Book: Лорд Питер осматривает тело



Лорд Питер осматривает тело

Дороти Ли Сэйерс

Лорд Питер осматривает тело

Dorothy Leigh Sayers: “Lord Peter Views the Body”, 1928

Чудовищная история о человеке с медными пальцами

Dorothy Leigh Sayers: “The Abominable History of the Man with Copper Fingers”, 1924

Перевод: А. Ващенко


Клуб «Эготист» — одно из самых радушных заведений в Лондоне. Именно туда можно пойти, если хочешь поведать странный сон, приснившийся прошлой ночью, или похвалиться восхитительным дантистом, которого вам, наконец, удалось найти. При желании там можно писать письма или следовать темпераменту Джейн Остин, потому что во всем клубе нет комнаты, где царит безмолвие. Было бы нарушением клубных правил притвориться занятым или поглощенным собственными мыслями, когда к вам обращается собрат по клубу. Однако, чего здесь нельзя — так это упоминать о гольфе и рыбной ловле, а если будет вынесено на собрание комитета и предложение досточтимого Фредди Арбетнота (в настоящий момент отношение к нему весьма благоприятное), нельзя будет упоминать также и о телеграфе. Как заметил Лорд Питер Уимзи при недавнем обсуждении этого вопроса в курительной, о таких вещах можно говорить где угодно еще. В прочих отношениях клуб ни в чем не проявляет дискриминации. Сам по себе никто не может быть лицом нежелательным, кроме разве что крепких молчаливых мужчин. Кандидатов, правда, ожидают определенные испытания, о характере которых свидетельствуют факты: некий выдающийся человек науки, став членом клуба, пострадал после того, как закурил крепкую сигару «Трихонополи» в дополнение к портвейну 63 года. Напротив, добрый старый сэр Роджер Бант (овощной миллионер, выигравший 20.000 фунтов стерлингов, предлагаемых «Воскресным Криком», на которые он основал огромный продуктовый бизнес в Мидлэндсе), единогласно был избран после того, как чистосердечно объявил, что пиво и трубка — это все, что ему по-настоящему дорого. Опять же, как заметил лорд Питер, «доля грубости никого не покоробит, но бесцеремонности следует положить предел».

В тот конкретный вечер поэт-кубист Мастермэн привел с собой гостя — человека по имени Варден. Варден начал свой путь в качестве профессионального атлета, однако сердечная недостаточность вынудила его прервать блистательную карьеру и обратить свое фотогеничное лицо и поразительно красивое тело на службу киноэкрану. Он прибыл в Лондон из Лос-Анджелеса, чтобы организовать рекламу своему превосходному новому фильму «Марафон», и оказался весьма приятным, неиспорченным человеком — к великому облегчению членов клуба; гости Мастермэна тяготели к тому, чтобы оказаться Бог знает кем.

В тот вечер помимо Вардена в коричневой комнате было только восемь человек. Комната эта, с панелями, затененными лампами и тяжелыми занавесями, была, вероятно, самой уютной и приятной из всех малых курительных; клуб располагал примерно полудюжиной. Разговор начался вполне обычно: Армстронг поведал маленький курьезный эпизод, который наблюдал в тот день на Темпл-Стейшн, а Бэйз подхватил, заметив, что это еще ничего в сравнении с действительно престранным происшествием, случившимся с ним лично во время густого тумана на Юстон-Роуд.

Мастермэн добавил, что уединенные лондонские площади полны сюжетов, годных для писателя, и привел в пример собственную встречу с плачущей женщиной у мертвой мартышки; и тут Джадсон принял эстафету, рассказав, как поздней ночью в безлюдном пригороде он набрел на тело женщины, распростертое на тротуаре с ножом в боку; рядом неподвижно застыл полицейский. Рассказчик осведомился, не сможет ли быть чем-нибудь полезен, но полисмен сказал только: «На вашем месте я не стал бы ввязываться, сэр; она заслужила то, что ей причиталось». Джадсон добавил, что никак не может выкинуть этот случай из головы; и тогда Петтифер вспомнил о необычайном случае в своей медицинской практике, когда совершенно незнакомый человек привел его в дом на Блумсбери, где от отравления стрихнином страдала женщина. Человек этот помогал ему самым бескорыстным образом всю ночь, а когда пациентка оказалась уже вне опасности, вышел из дома и не вернулся; самое странное в этом было то, что когда он, Петтифер, расспросил женщину, та в неописуемом удивлении ответила, что прежде никогда не знала этого мужчину и принимала его за ассистента Петтифера.

— Кстати, — вступил Варден, — нечто еще более странное случилось со мной однажды в Нью-Йорке — я так впоследствии и не выяснил, был то сумасшедший или меня разыграли, или же я и в самом деле едва-едва избежал серьезнейшей опасности.

Это звучало обнадеживающе, и гостя попросили продолжить рассказ.

— Ну что ж, началось это весьма давно, — начал актер, — лет семь, наверное, — как раз перед тем, как Америка вступила в войну. Мне было тогда двадцать пять, и я уже больше двух лет снимался в фильмах. В то время в Нью-Йорке проживал человек по имени Эрик П. Лодер, уже достаточно известный скульптор, который мог бы стать к тому же хорошим, не имей он в избытке денег, не шедших ему на пользу, — так я это себе представляю по суждениям людей, посвятивших себя этой профессии. Он часто выставлялся и провел множество персональных выставок, на которых перебывало немало снобов; кажется, он много работал в бронзе. Да вы, Мастермэн, должно быть, знали его?

— Я никогда не видел его произведений, — отвечал тот, — но помню фотографии в «Искусстве Будущего». Хитро, но как-то перезрело. Это он занимается всяким там хризелефантином? По-видимому, просто демонстрировал, что способен заплатить за дорогой материал.

— Да, это на него похоже.

— Ну, конечно, — и он сделал эту шикарную и безобразную реалистическую группу, которую назвал «Люцина», да еще имел наглость отлить в чистом золоте, поставив у себя в прихожей.

— А-а, эта работа! Да — просто чудовищно, подумалось мне, и к тому же я не находил в замысле ничего художественного.

Наверное, это и называют реализм. Мне нравится, когда картина или статуя приятна для глаза, иначе зачем она нужна? И все же в Лодере было что-то весьма привлекательное.

— Как вы с ним познакомились?

— Ах, да. Ну, он видел меня в этой киношке, «Аполлон приезжает в Нью-Йорк» — может, помните? Там я впервые снялся в главной роли. О статуе, которая оживает, — один из древних богов, знаете ли, когда он попадает в современный город. Продюсером был добрый старый Рубенсон. Вот уж был человек, способный сделать вещь с полным артистизмом! Все было исполнено вкуса, хотя в первой части нельзя было ничего носить на себе из одежды, кроме нашейного платка — как на классической статуе, помните?

— Аполлона Бельведерского?

— Естественно. Ну, Лодер написал мне, что я его интересую как скульптора, из-за своего сложения и так далее, и не мог бы я приехать к нему в Нью-Йорк, когда смогу? Так я узнал о Лодере и решил: это может стать неплохой рекламой. Когда мой контракт истек и у меня появилось время, я отправился на Восток и позвонил ему. Он был со мной весьма мил и предложил погостить у него несколько недель, пока я осмотрюсь.

У него был великолепный большой дом, милях в пяти от города, весь уставленный картинами, антиквариатом и прочим. Лет ему было что-то от тридцати до сорока, мне кажется; темноволосый, очень порывистый и живой. Он хорошо говорил; казалось, он вездесущ, повидал все и составил себе об этом не слишком высокое мнение. Сидеть и слушать его можно было часами; обо всех у него были наготове анекдоты, от папы римского до старины Финеаса И. Гроота, с чикагского ринга. Единственного рода истории, которые мне у него не нравились, — это непристойные. Не то чтобы я не одобрял послеобеденных анекдотов — нет, сэр, я не хотел бы, чтобы вы думали, будто я пуританин. Но только он рассказывал их, поглядывая на нас так, словно подозревал, что вы как-то в них замешаны. Знавал я женщин, которые так поступали, и видывал, как то же проделывали мужчины — а женщины не знали, куда деваться; но он был единственный из мужчин, заставивший меня испытать такое чувство. Все же, отвлекаясь от этого, Лодер был самым примечательным экземпляром, какой я знал. И, как я уже говорил, дом его, конечно же, был красив, а стол просто первоклассный.

Ему нравилось, чтобы все у него было лучшее. Была у него любовница — Мария Морано. Честное слово, никогда не видал я женщины, которую мог бы хоть отдаленно с нею сравнить — а уж когда работаешь для экрана, вырабатывается довольно требовательный взгляд на женскую красоту. Она была из тех крупных, неспешных, с изящными движениями созданий, очень ровная, с медленной, широкой улыбкой. У нас, в Штатах, такие не водятся. Она приехала с юга — он говорил, была там танцовщицей в кабаре, и сама она этого не отрицала. Он очень гордился ею, да и она как будто была по-своему к нему привязана. Он, бывало, поставит ее в студии обнаженной — разве что с фиговым листком — рядом с одной из фигур, которые нередко с нее ваял, и начнет сравнивать деталь за деталью. У нее был, казалось, буквально один только сантиметр, с точки зрения скульптора обладавший легким изъяном: второй палец на левой ноге был короче большого пальца. На статуях он, конечно, исправлял это. Она выслушивала все его излияния с добродушной улыбкой, вся какая-то рассеянно-польщенная, что ли. Хотя, мне кажется, бедную девчонку порой и утомляло этакое бесконечное кудахтанье. Выудит она меня, бывало, и начнет поверять свои сокровенные мысли: она-де всегда хотела завести собственный ресторанчик, с кабаре и множеством поваров в белых фартуках, и массой полированных металлических плиток. «Потом я выйду замуж, — говорила она, — и нарожаю четырех сыновей и дочек», — и начнет называть мне имена, которые для них подобрала. Мне всегда казалось это весьма трогательным. Под конец одной из таких бесед раз появился Лодер. Он чему-то усмехался, так что я подумал, будто он услыхал кое-что. Не думаю, чтобы он придал этому какое-то значение — а это доказывает, что он совершенно не понимал эту девушку. Похоже, он и представить себе не мог, чтоб какая-либо женщина захотела расстаться с такой жизнью, к какой он ее приучил; и уж если он и был чуть авторитарен в своем с ней обращении — по крайней мере, хоть не подавал повода для ревности. Несмотря на всю его болтовню и безобразные скульптуры, она держала его на крючке, и знала об этом.

Я прогостил у них с месяц, и прекрасно провел время. Лодера дважды охватывала творческая лихорадка, он запирался у себя в студии и, работая, никого не допускал к себе по нескольку дней. Такого рода приступам он отдавался серьезно, а когда они завершались, он устраивал вечеринку, и все приятели и прихлебатели Лодера являлись поглядеть на новое произведение. Он ваял тогда фигуру какой-то нимфы или богини, по-моему, чтобы потом отлить ее из серебра, и Мария обычно шла ему позировать. Помимо этих случаев, он ездил повсюду, и мы осматривали вместе все, что представляло интерес.

Так что, когда все завершилось, я сильно огорчился. Объявили войну, — а я дал себе зарок, когда это случится, отправиться добровольцем. Из-за сердца меня в окопы не пустили, но я рассчитывал хоть на какую-то должность, поэтому, упаковавшись, отправился.

Никогда б не подумал, чтоб Лодер стал так искренне горевать, прощаясь со мной. Снова и снова он повторял, что скоро мы встретимся. Однако я и вправду получил должность при госпитале, и меня отправили в Европу, так что вплоть до 1920 года Лодера я не видел.

Он звал меня и раньше, но в 1919 году мне надо было сниматься сразу в двух картинах, так что я ничего не мог поделать. Однако в 1920-м я оказался снова в Нью-Йорке, рекламируя «Порыв страсти», и получил от Лодера записку с просьбой погостить у него. Еще он просил меня ему позировать. Ну, а это ведь реклама, которую он сам оплачивает, не так ли? Я не возражал. Я как раз дал согласие работать для «Мистофильм лимитед», сниматься в «Джеке из Зарослей Мертвеца» — картине с пигмеями и снятой к тому же на месте, среди африканских бушменов. Я телеграфировал, что присоединюсь в Сиднее, в третью неделю апреля, и перетащил свои сумки к Лодеру.

Он меня сердечно приветствовал, хотя мне показалось, будто выглядит он куда старше, чем при нашей прошлой встрече. Он и держался как-то беспокойнее. Он был — как бы это назвать? — более скрытен, как-то более приземлен, что ли. Он пускался в свои циничные шутки с таким видом, точно относился к ним всерьез, словно все время имел в виду именно вас. Ранее я считал его нигилизм чем-то вроде позерства артистической натуры, но теперь стал думать, что несправедлив к нему. Он и в самом деле был печален, это явственно сказывалось; вскоре я узнал и причину. Когда мы сели в машину, я спросил о Марии.

— Она ушла от меня, — сказал он.

Ну, это, знаете ли, меня и в самом деле удивило. Честно говоря, трудно было себе представить, чтоб девушка эта оказалась столь уж предприимчивой. «Что же, — спросил я, — она отправилась открывать тот самый ресторан, о котором мечтала?»

— А-а, так она говорила вам и о ресторане, не так ли? — спросил в свою очередь Лодер. — Что ж, пожалуй, вы такого рода мужчина, которому женщина способна многое рассказать. Нет, она поступила глупее. Просто ушла.

Я не знал, что и ответить. Тщеславие его было сильно задето, не говоря уже о других чувствах. Я пробормотал, что обычно говорят в подобных случаях, и добавил, что это должно быть для него огромной потерей — для работы, как и в личном плане. Он согласился.

Я спросил его о том, когда это случилось, и удалось ли ему закончить нимфу, над которой он работал перед тем, как мы расстались.

— О да, — отвечал он, — ее он закончил и сделал еще одну — нечто совсем оригинальное — мне непременно понравится.

Ну, мы вошли в дом, отобедали, и Лодер поведал мне, что вскоре после нашей встречи уезжает в Европу. Нимфа стояла в столовой, в специальной нише, проделанной в стене. И в самом деле — то была прекрасная вещь, не столь вычурная, как другие работы Лодера; она удивительно напоминала Марию. Лодер посадил меня напротив нее, так что в течение обеда я мог ее видеть, и действительно — отвести глаза было нелегко. Он, казалось, очень гордился статуей, и все говорил о том, как он рад, что она мне нравится. Я вдруг ощутил, что он безнадежно повторяется.

После обеда мы перешли в курительную. Ее он переоборудовал, и первое, что притягивало глаза, было большое кресло у огня. Оно возвышалось фута на два от пола и состояло из основы, сделанной в виде римской лежанки, с подушками и спинкой повыше, вся целиком из дуба с серебряной инкрустацией, а над этим, образуя само сиденье, — улавливаете? — располагалась большая фигура обнаженной женщины, в натуральную величину — лежащая, с откинутой головой и руками, опущенными по бокам лежанки. Несколько подушек позволяли пользоваться этим как креслом, хотя, надо сказать, сидеть на нем было не слишком удобно. В качестве образчика сценической декорации оно было бы превосходно, но наблюдать, как Лодер сидит, развалясь на нем, у своего камина — это как-то шокировало. Оно, однако, его явно притягивало к себе.

— Я вам говорил, — напомнил он, — это нечто оригинальное.

Тут я вгляделся пристальнее и увидал, что фигура, собственно, была Марии, хотя лицо намечено, знаете ли, довольно бегло. Вероятно, он счел, что отделка погрубее более соответствует мебельному варианту.

Но, поглядев на эту лежанку, я подумал, что Лодер несколько деградировал. А за последующие две недели мне становилось с ним все более и более не по себе. Эта его манера переходить на личность усиливалась день ото дня; порой, пока я ему позирую, он сидит, бывало, и рассказывает одну из безобразнейших своих историй, вперив глаза в собеседника самым возмутительным образом — просто поглядеть, как вы это воспримете. И честное слово, хотя он принимал меня по-царски, мне уже приходила в голову мысль, что я чувствовал бы себя куда лучше среди бушменов.

А теперь перехожу к самому необычному.

Слушатели оживились и расселись поудобнее.

— То был вечер накануне моего отъезда из Нью-Йорка, — продолжал Варден, — я сидел…

Тут кто-то отворил дверь коричневой курительной и получил предупредительный знак от Бэйеса. Незваный пришелец опустился тихонько в одно из кресел и с тщательной осторожностью смешал себе виски с содовой, дабы не потревожить рассказчика.

— Я сидел в курительной, — продолжал Варден, — ожидая, когда придет Лодер. Весь дом был в моем распоряжении, ибо Лодер отослал слуг, разрешив им отправиться на какое-то представление или лекцию, а сам укладывал вещи, готовясь к европейскому турне; было у него назначено и свидание с антрепренером. Я, должно быть, уснул, потому что когда я, вздрогнув, проснулся, уже смеркалось, а рядом со мной стоял незнакомый молодой человек.

Он совсем не походил на взломщика, а на призрака — и того меньше. Был он, надо признать, исключительно зауряден на вид. На нем был серый, английского покроя костюм, меховое пальто в руке, мягкая шляпа и стэк. Гладкие, светлые волосы и одно из этих довольно глуповатых лиц с длинным носом и моноклем. Я глядел на него во все глаза, потому что знал — парадная дверь заперта; но прежде чем смог собраться с мыслями, он заговорил. У него был странный, запинающийся, хрипловатый голос с сильным английским акцентом. К моему удивлению, он спросил:



— Вы — мистер Варден?

— У вас передо мною преимущество, — отвечал я.

Он ответил:

— Прошу вас извинить меня за вторжение. Я знаю, это звучит грубо, но вам, знаете ли, лучше покинуть это место как можно скорее.

— Что, черт возьми, это значит? — спросил я.

— Не хочу сказать ничего плохого, — ответил он, — но вам следует учесть, что Лодер так вас и не простил, и боюсь, что он вознамерился превратить вас в вешалку для шляп или фигурный торшер, или что-либо еще в этом роде.

Господи! Понятное дело, я почувствовал себя довольно странно. То был такой тихий голос; манеры незнакомца были превосходны, а слова совершенно бессмысленны! Я вспомнил, что безумцы бывают весьма сильны и потянулся за звонком — и тут меня охватил озноб: я вспомнил, что нахожусь в доме один.

— Как вы сюда попали? — спросил я, прикидываясь храбрецом.

— Боюсь, я воспользовался отмычкой, — ответил он столь же обыденно, как если бы извинился, что не захватил с собой визитки. — Я не был уверен, вернулся ли Лодер. Но в самом деле, я считаю, что вам лучше скорейшим образом покинуть дом.

— Послушайте, — возразил я, — кто вы и к чему, черт возьми, клоните? Что значит «Лодер так меня и не простил»? За что именно?

— Как же, — ответил он. — Ну, уж извините, что я вторгаюсь в вашу личную жизнь — того, что касается Марии Морано.

— И чего же, дьявол возьми! — вскричал я. — Что такого вы о ней знаете? Она уехала, когда я был на войне. Я-то здесь при чем?

— О, — отвечал молодой человек, — прошу прощения. Быть может, я слишком положился на утверждения Лодера. Чертовски глупо, но то, что он мог ошибиться, мне в голову не приходило. Он, видите ли, полагает, что вы были любовником Марии Морано, когда гостили здесь в прошлый раз.

— Любовником Марии? — воскликнул я. — Это же нелепо! Она отбыла со своим собственным милым, кто бы тот ни был. Лодер-то должен знать, что ее со мной не было.

— Мария так и не покинула порога этого дома, — возразил молодой человек. — И если вы тотчас же не уйдете, я не уверен, покинете ли его вы.

— Бога ради, — вскричал я с досадой, — что вы имеете в виду?

Человек этот повернулся и откинул синюю занавеску с ног серебряной лежанки.

— Не доводилось ли вам повнимательнее рассмотреть эти ступни? — спросил он.

— Не особенно, — отвечал я, все более растерянно. — Для чего это?

— Знаете ли вы, чтоб Лодер ваял какую-либо еще статую с Марии, с коротким большим пальцем на левой ноге? — продолжал он.

Ну, тут я вправду взглянул, и все было, как он говорил: на левой ноге палец был короткий.

— Так и есть, — ответил я, — но, в конце концов, почему бы и нет?

— В самом деле, отчего бы и нет, — повторил молодой человек. — Не угодно ли взглянуть, отчего именно из всех фигур, что сделал Лодер с Марии Морано, эта — единственная, которая имеет ноги точь-в-точь как у живой Марии?

Он поднял каминную кочергу.

— Глядите!

С силой большей, чем можно было бы ожидать от него, он ударил кочергой по серебряной лежанке, отбив одну из рук статуи у локтевого сустава, пробив в серебре рваную дыру. Ухватив за руку, он оторвал ее совсем. Клянусь жизнью своей — внутри находилась длинная, высохшая человечья кость!

Варден замолчал, и сделал изрядный глоток виски.

— Ну?! — вскричало сразу несколько сдавленных голосов.

— Ну, — продолжал Варден, — не стыжусь сказать, что вылетел из этого дома, словно старый заяц, заслышавший звук ружья. Снаружи стояла какая-то машина, и шофер открыл мне дверцу. Я свалился внутрь, и тут до меня дошло, что все это может быть ловушкой. Я выскочил наружу и помчался прочь, пока не добрался до остановки троллейбусов. Но на другой день я обнаружил, что в соответствии с графиком, багаж ожидает меня в аэропорту, зарегистрированный на рейс до Ванкувера.

Придя в себя, я сильно недоумевал, что подумал Лодер о моем исчезновении. Но я скорее бы решился принять яд, чем вернуться в этот кошмарный дом; и с того дня я так и не встречал ни одного из этих двух людей. Я до сих пор не имею ни малейшего представления о том, кто был этот светловолосый мужчина и что с ним сталось; но окольным путем я узнал, что Лодер умер — с ним вроде бы произошел какой-то несчастный случай.

Воцарилось молчание, а затем…

— Это чертовски славная история, мистер Варден, — отметил Армстронг; он был любителем всякого ремесла и искусства, а конкретно — непосредственно в ответе за предложение мистера Арбетнота запретить телеграф, — но… вы хотите сказать, что внутри этой серебряной отливки находился весь скелет? То есть, что Лодер поместил его внутрь формы, когда отливка была готова? Это было бы чрезвычайно трудно и опасно: случайность отдала бы его в руки работников. И та статуя, к тому же, была бы куда больше натуральной величины, чтобы скелет оказался полностью скрытым.

— Мистер Варден ненамеренно ввел вас в заблуждение, Армстронг, — произнес внезапно тихий, хрипловатый голос из темноты, позади кресла мистера Вардена. — Фигура была не серебряная, а с напылением серебра на медную основу, нанесенную прямо поверх тела. Дама была на самом деле как бы никелирована. А мягкие ткани были, очевидно, удалены пепсином или чем-то вроде того, после завершения всего процесса; впрочем, в точности ручаться не могу.

— Хэлло, Уимзи, — откликнулся Армстронг, — это вы вошли только что? Но откуда столь уверенное заявление?

Эффект, произведенный голосом Уимзи на Вардена, был чрезвычайный. Он вскочил на ноги и повернул лампу так, чтобы свет упал на лицо Уимзи.

— Добрый вечер, мистер Варден, — промолвил лорд Питер. — Душевно рад встретиться с вами вновь, и извините за бесцеремонное поведение во время нашего первого свидания.

Варден пожал протянутую руку, но дар речи к нему еще не вернулся.

— Вы хотите сказать, безумный вы мистик, будто это вы и были таинственным незнакомцем Вардена? — осведомился Бэйес. — Ах, ну да, — добавил он грубовато, — нам следовало бы догадаться из портретного описания.

— Ну, раз уж вы здесь, — промолвил Смит-Хартингтон, представитель «Утреннего Вопля», — вам, я думаю, стоило бы выступить перед нами с окончанием этой истории.

— То была только шутка? — спросил Джадсон.

— Нет, конечно же, — прервал Петтифер, прежде чем лорд Питер успел ответить. — Для чего бы? Уимзи повидал достаточно страшного, чтобы тратить время на его изобретение.

— Что ж, это верно, — отметил Бэйес. — Вот что происходит из-за склонности к дедукции и всяким таким штучкам, а также от сования носа в дела, которые лучше оставить в покое.

— Что же, все это хорошо, Бэйес, — парировал его лордство, — но не упомяни я об этом деле в тот вечер мистеру Вардену — где бы он был сейчас?

— Да, где? Как раз об этом-то мы и хотели бы знать, — потребовал Смит-Хартингтон. — Послушайте, Уимзи, — без уверток: нам нужна история.

— И вся целиком, — добавил Петтифер.

— И ничего кроме, — закончил Армстронг, проворно убирая бутылку с виски и сигары из-под носа Питера. — Давай-давай, старина. «Ни затяжки вдохнуть, ни глотка не глотнуть, коль бард Эллен не выйдет на волю».

— Чудовищно, — пожаловался его лордство. — Между прочим, — продолжил он, меняя тон, — это не совсем та история, о которой мне хотелось бы распространяться публично. Я фигурирую в весьма незавидном положении — возможно инкриминировать убийство.

— Боже, — воскликнул Бэйес.

— Ничего, — заверил Армстронг, — все будут молчать. Не можем же мы, в самом деле, позволить себе расстаться с вами как членом клуба, не правда ли? Придется Смиту-Хартингтону немного пострадать, воздержавшись от репортажа — вот и все.

Заверения о неразглашении тайны последовали отовсюду, и лорд Питер, устроившись поудобнее, начал рассказ.

— Необычайность случая, связанного с Эриком П. Лодером, являет собой пример того, каким странным образом некая власть превыше наших человеческих устремлений устраивает дела людские. Зовите ее Провидением или Судьбой…

— Нам лучше опустить это рассуждение — не станем никак ее звать.

Лорд Питер, застонав, начал вновь.

— Что ж, первое обстоятельство, пробудившее во мне любопытство определенного рода в отношении Лодера, было зауряднейшее замечание чиновника эмиграционной службы в Нью-Йорке, куда я отправился по поводу того глупого происшествия с миссис Бильт. Он сказал: «Чего ради Лодер вздумал отправляться в Австралию? Я полагал, что Европа куда больше по его части».

— Австралия? — переспросил я. — Вы заблуждаетесь, мой друг. Только вчера он объявил мне, что едет в Италию через три недели.

— Какая там Италия, — отвечал тот, — он тут все обошел вчера, расспрашивая, как добраться до Сиднея, каковы формальности и так далее.

— О, — заметил я. — Вероятно, он отправляется через Тихий океан и заедет по пути в Сидней. — Но я подивился про себя, отчего он сам не сказал об этом, когда мы встречались накануне. Он определенно говорил об отплытии в Европу и о посещении Парижа прежде чем отправиться в Рим.

Любопытство мое настолько разгорелось, что через два дня я направился к Лодеру.

Он, казалось, был рад меня видеть и целиком находился в предвкушении поездки. Я снова спросил его о маршруте, и он совершенно определенно сказал, что едет через Париж.

— Что ж, только и всего, и дело на том и кончилось, а мы заговорили о другом. Он поведал мне, что к нему еще до отъезда прибудет погостить мистер Варден и что он надеется упросить его позировать. Он добавил, что никогда еще не видел человека, столь совершенного сложения. «Я хотел и раньше просить его об этом, — но тут разразилась война, он уехал, вступил в армию, и мы так и не смогли начать».

Все это время он как раз валялся на этой мерзкой лежанке, и взглянув на него, я уловил столь неприятный блеск у него в глазах, что меня это просто перевернуло. Он поглаживал и похлопывал фигуру по шее и ухмылялся, поглядывая на нее.

— Надеюсь, вы ничего не собираетесь делать в технике напыления? — спросил я.

— Что ж, — заметил он. — Я подумывал сделать что-то вроде пары к этой — знаете ли, «Спящий атлет» или что-нибудь такое.

— Лучше его отлить, — посоветовал я. — Для чего вы накладываете покрытие таким толстым слоем? Это уничтожает мелкие детали.

Замечание мое его раздосадовало. Он никогда не любил слушать какой-либо критики собственных произведений.

— Это был эксперимент, — пояснил он. — Следующая попытка будет шедевром. Вот увидите.

Как раз в этот момент вошел дворецкий и спросил, готовить ли мне постель, поскольку ночь выдалась ненастная. Мы, собственно, не слишком следили за погодой, хотя, когда я выехал из Нью-Йорка, все выглядело угрожающе. А тут мы выглянули и увидели, что снаружи льет как из ведра. Я бы не пострадал, явись я накануне не в открытом спортивном лимузине, к тому же без пальто. Теперь же перспектива проделать пять миль в такой ливень была не из приятных. Лодер упрашивал остаться, и я согласился.

Я чувствовал себя несколько утомленным и потому сразу пошел спать. Лодер заявил, что поработает немного в студии, и я видел, как он двинулся прочь по коридору.

Вы запретили мне упоминать о Провидении, поэтому я только скажу, как о факте весьма примечательном, что я проснулся в два ночи, обнаружив, что лежу в луже воды. Слуга засунул в постель грелку, из-за того, что прежде кровать стояла необогретой — и дрянная штука эта откупорилась сама собой. Минут десять я провел в мокром кошмаре, потом собрался с духом, намереваясь разобраться, в чем дело. Безнадежно: простыни, одеяла, матрас — промокло все. Я поглядел на кресло, и меня осенило. Я вспомнил, что в студии стоит прекрасный диван с большим кожаным ковром и грудой подушек. Отчего бы не окончить сон там? Я захватил небольшой электрический фонарик, который всегда меня сопровождает, и отправился.

Студия была пуста, так что я предположил, будто Лодер все закончил и отбыл на боковую. Диван стоял на месте, а ковер частично свисал с него, так что я забрался под него и приготовился заснуть.

Я уже чудесным образом засыпал, когда услыхал шаги — не в коридоре, но явно в другом конце комнаты. Я удивился, поскольку не знал, что в том направлении есть выход. Я лежал тихо и вскоре увидел полоску света, на месте шкафа, в котором Лодер держал свои инструменты и прочее снаряжение. Полоска расширилась, и вошел Лодер с электрическим фонарем в руке. Бесшумно затворив за собой шкаф, он прошел через студию. Остановился перед мольбертом и раскутал его; мне он был виден сквозь дыру в занавеске. Он постоял так некоторое время, глядя на мольберт, а потом издал один из самых отвратных булькающих смешков, какие я имел удовольствие слышать. Если до этого я мог сколь-нибудь серьезно подумать о том, чтоб объявить о собственном невольном присутствии, то после этого отбросил всякую мысль. Тут он вновь прикрыл мольберт и вышел через ту дверь, в которую вошел я.

Я выждал, пока не уверился в том, что его нет, потом поднялся — добавлю, чрезвычайно тихо. На цыпочках прошел к мольберту, поглядеть, что за поразительное произведение искусства скрывается под холстиной. Я сразу же понял, что передо мной — замысел фигуры «Спящего атлета», и по мере того, как я вглядывался в него, ощущал, как внутрь закрадывается что-то вроде ужасающей уверенности. Это ощущение словно бы начиналось где-то глубоко внутри и поднималось вверх, до корней волос.

У нас в семействе считают, будто я слишком любопытен. Могу только сказать — ничто на свете не удержало бы меня от попытки заглянуть в шкаф. С предчувствием того, что сейчас нечто фантастически злобное выпрыгнет на меня (все же я был несколько взволнован, да и время было глухое) — я героически взялся за ручку двери.

К моему удивлению, там было даже не заперто. Шкаф открылся сразу, обнаружив ряд совершенно новеньких, аккуратно расставленных полок, на которых не было ничего, что могло бы привлечь внимание.

Кровь у меня, знаете ли, к этому времени разгорелась, так что я поискал рядом пружину защелки, которая, как я и предполагал, обнаружилась довольно быстро. Задняя стенка шкафа бесшумно открылась, и я оказался наверху узкого ступенчатого пролета.

У меня достало здравого смысла остановиться и проверить, можно ли отпереть дверь снаружи, прежде чем я двинулся дальше, а еще — я захватил добрый увесистый пестик, который нашел на полках — как оружие на всякий случай. Потом закрыл дверь и стал спускаться с легкостью эльфа вниз по приятной старой лестнице.

Внизу обнаружилась еще одна дверь, но секрет ее я открыл без всякого труда. Испытывая большое возбуждение, я дерзко распахнул ее, держа пестик наготове.

Комната, однако, выглядела пустой. Фонарь уловил блеск какой-то жидкости — а потом я нашел выключатель.

Я увидел довольно вместительную квадратную комнату, оборудованную под мастерскую. Справа на стене был большой рубильник, под ним скамья. С центра потолка свисал большой фонарь, освещавший стеклянную ванну, полных семь футов длиной на три шириной. Я выключил фонарь и заглянул в ванну. Она была наполнена темной коричневой жидкостью, в которой я распознал обычный раствор цианида и сульфата меди, применяемый при окислении медью.

Над ней сверху свисали электроды с пустыми крюками, но в одном углу стояла полураспечатанная упаковка и, отогнув край, я увидел ряды медных анодов — достаточно, чтобы нанести, покрытие в сантиметр толщиной на скульптуру натуральной величины. Стоял и ящик меньшего размера, забитый гвоздями; по виду и весу я догадался, что он содержит серебро для завершения всего процесса. Я искал и еще кое-что — и вскоре нашел: значительное количество заготовленного графита и большой кувшин лака.

Конечно, во всем этом не было ничего такого, что можно было бы счесть противозаконным. Ничто не могло препятствовать Лодеру создать гипсовую фигуру, а затем посеребрить ее, если б ему это вздумалось. Но тут я нашел нечто такое, что не могло попасть сюда законным путем.

На скамье лежала большая пластина меди дюйма в полтора длиной — ночная работа Лодера, догадался я. То была электротипия печати американского консульства — той, что ставится в паспорт, на фотографию, чтобы ее не сменили на поддельную — к примеру портрет вашего приятеля мистера Джиггса, которому срочно нужно покинуть страну из-за чрезмерной популярности в Скотленд-Ярде.

Я уселся на стул Лодера и рассмотрел этот маленький сюжет во всех деталях. Мне стало ясно, что он основан на трех моментах. Во-первых, мне предстояло выяснить, намеревался ли Варден в ближайшее время навострить лыжи в Австралию — потому что, если это не так, все мои прекрасные теории ничего не стоили. И, во-вторых, делу бы сильно помогло, если б у него были темные волосы, как у Лодера, — вот как сейчас — достаточно похожие, чтобы соответствовать паспортным данным. Раньше мне довелось видеть его только в этом «Аполлоне Бельведерском», где на нем был белокурый парик. Но я знал, что если поброжу в окрестностях, то увижусь с ним, когда он придет повидать Лодера. И, в-третьих, конечно, мне следовало обнаружить, были ли у Лодера основания затаить зло на Вардена.



Ну, я решил, что провел в этой комнате столько времени, сколько можно. Лодер мог вернуться в любую минуту, и я не забыл, что ванна с сульфатом меди и цианидом может стать весьма удобным способом избавиться от слишком пронырливого посетителя. И не могу сказать, чтобы у меня возникло сильное желание предстать в виде предмета домашней мебели в доме Лодера. Мне всегда претили вещи, сделанные в форме предметов иного рода — томики Диккенса, которые оказываются жестянками с бисквитом, и иные маскировки вроде этой; и хотя я не питаю повышенного интереса к собственным похоронам, я желал бы, чтоб они выглядели пристойно. Я позаботился даже о том, чтобы стереть все отпечатки пальцев, которые мог за собой оставить, а затем вернулся в студию и привел в порядок диван. Мне не казалось, что Лодеру будет приятно обнаружить здесь следы моего пребывания.

Была и еще одна вещь, вызывавшая у меня любопытство. Я прошел на цыпочках через холл, в курительную. Серебряная кушетка мерцала в свете фонарика. Я почувствовал, что она противна мне в несколько раз больше, чем прежде. Однако я взял себя в руки и внимательно рассмотрел ноги фигуры. Я слыхал все о втором пальце Марии Морано.

Во всяком случае, остаток ночи я провел в кресле. Проволочки с делом миссис Бильт, то да другое, и запросы, которые мне пришлось сделать, отодвинули мое вмешательство в замыслы Лодера весьма надолго. Я выяснил, что Варден гостил у Лодера за несколько месяцев до того, как исчезла прекрасная Мария Морано. Боюсь, я вел себя весьма глупо насчет вас, мистер Варден. Я думал — быть может, между вами что-то в самом деле было.

— Не надо извинений, — ответил Варден с легким смешком. — Аморальность поведения киноактеров — притча во языцех.

— Зачем растирать соль на ране? — несколько уязвленно отозвался Уимзи. — Я ведь прошу прощения. По крайней мере, суть дела, насколько это касается Лодера, от этого не меняется. И потом, было одно обстоятельство, насчет которого я должен был увериться абсолютно точно. Электрическое покрытие, особенно столь трудоемкое, как то, о котором я думал, — работа не на одну ночь; с другой стороны, представлялось необходимым, чтобы мистера Вардена видели живым в Нью-Йорке до самого дня, когда по графику он должен был уезжать. Было также ясно, что Лодер намерен доказать, будто мистер Варден и в самом деле покинул Нью-Йорк, как планировал, и действительно прибыл в Сидней. Соответственно, поддельный мистер Варден должен был отбыть с багажом Вардена и с его паспортом, снабженным новой фотографией, должным образом проштампованной консульской печатью, — и тихо исчезнуть в Сиднее, чтобы превратиться в мистера Эрика Лодера, путешествующего по собственному паспорту. Ну, в таком случае, конечно же, каблограмма должна была быть отправлена в «Мистофильм лимитед», с предупреждением, что Вардена надо ожидать с более поздним пароходом.

Эту часть работы я поручил своему слуге Бантеру, который чрезвычайно компетентен. Этот добросовестный человек неизменно сопровождал Лодера в течение трех недель, и в конце концов, в тот самый день перед отъездом Вардена, из конторы на Бродвее была послана каблограмма, где благодаря счастливому Провидению — вот опять! — они пользуются чрезвычайно твердыми письменными принадлежностями.

— Честное слово! — вскричал Варден. — Я вспоминаю, что кто-то говорил мне о каблограмме, когда я вышел наружу, но я совершенно не связывал это с Лодером. Я подумал, что это какая-то глупость служащих «Вестерн Электрик».

— Совершенно верно. Ну, как только я получил ее, я кинулся к Лодеру с отмычкой в одном кармане и автоматическим пистолетом — в другом. Добряк Бантер — со мной, с наказом, что если я не вернусь к назначенному времени, он должен звонить в полицию.

Таким образом, все было, как видите, учтено. Бантер и был тем шофером, который вас ожидал, мистер Варден, но вас охватило подозрение — и винить вас невозможно — так что все, что нам оставалось сделать — это отправить ваш багаж к аэровокзалу.

По пути мы встретили слуг Лодера, направлявшихся на машине в Нью-Йорк. Так мы узнали, что находимся на верном пути, а также, что работа, предстоящая мне, не столь сложна.

О нашей беседе с Варденом вы уже слышали. Право слово, мне нечего добавить к этому. Когда я увидел, что он в безопасности и вне дома, я направился в студию. Она была пуста; тогда я открыл потайную дверь и, как ожидал, заметил полоску света из-под двери мастерской в конце коридора.

— Значит, Лодер был там все это время?

— Ну, конечно. Я взял в руку свой пистолетик и аккуратно отворил дверь. Лодер стоял между ванной и рубильником, погруженный в свое занятие: настолько, что не слыхал моего появления. Руки у него были в графите, большая куча его лежала на подстилке, а в руках он держал длинный пружинистый моток медной проволоки, бегущей к трансформатору. Большая упаковка была вскрыта, и все крюки заняты.

— Лодер! — позвал я.

Он обернулся, и в лице его не было ничего человеческого. «Уимзи! — вскричал он, — какого черта вы тут делаете?»

— Я пришел, — ответил я, — сказать вам, что знаю, каким образом начинка попадает в тесто. И предъявил ему автоматический пистолет.

Он дико вскрикнул и рванулся к рубильнику, выключив свет, чтобы я не смог прицелиться. Я слышал, как он кинулся ко мне — и тут в темноте раздался глухой удар и плеск, а затем вопль, подобного которому я не слыхал за все пять лет войны — и больше не желаю никогда услышать.

Я ринулся к рубильнику. Конечно же, я включил все, что можно, прежде чем добрался до света, но наконец мне это удалось, и фонарь над ванной разогнал тьму.

Там он и лежал, еще слегка подрагивая. Цианид, знаете ли, почти самый быстрый и болезненный способ покончить с жизнью. Прежде чем я смог что-то сделать, я знал, что он мертв — отравлен, утонул, пропал. Моток проволоки, в котором он запутался, попал в ванну вместе с ним. Не подумав, я прикоснулся к нему, и тут же получил удар тока, едва не потеряв сознания. Тут я понял, что, должно быть, включил ток, ища выключатель. Я вновь поглядел в ванну. Падая, он схватился руками за проволоку. Она крепко охватила пальцы, и ток методично наносил пленку меди по всей руке, зачерненной графитом.

У меня достало ума только на то, чтобы обнаружить, что Лодер мертв и что дело может обернуться для меня очень неприятно, если обнаружится, что я угрожал ему пистолетом в его собственном доме.

Я поискал вокруг, пока не обнаружил какой-то припой и паяльник. Потом пошел наверх и позвонил Бантеру, который в рекордное время промчал десять миль до дома. Мы вошли в курительную и припаяли руку этой проклятой фигуры — снова на место, как могли, а потом отнесли все в мастерскую. Мы оттерли каждый отпечаток пальцев и уничтожили всякие следы своего пребывания. Оставили свет и рубильник как были, и возвратились в Нью-Йорк самым что ни на есть кружным путем. Единственная вещь, которую мы с собой взяли, была копия консульской печати, которую мы выбросили в реку.

На другой день Лодера обнаружил дворецкий. Мы прочитали в газетах, как он упал в ванну, занимаясь экспериментами с электричеством. Этот злосчастный факт был сопровожден комментарием о том, что руки мертвеца были покрыты толстым слоем меди. Без применения силы снять его не удавалось, так что его похоронили, как есть.

Вот и все. Ну как, Армстронг, можно мне, наконец, получить виски с содовой?

— Что сталось с лежанкой? — спросил тут Смит-Хартингтон.

— Я купил ее на распродаже вещей Лодера, — ответил Уимзи, — и привел доброго старика, католического священника, своего доброго знакомца. Ему я поведал всю историю, взяв твердую клятву молчать. Он был очень разумным и чувствительным малым, так что однажды лунной ночью Бантер и я вывезли эту вещь в машине к его собственной маленькой церковке, за несколько миль от города, и предали христианскому погребению в углу кладбища. Это самое лучшее, что можно было тут поделать.

Забавный случай с упомянутым предметом

Dorothy Leigh Sayers: “The Entertaining Episode of the Article in Question”, 1925

Перевод: А. Ващенко


Карьера непрофессионального детектива лорда Питера Уимзи регулировалась (хотя это слово не совсем уместно в данном случае) его настойчивой и неизменной любознательностью. Привычка задавать глупые вопросы — естественная, хотя и раздражающая в молодом человеке — сохранилась у него и значительно позднее, даже в то время, когда безупречный Бантер, слуга сэра Питера, приступил к исполнению своих обязанностей брить щетину с подбородка его сиятельства и следить за своевременным приобретением бренди «Наполеон» и сигар «Виллар и Виллар». Когда ему исполнилось тридцать два года, сестра Питера окрестила его Любопытным Слоненком[1]. Но справедливости ради следует напомнить, что именно его идиотский вопрос (в присутствии брата, герцога Денверского, который весь побагровел от стыда!): «Чем же все-таки был набит Woolsack[2] — заставил лорда-канцлера исследовать упомянутый предмет, в результате чего он обнаружил засунутое внутрь бриллиантовое ожерелье маркизы Риггл, исчезнувшее в день открытия парламента и надежно спрятанное там кем-то из уборщиков. В другой раз надоедливые расспросы ведущего радиоинженера: «Почему именно частотные колебания?» и «Как все это устроено?» помогли его светлости случайно раскрыть банду конспираторов-анархистов, которые переговаривались с помощью кода: методически воющих сигналов (к величайшему раздражению радиослушателей британских и европейских станций) на лондонской волне в радиусе пятисот-шестисот миль.

Сэр Питер нередко раздражал людей необъяснимыми и непредсказуемыми поступками, например как в тот раз, когда ему неожиданно пришло в голову спуститься в метро по лестнице. Ничего захватывающего он там не увидел, но обнаружил покрытые пятнами крови ботинки убийцы из Слоан-Сквер. С другой стороны, когда убирали канализационные трубы на Глеггз-Фолли, лорд Уимзи, слоняясь в том месте и мешая работать водопроводчикам, случайно сделал открытие, которое привело на виселицу мерзкого отравителя Уильяма Гирлдсона Читти.

Таким образом, если учесть все эти особенности характера его светлости, можно понять, почему внезапное резкое изменение планов не вызвало удивления у верного Бантера.

Апрельским утром они прибыли на вокзал Сен-Лазар, чтобы заблаговременно сдать багаж. Их трехмесячное путешествие по Италии было чисто развлекательным, затем последовали две очень приятные недели в Париже, и теперь по пути в Англию они намеревались нанести короткий визит герцогу де Сен-Круа в Руане.

Пока Бантер занимался багажом, лорд Питер ходил, выбирая иллюстрированные журналы и разглядывая толпу. Он окинул оценивающим взглядом тоненькое создание с короткой стрижкой и лицом парижского сорванца, но пришел к выводу, что ляжки молодой женщины несколько толстоваты. Потом помог пожилой леди, которая пыталась объяснить киоскеру, что ей нужно carte du Paris, а не carte postale[3]. Затем наскоро проглотил немного коньяку у одного из зеленых столиков и, наконец, решил пойти и посмотреть, как идут дела с багажом у Бантера.

За полчаса Бантер вместе с носильщиком продвинулся вперед, заняв второе место в огромной очереди (одни весы, как обычно, не работали). Перед ним стояла небольшая группа: молодая женщина с короткой стрижкой, на которую обратил внимание лорд Питер, мужчина лет тридцати с желтоватым лицом, их носильщик и в свое маленькое guichet[4] нетерпеливо выглядывал регистратор.

— Mais je te répète que je ne les ai pas. Voyons, voyons. C’est bien toi qui les as pris, n’est-ce pas? Eh bien, alors, comment veux-tu que je les aie, moi?

— Mais non, mais non, je te les ai bien donnés là-haut, avant d’aller chercher les journaux.

— Je t’assure que non. Enfin, c’est évident! J’ai cherché partout, que diable! Tu ne m’as rien donné, du tout, du tout.

— Mais, puisque je t’ai dit d’aller faire enrégistrer les bagages! Ne faut-il pas que je t’aie bien remis les billets? Me prends-tu pour un imbécile? Va! On n’est pas dépourvu de sens! Mais regarde l’heure! Le train part à 11 h. 20 m. Cherche un peu, au moins.

— Mais puisque j’ai cherché partout — le gilet, rien! Le jacquet rien, rien! Le pardessus — rien! rien! rien! C’est toi…[5]

Тут их носильщик, подстрекаемый общим возмущением очереди, будучи не в силах выдерживать оскорбления со стороны носильщика лорда Питера, тоже вмешался в спор.

— P’t-être qu’ m’sieur a bouté les billets dans son pantalon[6], — предположил он.

— Idiot! — резко оборвал его молодой человек. — Je vous le demande — est-ce qu’on a jamais entendu parler de mettre des billets dans son pantalon? Jamais…[7]

Носильщик-француз — республиканец, к тому же низкооплачиваемый, следовательно, терпение и выдержка его английских коллег ему не свойственны.

— Ah! — возмутился он, бросая на пол два тяжелых чемодана и оглядываясь по сторонам в поисках моральной поддержки. — Vous dites?[8]

Спор мог бы превратиться в настоящий скандал, если бы молодой человек вдруг не обнаружил билетов — между прочим, они были в кармане брюк — и не продолжил регистрацию своего багажа к нескрываемому удовольствию толпы.

— Бантер, — вдруг сказал лорд Питер, повернувшись к этой группе французов спиной и зажигая сигарету. — Я пойду и обменяю билеты. Мы едем прямо в Лондон. Кстати, эта ваша штуковина, которой вы незаметно делаете снимки, при вас?

— Да, милорд.

— Та, которой вы незаметно снимаете из кармана?

— Да, милорд.

— Сделайте мне снимок этой пары.

— Да, милорд.

— Я займусь багажом, а вы телеграфируйте герцогу, что меня внезапно вызвали домой!

— Очень хорошо, милорд!

Лорд Питер больше не вспоминал об этом, пока они не оказались на борту «Нормандии». Убедившись в том, что молодые мужчина и женщина, возбудившие его любопытство, тоже на борту парохода в качестве пассажиров второго класса, лорд Питер старался не попадаться им на глаза.

— Вы сделали снимки? — спросил его светлость, когда Бантер в каюте гладил брюки лорда Питера.

— Надеюсь, милорд. Как известно вашей светлости, снимок с грудного кармана часто ненадежен. Я сделал три попытки, может быть, какая-нибудь из них окажется удачной.

— Как скоро вы сможете их проявить?

— Немедленно, если угодно вашей светлости. Все необходимое у меня в чемодане.

— Чудесно! — с жаром воскликнул лорд Питер, надевая розово-лиловую пижаму. — Я могу подержать бутылки и все такое…

Бантер налил три унции воды в бутылку, вместимостью восемь унций, и подал-своему хозяину стеклянную палочку.

— Если ваше сиятельство так добры, размешайте в воде содержимое белого пакета, — сказал он, плотно прикрыв дверь, — а когда вещество растворится, добавьте содержимое синего пакета.

— Совсем как Seidlitz powder[9], — усмехнувшись, заметил его светлость. — Оно шипучее?

— Не очень, милорд, — ответил Бантер, высыпая нужное количество гипосульфида в ванночку для закрепления.

— Послушайте, Бантер, оказывается, готовить раствор ужасно скучно!

— Да, милорд, — невозмутимо ответил Бантер. — Я всегда находил эту часть проявления невероятно утомительной.

Лорд Питер принялся еще энергичнее размешивать раствор стеклянной палочкой.

— Ну погодите, — произнес он мстительно. — Мы доберемся до вас и устроим вам Ватерлоо!


Три дня спустя лорд Питер Уимзи сидел в своей уставленной книгами гостиной на Пикадилли 110а. Нарциссы в вазе на столе улыбались весеннему солнцу и кланялись ветерку, врывавшемуся в распахнутое окно. Открылась дверь, и его светлость поднял голову от великолепного издания сказок Лафонтена с прекрасными иллюстрациями Фрагонара, которые Уимзи рассматривал с помощью лупы.

— Доброе утро, Бантер! Есть что-нибудь новое?

— Я удостоверился, милорд, что юная особа, о которой идет речь, поступила на службу к вдовствующей герцогине Мидуэй. Ее имя Селестин Берже.

— Вы не так точны, как обычно, Бантер! Вы должны были сказать: «под именем Селестины Берже». А мужчина?

— Он поселился по адресу Гилфорд-стрит, Блумзбери, милорд.

— Отлично, Бантер! Теперь дайте мне «Who's who?»[10]. Что, трудно было разыскать их?

— Нельзя сказать, чтобы очень, милорд.

— Боюсь, как-нибудь мне придется поручить что-ни-будь такое, что вам не понравится, и вы уйдете от меня, а мне останется только перерезать себе горло. Благодарю вас, Бантер! Вы свободны. Я поем в клубе.

На переплете книги, которую Бантер подал своему хозяину, действительно было написано «Who’s who?», но ее нельзя было найти ни в библиотеках, ни в книжных магазинах. Это был толстый манускрипт, заполненный убористым почерком — частично мелкими печатными буквами м-ра Бантера, частично аккуратными и совершенно неразборчивыми записями лорда Питера. Манускрипт содержал биографии самых неожиданных личностей и самые неожиданные факты, казалось бы, ординарных людей. Лорд Питер разыскал очень длинную запись под именем вдовствующей герцогини Мидуэй. Судя по всему, чтение доставило лорду Питеру явное удовольствие. Через некоторое время он, улыбнувшись, закрыл книгу и пошел к телефону.

— Да, это герцогиня Мидуэй. Кто говорит?

Глубокий, хрипловатый, старческий голос понравился лорду Питеру. Он представил себе повелительное выражение лица и прямую фигуру той, кто в шестидесятые годы была самой знаменитой красавицей Лондона.

— Это Питер Уимзи, герцогиня.

— В самом деле? Как поживаете, молодой человек? Вернулись после веселой поездки на континент?

— Только что… и очень бы хотел выразить свое почтение у ног самой очаровательной леди в Англии.

— Боже мой, дитя мое, что вы хотите? — требовательно спросила герцогиня. — Молодые люди, подобные вам, не расточают комплиментов старухам просто так!

— Я хочу исповедаться вам в своих грехах, герцогиня!

— Вам следовало бы жить в былые времена, — отозвался признательный голос. — Ваши таланты растрачиваются зря на сегодняшнюю мелюзгу.

— Именно поэтому я и хотел бы поговорить с вами, герцогиня.

— Ну что же, дорогой, если вы совершили грехи, стоящие того, чтобы о них послушать, я буду вам рада.

— Вы так же исключительно великодушны, как и очаровательны. Я приду сегодня после полудня.

— Я буду дома только для вас и ни для кого другого. Вот так!

— Дорогая леди, целую ваши руки, — сказал лорд Питер и услышал глубокий смешок, прежде чем герцогиня повесила трубку.


— Как хотите, герцогиня, — сказал лорд Питер, сидя на низенькой скамеечке у камина, — но вы самая молодая бабушка в Лондоне, не исключая моей собственной матери.

— Дорогая Гонория еще дитя, — отозвалась герцогиня. — У меня на двадцать лет больше опыта, и я уже в том возрасте, когда этим хвастают. Я намереваюсь стать прабабушкой. Сильвия выходит замуж через две недели за этого глупого сына Аттенбери.

— Эбкока?

— Да. У него самые скверные гончие, каких мне когда-либо приходилось видеть, и он до сих пор не в состоянии отличить шампанское от сотерна! Но Сильвия, бедняжка, тоже глупа, так что, думаю, они будут прелестной парой. В мое время, чтобы преуспеть, человек должен был иметь или мозги или красоту… конечно, лучше всего и то и другое. Сейчас, пожалуй, ничего не требуется, кроме полного отсутствия фигуры. Общество растеряло здравый смысл, утратив его вместе с вето палаты лордов. Я делаю исключение для вас, Питер. У вас есть таланты. Очень жаль, что вы не используете их в политике.

— Боже сохрани, дорогая леди!

— Судя по всему, вы правы. В мое время были такие гиганты! Дорогой Диззи![11] Я хорошо помню, когда умерла его жена, как все мы старались заполучить его — Мидуэй как раз год как умер, — но он был весь поглощен этой глупой женщиной, которая не прочитала ни одной строчки в его книгах, а если бы и прочитала, все равно ничего бы не поняла. А теперь Эбкок баллотируется от Мидхёрста и женится на Сильвии!

— Дорогая герцогиня, вы не пригласили меня на свадьбу! Я так обижен, — вздохнул его светлость.

— Господи, дитя мое, я не рассылала приглашений, но, полагаю, ваш брат и его утомительная жена приглашены. Разумеется, вы должны прийти, если хотите. Я понятия не имела, что у вас есть страсть к свадьбам!

— Разве у вас ее не было? — воскликнул сэр Питер. — Мне хотелось бы присутствовать именно на этой. Я хочу посмотреть на леди Сильвию в белом атласе, фамильных кружевах и бриллиантах и немного посентиментальничать о тех далеких днях, когда мой фокстерьер выгрыз опилки из ее куклы.

— Очень хорошо, мой дорогой, пусть так и будет! Приходите пораньше, чтобы поддержать меня. Что касается бриллиантов, то если бы не семейная традиция, Сильвия ни за что не надела бы их. Она имела наглость даже выразить по их адресу недовольство!

— Я полагал, что это одни из лучших бриллиантов!

— Так оно и есть! Но она говорит, что оправа уродлива и старомодна, что она вообще не любит бриллиантов, что они не подходят к ее платью… Глупости! Где это слыхано, чтобы девушке не нравились бриллианты?! Ей хотелось что-нибудь романтичное из жемчуга! У меня не хватает на нее терпения.

— Я обещаю вам выразить свое восхищение бриллиантами, — сказал сэр Питер, — и, пользуясь правом старинного знакомства, скажу ей, что она ослица и все такое… Мне очень бы хотелось взглянуть на них. Когда их привезут из хранилища?

— М-р Уайтхэд доставит их из банка накануне ночью, — сказала герцогиня, — и они будут в сейфе в моей комнате. Приходите к двенадцати часам и сможете полюбоваться ими в одиночестве.

— Превосходно! Смотрите только, чтобы они не исчезли ночью!

— О, дорогой мой! Дом будет наводнен полицейскими. Такая досада! Но этого не избежать.

— Я полагаю, что это правильно, — заметил Питер. — Вообще говоря, у меня какая-то нездоровая слабость к полицейским.


Утром в день свадьбы лорд Питер вышел из рук Бантера истинным чудом приглаженного великолепия. Соломенного цвета волосы его светлости являли собой образец совершеннейшего произведения искусства, так что прикрывать их блестящим цилиндром было все равно что спрятать солнце в шкатулку из полированного гагата. Светлые брюки вместе с идеально начищенными туфлями создавали симфонию в одном тоне. Только страстные просьбы помогли сэру Питеру убедить этого тирана, и Бантер разрешил ему спрятать две небольших фотографии и тонкое иностранное письмо в карман на груди. М-р Бантер, сам безупречно одетый, вошел за сэром Питером в такси. Точно в полдень они подъехали к полосатому тенту, украшавшему вход в дом герцогини Мидуэй на Парк-лэйн. Бантер быстро исчез в направлении черного входа, а его светлость поднялся по лестнице, чтобы повидать вдовствующую герцогиню.

Большинство гостей еще не появилось, но дом был полон взволнованными людьми, сновавшими туда-сюда с цветами или молитвенниками, а из столовой доносился звон тарелок и вилок, оповещая о готовящемся роскошном завтраке. Лорда Питера проводили в малую гостиную, и лакей отправился доложить о нем герцогине. Здесь сэр Питер нашел своего близкого друга и преданного коллегу сыскного инспектора Паркера в штатской форме, который разглядывал дорогую коллекцию статуэток белых слонов.

— Все спокойно? — спросил Уимзи, сердечно пожимая ему руку.

— Абсолютно!

— Вы получили мою записку?

— Конечно. И сразу отправил трех наших людей следить за вашим приятелем с Гилфорд-стрит. Девушка здесь и на виду. Причесывает парик старой леди. Ничего девица, не правда ли?

— Вы меня удивляете, — сказал лорд Питер, видя, что его друг саркастически улыбается. — Нет, в самом деле? Это путает все мои расчеты.

— О нет! Просто у нее веселые и дерзкие глаза и язык, вот и все.

— Хорошо справляется с работой?

— Я не слышал жалоб. Что вас натолкнуло на это?

— Чистая случайность. Конечно, я могу ошибаться.

— А вы получили какую-нибудь информацию из Парижа?

— Я не хотел бы, чтобы вы употребляли это выражение, — раздраженно заметил лорд Питер. — От него так и пахнет Скотленд-Ярдом. Когда-нибудь это вас выдаст.

— Извините, — сказал Паркер, — привычка — вторая натура.

— Этого как раз и надо опасаться, — возразил его светлость с серьезностью, которая казалась несколько неуместной. — Можно быть начеку во всем, кроме фокусов, которые может выкинуть наша «вторая натура». — Лорд Питер подошел к окну, выходившему на черный вход. — Хэлло! А вот и наша пташка!

Паркер подошел к окну и увидел аккуратно подстриженную головку француженки с вокзала Сен-Лазар, украшенную черной лентой с бантом. Человек с корзиной, полной белых нарциссов, позвонил в дверь и, казалось, пытался продать цветы. Паркер тихо открыл окно, и они услышали, как Селестин сказала с явным французским акцентом: «Ньет, ньет, ничего сегоднья. Спасибо!» Мужчина продолжал настаивать монотонным, ноющим тоном, свойственным разносчикам, протягивая ей большой пучок белых цветов, но она оттолкнула их обратно в корзину и с сердитыми восклицаниями, вскинув голову, решительно захлопнула дверь. Мужчина, ворча, пошел прочь. И сразу же худой, нездорового вида бездельник в клетчатой фуражке, отделился от столба и поплелся за ним вдоль по улице, бросив, однако, взгляд вверх, на окно. М-р Паркер посмотрел на лорда Питера, кивнул и сделал незаметный знак рукой. Человек в клетчатой фуражке вынул изо рта сигарету, погасил ее и, заткнув окурок себе за ухо, пошел вперед.

— Очень интересно, — сказал лорд Питер, когда оба, и человек с корзиной нарциссов и мужчина в клетчатой фуражке, скрылись из виду. — Слушайте!

Над головой послышался топот бегущих ног, крики… общая суматоха. Оба кинулись к двери и увидели сбегавшую вниз по лестнице невесту и подружек, следовавших за ней. Невеста истерически кричала: «Бриллианты! Их украли! Они исчезли!»

В минуту весь дом был поднят на ноги. Все домашние слуги и те, кто был специально приглашен обслуживать свадьбу, столпились в зале; отец невесты выскочил из своей комнаты в великолепном белом жилете, но без пиджака; герцогиня Мидуэй (мать невесты) накинулась на м-ра Паркера, требуя немедленных действий; дворецкий, который потом до самой смерти не мог прийти в себя от позора, выбежал из кладовой со штопором в одной руке и бутылкой бесценного портвейна в другой, потрясая ею со всем рвением городского глашатая, звонящего в колокол. Единственным достойным выходом было появление вдовствующей герцогини, которая спустилась с лестницы, как корабль с поднятыми парусами, волоча за собой Селестин и увещевая ее не быть такой глупой.

— Спокойно, девушка, — сказала вдовствующая герцогиня. — Можно подумать, что вас хотят убить.

— Разрешите мне, ваша светлость, — сказал м-р Бантер, неожиданно появляясь ниоткуда в своей неизменно невозмутимой манере и крепко беря Селестин за руку.

— Но что же делать? — воскликнула мать невесты. — Как это случилось?

Тут на передний план вышел детектив-инспектор Паркер. Это был самый впечатляющий и драматический момент всей его карьеры. Великолепное спокойствие инспектора само по себе служило упреком шумной, возбужденной знати, которая его окружала.

— Ваша светлость, — сказал он, — нет причин для беспокойства. — И драгоценность, и преступники в наших руках, благодаря лорду Питеру Уимзи, от которого мы получили инфор…

— Чарлз, — произнес лорд Питер страшным голосом.

— …предупреждение о попытке ограбления. Один из наших людей сейчас доставит преступника — мужчину, пойманного с поличным: бриллиантами вашей светлости. (Все оглянулись и увидели входящих бездельника в клетчатой фуражке и констебля, держащих под руки мужчину с корзинкой цветов.) — Преступник-женщина, вскрывшая сейф вашей светлости — здесь! Нет, ничего у вас не выйдет, дорогая! — добавил Паркер, в то время как Селестин с потоками отборной брани, которую, к счастью, никто не мог понять, так как присутствовавшие не владели французским языком в такой степени, пыталась выхватить револьвер из-за пазухи своего скромного черного платья. — Селестин Берже, — продолжал Паркер, пряча оружие в свой карман, — именем закона вы арестованы, и я предупреждаю, что все ваши слова будут использованы в качестве обвинения против вас.

— Помоги нам господи, — вмешался лорд Питер, — это же сенсация! Но Чарлз, ты неправильно назвал имя! Леди и джентльмены, разрешите мне представить вам — Жак Леруж, известный под именем Санкюлот, самый молодой, ловкий и умный вор, взломщик сейфов, переодетый женщиной, который когда-либо попадал в досье Дворца Правосудия.

Все были ошеломлены. Жак Санкюлот длинно выругался и скорчил гримасу лорду Питеру.

C‘est parfait, — сказал он, — toutes mes felicitations, milord, hem?[12] И его я знаю, — добавил он, ухмыляясь в сторону Бантера. — Невозмутимый англичанин, который стоял за нами в очереди на вокзале Сен-Лазар. Но, пожалуйста, скажите, как вы меня разгадали, чтобы я не повторил ошибки… в следующий раз.

— Я уже говорил вам, Чарлз, — сказал лорд Питер, — о том, как неблагоразумно следовать привычкам в нашей речи. Это выдает с головой. Так вот! Во Франции любой маленький мальчик приучен, говоря о себе, употреблять мужской род прилагательных. Он говорит: «Que je suis beau!»[13] А маленькой девочке ежедневно вбивают в голову, что она должна в таких случаях употреблять женский род. Она говорит: «Que je suis belle!»[14] Должно быть дьявольски трудно имперсонифицировать женщину! Когда на станции я услышал, как возбужденная молодая женщина сказала своему спутнику: «Me prends-tu pour un imbécile!»[15] — мужской артикль вызвал у меня любопытство. Вот и все! — закончил он. — А все остальное уже работа: Бантер сделал фотографию, и мы связались с нашими друзьями из Surete[16] и Скотленд-Ярда.

Жак Санкюлот снова поклонился.

— Я еще раз поздравляю милорда! Он единственный англичанин, которого я когда-либо встречал, кто в состоянии оценить наш прекрасный язык. В дальнейшем я буду уделять больше внимания артиклю, о котором идет речь.

Вдовствующая герцогиня с грозным видом подошла к лорду Питеру.

— Вы хотите сказать, Питер, что знали об этом и допустили, чтобы последние три недели меня одевал, раздевал и укладывал молодой человек?

У его светлости было достаточно совести, чтобы покраснеть.

— Герцогиня, — кротко сказал он, — слово чести, я не знал об этом с абсолютной уверенностью до сегодняшнего утра. А полиция горела желанием захватить преступников с поличным. Что я должен сделать, чтобы выразить мое раскаяние? Прикажите изрубить на кусочки эту скотину, которой так повезло?

Грозная складка у старых губ чуть расправилась.

— В конце концов, — сказала вдовствующая герцогиня с восхитительным сознанием того, что она шокирует этим свою невестку, — очень немного женщин моего возраста могут похвастать тем же. Похоже, мой дорогой, мы все умираем так же, как и жили!

Вдовствующая герцогиня Мидуэй в свое время была действительно достопримечательной личностью.

Ужасное происшествие или тайна маленькой сумки

Dorothy Leigh Sayers: “The Fantastic Horror of the Cat in the Bag”, 1925

Перевод: О. Ларина


Грейт Норт Роуд, петляя, убегала вдаль гладкой серо-стальной лентой. В северном направлении по шоссе быстро двигались две черные точки. Солнце светило в спину, а ветер подгонял этих двух «чертовых мотоциклистов», когда на своих лающе-гудящих машинах они пронеслись мимо фургона с сеном. Немного дальше по дороге им встретился женатый молодой человек, который осторожно вел двухместный мотоцикл с коляской. Он ухмыльнулся, услышав оглушительное тарахтение «Нортона», сопровождаемое разъяренными кошачьими взвизгиваниями «Скотта». Молодой человек до женитьбы тоже принимал участие в этой вечной дорожной войне. Он с сожалением вздохнул, глядя, как машины исчезают вдалеке.

На жутком, неожиданно крутом изгибе моста через Хэтфилд мотоциклист на «Нортоне» надменно повернулся назад, чтобы презрительно помахать рукой своему преследователю. В эту секунду перед ним возникла и стала надвигаться на него — невидимая им раньше из-за изгиба моста — огромная масса переполненного автобуса дальнего следования. Яростно свернув руль в сторону, мотоциклист сумел выкатиться из-под его колес, а владелец «Скотта», истерично метнувшись сначала вправо, потом влево — подножные ступеньки поочередно справа и слева коснулись покрытия шоссе, — избежал столкновения ценой добытых таким образом ярдов. На предельной скорости «Нортон» рванул вперед. Стайка ребят, внезапно испугавшись, бросилась врассыпную через дорогу. Шарахаясь из стороны в сторону, как пьяный, «Скотт» проехал между ними. Теперь дорога была пуста, и гонка возобновилась.

Неизвестно почему, воспевая радости езды по свободной дороге, автомобилисты каждый уикенд приезжают в Саутенд, или Брайтон, или Маргит, с трудом пробиваясь туда по перегруженному шоссе и потратив массу бензина. Они едут, вдыхая выхлопные газы, нащупывая рукой звуковой сигнал, а ногой тормоз и напряженно вращая глазами, чтобы не пропустить полисмена, поворот, тупик или вывернувшуюся из-за угла машину. Они едут, несколько растерянные, взвинченные, ненавидя друг друга. Когда дорога уже позади и от напряжения они с трудом владеют собой, надо начинать сражаться за место для парковки. На обратном пути домой их слепят фары встречных машин, и их они ненавидят даже больше, чем друг друга. А Грейт Норт Роуд все так же убегает вдаль — длинной, ровной, серо-стальной лентой, похожей на гоночную трассу: никаких препятствий — ловушек, изгородей, перекрестков, никаких потоков машин. Конечно, достопримечательностей на ней нет, но, в конце концов, бары здесь такие же, как и везде.

Лента дороги уносилась назад, еще одна миля, еще одна. Крутой поворот направо у Бэдлока, путаница перекрестков с россыпью дорожных знаков у Биглсвейда — и скорость пришлось на время снизить, но преследователь не стал ближе к своей цели. На полном ходу через Темпсфорд, оглушительно сигналя и газуя, затем с ураганной стремительностью и грохотом мимо поста дорожной полиции у развилки дороги из Бедфорда. Мотоциклист на «Нортоне» опять оглянулся назад; тот, что на «Скотте», опять яростно нажал на звуковой сигнал. Казалось, все потеряло объем и крутится в едином вихре — небо, дамба, поле.


Этого констебля в Итон Соконе никак нельзя было назвать врагом автомобилистов. Он только что оставил свой велосипед, чтобы поздороваться с регулировщиком Автомобильной Ассоциации, стоящим на перекрестке. Но он был справедливый человек и добрый христианин и не мог не вмешаться, увидев двух маньяков, вторгшихся в его владения на скорости семьдесят миль в час, тем более что в эту самую минуту по шоссе в двуколке, запряженной пони, ехал местный судья. Констебль встал в центре дороги, величественно раскинув руки. Водитель на «Нортоне» окинул взглядом дорогу, занятую двуколкой и трактором-тягачом, и не стал сопротивляться неизбежному. Он сбавил газ, резко нажал на взвизгнувшие тормоза и остановился. Владелец «Скотта», получив сигнал остановиться, приблизился к констеблю как-то вкрадчиво, по-кошачьи.

— Вот так, — сказал констебль и стал выговаривать мотоциклистам. Что же вы думаете, здесь можно давать сотню в час? Это вам не Бруклэндс. Никогда не видел ничего подобного. С вашего позволения вынужден записать фамилии и номера. Будьте свидетелем, мистер Нэджетт, что они делали более восьмидесяти в час.

Бросив быстрый взгляд на мотоциклистов и удостоверившись, что паршивые овцы не из его стада, регулировщик Автомобильной Ассоциации бесстрастно уточнил:

— В суде я бы сказал, что скорость была около шестидесяти шести с половиной миль в час.

— Послушай, парень, — возмущенно бросил владелец «Скотта» мотоциклисту с «Нортона», — почему ты не остановился, черт возьми, когда услышал, что я тебе сигналю? Я гнался за тобой с твоей идиотской сумкой почти тридцать миль. Ты что, сам не можешь присмотреть за своим поганым барахлом?

Он показал на маленькую, туго набитую сумку, привязанную к багажнику мотоцикла.

— Эта? — презрительно кинул владелец «Нортона». — О чем ты говоришь? Это не моя сумка. Первый раз ее вижу.

Столь наглая ложь почти лишила первого мотоциклиста дара речи.

— Да какого… — Он задохнулся от возмущения. — Ну знаешь… Я же видел, она упала, как только отъехали от Хэтфилда. Я орал и сигналил как сумасшедший. Думал, твой мотоцикл так тарахтит на скорости, что ты ничего не слышишь. Я не поленился, поднял ее, пытался догнать, но ты несся как сумасшедший, и вот теперь мне еще объясняться с полицейским. Хорошенькая плата за то, что хотел помочь какому-то идиоту на дороге.

— Это к делу не относится, — сказал полицейский. — Пожалуйста, ваши права, сэр.

— Прошу, — владелец «Скотта» яростно хлопнул бумажником. — Моя фамилия Уолтерс, и, будь я проклят, если я еще кому-нибудь сделаю добро.

— «Уолтерс и Симпкинс», — повторил констебль, аккуратно делая запись в блокноте. — Когда надо вас вызовут, где-нибудь через недельку, в понедельник или попозже, вот так.

— Сорок шиллингов выброшены на ветер, — сердито пробормотал мистер Симпкинс, постукивая пальцами по рулю. — Ну что ж, делать нечего.

— Сорок шиллингов? — фыркнул констебль. — Как бы не так! Огромное превышение скорости с угрозой для жизни окружающих, вот что это такое. Считайте, хорошо отделались, если на каждого придется по пять фунтов.

— Проклятье! — сказал Симпкинс и в бешенстве стукнул ногой по стартеру. Мотор ожил и заревел, но мистер Уолтерс ловко загородил дорогу своей машиной.

— О нет, так не пойдет, — сердито сказал он. — Ты все-таки заберешь свою дерьмовую сумку, и без шуток. Говорю тебе, я сам видел, как она упала.

— Перестаньте выражаться, — начал было констебль и вдруг заметил, что регулировщик делает ему знаки, как-то странно поглядывая на сумку. — Так что с этой… дерьмовой сумкой, вы сказали? — потребовал он. — Если не возражаете, сэр, пожалуй, сам взгляну.

— Я никакого отношения к ней не имею, — сказал мистер Уолтерс, протягивая ему сумку. — Я видел, как она упала и… — Он, казалось, лишился голоса, уставясь на потемневший, влажный угол сумки, скрывавшей какой-то страшный предмет.

— Вы обратили внимание на этот угол, когда подбирали ее? — спросил констебль. Он осторожно потрогал влажное место и посмотрел на пальцы.

— Не знаю… не особенно… — промямлил Уолтерс. — Я ничего такого не заметил. Я… я думаю, там что-то разбилось, когда ударилось о дорогу.

Констебль внимательно осмотрел порвавшийся шов и вдруг обернулся, чтобы отогнать прочь двух молодых женщин, остановившихся поглазеть. Регулировщик тоже с любопытством пригляделся, затем отшатнулся с выражением отвращения на лице.

— О Боже! — воскликнул он. — Она кудрявая! Женская!

— Это не я! — закричал Симпкинс. — Богом клянусь, не я. Он хочет навесить это на меня.

— Навесить? — с трудом выдавил из себя Уолтерс. — Я? Ты, ублюдок, убийца, говори, я видел, как она упала с твоего багажника. Понятно, почему ты задал стрекоча, когда заметил меня. Арестуйте его, констебль. Посадите его в тюрьму…

— Здравствуйте, господин офицер, — сказал кто-то за ними. — Почему такой шум? Не видели ли вы мотоциклиста с маленькой сумкой на багажнике?

Голос принадлежал владельцу большой открытой машины с неестественно длинным капотом, которая плавно остановилась рядом с ними. Она появилась бесшумно как сова. Вся взволнованная компания, как по команде, повернулась к шоферу.

— Не эта ли, сэр?

Автомобилист снял большие очки. У него был длинный, тонкий нос и пара серых, довольно циничных глаз.

— Похоже, что… — начал он, а затем, увидев через разорванный угол сумки ее ужасное содержимое, спросил: «Боже, что это?»

— Именно это мы и хотели бы знать, сэр, — мрачно ответил констебль.

— Гм… — протянул автомобилист. — Кажется, я выбрал не самый подходящий момент, чтобы интересоваться своей сумкой. Бестактно, с моей стороны. Проще простого сказать сейчас, что сумка — не моя, но ведь это будет не очень убедительно. Она на самом деле не моя, и, смею вас заверить, будь она моей, ни за что на свете я не стал бы гнаться за ней.

Констебль почесал в затылке.

— Оба эти джентльмена… — начал было он. Но два мотоциклиста, горячась, наперебой стали уверять всех, что не имеют никакого отношения к сумке. К этому времени вокруг уже собралась небольшая толпа, которую регулировщик изо всех сил пытался разогнать.

— Все должны поехать со мной в участок, — устало заключил констебль. — Нельзя стоять здесь, загораживая дорогу. И без всяких фокусов. Вы поедете на мотоциклах, а я сяду вместе с вами, сэр.

— А что если я прибавлю скорость и умыкну вас? — усмехнулся владелец машины. — Что тогда? — Он обернулся к регулировщику: — Эй, послушайте! Вы сможете вести ее?

— Спрашиваете, — ответил тот, любуясь красивыми удлиненными формами машины.

— Отлично. Садитесь. Итак, господин офицер, вы можете ехать бок о бок с подозреваемыми и наблюдать за ними. Здорово я придумал. Кстати, здесь довольно мощный ножной тормоз. Не жмите на него сильно — будете неприятно удивлены.


Сумка была вскрыта в полицейском участке в обстановке всеобщего возбуждения, не имевшего аналогов за всю историю Итон Сокона, и страшное содержимое извлечено и с благоговейным ужасом положено на стол. Никаких других улик, кроме качества марли, в которую были завернуты останки, найдено не было.

— Итак, джентльмены, что вы об этом знаете, — спросил старший полицейский.

— Абсолютно ничего, — ответил мистер Симпкинс, бледный от ужаса, — кроме того, что этот человек пытался подсунуть ее мне.

— Я видел, как сумка упала с багажника этого типа сразу после Хэтфилда, — стоял на своем мистер Уолтерс. — Я ехал за ним тридцать миль, чтобы остановить его. Это все, что я знаю, и, видит Бог, если вернуть все назад, я бы и пальцем не тронул эту чертову сумку.

— Полной уверенности у меня нет, — сказал владелец машины, — но, мне кажется, я догадываюсь, что это.

— Так что же? — резко спросил старший полицейский.

— Я думаю, это голова жертвы убийства на Финсбори Парк, хотя, конечно, это всего лишь догадка.

— Я и сам так думаю, — согласился старший полицейский, бросив взгляд на ежедневную газету, которая лежала перед ним. Ее заголовки пестрели ужасающими подробностями этого страшного преступления. — И если это так, вас надо поздравить, констебль, с очень важной уликой.

— Спасибо, сэр, — отсалютовал польщенный полицейский.

— Теперь я, пожалуй, запишу ваши показания, — сказал старший полицейский. — Нет, нет, сначала я выслушаю констебля. Итак, Бригс?

Выслушав констебля, регулировщика и двух мотоциклистов, старший полицейский чин повернулся к владельцу машины.

— А вы что скажете об этом? — спросил он. — Но сначала — ваша фамилия и адрес.

Тот протянул ему визитную карточку, которую старший полицейский переписал и почтительно вернул владельцу.

— Вчера на Пикадилли у меня из машины украли сумку, в которой было несколько ценных украшений, — начал свой рассказ автомобилист. — Моя сумка очень напоминает эту, но на ней замок с кодом. Я заявил о пропаже в Скотленд-Ярд, и сегодня мне сообщили, что похожую сумку вчера днем сдали в камеру хранения на главной линии Паддингтона[17]. Я быстро поехал, но оказалось, что незадолго до того, как пришел полицейский запрос, сумку забрал какой-то мотоциклист. Носильщик видел, как он уходил с вокзала, а один из зевак заметил, что он сел на мотоцикл и уехал. Это было примерно за час до того, как я добрался до вокзала. Дело казалось совершенно безнадежным, никто, конечно, не заметил марки мотоцикла, не говоря уже о номере. Но, к счастью, рядом оказалась сообразительная маленькая девочка. Она гуляла около вокзала и слышала, как мотоциклист спросил шофера такси, как быстрее добраться до Финчли; там мне удалось поговорить со смышленым мальчишкой — скаутом. Он видел мотоциклиста с сумкой на багажнике и даже махал ему рукой и крикнул, что ремешок, привязывающий сумку, ослабел. Мотоциклист слез с машины, поправил ремешок и поехал по направлению к Чиппинг Барнет. Мотоцикл был довольно далеко от мальчика, и он не сможет опознать его, единственное, в чем он был уверен, что это — не «Дуглас», он хорошо знает эту марку — такой мотоцикл есть у его брата. Приехав в Барнет, я услышал небольшую историю о странном посетителе в спортивной куртке, с бледным как смерть лицом, который, пошатываясь, вошел в паб, выпил два двойных бренди, вышел, сел на мотоцикл и с бешеной скоростью понесся дальше. «Номер? Конечно не запомнила», — сказала мне барменша и тут же поведала о сумасшедших гонщиках на дороге. — После Хэтфилда я услышал еще раз рассказ об этих мотоциклетных гонках. И вот — мы все здесь.

— Мне кажется, милорд, — сказал старший полицейский, — вы также небезгрешны в смысле превышения скорости.

— Признаю, — сказал его собеседник, — но прошу принять к сведению, в качестве смягчающих обстоятельств, что я не сбивал по дороге женщин и детей и развивал скорость в открытых, безопасных местах. Сейчас дело заключается в том, что…

— Итак, милорд, — сказал старший полицейский, — я выслушал вас, и, если все так, как вы говорите, это можно будет проверить и в Паддингтоне, и в Финчли, и везде. А что касается двух джентльменов…

— Совершенно ясно, — вмешался мистер Уолтерс, — сумка упала с багажника этого человека, а когда он увидел, что я подобрал ее и еду за ним, он подумал, что хорошо бы свалить это распроклятое дело на меня. Чего уж яснее.

— Ложь, — сказал мистер Симпкинс. — У этого парня оказалась вот эта сумка — не знаю, как, но догадаться можно, — и ему приходит в голову отличная мысль свалить вину на меня. Сказать, что-то упало с багажника, легко, а где доказательства? Где ремешок? Если бы он говорил правду, вы бы нашли порванный ремешок на моей машине. Сумка была на его машине, и крепко привязана.

— Да, веревкой, — парировал второй мотоциклист. — Если бы я чокнулся и убил кого-нибудь, а потом сбежал, прихватив голову жертвы, ты что думаешь, я такой осел, что привязал бы ее к багажнику какой-нибудь паршивой бечевкой? А получилось, что ремешок развязался и теперь валяется где-то на дороге, вот как дело-то было.

— Послушайте, — сказал человек, которого называли «милордом». — У меня есть идея. Предположим, вы, господин офицер, выделяете для конвоирования трех опасных преступников столько своих людей, сколько считаете необходимым, и все вместе мы отправляемся назад в Хэтфилд. На худой конец, я могу взять двоих к себе в машину, а у вас, конечно же, есть полицейский автомобиль. Если эта сумка на самом деле упала с багажника, возможно ее видел кто-нибудь еще, кроме мистера Уолтерса.

— Никто ее не видел, — заявил Симпкинс.

— Там не было ни души, — подтвердил Уолтерс. — Но тебе-то откуда знать об этом, а? Я думал, ты ничего не заметил.

— Я хочу сказать, она не падала с моего багажника, поэтому никто не мог ничего видеть, — тяжело дыша сказал второй мотоциклист.

— Хорошо, милорд, — согласился старший полицейский. — Я склонен принять ваше предложение, так как оно одновременно дает нам возможность проверить и ваш рассказ. Не то что бы я сомневался в нем, зная кто вы. Нет. Я читал некоторые ваши детективы, милорд, и нахожу их очень занятными. Но все же, мой долг по возможности не пренебрегать доказательствами.

— Превосходно! Вы совершенно правы, — сказал лорд. — Вперед высылается легкая бригада. Нам потребуется на это… — то есть, я хочу сказать, не превышая установленной скорости, мы прибудем туда часа через полтора, не позже.

Спустя три четверти часа гоночная и полицейская машины, бок о бок бессшумно несясь по шоссе, появились в Хэтфилде. Здесь вперед рвалась четырехместная машина, в которой, свирепо поглядывая друг на друга, сидели Уолтерс и Симпкинс. Вскоре Уолтерс махнул рукой и обе машины остановились.

— Насколько я помню, сумка свалилась где-то здесь, — сказал он. — Конечно, уже не осталось никаких следов.

— Вы совершенно уверены, что ремешок не упал вместе с ней? — спросил старший полицейский. — Вы ведь понимаете, она должна была как-то держаться.

— Конечно же, не было никакого ремня! — выкрикнул Симпкинс, бледнея от ярости. — Вы не имеете права задавать ему наводящие вопросы.

— Минутку, — медленно сказал Уолтерс. — Нет, ремешка там не было. Но, мне кажется, я видел что-то на дороге примерно четверть мили дальше.

— Ложь! — взвизгнул Симпкинс. — Он все это выдумывает.

— Как раз минуту или две назад, когда мы проехали мимо этого человека с мотоциклом с коляской, — заметил его светлость, — я сказал вам, господин офицер, что нам следует остановиться и спросить его, не нужно ли ему помочь. Простая дорожная вежливость, знаете ли, и все такое.

— Вряд ли он мог бы нам что-нибудь сказать, — возразил старший инспектор. — Он, должно быть, только что остановился.

— Не думаю, — ответил лорд. — Неужели вы не заметили, что он делал? Дорогой мой, где были ваши глаза? А, вот и он!

Лорд выскочил на дорогу и замахал рукой мотоциклисту, который, завидев четырех полицейских, счел за лучшее остановиться.

— Прошу прощения, — сказал его светлость. — Когда мы проезжали мимо, хотели остановиться и спросить, все ли у вас в порядке, но что-то случилось с двигателем, никак не мог его заглушить. Какие-нибудь неполадки…?

— О, нет, спасибо, все в порядке, вот только, если можно, хотел бы попросить у вас галлон бензина. Бак потек. Такая досада. Пришлось повозиться. К счастью, Провидение подбросило мне на дороге какой-то ремешок, и я кое-что подправил. Правда, вытекло немного, там, где болт отскочил. Еще повезло, что не взорвалось, но у мотоциклистов свой ангел-хранитель.

— Ремешок? — встрепенулся старший полицейский. — Извините, придется вас побеспокоить, я хочу взглянуть на него.

— Что? — удивился его собеседник. — Я ведь только что наладил эту чертову штуковину. Так зачем же?.. Все хорошо, дорогая, все хорошо, — успокоил он свою пассажирку. — Что-нибудь серьезное, господин офицер?

— Боюсь, что да, сэр. Мне жаль вас беспокоить, но…

— Эй! — закричал один из полицейских, умело перехватив мистера Симпкинса, который собирался нырнуть за мотоцикл. — Брось свои фокусы, приятель. Ты уже попался.

— Так оно и есть, — торжественно заявил старший полицейский, выхватывая из рук владельца мотоцикла с коляской ремешок, который тот протянул ему. — Вот здесь, чернилами, во всей красе: «Дж. Симпкинс». Вы помогли нам обнаружить очень важную улику.

— Не может быть! Как это? — крикнула девушка из коляски мотоцикла. — Прямо мороз по коже! Кого-нибудь убили!

— Загляните завтра в газету, мисс, — ответил старший полицейский. — Вы там кое-что найдете. Послушайте, Бригс, наденьте-ка ему лучше наручники.

— А как же мой бак? — горестно спросил мотоциклист. — Бэбс, можешь сколько угодно радоваться, но тебе придется встать и помочь мне толкать мотоцикл.

— Нет, нет, не беспокойтесь, — возразил его светлость. — Вот вам ремешок. Еще лучше прежнего. Можно сказать, первоклассный. И бензин. И… походная фляжка. Все, что должен иметь молодой человек. А когда будете в городе, прошу вас обоих ко мне. Лорд Питер Уимзи, 110/А, Пикадилли. Всегда буду рад вас видеть. До скорого!

— До свиданья! — ответил довольный мотоциклист. — Рад был оказать услугу. Надеюсь на ваше снисхождение, господин офицер, если вдруг превышу скорость.

— Нам очень повезло с уликой, — с удовлетворением заметил старший полицейский по дороге в Хэтфилд. Не иначе как промысл Божий.


— Я расскажу все, как было, — начал несчастный Симпкинс, сидя закованный в наручники в полицейском участке Хэтфилда. — Бог свидетель, я ничего не знаю об этом, то есть об убийстве. Есть один человек, у него ювелирное дело в Бирмингеме. Мы с ним не то что друзья — так, приятели. Вообще-то я и познакомился с ним только на прошлой Пасхе в Саутенде, и мы подружились. Его зовут Оуэн — Томас Оуэн. Вчера я получил от него письмо. Он пишет, что забыл сумку в камере хранения на Паддингтонском вокзале, и спрашивает, не смогу ли я забрать ее — он вложил квитанцию — и передать ему, когда в следующий раз буду в Бирмингеме. Я ведь работаю на транспорте, вы видите по моим документам, и все время езжу — то туда, то сюда. Ну и получилось так, что я как раз ехал в этом направлении, на «Нортоне». Поэтому в обед я забрал сумку из камеры хранения и прикрепил ее к багажнику. Даты на квитанции я не заметил, знаю только, что ничего не надо было платить, значит сумку положили недавно. Затем все было, как вам уже рассказали, а в Финчли мальчишка крикнул мне, что у меня развязался ремень, и я слез с мотоцикла, чтобы подтянуть его. Тут я и заметил, что у сумки порван угол, и что… и я… ну, увидел то, что видели вы. У меня все внутри перевернулось, я совсем голову потерял. Только о том и думал, как бы поскорее от этой сумки избавиться. Я знал, что на Грейт Норт Роуд много безлюдных прогонов, и, когда остановился в Барнете выпить, подрезал ремень, а потом, думая, что никто не видит, на ходу толкнул сумку, и она упала вместе с ремнем — я ее почти не привязал. Она упала, а у меня будто камень с души свалился. Здесь-то, наверное, Уолтерс и появился — когда она упала. Через милю или две я должен был притормозить, потому что через шоссе шло стадо овец, и услышал, что он мне сигналит… и… О Боже!

Он застонал и закрыл лицо руками.

— Так, — сказал старший полицейский. — Таковы, значит, ваши показания. Теперь в отношении этого Томаса Оуэна…

— Нет, нет, — перебил его лорд Питер Уимзи, — оставьте в покое Томаса Оуэна. Он не тот человек, который вам нужен. Невозможно представить, чтобы убийца предложил кому-нибудь тащиться за ним в Бирмингем с головой жертвы. Вероятнее всего, она должна была лежать в камере хранения, пока наш изобретательный преступник не скроется или пока голова не станет неузнаваемой, или же преступник хотел сразу достичь этих двух целей. Там же, кстати, найдутся и мои фамильные драгоценности, которые наш обаятельный знакомый мистер Оуэн стянул из моей машины. Ну, мистер Симпкинс, соберитесь с силами и расскажите нам, кто стоял рядом с вами в камере хранения, когда вы забирали сумку. Прошу вас, постарайтесь вспомнить, потому что у этого типа сейчас земля горит под ногами, и, пока мы тут разговариваем, он берет билет, чтобы отправиться в морское путешествие.

— Не могу я вспомнить, — застонал Симпкинс. — Никого я не заметил. У меня все в голове смешалось.

— Ничего. Вернитесь мысленно назад. Подумайте спокойно. Представьте: вот вы сходите с мотоцикла, прислоняете его где-то…

— Нет, я оставил его на стоянке.

— Хорошо! Вот вы и вспомнили. Теперь вспомните дальше: вы вынимаете квитанцию из кармана и идете, пытаетесь привлечь внимание служителя.

— Сначала он не обратил на меня внимания. Там была какая-то старая дама, которая пыталась сдать канарейку, и мужчина. Он нес биты для гольфа и очень нервничал, потому что спешил, и нагрубил другому мужчине, такому небольшому, скромного вида. У того была — о Боже! — да, да, сумка, похожая на эту. Точно, так оно и было. Он довольно долго стоял, держа ее на стойке, а этот нервный верзила оттолкнул его. Я не совсем точно знаю, что произошло, потому что как раз в этот момент мне отдали сумку. Верзила положил свои вещи на стойку перед ним, и мне пришлось тянуться за своей сумкой, и я думаю… да, я, должно быть, взял чужую. Боже правый! Неужели вы думаете, что этот невзрачный, застенчивый человечек — убийца?

— Среди них много с такой внешностью, — вмешался старший полицейский Хэтфилда.

— Но как он выглядел? Продолжайте!

— Ростом не более 5 футов 5 дюймов; на нем была мягкая шляпа и длинное неопределенного грязного цвета пальто; невзрачный, глаза навыкате, неуверенный взгляд — мне так кажется, но я не уверен, что смогу его узнать. А, подождите! Я кое-что вспомнил. У него был странный шрам — в форме полумесяца — под левым глазом.

— Теперь все ясно, — сказал лорд Питер. — Так я и думал. Господин офицер, вы узнали лицо, когда мы вынули из сумки? Нет? А я узнал. Это Делия Делмейер, актриса, которая должна была на прошлой неделе уплыть в Америку. А человек маленького роста с серповидным шрамом — ее муж Филипп Стори. Грязная история. Она разорила его, обращалась с ним хуже, чем со слугой, изменяла ему, но, похоже, последнее слово осталось за ним. А сейчас, мне представляется, последнее слово ему скажет Закон. Позаботьтесь, господин офицер, позвонить в Паддингтон насчет моей сумки, пока мистер Томас Оуэн не сообразил, что произошло небольшое недоразумение.

— Во всяком случае это были первоклассные гонки, — в знак примирения мистер Уолтерс протянул руку растерянному мистеру Симпкинсу, — за такое и штраф заплатить не жалко. На днях мы должны провести ответный матч.


На следующий день рано утром на борт трансатлантического лайнера «Волукрия» поднялся неприметный человечек. У трапа с ним столкнулись двое мужчин. Тот, что помоложе, нес небольшую сумку. Он повернулся, чтобы извиниться, и оживился, узнав пассажира.

— Да никак это мистер Стори! — закричал он. — Куда вы направляетесь? Я вас сто лет не видел.

— Боюсь, — сказал Филипп Стори, — не имею чести…

— Да бросьте! — засмеялся его собеседник. — Я вас везде узнаю по этому шраму. Едете в Штаты?

— Да, да, — ответил Стори, видя, что его шумный знакомый привлекает всеобщее внимание. — Извините. Лорд Питер Уимзи, не так ли? Верно. Еду туда к жене.

— Ну, как она? — спросил Уимзи, ведя своего попутчика в бар и садясь за стол. — Уехала на прошлой неделе, да? Я читал в газетах.

— Да. Вот недавно получил телеграмму, что ждет меня. Отдохнем на… озерах. Летом там просто замечательно.

— Получили телеграмму, да? И вот мы плывем вместе. Как странно иногда получается, не правда ли? Я тоже только что получил приказ отплыть. Ловить преступников, знаете ли, — мое хобби.

— В самом деле? — мистер Стори облизнул пересохшие губы.

— О да. Вот инспектор-детектив Паркер из Скотленд-Ярда, мой большой друг. Да. Очень неприятная история, масса хлопот и все такое. Сумка, которая должна была мирно покоиться в камере хранения Паддингтона, объявляется в Итон Соконе. С какой стати, а?

Он с такой силой бросил сумку на стол, что замок от удара открылся.

Стори с пронзительным визгом вскочил на ноги, пытаясь прикрыть руками ее содержимое.

— Откуда это у вас? — завизжал он. — Итон Сокон? Это… Я никогда…

— Это — моя сумка, — спокойно сказал Уимзи. Его несчастный сосед плюхнулся на стул, понимая, что выдал себя.

— Здесь несколько украшений моей матери. А вы что думали?

Детектив Паркер мягко тронул своего подопечного за плечо.

— Можете не отвечать, — сказал он. — Я арестовываю вас, Филипп Стори, по обвинению в убийстве вашей собственной жены. Отныне все, что вы скажете, может быть обращено против вас.

Неблаговидная шутка одного шутника

Dorothy Leigh Sayers: “The Unprincipled Affair of the Practical Joker”, 1926

Перевод: Л. Серебрякова


Ей сказали, что «Замбези» приходит в шесть утра. Со стесненным сердцем миссис Рустлэндер заказала номер в «Мэгнификл». Еще девять часов и она встретится со своим мужем. А затем — мучительный период ожидания. Он может длиться дни, недели, даже месяцы, и потом…

Портье придвинул к ней регистрационную книгу. Расписываясь, она машинально взглянула на предыдущую запись: «Лорд Питер Уимзи и его камердинер, Лондон, номер 24».

На мгновение сердце миссис Руслэндер остановилось. Не может быть! Неужели именно теперь Бог посылает ей шанс на спасение? Никогда в жизни она не ждала от него ничего особенного. Он всегда являл себя перед ней довольно строгим кредитором. Глупо возлагать надежду, пусть самую слабую, на эту подпись, подпись человека, которого она никогда прежде не видела.

Но пока она обедала в своем номере, его имя не выходило у нее из головы. Она сразу же отпустила служанку и долго разглядывала в зеркале свое осунувшееся лицо. Дважды она подходила к дверям и возвращалась обратно, называя себя глупой женщиной. На третий раз она быстро повернула ручку двери и, не оставляя себе времени на раздумье, торопливо вышла в коридор.

Жирная золотая стрела на углу указала ей дорогу к номеру 24. Было уже одиннадцать часов, и никого поблизости не было. Миссис Руслэндер резко постучала в дверь лорда Питера и отступила с тем чувством облегчения и страха, которое испытывает человек, слыша, как падает на дно почтового ящика письмо, доставившее ему немало мучительных сомнений. Всё! Как бы там ни было, она пошла на эту авантюру.

Камердинер был невозмутим. Он не пригласил ее войти, но и не отослал обратно, с чувством собственного достоинства он молча стоял на пороге, выжидающе глядя на нее.

— Лорд Питер Уимзи? — пробормотала миссис Руслэндер.

— Да, мадам.

— Не могла бы я с ним поговорить?

— Лорд Питер только что ушел к себе, мадам. Если вы соблаговолите войти, я справлюсь у него.

Миссис Руслэндер вошла следом за ним в одну из тех роскошных гостиных, которые предоставляет «Мэгнификл» богатым пилигримам.

— Присядьте, пожалуйста, мадам.

Камердинер бесшумно прошел в спальню и притворил за собой дверь. Однако дверь закрылась неплотно, и миссис Руслэндер слышала весь разговор.

— Извините, милорд, вас спрашивает леди. Она не сказала, что договорилась с вами заранее, поэтому я счел за лучшее известить вашу светлость.

— Похвальное благоразумие, — отозвался голос. Ленивая, саркастическая интонация заставила миссис Руслэндер покраснеть. — Я никогда не назначаю свиданий в это время. Мне знакома эта леди?

— Нет, милорд. Но — хм-хм — я ее раньше видел. Это миссис Руслэндер.

— О, супруга торговца бриллиантами? Хорошо, узнайте потактичнее, в чем дело, и, если можно подождать, попросите ее зайти завтра утром.

Она не расслышала следующей реплики, но услышала ответ:

— И будьте повежливее, Бантер.

Камердинер вернулся в гостиную.

— Его светлость просил меня узнать, чем он может быть вам полезен.

— Передайте ему, пожалуйста, что я слышала о нем в связи с делом о бриллиантах в Эттенбери и очень хотела бы просить его совета.

— Конечно, мадам. Однако его светлость очень устал и, как мне кажется, он мог бы дать вам лучший совет после того, как выспится.

— Если бы мое дело можно было отложить до утра, я никогда не стала бы беспокоить его ночью. Передайте лорду Питеру, я прекрасно понимаю, сколько хлопот я ему доставляю.

— Извините, мадам, одну минуту.

На этот раз дверь закрылась как надо. Вскоре Бантер вернулся и сказал:

— Его светлость сейчас выйдет, мадам. — После чего поставил на стол бутылку вина и ящичек с сигаретами.

Миссис Руслэндер закурила, но не успела она почувствовать аромат сигареты, как услышала за своей спиной тихие шаги. Обернувшись, она увидела молодого человека, одетого в великолепный розовато-лиловый халат, из-под которого скромно выглядывал край бледно-желтой пижамы.

— Что вы только обо мне подумаете… Ворваться к вам в такой час… — сказала она с нервным смешком.

Лорд Питер склонил голову набок.

— Даже не знаю, что вам и ответить, — произнес он. — Скажи я: «Какие пустяки», — это прозвучало бы неубедительно. Ну а ответ: «Да, в самом деле» — был бы невежлив. Так что давайте это опустим, хорошо? Просто скажите мне, чем я могу вам быть полезен.

Миссис Руслэндер колебалась. Лорд Питер оказался совсем не таким, как она его себе представляла. Прямые, гладко зачесанные назад волосы соломенного цвета, скошенный лоб, некрасивый длинный нос с горбинкой, несерьезная, ей показалось даже — глуповатая, улыбка. Сердце у нее упало.

— Это может показаться странным… Вряд ли вы сможете мне помочь… — начала она.

— О моя несчастная внешность! — простонал лорд Питер. Его проницательность еще больше увеличила ее неловкость. — Вы думаете, если выкрасить волосы в черный цвет и отпустить бороду, то будешь внушать больше доверия?

— Я только хотела сказать, — окончательно смутилась миссис Руслэндер, — вряд ли кто-нибудь вообще может мне помочь. Но я увидела ваше имя в книге регистрации и подумала: вдруг это как раз тот случай…

Лорд Питер наполнил стакан и сел.

— Смелее, — подбодрил он ее, — это звучит интригующе.

Миссис Руслэндер решилась.

— Мой муж, — начала она — Генри Руслэндер, торговец бриллиантами. Мы приехали в Англию из Кимберли[18] десять лет назад. Каждый год муж проводит несколько месяцев в Африке по своим делам. Я как раз жду его завтра утром, он возвращается на «Замбези». Теперь о самом главном. Прошлый год он подарил мне великолепное бриллиантовое колье из ста пятидесяти камней…

— Знаю, «Свет Африки», — заметил Уимзи.

Немного удивившись, она кивнула и продолжала свой рассказ:

— Ожерелье было украдено, и у меня нет ни малейшей надежды скрыть эту потерю. Никакой дубликат его не обманет — он тут же распознает подделку.

Она замолчала, и лорд Питер мягко сказал:

— Вы обратились ко мне, я полагаю, потому, что не хотите вмешивать в это дело полицию. Будьте со мной совершенно откровенны — почему?

— Полиция здесь не нужна. Я знаю, кто его взял.

— В самом деле?

— Это человек, которого вы тоже немного знаете: его зовут Пол Мелвилл.

Лорд Питер прищурился.

— Да, да, кажется, мне доводилось встречать его в клубах. Из нерегулярных частей, недавно перевелся в армию. Смуглый. Эффектный. Что-то от вьющегося растения, плюща, например, а?

— Плюща?

— Ну да, растение, которое лезет вверх, цепляясь за какую-нибудь опору. Думаю, вы-то меня понимаете: первый год — маленькие нежные ростки, второй год — прекрасные сильные побеги, а на следующий — растение уже разрослось и разбросало повсюду свои ветви. Попробуйте сказать, что я груб.

Миссис Руслэндер хихикнула.

— Вы правильно его описали. Он совсем как этот плющ. И какое же облегчение, когда можешь думать о нем вот так… Словом, он дальний родственник моего мужа.

Однажды он зашел ко мне, когда я была одна. Мы заговорили о драгоценностях, я принесла свою шкатулку и показала ему «Свет Африки». Он хорошо разбирается в камнях. Я выходила из комнаты два или три раза, и, конечно, мне и в голову не пришло запереть шкатулку. После его ухода, убирая вещи, я открыла футляр, в котором лежали бриллианты, — они исчезли!

— Хм, наглый малый. Послушайте, миссис Руслэндер, вы согласились, что он из породы плющей, но в полицию вы не обратились. Скажите честно — извините меня, вы ведь просите моего совета, — действительно ли он стоит того, чтобы о нем беспокоиться?

— Вы думаете, что… Нет, нет, не потому… — тихо произнесла женщина. — Видите ли, он взял также еще одну вещь… Портрет. Маленькая миниатюра, усыпанная бриллиантами.

— О!

— Она лежала в шкатулке для драгоценностей, в потайном ящичке. Не представляю себе, как он узнал о нем, хотя шкатулка очень старинная и принадлежала семье моего мужа. Возможно, он знал о потайном отделении, ну и подумал, вероятно, почему бы не полюбопытствовать. Любопытство оказалось выгодным. Во всяком случае, в тот вечер вместе с бриллиантами исчез и портрет, и он знает, что я не решусь обратиться в полицию, потому что тогда станет известно о портрете.

— Там был только портрет и ничего больше? То, что вы храните этот портрет, — не так уж трудно объяснить. Скажем, его дали вам на сохранение…

— На портрете есть имена и… и… надпись, которую никогда ничем не объяснишь. Несколько строк из Петрония[19].

— Бог мой! — воскликнул лорд Питер. — Тогда понятно. Петроний — автор довольно жизнелюбивый.

— Видите ли, я вышла замуж очень рано, — продолжала миссис Руслэндер, — мы с мужем никогда особенно не ладили. И однажды, когда он находился в Африке, все и случилось. Мы любили друг друга горячо и безоглядно. Потом все кончилось. Он оставил меня, а я, понимаете, не могла ему этого простить. Мне было очень тяжело. День и ночь я молила судьбу об отмщении. И вот теперь… Нет, нет… Только не из-за меня!

— Минутку, — остановил ее Уимзи, — вы хотите сказать, что если найдут бриллианты и вместе с ними портрет, то непременно выплывет и вся история?

— Без сомнения, и тогда мой муж потребует развода. Он никогда не простит меня. И его. Мне неважно, что будет со мной, я готова заплатить за все, но…

Она стиснула руки.

— Я проклинала его снова и снова, и ту умную особу, которая женила его на себе. Она так умно разыграла тогда свои карты. Теперь они оба погибли.

— А вы, — тихо сказал Уимзи, — вы, став орудием мщения, возненавидели бы себя. Потому что он возненавидел бы вас. И это страшнее всего. Такая женщина, как вы, не унизится до этого. Я понимаю вас. Если бы сейчас грянул гром, нещадный и испепеляющий, о котором вы когда-то мечтали, это было бы ужасно, ибо человеком, вымолившим его, оказались бы именно вы.

— Вы все поняли, — сказала миссис Руслэндер. — Невероятно.

— Я вас прекрасно понимаю. Хотя, позвольте вам сказать, — заметил Уимзи, криво усмехнувшись, — чувство чести в делах подобного рода — явная нелепость со стороны женщины. Ничего, кроме мучительной боли, да и кто вообще ожидает от нее такого благородства? Впрочем, не будем растравлять себя понапрасну. Вы ведь не хотите, чтобы из-за этого плюща отмщение пало на вас? Почему на вас? С какой стати? Отвратительный тип. Мы посадим этого маленького прилипалу на скамью подсудимых. Не волнуйтесь. Дайте-ка подумать. Мои дела здесь займут один день. Знакомство с Мелвиллом — скажем, неделя. Затем — само дело, допустим еще неделя, при условии, конечно, что он их не продал, что мне кажется маловероятным. Вы сможете продержаться недели две, как вы думаете?

— О да, конечно. Я скажу, что они в загородном доме, или что я отдала их почистить, или что-нибудь еще. Но вы думаете, вам действительно удастся…

— Во всяком случае, у меня будет чрезвычайно интересное занятие, миссис Руслэндер. Видимо, малый попал в трудное положение, если начал воровать бриллианты?

— Я думаю, это все из-за скачек. И еще, вероятно, — покер.

— Покер? Любопытно. Прекрасный повод для знакомства. Веселее, миссис Руслэндер! Мы вернем ваши вещи, даже если для этого нам придется их выкупить. Но, если сможем, обойдемся без этого. Бантер!

— Милорд? — Из глубины комнаты появился камердинер.

— Взгляните, что там на горизонте?

Мистер Бантер вышел в коридор и увидел пожилого джентльмена, осторожно пробирающегося в ванную комнату, и юную леди в розовом кимоно, высунувшую голову из соседней двери и при виде его тут же нырнувшую обратно. Бантер громко, выразительно высморкался.

— Спокойной ночи, — сказала миссис Руслэндер, — и благодарю вас за все.

Незамеченная, она скользнула в свою комнату.


— Мой дорогой мальчик, что заставляет вас искать встречи с этим отвратительным типом — Мелвиллом? — спросил полковник Марчбэнкс.

— Бриллианты, — ответил лорд Питер. — Вы действительно так о нем думаете?

— В высшей степени неприятный субъект, — подтвердил достопочтенный Фредерик Эрбетнот. — Черви. Почему вы решили увидеться с ним именно здесь? Это весьма приличный клуб.

— Что? Опять трефы?[20] — спросил сэр Импи Биггс, который заказывал виски и потому уловил только последнее слово.

— Нет, нет, черви.

— Извините. Ну, друзья, а как вам пики? Отличная масть.

— Пас, — сказал полковник. — Не представляю, во что превращается сегодня армия.

— Без козырей, — откликнулся Уимзи. — Не беспокойтесь, дети мои. Положитесь на дядюшку Питера. Ваш ход, Фредди, сколько этих червей вы еще собираетесь объявить?

— Ни одного, полковник здорово меня потрепал, — заявил достопочтенный Фредди.

— Осторожный вы тип. Все согласны? Прекрасно, мой дорогой партнер. А теперь сделаем шлем. Рад слышать ваше мнение, полковник, потому что я собираюсь просить вас и Биггса сегодня вечером не отходить от меня ни на шаг и поиграть со мной и Мелвиллом.

— А как же я? — заинтересовался достопочтенный Фредди.

— У вас свидание, старина, и потому вам надо пораньше уйти домой. Я нарочно пригласил сюда моего друга Мелвилла, чтобы познакомить его с грозным полковником Марчбэнксом и величайшим знатоком уголовного кодекса сэром Импи Биггсом. Какую карту я собираюсь разыграть? Ходите, полковник. Вам все равно придется выложить короля, так почему бы не сейчас?

— Это заговор, — объявил мистер Эрбетнот с выражением мрачной таинственности. — Ну да ладно, пусть будет по-вашему.

— Как я понимаю, у вас есть личные причины для знакомства с этим человеком? — высказал предположение сэр Импи.

— Причины, конечно, есть, но отнюдь не личные. Вы и полковник в самом деле окажете мне большую любезность, если позволите Мелвиллу занять место выбывшего игрока.

— Как вам угодно, — проворчал полковник, — но я полагаю, этот нахальный побирушка не будет настаивать на знакомстве?

— Я за этим прослежу, — успокоил его Уимзи. — Ваш ход, Фредди. У кого туз червей? О! Разумеется, у меня. Наши онёры… Хэлло! Добрый вечер, Мелвилл.

«Плющ» был по-своему симпатичным созданием. Высокий, загорелый, с широкой улыбкой, открывающей великолепный ряд зубов. Он сердечно приветствовал Уимзи и Эрбетнота, с некоторой долей фамильярности — полковника и сказал, что будет счастлив познакомиться с сэром Импи Биггсом.

— Вы как раз вовремя, чтобы занять место Фредди, — сказал Уимзи. — У него свидание. Знаете, не везет в картах — везет в любви. Так что хочешь не хочешь, а идти надо.

— Да-да, — поднимаясь, покорно откликнулся Фредди. — Ничего не попишешь. Бегу! Привет, привет, привет всем.

Мелвилл занял его место. Игра с переменным успехом продолжалась еще два часа, пока полковник Марчбэнкс, под грузом красноречия своего партнера, излагающего ему теорию карточной игры, не изнемог окончательно.

Уимзи тоже зевнул.

— Немного заскучали, полковник? Неплохо бы что-нибудь изобрести, чтобы оживить эту игру.

— О нет, бридж — дело гиблое, ничего не поможет, — сказал Мелвилл. — А не попробовать ли нам в покер, полковник? Вы ведь играете во все карточные игры на свете. Что скажете, Биггс?

Сэр Импи внимательно посмотрел на Уимзи — так, словно он оглядывал свидетеля. И только потом ответил:

— Согласен, если другие не против.

— Черт возьми, неплохая идея, — сказал лорд Питер. — Выше голову, полковник! Фишки, я думаю, в этом ящике. В покер я всегда проигрывал, но стоит ли о чем-то жалеть, если получаешь удовольствие. Давайте возьмем новую колоду.

— С лимитом или без?

— А вы что скажете, полковник?

— Не больше двадцати шиллингов, — ответил полковник. Мелвилл, сделав гримасу, предложил увеличить ставку на 1/10. Все согласились. Колоду карт вскрыли, сдавать выпало полковнику.

Вопреки своему заявлению, Уимзи начал с большого выигрыша. По мере того как шла игра, его болтливость все возрастала, и в конце концов даже опытный Мелвилл начал сомневаться: что это — невероятное тщеславие или маска опытного игрока, напускающего туману, чтобы скрыть свои истинные намерения. Вскоре, однако, он перестал сомневаться: удача повернулась к нему лицом. Он начал выигрывать: с легкостью — у сэра Импи и полковника, которые играли осторожно, не рискуя, и с трудом — у Уимзи, который играл смело, опрометчиво и к тому же, казалось, был навеселе.

— В жизни не везло так, как вам, Мелвилл, — сказал сэр Импи, когда тот в очередной раз сорвал большой куш.

— Сегодня игра моя, завтра — ваша, — бросил Мелвилл, подвигая карты Биггсу, которому пришла очередь сдавать.

Полковник Марчбэнкс потребовал одну карту. Уимзи, бессмысленно рассмеявшись, попросил заменить все пять карт; Биггс взял три, а Мелвилл, подумав, — одну.

Казалось, что на этот раз у каждого на руках была сильная комбинация, хотя Уимзи, имея только пару валетов, делал большие ставки, чтобы взвинтить игру. Теперь он стал особенно упрям и, покраснев, сердито бросал свои фишки, невзирая на уверенную игру Мелвилла.

Полковник запасовал, Биггс тут же последовал его примеру. Мелвилл продолжал делать ставки до тех пор, пока банк не достиг примерно сотни фунтов, и тогда Уимзи неожиданно заупрямился и попросил предъявить комбинацию.

— Четыре короля, — сказал Мелвилл.

— Черт побери! — воскликнул лорд Питер, выкладывая на стол четыре дамы. — Ничто не удержит сегодня этого малого. Вот, соберите эти проклятые карты, Мелвилл, и сдавайте.

Мелвилл перетасовал карты, сдал их, и в тот момент, когда он заменял себе три карты, Уимзи издал неожиданное восклицание и мгновенно протянул руку через стол.

— Привет, Мелвилл, — сказал он ледяным тоном, ничуть не похожим на его обычную речь. — Что, собственно, это означает?

Он приподнял левую руку Мелвилла и резко тряхнул ее. Из рукава что-то выскользнуло и упало на пол. Полковник Марчбэнкс нагнулся, подобрал с пола карту и в зловещей тишине положил на стол джокера.

— Боже милостивый! — сказал сэр Импи.

— Негодяй! — закричал полковник, обретя дар речи.

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? — тяжело дыша спросил Мелвилл, бледный как полотно. — Да как вы смеете! Это… фокус, это… ловушка… — Его охватила ужасная ярость. — Вы осмеливаетесь утверждать, что я плутую? Вы — лжец, паршивый, мерзкий шулер!.. Джентльмены, это он ее туда положил! — бушевал он, бросая отчаянные взгляды на своих недавних партнеров.

— Ну хватит, хватит, — сказал полковник Марчбэнкс. — Не стоит продолжать в таком духе, Мелвилл. Вы только ухудшаете дело, мой дорогой. Мы все это видели, вы же знаете. О Боже, Боже, во что превращается армия…

— Вы хотите сказать, что верите ему? — закричал Мелвилл. — Ради Бога, Уимзи, вы пошутили, не так ли? Биггс, у вас-то есть голова на плечах, неужели вы тоже верите этому полупьяному шуту и трясущемуся от старости идиоту, которому уже давно место в могиле?

— Не стоит разговаривать таким языком, Мелвилл, — заметил сэр Импи. — Боюсь, мы все видели это совершенно ясно.

— Знаете, у меня были подозрения, — произнес Уимзи. — Поэтому я и попросил вас двоих остаться сегодня вечером. Конечно, публичный скандал нам не нужен, но…

— Джентльмены, — прервал его Мелвилл, несколько успокоившись, — клянусь вам, я абсолютно не виновен. Верьте мне!

— Я верю собственным глазам, сэр, — с чувством ответил полковник.

— Во имя репутации клуба, — продолжал Уимзи, — пройти мимо этого нельзя, но, также во имя репутации клуба, мы предпочитаем уладить дело миром. Перед лицом свидетельских показаний сэра Импи и полковника Марчбэнка ваши протесты, Мелвилл, вряд ли покажутся кому-нибудь убедительными.

Мелвилл молча переводил взгляд с солдатского лица полковника на лицо знаменитого адвоката по уголовным делам.

— Я не понимаю вашей игры, — угрюмо произнес он, обращаясь к Уимзи, — но я понимаю: вы расставили ловушку и она захлопнулась.

— Я думаю, джентльмены, — сказал Уимзи, — если вы позволите мне поговорить с Мелвиллом наедине, я улажу это дело без ненужной шумихи.

— Он должен уйти в отставку, — проворчал полковник.

— В этом плане я и буду с ним говорить, — ответил лорд Питер. — Мы можем ненадолго пройти в вашу комнату, Мелвилл?

Новоиспеченный воин, нахмурясь, пошел вперед. Оказавшись наедине с Уимзи, он в бешенстве повернулся к нему:

— Что вам надо? Чего ради вы возвели на меня это чудовищное обвинение? Я привлеку вас за клевету!

— Привлеките, — холодно ответил Уимзи, — если думаете, что кто-нибудь вам поверит.

Он закурил и лениво улыбнулся сердитому молодому человеку.

— Что все это значит в конце концов?

— Это значит, — не торопясь, начал Уимзи, — что вы, офицер и член этого клуба, мошенничая с картами во время игры на деньги, были пойманы с поличным, о чем могут свидетельствовать Импи Биггс, полковник Марчбэнкс и я. Поэтому, капитан Мелвилл, я предлагаю вам поручить моим заботам бриллиантовое колье и портрет, принадлежащие миссис Руслэндер, и тут же незаметно исчезнуть, не задавая никаких вопросов.

Мелвилл вскочил на ноги.

— Боже! — вскричал он. — Теперь я понимаю! Это — шантаж.

— Разумеется, можете называть это шантажом или даже воровством, — сказал лорд Питер, пожав плечами. — Но к чему эти безобразные слова? Вы же видите, я переиграл вас.

— Допустим, я скажу, что никогда не слышал о бриллиантах?

— Немного поздновато говорить об этом, не так ли? — улыбнулся Уимзи. — В таком случае — конечно, я ужасно сожалею и все такое прочее, — мы вынуждены будем придать огласке сегодняшний инцидент.

— Будь ты проклят, ухмыляющийся дьявол! — глухо сказал Мелвилл. Он оскалил великолепный ряд зубов, напряг плечи. Уимзи спокойно ждал, руки в карманах. Прыжок не состоялся. Дрожа от ярости, Мелвилл вытащил из кармана ключи и открыл несессер.

— Забирайте их! — заорал он, бросая на стол небольшой пакет. — Забирайте и катитесь к черту!

— Но ведь не сейчас же? — буркнул Уимзи. — Со временем. Чрезвычайно вам благодарен. Будучи человеком мирным, не люблю, знаете ли, ссор и недоразумений. — Он внимательно осмотрел свою добычу, со знанием дела перебирая камни. Взглянув на портрет, он поджал губы и тихо прошептал: «Да, это и в самом деле могло бы вызвать скандал». Потом поправил упаковку и опустил пакетик в карман.


— Послушайте, Биггс, — сказал Уимзи, вернувшись в комнату. — Как человек многоопытный скажите мне, какого наказания заслуживает шантажист?

— Ах, — вздохнул тот, — вы затронули болевую точку нашего общества, как раз тут закон бессилен. Говоря по-мужски, для такого мерзавца любое наказание недостаточно. Это жестокое преступление, и по своим последствиям оно много хуже, чем убийство. Как адвокат, могу сказать, что я всегда отказываюсь защищать шантажиста или возбуждать дело против несчастного, который расправился со своим мучителем.

— Хм, хм, — пробормотал Уимзи. — А вы что думаете, полковник?

— Такой человек — просто мерзкое животное, — заявил тот с солдатской прямолинейностью. — Стрелять таких надо. Я знал одного человека, фактически мой близкий друг, так его затравили до смерти: он вышиб из себя мозги. Не люблю говорить об этом.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказал Уимзи.

Он подобрал колоду, которая все еще валялась, разбросанная, на столе, перетасовал карты.

— Возьмите вот эти карты, полковник, и положите их лицом вниз. Правильно. Снимите колоду на двадцатой карте. Видите снизу семерку бубен? Теперь я буду называть карты. Десятка червей, туз пик, тройка треф, пятерка треф, червовый король, девятка, валет, двойка червей. Так? Видите, все их я могу вытащить, остается червовый туз. Вот он. — Он наклонился вперед и ловко извлек его из нагрудного кармана сэра Импи. — Я научился этому у парня, с которым сидел в одном окопе под Ипром, — пояснил он. — Давайте забудем о сегодняшнем деле. Это то преступление, перед которым закон бессилен.

Недостойная мелодрама, или яблоко раздора

Dorothy Leigh Sayers: “The Undignified Melodrama of the Bone of Contention”, 1928

Перевод: Л. Серебрякова


— Боюсь, вы привезли с собой отвратительную погоду, лорд Питер, — с шутливым укором сказала миссис Фробишер-Пим. — Если и дальше так пойдет, день похорон будет очень плохим.

Лорд Питер бросил взгляд на мокрую зеленую лужайку, на аллею, обсаженную лавровым кустарником; поистине разверзлись хляби небесные, и дождь безжалостно хлестал по листьям, мокрым и блестящим, точно резиновым.

— Да, не очень приятный обычай — стоять на похоронах под открытым небом, — согласился он.

— Обидно, если старикам из-за плохой погоды придется сидеть дома. Ведь в таком небольшом местечке, как это, похороны — едва ли не единственное их развлечение на всю зиму.

— А что, какие-нибудь особые похороны?

— Дорогой Уимзи, — вмешался хозяин, — вы в своей маленькой деревушке под названием Лондон совершенно не в курсе наших местных событий. Таких похорон в Литл-Доддеринге еще никогда не бывало. Вы, может быть, помните старого Бердока?

— Бердок?.. Позвольте, позвольте… Местный сквайр или что-то в этом роде?

— Был им, — уточнил мистер Фробишер-Пим. — Он умер в Нью-Йорке недели три назад, а хоронить его будут здесь. Все Бердоки сотни лет жили в большом доме, и все они похоронены на кладбище возле церкви. О смерти Бердока телеграфировал его секретарь, он сообщил, что гроб с телом будет отправлен, как только бальзамировщики закончат свою работу. Пароход приходит в Саутгемптон, если не ошибаюсь, сегодня утром. Во всяком случае, гроб привезут из города поездом в шесть тридцать.

— Ты пойдешь встречать его, Том?

— Нет, дорогая, в этом нет необходимости. Там и без того будет много народу из деревни. А для команды Джолиффа это вообще апофеоз их жизни; ради такого случая они даже позаимствовали у молодого Мортимера лишнюю пару лошадей. Надеюсь, они не перепутают постромки, и катафалк не опрокинется. Лошадки у Мортимера очень норовистые. К тому же, откровенно говоря, старик не заслуживал особого уважения.

— О Том, он мертв.

— В известном смысле он уже давно мертв. Нет, Агата, не стоит притворяться: старый Бердок был всего лишь злобным, завистливым и подлым негодяем. Чего стоит тот последний скандал, который он учинил!.. Ему просто нельзя было больше здесь оставаться, вот он и уехал в Штаты. Поэтому-то меня так и возмущает Хэнкок. Поставить гроб с телом старого Бердока в южном приделе, да еще, чтобы Хаббард из «Красной коровы» с Даггином вместе полночи молились над ним — это уж слишком! Людям, знаете ли, такое не нравится, по крайней мере старшему поколению. Представьте себе, Хэнкок считает, раз старик такой грешник, он больше других нуждается в отпевании. Вот почему над его гробом восемь человек всю ночь будут читать молитвы.

— Восемь человек! — воскликнула миссис Фробишер-Пим.

Уимзи положил себе мармелада.

— А что думает об этом семья Бердоков? — спросил он. — Там, кажется, было несколько сыновей?

— Теперь осталось только двое: Олдин убит на войне. А один из сыновей Бердока — Мартин — сейчас за границей. Он уехал после скандала с отцом и, по-моему, с тех пор в Англии не был.

— А что это за скандал?

— Грязная в общем-то история. Одна девушка — то ли киноактриса, то ли машинистка — попала в беду. И виноват был Мартин. Но он хотел на ней жениться.

— Хотел жениться?

— Да, представьте себе. Скандал произошел страшный. Какие-то ужасно вульгарные люди ворвались в дом и стали требовать старого Бердока. Нужно признать, у него хватило смелости выйти к ним — он не из тех, кого можно запугать. Он сказал им, что никому не позволит себя шантажировать, а если они хотят, пусть возбуждают дело против Мартина. Дворецкий, естественно, подслушивал под дверью, и в деревне пошли разговоры.

— История действительно не из приятных, — подвел итог мистер Фробишер-Пим. — Разыскать адрес Мартина было непросто, но ему все-таки сообщили, и, я не сомневаюсь, он скоро приедет. Хотя, мне говорили, он снимает фильм, так что, вполне возможно, и не успеет вовремя попасть на похороны.

— Будь у него сердце, никакой фильм не помешал бы ему, — сказала миссис Фробишер-Пим.

— Дорогая, существуют такие вещи, как контракты, и очень тяжелые штрафы за их нарушение. Я думаю, Мартин просто не может позволить себе потерять большую сумму денег. Вряд ли отец что-нибудь ему оставил.

— Значит, Мартин младший сын? — спросил Уимзи, из вежливости выказывая к этому довольно избитому сюжету деревенской жизни гораздо больше интереса, чем испытывал на самом деле.

— Нет, он самый старший. Поэтому дом со всей недвижимостью по закону переходит к нему. Но земля не приносит никаких доходов. Старый Бердок сколотил состояние на каучуковых акциях, во время бума. А деньги, кому бы он их ни оставил, могут пропасть, потому что завещание еще не найдено. Вероятнее всего, он оставил их Хэвиленду.

— Младшему сыну?

— Да, он управляющий какой-то компанией в Сити, торгует шелковыми чулками. Он прибыл сразу же, как только узнал о смерти отца, и остановился у Хэнкоков. С тех пор как старый Бердок уехал в Штаты — а было это четыре года назад, — большой дом закрыт. И Хэвиленд, наверное, не станет открывать его, пока Мартин не решит, что с ним делать. Вот почему гроб поставят в церкви. А поскольку Хэвиленд остановился у Хэнкоков, то, естественно, ему не очень-то удобно возражать против свечей, молитв и всего, прочего. Однако, лорд Питер, мы чересчур докучаем вам нашими пустяками. Если вы уже позавтракали, не хотите ли пройтись по усадьбе? У меня есть несколько коккер-спаниелей, возможно, вам захочется взглянуть на них.

Лорд Питер высказал страстное желание посмотреть спаниелей, и уже через несколько минут они оказались на мокрой, посыпанной гравием дорожке, ведущей к псарне.

Собаке с ее щенками было отведено удобное, просторное помещение в конюшне. Появившийся молодой человек в бриджах и гетрах поздоровался с визитерами и принес им небольшой щенячий выводок. Уимзи уселся на перевернутое ведро и стал внимательно рассматривать щенков.

— Они хорошо сосут? — озабоченно спросил мистер Фробишер-Пим.

— Прекрасно, сэр. Она уже стала получать солодовый прикорм. И похоже, он пришелся ей по вкусу.

— Именно так. У Планкетта были небольшие сомнения на этот счет, но я слышал о прикорме только хорошие отзывы. Кстати, а где Планкетт?

— Утром он неважно себя чувствовал, сэр.

— Грустно это слышать, Мэрридью. Опять ревматизм?

— Нет, сэр. Как сказала миссис Планкетт, он пережил небольшое потрясение.

— Потрясение? Какое потрясение? Надеюсь с Элфом и Элис все в порядке?

— Да, сэр. Но дело в том, что… я понял, ему что-то привиделось?

— «Что-то привиделось»? Что ты имеешь в виду?

— Ну, сэр, что-то вроде знамения, он говорит.

— Странная история. Я должен повидать Планкетта. Он дома?

— Да, сэр.

— Тогда мы сейчас же идем к нему. Вы не возражаете, Уимзи? Не могу допустить, чтобы дело дошло до болезни. Не представляю себе, — продолжал он, направляясь мимо оранжереи к аккуратному коттеджу, возле которого протянулись несколько огородных грядок, — что могло так встревожить Планкетта? Надеюсь, ничего серьезного. Скорее всего он заглянул вчера вечером в «Усталый путник», а потом, возвращаясь домой, увидел чье-то развешанное для просушки белье.

— Нет, не белье, — машинально поправил Уимзи. С его склонностью к дедукции он тут же подметил ошибку в рассуждениях и с некоторым раздражением — дело того не стоило — пояснил: — Вчера вечером дождь лил как из ведра. Сегодня четверг, а во вторник и среду днем стояла прекрасная погода, значит, белье уже успели высушить.

— Ну… ну… тогда что-нибудь еще: столб или белая обезьянка миссис Гидденс. Планкетт, к сожалению, может иногда хватить лишку, простите за такое выражение, но он хороший собачник, так что приходится мириться. В этих местах столько суеверий… Ведьмы, знаете ли, и все такое…

Мистер Фробишер-Пим забарабанил в дверь прогулочной тростью и, не дожидаясь ответа, повернул ручку двери.

— Вы дома, миссис Планкетт? Можно войти? О, доброе утро! Надеюсь, мы вам не помешали? Видите ли, Мерридью сказал мне, что Планкетт не совсем здоров. Это лорд Питер Уимзи, мой старый друг, точнее я — старый его друг, ха, ха!

— Доброе утро, сэр. Доброе утро, ваша светлость. Я уверена, Планкетту будет очень приятно видеть вас. Входите, пожалуйста. Планкетт, мистер Пим пришел навестить тебя.

Пожилой человек, сидевший у камина, обратил к ним печальное лицо, приподнялся и, приветствуя их, приложил руку ко лбу.

— Ну, так в чем же дело, Планкетт? — осведомился мистер Фробишер-Пим с сердечностью и тактом, напоминающими манеру врача и принятую помещиками при посещении своих подданных. — Легкий приступ застарелой болезни, а?

— Нет, нет, сэр. Спасибо, сэр. Сам я совершенно здоров. Но мне было знамение. Не жилец я на этом свете.

— Не жилец на этом свете? Какая чепуха, Планкетт! Нельзя так говорить. Легкое несварение желудка, вот что у вас, я полагаю. Примите касторки или добрую старую слабительную соль, а еще лучше — александрийский лист. Сразу забудете о предзнаменованиях и смерти.

— От моей болезни никакое лекарство не поможет, сэр. Кто видел то, что привиделось мне, тому уже никогда лучше не станет. Но раз уж вы и этот джентльмен здесь, не могли бы вы оказать мне одну любезность, сэр?

— Конечно, Планкетт. И какую именно?

— Составить завещание, сэр. У меня осталось не так уж много времени, и я был бы вам благодарен, если бы вы написали черным по белому, что я хочу, чтоб все перешло к Саре, а после нее — к Элфу и Элис поровну.

— Конечно, я это сделаю, Планкетт, Только к чему сейчас все эти, разговоры о завещаниях? Господи Боже, да вы переживете всех нас, вот увидите.

— Нет, сэр. Я всегда был здоровым и крепким человеком, не отрицаю. Но меня позвали, и мне придется уйти. В конце концов это должно случиться с каждым. Но увидеть, что за тобой прикатила карета смерти, и знать, что в ней мертвец, который не может упокоиться в могиле, — это ужасно.

— Полно, Планкетт, не хотите ли вы сказать, что верите в эти старинные басни о карете смерти? А я то думал, что вы человек образованный…

— Я в самом деле видел карету, поверьте мне, сэр. Она подъехала к проулку возле монастырской стены, вся белая, как призрак, и бесшумная, как смерть, — да это и на самом деле смерть, сэр.

— Повозка или что-нибудь такое, следующее через Литл-Доддеринг в Ламптри или Херритинг.

— Нет, сэр, не повозка. Я пересчитал лошадей — четыре белые лошади, и они пронеслись мимо, ни разу не ударив копытом и не звякнув уздой. Так что это была…

— Четыре лошади! Довольно, Планкетт, у вас, по-видимому, двоилось в глазах. Здесь в округе нет никого, кто правил бы четверкой лошадей, если это только не Мортимер из Эбботс-Болтона, но он не стал бы выводить своих лошадей в полночь.

— Лошадей было четыре, сэр. И это был не мистер Мортимер, потому что у него дрожки, а это большая тяжелая карета без огней, и вся она сияла, будто покрыта такой краской, как лунный свет.

— Чепуха, милейший! Вы не могли видеть луну прошлой ночью. Была кромешная тьма.

— Да, сэр. Но карета все равно сверкала, как луна.

— Ну а передвигалась она как? Медленно?

— Нет, сэр. Лошади шли галопом, но только их копыта не касались земли. И не было слышно ни звука. Я так и вижу черную дорогу и белые копыта, примерно в полуфуте от земли. И лошади… без головы.

— Довольно, довольно, Планкетт. Такое вы уже не заставите нас проглотить. Без головы! А как насчет вожжей, а?

— Можете смеяться, сэр, но это были четыре белые лошади, сэр. Я и теперь их ясно вижу, но за хомутом — ни головы, ни шеи, сэр. Еще я вижу вожжи, они сверкают, как серебряные, и тянутся к узде, но только дальше ничего не было. Умереть мне на этом месте, сэр, все это и сейчас передо мной.

— А кучер у этого удивительного выезда был тоже без головы?

— Именно так, сэр. По крайней мере над пальто — с таким старомодным капюшоном на плечах — я ничего не смог разглядеть.

— Ну, Планкетт, должен сказать, что вы очень обстоятельны. На каком расстоянии от вас было это… э… привидение, когда вы увидели его?

— Я проходил мимо военного мемориала, сэр, и увидел, как она подъехала к проулку. Это не больше двадцати-тридцати ярдов от того места, где я стоял. Она пронеслась галопом и у стены церковного двора свернула влево.

— Гм… гм… весьма странно. Хотя ночь была темная и даже на таком расстоянии ваши глаза могли вас подвести. Так вот, если вы примете мой совет, вы и думать обо всем забудете.

— Ах, сэр, каждый ведь знает: если увидишь карету смерти Бердоков, должен умереть в течение недели. Поэтому, если вы будете так добры и окажете мне услугу в деле с завещанием, мне будет легче умирать, зная, что Сара и дети имеют свой скромный капиталец.

Мистер Фробишер-Пим оказал ему эту услугу, хотя и без особого желания, увещевая и ворча все то время, что составлял завещание.

Уимзи поставил подпись как свидетель, выказав при этом и свою долю участия:

— На вашем месте я бы так не беспокоился, — сказал он. — Если это карета Бердоков, то, судя по всему, она приходила за душой старого Бердока. Ведь не могла же она поехать за ним в Нью-Йорк, не правда ли? По-видимому, ее просто готовят к завтрашним похоронам.

— Это похоже на правду, — сказал Планкетт. — Ее часто видят в этих местах, когда кто-нибудь из Бердоков уходит на тот свет. И все равно: увидеть ее — ужасное несчастье.

Однако мысль о похоронах, казалось, немного приободрила Планкетта. Визитеры еще раз попросили его не думать о случившемся и удалились.

— Удивительно, что делает воображение с этими людьми, — сказал мистер Фробишер-Пим. — И к тому же они так упрямы… Можно спорить с ними до потери сознания.

— Да, пожалуй. Но, послушайте, не пройтись ли нам к церкви? — предложил Уимзи. — Интересно, что можно увидеть с того места, где он стоял?

Приходская церковь в Литл-Доддеринге, как и многие сельские церкви, находится несколько в стороне от деревни. Основная дорога из Херритинга, Эбботс-Болтона и Фримп-тона проходит мимо западных ворот церковного двора, где располагается большое кладбище, огороженное древними камнями. С южной стороны вьется узкая темная тропа, густо укрытая свисающими ветвями старых вязов. Она отделяет церковь от руин древнего доддерингского монастыря. На основной дороге, недалеко от того места, где начинается старая монастырская тропа, стоит военный мемориал, и отсюда дорога ведет прямо в Литл-Доддеринг. Вокруг двух оставшихся сторон церковного двора проходит еще одна узкая тропинка, называемая в деревне Черной тропой. Приблизительно в ста ярдах севернее церкви Черная тропа ответвляется от дороги, ведущей в Херритинг, и соединяется с дальним концом старой монастырской тропы и далее, извиваясь и петляя, направляется в сторону Шутеринга, Андервуда, Хэмси, Трипси и Вика.

— Наш викарий[21] считает, — говорил мистер Фробишер-Пим, направляясь к западному входу в церковь, — что двери церкви должны быть открыты и днем и ночью: вдруг кто-нибудь захочет помолиться. В городе это, возможно, и случается. Но здесь люди весь день заняты на полях, к тому же они сочли бы неуважением идти в церковь в рабочей одежде и грязной обуви. Учтите также, сказал я ему, что кто-нибудь может воспользоваться этим и будет вести себя в церкви неподобающим образом. Но он еще молодой человек и должен узнать все на собственном опыте. Ну, вот мы и пришли.

Мистер Фробишер-Пим широко распахнул дверь. И сразу же на них обрушилась странная смесь спертого воздуха, застарелого запаха ладана, сырости и кухни — своеобразный аромат англиканской церкви.

В дверях за высоким алтарем появился худой человек в сутане и быстро пошел им навстречу, держа в руке высокий дубовый канделябр. Уимзи тут же констатировал, что это человек серьезный, нервный и не очень умный.

— Я боялся, что не успеют принести канделябры, — сказал он по завершении обычной церемонии знакомства. — Но теперь все в порядке.

Мистер Фробишер-Пим не ответил. Уимзи почувствовал, что он просто обязан поддержать разговор, и он его поддержал.

— Приятно видеть, что у людей начинает пробуждаться истинный интерес к своей церкви, — сказал вдохновленный этим Хэнкок. — Мне почти без труда удалось найти желающих нести бдение у гроба сегодня ночью. Всего восемь человек, как раз по двое, с десяти вечера — а до этого времени у гроба буду я сам — до шести утра, когда я приду служить мессу. Мужчины останутся до двух часов ночи, потом их сменят моя жена и дочь, а Хаббард и молодой Ролинсон любезно согласились принять дежурство с четырех до шести утра.

— Это какой Ролинсон? — спросил мистер Фробишер-Пим.

— Клерк мистера Грэхема из Херритинга. Он, правда, не из этого прихода, но здесь родился и был так любезен, что пожелал принять участие в бдении у гроба. Он приедет на мотоцикле. Грэхем много лет вел семейные дела Бердоков, и, вероятно, они хотели таким образом выразить свое уважение.

— Вполне возможно. Надеюсь только, что шатание по ночам не помешает ему вовремя приняться за работу, — резко сказал мистер Фробишер-Пим. — Что же касается Хаббарда, то должен заметить, что для сборщика налогов такое занятие кажется весьма странным. Впрочем, если вас обоих это устраивает, то не о чем больше и говорить.

— У вас очень красивая старинная церковь, — сказал Уимзи, чтобы предотвратить нежелательную дискуссию. Затем он помог викарию вынести из ризницы остальные канделябры и присоединился к мистеру Фробишер-Пиму, стоявшему у дверей.


— Вы, кажется, говорили, что обедаете сегодня у Ламсденов, — сказал мистер Фробишер-Пим, когда они сидели, покуривая после ленча. — Как вы хотите ехать? На машине?

— Я предпочел бы одолжить у вас одну из ваших верховых лошадей, — сказал Уимзи. — В городе у меня почти нет возможности ездить верхом.

— Пожалуйста, дружище. Возьмите Полли Флиндерс — небольшая тренировка ей не повредит. Боюсь только, будет довольно сыро. А экипировка у вас с собой?

— Да, я прихватил сюда старые бриджи, и в этом дождевике можно ничего не бояться. Они ведь не рассчитывают, что я буду во фраке. Между прочим, как далеко отсюда до Фримптона?

— Девять миль по шоссе, сплошное гудроновое покрытие. Но вы, конечно, сможете срезать милю или около того, если поедете через общинный выгон. Когда вы ходите выехать?

— Ну, думаю, часов около семи.

— Тогда вы, возможно, проедете мимо похоронной процессии у церкви. Если поезд не опоздает, она будет проходить там примерно в это же время.

Поезд, по-видимому, пришел вовремя, потому что, когда лорд Питер легким галопом приблизился к западным воротам церкви, то увидел остановившийся перед ними похоронный экипаж, убранный с невероятной пышностью и окруженный небольшой толпой. Его сопровождали две траурные кареты; кучер второй кареты, казалось, испытывал некоторые затруднения в обращении с лошадьми, из чего Уимзи заключил, что это, должно быть, та самая пара, которая была позаимствована у Мортимера.

Придержав по возможности Полли Флиндерс, он незаметно принял соответствующую обстоятельствам позу и, приостановившись на некотором расстоянии от толпы, наблюдал, как гроб сняли с похоронных дрог и пронесли через ворота, где он был встречен мистером Хэнкоком в полном церковном облачении, в сопровождении кадильщика и двух факельщиков.

Солидный мужчина, одетый с величайшей тщательностью в черный сюртук и цилиндр и сопровождаемый женщиной в красивой траурной одежде и в мехах, внимательно слушал чье-то сочувственное объяснение. Это был известный шелковыми чулками фабрикант Хэвиленд Бердок, младший сын покойного. Церковный хор довольно нестройно затянул псалом, и процессия начала медленно втягиваться в церковь. Полли Флиндерс энергично тряхнула головой, и Уимзи, восприняв это как сигнал к отбытию, водрузил на голову шляпу, и послушная лошадь легким галопом понесла его к Фримптону.

Примерно через четыре мили шоссе, петляя по великолепной лесистой местности, вывело его к краю фримптонского выгона. На какое-то мгновение Уимзи заколебался, так как сумерки сгущались, а дорога и лошадь, на которой он ехал, были ему незнакомы. Оказалось, однако, что через выгон шла хорошо утоптанная верховая тропа, на которую он в конце концов и свернул. И вскоре подъехал к цели своего путешествия.


Майор Ламсден был большой веселый человек, никогда не унывающий, хотя на войне потерял ногу. У него была большая веселая жена, большой веселый дом и большая веселая семья. И вскоре Уимзи уже сидел перед камином, таким же большим и веселым, как и все в доме, и болтал с хозяином за бутылкой виски с содовой. Без всякой почтительности и с нескрываемым удовольствием он описал похороны Бердока и перешел затем к рассказу о карете-призраке. Майор Ламсден рассмеялся.

— Должен сказать, здесь и в самом деле случаются странные вещи. Взять хотя бы те огни на выгоне в прошлом году. Никто так и не смог объяснить, откуда они взялись.

— Цыгане, Дэн.

— Может быть, и так, но только никто никогда цыган здесь не видел; и загорались огни самым неожиданным образом, иногда в проливной дождь; но прежде чем к огню успевали подойти, он исчезал, и от него оставалась только влажная черная отметина. И есть на выгоне один такой участок, который животные не любят, — это вокруг того места, которое называют Столб мертвеца. Мои собаки и близко к нему не подходят. Да и весь выгон имеет плохую репутацию. Там, говорят, любили собираться разбойники.

— А не имеет ли к ним какое-нибудь отношение карета Бердоков?

— Вряд ли. Хотя все в округе верят в это. Что весьма полезно. Теперь слуги не разбегаются по ночам из дому. Ну что, приступим?

— Вы помните ту проклятую старую мельницу и три вяза у свинарника? — спросил майор Ламсден.

— Бог мой, еще бы! Я помню даже, как любезно вы тогда сдули их с местности. Они делали нас чересчур заметными.

— Потом, когда их не стало, мы даже скучали по ним… А вы помните Филпотта?

— Ну, спокойной ночи, — сказала миссис Ламсден. — И не забудьте отпустить слуг.

— О, Филпотт…

— Где ваш стакан, дружище?

— Вздор, старина. Вечер только начинается…

— Ну послушайте, почему бы вам не остаться ночевать? Моя жена будет в восторге. Я мигом все устрою.

— Нет, нет, тысяча благодарностей, но мне нужно спешить домой. Я сказал, что буду обратно. И к тому же обещал закрыть на цепочку дверь.

— Воля ваша, конечно, но дождь все еще идет. Не очень-то подходящая погодка для поездки верхом.

— В следующий раз я возьму закрытый автомобиль. А сейчас ничего с нами не случится. Дождь улучшает цвет лица, на щеках распускаются розы. Нет, нет, не будите слугу. Я сам оседлаю лошадь.

Когда они открывали дверь, шквал дождя и ветра ворвался в дом. Было половина второго ночи. Ламсден снова стал уговаривать Уимзи остаться.

— Нет, нет, спасибо, право не могу. Да и погода не так уж плоха: сыро, но не холодно. Иди сюда, Полли, стой же смирно, старушка!

Пока он седлал лошадь и подтягивал подпругу, Ламсден держал фонарь. Лошадь, накормленная и отдохнувшая, слегка пританцовывая, вышла из теплого стойла — голова высоко вскинута, ноздри втягивают влажный воздух.

— Ну, прощайте, дружище. Непременно жду вас опять. Все было просто великолепно.

— Разумеется! Боже мой, конечно! Мои лучшие пожелания супруге. Ворота открыты? Ну, пока.

— Пока.

Стоило ему очутиться за воротами, как ночь показалась светлее, хотя дождь лил по-прежнему. Где-то за нагромождением облаков пряталась луна, время от времени появляясь на небе, — тусклое пятно, бледнее своего отражения на черной дороге. С головой, набитой воспоминаниями, и желудком, наполненным виски, Уимзи что-то напевал себе под нос.

Он поднялся на холм и уже миновал то место, где верховая тропа снова подходит к шоссе, когда некоторая заминка в беге и легкий толчок заставили его обратить внимание на Полли Флиндерс.

— Вот тебе раз, — сказал обеспокоенный Уимзи и остановил лошадь.

Только теперь он заметил, какой на удивление пустынной была дорога. Ни одной машины, ни одного экипажа. Как будто он находился в дебрях Африки. Уимзи поднял лошадиную ногу и стал осторожно ощупывать ее, светя фонариком. Полли стояла спокойно, не пытаясь уклониться и не вздрагивая.

— В добрые старые времена я бы подумал, что она подхватила камень, — произнес он. — Но сейчас…

Однако его диагноз оказался правильным. Металлическая гайка, оброненная, очевидно, проехавшей телегой, застряла между подковой и копытом. Ворча, он полез за своим ножом. К счастью, в этом великолепном старинном ноже, кроме лезвий и открывалок для пробок, было еще хитроумное приспособление для извлечения из лошадиных копыт посторонних предметов.

Лошадь мягко торкнулась в него, когда он занялся ее ногой. Работать было довольно неудобно. Одной рукой он держал копыто, при этом зажимая под мышкой фонарик, а другой — орудие труда. Тихонько проклиная все эти трудности, он случайно взглянул на дорогу, и ему показалось, что он видит слабый перемещающийся свет. Рассмотреть что-либо подробнее не удавалось, потому что именно в этом месте дорога круто уходила вниз и терялась где-то у края выгона. Это не могла быть машина: свет был слишком слабый. Однако для фургона он перемещался вроде бы слишком быстро. Какое-то мгновение Уимзи раздумывал над этим, потом снова склонился над копытом.

Металлический кругляш никак не поддавался его усилиям, и, когда он прикоснулся к чувствительному месту, лошадь потянула в сторону, стараясь поставить ногу на землю. Приговаривая ласковые слова, он потрепал ее по шее. При этом фонарик выскользнул у него из-под руки. Он недовольно выругался, поставил копыто на землю и подобрал фонарик, закатившийся в траву. А когда он выпрямился и взглянул на дорогу, то увидел это.

Оно появилось из пропитанной сыростью гущи деревьев, отсвечивая призрачным лунным блеском. Не было слышно ни звука копыт, ни громыхания колес, ни позвякивания уздечки. Он увидел белые, гладкие, сверкающие плечи и воротник, лежащий на них, — бледное огненное кольцо, внутри которого ничего не было. Он увидел светящиеся вожжи, их обрезанные концы плавно двигались взад и вперед. Стремительно, не касаясь земли, бежали ноги — бесшумные копыта, несущие светлый, как дым, корпус. Возница наклонился вперед, угрожающе размахивая кнутом. У него не было ни лица, ни головы, но вся его напряженная поза говорила об отчаянной спешке. Карета была едва видна сквозь завесу проливного дождя, но Уимзи все-таки рассмотрел тускло светящиеся колеса и успел заметить в окне что-то белое, застывшее в полной оцепенелости. Бесшумная карета, лошади без головы и такой же возница — все пронеслось мимо, оставив после себя легкое дуновение и едва различимый звук — даже не звук, просто колебание воздуха. И сразу же сорвался ветер и повисла огромная пелена дождя, принесенная с юга.

— Боже милостивый! — сказал Уимзи. — Сколько же мы выпили?

Он повернулся, напряженно всматриваясь в темноту. Затем вдруг вспомнил о лошади и, не думая больше о фонарике, поднял ее ногу и продолжал работать на ощупь. Металлический кругляш перестал, наконец, сопротивляться и упал ему в ладонь. Полли Флиндерс облегченно вздохнула и с благодарностью фыркнула ему в ухо.

Уимзи уселся на лошадь, тронул поводья и неожиданно повернул ее обратно.

— Все-таки я должен выяснить, что это было, — решительно сказал он. — Ну-ка, лошадка, вперед! Не позволим никаким безголовым лошадям обгонять нас. Это же просто неприлично — разъезжать без головы. Чу, давай, старушка. Прямо через выгон. Мы догоним их у развилки.

Он направил лошадь в сторону верховой тропы и заставил ее перейти в галоп. И вскоре ее копыта уже стучали по гудронированному шоссе. Уимзи слегка придержал лошадь, развернул ее в сторону Литл-Доддеринга и поскакал вперед. Но так ничего и не увидел…

Он подождал. Дождь приутих, и сквозь тучи снова пробилась луна. Дорога казалась совершенно пустынной. Он посмотрел через плечо. Невысоко от земли передвигался небольшой пучок света: он поворачивал, вспыхивая то зеленым огнем, то красным, то белым, и постепенно приближался к нему. Вскоре Уимзи сообразил, что это был полицейский на велосипеде.

— Неважная ночка, сэр, — вежливо сказал тот, но в голосе его прозвучала вопросительная нотка.

— Отвратительная, — согласился Уимзи. — Вы здесь давно?

— Самое большее — минут двадцать.

— Вы не заметили, из Литл-Доддеринга по этой дороге ничего не проходило?

— Пока я был тут — ничего. А что вы имеете в виду, сэр?

— Мне показалось, что я видел… — Уимзи заколебался. Впрочем, его мало беспокоило, что о нем думают. — …Карету, запряженную четверкой… — сказал он нерешительно. — Она пронеслась мимо меня меньше четверти часа тому назад — вниз, на другой конец выгона. Я… я… вернулся, чтобы посмотреть. Она показалась мне необычной…

Полицейский ответил быстро и довольно резко:

— Ничего здесь не проходило; и не примите за обиду, сэр, что я это говорю, но лучше б вам ехать домой. Дорога здесь очень безлюдная.

— В самом деле? Ну что ж, спокойной ночи, сержант.

И он снова направил лошадь в сторону Литт-Доддеринга. Ночь стала светлее, и он еще раз убедился в полном отсутствии боковых дорог. Значит, то, что он увидел, не проходило ни по шоссе, ни по какой другой дороге.


Уимзи спустился к завтраку довольно поздно и нашел своих хозяев в состоянии некоторого возбуждения.

— Произошло нечто совершенно удивительное, — сказала миссис Фробишер-Пим.

— Возмутительное! — добавил ее супруг. — А ведь я предупреждал Хэнкока. Он не может сказать, что я его не предупреждал…

— А что случилось? — спросил Уимзи, стоя у буфета и накладывая себе жареных почек.

— Невероятное, скандальное дело, — сказала миссис Фробишер-Пим. — Викарий, конечно, сразу обратился к Тому. Оказалось, когда мистер Хэнкок пришел служить раннюю мессу…

— Нет, нет, моя дорогая, позволь мне рассказать. Когда Джо Гринч — дьячок, вы знаете, он должен приходить первым, чтобы звонить в колокол, — так вот, когда он пришел, то увидел, что южная дверь широко раскрыта, а в приделе у гроба никого нет. Он, конечно, очень удивился, но потом решил, что Хаббарду и Ролинсону стало скучно и они ушли домой. Он направился к ризнице, чтобы переодеться и все приготовить, но, к своему удивлению, услышал, что оттуда доносятся голоса, взывающие о помощи. От удивления он просто забыл, где находится, но потом все-таки пошел и открыл дверь.

— Своим ключом? — перебил Уимзи.

— Ключ был в двери. Обычно он висит на гвоздике под занавесом около органа, но тогда он был в замке — там, где он не должен быть. В ризнице он нашел миссис Хэнкок и ее дочь, полумертвых от страха и чрезвычайно раздосадованных. Они рассказали поразительную историю.

В два часа ночи они сменили другую пару и преклонили колена у гроба в приделе Божьей матери — все, как было решено заранее. Они пробыли там, по их словам, не больше десяти минут, как вдруг услышали какой-то шум у главного алтаря. Мисс Хэнкок очень решительная девушка: она встала с колен и пошла в темноте между рядами, миссис Хэнкок следовала за ней и умоляла ее быть осторожнее. Когда они подошли к алтарной перегородке, миссис Хэнкок громко спросила: «Кто там?» В ответ они услышали сначала какой-то шелест, потом, как им показалось, что-то опрокинулось. Мисс Хэнкок решительно сорвала один из жезлов — он прикреплен сбоку к скамье — и бросилась вперед, думая, как она сказала, что кто-то хочет украсть алтарные украшения. Как только она оказалась у алтаря, кто-то, по-видимому, сбежал с хоров, схватил ее и втолкнул в ризницу. И не успела она закричать, как вслед за ней втолкнули миссис Хэнкок, и дверь захлопнулась.

— Боже милостивый! Ваша деревня переживает волнующий момент!

— Окна в ризнице узкие и забраны решетками, — продолжал мистер Фробишер-Пим, — так что им ничего не оставалось, как только ждать. И они ждали, но никто не приходил. Когда Гринч освободил их, они вместе с ним тщательно осмотрели церковь: по-видимому, ничего не было взято, во всяком случае, никакого беспорядка они не заметили. В это время пришел викарий, и они обо всем ему рассказали. Естественно, тот был просто потрясен и сразу подумал, что кто-то из кенситистов украл облатки из… как это называется?

— Дарохранительница, — высказал предположение Уимзи.

— Вот именно, так он и сказал. Он очень забеспокоился, открыл ее и заглянул внутрь, но с облатками все было в порядке, ведь ключ от дарохранительницы только один и висит у него на цепочке от часов. Он отослал домой миссис и мисс Хэнкок и стал обходить церковь снаружи, и первое, что увидел, это мотоцикл Ролинсона, он лежал в кустах недалеко от южного входа.

— Ого!

— Тогда он решил поискать Ролинсона у Хаббарда. Долго искать их не пришлось. Когда он дошел до котельной — она находится в правом углу двора, — то услышал доносившийся оттуда ужасный шум, крики и удары в дверь. Он позвал Гринча, и через маленькое окошко они заглянули внутрь, а там, представьте себе, были Хаббард и молодой Ролинсон, они орали во все горло, употребляя самые ужасные слова. Оказывается, с ними обошлись точно так же, как с миссис и мисс Хэнкок.

Как я понимаю, Ролинсон все время был с Хаббардом. Перед дорогой они немного поспали в задней комнате бара, чтобы не беспокоить никого из домашних — по крайней мере, так они сказали, — и в четыре часа утра отправились в церковь. Ролинсон вез Хаббарда на багажнике своего мотоцикла. Они должны были въехать через южные ворота, которые были открыты, но, когда Ролинсон свернул на тропинку, из-за деревьев выскочили двое или трое неизвестных — точно они не знают сколько — и набросились на них. Началась потасовка, но от неожиданности они не могли толком сопротивляться. И те люди накинули им на голову одеяло, затолкали в котельную и заперли. Возможно, они и до сих пор там, потому что ключа еще не нашли. Я как раз собираюсь пойти туда и проследить, чтобы все было сделано, как надо. Не хотите ли пройтись, если вы уже позавтракали?

Уимзи охотно согласился. Ему всегда хотелось докопаться до сути всего, что происходит.

Подойдя к церкви, мистер Фробишер-Пим и его гость увидели небольшую толпу, в которой заметно выделялся викарий в сутане и биретте,[22] сильно жестикулирующий, и местный полицейский в криво застегнутом мундире. У него под ногами путалась деревенская малышка. Он как раз заканчивал снимать показания с двух потерпевших, освобожденных из котельной. Младший из них, молодой человек лет двадцати пяти, с самонадеянным и дерзким выражением лица, уже заводил свой мотоцикл. Он вежливо поздоровался с мистером Фробишер-Пимом:

— Боюсь, мы выглядим довольно глупо. Я вам не нужен? Я должен вернуться в Херритинг. Мистеру Грэхему не понравится, если я опоздаю в контору. Думаю, это шутки каких-то деревенских весельчаков.

Он усмехнулся, набрал полную скорость и исчез в большом облаке едкого дыма, что заставило чихнуть мистера Фробишер-Пима.

Его товарищ по несчастью — большой, толстый мужчина, по виду — беспутный завсегдатай баров, кем он и был на самом деле, неуверенно улыбнулся мистеру Фробишер-Пиму.

— Ну, Хаббард, — сказал последний, — должен вам сказать, я удивлен: как вы, с вашей комплекцией, позволили запихнуть себя в угольную дыру, словно нашкодивший уличный мальчишка.

— Я и сам удивляюсь, сэр, — сказал не без юмора сборщик налогов. — Когда это одеяло оказалось у меня на голове, я был самым удивленным человеком во всем графстве.

— А сколько же их все-таки было? — спросил Уимзи.

— Думаю, трое или четверо, сэр. Но видеть я их не видел и могу судить только по голосам.

— Нужно во что бы то ни стало узнать, кто это сделал! — взволнованно сказал викарий. — Ах, мистер Фробишер-Пим, вы только взгляните, что они натворили! Я считаю… это антикатолический выпад. Хорошо еще, они не пошли дальше.

Он открыл шествие. Кто-то зажег в темном алтаре два или три светильника. При их свете Уимзи удалось рассмотреть, что на аналое в форме орла красовался огромный красно-бело-голубой бант и лежал большой рекламный плакат, украденный, очевидно, из редакции местной газеты: «Ватикан запрещает нескромную одежду». На хорах на каждом сиденье восседал плюшевый медвежонок, погруженный в чтение перевернутого вверх ногами молитвенника, а на подставке перед ним лежал номер газеты «Краснобай».

— Какое бесстыдство!

— Вы правы, Хэнкок, — откликнулся мистер Фробишер-Пим. — Но должен сказать, за это вам следует благодарить самого себя, хотя я, безусловно, согласен, что такого рода вещи совершенно недопустимы и осквернители должны быть найдены и строго наказаны. Однако… такое святотатство со старым Бердоком… — Его голос продолжал звучать все так же монотонно.

Полицейскому к этому времени удалось оттеснить деревенскую свиту, и теперь он стоял позади лорда Питера у входа в алтарь.

— Это не вы были сегодня ночью на дороге, сэр? Мне показалось, я узнал ваш голос. Вы нормально добрались до дома, сэр? Вам что-нибудь встретилось на пути?

В тоне, каким был задан этот вопрос, казалось, прозвучало нечто большее, чем праздное любопытство. Уимзи быстро обернулся.

— Нет, ничего не встретилось… больше. Послушайте, сержант, кто по ночам правит в этой деревне каретой с белыми лошадьми?

— Еще не сержант, сэр, и пока не жду повышения. А про белых лошадей точно не могу сказать, сэр. У мистера Мортимера, по ту сторону Эбботс-Болтона, есть несколько прекрасных серых. Он лучший коневод в этих краях, но, понимаете, он не стал бы разъезжать на них в такой дождь, не правда ли, сэр? К тому же (констебль низко наклонился к Уимзи) у мистера Мортимера есть голова на плечах, и, самое главное, у его лошадей тоже. А что касается этого церковного дела, то тут всего-навсего проделки мальчишек. Они не хотели причинить никакого вреда, сэр; просто немного позабавились, вот и все. Викарий очень хорошо говорит, сэр, но и слепому видно, что это не кенситисты[23] и им подобные.

— Я и сам пришел к такому же заключению, — разговор явно заинтересовал Уимзи, — но мне хотелось бы знать, что привело вас к этому выводу?

— Благослови вас Бог, сэр, но это же ясно, как Божий день! Те парни набросились бы на кресты, на статуи святых, на подсвечники и на — что вон там такое? — Он показал толстым пальцем в сторону дарохранительницы. — А эти и пальцем не дотронулись до тех вещей, которые называют священными, и не причинили никакого вреда алтарю. И с трупом мистера Бердока — видите, сэр, — они тоже обошлись уважительно. Значит, в глубине души они ничего плохо не хотели, понимаете?

— Совершенно с вами согласен, — сказал Уимзи. — Действительно, они проявили особую заботу, чтобы не прикоснуться ни к чему, что считается священным для верующего.

— Ну, а теперь, — сказал констебль, — я думаю, мне пора идти. Предоставьте это дело нам, мистер Фробишер-Пим, сэр; мы здесь до всего докопаемся.

— Надеюсь, — сказал мистер Фробишер-Пим. — Идемте, Уимзи, дадим им возможность приготовить церковь к похоронам. Что вы там нашли?

— Ничего, — сказал Уимзи, разглядывая что-то на полу. — Мне показалось, что тут завелся червь-точильщик, но теперь я вижу, что это просто древесные опилки.


Если вы гостите в деревне, то невольно участвуете в жизни местного общества. Вот почему лорд Питер в должное время присутствовал на похоронах сквайра Бердока и созерцал, как осторожно предали земле гроб, — в моросящий дождик, конечно, но в присутствии большой и почтительной толпы прихожан.

После церемонии он был официально представлен мистеру и миссис Хэвиленд Бердок. Хэвиленд, по-видимому, знал о высокой репутации Уимзи как антиквара и библиофила и пригласил его осмотреть дом.

— Мой брат Мартин еще за границей, — сказал он, — но я уверен, он был бы рад, если бы вы зашли взглянуть на дом. Говорят, в библиотеке есть несколько превосходных старых книг. А что, если нам пойти туда завтра днем?

Уимзи сказал, что будет в восторге.

— Дом действительно стоит посмотреть, — вмешался Фробишер-Пим. — Прекрасная старинная усадьба, но требует много денег на содержание. Кстати, мистер Бердок, о завещании еще ничего не известно?

— Абсолютно ничего, — сказал Хэвиленд. — И это очень странно, потому что мистер Грэхем — наш адвокат, вы знаете, лорд Питер, — составил его сразу после той несчастной ссоры Мартина с отцом. Он это отлично помнит.

— А разве он не может вспомнить, что в нем было?

— Может, конечно, но считает, что об этом неприлично говорить. Он один из закоснелых представителей этой профессии. Бедный Мартин называл его старым негодяем. Грэхем, конечно, не одобрял тогда его поведения. И кроме того, не исключено, как сказал мистер Грэхем, что отец уничтожил старое завещание и составил новое.

Утро выдалось прекрасное. И Уимзи обратился с ходатайством о дальнейшем предоставлении ему Полли Флиндерс. Хозяин, разумеется, удовлетворил его просьбу и сожалел только, что лишен возможности сопровождать своего гостя, так как заранее был приглашен на заседание попечительского совета по поводу работного дома.

— А вы можете подняться к выгону и подышать там свежим воздухом, — предложил он. — Почему бы вам не доехать до Петеринг Фрейерс, затем через выгон до Столба мертвеца и потом обратно по фримптонской дороге? Это очень приятная прогулка, и всего девятнадцать миль. Как раз успеете к завтраку, и даже не надо спешить.


В Петеринг Фрейерс вела неширокая и даже в ноябрьский день красивая дорога. Медленно труся по продуваемым ветрами тропинкам Эссекса, Уимзи чувствовал себя спокойным и счастливым. Он совершенно забыл про Столб мертвеца и его зловещую репутацию, как вдруг сильный толчок и рывок в сторону, такой неожиданный, что он едва усидел в седле, вернули его к действительности. С некоторым трудом он выровнял Полли Флиндерс и остановил ее.

Следуя верховой тропой, он оказался на самой высокой точке выгона. Чуть впереди виднелась еще одна верховая тропа, которая подходила к первой, и на их пересечении стоял, как показалось Уимзи издали, разрушенный указательный столб. На стороне, обращенной к нему, Уимзи различил какую-то надпись. Он успокоил лошадь и мягко понудил ее идти вперед, к столбу. Полли Флиндерс вежливо, но решительно отказалась тронуться с места. Он положил руку ей на шею и почувствовал, что шея стала влажной от пота.

— Проклятье! — сказал Уимзи. — Послушай, я непременно должен прочитать, что написано на этом столбе. Если ты не хочешь идти, то, может быть, постоишь спокойно?

Уимзи забросил поводья на шею лошади и пошел вперед, время от времени оглядываясь назад, чтобы убедиться, что лошадь не собирается убегать.

Уимзи подошел к столбу. Это был крепкий столб из мореного дуба, заново окрашенный белой краской. Черная надпись тоже была подновлена. Она гласила:


На этом месте был предательски убит Георг Уинтер,

защищая добро своего хозяина,

Черным Ральфом из Херритинга,

который впоследствии был посажен на цепь здесь,

на месте своего преступления.

9 ноября 1674 года

Страшное правосудие


— Прекрасно, просто замечательно, — сказал Уимзи. — Без сомнения, это Столб мертвеца. И Полли Флиндерс разделяет чувства, которые испытывают местные жители к этой части выгона. Не могу ли я спросить тебя, Полли: если ты столь чувствительна к простому столбу, то почему так спокойно отнеслась к карете смерти и четырем лошадям без головы?

Он уселся в седло и, развернув Полли, направил ее так, чтобы обойти столб и выйти на дорогу.

— Сверхъестественное объяснение, я думаю, исключается. Значит, остается на выбор: виски или чьи-то плутни. По всему видно, без дальнейшего расследования не обойтись.

Размышляя таким образом, он спокойно двигался вперед.

— Если бы, предположим, по какой-то причине я захотел напугать соседей призраком кареты и безголовых лошадей, я бы, конечно, выбрал для этого темную, дождливую ночь… Боже! Это была именно такая ночь. Теперь, как делаются эти трюки с отрезанными головами? Белые лошади, конечно, и… что-нибудь черное, наброшенное им на головы. Правильно! И люминесцентная краска на упряжи, мазки ею — же по корпусу тут и там, чтобы создать хороший контраст и сделать невидимым все остальное. Но они должны идти бесшумно… А почему бы и нет? Четыре плотных черных мешка, набитых отрубями и хорошо притороченных к лошадиным мордам, обвязанные копыта — и лошади будут идти почти неслышно, особенно в ветреную погоду. Тряпье вокруг колец уздечки и на концах постромок заглушит их звяканье и поскрипывание. Посадить кучера в белом пальто и черной маске, поставить карету на резиновый ход, разрисовать ее фосфором и хорошенько промаслить на стыках, и, клянусь, получится такое, что вполне может напугать хорошо подвыпившего джентльмена на пустынной дороге в половине третьего ночи.

Он был доволен ходом рассуждений и весело постукивал хлыстом по ботинкам.

— Но черт побери! Она ведь ни разу больше не прошла мимо меня! Куда же она подевалась? Карета с лошадьми не может, знаете ли, растаять в воздухе. Наверное, там все же есть боковая дорога или же…

Легким неторопливым шагом его светлость ехал к дому, внимательно разглядывая живую изгородь по левую руку в надежде найти тропу, которая, без сомнения, должна была тут быть. Однако ничто не вознаградило его поисков.

— Проедем-ка еще разок, — сказал он. — Я буду не я, если карета не прошла через одно из этих полей.

Он медленно ехал теперь по правой стороне дороги, уставясь в землю, словно скряга-абердинец, потерявший грош.

За первыми воротами, образующими единственный проем в живой изгороди, простиралось поле, засеянное ровными рядами озимой пшеницы. Было ясно, что ни одно колесо не проходило здесь в течение многих недель. Вторые ворота вели на оставленное под пар поле, изрезанное у входа многочисленными глубокими следами колес. При дальнейшем исследовании выяснилось, однако, что это была одна-единственная колея и только у самых ворот.

До развилки оставалось всего двое ворот. Одни снова вели на пашню, где темные ровные борозды являли картину полной идиллии, но при виде последних ворот сердце Уимзи забилось сильнее.

Земля здесь тоже была вспахана, но по краю поля проходила широкая, хорошо утрамбованная тропа, вся изрытая колеями. Среди широких следов, проложенных телегами фермеров, выделялись четыре узких — несомненно, отпечатки резиновых шин.

Уимзи широко распахнул ворота и выехал на поле.

Заслышав стук лошадиных копыт, из ближайшего сарая появился человек с кистью в руках и остановился, следя за приближением всадника.

— Здравствуйте, — как можно добросердечнее сказал Уимзи.

— Здравствуйте, сэр.

— Надеюсь, я не нарушил право частного владения?

— Куда вы хотите проехать, сэр?

— Я думал, собственно говоря… Вот тебе раз!

— Что-нибудь случилось, сэр?

Уимзи поерзал в седле.

— Мне кажется, немного ослабла подпруга. И как раз новая. (Что соответствовало истине.) Лучше все-таки взглянуть, что там такое.

Человек шагнул было вперед, чтобы помочь ему, но Уимзи соскочил с лошади и стал из всех сил дергать за ремень.

— Нужно, пожалуй, немного подтянуть. О! Чрезвычайно вам признателен. Кстати, это самый короткий путь в Эбботс-Болтон?

— Не в саму деревню, сэр, хотя можно проехать и этим путем, а к конюшням мистера Мортимера.

— А… Это, значит, его земля?

— Нет, сэр, это земля мистера Топхема, но мистер Мортимер арендует и это поле, и соседнее, чтобы сажать здесь зеленый корм для скота.

— Вот как? Весьма интересно. Сигарету? — Уимзи незаметно приблизился к двери сарая и с отсутствующим видом заглянул в темноту помещения. Там было сложено большое количество сельскохозяйственного инвентаря и стоял черный экипаж старинной конструкции, который, по-видимому, покрывали лаком. Уимзи вытащил из кармана спички. Коробка, должно быть, отсырела, потому что после одной или двух безуспешных попыток зажечь спичку он был вынужден в конце концов резко чиркнуть ею по стене сарая. Пламя, осветив старинный экипаж, выявило явное несоответствие его конструкции надетым на его колеса резиновым шинам.

— Как я понимаю, у мистера Мортимера прекрасная племенная ферма, — небрежно сказал Уимзи.

— Да, сэр, ферма и в самом деле хорошая.

— Интересно, а серых у него случайно нет? Моя мать — викторианские понятия и все такое прочее — влюблена в серых. Парадные выезды, визиты, ах, вы представляете…

— Правда, сэр? Мистер Мортимер, я думаю, сможет угодить леди, сэр. У него несколько серых.

— Однако! Пожалуй, мне стоит к нему подъехать. Боюсь только, что сегодня уже слишком поздно. Вот возьмите, выпейте на здоровье. И передайте мистеру Мортимеру, чтобы он не продавал своих серых, пока я с ним не повидаюсь. Ну, доброго вам утра и еще раз спасибо.

Он повернул Полли Флиндерс к дому и пустил ее легкой рысью. Когда сарай скрылся из виду, он остановился и, наклонившись, осмотрел свои ботинки. К ним прилипло множество отрубей.

— Должно быть, я набрался их в сарае, — сказал Уимзи. — Любопытно, если это и в самом деле так. А зачем, интересно, понадобилось мистеру Мортимеру в ночь похорон запрягать своих серых в старинный экипаж, с укутанными копытами и в придачу без голов? А все-таки приятно узнать, — добавил его сиятельство, — что виски Ламсденов здесь ни при чем.


— Это библиотека, — сказал Хэвиленд, приглашая гостей войти. — Прекрасная комната и, мне сказали, великолепная коллекция книг, хотя сам я не питаю большой склонности к литературе. Боюсь, так же как и их прежний владелец, мой отец. Как видите, дом нуждается в ремонте. Не знаю, возьмется ли за это Мартин. Денег, конечно, потребуется немало.

Оглядевшись, Уимзи вздрогнул: больше из сострадания, нежели от холода, хотя белесые завитки густого ноябрьского тумана уже легли на высокие окна, пробиваясь сыростью через оконные рамы.

Длинная комната в холодном стиле неоклассицизма выглядела бы в этот серый, пасмурный день весьма уныло, даже не будь в ней тех признаков запустения, которые так ранят души библиофилов. Сырость разрисовала стены фантастическими узорами, тут и там виднелись безобразные трещины, отставшая штукатурка осыпалась желтыми чешуйками. Влажный холод, казалось, исходил от книг в переплетах из телячьей кожи, расслоившихся, испорченных сыростью, отвратительных пятен зеленоватой плесени, которая переползала от тома к тому.

— Боже, боже! — сказал Уимзи, печально разглядывая эту гробницу ненужной мудрости.

— Как здесь неприятно! — воскликнула миссис Хэнкок. — За все это, мистер Бердок, вам следует отругать вашу экономку, миссис Ловелл. Она должна была хорошо протапливать здесь по крайней мере два раза в неделю. Просто стыдно, что она довела все до такого состояния.

— Действительно, — согласился Хэвиленд.

Уимзи не сказал ничего. Уткнувшись в книжную полку, он время от времени брал в руки книгу и быстро просматривал ее.

— Это всегда была довольно унылая комната, — продолжал Хэвиленд. — Помню, когда я был маленький, она внушала мне благоговейный страх. Мартин и я бродили, бывало, среди этих книг и, знаете, все время боялись, что кто-то или что-то набросится на нас из темных углов. Что у вас там, лорд Питер? О, «Книга мучеников» Фокса?[24]

Боже мой, как ужасали меня эти картинки в былые времена! Помню, была еще одна старинная книга с забавными картинками. «Хроника…» — как же она называется? Ну, это место в Германии, где родился палач? На днях еще вышел его дневник…

— Нюрнберг? — высказал предположение Уимзи.

— Именно так; да, конечно, так — «Нюрнбергская хроника». Интересно, она все еще на старом месте? Если мне не изменяет память, она стояла там, около окна.

Он приблизился к одному из стеллажей, который вплотную подходил к окну. Сырость похозяйничала здесь весьма основательно. Стекло было разбито, и в комнату попадал дождь.

— Куда же она девалась? Большая книга в тисненом переплете. Хотел бы я взглянуть еще разок на старую «Хронику».

Его взгляд неуверенно скользил по полкам. Уимзи, как истинный любитель книг, первым заметил «Хронику», втиснутую в самом конце полки, у стены.

— Боюсь, она довольно в плохом состоянии. О!..

Когда он вытащил книгу, ему под ноги упал свернутый лист бумаги. Он нагнулся и подобрал его.

— Послушайте, Бердок, это не то, что вы ищете?

Хэвиленд Бердок — он рылся на одной из нижних полок — выпрямился так быстро, что его лицо покраснело от стремительного движения.

— Боже мой! — воскликнул он, то краснея, то бледнея. — Смотри, Винни, это отцовское завещание. Удивительно! Кому бы пришло в голову искать его именно здесь?

— Это действительно завещание? — спросила миссис Хэнкок.

— Должен сказать, что в этом можно не сомневаться — холодно ответил Уимзи. — «Последняя воля Симона Бердока».

Он стоял, снова и снова переводя взгляд с передаточной надписи[25] на чистую сторону листа.

— Ну и ну! — сказал мистер Хэнкок. — Странно! Это кажется почти предопределением — то, что вы взяли именно эту книгу.

— Что же в этом завещании? — с волнением спросила миссис Бердок.

— Прошу прощения, — сказал Уимзи, передавая ей документ. — И в самом деле, мистер Хэнкок, похоже на то, будто мне было предопределено найти его.

Он снова посмотрел на «Хронику», с мрачным видом провел пальцем вокруг пятна плесени, которая, проев переплет, проступила даже на страницах книги, почти уничтожив выходные данные.

Хэвиленд Бердок тем временем развернул завещание на ближайшем столике. Его жена склонилась над его плечом. Супруги Хэнкоки, едва сдерживая любопытство, стояли рядом, ожидая результатов изучения. Уимзи с видом полного равнодушия к этому семейному делу рассматривал стену, возле которой стояла «Хроника». Он прикасался пальцами к влажной поверхности стены, исследуя пятна сырости, которые имели вид усмехающихся человеческих лиц.

Мистер Фробишер-Пим, отошедший было куда-то, теперь приблизился и осведомился о причине волнения.

— Вы только послушайте! — вскричал Хэвиленд. Едва сдерживаемое торжество звучало в его голосе и сверкало в глазах. — «Все, чем я владел, умирая… — здесь длинный перечень имущества, это не имеет значения — моему старшему сыну Мартину…» (Мистер Фробишер-Пим присвистнул.) Слушайте! «…до тех пор, пока тело мое остается на земле. Но как только я буду похоронен, предписываю, что вся собственность переходит целиком к моему младшему сыну Хэвиленду…» — Тут еще много всего, но это — главное.

— Боже милостивый! — сказал мистер Фробишер-Пим. Он взял у Хэвиленда завещание и, нахмурясь, прочитал его.

— Все правильно, — сказал он. — Мартин имел собственность и потерял ее. До сегодняшнего дня все принадлежало ему, хотя никто об этом не знал. Сейчас все это ваше, Бердок. Без сомнения, самое необычное завещание, которое я когда-либо видел. Ну что же, Бердок, должен вас поздравить.

— Спасибо, это очень неожиданно, — засмеялся Хэвиленд.

— Что за странная мысль! — воскликнула миссис Бердок. — Если бы Мартин был бы здесь, все было бы страшно неловко. Вдруг бы он захотел остановить похороны?

— Действительно, — сказала миссис Хэнкок. — А он смог бы это сделать? Кто распоряжается похоронами?

— Исполнители, как правило, — ответил мистер Фробишер-Пим.

— А кто в данном случае исполнители? — спросил Уимзи.

— Не знаю. Сейчас посмотрим. Позвольте. — Мистер Фробишер-Пим снова изучил документ. — А, вот то, что нам нужно! «Я назначаю двух своих сыновей, Мартина и Хэвиленда, совместными исполнителями моей воли». Что за удивительное распоряжение!

— Я бы назвала его безнравственным, нехристианским! — воскликнула миссис Хэнкок. — Оно могло бы иметь ужасные последствия, если бы — по воле провидения — завещание не было потеряно.

— Боюсь, отец этого и хотел, — мрачно сказал Хэвиленд. — Понимаете, я не желаю притворяться. Он ненавидел нашу мать и ревновал ее к нам. Это все знают. Его отвратительное чувство юмора было бы, по-видимому, удовлетворено, если бы мы стали переругиваться над его телом. К счастью, он перехитрил самого себя, когда спрятал завещание здесь. Теперь он похоронен, и вопрос решился сам собой.

— Вы в этом уверены? — спросил Уимзи. Он насмешливо смотрел то на одного, то на другого, и его длинные губы складывались в подобие усмешки.

— Уверены в этом? — переспросил викарий. — Мой дорогой лорд Питер, вы присутствовали на похоронах. И сами видели, как его зарыли.

— Я видел только, что зарыли гроб, — мягко сказал Уимзи. — А то, что в нем было тело, это всего лишь непроверенное умозаключение.

— Я видел его в гробу, — сказал мистер Хэвиленд, — и моя жена тоже.

— И я, — сказал викарий. — Я присутствовал, когда тело перекладывали из временного гроба, в котором его привезли из Штатов, в постоянный дубовый гроб, доставленный Джолиффом.

— Совершенно верно, — сказал Уимзи. — Я не отрицаю, что, когда гроб поставили в церковь, тело в нем было. Я только сомневаюсь, было ли оно там, когда гроб опускали в могилу.

— Лорд Питер, это просто неслыханно — высказывать подобные предположения, — строго произнес мистер Фробишер-Пим. — Не могли бы объясниться более подробно? И потом, если тело не в могиле, то где, как вам кажется, оно находится?

— Пожалуйста. — сказал Уимзи.

Он уселся на край стола и, покачивая ногой, заговорил:

— Думаю, эта история начинается с молодого Ролинсона. Он клерк в конторе мистера Грэхема, который составлял завещание, и, как я предполагаю, кое-что знал об условиях этого завещания.

Когда из Штатов поступило известие о смерти мистера Бердока, молодой Ролинсон, по-видимому, вспомнил условия завещания и решил, что мистер Бердок, находясь за границей далее, будет до некоторой степени в неравном положении. Должно быть, Ролинсон привязан к вашему брату.

Викарий пробормотал, что у Мартина, как он слышал, всегда были хорошие отношения с деревенскими парнями.

— Это только подтверждает мою мысль, — сказал Уимзи. — Видите ли, я полагаю, молодой Ролинсон хотел дать Мартину равный шанс на законное наследство. Ему не хотелось ничего говорить о завещании — его могли и не найти, — и, возможно, он думал, что, даже если оно и найдется, могут возникнуть какие-нибудь затруднения. Вероятно он, рассудил, что самое лучшее — украсть тело и хранить его непогребенным, пока Мартин не приедет и сам во всем не разберется.

— Очень странное предположение, — сказал мистер Фробишер-Пим.

— Так вот, — продолжал лорд Питер, — молодой Ролинсон понял, что в одиночку ему не справиться, и стал искать себе помощников. И остановился на мистере Мортимере.

— Мортимере?

— Я не знаю Мортимера лично, но, судя по тому, что о нем говорят, это, должно быть, бойкий малый с возможностями, которые есть не у каждого. Молодой Ролинсон и Мортимер все обсудили и разработали план действий. Конечно, мистер Хэнкок, вы чрезвычайно помогли им этой вашей идеей прощания с покойным. Трудно представить, как бы иначе они смогли все провернуть.

Смущенный Хэнкок издал что-то похожее на клохтанье.

— Замысел был таков. Мортимер предоставляет свой древний экипаж, раскрашенный люминесцентной краской и затянутый черной материей. Он должен изображать карету старого Бердока. Кроме того, молодому Ролинсону необходимо было во что бы то ни стало найти достаточно легкомысленного компаньона, который бы согласился принять участие в игре. Он столковался со сборщиком налогов и сочинил небылицу для мистера Хэнкока, чтобы дежурить с четырех до шести утра. Одним словом, план был составлен, и в ночь на среду состоялась генеральная репетиция, которая до смерти напугала вашего человека, Планкетта, сэр.

— Если бы я только на минуту подумал, что это правда… — сказал мистер Фробишер-Пим.

— В четверг в два часа ночи, — продолжал Уимзи, — заговорщики спрятались в алтаре и стали ждать, пока миссис и мисс Хэнкок займут свои места у гроба. Затем они подняли шум, чтобы привлечь их внимание. Когда же леди смело бросились вперед, чтобы выяснить, в чем дело, они выскочили и затолкали их в ризницу.

— Боже праведный! — воскликнул мистер Хэнкок.

— Это произошло, когда карета смерти в условленное время подъехала к южному входу. Мортимер и двое других вытащили набальзамированное тело из гроба и заполнили его мешками с опилками. Я уверен, что это опилки, потому что они валялись на полу в приделе Божьей матери. Они положили тело в экипаж, и Мортимер умчался. Карета пронеслась мимо меня в половине третьего, значит, вся операция не заняла у них много времени. Мортимер, по-видимому, действовал один, хотя возможно, помощник у него все-таки был, чтобы присматривать за телом, пока он сам в черной маске исполнял роль кучера без головы. Впрочем, здесь полной уверенности у меня нет.

Когда я подъехал к развилке возле Фримптона, они как раз пронеслись через последние ворота и направились к сараю. Там оставили экипаж — я видел и его, и отруби, они были нужны, чтобы заставить лошадей идти тихо, — а тело, я думаю, они вывезли оттуда на машине. Впрочем, это уже детали. Я не знаю, куда они его девали, но, если вы спросите об этом Мортимера, не сомневаюсь, он заверит вас, что оно на земле.

Уимзи сделал паузу. И если мистер Фробишер-Пим и супруги Бердоки были ошеломлены и растерянны, Хэнкок просто позеленел. На щеках миссис Хэвиленд выступили красные пятна, рот запал. Уимзи взял «Нюрнбергскую хронику» и, задумчиво поглаживая ее переплет, продолжал:

— Тем временем молодой Ролинсон и его приятель учинили беспорядок в церкви, чтобы создать впечатление, что это выходка протестантов. Потом они заперли себя в котельной, а ключ выбросили в окно. Возможно, мистер Хэнкок, вы там его и найдете, если сочтете нужным поискать. Вам не показалось, что этот рассказ о нападении на них то ли двух, то ли трех человек был не очень убедителен? Хаббард здоровый, сильный малый, да и Ролинсон не из слабых, а их, как они говорят, засунули в котельное отверстие, словно детей, и при этом они не получили ни единой царапины.

— Послушайте, Уимзи. а вы уверены, что не преувеличиваете? — спросил мистер Фробишер-Пим. — Нужно иметь очень веские доказательства, прежде чем…

— Что ж, — ответил Уимзи, — получите ордер в министерстве внутренних дел. Вскройте могилу. И вы сразу увидите, правда это или только мое больное воображение.

— По-моему, весь этот разговор отвратителен! — возмутился мистер Бердок. — Не могу представить себе ничего более оскорбительного, чем на следующий день после похорон отца сидеть здесь и выслушивать эту возмутительную чепуху. Вы, конечно, не позволите, чтобы труп нашего отца был потревожен? Это ужасно! Это осквернение могилы!

— Действительно, очень неприятно, — мрачно сказал мистер Фробишер-Пим, — но если лорд Питер всерьез выдвигает свою поразительную версию, которой я едва могу поверить… (Уимзи пожал плечами), я считаю своим долгом напомнить вам, мистер Бердок, что ваш брат, когда он приедет, может настаивать на расследовании этого дела. Ого! Время обедать. Господи, что подумает Агата?

Уимзи протянул Бердоку руку, тот пожал ее с явным отвращением.

— Извините, — сказал Уимзи, — у меня, знаете ли, гипертрофированное воображение. Не обращайте внимания. Прошу прощения и все такое…

— Думаю, лорд Питер, не следует развивать воображение за счет хорошего тона, — язвительно сказала миссис Бердок.

Все стали расходиться. И, должно быть, от смущения Уимзи унес под мышкой «Нюрнбергскую хронику», что выглядело довольно странным в этих обстоятельствах.


— Я очень расстроен, — сказал мистер Хэнкок.

По приглашению супругов Фробишер-Пим он посетил их после воскресной службы и сейчас сидел, напряженно выпрямившись. Его лицо пылало от волнения.

— Вчера вечером я сам подмел пол в приделе Божьей матери, где стоял гроб, и нашел среди мусора немного опилок. Это навело меня па мысль поискать ключ от котельной, и я действительно нашел его в кустах — примерно на расстоянии броска от котельной. Тогда я решил поговорить с Хаббардом…

— Ну и что он — сознался? — с нетерпением спросил мистер Фробишер-Пим.

— Сознался, но, мне грустно об этом говорить, он не выказал при этом никаких угрызений совести. Даже смеялся. Это был мучительный разговор.

— Представляю, как это, должно быть, неприятно, — сказал Фробишер-Пим сочувственно. — Ну а теперь, я полагаю, нам нужно навестить мистера Бердока. Дело, конечно, скверное, и чем быстрее мы им займемся, тем лучше. Пойдемте, викарий.

Уимзи и хозяйка дома уже около получаса сидели у камина, обсуждая случившееся, когда мистер Фробишер-Пим неожиданно просунул голову в дверь и сказал:

— Послушайте, Уимзи, мы собираемся к Мортимеру. Я бы хотел, чтобы вы поехали с нами и вели машину. У Мерридью по воскресеньям всегда выходной, а я не люблю ездить по вечерам, особенно в туман.

— Хорошо, — согласился Уимзи.

Он поднялся в свою комнату и через несколько минут спустился вниз в тяжелом кожаном пальто и со свертком в руке. Коротко поздоровавшись с Бердоками, уселся на шоферское место. И вскоре он уже осторожно вел машину сквозь туман по Херритипг Роуд.

Дом мистера Мортимера с обширными конюшнями и хозяйственными строениями отстоял примерно на две мили от основной дороги. В темноте Уимзи мало что мог рассмотреть, он заметил только, что окна первого этажа освещены, а когда после настойчивого звонка мирового судьи дверь открылась, до них донесся громкий взрыв смеха — свидетельство того, что и мистер Мортимер не принимает своего злодеяния всерьез.

— Мистер Мортимер дома? — спросил мистер Фробишер-Пим тоном человека, с которым лучше не шутить.

— Да, сэр. Входите, пожалуйста.

Они вошли в большой, обставленный в старинном стиле зал, хорошо освещенный и довольно уютный, с изящной дубовой ширмой, стоящей углом к двери. Мигая от света, Уимзи шагнул вперед и увидел большого, плотного сложения мужчину с густым румянцем на щеках, приветственно простирающего к ним руки.

— Фробишер-Пим! Боже мой! Как это мило с вашей стороны! У нас здесь несколько ваших старых друзей. О, — голос его слегка изменился, — Бердок! Вот так-так!..

— Будь ты проклят! — закричал Хэвиленд, яростно отталкивая мирового судью, который пытался оттеснить его назад. — Будь ты проклят, свинья! Прекратите этот безумный фарс! Что ты сделал с телом?

— Что? С телом? — переспросил мистер Мортимер с некоторым смущением.

— Твой дружок Хаббард признался. Отрицать бесполезно! Какого дьявола ты спрашиваешь? Тело где-то здесь. Где оно? Давай его сюда!

С угрожающим видом он быстро обошел ширму и оказался в ярком свете ламп. Высокий худой человек неожиданно поднялся из глубины кресла и встал перед ним.

— Полегче, старина!

— Боже милостивый! — сказал Хэвиленд, подавшись назад и наступив Уимзи на ноги. — Мартин!

— Он самый, — сказал тот. — Я здесь. Вернулся, как фальшивая монета. Ну, здравствуй.

— Значит, за всем этим стоишь ты? Впрочем, чему удивляться? Ты, наверно, думаешь, что это прилично — вытаскивать из гроба своего отца и возить его по всей округе, устраивать цирковое представление!..

— Погоди, погоди, — сказал Мартин. Он стоял, слегка улыбаясь, руки в карманах смокинга. — Наше eclairrissement[26] приобретает, кажется, публичный характер. Кто эти люди? О, я вижу, викарий. Боюсь, викарий, мы обязаны объясниться перед вами и к тому же…

— Это лорд Питер Уимзи, — вступил в разговор мистер Фробишер-Пим, — который раскрыл ваш… к сожалению, Бердок, я должен согласиться с вашим братом, который называет это позорным заговором.

— О боже! — воскликнул Мартин. — Послушайте, Мортимер, вы ведь не знали, что играете против лорда Питера Уимзи, не правда ли? Неудивительно, что мышка выскользнула из мышеловки. Этот человек считается настоящим Шерлоком Холмсом. Диана, это лорд Питер Уимзи. А это — моя жена.

Молодая хорошенькая женщина в черном платье приветствовала Уимзи с застенчивой улыбкой и, повернувшись к своему свояку, укоризненно сказала:

— Хэвиленд, мы хотим объяснить…

Он не обратил на нее никакого внимания.

— Послушай, Мартин, игра окончена.

— Я тоже так думаю, Хэвиленд. Но к чему весь этот шум-гам?

— Шум-гам? Мне это нравится! Ты вытаскиваешь тело своего собственного отца из гроба…

— Нет, нет, Хэвиленд. Я ничего об этом не знал. Клянусь тебе. Я получил известие о его смерти всего несколько дней назад. Мы были на съемках в Пиринеях, в самой глуши. Мортимер вместе с Хаббардом и Ролинсоном поставили весь спектакль сами. Честно, Хэвиленд, я не имею к этому никакого отношения. Да и зачем бы мне это? Будь я здесь, мне достаточно было бы сказать слово, чтобы остановить похороны. Для чего мне все эти сложности с выкапыванием тела? Не говоря уже о неуважении и все такое прочее. В ближайшее время я распоряжусь о соответствующем захоронении — на земле, конечно. Возможно, в этом случае подойдет и кремация.

— Что? — тяжело дыша, сказал Хэвиленд. — Ты думаешь, что из-за твоей отвратительной жадности к деньгам я позволю оставить моего отца непогребенным? Посмотрим еще, что скажет об этом Грэхэм!

— Да уж, конечно! — фыркнул Мартин. — Честнейший адвокат Грэхэм! Он-то знал, что было в завещании, не так ли! А он случайно не упомянул об этом тебе, а?

— Не упомянул! — резко сказал Хэвиленд. — Он слишком хорошо знает, какой ты подлец, чтобы что-нибудь говорить. Не удовлетворившись этой опозорившей нас несчастной женитьбой, построенной на шантаже…

— Вот что, Хэвиленд. Не распускай свой грязный язык. Лучше посмотри на себя. Кто-то говорил мне, что Винни ведет тебя прямехонько к разорению — с ее лошадками, обедами и бог знает чем! Неудивительно, что ты хочешь отнять деньги у своего брата. Я никогда не был о тебе высокого мнения, но Бог ты мой…

— Минуточку!

Мистеру Фробишер-Пиму, наконец, удалось вмешаться в разговор — братья так кричали друг на друга, что в конце концов совершенно выдохлись.

— Минуточку, Мартин. Я буду называть вас так, потому что знаю вас уже много лет, знал и вашего отца. Я понимаю, как рассердило вас то, что сказал Хэвиленд. Но и вы должны понять, как он потрясен и огорчен — впрочем, как и все мы, — этим в высшей степени неприятным делом. И вы несправедливы к Хэвиленду, утверждая, что он хотел якобы что-то у вас «отнять». Он ничего не знал об этом противоестественном завещании и, само собой разумеется, следил за тем, чтобы весь похоронный обряд был выполнен как положено. Теперь вы должны уладить вопрос о вашем будущем полюбовно, как вы и сделали бы, не появись случайно это завещание. Просто чудовищно, что тело старого человека стало яблоком раздора между его сыновьями, и всего лишь из-за денег.

— Извините меня, я забылся, — сказал Мартин. — Вы совершенно правы, сэр. Послушай, Хэвиленд, забудем обо всем. Я позволю тебе взять половину денег…

— Половину! Будь я проклят, если возьму ее! Этот человек хотел выманить у меня мои деньги. Я пошлю за полицией и посажу его в тюрьму. Вот увидите, я это сделаю. Дайте мне телефон.

— Извините, — сказал Уимзи, — я не хочу вдаваться в подробности ваших семейных дел больше, чем я уже узнал о них, но я настоятельно вам советую: не посылайте за полицией.

— Вы советуете? А какое это имеет отношение к вам?

— Понимаете ли, — недовольно сказал Уимзи, — если дело дойдет до суда, мне, очевидно, придется давать показания, потому что именно с меня все и началось, не так ли?

— Ну и что же?..

— Видите ли, если подумать, то получается довольно странная вещь. Ваш покойный отец положил завещание на книжную полку, по-видимому, перед самым отъездом за границу. Это было… Когда это было?

— Около четырех лет назад.

— Пусть так. И с тех пор ваша великолепная домоправительница позволила сырости забраться в библиотеку, не правда ли? Допустим теперь, что в суде спросят насчет завещания, и вы ответите, что оно пролежало там, в сырости, четыре года. Но не сочтут ли они любопытным тот факт — если я сообщу им его, — что в конце книжной полки было большое пятно плесени, похожее на усмехающееся человеческое лицо, и ему соответствовало пятно такой же формы на забавной старой «Нюрнбергской хронике», однако на завещании, которое в течение четырех лет находилось между стеной и книгой, никакого пятна не было?

— Хэвиленд, ты дурак! Ты настоящий дурак! — неожиданно закричала миссис Хэвиленд.

С криком ярости Хэвиленд бросился к жене, она съежилась в кресле, зажав рот рукой.

— Спасибо, Винни. А ты, — Мартин повернулся к брату, — можешь ничего не объяснять. Как видишь, Винни проболталась. Итак, ты знал о завещании, намеренно спрятал его и позволил похоронить отца. Интересно, сокрытие завещания — это что: мошенничество, заговор или преступное деяние? Мистер Фробишер-Пим выяснит.

— Не может быть! — сказал мировой судья. — Уимзи, вы совершенно уверены в том, что говорите?

— Абсолютно, — сказал Уимзи, вытаскивая «Нюрнбергскую хронику». — Вот это пятно, можете убедиться сами. Извините меня, что я позаимствовал вашу собственность, мистер Бердок. Я побоялся, что во время тихих ночных бдений Хэвиленд додумается до этого маленького противоречия и решит продать книгу, или выбросит ее, или ему вдруг придет в голову, что книга будет лучше выглядеть без переплета и последних страниц. Разрешите мне вернуть ее вам, мистер Мартин, в целости и сохранности. Может быть, вы извините меня, если я скажу, что ни одно лицо этой мелодрамы не вызывает у меня восхищения. Но я был чрезвычайно возмущен тем, как меня подвели к этой книжной полке и сделали тупым, «беспристрастным» свидетелем, который нашел завещание. Я могу свалять дурака, мистер Хэвиленд Бердок, но я не дурак. Я подожду всех в машине.

И Уимзи с чувством собственного достоинства удалился. Вскоре за ним последовали викарий и мистер Фробишер-Пим.

— Хэвиленда и его жену отвезет на станцию Мортимер, — сказал мировой судья. — Они собираются сразу же вернуться в город. Вы, Хэнкок, можете отослать их вещи завтра утром. А теперь нам лучше потихоньку исчезнуть.

Уимзи нажал на педаль стартера.

Но не успели они тронуться с места, как по ступенькам сбежал человек и подошел к ним. Это был Мартин.

— Послушайте, — пробормотал он, — вы оказали мне большую услугу. Боюсь, гораздо большую, чем я заслуживаю. Вы, наверное, думаете, что я ужасная свинья. Но я прослежу, чтобы отца похоронили, как положено, и отдам часть денег Хэвиленду. Не судите и его слишком строго. У него кошмарная жена. Из-за нее он по уши в долгах. Его предприятие лопнуло. Я помогу ему поправить его дела. Обещаю вам. Мне не хотелось бы, чтобы вы думали о нас…

— Ладно, чего там… — сказал Уимзи.

Он плавно выжал сцепление и исчез в белом тумане.

Назидательная история о тяжелых шагах

Dorothy Leigh Sayers: “The Vindictive Story of the Footsteps That Ran”, 1921

Перевод: Л. Серебрякова


Мистер Бантер оторвал взгляд от видоискателя.

— Думаю, все будет как надо, сэр, — почтительно сказал он. — И если нет других, так сказать, пациентов, которых вы хотите запечатлеть…

— Не сегодня, — ответил доктор. Он нежно взял со стола подвергшуюся опыту крысу и с видом удовлетворения поместил ее в клетку. — Может быть, в среду, если лорд Питер любезно разрешит мне еще раз воспользоваться вашими услугами.

— Что-что?.. — Его светлость оторвал свой длинный нос от неприятного вида склянок, которые он разглядывал, и рассеянно произнес: — Старый воспитанный пес машет хвостом, когда слышит свое имя. Так о чем идет речь, Хартман? О лимфатических железах у мартышек или о юго-западном вздутии двенадцатиперстной кишки у Клеопатры?

— Значит, вы ничего не слышали, надо понимать? — смеясь, сказал молодой ученый. — Не пытайтесь обмануть меня этими вашими фокусами с моноклем. Я к ним привык. Повторяю, я говорил Бантеру, что был бы бесконечно благодарен, если бы вы позволили ему прийти через три дня, чтобы зафиксировать успехи подопытных образцов, — предполагается, конечно, что таковые должны быть.

— О чем речь, старина! — ответил его светлость. — Вы же знаете, всегда рад помочь коллеге-ищейке. Выслеживать преступников — занятие, подобное вашему. Уже закончили? Отлично! Между прочим, если вы не почините эту клетку, рискуете потерять одного из своих пациентов — под номером пять. Всего-навсего одна проволочка перегрызена — и умный обитатель клетки на свободе. Забавные маленькие животные, не правда ли? И не нуждаются в дантисте; хотел бы я быть на их месте, — все-таки проволока не так отвратительна, как свистящая бормашина.

Доктор Хартман издал возглас удивления.

— Как, черт возьми, вы это заметили, Уимзи? Мне показалось, вы даже не взглянули на клетку.

— Результат наблюдательности, усовершенствованной практикой, — спокойно объяснил лорд Питер. — Всякое нарушение действует определенным образом на наш глаз, потом включается мозг со своими предостережениями. Я заметил непорядок, когда мы вошли. Но только лишь заметил. Не могу сказать, что мой мозг как-то отреагировал на него. Но все же дал знать, что требуется вмешательство. Все в порядке, Бантер?

— Думаю, милорд, получилось великолепно, — ответил слуга.

Он уже упаковал камеру и пластинки и теперь, не торопясь, наводил порядок в маленькой лаборатории, оборудование которой — компактное, как на океанском лайнере, — было приведено в беспорядок во время опыта.

— Я чрезвычайно признателен вам, лорд Питер, и вам, Бантер, — сказал доктор. — Надеюсь получить хорошие результаты. Вы даже не представляете, какая это помощь для меня — серия действительно хороших снимков. Я не могу позволить себе такую вещь, еще не могу. — По осунувшемуся молодому лицу пробежала тень, когда он взглянул на великолепную камеру. — У меня нет возможности заниматься этими исследованиями в больнице. Не хватает времени. Вот и приходится работать здесь. К тому же сражающиеся Великие Державы не позволяют отказаться от практики, даже здесь, в Блумсберри. Временами и полукроновый визит существенно меняет дело — позволяет свести концы с концами и заполнить отвратительную брешь в финансах.

— Как говаривал мистер Микобер[27] — сказал Уимзи, — «годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов шесть пенсов — в итоге благоденствие; годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов шесть пенсов — в итоге нищета». Не утруждайте себя благодарностью, дружище. Для Бантера нет большего удовольствия, чем возиться с пиро-и гипосульфитом. Дайте ему такую возможность. Любая практика полезна. Чтение отпечатков пальцев и колдовство над фотопластинами, конечно, верх блаженства, но работа со страдающими цынгой грызунами (неплохое выражение!) тоже вполне приемлема, если не предвидится преступления. А в последнее время они стали так редки… Не над чем поломать голову, не правда ли, Бантер? Просто не знаю, что случилось с Лондоном. Я даже стал совать нос в дела соседей — чтобы проветрить мозги. На днях чуть не до смерти напугал почтальона, полюбопытствовав, как поживает его подруга в Кройдоне. Он женатый человек, живет на Грейт Ормонд Стрит.

— А как вы узнали?

— Ну, тут я ни при чем. Видите ли, он живет как раз напротив моего друга, инспектора Паркера, и его жена — не Паркера, он не женат, а почтальона — спросила на днях Паркера, действительно ли воздушное представление в Кройдоне длилось всю ночь. Растерявшись, Паркер, не подумав, ответил: «Нет». Подвел беднягу. Каков? А все его необыкновенная задумчивость. Доктор рассмеялся.

— Вы позавтракаете со мной? — спросил он. — Боюсь только, у меня нет ничего, кроме холодного мяса и салата. Женщина, которая занимается моим хозяйством, по воскресеньям не бывает. Приходится управляться самому. Чертовски непрофессионально, но ничего не попишешь.

— С удовольствием, — сказал Уимзи. Они вышли из лаборатории и вошли в маленькую темную квартирку у задней двери. — Сами отстраивали местечко под лабораторию?

— Нет, — ответил доктор, — над этим потрудился последний жилец, он был художник. Из-за этой пристройки я здесь и поселился. Оказалось, прибежище весьма удобное, хотя стеклянная крыша в такие жаркие дни, как сегодня, немного разогревается. Но мне нужно было что-нибудь на первом этаже, и подешевле, пока времена не изменятся к лучшему.

— И пока ваши опыты с витаминами не сделают вас знаменитым, а? — весело спросил Уимзи. — Вы ведь, знаете ли, человек, подающий надежды. Я это, можно сказать, кожей чувствую. Однако кухонька совсем недурна.

— Да, довольно уютная, — согласился доктор. — Правда, лаборатория несколько ее затемняет, но женщина, которая мне готовит, бывает здесь только днем.

Они прошли в узкую маленькую гостиную, где был накрыт стол с холодными закусками. Единственное окно в дальнем конце комнаты выходило на Грейт Джеймс Стрит. В комнате, напоминающей скорее коридор, было множество дверей: дверь из кухни, рядом — дверь, ведущая в переднюю, на противоположной стороне — третья, через которую посетитель рассмотрел небольшой кабинет-приемную.

Лорд Питер Уимзи и хозяин сели за стол, и доктор выразил надежду, что с ними вместе сядет и Бантер. Однако этот правильный индивид, соблюдая принятые условности, решительно отклонил все предложения подобного рода.

— Если бы мне было позволено выразить свое мнение, — заметил он, — я бы сказал, что предпочитаю, как всегда, обслуживать вас и его светлость.

— Бесполезно спорить, — рассмеялся Уимзи. — Бантеру нравится, когда я знаю свое место. Он — своего рода террорист. Моя душа мне не принадлежит. Продолжайте, Бантер; ни за что на свете мы не позволим себе вам мешать.

Мистер Бантер подавал салат и разливал воду с такой величавой торжественностью, словно это был старый портвейн с отстоявшимся от времени осадком.

Был безмятежный воскресный летний полдень 1921 года. Грязная маленькая улочка была пустынна. Один только продавец мороженого проявлял признаки жизни. Отдыхая от своей разъездной деятельности, он стоял сейчас на углу, непринужденно облокотись на зеленый почтовый ящик. Затих гомон крепких, громкоголосых блумсберрийских младенцев, пребывающих, по-видимому, в стенах своих квартир и поглощающих исходящий паром, явно не соответствующий такой тропической жаре воскресный обед. Только из квартиры наверху доносился назойливый звук тяжелых быстрых шагов.

— Кто этот весельчак над нами? — вскоре заинтересовался Уимзи. — Ранней пташкой, как я понимаю, его не назовешь. Как, впрочем, и любого другого в воскресное утро. Понять не могу, за что таинственное Провидение наслало такой ужасный день на людей, живущих в городе. Сам я должен был находиться за городом, но сегодня после полудня мне нужно встретить друга на вокзале «Виктория». Надо же приехать в такой день! А кто эта женщина? Жена или хорошо воспитанная подруга? Похоже, собирается послушно исполнить все предписанные женщине обязанности, и те и другие. Там, наверху, как я понимаю, спальня?

Хартман в некотором удивлении взглянул на Уимзи.

— Прошу простить мое неприличное любопытство, старина, — сказал Уимзи. — Дурная привычка. Совершенно не мое дело.

— Но как вы?..

— Это всего лишь предположение, — сказал лорд Питер с обезоруживающей улыбкой. — Я расслышал скрип железной кровати и глухой звук прыжка на пол; конечно, это может быть кушетка или что-нибудь еще. Во всяком случае, последние полчаса он топчется в носках на нескольких футах пола, а женщина, с тех пор как мы тут сидим, бегает на высоких каблучках туда-сюда: из кухни, в кухню, потом в гостиную. Отсюда и мой вывод о семейных привычках жильцов второго этажа.

— А я-то думал, — обиженно сказал доктор, — вы слушаете мое интереснейшее повествование о благотворном влиянии витамина В на излечение цинги Линдом в 1755 году.

— Я и слушал, — поспешил его успокоить лорд Питер, — но я слышал также и шаги. Малый наверху не торопясь прошел в кухню — вероятно, за спичками, потом в гостиную, оставив ее заниматься полезным домашним трудом. Так о чем я говорил? Ах да! Понимаете, как я уже сказал, мы слышим или видим что-то, не зная и не думая об этом. Потом начинаем размышлять, и тогда все увиденное и услышанное возвращается к нам, и мы начинаем рассортировывать наши впечатления. Как на фотопластинах Бантера. Изображение на них л… ла… Как сказать, Бантер?

— Латентно, милорд.

— Вот именно, латентно, то есть скрыто. Бантер — моя правая рука, что бы я без него делал? Изображение латентно, пока мы не начали проявлять его. То же и с мозгом. Так что никакой мистики. Всего лишь маленькие клетки, доставшиеся мне от моей уважаемой бабушки. Немного серого вещества — и более ничего. Кстати, любопытно, я не ошибся насчет тех людей наверху?

— Все совершенно верно. Мужчина — инспектор газовой компании. Грубоватый, но на свой манер любящий жену. Я хочу сказать, он не прочь в воскресное утро поваляться в постели, предоставив ей заниматься хозяйственными делами, но все деньги, которые ему удается сэкономить, он отдает ей на шляпки, меховое пальто и все такое. Они женаты всего около полугода. Меня вызывали к ней весной, когда она подхватила инфлюэнцу. Он тогда буквально потерял голову от волнения. Она — прелестная маленькая женщина. Должно быть, итальянка. Думаю, он нашел ее в каком-нибудь баре в Сохо[28]. Великолепные черные волосы и такие же глаза, фигура Венеры, превосходные очертания всех необходимых мест, хорошая кожа — как говорится, все при ней. Можно предположить, что она была, некоторым образом, приманкой для посетителей. Веселая. Однажды здесь бродил какой-то ее старый поклонник — нелепый маленький итальянец с ножом, быстрый как обезьяна. Тогда могло случиться всякое, но, к счастью, я случайно оказался дома, а потом подошел и ее муж. На этих улицах драки не редкость. Для дела, конечно, неплохо, однако изрядно надоело бинтовать разбитые головы и перевязывать перерезанные вены. Женщина, ничего не скажешь, симпатичная, хотя, я бы сказал, излишней застенчивостью не отличается. И все же, думаю, она искренно любит Бротертона, так его зовут.

Уимзи слегка кивнул.

— Думаю, жизнь здесь довольно однообразна, — заметил он.

— В профессиональном отношении — да. Роды, пьянки, избиения жен — вот, как правило, и все. И конечно, обычные болезни. Сейчас, например, я живу на детские поносы — из-за жаркой погоды, как вы понимаете. Осенью начинаются инфлюэнции и бронхиты. Случайно может перепасть воспаление легких. Ноги, само собой разумеется, — варикозные вены. Господи! — вдруг взорвался доктор. — Если бы я мог убраться отсюда и заняться своими опытами!

— Ах, — вздохнул лорд Питер, — где тот старый эксцентричный миллионер с таинственным заболеванием, который всегда фигурирует в романах? Мгновенный диагноз, чудесное исцеление, а потом: «Бог благословит вас, доктор; здесь пять тысяч фунтов, Харли Стрит…»

— Такие типы в Блумсберри не живут, — вздохнул доктор.

— А увлекательная это, должно быть, штука ставить диагнозы, — задумчиво продолжал лорд Питер. — Как вам это удается? Для каждого заболевания есть определенный набор симптомов, подобно тому как, объявляя, например, трефы, вы хотите дать знать своему партнеру, чтобы он не ходил козырями? Вы ведь не скажете: «У этого малого прыщ на носу, следовательно у него ожирение сердца»?

— Надеюсь, что нет, — сухо ответил доктор.

— Или больше похоже на то, как находят ключ к преступлению? — продолжал Уимзи. — Комната или, скажем, тело, все перевернуто и разбросано как попало — это внешние симптомы зла, и вы должны тут же выбрать один, который расскажет вам обо всем.

— Пожалуй, ближе к этому, — сказал доктор Хартман. — Некоторые симптомы показательны сами по себе, как, скажем, состояние десен при цинге, другие в сочетании… «

Он не договорил; оба вскочили на ноги: из квартиры наверху донесся пронзительный крик, сопровождаемый падением чего-то тяжелого. Жалобно закричал мужской голос, протопали тяжелые шаги, затем — доктор и его гость еще стояли в оцепенении — появился и сам мужчина — поспешно сбежав вниз по лестнице, он забарабанил в дверь доктора Хартмана:

— Помогите! Помогите! Откройте же! Моя жена… Он убил ее…


Они торопливо бросились к двери и впустили его. Это был высокий блондин, в рубашке и носках. Волосы его стояли дыбом, на лице недоуменное страдание.

— Она мертва… Он был ее любовником… — простонал он. — Ее не стало, доктор! Я ее потерял! Моя Мадалена… — Он замолчал, какое-то мгновение дико озирался вокруг, потом прохрипел: — Кто-то проник в квартиру… не знаю как, заколол ее… убил… Я призову его к ответу, доктор. Идите быстрей… Она готовила мне на обед цыпленка… А-а-а!

Он издал громкий крик, который перешел в истерический смех, прерываемый икотой. Доктор энергично встряхнул его.

— Возьмите себя в руки, мистер Бротертон, — резко сказал он. — Может быть, она только ранена. Дайте пройти!

— Только ранена?.. — переспросил мужчина, тяжело опускаясь на ближайший стул. — Нет, нет, она мертва… Маленькая Мадалена… О Боже!

Схватив в кабинете сверток бинтов и несколько хирургических инструментов, доктор Хартман побежал наверх, следом за ним — лорд Питер. Бантер, успокоив истерику холодной водой, пересек комнату, подошел к окну и громко окликнул стоявшего внизу констебля:

— Ну, чего там? — донеслось с улицы.

— Не соблаговолите ли вы зайти сюда на минуточку? — сказал мистер Бантер. — Тут произошло убийство.

Когда Бротертон и Бантер вместе с констеблем поднялись наверх, они нашли доктора Хартмана и лорда Питера в маленькой кухне. Доктор, стоя на коленях, склонился над телом женщины. Увидев вошедших, он покачал головой.

— Мгновенная смерть, — сказал он. — Удар прямо в сердце. Бедное дитя. Она совсем не страдала. О, к счастью, здесь и констебль. По-видимому, совершено убийство, однако убийца, боюсь, скрылся. Может быть, нам сможет помочь мистер Бротертон. Он в это время находился в квартире.

Мужчина опустился на стул, тупо уставившись на мертвое тело, с его лица, казалось, сошло всякое выражение. Полицейский вытащил блокнот.

— Итак, сэр, не будем терять время, — сказал он. — Чем скорее начнем, тем больше вероятности схватить того типа. Значит, когда это случилось, вы были здесь, так?

Какое-то время мистер Бротертон смотрел на него непонимающим взглядом, потом, сделав над собой усилие, твердо заговорил:

— Я был в гостиной, курил и читал газету. Моя… она готовила обед. Вдруг я услышал, как она вскрикнула, бросился на кухню и увидел, что она лежит на полу. Ни слова не успела сказать… Когда я понял, что она мертва, то сразу бросился к окну и увидел, как отсюда по стеклянной крыше ползет человек. Я громко закричал, но он исчез. Затем я побежал вниз…

— Стойте, — прервал его полицейский. — А что, сэр, вам не пришло в голову сразу кинуться за ним?

— Моя первая мысль была о ней, — ответил мужчина. — Я подумал, может, она еще жива. Я пытался привести ее в чувство…

Он застонал.

— Значит, он вошел через окно… — начал полицейский.

— Извините, констебль, — прервал его лорд Питер, отрываясь, очевидно, от мысленной инвентаризации кухни, — мистер Бротертон предполагает, что тот человек ушел через окно. Надо быть точнее.

— Это одно и то же, — возразил доктор. — Он мог войти только через кухонное окно. Все эти квартиры похожи друг на друга. Дверь с лестницы ведет в гостиную, а там был мистер Бротертон, так что этим путем он войти не мог.

— И через окно в спальне он тоже не мог пробраться, иначе бы мы его заметили, — добавил Уимзи. — Ведь мы сидели внизу, в комнате. Разве только он спустился с крыши. — Потом, повернувшись к Бротертону, он неожиданно спросил: — Скажите, дверь между спальней и гостиной была открыта?

Тот какое-то мгновение колебался.

— Да, — произнес он наконец, — открыта, я в этом уверен.

— Если бы тот человек вошел через окно спальни, вы могли бы его увидеть?

— Конечно, я просто не мог бы его не увидеть.

— Послушайте, сэр, — несколько раздраженно сказал полицейский, — разрешите мне задавать вопросы. Надо думать, тот малый не стал бы лезть в окно спальни на виду у всей улицы.

— Как мудро, что вы об этом подумали, — сказал Уимзи. — Конечно, не стал бы. Мне это не пришло в голову. Должно быть, как вы говорите, это было именно кухонное окно.

— Еще бы, даже следы его остались. — Констебль торжествующе указал на несколько расплывчатых отпечатков на покрытом лондонской сажей подоконнике. — Значит, так: он спустился по водосточной трубе на стеклянную крышу… А что это за крыша, между прочим?

— Моей лаборатории, — пояснил доктор. — О Боже! Подумать только, пока мы сидели за столом, этот мерзавец…

— Действительно, сэр, — согласился констебль. — Потом по стене на задний двор… Там его кто-нибудь да видел, можете не сомневаться; сцапать его ничего не стоит, сэр. Не успеете глазом моргнуть, как я там буду. Послушайте, сэр, — повернулся он к Бротертону, — нет ли у вас какой мыслишки, кто бы это мог быть?

Бротертон посмотрел на него безумным взглядом, и в разговор вмешался доктор.

— Я думаю, вам следует знать, констебль, — сказал он, — что на эту женщину еще раньше, примерно месяца два тому назад, было совершено покушение — не смертельное, нет, но могло, бы таковым оказаться. Покушавшегося звали Маринетти, он итальянец, официант, у него был нож…

— Ага! — полицейский старательно облизал карандаш. — Так вы узнали этого типа, о котором только что было упомянуто? — обратился он к Бротертону.

— Да, это тот самый человек, — с лютой ненавистью сказал Бротертон. — Он домогался моей жены, будь он проклят! Чтоб ему лежать здесь, рядом с ней!..

— Совершенно с вами согласен, — сказал полицейский и повернулся к доктору: — Послушайте, сэр, а орудие преступления у вас?

— Нет, — ответил Хартман, — когда я вошел, в теле его не было.

— Вы его вынули? — настаивал констебль, обращаясь к Бротертону.

— Нет, — ответил Бротертон, — Он унес его с собой.

— «Унес его с собой…» — повторил констебль, уткнувшись в свой блокнот. — Уф-ф…! До чего же здесь жарко, не правда ли, сэр? — добавил он, вытирая с бровей пот.

— Я думаю, это из-за газовой плиты, — мягко сказал Уимзи. — Невероятно жаркая штука — газовая плита в середине июля. Вы не возражаете, если я ее выключу? Правда, в ней стоит цыпленок, но, я полагаю, вы не захотите…

Бротертон застонал, а констебль сказал:

— Верно, сэр. Вряд ли б кому пришло в голову обедать после такого. Спасибо, сэр. Послушайте, доктор, а какое оружие, как вы считаете, тут поработало?

— Мне кажется, что-то длинное и тонкое, вроде итальянского стилета, — ответил доктор. — Около шести дюймов в длину. Оно было воткнуто с огромной силой под пятое ребро и попало прямо в сердце. Видите, здесь практически нет кровотечения. Такое ранение вызывает мгновенную смерть. Мистер Бротергон, когда вы ее увидели, она лежала так же, как сейчас?

— На спине, как сейчас, — ответил мужчина.

— Ну, теперь, кажется, все ясно, — сказал полицейский. — Этот Маринетти, или как там его, имел зуб против несчастной молодой леди…

— Я думаю, он был ее поклонником, — вмешался доктор.

— Пусть так, — согласился констебль. — Эти иностранцы все такие, даже самые приличные из них. Заколоть ли, еще что-нибудь сотворить — для них, можно сказать, проще простого. Этот Маринетти вскарабкался сюда, увидел несчастную молодую леди одну, за приготовлением обеда, стал за ее спиной, обхватил за талию, ударил (для него это пара пустяков, видите — ни корсетов, ничего такого), она вскрикнула, он вытащил из нее свой стилет и был таков. Ну, теперь остается только его отыскать, этим я сейчас и займусь. Не волнуйтесь, сэр, мы до него быстро доберемся. Мне придется поставить тут человека, сэр, чтобы не толпились люди, но пусть это вас не беспокоит. Всего доброго, джентльмены.

— Можем ли мы теперь перенести бедняжку? — спросил доктор.

— Конечно. Мне вам помочь, сэр?

— Не стоит, не теряйте времени, мы сами справимся.

Когда шаги полисмена затихли внизу, Хартман повернулся к Уимзи:

— Вы мне поможете, лорд Питер?

— Бантер с такими вещами справляется лучше, — ответил Уимзи, деланно рассмеявшись.

Доктор с удивлением посмотрел на него, но ничего не сказал, и вдвоем с Бантером они понесли неподвижное тело. Бротертон с ними не пошел. Он сидел, сраженный горем, закрыв лицо руками. Лорд Питер ходил по маленькой кухне, вертя в руках ножи и другие кухонные принадлежности; он заглянул в раковину и, по-видимому, провел инвентаризацию хлеба, масла, приправ, овощей — всего, что было приготовлено к воскресному обеду. В раковине лежал наполовину очищенный картофель, трогательный свидетель спокойной домашней жизни, прерванной столь ужасным образом. Дуршлаг был полон зеленого горошка. Лорд Питер дотрагивался до всех предметов своим чутким пальцем, пристально вглядывался в гладкую поверхность застывшего в миске жира, словно это был магический кристалл; его руки несколько раз пробежали по кувшину с цветами, затем он вытащил из кармана трубку и медленно набил ее.

Доктор вернулся и опустил руку на плечо Бротертона.

— Послушайте, — мягко сказал он, — мы положили ее в другую спальню. Она кажется очень спокойной. Вы должны помнить: она страдала только одно короткое мгновение — когда увидела нож. Для вас это ужасно, но вы не должны поддаваться горю. Полиция…

— Полиция не может вернуть ее к жизни, — в тихом бешенстве сказал мужчина. — Она мертва. Оставьте меня в покое, будьте вы прокляты! Оставьте меня, говорю вам!..

Он встал, сильно жестикулируя.

— Вам нельзя здесь оставаться, — твердо сказал доктор. — Постарайтесь успокоиться, сейчас я вам что-нибудь дам и после этого мы вас оставим. Но если вы не будете владеть собой…

После длительных убеждений Бротертон позволил себя увести.

— Бантер, — сказал лорд Питер, когда кухонная дверь закрылась за ними, — знаете, почему я сомневаюсь в успехе тех экспериментов с крысами?

— Вы имеете в виду доктора Хартмана, милорд?

— Да. У доктора Хартмана есть теория. При всех исследованиях, дорогой Бантер, чертовски опасно иметь какую-нибудь определенную теорию.

— Вы часто так говорите, милорд.

— Черт возьми! Значит, вы знаете это не хуже меня. В чем же ошибочность теорий доктора Хартмана, а, Бантер?

— Вы хотите сказать, милорд, что он видит только те факты, которые соответствуют его теории.

— Вы читаете мои мысли! — с притворным огорчением воскликнул лорд Питер.

— И этими фактами снабжает полицию.

— Ш-ш-ш! — сказал лорд Питер, завидев возвращающегося доктора.

— Я заставил его лечь, — сказал доктор Хартман. — Думаю, лучшее, что мы можем сделать сейчас, — предоставить его самому себе.

— Знаете, — сказал Уимзи, — эта мысль мне почему-то не очень нравится.

— Почему? Думаете, он может наложить на себя руки?

— Если не находишь других причин, которые можно облечь в слова, то годится и эта, — ответил Уимзи. — Но мой вам совет — ни на минуту не оставляйте его одного.

— Но почему? Часто в таком горе присутствие посторонних людей раздражает. Он умолял оставить его одного.

— Тогда, ради Бога, вернитесь к нему, — сказал Уимзи.

— Послушайте, лорд Питер, — возмутился доктор, — я думаю, мне виднее, что для моего пациента лучше.

— Доктор, — сказал Уимзи, — речь идет не о вашем пациенте — совершено преступление.

— Но в нем нет ничего загадочного.

— В нем не меньше двадцати загадок. Когда, например, в последний раз здесь был мойщик окон?

— Мойщик окон?

— Ну да.

— Право же, лорд Питер, — возмущенно сказал доктор Хартман, — вам не кажется, что это переходит все границы?

— Жаль, если вы так думаете, — сказал Уимзи. — Но я в самом деле хочу знать о мойщике окон. Посмотрите, как блестят оконные стекла.

— Он был вчера, если это вас интересует, — сухо ответил доктор Хартман.

— Вы уверены?

— Он вымыл и мое окно.

— В таком случае, — сказал Уимзи, — абсолютно необходимо, чтобы Бротертон ни на минуту не оставался один. Бантер! Куда, черт побери, подевался этот малый?

Дверь в спальню отворилась.

— Милорд? — Бантер появился так же незаметно, как незаметно исчез, чтобы незаметно наблюдать за пациентом.

— Хорошо, — сказал Уимзи, — оставайтесь на своем месте.

От его небрежной, несколько нарочитой манеры держаться не осталось и следа, он смотрел на доктора так, как четыре года назад, должно быть, смотрел на заупрямившегося подчиненного.

— Доктор Хартман, — сказал он, — что-то здесь не то. Давайте вернемся назад. Мы говорили о симптомах. Потом услышали крик. После этого — звук быстрых тяжелых шагов. В каком направлении бежал человек?

— Разумеется, я не знаю.

— Не знаете? А это, однако, симптоматично, доктор. И подсознательно все время меня беспокоило. Теперь я знаю почему. Человек бежал из кухни.

— И что же?

— И что же! К тому же еще и мойщик окон…

— А причем тут мойщик окон?

— Вы можете поклясться, что следы на подоконнике — не его.

— Но ведь наш приятель Бротертон…

— Вы осмотрели крышу лаборатории на предмет следов?

— Но оружие, Уимзи? Кто-то же взял оружие!

— Знаю. Вы считаете, удар мог быть нанесен гладким стилетом, потому что края раны совершенно ровные. А мне они показались рваными.

— Уимзи, на что вы намекаете?

— Ключ к разгадке здесь, в квартире, но, будь я проклят, если могу вспомнить, что это. Я видел это, знаю, что видел. И скоро вспомню. А пока не позволяйте Бротертону…

— Не позволять — чего?

— Делать что бы то ни было.

— Но что именно?

— Знай я это, я тут же разгадал бы загадку. Почему он не сразу сообразил, закрыта или открыта была дверь в спальню? Неплохая история, но не до конца продумана. В общем… Послушайте, доктор, разденьте его и под каким-нибудь предлогом принесите сюда одежду. И пришлите ко мне Бантера.

Доктор недоумевающе посмотрел на него, покорно махнул рукой и пошел в спальню. Уимзи последовал за ним. Проходя через спальню, он бросил задумчивый взгляд на Бротертона. В гостиной лорд Питер опустился в красное бархатное кресло и, устремив взгляд на олеографию в позолоченной раме, погрузился в размышление.

Вскоре появился Бантер, держа в руках целый ворох одежды. Уимзи принялся методично, но совершенно бесшумно обыскивать ее. Неожиданно он бросил одежду и повернулся к лакею.

— Нет, мой Бантер, — сказал он, — это всего лишь мера предосторожности. Я на ложном пути. То, что я видел, — что бы это ни было, — оно не здесь. На кухне. Но что же это такое?

— Не могу сказать, милорд, но у меня тоже сложилось убеждение, точнее сказать, я ощутил — не сознательно, если вы меня понимаете, милорд, но все же ощутил — какое-то несоответствие.

— Браво! — воскликнул Уимзи. — Да здравствует подсознание! Что-то тогда сбило меня с толку, и я это упустил. Ну, начнем от двери. Сковороды и кастрюли. Газовая плита, внутри — цыпленок. Набор деревянных ложек, газовая зажигалка, сковородник. Остановите меня, когда станет «горячо». Камин. Камин. Коробочки со специями и прочая ерунда. Что-то тут не в порядке? Нет. Пошли дальше. Кухонный шкаф. Тарелки. Ножи и вилки — не то. Банка с мукой. Кувшин для молока, сито на стене, щипцы для орехов. Пароварка. Заглядывал внутрь — ничего.

— Вы заглянули во все ящики кухонного стола, милорд?

— Нет, хотя мне следовало это сделать. Но суть в том, что я действительно что-то заметил. Но что же я заметил? Вот в чем вопрос. Ну ладно. Дадим простор нашей фантазии. Набор ножей. Порошок для чистки. Кухонный стол. Вы что-то сказали?

— Нет, — ответил Бантер, выведенный этим вопросом из состояния неизменной почтительности.

— Стол… Это уже «теплее». Очень хорошо. На столе — доска для отбивания мяса. Остатки ветчины и овощей. Пачка жира. Еще одно сито. Несколько тарелок. Масло в стеклянной масленке. Миска растопленного жира…

— О!..

— …растопленного жира… Верно! Здесь…

— …что-то не то, милорд.

— Именно растопленный жир. О чем я только думал? Вот где собака зарыта. Итак, будем держаться жира. Чертовски скользкая штука, чтобы за нее держаться… Стойте!

Последовала пауза.

— Когда я был ребенком, — начал Уимзи, — я любил бывало спускаться в кухню и разговаривать со старой кухаркой. Истинно золотая душа. Она всегда сама ощипывала и потрошила птицу. Я наслаждался этим зрелищем. Ох, уж эти мальчишки — настоящие маленькие хищники, не так ли, Бантер? Ощипывала, потрошила, мыла, набивала специями, подворачивала маленькие хвостики, связывала крылышки и ножки, смазывала жиром… Бантер!

— Милорд!

— Не забывайте о растопленном жире!

— Миска, милорд…

— Миска… Я мысленно ее вижу, но в чем тут дело?

— Она полна жира, милорд!

— Постойте, постойте… Верно! Полна жира, ровная нетронутая поверхность… Ей-Богу! Я и тогда почувствовал — что-то здесь не то. Хотя… Почему бы ей не быть полной? Помним о…

— Птица была в духовке.

— Не смазанная жиром.

— Очень небрежная стряпня, милорд.

— Птица в духовке, не смазанная жиром… Бантер! Допустим, она была поставлена в печь не до ее смерти, а после? Засунута второпях кем-то, кто хотел что-то спрятать — нечто ужасное…

— Но что бы это могло быть, милорд?

— В том-то и вопрос. Скорее всего то, что связано с птицей. Сейчас, сейчас… Подождите минутку. Ощипывала, потрошила, начиняла, складывала, связывала… О Боже!

— Милорд?

— Скорее, Бантер! Слава Богу, мы выключили газ!

Он промчался через спальню, не обращая внимания ни на доктора, ни на больного, который, приподнявшись на кровати, зашелся пронзительным криком, быстро открыл духовку и выхватил цыпленка, который уже покрылся золотистой корочкой. С коротким торжествующим криком Уимзи ухватился за железное кольцо, которое торчало из крыла птицы, и резко потянул за него. Это был шестидюймовый винтообразный вертел.

Доктор боролся в дверях с возбужденным Бротертоном. Уимзи схватил мужчину, которому удалось наконец вырваться, и ударом джи-джицу отбросил его в угол.

— А вот и орудие, — сказал он.

— Докажи, быть ты проклят! — яростно закричал мужчина.

— Докажу, — спокойно ответил Уимзи. — Бантер, позовите полицейского, он у двери. Доктор, нам понадобится ваш микроскоп.

В лаборатории доктор склонился над микроскопом. На предметное стекло был помещен тонкий мазок крови.

— Ну? — нетерпеливо спросил Уимзи.

— Все верно, — ответил доктор. — В середине цыпленок еще не прожарился. Бог мой, Уимзи, вы правы: круглые кровяные тельца диаметром 1/3621, кровь млекопитающего, возможно человеческая…

— Ее кровь, — сказал Уимзи.


— Это было умно придумано, Бантер, — говорил лорд Питер, когда такси везло его домой, на Пикадилли. — Если бы птица жарилась немного дольше, то кровяные тельца разрушились от нагревания и их уже нельзя было бы опознать. Этот случай показывает, что непреднамеренные преступления удаются легче всего.

— А что думает ваша светлость о мотиве преступления?

— В юности, — задумчиво сказал Уимзи, — меня заставляли читать Библию. Но мне, естественно, нравились только те книги, которые не нравились никому. Однако «Песни Песней» я выучил наизусть. Слушайте и внемлите, Бантер; в вашем возрасте это не повредит — речь пойдет о ревности.

— Я внимательно прочитал названное вами произведение, ваша светлость, — сказал Бантер, немного покраснев. — Если я правильно помню, это звучит так: «Люта, как преисподняя, ревность»[29].

Дело вкуса

Dorothy Leigh Sayers: “The Bibulous Business of a Matter of Taste”, 1927

Перевод: И. М. Кулаковская-Ершова


— Стойте! Осторожно!.. А, черт возьми!..

Молодой человек в сером костюме растолкал носильщиков и ловко прыгнул на подножку служебного вагона экспресса Париж — Эврё, отправлявшегося с вокзала Инвалидов. Один из служащих поездной бригады, рассчитывая на чаевые, умело выхватил молодого человека из цеплявшихся за него рук.

— Хорошо, что мсье так ловок, — заметил спаситель. — Мсье, видимо, спешит?

— Да, в известной степени. Благодарю вас. Могу я пройти по этому коридору?

— Ну конечно. Первый класс через два вагона, после багажного.

Молодой человек отблагодарил служащего и пошел по коридору, утирая лицо. Когда он проходил мимо груды багажа, что-то привлекло его внимание, и он остановился, чтобы рассмотреть это. Он увидел почти новый чемодан из дорогой кожи с броской биркой «Лорд Питер Уимзи, отель «Золотой лосось», Верней-на-Эврё». Бирка также свидетельствовала о маршруте лорда «Лондон (вокзал Ватерлоо) — Париж (вокзал Сен-Лазар) через Саутгэмптон — Гавр, Париж — Верней, Западная железная дорога».

Молодой человек присвистнул и сел на чей-то сундук, чтобы обдумать положение.

Где-то произошла утечка информации, и они его выследили. И не заботились о том, кому известен его маршрут. Сотни людей в Лондоне и в Париже, не говоря уже о полиции обеих стран, знали, кто такой Уимзи. Кроме того, что он принадлежал к одной из старейших герцогских фамилий в Англии, лорд Питер приобрел широкую известность тем, что в частном порядке занимался расследованием преступлений. Такое хобби было бесплатной рекламой.

Но поразительно, что преследователи не заботились о том, чтобы укрыться от преследуемого. Это свидетельствовало о большой уверенности в себе. То, что он попал в служебный вагон, было, конечно, делом случая, но даже при других обстоятельствах он мог заметить этот чемодан на платформе или где-нибудь еще.

Случайность? Он пришел к мысли — и не впервые, но на этот раз с определенностью и без сомнений — что для них было случайностью именно его появление в этом поезде. Целый ряд бесивших его задержек на пути из Лондона до вокзала Инвалидов предстал теперь перед ним, как нечто кем-то предумышленное. Скажем, нелепое обвинение женщины, приставшей к нему на Пикадилли, и канитель, с которой ему пришлось выбираться из этой истории на Мальборо-стрит. Очень просто задержать человека по какому-нибудь сфабрикованному обвинению, пока не осуществится задуманный важный план. Потом эта история с дверью в туалете на вокзале Ватерлоо, которая как-то странно оказалась запертой снаружи, когда он находился внутри. Он был хорошим спортсменом и перелез через перегородку и тут выяснил, что служитель куда-то таинственно исчез. А в Париже? Случайно ли водитель такси оказался глухим и вместо «Ке д’Орлеан» расслышал «Гар де Лион» и провез его полторы мили не в ту сторону, пока пассажир сумел криками привлечь его внимание? Преследователи были умны и осмотрительны, имели точную информацию. Они задерживали его, но не явно. Они знали, что если на их стороне будет время, другого союзника им не нужно.

Интересно, знали эти люди, что он в этом поезде? Если не знали, то он не потерял своего преимущества, так как они останутся в ложном убеждении, что находятся в безопасности, а он беспомощно мечется по вокзалу Инвалидов. Он решил провести осторожную разведку.

Прежде всего он сменил серый костюм на неприметный синий, который нес с собой в небольшой черной сумке. Это он проделал в туалете. Там же он снял мягкую серую шляпу и надел большую кепку с козырьком, которую можно было надвинуть до самых глаз.

Обнаружить человека, которого он искал, оказалось нетрудно. Он нашел его в купе первого класса в углу на диване лицом к локомотиву. Таким образом он мог незаметно приблизиться к этому пассажиру со спины. В сетке над головой пассажира лежал щегольский несессер, помеченный инициалами П. Д. Б. У. Молодому человеку было знакомо узкое лицо Уимзи — орлиный нос, прямые, желтоватого оттенка волосы и презрительно приспущенные веки. Он улыбнулся, но чуточку горько.

«Уверен в себе, — подумал он, — и, к сожалению, допустил ошибку — недооценил противника. Ладно! Здесь я отхожу на вторые роли и держу ухо востро. Полагаю, что следующий акт этой мелодрамы разыграется в Дрё».

…На Западной железной дороге все поезда Париж — Эврё, будь то скорые или, как любил их называть лорд Уимзи, не очень-то спорые, как правило, задерживались на неопределенное время в Дрё. Молодой человек (теперь в синем костюме) наблюдал, как предмет его охоты проследовал в буфет, и сам затем незаметно ускользнул с вокзала. Через четверть часа он вернулся, на этот раз в пальто из плотной материи для поездки в машине, в шлеме и больших защитных очках, сидя за рулем взятого напрокат «пежо». Незаметно поднявшись на платформу, он занял пост у стенки склада, где хранились фонари, откуда мог видеть и дверь буфета, и поезд. Через пятнадцать минут его терпение было вознаграждено: он увидел мужчину с несессером в руках, садившегося в вагон. Проводники захлопывали двери вагонов с криками «Следующая остановка — Верней». Паровоз запыхтел и застонал. Длинный состав из серо-зеленых вагонов, лязгая, медленно тронулся с места. Автомобилист удовлетворенно перевел дух, поспешно сойдя с платформы, завел свой мотор. Он знал, что у него под капотом машины скрыто более восьмидесяти миль в час, а во Франции не существует ограничения скорости…

«Мон суси» — замок эксцентричного отшельника и гения графа де Рюейя — находился в трех километрах от Вернейя. Это был тоскливого вида обветшавший замок, будто заброшенный в конец неухоженной сосновой аллеи, и погруженный в траурную атмосферу ненужности, характерную для дворянства, не знающего подданства. Позеленевшие каменные нимфы печально склонялись над высохшими фонтанами с зелеными пятнами плесени. Изредка через заросшие редколесьем поляны проезжал на своей скрипучей повозке с дровами кто-нибудь из окрестных крестьян. В любое время дня казалось, что наступили сумерки. Деревянные части строений рассохлись и молили о краске. Через жалюзи был виден чопорный зал с красивой, но потускневшей мебелью. Даже последняя из дурно одетых и обойденных вниманием дам на портретах, с наследственными резкими чертами лица и в длинных белых перчатках, давно увяла и исчезла из «Мон суси». Но в задней части замка неустанно дымила труба. Там помещалась лаборатория — единственный живой и современный уголок среди старых умирающих построек, единственное в замке место, унаследовавшее заботу и любовь, внимание и ласку, которыми графы, жившие в более легкомысленные времена, баловали своих коней и гончих псов, картины в портретной галерее и залы для приемов. А в подвале, в хрустальных гробах покрытых пылью бутылок, спали в прохладе и становились с каждым днем прекраснее, точно Спящая красавица, чудесные вина…

Когда «пежо» остановился во дворе, шофер с большим удивлением обнаружил, что он — не единственный посетитель графа. Огромный «супер-рено», похожий на красавицу эпохи Директории — длиннейший капот и почти полное отсутствие остального, в данном случае кузова, так перегораживал подъезд, будто имел целью помешать приблизиться к дому любым возможным визитерам. Блестящие бока машины были украшены гербом; престарелый слуга графа в эту минуту ковылял к двери, сгибаясь под тяжестью двух больших нарядных чемоданов с видной за целую милю надписью: «Лорд Питер Уимзи», выведенной серебряными буквами.

Водитель «пежо» с удивлением смотрел на все это представление и сардонически улыбался. «Лорд Питер, по-видимому, вездесущ в этой стране», — подумал он про себя. Затем, вынув из сумки перо и листок бумаги, он занялся писанием письма. Ко времени, когда чемоданы были внесены, а «рено», негромко урча, мягко откатился на задний двор замка, документ был готов и вложен в конверт, адресованный графу де Рюей.

— Попался в собственную ловушку, — сказал молодой человек и отдал конверт слуге.

— Я привез рекомендательное письмо господину графу, — сказал он. — Будьте любезны передать его. Меня зовут Брендон, Дит Брендон.

Слуга поклонился и пригласил его войти в дом.

— Прошу мсье о любезности присесть здесь в холле и подождать несколько минут — господин граф сейчас беседует с другим джентльменом, но я немедленно сообщу ему о прибытии мсье.

Молодой человек сел и стал ждать. Окна холла выходили на подъезд, и очень скоро дремоту замка прервал сигнал еще одного клаксона. По подъездной аллее шумно приближалось такси. Человек с поезда и багаж с инициалами П. Д. Б. У. были выгружены на пороге дома. Лорд Питер Уимзи расплатился с таксистом и позвонил в дверь.

— Так, — сказал мистер Брендон, — сейчас начнется комедия. — Он отошел, насколько это было возможно, в тень высокого шкафа в нормандском стиле.

— Добрый вечер, — сказал слуге на безупречном французском языке вновь прибывший. — Я лорд Питер Уимзи и приехал по приглашению господина графа до Рюей. Господин граф у себя?

— Милорд Уимзи? Простите, мсье, но я не понимаю… Лорд Уимзи уже здесь и беседует с господином графом.

— Вы меня удивляете, — совершенно спокойно ответил новый гость, — потому что никто, кроме меня, не имеет никаких прав на это имя. Видимо, кто-то более хитрый, чем честный, решился выдать себя за меня.

Слуга был явно растерян.

— Может быть, мсье любезно покажет мне свои документы.

— Хотя несколько необычно предъявлять документы на пороге, когда приезжаешь с частным визитом, — ответил лорд Питер все так же благодушно, — я нисколько не возражаю. Вот мой паспорт, вот вид на жительство, выданный мне в Париже, моя визитная карточка, целая пачка писем на мое имя в «Отель Мерис» в Париже, на мою квартиру на Пикадилли в Лондоне, в клуб «Мальборо» там же и в дом моего брата на Кингс-Денвер. Этого достаточно?

Слуга внимательно изучил документы. Наибольшее впечатление на него, по-видимому, произвел вид на жительство.

— Очевидно, произошла какая-то ошибка, — прошептал он с сомнением. — Если мсье будет любезен пройти за мной, я доложу господину графу.

Оба скрылись за раздвижной дверью в глубине зала, и Брендон остался один.

— Небольшая сенсация в местных кругах, — заметил он. — Мы соревнуемся в неразборчивости в средствах. Ситуация деликатная и, безусловно, требует осторожного и хорошо продуманного подхода.

После нескольких минут ожидания в библиотеке, которые Брендон счел весьма напряженными, слуга вернулся за ним.

— Лучшие пожелания от господина графа, и прошу мсье оказать любезность и следовать за мной.

Брендон с непринужденным видом вошел в комнату. Он придумал, как овладеть положением. Граф, худощавый пожилой человек с пальцами, пожелтевшими от химикалий, сидел с озабоченным лицом за своим письменным столом. В креслах расположились оба Уимзи, и Брендон заметил, что в то время как Уимзи, которого он видел в поезде и мысленно назвал Питер первый, продолжал спокойно улыбаться, Питер второй (из «рено») выглядел возмущенным, как и подобает оскорбленному англичанину. Оба они на первый взгляд были похожи друг на друга — худощавые блондины с длинными носами и с как бы застывшим на лице неопределенным выражением, которое обычно характерно для любого сборища хорошо воспитанных англосаксов.

— Мсье Брендон, — заговорил граф, — я счастлив иметь возможность познакомиться с вами и сожалею, что должен немедленно просить вас об услуге столь же необычной, сколь важной. Вы передали мне рекомендательное письмо от вашего кузена, лорда Питера Уимзи. Не откажите в любезности сказать, кто из этих двух джентльменов ваш кузен.

Брендон медленно перевел взгляд с одного претендента на другого, соображая, какой ответ лучше послужит его цели. По крайней мере один их присутствующих гостей обладал острым умом, достаточно натренированным для изобличения обмана.

— Ну, что же, — сказал Питер второй. — Вы собираетесь признать меня, Брендон?

Питер первый достал сигарету из серебряного портсигара.

— Ваш сообщник, по-видимому, не очень твердо знает свою роль, — заметил он, улыбнувшись Питеру второму.

— Господин граф, — сказал Брендон. — Весьма сожалею, что не в состоянии помочь вам в этом деле. Мое знакомство с кузеном, так же как и ваше, состоялось и поддерживалось исключительно по переписке по интересующим нас обоих вопросам. Моя профессия, — добавил он, — сделала меня весьма непопулярным в кругу моей семьи.

Кто-то негромко с облегчением вздохнул. Поддельный Уимзи, кто бы из двоих им ни был, получил передышку. Брендон улыбнулся.

— Очень удачный ход, мистер Брендон, — сказал Питер первый, — но он вряд ли объяснит… Позвольте мне… — Он взял письмо из нетвердых рук графа… — вряд ли объяснит тот факт, что чернила на этом письме, датированном тремя неделями назад, до сих пор не совсем высохли, хотя хочу поздравить вас с весьма удачной подделкой моего почерка.

— Если мой почерк можете подделать вы, — сказал Питер второй, — почему бы его не подделать мистеру Брендону. — Он прочел письмо вслух через плечо своего двойника.

«Господин граф, имею честь представить вам моего друга и кузена мистера Дита Брендона, который, как я понял, в следующем месяце, предполагает путешествовать в ваших краях. Он очень хотел бы познакомиться с вашей интересной библиотекой. Хотя по профессии он журналист, он неплохо разбирается и в книгах».

— Счастлив, — продолжил Питер второй, — что впервые узнал о существовании у меня такого кузена. Полагаю, господин граф, что это прием ловкого интервьюера. На Флит-стрит, очевидно, хорошо знают поименный состав нашей семьи. Может быть там, так же хорошо знакомы с целью моего визита в «Мон суси?

— Если, — бесстрашно сказал Брендон, — вы имеете в виду получение для правительства Великобритании формулы отравляющего газа, открытой де Рюейем, могу ответить на этот вопрос сам, хотя остальные представители Флит-стрит, возможно, менее хорошо информированы. — Теперь, после допущенного промаха, он тщательно взвешивал каждое слово. Острый взгляд и детективные способности Питера первого встревожили его гораздо больше, чем сарказм Питера второго.

— Господа, — в смятении заговорил граф, — безусловно одно: где-то произошла ужасная утечка информации. Я не знаю, кто из вас лорд Питер Уимзи, которому мне надлежит передать формулу. У вас обоих документы, удостоверяющие личность, вы оба, по-видимому, в курсе этого дела, почерк у вас обоих соответствует письмам, которые я получал от лорда Питера, и оба вы предложили мне оговоренную сумму в банкнотах Английского банка. Потом прибывает третий господин с таким же почерком, рекомендательным письмом, с которым связаны весьма подозрительные обстоятельства, и такой высокой степенью информированности по всему этому делу, что я испытываю тревогу. Я вижу всего один выход из положения: вы все трое должны оставаться в моем замке, пока я не запрошу Англию и не получу какого-то разъяснения в связи со всей этой таинственной историей. Я приношу извинения настоящему лорду Питеру и заверяю его, что постараюсь сделать его пребывание здесь как можно более приятным. Устроит это вас? Устроит. Рад это слышать. Слуги покажут вам ваши комнаты, ужин будет подан в половине восьмого.


— Приятно думать, — сказал мистер Брендон, держа в руках бокал и с видом знатока поднося его к носу, — что кто бы из этих господ ни имел право на имя, которым назвался, он наверняка получит сегодня поистине олимпийское удовольствие. — К Брендону вернулась его самоуверенность, и он намеренно бросил вызов собравшимся. — Ваши винные погреба, господин граф, столь же известны среди знатоков вин, как ваш талант среди людей науки. Трудно сказать больше, даже обладая красноречием.

Оба лорда Питера согласно кивнули.

— Я особенно польщен вашей оценкой, — сказал граф, — потому что она натолкнула меня на мысль о маленьком испытании, которое, при вашей любезной поддержке, очень поможет определить, кто из вас, господа, лорд Уимзи, а кто талантливо играет его роль. Разве не общеизвестно, что лорд Питер как знаток вин почти не знает себе равных в Европе?

— Вы мне льстите, господин граф, — скромно ответил Питер второй.

— Я бы не назвал себя несравненным знатоком, — тут же подхватил второй участник этого слаженного дуэта, — назовем мои возможности в пределах от достаточных до средних. Реже ошибаюсь, и всякое такое.

— Ваша светлость несправедливы к себе, — сказал Брендон, почтительно обращаясь сразу к обоим собеседникам. — Спор, который вы выиграли в «Эготист клаб» у мистера Фредрика Арбатнота, когда он предложил вам с завязанными глазами назвать какого урожая семнадцать разных вин, был подробно описан в «Ивнинг уайр».

— В тот вечер я был в отличной форме, — отозвался Питер первый.

— Счастливая случайность, — рассмеялся Питер второй.

— Испытание, которое я предлагаю, — продолжил граф, — такого же рода, хотя потребует несколько меньшего напряжения. В сегодняшнем ужине будет шесть перемен. С каждым из этих блюд мы будем пить другое вино, которое дворецкий принесет с закрытой этикеткой. Вы по очереди назовете какого урожая каждое из этих вин. Возможно, что таким путем мы к чему-то придем, поскольку даже самый замечательный мастер перевоплощения, каковых, полагаю, по меньшей мере двое за этим столом, едва ли в состоянии подделать способность различать вкус вин. Если слишком большое смешение разных вин скажется в виде неприятных последствий завтра утром, надеюсь, вы охотно стерпите эту неприятность, на этот раз во имя истины.

Оба Уимзи склонили головы.

— Истина в вине. In vino viritas, — сказал мистер Брендон со смехом. Он-то был достаточно подготовлен и предвидел для себя большие возможности.

— Случай и мой дворецкий поместили вас по мою правую руку, мсье, — снова заговорил граф, обращаясь к Питеру первому. — Прошу вас начать, определив по возможности точно, какое вино вы только что пили.

— Это трудно назвать тяжелым испытанием, — улыбаясь, ответил Питер первый. — Я могу твердо сказать, что это очень приятное, зрелое шабли-мутон, а поскольку десять лет — прекрасный возраст для шабли, настоящего шабли, я голосую за 1916 год, может быть самый урожайный в ваших краях за всю войну.

— Можете вы что-нибудь добавить, мсье? — любезно обратился граф к Питеру второму.

— Я не хотел бы показаться педантом, если речь идет об одном или двух годах, но вынужден решиться: я бы сказал, что это вино урожая 1915 года, несомненно 1915-го.

Граф склонил голову и обернулся к Брендону.

— Быть может, и вы, мсье, хотели бы высказать свое мнение, — предложил граф с особой вежливостью, какую обычно демонстрируют по отношению к профану в обществе знатоков.

— Я бы не хотел подниматься до уровня, на котором не смогу в дальнейшем удержаться, — ответил Брендон с некоторым злорадством. — Я знаю, что, это 1915 год, потому что случайно увидел этикетку.

Питер второй несколько смутился.

— Мы исправим нашу ошибку, — сказал граф, — прошу прощения. — Он отошел и несколько минут беседовал с дворецким, который как раз появился, чтобы забрать со стола тарелки от омаров и внести суп.

Следующий кандидат для опознания прибыл завернутым по самое горлышко в салфетку.

— Теперь ваша очередь начинать, мсье, — сказал граф, обращаясь к Питеру второму. Позвольте предложить вам оливку, чтобы отбить вкус первого вина. Прошу, не торопитесь. Даже в самых замечательных политических целях не следует проявлять неуважение к хорошему вину.

Предупреждение оказалось не напрасным, потому что Питер второй, едва пригубив, сразу же сделал большой глоток опьяняющей густой влаги. Потом он явно заколебался под испытующим взглядом Питера первого.

— Это… это сотерн, — начал он и остановился. Затем, ободренный улыбкой Брендона, продолжил с большей уверенностью: шато-икем 1911 года, ах, король белых вин, сэр, как кто-то его назвал. — Он демонстративно выпил свой бокал до дна.

На лицо графа стоило посмотреть, когда он медленно отвел взгляд от Питера второго и остановил его на Питере первом.

— Если бы кто-нибудь решился выдать себя за меня, — негромко сказал Питер первый, — мне было бы более лестно, если бы этим человеком оказался некто, для кого не все белые вина на один вкус. Что ж, сэр, это изумительное вино, конечно, монтраше урожая… дайте подумать, — он еще раз попробовал вино на язык, — 1911 года. И это очень хорошее вино, хотя при всем уважении к вам, господин граф, мне кажется, что оно несколько излишне сладко для того, чтобы занимать именно это место в меню. Верно, что с этим превосходным консоме сладковатое вино не совсем неуместно, но, по моему скромному разумению, оно еще больше подошло бы к сладким блюдам.

— Ну вот, — невинно заметил Брендон, — все это доказывает, как легко можно впасть в заблуждение. Если бы я не услышал мнение знатока лорда Питера — ведь никто не может спутать монтраше с сотерном, если решается называть себя Уимзи, — я сказал бы, что это не монтраше-старшее, а шевалье-монтраше того же урожая, которое чуточку слаще. Но, несомненно, как сказал милорд, из-за того, что мы пили его с супом, оно мне показалось немного слаще, чем на самом деле.

Граф бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

— Съешьте еще одну оливку, — почти ласково сказал Питер первый. — Трудно распознать вино, если у вас во рту другой вкус.

— Премного благодарен, — ответил Брендон, — это напоминает мне… — и он пустился в довольно беспредметные рассуждения по поводу случаев с оливками, и продолжал говорить, пока ели суп, и заполнил антракт до появления изумительно приготовленного рыбного блюда — морского языка.

Граф задумчиво следил за янтарной струей, поочередно наполнявшей бокалы. Брендон, как и раньше, поднес свой к носу, и лицо его озарилось. Сделав первый глоток, откровенно взволнованный, он повернулся к хозяину.

— Боже правый, сэр…

Граф движением руки попросил его молчать.

Питер первый отхлебнул глоток, втянул воздух, снова отхлебнул и нахмурил лоб. Питер второй к этому времени, по-видимому, отказался от претензии подтвердить звание знатока. Он жадно выпил вино с блаженной улыбкой и очевидной потерей контроля над происходящим.

— Итак, господа? — негромко спросил граф.

— Это безусловно рейнвейн, — сказал Питер первый, — и лучший из рейнвейнов, какие мне довелось пробовать, но должен признаться, что в данный момент я не могу точно сказать, какого он урожая.

— Не можете? — сказал Брендон голосом, похожим на дикий мед — сладким, но с горчинкой. — А другой джентльмен? А я все же надеюсь правильно определить, откуда это вино, может быть, с погрешностью в одну-две мили, хотя я не ожидал встретить его во французском винном погребе в наши дни. Это рейнвейн, как вы сказали, милорд, при этом рейнвейн из Иоханнесберга. Не его плебейский кузен, а самый настоящий рейнвейн из подвалов замка Иоханнесберг. Вам, милорд, конечно, не довелось его пить (о чем я весьма сожалею) в военные годы. Мой отец заложил несколько бутылок в наши погреба за год до своей смерти, но, по-видимому, в герцогских подвалах Денвера его не было.

— Я должен восполнить этот пробел, — решительно заявил оставшийся Питер.

Следующее блюдо — пулярку — сопровождал спор относительно лафита. Милорд отнес его к урожаю 1878 года, а Брендон утверждал, что вино — несколько перезревшая реликвия знаменитых семьдесят пятых, однако, оба оппонента согласились, что это старое вино благородного происхождения.

С другой стороны, оба знатока пришли к полному согласию в отношении кло-вужо. После первого предположения об урожае 1915 года, Питер первый пришел к окончательной дате — урожаю 1911 года, давшему вино столь же прекрасное, но немного более легкое. Последнее блюдо — пикантная баранина — было унесено под дружные аплодисменты, и на столе появился десерт.

— Нужно ли, — спросил Питер первый, с легкой улыбкой в сторону Питера второго, который радостно бормотал «чертовски хорошее вино, чертовски шикарный обед, чертовски интересный спор», — нужно ли продолжать эту комедию?

— Но, милорд, надеюсь, вы не откажетесь продолжать соревнование? — возбужденно спросил граф.

— По-моему, дело достаточно ясно.

— Но кто же откажется продегустировать вино, — сказал Брендон, — особенно, милорд, будучи таким авторитетом, как вы?

— Только не это вино, — ответил Питер первый, — честно говоря, я его не люблю. Оно сладкое и грубое, эти качества обрекают его на забвение в глазах — вернее во вкусах — знатоков. Что, ваш достопочтенный отец заложил и его в свои подвалы?

Брендон покачал головой.

— Нет, — сказал он, — нет. Боюсь, что настоящий императорский токай выходит за пределы возможностей Граб-стрит, хотя я согласен с вами, что его сильно перехвалили, — со всем моим уважением к вам, господин граф.

— В таком случае, — ответил граф, — мы сразу же перейдем к ликерам. Признаюсь, я собирался озадачить этих господ местным вином, но поскольку один из участников вышел из игры, нам подадут коньяк — единственный напиток, достойный завершить список вин.

В несколько напряженном молчании на стол поставили большие пузатые бокалы, в каждый налили по нескольку капель драгоценной влаги и слегка покачали их, чтобы высвободить букет.

— Это, — сказал Питер первый, снова обретший дружелюбие, — это и в самом деле чудесный старый французский коньяк. Думаю, ему с полсотни лет.

— В вашей оценке, милорд, не хватает тепла, — отозвался Брендон, — это Коньяк с большой буквы, первый из всех коньяков, непревзойденный и несравненный, настоящий Наполеон. Ему надо отдать честь, как самому императору, чье имя он носит.

Брендон поднялся, держа в руках салфетку.

— Сэр, — сказал граф, поворачиваясь к нему. — Справа от меня сидит самый замечательный знаток вин, но ваши способности уникальны. — Он сделал знак Пьеру, который торжественно внес пустые бутылки уже с открытыми этикетками: от скромного шабли до гордого «Наполеона», чья императорская печать была выгравирована на стекле. — Каждый раз вы правильно называли происхождение вина и год урожая. В мире не может быть больше шести таких знатоков, как вы, и мне казалось, что только один из них — англичанин. Не окажете ли вы на этот раз нам честь и не назовете ли свое настоящее имя?

— Неважно, как его зовут, — сказал Питер первый и встал. — Руки вверх, все присутствующие; граф, давайте формулу!

Брендон рывком поднял руки, все еще сжимая салфетку. Белые ее складки извергли огонь; выстрел попал точно между курком и стволом пистолета Питера и взорвал в нем патрон, нанеся непоправимый ущерб хрустальной люстре. Питер первый тряс онемевшей рукой и изрыгал ругательства.

Брендон, продолжая держать его под прицелом, бросил настороженный взгляд на Питера второго, который, когда выстрел развеял его розовую дремоту, стал проявлять агрессивность.

— Поскольку развлечения становятся все более разнообразными, могу я попросить вас, граф, о любезности обыскать этих джентльменов и выяснить, нет ли у них еще какого-нибудь оружия. Благодарю вас, а теперь почему бы нам не сесть и не допить вино?

— Вы… вы… — прорычал Питер первый.

— О, мое имя действительно Брендон, — весело откликнулся молодой человек. — Терпеть не могу вымышленных имен. Вроде чужой одежды эти псевдонимы никогда не приходятся по-настоящему впору. Питер Дит Брендон Уимзи; имя, конечно, длинновато, но очень удобно, если его использовать частями. У меня есть и паспорт, и все прочее, но я их не показал, поскольку репутация этих документов здесь была несколько подмочена. Что до формулы, граф, я предпочел бы вручить вам мой собственный чек. Похоже, кто угодно имеет возможность размахивать банкнотами Английского банка. Я считаю, что вся эта тайная дипломатия — ненужное дело, но это уже забота Военного министерства. Очевидно, все мы привезли сюда одинаковые документы. Я так и думал. По-видимому, какой-то сообразительный умник успешно продался сразу двум претендентам. А вам двоим, джентльмены, пришлось пережить веселенькое время, думая, что другой — это я.

— Милорд, — с нажимом заговорил граф. — Эти двое — англичане или были ими. Мне безразлично, какое именно правительство оплатило их предательство. Но я, увы, недалеко от них ушел. Будучи монархистом, я не считаю себя подданным нашей продажной, вконец разложившейся республики. Но у меня болит душа из-за того, что бедность заставила меня согласиться продать свою страну Англии. Возвращайтесь в ваше Военное министерство и скажите там, что я отказываюсь передать им свою формулу. Если между нашими странами, не дай Бог, разразится война, я буду на стороне Франции. Это мое последнее слово, милорд.

Уимзи поклонился.

— Сэр, — сказал он. — Совершенно очевидно, что я не выполню своей миссии, чему я рад. Ведь по существу торговля средствами уничтожения — грязное дело. Захлопнем же двери за этими двумя — они безлики и ничтожны — и допьем коньяк в вашей библиотеке.

Голова дракона

Dorothy Leigh Sayers: “The Learned Adventure of the Dragon's Head”, 1925

Перевод: А. Ващенко


— Дядя Питер!

— Одну минутку, Корнишон! Нет, мистер Фоллиотт, пожалуй, я не возьму Катулла[30]. Тридцать гиней многовато за книгу без титульного листа и без последней страницы. Но вы могли бы прислать мне Витрувия и «Сатирикон»[31], когда они у вас появятся. Хотелось бы все-таки взглянуть на них. Ну, старина, что там у тебя?

— Дядя Питер, посмотрите, пожалуйста, на эти картинки. Я уверен, что это ужасно старая книга.

Лорд Питер Уимзи вздохнул, пробираясь сквозь темное помещение книжной лавки, сплошь заваленное всяким хламом, скупленным у владельцев частных библиотек. Неожиданная вспышка кори в престижной школе мистера Балтриджа совпала с отсутствием герцога и герцогини Денверских, и таким образом на попечении лорда Питера оказался его десятилетний племянник, виконт Сент-Джордж, более известный как Юный Джерри, Джеррикинс или попросту Корнишон. Лорд Питер не принадлежал к числу прирожденных дядюшек, которые «своим умением обращаться с детьми» приводят в восторг старых нянек. Тем не менее ему удавалось устанавливать терпимые отношения с детьми на почетных условиях, так как он всегда относился к ним с той же скрупулезной вежливостью, что и к родителям. Лорд Питер и теперь готов был отнестись с должным уважением к находке Корнишона, хотя нельзя было доверять вкусам ребенка, и книга могла оказаться каким-нибудь ужасным изданием грубого меццо-тинто или низкосортным современным репринтом, украшенным электротипией. Трудно было ожидать чего-либо лучшего с «дешевой полки» книг, выставленных на уличную пыль.

— Дядя! Здесь какой-то странный человек с огромным носом и ушами, с хвостом и собачьими головами по всему телу. «Monstrum hoc Cracovioe». Monstrum — значит монстр, не правда ли? Это и так видно! А что такое Cracovioe, дядя Питер?

— О! — произнес лорд Питер с величайшим облегчением. — Краковский монстр? — портрет, нарисованный взволнованным подростком, безусловно свидетельствовал о старине. — Давай посмотрим! Совершенно верно, это очень старая книга. «Cosmographia Universalis» Мюнстера[32]. Я очень рад, Корнишон, что ты в состоянии оценить стоящую вещь. Мистер Фоллиотт, как попала сюда «Космография» за пять шиллингов?

— Видите ли, милорд, — ответил продавец, который последовал за своими покупателями к полке, выставленной на улице, — книга в очень плохом состоянии; переплет оборван, почти все карты-развороты на двойных листах отсутствуют. Она попала к нам несколько недель назад вместе со всеми книгами библиотеки, которую мы приобрели у джентльмена в Норфолке — его имя вы найдете в книге: доктор Конньерс из Элсолл Мэнор[33]. Конечно, мы могли бы придержать книгу и попытаться собрать ее целиком. Когда попадется другой экземпляр. Но вообще-то книга эта для нас случайная и не представляет интереса. Поэтому ее выставили на продажу, как говорится status quo[34], за ту цену, которую можно получить.

— О-о! Посмотрите! — воскликнул Корнишон. — Тут нарисован человек, которого режут на кусочки. Тут что-то написано.

— Я думал, что ты можешь читать по-латыни.

— Вообще-то да, но тут какие-то крючки… Что они означают?

— Это просто сокращения, — терпеливо объяснил лорд Питер. — Здесь описаны обычаи жителей острова. Когда они видят, что родители состарились и от них нет уже никакой пользы, стариков отводят на рынок и продают каннибалам, которые их убивают и съедают. Так же поступают с людьми помоложе, если они безнадежно больны.

— Ха-ха! — рассмеялся м-р Фоллиотт. — Невыгодная сделка для бедных каннибалов. Они не получают ничего, кроме жесткого старого или зараженного мяса, верно?

— Пожалуй, но, как видно, у островитян чрезвычайно развито представление о бизнесе, — сказал его сиятельство.

Виконт был в восторге.

— Мне очень нравится эта книга, — заявил он. — Пожалуйста, могу я купить ее на свои карманные деньги?

— Еще одна проблема для дядюшек, — подумал лорд Питер, лихорадочно припоминая «Космографию», чтобы определить, есть ли в ней «неделикатные» иллюстрации, ибо он хорошо знал, что герцогиня крайне строга в вопросах нравственности. Поразмыслив, он припомнил только одну иллюстрацию сомнительного свойства, но можно было надеяться, что она не попадется герцогине на глаза.

— Видишь ли, — рассудительно произнес лорд Питер, — на твоем месте, Корнишон, я, пожалуй, был бы склонен совершить такую покупку. Книга, правда, в плохом состоянии, о чем тебе честно сказал м-р Фоллиотт, но в противном случае она, разумеется, стоила бы невероятно дорого. Однако, несмотря на потерянные страницы, это очень хороший, чистый экземпляр и, конечно, стоит пяти шиллингов, если ты собираешься заняться коллекционированием.

До этой минуты виконта, совершенно очевидно, больше занимали каннибалы, чем состояние страниц, но мысль о возможности уже в следующем учебном семестре в школе м-ра Балтриджа предстать в роли коллекционера редких изданий содержала в себе бесспорный соблазн.

— Никто в школе не собирает книг, — сказал он. — Чаще всего собирают марки. Мне кажется, собирать марки — довольно ординарно, не правда ли, дядя Питер? Пожалуй, я откажусь от этого. У м-ра Портера, который ведет у нас историю, много таких книг, как у вас, и он просто великолепен в футболе.

Правильно восприняв ссылку на м-ра Портера, лорд Питер высказал мнение, что коллекционирование книг является чисто мужским занятием. Девочки, сказал он, практически никогда этим не занимаются, так как коллекционирование требует определенных знаний исторических периодов и дат, различных шрифтов и других технических сведений, требующих мужского ума.

— Кроме того, — добавил он, — эта книга сама по себе очень интересна и заслуживает того, чтобы ею заняться.

— Пожалуйста, я беру ее, — сказал виконт, слегка вспыхнув, смущенный свершением такой значительной и дорогостоящей финансовой операции: герцогиня не поощряла подобных расточительных затрат у маленьких мальчиков и была очень строга в вопросах карманных денег.

М-р Фоллиотт поклонился и отправился запаковать «Космографию».

— У тебя хватит денег? — осмотрительно поинтересовался лорд Питер. — Я мог бы одолжить.

— Нет, благодарю вас, дядя Питер. У меня есть полкроны и четыре шиллинга карманных денег, которые мне дала тетя Мери. Они сохранились, потому что из-за эпидемии кори школа была закрыта, наши спальни не убирали, и я на этом сэкономил.

Сделка была совершена таким джентльменским манером, и будущий библиофил немедленно и персонально завладел тяжелым квадратным фолиантом. Такси с неизбежными задержками в городском движении транспорта доставило «Космографию» на Пикадилли 110 а.


— Бантер, а кто такой м-р Уилберфорс Поуп?

— Я не думаю, что мы знаем этого джентльмена, милорд. Он просит, чтобы ваша светлость приняли его на несколько минут по делу.

— Вероятно, он хочет, чтобы я разыскал потерявшуюся собачку его незамужней тетушки. Вот что значит завоевать репутацию сыщика! Проводите его, Бантер! Если окажется, что дело этого джентльмена личное, то тебе, Корнишон, придется перейти в столовую.

— Да, дядя Питер, — покорно согласился виконт. Он лежал растянувшись вниз животом на ковре в библиотеке, старательно прокладывая себе дорогу к еще более увлекательным страницам «Космографии» с помощью мистеров Льюиса и Шорта[35], чей монументальный труд до сих пор рассматривал как варварское изобретение, придуманное специально для мучения старшеклассников. М-р Уилберфорс Поуп оказался довольно полным светловолосым джентльменом, которому давно перевалило за тридцать, с преждевременно облысевшим лбом, в роговых очках и с любезными манерами.

— Вы простите мое неожиданное вторжение, не так ли? — начал он. — Уверен, что вы сочтете меня ужасно назойливым, но ваше имя и адрес я выведал у м-ра Фоллиотта. Право же, он не виноват, и вы не станете на него за это гневаться, верно? Я положительно вынудил беднягу! Уселся на пороге и отказался уйти, хотя служащий уже закрывал ставни магазина. Боюсь, узнав в чем дело, вы сочтете меня глупцом, но, право же, вы, не должны винить бедного м-ра Фоллиотта.

— Разумеется нет, — ответил его светлость. — Я хочу сказать, что очень рад и все такое. Чем я могу быть вам полезен? Вероятно, вы коллекционер? Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Нет-нет! — ответил м-р Поуп с легким смешком. — Нет, не совсем коллекционер. Благодарю вас, совсем немного, один глоток… нет, буквально глоток. Спасибо, нет! — м-р Поуп окинул взглядом книжные полки с рядами книг в богатых старинных переплетах, — разумеется, не коллекционер. Но я, видите ли, гм… меня интересует… исключительно из сентиментальных побуждений… ваше вчерашнее приобретение. В самом деле такой пустяк! Вам покажется это глупостью! Мне сказали, что сейчас вы являетесь владельцем «Космографии» Мюнстера, которая раньше принадлежала моему дяде, доктору Конньерсу.

Корнишон, видя что разговор касается его интересов, внезапно поднял голову.

— Видите ли, — сказал Уимзи, — это не совсем так. Я действительно был в магазине, но книгу купил мой племянник. Джералд, м-р Поуп интересуется твоей «Космографией». Мой племянник — лорд Сент-Джордж.

— Приветствую вас, молодой человек, — любезно произнес м-р Поуп. — Я вижу — коллекционирование у вас в роду. К тому же, полагаю, вы великий знаток латыни. Готовы просклонять jus-jurandum[36]. Ха-ха! Кем вы собираетесь стать, когда подрастете? Лордом-канцлером, да? Нет?! Держу пари, вы предпочитаете стать машинистом! Ведь так, верно?

— Нет, благодарю вас, — равнодушно ответил виконт.

— Что, не хотите стать машинистом? Ну что ж, я хочу, чтобы на этот раз вы оказались настоящим бизнесменом. Понимаете? Я предлагаю вам совершить книжную сделку. Ваш дядя проследит, чтобы я дал вам хорошую цену. Что?! Ха-ха! Так вот, видите ли, ваша книга с картинками имеет для меня, представьте, большую цену, какую она не может иметь ни для кого другого. Когда я был маленьким мальчиком ваших лет, эта книга была одной из величайших моих радостей. Я обычно рассматривал ее по воскресеньям. О Господи! Какие часы я проводил с этими старинными гравюрами и необычными старинными картами с кораблями и саламандрами и «Hie dracones». Держу пари, вы знаете, что это значит. В самом деле, что это означает?

— «Вот драконы», — ответил виконт неохотно, но вежливо.

— Совершенно верно. Я знал, что вы ученый!

— Это очень увлекательная книга, — сказал лорд Питер. — Мой племянник просто в восторге от знаменитого краковского монстра.

— О да! Восхитительный монстр, не правда ли? — с жаром согласился м-р Поуп. — Много раз я воображал себя сэром Ланцелотом или еще кем-нибудь на белом боевом коне с копьем наперевес, сражающимся с этим монстром, а плененная им принцесса подбадривала меня. О детство! Это, молодой человек, счастливейшая пора жизни! Вы мне не поверите, но это так.

— Так все же, что вы хотите от моего племянника? — несколько резко спросил лорд Питер.

— Да-да, конечно! Видите ли, мой дядя, доктор Конньерс, несколько месяцев назад продал свою библиотеку. Я был в это время за границей. Только вчера, после визита в Элсолл Мэнор, я узнал, что милая моему сердцу книга была продана вместе со всеми остальными. Передать трудно, как я огорчился! Я знаю, что ценности особой она не представляет: множество страниц отсутствует… Но даже верить не хочется, что она исчезла! Поэтому, как я уже говорил, чисто из сентиментальных соображений я поспешил к м-ру Фоллиотту, намереваясь вернуть ее, и был крайне расстроен, узнав, что опоздал. Я не давал м-ру Фоллиотту покоя, пока он не сообщил мне имени покупателя. Так что, видите ли, лорд Сент-Джордж, я здесь для того, чтобы сделать вам деловое предложение, касающееся этой книги. Удвойте сумму, которую вы заплатили за нее. Это стоящее предложение, не так ли, лорд Питер? Ха-ха! К тому же вы окажете мне большую услугу.

Виконт Сент-Джордж выглядел несколько обеспокоенным и просительно обернулся к лорду Питеру.

— Видишь ли, Джералд, — сказал лорд Питер, — это твое личное дело. Что ты скажешь?

Виконт стоял, переминаясь с ноги на ногу. Карьера коллекционера редких изданий, как и всякая другая, явно имела свои проблемы.

— Пожалуйста, дядя Питер, — смущенно произнес он. — Могу я сказать вам что-то на ухо?

— Обычно в таких случаях не шепчутся, Корнишон, но ты можешь попросить м-ра Поупа дать тебе время, чтобы обдумать его предложение. Или можешь сказать, что предпочитаешь сперва посоветоваться со мной. Это в порядке вещей.

— В таком случае, м-р Поуп, если вы не возражаете, я хотел бы посоветоваться с моим дядей.

— Конечно, конечно! Ха-ха! Очень благоразумно… Проконсультироваться у такого опытного коллекционера! Что? Каково молодое поколение! А? Лорд Питер? Уже настоящий маленький бизнесмен!

— Извините нас, м-р Поуп, мы отлучимся на минуту, — сказал лорд Питер, увлекая своего племянника в столовую.

— Послушайте, дядя Питер, — произнес, запыхавшись, юный коллекционер, когда дверь за ними закрылась. — Я должен отдать ему эту книгу? Мне не кажется, что он очень хороший человек. Ненавижу людей, которые просят вас просклонять существительные!

— Если не хочешь, Корнишон, конечно, ты не должен отдавать. Книга твоя по праву.

— Как бы вы поступили?

Прежде чем ответить, лорд Питер совершенно неожиданно тихонько на цыпочках подошел к двери, ведущей в библиотеку, и внезапно распахнул ее как раз в тот момент, когда м-р Поуп, стоя на коленях на коврике у камина, сосредоточенно перелистывал страницы вожделенного фолианта на том месте, где его оставил юный владелец. Когда дверь открылась, он сконфуженно вскочил на ноги.

— Пожалуйста, продолжайте, м-р Поуп! — воскликнул лорд Питер и снова закрыл дверь.

— Что это значит, дядя Питер?

— Если ты хочешь моего совета, Корнишон, я был бы поосторожнее в делах с м-ром Поупом. Не думаю, что он говорит правду. Он назвал ксилографию гравюрой, хотя это может быть простым невежеством, но я не могу поверить, что он в детстве проводил воскресные вечера, изучая карты в этой книге и находя в них драконов. Ты сам уже, очевидно, заметил, что старина Мюнстер поместил на своих картах всего несколько драконов. Большей частью это просто карты, немного странные по нашим представлениям о географии, но просто карты. Вот почему я упомянул краковского монстра, и, как ты помнишь, м-р Поуп сразу решил, что это дракон.

— О-о! Понимаю! Значит, вы сказали так специально!

— Если м-р Поуп хочет заполучить «Космографию», то у него есть на то свои какие-то причины, о которых он не говорит. А раз так, то я не стал бы торопиться продавать книгу, будь она моей. Понимаешь?

— Вы хотите сказать, в книге есть что-то ужасно ценное, хотя мы этого не знаем?

— Возможно.

— Как интересно! Совсем как в книжках о приключениях! Но, дядя, что же мне сказать ему?

— Видишь ли, на твоем месте я не стал бы излишне драматизировать. Я бы просто сказал, что ты все обдумал, что книга тебе нравится и ты решил ее не продавать. Ну и, разумеется, поблагодарил бы за сделанное предложение.

— Да, конечно. Э-э… дядя, может вы скажете это ему вместо меня?

— По-моему, будет лучше, если ты скажешь ему это сам.

— Да, пожалуй. А он очень рассердится?

— Возможно, — сказал лорд Питер, — но даже если рассердится, он этого не покажет. Ну как, готов?

Консультация окончилась, и комитет соответственно вернулся в библиотеку. М-р Поуп предусмотрительно покинул коврик у камина и теперь разглядывал дальний книжный шкаф.

— Благодарю вас за ваше предложение, м-р Поуп, — произнес виконт, решительно шагнув к нему, — но я обдумал и… э-э, мне нравится книга, и я решил ее не продавать.

— Извините и все такое, — вставил лорд Питер, — но мой племянник непреклонен. Нет, дело не в цене, он хочет оставить себе книгу. Хотелось бы оказать вам услугу, но… Не хотите ли чего-нибудь выпить? В самом деле? Позвони, Корнишон! Мой слуга проводит вас до лифта, м-р Поуп. Всего доброго!

Когда посетитель ушел, лорд Питер вернулся в библиотеку и задумчиво взял в руки книгу.

— Мы поступили как ужасные идиоты, оставив его с книгой, Корнишон! Нельзя было этого делать даже на мгновение! К счастью, ничего страшного не произошло.

— Вы думаете, он что-то узнал из нее, когда мы выходили, да? — удивился Корнишон, широко раскрыв глаза.

— Я уверен, что нет.

— Почему?

— Он предложил мне пятьдесят фунтов за нее по пути к выходу. Этим он себя выдал. Гм! Бантер!

— Милорд?

— Положите книгу в сейф и ключи принесите мне. Когда будете запирать, включите сигнализацию.

— О-о-о! — восхищенно произнес виконт Сент-Джордж.


На третье утро после визита м-ра Уилберфорса Поупа виконт сидел в квартире своего дяди за очень поздним завтраком после такой великолепной ночи приключений, о которой может только мечтать любой мальчуган. Виконт был слишком возбужден, чтобы заняться тарелкой почек с беконом, которую поставил перед ним Бантер, чьи безупречные манеры нисколько не пострадали, несмотря на быстро напухавший и черневший подбитый глаз.

Было почти два часа ночи, когда Корнишон, который спал не очень хорошо из-за слишком обильного и «взрослого» обеда и театра, услышал осторожный шорох где-то около пожарного выхода. Он встал с постели, потихоньку прокрался в комнату лорда Питера и разбудил его: «Дядя Питер, я уверен, что на пожарном выходе грабители». И дядя Питер вместо того, чтобы сказать: «Глупости, Корнишон, быстренько возвращайся в постель!», сел на кровати и прислушался. «Боже мой, Корнишон, по-моему, ты прав!» — сказал он и отправил его позвать Бантера. Вернувшись, Корнишон, считавший своего дядю типично великосветским человеком, увидел, как тот вынул из ящика для носовых платков не что иное, как автоматический пистолет.

Именно в этот момент лорд Питер из положения «вполне приличного дяди» был возведен в ранг «великолепного дяди»!

— Послушай, Корнишон, мы не знаем, сколько этих грабителей, поэтому ты должен быть по-настоящему ловким и выполнять немедленно все, что я прикажу… даже если я скажу: «Беги!» Обещаешь?

Корнишон, чье сердце так и колотилось в груди, торжественно обещал, и они сидели в темноте, когда внезапно прозвучал электрический сигнал и загорелся зеленый свет в изголовье кровати лорда Питера.

— Окно в библиотеке, — сказал его светлость, быстро повернув выключатель и заставив сигнал умолкнуть. — Если они услышали, им будет о чем подумать. Мы дадим им несколько минут.

Они дали грабителям пять минут, а потом потихоньку стали пробираться по коридору.

— Бантер, обойдите с другой стороны, через столовую, — сказал лорд Питер. — Они могут улизнуть этим путем.

Со всеми необходимыми предосторожностями он отпер дверь в библиотеку, и Корнишон обратил внимание, как бесшумно открылся замок.

Кружок света электрического фонаря медленно двигался вдоль книжных полок. Грабители явно не слышали готовившейся на них контратаки. Наоборот, похоже было, что у них хватало собственных неприятностей, которые требовали полнейшего внимания. Когда глаза привыкли к слабому свету, Корнишон разглядел, что один человек стоял, держа фонарик, тогда как другой снимал с полки и внимательно просматривал книги. Было странно видеть, как руки, словно лишенные тела, сами по себе двигались по книжным полкам в свете электрического фонарика.

Грабитель недовольно ворчал. Работа явно оказалась труднее, чем они предполагали. Привычка древних авторов давать название книги на корешке переплета сокращенно или вообще не давать его крайне затрудняла работу. Время от времени человек с фонариком протягивал руку с клочком бумаги в полоску света и сравнивал запись с титульным листком книги. Потом книга возвращалась на место, и утомительные поиски продолжались.

Внезапный легкий шорох (Корнишон был уверен, что не он был причиной, вероятно, Бантер в столовой) привлек внимание грабителя, стоявшего на коленях перед шкафом.

— Это еще что? — выдохнул он, и его удивленное лицо показалось в свете фонаря.

— Руки вверх! — скомандовал лорд Питер и включил свет.

Второй грабитель одним прыжком бросился к двери в столовую, откуда послышались грохот и проклятия, известившие о том, что там он встретился с Бантером. Человек на коленях вздернул руки вверх, как марионетка.

— Корнишон, — сказал лорд Питер, — не можешь ли ты подойти к этому джентльмену у книжного шкафа и избавить его от предмета, который так неэлегантно оттопыривает правый карман его пиджака? Минутку, не окажись между ним и моим пистолетом и вынимай эту штуку из его кармана очень осторожно. Не спеши! Спешить не нужно! Вот и прекрасно. Направь ее в пол, когда будешь нести ко мне. Понял? Благодарю. Я вижу, что Бантер уже сам справился. Ну а теперь сбегай в мою спальню, там в платяном шкафу, внизу, ты найдешь свернутую крепкую веревку. О! Извините! Разумеется, руки можно опустить. Это должно быть крайне утомительно.

Когда руки обоих грабителей были надежно связаны за их спинами с аккуратностью, достойной, по мнению виконта, лучших традиций приключенческих романов, лорд Питер знаками предложил пленникам сесть и отправил Бантера за виски и содовой.

— Прежде чем мы вызовем полицию, — сказал лорд Питер, — вы окажете мне лично огромную услугу, сообщив, что вы искали и кто вас послал. Бантер, так как наши гости не вольны шевелить руками, не будете ли вы так любезны помочь им выпить? Скажите, сколько налить?

— Ну знаете, шеф, вы джентльмен! — сказал первый грабитель, деликатно вытирая рот о свое плечо, так как не мог воспользоваться тыльной стороной руки. — Знали б мы, какая это окажется работенка, ни за что б не согласились, чтоб мне лопнуть! Этот тип говорит: «Очень просто! Все равно что отобрать леденец у младенца!» Он говорит: «Этот джентльмен — слабак из общества и помешался на книгах». Это он так говорит! «Если, говорит, найдете для меня эту старую книжку, получите, говорит, деньги!» Ну и работенка! Только этот тип, он ни-и-че-го не сказал, что тут их тыщи, этих чертовых старых книжек, дьявол бы их все побрал! И все на одно лицо, как взвод этих чертовых драконов! Этот тип ничего не сказал, что у вас есть возле кровати пулеметик и что вы так здоровски вяжете узлы на веревках! Нет, он и не подумал сказать про все это!

— Действительно, чертовски непорядочно с его стороны, — согласился его светлость. — Вы случайно не знаете, как зовут этого джентльмена?

— Нет, шеф, это еще она штука, про которую он не сказал. Тип этот коренастый, лысый и у него здоровые роговые очки. Он, наверно, из этих, как их, филантропистов. Мой кореш как-то попал в беду, так вот он работал на этого типа. Приходит этот тип к нему и говорит: «Можешь найти парней? Есть, говорит, небольшая работенка». Ну, мой кореш, он думает, что все благородно, по-джентльменски. Он — ко мне и моему корешу, и мы все встречаемся, значит, в пабе[37] на Уайтчапел-Уэй. Ну, а когда, значит, добудем эту старую книжку, встретимся с ним там в пятницу.

— Книга, осмелюсь предположить, называется «Космография Универсалис»?

— Вроде так, шеф… Челюсть сломаешь, пока выговоришь! Записано там на бумажке. Билл, куда ты дел ту бумажку?

— Ну вот что, — сказал лорд Питер. — Боюсь, я все-таки должен послать за полицией, но думаю, что с вами обойдутся не слишком строго, если вы поможете задержать вашего джентльмена, которого, я полагаю, зовут Уилберфорс Поуп. Позвоните в полицию, Бантер, а потом пойдите и приложите что-нибудь к глазу. Корнишон, мы нальем этим джентльменам еще по стаканчику, а потом тебе, пожалуй, лучше будет вернуться в постель. Представление окончено! Нет? Ну что ж, тогда надень толстое пальто. Что скажет твоя мама, если ты простудишься, даже подумать страшно!

Явились полицейские и увели грабителей. Паркер, детектив-инспектор из Скотленд-Ярда, большой друг лорда Питера, сидел за чашкой кофе и внимательно слушал.

— В чем тут дело с этой старой книгой? Почему вдруг на нее такой спрос? — удивился он.

— Не знаю, — ответил Уимзи, — но после визита м-ра Поупа я сам был заинтригован и просмотрел ее. У меня такое предчувствие, что она все-таки может оказаться довольно ценной. Будь м-р Поуп немного поаккуратнее с фактами, он мог бы получить то, на что, по-моему, не имеет никакого права. Как бы то ни было, когда я увидел… то, что увидел, я написал доктору Конньерсу в Элсолл Мэнор, последнему владельцу книги.

— Конньерс? Специалист по раковым заболеваниям?

— Да. В свое время он проделал очень важную работу. Сейчас ему около семидесяти восьми. Надеюсь, он честнее своего племянника, к тому же, одной ногой уже в могиле… Одним словом, я написал ему (с разрешения Корнишона, разумеется!), что книга эта у нас и что мы заинтересовались кое-чем найденным в ней. Не будет ли он так любезен рассказать о ее истории и также…

— А что же вы нашли?

— Думаю, Корнишон, мы ему сейчас не скажем! Мне нравится держать полицейских в неведении. Как я говорил, когда вы меня перебили самым грубым образом, я также спросил его, знает ли он что-нибудь о предложении своего племянничка выкупить книгу. Конньерс ответил, что только что приехал и ничего не знает особенно интересного об этой книге. Она находилась в его библиотеке невероятно давно, листы вырваны из книги тоже, наверное, очень давно каким-нибудь вандалом из их же семьи. Он представить себе не может, почему его племянник хочет заполучить эту книгу, поскольку никогда не зачитывался ею, будучи ребенком. На самом деле, по словам старика, милейший Уилберфорс Поуп никогда не переступал порога Элсолл Мэнор. Вот вам и огнедышащие монстры и незабываемые воскресные вечера!

— Гадкий Уилберфорс! — воскликнул виконт.

— М-м, да! Так вот, после вчерашнего ночного происшествия я послал старику телеграмму, что мы отправляемся в Элсолл Мэнор поговорить по душам о принадлежавшей ему «книжке с картинками» и о его племяннике.

— Вы берете с собой книгу? — спросил Паркер. — Я могу, если хотите, дать вам полицейский эскорт.

— Неплохая мысль! — отозвался Уимзи. — Мы не знаем, где околачивается любезный мистер Поуп, и я не исключаю, что он может предпринять еще одну попытку.

— Лучше не рисковать, — сказал Паркер. — Сам я не могу поехать, но пошлю с вами несколько человек.

— Молодчина! — воскликнул лорд Уимзи. — Зовите ваших парней. Сейчас придет машина. Я полагаю, Корнишон, ты едешь с нами? Один Господь знает, что скажет твоя мама! Чарлз, никогда не становись дядей: ужасно трудно быть хорошим для всех!


Элсолл Мэнор был одним из тех разрушающихся больших поместий, которые так красноречиво говорят о временах, когда жизнь протекала в более пространных масштабах. Первоначальная постройка в стиле Тюдор была закрыта добавлением широкого фасада в итальянской манере и неким подобием классического, увенчанного фронтоном портика, к которому вели расположенные полукругом ступени. Парк был разбит в английской манере, где рощи следуют одна за другой и одна половина парка повторяет другую. Однако более поздний владелец обратился к эксцентричной манере паркового ландшафта, который ассоциируется с именем Кэпэбилити Браун. Китайская пагода, несколько напоминавшая сооружение сэра Уилльяма Чэмберса в Кью-Гарденз[38], только поменьше, поднималась из рощицы лавролистной калины у восточной части дома, тогда как в глубине раскинулось большое искусственное озеро, усеянное бесчисленными островками, на которых из зарослей кустарников, некогда искусно подстриженных, а сейчас печально разросшихся, выглядывали странные маленькие храмы, гроты, чайные домики и мостики. В одном конце стоял сарай для лодок с широкой нависшей крышей, как на декоративных тарелках с ивой; пристань совсем развалилась и заросла сорняками, наводившими уныние.


— Мой древний предок Катберт Конньерс, пользовавшийся дурной репутацией, — начал, чуть улыбнувшись, доктор Конньерс, — оставив море, поселился здесь в 1732 году. Его старший брат умер бездетным, так что «паршивая овца»[39] Катберт вернулся в отчий дом с намерением стать респектабельным и обзавестись семьей. Боюсь, это ему не удалось. Ходили очень странные слухи о том, откуда у него взялись деньги. Поговаривали, что он был пиратом и ходил под парусами вместе с известным капитаном Блэкбирдом[40]. В деревне и по сей день о нем вспоминают, как об Убийце-Конньерсе. Это выводило старика из себя. До сих пор живут слухи об одной очень неприятной истории, будто он отрезал уши своему груму, который, как говорят, обозвал его Старым Убийцей. Нельзя сказать, чтобы он был необразованным человеком. Это он разбил ландшафтный сад и построил пагоду для своего телескопа. Предполагали также, что он занимался черной магией, — в библиотеке было несколько трудов по астрологии с его именем на форзаце, но телескоп, по всей вероятности, был лишь воспоминанием о его морских странствиях.

Как бы то ни было, в конце своей жизни он становился все более и более странным, угрюмым и замкнутым. Он поссорился со своей семьей и выгнал из дома младшего сына, вместе с его женой и детьми. Очень неприятный старик…

Умирающего старика часто посещал священник, хороший, честный, богобоязненный человек, которому, вероятно, пришлось вынести немало оскорблений от старого пирата за стремление убедить его в том, что считал своим священным долгом — примирить с сыном, к которому так бесчеловечно относился и позорно выгнал из дома. В конце концов Убийца-Конньерс смягчился настолько, что составил завещание на имя младшего сына; оставив ему «мое сокровище, которое я спрятал в Munster». Священник пытался доказать, что бесполезно завещать наследство, не указав, где его искать, но отвратительный старый пират, злорадно посмеиваясь, заявил, что если у него самого хватило ума собрать богатство, то у сына должно хватить смекалки, чтобы его найти. Дальше этого он не пошел. Вскоре он скончался и, осмелюсь думать, отправился в очень скверное место.

С тех пор вся семья вымерла, и я остался единственным представителем Конньерсов и наследником сокровищ, каких и где совершенно неизвестно, потому что их никто так и не нашел. Не думаю, что богатство это нажито честным путем, но так как теперь уже бесполезно пытаться найти истинных владельцев, то, полагаю, что имею на него больше прав, чем кто-либо другой из ныне живущих.

— Вы, лорд Питер, можете посчитать довольно непристойным, что такой старый одинокий человек, как я, жадничает, стараясь заполучить пиратское золото. Но вся моя жизнь была посвящена изучению раковых болезней, и я верю, что подошел очень близко к разрешению по крайней мере какой-то одной части этой ужасной проблемы. Научные исследования стоят денег, а мои ограниченные средства почти полностью истощены. Поместье заложено и перезаложено, а у меня есть страстное желание до своей смерти успеть закончить эксперименты и оставить приличную сумму, чтобы основать клинику, где работу можно было бы продолжить.

В последние годы я прилагал величайшие усилия разгадать тайну старого пирата. Имея возможность оставить свою экспериментальную работу в руках опытного помощника, доктора Форбса, я посвятил себя розыскам, основываясь на ничтожно малой улике, бывшей в моем распоряжении. Это было тем более трудно, что Катберг не оставил в своем завещании никакого указания — зарыто ли его сокровище в Германии (Munster) или Ирландии (Munster). Мои поездки и поиски в обоих местах стоили немалых денег, но не продвинули ни на шаг на пути разрешения загадки. Разочарованный, потеряв всякую надежду, я вернулся в Англию и обнаружил, что вынужден продать свою библиотеку, чтобы оплатить расходы и получить хоть немного денег для продолжения моих печально затянувшихся научных экспериментов.

— О! Теперь я начинаю понимать, — сказал лорд Питер.

Старый доктор вопросительно посмотрел на него.

Покончив с чаепитием, они сидели теперь в кабинете у большого камина. Интересовавшие лорда Питера вопросы о старинном доме и усадьбе, естественно, подвели разговор к семье доктора Конньерса, оставив на время загадку «Космографии», лежавшей рядом на столе.

— Все, что вы рассказали, как нельзя лучше подходит к нашей головоломке, — продолжал Уимзи. — Думаю, нет никаких сомнений в том, какие цели преследует м-р Уилберфорс Поуп, хотя не могу понять, как он узнал, что у вас есть «Космография».

— Решив продать библиотеку, я послал ему каталог, полагая, что, будучи родственником, он имеет право приобрести то, что ему понравится. Не понимаю, почему он сразу не купил книгу вместо того, чтобы вести себя таким возмутительным образом.

Лорд Питер оглушительно рассмеялся.

— Да потому, что до недавнего времени он ни о чем не догадывался! О Господи, представляю, как он рассвирепел! Я его прощаю. Хотя, — добавил Уимзи, — не хочу слишком обнадеживать вас, сэр, так как, даже решив загадку старого пирата, не знаю, насколько мы приблизимся к сокровищу.

— Сокровищу?

— Видите ли, сэр, я хотел бы, чтобы вы взглянули на эту страницу, где на полях каракулями написано имя. У наших предков была неприятная привычка надписывать свои книги небрежно на полях вместо того, чтобы сделать это как подобает по-христиански на фронтисписе. Этот почерк можно отнести приблизительно ко времени правления Карла I — «Жак Конньерс». Полагаю, это подтверждает, что книга была в вашей семье уже в первой четверти 17 века и с той поры не меняла владельцев. Так! Теперь обратимся к странице 1099, где дается описание открытий Христофора Колумба. Описание предваряется, как вы видите, чем-то вроде карты с плавающими монстрами, которых упоминал м-р Поуп. Карта, очевидно, представляет собой Канарские острова, или, как их еще называли, Острова Удачи. Она выглядит не более точной, чем все старинные карты, но я полагаю, что большой остров справа изображает Лансалоте, а два ближайших к нему — Тенериффе и Гран-Канария.

— А что это за надпись посередине?

— В этом-то и дело! Надпись сделана позднее, чем подпись «Жак Конньерс». Я отнес бы ее к 1700 году. Но, разумеется, человек, будучи пожилым в 1730 году, использовал бы ту манеру письма, которую усвоил, когда был молодым, особенно если раннюю часть своей жизни, как ваш предок-пират, провел под открытым небом в трудах, которые не очень-то были связаны с письмом.

— Вы хотите сказать, дядя Питер, — восторженно перебил его виконт, — что это почерк старого пирата?!

— Готов держать пари, что это так! Видите ли, сэр, вы искали в Munster в Германии и Munster в Ирландии… А как насчет старого доброго Sebastian Munster здесь, дома, в вашей собственной библиотеке?

— Боже мой! Возможно ли это?

— Почти точно, сэр! Вот что говорится в надписи вокруг головы этого чудовища, похожего на морского дракона:

«Hie in capite draconis ardet perpetuo Sol».

«Здесь солнце постоянно светит на голову дракона».

— Довольно скверная латынь, «кухонная», я бы даже сказал «камбузная латынь».

— Боюсь, — заметил доктор Конньерс, — я очень глуп, но я не могу понять, что это нам дает.

— Конньерс-Убийца был довольно умен. Конечно, он думал, что если кто и прочитает эту надпись, то подумает, что это ссылка на следующие слова в тексте: «Острова названы Fortunata[41] из-за чудесной температуры воздуха милосердного неба». Однако у хитрого старого астролога было свое собственное мнение. Вот маленькая книжечка, изданная в 1678 году, «Практическая астрология» Миддлтона. Именно таким популярным справочником мог пользоваться любитель-астролог вроде старого Конньерса. Так вот, слушайте: «Если среди фигур вы найдете Юпитера или Венеру, или Голову Дракона, можете не сомневаться, в этом месте спрятаны сокровища. Если указателем клада служит Sol[42], можно заключить, что там золото или драгоценные камни». Знаете, сэр, по-моему, мы можем сделать такое заключение.

— Боже мой! — воскликнул д-р Конньерс. — Я полагаю, вы в самом деле правы! Если бы кто-нибудь сказал мне, что надо выучить астрологические знаки и термины, так как это может пригодиться, я ответил бы в своем тщеславии: «Не могу позволить себе тратить время на подобные глупости!» Я в неоплатном долгу перед вами, сэр Питер!

— Но, дядя! — воскликнул Корнишон. — Где же все-таки сокровище?

— Дело в том, — сказал лорд Питер, — что карта очень неясная: не указаны ни долгота, ни широта, а те данные, которые там есть, не относятся к какому-нибудь определенному острову… Просто место в океане. Кроме того, прошло около двухсот лет с того времени, как сокровище было спрятано, может быть, его кто-нибудь уже нашел.

Д-р Конньерс встал.

— Я старый человек, — взволнованно сказал он, — но у меня еще есть силы. Если мне удастся каким-нибудь образом собрать деньги на экспедицию, я не успокоюсь, пока не приложу всех усилий, разыскать сокровище и основать клинику.

— В таком случае, сэр, надеюсь, вы не откажетесь от моей помощи в этом добром деле, — сказал лорд Питер.


Д-р Конньерс пригласил своих гостей остаться на ночь, и после того как радостно взволнованный виконт был уложен в постель, Уимзи и старый доктор засиделись допоздна, изучая карту и усердно перечитывая главу «De Novis Insulis»[43] в книге Мюнстера в надежде открыть какую-нибудь новую подсказку. Наконец они решили разойтись по своим комнатам, и лорд Питер поднялся по лестнице с книгой под мышкой. Однако он тоже был взволнован и вместо того чтобы лечь в постель, долго сидел у окна, выходившего на озеро. Прошло лишь несколько дней после полнолуния, и луна плыла по небу высоко среди маленьких, подгоняемых ветром облачков, освещая острые скаты крыш китайских чайных домиков и беспорядочно разбросанные неподстриженные кусты. Этот старый пират с его ландшафтным садом! Уимзи ярко представил себе старика у телескопа в его нелепой пагоде, который злобно посмеивался, обдумывая свое загадочное завещание-головоломку, и считал кратеры на луне. «Если есть знак Luna, значит, в кладе спрятано серебро». Вода в озере и впрямь была серебряной, по воде через озеро шла длинная гладкая дорожка, прерываемая зловещим клином лодочного сарая и черными тенями островов, а почти посередине озера поднимался разрушенный фонтан — фигура извивающегося небесного дракона с шипами на спине, странная и нелепая.

Уимзи протер глаза. Было что-то необыкновенно знакомое в этом озере. На мгновение оно приняло вид странной ирреальности места, которое хорошо знаешь, хотя никогда там не был. Как первый взгляд на Падающую башню в Пизе — слишком похоже на то, что видел на картинке, чтобы можно было в нее поверить. Конечно, думал Уимзи, он знает этот продолговатый остров направо с двумя небольшими группками построек, похожий на крылатого монстра… А островок налево напоминает Британские острова, несколько деформированные… и третий островок поближе между ними. Вместе они образуют треугольник с китайским фонтаном в центре. Луна заливает светом голову дракона…

Лорд Питер, громко вскрикнув, вскочил и распахнул дверь в гардеробную. Небольшая фигурка, закутанная в пуховое одеяло, поспешно отодвинулась от окна.

— Простите, дядя Питер, — послышался голос Корнишона. — Мне так ужасно не хотелось спать, что не было никакого смысла лежать в постели.

— Подойти сюда, — позвал его лорд Питер, — и скажи, снится мне все это или я сошел с ума. Посмотри в окно и сравни то, что ты видишь, с картой… Новые острова Старого Пирата! Он их сделал, Корнишон! И поместил здесь! Не правда ли, они расположены точно, как Канарские? Три острова, образующие треугольник, и четвертый остров внизу, в уголке?! И лодочный домик, где на рисунке стоит большой корабль… И фонтан с драконом там, где на карте поднимается из моря голова дракона?! Послушай, сынок, вот там-то и запрятано сокровище! Корнишон, одевайся поскорее и наплевать на позднее время, когда все хорошие и воспитанные мальчики должны быть в своих кроватках! Нам придется переплыть озеро, если, конечно, в сарае найдется хоть какая-нибудь лохань, способная держаться на воде.

— Ура-а, дядя Питер! Это же настоящее приключение!

— Разумеется! «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» и все такое… Ио-хо-хо! и бутылка «Джонни Уокера»! Пиратская экспедиция в полночь отправляется на поиски спрятанных сокровищ и обследование Островов Удачи. Команда, вперед!


Лорд Питер зацепил дырявый ялик за шишковатый хвост дракона и стал осторожно вылезать, так как основание фонтана было скользким и зеленым.

— Боюсь, Корнишон, тебе придется остаться и вычерпывать воду, — сказал он. — Так уж повелось — все лучшие капитаны самую интересную работу всегда забирали себе. Начнем, пожалуй, с головы! Если уж старый разбойник сказал «голова», наверно, он именно это имел в виду, — лорд Питер, нежно обхватив шею чудища, стал методично нажимать и тянуть шипы и выступы на его теле. — Он кажется страшно массивным, но я уверен, что где-то есть пружина. Ты не забываешь вычерпывать воду, Корнишон? Было бы крайне неприятно, оглянувшись, обнаружить, что лодки нет. Подумать только! Предводитель пиратов, брошенный на острове в безвыходном положении… и все такое. Ну что ж, на шее ничего нет! Попробуем глаза. Послушай, Корнишон, я уверен, что-то сдвинулось, только очень слабо. Надо было захватить с собой масло для смазки. Ничего! Терпение и труд… Получается! Уф-ф! Фу-у!

Значительным усилием лорд Питер сдвинул ржавый глаз, и струя воды, вырвавшись из разверстой пасти дракона, ударила ему прямо в лицо. Фонтан, бездействовавший много лет, весело ринулся ввысь, к небесам, намочив охотников за сокровищами и весело сверкая радугой в лунном свете.

— Надо думать, это юмор в понимании Старого Пирата, — проворчал Уимзи, осторожно отступая и прячась за шею дракона. — А теперь, черт подери, я уже не могу повернуть эту штуку обратно! Попробуем другой глаз!

Несколько секунд он тщетно продолжал надавливать, и вот со скрежетом и лязгом бронзовые крылья чудовища прижались к бокам, обнаружив глубокую квадратную дыру, и струя в фонтане перестала бить.

— Корнишон! — закричал лорд Питер. — Браво! Нашли! Только не забывай на радостях вычерпывать воду! Там ящик, Корнишон, и зверски тяжелый. Нет, все в порядке, я справлюсь. Подай-ка мне багор. Надеюсь, старый грешник в самом деле спрятал сокровище. Обидно будет, если это всего-навсего еще одна из его шуточек! Держи лодку ровней. Вот так! Всегда помни, Корнишон, из багра и пары скоб можно сделать кран. Взял? Правильно! А теперь назад. Хэлло! В чем дело?

В то время как он разворачивал ялик, стало ясно, что у лодочного сарая что-то происходит. Мелькали огни, и через озеро доносились голоса.

— Они принимают нас за грабителей, Корнишон! Вечно какие-нибудь недоразумения. В путь, моя команда!

«Под парусом, под парусом, раз парус — мне погибель,

Я не пойду под парусом с тобой, любовь моя!»

— Это вы, милорд? — послышался голос, когда они приблизились к лодочному сараю.

— Да это же наши верные полицейские! — воскликнул его светлость. — Что случилось?

— Мы обнаружили этого типа, когда он подкрадывался, прячась за лодочным сараем, — ответил человек из Скотленд-Ярда. — Говорит, что он племянник старого джентльмена. Вы его знаете, милорд?

— Пожалуй, да! — ответил Уимзи. — Полагаю, это м-р Поуп. Вы что-нибудь ищете, м-р Поуп? Случайно не сокровище? Мы только что его нашли. О! Ну зачем же так! К чему такие слова! Лорд Сент-Джордж еще в нежном возрасте. Между прочим, благодарю вас за то, что вы прислали ваших восхитительных друзей с визитом ко мне прошлой ночью. О да, Томпсон, разумеется, я выдвигаю обвинение против м-ра Поупа! Вы здесь, доктор? Превосходно! Ну а теперь, если у кого-нибудь есть гаечный ключ или что-нибудь подходящее, мы сможем взглянуть на сокровища пра-прадедушки Разбойника Катберта. Ну а если случится так, что в сундуке окажется ржавое железо, тогда, м-р Поуп, вы сможете вдоволь посмеяться.

Из лодочного сарая принесли железный лом и продели его в засов сундука. Он затрещал и лопнул. Доктор Конньерс, волнуясь, опустился на колени и открыл крышку.

— Вы проиграли, м-р Поуп, — сказал лорд Питер. — Я думаю, доктор, больница, которую вы построите, будет просто великолепна!

Загадка человека, у которого не осталось лица

Dorothy Leigh Sayers: “The Unsolved Puzzle of the Man with No Face”, 1928

Перевод: Л. Серебрякова


А что бы вы, сэр, сказали про тот случай с парнем, которого нашли на пляже в Ист Фелхэме?

Наплыв пассажиров после уикенда на побережье вызвал их переток из третьего класса в первый, и, казалось, толстяк торопился продемонстрировать, что и в новой обстановке он чувствует себя вполне непринужденно. Моложавый джентльмен, к которому он обратился, явно выложил полную сумму за возможность уединения во время поездки, чего, волею судеб, он теперь лишился. Однако он отнесся к этому обстоятельству весьма спокойно и самым любезным тоном сказал:

— Боюсь, я просмотрел только заголовки, не более. Полагаю, речь идет об убийстве, не так ли?

— Совершенно верно. — Толстяк облегченно вздохнул, услышав доброжелательный ответ пассажира первого класса. — Весь порезан, что-то ужасное.

— Похоже, будто это сделал дикий зверь, а не человек, — вступил в разговор худощавый пожилой мужчина напротив. — Как пишут в газетах, от лица просто ничего не осталось. Не удивлюсь, если это окажется один из тех маньяков, которые бродят вокруг, убивая детей.

— Ах, не говори об этом, — вздрогнув, сказала его жена. — Я ночи не сплю, все думаю, а вдруг что-нибудь случится с девочками Лиззи? И до тех пор думаю, пока голова не начинает болеть, а внутри появляется такая слабость, что я вынуждена встать и съесть несколько галет. Не следует печатать в газетах про такие ужасы.

— Наоборот, мадам, пусть уж лучше печатают, — сказал толстяк. — Тогда мы будем, так сказать, предупреждены и примем соответствующие меры. Так вот, как я понял, этот несчастный джентльмен купался совершенно один в безлюдном месте. Большая глупость с его стороны… Я уж не говорю о судорогах — то, что может произойти с каждым…

— Вот, вот, об этом я и твержу своему мужу, — сказала молодая жена. Молодой муж нахмурился и беспокойно зашевелился. — Да, дорогой, с твоим не очень здоровым сердцем… — Ее рука под прикрытием газеты потянулась к его руке, он неловко отодвинулся в сторону, пробормотав:

— Ну будет, Китти, будет.

— Я смотрю на это так, — продолжал толстяк. — Была война, и сотни людей находятся теперь в состоянии, можно сказать, неустойчивого равновесия. Они видели, как убивают, как взлетают на воздух и умирают их друзья. После пяти лет кошмаров и кровопролития в них поселилась, что называется, тяга к ужасному. Они, может, обо всем и забыли, живут мирно, как все, и внешность у них, как у всех, но это только на поверхности, если вы понимаете, о чем я говорю. В один прекрасный день что-то выводит их из равновесия — ну, скажем, ссора с женой или слишком жаркая погода, вот как сегодня, например, — в голове у них будто выстреливает, и они превращаются в настоящих чудовищ. Так написано в книгах. Я бездетный холостяк и по вечерам много читаю.

— Совершенно верно, — сказал маленький аккуратный человечек, отрываясь от журнала, — абсолютно справедливо. И вы считаете, это применимо и к нашему случаю? Я прочитал массу детективной литературы — можно сказать, это мое хобби — и думаю, тут кроется что-то большее. Если вы сравните этот случай с загадочными преступлениями прошлых лет — заметьте, с преступлениями нераскрытыми, которые, я думаю, так и останутся нераскрытыми, — то что вы увидите? — он помолчал и оглянулся вокруг. — Вы найдете много общего с этим происшествием. Например, то, что лицо — обратите внимание, только лицо — было обезображено, как будто для того, чтобы помешать опознанию. Чтобы вычеркнуть из жизни личность убитого. И вот увидите, несмотря на самое тщательное расследование, преступника не найдут. На что это указывает? На организацию. Именно на организацию. На влиятельные силы, которые стоят за сценой. В этом самом журнале, который я сейчас читаю, — он выразительно постучал по странице, — есть рассказ, не вымышленный, заметьте, а извлеченный из полицейских архивов, об одном из таких тайных обществ: они метят людей, против которых имеют зуб, и уничтожают их. А потом ставят на лицах знак тайного общества и так прячут следы преступления, что никто не может его раскрыть, — еще бы, у них и деньги, и все возможности.

— Я, конечно, читал о таких вещах, — согласился толстяк, — но думал, что это относится в основном к средневековью. Когда-то такое происходило в Италии. Как называлась эта организация? Гоморра[44], да? Разве Гоморра в наши дни существует?

— Вы в точку попали, когда сказали об Италии, — продолжал аккуратный человечек. — Итальянский ум создан для интриг. Взять хоть фашизм, например. Сейчас это, конечно, у всех на виду, но начиналось все с тайного общества, уверяю вас. И если вы заглянете вглубь, то будете удивлены: эта страна, как соты медом, набита всякими тайными организациями. Вы согласны со мной, сэр?

— Да, да, джентльмен, без сомнения, бывал в Италии и все об этом знает, — сказал толстяк. — Как вы думаете, сэр, это убийство — дело рук Гоморры?

— Надеюсь, что нет, могу даже точно сказать, что нет, — ответил пассажир первого класса. — Хотя, я понимаю, дело в этом случае становится куда менее интересным. Сам-то я предпочитаю скромное, тихое, отечественное убийство, что-нибудь вроде миллионера, найденного мертвым в библиотеке. В ту минуту, как, открыв детектив, я вижу там каморру, мой интерес к книге превращается в пепел — своего рода Содом и Каморру, если можно так выразиться…

— Если исходить из того, что называют художественностью, — сказал новобрачный, — то я с вами согласен. Но этот случай — особый, и джентльмен в чем-то, наверное, прав.

— Возможно, — согласился пассажир первого класса, — хотя, не зная деталей…

— С деталями тут все довольно ясно, — прервал его аккуратный человечек. — Этот несчастный был найден на пляже в Ист Фелхэме сегодня рано утром. На нем не было ничего, кроме купального костюма. И лицо изувечено самым зверским образом.

— Минуточку. Начнем с того… Кто он?

— Его еще не опознали. Одежда была унесена.

— Похоже на ограбление, — высказала предположение Китти.

— Если это ограбление, — возразил аккуратный человечек, — то почему так изуродовано лицо? Нет, одежду взяли, чтобы помешать опознанию. Эти общества всегда так делают.

— Его чем-нибудь ударили? — спросил пассажир первого класса.

— Нет, — ответил толстяк, — он был задушен.

— Для итальянских методов убийства нехарактерно, — заметил пассажир первого класса.

— Да уж… — протянул толстяк. Аккуратный человечек был, казалось, смущен.

— Если он пришел на пляж искупаться, — сказал худощавый мужчина, — значит, на чем-то он в Ист Фелхэм приехал. И наверняка, кто-нибудь его видел. В сезон отпусков это довольно оживленное место.

— Только не Ист Фелхэм, — возразил толстяк. — Вы путаете с Вест Фелхэмом, там, где яхтклуб. Ист Фелхэм — самое уединенное место на всем побережье. Вокруг ни одного домика, только маленький трактир в конце дороги — и все. А чтобы добраться до моря, нужно пройти еще через три поля. Настоящей дороги там нет, только проселочная колея, хотя на машине проехать можно. Я те места знаю.

— Он и приехал на машине, — сказал аккуратный человечек. — Найдены следы колес. Но машину угнали.

— Похоже, он приехал с кем-то вдвоем, — снова вмешалась Китти.

— Я тоже так думаю, — поддержал ее аккуратный человечек. — Возможно, жертве заткнули рот, связали, отвезли на то место, а потом вытащили из машины и убили.

— Но зачем нужно было надевать на него купальный костюм? — спросил пассажир первого класса. — Лишние хлопоты, и только.

— Потому что, — пояснил аккуратный человечек, — как я уже говорил, они не хотели оставлять на нем никакой одежды — чтоб его не опознали.

— Допустим. Но тогда почему бы не оставить его голым? Купальный костюм в данных обстоятельствах говорит о чрезмерном тяготении к внешней благопристойности.

— Да, да, — нетерпеливо сказал толстяк, — но вы невнимательно прочитали газету. Двое мужчин не могли приехать вместе, и знаете почему? Потому что нашли только одну цепочку следов, и они принадлежат убитому.

Он торжествующе оглядел своих собеседников.

— Только одну цепочку следов? — быстро переспросил пассажир первого класса. — Интересно. Вы в этом уверены?

— Так написано в газете. Одна-единственная, сказано там, цепочка следов, оставленная босыми ногами. После тщательного изучения было установлено, что следы принадлежат убитому. Они вели от того места, где стояла машина, к тому месту, где было найдено тело. И о чем это, по-вашему, говорит?

— О многом, — сказал пассажир первого класса. — Прежде всего, это позволяет представить картину в целом: место действия и время убийства, а кроме того, бросает свет на характер убийцы, или убийц, и его материальное положение…

— И как же вы все это узнаете? — поинтересовался пожилой мужчина.

— Попробуем начать с того… Видите ли, хотя я никогда в тех местах не бывал, но могу предположить, что там есть, очевидно, песчаный пляж, доступный для всех.

— Правильно, — подтвердил толстяк.

— Недалеко оттуда, мне кажется, сбегает в море каменная коса, с удобным для купания водоемом. Вероятно, скалы вдаются далеко в море; во всяком случае, там можно купаться, пока на пляже не поднимется приливная вода.

— Понять не могу, как вы угадали, сэр, но сказали вы все правильно. Там есть и скалы, И бухточка для купания, такая, как вы ее описали, — примерно в ста ярдах вдоль берега. Я сам не раз нырял у самой дальней оконечности скал.

— Скалы покрыты низкорослой травой и глубоко врезаются в сушу.

— Так оно и есть.

— Убийство произошло, я думаю, незадолго перед высоким приливом, и тело лежало почти у самой кромки воды.

— Почему вы так думаете?

— Видите ли, вы сказали, что следы вели прямо к телу. Значит, вода до тела не дошла. И не было других следов. Следовательно, следы убийцы, по-видимому, были смыты приливом. Напрашивается только одно объяснение. Убийца и его жертва стояли ниже приливной отметки. Убийца вышел из моря. Он набросился на другого человека, может быть, опрокинул его на спину и убил. Потом вода поднялась и смыла все следы, оставленные убийцей. Можно представить себе, как он сидел на корточках, выжидая, пока море поднимется достаточно высоко.

— О! — воскликнула Китти. — У меня мурашки бегут по коже.

— Теперь о тех отметках на лице, — продолжал пассажир первого класса. — Убийца, как я представляю себе, скорее всего был в море, когда подошла его жертва. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю, — сказал толстяк. — Вы думаете, он появился со стороны этих скал, о которых мы говорили, и прошел по воде, поэтому-то его следов и не осталось.

— Верно. А так как, вы сказали, глубина вокруг этих скал большая, ему пришлось, очевидно, еще и плыть, поэтому он тоже был в купальном костюме.

— Похоже на то.

— Думаю, именно так и было. Теперь дальше: чем он мог разбить лицо? Когда люди с утра пораньше идут окунуться в море, вряд ли они берут с собой нож.

— Загадка, — сказал толстяк.

— Вовсе нет. Давайте подумаем, был у убийцы нож или нет. Если нож был…

— Имей он при себе нож, — энергично вмешался толстяк, — он залег бы где-нибудь в засаде, поджидая свою жертву. И это, мне кажется, подтверждает мою идею насчет серьезного коварного заговора.

— Допустим. Но если у него под рукой было такое великолепное оружие, то почему он его не использовал? Почему он задушил свою жертву, а не убил? Нет, думаю, он пришел безо всего, и, когда увидел своего врага, расправился с ним собственными руками — в истинно британской манере.

— Но эти раны?..

— Возможно, когда он увидел своего врага поверженным, уже мертвым, он пришел в страшную ярость, и ему захотелось причинить своему недругу еще большее зло. Он схватил то, что лежало рядом, на песке, — может быть, кусок железа, острую раковину или осколок стекла — и накинулся на него в отчаянном приступе ревности или ненависти.

— Ужасно, просто ужасно! — воскликнула пожилая женщина.

— Конечно, не видя ран, об этом можно только гадать. Вполне вероятно, убийца выронил нож во время драки и задушил его руками, а уже потом подобрал нож. Значит, если на лице ножевые раны, убийство было преднамеренным. Но если это грубые, рваные порезы, нанесенные случайным предметом, я бы сказал, что это непредвиденная стычка, и тогда убийца или сумасшедший, или…

— Или?..

— Или он неожиданно столкнулся с тем, кого люто ненавидел.

— А что было потом, как вы думаете?

— Это как раз можно представить довольно ясно. Убийца, как я сказал, подождал, пока прилив смоет отпечатки его следов, прихватил с собой орудие убийства и вброд, или вплавь, вернулся к скалам, где оставил свою одежду. Море смыло следы крови с его рук и его одежды. Затем он вскарабкался на скалы, прошел, не обуваясь, чтобы не оставить следов на морских водорослях и чахлой прибрежной траве, к машине убитого и уехал.

— А как вы думаете, зачем он взял эту машину?

— Как зачем? Возможно, он опасался, что если убитого быстро опознают — а это легко сделать, зная номер машины, — подозрение падет на него. А может быть, он пробыл в Исте Фелхэме дольше, чем рассчитывал, и боялся куда-то опоздать, например к завтраку, где его отсутствие было бы замечено, или домой, если он живет довольно далеко. Тут могут быть самые разные мотивы. Суть в другом: откуда он явился? Как добрался до этого удаленного места рано утром? Во всяком случае, не на машине, хотя, возможно, вторая машина и была. Может быть, он раскинул неподалеку свой лагерь, хотя в этом случае ему потребовалось бы немало времени, чтобы сложить в машину все вещи, и, кроме того, его могли заметить. Поэтому я склонен думать, что он приехал туда на велосипеде, потом положил его в багажник машины и уехал. Мне кажется, он торопился к завтраку.

— А почему вы так думаете?

— Видите ли, если бы речь шла только о том, как наверстать время, он вполне мог бы сесть на поезд вместе со своим велосипедом и таким образом сократить часть пути. Нет, думаю, он остановился в какой-то маленькой гостинице. Не в большой — там его отсутствие прошло бы незамеченным, — а именно в маленькой. И не в меблированных комнатах, потому что кто-нибудь наверняка бы упомянул, что их постоялец тоже ходит купаться в Ист Фелхэм. Не исключено, правда, что он нашел приют у своих друзей, которые заинтересованы скрыть его прогулку. Но, вероятнее всего, повторяю, он живет в маленькой гостинице, в которой было бы опасно не явиться к завтраку, но где никто не знает его места купания.

— Что ж, вполне возможно, — заметил толстяк.

— Как бы там ни было, — продолжал пассажир первого класса, — он, видимо, остановился недалеко от Ист Фелхэма, поэтому будет не очень трудно его отыскать. И наконец, машина.

— Да, в самом деле, а где же, в соответствии с вашей теорией, находится сейчас машина? — спросил аккуратный человечек, все еще не желавший отказываться от своей идеи насчет каморры.

— В гараже, стоит и ждет, пока ее заберут, — тут же ответил пассажир первого класса.

— Но где именно? — настаивал человечек.

— О, где-нибудь на противоположной стороне от того места, где остановился убийца. Видите ли, если у вас есть особые причины скрывать, что в определенное время вы находились там-то и там-то, лучше всего вернуться с противоположной стороны. Я поискал бы машину в Ист Фелхэме или в ближайшем городке, в гостинице, в стороне от главной магистрали, там, где пересекаются дороги на Вест и Ист Фелхэм. Когда найдут машину, естественно, узнают и имя жертвы. Что же касается убийцы, нужно искать человека энергичного, хорошего пловца и заядлого велосипедиста, вероятно, не очень обеспеченного, поскольку он не может позволить себе иметь машину, который проводит отпуск в окрестностях Фелхэма и у которого есть весомые причины ненавидеть убитого, кем бы тот ни оказался.

— Ну и ну, никогда ничего подобного не слыхала! — воскликнула пожилая женщина. — И как складно вы все это рассказали! Шерлок Холмс да и только!

— Очень интересная теория, — согласился аккуратный человечек. — Только за всем этим — попомните мои слова — все равно стоит тайное общество. Боже мой, уже подъезжаем! Опоздали всего на двадцать минут, очень неплохо для отпускного времени. Извините, мой багаж у вас под ногами.

Восьмой пассажир, находившийся в купе, в течение всего разговора был погружен, казалось, в чтение газеты. Когда все вышли на платформу, он вежливо тронул пассажира первого класса за рукав;

— Извините, сэр, — сказал он, — у вас очень интересные соображения. Моя фамилия Уинтерботтом, я расследую это дело. Не будете ли вы так любезны назвать себя? Возможно, попозже я свяжусь с вами.

— Пожалуйста, — живо откликнулся пассажир первого класса. — Знаете, всегда рад приложить к чему-нибудь руку. Вот моя визитная карточка. Заглядывайте в любое время, когда вам будет удобно.

Детектив Уинтерботтом взял карточку и прочитал:

«Лорд Питер Уимзи,

110 а Пикадилли»


Продавец «Вечернего обозрения» у станции метро Пикадилли с особым тщанием пристраивал свой рекламный плакат. Очень неплохо смотрится, подумал он:

«ЧЕЛОВЕК,

У КОТОРОГО НЕ ОСТАЛОСЬ ЛИЦА.

ОПОЗНАН».

И куда выразительнее, чем то, что было помещено в конкурирующем органе, который скупо сообщал:

«УБИЙСТВО НА ПЛЯЖЕ ЖЕРТВА ОПОЗНАНА».

Моложавый джентльмен в черном костюме, вышедший из бара «Крайтериен», по-видимому, был того же мнения, потому что, обменяв мелочь на «Вечернее обозрение», он тут же погрузился в газету и читал с таким интересом, что налетел на прохожего и вынужден был извиниться.

«Вечернее обозрение», одинаково признательное как убийце, так и его жертве за сенсацию, столь удачно подвернувшуюся в мертвые выходные дни, заменило напечатанное на первой полосе утреннего выпуска сообщение господ Недретти и Замбра о беспрецедентной жаре, стоящей в этом году, следующим:

ЖЕРТВА НАПАДЕНИЯ НА ПЛЯЖЕ ОПОЗНАНА

УБИЙСТВО КРУПНЕЙШЕГО СПЕЦИАЛИСТА ПО РЕКЛАМЕ


Полицейское расследование

Труп мужчины среднего роста, одетого в купальный костюм, с лицом, изуродованным каким-то острым предметом, найденный на пляже Ист Фелхэм утром в прошлый понедельник, опознан. Им оказался мистер Корреджио Плант, управляющий рекламным отделом в агентстве «Кричтон Лимитид», хорошо известный в Холиборне специалист по рекламе.

Мистер Плант, холостяк, сорока пяти лет, проводил свой очередной отпуск, совершая автотурне вдоль Западного побережья. Он путешествовал в одиночку, адреса для пересылки почты не оставил, и потому, если бы не блестящая работа детектива — инспектора Уинтерботтома из Вестширской полиции, его исчезновение, возможно, не было бы замечено до истечения его трехнедельного отпуска, на что, без сомнения, и рассчитывал убийца, угнав машину своей жертвы вместе с вещами в надежде скрыть следы подлого нападения, а также выиграть время для бегства.

Тщательные поиски пропавшей машины увенчались успехом — она была найдена в гараже Вест Фелхэма, где ее оставили для ремонта магнето. Мистер Спиллер, владелец гаража, сам видел человека, оставившего машину, и предоставил полиции его приметы. По его словам, это человек небольшого роста, смуглый, с внешностью иностранца. Получив, таким образом, нить к опознанию убийцы, полиция не сомневается в скором его аресте.

Мистер Плант работал у господ Кричтонов пятнадцать лет, незадолго до окончания войны он стал управляющим рекламного отдела. Горячо любимый всеми своими коллегами, он сделал все, чтобы его мастерство составления и дизайна рекламы полностью подтверждало знаменитый девиз агентства: «Кричтон за Великолепную Рекламу».

Похороны состоятся завтра на кладбище Голдерс Грин.

(Фотографии на последней странице.)


Лорд Питер перевернул последнюю страницу. На фотографии мистера Планта его внимание задержалось недолго: типичная студийная работа, глядя на которую можно сказать только, что модель имеет стандартный набор черт. Он отметил, что мистер Плант был скорее худощав, чем упитан, имел внешность скорее торгашескую, чем артистическую, и что фотограф предпочел показать его серьезным, а не улыбающимся. Зато фотография Ист Фелхэма, где крестом было обозначено место убийства, возбудила в нем живой интерес. Некоторое время он напряженно всматривался в нее, издавая при этом короткие удивленные возгласы, хотя было непонятно, чем вызвано его удивление: каждая деталь на фотографии подтверждала выводы, сделанные им в поезде. Изогнутая линия песчаного берега, уходящая под воду каменная коса, глубоко вдающаяся в море с одной стороны и заканчивающаяся сухим торфяником с другой. И тем не менее он посвятил несколько минут самому пристальному изучению фотографии, после чего сложил газету и подозвал такси; сев в машину, он снова развернул газету и опять принялся рассматривать фотографию.


— Вы были очень любезны, ваша светлость, разрешив мне навестить вас в городе, — сказал Уинтерботтом, опустошив свой стакан слишком быстро для истинного знатока. — Я осмелился позвонить вам между дел. Спасибо, не откажусь. Как видите по газетам, все в порядке, мы нашли этот автомобиль.

Уимзи выразил свое удовлетворение.

— Я весьма благодарен вам за подсказку, — великодушно заметил инспектор. — Я хочу сказать, не то чтобы я сам не пришел к такому же заключению, нет, просто небольшой выигрыш во времени. Но, что еще важнее, мы напали на след убийцы.

— Как я понимаю, он должен быть похож на иностранца. Только не говорите мне, что в конце концов он окажется каморристом.

— Нет, милорд. — Инспектор подмигнул ему. — Наш друг в поезде немного помешался на рассказах в журналах. А вы, милорд, переборщили с этой вашей идеей о велосипедисте.

— Неужели?

— Да, да, милорд. Видите ли, все теории звучат правильно, но на деле слишком уж они заковыристы. Так что давайте лучше вернемся к фактам — это наш девиз в Управлении, — к фактам и мотивам. Вот тут вы почти не ошиблись.

— О! Вы обнаружили мотив преступления?

Инспектор снова подмигнул.

— Чтобы укокошить мужчину, много мотивов не надо, — сказал он. — Женщины или деньги или и женщины и деньги, все обычно сводится к одному или другому. Этот Плант парень еще тот. Ниже Фелхэма у него был маленький уютный домишко с чудесной маленькой мисс, которая украшала это гнездышко и согревала его своей любовью.

— Вот как! А я-то думал, он совершает автотурне!

— Вам бы такое автотурне! — сказал инспектор, вложив в эти слова больше пыла, нежели вежливости. — Это то, что он сказал у себя в офисе. Хорошенький повод, чтобы не оставлять адреса. Нет, нет, с леди все в порядке. Я ее видел. Ничего штучка, если, конечно, вам такие нравятся — кожа да кости. Я лично предпочитаю более основательных.

— То кресло, с подушками, оно более удобно, — прервал его Уимзи. — Позвольте вам помочь.

— Благодарю вас, милорд, благодарю, все в порядке. Кажется, та женщина… Между прочим, мы разговариваем конфиденциально, вы ведь понимаете?.. Я не хочу, чтобы это пошло дальше, пока тот тип еще не сидит у меня под замком.

Уимзи пообещал быть благоразумным.

— Все в порядке, милорд, все в порядке. Я знаю, на вас можно положиться. Ну, короче говоря, у молодой женщины был еще один любовник — некий итальянец, которого она бросила ради Планта. Так вот, этот даго[45] улизнул с работы и отправился в Ист Фелхэм, чтобы разыскать ее. Он профессиональный танцор в Палас де Данс на Крик-вуд Вэй, кстати там же работала и девушка. Она, наверное, думала, что Плант будет получше этого итальяшки. Одним словом, он приезжает в воскресенье вечером, вламывается к ним — они сидят за ужином — и поднимает скандал.

— Вы не поинтересовались этим коттеджем, что там вообще делается?

— Ну, знаете, в наше время столько приезжающих на уикенд… Мы не можем уследить за всеми, по крайней мере до тех пор, пока они ведут себя прилично и никого не беспокоят. Женщина стала появляться там, мне сказали, с конца июня и оставалась с ним с субботы до понедельника, но местечко это немноголюдное, и констебль туда не заглядывал. Плант приезжал по вечерам, поэтому некому было его особенно разглядывать, кроме разве старой девы, которая шьет постельное белье, но она почти слепа. К тому же, когда его нашли, у него не было лица. В общем, можно было подумать, что он просто уехал, — как обычно. Осмелюсь предположить, тот даго на это и рассчитывал. Ну, как я сказал, начался скандал и итальяшку вышвырнули. Вероятно, он подкараулил Планта на пляже и прикончил его.

— Задушил?

— Видимо, так, он ведь был задушен.

— Гм… А лицо порезано ножом?

— Н-нет, не думаю. Скорее, я бы сказал, разбитой бутылкой. Их много наносит приливом.

— Тогда нам придется вернуться к нашей давней проблеме. Если итальянец затаился где-то, чтобы убить Планта, почему он не взял с собой никакого оружия, а доверился собственным рукам и случайной бутылке?

Инспектор покачал головой.

— Легкомыслие, — сказал он. — Все эти иностранцы на диво легкомысленны. Им не хватает мозгов. Но ясно как день: это именно тот человек, и у него есть причина. Большего и не требуется.

— А где сейчас итальянец?

— Убежал. И уже одно это — убедительное доказательство его вины. Но скоро он будет у нас в руках. Для этого я и приехал в город. Из страны ему не выбраться. Я дал приказ по всем вокзалам задержать его. Из танцевального зала должны прислать его фотографию и подробное описание внешности. Сейчас я с минуты на минуту ожидаю сообщения. Надеюсь, все пройдет как по маслу. Благодарю вас за гостеприимство, милорд.

— Не стоит, — Уимзи позвонил и распорядился, чтобы визитера проводили. — Наша маленькая беседа доставила мне много удовольствия.

На следующий день ровно в полдень, войдя неторопливой походкой в «Фэлстафф», Уимзи, как и предполагал, увидел напротив стойки дородную фигуру Сэлкома Харди. Репортер приветствовал его с сердечностью, близкой к энтузиазму, и тут же потребовал двойную порцию виски. Когда обычный в таких случаях спор об оплате был улажен самым благородным образом — путем немедленного избавления от заказанного и повторного обращения к официанту, — Уимзи вытащил из кармана последний выпуск «Вечернего обозрения».

— Вы не могли бы попросить у себя в заведении сделать лично для меня вот этот снимок? — спросил он, показывая фотографию пляжа.

Сэлком Харди вперился в Уимзи сонными глазами цвета фиалки.

— Послушайте вы, старая ищейка, значит у вас есть какие-то соображения насчет этого дельца? Мне как раз позарез нужна статья. Вы же знаете: читателя надо держать в напряжении, а полиция со вчерашнего вечера, похоже, не продвинулась ни на шаг.

— Так оно и есть. Но я интересуюсь этим совсем из других соображений. У меня в самом деле есть кое-какая теория, но, боюсь, насквозь ложная. Однако копию этой фотографии я получить бы хотел.

— Ладно, скажу Уоррену, когда вернемся. Я как раз беру его с собой в «Кричтон». Хотим взглянуть на портрет. Послушайте, а почему бы и вам не пойти с нами? Скажете мне, что нужно писать об этой проклятой штуковине.

— Бог мой! Я ничего не понимаю в искусстве коммерческой рекламы.

— Да это не реклама. По-видимому, портрет того типа — Планта. Нарисован одним из его парней в его студии или что-то такое. Киска, которая рассказала мне об этом, говорит, что портрет стоящий. Но я не очень в этом разбираюсь. Думаю, и она тоже. А вы ведь занимались художеством, не так ли?

— Я бы хотел, Сэлли, чтобы вы не употребляли таких мерзких слов. Художеством! Кто эта девушка?

— Машинистка в копировальном отделе.

— О, Сэлли!..

— Ничего подобного. Я ее и в глаза не видел. Она назвалась Глэдис Твиттертон. Одного этого достаточно, чтобы оттолкнуть любого. Позвонила к нам вчера вечером и сказала, что там есть один тип, который нарисовал маслом старого Планта и не поможет ли нам это? Драммер подумал, может и стоит взглянуть. Чтобы заменить эту надоевшую фотографию — ну, ту, что в газете.

— Если нет новой статьи, пусть будет хоть новая фотография. Все лучше, чем ничего. Девушка, кажется, кое-что соображает. Подружка художника?

— Вовсе нет. Она говорит, он страшно рассердился, когда узнал, что она позвонила нам. Но с этим портретом я могу сплоховать. Поэтому и хочу, чтобы вы на него взглянули и сказали, что мне следует писать: то ли это неизвестный шедевр, то ли всего-навсего поразительное сходство.

— Как, черт возьми, я могу говорить о поразительном сходстве, если я никогда не видел этого малого?

— Ну, я в любом случае скажу, что похож. Но мне надо знать, хорошо ли он нарисован.

— К дьяволу, Сэлли, какое это имеет значение, как он нарисован? У меня есть другие дела. А кто художник, между прочим? О нем что-нибудь известно?

— Н-не знаю… Где-то я встречал его фамилию. — Сэлли порылся в заднем кармане и извлек несколько мятых, с затертыми углами писем. — Какая-то смешная фамилия, вроде Жукл или Зубл… Минутку, это здесь. Краудер. Томас Краудер. Я же говорил, что-то необычное.

— Да, совсем как Жукл или Зубл. Ладно, Сэлли, так и быть. Жертвую собой. Ведите меня.

— Давайте быстренько еще по одной. А вот и Уоррен. Это лорд Питер Уимзи. За мой счет.

— За мой, — поправил его молодой фотограф, надменный молодой человек с небрежными манерами! — Три больших виски, пожалуйста, лучшего. Впрочем, здесь все на уровне. Ты готов, Сэлли? Тогда двинулись. К двум мне нужно быть на похоронах в Голдерс Грин.

Мистер Краудер, по-видимому, уже уведомленный мисс Твиттертон, встретил их делегацию с мрачной покорностью.

— Руководству это не понравится, — сказал он. — Но думаю, некоторое нарушение правил апоплексического удара ни у кого не вызовет. — Лицо у него было маленькое, озабоченное, желтоватое, как у обезьянки. Уимзи решил, что ему далеко за тридцать. Он обратил внимание на его изящные ловкие руки, одну из которых, правда, портил кусок липкого пластыря.

— Поранились? — вежливо спросил Уимзи, когда они поднимались в студию. — Вам следует быть осторожнее. Руки художника — его средство пропитания. Ногами рисовать не будешь.

— А, пустяки, — сказал Краудер. — Главное, чтобы на царапину не попала краска. Существует такая вещь, как свинцовое отравление. Ну, вот и этот злосчастный портрет, уж не взыщите, какой есть, такой есть. Могу сказать, что самой модели он удовольствия не доставил. Он и копейки не хотел за него дать.

— Не слишком его приукрашивал? — поинтересовался Харди.

— Именно.

Из укромного местечка за грудой всевозможных афиш и плакатов художник извлек холст размером четыре на три и поставил его на мольберт.

— Ого! — удивленно сказал Харди.

Поражала не сама живописная манера — она была довольно проста. Мастерство и своеобразие письма могли бы заинтересовать профессионала, не шокируя в то же время человека несведущего.

— Ну и ну! — повторил Харди. — Он действительно такой?

Подойдя ближе к холсту, он уставился на него так, словно перед ним было лицо живого человека, и он надеялся что-нибудь прочитать на нем. При таком внимательном рассмотрении портрет, по обыкновению всех портретов, расплылся и превратился в сочетание цветовых пятен и линий. Так, благодаря художнику, Харди сделал открытие, что человеческое лицо состоит из зеленоватых и пурпурных точек.

Он снова отступил назад и изменил форму своего вопроса:

— Значит, так он и выглядел, да? — Он вытащил из кармана фотографию Планта и сравнил ее с портретом. Портрет, казалось, насмехался над его удивлением. — Конечно, в этих фешенебельных мастерских фотографии здорово подправляют, — сказал он. — Впрочем, мне-то какое дело? Эта штуковина будет здорово смотреться в газете, как вы думаете, Уимзи? Интересно, нам дадут две колонки на первой полосе? Ну, Уоррен, приступайте.

Фотограф, нимало не тронутый художественными и журналистскими проблемами, молча подступил к картине, мысленно уже перекладывая ее на панхроматические пластины и цветные пленки. Краудер помог ему подвинуть мольберт ближе к свету. Два-три сотрудника из других отделов, совершенно на законных основаниях проходившие через студию, остановились поблизости от места нарушения порядка, словно это было уличное происшествие. Меланхоличный седовласый мужчина, временно исполняющий обязанности покойного Корреджио Планта, пробормотав извинение, отвел Краудера в сторону, чтобы дать ему указания, как лучше наладить осветительные лампы.

Харди повернулся к лорду Питеру.

— Чертовски безобразный малый, — сказал он. — А портрет стоящий?

— Великолепный, — ответил Уимзи. — Можете не стесняться. Говорите все, что хотите.

— Ага, значит, мы можем открыть одного из непризнанных английских мастеров живописи?

— А почему бы и нет? Хотя, сделав его модным, вы, возможно, погубите его как художника, но это уже не наше дело.

— А как вы думаете, Плант здесь очень на себя похож? Этот художник сделал из него весьма неприятного типа. Неслучайно же сам Плант считал портрет таким неудачным, что отказался приобрести его.

— Значит, к тому же он еще и дурак. Я слышал как-то о портрете некоего государственного мужа, который так выявлял его внутреннюю пустоту, что он поторопился купить его и спрятать, чтобы такие, как вы, не вцепились в него.

К ним подошел Краудер.

— Скажите, кому принадлежит портрет? — спросил Уимзи. — Вам? Или наследникам умершего, или кому-нибудь еще?

— Думаю, он опять мой, — сказал художник. — Видите ли, Плант некоторым образом сделал мне заказ, но…

— Что значит «некоторым образом»?

— Ну, знаете, он все время намекал, что хорошо бы, если бы я написал его, а так как он был мой босс, я подумал, что лучше согласиться. О цене фактически не упоминалось. Портрет ему не понравился, и он сказал, чтобы я его переделал.

— А вы отказались.

— Ну, не совсем. Как вам сказать? Я обещал подумать, что можно сделать. Я надеялся, что он о нем забудет.

— Понятно. Тогда, вероятно, вам и распоряжаться портретом.

— Я тоже так думаю.

— У вас очень своеобразная техника, — продолжал Уимзи. — Вы много выставляетесь?

— Так, время от времени, то там то сям. Но в Лондоне выставки у меня никогда не было.

— Мне кажется, я видел однажды пару ваших небольших морских пейзажей. В Манчестере? Или в Ливерпуле? Я не запомнил вашей фамилии, но сразу узнал технику.

— Думаю, что там. Года два назад я действительно послал несколько работ в Манчестер.

— Значит, я не ошибся. Мне хотелось бы купить портрет. Между прочим, вот моя визитная карточка. Я не журналист, я коллекционер.

Со скрытой неприязнью Краудер переводил взгляд с карточки на Уимзи и обратно.

— Конечно, если вы захотите его выставить, — продолжал Уимзи, — я буду рад оставить его у вас на все то время, что он вам понадобится.

— О, дело не в этом, — сказал Краудер. — Он мне в общем-то и не нравится. Я хотел только… Ну, иначе говоря, он не закончен.

— Дорогой мой, это же шедевр!

— Да, с живописью все в порядке, но полное сходство еще не достигнуто.

— Черт возьми! Причем тут сходство? Я не знаю, как выглядел покойный Плант, и мне на это наплевать. Когда я смотрю на портрет, я вижу прекрасный образец живописного мастерства, и все поправки только испортят вещь. Вы знаете это так же, как и я. И если в эти нелегкие годы я могу позволить себе скромные радости… Вы не хотите, чтобы я его покупал? Выкладывайте, в чем дело?

— Да вообще-то, я думаю, нет никаких причин, почему бы вам и не заиметь его, — сказал художник, но в тоне его все еще чувствовалось раздражение. — Если, конечно, вас действительно интересует портрет.

— А что же, по-вашему, еще? Дешевая популярность? Знаете ли, я могу иметь любую из этих вещей, стоит мне только попросить, а может быть даже и не спрашивая. Во всяком случае, обдумайте мое предложение и, когда что-то решите, дайте знать — черкните пару строк и назовите сумму.

Краудер молча кивнул, фотограф к этому времени закончил свою работу и компания удалилась.

Выйдя из студии, они влились в поток служащих агентства «Кричтон», спешащих на обед. Когда они вышли из лифта, к ним подошла девушка, в нерешительности топтавшаяся в холле.

— Вы из «Вечернего обозрения»? Ну как вам картина?

— Мисс Твиттертон? — спросил Харди. — Большое спасибо за помощь. Вы увидите картину сегодня в вечернем выпуске на первой полосе.

— Правда? Как замечательно!.. Я ужасно волнуюсь. Здесь у нас только об этом и говорят. Еще неизвестно, кто убил мистера Планта? Или это нескромный вопрос?

— Мы ожидаем сообщения об аресте преступника с минуты на минуту, — ответил Харди. — А сейчас, по правде сказать, мне нужно мчаться в редакцию и сидеть у телефона. Вы меня извините, не правда ли? Может, я могу пригласить вас на ланч, когда с делами немного поутихнет, а?

— Я бы с удовольствием… Люблю послушать про убийства, — хихикнула мисс Твиттертон.

— О! Здесь как раз есть человек, который вам все об этом расскажет, мисс Твиттертон, — сказал Харди и в его глазах блеснул озорной огонек. — Разрешите представить вам лорда Питера Уимзи.

Мисс Твиттертон пришла в такой восторг, что едва не потеряла дар речи.

— Здравствуйте, — сказал Уимзи. — Раз уж этот тип так торопится вернуться в свою лавку сплетен, что бы вы сказали насчет хорошего ланча со мной?

— Право, не знаю… — замялась мисс Твиттертон.

— Не бойтесь, — успокоил ее Харди, — с ним вам ничего не грозит. Взгляните, какое у него доброе простодушное лицо.

— Уверяю вас, я ничего такого и не думала, — сказала мисс Твиттертон. — Но, знаете, я так одета… У меня пыльная работа… Не надевать же что-то приличное в такое место, как у нас…

— О, ерунда! — заверил ее Уимзи. — Вы великолепно выглядите. Не одежда украшает человека, а человек одежду. Не беспокойтесь. До скорой встречи, Сэлли. Такси! Так куда же мы поедем? Между прочим, к которому часу вам нужно вернуться?

— К двум, — с сожалением сказала мисс Твиттертон.

— Тогда нам подойдет «Савой», — сказал Уимзи.

Пискнув от волнения, мисс Твиттертон нырнула в такси.

— Вы заметили мистера Кричтона? — спросила она.

— Он как раз прошел мимо, когда мы болтали. Надеюсь, он меня не знает. А то бы решил, что я слишком много зарабатываю и не нуждаюсь в зарплате. — Она порылась в сумочке. — Мне кажется, я вся красная от волнения. Что за глупое такси, нет даже зеркала, а мое куда-то запропастилось.

Уимзи торжественно извлек зеркальце из кармана.

— О, как вы все понимаете! — воскликнула мисс Твиттертон. — Боюсь, лорд Питер, вы привыкли сопровождать девушек в рестораны.

— Я бы не сказал, — сдержанно ответил Уимзи. Не стоит, пожалуй, говорить, подумал он, что последний раз он пользовался этим зеркалом, чтобы осмотреть задние зубы убитого.


— Теперь, конечно, ничего не поделаешь, — сказала мисс Твиттертон, — приходится говорить, что коллеги его любили. Вы заметили, мертвые всегда хорошо одеты и все их любят?

— Так и должно быть, — ответил Уимзи. — Это придает им таинственность и вызывает сочувствие. Точь-в-точь как с исчезнувшими девушками — они всегда расторопны, большие домоседки и не имеют приятелей.

— Глупо, не правда ли? — сказала мисс Твиттертон, набив рот жареной уткой с зеленым горошком. — Я думаю, каждый теперь только радуется, что избавился от Планта, этого грубого, отвратительного создания. А какой он был жадный! Всегда присваивал себе чужие работы. А те бедняжки в студии — вечно у них плохое настроение. Я всегда говорю, лорд Питер, разве руководитель отдела, если он подходит для своей должности, разве он не обязан замечать, какая у него атмосфера? Возьмите нашу копировальную. Мы все веселые и дружные, хотя, должна сказать, язык, который употребляют эти пишущие ребята — а они все одинаковые, — просто ужасный. И все-таки мистер Ормеруд, наш начальник, он настоящий джентльмен и всегда старается, чтобы все интересовались работой, хотя у нас только и делают, что обсуждают цены на сыр и болтают всякую чепуху. Многих можно было бы уволить, но все у нас идет как надо, не то что в студии — там как на кладбище, если вы понимаете, что я хочу сказать. Мы, девушки, многое замечаем лучше, чем некоторые высокопоставленные люди. Конечно, я еще очень чувствительная к таким вещам — как говорят мои знакомые, просто помешана на них.

Лорд Питер согласился, что женщины, как никто другой, с одного взгляда схватывают характер. У них и в самом деле удивительная интуиция.

— Точно, — подтвердила мисс Твиттертон. — Я всегда говорю, если бы я могла откровенно сказать мистеру Кричтону несколько слов, он бы кое-что узнал. Высокие начальники и понятия не имеют, что там творится.

Лорд Питер опять охотно с ней согласился.

— А как мистер Плант обращался с людьми, которых он считал ниже себя! — продолжала мисс Твиттертон. — Уверена, расскажи вам все, как есть, вы бы просто закипели. Если бы мистер Ормеруд хоть раз послал меня к нему с поручением, я б только и думала, как поскорее унести оттуда ноги. Оскорбительно — вот как он с вами разговаривает. Мне все равно, мертвый он или нет; если человек умер, это не делает его поведение в прошлом лучше, лорд Питер. И не то чтобы он говорил грубости, нет. Вот мистер Биркетт, например, он действительно грубый, но никто на него не обижается. Он как большой неловкий щенок, скорее даже ягненок, правда, правда… Но мы все ненавидели злобные насмешки мистера Планта.

— А его портрет? — спросил Уимзи. — Он хоть немного на него похож?

— Очень даже похож, — выразительно сказала она. — Поэтому он ему и не понравился. Он и Краудера не любил. Но, конечно, он знал, что Краудер рисовать умеет, вот и заставил его нарисовать себя, думал, что приобретет ценную вещь задешево. А Краудер не мог ему отказать, потому что тогда Плант уволил бы его.

— Не думаю, что для человека таких способностей, как Краудер, это было так уж важно.

— Не скажите. Бедный Краудер! Мне кажется, ему никогда не везло. Хорошие художники не всегда умеют продавать свои картины. Я знаю, он хотел жениться. Он рассказывал о себе довольно много. Не знаю почему, но мужчины часто делятся со мной.

Лорд Питер наполнил стакан мисс Твиттертон.

— О нет, нет, прошу вас! Больше ни капли! Я и так наговорила лишнего. Не знаю, что скажет мистер Ормеруд, когда я приду к нему за письмами. О-о! Мне действительно пора. Вы только взгляните на часы!

— Время еще есть. Выпейте черный кофе — как нейтрализующее средство. — Уимзи улыбнулся. — И ничего лишнего вы не сказали. Знаете, у вас очень живая манера изложения. Вы так образно нарисовали картину жизни вашего офиса… Теперь я хорошо понимаю, почему мистер Плант не пользовался любовью.

— Во всяком случае, на работе, как бы там не было где-то еще, — туманно сказала мисс Твиттертон.

— Неужели?

— Неужели! Это был еще тот тип, — пояснила мисс Твиттертон. — Мои друзья встретили его как-то вечером в Вест-Энде и кое-что о нем порассказали. Знаете, в офисе это даже стало шуткой — старик Плант и его красотка. Мистер Каули — тот самый Каули, который участвует в мотогонках, — всегда говорил: кому-кому, а уж ему хорошо известно про Планта и его автомобильные путешествия. Как-то мистер Плант сказал, что ездил по Уэльсу, и мистер Каули спросил его о дорогах. А тот ну ничегошеньки не мог сказать. Вот мистер Каули там действительно путешествовал и поэтому знал, что весь отпуск мистер Плант провел в гостинице в Аберистуите в очень тепленькой компании.

Мисс Твиттертон покончила с кофе и энергично поставила чашечку на стол.

— А теперь мне действительно надо бежать, я ужасно опаздываю. Большое за все спасибо.


— Хэлло! — сказал инспектор Уинтерботтом. — Так вы купили этот портрет?

— Купил, — ответил Уимзи. — Прекрасная работа. — Он задумчиво посмотрел на холст. — Садитесь, инспектор. Я хочу рассказать вам одну историю.

— А я хочу рассказать вам одну историю, — сказал инспектор.

— Тогда давайте сначала вашу! — с напускным пылом предложил Уимзи.

— Нет, нет, милорд. Сначала вы. Приступайте. — И он с довольным смешком опустился в кресло.

— Хорошо, — согласился Уимзи. — Должен сказать, моя история — это что-то вроде волшебной сказки. И, обратите внимание, я ничего не утверждаю и ни на чем не настаиваю.

— Вперед, милорд, не теряйте времени.

— Жил-был… — вздохнув начал Уимзи.

— Прекрасное начало для волшебной сказки, — одобрил инспектор Уинтерботтом.

— …жил-был художник, — продолжал Уимзи. — Это был хороший художник, но муза Финансового Успеха не стояла у его колыбели…

— Такое часто случается с художниками, — согласился инспектор.

— И поэтому ему пришлось стать художником по рекламе — ведь никто не покупал его картин, а ему, как и многим героям волшебных сказок, захотелось жениться на робкой застенчивой красавице.

— Многим хотелось бы того же, — заметил инспектор.

— Его начальник, — продолжал Уимзи, — был подлым низким человеком. Неважный работник, он сумел пробиться к руководству в годы войны, когда лучшие люди ушли на фронт. Обратите внимание, я некоторым образом даже сочувствую ему. Он страдал комплексом неполноценности (инспектор фыркнул) и считал: единственный способ возвыситься над другим человеком — это унизить его. И он стал этаким тираном в миниатюре, к тому же бесстыдным лгуном. Пользуясь своим положением, он приписывал себе чужие заслуги и третировал своих подчиненных до тех пор, пока они не начинали страдать еще большим, чем он, комплексом неполноценности.

— Я таких знаю, — перебил инспектор, — удивляюсь только, как им удается выходить сухими из воды.

— Очень просто. Думаю, этому молодчику и дальше все сходило бы с рук, если бы однажды ему не пришло в голову заставить художника написать его портрет.

— Чертовски глупо заставлять художника-собрата любоваться собой! — сказал инспектор.

— Вы правы. Но, видите ли, у этого маленького тирана была очаровательная возлюбленная, которой и предназначался этот портрет. Он хотел почти задаром получить хорошую вещь. Но, к несчастью, забыл, что если в обыденной жизни настоящий художник и может с чем-то смириться, то в своем искусстве он лгать не может. Это единственное, чем он не может поступиться.

— Осмелюсь заметить, — прервал его инспектор, — о художниках я знаю мало.

— Тогда поверьте мне на слово. Итак, художник нарисовал портрет так, как счел нужным, он явил перед всеми жадную, дерзкую, двуличную душонку своей модели.

Инспектор Уинтерботтом взглянул на портрет, тот ответил ему насмешливой улыбкой.

— Да, художник ему не польстил, — согласился инспектор.

— Видите ли, для художника, — продолжал свой рассказ Уимзи, — лицо человека, которого он рисовал, никогда уже не будет таким, каким он видел его раньше. Как бы это объяснить?.. Ну, допустим, на какой-то пейзаж смотрит пулеметчик, который собирается разместить там огневую позицию. Он не видит его волшебной красоты, полной мягких линий и чудесных красок. Он рассматривает его только как надежное или ненадежное укрытие, намечает ориентиры, по которым можно целиться, определяет места, удобные для установки огневых точек. Но вот война окончена. Однако, мысленно возвращаясь к прошлому, он по-прежнему будет видеть этот пейзаж как укрытие, как место ориентиров и огневых точек. Для него теперь навсегда это не пейзаж, а карта.

— Верно, — подтвердил инспектор, — я сам был пулеметчиком, и знаю.

— Так и художник. Его уже никогда не покидает чувство беспощадного прозрения и острого видения того лица, которое он однажды нарисовал. А если это лицо он ненавидит, то начинает ненавидеть его с новой, все нарастающей силой. Это как испорченная шарманка, которая исторгает из себя одну и ту же мелодию, надоевшую, доводящую до бешенства, и к тому же при каждом повороте ручки издает фальшивую ноту.

— Бог мой! Как красиво вы говорите! — воскликнул инспектор.

— Вот так чувствовал художник, видя перед собой ненавистное лицо. А он должен был смотреть на него изо дня в день. Понимаете, он не мог уйти, его держала работа.

— И все-таки ему нужно было ее бросить, — сказал инспектор. — Ничего хорошего не получается, если работаешь с неприятными тебе людьми.

— Во всяком случае, он сказал себе, что сбежит хотя бы ненадолго — на время уикенда. Он знал на Западном побережье прелестное тихое местечко, куда никто не добирался. Он бывал там раньше и рисовал его. О, вспомнил… У меня есть еще кое-что.

Он подошел к бюро и вытащил небольшой написанный маслом этюд.

— Я увидел его два года назад в Манчестере и случайно вспомнил фамилию торговца, который его купил.

Инспектор Уинтерботтом уставился на полотно.

— Да это же Ист Фелхэм! — воскликнул он.

— Совершенно верно. И подписана работа только двумя буквами — Т. К., но техника совершенно та же, вы не находите?

Инспектор мало что понимал в технике, но с инициалами разобрался быстро. Он переводил взгляд с портрета на этюд и снова на лорда Питера.

— Художник… — продолжал Уимзи.

— Краудер?

— Если вы не возражаете, я буду называть его просто художником. Итак, художник уложил пожитки на багажник велосипеда и отправился со своими измученными нервами к любимому потаенному прибежищу, чтобы там, в тишине, провести уикенд. Он остановился в маленькой гостинице и каждый день ездил на велосипеде к своему излюбленному месту купания. Он никому в гостинице не говорил, куда уезжает, потому что это было его место, и никто не должен был знать о нем.

Инспектор Уинтерботтом положил пейзаж на стол и налил себе еще виски.

— Однажды утром — это был понедельник — он, как обычно, спустился вниз, к морю. — Уимзи начал говорить медленнее, как будто преодолевая отвращение. — Прилив еще не набрал полную силу, но уже подбирался к скалам, где была глубокая бухточка. Он поплыл, и «тихий шум его нескончаемых печалей был поглощен несмолкаемым смехом моря».

— А?

— Цитата из классика. Так вот, художник плавал у оконечности каменной гряды, потому что прилив подступал все ближе и ближе; а когда он вышел из моря, то увидел мужчину, стоявшего на пляже, — на его любимом, заметьте, пляже, который он считал своим единственным священным приютом. Он пошел вброд по направлению к пляжу, проклиная уикендовский сброд, который расползается по всему побережью со своими портсигарами, кодаками и граммофонами, и вдруг увидел лицо, которое так хорошо знал. Было ясное солнечное утро, и он четко различал каждую черточку на этом лице. Несмотря на ранний час жара уже висела над морем раскаленной тяжелой пеленой.

— Да, уикенд был жаркий, — согласился инспектор.

И вдруг этот мужчина окликнул его своим самодовольным аффектированным голосом: «Привет! И вы здесь? Ну как вам нравится моя маленькая купальня?» Это было уже слишком. Он почувствовал себя так, словно враг ворвался в его последнее убежище. Он подскочил к нему и вцепился в его горло — тощее, вы можете убедиться сами, с выступающим адамовым яблоком, — вызывающее отвращение. Они качались, стараясь повалить друг друга, и вода клокотала у их ног. Он чувствовал, как его крепкие пальцы погружаются в плоть, которую он рисовал. Он видел — и, увидев, рассмеялся, — как ненавистные знакомые черты изменились и налились невиданной багровостью. Он наблюдал, как вылезают из орбит впалые глаза и кривятся тонкие губы, через которые вываливается почерневший язык… Надеюсь, я не очень действую вам на нервы?

Инспектор рассмеялся.

— Нисколько. Занятно вы все это рассказываете. Вам нужно написать книгу.

— «Я счастлив песенкой своей,

Как певчий дрозд среди ветвей», —

небрежно ответил его светлость и продолжал:

— Художник задушил его и отбросил мертвое тело на песок. Он смотрел на него и его душа ликовала. Он протянул руку и нашарил разбитую бутылку с острыми краями. Ему захотелось стереть, не оставить ни единой черточки на лице, которое он так хорошо знал и так страстно ненавидел. И он стер это лицо, полностью его разрушил.

Он сел рядом с делом своих рук. В нем нарастал страх. Они схватились у самой кромки воды, и на песке остались следы его ног. На лице, на купальном костюме была кровь, потому что он порезал руку о разбитую бутылку. Но благословенное море подступало все ближе и ближе. Он наблюдал, как оно надвигается на кровавые пятна и отпечатки ног, смывая все следы его безумия. Он вспомнил, что этот человек уехал, не оставив своего адреса. Он встал, повернулся спиной к мертвому телу и, шаг за шагом, вошел в воду, и когда вода была ему по грудь, он увидел, как мимо него легкой дымкой в темной голубизне прилива проплывают красные пятна. Он шел — где вброд, а где вплавь, — погружая глубоко в воду горящее лицо и ноющие от напряжения руки, время от времени оглядываясь назад — на то, что оставил за собой. Я думаю, когда он добрался, наконец, до каменной гряды и, освеженный, вышел из воды, он вспомнил, что следовало бы прихватить с собой тело, чтобы прилив унес его подальше, но было уже поздно. Он очистился, и ему было невыносимо возвращаться к этому. Кроме того, он опаздывал к завтраку. Он легко пробежал по голым скалам и чахлой траве, оделся, внимательно огляделся вокруг — чтобы не оставить никаких следов своего пребывания, — и взял машину, которая могла бы навести на мысль о происшедшем. Он положил велосипед на сиденье, укрыл его пледом и уехал. Куда? Вы знаете это не хуже меня.

Лорд Питер быстро поднялся, подошел к картине и задумчиво коснулся большим пальцем ее поверхности.

— Можно спросить, почему он не уничтожил картину, если так ненавидел это лицо? Он не мог. Это была лучшая из всех его работ. Он взял за нее всего сто гиней. А стоит она в два раза дороже. Я думаю, он побоялся мне отказать. Мое имя довольно широко известно. Ну, а я позволил себе что-то вроде шантажа, можно сказать и так. Но очень уж мне хотелось иметь эту картину.

Инспектор Уинтерботтом снова рассмеялся.

— Вы предпримете какие-нибудь шаги, милорд, чтобы узнать, действительно ли он останавливался в Ист Фелхэме?

— Нет, никаких шагов я предпринимать не буду. Это ваше дело. Я просто рассказал одну из историй и, клянусь вам, в данном случае я всего-навсего безучастный зритель и ничего вам не говорил.

— Не беспокойтесь. — Инспектор рассмеялся в третий раз. — История, что надо, милорд, и вы ее хорошо рассказали. Но вы правильно назвали ее волшебной сказкой. Мы нашли этого итальянского парня — Франческо, так он назвался, и он как раз тот, кто нам нужен.

— Как вы это узнали? Он сознался?

— В общем, да. Он мертв. Самоубийство. Он оставил женщине записку, умоляет простить его, говорит, что когда увидел ее с Плантом, то почувствовал, что в его сердце вошла смерть. «Я отомстил ему за себя, — написал он, — отомстил тому, кто осмелился любить тебя». Я думаю, он покончил с собой, когда увидел, что мы у него на хвосте — хорошо бы газеты не предупреждали преступников о наших действиях. Словом, он покончил с собой, чтобы избежать виселицы. Сказать честно, я разочарован.

— Досадно, что и говорить, — согласился Уимзи. — Но я рад, что моя история в конце концов оказалась сказкой. Вы уже уходите?

— Возвращаюсь к выполнению своих обязанностей, — сказал, поднимаясь с кресла, инспектор. — Очень рад был с вами повидаться, милорд. И говорю совершенно серьезно: займитесь литературой.

После его ухода Уимзи еще долго смотрел на портрет.

— «Что есть Истина?» — сказал, усмехаясь, Пилат[46]. Этого и следовало ожидать, так как все совершенно невероятно. Я мог бы доказать… если бы захотел… Но у него отвратительное лицо, а хороших художников на свете так мало.

Новейший вариант пещеры Али-Бабы

Dorothy Leigh Sayers: “The Adventurous Exploit of the Cave of Ali Baba”, 1928

Перевод: В. Андреев


В парадной комнате мрачного узкого дома в Ламбете мужчина ел копченую селедку, одновременно проглядывая «Морнинг пост». Он был худощав, небольшого роста, с каштановыми волосами, уложенными, пожалуй, слишком уж правильными волнами, и густой каштановой бородкой клинышком. Темно-синий двубортный костюм и тщательно подобранные в тон носки, галстук и носовой платок свидетельствовали о педантичности чуть большей, нежели допускает безукоризненный вкус, а коричневый цвет ботинок был немного ярковат. Он не был похож на джентльмена или даже лакея при джентльмене, но нечто в его облике наводило на мысль, что ему привычен образ жизни благородных семей. Стол, что он сам накрыл к завтраку, был сервирован с тем вниманием к мелочам, которого требуют от вышколенного слуги. Он подошел к столику для закусок и нарезал ветчину на тарелку — и сделал это как первоклассный дворецкий; однако для дворецкого на пенсии он был слишком молод — скорее лакей, получивший наследство.

Он с завидным аппетитом прикончил ветчину и, прихлебывая кофе, внимательно прочитал сообщение, которое еще раньше заметил и отложил для тщательного ознакомления.

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ ЛОРДА ПИТЕРА УИМЗИ

ЗАВЕЩАТЕЛЬНЫЙ ОТКАЗ КАМЕРДИНЕРУ

10 000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ ЦЕЛИ

Завещание лорда Питера Уимзи, который погиб в декабре прошлого года, охотясь на крупную дичь в Танганьике, вчера было вскрыто; отказано имущества на 500 000 фунтов. 10 000 фунтов завещаны различным благотворительным организациям, в том числе (приводится список). Своему камердинеру Мервину Бантеру он оставил годовой доход в 500 фунтов и аренду квартиры завещателя на Пиккадилли. (Далее сообщается о завещательных отказах ряду лиц.) Остальное имущество, включая ценную библиотеку и коллекцию картин в доме 110-а на Пиккадилли, оставлено завещателем матери, вдовствующей герцогине Денверской.

Лорд Питер Уимзи умер на тридцать восьмом году жизни. Он был младшим братом здравствующего герцога Денверского, самого богатого пэра Соединенного Королевства. Выдающийся криминалист, лорд Питер принимал участие в раскрытии нескольких знаменитых преступлений. Он был известным собирателем книг и «человеком света».

Мужчина вздохнул с облегчением.

— Тут сомневаться не приходится, — произнес он вслух. — Если человек намерен вернуться, он не будет отдавать другим свои деньги. Голубчик мертв и в могиле, это и дураку понятно. Я свободен.

Он допил кофе, убрал со стола, помыл посуду, снял котелок с вешалки в прихожей и вышел на улицу.

Автобус довез его до Бермондси. Он сошел и углубился в переплетение угрюмых улочек; через четверть часа он добрался до убогого вида пивнушки в бедном квартале, вошел и заказал двойную порцию виски.

Заведение только-только открылось, однако посетители, дожидавшиеся, судя по всему, вожделенного часа в дверях, уже теснились у стойки. Мужчина, который мог сойти за лакея, потянулся за стаканом и нечаянно толкнул под локоть расфранченного субъекта в клетчатом костюме и чудовищном галстуке.

— Ну, ты! — взвился расфранченный. — Чего ты о себе воображаешь? Такие нам тут не нужны. Мотай отсюда!

Свои реплики он сопроводил несколькими весьма красочными выражениями и сильным толчком в грудь обидчика.

— Бар для всех открыт или нет? — ответил тот, возвращая толчок сторицей.

— Эй, вы! — вмешалась барменша. — У меня чтоб без штучек. Джентльмен не нарочно, мистер Джукс.

— Вот как? — возразил мистер Джукс. — Ну а я — нарочно.

— Вот и постыдились бы, — парировала молодая особа, тряхнув головой. — Я в своем баре ссоры не потерплю, да еще утром.

— У меня нечаянно получилось, — сказал мужчина из Ламбета. — Я первый не начну заваруху, я привык как в лучших домах. Но если кое-кто из джентльменов ищет скандала…

— Ладно, ладно, — заметил мистер Джукс более мирным тоном, — вовсе я не желаю вам физиономию разрисовывать. Хотя не скажу, чтоб ее нельзя было подправить. В другой раз ведите себя как надо, вот и все Что будете пить?

— Нет, нет, — запротестовал тот, — первая за мой счет. Простите, что я вас толкнул, — просто так получилось. Но мне не понравилось, что вы на меня так сразу насели.

— Забудьте об этом, — великодушно заявил мистер Джукс. — Я угощаю. Еще одну двойную виски, мисс, и одну обычную. Пойдем туда, где поменьше народа, а то снова нарветесь на неприятность.

И он направился к столику в углу помещения.

— Прекрасно, — сказал мистер Джукс. — Разыграли как по нотам. По-моему, тут нам ничто не грозит, но все равно нужно держать ухо востро. Итак, Роджерс, о деле. Вы надумали к нам присоединиться?

— Да, — ответил Роджерс, глянув через плечо, — да, надумал. То есть, имейте в виду, если все будет в порядке. Неприятности мне не нужны, и я не хочу ввязываться ни в какие опасные игры.

Я не прочь поставлять нужные сведения, но, само собой, никакого личного участия в том, что у вас там происходит, я не принимаю. Правильно?

— Да хоть бы и захотели принять, кто вам позволит? — сказал Джукс. — Вы же профан, а Номер Первый допускает до дела только профессионалов. От вас одно требуется — назвать, где найти поживу и как до нее добраться, а об остальном позаботится Общество. Организация что надо, доложу я вам. Вы и знать не будете, кто и как обделывает дельце. Вы вообще никого не будете знать, и вас никто не будет, кроме, понятно. Номера Первого. Он знает каждого.

— Но вы-то меня знаете, — заметил Роджерс.

— Я — конечно, но меня переведут в другой район, и после нынешнего раза нам не придется встречаться, кроме как на общих собраниях, а туда все приходят в масках.

— Да ну? — недоверчиво произнес Роджерс.

— Точно. Вас сведут к Номеру Первому — он поглядит на вас, хотя сами вы его не увидите. Затем, если решит, что вы годитесь, вас внесут в список и скажут, куда передавать сообщения. Раз в две недели проводится окружное собрание, а каждые три месяца созывается общее и происходит дележ. Каждого участника вызывают по номеру и вручают его долю. Вот и все.

— Ну а вдруг два участника одновременно окажутся в одном деле?

— Если работа дневная, их так загримируют, что родная мама не признает. Но в основном работают по ночам.

— Понятно. Но послушайте — что может кому-нибудь помешать проследить меня до дома и выдать полиции?

— Помешать, конечно, не может, только я бы никому не советовал пробовать — и весь сказ. Последнего, кому пришла в голову такая блестящая мысль, выудили из реки ниже Ротерхита, так что настучать у него просто времени не было. Номер Первый каждого знает, в этом вся хитрость.

— Ага! А кто он, этот Номер Первый?

— Немало найдется таких, кто много бы дал, чтобы это узнать.

— Так никто и не знает?

— Никто. Он настоящее чудо, наш Номер Первый. Джентльмен, доложу я вам, а по повадке судить — крупная птица. Глаз у него — сквозь стены видит. И рука у него длинная — везде достанет. Но никто о нем ничего не знает, разве что Номер Второй, да и про нее не уверен.

— А, так у вас там и женщины есть?

— Это уж будьте уверены. По нынешним временам без них дела не сделаешь. Но вы из-за них не волнуйтесь, с ними все в порядке. Им так же неохота плохо кончить, как вам или мне.

— Послушайте, Джукс, а как с деньгами? Риск-то немалый. Стоит оно того?

— Стоит? — Джукс наклонился к нему через мраморную столешницу и шепнул пару слов.

— Ух ты! — Роджерс даже задохнулся. — И сколько из них достанется мне?

— Ваша доля — та же, как у всех остальных, и неважно, работали вы на этот раз или нет. Членов всего пятьдесят, вы получаете одну пятидесятую, как Номер Первый и как я.

— Да ну! Без обмана?

— Хотите верьте, хотите нет! — рассмеялся Джукс. — Признайтесь, вам такое и не снилось. На свете не было ничего похожего, кто когда слыхал о подобном размахе? Он великий человек, наш Номер Первый.

— И много вы дел проворачиваете?

— Много ли? А вот послушайте. Помните ожерелье Каррузеров и ограбление Горлстонского банка? А грабеж в Файвершеме? А большого Рубенса, что пропал из Национальной галереи? А фрэнсхемские жемчуга? Все это — работа Общества. И ни одного дела так и не раскрыли.

Роджерс облизал губы.

— А теперь вот что, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Допустим, был бы я шпик, как вы их называете, и, допустим, пошел бы я отсюда прямым ходом в полицию и рассказал им, о чем мы тут говорили?

— Ага, — ответил Джукс, — допустим, вы бы так сделали, да? Ну, допустим, ничего страшного с вами не случилось по дороге туда, за что, прошу заметить, я не ручаюсь…

— Вы хотите сказать, за мной следят?

— Уж будьте уверены, что мы за вами следим. То-то. Теперь опять же допустим, что вы благополучно до них добрались и привели в эту пивнушку ищеек, чтобы замести вашего покорного…

— Ну и?

— Вы бы меня не нашли, вот и все. Я бы уже отправился к Номеру Пятому.

— А кто этот Пятый?

— Не знаю. Но это тот, кто на месте сделает вам новое лицо. Пластическая хирургия, так оно называется. И новые отпечатки пальцев. Все новое. В нашей лавочке мы пользуемся самыми современными методами.

Роджерс присвистнул.

— Ну, так как? — спросил Джукс, уставившись на собеседника поверх ободка бокала.

— Послушайте, вы мне тут много чего наговорили. Мне что-нибудь грозит, если я скажу «нет»?

— Решительно ничего, если будете вести себя как положено и не доставлять нам хлопот.

— Хм, понятно. А если я скажу «да»?

— Тогда не успеете и глазом моргнуть, как разбогатеете, обзаведетесь наличными и станете жить джентльменом. И делать вам ничего не понадобится, только рассказать нам все, что знаете про те дома, где служили. Получайте денежки все равно что даром, только с Обществом чтоб все было по-честному.

Роджерс помолчал, взвешивая предложение.

— Хорошо, согласен! — сказал он наконец.

— И правильно. Мисс! Повторите, пожалуйста. За успех, Роджерс! Как только я вас увидал, сразу понял — вы нам подойдете. Выпьем за легкие деньги, и поосторожней с Номером Первым!

Кстати, раз уж мы о нем заговорили, не худо бы вам к нему подойти нынче же вечером. Незачем откладывать знакомство на потом.

— Золотые слова. Куда мне прийти? Сюда?

— Ни в коем случае. В это милое заведение нам дорожка заказана. Жалко, тут хорошо и уютно, но ничего не поделаешь. Значит, вот что вам нужно сделать. Ровно в десять вечера вы пойдете на север, пересечете Темзу по Ламбетскому мосту (Роджерс поморщился при намеке на то, что Им известно его место жительства) и увидите желтое такси — водитель будет копаться в моторе.

Вы его спросите: «Машина на ходу?» — он ответит: «Смотря куда ехать». Вы ему скажете: «Отвезите меня к Номеру Первому».

В Лондоне, кстати, есть магазин, так и называется, но он вас не в магазин повезет. Вы не будете знать, куда едете на самом деле, потому что окна в салоне будут зашторены, но пусть вас это не волнует. Такой для первой встречи заведен порядок. Потом, когда станете у нас своим, узнаете адрес. Когда окажетесь на месте, делайте то, что скажут, и говорите только правду, а не то Номер Первый потолкует с вами по-другому. Ясно?

— Ясно.

— Готовы? Не трусите?

— Конечно, не трушу.

— Молодчага! А теперь пора двигаться. Говорю «прощайте», потому что мы больше не УВИДИМСЯ. Прощайте — и желаю успеха!

— Прощайте.

Через двустворчатые вращающиеся двери они вышли на убогую, грязную улицу.

Два года, прошедшие со дня вступления бывшего лакея Роджерса в преступное общество, были отмечены рядом ошеломляющих и успешных налетов на особняки знатных особ. Имели место: похищение большой бриллиантовой диадемы у вдовствующей герцогини Денверской; кража со взломом в бывших апартаментах покойного лорда Питера Уимзи, где была изъята серебряная и золотая столовая посуда на 7000 фунтов стерлингов; ограбление сельского особняка миллионера Теодора Уинтропа, каковое попутно изобличило этого процветающего джентльмена как закоренелого великосветского шантажиста и вызвало оглушительный скандал в Мейфэре; похищение знаменитого жемчужного ожерелья о восьми нитках прямо с шеи маркизы Динглвудской во время исполнения куплетов о Золотом Тельце на спектакле «Фауст» в Королевском оперном театре «Ковент-Гарден». Правда, жемчуг оказался фальшивым, поскольку благородная дама заложила оригинал по причинам, весьма для маркиза прискорбным, но само похищение тем не менее вызвало сенсацию.

Январским днем — дело было в субботу — Роджерс коротал время в своей ламбетской квартире, когда его чуткий слух уловил какой-то звук у дверей. В мгновение ока он был на ногах, выскочил в крохотную переднюю и распахнул дверь на улицу. Никого.

Однако же, направившись обратно в гостиную, он увидел на столике под вешалкой конверт с лаконичным адресом: «Номеру Двадцать первому». Успев привыкнуть к несколько театральным приемам, которыми пользовалось Общество для передачи своих депеш, он всего лишь пожал плечами и вскрыл конверт.

Расшифровав записку (текст был зашифрован), он прочитал:

«Номеру Двадцать первому. Сегодня в 11.30 вечера у Номера Первого имеет быть Чрезвычайное Общее Собрание. За неявку — смерть. Пароль «Завершение».

Роджерс постоял, усваивая послание, затем направился в комнату в глубине дома, где был встроен в стену высокий сейф.

Набрав комбинацию, он вошел в сейф, который был настолько глубокий, что представлял собой небольшую кладовую, выдвинул ящик с надписью: «Корреспонденция» — и приобщил к нему только что полученную записку.

Через пару минут он вышел из сейфа, закрыл его, переставил замок на новый шифр и вернулся в гостиную.

— «Завершение», — произнес он. — Да, по-моему, так и будет.

Он потянулся к телефону, но, видимо, передумал.

Он поднялся на чердак и вскарабкался в голубятню под самой крышей, ползком пробрался под балками в дальний угол и осторожно нажал на щель в деревянной панели. Потайная дверца откинулась, он протиснулся и очутился в голубятне на чердаке соседнего дома. Его приветствовало тихое воркование: под слуховым окошком стояли три клетки, с почтовым голубем в каждой.

Он осторожно выглянул в окошко, выходящее на высокую слепую заднюю стену какой-то фабрики. Внизу, в темном дворике, не было ни души, не увидел он и ни одного окна. Он присел, вырвал из записной книжки клочок тонкой бумаги и написал на нем несколько букв и цифр. Затем извлек из ближней клетки голубя, прикрепил записку к крылу и осторожно посадил птицу на подоконник. Голубь немного помедлил, переступая красными лапками, расправил крылья и взлетел. Роджерс видел, как он поднялся над фабричной крышей в уже темнеющее небо и исчез.

Посмотрев на часы, Роджерс спустился к себе. Через час он выпустил второго голубя, а еще через час — последнего. И стал ждать.

В половине десятого он снова поднялся на чердак. Было темно, но несколько звездочек сияли ледяным светом, и через открытое окно струился холодный воздух. На полу что-то слабо белело. Он взял его в руки — на ощупь оно было пернатым и теплым: ответ пришел.

Пошарив под нежным пухом, он нашел записку. Прежде чем ею заняться, он покормил голубя и посадил в одну из клеток. Он собрался закрыть дверцу, но передумал.

— Если со мной что-то случится, — произнес он, — тебе, дитя мое, необязательно погибать от голода.

Он еще немножко приоткрыл окно и спустился вниз. Записка состояла всего из одного слова — «Хорошо». Писалась она, видимо, впопыхах, потому что в верхнем левом углу была посажена продолговатая клякса, увидев ее, он улыбнулся, сжег записку в пепельнице и, проследовав на кухню, приготовил и с аппетитом съел яичницу с солониной, почав новую банку. Он обошелся без хлеба, хотя на полке под рукой у него лежал целый батон, и запил трапезу водой из-под крана, которую сначала как следует спустил. Но перед тем он еще тщательно протер кран изнутри и снаружи — и только потом рискнул подставить стакан.

Поев, он отомкнул ящик письменного стола, извлек револьвер, убедился, что механизм работает исправно, и зарядил обойму, вскрыв свежую пачку патронов. Затем уселся и стал ждать.

Без четверти одиннадцать он встал и вышел из дому. Он двигался быстрым шагом, держась подальше от стен, пока не дошел до хорошо освещенной оживленной улицы. Здесь он сел в автобус, причем занял место в углу рядом с кондуктором — отсюда он мог наблюдать за всеми, кто входит и выходит. Сделав несколько пересадок, он наконец добрался до Хемпстеда, респектабельного жилого района. Тут он сошел и, по-прежнему держась подальше от стен, направился в сторону Хита.

Ночь стояла безлунная, но не так чтобы совсем непроглядная.

Пересекая пустынный участок Хита, он заметил, что к нему с разных сторон приближаются два или три темных силуэта. Он укрылся под огромным деревом и надел черную бархатную маску, закрывающую лицо от лба до подбородка. У нижнего края маски белыми нитками была четко вышита цифра 21.

Наконец его взгляду открылся в ложбине один из тех симпатичных особнячков, что на некотором расстоянии друг от друга разбросаны по сельским окраинам Хита. В одном окне горел свет.

Когда он подошел к дверям, несколько темных фигур, как и он, в масках, выступили из мрака и окружили его. Он сосчитал — их было шестеро.

Первый человек постучал в дверь уединенного дома. Через минуту ее приоткрыли, пришедший просунул голову в щель; послышался шепот, дверь распахнулась, пропустила его и снова захлопнулась.

Прошли еще двое, и настала очередь Роджерса. Он постучал — три громких удара, три тихих. Дверь отворилась на пару дюймов, в просвете появилсь ухо. Роджерс прошептал: «Завершение». Ухо исчезло, дверь открылась, и он вошел.

Без дальнейших слов и приветствий Номер Двадцать первый проследовал налево в маленькую комнату, обставленную под кабинет — письменный стол, сейф и пара стульев. За столом, на котором лежал гроссбух, восседал крупный мужчина в вечернем костюме. Новоприбывший тщательно прикрыл за собой дверь, так что щелкнул пружинный замок, доложился: «Номер Двадцать первый, сэр» и замер в почтительном ожидании. Сидящий поднял голову, явив — ослепительно белую цифру 1 на бархатной маске.

Его глаза необычного жестко-синего цвета пристально осмотрели Роджерса; жестом он приказал ему снять маску. Убедившись, что перед ним тот самый человек, Президент сказал: «Прекрасно, Номер Двадцать первый» — и сделал пометку в гроссбухе. В его голосе были те же жесткость и металл, что и в глазах. Пронзительный, испытующий взгляд сквозь прорезь неподвижной черной маски, казалось, подействовал Роджерсу на нервы; он переступил с ноги на ногу и отвел глаза. Номер Первый махнул рукой, и Роджерс с еле слышным вздохом облегчения водворил маску на место и вышел из комнаты, разминувшись в дверях с очередным гостем.

Общество проводило встречи в просторном зале, который представлял собой две самые большие комнаты на втором этаже, соединенные в одну. Он был обставлен в соответствии с усредненными вкусами обитателей пригородной зоны двадцатого века и ярко освещен. Из граммофона в углу неслись звуки джаза; под эту громкую музыку танцевали с десяток пар, мужчины и женщины, все в масках, кто в вечерних костюмах и платьях, кто в костюмах из твида и джемперах.

В другом углу был устроен бар по-американски. Роджерс направился к нему. Заказал у человека за стойкой — тот тоже был в маске — двойную порцию виски и выцедил, облокотившись на стойку. Зал наполнился народом. Тут кто-то подошел и остановил граммофон. Роджерс огляделся. В дверях появился Номер Первый, рядом с ним — высокая женщина в черном платье. Маска с вышитой цифрой 2 полностью скрывала ее и лицо и волосы, только гордая осанка, белые руки и кожа, открытая декольте, да черные глаза, блестевшие в прорезях маски, выдавали ее красоту и властный характер.

— Дамы и господа. — Номер первый стоял в дальнем конце зала. Женщина села рядом, в ее опущенных глазах ничего нельзя было прочесть, но пальцы вцепились в подлокотники кресла, а вся поза выражала напряженное ожидание. — Дамы и господа. Сегодня мы недосчитаемся двоих. — Маски задвигались, глаза забегали, подсчитывая присутствующих. — Нет необходимости сообщать вам о чудовищном провале нашей операции по овладению чертежами геликоптера Корт-Уиндлсхема. Наши верные и отважные товарищи. Номер Пятнадцатый и Номер Сорок восьмой, были преданы и попали в руки полиции.

По залу пополз тревожный шепот.

— Некоторым из вас, вероятно, пришла мысль о том, что даже общеизвестная стойкость этих наших коллег может изменить им на допросах. Но тревожиться нет оснований. Были даны обычные указания, и сегодня вечером мне доложили, что их языки замолкли навечно. Вы, я уверен, с удовлетворением примете известие о том, что двое храбрецов избавлены от мучительного испытания соблазном предать свою честь, а также от необходимости фигурировать на публичном судебном процессе и от тягот долгого тюремного заключения.

Шелестящий вздох пробежал по рядам собравшихся подобно тому, как ветер пробегает по ячменному полю.

— Их иждивенцы получат возмещение в обычном порядке с соблюдением всех мер предосторожности. Я призываю Номера Двенадцатый и Тридцать четвертый взять на себя эту приятную миссию. После собрания они прибудут ко мне в кабинет за инструкциями. Не могли бы названные Номера любезно дать знать, что они способны и готовы исполнить этот долг?

В воздух взметнулись две руки. Президент бросил взгляд на часы и произнес:

— Дамы и господа, прошу приглашать партнеров на следующий танец.

Граммофон снова заиграл. Роджерс повернулся к девушке в красном платье, оказавшейся рядом. Та кивнула, и они заскользили в фокстроте. Пары двигались по кругу в торжественном молчании. Их тени скользили по шторам, когда они поворачивались и выделывали разные па.

— Что случилось? — прошептала девушка, едва шевельнув губами. — Мне страшно, а тебе? Я чувствую, вот-вот произойдет что-то ужасное.

— Конечно, жуть берет от того, как Президент устраивает дела, — согласился Роджерс, — зато так оно безопасней.

— Эти бедняжки…

Какой-то танцор, развернувшись и приблизившись к ним вплотную, тронул Роджерса за плечо.

— Попрошу без разговоров, — произнес он, сверкнув жестким взглядом, закружил партнершу, увлек ее в центр зала и исчез из вида. Девушка содрогнулась.

Граммофон замолк. Раздались аплодисменты Танцоры вновь столпились перед Президентом.

— Дамы и господа. Вас, видимо, интересует, чем вызвано нынешнее чрезвычайное собрание. Причина весьма серьезная. Провал нашей последней операции не был случайным. То, что в ту ночь полиция оказалась на месте действия, не было простым совпадением. Среди нас есть предатель.

Державшиеся парами, танцоры с опаской отшатнулись друг от друга. Каждый из членов организации, казалось, мгновенно сжался, как сжимается улитка, если ее тронуть пальцем.

— Вы, конечно, не забыли конфуза, каким завершилось дело с динглвудскими жемчугами, — резко продолжал Президент. — Можете припомнить и менее крупные операции, давшие неудовлетворительный результат. Причины всех наших неудач прослежены до конца. Я рад сообщить вам, что теперь нам можно не беспокоиться. Предатель выявлен и будет устранен. Ошибок больше не будет. С введенным в обман членом Общества, который завербовал предателя в наши ряды, поступят таким образом, чтобы его беспечность впередь не приводила к нежелательным последствиям. Тревожиться нет оснований.

Каждый скользил взглядом по остальным, пытаясь опознать предателя и его несчастного поручителя. Под одной из черных масок от лица у кого-то наверняка отхлынула кровь, а у кого-то под душным бархатом лоб наверняка покрылся испариной — и отнюдь не от танцев. Но маски скрывали все.

— Дамы и господа, прошу приглашать партнеров на следующий танец.

Граммофон заиграл старый, полузабытый мотивчик «И никто меня не любит». Девушку в красном пригласила высокая маска в вечернем костюме. На руку Роджерса легла чья-то ладонь — он вздрогнул. Маленькая полная женщина в зеленом джемпере вложила холодные пальцы ему в руки. Танец шел своим чередом.

Когда музыка смолкла среди привычных хлопков, каждый замер в ожидании. Президент снова возвысил голос:

— Дамы и господа, прошу держать себя свободно. Мы на танцах, а не на общественном собрании.

Роджерс усадил партнершу и принес ей мороженое. Наклоняясь, он отметил, как учащенно поднимается и опускается ее грудь.

— Дамы и господа! — бесконечному перерыву наступил конец. — Не сомневаюсь, что вы жаждете сию же минуту освободиться от чувства мучительной неизвестности. Я назову вам этих лиц. Номер Тридцать седьмой!

Какой-то мужчина вскочил со страшным придушенным воплем.

— Молчать!

Несчастный подавился собственным криком, и, всхлипывая, забормотал:

— Да чтобы я — да у меня и в мыслях не было, клянусь чем угодно — я ни в чем не виноват.

— Молчать. Вы проявили неосторожность. С вами разберутся. Если у вас есть что сказать в защиту собственной глупости, я выслушаю вас позже. Сядьте.

Номер Тридцать седьмой рухнул на стул. Чтобы вытереть испарину, он пропихнул под маску носовой платок. К нему подошли и встали рядом двое высоких мужчин. Все прочие отпрянули с инстинктивным отвращением здоровых людей к пораженному смертельным недугом.

Заиграл граммофон.

— Дамы и господа, я называю предателя. Номер Двадцать первый, выйдите вперед.

Роджерс вышел вперед. Страх и омерзение, излучаемые сорока семью парами глаз, прошибали его насквозь. Бедняга Джукс испустил новый вопль:

— О господи! О господи!

— Молчать! Номер Двадцать первый, снимите маску.

Предатель стянул с лица плотный бархат. Все с острой ненавистью пожирали его глазами.

— Номер Тридцать седьмой, вы привели сюда этого человека, назвав его Джозефом Роджерсом, бывшим вторым лакеем в услужении у герцогини Денверской, уволенным за мелкое воровство. Вы проверили?

— Проверял, и еще как проверял! Видит бог, все было без обмана. Его опознали два других слуги. Я наводил справки. Все про него подтвердилось, клянусь небом.

Президент бросил взгляд на листок, что лежал перед ним, затем снова посмотрел на часы:

— Дамы и господа, прошу приглашать партнеров…

Номер Двадцать первый стоял неподвижно; руки ему завернули за спину и связали, на кисти надели наручники, а вокруг него двигалась в танце сама судьба. Танец кончился, раздались хлопки, прозвучавшие как рукоплескания толпы у гильотины в предвкушении свежей крови.

— Номер Двадцать первый, вы были представлены как Джозеф Роджерс, лакей, уволенный за кражу. Это ваше настоящее имя?

— Нет.

— Так кто же вы?

— Питер Гибель Бридон Уимзи.

— Мы считали вас мертвым.

— Естественно. Именно так вы и должны были считать.

— Что случилось с настоящим Джозефом Роджерсом?

— Он умер за границей. Я занял его место. Должен сказать, что с ваших людей нельзя спрашивать за то, что они меня не распознали. Я не просто занял место Роджерса — я стал Роджерсом. Даже тогда, когда меня никто не мог видеть, я ходил как Роджерс, спал как Роджерс, читал книги Роджерса и носил его одежду. В конце концов я начал думать почти как Роджерс. Добиться успешного перевоплощения можно только одним путем — не давать себе и малейшей поблажки.

— Понимаю. Ограбление вашей собственной квартиры было подстроено?

— Разумеется.

— И вы допустили ограбление вдовствующей герцогини, вашей матушки?

— Допустил. Уродливая была диадема, человек с хорошим вкусом не станет по ней сокрушаться. Кстати, нельзя ли мне закурить?

— Нельзя. Дамы и господа…

Танец напоминал автоматическое дрыганье марионеток — руки подергивались, ноги заплетались. Пленник наблюдал за танцорами с видом критическим и в то же время отрешенным.

— Номера Пятнадцатый, Двадцать второй и Сорок девятый, вы вели наблюдение за арестованным. Он пытался вступить с кем-нибудь в контакт?

— Не пытался, — ответил за всех номер Двадцать второй. — Его письма и посылки просматривались, телефон прослушивался, за его передвижениями следили. Водопроводные и канализационные трубы в его доме также были под наблюдением на предмет возможного перестукивания морзянкой.

— Вы отвечаете за свои слова?

— Целиком и полностью.

— Арестованный, имелись ли у вас в этой операции сообщники? Говорите правду, в противном случае вам будет еще хуже, чем можно ожидать.

— У меня не было сообщников. Я не видел необходимости рисковать.

— Возможно. Тем не менее отнюдь не помешает надлежащим образом позаботиться об этом типе из Скотленд-Ярда — как его там? — Паркере. А также о личном камердинере арестованного Мервине Бантере и, вероятно, о его матери и сестре. Брат его осел и дурак, так что мне кажется маловероятным, чтобы арестованный посвящал его в свои тайны. В данном случае, полагаю, можно ограничиться предупредительным наблюдением.

Судя по всему, пленник впервые за весь вечер утратил спокойствие.

— Сэр, уверяю вас, мои матушка и сестра не знают ровным счетом ничего, что могло бы представлять для Общества малейшую опасность.

— Вам следовало раньше о них подумать. Дамы и господа, прошу вас…

— Нет! Нет! — пародия на светский прием стала для собравшихся уже и физически непереносимой. — Нет! Кончайте с ним. Хватит! Нужно расходиться. Тут оставаться опасно. Полиция…

— Молчать! — Президент обвел взглядом толпу. От нее исходила опасность. Он уступил: — Хорошо. Уведите арестованного и успокойте, подвергнув обработке номер четыре. И потрудитесь сперва подробно объяснить ему, в чем она заключается.

— А-а! — глаза присутствующих загорелись волчьим злорадством. Уимзи почувствовал, как его руки зажали в железной хватке.

— Минутку! Ради всего святого, дайте мне умереть по-человечески.

— И об этом следовало подумать раньше. Уведите его. Дамы и господа, можете быть довольны — он умрет медленной смертью.

— Остановитесь! Погодите! — в отчаянии крикнул Уимзи. — Дайте мне сказать. Я прошу не о жизни, только о быстрой смерти. У меня — у меня есть что предложить в обмен.

— В обмен?

— Да.

— Мы не вступаем в сделки с предателями.

— Знаю — но выслушайте меня. Вы думаете, что я этого не предусмотрел? Не такой уж я сумасшедший. Я оставил письмо.

— Ага! Вот это интересно. Письмо. И кому же?

— Полиции. Если я не вернусь домой к утру…

— То?

— То письмо будет вскрыто.

— Сэр, — вмешался Номер Пятнадцатый, — он блефует. Никаких писем арестованный не отправлял. Он много месяцев находился под пристальным наблюдением.

— Да позвольте же мне сказать. Я оставил письмо еще до того, как поселился в Ламбете.

— Тогда в нем не может быть ничего ценного.

— И тем не менее есть.

— Что?

— Шифр моего сейфа.

— Неужто? Сейф в доме этого человека обследовали?

— Да, сэр.

— Содержимое?

— Ничего важного, сэр. Общая структура нашей организации — адрес этого дома — все это легко изменить и прикрыть за одну ночь.

Уимзи улыбнулся:

— А вы осмотрели встроенный в сейф тайник?

Наступило молчание.

— Вы слышали, что он сказал? — отрывисто бросил Президент. — Вы обнаружили тайник?

— Сэр, там не было никакого тайника. Он пытается взять нас на пушку.

— Мне весьма неприятно вам возражать, — заметил Уимзи, пытаясь вернуть своему голосу ровный, светский тон, — но, боюсь, вы и в самом деле проглядели тайник.

— Ладно, — сказал Президент, — и что же, как вы утверждаете, находится в этом пресловутом тайнике?

— Имена всех членов настоящего Общества вкупе с их адресами, фотографиями и отпечатками пальцев.

— Что?!

Во всех глазах мелькнул безобразный ужас. Уимзи по-прежнему обращался только к Президенту, глядя ему прямо в лицо.

— Объясните, как вам удалось завладеть этой информацией?

— Да, видите ли, подзанялся немного персональным сыском.

— Но ведь за вами велось наблюдение.

— Справедливо. Отпечатки пальцев соглядатаев украшают первый лист моей скромной коллекции.

— Это можно доказать?

— Разумеется. И я это докажу. Например, имя Номера Пятнадцатого…

Его прервал возмущенный ропот. Президент жестом водворил тишину.

— Если вы назовете имена, у вас не останется никакой надежды на милость. Существует еще и обработка номер пять специально для тех, кто выдает имена. Отведите арестованного в мой кабинет. Продолжайте танцевать.

Президент извлек из заднего кармана брюк револьвер и обратился к закованному в тесные наручники пленнику, стоящему по другую сторону стола:

— Теперь говорите!

— На вашем месте я бы убрал эту игрушку, — с презрением произнес Уимзи. — От пули умереть много приятнее, чем от обработки номер пять, а мне, возможно, еще придется умолять о пуле.

— Остроумно, — ответил Президент, — но, пожалуй, даже слишком. А теперь быстро — что вам известно?

— Вы сохраните мне жизнь, если я вам все расскажу?

— Я ничего не обещаю. Поторопитесь.

Уимзи пожал затекшими плечами.

— Разумеется. Я сообщу вам, что мне известно. Остановите меня, когда сочтете нужным.

Он перегнулся через стол и заговорил очень тихо. Граммофонная музыка и шарканье ног, доносящиеся сверху, говорили о том, что танцы возобновились. Случайные прохожие, спешащие через Хит, отметили, что обитатели этого одинокого особняка снова устроили веселый прием.

— Итак, — сказал Уимзи, — прикажете продолжать?

Судя по голосу, прозвучавшему из-под маски, Президент мрачно улыбнулся.

— Милорд, — произнес он, — рассказанное вами заставляет меня пожалеть о том, что вы доподлинно не состоите в нашем Обществе. Ум, мужество и мастерство крайне ценны для такой организации, как наша. Боюсь, мне не удастся убедить вас?..

— Нет — увы, это исключено.

Он позвонил.

— Будьте любезны, попросите коллег проследовать в столовую, — приказал он мужчине в маске, явившемуся на вызов.

«Столовая», окна которой были закрыты ставнями и гардинами, находилась на первом этаже. Середину комнаты занимал длинный голый стол, окруженный стульями.

— Пир Бармакида, насколько я понимаю, — шутливо заметил Уимзи. Эту комнату он видел впервые. В дальнем ее конце в полу многозначительно зиял распахнутый люк.

Президент занял место во главе стола.

— Дамы и господа, — начал он, как обычно, но эта неуместная учтивость никогда еще не звучала столь зловеще, — не стану скрывать от вас всей серьезности положения. Арестованный сообщил мне два с лишним десятка имен и адресов, которые, как считалось, были известны только мне и их обладателям. Была допущена вопиющая беспечность, — в его голосе зазвенел металл, — и нам еще предстоит в этом разобраться. Были получены и отпечатки пальцев — он предъявил мне несколько фотографий. Каким образом наши сыщики умудрились проглядеть дверцу в тайное отделение сейфа — вопрос, требующий отдельного дознания.

— Не следует их винить, — вставил Уимзи. — Понимаете ли, весь смысл в том, чтобы ее нельзя было заметить. Я ее специально так сконструировал.

Президент продолжал, сделав вид, что его не прерывали:

— Арестованный сообщает, что книга с именами и адресами находится в этом тайнике вместе с некими письмами и бумагами, украденными из домов членов Общества, и многочисленными предметами, имеющими на себе подлинные отпечатки пальцев. Я считаю, что он говорит правду. Он предлагает шифр сейфа в обмен на мгновенную смерть. Думаю, это предложение следует принять. Как вы считаете, дамы и господа?

— Шифр уже известен, — сказал Номер Двадцать второй.

— Идиот! Этот человек заявил нам и доказал мне лично, что он лорд Питер Уимзи. Уж не думаете ли вы, что он мог забыть переменить шифр? К тому же и дверь в тайник тоже с секретом. Если он исчезнет нынешней ночью и полиция заявится к нему в дом…

— Я считаю, — раздался грудной женский голос, — что нужно принять его предложение и использовать полученные сведения — и как можно скорее. У нас не остается времени.

Вдоль стола пробежал одобрительный шепоток.

— Вы слышали, — произнес Президент, обращаясь к Уимзи. — Общество предлагает вам быструю смерть в обмен на шифр сейфа и секрет двери в тайник.

— Вы даете мне слово?

— Даю.

— Благодарю вас. А моя матушка и сестра?

— Если вы, со своей стороны, даете слово — а вы человек чести, — что эти лица не знают ничего, что могло бы причинить нам ущерб, их жизнь будет вне опасности.

— Благодарю вас, сэр. Вы можете быть уверены в том — и порукой мое честное слово, — что они ничего не знают. Мне бы и в голову не пришло посвящать женщину в столь опасные тайны — любую женщину, не говоря уже о дорогих мне людях.

— Прекрасно. Мы пришли к соглашению, не так ли?

Все снова выразили одобрение, хотя и не столь охотно, как раньше.

— В таком случае я готов сообщить вам то, что требуется.

Слово-шифр — «Ненадежность».

— А дверь в тайник?

— На случай прихода полиции эта дверь — с ней могли возникнуть трудности — оставлена открытой.

— Прекрасно! Вы, конечно, понимаете, что, если нашего посланца схватит полиция…

— То это не пойдет мне на пользу, не так ли?

— Дело рискованное, — задумчиво произнес Президент, — но, считаю я, на риск нужно пойти. Спустите арестованного в подвал, пусть развлекается, созерцая аппарат номер пять. Тем временем Номера Двенадцатый и Сорок шестой…

— Нет, нет!

За столом возник и начал угрожающе нарастать глухой ропот.

— Нет, — возразил приторным голосом высокий мужчина, — нет. С какой стати посвящать других членов в эти секреты? Сегодня мы обнаружили среди нас одного предателя и более чем одного кретина. Откуда нам знать, что Номера Двенадцатый и Сорок шестой тоже не предатели и не кретины?

Двое названных с бешенством обернулись к говорившему, но тут в спор вступил женский голос, визгливый и возбужденный:

— Слушайте, слушайте! Он правду сказал. С нами-то, с нами-то как? Нечего всяким там, о которых мы ничего не знаем, читать наши имена. Я этим вот как сыта! А вдруг они нас всех позакладывают легавым?

— Согласен, — поддержал еще один мужчина. — Никому нельзя верить, решительно, никому.

Президент пожал плечами.

— В таком случае, дамы и господа, что вы предлагаете?

Наступило молчание, потом раздался все тот же визгливый голос:

— Я так скажу: пускай господин Президент самолично отправится. Он один знает все про всех, так что ничего нового там не раскопает. А то что же получается — нам рисковать и подставляться, а он, значит, дома сиди да деньгу загребай? Пускай самолично пойдет, вот как я вам скажу.

Все одобрительно зашушукались.

— Я поддерживаю это предложение, — изрек солидный мужчина, носивший на часовой цепочке связку золотых брелоков.

Заметив брелоки, Уимзи улыбнулся: именно это пустяковое проявление тщеславия в свое время помогло ему быстро установить имя и адрес дородного господина, по каковой причине он испытывал теперь к этим безделушкам определенные нежные чувства.

Президент обвел взглядом собравшихся.

— Значит, собрание желает, чтобы отправился именно я? — спросил он с угрозой.

Сорок пять человек подняли руки. Только женщина, известная как Номер Второй, сидела неподвижно и молча, вцепившись твердыми пальцами в подлокотники кресла.

Президент медленно провел взглядом по зловещему кругу воздетых рук, пока не остановился на ней.

— Следует ли мне понимать, что предложение принято единогласно? — осведомился он.

Женщина подняла голову.

— Не ходи, — прошептала она еле слышно.

— Вы слышали, — сказал Президент с легкой иронией, — эта дама произнесла: «Не ходи».

— Я предлагаю считать, что Номер Второй воздержалась, — возразил мужчина с приторным голосом. — Наши дамы, вероятно, тоже не захотели бы нас отпускать, будь они в столь же привилегированном положении, как госпожа. — В его голосе прозвучало прямое оскорбление.

— Слушайте, слушайте! — крикнул другой мужчина. — У нас общество демократическое, верно? И не надо нам тут никаких привилегированных классов!

— Хорошо, — сказал Президент. — Вы все слышали. Номер Второй. Собрание настроено против вас. У вас есть доводы в пользу своей позиции?

— Сотня доводов. Президент — душа и ум нашего Общества. Случись с ним беда — что станется с нами? Вы, — она наградила сборище презрительным взглядом, — вы все допустили грубые промахи, и виновата во всем только ваша неосторожность. Нам бы не прожить в безопасности и пяти минут, когда б Президент каждый раз не исправлял ваши глупости.

— Резонно, — заметил до тех пор молчавший мужчина.

— Прошу простить за вмешательство, — коварно ввернул Уимзи, — но поскольку эта дама, видимо, занимает положение, располагающее к тому, чтобы президент делился с нею секретами, содержимое моего скромного тома скорее всего не будет для нее откровением. Так почему бы Номеру Второму самой не пойти?

— Потому что я ей запрещаю, — резко возразил Президент, опередив слова, готовые сорваться с губ партнерши. — Если такова воля собрания, я иду. Дайте мне ключи от дома.

Один из мужчин запустил руку в карман куртки Уимзи, вытащил ключи и передал Президенту.

— Дом под наблюдением? — спросил тот.

— Нет.

— Это правда?

— Правда.

В дверях Президент обернулся:

— Если я не вернусь через два часа, — сказал он, — спасайтесь кто как может, а с арестованным поступайте как знаете. Номер Второй будет распоряжаться в мое отсутствие.

Он вышел из комнаты. Номер Второй поднялась с кресла и жестом призвала всех ко вниманию:

— Дамы и господа. Ужин считается оконченным. Возобновите танцы.

Время в подвале тянулось медленно. Уимзи созерцал аппарат номер пять. Несчастный Джукс то принимался стенать, то впадал в бешенство и в конце концов довел себя до полного изнеможения.

Четыре участника банды, охранявшие арестованных, время от времени перешептывались между собой.

— Полтора часа, как ушел Президент, — заметил один из них.

Уимзи поглядел наверх, затем вернулся к осмотру комнаты.

В ней было много чего интересного, и он хотел все это запомнить.

Наконец дверь люка со стуком откинулась и чей-то голос приказал:

— Поднимите его сюда!

Уимзи сразу же встал с довольно бледным видом.

Члены банды опять сидели за столом. Номер Второй заняла президентское кресло и с тигриной яростью впилась глазами в пленника. Однако заговорила она с самообладанием, вызвавшим невольное восхищение Уимзи.

— Президент отсутствует два часа, — произнесла она. — Что с ним случилось? Дважды предатель — что с ним случилось?

— Откуда мне знать? — ответил Уимзи. — Возможно, он решил позаботиться о Номере Первом и слинял втихую.

Она вскочила со сдавленным воплем и, дав волю гневу, подбежала к Уимзи.

— Мерзавец! Лгун! — крикнула она, ударив его по губам. — Ты знаешь, что он никогда так не поступит. Он не предаст друзей. Что ты с ним сделал? Говори, а не то я заставлю тебя говорить. Вы там, двое, принесите утюги. Сейчас он заговорит.

— Я могу лишь предполагать, мадам, — ответил Уимзи, — но в моих предположениях вряд ли будет больше толка, если взбадривать меня раскаленным железом, как второго клоуна в цирке. Успокойтесь, и я поделюсь с вами своими соображениями. Я думаю, — больше того, я сильно опасаюсь, что мсье Президент, которому не терпелось ознакомиться с любопытными экспонатами в моем сейфе, мог, — разумеется, по чистой случайности, — позволить дверце тайника закрыться за своей особой. В каковых обстоятельствах…

Он поднял брови, потому что ему было слишком больно пожимать плечами, и посмотрел на нее с выражением простодушного и невинного сожаления.

— Что ты хочешь сказать?

Уимзи обвел взглядом круг масок.

— Думаю, — произнес он, — мне лучше начать сначала и объяснить механизм действия сейфа. Сейф отнюдь не плох, — добавил он с грустью в голосе. — Идея принадлежит мне — не техническая сторона, конечно, это дело инженеров, но сама идея устройства. Шифр, что я вам сообщил, совершенно точен, с ним все в порядке. Замок работы «Бан и Фишетт» имеет три алфавитных ряда, позволяющих набирать слова из двенадцати букв, — отличный в своем роде замок. Он отпирает наружную дверь в обычное стальное помещение, где я держу наличность, клубные запонки и тому подобное. А дальше есть тайник; куда ведут две двери, причем каждая открывается особым манером. Внешняя представляет собой всего лишь тонкий стальной лист, окрашенный под цвет остальных стен сейфа, чтобы его принимали за заднюю, и стыкуется с двумя другими без малейшего зазора. Эта дверь врезана заподлицо со стеной комнаты, так чтобы между внешними и внутренними размерами сейфа не было расхождений. Она открывается на себя обычным ключом и, как я честно сказал Президенту, осталась открытой, когда я вышел из дома.

— Уж не считаешь ли ты, — язвительно заметила женщина, — Президента настолько глупым, чтобы попасться в такую явную западню? Он бы, конечно, заклинил внутреннюю дверь, чтобы та не закрылась.

— Конечно, мадам. Но смысл этой наружной внутренней двери, если так можно выразиться, исключительно в том, чтобы сойти за единственную. Однако в ее косяк вмонтирована еще одна дверь — скользящая панель, укрытая в толще стены так тщательно, что ее и не обнаружить, если не знать о ее существовании. Наружную дверь я точно оставил открытой. Нашему почитаемому Номеру Первому оставалось только прямиком войти в тайник, который, кстати, встроен в трубу старой кухонной печи в подвале, — труба в этом месте как раз тянется до самой крыши. Надеюсь, я объясняю понятно?

— Да, да, продолжай. И покороче.

Уимзи отвесил поклон и заговорил еще более неторопливо и обстоятельно:

— Итак, любопытный свод деятельности Общества, каковой я имел честь составить, зафиксирован в солидном томе, чьи размеры превышают даже бухгалтерскую книгу мсье Президента, что лежит у него в кабинете. Кстати, мадам, я надеюсь, что вы не забыли о необходимости поместить ее в безопасное место. Не говоря о риске, что в нее может заглянуть какой-нибудь назойливый полисмен, было бы нежелательно, чтобы она попала в руки и к одному из нижестоящих членов Общества. Собрание, как мне кажется, отнюдь не одобрило бы подобного поворота дела.

— Книга в надежном месте, — поспешно парировала Номер Второй. — Mon dieu![47] Дальше, дальше.

— Благодарю вас, у меня на душе полегчало. Прекрасно. Мой фолиант лежит на стальной полке в глубине тайника. Да, совсем упустил из виду — тайник-то я и не описал. Его высота шесть футов, ширина — три и глубина тоже три. В нем свободно можно встать во весь рост, если человек не очень высок. Меня он вполне устраивает — как вы можете видеть, во мне примерно пять футов и восемь с половиной дюймов. Президент выше меня ростом, ему, возможно, придется чуть-чуть пригнуться; впрочем, если он устанет стоять, то сможет присесть на корточки, места хватает. И еще, не знаю, догадываетесь ли вы, что связали меня довольно туго.

— Уж я бы тебя так скрутила, чтобы кости перетерлись. Приложите его как надо! Он пытается затянуть время.

— Будь я проклят, — сказал Уимзи, — если совсем не замолчу, только попробуйте меня тронуть. Мадам, возьмите себя в руки. Не нужно ходить необдуманно, когда вашему королю грозит мат.

— Дальше! — крикнула она, яростно топнув ногой.

— Так о чем бишь я? А, о тайнике. Как я сказал, там несколько тесновато, тем более что нет никакой вентиляции. Говорил я о том, что книга лежит на стальной полке?

— Говорил.

— Хорошо. Полка же покоится на очень чувствительных скрытых пружинах. Когда вес убирают, — а вес у книги, как я сказал, изрядный, — полка незаметно приподнимается и замыкает электроцепь. Представьте себе такую картину, мадам: наш почитаемый Президент входит внутрь, закрепив за собой открытую дверь, видит книгу, хватает ее с полки. Чтобы убедиться, что это та самая книга, он ее открывает, проглядывает страницы. Затем ищет взглядом другие упомянутые мной предметы с отпечатками пальцев. И тихо, в мгновение ока — вам это совсем нетрудно себе представить — упрятанная панель, освобожденная поднятием полки, как пантера, одним махом закрывает проем у него за спиной. Избитое сравнение, но в данном случае оно к месту, не так ли?

— Господи! Господи боже ты мой! — она вскинула руку, словно хотела сорвать душившую ее маску. — Ты — ты сам дьявол! Каким словом открывается внутренняя дверь? Живо! Я клещами его из тебя вытяну, это слово!

— Это слово легко запомнить, мадам, хотя сейчас оно и забыто. Вам в детстве не рассказывали сказку про Али-Бабу и сорок разбойников? Когда эту дверь устанавливали, я обратился мыслями — поддавшись, думаю, избыточному приливу чувствительности — к безмятежным часам собственного детства. Вот слова, которые открывают дверь: «Сезам, откройся».

— А! Сколько времени может человек продержаться в этой твоей адской ловушке?

— Ну, — жизнерадостно ответил Уимзи, — по моим расчетам, несколько часов, если сохранит самообладание и не станет изводить кислород, вопя о помощи и колотясь о закрытую дверь. Если мы сразу туда отправимся, то, смею сказать, застанем его в добром здравии.

— Я пойду сама. А этого- уведите и сделайте с ним самое страшное, но не приканчивайте до моего возвращения. Я хочу посмотреть, как он будет умирать!

— Минуточку, — возразил Уимзи, которого это милое желание совсем не взволновало. — Полагаю, вам лучше взять меня с собой.

— С какой стати?

— Видите ли, открыть дверь могу только я и никто другой.

— Ты же сообщил мне слова. Или солгал?

— Нет, слова те самые. Но, понимаете ли, это электродверь последней модели. Говоря по правде, самоновейшей, и я ей горжусь. Она действительно открывается на слова «Сезам, откройся», но только на мой голос.

— Твой голос? Я своими руками задушу тебя с твоим голосом. Что это значит — только на твой голос?

— То, что я сказал, не более и не менее. И не хватайте меня за горло, а то я, чего доброго, охрипну, и дверь не признает моего голоса. Вот так-то лучше. Она склонна привередничать, когда дело доходит до голосов. Однажды я схватил простуду и с неделю ходил осипший, так она не желала открываться, как я ее ни уламывал. Даже в обычных случаях порой приходится повторять несколько раз, пока не наткнешься на единственно верную интонацию.

Женщина повернулась к стоящему рядом плотному коротышке:

— Это правда? Такое возможно?

— К сожалению, вполне возможно, мэм, — вежливо ответил мужчина. Уимзи решил, что, судя по голосу, он должен быть первоклассным мастером своего дела, скорее всего — механиком.

— Устройство приводится в действие электричеством? Вы в этом разбираетесь?

— Да, мэм. В нем где-то встроен микрофон, который преобразует звук в серию колебаний, передающихся на электроиглу. Когда игла попадает в бороздку, цепь замыкается и дверь открывается. Того же самого и так же легко можно добиться, используя колебания светового луча.

— Вы могли бы вскрыть дверь?

— Да, мэм, хотя это займет время и придется разбить механизм, а он, вероятно, хорошо защищен.

— Само собой разумеется, — ободряюще вставил Уимзи.

Она схватилась за голову.

— Боюсь, мы крепко влипли, — сказал механик с тем уважением в голосе, какого заслуживает хорошо сделанная работа.

— Нет — погодите! Кто-то ведь должен знать — механики, что собрали сейф?

— В Германии, — лаконично заметил Уимзи.

— Или… да, да, как я раньше не догадалась! — граммофон. Этот — этот — его мы заставим произнести нужные слова. Быстро — что надо сделать?

— Невозможно, мэм. В полчетвертого ночи под воскресенье нам не достать диктофона. Несчастный наш господин к тому времени уже отдаст богу душу.

Наступило молчание. Из-за ставен просачивались звуки нарождающегося дня. Где-то вдалеке прогудел клаксон.

— Я сдаюсь, — сказала она. — Придется его отпустить. Развяжите его. Вы ведь освободите его, не обманете? — умоляюще обратилась она к Уимзи. — Хоть вы и дьявол, но не до такой же степени! Отправляйтесь прямиком к себе и спасите его!

— Отпустить его, как же! — подал голос один из мужчин. — Он в полицию не молиться ходит, миледи, и нечего себя обманывать. Президенту крышка, это ясно, а нам всем лучше дать тягу, пока не поздно. Все, ребята, конец. Этого молодца отведите в подвал и свяжите покрепче, а то он еще устроит хай и перебудит всех в округе. Я намерен уничтожить гроссбухи. Если не доверяете, сделаю это у вас на глазах. Ты, Тридцатый, знаешь, где рубильник. Дашь нам с четверть часа, чтобы смыться, и можешь взрывать дом к чертовой бабушке.

— Нет! Вы не уйдете — не бросите его умирать — вашего Президента, вашего главного — моего, — не позволю. Развяжите этого дьявола. Да помогите же мне кто-нибудь с веревкой!..

— Ну уж нет, хватит, — возразил все тот же мужчина. Он схватил ее за руки, она начала биться, вопить и кусаться, пытаясь высвободиться из его мертвой хватки.

— Думайте, думайте, — вмешался мужчина с приторным голосом: — Дело идет к утру, через час-другой рассвет. Сюда каждую минуту может заявиться полиция.

— Полиция! — чудовищным напряжением воли она, видимо, взяла себя в руки. — Да, да, верно. Мы не должны ставить под удар всех ради одного. Он и сам был бы против. Ничего не поделаешь. Эту падаль запрем в подвале — там он не сумеет нам навредить, и все разойдемся по домам, пока еще есть время.

— А второй арестованный?

— Тот-то? Несчастный кретин никому не страшен, он ничего не знает. Пусть убирается, — презрительно ответила она.

Через пару минут Уимзи очутился в глубине подвала, куда его сволокли без всяких церемонии. Он был в некотором замешательстве. Что его не захотят выпустить даже в обмен на жизнь Номера Первого — это он мог понять. Он шел на риск с открытыми глазами. Но чтобы оставить в живых опасного свидетеля — это казалось невероятным.

Те, кто доставил его в подвал, связали ему лодыжки ремнем и пошли наверх, выключив свет.

— Эй! Пощадите! — крикнул Уимзи. — Мне и без того не по себе, могли бы хоть свет оставить.

— Все в порядке, дружище, — ответил один. — Тебе не придется долго сидеть в темноте. Часовой механизм уже включен.

Его напарник смачно рассмеялся, и оба ушли. Так вот в чем дело! Ему предстоит взлететь вместе с домом. В таком случае Президент наверняка погибнет, прежде чем его извлекут из сейфа. Это тревожило Уимзи: ему бы хотелось посадить этого отпетого негодяя на скамью подсудимых. В конце концов, Скотленд-Ярд ждал целых шесть лет, чтобы разгромить эту банду.

Уимзи замер, напряженно прислушиваясь. Послышалось или в самом деле наверху раздались шаги? Все бандиты к этому времени уже расползлись…

Раздался отчетливый скрип. Дверь люка открылась; он скорее почувствовал, чем услышал, как кто-то прокрался в подвал.

— Тихо! — прошептали ему в самое ухо. Мягкие руки прошлись по его лицу, скользнули по телу. Он ощутил на запястьях холодок стали. Путы ослабели и спали. В замке наручников щелкнул ключик. Пряжку на ремне, что стягивал лодыжки, расстегнули.

— Быстро, быстро! Они включили часовой механизм. Дом заминирован. Соберитесь с силами и бегите за мной. Я вернулась на минутку — сказала, что забыла драгоценности. Я и вправду их оставила — нарочно. Его надо спасти, а это можете только вы. Поспешим.

Шатаясь от боли — в его онемевших руках восстанавливалось кровообращение, — Уимзи поднялся за ней в верхнюю комнату.

Не успел он и глазом моргнуть, как она открыла ставни и распахнула окно.

— Бегите! Выпустите его! Обещаете?

— Обещаю. И должен предупредить вас, мадам, что дом окружен. Когда панель в сейфе закрылась, мой слуга получил сигнал и кинулся в Скотленд-Ярд. Всех ваших друзей забрали.

— А! Но вы бегите — обо мне не беспокойтесь — быстро!

Времени почти не осталось.

— Я вас тут не брошу!

Он схватил ее за руку, и они, спотыкаясь, побежали через сад. Внезапно в кустах вспыхнул электрический фонарик.

— Это вы, Паркер? — крикнул Уимзи. — Уберите своих ребят, мигом! Дом взлетит с минуты на минуту.

Через секунду сад ожил — везде появились люди, они бежали и что-то орали.

Спотыкаясь в темноте, Уимзи со всего маху влетел в стену, подпрыгнул, уцепился за гребень и, подтянувшись, оседлал стену.

Наклонившись, он нащупал руки женщины и поднял ее к себе.

Они спрыгнули — прыгали все. Женщина подвернула ногу и, резко вскрикнув, упала. Уимзи попытался остановиться, споткнулся о камень и растянулся на земле. И тут ночь взорвалась грохотом и огнем.

Уимзи с трудом выбрался из-под остатков садовой стены.

По слабому стону рядом он понял, что его спутница осталась в живых. Внезапно их осветил луч фонаря.

— Вот вы где! — услышал он радостный голос. — У вас все в порядке, старина? Господи всемогущий, ну и чудище волосатое!

— У меня все в порядке, дайте только дух перевести. Дама не пострадала? Хм, видимо, перелом руки, но все прочее цело. Что тут произошло?

— С полдюжины бандитов взлетели вместе с домом, остальных мы взяли. — В зимних утренних сумерках Уимзи различил кольцо темных фигур. — Такой день надолго запомнится. Феерическое возвращение с того света общественного деятеля! Ах вы, старый мошенник, это же надо — заставить нас два года числить себя в мертвецах! Я даже материи на траурную повязку тогда купил, честное слово. Кто-нибудь еще знал, кроме Бантера?

— Только матушка и сестра. Я все изложил в секретном письме — ну, в общем, таком документе, что посылают на хранение душеприказчику или кому-нибудь еще. С адвокатами, опасаюсь, придется изрядно помучиться, чтобы доказать, что я — это я. Кого я вижу! Вы ли это, мой милый Сагг?

— Я, милорд, — ответил инспектор Сагг, расплываясь в улыбке и от волнения едва сдерживая слезы — Чертовски рад снова видеть вашу светлость. Все желают пожать вашу руку, сэр.

— Бог ты мой! Мне бы сперва вымыться и побриться. Страшно рад всех вас видеть после двух лет ссылки в Ламбете. Миленькое было представление, не правда ли?

— Он не пострадал?

Уимзи испустил отчаянный вопль.

— О господи! Я забыл про джентльмена в сейфе! Едем немедленно. У меня дома тихо задыхается самый великий, самый главный Мориарти всего преступного мира. Вот и автомобиль — садимся, даму тоже возьмем. Я обещал ей, что мы вернемся и спасем его, хотя (конец фразы он прошептал на ухо Паркеру) в деле могут фигурировать убийства, так что, по-моему, в Олд-Бейли у него шансы невелики. Наддайте газа! Он взаперти долго не протянет. Это тот самый тип, за которым вы охотились, он стоит за делом Моррисона, делом Хоуп-Уилмингтона и сотней других.

Когда машина подкатила к дому в Ламбете, холодное утро уже окрасило улицы в серый цвет. Уимзи подал женщине руку и помог ей выбраться из автомобиля. Маску она потеряла, на ее измученном лице читалась безнадежность, оно было бледным от страха и боли.

— Вроде из русских? — шепотом спросил Паркер у Уимзи.

— Что-то в этом роде. О, черт! Парадное на запоре, сукин сын прихватил ключи с собой в сейф. Будьте любезны, нырните в окно.

Паркер не заставил просить себя дважды и через несколько секунд открыл им дверь. В доме стояла гробовая тишина. Уимзи повел всех в заднюю комнату, где находился сейф. Дверца в сейф и первая дверца в тайник были распахнуты настежь и приперты стульями. Внутренняя дверь тайника являла их взору слепую зеленую стену.

— Единственная надежда, что он не сбил настройку, попав в нее кулаком, — пробормотал Уимзи.

Женщина лихорадочно вцепилась ему в руку. Собравшись с духом, он придал голосу буднично-бодрую интонацию:

— Ну-ка, старушка, — по-приятельски обратился он к двери, — покажи нам, на что ты способна. Сезам, откройся!

Зеленая дверь мгновенно скользнула в стену. Женщина рванулась вперед и приняла в объятия сгорбленное, потерявшее сознание существо, которое вывалилось из тайника. Одежда на нем висела клочьями, разбитые руки сочились кровью.

— Ничего, ничего, — заметил Уимзи, — все в порядке. Он будет жить — чтобы предстать перед судом.

Примечания

1

Любопытный слоненок — персонаж сказок Р. Киплинга; постоянно всем задавал вопросы и всем очень надоедал.

2

Woolsack (англ.) — специальная набитая шерстью подушка, на которой сидит лорд-канцлер в палате лордов.

3

Carte du Paris, а не carte postale (фр.) — карта Парижа, а не почтовая открытка.

4

Guichet (фр.) — окошко кассы.

5

— Но я тебе повторяю, что у меня их нет. Посмотрим, посмотрим. Именно ты брала билеты. Не так ли? В таком случае, как они могут быть у меня? // — Нет, нет, я тебе отдала их наверху, перед тем как пойти за газетами. // — Я тебя уверяю, что нет. Это же очевидно! Я искал везде, черт побери! Ты мне ничего не давала, ничего, ничего. // — Но ведь я сказала тебе пойти зарегистрировать багаж! Для этого мне нужно было отдать тебе билеты? Ты меня принимаешь за идиота? Ну?! Это же лишено смысла! Посмотри на часы. Поезд отходит в 11 часов 30 минут. Поищи хоть немного. // — Но я уже искал повсюду — в жилете нет, в пиджаке — нет, в пальто — нет, нет, нет! Это ты…

6

— Может быть, билеты у месье в брюках?

7

— Идиот! Я вас спрашиваю, вы когда-нибудь слышали, чтобы билеты клали в брюки? Никогда…

8

Ах! Вы так говорите! (фр.).

9

Seidlitz powder (англ.) — слабительное, состоящее из двух порошков, каждый из которых растворяется отдельно, а затем смешивается.

10

«Who's who?» (англ.) — «Кто есть кто», ежегодный биографический справочник.

11

Бенджамин Дизраэли (Диззи),(1804–1881) — премьер-министр Великобритании, писатель.

12

— Прекрасно! Мои поздравления, милорд!

13

— Как я красив!

14

— Как я красива!

15

— Ты меня принимаешь за идиота?

16

Surete — Управление национальной безопасности (фр.).

17

Паддингтон — один из лондонских вокзалов.

18

Кимберли — город в ЮАР, известный добычей и обработкой алмазов.

19

Петроний (?–66 г. н. э.) — римский писатель.

20

Игра слов. По-английски club означает и «клуб» и «трефы» — карточная масть.

21

Викарий — в англиканской церкви помощник священника.

22

Биретта — головной убор католических и пресвитерианских духовных лиц.

23

Кенситисты — последователи Джона Кенсита, одного из членов левого крыла в англиканской церкви, ярого противника ритуалов, заимствованных англиканской церковью из католицизма.

24

Фокс Джон (1516-1587) — английский писатель священник, автор известных жизнеописаний мучеников.

25

Передаточная надпись — надпись, удостоверяющая переход прав по этому документу к другому лицу.

26

Eclairrissement (фр.) — объяснение.

27

Персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим».

28

Сохо — район, известный французскими и итальянскими ресторанами.

29

Библия. Книга Песни Песней Соломона, глава 8, стих 6.

30

Катулл Гай Валерий (ок.87 – ок. 54 до н. э.) — римский поэт.

31

Витрувий — римский архитектор и инженер 2-ой половины I в. до н. э.

«Сатирикон» — сатирический роман, изданный древнеримским писателем Петронием (I в. н. э.).

32

Себастьян Мюнстер (1489–1552) — немецкий ученый и географ. Его главный труд «Всеобщая космография» (1544), т. е. мироописание, переводился на многие языки и более века являлся образцом описательной географии.

33

Элсолл Мэнор — поместье Элсолл.

34

Slatus quo (лат.) — существующее положение.

35

Льюис и Шорт — составители латинско-английского словаря. Впервые издан в 1879 г.

36

Jus-jurandum (лат.) — клятва, присяга.

37

Паб (англ. разг.) — пивная, трактир, таверна.

38

Кью-Гарденз — большой ботанический сад в западной части Лондона.

39

По-английски «черная овца», которая по народным поверьям считается отмеченной печатью дьявола.

40

Капитан Блэкбирд — Эдуард Тич — английский пират, умер в 1718 г.

41

Fortunata — счастливый, удачный, благоприятный.

42

Sol (лат.) — солнце.

43

De Novis Insulis (лат.) — новые острова.

44

Герой рассказа путает два слова: Гоморра и каморра. Содом и Гоморра — города, некогда существовавшие в районе Мертвого моря; по Библии, погрязшие в грехах и Обращенные в пепел обрушившимися с неба потоками серы и огня. Каморра — итальянская тайная террористическая организация, появившаяся в Южной Италии в 30-х годах прошлого века и сохранившаяся до наших дней.

45

Даго — презрительное название итальянцев.

46

Библия. Евангелие от Иоанна. Глава 18, стих 38.

47

Боже мой! (фр.)


home | my bookshelf | | Лорд Питер осматривает тело |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу