Book: Миллионы в пещере



Миллионы в пещере

Мирра Ефимовна Лилина


Миллионы в пещере



Миллионы в пещере

Повесть М. Лилиной читается легко. Сначала может показаться, что она напоминает книги, столь любимые героем повести, в которых рассказывается, как люди находили клады и сразу становились богатыми. Начитавшись таких приключений, добропорядочный лавочник прошлого столетия однажды вылетел в трубу своего камина, таинственным образом попал в пещеру, полную сокровищ, и… переселился в середину двадцатого века. Галантерейщику Гилю Туку, быстро приспособившемуся к непривычной обстановке, удается занять ведущее место среди крупнейших промышленных и финансовых магнатов.

Однако внешняя завлекательность авантюрного сюжета здесь только литературный прием, беллетристическая «хитрость», незаметно вовлекающая читателя в круг серьезных интересов и размышлений. Чем увлеченней мы следим за превратностями судьбы Гиля Тука, тем явственнее возникает у нас как бы встречный поток мыслей о катастрофических противоречиях капиталистического общества, уже не только тормозящего прогресс человечества, но и угрожающего существованию жизни на земле. Вы замечаете, наконец, что увлечены не сменой необычайных приключений, а острой сатирой.

«Миллионы в пещере» интересны как попытка возродить незаслуженно забытый жанр сатирического памфлета. И в соответствии с традициями этого жанра здесь широко используется литературная условность - пародия и ирония, причудливый гротеск и фантастика Это не произвол авторского вымысел Фантастические образы и события повести рождают целый ,ряд жизненных ассоциаций, заставляют вспомнить многие крупные и мелкие события последнего десятилетия. Нарушая внешнее бытовое правдоподобие, сатирический гротеск лишь обнажает фантастическую, порой чудовищную нелепость политики империалистов, реальные факты из истории «холодной войны».

Со страниц повести встает целая галерея гротесковых фигур: хищных дельцов, «атомных» генералов, фашиствующих политических авантюристов и реваншистов.

Есть основания надеяться, что повесть М Лилиной будет читаться с живым интересом. Хочется верить, что недалеко то время, когда злободневный сатирический памфлет в нашей литературе займет достойное место.

А. Безыменский






- Посмотрите, сын мой,- сказал он,- вот этот безумец откусил нос своему сраженному врагу, а вот тот раздавил голову женщины огромным камней.

- Я вижу, - ответил Бюлок. - Они создают право, они основывают собственность, принципы культуры, устои общества и основы государственной жизни.

А. Франс

Глава 1


Я ПОПАДАЮ В ЧУЖОЙ ВЕК И СТАНОВЛЮСЬ МИЛЛИОНЕРОМ

Было так: я жил в славном государстве Виспутия, что расположено на самой середине Изумрудного океана. Портовый город Элле, где я родился, был населен главным образом моряками. Но в моей семье моряков не было, из рода в род Туки были коммерсантами.

Я унаследовал от своего отца галантерейный магазин, который пользовался хорошей репутацией и приносил приличный доход. Но разбогатеть мне не удава-лось. Случая не представилось.

Время шло, мне уже минуло сорок восемь, а в моей жизни ничего не менялось.

Жил я уединенно в маленьком домике, на тихой улице, с женой - весьма почтенной женщиной. Каждый день, вернувшись из магазина и поужинав, я надевал очки и, придвинув поближе к камину удобное мягкое кресло, принимался за чтение. Чаще всего читал священное писание, но и светские книги меня также интересовали, особенно те, в которых рассказывалось, как люди находили клады и сразу становились богатыми. Начитавшись таких книг, часто мечтал о том, как и мне однажды посчастливится и я открою клад.

И вот, когда надежда на счастливый поворот судьбы уже оставила меня, все это и произошло.

Судьба моя необыкновенна и достойна быть описанной в книге. Но писателям я не доверяю, писатели сочиняют. Я решил сам рассказать историю моей жизни. И пусть меня судят потомки!


* * *


Был сочельник. С океана дул пронзительный ветер, в воздухе кружились снежинки. Подняв воротник пальто и глубоко засунув в карманы руки, я торопился домой, предвкушая праздничный ужин и тепло жарко натопленного камина.

Но дома меня ждало разочарование. Столовая, где мы с женой проводили время, была наполнена едким дымом. Что-то застряло в каминной трубе. Надо было отказаться от мысли поужинать в светлой уютной комнате и перейти на кухню или же…

- Сейчас полезу в трубу и посмотрю, в чем там дело, - бросил я жене и, натянув поверх костюма рабочий комбинезон, в котором обычно возился в саду, переступил решетку камина.

Вам никогда не доводилось бывать в каминной трубе? Поверьте - это не лучшее место для человека. Непроглядная темень охватила меня со всех сторон. В трубе гудело. Вдруг ветер с невероятной силой подхватил меня и взметнул наверх. Я не успел и крикнуть, как вылетел из трубы и умчался в утыканную редкими звездами черную пустоту…

Именно так все это началось.

…Я лежал на сырой, холодной земле. Надо мной низко нависали тяжелые каменные своды, с которых капала вода. Откуда-то справа проникал слабый дневной свет. Я сел, огляделся. Я был в пещере. Поверх костюма на мне - комбинезон. Часы показывали семь.

Стал вспоминать, что произошло… Был дома, собирался вместе с женой сесть за праздничный ужин. Потом залез в каминную трубу, меня подхватил вихрь… Куда унес он меня?.. Это было непостижимо. Вдруг пронзила догадка, скоро превратившаяся в уверенность: здесь, в этой мрачной пещере, должен быть клад! Богатство! Миллионы! А как же иначе, господа! Ведь в противном случае то, что со мной произошло, не имело бы никакого смысла. Только миллионы могли придать смысл этому приключению…

И я стал искать клад.

В течение целого дня ковырял землю всем, что попадало мне под руку, дробил ее камнем, царапал и отгребал осколком бутылки, попавшимся в углу пещеры.

Ночь застала меня за работой. Спать не хотелось, не чувствовалось усталости. Наступил день, а поиски мои продолжались.

Солнце уже зашло, когда я обнаружил в земле бочки, множество бочек, доверху наполненных золотыми монетами!

Я долго сидел потрясенный, не отрывая глаз от золотых монет. Мечты, одна заманчивее другой, проносились в моем возбужденном мозгу. Потом усталость взяла свое, я уснул рядом со своими сокровищами.

Проснулся от острого чувства голода.

Завалив камнями вырытую мной яму, снял комбинезон и направился к выходу из пещеры. Щурясь от ярких лучей солнца, выглянул наружу и замер - деревья стояли


Отсутствует текст - страницы 6,7.


муся сердцу. Старался совладать с собой: никто не должен был догадаться, какую удивительную штуку сыграла со мной судьба. Я заблудился в веках! Целых сто лет отделяли меня от той минуты, когда расстался со своим домом…

За сто лет я изрядно проголодался. Я жадно ел, не выпуская из рук газеты, хотелось как можно скорее узнать, что происходит в новом, неведомом веке… Пахнувшая свежей типографской краской газета издавалась в столице Айландии Вэлтауне… Так вот в какую далекую страну кинула меня судьба!

Пораженный, я сидел, ничего не видя перед собой. Мысли одна тревожней другой теснились в моем мозгу- как найти свое место в незнакомой стране, в новом веке, среди чужих поколений, в какую щель в этом новом веке может пролезть человек века минувшего. Долго пребывать в бездействии, конечно, нельзя было. Надо покидать пещеру, но как оставить в ней деньги, и не лучше ли сначала перенести их в надежное место, а затем уже позаботиться о своих удобствах?

Конечно, у меня мелькнула мысль и о банке, и об акциях солидных фирм, но для всего этого требовалось время, - я ведь еще ничего не знал о новом веке…

Закурив сигару, я собрался расплатиться.

Счет меня удивил. Я не подал, конечно, вида, надо было заботиться о том, чтоб не навлекать на себя подозрений… Мой завтрак стоил столько, сколько в прошлом/ веке отдавали за быка хорошей породы. К счастью, рассчитывая отправиться за покупками, я захватил с собой значительную сумму.

Отсчитав нужное количество монет, я бросил их на стол.

Хозяин таверны замер, как будто пораженный электрическим током: на лице его застыла глупейшая улыбка растерянности и недоумения.

Я притронулся к его руке:

- Что с вами? Я ошибся? Вам полагается больше?

- Но… Но…- бормотал хозяин, язык ему плохо повиновался. Вдруг он изогнулся в угодливом поклоне, схватил золото и молниеносно опустил его в карман.

Наверное, его руки дрожали, одна монета со звоном упала на каменный пол и покатилась, описывая полукруг. И пока она не свалилась с ребра и, мелко задрожав, не зазвенела, хозяин как зачарованный провожал ее глазами. Потом он бросился за ней, и монета исчезла в его кармане.

Все это продолжалось немногим более мгновения, но я успел заметить, какое смятение вызвала эта сцена среди посетителей таверны. Все смотрели на нас, многие встали со своих мест, а когда монета упала и покатилась по полу, в таверне стояла такая тишина, что звон монеты, подскакивавшей на полу, казался громким…

Оцепенение прошло, все задвигали стульями, заговорили. Казалось, ничего не случилось. Но что-то как будто в самом воздухе изменилось. И посетители, и восседавшая за стойкой хозяйка - вся таверна уже была иной.

До дверей меня провожали хозяин и почтительные взгляды посетителей.

Я старался сохранить невозмутимость, хотя решительно ничего не понимал.

Магазин готового платья оказался за углом. На этот раз прохожие не успели и рта раскрыть, чтоб высказать что-нибудь по поводу моей внешности, как я уже исчез за массивными дверями магазина.

За прилавками бездельничали служащие. Не дав никому опомниться, я громко сказал:

- Оденьте меня с головы до ног. Не беспокойтесь, за все будет уплачено! - Я вынул из кармана пригоршню монет.

- Золото! - как вздох, пронеслось по магазину.- Золото!

Я долго и внимательно рассматривал разложенные передо мной товары, примерял костюмы, испытывая блаженное ощущение от прикосновения к новым вещам.

Наконец все было отобрано. Пора было расплачиваться, но тут я вспомнил только что пережитое - оцепеневшего от вида золота хозяина таверны, вытянутые лица посетителей… Догадка мелькнула в моей голове - в этом веке золото в большой цене, им не следует расплачиваться.

- Покупки пришлите домой,- небрежно бросил я.

Вырвав листок из моего нового блокнота, я почувствовал себя на краю бездны - у меня не было адреса! Я взглянул на все еще окружавших меня служащих магазина. На их лицах было ожидание и любопытство.

Шли секунды, а я не знал, что делать. В совершенном отчаянии,- не спасаться же мне бегством из магазина! - я написал свое имя: Г^иль Тук, Элле, Виспутия.

Я протянул коммерсанту листок:

- Я сам пришлю за покупками. Что же касается костюма, который на мне…

Хозяин магазина сделал протестующий жест, - стоит ли говорить о таких мелочах, как этот костюм! Он надеется, что господин Тук останется доволен…

Сдвинув на затылок свою серую новую шляпу, я энергично зашагал по улице. Надо было как можно скорее найти банк, чтобы сдать на хранение золото.

У меня теперь был, кажется, вполне приличный вид. Правда, сперва я почувствовал себя несколько неловко в коротком одеянии, которое называлось - пиджак. Этот пиджак пришел в новом веке на смену солидному длинному сюртуку. Но неловкость скоро прошла. Я смотрел и смотрел. Передо мной простиралась огромная, окруженная очень высокими домами площадь. По ней во всех направлениях стремительно мчались экипажи необыкновенной формы. Экипажи двигались без лошадей! Как будто сам дьявол был впряжен в эти фургоны, кареты… Я стоял потрясенный - люди нового века вдохнули живую душу в вещи! Как это им удалось?!

Я долго бродил по улицам, с острым любопытством вглядываясь во все, что меня окружало. Большая вывеска «Банк» напомнила о цели моего путешествия. Преодолев охватившую меня робость, быстро направился к массивной двери. Дверь открылась сама! Я вошел в просторный вестибюль, ступил на лестницу, и лестница стала подниматься… Все это было непостижимо.

Директор банка господин Дингл был занят и не мог принять, так сказал его секретарь. Я настаивал: у меня важное дело, которое представит для банка интерес.

Секретарь бросил на меня быстрый оценивающий взгляд и скрылся за портьерой. Через минуту он вышел и жестом пригласил пройти.

За письменным столом сидел небольшой седой человек с мохнатыми бровями, лет шестидесяти с лишним, и, блистая ровным рядом искусственных зубов, приветливо улыбался. Только теперь я вспомнил, что забыл снять шляпу, она у меня по-прежнему была сдвинута на затылок. Но я ее так и не снял и, пожав руку директора, опустился в глубокое кресло.

Я отнюдь не был склонен к излишней откровенности. Но и мой собеседник был сугубо деловой человек, он не задавал лишних вопросов. К концу нашего разговора все было выяснено - я помещал в банк большую сумму и получал хорошие проценты. Кроме того, банк предоставил мне сейф, где можно было хранить золото.

Все обстояло как нельзя лучше. Я поднялся и стал прощаться. Мы долго трясли друг другу руки, были довольны нашим знакомством. Некоторое замешательство произошло опять из-за этого проклятого адреса. Я тут же мысленно дал себе слово сейчас же снять номер в отеле. На этот раз я не растерялся и сказал директору, что как раз сегодня задумал переменить квартиру. Мой новый адрес господин Дингл узнает вечером.

В отеле, в обстановке комфорта и уюта, я почувствовал себя так, как будто после долгих и трудных странствий вернулся наконец домой. Блаженный покой охватил меня.

Утром это чувство сменилось нетерпеливой жаждой поскорее доставить в банк золото. Было еще очень рано, когда я за ним отправился. Следовало быть осторожным. Я переносил сокровища, делая каждый раз много километров пешком. Каждый день менял свой маршрут, чтобы никто не успел приглядеться к немолодому человеку с двумя чемоданами в руках, совершающему регулярные рейсы в глухое предместье Вэлтауна.

Покончив с этим, я занялся приобретением всего, что необходимо современному деловому человеку. Начал с покупки роскошного автомобиля. Заказал визитные карточки, на которых стояло «Гиль Тук. Коммерсант. Элле, Виспутия». Нанял секретаря, очень молодого человека,- секретарь придает респектабельность, которой, мне казалось, я обладал еще не в полной мере.



Глава 2


ПРОДОЛЖАЮ ДЕЛАТЬ ОТКРЫТИЯ

Я был в отличном расположении духа. Мне положительно нравилась новая жизнь! Какая роскошь! Какой почет! Где бы я ни появлялся, все старались угадывать и предупреждать каждое мое желание, но не оставляла тревога - ведь повсюду меня подстерегали неожиданности!

Как-то я подошел к двери моего номера и остановился в недоумении - из-за двери доносился шум! В номере были люди! Они пели и кричали, они били в барабан и извлекали из каких-то инструментов дикие, пронзительные звуки!

- Кто посмел впустить их в номер?! Немедленно покидаю ваш отель! - в ярости кричал я хозяину.

Его лицо покрылось смертельной бледностью. Сбежались коридорные, лифтеры, у всех были испуганные лица.

- Успокойтесь, господин Тук,- бормотал хозяин.- Я не понимаю, что произошло. Пойдемте и смею уверить, что тот, кто нарушил ваш покой, будет немедленно уволен.

В сопровождении хозяина и двух десятков служащих я направился к себе. Из-за двери продолжали доноситься дикие звуки.

Хозяин отеля отворил дверь. К моему изумлению, в номере никого не было. Хозяин торопливо направился к стоявшему у окна небольшому ящику, нажал на какую-то кнопку, и звуки прекратились!

- Я приношу вам свои извинения, господин Тук, - сказал хозяин отеля. - Горничная забыла выключить радио, а вы, очевидно, не любите джаз… Горничная будет уволена.

Я ничего не понял. «Радио, джаз, что это? Я себя выдал!»-обожгла меня мысль. Но на лицах толпившихся в номере служащих была почтительность, только почтительность…

Меня выручил телефонный звонок. Все поспешно ретировались. В трубке раздался голос Дингла. После двух-трех фраз о здоровье и о погоде Дингл попросил разрешения приехать по важному и притом не терпящему отлагательства делу.

В ожидании Дингла я думал об уроке, который только что получил. Мне надо было быть осторожным. Этот новый век таил для меня много неожиданностей. «Впредь ты должен всегда и везде сохранять полную невозмутимость, Гиль. И еще - ничему не удивляйся, не задавай никаких вопросов…» - твердил я сам себе в сильном волнении.

В дверях моего номера появился Дингл.

- Господин Тук, - произнес он, открывая в широкой улыбке свои искусственные зубы, - господин Тук, я хочу просить вас принять приглашение моего друга Паркинса. Паркинс выразил большое желание познакомиться с вами и сделать некоторые деловые предложения.

Директор произносил имя своего друга с таким почтением, что было ясно - речь идет о человеке влиятельном. И я принял приглашение. Разумеется, ни один вопрос не сорвался с моих уст.

Паркинс приглашал нас в свою загородную виллу.

- Как мы туда поедем?

- Моя машина ждет у подъезда, - ответил Дингл.

- Автомобиль? А нельзя ли поездом? - меня охватило беспокойство.

- Кто же едет поездом на такие короткие расстояния! - удивился Дингл.

Я не мог признаться Динглу, что боюсь садиться в автомобиль. Стремительность, с которой мчались удивительные машины, внушала мне трепет и страх. Казалось, при такой скорости автомобиль непременно на что-нибудь наткнется либо перевернется на полном ходу, и тогда гибель неминуема. Купленный мною автомобиль до сих пор стоял в бездействии, я предпочитал ходить пешком.

Но теперь надо было преодолеть страх. Я мысленно прочел молитву и, зажмурившись, решительно уселся в машину.

Автомобиль шел легко и плавно, кажется ничто не угрожало моей жизни, и понемногу страх прошел, я успокоился.

Сидя рядом с Динглом, я с интересом наблюдал, как легко и просто, едва заметными движениями рук, управляет этот тщедушный старик сложной машиной. С невольным почтением смотрел я на своего спутника. Как далеко опередили они меня, люди нового века! Что общего у меня с ними? Одно утешительно - люди этого века, как и во все времена, ценили деньги. Любовь к деньгам! Не она ли связывает века!

Стали одолевать мысли о Паркинсе. Для чего я ему понадобился? Не покушается ли он на мои деньги, какое применение он им предложит? Во все века надо хорошо придерживать свои карманы, чтоб туда никто не запускал рук!

Воинственно настроенный, я был готов отразить любое покушение на мои деньги.

Мы выехали за пределы города. По сторонам дороги тянулись аккуратно подстриженные деревья и ровные прямоугольники газонов. По временам за стеклом машины мелькали красивые виллы старой знакомой архитектуры.

И тут, забывшись, я неосторожно спросил:

- У Паркинса есть какое-нибудь предприятие?

- Не понял, - слегка наклонился ко мне Дингл, руки его уверенно продолжали делать свое дело.

- Я хочу сказать Паркинс имеет какой-нибудь завод или, например, магазин? - неуверенно поспешил я за-кончить свои расспросы. От меня не скрылось мелькнувшее на лице моего спутника выражение крайнею недоумения. В следующую секунду Дингл стал по-прежнему невозмутим и любезен.

- Вы не слышали о Паркинсе? О! - мохнатые брови Дингла полезли вверх. - Паркинс очень богатый и влиятельный человек. Ведь это ему принадлежит заслуга открытия нефти в Адонии, да и не в одной Адонии…

- Да, да, - поспешил я загладить свою оплошность. - Я помню, как у нас в Виспутии некий железнодорожный кондуктор копал колодец, копал, и вдруг - нефть!

- Вы помните открытие виспутинской нефти? - удивился Дингл. - Ведь это было более ста лет назад!

Я оцепенел от ужаса, но быстро овладел собой.

- Помню, как об этом рассказывал мой отец, вернее, мой дед, - сказал я и с независимым видом вынул портсигар и протянул его Динглу. Этот простой жест разрядил напряжение.

- Благодарю вас, не курю, - любезно улыбнулся Дингл и снова заговорил о Паркинге. Я не скоро пришел в себя. «Это должно послужить мне уроком», - настойчиво стучала мысль, сердце сжимал страх.

- Паркинс - большой друг вашей страны, - говорил между тем Дингл. - Он считает, что если бы деловые люди обеих наших стран объединили свои усилия, а не тратили их на опасную конкурентную борьбу, нам вместе удалось бы противостоять этой ужасной волне бунтов и беспорядков, охватившей нецивилизованные страны. Мы стремимся к расширению контактов с вами, очень ценно узнать ваше мнение об этом, господин Тук.

«Пропал,- с ужасом подумал я.- Если меня везут к Паркинсу, чтоб узнать мое мнение, это значит - не позже чем через час меня отправят в полицию. Что мог я им сказать! Молчание может меня еще спасти, но удастся ли мне в нужный момент его сохранить?»

Дингл не заметил моего смятения, он продолжал говорить, а я, напрягая все свои способности, старался побольше узнать и усвоить.

Из слов Дингла я узнал, что он и Паркинс имеют нефтяные предприятия в других странах и что в этих странах происходят волнения.

Я сдержался, ни о чем не спрашивал.

Наш автомобиль повернул направо и плавно подкатил к расположенному в глубине парка красивому двухэтажному дому. К этому времени хаос, царивший в моей голове, понемногу улегся, кое-что я уже понимал. Но этого было слишком мало, чтоб вести важный деловой разговор. Я мысленно прочел молитву.

Вокруг дома никого не было. В сопровождении лакея мы поднялись на второй этаж и вошли в большую круглую комнату, в которой вдоль стен стояли массивные книжные шкафы, наверху вокруг комнаты тянулась галерея, уставленная скульптурами.

Небольшой круглый стол был сервирован на троих.

Едва я успел окинуть все это беглым взглядом, в глубине ниши отворилась дверь, и в комнату быстрым легким шагом, не соответствовавшим грузной фигуре, вошел немолодой человек с обрюзгшим лицом и острыми, неспокойными глазами. Он сжал мою руку и долго тряс ее, повторяя: «Очень, очень рад!» Фамильярно потрепав по плечу Дингла и пожав его руку, он широким жестом пригласил нас к столу.

Как только мы уселись, Паркинс отпустил слуг:

- Так спокойнее, не правда ли?

Он наполнил бокалы.

В каком я был напряжении! Я ждал, сейчас меня начнут расспрашивать о моей стране, Виспутии, о ее деловых людях… Что я им буду рассказывать? Об Эллсе, каким он был сто лет назад?

Но гостеприимный хозяин не задал мне ни одного вопроса. Казалось, его интересует лишь мое мнение о винах. Паркинс оказался большим знатоком и ценителем вин. Мои опасения стали рассеиваться, но, когда разговор зашел наконец о делах, меня снова охватило беспокойство.

Паркинс преобразился. Он весь подобрался, глаза его, маленькие и острые, впились в меня. Без всяких предисловий он предложил мне войти в недавно основанное акционерное общество по разработке нефти в далекой стране, маленьком королевстве Эклогии.

Судя по тому, что говорил Паркинс, Эклогия была в большой дружбе с Айландией. Эта дружба особенно окрепла, когда айландцам удалось в земле, овеянной древними легендами страны, найти огромные залежи нефти.

Я вспомнил то, что услышал в автомобиле от Дингла.

- Вы ее навсегда получили, нефть? - спросил я.- Ее у вас не отнимут?

Паркинс и Дингл быстро переглянулись:

- Но, господин Тук, Эклогия - это же не колония, где могут возникнуть беспорядки! Это независимое государство, с которым у нас договорные отношения. Мы подписали контракт на девяносто девять лет.

Эгот срок меня устраивал.

- Но в этой стране спокойно? - Меня все еще одолевали сомнения. - Нашим делам ничто не будет угрожать?

- Относительно спокойно, - медленно произнес Дингл.

- Но мы же не можем исходить из такого рода соображений! - воскликнул Паркинс. - Если искать спокой-ствия, надо отовсюду убраться. Где же теперь можем мы вести дела спокойно! - Он недовольно передернул толстыми плечами. - Эклогия - очень благоприятная для нас страна. Наша давняя с ней дружба… Ее войска - королевский легион - вот уже тридцать лет находятся под командованием айландского генерала, большого моего друга. Да и наши войска находятся там… Это самые надежные гарантии в наше неспокойное время! - развел короткими руками Паркинс.

- Да, да, разумеется, - поспешил я с ним согласиться.

Я уже понял: мне предлагают очень выгодное дело. Но я также понял, что, вступив в это дело, лишусь покоя, как лишены его сидевшие за столом мои новые знакомые.

Что мне оставалось? Разумно ли было отказываться от миллионных барышей!

А Паркинс, как будто догадываясь о моих сомнениях, продолжал убеждать:

- Мой друг, - сказал он, положив свою пухлую руку на мое колено. - Эклогия - это золотое дно. Нефть там залегает настолько неглубоко, что ее добыча будет обходиться очень дешево*

Паркинс, дымя сигарой, торжествующе откинулся в кресле.

- Я бы хотел обратить внимание господина Тука на то,- ровным тихим голосом заговорил Дингл,- что мы сможем понизить цену на нефть.

Дингл помолчал немного.

- Я полагаю, вы представляете себе, какие это сулит выгоды. Если мы будем продавать нефть по цене ниже существующей…

- Это означает, что в случае успеха мы вытесним наших конкурентов,-вмешался Паркинс.- Мы уже начали предварительные переговоры с вашими соотечественниками, с концерном «Петролеум», но вы - наш друг, и мы охотнее приняли бы вашу поддержку, господин Тук.

Паркинс дал мне понять, что с решением следует торопиться. Я протянул ему руку, потом обменялся рукопожатием и с Динглом.

Мы пили за процветание только что рожденного акционерного общества, за его блестящее будущее. Много раз наполнялись и осушались бокалы.

Пора было уезжать.

Когда Дингл поднялся со своего места, он мне показался очень вытянувшимся. Голова его была под самым потолком, и ее окружало сияние. Два лакея взяли меня под руки и свели с лестницы с удивительно запутанными ступеньками. В машине я вздремнул. В отеле портье проводил меня до постели, раздел, уложил и прикрыл одеялом. Я себя почувствовал, как когда-то в детстве, тепло и надежно и, крепко закрыв глаза, провалился в черную пустоту.

Голова трещала и, казалось, разламывалась на части. Каждая часть болела по-своему, § ушах стоял гул, ломило виски и тупо отдавало в затылок.

Я с трудом поднял веки. Постепенно, как из густого тумана, всплывало воспоминание о вчерашней встрече.

Часы показывали десять. В это время приходит мой секретарь Перси. Как только я подумал о нем, раздался легкий стук в дверь, и в комнату вошел Перси, свежий, с юношеским румянцем во всю щеку. Пожелав мне доброго утра, он вопросительно посмотрел на меня, ожидая поручений.

Мне захотелось поговорить с Перси, проверить некоторые свои впечатления.

- Перси, закажите мне кофе со сливками и дайте сюда зеркало.

Юноша подал лежавшее на туалетном столе зеркало и, бесшумно ступая, вышел заказывать завтрак.

После юношеской свежести Перси, мое лицо показалось мне просто неприятным. Опухшее от сна, как бы налитое водой, с дряблой, землистого цвета кожей и темными кругами под усталыми и потерявшими свой цвет мутными глазами, спутанные на лбу волосы… Любопытно, сколько мне лет? - подумал я. - Судя по моему виду, лет сорок пять, сорок восемь. А судя по прожитому… Горькая усмешка скривила мои губы.

Я принялся за завтрак без аппетита. Перси, присев к столу, уткнулся в газеты.

Перси окончил университет, где он изучал историю искусств, и не мог найти работу до того дня, когда я его взял к себе в секретари.

Юноша поражал осведомленностью, казалось, он знает решительно все. Перси был единственным, перед кем я не стеснялся обнаруживать свое невежество, я рассчитывал на его скромность и на то, что он дорожит своим местом.

От Перси я исподволь узнавал обо всем, что случилось в мире за то время, через которое я сделал скачок. Многое из того, что мне рассказывал Перси, поражало меня. Например, недавняя кровопролитнейшая война, в которой участвовали все страны. Начала войну Ристландия. Она была разгромлена, и теперь в этой стране находились войска победителей.

Понять это было нетрудно, войны всегда бывали. Но когда же бывало так, чтобы люди перед тем, как начать войну, вооружались не только сами, но еще предварительно вооружали своих врагов! В нынешнем веке это как раз и произошло. Оказывается, Ристландию вооружали виспутинские дельцы на виспутинские деньги. А потом она против Виспутии и воевала.

Еще более удивительным было то, что виспутинцы снова решили вооружать Ристландию и уже достигли в этом выдающихся успехов.

- Предполагается, что на этот раз Ристландия будет нашим союзником, - рассказывал Перси.

- А перед прошлой войной разве предполагалось, что она будет нашим противником? Если у ристландцев в руках будет сильное оружие, они, наверное, снова не станут советоваться с нами, с кем и против кого воевать.

«Странный, удивительный век, - подумал я. - Пойму ли я его когда-нибудь?»

Я стал расспрашивать Перси о делах компании Дингла в Эклогии. И вот что рассказал мне мой секретарь.

Все там обстояло совсем не так гладко, как это представил Паркинс. Оказывается, эта страна вовсе не так уж дружила с айландцами. Правда, Айландия в свое время заключила с Эклогией договор о дружбе, но нефть король отдал в концессию виспутинцам. Как только король это сделал, его и двух его сыновей тут же убили. Новый король решил быть предусмотрительнее и уже собирался передать нефть айландцам, но не успел, так как его тоже убили. Нефть снова должна была перейти к виспутинским дельцам. Но вмешались айландские войска, они заняли страну, и нефть получил Дингл.

Конечно, мне, некогда скромному галантерейщику из Эллса, было лестно сознавать, что я стал компаньоном людей, ради которых свергались короли и рушились престолы. Но не кроется ли тут какая-нибудь хитрость? И не будет ли свергнут еще какой-нибудь монарх для того, чтобы кто-нибудь, воспользовавшись моими деньгами, избавился от меня?

Разговор с Перси расстроил. Я понял, что в этом неспокойном веке не так-то просто сохранить, а тем более увеличить свой капитал.

Головная боль не проходила, и я решил отправиться погулять в надежде, что почувствую себя лучше.

Стоял ясный день, солнце припекало. Недалеко от отеля я увидел большой парк, манивший тенью недавно одевшихся в летний убор деревьев. Миновав открытую калитку, я вступил на широкую аллею.

На площадке, недалеко от входа, мое внимание привлекла небольшая группа людей, над которой возвышался человек преклонного возраста, горячо говоривший. Я подошел поближе. Оратор, высокий, худощавый с продолговатым лицом и глазами, устремленными в небо, убеждал слушателей разделить свое богатство между ближайшими соседями-бедняками. Он утверждал, что, если бы удалось убедить в этом всех людей, человечество достигло бы полного счастья и вечного процветания.

Его слушали спокойно и сосредоточенно, словно он говорил что-то дельное, и слушатели были готовы тут же последовать его безумному совету.

Рядом со мной стоял одетый в мешковатый темный костюм человек, седой, с лицом, изборожденным морщинами. Сложив на животе большие усталые руки, он, казалось, думал о своем.

Я решил обратиться к нему.

- Будьте любезны, - тронул я его за рукав. - Не можете ли вы объяснить, что здесь происходит?

Человек поднял на меня небольшие проницательные глаза.



- Вы здесь впервые? Здесь решительно ничего не происходит… Здесь просто говорят. Посмотрите, сколько этих говорунов.

Действительно, повсюду виднелись группы людей, толпившихся вокруг ораторов.

- Здесь предлагается каждый день множество рецептов, как сделать человечество счастливым. От этих речей абсолютно ничего не меняется.

- А что должно меняться? - не понял я.

Мой случайный собеседник смотрел на меня с явной насмешкой.

Вы недовольны вашим положением? - догадался я. - Сколько вы зарабатываете?

Незнакомец обвел рассеянным взглядом толпу и вдруг показал на приземистого человека с невыразительным лицом.

- Вот мы с ним вместе имеем тысячу в неделю.

- Это же большие деньги, вы богатый человек! - воскликнул я. - Чем же вы недовольны?

- Только тем, что из этой тысячи он, как директор фабрики, получает девятьсот, а я - все остальное. Именно этим я и недоволен,- в упор разглядывая меня, сказал незнакомец. - Честь имею. - И, приложив руку к шляпе, он отошел, оставив у меня чувство смутной тревоги.

«Нет, не будет у меня в новом веке спокойствия, не будет», - уже не впервые думал я, усаживаясь на скамью в боковой аллее.

- Это вы, Тук! - Передо мной стоял Паркинс. - Прогуливаетесь? Очень рад вас видеть.

- И я рад, - ответил я. Мне хотелось поближе познакомиться с этим человеком. Я рассчитывал, что он мне поможет выгодно пристроить деньги, большая часть их еще лежала в бездействии в банковском сейфе.

Паркинс как будто угадал мои мысли. Оживленно стал он рассказывать о деловой жизни Вэлтауна, с готовностью предлагая воспользоваться его знаниями и опытом.

Паркинс посоветовал мне вложить деньги в несколько весьма выгодных предприятий.

Наедине Паркинс был проще и казался искренним.

- Вам нужно, дорогой Тук, глубоко войти в нашу деловую жизнь. Если вы не пренебрежете моей дружеской помощью, я буду счастлив связать вас с людьми, среди которых вы займете подобающее место.

Я поблагодарил Паркинса, но от чувства смутной тревоги не освободился. Оно вернулось ко мне, как только я расстался с моим новым другом.


* * *


В течение нескольких дней передо мной, как в калейдоскопе, мелькали люди, предлагавшие свою дружбу, свои банки, самих себя, всю Айландию, только бы я давал им деньги…

В моей конторе - я уже обзавелся конторой с многочисленными служащими - толпились представители фирм, акционерных обществ, трестов…

По утрам, в один и тот же час мне звонил Паркинс. Выразив неизменную заинтересованность в моем здоровье и особенно в том, хорошо ли я ночью спал,- здоровый сон без сновидений - это главное, господин Тук!- он подробно осведомлялся о ходе моих дел.

- Достигли ли вы вчера соглашения с Вилькинсом? О, предприятия Вилькинса имеют большие перспективы. - И далее неслись из трубки советы - Паркинс был на них неистощим: здесь войти в компанию, там ограничиться покупкой акций…

Казалось, Паркинс был более всего заинтересован в том, чтоб я как можно выгоднее для себя поместил мои деньги. Подобно радушному хозяину он заботился о том, чтоб его гость чувствовал себя в его стране как можно лучше.

Глава 3


НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Дингл пригласил меня на заседание правления общества не в контору, а в свой особняк. Приглашение к Динглу, по словам Перси, означало, что речь будет идти об очень серьезных, а главное - секретных делах. Тем более я был удивлен, когда, войдя в гостиную моего компаньона, застал там двух незнакомых людей. Один из них, молодой, широкоплечий, с крупными чертами лица, сидел, развалясь в кресле. Его правая нога была высоко вскинута на левую, скрещенными руками он поддерживал ее у колена. Выше, чем нужно, задранная штанина и спустившийся носок обнажали волосатую ногу. Второй незнакомец, бледный и сухощавый, в больших круглых очках без оправы, стоял, прислонясь к стене, и курил.

И тут же вспомнил, что вижу их не впервые. Накануне поздним вечером, проходя через холл отеля, я заметил этих людей. Они сидели, развалясь на диване, и очень громко разговаривали. Я прошел тогда мимо, тут же забыв о них, и вот где я их встретил, у Дингла!

Когда я вошел, Дингл стоял спиной к двери и, оживленно жестикулируя, что-то говорил гостям. Услышав шаги, он обернулся и, улыбаясь, поспешил мне навстречу. Пожав руку, он подчеркнуто интимным жестом взял меня за локоть и представил гостей.

Уоджер, тот, что сидел в кресле, слегка приподнялся, не глядя сунул мне руку. Олен лениво подошел к своему товарищу и с выражением полного безразличия на лице вытащил из кармана брюк руку и протянул ее в моем направлении.

- Господин Тук, - объявил Дингл, и в его голосе прозвучали торжествующие нотки. Так бывает, когда проигравшийся игрок кладет на стол последнюю карту и она оказывается козырным тузом.

- Господин Тук,- начал Дингл,- ваши уважаемые соотечественники, представители «Петролеума», оказали нам честь, они прибыли специально для того, чтобы сделать некоторые деловые предложения.

- То есть как это сделать предложения? - подскочил на своем кресле Уоджер. - Как это сделать предложения? - повторил он. - Предложения эти давно сделаны и были вами приняты, мы приехали, чтоб оформить…

- Господин Уоджер, доверьтесь мне, ведь господин Тук не в курсе дела, я ему должен рассказать…

Дингл не докончил, в гостиную вошли крупные акционеры компании. Один из них - Дорн, высокий тощий старик, с длинными костлявыми руками, как будто подвешенными к его плечам,- при каждом шаге они безвольно болтались, придавая ему сходство со скелетом. Большую часть его лица занимали пышные и совершенно белые бакенбарды, настолько густые, что, казалось, сквозь них с трудом пробиваются вылетающие из его рта слова.

Рядом с Дорном, мелко перебирая ногами и одаривая весь мир светлой, почти детской улыбкой, семенил Бреф.

Я вспомнил замечание, которое обронил Паркинс по поводу возможных переговоров с компанией «Петролеум». Из слов Уоджера следовало, что переговоры уже состоялись. Очевидно, Дингл, вступив в соглашение со мной, стремился теперь избавиться от «Петролеума». Мои деньги укрепили позиции Дингла, потому и звучали в его голосе нотки торжества, когда он знакомил со мной моих соотечественников.

Я был в смятении. Зачем Дингл позвал меня сюда? Чтоб я служил козырем в его игре? Почему он не предупредил меня об этой встрече? Знали ли о приезде представителей «Петролеума» Дорн и Бреф? Я вглядывался в лица моих компаньонов, пытаясь угадать - сговорились ли они? Но выражение лица Дорна скрывали его бакенбарды. Он уселся в углу гостиной, поставил между колен свою длинную трость и, положив на набалдашник подбородок, прикрыл глаза и как будто задремал. На лице Брефа была одна любезность.

Уоджер едва дождался, чтоб все уселись. Быстро, перебивая самого себя, он заговорил о том, что я уже знал. Они с Оленом приехали, чтоб завершить переговоры по вопросу об участии компании «Петролеума» в новом предприятии. Они удивлены неожиданным отказом и напоминают, что отказом от сотрудничества с ними, с Виспутией…

- Но мы широко привлекаем ваш капитал,- прервал Уоджера Дингл.- Наша компания отнюдь не является чисто айландской, ваша страна достойно в ней представлена.

Дингл, ласково поблескивая глазами, смотрел на гостей. Вдруг он протянул руку ко мне:

- Вот перед вами человек, который олицетворяет у нас дела и самый дух вашей великой страны. Гиль Тук - друг наш и один из руководителей нашей компании. Как видите, деловые люди вашей страны заняли достойное место в новом предприятии, основанном на общности наших целей и стремлений.

Жестом руки Дингл обвел всех присутствующих.

- Кхм… кхм… - раздалось из угла, где сидел Дорн.

На лице Брефа сияло выражение любви и благожелательности.

Уоджер сосредоточенно разглядывал носок своего ботинка. Олен курил и не спускал остановившегося взгляда с Дингла, потом, небрежно показав на меня пальцем, сказал, что ни он, и никто другой в Виспутии меня не знает, что я неправомочен представлять деловые круги, что я даже не являюсь членом Ассоциации рыцарей прогресса, АРПа, объединяющего, как известно, крупнейших дельцов Виспутии.

Я растерялся, но не подал вида - во что бы то ни стало надо было парировать удар, нанесенный мне Оленом.

- Это не деловой разговор! - громко ударил я ладонью по столу и сразу же почувствовал себя увереннее. - Знают или не знают обо мне в Виспутии, не все ли равно? Соглашение со мной оказалось для общества выгоднее, чем с вами, в этом главное!

- Но мы могли бы изменить условия,- наступал на Дингла Уоджер. - Нам надо только снестись с правлением…

- Очень сожалею, господа, но вы опоздали, - развел руками Дингл. - Соглашение с господином Туком уже заключено. Вам следовало вовремя принять наши условия, - улыбался Дингл.

Уоджер и Олен ушли рассерженные, а у меня осталось в высшей степени приятное чувство от первой одержанной мною победы.


* * *


Вечером, прежде чем подняться к себе, я зашел в ресторан поужинать.

Зал был полон танцующих. Я еще не привык к танцам нового века. Эти танцы скорее походили на драку, так швыряли, тянули за руки, сбивали с ног кавалеры своих дам. Если бы в мое время кто-нибудь позволил себе такое, он тут же угодил бы в полицию. Но в этом веке..,

- Тук! - громкий оклик прервал мои размышления.

Это был Уоджер. Вместе с Оленом они сидели, развалясь и вытянув ноги.

Я хотел пройти мимо, но Уоджер кинулся мне навстречу и потащил к своему столу.

- Тук! - громко говорил он. - Вы ловкий парень! Не сомневаюсь, что вы обвели вокруг пальца Дингла с его компанией. А заодно и нас. Но кто за вами стоит, не Хэллон ли? Откуда вы взялись, Тук? - неумолчно говорил Уоджер, поминутно сам себя прерывая хохотом. Он был пьян.

Уоджер следил за тем, чтоб мой стакан был все время полон, сам он пил поразительно много, каждый стакан заедая маленьким кусочком белого хлеба, на который он накладывал толстый кубик масла. Он это проделывал так аккуратно, что я начал подозревать: не наигран ли его хмель? Но лихорадочно блестевшие глаза свидетельствовали о том, что он действительно пьян.

Миллионы в пещере

Уоджер громко рассказывал о приключениях, которые были с ним в Вэлтауне, о какой-то хорошенькой служащей метрополитена, о пари, проигранном Оленом; эта история с пари привела его в крайне веселое расположение духа.

- Алекс, ты забыл, что тебе нужно переговорить с господином Туком? - сказал Олен, после очередного приступа смеха Уоджера.

- Почему мне? Нам, хотел ты сказать!

Олен досадливо поморщился:

- Да, да, но ты сам вызвался. Ты сказал, что есть разговоры, которые, как и любовные, ведутся лишь наедине.

Меня раздражала бесцеремонность моих собеседников, но я сдержался.

Когда мы поднялись к Уоджеру, он попросил подождать и ушел в ванную. Через пять минут он вышел, на ходу приглаживая щеткой мокрые волосы.

- Вот теперь я готов, - сказал он, садясь против меня.

Уоджер без обиняков предложил мне заключить, как он выразился, «абсолютно тайное соглашение» с концерном «Петролеум».

Я насторожился. Предложение могущественного «Петролеума» могло сулить очень многое. Но уже в следующее мгновение я был жестоко разочарован и раздосадован. Оказывается, Уоджер не придумал ничего умнее, чем предложить мне стать секретным агентом его концерна в компании Дингла.

- Я же не поверил ни одному вашему слову там, у Дингла, - ткнул пальцем куда-то в сторону Уоджер. - Вы можете не раскрывать, на кого вы работаете. Но мы вам дадим больше, если вы согласитесь работать на нас.

Я рассвирепел. Залпом выпил я целый стакан вина; почувствовав, как кровь прилила к голове, я с силой ударил стаканом по столу и закричал, стараясь заглушить поток глупостей, вылетавших изо рта Уоджера:

- Постойте, что вы мне предлагаете? Да знаете ли вы, что я могу купить ваш «Петролеум» весь целиком на одни наличные, да, да, я не пьян, на одни наличные, на золото, на чистое золото! Вы поняли меня, вы, как вас там?

Уоджер был ошеломлен. Его бесцветные, слегка навыкате глаза, казалось, вылезли из орбит.

- А… а… вы, - пытался он что-то сказать и вдруг захохотал. Он упал на диван и хохотал так весело и искренне, что я невольно тоже стал смеяться.

В это время вошел Олен. Он остановился в дверях и с недоумением переводил глаза с меня на Уоджера и опять на меня.

- Вы мне расскажете, что тут произошло веселое?

- Нет, ты послушай, он сумасшедший, клянусь, он сумасшедший, - тыкал в меня пальцем Уоджер. - Он утверждает… Тук, скажите ему сами.

Он неловко поднялся с узкого дивана и направился к стоявшему у стены шкафчику с бутылками.

Уоджер наполнил стаканы и, не обратив внимания на то, что я свой стакан нарочито подчеркнутым жестом отставил на противоположный край стола, сказал Олену так, как будто в комнате, кроме них двоих, никого не было.

- Я полагаю, что он сумасшедший.

Олен досадливо поморщился и махнул рукой.

- Поступай, как знаешь. И пей меньше, вот что.

Олен подошел к радиоприемнику. Комната наполнилась визгливыми звуками джаза. Олен крутил ручку, и мне с непривычки - я еще не освоился с этим чудом - стало казаться, что меня качает от одного края света к другому. Трудный век.

Уоджер придвинул свой стул и, фамильярно хлопнув меня по плечу, сделал еще одну попытку:

- Ну, не валяйте дурака, Тук. Больше, чем у нас, вы нигде не получите…

Заметив мой протестующий жест, он заторопился:

- Вы должны понять: что бы они ни предпринимали, АРП их все равно раздавит. Погодите, погодите!

Я и без того молчал, я понял, что, если прекращу этот разговор, я упущу случай узнать что-то чрезвычайно важное.

- Алекс прав, - ткнул сигаретой в сторону Уоджера Олен. - Дингл и его друзья обречены на провал. Они выиграют в Эклогии, но потеряют во много раз больше, когда дело дойдет до больших военных поставок. Это же не секрет, что все военные поставки в руках АРПа.

- Опять АРП! - вырвалось у меня.

- Да вы что, с луны свалились? Вы, виспутинец, директор нефтяной фирмы, не знаете, что с АРПом опасно портить отношения…

- Я не об АРПе, - попытался я поправить положение. - Я хотел спросить, какой именно армии собираетесь вы поставлять нефть.

- Еще того лучше! - с размаху ударил себя по колену Уоджер. - Он красный? - повернулся Уоджер к Олену.

- Нет, он в самом деле сумасшедший, - ответил Олен, - надо это выяснить. Вы хотите сказать, Тук, что военные поставки…

Я не дал ему договорить:

- Поставки, поставки, а где война, с кем? - Я уже не сдержал своего раздражения, мне казалось, что эти молодые люди решили посмеяться надо мной.

Подняв на лоб очки, Олен с интересом разглядывал меня. Потом он взял меня за руку повыше локтя:

- Подождите, дружище, нам с нами надо кое-что выяснить. - Он говорил со мной, как с больным. - Давайте не торопясь.

- Что там не торопясь! - орал Уоджер. - Он ничего не понимает, говорю тебе, он с луны! Черт знает, что за тип! Если бы я его собственными глазами не видел у Дингла, я бы скорее поверил в то, что он сбежал из сумасшедшего дома, чем в то, что он предприниматель, делец…

- Уймись, - остановил Олен своего расходившегося друга и принялся меня расспрашивать. Он хотел измерить глубину моего невежества. Но его лот так и не достиг дна. Тогда Олен стал говорить о том, чего ждет «Петролеум» от своего секретного агента. Он говорил об этом так, как будто и не сомневался в моем согласии.

И тут, из слов Олена я впервые узнал, какие преимущества для нефтяной промышленности несет война. Война открывала огромные возможности делать настоящие дела.

…Долго не мог я понять, о какой стране красных говорит мой собеседник и почему против этой страны готовилась война.

«Такой страны не существует!» - чуть не вырвалось у меня.

Но она существовала, она просто изменила свое название. И не только название…

Я отступаю перед невыполнимой для меня задачей рассказать, как я, человек устойчивого в своих принципах века, был поражен тем, что узнал от Олена. Разумеется, тогда я не все понял, но главное уловил. Я понял, что в этой далекой неведомой стране произошло неслыханное, там во время революции выгнали не только монарха, как это было принято при всех революциях, но вместе с ним выгнали еще и всех помещиков, и что было уже совсем невероятно, и всех деловых людей, фабрикантов, банкиров - всех!

В смятении я проговорил:

- Но как же они там без хозяев управляют заводами, фабриками?

- Так и управляют, друг, а думаешь, без тебя и Паркинса нефть пропадала бы в земле? Обошлись бы и без вас, - все более наглел Уоджер.

Но если в новом веке столь расшатаны устои, так ведь то, что произошло в стране красных, может повториться и здесь, и, упаси бог, и на моей родине! Я вдруг с пугающей ясностью понял, что могу лишиться всех ка-питалов! О, мне хорошо известна сила примера, ведь революции, как огонь, не считаются с государственными границами… Ужасный век!

Подавленный, ошеломленный, я поднял глаза на Олена и вслух подумал:

- Что же я должен делать?

- То же, что делаем мы все, дружище, - вмешался Уоджер. - Вы слишком расстроены, утешьтесь тем, что еще до драки мы будем в выигрыше, нефти скоро потребуется столько, что вряд ли у нас столько и найдется. Не унывайте - и по рукам.

И он протянул мне свою мясистую руку.

Я поглубже засунул свои руки в карманы брюк и отвернулся от него.

- Так по рукам? - повторил Уоджер.

- Нет… Благодарю вас… - сказал я резко.

Как вытянулись их физиономии!

- Нет. Не принимаю ваше предложение. Благодарю за информацию, вы показали себя весьма осведомленными людьми, это делает честь вам и вашей фирме…

Не пытаясь скрывать, что смеюсь над ними, я продолжал:

- Господа, я уже имел честь сказать, что не нуждаюсь в ваших предложениях, какими бы блестящими они ни были. А также имел удовольствие информировать вас, что могу купить всю вашу фирму. Всю. Причем я согласен оставить на своих местах ее служащих. В том числе и вас. Вот об этом вы можете довести до сведения руководителей вашего концерна Вот так, господа…

Последние слова я предусмотрительно произнес, стоя недалеко от двери. Когда переступил порог, за моей спиной было тихо. Радио тоже умолкло.

В этот вечер я многое узнал, эти юнцы открыли мне глаза

Но закрались опасения - не догадались ли они, откуда я явился.

Не мог заснуть. Я знал: теперь навсегда потерян покой. Раз есть страна, откуда выгнали деловых людей, то может прийти время, когда меня тоже захотят выгнать - дурной пример заразителен. Не пошутила ли надо мной судьба, одарив меня богатством в такой неподходящий век…

Томила бессонница. Решил думать только о приятном, в надежде, что таким образом мне удастся заснуть. Я стал думать о том, что в этом далеко ушедшем по пути цивилизации и прогресса веке можно было хорошо заработать на торговле оружием. Каждый век имеет свой наиболее ходкий товар. Как это ни странно, в этом веке таким товаром было оружие!

Я не мог похвастаться быстротой ориентировки в нынешнем веке, но шаг за шагом я его все-таки постигал. С этим счастливым сознанием заснул.

Глава 4


ИТАК, Я - ЗНАМЕНИТОСТЬ!

Слава на меня обрушилась внезапно, как ливень в летний день.

Я еще лежал в постели, когда сияющий утренней свежестью Перси положил на ночной столик газету. Это была серьезная газета, я ее помнил еще по прошлому веку, с ее страниц смотрел - кто бы вы думали? - я, Гиль Тук! В элегантном светлом костюме я смотрел с листа газеты и улыбался. И столько было уверенности и довольства в моем располневшем лице, в слегка заплывших глазах, что невольно взглянул в зеркало. Да, это был я. Из глубины зеркала на меня смотрел человек с тем же выражением уверенности и довольства. Как я раньше не замечал в себе эту перемену?.. Продолжаю листать газету. Вот я вполоборота, с занесенной ногой, сажусь в машину. Шляпа у меня почти на самой макушке. Вот я за столиком в ресторане. Широко раскрыв рот и сморщив лицо, я пальцем извлекаю что-то застрявшее между зубами. Ну зачем же это нужно было фотографировать? И всюду пояснительные тексты: господин Тук за завтраком, господин Тук отправляется в свою контору, господин Тук…

- Послушайте, Тук, кто же вы? - в дверь просунулась улыбающаяся физиономия Уоджера.

Миллионы в пещере

- Убирайтесь, - вместо ответа сказал я.

- Никуда я не пойду, - сказал Уоджер. - Не валяйте дурака, Гиль. - Он сел в кресло у моей постели.

- Вы опять за свое?

- Не торопитесь, не торопитесь… С вами хочет познакомиться Гиппорт.

- Кто это? - спросил я, понимая, что не удастся избавиться от нахального молодого человека, пока он не выскажет все, что ему нужно.

- Вы не слыхали о Гиппорте? - Уоджер был поражен.

- Не слыхал и слышать не желаю.

- Э, не торопитесь, - повторил Уоджер. - Без Гиппорта вы здесь не проживете.

- Вы так думаете?

- Уверен.

- Он посол?

Уоджер замахал руками:

- Ничего подобного. Он банкир. Страшно богат. Неужели вы не слыхали о Гиппорте? Все наши деловые люди, я говорю о виспутинцах, без него ни шагу. Он очень влиятельный человек, очень влиятельный,

В раздумье смотрел я на Уоджера.

- А к «Петролеуму» имеет он отношение?

- Имеет. «Петролеум» с ним очень считается. Ведь мой отец - глава концерна, а Гиппорт женат на моей сестре. Советую вам, Гиль, познакомиться с моим зятем.

- Ваш отец глава «Петролеума»? О, господин Уоджер…

Я был немного смущен этой неожиданностью. А я принял его за обыкновенного служащего, этого наследника огромного состояния.

- Так вы будете сегодня у Гиппорта?

- Непременно. Когда я должен быть у него?

- Сегодня около десяти часов вечера.

- Дайте его адрес, Уоджер. Я весьма вам признателен.

Когда явился Перси, я набросился на него с расспросами. Перси повторил мне то, что я уже слышал от Уоджера.

Около десяти часов вечера я вошел в красиво обставленную гостиную Гиппорта, в которой особенно нелепой и громоздкой показалась мне фигура Уоджера.

- А, Гиль, дружище! - бросился он ко мне и, схватив меня, стал хлопать по спине. К счастью, Уоджер на мгновение выпустил меня из своих железных объятий, и этого было достаточно, чтоб я очутился на другом конце комнаты.

- Как жаль, что вы не завтракали с нами, - тараторил он. - С нами были прелестные дамы. Вам нравятся айландки? Клянусь, они привлекательны. Вы не находите? Каких вы предпочитаете женщин?

Мне не пришлось обнаружить свою неосведомленность и в этом остром, как я заметил, для всех веков вопросе, - нас пригласили в кабинет к Гиппорту.

Уоджер подхватил меня под руку, и мы не вошли, а ввалились в кабинет. Только в дверях я догадался, что мой спутник если и не был пьян, то уж, наверное, не был и трезв. Но я поздно сделал это открытие, мы едва ли не в обнимку переступили порог большой комнаты с массивными шкафами вдоль стен. В глубине стоял заваленный бумагами большой письменный стол. Я заметил еще низкий широкий диван и на стенах географические карты. На картинах, висевших рядом, было изображено нечто непонятное.

Встреча с влиятельным человеком была для меня трудным испытанием, ведь Гиппорт не Перси, перед которым я все менее стеснялся обнаруживать свое невежество. А главное - надо было вовремя понять, для чего я вызван сюда и что мне это обещает.

Наверное, я выглядел смешным, когда меня тащил за собой полупьяный Уоджер.

Гиппорт нисколько не удивился необычайности нашего появления, по крайней мере на его лице ничего не отразилось. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Усадил на диван и сел рядом.

- Так как же, господин Тук, - начал он, - как же так случилось, что я узнал о вас из газет, из айландских газет?

Гиппорг округлил до предела глаза, желая, очевидно, этим выразить крайнее недоумение.

Я еще только собирался с мыслями, когда в разговор вмешался невыносимый Уоджер.

- Да, Фредди, я тебе забыл сказать, что Тук успел связаться со старым мошенником Вилькинсом… Я ведь говорил…

- Алекс, ты не выполняешь обещания, - сухо прервал его Гиппорт. - Зато я свое выполню. Запомни.

Уоджер смешался.

- Нет, нет, Фредди, я нем как рыба. Совершенно нем.

- Отлично. Вы, кажется, хотели что-то сказать, господин Тук? Нет? Но не будем говорить о прошлом… Я с вами не об этом хотел…

Гиппорт тянул. Он встал, прошелся по комнате. Уоджер не спускал с него глаз. В них было еле сдерживаемое нетерпение, казалось, сейчас оно прорвется.

- Так вот, Тук, - Гиппорт резко повернулся и остановился передо мной. - Я думаю, что мы с вами можем быть полезны друг другу. Скажу откровенно, Тук: для вас я могу быть полезнее, чем вы для меня. Хочется, чтобы и вы были со мной откровенны. Скоро сами убедитесь, что откровенность ничего не принесет вам, кроме выгоды.

После этого многообещающего вступления Гиппорт снова уселся рядом со мной и стал расспрашивать, с кем и на каких условиях я завязал в Айландии деловые связи.

- Если верить газетам,- растянул рот в улыбке Гиппорт,-вы стали чуть ли не хозяином Айландии, фантазия журналистов хорошо оплачивается, вы знаете… Они из вас сделали что-то таинственное, интригующее, Черного принца, а вы просто деловой человек, как все мы…

Гиппорт не ждал, чтоб я стал перед ним исповедоваться, он сам задавал вопросы, по которым легко было понять, что ок отлично знает деловую жизнь Айландии. Более всего он интересовался долей моего участия в нефтяной и текстильной промышленности. Я не знал, что будет для меня лучше - преувеличивать или преуменьшать капиталы, которые я собирался вложить в эти предприятия, и потому я говорил правду.

Помолчав минуту - в это время он сосредоточенно жевал потухшую сигару, - Гиппорт неожиданно обратился к притихшему Уоджеру:

- Алекс, ты мальчишка, я всегда говорил. Ты должен извиниться перед господином Туком за свое глупое предложение. Господин Тук…

- Но, Фредди,- взорвался наконец Уоджер,- мои предложения не так глупы, такие деньги можно предложить и министру!

- Замолчи, Алекс, замолчи. Если ты отказываешься, я, как твой старший родственник, имею право принести за тебя извинения.

Два лакея в темных ливреях вкатили в комнату стеклянный столик. На нем стояли кофейник с дымящимся кофе, чашки и маленькая ваза с жареным миндалем.

- Прошу, - сказал Гиппорт.

Вместе со своим креслом придвинулся к столу Уоджер, более похожий теперь на провинившегося школьника, чем на представителя концерна. Гиппорт разливал из высокого кофейника кофе, и я, отвыкнувший от домашнего уюта, готов был уже совсем размякнуть, но любезный хозяин вернул меня к действительности.

- Так что же, милейший Тук, думаете ли вы возвращаться в Виспутию или хотите обосноваться надолго в Айландии? Айландские дельцы гостеприимны. Как они набросились на вас! Словно муравьи на мед!

Этот вопрос меня озадачил.

Гиппорт тем временем продолжал;

- Я осведомлен, что вы не имеете никаких связей с деловым миром Виспутии. Это трудно понять. В наше время нет человека, обладающего капиталами, который не стремился бы завязать деловые отношения с нашими фирмами. Но, Тук, прежде чем перейти к частностям, я должен договориться о главном,- произнес Гиппорт.- Не скрою, вы для меня загадка. Надо было по крайней мере пятьдесят лет провести на луне или, простите меня, в психиатрической больнице, чтоб, будучи виспутинцем, отказаться от своей страны как раз тогда, когда, она заняла на берегах Изумрудного океана, да и во всем мире, столь выдающееся положение.

- Но я же не отказывался! - взмолился я.

- И отлично, - примирительно сказал Гиппорт, - постараемся говорить спокойно. Выбирайте - либо вы как представитель наших деловых кругов будете пользоваться выгодами и преимуществами деловых людей Виспутии, либо… Либо вы действуете в одиночку, причем во вред нам, во вред Ассоциации рыцарей прогресса. Поверьте мне, как бы вы ни были богаты, если вы станете на нашей дороге, АРП вас раздавит.

- Но что я должен делать? - с трудом проговорил я. Меня начинало лихорадить.

- А, вот это другой разговор,- повеселел Гиппорт.- Я не сомневался, что мы поймем друг друга.

Не так-то легко мне было понять Гиппорта. Он говорил о том, куда и на каких условиях поместить мои деньги, а у меня перехватило дыхание от того, что стало передо мной открываться. Оказывается, я мог вложить свои деньги в предприятия едва ли не всего земного шара! Все было теперь к моим услугам!

И когда Гиппорт сказал: «Мы вам оказываем немалую услугу, когда привлекаем к общему делу», - я уже знал - он прав. Мне следовало поторопиться вступить в Ассоциацию рыцарей прогресса, в это сообщество столь могущественных людей, которые вершат судьбами едва ли не всего мира!

- Вы вкладываете деньги в айландские предприятия? - продолжал меня просвещать Гиппорт. - Отлично. Айландцы нуждаются в вас, но когда вы протягиваете им руку помощи, не забывайте и о наших интересах, вытяните у них и то, что нам нужно.

Гиппорт показал, как это выглядит. Он сделал выпад правой ногой, протянул свою худую длинную руку и, вцепившись во что-то невидимое, рывком откинулся назад.

- Вы меня поняли?

Тогда мне казалось, что я уже все понял.

- Вы меня поняли? - повторил Гиппорт. - Мы обязаны всячески воздействовать… И ни на кого целиком не полагаться… Меньше всего мы можем довериться айландцам… Они к нам относятся далеко не так, как нам бы хотелось. Особенно им не нравится то, что здесь стоят наши войска.

- Войска? - удивился я и тут лее понял, что удивляться не следовало. - Ах да, войска, - смущенно бормотал я, вытирая выступивший на лбу пот.

Я лихорадочно размышлял - кто же с кем воевал? Из рассказов Перси я знал, что воевали с Ристландией. Так почему же наши войска стояли теперь в Айландии? Если это так, значит, Айландия страна завоеванная, побежденная…

Мог ли я предполагать, что в этом веке додумались до таких удивительных вещей! В мое время войска переходили границы своих стран только во время войны, для того, чтобы занять вражескую территорию. Оказывается, в новом веке войска занимали чужие территории с обоюдного доброго согласия! Без единого выстрела!

Заметил ли Гиппорт, как я удивился? Чтобы заставить его забыть об этом, я стал ругать красных. Я уже понял, что меньше всего рискуешь попасть впросак, если обрушиваешься на красных. Лицо Гиппорта оживилось, на его бледных щеках проступило подобие румянца.

- Меня радуют ваши взгляды, Тук, - закивал головой мой собеседник. - Мир сошел с ума - не только в Айландии, но и у нас в Виспутии все больше деловых людей, которые предлагают идти на риск сотрудничества с красными!

- Но если и у нас произойдет то, что они устроили у себя!.. - ударил я кулаком по столу. - Мы же лишимся всего!

Гиппорт снял очки и внимательно посмотрел на меня.

- Мы уже многого лишились, - сказал он размеренно. Теряем влияние… Трудно предвидеть, что нас ждет…

Неожиданно Гиппорт рассмеялся.

- Знаете, что ответил Уоджер, когда его спросили, как он относится к идее сотрудничества с красными? Он сказал, что ни одна идея не достойна того, чтоб из-за нее разориться. Кстати, Уоджер очень недоволен президентом, его речи по поводу того, что мы хотим мира, обходятся концерну в огромные суммы - на бирже падают наши акции.

Я опять ничего не понимал. Если Гиппорт не уверен в том, что их ждет, если на бирже падают их акции, зачем же мне впутываться в их дела!

- Тогда я подожду с вами связываться, - не знаю, как вырвались у меня эти неосторожные слова. Я тут же пожалел о них, но было уже поздно.

- Подождете с нами связываться?! - Гиппорт вскочил, рукой он задел стоявшую на краю чашку с кофе. Чашка опрокинулась, и кофе полился на его колени. Гиппорт подскочил, поминая черта, выхватил из кармана платок и, скомкав его, стал сгонять им с брюк ручьи ароматной жидкости. В это время Уоджер, решив, что теперь можно меня поносить, прокричал:

- Я же тебе говорил, я же говорил, что он сумасшедший. Это авантюрист, он морочит всем головы, его надо запереть в сумасшедший дом!

И хотя в выкриках Уоджера не было последовательности, но в них, я понимал, было правдоподобие - я действительно мог быть принят за авантюриста, или за сумасшедшего с этой моей способностью все время проваливаться на самой, казалось бы, гладкой дороге. Я испугался.

- Замолчите! Я же пошутил! - крикнул я что было силы и в отчаянии ударил ногой по столику. Столик откатился, на пол полетели чашки, блюдца, перевернулся и удержался на самом краю кофейник, из него длинной струей лился на ковер кофе.- Замолчите! - повторил я уже тише. - Господин Гиппорт, избавьте меня от общества этого мальчишки, кем бы он вам ни приходился… Я намерен…

Мне так и не удалось высказать свое намерение, и к счастью, так как в ту минуту я совершенно не знал, что намерен делать. Гиппорт, успевший тем временем придать естественное положение кофейнику, бросился ко мне, усадил меня на диван, прикрикнул на Уоджера и, велев ему вызвать слуг, чтоб они убрали разбитую посуду, стал меня успокаивать.

- Не обращайте внимания на Алекса, он единственный сын у своих родителей, болван и невоздержан…

Гиппорт старался замять начавшийся скандал. Я не упорствовал. Когда вошли слуги, они застали нас мирно и оживленно беседующими. Слуги молча собрали черепки, вытерли лужи кофе и выкатили из комнаты жалобно задребезжавший всеми своими стеклами столик.

До самого рассвета просидел я у Гиппорта, Подробно обсудили мы все мои дела, Гиппорт не скупился на советы и наставления. Я решил им твердо следовать, это было в моих интересах.

Только теперь я наконец понял, что мне надлежит делать. Вот почему это утро, а не то, когда я, беспомощный и растерянный, проснулся в пещере, можно считать началом моей новой жизни в удивительном веке, в середину которого кинула меня неразборчивая судьба.

Глава 5


ПЕРВЫЕ УСПЕХИ

Это были дни, полные почти нечеловеческого напряжения. В течение короткого времени мне надо было повернуть вспять пущенную мною огромную машину. Были фирмы, в которые я уже чуть было не вошел, соглашения ждали лишь последней подписи. Эта подпись на них так и не появилась.

Вилькинс, которому принадлежали знаменитые айландские текстильные фабрики, получил от меня решительный отказ. Гиппорт посоветовал купить у Вилькинса его фабрики.

- Убедите Вилькинса, его все равно задушит наша конкуренция. А вас мы поддержим, - обещал Гиппорт.

Мы с Гиппортом договорились, что, если мне удастся уломать Вилькинса и купить его фабрики, я возьму в это дело компаньоном Уоджера.

Вилькинс и слышать не хотел о продаже фабрик.

- Не хочет продавать вам фабрики, пусть делает на них спички! - кричал Гиппорт. - Мы ему не помешаем. А текстиль не-ет! - помахал он перед моим носом своим длинным пальцем.

С Вилькинсом я просто порвал, а вот концерну Дорна, на заводах которого производилось вооружение, поставил новые условия.

- То, что вы требуете, не ново, - стучал о пол своей палкой Дорн. - Этого давно добивается Гиппорт. Но я не согласился…

Я разводил руками: мои предложения случайно совпали с предложениями Гиппорта, но я забочусь лишь о себе, о своих капиталах. Я могу вложить нужную сумму в предприятия концерна только при условии, если на предприятиях будут мои контролеры с широкими правами, которые я специально оговорил. Это требование человека, дорожащего своим состоянием и, заметьте, находящегося в чужой стране… И Дорн капитулировал.

Что касается компании Дингла, так тут мои требования шли пока не очень далеко. Гиппорт считал, что здесь нужно проявить осторожность. Вечером того же дня, когда я заявил о них на заседаний правления, ко мне явился Паркинс. Приземистый, в светлом летнем пальто и светлой шляпе, он казался почти квадратным. Держа в пухлой руке шляпу и отирая взмокший лоб большим платком, Паркинс положил на стол трость с белым костяным набалдашником, изображавшим голову птицы, и развалился в кресле.

Паркинс не был на заседании правления и теперь заехал, чтоб услышать, как он сказал, из первых уст о тех неожиданно новых условиях, которые я выставил.

Я коротко повторил то, что уже говорил утром Динглу и остальным:

- Обстановка в Эклогии не внушает мне доверия.

Я не могу рисковать, я должен иметь уверенность, что наши предприятия в этом опасном районе однажды не взлетят на воздух.

- В прямом или фигуральном смысле? - доверчиво улыбнулся мой собеседник.

- В обоих, - сухо ответил я.

Итак, я потребовал, чтоб Паркинс добился от айландского парламента приглашения виспутинских войск в Эклогию.

- Но, дорогой Тук, - Паркинс был очень встревожен,- там же достаточно айландских войск… Наши политические позиции в Эклогии весьма устойчивы… Мой друг генерал командует королевским легионом…

- Меня политика не касается, - прервал я его. - Я предприниматель, лицо частное, и, как частное лицо, имею право выбирать для охраны моих предприятий те войска, которые меня больше устраивают, доверия больше внушают. Вы меня поняли?

- Это все, господин Тук? - вместо ответа спросил Паркинс, он был подавлен, но старался скрыть это от меня.

- Нет еще, - сказал я. - Двадцать пять процентов всей добываемой в Эклогии нефти компания будет поставлять по пониженной цене «Петролеуму». Если господ акционеров это не устраивает, я выхожу из дела.

Мы сидели молча, Паркинс отчаянно дымил. Впервые я его видел без добродушной маски, он был растерян.

За ужином Паркинс старался выяснить, насколько тверд мой новый деловой курс; конечно же, эта старая лиса уже обо всем узнала.

- Я не буду вмешиваться в ваши дела, мой друг, но не могу не высказать своего глубокого огорчения по поводу вашего разрыва с Вилькинсом… Вы отказались от великолепных, ве-ли-ко-леп-ных, - раздельно повторил он, - перспектив. Будет очень жаль, если Вилькинс найдет другого компаньона…

- Никого он не найдет, - прервал я Паркинса. - С этим делом у него ни черта не выйдет. Спички, спички пусть делает!

Паркинс понял, что я теперь избегаю его советов, и перешел на другие темы.

Я был доволен собой. Так чувствует себя полководец, выигравший сражение.


* * *


За партией бильярда я не мог удержаться, чтоб не похвастаться моими успехами перед Гарри Гентом.

С Гарри Гентом мы познакомились в бильярдной отеля, куда я иногда заходил после ужина, чтоб сыграть одну-другую партию. Каждый раз мне встречался этот человек, лет сорока, небольшого роста, с манерами небрежными и высокомерными. Его лицо было изрыто не то сливающимися следами оспы, не то мелкими шрамами. Веки, как будто припухшие, наполовину прикрывающие глаза, создавали впечатление, будто Гарри всегда хочет спать. Но движения его были быстры и не лишены изящества.

После первой же партии на бильярде, в которой Гарри без труда меня обыграл, мы почувствовали взаимную симпатию. В эту ночь мы обошли так много всяких баров и так много пили, что очнулся я только утром в доме Гарри, не помня, как туда попал.

Гарри жил один в роскошно обставленном, хотя и небольшом особняке. Стены всех комнат были увешаны фотографиями знаменитых лошадей, многие из этих красавцев принадлежали Гарри Генту. Он был готов везти меня тотчас же смотреть его питомцев, но я, сославшись на нездоровье, отказался. В то же утро он предложил мне свои услуги. У Гарри Гента были обширные связи. Он помог мне приобрести акции Адонийской нефтяной компании, - для нее нашел некогда в Адонии нефть мой друг Паркинс.

С Гарри Гентом я проводил теперь все свободное время.

Гент владел многими языками и уже успел побывать во множестве стран. Родился он на юге Галонии. Отец его был из Виспутии, там в доме деда Гарри и вырос. Другой дед был из Айландии, одна из его бабушек - ристландка. Поэтому Гарри во многих странах чувствовал себя как дома. Таков был мой новый друг Гарри Гент.

Подробно рассказал я ему о разговоре с Паркинсом.

- Бог мой, - процедил сквозь зубы Гарри, тщательно прицеливаясь в шар. - Вы же одержали победу над лежачим. Вот уж удивили!

Он с силой ударил по шару и не попал в лузу. Это с ним бывало редко, но когда случалось, то всегда выводило его из себя. Он бросил кий на сукно и, подхватив меня под руку, потащил в ресторан.

Я в этот вечер не пил, но Гарри усердствовал,

- Не сердитесь, Гиль, на то, что я вам высказал в бильярдной, - болтал Гарри. - Но не воображаете ли вы, что вам удастся купить Айландию?

- Сказать по правде, я не вижу надобности платить за то, что лежит рядом, стоит только протянуть руку…

- Руку, а не кошелек, Тук? - паясничал Гарри. - *Вы современный деловой человек, для вас этот взгляд

на чужое вполне естествен.

Я готов был многое простить Генту за то, что он назвал меня современным деловым человеком. Неужели мне удалось наконец догнать этот ускользавший от меня удивительный век… Слова Гарри были первым свидетельством моих успехов.

- Скажите, Гиль, - продолжал между тем болтать Гарри, - у вас есть духовник?

- Духовник? - удивился я.

- Ну да, духовный наставник. Я бы дорого заплатил, чтобы узнать, в каких грехах исповедуется такой делец, как вы, - потешался надо мной Гент.

- Но, Гарри…

Гент замахал руками.

- Помолчите, Гиль, и слушайте, что я вам скажу. Не нанимайте духовника, духовники уже устарели! В наш запутанный век их заменили психиатры. Хотите, я вам порекомендую отличного психиатра: разрешает все сомнения, укрепляет дух и заодно отпускает грехи. Послушайтесь моего совета, Гиль!

Я увидел, что Гарри пьян. У него была удивительная способность сильно пьянеть совершенно внезапно, без промежуточных состояний.

- Гиль, я вас поведу на вечер к настоящей леди, к госпоже Ваф! Вы же, наверное, никогда не видели настоящей леди! - пока еще связно говорил Гент. - Поедем сейчас к госпоже Ваф! - вдруг вскочил он со стула. Стул с грохотом упал.

На этот раз я не отвез Гента домой. Я был раздражен и бросил его на попечение кельнеров.

Глава 6


РОЗЫСКИ НАСЛЕДНИКОВ

Я не придал значения пьяной болтовне Гарри, но на следующий день - это было воскресенье - Гарри привез мне официальное приглашение госпожи Ваф. Он явился элегантный, излишне напудренный, что придавало мертвенный оттенок его лицу. Гент распространял вокруг себя какой-то терпкий аромат духов, название которых он свято хранил в секрете даже от меня.

- Пойдемте, Гиль, это замечательная женщина, - раззадоривал мое любопытство Гарри. - Она, как библейская праматерь, соединяет волка с овцой, и тот ее не съедает…

- Что-то я не припомню в библии таких праматерей.

- В библии нет, а в Вэлтауне нашлась. Вы не пожалеете, Гиль. Госпожа Ваф очень хочет с вами познакомиться… Ей-богу, это лестно.

Я еще был сердит за вчерашнее, но приглашение на вечер принял.

Сославшись на срочные дела, я выпроводил Гента и стал дожидаться Перси. Мы должны были заняться сегодня одним важным для меня делом, о котором давно пора рассказать читателям.

С некоторых пор я решил, что необходимо обеспечить свои капиталы наследником. Меня стала мучить мысль, что мои миллионы держатся на тонкой ниточке, которой я привязан к земному бытию. Это большой и ничем не оправданный риск. Я уже не молод, страдаю одышкой и первыми признаками ожирения, страшно подумать, что если со мной что-нибудь случится, пропадут такие капиталы! Но кто мой наследник? Кому могу я спокойно передать мои миллионы с верой в то, что они будут приумножены? Детей у меня никогда не было. Не было у меня и близких родственников, я был один у своих родителей. Перебирая в памяти свое прошлое, я вспомнил о моем кузене, почтенном владельце колбасной. Звали его, насколько я помню, Элли Тук. Было у него пять или шесть, или даже семь детей, дочерей и сыновей. Были у него и внуки. Таким образом, можно было надеяться, что ныне где-то живут правнуки или праправнуки моего кузена.

Сколько поколений сменяется на протяжении столетия? Но сколько бы ни сменилось, а потомки Элли Тука ныне мои наследники.

Это открытие меня поразило. Я так долго рисковал своими деньгами, и это в то время, когда у меня есть законные наследники!

Все дело теперь заключалось в том, чтоб их разыскать.

И вдруг я подумал: а знают ли правнуки Элли Тука о том, что он некогда жил на свете? Сколько лет прошло! Сколько поколений сменилось! Но выхода не было, надо было попытаться найти этих людей в надежде, что они, может быть, сохранили в своей благодарной памяти имя их прадеда.

Перси посоветовал дать объявление во все крупные газеты Виспутии.

Вместе с Перси мы принялись составлять объявление. Вот что оно гласило:

«Мистер X просит за приличное вознаграждение сообщить о местопребывании кого-нибудь из потомков проживавшего некогда в г. Эллсе Элли Тука. Господин или дама будут признаны потомками Элли Тука, если это удостоверит мэрия или пастор, а также если он докажет, что ни он, и никто из его знакомых не сочувствует красным. Пастор должен удостоверить его богобоязненность, исправное посещение церкви, а также засвидетельствовать, что он жертвует на благотворительные цели».

Далее следовал мой адрес.

Я полагал, что составленное таким образом объявление обезопасит меня от какого-нибудь нежелательного субъекта, который попытается выдать себя за моего наследника.

В этот вечер я не попал к госпоже Ваф: меня звал к себе Гиппорт. Я предполагал, что Гиппорту не терпится узнать, как я разделался с айландцами. Мои предположения оправдались. Гиппорт попросил подробнее все рассказать. Он был очень доволен результатами моих действий и не скрывал этого. Особенно его интересовали дела компании Дингла.

- Вы говорите, у вашей компании улучшаются перспективы сбыта нефти? - спросил Гиппорт. - А об этом вы знаете? - С этими словами Гиппорт вынул из кармана лист бумаги, развернул его и, не выпуская из рук, показал мне.

Это было секретное письмо главы одной крупной айландской фирмы, адресованное в отделения этой фирмы, находившиеся в разных частях света… В письме рекомендовалось прекратить покупать нефть у виспутинских фирм.

- Вы знали об этом письме, Тук?

Разумеется, я ничего не знал.

- Я так и думал, что они вас не посвятили в суть дела! Видите, за чей счет они собираются увеличивать свои барыши, ваши друзья… - усмехнулся Гиппорт. - Но они об этом еще пожалеют. Что же касается вас, то Уоджер поручил мне войти с вами в контакт, - неожиданно закончил он. И он передал мне приглашение своего тестя, главы нефтяного концерна «Петролеум», вступить в концерн.

Я уже давно понял, что в этом веке в одиночку не проживешь, как бы ты ни был богат. Могущественный концерн Уоджера давал мне дополнительные и очень большие возможности, он разом возносил меня па самую вершину делового мира. Это же самое говорил мне Гиппорт, пока я молча обдумывал, на каких условиях начать переговоры.

Весь этот вечер Гиппорт рассказывал мне о делах концерна, куда я собирался вступить, о его влиянии и связях. Я слушал с захватывающим интересом. Было уже поздно, когда я уехал от Гиппорта.

На следующий день газеты, захлебываясь различными подробностями, сообщили о том, что я вступил в концерн Уоджера.

С удивлением узнал из газет о том, что женюсь на дочери Уоджера - Лии. Об этом особенно много писали в Виспутии. В одном иллюстрированном журнале появилось фото - я и моя нареченная, оба, счастливые и улыбающиеся, сидели за великолепно сервированным столом и чокались высокими бокалами. Моя невеста - в длинном белом платье, брюнетка, с живыми глазами, ослепительная улыбка. Молоденькая, лет восемнадцати-двадцати.

«Недурна, очень недурна», - думал я, разглядывая эту иллюстрацию, и дивился современной технике. Этак меня и впрямь женят, и об этом я узнаю тоже из газет. Со вздохом я пощупал свое распухающее по утрам лицо.

Глава 7


ВЕЧЕР У ГОСПОЖИ ВАФ

Гарри Гент заехал ко мне, чтоб передать вторичное приглашение госпожи Ваф. Был четверг, ее приемный день, и мы отправились.

- Сегодня у госпожи Ваф для гостей два острых блюда - знаменитый господин Тук и таинственный принц Джамил из какой-то экзотической страны, - говорил мне по дороге Гент.

Первым в гостиную вошел Гарри, за ним я, и тотчас навстречу нам вышла из толпы гостей высокая женщина. Ее светлые крашеные волосы были кокетливо перевязаны узкой темной бархоткой. На ней было длинное, волочащееся по полу платье с глубоким вырезом на груди. Для столь открытого туалета госпожа Ваф была слишком худа и, пожалуй, слишком стара.

- Мы так давно вас ждем, милый господин Тук, - приветствовала меня госпожа Ваф.

Госпожа Ваф, как мне показалось, нарочито громко произнесла мое имя. Я не мог не заметить, с каким нескрываемым любопытством посмотрели на меня все, кто оказался поблизости в этой большой, богато обставленной комнате. Свечи, которыми она была освещена, придавали всему необычный вид.

Я склонился над бледной рукой с длинными пальцами и склеротическими венами и вдруг подумал, что это первая женская рука, которую мне доводится целовать в этом веке. Я почувствовал себя ограбленным и мельком окинул взглядом комнату - госпожа Ваф была здесь единственной женщиной. Я подавил готовый вырваться вздох.

- Прежде всего, дорогой господин Тук, мне хочется показать вам собрание картин. - Госпожа Ваф подхватила меня под руку. - Гарри говорил, что вы большой ценитель и знаток живописи. *

- О-о! - многозначительно произнес Гент.

В центре большой группы гостей я переходил от одной картины к другой. Я сосредоточенно разглядывал холсты, слушал объяснения госпожи Ваф и замечания гостей и отмалчивался. Иногда это становилось очень трудно, особенно когда госпожа Ваф непременно хотела знать мое мнение. Тогда приходилось что-нибудь произносить.

- О-о! - говорил я, выслушав какие-то рассуждения о картине, изображавшей домик с ветряной мельницей вдали и коровами на переднем плане.

Один за другим передо мной мелькали портреты предков покойного господина Вафа, старые и молодые дамы и господа. Я никогда раньше не предполагал, что у одного человека может быть так много предков!

Но вот меня подвели к холсту, на котором на фоне густой сетки, посередине, виднелось что-то похожее на подушечку для булавок. Внизу картины была изображена нижняя человеческая челюсть.

- Мой портрет, - с горделивой улыбкой произнесла госпожа Ваф.

- Ваш портрет?! - вырвалось у меня.

- Господин Тук хочет сказать, что оригинал лучше даже этого шедевра живописи, - поспешил мне на помощь Гарри.

- Вы очень милы, господин Тук! - кокетливо метнула на меня взгляд госпожа Ваф и спросила, как я отношусь к современной живописи.

- О! - произнес я, решительно не зная, что сказать. Я смотрел на картины и ничего не понимал.

На одной картине были нарисованы наваленные друг на друга кубики, на верхнем выделялись человеческие глаза. «Голова художника» называлась эта картина. Я было хотел рассмеяться, но вовремя сдержался - все вокруг рассматривали ее, сохраняя на лицах серьезное выражение. На другом холсте была нарисована женская грудь, кончавшаяся большим рыбьим хвостом. Особенно долго стояли перед картиной, на которой, кажется, ничего не было нарисовано - просто какие-то разноцветные полосы. Таких картин было много. У меня от них зарябило в глазах. И когда кто-то настойчиво стал допытываться, какая из картин мне больше всего понравилась, я, еще раз окинув взглядом зал, с удовольствием остановил глаза на чистом холсте, натянутом на стоявшем в углу зала мольберте.

- Пожалуй, вот эта, - пошутил я, показывая на мольберт.

Шепот восхищения пронесся среди гостей. Эта картина называлась «Восторг небытия».

Госпожа Ваф любезно подарила мне картину, которую я отметил среди других.

Так я приобщился к искусству. Вскоре я стал настоящим покровителем айландского искусства. Для того чтобы рассказать об этом, я ненадолго прерву описание интересного вечера у госпожи Ваф.

На следующий день после посещения госпожи Ваф я сказал Генту, что чуть не умер от скуки в ее галерее.

- Что за картины! В них же ничего разобрать невозможно!

- Ничего вы, Гиль, не понимаете. То, что в них невозможно разобраться, это хорошо. Чем меньше будут во всем разбираться, тем будет лучше для вас, Гиль Тук.

Слова Гента запали мне в душу. Я долго о них размышлял и пришел к выводу, что, кажется, начал понимать современное искусство.

Когда я сказал об этом Гарри, он посоветовал мне купить картины известного виспутинского художника Роя Пилла и устроить его выставку.

- Пил привез в Вэлтаун довольно любопытные полотна, ими стоит заняться, - говорил Гарри Гент. - Вы на этом не прогадаете, Гиль. Теперь уже никто не помнит, что Меценат - это имя собственное. Кто знает, друг мой Гиль, может быть, вам повезет еще больше и грядущие поколения назовут вашим славным именем какую-нибудь новую музу!..

Я не прислушивался к болтовне Гента. Меня занимали другие мысли. Я думал о том, что устройством выставки моего соотечественника я докажу Гиппорту свою приверженность ко всему виспутинскому. Это укрепит его доверие ко мне и к моим намерениям.

Рой Пилл оказался самоуверенным молодым человеком спортивного вида, с широкими плечами, редкими светлыми волосами и водянистыми глазами. Со мною Рой Пилл держался весьма почтительно, что, впрочем, ему не помешало заломить огромную цену за свою мазню. Я не торговался, я знал, эти расходы себя оправдают.

Устройство выставки взял на себя Гарри Гент.

Накануне вернисажа, вечером, я заехал на выставку, чтобы убедиться, что она готова к встрече многочисленных и весьма влиятельных гостей. Каково же было мое удивление, когда вместо висящих в строгом порядке картин, я увидел первозданный хаос. Холсты без рам были свалены в кучу посреди высокого двухсветного зала со свежевыкрашенными ярко-красными стенами. В одном углу лежала груда рам, некоторые из них были сломаны, в другом стояли прислоненные к стене новые рамы самых причудливых расцветок.

- Гарри, что здесь происходит? - в полном смятении я остановился на пороге.

- Ничего особенного, Гиль, - бросил через плечо Гент. - Я решил поменять рамы, выкинуть эту старую рухлядь, уж очень она бесцветна па фоне этих стен…

С помощью двух служителей Гент быстро, одно за другим, вставлял полотна в новые рамы. Наконец с этим было покончено. Оставалось развесить картины.

Гарри вынул из кармана смятый листок и, заглянув в него, скомандовал: «Женщину в зеленом» - в правый угол под потолок! Где «Женщина в зеленом»?

Никто не знал, где «Женщина в зеленом». Не знал этого и Гент - таблички с названиями остались на старых рамах..,

- Сейчас разберусь, - взъерошил волосы Гент.

«Женщины в зеленом» нигде не было. Был какой-то женский торс, но желтый. Зеленый цвет встречался на двух картинах, но там не было женщины, а виднелись только зеленые пятна и зеленые зигзаги.

- Черт с ней с этой зеленой женщиной, мы ее потом найдем! - крикнул Гент.- Давайте «Цветы ада»!

Но и эту картину невозможно было обнаружить. Одно за другим мы искали полотна - тут были и «Экстаз смерти», и «Гвоздь в бутылке» (натюрморт), и «Портрет бабушки» - ни одной картины мы не могли узнать.

- А! - махнул рукой, на что-то решившись, Гарри Гент. - В конце концов это не имеет никакого значения! Вешайте картины подряд и прибивайте к ним названия. Все равно какие, все равно!

Я пробовал протестовать, но я и сам уже понимал, что другого выхода не было.

- Это скандал, Гарри, это скандал! - повторял я вне себя от возмущения. Гент только отмахивался.

Но скандала не произошло. Напротив - вернисаж прошел с большим успехом.

Несколько неприятных минут доставил мне художник Рой Пилл. Я видел, как он вспыхнул, как краска залила его лицо, шею, затылок, даже глаза его покраснели. Он подошел ко мне, едва сдерживая душившую его ярость.

- Что вы сделали! Вы же меня погубили! - Рой Пилл был вне себя.

- Не в ваших интересах поднимать шум. - Это поспешил мне на выручку Гарри Гент. - Вы же видите, выставка имеет успех. И я полагаю, что перестановка названий этому только способствовала, - с полной невозмутимостью добавил Гарри.

Миллионы в пещере

Рою Пиллу ничего другого не оставалось, как сдаться. Он это и сделал.

С некоторым беспокойством я просматривал вечерние газеты. Газеты поместили отчеты о вернисаже, подробно описывали картины Роя Пилла, находили в них множество выдающихся достоинств. И никаких разоблачений, ни намеков - ничего. Странный век!

После шумного успеха выставки Роя Пилла я утвердился в желании покровительствовать искусствам и основал галерею.

Сначала я просто покупал картины, которые мне рекомендовал Гарри Гент. Однако я еще недостаточно свободно ориентировался в живописи - я никак не мог установить, за какую картину надо платить больше, за какую меньше. Казалось бы, в чем разница - на одной картине нарисовано несколько разноцветных полос, на другой - большое черно-бурое расплывающееся пятно. И почему-то за одну картину просят в два раза дороже, чем за другую! Это было непостижимо. Все мои объяснения с художниками ни к чему не приводили. Тогда я установил твердую расценку: я стал платить определенную сумму за квадратный сантиметр картины.

Достойно удивления, что я, со своим практическим умом, заранее не предусмотрел, к чему приведет мой принцип оценки картин, - мне стали приносить огромные полотна, едва проходившие в широкие двери моей галереи. И тут я сделал важное открытие.

Я открыл, что живопись совершенно не нуждается в художниках. Мою галерею отлично пополняли ее служащие. У них получались совсем недурные картины, моя галерея пользовалась неизменным успехом у любителей искусств.

Теперь вернемся на вечер к госпоже Ваф.

На этот раз я попал в изысканное аристократическое общество. Здесь встретил я и моего друга Паркинса.

Что же касается таинственного Джамила, о котором мне говорил Гент, так он оказался дельным парнем, хоть и был принцем. Впрочем, Гарри утверждает, - мне не хочется это оглашать, но пусть это будет на совести Гарри, - будто этого Джамила он встречал в Виспутии amp;apos; и будто он тогда был не Джамилом из Адонии, а принцем Али из Эклогии.

Госпожа Ваф увела меня и принца в свой обшитый голубым шелком будуар, куда вскоре просунул свою тучную фигуру и вездесущий Паркинс, за ним семенил Дингл.

Принц Джамил только что приехал из Адонии и привез ошеломляющее известие-в Адонии готовится национализация нефтепромыслов!

Мои друзья Дингл и Паркинс владели значительной долей акций адонийской нефтяной компании. Большой пакет акций был и у меня.

Принц предлагал свои услуги. Он имеет возможность через своих влиятельных друзей задержать опубликование декрета о национализации на срок, необходимый для сбыта акций.

- Но мы же можем избавиться от этих акций завтра! - вмешался я.

- Вы слишком оптимистично смотрите на вещи, Тук, - передернул плечами Паркинс. - Поспешная продажа акций неизбежно вызовет подозрения, возникнут нежелательные слухи…

- И операция будет провалена,- подхватил Дингл.- Необходимо какое-то время…

- Ваши условия? - сухо и резко спросил Паркинс, впиваясь маленькими острыми глазами в принца.

Пока мои друзья обсуждали с Джамилом его условия, я лихорадочно размышлял. Мои компаньоны, некогда посоветовав купить злосчастные акции, втянули меня в проигранное дело. Теперь, когда Паркинс и Дингл тонули, надо было во что бы то ни стало не дать им увлечь меня за собой. Спасаться легче в одиночку. Но как это сделать? Я решил посоветоваться с Гиппортом.

- Вы присоединитесь к нам, господин Тук? - прервал мои размышления Паркинс. - Согласны вы на условия его высочества?

- Отвечу на это завтра, мне надо подумать, - сказал я.

Паркинс недовольно передернул плечами, но промолчал.

Когда я вернулся в гостиную, Гарри Гента там уже не было, он уехал, не дождавшись меня. Я был этому рад: не хотелось его видеть.

Я отвез Паркинса в моей машине. Мы оба долго молчали. Паркинс курил, пуская густые клубы дыма в открытое окно, откуда веял влажный ночной воздух. Я заговорил первым:

- А этот принц, надежен ли он? Он производит впечатление авантюриста.

Паркинс повернулся ко мне и вынул изо рта сигару.

- Не все ли равно, кто он, пусть он и авантюрист, - сказал Паркинс. - Нам уже нечего терять…

- Вы когда-нибудь тонули на болоте? - после короткого молчания задал мне неожиданный вопрос Паркинс. - Со мной это однажды случилось. На охоте. Я прыгнул на покрытую зеленью кочку, и вдруг почва стала подо мной расступаться. Представляете? И так она расступалась, пока я не оказался в трясине по грудь. Меня едва вытащили. Мне тогда не приходило в голову расспрашивать моих спасителей, кто они, я им хорошо заплатил, и мы расстались довольные друг другом. Так же и с этим Джамилом. Я не возлагаю на него особых надежд, но в Адонии мы же тонем, а в таком положении ничем и никем нельзя пренебрегать. Что мне до того, авантюрист ли этот принц? Да будь он сам дьявол!

Глава 8


ГАРРИ ГЕНТ СОВЕРШАЕТ ОШИБКУ

- К Гиппорту, поскорее! - бросил я шоферу, как только захлопнулась за Паркинсом дверка автомобиля. Я еще видел, как ссутулившийся, ставший похожим на мешок, Паркинс остановился у двери своего особняка, и моя машина быстро повернула за угол.

Гиппорт уже спал. Я попросил разбудить его. Да, дело неотложное, и до утра ждать нельзя. Меня проводили в знакомый кабинет, куда вскоре вошел, позевывая и зябко ежась, Гиппорт. Темно-малиновый халат с тяжелыми кистями удлинял его и без того длинную фигуру; он казался почти стариком, со своим заспанным, изжелта-бледным лицом, с большими мешками под глазами. Гиппорту было всего сорок семь.

- Что случилось, Гиль? - запахивая халат и забыв подать мне руку, спросил Гиппорт.

Я рассказал о том, что узнал в будуаре госпожи Ваф. Гиппорт молча слушал. Он еще помолчал, когда я кончил, потянулся за лежавшими на столе очками. В очках он не казался таким сонным и размякшим.

- О том, что в Адонии готовится национализация, нам известно, - сказал Гиппорт. Он снова помолчал, сосредоточенно разглядывая узор на ковре.- А этот Джамил, не принц ли он Али?

- Кажется, вы правы.

- В таком случае это ловкий и энергичный человек. Между прочим, он действительно какой-то принц и каждый раз заявляет претензии на другой престол. У этого парня удивительный нюх на шатающиеся престолы… Но для короля он, пожалуй, слишком энергичен, вы не находите? - Гиппорт глухо засмеялся.

- Бог с ним, с этим принцем, - нетерпеливо отмахнулся я. - Известно, что Уоджер вложил деньги в адонийские акции. Что он намерен предпринять?

- Завтра акции, принадлежащие Уоджеру, будут проданы. Для этого подготовлена благоприятная обстановка. Советую вам воспользоваться ею, Тук.

И Гиппорт рассказал, что завтра на бирже будет пущен слух, подтвержденный и сообщением одной из газет, об открытии новых мощных скважин на территории адонийской нефтяной компании. В четыре часа дня газета опубликует опровержение. Для сбыта акций будет несколько часов.

- Учтите, Гиль, слухи о национализации едва ли успеют просочиться в ближайшие день-два. В этом никто не заинтересован. Так что не сомневайтесь в успехе! - напутствовал меня Гиппорт.

Я торопился к Гарри Генту. Все мои дела на бирже вел Гарри. Он был связан особыми узами с биржевыми маклерами. Лишь Гент мог сбыть пакет моих адонийских акций в столь короткий срок. Было уже три часа ночи. Гарри не оказалось дома. Заспанный старик камердинер долго не узнавал меня и на все вопросы отвечал как будто заученной фразой:

- Господин Гент в отъезде, господин Гент в отъезде.

Я схватил старика за лацкан старой ливреи и с силой тряхнул его.

- Куда, черт возьми, он уехал? Мы час назад расстались у госпожи Ваф.

- Это вы, господин Тук? - проснулся наконец старик. - Это вы? Господин Гент еще не приезжал…

Я решил дождаться моего ветреного приятеля и сел в глубокое мягкое кресло в тесно заставленном кабинете Гарри. Молочно-матовый свет электричества тонул в темной обивке мебели. Мерно тикали на камине часы.

Я взял с письменного стола книгу. Это было жизнеописание одной древней лошадиной фамилии. По утверждению автора, ее родоначальником был тот самый конь, которого Кай Калигула ввел в сенат. Большая часть книги была посвящена доказательству того, что некая знаменитая кобыла Ариадна не принадлежит к этому достославному роду и является самозванкой. Я перелистал эту интересную книгу, посмотрел фотографии лошадей и не нашел в них ничего примечательного - у всех гривы, хвосты: лошади как лошади.

За этим занятием я задремал. Очнулся от шума и возни у двери. Два лакея втаскивали в комнату упиравшегося Гарри. Рядом суетился старик камердинер. Сначала я не мог вспомнить, почему я здесь, но потом вспомнил все сразу, и меня охватил ужас. Гарри мертвецки пьян! Он один мог спасти от краха мои акции - и вот он, мой спаситель!..

Оттолкнув лакеев, я подхватил моего друга и бросил его на диван. Гарри, раскинув руки, крепко, беспробудно спал. Сняв с него ботинки, я потребовал уксус, нашатырный спирт. Потом долго растирал ему виски и уши - Гарри спал. Надежды на спасение акций рушились с каждой минутой.

«Все пропало», - с тоской подумал я, глядя на безмятежно спавшего друга. Вдруг Гарри приоткрыл глаза, в них на миг мелькнуло сознание.

- Это вы, Гиль? - произнес Гарри и, отвернувшись от меня, подложил под голову руку и снова уснул.

Не помню, сколько я простоял над ним. Пока оставалась хоть тень надежды на то, что Гарри придет в себя, не мог уйти.

Я брызгал на него водой, упорно, несмотря на то что он отворачивался, держал у его носа пузырек, издававший острейший запах. Наконец Гарри проснулся. Он сел на диван и, пяля на меня лишенные смысла глаза, силился понять, почему я здесь.

- Вставайте, Гарри, вставайте, ради самого бога!

Я взял его за ноги и рывком стянул с дивана. Он упал на пол, поднялся и молча стал надевать ботинки.

Я коротко посвятил Гарри в события. Главное - надо быстро пустить в ход биржевую машину и в течение нескольких часов избавиться от акций прогорающих айландцев.

- Вы поняли меня, Гарри?!

Гарри медленно поднял на меня мутные глаза:

- Когда, вы говорите, выйдет газета с этой новостью? В двенадцать?

Гарри вскинул руку, чтоб посмотреть на часы, но часов на руке не было.

- Ну вот, опять, - пробормотал он.

Он стал шарить по карманам. Потом вывернул их. Из одного выпал скомканный носовой платок, из другого упал на ковер ключ.

- Ну вот, часы, золотой портсигар, бумажник… Сколько в нем было? Черт с ним, но где это все произошло?

Я терял терпение:

- Гарри, ради самого бога, вы занимаетесь какими-то пустяками, а дело идет о миллионах…

- Знаете что, Гиль, поезжайте домой, или в контору, или куда вам нужно и ни о чем не заботьтесь. Все будет сделано, все!

Я уехал.


* * *


Каждые полчаса я связывался с Гентом по телефону. Судя по его бодрому, энергичному голосу от недавнего оцепенения не осталось и следа. Гарри был возбужден, как всегда, когда он играл, где бы то ни было - в бильярдной или на бирже.

- Все хорошо, Гиль, все идет как нельзя лучше…

- Курс?

- Растет…

В голосе Гарри мне послышалось непонятное огорчение. Я же был заинтересован, чтоб курс сбываемых мною акций рос! Чем же недоволен Гарри?

В четыре часа по радио было объявлено о национализации адонийских нефтепроводов! Я представил себе, что творится на бирже!

- Гарри! - кричал я в телефонную трубку. - Успели вы избавиться от акций? Что? Что вы говорите?

Нет, я решительно отказывался верить тому, что неслось из трубки.

- Гарри, это вы или кто-нибудь другой? Ничего не понимаю…

Неправда, я уже понял. Все понял. Только боялся признаться себе в этом. Я положил телефонную трубку на стол и сосредоточенно смотрел на нее. В трубке что-то кричало, раздавался треск, она, кажется, начала мелко дрожать или, может быть, это дрожал я?

Зазвенел другой телефон. Все еще не спуская глаз с лежавшей на столе трубки, я глухо, не узнавая своего голоса, отозвался:

- Это опять вы, Гарри?

Он повторил мне то, что уже говорил. Я молчал. Потом почему-то положил лежавшую на столе трубку в ящик письменного стола и сказал Генту:

- Гарри, вы меня слышите? Возьмите револьвер и застрелитесь. Все равно застрелю вас как собаку.

Темная пелена надвигалась на меня. Она была все ближе, ближе… Я потерял сознание.


* * *


Нестерпимо болела голова у правого виска. С трудом выпростав из-под одеяла руку, пощупал голову. Она была забинтована. Я застонал, и тотчас же надо мной склонился Перси.

- Вам лучше, господин Тук? Выпейте вот это…

И прежде чем я успел опомниться, он влил мне в рот какую-то гадость.

- Перси, где Гент?

- Господин Гент в соседней комнате.

- Позовите его и оставьте нас наедине.

В комнату на цыпочках вошел Гарри.

- Гиль…

- Мне не нужны ваши излияния, Гент. Вы мне скажите, кто уплатил вам за то, чтоб вы сделали такую подлость?

- Гиль…

- Утверждаю - вы были трезвы тогда, помню…

- Но, Гиль, когда мне показали газету с сообщением об открытии новых скважин, я не поверил самому себе. Ведь когда мы с вами разговаривали, я был еще не совсем… я и решил, что перепутал. И стал скупать, скупать… Это промах, глупый промах, даже пьяному надо верить себе больше, чем газетам…

- Весь пакет, принадлежавший Уоджеру, теперь в моих руках?

- Не только Уоджера, - вздохнул Гент. - Мне удалось скупить большое количество акций, принадлежавших Динглу и Паркинсу… Я хорошо тогда поработал…

- Динглу и Паркинсу!.. Будь они прокляты и вы вместе с ними, Гарри! - Я застонал в бессильной ярости.


* * *


Через несколько дней пришел наконец в себя и, все еще оставаясь в постели, решил заняться делами. Попросил Перси дать мне папку, в которой находилась подробная информация о положении на фабриках Вилькинса. Среди служащих старого упрямца я обзавелся доверенными людьми, которые регулярно составляли для меня ценную информацию.

- Могу ли вам посоветовать, господин Тук, отложить эту папку еще на несколько дней и воспользоваться свободным временем, чтоб заняться личными делами? - обратился ко мне с неожиданным предложением мой секретарь.

- Что вы, мой друг, называете личными делами? Фабрики Вилькинса тоже мое личное дело, раз собираюсь их купить. Вне личных дел, мой друг, находится лишь то, что нельзя купить. Но все, что может стать моим, все, что продается и покупается, относится к делам личным…

Мне нравилось время от времени просвещать моего молодого секретаря. Это было как бы вознаграждением за уроки, которые преподал мне этот юнец, терпеливо разъясняя то непонятное, что встретило меня в нынешнем веке…

- Понимаю, но дело теперь идет о ваших наследниках.

- О моих наследниках? - рывком я сел на кровати. - О каких наследниках?

- Помните, мы послали объявление о розыске кого-нибудь из потомков вашего кузена, Элли Тука… Получены письма…

Да, я совершенно забыл об этом.

- Ну что ж, мой друг, приятно, что я больше не одинок и что труды всей моей жизни попадут в родственные руки, - говорил я, чувствуя, как слезы умиления готовы брызнуть из моих глаз. - Кто же этот Тук? Кто откликнулся на зов крови? Дайте мне, Перси, его письмо… Может быть, он прислал свою фотографию?

Перси открыл пошире дверь в кабинет, отдернул портьеру, и я увидел мешки, стоящие у двери. Их было восемь. Восемь мешков с письмами и эта пачка на столе, все это от моих наследников, от Туков!

- Все это прислано за два дня… С вечерней почтой прибыло еще два мешка, они в коридоре… Я успел прочесть только пятьдесят писем, они отложены отдельно… В каждом конверте обнаружил документ от мэра и свидетельство пастора, многие прислали* справку о лояльности, некоторые приложили отпечатки своих пальцев, - рассказывал Перси.

Среди этих пятидесяти писем тридцать четыре были от сыновей Элли Тука, тридцать три от законных и одно от побочного. Была одна дочь, Элен Тук, остальные письма от племянников, одно от отца, четыре от внуков. Несколько писем было от людей, могущих указать местопребывание потомков Элли Тука. Одна телеграмма гласила:

«Не ищите потомков. Я, Элли Тук, жив. Вылетаю Вэлтаун. Высылайте дорогу десять тысяч на имя Христофора Бенка. Элли Тук». И далее адрес.

Письма моих наследников были заполнены родственными излияниями, выражением тревоги о моем здоровье и просьбами непременно прислать денег. Один из корреспондентов хотел на мои деньги вставить зубы, взамен выбитых в драке, другой просил небольшую сумму на постройку дома и покупку автомобиля, какой-то скромный юноша просил деньги на яхту, за это он обещал пригласить меня на его свадьбу. Но бог с ними со всеми.

Интереснее этих назойливых просьб были мелькавшие в письмах сведения.

Вот письмо из Виспутии. Самозванный Тук утверждает, что он мой племянник. Этот господин сопроводил свою просьбу о деньгах короткой биографией. Ему двадцать девять лет. В течение семи лет он служил в полиции, а потом за какой-то проступок его оттуда выгнали. Некоторое время он был безработным.

«Вы не представляете, дорогой дядя, - писал он, - как я струсил, когда меня вышибли из полиции. Я же тогда не знал, что вы, слава богу, живы и можете содержать меня и моих трех детей, их мать умерла. Я уже подумывал о петле, как это сделал мой сосед, он четыре года не имел работы, и от него ушла его жена. И вдруг мне подвернулась очень выгодная и, главное, постоянная работа - я нанялся штрейкбрехером. Все время происходят забастовки и то тут, то там надо заменять бунтовщиков. Теперь безработица мне не угрожает».

Вот еще одно письмо, его автор не навязывается ко мне в родню. Письмо человека солидного, хороших правил, которому, однако, не посчастливилось разбогатеть.

«Уважаемый мистер X! - писал мне мой корреспондент, по случайности оказавшийся уроженцем моего родного города Эллса. - Из вашего объявления о розысках потомков Элли Тука я понял, что вы человек состоятельный - для чего еще можно искать потомков, как не для того, чтобы завещать им наследство? Искренне сожалею о том, что не могу быть вам полезен в ваших розысках. Зато я могу предложить вам очень выгодно поместить деньги, предназначенные потомкам Элли Тука, что послужит для их (потомков) пользы. Я предлагаю вам стать моим компаньоном и вместе открыть фабрику по производству пуговиц для армии. Этот товар не залежится, в нашем городе скоро не останется молодых людей в штатских костюмах.

С этим надо торопиться, потому что заказы могут разобрать.

У нас только и говорят повсюду, что о вечном мире с красными. И это правильно - они теперь очень сильны, да и, кажется, не собираются нападать на нас. Зачем же нам рисковать? Но пока, раз уже подворачивается такое выгодное дело, как пуговицы, нельзя его упускать и надо с ним торопиться.

Жду вашего ответа.

Преданный вам Филипп Крон».

Я долго сидел в оцепенении. Вот оно - вечный мир с красными… Филиппу Крону нравится эта идея…

Я прочел еще несколько писем - во всех было одно и то же - мои наследники жаждали денег.

- Перси, с меня довольно, - откинулся я в изнеможении на подушки. - Они все просят денег?

- Все. Только Кин Тук, ваш побочный сын, просит лишь отцовское благословение.

- Мой побочный сын? - я в отчаянии махнул рукой. - Перси, что делать? Неужели я должен отказаться от мысли найти моих наследников?

Я долго смотрел на мешки с письмами. Кто знает, может быть, на дне одного из них лежит скромное письмо от правнука Элли Тука…

Глава 9


МЕРТВЫЙ ПРИЧАЛ

Крах моих денег в Адонии был только началом… О, я попал в ужасный век! В былые времена, если человеку посчастливилось хорошо устроиться в колонии, он, поехав туда налегке, возвращался богачом! Колонии, это же было золотое дно! А теперь…

А теперь нас отовсюду вытесняли, мне не хочется употребить грубое выражение - гнали. Вытесняли нас и из Эклогии. Айландский парламент решил впустить в Эклогию виспутинские войска, но в это время оттуда выгнали войска Айландии, а заодно и друга Паркинса, айландского генерала, тридцать лет командовавшего королевским легионом. И виспутинские войска в Эклогию не вошли…

А через неделю был порван контракт с нами, с компанией Дингла. Прошло немало времени, пока удалось этот контракт возобновить, но на каких невыгодных для нас условиях!

Эти легковерные люди, мои айландские компаньоны, некогда заверили, что девяносто девять лет нефть Эклогии будет принадлежать нам. О слепцы! Не прошло и года - и вот он, новый договор: мы отдаем половину прибыли, а через пять лет мы должны навсегда убраться с этой нефтеносной земли, хранящей в своих глубинах нетронутые миллионы!

Будущие поколения будут судить о нас по тому, насколько мы увеличили свои капиталы, и я хочу оправдаться перед ними, перед нашими потомками.

Вы, люди иных поколений, разве можете себе представить, что происходило в этом растревоженном мире, где каждая страна, даже самая бедная, требовала полной независимости и ни на что другое не соглашалась!

Разве в таких условиях можно было вести дела и делать деньги? Во всем мире кричали, что надо покончить с колониализмом и что этого требует прогресс.

Во все времена прогресс доставлял кому-нибудь неприятности. В этом веке он доставлял их мне. Прогресс грозил мне разорением. Но я готов был идти на уступки. Эклогия требовала независимости? Объявите ее! Но проследите, чтоб независимость не мешала делам, чтоб мы могли вооружать, помогать, завозить, вывозить.

Внушали тревогу и мои дела в Айландии.

И здесь я чувствовал себя все хуже, все неувереннее. Тщетно старался оградиться от неприятных впечатлений, уйти от тревожных мыслей и настраиваться на бодрый, даже веселый лад. Среди улицы на меня надвигалась огромная надпись - разве мог я ее не видеть? Стал задергивать в машине занавески и даже закрывать глаза. Но пренеприятные слова обо мне, которые айландцы писали огромными буквами на стенах своих домов, я видел и с закрытыми глазами.

Вы знаете Библию? Помните в книге Даниила описание пира последнего вавилонского царя Валтасара? Во время этого пира на стене явились три слова - Мене - Текел - Фарес… Эти слова предвещали гибель Вавилону…

На стенах Вэлтауна я прочел слова не менее страшные, они тоже предвещали гибель мне, всем нам, если только мы вовремя не выбьем из рук противников занесенный над нами меч.

Как можно быть спокойным за себя, за свое будущее, за свои деньги, если почти на половине земного шара с такими, как я, все покончили! Безвестные люди, нищие набрались храбрости! Разве можно строить планы и рассчитывать на успех, если в наши дела вмешиваются эти люди?

Вы видели когда-нибудь мертвый порт? Это очень страшно. Ужас охватил меня в вэлтаунском порту, когда в пасмурный летний день, под низко нависшим небом увидел застывшие суда - ни возгласа, ни шороха… Казалось, что отовсюду подстерегает что-то страшное и неожиданное…

Сколько потерял я денег на этом мертвом причале!

Решение самому поговорить с людьми, которые осмеливаются распоряжаться тем, что принадлежит мне, одному мне, возникло внезапно. Я никому не сказал о том, что отправляюсь в порт, где стояли танкеры с нефтью, прибывшие на мой нефтеочистительный завод.

…Комитет забастовщиков помещался в маленьком одноэтажном домике, затерявшемся среди огромных кип всяческих товаров. В небольшой пустынной комнате с выкрашенными масляной краской голыми стенами и низким потолком, за простым непокрытым столом сидел очень высокий широкоплечий человек и просматривал бумаги. Он был так высок, что казалось, если встанет, ему придется пригнуть голову, чтоб не удариться о темный, местами облупившийся потолок. Когда за мной прикрылась дверь, человек поднял голову и стал выжидательно смотреть на меня.

Миллионы в пещере

Я приготовился заявить свои требования и претензии. Хотел потребовать от этих людей ответа: какое им дело - для кого и для чего предназначены грузы! За работу им платят! Разве не хотят есть они сами и их дети? Или голодные будут заниматься политикой?

Но я ничего этого не сказал. Удивляясь самому себе, я заговорил о том, что произошла ошибка - суда, прибывшие с грузом для моего завода, привезли не военные материалы, а мирную продукцию, забастовка не должна их касаться…

- Если вы говорите о транспорте кофе, так он уже выгружен. Вам не дали знать об этом? - прервал меня широкоплечий.

- Кофе? Нет, я говорю о нефтеналивных судах…

- О нефтеналивных? О нефти?!

Он громко и весело рассмеялся.

- Нефть - это, по-вашему, мирная продукция? А куда, разрешите вас спросить, идет эта ваша мирная продукция?

В его больших зеленоватых глазах вспыхивали и гасли веселые искры, он надо мной потешался.

Я понимал, что не могу ударить кулаком по столу и поставить свои условия. Собственно, почему? Кто он, этот человек, позволяющий себе издеваться надо мной? Что он имеет? Но я ничего этого не сказал и заговорил совсем о другом.

- Я вас прошу, господин… господин…

- Картрайт, - подсказал он мне.

- Господин Картрайт, я вас прошу вспомнить, что из нефти делают керосин… парафин.

- Им еще полы натирают…

Эти слова произнес неслышно вошедший в комнату плотный, коренастый человек.

- Не будем спорить, господин…

- Тук,- подсказал я.

- Не будем спорить,- повторил Картрайт. - Сейчас сюда придут товарищи, вы им расскажете, для чего употребляется ваша нефть. Если вы их убедите, ну что ж, пусть идут работать…

Комната заполнялась людьми. Но стоит ли описывать, что было дальше? Меня выслушали в полной тишине. Потом тот, коренастый, что сказал о натирке полов, выступил вперед. Он говорил, что незачем напрасно тратить время - он и его товарищи знают, что такое нефть и для чего она нужна и что будет лучше всего, если танкеры уйдут из порта, так как если они здесь задержатся, нефть будет выпущена в реку. Потом заговорили все сразу. Говорили так, как будто не мне, а им принадлежат суда с нефтью и не только суда, а все, вся Айландия! Самозванцы…

Глава 10


БАШМАКИ КОРОЛЕВЫ

Гарри Гент пригласил меня в театр, он хотел отвлечь меня от тревожных мыслей. Раньше я в театре никогда не бывал, а теперь, когда существовал кинематограф и телевизор, ходить в театр и вовсе уже не имело смысла.

Между прочим, я думаю, что раз есть телевизор, отпала надобность и в книгах - зачем же читать, когда по телевизору вы можете все увидеть?

- Вы развлечетесь, Гиль. Кроме того, с вами жаждет познакомиться директор театра. Подозреваю, что он хочет просить денег.

- С какой стати я их ему дам?

- Ах, Гиль, - махнул рукой Гарри, - для вас это пустяковый расход!..

Гарри Генту удалось меня уговорить.

В театре, куда привел меня Гент, в этот вечер давали «Отелло» Шекспира.

Действие происходило в далекие времена. Шла война. Дож и сенаторы то и дело поминали какого-то мавра, но мавра на сцене не было. Вместо мавра был красавец Отелло, в него недаром влюбилась Дездемона. Отелло был очень привлекателен в своем модном фраке, выгодно подчеркивавшем достоинства его фигуры.

- Но где же мавр? - не выдержал я и толкнул локтем Гарри. - Где мавр?

- Да вон - Отелло, кого вам еще нужно?

Я растерялся, но любопытство было сильнее боязни обнаружить свое невежество.

- Гарри, - шепнул я, - мне почему-то казалось, что мавры черные.

- Вам казалось? - рассмеялся Гарри. - Мавры действительно черные. Но какой-то ваш влиятельный соотечественник ушел из театра, когда на сцене появился черный Отелло. Он сказал, что считает для себя неприличным смотреть пьесу с черномазым героем. С тех пор Отелло стал белым, а заодно и во фрак его вырядили. Не будут же с вами портить отношения из-за таких пустяков.

После спектакля к нам в ложу зашел директор.

Гарри куда-то исчез, а я позволил директору увести себя в кабинет, где, попивая виски, высказал ему только что возникшие мысли об искусстве. Я сказал ему, что Шекспир устарел.

- Видите ли, - медленно подбирал я слова, - вся эта семейная история, может быть, когда-нибудь имела смысл, но теперь, когда прекрасно поставлен частный сыск, она представляется наивной. В наше время такие семейные недоразумения распутываются в течение одного часа!

Директор был смущен. Я решил быть снисходительнее.

- Конечно, можно в «Отелло» ввести какого-нибудь сыщика, который быстро распутал бы этот несложный узел… Драма выиграет, если в конце супруги помирятся, а убили бы, например, Яго или кого-нибудь из сенаторов помоложе… Я думаю, что на эту тему, на тему всяких семейных убийств, можно найти что-нибудь более острое, чем убийство жены… Но бог весть какая нужна для такого убийства храбрость. Убийство мужа или, например, брата - другое дело…

- Вы говорите о Гамлете? - поспешил угадать директор.

- Хотя бы, - не очень уверенно сказал я, так как не помнил, кто такой Гамлет.

Но директор перешел уже к финансовым делам, и я был очень этому рад, так как мои мысли об искусстве на этот раз были исчерпаны.

Гарри Гент не ошибся. Директор попросил у меня денег - его театр прогорал. Он просил разрешения постоянно со мной советоваться, и я выписал чек.

Мы разошлись довольные друг другом. Возможно, что искусство стоит того, чтоб им занимались деловые люди.

Забегая вперед, скажу, что мое покровительство принесло театру большую пользу. Я привлек к театру внимание деловых людей, и вот, когда готовилась постановка «Гамлета», театр получил выгодное предложение.

Прежде чем разрешить театру поставить «Гамлета», я прочел эту пьесу и остался ею недоволен - в ней было много опасных намеков. Сейм политических червей… Кого Гамлет имел в виду? И не примет ли это кто-нибудь на свой счет? А слова о том, что он взирает со стыдом, как смерть вот-вот поглотит двадцать тысяч, которые идут сражаться ради прихоти и вздорной славы… А сомнения Гамлета… В Айландии и без того слишком много сомневались - принимать ли нашу помощь, держать ли наши войска… А тут еще и Гамлет со сцены будет спрашивать - быть или не быть!

- Уберите из пьесы все про червей и другие политические намеки, - говорил я директору театра. - Пусть Гамлет не вмешивается в то, кто и для чего собирается воевать, - эго не его дело. И выясните вопрос с Гекубой, кем она кому приходится и из-за чего там рыдают. Не надо рыданий, не надо никаких сомнений. Пусть там побольше танцуют и поют.

Уже после премьеры я посоветовал директору принять предложение обувной фирмы «Валлори и сыновья». Фирма просила внести небольшие изменения по ходу действия драмы. Когда Гамлет произносит свой монолог, в котором обвиняет королеву, что она слишком скоро забыла своего покойного супруга, после слов «и башмаков не износила» должен войти Горацио и возразить Гамлету: «Вы забываете, о принц, что королева, ваша мать, носит башмаки фирмы «Валлори и сыновья». Прекрасная кожа, шевро, носится вечность!»

Благодаря этому незначительному изменению текста «Гамлета» окупались все затраты на его постановку. Однако я попросил тщательно проверить качество ботинок фирмы «Валлори и сыновья».

- Искусство должно быть правдивым, мой друг, - напомнил я директор моего театра. Говорю - моего, потому что вскоре упростил отношения с театром- я его купил,

Глава 11


МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ…

Если вы хотите знать, что происходит на земле, справьтесь о курсе акций на бирже. Миновали времена, когда акции солидных компаний, производящих бомбы, пушки, нефть, неудержимо росли - война казалась близкой. Теперь биржу лихорадило. Переговоры с красными, обмен с ними визитами…

Казалось, мир сошел с ума. На земле велись переговоры с красными о вечном мире. На небе между светилами, зажженными всевышним, дерзостно вертелась вокруг нашей грешной земли звезда, запущенная красными… Однажды я ее увидел высоко в небе, это руками человеческими сотворенное небесное тело. С замиранием сердца смотрел я на нее и вспоминал, как некогда Вифлеемская звезда указала дорогу к истинному богу. А эта звезда красных, не прочерчивает ли она путь моей гибели… О, Гиль, в тоске говорил я себе, для того ли ты явился в этот век, для того ли так неожиданно и счастливо разбогател, чтоб испытать ужас разорения, конца. Но еще посмотрим, чья возьмет! И помни, Гиль Тук, ты не одинок, с тобой твои могущественные компаньоны, с тобой деньги!

И страх сменялся надеждой, а та снова уступала место страху. Тогда душа моя обратилась к богу.

Случилось так, что я доверил свои мысли о боге Динглу.

Однажды, после нескольких часов, проведенных вместе за различными деловыми разговорами, он пригласил меня позавтракать в свою загородную виллу.

- Вы не пожалеете, господин Тук, это прелестный уголок. Я там построил шале, Всего в десяти километрах от Вэлтауна, но вокруг тихо и пустынно, как после сотворения мира господом богом.

Я принял приглашение.

Шале, куда привез меня Дингл, оказалось весьма комфортабельным двухэтажным домом в старинном вкусе. Вокруг дома в густых зарослях были прорублены аллеи, окаймленные ровными рядами аккуратно подстриженных деревьев. Посыпанные мелким светлым песком, аллеи вели к затейливым клумбам с цветами. На одной росли красные тюльпаны, на другой - нарциссы.

Взглянув на все это благообразие с балкона, где для нас накрыли стол, я не мог сдержать восхищения:

- Прелестный уголок! Но вряд ли господу богу удалось бы создать его без вас и вашего садовника…

- Не правда ли, здесь очень мило,- Дингл обнажил в улыбке сверкающий ряд искусственных зубов. - Что же до господа бога, то ведь мы его создаем по образу нашему и подобию… Мы же обожествляем нашу сущность. Моя сущность - вот она перед вами,- широким жестом обвел он вокруг.

- Вы слишком скромны, - решил я воспользоваться случаем, чтоб высказать некоторые мои взгляды на важный предмет религии. - Если вы хотите сказать, что этот мир и тишина отвечают вашей душе, чьей же сущностью тогда является бог, карающий смертных за тяжкие грехи? Не мы ли, в чьей власти судьбы множества людей, не мы ли должны своими делами подтверждать, что бог создал человека по образу своему и подобию?

Да, это сказал я, а не кто другой. Может быть, из-за моей излишней откровенности я иногда и произвожу на читателя впечатление человека, недостаточно осведомленного или. упаси боже, даже невежественного, но священное писание я знаю и понимаю. Я много времени посвятил чтению божественной книги, из которой немало почерпнул мудростей. До сих пор мне не представлялось случая высказать некоторые свои мысли по поводу столь высокого предмета.

Заранее торжествую, когда представляю себе, как будет удивлен читатель, когда окажется, что я, во всем с таким трудом нагонявший все еще ускользавший от меня век, в области божественного едва ли не опередил его. Но что значит опередить век? Не более чем понять, куда он стремится, и облегчить достижение открывшейся цели.

Впервые мысли, которые я изложил Динглу, посетили меня в один из воскресных дней, когда, желая подышать свежим воздухом, выехал из Вэлтауна. Я удалился довольно далеко от города, когда меня привлек мелодичный перезвон церковных колоколов.

Вскоре за пригорком показался, блиставший белизной в лучах солнца, небольшой храм. Я указал на него шоферу и через минуту уже входил в его прохладный полумрак. Я стал неподалеку от дверей и осмотрелся. Разноцветные стекла окон пропускали неверный свет. Сквозь единственное прозрачное окно под самым куполом прорвался косой луч утреннего солнца. Он осветил деревянное распятие, склоненную голову Спасителя. Распятие было сделано очень грубо, казалось, его не потрудились как следует обстругать. Я вспомнил то, что во время моей болезни рассказывал мне Перси, - юноша тогда старался отвлекать меня от неприятных мыслей. Однажды он рассказал про некоего старинного художника, который, умирая, решительно отказался поцеловать обыкновенное распятие. Он сказал, что предпочитает умереть нераскаявшимся грешником, чем поцеловать такое скверно сделанное распятие, и велел принести распятие работы Донателло. Разумеется, я этому не поверил. Но если художнику подали распятие, подобное этому, он, наверное, побоялся занозить губы… Я всегда ищу реальный источ-ник человеческих действий. История только выиграла бы, если бы удалось сорвать романтический покров со многого, что только путает, сбивает и заставляет думать о людях лучше, чем они того заслуживают. Думать о людях лучше, чем они того стоят, - это наверняка разориться, так было во все века, господа.

Недалеко от входа висела картина, изображающая ад. Ад был таким, каким его представляли себе наши изгнанные из рая прародители Адам и Ева… Возле среднего размера котлов копошились рогатые и хвостатые, трогательные в своей деловитости темно-серые черти. Одни подкидывали дрова в пылающие жаровни, другие озабоченно помешивали длинными шестами в котлах. Маленький чертенок на очень тонких ножках, одной рукой поддерживая, как шлейф, свой непомерно длинный хвост, в другой нес охапку поленьев. Из котлов таращили глаза грешники. Судя по тому, что на их головах сохранились волосы, кипячение в котлах не нанесло им существенного ущерба.

Я усмехнулся. Все здесь было как в далекие времена. Тогда эти жаровни воздействовали на воображение, внушали страх, но теперь… Боже милостивый, теперь, в век, когда в течение нескольких минут сносят целые города, когда от одной бомбы могут погибнуть сотни тысяч людей, в век, когда все стреляет, даже мельчайшую частицу, атом, сумели заставить стрелять и разрушать, и вдруг… эти смешные жаровни и грешники! Я посмотрел на молящихся. Пожилые люди с суровыми озабоченными лицами… Эти люди многое видели. Я смотрел на склоненных в молитве людей этого нового удивительного века. Кто же из них, переживших недавнюю войну, испугался вот этих чертей! Если и есть страх в их душах, то не перед этим игрушечным адом, который по ту сторону бытия, а перед тем, что может возникнуть здесь, на земле…

Страх божий сменился страхом человеческим, подумал тогда я. Человек оставил далеко позади карающий божественный промысел и… взвалил на свои плечи всю тяжесть ответственности за свершения… Но разве не сказано о волосе, что не упадет он с головы без воли на то божьей? И не пора ли понять, что всеразрушающая мощь современного оружия не что иное, как нынешняя десница божия? Что же это, господа, жизнь будет идти вперед и вперед, а в распоряжении бога вы по-прежнему оставите кухню с котлами и чертями? А бомба атомная - это у человека, и бог ни при чем? Ведь этак, желая того или не желая, вы сделали человека сильнее божественного промысла!

Все это я и высказал своему собеседнику, сидя под полосатым тентом на балконе его уютного шале.

- Спаситель сказал - не мир, а меч, - продолжал я. - Это общая формула, данная на все времена. И мы, если дорожим действенностью религии, должны принимать эти слова Христа как свидетельство того, что карающее людей оружие во все времена освящено самим богом … Вот как я это понимаю.

Слегка покачиваясь в соломенном кресле, Дингл задумчиво покусывал травинку. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил.

- Это очень глубокие мысли, очень глубокие, -произнес наконец Дингл. - Вы хотите сказать, что мы не можем считать себя ответственными, что мы не более как будущие исполнители воли божьей…

- Да, - не дал я ему договорить. - Я хочу сказать, что нам надо уступить богу карающие силы… Те, что молятся в церквах, должны знать - их ждет не жалкая кухня в преисподней, в которую неизвестно, попадут ли они. Их ждет ад, настоящий ад нашего передового века. Не чертей рисуйте им на стенах храмов, оставьте это для детей! Покажите им то, что их ждет, если их настигнет карающая десница. В церкви, в церкви покажите им взрыв водородной бомбы! Вы меня поняли? Бог ли создал нас по своему образу и подобию или мы по своему подобию создали бога, - уравняйте его возможности с нашими. Не унижайте его, не подавляйте своей силой! Вы меня поняли? И заметьте, как только вы это сделаете, вы снимете с себя ответственность.

- Передать атом в руки бога? - улыбнулся Дингл.

- Да, в те руки, из которых вы его получили. Ведь сказано: и волос не упадет, а здесь… Зачем же брать на себя такое? Чтоб могло возникнуть сомнение - можно было обойтись без этого?…

Лакей в светлой куртке поставил на стол ящик с сигарами.

- Божественный промысел… - продолжал я, прикуривая.- Мне рассказывали, что при первых испытаниях атомной бомбы уцелели козы.

- Вам рассказывали! - прервал меня, смеясь, Дингл. - А сами вы не помните? Это произошло не столь уж давно. ^

Меня обдало жаром.

- Помню, разумеется помню, - поспешил я заверить моего собеседника. - Вы часто читаете библию? Заметили вы, сколько там коз, ягнят; все там пасут стада… Козы - это библейские животные, о них не зазорно упомянуть в церкви. Вот бомба неслыханной силы, а козы - ничего, травку в это время жуют… Почему так? Все в руках божьих, все… А если понадобится образумить заблудших и сбросить на них кару божью - это не более как выполнение воли пославшего нас… Вот как я себе представляю бога нашего века. Я добрый христианин и, разумеется, в бога свято верую.

Глава 12


ГОЛУБОЙ ДОГ

Этот воскресный день я решил посвятить делам.

Только я расположился за столом, как дверь в гостиную, где я любил работать, открылась и в комнату быстро вбежал огромный голубой дог. Прежде чем я успел удивиться, дог бросился ко мне и лизнул мою руку, потом, обогнув кресло, собака лизнула и вторую руку. И тотчас же на пороге раздался голос Гарри Гента:

- Вот видите, пес сразу узнал в вас хозяина!

Гарри притянул к себе дога за ошейник, но пес продолжал рваться ко мне.

- Хорош пес, Гиль? Красавец! Я за него отдал, вы не поверите, а если и поверите, не оцените, я отдал за этого проклятого пса знаете кого? Сына Стрелы и Пегаса! Это же знаменитая пара, бесчувственный вы человек! Хорош дог, а? В нем есть что-то царственное… Цезарь, сюда!

Но Цезарь, возбужденно махая хвостом, уже снова лизал мои руки. Я погладил его глянцевитую шерсть и почувствовал к этому животному что-то похожее на нежность или на благодарность - в нынешнем веке это было первое живое существо, которое отнеслось ко мне бескорыстно. Гент будто прочел мои мысли.

- Не обольщайтесь, Гиль, - паясничал Гарри, у Цезаря отличный нюх на деньги, потому он к вам и тянется. Я его обучил одной штуке, смотрите!

Гарри вынул из кармана толстую пачку денег.

- Смотрите… Цезарь!

Цезарь повернулся вокруг своей оси, лег на брюхо и, тихонько поскуливая, пополз к Гарри. Обо мне он забыл.

- Видите? - хохотал Гент. - Какая умница! Его бы научить еще говорить - и хоть посылай на биржу… Поняли, почему я не пожалел сына Стрелы и Пегаса? Какой жеребенок!

- Продайте мне собаку, Гарри…

- Так я за тем и пришел. Собаками я не торгую, это не лошади и не акции. Берите Цезаря, я вам его дарю и еще ошейник в придачу. Взгляните, какой ошейник!

Ошейник был великолепен. Серебряный узор тонкой работы матово поблескивал на фоне глянцевитой шерсти дога. Я принял подарок, и Гарри понял, что наши отношения окончательно восстановлены.

После несчастной операции на бирже, стоившей мне миллионов, у меня сохранилось раздражение против Гарри Гента. Я хоть и продолжал с ним встречаться, но отстранил его от всех моих дел. Однако как раз в эти дни мне понадобились услуги моего энергичного друга.

Речь шла все о том же строптивом Вилькинсе, с которым надо же было наконец покончить. Я решил прибегнуть к помощи Гарри. Гарри охотно согласился.

- Не беспокойтесь, Гиль, старик еще просить нас будет, на брюхе ползать, вот как Цезарь!

- Когда вы к нему поедете, Гарри?

- Да сегодня же вечером.


* * *


Я уже собирался идти спать, когда позвонил Гарри. Он был в крайнем раздражении.

- Старый осел! - неслось из трубки.- Да не вы - Вилькинс! Ничего не получилось, Гиль, но он от нас все равно не уйдет…

Увы, он ушел в ту же ночь.

Утром газеты сообщили, что в час пополуночи скоропостижно скончался от разрыва сердца Габриэль Вилькинс, Среди многочисленных статей, посвященных этому событию, было и интервью с Гарри Гентом, последним посетителем покойного. Господин Гент нанес Вилькинсу визит за час до его горестной кончины. Гарри сообщил, что господин Вилькинс был в этот вечер очень оживлен, интересовался последними дерби и весьма лестно отзывался о конюшнях Гарри.

- Ваши лошади, мой милый Гарри, составляют гордость и славу нашего спорта! - так сказал мне на прощание господин Вилькинс. Это были последние слова, которые Габриэль Вилькинс произнес на земле. Я счастлив, что они были обращены ко мне и моим питомцам.

Так рассказывал Гарри о своем роковом визите.

Смерть Вилькинса устранила единственное препятствие, мешавшее мне завладеть текстильными фабриками Айландии. Наследники старого упрямца были люди покладистые. При некотором усилии с моей стороны они согласились на мои условия. Я становился фактическим хозяином фирмы. Сохранялось ее название, и небольшая часть акций оставалась у Вилькинсов.

После этой столь удачно проведенной операции Гиппорт выразил мне свое одобрение.

- Это большая удача, Тук, - сказал Гиппорт, когда я известил его, что айландская текстильная промышленность в большей своей части перешла в мои руки.

- Вы хорошо устроили это дело и, главное, без шума…

Глава 13


ПРОБКОВЫЙ ПОЯС, СВИСТОК И ПОРОШОК ОТ АКУЛ

Я решил ехать в Виспутию. В Айландии мне все не нравилось. Здесь хотя и стояли наши войска, но им не удавалось навести порядок и покой.

Войска наши были введены во многие страны, но это не мешало проникновению в них гибельных идей.

Слишком часто бастовали рабочие. Они всегда это делали. Я помню, забастовки были и сто лет назад. Уже тогда рабочие требовали, чтоб им больше платили. Удивительно, ведь с тех пор как существует мир, в нем есть богатые и бедные, но привыкнуть к этому не хотят! Я совсем не против того, чтоб все были богаты, но тогда кто же будет работать? Я думаю, что проявление божественного промысла сказывается и здесь. Бог, создав много людей, сделал так, чтобы денег не для всех хватило. Иначе на земле был бы полный беспорядок.

Казалось, каждому свое: правительствам - управлять, рабочим - работать. Но с этим они как раз и не соглашались, бросали работу на заводах и шли к парламентам со своими требованиями. Этих людей было слишком много, чтоб не обращать на них внимания… А конгрессы, на которые они собирались и где решали - не надо вооружаться, не надо готовиться к войне, всегда должен быть мир! А вы слышали когда-нибудь, чтоб люди ложились на рельсы, преграждая путь поезду с оружием? Да, да, так было в этот смутный век!

Я уже твердо знал - надвигается катастрофа и, если еще есть возможность спастись, надо торопиться. Торопитесь! - буду я кричать в Виспутии в парламенте, в конторах, со страниц газет - то-ро-пи-тесь!..

В Виспутию меня влекло и желание встретиться наконец с моим компаньоном Уоджером, завязать с ним личные отношения, столь полезные для деловых людей.

Цезарь, мой славный дог, должен был меня сопровождать. Я все более и более привязывался к этой замечательной собаке и никогда с ней не расставался. Если я решу снабдить эти записки моим портретом, то помещу тот, где я изображен со своим догом, В конторе, на деловых заседаниях дог ложился у моих ног, как будто охраняя, и, навострив уши, внимательно слушал, время от времени поглядывая на меня. Мой друг, мой единственный друг!..

В этом веке деловые люди жалели тратить время на переезды - они летали. Я же испытывал страх перед таким способом передвижения - он мне казался не столь уж надежным. Гарри Гент подтрунивал надо мной. Для того чтоб меня успокоить, он принес некий статистический справочник, в котором было подсчитано решительно все, что есть в мире и что в нем происходит. Среди разного рода полезных сведений о том, сколько приходится на квадратный метр территории, включая бесплодные пустыни, брюнетов и блондинов, людей с шестым пальцем на правой руке и без мизинца на левой, я нашел и точный подсчет всяких бед, подстерегающих людей. Убийства, самоубийства, банкротства, ограбления - цивилизованный мир в цифрах выглядел истинным Содомом… И на каждого его обитателя было припасено столько взрывчатки, что ее с избытком хватило бы, чтобы взорвать средней величины город! Об этом тоже свидетельствовала цифра.

По сравнению с этими тысячными, миллионными цифрами число авиационных катастроф было столь ничтожным, что небо представлялось надежным убежищем от земных страданий… И я решил лететь. Следовало как можно лучше себя обезопасить. Гарри Гент, сам не же» лая того, подсказал мне, как это сделать.

Гарри рассказывал, как он однажды летел через океан на самолете одной чрезвычайно предусмотрительной авиационной компании.

- Перед полетом всем пассажирам, и в том числе, конечно, мне, дали пробковый пояс, свисток, фонарь и порошок, который почему-то не переносят акулы, - рассказывал Гарри.- Представляете, Гиль, эту захватывающую картину - я падаю в океан. Пояс не дает мне утонуть, и я с комфортом располагаюсь - зажигаю фонарь, беру в рот свисток и, посвистывая, посыпаю океан порошком, что выводит из себя встречных акул. Наконец, на мой свист откликается ближайший корабль и, провожаемый сардоническим хохотом обманутых в своих ожиданиях акул, я перебираюсь на его борт. Клянусь, я немного жалел, что этого не произошло. Я благополучно приземлился, так ничего и не испытав. На небе, Гиль, стало теперь так же скучно, как и на земле. Там ровно ничего не происходит.

Гарри мог шутить такими вещами! - не впервые удивлялся я беспечности моего друга. Я же во всем этом не видел ничего смешного. В тот же день я велел Перси купить для меня пробковый пояс, фонарь, свисток и порошок от акул. Однако во всем Вэлтауне не оказалось этого спасительного порошка. Выручил Гарри. Он принес мне пакет с едко пахнувшим белым порошком, этикетки на пакете не было. Гарри не пользовался у меня доверием, но не было иного выхода, и я принял его подарок.

Наступил день отлета. На аэродром меня провожал Перси. Впервые я так близко видел эти умеющие парить в воздухе, в небе, машины - самолеты! Они стояли группами, повернув друг к другу свои огромные клювы, распластав крылья, как чудовищные птицы в ожидании корма.

Если бы меня спросили, что больше всего поражало в этом веке, я не колеблясь ответил бы - невозмутимость его людей. Люди этого удивительного века ничему не удивлялись! Вот те, что собирались забраться на несколько километров в небо, они стояли у самолетов и разговаривали, шутили, смеялись совершенно так же, как это было в мои времена в Эллсе, когда с почтовой станции, которую содержал старый Ивенс, отправлялся в дальний путь дилижанс.

Я тоже попытался принять безразличный вид, хотя испытывал острое волнение. Тут я заметил, что привлекаю внимание; кажется, надо мной даже смеялись. Наверное, смеялись над висевшим у меня на шее фонарем и свистком и над пробковым поясом, который нес Перси. Порошок от акул лежал в кармане моего пиджака.

Перси, заметив, как я взволнован, проводил меня до самого кресла. Здесь мы распрощались. Я прикрепил себя ремнем к креслу и огляделся. В самолете было светло и уютно, я выглянул в иллюминатор, он находился над самым крылом, и вдруг увидел написанные на нем краской обычные слова. «Управление заслонкой» - было написано на крыле. И мне вспомнился Элле и печь в спальне, в которой один я умел задвигать капризную заслонку, но и мне редко удавалось это сделать без того, чтобы не испачкать руку. Я почувствовал, как меня оставляет сковывавшее мое сердце, все мои члены напряжение. Я уже спокойно смотрел, как за иллюминатором поворачивалась и дыбом вставала земля, и думал о том, что все в этом веке, показавшееся мне столь необыкновенным и сложным, на самом деле не что иное, как новое сочетание самых обыкновенных, простых вещей, вот как эта заслонка, составляющая часть этого чуда - самолета. Окончательно успокоившись, я задремал.


* * *


Напоминаю моим читателям - я не выбирал для себя этот век. Если бы я попал в любой другой, со мной не случилось бы того, о чем я сейчас расскажу. Веком раньше люди еще не летали подобно птицам по небу, веком позже на небе будет, наверное, столь же безопасно, как дома у своего камина. Но в этом веке… Лучше уж я расскажу по порядку.

…Кто-то силой схватил меня за шиворот, и я проснулся. Надо мной стоял бледный, с перекошенным лицом второй пилот.

- Быстрее, быстрее, - говорил он, что-то на меня напяливая.

Рывком он поднял меня с кресла и поволок к двери. Я увидел ставшую передо мной стеной землю и вдруг полетел вниз. И сразу же что-то с силой рвануло меня вверх, и надо мной раскрылся купол парашюта. Я видел, как из самолета вываливались члены экипажа, кто-то из них прижимал к себе моего бедного дога. Порыв ветра отнес меня в сторону - теперь вокруг меня никого не было, а подо мной был океан…

В смертельном ужасе я закрыл глаза, я их открыл только тогда, когда, с головой окунувшись в холодную воду, перекувырнулся и был выброшен на поверхность - это сработал мой пробковый пояс. Какое счастье, что я оказался предусмотрительным и запасся всем необходимым для столь опасного путешествия!

Мешал парашют, его стропы стесняли движения. Мне понадобилось немало времени, чтобы с помощью перочинного ножа отрезать стропы. Неосторожным движением я задел и разрезал пояс. Теперь надо было его поддерживать, чтобы он не свалился. Я зажег свой фонарь, хотя было еще светло, и, не переставая все время свистеть в свисток, медленно продвигался к далекой кромке берега. Не был забыт и порошок от акул, я бросил его в воду, но он тут же камнем ушел на дно - Гарри меня, конечно, обманул.

Стало смеркаться, потом надвинулась тьма, а я все плыл и плыл. Силы мои были на исходе. Наверное, я потерял сознание. Очнулся, когда пробковый пояс свалился с меня, и я стал тонуть. Холодные воды Изумрудного океана сомкнулись над моей головой.

Миллионы в пещере

Вокруг сновали невиданные пучеглазые рыбы. Одна из них взглянула на меня стеклянными глазами и вдруг заговорила:

- Посмотрите, что нам привалило! - сказала рыба.

Ей ответила гладкая, плоская рыба:

- Если из-под нашего носа не утащит эту добычу старый Джон. Его сети где-то рядом. Но от этого утопленника пахнет тухлятиной, хоть он еще жив.

- Да, - ответила пучеглазая. - Он протух, уйдем отсюда поскорее!

И, вильнув хвостами, рыбы стремглав уплыли.

Все было кончено. В моем мозгу мелькнули обрывки молитвы, и тогда меня подхватил мой ангел-хранитель.

- Ты вовремя надумал помолиться, - сказал он. - Но куда же ты забрался! Из-за тебя я промочил крылья, не знаю, как взлечу.

Но он взлетел, и, сидя на его спине, я полетел в бесконечность. Вокруг стояла кромешная тьма, я едва различал белевшие у самого моего носа нежные перья крыльев ангела.

Не знаю, сколько мы летели, - за пределами земного бытия нет времени. Я успел вздремнуть и проснуться. Стал размышлять - куда песет меня мой ангел?

Я был добропорядочным виспутинцем, посещал церковь, в меру помогал бедным и мог рассчитывать, что попаду в рай. Но я был богат, а в писании сказано: легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому в рай.

Я слегка дернул перо ангела.

- Сиди смирно! - прикрикнул он.

- Прошу прощения, но я хотел напомнить, что я был добрым христианином…

- Не имеет значения, - буркнул ангел.

- Посещал церковь…

- Не имеет значения…

- Помогал бедным…

- Это тебе не поможет.

- По неужели только потому, что я богат, я обречен гореть па вечном огне? Где же справедливость?

- Сколько было па вашем счету?*

Я ответил.

- В рай, - сказал ангел - Начиная с десяти тысяч попадают в рай.

Я успокоился.

Но вместо райских врат передо мной возникло большое серое здание. По его фасаду тянулась вывеска, на ней стояло одно слово - Байк.

- Приехали, слезайте, - сказал мой ангел.

Банк был точно такой же, как па земле. Такие же большие, со стеклянными перегородками светлые залы, та же особая напряженная тишина, прерываемая сухим треском арифмометров, над которыми склонились сосредоточенные клерки, за спиной у них нежно белели небольшие крылья.

Меня проводили к директору. Это был очень рослый ангел, и крылья у него были огромные, до потолка.

- Гиль Тук?! - громовым голосом закричал директор. - Кончали самоубийством? Для того ли мы перенесли вас в новый век, чтоб вы в океан прыгали!

- Но я же не виноват… - лепетал я.

Он меня не слушал.

- Обанкротились?! - гремел ангел, не спуская с меня горящего гневом взгляда. - Так-то вы распорядились дарованными вам миллионами!

- Мои дела в отличном состоянии! - нашел я в себе силы возразить.

- Помолчите, Тук, - уже тише сказал директор.- Ваши дела проверят, и тогда берегитесь! - погрозил директор длинным пальцем, на котором сиял и переливался крупный бриллиант. - Ведите его!

- Куда?! - в ужасе закричал я.

Ангел-хранитель молча потащил меня за собой. Мы шли длинными, казавшимися бесконечными коридорами. Струившийся сверху свет люминесцентных ламп придавал всему мертвенный оттенок. Гулким эхом отдавались наши шаги под высокими сводами, вокруг было пустынно. От страха у меня перехватило дыхание, во рту пересохло.

- Куда вы меня ведете? - одеревеневший язык едва шевелился.

- Молчи, - ответил на этот раз ангел. - Подозрительный ты тип. Неизвестно откуда взялся и почему в воду прыгнул…

- Но вы же слышали, что меня перенесли из другого века! И я же не по своей воле прыгал!

- Все равно, подозрительный ты тип, - повторил ангел. Тут он открыл обитую железом дверь и втолкнул меня в огромный зал с большими зарешеченными окнами. В зале рядами стояли громоздкие машины из металла и пластмассы со множеством зеленых электрических глазков. В углу зала находился стол, за которым сидел, уткнувшись в бумаги, ангел в полицейском мундире. За спиной полицейского был расположен зеркально блестевший пульт с разноцветными кнопками.

- Гиль Тук? - не взглянув на меня, полицейский ангел кивнул на стул.

Я сел, это было кстати, у меня подкашивались ноги.

- Образ мыслей? - отрывисто спросил, все так же не поднимая глаз от бумаг, полицейский ангел.

- Лояльный, - поспешил я ответить.

- Он подозрительный тип, - вмешался мой ангел-хранитель.

- У меня душа чиста!.. - взмолился я.

- Душа? - удивился полицейский ангел. - У вас еще и душа есть? Проверим! - Полицейский повернулся к пульту и нажал синюю кнопку.

Прежде чем я успел понять, что происходит, стул, на котором я сидел, промчался, как по рельсам, в другой конец зала к большому железному шкафу, дверки шкафа раскрылись, оттуда протянулись две железные руки, схватили меня и втянули в шкаф, дверки его захлопнулись.

Я оказался в полной темноте.

- Не дыши, эй, слышишь, минутку не дыши! - донесся до меня голос ангела-хранителя.

Я замер.

- Включаю!

Раздался скрежет, что-то больно ударило по спине, из груди выпала моя душа. Дверки раскрылись, и меня с силой вытолкнуло из шкафа, я наткнулся на ангела-хранителя, едва не сбив его с ног.

- Ты, полегче! - крикнул он. - Ну как, есть у него душа?

- Представь, есть,- удивленно сказал полицейский, рассматривая покрытую цифрами шкалу на дверке шкафа.

- Ну я же говорю, что он подозрительный тип, - не унимался ангел-хранитель.

- А мы ее сейчас проверим, эту душу.- Полицейский нажал на пульте зеленую кнопку и тотчас же в стоявшей рядом со шкафом машине, как бешеные, замигали зеленые глазки, заметались огненные зигзаги.

- Что это? - прошептал я.

- Не видишь? Электронная машина, - отозвался ангел-хранитель. - На полупроводниках. У нас механизация, не отстаем от века, - хихикнул ангел.

- И эта машина решит мою судьбу?!

- Какой же ты непонятливый,- пожал плечами ангел. - Судьбу твою решит директор Банка. Здесь все решает Банк. Это же рай…

Открылась дверь, и, задевая огромными крыльями за притолоку, вошел директор.

Полицейский снимал показания с приборов.

- Лоялен, - сказал полицейский. - Совершенно лоялен.

- Я так и думал, - кивнул директор. - У него же в отличном состоянии дела. Гиль Тук! - обернулся ко мне директор. - Вы рано к нам явились. У нас насчет Гиля Тука другие планы. Вы должны вернуться на землю, создать сокрушающее оружие и с его помощью достигнуть величайшего могущества. Когда вы этого добьетесь, учреждайте Банк, которому все подчинится.

- Как в раю? - спросил я, трепеща.

- Как в раю, - подтвердил директор.

- Но на земле этого не захотят, будут сопротивляться…

- Взорвите землю, но только учредите Банк. Отправляйтесь обратно, Гиль Тук. Взрывайте и учреждайте!

- Обратно на землю! - обрадовался я.

- В поду, - сказал директор. - Вас подберут…

- Ваша святость! - закричал я. Но тут меня снова подхватил мой ангел.

- Вот, вози вас туда и обратно…- ворчал ангел, прилаживая на мне откуда-то взявшийся спасательный круг. - Покоя мне с вами нет.

У меня заняло дух. На этот раз все продолжалось не более мгновения - подо мною оказался Изумрудный океан, и я снова погрузился в его пучину и тут же всплыл. Я зажег фонарь, достал свисток и засвистел.

Теперь должен был появиться мой спаситель.

- Э-ге-ге! - послышался голос. Ко мне приближалась лодка.


* * *


Я сел на постели. Бледные лучи солнца, проникавшие в маленькое окошко, освещали тесную, увешанную рыбацкими сетями каморку и фигуру бородатого старика, копошившегося у двери.

- У вас есть что-нибудь выпить? - спросил я.

- Найдется.

Но я не стал пить бурду, которую налил мне старик.

- Нет ли чего-нибудь получше?

Старик отрицательно покачал головой и молча положил передо мной мой бумажник. В нем уцелело немного денег.

- Отлично! - обрадовался я. - Купите виски и чего-нибудь поесть. И принесите газеты. Что пишут обо мне?

- Не знаю. Я не читаю газет, - отозвался старик.

- Я Гиль Тук. Я щедро вас отблагодарю за то, чю вы меня спасли.

- Ну что ж, - пожал плечами старик и толкнул перед собой дверь.

Как я и ожидал, газеты были полны разного рода сенсационных сообщений о Гиле Туке, об обстоятельствах его трагической гибели. Оказывается, всех, кто был в самолете, в том числе и Цезаря, подобрало спасательное судно. Не нашли одного меня.

Тело Гиля Тука до сих пор не обнаружено! Последние минуты Гиля Тука! Статьи, фотографии, интервью с Уоджером, с Перси, с Гентом, с капитаном спасательного судна.

Меня поразило, что уже успели распорядиться моими капиталами! В Вэлтауне было вскрыто завещание, которое я оставил, отчаявшись разыскать какого-нибудь родственника. Единственным своим наследником я назначил Цезаря. И теперь мой пес был уже введен в наследство, а Уоджер стал его опекуном!

Цезарь жил в великолепном особняке, у него было множество слуг. Газеты помещали фотографии моего дога, сообщали, что это самая богатая в мире собака, приписывали ей необыкновенные таланты и способности.

Надо было немедленно дать знать Уоджеру, что я жив, что никто, кроме меня, не имеет права распоряжаться моими деньгами! Нельзя было терять ни минуты!

Глава 14


Я ПРЕВРАЩАЮСЬ В УЛИЧНОГО ЧИСТИЛЬЩИКА И ТЕРЯЮ СВОЕ ИМЯ

Я велел приютившему меня старику отнести на телеграф срочное сообщение на имя Уоджера. Телеграфировал моему компаньону, что жив, нахожусь в Виспутии, и просил выслать мне денег.

Ни в этот день, ни в последующие ответа от Уоджера не было.

Я уже чувствовал себя достаточно окрепшим, чтоб отправиться в Нинезию, столицу Виспутии. Денег, которые оказались в карманах моего пиджака и брюк, хватило только для того, чтоб расплатиться с гостеприимным рыбаком. На билет до Нинезии у меня денег не было.

Оставалось идти пешком.

Когда я покидал рыбацкий домик, солнце наполовину вышло из моря. Ноги у меня болели, а в кармане лежало всего два дьюрика (так назывались виспутинские деньги).

Одинокий и усталый, шел я по длинной, асфальтированной дороге, которой, казалось, никогда не будет конца. Мимо меня мчались великолепные машины, их владельцы не поворачивали головы, не скашивали глаз на немолодого человека в далеко не свежем костюме.

Первую ночь провел под открытым небом. Я даже пожалел, что в прошлом мое обеспеченное существование лишало удовольствия спать, приткнувшись к чужому забору под таким черным, с яркими звездами небом.

Проснулся с первыми лучами солнца и почувствовал голод. Невдалеке возвышалась большая куча картофеля.

Я набил им карманы и. отойдя па безопасное расстояние, углубился в рощу. Здесь, укрытый от ненужных свидетелей, разложил костер и славно позавтракал. Мне нравилась первобытная жизнь. Но она перестала нравиться к вечеру, когда пошел дождь. Какая-то сердобольная фермерша впустила меня, промокшего до нитки, на кухню, дала тарелку горячего супа и разрешила переночевать.

Так шел я четыре дня. На рассвете пятого пришел наконец в Нинезию. Это было в воскресенье.

В шесть утра я позвонил у подъезда дома моего компаньона Уоджера. Мне пришлось звонить несколько раз, прежде чем слегка приоткрылась дверь и в щель выглянула заспанная бородатая рожа лакея.

- Убирайся! - сказала рожа и захлопнула дверь так стремительно, что я едва не остался без носа.

Я застучал в дверь кулаками. Через некоторое время лакей снова появился, на этот раз он держал в руках щетку и, прежде чем я сообразил, что меня ждет, он пребольно вытянул меня ею по спине.

Пришлось отступить. Через час я стал в два раза беднее - потратил дьюрик, чтоб побриться, почистить и выутюжить мой костюм. Я понял, что если у меня не будет приличного вида, то не проникну к Уоджеру.

В одиннадцать часов я вернулся к проклятой двери, решив, что скорее умру, чем отступлю. На этот раз повезло. В дверь входила группа каких-то людей, мне удалось смешаться с ними и незамеченным пройти в вестибюль, а оттуда наверх.

Как видно, Уоджер ждал этих людей и был им очень рад. Он шумно приветствовал их, пожимал руки, хлопал по плечу, обмениваясь с каждым одной-двумя фразами. На его лице отразилось недоумение, когда он увидел меня.

Он подошел.

- С кем имею честь?

- Я господин Тук. Гиль Тук. Ваш компаньон. Я не погиб, меня спас рыбак, я вам телеграфировал, - стал я сбивчиво объяснять.

Уоджер досадливо поморщился.

- Ничего не понимаю, - сказал он.

- Нет, нет, - запротестовал я. - Говорю вам, я Гиль Тук…

- Не кричите,- тихо, чтоб остальные гости не слышали, сказал Уоджер.- Я сегодня занят. Приходите завтра и не сюда, а в мою контору, поговорим. Филипп! - бровями показал он на меня стоявшему в дверях лакею и, отвернувшись, забыл обо мне: его ждали гости.

Филипп, это был тот самый лакей, с которым я уже был знаком, повторил жест хозяина и движением своих густых бровей показал мне на дверь. Сопротивляться было бесполезно.

Весь день без цели шагал я по грязным, шумным улицам города. Есть мне в этот день не пришлось. У меня оставался один дьюрик, и я боялся с ним расстаться. Ночь провел, сидя на скамейке в сквере. Попытался было лечь, но меня сразу же разбудил полицейский. Тогда я сел. Против этого он ничего не имел.

С первыми лучами солнца я был у конторы Уоджера. Время тянулось бесконечно. Наконец из бесшумно подкатившего к подъезду автомобиля вышел мой компаньон. Я все еще считал этого человека своим компаньоном! Бросился к нему:

- Это опять вы? - На лице Уоджера была брезгливая гримаса. - Что вам, собственно, нужно от меня?

Я торопился высказать самое главное. Я еще надеялся убедить его. Я - Тук, я не погиб, меня подобрал рыбак…

- Кончили? - сказал Уоджер и взглянул на часы.- Не задерживайте меня. Советую вам - оставьте эти глупости. У нас достаточно документальных доказательств гибели Тука, и шантаж ваш, кроме неприятностей, вам ничего не даст. Придумали бы что-нибудь попроще, - сказал он, смерив меня взглядом с головы до ног,- например, ходить с шарманкой по дворам.

Небрежно сунув мне в руку дьюрик, он вошел в подъезд.

Вы думаете, я бросился за ним, чтоб вернуть ему деньги или с брезгливостью швырнул их ему вслед? Если вы так думаете, господа, значит, вы никогда не испытывали щемящего, мучительного, безысходного чувства голода.

Когда я пытался убедить Уоджера, что я это я, вы полагаете, что в этот момент у меня были мысли только о потерянных миллионах? Я думал и о том, что, если удастся уговорить Уоджера, не позже чем через полчаса мы вместе будем пить в его кабинете кофе!

Но чтоб позавтракать, чтоб выпить кофе, довольно и одного дьюрика, и я снова почувствовал себя миллионером.

Но когда вышел из кафе, стал опять нищим.

Что же произошло? Я, Гиль Тук, в своей стране, в Виспутии, не мог доказать, что я это я. И только потому, что ненадолго оторвался от своих денег. Не сомневаюсь, что, если бы деньги были со мной, можно было любого, даже Уоджера, убедить, что я принц. А без денег я ничего не мог.

С такими грустными мыслями бродил по улицам, думая теперь уже не столько о миллионах, сколько о том, куда мне деться и сколько времени удастся прожить на один оставшийся дьюрик.

- Почистим, господин, почистим? - прервал мои размышления звонкий ребячий голос, и, как воробей, откуда-то из-под моих ног выскочил белокурый вихрастый мальчишка с ящиком через плечо и с двумя сапожными щетками в руках.

- Почистим? - вопросительно посмотрел он на меня ясными синими глазами.- Взгляните, как они грязны. Это неприлично, - лукавая усмешка играла на его лице.

Я уже готов был подставить ему запыленные ботинки, но спохватился - у меня оставался всего один дьюрик! Я ускорил шаг. Дойдя до угла, повернул обратно, теперь более всего опасался, что мальчугана не окажется на месте. Но он сидел прямо на тротуаре, Подогнув под себя ноги, и сосредоточенно наводил блеск на чьи-то огромные ботинки, от напряжения он высунул кончик языка. Я подошел к нему. Он привычным движением потянулся к моим ногам.

- Нет, нет, у меня к тебе дело, - сказал я. - Как звать тебя?

- Меня зовут Нол.

- Послушай, Нол, не можешь ли ты мне сказать, где я могу купить такие же славные щетки; как у тебя, и такой же ящик?

- В лавке за углом их сколько угодно,- охотно ответил мальчик.

- Ты меня туда проводишь?

Нол деловито перекинул через плечо свой ящик, сложил щетки, и мы отправились.

Через десять минут я вышел из лавки с ящиком через плечо и со щетками в руках. В кармане у меня было пусто, последний дьюрик был истрачен.

Прошу моих читателей поверить, что миллионные сделки доставляли мне меньше волнений, я меньшим рисковал, чем теперь, когда весь свой капитал вложил в ящик с ваксой и щетки.

Робко попросил я Нола научить меня, как со всем этим обращаться.

- Ничего нет легче, - говорил Нол, заводя меня в подворотню.

Быстро скинув с плеча ящик, он в одно мгновение навел ослепительный блеск на мои ботинки. Щетки мелькали в его руках с такой ужасающей быстротой, что у меня сжалось сердце - мне никогда не достичь такого совершенства.

- Поняли? - вскочил на ноги Нол и выставил перед собой ногу в рваном грязном башмаке. - Попробуйте теперь вы!

Я опустился на колени, тщательно наваксил ботинки Нола и, подражая его движениям, кое-как их почистил.

- Ну ничего, научитесь,- похлопал меня по плечу Нол. Он вынул из-за пазухи небольшую булку, оторвал от нее кусок и протянул мне. Я не отказался.

Нолу нравилась его роль покровителя. Он осведомился, где я живу, и, узнав, что у меня нет пристанища, пригласил меня жить с ним и его отцом. По его словам, у них всегда кто-нибудь жил, но вот уже две недели как от них уехал постоялец, а другого они еще не Нашли.

- Вот вы и будете нашим квартирантом, берем мы недорого, - совсем как взрослый говорил Нол, шагая рядом со мной.

Миновав несколько кварталов, мы завернули в очень узкую улицу, откуда по крутой каменной лестнице с выщербленными ступенями спустились в обширный, выложенный камнем двор, с полуразрушенными, с облупившейся штукатуркой домами.

Нол и его отец жили в темной, с грязными стенами комнате в подвале. В комнате стояли две железные кровати, одна из них была покрыта темным одеялом, на другой было расстелено старое с заплатами пальто.

Посреди комнаты стоял некрашеный обшарпанный стол с неубранными остатками пищи, стоял на нем еще кофейник, до такой степени закопченный, что невозможно было догадаться, из чего он сделан. В комнате были два стула и в углу старинный умывальник с заключенным в медную рамку разбитым зеркалом, рядом с умывальником висела яркая цирковая афиша, на которой полуголая девица, ослепительно улыбаясь, стояла па протянутом под куполом канате.

Когда мы вошли, с кровати поднялся высокий, неряшливо одетый человек средних лет, щеки его заросли густой черной щетиной.

- Новый постоялец? - крикнул он мне. - Милости просим. Ральф Бенц, - представился он.

- Гиль Тук.

- Гиль Тук? - рассмеялся Бенц. - Миллионер?

- Вы знаете? - почему-то обрадовался я.

- Как же не знать Гиля Тука, все газеты трещат о нем. Вы его однофамилец?

- Однофамилец, - упавшим голосом подтвердил я.

- Подумать только, что у меня постоялец Гиль Тук, который завещал своей собачке столько, что я бы с ней, ей-богу, поменялся. Имея такие деньги, можно согласиться быть собакой, уж во всяком случае это лучше, чем быть человеком и жить по-собачьи, - обвел он взглядом комнату. - С квартирантов я беру дьюрик в неделю и ни крошки меньше. Если согласны, располагайтесь.

Так началась моя новая жизнь.


* * *


Через неделю я уже ничем не отличался от Ральфа Бенца. Так же был измят и небрит и так же предпочитал, напившись мутного кофе, забраться прямо в одежде на кровать, чтоб хоть во сне забывать о своей полуголодной мучительной жизни. Теперь никто не узнал бы во мне былого Гиля Тука, отличавшегося, как вы могли за-метить, тонким вкусом и большими требованиями к жизни.

Я облюбовал себе перекресток неподалеку от моего жилья.

Рано утром выходил со своим ящиком и бродил дотемна. Вскоре я наловчился, и в моих руках щетки мелькали уже почти с такой же быстротой, как у Нола.

Думал ли я о своих миллионах? Думал. И все изыскивал способ заставить мир признать меня. Отправил письма едва ли не всем, кто меня когда-либо знал. Написал в Айландию Гарри Генту, Перси, Гиппорту, Брефу, Дорну… Написал я и Уоджеру-младшему. Вечером, когда я возвращался в мою нору, я сразу же садился за письма, а потом отправлялся на почту в тайной надежде, что сегодня меня ждет письмо. Но писем мне не было. Ни одного письма.

Я знал, что Цезарь живет в роскошном особняке неподалеку от Уоджера. Однажды я отправился туда и расположился со своим ящиком у решетки сквера.

В полдень Цезарь, сопровождаемый целой свитой, вышел из дома, пересек мостовую и направился к скверу. Когда он со мной поравнялся, я крикнул:

- Цезарь!

Пес навострил уши, в это время чья-то железная рука схватила меня за шиворот и отбросила на середину мостовой…

Шел мелкий косой дождь, я мок на своем углу, поджидая клиентов, которых, как известно, в такую погоду не бывает. Вдруг передо мной возник большой, забрызганный грязью ботинок. Обычно я получал свою монету, даже не глядя на клиента, но, как видно, бог имел основания хранить меня. На этот раз я поднял голову. Передо мной стоял Олен, тот самый, который с младшим Уоджером приезжал в Вэлтаун.

- Господин Олен! - крикнул я.-Господин Олен! - я всхлипнул.

По бесстрастному лицу Олена от ух:а к уху пробежало выражение жалости. Пробежало и скрылось.

- Видите, в каком я бедственном состоянии, все из-за того, что мошенник Уоджер не хочет признать, что я это я. Он ограбил меня, - говорил я сквозь еле сдерживаемые рыдания.

- Тише, тише, Тук, - заговорил Олен. - Уоджер не мошенник, он деловой человек и был бы последним дураком, если бы выпустил так неожиданно приплывшие к нему миллионы…

- Но я ведь жив!

- Ну и что же? Ваше завещание совсем не поддельное, а что вы умерли, это установлено, и здесь, согласитесь, также не было никакого мошенничества. И Цезарь введен в наследство с соблюдением всех требуемых законом формальностей. Так чем же вы возмущаетесь?

- Но я жив, - повторил я без прежней уверенности.

- Какое это имеет значение, Тук! - пожал плечами Олен. - Ведь еще надо, чтоб этому поверили? А кто поверит? Кому нужно в это поверить?

Я молчал. Мое молчание растопило его сердце, он вынул из кармана десять дьюриков и протянул их мне. Я так же безмолвно опустил их в карман.

- Удивляюсь только, что ваши друзья не могут устроить вам более приличное существование, чем то, что вы ведете, - все еще не уходил Олен. - Вы не пробовали к ним обращаться? Например, к Генту, я слышал, он был вашим другом?

- Я писал ему в Вэлтаун, но он не ответил.

- Но он же здесь, в Нинезий.

Я посмотрел на Олена в недоумении.

- Я только вчера встретился с ним на скачках. Разыщите его.

- Нет, - сказал я. - Я к нему не пойду. Больше ни к кому не пойду. - Вскинув на плечо свой ящик, я ушел, не оглянувшись.

Вечером я, как всегда, перед тем как лечь спать, пил свой кофе. Нол примостился в углу и что-то мастерил при тусклом свете подвешенной у самого потолка засиженной мухами лампочки, а Бенц, напевая какую-то навевающую тоску однообразную песенку, к которой он питал странное пристрастие, собирался в свой бар. Он усердно его посещал и возвращался оттуда в разной степени опьянения: то громко пел, когда у него не хватало денег, чтоб напиться по-настоящему, то глухо стонал или вычурно ругался, если ему удавалось оглушить себя достаточным количеством виски. Бенц иногда приглашал меня с собой, но я отклонял его приглашения, к вину меня не тянуло.

В этот вечер уже в дверях Бенц оглянулся и, бросив беглый взгляд на зеркало и поправив на себе помятую шляпу, неожиданно сказал:

- Когда у человека такое паршивое настроение, как сегодня у вас, Тук, ему непременно надо выпить. Я готов прозакладывать голову, что вам сегодня важнее всего на свете - выпить.

И вдруг я понял, что Бенц прав. Перед моими глазами все еще торчала отвратительная физиономия Олена, а в ушах скрипел его мерзкий голос: «Что вы умерли, Тук, это установлено, и, согласитесь, здесь не было никакого мошенничества…»


* * *


В баре, куда привел меня Бенц, было тесно и шумно, в воздухе плавали густые волны табачного дыма.

Уверенно лавируя между столиками и поминутно отвечая на громкие приветствия, Бенц пересек первую комнату и ввел меня в скрытое портьерой заднее помещение. Там стоял большой стол, за ним пили и играли в карты.

- Бенцу место! Садись, Бенц! Кто это с тобой? - слышалось со всех сторон.

- Знакомьтесь, Гиль Тук, мой приятель, - сказал Бенц и, усевшись, протянул руку за картами.

- Тот самый? - блеснул цыганскими глазами сдававший карты грузный мужчина с буйной шапкой вьющихся иссиня-черных волос. Они падали ему на лоб и глаза, отчего он часто дергал головой

- Миллионер? - блеснул он в улыбке двумя рядами крупных белых зубов и протянул мне карты.

- Я не играю. Не умею.

- Держите карты! - властно сказал он. - Уметь тут нечего. Деньги с вами? В кредит не играем.

За мной с любопытством наблюдали все, кто был за столом, и я, стараясь не обнаружить охватившую меня робость, взял карты.

К моему удивлению, мне сразу же стало необыкновенно везти. Не прошло и часа, как передо мной возвышался ворох помятых денег. Я поставил крупную сумму - и проиграл. Я стал осторожнее и снова стал выигрывать. Но недолго. Теперь я как будто катился с крутой горы. Я опомнился, когда у меня ничего не осталось.

Во что бы то ни стало надо было отыграться. Только что в моих руках была куча денег. Еще один- единственный раз поставлю, и деньги вернутся ко мне. Или это моя судьба - всегда терять?

- В кредит не играем, - мотал головой Питер Друльк, так звали кудлатого.

- Еще один раз! - удерживал я уже поднимавшихся игроков. - Играю на что хотите…

- На твои щетки, давай! - насмешливо выкрикнул кто-то.

- Тише! - ударил по столу ладонью Питер Друльк.- Садитесь все. - Все сели. - Мы с тобой вдвоем сыграем. Я ставлю вот это. - Друльк вынул из кармана и положил на стол аккуратную пачку денег. - Здесь тысяча, - сказал он. - А ты ставь свое имя…

- Имя? - удивился я.

- Да. Если проиграешь, мы меняемся именами. Ты будешь называться Питер Друльк, а я буду Гиль Тук. Согласен?

Я беспомощно оглядел сидевших за столом - смеется надо мной Друльк? Но никто даже не улыбался, как будто ничего необычного не было в том, чтоб ставить на свое имя.

- Ну, так как же? - торопил меня Друльк.

Времени для размышлений у меня не было.

- Имя так имя, - сказал я и взял в руки карты.

Я проиграл.

Глава 15


НОВЫЙ ПОВОРОТ СУДЬБЫ

Я был пьян и до сих пор не знаю, почудилось ли мне или это произошло наяву: когда мы с Бенцем вышли на улицу, ко мне приблизился Друльк. Наклонившись так, что его волосы коснулись моей щеки, и держа у самого моего носа огромный, белевший в темноте кулак, он сказал:

- Питер Друльк - это ты. Если хоть на минуту забудешь об этом - убью.

Он сказал это, не повышая голоса, с той убежденностью, с какой говорят о вещах совершенно обычных. Я хотел возразить, но язык мне не повиновался, как это бывает в страшном сне. А когда утром Бенц меня разбудил, я вспомнил о том, что произошло накануне. Теперь я уже не сомневался, что весь этот ужас не более чем сон.

Бенц рассеял эту мою приятную уверенность.

- А ведь вы не дурак выпить, Питер! - сказал он как будто нарочно, чтобы произнести это, ставшее мне ненавистным имя.

Я метнул на него испуганный взгляд. Бенц понял меня.

- Да, да, Питер Друльк. Послушайтесь дружеского совета, старина, - говорил Бенц. - Навсегда забудьте ваше старое имя. Здесь шутки плохи, убьет, - сказал Бенц, так и не назвав того, о ком он говорил.

Можете ли вы себе представить, господа, что я почувствовал, когда все случившееся дошло наконец до моего сознания! Я, вполне добропорядочный человек, по несчастной случайности потерявший свое состояние, проиграл единственное, что у меня осталось от прошлого,- мое имя! И кому проиграл - бандиту, убийце!

Теперь я всего боялся, мне казалось, что повсюду невидимо следует за мной Питер Друльк, и более всего опасался, что кто-нибудь назовет меня моим старым именем. Но никто не звал меня ни старым, ни новым именем. Клиенты молча совали мне под нос свои грязные ботинки, в кафе мне так же молча подавали жалкий завтрак. С тех пор как я потерял деньги, люди утратили ко мне интерес, и я легко обходился без имени.

- Гиль! Гиль Тук! - раздалось над самым моим ухом, когда я по обыкновению сидел на своем углу и поджидал клиентов.

«Вот оно!» -с ужасом подумал я, Но меня не так-то легко поймать врасплох, и я ничем не обнаружил, что это касается меня.

- Гиль! Вы оглохли?

Меня тормошил не кто иной, как Гарри Гент.

- Гарри! Боже мой, Гарри, тише, если вы не хотите, чтоб я погиб! Идемте, идемте! - лихорадочно торопился я увести его куда-нибудь, где никто не сможет нас услышать.

Но Гарри Гент схватил меня в охапку, втолкнул в поджидавшее его такси и, прежде чем машина тронулась, схватил мой ящик и щетки и выбросил их на мостовую.

- Что вы сделали! - в ужасе закричал я.

- Вы сошли с ума, Гиль, это ли занятие для вас! Мне Олен говорил, Гиль…

- Тсс-тсс,- приложил я палец к губам, глазами показывая на шофера.

Дом, в который привез меня Гарри Гент, оказался старинным особняком с колоннами, с портиком. Все здесь носило следы запустения: облупившаяся штукатурка, скрипевший под ногами паркет, почерневшие потолки. В доме было пусто.

Гарри Гент проводил меня в комнату с большим окном и с обитой потертым плюшем мебелью. Через мгновение он принес мне ворох белья и платья.

Чистый, в свежем белье и выутюженном костюме, я сидел за столом и, с наслаждением завтракая, слушал, что мне рассказывал мой приятель.

Гарри был оживлен и весел, по рассказывал он историю, грустнее которой нет ничего на свете. Человек имел все - деньги, положение в обществе, но… поворот колеса фортуны - и человек не имеет ничего! Это произошло со мной, по странному капризу судьбы это почти одновременно случилось и с моим другом Гарри Гентом.

Судьбу Гарри Гента решили несколько часов.

Гарри Гент был большой знаток и ценитель лошадей и постоянно играл на скачках. И всегда выигрывал. Но вмешалась женщина, и все пошло иначе.

Гарри Гент увлекался красавицей Элизабет Люкон. Предстояли интересные состязания, и Гарри Гент пригласил Элиз на ипподром. По несчастью, на ипподроме им повстречался майор Дейли-Данн, светский хлыщ, с которым я был знаком, - Дейли-Данн усердно посещал салон госпожи Ваф.

Майор Дейли-Данн стал ухаживать за Элиз. Между ним и Гарри Гентом началось своеобразное состязание, они спорили о лошадях, на самом же деле спор шел о Элиз - кому из них отдаст она предпочтение. И все трое это отлично понимали.

Дейли-Данн в лошадях ничего не смыслит, тем не менее, не смущаясь присутствием такого знатока, как Гарри Гент, он стал высказывать свои суждения. Гарри это взорвало, он и без того был достаточно разъярен поведением майора, и когда Дейли-Данн заявил, что кобыла Орхидея - старая кляча и ее давно надо гнать с ипподрома, Гарри Гент вступил с ним в спор и поставил на Орхидею довольно большую сумму. Это было безрассудно, Орхидея была действительно неважная лошадь. Но Гарри Генту чертовски повезло, и Орхидея пришла первой. Дейли-Данна это не обескуражило, он сказал, что успех Орхидеи это чистая случайность.

Во втором заезде шли великолепный конь Ветер и восходящая звезда, молодая кобыла Шутка. Дейли-Данн восторгался Шуткой и ставил на нее большую сумму. Гарри Гент, совсем уже потерявший от ярости голову, ядовито осведомился у майора, не сошлется ли он и на этот раз на случайность, если победит Ветер… Он заключил пари на чудовищную сумму. Когда Шутка, далеко обогнав Ветер, пришла к роковой черте, Гарри Гент недосчитался половины своих денег. Гарри не помнил, на каких лошадей он еще ставил, он рассчитывал на свою удачливость. Он заключал и заключал пари с Дейли-Данном, он уехал с ипподрома почти нищим, кроме дома, у него ничего не было, лошадей он тоже спустил.

На него, почуяв беду, набросились кредиторы, и ему пришлось продать дом, чтобы расплатиться с долгами, кредита он больше не имел.

Вот тут и вмешался божественный промысел. Господь бог не захотел, чтобы Гарри предался греху отчаяния, и именно в это время призвал к себе его деда. Это был поистине блестящий выход - дед оставил Гарри Генту капитал, хоть и небольшой, но вполне достаточный, чтоб вернуть ему его положение в обществе.

- Это поразительная удача, что я вас нашел, - не умолкал Гарри. - Ведь всего несколько дней осталось до моего отъезда. Здесь я уже все закончил, продал дом, рассчитал слуг. Остается сделать несколько прощальных визитов и в путь!..

- В Айландию? - поинтересовался я.

- Нет, в Ристландию, - ответил Гент, задумчиво щуря глаза на огонь своей сигары.

- В Ристландию, - повторил он. - Нет теперь места заманчивее, чем Ристландия. Там вершатся большие дела, Гиль.

- Гарри, - взмолился я, опасливо оглядываясь,- запомните, меня зовут теперь иначе, я Питер Друльк…

Гарри не успел выразить своего удивления, я ему тотчас все рассказал.

Гент хохотал. Он смеялся так искренне и беззаботно, что был момент, когда и мне показалось смешным то, что со мной произошло. Но я быстро опомнился, легкомыслие моего приятеля могло дорого мне обойтись.

- И что же, Гиль, то есть, прошу прощения, Питер, господин Друльк, вы намерены отказаться от того, что принадлежало Гилю Туку?

- Намерен. Знаете, Гарри, я совершенно уверен, что связался с бандитом и что он выполнит свое обещание, он меня убьет.

- Ну что ж, Питер так Питер, - согласился Гент. - Тем более что пока вы пребываете в нищете, все равно вы не заставите признать свои права. Для того, чтоб вам вернули ваши деньги, нужно, чтоб вы снова стали богаты. Так что по существу безразлично, как вы себя будете называть. Но поговорим о деле.

Гарри Гент звал меня с собой в Ристландию. Он был убежден, что мы там разбогатеем.

- Кстати, вы хоть немного знаете ристландский язык?

- Совсем немного. У меня была кухарка из Ристландии.

- И отлично. Я кое-что задумал… - щурил глаза Гент. - Генерал Фаренваг меня поддержит, он мне когда-то симпатизировал. Фаренваг - старый вояка, притом очень сильно битый. И чем больше его били, тем яростнее он лез в драку. Теперь он снова мечтает о драке… - усмехнулся Гент. - С его помощью мы займемся выгодными делами, Гиль, тьфу, Питер, хотел я сказать.

Гарри помолчал.

- И еще я вам скажу, Друльк. Я точно знаю, что Уоджер и Хеллон держат в Ристландии своих людей, которые должны пронюхать, не выдумали ли ристландцы заново порох? Они боятся, что отстанут… Так вот, Питер, я хочу заняться этим. Ведь если что-нибудь удастся пронюхать о каком-нибудь сверхоружии, это можно продать за огромные деньги!

- Вы фантазер, Гарри.

- Фантазии, друг мой Питер, это дрожжи истории, без них остановилась бы жизнь.

Я никогда не знал, говорит ли Гент серьезно или шутит.

Гент перевел разговор на другое. Он стал рассказывать о последних вэлтаунских новостях, о дерби, о новом увлечении госпожи Ваф. Я с удивлением узнал, что при ней в качестве секретаря состоит не кто иной, как мой Перси и что идут настойчивые слухи, будто госпожа Ваф составила завещание на его имя.

- В конце концов стоит и потерпеть несколько лет, чтоб стать миллионером, - сказал Гент, в его голосе я не расслышал зависти к моему столь удачливому секретарю.

Исчерпав светские новости, Гент сообщил мне, что моими айландскими предприятиями управляет теперь Гиппорт, зять Уоджера.

Эта весть вызвала у меня глубокий вздох, который я поспешил подавить.

Вечером, перед тем как лечь в постель, Гарри безразличным тоном, как нечто обычное и малоинтересное, сказал:

- А ведь я узнал, кто этот Питер Друльк…

У меня от неожиданности и от страха перехватило дыхание.

- И что же? - ощущая спазм в горле, произнес я.

- Ничего особенного, - сказал Гарри, зевая, и швырнул на стол галстук. - Ничего особенного. Просто мелкий бандит, которого разыскивает и не находит полиция.

- Разыскивает полиция?! - вскрикнул я. - А вдруг они поймают меня! Ведь теперь это я Питер Друльк…

- Вот я и подумал, - все так же спокойно, продолжая раздеваться, говорил Гент,- это удачно, что вы исчезаете с их горизонта. А то еще, чего доброго, вам пришлось бы понюхать здешней тюрьмы…

К счастью, через два дня мы уезжали в Ристландию. В это время мы жили уже в отеле, в дом Гарри въехал его новый владелец.

До самого отъезда я мучительно размышлял о том, как неосторожно сообщил я портье свое имя - Питер Друльк и что теперь ничего не стоит поймать меня. Страх преследовал меня до той минуты, когда, стоя на верхней палубе корабля, увозившего нас из Виспутии (лететь я решительно отказался), я уже не мог разглядеть очертаний как будто растворившейся в море земли моих достославных предков. Что ожидало меня впереди?


* * *


Незадолго до отъезда Гарри обновил свой туалет, безупречность которого немало способствовала его самоуверенной манере держаться. В элегантном костюме, с гладко причесанными волосами, Гарри Гент был по-прежнему безмятежен, как будто не он так недавно спустил целое состояние. Гарри заставил и меня приобрести приличный вид. Теперь я был, как в свои лучшие времена, хорошо одет.

Так мы явились в Ристландию, в город Кессельбург.

Мы сняли номер в отеле. Я собирался хорошенько отдохнуть - дорога меня утомила, а Гарри тут же отправился к генералу Фаренвагу.

Я крепко уснул и был разбужен вернувшимся Гарри. Мой друг был очень оживлен, было очевидно, что визит его прошел успешно и что он уже выпил.

- Вставайте, Питер, и давайте выпьем с вами за наше процветание в этой великолепной стране! - С этими словами Гарри позвонил и заказал пришедшему на зов коридорному обед с большим выбором вин. Коридорный вышел, и сразу же в дверь постучали.

- Кого там несет, войдите! - не слишком любезно крикнул Гарри.

В дверь протиснул грузное, с большим животом тело человек в потрепанном военном мундире. Посетитель не пошел дальше двери. Здесь он застыл в положении «смирно» и отрапортовал:

- Фельдфебель пятой роты четвертого полка дивизии «Черный коршун» Гуго Кнут.

Мы с Гарри в недоумении переглянулись, но фельдфебель не дал нам времени для размышлений.

- Многоуважаемые господа, - заговорил он, - я живу в этом городе свыше ста лет…

Я обмер - неужели с этим субъектом произошло то же, что со мной! Чтоб не выдать себя, я отвел глаза.

- Пребываю в этом городе более ста лет, - повторил фельдфебель.

- Что вы такое болтаете! - с раздражением крикнул Гарри. - Как это сто лет?

- Минуточку, господа! Именно тогда мой прадед явился сюда из деревни и благодаря своей исключительно внушительной наружности был удостоен должности королевского кучера.

Обнаружив перед нами свое столь высокое происхождение, наш посетитель решил, что он может отбросить излишнюю скромность и, шумно придвинув себе стул, сел.

- Многоуважаемые господа, - продолжал он, - проживая в этом городе целое столетие, моя фамилия досконально изучила историю, нравы и обычаи местных жителей, а также все здешние достопримечательности. Если вы, многоуважаемые господа, интересуетесь антиками, я могу вам сообщить, где продается великолепная древняя камея из чистого коралла. Там же есть изумительный фарфор. Это последний фарфор, оставшийся в городе, все остальное раскуплено вашими уважаемыми соотечественниками. Если же вы изучаете общественное мнение нашего города, я отвечу на все ваши вопросы: что я думаю о красной опасности, как я отношусь к сотрудничеству с Виспутией, вообще, что понадобится, то и скажу. Можете меня и сфотографировать. Тут приезжали ваши соотечественники, так они брали у меня интервью, потом в своей газете портрет мой напечатали - фельдфебель пятой роты четвертого полка дивизии «Черный коршун» Гуго Кнут.

- Вы замолчите наконец? - не выдержал Гент.

- Могу и замолчать, - миролюбиво отозвался Кнут и вытер платком выступившую на лбу испарину. - Но прошу вас, господа, не доверяйтесь Францу Зибелю. Он сейчас к вам явится, мне едва удалось его опередить, он вам наобещает, возьмет аванс и пропьет в пивной у Курта Рауфа, спросите кого угодно, если не верите. А я беру недорого, и вы будете мною довольны. Гуго Кнут вас не подведет…

- Знаете что, Кнут, - произнес Гарри Гент, - проваливайте-ка отсюда.

- Куда, дорогой господин? - не то шмыгнул носом, не то всхлипнул, поднимаясь со стула, Гуго Кнут. Самоуверенность его мгновенно покинула. - Куда мне идти? После войны я никак не могу приспособиться к этой мирной жизни. На войне было просто: кормили, одевали, домой хорошие посылки отправлял. А как теперь прокормиться: работал на заводе, у доменной печи, печь погасили, не нужна больше, ну и я оказался не нужен. Пошел на шахту, и оттуда уволили. А теперь уж и не берут никуда: говорят, стар, молодые без работы ходят.

А ведь жена, малые дети… Я все тут возле приезжих ваших соотечественников, я ведь здесь уже сто лет…

- Слышали.

- Останетесь довольны, дорогие господа, - говорил он, пятясь к двери, глаза его выражали мольбу и почти собачью преданность.

- Подождите, как вас там, господин Кнут, - остановил я его.

Я вынул кошелек.

- Никакой благотворительности! - остановил меня Гент. - В этой стране надо держать себя без сантиментов. Господин Кнут, вы можете подобрать для нас помещение? Зал и несколько комнат.

- О! - оживился Кнут. - Через час я вам буду иметь честь доложить. Я знаю одно прекрасное помещение, останетесь довольны!

- Если останемся довольны, поговорим о дальнейшем, - закончил Гарри эту странную аудиенцию.

Когда Гуго открыл спиной дверь, на пороге стоял очень худой долговязый человек со впалыми щеками и длинным носом, на котором сидели большие очки в светлой металлической оправе.

- Франц Зибель? - спросил его Гарри Гент. Новый посетитель успел только кивнуть, сказать он ничего не успел - Гарри подскочил к двери, с силой захлопнул ее и дважды повернул ключ.

Гуго Кнут явился только на следующее утро. У него был виноватый вид.

- Дорогие господа, - сказал он, - вчера я не посмел вам признаться… Но клянусь святой Марией и ее божественным сыном, во всем городе не осталось и сарая свободного, все заняли ваши соотечественники. Ведь в Кессельбурге теперь ваших военных больше, чем местных жителей. Как хотите, дорогие господа… Но уж если Гуго Кнут не может ничего устроить, вам больше не на что рассчитывать.

- Кнут, вы хвастун, - сказал, выдержав паузу, Гарри Гент. - Если вы не найдете выхода, нам придется обратиться к Францу Зибелю.

Гуго Кнут сардонически рассмеялся:

- Франц Зибель! Не думаете ли вы, что он сумеет устроить вам «Золотое местечко»! Сам господин Букель, наш мэр, был бы тут бессилен.

- При чем тут золотое местечко? - удивился Гарри. - Нам помещение нужно, поняли?

- «Золотое местечко» - это так называется кафе, оно теперь пустует. Но кто же его вам даст, уважаемый господин? Это кафе - теперь военный объект.

Гарри Гент смерил Кнута взглядом, полным презрения.

- Выкладывайте, что такое это «Золотое местечко», а все остальное я беру на себя. Выкладывайте

Вот что рассказал Гуго Кнут.

Кафе «Золотое местечко» помещалось в центре города, на площади. Площадь эта была гордостью Кессельбурга, в центре ее стояла часовня, справа от часовни был сквер, а слева - кафе. Это было шикарное заведение с отдельными кабинетами. Однако после войны дела у владельца кафе Майера шли плохо, и он уже подумывал о том, чтоб ликвидировать свое заведение, когда неподалеку от города построили аэродром, и в Кессельбург прибыл полк летчиков из Виспутии. Вот тут у Майера дела пошли в гору, и шли они так до тех пор, пока в одном из отдельных кабинетов не случилось такое, после чего Майеру пришлось сбежать, а кафе закрыли. Тем временем выяснилось, что виспутинцам удобнее всего проводить свои военные учения на площади. Тогда срыли часовню, срыли сквер, и площадь обнесли высокой оградой. С тех пор по ней не было ни прохода, ни проезда, и для того чтобы попасть с одной улицы на другую, приходилось делать большой крюк.

- Теперь вы, надеюсь, убедились, уважаемые господа, что это помещение для нас недоступно, - закончил Гуго Кнут.

- Это мы еще посмотрим! - говорил Гарри Гент, одеваясь перед зеркалом.

Глава 16


«ЗОЛОТОЕ МЕСТЕЧКО»

Гарри Гент вернулся ночью. До своей постели он не дошел, а заснул на полу, на ковре, в костюме, в ботинках и шляпе.

Проснулся он только в три часа дня. До пяти часов он ничего не мог вспомнить, да и говорил с трудом, у него заплетался язык. В пять часов он наконец смог членораздельно рассказать, что был накануне у мэра, что встретил там командира расположенных в Кессельбурге виспутинских войск генерала Стэка, что они пили на брудершафт. А вот насчет «Золотого местечка» он решительно ничего не мог вспомнить.

- Да был ли у вас об этом разговор? - спросил я.

- Не помню, совершенно не помню, - растерянно бормотал Гарри Гент, вздыхая. - Ну что же, придется снова идти к этому толстому Букелю.

Гарри Гент переоделся и отправился к мэру. Он вернулся часа через два, молча взял недавно снятый костюм и вынул из кармана смятую бумажку.

- Представьте, этот Букель тоже ничего не мог вспомнить. Пришлось звонить Стэку, у которого выдающаяся память, он сказал, что «Золотое местечко» теперь наше и что бумагу об этом я спрятал в задний карман брюк.

Гент протянул мне бумажку. В ней было сказано, что «Золотое местечко» предоставляется в пользование «Братству ветеранов дивизии «Черные молнии».

Как я без труда выяснил, дивизии «Черные молнии» никогда не существовало.

- Откуда же возьмутся ветераны, если и дивизии такой не было! - выразил я Генту свои сомнения.

- Это не имеет решительно никакого значения, была ли такая дивизия или нет! - парировал Гент. - Главное то, что генералу Фаренвагу понравилась эта идея.

Во все века, как я это заметил, дело было не столько в истине, сколько в отношении к ней начальства, власть имеющих.

Меня же не оставляли сомнения: найдутся ли для затеянного Гентом предприятия люди…

- Вы опоздали с вашей идеей, - говорил я Гарри Генту после того, как мы прошлись по Кессельбургу. Я насчитал только на главной улице одиннадцать братств ветеранов, их дополняли различные ^общества любителей и покровителей.

Здесь было «Землячество боевых могильщиков», рядом с ним в лучах солнца сияла вывеска «Союз рыцарей почетного отступления», напротив расположилось «Всеристландское объединение воинов, попавших в котел».

- Нет, для нашего братства здесь ничего не осталось. Надо придумать что-то другое, - утвердился я в своих опасениях. - Вы заметили, Гарри, сколько здесь военных? Кажется, одни женщины не носят мундиров. А немногие штатские уже состоят в этих обществах. Откуда же возьмутся для нас ветераны!

Но Гарри Гент стоял на своем, он не сомневался в успехе.

Пока Гарри меня убеждал, я думал о том, в какой полный неожиданностей век я попал. В этом веке, помимо обычных армий, состоящих, как известно, из военных, существовали армии из штатских. Штатские армии! Свидетельствую, в прошлом веке ничего подобного не существовало, это был, как я окончательно убедился, крайне отсталый век.

К слову сказать, однажды - это случилось в один из первых дней пребывания в Кессельбурге - я был немало удивлен, когда увидел, как ристландский капитан вытянулся и козырнул перед метрдотелем нашей гостиницы. Оказалось, метрдотель стоял во главе «Братства ветеранов походных кухонь» и был в чине полковника. Потом я привык к подобного рода сценам.


* * *


Наш старый знакомый Гуго Кнут охотно согласился признать себя ветераном дивизии «Черные молнии», согласился на это и его приятель некто Штакльгросс.

Штакльгросс был огромный детина лет сорока пяти с багровым лицом и сизым носом. Жена его и дети погибли во время бомбежки, его приютила кухарка Букеля, сердобольная женщина, у которой муж не вернулся с войны. Штакльгросс жил у нее в темной без окон каморке, где, стоя, он должен был пригибаться, а лежа - подгибать вылезавшие за дверь ноги. В трезвом состоянии Штакльгросс относился к этому стоически, когда же он напивался, он требовал жизненного пространства, буянил и угрожал завоевать это пространство с оружием в руках.

Это был колосс, которому не только винтовку, но и пушку в руки дать - совладает.

Гарри Гент, прихватив Гуго Кнута и Штакльгросса, отправился представлять их как первых ветеранов нового братства генералу Фаренвагу.

Вернулся Гарри задумчивый и сосредоточенный.

- Знаете, что я вам скажу, Питер, - сказал он, виртуозно пуская кольца сигарного дыма. - Этот Фаренваг - твердый орешек. Он был со мной предупредителен, ему нравится наша идея основать братство. Но у этого битого генерала что-то на уме, хоть он рассыпался в любезностях по поводу того, как мы, виспутинцы, помогаем им «воспрянуть из пепла», - так он выразился, эта птичка Феникс - Фаренваг, - усмехнулся Гарри.

И тут я снова высказал то, что давно меня тревожило.

- Вот мы им помогаем, - сказал я. - А потом они против нас и пойдут… Если у них будет достаточно оружия, они не станут с нами советоваться, какой им выбрать маршрут…

- Ах, это нас с вами не касается, - отмахнулся Гарри Гент.


* * *


«Золотое местечко» было большим пыльным помещением, со множеством сваленных в кучу столов, с тусклыми зеркалами на стенах и продавленными диванами в отдельных кабинетах.

Целую неделю стояла там столбом пыль от потревоженных диванов, кресел, ковров. Возились обойщики и маляры, женщины, высоко подоткнув юбки, скребли и мыли. Всем командовал Гуго Кнут, он выполнял свои обязанности с полным сознанием их важности и своей значительности.

Наконец все было вымыто и вычищено, и «Золотое местечко» приняло отличный вид.

В тот же день в «Кессельбургских новостях» появилось объявление об учреждении «Братства ветеранов дивизии «Черные молнии». Все бывшие ее солдаты и офицеры приглашались в «Золотое местечко».

Представьте, они откликнулись на зов, эти ветераны!

Они входили, одни уверенно, другие несколько смущенно, люди всех возрастов и всех положений - были среди них и мелкие чиновники, и лавочники, нашелся среди них и наездник из цирка. И Гуго Кнут их всех узнавал! Тогда они и его узнавали, и некоторые даже пытались предаваться разного рода воспоминаниям, другие коротко и сухо осведомлялись, получат ли они форму, будет ли она из чистого сукна и как часто будут проводиться военные учения.

- Как видите, Пигер, - торжествовал Гент, - все идет как нельзя лучше. Пройдет немного времени, и наша деятельность будет оценена, а там надо будет только не зевать, деньги потекут к нам потоком.

Глава 17


ПОД БОЙ БАРАБАНОВ…

На рассвете жителей города будил грохот тысяч барабанов - это начинались военные учения многочисленных обществ, братств и других штатских соединений. Под утреннюю барабанную побудку хозяйки доили коров, вечером доили под вечернюю зорю. Коровы так к этому привыкли, что, когда в праздничный день учения не проводились, ни одна корова не доилась.

Из всех дворов доносилось жалобное мычание бедных животных, и никто не догадывался, что с ними происходит. Только на следующий день, когда вновь забили барабаны, все разъяснилось. Но у госпожи Ахтмайер корова пала - не выдержала.

Некоторые говорили, что корова пала потому, что у госпожи Ахтмайер не хватало для нее корма, а трава вокруг была вытоптана во время учений и маневров. Так или иначе, но госпожа Ахтмайер стала требовать возмещения убытков. Она пришла с этим к мэру, но Букель сказал, что тот, кто нанес ей ущерб, пусть и расплачивается. Букель посоветовал обратиться к «Союзу черепа с костями», проводившему свои учения на лужайке, соседней с домом госпожи Ахтмайер.

Но почтенная дама все перепутала и пришла со своими претензиями к нам. К этому времени она успела сильно распалиться, требовала за свою корову компенсации в десятикратном размере и при этом выкрикивала горькие истины.

- Думаете, они пойдут воевать, ваши ветераны? - кричала нам госпожа Ахтмайер. - Они только на ваш счет жрут и пьют и вас же в дураках оставят. Спросите парикмахера с нашей улицы, он к вам недавно записался, он уже воевал, с негс^ довольно, он сам мне сказал, что скорее подохнет, чем снова влезет в окоп. Ну их к дьяволу! - это он о вас так отзывался, - злорадствовала разъяренная женщина.

- И он прав! - выкрикивала госпожа Ахтмайер, не давая нам и слова вставить. - Скажите, пожалуйста, почему это, как только кто-нибудь хочет воевать, так я должна из-за этого терпеть убыток? Смотрите, кого я потеряла в прошлую войну! - И госпожа Ахтмайер дернула висевшую на ее полной шее золоченую цепочку. Из недр ее пышного бюста выскочил нательный крест, рядом с ним висел большой медальон. Она открыла его и, не снимая, а наклоняясь то ко мне, то к Гарри Генту, обдавая нас сложным запахом парного молока и мыла, совала в лицо фотографию бравого мужчины с круглыми, как будто оловянными навыкате глазами и с усами, пиками торчавшими вверх.

- Когда началась эта проклятая война, я ему сразу сказала: «Михель! Пусть они себе там воюют, а мы с тобой в это вмешиваться не будем». Но его призвали! Видите, какой мужчина! - совала нам по очереди свой медальон госпожа Ахтмайер. - С таким мужем можно было еще лет двадцать прожить в свое удовольствие! А его убили… А мне что же делать? Мне уже поздно замуж выходить, и так невест девать некуда, но взгляните на меня, могу я без мужа?

- Не можете, дорогая госпожа Ахтмайер! Вы еще достаточно молоды и так привлекательны, - я говорил почти искренне. Внезапно я подумал, что мне стоило бы обзавестись такой подругой. Пышная вдова казалась мне вполне достойной моего выбора.

- А какие письма он мне писал,- продолжала она тем временем.- «Скоро я тебя осчастливлю, моя малютка, мы скоро завоюем весь мир, и я привезу тебе столько добра, что на всю жизнь хватит». А что получилось? Ни его, ни добра. А теперь еще несчастье с этой коровой, едва концы с концами свожу…

Госпожа Ахтмайер всхлипнула.

- Сколько стоила ваша корова? - спросил я.

Госпожа Ахтмайер назвала цену, за которую можно

было купить среднего размера слона.

- Такой суммы у меня не найдется, - притворно вздохнул я. - Но если вы удовольствуетесь меньшей…

Я отсчитал немного денег.

Бедная женщина растрогалась:

- О, дорогой господин…

- Друльк, - поспешно подсказал я ей.

- Дорогой господин Друльк, вы пожалели бедную вдову…

Госпожа Ахтмайер вынула белоснежный с кружевами платок, чтоб скрыть свои поблескивавшие огнем любопытства сухие глаза.

Мы расстались друзьями. Госпожа Ахтмайер кокетливо улыбалась и томно смотрела на меня. Прощаясь, она пригласила нас к себе.

Я записал ее адрес.


* * *


Во все века для того, чтоб деньги стали течь в ваши карманы, надо найти тот поток, по которому деньги текут, а найдя, войти в него. Великие люди - те, что дают начало этому потоку, прокладывают его русло. Человечество им обязано более, чем открывателям новых земель, - эти люди дают начало новым делам, новым миллионам. Помню, когда я еще пребывал в Эллсе, некто Нокфиллер, сын скромного бакалейщика, однажды отправил за границу совершенно бесплатно сотни тысяч новых керосиновых ламп. Деньги он брал только за керосин для этих ламп. И стал миллионером. Более того - он проложил русло нефтяному потоку, породившему миллионные состояния. На мой взгляд, Нокфиллер со своими бесплатными лампами сделал для прогресса и цивилизации гораздо больше, чем те, что открыли нефть, продуктом которой Нокфиллер наполнял свои лампы. Миллионы-это же и есть конечная цель всех открытий, иначе их не стоило бы и совершать.

Как я заметил еще в начале моего пребывания в этом веке, наиболее широкий поток денег проходил там, где продавали и покупали оружие. В этом смысле Ристландия напоминала водоворот. Сюда устремлялось из всех стран оружие, сюда устремлялись и деньги. Здесь деньги превращались в оружие, а оружие - в деньги. И стоило мне коснуться этого бурлящего водоворота, как у меня появились деньги.

Я зарабатывал неплохие деньги на поставках братству «Черные молнии» автоматов, пулеметов и минометов. Понемногу я стал распространять свою деятельность и на другие братства ветеранов. Впрочем, ветеранов в этих обществах было меньше, чем молодежи.

- Главное - молодежь! - говорил генерал Фаренваг. - Она должна воспитываться в отчаянно боевом духе!.. - И Фаренваг многозначительно поднимал вверх толстый указательный палец.

В том смысле, который имел в виду Фаренваг, отличным воспитателем оказался Штакльгросс. Он обучал юнцов маршировке, обращению с оружием, а главное, своей муштрой он наглухо забивал им головы, оставляя в них одну очень узкую щель. В эту щель могла проникнуть только очень маленькая мысль, которая тем не менее обладала удивительным свойством - она немедленно вытесняла все другие. Это была мысль о том, что они, эти юнцы, принадлежат к высшей расе… И как только эта мысль проникала сквозь оставленную для нее щель в их головы, они уже требовали жизненного пространства и уже намеревались присоединить к пивной, где они собирались, весь мир.

Братство ветеранов «Черные молнии» было на хорошем счету у начальства. Однажды генерал Фаренваг устроил смотр нашим ветеранам и остался очень доволен.

Великолепен был шедший впереди почему-то с обнаженной шашкой в руке Штакльгросс. Площадь сотрясалась от слитного топота подкованных тяжелых башмаков.

Генерал Фаренваг смотрел своими глубоко посаженными маленькими глазами на марширующих, и видно было, что под его черепом с огромным нависшим над лицом лбом, как жернова, ворочаются какие-то важные государственные мысли. Наконец Фаренваг дал им выход.

- Если бы они даже не умели стрелять, - показал он на печатавших шаг ветеранов, - а только так здорово ходили, то и это оправдало бы расходы. Такой могучий топот внушает доверие, он поднимает дух нации.

- Глубокая мысль, - донесся до меня полный убежденности голос Гарри Гента.

Мэр города Букель растроганно сморкался в большой платок:

- Каковы молодцы, каковы герои! - кивал он на ветеранов. - Что вы скажете? - И не дожидаясь, что скажут, снова сморкался.

Потом генерал Фаренваг долго хлопал по плечу Штакльгросса и говорил, что он, Штакльгросс, и его друзья призваны спасти весь мир от красной опасности.

Штакльгросс стоял, вытянувшись, крепко прижав свои огромные руки по швам.

- Очень благодарен! - рявкнул он, когда Фаренваг протянул ему открытый портсигар. - А чтобы спасать мир, так можете на нас положиться, мы его так спасем, что он у нас и не пикнет! Жизненное пространство и место под солнцем… это мы всегда! - окончательно расхрабрился Штакльгросс.

Я мигнул Гуго Кнуту, и он быстро увел своего не в меру разговорившегося приятеля.

После смотра мы пригласили Фаренвага и Букеля на банкет.

В «Золотом местечке» гремела музыка. За столиками, уставленными пивными кружками, блюдами с сосисками и колбасой, сидели наши бравые ветераны, они громко переговаривались, пели и время от времени со звоном сталкивали кружки. Когда они промахивались, кружки стучали о головы их соседей.

В дверях появился генерал Фаренваг. Все притихли. Оркестр заиграл что-то торжественное. Все встали. У Фаренвага было внушительное выражение лица. Тут вскочил Штакльгросс и крикнул что-то насчет высшей расы и спасения цивилизации.

- Правильно! - произнес Фаренваг и сел. Потом он что-то вспомнил и заорал: - Ура!

Его возглас подхватили, и все потонуло в шуме и криках.

В это время Штакльгросс, уже изрядно пьяный, вытянул свои огромные ноги и, ощутив какое-то препятствие- то ли он уперся ими в стену, то ли в ноги соседа, невероятно рассвирепел и закричал, требуя жизненное пространство.

Что тут поднялось! Все вскочили со своих мест и кричали. По залу летели тяжелые пивные кружки. Тех, в кого они попадали, немедленно выносили, энтузиазм был столь велик, что пришлось вмешаться полиции и развезти по домам и больницам неудержимо рвавшихся в бой ветеранов.

Когда всех развезли, Гарри Гент вспомнил о Штакльгроссе. Он лежал в задней комнате связанный и, не имея возможности двигать руками и ногами, отчаянно плевался.

- Отличный кадр! - обрадовался Гарри Гент и щелкнул фотоаппаратом.

На следующий день в «Кессельбургских новостях» было отмечено, что в «Золотом местечке» кессельбуржцы показали свою верность традициям и высшую степень любви и преданности идеалам свободного мира.

«Необходимо, - писала газета, - чтоб в нужный момент каждый кессельбуржец, подобно нашим славным ветеранам, знал свой полк и своего ефрейтора».

Тут же была помещена фотография связанного Штакльгросса. Под фотографией стояло: «Зигфрид в плену у Нибелунгов», и задавался туманный вопрос, долго ли будет длиться этот плен.

Глава 18


ПРОИСШЕСТВИЕ В КАФЕ

Я поехал в город Элленштадт. Здесь мне предстояло заключить некоторые важные и весьма выгодные сделки.

Возвращаясь в отель, я увидел впереди себя широкую полную спину и кокетливую шляпку со множеством ярких цветов, колыхавшихся при каждом шаге грузно ступавшей женщины. Это несомненно была госпожа Ахтмайер. Она еще больше расплылась, лицо ее приобрело желтый оттенок, а мешки под глазами и потускневший взгляд свидетельствовали о том, что у нее много забот и огорчений.

- Госпожа Ахтмайер! Не ожидай вас здесь встретить, - сказал я как можно любезнее.

- О, господин…

- Друльк,- подсказал я.

- Господин Друльк, я тоже так рада вас встретить,- заверила меня вдова, хотя я ничего не сказал по поводу своей радости видеть ее.

Но что же вас сюда привело?

- О, господин…

- Друльк…

- Господин Друльк, всюду несправедливость, и каждый хочет воспользоваться беззащитностью бедной вдовы и ограбить ее. Да, да, именно ограбить, - Глаза госпожи Ахтмайер сверкнули, и полная рука в перчатке сжалась в крепкий кулак. - Вот уже три недели я здесь обиваю пороги, я требую возмещения убытков…

- Как, опять корова? - неосторожно вырвалось у меня.

- Но почему же корова, господин… Неужели вы полагаете, что у меня не может быть более значительных дел, чем какая-то корова, - госпожа Ахтмайер обиженно пожала плечами.

- Но я не предполагал… - и не объяснив, чего именно я не предполагал, я взял ее под руку, и мы вошли в кафе.

Госпожа Ахтмайер сияла. Кокетливо оправляла она перед зеркалом свою сложную прическу, истово пудрила нос, после чего долго отряхивала с воротника пудру - госпожа Ахтмайер священнодействовала.

Она священнодействовала и тогда, когда уже сидела на стуле и, далеко отставив мизинец, мелкими глотками пила кофе. После каждого глотка она откусывала кусочек пирожного с кремом.

За второй чашкой, порозовевшая и оживленная, госпожа Ахтмайер стала мне рассказывать, что привело ее в Элленштадт. Рассказывала она обстоятельно, не забывая ни малейшей подробности, но их я опущу.

У госпожи Ахтмайер, как у всех людей, некогда была мать, которую звали госпожа Миллер. Госпожа Миллер всю свою жизнь прожила в деревне, носившей поэтическое название Фогельзанг, что в переводе означает пение птиц.

Случилось так, что в конце войны на Фогельзанг упала бомба. И она угодила в дом госпожи Миллер. По счастью, госпожа Миллер была в это время в церкви. Но дом был уничтожен.

- А потом бог призвал к себе мамочку. Это было в пасхальное воскресенье. - Госпожа Ахтмайер подняла к потолку глаза, потом вытерла их белоснежным с кружевами платочком. В другой руке она держала дымившуюся чашку кофе. Вдруг с силой брошенный кем-то башмак выбил из рук госпожи Ахтмайер чашку, и кофе залил ее обтянутую шелковой материей пышную грудь.

Госпожа Ахтмайер вскочила и завизжала. Поднялся невообразимый шум. Из глубины зала шел, круша по дороге стулья и опрокидывая столики, виспутинский офицер. На лице его блуждала пьяная улыбка, спутанные редкие волосы спускались на потный лоб, в руке он держал бутылку, на одной ноге у него был хорошо начищенный башмак, другая нога была в светлом носке. Офицер шел прямо к столику, за которым мы сидели.

- Из-з-звините, миледи, - заплетающимся языком произнес офицер, обращаясь к госпоже Ахтмайер и прижимая руку с бутылкой к сердцу. - Извините, миледи, я целился в вашего кавалера, а попал в вас. Недолет. Эт-то бывает…

Госпожа Ахтмайер неистовствовала.

- Вы испортили мое лучшее платье! - кричала она. - Его же теперь нельзя носить!

- С удовольствием сниму его с вас, - потянулся офицер к госпоже Ахтмайер.

Госпожа Ахтмайер взвизгнула и с неожиданной ловкостью отскочила. Офицер обернулся ко мне.

- Ты, ристландская свинья, почему здесь находишься? Это кафе для нас, для виспутинских офицеров, или ты не видишь?

- Но я… - пытался я возразить.

- Молчи, - сказал офицер. - Сюда вход ристландцам, цветным и собакам воспрещен. Понял, свинья?

Все это офицер говорил размеренно, не повышая голоса.

- Господин офицер ошибается, - вмешался откуда-то появившийся толстый, лысый хозяин кафе. - Господин Друльк ваш соотечественник, господин офицер. Господин офицер может быть спокоен, после того неприятного случая мы следим, чтоб кафе посещалось исключительно вашими соотечественниками.

- То-то, - погрозил офицер пальцем и, громко икнув, ударил меня по плечу и сказал: - Ас тобой, Друльк, мы сейчас выпьем, но только отошли ты свою толстую… - И тут он назвал непристойным именем почтенную вдову. - Зачем она тебе, пойдем, я тебе таких девчонок покажу! - Офицер сложил пальцы горстью и со вкусом их чмокнул.

Подхватив находившуюся близко к обмороку госпожу Ахтмайер, я вместе с ней выскочил из кафе.

- Каков хам! Каков грубиян! - причитала госпожа Ахтмайер.

Моя спутница была безутешна.

- Но, господин Друльк, если я сию минуту не смою горячей водой и мылом это ужасное пятно, мне останется только выбросить платье. А ведь оно мне так идет! - причитала она, повиснув на моей руке.

- Вы далеко живете? - спросил я.

- О, боже мой, за городом. Я остановилась у моей кузины, это час езды по железной дороге.

- Тогда ничего другого не остается, как идти ко мне. В отеле найдется и горячая вода, и мыло, да вот мы уже и пришли.

Госпожа Ахтмайер колебалась всего одно мгновение, потом она взглянула на меня с вызовом и, гордо подняв голову, отчего цветы на ее шляпе стали стоймя, и выпятив грудь, об руку со мной переступила порог отеля. В эту минуту госпожа Ахтмайер являла собой воплощенную добродетель, которой не могло коснуться подозрение.


* * *


- В чем же я останусь, пока платье будет сохнуть? - спросила госпожа Ахтмайер.

Я подал ей свой утренний халат.

Из ванной долго доносился плеск воды, потом наконец госпожа Ахтмайер вышла, одетая в мой халат, едва на ней сходившийся. Ее шея была обнажена, грудь едва прикрыта. На шее поблескивала золоченая цепочка, на которой, я помнил это, висел крест и медальон с портретом бравого Михеля.

Пока госпожа Ахтмайер возилась в ванной, я велел принести ужин. Стол был уставлен всяческой снедью, было и вино. Госпожа Ахтмайер окинула стол быстрым взглядом, на лице ее вспыхнул румянец.

После первой рюмки моя гостья вспомнила, что еще не закончила свой рассказ.

Это был очень длинный рассказ о том, как госпожа Ахтмайер безуспешно отстаивала свое право на наследство, оставленное ее мамочкой, госпожой Миллер.

Впрочем, никакого наследства не было - дом со всем имуществом уничтожила бомба. Но остался клочок земли, на котором когда-то стоял дом, и госпожа Ахтмайер непременно хотела войти во владение этой землей. Случилось так, что в Фогельзанге расположилась виспутинская воинская часть и он стал «военной зоной», и теперь госпожа Ахтмайер не могла доказать свои права на землю, она не могла даже навестить могилу своей мамочки - госпожу Ахтмайер и близко не подпускали к ее родной деревне.

- Представляете, у меня спрашивают пропуск! Я же там родилась, там замуж вышла!..

Разволновавшаяся госпожа Ахтмайер залпом выпила рюмку вина. Лицо ее пылало, глаза блестели, она была положительно недурна.

- Можете себе представить, господин Друльк, там так много самолетов, и они так гудят, что все птицы улетели! Может быть, в роще и поет какая-нибудь, так ведь кто ее услышит, когда все гудит. А ведь наши места славились птицами, недаром же деревня и вся долина называется Фогельзанг! Я, знаете ли, если бы не соловей, может быть, и замуж не вышла, в старых девах осталась. Михель, он был не очень решительным, ухаживал, ухаживал, а о том, чтоб жениться, - ни слова. А тут засиделись мы как-то в сквере, у нас посреди деревни чудный сквер был, засиделись мы там до самой зари, и вдруг - соловей. И так он пел, так пел, что Михель не выдержал и сделал мне предложение, и я, конечно, тут же согласилась. А теперь как же в любви объясняться? Они и деревья вырубили, и птиц разогнали! Как же объясняться под гудение самолетов?

- Под радио… - сказал я. Из радиоприемника в комнату врывались громкие звуки джаза. - Под джаз, - сказал я и, пересев на диван рядом с моей гостьей, не без труда обхватил ее могучую спину.

В голову мне ударил запах парного молока, смешанный с мылом, все это мешалось еще с винными парами,- в этот миг на всем свете была одна женщина, госпожа Ахтмайер, и она должна была сию же минуту принадлежать мне.


* * *


Непостижимо, что в ночь любви мне приснился столь страшный сон. Это был даже не сон, а видение - я точно помню, что не закрывал глаз.

В неверном свете ночника виднелся переплет окна… Вдруг в окне появился Фаренваг и сказал:

- Друльк, я взорвал такую бомбу, что земля стала вертеться в обратную сторону, назад! Подите, взгляните!

Я бросился к окну. Земля вертелась в обратную сторону.

В одно мгновение передо мной промелькнули века, вспыхнуло и промелькнуло Возрождение, яркими точками промчались костры средневековья, ворвались и затихли крики гладиаторов на римской арене, пылает храм, воздвигнутый Соломоном, еще несколько поворотов вокруг своей оси, и землю залил всемирный потоп, и на горе Араратской уже не Ной, а Фаренваг посылает голубя с привязанным к ноге радиолокатором.

- Теперь вы все поняли? - спросил Фаренваг. - Мы, ристландцы, очистим землю и все начнем заново… Взгляните сюда.

Я увидел преисподнюю. Два больших мохнатых черта играли в оловянные шахматы. Фигурами служили солдатики, одетые в ристландские мундиры.

- Поняли? - нетерпеливо спросил Фаренваг.

- Так это же оловянные! Мертвые! - закричал я.

- Живые! - прикрикнул на меня Фаренваг. - Живые станут мертвыми. Все одинаковы!

- А что с нами будет? - Задыхался я от страха.

- С вами… С вами…- надвигался на меня Фаренваг.

Я вытянул руку, чтоб защититься от него, и схватил

что-то гладкое и холодное. Я сжал это и сорвался вниз, в темень и мрак. Я летел спиной вниз и ждал, что разобьюсь насмерть. Но запахло парным молоком и мылом, и я понял, что спасен.

Госпожа Ахтмайер замычала во сне и зачмокала губами. Я с трудом разжал пальцы, как будто прилипшие к ее медальону. Наверное, я нажал на нем кнопку, медальон раскрылся, в синем свете ночника я увидел остановившиеся глаза навыкате и усы пиками. Так мы смотрели друг на друга. Потом Михель подмигнул мне одним глазом и по-тараканьи зашевелил усами. Я захлопнул медальон и прижал рукой его крышку. Явственно слышалось, как в медальоне что-то шуршало, это все еще шевелились усы Михеля.

Тогда я осторожно положил медальон на его место и, зажмурив глаза, уткнулся в мягкое плечо госпожи Ахтмайер.

Проснувшись, я не мог обнаружить никаких следов пребывания госпожи Ахтмайер. Ничего. Даже запаха не осталось, в открытую форточку лился холодный, влажный воздух.

Не приснилось ли мне все это? Была ли ночь любви?

Глава 19


ГАРРИ ГЕНТА ОБУРЕВАЮТ ИДЕИ

- К сожалению, мне так и не удалось разузнать что-нибудь сенсационное и разбогатеть на этом. - Гарри Гент сидел верхом на стуле и по мере того как высказывал обуревавшие его мысли, вместе со стулом разъезжал по комнате. - Пути к богатству весьма извилисты. Но я, кажется, нащупал еще одну тропинку. Слушайте же! Мы представляем Фаренвагу документы - фотографии ветеранов и на каждого нового ветерана получаем новые деньги. Так?

- Так, но к чему вы клоните?

- Терпение, Питер. Что может нам помешать представить документы и фотографии людей, уже однажды сложивших свои головы? Они на этом ничего не потеряют, а мы выиграем. Вы скажете, что рано или поздно это обнаружится? Ну и что! Главное - не только знать, когда надо выйти на сцену, но и когда с нее сойти. Разумеется, для этого надо вовремя разведать все выходы. Только и всего, друг мой Питер Друльк.

Для начала Гарри Гент решил воспользоваться моим столь близким знакомством с госпожой Ахтмайер и купить у нее бравого Михеля. Несомненно, что почтенная вдова знала и других ветеранов войны, чьи фотографии и документы можно будет приобрести.


* * *


Я надел новый модный костюм, модные ботинки с острыми носами и, несколько больше обычного надушившись, отправился к госпоже Ахтмайер. Мне было несколько неловко использовать мои романтические отношения с почтенной вдовой в прозаических целях, но Гарри решительно настаивал на этом, и я сдался.

По дороге я зашел в цветочный магазин. В магазине, кроме кактусов разных размеров, никаких цветов не оказалось. Я поколебался, но потом решил, что эта провинциалка будет рада и кактусу, и попросил завернуть мне самый маленький в лиловом глазурованном горшочке.

Не хочу скрывать, по дороге к почтенной вдове я испытывал некоторую робость - не ждет ли меня сцена на тему об оскорбленной добродетели.

Я увидел ее еще издали. Госпожа Ахтмайер стояла среди наполовину залитых грядок небольшого огорода. Ее юбка была высоко подоткнута, обнажая толстые, с набухшими венами ноги, красными от холода руками она вытаскивала из размякшей от ранних осенних дождей земли почерневшие капустные листья и свекольную ботву и складывала все это в стоявшую рядом большую плетеную корзину.

- Доброе утро, госпожа Ахтмайер, - сказал я.

- Кто это? - Госпожа Ахтмайер прищурилась, вглядываясь, и вдруг засуетилась.- Боже мой, господин Друльк, а я в таком виде! Подождите совсем немного, я сейчас, я сейчас!

Я простоял у двери столько, сколько потребовалось госпоже Ахтмайер для того, чтоб умыться, взбить свою пышную прическу и надеть уже знакомое мне шелковое платье с едва различимым пятном на груди.

Комната, куда привела меня госпожа Ахтмайер, сверкала почти назойливой чистотой. Все, чему положено быть белым, - скатерть, салфетки, занавеси на окнах,- было белоснежным, то, что обычно блестит, сверкало, пол, казалось, скрипел не под тяжестью шагов, а от своего нестерпимого сияния.

На стенах висели расшитые коврики, на которых гладью и крестом были вышиты глубокие истины. «Береги очаг твоей семьи» - голубые нитки ярко выделялись на желтом фоне. «Чистая совесть дороже богатства» - бежали аккуратные розовые стежки по зеленому полю. «Бог любит добродетель» - эти торжественные слова были вышиты на темном бархате серебром.

Между ковриками помещалось множество фотографий в ярко сиявших рамках - это был Михель во всех видах, но больше всего в военной форме и во весь рост. На подоконниках и на помещавшейся между окнами жардиньерке стояло множество кактусов. Их колючки были как будто отполированы, так они блестели.

Я протянул госпоже Ахтмайер завернутый в бумагу сверток. От удовольствия лицо ее вспыхнуло.

- Благодарю вас, господин Друльк, - затараторила она, развязывая сверток.- Ах, кактус!- В голосе госпожи Ахтмайер было разочарование.

- Ну, ничего. Конечно, у нас не принято приносить женщинам кактус, у нас приносят розы или, например, астры. Белые астры, - госпожа Ахтмайер томно взглянула на меня, втискивая глазурованный горшочек на тесно заставленную жардиньерку.

- Вы застали меня в таком ужасном виде! - тараторила госпожа Ахтмайер. - Не выпьете ли чашечку кофе?

Я согласился. Госпожа Ахтмайер метнулась на кухню, и тут я заметил, что запах парного молока, смешанного с мылом, исходил не только от нее. Казалось, вся комната пропитана этим запахом. Я понюхал кактус, мой кактус, и от него уже исходил тот же одурманивающий запах. А госпожа Ахтмайер уже вернулась с кофейником в руках и, разливая кофе, ни на секунду не умолкала.

- Во всем мире у меня остался только один кузен, но он переехал туда, - понизила до шепота голос госпожа Ахтмайер. - Он живет там, - госпожа Ахтмайер махнула рукой по направлению к стене, где висел белый, расшитый синими нитками ковер, посреди которого красовалась фотография Михеля верхом на лошади. - Он живет у красных, представляете?

- И что же ваш кузен? - спросил я, чтоб поддержать разговор.

- Он живет у красных, - с обреченным лицом повторила госпожа Ахтмайер. - Представляете? Я вам налью еще чашечку, господин Друльк, я так рада, что вы ко мне заглянули!

О том, что было между нами, - ни намека. И снова я подумал: да была ли она, ночь нашей любви?

- И что же ваш кузен? - повторил я, чтоб не выдать моих сомнений.

- Он пишет, что живет совсем недурно. Кузен уехал туда потому, - госпожа Ахтмайер снова с обреченным выражением повернулась к расшитому коврику, - по-тому, что не хотел, чтоб его сыновей взяли в армию. Ведь у нас всех мужчин берут в армию, в полицию, во всякие общества и союзы, а теперь еще устраивают оборонные отряды для охраны огородов… Уже и пушки для этих отрядов привезли. Моему соседу, дедушке Отто, в его девяносто четыре года тоже скоро автомат дадут. Это же с красными готовятся воевать? Так ведь уже воевали, а что из этого вышло? Одно горе, одно горе!

Нелегко было прервать поток красноречия госпожи Ахтмайер и перейти к тому, из-за чего я сюда пришел. Я стал проявлять большой интерес к фотографиям Михеля, каждую долго рассматривал, восхищался его мужественной внешностью, выразительностью его оловянных глаз и статностью его жеребца.

Госпожа Ахтмайер умиленно улыбалась и согласно кивала головой, принимая как должное мое восхищение.

Продолжая рассматривать фотографии, я сказал:

- Дорогая госпожа Ахтмайер, не продадите ли вы мне вот этот и этот портрет вашего незабвенного супруга? - я указал на фотографии, под которыми крупными буквами Михель начертал какие-то письмена и расписался. - И еще я бы вас попросил, милейшая госпожа Ахтмайер, не продадите ли вы мне какие-нибудь документы вашего супруга, у вас же их много, а я вам дам за них хорошую цену.

- Но зачем вам? - последовал неизбежный вопрос. Госпожа Ахтмайер была удивлена.

- А затем, - был уже готов ответ, - а затем, что я решил основать музей славы героев Кессельбурга.

- Славы! - всплеснула своими полными руками госпожа Ахтмайер. - Так ведь их же побили!

- Ничего не значит, - заверял я. - Решительно ничего не значит. - И, чтоб сократить переговоры, назвал цену - вряд ли и живой Михель стоил этих денег.

Однако госпожа Ахтмайер стала со мной торговаться. Пришлось прибавить. Госпожа Ахтмайер вошла во вкус, она стала предлагать еще и еще фотографии Михеля и даже его письма тех времен, когда он был счастливым женихом, и, конечно же, его медали. Она была огорчена, когда я отказался от писем, а фотографий взял всего две да еще один документ, из которого следовало, что Михель был в унтер-офицерском чине. Музей героев в большем не нуждался.

И я и госпожа Ахтмайер были так увлечены нашей сделкой, что забыли обо всем другом. Прощаясь со мной в темной передней, госпожа Ахтмайер внезапно обняла меня полными руками и, прижавшись ко мне грузным телом, приникла к моим губам. Была, была ночь любви, уверился наконец я неодобрением подумал, что романтические чувства почтенной женщины не помешали ей помнить о своей выгоде - она сумела взять за фотографии неплохую цену, и я проникся к ней еще большим уважением.

Сделка с госпожой Ахтмайер оказалась хорошим началом. Через некоторое время нам удалось собрать изрядное количество фотографий и документов. И едва мы успели представить их Фаренвагу, как произошло событие, изменившее мою судьбу.

Глава 20


Я СНОВА МИЛЛИОНЕР

Гарри Гент ворвался ко мне утром, когда я еще был в постели, и швырнул на одеяло ворох газет. Это были виспутинские газеты. И в этих газетах несколько страниц были посвящены мне! Собственно, это теперь был уже не я, это был другой, это был тот, кем я был когда-то, словом, речь шла о Гиле Туке!

Огромные заголовки, фотографии сообщали миру сенсационную новость - известный миллионер Гиль Тук, не так давно трагически погибший, оказался жив. Гиль Тук подал в суд, он утверждает, что его завещание, по которому все его имущество получил пес Цезарь, могло войти в силу только после его смерти, и требует вернуть ему деньги. Знаменитый юрист Мэй-Клин заявил, что Гиль Тук получит свои деньги, и взялся защищать его интересы. Глава юридической фирмы «Стрик и племянники» Стрик-старший возражает Мэй-Клину! Стрик-старший согласился защищать интересы Цезаря!

«Гиль Тук уверен в успехе!» - это стояло под фотографией бандитской физиономии моего старого знакомого Питера Друлька.

«Гиль Тук уверен в успехе!» - Питер Друльк смеялся во всю свою могучую глотку. Я как будто слышал громовой его хохот. «Ну, что ты скажешь? - подмигивал мне с газетного листа тот, кто однажды похитил мое имя и теперь собирался похитить мои миллионы. - Хорошо я тебя обработал, что ты скажешь?»

- На вас лица нет, друг мой Питер, - заговорил Гент.

Миллионы в пещере

Меня взорвало.

- К черту! - закричал я. - К черту Питера! Гиль Тук - это я! Это я!

- Тсс-тсс! - пытался меня утихомирить Гарри. - Друг мой Гиль, великие решения нельзя принимать в запальчивости, иначе легко проиграть последнее. Вспомните Тарквиния Гордого…

- Ради бога, Гарри, что вы мне морочите голову, вы видите, что со мной сделали…

- Вижу, - подтвердил Гарри Гент. - И очень хорошо, что это с вами сделали. Если бы не такие истории, люди потеряли бы тонус, жизнь стала бы скучной. Представьте - повсюду скука: в Виспутии, в Айландии, вот она уже перекинулась через Изумрудный океан. Люди бегут, спасаются…

Я уже не прерывал его, а торопливо одевался.

- Нам не повезло, Тук,- продолжал Гарри.-Мы родились в скучный век. В прошлом году я осматривал древние развалины. Вы меня слушаете, Тук? Смотрел и думал. Через тысячи лет, когда до нас докопаются, что найдут разочарованные потомки? Развалины стоэтажного небоскреба? Горы ржавого железа! А памятники? Раскопают знаменитый памятник полицейскому, воздвигнутый в Нинезии? В музее я видел художника, он срисовывал обнаженную ногу дискобола. А тогда что будут срисовывать? Медный сапог полицейского? Что вы на этот счет думаете, Гиль?

- Я на этот счет думаю, что не позже чем завтра на рассвете мы улетаем в Виспутию,- ответил я.

Гарри Гент свистнул.

- В Виспутию? Зачем! А на кого мы оставим здесь дела?

- Гарри, - сказал я как можно внушительнее, - теперь или никогда. Я мог бы, конечно, поехать один, но вы знаете, Гарри, как можете вы оказаться полезны… А дела мы оставим Гуго Кнуту.


* * *


Это были необыкновенные дни. Как в кинематографе, мелькали события, встречи, люди,

Вот мы с Гарри Гентом в самолете над Изумрудным океаном обсуждаем план действий.

Виспутия. Отель, где я записываю свое подлинное имя, - Гиль Тук. Я пошел ва-банк. Гарри Гент решил отправиться в юридическую контору «Стрик и племянники».

- Вы сошли с ума, Гарри, Стрик-старший защищает интересы Цезаря!

- Дела есть дела, существует еще Стрик-младший! - повернулся на каблуках Гарри.

Через час в моем номере находился Стрик-младший, он взялся защищать мои интересы.

Газеты… Газеты…

«Новый претендент на миллионы Цезаря!» - возвещали миллионы газетных страниц.

«Кто самозванец?» - вопрошали газеты.

«Гиль Тук уверен в успехе!» - Теперь уже я смеялся с газетных страниц.

Меня осаждают репортеры.

- Улыбайтесь, все время улыбайтесь! - режиссирует Гарри Гент. - Это очень важно для успеха!

Кто настоящий Гиль Тук? Полторы тысячи свидетелей удостоверяют подлинность Гиля Тука. Тысяча семьсот пятьдесят один свидетель утверждает, что Гиль Тук - это Гиль Тук 2-й, так называли меня. Волна пари захлестнула Виспутию, букмекеры едва успевали оформлять эти пари. - Кто подлинный Гиль Тук?

Стрик-младший оказался блестящим адвокатом. Он потребовал, чтоб сам Цезарь, так как он единственный по самой своей природе неподкупен, - чтобы Цезарь установил, кто подлинный Гиль Тук.

Всю ночь я не сомкнул глаз. Цезарь мог забыть. Вот уже год как мы были в разлуке. Может быть, он принимает теперь своего же камердинера за хозяина, ведь богатство не прибавляет ума! И этого камердинера предпочитает всем другим - для Цезаря достаточно, если с ним добры, он же не отличит камердинера от мультимиллионера! И от него теперь зависело мое будущее!

Утром, когда явился Гарри Гент, я поделился с ним своими опасениями.

Гарри безучастно выслушал меня, помолчал немного и спросил:

- У вас есть что-нибудь выпить?

- Вы опять за свое, Гарри.

- Не будьте ханжой, Тук. Когда человек каждый день выпивает почти бутылку коньяку, он не может сразу перейти на молоко или простоквашу. Тогда вы от него ничего путного не услышите. Дайте выпить, тогда я, может быть, что-нибудь и придумаю.

После второй рюмки коньяку Гарри Гент мне объявил, что карта моя бита и с этим надо примириться. Он советовал мне удалиться в монастырь.

После четвертой рюмки Гарри оживился и отменил свой совет по поводу монастыря. Он сел к роялю и стал одним пальцем подбирать назойливый мотив твиста. Вдруг он ударил ладонью по клавишам и повернулся ко мне на вертящемся стуле:

- Гиль Тук! Что вы скажете, если ваш друг Гарри Гент и на этот раз укажет вам блестящий ход! Вы победите, Гиль Тук. Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид… Обидно: ни пирамид, ничего - скучная страна…

Гарри действительно придумал нечто очень интересное.

Я не знал, помнил ли меня Цезарь. Было более вероятно, что он помнил фокус, которому некогда обучил его Гарри Гент.

Мы, я и этот мошенник Питер Друльк, который на меня даже не взглянул, когда мы с ним столкнулись на широкой лестнице здания суда, мы оба должны были одновременно войти в комнату судьи.

Когда мы переступили порог, я сделал вид, будто мне нужно переложить бумажник из одного кармана в другой. Я вынул его и зашелестел пачкой лежавших в нем денег. Это продолжалось всего одно мгновение, но этого оказалось достаточно. Растянувшийся на ковре перед столом судьи Цезарь, мой старый друг Цезарь, кинулся ко мне с такой силой, что едва не свалил меня с ног. И тут же, совсем как его обучил Гарри, он стал ползать передо мной на брюхе и жалобно скулить.

Мы с Гарри в этот вечер отпраздновали мою победу.

- Как хорошо, Гарри, что вам пришла в голову эта блестящая мысль - внушить Цезарю трепет перед деньгами. Он же становится сам не свой от одного их вида, от их шелеста! Как мне отблагодарить вас, Гарри! - Я был растроган, этому немало способствовало выпитое виски.

- Пустое! - отмахнулся Гарри Гент. - Цезарь - выдающийся пес. С его способностями не так уж трудно было оказаться на уровне идей нашего века. Я хочу сказать, ваших идей, Тук, - добавил Гент. У Гарри был жестокий талант расставлять все точки над и.

На следующее утро Мэй-Клин заявил, что свидетельство Цезаря не имеет законной силы. Неизвестно, как бы к этому заявлению отнесся суд, но той же ночью Цезарь был найден в своей постели задушенным, и дело приняло новый оборот.

Газета «Нью лай» обвиняла Питера Друлька в этом убийстве, были арестованы несколько слуг Цезаря, кто-то выдвинул версию, что здесь имело место не убийство, а самоубийство, и среди всего этого шума произошло событие, которое сразу разрубило гордиев узел.

Мой компаньон Уоджер заявил, что я - это я. И тут же мое завещание было признано не имеющим силы.

Что же до Питера Друлька, так он мгновенно исчез. Мне недолго оставалось бояться его мести. В утопленнике, которого волной прибило к берегу, обнаружили претендента на мои миллионы.

По некоторым признакам, Питер Друльк ушел из этого Печального мира не совсем добровольно. Гарри Гент утверждал, что Уоджеру это довольно дорого обошлось. Мне не хотелось в это верить, я не желал быть чем-нибудь обязанным моему компаньону. Но вскоре я убедился, что Гарри Гент был прав.

Сидя в гостиной Уоджера, после делового разговора, во время которого мы много выпили и сильно размякли, я спросил Уоджера, почему он решился меня признать.

Большой, толстый, с огромным животом, возвышавшимся из глубины мягкого кресла, с далеко выступающей нижней челюстью, придававшей ему некоторое сходство с бульдогом, Уоджер стряхнул пепел сигары, взял ее снова в рот, почмокал губами и, хитро прищурив глаза под нависшими мохнатыми бровями, произнес:

- Скажу вам совершенно откровенно, Тук, учтите, со мной не так уж часто бывает, чтоб я говорил откровенно. Со смертью Цезаря мне было бы трудно удержать ваши деньги. Они могли попасть к этому мошеннику Друльку. А Друльк, он же действовал не один. Я знал, что, если деньги перейдут к нему, он со мной порвет и переметнется к Хэллону. Хэллон ведь все это и подстроил, он же и финансировал Друлька… А вы как думали? Ну а если бы деньги перешли к Хэллону… - и Уоджер развел руками,

Глава 21


МЕНЯ ОСАЖДАЮТ РЕПОРТЕРЫ

Уоджер был выдающимся дельцом. В делах у него мертвая хватка. Вы знаете, как хватает бульдог? Если он сомкнет челюсти, скорее подохнет, чем даст вырвать свою добычу. Вот так и мой компаньон Альд Уоджер. Я его за это весьма ценил. Уважал его еще и за то, что был он миллионер-труженик, миллионер-работник. Показать бы красным Альда Уоджера, и они будут вынуждены тут же отказаться от своего зловредного учения.

Как мне удалось узнать, красные считают нас, деловых людей, тунеядцами. Они осмеливаются утверждать, будто мы наживаемся на чужом труде, а сами только наслаждаемся жизнью. Покажите им Альда Уоджера! В поте лица добывал он свои миллионы! Уоджер занимался только делами, кроме дел, его ничто не интересовало, даже сны ему снились деловые.

Таков был мой компаньон Альд Уоджер. Моему компаньону не раз предлагали стать министром, но он отказывался. Он говорил, что министры состоят на жалованье, а тот, кому платят, всегда стоит меньше того, кто платит. Уоджер предпочитал платить.

Министром был его зять, муж его самой младшей сестры, рано осиротевшей. Уоджер воспитал ее и дал такое приданое, которое привлекло молодого банкира Вульсона. Его-то Уоджер и рекомендовал в министры вместо себя.

К слову сказать, я был немало удивлен, узнав, что в этом веке министрами часто становились крупные дельцы, банкиры, предприниматели или их служащие, директора фирм. В мое время в парламентах и в министерских кабинетах сидели, главным образом, адвокаты, юристы. Это было понятно: юристы знали законы и управляли государством. Но вот, к примеру, мой компаньон Уоджер. Кроме своих дел, он ничего не знал. Как же можно было доверить министерский пост ему или его зятю-банкиру? Ведь оба они ничего не смыслили в государственных делах!

- Я не смыслю в государственных делах? - удивился мой компаньон, когда я откровенно высказал ему свое мнение на этот счет. - Запомните, Тук, - выпятил свою тяжелую челюсть Уоджер, - то, что выгодно Уоджеру, выгодно и государству. Вот и все, что нужно знать министру.

Вульсон это знал. При содействии своего зятя Уоджеру удалось опередить Хэллона и прибрать к рукам урановую руду, которая шла на изготовление атомных бомб. Он захватил контроль над компанией «Атомный рай», и теперь от него зависела едва ли не вся атомная промышленность Виспутии.

Виспутию трясла урановая лихорадка, как некогда ее трясла золотая. Заводы едва успевали выпускать счетчики, при помощи которых прослушивался пульс земли - не бьется ли в ней скованный атом урана.

Уоджер послал во все концы страны тысячи людей со счетчиками. Парни Уоджера ставили и ставили заявочные столбы, обозначавшие, что драгоценная руда отныне принадлежит Уоджеру. Эти столбы стояли уже повсюду, где пахло ураном.

Уоджер был полон планов. Он рассчитывал, что в ближайшее время компании «Атомный рай» удастся создать бомбу такой силы, что ее взрыв едва ли не заставит землю соскочить с ее орбиты.

- От такой бомбы мы все погибнем! - высказал я моему компаньону свои опасения.

- Не мы должны об этом тревожиться, - усмехнулся Уоджер.

- Нам надо заботиться только о том, чтоб дело было прибыльным. С тех пор как существует земля, на ней еще не было более выгодного предприятия, чем подготовка ее взрыва, - захохотал и закашлялся Уоджер.


* * *


Вечером того дня, когда я был введен наконец во владение своим имуществом, я, стоя перед зеркалом, одевался, чтоб ехать к Уоджеру и достойно отпраздновать счастливую перемену в моей жизни. В это время мне доложили, что меня спрашивает некий господин, не пожелавший назваться.

- Сегодня я больше никого не принимаю, - бросил я через плечо.

Неизвестный господин оказался весьма упрямым, он настаивал. Чтоб поскорей от него отделаться, я велел его пропустить. Каково же было мое изумление, когда в дверях появилась высокая фигура Бенца, Ральфа Бенца, моего квартирохозяина!

Бенц на секунду в нерешительности остановился в дверях, как будто соображая, какого тона ему теперь со мной держаться, потом, на что-то решившись, бросился ко мне и крепко обнял.

- Питер! То есть Гиль! Как же я рад за вас!

Некоторое время ушло на взаимное похлопывание по плечу и на произнесение обладающих емким смыслом междометий.

- Ну-ну, - говорил Бенц.

- Ото, - отвечал я.

Мы с любопытством рассматривали друг друга, И тут я увидел, что Бенц хорошо одет. На нем был отличный светлый в узкую полоску костюм, на ногах изящные ботинки, красивые носки, модный галстук.

- Что, поправились дела, старина? - сказал я, осмотрев Бенца.

- Поправились, да не совсем. Удержаться трудно. За этим я к вам и зашел, Гиль.

Мне сразу стало скучно. «Сейчас попросит денег», - подумал я. Однако о деньгах разговор зашел не сразу, да и Бенц их не просил.

- У меня к вам есть дело, Гиль, - начал Бенц, когда мы с ним расположились за столом и я придвинул ему ящик с сигарами, - но только телефон у вас выключен?

Бенц вскочил, выключил телефон и прикрыл его диванной подушкой.

- На всякий случай, - сказал Бенц, оглядываясь. - Говорят, в телефонные аппараты вмонтированы магнитофоны.

Потом он унес в другую комнату часы, стоявшие на камине.

- Теперь давайте так, - суетился Бенц.

Он выдвинул свое, а потом и мое кресло на середину комнаты. Усевшись, он приблизился к самому моему уху, и весь этот знаменательный разговор мы прошептали.

- Надо быть очень осторожным, Гиль! - шептал Бенц, показывая на стены. - Итак, Гиль, что вы мне дадите, если я сообщу кое-что весьма важное и вас касающееся?

- Ничего не понимаю, - прервал я Бенца. - Говорите яснее.

- Сейчас, сейчас,- заторопился Бенц.- Одним словом, Гиль, я рассчитываю на то, что вы благородный человек и не оставите мою дружескую услугу неоплаченной.

Бенц теперь находился на службе в газетном тресте Ко и К°, издававшем шестьдесят пять газет самых разных направлений.

Две газеты были очень влиятельны - это «Олд лай» и «Нью лай».

Что именно он делал в этом тресте, Бенц так и не объяснил, в одном можно было не сомневаться: журналистом он не был, он едва умел читать и писать.

Бенц назвал свою должность - агент по особым поручениям. Одно из выполненных им поручений состояло в том, что он уговорил Питера Друлька уехать в далекие края, переменив предварительно имя.

- Так он жив!

- Жив. Но не тревожьтесь, Гиль, больше он вас беспокоить не будет.

- Но ведь все газеты писали, что он утонул, и в полиции его опознали…

- Моя работа, - поклонился Бенц. - И газета и полиция… Все - моя работа. Что вы на это скажете, Гиль?

- Н-ну!

- То-то, что н-ну! - подхватил Бенц. - Мне кажется, Гиль, что я могу рассчитывать на вашу благодарность. Что вы скажете?

Я насторожился.

- Но ведь Уоджер, наверное, вам уплатил…

- Да, господин Уоджер финансировал это предприятие, - отозвался после некоторого молчания Бенц. - Но ведь Уоджер вряд ли заинтересован в том, чтоб об этом кто-нибудь знал, в том числе и вы… А вы не заинтересованы в том, чтоб Друльк вернулся?..

- Короче, что вам от меня нужно, Бенц?

- Мне нужно, чтоб вы дали газетному тресту Ко и К° исключительное право вас интервьюировать.

- И только?

- Нет. Еще. Чтоб вы дали мне некоторую сумму для того, чтоб я заполучил одно неплохое местечко. Я могу выступать по телевидению с докладами о красных. Будто я был в их стране, там стал жертвой, попал на каторгу и вот едва спасся. В отделе разоблачения зверств красных как раз набирают людей, а у меня, говорят, внешность, внушающая доверие. Но только, чтоб получить эту должность, нужно уплатить тысячу…

Я в задумчивости разглядывал Бенца. Врет он или все это действительно так? Бенц по-своему расценил мое молчание. Он сказал:

- Гиль, я думаю, мы останемся друзьями. Ведь я слишком много о вас знаю. Вряд ли вам будет приятно, если газеты станут расписывать, как вы чистили на улицах ботинки и все такое прочее…

Я понял, что с Бенцем лучше сохранять добрые отношения, и выполнил обе его просьбы. Первая из них принесла мне массу беспокойства.

Репортеры меня осаждали! Репортеры неистовствовали! Но я, выполняя обещание, данное Бенцу, принимал лишь репортеров треста Ко и К, остальным я безжалостно отказывал. Зато шестьдесят пять газет Ко и К° работали на меня. Бенц на этом немало нажил. Но о том, что я чистил ботинки, он все-таки сообщил миру через все шестьдесят пять газет - не удержался.

Глава 22


РОКОВОЙ КРУГ

Деловые люди моей страны приняли меня так, как я того стоил. Стоил же я много, а потому сразу занял видное положение в Ассоциации рыцарей прогресса, АРПе. Я намеревался остаться в Виспутии и подумывал о приобретении дома (дом Цезаря и его слуги были мне противны, они держали меня в плену неприятных воспоминаний), когда оказалось, что мне предстоит вернуться в Ристландию.

Уоджер предложил мне ехать в Ристландию уполномоченным от АРПа.

Я ехал с очень ответственной миссией: должен был заключить с Ристландией секретное соглашение. По этому соглашению АРП одалживал ристландцам деньги, чтоб они на эти деньги купили у нас вооружение - новые мощные ракеты, которые им необходимы. Кроме того, я должен был восстановить старые связи концерна Уоджера с Галленом, на заводах которого производилось оружие по нашим чертежам Предполагалось, что мы поможем ристландцам наладить и у них производство новых ракет.


* * *


В Элленштадте на вокзале меня встречал генерал Фаренваг. Рядом с генералом стоял очень полный человек среднего роста, с обрюзгшим, желтоватого цвета лицом, на котором выделялись мясистый нос и в меру густые, хорошо очерченные брови Из-под бровей смотрели цепким взглядом холодные, как будто неподвижные глаза. В одной руке он держал шляпу, предоставляя ветру развевать его редкие волосы, во второй - огромную, чудовищной . формы дымящуюся деревянную трубку.

К моему вагону спешил изящный и элегантный Гарри Гент. Гарри, размахивая шляпой, бросился ко мне, чуть не столкнув с подножки вагона.

- Тук, рад вас видеть! - кричал он. Потом Гент подвел меня к Фаренвагу.

- Генерал, - сказал Гарри, - знакомьтесь, это господин Тук.

- Тук? - удивился генерал. - Это же Питер Друльк!

- Простите, генерал, но я Тук, - сдержанно и с достоинством сказал я.

- Вы не Питер Друльк? - изумился Фаренваг. - И мы с вами никогда не встречались?

- Я вас вижу впервые, генерал! - и сам поверил в это.

- Чудеса! - сказал генерал. - Чудеса, черт возьми! Я готов прозакладывать свою голову, что вижу перед собой Друлька. У меня же отличная зрительная память. Ну и сходство!

Фаренваг поверил Он не мог не поверить. Прошло то время, когда я, лишившись своих денег, вместе с ними потерял и доверие людей. Тогда мне даже не верили, что я - это я.

Теперь я снова был богат и мог бы утверждать, что я - это не я, а кто-то другой, теперь всему верили.

Что такое доверие? Доверие - это кредит. Весь род людской делится на тех, кто имеет кредит и кто его не имеет. Я имел неограниченный кредит, и Фаренваг не поверил своим глазам не верить мне он не мог.

Фаренваг, чтоб загладить свою неловкость, заторопился познакомить меня с полным человеком, который сразу же привлек мое внимание. Со своей стороны тот как будто вцепился в меня своими холодными бесцветными глазами.

Это был Отто Галлен, отпрыск выдающейся в истории цивилизации семьи. Вот уже много десятилетий эта семья поставляла человечеству дальнобойные пушки, почти весь мир стрелял из пушек Галлена.

В семье Отто Галлена все было связано с пушками. Пушки доставили его деду деньги, пушки сделали его отца первым человеком в государстве, вознесли его на вершину могущества, монархи многих государств толкались в приемной Генриха Галлена. Когда Генрих Галлен пожелал, - это было нужно для его дел, для его пушек, - короновал на престол простого ефрейтора, и тот стал диктатором Ристландии. И тут я возвращаюсь к тому, о чем уже говорил, к доверию.

Конечно, если бы некий ефрейтор объявил себя великим человеком, ему бы не поверили. А если бы он еще объявил себя диктатором, его непременно поместили бы в больницу для душевнобольных. Но когда сам Генрих Галлен сказал, что этот ефрейтор великий человек, ему поверили.

В прошлом веке, я помню, один галантный полицейский сказал, что во всяком несчастье ищите женщину, cherchez la femme.

Нынешнему веку недостает галантности. В нынешнем веке, если случаются несчастья, хотя бы вроде такого, как воцарение ефрейтора, ищите не женщину, ищите, кто платил. Если найдете, кто платил, вы легко догадаетесь, за что он платил.

Генрих Галлен платил за то, чтоб стреляли его пушки. Он питал к своим пушкам особенную любовь, даже нежность. Когда в начале этого неспокойного века его пушка прямо с заводского двора выстрелила и попала в столицу соседней Галонии, прямо в здание парламента, Галлен поцеловал раскаленное дуло и назвал пушку именем своей жены - он был сентиментален. А когда у его сына родилась дочь, Отто назвал ее тем же именем, которое носили его мать и пушка.

Когда Ристландию разгромили, а ее армию разоружили, было решено разоружить и Галлена. Но одно дело разоружить армию, а другое - разоружить Галлена. Самого-то его посадили в заключение, но заводы его ведь оставались на свободе, и Галлен снова делал на них пушки. Создалось весьма затруднительное положение. Дело в том, что ни в одном кодексе не нашлось закона, по которому можно было отнять у Галлена его заводы. Они были его собственностью, священной и неприкосновенной. Но раз так, Галлен мог делать на них то, что считал для себя более выгодным. И, несмотря на все уговоры специально приезжавших к нему мирных комиссий, Галлен снова делал свои пушки.

И властям ничего другого не оставалось, как разрешить Галлену, отбывавшему заключение в своем замке, руководить оттуда своими заводами. Домой приезжали к нему его директора, дома он принимал и представителей военного министерства, которые ему заказывали новые, усовершенствованные пушки.

Неизвестно, как долго длилось бы такое не совсем определенное положение Отто Галлена, если бы все не решил схваченный им насморк. Насморк грозил перейти в хронический, и власти были поставлены перед роковым выбором - рисковать здоровьем Галлена или предоставить ему свободу. И Отто Галлен был освобожден.

Но Галлен отказался выходить на свободу до тех пор, пока ему не дадут достаточно денег на перестройку своих заводов.

В стране были срочно повышены налоги, и Галлену дали деньги. Но только в кредит. Эти деньги должны были вернуть его праправнуки, кредит был весьма долгосрочный.

И Отто Галлен согласился считать себя свободным.

Теперь было все так же, как при его отце Генрихе Галлене, и так же, как его отец, Отто Галлен чувствовал себя первым человеком в государстве. Он не ошибался. Иметь много денег и много пушек - этого достаточно, чтоб стать первым человеком в любом истинно цивилизованном государстве.

Естественно, что Отто Галлен, как столь преуспевающий человек, вызывал во мне особый интерес. Преуспевающие люди во все века внушают особый интерес, так как являют собой пример, достойный всеобщего подражания.

В Ристландии меня отлично принимали. Генерал Фаренваг, несмотря на свою занятость, уделял мне много внимания. Гостеприимен был генерал Стэк, мой соотечественник, командовавший расположенными в Ристландии нашими войсками. Генералы были в добрых, дружеских отношениях между собой, причем мне казалось, что Фаренваг относился к Стэку несколько покровительственно.

Гент, с которым я поделился этими наблюдениями, объяснил:

- Очень просто. Фаренваг считает, что за него, битого, дадут двух небитых. Отсюда его высокомерие, хоть он и сознает свою бездарность. Впрочем, зачем ему талант?- взъерошил волосы Гент.- Это во времена Александра Македонского полководцу надо было уметь думать, да еще быть храбрым. А в наши дни! Ведь для того чтобы нажать кнопку и сбросить атомную бомбу, не требуется ни ума, ни таланта, а храбрость и вовсе не нужна - любая старая баба справится.

На самом же деле, как я это вскоре узнал, у Фаренвага были более основательные причины для того, чтобы относиться свысока к Стэку - при предстоявшем объединении войск Стэк должен был попасть под его начальство. Пока же оба генерала в трогательном для недавних противников согласии готовили совместные маневры.

Генералы любезно пригласили меня присутствовать на маневрах и разрешили захватить с собой Гарри Гента.

Ранним утром мы с Гентом стояли на холме и наблюдали в полевые бинокли за тем, как разворачивались войска. И тут я опять все перепутал»

Я смотрел на вооруженные до зубов части, на какие-то чудовищные машины и был уверен, что это идут наши войска, армия Виспутии.

- Ха-ха-ха! - в ответ на мои восторженные замечания расхохотался Гент, нисколько не заботясь о том, что он этим своим хохотом может нас демаскировать. - Вглядитесь получше, Гиль!

В это время по равнине проходила колонна каких-то ощерившихся на небо чудовищ, возле них я различил людей. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что это ристландские солдаты! С самоуверенно-каменными лицами восседали они возле страшных машин, и мне вдруг показалось, что сейчас все это начнется - из штаба выйдет Фаренваг, даст знак, и эти люди с самоуверенно-каменными лицами наведут дула на меня и на Гента, и нас сразу не станет!

- Гарри! - схватил я своего друга за рукав. - Скажите мне, Гарри, кто же кого побил в прошлую войну? Мы их или они нас? - Я совсем забылся, я не замечал, что выдаю себя.

- Гиль, на вас действует жара. Выпейте вот это.- И Гарри ловким движением снял с перекинутого через плечо ремня солдатскую фляжку и, отвинтив крышку-стакан, протянул мне. От холодной воды у меня заныли зубы, но тревога не рассеялась.

В самом деле, во все времена, всегда бывало так - стоило какой-нибудь стране потерпеть поражение, как ее общипывали со всех сторон, и проходило много-много лет, пока она начинала приходить в себя. А тут…

- Да полно, Гарри! - снова забылся я, вытирая пот со взмокшего лба, было очень жарко. - Как же это может быть? Это армия побежденной страны? Вы что-то путаете и другие тоже (или мир сошел с ума? - мелькнуло в моей голове). Вы посмотрите, какая у них силища, Гарри, у этих побежденных! Сколько лет прошло после того, когда их разгромили? - Я совсем забыл об осторожности, я окончательно себя выдал.

А Гент хохотал надо мной. Над моей растерянностью, над моей одышкой. Как он смеялся!


* * *


- Э, нет, - говорил мне Отто Галлен. - На это я не согласен.

Когда я ехал в Ристландию, в эту побежденную страну, я полагал, что ристландцы будут мне покорны, что они будут меня просить. Просить деньги, оружие, помощь, но они не просили, они требовали! И не я Галлену, а Галлен мне ставил все новые и новые условия. Будет ли в конце концов для меня выигрыш, вот чего я не знал. Иногда мне казалось, что Отто Галлен это знал, только не хотел преждевременно оглашать то, в чем он, кажется, был уже уверен.

Однако я не желаю, чтоб читатели вообразили, будто я со своим трезвым умом мог участвовать в заранее проигранном деле. Все было так сложно, так трудно было во всем разобраться в этом удивительном веке! Мы помогали ристландцам набирать силу, но мы ведь обеими ногами стояли на их земле! И без нас они бы не набрали этой силы, которая могла еще против нас и обернуться…

Я снова пришел к тому, от чего хотел оторваться. Но в этом нет моей вины, это круг, из которого попробуйте-ка выбраться!

Глава 23


ШПРЕНГ-СТИМУЛЯТОР

Фаренваг пригласил меня к себе, он хотел показать мне свой сад, о котором шли разного рода слухи.

В жаркое воскресное утро я отправился к генералу.

Фаренваг жил один в большом особняке на самом краю города. Дверь мне открыл лакей и, осведомившись, кто я, сказал, что генерал ждет меня в саду. Фаренваг встретил меня во дворе, он спешил мне навстречу. Он был в рабочем комбинезоне.

- Очень рад, господин Тук, - приветствовал меня Фаренваг. - Пока не слишком жарко, я покажу вам мой сад, надеюсь он вам понравится.

- Не сомневаюсь, сад обычно воплощает душу своего хозяина, - любезно отозвался я.

- Вы совершенно правы! - подхватил Фаренваг и засмеялся лающим смехом.

Фаренваг подвел меня к очень высокой каменной стене и толкнул окованную железом калитку. Сад был большой и сумрачный, стоявшие, как солдаты на смотру, строгими рядами деревья образовывали четко очерченные квадраты.

- Видите, Тук, мои деревья разбиты на роты, батальоны и полки! - С этими словами Фаренваг подвел меня к дереву. Я замер от изумления: с ветвей, среди листьев свисали, как зрелые плоды, ручные гранаты!

- Что это? Гранаты? ~ воскликнул я. - Они растут на деревьях?!

- Растут,- самодовольно ухмыльнулся Фаренваг.- Не ожидали?..

- Признаться…

- Взгляните сюда, - не дал мне договорить Фаренваг.

На ветвях соседнего дерева, на новых поскрипывающих ремнях покачивались сверкавшие в лучах солнца своими металлическими частями автоматы самой современной конструкции.

- Заметьте, они с автоматическим прицелом, - с гордостью сказал генерал.

На огромной ели среди игл висели бомбы разной величины - снизу крупные, к верхушке помельче.

Я ходил вслед за моим провожатым по узким вымощенным кирпичом дорожкам этого удивительного сада, и над моей головой в ветвях деревьев покачивались все виды современного оружия. Когда налетал ветер, деревья качались и гулко стучали друг о друга их плоды - пушечные ядра, бомбы, гранаты…

- Как вы добились таких результатов?

- Я прививаю деревьям взрывчатые вещества, - ответил генерал, - порох, аммонал, динамит. Это дает отличный эффект. Но не всегда. Пяти одинаковым деревьям я привил динамит. На четырех деревьях выросли фугасные бомбы, а на пятом, представьте, еловые шишки. А однажды на яблоне выросли обыкновенные яблоки! - пожал плечами генерал. - Природа сопротивляется, но мы ее заставим!

Я не скрывал своего смешанного с изумлением восхищения. Но я испытывал и страх - этот генерал, вооруживший даже деревья, был нашим союзником, другом.-Рискованная дружба, опасный союз.

- Намерены ли вы сохранить какие-нибудь деревья в их естественном виде? - поинтересовался я.

- Нет! - отрезал Фаренваг. - Зачем они? Ни деревьев, ни цветов! В моей оранжерее я привил цветам осколки танковой брони, и цветы стали железными. Розы и георгины уже взрываются и могут наносить противнику значительный урон. Из анютиных глазок вышла отличная шрапнель. Но это только начало! - И генерал рассказал мне о своей лаборатории, в которой он намеревался открыть некое универсальное вещество, шпренг-стимулятор, с его помощью можно будет, решительно все заставить взрываться и наносить противнику урон.

- Человечество давно нуждается в таком универсальном и притом портативном разрушителе - каждый солдат сможет носить его в своем ранце! Представляете, дорогой Тук, какой это даст эффект!

Завтрак на двоих был накрыт в кабинете генерала. Все стены кабинета были заставлены шкафами, за их стеклами я разглядел множество манускриптов разной толщины.

- Это материалы, которые я собирал для моего исследования «Люди и средства их уничтожения». Уже вышел девятнадцатый том моего труда. Готовится к печати двадцатый.

Я был немало удивлен, когда узнал, что и в истории Фаренваг искал шпренг-стимулятор и - что было самое замечательное - уже нашел его!

- Этим шпренг-стимулятором через всю историю проходит стремление людей к взаимному уничтожению и к производству все более совершенного оружия. Стремление усовершенствовать оружие и лежит в основе прогресса, - Фаренваг с торжеством посмотрел на меня своими глубоко сидящими маленькими глазами и остался доволен.

Я по достоинству оценил великое открытие генерала Фаренвага. Я был восхищен.

- История человечества - это история войн, - продолжал генерал,

- Этот афоризм заслуживает быть записанным на золотых скрижалях…

- Вы еще услышите немало таких афоризмов, - буркнул генерал. Большими шагами ходил он от одной стены до другой, слегка нагнув голову с нависшим лбом, он в это время напоминал быка, готовящегося броситься на свою жертву. - Скажите мне, чем люди убивали, и я вам скажу, как они жили, что ели и пили и что рисовали. Путь от лука и стрелы до водородной бомбы включает все развитие мировой цивилизации.

- Судите сами, - Фаренваг остановился, как бы давая мне возможность подготовиться к тому, что он скажет. - Раннему уровню развития оружия - шпаге соответствовал и уровень искусства, живописи, например. В те наивные времена еще верили сказкам, художники изображали людей, как будто они боги… А чего стоят люди? Вот чего! - И Фаренваг плюнул в стоявшую в углу инкрустированную снарядную гильзу, служившую плевательницей. - Современные художники отлично показывают, что все вокруг, - генерал широко обвел рукой вокруг себя, - одна дрянь, и жизнь - все дрянь! Вот налетит водородная и все в кучу мусора превратит, да и мусора-то не останется… - Фаренваг засмеялся лающим смехом.

- А архитектура! Когда в распоряжении древних были лишь метавшие камни катапульты, они могли строить свои храмы, Акрополи и даже бани украшать, как дворцы Но когда в любой момент на любой город может упасть водородная, надо строить так - стены, потолок, крыша и больше ни-че-го. Только такая архитектура имеет право на существование в термоядерный век. Атомный век должен иметь атомное искусство!

Было очевидно, что он не потерпит возражений, и я не возражал. Ристландские генералы набрались с нашей помощью уже достаточной силы, чтоб не терпеть никаких возражений, от кого бы они ни исходили, даже от нас.


* * *


Когда я стал рассказывать Генту о шпренг-стимуляторе, Гарри с выражением скуки на лице прервал меня.

- Все это не ново, - махнул он рукой. - Не об этом мечтает Уоджер Он, как и все остальные, мечтает теперь об абсолютном оружии. Абсолютное оружие - это бомба, которая может взорвать весь земной шар! Все дело в том, кому первому удастся ее изготовить. Каждый боится, что другой его опередит. Уоджер опасается, что его опередят Галлен или Хэллон. Ведь кто первый сделает эту абсолютную бомбу, тот сможет…

- Что он сможет, Гарри! - прервал я моего друга.- Не все ли ему будет равно, он или кто-нибудь другой взорвет землю! Ведь тогда уже ничего не будет, ничего!..

- Это не имеет ровно никакого значения, - невозмутимо отозвался Гарри Гент.

Глава 24


«ВЕСЕЛЫЙ АВГУСТИН»

Генерал Стэк пригласил меня участвовать в торжественном открытии новой автомобильной дороги, проложенной нашими войсками вдоль границы Ристландии. На этой границе мы строили большой укрепленный район, в котором должны были разместиться наши многочисленные воинские части и ракетные базы.

Конечно, все это делалось, чтоб обуздать красных, но я подумывал о том, что столь мощные укрепления могут нам пригодиться, если придется обуздывать и самих ристландцев, - этот век изобиловал противоречивыми, казалось бы друг друга исключающими положениями

Военные поселения, вернее - города, строились в долине, носившей поэтическое название Фогельзанг. Были уже построены четыре города, их связала новая дорога. Теперь собирались приступить к строительству пятого города в центре долины. Для этого надо было взорвать гору. На горе стоял ветхий старинный замок. В замке давным-давно никто не жил, но местные жители утверждали, что и гора и замок очень красивы, что с замком связаны исторические воспоминания, легенды и потому они не допустят, чтоб гору взрывали.

Крестьяне не давали рыть тоннель и через вторую гору, хотя на ней не было никакого замка. Из недр горы били целебные источники, к этим источникам съезжались со всех окрестных мест, вообще ристландцы питали особую нежность к этому клочку своей земли. По воскресеньям сюда приезжали семьями, хотя здесь не было ни кабаре, ни даже порядочного кафе. То кафе, которое там было, не могло бы устроить нас с вами, но местным обитателям оно почему-то нравилось. Это был простой деревянный домик с вывеской «Веселый Августин. Здесь можно варить кофе». И приезжающие в долину семьи сами варили себе в этом кафе свой кофе, ели свои бутерброды и, по-видимому, были очень довольны. И еще кегельбан! До позднего вечера отцы семейств, сняв пиджаки, сражались в кегли, забывая о времени и обо всем мире.

Окаймленная невысокими холмами долина, гора со старинным замком, приткнувшийся к ее подножию «Веселый Августин»- на всей земле не найдется лучшего места, утверждали эти наивные ристландцы.

Генерал Стэк решил устроить торжество по случаю открытия дороги - чтоб стать на дружескую ногу с местными парнями, чтоб они не шумели, когда мы взорвем их гору и пошлем к черту их замок, эту «старую дырявую калошу, доверху наполненную глупыми легендами», - это были подлинные слова генерала.

Накануне церемонии открытия дороги, вечером, я вместе со Стэком отправился в Фогельзанг. После ужина в деревенской гостинице, где я остановился, Стэк пригласил меня проехать утром, до начала торжества, по новой дороге.

- Это поднимет ваш дух, Тук, - говорил мне генерал. - Вы увидите, какими силами мы здесь располагаем, и поверите мне, что мы сможем, если будет нужно, прижать хвост этому битому индюку, - так Стэк называл Фаренвага.

- Как бы он сам не наступил на чей-нибудь хвост, - усмехнулся я. - Мне так и кажется, что он только момента ждет. Как вы думаете?

Но Стэк сделал вид, что не слышал, и распрощался со мной.

Я долго не мог заснуть из-за привязавшейся ко мне мысли: где я слышал название Фогельзанг? Долина Фогельзанг… Фогельзанг… Так и не вспомнив, заснул.

Утро было солнечное, ясное. Окна моего номера выходили на восток, и комнаты были залиты слепящими лучами яркого солнца.

Гостиница стояла на холме, из ее окон открывался широкий вид на долину, на холмы, на вьющуюся поодаль белую, блестевшую, как река в лучах утреннего солнца, бетонированную дорогу. Все было весьма живописно и подходило к имени - Фогельзанг. «Но ведь где-то я уже слышал это название!» -с раздражением подумал я, чувствуя, что не избавлюсь от этого, пока не вспомню.

Хорошенькая горничная в сверкавшем белизной переднике и маленькой наколке, с румяным и полным лицом, приветливо пожелав мне доброго утра, спросила, что принести мне на завтрак и не желает ли господин парного молока. Генерал Стэк, когда здесь бывает, помимо сливок, непременно требует парного молока.

- Терпеть не могу парное молоко, - отозвался я. - Оно пахнет хлевом и еще… еще мылом, - сказал я и, обрадовавшись, ударил себя по лбу - госпожа Ахтмайер, Фогельзанг, госпожа Ахтмайер!

- Что вы сказали? - удивилась горничная.

- Ничего, ничего, дайте мне кофе со сливками и еще сдобные булочки. - И я не удержался, чтоб не ущипнуть ее ярко вспыхнувшую щечку.

Так вот откуда я знаю об этих местах! Фогельзанг - так звали деревню, где родилась милейшая госпожа Ахтмайер. Фогельзанг - край, полный пения птиц, да еще такого пения, что даже Михель с его оловянными глазами не устоял от любви.

Мне недолго оставалось предаваться воспоминаниям: генерал Стэк прислал за мной, он ждал меня в машине.

Дорога шла вдоль гряды холмов, по которым сбегали рощи. Иногда над рощей возвышалось строение с башнями, бойницами. Замки… Они напоминали о далеком прошлом… Так и представлялось, что сейчас повиснет в воздухе и ляжет над глубоким рвом тяжелый кованый мост, со скрипом распахнутся железные ворота и из них выскочит и ринется вслед за нашей машиной ватага закованных в броню рыцарей во главе с каким-нибудь ристландским Ланселотом. И хотя я знал, что ничего такого произойти не может,- я же пребывал в трезвом, практическом веке, - смотреть на эти остатки старины было неприятно.

Вообще история меня тяготит. Я считаю, что она излишня. Если бы можно было избавить мир от груза исторических воспоминаний, все было бы гораздо легче и проще.

Я убежден - лишите народы истории, пусть они как будто вчера только на земле появились, и они станут гораздо покладистее.

Все эти мешающие деловым отношениям разговоры о суверенитете, о национальной гордости, они же опираются на исторические воспоминания, традиции…

Вот мы предлагаем многим странам свою помощь, деньги, хотим разместить у них как можно больше своих войск, чтоб защищать их от красных, внешних и внутренних, а они сомневаются, медлят, отказываются. Почему? Они боятся потерять свою самостоятельность, суверенность. Их томят исторические воспоминания… У них мало денег, но они убеждены, что то, что они называют национальным величием, важнее денег. А величие, оно же создается не за один день, оно же создается веками! Вот я и говорю, отнимите у народов их слишком длинную историю, и они будут покладистее.

В этот ранний час шоссе было пустынно, и машина все набирала и набирала скорость. Я обратил внимание, что по сторонам дороги не было видно строений.

- Здесь было густое население, - как будто подслушал мои мысли генерал Стэк. - Все вокруг, все деревни мы снесли. Пусть вас не вводит в заблуждение этот пейзаж. Здесь и под землей, и на земле, и в воздухе всюду наша техника. И какая техника!

Исчезли холмы и рощи. О том, что здесь были деревья, напоминали пни - леса были вырублены. До са-мого горизонта тянулся низкий частокол пней, на смену им надвигались заброшенные невспаханные поля.

Я вспомнил госпожу Ахтмайер с ее птицами. Птицам в этих местах теперь делать было нечего, они здесь были ни к чему. И только я об этом подумал, как отдаленное гудение предупредило нас, что мы приближаемся к аэродрому. Это гудение сопровождало нас позже повсюду, от него некуда было спрятаться.

Мы въехали в Найсвиль, «город будущего», как называл его Стэк. По образцу Найсвиля строились все города укрепленного района. По сторонам очень широкой улицы тянулись серые гладкие здания с плоскими крышами. Они были совершенно одинаковыми, и, если бы не большие номера, висевшие на углу каждого дома, их невозможно было отличить друг от друга. Множество баров с неоновыми вывесками. Вперемежку с вывесками висели красные фонари… Жизнь здесь била ключом.

- Но зачем такие широкие улицы? - спросил я Стэка и заметил, что на улице нет тротуаров.

- Тротуары? - удивился генерал. - Разве эти улицы для людей? Люди могут ходить и задними дворами, если у них нет своих машин. Улицы для танков, для артиллерии, для самолетов, наконец. Взгляните, на эту мостовую может сесть тяжелый бомбардировщик. И взлететь отсюда ему будет удобно. Не правда ли? -с гордостью оглядывался Стэк, он притронулся к плечу шофера, чтоб тот ехал медленнее.

- На этом месте, - продолжал Стэк, - стояла какая-то деревня.

- Фогельзанг, - подсказал шофер.

- Да, да, Фогельзанг, - подтвердил генерал,- мы эту деревню снесли, а на улице, по которой мы с вами едем, был сквер, на котором росли огромные столетние дубы. Крестьяне из-за этого сквера очень волновались, не позволяли рубить деревья. Но кому нужен сквер? Местных жителей мы отсюда убрали, а наши ребята целуют своих девиц и на открытом месте, - Стэк добродушно рассмеялся.

Остальные города, которые показал мне Стэк, повторяли Найсвиль. В это утро я видел не один город. Я видел своими глазами то, что в этом веке придумали, чтоб, не слишком затрудняясь, всего одним выстрелом сносить целые города. Выстрел - город, еще один - второй, в три-четыре выстрела можно было разделаться с государством средних размеров.

Таков был этот век.


* * *


На расчищенной площадке у подножия горы, рядом с «Веселым Августином» стоял увитый зеленью с флагами по углам грузовик. Перед ним простиралась широкая лента новой дороги. Предполагалось, что по обе стороны грузовика, на дороге и на горе, разместится население ближайших еще не снесенных деревень и строившие дорогу рабочие. Но кроме расположившихся поодаль прямо на траве небольших групп, в которых преобладали, как более любопытные, женщины, некоторые держали на коленях детей; кроме этих редких групп, никого не было. Были еще многочисленные наряды полиции и несколько рот из «Национального общества любителей хорового пения». Из кафе «Веселый Августин» доносился стук шаров - там, как всегда, играли в кегли.

Через некоторое время медленно, как будто нехотя, стали стекаться со всех сторон люди. Они шли группами и поодиночке, среди них были строители, были и крестьяне из ближайших деревень.

Мне предстояло произнести здесь главную речь. Я, как представитель Виспутии, должен был передать дорогу, подарить ее представителю Ристландии Отто Галлену.

Гремел оркестр. Ветер развевал флаги. В «Веселом Августине» слышался стук шаров - там продолжали играть. Народу было все еще мало, и мы решили подождать, может, прибавится.

- Хорошо, если б запели что-нибудь местное, национальное, это поднимет дух и придаст колорит, - сказал я Стэку. - Ведь тут дежурят любители хорового пения, певцы…

- Верно, верно, - обрадовался Стэк, он явно беспокоился за успех торжества.

Стэк подозвал долговязого юношу с повязкой распорядителя на рукаве. Когда он приблизился, оказалось, что он не юноша, а существо неопределенного возраста и пола, на его рябом пухлом лице, усеянном прыщами, не было и следа какой-нибудь растительности. Это был командующий обществом любителей хорового пения. Стэк передал мое пожелание. Долговязый стал переступать с ноги на ногу, но с места не сдвинулся. Наконец он признался, что среди его певцов никто не умеет петь. Голос у долговязого оказался высокий, женский.

- Назвались бы тогда как-нибудь иначе. Почему певцы? - раздраженно пожал плечами Стэк. - Идите!

- Слушаюсь, - пропищал долговязый.

Стэк отвернулся, на лице его была брезгливая гримаса. Пора было начинать. Я взобрался на грузовик, за мной последовал Отто Галлен, все это время он стоял у заднего колеса грузовика и, молчаливо попыхивая своей чудовищной трубкой, выпускал густые клубы дыма, как будто желая дымовой завесой отгородиться от того, что происходило на площадке.

Кроме меня и Галлена, на грузовике было еще несколько штатских, Стэка с нами не было, он сидел немного поодаль в своей машине. Он объяснил мне, что праздник должен носить чисто гражданский, штатский характер, что будут фоторепортеры и не следует, чтоб мелькали военные мундиры.

Начальник строительства дороги, мой соотечественник, полковник Фидерлен был также одет в штатское. Пальто неловко сидело на его длинной фигуре с военной выправкой. И сам он чувствовал себя неловко, особенно мучили его манжеты рубашки, они почему-то далеко вылезали из рукавов пальто, и он их непрерывно поправлял.

Запихивая выбившийся манжет, Фидерлен подошел к стоявшему на крыше шоферской кабины микрофону и возвестил начало праздника. Грянул оркестр.

Фидерлен сказал несколько слов о том, что дорога еще больше укрепит дружбу между виспутинцами и местными жителями.

- Не нужна нам эта дорога! - крикнул кто-то из толпы. Толпа сдержанно зашумела.

Фидерлен растерянно оглянулся. Галлен стоял спокойный, бесстрастный, он кивнул Фидерлену, и тот, на что-то решившись, внезапно закончил свою речь, успев только сказать, что для передачи дороги ристландскому народу специально прибыл из Виспутии господин Тук.

Раздались жидкие аплодисменты - это старались любители хорового пения.

Я подошел к микрофону и, откашлявшись, начал.

- Многоуважаемые господа! - громко сказал я. - Я пересек Изумрудный океан для того, чтоб подарить вам эту великолепную дорогу.

- Бери ее себе, эту дорогу, и уезжай с ней домой! - выкрикнул кто-то и одновременно раздался свист.

Я продолжал. Я говорил о том, что весь мир смотрит на Ристландию как на свою защиту от красных.

Вместе с другими глубоко цивилизованными народами ристландцы самим богом призваны уничтожить красную опасность.

- Мы уже раз это попробовали! - крикнули из толпы, и я невольно заткнул уши - такой раздался пронзительный свист.

Я, как недавно Фидерлен, оглянулся, глазами спрашивая, продолжать ли. Отто Галлен с тем же бесстрастным выражением кивнул мне.

- Продолжайте, - прошептал, как будто прошипел, стоявший со мной рядом Фидерлен.

Потеряв уверенность, я продолжал. Мне хотелось задобрить толпу,войти к ней в доверие, и я сказал:

- Вы - нация воинов, все вы рождаетесь солдатами, унтерами, генералами, кому как удается!

Что тут поднялось! Они кричали, свистели, но потом затихли, на их лицах появилось любопытство.

И вдруг меня как будто что-то подхватило и понесло. От необычности обстановки, от того, что на меня смотрели сотни любопытных глаз, я забыл о том, что мне всегда надо быть начеку, что я нахожусь в чужом веке и более всего мне надо помнить о том, чтоб не выйти из своей роли, не проговориться. Обо всем этом я забыл.

Стал говорить о том, что было в покинутом мною веке.

Кажется, впервые за долгое время я говорил о том, что очень хорошо знал: о том, как передовые страны стали приносить цивилизацию в отсталые и как в этих отсталых странах прежде всего строились дороги. Эти дороги разом приобщили отсталые страны к цивилизации. По этим дорогам ввозилось то, что было не нужно цивилизованным государствам, и вывозилось то, что им было нужно. Именно так развивался в мое время прогресс, и на эти исторические воспоминания и натолкнул меня вид новой дороги и толпа туземцев, перед которой я говорил.

Уже давно Фидерлен потихоньку тянул меня за пиджак, но я был слишком увлечен и не мог остановиться.

Трудно описать, что происходило. Толпа кричала, оглушительно свистела, потрясала кулаками, лес кулаков поднялся над головами людей, и, что самое страшное, эти люди стремились к нам, к грузовику, на котором мы стояли. Их не пускали. Полицейские и любители-хористы оттесняли их, но они напирали и напирали.

Отто Галлен собирался произнести речь. Он стоял у микрофона и держал внизу дымящуюся трубку. Струившийся снизу дым делал его полное, как будто распухшее, бесстрастное лицо похожим на вдыхающего курения идола.

Толпа напирала. Кто-то рядом со мной сказал:

- Не вызвать ли войска?

- Не успеем, - сказал я, испытывая безумный страх.

Отто Галлен все-таки попытался произнести свою речь. Он что-то крикнул в микрофон, но его слова потонули в пронзительном свисте. С той стороны, где был «Веселый Августин», метнулся кегельный шар, он пронесся в сантиметре от головы Галлена.

Тот страшно побледнел и вдруг ткнулся в микрофон. Фидерлен упал на меня, все закачалось, грузовик, как бы для разбега, дал задний ход и рванулся вперед.

Не могу сказать, о чем именно я думал в этот миг: кажется, ни о чем не думал. В смертельном ужасе вскочил на борт машины и, зажмурившись, прыгнул.

Град ругательств встретил меня внизу. Кто-то с силой нахлобучил мне на глаза шляпу, теперь я уже ничего не видел. Меня перебрасывали из стороны в сторону, как куль муки, и отовсюду награждали тумаками. Не знаю, сколько это продолжалось, неожиданно кто-то с силой взял меня под руки, и я понял, что нахожусь среди своих.

Кто-то поправил на мне шляпу, и я увидел рядом с собой откуда-то взявшегося Гарри Гента.

- Какого черта вы прыгнули? - ругался Гарри. - Благодарите бога, что ваша голова по-прежнему на ваших плечах.

Я едва поспевал за Гарри. Ноги не слушались, душила одышка, я не мог произнести ни слова.

Гент втолкнул меня в машину Стэка. Я свалился на мягкие подушки рядом с генералом. Гент сел к шоферу, и машина помчалась.


* * *


Вечерние газеты меня огорчили. Не все, конечно, а те, что были заражены опасным духом. В этих газетах было подробно описано неудавшееся торжество открытия дороги и были помещены фотографии. Фотографы запечатлели три момента: я стою на борту грузовика и, втянув голову в плечи, готовлюсь к прыжку. Я - в воздухе. Я - в нахлобученной шляпе и рядом - волокущий меня Гарри Гент.

Было одно благоприятное обстоятельство - ни на одной фотографии нельзя было разглядеть моего лица.

Утренние газеты напечатали мое негодующее письмо. Я писал, что я - это не я.

Не я становился на борт грузовика, не я прыгал, не меня волочил Гент - все это клевета, я решительно утверждал и настаивал, что я - это не я.

Не в первый раз, размышлял я, читая эти строки, приходится мне утверждать, что я - это не я. И это после того, как мне с таким трудом удалось заставить поверить, что я - это я!

Но главное ведь не то, чтоб быть всегда самим собой, главное - всегда выигрывать.

Глава 25


ГУГО КНУТ ВХОДИТ В НОВУЮ РОЛЬ

Когда заключается сделка, кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. На этом построен мир.

Наш союз с Галленом, казалось, приносит выигрыш, и не малый, обеим сторонам. И это меня тревожило: я знал, придет время, и кто-то из нас непременно проиграет.

Концерн «Атомный рай», где я теперь был вторым после Уоджера лицом, передал Галлену все патенты, какие нужны были для того, чтоб на его заводах производилось атомное оружие. Галлен с нашей помощью сделал и страшную сокрушительную бомбу. И как только она была готова, он вместе с Фаренвагом отвез ее подальше и - взорвал!..

Фаренваг ликовал! Взрыв бомбы показал всему миру, что Ристландия - великая страна, Галлен - великий человек, а Фаренваг - непревзойденный стратег.

Правда, едва газеты успели оповестить мир об этом сенсационном событии, Уоджер взорвал свою бомбу, еще более страшную. Теперь уже Виспутия считалась самым великим государством, а Уоджер - величайшим человеком.

Уоджер - раз! Уоджер - два! - как бы отсчитывал над поверженным Галленом незримый арбитр, и не успел он произнести - три!, как неожиданно в Галонии взорвал свою бомбу новый атомный король - Маранс, и Галония была признана самой великой страной, а Маранс - величайшим из смертных.

Тогда мы с Уоджером взорвали такую бомбу, что, казалось, земля от этого взрыва остановилась! И чтоб не уступать никому первенства, мы взрывали и взрывали бомбы.

Самое страшное было в том, что, пока между нами шло это соревнование, красные далеко всех опередили и нам никак не удавалось их догнать.

Мы возились со своими бомбами на земле, а красные, как будто освободившись от земного притяжения, взлетели высоко в небо, они уже ступили на Луну, их корабли были вблизи Венеры!.. Мы, задирая головы, могли только наблюдать за ними - земля нас крепко держала. И мы взрывали и взрывали бомбы…

Мощные взрывы доносились из Ристландии - это Галлен вырывался вперед.

И тогда Галлен решил, что настало время менять в Ристландии образ правления. Почти вся Ристландия - ее заводы, фабрики, шахты - принадлежала ему и его компаньонам, бомбы он уже взрывал, так что можно было установить в государстве ту форму правления, которая больше всего Галлена устраивала.

Больше всего Галлена устраивало, чтоб во главе государства снова стоял какой-нибудь ефрейтор, а он, Галлен, мог бы ему указывать, как управлять.

Галлен не делился со мной своими планами. Он был самоуверен и властен. В его обращении даже со мной часто проскальзывали начальственные нотки, иногда мне казалось, что он видит во мне, да и во всех виспутинцах, лишь орудие для достижения своих целей. Но однажды, когда мы с Гентом приехали к нему на виллу, у Отто было несвойственное ему благодушное настроение, и он разоткровенничался.

В этот день у Галлена, кроме нас, были еще Фаренваг и несколько высокопоставленных ристландских чиновников.

Мы с Гарри вошли в кабинет Галлена, когда все уже были в сборе, и Отто Галлен, окутывая себя клубами дыма, говорил. Поздоровавшись с нами и предложив нам выпить, Отто продолжал:

- Люди по самой своей природе - монархисты. Даже мироздание они себе представляют по монархическому принципу, поставив во главе его бога, этого диктатора вселенной.

- Но объясните мне, Отто,- подхватил Гарри Гент,- почему при таком несовершенстве мира, при том, что все мы должны рано или поздно умереть, человечество наделило своего божественного диктатора гениальностью и полным совершенством? Ведь если признать, что он существует, то, судя по тому, что он творит, он совершеннейший идиот! Иметь такие возможности и так бездарно управлять миром! Любой из нас на его месте оказался бы в миллион раз умнее!

- Что вы! Что вы! - замахали руками Фаренваг и чиновники. Их испугала дерзость Гента.

- Не кощунствуйте, - улыбнулся своими полными бесформенными губами Галлен.

- В наш век, когда взрывается атом, небесный диктатор становится лишь фигурой для представительства, - не унимался Гарри. - Впрочем, как и диктаторы земные… - добавил он.

- Вы заблуждаетесь, господин Гент, - поджал тонкие сухие губы Фаренваг,- нам нужен мудрый муж, умеющий держать страну вот так! - Фаренваг сжал в кулак свою костлявую руку с набухшими склеротическими жилами.

- А что такое мудрость, ум, разум, генерал? - взъерошил волосы Гент.- Мир возник без вмешательства разума. А мозг, этот тончайший инструмент, это изысканное вместилище мудрости, ведь и он создан без участия ума… - смеялся Гент, любуясь произведенным его словами впечатлением - лицо Фаренвага вытяну-лось. - Но оставим в покое мироздание, - распалялся Гент,- обратимся к делам человеческим. Века цивилизации, прогресса, правления мудрейших - вот где ум показал себя во всем блеске. А для чего? В атомной бомбе и заключается результат мирового прогресса и цивилизации? Это и есть высшее воплощение человеческого ума, задумавшего уничтожить мир, созданный без его вмешательства, и тем отомстить за себя? Вот когда разум достиг вершины, когда поистине стал богом, подобно этому старику - богу библии. Тот - р-раз! - и залил землю всемирным потопом. Этот - р-раз!- и взорвет землю! Но тогда не лучше ли без него? А заодно и без прогресса и цивилизации! Без последних достижений великого разума человечество было счастливее. Избавьте людей от прогресса и разума! - кричал Гарри Гент, глаза его лихорадочно блестели, он был очень бледен. - Я хочу жить, вы слышите, я жить хочу, пусть дураком, но только жить!

- Хорошо, Гент, но где же в таком случае выход? - Отто Галлен кривил свои бесформенные губы в усмешке. - Какой рецепт предлагаете вы человечеству?

- Нюхать кокаин! - отрезал Гарри Гент. - Нюхать кокаин!

- Вам не следует так много пить, - развел руками Фаренваг,- пьянство не способствует ясности духа.

Но тут Гента неожиданно поддержал Отто Галлен.

- Не будьте слишком строги к Генту, генерал. Он не так уж неправ. Нам нужен муж, человек, который изо дня в день будет напоминать о прошлом, он должен стать символом нашего возрождения… Но мудрость на первых порах ему не столь уж необходима. Главное - чтобы он импонировал, господа, импонировал!

Отто Галлен заговорил о необходимости как можно сильнее разжечь у ристландцев свойственный им воинственный дух.

- Общества, братства ветеранов, разного рода союзы - всего этого недостаточно. Нужен человек, который изо дня в день будет напоминать людям о прошлой славе… Чтоб вокруг этого человека поднялся шум! Я жду от вас доброго совета, господа, - закончил свою речь Отто Галлен.

В этот вечер были названы имена едва ли не всех министров и генералов. Но никто не казался Отто Галлену подходящим.

И тут неожиданно Гарри Гент бросил:

- Гуго Кнут! - Казалось, Гент протрезвился.- Кнут! Лучшей кандидатуры не сыщете.

- Он, кажется, ефрейтор? - усмехнулся Отто Галлен.

- Он фельдфебель! Это двумя чинами выше! История не должна топтаться на месте… - метался по комнате Гент.

После недолгого обсуждения кандидатура Гуго Кнута была принята.

Но Гуго Кнута нельзя было одного выпускать на арену общественной деятельности, и было решено, что его повсюду будет сопровождать Гент.


* * *


Гарри написал все речи, с которыми должен был выступить Гуго Кнут. При нас Гуго Кнут разучивал эти речи, для репетиций Галлен пригласил режиссера, некогда репетировавшего с ефрейтором его роль великого государственного деятеля. Режиссер говорил, что с ефрейтором у него произошла неудача не по его, режиссера, вине. По своему характеру ефрейтор должен был иметь другое амплуа - он был прирожденным шутом.

После падения ефрейтора режиссера отовсюду выгнали, но теперь его снова стали приглашать. Гуго Кнут был у режиссера не единственным.

- Фельдфебель? - критически посмотрел на Кнута режиссер. - Это, кажется, выше ефрейтора… Давайте, голубчик, становитесь в позу.

Режиссер долго придавал Гуго нужное положение. Потом он отошел на несколько шагов, склонил голову набок и, прищурив глаза, долго присматривался к Гуго.

- Ах, какая обида! Уж очень толст и грузен, и живот отвисает, но в общем ничего…

- Вот оно!-торжествующе сказал режиссер.- Внимание! - И он опустил на лоб Гуго клок редких спутанных волос. - Похож? Вы только посмотрите, как похож! К будущей репетиции, господин Кнут, чтоб вы отпустили себе небольшие усики.

- Начали! - громко хлопал в ладоши режиссер. - Еще громче! Еще, еще, громче!

Гуго исступленно вопил.

Через пять дней Гуго нас поражал необыкновенным сходством… Глаза его сверкали тем же стеклянным взглядом фанатика, исступленный крик срывался на самой высокой ноте и переходил в хриплый шепот, чтоб, нарастая, снова перейти в крик.

- Поразительное сходство, - говорил Гарри Гент, некогда видавший диктатора.- Ай да Гуго! - кричал он. - С ним теперь будет одно удовольствие представления устраивать.

- А что! - самодовольно говорил режиссер, на ходу потирая руки. - Ефрейтор или фельдфебель, из любого я берусь сделать диктатора. Главное - режиссура. А сыграть роль - это уж не так трудно, господа.

Отто Галлен стал возлагать большие надежды на агитационную поездку по Ристландии преображенного Гуго Кнута.

Выступления Гуго Кнута сопровождались большим шумом. Чтоб сохранить традицию, он выступал преимущественно в пивных. В пивных собирались старинные завсегдатаи, они вспоминали свою буйную молодость, кричали и, напившись, разбивали о головы друг друга тяжелые пивные кружки.

Газеты восторженно описывали эти собрания, называли их патриотическими демонстрациями, предвестниками возрождения и помещали портреты Гуго Кнута. Через некоторое время газеты уже стали называть Гуго воплощением истинного духа расы, ее гордостью, надеждой, наследником и еще многим другим.

Наиболее интересной была статья, опубликованная в независимом органе «Кружка друзей мирового аншлюса». Автор статьи, отставной майор Фушке, доказывал, что аншлюс не может ограничиться, как это уже было раньше, включением в состав Ристландии всего нескольких стран. Фушке утверждал, что все полушарие, на котором расположена Ристландия, является ее естественным жизненным пространством и присоединение этого полушария будет не завоеванием, не экспансией, а лишь восстановлением естественно географических границ. Майор Фушке очень критиковал привалившегося диктатора за либерализм, мягкую политику и нерешительность. Можно было догадаться, что, будь на его месте майор Фушке, история пошла бы иначе, и Ристландия была бы наконец доведена до намеченных для нее Фушке естественно географических границ. «Только тот, кто возьмет на себя миссию аншлюса земного шара, сможет назвать себя нашим вождем», - утверждал Фушке.

Когда об этом спросили Гуго Кнута во время одного из его выступлений в пивной Рауфа, он, не моргнув глазом, ответил, что он, Гуго Кнут, берется присоединить к себе весь земной шар. Вероятно, эту безрассудную фразу подсказал ему вошедший в азарт Гарри Гент, сам Гуго Кнут на такое не отважился бы. Так или иначе ему, а не

Гарри Генту пришлось расплачиваться за столь бесстрашную заявку - его избили.

Мы решили выпускать Гуго Кнута к широкой аудитории, теперь он выступал не только в пивных, но и в больших спортивных и танцевальных залах.

Первые же выступления Гуго заставили Гарри Гента затребовать постоянную вооруженную охрану. Этой охраны оказалось недостаточно, после того, как Гуго Кнут храбро пригрозил всему земному шару. Тогда Гарри Гент вызвал Штакльгросса и его парней.

Поездку Гуго Кнута нельзя было назвать триумфальной именно из-за этого - то в него швыряли тухлые яйца, гнилую картошку, то так кричали, что он и слова не мог произнести. Слишком часто Штакльгросс, обнажив шашку, кидался со своими парнями на публику, чтоб заставить ее наконец вести себя так, как это было предусмотрено устроителями. Но тем не менее речи Гуго Кнута произносились не напрасно. Кое-кому они напоминали об иных временах и внушали надежды, что не все потеряно…

Уже генерал Фаренваг открыто заявил, что ристландцы вольны заменить ефрейтора прошлого фельдфебелем будущего - так назвал Фаренваг Гуго Кнута.

- Ай да Гуго! - хохотал Гент, размахивая газетой с портретом Гуго Кнута. - Фельдфебель будущего, каково!

А Гуго давал интервью, принимал парады, и в мэрии стоя прослушали речь Гуго Кнута.

Для этого случая Гарри Гент, не затрудняя себя, дал Кнуту разучить одну из наиболее воинственных речей ефрейтора. Некоторые узнали эту речь, другие думали, что она произносится впервые, но и те и другие громкими криками выражали свое одобрение.

Это можно было бы считать успехом, но на следующий же день все заводы, и фабрики, и электростанции, и все остальное, что находилось в районе Кессельбурга, все забастовало.

И так повелось: где бы ни появлялся фельдфебель будущего, как его теперь все называли, - всюду начинали бастовать.

Зато генерал Фаренваг приходил во все больший восторг от Гуго Кнута, от самой идеи фельдфебеля будущего.

- Пусть бастуют! - говорил он. Одни бастуют, а другие пойдут за нами.


* * *


Заводы Галлена работали на полную мощность. С их конвейеров сходили тысячи танков, пушек, бомбардировщиков. Время от времени Галлен взрывал свою страшную бомбу.

Каждый день на рассвете страна просыпалась от громкого стука барабанов - это на улицах и площадях, на плацах и полигонах начинались воинские учения. Под этот барабанный грохот рожали женщины будущих солдат и бывшие солдаты отдавали душу богу. Перед смертью они кричали молитву, чтоб перекричать стук барабанов, и умирали в тревоге, что бог их так и не расслышал. Небо было черным от застилавших его самолетов, и только после того как они пролетали, был слышен их страшный рев, в котором терялись и пропадали разрывы снарядов, - это на всех полигонах стреляли пушки.

Новорожденные младенцы мужского пола сразу зачислялись в полки, им тут же присваивались чины. И в Кессельбурге Марта Аленбах родила полковника танковых войск. Ее соседки страшно завидовали, им не удавалось родить ребенка в звании выше капитана. А госпожа Гизелькан рожала одних унтеров. У нее их было уже пять, вся надежда была на шестого, но и он родился унтером.

Глава 26


ВОССТАВШИЙ ИЗ МЕРТВЫХ

Однажды утром, когда я пришел в мою контору, мне доложили, что меня дожидаются двое - мужчина и женщина, они просят принять их по важному делу.

Шурша старинной шелковой юбкой, распространяя острый запах парного молока и дешевого мыла, в дверь протиснулась моя старая знакомая госпожа Ахтмайер.

От неожиданности я встал.

- Господин Друльк, хотя вы же теперь господин Тук, это я, это я! - повторяла госпожа Ахтмайер, одной рукой она махала, приветствуя меня, другой она кого-то за собой тащила.

Высоко подняв ногу, порог переступил сухопарый мужчина с подстриженной ежиком головой в полинявшем военном мундире. На его сухом, обветренном со впалыми щеками и частой сеткой морщин лице неестественно выделялись очень светлые, как будто оловянные глаза. Они были выпучены и неподвижны, как пуговицы. Седые усы пиками торчали кверху.

Я почувствовал слабость в коленях и поспешил сесть - передо мной был не кто иной, как Михель, Михель Ахтмайер! Но он же умер! - подумал я, мой лоб и спина покрылись липким, холодным потом. К счастью, госпожа Ахтмайер не дала мне и минуты на размышления, она затараторила, как только переступила порог.

- Господин Тук! Какое счастье, это же Михель! Михель, поздоровайся с господином Туком, садись, Михель.- Госпожа Ахтмайер чувствовала себя в моей конторе совершенно свободно.

- Чем обязан? - пытался я вставить слово, но было невозможно хоть на миг остановить трескотню госпожи Ахтмайер.

- Михель вернулся, да, дорогой господин Тук, представьте, его увезли в Виспутию, и он долго болел, и это просто чудо, что он вернулся… А тут он узнал… Но Михель сам вам обо всем расскажет… Как только я ему о вас рассказала, как вы купили его фотографии и так им интересовались, он сказал, что непременно хочет вас видеть. А потом он нашел себя в каких-то списках, оказывается, он в армии, но это он сам вам расскажет, как же он может быть в армии, если он считался умершим! - рассмеялась госпожа Ахтмайер. - Это теперь мы узнали, что он жив, но он вам все сам расскажет.

Я уже терял надежду, что госпожа Ахтмайер когда-нибудь кончит говорить, но в это время безучастно сидевший Михель повернул свое лицо с оловянными глазами к жене и с неожиданно властными нотками в голосе сказал:

- Замолчи наконец, Эльвира, замолчи.

И Эльвира сразу же умолкла.

Михель взглянул на меня своими оловянными глазами и, открыв рот, полный гнилых корешков, пошевелил усами. Мне почему-то стало страшно.

- Вы Тук? - задал он мне неожиданно вопрос.

- Да, я Тук. Что вам от меня угодно, господин Ахтмайер?

Михель снова открыл рот и пошевелил усами.

Я вцепился в ручки кресла.

- Вы покупали мои фотографии и документы? И фотографии моего соседа Эрнста Герхардта? Эрнста при мне прикончили. Мина угодила ему в живот - и все кишки наружу, - Михель обеими руками показал, как это было, когда кишки наружу. - Я ему еще их впихивал обратно в живот, а он открыл глаза и говорит: «Иди, - говорит, - Михель, и скажи моей Анне, чтоб она корову не продавала». А я вернулся: ни Анны, ни коровы.

А Эрнст беспокоился. «Иди, - говорит, - Михель, и передай моей Анне…»

Михель не сводил с меня оловянного взгляда.

- И наследство у Эльвиры тоже… - Михель махнул рукой в сторону жены. - Дома нет, деревни нет… разбомбили… Дали бы вы за это деньги, а то как же? Жить-то как? В ту войну обещали, что будут и деньги, и сало, и земля, каждый помещиком будет. Так ничего не дали, и еще то, что было, забрали… Как же? А тут Эльвира, жена моя, говорит, что вы скупали фотографии, документы всякие. Я и пошел себя разыскивать и разыскал. А Гуго Кнут, мы с ним два месяца в одной роте были, Кнут мне и говорит: «Эй, Михель! Ты у меня в списках состоишь». Я, значит, снова унтером, а где мундир, жалованье?

- Дать вам денег, господин Ахтмайер?

- Э, нет! - погрозил мне пальцем и пошевелил усами Михель.- Вы ей дом в Фогельзанге отдайте. Выдайте мне все, что в ту войну обещали, - дом, землю, коров, свиней, чтоб я был, как наш сосед Мюллер, у него есть все, и мне столько же дайте. А то, что же это: ничего не даете, и вот опять в армию, и чтоб опять на войну. Э, нет! - улыбнулся своей зловещей улыбкой мой собеседник.

- Знаете что, господин Ахтмайер, я вам пока вот что дам, - с этими словами я вынул из кармана бумажник.

- Что вы дадите? - смотрел на меня все тем же неподвижным взглядом Михель.

- Да вот это и дам, - стал я отсчитывать деньги.

- Что дадите?

- Да он же не видит, это деньги, Михель! - вмешалась госпожа Ахтмайер. - Господин Тук дает нам деньги, Михель не видит, он же контужен на войне и ослеп, но врачи говорят, что он еще прозреет, но только неизвестно когда, а пока он же не видит…

- А что мне ваши деньги! - сказал Михель. - Дадите пустяки, а вы дайте то, что мне полагается, что обещали. Ведь опять воевать будем, а еще за прошлую войну не расплатились, я ослеп, а ничего мне не дали… Вы дайте за прошлую и вперед дайте, за ту войну, что сейчас готовится, а то как же? Опять идти мерзнуть, в грязи валяться, кишки из меня выпустят, и все даром? Пусть из вас кишки выпускают. А я не пойду.

- Вы успокойтесь, - сказал я и хотел нажать под столом кнопку звонка, но тут Михель схватил тяжелое пресс-папье.

- Оставьте пресс-папье!

- Так он же ничего не видит! - крикнула госпожа Ахтмайер. - Михель, не пугай господина Тука…

- Пусть он распорядится, чтоб все мне дали, а то я из него сейчас все кишки выпущу, как выпустили из Эрнста…

И прежде чем я успел о чем-нибудь подумать, Михель встал и швырнул в меня пресс-папье.

- Михель! - раздался пронзительный вопль госпожи Ахтмайер. Последнее, что я слышал, был ее крик: - Прозрел! Прозрел! Он попал в него! Он видит!

Что-то густое, мокрое залепило мне глаза, и я полетел куда-то со стремительной быстротой.

Глава 27


Я ВОЗВРАЩАЮСЬ К ЖИЗНИ

Я не умер. Меня не так-то легко уничтожить. Я перехожу из века в век и, поверьте мне, сделаю все, чтоб перейти и в следующий.

Я долго болел. Потом лечился и отдыхал на южном берегу Галонии, когда телеграмма Уоджера заставила меня забыть о своих недугах и предпринять неожиданное путешествие в столицу Галонии, где должны были решиться очень важные дела.

Генерал Фаренваг оповестил весь мир, что он собирается спасать цивилизацию от красных. Для этой цели он потребовал такое количество атомного, ракетного и разного другого вооружения, самолетов, кораблей и подводных лодок, что у некоторых политиков даже зародились подозрения - не задумал ли Фаренваг подобно своему предшественнику присоединить к себе весь земной шар. По расчетам этих политиков, вооруженный столь мощным оружием Фаренваг, прежде чем пойти войной на красных, мог предварительно захватить все дружественно расположенные к нему страны.

Но я и Уоджер, мы были не политиками, а деловыми людьми, и у нас свои планы. По нашим расчетам, если только удастся захватить достаточное количество заказов Фаренвага, наши предприятия будут работать день и ночь, они принесут нам огромные, еще невиданные барыши! Некоторые политики побаивались Фаренвага. Но для нас с Уоджером Фаренваг был прежде всего крупным заказчиком, и если мы чего-либо боялись, так это упустить открывшиеся перед нами великолепные возможности.

Вот почему я торопился в Галонию, куда из всех высокоцивилизованных стран спешили предприниматели, чтоб договориться с Фаренвагом о заказах на самое современное, самое сокрушительное, самое прибыльное оружие.

Я приехал в столицу Галонии под вечер. Здесь я узнал, что Фаренваг задерживается, его ждали через два-три дня. Надо было как-то убить это время.

Пообедав в отеле, я отправился побродить по городу. Мое внимание привлекла афиша - на ней полуметровыми буквами стояло: «Завтра конец света», Такова была тема выступления модного проповедника, создателя новой атомной религии пастора Мак-Кинлея из Виспутии. Я взглянул на часы. Еще можно было успеть, и, не теряя времени, я сел в такси.

Это был неплохой способ скоротать вечер, выступления новоявленного пророка привлекали к себе высший свет, который всегда меня манил своим блеском и недоступной для меня особой изысканностью манер. Возможность провести час-другой в обществе настоящих аристократов показалась мне соблазнительной.

Небольшой ярко освещенный зал был полон. У меня, еще недостаточно окрепшего после недавней болезни, закружилась голова от запаха духов, блеска бриллиантов, сверкания обнаженных женских плеч и спин. Это было поистине захватывающее зрелище! Я сел в свободное кресло в последнем ряду. С трибуны доносился мягкий, вкрадчивый баритон высокого, элегантного, с извивающейся фигурой танцора мужчины, возвещавшего миру новую атомную религию.

В чем суть этой новой религии, я так и не разобрал. Мак-Кинлей долго и монотонно говорил о конце света, о коне Апокалипсиса и о том, что этот конь явится в виде атомной бомбы. Он утверждал, что конец света наступит не позже чем завтра, но, очевидно, сам в этом не был уверен - его проповеди были назначены на все оставшиеся дни месяца.

Я стал разглядывать публику. Потом мне это наскучило, и я задремал. Проснулся от громкого выкрика.

- Обнимем же друг друга! - почему-то кричал Мак-Кинлей.- Обнимем друг друга!

Чьи-то обнаженные женские руки обняли меня сзади и закрыли мне глаза. По тонкому аромату, исходившему от них, я заключил, что не просчитаюсь, если поцелую эти руки. И я не просчитался. Когда я оглянулся, на меня смотрела с пленительной улыбкой Элиз! Ее нежная кожа слегка удлиненного лица, тонкий с маленькой горбинкой нос, далеко расставленные миндалевидные глаза и ярко-красные губы были неотразимы.

- Господин Тук, как я рада вас видеть!

- Я так счастлив… - вернулся, наконец ко мне дар речи.

- Дэн, вы знакомы с господином Туком?

Я его и не заметил, этого хлыща, майора Дейли-Данна, который так бессовестно разорил Гента. Дейли-Данн не то чтобы постарел, скорее, возмужал за это время. Его артиллерийский мундир как будто был отлит на его высокой статной фигуре. Его подбитая ватой грудь прекрасно сочеталась с высокомерным выражением лица, на котором выделялись холодные красивые голубые глаза и мягкие старомодные русые бакенбарды, прежде их не было у него. Дейли-Данн по рождению был аристократ, и, хотя денег он, кажется, не имел, он все еще был спесив.

Мы холодно поздоровались.

- Вы приехали к Фаренвагу, не правда ли? -спросила меня Элиз.- А Гарри Гент не с вами? Он очень мил, этот Гарри,- без умолку болтала Элиз.

Я слушал и отвечал, и готов был это делать без конца. Элиз очаровала меня.

Я размышлял, нельзя ли будет хоть ненадолго избавиться от Дейли-Данна. Элиз, будто поняв мои мысли, слегка наклонилась ко мне и прошептала прямо в ухо:

- Что вы сегодня вечером делаете, Тук? Дэна вызвали на два дня в Вэлтаун, я, бедняжка, остаюсь совсем одна… - И Элиз совсем слегка сжала на секунду мое ухо своими тонкими губами.

Электрический ток пронзил меня от уха до пяток.

Два дня! Это хороший срок, если, разумеется, не терять напрасно времени.

- Я весь к вашим услугам, - с готовностью отозвался я.

Два дня! Через два дня вернется этот напыщенный индейский петух Дейли-Данн, через два дня собирался приехать истомившийся скукой Гарри Гент. Мне надо было оттеснить Элиз от первого и не допустить к ней второго. Я не мог не сознавать - оба они имели передо мной некоторые преимущества: они были моложе и, пожалуй, красивее, особенно Дейли-Данн. Но разве могли они окружить такую блестящую женщину, как Элиз, настоящей роскошью, среди которой она засияет, как редкий бриллиант в достойной его блеска оправе? Это мог сделать только я. Элиз умница, она не может не оценить все преимущества богатства. Я решил, что у меня есть много шансов на успех и я могу бросить вызов моим соперникам.

Глава 28


Я ЗАДУМЫВАЮ ЖЕНИТЬСЯ

- Поедем в кабаре! - сказала Элиз, когда Дейли-Данн наконец нас оставил: он спешил на аэродром.- Вы когда-нибудь бывали в здешних кабаре?

- С вами на край земли, - сказал я, и мы поехали.

На середине дороги шофер остановил машину, выскочил из нее, поднял капот радиатора, вернулся, взял инструменты и, сказав: «Прошу прощения, небольшая задержка», начал стучать и скрежетать, копаясь в чреве машины.

- Ну вот, этого еще недоставало, - капризно куталась в меховую накидку Элиз. - Мы здесь замерзнем.

Было холодно. Мы вышли из машины и стали прогуливаться, чтобы согреться. Я взял Элиз под руку и крепко прижал ее к себе. Мимо равнодушно проносились машины, шофер все лязгал и гремел своими инструментами. Становилось все холоднее.

Невдалеке темнело небольшое строение. Время от времени оттуда на шоссе падал яркий сноп света, и в нем клубилось и таяло облако вырывавшегося из дверей пара. И тогда до нас доносились музыка, шум голосов.

- А что если мы вместо кабаре пойдем туда? - В голосе Элиз было озорство. - По-моему, это кабачок, там же бывает очень весело! Не раздумывайте, Гиль!

Элиз впервые назвала меня по имени. Схватив меня за рукав, она почти побежала. Я старался не отставать от нее. «Что только не придет в голову женщине, если она хороша собой и знает об этом», - думал я, стараясь справиться со своей одышкой.

В большой, переполненной людьми комнате было жарко и душно. Я в нерешительности остановился и посмотрел на Элиз.

- Сейчас привыкнете,- сказала, беря меня за локоть, Элиз и, гибко лавируя в тесноте столиков, провела меня к столу у стены.

На небольшом, сколоченном из досок возвышении сидел оркестр из трех музыкантов. Руки их со смычками мелькали в каком-то невероятном темпе, под эту стремительную, веселую мелодию кружились и отплясывали пары. Вдруг, взмахнув смычками, музыканты оборвали мелодию, и танцующие, не ожидавшие этого, с разбегу пытались остановиться. Не всем это удалось, они валились друг на друга, хохоча и радуясь.

- Забавно, правда? - щурила свои узкие глаза Элиз. С мороза ее щеки горели, еще более оживляя прекрасное лицо. Простое темное платье как будто подчеркивало ее яркую красоту.

Мы привлекали внимание, на нас смотрели с удивлением. Я видел устремленные на Элиз жадные взоры мужчин и деланно равнодушные взгляды женщин.

Через два столика от нас сидел, перекинув руку через спинку стула, молодой человек в синем свитере и наброшенном на плечи сером пиджаке. Мягкие темно-каштановые волосы падали на его лоб, две четкие полоски темных бровей подчеркивали голубизну глаз.

Молодой человек смотрел на Элиз с откровенным восхищением.

Ужин был скромный, но вино подали недурное. Я поднял свой бокал и сказал, как можно выразительнее взглянув на Элиз:

- За нашу встречу.

В это время музыканты рывком опустили на струны свои смычки, и тотчас же, движением плеча сбросив на стул пиджак, голубоглазый поднялся и, боком пробираясь среди танцующих, направился к нам.

Не глядя на меня, как будто меня здесь и не было, он сказал что-то Элиз. Элиз улыбнулась и, бросая на меня нерешительные взгляды, отрицательно качала головой, что-то тихо объясняя молодому человеку. Я нахмурился, мне это не нравилось. Тогда Элиз сказала мне, что юноша приглашал ее танцевать, но она отказалась.

- Представляете меня танцующей здесь? - Элиз весело смеялась.

У меня настроение было испорчено.

- Но вы его дарили такими улыбками…

- Ревнуете? - легко ударила меня по руке Элиз.- Взгляните на него. Он же совсем еще мальчишка, мне не хотелось его обижать.

Юноша вернулся на свое место и, приняв прежнюю позу, стал снова смотреть на Элиз. Время от времени он перебрасывался словами то с тем, то с другим, видно было, что его здесь все знали.

Я отвернулся и больше на него не смотрел.

Мы ужинали, Элиз была оживлена, она много говорила, а я в это время сблизил под столом наши колени. Я не встретил сопротивления. «Мои дела идут не так уж плохо», - подумал я и повеселел.

Я много пил и, глядя как будто сквозь тонкую дымку на сидевшую против меня Элиз, размышлял: «А что если жениться на ней? Элиз еще довольно молода, ей, наверное, не больше тридцати двух, она очень красива, блестяща, настоящая леди, она сумеет создать респектабельный дом… Почему бы и нет?»

Меня вывели из охватившего оцепенения громкие возгласы.

- Франсуа! Франсуа!

Все стояли и аплодировали, выкрикивая это имя, и когда я тоже поднялся, то увидел, что Франсуа - это был юноша, приглашавший Элиз. Он все еще сидел и улыбался, потом встал, и тогда все стали еще громче и громче аплодировать. Музыканты улыбались и жестами приглашали Франсуа к себе на помост.

- Становись на стол! На стол! - кричали вокруг. - Мишель, здесь Мишель?

Сквозь толпу к музыкантам пробирался одетый в поношенный темный пиджак человек с худым бледным лицом, один глаз его был закрыт черной повязкой, на щеке алел уродливый крупный шрам. Через плечо у него висел нарядный белый аккордеон с перламутровой инкрустацией.

Мишель стал подниматься на помост, потом передумал, поставил стул внизу. Сняв с плеча аккордеон, растянул его в глубоком, мягком аккорде. Франсуа уже стоял на столе.

Еще один аккорд, и Франсуа запел. Запел мягко и тихо, как будто про себя. Я не понимал, о чем он пел, но я видел устремленные на него глаза! Было так тихо, как будто на всем свете только и была одна песня Франсуа. У него был несильный, мягкий баритон, и он больше говорил, чем пел. Этот речитатив вызывал восторг у слушателей. Лицо его было оживлено, он как будто рассказывал и как будто люди узнавали от него что-то очень для них важное, не дыша они слушали его.

Франсуа кончил, и его наградили такими аплодисментами, какие не часто достаются и настоящему артисту.

Все кричали, все о чем-то просили певца, он слушал, улыбаясь, потом поднял руку и, когда стало тихо, снова запел.

Почему-то мне стало не по себе от этой песни. Мне казалось, что я понимаю ее слова.

- Дайте ухо, - притянула мое ухо к своим губам Элиз и стала очень тихо переводить мне то, что пел Франсуа.

Он пел о просыпающихся на заре улицах, о том, как заря окрашивает воду реки, на заре просыпается город, который он безмерно любит. Этот город знал много горя и много мужества… И еще он пел о том, что Галония больше никогда не допустит, чтоб улицы ее городов попирали сапогами враги. Никогда!

- Никогда! - подхватили все громко и слитно. - Никогда! - грозно повторили они.

Все это мне было очень неприятно. Я же знал, чем такое кончается, сейчас они меня узнают и, чего доброго, начнут кричать - вон, домой!..

- Пойдемте отсюда, Элиз, - попросил я тихо.

- Ну что вы, это так интересно. - Элиз с горящими от любопытства глазами смотрела на певца.

Теперь он пел о любви. Он пришел с войны, которая разлучила его с любимой. На войне он потерял все - погибли от рук врагов его мать и сестра, сгорел его дом.

Он пришел к своей любимой больным и израненным. Но в дар ей он принес самое большое сокровище - свою любовь. К ней и к своей стране. За них он готов отдать единственное, что у него осталось, - свою жизнь. За нее и за свою страну…

Как они бурно выражали свой восторг, как они кричали! Как блестели их глаза! Стоявший рядом со мной пожилой человек с густыми черными бровями и черной с легкой проседью бородой, вытянув вверх свои руки мастерового, изо всех сил аплодировал, все время крича: «Франсуа! Еще, еще, Франсуа!»

А Франсуа, прижимая руки к сердцу, церемонно раскланивался, как бы подражая настоящему артисту, и при этом весело смеялся. Вдруг он легко спрыгнул на пол и стал пробираться к нам. Он остановился возле Элиз, откинул рукой упавшие на лицо волосы и что-то сказал. Все подхватили это слово. Элиз поднялась в нерешительности. Он повторил. И все повторили. И я понял, что он сказал: он просил Элиз его поцеловать. Вдруг черный, бородатый стал всех расталкивать, и вокруг Элиз и певца стало пусто. Тогда бородатый поставил всех в круг, все это заняло у него меньше мгновения, и, схватившись за руки, закружился хоровод, все время выкрикивая: «Поцелуйте его!»

Франсуа встал на одно колено и запел. И столько было мольбы и столько торжества в его голосе и вокруг так согласно и громко ему подпевали, что я окончательно вышел из себя.

- Поцелуйте же его, черт возьми! - крикнул я. - Скорее целуйте его и идемте отсюда!

Элиз наклонилась и поцеловала юношу, кажется в губы, я старался не смотреть на них. Прорвав цепь хоровода, я схватил ее за руку и повлек к двери. Музыка заиграла что-то бравурное, но она потонула в хохоте. Они смеялись. «Они, наверное, надо мной смеются»,- подумал я, ощущая холод в груди и стараясь не оглядываться.

Нас ждала машина.

- Это все политика, народ заражен, - говорил я, когда мы уже приближались к городу.- Эти песенки к хорошему не приводят. Как они эти песни встречают! - вспоминал я недавнее, и знакомый холод сжимал мне грудь.

Я не пытался скрывать моего дурного настроения, Элиз, казалось, чувствовала себя виноватой и старалась своим подчеркнутым вниманием заставить меня забыть о неприятных минутах, пережитых в придорожном кабачке.

Глава 29


Я ЖЕНЮСЬ!

- Мы закончим ужин в более приличной обстановке, - язвительно предложил я Элиз и, не дожидаясь ее ответа, велел шоферу ехать в отель, где я остановился.

Мы направились в ресторан, откуда доносились призывные звуки не менее дюжины саксофонов.

Представительный кельнер, похожий на лорда или сенатора, проводил нас к столику и застыл в ожидании приказаний. С особой тщательностью я заказал ужин, вино. Как только кельнер исчез, на том месте, где он только что стоял, появился какой-то юнец, он приглашал Элиз танцевать.

С досадой я подумал о том, что сейчас юнец уведет от меня Элиз и я, как старый папаша, буду в одиночестве тянуть виски, пока он будет с ней любезничать. Но Элиз не пошла с ним. Она обожгла меня своей улыбкой, в которой, мне показалось, было нечто большее, чем простая любезность. Я вспомнил податливые колени под столом в кабачке и решил, что могу быть смелее. Я продолжал хмуриться и тайком наслаждался беспокойством, которое испытывала из-за этого Элиз. Светская выучка помогала ей скрывать свои чувства, но я все видел.

- Почему вы хмуритесь, Гиль?-наконец спросила Элиз.

- Мне надоел шум. Я мечтаю об уединении.

- Вы хотите сказать, что это я вам надоела? - рассмеялась Элиз. - Вы хотите побыть в одиночестве? - Элиз обращала все в шутку, но, кажется, испытывала неловкость.

- Я хочу уединиться с вами, - прямо высказал я ей то, что думал.

Легкая краска разлилась по ее едва обнаженным плечам, по шее, покрыла ее щеки. Элиз встала и просто сказала:

- Ну что же, Гиль, мы можем поужинать у вас в номере, не правда ли?

«Всегда ли она так покорна?» - подумал я, следуя за ней.

Мы опять пили. В Элиз не было чопорности, она давала себя целовать легко и просто. Но, целуясь, она создавала какую-то невидимую границу, перейти которую было невозможно.

Я одновременно восхищался ею и досадовал. Элиз оказалась далеко не так податлива, как можно было предполагать. Тем более утверждался я в своем намерении на ней жениться.

Было за полночь, когда Элиз поднялась и, поправляя на себе платье и прическу, собралась уходить. И тогда я сказал:

- А что если вам остаться у меня?

- Остаться? - немного растерялась Элиз и села на стоявший у двери стул. - Если только навсегда, Гиль, - сказала она без улыбки и сплела на коленях свои немного большие для женщины руки. - Если бы вы знали, Гиль, как я устала. Как я мечтаю о тихой гавани, где будет мир, спокойствие и верный друг, который ищет того же…

Я подошел к ней.

- Вы это серьезно, Гиль? - подняла она на меня свои ставшие грустными глаза.

- Совершенно серьезно, - я поцеловал ее руку. - Мы с вами будем, кажется, недурной парой. Только скажите, что у вас с Дейли-Данном?

Не отнимая у меня руки, Элиз пересела со стула на стоявший в глубине комнаты диван. Я сел рядом с ней.

- Погасите свет,- сказала она.-Так будет удобнее разговаривать.

Я думал, что Элиз этой подчеркнутой интимностью хочет увести меня от разговора, но $ ошибся.

- Все начистоту, Гиль. И вы и я. Согласны?

- Да, да! - я терял терпение.

- Мне тридцать шесть, Гиль. А когда я овдовела, мне было всего двадцать…

- М-да,- я был несколько разочарован, я думал, что Элиз моложе.

- Мне удалось сохранить мою репутацию и, думаю, что никогда вы обо мне ничего не услышите, что могло бы вас задеть… - говорила Элиз так, как будто то, что она будет моей женой, уже решено.- Дейли-Данн? Он давно хочет, чтоб мы поженились. Но я этого не хочу. Он моложе меня на два года. Он беспечен и далеко не богат. А я хочу, чтоб обо мне кто-нибудь заботился, хочу быть спокойной за свое будущее. Хочу иметь настоящий дом и все, что нужно.

- Вы очень откровенны, Элиз.

- Да. Это потому, что я вас уважаю, Гиль. И ценю в вас умного человека. Вы бы мне не поверили, если бы я стала уверять, что влюбилась в вас… Мне тридцать шесть… У меня давно нет иллюзий. Так же, как и у вас.

- Вы мне очень нравитесь, Элиз. - Я стиснул ее руку.

- Вы мне нравитесь, Гиль,- в тон мне сказала Элиз и рассмеялась. Притянув к себе мою голову, она крепко поцеловала меня в губы.

«Она и того так целовала»,- вспомнил я голубоглазого певца и слегка отстранился. В душу мою закралось одно сомнение: Элиз говорила о доме, о друге, но она и звука не проронила о нашем будущем ребенке.

- Элиз…

- Да, дорогой?

- Я с вами тоже буду откровенен.

- Да, конечно.

- Вы имели детей, Элиз?

- Нет, никогда. Я же рано овдовела.

- А вы можете родить ребенка?

- Да, конечно, а почему бы и нет?

- Видите ли, Элиз, я, как вы знаете, богат. И одинок. Если я умру, все останется вам, А вы выйдете замуж. Хотя бы за этого хлыща, за Дейли-Данна. Могу ли я согласиться, чтобы все, что я имею, перешло к нему или к кому-нибудь другому? Мне нужен наследник, сын. Вы поняли меня, Элиз?

- Конечно, поняла. Все это так естественно.

- Но, Элиз, вам тридцать шесть, и вы еще не рожали. Меня это беспокоит. Я думаю, вас не затруднит, если завтра мы с вами отправимся к сведущему врачу и он подтвердит, что вы можете иметь детей. Согласны, Элиз? А от врача прямо венчаться. Согласны? - привлек я ее к себе.

Она помолчала недолго, потом сказала:

- Вы очень предусмотрительны, Гиль. Ну что ж, если вам это так нужно… В конце концов все это пустяки.


* * *


Сон не приходил ко мне. Одна за другой сменялись картины пережитого за день. Мак-Кинлей с его речью-проповедью, я ощущал к нему что-то похожее на ревность, мне казалось, что, если бы я вовремя занялся этим, я бы сам додумался до того, что как откровение возвестил этот элегантный пастор. Не я ли некогда разъяснял Динглу, что чудо нашего века, атомная бомба, божественного происхождения? Еще один шаг, и я бы дошел до того, что придумал Мак-Кинлей про коня Апокалипсиса. Потом перед моими глазами возник придорожный кабачок и лица людей, я услышал голос певца и мелодии его песен.

Миллионы в пещере

Я бы запретил такие песни. И сборища также запретил бы. И снова я видел Мак-Кинлея, теперь он ехал на огромном коне. Конь громко ржал и вставал на дыбы, стараясь сбросить своего седока, а Мак-Кинлей кричал что-то о бомбе…

На лбу у меня выступили капли холодного пота. Стараясь не разбудить спавшую рядом Элиз, я осторожно просунул руку под подушку, куда обычно клал на ночь свой носовой платок. Рука моя нащупала что-то мягкое, заросшее мехом. Я выдернул руку, не сумев сдержать крика.

- Что с вами? - вскинулась Элиз. Она смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами. - Что случилось?

- Мышь!.. - тыкал я пальцем в подушку. - Там мышь!

С детства я смертельно боялся этих тварей, и теперь мысль, что мышь забралась в мою постель, да еще когда я не один, была для меня непереносима.

Элиз включила свет и с некоторой опаской приподняла подушку.

- Так вот что вас так напугало!

В руках она держала что-то продолговатое, покрытое свалявшимся серым мехом.

- Это заячья лапка. Я с ней никогда не расстаюсь. Все дамы нашего круга носят теперь с собой такие лапки. Заячьи лапы оберегают от всех бед… Не смейтесь, Гиль. Я в это верю. Это талисман. Если бы я в это не верила, я бы сошла с ума от страха.

Элиз погасила свет, и мы снова улеглись.

- И это помогает? - заинтересовался я.

- Должно помочь. Все так верят. Когда это произойдет, больше не на что будет надеяться, кроме как на заячьи лапки.

- Но что же должно произойти?

- Ах, Гиль, ведь красные бросят на нас страшную бомбу!.. Раз мы бросим на них, они нам тем же ответят. Что спасет нас, скажите, что? Стало страшно жить, Гиль.

Я так и не заснул. Элиз спала. Было еще рано, когда я разбудил ее, пора было ехать устраивать наши дела.

Они устроились как нельзя лучше. Короткий разговор с доктором медицины профессором Делангом рассеял мои сомнения. Через час Элиз стала моей женой.

Глава 30


НЕПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ

Элиз отправилась в Вэлтаун. Она говорила, что у нее там еще есть дела, кроме того, ей необходимо было проститься перед отъездом в Виспутию со своей старой теткой. Элиз не терпелось купить и обставить дом в Нинезии и начать приемы. За этим занятием она решила коротать время до моего возвращения из Айландии, куда я вскоре собирался ехать. То, что наша разлука могла продлиться очень долго, ее не заботило. Зато это беспокоило меня, но о том, чтоб Элиз переменила свои планы, не могло быть и речи. От пленившей меня мягкости не было и следа, Элиз оказалась весьма решительной дамой, не терпевшей возражений.

Проводив Элиз, я вернулся в отель. По коридору навстречу мне шел Гарри Гент. В модном костюме с ярким цветком в петлице, с засунутыми глубоко в карманы руками, с рассеянным взглядом и легкой гримасой брезгливости и скуки, Гарри Гент небрежно кивнул мне.

- Вы давно приехали, Гарри?

- Достаточно давно, чтоб успеть умереть со скуки. Здесь даже нет бильярда!

И Гарри, не прибавив ни слова, ушел.

Я был немного растерян. Не узнал ли Гарри о том, что Элиз стала моей женой? Так или иначе, я считал, что лучше все ему сказать об этом.

- Гарри! - крикнул я ему вдогонку.

Гарри Гент остановился.

- Не поужинаем ля мы вместе?

Гарри Гент помолчал, потом повернул обратно.

- Идет. Только я буду пить. Я хочу пить.

- Хорошо, пейте.


* * *


Мне не удавалось скрыть, как я ошеломлен. Гарри Генту это было, кажется, совершенно безразлично. Он смотрел куда-то поверх моей головы на темно-малиновую портьеру, отделявшую наш кабинет от шумного зала ресторана. В зале гремел джаз и монотонно шаркали ноги танцующих пар. Гент как будто не мне, а кому-то невидимому говорил, рассказывал, то угрюмо насупясь, то смеясь. Он был уже пьян, глаза его казались стеклянными, лицо пылало.

Я сидел против него и чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя живьем поджариваемый на сковороде карп.

- Не понимаю, Гиль, где же вы были, или вы глухи, слепы… Как же так, Гиль Тук из Виспутии и вы не знаете, кто такая Элиз Люкон? Она ведь несколько лет играла у вас в Виспутии! Актриса, да еще с такой внешностью, а ноги, вы заметили, Гиль, какие ноги? Представляете, Гиль, что вокруг нее творилось? Водоворот страстей, интриг, сплетен… А вы не знали? Вы осел, Гиль, вы просто старый осел!

Я молчал. Мне надо было, чтоб Гарри все рассказал, все, что он знает.

- А потом эта скандальная история с Мерлоу, похищение и черт его знает что еще, ведь об этом все газеты трещали, один вы, Тук, ничего не знали… И исчезла… А потом выплыла в Вэлтауне… В ее сети попался Дейли-Данн. Кто сказал вам, что он беден? Он наследник большого состояния. Но его отец пригрозил, что ничего ему не оставит, если он женится на Элиз, и мальчик послушался. Вы все поняли, Гиль? Впрочем, я вас еще не поздравил с женитьбой! Поздравляю! - поднял свой бокал Гарри Гент.

- Но вы же любите Элиз, Гарри? - решил я отомстить ему за удар, который он мне нанес.

- Люблю? - с удивлением посмотрел на меня Гарри. - Ах, бросьте, Тук.

- Но ведь ради нее вы спустили все ваше состояние.

- И еще раз спустил бы.

- Ради любой?

- Нет, ради нее одной. Ради Элиз Люкон. Но только, Гиль, не воображайте, что я вам завидую. Вам будет скверно, ох, как скверно… Вы осел, Тук…

С меня было довольно. Молча я поднялся и вышел.

Я заперся в своем номере и, не раздеваясь, бросился на кровать. Потом я потребовал виски. Я пил и размышлял о том, что в этом веке я не сумел разобраться в любви и теперь семейная жизнь не сулила мне ни покоя, ни радостей.

Глава 31


ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ

В дверях зала, где должно было происходить совещание с Фаренвагом, я столкнулся с Дейли-Данном. Все, от его глаз до носков ботинок, сверкало и сияло. «И все-таки я победил его! - со злорадством подумал я, глядя на его красивую могучую фигуру. - И все-таки Элиз принадлежит мне!» В эту минуту не хотелось вспоминать то, о чем говорил мне Гарри Гент.

- Господин Тук! Рад вас видеть! - неожиданно приветствовал меня майор.

«Он еще не знает, что Элиз моя жена», - мелькнула мысль, и с ощущением своего превосходства и с тем чувством великодушия, которое посещает иной раз победителей, я пожал его руку и почти искренне осведомился о его здоровье.

- О, пока у меня нет оснований быть недовольным своим здоровьем, - он улыбался, обнажая крепкие зубы.

За такие зубы я бы не пожалел Полумиллиона. Кажется, впервые я ощутил неясные пределы моих возможностей, границы того, что я мог получить за свои деньги.

«Старый Фауст отдал черту душу в обмен на молодость… А я бы отдал?» - думал я, разглядывая Дейли-Данна и ощущая острую, почти мучительную зависть к нему. «Но ведь Дейли-Данн с его молодостью и здоровьем остался в дураках. Элиз принадлежит не ему, а мне!» - пришла ко мне утешительная мысль.

Я снисходительно кивнул Дейли-Данну и занял свое место. За моей спиной сидел Гарри Гент. Гарри Гент был по-прежнему мрачен.

Я сел рядом с Фаренвагом. По другую мою руку был Отто Галлен, дальше стоял никем не занятый стул. Он предназначался для господина Маранса, который пока сидел напротив, между Паркинсом и Дрезом, известным промышленником из Галонии.

Видный предприниматель Маранс был одним из двух братьев, владевших старинной фирмой «Метеп1о топ», производившей все, что нужно для войны, - от атомных бомб, танков и тяжелой артиллерии до саванов, гробов и намогильных крестов. Многочисленные предприятия этой фирмы были расположены не только в Галонии, но и по ту сторону границы, в Ристландии. Отец братьев Маранс, старый Ант Маранс, доживший до Мафусаиловых лет, отлично помнил случившуюся между этими странами еще в прошлом веке войну, после которой он сделал важные для себя выводы. Ант Маранс решил, что война эта между соседними государствами не последняя и потому нелишне иметь военные заводы по обе стороны границы. Старый Ант женил своего младшего сына Люка на родовитой ристландке, и Люк переехал в Ристландию.

Дальнейшие события показали, насколько был мудр и дальновиден Ант Маранс. Его фирма на войне, разразившейся в самом начале этого удивительного века, заработала огромные деньги, которые текли к ней с двух сторон: обе враждебные армии обменивались выстрелами из пушек одной фирмы.

Надо отдать должное устоям семьи Марансов - войны между их странами не нарушали их сердечного согласия. Вот и теперь, когда должны были распределяться очень большие заказы, Люк Маранс поручил своему брату представлять его интересы. Так получилось, что Андре Маранс занимал два стула. Теперь он сидел среди галонийцев, его ристландский стул пустовал.

Генерал Фаренваг диктовал свои условия. Отто Галлен в такт словам генерала качал своей большой головой. То, что говорил Фаренваг, устраивало Галлена. Это ему, Отто Галлену, мы должны были передать чертежи новых ракет и другого оружия, которым Фаренваг собирался оснастить свою армию.

Когда Фаренваг замолчал, заговорил Дрез, владелец крупнейших военных заводов в Галонии. Это был тучный человек апоплексического вида. Он отличался упрямством, резкостью и ненавистью к ристландским промышленникам и генералам. Когда Дрез с недовольным видом стал откашливаться, я подумал: «Неужели несносный старик и здесь будет говорить, что Ристландия - извечный враг его страны и что ее надо опасаться?» На этот раз старик говорил о другом - он считал себя обойденным, он предлагал Фаренвагу выгодные условия и требовал больших заказов.

Глухим голосом, прерываемым частым кашлем, Дрез заявлял свои претензии. Я с интересом его разглядывал.

Отто Галлен считал Дреза своим самым сильным соперником. Он мечтал о том времени, когда он, Галлен, раздавит своего конкурента. А Дрезу оставалось недолго, он был безнадежно болен. Да и изрядно стар. У Дреза не было наследников. Его единственный сын погиб при авиационной катастрофе, а жена, которая была старше Дреза на десять лет, недавно умерла. Казалось бы, Дрезу не для чего было стараться увеличивать свои богатства. Однако это был один из самых предприимчивых людей, которых я встречал в моей жизни. С годами его энергия лишь росла. Это внушало мне глубокое почтение к нему.

Дрез предъявлял претензии. Он говорил, что промышленники Галонии обойдены, что львиная доля военных заказов попала в руки ристландских заводчиков. Дрез выставил непомерные требования. Маранс его поддержал, однако цифру значительно снизил. Им ядовито отвечал Отто Галлен, утверждавший, что раз уж речь идет о ристландской армии, то и вооружение ее должно быть, главным образом, ристландским. Они, ристландцы, нуждаются только в деньгах, а что касается изготовления оружия - с этим они и без Дреза и Маранса справятся.

- Без какого Маранса? - раздался чей-то выкрик.

- Да, без какого Маранса? - сверкнув мелкими зубами, улыбнулся лисьей улыбкой Маранс и, быстро обогнув стол, перебежал на свой ристландский стул.

Маранс на этот раз поддержал уже Отто Галлена, но и теперь он выставил несколько меньшие требования. Он призывал к согласию, он призывал следовать примеру Марансов, чье взаимное согласие не знает границ, в том числе и государственных.

Я должен был выступить после Паркинса и поддержать Отто Галлена. Паркинс говорил стоя, когда он поднялся, за ним показалась фигура Дейли-Данна. Он, улыбаясь, кивнул кому-то позади меня, наверное Гарри Генту. Потом Дейли-Данн стал что-то быстро записывать в блокнот. К моему уху приник Гарри Гент.

- Гиль, посмотрите, что блестит у Дейли-Данна на пальце. На правой руке. Видите? Не ваше ли это кольцо?

- Вы сошли с ума! - прошипел я в ответ и взглянул на Дейли-Данна. Его кольцо действительно до странности было похоже на то, что я всегда носил, пока не подарил его Элиз, оно ей очень понравилось. Это был великолепный крупный бриллиант в оправе из изумрудов. Но почему в мире не может быть двух одинаковых колец?

- Вы ведете отвратительную игру, Гарри. У вас ничего не выйдет, это не мое кольцо! - бросил я Гарри, но настроение у меня было испорчено. Дейли-Данн был так необычно приветлив со мной… И Элиз спешила… Не для того ли, чтоб застать его в Вэлтауне?..

Впервые я испытал муки ревности, столь, казалось бы, недостойные солидного делового человека. Это были страшные муки, я трепетал за свое будущее, за свои деньги, за наследника… Мог ли я быть в чем бы то ни было уверен!

Два дня мы сидели за круглым столом. А когда мы из-за него поднялись и я увидел, как, пожимая всем руки, улыбается генерал Фаренваг - его лицо не было приспособлено для улыбок, они у него походили на гримасы, - меня уже не впервые охватила тревога. «Допустим, что мы с Уоджером хорошо заработаем на этом великолепном деле… А если Фаренваг перестанет нам улыбаться и пошлет наши страшные ракеты на наши же головы?.. Мы ведем рискованную игру, мы все ставим на карту», - размышлял я.

«Зато пока мы выигрывали, мы очень много выигрывали», - постарался я себя успокоить. Это было спокойствие зыбкое, как мираж, вот-вот он рассеется и тогда…

В тот же вечер я уехал в Айландию.

Глава 32


ДОМА И ФУРГОНЫ

В Айландии я не застал Элиз, она уехала в Виспутию. Ее письма внушали мне все большую тревогу. Элиз сообщала, что она поселилась в доме, где жил Цезарь. Она нашла дом в хорошем состоянии, требовалось только его заново меблировать, поменять слуг. Этим Элиз и занималась.

Моя жена была в восторге от Уоджеров, от старика, от повесы Алекса и «от очаровательной малютки Лин». Уоджеры и пастор Мак-Кинлей помогали ей в хлопотах.

Все это было мне неприятно. Дружба с повесой Уоджером, элегантный священник с его мягким голосом и гибкой фигурой танцора…

Я потерял сон, меня стали преследовать сильные головные боли. Болеть начинало обычно где-то возле правого виска, как раз в том месте, которое я сильно ушиб, когда сто лет назад вылетал из трубы моего камина. Особенно тяжело мне было по ночам: редко удавалось проспать несколько часов подряд, а если удавалось, так этот сон был хуже бессонницы - меня преследовали кошмары. Я долго крепился, я не люблю обращаться к врачам, но моя жизнь стала настолько мучительной, что пришлось отбросить свое предубеждение и обратиться к знаменитому профессору Уайторну.

Маленький седой старичок с бородкой клинышком в старомодных очках в золотой оправе долго ощупывал своими легкими гибкими руками мою голову, время от времени произнося какое-то недоуменное - гм-гм…

- Удивительно, - только и сказал Уайторн, когда кончил наконец свой бесконечный осмотр.

- Я попрошу вас, - обратился ко мне старичок, - пройти со мной в соседнюю комнату, без рентгена мне трудно дать окончательное заключение.

Я пошел за Уайторнам. Комната, куда он меня привел, была уставлена приборами причудливой формы.

- Что это? - спросил я, вдруг оробев. - Куда вы меня ведете?

- Заходите, заходите, - пригласила меня миловидная женщина, и нежная женская рука взяла мою руку. Я покорно сделал несколько шагов.

- Пожалуйста, сюда.

Я лег на высокий стол.

- Что вы будете со мной делать?

- Ничего особенного,- сказала женщина.- Мы сейчас просветим лучами вашу голову и узнаем, что в ней происходит.

- В моей голове?!

Но было уже поздно, что-то щелкнуло, и я понял - сейчас они видят все, о чем я думаю! Проклятый век! Кто же мог подозревать, что и до этого дойдут - просвечивать головы!

Напряжением всех сил старался я гнать от себя мысли. Я лежа л, крепко сжав зубы, и старался не думать о том, что в последнюю встречу говорил мне Гиппорт, не думать о том, как перешли ко мне фабрики Вилькинса и как перейдут заводы Стречи! Ни в коем случае не думать о Фаренваге, о том, как я его боюсь!

В это время снова что-то щелкнуло, и мне разрешили встать.

Хмурый и раздраженный, вернулся я в кабинет профессора Уайторна. Я понимал, что выдал себя. Конечно, старик мне ничего не скажет, он даже и вида не подаст… Но от некоторых моих планов придется отказаться либо сильно их видоизменить - они больше не составляли секрета.

Профессор Уайторн был озабочен. Он сказал, что на моем черепе возле виска найден заросший шрам.

- Странно, - говорил профессор, - этот шрам как будто старше вас… Ему не менее ста лет!

Профессор Уайторн был смущен и немного растерян. Смущен был и я, но я не подал вида.

- Головные боли и другие неприятные явления пройдут, - говорил он. - Надо проделать следующее…

И профессор снабдил меня множеством рецептов и наставлений.

Уже в дверях я не удержался, чтоб не напомнить Уайторну:

- Я рассчитываю на скромность ваших служащих, профессор, вы же знаете, дела есть дела.

- Не беспокойтесь, - сказал Уайторн, - это профессиональная тайна.

Когда я рассказал Генту о том, что со мной произошло у профессора Уайторна, Гарри не сразу меня понял.

- Вы что, Гиль, не знаете, что такое рентген? - удивился Гент. - Да об этом уже мои лошади имеют представление, я недавно всем им сделал рентгеновские снимки. Не тревожьтесь, до того, чтобы читать мысли, еще не додумались. К счастью для вас, Гиль!

- Ах, в этом веке до всего додумаются! - Слова моего друга меня не успокоили.

Я был подавлен своей болезнью и мыслями об Элиз, когда в Мидлшире начались неприятности. Я уже многое видел в Айландии, но даже для меня было неожиданностью, когда докеры мидлширского порта отказались разгружать суда, которые привезли в Айландию всякие ткани, одежду и другие мирные вещи. Они требовали, чтоб все это по-прежнему производилось на айландских фабриках и заводах! И это в то время, когда в Виспутии не знали, куда девать все эти товары! Зачем же их производить в Айландии, когда мы ее могли снабжать всем этим! Айландцы должны были производить оружие, только оружие! Не думайте, что это было для них невыгодно. На этом наживались все крупнейшие айланд-ские фирмы. Один Бреф заработал на этом столько, сколько он не имел за предыдущие десять лет. И после этого смеют упрекать нас в том, что мы не заботимся об интересах наших союзников!

Но рабочие, которых увольняли с закрывающихся предприятий, устраивали неприятности. Особенно много безработных оказалось в Мидлшире. Там множество текстильных фабрик, и, когда я их закрыл, рабочие стали требовать работы. Они требовали работы так, как будто это не являлось их глубоко частным делом. Айландия, слава богу, страна демократическая, где никто не вмешивается в частную жизнь. Ведь мой дом - моя крепость. Но раз уже зашел разговор о домах - с ними тоже было множество неприятностей, с домами. Конечно, крепость-то крепость, но теперь это часто имело лишь фигуральный смысл, в Айландии было много разрушенных домов, люди жили кое-как, иногда просто под открытым небом. Но ведь никому не запрещалось строить себе дом, ведь Айландия, повторяю, страна демократическая, я свидетельствую. Но несмотря на такую свободу частной инициативы, многие айландцы вели бездомный образ жизни. По ночам, я сам это видел, скамейки в парках и скверах были заняты спящими людьми.

Впрочем, многие айландцы совсем недурно устроились, они поселились в передвижных фургонах. Казалось бы, все уладилось. Но те, что вполне добровольно поселились в фургонах, выражали недовольство, они хотели жить непременно в домах! Красные газеты называли все это «жилищным вопросом». Он не сходил с их страниц. Эти газеты утверждали, что если бы не тратилось так много на вооружение, можно было бы построить столько домов, чтобы для всех хватило. Но кому это нужно? Только тем, кому негде жить. А властям, да и мне это уже совсем ни к чему, строить дома. Что на этом выиграешь? Так о каких домах может идти речь?

И все-таки речь об этом шла. Не только о домах, но и о фургонах. В стране теперь было такое количество жилых фургонов, что их уже негде было ставить. Это стало национальной проблемой. Между прочим, в прежние века этой проблемы не существовало. В те отсталые времена в фургонах только ездили, жить в них не додумались. И в этом смысле мир далеко шагнул по пути цивилизации.

Но цивилизацию должна поддерживать полиция, так было во все времена, но в нынешнем очень неспокойном веке полиции для этого было уже недостаточно.

Вернемся, однако, к событиям в Мидлшире. Забастовка, охватившая порт, перебросилась на заводы, рабочие отказались уйти с предприятий и требовали, чтоб они продолжали работать, а докеры не разгружали суда и тоже требовали, чтоб фабрики и заводы работали.

Мы пошли на хитрость - суда были выведены из порта и вновь туда вошли глубокой ночью. Разгружать их должны были солдаты и полицейские. Но из этого ничего не вышло - докеры обо всем заранее узнали, и их вожаки сумели повлиять на солдат в нежелательном духе. Еще до прихода судов майор Н (не хочу называть его фамилии) дал знать, что он не надеется на своих солдат и что было бы лучше не доводить до крайностей, а использовать на разгрузке кого-нибудь понадежнее.

Я обратился к генералу Стэку, теперь командовавшему нашими войсками в Айландии. Как раз в это время в Айландию прибыло из Виспутии большое количество войск, призванных защищать страну от красных. По новой стратегии, выработанной нашими генералами специально для стран, которые Виспутия взяла под свою защиту, дула наших тяжелых орудий наводились на те города и порты, которые они были призваны защищать.

От себя замечу - это был единственный реальный довод, на который мы больше всего рассчитывали в неблагодарной Айландии. И не только в Айландии. Но в Мидлшире это не подействовало. Суда разгрузили, это сделали наши солдаты, им помогали полицейские, но прибывшие на этих судах мои товары потом никто не покупал, им объявили бойкот.

А тут еще поднялся шум по поводу выселения из домов. Странно. Ведь это всюду так было: когда прибывали наши войска, жителей выселяли - не под открытым же небом жить нашим солдатам и офицерам! А айландцы могли отлично переселиться в свои фургоны и отъехать с ними куда-нибудь подальше. Но они этого не хотели! Они не хотели, чтоб наши войска их защищали и не хотели отдавать им свои дома!

С этим надо было кончать, и как можно скорее, и, пока наше командование применяло свои меры, я решил применить и свои, радикальные.

Я решил закрыть Мидлшир. Закрыть окончательно. А почему бы и нет? Почти все фабрики и заводы этой неспокойной провинции принадлежали мне или контролируемым мною фирмам, и я имел право распоряжаться ими по своему усмотрению.

Гиппорта не было, он ненадолго отлучился в Виспутию, и я поделился своими планами с генералом Стэком. Стэк был выдающимся стратегом, он мне сразу сказал:

- Тук, все зависит от того, сумеем ли мы здесь высадить достаточное количество войск… Добровольно айландцы не согласятся.

- Но кто может помешать нам высаживать войска? Ведь не докеры должны их выгружать?

- Да…- неопределенно протянул Стэк.- Обстановка не очень благоприятная…

Под строгим секретом Стэк сообщил мне, что в мидлширский порт должна войти наша эскадра. Она везла оборудование и вооружение для двух больших аэродромов, которые намечено было там построить.

- Представляете, Тук, два аэродрома с их многочисленным персоналом… Затем в порт решено ввести наш флот. Таким образом, город Мидлшир станет одной из наших опорных баз. Уже теперь мы готовим квартиры для наших ребят, а дальше я хочу устроить там крупный увеселительный центр. У меня на этот счет есть интересные идейки.- И, подмигнув мне, Стэк громко захохотал.- Необходимо, Тук, заботиться о моральном духе армии. Солдат должен быть всегда весел!

Таковы были планы Стэка. Но одно дело - наши планы, а другое дело - настроения айландцев.

Глава 33


КРУШЕНИЕ


Я обрадовался, когда узнал, что Стэк выезжает в Мидлшир. Я решил ехать вслед за ним. Присутствие Стэка, приход эскадры должны были помочь обуздать рабочих. К этому времени я окончательно убедился - если бы не рабочие, с остальными было бы легче справиться. Но как быть без рабочих?

Неразрешимая задача -как сделать так, чтоб совсем не было рабочих? Верьте мне, господа, если мы или наши потомки до этого не додумаемся, будет плохо, очень плохо!

В Мидлшире я заехал к Свентхэму, моему соотечественнику, недавно приехавшему в Айландию, где он собирался выгодно поместить свои капиталы. Свентхэм обосновался в Мидлшире и представлял там мои интересы.

У Свентхэма я застал генерала Стэка. На его обычно оживленном лице было несвойственное ему угрюмое выражение. В комнате стояло густое облако табачного дыма. Стэк и Свентхэм сидели за столом, на котором стояло и лежало множество бутылок.

Я сразу понял, что наши дела плохи. И не ошибся.

Конечно, я знал, что не все пройдет совершенно гладко. Например, выселение рабочих из домов. А тут еще задуманный Стэком УУЦ - Универсальный Увеселительный Центр, для него же потребуется много помещений!

Айландцы не хотели отдавать свои дома.

Наше командование пыталось разъяснить жителям, что их выселяют по стратегическим соображениям, против которых возражений быть не может. Но жители решительно отказались вдаваться в стратегию и не выезжали из своих квартир.

Я не мог понять Стэка:

- Айландцы не отдают свои дома? Почему вы с ними считаетесь? Ведь вы же стратег, что же, вы не можете сломить сопротивление лишенных даже понятия о стратегии горожан?

Стэк развел руками:

- Попробуйте. Они поставили у всех домов патрули…

- Это с белыми повязками? - перебил я генерала. Я вспомнил, что по дороге видел довольно много юношей, на рукавах у которых белели повязки. Они стояли у дверей домов, и я не мог понять, что они там делают. Оказывается, это и были патрули! - И вы испугались этих безоружных юнцов?

Стэк вяло отмахнулся.

- Ничего вы не знаете, Тук. Я послал вооруженный отряд. Тогда они у дверей каждого дома поставили детей и женщин. Впереди дети, стоят цепью, взявшись за руки, за ними женщины и множество детских колясок с грудными… И непременно у самого порога… Попробуйте тут что-нибудь сделать…

Я предложил заехать к мэру.

- Мэр болен. Его нет в городе,- сказал Свентхэм.- В мэрии распоряжается кто-то из его помощников.

- Питтмэн,- подсказал Стэк и пренебрежительно махнул рукой.- Он давно распорядился уступить дома, но его никто не слушает.

Все же я поехал к Питтмэну. В приемной среди множества возбужденных людей я узнал довольно известного писателя Эриксона, чье сочувствие красным не было секретом. Здесь был и некий журналист Мэррей, о котором трудно сказать что-либо хорошее: он утверждал в своих статьях, что Айландия, да и другие страны могут отлично обойтись без наших предпринимателей и наших войск.

Меня крайне удивило присутствие в этой неподходящей компании известного священнослужителя Гаррисона.

Я вошел как раз в тот момент, когда Эриксон яростно стучал по столу, за которым сидел бледный, съежившийся Питтмэн, и кричал:

- Вы предаете страну! Вы понимаете, что вы делаете? Вы должны заставить владельцев предприятий немедленно возобновить работу на фабриках и заводах

и запретите выселять людей из их домов!

Эриксон разрыдался. Я знал, что он жил в комфортабельном доме в Вэлтауне, и я не мог понять, почему он так близко принимает к сердцу выселение мидлширцев. Что ему до этого? Но когда заговорил священник, я возмутился. Разве не смирение должен проповедовать он своей пастве, сам показывая в этом пример? Но что там говорить о смирении! Этот священник забыл заповедь Христа: когда бьют тебя по правой щеке, подставляй левую. Зато он напомнил, как Христос выгнал торговцев из храма. С запальчивостью, которая совсем не пристала его сану, Гаррисон требовал,- страшно сказать, но это было именно так,- чтобы нас, гостей из Виспутии, выгнали из Айландии.

- Наша страна - наш храм! Этот храм воздвиг наш великий народ, и народ не потерпит этих безбожных торгашей и хищников! - так он говорил о нас.

В это время меня заметили. Что тут поднялось! Они потребовали (не знаю, стоит ли об этом писать, но уж все равно) …они потребовали, чтоб я удалился!

- Выгоните его,- сказал очень спокойно Мэррей и указал на меня пальцем.- Убирайтесь отсюда вон, вы! - повторил он, не повышая голоса.

Но я сам ушел. Тогда я еще не знал, что это было не самое неприятное, что мне предстояло пережить.

Разъяренный, вернулся я к Свентхэму. Здесь ничего не изменилось, только лицо Стэка побагровело и бутылки теперь стояли под столом.

Я рассказал о том, что произошло у Питтмэна. Разумеется, я упустил некоторые подробности, было совершенно излишне сообщать, как меня выгнали.

Кое-какой интерес к тому, о чем я рассказал, проявил Свентхэм. Стэк был погружен в беспросветное безразли-чие, которое у него наступало после большой порции виски.

- Почему вы возмущаетесь? - очнулся от оцепенения Стэк.- Вы сидите в вашей конторе и ни о чем не знаете… Ведь их много, таких. Я недавно был в церкви. Там пастор так долго и подробно объяснял, как случилось, что Давид побил Голиафа, и так внушал прихожанам, что бог помогает чистым сердцем и правым, особенно, когда они борются за угодное богу дело, что мне пришлось вмешаться.

- Больше всего меня удивляет, что все эти безрассудства поддерживают вполне почтенные люди,- сказал Свентхэм.- В комитет защиты Мидлшира входят не одни рабочие, там два коммерсанта и Гаррисон. Удивительный народ эти айландцы, их только тронь - и у них сразу же появляется какой-нибудь комитет защиты.

Я впервые услышал о существовании комитетов.

Во главе мидлширского был - кто бы вы думали? - Картрайт!

Я сразу вспомнил домик в застывшем порту, комитет забастовщиков и насмеявшегося надо мною человека непомерно высокого роста, Картрайта! «Опять этот гигант на моем пути!» -с досадой и страхом подумал я и сказал:

- Картрайт! Я его знаю, этот не уступит!

- Тук, вы втравили меня в проигранное дело! - неожиданно закричал Свентхэм.- Вы должны были сразу сказать, что тут творится, а теперь я не знаю - удастся ли мне увезти отсюда то, что я сюда привез. Хотя бы это…

- Это я вас втравил? - вскочил я со своего места.

- Эй, вы, не ссорьтесь! Нам нужно поддерживать друг друга, мы во враждебной стране, среди врагов…-

Эти отрезвляющие слова произнес Стэк.- Вы поедете со мной, Свентхэм, встречать наши суда? Вы же собирались,- круто переменил он разговор.

- И не подумаю,- буркнул Свентхэм. Он был раздражен или выпил лишнее.

Эскадра должна была прийти ночью. А утром к нам явился Стэк.

Он ругался так, будто только что проиграл сражение.

Только спустя некоторое время нам удалось выяснить, что произошло. Оказывается, когда эскадра стала на рейд, в порту собралось множество горожан.

Вместе с катером Стэка к флагману подошел еще один катер. Там сидели представители комитета защиты Мидлшира.

- Получился конфуз.- Рассказывал нам Стэк.- Я перед офицерами говорил о высокой миссии наших войск, прибывших охранять Айландию от красной опасности, а после меня говорил какой-то Картрайт - докер. «А теперь,- сказал он,- выслушайте нас. Пусть эскадра уходит не только из Мидлшира,- из Айландии! Чтоб духу ее не было! Не допустим,- говорит,- и все». И не допустили! - орал Стэк.- О том, чтобы разгрузить суда, не могло быть и речи! Картрайт мне так и сказал: «День и ночь будем сторожить берег».

Я был подавлен.

- Вы собираетесь что-нибудь делать, генерал?

- Что?! - неожиданно фальцетом закричал Стэк.

- Вы должны пустить в ход все средства, вот что! Вы же прославленный генерал!

Стэк ничего не ответил, он налил себе полный стакан вина, залпом выпил и сказал:

- Что касается меня, то я сегодня выезжаю в Вэлтаун. Здесь мне больше делать нечего.

Стэк был выдающимся стратегом, я уже говорил об этом, и если он решил отступить, ничего не оставалось, как последовать его примеру.

После ухода Стэка позвонил Питтмэн. Жалкий и растерянный, он просил нас приехать в мэрию. Он бы приехал к мистеру Свентхэму, но если это станет известно, можно ждать новых осложнений… Питтмэн долго говорил нам о том, как трудно в это неспокойное время стоять у руля. Я думал, что он оправдывается, но оказалось, что он готовит нас к новым неприятностям.

Рабочие и этот их комитет требовали, чтоб им было выплачено жалованье за то время, что они не работали… Питтмэну очень неприятно сообщать об этом, но его обязали…

- Такая должность! - вздыхал Питтмэн.

- Но за что же платить, если они не работали? - возмутился я.

- Они говорят, что это не по их вине,- развел руками Питтмэн.

Но и это было еще не все. Рабочие требовали возобновления работы на закрытых мною предприятиях.

- Комитет готов договориться с предпринимателями… Они беспокоятся за сырье,- заглядывал мне в глаза Питтмэн.

- Больше ваш комитет ни о чем не беспокоится? - ударил я кулаком по столу.

Питтмэн шумно вздохнул и, вынув большой клетчатый платок, стал долго и обстоятельно сморкаться.

Я вспомнил Стэка. Такой выдающийся стратег, и то отступил. Я сказал Питтмэну, что переговоры с комитетом поручаю вести Свентхэму, и поднялся. Но тут Питтмэн посмотрел на часы и с глупейшей улыбкой сказал, что, пожалуй, не стоит сейчас уезжать, так как, вероятно, уже началась назначенная комитетом демонстрация и все равно не проехать.

Надо было пережить и это.

Я стал так, чтоб меня не видели с улицы. Но я видел все. Я видел все, господа!

Сначала появились полицейские. Они выстроились вдоль тротуаров, и сразу за их спинами затолпились горожане. Улицу заполнили мальчишки. Во все века мальчишки любопытны! Вот и теперь они прыгали и кричали, мимоходом награждая друг друга тумаками и всячески выражая свой восторг.

Но вот показались большие группы рабочих. Над их головами плыл флаг Айландии. А за флагом шел Картрайт. Я сразу узнал его мощную фигуру. Он шел спокойно и уверенно, с непокрытой головой, и ветер развевал его светлые волосы. Рядом с Картрайтом шли Эриксон и Меррей. Потом я увидел Гаррисона в его длинной черной одежде священнослужителя. А за ними шли и шли пожилые, опрятно одетые люди, некоторые несли на руках детей. Шли, опираясь на палки, старики. Шли, тесно взявшись за руки, женщины, шли юноши, девушки,..

Вдруг кто-то громко, на всю улицу, крикнул в невидимый рупор:

- Слава докерам!

- Докеры! Они не разгружают оружие! Это они заставили уйти иностранные корабли с их грузом смерти!

«Та-ак,- подумал я.- А ведь Стэк не сказал о том, что корабли уже ушли!»

Громкими криками ответила улица. Только теперь я увидел, как много народу теснилось на тротуарах.

На улицу медленно въехал грузовик. На нем стояло какое-то нелепое сооружение. Когда грузовик приблизился, я в этом сооружении узнал… себя. Да, это был я. Я стоял, попирая короткими ногами большую карту мира, в руках я держал атомную бомбу.

- Вот он перед вами, чужеземец с его дьявольской бомбой! А вот что с ним будет! - раздалось из рупора. И тотчас же, взметнувшись высоко в воздух, я рухнул вниз головой прямо на мостовую. Это было так неожиданно, что в первую секунду я ощутил боль от падения с высоты…

Сквозь закрытые рамы доносился громкий, ликующий хохот.

Питтмэн кусал губы. Может быть, ему хотелось смеяться?

С меня было довольно. В ярости отошел я от окна. «Вот как айландцы отблагодарили меня за все то доброе, что я для них сделал»,- с горечью думалось мне.

Вечером я уехал в Вэлтаун.


* * *


В отеле меня поджидал Гент.

- А, Гиль! - встретил меня веселым возгласом мой друг.- Я уже слышал о вашем блистательном поражении в Мидлшире. Что касается меня, то я предпочитаю большое поражение мелкому успеху, на первом лежит отсвет величия.

- Гарри, вы не находите, что ваши шутки не всегда уместны?

- Не нахожу,- ответил Гент.- Только чувство юмора спасает человечество от полного вырождения. Вам это чувство теперь особенно нужно, Гиль.

Тон, которым были произнесены последние слова, заставил меня насторожиться. Дурное предчувствие сжало мое сердце.

- Что-нибудь случилось, Гарри?

- Ничего особенного,- Гарри повернулся на каблуках.- У вас есть что-нибудь выпить?

- Нет,- отрезал я.

- Жаль,- вздохнул Гарри Гент и вдруг спросил: -

Откуда вы взялись, Гиль? Где вы были до того, как появились в Айландии?

- Не понимаю…- я почувствовал, как кровь отлила от моего лица.- Я вас не понимаю, Гарри.

- Отлично понимаете и отвечайте мне, пожалуйста^ это в ваших интересах. Так откуда же вы?

Я уже справился со своим волнением.

- Перестаньте паясничать, Гент, вы же отлично* знаете, что я из Эллса, из Виспутии.

- Вы говорите неправду.- Гарри, прищурившись,, пускал кольца сигарного дыма.- В Эллсе никакого Гиля Тука не существовало.

- Существовал!-ударил я ладонью по столу-Теперь я говорил правду, и это придавало мне уверенность.

Но Гент не сдавался.

- В Эллсе никто не знает о Гиле Туке…

- Ну и что! - не дал я ему договорить.- Меня могли там забыть.

- Вас, миллионера, и забыть? - Гент рассмеялся.- Не смешите меня, Гиль.

Надо было переходить в наступление.

- Гарри, вы, кажется, собираетесь меня шантажировать. Правильно я вас понял?

Он посмотрел на меня с нескрываемой насмешкой.

- Тук, вы лишены воображения, я это всегда подозревал. Друг мой Тук, вас предала ваша жена. Ситуация, достойная античной трагедии…

- Гент!..- я уже не скрывал, как я потрясен.- Что вы такое говорите! И не паясничайте, ради бога!.. Что натворила Элиз?

- Спокойнее, Тук. Вы совершили величайшую глупость, которую только может совершить мужчина, нет, нет, я говорю не о вашей женитьбе,- остановил меня Гент.- Вы доверились женщине… И теперь поплатитесь за это.

- Я ей не доверялся! - вырвались у меня неосторожные слова.

Я выболтал мою тайну во сне. Во сне говорил о том, как прибыл из прошлого века, разбогател… Элиз прислушивалась и запоминала. Утром она пристала ко мне с расспросами.

Моя жена не скрыла своих подозрений.

«Странный у тебя бред, Гиль,- говорила Элиз.- Ты .когда болел, бредил тем же - прошлым веком, миллионами в пещере, я знаю об этом от Перси. Очень странный у тебя бред, за ним что-то кроется…»

- Зачем Элиз интригует, что ей от меня надо, вот чего я не могу понять!

- Вы наивны, Тук,- усмехнулся Гент.- Элиз хочет получить ваши деньги и избавиться от вас. Это устроит и Уоджера. Он уже дознался, что в Эллсе никакого Гиля Тука, миллионера, не существовало. Остается предположить, что вы нечистыми и весьма таинственными путями нажили свои капиталы.

- Это ложь, ложь! - закричал я.

- Не шумите, Тук. Уоджер не собирается обвинять вас в мошенничестве. Если деньги нажиты нечестным путем, вас отправят в тюрьму, а деньги могут и уплыть… Уоджер заинтересован, чтоб деньги перешли к вашей жене. Тогда он легко приберет их к рукам. Вот он и посоветовал Элиз объявить вас безумным и требовать установления опеки.

Обхватив голову руками, я весь согнулся под тяжестью обрушившегося на меня несчастья. Я знал - это конец, гибель моя, гибель Гиля Тука. Если я раскрою правду, меня признают безумным. Если солгу, легко изо-бличат. Как во сне, доносился до меня голос Гента.

- Не отчаивайтесь, Гиль. Вы не первый терпите поражение от женщины. Женщины сокрушали троны и империи. Когда пала Троя…

Нет, Гент не годился в утешители.

- Уходите, Гарри, ради бога уходите, мне надо собраться с мыслями, побыть одному! - закричал я вне себя от охватившего меня возбуждения.

- Никуда я не пойду,- твердо сказал Гент.- Вам надо сегодня выпить, Гиль.

В этот день я много пил. И в вине нашел утешение.

Я присматривался к окружавшим меня людям. Мне казалось - все уже знают о том, что на меня надвигается. Мучительно искал я выхода. Но выход был только один - покинуть век, где мне отовсюду угрожали разорение, гибель, конец. Надо было переселиться в другой век. Но как это сделать? И каким способом захватить с собой мои капиталы? Не мог же я появиться в новом веке нищим! Но что, если мне и удастся сохранить мои миллионы, а они не будут в новом неведомом веке иметь никакой ценности?.. Предшествующие века не внушали мне сомнений, в них я с моими деньгами занял бы выдающееся положение. Но будущее… Будущее меня пугало, мысль о нем леденила мне мозг и сердце. Я представлял себе грустную картину - я попадаю в новый век, иду в свою контору, но ее нет на месте. Я хожу по Вэлтауну и не нахожу ни одной конторы! Ни одного банка! И что было страшнее всего - по улицам катятся автомобили, ярко сверкают витрины магазинов, как будто ничего не произошло… А контор нет…

Я об этом думал по ночам и кричал. Я кричал теперь каждую ночь и однажды проснулся связанным. У моей постели сидел человек в белом халате и белой шапочке. Меня развязали. В тот же день я был у себя в конторе,

Я заглядывал в глаза моим служащим, кажется, они что-то знали, но никто не посмел и намекнуть мне на то, что со мной было.

Только на бесстрастном лице Гиппорта я уловил легкую гримасу снисходительного сочувствия. Он думал, что я безумец!

Но если я и кажусь безумным, в этом повинен век, где меня подстерегает гибель, конец. Где мое будущее? Я человек иного века, может быть, и будущее мое теряется в едва уже различимой дали прошлого?.. Кто ответит мне на это?

ПОСЛЕСЛОВИЕ ГАРРИ ГЕНТА

Друг мой Тук исчез так же внезапно, как и появился. Эго произошло в тот самый день, когда стало известно о судебном процессе, который возбудила Элиз Тук против своего мужа. Розыски Тука ни к чему не привели. Когда был вскрыт сейф Тука, обнаружили завещание, в котором упоминалось лишь о его записках. Тук завещал свои записки мне. О капиталах, о миллионах в завещании не было ни слова. Вскоре это объяснилось. Дело в том, что вместе с Гилем Туком исчезло все, что ему принадлежало,- деньги, акции, даже текущие счета в банках - все исчезло!

Записки Гиля Тука приподнимают завесу тайны над его жизнью. Трудно поверить, что он появился из другого века. Но я хорошо знал Гиля Тука, это был человек трезвого ума и притом лишенный какого бы то ни было воображения - ничего выдумать он не мог.

Писать Тук не умел. Чтя память моего исчезнувшего друга, я постарался придать его разрозненным записям литературную форму, причем удержался от соблазна - я ничего не прибавил и не убавил.

Не мне, да и никому другому не дано судить человека столь необычайной судьбы. Гиль Тук предназначал свои записки для потомков. Наверное, оп рассчитывал на их снисходительность, в конце концов потомкам все равно, чем занимались их предшественники. И если уж моему другу так хотелось, пусть потомки и судят о нем, о Гиле Туке.

Гарри Гент.

Миллионы в пещере


home | my bookshelf | | Миллионы в пещере |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу