Книга: Старинная миньятюра



Старинная миньятюра

Лекарство от депрессии


I


К субботе шестой седмицы Великого Поста снег сошел на нет. Кое-где в низинах и тенистых местах еще оставались рыхлые серые коросты, но они вот-вот должны были растаять.

В комнате, на диване, возлежал Лазарь Васильевич Куприянов. Вытянувшись в струнку, он походил на оловянного солдатика, упавшего от неловкого прикосновения. Из-под одеяла выглядывали волосатые ноги. На столе, в изголовье Куприянова, растопырил львиные лапы бронзовый подсвечник. Рядом соседствовал графин, оправленный штампованным серебром, а на коврике валялась раскрытая книжка с веером из страниц. Огонек свечи выхватывал из сумрака заострившееся лицо барина, придавая ему благородную величавость.

Возле секретера сидел Спиридон — худощавый мужик с пышными усами и бакенбардами на помятой физиономии. Расчесанные на прямой пробор волосы придавали ему сходство с трактирщиком. Он неотрывно смотрел на барина, изредка переводя взгляд на облупленные носки своих сапог. За шкафом шуршали мыши, да голая ветка рябины докучливо стучала в окошко. Чтобы как-то отвлечься, Спиридон подошел к столику. Поборов неуверенность, выдернул из графина стеклянную пробку и наполнил бокал. Будто от дурного предчувствия он поежился, искоса взглянул на покойника и залпом выпил. Вино побежало по жилам, согревая и придавая уверенность. Раскатом грома ударили настенные часы. Спиридон присел от испуга. Когда бой закончился, он перекрестился и облегченно выдохнул.

— Царствие вам небесное, Лазарь Васильевич! Уж не обессудьте. — Спиридон облизнул губы и поцеловал хозяина в лоб.

Прикосновения к холодной коже вызвало брезгливость. Камердинер поморщился, схватил графин и отхлебнул из горлышка. Покойный барин не ахнул, не возмутился, не сделал замечания. Вино смыло неприятное ощущение. Усевшись на стул, Спиридон оперся руками на колени и предался размышлениям: «Наследников у барина нет. Проверять все ли в целости и сохранности — некому, если не считать Марфу, экономку. Так за Марфой за самой грешки имеются! Какой резон ей языком болтать? — эта мысль родила следующую: — Может, взять чего на память? Один черт, никто не узнает!» Бесы помутили сознание мужика: «Бери, бери! Твое терпение должно быть вознаграждено. Что найдешь — хозяину уже не пригодится, а тебе — еще жить да жить! Если ты не возьмешь, так другие прикарманят». Спиридон осторожно обыскал одежду покойного — пусто! Полез в секретер. В одном из ящиков ему попалась деревянная шкатулка. Кроме бус в ней лежало: пара фамильных перстней, брошь, украшенная камнями, и миниатюрный, хитро закрывающийся то ли флакон, то ли футляр в виде золотого желудя.

Во дворе, задохнувшись от бега, фыркали кони. Спиридон торопливо сунул в карман драгоценности и убрал шкатулку на место. Как ни в чем не бывало он сел на стул. То ли от пережитого волнения, то ли от выпитого вина голова гудела. Пальцы предательски дрожали. Опасаясь подозрений, Спиридон плотно сжал кулаки. Хоть и было прохладно, на его лице выступила испарина.

Хлопнула дверь. Под тяжелыми шагами болезненно застонали половицы. В комнату ввалился полицейский с красным мясистым носом и слезящимися глазами. От него тянуло весенней свежестью и властными полномочиями. Из-за широкой офицерской спины выглядывали: сутулый фельдшер в коротком пальтишке, Марфа и барский кучер Фрол, мявший в руках треух. Не обращая внимания на Спиридона, все столпились около мертвеца. Убедившись в отсутствии пульса, фельдшер жестом пригласил стража порядка. Тот огляделся, достал из папки разлинованный лист бумаги и оседлал стул. Потом повернулся к экономке.

— Расскажи, как обнаружили труп.

Та, не зная с чего начать, потирала озябшие руки.

— Утром я всегда кофий в постель барину подаю. Нынче зашла, смотрю, вроде спит, а вроде — нет! Лежит на спине, подбородок задрал, руки вытянул. Прикоснулась ко лбу, а он холодный. На всякий случай поднесла зеркальце ко рту — чисто! Испужалась я! Сразу за вами в город помчалась.

Полицейский расстегнул ворот шинели, взял пустой графин и втянул носом воздух из горлышка.

— Мадера! — со знанием дела заключил он. — У нас такое вино — редкость, господа домашние наливки предпочитают.

— Барину из столицы привезли дюжину бутылок. Он вино в графин сливал. Говорил, что так эсте... эстетичнее, — Марфа с трудом выговорила последнее слово.

Полицейский в раздумьях нахмурил брови. Спиридон замандражировал, будто всем стало ясно: кто допил остатки.

— Вино осталось? Принеси-ка бутылку. Возьму для экспертизы, а лучше две. Мало ли... — Он поднялся, убрал в папку листок, исчирканный нервным почерком. — Барина надо в анатомический театр отвезти. Пусть врачи установят причину смерти. Сдается мне, вином отравился!

Умозаключение полицейского ввергло Спиридона в шок, все вокруг него закружилось. Люди и предметы потеряли очертания. Чтобы не упасть, он прижался спиной к стене, но это не помогло.

— Что с ним? — удивленно спросил офицер.

Фельдшер склонился над лежащим мужиком.

— Вероятно, обморок.

Он вытащил из саквояжа пузырек с нашатырем, сунул под нос Спиридону. Тот сморщился, медленно открыл глаза и присел. Нитка жемчуга змейкой выползла из кармана его штанов. Изумленная Марфа подскочила ближе.

— Бусы-то эти у барина в шкатулке хранились, как память о покойной супруге. Он мне сам ночью показывал да примерял... — баба осеклась и покраснела.

Полицейский подошел к Спиридону, сидящему на полу. Схватил его рукой за шиворот и поставил на ноги.

— Ну-ка, выворачивай карманы, братец! — ласково сказал он.

Внимание полицейского привлек миниатюрный футляр непонятного предназначения. Он повертел вещицу и тут же выдвинул версию убийства с целью ограбления:

— Что, дружок, решил отравить хозяина, обобрать и смотаться к вольным казакам?

Бурная фантазия стража порядка рисовала перед присутствующими сцены — одна страшнее другой. Офицер в деталях рассказал ошарашенным слушателям, как Спиридон, заметая следы, спалил усадьбу со всеми, кто в ней находился, и на хозяйской бричке укатил на Яик. Там организовал банду из удалых людей и пошел войной на царя-батюшку. Бывший холоп обманом переманил на свою сторону государевы войска и объявил себя императором всея Руси. После чего извел царскую семью. Не просто истребил, а отдал её в услужение бывшему крепостному мужику. Голос полицейского дрогнул. Он в красках расписал, как царь в побитой молью шапке Мономаха косит сено, а безграмотный сатрап погоняет его хлыстом. Самодержец падает от изнеможения и умоляет об отдыхе, но мужик запарывает его насмерть.

— А ну, повернись боком! — приказал он Спиридону. — Так и есть, вылитый Емелька Пугачев!

Марфа с ужасом таращилась на человека, который столько лет прикидывался порядочным, а сам готовил коварное преступление. Плохо соображая, о чем идет речь, кучер хлопал ресницами и постоянно крестился. И только фельдшер сохранял безмятежность. Выслушав ересь полицейского, он, как бы между прочим, поинтересовался:

— А на кой ляд он сидел и дожидался нас? Мог давно скрыться, прихватив не только побрякушки, а что-нибудь и подороже. Ценные бумаги, например. Я не сомневаюсь, что таковые имеются в доме.

Полицейский заложил руки за спину и закусил губу. Усы его с презрением зашевелились.

— Зачем ему бумаги? Он же азбуки не знает. А не сбежал... Так не успел, каналья! — довольный собой офицер добавил: — Так-то!

Покойный всхрапнул. Его челюсть дернулась, а на лбу образовалась складка. Пошевелив пальцами, он провел рукой по лицу. Первой упала Марфа, затем, схватившись за сердце, повалился кучер. Полицейский судорожно пытался выхватить из ножен саблю. С перепугу он собирался вернуть воскресшего мертвеца в прежнее состояние. Фельдшер бросился к Куприянову, припал ухом к его груди и потребовал тишины.

— Сдается мне, господа, мы имеем дело с редким явлением, носящим название летаргия. Мнимая смерть, так сказать. Причины ее пока не выяснены и порождают множество вопросов в медицинских кругах. В Англии, прежде чем закопать покойника, к его пальцу привязывают веревку, которую выводят наружу. Ее конец цепляют к колокольчику, закрепленному на надгробии. Если похороненный приходит в себя, то он перво-наперво оповещает звоном кладбищенского сторожа. Один мой знакомый уверял, что сок цикуты в смеси с винными дрожжами погружает птиц в летаргию. Возможно, барин принял снадобье на основе этого растения и по незнанию запил вином. Слава богу, он жив и сам все расскажет.

Куприянов обвел собравшихся в комнате людей недоуменным взглядом и закутался в одеяло.

— Что это, Спиридон, за вавилонское столпотворение?

— Вы, Лазарь Васильевич, умереть изволили. Вот и приехали доктор с полицейским, запротоколировать сей прискорбный факт.

— Чушь какая! Подай-ка мне одежду. А вас, господа, я попрошу выйти. Надобно мне привести себя в порядок.

Оклемавшаяся Марфа с нескрываемой радостью принялась помогать барину. Фрол, потирая ушибленное при падении плечо, отправился распрягать и кормить лошадей. В соседней комнате полицейский с фельдшером оживленно обсуждали случившееся. Спиридон прятал слезящиеся глаза и не знал, чем оправдать свой поступок. Он упал на колени и стал целовать сапоги барина.

— Прости, Лазарь Васильевич! Век за тебя молиться буду!

— Не искренни молитвы твои! — Куприянов отпихнул слугу.

На дворе стемнело. Возвращаться в город было поздно, и Куприянов предложил гостям заночевать у него. В разговоре с ними помещик поведал, что накануне, спасаясь от меланхолии, принял успокоительный отвар из трав. Не добившись желаемого результата, он решил побаловать себя мадерой. Вероятно, смешение вина и отвара вызвала такую реакцию организма.

— А футлярчик я использовал как табакерку. М-да, на охоте…

Признание барина убило интерес полицейского к делу. Лениво зевая, он поглядывал на сервирующую стол Марфу. Куприянов не хотел огласки столь глупого происшествия. В обществе фельдшера и офицера он с размахом отметил возвращение к жизни и получил заверение, что все останется втайне. Той же ночью барин подарил экономке бусы, отчего та стала нежнее и покладистее. Спиридона выпороли. Оклемавшись от экзекуции, он ухаживал за скотиной и кормил сторожевых псов. Разжалованный камердинер проклинал судьбу и с ненавистью думал о чудесном воскрешении своего хозяина: «Знал бы, что так обернется, подушкой бы придушил, собаку!»


II


Бильярдный шар катился по небу, время от времени скрываясь за дымкой облаков. Куприянова мучила бессонница. Барин сидел у раскрытого окна и ковырялся в своем запорошенном прошлом. Ничего кроме депрессии это занятие не вызывало. Хотелось умереть, уничтожив следы своего никчемного пребывания на земле.

Мысли о суициде немного отвлекли Куприянова от тягостных воспоминаний и заставили встрепенуться. Он нырнул с зажженной свечой в чулан. На глаза попалась веревка. Помещик торопливо связал петлю и накинул ее на шею. Осторожно потянул за конец и вскоре почувствовал, как глаза вылезают из орбит, а язык не умещается во рту. Лазарь Васильевич бросил дурное занятие. «Да что же я, Иуда, умирать позорной смертью? Поступлю по-мужски, как самурай!» — он взял перочинный нож, провел лезвием по ногтю. «Для чего же их так остро затачивают?! Да и не по-русски это — кишки себе выпускать!» — подытожил Куприянов. И то, и другое мероприятие приносили боль и страдания, а хотелось уйти тихо и незаметно для себя.

Между тем утренняя зорька мазнула горизонт алой акварелью. Притаившийся в листве соловей испустил затейливую трель и замолчал. «Околел, видимо! Да и не мудрено: всю ночь надрывался, проказник!» — Куприянов прошел в спальню. Не раздеваясь, упал на кровать. В дреме ему явилась смерть — красивая обнаженная женщина. Она манила к себе и обещала избавить от страданий. Лазарь Васильевич побежал к ней, но смерть растаяла в дымке. Проснулся барин опечаленный, с желанием во что бы то ни стало угробить себя.

Полуденное солнце выплеснуло на землю потоки духоты и зноя. Куприянов вышел на крыльцо, потянулся. Его озарила замечательная мысль: искупаться перед смертью. У затянутого ряской пруда он скинул на траву одежду, прижал к груди руки и забежал в воду. Окунулся, затряс головой. Миниатюрная радуга заблистала над барином. Восхищенно крякнули утки. Желание выбираться на берег пропало. Куприянов сел, поднимая со дна муть. Он так бы и пребывал в бездействии, но вспомнил о хандре, терзавшей его накануне. Лазарь Васильевич поднялся. На себе он обнаружил пару пиявок. Омерзительные создания без зазрения совести посасывали кровь аристократа. «Вот самый тихий метод уйти из жизни! — барин ласково посмотрел на паразитов. — Пусть высосут все без остатка! Во всяком случае, не больно и оригинально: преставился от малокровия!» — Куприянов вновь погрузился в воду и продолжил изощренное самоубийство. Сколько бы он ждал встречи с Господом, сказать трудно. Его планы расстроила девка с толстой косой, исполняющая обязанности прислуги. Она сбежала к пруду и, запыхавшись, окликнула Лазаря Васильевича:

— Барин, самовар вскипел! Ступайте чай кушать! Нельзя вам без завтрака — голодные боли заработаете!

«И то верно!» — Куприянов решил отложить самоубийство.

— Отвернись, бесстыдница!

Он с отвращением оторвал присосавшихся гадов и стал натягивать штаны. Когда Куприянов проходил мимо девки, то ущипнул ее за зад. Та взвизгнула и зарделась.

— Баловник вы, барин!

Лазарь Васильевич хохотнул и хотел продолжить путь, но его что-то остановило. Он внимательно посмотрел на девку. В памяти воскрес образ обворожительной смерти из дремы.

— А ну-ка, милая, ступай в опочивальню. Поможешь депрессию снять! — Куприянов ощутил прилив сил.

— Кто ж меня потом замуж возьмет? — скуксилась девка.

— Фраппируешь ты меня, Глаша! За кучера выдам, коли захочешь, или другую партию найдем. У меня крепостных — триста душ. Не переживай! — Предвкушая постельные игры, Куприянов напрочь забыл о терзавших ночью пагубных мыслях.

Амурные утехи выветрили дурь из мозгов барина. Марфа отошла на второй план и вздыхала, ревниво поглядывая на соперницу. Она знала переменчивый нрав хозяина и не особо расстраивалась. Терпеливо ждала, когда страсти улягутся. Рано или поздно все вернется на круги своя — так уже бывало.

Как-то утром Лазарь Васильевич толкнул Глашку в бок.

— Вставай, прынцесса. Самовар пора ставить!

В голове кружились обрывки стихов, хотелось петь и хулиганить. Куприянов мотыльком выпорхнул из кровати. Подтягивая на ходу кальсоны, подскочил к письменному столу. Ткнул в медную чернильницу пером и каллиграфическим почерком вывел: «Я помню чудное мгновение!» — дальше дело не пошло: то ли память подвела, то ли кончилось вдохновение. Он поскреб затылок и повернулся к одевающейся девке.

— Ну-ка, накинь на меня халат!

Любуясь новой забавой, Лазарь Васильевич решил выписать из города французское платье и выучить девку игре на фортеплясах: «Пусть ублажает и тело, и душу!» В ожидании завтрака он выглянул в распахнутое настежь окно. Возле конюшни Фрол кормил с ладони Огонька. Жеребец осторожно брал с руки угощение, всхрапывал и отгонял хвостом докучливых мух.

— Нынче в «Раздолье» махнем, Фрол. Надо Веребова навестить, наливки с ним откушать! Приготовь бричку к обеду.

Бескрайние поля по обе стороны дороги колыхались от налетавшего ветра. Барин утирал лицо и шею батистовым платком, превращая его в грязную тряпку с замысловатым вензелем в углу. Мысли о Глаше и воспоминания пикантных эпизодов будоражили разум. Куприянов представлял ее то в дорогих нарядах, в шляпке с вуалью, то абсолютно голой и безотказной.

Вдалеке показалась пограничная будка. Помещик Веребов Николай Никанорович по завершении военной службы вернулся в родовое гнездо. Памятуя о боевых годах, он на подъездах к своей усадьбе выставил пограничные дозоры. Регулярно объезжал их верхом и справлялся: не было ли посягательств на его территорию.

Куприянов бросил ряженному в солдатскую форму крестьянину копейку и поторопил кучера:

— Ну-ка, Фролушка, прокати с ветерком!

Щелкнул хлыст. Подпрыгивая на ухабах, пролетка помчала барина к новым соблазнам, о которых он и не подозревал.

Коренастый, как дуб, Веребов с радостью встретил старинного приятеля. Сжал его в объятиях и с удовлетворением услышал, как у того хрустнули кости. Расцеловав гостя, он пригласил его в дом. На ходу обернулся и крикнул Фролу:

— Бричку в пруд загони. Не дело ей на солнцепеке рассыхаться. — Похлопывая Куприянова по плечу, спросил: — Ну, какой тебя наливочкой потчевать? Есть вишневая, рябиновая, яблочная...

Он бы долго еще перечислял арсенал винного погребка, но на крыльцо выбежал кутенок муругой масти.

— Найда, а ну-ка в дом!

Щенок завилял хвостом и подбежал ближе. Веребов взял его на руки. В знак благодарности тот лизнул хозяина в лицо.



— Породистая сука. Родословная лучше, чем у многих дворян!

При виде Найды душа Куприянова затрепетала. Такая игрушка дорогого стоила. Лазарь Васильевич представил сухую осень, багряную листву и псовую охоту. Он на вороном жеребце, а подле вьется борзая, ловит чувствительным носом ветер.

— Присаживайся, друг любезный! — Веребов прервал его грезы. — Ефросинья, подай-ка нам вишневочки!

На зов явилась крупная баба с волосатой бородавкой на щеке и подносом в красных руках. Поставив угощение на стол, она неуклюже сделала книксен и удалилась. Что-то прикидывая в уме, Куприянов барабанил по коленке пальцами.

— Николай Никанорович, уступи животинку! Дюже приглянулась она мне! Ты себе другую купишь, лучше этой!

— Бог с тобой, Лазарь Васильевич, лучше некуда! Ты глянь на нее — экое чудо! Найда, шельма, а ну иди сюда!

— Я хорошо заплачу! — не унимался Куприянов.

Пурпурный шар неторопливо катился вдоль горизонта. Увязая в щетине чернеющего леса, он уносил с собой нестерпимый жар и дарил вечернюю прохладу. Покачиваясь на колдобинах, пролетка тащилась по дороге. Изрядно выпивший Лазарь Васильевич тискал щенка, целовал в лоб. Тот тыкался влажным носом в грудь помещика и жмурил глаза.

Россыпь звезд покрыла небосклон, когда Куприянов ступил на порог дома. Барин опустил на пол собачку и с пьяной нежностью посмотрел на нее.

— Господи, прелесть какая! — Глаша присела, погладила кутенка. — У нас будет жить, Лазарь Васильевич?

— У нас! — Куприянов вздохнул: — Ты вот что, Глаша, собери-ка свои вещички, — Фрол тебя утром к Веребову отвезет!


III


Солнечный луч ощупал крыши надворных построек. Осторожно вполз в окно спальни и расплылся по стене масляным пятном. Вставать не хотелось. Чтобы принять вертикальное положение, Куприянов приложил усилия. Он свесил с кровати опухшие ноги. «Откуда эта чертова одышка? Еще пальцем не пошевелил, а задыхаюсь, как старый мерин!» — барин почесал под мышкой.

— Прасковья, мать твою! Где я давеча халат скинул?

Прыщавая девица вбежала в комнату. Вытирая о передник руки, она огляделась и радостно воскликнула:

— Вот он, батюшка, на стуле пристроился!

— На стуле пристроился! — передразнил Куприянов. — Дура набитая! О, святые угодники, ну чего ты стоишь, зенками хлопаешь? Накинь его на меня! Или я так и буду перед тобой голышом стоять? Черт бы тебя побрал!

Халат скрыл под собой оплывшее тело. Завязав пояс, расшитый золотыми нитями, помещик расправил складки.

— Накрывай на стол, есть хочу!

За завтраком он ворчал, его раздражало все. Куприянов в сердцах бросил на стол нож и вилку.

— Это ж надо, какая бестолочь! Год в доме, а ничему не обучилась! Зря я Глашку на суку променял — бес попутал!

Он резко поднялся. С грохотом упал стул. Пнув его, барин удалился в кабинет. День не задался с самого начала. Просмотрев деловые бумаги, Лазарь Васильевич решил навестить Веребова, с которым провернул самую глупую сделку в своей жизни. «Толку от этой псарни? Жрут, как взвод солдат, а выгоды никакой! Один лай да скулеж! На охоту я не езжу. На кой черт мне эти борзые? Щенками торговать? Кому они нужны?! — он невольно вспомнил розовощекую Глашу. — Та и стол накрыть могла, и в постели угодить. Дурак, больше и сказать нечего!» — с этими мыслями барин вышел во двор. При его появлении вялотекущая жизнь усадьбы преобразилась. Мужики, переругиваясь, изображали кипучую деятельность. Дремавшие в тени тополя бабы принялись перебирать собранную ягоду. Даже полусонные куры с неимоверной прытью заклевали по земле. Один кучер неторопливо ползал вокруг брички, смазывая дегтем оси.

— Фрол, готовься в дорогу! — Куприянов, похлопал мужика по спине и тут же отряхнул руки. — Когда сможем выехать?

— Да хоть сейчас, Лазарь Васильевич! Запрягу и поедем!

— Давай, родной, я покуда переоденусь.

Возле сарая крутился Спиридон. Заметив его, барин крикнул:

— Собак покорми, и выгулять не забудь, прощелыга!

В дороге Куприянов разомлел и задремал. Очнулся он, когда бричка подъехала к усадьбе Веребова. Навстречу выбежала Глаша. Наряженная, как городская барыня, она мило улыбалась.

У Куприянова от досады защемило сердце.

— День добрый, Лазарь Васильевич!

Девка взяла коня под уздцы.

— Глаша, беги, доложи, что гости прибыли!

Куприянову ужасно захотелось прижать бывшую горничную к себе. Вспомнились бурные ночи, проведенные с ней. От сладких воспоминаний заломило сердце. Куприянов стал задыхаться и хватать ртом воздух.

— Они уже знают. Да вон сами идут! — Глаша кивком указала на Веребова, торопливой походкой приближающегося к бричке.

— Здравствуй, друг любезный! Давненько не баловал визитами, или я чем-то не угодил? — Веребов обнял приятеля. — Экий ты стал тучный, и не обхватишь! Ну, пойдем, пойдем…

Облобызавшись, помещики направились к дому.

— От депрессии все! — оправдывался Куприянов, тяжело шагая. — Нервы совсем расшатались, и воздуха не хватает.

Он громко засопел. Веребов окинул приятеля с ног до головы. Сам собой напросился неутешительный вывод.

— Сдается мне, водянка у тебя! Лекаря надо вызвать из города.

Лазарь Васильевич вяло отмахнулся и поднялся на крыльцо.

— Ну их... Коновалы! Будут, как девку, щупать да кровь пускать! Ты человек грамотный, может, знаешь какой рецепт?

Веребов распорядился накрывать на стол. Пока прислуга хлопотала с сервировкой, он лукаво подмигнул Глаше.

— А ты солнцем лечиться пробовал?

— Как это? — удивился Куприянов.

— Так это, брат, дело немудреное! Воду надобно из организма выгнать, и все дела! А чтоб она быстрее испарилась, вымажься коровьим навозом! Ты нос не вороти. Слушай, что говорю! Солнце сильнее припекает темную поверхность. Значит, тело, покрытое навозом, будет нагреваться шибче. Навоз станет подсыхать и вытягивать из тебя влагу. Я думаю, что после двух-трех процедур ты почувствуешь себя лучше. Правда, Глаша?

— Ваша правда, Николай Никанорович!

Девушка прильнула к барину. Проявления такой нежности задело самолюбие Куприянова. Он отказался от обеда.

— Дела у меня! Совсем из головы вылетело.

Лазарь Васильевич вернулся в поместье и приказал Марфе притащить к пруду бадью свежего коровьего навоза. Странный каприз хозяина вызвал среди дворни пересуды. Нелепые догадки доходили до абсурда.

— Есть он его будет! — утверждала щербатая баба. — Господа это диетой называют. А к пруду приказал отнести, для того чтобы аппетит на свежем воздухе нагулять! Не в дом же дерьмо тащить!

— Ерунду мелешь! — отмахивалась другая. — Барин в бадью ноги сунет. Старики уверяют, от болей в суставах помогает!

— Снова у хозяина депрессия! — гнула свою линию Марфа.


ЭПИЛОГ


Глаша трясла барина за плечо.

— Просыпайтесь, Николай Никанорович! Беда!

Веребов сел на кровати и стал тереть кулаками сонные глаза.

— Какая еда? Что такое? — Он еще пребывал в видениях.

— Как вы и посоветовали, Лазарь Васильевич вымазался навозом и отдыхал у пруда. Спиридон, бывший его камердинер, выгнал туда собак, — затараторила девка, — а те приняли барина за дикого зверя и разодрали в клочья!

— Боже мой! — Веребов окончательно проснулся и никак не мог сообразить, что теперь делать. — Прикажи седлать вороного!

Торопливо одеваясь, он во всем винил себя: «Разве мог я предположить, что глупая шутка обернется трагедией?» — Веребов сел на кровать и безвольно свесил руки. Гнетущее состояние для него было новым и пугающим. От причастности к смерти друга становилось дурно. Не глядя на Глашу, он поднялся и покинул усадьбу.

Закрытый гроб находился в гостиной, рядом с ним толпились помещики и обсуждали, какая прихоть заставила Куприянова валяться у пруда в непотребном виде. Веребов молча слушал всякие предположения. Совесть терзала его, не позволяла вступать в беседу. Чуть в стороне плакала и сморкалась экономка. Священник с бородой до бровей бубнил молитвы и, кажется, не обращал на разговоры внимания. В какой-то момент он прекратил чтение и с укором обратился к присутствующим:

— Господа, давайте помолчим — с человеком прощаемся!

Как только на могиле установили крест, Николай Никанорович, не дожидаясь поминок, уехал к себе.



Пыль


На открытой всем ветрам веранде отдыхала Пелагея Ильинична Богомазова. Старуха попивала чай, ковыряясь ложечкой в розетке с вареньем. Она клала в рот пропитанную сиропом ягоду и причмокивала сморщенными, потерявшими цвет губами. Неторопливо перекатывая вишенку во рту, помещица деснами выдавливала сочную мякоть. От наслаждения глаза закрывались сами собой. Косточки пирамидальной горкой возвышались в фарфоровом блюдце. За чаепитием Богомазова разговаривала с Фердинандом.

Вышколенный за многие годы лакей стоял чуть согнувшись. Лысоватый, с пышными седыми бакенбардами, он походил на плешивого пуделя. При беседе Фердинанд изображал на лице крайнюю степень сосредоточенности. Если хозяйка задавала вопрос, он вздергивал вверх лохматые брови. Прежде чем ответить, выдерживал паузу. Казалось, что он вот-вот высунет длинный розовый язык, облизнется и залает.

Богомазовой нравилось болтать с Фердинандом. За свою жизнь она прочла множество романов, но вот беда — дочитывая книгу до конца, Пелагея Ильинична напрочь забывала, о чем шла речь в начале. В ее голове смешались все герои и сюжеты. Старуха не могла понять, зачем Ромео отпустил синюю бороду, и за какие грехи венецианский мавр задушил Джульетту. Богомазовой казалось, что большинство книг написано запутанным слогом, поэтому проще было узнавать все у Фердинанда. Тот пользовался расположением хозяйки, читал много и знал исключительно все. А то, что не знал, сочинял на ходу, выдавая в виде предположений.

Вот и на этот раз Пелагея Ильинична отставила в сторону чашку, провела по столу пальцем. На лакированной поверхности остался след. Она вопросительно посмотрела на слугу.

— Откуда пыль, Фердинанд?

Камердинер приложил к губам кулак, прокашлялся.

— Из космоса, матушка, из космоса! — в подтверждение слов, он важно надул губы. — Вся грязь оттуда на землю сыпется. Не то Вольтер, не то кто-то другой писал, будто бы Земля от этого тяжелеет на десяток пудов в год. Есть вероятность того, что наступит момент, когда масса планеты станет настолько велика, что Земля преодолеет притяжение Солнца, соскочит с орбиты и улетит неизвестно куда.

От такой новости старуха остолбенела. Челюсть ее отвисла и напоминала вход в пещеру, где с потолка свисали два пожелтевших сталактита.

— Ничто не вечно под Луной! Что же, Фердинанд, Земля улетит, а Солнце останется на месте? Выходит, мы будем жить в кромешной тьме? Надо свечей да масла лампадного прикупить.

Чаевничать расхотелось. Старуха тяжело поднялась и направилась в свои покои, обреченно шаркая башмачками. В комнате она тщательно осмотрела мебель, книжные полки и все, что находилось вокруг. Звон колокольчика вылепил из воздуха Фердинанда. В ожидании указаний он принял позу вопросительного знака.

— Накажи девкам, чтобы уборку сделали. Совсем распустились, окаянные. Да пусть двор выметут, — старуха ударила по подушке и чихнула. — Господи, кругом космическая пыль!

Фердинанд исчез так же незаметно, как и появился. Усадьба ожила. Пока прислуга металась по дому, мыла, скребла и вычищала углы, Богомазова размышляла о том, как пыль сначала засыплет соседей, потом — губернию, а следом — и Санкт-Петербург. Отяжелевшая Земля сорвется и полетит к Большой Медведице. Других созвездий старуха попросту не знала. Все живое погибнет, как при всемирном потопе. Повсюду воцарятся хаос, пыль и мрак. Благодаря предусмотрительности, спасется лишь ее имение.

Подобно Ноеву ковчегу, оно примет императора Всея Руси c детьми и супругой. Они поселятся во флигеле на правах квартирантов. Выражая признательность за чудесное спасение, государь будет прислуживать вместе с Фердинандом, рассказывать забавные истории и колоть дрова. В конце концов, Земля подыщет себе новое светило, и все вернется на круги своя. А если не найдет — то есть Луна, которая светит не так ярко, как Солнце, но все же светит, черт ее подери!

Сладко шумели листвой коренастые дубы, где-то посвистывала не подозревающая о грозящей катастрофе иволга. Вокруг было так покойно и хорошо, что старуха вздремнула. Во сне она вздрагивала и бубнила. Возможно, губы просто тряслись от храпа.

Сны Пелагея Ильинична забывала сразу после пробуждения. Казалось ей, что все люди спросонья ничего не помнят. Поэтому очень удивлялась, когда кто-то из знакомых рассказывал ночные видения и пытался с помощью сонника растолковать их.

Лакей кашлянул громче обычного. Помещица открыла подернутые дымкой глаза и какое-то время соображала, что происходит. Затем поправила сбившийся чепчик, одернула на груди платье.

— Что, царь уже приехал?

Не зная, что ответить, Фердинанд развел руки. Он с удивлением таращился на хозяйку и пытался сообразить: в своем ли она уме или пора ехать за доктором? Богомазова зевнула.

— Во сне привиделось, будто царь в гости пожаловал. Первый раз в жизни сон запомнила — и сразу такое. К чему бы это?

Вопрос застал Фердинанда врасплох. Он вытянул руки по швам, стал переминаться, двигать бровями. Уподобившись библейскому пророку Даниилу, пришел к заключению:

— Это к добру, матушка. Сдается мне, царь снится к благодати. Сами подумайте: ну зачем ему ехать в такую глухомань? Только для того, чтобы выразить вам свое почтение?!

Успокоившись, старуха распорядилась накрывать на стол.

— Умираю от голода!

Изредка в жизни происходят настолько непостижимые совпадения, что у человека возникает впечатление, что это уже было, или Господь заранее предсказал то, что должно произойти. Как бы там ни было, но в тот самый год, когда Богомазовой приснился чудный сон, на царя накатила блажь — прокатиться по Руси, посмотреть, что и как, а заодно развеять терзавшую его меланхолию.

Холодным костром полыхала русская осень. Багрово-золотые кроны деревьев купались в чистой синеве неба. Промокшие насквозь травы клонились к земле, а воздух, обкуренный туманом, бодрил. Окруженный свитой государь любовался проплывающими за окном кареты пейзажами, дымил трубкой и устраивал короткие привалы среди бескрайних полей и перелесков; ночевать останавливался в первой подвернувшейся на пути усадьбе и наблюдал за впечатлением, оказанным на хозяина. Не ожидавшие визита царя помещики не знали, чем потчевать высокого гостя, где постелить,

и стоит ли подкладывать ему под бок горячую девку, чтобы тот не замерз осенней ночью. Император по-свойски хлопал хозяина по плечу, вел себя на равных и не требовал невозможного. Поутру экипаж продолжал путь, оставляя владельцу усадьбы воспоминания до конца жизни.

Затягивая окна пленкой из воды, в сумерках сыпал мелкий дождь. Он рисовал на лужах круги и раскачивал тонкие ветви рябины. Пелагея Ильинична клевала носом, когда Фердинанд ворвался в комнату и простуженным вороном каркнул:

— Царь приехал!

Огонь на свечах дрогнул. Богомазова не успела подняться, как перед ней в дорожном плаще предстал самодержец Всероссийский Александр Павлович. Старуха как-то по-свойски спросила:

— Неужели уже засыпало?

Царь ничего не понял и переглянулся с офицерами из эскорта.

— Кого засыпало, бабушка?

— Санкт-Петербург и всю Россию! А иначе, чего бы это вы ко мне пожаловали? — Пелагея Ильинична придирчиво осмотрела царскую свиту. — Вам, батюшка, я флигель выделю, а этих дармоедов содержать не собираюсь!

Она повернулась к Фердинанду. От испуга лицо лакея вытянулось, подбородок ходил ходуном, и его стоило бы подвязать, чтобы ненароком не отвалился.

— Ну, чего трясешься? Распорядись, чтоб стол накрыли, да знакомься с царем. Будете вместе за мной ухаживать! — Богомазова накинула на плечи шаль, ни на кого не глядя, прошла мимо потерявшего дар речи государя.

Ужин при свечах напоминал поминки. Не ожидая такого приема, император вяло ковырялся в тарелке. Разговор не клеился. Выпитое вино разрядило обстановку, развязало языки.

— А с чего, матушка, вы взяли, что нас пылью засыплет? Осень на дворе, дожди! — Богомазова не собиралась отступать. С видом здравомыслящей старушки она поведала, сколько пыли высыпают на землю жернова вселенной. В мельчайших подробностях нарисовала страшную картину и подвела итог: — Если в этом году не завалит, так в будущем — обязательно! Я вам точно говорю, — сославшись на усталость, она ушла к себе.

Странный разговор о том, что все рано или поздно погибнет, не давал заснуть. Перед глазами императора предстал огромный город с домами, по самые крыши занесенными пылью. На карнизах сидели жители, а сверху беспрерывно сыпалась космическая мука. Женщины прятались под зонтами, но это не помогало. Пыль забивалась в уши, нос, мешала дышать. Самые отчаянные граждане, желая избежать мучительной смерти, стрелялись. Кое-кто прыгал с крыш. Серое облачко взмывало к небу и хоронило смельчаков под собой. Отовсюду слышались плач и молитвы. «Если я не могу спасти свой народ, то на кой черт мне дана власть? Срам-то какой: Рассею при живом царе пылью замело! Отрекаться пора. Пусть следующий император с космосом воюет». Обглоданная осенью сирень царапала оконное стекло. Незаметно государь уснул.



Александр Павлович поднялся чуть свет. Наскоро попрощавшись с хозяйкой, покинул дом. Что произошло в его сознании после встречи с Пелагеей Ильиничной, сказать сложно. Намерение отречься от престола крепко засело в его разуме. Возможно, на то были другие основания, но отрицать влияние беседы с выжившей из ума помещицей — глупо.

Дальнейшие события и вовсе спутали все карты. Царь добрался до Таганрога, где неожиданно скончался от горячки с воспалением мозга. Его смерть породила в народе массу слухов. Одни уверяли, что он уехал в Киев молиться и жить с Христом в душе. Другие доказывали, что его отравили евреи. Третьи опровергали обе версии. Со знанием дела они утверждали, что императора мучили угрызения совести за соучастие в убийстве отца.

Мало кто располагал информацией, что Александр Павлович после смерти тайно появлялся в усадьбе Богомазовой. Перезимовав у старухи, он ушел в Сибирь. Бывший самодержец удалился от мира и жил под именем старца Федора, молясь о благополучии России.





 

Странная история


ПРЕДИСЛОВИЕ


По пустынным улицам города, осторожно, боясь поскользнуться, гулял Савва Борисович Рогозин. Снег еще не растаял, но просел и выглядел болезненно-серым. Весна крепко схватила умирающую зиму за горло. Капель барабанила по мостовой: «Потер-пите, господа! Скоро все будет в ажуре!»

Рогозин поправил на голове «пирожок» из бобра и остановился возле афишной тумбы. Его внимание привлек рекламный плакат, наклеенный поверх бумажных обрывков. «Большой театр световых картин «Пикадилли» показывает беспрерывно и монопольно фильм «Бездна женской души». Снимать верхнее платье необязательно» — откормленными буквами гласила надпись. Рогозин внимательно изучил картинку с барышней, бесстыже прильнувшей к господину с квадратными усиками, и невольно стал искать сходство между собой и изображенным ловеласом. Кроме усиков ничего общего он не обнаружил. Савва Борисович кино не любил, принимал за дьявольскую забаву, но избыток времени и скука подтолкнули его к кинотеатру напротив Аничковского дворца.

Отдав целковый, Рогозин занял свободное место и распахнул пальто. Суета в зале постепенно сошла на нет, электрические лампы по периметру потолка медленно угасли. По натянутому холсту запрыгали черные зигзаги, точки; бодро зазвучало фортепьяно, и на экране началось представление. Менялись персонажи, костюмы, обстановка. Какое-то время Рогозин морщил лоб, напускал на себя таинственную гримасу некой скрытой причастности к происходящему, потом зевнул и, кажется, задремал.

Все очарование сюжета заключалось в его пошлости и примитивизме. «Господи, боже ты мой, — думал разбуженный хохотом Савва Борисович, — как такое можно показывать?» Кинематограф держался другого мнения, и это несколько удручало Рогозина. Зал тоже не разделял его взглядов. Зрители улюлюкали, свистели, шуршали конфетными обертками. Гражданка сзади не сдерживала эмоций: «Что творят, шельмы! Что творят!..» — вскрикивала она и впивалась в плечо Рогозина острыми, как гвозди, пальцами.

Рогозин узнал по голосу вдовеющую генеральшу Эльзу Кронбергер. Хрупкая и тихая с виду, немного пришибленная дамочка в повседневной жизни отличалась агрессией и жестокостью. Не раздумывая, она могла плеснуть в лицо прислуге горячим чаем или ткнуть вилкой в бок. Генерал Кронбергер пропал при невыясненных обстоятельствах. Его разыскивали, однако поиски оказались безрезультатны. Поговаривали, что к исчезновению генерала имела отношение молодая супруга, но доказать этого не смогли. Эльза Кронбергер унаследовала баснословное состояние и предалась плотским утехам, к которым питала тайную страсть.

Размышления о генеральше окончательно вытеснили из головы Рогозина смысл картины, история на экране совершенно запуталась. Савва Борисович щурил глаза, надеясь восстановить в мозгах порванную нить сюжета. К своему изумлению, в господине с квадратными усиками он узнал себя! Более того, Рогозина ошеломило то, что его дамой сердца оказалась госпожа Кронбергер. Тяжелый, спертый воздух кляпом заткнул Рогозину рот. Савва Борисович расстегнул воротник рубашки, но облегчения не испытал. Пот градом катился по лбу и впалым, восковым щекам. Савва Борисович нервно теребил «пирожок» и им же утирался.

Тем временем героиня фильма, затянутая в корсет, вертелась перед зеркалом в шелковых панталонах, примеряла то одно платье, то другое. Бросив очередной наряд на ширму, она повернулась к залу и подмигнула Рогозину. Рогозин вздрогнул и проснулся. За окном кружил снег: агония зимы, безумная попытка ухватиться за жизнь.

История с кинематографом оказалась идиотским сном. Успокоившись, Рогозин повернулся на бок и вскрикнул: рядом с ним лежала женщина. Он определил это, невзначай коснувшись ее обнаженной груди. Да и сам Рогозин был абсолютно гол, без лю-бимой фланелевой пижамы и ночного колпака. Савве Борисовичу померещилось, что женщина мертва. Незнакомка дышала так тихо, что Рогозин отчетливо слышал, как за обоями шуршит таракан, как тикают ходики, монотонно отсчитывая секунды, минуты, часы, отпущенные Савве Борисовичу.

«Вот те на!» — испуганно подумал он, выползая из-под одеяла. Женщина вздрогнула, движением руки смахнула невидимую вуаль. Лунный свет, мутной полосой деливший ложе пополам, будто ждал этого и заставил Савву Борисовича оцепенеть повторно. На кровати спала госпожа Кронбергер! «Господи, как она здесь очутилась? А если кто узнает? Обвинят в распутстве, будут ехидно шептаться за спиной, распускать небылицы! Люди — сволочи! Чужие успехи всегда вызывают у них зависть и лишают покоя», — Рогозин коснулся ступнями холодного пола, осторожно встал с кровати и принялся искать взглядом пижаму. Он не сразу понял, что находится в чужом доме, — настолько обстановка напоминала его спальню.

— Ляг на место! Мне холодно! — отчетливо сказала Кронбергер, не открывая глаз.

Рогозин сжался. «Приказывает, как собаке. Вот это номер!» — Савва Борисович решил не спорить.

— Я сейчас, дорогая! Что-то пить захотелось! — рассыпался он мелким бесом.

Рогозин не узнал своего голоса. Савва Борисович говорил баритоном, а это черти что, а не голос, сопрано какое-то. За стеной захохотали. Смех вызвал у Рогозина мандраж. Казалось, что за ним подглядывают и насмехаются. Странным образом хохот стал перемещаться, и уже звучал из-за окна. Рогозин перевел взгляд и ахнул: там, за окном, в кружащемся снегу мелькало множество лиц. Через тюль они пожирали Савву Борисовича наглыми глазами. Рогозин схватил со стула платье Кронбергер и прикрылся. Смех приобрел ядовитые нотки и стал громче. Сознание Рогозина помутилось, глаза заволокла темная пелена. Закручиваясь по спирали, Савва Борисович рухнул на пол.


I


Кронбергер устало развалился на диване. Просматривая свежие газеты, он хмурился и покашливал в кулак, отчего его лихие, похожие на коромысло усы приходили в движение. Молодая супруга томилась в углу, искоса поглядывала на вторую половинку и мечтала вырваться из берлоги, заставленной пыльными шкафами, массивными вазами и кушетками. Замуж она вышла против своей воли, по настоянию нерадивого папаши, разорившегося в пух и прах из-за пристрастия к карточным играм. Помещик Елозин напрасно уповал на финансовую помощь будущего зятя: Кронбергер оказался редкостным жлобом. Прежде чем сделать покупку, Кронбергер скрупулезно прикидывал все «за» и «против», двигал бровями, оттопыривал нижнюю губу и брал самое дешевое. После женитьбы генерал заточил Эльзу в двухэтажном скворечнике из серого камня и муштровал, прививая вкус к дисциплине. Сначала молодая жена ерепенилась, но генерал быстро поставил ее на место. Даже в кровать она ложилась не по собственному желанию, а по его приказу.

Изредка бравый вояка выводил жену в свет. Парадный мундир, увешанный орденами и медалями, придавал ему дополнительный вес. Величавой походкой Кронбергер измерял широкие залы петербургского Дворянского собрания. Кое-кому он кивал, кое-кого не замечал, кое с кем заводил скучные разговоры. Собственно, он презирал сборище дворян-интеллигентов. «В окопы бы вас сунуть, да вшам скормить!» — думал он, представляя, как холеные аристократы будут ползать в грязи, размазывая сопли.

Прицепившись к согнутой генеральской руке, Эльза краснела от смущения. Ей было неловко за дешевое платье, за тщеславие мужа, за свою загубленную молодость. Вволю измучившись на подобных мероприятиях, Эльза отрывалась на домашней челяди. Та ее боялась и ненавидела.

Кронбергер отложил газету и вопросительно глянул на жену.

— Ну-с, чего притихла? Чем опять недовольна?

Эльза вскочила со стула, подобно служанке, сделала книксен. Опустив глаза и покрывшись румянцем, она робко обратилась к генералу:

— Позвольте, я батюшку навещу. Неделю у него не была.

Генеральские бакенбарды распушились и дали добро.

— Да, чуть не забыл, скажи отцу, чтобы не присылал больше курьеров с записками. Я деньги кровью заработал и милостыню раздавать всяким проходимцам не собираюсь! Так-то!

Дорога утомила Эльзу, широкая спина извозчика вызывала желание ткнуть в нее ножом. Госпожа Кронбергер собралась было вернуться, но возвращение не сулило ничего, кроме упреков супруга и его приказного тона. «Еще немного — и он заставит меня ходить строевым шагом и отдавать честь», — подумала Эльза.

Усадьба встретила запустением: деревья облетели, газоны замело жухлой листвой. Незнакомый обрюзгший мужик с бородой до глаз мел дорожку, ведущую к парадному крыльцу. Окна второго этажа закрывали ставни, отчего родительский дом напоминал сутулого задремавшего старика. По видимости, отец облюбовал флигель, и отапливать весь дом не собирался. Эльза велела кучеру распрягать лошадь и покинула пролетку.

Навстречу вышел отец. Опухший, пропитанный табачным дымом, он поцеловал дочь.

— Привезла?

— Нет! Сказал, чтобы больше не просил, не даст! — ответила Эльза.

Елозин провел ее в маленькую темную комнату и усадил возле камина. Разговор не клеился. Чтобы разрядить обстановку, Елозин рассказал дочери о том, как намедни играл в карты в компании московского купца, заглянувшего в столицу по делам, и нового знакомого — доктора Бурыкина. Спустив всю наличность, Елозин наблюдал за игрой со стороны, удивляясь, как дьявольски фартит доктору. Ближе к полуночи купец продулся вчистую. Как бы ни было обидно и жалко проигранных денег, стоило плюнуть и разойтись миром, но купцом овладела жажда реванша. Вот тогда-то и случилось невероятное. Бурыкин предложил сделку: он ставит на кон проигранные купцом деньги, а тот — свою память.

— Сама понимаешь, — век прогресса. Паровозы, аэропланы, телеграф… Все стали просвещенными и самоуверенными, никто не верит в иные силы. А они есть, доложу я тебе! В общем, купец согласился, полагая, что память проиграть невозможно, и попал впросак!

Елозин дрожащими пальцами вытянул из портсигара папиросу и мял ее до тех пор, пока не сломал.

— Бурыкин усыпил купца каким-то хитрым способом и битый час колдовал над ним, бормоча слова, смысл которых я не разобрал. Вымотался так, что глаза ввалились, а лицо побледнело и осунулось. Купец оклемался ближе к утру и не мог понять, кто он. Доктор воспользовался его невменяемостью. Купец под диктовку написал расписку, которой заверил отказ от всего имущества в пользу господина Бурыкина!

— А что стало дальше? — заинтересованно спросила Эльза. — Куда делся купец?

— Разве ты его не встретила? Он мнит себя дворником и работает не покладая рук.

Закусив губу, Эльза погрузилась в раздумья.

— Надо же! Сроду бы не поверила. А где найти Бурыкина?

— В соседней комнате.

II


С первым снегом нервы Кронбергера расшатались. Просыпаясь с тяжелой головой, он психовал из-за малейшей ерунды. Порой генерал становился несносным. «Ранняя зима действует, — полагал он. — Проснешься — тьма, засыпаешь — тьма. Ни птичьего гама, ни уличного шума — ничего! Словно вымерло все, занесло поземкой. Откроешь глаза и думаешь: а жив ли я? Напрягаешь память, силишься вспомнить запах травы или приближающегося дождя и — не можешь».

Измочаленный бессонницей генерал вызвал знакомого военного фельдшера — гражданским он не доверял. Тот выписал ему пилюли, они не помогли. Генерал осатанел и рвался в бой. Страдали все. Прислуге доставалось и от хозяина, и от доведенной до предела Эльзы. Дом напоминал банку с пауками, где каждый хотел сожрать каждого. В конце концов Эльза не сдержалась. В припадке бешенства она хлопнула ладонью по столу, за которым сидел генерал. От выходки жены тот опешил, на миг потеряв дар речи.

— Я так больше не могу! Или ты позволишь мне пригласить знакомого врача, или я уеду к отцу!

Кронбергер вспыхнул, но быстро унялся. «В самом деле, — решил он, — почему бы не попробовать иное врачевание?! Хуже-то не станет!»

Накануне рождественского сочельника дом генерала навестил мужчина с саквояжем. Добротное пальто с меховым воротником, шапка «пирожок» и мягкая, внушающая доверие улыбка сделали свое дело.

— Доктор Бурыкин! — отрекомендовался гость.

Он выслушал жалобы генерала, проверил пульс и вытащил из саквояжа фонендоскоп. На все процедуры ушло не более четверти часа.

— Вам нужен отдых, дорогой мой, — несколько фамильярно, но очень ласково сказал он, — обычное переутомление и дурное влияние погоды. У меня есть средство для снятия подобных недугов. Им пользовался и лечил других сам Авиценна. Оно проверено веками медицинской практики и дает весьма неплохие результаты. Так что, для беспокойства нет причин! Думаю, что скоро вы забудете о своих болячках. — Бурыкин поставил на стол пузырек с темной жидкостью. — Десять капель на стакан воды. Принимайте перед сном. Через неделю я зайду, и если настойка не окажет положительного действия, то используем более эффективный метод. Поверьте мне, все будет хорошо!

Доктор откланялся. Эльза вызвалась проводить его до дверей. Дождавшись их ухода, Кронбергер повертел в руках оставленную склянку и выдернул пробку. Его ноздри уловили легкий запах лакрицы. «Вроде ничего страшного. На всякий случай надо испытать на Эльзе». В тот же вечер он незаметно добавил несколько капель супруге в чай. Утром генерал внимательно наблюдал за поведением Эльзы. Та вела себя как всегда, только часто зевала; прикрывая ладошкой рот, оправдывалась:

— Ночью такое снилось, что вставать не хотела! До сей поры пребываю в волшебном состоянии!

Откровения жены повлияли на решение генерала. Сомнения, терзавшие душу, отступили.

Перед сном он принял капли и в кои-то веки уснул, как ребенок. Проснувшись, генерал улыбнулся и вновь сомкнул веки. Долгожданное чувство покоя было столь приятно, что Кронбергеру захотелось прибывать в таковом состоянии всегда.

За неделю он отоспался, посвежел; завитые усы снова напоминали коромысло, бакенбарды распушились пуще прежнего. Эльза, в отличие от мужа, не находила себе места, шпыняла слуг и уходила из дома.

— В синематограф схожу, развеюсь, — говорила она и исчезала на несколько часов.

Генерал не возражал. Он обрел безмятежность и стал не в меру добродушным.

Через неделю Кронбергер лично встретил Бурыкина, помог снять пальто, чего никогда не делал, и пригласил в гостиную.

— Знаете, доктор, — начал он разговор, усадив гостя в любимое кресло. — До знакомства с вами я смотрел на мир с сарказмом и не видел в нем ничего прекрасного. Сдавалось мне, что все построено на крови и лицемерии. Как же я ошибался! Оказывается, все совсем не так! Или я схожу с ума?

Генерал вопросительно посмотрел на Бурыкина. Тот в свойственной ему манере погладил генерала по руке.

— Ближе к смерти люди сходят с ума именно потому, что на том свете мозги им не пригодятся. Но об этом думать рано. Вижу, вам стало лучше. Во избежание рецидива, необходимо закрепить результат. — Он снова погладил генерала по руке. В этот момент Кронбергеру показалось, что перед ним сидит святой.

— Конечно, конечно! Я вам полностью доверяю! Полностью!

Бурыкин закрыл двери в гостиную, объяснив это вынужденной необходимостью. Усадил генерала на стул и принялся водить руками вокруг его головы. Эльза прильнула к дверям и внимательно слушала, что происходит в комнате. Через полчаса Бурыкин пригласил ее войти. Он будто знал, что женщина стоит за дверью.

— Принесите мыло, помазок и бритву! — распорядился он, проверяя, крепок ли сон генерала. — Да, и распорядитесь на счет прислуги. Лучше всего устройте ей выходные, отпустите к родне. Не должно быть никаких свидетелей!

Без бакенбардов Кронбергер казался моложе. Квадратные усики, сменившие пушистое «коромысло», сделали его неузнаваемым. С помощью Эльзы Барыкин переодел генерала в свою одежду. Благо, они были одной комплекции.

— Вот и все! У меня есть документы на некоего Савву Борисовича Рогозина, ушедшего из дома в прошлом году, да так и не вернувшегося обратно. Отныне им и станет ваш супруг. Конечно, полностью уничтожить память невозможно и какие-то спонтанные отрывки будут всплывать в его мозгах. Но это не столь важно. Самое главное заключается в том, что теперь он сам себя будет ассоциировать только с Саввой Борисовичем и ни с кем иным. Ваш муж теперь другой человек, совершенно другой! Я заблаговременно снял ему квартирку на Васильевском. А там переселим его в другую губернию — для надежности. Вот завещание, — Бурыкин протянул Эльзе бумагу, испещренную каллиграфическим почерком генерала. — У меня есть отличный юрист. Он поможет уладить вопросы наследства. Но дайте обязательство ежемесячно высылать бывшему мужу деньги на жизнь. Я не желаю ему смерти, каким бы человеком он ни был. С вас… — Бурыкин назвал причитающуюся ему сумму.

Ночью генерала тайком вывезли из дома.


III


Савва Борисович потянулся и открыл глаза. Он долго не мог понять, где находится. В голове всплывали и тут же тонули странные эпизоды — то ли из прошлого, то ли из будущего. На столике в изголовье лежала раскрытая книга. «Надо меньше забивать голову всяким бредом!» — успокоил себя Рогозин, присел и свесил с кровати волосатые ноги.

В комнату вошел человек, которого Рогозин где-то видел, но где именно, вспомнить не мог. Кем является незнакомец, Рогозин спрашивать постеснялся — надеялся выяснить все в процессе разговора.

— Проснулись, Савва Борисович?! Вот и славно! Оклемались, стало быть. Что вы так на меня смотрите? Да, я постригся. Неужели не признали? Я же врач. Неделю с вами сижу. Смею доложить, что лихорадку мы победили, с чем вас и поздравляю! Сейчас примем микстуру и попробуем выйти на свежий воздух.

Вот уж месяц как Савва Борисович жил самостоятельно. Деньги ему передавали какие-то дальние родственники, коих он и в глаза не видел. По большому счету это его волновало меньше всего. Не видел и — черт с ними! Главное, чтобы не забывали слать переводы. Рогозин потерял счет дням. Как в тумане, бродил по родным и в то же время чужим улицам, сызнова знакомился с городом, в котором прожил большую часть жизни. С любопытством смотрел на автомобили и пролетки извозчиков. Он решил ничему не удивляться: «Не дай бог, сочтут за сумасшедшего!» — говорил он себе и снова удивлялся. Снег вдоль дороги просел и выглядел болезненно-серым. Зима умирала, судорожно цепляясь пальцами из сосулек за карнизы. По тротуару барабанила капель, вот-вот должен тронуться невский лед. Рогозин поправил на голове бобровый «пирожок» и замер возле афишной тумбы — привлек пестрый рекламный плакат. «Большой театр световых картин «Пикадилли» демонстрирует фильм «Бездна женской души». Снимать верхнее платье необязательно» — гласила надпись. Савва Борисович кино недолюбливал, считая дьявольской потехой. Однако излишек времени и скука подтолкнули его к кинотеатру.

Рогозин смотрел картину, засыпал, просыпался и снова погружался в небытие. В его голове все смешалось: действие на экране казалось настоящей жизнью. Там он играл роль главного героя, а публику в зале воспринимал изображением на экране. Савве Борисовичу стало жарко и душно. Он распахнул пальто, в сознании же происходило совершенно другое: Рогозин сбросил с себя тяжелое одеяло. Рядом с ним, у стены, лежала женщина. «Черт побери, кто это? — испугался он, — и что она тут делает?» Выбравшись из кровати, он стал искать одежду. Дикий смех заставил его схватить со стула женское платье и прикрыть наготу.

— Ляг на место, мне холодно! — приказала вдова генерала Кронбергера.

Рогозин растерялся — через окно за ними следила тысяча глаз!

— Я сейчас, дорогая! Что-то пить захотелось! — с приторной любезностью заверещал он, бросил платье и нырнул под одеяло.

Минуту назад все было совсем не так: он говорил чужим голосом и падал в обморок. «Пресвятая Богородица, что происходит?!» Новый взрыв хохота вынудил Рогозина укрыться с головой. Вскоре он окончательно потерял способность мыслить. Перед глазами мелькали: Дворянское собрание, окопы с перепуганными бойцами, врач и Эльза Кронбергер. Вскоре их смело мощным взрывом, и все исчезло.

Зал кинотеатра опустел. Сиротливая фигура пожилого, хорошо одетого господина привлекла внимание билетера: «Никак заснул барин!» Подобравшись к человеку в расстегнутом пальто, билетер оторопел — руки мужчины утратили способность держать, на полу валялся «пирожок». Прибывший в компании двух полицейских врач зафиксировал смерть.

— Апоплексический удар, — заключил он, делая в блокноте пометки. — Кстати, вы не слышали о странном исчезновении госпожи Кронбергер? — между делом спросил доктор у стражей порядка.


Диалог



Рядом с цыганенком вихлялся и притуплял внимание толпы косолапый танцор. Пока восторженные ротозеи хлопали в ладоши, хозяева медведя потрошили их сумки и карманы. Обобрав один населенный пункт, табор срывался с места. Воровство приносило прибыль, но незначительную. Престижным промыслом считалась кража коней. Под руководством Забара этим ремеслом занимались страдающие зооклептоманией люди. Поговаривали, что опытный Забар знал о лошадях все и даже понимал их язык.

Цыганский обоз бусами рассыпался по дороге. Поднимая клубы пыли, он увозил кочевников в ничего не обещающую даль. Под плач гитары над залатанными кибитками парила грусть. На глазах соловья-разбойника навернулась слеза и скатилась в седые поржавевшие от никотина усы.

Солнце тем временем спряталось за густые кроны деревьев, тускнеющим заревом призывая цыган к ночлегу.

Пожирая дрова, костер швырял ввысь конфетти искр. В отблесках танцующего пламени из мглы появилось чумазое лицо Шандора. Мальчишка протянул к огню руки.

— О чем думаешь, сынок? — спросил старый Забар.

— Слышал я, что коня можно научить чтению, так ли это?

— Можно, мальчик мой! Если перед тем, как накормить Бельведера, ты будешь тыкать его мордой в табличку с надписью «Овес», то он запомнит эти буквы и, возможно, даже произнесет их на человеческом языке.

— Интересно, а может он запомнить всю азбуку? — глаза мальчишки вспыхнули любопытством.

— Конечно, даже не сомневайся! Посмотри, какая у коня здоровенная голова. А теперь представь: сколько в ней мозгов. Сдается мне, их гораздо больше, чем у тебя! — Забар набил трубку самосадом, раскурил ее от уголька и пустил клубы пушистого дыма. — Если постараться, то можно научить Бельведера читать стихи! Пушкина, например! Представляешь, какую толпу соберет жеребец, с выражением декламируя: «Я памятник воздвиг себе нерукотворный»? Пока он будет развлекать зевак, ты обчистишь их подчистую. Сплошная выгода!

— Слушай, Забар, а тебе попадались говорящие лошади?

— Нет, сынок! Попугаев видел, а вот с лошадьми — проблема. Но они есть, поверь! Встречался мне в жизни барин, занимался разведением рысаков, так он уверял, что в его конюшне одна кобыла латынь изучила! Да-а-а, умнейшая была, стерва. Все труды Цицерона перечитала! Ее даже на дворянские собрания приглашали, чтобы всякие интересные истории послушать. Самим-то читать лень. Проще от скотины — за ведро овса — все узнать! Хотел я на ту кобылку глянуть, да барин ее в институт пристроил, математику изучать. Желал, шельмец, чтобы она гипотезу Пуанкаре доказала.

— Ну и как, выучилась? — Шандор подсел поближе.

— Нет. Курить со студентами стала и сдохла в расцвете лет! — Забар развалился на мягкой траве.

— Забар, а ты слово «Овес» можешь написать? Хочу попробовать с Бельведером.

— Нет, не могу. Я же не барская лошадь, азбуки не знаю!

В черной вышине мерцала россыпь звезд. Волны широкой реки с плеском набегали на берег, шуршали галькой и удалялись восвояси. Отлитым из олова глазом луна рассматривала невзрачные окрестности и, не найдя ничего интересного, пряталась за ширму облаков. Мир отдыхал. Даже не признающий покоя ветер, потрепав листву, угомонился. Ночь укрыла землю сотканным из тишины и сумрака одеялом; измотанные бессонницей цикады крутили скрипучую шарманку. Обхватив костлявые ноги, Шандор смотрел, как переливаются рубиновые угли.

— Дядька Забар, а лягушка — это рыба или зверь?

Бубня проклятья, старый цыган приподнял голову.

— Чего не спится тебе, чавалэ? Завтра в дорогу, отдыхай! — он хотел отвернуться, но цыганенок не унимался.

— Так птица или зверушка?

Будто услышав, что разговор идет о них, пучеглазые бестии завели какофонию.

— В соседнем таборе жил чудной цыган Дарвинэ. Когда нормальные люди уводили чужих коней, он лисой шнырял по курятникам и воровал птицу. Надо отдать должное, приносил самых больших курей и называл это естественным отбором. Так вот, любопытству Дарвинэ не было предела. Его постоянно терзал вопрос: почему одни куры кудахтали, другие крякали, а третьи гоготали. Рассматривая добычу, Дарвинэ пришел к выводу: всякая живая тварь изменяется в зависимости от среды обитания, в которую она попала. Теперь о лягушках! — Забар зевнул. — Шандор, ты слышал, чтобы рыбы издавали звуки?

— Нет, рома, не слышал!

— Значит, лягушка — не рыба! Послушай, как они поют! Загляни ей в пасть, есть ли там острые зубы?

— Нет там никаких зубов!

— У всех зверей есть зубы, иначе они умрут от голода! Значит, она не зверь! Остается одно: лягушка — это птица!

— А почему она не летает, Забар?

— Она пытается. Разве ты не видел, как далеко и высоко лягушка прыгает? Просто, она находится в стадии развития: переходный период! Удали ее от водоема — и она со временем оперится и полетит!

— Так значит, птицы произошли от лягушек?

— Выходит так, и не только птицы!

— Кто же еще, Забар?

— Послушай, как поет старая Лэйла. Она не поет, а квакает! Видимо, у Господа не хватило перьев, и он нарядил ее в платье.

— Зачем ты так о моей матери?

— Так и ты на орла не похож, лягушонок!

Считая разговор законченным, Забар ужом свернулся возле остывающих углей.

Всхлипывая на ухабах, катились цыганские кибитки. В одной из них Шандор донимал вопросами старого Забара.

— Забар, а на Луне цыгане живут?

— Пока нет, мой мальчик! Был такой цыган Коста Циолковский, мечтал туда слетать, посмотреть, что там, да как. Но вот беда: без коня он лететь не хотел, а жеребец в ракету не помещался. Да и фураж негде было хранить. И еще одна причина не позволяла ему совершить полет: на Луне украсть нечего! Я вчера смотрел на нее сквозь моноклю, пустая она. Ни табунов, ни людей. Один луноход в кратере валяется, да и тот сломанный.

— Выходит, бесполезная планета?

— Не совсем. Американские цыгане летали туда. Хотели выяснить, есть ли там жизнь. Попрыгали по поверхности, собрали какие-то булыжники и обратно вернулись. Без лошадей-то далеко не уедешь, а вблизи корабля они ничего не обнаружили. Ходят слухи, будто китайцы хотят ее рисом засеять. Многочисленный у них табор. Продовольственную программу решать надо, а то жрут всякую дрянь, аж пожелтели, бедолаги! Гепатит у них от нездорового питания.

— Дядька Забар, а как же они рис оттуда переправлять будут?

— А так и будут! Чего же здесь сложного? Брось камень в небо, он все равно на землю упадет. Так и мешки с рисом сами свалятся.

Забар неторопливо набил трубку, посмотрел на облака, ползущие к горизонту.

— Слушай, Забар, я тоже хочу по Луне походить! — Шандор мечтательно закрыл глаза.

— Остановимся возле Байконура, я тебя привяжу к ракете, и ты полетишь, мой мальчик. Вот только не знаю, как лепешки в тюбик из-под зубной пасты запихать? Все космические цыгане из них едят. Обычай такой, от предков остался! Если повезет, то и коня твоего пристроим. Как прилетишь на Луну, рукой помаши! Пусть Лэйла за тебя порадуется!

Довольный Шандор лег на ворох тряпья. Мечтая о предстоящем полете, он задремал. В кудрявой голове мальчугана гуляли диковинные сны. Они порождали кучу вопросов, которые предстояло задать старому, мудрому Забару.


Вороны



На пологом косогоре вдоль реки вытянулось село Алексеевка. Не имея понятия об архитектурной застройке, жители возводили избы там, где заблагорассудится. Некоторые дома располагались на отшибе, и в распутицу до них добирались на тракторе. Глубокий овраг разделял село на две части. По весне он заполнялся талыми водами, к середине лета пересыхал и напоминал гниющий шрам. Недалеко от него по самые окна врос в землю неказистый дом Лукерьи Бобылевой. Будучи женщиной в соку, она никак не могла устроить свою судьбу: выходить замуж за вечно пьяного смуглолицего тракториста Пафнутьева желания не возникало, а других, не обремененных брачными узами мужиков в округе не водилось, если не считать одноглазого придурковатого пастуха. Клеился он к ней, но безрезультатно. Да и чего, собственно, ожидал колхозный ковбой? Его стеклянный глаз видел только ту половину жизни, где наливали и давали в долг. Другое око не видело вовсе. К тому же пастух был неопрятен, и от него тянуло запущенностью.

— Ты не гляди, что я такой непрезентабельный, — хорохорился он. — Так грядку вспашу, мало не покажется!

Он сжимал в кармане мятых брюк кулак, наивно полагая, что Бобылева примет его за мужское достоинство. Кулачок был не ахти какой и вызывал у Лукерьи ехидный смех.

— Шел бы куда подальше, рукоблудник!

Однажды возле села остановился табор. Расставив кибитки по кругу, кочевой народ по ночам жег костры, а утром отправлял своих женщин на сомнительные заработки в близлежащие деревни. Шумная ватага чумазых ребятишек дни напролет шныряла по огородам и сельским закоулкам, наполняя до того спокойную жизнь гамом, суматохой и небезосновательной тревогой. С приездом цыган у селян начались проблемы: стали пропадать домашняя птица и урожай с огородов. Но это все оказалось ерундой в сравнении с таинственным исчезновением коровы агронома. Куда она подевалась, пастух ответить не мог и списал все на проделки залетных лиходеев. От потери рогатой кормилицы агроном озверел, прибежал к механизаторам и произнес короткую, пламенную речь:

— Сегодня у меня корову увели, завтра уведут у вас. А потом эти сволочи до наших баб доберутся!

Прикинув, что к чему, мужики устроили тракторную атаку на непрошеных гостей. Крики и пыль клубами поднимались к небу. Сминая гусеницами хлипкие, не приспособленные к боевым действиям кибитки, колхозники махом разворотили временное поселение, а его обитателей загнали в лес.

Узнав о пропаже буренки, Лукерья насторожилась. От греха подальше она перед сном сунула под подушку топор: мало ли какой напасти можно ожидать от сброда, напоминающего стаю ворон. Лукерью разбудил тихий стук в окно. «Мотылек бьется между рамами», — спросонья подумала она. Но с улицы послышались стоны. Лукерья приоткрыла дверь.

— Кто здесь? — крикнула она, сжимая топор.

К порогу, пошатываясь, подошел цыган в разодранной рубахе.

— Хозяюшка, помоги, ради бога! — процедил он сквозь зубы.

Лукерья впустила бедолагу в избу. Цыган оказался совсем не страшным, скорее наоборот — вызывал сочувствие. Женщина достала склянку с йодом и принялась обрабатывать ссадины. Кучерявый брюнет ойкал, закусывал губы. Будто не справившись с болью, он обнял хозяйку за талию и уткнулся головой в живот. Бобылева обмякла, прижала его к себе.

Утром соблазненная доярка не обнаружила ни цыгана, ни кошелька, оставленного на комоде. Вскоре Лукерья осознала всю прелесть своего незавидного положения. Надо было что-то делать. Боясь огласки, к сельскому фельдшеру она идти не решилась и пошла на хитрость: подпоив Пафнутьева, затащила его в кровать. От такого подарка тракторист отказаться не мог.

Надо отдать должное, Пафнутьев оказался достойным человеком: сыграл свадьбу и завязал глотку. В положенный срок Лукерья родила сынишку с огромными глазищами и волосенками вороного цвета. Чадо нарекли Никитой.

Окруженный теплом и лаской мальчишка рос, не испытывая ни в чем нужды. Вместе со сверстниками гонял по пыльной дороге мяч и лазил за яблоками в чужие сады, бегал на рыбалку и ходил в лес по ягоды. Чахлый с рождения, он избегал уличных драк и всякой работы по хозяйству. Кроме всего в его характере жила скрытность, приправленная изрядной долей лукавства. За ним стали замечать склонность к воровству. Все чаще односельчане жаловались на черномазого пафнутьевского отпрыска. «Весь в папашу пошел!» — думала Лукерья, скрыв от мужа страшную тайну.

За окнами скучала ночь. Изредка тишину нарушала ленивая перекличка собак. Алексеевка похрапывала, пускала слюни на подушку и смотрела сны. Не спал лишь тракторист Пафнутьев. Его терзали мысли: «Люди давно поднялись в небо и обшарили дно океана, но ни один человек не смог проползти как червь под землей. Я буду первым! — мечтал он. — Может, доберусь до центра земли, установлю там флаг Родины и присоединю подземные территории к России!» Фантазия тракториста не имела предела.

С утра он начал колдовать во дворе с железными бочками. Первым делом Пафнутьев сварил их между собой. Работа над подземоходом заняла целый месяц. В голове агрегата располагался двигатель от мотоцикла. К нему присоединялся редуктор с буром, позаимствованный у нефтяников. Две бочки были приспособлены под кабину. Последняя, четвертая, служила баком для горючего. Всю конструкцию спиралью опоясывала вращающаяся вместе с буром зубчатая лента из стали. Со стороны агрегат походил на огромное сверло, непонятно для чего воткнутое между грядок.

При скоплении сельчан чета Пафнутьевых залезла в подземохода.

— Сынок, — крикнул он из кабины, — мы с мамкой до овражка прокатимся. Встречай нас там!

Взревел мотор. Спираль вокруг корпуса пришла в движение. Любопытные зрители в страхе отпрянули. Агрегат медленно уходил под землю и вскоре совсем скрылся из виду.

— Вот, пацаны, скоро папка метро построит. Будем, как в Москве жить. — Никита свысока посмотрел на обалдевших сверстников.

Доносящийся из глубины гул наглядно подтверждал его слова. Больше чету Пафнутьевых не видали. Наверное, сбился компас, и землепроходцы заблудились в недрах планеты. Никита горевал недолго. Отсутствие родительского контроля подарило сироте полную свободу действий. Из-за хилого здоровья в армию его не взяли. Никита продал дом и перебрался в город.

Облепив ветки засохшего карагача, по утрам на всю округу кричало воронье. Шумные перебранки мешали спать, вытаскивали Никиту из кровати. Он подходил к окну и бросал в открытую форточку петарду. Пернатые ведьмы улетали, но просыпались жильцы дома. Проклиная соседа, они начинали готовиться к трудовому дню. Пафнутьев же забирался под одеяло и спокойно досматривал сны. Сколько бы это безобразие продолжалось — неизвестно, но произошло событие, перевернувшее все с ног на голову. Как-то ночью Никите стало не хватать воздуха. Будто заткнули ему глотку поролоном, зажали ноздри прищепкой и щедро окропили с головы до ног. Причину внезапного удушья объяснить без медицинского вмешательства сложно. Может, сердце сбилось с ритма, может, приступ астмы приключился, а может, что-то другое. Никита сбросил прилипшее к телу одеяло и кое-как поднялся с кровати. Он протянул к форточке руку, перед глазами все закружилось, ноги ослабли. Никита схватился за штору и упал, оторвав гардину; при падении ударился головой о чугунную гармошку батареи. Когда очнулся, он, ничего не понимая, потрогал шишку на лбу и нырнул в кровать. Утро началось странновато. Вместо раздражающего карканья, Никита услышал беседу двух ворон. К своему удивлению, он понимал, о чем идет речь!

— Вчера в мусорном баке нашла порванную золотую цепочку! Представляешь, как люди зажрались?! — хвасталась одна.

— Что есть, то есть! — ответила другая. — Я тут на пляж моталась. Сперла у одного ротозея наручные часы с камушками на циферблате. Бросила в загашник, пусть лежат до поры.

Никита подкрался к окну. Напрягая зрение, он хотел запомнить болтушек. Но вороны ничем не отличались от своих сородичей. Вцепившись в сук, они продолжали делиться новостями.

— На днях старая Прасковья со столика уличного кафе умыкнула кошелек. Прямо из-под носа хозяина. Мужик разорался, бросился ее ловить, да куда там. А в кошельке валюты на год беспечной жизни! Закинула она бумажник в гнездо, да только что с ним делать, не знает. Что для нас деньги — фантики, бумажки цветные.

— А где старуха проживает-то? Она, как с нашего тополя перелетела, так я ее больше и не встречала!

— Рядышком! Видишь березу? Там три гнезда, одно ее.

Благодаря птичьей болтовне, Никита нашел решение финансовых проблем. Он запомнил березу, на которую указала ворона, оделся и выскочил из дома. Народ стекался к автобусным остановкам. Не обращая на него внимания, Никита полез на дерево. Из гнезда с карканьем вылетела полусонная птица. С соседней березы она наблюдала за странным человеком. Никита ничего не нашел в ее гнезде и полез выше. Ствол становился тоньше, и возможность сорваться реальнее. Ожидающие автобуса граждане с интересом наблюдали за чудаком. Кто-то предлагал вызвать неотложку и отправить человека-обезьяну куда следует. Никита же тем временем добрался до нужного гнезда. Помимо кошелька он нашел в нем массивное золотое кольцо, старательно запрятанное в куче хлама. Ободранный, но счастливый, он слез с березы. Пересчитав дома изъятую наличность, Никита мысленно поблагодарил батарею, о которую шарахнулся лбом. С того дня он стал просыпаться раньше обычного. Открывал балконную дверь и вслушивался разговоры пернатых жуликов. Грабеж, за который не дают тюремный срок, позволил ему жить на широкую ногу. Вороны неоднократно нападали на него. Но что они могли противопоставить человеку? Так, поклевали, поцарапали слегка.

Чем ближе Никита знакомился с миром птиц, тем сильнее отдалялся от людей. Он считал себя царем ворон, если не сказать — богом. Как-то Никита вскарабкался на высокий старый тополь, на нем было столько гнезд, что работы предстояло на полдня. Тщательно изучая содержимое гнезд, Никита потрошил птичьи запасы. Обозленные его наглостью вороны бросились в атаку. Остервенело налетая на ворюгу, они впивались в его лицо когтями. Никита вместо того, чтобы спускаться, лез все выше и выше. Сук затрещал, и Пафнутьев рухнул на землю. Боль в спине выдавила из его глотки хрип, похожий на карканье. Он с трудом перевернулся на живот; из кустов выскочила кошка. Никита хотел отогнать ее, но вместо этого подпрыгнул на тонких лапках, взмахнул крыльями и взмыл в воздух. Стая ворон погналась за ним, узнав досаждавшего им человека. Однако старая Прасковья ласково взяла горемыку под свое крыло: вероятно, вспомнила что-то личное. Никита сделал круг над местом реинкарнации и вместе с покровительницей полетел по неотложным делам.


Старинная миньятюра  


«Наградил же бог фамилией!» — сокрушался Герман Оттович. Фамилия ему и впрямь досталась деликатная. С расстройства Пенис вздыхал и плевал с балкона на головы прохожим. Попадал, конечно, не всегда, но попадал и радостно потирал ладони. «Всё-таки славно, когда кому-то хуже, чем тебе!» — Удовлетворенный, он уходил в комнату, ложился на диван и в деталях вспоминал приятный момент.

Бабье лето вспыхнуло и сгорело за считанные дни. Погода испортилась. Дождем хоть и не пахло, но он накрапывал. Возможно, это был вовсе не дождь, а пролетевшие мимо цели плевки Германа Оттовича. По улице шныряла одичавшая старушка, раболепно заглядывала в лица прохожих и старалась лизнуть им руку. Прохожие шарахались и отмахивались от старушки ногами. Старушка обиженно скулила, норовила укусить обидчика. Если ей это удавалось, то она громко лаяла. У неё было шикарное сопрано. Пенис с умилением наблюдал за старушкой и капельку ей завидовал — он говорил дискантом.

Герман Оттович считал себя альтруистом, щедро раздавал на паперти заплесневелые сухарики и ликовал, слыша: «Спасибо за щедрость, барин! Чтоб тебя так дети перед смертью кормили!» Вот и сейчас он вздумал проявить благородство, больше похожее на глупость. «Удочерю старушку или даже женюсь на ней, — Герману Оттовичу казалось, что они дополнят друг друга. — Если что, она очень пожалеет! Убивать буду голыми руками, с помутневшим от ревности рассудком и опухшим от любви сердцем, как Отелло Дездемону». Отчего-то вспомнился последний визит в редакцию модного журнала — Пенис пописывал, но все чаще в стол.

Дело близилось к обеду. Редактор «Литературного коллапса» Венера Вагина достала бутерброды. Она уже впилась зубами в мякоть колбасы, когда дверь распахнулась.

— Здравствуйте! — поздоровался Пенис.

— А, господин Пенис! — поперхнулась Вагина и отложила бутерброд. — Никак, шедевр накропали? И опять, поди, на эсперанто? Ен ла мондон венис нова сенто?

— Я футурист и к эсперанто никакого отношения не имею.

Пенис, протянул листок. Словно перед отпеванием, в кабинете повисла тишина. Вагина прокашлялась.

— Винус дустус фон Сальерис, в гробус слегус Амадеус!

Переварив прочтенное, она сказала:

— Кажется, я догадываюсь, о чем вы написали. Но это же тарабарщина!

Пенису хотелось удавить редактора, но удавить изощренно — возвышенной лирикой.

— Это не все! Есть стихотворение о любви.

Герман Оттович положил перед литературным инквизитором новый текст.

— Венерус коитус и, бац — сифилитус!

Читать дальше Вагина не стала; ее губки возмущенно надулись. Одуревшая от сквернословия муха разбила окно и вылетела вон, поднимая взмахами могучих крыльев клубы пыли. Порывом ветра с булочной сорвало вывеску. Та с грохотом сбила с ног и придавила гражданина в замшевых ботинках.

— Чего вы хотите? — не обращая внимания на вопли с улицы, спросила Вагина: — Денег или признания?

— Зачем мне признание? Им сыт не будешь!

Вагина достала кошелек и извлекла из него все содержимое.

— Возьмите, Пенис. Талант за деньги не купишь, я откупаюсь!

Аппетит пропал, надкусанный бутерброд вызывал отвращение и тошноту. Редактор «Литературного коллапса» обхватила голову руками.

Дымка воспоминаний развеялась так же неожиданно, как и появилась.

— Эй, бабушка! — крикнул Пенис, свесившись через кованую оградку. — Иди домой! Домой, говорю, иди, стерва гулящая!

Старушка с радостью бы загрызла обидчика, но понимала утопичность мечты — тот слишком высоко забрался. Неожиданно двери парадной распахнулись. Жертва сама вышла на крыльцо.

— К ноге! — ласково приказала она и потрепала по голове одичавшую старушку.

От такой выходки та потеряла агрессию и облобызала сапоги мужа-удочерителя. Брачную ночь Герман Оттович решил не откладывать.

— Ну что, половинка моя, сольемся в единое целое?! — предложил он обалдевшей старушке.

Перевозбужденный Пенис кряхтел, сопел, покрывался потом. Старушка, наоборот, не подавала признаков жизни. Впервые за много лет в нее вошла стрела Амура, отчего бабка ощущала себя погибшей от счастья. Она лежала в позе изображенного великим Леонардо человека и размышляла о переменах в судьбе: «Судя по фамилии, прибалт или немец. Буду теперь баронессой! Прислугу заведу, педикюр сделаю…»

С утра старушку тошнило. «Залетела! Залетела, безмозглая дура!» — ругала она свою неосмотрительность. Беременность, к счастью, длилась недолго. К субботе бесцеремонно взятая замуж бабка раздулась, а в воскресенье лопнула. Взрывной волной Германа Оттовича сбросило с кровати и слегка контузило. Очнулся он от чьих-то рыданий. Из развороченного чрева супруги выглядывал махонький старичок с нержавеющими зубами. Он с рёвом наматывал на руку осклизлые кишки. «Неужто стал отцом? — удивился Пенис. — Назову-ка я сынишку Анусом. Пусть помучается с мое. Страдания закаляют!» Вслух же сказал:

— У тебя хорошие корни, мой мальчик: глубоко в историю войдут. Хрен выдернешь!

Мертвую старуху Пенис выволок из дома и бросил на заднем дворе. Через день после рождения Анус с печалью смотрел в окно. Хандрила и заливалась слезами осень, вороны и юркие синицы шустро клевали труп мамаши. «Жизнь — вещь бесполезная. Конец предрешен, смысла нет. Что делать? Жить себе в радость? А если и радости нет? Тогда, как в поговорке: хорошо, что у соседа корова сдохла. Еще лучше, если ее отравил ты!» — минорная думка щекотала извилины новорожденного старичка.

— О чем грустишь? — спросил его отец и тут же пожалел.

Отравленный мудростью сына, Пенис обмяк и испустил дух. Анус хотел похоронить его рядом с матерью, но папаша оказался неприподъемным. Пришлось сжечь его в камине. И на дровах экономия, и никаких внезапно объявившихся родственников. А те непременно объявятся, когда речь зайдет о дележе имущества.

Груз одиночества давил на психику, гнул к земле. Чтобы отвлечься, Анус взял из шкафа первую подвернувшуюся книжку. Ей оказался гоголевский «Нос». Полистав страницы, он бросил чтение и залез под одеяло. Сладкая дрема уже окуривала мозги, когда скрип стула вынудил открыть отяжелевшие веки. Закинув ногу на ногу, напротив кровати сидел Гоголь.

— Отчего вы, батенька, не женитесь? Женщины должны присутствовать в жизни. Они украшают ее, добавляют интригу. Без них жизнь теряет свою привлекательность!

Гоголь сдернул с Ануса одеяло, приспустил исподнее белье и резко дернул за детородный орган. Оторопевший Анус вскрикнул, схватился за причинное место — пусто! Осталась только маленькая дырочка, для справления нужды.

— Как же теперь в туалет ходить?

— А как барышни ходят? Привыкай, братец, привыкай! — Классик посмотрел на оторванное «хозяйство» Ануса. — Такой красавец — и без дела! Беги, шельмец, ублажай женщин!

«Шельмец» в мгновение ока скрылся за дверью.

— Даже не попрощался! — обиделся Анус.

— Это же пенис! Он только плеваться может! — Гоголь рассмеялся и исчез.

Настроение Ануса испортилось окончательно.

За окном темнело. На скамье у доходного дома кудахтали старухи. Сидевшая с краю бабка неожиданно вцепилась в лавку и протяжно застонала.

— Ой, девочки! — задыхалась она и загадочно кривила сморщенное лицо.

Подруги окружили ее, стали трясти за плечи.

— Сердце?

— Молодость… молодость вспоминаю! — прошептала старуха, дернулась и повалилась в траву.

Ампутированный орган Ануса воспользовался суматохой, выскочил из нее и скрылся во мраке. Везучая бабка самостоятельно поднялась. Пошатываясь, побрела к дому.

— Бог услышал меня, услышал... — срывалось с ее губ.

Следующей жертвой стала торговка пирожками. Не успела она склониться над лукошком с выпечкой, как что-то упругое и жаркое нырнуло под юбку. Баба замерла в согнутом положении. Охнула, стала водить бедрами, прогибаться в спине. Окружившие ее граждане сначала хихикали, но вскоре стали возмущаться:

— Когда торговать начнешь? Или так и будешь задницей крутить?

Баба окинула граждан безумным взглядом.

— У меня сдачи нет! Украли все...

Ей было не до работы.

Слухи о насильнике-невидимке приводили город в смятение; и были они — один ужаснее другого! Мужья не отходили от жен, а если и отпуская тех по делам, то заставляли надевать по трое панталон. Говорили, что прелюбодей не брезгует и сильным полом. Опасность поджидала всюду. Уличные сортиры закрылись, от кустов разило опасностью и скверной.

Неуловимый маньяк упивался безнаказанностью. Вдоволь наигравшись с горожанами, он решил замахнуться на английскую королеву. Душной ночью «шельмец» пересек границу и поплыл к Туманному Альбиону. От ледяной воды тело одинокого пловца сводило судорогой. Наконец, боль стала невыносимой. Крепко сжимая оторванное Гоголем «хозяйство», Анус подскочил на кровати. «Приснилось! — облегченно выдохнул он и определился: — Женюсь!»

Женские имена каруселью вертелись в голове Ануса, но ни с одной из дам он не был знаком. Убиваться авантюрист не стал и женился на собственном кулаке. Так даже надежнее: своя рука — владыка.

Анус обожал жену; она заменила ему и отца, и мать, и всех друзей, которых у него не было. Дни и ночи напролет он ублажал ее; забывал поесть и попить. Его и без того дряхлый организм чах на глазах. Как-то Анус заметил, что супруга во время любовных утех кокетничает с тучным молчаливым незнакомцем.

— Ах ты, лярва! Я ей пальчики целую… — побледнел он от ярости.

Его тень беззвучно хохотала и растекалась по стенам и потолку бесформенной кляксой. Анус Пенис сорвал со стены ятаган и рубанул жену. Та с глухим стуком шлепнулась на ковер, свела в судороге пальцы. «Доигралась, гадина?!» — злорадствовал ревнивец. Он не испытывал ни боли, ни сожаления, ни покаяния. Запах крови пьянил и кружил его голову. Вертелись и теряли очертания книжные шкафы, картины, лепнина на потолке. Качнулся и выскочил из-под ног пол. Гримаса смерти застыла на перекошенных губах Ануса. Казалось, они все еще костерят непутевую жену.

Надвигалась зима. Днем с охладевшего неба Великий Плотник снимал узорчатую стружку, ночами хулиганил морозец. Пытаясь согреться, по безлюдному парку металась одинокая душевнобольная кисть. Она поджимала скрюченные от холода пальцы, скребла по асфальту ногтями и бросалась на прохожих. Глупышка наивно полагала, что ее сунут в карман или за пазуху. Прохожие яростно отбивались от нее ногами. Кисть обижалась и норовила ударить их или задушить. Недовольство ее росло. Наконец, оно достигло апогея. Заметив горбуна в ржавых замшевых ботинках, конечность подпрыгнула из последних сил и сложилась в фигу.

— Нехорошо кукиш порядочным людям показывать!

От такого замечания кисть замертво рухнула в серебристую траву. Горбун пнул ее в кусты и пошел дальше.




Душ


I


В стороне от ослепленных светом реклам и оглохших от шума метро городов, встречаются места, где время замерло. На первый взгляд кажется, будто бы прогресс туда забыл дорогу, бытие течет вялой рекой, в которой нет водоворотов, а тихие омуты с чертями давно затянуло ряской. Однако если прислушаться к разговорам на скамейках, то с удивлением узнаешь дикие истории о многочисленных трупах на дне живописного озера, об убийствах на сонных улочках или загадочной смерти в доме напротив. Однако, не будем спешить и начнем по порядку. Итак…

Елизавета Ивановна Лейка при росте метр с кепкой тянула килограммов на сто или даже чуть больше. Чтобы казаться выше, она делала начесы и цементировала их косметическим лаком. Если бы на нее упал кирпич, то существенного вреда он бы не причинил — подушка безопасности была надежной.

— Уф, уф… — голубкой ворковала она, подставляя налетевшему ветру рыхлое лицо.

Вавилонская башня на голове плавно покачивалась. Для оригинальности башню можно было бы украсить бантом, но Лейка и так выглядела бесподобно. Мало кто из горожан мог пройти мимо, не оценив ее по достоинству. Бесформенной картофелиной она перекатывалась по тротуару, и тот жалобно потрескивал. Потрескивал тихо, так, что никто не слышал. О его страданиях можно было догадаться, видя изломанные молнии, бегущие из-под ног Елизаветы Ивановны в разные стороны. При ее появлении голуби прекращали ворковать, бродячие псы поджимали хвосты и уступали дорогу. Ничему не удивлялись только витрины магазинов, в которые она частенько наведывалась. Надраенными до блеска витринами они пожирали ее, отражая в своей прозрачной утробе.

Магазины Лейка посещала с таким же любопытством, с каким культурные люди ходят по музеям. Она подолгу стояла у прилавков, что-то высматривала, удивлялась. Иногда доставала пухлый кошель и с некоторым сожалением расставалась с деньгами. Спрятав покупку в сумочку, Лейка теряла потребительский аппетит.

Елизавета Ивановна в свои тридцать с хвостиком лет не имела никакой профессии и жила за счет мужа, председателя городского общества инвалидов. Тонкий, гибкий во всех отношениях Анатолий Лукич славился дипломатичностью, политкорректностью и еще бес его знает какими положительными характеристиками. Это был вполне здоровый мужчина, если не брать во внимание отсутствие одной ноги. Инвалидность не являлась следствием какой-то трагедии, — он таким родился. Что поделать, природа иногда дает сбои, выпуская на свет божий некондиционную продукцию. Муж Лейки не страдал от врожденной убогости. У него имелся замечательный протез, беззаботно поскрипывающий при ходьбе.

Лукичу неизменно уступали место в общественном транспорте и всюду пропускали без очереди. Все, благодаря неполноценности. Председатель боготворил деревянную ногу не меньше, чем жену. На ночь он отстегивал ее, гладил и прятал под кровать. Затем плющом обвивал Елизавету Ивановну.

— Мышка моя, — с придыханием бормотал он, — ты у меня самая красивая! Был бы я царем, я бы тебя на монетах увековечил или на марках почтовых выпустил! Был бы богомазом — на иконах запечатлел…

Лукич не был ни тем, ни другим. Перед сном он с жаром дарил Елизавете Ивановне порцию золотых слов. На этом его супружеский долг заканчивался. Лукич отворачивался и сладко засыпал. По данной причине детей в семье не водилось. Оно, может, и к лучшему: ни соплей, ни визга, ни других проблем. Товарищ Лейка чувствовал себя великолепно и для всех служил эталоном образцово-показательного человека. Вот только пуританские отношения не устраивали его супругу. Обделенная лаской женщина провожала мужа на работу и набирала номер домоуправления.

— Здравствуйте! У меня унитаз засорился!

Работники ЖЭУ догадывались о проблемах Елизаветы Ивановны и с пониманием относились к ней. На вызов приходил один и тот же, исполняющий роль мужа на час, небритый гражданин. Он бросал вантуз в прихожей, скидывал штиблеты и обнимал разомлевшую в предвкушении ласки женщину.

— Соскучилась, голуба моя? — одеколоном дышал сантехник.

— Истосковалась… — Лейка тащила его в спальню.

«Прочистив унитаз», награжденный за труды бутылкой водки слесарь уходил. Елизавета Ивановна запирала дверь и принимала ванну. Она смывала грехи, а потом долго сидела в горячей воде — вспоминала до мелочей все, что происходило в кровати. Однажды на вызов явился незнакомый мужик.

— А где тот, который до вас приходил?

— Заболел! — словно по живому резанул сантехник. — Ну, что тут у вас стряслось?

Он проверил смывной бачок. Все работало исправно.

— Дергаете по пустякам, а у меня еще пять вызовов!

Елизавета Ивановна пришла в бешенство, сочла себя обманутой самым гнусным образом, осмеянной и униженной. Она заб-ралась в ванну и так крутанула барашек крана, что сорвала резьбу.

Анатолию Лукичу пришлось покупать новый смеситель и собственноручно его устанавливать. Насвистывая под нос незатейли-вый мотивчик, председатель общества инвалидов вернулся с работы, поставил в угол трость и повертелся перед зеркалом.

— Лиза, Лизонька! — привычно крикнул он из прихожей.

Ему никто не ответил. «Странно, неужели в магазин ушла?» — он заглянул в комнату. Халат жены небрежно валялся на диване, из ванной доносился шум воды. «Ага, вот ты где!» — Лукич на цыпочках подкрался и потянул дверь на себя.

— Плаваешь, рыбонька моя?

Посиневшее лицо «рыбоньки» искажала гримаса ужаса; пальцы вцепились в душевой шланг, обмотанный вокруг шеи. Лукич оторопел. Не зная, чем помочь жене, он выскочил в подъезд и начал барабанить во все двери.

История загадочной смерти Елизаветы Ивановны вызвала интерес не только у правоохранительных органов, но и у соседей, хорошо знавших семью председателя. Никаких следов пребывания в квартире посторонних лиц не обнаружили, и подозрения пали на супруга убиенной. Лукич впал в уныние и был абсолютно разбит. Сидя возле гроба, он глотал слезы, не реагируя на происходящее вокруг. Вдовец не задумывался над тем, что надо готовиться к похоронам, заказывать поминки и выполнить еще кучу необходимых дел. Все эти заботы взвалило на себя возглавляемое им общество. Поглаживая остывшие кисти жены, Лукич пребывал в полной прострации. Единственное, что можно было от него услышать:

— Лизонька, а как же я?

Лукич всхлипывал и безотрывно глядел на покойную супругу. Будто чувствуя состояние мужа, она приоткрыла один глаз, игриво улыбнулась и тут же вернула лицу безучастное выражение. Председатель городского общества инвалидов едва сдержался, чтобы не вскрикнуть; отшатнулся, глянул на стоящих вокруг людей — все были торжественно печальны, и ничего особенного в их поведении не наблюдалось. «Померещилось!» — Лукич промокнул платочком глаза. Плаксиво завыли трубы. В унисон им минорным звоном рассыпались медные тарелки. Траурная процессия направилась к катафалку. Возглавляла ее соседка, посыпающая дорогу цветами.

Лукич плохо помнил, как прошли похороны. Очнулся он дома за столом. Из рамки, опоясанной черной лентой, на него смотрела покойная супруга. Невыносимая тоска щемила душу, не выпускала ее из цепких объятий. До самой ночи Лукич просидел возле фотографии. Огарок пустил дымок и с треском погас. Сумрак размазал образ ненаглядной Елизаветы Ивановны. Лукич завалился на кровать и сразу провалился в глубокую, темную яму. Его разбудил настырный стук в дверь. Подволакивая деревянную ногу, вдовец захромал в прихожую.

— Анатолий Лукич, может быть, по дому что сделать? — сочувственно поинтересовалась соседка, в руках она теребила листок бумаги. — Вот, повестка вам пришла!

Женщина протянула бланк. Лукич глянул на исписанное корявым почерком уведомление и запихнул его в карман. Одиночество угнетало. Выхолощенный им, он вернулся в комнату.

— Лиза, Лиза! Милая моя, ненаглядная девочка!

Слезы покатились по щекам председателя общества инвалидов.


II


Следователь прокуратуры Лаврентьев, активный, слегка взвинченный человек, задавал не имеющие отношения к смерти супруги Анатолия Лукича вопросы. Повторял их, то в одной, то в другой последовательности. Лукич отвечал не думая — жизнь без Лизы утратила для него интерес.

— Распишитесь, вот здесь. Нет, не здесь, а под фразой: «С моих слов записано верно». Все, можете быть свободны, пока.

Лукич лежал на кровати с закрытыми глазами. Незаметно он погрузился в дрему, очнулся же оттого, что кто-то гладил его по руке. Лукич открыл глаза и вздрогнул. Перед ним сидела супруга. Виновато улыбаясь, она теребила пальцами поясок на платье.

— Прости, Толя! Это была глупая шутка. Я хотела проверить, насколько сильно ты меня любишь. Не сердись, умоляю тебя! — сказала она и прильнула к его груди. — Обними меня, дорогой!

Лукич, не веря в чудо, прикоснулся к жене. Провел рукой по ее начесанным волосам и облегченно вздохнул. Сердце радостно заколотилось. «Господи, как хорошо, что это был розыгрыш! Пусть страшный, пусть глупый, но розыгрыш!» Он обнял Лизу и принялся целовать.

— Прими душ! — попросила она. — Я так соскучилась по ласковым словам! В гробу ужасно одиноко, и лежать неудобно!

Лукич скинул одежду и отстегнул протез. На одной ноге он запрыгал в ванную. Упругие струи воды приятно пощипывали тело, возвращали бодрость. Председатель общества инвалидов намылился и собрался ополоснуться, но не тут-то было! Душевая лейка выскользнула из рук, удавкой сдавив его горло. Лукич сопротивлялся, но силенок не хватало. В пылу борьбы он видел, как вошла жена. Начес на ее голове съехал набок, из-под слипшихся ресниц смотрели мертвые глаза. Вздувшееся, безобразное тело покрывали струпья. Елизавета Ивановна протянула к Лукичу руки с отросшими грязными ногтями.

— Мойся скорее, я жду тебя!


III


Озерная гладь нежилась под навесью тумана. Следователь Лаврентьев глядел на застывший поплавок. «От чего оттолкнуться, за какую ниточку потянуть, чтобы распутать два странных убийства в одной квартире? Опрошены соседи, сняты отпечатки пальцев и проверены владельцы телефонов, которым убиенные звонили — никаких зацепок! Надо бы еще разок туда сходить, все досконально осмотреть. Не может быть, чтобы не осталось никаких улик!» Поплавок скрылся под водой. Лаврентьев дернул удилище, бросил в садок маленького окунька и смотал удочки.

Дома следователь долго рылся в письменном столе. «Хорошо, ключ от злосчастной квартиры не оставил в сейфе, а то пришлось бы тащиться в прокуратуру, объяснять, что тебе там понадобилось». — Он запер дверь и отправился на место преступления.

Осиротевшее жилище встретило следователя скрипом половиц. Слой пыли на журнальном столике уверял, что в квартире давно не прибирали. Лаврентьев рыскал, как пес, искал ниточку, за которую можно было бы потянуть и распутать таинственный клубок. Он обшарил все углы, но ничего интересного не обнаружил. Портрет покойной Елизаветы Ивановны внимательно наблюдал за его действиями. Напоследок следователь решил осмотреть санузел.

Чугунная ванна с пожелтевшей, местами отколовшейся эмалью выглядела нищенски по сравнению с новым блестящим смесителем. Некстати моргнула и погасла лампочка. Лаврентьев чиркнул спичкой. Та угрожающе зашипела и вспыхнула. На дне ванны петлей свернулся душевой шланг. Следователь наклонился и взял его.

— Д-у-ушно… Открой кран! — жалобно булькнула лейка.

Лаврентьев с ужасом отшвырнул ее от себя и рванул из квартиры. Прыгая через ступеньки, он выскочил во двор.

Старенький врач направил в глаза следователя луч фонарика и сокрушенно покачал головой.

— Сделайте ему укольчик! Никогда не думал, что в милиции сумасшедшие работают, — обратился он к медсестре.

Крепко спутанный по рукам и ногам Лаврентьев извивался на кушетке. Как заезженная пластинка, он повторял:

— Душно, откройте кран! Душно…


VI


Сантехник Криворучко сидел на скамеечке около родного ЖЭУ и вдыхал аромат давно нестиранных носков. К счастью, собственные запахи не вызывают такого отвращения, как чужие, иначе бы слесарь задохнулся. Тупо глядя на сандалеты, Криворучко мечтал раздобыть немного денег и подлечиться.

— Василич, заканчивай посиделки! — Марья Ильинична, начальник ЖЭУ, обмахивала себя газетой. — Держи ключи от хаты своей бывшей пассии. Сходи, посмотри, что там стряслось? Соседей затопило, жалуются!

Криворучко схватился за голову. Опасаясь, что она расколется, он нехотя поднялся. Перед глазами кружились черные хлопья. Они расплывались, исчезали и появлялись снова.

— Опять с бодуна? Ну-ка, дыхни! — Марья Ильинична шумно втянула воздух угреватыми ноздрями.

Ядреный запах носков пропитал воздух и заглушал все остальные. Женщина непонимающе посмотрела на слесаря.

— Ты что пил?

— А-а-а!!! — обреченно махнул рукой Криворучко.

Сумка с инструментами повисла на плече, сантехник протянул трясущуюся руку.

— Давай ключи от квартиры, где трупы лежат!

— Осторожнее будь, шутник! Люди болтают: маньяк орудует! Не хватало еще на твои похороны деньги собирать. У меня кредит не погашен, каждая копейка на счету! — Марья Ильинична перекрестила удаляющегося сантехника.

Криворучко в задумчивости остановился перед хорошо знакомой квартирой и вставил ключ в замочную скважину. «Будь ты неладна!» — чертыхнулся он, обращаясь неизвестно к кому.

Дверь без скрипа отворилась и пригласила слесаря войти в темную прихожую. Криворучко включил свет в ванной. Кафельный пол заливала вода. Мочить ноги желания не было, слесарь разулся и стянул носки. Микроскопический свищ на трубе фонтанировал еле заметным веером. Криворучко уже хотел удалиться за сварщиком, как его внимание привлек смеситель, небрежно свисавший с ванны. «Вот она, панацея от похмелья!» — сантехник вытащил гаечный ключ и с потрясающей скоростью отвернул приглянувшуюся штуковину. Осталось на ее место прикрутить старенький смеситель, завалявшийся в каморке, а этот обменять на водку.

Криворучко шел и рассматривал неожиданную добычу. В приподнятом настроении он запихал указательный палец в отверстие крана и тут же пожалел — палец засосало с дьявольской силой. Слесарь остановился и попытался освободиться от капкана. Душевая лейка стала возмущенно шипеть. Намотанный на руку шланг сдавил запястье, да так сильно, что Криворучко вскрикнул.

— Товарищи, караул! Рабочему человеку конечности ломают!

Вокруг собралась толпа зевак.

— Белая горячка! — старичок с лицом алкоголика поправил на голове панаму и поспешил к телефонной будке.

Участь Криворучко выглядела уныло и он побежал. Гигантские прыжки удаляли его от смеющихся горожан. Пробегая мимо канавы с омерзительными испарениями, он почувствовал, что шланг ослаб. Палец с глухим хлопком выскочил из отверстия. Криворучко с ненавистью швырнул смеситель в жижу.

— Живой? — Марья Ильинична грызла семечки, поглядывая на слесаря. — Ничего потустороннего не наблюдал?

Криворучко хотел рассказать о нападении смесителя, но промолчал: не дай боже, припишут кражу и сумасбродство.

— Живой, матушка пресвятая богородица! Фу ты черт! У тебя опохмелиться нечем? Дурно мне!

— Совсем спиваешься! — фыркнула Марья Ильинична, одернула прилипшее к потным ляжкам платье. — Айда, подлечу!

На этом можно было бы поставить точку, если бы не дальнейшие, полные трагизма события, произошедшие с Лаврентьевым. Продержав в психиатрическом диспансере почти год, его отпустили. Бывший следователь быстро подыскал занятие по душе. Сутки напролет он слонялся по городу, высматривал одинокую женщину и бочком приближался к ней.

— Душно мне! — таинственно говорил Лаврентьев, указывая глазами куда-то ниже пояса. — Открой кран!

Удовлетворенный видом растерявшейся дамы, он был счастлив в своем безумии. Однажды Лаврентьев подкрался к довольно полной гражданке и узнал в ней усопшую Лейку, чей портрет видел в странной квартире. Ужас овладел бывшим следователем. Лаврентьев сдавил голову руками и бросился наутек. Он не соображал, куда несут его ноги. Шаткий мостик, по которому сумасшедший бежал, раскачался. Лаврентьев не удержал равновесия. Перила с треском сломались и опрокинули его в зловонную жижу. Предвкушая забаву, та радостно хлюпнула.

Несчастный звал на помощь, однако поблизости никого не оказалось. Чем активнее он барахтался, тем быстрее кончались силы. Быть может, Лаврентьев бы и спасся, но нечто холодное и гибкое обвило его шею. В ушах зазвенело, язык распух и не помещался во рту. Лаврентьев прекратил сопротивление. Его нашли случайно, очищая сточную канаву. Шею разложившегося трупа обматывал никелированный шланг смесителя. Уголовное дело по факту убийства закрыли, списав все на суицид.

Работник прокуратуры вытащил из сейфа смертоносную улику, та торжественно сверкнула в лучах электрической лампы.

— Почти новый, послужит еще! Мой-то давно менять пора!

Смеситель перекочевал в его портфель.


\


Клиника


I


Сергей Геннадьевич Басаргин, мужчина глянцевой наружности, в коллективе театра имел неплохую репутацию. Не сказать, чтобы он был ангел: как всякий порядочный россиянин, Басаргин любил залить за воротник. Но пил не очень часто, игнорируя мелкие поводы и выходные дни. Зато, когда вожжа попадала под хвост, он срывался в крутое пике и мог гульнуть недели две. Впрочем, это нисколько не отражалось на его положении. Как-то после запоя он решил вступить в партию. Басаргин заперся в гримерной, заполнил анкету, а потом ее перечитал:

«Батюшка мой родился в семье известного государственного деятеля. Детство и юность провел в Англии, где дед исполнял обязанности российского посла. Возвратившись на родину, поступил в чине поручика на службу в гвардию. По собственному желанию перевелся на Кавказ для боевых действий против горцев. Вскоре отличился при штурме и был награжден. Участвовал в боях на реке Алазани.

Матушка родилась в 1830 году, но рано лишилась родителей и воспитывалась дядей. Она получила блестящее образование, включавшее не только языки, изящную словесность, музыку и танцы, но и основательное знакомство с историей, географией, литературой. Больше всего мама обожала заниматься математикой. Кроме того, интересовалась политикой, философией, экономикой… — Господи, что за околесицу я написал? Какие государственные деятели, дворяне?! В своем ли я уме?» — Басаргин поднялся, желая утолить жажду. Мельком глянул на календарь и пришел в замешательство — на нем витиеватыми цифрами значился 1899 год!

Из-за окон доносились несвойственные современному городу звуки. Сергей Геннадьевич одернул штору. По улице разъезжали конные экипажи. Внешним видом поражал народ: мужчины — в костюмах английского покроя, женщины — в платьях с завышенной талией… Шляпки, рафинированная элегантность серебряного века. «Кино, наверное, снимают историческое. Декорации — на загляденье!» — восхитился Басаргин и поспешил на театральное крыльцо. Вдоль украшенного скульптурной группой театрального фасада крутились торговцы-разносчики с лотками.

— «Вестник Европы», покупайте «Вестник Европы»! — зазывал прохожих мальчишка с сумкой наперевес.

Ни камер, ни режиссера, говорящего о съемках — ничего! «Что за дьявол?» — недоумевал Басаргин и решил выяснить, в чем дело. Не успел он сделать и пару шагов, как лошадиный храп плетью резанул по ушам. Сильный удар свалил кандидата в партию на мостовую. Неожиданно шум и крики стихли, наступила ночь.

— Видите, друзья, сколько интересного способен рассказать обыкновенный алкоголик, подобранный на улице! — Профессор Ребиндер отцепил присоски с головы обездвиженного человека. — Погружение разума в канувшую эпоху прошло успешно.

— Яков Петрович, а вернуть товарища к нормальной жизни можно? — Ассистент приподнял пальцем веко театрального актера, ставшего жертвой любви к горячительным напиткам.

— Можно, но на это потребуется много времени и очень дорогие препараты. Проще сделать эвтаназию! — Ребиндер задумчиво посмотрел на подопытного. — Знаете что, давайте оттяпаем ему голову и присоединим ее к системе искусственного жизнеобеспечения. Очень интересно понаблюдать, как она поведет себя без тела. Но это завтра, а сейчас мне надо домой — рыбок покормить!


II


Желания человека бывают так высоки, что в попытке достичь их многие свернули себе шею. Никодим Рюмин боготворил группу ZZ TOP. Ублажая каприз души, он игнорировал заповедь: «Не сотвори себе кумира» и стремился во всем походить на заокеанских богов. Первым делом он отпустил бороду, холил и лелеял ее, ежедневно вычесывая тополиный пух и всякую гадость, занесенную ветром. Бородка была действительно уникальна — не очень густая, скорее жиденькая, но весьма длинная. Поговаривали, будто Рюмин использовал какие-то мази для ее роста.

Гуляя по улице, он привлекал взгляды прохожих неординарной внешностью. Ребятня считала Никодима джином, выскочившим из бутылки портвейна. Старушки, завидев его, сторонились. Девицы, наоборот, проявляли повышенное внимание. Они дергали из бороды волосок и произносили волшебное: «Трах-тарарах!», мечтая о восстановлении целомудрия. Иностранная делегация, прибывшая в город с дружественным визитом, приняла Никодима за монаха-отшельника и сфотографировалась с ним.

Работал поклонник рок-музыки в банно-прачечном комплексе оператором котельного оборудования. Довольствуясь сравнительно небольшой зарплатой, он грезил о мотоцикле известной марки «Harley Davidson». Никодим откладывал деньги и стал прагматиком, или просто жлобом. Он скрупулезно пересчитывал сдачу и петушком наскакивал на продавщиц с претензиями. Вследствие этого, обслуживать его не спешили. Стоя у прилавка, он терпеливо ждал — когда его вновь обсчитают и… — закатывал скандал.

Под Новый год Рюмин плюнул на выходные дни и трудился в поте лица: экстравагантный Дед Мороз с черной бородой обслуживал утренники и банкеты. По вечерам, пересчитав дневной заработок, Никодим видел себя в кожаной жилетке, очках «каплях», с развивающейся на ветру волосатой красотой. Его мотоцикл летит по улицам города. Захлебываясь от восторга, за ним гонятся дворовые псы. Умирая от зависти, они пытаются тяпнуть Рюмина за ногу. Но куда там…

Весной солнце так припекло голову Никодима, что он приобрел на автомобильном рынке старенький «Восход» — на «Harley» денег не хватило. Сутки напролет Рюмин возился с мотоциклетом: перебирал движок, до блеска полировал никелированные выхлопные трубы и замысловато выгнутый руль. Надо отдать должное — «Восход» засиял! Выразительно урча, подобие «Harley Davidson» рвалось в дорогу.

Страна отмечала праздник труда и ликовала в пьяной эйфории. Воздушные шарики уносились в небо, пролетариат горланил песни и бил друг другу морды, а во дворе банно-прачечного комплекса, игнорируя всеобщее веселье, появился человек в черном. Его борода не оставляла сомнений, что это участник легендарной группы ZZ TОР. Он выкатил из сарая железного коня. Рявкнул движок, колеса с истошным визгом оставили на асфальте след жженой резины. Многие горожане стали очевидцами потрясающего шоу: по улице мчался обезумевший мотоциклист. За ним, задыхаясь от погони, — свора облезлых собак.

Минута славы длилась недолго — на повороте бороду седока замотало в колесо, голову дернуло так, что очки, сверкая тонированными стеклами, слетели. В стремлении их поймать, железный конь завалился на бок. Полсотни метров он волок седока по асфальту. Наконец мотор чихнул на прощание и заглох, приглашая зевак полюбоваться потрясающим зрелищем. Очевидцы трагедии отогнали дворняг и хотели оттащить Никодима с проезжей части, но запутавшаяся в спицах борода крепко удерживала его. Эскулапы из скорой не церемонились: взяли да и оттяпали волосатую гордость. После экзекуции Никодим выглядел боярином, побывавшим на приеме у Петра I. Переломанного, без надежды на восстановление, его загрузили в машину и доставили на операционный стол.

Традиционная медицина оказалась бессильна — шейные позвонки раскрошились. С конечностями дела обстояли не лучше. Ничего другого не оставалось, как отправить безнадежного пациента в экспериментальную секретную клинику, где фокусы врачей не имели предела.


III


Никодим открыл глаза. Стерильный до безобразия окружающий мир благоухал лекарствами. Похожая на бациллу медсестра светилась от счастья и всплескивала руками.

— Батюшки, очнулся! Крепкий, доходяга!

Она выскочила из палаты и тут же явилась с бородатым старикашкой. Тот, не скрывая любопытства, коснулся лба Рюмина.

— Тридцать семь с половиной, не меньше! — на ощупь определил доктор. — Ничего страшного. Главное, что в себя пришел! О вас, молодой человек, весь ученый мир говорит!

Никодим понял, что прославился. Хотелось пожать врачу руку, но сделать это было нечем. От беспомощности или от сострадания к себе он застонал. Профессор со скрипом разогнулся.

— Вот, Караваева, присобачим ему руки, ноги и получится киборг. Я заказал в Германии механические протезы. От настоящих конечностей не отличишь! Глядишь, еще и женится.

— Да кто ж за него выйдет, за конструктор этот? — Караваева ехидно усмехнулась.

— Да хотя бы и ты, ради эксперимента! А уж клиника возьмет вас на полное содержание. — Доктор раздел медсестру глазами и представил брачную ночь.

— За что вы мне жизнь сломать хотите, Яков Петрович?

Крупными горошинами по щекам медсестры покатились слезы.

— Глупая, не понимаешь своего счастья! — успокаивал ее врач. — Вон Глафира Макакина с головой живет и рада до смерти. Погладит ее, послушает умные речи и — пошла налево. А сколько денег государство выделяет на ее содержание! — Яков Петрович Ребиндер сунул руки в карманы и ударился в словоблудие: — На фоне толпы отдельно взятая личность незаметна, как песчинка на склоне бархана. С таким мужем, радость моя, самая пестрая толпа на вашем фоне будет смотреться бледно, ажурно выражаясь — кучкой экскрементов.

Караваева в душе надеялась на чудо, верила: доктор войдет в ее положение и скажет: «Ну ладно, ладно... Пошутил я! Найдем другую кандидатуру на роль невесты». Но доктор молчал.

— Так то — голова! Она совершенно безобидная. Кулаков у нее нет, в морду треснуть нечем. Стоит себе на тумбочке, как радио, по ночам не домогается! А мне с этим-то спать придется! — всхлипывая, Караваева прокляла свою незавидную участь.

— Переспишь разок, ради диссертации. Потом мы его оскопим!

Приговор лишил сознания воскресшего Никодима.

Жужжа многочисленными моторчиками, Рюмин сдавил стакан. Тот лопнул, превратившись в осколки. Врач сморщился.

— Аккуратнее, аккуратнее! Не стоит применять максимальное напряжение. Ты этаким образом жене груди отдавишь. Нежнее надо, нежнее. — Яков Петрович подал новый стакан. — Давай-ка еще разок! Караваева уже сгорает от нетерпения, но немного боится. И я ее понимаю!

В больнице Рюмина звали терминатором. Он ходил приседая и амортизируя. При появлении чуда прогресса, совмещающего в себе живой организм и последние разработки секретных ведомств, медперсонал шарахался в стороны. Вокруг Никодима крутились журналисты из всевозможных изданий. Телевизионные новости начинались с доклада о его здоровье и приобретенных за прошедшие сутки навыках. Как-то в палату терминатора вошел министр обороны и расстегнул кобуру.

— Скажите, а вы ногой можете пистолет держать?

Никодим выхватил ступней оружие и направил его на министра. Генерал отшатнулся, но быстро взял себя в руки. Он ликовал от восхищения, хлопал в ладоши, как дитя, впервые увидавшее заводную игрушку.

— Вы — виртуоз! Идеальный солдат! — Министр прикрепил на пижаму Рюмина орден «За небывалые возможности». — На такое способны лишь былинные герои!

Слава, пришедшая необычным путем, вызывала раздражение. Всем видом показывая радужное настроение, Рюмин ощущал себя совершенно по-другому. Тренируясь в управлении механическими конечностями, он все больше осознавал никчемность такой жизни. Стоит ли ради чужой диссертации переспать с Караваевой, стать кастратом и пребывать до конца дней своих в образе подопытного кролика?!

— Просыпайся лежебока, пора упражняться! — Яков Петрович искал взглядом предметы, с которыми предстояло заниматься. — А где же…

Договорить он не успел. Телескопическая конечность Рюмина схватила доктора за горло. Оторванная, с выпученными глазами голова полетела в угол, фонтан крови забрызгал потолок. Судорожно дергаясь, Ребиндер повалился на пол. Секунд тридцать он цеплялся пальцами за паркет, словно хотел отползти подальше.

Рюмин по достоинству оценил творение своих рук. Запрыгнув на подоконник, он выдавил стекло спиной и полетел вниз.


IV


Глафира Макакина вразвалочку подошла к палате. Опустив на пол ведро с дистиллированной водой, обмакнула в него белоснежную марлю. Жуткая картина произошедшей трагедии заставила ее действовать молниеносно. Сунув голову Ребиндера под халат, она выскочила в коридор и прошмыгнула в подсобку, выделенную для ее проживания. С тумбочки на запыхавшуюся Макакину взирала голова бывшего театрального деятеля.

— Все, Басаргин! Отговорила роща золотая!

Глафира отключила подачу искусственного жизнеобеспечения и выдернула из специальной подставки башку мужа. Не теряя времени, пристроила на его место черепок профессора. Забулькала кровь, наполнила вены и капилляры. Светлые мозги Якова Петровича вернулись к жизни. Сладко зевнув, доктор сморщил восковый лоб и стал удивленно моргать: «Где я?»

— У меня, профессор! — ответила на его немой вопрос Макакина — Будете гениальные мысли нашептывать. Хватит мне полы драить и горшки с дерьмом таскать! В противном случае… — Она раскрыла пакет, в котором лежала голова Басаргина. — А чтоб не вздумали шуметь и безобразничать, я вам кислород перекрою!

Ребиндер плюнул в обнаглевшую санитарку, но вышло неудачно. Слюна вязким ручейком скатилась по профессорской бородке.

— Ой, пустили нюни, как дитя малое! — Санитарка носовым платком утерла ему лицо. — Все, побежала. Время не ждет!

По пути Макакина колошматила пакетом об стену и довела Басаргина до неузнаваемости. В палате она бросила изуродованную голову мужа в угол, повалилась на пол и заголосила:

— Господи, да что же это на белом свете деется!

Послышались торопливые шаги, дверь в палату распахнулась. Караваева бросилась поднимать барахтающуюся в кровавой луже санитарку. Та закатывала глаза, вырывалась и снова падала, размазывая по полу следы произошедшей трагедии.

Подобной драмы в клинике не разыгрывалось отродясь. Мало того, что многообещающий пациент кончил жизнь самоубийством, так он еще угробил ведущего специалиста. Пресса во всей красе расписала смерть Ребиндера, смаковала и додумывала то, чего не было и в помине. Ходил слух, будто бы оторванная голова профессора умоляла замуровать ее в кремлевской стене.

Макакина ущипнула Ребиндера за щеку и вывела из дремы.

— Давай, Гиппократ, делись заветными тайнами! Хочу стать ведущим специалистом в области медицины! В качестве поощрения — будешь любоваться обнаженным телом. — Она распахнула халат, под которым притаились две дыни с огромными сосками. — В наказание — подзатыльники и черная повязка на глаза!

Профессор, вернее то, что от него осталось, молча выслушал предложенные условия. Его ресницы дрогнули и опустились.

— Глафира, уясни — медицина — наука сложная, требует специальных знаний. Ты знакома с анатомией человеческого тела, с тем, как работают внутренние органы?

— Это лишнее, ты идеями делись. Рассказывай, как из человека монстра слепить? Кстати, — санитарка разложила перед Ребиндером фотографии, — полюбуйся на свою могилку! Уясни, — ты полностью принадлежишь мне! Пол-нос-тью! — Она с гордостью посмотрела на притихшего профессора.

Утром Глафира подошла к новому заведующему — Бенедикту Семеновичу Шпаку и осторожно потянула его за рукав.

— Мне кажется, товарищ Шпак, если человеку пришить вместо рук два хобота или щупальца осьминога, то он приобретет незаурядные возможности!

— Макакина, откуда в вашей голове этот бред?

— Не перебивайте будущего Нобелевского лауреата, я еще не поведала о главном! У меня есть мечта: приляпать человеческую голову к телу удава! Вот где будет сенсация! Надо лишь изобрести сыворотку, после введения которой организм не будет отторгать чужеродные органы. В ближайшее время я уделю внимание этому вопросу! — Макакина закинула швабру на плечо и удалилась.

— Совсем рехнулась! — пробормотал Шпак, взглядом провожая санитарку.

Ребиндер любовался обнаженной Глафирой и делился с ней потрясающей информацией. За короткое время были подготовлены химические формулы сыворотки, а также план проведения операции по пересадке человеческой головы анаконде. В благодарность, Макакина прижимала Якова Петровича к груди и разрешала ее целовать. Возбужденный мозг профессора выложил все грандиозные задумки, разрабатываемые им на протяжении многих лет.

Макакина все больше и больше заинтересовывала профессора. Оригинальный ход ее суждений приводил Шпака в восторг. Глафира перестала мыть полы, более того, стала его замом. Вскоре в стенах клиники закипела подготовка к сложнейшей, засекреченной работе. Планы операции держались в тайне, даже ведущих специалистов не посвящали в них — боялись утечки информации. Назревала революция в области нейрохирургии.

Бенедикт Семенович одернул занавеску. Полученная им шифрограмма сообщала: «Заказной груз с берегов Амазонки прибыл. Просим срочно забрать его с терминала аэропорта». Шпак спешил поставить Макакину в известность. Он приблизился к дверям, за которыми жила Глафира. Дабы не тревожить ее внезапным появлением, профессор прислушался к происходящему в комнате. Каково же было его изумление, когда он услышал до боли знакомый голос Ребиндера. Бенедикт Семенович прильнул к замочной скважине. Секрет гениальной санитарки был раскрыт! На следующий день Шпак отправил Глафиру получать груз, а сам проник в ее коморку. Он бережно снял накидку с головы Ребиндера и чмокнул коллегу в лоб.

— Яков Петрович, здравствуйте! — сказал Шпак и заплакал.

Перевозка анаконды вымотала Глафиру. Женщина, отдуваясь, вошла в кабинет, развалилась в кресле и вытянула одутловатые, с вздувшимися узлами вен ноги.

— Шпак, включите вентилятор — жара, дышать нечем!

Профессор щелкнул тумблером и направил на заместителя воздушную струю. На всякий случай измерил у Макакиной давление.

— Ничего страшного, сейчас все поправим! — Он достал ампулу и шприц. — Вам, Глаша, нужно отдохнуть перед операцией. Представляю, какой фурор она произведет в научных кругах!

На ярко освещенном операционном столе лежала змея размером с телеграфный столб. Наркоз не лишил ее глаза гипнотичес-ких свойств, приписываемых удавам.

— Караваева, не спи! — Бенедикт Семенович бросил в ведро ампутированную голову анаконды и бережно взял из рук медсестры голову человека. Началась кропотливая работа. Сшивая сосуды и капилляры, Шпак все-таки сомневался в успехе.

Докучливый храп разбудил Глафиру. Она зевнула и хотела потянуться, да не тут-то было — у нее отсутствовали руки! Мало того, не было и ног! Любуясь своим закрученным в спираль телом, Макакина зашипела и окинула взглядом реанимационное помещение. На стуле дремала медсестра. Старясь ее не разбудить, жертва врачебного произвола выползла из палаты. Больше Глафиру никто не видел. Бенедикт Семенович знал о ее коварстве не понаслышке и клинику не покидал. При себе он носил парабеллум, заряженный ядовитыми пулями. Голова Ребиндера переехала в его кабинет.

Вечерами коллеги беседовали о новейших медицинских разработках и подыскивали для Якова Петровича донорское тело.


Маргелла


I


Тучи почти касались земли; выворачиваясь наизнанку, исходили моросящей пылью. Пропитанный запахом йода и морской гнили ветер метался по безлюдному пляжу, нырял за воротник пальто, отчего Олег Семенович Гурьев ежился и втягивал голову в плечи. Он уже собрался идти домой, как заметил предмет, выброшенный волнами. Среди мусора и лохмотьев тины, лежал отполированный водой и временем кусок янтаря. Сам по себе он уже представлял ценность: редко встретишь осколок солнца подобных размеров. То что было внутри его, вызвало у Гурьева благоговейный трепет. В прозрачном золотисто-медовом коконе находилась крошечная женщина. Казалось, она просто спит, непринужденно раскинув руки. Воровато оглядевшись, Гурьев оттащил находку в кусты и поспешил домой. Его потряхивало, да и было от чего. Большую часть жизни он провел в археологических экспедициях, видел много диковин и, кажется, разучился удивляться. Но такого чуда не встречал отродясь!

Ранние сумерки окутали городок, размыли очертания строений и деревьев, сделали их невесомыми. Прихватив оставленную в подъезде кем-то из соседей коляску, Гурьев вернулся на побережье, быстро отыскал подарок моря, запихал его в мешок, а затем, поднатужившись, — в люльку. Вечерняя пелена потихоньку сменилась тьмой. Улицы города не обращали внимания на одинокого папашу, решившего прогуляться с ребенком на сон грядущий. На колдобинах коляска жалобно всхлипывала, вызывая опасения, что вот-вот развалится. У подъезда Гурьев огляделся, взвалил мешок на плечи и с трудом потащил к себе.

В квартире положил ношу на ковер и зажег свет. Застывшая в смоле женщина выглядела удивительно. Гурьев погладил янтарь; казалось, что замурованная красавица излучает тепло. От волнения Олег Семенович не мог заснуть, мысли крутились в голове, лишали покоя: «Кто она? Каким образом оказалась в янтаре?» То и дело, вскакивая с дивана, он подходил к камню. Долго смотрел на него, курил, ронял пепел и торопливо стряхивал его с янтаря.

«Что же с ней делать? Может, продать? Такая штуковина потянет не на одну тысячу «зеленых» или даже больше!» — Гурьев забирался под одеяло, но вскоре снова вскакивал. Уснуть ему удалось под утро, когда кромка моря окрасилась киноварью.

Чем дольше камень находился в квартире, тем меньше Гурьеву хотелось с ним расставаться. Он влюбился в красавицу, затейливо плененную природой. Порой ему мерещилось, как еле слышно стучит ее сердце. Гурьев прикладывал к янтарю ухо, но камень молчал, ввергая в уныние. У Гурьева возникло навязчивое желание дотронуться до женщины. Да что там — дотронуться, Гурьев мечтал о более серьезном. Он убедил себя, что невольница, подобно спящей царевне, очнется от прикосновения жарких губ.

Начало декабря выдалось на удивление дождливым. В середине месяца осторожно выпал снег. Боясь растаять, он тихо хрустел под башмаками Гурьева, торопливо шагавшему к старому другу, профессору Бельскому.

— Сергей, у меня есть тайна, которая не дает покоя. Выслушай внимательно и посоветуй что-нибудь.

— Успокойся! — усадив товарища в кресло, Бельский присел напротив, как внимательный доктор перед пациентом. — Говори, что стряслось?! Не бойся, никто не подслушает — я один в доме.

Гурьев смутился, будто боялся, что ему не поверят, и рассказал историю, произошедшую в середине осени. Бельский встрепенулся, засуетился, не зная, куда деть руки. Он то ерошил волосы, то застегивал и расстегивал пуговицы на рубашке. Ему не терпелось собственными глазами увидеть чудо, о котором поведал Гурьев. Так и не справившись с возбуждением, он потянул приятеля в прихожую и накинул пальто.

Все также кружил снежок, ветер трепал обрывки афиш, куда-то спешили люди. Друзья ни на что не обращали внимание, янтарный гигант манил к себе с колдовской силой.

В квартире Бельский внимательно осмотрел находку и задумался, прохаживаясь из угла в угол.

— Интересная штуковина! Сдается мне… — он на мгновение замолчал. — Олег, давай отвезем ее в лабораторию. Я сделаю анализы, а затем решим, как поступить дальше.

В тот же день друзья запеленали янтарь в огромный отрез материи, упаковали в картонную коробку и отвезли в институт, где работал Бельский.

Среди ночи Гурьева разбудил телефон. Включив настольную лампу, он мельком глянул на часы.

— Алло! — зевнул спросонья Гурьев.

— Олег, ты не поверишь, твоя находка до такой степени уникальна, что я не стал дожидаться утра! — голос Бельского дрожал от возбуждения. — Я не верю показаниям приборов — она жива! Представляешь? Женщина находится в состоянии анабиоза, а янтарь — это что-то вроде защитной скорлупы!

Сердце Гурьева забилось с такой скоростью, что он испугался, как бы оно не сбилось с ритма. Как можно спокойнее Гурьев спросил:

— Ты не шутишь?

— Какие шутки?! Сейчас поеду домой, а днем мы с тобой все обсудим, — послышались протяжные гудки, после которых Гурьев заснуть уже не смог.


II


Медленно тянулось время, оно будто замерло, заставляя Гурьева нервничать. Он беспрестанно курил, одергивал штору и выглядывал во двор. Наконец, в дверь позвонили.

— Невероятно! — с порога заявил Бельский, на ходу стягивая пальто. — Я читал об этом в фантастических рассказах, но чтобы такое происходило наяву, даже и представить не мог! У нас в институте очень хорошее оборудование. Анализ янтаря показал, что в нем высокое содержание золота и аргона. Это, собственно, и янтарем назвать нельзя. После того, как приборы зафиксировали жизнь внутри янтаря, я позвонил тебе.

Профессор поднялся с дивана. Нервно потирая руки, заходил по комнате.

— Я чувствовал, что она живая! — выдавил Гурьев. Он выглядел уставшим.

— Надо придумать, как извлечь ее оттуда, — продолжал Бельский. — Можно, конечно, растворить янтарь в бензоле — под высоким давлением, но нужно быть предельно осторожным!

— Сергей, а расколоть его нельзя?

Бельский выпучил глаза.

— Да ты что! Мы можем все испортить! Янтарь следует вскрывать в специфической среде. Мало ли как подействует кислород на женщину! В институте есть барокамера. Не стоит торопиться, надо все хорошенько обмозговать!

Следующие дни Бельский не покидал стен института, проштудировал кучу специальной литературы и вымотался до такой степени, что лицо его изрезали морщины. Машинально отвечая на вопросы сослуживцев, он только и думал о предстоящей операции.

Первого января друзья воспользовались наступлением новогодних каникул. Институт был пуст; один охранник дремал на проходной. Под предлогом выполнения экстренного заказа, они прошли внутрь. Перетащив янтарь в барокамеру, Бельский с Гурьевым приступили к осуществлению задуманного. К их удивлению, янтарь легко поддался воздействию бензола. Камень на глазах таял, быстро уменьшаясь в размерах. Оставалось в нужный момент вытащить его из емкости с бесцветной жидкостью и приступить к более филигранной работе. Бельский не сводил глаз с сильно потерявшего в размерах камня.

— Пора.

Соблюдая меры предосторожности, он извлек его из ванны. Какие-то миллиметры окаменелой смолы отделяли приятелей от миниатюрной красавицы. Профессор взял молоток и зубило.

— Сергей, пожалуйста, не торопись! — попросил Гурьев, заворожено глядя на женщину.

После первого удара янтарь рассыпался на мелкие осколки. Бельский отложил инструменты.

— Во избежание отрицательного результата будем маленькими дозами в течение нескольких часов подавать азото-кислородную смесь, снижая давление до нормы. За всем процессом проследим по монитору.

Бельский с Гурьевым покинули барокамеру, плотно закрыв за собой люк. Томительные минуты ожидания казались вечностью. Наконец, веки незнакомки дрогнули.

— Сергей, она приходит в себя! — Гурьев окликнул курившего у форточки профессора.

Освобождаясь от плена длительного сна, женщина шевельнула пальцами. Спустя мгновение открыла глаза и потянулась. Не понимая, где находится, она стала с удивлением осматриваться. Бельский через встроенный динамик поздоровался с ней. Женщина прислушалась к голосу.

— Здравствуйте! — неожиданно ответила она по-русски.

Мужчины переглянулись.

— Фантастика! Она схватывает на лету язык, на котором с ней общаются! — лицо Бельского покрылось испариной. — Олег, если ты не против, то давай перевезем ее ко мне на дачу. Там сейчас отдыхает София. Дочь поможет нашей гостье адаптироваться. Ты поживешь с ними, поучаствуешь в процессе.

Слушая друга, Гурьев отчетливо представил стройную, всегда подтянутую дочь пиятеля. Если бы удалось сбросить десяток лет, он наверняка приударил бы за ней.

— Я не возражаю! Действительно, неплохой вариант.


III


Маргелла — пленница янтаря, изучив глобус и исторические документы, поведала новым знакомым много интересного. Многие сочли бы это за бред, но Бельский с Гурьевым восприняли рассказ, как аксиому.

— Я представительница древней цивилизации, существовавшей задолго до того, как Лавразия и Гондвана раскололись на материки. Мой народ был очень образованным. Экспериментируя с разными химическими соединениями, он добился небывалых достижений в области продления жизни и способах преодоления временных участков. Но, кроме нас, планету населяли и другие, воинственные, жаждущие господства и поклонения, расы. Предвидя неминуемую войну, влекущую гибель цивилизации, ученые набрали группу из более крепких мужчин и женщин. Введя их в состояние анабиоза, законсервировали в контейнерах из уникального состава. Я тоже оказалась в числе избранных.

Маргелла подробно поведала о таких вещах, которых современная наука считала за фантастику. Общаясь с дочерью профессора, она быстро освоила манеру поведения в обществе и чувствовала себя вполне комфортно. В течение месяца янтарная красавица подросла, окрепла и мало чем отличалась от обыкновенных людей. Гурьев пытался наладить с ней более тесные отношения, но натыкался на стену непонимания. Очаровательная представительница исчезнувшей цивилизации избегала всяких контактов, считая их недопустимыми. Гурьев сник и выглядел потерянным. Покинув коттедж, он уединился в пустующей квартире. Одиночество оказалось недолговременным. Как-то среди недели к нему наведался Бельский. Взлохмаченный, с красными от бессонницы глазами он схватил Гурьева за плечи.

— Есть неплохая идея! Маргелла согласилась раскрыть тайну химического состава консервирующего вещества и объяснить, как войти в состояние анабиоза! Представляешь, мы сможем перешагнуть через века! Да что там века, — тысячелетия! — глядя на равнодушное выражение лица Гурьева, профессор затараторил: — Хватит сокрушаться из-за пустяков. Подумаешь, отказала в любви! Перед тобой открывается перспектива ознакомиться с миром будущего! Это намного дороже чувств, которые рано или поздно угаснут. Давай наступим судьбе на хвост!

Гурьев покачал головой и отверг предложение.

Весеннее небо щедро поливало землю солнечными лучами, освобождая от просевшего снежного наста. Телефонная трель нарушила тишину гурьевской квартиры. К тому времени он успокоился и занялся изучением привезенных из прошлой экспедиции артефактов.

— Гурьев слушает!

— Олег, здравствуй! Мне необходима помощь! Ты единственный, кому я могу полностью доверять, — Бельский волновался. — Приезжай на дачу, срочно!

За окнами таксомотора мелькали вылизанные дворниками улицы, дома сверкали вымытыми стеклами. Водитель заводил какие-то разговоры, но Гурьев отмалчивался. Вскоре городской ландшафт сменили редкие посадки, плавно перешедшие в лес. Здесь еще слышалось рваное дыхание умирающей зимы. Меж вязов лежала посеревшая снежная короста, рядом с которой набиралась сил прошлогодняя трава. Автомобиль остановился возле бревенчатого теремка, высадил пассажира и тут же умчался обратно. На пороге появилась Маргелла.

— Не сердись! — без прелюдии начала она. — Есть обязательства, которые я не имею права нарушать! Произошла ошибка: по расчетам капсула должна была всплыть гораздо позже.

— Пойдем, пойдем, а то простынешь!

Гурьев легонько подтолкнул Маргеллу в дом. Их встретил Бельский. Его возбужденный вид явственно намекал: затевается грандиозная авантюра.

— Маргелла поделилась необходимыми сведениями. Получив химическую формулу, я приготовил вещество, из которой состоит капсула. Маргелла введет меня в нужное состояние. То же самое с ней проделает София. Твоя задача заключается в том, чтобы опустить контейнеры с нами в море. Морская вода — лучшая среда для консервации. В ней есть все химические элементы, препятствующие разрушению янтарной оболочки. Дочь физически не сможет это сделать. Обращаться же к кому-то — небезопасно. Кстати, потом София ознакомит с технологией консервации проверенного человека, возможно тебя, и последует нашему примеру.

— Хорошо, Сергей, не вижу проблем! — Гурьев положил руку на плечо товарища. — Угостите чаем? Утомился что-то!

На подносе дочь Бельского несла заварочный чайник, чашки и вазочку со сладостями. София одними глазами улыбнулась Гурьеву. Он давно нравился ей, но выражать свои чувства девушка не решалась. Не то, чтобы считала это зазорным, скорее, боялась недовольства отца. Знала — тот не одобрит ее выбор. На самом деле, кому охота быть тестем своего друга? Наблюдать за семейными склоками дорогих тебе людей и, стараясь не вмешиваться в их отношения, маяться и страдать? София поставила на стол угощения и стала ухаживать за гостем. Гурьев тайком ею любовался. За чаепитием обсудили вопросы, связанные с путешествием во времени, и назначили дату.

В условленный день микроавтобус отъехал от дома и покатил в сторону безлюдного морского залива. На берегу Гурьев с помощью Софии выгрузил капсулы с погруженными в искусственный анабиоз друзьями и перетащил их в шлюпку; столкнул ее в воду и сел за весла. Отплыв на приличное расстояние, Гурьев в задумчивости выкурил папиросу, грустно поглядел на замершую в смоле Маргеллу. Затем перевалил янтарь через корму. «Какой смысл обманывать время, если человеческая сущность неизменна?» Скинув в море контейнер с Бельским, Гурьев проводил его погружение взглядом и налег на весла. На берегу его ждала София. Легкое пальто не спасало от холода; девушка ёжилась, согревая ладони дыханием.

— Знаешь, ведь это я подкинула отцу дурацкую идею, — девушка прижалась к Гурьеву. — Чем я хуже Маргеллы? Поехали домой, теперь никто не помешает нам устроить личное счастье.


Виражи эволюции


I


В доме банкира Мотыльковского стояла тишина. Было слышно, как колотилась об потолок шальная бабочка, залетевшая невесть откуда. Роняя с ажурных крыльев пыльцу, она постепенно выбивалась из сил. Если не смотреть вверх, то по звуку казалось, будто на пол капает вода. Плотно зашторенные окна не пропускали в комнату солнечный свет, и спальня нежилась в сумраке.

Ближе к полудню Анастасия Филипповна проснулась. Не открывая глаз, прислушалась к агонии насекомого, затем — к про-цессам внутри своего организма. Распирало живот и тошнило.

«Неужели отравилась? Или простыла, купаясь в пруду? Интересно, может ли мутить от простуды?» — не найдя ответа, барыня позвонила в колокольчик, висевший над кроватью, и изобразила предсмертные муки.

— Аглашка, сбегай за доктором, худо мне! Да поторапливайся, не ровен час, помру!

Губастая девка задрала подол сарафана и кинулась исполнять указание. В ожидании доктора барыня пробовала отвлечься чтением «Картин супружеской любви» Венетта, но омерзительный комок подкатывал к горлу и не позволял сосредоточиться на сюжете. Мысли перескакивали с описания литературных персонажей на бурю в животе.

Послышались торопливые шаги. Дверь в спальню распахнулась, и на пороге появилась запыхавшаяся служанка. Она утерла нос и доложила:

— Лекарь прибыл! Изволите пригласить?

— Приглашай, дура! Могла бы и не спрашивать! — Мотыльковская картинно развалилась на кровати, по шелковой подушке рассыпалась копна соломенных волос.

Взору Лукьяна Спиридоновича Говядина, известного всей округе медицинского светила, предстала изможденная страданиями женщина. Она прерывисто дышала, прикрыв глаза рукой. Из золоченой клетки ей сострадала канарейка. Говядин уселся на кровать и достал из саквояжа стетоскоп.

— Надобно мне вас послушать. Сердце, легкие...

— Извольте! — сказала барыня и откинула одеяло.

Обнаженное тело с двумя упругими, колыхающимися от дыхания холмами привело доктора в состояние экстаза. Приоткрыв рот, он заворожено смотрел на грудь молодой женщины. В его плешивой голове бегали сумбурно-похотливые мысли, выбивающие из профессиональной колеи. Руки Говядина дрожали, будто накануне он изрядно выпил, а опохмелиться не успел. Не справившись с волнением, он приставил деревянный раструб чуть выше соска и напряг слух. Подозрительных шумов не наблюдалось.

— Разрешите, я животик потрогаю. Возможно, это подскажет причину недуга.

— Трогайте, доктор! Я вам полностью доверяю. — Мотыльковская опустила одеяло ниже, оголив пупок.

Говядин еле сдержался, чтобы не крикнуть: «Еще!»; коснулся тела захворавшей женщины и с воодушевлением предложил:

— Голубушка, давайте клизму сделаем!

— Как вам не стыдно?! Я замужем! Что люди подумают?! — Барыня натянула одеяло до подбородка. — Кровь пустите, должно помочь. Это всем помогает!

— Сдается мне, что вы... — договорить он не успел.

Влетел растрепанный супруг и чуть не свалил Говядина с ног. Мотыльковский театрально опустился перед умирающей женой на колено и стал целовать ее руку. Холеный, в отлично пошитом костюме любимец судьбы, для которого не имелось преград, вызывал искреннюю жалость.

— Милая, что с тобой? Доктор, можно ли ее спасти? Ах, я этого не переживу... — в его голосе слышалось что-то бабское.

Петр Иванович с трудом сдерживал рыдания и кусал губы.

— Успокойтесь, не все так страшно. Позвольте вас на пару минут! — Лукьян Спиридонович вывел его в гостиную. — Кажется, вы скоро станете папашей!

Глаза банкира округлились и полезли на лоб, на смену душевным мукам пришла агрессия. Он схватил Говядина за грудки.

— Это исключено! Я... — Мотыльковский опомнился и отпустил лацканы докторского сюртука.

Смущение изменило его лицо: подбородок дрогнул, глаза стыдливо уставились в пол. Скомкано объяснив невозможность этого, обманутый супруг достал из кармана пухлое портмоне.

— Прошу вас, чтобы об этом никто не знал! И еще, проследите, как будет протекать беременность. Я в долгу не останусь!

Говядин поселился в доме банкира. Он внимательно наблюдал за самочувствием будущей матери, давал какие-то советы и иногда, дабы не терять профессиональные навыки, выбирался в город к постоянным клиентам. К всеобщему удивлению, Анастасия Филипповна очень быстро округлилась. В дождливый вечер, когда домочадцы меньше всего ожидали сюрпризов, она схватилась за живот и повалилась на кровать.

— Сейчас рожу! Не могу больше! А-а-а!

Говядин выпроводил побледневшего Мотыльковского в другую комнату и по-хозяйски распорядился:

— Аглашка, нагрей воды! Захвати кувшин, таз и полотенце. Шевелись, дурында. Чего рот раззявила?!

Беспардонно задрав на роженице платье, он приказал согнуть в коленях ноги. То, что Говядин увидел, ввергло его в шок — из жены банкира пошла икра! Доктор еле успел подставить таз, который наполнился зернистой кашей.

— Уф, полегчало! — выдохнула барыня. — Ну, кто там: мальчик или девочка?

Доктор вытер лоб полотенцем и опустился в кресло. Безумными глазами он неотрывно смотрели на тазик с икрой. В комнату ворвался банкир и остановился в замешательстве.

— Вот, любуйтесь! Можете засолить, можете в пруд вылить. На ваше усмотрение, а я умываю руки! — Говядин снял халат и стал запихивать его в саквояж.

— Господи, какой случится конфуз, если обо всем узнает общественность! Объясните же мне, черт побери, что все это значит? И, пожалуйста, никому ни слова! — Петр Иванович протянул Говядину несколько купюр.

— Не волнуйтесь. Разглашение врачебной тайны карается законом! Все останется между нами! — Доктор спрятал деньги в карман. — Видимо, когда ваша благоверная купалась в пруду, то какой-нибудь карась или окунь пустил молоки. Чудесным образом они попали в ее организм, и произошло оплодотворение! Других объяснений я не нахожу.

Петр Иванович проводил доктора и долго ходил из угла в угол, что-то бубнил под нос, а затем, не сдерживая эмоций, обратился к портретам давно почивших родственников:

— Вы только посмотрите, люди добрые! — Его ноздри раздувались, как у загнанной лошади. — Она мне с карасем изменила и в подоле принесла! Нет, чтобы от благородной рыбины зачать, от осетра, например. Было бы не так обидно! Что мне теперь с ее выводком делать? Аглашка, корова неповоротливая, засоли икру, — гостям скормим. Не пропадать же добру!

Непредсказуемой для Мотыльковского была реакция супруги. Не видя за собой вины, она пала на колени и забилась в истерике.

— Ах, Петр, побойся Бога, это же дети мои! Неужели ты их уморишь ради чревоугодия? Не позволю, Ирод, не позволю! — обхватив его за ноги, она голосила: — И меня засоли вместе с ними! Засоли и скорми дружкам ненасытным!

Вид ошалевшей жены взбесил банкира. Он плюнул на пол.

— Черт с ними, пусть живут! Аглашка, возьми бричку, отвези икру в усадьбу и вывали в пруд. Барыня будет ребятню свою на удочку в следующем годе отлавливать! Да язык свой прикуси.

Ночью Мотыльковский долго не мог уснуть. Мысли о том, что в пруду будут плавать выблядки, зачатые от карася, приводили в бешенство: «Вдруг они научатся говорить? Поймает какой-нибудь крестьянин рыбешку, а она заявит: «Отпусти, сукин сын, я барское дитя!» — стыда не оберешься! Представляю, какие разговоры пойдут! Хоть на край света беги!» Втайне от жены он посетил усадьбу и приказал мужикам выловить из пруда всю рыбу.

Синим, пропитанным влагой утром в город вкатилась громыхающая повозка. С нее свисал громадный рыбий хвост. Он волокся по мостовой и оставлял широкую склизкую полосу. Редкие прохожие с удивлением смотрели на рыбину. Какой-то оборотливый трактирщик подбирал чешуйки размером с блюдце, рассчитывая использовать их в качестве тарелок. Телега медленно вкатилась во двор Мотыльковских. Разбуженный шумом банкир нехотя поднялся с кровати и вышел на крыльцо. Гигантский карась нагло взирал на него стекленеющим глазом. Мотыльковский вернулся в дом и сдернул со стены шпагу. Ярость переполняла его.

— Попался, кобелина! — сказал он и ткнул рыбину в брюхо.

Удовлетворенный возмездием Петр Иванович свысока посмотрел на умирающего любовника жены. Тот раскрыл беззубый рот, глотнул воздуха и околел.

— Как я его, а?! — обратился Мотыльковский к кучеру.

Мужик сдернул картуз и трижды перекрестился.

— Вывези это чудовище за город и скорми собакам, — распорядился банкир. — Надеюсь, все выловили?

— Кажись, все. Может, какой малек и остался, трудно сказать!

В дождях и листопаде промелькнула осень, ее сменила морозная, снежная зима. Мотыльковский с головой погрузился в работу и совсем забыл об инциденте. Он по-прежнему баловал супругу вниманием и регулярно выводил в свет. Никто в городе не догадывался, какой грех взял на душу банкир, избавляясь от наследников.

Весной Петр Иванович вывез жену в родовое имение. Пока он осматривал комнаты, ощупывал мебель и давал указания прислуге, Анастасия Филипповна бродила по двору, с любопытством заглядывая в сараюшки. Во время обеда Мотыльковский задумался, отложил в сторону нож и вилку и строго посмотрел на жену.

— Чтобы к пруду и близко не подходила! Играй на фортепьяно или книги читай! Я постараюсь регулярно тебя навещать. Сама понимаешь — дела. Может, гостей пригласить? Будете коротать время в беседах, играх...

— Не стоит, милый. Хочу отдохнуть от всех! — Барыня поднялась из-за стола. — Пойду, прилягу — утомилась в дороге.

Груженный гостинцами и всякой ерундой Петр Иванович приехал в усадьбу. Он представлял, как соскучившаяся жена бросится на грудь, будет целовать его в глаза и губы. А он, скрывая радость встречи, скажет: «Ну, будет, будет, солнышко!» — и нежно потреплет ее по щеке.

Солнечные фантазии банкира погасила Аглашка. Опустив голову, она пробубнила:

— Барыне дурно. Дохтура надо из города везти!

— Что опять приключилось? — Бросив коробки, Мотыльковский влетел на крыльцо. — Снова в пруду купалась?

— Нет! Барыня в курятник заглянула, а там петух, — опустив ресницы, девка залилась румянцем.

Холодный пот выступил на челе банкира. По-мужицки утерев его рукавом, он зашел в дом и сурово глянул на вышедшую к нему супругу. Ее бледное лицо обрамляли рюшки белоснежного чепчика. Петр Иванович хотел как можно спокойнее спросить: «Доколе, сударыня, будет продолжаться грехопадение?» — но вышло иначе. Сжав кулаки, он запыхтел, задыхаясь от гнева.

— Анастасия Филипповна, у меня нет ни малейшего желания продолжать с вами совместное проживание. Вы мою репутацию с грязью смешиваете! Скоро не останется твари, с которой бы вы не согрешили! — Петр Иванович вскинул подбородок. — Я сниму вам квартиру, оставлю прислугу и обязуюсь выделять сумму, в пределах разумного. Но с одним условием — чтобы вашей ноги не было в моем доме.

Мотыльковский развернулся и покинул усадьбу. Тем же вечером беременную навестил Говядин.

— Хорошо, что не в Африке живем, — как бы невзначай обронил он. — Там страусы бегают. А у них яйца — не разродишься!

Доктор осмотрел барыню и сделал аборт.

Будучи человеком обязательным, слово Мотыльковский сдержал. Ближе к осени взбудораженная и униженная своим новым положением Анастасия Филипповна вернулась в город и поселилась в небольшой квартире с видом на центральную улицу. В свет она выходить перестала, вела замкнутый образ жизни и целыми днями читала бульварные романы. Когда чтение утомляло, она «грызла» Аглашку, находя в ней массу недостатков.


II


Сентябрь начался с дождей. Они не просто моросили, а шли сплошным потоком, предрекая очередной всемирный потоп. Дома-ковчеги готовились в любую минуту сорваться с фундамента и пуститься в плавание по залитой водой брусчатке. К середине месяца небо прояснилось, а остывающие солнечные лучи подарили чудесное бабье лето. Шелковая тенета парила в кристально-чистом воздухе и беспардонно липла к физиономиям прохожих. Эскадры мертвой листвы бороздили многочисленные лужи. Вступив в неравную схватку с ветром, они обреченно шли ко дну. Ночи стали тише и холоднее. Забыв тепло человеческих тел, одинокие парковые скамейки жались к плешивым почерневшим кустам. По утрам неведомая сила выдавливала из земли красновато-бурых червей. Сонно ползая по тротуару, они утоляли жажду выпавшей росой. Ближе к октябрю вновь пошли дожди. Они загнали земляных гусениц в покинутые ими могилы и оборвали остатки листвы. Небо помрачнело и затянулось свинцовой фольгой.

Неизбежная пора увядания вызывала у Анастасии Филипповны меланхолию. Она подпирала ладошками лицо, безразлично наблюдая в окно за проезжающими внизу экипажами. Невинно пострадавшая из-за капризов судьбы, она старалась все забыть и частенько представляла будущую, наполненную счастьем жизнь, но в последнее время фантазии иссякли. Пытаясь отогреть озябшее воображение, барыня куталась в шаль и разглядывала околевшую между оконными рамами бабочку. «Господи, вот так же уйду, и никто добрым словом не помянет!» — она утирала выступившую слезинку, садилась на диван и начинала вязать.

Мотыльковская, словно одержимая безумной идеей, прекращала рукоделие только для того, чтобы перекусить.

В середине декабря в ее квартире появился мужчина. Не совсем обычный, но очень любимый и дорогой. Кавалер, в которого она вложила всю душу, важно сидел в старинном кресле, положив на подлокотники руки в лайковых перчатках. Его голову украшал гусарский кивер, торс был затянут в доломан, а ноги плотно облегали чикчиры. Форму Анастасия Филипповна позаимствовала из гардероба покойного деда.

«Здравия желаю, ваше высокоблагородие!» — приветствовала гусара Мотыльковская, вернувшись домой с вечернего променада, целовала его в бесчувственные губы и садилась напротив. В компании молчаливого офицера было не так грустно. Барыня делилась с ним мыслями, рассказывала о прочитанных книгах, жаловалась на погоду и бывших знакомых. Как подобает воспитанному человеку, полковник не перебивал даму и никогда не задавал вопросов. Он, не моргая, смотрел на нее и внимательно слушал. Можно сказать: это был идеальный собеседник!

Стеклянная поземка наскоками атаковала окоченевший город. Она напоминала вражескую конницу, оккупирующую один район за другим. Воинствующие снежинки яростно кружились в зимнем воздухе, заставляли прикрывать лицо воротником. Анастасия Филипповна забежала в парадную.

— Вечер добрый! — поздоровалась она с усатым консьержем в темно-зеленом сюртуке с воротником, обшитым золотым галуном. Тот взял под козырек и поклонился. Барыня взбежала по ступеням и непослушными от холода пальцами крутанула барашек звонка. Дверь открыла служанка в воскресном платье с тяжелым канделябром в руке.

— Здравия желаю, господин хороший! — из прихожей крикнула румяная от мороза Мотыльковская.

Скинув шубу, она прошла в комнату.

— Сидите?! Могли бы и встретить! Праздник нынче!

Полковник не шелохнулся. Высокомерный и немногословный он игнорировал любые замечания. Барыня чмокнула его в щеку.

— Аглашка, накрывай стол!

Служанка спокойно относилась к господской придури, считая: чем бы хозяйка ни тешилась, лишь бы на нее не орала. Аглашка сервировала стол на две персоны и перетащила бравого офицера в гостиную. Усадив его, она удалилась в свою каморку.

Украшенная конфетами и яблоками колючая красавица наполняла комнату душистым запахом хвои; таинственно потрескивали свечи, выхватывая из полумрака маловыразительное лицо офицера. Анастасия Филипповна с нескрываемой нежностью глядела на молчаливого ухажера, подливая себе шампанского.

— Пригласите барышню на танец! — Она подняла со стула вязаную куклу и прижала к себе.

Напевая мотив вальса, Мотыльковская кружилась по комнате. Пузырьки шипучего вина взрывались в голове, туманили рассудок; ноги заплетались. Быстро устав, она прилегла на обитый кожей диван. Продолжать застолье не было желания. Положив с собой «настоящего полковника», женщина задремала.

Новогодняя ночь подарила барыне умопомрачительные ласки. Чьи-то руки касались груди, вынуждали стонать и изгибаться; горячие губы целовали щеки, полуоткрытый рот... Мертвая бабочка ожила. Вырвавшись из плена застекленных рам, она непостижимым образом залетела в живот Мотыльковской и исполнила танец любви. Спазмы один за другим бежали по телу разомлевшей женщины. Так хорошо ей не было никогда. Анастасия Филипповна парила в облаках блаженства и не думала возвращаться в осточертевший мир.

Среди ночи она проснулась от духоты и поразилась своей наготе: «Может, это был вовсе не сон, а что-то другое, не имеющее объяснения?» Под боком лежал прижатый ею кавалер. Его вечно открытые глаза из перламутровых пуговиц светились счастьем. «Надо же, как опьянела! Ничего не помню!» — она поднялась, перешагнула через валявшееся на полу платье, открыла форточку и снова легла.

После праздников в душе Мотыльковской произошел переворот. Она уже не проявляла симпатий к равнодушному кавалеру. Более того, он стал вызывать у нее раздражение. Женщина стянула с его рук перчатки, сдернула с головы кивер и запихала куклу в шкаф. «Настоящий полковник» исчез из ее жизни, оставив после себя приступы мигрени, тошноту и отвращение к нормальной пище. Мотыльковская винила во всем капризную погоду.

Кулинарные пристрастия барыни резко изменились, приобретя оттенок сумасбродства. Ей нравилось выдергивать из шали волоски шерсти и смаковать их. Сначала она скатывала их языком в небольшие шарики, а затем глотала и наслаждалась неповторимым вкусом. Скоро от шали остались одни воспоминания, организм же требовал добавки. Незаметно Мотыльковская съела все шерстяные вещи в доме. Ее не останавливал ни запах нафталина, ни ценность лакомого блюда, ни его внешний вид. Когда вязаные изделия закончились, она вспомнила о молчаливом кавалере.

Анастасия Филипповна извлекла его из шкафа и аппетитно облизнулась. Вскоре от бывшей любви не осталось и следа. Аглашка полагала, что барыня тронулась умом, но виду не подавала и беспрекословно исполняла ее капризы. Петр Иванович, собравшийся простить супругу, узнал о новой беременности, перестал привозить деньги лично и передавал их с посыльным.



III


Пьяный пономарь покосившегося храма вскарабкался на звонницу. Окинув окрестности рассеянным взглядом, он поплевал на мозолистые ладони. Взялся за привязанную к колокольному языку веревку, потянул ее на себя. Потом резче и сильнее. Вязкий и густой, как мед, звон тяжелым потоком обрушился вниз, покатился по булыжным мостовым. Отражаясь от стен домов, вспугнул ворчливых галок, облепивших распятые на небе кресты.

Попрошайки неистово закрестились и стали во весь голос требовать подаяния. То ли день был такой никудышный, то ли убогие не вызывали сострадания, но милостыню подавали неохотно. Нищие негодовали. От такой несправедливости солнце закатилось за тучку и бросило тень на цитадель истины.

Говядин закатал рукава и уложил беременную на диван.

— Тужьтесь, голубушка, тужьтесь! — давал он указания, подкрепляя их витиеватым матом.

Ругательства из его уст звучали безобидно, скорее — ласково, как молитва, как заговор против скверны. Анастасия Филипповна напряглась, судорожно вцепилась пальцами в обшивку дивана. Гримаса боли стерла с ее лица привлекательность.

Стон роженицы походил на что-то прощальное, как крик журавлей, покидающих облюбованные места. Говядин склонился над будущей мамашей и собрался принять ребенка, но вдруг побелел и отпрянул. Не в силах справиться с потрясением, доктор упал в обморок. Старая акушерка, его помощница, машинально подхватила плод, смахивающий на гигантский кокон, охнула и выронила его из рук. От удара об пол тот треснул. Из образовавшейся щели показались длинные шевелящиеся усики. Размахивая руками, будто желала взлететь, старуха бросилась наутек. Косынка слетела с ее головы и пару секунд парила в воздухе, надеясь, что за ней вернутся. Однако старухе было не до этого.

Анастасия Филипповна смекнула, что снова родила нечто особенное. Попытка присесть не увенчалась успехом. Барыня с удивлением смотрела на многочисленных бабочек, взмывших к потолку и облепивших стены.

Аглашка слышала, как хлопнула входная дверь. Предчувствуя недоброе, она бросилась к хозяйской спальне. Оттуда доносились шорохи и мольбы о помощи. Хотелось узнать, что происходит, но страх оказался сильнее. Девка прижалась к косяку и не решалась войти внутрь. Когда все стихло, любопытство взяло вверх. Аглашка заглянула в покои Мотыльковской. Ее взору предстала ужасная картина. Тысячи бабочек пожирали тело хозяйки. На полу лежал Говядин. Плотоядные насекомые не проявляли к нему никакого интереса. По всей вероятности, имел место наследственный каннибализм: самка пожирает самца, после чего ее пожирают только что рожденные дети. Сквозняк потревожил копошащуюся массу.

Бабочки устремилась в дверной проем, Аглашка — в бегство. Громко визжа и прикрывая ладонями поседевшие волосы, она выскочила на улицу. Вслед за ней, шурша крыльями: «Прах к праху! Прах к праху…» — неслась темная туча. Кровожадные бестии вырвались наружу и спешили занять места между оконными рамами в соседних домах.

Разговоры о случившемся не стихали довольно долго. Ажиотаж к ним подогревал доктор Говядин, бродивший по городу в пенсне без стекол и внимательно разглядывающий беременных женщин. В каждой из них он видел жертву извращенной любви, к каждой из них он относился с презрением и опаской.

Как-то он подошел к бабе на сносях и долго пялился на нее.

— Поросенка родит! Никак, с кабаном согрешила! — уверенно заявил он окружившим его ротозеям и тут же получил в ухо от будущего отца ребенка.

После этого инцидента, дабы не тревожить горожан, Говядина поместили в приют для душевнобольных. Там он занялся углубленным изучением теории Дарвина и пришел к заключению, что в скором будущем, благодаря научным экспериментам, в эволюции человека возможны метаморфозы. Доктора не уделяли его прогнозам внимания, принимая все за бред умалишенного.

Аглашка вышла замуж за дворника и наплодила кучу детишек. Семейные заботы так утомили бывшую горничную, что она почувствовала непреодолимую тягу к путешествиям и сбежала с цыганским табором.


IV


Асфальтовая река втекала в сложенную из массивных булыжников арку. Гонимые ветром фантики-корабли устраивали по ней парусные регаты. Они то замирали, вставая на якорь, то срывались с места, подпрыгивали и кувыркались в воздушных потоках. За их хаотичным движением наблюдала шеренга рябых берез. Остекленевшие глазницы развалившихся вдоль мостовой зданий манили к себе тишину. Она бесстыже заглядывала в окна, оставляя на них влажную пленку испарины. Да и о каком стыде может идти речь? Любопытство не знает границ, и жажда познаний способна оправдать всякий безнравственный поступок.

В полуподвальном помещении некогда доходного дома, за рассохшимися, облупленными рамами на матрасе ворочался человек. Он всхрапывал и посвистывал во сне, жевал потрескавшиеся губы. Спящего гражданина звали Нестор Кумов.

Имя великого анархиста Нестор получил благодаря умственному недугу отца, который всерьез считал, что оно, это самое имя, поможет отпрыску стать большим человеком.

Когда-то давным-давно вместе с Нестором и его папашей под прокуренными сводами проживали: Клеопатра — сестра, покрытая россыпью прыщей вульгарная девица, и два старших брата — Кирилл и Мефодий. В отличие от реформаторов славянской азбуки, чьи имена они носили, читать и писать близнецы не могли, общались посредством нечленораздельного мычания и тумаков. Никто не интересовался ими до тех пор, пока юноши не достигли призывного возраста.

Медицинская комиссия с пристрастием осмотрела братьев, желая уличить в симуляции. Кирилл и Мефодий на уловки врачей не поддались и интеллектуальных способностей не проявили. Вместо службы в армии их оформили в психоневрологический диспансер, где они влились в ряды подобных себе эрудитов. Следом за братьями из-под отцовского крыла упорхнула и Клеопатра. Лет в четырнадцать она испытала безудержное влечение к плотским утехам. Не в силах противостоять соблазну, сестрица пошла по рукам. Куда увела ее греховная страсть, осталось тайной за семью печатями. В доме Клеопатра больше не появлялась.

— Такая же шалава, как и мамаша! Гены! Куда от них денешься? — Кумов-старший многозначительно грозил кому-то пальцем и больше о дочери не вспоминал.

Мать свою Нестор не помнил, но ее лик на засиженной мухами фотографии, прибитой над столом сапожными гвоздиками, не вызывал у мальчишки симпатий.

— Гляди, стерва, как я дитя рощу, — зачастую обращался к ней подвыпивший отец. — Всю душу в него вкладываю!

Эмоции папаша не контролировал и часто отрывался на сыне.

— Любуйся на матерь свою, паршивец этакий. Наплодила уродов, потаскуха! Чтоб ее вши заели!

Нестор выслушивал историю о гулящей родительнице, получал порцию оплеух и мечтал стать сиротой. С младых ногтей он не проявлял ни к чему интереса, на личном примере доказав обоснованность теории Дарвина, гласившей, что homo sapiens произошел от обезьяны. Тяга к знаниям некоторых людей лишает рассудка, Кумов же мог похвастаться слабоумием и без этой тяги. Для освоения общеобразовательных предметов ему требовалось времени в два раза больше, чем обычному ученику.

Кое-как он дотянул до пятого класса, бросил учебу и пустился в свободное плавание по океану жизни. Походило оно на сумбурное движение фантиков в подворотне. Днем недоросль собирал бутылки, вечером слушал бред отца, ночью мечтал о всякой чепухе. Однажды солнечным утром папаша в состоянии сильнейшего похмелья принял скользивший по рельсам трамвай за цыганскую кибитку, из которой слышался ехидный смех жены.

— Веселишься, матрешка!

Ненависть затмила разум дворника. Он бросился с кулаками на трамвай и… подарил сыну жилплощадь и шанс начать самостоятельную жизнь. Нестор уложил похожее на отбивную котлету тело родителя в корыто и захоронил в ближайшей лесопосадке, после чего переосмыслил свою жизнь. Он решил стать светским львом, но, как известно, благим намерениям всегда что-то мешает.

Сын горничной и дворника чурался изысканных манер, ставил под сомнение необходимость соблюдения этикета. Более того, он на дух не переносил разговоров об искусстве. Болтовня о культурных ценностях утомляла и ввергала в уныние. По совокупности этих причин, Нестор влился в ряды пролетариата. Но и здесь имелись подводные камни, основным из которых являлся труд. Долго на одном месте Нестор не задерживался — менял профессии с такой же частотой, с какой молодые мамаши меняют подгузники грудничкам.

Юный пролетарий копал могилы до тех пор, пока не сообразил, что счастья здесь не нароешь. Бросив грязное дело, он устроился санитаром в больницу. Таская за доходягами урильники, Нестор осознал ошибку и переквалифицировался в ученики ассенизатора. Сколько бы длился карнавал труда — сказать трудно, но как-то ночью внутренний голос подсказал, что неплохо бы продолжить династию дворников. Ослушаться Кумов не решился.

Тем временем утро набирало обороты: шуршали метлами коллеги Нестора, хрипло причитало воронье. Потревоженная звуками просыпающегося города тишина оторвалась от окон и воспарила к небу — туда, где бледный полумесяц таял от прикосновения солнечных лучей. Уволенный за пьянство Кумов открыл опухшие от регулярных возлияний веки. Стоило ему зевнуть, как огромная муха, с жужжанием аэроплана нарезавшая по каморке круги, залетела в рот и проворно отложила личинки в дупло гнилого зуба.

Нестор щелкнул челюстями, покатал добычу языком и выплюнул на пол. В довершение он с ненавистью раздавил ее пяткой, по цвету и форме не отличимой от сапожного каблука.

— Черт бы тебя побрал! Нет, чтобы жареная курица залетела!

Поддерживая мысль о жратве, мелодично заурчало брюхо. Нестор взял со стола закопченную кастрюльку и отхлебнул баланду. После завтрака он стал смотреть в расположенное на уровне тротуара окошко. Из него открывался шикарный вид на помойку.

Если Нестор замечал, что соседи выбрасывают барахло, то незамедлительно выбегал во двор и забирал отслужившие срок вещи. Из-за пристрастия к коллекционированию его жилище напоминало мусорный бак, только гораздо большего размера.

После истории с мухой у Нестора появилось странное шевеление в кишках. Казалось, что внутри ползают шустрые червячки. Движение в кишках сопровождалось тошнотой. Кумов понятия не имел, что такое токсикоз, и списывал все на некачественную водку. К концу месяца его живот раздуло. Пупок вынырнул наружу и походил на кнопку звонка.

Вместе с тем изменились требования к пище: хотелось съесть горсть песка, кусок мела или еще какой-нибудь гадости. Кумов боролся с дикими желаниями, но его сила воли была слаба. Он отколупывал от стены кусок штукатурки и смаковал его, как гурман смакует селедку под сахаром. Все это изнуряло.

Женщина-терапевт выслушала жалобы Кумова.

— Не нравитесь вы мне! — сказала она, осмотрев пациента.

— Да и вы — не Василиса Прекрасная! — обиделся он.


V


Совсем юная медсестра постучала в дверь и вошла в кабинет главного врача.

— К нам мужчину доставили. Необычный случай! — прыснула от смеха девушка и отвела глаза.

— В природе много странного, милочка. Что там такое?

— В кишке гражданина образовалось замкнутое пространство, вроде сумки. Кажется, в нем развивается эмбрион. Представляете себе — беременный мужчина?!

— Хм, интересно! Пойдемте, глянем!

Пациента уложили на кушетку.

— Приспусти-ка трусы, гулена! — приказал доктор и осмотрел пузатого гражданина. — Кесарить придется!

Беременность Кумова протекала стремительно. Вскоре его доставили в родильное заведение и приступили к операции. Стоило разрезать живот, как из него выглянул младенец устрашающей внешности. Почесав лапками пучеглазую голову, он вылез полностью и пополз к обезумевшему акушеру.

— Чего зенки пялишь? Заштопай человека, а то ноги протянет!

Странное существо, замысловато вращая прозрачными крыльями, поднялось в воздух, сделало круг над столом с распоротым родителем и вылетело из операционной. Организм новорожденного быстро выдохся, требуя передышки. Юное создание вцепилось задними конечностями в плафон фонаря, передними же ловко поймало зазевавшуюся стрекозу. Двигая челюстями, оно выплюнуло переломанные крылья насекомого.

История необычных родов широко освещалась в прессе. Газеты уверяли, будто Кумов родил ангела. Следовательно, стал Богом! Движимый честолюбием Нестор сфотографировался, отодрал приросшую к стене фотокарточку мамаши и повесил на ее место свою. Кумов находил в своем портрете нечто таинственное, внушающее страх и трепет. «Надо в церковь отнести, пусть прихожане молятся!» — самовлюбленно думал он.

Продрогшие липы ежились в рваных, продуваемых ветром сарафанах. Природа хирела. Струи ритуально-поминального дыма из куч сжигаемой листвы возносились к небу. Кумов не любил это время года и без нужды из дома не выходил. Ведя жизнь затворника, он очень удивился стуку в дверь.

— Кто там? — спросил он, поддерживая спадающие штаны.

Послышался кашель. Осипший голос нахально заявил:

— Открывай! Блудный сын явился под крышу дома своего!

За дверью на корточках сидела дурно пахнущая тварь, покрытая редкой шерстью. Из-за ее спины виднелись слюдяные крылья.

— Осень на дворе, а я не перелетная птица. Перезимовать надобно! — Отстранив Нестора, родная душа вползла в комнату.

Забравшись на обеденный стол, она осмотрелась.

— Накрывай на стол! Я помои обожаю, с душком!

В глазах Нестора потемнело. Зашатался и выскользнул из-под ног пол. Ударившись головой, Кумов потерял сознание.

— Какие мы изнеженные! — Существо спрыгнуло со стола и склонилось над лежащим телом.

Всю зиму в жилище Кумова стояла тишина. С появлением первых проталин прохожие стали очевидцами необычного зрелища — из подвального помещения выползло жуткое создание. Жмурясь от яркого дневного света, оно потерло лапками выпуклые глазищи и посмотрело вдаль. Крестообразно сложенные на спине крылья зашевелились. Издав звук, отдаленно похожий на жужжание, чудище унеслось в весеннее небо.

Вызванный очевидцами наряд милиции проник в каморку, из которой появилась тварь. На куче грязного тряпья валялся обглоданный человеческий скелет. Со стены на блюстителей порядка взирал портрет самодовольного мужчины. Загадочно улыбаясь, он намекал, что останки принадлежат ему. Никаких вещей, принадлежащих странному существу, в помещении обнаружено не было. Милиционеры составили протокол, опечатали дверь и больше к этому делу не возвращались.


VI


Тьма принесла долгожданную прохладу, накрыла проспекты и сморенные зноем подворотни. Разомлевший город дремал, изредка вздрагивая от песен загулявшей молодежи. В распахнутое окно квартиры гробовщика Евлампия Успенского залетал ветерок.

Венки, украшавшие стены, ласково шелестели бумажной листвой. Мебель в комнате отсутствовала, если не считать за оную два гроба. Один использовался в качестве кровати, другой — в роли обеденного стола. «Скоро умру, а передать навыки некому! — скорбел Евлампий. — Наследника бы. Да откуда его взять?»

Гробовщик открыто презирал слабый пол за меркантильность, за предвзятое отношение к жизни. «Этим бабам постоянно чего-то не хватает. То денег мало, то внимания, а то цивилизованное общество подавай! Видите ли, им нужно блеснуть новой «чешуей» и продемонстрировать свою тупость!» — рассуждал он, лежа в гробу. Но это была лишь отговорка. На самом деле познакомиться с женщиной Евлампию мешала стеснительность: он заикался, а уж в состоянии волнения не мог произнести ни единого слова.

Прежде чем вырваться наружу, слова долго висели на кончике языка, затем срывались, застревали между зубов или скатывались в глотку. Евлампий тужился и отхаркивал их. Лицо его багровело. Гробовщик тушевался, махал рукой и прекращал не начавшийся разговор. Логопед посоветовал ему говорить нараспев. Успенский внял рекомендации и общался с клиентами, как дьяк на отпевании. Выходило очень трогательно, число заказов резко возросло.

— Ка-а-кой гробик будем за-а-казывать? Про-о-стенький, или с модными рю-ю-шечками? — Он ощупывал глазами комплекцию заказчика и прикидывал в уме, сколько уйдет древесины на изготовление траурной упаковки.

Однако стоило ему заговорить на темы, не связанные с профессиональной деятельностью, как вокальные данные давали сбой, и он снова комкал и глотал слова. Благодаря закомплексованности, Евлампий жил один. Зато никто не мешал думать, не доставал пустой болтовней и не клянчил деньги!

«Нет ничего неосуществимого! Нужно всего-навсего блеснуть интеллектом, и мечта станет явью», — гробовщик тщательно изучил труды Парацельса и принял решение — самостоятельно, без услуг слабого пола обзавестись ребенком. Он закрылся в туалете с иллюстрациями обнаженных женщин и, вспотев от усердия, добыл нужный для продолжения рода материал. Привыкшие к труду руки великолепно справились с поставленной задачей. Основа была заложена, но возникли другие сложности. Прославленный алхимик рекомендовал держать колбу с семенем в тепле, лучше всего в свежем навозе. Гробовщик не стал выкручивать извилины и решил, что ничего ужасного не произойдет, если необходимое тепло дитя получит из пропитанных отцовской любовью экскрементов.

Строго по минутам Евлампий подкармливал наследника бычьей кровью, которую брал на рынке у красномордого, похожего на бандита мясника. На тринадцатой неделе кусок плоти обрел человеческие формы. Спустя полгода — стал капризничать и рваться на свободу.

— Тесно, сынок?! Ничего, придумаем что-нибудь!

Гробовщик переселил наследника в ванну и назвал Гошей. Гомункул стремительно рос. В годовщину своего появления он кубарем носился по квартире, скакал по гробам и с удовольствием ел сырое мясо, предварительно высосав из него сукровицу. Однажды Гоша подбежал к Евлампию и попросился на ручки.

— Иди ко мне, м-м-моя лапочка! — пролепетал растроганный отец, прижал сына к груди и тут же пожалел.

Гоша нащупал губами вену на дряблой шее родителя и вонзил в нее молочные, но острые, словно ножи, зубы. Гробовщик пытался оторвать присосавшегося гаденыша, но безрезультатно — тот оказался удивительно силен. Юный вурдалак высасывал из папаши жизнь быстрее помпы. Кровь бурлящим потоком перетекала из Евлампия в продолжателя рода. Утолив голод, гомункул сполз с бездыханного тела и облизнулся.

— Даже святые угодники иногда показывают зубы! — оправдался он перед собственной совестью.

Ростом с сапог, необычно созданный человечек начал самостоятельную жизнь. Никто из соседей и не догадывался о его существовании — во время прощания с Евлампием Гоша прятался в кладовке. На девятый день после загадочной смерти гробовщика у мусоропровода нашли мертвую старушку. Характерные следы на шее не оставляли сомнений, что несчастная погибла так же, как и гробовщик. От страшной новости дом лихорадило. Жильцы уезжали на дачи или к родственникам. Те, кто не смог переехать, ходили группами, вооружившись осиновыми кольями, оберегами и вычитанными в древних книгах заклинаниями. У кого имелись охотничьи ружья — отливали из серебряных украшений пули. Пока соседи тряслись от страха, возмужавший Гоша подумывал о браке. В доме напротив он приглядел лилипутку, как нельзя лучше подходившую на роль супруги. Успенский-младший часто наблюдал за ней в окно, мечтал о возвышенном и строил грандиозные планы.

Капли дождя шрапнелью стучали по асфальту, надували на лужах пузыри и тут же их уничтожали. Двор был безлюден.

— Паршивая погодка! — Гомункул слез с подоконника.

Загодя купленный папашей костюмчик как влитой облегал нестандартную фигуру Гоши. Никем не замеченный женишок прош-мыгнул в подъезд соседнего дома, прижался к замочной скважине ухом и стал слушать, что делается в квартире полюбившейся особы. Убедившись в безопасности, он постучал.

Стартовым выстрелом щелкнул замок. Наследник гробовщика вихрем вломился в прихожую и без вступительной речи повалил хозяйку на пол. Непристойные слова, выуженные из отцовского лексикона, бурным потоком хлынули из его глотки. Женщина от такого внимания к себе была морально парализована и сопротивления не оказала. Через три дня ее схоронили. Скончалась она не от экстаза, — предлагая руку и сердце, обольститель не справился с голодом!

Усиленные наряды милиции патрулировали опасный район, но безрезультатно. Люди боялись ходить поодиночке, улицы вымерли и поражали пустотой. На детских площадках прописалась тишина, со скамеек исчезли болтливые старухи. В ходе операции «Вурдалак» задержали массу бродяг. Эксперты тщательно их осмотрели и выяснили, что у всех давно сгнили зубы. Сняв на всякий случай отпечатки пальцев, бездомных вывезли за сто первый километр.

Приукрашенные жуткими подробностями слухи сеяли панику. Каждый час из громкоговорителей на телеграфных столбах передавалась информация о том, что в городе орудует не изученный наукой зверь, случайно завезенный из-за рубежа с партией говядины. Прекратили работу детские сады, школы и спортивные секции.

Следуя мерам безопасности, в городе объявили комендантский час. Еще вчера цветущий и жизнерадостный мегаполис напоминал погост с надгробиями в виде многоэтажных застекленных коробок и широкими, заасфальтированными тропинками.

Каждую ночь Гоша устраивал сафари, подкарауливал неосмотрительных граждан и снабжал морги обескровленными трупами. Однажды во время охоты он ящерицей проскользнул вдоль фасада и притаился за кустами. Из-за мусорного бака за ним следило крылатое существо, но Гоша его заметил слишком поздно.

Леденящий душу визг сотряс окрестности. В безжизненных окнах вспыхнул свет, за шторами заметались тени. Наряд милиции с фонариками обследовал каждый метр подозрительной территории и обнаружил около помойки два сцепившихся трупа. Один из них очень хорошо подходил на роль упыря. Пучеглазый, с сетчатыми крыльями монстр вызывал ужас и отвращение. Другой был гражданином маленького роста, возможно, инвалидом с детства.

Ни имя, ни фамилию погибшего в схватке с вурдалаком мужчины выяснить не удалось. Никто из горожан не признал в нем родственника или знакомого. В милиции решили, что это командировочный или отставший от поезда пассажир.

В храме отслужили молебен и похоронили Гошу как героя, ценой собственной жизни избавившего город от напасти. Крылатое чудовище скрупулезно изучили и пришли к выводу, что это плод зоофилии. Кумова-младшего сожгли в котельной, списав на него все нераскрытые преступления.


VII


— Знаете, вчера перед сном я долго анализировал последние события, поставившие жирный крест на библейской версии происхождения человека. Читая мифы древней Греции, я наткнулся на историю про Минотавра и подумал: а почему бы нам под присмотром научных светил не скрестить человека с животным и не создать универсального бойца? Как вы на это смотрите?

Глава государства прохаживался по кабинету.

— Дельное предложение! Солдат должен быть сильным, шустрым, выносливым! — Министр обороны встал по стойке смирно.

— Собственно, я все уже сказал. Начинайте работать. Привлеките специалистов из Министерства здравоохранения, Академии наук. Пусть проводят эксперименты, скрещивают. Ваша задача — контроль. О результатах доложите лично.

— А если не выйдет? — Министр одернул новенький френч.

— А если не выйдет, то придется отправить вас на пенсию!

Смех главы государства вызвал у маршала озноб.


VIII


Солнце, исполняя ежедневный ритуал, обреченно опустилось в колхозный пруд. Ни всплеска, ни шипения от соприкосновения огненного диска с водой не было слышно, лишь пурпурная накипь плыла над полями, растворяясь в фиолетовых сумерках. Силантий Зырянов, скотник колхоза «Большевик», водил по газете пальцем. То и дело спотыкаясь, он вслух читал призыв профессора Павлова к учащейся молодежи:

— «Изучите азы науки, прежде чем попытаетесь взойти на ее вершины. Не беритесь за последующее, не усвоив предыдущего. Не пытайтесь прикрыть недостаток знаний хотя бы и самыми смелыми догадками и гипотезами…»

Несмазанные петли томно пропели: «Аллилуйя!»

— Кого там несет?! — Клеопатра Зырянова, в девичестве Кумова, перестала лузгать семечки, взяла керосинку и вышла в сени.

Зыбкий свет лампы выхватил из тьмы странный силуэт. Перед Клеопатрой стоял полуконь-получеловек. Женщина охнула и попятилась. Ее муж понятия не имел о культуре Эллады, не слышал ни о Гомере, ни о Гесиоде. Даже в похмельных снах он не видел циклопов, грифонов и кентавров. Появление в доме мифического существа вызвало у Силантия сердечные колики. Он схватился за грудь и рухнул с лавки.

— Ну, чего струхнули? — сказало чудовище и подошло к развалившемуся на полу хозяину. — Вставай, поди не благородных кровей, чтобы в обмороки падать.

Звонкая пощечина привела Силантия в чувство. Он поднялся и спрятался за спину жены.

— Т- т- ты кто такой? — запинаясь поинтересовался скотник.

— Кто, кто... Конь в пальто! Универсальный солдат, красноармеец Владимир Меринов. Удрал из секретной части. Схорониться мне надо, товарищи. Одолели опытами профессора и вояки, изнурили тренировками.

— Выходит, дезертир?! — Силантий осмелел. — Я вот сообщу, куда следует, тогда посмотрим, кто перепугался!

— Только попробуй. Я дураком прикинусь. Скажу, ты меня в лесу поймал и силком к себе заволок. Так что, в одной упряжке на Колыму поскачем! — считая тему закрытой, «конь в пальто» обратился к хозяйке: — Ну что, голуба, накрывай на стол!

— Господи, у меня и овса-то нет! — запричитала Клеопатра.

— Я же русский по крови, а не английский лорд, чтобы овсом питаться. Давайте картошку с салом и водку, если есть!

Зырянов решил не обходить овраг, отделявший сельпо от дома, а преодолеть его самым бесхитростным способом. Спуск не представлял сложности — колхозник съехал на заднице по сырому глинистому склону. На дне он вытер о рубаху испачканные руки и свернул «козью ножку». Перекурив, начал восхождение.

С полной сумкой продуктов выбраться на поверхность оказалось затруднительно. Башмаки с лысой подошвой совершенно не подходили для подъема по откосу: скользили, не находя опоры. Зырянов быстро выбился из сил, сел на дно оврага и заплакал. Для слез имелись веские основания: мало того что постоялец объедал их, так он, как всякое животное, ходил по избе нагишом. Клеопатра не сводила с него восхищенных глаз.

— Не пристало замужней бабе пялиться на постороннего мужика. Тем более, он и мужик-то не совсем нормальный.

Вытирая о передник руки, Клеопатра ехидно ответила мужу:

— Он хоть и необычный с виду, зато на нем верхом ездить можно. Да и по остальным параметрам он тебя превосходит. Одно слово — жеребец!

Взвинченный воспоминаниями скотник выкарабкался из оврага. Придерживая штаны, он что есть мочи бросился к дому, но было поздно — чудо-красноармеец воспользовался его долгим отсутствием и подбил Клеопатру на грех.

— Да будет тебе, — успокаивала она Силантия, — Лиля Брик с двумя мужиками крутилась и ничего аморального в этом не находила! Представь, что Володя не Меринов, а Маяковский! Ты же не против того, чтобы спать с любовницей поэта?! — Клеопатра игриво толкнула приунывшего мужа в бок.

Силантий покаялся, что отпускал жену в избу-читальню. До него дошло, какую угрозу в себе таит просвещение. С тех пор в доме Зыряновых балом правила любовь. Семейные отношения настолько запутались, что стало непонятно, кто является хозяином, кто — квартирантом. Меринов без утайки сожительствовал с Клеопатрой. Силантий вынужденно перебрался в сени. В гости Зыряновы ходить перестали, да и к себе никого не пускали, ссылаясь на нужду и хвори. По ночам Меринов выходил на променад. Опасаясь, как бы он не ускакал налево, Клеопатра гуляла с ним.

Клеопатра скинула башмаки. Ее поразила нездоровая тишина в доме. Допрос мужа, куда делся Меринов, не прояснил ситуацию.

— Гон у него сейчас, вот и убежал кобыл обхаживать! Приелась ты ему, разнообразия захотел. А может, цыгане увели! Когда я пришел, его уже не было. Даже записки не оставил, паразит! — Силантий ловко изобразил негодование.

Убитая горем женщина притихла на сундуке. Вспоминая яркие эпизоды из жизни с красноармейцем Мериновым, она роняла из глаз крупные слезинки. Утром на улице запиликала гармошка. Послышались веселые песнопения. Клеопатра выбежала из дома и увидела подвыпивших жителей соседнего села.

— С праздником, хозяюшка! Сабантуй у нас! — пояснили татары, наливая в кружку самогон. — Выпей с нами и мужа своего позови. Хороший он у тебя человек, не жадный!

Клеопатра одним махом опустошила стакан и закусила куском ярко-красного мяса.

— Что за мясо? Ни на свинину, ни на говядину не похоже. — Она облизнула жирные пальцы.

— Коняшка это! Нам ее уже освежеванную Силантий продал!

— Володенька! — охнула баба и схватилась за сердце.


IX


— Что скажете, товарищ министр? Когда универсальный боец покажет свои недюжинные способности? — осведомился глава государства и бросил взгляд на побледневшего маршала.

— Единственный экземпляр воспользовался феноменальными способностями, перемахнул через ограду и скрылся.

Выдержав паузу и не слыша разноса, он продолжил:

— Меня озарила славная идея. Зачем нам кентавр? Думаю, что эффективность кавалерии не соответствует современным требованиям боевого искусства. Попробуем скрестить человека с кротом! Представляете, как запаникует враг, когда перед его носом из-под земли появятся наши гвардейцы?!

— Представляю, у меня отличное воображение. Еще я представляю, как за провал секретной операции, имеющей отношение к обороноспособности страны, вы сядете лет на десять-пятнадцать.


X


Минул год с того дня, как татары сожрали любовника Клеопатры. Силантий копошился на огороде, его рехнувшаяся супруга сидела на завалинке. Она подурнела и выглядела инфантильной старухой с запутавшимся в редких волосах костяным гребешком. Гофрированное лицо с перекошенным ртом походило на резиновую маску. Равнодушно наблюдая за мужем, Клеопатра достала из выреза платья лепешку груди с растекшимся как сургучная печать соском. Запихала ее в рот голосящего младенца и стала его укачивать.

— Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней, — колыбельная прерывалась зевотой, Клеопатра засыпала.

Земля на грядке пришла в движение и вскрылась подобно нарыву. Из норы на Зырянова смотрело нечто устрашающее.

— Слышишь, дядя, до Германии далеко? Кажется, я сбился с маршрута! — Существо перевело внимание на Клеопатру. — Экий у тебя бутуз розовощекий, хозяюшка!

Комплимент вызвал у жены Силантия смех, похожий на трель сверчка. Глаза ее вспыхнули, в помутившемся сознании проскакал образ Володи Меринова.

— Ты кто? — Силантий прикрыл руками намокшую мотню.

— Рядовой Кротов. У тебя перекусить не найдется?

Колхозник, наученный горьким опытом, жестом показал рядовому Кротову, чтобы тот оставался на месте — мало ли: увидит кто?! Усыпив бдительность универсального солдата, он одним ударом проткнул того вилами, ногой запихал обратно под землю и закопал. Вместо креста Силантий воткнул на месте захоронения рассаду томатов.

XI


Давно скончались старики Зыряновы. Их сын, зачатый то ли от Силантия, то ли от разухабистого Володи Меринова, не испытывал тяги к сельскому хозяйству и перебрался в город.

Високосный год в провинциальной, далекой от сенсаций и потрясений Самаре начался не совсем обычно. Дело в том, что в ночь на Крещение в Безымянном переулке произошло событие, породившее много всевозможных слухов и домыслов.

Из подъезда многоквартирного дома вышел босой гражданин в семейных трусах. Он нес ведро, до краев наполненное водой. Как выяснилось позже, гражданином этим был некто Зырянов Гаврила Силантьевич. Он брел по снежному насту, не проваливаясь, точно Спаситель — по морской глади.

Вьюжило. Колючие снежинки атаковали нагое тело, забивались в уши, норовили выколоть глаза. Порывы ветра раскачивали фонарь, отчего тот стонал, как умирающий грешник. Свет под ним метался из стороны в сторону.

Зырянов остановился около воткнутой в сугроб елки с пожелтевшей осыпающейся хвоей. Поставил ведро и потер руки, будто собирался обстряпать какое-то дельце. Его прямоугольная фигура с острыми плечами напоминала бурку джигита; организм дышал богатырским здоровьем, о котором невозможно было догадаться ни с первого, ни со второго раза. Зырянов выдохнул и окатил себя водой. Фонарь моргнул, саркастически скрипнул и погас. Ранним воскресным утром физкультурник из соседнего дома решил сделать зарядку на свежем воздухе. Накинув балоньевую курточку, он выскочил во двор. Высоко задирая колени, сторонник здорового образа жизни неистово хлопал по ним подобными сковородкам ладонями.

— Раз, два! Раз, два! — на ходу выкрикивал он.

Предрассветные сумерки преподнесли его взору любопытное зрелище: среди сугробов, недалеко от помойки, стоял обледенелый человек. Рядом с ним валялось пустое ведро — орудие суицида. Физкультурник обмер, но все же собрался с духом и приблизился к околевшему телу. Еле различимые струйки пара вырывались из посиневшего носа.

— Живучий, паразит! — Физкультурник сдернул с себя кепку и натянул ее на голову самоубийцы. — Грейся, я мигом!

Увязая в снегу, он бросился к дому. Вскоре из подъезда выскочили женщины, руководимые им. Каждая тащила по два чайника. Бабы окружили застывшего гражданина и стали поливать горячей водой. Будто издеваясь над их усилиями, лед не таял, а становился толще. Бабы уже собрались бежать за новой порцией кипятка, как из пустого ведра, на которое никто не обращал внимания, послышался сиплый голос:

— Перестаньте маяться дурью! Новая эра грядет! — прокашляло ведро и торжественно затянуло акафист: — Ледяного Духа прославим рождение! Излился на землю поток воды животворящей, и радость стучится в сердца ваши! Откройте глаза и узрите чудо. Передайте благую весть всем, кого встретите на пути.

В открытые от удивления рты женщин залетал снег. Чувствуя неладное, бабы, как мыши, бросились наутек. Впереди всех легко и непринужденно бежал физкультурник. Со стороны могло показаться, будто группа спортсменов совершает марш-бросок.

Весть о чуде молниеносно облетела город. Подтвердить или опровергнуть байки о поющем молитвы ведре не представлялось возможным — неведомым образом оно исчезло. Поговаривали, что его якобы прихватила проходившая мимо старуха. Под впечатлением от услышанного она духовно прозрела, основала секту и сделала ведро символом новой веры.

Замурованный в лед Зырянов притягивал толпы любопытных. Даже бродячие псы не остались равнодушными: подбегая к полупрозрачной глыбе, они приветственно задирали заднюю ногу. Чтобы оградить святыню от их повышенного внимания, пришлось обнести ее невысоким забором.

Ясным морозным днем оградку перемахнула разухабистая девица в вязаной шапочке. Распахнув пальто, под которым ничего не оказалось, она прижалась к блистающему в солнечных лучах изваянию и начала биться в конвульсиях.

— Божья льдина, помоги ребеночком обзавестись! — приговаривала блудница, закатывая от удовольствия глаза.

Члены общества по защите памятников культуры приложили серьезные усилия, чтобы отодрать ее от замурованного в лед человека. Молодуха, задыхаясь от восторга, истерично кричала:

— Свершилось! Благодатное семя вошло в меня!

Ночами возле околевшего Зырянова собирались представители нетрадиционных религиозных течений. В серебристом свете луны они водили хороводы, ползали на четвереньках и молились на мерцающие звезды в надежде увидеть ту единственную, которая даст знак о воскресении мессии.

Жители окрестных домов, утомленные шумными сборищами, потребовали установить около ледяной глыбы милицейский пост. Администрация города пошла дальше и распорядилась выкорчевать мистифицированный объект. Но произошла оказия: во время операции обвивший громадную сосульку трос лопнул, а с колес бульдозера, словно змеиные шкуры, сползли гусеницы.

Божья благодать сошла на тракториста и вытолкнула его из кабины. «Потолок ледяной, дверь скрипучая…» — тараторил он, пробираясь сквозь толпу зевак. На работе его больше не видели, в семье — тоже. Впоследствии в компетентные органы просочились сведения, что он стал юродивым и отирается в районе Оврага подпольщиков.


XII


— Народ с ума сошел! Вы посмотрите, что творится! — сказал патологоанатом Добролюбов и нервно заходил из угла в угол.

Его знобило. Перед ним в клеенчатом фартуке поверх халата стоял санитар Тропинин. Из приоткрытой двери тянуло формалином и запахом тления.

— Вот вы, Тропинин, видели чудо, о котором денно и нощно трубят газетчики?

Санитар отрицательно покачал головой — он редко открывал рот без особой надобности. Речь его кишела орфографическими, грамматическими и прочими ошибками. Поэтому Тропинин больше слушал, чем говорил.

— И не увидите! Его деревянным саркофагом накрыли, обмотали проводами и пустили электрический ток. Опасаются, что выкрадут фанатики, — Добролюбов потеребил вытянутый, как у Сальвадора Дали, ус. — Я еще могу поверить в то, что от резкого перепада температуры организм дал сбой и впал в состояние анабиоза. Нечто подобное случалось ранее. В марте 1960 года в степи замерз пьяный тракторист совхоза «Ярославский». Вывалился из кабины и пролежал в снегу более трех часов. Его потом реанимировали в больнице. А в поселке Копорье Ленинградской области жила старушка, которая во время войны вернула с того света двух соседских ребятишек. Они превратились в ледяные бревнышки, когда немцы раздели их на морозе. Но верить в говорящее ведро и непорочное зачатие сумасшедшей бабы… Надо выкрасть этого гражданина, разморозить и положить конец вакханалии безумства!

Тропинин вздохнул. К профессиональным запахам из коридора добавился приторный аромат перегара.

— Как же мы его выкрадем? Он же под напряжением! Поймают — статью пришьют — к бабке не ходи! Да и оживим ли?

Патологоанатом вытащил из стола замусоленную книжицу.

— Вот! — торжественно произнес он. — «Полный простонародный лечебник». Он мне от отца достался. Вчера просмотрел его и нашел целую главу, посвященную этой проблеме. Слушайте и запоминайте, Тропинин. Может, пригодится когда.

«Если кто совершенно замерзнет так, что не только руки и ноги окостенеют, но и все тело, то надобно сразу же по обнаружении замерзшего везти домой, но вносить не в теплую горницу, а в самую холодную. Раздеть догола, положить в глубокое корыто так, чтобы голова была повыше. Потом влить в корыто сильно холодной воды, чтобы все тело, кроме рта и носа, было покрыто ею. Когда на поверхности тела станет появляться лед, его счищать и выбрасывать. Время от времени воду следует заменять свежей и поступать по-прежнему. Между тем нос, рот и лицо тереть снегом. Когда на теле перестанет появляться лед, то вынуть его из корыта. Положить на тюфяк или войлок и растирать руки и ноги суконкой от окончания перстов до самых плеч, также живот и грудь. Когда тело станет совершенно парное, то зажать человеку нос и вдувать воздух через уста. И не отчаиваться... ибо целитель Тиссот уверяет о приведенных в чувство таким образом и возвращенных к жизни двухдневных, а порою даже четырехдневных замороженных.

После сих неутомимых попечений, когда тело сделается мягким, как у живого, то натирать голову, грудь, живот, а чаще руки и ноги хлебным вином, смешанным пополам с уксусом; потом накрыть тело чем-нибудь легким, а натирание вином и пускание в рот воздуха продолжить.

Когда появятся признаки жизни, а несчастный станет повизгивать, влить ему в рот немного хлебного вина пополам с теплым чаем из ромашковых цветков, богородской травы или душицы. После подкреплять его мясной кашицей и внести в горницу, которая потеплее, но не жаркая». — Добролюбов закрыл книгу.

— А вот как выкрасть, это задачка сложнее! — Он жестом пригласил Тропинина следовать за ним. — Надо все хорошенько обмозговать. А пока пойдемте, вскроем дедушку. Со вчерашнего дня ждет аудиенции.

Февральские снегопады почти полностью скрыли от людских глаз саркофаг с гражданином Зыряновым. Идолопоклонники очищать его не решались и обходились тем, что бросали в сугроб свежие цветы и ставили по периметру зажженные свечи. Страсти потихоньку стихли. Лишь иногда Безымянный переулок навещали паломники из близлежащих деревень. Местные жители с нетерпением ждали прихода весны, рассчитывая на то, что произойдет очередное чудо: Зырянов оттает, провозгласит себя мессией и объявит территорию области Святой землей. На худой конец, победит на губернаторских выборах и сделает Самару анклавом.

Пока народ жил смутными надеждами, патологоанатом Добролюбов не сидел сложа руки. Он много думал и пришел к мысли, что губернский центр — это огромный живой организм с подземными лабиринтами вен и капилляров, по которым течет невидимая глазу жизнь. Если не удается вылечить болячку прижиганием, то есть возможность с помощью инъекции добраться до нее изнутри. Все свободное время Добролюбов тратил на изучение схемы городской канализационной сети, ходил на место происшествия и что-то замерял рулеткой.

— Знаете, Тропинин, я выяснил, что интересующий нас объект примерз к чугунной крышке, закрывающей отверстие колодца. — Добролюбов окинул взглядом мертвую старуху, безропотно ожидавшую экзекуции. — Надо найти ассенизаторов или слесарей, которые согласятся пробраться к интересующему нас объекту по подземным коллекторам. Вот только где их найти?

Он воткнул в грудь бабки скальпель и повернулся к санитару.

— Не считайте меня за идиота, Тропинин! Я все учел! Гибкость стали зависит от массовой доли углерода в ней. Чем его больше, тем более хрупкая сталь. В чугуне доля углерода очень велика. Следовательно, можно без особого труда расколоть люк и незаметно доставить замороженного товарища к нам. А уж тут-то мы его приведем в чувство, поверьте на слово! Если не получится — не велика беда. Вывезем в лес и закопаем.

Работать расхотелось. Патологоанатом стянул перчатки и бросил их в корзину для отходов.

— Пойдемте, чаю с бутербродами откушаем!

Добролюбов слыл везунчиком. Все, что он задумывал, сбывалось. Утрои, после празднования 23 февраля, в морг привезли труп слесаря-сантехника, отравившегося денатуратом. Сопровождали его коллеги: угрюмые личности с опухшими лицами.

Радости патологоанатома не было предела.

— Надо же, как все удачно складывается! — ворковал он, оформляя похожего на баклажан слесаря. — Просто милость божья сошла, услышав молитвы мои!

В чем заключалась удача, товарищи покойного не понимали. Всех волновали предстоящие расходы. Усопший был холостяком, и проблемы захоронения сильно били по их кошелькам. Добролюбов пригласил мужиков в кабинет и прикрыл за собой двери.

— Ребята, мытье покойника, бальзамирование и прочие услуги стоят приличных денег. Но вам повезло! Если вы поможете мне, то я безвозмездно поколдую над вашим приятелем. Поколдую так, что от живого не отличите! — Он обнадеживающе подмигнул и посвятил слесарей в свои планы. — Сверху ставлю трехлитровую банку медицинского спирта!

Последний аргумент решил исход переговоров.

— Да, чуть не забыл! Ни при каких обстоятельствах не заносите обледеневшее тело в теплое помещение. Иначе — никакого спирта! — предупредил Добролюбов и пожал компаньонам руки.

Малочисленная группа фанатиков уже собиралась разойтись по домам, как внутри саркофага раздался резкий хлопок. Занавешенные сумерками окна вздрогнули, с окоченевших лип и тополей посыпалась снежная пудра. Из деревянной темницы послышались непонятные звуки. Казалось, будто обледеневший затворник скребет по доскам ногтями, требуя немедленного освобождения.

— Свершилось! Свершилось! — слетало с перекошенных от страха или радости губ свидетелей воскресения.

Мгла захлестнула мир чернильной волной, похерила еще один день и родила новые слухи. Весть о том, что околевший Зырянов ожил и подал об этом знак, в одночасье облетела Самару. Атеисты-материалисты вышли на главную площадь с транспарантами «Долой мракобесие!» Фанатики, ослепленные верой в чудо, предали атеистов анафеме и закидали бутылками из-под пива.

Город разделился на два лагеря. Особую позицию заняла Церковь. Она осуждала и тех, и других, но в уличных баталиях не участвовала. Батюшка Эммануил, настоятель Вознесенского храма, по решению епархии и городской администрации обратился к народу. Поглаживая густую бороду, он благодушно вещал с телевизионных экранов:

— Братья и сестры, без веры истинной начинает царствовать дух беззакония, принося с собой смятение и неразбериху. Святое Писание говорит о том, что Христос — Глава Церкви, и никто не может посягать на Его главенство. Дабы прекратить провокационные кривотолки, Церковь Божья вместе с депутатами Губернской Думы приняли решение: в день Святой Пасхи снять с гражданина Зырянова деревянную обшивку, дабы овцы заблудшие самолично убедились в тленности его тела. А коли так, то ни о каком мессианстве и речи быть не может.

В то, что Зырянов потеряет к светлому воскресенью свежесть и будет выглядеть мерзко, светские и духовные власти не сомневались. За неделю до сделанного батюшкой заявления к моргу под-катил автомобиль с надписью «Аварийная служба». Из него вытащили тело, обернутое мешковиной.

— Вот, привезли! — сказал небритый мужик встретившему их Добролюбову. — Гони спирт, начальник!

Патологоанатом не скрывал радости. Голос его гудел иерихонской трубой, глаза неестественно блестели, а руки то ныряли в карманы брюк, то поправляли воротничок халата.

— Как же вам удалось все провернуть? — Он вытащил из сейфа обещанную банку спирта.

— Все гениальное просто! — не спрашивая разрешения, мужик закурил. — Взяли мы патрон для ракетницы и вместо сигнальной «звездочки» вставили подходящий по размеру шарик от подшипника. Вот и все! Чугунная крышка разлетелась вдребезги после первого же выстрела. Еле поймать успели вашего доходягу. Он же, как хрустальный фужер, разбиться мог. Больше намаялись, пока его по коллектору тащили. Дюже неудобно. Да, а когда можно будет нашего приятеля забрать?

Добролюбов потянул мужика за рукав. Следом увязался напарник стрелка-ракетчика. В покойницкой на каталке их поджидал смазливый гражданин в цивильном костюме, отдаленно похожий на известного киноактера. Грустная, слегка ироничная улыбка застыла на его припудренном лице. Всем видом он будто вопрошал: «Ну что, не ожидали узреть меня таким?»

— Вот так пижон! — восхитился мужик, чуть не выронив банку со спиртом. — Звезда экрана, а не покойник! А меня можете так облагородить?

— Ласты склеишь, вот тогда!.. — отшутился Добролюбов.

Ему не терпелось приступить к реанимации Зырянова.

Сантехники завернули похорошевший труп приятеля в мешковину и вынесли вперед ногами.

Гаврилу Силантьевича Зырянова поместили в ванну, залили водой и обложили сосульками, сбитыми с карниза. На всякий случай слегка приоткрыли окно. В тот день было как никогда много покойников. Их везли одного за другим, будто желая помешать Добролюбову приступить к реанимации особенного пациента. Патологоанатом сбился с ног и не успевал оформлять утративших интерес к жизни граждан. Впору было повесить на дверь табличку «У нас учет» и заняться более важным делом. Ближе к вечеру поток мертвецов иссяк. Добролюбов включил свет. Разминая уставшие пальцы, он подошел к ванне. Из-под тонкой ледяной коросты на него смотрели бесцветные глаза. На их фоне контрастно выделялись заросшие волосами щеки и подбородок Зырянова. Это убеждало Добролюбова в том, что жизненные процессы в организме не прекратились.

— Тропинин! — кликнул он помощника. — Пойдем товарища в чувство приводить!

В морге закипела несвойственная для этого учреждения работа. Строго по инструкции коллеги возились с замороженным человеком, оттирали его лицо и счищали появляющуюся на коже наледь. Труды не прошли даром. Ближе к полуночи желтоватое тело с неимоверно отросшими ногтями на ногах и руках сдалось на милость победителей. Веки Зырянова дрогнули, стряхнув с ресниц остатки затянувшегося сна. Он скрипнул зубами и моргнул. Курчавая бороденка и отросшие за месяцы заточения волосы придавали ему сходство с иконописным ликом. Привыкший возиться с мертвецами Добролюбов отпрянул от ванны. Тропинин почувствовал себя скверно, опустился на табуретку и побледнел.

— Жарко! — пробормотал Зырянов. — Включите вентилятор!

Добролюбов бросился к нему, окунул в воду руку.

— Бог с вами, какой вентилятор?! Вы в ледяной воде лежите!

Зырянов с трудом ополоснул лицо.

— Что-то совсем сил нет. Где я?

— Вы у нас в гостях, в морге! — как можно приветливее ответил Добролюбов. — Не волнуйтесь! Вам нельзя. Чаю не желаете? Быть может, коньячку врежете, приведете ослабший организм в надлежащий тонус.

От коньяка Зырянов отказался — сослался на жар, пожирающий изнутри. Пришлось снова таскать с улицы лед. Вымотанный до предела Добролюбов достал из шкафа шприц.

— Надо взять кровь на анализ. Возможно, придется поколоть антибиотики, — объяснил он оттаявшему пациенту.

Весь следующий день патологоанатом и санитар ползали как сонные мухи автоматически вскрывали и зашивали покойников. Так было до той минуты, пока не позвонили из лаборатории. Глаза Добролюбова округлились. Он положил трубку и, нервно потирая руки, заходил по кабинету.

— Не может быть! Такого просто не может быть!

Добролюбов поделился новостью с санитаром:

— За время обледенения в организме Зырянова произошли необратимые процессы, другими словами — мутация. В его крови обнаружены белки, играющие роль антифриза. Говоря доступным языком, появилась новая группа крови. Она не замерзает при низких температурах! Теперь я понимаю, почему Зырянов жаловался на жар внутри организма.

Тропинин был далек от революций в медицине и всевозможных сенсаций. Его интересовало другое.

— Когда деньгами поделитесь? Мне за квартиру платить надо.

Добролюбов открыл сейф. Заработанные на покойниках деньги он делил на три части: две — себе, одну — санитару. На этот раз он поступил наоборот.

— Держите, Тропинин. Здесь зарплата и премия! Пойду, гляну на подопечного. Надо ему массаж сделать и проверить температуру в морозильной камере.

Месяц Гаврила Силантьевич Зырянов жил в холодильнике морга. Это доставляло ему массу неудобств, но деваться было некуда: на улице журчали ручьи, а солнце припекало так, что горожане ходили нараспашку и без головных уборов. Подобная погода для Зырянова представляла смертельную опасность. Что с ним делать дальше, Добролюбов не знал. «Будь что будет!» — подумал он и дал срочную телеграмму министру здравоохранения. Реакция последовала мгновенно! За Добролюбовым приехали ночью. Ничего не объясняя, люди в штатском попросили показать, в каких условиях содержится так заинтересовавший их объект. Убедившись в достоверности фактов, изложенных в телеграмме, они взяли с Добролюбова подписку о неразглашении тайны, подогнали к моргу рефрижератор и увезли Зырянова. О дальнейшей судьбе реанимированного им пациента патологоанатом ничего не знал.

Опьяненный весною город томился в ожидании зрелища. Всюду пестрели плакаты «Не упусти свой шанс, стань свидетелем воскрешения!» Под надписью сверкала огромная сосулька, из которой выглядывала улыбающаяся голова с нимбом из снежинок.

Приближался судный день. По сути говоря, он не сулил ничего хорошего. Если Зырянова обнаружат мертвым, то атеисты поднимут шум из-за того, что его не похоронили сразу, а глумились целую зиму, сея религиозный бред. Если же… Даже трудно представить, что случилось бы, если!..

Безымянный переулок, измотанный бесконечными митингами и драками оппонентов, надеялся на скорое разрешение ситуации. Многие горожане желали заработать на зрелище. Недалеко от саркофага предприимчивые кавказцы открыли уличное кафе «Святые мощи», поставили столики под тентами и рассчитывали озолотиться за один день. Со стороны помойки аппетитно пахло шашлыками и чебуреками. Местные жители тоже не ударили в грязь лицом и продавали всем желающим места на балконах. Жильцы первых этажей сдавали в аренду крышу, предварительно поделив ее на секторы. Такой деловой активности в Самаре не было сроду. Наконец, долгожданный день настал! С раннего утра вереницы людей потянулись в Безымянный переулок. Среди них были журналисты, фотографы и не знающие, чем себя развлечь, граждане. В десятом часу приехал подъемный кран, из кабины которого выкатился отец Эммануил с оплывшим за время Великого поста волнообразным затылком.

— Христос воскресе, братья и сестры! — нараспев произнес он и окропил собравшихся святой водой.

Двое рабочих в оранжевых жилетках копошились с тросами. Словно пауки, они ползали по скрывающему великую тайну ящику, цепляя к нему стальные тросы.

— Вира! — крикнул один из них.

Тысячи глаз с ожиданием уставились на саркофаг. Многие из присутствующих воспользовались биноклями. Деревянный короб дернулся, затрещал и поплыл вверх. Толпа ахнула. Сминая друг друга, люди бросились туда, где должен был находиться Зырянов. Ни трупа, ни воскресшего мессии — ничего, кроме зияющей пасти канализационного колодца, там не оказалось. Возглас разочарования повис в воздухе.

Отец Эммануил пробрался к отверстию в асфальтовой лепешке и стал теребить бороду. Стоявшая рядом с ним старушка пропела:

— И в ад спустившись, вознесся в царствие небесное!

Голос ее дребезжал, усиливая торжественность произошедшего. Шею старухи украшало миниатюрное серебряное ведерко. Оно висело на тонкой веревочке и, кажется, светилось!

Об этом случае долго говорили, спорили, выдвигали различные версии исчезновения Зырянова. На стене дома, в котором он жил, хотели повесить мраморную доску, но передумали, не зная, какие заслуги ему приписать. Церковь объявила Зырянова великомучеником и тут же о нем забыла. Секта ведроносцев построила на окраине Самары молельный дом, открестилась от христианства и пошла своим путем.

В Антарктиде поселился необычный человек. В лютые морозы он ходил в одной футболке, плавал с пингвинами и следил за показаниями метеорологических приборов. Компанию ему составляла женщина, в свое время согрешившая с ледяным изваянием. Раньше, будучи еще непорочной, как и многие девушки, она мечтала о семейной жизни, о ласковом и непьющем муже, о детях, которые будут учиться на пятерки, а потом устроятся на интересную, высокооплачиваемую работу. Мечтала о домике с видом на вишневый сад и колокольню, и о прочем, о чем принято мечтать обыкновенной женщине. Похоронив грезы о тихом провинциальном счастье, она рожала полярнику детей, с тоской смотрела на вечные снега и засохшую бабочку, неизвестно каким образом очутившуюся между оконных рам. Стоит добавить, что рожденные на самом южном материке детишки не реагировали на холод и представляли огромный интерес для оборонного ведомства.


Лоскотуха


I


Клава Рыбина долго любовалась отражением в зеркале, поворачивалась то одним боком, то другим. Зеленые глаза утопали в зарослях ресниц и дерзко искрились. Не лицо, а портрет кокетки эпохи ренессанса! Под стать лицу была и фигура. Чего стоили одни груди! Похожие на пудовые гири, они вызывал восхищение у сильного пола. Про остальные женские прелести и говорить не имеет смысла. Трудилась Клава на ферме, где выжимала из коров все до последней капли. Однажды она надоила столько, что руководство всерьез перепугалось за скотину. Рыбиной дали путевку в пансионат, а коровам — передышку.

Клава готовилась в дорогу, потрошила шкаф и принимала заказы от односельчан. Вокруг нее крутился пожилой забойщик скота.

— Ракушки не забудь для аквариума. Запиши куда-нибудь! — напутствовал он, переводя взгляд с чемодана на бутыль самогона.

— Почерк у меня хреновый, могу не прочесть. Так запомню! — ответила Рыбина, утрамбовывая шерстяную кофту. — Вот думаю, шаль брать или не надо? Вдруг там прохладно?

Подобно старому мерину, конюх заржал.

— Это ж юг! Там жара, как в Африке! Ты еще валенки с калошами возьми, деревня!

Под ногами путалась соседская девочка. Теребя крысиные хвостики с вплетенными бантами, она канючила тонким голоском:

— Теть Клав, привези моему братику медузу в банке. Он хочет в Персея поиграть и отрубить ей голову!

Просьбы измотали Рыбину.

— Нет у нее головы! Она, как лепешка, только склизкая!

— Все равно привези! Мы ее потрогаем и в пруд отпустим! — не унималась любительница зоологии и истории.

Братик сидел в углу на сундуке и старательно выковыривал из носа материал для лепки шариков.

— Ладно, привезу! — Клава задумалась, вытянула губы трубочкой; еще раз проверила содержимое чемодана. — Вроде ничего не забыла. Плесни-ка самогонки, живодер, — уморилась!

Торопясь за ускользающим солнцем, стучал босыми колесами паровоз. Беседа между спутниками не клеилась, в купе царило уныние. Доярка развалилась на верхней полке, шуршала газетой и грызла карандаш.

— Вот гад! — злилась она на составителя кроссворда.

Пустое занятие утомило, и Клава достала пакет с едой.

— Вопросы такие, что не всякий академик ответит! — сетовала доярка, обгладывая куриную ногу. — Город с падающей башней?! Это в любом населенном пункте что-нибудь да падает. У нас в селе, год назад, элеватор обвалился. Так что же теперь людям голову морочить?

— Пиза! — буркнул мужчина в годах и в полосатых брюках.

Клава поперхнулась. Неблагозвучное слово возмутило ее.

— Как вам не стыдно? Вроде порядочный человек, с тросточкой ходите! — отвернулась она, выставив на всеобщее обозрение здоровенный как у лошади зад.

— Это город такой, в Италии! — смутился попутчик.

Клава развернулась, сверху посмотрела на соседа по купе.

— Похабники в этой Италии живут. Другого названия не могли придумать?! — благородно простила она посрамленного эрудита.

Бледная звезда за окном становилась все ярче и ярче. От скуки Клава задремала. Ей снился покосившийся элеватор, вокруг которого бродили иностранные фотографы.

Автобус в изнеможении ворчал и петлял по горному серпантину. От сказочного вида за окном рот Клавы не закрывался до конца поездки. Наконец драндулет устало вздохнул и затормозил около широкой гранитной лестницы, ведущей к пансионату.

— Красотища-то какая! — Рыбина сошла на землю, потянулась и побежала в кусты.

— Девушка, вон там уборная! — неслось ей в спину.

— Ничего, я по-простому!

Лазурная гладь шипела, облизывала гальку пенными бурунами. В пропахшем гнилыми водорослями воздухе резвились чайки.

— Благодать! Как на колхозном пруду, только камышей нет, и лягушки не квакают! — Клава накрыла лицо журналом и приняла позу морской звезды.

— Лягушек нет, а Иван-царевичей — хоть отбавляй. Того и гляди, стрелу между ног воткнут! Ух, самцы похотливые, так зенками и стреляют! — ответила женщина, загорающая по соседству.

Будто услышав ее слова, из воздуха возник небритый джигит с фотокамерой и вертлявой обезьянкой на поводке. Абориген без стеснения пялился на разомлевшую Клаву.

— Дэвушка, щелкнуться нэ жэлаете? — каркнул он с южным акцентом.

— Я сейчас так щелкну, костей не соберешь, бандерлог курносый! — Рыбина показала кулак размером с помойную бадью.

Фотографа вместе с мартышкой сдуло налетевшим бризом.

— Пойду, окунусь. Сопрела вся! — Клава, как бегемот, забежала в воду.

Неосмотрительно подплывшие к берегу дельфины судорожно задвигали хвостами и пустились наутек.

— Всех акул распугала! — с гордостью крикнула доярка вслед удаляющимся плавникам.

Пансионат готовился с размахом отметить День Нептуна. Клаве досталась роль Нереиды. Ее купальник украсили гирляндами из морской травы. Эти же водоросли вплели в распущенные волосы. Клава походила на утопленницу. По сценарию она подыгрывала такому же неопрятному царю морей. От Нептуна за километр несло перегаром и скабрезными шутками. Что-то родное, колхозное слышалось в его речи. Под занавес гуляний Клава выпила с ним на брудершафт и пожелала стать владычицей морскою. В ту же ночь она отдалась Нептуну. Владычицей Рыбина, конечно, не стала, но долю удовольствия получила. К сожалению, отпуск заканчивался. Клава попрощалась с морем и увезла с собой ворох воспоминаний, сувениры и кое-что еще, о чем и не догадывалась.

Встречали Рыбину всем селом, как космонавта, вернувшегося с орбиты. Забойщик скота получил заказанные ракушки и еле ворочал языком от восторга или от домашнего вина, которого Клава привезла целую канистру. Соседские оболтусы рассмотрели дохлую медузу, потыкали в нее пальцами и выбросили в заросший ряской пруд, где ее долго клевали караси.

Перед тем как выйти на работу, курортница прошла медосмотр. К своему стыду она узнала, что больна редким в их хлебородных местах заболеванием. Ходили разговоры, будто Рыбина подцепила морскую болезнь — гонорею. К скотине ее не подпустили и заставили проколоть курс антибиотиков. Ударница коммунистического труда проклинала инфицированного Нептуна и тот день, когда ее наградили путевкой. Рыбина понимала, что насмешки односельчан переживут ее. Недолго думая, она перебралась в районный центр и устроилась в ресторан мойщицей посуды. Потом переквалифицировалась в официантки. Окончательно адаптировавшись на новом месте, Рыбина мечтала о создании семьи.


II


Изнывая от безделья, Федя Сухов заглянул в ресторан. Одно из немногих в городке питейное заведение по причине раннего времени пустовало. Плотно зашторенные окна не пропускали дневной свет, создавая приятный полумрак. Под потолком медленно вращались огромные, похожие на пропеллеры самолета, вентиляторы. Сухов занял дальний столик и постучал вилкой по вазе с бумажными цветами. На его сигнал вышла плотно сбитая официантка с кислым лицом, вытащила из кармашка блокнот и встала в выжидательную позу.

Федя обожал женщин подобной конфигурации. Он улыбнулся, заказал шампанское и шоколадку. Работница общепита поправила накрахмаленный кокошник и по-солдатски развернулась. Вихляя квадратным задом, она направилась к барной стойке.

Сухов проводил ее взглядом голодного романтика. Официантка вскоре вернулась, и Федя предложил составить ему компанию.

— На работе нельзя! — Оттаяв, она сунула в карман протянутую шоколадку. — Моя смена скоро заканчивается, тогда можно будет. Потерпите немного?!

— В таком случае разрешите пригласить вас на прогулку по озеру. Поплаваем, шампанского выпьем. Я зайду за вами! — Федя покинул ресторан в великолепном расположении духа.

Сухов фланировал вдоль заведения общественного питания со скромным названием «Рай». В модном пиджачке и шляпе он букетом ромашек отгонял муху и придирчиво оценивал свое отражение в витражных стеклах. Среднего роста, худощавый, с гордой осанкой и высоко поднятой головой, он напоминал петуха, знающего о своем превосходстве над бестолковыми курами. Сухов не блистал эрудицией, но это нисколько не удручало его. Романы он заводил с барышнями недалекими и с легкостью выдавал себя за интеллигента. Почесывая висок, Сухов пускался в рассуждения о смысле жизни или, в зависимости от обстановки, о ее бессмыслии. С умными женщинами Федя не ладил — он их презирал!

Ироничный, равнодушный к чужим проблемам, он ни с кем не дружил, но и не враждовал. С женщинами был нежен до тех пор, пока те не начинали намекать на брак. При слове «брак» у Сухова развивалось безразличие к объекту обожания и полное угасание чувств. Он начинал избегать встреч и без сожаления рвал отношения. Сухов не понимал, как можно любить даму, которая чего-то требует. По натуре он был однолюб — любил только себя и никого другого.

Крупногабаритная бабочка выпорхнула из ресторана с такой легкостью, будто в ней не было шести пудов.

— Вы шампанское забыли! — Она протянула Феде «авоську».

На лодочной станции было безлюдно. Федя помог даме сойти с мостка в лодку. Осторожно слез сам, взялся за весла. Ветерок играл с распущенными волосами официантки, набирался наглости и задирал подол платья. Клава конфузливо опускала глаза, Сухов сопел громче обычного и греб к середине водоема. Отплыв от берега подальше, он извлек из кармана пиджака два стакана. Пробка с глухим хлопком вырвалась из бутылки и улетела к облакам, из горлышка хлынул поток пены.

— За знакомство! — брызнул елеем Сухов. — Федор!

— Клава! — Женщина протянула пухленькую ручку и взяла рабоче-крестьянский фужер. — А вы кем работаете?

— Я... Я... — Сухов запнулся, но быстро сориентировался. — Сейчас я в отпуске, а по профессии археолог. Со школы, знаете ли, тянуло к... — Порыв ветра украл последние слова.

Федя лукавил. Хоть он и рылся в земле, но исключительно на городском кладбище.

— Ой, как интересно!

Рыбина предалась сладким грезам: «Наконец подвернулся не тракторист, не пьяный черноморский оборотень, а человек с благородной профессией! По заграницам, небось, разъезжает!» — улыбаясь своему счастью, она предложила выпить еще.

Клава уже не смущалась, когда воздушный проказник на пару с Фединым взглядом ныряли к ней под юбку, бессовестно ощупывали колени и бедра. Вино даровало раскованность в движениях и мыслях. Хотелось взмыть к облакам и порхать, порхать, порхать... В состоянии небывалой эйфории Рыбина вскинула руки.

— Хорошо-то как, Господи! — ликовала вслух ее душа.

«Сейчас будет еще лучше!» — подумал Федя.

Он переступил через лавочку, отделяющую его от соблазнительной официантки. Лодка качнулась. В глазах гробокопателя перевернулось небо; визг и прохладная вода сбили любовный пыл. Клава вцепилась в Сухова и тянула на дно.

Федя выскользнул из пиджака и вынырнул на безопасном расстоянии. Жадно глотая воздух, он смотрел, как голова официантки то появлялась над поверхностью водоема, то исчезала. Ее глаза с подтеками туши перестали вызывать симпатию. Мыльный пузырь любви лопнул! Сухов вразмашку поплыл к берегу. На месте трагедии осталась шляпа. Одиноким буйком она покачивалась на воде.


III


Скрип уключин отчетливо слышался в утренней дымке. Весла рисовали на зеркале озера расползающиеся круги и тут же ломали их симметрию. Сторож лодочной станции Васька Щукин подгреб к знакомому месту и стал вытаскивать сети. Они настолько отяжелели, что пришлось поднапрячься. «Уж не корягу ли зацепил?» — мелькнула мысль. Из воды показалась женская голова, увенчанная кувшинками. Васька с испугу упал на дно лодки: «Никак утопленницу выловил!» Он уже собрался удалиться восвояси, но пальцы утопленницы крепко вцепились в борт лодки; смазливая мордашка приветливо улыбнулась. Щукин не ожидал подобного сюрприза и лишился дара речи.

— Растерялся, красавчик?! Часа три тебя дожидаюсь! Прояви джентльменские качества, помоги в лодку забраться!

Васька сглотнул застрявший в горле комок и протянул руку. «Хороша!» — он восхищенно смотрел на обнаженное женское тело. Картечины набухших сосков контузили рассудок браконьера.

— Вытаскивай скорее! — скомандовала утопленница. — Чего зенки пялишь, баб голых никогда не видел? Сматывай удочки, домой поедем! — категорично заявила она. — Клавой меня родители нарекли!

Васька пожал синюшную ладошку. Она была ледяной и вызывала неприятные ощущения. Щукин пребывал в ступоре и не знал, как себя вести. Утопленница повысила голос.

— Шевелись, давай! Скоро рыбнадзор на дежурство выйдет. Поймает, штрафом не отделаешься. Бросай к чертовой матери эти снасти! Я твоя золотая рыбка!

Щукин подчинился и налег на весла. Утлое суденышко помчалось быстрее торпеды. Вскоре оно нырнуло в заросли камыша и скрылось из виду.

Краснея от натуги, браконьер загрузил в автомобиль пойманное счастье. Всю дорогу Клава балагурила и пела, а затем поведала историю, как глухонемой Герасим утопил собачку.

— Теперь эта сучка охраняет подводные владения мужика, захлебнувшегося при невыясненных обстоятельствах.

— Как же это? — засомневался Вася, — ее утопили двести лет назад, если верить Тургеневу. А ты говоришь: охраняет!

— Глупый ты! Мы же бессмертные, не то что вы! Один раз утонул, потом живи — не хочу! Недавно Садко на гастроли приплывал. Такой аншлаг был! А ему о-го-го сколько годков!

За разговорами подъехали к дому. Щукин загнал машину во двор, поднял гостью на руки и занес в избу. Он хотел посадить ее в корыто, но Клава прояснила ситуацию.

— Ты не волнуйся, я, как крокодил, могу и в воде, и на суше жить. Клади меня на диван: утомилась с дороги, — Клава томно вздохнула. — Посейдон озерный на меня не смотрит — у него целый гарем нимфеток. Так что, дорогой мой, будь добр, приголубь, доставь удовольствие!

Василий осторожно погладил ее по плечу.

— Какая-то ты не такая! Тепла в тебе нет.

— Мы же, как рептилии, хладнокровные! Брема читай, неуч!

Делить с утопленницей ложе не хотелось. Надеясь, что сытая гостья потеряет к любви интерес, Васька спросил, не желает ли она позавтракать.

— Давай консервы и лимонад, если есть. Страсть, как «Дюшес» обожала! У нас на дне одни караси да плотва. Обрыдли до чертиков! Редко кто из купающихся огрызок в воду бросит или еще что-нибудь. Так за них — в драку! Эпоха дефицита, Василий.

Щукин выставил на стол все, что имелось в доме. Клава с удовольствием уплетала рыбные фрикадельки и запивала их зеленым, пенящимся «Тархуном».

— Красота! Видели бы подружки, на какой банкет я попала, — в ил бы закопались от зависти! — Закончив трапезу, она тщательно облизала пальцы. — Обними меня!

Васю передернуло, но он подчинился.

— Как ерш, сопливая! — не подумав, ляпнул Щукин.

— Сам ты сопливый! Это средство такое, вроде косметической мази. Защищает кожу от негативного влияния воды, кроме того — теплозащита, — обиделась Клава. — Ладно, вытри и приступай к исполнению прямых обязанностей. Заждалась уже!

— Ты о чем? — Щукин изобразил на лице непонимание.

— О долге супружеском! — заявила она.

Вася в сердцах скомкал испачканное слизью полотенце: «Черт с ней, поласкаю!» От Клавы пахло тиной и сыростью. Не в силах перебороть отвращение, Щукин сполз с дивана.

— Вы меня простите великодушно, но я с животными не сплю!

— С кем ты не спишь? — Клава надула губы. — Дай-ка телефон, ботаник!

Она набрала ноль два и плаксивым голосом запричитала:

— Алло, милиция? Попытка изнасилования в поселке «Рыбачий»! Адрес…

Вася вырвал трубку из рук шантажистки.

— Ну что ты сразу — в милицию?! Пошутил я! Сейчас тяпнем для расслабухи и все сделаем! — он скрылся на кухне.

Щукин притащил огромную бутыль, разлил по стопкам.

— Ух! Хороша самогоночка! Сам гнал? — Клава выдохнула и забросила в рот серебристую кильку.

— Сам, родимая! Все сам… Холостой я!

— Ты это брось, холостой! Отныне я твоя супруга. По закону ублажать обязан. А не то... — Взгляд Клавы упал на телефон. — Целуй, давай! Невтерпеж уже!

— Сейчас еще врежем и начнем! — Щукин наполнил стопки.

Он не ошибся — долго уговаривать не пришлось. Утопленница залпом проглотила самогон. Ее водянистые глаза засверкали.

— Не курила сто лет. Угости папироской!

Под потолком клубились облака табачного дыма. Клава пьянела на глазах. Вася с содроганием поглаживал ее плечо, покрытое пупырышками, и думал, как избежать порочной связи. На его счастье, утопленнице стало не до любви. Заплетающимся языком она пела все, что могла припомнить. Щукин то и дело подливал ей, доводя до коматозного состояния.

— Ты это… — Клава окинула хозяина дуравым взглядом и отключилась.

Вася уложил ее на диван и закрыл, как покойнице, глаза.

— Спи спокойно, любимая!

Булькающий храп заполнил комнату. «Лишь бы не оклемалась раньше срока», — Щукин с трудом поднял сморенную алкоголем Клаву и перетащил в багажник автомобиля.

Прохладная вода мгновенно привела Рыбину в чувство.

— Какой же ты коварный!

Окончательно убедившись, что все мужики — сволочи, Рыбина поклялась мстить им. Вскоре ей представился удобный случай.


IV


На заросшем лопухами берегу сидели два рыбака. Клева не было. От скуки мужики болтали, изредка поглядывая на поплавки. Под натиском солнечных лучей туман над озером таял. Где-то тревожно крикнула птица. Рыбаки вздрогнули и обернулись. Тяжело шумела лесная куща; хулиганистое эхо подпевало хору лягушек. Мужики повернулись обратно и увидели молодую женщину с мокрыми, спутавшимися волосами. Она смущенно улыбалась, стоя по грудь в воде.

— Ты кто, милая? — взволнованно спросил один из рыбаков.

— Клава я, в «Раю» работаю! С приятелем на лодке катались да перевернулись нечаянно. От платья пришлось избавиться. Иначе утопла бы! — ответила она бескровными губами. Куда подевалось нижнее белье, незнакомка объяснять не стала. Она обняла покрытые гусиной кожей плечи.

— Замерзла ужасно. Ноги судорогой сводит, помогите на берег выбраться!

Рыбаки переглянулись и стали скидывать одежду. Наперебой затараторили сороки, с любопытством за происходящим следили лягушки. Оставшись в трусах, мужики вошли в воду. С мольбой в глазах Клава тянула к ним руки. Обнаженная девичья грудь действовала магически: благодетели наперегонки устремились к девице, она же неприметно удалялась. Дно уходило из-под ног, и мужики пустились вплавь.


V


— Слышала: опять двух утопленников выловили! — Полная женщина бросила в алюминиевый бак очищенную картофелину и тыльной стороной ладони провела по лбу. — Говорят, лоскотуха в наших краях появилась. Только мужиков топит! А еще я слышала, будто ищет она того, кто ее на тот свет отправил. Вот как в могилу его загонит, так и прекратит баловство!

— Да ну тебя! Какая лоскотуха?! Американцы на Луну мотаются, как на дачу! Кусто все моря-океаны облазил. Ни русалок, ни сирен не видел. — Поджарая, как гончая собака, собеседница отложила в сторону нож. — Помнишь, у нас официанткой работала Клавка Рыбина? Уж год, как пропала. Ни слуху ни духу! Скажи еще, это она безобразничает!

— Чем черт не шутит? Может и она! Заочно-то ее отпевать не стали. Батюшка сказал, пока тело не найдут, обряд он совершать не будет! А коли не отпетая, то всего от нее ожидать можно!

— Мелешь ахинею, а еще в партию вступать собралась! Такое брякнешь, хоть стой, хоть падай!

Женщины замолчали, раздраженные друг другом.


VI


— Сухов, чего филонишь? Куришь одну за другой! Или я за тебя копать должен? Кончай бездельничать. Две могилы надо вырыть. Сегодня рыбаков хоронить будут, что на днях утопли.

Федя выплюнул изжеванный окурок и взялся за лопату.

— Знаю. Один из них жил по соседству. — Копнув пару раз, он вытер потное лицо. — Труд сделал из обезьяны человека, а из человека — лошадь! Эх и печет! Искупаться бы!

— В морге искупают! Рой, давай! — огрызнулся напарник.

Когда с могилами было покончено, гробокопатели развалились на заросших травой холмиках. Ближе к обеду послышались звуки похоронного оркестра. Сухов поднялся.

— Несут горемычных! Накинь рубаху — неприлично мертвяков в последний путь голышом провожать.

Вереница людей с венками заползла в кладбищенские ворота. Следом внесли бывших любителей ухи и сушеной воблы. Траурное шествие застыло напротив вырытых ям. Гробы установили на заранее приготовленные козлы. Не обращая внимания на вдовьи вопли, батюшка отслужил панихиду. Родные и близкие стали прощаться с покойниками.

Завывания похожих на ведьм плакальщиц поплыли над погостом. Рыдали неважно — согласно тарифу. Сухов подошел к гробу, коснулся одутловатой руки мертвеца и уже собирался отойти, как утопший сосед сквозь зубы процедил:

— Клава тебе привет передает!

Федя шарахнулся в сторону. Под сдавленный возглас толпы он подвернул ногу и свалился в могилу. Напарник спрыгнул следом. Народ забыл о своих мертвецах и бросился к месту трагедии: каждому хотелось стать очевидцем чужого горя.

— Все, откувыркался! — крикнул из могилы Федин коллега. — Кажись, шею сломал.

В ту же ночь случилось еще одно необъяснимое событие, взбудоражившее город. Находясь на дежурстве, Васька Щукин сквозь дрему услышал хлюпающие звуки со стороны озера. Он схватил фонарь и побежал к мосткам. Потрясению сторожа не было предела: освещенный луной водоем клокотал, исчезая под землей.

Утром толпа зевак с изумлением смотрела на котлован, покрытый толстым слоем донных отложений. Следующей весной талые воды заполнили его и превратили любимое место отдыха горожан в заросшее осокой болото.







Гудвин


I


Вымощенная булыжником площадь неоднократно меняла название. Изначально она именовалась Торговой, затем — площадью Революции. Спустя много лет после кровавых событий стала Театральной. С одной стороны овального плаца жались друг к другу многочисленные кафе и магазинчики; с другой находилось здание драматического театра, построенное в середине девятнадцатого века. Между ними раскинулся сквер. Огороженный ажурной решеткой, разделенной на секции кирпичными столбами, он шумел листвой и пускал облака тополиного пуха. Вдоль ограды вытянулся тротуар с вросшими в него чугунными фонарями каслинского литья. Около одного из этих великанов по утрам появлялся нищий.

Он сидел на асфальте и не проявлял ни к чему интереса. Грязный пиджак с большими заплатами на локтях, войлочные боты и мятые брюки свидетельствовали о том, что человек ведет не вполне нормальный образ жизни. Однако пьяным или с похмелья его никто не видел. Сколько ему лет, определить на глаз было сложно. Внешность побирушки менялась в зависимости от погоды. Иногда он казался стариком, а порой — вполне трудоспособным мужчиной. Прохожие бросали в кепку медяки и шли дальше, совсем не интересуясь, кто этот человек и какая нужда заставила его сидеть с протянутой рукой.

Николай Гудвин ежедневно проходил мимо, но завести разговор не осмеливался. Однажды он пересилил себя, приблизился к попрошайке и присел на корточки. Тот выглядел моложе обычного. Видимо, солнечные лучи разгладили морщины на его лице, или он хорошо выспался.


— Что, мужик, работать неохота? А клянчить не стыдно?

С возрастом все люди становятся философами — сказывается накопленный опыт. Но не многие им делятся. Нищий почесал заросшую щетиной щеку.

— Ты слышал, чтобы я клянчил? Люди сами подают. Если есть лишние деньги, почему бы не поделиться?

— И тебя это устраивает?

— Меня устраивает все, кроме суеты. Посмотри вокруг. Куда все бегут, куда торопятся?

— Странно ты рассуждаешь. По делам! У всех они есть, кроме тебя. Если все усядутся под забором, то некому будет подать милостыню. В результате — сдохнут от голода! Я, например, играю на сцене. Дарю зрителям эмоции, заставляю их думать, сопереживать... — Николай полез в карман за сигаретами.

Пока он прикуривал, собеседник вывернул тему наизнанку:

— Люди, не задумываясь, бегут к смерти. С каждым шагом она все ближе и ближе. Человечество забыло, что находится в гостях; стремится к комфорту и праздности. Настанет момент, когда нить жизни оборвется, и все окажется напрасным: ведь ничего на тот свет не захватишь. Даже эмоции и аплодисменты!

Слова нищего задели самолюбие Николая. Они будто подчеркнули ничтожность его профессии.

— А какая польза от тебя? — завелся он.

Старик не задумываясь, ответил:

— Какая польза? Я не мешаю людям жить. Допустим, я умру, станет ли кому-то легче? Нет! Потому что я не доставляю хлопот! Если же не будет тебя, то твой партнер по сцене начнет потирать от радости руки. Ведь отныне лучшие роли достанутся ему! Вот и думай, кто из нас лишний.

Николай вспомнил, как на него напали год тому назад. Лишь по счастливой случайности прохожие помешали преступникам. Тогда Гудвин посчитал это хулиганством и не придал особого внимания. Теперь же посмотрел на произошедшее иначе.

— Каждому свое: тебе — паясничать на сцене, другому — печь хлеб. На мою долю выпало сидеть и наблюдать за ходом жизни. Иди, занимайся делом — забор двоих не прокормит! — сказал нищий и отогнал назойливую муху.

— Ну, ты и фрукт! — Николай бросил в фуражку монету.

Прокручивая в голове беседу, он не торопясь побрел к театру. Что-то особенное было в рассуждениях старика, они раскрывали другую, до сей поры мало интересующую Николая сторону бытия. Он все больше времени проводил в беседах с уличным философом. Истолкованные им обыденные вещи обретали совершенно иной смысл. В то же время хотелось ущемить самолюбие уверенного в своей правоте бродяги. Посмотреть, как он начнет злиться, терять самообладание.

— Понятно, что живешь ты неважно. Семьи нет, ухаживать за тобой некому. Одиночество не угнетает?

Нищий саркастично ухмыльнулся.

— Глянь на своих друзей — наглажены, сыты. Дома жена и дети, все вроде бы хорошо. Но спроси их: при виде прелестной девы не хочется ли им стать холостяками и приударить за ней? А беззаботно гуляющая молодежь, не связанная узами брака, не вызывает у женатиков зависть и сожаление, что на ее месте не они? Одиночество меня не угнетает. Наоборот, оно освободило от многих хлопот и предоставило уйму времени для размышлений.

Крыть было нечем, и Гудвин пошел ва-банк:

— Пробьет час, и ты умрешь. Хоронить тебя будет некому; никто не помянет добрым словом.

Старик перебил речь Гудвина смехом.

— Все так! Но разве ты испытаешь удовлетворение, когда над твоей могилой прольют реки слез? Тебе будет безразлично — покойника проблемы живых не интересуют! Мысли о собственных похоронах беспокоят людей до тех пор, пока они живы.

У Гудвина затекли ноги, он поднялся.

— Тебя послушать, так жизнь — бесполезная штука! — иронично заметил он.

— Она не бесполезная, она вредная. Ибо ведет к кончине, заставляя при этом страдать!

— Так и радость она дарит! — возразил Николай.

— Дарит, — старик вздохнул. — Запомни: никакая подаренная радость не облегчит предсмертных мук! Люди об этом редко думают, но, корчась в агонии, проклинают день, когда появились на божий свет. Выходит, счастливы те, кто не родились.

Дым кремированной листвы витал над городом. Оплакивая похороны лета, шли дожди. Осень согнала философа с насиженного места. Он пропал, как будто его никогда и не было. С исчезновением попрошайки ничего не изменилось. Николаю первое время не хватало странного собеседника, но постепенно он о нем забыл.

Благодаря внешности и артистическим способностям, Николай быстро поднимался по карьерной лестнице. Ведущие роли в театре, съемки в сериалах и рекламе приносили неплохие доходы. Незаметно он перешел в категорию людей, у которых все в жизни получалось. Он достигал поставленной цели любыми путями. Где конвертик сунет, где встанет на сторону нужного человека, а где просто улыбнется, панибратски обнимет, изобразит восторг от нечаянной встречи. Гудвин легко научился обманывать совесть.

Разговоры о моральных принципах для него стали пустой болтовней. Конечно, возникали проблемы. Но они разрешались как-то сами собой. Можно сказать: фартило! Он оброс связями и смотрел на жизнь снисходительно, философски рассуждая о своем месте в ней. Место это было теплым и комфортным. Гудвин не стал покупать отдельную квартиру, а сразу принялся строить дом.

Осень проделала огромную работу — причудливо разукрасила мир, а затем смыла дождями пеструю акварель. Поблекшая земля, как готовая к смерти старуха, ждала, когда ее завернут в белый саван. Гудвин докурил сигарету и отошел от окна. Шаркая дырявыми тапками, на кухню коммуналки зашла соседка.

— Надымил, лицедей! Не один живешь, в подъезд выходи!

— Не ворчи, Петровна, скоро съеду! Подселят вам алкоголика какого-нибудь — запоете серенады! — Гудвин налил в стакан заварку. — Дом почти что готов. Осталось внутри отделать. Мебель прикуплю и — адью, господа хорошие, заживу по-барски! Быть может, обженюсь. Теть Клав, говорят, ты гадаешь. Сделай одолжение, загляни в день грядущий.

Соседка будто этого ждала. Она выудила из фартука замусоленную колоду.

— Давай посмотрим, что тебе выпадет, — перетасовав карты, забубнила: — Идет, через год. Позади, впереди. Печалишься, стараешься, боишься, сомневаешься. Кто тебя любит? Что дальше будет? — Соседка раскладывала карты на полинявшей клеенке и поясняла, что ждет Николая в ближайшем будущем: — Дорога тебе выпадает, бумаги и деньги, — взглянув на него, хмыкнула. — Вижу дом, но только казенный!

— Врут твои картишки! — Николай потерял к ней интерес.

Какой казенный дом могла разглядеть на потрепанных картах соседка, так и осталось для него загадкой.

Гудвин ежедневно заезжал на стройку и лично контролировал ход работ. Благодаря цоколю и архитектурному убранству крыши, особнячок выглядел выше. Сужающиеся кверху вазы, установленные на парапетных столбах, придавали ему стройность. Особенно удался фасад с декоративной лепкой в виде растительного орнамента. Дверной проем, оформленный портиком и литым навесом, опирался на массивные колонны.

Гудвин собирался реализовать еще одну задумку. По пути в театр он созвонился с порекомендованным ему художником.

— Алло! Мне бы Игоря Олеговича Краско... Здравствуйте, вас Гудвин беспокоит. — Николай притормозил на светофоре. — Хотелось бы встретиться. Вечером? Хорошо!

С небес спускалась ноябрьская ночь. Свернув с шоссе, автомобиль въехал в арку, ведущую во двор.

— Игорь Олегович, я почти на месте. Ничего, что задержался? Дела, сами понимаете, — Гудвин убрал телефон и припарковался.

Дверь открыл крупный мужчина с гладко выбритым красным лицом. В одной руке он держал заляпанную краской палитру, в другой — кисть и папиросу.

— Добрый вечер! Проходите. Можете не разуваться. В мастерской я не особо утруждаю себя соблюдением чистоты и порядка. Более чем на день их не хватает.

Жестом он пригласил Гудвина в комнату, заставленную подрамниками, гипсовыми бюстами с отколотыми носами и всякой ерундой. В дальнем углу стояла Венера Милосская с обеими руками, у окна — старинные напольные часы.

— Чем могу быть полезен? — обратился Краско к гостю, которого часто видел по телевизору

— Мне нужен портрет. Хочу дом украсить своим живописным ликом; оставить память потомкам, если таковые будут, и удовлетворить тщеславие. — Гудвин театрально засмеялся.

— Напишем, коли надо. Расценки знаете? Удовольствие не из дешевых. — Художник оглушительно высморкался. — Извините, простыл слегка.

— Ничего страшного. Деньги — не проблема! Но я не могу позировать часами.

Услышав, что гость не будет торговаться, Краско посветлел.

— Этого не нужно. Принесите фото, остальное — мое дело.

— Фотография у меня с собой. — Гудвин вытащил из внутреннего кармана конверт. — Только костюм другой надо, а то...

— Не переживайте, костюмчик какой нужно, такой и сделаем.

— Вот и славно! Меня интересуют сроки. Как долго будет выполняться работа? Хотелось бы к новоселью сделать себе подарок.

— У меня много заказов… — Лоб художника сложился гармошкой. — Но за двадцать пять процентов сверху я напишу ваш портрет вне очереди.

«Однако, вы, батенька, вымогатель!» — не выдавая раздражения, подумал Гудвин и согласился на доплату. Дома он прокрутил в голове весь разговор с Краско. «Никогда не забывайте, что театр живет не блеском огней, роскошью декораций и костюмов, эффектными мизансценами, а идеями драматурга», — всплыли в памяти слова Станиславского. «Ничего, Игорь Олегович, ты с лихвой отработаешь накрученные проценты. У меня имеется хороший сценарий!»

Через пару дней Гудвин набрал номер портретиста.

— Игорь Олегович, добрый день! Как продвигаются дела?

Краско с отдышкой ответил:

— Здравствуйте! Все хорошо. Подъезжайте в выходные. Хотелось бы узнать: в каком костюме вы предпочитаете себя видеть?

— Что-нибудь в стиле эпохи возрождения. Это возможно?

— Для настоящего волшебника нет невозможного! — простужено засмеялась телефонная трубка.

В назначенное время Гудвин перешагнул порог мастерской. Пожав руку художника, он проследовал за ним в комнату. Краско снял с мольберта накидку. С холста на Гудвина смотрел мужчина, похожий на него, как зеркальное отражение. Утомленный праздным образом жизни, в колете с высоким стоячим воротником он выглядел потрясающе! Волнистые волосы ниспадали на плечи, подчеркивая тонкие черты лица. Портрет получился замечательным, но Николаю хотелось прижать хвост зажравшемуся, как ему казалось, мастеру.

— Знаете, — он выдержал паузу, — неплохо. Но можете ли вы дополнить портрет головным убором: феской или беретом?

Краско не ожидал, что заказчик начнет вносить коррективы.

— Что ж, как изволите! Феску так феску! — ответил он и, нервно потирая руки, добавил: — Извините, у меня много работы.

Накидка вернулась на место.

Гудвин сидел в глубоком кресле и любовался танцующим в камине огнем. Вот оно, тихое домашнее счастье, — с тикающими ходиками, с котом, свернувшимся на твоих коленях! Радости Николая не было предела: хочешь привести женщину или друзей — приводи. Хоть днем, хоть ночью — никто слова не скажет, не возмутится завесой табачного дыма и громкой музыкой.

По городу блуждала метель. Витрины магазинов пестрели еловыми лапами с разноцветными шарами и дождем из фольги. Народ готовился к встрече Нового года. Гудвин решил пригласить к себе коллег и бывших соседей, насладиться их восторгом от обставленной по-барски холостяцкой берлоги. Дело было за малым — заб-рать портрет и повесить его на видное место.

— Алло! Игорь Олегович, что там у нас? Вечером заскочу!

По подсчетам Гудвина еще оставалось время на то, чтобы потрепать нервишки художнику и до праздников забрать портрет.

— Черт, я никак не пойму, чего здесь не хватает?! Все вроде на месте и что-то не так! Может быть, волосы сделать чуть короче или руки на груди сложить? А? — предложил он, решив до конца насладиться ролью душевного экзекутора.

Как большинство творческих личностей, Краско болезненно реагировал на все, что касалось его работ. Привыкший к похвалам и восхищенным взглядам, он настолько уверовал в свою гениальность, что любые замечания считал за оскорбление и намеренное принижение его способностей. Слушая капризы Гудвина, он пытался погасить в душе огонек ярости, но тот разгорался сильнее, превращаясь в адский пожар. Задетое самолюбие толкало Краско к самым непредсказуемым действиям. В такие моменты лучше всего выйти на улицу, проветрить мозги, что художник обычно и делал, но сейчас он не сдержался. Негативная энергия кипятком выплеснулась наружу.

— Вы, молодой человек, сами не знаете, чего хотите! Если вам кажется, что я не достаточно профессионален, то закажите портрет другому мастеру! Я удержу причитающееся за выполненную работу, остальное верну! — Он скомкал тряпку с пестрыми разводами.

Глядя на «маляра», Гудвин презрительным тоном подвел черту:

— А что вы так реагируете? В конце концов, я деньги плачу! Постарайтесь завершить к тридцатому декабря!

Не прощаясь, он нарочито громко хлопнул дверью. Краско проводил заказчика озлобленным взглядом.

— Сопляк, понимал бы чего! Что его не устраивает? Волосы покороче, руки на груди... Да как разговаривает, словно барин с холопом! Того и гляди в морду плюнет!

Художник взял со стола перочинный нож и с ненавистью резанул по холсту. Лицо на портрете с треском расползлось.

«Старый хрен! Заломил цену, как за Тинторетто, еще и кочевряжится!» — Николай остановился у табачного киоска, полез за кошельком. Шумная ватага подростков сбила его с ног. Гудвин, при падении, ненароком разбил витрину. Огромный кусок стекла гильотиной рубанул сверху. Подоспевший на помощь гражданин всплеснул руками и забил тревогу:

— Скорую! Кто-нибудь, вызовите скорую!

В палате до Николая дошло, о каком казенном доме говорила соседка по коммуналке. Выписавшись из больницы, он плюнул на портрет и на заплаченные за него деньги. Краско он больше не звонил. Ужасный шрам, располосовавший щеку и бровь, отнял все роли, на которые он рассчитывал. Гудвина приглашали на съемки в бандитские сериалы, но предложения играть второстепенных героев он принимал за оскорбление. В театре для него тоже ничего не находилось. Не зная, чем себя развлечь, Николай стал завсегдатаем игорных заведений. За зеленым сукном казино он забывался и испытывал азарт, присущий авантюристам всех мастей. Ему нравилось наблюдать за скачущим по игровому полю шариком, ощущать легкий холодок между лопаток. Постепенно Гудвин увлекся карточными играми. С упорством добросовестного ученика он постигал хитрую науку.


II


Свежестью и запахом приближающейся грозы веяло из открытого окна. Застенчиво, боясь потревожить притаившийся в углах сумрак, в комнату вползал рассвет. На кровати, заложив под голову руки, лежал Гудвин. Его обезображенная шрамом физиономия походила на посмертно снятую маску. Изредка Николай обреченно вздыхал, вспоминая минувший вечер: «Почему не остановился? Сорвал банк, встань и уйди! Зачем испытывать судьбу? Такой куш упустил, а еще долги отдавать! Черт, у кого же занять денег, чтобы рассчитаться? Завтра крайний срок — хоть дом продавай!» Суматошный бег мыслей прервало чье-то покашливание. «Боже, кто здесь? Я же один из казино вернулся!» — Гудвин приподнялся на локтях. В углу, скрытый полумраком, на пуфике сидел старик.

— Ты кто такой? — раздраженно спросил Гудвин, припоминая, где мог его видеть.

Гость подошел и сел на краешек кровати.

— Не признал, Коля? Бывает! — Старик обиженно поджал губы. — Что ж, отвечу на вопрос, но ты мои слова сочтешь за вздор, в лучшем случае за глупую шутку. Бог я! Верь не верь, ничего от этого не изменится. Пытался я тебе кое-что у фонаря растолковать, да видно плохо ты меня слушал. Смотрю, как жизнь прожигаешь, и думаю: может, помочь тебе надо? А то пропадешь со своими заскоками! Какого черта вчера не ушел вовремя?! Я же тебе внушал, что пора завязывать! Нет, еще поиграю! Доигрался?! Хочешь, в институт тебя определю? Образование техническое получишь, на работу устроишься.

Гудвин упрекнул старика в непонимании ситуации.

— Какой к черту институт? Ты, дед, в своем уме? Тут долги гирями висят. Не выплачу, хоть в петлю лезь! Знаешь, каким я людям должен? Шутить не будут!

— А зачем занимал? Второй год фишки мечешь и никак не уяснишь: казино, как лотерея, — не ты его, а оно тебя обует! Если бы давеча ушел с выигрышем, то нынче бы его там и оставил. Да еще с процентами! Дурак ты, Коля, элементарных вещей не понимаешь! Ну, так будешь знаниями овладевать?

— Отстань, не до этого мне! — Гудвин снова лег, но тут же подскочил от озарившей его идеи. — Слушай, дед! Если ты Бог, то почему бы тебе не сделать так, чтобы мне всегда фартило в игре? Я тогда без лишних знаний неплохо проживу!

Старик поднялся. Измерил комнату шагами.

— Нужно ли это тебе? Подумай хорошенько, не торопись!

— Нечего думать. Сделай, о чем прошу. До конца дней своих молиться за тебя буду!

Старик засмеялся, пригладил рукой седые волосы.

— За меня молиться не надо, мне это ни к чему. Просьбу твою выполню, а там — как знаешь. На меня больше не рассчитывай! — недовольно крякнув, он опустился на пуфик и исчез.

Гудвин открыл глаза: «Приснится же такое! Нервы ни к черту, пора валерьянку пить!» Он поднялся и прошел в кухню. Над столом висел пришпиленный кнопкой тетрадный листок со словами: «Играй! Все долги оплачены!»

Давным-давно в Москву приехал иностранец. С собой он привез ларец, завернутый в черную с красными разводами шаль, что соответствовало цвету карточных мастей. В нем лежала игральная колода. Вначале к картам на Руси относились терпимо. Люди проигрывали деньги, скотину, а то и жен с детьми. Усмотрев в этом происки нечистой силы, игрокам стали отсекать пальцы. Наказание не охладило страсть к игре. Со временем оно стало менее жестоким. Пойманных за дьявольской игрой сажали в тюрьму, били батогами или штрафовали.

Мало кто задумывался над тем, какой властью обладают карты над человеческой душой. Не думал об этом и Гудвин, ему было не до этого. Старик сдержал слово — фортуна повернулась лицом, осыпая баснословными деньгами. Раздав долги, Николай зажил на широкую ногу. Не было такого желания, в котором бы он себе отказал. Деньги исправно выполняли свою функцию, утоляя самые сумасбродные прихоти.

По натуре Гудвин был веселый и не жадный; редко отказывал в просьбах. Все, кто его знал, относились к нему хорошо. Но у медали две стороны: стоило выпить лишнего, и Николай становился неуправляем. Хамил крупье, швырял в бармена стаканы или цапался с игроками. Ему все прощали — он был визитной карточкой игорного бизнеса. К тому же, протрезвев, дебошир извинялся, с лихвой покрывая все издержки, а обиженных по пьяной лавочке людей задабривал дорогими безделушками. Будучи пьяным, Гудвин приводил домой девиц легкого поведения. Гульнув неделю-другую, он просыпался в поту, выгонял осточертевших подруг и дней пять отлеживался. О пьяных выходках бывшего актера по городу ходили легенды.

Как-то вечером он подъехал к игорному заведению, где убивал время. На входе его остановили.

— Извините! Вас пускать не велено!

— В чем дело? Вы же меня знаете!

Крепкие парни пожали плечами и перекрыли вход. То же самое произошло и в других казино, куда он в тот вечер пытался попасть. «Сговорились, суки! Боятся, что разорю! — сплюнув на асфальт, Гудвин сел за руль. — Хоть с бандюганами играй!»


III


Мотя, известный в городе сутенер и содержатель притонов, устраивал подпольные карточные турниры, с которых имел часть дохода. Поговаривали, там крутятся деньжищи, которые и во сне не снились! Николая терзали сомнения: «Казино — это казино, там же — шулера. У этих ребят все карты крапленые! Сражусь разок, если почувствую непруху, то больше туда ни шагу!» — Гудвин запустил мотор.

Двухэтажный дом из красного кирпича выглядел удручающе. Углы кое-где покрылись грибком, а от стен веяло могильной стужей. За плотно задернутыми портьерами мерещилось что-то коварное. Дверь Гудвину открыл похожий на бультерьера карлик. Схватив гостя за полу пиджака коротенькой, сильной рукой, он потащил его по узкому коридору, застеленному ковровой дорожкой. В передней их приветствовало чучело медведя. На вытянутых лапах косолапый держал начищенное медное блюдо. По бокам от него стояли две вазы с декоративными пальмами, а над головой висели часы с кукушкой. Безвкусный интерьер напоминал дом терпимости или запасник краеведческого музея. Дальше по коридору располагалась комната, стены которой украшали картины безымянных художников. Ее центр занимал овальный стол на массивной ноге. Поджарый шатен с острым, сильно выпирающим кадыком встретил Гудвина изучающим взглядом.

— Что, мил человек, надумал судьбу испытать, или деньжата лишние завелись? — сказал мужчина и поставил на стол чашку с недопитым кофе. — Ладно, не отвечай, земля слухами полнится. Приходи в пятницу, к восьми вечера!

Игра шла с переменным успехом, Николай видел, что его пытаются развести, однако высшие силы действовали безотказно. Все попытки шулеров облапошить новичка закончились ничем.

Не сказать, чтобы Гудвин много выиграл, но и эта сумма вполне устраивала. Так продолжалось месяца два. После очередной игры Мотя по-дружески обнял Николая.

— Серьезные люди взглянуть на тебя желают. Понравишься — не пожалеешь! — прощаясь, он пожал руку. — Спокойной ночи!

Что-то подсказывало Гудвину: «Откажись, найди любой повод. Прикинься больным, в конце концов!» Но не хотелось ронять престиж, с таким трудом завоеванный в кругах картежников.

Дождь разбивался о лобовое стекло и нагнетал тревогу. Вдавив до упора педаль газа, Гудвин мчался на запланированную встречу. Кирпичный дом потемнел от влаги, отчего казался мрачнее обычного. Лилипут вцепился клещом и тащил Николая по знакомому маршруту. Его уже ждали.

Игра ничем не отличалась от предыдущих. Те же ставки, те же еле уловимые жесты и все тот же расклад — Гудвин был на коне! Время пролетело незаметно. У дверей Николай отсчитал хозяину проценты, узнал дату следующей встречи и распрощался. Камень, давивший на душу последние дни, свалился. Мотя проводил гостя и вернулся в прокуренную комнату.

— Способный малый, карты насквозь видит!

— Так-то оно так, но мышь никогда не станет кошкой, какой бы фартовой она ни была! — Рябой мужчина хрустнул пальцами и достал телефон. — Встречайте красавца цветами и шампанским!

Гудвин поставил автомобиль на сигнализацию и направился к дому. Сырая мгла плотно укрывала безлюдный переулок. Фонарь под козырьком отвоевывал у темноты пятачок вокруг крыльца. Не успел Николай войти в зону блеклого света, как под лопатку вонзилось жало. К ногам упала и разбилась «розочка» из бутылочного горлышка. Не совсем понимая, что жизнь вытекает кровавыми ручейками, Гудвин пробовал подняться, но сил не хватало. Зрение заволокло туманом, сквозь пелену которого просматривался старик в затасканном пиджаке с иссеченным морщинами лицом. Стоя у ограды, он наблюдал за жалкими потугами Гудвина.

— Боже, почему ты не предотвратил это? — захрипел Николай, распластавшись в луже.

— Ты меня об этом не просил! — ответил старик и исчез, будто его и не было.



Аптекарь


I


Аптекарь Серафим Аристархович Урусов отложил в сторону «Московские ведомости» и снял пенсне.

— Спина затекла. Выйду на воздух, прогуляюсь.

Оставив чемодан под приглядом Ильи Сергеевича Еремеева, он покинул здание вокзала.

Чуть поодаль от пустого перрона на рельсах сидела и лузгала семечки весьма интересная особа. Желая рассмотреть ее получше, Серафим Аристархович подошел ближе. На бабе была старая солдатская шинель, дырявые рейтузы и стоптанные башмаки. Голову ее украшала копна грязных волос, из-под которых выглядывали багровые мочки ушей. На осунувшемся лице выделялся острый, слегка напоминающий клюв, нос. Потрескавшиеся губы лениво двигались, сплевывая шелуху. Особенно поразили Урусова безразличные, лишенные всякого смысла глаза.

— Кхе-кхе, — дал знать о себе аптекарь. — Что это вы, голубушка, другого места для отдыха не нашли? Скоро поезд курьерский прийти должен. Не задавил бы!

Баба не отреагировала на его слова и продолжала совать в рот семена подсолнечника.

— Душечка, — как можно громче произнес Урусов. — Вы меня слышите?

Он нагнулся и потряс бродяжку за плечо. Неожиданно лицо ее изменилось. Громко замычав, женщина стала что-то объяснять на пальцах. Серафим Аристархович невольно отпрянул. Запнувшись, он упал. Баба зашлась надтреснутым смехом и бросилась к нему. Навалилась всем телом, придавила к насыпи и полезла целоваться. «Господи, какой позор! Не дай бог, кто увидит!» — Урусов завертел головой, уворачиваясь от омерзительных липких губ. Он пробовал освободиться, но бродяжка оказалась сильна. Тяжелый запах, исходящий от нее, вызывал отвращение.

— Что вы от меня хотите? — просипел аптекарь.

Полоумная норовила стянуть с него брюки, и только надежные немецкие подтяжки мешали реализовать гнусный замысел.

Краснея от напряжения и стыда, Урусов решил позвать на помощь, но женщина зажала его рот ладонью. Откуда-то издалека донесся тягучий, похожий на вой раненного зверя гудок. Баба встрепенулась, сунула под нос Урусова пятерню. Выразительное трение друг об дружку большого и указательного пальца дало понять, чего стоит свобода.

— Денег? Я дам, только слезьте с меня!

Серафим Аристархович ощущал себя растоптанным и обесчещенным. Баба вскочила и помогла ему подняться. Крепко держа Урусова за рукав, она снова замычала. На перрон стали выходить люди. Не желая быть замеченным в обществе побирушки, Урусов вытащил из портмоне купюры и, не считая, протянул ей. Женщина вырвала деньги, зло засмеялась и плюнула аптекарю в глаза. Приложив палец к губам, цыкнула и опрометью бросилась на другую сторону насыпи.

Перепуганный Урусов вытер лицо рукавом, и, озираясь, почти бегом направился к зданию вокзала. Испарина крупными каплями покрыла его лоб. На ходу снимая легкое пальто, Урусов подошел к пузатому, как баул контрабандиста, Илье Сергеевичу. Тот опустил багаж на землю, слегка присел и по-бабьи хлопнул по ляжкам.

— Ай-ай-ай! Никак упали? Как же вы так?

— Упал, — запинаясь, ответил Урусов. — Неужто не видели?

— Нет, не видел. Давайте-ка я вам, помогу! — Еремеев взял пальто из рук попутчика и расправил его, словно ширму.

Урусов стряхнул мелкий сор и прилипшие комочки грязи.

— Покорнейше благодарю вас, Илья Сергеевич! — выдохнул аптекарь и более спокойно пояснил: — Оступился!..

Поезд медленно подполз к перрону, заволок небо клубами черного дыма; остановился и стравил излишки пара. Как по команде, распахнулись двери вагонов, приглашая отъезжающих занять оплаченные места.

Аптекарь устроился в купе и глянул в окно. Разгоняя облачную хмарь, над землей поднималось солнце. Перелесок из оперившихся листвой березок с завистью взирал на сухопутный пароход. Тот, в свою очередь, гордо пыхтел и собирался уплыть за горизонт, оставив за стройными красавицами право — жить и умереть, не сходя с места. Темное пятно мелькнуло среди белых, испещренных бороздками стволов. Урусов пригляделся и отпрянул от окна. Из-за кустов шиповника за составом следила вымогательница.

— Что вы там увидали? — спросил Илья Сергеевич, заметив тревогу на лице попутчика.

— Померещилось, будто в перелеске кто-то прячется.

— А-а-а, — нараспев произнес Еремеев. — Это, скорее всего, Фрося Гудок — дурочка немая. Разве не слыхали о ней?

Он посмотрел на Серафима Аристарховича и продолжил:

— Так ее в народе прозвали за привязанность к железной дороге. Вечно она вдоль полотна ошивается, поездами любуется. Кто копейку подаст, кто — хлеба кусок. Тем и живет. К тому же гулящая! Путается со всеми подряд. Поговаривают, будто раньше она была нормальной, но после того, как…

Состав дернулся, громыхнул вагонными сцеплениями и начал медленно набирать ход. За окном замелькали деревья. Огненный шар покатился по их верхушкам, постепенно поднимаясь в небо. Урусов закрыл глаза и уже не слушал соседа. «Ничего, впереди целое лето. Крым, море, сбор необходимых трав для нового лекарства» — он пытался забыть о неприятном происшествии.


II


Отец Урусова слыл большим шалуном по части женского полу. Схоронив скончавшуюся во время родов супругу, он переложил воспитание сына на плечи своей сестрицы. Сам же предался охоте, разведению легавых и растлению дворовых девок. С младых ногтей отпрыск наблюдал, как отец бесстыже щиплет прислугу и устраивает «купальные дни», парясь в обществе обнаженных горничных. На замечания сестры он лишь усмехался и подкручивал прокуренный ус.

— Никакое наслаждение само по себе не есть зло! — оправдывался он и советовал сестре больше уделять внимания маленькому Серафиму. На что она назидательно отвечала:

— Тело умирает от страданий, а душа — от наслаждений.

Порой в усадьбе устраивались застолья, в которых принимали участие отцовские друзья. В такие дни дом напоминал пчелиный улей. Пьяные господа играли с визжащими горничными в жмурки, ловили их и волокли в отведенные для утех покои. Тетка старалась оградить племянника от безобразий и увозила его в город.

Серафим рано понял: наслаждение — это лучшее, что может подарить жизнь, и частенько подглядывал за служанками. Когда под носом пробился пушок, он пробовал затащить в чулан одну из горничных. Застигнутый теткой врасплох, барчук смутился и заперся в своей комнате. Вышел он только под вечер, когда желудок напомнил о себе. Дав клятву не копировать отцовское поведение, Серафим некоторое время вел себя тихо.

Урусов-младший бродил по лесу с ружьем и наткнулся на крестьянскую девчушку. Та обирала куст малины и так увлеклась занятием, что не видела и не слышала ничего вокруг. Барчук кошкой подкрался и повалил ее на траву. Распаленный похотью, он желал удовлетворить непристойные желания. Девчушка испугалась и не оказала сопротивления, она лишь заплакала. Серафим остервенело терзал ее, глядя на скатывающиеся по щекам слезинки. Как назло, ничего не получалось. Со стороны недавно проложенной железной дороги послышался паровозный гудок. Густой, пугающий округу звук отрезвил насильника. Серафим вскочил с вздрагивающего тела и скрылся в чаще. Он отошел на приличное расстояние, когда вспомнил о забытом ружье. Девчушка уже не плакала. Сидя на коленях, она безразлично смотрела перед собой. Рядом валялся перевернутый туесок с рассыпанной в траве ягодой. Серафим погрозил пальцем.

— Скажешь кому — собаками затравлю!

Утром он случайно подслушал беседу кухарки и пожилой экономки с вечно красным, будто распаренным лицом.

— Никитична, а Никитична, что на селе-то говорят?

— А чего там скажут, коли Фроська мычит коровой да слезами заливается. А то вдруг, ни с того ни с сего, хохотать начинает. Не иначе, рехнулась девка!

— Кто ж это над ней надругался-то? Поймать бы паршивца, да разорвать на березах!

— Может, каторжане беглые. Кто их знает. Сейчас столько всякого сброду по лесам шатается, что хоть из дому не выходи. Барин сказал, что если мужики выловят проказника, самолично запорет.

— Наш барин сам проказник еще тот!

— Прикуси язык, шаболда! Не дай бог, кто услышит.

Бабы замолкли, а Серафим всерьез задумался о тяжести содеянного: «Вдруг соплячка оклемается и все расскажет?» — напуганный жуткой мыслью, он в тот же день собрал вещи и уехал в город к тетке по материнской линии, где вскоре занялся учебой. «Ничего, пройдет время, все забудется», — успокаивал он себя.

Зимой от неизвестной хвори скончался отец. Многие крестьяне ушли в поисках лучшей доли, кто-то остался на обжитом месте. Но, самое главное — исчезла дуравая девка, подкинувшая столько проблем Серафиму. Особой нужды появляться в усадьбе не было, и барчук прочно обосновался в городе. По великим праздникам он навещал тетку, доставляя ей немалую радость цветущим видом и рассказами о своем житие и учебе.

Все это аптекарь вспомнил в плавно раскачивающемся железнодорожном вагоне.

— Никак задремали, Серафим Аристархович?

Урусов зевнул, прикрыл рот ладонью.

— Задремал, задремал. — Он потянулся и с равнодушным видом уставился в окошко.


III


Серафим Аристархович гулял по безлюдному пляжу, прислушивался к шипению волн и любовался тяжелыми, громоздкими тучами. «Никак, буря надвигается!» — придерживая соломенную шляпу, он собирался покинуть берег, как его внимание привлекла одинокая женская фигура, над которой суматошно кружились чайки. Хищные птицы подлетали к сидящей на гальке женщине и тут же с криком уносились в штормовое небо. Птицы враждовали между собой, возможно, ими управляла ревность. Урусов решил узнать, что происходит, и ускорил шаг. Подойдя ближе, он оторопел: женщина кормила пернатую братию грудью! Выдавливая струйку молока, она с грустью смотрела на птиц, атакующих ее. Удивление аптекаря сменилось ужасом. Он хотел незаметно удалиться, но случайно чихнул. Незнакомка вздрогнула, накинула на себя плед, что валялся рядом. Урусов застыл — перед ним сидела Фрося Гудок. Побирушка не выглядела малахольной, взгляд был осмысленным, а лицо ухоженным и весьма симпатичным. Как она тут оказалась и что делает?

— Что вам угодно? — Глаза женщины сверкали от ярости.

— Извините, мне показалось... — оправдываясь, начал Урусов.

— Вот именно, показалось! — раздражение женщины сменила растерянность. — Простите ради бога, так несуразно вышло! Понимаете, я кормлю нерожденных детей. Вернее, убитых мною. Их души превратились в белых птиц!

Порыв ветра сорвал с Урусова шляпу. Кувыркая и подкидывая, он зашвырнул ее далеко в море. Волосы аптекаря становились торчком и сразу опадали. Он пытался пригладить их, но тщетно. Серафим Аристархович внимательно изучал женщину. Ее сходство с вокзальной дурочкой заставляло аптекаря чувствовать себя неуютно.

— Я не хотела иметь детей. Считала, что надо пожить для себя. Делала аборты. Недавно в моем сознании укоренилось убеждение, будто убитые по моей воле дети превратились в белых птиц. Считаете меня сумасшедшей? — Она так посмотрела на Урусова, что ему стало неуютно.

— Нет, что вы! — соврал он, стыдливо опуская глаза. — Я, пожалуй, пойду. Сейчас дождь начнется!

Аптекарь ежедневно наблюдал за странной женщиной. Что его тянуло к ней, он и сам не знал. Возможно, красивое тело, а может быть, необъяснимая мысль о своей причастности к ее грехам.

Погода в последние дни окончательно испортилась. Все чаще моросил дождь. Отдыхающие разъезжались, покидая Крым. Урусов тоже бы последовал их примеру — необходимые травы были собраны. Более того, он в домашних условиях изготовил новое лекарство от головной боли, но кормящая птиц женщина удерживала его в опустевшем курортном городке. Он ловил себя на мысли, что стал вуайеристом, весьма стыдился этого, но поделать ничего не мог. Как-то, прячась за прибрежными кустами, Урусов привычно вытащил из кармана театральный бинокль и приготовился наблюдать за необычной кормежкой.

В то утро все было не так — природа замерла, словно в предчувствии беды. Серое море, лениво распластавшись до горизонта, не подавало признаков жизни. Одинокая женщина на берегу напрасно ждала птиц. Сложив ладони, она склонила голову. «Никак молится!» — аптекарь наблюдал, как она воздела руки. Внезапно ослепительно-голубая молния вонзилась в нее, выгнула тело дугой. Громыхнуло так, что Урусов непроизвольно втянул голову в плечи. Когда он снова поднес к глазам бинокль, то вздрогнул от изумления — женщина превратилась в огромную чайку, взмахнула крыльями и полетела вдаль.

Серафим Аристархович присел на кровати. Взял со стола пузырек и высыпал на ладонь собственноручно изготовленные пилюли: «Неужели привиделось? Так отчетливо и ярко, будто наяву!»

Аптекарь ломал голову: кому и от чего рекомендовать оригинальное по влиянию на разум средство. По возвращении домой, ему представился удобный случай.


IV


Вечером в доме Еремеева собрались гости. Не сказать, что для этого был особый повод. Просто компания успешных предпринимателей решила устроить посиделки. После ничего не значащих фраз о погоде и о бросившейся под паровоз немой дурочке, Петр Филиппович Волокушин — выбритый щеголь, любимец женщин и душа любой компании, как бы невзначай, обронил:

— Готовлю к выпуску новую продукцию, господа! Предвижу покупательский бум.

Заявление Волокушина оживило вялотекущий разговор.

— Что же вы затеяли, любезный? — поинтересовался старичок с клинообразной бородкой морковного цвета.

— Я, Юлий Соломонович, галоши для сна выпущу! Да-да, не удивляйтесь. Именно для сна! Ноги надобно защищать не только от уличной слякоти, но и от грибка, который, возможно, обитает между пальцев на ступнях любимой супруги. — Волокушин свысока посмотрел на собеседника.

— Петр Филиппович, а вы в сапогах и пальто спать не пробовали? Вдруг у супруги помимо грибков еще лишаи имеются? — хихикнул старикашка, доставая из кармана чеканный серебряный портсигар. — Пришел домой, да как был в обувке и одежке, так и брякнулся в койку. Только картуз снять надо — неудобно, знаете ли — козырек в подушку упирается, да и голова преет. А вообще, прелесть! Какая экономия времени! Утром не надо по полчаса перед зеркалом вертеться. Вылез из-под одеяла, откушал чайку с ватрушками и бегом на фабрику, сумасбродные задумки реализовывать.

Старичок сморщил физиономию и захихикал. Смех напоминал трель канарейки, с чьей клетки сдернули покрывало.

— Завидуете, господин Гауш? Вот в вас желчь и бродит!

Волокушин наполнил рюмку коньяком.

Юлий Соломонович закурил. Не без ехидства ответил:

— Отнюдь. Как можно? Искренне рад за вас! Могу дать дельную рекомендацию: приступайте к выпуску галош для усопших. Представляете, какая выгода? Смертность нынче опережает рождаемость. И вам хорошо, и покойникам благодать — мало ли, куда их занесет после смерти, а в калошах от Волокушина не страшны ни хляби небесные, ни сковородка раскаленная. Подошву толще сделайте, чтоб износу не было.

Хозяин дома Илья Сергеевич Еремеев, не желая обострять обстановку, перевел разговор в другое русло:

— Юлий Соломонович, вы так часто дымите, совершенно не заботясь о здоровье, — сказал он и разогнал руками сизые облака, нависшие над столом.

— Не беспокойтесь! Я пользуюсь исключительно продукцией Катыка. Гильзы снабжены фильтром, препятствующим попаданию никотина в организм. Новорожденным можно курить — никакого вреда. Папиросы фабрикуются без прикосновения рук и абсолютно гигиеничны! Так что, я — за здоровый образ жизни. По утрам приседаю, у меня даже гантели имеются! — Гауш выпятил хилую грудь, желая продемонстрировать отличную спортивную форму.

Еремеев восхищенно оттопырил нижнюю губу и закивал.

— Не знал, простите великодушно! А как обстоят ваши производственные дела?

— Да как они могут обстоять? Выкинул на прилавки последний сорт шоколада — «Черная радость». Не шоколад, а радость Бога! Учащаяся молодежь упаковками скупает для повышения мозговой активности. Мало того, ни в одном приличном доме трапеза не заканчивается без этой самой радости. Прибыль на глазах растет, деньги девать некуда. Скоро сорить ими начну. Куплю мотоциклет, может, и на автомобиль раскошелюсь. — Юлий Соломонович искоса взглянул на расстроенного этой новостью Волокушина. — Позвольте, в свою очередь, поинтересоваться вашими успехами, Илья Сергеевич.

— Что вам сказать? — с еле уловимым чувством превосходства начал Еремеев. — Чехлы для обуви и лакомства, конечно, необходимы человечеству, но и без искусства прожить невозможно! Душа требует услады. Не хлебом единым, как говорится. Моя фабрика приступила к выпуску потрясающих граммофонов. Изумительное качество звучания! А внешний вид?! Красное дерево, позолоченный раструб! Не выходя из дома, наслаждаться пением лучших исполнителей — это, я вам замечу, не в блестящих галошах шоколад упаковками жрать, — покачиваясь с пятки на носок, Еремеев, довольный произведенным эффектом, крякнул: — Семья императора заинтересовалась, так-то!

Мужчина в костюме английского покроя, до этого безмолвно сидевший на диване, присоединился к беседе.

— Оглянитесь на дела свои, все суета и томление духа. Только прибыль в голове. — Он достал из-за пазухи пузырек и высыпал на столешницу пилюли. Волокушин взял одну, поднес к глазам и ради любопытства попытался раздавить ее пальцами.

— Что есть сие, Серафим Аристархович? Средство Макропулуса? Ваша фармацевтическая компания добилась фантастических результатов? — Волокушин игриво подмигнул приятелям.

— Что вы, сударь?! Я не всемогущ! Но поверьте на слово, принимая эти пилюли, вам станут не нужны ни шоколад, ни галоши, ни задушевные песнопения известных шансонье. Даже непристойные ласки куртизанок отойдут на второй план, а возможно, и вовсе потеряют привлекательность. В этих маленьких шариках прячется сказочное блаженство, несравнимое ни с чем. Небесная эйфория! Попробуйте принять их на ночь — и все ваши тайные грезы померкнут перед яркостью и реальностью видений. Если же принять пилюлю днем, то окружающий мир преобразится, став более живописным. Вы услышите виртуозные птичьи трели, перестанете замечать погрешности, коими изобилует бытие. Сознание выйдет за границы, очерченные разумом, да что там... Отведайте. Я думаю, нареканий не будет. За этими пилюлями будущее. Миллионы людей воспользуются ими, дабы убежать от кошмарной реальности. Берите, не гнушайтесь!

— Шутить изволите, Серафим Аристархович? Нечто подобное мне священник обещал после смерти, когда я на его приход кругленькую сумму пожаловал. Надеюсь, не отравить нас решили.

— Разве я похож на душегуба? — рассмеялся Урусов. — Обязательно примите перед сном эликсир счастья — и вы проснетесь другими людьми!

V


Прошло чуть больше года. Перед Урусовым топтался скверно выбритый Еремеев. Он теребил побитую молью шляпу и моргал.

— Серафим Аристархович, будьте милосердны, дайте в долг «Эликсир счастья». Обязуюсь рассчитаться на следующей неделе, с процентами! Слово дворянина!

— Чем, Илья Сергеевич? Чем? Вы же пустили с молотка производство и находитесь на иждивении родственников.

Еремеев вытер о штаны вспотевшие ладони, затем торопливо поднялся со стула. Оглянувшись на дверь, еле слышно сообщил:

— Вот-вот отойдет в мир иной моя матушка. Наследство, сами понимаете...

— Это другое дело! — Урусов положил на стол упаковку с изображением розовощекого ангела, глотающего пилюли. — А как поживают Юлий Соломонович и Петр Филиппович?

Обанкротившийся фабрикант спрятал в карман сюртука лекарство и язвительно усмехнулся:

— Они в коридоре ждут аудиенции, но им уже закладывать нечего — голытьба! Я их за людей не считаю!

Гаушу и Волокушину стремительно разбогатевший аптекарь отказал. Он заперся в кабинете, расположенном на третьем этаже недавно приобретенного особняка, и распахнул окна. «Странное дело, — думал он, — как быстро некогда уважаемые люди довели себя до скотского состояния. Неужели настолько слаба воля, что ради наслаждения человек готов на все?» — Урусов прохаживался взад-вперед, потирая виски. Голова раскалывалась. «Видно, к перемене погоды!» — фармацевт бросил под язык пару пилюль и опустился на диван.

Ветер за окном усилился. Закручивая в спираль пыль на дороге, он трепал деревья, заставлял их раскачиваться и шипеть подобно змеям. Боль не отступала. Проглотив еще пилюлю, Урусов успокоил себя тем, что уж его-то не постигнет участь бывших приятелей. Он не такой слабовольный и способен контролировать свои желания. Приближалась гроза. Шелковые портьеры то надувались парусами, то беспомощно обвисали. Дождевые капли поодиночке бились о подоконник, рассыпаясь на мелкие брызги. Вскоре они объединили усилия и зашлись барабанной дробью. Урусов поднялся, желая прикрыть окно, но не успел. Хлопая крыльями, в кабинет влетела огромная чайка.

От неожиданности Серафим Аристархович отпрянул, прижался спиной к стене. Обезумевшая птица металась по комнате. Задевая крыльями лицо фармацевта, она отвешивала хлесткие, унизительные пощечины. Урусову стало не по себе; ноги подкосились. Присев на корточки, он прикрыл голову руками. Пернатая гостья успокоилась, опустилась рядом и приняла образ женщины.

Мысли Урусова путались. Перед ним возникала то кормившая птиц незнакомка, то спятившая Фрося в затасканной шинели. Меняющая образ женщина не сводила с него глаз.

— Скольких людей ты еще намерен превратить в животных?

Во рту Серафима Аристарховича пересохло. Он хотел ответить, но язык прилип к небу. Вместо слов вырывалось что-то невнятное. Фармацевта лихорадило, тело обмякло и сделалось непослушным. Женщина сдавила его виски горячими ладонями. Урусову стало легче. Разум затянуло густым туманом. Такое бывает, когда борешься со сном, но он оказывается сильнее, и никакие усилия не способны ему противостоять. Озноб прекратился. Пот ручейками стекал по спине фармацевта. Безнадега овладела Урусовым.

— Следуй за мной! — повелительным тоном сказала женщина, взмахнула оперившимися руками и вылетела в окно.

Серафим Аристархович послушно вскарабкался на подоконник и шагнул вперед.


Вечный жид


ПРОЛОГ


Дождь зарядил с самого утра. Промозглый ветер водил по горлу отточенной бритвой, вынуждая прижимать подбородок к груди. Поскрипывая башмаками, я шлепал по лужам в направлении частного сектора. Городской массив незаметно сменился задворками, асфальт — глинистой тропинкой. Ноги разъезжались, и приходилось контролировать каждый шаг. С грехом пополам я добрался до нужной калитки и переложил портфель в другую руку. Привернутый над ржавым почтовым ящиком звонок пялился выпуклым красным зрачком. Я вдавил его до упора, через секунду на крыльце дома появился Коля. Поеживаясь, он потирал выпирающие через майку ребра.

— Здорово! Промок? Ничего, сейчас согреешься! — ободрил меня приятель; лязгнула щеколда, пропуская во двор. — Дуй сразу туда, банька давно протопилась.

Когда я раздевался, было слышно, как в парилке кто-то кряхтел. Внезапно охи-ахи кончились и дверь распахнулась. В облаках пара нарисовался бородатый старик. Он отодрал березовый лист, прилипший к груди, и опустился на лавку.

— Знакомьтесь! Это Агафон Петрович, — представил мне Коля, сбежавшего из преисподней деда. — Отстранен от церковной службы за ересь. А это Саня — друг со школьной скамьи!

Мы пожали друг другу руки.

— Ну что, Саша, лекарство принес? — по-свойски спросил расстрига, будто знал меня с прошлой жизни.

Я вытащил из портфеля и протянул бутылку. Агафон Петрович внушительным глотком ополовинил ее и вытер губы.

— Хороший портвешок! Ну, иди, смывай грехи свои тяжкие.

Не прекословя, я последовал совету. Раскаленный пар заставил опуститься на корточки. Почти тут же компанию мне составил религиозный деятель.

— Чего на карачки встал, или совесть потерянную ищешь? — спросил он и беззлобно хихикнул. — Заползай на полок!

Веник беспощадно хлестал мою спину, доставляя удовольствие

от банного садомазохизма. Старикан быстро выдохся и окатил меня водой.

— Для начала хватит. Айда, разговеемся чуток!

Обезвоженные организмы с жадностью впитывали портвейн.

— Петрович, а чем ты братьям во Христе не угодил? — Коля впился зубами в пластмассовую пробку.

— Как тебе сказать? Приобщал юных прихожан к библейской мудрости доступным языком, чтобы доходчивей было. Разве уразумеет молодежь текст, изобилующий притчами и иносказаниями? Им же комиксы подавай! Так с комиксами в башке на тот свет и уходят. Вот я и воспользовался современным сленгом да сюжеты библейские слегка перекроил, чтобы понимали, о чем речь идет.

— Что же ты им проповедовал? Может, и нас просветишь, Петрович? — Коля провокационно подмигнул мне.

— С радостью! Знаниями надобно делиться. Грех — в себе их держать, — Петрович приложился к бутылке. — Имел я, ребятки, неосторожность библейские тексты дополнить, — пошел он по второму кругу. — Дернул меня бес, а уж когда осознал, то поздно было. Истории вышли занятные, но с душком постмодернизма.

Расстрига закурил и пустил из ноздрей упругие струи дыма.

— Расскажи, Петрович! Интересно послушать!

— Как скажешь, сын мой, — расстрига начал рассказ.

Язык у бывшего служителя культа был подвешен ладно, и речь его текла напевно, как колокольный звон. Слушая байку, я совершенно забыл о цели визита. На другой день мне в голову пришла идея записать все, что сохранилось в памяти. Не могу гарантировать дословный пересказ, но сюжет выглядел приблизительно так, как я изложил здесь.


I


Среди гор хрусталя, загромоздивших сервант, скучал фарфоровый Пьеро. Пьеро как Пьеро — крестьянская рубаха с жабо и большущими черными пуговицами, широкие панталоны, на голове остроконечная шапочка. Вот только выражение лица плохо соответствовало образу несчастного влюбленного: злобная ухмылка искривляла его. Казалось, что некогда отвергнутый дамой сердца персонаж нашел способ избавиться от полученных обид. В углу комнаты стоял журнальный столик с вазой. Из посудины торчали увядшие розы. Бутоны почти осыпались и выглядели убого. Среди лепестков, усеявших столешницу, валялась дохлая муха. В гамаке из табачного дыма качалась тоска.

Атакованный апатией разум вынуждал курить одну за другой папиросы, ронять на пол пепел и ждать неизвестно чего. Желания отсутствовали; сознание того, что жизнь бессмысленна — угнетало. Молодой человек бросил окурок в стакан и отвернулся к стене. Типичный неврастеник Гриша Жгутов недавно расстался с девушкой. Разлука выбила его из колеи относительного спокойствия, и он пребывал в депрессии. В народе говорят: «От чего заболел, тем и лечись», но кто может заменить женщину, застрявшую занозой в истерзанном сердце? Прежде, чем ринуться на новые бастионы любви, надо вытравить из себя воспоминания, заглушить душевную боль. Для этого требуется не день и не два. Встречаются такие личности, которых отчаяние загоняет в могилу.

Валяться надоело, и Жгутов решил проветрить мозги. Бесцельно шатаясь по городу, он увидел согнутую старуху, опиравшуюся на клюку. Бабка стояла у бордюра и провожала взглядом машины, проносившиеся мимо нее беспрерывным потоком. Она никак не решалась перейти на другую сторону дороги. Гришка сжалился и взял старуху под локоток.

— Давайте я вам помогу!

Ничто не вызывает у человека столько благодарности, как отзывчивое отношение к его проблемам. Старуха повернула голову, повязанную выцветшим платком. На ее сморщенном лице с крючковатым носом светились на удивление молодые, выразительные глаза. Бабка зашамкала губами.

— Помоги, сынок! — Она крепко вцепилась в Гришкину руку.

Проезжая часть давно осталась позади. Словно в забытьи Жгутов шел со старухой до тех пор, пока не оказался у дверей своей квартиры.

— Надеюсь, ключи у тебя есть? — поинтересовалась странная бабка. — Не волнуйся, я ненадолго!

Гришка, как заговоренный, пропустил старуху. Не разуваясь, она прошла на кухню, поставила на плиту чайник. Платок сполз с ее головы, высвободив густые, без седины волосы.

— Ну, чего растерялся? Ты же дома!

Старуха присела на табурет и оперлась на клюку. Она не дала Гришке опомниться и завела разговор.

— Я тебе кое-что расскажу. Не сомневайся в подлинности истории. Ты читал Библию или хотя бы просматривал ее? — старуха взглянула на Гришку и продолжила: — Давно это было — в ту пору Иудеей правил Ирод Антипа. На день его рождения собрались почетные гости — старейшины израильского народа. Желая угодить им, Ирод уговорил свою падчерицу Саломею сплясать. Танец семи покрывал очень понравился гостям. В благодарность царь поклялся исполнить любое желание падчерицы. Та не знала, что просить, и посоветовалась с матерью: «Чего требовать у него, я же ни в чем не нуждаюсь!» Мать с ухмылкой подсказала: «Голову Иоанна Крестителя!» Неожиданная просьба вынудила Ирода смутиться. Дело в том, что пророк пользовался в Иудее уважением, и его казнь могла вызвать смуту. Но отрекаться от данного слова Ирод счел непозволительным. — Старуха устало закрыла глаза. — А теперь догадайся, кто я?

Гришка относился к категории людей, не способных без заминки ответить на внезапный вопрос. Требовалось время — взвесить все за и против. Он пожал плечами.

— Преподавателем, наверное, работали?!

Бабка засмеялась. Жгутову показалось, что морщины на ее лице разгладились, и она не такая уж древняя, какой выглядела при встрече. Старуха резко поднялась со стула. От ее беспомощности, что была у дороги, не осталось и тени.

— Имя мое Саломея! Хочешь — верь, хочешь — нет, но это я ублажала гостей во дворце! Я, подобно Агасферу, перехожу из века в век. Разница лишь в том, что он умрет, дождавшись второго пришествия Христа, я же избегу этой участи!

«Сумасшедшая!» — Жгутов решил вызвать скорую помощь и избавиться от незванной гостьи.

— Не торопи события, Гриша. Врачи скорее сочтут за безумца тебя, чем благообразную бабульку. Я же могу одарить тем, чему позавидуют многие жители земли! — Загадочная улыбка озарила ее лицо. — Вечностью! Да-да, ты не ослышался. Взамен я потребую немного — всего лишь ночь любви!

Легкость, с которой старуха прочла Гришкин замысел, вызвала у него потрясение. День за окнами незаметно угасал. Чем темнее становилось в комнате, тем моложе и обольстительнее выглядела старуха. Она подошла вплотную, Жгутова окатило жаром.

— Колеблешься, не веришь?.. — Саломея обняла парня.

Губы старухи коснулись Гришкиной щеки. Небывалое доселе возбуждение лишило парня рассудка.

— Все так неожиданно!.. — Он обнял и стал целовать бабку.

— В жизни все непредсказуемо: и рождение, и смерть! В этом ее тайна и прелесть!

Балахон старухи сполз к ее ногам, обнажив красивое, стройное тело. Сильно изменившаяся внешне, она прижалась к Гришке, чем довела его до головокружения. Все сомнения в дальнейших действиях отпали сами по себе. Жгутов подхватил Саломею на руки и окончательно забыл о душевных муках, связанных с потерей любимой. Впереди ждала бесконечная ночь.

Изнуренный Жгутов мечтал о передышке, веки его слипались. Ночь тем временем таяла. Восход ничем не отличался от заката и пророчил кому-то начало дня, а кому-то его конец.

— Мне пора! — Саломея поцеловала Гришку в лоб.

— Ты еще придешь? — сквозь дрему спросил он.

— Я прихожу единожды!

Гостья оделась и вышла из комнаты.

Жгутов с трудом открыл глаза. Из прихожей долетели брошенные старухой слова:

— Мы сделали выгодный обмен: я получила молодость, ты — вечность! Прощай! — Хлопнула входная дверь.

Жгутова с тех пор никто не видел. Запах тления, сочившийся из его квартиры, вынудил соседей обратиться в органы. Милиционеры вскрыли замок и обнаружили на диване труп старика. Никому в голову не могло прийти, что гниющие останки принадлежат Гришке; единственный свидетель драмы — фарфоровый Пьеро — лука-во улыбался, храня жуткую тайну.


II


Волхвы сверились по звездному небу и огляделись. Невдалеке стояла лачуга, окруженная кустами жимолости. Старцы выбились из сил и затеяли спор. Позубоскалив, они подошли к распахнутой настежь двери. Их встретила непроглядная тьма.

— Есть тут кто живой, или мы адресом ошиблись?

В углу послышался шорох, зашипела и вспыхнула спичка.

— Не здесь ли тот младенец, в честь которого вспыхнула звезда над священным градом Вифлеемом? Не здесь ли тот, кого назовут сыном Божьим, и перед кем мир упадет на колени? Где он, покажите его нам!

— Компас купите, туристы! Нет здесь таких, — обрубил вопросы грубый мужской голос. Разочарованные волхвы повернули к выходу. — Пока вы топали, его уже распяли и вознесли!

— Вот те на! А какой год нынче, не подскажешь?

— Ну, скороходы, даете стране угля! Радио не слушаете, что ли? Коммунизм на дворе, а вы все вчерашний день ищете.

Наступила тишина, прерванная покашливанием.

— Коммунизм? Что за вера такая?

— Очередная сказка в светлое будущее. Ничего нового, только вечной жизни не обещают. Сами прекрасно знаете: любая глупость привлекательна, если ее хорошо оформить!

Старцы потирали ноющие поясницы.

— Позволь отдохнуть с дороги — ноги отваливаются, — обратились они к исчезнувшему во мраке человеку.

Не дожидаясь ответа, опустились на грязный пол и вытянулись, подобно мертвецам.

— Иудей? — поинтересовался один из них.

— Беспартийный. — Мужик зажег керосиновую лампу.

Красное с желтыми переливами пламя застыло под куполообразным стеклянным колпаком. Оно выхватило из сумрака скудный интерьер жилища. Над столом висели распятые кнопками портреты Гагарина в скафандре, Хрущева с бородавкой на носу и картина с голой бабой из несметных собраний Третьяковской галереи, бережно вырезанная из «Огонька». Сбоку от них красовался вымпел «Ударнику коммунистического труда». На приколоченной к стене полке хранились необходимые в быту вещи: штопор, пара алюминиевых ложек и нескольких граненых стаканов. Пахло мышами, прелым сеном и какой-то гадостью. После беглого изучения «иконостаса» гости продолжили допрос:

— А чем хлеб насущный зарабатываешь?

— Вообще-то я путешественник. Но истаскался малость, деньги нужны. Сейчас счастливых караулю. Заработаю немного — и в путь, — ответил хозяин.

Неопределенного возраста, он отличался от субтильных, согнутых годами волхвов крепко сбитой, ладной фигурой. На скуластом лице красовались пышные усы и борода цвета выгоревшего на солнце песцового воротника. Такого же серебристого, отдающего желтизной цвета, были и волосы. Глубоко посаженные глаза, нос с горбинкой и тонкие губы выдавали в нем человека жесткого, не склонного к сентиментальности и прочей романтической лабуде. Ирония в голосе и сарказм говорили о принадлежности к отряду циничных скептиков или скептически настроенных циников, что по сути — одно и то же.

— Интересный ты человек. Разве счастливцам необходим надзор? — вопрошал старец в прожженной чалме.

— Как ни странно — да! Живые так и норовят что-нибудь стырить с могил или надругаться над ними.

— Так ты покойных называешь счастливцами? Чудно!

— Счастлив тот, кто ни в чем не нуждается. Много ли надо умершему? Ответьте мне, если знаете. — Хозяин хибары опустился перед гостями на корточки. — Закурить есть?

— Кроме ладана нет ничего. Угостить?

Неопрятный старик стал шарить в заплечном мешке.

— Нет, спасибо. Я только «Беломор» курю, — хмыкнул кладбищенский сторож и отошел.

Он поправил на скамье тощий матрас и извлек из консервной банки окурок. Старики больше не привлекали его внимание. Мужчина закурил, пустил из ноздрей дым и с головой погрузился в воспоминания.

Перед самой Пасхой главная улица Иерусалима кишела от народа. Солдаты Рима гнали приговоренных к смерти преступников. Подстегивая их плетьми, они позволяли горожанам плевать злодеям в лица и наносить удары. Знойный воздух сотрясали злорадный смех, крики и чей-то плач. Все это походило на кошмарный аттракцион, поставленный душевнобольным режиссером. Особенно доставалось человеку, посмевшему объявить себя Божьим сыном.

Его лицо превратили в кровавое месиво. Огромные гематомы скрывали глаза, и мужчине приходилось высоко задирать голову, чтобы сквозь щели опухших век смотреть перед собой. Он изнемог от тяжести креста, который тащил на спине, и хотел передохнуть в тени дома. Но Агасфер, хозяин хижины, прогнал его.

— Иди, иди! — Он пнул утомленного человека. — Нашел, где привалы устраивать! На Голгофе отдохнешь.

— Хорошо, — сквозь почерневшие от спекшейся крови губы прошептал изгой. — Запомни слова мои: обреченный на вечные скитания станешь искать встречи со мной, дабы молить о смерти!

Картинки из прошлого прогнали сон. Мужик поставил на «буржуйку» закопченный чайник.

— Чайком вас побалую. Утомились, поди, с дороги!

Волхвы как по команде зашевелились, давая понять, что выпили бы чего-нибудь покрепче. Хозяин хибары догадался о желании гостей.

— На работе спиртное не употребляю. Есть одеколон. Если хотите, то — пожалуйста! — Он протянул плоский пузырек.

Старики поочередно понюхали и отказались.

— Слишком резкий запах, да и зеленый цвет настораживает. Нам бы красненького, виноградного. Скажи, человече, а тот, кого мы ищем, успел посеять семя истины?

— Посеял, посеял. Только каждый норовит это семя по-своему разжевать. Один так, другой этак! Многое исказили, да и то, что осталось нетронутым, не все на веру принимают. Брожение умов, мать его! — «человече» снял закипевший чайник и бросил в него горсть заварки.

— А сам-то ты верующий? — не унимались гости.

— Познавший истину в вере не нуждается! — равнодушно ответил мужик и посмотрел в окно на светлеющий небосвод.

— Мудро сказал! А как имя твое?

Сторож отвернулся, будто не расслышал вопроса. Поковырялся у печи и, выдержав паузу, буркнул:

— Агасфер.

Подтверждая его слова, в углу заверещал сверчок.


III


Еще никому не удавалось путешествовать во времени, перескакивать из одного тысячелетия в другое, кроме того, кто находился вне его рамок или писателей фантастов. Апрельским вечером, накануне Пасхи, в междомовую арку, поддерживаемую атлантами, похожими на грузчиков с овощной базы, на видавшем виды тарахтящем «козле» въехал мужчина. Расхристанный вид мотоциклиста вызвал неодобрение у старух, облепивших лавочку.

— Что за молодежь пошла?! Не стригутся, не бреются, как черти из преисподней! Гоняют на драндулетах с утра до ночи!

— Хиппарями себя называют, — промямлила беззубая бабка и сама себя спросила: — Что за хиппари? Сектанты что ли?!

Мотоциклист сделал по двору круг почета и остановился напротив ворчливых старух.

— Здрасте, родненькие! Я здесь проездом. Не скажете, как до кладбища добраться?

Бабки переглянулись. Та, что сидела с краю, поднялась.

— Кто же, на ночь глядя, покойников навещает? Креста на тебе нет! Совсем приличие потеряли!

— Истину глаголешь. На мне его нет, а я на нем есть!

Ничего не поняв, старуха принялась объяснять:

— Выезжай со двора и сразу сворачивай налево. Мимо гастронома проедешь и опять налево.

— Спасибо, добрая душа! Желаю тебе еще сто лет протянуть!

Драндулет затарахтел и скрылся из виду.

Мотоциклист подъехал к погосту, заглушил двигатель и направился к сторожке. На стеганых ковриках сидели древние старики с пиалами в руках. Громко причмокивая, они равнодушно встретили вошедшего.

— Шалом Алейхем, аксакалы!

Старцы качнули серебряными бородами.

— Вэалейхем шалом!

— Чаи гоняете?

— Чифирим понемногу. Угощайся и ты! — предложил сидевший у «буржуйки» дедок и потянулся за чайником.

— Спасибо, не хочу — давление скачет. А где хозяин?

— Сейчас вернется. С дозором обходит владения свои, — ответил по-некрасовски лысый чифирист с куцей бороденкой.

Будто услышав его слова, жалобно скрипнуло крыльцо, и на пороге появился сторож. Он взглянул на гостя и суетливо обтер о штаны взмокшие ладони.

— Христос воскресе! — своеобразно поздоровался Агасфер и неуверенно протянул руку.

— Узнал, презренный! — Гость ответил на рукопожатие.

— Когда освободишь от суеты житейской? Ведь обещал!

Молодой человек внимательно рассмотрел генсека коммунистической партии с початком кукурузы и повернулся к сторожу.

— Не торопись, всему свое время. Прежде всего хочу погулять на твоей свадьбе.

Агасфер закусил губу и около минуты пребывал в недоумении.

— Да кто ж за меня пойдет? — Он всплеснул руками.

— Есть одна фифа, ведет кружок бальных танцев в Доме Культуры. Редкой красоты девица, Саломеей кличут. Слыхал небось?

— Как не слыхать? У всех сынов Израиля ее имя на слуху.

Старцы переглянулись. Затем поднялись и в пояс поклонились позднему гостю.

— Прости, что не признали тебя, Господи! От чифиря башню сносит!

— Нет вины на вас, отдыхайте с миром! — Мотоциклист снова обратился к Агасферу: — А ты готовься к своему счастью!

Не прощаясь, он покинул сторожку.


IV


Преподаватель хореографии контролировала каждое движение учеников и вносила коррективы:

— Спинку держите ровно, и ножку, ножку... Вот так! — Она внимательно следила за техникой исполнения.

Мальчик вращал партнершу, отпускал ее в свободное плавание и снова привлекал к себе. Девочка то крутилась юлой, то грациозно изгибала свое пластилиновое тело.

— Все, ребята, молодцы! На сегодня хватит!

В огромное, на всю стену зеркало женщина увидала, как в зал вошел длинноволосый, небритый мужчина в потертых джинсах и клетчатой ковбойке. Не обращая внимания на юных танцоров, он прямиком направился к ней.

— Здравствуй, Саломея!

Женщина сникла. Ее красивое лицо с выщипанными бровями потухло, с щек исчез румянец, в огромных глазах поселилась тревога. Не зная, как успокоиться, хореограф с хрустом мяла тонкие длинные пальцы.

— До свидания, Марья Харитоновна! — попрощались дети.

Женщина кивнула им и встала возле замолчавшей радиолы.

— Вы из «Моссада?»

— Почти, Марья Харитоновна. Надо же, как законспирировалась! Должок за тобой. Или запамятовала, как родственника моего, по твоей прихоти обезглавили? Да, и откуда такая самоуверенность? Кто сказал, что ты будешь жить вечно? Годы летят быстро. Вчера еще на горшке сидел, а нынче тебя из шланга обмывают да в гроб укладывают. Мементо мори, короче говоря.

— Я сейчас милицию вызову! — пошла ва-банк женщина.

Незнакомец схватил ее за плечо. Желание бунтовать пропало.

— Не смеши! У меня не будет к тебе претензий при условии — если выйдешь замуж за Агасфера! Представляешь, он не настолько плохой мужик, каким показался мне при первой встрече. Будет замечательная пара! Невеста, отплясавшая голову предтечи, и лишивший Христа последней в жизни передышки жених соединятся узами Гименея! Саломея, не вздумай ломать комедию — окажешься в жестком цейтноте. Надеюсь, ты это понимаешь. Агасфер обосновался на кладбище, ты будешь там же. Свадьбу сыграем по месту проживания жениха. — Мужчина засмеялся и начал перебирать пластинки. Выбрав необходимую, он включил радиолу. Под сводами танцевального зала грянул марш Мендельсона.

— Все люди — рабы времени и обстоятельств! Тяжелый хомут из проблем и случайных происшествий гнет к земле, позванивая бубенцами из грехов, — поэтично сказал он и добавил: — Ждем тебя сегодня в гости. Не опаздывай!

Безмятежность парила над могилами, давая понять, что суета жизни — временное явление — и обязательно прекратит свой бег, сменив его на вечный покой. Но это будет потом, когда иссякнут силы и собственная жизнь станет обузой.

В сторожке отмечали помолвку. Между волхвами сидела растерянная невеста. Взгляд ее упирался в стол, она не решалась поднять глаза и по достоинству оценить суженого. Жених же, наоборот, пожирал ее глазами и пытался под столом дотронуться до коленки. Мотоциклист взял на себя роль тамады, произнес краткую заздравную речь и по старой привычке превратил воду в портвейн. Агасфер налегал на вино. Вскоре он потерял контроль и без стеснения тискал невесту. Та брезгливо отбивалась. Пожар в мозгах кладбищенского сторожа разгорался и рисовал в воображении брачную ночь в мельчайших деталях. Агасферу мерещились обнаженная Саломея и любовные наслаждения, о которых он давно забыл. Похоть овладела душой недавно мечтавшего о смерти человека. Старцы смущенно кряхтели. Невеста искала у них защиты и не представляла, как можно делить ложе с мужчиной, вид которого вызывает отвращение.

— Братья и сестры, — продолжал сводник. — У нас мало времени. Отложенные дела лишают возможности насладиться вашим изысканным обществом. Ввиду этого, свадьбу сыграем завтра!

От хорошей новости зрачки Агасфера расширились и превратились во всепоглощающие черные дыры. Саломея же побледнела, будто ее осыпали мукой. Движения женщины стали вялыми, как у приговоренной к казни.

— Но это будет завтра, а нынче надо хорошенько отдохнуть. Посему праздничный банкет объявляю завершенным! Жениха и свидетелей прошу убрать со стола, а я невесту до дому подброшу.

Тамада увел сникшую пленницу обстоятельств.


V


Саломее не спалось, скомканные мысли рисовали ужасающие перспективы. Ближе к рассвету ей стало дурно. Дрема сменялась очевидным бредом. Мерещилось, что она идет по краю пропасти, взирая на выступы скал, о которые суждено разбиться. В какой-то момент сердце отчаянно заколотилось и выскочило из груди. Подпрыгивая на камнях, оно покатилось в бездну. Саломея схватилась за опустевшую грудь и вытянулась на кровати.

Украшенный цветами и куклой в подвенечном платье катафалк подъехал к дому. Агасфер в компании старцев вылез из автомобиля и направился в подъезд. Стучать не стали, дверной замок жених ловко вскрыл булавкой. Ему хотелось сделать сюрприз — осыпать спящую невесту собранными с могил цветами. Каково же было его изумление, когда он нашел Саломею не подающей признаков жизни. Смерть усилила ее красоту, вернув лицу потерянное накануне спокойствие.

— Сердечко не выдержало! — констатировали мудрецы. — Это ж надо так возмутительно себя вести перед бракосочетанием! Опозорил девушку при всех, чуть ли не под подол залез!

Они стали попрекать растерянного Агасфера.

— Довел барышню до инфаркта! Будешь теперь бобылем век коротать да в носу ковыряться!

Все походило на страшный сон. Гости собирались веселиться и орать: «Горько!» — а пришлось выражать соболезнования жениху. Противоестественно выглядел Агасфер. Глупая улыбка не сползала с его губ — рассудок Агасфера покалечили осколки грез, умело разбросанные мотоциклистом. До самых похорон он не отходил от Саломеи, гладил по волосам, целовал ее прозрачные кисти. Старцы пошушукались и оставили наедине с невестой.

Карканьем ворон погост выразил свое почтение траурной процессии. Гроб установили на табуретки и дали небу последний раз взглянуть на ту, чью душу оно забирает. Вразнобой застучали молотки и намертво пришили крышку гвоздями. Заросшие щетиной мужики опустили гроб в могилу. Замелькали лопаты. Свежий могильный холмик украсили цветами и портретом усопшей. Волхвы символически подровняли насыпь, подхватили под руки молчаливого жениха и направились к автобусу.

Агасфер не помнил, как прошли поминки, куда делись старцы и сын Божий. Уткнувшись в подушку, он в полной мере ощутил несправедливость бытия. Безрассудные мысли одолевали его, вызывая лихорадку. Еще позавчера, впервые за две тысячи лет, жизнь показалась удивительной сказкой. Все было замечательно: планы, надежды, ожидание счастья. А что в результате? Разочарование, как закономерный финал любых иллюзий. Поднявшись с топчана, Агасфер покинул сторожку.

Луна без всякого интереса смотрела на спящую землю. Кутаясь в одеяло из облаков, она начинала дремать, но тут же просыпалась. Агасфер опустился на колени, на ощупь отыскал брошенную землекопами лопату. Раскидал венки и начал копать. Земля с легким шуршанием падала на пластмассовые цветы, пока полностью не похоронила их под собой. Время остановилось. Наконец, лопата уперлась в крышку гроба. Агасфер подцепил ее штыком и надавил. Крышка поддалась, оглашая кладбище пронзительным визгом гвоздей. Несостоявшийся жених протиснул пальцы в зазор и рывком отворил дверь в покои невесты.

Саломея будто спала. Ее лицо не выражало ни малейшего смятения. Агасфер осторожно извлек труп из гроба. Неведомая сила помогла ему без особого труда поднять окаменевшее тело и вытолкать на поверхность. Шорох на земле привлек внимание луны. Она перестала дремать и со страстью наблюдала за происходящим. Ночная птица когтями вцепилась в покосившийся крест. Ее хохот подбадривал молодоженов. «Уха-ха!» — исступленно кричала она, пугая в могилах мертвецов.

— Вот мы и вместе!

Агасфер поцеловал невесту в холодные уста и стал готовить к торжеству брачной ночи. Его пальцы тряслись и плохо слушались. Агасфер никак не мог справиться с застежками. Терпение его иссякло. Он бессовестно задрал подол свадебного платья.

— Куда же он запропастился? Как бы ни натворил чего!

Седобородый старец отправился на поиски. Он обходил один кладбищенский сектор за другим и увидел такое, что обмер от потрясения. На свежей куче земли сидел Агасфер, перед ним лежала обнаженная Саломея.

Прикрыв ладонью беззубый рот, старик бросился в сторожку.

— Полный кирдык, ребята! Агасфер над трупом надругался, — поделился он страшной новостью с приятелями и засеменил к автобусной остановке, рядом с которой ржавела телефонная будка.

— Милиция?! Тут такое дело... — мудрец сбивчиво доложил о происшествии и вернулся к своим.

— Когти рвать надо, — загребут, как подельников! — Он чиркнул по горлу большим пальцем. — Век воли не видать!

Старцы сочли свою миссию выполненной и покинули хибару.

Наряд милиции осторожно окружил влюбленную пару.

— Встать, руки за голову! Шаг влево, шаг вправо расценивается как попытка к бегству! — крикнул сержант.

Агасфер не реагировал на команды. Его мысли были далеко — поймать их не представлялось возможным. Милиционер подкрался к любителю «клубнички» и подмял под себя. Тот не сопротивлялся, только повторял, как заезженная пластинка:

— Она родит мне наследника! Она обещала!

Наручники сковали запястья будущего отца. Милиционер поднялся, отряхнул форму.

— Рехнулся фраерок, можно в психушку оформлять!

Страж порядка подвел извращенца к машине, но тот вырвался и с воем бросился к покойнице. У самой могилы он споткнулся. Копьевидные прутья оградки с хрустом прошили грудную клетку, помогая Агасферу догнать сбежавшую на тот свет невесту.

За происходящим из-за надгробья наблюдал небритый мужчина. Когда Агасфер испустил дух, он закрыл ладонями мертвенно-бледное лицо.

— Мир праху твоему! Ты получил то, о чем мечтал. А кто из нас вечен, еще вопрос вопросов!


Дорога в Пустоту


I


История эта произошла давно. Так давно, что трудно припомнить, когда именно. Возможно, ее вообще не было, и члену Географического Общества Вениамину Шокурову все пригрезилось. После таких снов долго ковыряешься в сознании, выуживая из него ошметки чудных видений. Складываешь их, как мозаику, но цельной картины не получается — что-то обязательно выпадает, оставляя пробелы. На душе от этого становится неуютно, будто потерял ценную вещицу и не можешь ее найти. А может, это было в прошлой жизни, и какие-то осколки остались в памяти?

Любовь к культуре Китая занесла Шокурова на берега Хуанхэ или, как называют ее местные жители, «реки тысячи огорчений». Большое количество ила окрашивало воду в грязно-желтый цвет. Даже в самую жаркую погоду испить из нее не возникало ни малейшего желания. Необузданным и строптивым нравом обладала Хуанхэ. На протяжении многих столетий разрушительные разливы несли голод, эпидемии, смерть. Сколько ни пытались люди усмирить реку, она шутя сносила преграды, возводимые на ее пути.

Шокуров добрался до пыльного, запущенного Ланьчжоу, остановился в недорогой гостинице с двускатной крышей. Кроме железной кровати с набалдашниками в виде львиных голов, в номере имелись зеркало в деревянной раме да колченогая тумбочка. По стенам и застеленному циновкой полу бесконечными шеренгами сновали отряды красных муравьев. Стоило уронить кусочек сахара или хлеба, как его тут же облепляла армия насекомых. Шторы в номере отсутствовали, и Вениамину приходилось просыпаться с первыми лучами солнца.

Целыми днями он бродил по городу, выискивая следы канувших в лету эпох. Особых достопримечательностей в Ланчьжоу не было, если не считать многочисленных рикш и многоярусных пагод. Шокуров особо не расстраивался, перед ним стояла определенная цель — в сотне километров на юго-запад, в стене горного ущелья размещался храмовый комплекс Бинлин Сы — пещеры с буддийскими скульптурами. Cобственно, этот памятник истории и привлекал Вениамина. Именно его он стремился изучить как можно лучше и запечатлеть в рисунках. Худосочная проститутка, чьей услугой Вениамин воспользовался в первый же день пребывания, свела его с китайцем Лю Фа, сносно говорящим по-русски. Китаец, узнав, как зовут Шокурова, пришел в восторг и за десяток серебряных лянов согласился проводить до нужного места. Он нараспев произносил имя с ударением на гласные буквы, отчего оно звучало не иначе как Вень Нья Мин. Низкорослый сухощавый Лю Фа постоянно улыбался, показывая черные гнилые зубы. Он торопился исполнить все, о чем Вениамин еще не успел подумать. Не теряя времени, Шокуров купил на рынке ишака и в сопровождении услужливого китайца отправился в путь. Можно было совершить путешествие по Хуанхэ, но Вениамин плохо плавал и однажды чуть не утонул. С той поры большая вода внушала ему страх.

То поднимаясь, то спускаясь по горному серпантину, Шокуров быстро выдохся. Чтобы облегчить свою участь, он держался за веревку, привязанную к жилистой шее ишака. Бедному животному приходилось тащить не только тюки с провиантом, запасами воды и спальными мешками, но и буксировать неподготовленного к длительным переходам европейца. Китаец был слеплен из другого вещества. Постоянно сплевывая, он шел легко, опережая запыхавшегося Вень Нья Мина. Изредка останавливаясь, дожидался его и снова продолжал путь. К вечеру ноги Шокурова отекли и гудели, как телеграфные столбы.

Солнце почти скатилось за горные вершины, когда впереди показалось небольшое селение. На ночлег остановились в фанзе с соломенной крышей и земляным полом. Сбросив с плеч кожаный ранец, набитый средствами для личной гигиены и необходимыми в путешествии принадлежностями, Шокуров мечтал вытянуть уставшее тело и заснуть.

Хозяин жилища — скуластый китаец с куцей бородкой — приветствовал гостей поклоном. О чем-то болтая с Лю Фа, он провел их на отгороженную бамбуком кухню, где предложил по чашке риса. После ужина Шокурова отвели в комнату с широкими теплыми нарами, отапливаемыми специальной печкой снаружи дома.

Не успел Вениамин лечь, как хозяин фанзы снова предстал перед глазами и протянул деревянную трубку, набитую табаком. Шокуров стал отказываться, но китаец не отставал. На ломаном английском он объяснил, что табак, пропитанный маковой росой, подарит яркие сновидения, снимет усталость и восстановит силы. Шокуров не предполагал, какие приключения ждут его впереди. Лежа на циновке, он раскурил трубку. Едкий дым ободрал глотку и выдавил слезы. После третьей затяжки Шокуров почувствовал легкое помутнение. Такое случается, когда не злоупотребляющий алкоголем человек выпивает граммов сто чистого спирта. Шокуров лег на спину и провалился в бездну. Снилось ему что-нибудь или нет, он не помнил. Ночь закончилась — не начавшись.

— Вень Нья Мин, фстафай! Вень Нья Мин! — по-лакейски улыбаясь, Лю Фа осторожно тряс его за плечо. — Пора в дорогу!

От былой усталости не осталось и следа. Расплатившись, путники покинули фанзу. Хозяин проводил их до дороги и протянул Шокурову табакерку, за которую попросил незначительную сумму. Вениамин полез за кошельком. Приняв деньги, китаец сложил ладони лодочкой и согнулся в поклоне. Он стоял так до тех пор, пока ночные гости не скрылись за поворотом.

Новый день в точности повторил предыдущий. Все та же бесконечная дорога, утесы из песчаника и облака, заблудившиеся среди горных вершин. Куда ни глянь, всюду скалы. Они возвышались кривыми пирамидами, тянулись отвесными волнообразными стенами, срывались в пропасть и вырастали сказочными исполинами. Склоны одних скал были совершенно голые, склоны других поросли чахлыми деревьями. Зелень радовала утомленные однотипным пейзажем глаза. Все чаще навстречу попадались такие же авантюристы, как и Шокуров. Любители путешествий приветствовали друг друга кивком, иногда заводили короткие разговоры и расходились в разные стороны. Сумерки застали паломников вдали от селений. Лю Фа развел костер.

— Вень Нья Мин, ощень скоро. Ощень! — скалясь, он объяснил, что до Бинлин Сы остался день пути.

Швыряя вверх искры, весело трещали охваченные огнем сучья. Отблески пламени плясали на лице свернувшегося калачиком китайца. Шокуров хоть и вымотался, но заснуть не мог. Посторонние мысли навязчиво лезли в голову. Вспоминалась Россия с густыми перелесками и степями; плотно сбитые деревенские бабы с коромыслами и обязательно в сарафанах и кокошниках. Почему в сарафанах и кокошниках, понять он не мог. Видимо, ностальгия рисовала в мозгах устоявшийся образ русской женщины.

Шокуров выбрался из спальника, порылся в ранце и достал табакерку. Сомневаясь в правильности выбранного решения, все же скрутил козью ножку. Дым с примесью тлеющей бумаги вызвал кашель. Млечный путь стал отчетливее и ближе. Шокурову чудилось, будто тысячи светлячков зависли над ним, и стоит протянуть руку, как они облепят ее своими мерцающими телами. Насладившись необычным зрелищем, Вениамин забрался в «кокон» и сомкнул глаза. Проснулся он от причитаний. Около мешка с провиантом сидел Лю Фа и страдальчески гримасничал. Оказалось, ночью грызуны уничтожили сыр и галеты, оставив только консервы да чай в жестяной банке. Вскипятив в котелке воду, Шокуров с китайцем взбодрились крутой заваркой, после чего продолжили путь.

Поднимаемая башмаками пыль тут же оседала на них бежевой пудрой. Мелкие камушки скрипели под ногами и норовили впиться в подошвы. Очерчивая в небе невидимые границы, парили орлы. Раскинув крылья, гордые птицы наблюдали за людьми, плетущимися по извилистой дороге. Куда они идут и зачем, хозяевам небес было безразлично. Все чаще встречались возвращающиеся из Бинлин Сы туристы, все явственнее чувствовался дух ушедшей эпохи. Под вечер, обогнув каменистый выступ, Шокуров увидел утес с огромной расщелиной. Доселе неизведанное чувство вызвало в душе волнение и осознание собственной ничтожности. Лю Фа упал на колени. Вытянув вперед руки, он забормотал то ли молитвы, то ли заклинания. Даже ишак замер, превратившись на время в чучело.

За многовековую историю Бинлин Сы не единожды менял название. Нынешнее он получил в период правления династии Мин. Наверное, поэтому Лю Фа с таким трепетом обращался к Вень Нья Мину, подразумевая его родство с великими правителями. Шокуров об этом не догадывался. Он вел себя, как простой смертный, давая повод Лю Фа чувствовать себя на равных с императорским отпрыском.

Темнело быстро. Выбрав место для ночлега, Шокуров привычно свернул цигарку, покурил и забрался в спальник. Размышления о дне грядущем лишали покоя, в воображении возникали и таяли фантастические картинки. Вениамин долго ворочался, выбирая удобное положение, но заснул только под утро, когда над горами показалось марево рассвета.

Бинлин Сы включал в себя около двухсот пещер и ниш, приютивших почти тысячу статуй. Чтобы тщательно осмотреть все, Шокурову понадобилось бы не менее месяца. Таким временем он не располагал и очень переживал по этому поводу. Взяв альбом для рисования, он с Лю Фа отправился в самую старую часть храмового комплекса.

По преданиям, первые буддистские монахи добирались туда с помощью веревок. Потом к пещерам проложили лестницы и мосты. Любуясь росписями на стенах, Шокуров делал карандашные наброски. Он так увлекся, что Лю Фа начал поторапливать его, обещая показать нечто более интересное. За одной нишей следовала другая. Почти во всех находились статуи Будды Шакьямуни с учениками. Кое-где компанию им составляли бодхисатвы — существа, готовые отказаться от достижения Нирваны с целью спасения всех живых, и небесные цари, перекрывающие в храм путь агрессии и склокам. Потолки ниш украшали изображения апсар — духов облаков или воды в виде восхитительных женщин. От всей этой красоты у Вениамина захватывало дух. Хотелось задержаться возле скульптур, прикоснуться к ним и даже поцеловать. Но Лю Фа тащил Шокурова все дальше и дальше. Он привел его к гигантской статуе сидящего Будды. Божество с плотно сжатыми губами не обращало внимания на Вениамина, букашкой ползающего возле его ног.

Застывший взгляд изваяния вызывал трепет. Шокуров с трудом сдерживался, чтобы не пасть на колени. Все, что имело ценность в прежней жизни, рядом с Буддой казалось недостойным внимания. Полученный в университете багаж знаний не давал полного представления о законах жизни. Не находя объяснения посетившим его мыслям, Шокуров был уверен, что тайное знание есть — и он его непременно получит.

Незаметно наступил вечер. Влюбленный или увлеченный чем-то человек не замечает бег времени, он словно пребывает в другом измерении. Не испытывает ни голода, ни жажды, проявляет небывалую выдержку, не присущую ему. То же самое происходило и с Вениамином. Потребовалось усилие воли, чтобы покинуть общество статуи и вернуться к месту ночлега.

«Завтра непременно сделаю наброски и пояснительные записи. А сейчас спать, спать, спать», — Шокуров выкурил больше обычного и погрузился в дрему. Зуд вынудил его проснуться. «Чертовы муравьи!» — Вениамин с неохотой открыл глаза. На фоне черного неба возвышалось божество и пристально смотрело на Шокурова. Заметив, что тот проснулся, Будда, как чревовещатель, не размыкая губ, повел разговор.

— Не смотри на меня как на Бога. Нет ничего могущественнее Великой Пустоты, другими словами — мирового разума. В Пустоте человеческая мысль создает все, в чем нуждается цивилизация. Создает, а потом перешагивает, как через изжившее себя, и двигается вперед.

— А как же совесть? Ведь она постоянна и является гласом Божьим! — робко возразил Шокуров.

— Совесть, как мораль и другие принципы, прививается человеку обществом, в котором он живет. А значит, исходит от нравов и обычаев, царящих в данной среде. Представь себе ребенка, воспитанного дикими зверями. Будет ли он знать, что ценно в человеческом мире? Будет ли он почтителен к возрасту и положению людей, в чье окружение попадет по воле случая? Воспитанный животными и не имеющий понятия о нравственности, он будет вести себя как животное. Хотя создан по образу и подобию Божьему, как уверяют некоторые религии. Что тогда ты скажешь относительно совести? Есть ли она, или Бог забыл вложить ее в душу?

Шокуров не знал, что ответить. Его потряхивало, к тому же беспокоили муравьи. Он старался не чесаться, но зуд донимал настолько сильно, что терпеть его не было возможности. Будда являл собой образец спокойствия и снисходительно относился к телодвижениям собеседника, будто и не замечал их. В какой-то момент Вениамин подумал, уж не кажется ли ему все? Он протер глаза, но ничего не изменилось: Будда висел в воздухе, презирая законы тяготения.

— То, что я тебе говорю — выводы, сделанные мной в процессе созерцания жизни. Ты можешь с ними соглашаться или нет. Можешь оспаривать и выдвигать свои версии относительно того или иного вопроса. Но все останется так, как есть. Жизнь слишком коротка, чтобы прозреть и достигнуть истины. Не верь тому, кто уверяет, что он знает все. Такое может сказать глупец. Не верь тому, кто говорит, что он познал истинного Бога, ибо невозможно постигнуть то, о чем не имеешь ни малейшего представления. Всю жизнь человек учится. Опираясь на полученные знания, стремится сделать шаг в развитии, опередить время и заглянуть в будущее. Он не понимает, что для этого достаточно умереть! — Будда замолчал, превратился в облако пыли и опал на землю.

Шокуров проснулся поздно. Возле костра суетился Лю Фа. Дым разъедал глаза китайца, и тот смешно корчился. Вениамин подошел к тому месту, где находился ночной собеседник, присел, сжал в пригоршне пыль и мысленно прокрутил состоявшийся накануне разговор. Оставив трудолюбивого Лю Фа, он весь день провел возле статуи; высчитывал ее высоту, записывал в блокнот наблюдения. Не было ничего, что до сей поры заставляло его с таким усердием относиться к работе. Подобного рвения он не проявлял сроду, если не считать детства, когда любопытство толкало его на необдуманные поступки. Однажды маленький Веня лизнул чугунный утюг. Лизнул, потому что нянька запретила ему приближаться к предмету, похожему на корабль, который бороздил моря белоснежных простыней. Последствия оказались плачевными — рев подрастающего естествоиспытателя оглушил дом. Мало того, что Веню не стали жалеть, отец за непослушание еще и всыпал ему по первое число.

Получив урок, Шокуров хорошо усвоил: излишняя тяга к знаниям способна привести к неожиданным результатам. Но Будда требовал к себе именно такого отношения. Чиркая карандашом в альбоме, Шокуров с нетерпением ждал ночи. Он был уверен, что Просветленный явится снова.

Лю Фа дни напролет отирался в компании других проводников, не забывая, однако, об обязанностях. Приготовив еду, он с неизменной улыбкой желал приятного аппетита. Раскатав свернутый в рулон спальник Вень Нья Мина, проверял: не заползла ли в него змея, и после этого готовился к ночлегу сам.

Вечерний воздух пропах запеченным на углях мясом. Повсюду слышались разговоры на разных языках. Шокуров отказался от ужина и свернул самокрутку. Чтобы заснуть, ему требовалось все больше табака. Он понимал, что привык и без него уже не уснет. Но это не особо беспокоило. Важнее было встретиться с Буддой. Ради этого он готов был на все. Шокуров напрасно вглядывался в темноту — вчерашнего гостя не было. Вениамин ощущал себя так, словно пришел на долгожданную встречу, а его обманули, украв время и заставив нервничать.

Он выкурил «козью ножку», поудобнее лег и закрыл глаза.

Шорох травы стал сильнее и напоминал знакомый голос.

— Не пытайся увидеть то, чего не можешь — в силу своей ограниченности! Запомни: жизнь — это порог, за которым находится другое измерение. Переступив его, ты освободишься от страданий, вожделений и суеты. Твой разум сольется с Великой Пустотой. Покой и способность созерцания будут наградой за жизнь.

Шокуров напряг слух, в надежде услышать что-нибудь еще. Но напрасно: храп Лю Фа заглушил посторонние звуки.

Утром китаец растолкал Шокурова.

— Вень Нья Мин, домой пора!

Он вытряхнул из мешка остатки провианта, показывая, что их едва ли хватит на обратный путь.

Попрощавшись с Бинлин Сы, Шокуров и Лю Фа направились в Ланьчжоу. Дорога назад изматывала сильнее. Казалось, что все силы остались там, в нишах и пещерах храмового комплекса.

Из головы Вениамина не выходил образ Будды, его слова о великой пустоте и покое. Каждую ночь он курил табак, пропитанный опиумом, и ожидал встречи с Учителем. Но вместо него появлялись мужики с топорами, православные священники, говорящие о заблуждениях буддизма, или китайская проститутка с неразвитой детской грудью и грязными лодыжками. Шокуров думал, что дорога к Ланчьжоу никогда не кончится, и он умрет на пыльной обочине, в тени высоких скал.

Добравшись до знакомой фанзы, Вениамин вытащил портмоне, отсчитал хозяину деньги и попросил табака; вялой походкой направился в комнату. Китаец проводил его взглядом, недовольно покачал головой. Что было дальше, Шокуров не помнил. Его знобило, он кутался в дерюгу, курил и забывался.

Вениамин открыл глаза. Перед ним на циновке сидела знакомая проститутка. Заметив, что он пришел в себя, китаянка подскочила. Потрогала лоб Шокурова, улыбнулась и ласково погладила его по заросшей щеке.

— Лихоратка! Фсе хорошо! — Девушка заставила Вениамина выпить горькую настойку и стала возиться с примусом.

Болезнь сделала движения Шокурова неуверенными. Он облизал сухие губы и попросил принести ранец. Положив на кровать походную сумку, китаянка с любопытством наблюдала за Вениамином. Тот вытащил альбом, раскрыл его и — ничего не понял.

— Где мои рисунки?

Девушка испуганно втянула голову в плечи.

— Я не знай! Я ничего не брала! Лю Фа сказал, что по дороге в

Бинлин Сы твоя заболел. Немножко твоя лежал в фанзе у знакомый. Потом Лю Фа привез твоя обратно. Я нашла доктора. Твоя много бредила. Доктор говорил, что нужны покой и лекарства. Думала, умрешь! — Она потрогала лоб Шокурова. — Спать. Твоя надо спать!

Не совсем оклемавшись, Шокуров покинул Ланьчжоу. Всю дорогу он так и не мог поверить в то, что путешествие в Бинлин Сы оборвалось на полпути. И не было никаких ниш с бодхисатвами и небесными царями, ни самого Будды, приходящего по ночам и ведущего беседы. Возвращение на Родину было изнурительным. Шокурова лихорадило, пришлось месяц проваляться на больничной койке в Самарканде, слушать завывания муэдзина, любоваться красавицами-медсестрами, снующими не в белых халатах, а в шароварах и куйнаках.


II


Ближе к вечеру уличные звуки сменили тональность. На смену визжащим тормозами автомобилям пришли тихие обрывки бесед, сонные свистки регулировщика и плач ребенка, загоняемого домой крикливой мамашей. Шокуров отложил в сторону отчет о поездке и смотрел на оседающее за крыши домов солнце. Перламутровые облака окрасились в пурпур и сбились у горизонта в кучу. Постояв у растворенного окна, Вениамин задернул занавеску и достал из секретера табакерку. Ветерок еле-еле колыхал прозрачный тюль, сквозь который в комнату заползала белая ночь. Вениамин присел на диван, набил трубку и раскурил ее.

Эйфория не заставила себя ждать. Приятный сквозняк обласкал лицо и заполз под расстегнутый ворот рубахи. Казалось, что это не ветер, а женская рука гладит его. Вениамин открыл глаза. Над ним висело светящееся марево. Оно медленно поплыло в центр комнаты и приняло облик восточной красавицы. Облаченная в шаровары и бюстгальтер из шелковой паутины дева поклонилась. Длинные ресницы ее дрогнули и застенчиво опустились. Девушка подошла ближе. Звон невидимых колокольчиков стал громче и незаметно превратился в волшебный мотив. Гостья загадочно улыбнулась и стала исполнять танец живота. Стараясь лучше рассмотреть ее, Вениамин приподнялся на локтях, изумление усилилось. Девушка, грациозно двигаясь, раздвоилась. Теперь дуэт очаровательных созданий извивался в полумраке и обольщал его. Танцовщицы парили в воздухе, едва касаясь пола. Шокуров поднялся с дивана и хотел присоединиться, но девушки жестами показали, что не стоит спешить — всему свое время. Они избавлялись от невесомых одежд, поражали откровенными, доходящими до непристойности движениями. В предвкушении любовных игрищ Шокуров разомлел. Его ожидания нарушил резкий порыв ветра. Он расшвырял по комнате исписанные листы, в беспорядке лежащие на столе, и превратил сказочных женщин в дым.

Вениамин ловил молочные струи, но они просачивались сквозь пальцы. Тщетность усилий заставила Шокурова обреченно взмахнуть руками. К вящему удивлению он взмыл подобно птице и вылетел в проем окна. Под ним, в россыпях огней, спал город. Вениамин полетел к озеру. Огромная луна отражалась в амальгаме водоема. Восхищаясь ее приглушенным светом, покачивали метелками соцветий камыши. Белоснежные кувшинки с сомкнутыми лепестками дополняли красоту летней ночи. Шокуров парил над озером и искал пропавших соблазнительниц. Тихий всплеск привлек внимание Вениамина. Абсолютно не стесняясь своей наготы, девушки манили его к себе. Их мокрые тела переливались, словно выточенные из горного хрусталя. Груди выглядели до того соблазнительно, что Шокуров захотел припасть к ним губами. Смутное предчувствие беды подсказывало, что это лишнее. Начинало светать. Вениамин сделал прощальный круг и полетел обратно.

Располосованный лентами дорог город встречал утро. Фонари погасли, по улицам ползли похожие на огромных жуков поливальные машины. Вениамин без труда отыскал свой дом, влетел в распахнутое окно и рухнул на диван. На какое-то мгновение он провалился в небытие, но быстро пришел в себя. Глядя в потолок, воскресил в памяти яркие образы и ощущения, испытанные ночью. «В мире нет ничего, кроме Великой Пустоты. В ней человеческое воображение рисует все, в чем нуждается» — вспомнил он слова Будды. Хотелось валяться и фантазировать, рисовать в воображении сцены продолжения изумительной ночи, но дела принуждали к другому — банальному и утомительному.

Шокуров принял душ и решил закончить отчет. Собрав с пола разбросанные ветром листы, он сел за стол к печатной машинке.

Дело не клеилось. Мысли о ночных красавицах мешали сосредоточиться. Вениамин открыл коробочку, взял щепоть табака; не раздумывая, набил трубку и чиркнул спичкой.

За окнами, пугая пешеходов кряканьем клаксонов, мчались машины. Дуя в свисток, их движением руководил постовой.

С каждым глотком дыма Вениамин погружался в мир иллюзий. Опьяненный мозг балансировал на грани реальности и галлюцинаций. Потолок комнаты принял форму расписанного причудливыми арабесками купола. «Началось!» — Шокуров ждал продолжения ночи. Настойчивый стук в дверь развеял видения. Подниматься не хотелось, и Вениамин продолжал лежать. Скрипнули дверные петли, и по квартире пробежался сквозняк. «Вроде на ключ запирал. Как же так?» — мелькнула мысль. Из прихожей в комнату вошел мужик в полосатом халате и тюбетейке.

— Кто вы? — Шокуров еле ворочал пересохшим языком.

— Хозяин грез, — пошутил незнакомец.

Подвинув ноги Вениамина, он присел на краешек дивана.

— Не утруждайте себя, лежите. Я ненадолго.

— Чем обязан? — вяло поинтересовался Шокуров.

— Я, собственно, вот по какому вопросу: Вы ночью воспользовались услугами моих наложниц. Рассчитаться бы надо!

— О чем вы? — Шокуров скорчил гримасу непонимания.

— Не стоит делать удивленное лицо и корчить из себя праведника! Танцы смотрели? Смотрели! Вас ласкали? Ласкали! Ну чего вы выкаблучиваетесь?

Шокуров присел, голова тут же налилась свинцом.

— Какие ласки? Подумаешь, погладила по руке!

Мужчина снял тюбетейку и скомкал ее в кулаке.

— Я вам верю, верю. Но Зара уверяет, что было не только это! Ее слова подтверждает Фатима!

— Врут обе! Они сбежали, как только я хотел…

— Так все-таки хотели! Драгоценные мои, идите сюда! — позвал незнакомец.

В ту же секунду появились излишне раскрепощенные накануне красавицы и встали возле секретера.

— Скажи, Зара, что происходило здесь накануне?

— Мы танцевали для этого господина. Он нас ловил, хватал за все, за что можно ухватить. Повалил на диван и… — девушка осеклась и прикрыла руками пунцовое лицо.

— Статьей попахивает! Вам не кажется? — Не мигая, мужчина посмотрел на растерянного члена Географического Общества.

— Как не стыдно оговаривать уважаемого человека? — Шокуров ринулся в атаку. — Я жаловаться буду!

Зара скинула бретельки. На ее груди сияли два засоса.

— Это я сама поставила? — нахально спросила она. — Может, пройти медицинское освидетельствование и поставить вас перед фактом изнасилования?

Резкий поворот событий вызвал у Вениамина мандраж. «Вдруг, действительно, переборщил? — в душе Шокурова заворочалось сомнение. — Не дай бог общественность узнает, начнут сплетничать. Очень некрасиво получится!»

— Назовите сумму, я заплачу! — произнес он, желая покончить с нелепой историей раз и навсегда.

— Что вы, сударь! Какие деньги? Зачем они обитателям грез? Мы питаемся чужими эмоциями, — мужчина очистил трубку от пепла, набил ее заново и протянул Вениамину. — Курите!

Пока Шокуров давился дымом, гость осмотрелся. Недовольно покачав головой, он щелкнул пальцами. Комната вновь приобрела форму шатра. Вениамин сидел на ковре в красных шароварах и атласном архалыге. Его голову украшала расшитая золотом феска. Трубку заменил кальян. Изумившись перевоплощению, Шокуров взглянул на гостя. Тот совершенно не отреагировал на волшебство и жестом руки успокоил его.

— Теперь, уважаемый Вениамин-ага, ты у нас в гостях! Проси, чего душа пожелает. Восток щедр и богат на услады!

Не понятно где зазвенели колокольчики, подкрепленные боем дарбука и плачем зурны. Полуобнаженная Зара поставила перед Шокуровым поднос с фруктами и начала извиваться змеей. Дотрагиваясь до Вениамина, она кокетливо стреляла глазами. Шокуров испытывал непреодолимое желание обладать ею и готов был отдать жизнь за ночь любви.

Густой патокой тьма стекала с небес. Мужик в полосатом халате исчез, оставив Вениамина наедине с наложницами. Музыка еще звучала, но танцы прекратились. Одалиски зажгли благовония и прилегли рядом с Вениамином. Их ловкие пальцы умело раздевали нового повелителя. Млея от наслаждения, Шокуров перестал контролировать ситуацию, закрыл глаза и погрузился в негу. Девушки отлично знали, о чем мечтал их господин.


III


Председатель Географического Общества нервно постукивал по столу огрызком карандаша.

— Черт побери, куда запропастился Шокуров?! — Он повернулся к секретарше. — Возьми служебное авто. Слетай к этому землепроходцу. Может, в запой ушел?! Если так, то забери отчет.

К полудню небо выплакалось. Посветлев, оно смотрелось в зеркало из собственных слез. Пропитанная влагой листва отяжелела и вяло реагировала на дыхание улицы. Бездомная собака с лишаем на боку торопливо лакала из лужи. Внезапно она подняла морду, прислушалась к приближающимся голосам. Как-то нелепо, боком, дворняга побежала прочь.

— В домоуправлении запасные ключи должны быть! — на ходу говорила участковому женщина в строгой блузке.

Милиционер постучал в дверь носком сапога и прислушался.

— Тихо, как в могиле. Открывай! — распорядился он и пропустил вперед дворника с запасными ключами.

Секретарша и приглашенные в качестве понятых соседки с нетерпением ждали развязки. Дворник отпер дверь. Отстранив его, участковый первым вошел в квартиру. Шокуров лежал на диване, возле него на полу валялась курительная трубка.

— Ай-ай-ай! Дрыхнет и плюет на весь коллектив! — съязвила секретарша, грубо тряхнула его за плечо и отдернула руку. — Он это, кажется, того…

Милиционер убедился в отсутствии пульса, повернулся к дворнику. Тот все понял без слов и убежал вызывать труповозку.

«Господи! Почему так холодно и жестко?» — Вениамин свесил с каталки ноги. Вокруг стояли передвижные лежанки со спящими людьми. «Где это я? Неужели опять лихорадка?» — он спустился на кафельный пол и на цыпочках подошел к соседу. Осторожно приподнял край простыни. Из-под нее выглянуло заостренное лицо мертвеца. Шокуров в ужасе отпрянул. Стуча зубами, выскочил в коридор. Как он оказался в морге, было непонятно. Все, что отложилось в памяти, так это оргия в богато украшенном шатре.

Вениамин закоулками добрался до дома. Его встретила опечатанная бумажной лентой дверь. За притолокой был запасной ключ. Оторвав проштампованную бумажку, Шокуров проник в квартиру, бросил в папку недописанный отчет. «Боже, что же председателю наврать?» — морща лоб, он спустился во двор и прошмыгнул мимо дворника. Тот продолжал мести, будто никого и не заметил.

Фойе Географического Общества встретило скорбной тишиной и до боли знакомым портретом в траурной рамке. Под ним лежали свежие цветы. Шокурову стало тоскливо, будто собрались хоронить не его, а более близкого и дорогого ему человека. Уборщица не обращала внимания на усопшего, лично явившегося проститься с коллективом, и продолжала болтать с какой-то женщиной.

— Царствие ему небесное! — прошептала она.

— Да уж! Заснул и не проснулся. Легкая смерть! А председатель как отреагировал? Столько денег вбухали в командировку, а он даже не отчитался.

Уборщица оперлась на швабру, как на посох.

— А что председатель? Уволили его давеча! Плохо справлялся с обязанностями, приписками занимался. Посадят, наверное! Вместо него другого прислали. Строгий, взгляд холодный, рыбий! — Ее невольно передернуло. — На нерусского похож.

Шокуров перестал слушать бабий треп и поднялся по лестнице. У кабинета он причесался и с опаской толкнул дверь. Новенькая секретарша поливала цветы. Вениамин хотел обратиться к ней, но раздумал. «Будь что будет!» — он собрал силу воли в кулак и шагнул навстречу судьбе.

В кабинете за столом председателя сидел мужчина восточного типа. Он грыз карандаш и просматривал прессу. Шокуров поднес к губам кулак и кхекнул. Мужчина оторвался от чтения, окинул вошедшего взглядом.

У Вениамина создалось впечатление, что они уже встречались.

— Простите, мы с вами не знакомы? — спросил он, изучая лицо нового председателя.

— Ну что вы?! Я только заступил на должность. А вас, как я понимаю, отправляют на встречу с вечностью?! — Он засмеялся.

Вениамин протянул руку и представился:

— Шокуров! Я определенно где-то вас встречал!

— Ах, оставьте домыслы!

Вместо ответа на рукопожатие мужчина позвонил в колокольчик и крикнул в пустоту:

— Зара, сделай кофе!


Ангелы из «Гильдии добра»


I


Вот уж пару недель, как, следуя настоятельному совету врача, Силантий Николаевич Коровин бросил курить и употреблять алкоголь, отчего возненавидел весь белый свет, особенно по утрам. Жизнь его, и без того не выдающаяся, совсем потеряла краски и вкус. То есть вкус-то остался, но только во рту, и какой-то затхлый, будто от просроченных, заплесневевших продуктов. Манера крутить цигарки из тонкой рисовой бумаги, набивая ее душистым табаком с перемолотыми в старинной кофемолке косточками бергамотовой груши, осталась, но ее нынешняя бесполезность еще больше раздражала Коровина, а то и вовсе ввергала в кручину и мизантропию.

Время от времени его посещали гастрономические сны, в которых он выпивал множество ликеров и наливок, приготовленных бывшей тещей, чье имя Коровин похоронил где-то в памяти. На эксгумацию имени уходили все силы, и от этого пробуждение было тяжелым. Утром он вставал совершенно разбитый и всерьез подумывал о суициде. Однажды он даже поехал в хозяйственный магазин, прикупить капроновую веревку и кусок земляничного мыла. В троллейбусе рядом с ним покачивалась особа лет тридцати пяти в суконном пальто. Как бы невзначай, она прижималась к Коровину и кокетливо строила глазки.

Запах приторных духов и давно забытых ощущений вызвал у него легкое головокружение. Виски заломило, пепельные бакенбарды распушились и стали похожи на заячьи лапки. Меланхолия отступила. Силантий Николаевич забыл о ненависти ко всему окружающему. Напротив, оно, это самое окружающее, показалось прекрасным и очень ароматным. От внимания к своей персоне Коровин машинально втянул отвисший живот и дрогнувшим голосом предложил встретиться. Губы барышни надулись апельсиновыми дольками, она стыдливо опустила ресницы и чуть слышно назвала адрес. Коровин аж взмок от волнения.

— Завтра, с утра! Сегодня не могу, — задыхаясь, прохрипел он.

— Хорошо! — послышался утвердительный ответ.

Дамочка лукаво прищурила подведенный глаз и выскочила на ближайшей остановке. Поправив берет, она помахала рукой отъезжающему троллейбусу. Тот отсалютовал снопом искр.

Ночью Силантий Николаевич ворочался, то и дело посматривал на часы. Ни свет ни заря он поднялся, прополоскал рот эликсиром изумрудного цвета и надушился до головокружения. Коровин дотошно рассмотрел в зеркале свое отражение, поправил воротничок и пустился в авантюрное путешествие.

Листья ватагами срывались с веток, стегали по выбритому до синевы лицу. Некоторые из них прилипали омерзительной рыбьей чешуей. Коровин брезгливо сдирал их и швырял на тротуар. Миновав сквер, он оказался в малознакомом районе. Вглядываясь в подернутые ржавчиной номера промокших от дождя зданий, отыскал нужный адрес. В пропахшем нечистотами подъезде Коровин потоптался на вышарканном коврике у порога и постучал. Ему открыла карикатурная женщина в полинявшем халате, с махровым полотенцем на голове. Обильно заштукатуренное лицо с кружками огурцов под глазами перекосилось в приветливой улыбке.

— Ой, я в таком виде! — воскликнула она плохо узнаваемым, прокуренным голосом. — Ну что же вы стоите?

Женщина посторонилась, пропуская Коровина, выглянула в подъезд и захлопнула мышеловку.

«От волнения, наверное, осипла!» — Силантий Николаевич слегка опешил. Блесна, на которую он клюнул в общественном транспорте, в домашних условиях выглядела не так уж и соблазнительно! Сунув хозяйке букетик революционных гвоздик, он скинул башмаки. Взопревшие в синтетических носках ноги оставляли на линолеуме влажные, похожие на толстые вопросительные знаки, следы. Коровин прошел в гостиную.

Разобранная тахта успела остыть, скомканное одеяло напоминало могильный холм, а подушка — покосившееся надгробие. Дверь в соседнюю комнату была прикрыта, будто за ней скрывалась тайна.

На душе Коровина стало зябко, будто он готовился совершить преступление, заранее предвидя свою казнь. Обреченно вздохнув, он опустился в кресло. С кухни доносилось тихое кудахтанье. Так напевают себе под нос, когда все ладится, и нет причин для беспокойства. «Курочка готовится к любовным забавам!» — подумал Коровин. Он решил не тянуть резину: «Надо быстрее отстреляться и свалить!» Стараясь не шуметь, он отстегнул подтяжки и скинул брюки. Скомканная рубаха полетела в угол.

Агрессивно-возбужденное состояние гостя заставило хозяйку вскочить с табуретки и отпрянуть к стене. Любитель «клубнички» налетел на нее петушком, дрожащими руками повернул спиной к себе. Она не сопротивлялась. Полотенце с ее головы слетело, по плечам рассыпались седеющие пряди. «В троллейбусе каштановая вроде была, или мне показалось?» — впрочем, это уже не имело значения. Дело близилось к финалу, когда тихие шаги за спиной заставили Коровина повернуть голову. Как в детской игре «Море волнуется раз…», он замер в нелепой позе. От удивления задергалось левое веко, во рту пересохло.

— Вы?!

Гражданка из троллейбуса не обратила на него должного внимания и с досадой воскликнула:

— Мама, как тебе не стыдно? Своих мужиков, что ли, мало?

В такой конфуз Коровин еще не попадал! Дыхание его сбилось, в ушах протяжно запищали комары. Он покраснел и с отвращением оттолкнул от себя ту, которую только что очень любил.

— Вот тебе крест, дочка, не виновата я! Вызывай милицию, смотри, что он со мной сделал! — Удачно обесчещенная женщина одернула халат. — Я на работу собиралась… Ни сном ни духом, а тут влетает твой хахаль, все у него дымится… Маньяк какой-то!

От этих слов Коровина будто шальная муха укусила. Вена на его лбу вздулась, намекая на изрядно подскочившее давление.

— Тонкости обхождения, уважительности, деликатности, наконец, не хватает современным людям! Вот, что я вам скажу, матушка! — сердито произнес он, глядя сквозь нее. Прикрыв ладонями срам, он бочком направился в комнату, где оставил пальто и брюки. — А дочка ваша — шлюха! Это она меня сюда заманила. Господи, как вы мне все надоели, суки проклятые! Да думаете ли вы о чем-нибудь другом, кроме этого самого?! Чтоб вам всем пусто было! Который теперь час? Батюшки, уже полдесятого! Боже мой, я же на службу опаздываю! Если затеете суд, знайте — я в долгу не останусь — у меня хорошие связи! Вы еще попляшете! То-то… Устроили тут шалман, понимаешь!

Пламенная речь Силантия Николаевича произвела на женщин гипнотическое действие. Они застыли истуканами с острова Пасхи и не знали, как реагировать. С лица распутной мамаши отвалились огуречные кружочки, еще сильнее исковеркав ее внешность. Коровин воспользовался замешательством, спешно оделся и погрозил тонким, как охотничья колбаска, пальцем. Уже на выходе из скандального дома до его ушей донеслось:

— Чтоб тебя бесы попутали, старый развратник!


II


Происшествие настолько вывело Коровина из себя, что на работе он заперся в кабинете, облокотился на стол и вздремнул. Время от времени он дергал головой и шевелил губами цвета говяжьей вырезки. Коровину снился Римский Папа, перебежавший к магометанам. Голову Святейшего украшала чалма с павлиньим пером и золотой брошью; бархатный халат отливал янтарем. Понтифик сидел на ковре, по-турецки скрестив ноги, и курил кальян. Рядом под нудную мелодию трясла животом полуголая наложница с густо подведенными каджалом глазами.

Коровин присмотрелся и вздрогнул. О боже, он и был той пышногрудой, в шелковых шароварах женщиной. Это его руки-змеи плавно двигались вдоль гибкого тела, подчеркивая достоинства фигуры. Вероотступник возгорелся страстью, отложил в сторону мундштук и протянул к Коровину ухоженные руки с перстнями на пальцах. «Богатый дядька, однако!» — польщенный вниманием, Силантий Николаевич изо всех сил завилял бедрами. Его пластичность привела ренегата в трепет.

— Ублажи меня, я тебе индульгенцию выпишу! — начал умолять он, запамятовав, что это уже не в его компетенции.

Коровин опустил длинные ресницы, подумывая о более близком знакомстве: «Может, сделает главной женой?!» Неожиданно с Папой произошел эпилептический припадок. Пустив пену, он затылком отбил четкую барабанную дробь.

Коровин отшатнулся и чуть не упал со стула. Разлепив веки, он машинально схватил телефонную трубку и важным голосом стал отвечать несуществующему оппоненту:

— Лука Фомич, все будет сделано в срок. Не переживайте.

Не прерывая монолог, он соображал: «Кого там черти принесли?» Дверные петли угрожающе скрипнули, и на пороге появилась толстенная старушенция. Она пыхтела паровозом, пытаясь выглядеть воинственно. Удушливое амбре заполнило кабинет. Так не пахло даже от ассенизаторов, выполнявших самые грязные работы. Коровин сморщился. Он силился понять: старушка разлагается при жизни, или явилась с того света? Пока он втягивал носом воздух, из-за спины бабки вынырнула вторая — сухая, как мумия, с колючими глазами. Старуха придирчиво осмотрела кабинет и уперлась взглядом в грудь Силантия Николаевича.

Жгучая боль пронзила сердце, будто в него вогнали занозу, даже не занозу, а осиновый кол! Сдавленно охнув, начальник ЖЭУ опустился на стул. Коровину хотелось послать старух ко всем чертям, но интуиция подсказала, что не стоит торопиться.

— Здравствуйте, бабушки! — кисло поздоровался Коровин.

Ведьма, что выглядывала из-за подруги, оскалилась. Ее одиноко торчащий зуб выглядел устрашающе.

— Как вам не стыдно?! Совсем совесть потеряли! Какие мы бабушки? Нам до пенсии еще пахать и пахать!

Коровин пригляделся. Действительно, кочерыжки оказались не совсем древними. Так, немного временем подпорченные, но еще вроде ничего себе — из разряда девочек одряхлевших, нафталином припудренных. Он смутился, лихорадочно застучал по столу пальцами.

— Простите, голубушки! За составлением графиков зрение посадил. Потому и воспринимаю все в искаженном виде.

Бабки уселись на стулья, заерзали и стали шептаться. Согласовав план действий, упитанная старуха, то есть обрюзгшая девушка, выудила из кармана пальто сложенный тетрадный лист.

— Чтобы не забыть чего, я на бумажку все записала, — грозным голосом она начала перекладывать свои проблемы на плечи Коровина: — Кран течет на кухне — раз! Смывной бачок не работает — два. Приходили ваши оболтусы, поковырялись, да так и оставили, как есть…

Коровин понимал, что жалобам не будет конца и хотел уже сослаться на занятость, но тут звонким кипятком брызнул телефон. Силантий Николаевич приложил трубку к уху.

— Начальник ЖЭУ-13 слушает!

Телефонная трубка заговорщицким голосом сообщила:

— Коровин, к тебе ходоки нагрянут. Будут жалобы предъявлять да на нервы капать. Не вздумай ерепениться, это комиссия замаскированная. Проверяют, кто и как с населением работает.

— С кем имею честь…

— Папа Римский!

Силантия Николаевича словно подменили.

— Утомились, поди, родненькие? — Не дожидаясь ответа, он крикнул в никуда: — Сделай нам чаю с баранками!

Коровин глядел на старух и силился сообразить: из какого ведомства те пожаловали? В голову лезли разные варианты: от выше стоящего начальства до комитета госбезопасности. Набрав в легкие воздуху, он проворковал:

— Простите, не знаю, как звать-величать. Вы бы хоть представились, красавицы!

На красавиц старушки не тянули, это он так — леща пустил. Если быть предельно честным, то в гроб краше кладут! Но чего не сделаешь, чтобы показать себя в лучшем виде. Постные рожи жалобщиц засияли, запах в кабинете усилился. Коровин обмахивался газеткой, но голова уже пошла кругом.

— Неужто не признали?

Коровин напряг зрение, но не узрел ничего нового. Одна походила на обрюзгшую бабу Ягу, другая — на череп с таблички «Не влезай — убьет!» Коровинские извилины переплелись и трещали. Костлявая старуха прояснила обстановку.

— Соседские мы. Живем в доме, к вашему участку прикрепленному! Каждый день мимо ходим.

«Туман пускают, чертяки, хотят бдительность усыпить! Хрен вам, не на того напали!» — Коровин вышел из-за стола.

— Снимайте пальтишки, сейчас чаевничать будем да проблемы насущные решать! — плеснул он елеем.

Таким добрым и отзывчивым его сроду никто не видел.

Секретарша толкнула дверь бедром и вкатилась в кабинет. Поставила угощение на стол, улыбнулась, приглашая отведать, что бог послал. На огромном подносе исходили паром три чашки, рядом с ними, на блюде, лежали бублики и шоколадные конфеты. Бабки не заставили себя упрашивать. Чмокая беззубыми ртами, они принялись уплетать подношение.

С притворным умилением Коровин глядел на них и искал в столе блокнот.

— Вы пейте, пейте и говорите, что нужно сделать. Я запишу и приму срочные меры.

Он терпеливо выслушал претензии, при старухах дал нагоняй подчиненным и распорядился немедленно устранить проблемы.

— Святой вы человек, Силантий Николаевич! Мы думали, что о вас ничего доброго при жизни не скажешь. — Бабки распихали по карманам конфеты и исчезли так же внезапно, как и появились.

Коровин подошел к окну и выдохнул. «Пронесло! Хорошо, что сразу не попер их! Осторожнее надо быть с посетителями. Мало ли что», — он хотел врезать граммов сто коньяку, но ему помешал скрип дверных петель.

— Можно?

Силантий Николаевич недовольно скривил лицо.

Фильдеперсовая гражданка в кожаном плаще и шляпе с широкими волнообразными полями вошла и стала рыться в ридикюле.

— Оставьте меня в покое! Не видите — я занят! — взорвался Коровин, вымотанный проверочной комиссией.

В этот самый миг над его головой сгустились тучи.


III


Коровин жил одним днем, планов на будущее не строил и во всем полагался на авось. Безмятежность и лень прописались в его квартире. На покрытом плюшевой скатертью столе царил такой же хаос, как и в голове: около полупустого графина валялась раскрытая книжка, на ней — расческа с клочками волос между зубцами. Из-за испачканного вареньем глобуса выглядывала статуэтка индийской богини мудрости, знаний и просвещения — Сарасвати, к ней жался стакан с недопитым чаем.

Коровинский лоб украшали поразительно ровные морщины. Казалось, что по нему провели граблями, да так и оставили борозды в доказательство выполненной работы. Неразгаданная тайна плескалась в бездонных, как граненые стаканы, очах. Какая именно, не мог постичь даже сам Силантий Николаевич. Вообще, в нем просматривались барская изнеженность и одновременно грубая мужицкая сила. Ну а как должен выглядеть человек, от которого недавно зависела относительно комфортная жизнь людей?

По отполированным, похожим на санный след, рельсам нехотя волочились трамваи. В их беспорядочном трезвоне слышалось: «Пора вставать! Пора вставать!» Спросонья город кряхтел, моргал глазами светофоров. Мандариновое солнце выглянуло из-за крыш и весело покатилось в сторону кладбища. Начинался новый день, полный неожиданных сюрпризов.

Коровин лежал на диване с лоснящимися, давно потерявшими естественный цвет подлокотниками. За ночь полушария его мозга сплющились, как два тетрадных листа. Мысли были такими же плоскими и бесцветными. Вставать не хотелось. Внезапный порыв ветра распахнул балконную дверь, потрепал надувшуюся пузырем штору, а затем пошел гулять по квартире. Ворча проклятья, Коровин поднялся.

Неожиданно из-за гардины выглянул полный, невысокого роста мужчина в белой тоге. Незнакомец приветственно поклонился и протянул пухлую, как у ребенка, руку.

— Канабис! Ангел из «Гильдии добра», — представился он по-простому, без пафоса.

— Силантий… — растерялся Коровин. — В прошлом начальник ЖЭУ, сейчас — сантехник. Оказия вышла, понизили.

Гость сочувственно покачал головой.

— Да, да… Я в курсе. Как-то я звонил вам на работу. Советовал не хамить посетителям, но вы ослушались. Что теперь об этом говорить, — он вернулся к начатой теме: — Так вот, мы не принадлежим ни Богу, ни его компаньону Дьяволу. Не удивляйтесь, они компаньоны, что бы ни вещала Святая церковь. Наша гильдия, отделившись от них, творит добро по всей земле. Вижу у вас мебель старенькая, да и ремонт требуется. Одолели финансовые проблемы? Это прискорбно. На то и существуем мы, чтобы устранять подобные недостатки!

Канабис топнул ногой. В ту же секунду с балкона зашла парочка ангелов-альтруистов. С пивными животиками, выпирающими из-под хитонов, они выглядели комично. Удивление вызывали маленькие крылышки, торчащие из-за широких спин гостей в разные стороны.

«Как же с такими можно летать?» — подумал Коровин.

— А как летает шмель, вы не интересовались? — читая мысли, спросил Канабис.

Коровин поскреб подбородок. Не найдя ответа, пожал плечами.

— Ну, да ладно, не в этом цель нашего визита. Мы устраняем социальную несправедливость, существующую среди различных слоев населения. Боремся за равенство везде и во всем. Ленина читали? Нет? Зря!

Канабис принял позу вождя мирового пролетариата и выбросил вперед холеную, покрытую рыжеватыми волосами руку.

— Товарищи! — картаво произнес он. — В то время, когда трудовой народ влачит жалкое существование, кучка богатеев-эксплуататоров жрет ананасы и хлещет шампанское. Привыкшая к роскоши прослойка плюет на нужды тех, за чей счет жирует! Пора поделиться с рабочим классом тем, что принадлежит ему по праву! Адольфус, Бонапартье! — обратился ангел к помощникам. — Удалите рухлядь, заполонившую дом несчастного пролетария и организуйте доставку приличной мебели.

Благовестник, чей лик украшали малюсенькие усики, трижды хлопнул в ладоши. Продавленный диван испарился, оставив на полу прямоугольный след из слоя пыли. Заодно пропали старенькие кресла и рабочий стол со всем, что на нем было.

— Не стоит переживать из-за этого барахла. Сейчас мой напарник продемонстрирует свое умение приносить людям радость.

Бонапартье поднес к губам ладонь и дунул на нее. Мгновенно интерьер комнаты изменился до неузнаваемости: полинявшие от времени занавески превратились в бархатные, расшитые понизу замысловатой вязью портьеры. Вместо абажура, свисающего с потолка перевернутой корзинкой, засверкала хрустальная люстра, а мебель явно принадлежала царскому семейству. Стены украсили картины Густава Климта и Рене Магритта.

— Ну вот — другое дело! А то живете, как беспризорник на чердаке. Да, чуть не забыл! Возьмите на первое время. — Канабис протянул ошарашенному Коровину пачку иностранной валюты. — Благодарить не стоит! Это наша миссия. Нет лучшей награды, чем радость клиента. Ведь вы остались довольны?

Коровин нечленораздельно замычал. Ущипнув себя, он вертел головой, с восторгом разглядывая подарки.

— Мир вашему дому! Живите и процветайте!

На прощание благодетели поочередно обняли Силантия Николаевича и ретировались тем же путем, что и появились.

Коровин не верил глазам. Он ощупал инкрустированный золотом гарнитур и поспешил на кухню. Та была обставлена не хуже гостиной. Из огромного импортного холодильника он вытащил бутылку «Хеннесси». Игнорируя запреты врача, хлебнул прямо из горлышка. Коньяк был замечательным!

— Вкуснятина! Воздалось за труды мои тяжкие! — Коровин вернулся в комнату, поставил на журнальный столик бутылку и включил плазменный телевизор, собранный трудящимися далекой Японии. С плоского экрана, поражающего взгляд четкостью изображения, вещал человек в милицейской форме:

— Сегодня при невыясненных обстоятельствах из антикварного салона неизвестные злоумышленники похитили мебель и предметы, представляющие историческую ценность. Так же был ограблен магазин бытовой техники и Центральный Банк России. Убедительная просьба: все, кто имеет какую-либо информацию о местонахождении музейных экспонатов и преступников, сообщите по телефону… — дальше следовал длинный номер, который не то что запоминать, но и записывать не возникало желания.

— Вот люди воруют! Это тебе не задвижки тырить, — восхитился Коровин и тут же прикусил язык.

Смутные подозрения поползли по захмелевшим мозгам. Их ход прервал дребезжащий звонок. Коровин отпер дверь и увидел лучшего друга, интеллигентного алкаша с расплывчатой физиономией и глазами замороженного судака, которым он безнадежно пытался придать высокомерное выражение. Природа одарила его неуловимо скользким взглядом, успевающим оценить и собеседника, и все, что находилось вокруг. Заприметив ценную вещицу, Николя, как он именовал себя на французский манер, брал ее, вертел и, как бы ненароком, совал в карман.

Пойманный с поличным жулик подвергался насилию. Его лицо украшали фиолетовые, долго не сходящие пятна. После экзекуции Николя обращал взор в глубину души. Не найдя там ничего, кроме вредных привычек, — испытывал печаль смирения. Он раскаивался, замаливал грехи и снова воровал.

— Слышал, что в городе творится?! — Николя поперхнулся. — Откуда у тебя это? Уж не…

Подталкиваемый долгом порядочного гражданина он убежал.


IV


Закованный в наручники Коровин безуспешно пытался доказать существование ангелов из организации «Гильдия добра». Следователь, насмотревшийся за свою жизнь на преступников всех мастей, слушал задержанного и заполнял протокол допроса.

— Значит, подельников выдавать не желаете! Что ж, это ваше дело. Хотя, взваливать на себя всю вину глупо. Такой срок светит, что выйдете на волю дряхлым старикашкой, — заезжая откуда-то издалека, он применил давно испытанный прием: — Знаете, вальяжные и невозмутимые, с внешностью аристократов породистые коты со снисходительным презрением взирают на уличных собратьев. Да и как еще смотреть на тощих, вечно рыскающих по помойкам дальних родственников, правда?

Коровин не понимал, куда гнет следователь. Тот, как ни в чем ни бывало, продолжал:

— В душе сибаритов живет убежденность в неприкосновенности, в движениях присутствует благородная лень. Но стоит отнять у светского льва, коим считает себя домашний кот, сметану, как он впадает в депрессию. А уж если по каким-либо причинам Мурзик оказывается на улице, то его нежизнеспособность становится очевидной. Некогда самодовольный, холеный котяра превращается в жалкого, покрытого колтунами и лишаями изгоя.

Представитель внутренних органов участливо посмотрел Коровину в испуганные глаза.

— Вижу, у вас со здоровьем-то не все в порядке. Можете не дотянуть до освобождения!

— Клянусь Святыми угодниками, это Канабис виноват и его помощники! — Силантий Николаевич подробно описал, как выглядят небесные жулики. Слушая бред задержанного, следователь потянулся к телефону.


V


Врачи осмотрели Коровина и пришли к выводу — налицо признаки шизофрении. Палата, в которой содержался Силантий Николаевич, почти не отличалась от рядовой. Лишь решетка на окне и глазок в обитой войлоком двери нагоняли тоску. На протяжении месяца Коровина кололи препаратами, после которых возникало безразличие ко всему и клонило в сон. Однажды он проснулся и увидел на привернутой к полу табуретке Канабиса. Тот подмигнул и приветливо улыбнулся.

— Как дела, Силантий Николаевич?

Канабис забросил ногу на ногу.

— Плохо, ломает всего! — Коровин затрясся в рыданиях. — Врач, собака, надо мной опыты ставит. За что вы так со мной?

Силантий Николаевич хотел успокоиться и глубоко задышал, но это не помогло. Голова закружилась, стало подташнивать.

— Понимаете, мы предоставили вам возможность пожить красиво. Пусть один день, но по-царски! Сейчас вы в психлечебнице, но это временно. А вот ваш друг Николай уже на том свете. Да и многие жильцы дома тоже — взрыв бытового газа! Так что не забывайте: мы — ангелы из «Гильдии добра», приносящие счастье. Не волнуйтесь, Коровин, вы под нашим попечительством, и бояться абсолютно нечего! Вот, наденьте это! — Канабис протянул сверток. — Это одежда вашего врача. Бедняга только что вздернулся в своем кабинете. Об этом еще никто не знает. Поторапливайтесь, я выведу вас из этих мрачных стен.

Мешковатый костюм висел на Коровине. Приходилось то и дело подтягивать штаны и одергивать пиджак. Без проблем миновав проходную, Силантий Николаевич обратился к спасителю:

— Где же я теперь жить-то буду?

— Не стоит беспокоиться, мы все предусмотрели. Поселим вас в элитном доме для престарелых! Полное обслуживание, кормят три раза в день, концерты, оздоровительные процедуры. А какие там старушки! — Канабис восторженно зацокал языком. — Скучать не придется! О такой жизни можно только мечтать!

— Да, но я же не старый! — возразил Коровин.

— Вы давно на себя в зеркало смотрели? — В руках благодетеля появилась пудреница. — Полюбуйтесь, какую огромную работу проделала медицина. Вас хоронить пора! А вообще, хорошо всегда иметь при себе сухие румяна. Может случиться так, что при пробуждении от сна вид у самурая будет неважный. Тогда следует слегка нарумянить лицо. Это из кодекса Буши.

Из зеркала на Коровина смотрел незнакомый изможденный человек с лицом песочного цвета с впалыми щеками. Уставшие глаза потухли, как лампада, в которой угас огонек веры. Сальные волосы переплелись и свисали паклей. Морщины на лбу стали глубже. К ним добавилась вертикальная линия между бровями, а пухлые некогда губы потрескались и приобрели мертвенный оттенок.

Соболезнуя Коровину, испортилась погода. Ветер взбесившимся псом набросился на объявления, на обрывки старых афиш и со злостью принялся их трепать. На мгновение он угомонился, но лишь для того, чтобы с новой силой продолжить безобразие. Заворочалось в гнездах птичье племя; тяжело и возмущенно зашумели старые липы. Улица потемнела и выглядела бесконечным коридором. Уткнувшись в горизонт, она растеклась чернильным пятном.

Пока добирались до пункта назначения, Силантий Николаевич лелеял смутную надежду, что им откажут в оформлении, скажут, что свободных мест нет, и Канабис подберет другой, более подходящий вариант. Но «Гильдия добра» трудилась на совесть.


VI


Плотно сбитая, румяная, как матрешка, заведующая ждала их на крыльце.

— Дорогой друг! — обратилась она к Коровину. — Дом престарелых «Оптимист» приветствует вас! Мы рады видеть в своих стенах такого замечательного человека!

Улыбка порвала лицо «матрешки» от уха до уха. Ослепительно белые зубы давали понять, что каждая сэкономленная картофелина, каждая ложка сахара, проскочившая мимо стакана постояльца, делают эту улыбку шире и эффектнее. Заведующая проводила Коровина до палаты и вручила ему ключ с номерком.

— Обживайтесь! Чувствуйте себя как дома! — Она поправила хорошо уложенные волосы и удалилась.

Коровин пробуравил ее взглядом и стал ковыряться с дверью.

Преждевременно состарившийся работник ЖЭ осмотрел новое пристанище. Скудный интерьер казенных апартаментов не сулил ничего доброго. К дверному косяку жался кособокий шифоньер; одну ножку заменял кирпич. Тумбочка рассохлась и давала возможность заглядывать в нее, не открывая дверцу. Честно говоря, дверца отсутствовала вообще. Панцирная сетка на койке провисла и почти касалась пола. Убранство дополняли многое повидавшие на своем веку портьеры. Застиранные и вылинявшие, они умоляли не касаться их, ибо могли рассыпаться. Собственно, это было лишним — солнце свободно проникало в комнату сквозь многочисленные, ассиметрично расположенные на них прорехи.

Утро началось энергично. Пионерский горн заставил Коровина подпрыгнуть на кровати. Не разумея, что происходит, он выглянул из палаты. По коридору бежали, толкая друг друга локтями, жильцы дома престарелых. Их сосредоточенные, напряженные лица не выражали сытости и довольства.

— Новенький? — спросил сутулый дедок и остановился напротив Коровина. — Бегите за мной! Тем, кто отлынивает от утренней зарядки, грозят исправительные работы!

Двухметровый верзила в спортивном костюме измерял плац хозяйским шагом. Старики построились в две шеренги.

— Внимание! Слушай мою команду! Коленочками стараемся достать до подбородка. Попрошу не филонить, я всех вижу! Резче движения, резче! Раз, два! Раз, два! — Верзила ходил вдоль строя, пожевывая свисток.

Коровин послушно задрал ногу, но не удержал равновесие. По принципу домино, посыпалась вся шеренга. Физрук не дал никому опомниться и скомандовал:

— Кто не устоял, принять упор лежа! Всем — по пятьдесят отжиманий. Время пошло. И раз, и два!..

На счете «три» несколько человек остались лежать на асфальте.

— Симулянты лишаются завтрака! — обрадовал их физрук.

Разминка кончилась, взбодренные старики трусцой засеменили в столовую. Там их встретил ветеран сцены. Когда все уселись за столики и загремели тарелками, он запел приятным баритоном:

— Из полей уносится печаль, из души уходит прочь тревога…

«Соловьиную рощу» сменил Матросский танец. Выступление пожилого артиста напоминало агонию. Старики подбадривали его сопением и сухим кашлем.

Измочаленный отдыхом и оздоровительными процедурами Коровин лежал на кровати. Внезапно из-за шкафа выплыли две тени. Оторвавшись от стены, они с грохотом упали на пол и приобрели объемные формы.

— С новосельем, дружище! — Бонапартье и Адольфус бросились к Силантию Николаевичу. — Обживаешься? Вот и молодец! Помни, мы всегда рядом. Если возникнут какие-то неурядицы, то поможем их устранить. Кстати, ты так и будешь ходить в столовую или хочешь, чтобы еду носили в палату?

— Лучше в палату. Не люблю, когда в тарелку заглядывают. Еще бы от физкультуры освобождение получить…

Коровин не успел закончить, как острая боль согнула его пополам. Затем тело обмякло и вытянулось. Коровин не сразу понял, что произошло. Он хотел присесть, но у него не получилось.

— Классик прав: «Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно…» Но, в любом случае, будет именно так — мучительно и больно, — Адольфус погладил обездвиженного Силантия Николаевича по голове. — Ну вот, теперь персонал вынужден кормить тебя с ложечки. Как барин устроился!

Удовлетворив желания подопечного, ангелы вылетели в окно.

— Черт бы вас побрал! — заплакал Коровин.

Симпатичные старушки, с восхищением описанные Канабисом, игнорировали общество скверно пахнущего паралитика. При случайной встрече они опускали глаза, торопясь прошмыгнуть мимо. Упитанная неопрятная нянька вечно ворчала. По пансионату она бродила в марлевой повязке — не потому, что соблюдала гигиену, а из-за своей пугающей внешности.

Говорили, что паспортистка, вклеивая ее фотографию, сошла с ума. По причине некрасивости, нянечка не являлась женщиной в физиологическом смысле. Некоторые смельчаки пытались ее осчастливить, но водка кончалась раньше, чем наступало возбуждение. В ее жизни встречался человек, который совершенно не интересовался ни возрастом, ни внешностью, ни полом. Но и он, изрядно приняв на грудь, признал, что это выше его сил! Из-за сексуальной неудовлетворенности старая дева была раздражительна и зла. Она проклинала выпавшее на ее долю испытание, чем умножала скорби Коровина. Из ее слов вытекало, будто он — наказание божье, посланное ей по нелепой ошибке.

Нянечка открыто презирала калеку за беспомощность. Надевая на Коровина рубашку или меняя штаны, она старалась незаметно ущипнуть или поцарапать его. Крики и стоны подопечного доставляли ей веселье. Она втайне мечтала, что он потребует другого опекуна. Напрасно — Коровин еще в школе уяснил, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Единственное, чего он хотел, так это уединения и покоя. Одиночество позволяло сконцентрировать внимание на своем внутреннем мире, взвесить на весах совести все совершенные в течение жизни поступки и пересмотреть постулаты нравственности, господствующие в обществе.

Коровин окунался в безрадостные думы и засыпал. Рожденные в душевных муках умозаключения за ночь выветривались из головы самым непостижимым образом, оставляя после себя пустоту и тревогу. Зимним вечером в канун Нового года Коровин лежал с закрытыми глазами и размышлял о своей беспросветной участи и причинах ее появления.

— Спите? — оборвал логическую цепочку знакомый голос.

— Канабис, когда вы прекратите меня обманывать? Обещаете счастливое будущее, а на самом деле получается все хуже и хуже!

— Что вы! Я никогда не обманываю. Все лучшее — впереди.


VII


Близились торжества. Старики украшали интернат бумажными снежинками, сосновыми ветками, от которых за версту разило гробовой доской.

— Сейчас поедем, дармоед! Взглянешь, как нормальные люди Новый Год встречают, — ворча под нос проклятья, нянька усадила Коровина в коляску, придала ему более-менее нормальный вид и покатила в столовую.

Вокруг наряженной елки водили хороводы измотанные жизнью постояльцы. Праздничный маразм вернул их в детство, и они изображали искреннюю радость: хлопали в ладоши, разбрасывали конфетти. Вдоль стен актового зала вытянулись столы, дразнящие праздничной сервировкой.

— Вези меня сразу туда, — обратился к няньке Коровин. — Давно шампанского не пил!

Шустрая бабулька в черном платье, бесспорно приготовленном для похорон, пыталась сплясать ламбаду. Со стороны казалось, что ее бьет током. Коровин не оценил танцевальных потуг одряхлевшей гетеры: «Ее на небе заждались, а она все костями громыхает!»

— Друзья, давайте поблагодарим спонсоров из «Гильдии добра», не поскупившихся на широкий жест, и начнем пировать!

Речь заведующей увязла в дряблых аплодисментах. Брякнули стаканы, заскребли по днищу тарелок ложки. Поддатые старушки взвыли плаксивыми голосами. Репертуар был однообразен, с уклоном в ботаническую тему. Коровин слушал причитания о шуме камыша и смертельных конвульсиях обледенелого клена. Как никогда ему стало дурно, хотелось напиться и забыть о гнете бытия. Нянька хладнокровно убила его мечту. Пользуясь суматохой, она лихо опустошала стакан калеки. Силантий Николаевич решил вернуться в палату.

— Что за человек? У всех праздник, этот же только настроение способен портить! — не скрывала раздражения нянька.

Она больно щипнула Коровина и покатила его в спальный корпус. На пандусе коляска вырвалась из ослабленных алкоголем рук. Набирая скорость, она устремилась вниз. Стена встретила оскорбленного инвалида жаркими объятиями. Коляска встала на дыбы и перевернулась. На свое удивление, Коровин самостоятельно поднялся. Тело казалось невесомым, будто погруженным в воду; ноги Силантия Николаевича едва касались пола. Он оттолкнулся и завис под потолком. Ошарашенный этим обстоятельством Коровин глядел на перепуганную няньку. Та вертелась около мужика, развалившегося в луже густеющей крови.

Из глубины коридора к Коровину подлетели Адольфус и Бонапартье. Широко улыбаясь, они по-дружески обняли его.

— Видишь, как здорово получилось! — Ангелы отряхнули на нем одежду. — Твои мучения закончились! Впереди ждут тишина и вечный покой! Не в этом ли заключается истинное счастье? Прощайся со своим трупом, а нам пора — народ нуждается в помощи!


Воробьиная ночь


I


Отрезанная от цивилизации парковой зоной окраина города состояла из двух-трехэтажных лачуг с многократно латаными крышами. Углы домов облупились, из-под осыпавшейся штукатурки выступала кирпичная кладка с густыми подтеками раствора. Пользуясь вседозволенностью, время расписало полинявшие стены трещинами, отчего взгляд тусклых окон вызывал ипохондрию и желание принять на грудь.

Между домами нестройными рядами тянулись сараюшки, в которых местные жители хранили всякий хлам, а кое-кто держал домашнюю птицу и хрюшек. По утрам сиплые петухи, перекрикивая друг друга, пытались разбудить солнце. Потревоженное кукареканьем, оно лениво выползало из-за уборной, красовавшейся на взгорке. Умывалось в огромной луже, отороченной с одного края кустами шиповника, и устремлялось ввысь. Там оно на миг замирало, а потом катилось на запад.

Солнечную купель подпитывал родничок, потому она не пересыхала даже в июльскую жару. Целыми днями в ней, хрюкая от удовольствия, отдыхали свиньи. Благодаря луже местное население летом страдало от комариных эскадрилий, а по осени — от непроходимой грязи. Это болотце пытались засыпать, но в борьбе с природой всегда побеждала природа. В конце концов, поперек лужи омофором лег деревянный настил.

Он вел прямиком к водозаборной колонке. Торчащий из бетонного лобка чугунный фаллос служил основным источником для утоления жажды и решения хозяйственных нужд. Второстепенным источником являлся магазин, в котором из-под полы велась торговля первачом.

За самогоноварение к продавщице приклеилась кличка — Менделеиха. Кира часто являлась на работу с бигуди, запутавшимися в волосах, в домашнем халате и стоптанных тапках. Разговаривая с покупателями, она не скупилась на скабрезные шутки. В прокуренном голосе продавца, в ее дерзком взгляде и интонации присутствовали хулиганские нотки. Жила Кира тут же на хуторе, в доме возле сортира. Разухабистость Менделеихи не вызывала у жителей серьезных нареканий. Вся окраина прекрасно знала, что в момент безденежья Кира отпустит товар, запишет в замусоленный журнал имя должника и сумму. Поскрипит для вида и выложит на прилавок все необходимое. Снисходительность не распространялось лишь на Гришку Воробья — низкорослого рябого горбуна.

Схоронив разбившегося по пьянке супруга, Кира собрала всю округу за поминальным столом. После затянувшихся посиделок Гришка решил утешить вдову, но получил отпор. Оскорбленный отказом, он пустил байку, будто Кира малость рехнулась и мужикам отныне предпочитает женщин. В этот вздор мало кто верил, если не считать пацанов, облюбовавших для посиделок густые заросли за лужей.

Ввиду незавидного расположения, жизнь на отшибе текла относительно тихо, без особых всплесков и потрясений. Чужаки сюда заходили редко, а аборигены, хорошо зная друг друга, решали все вопросы миром.


II


Лучи рассвета изменили цвет облаков. Унылая хмарь сменилась розовой пеной, затем повисла над тополями дымкой и вскоре рассеялась вовсе. Поеживаясь, Гришка прошел на кухню, хлебнул из чайничка холодной заварки. Затем вернулся в комнату, сел за стол и начал строчить в ученической тетради. Лицо его расплывалось в улыбке или становилось задумчивым; глаза сияли лукавым огоньком или становились бездушными и злыми. На мгновение Гришка уходил в себя, вырывал лист и начинал писать заново. Так могло продолжаться несколько часов кряду — до тех пор, пока не получался нужный результат. Гришка закрывал тетрадь, гладил ее по обложке и удовлетворенно вздыхал.

В детстве он переболел рахитом, поэтому выделялся непропорциональным телосложением. Выпуклая грудь и низко посаженная голова придавали ему сходство с нахохлившимся воробьем. При ходьбе Гришкины руки плетьми висели вдоль короткого тела; на оклик он поворачивался всем корпусом, исподлобья глядя на того, кто его позвал. Жил Воробей один.

Трудился Гришка в синагоге ночным сторожем. Получал гроши, но их хватало на скромное житие. Однажды перед еврейской пасхой он выпил на рабочем месте бутылку водки и закусил безвкусной, как трава, лепешкой, найденной там же. Гришка и понятия не имел, насколько важен для иудеев опресненный хлебец. Пришедший поутру раввин тотчас обнаружил исчезновение мацы, доставленной к празднику из земель обетованных. Он грозно тряс пейсами и проклинал Воробья.

От излишков фантазии Воробей любил врать. По вечерам, сидя на лавке у подъезда, он доставал из кармана почтовый конверт, вскрывал его и зачитывал письмо беззубым старухам. Чаще всего послания приходили от далеких родственников, которых никто никогда не видел. Они сообщали Гришке, что собираются на тот свет, а все имущество отписывают ему, как единственному наследнику. Благодаря публичным чтениям, хутор смаковал слухи, будто Гришка скоро переедет в огромную московскую квартиру и заживет на широкую ногу. Никто не догадывался, что письма Воробей строчил сам, для поднятия в представлении соседей планки собственного благополучия.

Как бы там ни было, но Гришка убедил всех и уверовал сам в скорое счастье, которое всенепременно постучит в его двери. Пока оно находилось в пути, он со злостью барабанил в стену, за которой жил студент музыкального училища Сеня Руфин — худющий амбициозный юноша.

Квартиру Сене подарили родители. Измотанные бесконечным бренчанием на фортепьяно, они раскошелились и купили отпрыску отдельную жилплощадь. Маэстро перевез в нее трофейное немецкое пианино, огромный диван и кучу амбиций, не дающих покоя ни ему, ни соседям.

Свободное время, которого было с избытком, Руфин посвящал игре на инструменте. Он откидывал с лица длинную челку, касался клавиш и принимался насиловать тишину. Подражая именитым пианистам, в такт музыке Сеня тряс головой. Всласть поизмывавшись над соседями, он закатывал глаза и замирал. В состоянии душевного оргазма, виртуоз поднимался со стула и раскланивался перед невидимой публикой. Ночевать он уходил к маме с папой. Жильцы дома Руфина ненавидели, но при встрече лицемерно улыбались: опасались, что со зла он совсем лишит их покоя.

Время от времени Сеня приводил размалеванных девиц. Заполнив трюмы плодово-ягодным вином, гоп-компания предавалась грехопадению. В такие часы Гришке становилось особенно плохо. Слушая завывания развратных сучек, он жутко завидовал Руфину и приходил в неописуемую ярость. Воробью хотелось во что бы то ни стало проучить и наказать шумного соседа. Унизить до такой степени, чтобы при встрече с друзьями тот отводил или стыдливо опускал глаза. Унизить изощренно и жестоко, повесив на Сеню ярлык всеобщего презрения. Прокрутив в голове всевозможные виды экзекуции, Гришка выходил во двор и вливался в ряды беззубых сплетниц.


III


В конце августа, когда от вечерних сумерек до самого рассвета всполохи озаряли ночное небо, Гришка чуть не наехал на лежащего человека. Воробей слез с велосипеда и узнал любимого соседа. Пьяный в стельку музыкант спал в придорожной пыли.

— Здравствуй, дружок! Жаждущие покоя приветствуют тебя!

Червь возмездия буравил Гришкины мозги. Горбун осмотрелся. Никого не заметив поблизости, он со всей силы пнул Руфина в висок. Тот дернулся и невразумительно забормотал. Гришка бил до тех пор, пока сосед не замолк. Но и этого показалось мало! Что-то звериное проснулось в душе уродца. Он схватил жертву за ноги и поволок в кусты.

Бессонница часто мучила Киру. Собственно, из-за нее она не успевала навести марафет и являлась в магазин непричесанная и заспанная. Той ночью внимание Менделеихи привлекла возня за окном. Женщина отодвинула штору. На обочине, у самого дома, валялся и блестел спицами велосипед. Тревога сдавила грудь. Кира вооружилась скалкой и вышла во двор. Из-за кустов шиповника слышались стоны и ругань. Женщина подкралась. Размытым пятном в темноте маячили голые ягодицы.

— Будешь теперь кукарекать, Чайковский!

Менделеиха по голосу узнала в насильнике Воробья. Злость и отвращение исказили ее лицо. Подскочив, она пустила в ход скалку. Первый удар пришелся по горбу. Гришка взвыл, попытался встать, но скалка проворно запрыгала по его голове. Воробей затих и перестал подавать признаки жизни. Кира опомнилась. Забросив скалку подальше, она покинула место трагедии.

Кира пришла на работу задолго до открытия магазина. Навела порядок и с полным безразличием встречала покупателей. Ничего особенного не происходило. С ней привычно здоровались, брали необходимый товар и растворялись, как дым в тумане. Хутор ожил после обеда: пацаны нашли в кустах два полуголых трупа.

— Господи, что творится! — задыхалась от волнения толстая баба, — Гришка Воробей музыканта снасильничал, а тот вырвался и ему башку проломил! Апокалипсис грядет, Кира! Апокалипсис! Воробей помер, царствие ему небесное, а студент жив. Врачей вызвали... — услышав сирену, она выскочила из магазина.

Хоронили Гришку без венков, без музыки, без слез. Постояли рядом, забросили гроб в кузов автомобиля и свезли на кладбище. Там с ним тоже не церемонились. Без прощальных речей накинули крышку, заколотили и закопали. Дождавшись, когда все разойдутся, Кира подошла к могиле и плюнула на Гришкин портрет. Где-то сзади возмущенно каркнула ворона. Содрав с головы косынку, Менделеиха поспешила к выходу.

После работы Кира не балагурила как прежде возле подъезда, а уединялась в квартире. Изматывающая бессонница отнимала последние силы. Менделеиха высохла. Глаза ее ввалились, вокруг них расползлись морщины. Ко всему прочему, Кира стала разговаривать сама с собой.

На сороковой день народ помянул Гришку разговорами и разбрелся по своим делам. Менделеиха по привычке заперлась дома, выпила снотворного. Не раздеваясь, прилегла на кровать. Тяжелая волна ударила в голову, заволокла мглой, а вскоре и вовсе отключила разум. Очнулась Кира оттого, что кто-то тихо покашливал в сгущающихся сумерках. Посреди комнаты на стуле сидел Гришка в обличии балаганного шута. Рядом с ним на полу лежала шарманка. Увидев, что Менделеиха проснулась, Воробей встрепенулся и хитро прищурился.

— Ну что, выйдешь за меня?

Кира вскрикнула. В комнате было темно и пусто. Ветер колыхал штору, создавая видимость, что за ней кто-то есть. С того дня горбун стал являться Менделеихе каждую ночь.


IV


Даже ни во что не верящие люди порой испытывают животный страх. Он убивает уверенность в себе, сея в душе смятение. Пытаясь оградиться от него, человек совершает несвойственные ему поступки. Кира полагала, что одиночество играет с ней дурную шутку и закрутила роман с чернявым грузчиком Василием. Она переселилась в его квартиру. Союз обоим пошел на благо: к Менделеихе вернулись прежняя твердость и жизнелюбие, а у Василия появилась возможность ежедневно прикладываться к стакану.

Муж Менделеихи любил читать и знал абсолютно все. Правда, многое путал. Это был грузчик-эрудит с тяжелыми провалами в памяти или, скорее всего, психическими расстройствами. Иногда с тяжелого похмелья он забывал собственное имя. Вернее, думал, что он не Вася, а совсем другой человек; ходил по квартире в исподнем, напевая арии — мерещилось ему, что он известный тенор, а то садился за стол и начинал строчить указы. В моменты придури Кира беспокоить мужа не решалась: в образе государственного деятеля Вася был непредсказуем.

Завихрения имели свою прелесть. Кира, не изменяя мужу, переспала со всеми знаменитостями. Бывало, прижмет ее Вася ночью и чужим именем назовет. Менделеиха поначалу думала, что муж гуляет втихаря, но быстро догадалась: он в образе.

— Дездемона моя ненаглядная, — томно говорил он ей. — Молилась ли ты на ночь?

Любовные забавы носили в себе некую театральность, позволяли Кире побывать в чужой шкуре, ощутить сопричастность к искусству. Однажды Василий крепче обычного обнял ее и ласково пропел:

— Гоша, друг мой сердечный!

Кира понятия не имела о своеобразных отношениях, царящих в закулисном мире, и приняла это за вызов; ей вспомнился Воробей, насилующий соседа-пианиста. С того момента из окон их квартиры частенько слышалась брань, но сор из избы молодожены не выносили. По какому поводу возникали скандалы, оставалось тайной за семью печатями. В один прекрасный день Василий исчез. Просто исчез! Растворился, как соль в воде. На все вопросы Кира отвечала одно и то же: «Ушел на рыбалку и пропал!» Василия искали, но так и не нашли. Вместо него в квартире появился здоровенный черный кот.

Жизнь на окраине текла, как и прежде, — тихо и однообразно. Руфин выписался из больницы и угодил под уголовное расследование. Студент ничего не помнил, на допросах пожимал плечами, выкатывая удивленные глаза. Суд признал его виновным, но учел состояние аффекта. Срок Руфину дали условный. Учебу студент забросил, жить с родителями отказался. Потихонечку спиваясь, он подрабатывал где придется. Компанию ему составляли Маринка Ляхова, потаскуха из соседнего подъезда, да Вовка Прыщ, такой же лентяй и ханурик.

День за днем шли годы. На отшибе ничего не менялось, если не считать регулярно переезжающих в царствие небесное старожилов и выросших рядом с развалюхами новостроек. Историю с Гришкой забыли, заодно вычеркнув из памяти тайну исчезновения сожителя самогонщицы.


V


Дождь давно кончился, но пожилая женщина не спешила складывать зонт. Прикрываясь им от взглядов редких прохожих, она семенила мелкими шажками вдоль промокших зданий и напоминала побитую жизнью крысу. Юркнув в закоулок, она свернула к обветшалому двухэтажному дому. В подъезде сунула сложенный зонт под мышку и стала подниматься по лестнице. Лампочки перегорели, приходилось нащупывать ступеньки ногой.

Неожиданно перед ней вырос мужской силуэт. Не раздумывая, она выхватила из кармана аэрозольный баллончик. Едкая струя с шипением ударила в лицо незнакомца. Не по возрасту резво тетка пнула мужика в пах.

— Развелось хулиганья, в подъезд войти страшно!

Она обошла скорчившегося насильника.

— У-у-у! — выл мужчина. — Кира Петровна, когда ты свои дурацкие штучки прекратишь?! Евнуха из меня сделала! — мужик скрипнул зубами. — Откуда в тебе такая жестокость?

— Сеня, ты что ли? — удивилась Менделеиха. — Чего в подъезде притаился? Зачем людей пугаешь?

— Тебя жду! — Сидя на корточках, Руфин раскачивался с пятки на носок и тер глаза кулаками.

— Неужели плачешь? — Она наклонилась. — Пойдем, умоешься. Ничего страшного, я дихлофосом брызнула.

Руфин пробормотал проклятья и выпрямился. Старуха открыла квартиру, прошла в комнату. Пострадавший от вероломного нападения самогонщицы Руфин умылся и сел за стол на кухне. Ожидая хозяйку, он колупал отслоившийся кусочек краски на стене.

Старуха не появлялась, нетерпение Руфина росло.

— Теть Кир, ты куда провалилась?

— Я сейчас, погоди малость.

Менделеиха в домашнем платье, поверх которого была наброшена кофта, присела напротив Руфина. К ней на колени запрыгнул черный кот. Бросив на стол «Беломорканал», она посмотрела на свои узловатые руки и вытянула из пачки папиросу.

— Закуривай!

— Не хочу. Пока тебя ждал, до тошноты обкурился. Слушай, теть Кир, не дай сдохнуть, а?! Рассчитаюсь с аванса, — стал клянчить Сеня.

Менделеиха поднялась и удалилась в комнату. Вернувшись, поставила на стол поллитровку.

— Ты мне уже за три должен, не забудь! А это моя новая разработка, из генно-модифицированного овса выгнала! Кроет в два раза сильнее! Пей на здоровье!

— Спасибо, добрая душа! — Сунув пузырь за пазуху, Сеня поднялся. — Теть Кир, если помощь нужна, говори. Я по хозяйству все могу!

— Лучше лампочку вверни в подъезде, а то после следующей встречи фальцетом запоешь, — лицо Менделеихи скривилось в усмешке. — Ладно, иди, мне еще бражку замутить надо.

Кот проводил Сеню до двери и жалобно мяукнул на прощание.

Руфин смахнул с обеденного стола хлебные крошки и плеснул в стакан средство от болезни. Самогон оказался ядреный. После второй рюмки здоровье стало возвращаться в истерзанный похмельем организм. Сеня взял бутылку и проанализировал содержимое на запах, цвет и воспламенение. Жидкость соответствовала всем нормам ГОСТа, установленного им самим. Одно не давало покоя: что такое генно-модифицированный, и каким будет завтрашнее утро.

Болезнь отступила, и Сеня решил отдохнуть. «Что день грядущий нам готовит?» — пролетела мысль, заплутала в полушариях мозга и скоропостижно скончалась. Руфин зевнул, повернулся на бок и погрузился в сон.

Снились тараканы. Ползая по одеревеневшему языку, они проникали глубоко в череп и приспосабливали его под жилище. Мерзкие насекомые колотили молоточками, обустраивались на новом месте. Когда боль в голове стала невыносимой, Сеня проснулся. Глядя на ноги, он оторопел — грязные носки превратились в копыта. Цокая по полу, Руфин выбежал в прихожую. Из зеркала на него смотрела лошадиная морда, очень похожая на фотографию в паспорте. «Боже мой, кто это?» — Сеня громко заржал. От восторга задребезжали окна. Глухим стуком их поддержали батареи — свою радость выразили интеллигенты — этажом выше.

Прядя ушами, Руфин махнул хвостом и выскочил на лестничную площадку. На шум из соседней квартиры вышел Вовка Прыщ. Удивленно посмотрев на лошадь, он ударил ее кулаком.

— А ну, пошла отсюда! Это ж надо додуматься, кобылу в подъезд затащить! Пошла, говорю!

Руфин неуклюже спускался по ступенькам, испуганно вращая глазами. Прыщ помогал ему увесистыми пинками. На улице Сеня обрел уверенность и лягнул обидчика.

— Граждане, вызовите милицию, на меня бешеная лошадь напала! — кричал Вовка, сидя в луже, вытекшей из штанов.

Прибывшие на место происшествия блюстители порядка загнали бесхозную скотину в рефрижератор. Прыщ вернулся в подъезд и постучал в обшарпанную дверь. Из-за нее выглянуло изрезанное морщинами лицо.

— Чего надо?

— Тетя Кира, дай бутылку! С получки верну. На меня лошадь напала! — Вовка задыхался от возбуждения.

Не говоря ни слова, Менделеиха скрылась в квартире, гремела бутылками и ругалась.

— Ты мне еще за прошлую должен! Помнишь? Вот, попробуй! Двумя глотками коня свалит!

— Спасибо, теть Кир! Век помнить буду! — Прыщ воткнул пузырь за пояс мокрых брюк и поспешил к себе.

Кот придавил рыбу лапой, впился в нее зубами. Резким движением оторвал кусок, проглотил и облизнулся. Набив желудок, он понюхал чашку с водой. Убедился в ее свежести и начал лакать. Затем развалился у стола, вытянул гибкое тело, вылизал шерсть и зажмурил довольные глаза.

— Вот, Васька, — Менделеиха погладила кота. — Друганы твои закадычные сейчас в колхозной конюшне мерзнут, сено жуют. Ты ж у меня, как король, на сметане с мясом сидишь! Нечего было по ночам орать да со шлюхами валандаться.

Кот поднялся, задрал хвост трубой и потерся о хозяйскую ногу.


VI


Звездочка топталась в узком стойле. Напротив нее в таком же загоне маялся доставленный накануне жеребец. Животные с интересом глядели друг на друга. Конь скалился, показывая крепкие желтые зубы. Кобыла кокетливо трясла гривой и фыркала.

— Разыгрались, любезные!

Колхозный конюх угостил Звездочку сахаром. Кобыла губами взяла кубики рафинада, благодарно склонила морду. Фома ласково похлопал ее по холке.

— Сейчас вас в поле выведу. Погуляете на свежем воздухе!

Бескрайние поля, заросшие бурьяном, приветливо встретили обитателей конюшни. Фома скрутил козью ножку и уселся на землю. Звездочка с восторгом глядела на жеребца: «Какая знакомая морда! Где же я его встречала?» Словно читая ее мысли, жеребец приблизился. Подталкивая кобылу головой к оврагу, он намекал на более близкое знакомство.

Закутавшись в фуфайку, Фома дремал у костра. Жеребец с кобылой резвились, оглашая округу ржанием — взаимопонимание было достигнуто! Костер погас, подернув угли молочным налетом. Конюх проснулся, убедился, что все нормально; достал из-за пазухи бутыль и выдернул зубами бумажный чопик.

— Бр-р-р! Ядреная! — Закусив, он направился к лошадям.

«Какой чудесный аромат исходит от Фомы!» — Звездочка мордой ткнулась в грудь конюха и полезла губами за пазуху.

— Ну, что ты? Что ты? — Мужик потрепал ее по гриве. — Может, выпить хочешь? Это мы сейчас организуем!

Ради смеха он достал початую бутылку и поднес к губам кобылы. К его изумлению, она вырвала ее зубами из рук, запрокинула голову и опустошила. Благодатное тепло побежало по лошадиным венам, в голове приятно зашумело. Расплывчатые воспоминания по крупицам складывались в фантастическую картину. Звездочке казалось, что когда-то давно, может быть, в прошлой жизни, она была человеком.

Фома впервые увидел пьющую скотину. Навязчивая мысль терзала его: «А если им дать литра по три. Интересно, что будет?»

Утром в конюшне начался праздник. Конюх влил в жеребца литр самогона. От удовольствия тот фыркнул и проговорил:

— Дай еще! Чего жмешься?

Речь коня уронила мужика на задницу.

— Не бойся и Звездочке плесни! Сдается мне, здесь что-то не так, только припомнить не могу!

Обомлевший Фома сделал все, как просил жеребец. После чего стал свидетелем удивительного разговора.

— Вовка, уж не ты ли? — заржала Звездочка.

— Я!.. Подожди-ка, подожди! Матушка пресвятая богородица, никак Руфин в ипостаси кобылы!

— Точно, я самый! — с радостью подтвердил Сеня, но тут же вспомнив об интрижке накануне, он стыдливо опустил морду.

— Слушай, братец! Сгоняй еще за самогоном. Посидим, покалякаем! — по-свойски обратился жеребец к конюху.

Обескураженный Фома покинул конюшню. «Неужели до горячки допился?» — он с силой ущипнул себя за ляжку и скривился от боли. Вернувшись из села, конюх запер ворота на засов.

— Вот, ребяты, больше нет! — виновато сказал он и открутил крышку десятилитровой канистры.

Бледный рассвет пробился сквозь засиженные мухами маленькие окна фермы. Фома облизал пересохшие губы. Рядом с ним на соломе лежали два голых мужика; загоны для лошадей пустовали. Конюх растолкал незнакомцев.

— Хлопцы, чьи будете?

Похожий на жеребца мужик съежился.

— Не бойся, не укусим! Мы — генно-модифицированные мужики, видишь же! Принес бы одежду. Холодно, да и неловко без трусов! — Он по привычке заржал, но тут же спохватился.

— Да, да! — поддержала баритоном бывшая Звездочка.

Когда Фома ушел, Сеня покрылся румянцем.

— Володь, никому не говори, что между нами было.

— Что было, то прошло! Лишь бы обратно в скотину не превратиться. Будет тогда водевиль! — Прыщ сменил тему. — Что с Менделеихой делать? В лошадиной шкуре маялись, облик человеческий потеряли. Да за такие дела...


VII


Город встретил суетой, гамом и полным безразличием. По дороге к дому приятели забрели на ежегодную осеннюю ярмарку, раскинувшуюся на центральной площади. Горожане торговались, спорили, что-то покупали и терялись в толпе. Изредка раздавались истошные крики: «Люди добрые, обокрали!» Тогда, как по команде, все начинали ощупывать свои карманы. Обнаружив кошелек на месте, граждане успокаивались и продолжали толкаться, прицениваться, покупать. Выход с площади, там, где уже не было торговых рядов, заполонил народ. Сеня с Вовкой подошли ближе. Горбатый мужик в одежке балаганного шута зазывал толпу сиплым голосом:

— Почтеннейшие зрители, сейчас на ваших глазах произойдет чудо! Маленькие человечки покажут комические номера и подарят хорошее настроение! Подобного аттракциона вы не увидите ни в одном знаменитом цирке мира, ни один иллюзионист не сможет повторить то, что я продемонстрирую вам!

Около его ног вертелась плешивая мартышка. Она грызла черствый пряник, то и дело поправляя шляпку, сползающую с головы. Перед мужиком на деревянной ножке стоял большой ящик с нарисованными ангелочками, играющими на арфах и дудках. Закрытая бархатным занавесом ниша представляла собой театральную сцену. Заинтригованный люд, улюлюкал и требовал незамедлительного показа. Горбатый шарманщик с улыбкой арлекина крутанул ручку инструмента. Занавес вздрогнул, разделился пополам и поплыл в разные стороны.

Изумление ротозеев не имело предела. У многих вырвался крик удивления, когда на импровизированную сцену выскочили крохотные неуклюжие балерины. Под дребезжащую мелодию они, смешно прихрамывая, исполняли фуэте. Танцовщицы толкались и падали, поднимались и продолжали несуразный танец. Закончив, они сделали книксен. Кулисы спрятали их от позора.

Оживленная диковинным зрелищем толпа жаждала продолжения. Но мартышка сняла шляпу и вприпрыжку побежала по кругу. Когда головной убор наполнился медяками, она вернулась к хозяину. Мужик ссыпал мелочь в карман широких штанов и объявил следующий номер:

— А сейчас перед вами выступит знаменитый Демосфен — единственный в мире человек, который заикается, даже когда поет! Демосфен! — обратился он к ящику. — Выходи, люди ждут твоих песен!

Из ящика послышался глубокий вздох и перед публикой возник мужчина в залатанном хитоне. Изображая скорбь, он молитвенно сложил руки.

— Ревела бы-бы-буря, ды-дождь шумел! Во-во мраке мо-мо-молнии сверкали! — рыдал он, и по его щекам катились слезы.

Мальчишки, ближе всех стоявшие к ящику, хватались за животы. Мужики и бабы ехидно улыбались, тыкали пальцами в сторону Демосфена, отчего тот заикался сильнее. Отмучившись, певец высморкался, раскланялся и удалился. Обезьянка, не дожидаясь команды, устремилась к зрителям. Она подскочила к гражданину в короткой, изрядно поношенной куртке и вцепилась в его штанину. Оскалившись, завизжала, требуя денег.

— Эка смышленая зверюга!

Мужик хотел погладить мартышку. Но та извернулась и укусила его. Вскрикнув от неожиданности, мужик поднял над головой кровоточащий палец.

— Я наличные плачу, а меня инвалидом сделали!

Дабы замять скандал, горбун предложил потерпевшему заказать сценку, которую артисты сыграют немедленно.

— Цирковую борьбу хочу! — крикнул тот, зализывая рану.

Шарманщик стукнул по ящику кулаком. Перед публикой предстали два уродца. Сцепившись, как пауки, они старались уложить друг друга на лопатки. Им никак это не удавалось. Тогда атлеты обменялись тяжелыми тумаками. Кровь брызнула в разные стороны. Толпа ликовала.

Осеннее солнце между тем уползло за тучу. Воздух, пропитанный запахами ярмарки, становился промозглым.

— Покажи миниатюру из обычной жизни! Сколько можно на безобразия смотреть?! — возмутился кто-то.

Человеческий улей одобрительно загудел. Шарманщик взглянул исподлобья на капризных любителей обыденности.

— Ну что же, сами просили! — сказал он и подкинул высоко вверх заработанную мелочь.

Монеты сыпались дождем, вызывая у толпы нездоровый ажиотаж. Зрители бросились собирать мелочь и напрочь забыли про шарманщика. Прыщ устремился в самую гущу. Зуботычина охладила его пыл. Отряхивая штаны, он выбрался из месива.

— Что за народ?! Убьют за копейку. Пошли отсюда!

Мимоходом Руфин глянул на шарманщика и оторопел: тот, как две капли воды, смахивал на Воробья. Поймав взгляд, горбун крутанулся вокруг оси и превратился в столб мусора и пыли.

— Наваждение какое-то! — испуганно пробормотал Сеня.

— Театр зла! — поддакнул Прыщ, не вникая в причину смятения, овладевшего товарищем.

Родной подъезд засвидетельствовал свое почтение песней ржавых петель и тошнотворным запахом отсутствующей культуры. Поднявшись по лестнице, друзья остановились напротив знакомой квартиры. Неуверенность, больше похожая на страх, парализовала Руфина. Прыщ отстранил его от двери и отбил четкую дробь. Вскоре из замочной скважины послышалось недовольное:

— Чего вам?

— Не подскажете, здесь самогонкой торгуют?

Лязгнула щеколда. Прыщ резко навалился и с корнем вырвал предохранительную цепочку. Не ждавшая налета Менделеиха повалилась на пол.

— Заткни ей пасть! — скомандовал Вовка.

Сеня торопливо снял сапог и стал запихивать в рот самогонщицы портянку. Менделеиха вертела головой, крепко сжимала зубы. Но Сеня придушил старуху и та, задыхаясь, открыла рот.

— Вспомнила, старая кляча?! Генно-модифицированная, кроет в два раза сильнее! — Вовка бросился на кухню.

По привычке лягнув кота, он нашел приготовленный к продаже самогон. Менделеиху освободили от кляпа и влили в ее рот содержимое бутылки. Вскоре она отрубилась — самогон действовал безотказно абсолютно на всех.

— Надо ее на кровать перетащить и связать, на всякий случай. Черт его знает, из чего она это пойло выгнала?!

Хозяйский кот путался под ногами, привлекал к себе внимание.

— Тебе чего надо? Хозяюшку жалко?

В ответ Васька поднял хвост трубой и довольно замурлыкал.

За окнами быстро темнело. Друзья решили заночевать в квартире Менделеихи. Чуть свет Руфин растолкал Прыща. В спальне самогонщицы их дожидалась здоровенная связанная крыса.

— Ни хрена себе, фокусы! — Руфин схватил ее за хвост и бросил на растерзание коту.

Тот с урчанием затащил бывшую сожительницу под кровать.

Длительное отсутствие друзья объяснили соседям просто:

— Шабашничать ездили, но неудачно!

Куда подевалась Менделеиха, так и осталось тайной. Исчез и кот. Возможно, его задрали уличные собаки, а может, он поселился в подвале или на чердаке.


VIII


Темной ночью, когда на смену лету приходит осень, вся чирикающая братия исчезает с полей и слетается в одно место, где злой дух сгребает ее метелкой в огромный горшок. Тех воробьев, что не поместились, он смахивает с краев и отпускает на размножение. Оставшихся же — ссыпает в пекло или убивает. Древние предания гласят, что воробей никогда не играл благой роли. Наоборот, этой невзрачной пташке приписывают дурные приметы: если она влетит в дом — это к покойнику.

Сеня просыпался в поту и снова погружался в дрему. Маялся он до тех пор, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд. Руфин чуть не вскрикнул от страха: перед ним сидел Воробей в образе ангела! Гришка сложил за спиной крылья и выжидающе смотрел на бывшего соседа.

— Cеня, почему один? Где же бабы? Или ты сам теперь, как баба? — Воробей язвительно засмеялся.

Руфин заерзал, не зная, как себя вести.

— Разогнал всех! Им бы только нажраться на халяву, а как до постели дело доходит, так я уже не в состоянии. Нет, чтоб наоборот — сначала любовь, а потом пьянка! Ушлые все пошли! — и он начал рассказывать про Маринку Ляхову.

Гришка достал из-под одежды бутыль вина, плеснул в стаканы янтарную жидкость. В комнате запахло праздником. Воробей резко сменил тон, приобнял Сеню и дружелюбно предложил:

— Давай, выпьем за встречу!

Вино по крепости не уступало хорошему коньяку.

— Понимаешь, Сеня, — вздохнул Воробей. — Притомился я, тоска одолела! Иногда спускаюсь на землю, похулиганю втихаря и обратно. А так хочется покуражиться от души, девок потискать! Ты бы прошвырнулся до Менделеихи. Скучаю я по ней! — Он налил по второй.

Сеня успокоился. Осушив рюмку, направился к выходу.

— Штаны бы надел для приличия, а то Кира дверь не откроет!

— Нет Киры, пропала она! Я тебе другую приведу. Молодую, симпатичную, — из прихожей ответил Руфин.

Луна на мгновение осветила чахлую фигуру и тут же потеряла ее из виду. Сеня нырнул в соседний подъезд, пнул знакомую дверь и замер в ожидании.

Заспанная Ляхова раздраженно посмотрела на полуночного визитера и громко зевнула.

— Хочешь испытать неземное блаженство и испить вино сладострастия? — ринулся в атаку Сеня.

— С тобой, не то что блаженство, с тобой даже намека не испытаешь! — Ляхова хотела закрыть дверь, но Руфин проявил не свойственную ему настойчивость.

— Не со мной, дура! Увидишь с кем — обалдеешь! Клянусь Святым Валентином!

Ляхова, как была в сорочке, так и пошла навстречу счастью.

— Чистая Мария Магдалина! — восторженно прошептал Сеня.

Горбун встретил Маринку цветами и шампанским. Ожидавшая чего угодно, только не такого приема, она опешила. Руфин понял: Ляхова согласна на все. Одно слово — шлюха! Чтобы не мешать более близкому знакомству, Сеня прихватил початый пузырь вина и ушел к Прыщу.

— Пусти переночевать, у меня приятель с любовницей загос-тили, — соврал он.

Прыщ пропустил Сеню в комнату и завел речь о реинкарнации. Вино быстро вернуло его к нормальным мыслям. Друзья допили бутылку и стали фантазировать, что творится в соседней квартире. Приставленные к стене стаканы четко передавали стоны Ляховой. Внимая музыке любви, вдоль горизонта стыдливо краснело небо. Прыща захлестнули желания, и он уединился на кухне. Устав от одиночества, Руфин покинул квартиру приятеля.

Солнечные лучи тонули в глазницах просыпающихся зданий. Намечался замечательный денек! Воробей поднес воротившемуся Сене стакан вина.

— Если не возражаешь, я буду навещать тебя время от времени. Сам понимаешь, зачем. А чтобы была заинтересованность, вот задаток! — Он протянул веер из сторублевых купюр. — Живи, не напрягаясь. Раз нет Менделеихи, я возьму с собой Ляхову!

Пока Руфин считал деньги, по комнате пробежал сквозняк и унес Воробья вместе с Маринкой. Неимоверная усталость одолела Сеню. Сунув казначейские билеты под подушку, он свернулся калачиком и задремал.

Крики на улице потревожили сон. Руфин с трудом разлепил веки, опохмелился остатками вина и выполз во двор. Около клумб из автомобильных покрышек о чем-то громко судачили бабы.

Изображая безразличие, Сеня прошелся мимо. Краем уха он услышал, что сегодня утром в собственной квартире нашли мертвую Маринку. Но это было еще не все! Более активно женщины обсуждали историю с Прыщом. Тут уж Руфин не выдержал, подошел вплотную и стал вникать в суть беседы. Речь держала тучная, известная на всю округу сплетница.

— Только Ляхову в морг увезли, выскакивает из подъезда Вовка! Взбудораженный, без трусов! В одной руке «Огонек», в другой оторванный конец. Сам весь в кровище! Зыркнул по сторонам и бегом за сараи. Я сразу скорую вызвала. Приехали быстро, будто за углом ждали! Начали его ловить, а он зенки выпятил и хреном оторванным санитаров крестит. Кое-как скрутили. Вовка же вывернулся, «хозяйство» свое в рот запихал и съел. Ужас!

Бабы охали, переваривая информацию. Напуганный жуткими вестями Сеня кинулся домой. Первым делом он извлек из-под подушки оставленный Гришкой аванс. Новенькие купюры приятно пахли типографской краской. Сеня осмотрел их со всех сторон — ничего подозрительного! Все же он решил избавиться от улик и зажег конфорку. Деньги вспыхнули, как порох, опалив Руфину ресницы.

— Вот черт! — выругался Сеня и подскочил к зеркалу.

Из него с сарказмом смотрел Воробей. Не веря глазам, Руфин протянул руку. Зеркало лопнуло, осколки со звоном осыпались на пол. Сознание Руфина помутилось, шум во дворе стал приглушенным, словно уши заткнули ватой.

«Надо бежать, но куда? Он везде отыщет!» — вертелось в мозгах. В шифоньере Сеня нашел пояс от нейлоновой куртки. «На кой он мне?» — но руки уже вязали петлю, не согласовывая действия с головой. Руфин взобрался на табуретку и прицепил удавку к трубе отопления. Резкая боль отделила его от мирской суеты. Из черной бездны эхом звучал хриплый голос Гришки:

— С Днем рождения, Сеня! Пойдем, выпьем! Маринка с Вовкой уже стол накрыли!


Дьявольская трель


I


Танго гражданской войны кружило по стране, устраивало показательные расстрелы, вешало народ на столбах и топило в ледяных купелях. Казалось, мир сошел с ума, и торжество безрассудства продлится до скончания веков.

Кособокая, с облупившимися стенами церковь на окраине села давно не привечала богомольцев. Некогда широкая дорога к ней покрылась пучками травы, а сама обитель божьего духа утонула в зарослях бурьяна. Измученный частыми сменами власти народ совершал религиозные обряды по домам, за закрытыми ставнями. Лишь седовласый священник посещал обветшалый храм в надежде оградить его от течения смутного времени.

Горизонт тонул в лучах заката, когда в церковь вошла молодая женщина. Она с удивлением осмотрелась.

— Батюшка, а почему икон нет?

Старец в засаленной рясе прищурил подслеповатые глаза.

— Да растащили все. Вот их и нет! Давно ли из города?

— Давеча вернулась. С родителями жить буду. Помощи хочу у Бога просить — беременная я!

— А где муж-то? Почему не с тобой?

Женщина сникла и стала теребить подол платья.

— Убили, — соврала она, не решаясь признаться в том, что дитя нагуляла.

Старик, потирая поясницу, скрылся за алтарем. Из-под половицы он извлек завернутый в холстину предмет.

— Вот, сберег один образ. Молись, дщерь, проси благ для чада своего. Икону потом спрячь. Найдешь куда, я не стал доски на место класть. Оставлю тебе замок и ключ. Как закончишь, занесешь мне. Свечи-то есть у тебя?

— Есть, батюшка! — ответила женщина.

У выхода старик обернулся.

— Не забудь запереть, а то лиходеи здесь шабаш устроят. Сейчас все можно, все с рук сходит.

Пламя свечи осветило образ святого.

— О, всесвятый Николай Угодник, помоги мне, грешной...

Чья-то рука легла на плечо женщины. Та резко обернулась. Перед ней стоял мужчина в длинной шинели без знаков отличия, по всей видимости — офицер. Лицо незнакомца скрывал башлык.

— Веруешь ли, что молитва сия дойдет до того, кому послана?

Под куполом церкви металась огромная птица. Мужчина склонил голову так, что подбородком коснулся груди.

— Я тот, кого проклинают не знающие истины. Ты ждешь ребенка, вымаливаешь для него здоровья и благополучия. Обратись ко мне, я дам все, что ему нужно.

Черный какаду вцепился когтями в плечо хозяина и захлопал крыльями. Свеча погасла, утопив храм во мраке.

— Убирайся! Мне с малых лет известно, на какие уловки ты способен! — женщина, преодолевая страх, торопливо крестила незнакомца.

Тот вздохнул и с явным сожалением усмехнулся.

— Насколько же вы, люди, глупы! Просите у размалеванной доски милости божией и отвергаете тех, кто способен помочь. Перестань меня осенять, — это помогает лишь в сказках.

Мужчина одернул башлык и пошел прочь.

— Дура! Дура! От счастья отрекаешься! — грассируя, крикнул попугай и страшно захохотал.

Двери церквушки хлопнули, будто от сильного ветра. Незнакомец исчез, и воцарилась тишина. Испуганная баба спрятала икону и поспешила к батюшке.

Набежавшие тучи скрыли звезды и луну. Тревожно, будто отпевая кого-то, за плетнями завывали псы.

— Лукавый мне являлся в образе офицера! Поклонения требовал, — выпалила женщина в сенях поповской избы.

Священник сжал в кулак куцую бороденку.

— Не бойся, дочка, — чудак, поди, какой-нибудь. Помешалась Россия-матушка, спятила! Куда ни глянь — одни душевнобольные. Корчат из себя черти кого! Читай Библию и веруй в Господа. Как он решит, так и будет!

Схватки начались прежде срока — слякотным, осенним вечером. Повитуха, бабка лет семидесяти, давала советы:

— Ты ходи, милая, переступай через пороги-то — легче будет!

Будущая мамаша с распущенными волосами бродила по дому, поглаживала отяжелевший живот.

Старуха напоила ее отваром и увела в баню. Укрывшись от посторонних глаз, она стала колдовать над измученной схватками женщиной. Крик новорожденного напоминал звериный рык. Одна из баб перекрестилась.

— Разродилась, родимая!

Дверь бани распахнулась. Повитуха, как слепая, шла и щупала перед собой воздух, пока не споткнулась. Упав, она захрипела и в помощи уже не нуждалась. Любопытные бабы, толкая друг друга, протиснулись в баню. Тускло светила керосиновая лампа. Младенец выдавливал из груди мертвой мамаши молозиво, смешанное с кровью, и жадно слизывал его. Жуткое зрелище потрясло женщин. От страха они бросились вон из бани.

— Антихриста родила! Антихриста! — неслось над селом.

На крик сбежались мужики, вытащили труп роженицы и облили баню керосином. Подпалив сруб, они наблюдали, как огонь пожирает почерневшие от времени бревна. Никто не обратил внимания на незнакомца в шинели, стоявшего за их спинами.

— Эх, люди, люди…

Кровля бани с треском обвалилась, швырнув в небо сноп искр. Клубы дыма зависли над пожарищем и формами напоминали дитя. Налетевший ветер неторопливо погнал их в сторону погоста.

— Я встречу тебя, мой мальчик. Ты будешь незаурядной личностью! — Незнакомец исчез так же незаметно, как и появился.

На следующее утро мужики принялись разгребать пепелище и не нашли останков новорожденного, будто того и не было вовсе.

— Сгорел нелюдь, подчистую!


II


В начале рабочего дня в кабинет директора губернской филармонии вошел гражданин невысокого роста. Сняв с головы канотье с помятой тульей, он представился:

— Герман Гуляйдуша — многопрофильный артист.

Карл Иванович Ляпунов обреченно вздохнул. Поставив стакан с недопитым «купцом», он промокнул губы платочком и устало посмотрел на вошедшего.

— Что же вы можете, уважаемый? — Ляпунов был уверен, что ничего нового он не увидит.

Мужчина принял позу оперного певца и вздернул подбородок.

— Я могу исполнить любой текст в любом диапазоне, на произвольный мотив. Хоть под музыку, хоть без нее. Вообще, я много чего могу! — Он бросил шляпу на стул.

Ляпунов понял, что утро испорчено окончательно.

— Валяйте!

Гражданин прокашлялся, выпучил на Карла Ивановича пожелтевшие склеры и на одном дыхании исполнил «Боже, царя храни!» на мотив «Во поле березка стояла».

От его вокальных данных ложечка в стакане неприятно дребезжала, покрывая поверхность чая мелкой рябью. В конце концов, посудина лопнула, залив стол заваркой. Ляпунов чертыхнулся и вытер лужу вафельным полотенцем.

— Вы, как Шаляпин, посуду крошите! Чем еще удивите, любезный, или это все?

Обладатель веселой фамилии изобразил обиду. Указательным пальцем он почесал нос, затем смешно подпрыгнул. Воткнул руки в бока и выставил вперед ногу в разбитом башмаке.

— Чего пожелаете: танго, карамболь или другие популярные танцы? — По выражению его физиономии несложно было догадаться: гражданин ждет аплодисментов.

— Ну, это могут многие. — Карл Иванович хотел быстрее закончить знакомство, но Гуляйдуша его обескуражил.

— Я танцую исключительно лежа или вприсядку. У вас патефон имеется?

— Но как же танго — лежа и без партнерши?

Мужчина саркастично ухмыльнулся, схватил стул и, насвистывая мотив далекой солнечной Аргентины, волчком закружился по кабинету. Он так ловко дирижировал ногами, что Чайковский на портрете скуксился, осознав ограниченность своих способностей.

Ляпунов, желая внимательнее рассмотреть технику исполнения, нацепил очки. Он удивленно наблюдал за пируэтами танцора. Самое интересное заключалось в том, что Гуляйдуша, аккомпанируя себе, не задыхался и не сбивался с ритма. Если закрыть глаза, то можно было решить, будто он не парит над полом, а удобно сидит в кресле, упиваясь собственным мастерством художественного свиста. Такого еще Карл Иванович на своем веку не встречал.

Весть о необычном человеке мгновенно облетела учреждение и собрала у директорского кабинета кучку ротозеев. Пианист Безруков смотрел в замочную скважину. От восторга он цокал языком.

— Этот болеро затмит саму Терпсихору. Такие коленца выкидывает, что мама не горюй! — Сева подмигнул коллегам и вновь прилип к замочной скважине.

Коллеги Безрукова желали лично удостовериться в небывалых способностях невзрачного гражданина. Они отталкивали пианиста, и чуть не довели дело до драки. Неожиданно дверь распахнулась, опрокинув Севу на пол. Из кабинета выглянул Ляпунов. Паровозным гудком он разогнал подчиненных. Выпустив пар, дверь снова закрылась.

— Довольно интересно. Я думаю, можно устроить ваше выступление на концерте для тружеников села. Мы поедем с агитбригадой по колхозам и совхозам. Так что пройдете проверку боем, а там посмотрим, — на этом Ляпунов счел разговор с Гуляйдушой законченным. — Приходите завтра, обсудим нюансы ангажемента.


III


Заполненный клуб колхоза имени Собаки Павлова напоминал муравейник. Плюшевый занавес дрогнул и, волнообразно складываясь, пополз в разные стороны. Перед взором публики предстали рассаживающиеся по местам музыканты.

Жалобно крякнул гобой. Сцена оказалась настолько мала, что скрипачи, фехтуя смычками, боялись выколоть друг другу глаза. Директор филармонии, исполняющий по совместительству роль дирижера, взмахнул палочкой и призвал всех к тишине. Оркестранты прекратили какофонию, и только Безруков яростно давил на педаль расстроенного фортепьяно. Его пальцы галопом скакали по клавиатуре. Сам Сева неистово дергался, вызывая у публики смех.

— Товарищ Безруков, немедленно прекратите! Вы сейчас весь репертуар сыграете! — призвал к порядку Ляпунов.

— Простите, увлекся.

Карл Иванович пожурил эксцентричного пианиста и объявил номер. Из-за кулис вышел сухой мужчина с виолончелью. Зал притих, перестал шуршать бумажными кульками. Кто-то из зрителей тихо покашливал. Музыкант уселся на скрипучий стул и принялся терзать смычком струны. Тоскливая, похожая на рыдание, музыка угнетающе действовала на слушателей.

— Божественно! — шептала дряхлая старушка, подставив к уху ладонь. — Это «Марш энтузиастов»? — спросила она соседа.

— Да что вы, ей-богу! Это какой-то Штраус, если верить дирижеру, — ответил ей похожий на козла бородатый колхозник.

Лицо старухи, светящееся изнутри, сморщилось и погасло.

— Да?! Я-то думаю: чего это взгрустнулось?! — в подтверждение своих слов она всплакнула, а потом громко высморкалась.

Мелодия смолкла, вызвав в зале свист и улюлюканье. Ляпунов посчитал это за выражение восторга и довольно потер руки.

— А сейчас, в исполнении похорон… Простите! камерного оркестра прозвучит душещипательное адажио Томазо Альбинони!

Недовольный ропот пробежал по залу. Чей-то заплетающийся язык требовал песен. Карл Иванович понял, что труженики полей неадекватно относятся к музыке без слов. Пришлось выпустить на сцену темную лошадку.

— Друзья, прислушиваясь к вашим пожеланиям, мы переходим к оригинальному жанру. Герман Гуляйдуша исполнит «Арию умирающего Каварадосси», подыгрывая себе на двуручной пиле.

Колхозники не знали умирающего гражданина лично и никогда не слыхали о нем, но его неминуемая смерть вселяла здоровый оптимизм. Не дослушав пение на чужом языке, публика затопала.

Гуляйдуша взял инициативу в свои руки и развалился на сцене. Он подтягивал к животу колени, резко распрямлял ноги, прогибался в спине и отрывался от пола. На некоторое время артист зависал в горизонтальном положении. Как ему это удавалось, не поддавалось осмыслению. Зрители вскакивали с мест и рвались на сцену. «Камаринская» в исполнении Гуляйдуши произвела фурор.

Герман почувствовал вдохновение и уселся на газету. Елозя по ней ягодицами, он прочитал статью о вреде алкоголя, чем вызвал ажиотаж. В завершение выступления, он скинул ботинки и перетасовал босыми ногами колоду карт. Гуляйдуша предложил всем желающим перекинуться с ним в «дурака» на раздевание. Без проблем он оставил колхозников в чем мать родила, поклонился и покинул сцену. Очаг культуры шумел и требовал его возвращения.

Ляпунов подводил итоги. Вывод напросился сам собою: общество деградирует, его больше интересуют не шедевры классики, а нечто ненормальное, чего не увидишь в повседневной жизни.

Весть о Гуляйдуше разнеслась по всем губернским закоулкам и дальше. В связи с этим гастрольный график пришлось перекроить. Давая многочисленные концерты, коллектив филармонии приобрел широкую известность. И вроде бы надо радоваться успехам, но на деле все обстояло иначе: выступления сводились к тому, что после двух-трех музыкальных композиций товарищи в строгих костюмах и дамы в вечерних платьях превращались в разнузданную толпу. Забыв о подобающей манере поведения, они свистели, улюлюкали и требовали выхода Гуляйдуши. Музыканты, осознавая собственную никчемность, стали пропускать репетиции.

Стрижи защекотали небосвод крыльями и довели его до исступления. Не сдержавшись, он захохотал. Стрелы молний и потоки воды обрушились на землю. Карл Иванович с грустью смотрел на стекающие по окну ручейки. Его терзал вопрос: «Можно ли для продвижения на Олимп славы одного, пусть талантливого, человека жертвовать благополучием других людей, менее одаренных Господом? И не справедливее ли поприжать его ради нормальной жизни большинства?» — определенного ответа на эти вопросы Ляпунов не находил. Если посмотреть на проблему с одной стороны, выходило так, а с другой — совершенно иначе. Гуляйдуша раздражал, вызывал острое неприятие и изжогу. Более того, Ляпунов его боялся. Он отлично понимал, что, благодаря Герману, о филармонии узнала вся страна. Но работа огромного коллектива свелась к обслуживанию этого неординарного человека. Созданный многолетним трудом симфонический оркестр разваливался на глазах. Великолепные музыканты вливались в ряды похоронных команд. Певцы перекочевали в рестораны, конферансье, отличавшийся небывалым остроумием, переквалифицировался в тамаду.

Стук в дверь прервал размышления Ляпунова. Карл Иванович отошел от окна и сел за стол.

— Войдите! — изображая работу, он что-то писал в журнале.

В кабинет протиснулся Сева Безруков. Виновато опустив голову, он напоминал провинившуюся собаку.

— Ночью украли рояль и теперь мне не на чем репетировать.

— Как же так? Рояль не ложка, в кармане не вынесешь, — возмутился Ляпунов, его щеки затряслись от негодования. — Сдается мне, это проделки Гуляйдуши. Не кажется ли вам, товарищ Безруков, что этот господин превращает филармонию в балаган, в театр одного актера? Скоро он выживет вас, а затем — и меня.

Карл Иванович оперся локтями на стол и обхватил голову.

— Увольте его, — предложил пианист.

— У меня нет оснований. Он обжалует решение через суд и выиграет дело. Вы же видите — для него нет невозможного. Он феномен — дитя парадокса! Не удивлюсь, если узнаю, что в его венах бурлит киноварь или вулканическая лава!

— Давайте устроим пикничок. Напоим его и утопим. Поди потом, разберись: зачем он в воду полез?! — подал идею Сева.

— Как же мы его заманим? Он ни с кем не общается, считает себя выше всех на две головы. Тщеславный нарцисс! Окружающее общество его утомляет и требуется только для аплодисментов.

После такого заявления Безруков сник, но быстро пришел в себя. В его глазах вспыхнул огонек, а губы растянулись в коварной улыбке. Он подошел ближе и наклонился к Ляпунову.

— Мы его женщинами заманим! Уж от женщин и вина еще никто не отказывался!

Карл Иванович обнял Безрукова за шею.

— Сдается мне, что Гуляйдуша… — дальше последовало слово, от которого Петр Ильич на портрете покрылся румянцем.

Дождь прекратился. Робкий солнечный луч расплывчатой полосой пересек кабинет. Ляпунов с Безруковым так увлеклись планами по устранению врага, что не услышали, как в кабинет вошел Гуляйдуша. Не подозревающий о заговоре, он похлопал по плечу сжавшегося в комок Безрукова.

— О чем судачите, господа?

— Да так, о бабах, — ответил директор филармонии.

— Все о пустом. О возвышенном думать нужно! Кстати, Сева, учитесь играть на деревянных ложках. Мы нарядим вас в шкуру. Будете ассистировать мне в роли помешанного на музыке медведя.


IV


Автобус губернской филармонии выехал за город и свернул на грунтовую дорогу. Директор филармонии Ляпунов, пианист Безруков, а также Герман Гуляйдуша и три балерины, взятые для его соблазнения, мчались на пикник. В случае успеха сомнительной кампании, каждой из девушек Карл Иванович гарантировал выписать премию. Балерины нуждались в деньгах и прямо в автобусе стали докучать Гуляйдуше повышенным вниманием. Сначала он мило улыбался, но вскоре послал их по матери и стал смотреть на пейзаж за окном. Мелькали почерневшие деревушки, потом исчезли и они. Помотавшись по степи, автобус выехал к широкой реке. Божья благодать царила вокруг.

Пока Безруков возился с мангалом, а барышни суетились с закусками, Ляпунов спросил Гуляйдушу, что тот будет пить.

— Мой организм принимает только газированный йод. Вы разве не знали? — наблюдая за реакцией Ляпунова, Герман скривился в усмешке. — Не переживайте, я все прихватил с собой.

Запах шашлыков щекотал ноздри, салаты дразнили глаз, а запотевшие бутылки в ведерках с сухим льдом призывали к началу вакханалии. Директор филармонии разлил вино по стаканам.

— Друзья, предлагаю выпить за нашего кормильца. За ярко вспыхнувшую звезду неподражаемого Германа!

Привыкший к похвалам Гуляйдуша наполнил лафитник бурой газировкой, и ни с кем не чокаясь, выпил. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна морщинка не выдала ощущений; глаза оставались светлы и безразличны. Казалось, будто он дернул не убийственной жидкости, а стакан нарзана. Ляпунов содрогнулся. Стало ясно, что их задумка с алкоголем — глупость. После первого стакана последовал второй. Завязалась беседа на различные темы. Балерины старались привлечь внимание Германа длинными ногами, но он не проявлял к ним интереса. Надоедливо каркая, над отдыхающими кружилась ворона. По всей вероятности, ей тоже хотелось выпить, закусить и присоединиться к беседе. Герман сунул в рот сливу. Подобно пуле, косточка с визгом рассекла воздух.

— Да вы просто ворошиловский стрелок! — с восторгом воскликнул Безруков, рассматривая мертвую птицу.

Ляпунов восхитился очередной выходкой Гуляйдуши, но виду не подал. Он отлично знал, что лучший способ подтолкнуть человека к необдуманному действию — это провокация. Как бы невзначай, Карл Иванович обронил:

— Это что! Читал я одну мудрую книгу, так в ней писалось, якобы один товарищ воду в вино превращал и мог ходить по воде, аки посуху.

— Допустим, воду в вино и я превращу, — хмыкнул Гуляйдуша. — В этом нет ничего сложного. Дайте час, и вы убедитесь в этом сами. А вот прогулки по воде… Скажите, а это не сказка?

Ляпунов плеснул себе вермута.

— Нет, не сказка. Тому было много свидетелей.

Самолюбие Гуляйдуши было задето. Как же он не слышал о таком человеке и не использовал подобный фокус в своих выступлениях? Залпом осушив стакан спирта, Герман погрузился в думы. Он, не моргая, долго смотрел в одну точку, потом резко поднялся. Решимость читалась на его лице.

— Если это смог один — то обязательно сможет и другой!

Стеклянная вода отражала облака, Гуляйдуша скинул ботинки и закрыл ладонями лицо. Минуту он шептал заклинания. Ляпунова потряхивало. С небывалым интересом он ждал развязки: или Гуляйдуша превзойдет самого себя и поднимется на новую высоту, или его авторитет пошатнется.

Гуляйдуша уверенно пошел по водной глади. Он вибрировал так, что слышалось гудение. От удивления у директора филармонии отвисла челюсть. В нескольких метрах от берега Гуляйдуша взмахнул руками и пропал из вида. Пьяные балерины синхронно ахнули, Сева перекрестился, а Карл Иванович облегченно выдохнул. Удостоверившись в позитивном исходе операции, он кликнул ковырявшегося в моторе шофера.

— Дуй в город за милиционерами и водолазами!

Поиски Гуляйдуши закончились ничем. После тщательного исследования дна водолаз доложил:

— Тело утопленника не найдено. На небольшом участке дна просматриваются следы босых ног приблизительно сорок второго размера. Я пытался проследить, куда они ведут, но дальше все покрыто илом.

После несчастного случая с Германом работа филармонии вошла в привычное русло. Радуя население изысканностью мелодий, заиграл оркестр. Постепенно о Гуляйдуше стали забывать. Ляпунов стремительно поднимался по карьерной лестнице и перебрался в город на Неве, куда перетащил и Севу Безрукова.


V


«Находясь в состоянии алкогольного опьянения, известный артист эстрады Герман Гуляйдуша утонул на глазах очевидцев. Его поиски закончились неудачей. Остается смутная надежда…» — профессор медицины Иван Петрович Бесславный бросил газету на стол и посмотрел на спящую жену.

Покрытые целлюлитом ноги и второй подбородок, трясущийся при храпе, вызывали двоякое чувство: он любил эту женщину, и в то же время она вызывала раздражение. Почесав переносицу, Бесславный задумался: можно ли вернуть супруге прежние формы? Сделать такой же миниатюрной и привлекательной, как двадцать лет назад, в день их знакомства?

Половодье в тот год было необычайно бурным. Подмытые паводком берега осыпались, окрашивая реку в ржавый цвет. Старый дуб, тщетно цепляясь за уползающую почву, накренился и рухнул. Стая ворон c истошным криком следила за тем, как усыпанное гнездами дерево уплывало в неизвестность. Ивана Петровича осенила мысль: искусственное омолаживание организма уничтожит жировые отложения, накопленные за многие годы. Он докурил папиросу и направился к служебному автомобилю.

Революционная мысль лишила покоя. Бесславный допоздна задерживался в институте, строчил в тетради какие-то формулы и задумчиво смотрел на облицованную кафелем стену. «Большинство изменений, происходящих в организме, связано с действием гормона роста. Но как добиться того, чтобы гормон не причинил вреда, а дал желаемый результат?» — размышлял Иван Петрович. В конце лета профессор провел опыты на мышах. Результаты превзошли все ожидания! После инъекции грызуны не просто теряли вес, а становились настолько шустрыми, что Иван Петрович без промедления решил ввести изготовленный им препарат супруге.

— Аидушка, дорогая, зарубежные коллеги передали вакцину против старости. Это секретная разработка. Хочешь выглядеть, как юная красавица? Если да, то позволь сделать тебе укольчик. Обещаю поразительный эффект!

Аида доверяла помешанному на медицине супругу и покорно подставила под иглу рыхлую ягодицу. Прошла неделя, но никаких перемен в облике супруги не наблюдалось. Иван Петрович подумывал о том, что стоит повторить процедуру, но как-то среди ночи Аида, давно избегавшая близости, прижалась к нему и тяжело задышала. «Вот оно, началось!» — Иван Петрович торопливо стянул с себя пижаму. То, что произошло в течение следующего месяца, ввергло профессора в шок: Аида уменьшалась на глазах.

Зимние сумерки размывали очертания, обесцвечивали краски и без того блеклого города. Выпавший снежок поскрипывал под стоптанными ботинками Бесславного. Сутулая фигура профессора в драповом пальто походила на вопросительный знак и не привлекала внимания прохожих. Никто из них и представить не мог, насколько гениальный человек ходит с ними по одной улице.

Бесславный подошел к подъезду.

— Здравствуйте, Иван Петрович! — приветственно воскликнула соседка. — Что-то Аиды давно не видно. Не заболела ли? А то, может, помочь чем по хозяйству?

— Спасибо, все нормально. На зиму в Крым подалась, к родственникам. Недостаток йода в организме решила восполнить! — отговорился он и вошел в зияющий темнотой проем.

Квартира встретила непривычной тишиной. Обычно жена с упреками поджидала Ивана Петровича в прихожей.

— Аида, Аида! Ты где? — Бесславный прошел в комнату и заглянул под кровать. — Куда же ты запропастилась? Привязывать надо, не дай бог в подъезд выбежит, что люди скажут?!

Он выпрямился и увидел жену. Свернувшись калачиком, Аида спала на его рабочем столе. Иван Петрович осторожно взял ее на руки и перенес на кровать.

На следующий день, перед уходом на работу, он решил посадить Аиду в пустой аквариум.

— Ты из меня игрушку сделал! Мало того, что лишил радости общения с людьми, терзаешь воздержанием, так еще и в тюрьму хочешь засадить! Я требую, чтобы ты незамедлительно сделал мне сожителя! Я молода и желаю любви во всех ее проявлениях! — Аида топнула босой ножкой, Иван Петрович промолчал.

Пока жена молодела и сдавала в размерах, профессор осунулся, стал рассеянным и задумчивым. Работы над новой вакциной противоположного действия зашли в тупик. Он уже помышлял о том, чтобы ввести себе инъекцию омоложения и скрасить тем самым существование Аиды. Останавливали бытовые вопросы: «Кто будет бегать в магазин, оплачивать коммунальные услуги? Никому доверять нельзя — объегорят в два счета! Не дай бог, упрячут обоих в какой-нибудь исследовательский институт, начнут опыты ставить!» — такие перспективы профессора не устраивали. Он все больше сутулился, превращаясь в сухарик.

Аида постоянно капризничала, изводя его откровенными желаниями, вызванными гормональным взрывом. Что мог предложить ей морально раздавленный своим изобретением ученный? Дошло до того, что он решил пригласить карлика из цирка. Но даже карлик бы выглядел рядом с Аидой гигантом!

Перед уходом на работу Иван Петрович замешкался в дверях и не заметил, как в квартиру прошмыгнула кошка. Она тенью прошмыгнула в комнату и спряталась под диваном. Бесславный читал лекцию, когда боль в сердце потревожила его. Профессор схватился за грудь и сжал побледневшие губы.

Очнулся Бесславный в больничной палате. Молоденькая медсестра улыбнулась и погладила его по плечу.

— Не волнуйтесь, все страшное осталось позади! — она не подозревала, о чем в тот момент подумал профессор.

— Милочка, у меня к вам будет одна просьба. Не могли бы вы посетить мою квартиру? Там осталась женщина. М-да, женщина не совсем обычная. В общем, она очень маленькая, меньше карлика. Я переживаю и прошу вас проведать ее. Вероятно, она голодна. Только умоляю, пусть это будет нашей тайной! — Иван Петрович сжал руку медсестры костлявыми пальцами.

Девушка повернула ключ и отворила дверь. Мимо нее, оседлав обезумевшую кошку, за порог выскочила миниатюрная амазонка и рванула вниз по лестнице. Вскрикнув, медсестра выронила сумку и отпрянула в сторону.

Следы Аиды затерялись. Иван Петрович подал заявление в милицию, но поиски пропавшей жены результатов не дали. Ходили слухи, будто бы какая-то необыкновенно маленькая женщина выступает в шапито, но это были лишь слухи. После нескольких бессонных ночей Бесславный потерял всякие надежды на возвращение Аиды, купил ящик водки и ушел в запой. Мысль о том, что супруга испытывает по его вине нечеловеческие страдании, заставляла профессора заниматься самоедством. Он шарахался по запущенной квартире, пинал пустые бутылки и проклинал себя и свои фантастические затеи.

При всем своем разгильдяйстве и любви к горячительным напиткам, русский человек являет собой яркий образец покаяния, самопожертвования и смышлености. Допустив непозволительную ошибку, он с расстройства погружается в беспробудное пьянство. Каясь в содеянном, бичует себя непотребными словами и проливает горькие слезы. Когда алкогольная пелена спадает по причине опустошения кармана и наступает осмысление содеянного, наш мужик напрягает мозги и находит такое оригинальное решение для устранения возникших проблем, что никакому чужестранцу и в дивных снах не виделось. Конечно, бывает и по-иному. Но в общей массе русский народ отличается смекалкой.

Алкоголь действует на многих одинаково, диктуя стандартную манеру поведения. Иван Петрович же был человеком необычным. К тому же, очень одаренным. Его промытые спиртом мозги рожали гениальные идеи.

В меру возможностей он тщательно фильтровал их, очищал от шелухи. И тогда они сверкали не хуже бриллианта! Как-то утром Бесславный не нашел рядом с кроватью поллитровку. Он присел и сдавил раскалывающийся череп ладонями. Безрадостные думы, овладевшие им, нагоняли тоску: «Всему свое время. Время любоваться цветами и время возлагать их на могилы. Бедная Аида, я даже не могу тебя похоронить!» — на его глазах навернулись слезы. Иван Петрович посмотрел на часы. Они стояли. Желая узнать, который час, профессор отправился на кухню послушать радио. Его внимание привлек шорох за дверью. Иван Петрович прильнул к глазку, но никого не увидел. Любопытство заставило его выглянуть на лестничную площадку. На пороге, в рванине, грязная и босая стояла оплаканная им Аида. Она с презрением посмотрела на опухшего супруга.

— Пьешь, скотина! Изуродовал меня и веселишься? — игнорируя неподдельную радость Ивана Петровича, женщина прошла в гостиную. — Набери ванну. Сто лет не мылась, чешусь вся!

Присев на пустую бутылку, она оглядела комнату.

— Как был засранцем, так им и остался!

Сказочное возвращение супруги оживило Бесславного. От похмелья не осталось и следа. Напевая под нос, профессор искупал Аиду в эмалированном тазу и закутал в махровое полотенце.

— Где ты пропадала? Я с ума чуть не сошел!

Аида приказала отнести ее на кровать и напоить чаем. Прихлебывая из игрушечной посуды, она поведала мужу, как всю зиму мучилась в подвале. Как грелась у труб отопления и спасалась от кошек и крыс.

— Одичала совсем. Питалась картошкой и луком, оброненными жильцами. Все украдкой… Боялась людям на глаза попасться. Да и бегать босиком по снегу — не для меня. Весны ждала!

Бесславного будто подменили. Приподнятое настроение не покидало профессора. Он делал расчеты, что-то чиркал в блокноте. Бесславный поселился в лаборатории, сутками смешивал ингредиенты и изучал их под микроскопом. «Сбрендил!» — шептались студенты, «Оклемался!» — радовались коллеги.

Ближе к осени новый препарат был изготовлен. Появилась уверенность, что теперь-то Аида обретет прежние размеры, станет обыкновенной женщиной! По дороге домой Бесславный умолял Бога: «Лишь бы Аида согласилась. Ошибки быть не должно! Все неоднократно проверено, учтены любые варианты». С порога, не успев войти в комнату, он сделал жене предложение:

— Аида, лапушка, я принес разработку нашего института, прошедшую многочисленные испытания. После ее воздействия на организм ты станешь прежней во всех отношениях женщиной!

Аида, взвесив все «за» и «против», решила, что терять нечего. Задрала халатик и наклонилась. Любуясь миниатюрной фигурой жены, Иван Петрович достал из портфеля футляр со шприцем.

— Ой! — вскрикнула Аида, приложив проспиртованную ватку к игрушечной попке. — А вдруг этого будет недостаточно?

— Не волнуйся, милая! — Бесславный опустил футляр на пол и показал запасной шприц с волшебной жидкостью.

Месяцы, проведенные в подвале, научили Аиду выживать в любых условиях. Она легко взбиралась на кухонный стол, диван и другие, с виду недоступные ей места. Ночью она думала о том, что на этот раз, если и случится конфуз, то он коснется обоих. Дождавшись, когда Иван Петрович уснул, Аида вскарабкалась на письменный стол. Привязала к спине шприц и подкралась к мужу. Бесславный спал, не подозревая о замыслах любимой.

Аида осторожно сняла шприц и воткнула его в плечо супруга. Иван Петрович схватился за место укола. Он чуть не прихлопнул жену, но не проснулся. Кратковременная боль лишь изменила ход сновидений.

Утром Иван Петрович обнаружил отсутствие вакцины.

— Аида, а где второй шприц?

— Выкинула! — соврала она. — Хватит экспериментов! Если не будет перемен, останусь коротышкой. Я уже смирилась.

Спустя неделю, на Аиде лопнул самодельный лифчик, а Иван Петрович почувствовал вялость и нежелание подниматься с постели. Организм профессора мутировал, превращая сравнительно крепкого мужчину в старика. Бесславный с непониманием глядел в зеркало и отмечал резкие перемены во внешности. Если Аида не успевала менять одежды по причине необузданного роста, то Иван Петрович хирел. Передвигаясь по квартире, он испытывал боль в суставах. Его кожа покрылась бурыми старческими пятнами, волосы выпадали и клочьями оставались на подушке. В институте Бесславный больше не появлялся.

Аида хорошела! Выходя во двор, она поражала соседей цветущим видом.

— Йоду надышалась! — шушукались старухи, с завистью поглядывая на жену профессора.

Высохший и пожелтевший Бесславный неподвижно лежал на кровати. Неожиданно он захрипел и вытянул костлявые ступни. Убедившись в смерти мужа, Аида вышла на балкон, жадно вдохнула утреннюю свежесть. Начиналась новая жизнь!

Предрассветная медь неторопливо растекалась вдоль горизонта. Заполнив собою широкие бульвары и дворы, она покрыла кромку облаков пунцом. Млечный Путь бледнел, превращаясь в прозрачную стеклянную пыль. Не в силах сопротивляться натиску солнца, он окончательно растворился в небесной бездне.

Вторая молодость убила в Аиде интерес к похотливым молодым голодранцам, кобелиной сворой увивающихся за ее точеной фигуркой, также пропала тяга к умудренным опытом мужчинам. Она сама не знала, чего хотела — раздражало излишнее внимание. Избегая отдыха в людных местах, Аида предпочитала уединение и нагишом загорала в стороне от городского пляжа. Сомлев на солнце, она побежала к реке. Вода остудила упругое, стройное тело. Аида взвизгнула, окунулась и поплыла, по-собачьи загребая руками. Внезапно кто-то обхватил ее за талию и, случилось то, о чем она тайно грезила и чего старательно избегала. Все произошло так молниеносно, что женщина некоторое время находилась в прострации. Она пыталась удержать похитителя чести, но тот легко выскользнул из объятий, подарил букет из пузырей и скрылся на глубине. Кто это был, так и осталось загадкой. Вдова профессора выбралась на берег. Отдыхать расхотелось. Набросив платье, она уехала в город. Вскоре появились первые признаки беременности. Чтобы рождение ребенка не вызывало кривотолков, молодая женщина закрутила интрижку с назойливым ухажером. Удовлетворив плотские желания, тот перестал с ней общаться. Собственно, ей этого и требовалось.

Аида поглаживала выпуклый живот и прислушивалась к зародившейся под сердцем новой жизни. В середине беременности она обратила внимание на то, как человечек, живущий в ней, обожает классическую музыку. Аида включала радиолу и удобно устраивалась в кресле. Дитя, завороженное вальсами Штрауса и фугами Баха, в такт барабанило ножками в материнской утробе.

Роды прошли благополучно, подарив Аиде розовощекого карапуза. Он очень быстро заявил о себе, как о личности одаренной, можно сказать — гениальной. В шесть месяцев Левушка, как нарекла его вдова, встал на ноги и пошел, в десять — сплясал лезгинку. Вместе с появлением зубов у него обнаружились задатки художника. Стоило недосмотреть, как, справив нужду, он тут же принимался расписывать обои дурно пахнущими арабесками.

Регулярно делать ремонты молодая мамаша не имела возможности. Предохраняя стену от очередной фрески, она повесила над горшком огромный кусок зеленовато-бурой клеенки.

Время капля за каплей стекало со стрелок массивных ходиков. Лева рос. Годам к шести у него проявились музыкальные способности. Тренькая на зубцах расчески, он подбирал полюбившуюся мелодию и вскоре мог наиграть «Времена года». Лева так и проводил дни за днями, то рисуя заточенной спичкой на закопченном стекле удивительные пейзажи, то музицируя на совершенно не приспособленных для этого вещах.

Аида показала его знакомому скрипачу. Тот по достоинству оценил природные данные ребенка. Дальнейшая судьба Левы Бесславного определилась сама собой. Чем старательнее он занимался музыкой, тем меньше уделял внимания остальным увлечениям. Скрипка приворожила его неповторимым звучанием. Ему нравилась ее грациозная форма, восхищала история рождения, уходящая корнями к арабскому ребабу, испанской фидели и британской кротте. Он с легкостью освоил все способы держания смычка и приемы извлечения звука. Одновременно окончив среднюю школу и музыкальную, Лева перебрался в Северную Пальмиру, где продолжил оттачивать грани таланта в консерватории. Оставшись в одиночестве, Аида быстро дряхлела, покрылась уродливыми бородавками и умерла. Патологоанатом сделал заключение, что при жизни покойная принимала неизвестный науке гормональный препарат, вызвавший необратимые процессы в организме.


VI


Дождь прекратился. Солнечный луч отрекошетил от позолоты церковных куполов, запрыгал по мокрой листве, по стеклам низкорослых построек ушедшей эпохи. Насладившись баловством, он схоронился в темных, сырых подворотнях. Радостно зачирикали воробьи. Улица ожила, наполнилась гамом и суматохой. Севастьян Аркадьевич Безруков, руководитель камерного оркестра, проживал в одном из домов — ровесников века. Стены его жилища настолько пропитались сонатами Бетховена, мессами Шуберта и серенадами Моцарта, что стоило приложить к ним кружку, и можно было услышать знакомую мелодию. Безруков приоткрыл окно. В прокуренную комнату ворвалась пьянящая свежесть. Севастьян Аркадьевич продолжил прерванный монолог. Его приятель, Карл Иванович Ляпунов, полный мужчина с залысинами на шароподобной голове, убаюканный мягким голосом, начинал дремать.

— Единственный язык, не требующий перевода, это язык музыки. Он способен выразить переживания и радость. — Безруков не смотрел на собеседника и не видел, что тот его не слушает. — Ни одно искусство не обладает такой силой воздействия на разум человека, как волшебство звука. Понимаете, Карл Иванович?

Услышав свое имя, Ляпунов вздрогнул, открыл глаза и без всякой прелюдии перешел в наступление.

— Сева, ты мне читаешь лекцию, будто я студент, а не работник Министерства культуры. Я не по этому поводу пришел к тебе. У моего хорошего знакомого сын консерваторию закончил. Ты бы взял его к себе. Парню необходимо поиграть с виртуозами.

Сухопарый, с ниспадающей на плечи пепельной шевелюрой Безруков задумчиво посмотрел на собеседника. Раздраженный тем, что его перебили на самом интересном месте, он спросил:

— И куда же я его пристрою, позвольте узнать?

— Неужели в оркестре не найдется место для скрипача? В конце концов, пора бы выгнать Бесславного. Сколько можно терпеть его выходки?! На репетиции опаздывает, выпивает. Он своим поведением деморализует созидательную обстановку в коллективе. Знаешь, он чем-то мне напоминает Гуляйдушу! Помнишь такого?

Выражение лица у Безрукова изменилось. Из возбужденного, покрытого красными пятнами, оно стало растерянным и бледным.

— Помню, как же! Но Бесславный… Такого, как Бесславный, днем с огнем не найдешь. Да, опаздывает! Да, позволяет себе лишнего! Но я не представляю, как коллектив обойдется без него. Не представляю! Лева не просто играет, он предается вдохновению. В его мелодии есть пульс, она тревожит душу. — Севастьян Аркадьевич присел на диван. — В нашем ансамбле создана атмосфера творческой свободы, в нем собраны исполнители, каждый из которых может быть оркестрантом и солистом. Предлагаешь удалить частицу души, заменив ее непонятной субстанцией?

Ляпунов резко оборвал речь вспылившего маэстро.

— Ничего страшного! Натаскаешь парня, подскажешь, что и как. У нас незаменимых людей нет. Не сегодня-завтра твой Бесславный или окончательно сопьется, или выкинет какой-нибудь фортель во время выступления. Что тогда? Подумай. Я обещаю тебе организовать хороший график гастролей и похлопочу о приобретении новых инструментов. Ты тоже не будешь обижен, поверь. И давай не будем ссориться, это только осложнит наши взаимоотношения. Тем более не забывай, кому ты всем обязан!

Севастьян Аркадьевич осунулся, словно после болезни. Окинув взглядом музыкантов, он обратился к новичку:

— Дмитрий, кажется, так вас зовут. Если ошибаюсь, поправьте. Мы вносим некоторые коррективы при исполнении классических произведений, в этом наша изюминка. Я попрошу вас начать свою партию с пиццикато. — Безруков взмахнул палочкой. Небольшой зал вздрогнул и задышал бессмертной музыкой.

Сырое душное лето уступило власть пропахшей дымом костров озябшей осени. Поддерживая под руку Ляпунова, Безруков не обращал внимания на природные метаморфозы.

— Понимаешь, Карл Иванович, Митя неплохой мальчик, но это не то! Совершенно не то, что мне нужно. Да, он играет, старается, но в его музыке нет надрыва, нет души. Она мертва… — Безруков смахнул со скамейки облетевшую листву. — Надо вернуть Бесславного. Вернуть, во что бы то ни стало!

— Странный ты человек! А куда же мы денем Митю? Что я скажу его отцу? — Ляпунов сунул руки в карманы пальто и присел на край лавки. — Ты подумал об этом?

— Не переживай так, я уже договорился. Его возьмут в симфонический оркестр Петербургской филармонии. Во всяком случае, он ничего не потеряет — та же работа, те же гастроли. Да и опыта наберется быстрее. Там замечательные ребята — помогут, подскажут. Меня беспокоит другое: что с Бесславным, в каком он состоянии? Я слышал, будто он плюнул на свой авторитет и играет в ресторане. Прискорбно, конечно… Давай зайдем к нему. Посмотрим, что и как, а там уже примем окончательное решение!

Запущенный двор с промокшими под дождем зданиями встретил неприветливо. Разбитые окна в подъезде свидетельствовали, что здесь живут неудачники. Ляпунов с Безруковым поднялись по лестнице и остановились у двери с позеленевшим от времени медным номером.

— Даже звонка нет! Стучи! — Ляпунов сделал шаг назад, пропуская Безрукова. — Его, скорее всего, и дома-то нет!

За дверью послышались движение и глухой кашель. Сувальдами лязгнул замок и дверь приоткрылась. Тощий, с ввалившимися глазами Бесславный, не говоря ни слова, жестом пригласил пройти в квартиру. Взгляду гостей предстала комната с разбросанными нотными листами. На журнальном столике громоздились стаканы. Среди них — початая бутылка вина. Трофейное пианино забилось в угол. Лакированной рамой филенки оно отражало свет, падающий сквозь шторы. Открытая крышка напоминала оттопыренную лошадиную губу, из-под которой выглядывали щербатые зубы.

— Присаживайтесь! Извините за бардак, вчера засиделись допоздна. — Бесславный стряхнул с дивана крошки, будто опасался, что задницы гостей подавятся ими. — Какие проблемы вынудили вас навестить ресторанного лабуха? Вы не будете возражать, если я немного выпью — трубы горят!

Не дожидаясь ответа, скрипач наполнил стакан вином и залпом выпил. Лицо его ожило и покраснело. Бесславный повторил, потом повернулся к гостям и окинул их равнодушным взглядом.

— Мы напрасно тратим время. — Ляпунов поднялся с дивана.

— Подождите, Карл Иванович, не стоит спешить. — Безруков обратился к Бесславному: — Лева, ты сейчас в каком состоянии? Сыграть что-нибудь можешь?

Бесславный неопределенно пожал плечами и дрожащими пальцами открыл футляр.

— Что господа желают послушать? — спросил он, не скрывая сарказма.

Безруков пропустил иронию мимо ушей.

— Лева, что-нибудь из репертуара Тартини.

— Как скажете, Севастьян Аркадьевич! — поклонившись, Бесславный объявил: — «Trille du diable»!

Смычок коснулся струн, вызвав у Ляпунова мандраж. Завороженный необычайно насыщенным звуком, он закрыл глаза. Что-то колдовское, необъяснимо-загадочное присутствовало в мелодии. Многочисленные демоны, притаившиеся в щелях, за мебелью и в углах запущенной квартиры, подыгрывали, подвывали скрипачу в унисон высокими стройными голосами, околдовывая сознание и завораживая слух. Чиновник из министерства так бы и слушал, если бы не едкий запах паленой шерсти, ударивший в нос. Разомкнув отяжелевшие веки, Ляпунов увидел, как обезумевший скрипач терзает струны. Из-под смычка, скользящего по ним, вырывались струйки дыма. Взгляд Бесславного горел одержимостью. Рядом с Ляпуновым без чувств полулежал Безруков.

Ляпунов хотел подняться и остановить музыканта, но не успел. Стремительным коль леньо (удар древком смычка по струнам) тот высек искру и, не прекращая играть, вспыхнул. Огненный смерч, подбадриваемый коктейлем из мелодии и дикого смеха, закружился по квартире. Он куражился, испепеляя все, что попадалось на пути. Сталкиваясь, покатились пустые бутылки. Тусклые обои отваливались от стен и вспыхивали ярким пламенем. Клубы дыма разукрасили потолок черным орнаментом. Бестелесный танцор, гуттаперчевый и неуловимый, пере-прыгивал с дивана на кресло. Пожирая мебель, он демонстрировал дьявольскую силу огня. Удушье и жар довершали безумство, рожденное скрипачом. Треснули и с грохотом выпали оконные стекла. Зарево пожара осветило двор.

— Сколько раз говорила Левке: завязывай с пьянками! Никакого покоя от него не было. Доигрался, стервец! — ворчала похожая на воблу старуха. — Куда там! Опять дружков приволок. Нажрались, поди, как сволочи, чайник поставили на плиту да и заснули! А может, папироски не затушили!

Она дождалась, когда санитары вытащили на носилках два обгоревших трупа и поочередно запихали их в машину. Проводив их взглядом, старуха вошла в закопченную пасть подъезда.

Что это было: проявление высших сил, устранившее все коллизии или несчастный случай — осталось загадкой. Да и куда делся труп Бесславного, никто не знал. Работники морга осмотрели тела и пришли к выводу, что среди погибших его нет. Жильцы дома уверяли, что на протяжении сорока дней из выгоревшей квартиры доносились шум, хохот и скрипичная музыка. Некоторые из соседей клялись, что отчетливо слышали голос Бесславного, требовали от жилищной конторы вскрыть опечатанную квартиру и выяснить, что там происходит.


Свидетельница пожара, мосластая бабка, возвращалась вечером от подруги. Фонари не горели, и сумрак разбавлял жидкий свет из окон, да огромная луна светила ярче обычного. Внезапно над припозднившейся женщиной захлопала крыльями птица размерами с бройлерную курицу, сорвала с ее головы беретку и картаво, с насмешкой закричала:

— Отдайся мне! Отдайся! Я тебе ребеночка подарю!

Волосы старухи встали дыбом, но бабка оказалась не из робкого десятка — схватила подвернувшуюся палку и стала отбиваться.

— А ну, пошла вон! — шипела она. — Разведут дома зверинец, наиграются и — на улицу! Сволочи! — кому адресовала свои проклятья старуха, неизвестно.

— Дура! — выругалась матом птица. — От счастья своего отказываешься! На прощанье она хрипло засмеялась. Хохот птицы преследовал старуху почти до самого дома, но запутался в ветках деревьев и постепенно сошел на нет.


Помешательство


I. ИРОНИЯ СУДЬБЫ


Низко, почти касаясь крыш, в томительном угаре клубились тучи. Они щупали друг друга и расползались на клочья. В какой-то момент чувства затмили разум: тучи слились в единое целое. Возмущенное таким безрассудством небо раззявило пасть и показало кривое искрящееся жало. Шарахнуло так, что содрогнулся мир. Горохом посыпались тяжелые капли. Они отбивали правильный ритм, колошматя по ржавым листам жести у помойки. Шумели оживленные музыкой дождя деревья. Косматые великаны качали головами и громко шушукались. Выскочивший из водосточной трубы ветер сбил очумевшего барабанщика с темпа, взъерошил болтунов и стал тягаться с ними силой. Деревья скрипели от натуги, хватались ветками за воздух, но всё напрасно. Первой сдалась красавица липа. Она накренилась, застонала и сломалась в пояснице. Не в силах пережить гибель подруги, рухнул высоченный ясень. Здоровяк оборвал провода и подмял куст сирени. Та крякнула и беспомощно распласталась на траве. Из поврежденной линии электропередачи вырвались и разбежались по сырому асфальту искры. Лампочки в окнах погасли.

Шустрая, как бес, собака юркнула в каморку. Она забилась под лавку, высунула язык и уставилась на дворника испуганными, чуть выпученными глазами.

— Сдрейфила, Бася? — Мужчина потрепал таксу по голове и зажег свечу. — Айда, я тебе кое-что дам.

Уверенный голос человека придал смелости. Мотая хвостом, псина засеменила за хозяином. Тот бросил ей мотолыгу, исходившую аппетитным душком, и взял бензопилу.

— Подвалило на ночь работенки, черт бы ее побрал! Ты тут хозяйничай, а я пойду. Аварийная служба вот-вот подъедет, надо бы валежник распилить, убрать все с дороги.

Такса проводила мужчину понимающим взглядом и вцепилась в свиную голяшку. Через минуту послышался рев пилы, затем — фырканье подъехавшего автомобиля, споры и мат. Возня на улице продолжалась долго.

Собака, утолив голод, прикорнула. Снились жирные куски мяса на зеленой траве, огромная лужа и еще что-то приятное, не поддающееся описанию. Скрип половиц разогнал видения. Собака открыла глаза и разглядела в темноте знакомый силуэт. Хозяин спрятал пилу в шкаф, зевнул и стал неторопливо раздеваться.

Солнце едва озарило горизонт, а дворник был на ногах. Наскоро перекусив, он выкурил папиросу и поднялся с табуретки.

— Пойдем, Бася, порядок наводить!

Мужчина скрылся в прихожей, загремел инструментом.

Утро выдалось сырое и прохладное. Псина внимательно наблюдала, как хозяин сгребает оборванную ураганом листву, как складывает спиленные ветви и то, что до урагана называлось деревьями. Между делом дворник здоровался с ранними прохожими. Вскоре окончательно рассвело и потеплело. Такса путалась под ногами, обнюхивала бордюр и всячески демонстрировала активность. Время от времени она замирала, прислушивалась к шорохам и скрывалась в кустах.

Из подъезда светлым пятном выплыло «облако» и проскользнуло мимо дворника, цокая каблучками. Высокомерное «Здрасте!» повисло в воздухе. За «облаком» шлейфом тянулся ядовитый запах духов. Да, это совсем не тот запах, от которого приятно кружилась голова и сосало под ложечкой. От этого — свербило в носу, и выступали слезы. Настроение собаки испортилось.

— День добрый, Валентина! — ответил на заносчивое приветствие дворник. — Не мое дело, но хочу заметить, что белый цвет вас слегка полнит. Надо траурное носить, тогда и выглядеть будете стройнее, и все захотят чем-нибудь помочь.

Гражданка остановилась, окинула советчика взглядом.

— Я с людьми работаю! Какое траурное? Вы в своем уме?

Дворник облокотился на грабли и решил сгладить неудачную шутку, но по инерции продолжил нести ерунду:

— С людьми работать — одно удовольствие! Внушайте им, что есть в мире счастье, оранжевое солнце, оранжевое небо, пиво, раки… Скоро выходные, многие поедут на речку. Да… — вытянул он и почесал переносицу бурым от никотина ногтем. — Многие поедут, но не все вернутся: рыбам тоже жрать надо. В общем, настраивайте народ на оптимистичный лад.

Квашина скривила физиономию, выразив презрение к собеседнику. Дворник! Что с него взять?!

— Вы лучше своими делами занимайтесь. Убирайте мусор, следите за чистотой во дворе, а с народом я сама разберусь.

Псина не разумела человечьего языка, но уловила недоброжелательное отношение дамы к хозяину. Она оскалилась и, клацая по асфальту когтями, бросилась к гражданке в молочном платье. Та с визгом шарахнулась и отмахнулась сумочкой.

— Бася, а ну иди сюда, паршивка!

Приказ хозяина остудил проснувшуюся в собаке агрессию, но зерно вражды успело лечь в благодатную почву. Такса отбежала от перепуганной Квашиной, показала клыки и зарычала. Отныне Бася подкарауливала Валентину, с лаем выскакивала из кустов и доводила до истерики. Ей нравилось смотреть, как обидчица хозяина бледнела, приседала от ужаса и звала на помощь. Нравилось, что самоуверенная, заносчивая дамочка боится ее. Прохожие отгоняли Басю, и она убегала на своих коротких лапах, грозно сверкая выпуклыми как у рака глазами. Сколько бы продолжалась холодная война — неизвестно, но однажды утомленная ежедневными стрессами Квашина, озираясь, будто опасаясь свидетелей, протянула дворнику сверток. Бася насторожилась и пыталась ухватить смысл сказанного.

— Угостите собачку, может, она станет ко мне благосклоннее, а то совсем прохода нет. Хоть на работе ночуй! — женщина улыбнулась, но как-то натянуто, одними губами; подведенные глаза оставались холодными и злыми.

— Да вы Басю зря боитесь, она не укусит. Озорует от скуки! — добродушно сказал дворник, погрозив собаке пальцем.

Словно понимая о чем речь, такса поджала хвост и заскулила.

Июльский день угасал, редели отряды доминошников, ветерком сдувало с лавок болтливых старух. Вдоль небесной кромки протянулась темно-фиолетовая линия с бордовой каймой, над крышами замерцала одинокая звезда. Поставив перед Басей миску с кашей, дворник достал сверток, переданный Квашиной. Зачем-то понюхал его и зашуршал бумагой. Собака на секунду оторвалась от еды, но голод поборол любопытство.

— Ого! Вот это подарочки! — восхитился дворник, и его глаза заблестели.

Скрученная баранкой копченая колбаса толкала к мысли, что неплохо бы махнуть с устатку. Немножко, граммов сто пятьдесят-двести. Тут же на столе появились початая бутылка «Столичной» и граненый стакан. Мужчина кружочками нарезал подарок, плеснул в стакан водки. От ожидаемого удовольствия облизнул губы, зажмурился и выпил.

Утром, по привычке опасаясь четвероногого агрессора, Валентина осторожно вышла из подъезда. Во дворе было непривычно тихо. Не было слышно ни говорливого дворника, ни его обалдевшей от вседозволенности собаки. Внимание женщины привлекла горстка соседей, столпившаяся у подвала, где находилась биндюга жилконторы. Чуть дальше, распахнув дверцы, стояла карета скорой помощи. Валентина сбавила шаг и, напрягая слух, медленно двинулась мимо шушукающихся баб.

— Захожу, значит, я к Вене, хотела попросить, чтоб кран починил на кухне, а он на полу скрючился, — делилась подробностями похожая на кочерыжку старуха Губина. — Дай, думаю, пульс проверю! Куда там! Возле него эта шавка вертится, рычит, того и гляди — цапнет. Вызвала скорую, — бабка замолчала, что-то припоминая, закусила губу. — Водкой он отравился! Точно говорю! На столе бутылка недопитая, закусь. Купил, поди, паленую по дешевке. Вот тебе и результат!

Квашина прикрыла рот ладошкой, ускорила шаг и скрылась за кустами.

На этом история не закончилась, а только началась! Осиротевшую псину приютила у себя сердобольная Губина. Неизвестно каким путем, но она добилась Басиной любви, и та вскоре забыла прежнего хозяина.



II. ТРАВЕСТИ ИЛИ ДРАМА С СОБАЧКОЙ



Профессор истории Пискарев Василий Илларионович на распродаже в далекой жаркой стране приобрел штиблеты. С первого взгляда — обыкновенные, не особо привлекательные. Но если знать, что пошиты они из кожи питона, то статус их обладателя становился на две, а то и на три головы выше. Иначе и быть не могло! Подобная роскошь в наших краях — большая редкость, и обладатель ее считается везунчиком. Кто бы мог предположить, какой виток происшествий раскрутится и обрастет жуткими деталями, благодаря этому малозначительному событию.

Пискарев обожал свои туфли, протирал бархоткой, а иногда разговаривал с ними. Его любимым занятием стало наблюдать, кто во что обут. По башмакам он определял социальное положение человека. Народ фланировал в стоптанных «Скороходах» да в китайском ширпотребе, не понимая того, что уважающий себя гражданин должен иметь приличную обувку. Профессор гоголем ходил по городу, посматривал на всех свысока и ухмылялся. К его глубокому сожалению, никому не было дела до роскошных штиблет. Никто не обращал на их владельца должного внимания. Это обстоятельство удручало. Пискареву хотелось, чтобы на него глядели с завистью и восторгом. Как-то утром он совершал променад, читал афиши и не смотрел под ноги. Он чуть не упал, наступив на что-то омерзительно-скользкое. Ругнувшись, Пискарев обомлел.

Кровь ударила в виски, лицо пошло пятнами. От негодования он затрясся и стал шаркать туфлей об асфальт. «Вот сука! Нашла место, где нужду справить!» — возмущался Василий Илларионович. Обида за дохлого удава, вляпавшегося в дерьмо, плетью стеганула по самолюбию. Кулаки профессора сжались, во взгляде появилось что-то дикое, звериное. В утонченном интеллигенте проснулся варвар.

— Бася, Бася, гулять пора! — Лукерья Ниловна обулась и открыла дверь.

Вытянутое тело таксы змеей сползло по ступенькам. Дождавшись на крыльце хозяйку, псина вьюном завертелась у ее ног.

— Ну, беги в песочек! — Губина потрепала таксу по голове.

Получив благословение, та устремилась к детской площадке. Вокруг не было ни души — обошлось без криков и скандала.

Кипящим янтарем из-за крыш плеснуло солнце, заискрилось в сонных окнах, бритвой резануло по глазам старухи. Козырьком прилепив к морщинистому лбу ладошку, она наблюдала, как ее лопоухая радость нюхает травку, пробует на зуб оставленный кем-то мячик. Тем временем двор просыпался, широко зевал створками подъездных дверей и пускал с балконов струйки табачного дыма.

— Бася, давай до парка прогуляемся, пока народу мало.

Старуха с собакой неспешно тащились по тротуару вдоль высоких каменных стен, за которыми неторопливо пробуждалась жизнь. Внимание таксы привлек мужчина, ковыряющий башмаком асфальт. Помахивая хвостом, Бася подбежала ближе.

Пискарев уже собрался вернуться домой, смыть водой остатки испорченного настроения, как перед ним появилась шавка. Она показывала Пискареву язык и нагло буравила глазами. Казалось, будто собака насмехается над ним. Профессора обуяла ярость. Что есть силы он пнул не ожидавшую расправы Басю. Та обиженно взвизгнула, сложилась пополам и взмыла в воздух. На свою беду такса залетела под колесо поливальной машины. Губина потеряла дар речи. Испугавшись собственной выходки, Пискарев трусливо убежал с места происшествия.

Лукерья Ниловна схоронила свое счастье на пустыре и потеряла интерес к жизни. Целыми днями она сидела на лавке, скупо здороваясь с соседями. Пискарев старательно избегал с ней встреч и, кажется, слегка тронулся умом. Что сильнее подействовало на его психику: непреднамеренное убийство таксы или испорченные туфли — неизвестно. Пискареву мерещилось, что от штиблет исходит неприятный запах, вызывающий аллергию. Чем он только их не мыл — стойкое амбре не исчезало. В конце концов, туфли оказались заброшенными на антресоли.

Пискарев прижался лбом к стеклу и следил за происходящим на улице. С некоторых пор ему нравилось смотреть на скользящие по дороге машины, на прохожих, на плывущие черт знает куда облака. Особый интерес у него вызывали женщины. При их появлении глаза профессора вспыхивали нездоровым огоньком. Левое веко начинало дергаться, движения становились беспорядочными. Он хлопал себя по бедрам, чесал похожий на глобус живот или удивленно качал головой. Постепенно возбуждение спадало. Пискарев становился квелым и безразличным. Завалившись на диван, он быстро погружался в дрему. Во сне Пискарев причмокивал губами, постанывал и чему-то улыбался. Проснувшись, подолгу крутился у зеркала и приходил к выводу, что внешний вид оставляет желать лучшего. «Зарядкой, что ли, заняться?» — подумывал профессор и тут же забывал об этом.

Однажды в универмаге его внимание привлекло женское белье. Пискарев рассматривал бюстгальтеры, прикидывал что-то в уме и вытягивал трубочкой губы.

— Девушка! — подозвал он продавщицу. — Покажите мне это!

Женщина с удивлением наблюдала, как мужчина прикладывает его к своей груди.

— Застегните, если не трудно. У моей жены такой же размер, как у меня. Хочу подарок сделать, — не краснея, соврал Пискарев.

Расплатившись, он покинул отдел. Снисходительным, насмешливым взглядом продавщица проводила странного покупателя.

Дома Пискарев примерил обновку и битый час вертелся перед зеркалом, принимая соблазнительные позы. Вдоволь налюбовавшись собой, он снял бюстгальтер. Ночью профессор вертелся в кровати, курил одну за другой папиросы и что-то обмозговывал.

— Добрый вечер, Лукерья Ниловна! — вульгарно накрашенная, рыжеволосая незнакомка приветливо улыбнулась.

Старуха посмотрела на нее из-под очков.

— Здравствуй, милая! Что-то никак не признаю тебя. Совсем память отшибло.

Женщина игриво отмахнулась и пошла, виляя квадратным задом. Движения ее были неестественны, походка — тяжеловесна.

— Проститутка, прости господи! — прошипела Губина.

Дамочка строила глазки встречным мужчинам, жеманничала и упивалась собственной красотой. Неугомонные стрижи штопали вечернее небо неровными стежками. Смеркалось, парковые аллеи пустели. На скамейке, окруженной кустами жимолости, сидели два подвыпивших мужика. Они собирались разбежаться по домам, как к ним подсела женщина с безобразной фигурой.

— Скучаете, мальчики? — прокуренным голосом поинтересовалась она и вытащила из ридикюля бутылку водки. — Выпить не желаете? У меня сегодня день рождения!

Мужики с радостью приняли подарок судьбы, отыскали в траве брошенные за ненадобностью пластмассовые стаканчики. Очень скоро условные границы в отношениях стерлись. Кавалеры обнимали плотно сбитую незнакомку и делали непристойные намеки. Женщина позволяла себя целовать, гладить по бритым ногам, но попытки ухватиться за грудь пресекала на корню. Пьяные ухажеры требовали большего и теряли над собой контроль.

Пискарев, давно бредивший повышенным вниманием к своей персоне, добился, чего хотел. Но ему требовалось только внимание и ничего больше. Объяснять нетрезвым кобелям, что он не женщина, Василий Илларионович считал излишним.

— До свидания, ребята! Засиделась я с вами!

Ребята сочли себя обманутыми. Тлеющими угольками мерцали светлячки, непринужденно перешептывались липы, а за скамейкой слышались возня и проклятья.

Лукерья Ниловна глянула на часы, нехотя встала с кровати и баранкой уложила на макушке полинявшие за долгие годы волосы. Помня народную мудрость: «Хочешь жить, умей вертеться!» — она вертелась, собирая стеклотару. Промысел был небезопасен: между охотниками за «пушниной» частенько возникали стычки. Дабы избежать конфликтов, Губина жертвовала сном и выходила из дома спозаранку. Основной охотничьей территорией являлся парк: после ночных вакханалий молодежи оставались горы бутылок и мусора. Старуха быстро наполнила «авоську». На выходе из парка ее внимание привлекло рыжее пятно между кустов. Губина подошла ближе и увидела растрепанный парик. Чуть дальше лежала женщина в разодранном платье. Переборов страх, старуха наклонилась и признала в ней убийцу Баси. «Доигрался, гаденыш!» — Губина пнула Пискарева. Тот застонал. Прихватив в качестве трофея ридикюль, она поспешила уйти.

Старуха оставила сетку с бутылками в прихожей, прошла в зал и высыпала на стол содержимое сумки. Первым выпало зеленое яблоко. Оно шмякнулось и откатилось в сторону. Следом посыпались косметика, мелочь. Губина прекратила досмотр и хмыкнула. Надкусив яблоко, она скривилась и позвонила в милицию.

Василий Илларионович полмесяца провалялся на больничной койке. Стараясь забыть об инциденте, он выбросил женские наряды и уехал в экспедицию.



III. ДОМОФОН



Интерес может вызывать самая банальная вещь, если на нее посмотреть с другого ракурса. Проявив смекалку, обыватели находят ей совершенно иное применение. Мужики в деревнях и селах испокон веков музицируют на ложках и пилах, бреются топором, а если верить сказкам, — варят из него кашу. Более цивилизованные городские жители втыкают в радиосеть электробритву и слушают новости, белят пылесосом потолки. Любители выпить заливают в стиральные машинки брагу, существенно ускоряя процесс брожения, а уж сколько кастрюль-скороварок алкаши приспособили для самогоноварения! Стоило в подъездах многоэтажных домов появиться домофонам, и смышленые старушки стали использовать их как телефон. Надоест им коротать на лавочке время, наберут номер квартиры и болтают с подружками, пока языки не опухнут.

Желание удивить собеседниц оказалось настолько сильным, что Губина защелкала по кнопкам домофона с прытью секретаря-машинистки, прислушалась к сигналам из переговорной панели.

— Вечно гулены дома нет! Мать звонит, волнуется, а ей хоть бы хны! — Недовольно покачала она головой.

— Кому звонишь-то?

— Дочке в Москву! — с гордостью ответила Лукерья Ниловна.

Облепившие скамейку бабки переглянулись. Так уж повелось, что добрые соседи всегда сочувствуют чужим неприятностям, а если их нет, то с удовольствием исправляют эту оказию. Валентина Квашина — буфетчица на железнодорожном вокзале — ехидно усмехнулась. Она предвзято относилась к окружающим, видя в них потенциальных покупателей, которых необходимо обсчитать и обвесить. Конфликтовать с ней во дворе не решались. Зычный голос Валентины заглушал пожарную сирену и моментально гасил пыл собеседника. Буфетчица косо глянула на старуху и повертела у виска пальцем.

— Ты бы, Ниловна, еще на тот свет позвонила! По этой штуке с соседним подъездом-то не свяжешься.

— Много ты знаешь! Я вчера час с дочерью разговаривала!

Никакой дочери у Губиной отродясь не было, но ее ложь прозвучала настолько убедительно, что кандидатам в депутаты стоило бы взять у нее уроки. Настырная старуха снова набрала номер.

— Алло, алло! Здравствуй, милая! Наконец-то тебя застала! — Губина свысока посмотрела на посрамленную Валентину, отчего та смутилась. — Алло, алло!.. Надо же, опять связь прервалась. Видать, на линии ремонтные работы ведутся.

Считая себя полностью реабилитированной в глазах соседок, Губина поправила косынку, франтовато повязанную на дряблой шее. Присела на скамейку и заелозила по ней, будто выбирала место помягче. В ее душе проснулись бесы. Окаянные духи лишали покоя, толкали к активным действиям.

— Что ты, Валя, про тот свет говорила? — Уязвленное эго старухи требовало возмездия. — А если дозвонюсь, что тогда?

От нее исходила такая агрессия, что продолжать спор самоуверенной буфетчице расхотелось.

— Ох, бабоньки, у меня же молоко на плите! — нашлась она.

После ухода Валентины Губина не знала, куда выплеснуть остатки желчи. Ей не сиделось на месте, отомщенное самолюбие подмывало выкинуть какую-нибудь экстравагантную штуку. Не в силах справиться с накатившей дурью, она засеменила к крыльцу и наугад ткнула в облупленные кнопки.

— Скажите, как попасть на тот свет? — громко, чтобы слышали все, спросила Лукерья Ниловна.

Динамик захрипел и язвительно произнес:

— Очень просто. Считай, ты уже там!

— Что за глупые шутки? Вы кто? — голос старухи дрогнул.

В ответ домофон злорадно рассмеялся.

— Твоя доченька, мама!

Потрясенная старуха медленно повернулась к замершим соседкам. Вокруг нее все замелькало, завертелось; уши заложило так, что уличный гул стал удаляться и вскоре исчез совсем. Закручиваясь по спирали, Губина рухнула на асфальт. Остекленевшие глаза ее остались открытыми, будто высматривали кого-то. По щеке скатилась одинокая слезинка.

Валентина долго ковырялась с замком. До сих пор никто и никогда в жизни не унижал ее достоинство, тем более при ком-то, ну если не считать убитой профессором собачки. Вызывающее поведение старухи негативно отразилось на душевном состоянии. Чтобы побороть волнение, Квашина приняла валокордин. Она собиралась прилечь отдохнуть. Сигнал домофона нарушил ее планы. Валентина сняла трубку. Из нее самодовольно зажурчал голос Лукерьи Ниловны. «Издевается, змея подколодная. Никак посильнее ужалить решила!» — Квашина выдавила из себя сгусток грубости и сарказма. Она и предположить не могла, что начнется во дворе после ее ответа.

Валентина прошла в комнату и легла на диван, собираясь вздремнуть, но не тут-то было. Суматоха в подъезде привлекла ее внимание. Валентина подошла к двери и прислушалась. О чем судачили бабы, понять было сложно. Она выглянула на лестницу.

— Надо же, дошутилась Лукерья! — донеслось снизу.

Другой голос плаксиво добавил:

— Пойду, в агентство ритуальных услуг позвоню.

Страшные слова эхом скакали по подъезду, отражались от стен и умирали на холодных ступенях. Валентина осторожно прикрыла дверь. На цыпочках, словно боясь разоблачения, прошмыгнула на кухню и достала из холодильника бутылку водки.

Прощались с Губиной тихо, без напускной показухи. Старухи сидели у гроба, перекидываясь короткими фразами. В тишине осиротевшей квартиры было хорошо слышно, как трещат восковые свечи. Лукерья Ниловна с венчиком на лбу являла собой образец кротости. Сложив на груди костлявые руки, она терпеливо ждала, когда собравшиеся начнут хвалить ее, вспоминать достоинства и добрые дела. Память у соседок оказалась никудышная, и ожидания были напрасны.

Похороны близких людей приносят печаль и финансовые издержки, свои собственные — освобождают от этих неприятностей. В этом отношении Губиной жутко повезло.

Валентина долго решала: идти или нет к покойной. «Надо бы проститься. С дворником пронесло, так не может же везти постоянно — заподозрят чего доброго!» Старухи в первый раз увидели Квашину без макияжа — бледную и невзрачную. Стоило ей приблизиться к гробу, пламя свечей дрогнуло, боязливо заметалось и погасло.

— Сквозняк гуляет, — пояснила горбатая бабка, заново поджигая согнувшиеся фитильки.

Те занялись, но стали жутко чадить и снова погасли. Перекрестившись, старуха сняла пальцами нагар и повторила попытку.

Присутствовать на похоронах Валентина не решилась: сослалась на ревизию. Сама же уединилась дома, цедила «горькую» да ворошила в памяти трагические события, виновницей которых она являлась. «Не я же все затеяла! Вот и вышло то, что вышло!» — оправдывала она себя. Когда мысли стали путаться, Квашина прилегла. Проснулась она от гудков домофона. Вставать не хотелось. Валентина надеялась, что сигнал прекратится, но адская штуковина продолжала действовать на нервы. Проклиная в душе всех и вся, Квашина вышла в прихожую.

— Кого там черти несут? — через край плескало раздражение.

— Одиноко мне, Валюша. Тоскливо здесь и сыро. Поговори со мной! — умоляла покойница, махом сбив с буфетчицы спесь.

Квашина надеялась, что это глупый розыгрыш, пыталась взять себя в руки, но бесполезно: сердце рвалось из груди, а спина предательски взмокла.

— Перестаньте безобразничать, я милицию вызову!

— Терпи, коль дочерью назвалась, — голос старухи звенел так же как тогда на скамейке. — Загнала в могилу и успокоилась?

Валентина хотела бросить трубку, однако пальцы свело судорогой. Перепуганная до смерти, она слушала капризы почившей соседки. Наконец, динамик щелкнул и замолчал. Валентина опустилась на корточки, да так и просидела до утра.

Едва солнечные лучи разогнали сумрак, осунувшаяся, с мутными глазами буфетчица позвонила на работу:

— Дайте мне неделю отпуска за свой счет: заболела!

На девятый день после кончины Губиной соседи устроили поминки. Пришла и Валентина. Обладательница некогда крупных пропорций напоминала тень от телеграфного столба. Поздоровавшись, она села за стол и рассеянно слушала причитания набожных старух. Между тем разговоры свелись к дворовым сплетням и обсуждению насущных проблем.

— Никак захворала, Валь? — поинтересовалась сидящая рядом бабка. — Совсем лица на тебе нет.

— Губина покоя не дает. Каждую ночь душу треплет.

Старухи притихли.

— Привередничает. Просит, чтобы я с ней по домофону разговаривала. Дескать, скучно ей в могиле одной…

Слова Квашиной произвели сильное впечатление. Больше по домофону соседки не трепались.

Валентина зачастила в церковь. Стоя у икон, она вымаливала прощение и отпущение грехов. Лики святых выслушивали просьбы измотанной женщины, но помогать не торопились. Покойная Губина продолжала наносить визиты вежливости. Знакомые советовали Валентине обратиться к психиатру, а не доводить дело до сумасшедшего дома, но она лишь опускала голову и уходила.

На сороковую ночь в квартире буфетчицы зазвучало осточертевшее пиликание.

— Здравствуй, Валя! — поздоровалась покойница. — Знаю, утомила тебя. Выполни мою просьбу, я и отстану.

К вечеру ветер стих. Зарывшись в темные облака, угасло солнце. Дым от сожженных венков стелился над травой. Пошурудив тлеющие угли, кладбищенский сторож сел на крыльцо вагончика и закурил. Надвигалась гроза. Глухие раскаты грома подсказывали, что вот-вот хлынет дождь. Не зная, чем себя занять, мужик зашел в хибару и стал заполнять вахтовый журнал, титульный лист которого украшала оригинальная по смыслу надпись: «Наш дом — земля». Закончив, он устало потянулся и глянул в окно. В секторе свежих захоронений мерцал огонек. «Что за дьявол!» — сторож вооружился лопатой.

В последнее время кладбище облюбовали придурки всех мастей, коих развелось, как бешеных собак. Сатанисты устраивали здесь театрализованные вечера, некрофилы искали большой и чистой любви, а вандалы изображали из себя бабуинов в период гона. Сторож подкрался и увидел согнутую над разрытой могилой женскую фигуру. Рядом с ней горела керосиновая лампа. В ее зыбком свете было сложно разобрать, что у женщины в руках.

— Вот, Лукерья Ниловна, как ты и просила, принесла тебе домофон. Надеюсь, сдержишь обещание и оставишь меня в покое.

Боясь спугнуть сумасшедшую, сторож достал телефон.

— Алло, скорая?!



IV. АНЯ



Бахромой из сосулек с озябших крыш стекало небо. На кончике ледяных клинков капли набирали вес, срывались и оставляли в снегу глубокие раны. К вечеру вдоль фасадов прорисовывались границы в виде канавок. Ночью все подмораживало, а с утра весна продолжала наступление. Сугробы просели, стали рыхлыми. Кое-где и вовсе выступили трупные пятна с щетиной прошлогодней травы. В перезвоне капели слышался призыв к освобождению от шуб и меховых шапок, валенок и панталон с начесом. На лица юных горожан выползли конопушки, в глазах стариков проснулась зыбкая надежда — еще поживем!

Первыми на перемены погоды среагировали модницы. Стараясь перещеголять друг друга, они доводили дело до абсурда. Одни из них появлялись на улице в тоненьких приталенных пальто и фетровых шляпках «Чарли», очень похожих на британские пробковые шлемы. Дефилируя в обувке на высоких каблуках, дамочки вязли в отсыревшем насте и походили на хромоножек. Другие франтили в твидовых курточках и беретах «Паучок». По их посиневшим лицам нетрудно было догадаться, что в скором времени они близко познакомятся с циститом или фолликулярной ангиной.

Аня Смехова, девушка с прогрессивными взглядами, шагнула дальше всех. Чтобы выделиться из серой массы, она пошила салоп из гобелена. Наряд получился оригинальным, но сковывающим движения. Мода требовала жертв, и Смехова форсила по улицам парализованной матрешкой.

Весна — капризный и своенравный период года. Слякотная оттепель сменялась хрустящими заморозками, заморозки — резким потеплением. Гуляя по городу, Аня наступила на обледеневшую кочку и при падении сильно ударилась головой. Перед глазами замелькали размытые пятна, а потом и вовсе все пропало. Постепенно зрение восстановилось, но самостоятельно подняться ей не хватало сил. Беспомощно развалившись, она ждала, когда помогут граждане. Но те проходили мимо, думая, что экстравагантная дамочка пьяна. Вокруг Смеховой, задорно чирикая, скакали воробьи; плешивый пес, обнюхав ее, слизал косметику. Такой фамильярности Смехова вынести не смогла. Она напряглась. Протяжный стон повис в воздухе, вызывая сочувствие у голых лип и берез.

Модный балахон остался без дела, а с появлением молодой листвы и вовсе оказался на помойке. Пережив демисезонье, Смехова готовилась к лету. Тяга к самовыражению лишала покоя, заставляла мозг гудеть, как трансформатор. Аня листала журналы мод и с сожалением констатировала, что все уже когда-то было и нет ничего нового под Солнцем. От мысли, что жизнь бежит по замкнутому кругу, становилось грустно.

На смену дождливому маю пришел ангельский июнь. По квартире Аня гуляла нагишом, любуясь в зеркале своей миниатюрной фигуркой. Как-то она забылась и выскочила за почтой в прозрачном пеньюаре. Сбежав по лестнице к распятым на стене почтовым ящикам, она опомнилась, но было поздно: замочные скважины следили за ней. Смущение Смеховой переросло в кокетство. Она уронила газету и провокационно нагнулась. Скважины засопели, срываясь на хрип. Аня выпрямилась как ни в чем не бывало, убрала с лица волосы. Теперь она ходила за почтой только неглиже.

Боясь пропустить пикантное зрелище, особи сильного пола симулировали недуги, оформляли больничные листы и дежурили у дверных глазков. При появлении соседки, будто невзначай, из какой-нибудь квартиры выскакивал уморенный семейными узами кобель или престарелый кролик. Осыпая Аню комплиментами, он будто бы случайно касался бюста. Более ушлые самцы норовили ущипнуть за ягодицы.

Несмотря на фривольный вид, Смехова считала себя девушкой порядочной, надувала губы и отвешивала пощечины.

— Совсем обнаглели! — возмущалась она, испытывая при этом странное удовольствие.

Ревнивые жены с негодованием наблюдали за происходящим. Анонимная домохозяйка звякнула куда надо и прекратила растление мужей. Очередной поход за почтой закончился для Смеховой плачевно. Бригада медиков врасплох застала обнаженную нимфу и с энтузиазмом стала выкручивать ей руки.

— Что вы себе позволяете? — отчаянно отбивалась девушка.

В клинике Смехову кололи препаратами, вызывающими апатию. После инъекций ломило суставы, а мысли умирали, так и не родившись. В палате с ней лежала Квашина, понурая женщина с окостеневшим взглядом. Вела она себя тихо, не доставляя беспокойств. Аня не догадывалась, что соседка по палате во время лечения обнаружила у себя уникальные способности: она отчетливо видела будущее. Ясновидящая тщательно скрывала свой дар, небезосновательно опасаясь последствий: «Дрянные людишки! Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Настучат врачам, а тем только дай повод поглумиться!» Однажды перед сном Квашина не удержалась, подсела к Ане и доверительно шепнула:

— В скором будущем, крошка, ты оторвешь голову великому русскому писателю. А до этого посодействуешь его рождению!

«Какую голову? Какому писателю? Чушь какая-то!» — Смехова не придала значения бреду сумасшедшей, укрылась с головой и мысленно обратилась за помощью к Богу. Будто услышав ее мольбу, в конце августа ворота психоневрологического диспансера распахнулись и отпустили Аню на все четыре стороны. Вчерашняя мессалина решила начать жизнь с чистого листа, устроилась работать почтальоном и вела замкнутый образ жизни. Единственное, что могло вывести ее из равновесия, так это касание чужих рук: уж больно дурные воспоминания были связаны с ними. Пока Смехова привыкала к роли затворницы, в клинике бурлили страсти. Во время обхода Квашина схватила врача за грудки.

— Когда меня выпишут, товарищ Серпский? Я уже вполне нормальная! Меня покупатели в буфете ждут!

Доктор с трудом вырвался из цепких рук.

— Судя по поведению — никогда! — отрезал он и удалился.

В спину ему неслись проклятия, из которых он разобрал лишь то, что скоро окажется жертвой собственной блажи.



V. ТИХАЯ ЗАВОДЬ



Сколько вытоптанных лихолетьем сел по Руси-матушке раскидано, сколько народу в них живет и умирает — ни одна перепись ответа дать не может. Посидят в кабинетах чиновники, прикинут, что к чему, и напишут в документах приблизительную цифру. Кто их проверит? У каждого начальника своих забот хватает, да и не уследишь за всеми. Взять, к примеру, село Тихая Заводь. Молодежь давно разбежалась по городам и весям, старики в землю зарылись, оставив после себя кособокие пеньки избушек с заколоченными крест-накрест окнами. Дорогу к селу дождями размыло да лихими ветрами развеяло. Добраться до него можно было на воздушном шаре или на почтовом мотороллере. Раз в месяц Аня привозила для семейной пары пенсию и необходимые продукты.

Шкурниковы были на удивление крепкими. Высокие и сухощавые, они кряхтели, как деревья на ветру, стойко выдерживая любые катаклизмы. Дмитрич, дед семидесяти с лишним лет, без дела сидеть не мог. Он то поправлял забор, то колол дрова и складывал их в поленницу, то уходил ловить рыбу, коей в местной речушке водилось великое множество. Его жена, Евдокия, с утра до позднего вечера копошилась по хозяйству. Привязав на лугу комолую буренку к вбитому в землю колышку, она кормила кур и гусей, пропалывала грядки или стирала свои да дедовы панталоны. Полинявшие, штопанные во многих местах портки трепыхались на ветру, как корабельные флаги.

— Кому семафоришь, старая? — подтрунивал над женой Дмитрич, пуская едкий дым от самокрутки.

Евдокия игриво подпирала кулаками тощие бока.

— Авось, заметит добрый молодец хозяюшку работящую да замуж возьмет!

Она подсаживалась к мужу на почерневшую скамейку, и они погружались в воспоминания того, чего никогда не было, а если и было, то совсем не так, как они вспоминали. Все чаще их разговоры переключались на тему собственных похорон. Старики проявляли буйную фантазию, в мельчайших деталях расписывая ход траурной процессии, прощальные речи и поминальный обед, на котором им не суждено присутствовать по известным причинам. Перебивая друг друга, уточняли меню, количество гостей и подсчитывали: сколько будет выпито водки. В беседе они забывали, что кроме них в округе нет ни одной живой души, не считая домашней живности. Где-то в городе жил их единственный сын, но тот навещал родителей редко, и воспоминания о нем хранил лишь потрепанный семейный альбом. Старики иногда доставали его из сундука. Положив на колени, листали толстые страницы. Поблекшие снимки, кое-где с кляксами жирных пятен, возвращали память в безвозвратно ушедшую пору. Разглядывая фотографии, Евдокия вздыхала.

— Смотри, дед, он совсем не изменился! Возмужал маненько, да ямочки на щеках щетиной покрылись. Правда?!

С фотографии на стариков смотрел толстощекий мальчуган. Пуговками глаз он настороженно ощупывал тех, кто был по ту сторону фотографии, а его оттопыренные ушки прислушивались к происходящему в избе. Сам Шкурников-младший сидел на эмалированном горшке и пускал «голубей».

— Господи, лапонька моя! — умилялась, шмыгая, Евдокия.

Старики не особо осуждали сына за невнимание к себе, полагая, что сверху виднее: кто чего заслуживает. Пробьет час, и Бог каждому воздаст по делам его!

Дождавшись заутренней молитвы петуха, Дмитрич осторожно сполз с печи и направился к дверям.

— Куда тебя спозаранку черти несут? — ворчала Евдокия.

— Спи, спи. Потом узнаешь.

На крыльце Шкурников выкурил цигарку и скрылся в сараюшке. Стук топора вынудил Евдокию подняться. Пригладив рукой седую паклю волос, она сунула ноги в растоптанные чуни. В полумраке сарая старуха разглядела доски, отложенные в сторону. Дмитрич, что-то прикидывая в уме, измерял их длину.

— Чего затеял-то? Никак крыльцо решил подлатать?

Старик огрызком карандаша ставил на доске метки.

— Гроб делать буду. Нынче во сне видел себя, бредущего по пустынной улице. Чую, скоро придет за мной костлявая, а хоронить не в чем, — пояснил он, поплевал на ладони и взял топор.

Бережно обтесав доску, старик провел по ней рукой, проверяя: не осталось ли засечек. Евдокия сникла, ее боевитый настрой испарился. Присев на колоду, она утерла выкатившуюся слезу.

— Ты и мне сруби. Вместе на божий суд пойдем.

Через день Дмитрич втащил в избу новенький, с любовью сколоченный гроб. Глядя на старуху, он прихвастнул:

— В таком гробу хоть в космос отправляйся! Это я тебе сюрприз приготовил, Дуняша. Ну-ка, ляг! Посмотрим: удобный ли?

Старуха замахнулась на мужа тряпкой, но гнев ее быстро иссяк. Она подошла к деревянному коробу, неловко присела, а потом улеглась в него. Дмитрич довольно хмыкнул и завесил зеркало.

— Чего это ты удумал? — послышалось из гроба.

— Положено так, чтоб душа не ошиблась, ища дорожку на тот свет. Али не знаешь? Ты лежи, лежи... — Он подмигнул жене.

Какая-то незавершенность лишала покоя. Старик вытащил из сундука восковую свечку, зажег ее и вставил в руки Евдокии.

— Вот, теперь все как надо! Прелесть! Хоть сейчас на кладбище вези! — Тонким голосом он запел: — Помолимся об упокоении души усопшия рабы твоея, еже проститися ей всякое прегрешение, вольное же и невольное. Аминь!

В разгар генеральной репетиции кишки Дмитрича скрутило, подсказывая, что пора перекусить. Старик командирским голосом распорядился:

— Подымайся, мать — жрать охота! Належишься еще!

Евдокия села, задула свечу. Икнув, перекрестила ввалившиеся губы. Кряхтя, выбралась из гроба.

— Чуть поширше надо было сделать, уж больно узкий!

— Ничего, привыкнешь.

За окнами кропил дождь, затягивая стекла мутной пеленой воды. С появлением гроба в дом вселилось безмолвие, расстраивать которое не хотелось. До вечера не проронив ни слова, старики забрались на печь. Каждый из них думал о своем, не желая делиться тайными мыслями. С утра пораньше Дмитрич юркнул в сарай. Вскоре в сенях стояли два свежесрубленных гроба с прижавшимися к ним крышками. Несколько дней они производили на стариков тягостное впечатление, но потом супруги настолько к ним привыкли, что перестали обращать внимание. Как и прежде, они коротали вечера на завалинке, все так же подшучивали друг над другом и купались в воспоминаниях. С первыми заморозками Дмитрич захирел. Отвернувшись к стене, он комкал в кулаке дерюгу и беззвучно двигал губами. Старик ел лежа, опираясь на локоть. Тщательно собирал крошки и высыпал их в рот. Евдокия стала тихой, слегка пришибленной. Боясь потревожить больного супруга, она старалась не шуметь и шептала молитвы, обращенные к закопченному образу в углу избы.

Евдокия проснулась оттого, что Дмитрич сильно захрипел. Старуха поднялась, зажгла лампу. В свете керосинки она разглядела мышь, пробежавшую по укрытому одеялом мужу. Рыдания Евдокии походили на смех. Она стащила мертвое тело с печи, обмыла и переодела в чистое. Словно чувствуя заботу о себе, покойный открыл глаза. Старуха поцеловала его в лоб и закрыла пальцами веки. Пошатываясь, она пошла в сени.

Смехова приехала в Тихую Заводь и без стука вошла в нетопленную избу. Там ее встретили гробы с окоченевшими стариками Шкурниковыми.



VI. ПЕШКИН



На первом этаже хрущевки, в однокомнатной квартире проживал Матвей Спиридонович Пешкин. Родителей своих он не знал, а детство провел в стенах воспитательного учреждения. Пешкин с раннего возраста интересовался происхождением своей фамилии. Он с грустью констатировал, что если бы вместо буквы «Е» стояла «У», то, возможно, имелось бы родство с великим поэтом. Матвей пробовал писать стихи, надеясь, что фамилию в документах случайно исказили. Быть поэтом оказалось тяжело! Мало подобрать рифмы, в них еще следовало заложить смысл, придать образность, к тому же требовалось соблюдать размер и ритм. В общем, писать стихи, — это не мяч на пустыре гонять. Но Матвей был настойчив.

Он не подозревал о существовании женской, мужской и дактилической рифмы, что нисколько не мешало творческому процессу. Хмуря лоб, подбирал созвучные в окончаниях слова и пытался выложить из них стихотворную мозаику. Однако сколько Матвей ни корпел, ничего дельного не получалось. Так — какая-то абракадабра, бессвязный набор слов. Пешкин смирился с бесталанностью и забросил пустое занятие.

Когда над губой появился пушок, Пешкин собрался в армию, но его признали негодным. Эскулапы посчитали, что с плоскостопием солдат будет плохо маршировать, а стрелять еще хуже!

В восемнадцать лет Матвей покинул стены детдома и устроился на хлебозавод помощником пекаря. Худой, с впалыми щеками, он обожал запах свежей выпечки. Бывший детдомовец брал горячую булку, отламывал корочку и с наслаждением пихал ее в рот. Бабы, работавшие с ним в одной смене, с жалостью смотрели на сироту, подсовывали то бутылку молока, то кусок колбасы, а то просто прижимали как родного. В пекарне Матвея звали Пышкиным. Он широко улыбался в ответ, показывая ровные зубы. Там же он встретил единственную любовь — рыжеволосую девицу с бархатными ресницами и толстой косой, уложенной вокруг головы велосипедной покрышкой. Сыграв свадьбу, Матвей привел супругу в малюсенькую квартиру, выделенную государством. Жили — душа в душу, не привлекая к себе внимания.

В трудах и заботах, без особых всплесков река жизни несла свои воды на закат. Ничего особого не добившись, Матвей Спиридонович вышел на пенсию. Бесплодная жена умерла, и он маялся от скуки. От безделья Пешкин вернулся к мысли, что фамилия ему послана неспроста. Надо лишь поднапрячься и показать, как пешка становится ферзем. Он обложился брошюрами о шахматах, разбирал гамбиты, эндшпили. Вникая в тонкости древней игры, Пешкин старался просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед. Не сказать, что это всегда удавалось. Впрочем, мелкие неудачи не мешали видеть себя в обществе Карпова, Фишера или Каспарова. Матвей Спиридонович ясно представлял, как великие магистры шахмат признают поражение, пожимают его руку и навсегда исчезают с газетных страниц. А он, простой русский старичок, мило улыбается с обложки «Огонька».

Пешкин освоил теорию игры и устроил чемпионат с соседями по двору. Все партии заканчивались матом. Вскоре даже дети и беззубые старухи были наслышаны о его неординарных способностях. За глаза его величали Гроссмейстером. Мужики, заранее зная результат, перестали участвовать в шахматных баталиях. Для повышения мастерства Пешкин облюбовал городской парк. Иногда удавалось заарканить какого-нибудь пенсионера, но чаще всего народ отказывал, ссылаясь на нехватку времени. Как-то, в медовый полдень, рядом сел пожилой мужчина. Воротник белоснежной сорочки, выглядывающий из пуловера, придавал ему интеллигентный вид. Очки в тонкой оправе украшали чуть оплывшее лицо с ямочкой на подбородке. Незнакомец дружелюбно улыбнулся.

— Партейку предлагаете? Ну что ж…

Соперником оказался вчерашний руководитель церковного хора, уволенный за пристрастие к горячительным напиткам. После первых ходов Матвей Спиридонович понял, что нарвался на серьезного противника. Из-за вспыльчивости проигрывать достойно Пешкин не мог, и поражение воспринимал болезненно. Партия складывалась не в его пользу. Дворовый гроссмейстер насупился и обвинил оппонента в жульничестве.

Шахматная гвардия взмыла в воздух. Доска взмахнула створками и улетела в кусты. На регента обрушилась лавина отборного мата. С пронзительного визга, Пешкин переходил на бас или журчал весенним ручейком. Мужчина побледнел, но хамством на хамство отвечать не стал. Наоборот, сложил на груди руки и с почтением выслушал арию шахматного хулигана.

— Весьма неплохо! Петь не пробовали? Уж больно диапазон великолепный. Три октавы — большая редкость! Можно шикарную карьеру сделать.

Он похлопал Пешкина по плечу и красочно описал новый образ жизни. Перед глазами Матвея Спиридоновича проплыли гастроли в Маркграфском оперном театре, отдых на Багамских островах и еще что-то. Что конкретно, шахматный гений не запомнил.

Пешкин забросил игру индийских браминов и увлекся пением. Репетиции проходили в облицованном кафельной плиткой туалете регента. Хорошая акустика и отсутствие посторонних звуков создавали творческую обстановку. Звонкое эхо придавало уверен-ности в том, что дуэт идет по верному пути. Так продолжалось до тех пор, пока доведенные до истерики соседи не начали требовать покоя. Компаньон Матвея Спиридоновича по-дружески обнял его.

— Все, пришло время заявить о себе! Завтра с утра и шагнем на тропу славы.

Всю ночь Пешкин крутился под одеялом — сказывалось волнение перед выступлением. Под утро он малость вздремнул. Снилась восторженная публика, шуршащие дождем аплодисменты и бесконечные вызовы на «Бис».

День не задался с самого начала — из подземного перехода их прогнали конкуренты. Приятели устроились на мосту, выгнувшем спину над узким каналом. Матвей Спиридонович набрал полную грудь воздуха, кивнул товарищу, и тот пробежался пальцами по клавиатуре. Утро вздрогнуло от мощного баритона. Водная гладь покрылась рябью, тучи пришли в движение и расползлись, как старая ветошь. Ничего этого Пешкин не видел. Поглощенный пением, он очнулся от звона монеты, упавшей к ногам. Машинально Матвей Спиридонович опустил глаза и съел полкуплета. Горячей волной его окатил стыд. Пешкин сник, стянул с головы шляпу и превратился из подающего надежды певца в маленький черствый сухарик.

— Эй, ты чего? — Баянист по инерции доиграл мелодию.

— Побираемся, как на паперти! — Пешкин пошел прочь.

Больше с регентом их пути не пересекались.



VII. РОКОВАЯ ВСТРЕЧА



Погоды в том году выдались паршивые. Если демисезонье — весну и осень — пережить удалось без особых проблем, то зимой углы квартиры покрывало инеем, а удушливое лето вызывало желание завалиться в прохладную могилку. Природные катаклизмы тяжело сказывались на организме Пешкина. Вполне работоспособный старик в последнее время напоминал обиженного Льва Толстого, которому Софья Андреевна предложила на обед кусок вареной говядины. Торчащая клочками борода выглядела неопрятно, глаза померкли, а сжеванные губы не вызывали никакого желания целовать их. Впрочем, целовать их никто и не собирался: схоронив супругу, Матвей Спиридонович утратил влечение к женскому полу. Иногда ему снились обнаженные красавицы, но кроме обострения простатита они ничего не вызывали.

В ожидании пенсии Пешкин сидел на кухне и слушал по радио последние известия. Пенсию в назначенный срок приносила недовольная всем пожилая тетка. Поплевав на толстые пальцы, она с ворчанием отсчитывала государственную подачку.

— Распишитесь! — брезгливо шипела женщина-почтальон и удалялась утиной походкой.

Матвей Спиридонович ненавидел ее, как ненавидят шумных соседей, как ненавидят собственные недуги. В бредовых фантазиях он кроил череп почтальонши кухонным топориком, расчленял грудастые останки и скармливал их бродячим псам. Вот и сейчас он уже представлял, как она с грохотом падает на пол, сучит короткими ногами, затянутыми в бежевые хлопчатобумажные чулки; как из ее черепа с накладным шиньоном хлещет бордовый фонтанчик, а он, состарившийся Раскольников, потрошит ее пузатую сумку и распихивает по карманам пачки купюр. Его радужные грезы прервал стук в дверь.

— Открыто! — Пешкин приподнялся для приветствия.

Сидеть перед женщиной, пусть и вызывающей отвращение, он считал недопустимым.

— Можно? — В дверях появилась милая особа. — Я ваш новый почтальон. Вы у меня сегодня последним оказались.

Голос незнакомки звенел хрусталем. Пешкин испытал неестественный прилив сил, чего не случалось с ним давно. Он втянул отвисшее брюхо, расправил плечи.

— Садитесь! Чайку не желаете? — засуетился он, подвигая табурет.

— Нет, нет, спасибо! И без того вся взмокла, хоть выжимай! — смущенно пролепетала девушка и улыбнулась.

Это откровение родило в воображении Пешкина амурную сцену. Он представил, как обтирает полотенцем хозяйку хрустального голоса, как касается ее небольших упругих грудей. Пешкин настолько увяз в мечтах, что совершенно отключился от реальности, разум его помутился. Старик по-гусарски встал на колено. Громко щелкнули суставы, с треском расползлись по шву брюки.

— Будьте моей! Заберите пенсию, заберите все, только окажите внимание одинокому мужчине!

Бес с силой треснул Пешкина в простату, и того заштормило от похоти. Девушка пыталась улизнуть, но одуревший старик схватил ее за лодыжки. Не осознавая, что творит, он лобызал ее туфли. Сплюнув собранную губами пыль, Пешкин уперся лбом в колени почтальона, его руки полезли выше. Отрывисто дыша, он выкатил безумные глаза. Небо за окнами потемнело и ахнуло от возмущения. Хлынул дождь. Капли крови заляпали стену и пол, стекали по ногам почтальона. Смехова бросила кухонный топорик, непонятно как оказавшийся в руках, в суматохе прихватила выданные деньги и выбежала вон.

Аню вызывали в милицию, но она категорически отрицала свое причастие. Убийство Пешкина списали на ограбление и закрыли как нераскрытое.



VIII. ХЬЮМИДОР ЦЫГАНСКОГО БАРОНА



Раскаленными пальцами солнце водило по обнаженным спинам археологов. Ни ветерка, ни тучки на небе, лишь зной, плывущий над выжженной степью. Стрекоча короткими очередями, кузнечики наблюдали за студентами, ковыряющимися в неглубоких ямах.

— Осторожнее, осторожнее! Возьмите щеточку. Видите, здесь явно просматривается какой-то предмет. Не повредите его, он может представлять величайшую ценность. — Пискарев поправил соломенное сомбреро и потерял интерес к археологии.

Обмахиваясь газеткой, профессор мечтал о холодном пиве, раках и прохладной осени. Его грезы прервал радостный возглас:

— Василий Илларионович, смотрите, что я нашел!

Парень с выгоревшими на солнце волосами поднял над головой вещицу в полусгнившем кожаном чехле. Борясь с ленью, Пискарев подошел, неохотно взял найденный предмет и освободил его от кусков истлевшей кожи.

— Не может быть! — с удивлением воскликнул профессор, рассмотрев находку.

Все тут же бросили работу и устремились к нему.

— Друзья! — голос Пискарева дрожал. — Это хьюмидор — шкатулка для сигар. На нем сохранилась медная пластинка с гравировкой: «Васе Черному от кочевого братства». Я думаю, эта земля таит в себе много интересного! Мослы цыганского барона собакам скормите, они ценности не представляют. Обратите внимание на золотые украшения. Кольца, браслеты непременно должны присутствовать в захоронении. Прошу вас не прятать их по карманам, я все равно узнаю! Ступайте работать. До обеда еще целый час!

Студенты неохотно расползлись по норам. Работать в такую жару никому не хотелось. Оставшись в одиночестве, Пискарев открыл хьюмидор. В нем лежала дюжина обернутых фольгой сигар. Профессор взял одну и закурил. Ароматный дым наполнил легкие. Пискарев закашлялся. «Хороша! На кубинскую похожа, зараза! — проанализировало левое полушарие мозга. — Раньше табак химией не обрабатывали, не то, что нынче!» — подвело итог правое. Тело стало легким, почти невесомым. Пискарев заметил, как изменился окружающий мир. Откуда-то доносилось бренчание гитары. Из ямы вылез цыган в шароварах и красной рубахе, стянутой кушаком.

— Солнце сходит с ума. — Он протянул Василию Илларионовичу фляжку. — Выпей, мора, полегчает.

— Голова будто чужая! — пожаловался профессор и сделал внушительный глоток. — Ты где такой коньяк раздобыл?

— Давеча залетный барин расщедрился. Приглянулась ему наша Роксана! Сватался, деньгами сорил!

— Так у нас нет никакой Роксаны, одни чавэлы! — Пискарев хмыкнул, сложив брови домиком.

— Барин ошибся малость — Чадра, ради смеха, в платье женское обрядился. Мы и разыграли комедию. А ты, мора, в это время коней в деревне воровал. Потому и не в курсе!

— И что же? — поинтересовался Василий Илларионович.

— А ничего! Пропили Чадру и все дела. Даю слово — вернется он, не переживай. Сопрет все, что утащить сможет, и вернется!

Пискарев абсолютно перестал соображать. Бредовые картины сменялись временным прояснением рассудка. Он не мог понять: происходит ли это наяву или же мерещится? Вскоре видения исчезли, остались головная боль и сухость во рту. Профессор глянул на часы, нахлобучил соломенную шляпу. У места раскопок валялись лопаты и футболки с разводами от пота. Беззубый череп на кучке костей караулил это богатство. Со стороны реки доносились крики студентов. Пискарев задумчиво посмотрел на хьюмидор и убрал его в портфель. «Пора завязывать с экспедициями, — решил он. — Возраст дает знать о себе!»



IX. ТАКСИДЕРМИСТ



Обшарпанный комод с бредущей по нему вереницей фарфоровых слоников забился в угол и на протяжении всей жизни ни разу не покидал свое место. Отражая в себе убогий интерьер жилища, у противоположной стены пристроилось старинное зеркало с потускневшей амальгамой. Безразлично взирая на окружающую дейст-вительность, оно иногда сияло, целуясь с электрическим светом. Фикус Бенджамина вдыхал спертый воздух пыльными листьями. Забыв о былой изящности, он не требовал внимания. Сквозь неплотно зашторенные окна на него падал солнечный луч, но это не приносило радости. Фикус вял, пребывая в хронической тоске. Уже несколько дней компанию ему составляло обглоданное яблоко. Оно лежало в кадке около ствола. Сухая земля жадно сосала остатки его соков, превращая ржавый огрызок в костлявую мумию. Тишина, распиленная тиканьем часов, дополняла унылую картину. И только свежие окурки, облюбовав морскую раковину, указывали на то, что жизнь продолжается!

В прожженном кресле, уронив к ногам газету, посапывал хозяин квартиры. Вычитанные новости мелькали перед его закрытыми глазами. Тут было и падение фондового рынка в Японии, и сложная обстановка на ближнем Востоке, и... Сбрендившим сверчком тренькнул телефон. Мужчина вздрогнул и потянулся к телефону.

— Алле!

— Это Семен Дмитриевич Шкурников? — не дожидаясь ответа, голос незнакомца более уверенно продолжил: — Вас беспокоит директор музея, профессор истории Пискарев. У меня есть деловое предложение. Думаю, вам будет интересно.

Кабинет директора не изобиловал антиквариатом: у окна стоял письменный стол с инвентарным номером, на облупившемся подоконнике — мятый самовар, а у рассохшихся дверей возвышался шкаф, забитый макулатурой. Скудный интерьер разочаровал Семена Дмитриевича. Он надеялся увидеть здесь если не золото из гробницы Тутанхамона, то хотя бы гнутые сабли на стенах или раритетные безделушки на полках. Ни того, ни другого не было и в помине. Единственными украшениями являлись: репродукция картины Айвазовского «Девятый вал» и шелковый вымпел спортивного общества «Спартак».

Невзрачный человек в роговых очках предложил Шкурникову присесть на стул. Внимательно изучил его плавающими глазами, причмокнул, будто у него плохо держалась вставная челюсть, и завел разговор о классиках русской литературы. Он прочитал нудную лекцию о творчестве Островского, Достоевского и Тургенева, а потом ошарашил утомленного повествованием гостя резкой сменой темы.

— Вы ведь таксидермист? Мне звонили из морга. Вчера им доставили труп, очень похожий на Льва Николаевича Толстого! Представляете какое счастье?!

Шкурников не догадывался, куда клонит Пискарев. В тягостном недоумении он прикусил губу.

— Господи, чего вы рот кривите?! — раздраженно крикнул Пискарев и сверкнул линзами. — В музей-усадьбу Ясная Поляна требуется чучело Льва Николаевича! Понятно? Я предлагаю вам стянуть шкуру с покойного старика и набить ее опилками, или чем вы ее набиваете. Какая вам разница из кого сделать экспонат? Все правовые вопросы я беру на себя.

Чтобы сделать чучело, нужно хорошо знать анатомию и одновременно обладать художественным даром. Шкурников владел приличным опытом по «лепке» добродушных медведей с медными подносами, орлов, безнадежно пытающихся взлететь с булыжников, и загнувшегося от беспредельной любви домашнего зверья, расставание с которым вызывало у их владельцев жуткую депрессию. Работать же с человеческими останками ему не доводилось. Он хотел было отказаться, но обещанное вознаграждение распалило меркантильные интересы.

— Хорошо, согласен! Работать буду в селе Тихая Заводь, подальше от посторонних глаз. Я оставлю вам адрес и свой телефон.

С помощью патологоанатома Семен Дмитриевич выпотрошил тело любвеобильного Пешкина. Измерил длину позвоночника и конечностей. Привычным движением скатал снятую кожу в рулон и сунул ее в большую спортивную сумку, придавив очищенным от мышечных волокон черепом.

— До свидания! — Шкурников простился с работником морга.

Ближе к вечеру жара спала. До Тихой Заводи таксидермист добрался на старенькой легковушке. Пропахший луговыми травами и гнилью с ближайшего болота воздух напомнил о детстве. Отворив калитку, Семен Дмитриевич прошел по узенькой, выложенной красным кирпичом дорожке к трухлявому крыльцу. Поковырялся с навесным замком и шагнул в прохладные сени. Из угла на него смотрела кадушка, в которой мать при жизни солила огурцы. Шкурников схватил ведро и направился к колодцу.

Высыпав в бочонок с водой окись мышьяка, он опустил туда снятую с трупа кожу. Сильнодействующий яд, с помощью которого раньше отправляли на тот свет, на этот раз использовался в мирных целях. Пока таксидермист занимался делами, солнце скатилось к горизонту и задернуло за собой шторы.

Что ни говори, а делать чучело из человека гораздо сложнее, чем из сдохшей от старости собаки или подстреленного на охоте кабана. Трудно психологически — постоянно одолевают мысли о божьем наказании, а по ночам нет-нет да и приснятся кошмары.

Шкурников начинал утро с рюмки самогона, купленного по дороге — это успокаивало. Вечером он выпивал еще и валился на кровать. Изготовление каркаса, натяжка кожи и набивка чучела заняли месяц. Оставались мелочи, требующие особого мастерства.

Голый Лев Николаевич с аккуратным швом от лобка до подбородка восседал за столом и наводил ужас на иконописный лик Николая Угодника. Он пожирал Чудотворца пустыми глазницами, мысленно вопрошая: за какие грехи его отлучили от церкви? Чудотворец ответа не знал и прятался за огонек лампады.

Шкурников набил пустоты паклей и вставил искусно сделанные глаза. Затем расправил веки зубочисткой. Как специалисту высокого профиля, ему хотелось придать взгляду писателя мудрость и переживание за судьбу русского народа. Убив несколько дней, он добился нужного результата.

По завершении работы Семен Дмитриевич пропарафинил кожу на лице графа, вылепил на ней мимические складки и придал изумительное сходство с оригиналом. Дотошно рассмотрев чучело, он наполнил стакан самогоном и собрался выпить, но передумал. Достал из посудного шкафа рюмку, вставил в руку писателя и плеснул в нее.

— С началом новой жизни, сударь! — Шкурников чокнулся с классиком.

Не закусывая, налил еще и взял со стола телефон.

— Василий Илларионович? Приезжайте, все готово.

Ночь выдалась изнурительно душной. Где-то тоскливо выла одичавшая сука. Во рту таксидермиста пересохло. Пошарив рукой, он не нашел банку с водой и открыл глаза. Посреди комнаты, в белом свете луны стоял граф Толстой. Он сверлил Шкурникова мертвыми глазами. Затем вытянул вперед руку с зажатой рюмкой.

— Не жмись, налей еще!

Таксидермист оттолкнул ожившее чучело и выскочил из дома. Забыв о машине, он бросился наутек. Выбитые окна деревенских изб с интересом наблюдали, как полуголый мужик исчез во тьме. На трассе Шкурников стал ловить попутку. Ждать пришлось недолго. Коптя выхлопной трубой, рядом остановился грузовик. Семен Дмитриевич запрыгнул на подножку.

— Выручай, брат! Граф Толстой разбушевался, водки требует!

Тяжелый перегар заполнил кабину. Ничуть не сомневаясь в правдивости услышанного, водитель буркнул:

— Графья — они такие! Сколько ни дай, все мало.

Машина медленно тронулась с места.

— Мама! Мамочка! — Шкурников метался на кровати.

Страшные видения возникали перед глазами и так же неожиданно растворялись в свете электрической лампочки. Обнаженное графское тело парило под потолком, сквернословило и рассказывало похабные анекдоты; зависало над таксидермистом, щекотало бородой и норовило поцеловать взасос.

— Станьте незаметными, и вам простят, что вы существуете. Если вас недолюбливают — долюбите себя сами. Вы мне очень симпатичны, давайте спать вместе! — куражился Толстой и норовил залезть к таксидермисту под одеяло.

Пожилая нянечка наблюдала в глазок за извивающимся пациентом: «Надо же, какой верткий! Как бы башку себе не разбил!» — она побежала за доктором. После укола из головы Шкурникова выветрился не только образ графа-хулигана, но и собственное имя.



X. ПОМЕШАТЕЛЬСТВО



Помешательство может произойти в любой момент. Многие люди годами испытывают стресс и остаются нормальными. Хотя нормальным любого из них следует считать относительно — у каждого имеются психические аномалии. Окружающие не замечают их или списывают на свойства характера. Большинство граждан скрывают свои пристрастия и слабости, но достаточно нервного срыва, принятия чрезмерной дозы алкоголя или наркотиков — и рассудок дает течь. Появляются агрессия или сонливость, а то и галлюцинации. Обострение недуга провоцируют полнолуние или смена времен года. Даже перепады температуры влияют на сознание некоторых людей. Какие глубинные процессы происходят в клетках головного мозга, врачи определить не могут. Все остается на уровне догадок и предположений. С помощью психотропных лекарств медики гасят мозговую активность пациентов или, наоборот, активизируют. Но вылечить больного до конца не удается. Внешне вроде бы здоровый и рассудительный человек, столкнувшись с очередным препятствием, вновь теряет самообладание и контроль над разумом. Некоторых одолевает беспричинная паника, других — творческая активность, выражающаяся в написании бредовых рассказов или сюрреалистических картин. Число душевнобольных среди политиков или религиозных фанатиков не поддается учету. Имя им — легион!

Пискарев готовился ко сну. Только он лег — задребезжал телефон. Директор музея потянулся к трубке.

— Шкурников? Славно! Утром буду в Тихой Заводи. Жди!

Радостно потирая ладони, он перезвонил в Ясную Поляну:

— Готовьте деньги. Считайте, что граф Толстой уже у вас.

В ту ночь профессору истории снились яхты, пальмы, мулатки и всякая гламурная дребедень.

Обезлюдевшее село встретило зарослями крапивы и безмолвием. Пискарев отыскал нужную избу по легковому автомобилю у поваленного забора. Он вылез из машины и поднялся на крыльцо. Приоткрытая дверь и тишина в доме вызвали настороженность.

— Шкурников! Ты где?

Пискарев миновал сени и прошел в комнату. За столом одиноко сидел граф. Его пальцы сжимали рюмку, а пронизанный мудростью взгляд смотрел в будущее. Василий Илларионович опустился на стул: «Как живой!» — восхищению не было предела! Не дождавшись таксидермиста, он загрузил чучело в машину.

Пискарев вручил графа заказчику и пересчитал причитающиеся деньги. Куда подевался Шкурников, его интересовало меньше всего. «Надо будет, сам явится!» — рассуждал он дома, крутя в руках зажуленный хьюмидор. Пискарев достал свернутую из табачных листьев торпеду, понюхал и воткнул ее в рот.

Пламя зажигалки облизало кончик сигары и наполнило комнату запахом далекой Кубы. Нежданно-негаданно в клубах дыма появился Фидель Кастро. Если бы не борода и френч, то профессор принял бы его за пропавшего таксидермиста: так они были похожи! На русском языке команданте спросил:

— Какой режим поддерживаешь, камрад?

Пискарев поперхнулся. На глазах выступили слезы.

— Да ты кури, кури! Я сам большой любитель подымить! — добродушно разрешил товарищ Фидель.

Пискарев глубоко затянулся; горло ободрало, как после стакана чистого спирта. Откашлявшись, он просипел:

— Воспитан в духе марксизма-ленинизма!

Профессор бросил взгляд на икону, собственноручно повешенную в углу комнаты. Спаситель с укором посмотрел на ренегата, отчего Пискареву стало дурно.

— Храни язык, ибо он часто произносит то, чего ты не хочешь. Имей в памяти непрестанно молитву, она искореняет злые помыслы! — Иисус погрозил пальцем.

— Помилуй мя, Боже! Помилуй мя!

Выронив на ковер сигару, Пискарев пал на колени. К табачному дыму примешался запах паленой шерсти. Фидель Кастро не скрывал досады.

— Что ты на карачки встал? Поднимись, будь мужчиной!

— Стой, как стоишь! — угрожающе молвил сын божий.

Пискарев растерялся, но быстро проявил находчивость — прикинулся дураком и запрыгал, как примат в момент беспокойства. Встревоженная шумом домработница заглянула в комнату.

— Господи, ополоумел! — прошептала она и бросилась к телефону. — Алло, алло… У нас ЧП: профессор Пискарев рехнулся!

Поглаживая бороду, Серпский развалился в кресле; в руках он крутил логарифмическую линейку: «Какого черта она здесь делает?» Лицо, напрочь лишенное мимики, напоминало посмертную маску. Тонкие губы ровной линией вытянулись под крючковатым носом и прикрывались заботливо подстриженными усиками со следами никотиновой позолоты. Стук в дверь оторвал доктора от раздумий, он бросил линейку на стол. В кабинет заглянула медсестра и доложила:

— Историка привезли с революционно-религиозным бредом.

— Что ж, всякое бывает. А как себя ведет таксидермист?

Медсестра хрустнула пальцами.

— Пытался вчера ребром ладони голову себе отпилить. Пришлось усмирить с помощью медикаментов и скрутки.

Серпский водрузил на переносицу очки.

— Ну-с, давайте познакомимся с новеньким. Приведите его.

Он прочитал заключение коллег и ласково спросил Пискарева:

— Как вы себя чувствуете? В Африку, к сородичам, не тянет?

Пискарев обиделся и хотел показать кукиш, но рукава смирительной рубахи предотвратили акт хулиганства. Тогда он решил сказать что-нибудь гадкое, но вместо этого изо рта вырвалась очередная ерунда.

— В Африке акулы, в Африке гориллы…

— Понятно! — Серпский поскреб пальцем висок. — Значит, в Африку не поедем! В Африке разбойник, в Африке злодей, в Африке ужасный Бар-ма-лей!

Серпский подошел к окну. По залитому солнцем больничному дворику гуляли душевнобольные. Под надзором санитара они ходили по периметру, изредка обмениваясь короткими фразами.

— Там не Бармалей, там Фидель Кастро!

Психиатр повернулся к Пискареву. Лицо его сделалось серьезным, во взгляде читалась усталость.

— А что в Африке делает этот революционер?

— Готовит переворот и свержение законной власти! Он обещал мне прислать оттуда сигар и бананов!

— Ах, как интересно! А больше с ним никого нет?

Пискарев не вызвал у Серпского особого интереса — рядовой случай шизофрении, каких в его практике было великое множество. Он уже собрался отправить тронувшегося историка в общую палату, но тот снова заговорил:

— Есть! Но это тайна, не подлежащая разглашению! — Пискарев прикусил язык, но тут же проболтался: — С ним Христос!

Серпский внимательно посмотрел на шизофреника.

— Разве? Вы уверены, что не Че Гевара?

— Че Гевара и Христос — одно и тот же лицо! Это информация конфиденциальная, — Пискарев хитро подмигнул доктору. — Сегодня Фидель Кастро и Христос-Че Гевара проверяли меня на прочность. Желали выявить религиозно-политические симпатии. Был вынужден прибегнуть к нестандартным методам защиты. Надеюсь, что сюда они не проникнут?!

— Не беспокойтесь! Упрячем вас в отдельную палату! А почему они выбрали именно вас?

— Думаю, им не хватало третьего! Бог любит троицу, не мне вам объяснять! — Пискарев напустил на себя важность.

— Да, да, да! Как же я сразу не догадался?! Василий Илларионович, а сейчас в кабинете никого нет из посторонних?

Сумасшедший горько усмехнулся.

— Здесь чисто, но чьи-то голоса продолжают звучать в моей голове. Они обсуждают правовые проблемы.

— И что же они говорят? — спросил доктор, сложив на груди руки. — Вы можете повторить то, что слышите?

— Могу, отчего же нет! О демократии говорят, гниды!

Пискарев закрыл глаза и стал произносить фразы, выуженные из чужой беседы:

— «Демократическая культура, несомненно, ставит во главу угла личную свободу и таким образом оказывает поддержку дополнительным правам и свободам», — а другой ему поддакивает: «Позвольте дополнить сказанное. Демократия — это когда люди управляют людьми во имя людей!»

Серпский выслушал монолог Пискарева. «Надо бы его в отдельную палату поместить. Не стоит здравомыслящему человеку с дураками общаться!» — заключил он. С того дня доктор все больше времени уделял Пискареву — нравились мысли, порхающие в голове свихнувшегося директора музея. Серпский задерживался в его палате и задавал много вопросов.

— Голубчик, а когда вы слышите голоса лучше, днем или…

— После уколов, доктор! Как сделают инъекцию, так и начинается треп. Никакого спасу нет! Надо лекарства сменить, утомился я от посторонней болтовни.



XI. СОМНИТЕЛЬНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ



После работы профессор уединился в кабинете. Пытаясь заарканить чужие мысли, он пустил по вене коктейль из психотропных препаратов. В тот самый момент, когда голоса стали более-менее отчетливыми, из висевшего на груди фонендоскопа зазвучала бравурная мелодия. Изумленный Серпский детально изучил прибор, в звукоулавливающей камере которого прятались невидимые музыканты, и обратился к вошедшей без стука медсестре:

— Нет ли у нас магнитофонных записей, на которых мы дискутируем с Василием Илларионовичем Пискаревым?

— Нет, доктор! — ответила женщина.

Серпский нахмурил лицо. Он глядел на нее и думал: «А моя ли это помощница, или это душевнобольная Квашина, вообразившая себя медсестрой?» Сомнения выползали из скрученных пружинками извилин, стекали за ворот и бежали по спине холодными каплями. Пока разум сохранял буквы, Серпский откусил мизинец и стал строчить послание Пискареву: «Здравствуй, дорогой Василий Илларионович, когда ты получишь это письмо, у меня уже не останется пальцев...»

Доктор сунул исписанный листок подозрительной медсестре.

— Передайте Пискареву! Пусть срочно напишет ответ.

Женщина кивнула, развернулась и покинула кабинет.

За окнами бесновалась тополиная вьюга. Ветер поднимал пыль, нырял в дымоходы и насвистывал тоскливую мелодию. Серпский рассматривал окровавленные кисти: «Жаль, больше нечем писать! В голове еще столько мыслей, которыми хочется поделиться! Надо бы обзавестись секретаршей. Желательно — девушкой легкого поведения» — доктор мечтательно закатил глаза. Вспомнилась стройная фигурка проходившей у них лечение Ани Смеховой, ее огромные глаза и пухленькие губы. Не успел он насладиться фантазиями, как вернулась медсестра.

— Вот, — доложила она, — Пискарев презент передал.

Женщина бросила на стол продолговатую коробку, обшитую бурой мешковиной.

— Вскройте гробик! — вырвалось у Серпского.

Медсестра, очень похожая на Квашину, вцепилась в материю зубами и разодрала обшивку. Коробка развалилась. Из нее вывалилась копченая нога с почерневшими ногтями. Она ударилась о паркет, подпрыгнула и спряталась под креслом. Следом выпорхнул листок бумаги. Покувыркавшись в воздухе, он упал на колени Серпского. «Здравствуйте, профессор! Поздравляю Вас с наступлением новой жизни! Высылаю деликатес к праздничному столу. Сам прийти не могу — вторую ногу отправил на больничную кухню. Пискарев».

Серпский представил директора музея, скармливающего себя психам, и захотел совершить неординарный поступок. Резать уши и расплачиваться ими с проститутками давно вышло из моды, да и повторять чужие выходки желания не возникало. «Я сделаю намного интереснее!» — он взял со стола логарифмическую линейку и тяпнул ей по шее.

— Экий баловник! — Медсестра подняла отрубленную голову профессора. — Сварю-ка я холодец, выходные на носу! А кровищи-то, кровищи!!! — Она провела по полу пальцем и слизнула густую жижу. — Сладкая, аки мед!

Женщина подошла к зеркалу, висевшему на стене. В отражении просматривалась Юдифь с головой Олоферна. Довольно хмыкнув, медсестра бросила голову профессора в аквариум, села в его кресло и принялась вязать.

Холодная аквариумная вода спровоцировала появление на веке Серпского здоровенного ячменя. Зубы лихорадочно отбивали бравурный марш. Желая согреться, голова доктора энергично двигала ушами, моргала и гребла языком. Вода вокруг нее бурлила, создавая видимость кипения, но теплее не делалось. Квашина-медсестра вскрикнула. Серпский увидел, как она уколола палец, сунула его в рот. Женщина так увлеклась, что высосала из себя всю кровь — до последней капли. Ее тело выпало из кресла и раскинуло руки.

Отрубленная голова из последних сил взмахнула ушами и выскочила из аквариума. Упав на труп медсестры, она впилась губами в сосок вывалившейся из халата груди. Подкрепившись, голова Серпского выкатилась в коридор: наступало время дежурного обхода.



XII. СВЕРШИВШЕЕСЯ ПРЕДСКАЗАНИЕ



Новый главврач психдиспансера листал историю болезни свихнувшегося коллеги и никак не мог взять в толк: ради чего такой наторелый в психиатрии человек решил ставить над собой дикие эксперименты? Завершив чтение, он убрал папку в шкаф и направился к палате, где проходили лечение Серпский и Пискарев. Доктор осмотрелся, убедился в отсутствии посторонних глаз и припал к замочной скважине.

— Каков смысл жизни, если мы все равно умрем?

— Чем больше думаешь о смысле жизни, тем меньше смысла остается в том, что думаешь! Не помню, кто сказал, но полностью разделяю это мнение, — ответил Серпский.

— По-моему, все определяется тем, что ты ищешь в жизни и какую роль в ней отводишь себе и другим. Вот вы, что ищете? — пристал к собеседнику Пискарев.

— Я уже нашел то, что искал. Врачуя других, не понимал, насколько болен сам. — Серпский лег на кровать.

«Не скажешь, что сумасшедшие! Настолько осмысленные ответы, что диву даешься! Folie a deux! (форма индуцированного бреда, при котором одинаковые по содержанию идеи наблюдаются у двух лиц). Не иначе!» — доктор побрел по больничному коридору.


ЭПИЛОГ


— Именно здесь, в Ясной Поляне, Толстым были задуманы и написаны бессмертные произведения, о которых знает весь цивилизованный мир! — рассказывала о жизни и творчестве писателя высокая, похожая на указку женщина-гид. — Друзья, следуйте за мной, я покажу вам кабинет Льва Николаевича.

За старинным столом из персидского ореха сидел проникнутый возвышенными чувствами бородатый мужик в льняной рубахе. Подперев голову рукой, он задумчиво смотрел на лист бумаги перед собой и не обращал внимания на зевак. Граф демонстрировал трудолюбие и неприятие праздности как способа существования.

— Господи, как живой! — восхищенно произнес тщедушный дядечка, пытаясь лучше рассмотреть муляж.

Его оттолкнула молодая женщина. Невнятно бормоча, она кинулась к застывшему в позе мыслителя графу, обняла его и пова-лила на пол. Лапти слетели с ног Льва Николаевича, обнажив полусгнившие пальцы. Гражданка целовала графа и всхлипывала.

— Прости меня, дедушка! Прости, я не хотела!

Ее пробовали успокоить, но женщина никого не слушала. Тогда двое мужчин стали отрывать ее от экспоната силой. Это удалось, и случилось непредвиденное: в руках малахольной экскурсантки осталась взлохмаченная голова Льва Николаевича. Психопатка вцепилась в его шевелюру сведенными судорогой пальцами, лобызала графа в лоб и просила прощения. Приехавшие по вызову медики вкололи ей успокоительное и повели к карете скорой помощи. По дороге женщина оборачивалась, глядела на испуганных экскурсантов полными раскаяния глазами. Заплетающимся языком она бормотала:

— Это я его убила! Я…

По стечению обстоятельств Смехову поместили в соседнюю с невменяемым таксидермистом палату. Чуть дальше по коридору коротали время в философских беседах Серпский и Пискарев. Безумные пациенты так и жили бок о бок, слушая ночами завывания ясновидящей Квашиной. Никто из них не догадывался о том, что является звеном одной и той же цепи случайностей.


Тихий омут


I. 45-й год от рождества Ульянова-Ленина


Николай II сосредоточенно смотрел на фотографию супруги.

— Скажи, Гриша, неужели после смерти ничего хорошего не будет? Совершенная пустота и безмолвие?

— Ну что вы, батенька! Это только атеисты-материалисты такую дрянь выдумать могут! Человек, по сути своей, есть копия образа и подобия Божьего. А коли так, то после успения он непременно возродиться должен! Так-то! Не сразу, конечно, но спустя какое-то время — обязательно! Разумеется, он в измененном облике на землю ступит! Это я вам со всей ответственностью заявляю! — Распутин отколол топором щепку от полена и стал разжигать печь. — А зачем голову ломать, ваше высокопревосходительство? Давайте сеанс спиритический проведем да и выясним все! А уж потом я этот грех перед Господом замолю. Не сумлевайтесь, Николай Александрович!

Холодный ветер блуждал по шхерам Виролахти, нырял в приоткрытую форточку и колыхал занавески. Государь поднялся со стула, прикрыл окно. Все было готово к разговору с потусторонним миром. Приглашенный ведун волновался от возложенной на него ответственности. Он поскреб подбородок и начал сбивчиво читать заклинания.

— Ты, братец, не дергайся! Делай свое дело так, будто перед тобой не правители, а простые смертные! — успокоил Григорий.

— Вызываю дух… Вызываю дух… — медиум замешкался и обратился к царю: — Кого вызывать, батюшка?

— Ломоносова давай. Тот умный мужик был, многие вещи знавал! — Николай закурил. Пустив клубы дыма, он уже подумывал оставить дурацкое занятие.

— Вызываю дух Ломоносова! — прогундосил человек с полоской усов на усеянном оспинами лице.

На чердаке шуршали потревоженные мыши.

— Слушаю вас, господа! — непонятно откуда ответил голос.

Григорий вздрогнул. Не веря собственным ушам, глянул на государя. Тот побледнел и выглядел испуганным.

— Господин Ломоносов, скажите, что будет с Россией?

— Катаклизм за катаклизмом! Одного идиота сменит другой, а другого — следующий! И так до бесконечности.

Николай II наклонился к Григорию.

— К чему глупые вопросы? Пусть про нас скажет — возродимся или как? — Он толкнул Распутина в плечо. — Давай же, спрашивай!

— Михайло Василич, вы про реинкарнацию доложите. Когда мы снова на престол взойдем? И вообще, возродимся ли?

Распутин приложил к уху ладонь.

Дух прокашлял:

— Бросьте дымить, и так дышать нечем!

Государь послушно загасил трубку и, как гимназист, сложил на коленях руки.

— В общем так, господа! Грохнут вас всех, но не стоит отчаиваться. В середине двадцатого века родится мальчик — Гаврила Баламутин. Это и будете вы, Григорий Ефимович! С мая нового тысячелетия, после отречения от власти царя-гороха, умудрившегося развалить экономику и само государство, начнете поднимать с колен Россию-матушку.

— А я? Как же я?

Николай II подскочил со стула. От обиды сжав кулаки, он хотел ударить по столу, но Ломоносов успокоил его:

— Всему свое время, господин хороший! Кто раньше ласты склеит, тот, стало быть, раньше и воскреснет! После своего правления Рас… Баламутин, по старой дружбе, передаст престол вам. Только зваться вы будете не Николай. Ну и фамилия, соответственно, другая — для конспирации!

— Какая же? — государь напряг слух.

— Мишкин! Нет, лучше Мошкин! Вроде неплохая фамилия: тихая, незаметная, исконно русская! И будет у вас, Николай Александрович, Григорий Ефимович, как и ныне, в советниках! Годы вашего правления, любезный, ознаменуются видимостью экономической стабильности и увеличением социально-политических противоречий. Уясните, что при так называемой демократии все позволено: заказные убийства и вооруженный захват власти, подкуп избирателей обещаниями и подтасовка при подсчете голосов на выборах. Нет никаких запретов и ограничений. Политик — это человек с двойным дном! Он просто обязан уметь пойти на любые преступления в борьбе за личную власть. Смотрите, до революции дело не доведите, а то колесо сансары сбой даст. Превратитесь в каких-нибудь хорьков или того хуже!

Не ожидая от себя таких результатов, чухонец покрылся испариной. Государь удовлетворенно потер руки.

— А как же вы, Михайло Василич? Уж не сподобитесь ли прибиться к нашему обществу?

— Почто оно мне? Я в науках погряз, как в болоте! Бомбу водородную изобрету для начала, а там видно будет!

Григорий ерзал на стуле и все пытался задать вопрос о наболевшем. Дух Ломоносова опередил его.

— Не переживайте, Гриша! Все у вас с бабами будет на мази! Такую гимнастку окрутите! Про остальных я и говорить не стану. Вся партия «Христианская Единая Россия» под вами валяться будет. Короче говоря: ХЕР с вами!

Раскатав на небесах дорожку Млечного пути, сгущалась ночь. Из угла дуло. Фитиль свечи трепыхался, рисуя на стенах кабинета причудливые тени.

— Можно, я выйду? — осторожно поинтересовался медиум. — Пучит что-то!

— Ступай с богом! — Николай II дождался, когда за тем закроется дверь: — Гриша, ты же понимаешь, что это секретная информация и лишние уши нам ни к чему?! Вспомни Достоевского: «Если в первом акте пьесы фигурирует топор, то в последнем он непременно расколет чью-нибудь черепушку!» Догони этого шарлатана и... Только без шума!

— Не переживайте, отец родной, я его в сортире замочу!

Распутин сунул за пояс топор и вышел вслед за медиумом.



II. 135-й год от рождества Ульянова-Ленина



Где-то в центральной части России: то ли возле Воронежа, а может быть, около Самары затерялось среди лугов и перелесков село Осколково; оградилось от цивилизации золотистыми стогами да глубокими оврагами, утонуло в туманах сиреневых. И лежало бы оно в тиши и забвении тысячу лет, пуская из печных труб рваные дымы, горланя на свадьбах и похоронах. Однако вышло так, что нагрянул в него с проверкой высокопоставленный чиновник, и вялотекущий сельский уклад сменил амплитуду. Встретили гостя, как следует: хлебом с солью да свекольным самогоном, коего было в изобилии. Много ли государственный муж выпил, черт знает. Только, проснувшись с чумной головой, решил он проверить, как идут дела на скотном дворе. Соизволил, так сказать, внести посильный вклад в развитие животноводства. Бродил он по коровникам и свинарникам, старательно зажимая нос. Но запах разрухи все-таки выжал слезы из его честных глаз. Дурно стало чиновнику. Плохо ориентируясь в пространстве, оказался он на задворках фермы. Какой бес подтолкнул его — неизвестно, но факт остается фактом: упал чиновник в навозную яму, и началась в Осколково новая эра.

Здравница, открывшаяся в селе, славилась жирным и душистым навозом. Видимо, клевер, которым питались буренки, орошался исключительно божьей росой. В Осколково попасть могли не все. Элитный курорт предназначался для членов правительства и людей, отличившихся выдающимися достижениями в науке и искусстве. Часто в Осколково поправлял пошатнувшееся в государственном кресле здоровье премьер-министр Мошкин. Он посещал здравницу два-три раза в год. Набравшись сил, Мошкин жаждал принести пользу стране и провести какую-нибудь реформу. Устав от активности, он чах и снова ехал в полюбившуюся деревню.

Стоял погожий летний день. Принимая лечебные процедуры, Мошкин полной грудью вдыхал ароматы продукта естественной переработки. Назойливыми мухами в его голове роились мысли имперского масштаба: «Надо поднимать отечественную… отечественную…» — на этом энтузиазм премьера иссяк. По соседству в навозе прел лауреат Нобелевской премии профессор Виноградов. Чересчур громко всхрапывая, он изображал крепкий сон и украдкой что-то глотал.

— Что это вы кушаете? — поинтересовался Мошкин.

Пойманный с поличным лауреат смутился и решил с головой погрузиться в жижу. Яма была неглубокая, и фокус с исчезновением не удался.

— Навоз! Он такой питательный и полезный. Знаете, в прошлое посещение я имел неосторожность проглотить немного этого гов... чудодейственного зелья. И что бы вы думали? Моя потенция стала безукоризненной! Уж про исчезновение всевозможных недугов и говорить не буду — чувствую себя, как юноша!

Мошкин доверял Виноградову: «Такой человек врать не будет. Зачем ему это?» Желание испытать на себе чудесное действие навоза побороло отвращение. Морщась, он слизнул с руки бурую каплю. «Ничего особенного — дерьмо как дерьмо!»

Превозмогая тошноту, премьер сделал внушительный глоток.

— Не переживайте! — успокоил профессор. — Подействует не сразу, ближе к вечеру, когда доярки принесут свежее молоко на ужин. Вот тогда вы почувствуете прилив энергии и поймете, что я не фантазер!

Мошкин выкарабкался из навозной ямы и направился в душ.

Не успела вечерняя заря нарумянить горизонт, как курортники потянулись в столовую. Премьер не просто шел, он летел над пыльной дорогой. Его взбодренный навозом организм требовал не столько ужина, сколько упитанных розовощеких доярок. Присев за столик, он терпеливо ждал, когда его обслужат. К нему подошла официантка в накрахмаленном переднике. Безразмерной грудью она напоминала холеную голландскую корову. Широко улыбаясь, девушка налила в стакан парное молоко. Мошкин ущипнул ее за ягодицу и сделал непристойное предложение. Официантка хотела обиженно замычать, но передумала. Разве можно отказывать члену правительства в таких мелочах?! Конечно, нет! Ведь он же член, да еще какой! От него зависит будущее нации, а возможно, и ее собственное!

Ночью Мошкин впал в детство. Нежно покусывая сосок официантки, он играл с ним, как с любимой игрушкой. Не ожидая от государственного мужа такой прыти, девушка билась в конвульсиях, избушка ходила ходуном, а спящее село вздрагивало от душераздирающих стонов. Повернувшись на другой бок, оно снова засыпало и снова вздрагивало.

С утра пораньше Мошкин вприпрыжку отправился принимать процедуры. Встречая по пути заспанных курортников, он почтительно раскланивался.

— Доброго вам здравия!

Премьер-министр погрузился в целебную ванну по самые ноздри. Набрал в рот волшебную кашицу и пытался распробовать ее букет. Заметив раздевающегося Виноградова, он нахмурил брови.

— Вы понимаете, что информация о воздействии Осколковского навоза на организм человека является государственной тайной?! Прошу вас прикусить язык. Между нами могут быть шпионы!

Профессор понимающе кивнул и приложил к губам палец.

Незаметно отпуск Мошкина подошел к концу. Уезжать не хотелось, но дела страны требовали его непосредственного участия. Наполнив эликсиром жизни канистру, он готовился сделать переворот в медицине.

После безмятежной, размеренной сельской жизни Кремлевск казался исчадием ада. Отравленный выхлопными газами воздух, громоздкие здания и уличный шум обухом били по самочувствию. Мошкину хотелось плюнуть на столичную жизнь, навсегда перебраться в Осколково и почитывать книжки, сидя в навозной яме. Он поборол минутную слабость. Дом Правительства встретил его жужжанием кондиционеров. «Ах, если бы сюда добавить запах молока и сена, а бой курантов заменить петушиным криком», — премьер-министр добрел до кабинета Баламутина. Сунув охранникам перепачканные пометом яички, он вошел в принадлежавшие когда-то царям покои.

— Здравия вам, Гаврила Гаврилович! Я вам подарочек приготовил! — он протянул банку с темным содержимым. — Ешьте!

— Что это? — Баламутин недоверчиво взял ее двумя пальцами.

— Навоз! — торжественно объявил Мошкин. — Попробуйте! Смелее, смелее! Я его тонну слопал. Хотите верьте, хотите — нет, как заново родился!

— Вы в своем уме?

— Ешьте, это панацея! Она вернет молодость, легкость движения и энергию! Вы будете не просто парить, вы забудете о недугах, мучивших вас до этого! Ну же! — Мошкин выхватил банку, почерпнул ложкой бурое месиво и поднес его к губам президента. Тот с отвращением проглотил. Трехцветный штандарт, натянутый позади рабочего стола, налился кровью и превратился в красное знамя. Казалось, вот-вот грянет революция. И она грянула, но тихо, без выстрелов и братоубийства. На другой день президент подписал секретный указ о производстве Кремлевских таблеток и распространении их среди членов правительства. Мошкина наградили Государственной премией и орденом. Виноградова обошли стороной. Фармацевтическая промышленность набирала обороты. Страна планировала за золото продавать волшебные пилюли за рубеж ; с нефтяной иглы, она пересаживалась на навозную.

Мошкин запил минералкой таблетку «Нанонавозина» и пригорюнился. Проведенные реформы полностью развалили медицину, образование и промышленность. Даже грандиозное переименование милиции в полицию не дало позитивного результата. Больше всего угнетала статистика. По ее данным, количество имбецилов в стране возрастало в геометрической прогрессии. Премьер вспомнил, как совсем недавно провел секретное совещание по вопросу школьной реформы.


ВОСПОМИНАНИЯ


Портьеры из светопоглощающего материала пожирали солнечные лучи. Огонек керосиновой лампы выхватывал из потемок лица помощников, притихших за дубовым столом.

— К чему такая конспирация?

Мошкин грыз похожий на лопату ноготь. Он грыз его всегда, стоило возникнуть неординарной ситуации.

— Керосиновая лампа — вынужденная мера. На время заседания по всему зданию отключены электричество и телефонная связь. Не дай бог, утечка информации! Прослушка, то да се… — он обвел министров колючим взглядом. — Родина поставила задачу, которую мы обязаны решить незамедлительно. В школах резко снизилась успеваемость. Введение западных методов обучения сыграло колоссальную роль в умственной деградации населения. Девяносто процентов учащихся не знают элементарных вещей. Нам предстоит в кратчайшие сроки разработать новую модель передачи знаний подрастающему поколению.

Со стены за ходом совещания наблюдал портрет президента.

— Какие будут предложения? Смелее, смелее!

Советники переглянулись, завошкались, засопели. Похожий на бабуина министр образования поднялся и предложил ввести телесные наказания.

— Сечь паразитов надо, как раньше. А заодно и родителей. Пороть прилюдно, чтоб неповадно было дураков растить! Получило дитя неуд — всё семейство — розгами.

Премьер вспомнил папашу, который ремнем вбивал в румяные ягодицы сына плохо усваиваемые науки. Задница горела, но умнее Мошкин-младший не становился.

— Розгами мы ничего не добьемся, лишь усугубим положение. Представьте себе запоротых учеников и родителей. Представили? В обитель знаний вообще никто ходить не будет: побоятся!

Бабуин нервно зачесался, будто его обвинили в приверженности к инфантициду.

— Давайте кормить их таблетками, улучшающими память! — донеслось с другого конца стола.

— Последствия можете предсказать?! Вдруг у преподавателя в нужный момент под рукой не окажется таблеток. Что тогда? — премьер сам же и ответил на поставленный вопрос: — Тогда он не сможет вспомнить, чему его самого учили в школе!

Молчание повисло в пропахшем керосиновой гарью кабинете. Робкий голос секретарши разрядил обстановку.

— Может, передавать знания посредством полового акта?

Услышав о половом акте, Мошкин встрепенулся. Перед глазами проплыли: Осколково, официантка, ночь.

— Получать одновременно и удовольствие, и знания — это ноу-хау! А как вы себе это представляете, драгоценная Зинаида Александровна?

— Точные науки подобным методом вбить в сознание затруднительно, ибо чертежи, формулы, расчеты на доске требуют задействовать руки. А вот с гуманитарными попробовать можно! На ум приходят слова Руссо: «Мысли у меня родятся с трудом, — сознавался он, — развитие их идет медленно, туго, и я могу быть красноречивым только в минуты страсти». Представьте себе, что я занимаюсь… — Щелкина смутилась и осеклась. — Не я, конечно, а педагог во время полового акта делится с учеником знаниями. Если ученик рассеян, то учитель прерывает занятие, лишая двоечника наслаждения, получаемого от секса. Понимаете, в процесс обучения будет втянут центр удовольствия, расположенный в головном мозге. Инстинктивно школьники захотят испытать полное удовлетворение от коитуса. Соответственно, чтоб его получить, надо внимательно слушать преподавателя и правильно отвечать на поставленные вопросы. Тяга к знаниям катастрофически подскочит. Мы опередим самовлюбленный Запад, деклассируем его систему образования.

— Вот — светлая голова! — воскликнул премьер. — Зинаида Александровна, основательно проработайте этот вопрос. Учтите все нюансы, чтобы не было накладок типа: педофилия в школе, ранняя беременность и тому подобное. Сколько вам потребуется времени? — не давая опомниться, он подвел черту. — На все про все даю пару суток. Время не ждет!

Выщипанные брови Щелкиной полезли на лоб.

— Я не могу так быстро. Нужно взвесить все «за» и «против». Провести эксперименты, внести коррективы.

Мошкину не терпелось отчитаться перед президентом.

— Жду вас в понедельник. Опыты проведем в моем кабинете.

Все выходные премьер просидел у телевизора — смотрел порнографию и строил догадки: в какой позе мозговая активность проявится лучшим образом. Утром в понедельник дверь его кабинета скрипнула и приоткрылась.

— Здравствуйте! Можно? — тряхнула буклями Щелкина.

— Доброе утро, Зинаида Александровна! Как наши успехи? — сразу перешел в наступление Мошкин.

— Я с подругами-секретаршами рассмотрела поставленные вами вопросы и пришла к заключению, что обучение путем сексотерапии должно начинаться не ранее восемнадцатилетнего возраста. Значит, занятия в школе придется начинать с десяти-одиннадцати лет, или продолжать спецкурсы по гуманитарным наукам после получения основных знаний в среднеобразовательных заведениях. Думаю, что второй вариант уместнее. Так мы избежим кривотолков среди населения. Заодно просветим молодежь в вопросах половых отношений и подготовим почву к созданию семей.

— Замечательно! А как насчет опытов? Когда будем проводить? Мне нужно знать результаты — президент торопит!

— Эксперимент можно провести хоть сейчас!

Щелкина затащила в кабинет долговязого юношу.

— Вот яркий представитель интеллектуально отсталой части подрастающей смены. Представься! — пихнула она подопытного.

— Ученик гимназии Пофигоров. Плохо запоминаю преподаваемый материал, — он опустил голову и стал изучать паркет.

— Ну что же, давайте посмотрим, как это выглядит в реале! — премьер-министр удобно расположился в кресле.

Щелкина теребила воротничок блузки.

— Неловко как-то! Может, вы отвернетесь?

— Ничего, не смущайтесь. Я и не такое видел! Начинайте!

— Пофигоров, иди ко мне! Ну, живее, неуч! — Щелкина задрала юбку, под которой отсутствовало нижнее белье, и облокотилась на стол. — Давай, двоечник, начинай умнеть!

Юноша, слегка тушуясь, пристроился сзади.

— Не торопись. Движения должны быть плавными и равномерными… О-о-о! — выдохнула Щелкина. — Александр Пушкин! Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты, как… — она стала задыхаться. — Как мимолетное виденье, еще, еще… Как гений чистой красоты. А-а-а! Запоминаешь, Пофигоров? Отвечай, негодник!

— Запоминаю! — прохрипел ученик.

Поэзия Пушкина хмельным дурманом заволакивала рассудок. Пофигоров работал, как отбойный молоток — шустро и без сбоев.

Мошкин внимательно наблюдал за процессом передачи знаний. В какой-то миг неожиданная эйфория вскружила голову. Природные инстинкты победили разум. Он выбрался из кресла и подошел вплотную.

— Ну-ка отойди, паршивец! Что-то я подзабыл это стихотворение, — он оттолкнул воспылавшего страстью к учебе Пофигорова и занял его место. — Продолжайте, Зинаида Александровна!

Щелкина с дрожью прошептала:

— В томленьях грусти безнадежной, в тревогах шумной суеты, о-о-о... звучал мне долго голос нежный и снились милые черты!

— Не волнуйтесь, я повышаю вам оклад. Вы заслужили! — силясь запоминать стихи, премьер сурово глянул на юношу.

— Пошел вон, вуайерист прыщавый! Бездари! Единственно, на что способны, так это за старшими подглядывать! Пошел, говорю!

Пофигоров неохотно натянул брюки.

— А как же опыты? — он смутно надеялся, что ему еще перепадет толика знаний.

— Опыты дома проведешь! — бросил Мошкин. — Убирайся! Не мешай вспоминать забытые мгновенья! О, Зина!..

— Мне читать или обойдемся без поэзии? — по-свойски спросила Щелкина.

— К черту этого сукина сына! Сейчас не до красивых фраз!

Прикрыв за собой дверь, Пофигоров оставил наедине вгрызшегося в гранит науки премьер-министра с источником просвещения.

Мошкин воскресил в памяти школьную программу и созвал экстренное совещание. Когда помощники расселись, он блаженным, лишенным начальственных ноток голосом пропел:

— После проведенного эксперимента я пришел к выводу, что внедрение знаний половым путем возможно только теоретически. В томленьях грусти безнадежной… Извините, о чем это я? Ах, да! Так вот, господа! Где взять столько сексуально-подготовленных педагогов, чтобы обеспечить всех учеников знаниями? Звучал мне голос долго нежный… Черт возьми! Зинаида Александровна всех не выдержит!

— Ну что вы, право!.. — щеки секретарши покрылись пятнами.

Мошкин с нежностью посмотрел на нее.

— Действительно, это лишнее! Расходитесь по своим кабинетам и подумайте, как реанимировать систему образования! — он поднялся, намекая, что совещание закончено. — А вас, Зинаида Александровна, я попрошу остаться!

Сладкие воспоминания оставили осадок незавершенности. Мошкин расстегнул ворот рубахи и погрузился в размышления о причинах и следствиях такого ужасающего явления как безграмотность: «Какую пилюлю всучить молодой поросли, какую сделать прививку, чтобы повысить интеллектуальный потенциал страны?» — в поиске ответов он подпер голову руками и заснул.

Его приоткрытый рот напоминал щель почтового ящика, из которого с прерывистым свистом вылетали государственные депеши. Щелкина тоже погрузилась в «раздумья». По доносящемуся из кабинета храпу несложно было догадаться, что там идет напряженная работа. В процессе труда руки премьер-министра ослабли, разъехались в стороны; голова стукнулась об стол. Он удивленно открыл глаза: «Надо же, как утомился. В отпуск пора!»

Как-то во время работы премьер проснулся оттого, что скрутило живот. В туалетной комнате он оседлал фаянсовый стульчак и обратил внимание на рулон туалетной бумаги. «Неинтересно стало жить, — думал Мошкин. — Раньше-то как было: присядешь, развернешь «Правду» и погружаешься в информационный поток. Почитаешь новости, пошебуршишь газеткой и…» Его осенило: «Вот где собака зарыта!» — он натянул штаны и опрометью бросился в кабинет.

— Все дрыхнешь, бездельница! — Он тряхнул за плечо испуганную спросонья Зинаиду Александровну. — Пиши указ!

Не совсем понимая, что от нее требуют, секретарша автоматически застучала пальцами по клавишам печатной машинки.

— В целях борьбы с безграмотностью населения, я, премьер-министр Мошкин, ввожу запрет на использование в сортирах туалетной бумаги. Отныне все периодические издания должны печататься в новом формате. Если точнее, то в рулонах. Глянцевые журналы не являются исключением. Пойманных за руку нарушителей указа привлекать к административной ответственности, вплоть до применения слабительных средств и принудительного чтения.

— Нарушители — это производители печатной продукции, или те, кто ее употребляет? — Зинаида Александровна вопросительно посмотрела на начальника.

— И те, и другие! — отрезал Мошкин. — Размножь и разошли по всем инстанциям, а я пока президента в известность поставлю. Не приведи господи, под статью из-за меня попадет!



III. 143-й год от рождества Ульянова-Ленина



В отличие от старушки Европы, Кремлевск жил совершенно иной жизнью. Не было здесь ни гей-парадов, ни шумных демонстраций с погромами, ни прочей суеты, присущей цивилизованному миру. Соберутся иногда горожане на народное вече, наорутся, кулаками помашут и разбегутся, как тараканы, по щелям. Тишь и благодать бродили по сонным улочкам, размытым дождевыми ручьями. Построенные черт знает когда дома стерли побелку и выглядели удручающе, но это нисколько их не портило — скорее, придавало антикварный вид. На городской площади, рядом с кирпичной стеной, прячущей от посторонних глаз резиденцию правительства, стояла усыпальница вождя пролетариата. Забальзамированная мумия частенько вызывала скандалы. Одни предлагали закопать ее на городском кладбище, другие требовали оставить в покое. Кремлевск напоминал декорацию для съемок кино про далекое прошлое. Под стать устаревшей архитектуре были и жители. Детвора дни напролет играла в компьютерные игры; отцы семейств забивали «козла» в домино. Перепуганные грохотом костяшек голуби срывались с кособоких крыш и сверху бомбили обидчиков жидким пометом.

Как в любом населенном пункте, будь то деревня, городок или мегаполис, в Кремлевске жили уважаемые люди. Одним из них являлся Данила Охломонов, актеришка самодеятельного театра, снимавшийся в малобюджетных фильмах и торговавший из-под полы контрабандной водкой и табачком. Стоило правоохранительным органам заинтересоваться его делами, Охломонов сменил амплуа и переквалифицировался в священника.

Отец Даниил усиленно прививал прихожанам любовь к Всевышнему и аккуратно вымогал пожертвования. В конце недели он закрывался в богадельне, делил церковную кассу на две части. Одну клал в карман, другую пускал на покупку свечей, нательных крестиков и картонных иконок. Втридорога перепродав «опиум для народа», он снова дробил вырученную сумму и благодарил Бога за возможность сытно есть и сладко спать. С ростом благосостояния у Охломонова повышались и запросы. Он давно погасил лампаду совести, едва тлевшую в душе, и убедил себя в том, что не подобает пастырю, денно и нощно увеличивающему поголовье божьего стада, вести аскетический образ жизни. За короткое время геометрия его фигуры радикально изменилась. Из школьного скелета батюшка превратился в бутуза, проглотившего глобус. Ловко подвешенный язык отца Даниила все убедительнее призывал к покаянию. С притворной скорбью он усердно штукатурил мозги прихожан библейскими заповедями:

— Не судите, да не судимы будете!

Чаще всего слова с делами ходят по разным тропинкам, а религиозным радикалам нет дела до обыкновенных людей: если Бог потребует, они с одинаковым выражением лица спасут человека или забьют его до смерти. Однажды отец Даниил обличил в богохульстве юродивого: тот хихикал и пританцовывал перед образами, не понимая, как опасно заплывать за буйки веры. Слабоумный и понятия не имел о том, что Церковь Божья пощады не знает. Возмущенная поведением дурачка паства требовала предать его анафеме, сжечь или утопить в святой воде.

— Боже Вечный, избави раба твоего от плена дьявольского! — отец Даниил окропил блаженного.

Тот никак не среагировал на процедуру экзорцизма и продолжал бессвязно бормотать:

— Пресвятая Богородица, спаси отчизну от соловьев кремлевских, — извивался юродивый и строил рожи.

Охломонов так увлекся изгнанием бесов, что пришел в себя, когда с руки слетел дорогущий хронометр, шмякнулся об пол и остановился. Озверев, батюшка сдал блаженного стражам порядка.

Дома он с сожалением разглядел мертвые стрелки и впал в уныние: «Столько деньжищ на них потратил, а угробил из-за какого-то ублюдка!» К великому счастью, в первопрестольной жил отменный часовщик — татарин с французским именем Марсель.

Мастер любил залить за воротник и всегда ходил с красной рожей. За цвет лица горожане прозвали его Кумачом. С малых лет, ковыряясь в миниатюрных механизмах, Марсель изучил все премудрости профессии и творил чудеса. Его мастерская была забита разнообразными ходиками, будильниками и солидными настенными часами. Игрушечные кукушки выскакивали под тягучий перезвон напольных курантов и наперебой оповещали о том, который час. В перерывах между убогим песнопением по каморке плыло убаюкивающее тик-так, тик-так.

Марсель собрался опрокинуть стопку, но не успел — в дверь постучали. Он недовольно скривился и поднялся из-за стола.

— Здравствуй, добрый человек! С просьбой я к тебе пришел. Надобно часики починить, уж больно они мне дороги! — священник Даниил протянул часовщику коробочку.

Прикинув в уме стоимость часов, Кумач присвистнул.

— Дорого вам ремонтик обойдется! Редкие часики. Требуется ювелирная работа.

— Ничего, ничего! Ты только сделай, а я в долгу не останусь!

Механизм часов был настолько хитро устроен, что Марсельке пришлось изрядно попотеть. Он даже прибег к магическим заклинаниям, которым научил отец. С их помощью, а может быть, ему так казалось, он запустил сломанные часы. Хронометр работал, как и прежде, точно отсчитывая секунды, минуты, часы. Одна лишь неурядица возникла после ремонта: если заканчивался завод, то стрелки надо было подводить в обратном направлении, иначе…

Отец Даниил приложил часы к уху и с наслаждением слушал музыку ожившего механизма. «Тик-так!» — сладко шептали миниатюрные шестеренки, покрывая сердце батюшки елеем.

— С вас тридцать серебряников!

Упоминание об оплате испортило батюшке настроение.

— Не в деньгах счастье! — Охломонов подивился своей находчивости. — Я помолюсь за тебя, сын мой! Спасение души стоит гораздо дороже названной тобою суммы.

Громко хлопнув дверью, он покинул мастерскую.

Отец Даниил и предположить не мог, какое страшное по силе оружие всучил ему обманутый часовщик. Сидя перед телевизором, батюшка подвел стрелки.

Ход истории тут же изменил направление и пошел по другому маршруту.



IV. ???-й год от рождества Ульянова-Ленина



Купол саркофага из пуленепробиваемого стекла осторожно подняли с помощью лебедки. Профессор Виноградов привычно склонился над забальзамированным телом вождя.

— Ну что, Юрий Петрович, повезем товарища на оздоровительные процедуры? — поинтересовался его ассистент Жилин.

— Сережа, тебе не кажется, что Владимир Ильич и без процедур выглядит недурно? Даже румянец на щеках, как у живого! Если бы я не знал, то никогда бы не догадался, что это мумия! — Виноградов прикоснулся ко лбу главного большевика и тут же отдернул руку.

— Что с вами? — спросил Жилин, видя испуг профессора.

— Он теплый, вот те крест!

Виноградов отпрянул от саркофага. Полумрак, царящий в мавзолее, и матовый свет ламп, создающих торжественно-траурную обстановку, показались ему особо зловещими.

Ленин повернулся на бок, зевнул и открыл глаза.

— Наденька, принеси чаю!

Перед собой он увидел двух мужиков в белых штанах, таких же курточках и бахилах. Они с трепетом смотрели на воскресшего вождя мирового пролетариата.

— Вы кто? Ходоки? По какому вопросу? — Ильич сел в гробу.

Воскресший вождь спустился на пол, не сводя глаз с Виноградова и Жилина. Подошел и дотронулся до профессора.

— Негоже, батенька, в исподнем белье по гостям шастать! Социалистическая революция ставит перед собой цель искоренить нищету и бесправие трудового класса! В то время, пока народ гнул спины на буржуев и…

Юрий Петрович потерял сознание.

— Голодный обморок? — обратился Ленин к Жилину. — Сейчас попрошу Надежду Константиновну организовать кипяточку! Наденька!

— Не надо Наденьку. Это он от счастья! Не справился с эмоциями! — ответил за профессора Жилин и стал насвистывать «Интернационал».

— Да вы — артист! Просто соловей революции! Давайте положим вашего дружка на кровать. Берите подмышки, а я за ноги схвачу! — забросив Виноградова в гроб, Ленин отряхнул руки. — Тяжелый, как бревно на субботнике! Не прослеживаете никаких аналогий? Вспомните-ка, сударь, что тащил Христос? Крест! Вот именно, он тащил крест, я — бревно. В сущности, одно и то же! Крест стал символом христианства, а из бревна Иосиф Виссарионович обещал выстругать кол и загнать его в спину мировой контрреволюции! Бревно будет означать смерть буржуазии и рождение нового общества! Вот так-то, дорогой товарищ! — Ленин хлопнул Жилина по плечу. — Обедать пора. Наденька! Где же эту чертовку носит?

— Владимир Ильич, она ушла комитеты по ликвидации безграмотности проконтролировать. Пойдемте, я вас накормлю.

Ассистент профессора вывел воскресшего вождя из мавзолея через потайной ход. В кабинете Виноградова он смахнул со стола документы, вытащил из холодильника кусок ветчины и банку с огурцами. Следом на столе появилась бутылка коньяка.

— А чей это портрет на стене? — поинтересовался Ленин.

Жилин поперхнулся.

— Да так, не обращайте внимания. Политик какой-то! — он откупорил бутылку и разлил по стаканам.

Изделие армянских виноделов потекло по кишкам, снимая напряжение и развязывая языки. Жилин обнял вождя.

— Владимир Ильич, не хочу от вас скрывать, но сейчас у руля страны стоит мужик, изображенный на картинке. Это наш президент-рецидивист Баламутин. Третий срок мотает!

Ленин с недоверием посмотрел на собутыльника.

— А как же Иосиф Виссарионыч? Он-то чем занимался, пока я спал?! Власть просрали! Это надо же, какая халатность! — Он стал мерить кабинет шагами. — Значит, контрреволюция нанесла удар, и удар оказался сокрушительным?

— Все немного не так. Мы сами предали и продали страну за соевую колбасу и китайские шмотки, за джинсы и ламбаду. Помутился рассудок от даров ложной демократии. — С заплетающегося языка Жилина слетала пьяная прямолинейность. Посвежевшее от коньяка лицо Ильича помрачнело.

— А национальная идея какова? Чем живет народ?

— Национальная идея проста — накопить денег на собственные похороны, дабы не пустить по миру родню. Молодежь-то еще не понимает этого, а старики с пенсии рубли откладывают; сидят на хлебе и воде, но погребальную копилку пополняют исправно. Мне кажется, если государство не может предоставить гражданам достойную жизнь, то оно обязано хоронить их за свой счет. И не просто хоронить, а со всеми почестями и соблюдением ритуалов. Может быть, тогда правительство задумается о том, что народ нужно беречь, а не загонять в могилу, — Жилин нахмурил брови, полируя родившуюся мысль. — У меня есть задумка! Владимир Ильич, я вас побрею и загримирую. Мать родная от Баламутина не отличит! А его мы в летаргию погрузим. Наклеим бородку с усиками и — в мавзолей. Пусть лежит, народ радует!

Виноградов ввалился в кабинет, потирая виски. Головная боль не проходила. Подвыпившая парочка чуть снова не лишила его сознание.

— Третьим будешь? — спросил Ульянов-Ленин.

— А-а-а... Наливайте! — Виноградов махнул рукой. — Что же теперь делать-то?

— Власть возвращать трудовому народу! Обойдемся без кровопролития. — Жилин ввел профессора в курс дела.

Семя несправедливости, посеянное властью в душе Юрия Петровича, дало бурные всходы. Припомнив старые обиды, профессор поведал Ленину печальную историю своего открытия.

— Архиинтересно! Говорите, навоз обожает?! — вождь хитро прищурился. — Что ж, устроим ему сладкую жизнь!

Президент страны брел по бесконечному коридору Дома правительства. «Где и как читать Конституцию в виде рулона?» — размышлял он. Этот вопрос сделал его рассеянным. Сзади окликнули. Не сразу сообразив, к нему ли обратились или нет, Гаврила Гаврилович повернулся и увидел Виноградова.

— А, Юрий Петрович! Вождь к погребению готов?

— Готов, господин президент. Не могли бы вы заглянуть в мой кабинет? Требуется ваша подпись.

Пропитанная хлороформом тряпка моментально погрузила Баламутина в сон. Совершив очередной виток, история, как уличная девка, вновь пошла по рукам.


Пьяные истории


(в рассказе присутствует ненормативная лексика)


I


Вот, Жора, еду я, значит, на тракторе, папироску курю. Весна, солнце жарит, в небе пташки вертыхаются. Никуда не тороплюсь, пашу в свое удовольствие. Вижу, председательский «козлик» по колдобинам скачет. Остановился у кромки поля, а из него Силантий Макарыч — царь-батюшка наш, вывалился. Стоит и смотрит, как я горбачусь. Ну, думаю, сейчас я тебе покажу, как пятилетку за три года дают! Вдавил педаль до отказа, трактор — на дыбы — да как рванул галопом! Труба отвалилась, все дымом заволокло, ни зги не видно. Папироска у меня изо рта выпала и шмяк на мотню! Прожгла, сука, шаровары. Чую, яичницей запахло. Все, думаю, погибла династия трактористов! На ходу из фляжки пожар загасил, успокоился чуток, а трактор-то летит, ему моя беда до фени. Слежу краем глаза за председателем, а тот очумел от моих трудовых подвигов — упал на задницу и фуражку рукой придерживает, чтоб с башки от восторга не спрыгнула. Потом вдруг вскочил, руками замахал, и орет что-то. Что орет, не разберу, думаю — ликует — в колхозе свой стахановец появился. А он пальцем тычет, обернись, мол, чудовище! Я в заднее окошко глянул, мама дорогая, а под плугом бомба ядерная кувыркается. Все, думаю, сейчас шарахнет и — хана поднятой целине!

Эту бомбу еще в прошлом году с аэроплана сбросили, испытания проводили. А она куда-то в грязь шлепнулась и не взорвалась. Искали ее месяца два, все кругом обшарили — нету! Как сквозь землю провалилась. Ее академики из глины слепили, керамическая она, короче. Потому и засечь не могли с помощью миноискателей. А я, значит, ее нашел и, теперь меня вроде как наградить обязаны. Ну, думаю, «Орден Ленина» точно на пинжак повесят. Может, еще и на водку рублей сто подкинут. Вылез я из трактора, подошел к бомбе, пнул ногой, а ей до фонаря — лежит и не чирикает. Я слышал, она тикать должна. А тут — тишина! Гляжу, председатель расхрабрился, бочком ко мне по пашне бежит, торопится. На каждом сапоге — пуд грязи — еле ноги волочит. Подскочил, никак отдышаться не может; потный, шнифты на лоб лезут. «Степа, — говорит, — я про бомбу сам Никите Сергеевичу доложу. А то ты материшься сильно. Нам внутриполитический конфуз ни к чему!» Бес с тобой, думаю, докладывай. Мне бы только — орден на грудь, да водки в «бак» залить.

Вызывают, значит, нас в столицу. Жора, не поверишь, машину к самолету подогнали, все чин-чинарем! Сели, едем. Вдоль дороги пионеры с барабанами стоят, старухи с шариками, бабы визжат, флажками машут. Чувствуется, от восторга у всех башню сносит. Прям под колеса прыгнуть норовят. Менты толпу еле сдерживают. Приезжаем, в Кремль, а там все политбюро в цивильных костюмах шароебится. Все при «гаврилах», ножками шаркают, руки тянут — познакомиться желают. Солдаты сразу — под козырек. Я чуток растерялся, по сторонам зырю: везде шкафы из красного дерева, диваны и стулья золотой парчой обиты, на стенах портреты еще с царских времен висят; потолки мраморными колоннами подперты. Идем мы по ковровой дорожке, как важные птицы, сапогами хромовыми поскрипываем. Мне их специально для поездки в Москву Силантий Макарыч выдал под роспись, с возвратом. А навстречу нам сам Никита Сергеич шкандыбает! Не идет, а катится колобком. Штаны до подбородка натянуты; ножки, как шкалики. Башка, что бородавка: лысая и большая. Хлеборезка до ушей — радуется встрече. Оно и понятно: не каждый день героев встречаешь!

Обнял нас по очереди и спрашивает: «Как же вы, робяты, эту бомбу-то нашли?» Силантий Макарыч от неожиданности шептуна пустил и вгорячах забыл про этикет: «Едем мы со Степой на тракторе. Чувствую, тормозит нас что-то. Говорю Степе, ты посиди, покури пока, а я гляну, что там прицепилось. Вылез, батюшки, а это бомба! Я детонатор вывернул, и кричу: «Степа, вылазь к черту, Я бомбу водородную обезвредил! Вот так ценой собственной жизни и спас колхоз от ядерного катаклизма», — вытянулся сука по струнке и смотрит на Никиту Сергеича преданными глазами. Все, думаю, плакали мои ордена! Никита Сергеич рассмеялся и говорит: «Да нет, братцы-кролики, ошиблись вы. Это не бомба совсем. Это амфора древнегреческая, золотом до краев набитая! Так что вам, как нашедшим, двадцать пять процентов причитается!» — и давай нас опять обнимать и слюнями мазать. Думал, до смерти зацелует, кукурузник гребаный. Только он с поцелуями закончил, вся его братва ко мне бросилась, губы тянут. Еле отбился.

Хрущев рот платочком вытер и спрашивает, есть ли у нас какие-нибудь желания? Может быть, по музеям походить, ВДНХ осмотреть. Я наглости набрался и говорю, что Ленина хочу поцеловать. А чего такого? Если орден не дали, то хоть к мощам вождя приложиться. Никита Сергеич сморщился, макитру чешет. Силантий Макарыч меня за рукав дергает, образумься, мол, на святое покушаешься! Потом, бац, за сердце схватился и, где стоял, там и грохнулся. Откуда-то сразу санитары выскочили, на диван его, золотой парчой обитый, прям в сапогах уложили. Давай в чувство приводить. А я на Никиту Сергеича вылупился и внушаю: Ленин в тебе и во мне, и пока не поцелую вождя, никуда не уеду! «Хер, — говорит, — с тобой! Пошли!» Провел он меня потайным ходом в Мавзолей. А там лафа, прохладно, как в могилке. Полумрак и «Интернационал» из спрятанных динамиков льется. Это чтобы Ильичу веселее лежать было. Нажал Хрущев на какую-то кнопку, купол стеклянный — раз и вверх пополз. Жора, у меня от такого механического чуда мандраж по телу пошел. «Давай, — говорит, — целуй. Только не увлекайся, а то отсосешь вождю губы, они и так на честном слове держатся. Как его потом народу показывать?! Целуй и вали целину поднимать. Стране царица полей позарез нужна!»

Гляжу я на Ильича, а сердце в груди воробушком бьется. Отродясь такого трепета не испытывал. Припал я к его устам, а от них травами луговыми несет, будто он сена нажрался. В Разливе, видать, пропитался. Целую, и оторваться не могу. И кажется мне, будто он меня в ответ целует… Растрогался я не на шутку, ногу забросил и прилег рядом. Чую, входит в меня что-то большое и пламенное. И так мне хорошо, так приятно стало! С бабой такого удовольствия отродясь не испытывал! Оказывается — это полное собрание сочинений Ленина в меня вошло. Тут Хрущев опомнился, за шкирку меня хвать: «Совсем обалдел?! И так тебе поблажку сделали...» А я прямо на глазах политически окреп. Стою, улыбаюсь снисходительно; большой палец под мышку сунул и говорю Никите Сергеичу с легкой картавинкой, мол, правильной дорогой идете, товарищи! Его как тряхнуло, будто током шарахнуло. Брюхо втянул и честь мне отдает. Допер, сукин сын, что в меня дух вождя вселился. «Ладно, — говорит, — пошли отсюда. А то мне не по себе что-то».

Вышли мы, Жора, на Красную площадь, стоим, голубей кормим. Вся брусчатка их дерьмом заляпана, и ничего не поделаешь: разве объяснишь безмозглым тварям, что здесь срать нельзя?! Я бы этот символ мира дустом вытравил. У Мавзолея пижоны иностранные фотографируются, скалятся мрази. «Вдруг они против Ильича диверсию замышляют?» Никита Сергеич мою мысль уловил, пылинку с плеча сдул и успокоил: «Плюнь на них, они все педерасты. У них совсем другое на уме. Вот что я тебе скажу, Степа, отныне ты председатель колхоза! А этого мудака пастухом сделай. Мне разведка доложила, что он твою заслугу себе приписал. Ну как, справишься?» А чего там сложного? Сиди в конторе да компостируй мозги всем подряд. На прощание облобызались и разошлись, как в море корабл