиделкой была мисс Диксон, полная веселая женщина лет сорока, которая приехала из больницы св. Томаса. К счастью, Шарлотта сразу полюбила ее. Это была добрая женщина и весьма опытная в своем деле. Именно в такой доброте и нуждалась молодая леди Чейс, когда наступил час родов. Ведь от Вивиана она даже не услышала слов утешения. Когда слуга разбудил его и сообщил, что миледи рожает, он просто перевернулся на другой бок и приказал послать за ним, только когда родится ребенок. И вообще просил не тревожить его «по всяким пустякам», как он выразился.

Когда личная служанка Шарлотты передала ей эти слова, бедная женщина лишь грустно улыбнулась, что не ускользнуло от внимания мисс Диксон. Ибо она давно уже составила свое мнение об этой богатой титулованной супружеской чете. Леди Чейс — очаровательный ребенок, еще не достигший и восемнадцати лет. Его светлость — красивый и покладистый, когда этого желал, — в душе своей был истинный дьявол. Сиделка давно уже поняла, какой подлый характер у молодого человека, и заметила полнейшее отсутствие в нем сострадания к молодой жене. К тому же от слуг она слышала разговоры, что лорд Чейс женился на девушке «ниже его рангом» и что она была всего лишь приемной дочерью смотрителей, которые уехали из замка. Однако сиделка Диксон не обращала внимания на эти слухи. Она знала, что такое добродетель; стоило ей однажды взглянуть на молодую леди Чейс, как сразу же возникла мысль, что миледи стала жертвой трагических обстоятельств. Что же касалось ребенка, то что ж… опытная сиделка ясно видела, что на свет появился прекрасный, хорошо развитый, вполне здоровый и вполне доношенный ребенок. Он весил шесть с половиной фунтов. Однако, к удивлению мисс Диксон, доктор Кастлби настойчиво твердил, что ребенок «семимесячный».

Шарлотта полностью положилась на сиделку во время продолжительных и мучительных родов, занявших целый день и ночь. Ребенок родился к полуночи 16 января.

Шарлотта совершенно обессилела, к тому же она была узкобедрой, а старый доктор имел мало опыта в акушерском деле. Он ничем не смог помочь бедной молодой матери, и вообще было удивительно, что ребенок выжил, а сильное кровотечение не лишило Шарлотту жизни.

За Вивианом посылали несколько раз, но он обратился к своему испытанному средству — бутылке и напился в конце концов до умопомрачения. Он извинялся перед окружающими, что очень волнуется и поэтому не заходит к жене подбодрить ее хотя бы словом. На самом деле ему было ненавистно зрелище чьих бы то ни было страданий.

Получив еще один отказ молодого супруга, мисс Диксон презрительно фыркнула. Прошлой ночью она случайно натолкнулась на хозяина в библиотеке, обнаружив его пьяным в объятиях какой-то девицы, в которой потрясенная сиделка узнала служанку миледи.

Последней каплей для Вивиана стало известие, что родилась девочка. Однако вскоре после рождения ребенка он подошел к кровати жены, посмотрел на нее с улыбкой и поцеловал руку — только ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на мисс Диксон.

— Я искренне рад, что все кончилось, моя дорогая Шарлотта. Ведь какой это был кошмар… — протянул он. — Вы выглядите очень усталой, дорогая.

Едва ли такими словами можно было охарактеризовать истинное состояние Шарлотты. Молочно-белое лицо, неживое, по-прежнему измученное. Огромные глаза, потемневшие от нестерпимой боли, смотрели на красивое сияющее лицо молодого мужа, который должен был бы стать ей поддержкой хотя бы в этот час.

— Простите меня, Вивиан, что эта бедная малышка не наследник, которого вы с таким нетерпением ожидали, — прошептала Шарлотта.

Он отпустил ее руку и прошептал в ответ:

— А что еще можно было ожидать от нашего несчастного брака, мадам? Признаюсь, я глубоко разочарован.

Она прикусила губу. Слезы покатились по щекам. Что же касалось ее чувств, то она была не только разочарована в муже — ее мучила страшная усталость. Ей как никогда требовалась ласка, которой остро не хватало после смерти благородной леди Чейс. Она бы по крайней мере взяла внучку на руки и благословила ее, а к ней присоединилась бы Нан, милая, любимая Нан.

В этот поздний час стоял суровый мороз. Но в огромной опочивальне затопили камин и стало тепло. Занавеси были плотно задернуты. Малышка спала в плетеной колыбельке, отороченной прелестными кружавчиками и атласными лентами. Все вокруг малютки было голубым. И посреди этой голубизны лежало маленькое розовое тельце ребенка, низкий лобик которого напоминал об отце, как и золотистые волосы. Но когда Шарлотта впервые прижала девочку к груди, она заметила, что малышка больше похожа не на Вивиана, а на его мать.

Это крохотное создание было ее собственное, и она полюбит девочку всем сердцем, даже если никто не будет любить ее!

Вивиан оглядел ребенка лишь поверхностным, беглым взглядом. Его злило, что малышка больше напоминает мать, а не его самого. Мисс Диксон также отметила, что у девочки темные глаза.

— Глаза вашей матери, — сказала Шарлотта и выразила надежду, что Вивиан позволит назвать девочку Элеонорой.

— Называйте, как вам угодно. Меня это не интересует, — холодно отозвался Вивиан и вышел прочь.

Шарлотта безудержно плакала. Мисс Диксон подсела к ней и стала увещевать ее, говоря, что она обязана успокоиться ради новорожденной.

Шарлотта кивнула. С трудом подняв руку, она пригладила свои тяжелые волосы, открыв влажный, сильно болевший лоб. В будущем она не предвидела ничего, кроме несчастливой жизни с Вивианом. И ей придется стоически принять свою судьбу — как наказание за слабость, которую она проявила, уступив ему и вступив с ним в незаконную связь. Временами, задумываясь о своем будущем, она приходила в отчаяние.

Одним из ее немногочисленных удовольствий стало общение с миссис Флер Марш. Еще в октябре, а потом в декабре Вивиан согласился отвезти Шарлотту в Эссекс — нанести визит чете Маршей, проживавшей в имении Пилларз. Имение показалось Шарлотте самым прелестным местом, какое она когда-либо видела. Оно было полно очарования и счастья. Сидя у камина в просторной студии Певерила, Шарлотта ощущала в эти минуты умиротворение и воистину считала, что все вокруг прекрасно.

Шарлотту не удивляло, что Вивиан разрешил ей наслаждаться этой дружбой. Марши были слишком спокойными, артистическими и тихими людьми, чтобы отвечать вкусу Вивиана. Красота Флер постепенно угасала. Мужчины не имели ничего общего друг с другом. Однако огромное тщеславие Вивиана сыграло на руку Шарлотте. Ему хотелось, чтобы Певерил написал его портрет. С тех пор как Миллз написал Вивиана еще маленьким мальчиком, не было ни одного портрета хозяина Клуни. А Певерил Марш давно привлекал внимание критиков, которые выделяли его среди остальных художников Англии, считая самым выдающимся. Посему Вивиан соизволил сделать ему заказ.

Когда Певерил заявил, что ему необходимо работать в собственной студии, Шарлотта догадалась, что к этому причастна миссис Марш, и была ей несказанно благодарна. Ведь это значило, что она сможет сопровождать мужа в имение Пилларз и проводить там со своими друзьями множество радостных, напоенных счастьем дней.

Портрет удался на славу. Вивиан был изображен в полный рост в придворном платье. Шарлотта узнала, что и это тоже выдумка Флер, чтобы продлить время сеансов. Похоже, портрет Вивиана был одной из самых выдающихся работ Певерила. Когда холст открыли, взору зрителей предстало прежде всего великолепие золотистых волос, гордые ноздри, удивительные бирюзовые глаза и полные чувственные губы. Портрет производил неизгладимое впечатление на всех, кто его видел.

Как-то утром, когда женщины сидели вдвоем и разговаривали, Флер Марш впервые заговорила о своем прошлом. Она обратила внимание на то, что портрет Вивиана несет в себе некоторые характерные черты первого мужа Флер, барона Кадлингтонского.

Сейчас Флер не сомневалась в характере отношений между Чейсами. Бедная Шарлотта, измученная одиночеством, страстно желала иметь хоть одну живую душу, с которой она могла бы поделиться своей печальной историей. Что она и сделала. Флер нежно обняла ее и, когда Шарлотта попросила ее быть к ней снисходительной, проговорила:

— Мое бедное дитя, у вас нет причин испытывать такие угрызения совести. Вам нечего стыдиться. Ваши муки во имя искупления греха намного больше его самого. Будучи наивной, невинной и простодушной, вы попались на обман, и вас жестоко предали. Ваша любовь превратилась в ненависть, и вовсе не удивительно, что лорд Чейс повел себя так бессердечно и жестоко. Единственное, что могу сказать, — я глубоко уважаю и чту покойную леди Чейс за ее поступок. Это так необычно и указывает на редкую чистую натуру.

— Значит, вы по-прежнему остаетесь моим другом? — со сверкающими от счастья глазами спросила Шарлотта.

— Я всегда буду рядом с вами, когда бы ни понадобилась вам, дорогая Шарлотта, — таков был ответ Флер.

А потом, чуть позже, обсуждая портрет Вивиана, Флер заговорила о своей жизни с первым мужем.

— Талантливая кисть Певерила безошибочно запечатлела истинный характер Сен-Шевиота. Все его самые худшие качества были отражены на том холсте. И я никогда, никогда никому не рассказывала о бароне, о диких вещах, которые он творил со мной. Но раз вы доверились мне, я плачу вам таким же великим доверием.

Так Шарлотта узнала о несчастной молодой девушке, некогда счастливо жившей в своем прекрасном доме вместе с красавицей матерью леди Еленой и сэром Гарри Роддни, ее отцом, который позднее сразился из-за Флер на дуэли и смел с лица земли самого скверного и злого человека во всей Англии — Дензила Сен-Шевиота.

Шарлотта узнала о том, как оказалась убитой радость в жизни Флер, а ведь тогда Флер была ненамного старше ее. И, что еще хуже, ей не дано было познать радость материнства. На нее обрушился ужас несправедливого наказания после смерти младенца. И все от разъяренного и разочарованного барона.

— По крайней мере Вивиан хоть иногда проявляет человеческие качества, а Сен-Шевиот никогда этого не делал, — вздрагивая от воспоминаний, проговорила Флер. — Вы должны надеяться, что ваш ребенок станет огромным утешением для вас, дорогая Шарлотта. Мое же счастье с Певерилом омрачено только одним обстоятельством — я никогда не смогу иметь ребенка. А я очень люблю детей.

Шарлотту несколько приободрила эта беседа, но ее потрясло то, что такой красивой и великодушной леди, как миссис Марш, довелось так жестоко страдать. Ей пришлось согласиться, что Вивиан Чейс не всегда жесток. Когда он хочет, то может вести себя как восторженный, впервые влюбившийся юноша. Беда состояла в том, что добро в его душе слишком редко заявляло о себе.

С приближением родов Шарлотта начала ощущать незримую таинственную связь между нею и ее еще не родившимся ребенком. И была уверена, что, как предсказывала миссис Марш, она обретет в своем ребенке истинное утешение.

Миссис Марш всячески подбадривала Шарлотту, заставляя думать, что ребенок поможет ей справиться с самыми большими сложностями в ее жизни с Вивианом.

И вот сейчас, лежа в постели рядом с новорожденной, Шарлотта почувствовала подлинное умиротворение. Воспоминания о тяжких мучениях, физических и духовных, которые ей довелось пережить до этого, наконец отступили.

Пусть Вивиан не любит свою дочь. Пусть ей, Шарлотте, навсегда придется отказаться от страстной, истинной любви. У нее теперь есть это крохотное, закутанное во фланель создание, которое лежит у нее на руках. Внезапно улыбка искренней радости осветила лицо Шарлотты.

— Элеонора, — прошептала она святое для нее имя, обращаясь к спящему младенцу. — Ты — моя, и никто никогда не отнимет тебя!

В последующие бурные годы она не раз вспомнит эти страстные слова, произнесенные в критический час.

Мисс Диксон, прибирая спальню и расставляя в вазы цветы, присланные домоправительницей, увидела в этот момент выражение лица Шарлотты и была буквально зачарована им. Вечером, находясь внизу, среди остальных слуг, она с радостью сообщила, что, несмотря на все тяжкие испытания, выпавшие на долю миледи, та выглядит просто сказочной красавицей.

Вивиан, всегда очень педантичный в официальных делах и исполнении обычаев, приказал выделить слугам Вина, чтобы все выпили за здоровье его новорожденной дочери.

Все с удовольствием и облегчением выпили, радуясь, что теперь ее светлость находится вне опасности, хотя в доме из бывших слуг оставался лишь старый Перкинс, главный кучер, служивший еще у отца Вивиана. Он всегда сквозь пальцы смотрел на похождения молодого господина.

Вивиан мог положиться на преданность Перкинса, который никогда не откроет рта и никому не сообщит о низком происхождении Шарлотты. К тому же Перкинс боялся ярости хозяина. Он помнил, с какой надменной жестокостью Вивиан уволил Форбзов, а за ними и остальных слуг. Это произошло сразу после похорон Элеоноры Чейс. Вивиан хотел, чтобы никто из слуг ничего не знал о прошлом Шарлотты.

Старая Ханна, которой Вивиан никогда не простил особой роли в его жизни — это ведь она сообщила матери, что именно он соблазнил Шарлотту, — сама покинула замок, как только похоронили миледи. Ее вещи уже были упакованы, и Ханна рассталась с Клуни задолго до того, как Вивиан направил ей свое извещение об увольнении, за что она возблагодарила бы его в самых «хвалебных» выражениях. Вивиану всегда не нравился ее язвительный язык.

Теперь в Клуни была новая домоправительница — шотландка миссис Макдугал, благочестивая и очень набожная. Прежде она состояла на службе у некоей овдовевшей маркизы, недавно скончавшейся. Миссис Макдугал привезла с собой несколько человек из своего персонала.

Эстер, сопровождавшую Шарлотту в ее несчастный медовый месяц, теперь сменила девушка по имени Сюзанна. Его светлость привез ее из Парижа. Сюзанна была отличной служанкой светской дамы, но Шарлотта с самого начала невзлюбила ее. Она догадывалась, что Вивиан не случайно выбрал эту смазливую блондинку-француженку, запретив Шарлотте под каким-либо предлогом увольнять Сюзанну.

— Вы, конечно, знаете все исторические даты и наизусть декламируете вашего любимого Шекспира, дорогая супруга, — с презрительной ухмылкой проговорил Вивиан. — Но для меня вы по-прежнему остаетесь неотесанной деревенской девицей, поскольку вы не ровня мне. А у этой парижанки, которая некогда состояла на службе у высокопоставленной парижской дамы, вы могли бы перенять кое-какие понятия о шике.

Шарлотте пришлось с горечью проглотить и это новое унижение. Ведь заявление Вивиана, что ей следует учиться у служанки, безусловно, было намеренно оскорбительным. Сама Сюзанна всегда была педантично учтива и любезна с нею, но Шарлотте часто казалось, что во взгляде блестящих миндалевидных глаз француженки мелькала насмешка, а порой и жалость. Другая прислуга состояла из миссис Снук, превосходной поварихи, Уильямса, сменившего семейного дворецкого (бывший дворецкий отправился следом за Ханной) и Люси, главной горничной, прислуживающей за столом. Было еще множество разных слуг, горничных, помощниц кухарок и других, кого Шарлотта видела очень редко, если вообще когда-нибудь видела. Однако появился еще один человек, которого она сразу невзлюбила не меньше Сюзанны, — слуга, занявший место Браунинга. Этого молодого человека звали Вольпо. Португалец по национальности, великолепно владевший английским, он был превосходным работником; несмотря на небольшой горб, имел весьма обходительные манеры и гордился своим чрезвычайным тактом. Шарлотте он не нравился не из-за его уродства, ибо она была достаточно добросердечна, просто она считала Вольпо хитрым и лживым. Ее пугали его тяжелые веки, похожие на капюшон, и то, как ловко он подкрадывается, появляясь в самых неожиданных местах, где его никто не ожидает увидеть. Она подозревала, что большую часть времени он шпионит за ней и докладывает обо всех ее действиях милорду. Вивиан же, со своим подлым характером, всегда надеялся раскрыть нечто неблаговидное в поведении жены, в чем потом смог бы ее обвинить. А для этой цели Вольпо был просто незаменим; его верность хозяину была несомненна, но иногда ему приходилось всякими подачками затыкать рот второму слуге, чтобы тот молчал по поводу ночных приключений Вивиана. Вольпо, сам зловредный малый, счел за счастье служить своему хозяину, ибо нашел в нем такую же гадкую и низкую натуру. В любое время, когда хозяин возвращался со своих оргий, Вольпо уже ждал его, готовый раздеть нетрезвого Вивиана и уложить в постель. Он был глух к диким оскорблениям, которыми хозяин в гневе осыпал его, и сохранял свою незаменимость, мертво охраняя все секреты милорда. Однако к ее светлости португалец относился с взаимной неприязнью. Этот злобный человек понимал, что, если бы леди Чейс могла, она давно избавилась бы от него. И он был первым, кто нелестно отозвался по поводу рождения у миледи дочери.

— Жаль, что его светлость не выбрал себе в супруги женщину, которая смогла бы родить ему сына, — сказал он и в ярких красках описал остальным слугам, как скверно воспринял милорд известие о том, что родилась девочка.

Сюзанна была во всем согласна с Вольпо. Ей не нравился горбун, но она до безумия любила его светлость.

Остальные же слуги всегда отзывались о леди Чейс с симпатией. Они полностью соглашались с мисс Диксон и искренне полюбили миледи. Всякий раз, встречаясь с ними, она вежливо и ласково интересовалась тем, как они живут, что было не в привычках большинства знатных леди. Только на днях она передала миссис Макдугал соверен для одной бедной семьи, у которой настали плохие времена. Все домочадцы догадывались, как его светлость ведет себя со своей женой, когда они остаются наедине. Они перешептывались по этому поводу, удивлялись, почему так происходит, и их сочувствие полностью было на стороне молодой хозяйки.

— Да храни Господь ее и девочку, — сильно по-шотландски картавя, говорила миссис Макдугал.

Глава 18

В то же самое утро отец маленькой Элеоноры отправился в Лондон под предлогом болезни его крестного отца. Вивиан сказал жене, что старик послал за ним. На самом же деле случилось так, что сэр Гарри Коделл именно этой ночью испустил дух, что было весьма кстати для Вивиана — ведь смерть сэра Гарри освобождала его от последней частички обременительного контроля над его персоной.

Рождением нежеланной дочери он воспользовался как поводом пропьянствовать всю ночь с двумя молодыми гуляками, его университетскими приятелями. Эта ночь началась с обильного возлияния в доме актрисы музыкальной комедии (любовницы одного известного пэра), затем все продолжилось в мюзик-холле и завершилось в игорном притоне на рассвете.

Вивиан проснулся с тяжелой головой и в пренеприятном расположении духа. Ему хотелось задержаться в Лондоне, ибо дождь лил как из ведра, а замок Клуни в такую погоду бесконечно утомлял его. Но приличия ради он должен был находиться рядом с женой в послеродовой период.

По дороге домой с Вивианом произошел несчастный случай, ставший причиной довольно необычного состояния, которое возымело на него некоторое действие — эффект продолжался примерно около трех месяцев. Происшествие пошло только на благо Шарлотте.

Вивиан возвращался за город в одноместной карете. Он сидел в углу со сложенными на груди руками и, усмехаясь, вспоминал свои ночные приключения. Когда они проезжали Харлинг, дождь прекратился, но бушевал свирепый ветер, и лошади все время оскальзывались на размокшей дороге. Они как раз подъезжали к кладбищу, принадлежащему нормандской церкви. Кучер с силой натянул поводья, чтобы разминуться с едущей навстречу фермерской телегой. Одна из лошадей поскользнулась и попятилась назад. Карету занесло, она покатилась в сторону и перевернулась. От удара Вивиана с силой швырнуло наземь, и из полудремотного пьяного состояния он погрузился в состояние бессознательное.

Когда он стал приходить в себя, то обнаружил, что находится в церкви, куда его занесли прохожие и викарий. Здесь готовились к отпеванию, перед алтарем на подмостках стоял покрытый черным бархатом гроб с телом покойного. В молодом человеке в плаще и с зияющей раной на лбу прихожане узнали лорда Чейса. Одна из плакальщиц начала жалобно кричать и причитать при виде так пострадавшего и такого красивого молодого человека. Она устремилась к нему и, положив его голову к себе на колени, стала носовым платком вытирать кровь.

Кто-то быстро принес нюхательную соль. Церковный староста поспешил послать срочное сообщение в Клуни. Кучер погиб во время аварии, и сейчас его тело лежало на паперти.

Вивиан Чейс, еще не окончательно пришедший в себя, сильно потрясенный, вдруг почувствовал себя как-то странно. Ему внезапно показалось, что плакальщица, ухаживающая за ним, — его мать. И он жалобно застонал:

— Мама!

Женщина полными слез глазами посмотрела на викария.

— Его сиятельство бредит, он зовет мать, — прошептала она.

С первого ряда внезапно вскочила молодая леди и, пристально посмотрев на Вивиана, истерически, пронзительно закричала:

— О, увы! Он умирает! Лорд Чейс умирает!

Эти зловещие слова проникли в затуманенное сознание Вивиана. Он попытался сесть, но в мерцающем свете свечей смог увидеть лишь накрытый гроб. И он решил, что сейчас умрет, а этот гроб предназначен для него. И еще ему мерещилось бледное гневное лицо матери. Да, подумал он, вот сейчас его, приговоренного за грехи к вечному проклятию, низвергнут в пламенные врата ада. Чей-то призрачный, суровый и мрачный голос говорил:

— Наследник Клуни, ты унаследуешь все и ничего… ибо ты потерял свою душу. Умри! Ты больше не сын мне! Ты погрязшее в пороке чудовище, подлый, гнусный соблазнитель и бессердечный отец!

Вивиан в ужасе пробормотал что-то бессвязное и без чувств откинулся на руки суетящихся вокруг него людей.

Глава 19

Шарлотта так никогда точно и не узнала, что случилось с Вивианом тем январским днем. Как только она пришла в себя после известия, что Вивиана без чувств привезли в Клуни, она поняла лишь одно: на нее и замок снизошел благословенный покой.

Мисс Диксон рассказывала ей новости, пытаясь не слишком волновать молодую мать:

— Его светлость сейчас в полной безопасности и находится у себя в постели. Похоже, Вольпо умеет ухаживать за больным. Доктор Кастлби оставил его на попечение Вольпо, пока не приедет специалист. Я слышала, что у него разбита голова и сломана кость бедра. Наверное, когда карета перевернулась, открылась плохо запертая дверца, и его светлость вывалился наружу. А бедняга кучер скончался.

Шарлотта тяжело вздохнула, ее щеки покраснели.

— Увы, бедняга! Мы должны дать какие-нибудь деньги его семье, чтобы хоть как-то компенсировать такое горе. О, бедный Вивиан! — прошептала она. — Мне можно к мужу?

— Конечно же, его светлость не в состоянии двигаться! — сердито проговорила сиделка и добавила: — Но ничего страшного с ним не произошло. Он ранен не смертельно, хотя, вполне понятно, испытывает боль. Наверное, вам приятно будет узнать, что он постоянно твердит ваше имя, словно какое-то заклятие.

Шарлотта с сильно бьющимся сердцем хотела было ответить насмешкой, но спросила просто:

— Неужели?

Ей с трудом верилось, что Вивиан произносит ее имя… он, который оставил дом в тот самый день, когда родился их ребенок. И она никак не ожидала письма, которое час спустя принесла ей Сюзанна. Смазливая француженка выглядела уныло, словно недавно плакала. Присев в реверансе, она протянула Шарлотте конверт.

— Его светлость написал вам, миледи.

— Мне? — удивленно переспросила Шарлотта, отбросив самолюбие.

— Да, — фыркнула Сюзанна и с реверансом же удалилась. Носик ее был не напудрен и покраснел. Его светлость послал за ней, и, когда она попыталась выразить ему сочувствие на свой манер, он, указывая на нее дрожащим пальцем, заорал так, что ей показалось, будто молодой хозяин сошел с ума.

— Вон с глаз моих, девка! — кричал он. — Лучше преклони колена у своей кровати и помолись, как намереваюсь это сделать я. Меня посетил призрак моей матери! Я видел мой собственный гроб, который ожидает меня. И я буду гореть в вечном пламени, если не покаюсь в своих грехах. Как и ты в своих!

Сюзанна какое-то время смотрела на него вытаращенными глазами, затем пулей вылетела из комнаты больного. Встретив на лестничной площадке Вольпо, она рассказала ему о случившемся. Тот ответил ей с сардонической ухмылкой:

— Вздор! И не надо плакать, — сказал он. — Его светлость бредит. Он сам не знает, что говорит. Но он выздоровеет.

Однако письмо, написанное Шарлотте, не страдало отсутствием логики. Почерк, правда, был неровен, а весь листок в кляксах.


Моя любимая жена.

У меня много причин просить у Вас прощения, чего я не осмеливался сделать раньше. Страшные раны, полученные мною во время несчастного случая, не сравнимы с теми, которые я нанес вашей чувствительной душе. Когда я пришел в себя после аварии, в Харлингской церкви мне явилась моя мать. Она показала мне мой гроб, который ожидал меня там. И отказалась принять меня как своего сына. О Шарлотта, помогите же мне избежать мести Всевышнего и презрения моей матери! Простите меня за мои грехи. Примите меня обратно в ваши любящие руки. Спасите меня! Впредь я обязуюсь быть образцовым мужем и любящим отцом нашей маленькой Элеоноры. У вас не будет причин бояться и презирать меня. Как только я достаточно оправлюсь, чтобы вновь соединиться с вами, любовь моя, я снова стану тем Вивианом, который некогда читал вам прекрасные стихи в том изумительном лесу.

Я не успокоюсь, пока не услышу от вас слов прощения. Я просил, чтобы меня перенесли в ваши покои, но этот старый консерватор доктор Кастлби, у которого каменное сердце, боится за мою ногу. Сейчас я ожидаю хирурга из Лондона, доктора Тислтуэйта, который немедленно выехал в Клуни, чтобы заняться лечением ужасного перелома. О Шарлотта, не дайте огню охватить меня! Вы же мой ангел-хранитель! Вы одна можете вернуть меня на путь добродетели. И когда моя мать увидит это, она поймет и простит меня.


Это необычное письмо было подписано размашисто: ВАШ ИСТИННЫЙ МУЖ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ, ВИВИАН.

С трудом веря своим глазам, Шарлотта снова перечитала послание, затем в изнеможении откинулась на подушки. Ее щеки горели, рот приоткрылся.

«Бог мой, что же случилось, что привело к такому повороту событий, заставило его так глубоко измениться? — размышляла она. — Что так сильно подействовало на разум Вивиана? Может, он сошел с ума?»

Тем не менее природное добросердечие и великодушие побудили ее немедленно написать ответ. Сиделка принесла бумагу и чернила. И Шарлотта написала следующее:


Мой бедный Вивиан!

Я весьма сожалею по поводу несчастного случая, произошедшего с вами, и о том, что никак не могу утешить вас. Если бы не слабость моего собственного здоровья, я бы с радостью поухаживала за вами. Но молю Господа, чтобы страхи за ваше здоровье не оправдались. Я охотно прощу и забуду все, что было плохого между нами. Как только мне разрешат, я тут же приду к вашей постели и обниму вас.

Верьте мне, муж мой, мне не надо ничего, кроме жизни в любви и мире с вами, мне тоже очень хотелось бы напрочь зачеркнуть прошлое. Пусть оно никогда больше не вернется к нам, ибо это было бы слишком грустно и печально.

Я страстно молюсь о том, чтобы нам удалось начать все сначала.

Наша малышка улыбается во сне, и я уверена, что эта улыбка обращена к ее страдающему отцу.


Это письмо, переданное в покои лорда Чейса, вызвало у него вспышку нежности. На сей раз он послал Шарлотте письмо вместе с великолепным бриллиантовым кулоном в виде звезды, висящей на красивой золотой цепочке. Шарлотта узнала ее сразу. Она видела этот кулон на леди Чейс, которая рассказывала, что его подарил ей к свадьбе отец Вивиана. С тех пор как ее светлость умерла, кулон был заперт вместе с остальными фамильными драгоценностями в кабинете Вивиана. И он лишь два-три раза разрешил Шарлотте надеть этот кулон, когда в доме бывали гости, ибо желал показать им свою супругу во всей красе. Вивиан писал:


Теперь эта звезда — ваша. Примите ее как знак моей искренности. Ведь я лучше, чем кто-либо другой, знаю чистоту ваших намерений и вашей невинности, которой я доселе, увы, не чтил. Носите же эту звезду, любимое украшение моей матери, на вашей несравненной прекрасной груди и, когда мы снова увидимся, позвольте мне поцеловать ее.


В полном недоумении Шарлотта читала это первое любовное письмо за всю ее жизнь, растерянно трогая кулон на цепочке под охи и вздохи мисс Диксон. Каждый раз, когда отблеск свечей освещал грани звезды, она переливалась всеми цветами радуги. Пока Шарлотте оставалось лишь думать, что Вивиан, верно, сошел с ума. Еще совсем недавно он разговаривал с ней пренебрежительно и презрительно и ни за что не позволил бы так запросто надеть украшение покойной матери.

«Особа столь низкого происхождения недостойна носить такие вещи», — однажды произнес он, желая как можно больнее уязвить ее.

Теперь же он называл ее «любимой» и чуть ли не слезно каялся перед ней во всех грехах. Мисс Диксон старалась успокоить молодую мать, у которой от столь сильных переживаний начала подниматься температура. Старый доктор прописал ей успокоительное и дал подробные объяснения так называемой истерии Вивиана. Милорд получил сильный удар по голове, в связи с чем у него начались довольно странные галлюцинации, о которых он рассказал доктору. К тому же его схватила сильная лихорадка после того, как мистер Тислтуэйт оперировал перелом. Его светлость стонал от боли, обливался слезами, затем трусливо мычал, рассказывая доктору Кастлби о своих страданиях, очевидно, раскаиваясь во всех своих юношеских прегрешениях.

— Похоже, когда он лежал в церкви, ему явился призрак, — сказал Шарлотте доктор, пересказав ей случившееся с Вивианом, о чем Шарлотта уже знала. Она вздохнула и, покачав головой, спросила:

— Как вы думаете, долго ли продлится такое состояние?

Доктор лишь развел руками.

— Кто знает, каким станет лорд Чейс, когда пройдет некоторое время, — сказал он. — Но сейчас нельзя назвать его сумасшедшим, правда, его психика несколько пострадала при аварии. К тому же, похоже, его сильно напугал вид гроба.

Доктор Кастлби никак не мог убедить его светлость, что этот гроб был предназначен не для него. Молодой человек вбил себе в голову, что, пока не изменится его образ жизни, он обречен.

— Но вам ни в коем случае нельзя сильно расстраиваться, леди Чейс, — увещевал Шарлотту доктор. — Ни в коем случае! А то, что его светлость решил вести праведный образ жизни, то, смею заверить вас, это только к лучшему.

С этими словами Шарлотта искренне согласилась.

В течение последующего месяца страстное желание лорда Чейса раскаяться перед женой в прошлых прегрешениях и злобных деяниях, чтобы спасти свою душу, упорно не покидало его.

Шарлотта стала для него лучом света. Он постоянно писал ей письма. Каждое утро присылал букеты из оранжереи, в которые вкладывал нежные записки. Наконец он убедил ее, что именно сверхъестественное посещение его матери привело ко всей этой метаморфозе. Она была полностью сбита с толку, поверив, что теперь Вивиан стал совершенно другим.

Она написала письмо своей подруге миссис Марш, в котором сначала поблагодарила ее за подарок, присланный для ребенка, а потом поведала о своем нынешнем блаженстве:


Дорогая никто сейчас не может быть счастливее меня! И это пишу я, которую в последний раз вы видели столь опечаленной и разочарованной. Несчастный случай, происшедший с Вивианом, совершенно изменил его. И теперь в моем доме воцарился мир (далее она рассказала Флер о подарках, цветах, бриллиантах, об обмене письмами).

Сегодня, в день Святого Валентина [30] , на улице прелестно и солнечно. Снег тает. Моему ребенку уже четыре недели, и это самая лучшая девочка на свете! Ее волосики начинают виться. Глаза уже стали более темными, и, по-моему, маленькая Элеонора будет очень похожа на свою знаменитую бабушку, чье имя она носит. Я спросила Вивиана, можно ли, чтобы вы стали крестной матерью малышки, и, к моей радости, он сразу согласился. Все для моего счастья, сказал он.

О Флер, вы не поверите, как он изменился! Он приказал, чтобы в день крещения нашей малютки был изжарен целый бык, чтобы раздать по куску мяса всем слугам в Клуни. А еще он распорядился дать каждому из них по золотому: и тем, кто работает в замке, и тем, кто — снаружи. Это произойдет 1 марта. Впервые мне разрешили вместе с сиделкой и ребенком навестить Вивиана и посидеть возле его кровати. Между нами произошло трогательное примирение. Он выглядел очень больным и похудевшим, вообще весьма сдал от страданий. Перелом причиняет ему постоянную боль, он с трудом превозмогает ее. И все же еще никогда он не выглядел таким умиротворенным, спокойным, красивым и нежным. Он протянул мне обе руки и промолвил: «Подойди ко мне, сердце мое, моя дорогая Шарлотта, ибо я чувствую, как меня снова обуревает желание приласкать тебя». Он поцеловал меня, взял на руки нашу малышку и добавил: «Прости меня, дитя, за все прошлые грехи. Я стану самым замечательным отцом тебе, таким, каким был твой благородный дедушка».


Миссис Марш ответила нежным письмом, выражая свою радость по поводу того, что наконец-то дорогая Шарлотта обрела счастье. Как только снег окончательно растает и дороги станут проходимыми, они с Певерилом тут же приедут повидать свою крестную дочку.

Однако в разговоре с Певерилом Флер менее оптимистически отозвалась о длинном письме Шарлотты.

— Я не верю такой перемене. Это произошло слишком неожиданно и быстро. Я всегда помню, как близок характер лорда Чейса к характеру Сен-Шевиота. Леопард не может поменять свою шкуру. Боюсь, что Вивиан сейчас раскаивается во всем содеянном просто из страха перед адом. Возможно, в горячке он увидел призрак своей матери, и это потрясло его. Однако я не верю, что добродетель действительно надолго посетила его.

Художник задумчиво кивнул.

— Да, вы правы, когда дьявол болен, он может прикинуться и святым!

— О Певерил, я молю Господа, чтобы на нашу милую Шарлотту не обрушилась в будущем новая беда.

Певерил обнял жену и с улыбкой посмотрел в ее нежные фиалковые глаза, которые никогда не теряли для него привлекательности. Она по-прежнему была его идолом, как в юношеские годы, его Мадонной, которую он боготворил еще в Кадлингтоне много-много лет тому назад.

— Вы слишком впечатлительны, дорогая, — сказал он. — Не давайте страхам по поводу Шарлотты затуманить ваш дух, ибо эти страхи могут оказаться беспочвенными.

Тем временем в Клуни счастье Шарлотты продолжалось. Вивиан даже заверил ее, что готов уволить Сюзанну, и, к радости Шарлотты, девушку отослали обратно в Париж, заменив ее женщиной постарше. Новой служанке было за тридцать. Гертруда, как звали ее, разительно отличалась от Сюзанны, была достойна доверия, к тому же сметлива, опытна в работе и чрезвычайно расчетлива, чем не могла не порадовать хозяина замка. Вивиан просто сказал Шарлотте, что если Гертруда ей подходит, то это все, что ему нужно. Шарлотте хотелось бы также избавиться и от слуги-португальца, но она не решалась попросить Вивиана об этом, ибо тот слишком доверял Вольпо. Ей пришлось признать, что Вольпо великолепно выполняет свою роль сиделки у постели больного и, похоже, беспредельно любит своего хозяина. Внешне он и к ней относился с должной почтительностью. Вольпо был весьма неглуп и ни на секунду не сомневался, что изменения в лорде Вивиане — это не надолго. Для хитрого португальца наступил ненавистный период, он просто терпеть не мог набожную и честную женщину, сменившую Сюзанну, и только ожидал лучшего времени, в наступлении которого был совершенно уверен. Он знал, что дьявол не сможет долго оставаться святым. Тем временем он предпринимал все, чтобы произвести такое же впечатление на миледи, как и на милорда, делая вид, что его единственное желание — быть верным слугою.

Теперь Шарлотта была вновь на ногах, быстро набираясь здоровья и сил. Мисс Диксон, с которой она с грустью рассталась, сменили женщина по имени Нанна и еще одна няня. Им обеим был поручен уход за малышкой. Красивая детская в солнечном восточном крыле замка, когда-то принадлежавшая Вивиану, теперь была оклеена новыми обоями, окрашена в мягкие голубые тона и обставлена изящной детской мебелью. Всюду лежали красивые игрушки, и Элеонора начала свою жизнь под присмотром этих женщин, в которых она нуждалась денно и нощно. Мать продолжала кормить ее грудью, и, хотя Шарлотте хотелось как можно дольше оставаться с малышкой наедине, она была очень рада помощи со стороны двух опытных женщин. Нанна оказалась очень строгой, и порой миледи даже боялась заходить в детскую. Но, поскольку Вивиан все чаще требовал к себе жену, ей надо было находить время и для него. Она могла видеть Элеонору, только когда кормила ее или в короткие минуты купания девочки.

Настал день крещения. Вивиана вынесли в гостиную и усадили на диван. Он очаровал всех гостей своим обаянием и сердечным радушием. Похоже, никто не сомневался в том, что лорд Чейс наконец-то остепенился и стал образцовым мужем и отцом. Шарлотта вся сияла от счастья. В этот прекрасный мартовский день она нарядилась в новое красивое платье из бледно-голубого шелка с пенящимися кружевным воротником, кружевными манжетами и красивым турнюром. Каштановые волосы украшал роскошный бархатный бант. Щеки ее округлились и порозовели, глаза сверкали, как алмазы. Она сидела на диване, держа за руку мужа, являя собою картину счастливого материнства, в то время как нянечка в голубом накрахмаленном чепце и переднике из льна ходила по гостиной, показывая присутствующим ребенка, одетого в прелестную шелковую с кружавчиками одежду для крещения. Дамы при этом издавали восхищенные возгласы.

Маленькая Элеонора попискивала и гукала по дороге в Харлингскую церковь, где ее должны были крестить. Сейчас она покоилась на руках крестной матери, миссис Марш. Певерил уже успел сделать легкий набросок с ребенка и представил его на суд любящим родителям.

Флер сказала, что она никогда прежде не видела столь очаровательную малышку, которой дала свое собственное имя — Флер.

— Элеонора-Цветок, мы так и назовем ее, — произнес Певерил.

Однако восприимчивая и чувствительная Шарлотта заметила легкую печаль в глазах Флер, когда та рассматривала младенца во время крещения. Ее губы дрожали, и Шарлотта подумала: «Сейчас она вспоминает о трагедии, связанной с рождением и смертью ее собственного ребенка. Я же счастлива!»

Впервые за все время общения с Вивианом Шарлотта узнала, что значит чувствовать себя счастливой. Вивиан не выказывал даже намека на свое прежнее поведение. Казалось, от недавнего злобного существа теперь не исходило ничего, кроме добра и благожелательности.

Довольно сложно было подобрать для малышки крестного отца. Вивиан признал, что немногие из его близких друзей смогли бы должным образом соответствовать положению опекуна его дочери. Наконец выбор пал на лорда Марчмонда, на яхте которого Вивиан путешествовал перед своей женитьбой.

Марчмонд, сын и наследник маркиза Энгсби, глостерширского аристократа, был веселый молодой человек двумя годами старше Вивиана, обладающий более ровным характером. Когда он вернулся в Англию и узнал, что молодой Чейс женился на девушке, о которой он даже не слышал, тем более помня клятву Вивиана, что тот останется холостяком, насколько это будет возможно, Сесил Марчмонд был крайне удивлен. Он полюбопытствовал насчет происхождения Шарлотты и, получив уклончивый ответ, больше не расспрашивал приятеля. При первом же знакомстве с Шарлоттой он нашел ее сказочно красивой, ее какое-то детское обаяние и непосредственность очень понравились ему. И он счел за честь впервые в жизни стать крестным отцом. Он привез в