Книга: Дикое желание любви



Дикое желание любви

Дженнифер Блейк

Дикое желание любви

Любовь — это отдаленный смех души. Это дикий порыв, заставляющий тебя пробудиться, Это новый рассвет над землею. День еще не предстал пред твоими глазами или моими, Но уже зародился в более великом сердце.

Халиль Джебран, Земные боги

Часть первая

Глава 1


Окутанный ночным туманом наемный экипаж громыхал по изрытым колеями улицам Vieux Carré[1]. Лицо девушки, сидевшей у окна кареты, освещали уличные фонари. У нее были запоминающиеся черты: высокие скулы, четко очерченные брови, придающие ее красоте властность, и упрямо заостренный подбородок, в то время как тонкий рисунок губ свидетельствовал о ее ранимой натуре.

Рядом с ней сидел хорошо одетый щеголеватый мужчина.

— Ну, Кэтрин? — с ленивой самоуверенностью спросил он.

— Что «ну», Маркус Фицджеральд? — резко повернувшись, воскликнула девушка, и ее янтарно-карие глаза наполнились презрением. — С чего ты взял, что я соглашусь на подобное предложение?

Маркус слегка прикоснулся к одной из пуговиц на своем плиссированном пластроне[2].

— Совсем необязательно так возмущаться.

— Возмущаться?! — прошипела Кэтрин Мэйфилд. — Если бы я была мужчиной, то вызвала бы тебя на дуэль.

Из угла кареты раздался полный негодования раздраженный голос:

Mais oui[3], правильно. Он мне никогда не нравился, этот Фицджеральд. Я предупреждала и тебя, и твою maman. Он заслуживает того, чтобы его научили манерам на дуэли.

Кэтрин красноречиво посмотрела на свою компаньонку, которая нянчила ее с раннего детства. Негритянка лет пятидесяти-шестидесяти резко замолчала и обиженно подвинула свое грузное тело в угол. Она была няней Кэтрин, а также подругой и поверенной ее матери, Ивонны Мэйфилд, урожденной Виллере. Когда-то ее трехлетней девочкой подарили новорожденной Ивонне. Она никогда не реагировала на замечания своей юной подопечной, никогда к ней не благоволила и не была ей предана так, как ее матери.

Присутствие няни вовсе не было чем-то необычным. Она играла роль обязательной для таких случаев дуэньи. Многие женщины брали с собой на бал компаньонок, чтобы поправить прическу или подшить оборку. Традиционно дебютанток сопровождали служанки, кучера и лакеи, и для них это тоже было целое событие, с танцами и флиртом в помещении для прислуги.

Маркус счел неодобрение компаньонки благоприятным знаком. Он положил ладонь на руку Кэтрин, лежавшую на потертом кожаном сиденье.

— Поедем, — упрашивал он. — Неужели это будет столь сильно отличаться от тех игр, в которые ты играла в монастыре, или от плавания с двумя твоими кузенами?

Кэтрин отдернула руку.

— Тогда это были не более чем детские шалости. И они происходили тем летом, когда умер мой папа. Мне было двенадцать, и я тяжело переживала боль утраты. Мама предавалась собственным переживаниям, потому-то мне и предоставили столько свободы. Мои кузены, эти несносные близнецы, были совсем немного старше меня и к тому же весьма хулиганистые. Они считали, что будет очень забавно едва ли не утопить меня в реке, — но зато я научилась плавать.

«А также быстро бегать и качаться на виноградной лозе, росшей на плантации, куда уходила мама, чтобы скрыть свою скорбь», — про себя добавила она.

— Как мне помнится, — задумчиво продолжил он, — на своем первом балу ты танцевала босиком…

— Мне давили туфли.

— Потом были красные башмаки и ленты couleur de diable[4], которые ты надела на Святое Причастие примерно год назад. Это заставило многих ахнуть от ужаса.

Кэтрин пожала белыми плечами, однако нахмурилась.

— Мне было скучно.

За этот проступок ее на целый месяц заперли в комнате, что нисколько не улучшило ни ее поведения, ни отношений с матерью.

— Это вполне понятно, — искренне согласился Маркус. — Но как ты объяснишь, что соблазнила жениха своей подруги Софии-Марии прямо во внутреннем дворе во время званого вечера в честь их помолвки? Он выглядел смущенно и немного глупо, когда вернулся в гостиную с твоим веером в кармане камзола.

Сидя рядом с ним, девушка так долго хранила молчание, что казалось, будто она вовсе не намерена отвечать. Наконец она произнесла:

— Это было глупое пари, я ужасно сожалею, что выиграла его. Из-за него я потеряла лучшую подругу.

— Вот как?! — Маркус ухватился за это признание. — Пари! Дурацкое пари, но ты его выиграла. В таком случае ты, разумеется, можешь понять мои чувства?

— Ты просишь меня поставить на кон все — имя, положение, будущее, в то время как ты не рискуешь ничем. Зачем мне это? Что может вернее погубить репутацию девушки, чем посещение квартеронского бала?[5] Она будет опозорена, не говоря уже о том, что поползут отвратительные слухи о примеси «кофе с молоком» в ее семье. Мне пришлось бы уйти в монастырь, окажись я в центре подобного скандала, или покончить с собой, если бы об этом узнали.

— Ты преувеличиваешь: все совершенно безопасно. Это бал-маскарад. И от тебя требуется оставаться там лишь до того момента, когда все увидят меня под руку с белокожей женщиной. Никто никогда не узнает, кто она. Я взял с собой маску, которая скроет половину твоего лица, нечто вроде тюрбана на волосы и шаль, чтобы накрыть платье. Совсем немного твоего времени — и дело сделано. Что здесь опасного?

Бросив взгляд на прекрасную одежду, о которой он говорил, Кэтрин сказала:

— Ты наверняка был уверен, что я соглашусь.

Он пожал плечами и наградил ее своей самой обольстительной улыбкой.

— Мне оставалось только надеяться.

Кэтрин почувствовала, как ее губы невольно изогнулись в ответной улыбке. Маркус мог очаровать, когда хотел этого. Среднего роста, широкоплечий и прекрасно сложенный, с дерзкими карими глазами и вьющимися каштановыми волосами, он мог бы считаться неотразимым, если бы не слишком короткий ирландский нос. Он был одним из поклонников Кэтрин и самым настойчивым претендентом на ее руку с момента ее первого появления в обществе два года назад на балу на Конде-стрит. Он несколько раз делал ей предложение, но Кэтрин столько же раз отказывала. Рано или поздно ей, конечно, придется сделать выбор — в пользу Маркуса или ему подобного. Но ее мать, которой было положено подыскивать ей подходящего мужа, не торопилась увидеть свадьбу дочери и рождение детей, которые сделают ее бабушкой. Благодаря этому Кэтрин оказалась гораздо свободнее в выборе претендентов, которые считались подходящими или достойными. Поглощенная удовольствиями, она не спешила менять нынешний образ жизни на сомнительные преимущества обручального кольца.

Несмотря на фамилию Фицджеральд, Маркус происходил из древнего луизианского рода. Его дедушка был ирландским искателем приключений и приехал в эту страну, взяв с собой лишь шпагу и доброе имя. Но он прекрасно использовал и то, и другое, в результате чего испанская корона наградила его участком земли. Вскоре он женился на красивой французской креолке[6] и построил на своем участке прекрасный дом в испанском стиле, который назвал Альгамброй[7]. Его сын, отец Маркуса, был скорее любителем, чем искателем приключений или основателем империи. Он частенько ставил имение под удар, пока внезапно не скончался в результате несчастного случая во время езды верхом. Маркус завершил разорение, оставив на игорном столе дом и незаложенный участок земли.

Но несмотря на финансовые трудности, Маркус сохранил личное обаяние. Хорошо сложенный, отличный собеседник и изысканный танцор, поддерживающий связи по материнской линии с большинством наилучших креольских семей, он был фаворитом городских матрон. Происхождение оказалось важнее денег. Многие отцы креолы с радостью отдали бы ему в жены своих дочерей, а те, в свою очередь, были бы несказанно рады даже скудному свадебному подарку, полученному от столь завидного жениха. Если бы Кэтрин знала, что самого Маркуса не удовлетворял ни один из таких союзов, у нее было бы меньше оснований не доверять ему. Он обладал прекрасным вкусом, хорошо одевался, жил в престижном районе и, хотя не имел собственного экипажа, на вечерний или утренний прием приезжал верхом на отличном скакуне. Он умудрялся иметь все это, не получая, насколько Кэтрин знала, каких-либо значительных доходов, хотя после утраты родового имения Маркус часто с иронией говорил о своем феноменальном везении за игорным столом и на площадках для петушиных боев.

Возможно, от него снова отвернулась фортуна. Сегодня он был слишком настойчивым. Вероятно, пари, о котором он говорил, могло сильнее, чем обычно, сказаться на его кошельке. В таком случае, в событиях этого вечера явственно просматривалась воля провидения. Сначала мать Кэтрин, жалуясь на головную боль, в последний момент решила остаться дома, позволив ему сопровождать дочь и ее дуэнью в театр и на небольшой благотворительный бал, где собирали помощь сиротам Сан-Доминго[8]. Затем с Кэтрин случилась неприятность: с совершенно несвойственной ей неловкостью она пролила вино на свое небесно-голубое муслиновое платье прямо перед объявлением первого танца кадрили. Но было ли это просто досадной случайностью? Разве не почувствовала она в плотной толпе, как ее слегка толкнули в плечо, когда она подносила к губам бокал? Поначалу это впечатление быстро исчезло из-за волнения, но потом вернулось с новой силой, когда Кэтрин, прищурившись, внимательно посмотрела на стоявшего рядом мужчину.

Тут Маркус ухмыльнулся.

— Давай не будем ссориться из-за этого, — сказал он. — Если чувствуешь, что не можешь, значит не можешь. Не стоит больше об этом беспокоиться. Просто я ненавижу проигрывать пари. Все дело в гордости. Понимаешь?

Кэтрин действительно понимала, черт побери. Она испытывала такое же отвратительное чувство, когда ее кто-нибудь превосходил. Почти сразу же ощутив к Маркусу прилив жалости, она искренне посетовала, что не может оказать ему эту услугу. На ее губах непроизвольно появилась улыбка, и девушка отвернулась к окну.

Несмотря на то что еще стоял март, ночной воздух был теплым. Когда они пересекали одну из наиболее оживленных и ярко освещенных улиц, сквозь открытое окно с набережной доносились запахи готовящихся морепродуктов, свежего кофе, цветущих апельсиновых деревьев, смешанные с вечным запахом потрохов из тянущихся вдоль улицы сточных канав. Пара рыбаков, которых можно было узнать по низко надвинутым кепкам, просмоленным трубкам и темной загорелой коже, спотыкаясь от количества выпитого спиртного, шли по улице, во все горло распевая непристойные песни. В одной из тускло освещенных закусочных возникла драка, сопровождавшаяся звуками битого стекла и глухим стуком падающих тел. Это снова были «каинтоки», лодочники с Миссисипи. Создавалось впечатление, что жестокость и боль доставляла им наслаждение и они всегда предпочитали шум тишине. Затем через открытую дверь Кэтрин увидела женщину, которая прислонилась к стене, спрятав руки за спину. Она смеялась, запрокинув голову, открывая взорам голую шею и белую кожу груди над глубоким вырезом платья.

Указав на нее рукой, Кэтрин обратилась к Маркусу:

— Может, женщина вроде этой, — словно невзначай предположила она.

Маркус покачал головой.

Demi-mondaine?[9] Нет, она должна быть леди.

— Если ее подучить манерам… — произнесла Кэтрин, не обращая внимания на возмущенный вздох и осуждающий взгляд Деде.

— Сегодня бал-маскарад квартеронов — разве ты не заметила, как мало мужчин присутствовало на нашем благотворительном балу? Со стороны попечительского совета сирот глупо было выбирать этот четверг. В течение следующих двух недель квартеронских балов не предвидится, и нет никакой уверенности, что будет еще один маскарад. А значит, или этим вечером, или никогда. — Он замолчал и вскоре продолжил: — Но пусть тебя это не волнует. Станете ли вы, леди, переживать из-за рисового пирожного, если пропустили ужин?

Vendeuse[10], мулатка в белой косынке и переднике, кричала, предлагая свой товар. Держа на голове накрытый поднос с calas, tout chaud[11], девушка остановилась, когда экипаж проезжал мимо нее, улыбнулась, сделав реверанс, и предложила Маркусу купить пакетик.

Это был удобный повод сменить тему разговора; казалось, Маркус безропотно принял отказ Кэтрин и оставшуюся часть пути говорил о другом.

Наконец экипаж остановился перед узким зданием с выходящим на улицу изящным кованым балконом. В архитектуре этого дома английский георгианский стиль удивительным образом сочетался с испанским, отчего здание не было похоже на большинство окружавших его креольских домов: вся жизнь протекала только на первом из двух этажей, а дверь парадного входа под веерообразным окном с витиеватым узором открывалась на улицу, а не вовнутрь. Нижняя часть дома была из красного кирпича, а верхнюю покрывала белая штукатурка. Этот неказистый дом словно символизировал странный брак между отцом Кэтрин, банкиром из Новой Англии, приехавшим в Новый Орлеан в последнее десятилетие восемнадцатого века и открывшим одну из первых банковских контор в городе, и ее матерью, креолкой, любительницей развлечений. После смерти Эдварда Мэйфилда Кэтрин и ее мать стали жить в доме одни, несмотря на убежденность друзей и креольской родни, что женщинам необходимо пригласить к себе одного из родственников-мужчин, который смог бы их защитить. Ивонна Мэйфилд только смеялась, утверждая, что полдюжины слуг мужчин и четыре или пять служанок, без сомнения, являлись отличной охраной для любой из них. Но Кэтрин часто сомневалась в подобных доводах. Большие семьи с многочисленными тетушками, кузенами, бабушками, дедушками, двоюродными бабушками, а также братьями и сестрами, живущими под одной крышей, в Новом Орлеане считались в порядке вещей. В таком доме всегда больше смеха, веселья и меньше одиночества для молодой девушки. Возможно, в этом случае между ней и матерью было бы не так много разногласий, а maman не проводила бы столько времени в тоске о летящих годах и морщинах в уголках глаз.

По обе стороны двери ярко горели смоляные факелы. Их оранжевый свет скользнул по ее блестящим медово-золотым кудрям à la Grecque[12], когда Кэтрин, выходя из кареты, оперлась на руку Маркуса. Она подождала в стороне, пока он помогал Деде, и внимательно посмотрела на темные окна верхних комнат. Неужели мама уже легла спать? Это на нее не похоже, для этого было еще рано. Стоя перед безмолвным домом с темными зашторенными окнами, Кэтрин ощутила тревогу.

Маркус встал на ступеньку экипажа, чтобы поговорить с кучером. Подталкиваемая Деде, Кэтрин подошла к двери, но она по-прежнему была плотно закрыта, в то время как должна бы широко распахнуться, как обычно. Все двери в Vieux Carré на ночь запирались из-за пьяных «каинтоков», для которых лучшим развлечением, казалось, было причинение ущерба чужому имуществу. Но, невзирая на поздний час, ее должен был встретить дежурный швейцар. Бросив озадаченный взгляд на няню, она протянула руку, чтобы постучать.

— Подождите, подождите, мадемуазель Кэтрин. Вы можете разбудить maman. Она будет недовольна, особенно если прихворнула. Позвольте, я пройду через задний двор и открою вам дверь.

— Что происходит? Почему никого нет, Деде? — спросила Кэтрин.

Вместо ответа няня только покачала головой, и на ее строгом лице появилось сердитое выражение, когда она повернулась, чтобы уйти.

— Что-то случилось? — подойдя, спросил Маркус.

— Не знаю. Нигде не горит свет, к тому же слуги куда-то запропастились — во всяком случае создается такое впечатление.

— Возможно, это каприз твоей матери, — предположил Маркус. — Но я все равно войду вместе с тобой.

— Уверена, в этом нет необходимости… — Кэтрин вдруг замолчала.

Несколькими неделями ранее месье и мадам Дюральд, вернувшись со званого ужина, обнаружили, что в их доме орудуют речные разбойники. Имея при себе трость с вкладной шпагой, месье Дюральд дал грабителям отпор, но был жестоко избит за свою смелость: хорошо, если его правая рука сможет восстановиться. Мебель и окна были разбиты, исчезли бесценные семейные реликвии, прежде чем полицейские из городской стражи прибыли на место и приняли на себя ярость «каинтоков». Кроме того, существовала и другая опасность, другие злоумышленники: недаром Новый Орлеан слыл самым преступным городом в Новом Свете.

Ход мыслей Кэтрин прервали доносящиеся из дома звуки, свидетельствующие о том, что дверь наконец открывается. Распахнув ее, она ворвалась внутрь вместе с Маркусом, вынудив няню отступить.

— Мама… С ней все в порядке?

— Не беспокойтесь, мадемуазель. Я уверена, что все хорошо, — успокаивающим тоном сказала Деде и прикрыла рукой пламя свечи, которое задрожало от порыва воздуха, поднявшегося, когда Маркус закрыл за собой дверь.

Сняв кружевные перчатки и бросив их на маленький столик с зеркалом, стоявший в холле, Кэтрин повернулась к Маркусу:

— С твоего позволения, я только взгляну на нее. А ты можешь налить себе вина, если хочешь.

Эти последние слова она бросила через плечо, поднимаясь по широкой лестнице.



— Я подожду, — согласился Маркус и, вертя в руке касторовую шляпу, не спеша направился в гостиную.

— Нет, мадемуазель Кэтрин! Позвольте мне, — вмешалась Деде и бросилась за Кэтрин на лестницу, одной рукой придерживая юбки, а другой высоко подняв свечу.

— Ты? Почему, Деде?

— Я… Я должна.

— Ты что-то от меня скрываешь. Я чувствую, — сказала Кэтрин, останавливаясь и пристально вглядываясь в лицо няни.

Заметив блеснувшие над ее губой капельки пота, Кэтрин ощутила, как по телу пробежала холодная дрожь. Если с матерью что-то случилось, она никогда не простит себе, что оставила ее одну. У них были совершенно противоположные взгляды на всё, от религиозных догм до моды, но все же они были матерью и дочерью, связанными крепкими кровными креольскими узами.

Она сделала глубокий вдох. Кэтрин почему-то была уверена, что Маркус с любопытством наблюдал за ними, стоя с бокалом в руке в дверном проеме внизу, в гостиной. В глубине души она чувствовала возмущение от этого, однако потребовала, приподняв подбородок:

— Скажи мне.

Но Деде молчала слишком долго. С верхнего коридора донесся тихий стон, к которому примешался еще один, пылкий и безумный.

Приподняв юбки, Кэтрин бросилась вверх по лестнице и помчалась по коридору.

— Нет! — закричала Деде, но было уже поздно: Кэтрин толкнула дверь маминой спальни и, тяжело дыша, замерла на пороге.

Прошло несколько секунд, прежде чем двое на разобранной кровати под балдахином осознали это внезапное вторжение. Они обратили ошеломленные лица к свету, который становился все ярче, по мере того как Деде со свечой приближалась ко входу.

В воздухе ощущался мускусный аромат, смешанный с кисловатым запахом выдохшегося шампанского, стоявшего на подносе у подножия кровати, и теплых вспотевших тел.

Вдруг за спиной Кэтрин раздался громкий смех Маркуса, и этот звук, казалось, вывел из оцепенения две сплетенные на кровати фигуры. Издав невразумительный яростный крик, Ивонна оттолкнула своего тяжело дышащего партнера, скатилась с кровати, в спешке едва не сорвав салатовую москитную сетку, и, поднявшись, схватила сатиновое платье изумрудного цвета, чтобы прикрыть наготу.

— Вон отсюда! — закричала она. — Шпионить за мной…

Ее дикий взгляд упал на китайский графин, стоявший на столе возле кровати. Она подняла его и метнула в дверь, и ее голос, переросший в пронзительный крик вперемешку с ругательствами, слился со звуком разбившегося вдребезги стекла, когда графин с водой ударился о дверь. Следом полетели шкатулка, подсвечник и молитвенник.

В какой-то миг Кэтрин встретилась взглядом с обезумевшими глазами съежившегося на кровати молодого человека и заметила, что его лицо с аристократическими чертами застыло от ужаса и неприязни.

— Простите, — прошептала она.

Резко повернувшись, она пробежала мимо Маркуса и едва не скатилась вниз по лестнице от застилавших глаза слез. Увиденная сцена, безумная и страстная, казалось, навсегда запечатлелась в ее памяти. Повод остаться дома, отсутствующие слуги и погруженный во мрак особняк сразу получили объяснение. Не то чтобы она не знала об основных потребностях мужчин и женщин или о супружеском долге. Слишком много лет она провела в затворничестве под материнской опекой, заботясь о слугах, живущих в хижинах на заднем дворе, и выхаживая их после болезни или родов, чтобы ничего не понимать. Однако ей и в голову не приходило соотносить эти потребности со своей овдовевшей матерью. Это выглядело как предательство памяти об отце, чудовищное, преступное прелюбодеяние. Более того, мужчина, лежавший рядом с ней, был по меньшей мере на двадцать лет моложе матери и едва старше самой Кэтрин — никчемный, жалкий человек сомнительного происхождения и без гроша в кармане, от отношений с которым Ивонна Мэйфилд несколько раз предостерегала свою дочь…

Сбегая вниз, Кэтрин слышала, как Деде вошла в спальню и стала произносить какие-то успокаивающие фразы. Пусть старая няня сама утешает свою хозяйку, принимает на себя основной удар ее гнева и усмиряет ее оскорбленные чувства. Вряд ли это удастся кому-то другому. Даже ее дочь не была уверена, что сможет снова с ней встретиться, сейчас или когда-либо.

Входная дверь легко открылась от прикосновения, и Кэтрин, выходя, не стала ее закрывать, оставив качаться на петлях от поднимавшегося ветра.

Свежий ветер обдал ее лицо приятной прохладой. Она стояла на тротуаре и понятия не имела, куда идти, но точно знала, что не может остаться. Вдруг она вздрогнула, почувствовав прикосновение к своему локтю, обернулась и увидела Маркуса.

— Экипаж здесь, — прошептал он.

Кэтрин колебалась не больше секунды и позволила себя проводить. Маркус что-то сказал извозчику — она не разобрала, что именно, — после чего экипаж слегка накренился, потому что он вошел, и закрыл за собой дверь. Маркус сел рядом с ней, экипаж резко дернулся, и они двинулись вниз по улице.

— Как она могла? — прошептала Кэтрин. И повторила с гневным отвращением, в которое переросло ее потрясение: — Как она могла?

— Почему нет? — спокойно спросил Маркус.

— Почему нет? Потому что… Потому что…

— Потому что она твоя мать? Но она обычная женщина, довольно привлекательная для своего возраста, кстати, не такого уж зрелого. Мне кажется, ей вряд ли больше сорока одного-сорока двух лет, поэтому у нее нормальные запросы, на которые она имеет право.

— Да, но с тем человеком…

Он пожал плечами.

— Не слишком достойная персона, согласен, но если они оба этого желают, то не вижу ничего зазорного. Единственное преступление этих двоих состоит в том, что их, выражаясь простым языком, застукали.

— У тебя странные представления о приличиях, — холодно произнесла она.

— Неужели? Самое эффективное оружие, благодаря которому общество держит людей в повиновении, — насмешки. Все хотят во что бы то ни стало их избежать и оттого порой ставят себя в нелепое положение.

— Исходя из твоих умозаключений, она все равно виновата, — сказала Кэтрин.

— К сожалению, да, — согласился он. — А ее ярость и замешательство были вполне естественной реакцией.

— Замешательство?

— Разумеется, как же иначе. Люди редко бывают любезными, оказавшись обнаженными перед одетой публикой.

— Уверена, ты судишь по собственному опыту, — проворчала она.

В любое другое время она не позволила бы себе подобного замечания, но и этот разговор, и предшествующая ему сцена просто не укладывались в ее голове. В ответ на ее обвинение он покачал головой и улыбнулся, и она не смогла не улыбнуться в ответ.

— Так-то лучше, — спокойно сказал он.

— Ты извиняешься за мою мать, — произнесла она и отвернулась, уставившись на противоположную стену экипажа, где над сиденьем свисала дешевая коричневая войлочная обивка.

В его голосе все еще звучала удивительная снисходительность, когда он согласился и с этим.

— Возможно, я достоин порицания, но мне показалось, что справедливости ради следует сказать несколько слов в ее защиту.

Следует ли? Вспомнив свою мать, с ее пышным белым телом, блестящим при свете свечи, и влажные пряди черных волос, прилипшие к рукам и спине, Кэтрин подумала, что слова в ее защиту абсолютно не нужны. Однако за вспышкой ярости Ивонны разве не крылось чувство стыда?

Кэтрин не хотела об этом думать. Однако спокойные рассуждения Маркуса, хоть и безнравственные по тем правилам, которые ее учили уважать, возымели эффект. Случившееся больше не казалось трагедией.

— Я никогда не думала, что ты такой развращенный, — сказала она ему.

— Как вы можете осуждать меня, мадемуазель Кэтрин, если сами вышли без компаньонки?

Она недоуменно обвела взглядом экипаж. Это было правдой. Впервые в жизни она оказалась наедине с мужчиной. Повернув голову, Кэтрин пристально посмотрела на Маркуса.

— Это что-то изменит?

Он ответил с расстановкой:

— Для меня нет, а для тебя?

Маркус поднял на нее вопрошающий взгляд, который был так серьезен, что Кэтрин перестала думать, будто это был пустой вопрос. Она сидела сейчас в экипаже исключительно из-за поступка матери, но как это отразится на ней самой? Невидящим взглядом она смотрела из окна экипажа на закрытые двери магазинов и раскачивающиеся на ветру взад-вперед вывески. Пыльные улицы казались пустыннее, чем обычно, а ночь темнее. Кэтрин терзала мучительная боль разочарования.

— Может быть, — неосмотрительно ответила она своему спутнику, забыв все прошлые подозрения. — Очень может быть.

Маркус Фицджеральд был умным человеком. Наклонившись, он взял с сиденья яркое облачение из бирюзового, золотого и бронзового шелка и с насмешливой улыбкой предложил Кэтрин перевоплотиться.

— Итак?.. — спросил он.

Такая деликатность сама по себе была обезоруживающей. Кэтрин принужденно засмеялась, нарушив воцарившуюся тишину.

— Так или иначе, это должно быть забавно.

Почти двадцать пять лет назад, в 1786 году, испанский правитель Миро издал указ, согласно которому все женщины квартеронки должны были покрывать волосы косынкой. Такая косынка, или тигнон, стала приметой этих красавиц-полукровок. Они превратили символ своего класса в убор, который отличал их от других, и выбирали для него только самые дорогие и красивые ткани. Однако несмотря на название, врученный Кэтрин головной убор больше напоминал тюрбан султана. Его оборки и складки ткани были сделаны таким образом, что тигнон легко ложился на волосы, а капельки янтаря на крошечных золотых цепочках, украшавшие переднюю часть убора, идеально ложились на лоб Кэтрин, выгодно подчеркивая янтарные блики в ее карих глазах. Укутавшись в тяжелую шаль с многочисленными складками, золотыми лентами и ниспадающей бахромой, спрятав лицо за полумаской из бирюзового бархата, Кэтрин почти не опасалась, что ее могут узнать, когда выходила из экипажа перед новым театром Святого Филиппа. Теперь, вовлеченная в этот обман, она могла позволить себе оставить опасения, выбросить их из головы вместе с другими неприятностями, произошедшими этим вечером. Неведомая сила подталкивала ее вперед.

Получив деньги из рук в руки, извозчик согласился ждать. Через широкие двойные двери они вошли в театр и по изогнутой лестнице поднялись туда, где царили звуки веселой музыки, быстрые движения ног и смех.

Пока Маркус вносил небольшой благотворительный взнос, Кэтрин молча наблюдала за танцующими в зале и их сидящими в лоджиях компаньонками. Любопытство двух старушек, принимающих деньги у входа, не вызывало никаких сомнений, однако они, похоже, не заметили ничего предосудительного, и Кэтрин сразу почувствовала себя увереннее.

Слуга с приятным голосом, одетый в темно-зеленый фрак и желтовато-коричневые панталоны, предложил ей снять накидку, но Кэтрин отказалась, покачав головой. Ее простое голубое муслиновое платье с пятном от вина выглядело бы нелепо среди ослепительных туалетов квартеронок, передвигавшихся вокруг нее, словно картинки в огромном калейдоскопе. На великосветские рауты она предпочитала надевать светлый муслин с преобладанием белого цвета. Здесь же царили яркий блеск, мерцание и сверкание. Большинство платьев были сшиты в стиле, ставшем популярным благодаря Жозефине, жене Наполеона: с красивыми, но узкими юбками, струящимися от слишком завышенной талии, которая начиналась прямо из-под груди, и глубоким декольте. На этом все сходства с модой высшего света заканчивались. Танцующие были облачены в платья из огненного шелка, темно-желтого атласа, темно-синего бархата, а также всех оттенков драгоценных камней. Эти наряды были украшены собранными в пучок лентами, развевающейся тесьмой, узелками из позолоченных и серебряных шнурков, кисточками и бахромой, нитями жемчугов и алмазов, вышивками, а завершали ансамбли декорированные под стать платьям тюрбаны. На мгновение Кэтрин почувствовала, что ее затмили, и испытала укол зависти ко всей этой роскоши. Затем она расправила спину. Простота. Настоящая элегантность зависит от простоты, а не от обилия украшений.

После этого первого, пересилившего все остальное впечатления Кэтрин обратила внимание на самих женщин, на оттенок их кожи — от бледно-кремового и цвета кофе с молоком до золотисто-бронзового, а также на ясные карие глаза, бесстрашно наблюдавшие за происходящим сквозь щели полумасок. Плавно и грациозно они двигались в руках своих партнеров. Своих партнеров…

Внезапно Кэтрин отвернулась и горячая кровь прилила к ее шее и лицу. Несколько джентльменов были ей знакомы. Некоторые надели маскарадные костюмы, многие были без масок. Все креолки жили надеждой, что их поклонники или мужья оставались нечувствительными к красоте квартеронок. И ужасно было узнать тех, кто теперь, вот так внезапно, был ею разоблачен.

Она вдруг поняла, что ей не следовало сюда приходить. Когда Маркус предложил Кэтрин свою руку, она почти неосознанно схватилась за нее, и он привлек ее к себе.

Глава 2


— Маркус, mon vieux![13] Comment ça va?[14]

Маркус неспешно повернулся. Кэтрин решила, что появившийся мужчина имел довольно безобидный вид: невысокий и полный, в сером маскарадном костюме домино.

— Почему ты не надел маску, мой друг? — воскликнул он. — Полюбуйся на меня! Этот цвет называется «дымка интриги». Умно, n’est ce pas?[15] Я введу новую моду.

— Несомненно, — согласился Маркус.

— Полно, я не для того несся, рискуя жизнью, через весь зал, чтобы поговорить с тобой, Маркус, ты же знаешь. Прежде всего представь меня этому прелестному созданию рядом с тобой.

Кэтрин оцепенела от его фамильярного тона и оценивающего взгляда маленьких выпуклых глаз, которые смотрели на нее так, словно раздевали.

— Представления излишни, — отрезал Маркус. — Это просьба леди.

— Эх, очень жаль! Впрочем, ты всегда был везунчиком. И все же, если я решу с ней заговорить, мне ведь нужно как-то к ней обращаться. Ее имя, mon ami![16] Открой мне хотя бы это, коль уж тебе досталось все остальное.

Кэтрин подавила охвативший ее приступ ярости. Неужели от нее ждут, что она будет молча стоять и терпеть подобные оскорбления?!

Маркус не пошевелился, лишь сдвинул брови.

Секунду поразмыслив, Кэтрин решила, что его поведение было более правильным. Он вряд ли смог бы подобающе ответить на возмутительные манеры тучного мужчины, не привлекая лишнего внимания. Этот человек с голодным блеском в маленьких глазах явно хотел спровоцировать их на громкую ссору. Странно, что он считал, будто ему позволено так себя вести и не получить по заслугам — разве только он тоже был замешан в этом отвратительном пари и знал, что Маркус не может вступить в публичный спор, не запятнав репутацию дамы. Возможно, коротышка был не так уж и безобиден.

— Меня зовут… Селеста, — внезапно представилась Кэтрин.

— Селестия, конечно, — пробормотал мужчина, схватил ее руку и поднес к своим губам. — Подлинная звезда на небесах — и белокожа, вне всяких сомнений, самая белокожая звезда, озарявшая этот танцевальный зал. Лично я, Антуан Робич, многое бы отдал, чтобы узнать вашу родословную, ma chérie[17]. Такая прекрасная форма головы, такая стройная — само изящество.

— Простите нас, — отрезал Маркус. — Селеста желает бокал шампанского.

Certainement[18]. Шампанское сносное, намного лучше, чем подавали сегодня в другой части города. — Воспользовавшись возможностью при прощании еще раз прикоснуться к ее пальцам, он наклонился к Кэтрин. — Serviteur[19], мадемуазель.

Не успели они сделать и полдюжины шагов, как мужчина вновь окликнул их:

— Эй, Маркус, ты знал, что Раф вернулся в город?

Маркус остановился и замер как вкопанный, а в его карих глазах блеснули зеленые огоньки.

— Нет, не знал, — резко ответил он.

— Не надо так волноваться, — произнес Антуан Робич, и от выпитого вина его голос зазвучал громче, в нем слышались веселые и одновременно злобные нотки. — Говорят, сегодня днем он спрашивал о тебе на бирже. Поговаривают, что он тяжело переживает смерть бедняжки Лулу. Я буду приглядывать за ним, mon ami!

Маркус не удостоил его ответом. Он начал пробираться сквозь толпу, увлекая за собой Кэтрин.

Возле столика с огромной серебряной чашей, наполненной шампанским, столпилось много народу, поэтому они вынуждены были остановиться. Два официанта в белых пиджаках разливали искрящееся вино по широким бокалам так быстро, как только могли, но хрустальные ножки поднимались, не успев опуститься.

— Что это было? — спросила Кэтрин, совладав с дыханием.

— Ничего, — ответил Маркус, не глядя ей в глаза.

Кэтрин задумчиво склонила голову.

— Не могу сказать, что мне понравился этот человек. Сложилось впечатление, что он пытался тебя предостеречь — или, скорее, запугать.

— Не позволяй этой гадине испортить тебе настроение.

— Не позволю, конечно, — мягко согласилась она, после чего спросила: — И кто же такой Раф?

— Пират.

От одного этого резкого слова насмешливое любопытство Кэтрин мгновенно испарилось, уступив место неподдельному интересу.

— Какие же дела могут быть у тебя с пиратом?

На лице Маркуса заиграла жестокая улыбка.



— Он жаждет проткнуть меня шпагой.

— А он смог бы? — после секундной паузы спросила Кэтрин.

— Он думает, что смог бы. — Маркус резко повернулся и извлек два наполненных бокала прямо перед протянутыми руками. Отдав один из них Кэтрин, он посмотрел куда-то поверх ее головы, и, хотя он пытался выглядеть безразличным, ей показалось, будто он кого-то ищет в толпе. Ей почудилось или его кожа стала на тон светлее? Когда он поднес бокал к губам, Кэтрин заметила, что костяшки пальцев, державшие ножку, были белыми.

— Значит, этот пират так прекрасно владеет шпагой? — спросила она.

— Он был лучшим в Новом Орлеане. Два года назад три его собственных раба устроили покушение на его отца. Раф выследил их на болоте и убил. В то время среди рабов было неспокойно, происходили волнения, но тем не менее мало кто считал, что он должен был совершать самосуд, несмотря ни на что. Губернатор Клейборн был недоволен им и велел уехать из города, пока все не утихнет.

— И он только сейчас вернулся?

Маркус кивнул.

— Его видели в Париже, а спустя год он исчез из поля зрения. Примерно в то же время этот хитрый негодяй из залива, Лафит[20], заполучил нового верного помощника, которого некоторые знали исключительно как Капитана.

Понимая, куда ведет его рассказ, Кэтрин прокомментировала:

— Чистая случайность, конечно же.

— Мало кто забудет лицо Рафаэля Наварро.

Нет, ей не послышались нотки горечи в его голосе.

— Наварро? Это известная семья.

— О, конечно. Рафаэль может посоревноваться в благородстве с лучшими из нас, когда ему это выгодно. А семья, о которой ты говоришь, и стала той самой причиной, по которой он вернулся в город.

— Они хлопотали за него?

— Пожалуй, я не стал бы это утверждать. Сомневаюсь, что кто-то настолько его любит, — нехотя произнес Маркус. — Но у него действительно есть сестра, которой он помогает; к тому же на плантации будут собирать урожай в его отсутствие — достаточно причин для возвращения.

— Плантация? Мне ничего об этом не известно.

— Правда? Она называется Альгамбра.

Кэтрин вдруг внимательно посмотрела на Маркуса — и сразу все поняла. Дом Фицджеральдов, поместье, которое Маркус проиграл в карты. Альгамбра стала собственностью этого человека, Рафаэля Наварро. Маркус вообще не отличался особенным великодушием, поэтому вполне понятно, почему он не желал обмениваться любезностями с человеком, который так много у него отнял. Однако это не объясняло его настороженности. В чем причина такой обеспокоенности? Неужели встреча с ним грозит Маркусу опасностью? И если да, то имеет ли к этому отношение смерть «бедняжки Лулу»?

Кэтрин протянула руку и прикоснулась к рукаву Маркуса. Но прежде чем успела задать вопрос, он взял ее за руку и решительно повел через толпу к оконному проему в дальнем конце зала.

— Дорогая Кэтрин, — говорил он, пока они шли, — я должен побеседовать с Антуаном по важному делу. Ты постоишь здесь, подальше от посторонних глаз, и насладишься шампанским, пока я не вернусь. Здесь ты в безопасности. Только не заговаривай ни с кем до моего возвращения, притворись стеснительной или боязливой. Уверен, тебе это удастся, если постараешься.

— Маркус, постой… — запротестовала она, но он ушел, оставив ее одну в нише между толстым оконным стеклом и портьерой из золотого сатина. Она раздраженно вскрикнула, наблюдая, как он пробирается сквозь толпу, пока тот не скрылся из виду за танцующими парами.

Повернувшись спиной к залу, она выглянула в окно и сделала глоток золотистого напитка, не обращая внимания ни на любопытные взгляды прохаживавшихся мимо нее людей, ни на парочки, искавшие уединения в ее укромном уголке. Кэтрин почувствовала усталость и вдруг очень захотела покинуть это странное место развлечений. Что она здесь делала? Почему была так безрассудна, что позволила убедить себя прийти на этот маскарад? Безвкусный тюрбан сдавливал ей виски, из-за чего начинала болеть голова. Вместо того чтобы взбодрить, шампанское, казалось, вгоняло ее в сон. Она с отвращением поставила бокал на низкий подоконник.

Почувствовав за спиной движение, Кэтрин резко обернулась и вскрикнула:

— Маркус, забери меня!..

Одной рукой придерживая портьеры, стоявший в проеме мужчина изогнул губы в усмешке.

— Я был бы в восторге, если бы мог исполнить вашу просьбу, мадемуазель.

Щеки Кэтрин густо покраснели, она отступила назад и спиной почувствовала холод оконного стекла. Стоявший перед ней мужчина был одет во все темное, траурное. На его рубашке под черным фраком из дорогой ткани блестели гвоздики из черного янтаря. Его жилет был из серебристо-серой парчи, а темно-серые панталоны над черными начищенными полуботинками стягивали ремешки. Что-то высокомерное было в развороте его плеч, когда он преградил ей путь, и хотя улыбка, озарявшая его бронзовое от загара лицо, могла ввести в заблуждение, в мрачной глубине его глаз не было ее отражения. Он очень терпеливо ждал ее реакции, не обращая внимания ни на что вокруг.

Кэтрин начала бить дрожь; она чувствовала, что постепенно теряет самообладание под этим спокойным задумчивым взглядом.

— Я… я думала, это кое-кто другой, — сказала она.

— Весьма сожалею, что я не он, но, возможно, в его отсутствие мне удастся уговорить вас пойти вместе со мной на courante[21], которую сейчас играют?

— Вы очень любезны, месье. Но я не могу. — И хотя вовсе необязательно было пускаться в объяснения, она поняла, что пытается найти причину. — Мы… Мне вас не представили.

— Это легко исправить. Если позволите поговорить с вашей дуэньей, уверен, она не станет возражать.

Кэтрин опустила ресницы, радуясь, что маска помогает скрыть выражение ее лица, и повернулась к нему спиной.

— У меня нет дуэньи, месье. Пожалуйста, оставьте меня.

Она чувствовала за спиной странное молчание этого человека, словно в ее ответе было что-то неприятное для него.

— В таком случае у вас есть покровитель, — произнес он, и это было больше утверждение, чем вопрос. — С вашего позволения замечу, что с его стороны было крайне неразумно оставлять вас одну.

— Мой… Он вернется с минуты на минуту, — заверила она, не двинувшись с места.

— Правда? — задумчиво спросил человек в черном. — Тогда мне будет приятно сообщить ему о его небрежности.

— Вы ведь шутите? — повернув к нему лицо, спросила она, и по ее телу пробежала волна тревоги, стоило ей представить стычку двоих мужчин и вызванное этим внимание.

— Кажется, кто-то должен научить его манерам. Уверяю вас, мадемуазель, ничто не доставит мне большего удовольствия.

Она колебалась, сильнее кутаясь в свою шаль.

— Он… жесток и отлично владеет шпагой, месье. — Она понятия не имела, было ли так на самом деле, но Маркус носил с собой шпагу, свой colichemarde[22], с такой же уверенностью, как и любой другой мужчина из ее окружения.

— Правда? Я тоже несколько знаком с этим оружием, — прокомментировал он, положив пальцы на эфес шпаги.

Что-то — может быть, его ледяной тон — привлекло внимание Кэтрин. Она пристально оглядела его, сощурив глаза, в частности медный оттенок его кожи, загоревшей на солнце. У джентльменов не могло быть такого цвета кожи. Кто же он тогда? Человек, владеющий шпагой, человек, недавно вернувшийся с моря? В ее голове вдруг промелькнула ужасная догадка. Может, это был Наварро?

— Месье… — начала она, понятия не имея, что говорить.

Она инстинктивно чувствовала, что будет лучше, если Маркус и этот человек не встретятся, но она не находила способа это предотвратить. В таком случае, не будет ли лучше, если они встретятся у всех на виду? Учитывая их темпераменты, это окажется вполне благоразумным решением и заставит ссору — если эта ссора была — подождать более подходящего момента.

— Да, мадемуазель?

Кэтрин призывно улыбнулась под маской.

— Музыка еще играет — вы позволите даме изменить свое решение?

— Безусловно, — согласился он так быстро, что она сразу же усомнилась в обдуманности своего поступка. Положив ладонь в его протянутую руку, она вдруг подумала, что он умышленно вынудил ее так поступить.

В любом случае они так и не дошли до паркета. Не успев сделать и полдюжины шагов, она услышала, как Маркус зовет ее по имени, которое она придумала.

— Селеста, дорогая, я не собирался заставлять тебя ждать так долго, — говорил он, приближаясь.

Затем его взгляд упал на человека, стоявшего позади нее, и Маркус споткнулся. Его улыбка исчезла, а лицо стало неподвижным, как маска, в то время, как он делал несколько последних шагов, отделявших их друг от друга.

Повисла неловкая пауза, после чего мужчина в черном заговорил притворно мягким голосом:

— Итак, мы снова встретились, Маркус? Ты не поприветствуешь меня через столько месяцев?

— Да, конечно. — Маркус склонил голову. — Надеюсь, у тебя все хорошо, Рафаэль?

Значит, она оказалась права. Мужчина, стоявший рядом с ней, был Наварро. Высвободив руку, Кэтрин подошла ближе к Маркусу.

— Ты не отвезешь меня домой? — тихонько попросила она.

Маркус шепотом согласился, и они уже направились к выходу, но тут Рафаэль Наварро произнес:

— Не так быстро, мой друг. Я обещал леди поговорить с тобой о твоих манерах.

— Моих манерах? — непонимающе повторил Маркус.

В уголках рта мужчины в черном притаилась лукавая улыбка.

— Они оставляют желать лучшего, — тихо произнес он.

Маркус побледнел, но старался сохранять самообладание.

— Сожалею, — ответил он. — Возможно, мы сможем обсудить мои ошибки в другой раз. Сейчас я должен выполнить просьбу дамы.

Наварро искоса бросил на Кэтрин злобный взгляд своих черных глаз.

— Жестоко, — сказал он таким веселым тоном, что она вынуждена была прикусить нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, однако в этой ее веселости проступали признаки истерики.

Но когда он повернулся к Маркусу, в словах Рафаэля Наварро зазвучала сталь, что привлекло внимание нескольких стоявших рядом пар.

— Я возражаю. Мы с этой леди едва успели познакомиться.

Маркус быстро оглядел любопытные лица вокруг. Наблюдавшая за ним Кэтрин почувствовала острую жалость. Он был поставлен перед сложным выбором: защищать ее, Кэтрин, честь перед обществом и собственную — перед Наварро. Он не мог позволить, чтобы уничижительно отзывались о его доблести. К тому же за неуважительное отношение к даме, находящейся под его протекцией, следовало мстить столь же быстро, если не быстрее, как за неуважение к ближайшему родственнику. Проигрыш в споре принес бы ему презрение знакомых, но впутать ее в аферу и запятнать ее честь на квартеронском балу было сродни настоящей катастрофе. Маркусу требовалось время, чтобы все обдумать. Кэтрин, в свою очередь, отчаянно пыталась сообразить, каким образом предотвратить приближающееся столкновение, но не могла ничего поделать против холодной неприязни, исходившей от этого человека, Наварро.

Мелодия куранты продолжала играть, но вокруг них все больше шептались: «Что случилось? Кто? Что здесь происходит?»

Когда музыка стихла, в тишине раздался грубый голос:

— Я действительно уверен, что Черный Леопард сегодня вышел на охоту, и, кажется, он собирается поохотиться на…

Злобное замечание, по всей видимости, подхлестнуло Маркуса, и его рука медленно сжала эфес шпаги. Однако он предпринял последнюю попытку исправить ситуацию, быстро поклонился Наварро и сказал:

— Пойдем, Селеста.

Выбросив руку, Рафаэль Наварро схватил Кэтрин за запястье.

— Возможно, тебе следует спросить Селесту, желает ли она, чтобы ты ее сопровождал. Большинство женщин оберегают свое доброе имя. Но, если ты не склонен бороться за честь Селесты, возможно, тебя может заставить воспоминание о Лулу.

То, что это имя было знакомо большинству собравшихся вокруг людей, не скрывающих своего любопытства, было очевидно: вслед за его словами последовало множество комментариев. Но Наварро, казалось, не слышал их.

— Возможно, Селесту стоит спросить, желает ли она оставаться под опекой человека, который на протяжении многих недель жил за счет щедрости другой, ей подобной, после чего бросил ее, когда подаренное ей предыдущим поклонником имущество было растрачено. Лулу умерла, Маркус. Ты знал? Она умерла в маленькой лачуге на берегу реки, повесившись на поясе своего платья. Она умерла от стыда и отчаяния — и в надежде, что благодаря ее смерти я не узнаю о твоем предательстве. Но я так просто не сдаюсь.

Маркус, побледневший до корней волос, выкрикнул:

— Ты первый ее бросил, Наварро! Ты не имеешь права перекладывать на мои плечи свою вину, я отказываюсь ее принимать. Но я положу конец твоим подлым обвинениям!

Мужчина в черном с серьезным видом поклонился.

Bien[23]. Пойдем в сад?

Быстро кивнув, Маркус повернулся к Кэтрин.

— Подожди меня в экипаже, — велел он и твердым шагом вышел из зала вслед за Наварро.

Сад Святого Антония — окруженный изгородью маленький участок позади собора — был давно облюбованной площадкой для дуэлей благодаря удобному расположению, уединенному и неприметному. Кэтрин заплатила кучеру, чтобы он подвез ее до остановки Конде-стрит, расположенной ближе всего к саду. Наверное, с ее стороны было глупо не прислушаться к просьбе Маркуса, но ждать она не могла. Можно было бы отправиться туда пешком, как сделали мужчины, но экипаж все же обеспечивал некоторую анонимность, создавал иллюзию безопасности.

Она слегка отодвинула кожаную занавеску на окне и прислушалась. Единственными звуками, долетавшими до ее ушей, была едва различимая мелодия, лившаяся из закусочной у причала, да тихое шарканье сандалий проходившего под аркадой Пресвитера священника в рясе. Слева находился голый участок земли, так называемый Плацдарм, пни и леса отбрасывали грозные тени на грязную землю. Справа виднелся собор Святого Луи с круглыми башнями-близнецами, а позади него располагалось массивное здание парламента, где перед дверными проемами горели газовые лампы на закопченных черных цепях. Яркий свет придал ей смелости. Несколько секунд она нервно барабанила пальцами по стеклу, а затем, внезапно приняв решение, наклонилась вперед, открыла дверцу и сошла вниз.

Игнорируя испуганные возгласы кучера, она быстро зашагала по улице, направляясь к аллее между Кабильдо[24] и собором. По этому пути чаще всего проходили верующие, стремящиеся попасть к центральному входу в церковь, и на земле лежали несколько крупных камней, чтобы людям было удобнее пробираться через грязь. Кэтрин осторожно прошла по ним, споткнувшись лишь однажды. Вдруг раздался отчетливый и пронзительный звон стали, и она испугалась. Кэтрин двинулась дальше между высоких стен здания; становилось все темнее. Наконец справа показались несколько рядов кустарников. Сквозь них она разглядела слабый свет фонаря.

Пройдя еще несколько футов, Кэтрин остановилась, качнувшись на камне мостовой. Дальше за изгородью околачивалась группа мужчин, очевидно, наблюдая за происходящим в саду. Ей сразу захотелось той же дорогой вернуться назад, но жажда узнать, что происходит в том огороженном месте, была сильнее. Ее будущее, с Маркусом или без него, могло зависеть от событий этой ночи. Она прикоснулась рукой к маске на глазах. На ней все еще принесенная Маркусом одежда. Вряд ли ее смогут узнать. Стоявшие там мужчины, хоть и не заслуживали называться джентльменами, бандитами тоже не были. Какая беда может с ней приключиться? Высоко подняв голову, она пошла вперед.

После секундного замешательства мужчины сделали шаг назад, позволив ей пройти. Вслед Кэтрин сразу понеслись комментарии, слишком тихие, чтобы их разобрать, после чего раздался смех, но человек, стоявший ближе всех к шутнику, предостерегающе покачал головой и жестом указал на дуэлянтов.

Кэтрин с изумлением осознала, что внезапно оказалась связана с обоими сражающимися мужчинами, но она тут же прогнала эту мысль, пожав плечами. Этак делу не поможешь. Конечно, это не имело никакого значения.

Скрывающие луну облака рассеялись, и сад Святого Антония окунулся в прохладный белый свет. Однако легкий ветерок по-прежнему колыхал ветки живой изгороди и заставлял трепетать пламя в фонаре, так что тени двоих мужчин перед ней причудливо танцевали на земле.

Маркус и Наварро сняли ботинки, фраки и галстуки. Кроме того, Наварро отказался оставлять дополнительную защиту в виде жилета, серая парча которого слегка поблескивала на груде сброшенной на траву одежды, где лежали и ножны шпаг. Стоя в одних чулках, они смотрели друг на друга, не замечая окружающих, полные решимости причинить сопернику боль, а если получится, то и убить.

Сколько длилось это сражение двух рук? Недолго, конечно же, однако за скрежетом и взмахами их шпаг она слышала тяжелое дыхание. Маркус, лицо которого горело от ярости и напряжения, то и дело уворачивался, с его оцарапанной щеки капала кровь, оставляя пятна на белой рубашке. Рафаэль Наварро, напротив, словно забавлялся. Натянутая улыбка тонкой линией играла на его четко очерченных губах, глаза сквозь прищуренные веки горели жестоким, полным решимости огнем. В какой-то миг ей показалось, что она заметила огромный разрез на поясе его рубашки. Рана была несерьезной, поскольку он не обращал на нее внимания, но на поясе его панталон виднелось влажное кровавое пятно.

Вне всяких сомнений, это была битва на смерть. Обычно честь защищают до первой капли крови. Кэтрин было мало известно о дуэлях. Она не знала, как Маркус дрался сначала, но сейчас видела, что он только оборонялся, медленно отступая перед неутомимым клинком Наварро. Он парировал каждый удар, но его ответные выпады оказывались безрезультатными: похоже, он был неспособен на удачную атаку.

Наблюдая за сверканием шпаг, Кэтрин почувствовала, как напряглись ее нервы в ожидании финального удара. Она не отводила глаз от скользящих по траве теней: лучше уж следить за силуэтами. Но в ее разыгравшемся воображении черная тень Наварро казалась хотя и менее смертельной, но не менее демонической, чем отбрасывающий ее человек. С кошачьей грацией и проворством она скользила то назад, то вперед, когда он наступал на Маркуса с решительностью вышедшего на охоту леопарда — прозвище, которое она услышала на балу.

Но, похоже, уклончивость была лишь уловкой Маркуса, потому что вдруг он сделал резкий выпад. От лезвий шпаг полетели огненные искры, когда они заскрежетали и сомкнулись у эфесов. Наварро что-то тихо произнес, вероятно провоцируя Маркуса, поскольку тот с силой одернул руку и нанес яростный удар, но промахнулся. Вновь послышался скрежет стали и ругательства, после чего шпага Маркуса выпала из его руки, воткнулась в землю и медленно упала на траву.

Наварро отступил назад, а Маркус схватился за левое предплечье: между его пальцами стекала кровь.

— Перевяжи рану, — приказал Наварро. — Из-за росы трава и без твоей крови довольно скользкая.

После этого безжалостного замечания Кэтрин ахнула и поднесла руку ко рту, затаив дыхание.

Этот звук привлек внимание человека в черном. Он поднял перед собой шпагу и с саркастичной улыбкой взмахнул ею в знак приветствия. Затем его глаза расширились и суровый взгляд медленно и оценивающе скользнул по ней. Кэтрин охватило мрачное предчувствие. Ощущение надвигающейся опасности каким-то непонятным образом было связано со сдержанной силой этого человека, Наварро.

Она быстро перевела взгляд в сторону Маркуса, который перевязывал руку платком, крепко затягивая узел зубами. Когда он поднял шпагу и занял оборонительную позицию, его лицо было белее мела.

Они снова скрестили шпаги, и Кэтрин показалось, что оба более уверенно держатся на ногах и что Наварро методично и целенаправленно пытается сломить защиту Маркуса. Блестящие выпады и небрежное фехтование исчезли, уступив место беспощадной борьбе за превосходство.

Кэтрин увидела, что Маркус вдруг сник; и вскоре все закончилось так быстро, что она и глазом не успела моргнуть, лишь с ужасом заметила сверкнувший наконечник шпаги Наварро, пронзивший плечо Маркуса и на несколько секунд показавшийся окровавленным из его спины. Вскрикнув от боли, Маркус упал на колени, его шпага выскользнула из обессилевших пальцев и упала в траву.

Наварро снова отошел назад.

— Теперь я удовлетворен, — неспешно растягивая слова, произнес он и стал поправлять растрепанные манжеты.

В карих глазах Маркуса Кэтрин прочла недоверие сродни тому, какое испытывала сама, поскольку понимала: он, как и она, ожидал, что этот поединок закончится смертью. Интересно, думала она, оценит ли Маркус благородность жеста испанского креола, ведь он легко мог нанести удар прямо в сердце.

Но Маркус наверняка не будет рад тому, что она стала свидетельницей его поражения, и не захочет слышать выражение сочувствия, даже если она найдет подходящие слова. Еще никогда в своей жизни она не чувствовала такой всепоглощающей жалости, как сейчас, после того как ее спутника столь безнадежно повергли. Нет, Маркус, гордый и пекущийся о своей репутации, не захочет от нее ни помощи, ни жалости. Скорее всего, он захочет, чтобы она исчезла с места его поражения — если вообще знал о ее присутствии.

Повернувшись к группе стоявших рядом мужчин, она прошептала:

— Его экипаж в конце этой аллеи, у входа в собор. Не будете ли вы так любезны… — Увидев, что двое из них двинулись вперед, чтобы помочь упавшему человеку, она подняла юбки и сильнее завернулась в шаль.

Бросив назад прощальный взгляд, она повернулась и зашагала обратно так же, как пришла. Из-за спешки каждый ее шаг отдавался в висках. Она должна дойти до экипажа. Сзади никого не было, тем не менее последние шаги Кэтрин делала в непонятной панике, словно ее преследуют.

Кучер, увидев, что она приближается, спустился открыть ей дверь. Кэтрин села на сиденье, и звук захлопнувшейся дверцы экипажа подействовал на нее успокаивающе. Она облегченно вздохнула и сложила руки на коленях. Бедный Маркус. Был ли у него хотя бы шанс победить Наварро?

Она прокрутила в памяти сцену, которая привела к встрече в саду Святого Антония. Все произошло так быстро и скоропалительно. Отчетливо помнился лишь насмешливый тон этого человека в черном, который манипулировал и Маркусом, и ею, получив от них нужный ему результат. Не только напряженные до предела нервы приводили ее к мысли, что в этом мужчине было что-то необычное. Она безмерно сожалела, что вообще повстречала Наварро, и, конечно, надеялась больше никогда его не видеть.

Услышав за окном мужской голос, она стремительно повернулась на звук. Как они быстро, пронеслось в голове. Может, у Маркуса более серьезная рана, чем она предполагала?

Кэтрин наклонилась, чтобы открыть дверь, но та широко распахнулась перед ее рукой. На противоположное сиденье полетели шпага, пиджак и галстук. Экипаж резко тронулся, едва внутрь залез мужчина и тяжело опустился на диванные подушки рядом с ней, громко захлопнув за собой дверь.

Кэтрин отпрянула назад, затем замерла, пристально глядя в улыбающиеся глаза Рафаэля Наварро. Не отводя взгляда, он прислонился спиной к подушке, вытянул вперед длинные ноги, обутые в ботинки, и скрестил их у лодыжек.

— Где Маркус? — прошептала Кэтрин. — Что вы с ним сделали?

— Сделал? Ничего. Он терпеливо ожидает прибытия моего экипажа — намного более удобного, чем этот, уверяю вас, — чтобы отправиться к хирургу. Но если бы он последовал моему совету, то за версту обходил бы этого шарлатана.

— Вы не… Он не…

— Мертв? Нет — ни я, ни он. — Его зубы сверкнули в тусклом свете катящегося экипажа. — Признаюсь, соблазн был велик, но когда я увидел вас, стоявшую там, неподвижную и величественную, как любая леди, я подумал о более медленной и жестокой мести. Угадайте, какую форму она примет, Селеста, ma belle?[25]

Насмешливая ласковость его тона вызывала у Кэтрин отвращение. Пока она обдумывала, что же такое ему ответить, экипаж с сильным креном свернул на улицу, которая, похоже, вела к дому ее матери. Она бросила быстрый взгляд на сидевшего рядом человека. Наверняка он понятия не имел, кто она на самом деле и какое положение занимает в обществе. Куда же он мог ее везти?

Собрав в кулак всю свою гордость, она холодно сказала:

— Мы скоро будем проезжать дом месье Дюральда. Не будете ли вы так любезны высадить меня там? Дальше я смогу найти дорогу домой.

— Действительно сможете? — с сарказмом спросил он. — Боюсь, я не готов выполнить вашу просьбу. — И добавил после непродолжительной паузы: — Это не входит в мои планы.

Крепко сжав руки на коленях, Кэтрин убеждала себя, что достаточно назвать ему свое имя и фамилию матери, чтобы закончить этот фарс. Но она понятия не имела, что этот человек сделает с такой информацией. Меньше всего она желала оказаться в чьей-либо власти, особенно в руках такого безжалостного человека, как тот, что сидел рядом с ней. Какую месть он может придумать для Маркуса, если узнает?

— И все же я настаиваю, — пыталась упрямиться девушка, но даже она заметила, как слабо прозвучал ее голос, а потому не удивилась, не получив ответа.

Долгое время они ехали молча, и в конце концов тишину нарушил его голос:

— Вы влюблены в Фицджеральда?

— Какая разница? — ответила она вопросом на вопрос.

— Так влюблены?

Его голос был мягок, но настойчив и непреклонен: он ждал правды.

— Нет, не думаю, — наконец произнесла она.

— Неужели мне посчастливилось встретить столь редкое явление, как честная женщина?

После этого саркастичного выпада Кэтрин отвернулась, решив, что его расслабленность была не более чем уловкой, когда он взял ее руку в свою.

— Постойте, ma belle. Опять эти заносчивые манеры, но мужчине они быстро надоедают. Лучше улыбнитесь. Я уже молчу о поцелуе…

Он все сильнее сжимал ее руку. Она попыталась высвободиться, но получила лишь синяк на запястье. Постепенно он придвигал ее все ближе к себе. Правая рука Наварро обвила ее затылок, а потом его губы, теплые и нежные, приблизились к ее устам.

На долю секунды она замерла, с неосознанным любопытством наслаждаясь новыми ощущениями. Затем, растерявшись от нанесенного оскорбления, отстранилась и, почувствовав, что его хватка ослабла, двумя руками ударила его в грудь. Но он лишь переменил руку. Едва Кэтрин замахнулась, готовясь дать ему пощечину, как он схватил ее за оба запястья, потянул и усадил к себе колени.

— Маркус или я, какая разница? — спросил он. — Ты родилась квартеронкой, воспитанной так и наученной тому, чтобы доставлять удовольствие мужчине. Кто этот мужчина, не имеет значения, если только он тебе не безразличен.

— Я не квартеронка, — ответила Кэтрин, едва дыша из-за сильных рук и упругих мышц его бедер под ней. На его губах вновь вспыхнула улыбка, и ей показалось, что его взгляд остановился на белизне ее плеч, там, откуда сползла вниз на сиденье ее шаль.

— Ну что ж, отлично — тогда окторонка[26]. Ты справедливо заслуживаешь это звание.

— Вы не понимаете, — тяжело дыша, покачала головой девушка.

— Ты настаиваешь, чтобы я обратился к твоей матери? Ввиду сложившихся обстоятельств это кажется мне излишним. В любом случае можешь быть уверена, что она не станет возражать против твоего решения принять мое покровительство — не станет, если она согласилась на Фицджеральда. И хватит дрожать. Я не людоед.

— Нет, — прошептала она. — Всего лишь Леопард.

Неожиданно он опустил ее руки вниз и снял со своих колен.

— Где ты услышала этот вздор? Впрочем, не имеет значения. В таком случае, полагаю, ты слышала и все остальное. Как меня прославляют или проклинают, в зависимости от того, кто говорит, — якобы выследившего трех человек и убившего их в гневе? Как же люди обожают легенды!

— Вы… вы отрицаете это? — удивленно спросила она, скорее чтобы продолжить безопасный разговор, чем из подлинного интереса.

— Нет. А зачем? — Отпустив ее, он отклонился назад и закрыл глаза.

Когда колеса экипажа проехали через выбоину на улице, кучер переместился, и Кэтрин воспользовалась качкой, чтобы подальше отодвинуться от Наварро. В этот миг она сделала важное открытие. У его губ был вкус абсента. Она не единожды улавливала такой же запах в дыхании ее партнеров по танцам. Абсент — самый сильный напиток. Наварро вовсе не был пьян. Однако не была ли его речь немного неточной, а движения — слегка хаотичными? И не проступала ли в блестяще проведенной дуэли бесшабашность человека, которого мало заботило, будет он жить или умрет? А сейчас? Не пытался ли он воспользоваться обстоятельствами? Может, он много выпил до этого, пытаясь забыть свою Лулу? Может, опьянение только сейчас начало проявляться? Как сильно он подвержен действию алкоголя? Достаточно ли, чтобы не побежать за ней сразу, когда экипаж снова замедлит ход и она выпрыгнет из него, бросившись наутек? Стоит испробовать эту возможность. В сложившихся обстоятельствах можно пробовать все что угодно.

Глава 3


Кэтрин узнала улицу, на которую они свернули. Она слышала, как мать шепталась со своими друзьями о том, что в этом районе в домах вдоль старой крепостной стены джентльмены креолы селили своих квартеронок. Поэтому Кэтрин не слишком удивилась, когда экипаж начал замедлять ход, приближаясь к небольшому аккуратному белому дому в центре улицы. Не сводя глаз с темной фигуры сидящего рядом мужчины, она постепенно наклонялась вперед, пока ее рука не оказалась возле дверной ручки.

Неожиданно она приподнялась, надавила на ручку и бросилась за дверь. Оказавшись на четвереньках на грязной дороге, она не позволила себе переживать из-за ушибов, вскочила, опустив голову, и со всех ног бросилась бежать, невольно вспомнив то лето, когда умер ее отец и она точно так же убегала от горя в мир мальчишек. Ее туфли остались позади, увязнув в липкой грязи, но она не прекращала бежать.

Рядом простирался темный тоннель аллеи. Она свернула в это укрытие, пытаясь унять бешено колотившееся сердце. Из-под ее ног с шипением выбежала кошка, и где-то вдали послышался приглушенный тревожный крик. Она не остановилась и не оглянулась даже тогда, когда сквозь громкий стук в висках расслышала глухой звук шагов.

Грубые пальцы схватили ее за плечо, отчего рукав платья с треском оторвался и она вынуждена была остановиться. В тот же миг кто-то схватил ее за талию, и она не смогла сдержать стон.

Еще через секунду Кэтрин почувствовала, как мужчина крепко обхватил ее колени и прижал к своей сильной мускулистой груди.

— Глупышка, — весело прошептал Наварро ей на ухо. — Там, впереди, находятся те, кто разрежет твое хорошенькое горлышко на брелочки, какие ты носишь на своей чалме. Думаешь, нет ничего хуже, чем лежать в моих руках? Ты не права.

Едва он подошел к белому дому, дверь распахнулась. Слуга с фонарем в руке отступил, позволяя ему пройти.

— Заплати тому пучеглазому болвану на улице за его телегу, — бросил он через плечо.

Выполняя приказ, слуга вышел за дверь, в то время как он в полной темноте стал подниматься по крутой лестнице.

Наварро шел твердой и уверенной поступью, неся ее без усилий, словно делал так сотни раз. Он ни разу не качнулся, не споткнулся, а значит, она ошиблась, полагая, что со временем он опьянеет сильнее. «Как я могла быть такой глупой?» — изумлялась Кэтрин. Но сейчас не стоило об этом думать. Побег был для нее последней возможностью избежать разоблачения и необходимости открыть свое имя, а следовательно, отдать себя и свое будущее в руки этого человека.

Дикий смех поднимался в ее груди, и она с трудом его сдерживала. Как долго ей придется оставаться в руках Рафаэля Наварро? Нет, не нужно об этом думать. Как только она успокоится и их не будут слышать слуги, она расскажет ему, кем является на самом деле.

В запертой спальне наверху стоял затхлый запах пыли, смешанный с давнишним ароматом духов. Спертый воздух стал еще ощутимее, когда Наварро, зайдя в спальню, ногой закрыл за собой двери. Он бросил Кэтрин на неубранную кровать, и в воздух поднялось тонкое облако пыли, защекотав ей нос.

Бормоча проклятия, Наварро подошел к высокому окну и широко распахнул ставни, впуская внутрь длинные лунные лучи вместе с потоком свежего воздуха.

Кэтрин, поднявшись на одном локте и сняв маску, чтобы лучше дышать, вдруг замерла. Когда лунный свет озарил голову и плечи этого смуглого человека, она впервые обомлела от вида истинно мужской красоты. Луч падал на его прекрасные черные волосы, ниспадающие послушными волнами, и заливал серебряным светом точеные черты лица, оставляя в тени глаза и небольшую ямочку на подбородке. Где-то в глубине души она предчувствовала надвигающуюся опасность, но не могла предположить, насколько огромную. Мужчина повернулся и двинулся к ней, производя впечатление какого-то фантастического, дикого, мифического создания, которое не подчинялось правилам цивилизованного мира и было способно подарить и наслаждение, и муку, ничего при этом не ощущая. Несколько секунд она лежала как зачарованная, не в силах шелохнуться. Затем, вскрикнув, повернулась и вскочила с кровати, но одно ловкое движение — и он уже стоял между ней и дверью. Кэтрин остановилась, схватившись за высокую подпорку кровати с балдахином.

— Не бойся, petite[27], — сказал он, и в звуке его хриплого голоса чувствовалась мягкость. — Это было неизбежно с того самого момента, когда я увидел тебя, одинокую и потерянную, спрятавшуюся у окна танцевального зала. Я не твой Маркус, но кто знает? Возможно, к утру ты будешь этому рада.

Он приближался, а Кэтрин отступала.

— Есть… я должна сказать вам кое-что, — запинаясь, произнесла она, устыдившись своего дрогнувшего голоса, а Наварро подходил все ближе. — Меня зовут не Селеста. А Кэтрин. Кэтрин…

Но она ждала слишком долго. Сильными руками он привлек ее к себе, поцелуем заглушив ее слова.

— Мне все равно, как тебя зовут, — прошептал он, и его дыхание теплом обдавало ее губы. — Меня не волнует, кто ты или кем была. Я знаю только, что хочу тебя, как не хотел никакую другую женщину.

— Маркус… моя семья… убьют тебя, — задыхаясь, пробормотала она, вертя головой.

— Ты так думаешь? — спросил он, в его бархатных интонациях послышались резкость и цинизм. — Пройдет много дней, прежде чем Маркус поднимет шпагу. Что касается остальных, то я давно понял, что туго набитый кошелек успокаивает любую совесть и удовлетворяет любую честь.

Что можно было на это ответить? Когда он поднял ее, Кэтрин почувствовала, что с головы свалился тюрбан, и отчаянно вскрикнула. Тем не менее она решила бороться с Рафом, здесь, на этой мягкой перине. Она била его по лицу, извивалась, дрожала от страха и бессильной ярости, надеясь благодаря проснувшемуся инстинкту самосохранения придумать способ вырваться из его цепких рук.

Но такого способа не было. Ее удары не возымели никакого действия. Он не отвечал на них, и ей даже казалось, что не чувствовал. К тому же, несмотря на ее сопротивление, он медленно вжимал ее в перину тяжестью своего тела, не давая ей отбиваться, но все же она понимала, что он, если бы захотел, мог дать ей отпор гораздо быстрее и больнее. От этой мысли она почувствовала себя еще более униженной и испытала такую сильную ярость, что все ее чувства мгновенно обострились. С ней не могло этого произойти. Не могло. Не могло.

Его губы до боли сжимали ее губы, пока она их не разомкнула, и тогда он начал медленно, с наслаждением целовать ее, вкушая и смакуя. Еще ни один мужчина не касался ее губ. Это насилие казалось самым унизительным в ее жизни.

Она ошибалась. Тонкий синий муслин порвался легко, так же как и шелковое белье. Но ее нагота и холодной ночной воздух на теле были пустяками по сравнению с обжигающим жаром его руки, энергично скользившей по ее телу. Рыдания замерли в горле, когда его губы скользнули по ее подбородку вниз к тонкой линии шеи. Его уста остановились в ложбинке между ее грудей, затем по мягкому белому изгибу нежно передвинулись к соскам, упругим не от страсти, а из-за страха. Она задрожала, и ее охватило новое незнакомое чувство, смешанное с удивлением от испытываемого удовольствия. «Это невозможно вынести», — мысленно твердила она как заклинание, вертя головой из стороны в сторону. Невозможно вынести…

Поцелуи на миг прекратились, и он взглянул на нее.

— Вероятно, доброта — это величайшая жестокость, — произнес он. — Давай покончим с ней.

Он слегка отстранился, и на долю секунды Кэтрин подумала, что он намерен отпустить ее. Но потом она ощутила на своем теле гладкость кожи его голой груди. Быстрым ловким движением он сорвал с нее остатки муслинового платья, придвинул ближе к себе и положил так, что она почувствовала возбуждение его тела и силу его желания.

— Успокойся, дорогая, — пробормотал он у самых ее волос.

Но это было невыносимо. Она яростно изогнулась от этого обжигающего стремительного напора, в ее горле застыл беззвучный крик, сердце замерло в груди. Она смутно чувствовала его сомнения, слышала его тихое «nom de Dieu»[28], когда ему не хватало воздуха в легких, словно его кто-то ударил. Она не знала причину этого и пришла в себя лишь тогда, когда он отпустил ее руки и она смогла ударить его, расцарапав в агонии его грудь.

Он не шелохнулся, чтобы остановить ее.

— Очень хорошо, pauvre petite[29], бей меня, если надо. Потому что я должен…

Он медленно навалился на нее, заставляя ее тело двигаться в такт его желанию, и Кэтрин почувствовала под руками влажную кровь. Конечно же, она не… Но если это так, она была рада, безумно рада. Резкая боль прошла и сменилась странным первобытным восторгом. Они были связаны общей болью. Когда ее напряжение стало ослабевать, он вошел в нее глубже, безжалостно проникая все дальше, пока не стал частью ее, а она — его; их тела слились и стали неотделимы.

И хотя она почти лишилась чувств, когда он наконец отстранился от нее, все же сделала попытку отодвинуться как можно дальше. Он не мог этого позволить, и, когда снова привлек ее к себе, она ощутила его приятный мужской запах и тут же сжала зубы от физической боли. К глазам подступили горячие слезы, и хотя недомогание вскоре прошло, она не могла перестать плакать, и горькие слезы тихими тонкими струйками стекали на ее волосы.

Когда из ее груди вырвался тяжелый вздох, Наварро потянулся за своей рубашкой и вручил ей в руки, а потом положил ее голову к себе на плечо.

— Поплачь, minou[30], — сказал он, прижавшись губами к ее вискам, мокрым и соленым от слез. — Это твое право.

От этого его разрешения жгучие, беспомощные слезы только усилились. Они не прекратились и после того, как он успокаивающе провел рукой по ее волосам, и когда он вытащил из запутавшихся шелковистых локонов шпильки из слоновой кости.

Через некоторое время его терпение лопнуло.

— Довольно, малышка. Ты женщина, а не ребенок или раненый котенок. Давай-ка, прячь коготки, и мы вместе попытаемся найти утешение, которое ведет ко сну.

Кэтрин не сразу поняла, что он имеет в виду, и попыталась возразить, но было бесполезно. У нее больше не осталось ни сил, ни, говоря откровенно, желания с ним бороться. У его губ был сладкий, терпкий вкус вожделения, и, хотя ее вены не обжигал огонь страсти, его чувства в некоторой мере передались и ей, осушив слезы и унеся в царство темного, безрассудного удовольствия, которое она с удивлением вспомнила перед тем, как закрыть глаза.

Ее разбудил яркий свет, бьющий в лицо. Она раздраженно отвернулась, прячась от ослепительных лучей, не желая покидать утешающую обитель сна. Ей хотелось закрыть глаза руками, но они оказались зажатыми с обеих сторон. Странно. Она так устала. Глаза словно опухли. Все тело болело, как избитое…

Когда Кэтрин наконец полностью пришла в себя и медленно открыла глаза, ее ресницы задрожали. Скованность движений объяснялась лежавшим на ней стеганым одеялом, которое было плотно прижато с двух сторон сильными загорелыми руками. Над ней склонился мужчина, голый до пояса мужчина, и на его лбу выделялись недовольные сосредоточенные складки.

Рафаэль Наварро. Целую минуту Кэтрин смотрела в его черные глаза, почему-то думая, что они должны были быть яркими, желто-зелеными, как у огромных леопардов. Затем ее охватило невероятное смущение, и она медленно залилась краской, от плеч и шеи до густо покрасневших щек. Быстро отведя взгляд, она возненавидела себя за эту слабость и еще больше возненавидела его за то, что он стал свидетелем этого.

В углах комнаты, там, куда не проникал свет стоящей на прикроватной тумбочке лампы, еще таилась темнота ночи. Дверь резного шкафа у стены провисла и открылась, выставляя напоказ стопки сложенного постельного белья. Почувствовав дрожь от рассветной прохлады, несмотря на одеяло, Кэтрин поняла, что ее укрыли совсем недавно. Что же это за человек, который сначала вынудил принять его, а после позаботился о ее комфорте?

И что беспокоило его сейчас, когда он изучал ее при свете лампы, а его взгляд скользил по ней и одну за другой оценивающе изучал черты ее лица? Медленно протянув руку, он подобрал медово-золотой локон, который стал переливаться радужными полосками под его пальцами. Локон упал ей на грудь, и Рафаэль аккуратно пригладил его, уложив поперек розовой ареолы.

Резким движением, заставившим покачнуться матрас, он отпустил ее и встал.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она осторожно взглянула на него, прежде чем ответить.

— Кэтрин. Кэтрин Мэйфилд.

— А твоя мать?

— Ивонна Виллере Мэйфилд.

— Твоего отца звали Эдвард, у него был купеческий банк на Роял-стрит. Боже!

Он поднес руку к голове, словно она болела, и провел пальцами по волосам и затылку. Повернувшись, он решительным шагом направился к звонку, который свисал с выкрашенной под мрамор деревянной каминной полки. Мужчина резко дернул за веревку, затем обернулся к Кэтрин, совершенно не обращая внимания на то, что почти не одет, и словно не замечая разительного контраста между своей загорелой коричневой грудью и белоснежной кожей ниже пояса.

— Почему ты мне не сказала?

Кэтрин подняла взгляд к балдахину над головой.

— Я пыталась, — наконец ответила она, стараясь на него не смотреть.

— Слабая попытка, когда смелость тебя оставила, — язвительно заметил он. — У тебя было время рассказать историю своей жизни еще до того, как мы сюда приехали, но я не припоминаю, чтобы между нами состоялся столь важный разговор.

Это ее задело.

— Конечно! — воскликнула она и посмотрела на него, сверкнув глазами. — Неужели ты думаешь, что вызывал симпатию, когда сидел там, поздравляя себя с успешной местью Маркусу? Ты мог уничтожить и его, и меня, если бы разоблачил мое присутствие на маскараде. Откуда мне было знать, что ты задумал более коварный план моей полной гибели? — Его лицо напряглось, но она не обратила на это внимания. — Что же касается моей слабой попытки рассказать все позже, то ты сам доходчиво разъяснил мне: кто я и что из себя представляю, совершенно не имеет значения. Ничто не могло встать между тобой и… и тем, чего ты жаждал. Что мне оставалось, кроме как поверить?

Он долго хранил молчание, и его взгляд был таким загадочным, что она вдруг ощутила неловкость. На его губах появилась легкая улыбка, затем он пожал плечами.

— Вне всяких сомнений, тогда я так и считал.

— Я вовсе не нахожу забавным подобное отношение, — выпалила она, приподнявшись на локте.

— Правда? Тогда какого черта ты делала на квартеронском балу?

Что она могла ответить на этот жестокий, вызывающий вопрос?

— Это… Это произошло по личной причине, которая вряд ли будет тебе интересна.

— Ты так думаешь? Скоро у тебя появится возможность убедиться, что я весьма интересуюсь делами Маркуса Фицджеральда.

— Не вижу причины удовлетворять твое любопытство.

— Как мне помнится, твой отважный спутник вчера не очень-то хотел сражаться на дуэли. Фактически я вынудил его принять бой. Интересно почему?

— Потому что он не хотел впутывать меня в вашу ссору, естественно.

Трудно было понять, согласился ли он с ее объяснением. Кэтрин сожалела, что даже не догадывалась, о чем он думал, когда смотрел на нее пристальным взглядом на бесстрастном, словно маска, бронзовом от загара лице.

— Сдается мне, — продолжал он, — что дуэль не входила в планы Маркуса на вечер. Возможно, в его планы входила ты. Может быть, ожидалось, что моя месть будет состоять в том, что я уведу тебя с бала, — тогда якобы оскорбленный Маркус появился бы на месте в нужный момент, вероятно, даже с твоей благородной матушкой, чтобы уберечь тебя от насилия? Я выглядел бы дураком и соблазнителем невинной девушки, разве нет? Разразился бы такой скандал, что меня снова выперли бы из Нового Орлеана.

— Как ты мог подумать, что я согласилась бы на такой кощунственный обман? — едва дыша, спросила она.

— Ты была на балу, не так ли? И после прекрасно сыгранного нежелания принять мое приглашение на танец сразу же сделала это. Более того, меня удостоили гораздо большей чести. Кто знает? Если бы я окончательно раскаялся в том, что погубил твою репутацию, то вполне мог бы предложить тебе выйти за меня замуж.

Ярость, горячая и неконтролируемая, закипела в груди Кэтрин. Она огляделась вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы в него швырнуть, но ничего подходящего не оказалось: от прошлых жильцов не осталось вещей — ни бутылок, ни коробок, ни китайских безделушек, таких дорогих сердцу каждой женщины. Она приподнялась, прижав к себе одеяло.

— С чего ты взял, что я приняла бы твое снисходительное предложение? — закричала она. — Мне не нужны твои деньги, у меня и собственных средств вполне достаточно для беспечной жизни. Что же касается поездки на бал, то это было не более чем пари и от меня требовалось только присутствие, совершенно невинное, каким оно и было до твоего появления!

— Дамы, которых я знавал, до того как покинул этот город, даже под страхом смерти не ступили бы своими маленькими очаровательными ножками на квартеронский бал, не говоря уже о каком-то пари, — заметил он.

— Не ступили бы? Значит, они были жалкими и апатичными.

— Пожалуй, с этим я соглашусь, — заверил он, и при этом она не уловила в его голосе веселых ноток.

— Без сомнения, именно таких ты и предпочитаешь, — язвительно заметила она. — Слабых, безвольных женщин, которые не могут о себе позаботиться, — таких, как твоя бедняжка Лулу…

В тот же миг он быстро шагнул к ней, и такая злость была написана на его лице, что Кэтрин с криком отпрянула, выронив одеяло. Но он к ней даже не прикоснулся. Едва она отшатнулась, как он остановился, схватившись рукой за столбик кровати.

— Ты, конечно же, сильная и можешь о себе позаботиться, — приподняв бровь, произнес он, тем самым красноречиво напоминая о ее беспомощности в его руках. — А вот бедняжку Лулу в самом нежном возрасте — ей было пятнадцать — продала собственная мать. Она провела здесь, в этом доме, полгода, трогательно радуясь, что к ней хорошо относятся. Когда меня вынудили покинуть Новый Орлеан, я передал ее дела моим адвокатам. Это было ошибкой, но что еще я мог сделать? Я переписал на ее имя некоторое имущество, включая этот дом. Но я не учел ее юношескую доверчивость и не позаботился о том, чтобы она не смогла все это продать. Подобная мысль никогда не пришла бы ей в голову, если бы не появился этот человек — человек, забравший якобы на хранение даже ее драгоценности и несколько дорогих вещей. Не знаю, что он ей наговорил, хотя догадываюсь. Когда у нее ничего не осталось, он ее бросил.

— Маркус? — прошептала она.

— Маркус Фицджеральд. Полагаю, он считал, что это безопасно, что этого никто не заметит или никому не будет дела до того, что с ней случилось. Он ошибался.

— Ты немного опоздал, конечно?

Ей хотелось бы думать, что на самом деле все обстояло иначе, что Наварро искажал факты, но поведение Маркуса говорило само за себя. Там, на балу, прошлой ночью, он позеленел при одном упоминании имени этой девушки и не отрицал обвинений, брошенных Рафаэлем.

— Именно. Даже мои адвокаты не могли меня найти. Один из друзей выкупил для меня этот дом, когда его выставили на продажу, — сентиментальный жест, но я это ценю. Однако не думаю, что Лулу пыталась меня разыскивать. Я оставил ее, погладив по головке, только и всего. Мне не хотелось брать ее с собой, и она это знала, поэтому чувствовала себя преданной. То, что она сделала потом, по ее мнению, должно было раз и навсегда убить малейший интерес к ней с моей стороны. Она вышла на улицу. Не будучи такой белокожей или такой красивой, как ты, Кэтрин, она тем не менее радовала глаз и обладала этим редким даром — любящим сердцем, которое не ищет пути назад. Она умерла — одинокая, больная и униженная. Ей было семнадцать лет.

Извиниться за свое поведение значило бы проявить слабость, которую она не могла себе позволить, даже если бы заставила себя произнести нужные слова. Она упрямо молчала, а ее ясные карие глаза смотрели с вызовом.

Он стукнул по столбику кровати и недовольно сжал губы, как ей показалось, оттого что так много рассказал. Зачем он решил все объяснить? Ей не было надобности понимать, что им двигало. Он повернулся и, нахмурившись, посмотрел на верхнюю часть ее тела.

Опустив глаза, Кэтрин увидела на груди и животе темно-красные пятна засохшей крови. Он явно был не в лучшей форме. Хотя из-за медного оттенка его кожи пятна крови на нем не были видны так явно, можно было заметить, что он тоже словно подвергся ужасной пытке. На его коже остались глубокие кровоточащие царапины, а ниже пояса — сильные порезы в несколько дюймов от острого клинка шпаги. Кэтрин с облегчением выдохнула, когда их увидела. Значит, не только она была виновна в его состоянии.

— Ты ранен, — сказала она, тут же вспыхнув от его взгляда. Чтобы скрыть свое смущение, она снова натянула на себя одеяло и сложила руки поверх него.

— Царапина, — заверил он ее. — Из-за невнимательности.

— Или из-за абсента? — спросила она, когда он снова поднес руку к голове.

Как бы то ни было, ответа не последовало; вместо него послышался робкий стук в дверь. Наварро открыл, и на пороге возник слуга негр, который впустил их ночью. Потертые туфли, грубая льняная сорочка, небрежно заправленная в панталоны, и сонный взгляд говорили о том, что его подняли с кровати.

— Ты единственный слуга в доме? — спросил Наварро.

— Да, Maître[31]. Остальные вернулись назад к Ламбре, Maître. По приказу вашего ami, месье Бартона. — Он пожал плечами. — Они целый день бездельничали, только неприятности от них. Теперь я здесь один, приглядываю за домом.

Наварро кивнул.

— Ну хорошо, а французский коньяк здесь хотя бы есть?

— Да, Maître, хороший французский коньяк. Остался с былых времен.

— Тогда принеси бутылку и два стакана. И подогрей воды для ванны.

— Слушаюсь, Maître, — снова произнес слуга и, поклонившись, попятился к выходу, так ни разу и не взглянув в сторону Кэтрин, хотя она не питала иллюзий насчет того, что он упустил хоть малейшую деталь.

Ванна была бы весьма кстати, подумала она, наблюдая, как смуглый мужчина закрывает дверь. Но он приказал приготовить только одну ванну, и она не собиралась спрашивать, для кого именно.

В камине горело большое бревно. Взяв с медной полки кочергу, Наварро сильнее разжег огонь и только после этого огляделся вокруг в поисках брюк и надел их.

Сухое полено, должно быть, лежало здесь несколько месяцев, потому что разгорелось довольно быстро, озаряя комнату веселыми языками пламени. От запаха горящего дерева Кэтрин еще сильнее ощутила утреннюю прохладу и слегка задрожала под одеялом, мрачным и завистливым взглядом глядя на Наварро, облокотившегося о каминную полку, где было теплее всего. Тишина становилась все напряженнее. Устав сидеть посреди кровати, Кэтрин отодвинулась назад, прислонилась к изогнутой спинке и натянула одеяло до самого подбородка.

Горящее бревно громко потрескивало. Откуда-то издалека донесся петушиный крик — звук унылый и какой-то неуместный в темноте.

Через какое-то время Кэтрин осознала, в каком невыгодном положении находится, сидя обнаженной, в то время как он одет, и вдруг поняла, что днем раньше чувствовала ее мать. Это вызвало у нее горькую улыбку, и она, ощущая все большую неуверенность, сидя под одеялом, поискала глазами платье.

— Ты ищешь это? — спросил он и, наклонившись, одной рукой поднял с пола синий муслин и белое белье и подал ей.

— Да, спасибо, — поблагодарила она, не сводя взгляда с одежды.

Когда он снова повернулся к огню, девушка положила платье рядом с собой. Она не питала иллюзий, что муслин окажется таким уж спасением, поэтому не испытала разочарования. Ворот и пояс ее комбинации были разорваны по швам.

Может, фортуна в конце концов повернется к ней лицом и ей все-таки удастся пережить это крушение ее безупречной репутации, если получится добраться домой. Слугам можно наплести какую-нибудь правдоподобную небылицу. Может, она скажет, что осталась ночевать у подруги. Столь ранним утром двери дома будут еще заперты, но Деде ее впустит. Чернокожей няне придется все рассказать; она и не рассчитывала что-либо скрыть от ее острого взгляда, даже под этой огромной шалью. В любом случае Деде была одной из немногих, кому можно было доверить самый страшный секрет: она пеклась о добром имени своих хозяек, Кэтрин и ее матери, даже больше, чем они сами.

Шаль. Что с ней стало? Она помнила, что последний раз сидела в ней в экипаже. Если она ее потеряла, то дело усложнится, но она и это преодолеет. Она должна. Она не останется в этой ловушке на растерзание Рафаэлю Наварро.

Глава 4


Принесенный коньяк помог Кэтрин немного снять напряжение. Она всю жизнь пила вино во время приема пищи, но никогда не пробовала крепких спиртных напитков, таких как, например, бренди. Обычно их подавали только мужчинам. Тем не менее она без малейших колебаний взяла предложенный Наварро бокал. Ощутив обжигающее тепло во рту, она силилась не закашляться, и от этого на ее глазах выступили слезы.

Коньяк, этот тонизирующий напиток, обладал таинственной силой. Осушив бокал, Кэтрин ощутила прилив бодрости и заметила, что ее озноб давно прошел. Мало того, она осмелела настолько, что решила продолжить прерванный разговор.

— Ты?.. — начала она.

Он не отводил взгляда от бокала.

— Что я?

— Ты винил себя за то, что чрезмерно потакал ей? — закончила она.

— Какая разница?

— Никакой, наверное, — наконец ответила она, хотя это было неправдой.

Ей импонировало то, что он не желал признавать свою слабость или прятаться за ней, но все-таки это имело значение. Ей хотелось точно знать, что произошло между ним и Лулу, потому что это не могло не влиять на ее чувства. Она считала, что очень важно выяснить степень его ответственности.

О чем он думал, стоя у камина, с горечью обиды, как изгнанный из рая дьявол? Вспоминал ли о Лулу, этой жалкой беспризорнице, или думал о ней, Кэтрин? Сожалел ли он о произошедшем, мучили ли его угрызения совести — словом, чувствовал ли он хоть что-нибудь? Она в этом сомневалась.

Если уж быть предельно честной, то ей следовало признать, что винить следует не только его. Хотя это ни в коей мере не умаляло неприязни и отвращения, которые она к нему испытывала.

— Как думаешь, можно вызвать для меня экипаж? — вдруг спросила она.

— Вы задумали покинуть меня, мадемуазель? — В его глазах блеснула насмешливая искорка. — Все меня бросают.

— Мне действительно жаль причинять вам боль, но я не могу более злоупотреблять вашим гостеприимством, — с таким же сарказмом ответила она.

— Уверен, что экипаж можно устроить.

Прямота казалась лучшей стратегией.

— Значит, вы договоритесь?

— Могу я узнать, куда вы направитесь? — спросил он все так же учтиво.

— Домой, конечно же. — В ее голосе прозвучало недовольство из-за того, что приходилось все объяснять. — Старушка няня впустит меня. Сомневаюсь, что мама станет расспрашивать, где я была.

— Не совсем нормально для родительницы, разве нет?

Она не собиралась посвящать его в историю с отвратительным происшествием, которое привело к событиям прошлой ночи. Если из-за этого Ивонна Мэйфилд станет меньше беспокоиться о благополучии дочери, это его не касается. Она, по крайней мере, была более искренна.

— Ну же, petite, — упрашивал он. — Не заставляй меня снова прибегать к ухищрениям, чтобы узнать то, что я хочу.

Кэтрин пристально посмотрела на него. Он мог быть вполне обаятельным, когда хотел этого. Она не сомневалась, что эта его едва уловимая улыбка производила впечатление на некоторых женщин.

— Мы поссорились, — наконец сказала она без лишних объяснений.

— Начинаю понимать.

Неужели? Она в этом весьма сомневалась, но больше не скажет ни слова и не позволит ему выведать у нее еще больше информации.

— Должно быть, ссора была серьезной, раз ты ушла из дома и решилась на такую шальную выходку. Или это твое обычное поведение?

В ее взгляде читалась неприкрытая неприязнь.

— Вероятно, это станет моим обычным поведением, если я в скором времени не попаду домой, — ответила она.

— Кажется, ты уверена, что твою репутацию еще можно восстановить.

Его мягкий тон настораживал.

— Да. А почему нет?

— Прости, но я не очень-то доверяю этому жулику Маркусу Фицджеральду.

— Я тоже, — невольно согласилась Кэтрин. — Но вы с ним единственные, кому все известно.

— А кучер? — тихо предположил он.

Кэтрин почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Конечно, кучер, свободный чернокожий американец, зарабатывающий на жизнь с помощью своего экипажа. Он отвозил ее с Маркусом на благотворительный прием, затем к ней домой, а оттуда прямо на маскарад в театр Святого Филиппа. Он знал, что она белая, и вряд ли сдержался, чтобы не выведать ее имя. Особенно став свидетелем ее похищения! Столь громкий скандал не останется незамеченным — и это наказание за то, что она восприняла присутствие слуги как нечто само собой разумеющееся.

Но, возможно, все было не так уж безнадежно. Если поскорее отыскать этого человека, его молчание можно купить.

— Вижу, ты о нем забыла, — продолжал Наварро. — И, если рассчитываешь предложить ему вознаграждение, чтобы держал язык за зубами, боюсь, ты сильно опоздала. Пока он вместе с другими кучерами ожидал у ворот танцевального зала, у него была уйма времени, чтобы десятки раз раскрыть самую дискредитирующую порцию твоего секрета. Наверняка эта новость уже облетела разные категории слуг по всему городу. Держу пари, двух дюжин дам будут потчевать этим лакомым кусочком вместе с их café au lait[32].

Кэтрин слишком часто была свидетельницей точности и стремительности распространения слухов, переносимых слугами, чтобы сомневаться в его прогнозе. Она мрачно смирилась со своим крахом, а затем подняла голову.

— Значит, я не должна позволить маме узнать об этом от других. Будь любезен… — Она указала на свою одежду, намекая, чтобы он вышел из комнаты.

С таким же успехом она могла бы бросить слова на ветер, поскольку он не обратил на них внимания. Лишь очередной стук в дверь вывел его из глубокой задумчивости.

Entre[33].

— Ваша ванна, Maître.

Наклонившись, в комнату вошел слуга, неся на спине медную сидячую ванну, и поставил ее у камина. Затем он притащил бидоны с горячей водой и три из них вылил в ванну, наполовину ее заполнив. Не закрывая дверь, он вышел и вскоре вернулся с перекинутыми через руку льняными полотенцами и куском мыла, от которого повеяло ароматом ветивера, когда он снял с него маслянистую бумажную обертку.

— Ширма, — рассеянно произнес Наварро, словно его мысли были далеки от того, что он говорил.

Кэтрин посмотрела на поднимающийся от ванны пар, затем опустила взгляд на свои руки с коричнево-красными пятнами под ногтями и в складках ладоней. Ванна. Нет, ей нельзя даже думать об этом. У нее должна быть одна мысль: как покинуть этот дом. Сейчас же. Без промедления. Не все так безнадежно, как говорит Наварро. Наверняка что-то еще можно сделать.

Установив в обычном месте ширму из бамбука с раскрашенными секциями, изображающими деревенские пейзажи в стиле Фрагонара, слуга удалился. Чаще всего ширму использовали с целью защиты купальщика от сквозняков, но Наварро шагнул вперед и поставил ее между ванной и кроватью.

Отойдя к двери, он поклонился.

— Не хочу тебя смущать, — с пониманием произнес он. — Только не лежи здесь просто так. Возможно, тебе нравится прохладная ванна, но мне — нет. — Он распахнул дверь. — Если остальной дом так же неуютен, как эта спальня, сомневаюсь, что мне будет чем заняться. Пользуйся такой возможностью, это ненадолго.

«Похоже, ему это доставляет удовольствие», — неодобрительно предположила Кэтрин, когда Наварро вышел, закрыв за собой дверь. Он действительно наслаждался и ее крахом, и тем ужасным двусмысленным положением, в котором они оказались. Он не выглядел мужчиной, скорбящим по своей бывшей возлюбленной, — впрочем, он сам признал, что не был влюблен в юную квартеронку. Она была просто игрушкой, которую он выбросил после того, как она перестала его занимать. А потом, когда игрушка сломалась, он решил (под влиянием угрызений совести и чувства вины) наказать того, кто ее сломал.

И вдруг до нее дошел смысл его последних слов. Она отбросила покрывало и соскользнула с кровати, потянувшись к своему платью и нижнему белью.

Вода была горячей, но терпимой, и Кэтрин чувствовала ее благотворное действие, ощущая, как проходит усталость и боль. Мерцающий огонь и аромат ветивера вызывали желание понежиться подольше, и она стала поливать мягкой водой руки, грудь и спину, пока не почувствовала себя совершенно чистой. Через какое-то время теплая вода, казалось, забрала все ее силы и она уже не могла подняться — до тех пор, пока не услышала гулкое эхо шагов по непокрытому ковром полу в коридоре.

Наварро возвращается! Она проворно вскочила, расплескав воду, и схватила полотенце. Но оно оказалось недостаточно длинным. Другой рукой она потянулась за висевшей на ширме сорочкой, легкая бамбуковая перегородка закачалась и начала падать на Кэтрин, отчего та инстинктивно вытянула руки вперед, чтобы удержать ширму. Полотенце соскользнуло на пол. В этот момент дверь за ее спиной открылась. Кэтрин сжала зубы.

Стоя по колено в воде, она поставила ширму на место и взяла сорочку с достоинством, которое на три четверти состояло из бравады и на одну — из железной воли. Нутром чуя присутствие за спиной Наварро, она не повернулась к нему до тех пор, пока он не произнес вполголоса:

— Ваше полотенце, мадемуазель.

— Спасибо, — невозмутимо ответила она и взяла полотенце.

На глаза Кэтрин навернулись слезы. Эта последняя злая шутка судьбы была, казалось, самой оскорбительной из всех. Она встретила ее, не дрогнув, но была уверена, что если бы он засмеялся или превратил все в нелепый фарс, ей бы захотелось его убить. Когда же она наконец подняла глаза, он уже отвернулся.

Дрожащими пальцами она натянула через голову сорочку, затем оторвала ленту от голубого муслина. Они не очень сочетались. Она никогда не замечала, насколько тонок и прозрачен белый шелк, надетый на обнаженное тело. Волосы падали ей на спину, и она тщетно пыталась привести в порядок спутанные пряди: пальцы не могли заменить гребень. Она понятия не имела, что случилось с ее шпильками. По крайней мере, золотисто-медовая масса волос прикроет спину там, где был открытый участок сорочки.

Когда она вышла из-за ширмы, Наварро метнул на нее быстрый взгляд, затем отошел и позвонил в колокольчик. Словно по сигналу в комнату вошел слуга с двумя ведрами горячей воды и вылил их в ванную.

Повернувшись спиной к происходящему, Кэтрин направилась к окну, рассеяно отбросив волосы за плечи. Полоска жалюзи качнулась под ее рукой. Она увидела, что комната выходила на галерею под нависающей крышей, откуда просматривался маленький садик, со всех сторон окруженный сплошными стенами зданий. В темноте виднелся тусклый рисунок тропинок и призрачная тень крошечного фонтана. Так много замыслов, так много заботы, подумала она. Вздохнув, Кэтрин прикрыла жалюзи и вернулась в комнату.

Слуга застилал кровать свежими простынями. Она хотела было возмутиться, но передумала. Он всего лишь создавал комфорт своему хозяину. Здесь не было никакого иного умысла. И все же она обрадовалась, когда слуга завершил работу и ушел.

Она услышала, как Наварро опустился в ванну. Избавившись от его пристального испытующего взгляда, она подошла к комоду, где возле стопки белья лежало что-то наподобие небольшой коробки с принадлежностями для шитья. Прежде ее там не было. Она слегка прикоснулась к связанной стопке и подумала, правду ли сказал ей Наварро о Маркусе. Позаботился ли кто-нибудь о нем? О чем он подумает, когда узнает, что с ней случилось? Что предпримет? Возьмет ли часть ответственности на себя? По-прежнему ли будет готов жениться на ней? Будет ли готов на это любой другой мужчина? Или она на всю жизнь останется старой девой, объектом презрения и причиной возмущенного шепота за миндальным ликером и апельсиновым соком? Увянет ли она в дальней комнате в доме какого-то родственника, став старой и сморщенной, кем будут стращать непокорных дочерей? «Посмотри на tante[34] Кэтрин! Ты хочешь погубить себя, как она?»

Она не заметила, что невольно выводит на швейной коробке узор — переплетенную мелкими цветами лиру, — когда позади раздался голос Наварро:

— Это принадлежало Лулу, но пусть это тебя не беспокоит. Полагаю, ты умеешь пользоваться иглой так же, как она. Мне бы хотелось, чтобы ты сделала несколько простых стежков в порезе у меня на боку.

— Я… Я не смогу.

— Конечно сможешь.

Его темные волосы были блестящими от воды, на шее висело полотенце. Он надел брюки, но все равно был мало похож на благородного джентльмена. Это впечатление усиливалось тем, как легко он предложил ей заняться вышиванием на его коже.

— Неужели не сумеешь? — спросил он, насмешливо приподняв бровь.

Не обращая внимания на вопрос, она указала на его бок.

— Кажется, ты говорил, что это просто царапина?

— Глубже, чем я думал поначалу, — сказал он, глядя мимо ее плеча. — Кажется, я разодрал ее. Кровь не останавливается.

Естественно, так и было. После того как он смыл с раны засохшую кровь, она снова стала кровоточить, и с такого близкого расстояния Кэтрин увидела, что пояс его черных брюк был жестким от впитавшейся раньше крови. Это было вовсе не пустяковое ранение, как он утверждал накануне, иначе она непременно оказала бы ему помощь. Осознав это, она возражала не так рьяно.

— Тебя должен осмотреть хирург, — сказала она.

— И выпустить из меня целую чашку крови в первую же минуту, как я войду в дверь? Нет, спасибо. И что такого он может сделать, чего не сумеем мы с тобой? Я немного разбираюсь в этом ремесле. А ты, возможно, управляешься с иглой лучше, чем любой лекарь в городе. — Его взгляд упал на ее волосы, золотой мантией лежавшие на плечах. — Сделай это для меня, — медленно произнес он, — и я поищу для тебя гребешок, а после провожу тебя, куда захочешь.

Обещания освобождения было достаточно.

— Хорошо, — согласилась она, закусив губу. — Я попробую.

Он подержал иглу над пламенем лампы с китовым жиром, затем опустил ее, продел в ушко шелковую нить и бросил иглу в стакан с коньяком — этому приему, по его словам, он научился у корабельного доктора. Вспомнив, что рассказывал Маркус, Кэтрин очень хотела бы расспросить его о подробностях, но не осмелилась.

После этого он оторвал кусок ткани, окунул его в коньяк и вложил ей в руку, а сам лег поперек кровати.

— Хорошенько смочи рану. Если твои ногти такие же смертоносные, как взгляды, которыми ты в меня стреляешь, то я умру от заражения крови еще до захода солнца.

От воспоминания о том, что между ними произошло, она лишь сильнее сжала в руке ткань. Глубоко вздохнув, Кэтрин принялась за работу.

Ее неприязнь длилась недолго. Он был ранен. Пока она не смотрела на его лицо, ей удавалось забыть, кто он и чем занимается; она думала о нем только как о человеке, который нуждался в ее помощи, и она должна была оказать ее, как когда-то домашним слугам. Деде по собственному рецепту готовила целебный эликсир, которым часто пользовалась Кэтрин. Уловив носом пары коньяка, Кэтрин поняла, что эликсир Деде, должно быть, тоже настаивался на алкоголе с добавлением лекарственных трав. Для лучшего результата она придвинула бутылку коньяка ближе и обильно смочила рану.

Его кожа была упругой, и ей потребовалось немало усилий, чтобы проколоть ее. Она старалась действовать как можно быстрее, а он не издавал ни звука, но она чувствовала, как напрягалось его тело при каждом уколе. Она проворно орудовала иглой и, казалось, чувствовала боль, которую ему причиняла. Края раны медленно соединялись. Над верхней губой Кэтрин блестели капельки пота, и, когда все закончилось, она ощутила сильную слабость в коленях.

Бросив иглу в коробку для шитья, она присела на край кровати и только теперь взглянула на своего пациента. Он не проронил ни звука, хоть и находился в полном сознании. Улыбка озарила его глаза, несмотря на побледневшие губы, после чего он решительно вытянул руку, налил в стакан двойную порцию коньяка и подал ей.

Кэтрин сделала маленький глоток и вернула стакан. Наблюдая, как он махом его осушил, она затряслась от смеха.

— Моя пожилая няня, Деде, для восстановления сил порекомендовала бы красного вина.

— Вместе с говяжьим бульоном? — сказал он. — У меня когда-то тоже была няня.

— Была? Что с ней случилось?

Пытаясь сесть прямо, он ответил:

— Она умерла.

Спустя несколько секунд Кэтрин встала, чтобы взять отрез ткани и перевязать рану. Придерживая повязку, она размышляла, как теперь ее закрепить, и Наварро, заметив это, поднялся и услужливо поднял руки. Ей пришлось придвинуться ближе, чтобы обернуть полосу ткани вокруг его талии чуть ниже ребер, и она почти обнимала его каждый раз, когда перемещала рулон вокруг его спины. Чувствуя на своем залитом краской лице его озорной взгляд, она не решалась поднять глаза.

— Такая серьезная, — произнес он, и его теплое дыхание обдало ее волосы. — Ты замечала, что прикусываешь губу, когда сосредоточиваешься?

Она бросила на него взгляд, но ничего не ответила. Ее пальцы надавили на твердую кожу его спины, удерживая туго натянутую повязку и расправляя складки. Делая это, она обнаружила на его спине рубцы, длинные и твердые. Она наклонилась под его руку завязать узел на боку и ахнула: спина Рафаэля была сплошь покрыта множеством старых рубцов. Кожа снова стала почти гладкой, а солнце позолотило раны, но следы остались, как немое напоминание о перенесенной боли.

— Удовлетворена? — спросил он.

— Однажды я видела такие же у раба, но никогда…

— Никогда у белого человека? А впрочем, милая Кэтрин, думаю, ты видела мало белых мужчин без одежды, прости. Я поклялся остаться беспристрастным. Но, кажется, с тобой не могу. Эти шрамы — подарок моего отца. У него была любовь к кнутам. Ты наверняка слышала, что таким образом он убил мою мать? Неумышленно, конечно, но все же убил.

— Ты не обязан давать объяснения, — торопливо произнесла она.

— Поскольку ты думаешь, что мы больше никогда не встретимся, разве что как случайные знакомые? Не будь так уверена.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть теория… — медленно сказал он. — Но если она ошибочна, то лучше ее не озвучивать.

Хоть она и заверила его, что он не обязан пускаться в объяснения, но испытала разочарование, оттого что он не стал возвращаться к этой теме. К тому же ее злило, что он отказался отвечать на ее вопрос.

— Прошу прощения, месье, но, боюсь, мы не сможем встретиться даже как друзья, — спокойно произнесла она.

— Я согласен. Это неинтересно. У меня были самые лучшие намерения, но, если в будущем ты не склонна даже узнавать меня, вероятно, пришло время использовать мой самый главный шанс.

В его голосе звучали веселые нотки, но она и не подумала взглянуть ему в глаза, когда он подошел к ней.

— Ты такая скромная, милая Кэтрин. Сама обходительность и забота. И абсолютно не осознаешь, что свет камина просвечивает тонкую ткань твоего платья, а изгибы твоего теплого тела то и дело касаются меня. Этакая невинная искусительница и соблазнительная невинность.

— Прошу тебя… — сказала она, делая шаг назад. — Ты же не станешь? Не сейчас!

— Это так много значит. Сейчас! Неужели я о многом прошу — на память?

— По крайней мере, раньше ты не знал…

— Нет, не знал, — перебил он ее, улыбаясь и тем самым придавая ее словам совершенно другое значение.

«Теперь я знаю, что чувствует жертва леопарда», — промелькнула шальная мысль, когда она медленно отступала. Кэтрин вдруг ясно осознала этот зачарованный страх и странную слабость, схожую с пугающим желанием быть пойманной. Обнаружив это, она развернулась и бросилась бежать. Но прежде чем она успела сделать второй шаг, острая боль пронзила ее ступню; она качнулась, потеряв равновесие, и упала.

Наварро успел подхватить ее, скривившись от боли и задержав дыхание.

— Твои швы! — воскликнула она. — Они разойдутся.

— Нет, если ты успокоишься, — ответил он с едва заметной улыбкой. Затем положил ее на кровать и опустился рядом.

Она отвернулась от него и, согнув колено, стала осматривать ступню.

— Я думаю, здесь что-то…

Она наступила на одну из запонок из черного янтаря, отлетевшую от рубашки Наварро, когда он ее снимал. Острый край, удерживающий камень, вонзился в ее ступню, но когда Наварро его вытащил, на ней, к огорчению Кэтрин, даже не выступила кровь. Он поднял запонку, внимательно осмотрел ее и небрежно швырнул на стол, после чего большим пальцем принялся растирать ступню Кэтрин, успокаивая боль.

Кэтрин хотела было поблагодарить его, но сочла, что признательность была не тем чувством, которое она должна испытывать к человеку с такими намерениями. Впрочем, она задавалась вопросом, были ли у него подобные намерения, поскольку он вдруг отстранился от нее, закинув одну руку за голову, а другую прижал к повязке на боку.

Долгое время она внимательно наблюдала за ним. Он не двигался, и она спросила:

— С тобой все в порядке?

— Не уверен, — прошептал он.

— Значит, рана снова кровоточит.

Он не ответил, только убрал руку.

Кэтрин приподнялась на локте и склонилась над ним, проверяя плотность повязки и тщетно пытаясь обнаружить пятна свежей крови.

— Я не вижу… — начала она, но в тот же миг он привлек ее к себе, обхватил руками лицо, и она почувствовала жадное, торжествующее прикосновение его губ.

— Ты, моя сладкая Кэтрин, можешь вызвать у мужчины coup de foudre[35], — прошептал он ей на ухо.

— Отпусти меня, — прошипела она, — или покажется, что тебя в самом деле поразил удар молнии!

— Отпущу, если оставишь эти замашки монашки.

— Никогда! — выкрикнула она.

— Впрочем, мне все равно, — сказал он, слегка пожав плечами, — что ты отправишься домой в этой порванной одежде и отправишься ли вообще.

— Это шантаж, — сказала она, с трудом уклоняясь от его поцелуев, покрывающих ее шею.

Однако вместо того чтобы высвободиться, она оказалась лежащей на спине с нависшим над ней Наварро, а оборка ее сорочки задралась выше колен.

Наварро положил руку на ее бедро и стал медленно поднимать юбку.

— Думаю, ты права, — задумчиво согласился он.

За каймой густых ресниц она почти не видела его прищуренных глаз. Чувствуя, что он смеется, Кэтрин внимательно посмотрела на него и, скорее из-за недоверия, чем от оскорбления, прошептала:

— Как ты можешь?

— Легко, — ответил он, и в тот же миг свет исчез, так как его лицо склонилось к ней, а его рот накрыл ее губы.

За стенами закрытой спальни послышались приглушенные взволнованные голоса. Двое на кровати едва успели различить эти звуки, как дверь резко распахнулась и стукнулась о стену.

Стремительным шагом в спальню вошел Маркус с черной шелковой повязкой на руке. Его лицо выражало удивление, словно он ожидал, что дверь будет заперта.

Женская фигура в розово-сером платье показалась в дверном проеме. Подозрительный взгляд суровых черных глаз остановился на паре, лежавшей на кровати.

— Прелестно, — медленно произнесла она. — Осмелюсь предположить, что мы квиты, моя дорогая дочь?

Слуга с посеревшим лицом протиснулся следом за Ивонной Мэйфилд.

— Простите меня, Maître, — сказал он, поднимая дрожащие руки. — Я пытался их задержать, но они меня не слушали.

Наварро жестом велел слуге уйти, после чего не спеша сел, давая Кэтрин время поправить лиф платья и опустить нижнюю юбку. Он заговорил только после того, как за слугой закрылась дверь.

— Чем обязан столь почетному визиту?

Маркус обвел взглядом комнату, где все указывало на интимность их отношений, и скривил губы в насмешливой улыбке.

— Конечно, все очевидно, особенно теперь.

— Это был вопрос? — со скучающим видом спросил Наварро. — Неужели ты сомневаешься? Полагаю, тебя интересует, намного ли ты опоздал? Отвечаю: да, намного.

Кулаки второго мужчины сжались, и он шагнул к кровати, но остановился, услышав низкий гортанный смех.

— Ты всегда был наглым дьяволом, Рафаэль. Но не нужно мучить беднягу Маркуса. Он прошел сквозь муки ада этой ночью, так же как и я. Его раскаяние безгранично — или бесконечно. Не так ли, Маркус?

При напоминании о случившемся он отвернулся от Наварро.

— Кэтрин, — твердо сказал он. — Не могу передать, насколько я огорчен и сколь сожалею, что из-за меня ты испытала такой стыд и позор. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе забыть весь этот кошмар. Я осознаю, что это моя вина, только моя, и я готов всю жизнь ее искупать, если ты согласишься выйти за меня замуж.

Кэтрин не знала, что ответить. Прямолинейность Наварро смутила ее и породила рой беспорядочных мыслей. Больше всего ей хотелось остаться одной, разобраться в своих чувствах, прийти в себя, подумать в тишине о том, что произошло и что ей со всем этим делать. Но мужчина на кровати рядом с ней не дал Кэтрин возможности даже выразить эти мысли словами.

— Очень благородно с твоей стороны, — раздраженно сказал он Маркусу. — А впрочем, ты уже привык забирать женщин, которых я оставляю.

Даже Ивонна Мэйфилд онемела от такой вульгарной жестокости и оскорбительного намека. Кэтрин вдруг почувствовала, как внутри нее все трясется мелкой дрожью. Ее отвращение было таким сильным, что она отодвинулась от Наварро, который, как ни в чем не бывало, непринужденно прислонился к спинке кровати.

— Наварро… перед богом… — возразил Маркус, и его пристальный взгляд переместился на бледное лицо Кэтрин.

— Каким же защитником ты вдруг стал, а? — произнес Наварро. — Жаль, что мысль позаботиться о ее безопасности не родилась у тебя раньше. А сейчас (возможно, всему виной моя подозрительная натура) мне кажется, что твоя готовность к самопожертвованию вызывает сомнения, разве что, конечно, богатая жена, которую ты спас от определенного позора, будет вечно выражать тебе благодарность. Я считаю, что именно эти причины идеально характеризуют твой порыв, Маркус.

— Ты намекаешь, что я предложил Кэтрин выйти за меня замуж, чтобы завладеть ее состоянием? — возмутился Маркус, и от ярости его щеки покрылись пятнами. — Если бы не рана, я бы заставил тебя пожалеть об этих словах!

— Да брось ты. Пусть это тебя не останавливает. Я никогда не позволял таким пустякам мешать моему удовольствию.

Mon Dieu![36] — вздохнула Ивонна Мэйфилд и подошла к другой стороне кровати, поближе к дочери. — А я почти завидовала тебе, моя бедная Кэтрин. Вот моя рука. Идем с нами. Не обращай внимания на этого варвара, на этого чертова Леопарда.

Но Наварро протянул руку и схватил ее за запястье.

— Не так быстро. Я думаю, Кэтрин покажется интересным то, что я должен сказать, — как, возможно, и вам, мадам, если вы вообще беспокоитесь о своей дочери. На бирже говорят, что Фицджеральд разорен, кредиторы поджидают его под дверью, а долговая расписка с его именем больше не принимается в игровых залах. Вам не приходило в голову, что этот человек тщательно спланировал компрометирующую ситуацию, в которой оказалась состоятельная девушка? Подумайте об этом.

— Не слушайте его, — сказал Маркус, растягивая слова. — Он завидует мне и сделает все, чтобы нанести ответный удар.

Наварро не удостоил его слова вниманием.

— Воспользовавшись моментом, он убедил Кэтрин поехать с ним на квартеронский бал, но не принял мер предосторожности для предотвращения сплетен, которые мог распустить кучер или те мужчины, которые, внимательно присмотревшись, могли бы ее узнать даже в маскарадном костюме. Вполне возможно, что так и было задумано: какой-нибудь его друг внезапно «узнал» бы ее и назвал имя. Ситуация оказалась бы такой же, как сейчас: в порыве раскаяния Маркус сделал бы Кэтрин предложение — но на сцене появился я. Однако он готов вынести даже это ради богатства, которым завладеет, если станет мужем Кэтрин.

Ивонна Мэйфилд вперила в его соперника острый взгляд.

— Это правда? — спросила она. — Ловко и очень правдоподобно, учитывая импульсивный характер моей дочери. Подозреваю, что даже я внесла свой вклад в благоприятный исход этого дела, не так ли?

— Это ложь, — сказал Маркус, обращаясь к Кэтрин. — Возможно, с моей стороны было безрассудно так сильно рисковать тобой, и я готов признать, что сглупил, не приняв во внимание кучера, — но не более того. Я никак не мог предвидеть таких серьезных последствий. Я не замышлял всего этого, поверь мне, пожалуйста.

Мать Кэтрин долго и пристально смотрела на него, но по ее лицу ничего нельзя было прочесть. Ее движение, когда она повернулась к Наварро, было подчеркнуто изысканным, но в ее голосе уже не слышалось злобных ноток, когда она заговорила.

— Судя по тому, что я вижу, не имеет значения, что именно планировал сделать Маркус. Вред нанесен, и сейчас нам нужно придумать, как его исправить. Маркус предлагает возможность уладить дело. Единственную в данный момент возможность, насколько я понимаю.

— А вы питаете надежду на второе предложение руки и сердца, моя дорогая мадам? — спросил Наварро.

— Скажите, что она безосновательна, и я перестану надеяться. Но я уверена в вашем здравомыслии. Разве только… — Она нахмурилась. — А впрочем, если вы не согласны со мной, то я вынуждена признать, что вы безнравственны.

— Ах, но я завишу от вашей поддержки, мадам, — сказал Наварро.

В глазах Ивонны таилось презрение, когда она бросила взгляд на Маркуса.

— И ты ее получишь.

Наблюдая за этим обменом репликами и понимающими взглядами между Наварро и матерью, Кэтрин с удивлением пыталась понять, о чем они говорили. Казалось, эти двое пришли к чему-то вроде соглашения, и в глубине ее души стало зреть возмущение.

— Кэтрин, — произнес Маркус и попытался подойти ближе, но путь ему преградила выросшая перед ним внушительная фигура Ивонны. — Не позволяй им настраивать себя против меня. Я давно люблю тебя и терпеливо жду. Разве я много раз прежде не просил тебя стать моей женой? Я хочу заботиться о тебе, защищать тебя и, если черные рты будут сплетничать, иметь право заткнуть их ради тебя. Дай мне такое право, Кэтрин. Скажи, что ты согласна стать моей женой.

Ее по-настоящему тронули его слова. Если бы она не слышала, что рассказывал Наварро о махинациях Маркуса, она, возможно, дала бы ему ответ, которого он ждал.

— Извини, Маркус, — сказала она, качнув головой. — У меня нет желания выходить замуж. И я не могу избавиться от ощущения, что все это несколько преждевременно.

— Ты слышал, — сказал сидящий рядом с ней Наварро. — Тебе ответили, и это не ошибка, а от себя добавлю: что я беру, то держу. И защищаю свою собственность. Впрочем, я забыл, тебе ведь не нужно напоминать об этом, не так ли?

То, с какой уверенностью он говорил и как фамильярно держал ее за руку, разозлило Кэтрин. Быстро отдернув руку и освободившись от всепоглощающей близости Наварро, она соскользнула с кровати, забыв о своем весьма нескромном одеянии.

— Кэтрин, — умолял Маркус.

Но она лишь покачала головой, на ходу поправляя юбки, и остановилась, только когда худощавый мужчина с каштановыми волосами разразился диким смехом.

— Ты… — сказал он, задыхаясь, указывая на Наварро. — Ты женишься на ней? Твоя месть заходит слишком далеко даже для испанца. Но я бы поостерегся. Ты слишком спешишь. Сначала нужно получить согласие леди.

— Пусть это тебя не тревожит. Тебе дали отставку. А теперь прости меня, но я нахожу твое присутствие слегка de trop[37].

Маркусу ничего не оставалось, как поклониться и уйти, что он и сделал весьма неохотно. Они слышали, как его каблуки стучали по коридору, а потом по лестнице, пока за ним не захлопнулась дверь.

Bien! — сказала Ивонна Мэйфилд. — Скатертью дорога!

— Вы жестоки, — прокомментировал Наварро, проворно вскочил с кровати, обошел ее и встал у изголовья.

— Не больше, чем вы, — ответила женщина. — Но, полагаю, мне простительно разочарование?

— Если вы разочарованы, то исключительно по собственной вине, — загадочно произнес он.

Ивонна вздохнула.

— Да, думаю, вы правы. Я поощряла его ухаживания за Кэтрин. Все мы порой совершаем глупости.

— Если вы намекаете на меня…

Но мать Кэтрин покачала головой.

— Нет, нет. Я… оставлю вас сейчас. Здесь нет даже какой-нибудь шали, чтобы можно было накинуть на Кэтрин, а мой плащ остался внизу. Я его принесу. Потом, если вы соблаговолите проводить нас домой, возможно, нам удастся с достоинством выйти из этого положения.

Кэтрин редко видела свою мать такой подавленной и угнетенной. Она с интересом наблюдала, как Ивонна, расправив плечи, скрылась за дверью.

— Твоя мать очень проницательна, — заметил Наварро.

Кэтрин искоса взглянула в его сторону. Неужели он считал, что она должна была испытывать благодарность к матери за то, что она оставила их наедине? Ну уж нет. Ей нечего было сказать ему — ни сейчас, ни потом.

Когда Наварро сделал попытку приблизиться к ней, она нервно вздрогнула и отступила, но он ее задержал. Кэтрин отстранила его руку, когда он взял ее за подбородок, чтобы заглянуть в лицо, но не стала вырываться, а смотрела прямо перед собой.

— У тебя под глазами синяки, ma petite. Ты устала, естественно, слишком устала, чтобы быть рассудительной и хладнокровной. Очень устала и не можешь трезво мыслить. Вероятно, я должен позволить тебе с радостью бросить мое предложение мне же в лицо? Это наверняка бы тебя взбодрило. Но нет, думаю, нет. Тебе пришлось бы ответить мне отказом, и потом сложно было бы убедить тебя согласиться — поэтому нет, я не буду просить тебя выйти за меня замуж, милая Кэтрин. Отправляйся домой. Ступай домой и ненавидь меня. Это лучше, чем плакать. Ненавидь меня и пойми, наконец, что все обидные слова, которые я наговорил в этой комнате, заставили правду открыться. Они уберегли тебя от замужества с человеком, который хотел обманом вынудить тебя вступить в постыдный брак без любви только ради твоего состояния. Подумай, малышка, и прости меня. А потом ложись спать.

Он нежно прикоснулся губами к ее векам. Она почувствовала тяжесть плаща, накинутого ей на плечи, и обнявшую ее руку матери.

Ничего не видя, она вышла из комнаты и спустилась по лестнице. На улице свежий прохладный утренний воздух осушил влажные следы слез на ее лице.

Глава 5


Кэтрин терзалась мучительными угрызениями совести. Через какое-то время она услышала голос Деде, доносившийся откуда-то издалека, возможно из соседней комнаты.

— Ох, моя детка, моя невинная Кэтрин. Я не уследила за ней, мадам. Я оставила ее в руках того мужчины. Почему? Почему я не пошла с ней? Почему я не подумала, что она способна на неосмотрительный поступок? Ma petite enfant, ma pauvre jolie petite fille[38]. Я потеряла ее. Я потеряла вас, мадам Ивонна. Я никогда себе этого не прощу. Это моя вина, только моя, и я буду сожалеть об этом всю жизнь. Накажите меня, мадам.

Прошлой ночью няня уложила Кэтрин в кровать, кудахча и бранясь, как курица-наседка, нашедшая пропавшего цыпленка. У Кэтрин не было ни сил, ни желания объяснять, что произошло: совсем скоро должно было наступить утро. И вот утро наступило, но мать взяла на себя всю тяжесть этой неприятной ноши.

— Мне очень жаль, Деде, — спокойно сказала Ивонна, — но я не могу позволить тебе винить только себя. В том, что произошло, отчасти повинна и я.

— Как вы можете такое говорить, моя мадам? Вы же ангел.

— Со слегка испачканными крыльями. Я знаю свои недостатки, Деде. У меня нет необходимости и желания отрицать их. Мы обе потеряли Кэтрин прошлой ночью. Мы не можем потерять ее снова. Нужно что-то делать.

— Но что именно, мадам? Что?

В комнате царил полумрак. Сквозь закрытые ставни пробивались слабые солнечные лучи. Дверь в маленькую смежную комнату, служившую спальней Деде, была открыта. Кэтрин смотрела на нее отрешенным и в то же время смущенным взглядом. Она слышала, о чем говорилось в соседней комнате, но была не в силах вникнуть в суть. Когда голоса стихли, ее глаза медленно закрылись и она вновь уснула.

Когда Кэтрин открыла глаза, было уже темно. Она повернула голову посмотреть на окно и увидела, что внешние ставни были открыты, но сквозь швейцарские муслиновые шторы пробивался тусклый лунный свет.

Зашуршали простыни кровати, и рядом с ней выросла массивная фигура. В темноте раздался сиплый шепот:

— Что случилось, мадемуазель?

— Деде, это ты? Который час?

— Около полуночи, мадемуазель Кэтрин. Даже чуть больше, стрелки дважды сделали круг, пока вы спали.

Кэтрин молча обдумывала ее слова. На полу под шерстяным ковром скрипнула доска, когда Деде отошла от стоявшего около кровати кресла цвета морской волны и тяжелой, полной достоинства поступью двинулась через комнату.

Послышался звук поджигаемого фитиля, и маленький столик рядом с камином озарился светом. Няня вернулась с белым фарфоровым подсвечником в руке.

— Как вы себя чувствуете, enfant?

«Чувствую? Как я должна себя чувствовать?»

— Нормально, — ответила она, стараясь усесться, опершись на подушки. — Немножко голодна.

— Голодна? Ну конечно же. На кухне есть суп…

— Очень хорошо.

— И, может, кусочек хлеба и маленький бокал вина, да?

— Да, — ответила Кэтрин с благодарностью.

Но, когда няня вышла, она нахмурилась. Не почудилось ли ей в голосе Деде осуждение? Разве плохо, что она чувствовала голод, если почти сутки не ела? Разве она не может ощущать себя отдохнувшей, здоровой, даже полной жизни? Она старалась не обращать внимания на тревожные мысли, как и на то, что у нее что-то болит. Внутренне она не изменилась. Утром она займется своими обычными делами, возможно, сходит к портнихе и закажет себе новое платье, уже не из муслина. Что-то яркое, необычное — так ей сейчас хотелось.

Когда Деде принесла поднос, поправила за спиной Кэтрин подушки и взяла ложку, приготовившись ее кормить, девушка раздраженно воскликнула:

— Я не больна! Прошу, только не надо драматизировать.

— Конечно, мадемуазель, — ответила Деде, обиженно поджав губы.

Кэтрин взглянула на нее из-под длинных ресниц.

— Это не конец света, — тихо сказала она.

— Нет, мадемуазель.

— Ты думаешь, мне стало бы легче, если бы я позволила тебе сокрушаться и утешать меня? — Она вздохнула. — Я не должна оглядываться в прошлое.

— Нет, мадемуазель. Вы больше не маленькая девочка.

— Точно, — согласилась Кэтрин и принялась за суп.

Однако вопреки ее ожиданиям Деде не ушла.

— Мадемуазель?..

— Да? — Кэтрин увидела, как из широкого кармана своего сильно накрахмаленного передника Деде достала сверток.

— Это принесли вам сегодня днем. Я… Мы с мадам хотели вернуть это от вашего имени, но, возможно, вы предпочли бы принять подарок от этого мужчины.

Скрытый смысл этих слов не ускользнул от Кэтрин, и она не могла поверить своим ушам. Она взяла сверток в руки.

— От Наварро? — спросила она. — Откуда ты знаешь?

— Ваша maman подумала, что лучше открыть его.

— Понятно.

Для родителей девочки было обычным делом проверять и просматривать все адресованные ей подарки и записки, тем не менее сейчас это ее раздражило. К тому же на нервы действовало едва уловимое презрение, сквозившее в поведении Деде, поэтому она произнесла ледяным тоном:

— Возможно, я оставлю его. Спасибо, Деде. Это всё.

Ей потребовалось приложить усилия, чтобы доесть куриный суп с луком и специями, приправленный сливками, до последней капли. Казалось, ее аппетит медленно улетучивался вместе с жизненными силами. Она съела булочку с маслом, выпила крепленого красного вина, вытерла пальцы салфеткой и взялась, наконец, за сверток из серебристой бумаги, присланный Наварро.

Дрожащими пальцами было чрезвычайно трудно снять обертку, но когда ей в конце концов это удалось, под бумагой она обнаружила стеклянную шкатулку с инкрустированной серебряной крышкой. Внутри оказался набор шпилек для волос, покрытых чистым золотом. Золотые шпильки взамен утерянных ею шпилек из слоновой кости.

Чего она ожидала? Ювелирное украшение, достаточно дорогое, чтобы успокоить нечистую совесть? Веер? Книгу? Флакон духов? Бессмысленную безделушку? Возможно. Но ничего такого продуманного, такого тщательно выбранного, такого напоминающего о времени, проведенном вместе. Означал ли что-то этот подарок? Или он был всего лишь ничего не значащим знаком внимания, как поклон джентльмена, после того как леди скрасила его вечер?

Кэтрин задавала себе множество вопросов и не находила ни одного ответа.

Ночь закончилась вместе с зажженной Деде свечой. Хоть она и перебрала в памяти каждую болезненную деталь того, что произошло между ней и Наварро, но не приблизилась к его пониманию. Действительно ли он намеревался на ней жениться, как предположил Маркус? Или отбросил эту идею, считая, что она все равно ответила бы отказом? Да и отказала бы она, если бы он дал ей право выбора? Ответ был очевиден. И все-таки ей хотелось бы услышать его предложение. Почему? Чтобы с удовольствием отказать ему? Чтобы иметь возможность унизить его так же, как он унизил ее? У нее не было ответов на эти вопросы, и, наблюдая за догорающей свечой, пламя которой таяло в горячем воске, Кэтрин спрашивала себя: а смогла бы она вообще ему отказать?

Было еще довольно рано, когда она вызвала Деде, потому что не могла больше ни секунды оставаться наедине со своими мыслями. Она хотела принять ванну, а утренний туалет en grande tenue [39] наверняка сможет поднять ее боевой дух. Возможно, она даже использует золотые шпильки, ведь других у нее нет. Она позвала служанку и снова улеглась. Сердито и осуждающе глядя на Кэтрин, Деде добавляла последние штрихи к ее прическе, когда в комнату вошла Ивонна. Увидев в руке няни блестящую шпильку, она замерла на пороге.

— Итак, — сказала она, решительно войдя в комнату, покачивая юбками, — он все-таки сделал тебе предложение.

— Нет, — невозмутимо ответила Кэтрин.

— Но это подарок Наварро. Ты приняла его?

— Он мне должен. По меньшей мере это.

Лицо Ивонны Мэйфилд приняло суровое выражение.

— Несомненно. Но стоит ли тебе надевать такую ценность? Это едва ли подходит леди.

— А ты, конечно, всегда следовала правилам поведения для леди? — кротко спросила Кэтрин.

Ее мать выпрямилась, намереваясь дать гневный ответ, но, встретившись с взглядом дочери, дрогнула. Она развернулась, отошла в сторону и опустилась в кресло возле кровати.

— Еще довольно рано, а ты уже оделась. Собираешься куда-то идти?

Кэтрин кивнула.

— Я думала отправиться к мадам Эстель, чтобы заказать новое платье. Хочешь пойти со мной?

— Можно, — ответила мать, поправляя свои шелковые юбки цвета спелого абрикоса. Поверх платья она надела жакет из желтовато-зеленого бархата. Сочетание было неудачным, хотя и модным. Бархат стягивал ее полные груди, а тяжелый вырез подчеркивал излишнюю пышность форм. Кэтрин, напротив, выглядела прямо-таки воздушной в платье из бледно-желтого муслина с отделкой из янтарных ленточек.

— Мне следовало бы знать, — сказала мадам Мэйфилд после недолгого молчания. — Наварро всегда был le plus dangereux des hommes[40]. С моей стороны было глупо предполагать, что он позволит заманить себя в ловушку фразами о твоей невинности. Для меня это сокрушительный удар. — Она бросила взгляд на Кэтрин. — И для твоего счастья тоже, конечно.

— Да, сокрушительный удар, — сухо согласилась Кэтрин.

«И это всё?» — подумала она. Ни слова жалости или сострадания, только это отстраненное участие в ее будущем. Она посмотрела на мать через маленькое овальное зеркало на тумбочке.

— Заманить, maman? То есть ты думаешь, что я соблазнила его?

— А разве нет, chérie? В конце концов, должна же быть какая-то причина его увлеченности тобой. Поверь, Черному Леопарду нет нужды насиловать женщин. Многие прямо-таки жаждут разделить с ним постель. У него наверняка были причины думать, что ты к нему неравнодушна.

— Постарайся запомнить, maman, что он считал меня квартеронкой, которая не имеет права быть равнодушной, — спокойно сказала Кэтрин, несмотря на краску смущения, залившую щеки.

Ее мать нетерпеливо махнула рукой.

— Даже если так… Но ты должна объяснить мне, что именно там произошло. Маркус, явившись ко мне той ночью, твердил что-то невразумительное. И не нужно так на меня смотреть. Если у тебя хватает совести принимать подарок от мужчины, который так грубо с тобой обошелся, значит, мы можем без стеснения об этом поговорить.

Кэтрин не возмутилась, а задумалась.

— Бедный Маркус. Как он узнал, где нас искать?

— Логический вывод, chérie. Когда он вышел от врача, ему потребовалось какое-то время, чтобы собраться с мыслями. Он сразу пришел ко мне: то ли в расчете на защиту, то ли чтобы дать мне возможность своими глазами увидеть ситуацию, в которой ты оказалась, — это уж решай сама. Сначала мы отправились в дом Наварро, но никого там не обнаружили, кроме нескольких сонных слуг и высокомерного камердинера, который отказался идти с нами. Мы заглянули в несколько публичных заведений (прошу прощения за такое выражение), но все напрасно. Тогда Маркус вспомнил о доме у крепостной стены. Никогда в жизни я не испытывала такого потрясения, как в тот миг, когда вошла в ту комнату. Ты должна, ты просто обязана рассказать мне, как ты там очутилась.

В голосе матери читался призыв, которого раньше не было. Запинаясь, не сводя глаз со своих сложенных на коленях рук, Кэтрин рассказала все, что хотела знать ее мать.

Когда она умолкла, Ивонна дрожащим голосом произнесла:

— Мне кажется, в этом есть доля моей вины. Я была тебе не очень хорошей матерью. Обидно это признавать, но люди, утверждавшие, что нам нельзя жить одним, оказались правы. Впрочем, тебе куда более обидно, не так ли? Прости, Кэтрин.

— Думаешь, у нас будут неприятности? — Она вдруг подняла глаза на мать и увидела, что та внимательно смотрит на носки своих зеленых атласных туфелек, выглядывающих из-под платья.

— Неприятности? Будем молиться, что нет, и планировать поездку в Париж, как только закончится saison de visites[41]. Тогда можно будет покинуть город, избежав обвинений в побеге.

— Все так плохо?

На лице матери промелькнула улыбка.

— Прости меня, petite. Мой юмор был неуместен. Все может быть не так плохо и оказаться не таким уж неприятным. Пусть пройдет время, а там посмотрим.

Ее мать подозрительно быстро опустила взгляд и вдруг заметила какой-то сверток, спрятанный под креслом.

— Что это? — спросила она и подняла его.

Кэтрин почувствовала, как стоявшая рядом няня замерла.

— Всего лишь штопка… — начала Деде, но едва она заговорила, как прямо на колени мадам Мэйфилд из ткани выпал какой-то предмет.

Вскрикнув, она вскочила, и он с глухим стуком ударился об пол. Это был дымчато-черный кусок расплавленного воска в форме человека, пронзенный золотой шпилькой. Никому из троих не было необходимости объяснять, кого представляла эта фигура. Это был магический амулет, джу-джу, для мщения и даже смерти. Он изображал Наварро.

Кэтрин первой вскочила с места. Она схватила фигурку, вытащила из нее шпильку и быстро сжала амулет, превратив в бесформенную массу.

— Мадемуазель! Нет! — закричала Деде. — Я сделала это для вас!

Но Кэтрин заставила ее замолчать, быстро махнув рукой.

— Вот, — сказала она, швырнув в няню шарик воска. — Возьми это и уничтожь. Я не хочу, чтобы ты творила зло от моего имени.

Деде посмотрела на нее долгим взглядом и наконец произнесла:

— Да, мадемуазель Кэтрин.

Она отчетливо выговорила каждый слог ее имени, давая понять, что ее сильно обидели, даже оскорбили. Она сделала глубокий реверанс и с достоинством вышла из комнаты.

После это встала и мать Кэтрин.

— Браво, chérie, — тихо сказала она. — Я аплодирую этому смелому жесту — но ты простишь меня, если я скажу, что нахожу твою защитную реакцию несколько странной?


В салоне мадам Эстель царил полумрак, что не лучшим образом сказывалось на зрении работающих у нее женщин, но было необходимым элементом создания соответствующей атмосферы таинственности и благоговения. Не жалуя более современную мебель времен Директории, мадам предлагала своим клиенткам сомнительный комфорт позолоченных кресел в стиле Людовика XV, обитых скользкой тафтой. Там было множество экзотических предметов: арабский ковер, медная лампа, китайская ширма. Все это должно было умерять претензии тех, кого мадам, родившаяся и выросшая в Париже до террора, считала провинциалами. Расставленные тут и там ароматические палочки наполняли воздух приятным запахом, смешанным с запахом краски новых тканей, сложенных рулонами в подсобном помещении, и отдаленным запахом камфары, используемой для отпугивания моли и мышей.

Среди клиенток у мадам Эстель были любимицы. Ивонна Мэйфилд попала в их число благодаря своей независимости, так похожей на поведение самой мадам, и из-за острого глаза, а Кэтрин — из-за безупречной внешности и необычного цвета кожи: было трудно и приятно шить для нее после одежды для брюнеток, из которых состояло большинство клиенток мадам Эстель.

Bonjour, Madame, Mademoiselle. Entre, entre[42], — воскликнула она, выходя им навстречу. Черный шелк полностью скрывал ее пышные формы, шелестя при каждом движении. — Мадемуазель Кэтрин, я только вчера о вас вспоминала. Левантийский моряк привез мне двадцать элей[43] самого восхитительного шелка прямо из Китая. Я расскажу вам, как заполучила его, только по большому секрету, entendu?[44] Ravissante, ravissante[45] цвет, идеально подходит к оттенку прекрасных волос Кэтрин. Мое сердце кровью обливается, оттого что вы не замужем, мадемуазель. Я могла бы сшить для вас платье выше всяких похвал.

Tiens[46], Эстель! — смеясь, сказала мадам Мэйфилд. — Вы опять покупаете у контрабандистов и нечестных моряков? Вас поймают, и где вы окажетесь?

— Здесь, chérie, — пока я шью необычайно красивые платья для жен всех, от простого офицера до губернатора.

Мадам Мэйфилд со смехом согласилась.

Кэтрин была почти счастлива, что ее мать завела беседу, но ей показалось, что она увидела в глазах модистки сочувствующий огонек. Наверняка это было плодом ее воображения, но все равно привело в замешательство.

— Вы торопитесь? Нет? Может, выпьете со мной petit noir[47], и я покажу вам этот золотистый каскад шелка? Садитесь, садитесь. Моя помощница принесет нам кофе и все, что закажем. Сейчас… А тем временем взгляните на некоторые мои наброски: это модели нарядов из шелка. Вот к этому прекрасно подойдет светло-желтый жемчуг, который достался вам от бабушки Виллере, мадам Ивонна, — это придаст платью респектабельности. Как я устала от этих пресных цветов, этого вечного белого, белого, белого! Мне безумно нравится, как одеваются эти леди с Сан-Доминго. А вам нет? Чувствуется испанское влияние, но без вульгарности. Эти несчастные беженки с пропитанного кровью острова прямо-таки теряют голову от восторга. Они ужасно ленивы, понятия не имеют, как вести хозяйство, не похожи на настоящих француженок, но нельзя не восхищаться их энергией и яркостью их нарядов. Я предвижу новое направление в моде. Вы не согласны со мной?

Энтузиазм, с которым говорила мадам, невольно захватил и Кэтрин. Сидя в кресле с чашечкой черного кофе в руке, она внимательно слушала объяснения матери насчет цели их визита и согласилась на розовый муслин для своего нового платья, но вскоре и вовсе перестала прислушиваться к разговору и принимать участие в дискуссии о драпировках, пуфах, складках, вставках, тесемках и лентах.

Когда позже, в тесной примерочной, являющейся предметом гордости и больших капиталовложений мадам Эстель, розовый муслин был уложен складками на теле Кэтрин, стоявшей перед большим зеркалом в богато украшенной золотой раме, она одобрила этот бледный, почти несуществующий цвет. Безмолвная, она не стала возражать, когда на ее грудь и плечи лег расправленный золотистый шелк.

— Да, ravissante, — вздохнула мадам Эстель, — Эта безделушка слишком яркая для jeune fille[48].

— Думаю, вы правы, — с сожалением согласилась Кэтрин. Ей нравилось ощущение шелка под пальцами, к тому же он удачно сочетался с ее волосами.

— Извините, мадемуазель, — прошептала мадам Эстель, когда в ателье зазвенел звонок. — Я буду через минуту.

Кэтрин кивнула и, улыбаясь, стала снимать ткань с плеч, однако не удержалась, чтобы в последний раз не полюбоваться шелком.

— Кэтрин, ты должна взять его, — раздался с порога девичий голос. — Это твой цвет.

Этот комплимент был очевидной лестью, и Кэтрин улыбнулась девушке, с которой была давно знакома по школе при женском монастыре.

— Благодарю, Гиги, но, думаю, нет.

— Вздор, Кэтрин. Кто-нибудь вроде тебя несомненно осмелится нарушить традиции и введет новую моду!

Был ли этот совет столь же невинным, как улыбка, с которой его произнесли? Не слишком ли ярко сияли маленькие глаза Гиги? Эта девушка никогда не входила в число ее подруг. Она была на год младше Кэтрин и всегда осознавала, что из-за тусклого цвета лица и тонких волос, которые даже завивка не делала пышнее, ей было суждено всегда стоять в стороне, оставаться в тени, пока хорошенькие девушки танцевали на балу, и ее это раздражало.

Девушкам вроде Кэтрин она постоянно делала льстивые, лицемерные комплименты и стояла рядом с ними на балах и званых вечерах со слабой надеждой, что кто-нибудь из джентльменов, оставшийся без пары после начала танца, в конце концов пригласит ее.

Опасения Кэтрин усилились, когда Гиги, внимательно оглядевшись, шмыгнула к ней в примерочную.

— Это правда? — спросила девушка, понизив голос до шепота. — Правда, что говорят, будто ты в самом деле отправилась на квартеронский бал, что из-за тебя была дуэль и победитель тебя похитил? Это самое захватывающее приключение, о котором я когда-либо слышала. — В голосе Гиги звучало возбуждение. — Расскажи мне все. Как это было? Что он с тобой сделал? Тебе понравилось? Я бы умерла, если бы такое случилось со мной, — а ты выглядишь нормально, так… так безучастно. Говорят, тем мужчиной был Рафаэль Наварро. Он действительно так жесток, как о нем говорят? Я слышала, как мой старший брат говорил отцу, что он без зазрения совести бросил тебя и уехал из города. Поступок пирата или дьявола, но никак не джентльмена. Ты расстроилась? Как ты себя чувствуешь? Расскажи мне!

В порыве возбуждения Гиги схватила Кэтрин за руку, и та с трудом сдержалась, чтобы не отдернуть ее и не убежать. Ее лицо стало пепельным: теперь она точно знала, что ее имя было у всех на устах, а ее несчастье сделалось темой для похотливых измышлений.

— Извини, Гиги, — сказала она. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Значит, не хочешь рассказывать! — воскликнула Гиги. — Мне кажется, это низко, ведь я все равно уже знаю.

— Прошу прощения, — твердо сказала Кэтрин, перекинув золотистую ткань через руку, и направилась к выходу.

Но Гиги вцепилась в нее мертвой хваткой.

— Возможно, они правы. Может, ты сама попросила о том, что получила, и даже испытала от этого удовольствие. Говорят, теперь ты никогда не выйдешь замуж, по крайней мере здесь, в Новом Орлеане. Maman считает, что ты станешь девицей легкого поведения. А я думаю, что ты уже такая!

Она уставилась на Кэтрин, ее лицо было перекошено от разочарования.

— Гиги!

Грубый окрик заставил девушку подпрыгнуть.

— Я здесь, maman!

— Что ты там делаешь? Выходи немедленно. Немедленно, я тебе говорю!

На пороге комнаты появилась женщина, очень похожая на Гиги, с испещренным морщинами лицом, на котором застыла неприязнь. Она молча сделала шаг в сторону, когда ее дочь стремглав метнулась мимо, окинула Кэтрин ледяным презрительным взглядом и вышла вслед за дочерью. Ее властный голос раздавался в стенах ателье до тех пор, пока за ними с шумом не захлопнулась дверь:

— Я же говорила тебе не иметь ничего общего с этой мерзавкой! Ты заплатишь за свое непослушание, когда мы придем домой, моя девочка, дорого заплатишь!

Кэтрин медленно повернулась и посмотрела на свое отражение в зеркале. Какая ужасная женщина эта мать. Жестокая ведьма. Но было ли ее отношение таким уж странным? Разве она не выражала обычную реакцию женщин ее круга?

Никто не удосужился выслушать ее, но поспешили осудить; ее имя стало объектом насмешек и презрения. Как они могли? Неужели они в самом деле думали, что она станет одной из тех женщин, которые служат для удовольствия мужчин, дамой полусвета? Что ж, она их не разочарует. Она им еще покажет.

— Мадам Эстель! — позвала она.

— Да, мадемуазель? — Дородная портниха выглянула из-за шторы. За ее спиной с яростью на лице стояла Ивонна Мэйфилд.

Кэтрин швырнула шелк в обтянутые черным руки модистки.

— Я все-таки возьму золотое, — сказала она. — Мне хочется чего-то необычного, яркого, чего-то…

— Чего-то броского, моя дорогая? — спросила портниха, и ее темные глаза наполнились печалью.

— Именно так, — ответила Кэтрин.

Она злилась до тех пор, пока снова не оказалась дома. Однако и там она не смогла успокоиться, несмотря на тишину в комнате и мягкость Деде. Кэтрин не плакала, но утратила самообладание. Долгими часами она лежала на кровати, не ела, не пила, широко открытыми сухими глазами уставившись на белоснежный балдахин над своей головой.

Значит, Наварро исчез. Сбежал, оставив ее одну бороться с порицанием и осуждением. Он ушел, не попрощавшись. Такого она не ожидала. Его общество не доставляло ей радости, она не хотела выходить за него замуж. Конечно, ей следовало бы злиться на него, однако Кэтрин ощущала странную пустоту, словно потеряла друга. Какие основания были у нее для подобных чувств? Никаких, думала она, коря себя за глупость.

Деде всегда выражала сочувствие услужливостью. Поэтому она забыла о задетом самолюбии и приносила молодой хозяйке сладкий заварной крем и горячий суп, кофе и прохладительные напитки, к которым та едва прикасалась. Она обращалась с ней, как с больной, купала и одевала, долго расчесывала ей волосы, часами утешала, поила отварами трав, от которых Кэтрин сразу засыпала. Она не возражала, когда Деде решила оставлять у стены ее комнаты зажженную свечу, чтобы отгонять демонов, охотящихся на души молодых людей. Кроме того, Деде закрывала ставни, чтобы защитить Кэтрин от яркого света и назойливых глаз и по нескольку раз в день справлялась о ее здоровье. Ее перестали звать к себе те, кого она считала друзьями, в то время как прежде ее ежедневно ждали приглашения на утренние приемы, званые вечера, балы и шумные вечеринки. Теперь не было ничего.

Забота няни не помогала: Кэтрин все больше впадала в уныние. Ни визит Маркуса, ни получение в тот же день золотистого платья не смогли ее растормошить. Встречаться с Маркусом она отказалась, и ее матери пришлось самой принимать его в салоне. Оставшись одна, Кэтрин посмотрела на платье невидящим взглядом и отвернулась.

После того как Маркус ушел, мать заглянула к ней в спальню. По наполнившему комнату аромату Кэтрин поняла, кто вошел, но притворилась спящей и лежала, не открывая глаз, в надежде, что мать уйдет.

— Кэтрин?

Едва почувствовав, как рука нежно сжала ее плечо, Кэтрин вздрогнула и открыла глаза.

Chérie, сколько это будет продолжаться? Прошло уже три дня. Ты не можешь прятаться здесь всегда.

— Не могу?

— Нет. Уже достаточно. Я позволила этому длиться так долго, потому что думала… Но не будем об этом. Маркус пробыл здесь не меньше часа. Мне показалось, он и в самом деле раскаялся и все еще желает на тебе жениться, несмотря на скандал, вызванный тем случаем. Думаю, ты поступишь мудро, если примешь его предложение. — Мать села на край кровати, и в ее взгляде читалась мольба.

Maman

— Послушай меня, Кэтрин. Это не тот мужчина, которого я бы для тебя выбрала, но он достойная партия. И я считаю, что дней через пять после свадьбы ты с ним свыкнешься и сможешь жить так, как захочешь.

— Это обнадеживает, конечно.

— С возрастом ты поймешь, что это так. Через несколько недель у болтунов появится свежая порция слухов. После того как ты выйдешь замуж, интерес к твоей шальной выходке ослабнет.

— Очередное утешение, — прошептала Кэтрин с закрытыми глазами.

Мадам Мэйфилд поднялась так резко, что закачалась кровать.

— Очень хорошо. Тогда будет по-плохому. Другого я и не ожидала. Но сделай мне одолжение: надень сегодня что-нибудь скромное и подобающее — не то золотистое творение, которое доставили утром, — и позволь Маркусу сопроводить тебя в театр, как он предложил. Если откажешься, будешь сожалеть об этом всю свою жизнь. И коль ты сама не станешь себе помогать, от меня сочувствия не жди. Мое терпение лопнуло. Я начинаю задумываться, не окажется ли женский монастырь на юге Франции более подходящим местом для тебя, чем этот дом. Насколько мне известно, в ордене кармелиток приветствуется тишина и одиночество. У меня нет!

Глава 6


Дверь закачалась на петлях, когда мать захлопнула ее за собой. Кэтрин посмотрела ей в след. Монастырь! Это угроза?

Похоже, у нее осталось три варианта: стать женщиной легкого поведения, выйти замуж за Маркуса или уйти в монастырь. Странно. Первый вариант был самым интригующим — своего рода объяснение, к чему привела эта ужасная ситуация.

По распоряжению матери приготовили ванну, а Деде получила указание вымыть и уложить Кэтрин волосы. На кровати ее ждало белое муслиновое платье с зеленым поясом и головной убор из собранных в пучок лент с маленьким золотым пером.

Кэтрин покорилась няниным ухаживаниям. Это было легче, чем ссориться. Завернувшись в домашний халат нелепой павлиньей расцветки, подаренный матерью на Новый год, она с удивительным спокойствием наблюдала, как Деде расчесывала и укладывала ее волосы в прическу, быстрыми ловкими движениями собрав их в свободный узел на макушке, из которого свисал густой блестящий локон. Чтобы оживить строгую прическу, она уложила на лбу и висках Кэтрин кудрявые завитки.

— Не всем идет этот стиль, но вам он подходит безупречно, enfant, — сказала Деде, окончив работу. — Вы бледны, но все равно trés, trés belle[49]. Я должна оставить вас и сходить к вашей матушке, но скоро вернусь и помогу вам надеть платье и головной убор. Принести испанские красные румяна, которые ваша мама использует для придания лицу свежести?

Кэтрин улыбнулась ее участию.

— Нет, спасибо, Деде. Полагаю, ожидается, что я должна выглядеть бледной и раскаивающейся.

Няня не поняла ее шутки и неодобрительно нахмурилась.

— Вы не должны быть жестоки с maman, chérie. Она не хочет причинять вам боль. Она всего лишь женщина и делает все, что в ее силах. Иногда плохое, иногда хорошее.

— Правильно, что ты ее защищаешь. Думаю, так и есть. Но она принимает решения вместо меня, хотя это моя жизнь. Почему я не могу решать сама?

— Ну, chérie, так не годится. Все это время вы провалялись в постели, словно намерены всю жизнь просидеть взаперти. Это невозможно. Это неправильно. Ваша maman не имеет права этого допустить.

— Возможно, — согласилась Кэтрин.

Она не сразу заметила, как ушла няня. Поднявшись, Кэтрин решила, что Деде права. Она ничего не сделала, чтобы повлиять на свою жизнь. Недостаточно было просто ждать, надеясь, что произойдет нечто такое, что вернет ей прежний размеренный образ жизни. Ничего не произойдет, и она должна смириться с этим фактом, каким бы неприятным он ни был. Ее перспективы вполне определенны. Осталось лишь выбрать одну из них.

Она внимательно посмотрела на приготовленное для нее белое платье с зеленой лентой, затем развернулась и направилась к двери.

В коридоре наверху было пусто, и она прошла по нему к лестнице. Внизу в фойе на небольшой покрытой бордовым бархатом скамье сидел швейцар.

Он быстро поднялся, как только она ступила на лестницу.

— Да, мадемуазель?

— Жюль, когда приедет месье Фицджеральд, скажи ему, что мне нездоровится.

Известие об этом немедленно донеслось до мадам Мэйфилд, но ни ее возражения, ни угрозы, ни мольбы не заставили Кэтрин подчиниться, и мадам Мэйфилд пришлось самой идти с Маркусом в театр. Нельзя было больше его унижать. Чувства Маркуса должны быть успокоены, а поведение дочери объяснено.

Стоя за шторой одной из маленьких гостевых комнат, окна которой смотрели на крыльцо, Кэтрин наблюдала, как ее мать вышла из ворот и села в экипаж. Она размышляла, оставалась ли у Ивонны надежда хоть что-нибудь сделать для своей упрямой дочери, пока она находится под крышей ее дома. Кэтрин боялась, что мать будет весьма разочарована. Маркус мог быть занимательным собеседником и приятелем, но его предательство ранило слишком глубоко. Кэтрин нелегко далось это решение, но она считала его единственно правильным; не будучи уверенной, что следует делать дальше, она знала одно: уж лучше провести оставшуюся жизнь в монастыре, чем рядом с Маркусом Фицджеральдом.

В доме было тихо и пусто. Во всем здании остались только двое слуг, включая стоящего на посту у входной двери Жюля, — остальные отправились ночевать в хижины для слуг, расположенные во внутреннем дворе. Даже Деде решила ужинать на кухне в крыле для прислуги. И это уединение было приятно Кэтрин.

Когда она шла из гостиной по холлу, ее домашний халат с каждым шагом свободно развевался у лодыжек. «Становится прохладно», — подумала она, скрестив руки на груди. Ничего необычного. Сейчас была только середина весны. Но отчего она ощущала холод — потому что приближалась ночь или потому, что внутри нее все заледенело? Кэтрин не знала и продолжала размышлять. Летний Париж. И мужчина рядом с ней, очень похожий на Наварро. Или высокие монастырские стены где-то во Франции, тихие, спокойные, но только до тех пор, пока впавший в немилость монастырь не разорен по злому умыслу новой власти, по воле ревностных служак.

И все-таки она не могла представить себя в этих местах. Она слишком мало о них знала. Как можно принять правильное решение, в отчаянии задавалась вопросом Кэтрин, если невозможно представить последствия?

Придя в спальню, она упала на кровать, закрыв лицо руками. Дым свечи резал глаза, и начинала болеть голова.

Кэтрин уже почти уснула, когда раздался осторожный стук в дверь. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла понять, откуда он доносится.

— Да?..

— Мадемуазель, здесь джентльмен хочет вас видеть.

Джентльмен? Кто? Впрочем, не имеет значения. Она не может встретиться с мужчиной, находясь в доме одна.

— Передай ему мои извинения, Жюль, — тихо сказала она, — и попроси зайти завтра.

— Да, мадемуазель.

Но, хотя она знала, что приняла единственно верное решение, ее одолевало любопытство. Не удержавшись, девушка спрыгнула с кровати: если поспешить, то, вероятно, можно будет мельком увидеть его экипаж или даже его самого, если он пришел пешком.

Она была на полпути к выходу, когда раздался громкий стук и дверь открылась. На пороге появился высокий смуглый мужчина, одетый в безукоризненный вечерний костюм и плащ, окаймленный красным шелком.

— Наварро, — выдохнула она.

— Кэтрин. — Он склонил голову в насмешливом поклоне и прошел в комнату, закрыв за собой дверь. — С твоей стороны очень жестоко отказаться меня принять.

— Ты не можешь сюда входить, — возразила она, не обращая внимания на его подтрунивание.

— Но я здесь.

Кэтрин оправилась от шока и выдохнула:

— Ты не можешь оставаться в моей спальне! Тебе следует немедленно уйти. Что подумают слуги?

— Не зная степени нравственности твоих слуг, я затрудняюсь это представить, — ответил он, обводя взглядом ее спальню.

— А я представляю, — сказала она с отвращением. — И если в тебе есть хоть капля пристойности, ты избавишь меня от дальнейшего позора.

Его улыбка исчезла.

— Кэтрин, — мягко произнес он. — Я обнаружил, что лучшая защита от несправедливых оскорблений — незамедлительное наказание. Тебе стоит это запомнить.

Она встревожилась, но не позволила себе испугаться.

— Если ты сейчас же не уйдешь, я позову Жюля, — отчеканивая каждое слово, сказала она.

— Если ты заботишься о здоровье своего слуги, ты не совершишь подобной глупости. Мне бы не хотелось его убивать.

Легкого прикосновения к эфесу висящей у него на боку шпаги было достаточно. Она пристально посмотрела на него, и ее глаза на осунувшемся лице казались огромными. Какой у нее был выбор, кроме как поверить ему?

Она облизнула пересохшие губы.

— Чего ты хочешь?

В его темных глазах запрыгали дьявольские огоньки.

— Я пришел за тобой, милая Кэтрин.

— Что? — фальцетом спросила она.

— Я пришел, чтобы спасти тебя от бесконечной жалости к себе, которой ты упиваешься.

— Я не понимаю.

— Театр, дорогая. Покорнейше прошу оказать мне честь сопровождать тебя туда.

— Понятно. — Она сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула. — Сожалею, но вынуждена отказать.

— Это невозможно.

— Конечно возможно, — возразила она, повышая голос. — Я не хочу туда идти, следовательно, не пойду.

— Не все так просто, — произнес он. — Встретив сегодня вечером твою мать, выходившую из экипажа, я пообещал ей, что использую всю силу убеждения и привезу тебя в театр. Мне бы не хотелось разрушать ее веру в меня.

Кэтрин заставила себя отвести взгляд от этой притягательной улыбки.

— Уверена, вы оба оправитесь от этого удара.

— Бессердечная, — ласково бросил он и пожал плечами. — Ты можешь выбрать только одно: как мы туда поедем.

В его глазах читалась решимость, когда он направился к ней. Кэтрин инстинктивно сделала шаг назад.

— Ты не можешь заставить меня идти с тобой. Я не одета.

— Я вижу, но коль уж так сложились обстоятельства, я могу побыть служанкой.

— Боюсь даже представить, что из этого получится. — Она бросила эти слова скорее от отчаяния: ее нервы были на пределе, когда он медленно двинулся вперед.

— Тогда тебе лучше не доводить меня до беды, — ответил он.

Еще несколько его шагов — и она оказалась бы в ловушке в углу собственной спальни. Очевидно, придется ему уступить. Затем ее взгляд упал на ключ от этой комнаты, висящий на ленточке на крючке возле двери.

— Очень… очень хорошо, — сказала она. — Я пойду с тобой, если согласишься подождать меня внизу.

Он на миг прищурился и кивнул.

— Я согласен.

Взмахнув плащом, Наварро вышел из комнаты. Кэтрин закрыла за ним дверь и, подождав, пока стихнут его шаги, дрожащими пальцами сняла ключ, вставила его в замок и повернула.

В спальне раздался громкий вздох облегчения. Почувствовав неожиданную слабость, она прижалась лбом к двери.

— Ты разочаровываешь меня, Кэтрин, — сказал за ее спиной Наварро. — Вот уж не ожидал от тебя такой трусости.

Кэтрин обернулась. Он стоял в дверях между ее спальней и комнатой Деде. Как он так тихо прошел по коридору в эту крошечную комнатку? Какое-то мгновение Кэтрин стояла, онемев от изумления и какого-то суеверного страха, а затем ею овладел приступ ярости.

— Трусость?! — закричала она. — Это ты сбежал! И можешь продолжать убегать. Убирайся!

— И оставить тебя одну противостоять этому стаду? Ты же намереваешься встретиться с ними, не так ли? Готов побиться об заклад на половину своего состояния, что если бы ты натянула на лицо улыбку и с вызовом встретила эту толпу, то они стали бы завидовать тебе и твоему приключению. Таков секрет сплетников, знаешь ли: их разъедает зависть к тем, кто ведет богатую событиями жизнь. Но, наверное, у тебя нет мужества. Наверное, ты планируешь укрыться здесь и трястись, как преследуемый собаками испуганный кролик?

Подстрекаемая этим язвительным тоном, Кэтрин снова выкрикнула:

— Убирайся!

Она потянулась к маленькому туалетному столику, схватила фарфоровый подсвечник и запустила ему в голову. Мужчина пригнулся, и подсвечник вдребезги разбился о стену, незажженный огарок свечи упал на пол и выкатился в центр спальни. Следующей под руку попалась серебряная рамка с миниатюрой, и Кэтрин уже потянулась, чтобы швырнуть и ее, но вдруг остановилась, вспомнив, что ее мать за дверью своей спальни тоже когда-то визжала, как сумасшедшая, и била посуду. Пока она колебалась, Наварро приблизился к Кэтрин, взял рамку из ее слабых рук и, нахмурившись, на несколько секунд замер с ней, пытаясь понять причину ее внезапного молчания.

Кэтрин резко повернулась к нему спиной, так как слезы боли, гнева, раскаяния и — да! — жалости к себе подступили к ее глазам. Она не позволит ему увидеть ее слезы, с отчаянием и яростью подумала Кэтрин. Не позволит!

Услышав за спиной, как он тихо ругнулся, она украдкой посмотрела в зеркало на туалетном столике и увидела, что он стоит с огарком свечи в руке. Прищурившись, он вертел в пальцах желтоватый воск, затем понюхал его. После некоторого размышления в глазах Наварро вспыхнул презрительный огонек, однако он ничего не сказал.

Положив огарок в карман, он повернулся к шкафу и распахнул дверцы, после чего удовлетворенно вздохнул, и Кэтрин показалось, что этот звук был похож на мурлыканье леопарда.

— Вот! — сказал он, извлекая платье из золотистого шелка. — Ты сама наденешь его или я должен побыть твоей служанкой?

Неохотно повернувшись, Кэтрин вцепилась в свой халат с выражением нерешительности на лице.

Заметив это, он принялся уговаривать:

— Ну же, Кэтрин, неужели ты оставишь меня один на один со львами?

— Я думала, что они стадо, — с напускной суровостью произнесла она и, сдавшись, взяла платье, которое он вложил ей в руки.

— То ли стадо, то ли стая — это в значительной степени зависит от твоего собственного отношения. Что ты предпочтешь? Будешь изображать grande dame[50] или просительницу?

После этих слов Наварро выдвинул вперед кресло, перекинул плащ на сторону и сел. Из-за этого действия Кэтрин потеряла нить их спора.

— Что… что ты делаешь? — спросила она.

— Перестраховываюсь, чтобы ты сделала то, о чем я прошу, — спокойно ответил он.

Ее голос, когда она заговорила, зазвучал как шепот:

— Ты дьявол.

— Интересное предположение, — согласился он. — Об этом говорили и раньше. Однако если это проделки сатаны, то, по меньшей мере, забавные.

— Ты простишь меня, если я позволю себе не согласиться?

— Конечно, — ответил он и сузил глаза, обратив внимание на ее ироничный тон. — Но я не обладаю запасом терпения, к тому же у меня есть и другие обязательства на этот вечер. В театр позволительно являться после поднятия занавеса и до первого антракта, но ни в коем случае не позже.

— Не мог бы ты по крайней мере отвернуться?

На его лице появилась слабая улыбка, и он медленно покачал головой.

— Ты слишком хитрая. Более того, так я лишу себя большей части ночных… развлечений.

Досада на его дерзость и на собственную просьбу наполнила ее грудь болью невыплаканных слез. Направившись к гардеробу, она рывком развязала пояс своего халата. Достав из глубины шкафа корсет с глубоким вырезом, подходящий к золотистому шелковому платью, она на какое-то время задержала его в руках, затем вызывающе вскинула голову, и халат соскользнул на пол. Быстро подняв руки, она продела голову в вырез сорочки из желтого атласа, опустила ее по обнаженному телу, просунула руки в проймы, застегнула несколько боковых крючков — и все было готово.

Она повернулась, чтобы бросить на него торжествующий взгляд, но вместо своего незваного гостя увидела крупную фигуру няни в дверном проеме маленькой спальни.

— Мадемуазель! — возмущенно воскликнула Деде, когда ее взгляд переместился с полураздетой девушки на Наварро, развалившегося в кресле возле дальней стороны кровати. Она быстро перекрестилась от дурного глаза.

Какое-то мгновение Наварро выглядел обескураженным, затем улыбнулся.

— Преданная няня, как я полагаю, занимается черной магией?

Деде вошла в комнату, не обращая внимания на смуглого мужчину.

— Жюль пришел за мной, мадемуазель. Мы можем что-нибудь для вас сделать?

Кэтрин едва удалось побороть соблазн посмотреть, что предпримет Наварро против оккультных ритуалов Деде.

— Если Жюль еще у двери, скажи ему, что он не нужен. А потом можешь одеть меня для театра.

— Вы собираетесь идти с этим человеком?

Голос Деде вдруг показался ей невыносимо драматичным.

— А ты бы предпочла, чтобы мы остались здесь? — спросила она, обведя комнату многозначительным взглядом. — Конечно же, я иду с месье Наварро.

— Но, мадемуазель, вы говорили…

— Неважно. Теперь я хочу пойти. Немедленно.

Деде начинала говорить привычным решительным тоном, но потом стала действовать по-другому.

— Очень хорошо, но в золотом? Мадам сказала мне, что вам следует носить что-то подобающее девушке, что-то скромное.

— Золотое, — ответила Кэтрин, после чего, стараясь не замечать насмешливого взгляда Наварро, достала пару желтых атласных туфелек, подходивших к платью.

Когда няня вышла дать распоряжение Жюлю, в комнате повисла тишина. Окидывая взглядом стройную фигурку Кэтрин, Наварро задумчиво произнес:

— Мне следует запомнить, chérie, что у тебя прекрасно получается прекословить.


Кэтрин знала, что обязательно привлечет внимание. Но все же не ожидала вытянутых шей, нескрываемых пристальных взглядов и пробежавшего среди публики шепота, когда появилась в театре под руку с Наварро. Она пыталась оставаться такой же невозмутимой, как он, но это было нелегко. Все глаза, казалось, пронизывали их насквозь, воображение каждого было занято их личной жизнью.

Она надеялась, что им повезет укрыться в ложе с перегородками — кабинке с ширмой, которой пользовались дамы, ожидавшие рождения ребенка или носившие траур, а также мужчины, сопровождавшие женщин сомнительного поведения. Но как бы ей этого ни хотелось, скрыться не получилось. Ложа, в которую ее проводили, была самой многолюдной из всех: в центре нижнего яруса, с привлекающим глаз обилием цветов.

По крайней мере, она не осталась с Наварро наедине: справа сидела ее мать с Маркусом, слева — молодая девушка с высокой прической, в простом белом муслиновом платье, рядом с которой расположилась женщина в платье из темной ткани с закрытой шеей, — скорее всего дуэнья или бедная родственница. Дальше за ними сидела пара американцев с удивительно светлыми волосами и кожей.

Первый акт пьесы приближался к концу, а Наварро не предпринимал попыток их познакомить. Он усадил Кэтрин в одно из двух оставшихся в центре кресел и занял место рядом.

Французская мелодрама, Selico[51], была поставлена труппой беженцев с Сан-Доминго и собрала полный зал из более чем семи сотен зрителей. Ложи обоих ярусов были заняты, и партер внизу был заполнен до отказа.

Возможно, история действительно была захватывающей, а актеры — великолепными, но Кэтрин не замечала ничего. Ее внимание было приковано к нише возле окна — той самой, где состоялась их злополучная встреча с Наварро. Она никак не могла забыть тот квартеронский бал, проходивший в этом театре всего несколькими днями ранее. Если бы она оглянулась вокруг, то узнала бы некоторых джентльменов, которые той ночью были на балу, а сейчас сидели здесь, рядом со своими женами и детьми. Она как будто увидела скрытую часть жизни этих мужчин и сама стала частью этой жизни.

Впервые с тех пор, как Наварро ворвался в ее дом, у Кэтрин появилось время подумать, почему он это сделал. Был ли это очередной способ насолить Маркусу? Дьявольская прихоть? Жаль, что она этого не знала. При тусклом свете театральных ламп его лицо казалось ничего не выражающей темной бронзовой маской.

По окончании первого акта раздались громкие аплодисменты. Занавес быстро опустился. Фонарщик зажег огромную центральную люстру с хрустальными подвесками и установил в держатель между ложами. Все поднялись, послышались вздохи и шуршание, стали раскрываться ажурные веера из кружева и цветного шелка, напоминающие пальмовые листья, джентльмены засуетились, готовясь нанести первые визиты в разные ложи. Именно поэтому девицы на выданье обычно больше любили антракты, чем пьесы.

Первой в их ложе заговорила мать Кэтрин.

— Это самая прелестная новинка в списке сезонных спектаклей, не так ли? Легкая, по сравнению с обычным репертуаром, но забавная.

Она подождала, пока смолкнут слова согласия, и продолжила:

— Очень жаль, что вы с Рафаэлем пропустили начало, Кэтрин, но нескольких слов будет достаточно, чтобы ввести вас в курс дела. Значит, голова у тебя уже не болит? Я очень рада, что Рафаэлю удалось уговорить тебя приехать. Я была уверена, что ты захочешь познакомиться с его сестрой.

— Несомненно, — ловко подхватил Наварро, прежде чем Кэтрин успела что-либо ответить. — Кэтрин, позволь представить тебе мою сестру Соланж и ее компаньонку, мадам Тиби. Цветы вокруг нас — в честь Соланж. Недавно ей исполнилось восемнадцать, и сегодня ее первый выход в театр. До сегодняшнего дня она уединенно жила в деревне, в Альгамбре. Именно ради нее я вынужден был оставить тебя на эти три дня, Кэтрин, но, может быть, ты окажешь любезность познакомить мою сестру со своим городским кругом друзей.

— Конечно. Здравствуй, Соланж. — Кэтрин радостно и облегченно улыбнулась: значит, цветы были не очередной своеобразной шуткой в ее адрес, устроенной Наварро в честь ее выхода из заточения. Более того, он искренне извинился за настойчивость, с которой требовал сопровождать ее в театр. Она снова могла успокоиться. Могла ли?..

Соланж кивнула ей в знак приветствия, но на ее худом болезненном лице не появилась ответная улыбка. В черных как угли глазах мадемуазель Наварро читалась подозрительность и настороженность. Она сидела в кресле, держа спину прямо, и ее прическа выглядела слишком вычурной для ее возраста, а однотонное белое платье, напротив, явно было пошито провинциальной портнихой.

Сидевшая рядом с ней женщина, мадам Тиби, оказалась еще менее приятной. На ней была вдовья шляпка с бледным кружевом и черной лентой. Она обладала бесцветными губами некрасивой формы и болезненно желтой кожей под слоем рисовой пудры, а цвет ее глаз словно выгорел под палящим солнцем и стал совсем светлым, коричнево-серым. На таком тусклом фоне болтающиеся в ее ушах золотые серьги выглядели неуместно, неестественно ярко. Трудно было определить, Соланж следовала примеру этой женщины или наоборот, но мадам Тиби тоже ограничилась кивком.

Наварро, казалось, большего и не ожидал. Он сразу же повернулся к паре, сидевшей за его сестрой и компаньонкой.

— Кэтрин, это Джилс Бартон и его сестра Фанни — мои друзья и по совместительству соседи, когда я живу в Альгамбре.

— И в другое время, надеюсь, — сказал Джилс Бартон, вставая и склоняясь к руке Кэтрин.

Он возвышался над ней, широкоплечий светловолосый великан, возможно, даже более высокий, чем Наварро, с проницательными синими глазами и открытой радушной улыбкой. Его большая ладонь была теплой, и он задержал в ней ее пальцы, отпустив их не слишком поспешно, но и не чересчур поздно.

Его сестра наклонилась вперед.

— Мы так рады встрече с вами, мадемуазель Мэйфилд. Я знаю, ваш отец был американцем, поэтому мы в чем-то похожи, не так ли? Надеюсь, вы не станете возражать, если мы с братом будем присутствовать на вечеринке? Раф настаивал, а мне так редко удается убедить Джилса выехать в город.

— Вовсе нет, мисс Бартон, — ответила Кэтрин. — Месье Наварро волен приглашать всех, кто ему нравится, в то время как я считаю, что большие вечеринки гораздо веселее.

Фанни Бартон нервничала, это стало понятно Кэтрин, когда она заговорила снова. Ее лицо побледнело, так что веснушки на переносице превратились в брызги золотистых капелек, а широкий рот изогнулся в нерешительной улыбке.

— Можно сделать вам комплимент по поводу вашего платья? — спросила женщина, серьезно глядя на нее своими серыми глазами. — Оно напоминает мне одежду, которую я носила дома, в Филадельфии. Не могу передать вам, как приятно видеть цветной наряд. Здесь носят так много белого. Красиво, конечно, и со всем сочетается, потому что он такой практичный и подходит для теплого климата, где все должны часто переодеваться и стирать одежду, надев хотя бы раз, — но все же он такой блеклый. Ваше платье выделяется, как желтый пион на клумбе белых роз.

Кэтрин уже почти забыла, во что была одета. От воспоминания о мужчине, которого они называли Раф, краска прилила к ее щекам. Однако она была вынуждена признать, что платье имело успех. У него был низкий круглый вырез, который со стороны спины поднимался в присборенный стоячий воротник. Юбка мерцающими складками ниспадала от самого лифа и до пола, сзади превращаясь в небольшой изящный шлейф. Несмотря на простоту кроя, платье выглядело царственно благодаря роскошному золотистому шелку. Жемчужное ожерелье, браслет и серьги, в последний момент взятые Деде из маминой шкатулки, прекрасно дополняли ее необычный toilette[52].

— У вас земля возле Альгамбры? — спросила Кэтрин. Было проще продолжать разговор с Фанни Бартон, чем повернуться и пытаться вести светскую беседу с Наварро.

— Да, у нас есть плантация в пяти или шести милях от Альгамбры. Очень милый дом, хотя не такой просторный, как тот, что получил в наследство от отца Раф, да и участок гораздо меньше.

— Но вам бы хотелось жить в городе?

— По правде говоря, нет. Мне нравятся здешние развлечения, магазины, балы, бесконечные приемы и шумные рауты — даже цирк месье Гаэтано. Но это не для меня, — засмеялась она. — Джилс упрекает меня в том, что я больше люблю ходить на судне, чем наносить визиты. Я все равно быстро устаю от них и скучаю по тишине дома.

— Правда? Я провела на плантации одно лето. Тогда я была ребенком и мне казалось, что дни там текут так же медленно, как река.

— Да, все это так и сейчас. Кроме того, в последнее время нам доставляют беспокойство рабы. Когда Джилс пять лет назад купил это поместье, там были рабы с острова, и вы, конечно же, знаете, что негры из Вест-Индии повсеместно практикуют эту ужасную черную магию, которую называют вуду. Не говоря уже об их замыслах устроить восстание по примеру революции на Гаити.

Мадам Тиби кивнула и невежливо вмешалась в разговор.

— Я могу рассказать об этом парочку случаев. У нас в Альгамбре есть несколько негров с острова. Выглядят как звери. Я знаю, что говорю. В девяносто первом мои отец и мать, старшая сестра и муж были убиты на Сан-Доминго, который сейчас называется Гаити. Мой сын умер в лодке, когда мы совершали бегство на Кубу. Мне повезло убежать и остаться в живых. А столько людей умерло!

Ее неприятный монотонный голос не вызывал желания посочувствовать. Она смотрела стеклянным взглядом, в котором было что-то отталкивающее, и над ее верхней губой выступили капельки пота. Когда же свет от свечи упал на ее высокий выпуклый лоб, Кэтрин увидела, что толстый слой рисовой пудры скрывал глубокие оспины.

Фанни улыбнулась и произнесла утешающим тоном человека, много раз слышавшего эту историю:

— Я знаю, для вас это было ужасно.

— Ужасно? Они дьяволы, исчадия ада. Следует направить армию и всех их перебить.

— Наполеон пытался, но у него ничего не вышло, — понизив голос, сказала Фанни. — Но сейчас вы находитесь в городе и, возможно, в числе очередной волны беженцев с Сан-Доминго найдете некоторых ваших старых друзей и тех, кто покинул испанскую Кубу из-за франко-испанской войны.

Пожилая женщина не проявила ни малейшего интереса к такой возможности. Она раздраженно передернула плечами и отвернулась.

Неожиданно Соланж с удивительной тактичностью привлекла внимание своей компаньонки к партеру под ними.

— Посмотрите, мадам, на того забавного старика. Он похож на самого «короля-солнце»[53]. Кто бы это мог быть?

Посмотрев, куда указывала пальцем девушка, Кэтрин не удержалась от улыбки. Старик, которого увидела Соланж, был одет по моде предыдущего поколения: в напудренный парик с косой, атласные штаны до колен, шелковые чулки, сапоги с красным каблуками и серебряными пряжками и парчовую накидку. В одной руке он держал украшенную ленточками трость и кружевной носовой платок, другой прижимал к груди маленького белого пуделя, в то время как на его плече, вцепившись, сидела верткая обезьянка.

— Это кавалер ордена Почетного легиона, — ответила ей Кэтрин. — Он одет в точности так, как одевались джентльмены при старом режиме, насколько я помню. В детстве он был одним из моих любимцев, возможно, потому, что держал кондитерский магазин. Вам непременно нужно заглянуть туда, пока вы здесь, и попробовать его пралине.

Соланж застыла.

— Нет уж, спасибо, — сказала она холодным тоном. — Я уже не ребенок.

Кэтрин и не думала ничего такого. Она сама была завсегдатаем магазина этого шевалье на Чартрес-стрит. Но Соланж уже повернулась к ней спиной и заговорила со своей компаньонкой: очевидно, Кэтрин задела ее самолюбие.

Ложа быстро заполнялась. Несколько молодых людей столпились вокруг Ивонны Мэйфилд; она привычно принимала их комплименты, ведя себя кокетливо и в то же время по-матерински снисходительно. Наварро ушел поприветствовать кое-кого из друзей, и Кэтрин видела, как он подводил их к своей сестре и представлял. Даже Бартоны были заняты беседой с другой американской парой — в переполненном театре громкая английская речь преобладала над мягким французским языком.

Кэтрин поднялась и направилась к задней части ложи, невольно ища укрытия от направленных на нее лорнетов и насмешливых бликов биноклей.

— Ты выглядишь ravissante сегодня, chérie.

Вздрогнув от раздавшегося прямо над ухом шепота, Кэтрин обернулась и лицом к лицу столкнулась с Маркусом. Мгновенно решив, что легкий пустяковый флирт — лучшая защита, она улыбнулась.

— Спасибо, сэр. Вы очень любезны.

— А ты жестока, — упрекнул он. — Иначе нельзя объяснить твое сегодняшнее поведение. Обнадежить меня возможностью, а затем сослаться на болезнь, предоставив мне сопровождать твою мать, — это некрасиво. И в конце концов окончательно унизить меня, появившись в театре с гордо поднятой головой, одетой в шелк и жемчуга, под руку с этим чертовым корсаром.

Кэтрин раздражало его болезненное отношение к ней. И все-таки, хоть в этом не было ее вины, ей пришлось признать, что с ним обошлись нехорошо. Маркус был привлекательным мужчиной: его каштановые волосы красивыми прядями спадали на лоб, в карих глазах застыла мольба, а рука была перевязана и так романтично прижата к груди. Он не вызывал у нее никаких чувств, но ей было приятно осознавать, что она способна держать его в напряжении.

— Извини, Маркус. У меня и в мыслях не было тебя обидеть. Я действительно не планировала приходить сегодня вечером, но мне попросту не оставили выбора.

— Ты имеешь в виду, что это Наварро заставил тебя выйти в свет? Mon Dieu, он искусно постарался. Ты, конечно, не можешь этого знать, но, едва вернувшись в город, он встретился с тремя своими товарищами: вчера вечером — с Антуаном Робичем и сегодня утром — с Маригни, а также с моим пустоголовым кузеном Бернардом, единственная вина которого состояла в том, что он попытаться защитить честь нашей семьи.

— Чтобы обелить имя впутанной в это дело леди… — низким голосом перебил его Наварро.

Он подошел к Кэтрин и, взяв ее холодные пальцы, накрыл их своей рукой.

— Кэтрин это неинтересно. В том, что произошло, виноват только я — разумеется, после тебя, Маркус. Единственный недостаток Кэтрин — ее соблазнительная красота, что я и объяснил джентльменам, о которых ты упомянул. Смею надеяться, больше никто не станет в этом сомневаться.

В словах Наварро был вызов, но Маркус с горькой улыбкой отклонил его и кивнул в знак согласия. Однако как только Кэтрин повернулась, чтобы покорно идти следом за Наварро, она заметила выражение глаз Маркуса и вздрогнула от страха.

— Холодно? — спросил Наварро. — Кажется, у меня есть кое-что, способное согреть твою кровь.

Кэтрин искоса взглянула на него, подозревая в этих словах скрытый смысл, но не понимая, что конкретно он имеет в виду. Затем увидела, как распахнулась дверь ложи и вошел слуга в ливрее, неся поднос с наполненными до краев бокалами шампанского.

Когда все присутствующие взяли в руки бокалы, Наварро повернулся к ним лицом, одной рукой поднимая бокал, а другой сжимая пальцы Кэтрин. Ивонна Мэйфилд подошла и стала рядом с ними.

— Леди и джентльмены! За наше будущее и за юную леди, которая согласилась разделить со мной жизнь, — за мою невесту мадемуазель Кэтрин Мэйфилд!

Глава 7


«Я не выйду за тебя замуж, Наварро. Нет».

Кэтрин сумела сдерживать гнев до окончания представления, пока они не оказались вместе в его экипаже.

Chérie? — произнес он тихим голосом, сидя в темноте рядом с ней. — Как думаешь, сможешь ли ты теперь называть меня Рафаэлем, раз уж мы собираемся стать мужем и женой?

— Мы не станем мужем и женой. Я говорила, что не выйду за тебя.

— Полагаю, для подобного упрямства имеется веская причина?

— Упрямства? — сдавленно воскликнула Кэтрин. — Ты самый надменный и самоуверенный человек, который, к несчастью, встретился мне на пути. Сначала ты заявляешь, что не женишься на мне, исчезаешь на три дня, а вернувшись, рассчитываешь, что я упаду в твои объятия и приму все твои возмутительные предложения?

— Звучит прелестно, — вздохнул он. — Но нет, скорее я ожидал, что ты будешь раздражена. Кстати, я ожидал, что ты станешь отрицать каждое слово там, в ложе, и придумал несколько приятных способов заставить твои губы молчать. Но ты сбила меня с толку, не сказав ни слова. Интересно почему?

Кэтрин метнула на него неприязненный взгляд.

— Я не хотела устраивать сцену. К тому же я наблюдала за твоей сестрой и ее ужасной дуэньей. Они были шокированы, не иначе.

— В самом деле? — спросил он. — Они так сказали?

— В этом не было необходимости. На их лицах застыло выражение гнева и отвращения, но больше всего сомнения.

— Ты должна запомнить, Кэтрин: нельзя позволять чувствам других людей влиять на твои собственные. Неважно, что они думают и чего хотят. Это их не касается.

— К тому же там была моя мать, — продолжала она, не обращая внимания на его слова. — Она стояла с таким видом, словно с ее плеч только что упала тяжелая ноша, то есть я.

— Мне кажется, ты к ней несправедлива, — спокойно заметил он. — Но какая разница? Я просил тебя стать моей женой не ради спокойствия твоей матери.

— Прости мне мою забывчивость, но я не помню, чтобы ты вообще об этом просил, — сказала Кэтрин.

— Ах, вот в чем дело! Ты чувствуешь себя обманутой, не получив официального предложения.

Смех в его голосе вывел ее из себя.

— Нет, это не так! Я не хочу, чтобы ты женился на мне из жалости или чувства долга — или того, что ты считаешь своей честью!

— Осторожно, милая Кэтрин, — сказал он спокойно. — Мое терпение не бесконечно.

— Не нужно мне угрожать. Я прекрасно понимаю, насколько большой урон ты можешь мне нанести! — закричала Кэтрин. — Неужели ты не видишь? Если мы поженимся сейчас, через такой промежуток времени, это будет значить, что мы подтверждаем слухи, которые о нас распускают, и действительно совершили все эти предосудительные поступки, о которых судачат в обществе.

Его голос снова стал спокойным, даже задумчивым, когда он ответил:

— Могу я отметить, что брак дарует прощение за… э-э… предыдущие слабости и узаконивает последующие?

— Я не нуждаюсь в прощении! — в сердцах бросила Кэтрин. — Я не сделала ничего, за что мне было бы стыдно.

— Браво, petite. Прекрасная позиция. Но я уверен, что мать и друзья сочтут тебя легкомысленной, если ты поселишься в моем доме без благословения священника.

Кэтрин повернулась так быстро, что заметила, как блеснули в темноте его зубы.

— Говори прямо, — сказала она резким голосом. — Что ты задумал?

— Я пощажу твою стыдливость, милая Кэтрин, и скажу только одно: или сегодня же ночью ты согласишься стать моей женой, или к утру будешь моей любовницей. Одно из двух. Решай. Сейчас.

Экипаж Наварро качнулся на рессорах, не издав ни скрипа, ни шума. Копыта запряженных гнедых негромко стучали по пыльной мостовой. Синий бархат на окнах и внутренняя обивка кареты заглушали шум улицы. Эта поездка отличалась от той, которую она совершила с этим мужчиной несколько дней назад, и все же она была такой же. Такой же пугающей.

— Я не люблю тебя, — заявила она.

— Правда? В таком случае, в столь важном вопросе мы схожи. Значит, начнем на равных.

— Тогда зачем? Почему ты это делаешь?

— Все просто: я хочу тебя. Скажем, я хочу тебя, как пробующий чудесное вино гурман желает заполучить весь урожай.

— Но ты же не хочешь иметь в качестве жены или любовницы женщину, которая к тебе равнодушна.

— Нет, — задумчиво согласился он. — Было бы интересно посмотреть, как долго ты будешь оставаться равнодушной.

— Ты… — начала она и умолкла, не в силах выразить словами свой гнев и досаду, замешательство и страх.

— Я знаю. Надменный, самодовольный и еще много чего, но ты будешь мне благодарна за то, что я хочу дать имя нашему ребенку, если он появится.

Кэтрин застыла от изумления. Она открыла рот, чтобы отвергнуть такую возможность, затем снова его закрыла. Что бы она сделала, если бы это оказалось правдой?

— Ну, Кэтрин? — спросил он через несколько секунд. — Нечего сказать?

— Я… Нахожу твое чувство ответственности просто удивительным.

— И не более того? Я бы сказал, фантастическим. Но время идет, ma chérie. Каким будет твой ответ?

Кэтрин с иронией вспомнила, как совсем недавно задумывалась о судьбе женщины легкого поведения. Казалось, это была вольная жизнь, без стеснения и ограничений, без соблюдения правил приличия; жизнь, которую она могла бы назвать личной, не подвластной никому. Сейчас же, когда ей предложили ступить на этот путь, он показался Кэтрин просто одиночеством без поддержки и покровительства, для удовольствия посторонних. Ответ мог быть только один.

Она устало откинулась на подушку и отвернулась.

— Я выйду за тебя замуж.

— Рафаэль, — напомнил он.

— Рафаэль, — прошептала она.

В следующее же воскресенье в кафедральном соборе огласили их имена. Их предстояло огласить еще дважды, а затем, в понедельник после последнего объявления, должна была состояться церемония венчания. В выборе даты столь скоропалительной свадьбы время было решающим фактором. На следующий день после торжества приходился Марди Гра[54], «жирный вторник», за которым шла Пепельная среда — первый из сорока дней Великого поста, когда верующие начинают поститься перед Пасхой и проводить время в молитвах. Вступать в брак в этот период было не принято, поскольку пришлось бы отказаться от привычного банкета и развлечений. Кроме того, это считалось дурной приметой: новобрачных якобы могут ожидать несчастья и бедность. Свадьба в воскресенье была слишком «распространенной», как выразилась мадам Мэйфилд, а сочетаться браком в понедельник было модно. Поэтому сошлись на понедельнике.

Кэтрин коротала время за выбором приданого. Это было не очень трудное занятие. Креольские девушки проводили юность за шитьем и вышиванием вещей, которые могли понадобиться им после замужества: дюжины простыней, наволочек, скатертей, салфеток, банных полотенец, утиральников для посуды и даже тряпок. Аккуратно переписывались кулинарные рецепты, целебные средства от болезней и для профилактики, руководства по уборке. Ночные сорочки и пеньюары, сшитые монахинями специально для невест, красиво и старательно вышивались белыми или кремовыми нитками по белому же полотну.

Верхняя одежда в приданое не входила. Свадебная поездка не планировалась. Вместо этого будет соблюден обычай «пяти дней» — пять бесконечных дней, которые по традиции следует провести вместе за закрытыми дверями спальни, не принимая посетителей и не посещая развлекательные мероприятия за пределами дома. Для некоторых пар это было долгожданным уединением после бесконечных ухаживаний в присутствии компаньонок. Кэтрин это казалось суровым испытанием.

Проходили недели, и Кэтрин была рада, что до свадьбы ей не требовалось оставаться с Наварро наедине. Соланж требовала, чтобы брат сопровождал ее и утром, и вечером, так как она носилась, сломя голову, то за какими-то ненужными покупками, то на различные торжества. Рафаэль не часто позволял Кэтрин отказываться от их общества, в результате чего они составляли вынужденный квартет с мадам Тиби. Порой, если Кэтрин чувствовала, что больше не в силах выносить дружного неодобрения обеих женщин, к ним присоединялась ее мать, очаровывая всех своей искренней улыбкой.

Постепенно Кэтрин привыкла появляться в обществе под руку с Рафаэлем. Она вынуждена была признать, что они составляли изумительную, очаровательную пару. И хотя она так и не смогла научиться получать удовольствие от производимого ими фурора, по крайней мере, стала воспринимать его как неизбежность.

Déjeuner de fiançailles, завтрак в честь помолвки, нельзя было назвать удачным. Он считался семейным мероприятием, но семейства Наварро и Виллере были большими, и нельзя было упустить ни единого человека, от двоюродного дедушки Проспера до двоюродной племянницы Тины. Пока Кэтрин писала приглашения и складывала в корзину, чтобы слуга разнес их по адресам, она искренне надеялась, что некоторые из приглашенных, извинившись, ответят отказом. Но ее надежды быстро растаяли. Семьи, казалось, чувствовали, что это прекрасная возможность сплотиться, и превратили en masse[55] в повод поддержать своих близких и дальних родственников. Однако это собрание было больше похоже на похороны, чем на помолвку, и продолжительные поздравления звучали как соболезнования. Безусловную симпатию у всех вызвала Ивонна, хотя были и те, кто считал, что в свое время она скомпрометировала себя, выйдя замуж за Américain[56].

Однако обе стороны были единодушны в том, что это мероприятие казалось им сплошным кошмаром, через который нужно пройти как можно быстрее. Они с огромной скоростью поедали все, что перед ними ставили: грибные омлеты, яйца-пашот на артишоках, тонкие ломтики ветчины, телятины, грудки цыплят, луковый суп и апельсиновый шербет, смородину и орехи. Они пили шампанское за здоровье невесты, а после представления обручального кольца — традиционного большого рубина в золотой оправе, окруженного бриллиантами, следуя долгу, восхищались им, после чего стали вежливо прощаться.

Стоя на своем посту у двери и наблюдая, как гости один за другим покидают дом, Кэтрин не могла определиться, радоваться ей или обижаться на их отношение. В ту же минуту Рафаэль наклонился к ней ближе и, скривившись, прошептал:

— Подумать только, на свадьбе снова придется вытерпеть все эти кислые лица.

Подняв на него взгляд, она увидела веселые огоньки в его глазах и улыбнулась. В конце концов, будущее может быть вполне сносным.

В последнюю пятницу перед венчанием Рафаэль лично принес corbeille de noce[57]. Портниха, мадам Эстель, хвастала своим вкусом в подборе свадебных корзин, и Кэтрин ожидала, что ей вот-вот доставят одно из ее творений. Корзина, которую Рафаэль вручил Кэтрин, была очень похожа на одну из тех, что собирала мадам Эстель, только оказалась тяжелее, и в число белых лент, украшающих ручки этой ивовой корзины, была вплетена одна золотая.

Польщенная вниманием Рафаэля к деталям и в то же время сердясь на себя, что придала этому такое значение, Кэтрин нарочно бросила взгляд за его спину.

— А где Соланж? — спросила она.

— Я отправил ее с мадам Тиби за покупками. Твоя мама говорит, что с сегодняшнего дня я не должен с тобой видеться до появления в соборе, и я решил, что пришло время отбросить формальности и компаньонок, поскольку есть моменты, которые нам надо обсудить.

Бросив на него беглый взгляд из-под ресниц, Кэтрин ответила:

— Мне нечего обсуждать.

— Однако я не думаю, что твоя мама нас потревожит. Пойдем, — сказал он, забирая у нее корзинку. — Пойдем в салон.

— Там готовятся к свадебному ужину, — отрезала она, чувствуя нарастающую тревогу. — Тебе подойдет гостиная?

Они вместе поднялись по лестнице и вошли в небольшую гостиную, залитую солнечным светом. Рафаэль закрыл дверь.

— Да не переживай так, малышка. Ты разве не заметила? Я веду себя чрезвычайно примерно.

— Да, — согласилась она с осторожной улыбкой. — Я оказалась самым благодарным зрителем демонстрации твоего самообладания в последние несколько дней.

— Неужели? Это очень вдохновляет. Но, может, тебе следует открыть свою корзинку, прежде чем мы продолжим эту тему?

Кружевные платок и косынка, а также веер были более или менее предсказуемы, как и ажурная вуаль — любимый головной убор креольских женщин, который они надевали вместо шляпки, выходя из дома. Сюрпризом оказалась прекрасная кашемировая шаль, широкая, расшитая золотой нитью, а также белые замшевые перчатки, вышитые нежным узором из колокольчиков и перевязанные ленточкой. Однако самый дорогой подарок лежал на дне корзины в нескольких бархатных коробочках. Это был parure [58]: ожерелье из окруженных жемчугом топазов в виде цветка, такие же сережки, несколько браслетов и пара идеально гармонирующих украшений для волос, которые, соединяясь, превращались в небольшую диадему.

Кэтрин так долго сидела, разглядывая разложенные вокруг подарки и украшения, выбранные с заботой и вниманием, что Рафаэль с нетерпением откинулся на спинку дивана.

— Если тебе что-то не нравится, только скажи, — наконец произнес он.

— Нет-нет. Дело не в этом, — поспешила заверить она. — Просто… Всего так много. Не нужно было столько тратить.

Он повернулся к ней лицом, его губы сжались в жесткую линию.

— Очень даже нужно. Я хотел подарить тебе эти безделушки. Этого достаточно.

— Правда?

Его настроение мгновенно изменилось, и он улыбнулся в ответ на ее дерзкий взгляд.

— Думаешь, я купил их, только чтобы показной роскошью заставить замолчать сварливых баб? Нет. Я выбрал эти вещи потому, что они мне приглянулись и я надеялся, что тебе будет приятно их носить.

— В таком случае я с благодарностью принимаю эти подарки.

— Не уверен в твоей искренности, — ответил он, склонив голову и сверкнув черными глазами. — Лучше докажи.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, нервно собирая разложенные предметы и складывая их обратно в корзину.

— Я имею в виду, моя наивная девочка, что за свои старания у модистки, портнихи и ювелира ожидаю награды хотя бы в виде поцелуя.

Кэтрин выдержала его взгляд.

— Значит, по этой причине ты хотел встретиться со мной наедине.

— В данный момент этой причины достаточно. Убери ее, — сказал он, забирая корзину из ее крепко сжатых рук и привлекая Кэтрин к себе. — Не нужно стесняться, — прошептал он и прикоснулся губами к ее губам.

Кэтрин поддалась, позволив ему прижать ее к своей груди, но по-прежнему не могла ему доверять, по крайней мере, так ей казалось. Прошло некоторое время, прежде чем она пошевелилась и отстранилась.

— Что ж, пожалуйста, — сказал он, засмеявшись.

Глядя на него, Кэтрин вдруг ощутила странную боль в груди. Этот мужчина сам признался, что не испытывал к ней любви. То, что он чувствовал, было всего лишь примитивным физическим влечением. Тогда что двигало ею? Неужели такое же влечение?

Резко повернувшись, она прошла через комнату и остановилась, облокотившись на спинку египетского кресла.

— Полагаю, ты будешь счастлив узнать, что не станешь отцом, — сказала она ему, не сводя взгляда с резного сфинкса под ее пальцами.

Он молчал так долго, что она наконец подняла голову. Когда их глаза встретились, он мягко спросил:

— Это сделает меня счастливым?

— Почему бы и нет? До сих пор ты не проявлял интереса к семейным обязанностям.

Рафаэль глубоко вдохнул, его губы сомкнулись в две суровые линии, а в глазах появилась пустота, более страшная, чем ярость. Его пальцы медленно сжались в кулак, затем он неожиданно развернулся и вышел из комнаты.

Гордость боролась в ней с желанием побежать следом и окликнуть его. Гордость победила, хотя это оказалось нелегко. Почему она делала из мухи слона? В Новом Орлеане редко можно было встретить брак, основанный на любви. Большинство союзов заключались по расчету, в основе которого порой лежали деньги, но чаще — престиж семьи или договоренность между родителями. Однако ее брак не был похож на эти мирные практичные договоренности. Через три дня она выйдет замуж за незнакомца, свирепого незнакомца. Несколько минут Кэтрин неподвижно стояла, размышляя над этим, а потом снова переключила внимание на кажущиеся бесконечными приготовления.

Сгущались весенние сумерки, когда Кэтрин Мэйфилд вышла из материнского дома и отправилась в собор. Ее отделанное старинным кремовым кружевом семьи Виллере платье тускло посверкивало при неверном свете. Короткую кружевную вуаль на ее волосах держал безупречный венок из апельсиновых цветков, который выгодно оттенял ее бледное неподвижное лицо.

Экипаж Наварро был в ее распоряжении. Когда она забиралась в него, идущая следом Деде подняла со ступенек ее юбки, а мать, выглянув изнутри, придерживала вуаль, пока Кэтрин усаживалась.

— Не суетись, — строго сказала новобрачная. — Пожалуйста…

Кэтрин понизила голос, увидев обиду на лице Деде. Мадам Мэйфилд попыталась всех успокоить, но ее нервы тоже были на пределе. Она прижала руки к коленям и изо всех сил попыталась сосредоточиться на том, что должно было произойти в течение следующих нескольких часов.

После обеда прошел небольшой дождь, и небо все еще было затянуто тучами, из-за чего рано стемнело. Воздух был влажным и тяжелым. От обилия переживаний Кэтрин начала дрожать, и ей хотелось сбросить шаль, которой мать накрыла ее плечи, потому что она могла помять ее платье.

Территория вокруг Оружейной площади была заполнена экипажами всех видов, от двуколок и фаэтонов до запряженных пони повозок. Было даже несколько паланкинов со стоящими рядом носильщиками — пережиток парижского прошлого; в основном их использовали либо пожилые люди, либо если после сильных дождей по улицам было невозможно проехать на экипаже.

Кэтрин уже тошнило от сильного запаха лошадей и сырости, доносящейся от близкой реки, но ее мать, выйдя из экипажа у собора, ахнула от восторга.

— Весь мир пахнет свадьбой! Разумеется, это запах цветущих апельсинов на набережной, но какой прекрасный аромат, не правда ли?

Глупо улыбаясь этому пустому замечанию, сквозь собравшуюся толпу Кэтрин проследовала к двери. Она увидела марширующих ей навстречу швейцарцев, одетых в средневековую униформу красного, золотого и синего цветов, почувствовала теплое пожатие руки и с замиранием сердца поняла, что рядом с ней стоит Рафаэль Наварро. Ей не хватало мужества взглянуть на него.

В ее широко раскрытых глазах плясало пламя свечей, когда она шла к алтарю во главе процессии из родственников Виллере и Наварро. Неловко споткнувшись о неровный камень в полу, она сразу почувствовала, как Раф подхватил ее под руку. Поблагодарила ли она Рафаэля за это? Она не была уверена и лишь слабо улыбнулась в ответ на радостное выражение лица ожидавшего их священника. Тихим голосом она повторила клятву, и холод знаменующего этот союз кольца скользнул по ее пальцу. Рафаэль помог ей надеть кольцо на свой палец. Над их склоненными головами прозвучало благословение. С громким скрипом двигалось перо по книге регистрации, когда она в последний раз выводила свою девичью фамилию. Пришлось бесконечно долго ждать, пока более тридцати ближайших родственников тоже поставят в книге свои подписи. Наконец все закончилось.

Экипаж ожидал их прямо у входа, поблескивая при свете фонаря под вновь начавшимся дождем. Едва новоиспеченные супруги вышли из церкви, как грянул гром, раскаты которого заглушила приятная мелодия скрипок. Это был оркестр бродячих музыкантов, стоявших перед экипажем по щиколотку в грязи в надежде получить за свою музыку хотя бы несколько пенни.

Оценив положение, Рафаэль вытащил кошелек и бросил его кучеру, затем помог Кэтрин забраться в экипаж, и они сидели, молча улыбаясь, пока раздавали пожертвование. Молодая жена оценила этот поступок, но неожиданная тишина ее смущала. Она посмотрела на Рафаэля, затем перевела взгляд на Плацдарм.

В темноте угадывалось бледное пятно, а когда блеснула молния, Кэтрин увидела мужчину. Это был мелкий воришка, запястья и лодыжки которого были заключены в колодки, перед собой он держал обвинительное заключение. Его выглядывающие из отверстий руки посинели и безжизненно свисали, а подбородок упирался в доску, ограничивающую его движения. Дождь струйками стекал по неприкрытому лицу, и он смотрел прямо перед собой, не проявляя ни малейшего интереса к проходящей перед ним пышной процессии.

Экипаж тронулся и Кэтрин отвернулась, но ей показалось, что выражение безысходного страдания на том бледном лице останется в ее памяти на всю жизнь.

«Un repas de Lucullus»[59].

Эта фраза повторялась снова и снова, когда гости собрались за длинным столом, который, к всеобщей радости, разместили в огромном помещении, образовавшемся после того, как настежь открыли двери между столовой, небольшой гостиной и просторным салоном. Покрытый скатертью стол слуги дома Виллере сервировали на сотню людей. В центре, на почетном месте, стоял piéce montée[60] — огромный торт. Он был точной копией испанской Альгамбры, c Воротами Гранатов, Миртовым и Львиным двориками с колоннадой и крошечным фонтаном, поддерживаемым двенадцатью львами.

Из-за большого количества гостей и огромного разнообразия блюд угощения подавались не по очереди, а сразу, во всем изобилии — настоящий лукуллов пир. На одном краю была огромная порция жареной телятины, на другом cochon de lait — целый поросенок, с хрустящей корочкой и нежным мясом. В промежутках между основными блюдами подавали суп из зеленой черепахи — court bouillon, и креольский bouillabaisse[61], называемый гумбо, вместе с чашами пропаренного риса. В ряд стояли тарелки вареных креветок, приправленных пряностями, полуоткрытые устрицы, подносы с vol-au-vents[62], начиненными раками, языками бекасов и устрицами. Огромный черепаший панцирь, наполненный смазанным маслом мясом краба и черепахи, соседствовал с coq au vin[63], filet de boeuf [64] — с грибами, смешанными с daube glacé[65] и утиной печенью. Вдоль стен стояли буфеты, с одной стороны были всевозможные десерты: кексы, торты, пироги, пудинги, безе, желе, кремы, конфеты, с другой — напитки, от горячего кофе с цикорием до шампанского. Позади каждого стула стоял слуга, готовый по первому зову выполнить любую прихоть гостя.

Разместившееся в углу зала трио музыкантов исполняло классические мелодии на скрипке, валторне и клавесине. Вскоре, когда невеста с женихом удалятся, длинный стол с яствами будет передвинут и здесь устроят танцы. Конечно же, думала Кэтрин, такое обилие еды и развлечений сыграет свою роль и ей с мужем не станут исполнять шуточную серенаду на тазах и подносах, оставят новобрачных в покое.

От вида такого изобилия сытной пищи и ее запаха, который смешивался с духами и запахом копоти освещавших комнату свечей, у Кэтрин закружилась голова. Она без аппетита ковыряла прибором в тарелке. Все, что она сумела протолкнуть в свое скованное горло, — это несколько глотков шампанского. Она играла бокалом, наблюдая, как яркие пузырьки поднимаются на поверхность, и явственно ощущала присутствие сидящего рядом мужчины. Его задумчивый взгляд был прикован к противоположной стене. О чем он думал? Заметил ли он, что среди гостей был и Маркус, который оказывал знаки внимания Соланж Наварро, выбирая для нее лакомые кусочки и нашептывая на ушко льстивые речи, от чего ее довольно невзрачное лицо становилось почти милым? Видел ли, как на него искоса поглядывают другие женщины, особенно Фанни Бартон, серые глаза которой, когда она смотрела на Рафаэля и на нее, Кэтрин, принимали выражение такой непоколебимой храбрости, что это было скорее похоже на боль?

Джилс Бартон, сидевший рядом с сестрой, заметил взгляд Кэтрин. Его рука лежала на спинке стула Фанни, словно защищая ее, но он чуть наклонился и поднял свой бокал в сторону Кэтрин, улыбнувшись своей совершенно обезоруживающей улыбкой. В ответ на его выразительный жест Кэтрин тоже улыбнулась и слегка приободрилась.

Наконец торжество подошло к концу. Со стоном пресыщения гости оставили свои места, повернувшись спинами к разлитому соусу, разбросанным кускам мяса и оставшимся крошкам. Кэтрин, перехватив взгляд матери, поняла, что ей пора покинуть празднество. Она невозмутимо повернулась к Рафаэлю, но ему не нужно было ничего объяснять. Он взял ее руку и галантно поднес к своим губам под пристальными взорами доброй половины присутствующих. Когда она повернулась, чтобы уйти, все гости загомонили, делая вид, будто не замечают того, что она собирается идти в свою комнату, где мать и няня разденут ее и оставят в постели дожидаться мужа.

С высоко поднятой головой Кэтрин подошла к двери. Насколько было бы лучше, если бы жених с невестой могли уйти вместе, возможно, даже уехать с торжества в другое, более спокойное место, что избавило бы молодую пару от этого средневекового внимания гостей к их интимной жизни.

Расстроенная, она не заметила, что у лестницы ее поджидает Маркус.

— Кэтрин, — прошептал он, — нам нужно поговорить.

— Пропусти меня. — Быстро взглянув в его молящие глаза, она отвернулась.

— Скажи мне, что ты счастлива, и я уйду.

— Пожалуйста, нас могут увидеть…

— Ты не можешь сказать этого, правда? Потому что ты несчастна, так же как и я. Я понял это сегодня, когда наблюдал за тобой во время этого свадебного фарса. Еще не слишком поздно. Уйдем со мной сейчас. Вместе мы обретем счастье где угодно.

Кэтрин положила руку на перила.

— Ты, должно быть, сошел с ума, — прошептала она.

— Да, сошел с ума от любви к тебе. Обезумел, видя, как ты выходишь замуж за другого. Я больше ни секунды не мог там находиться. Я должен был увидеть тебя и задать вопрос…

— Извини, Маркус, — прервала она его пылкую речь. — Мне правда очень жаль. Но ты должен понимать, что я никогда не сделаю того, о чем ты просишь. Мое будущее было решено в тот момент, когда я согласилась выйти замуж за Рафаэля. Я не могу нарушить данного слова.

Его рот изогнулся в горькой улыбке.

— Почему, Кэтрин? Гордость, честь? Слова. Слова, сковывающие душу. Слова, обрекающие нас на повиновение, как рабов.

— Возможно, — кротко согласилась она, обходя его и продолжая подниматься по ступеням. — Но все равно мы должны держать свое слово.

— Хорошо! — крикнул он вслед ей, едва сдерживая гнев. — Значит, он снова выиграл. Но в итоге победа все равно будет за мной! За мной, слышишь? И вкус ее будет сладким.

Мать Кэтрин столкнулась с ней в холле.

— Это Маркус только что с тобой говорил? — Кэтрин молча кивнула. — Значит, мне не показалось, что я узнала его голос. Надеюсь, он тебя не обидел?

Кэтрин, чувствуя легкую дрожь в коленях, пошла дальше. Что толку объяснять, подумала она.

— Нет, — бесстрастно ответила девушка. — Он меня не обидел.

Глава 8


Опущенная над кроватью москитная сетка была из французского кружева ручной работы. Лежа на мягких подушках в платье с глубоким вырезом, Кэтрин провела пальцем по ткани, восхищаясь работой мастеров. Ни москитная сетка, ни свадебно украшенный ciel-de-lit[66], ни балдахин над ней не были так красивы, когда она выходила из дома, направляясь в собор. Балдахин был окаймлен dentelle valencienne[67] кремового цвета, а шелковая оборка снизу была скреплена в центре золотым кольцом, которое держали в руках четыре порхающих купидона. Это была прелестная вещица, дань моде, так же как и фата невесты, выполненная в подобном стиле, однако Кэтрин сомневалась, что Рафаэль это оценит.

На туалетном столике возле кровати Деде оставила одну из свечей, которую сделала своими руками. Она светила очень ярко, и ее пламя слегка дрожало. Кэтрин показалось, что свеча пахнет ветивером сильнее, чем обычно, но она не привыкла жаловаться. Няня очень старалась, расчесывая ей волосы, завивая их и раскладывая длинные сияющие локоны на подушке. Она уложила Кэтрин, подвернула края стеганого одеяла, разгладив каждую складочку. До крайности раздраженная этой суетливостью, Кэтрин была близка к тому, чтобы отправить ее восвояси, когда мадам Мэйфилд с безупречным тактом сама выпроводила няню из комнаты.

Теперь Кэтрин оставалось лишь ждать. Ждать мужчину, за которого она вышла замуж.

Как бы она себя чувствовала, задавалась вопросом девушка, уставившись на купидонов над своей головой, если бы не знала, что будет происходить в следующие часы? Испытывала бы она страх ожидания, если бы была невинна, или боялась бы еще сильнее? Может быть, она должна испытывать к Рафаэлю Наварро благодарность? Странные мысли.

Естественно, она не могла благодарить его за нынешнее положение вещей, но и винить его тоже не могла. Он мужчина и вел себя соответствующе. Он взял ее, но, узнав о недоразумении, принял на себя ответственность. Какие бы причины за этим ни скрывались, какими бы ни были его мотивы, он amende honorable[68].

Она слышала, как дождь барабанит по крыше и стучит в окно. Бедный мужчина в кандалах! Она надеялась, что к этому времени его привели в помещение.

Ее взгляд упал на тяжелое обручальное кольцо на пальце. Вдруг ей захотелось снять его, и она аккуратно разделила две половинки. Внутри, как и полагается, была гравировка: «Р. С. Н. и К. Д. М., 13 марта 1810 г.». Рафаэль Себастьян Наварро и Кэтрин Дэнис Мэйфилд. Они оба получили несколько других христианских имен при крещении, но этих инициалов было достаточно.

Кэтрин закрыла глаза и на ощупь надела кольцо обратно. Теперь эти инициалы всегда будут рядом. Ох уж эти тосты… Два бокала шампанского — или три? — на пустой желудок. Звук дождя действовал успокаивающе. Ее губы невольно изогнулись в улыбке. Замешкавшийся жених получит по заслугам, найдя свою невесту спящей.

Когда Кэтрин проснулась, Рафаэль стоял над ней, держа за плечи. Она подняла на него широко открытые янтарные глаза, ее зрачки расширились, а на губах дрогнула улыбка. Однако его лицо не просветлело, а руки лишь крепче сжали ее плечи.

— Что такое? — медленно прошептала она хриплым голосом.

— Гашиш и мандрагора, — ответил он. — Комната наполнена их запахом. Эти травы обычно высушивают и используют в лечебных целях, преимущественно в Азии. — Он опустил на нее взгляд. — Ты уже насладилась ими, дорогая Кэтрин?

— Не знаю, — проговорила она. — Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Он резко отпустил ее, и затуманенным взглядом она смотрела, как он подошел к туалетному столику и задул наполовину догоревшую свечу. Повернувшись к окну, он одернул штору, поднял оконную раму и выбросил в темноту дымящийся огарок.

В комнату ворвался ветер с дождем, раздувая шторы, как паруса. Он взъерошил темные волосы на лбу Рафаэля, когда тот повернулся и направился к ней. Сердце Кэтрин бешено заколотилось, и когда он протянул к ней свои почти черные в полумраке руки, она вздрогнула и отпрянула, но его сильные пальцы лишь сжали простынь — и отпустили.

— Что такое? — вскрикнула она, запоздало потянувшись к одеялу, чтобы укрыть ноги там, где заканчивалась длинная ночная сорочка.

Ответа не последовало. Вместо этого он наклонился вперед и вытащил ее из кружевного кокона, притянув к себе. Поставив ее на ноги перед открытым окном, он вздохнул:

— Совсем не так я все это себе представлял, дорогая. Впрочем, неважно, как это произойдет.

Прежде чем она поняла его намерение, он наклонился к подолу ее сорочки, поднял его и потянул через голову.

Кэтрин ахнула от холодного, пронизанного дождем ночного воздуха, обдавшего ее теплую кожу, отчего она сразу покрылась мурашками. Увидев свою белую ночную сорочку на полу, Кэтрин мысленно выругалась и только собралась ему ответить, как вдруг осознала, что этот удивительный незнакомец имеет право вести себя с ней так, как пожелает.

— Почему? — прошептала она, опустив руки, чтобы стоять перед ним, сохраняя достоинство. — Почему?

Он прикоснулся к ее рукам и провел по гладкой коже своими теплыми ладонями.

— Мне не нужна в постели женщина-зомби. Что бы между нами ни было, Кэтрин, — желание или отвращение, любовь или ненависть — пусть это, по крайней мере, будет настоящим.

Она не могла понять его осуждающего тона. Она ничего не знала о гашише и мандрагоре, которые он упомянул. Или знала? Свеча Деде. Когда ее мысли прояснились, она отчетливо вспомнила, как Рафаэль поднял огарок свечи в тот вечер, когда они ходили в театр, и как фыркнул при этом. Запах свечи был хорошо ей знаком и напоминал о том времени, когда она хворала в детстве, о комнате для болеющих, а также о периодах эмоционального подъема. Свечи Деде против демонов. Ни она, ни мать никогда не считали их вредными. Они были частью лечения Деде. Из чего бы они ни состояли, Кэтрин знала, что они сделаны для того, чтобы помогать.

Разве нет? И сейчас здесь, перед Рафаэлем, в этой тускло освещенной комнате ее нагота не особенно ее смущала. Она не боялась его и просто ощущала в темноте его тепло и дыхание рядом с собой. У нее запекло в горле, когда она посмотрела на белое пятно его рубашки. Он медленно сжал ее руки. Ее груди коснулись грубой ткани его пиджака. А потом он крепко прижал ее к себе.

Она слегка вздрогнула, почувствовав обволакивающее тепло его тела, и невольно придвинулась ближе. Запустив пальцы в длинные волосы, он отклонил ее голову назад и накрыл ее губы своими. Кэтрин секунду колебалась, а затем, поддавшись первобытному женскому инстинкту, сама к нему прильнула.

Складки его одежды, пуговицы и гвоздики на рубашке вдавливались в ее тело. Ощущая их, она вдруг где-то в глубине души осознала, что страстно желает, как это ни странно, почувствовать его обнаженную грудь на своей.

Его губы передвинулись к нежному влажному уголку ее рта.

— Если тебя заворожили, — прошептал он, — то результат просто волшебный. Ты в моей крови — драгоценный огонь, нежное пламя.

В его голосе, в его чувстве юмора был какой-то магнетизм. Кэтрин засмеялась низким гортанным смехом, когда почувствовала, что ее высоко подняли и положили на льняные простыни кровати. Она со смущением и интересом наблюдала за его быстрыми движениями в темноте, когда он снимал с себя одежду.

Когда Рафаэль опустился рядом с ней, она попыталась подвинуться, освобождая ему место, но он прикоснулся к ее плечу. Проведя теплыми губами по округлому контуру, он повернул ее к себе, привлекая к своему длинному крепкому телу и прижавшись грудью к ее груди. Ее волосы оказались зажаты. Она не могла пошевелиться, да и не хотела этого. Внутри нее нарастало какое-то ликующее оживление, усиливающееся возбуждение, которое, казалось, смешалось со звуком льющегося за окном дождя. Она распрямила пальцы на его спине, ощущая плоские рубцы его шрамов и игру мышц под ладонью ее руки, в то время как он гладил изгиб ее бедра. Где-то в глубине души появилось страстное желание отомстить ему за боль его наказания, возникла острая потребность стереть нанесенную им обиду. Она попробовала придвинуться к нему ближе…

Неожиданно она оказалась в силках его нежных объятий, когда он в ответ тоже осторожно придвинулся к ней, повернув ее на спину. Его колено оказалось между ее бедер, и обжигающий жар его рук пробудил в ней тайное желание. Она почувствовала растущую потребность, всепоглощающий огонь, который почему-то казался унизительным. Ее веки дрогнули и закрылись. Она пребывала в каком-то забытьи, не узнавая себя, трепеща и тяжело дыша, подчиняясь движениям обнимавшего ее мужчины. Она испытывала дикий восторг, сердце готово было вырваться из груди, чувства переполняли ее так, что не было сил даже заплакать.

В ночном небе сверкнула молния, и в открытое окно ворвался ветер с дождем: шторы на окне намокли, а на полу образовалась лужа. Через какое-то время этот шум привел Кэтрин в чувство. Она повернула голову, затем собралась с силами и поднялась.

— Лежи спокойно, — сказал муж, прижимая ее к кровати.

— На полу…

— Подождет. Есть другие вещи, о которых тебе следует беспокоиться.

— Например? — шепотом спросила она, чувствуя нежные, но настойчивые движения его руки, поглаживающей ее налитую грудь с выступившими голубыми венами.

— Разные виды любви между мужчиной и женщиной.

— Любви?

— Ну, страсти. Она может причинять боль — или дарить пресыщение; истощать — или приносить удовлетворение.

— Ты говоришь загадками.

— Я знаю. — Он подвинул ее ближе. — Некоторые вещи лучше показывать. И я сделаю это с удовольствием.


A là vous café. [69]

От этого привычного приветствия Кэтрин медленно открыла глаза, затем снова быстро их закрыла. В комнате по ту сторону москитной сетки было светло, солнечные лучи блестели на мокром полу. В воздухе витал аромат приготовленного Деде кофе, но Кэтрин не спешила его пить. Она была словно пригвождена к постели, закутана в кокон чарующей неги.

— Мамзель! — воскликнула Деде, осуждающе цокая языком. Опустив поднос на столик, она быстро обошла кровать. — Как вы могли, мамзель? Вы заболеете. Вы же знаете, как опасно вдыхать смертельные испарения ночного воздуха. А пол, мой бог, такой мокрый! Даже представить не могу, что скажет ваша матушка, когда я ей об этом доложу.

Но едва няня потянула за штору, как раздался командный тон:

— Не трогайте!

Хриплый голос, прозвучавший прямо возле уха Кэтрин, заставил ее подпрыгнуть. Няня замерла, широко раскрыв глаза от удивления. Затем на ее лице появилось упрямое выражение.

— Но месье… — начала она.

— Я сказал, не трогайте, — повторил Рафаэль. Медленно отпустив Кэтрин, он поднялся на локте. — И впредь вы не будете заходить в эту комнату без вызова, но даже в этом случае будете стучать в дверь и ожидать позволения войти. Если мы захотим кофе, то позвоним и попросим. Если захотим перекусить, одеться, принять ванну или что-то еще, мы также позвоним. Насколько я понимаю, комната, смежная с этой, принадлежит вам. Вы немедленно перенесете из нее свои вещи.

— Но, месье, я спала здесь все эти девятнадцать лет.

— Больше вы здесь не спите. Можете отправиться в крыло для прислуги либо найти в доме другое помещение. Мне все равно какое. Но отныне без разрешения вы не войдете в эту комнату и к моей жене. Вы перешли границы и разрушили доверие к вам, когда дали ей своего ядовитого снадобья, ослабляющего ее силу и волю. Больше вы этого не сделаете.

— Кто же заплетет волосы моей bébé [70] и поможет одеться?

— Не вижу большой необходимости в этих услугах, — медленно произнес он. — Но если потребуется, я обо всем позабочусь.

Деде направилась к выходу.

— Как скажете, месье.

Когда за няней закрылась дверь, Кэтрин повернула голову на подушке и у нее был тревожный взгляд, хоть она и не решилась посмотреть на лежавшего рядом мужчину.

— Ты ранил ее чувства. Теперь она будет дуться несколько часов.

— Пусть делает это сколько угодно, лишь бы оставила нас в покое. Не люблю, когда мне мешают, — ответил он, наклонившись и проведя теплыми упругими губами по ее насупленным бровям.

— Мешают чему?

— Этому, моя наивная прелесть, — прошептал он, проведя губами по ее щеке вниз к устам, в то время как его рука скользила по телу Кэтрин, напоминая ей о том, что под одеялом она совершенно обнаженная.


Настал Марди Гра. В тихую комнату с улицы время от времени доносились крики, когда молодежь Нового Орлеана по традиции, привезенной их предками с юга Франции, праздновала последний день веселья перед Великим постом. Верхом на лошадях, спрятавшись под масками и костюмами домино, они флиртовали со стоявшими на балконах дамами. Женщины масок не надевали и с нескрываемым удовольствием кокетничали с наездниками в маскарадных костюмах, бросая им маленькие цветы, тонкие платки и тому подобные свидетельства своего расположения.

Однако Кэтрин и Рафаэль из выходивших на внутренний двор окон комнаты не могли наблюдать это представление. Услышав, как мимо дома проезжает особенно шумная толпа, Кэтрин вздохнула, вспомнив былые годы, затем прогнала эту мысль, посчитав ее незначительной.

Лежавший рядом Рафаэль отвел взгляд от газеты Moniteur de la Louisiane[71].

— Бедняжка, — поддел он. — Уже скучаешь?

— Ужасно, — ответила Кэтрин нарочито скорбным тоном, который, как она надеялась, мог скрыть ее настоящие чувства.

Повернувшись, она сняла с его груди тарелку, на которой остались крошки от съеденных на завтрак круассанов. Поставив ее на лежавший между ними поднос, она с осторожностью беспокоящейся о фарфоре хозяйки наклонилась, чтобы переставить поднос на пол. С высокого матраса тянуться было далеко. Вид стоящего на полу подноса возродил в памяти неприятное воспоминание о другом подносе возле другой кровати — тогда ночью, несколько недель назад. Это был поднос с ужином. Странно, как с тех пор все изменилось. Было это совпадением или наказанием — то, что она оказалась в такой же ситуации, за которую тогда осуждала свою мать?

Теплая рука подхватила ее под локоть.

— Не упади, — лениво сказал Рафаэль. — Не хочу быть ответственным за новые синяки.

— Синяки? — удивилась она, пытаясь вспомнить хоть один случай, когда из-за него получила синяк.

— Ты такая хрупкая, — заметил он, переместив руку на ее шею и проведя большим пальцем по ключице, когда она снова легла рядом с ним. — Кажется, что я могу раздавить тебя одной рукой, хотя понимаю, что это не так. Ты знала, что бывает жемчуг такого же красивого цвета, как твоя кожа?

— Конечно, — сказала Кэтрин, прикрыв глаза и стараясь говорить непринужденно, несмотря на участившийся пульс.

Почему она позволяет ему оказывать на нее такое воздействие? Почему не может оставаться равнодушной к его прикосновениям? Словно он поработил ее тело и подчинил своему желанию. Понимал ли он это?

— Женское тщеславие, — пробормотал он и вдруг крепко ее поцеловал, после чего схватил покрывало, накрыл ее и плотно подоткнул у груди. — Вот. Лежи так, — сказал он. — Иначе можешь провести лежа на спине следующие пять дней.

Кэтрин не знала, что ей испытывать — облегчение или раздражение. Он переключил внимание на газету, а она наблюдала за ним.

— Что там такого интересного? — наконец спросила Кэтрин.

Он мельком взглянул на нее, в глазах блеснула улыбка.

— Политика.

— Например?

— Испанцы вырываются из тисков Франции. С гор спускаются группы повстанцев, чтобы помочь Британии разгромить врага. У испанцев есть одна характерная черта: они никогда не признают поражения… Если поближе к дому, то снова поднят вопрос о статусе государства для Луизианы. Все еще остается несколько человек, верящих, что нам следует дождаться лучшего предложения, возможно, от Испании или Англии.

— Неужели можно получить статус государства?

— Учитывая важность реки Миссисипи и новоорлеанского порта для восточных областей, открытых для поселения, мы должны получить его. Не в этом году, наверное, и даже не в следующем, но рано или поздно это случится.

— Не представляю, чтобы все настолько изменилось, хотя это все же не так радикально, как после ухода испанских донов.

— Внешне не изменится. Но это принесет стабильность, необходимую для процветания любой страны, и даст нам право голоса в решении важных для нас политических вопросов.

Кэтрин понимающе кивнула.

— Что еще, по мнению «Moniteur», стоит внимания? — спросила она после продолжительной паузы.

— Вот это должно быть интересно. Ты знала, что в январе Наполеон наконец-то избавился от своей Жозефины? Сейчас он в поисках новой жены и императрицы. Поговаривают, что он намеревается взять в жены дочь русского царя. Другие заявляют, что он хочет породниться с дворянами из австрийского дома Габсбургов, вступив в брак с племянницей Марии-Антуанетты, Марией Луизой.

— Бедная Жозефина, — заметила Кэтрин.

— Бесспорно, но, учитывая ее прошлые заслуги, полагаю, она сможет прекрасно себя обеспечить. Так уже было, пока Наполеон находился в Египте. К тому же он отдает ей загородный дом, Мальмезон[72], и обещает покрывать ее вовсе не мелкие расходы.

— Ты видел их, когда был в Париже?

— Да, я был им представлен.

— Что ты о них думаешь? — с любопытством спросила она.

— Наполеон относится к типу людей, которых можно либо любить, либо ненавидеть. Он высокомерен и полон достоинства, что либо раздражает, либо вызывает уважение. Жозефина привлекательная, остроумная, интеллигентная женщина, но пора ее расцвета миновала. Она стала отличной императрицей, но, к сожалению, не сумела стать хорошей женой.

— Потому что не смогла подарить Наполеону ребенка? — спросила она, сразу же пожалев об этом, поскольку затронула щекотливую тему.

Но Рафаэль, казалось, не заметил ее огорчения.

— Отчасти да, — согласился он. — А еще Жозефина была неверной, непокорной и глуповатой. Она отказалась вместе с ним покидать страну и не ценила его до тех пор, пока он не надел ей на голову корону. Мужчинам этого мало.

Послышалось ли ей предупреждение в его голосе? Даже если так, ей все равно. Кэтрин отвернулась и задумчиво уставилась вдаль. Украшенный вышивкой муслиновый пеньюар лежал на кресле возле кровати. Подразумевалось, что его нужно надевать в комплекте с халатом, но она понятия не имела, где он. Поднявшись с кровати, Кэтрин поправила москитную сетку и надела пеньюар. Это было лучше, чем ничего, но он все равно был таким прозрачным, что она даже не стала завязывать под грудью пояс.

Бесцельно бродя по комнате, она взяла с туалетного столика щетку для волос и, расчесывая запутанные локоны, подошла к окну. Отодвинув в сторону штору, она выглянула на улицу. Во дворе внизу была обычная полуденная суета прислуги. Маленькие девочки-служанки размешивали в баках с водой для питья, которую ежедневно набирали в реке, очищающий порошок. Девочки постарше под зорким взглядом древней старушки ощипывали цыплят для ужина. Одна из женщин вытряхнула грязные тряпки, наполнив воздух облаком пыли, и зашла обратно в дом, громко хлопнув дверью. Все увиденное было так знакомо, что Кэтрин почти не замечала этого.

— Рафаэль? — осторожно позвала она.

Он бросил газету на пол и потянулся, закинув руки за голову и наблюдая за ней из-под густых темных ресниц. Кэтрин знала, что завладела его вниманием, но не могла поднять на него глаза.

— Ты бы… Ты бы действительно сделал меня своей любовницей?

Прищурив глаза, он внимательно обвел взглядом ее всю — начиная от маленькой белой ножки, вверх по мягким округлым изгибам, просвечивающимся сквозь прозрачный пеньюар, до длинных блестящих волос, спадающих на плечи. Его взгляд остановился на овале ее лица и выразительных скулах, и в уголках его рта задрожала улыбка.

— Конечно, ma chérie, — наконец ответил он.

Пальцы Кэтрин медленно сжали щетку для волос. Этот мужчина вдруг показался ей чужестранцем, вторгшимся в ее жизнь, в ее дом и ее постель; жестокий человек, победивший в борьбе за нее других мужчин и оставивший их истекать кровью на поле битвы. Что она делала рядом с ним здесь, в этой комнате? Как он завоевал право смотреть на нее этим горящим взглядом властелина? Все казалось нереальным, даже когда он встал с кровати, забрал у нее щетку и принялся нежно расчесывать медово-золотые пряди ее волос.

Так незаметно пролетело несколько часов, а потом и дней. По взаимному молчаливому согласию они избегали спорных вопросов. Они жили в слишком ограниченном пространстве и их отношения были слишком новыми, поэтому любое несогласие могло причинить множество неудобств.

Некоторое время Кэтрин думала, что Деде не собиралась подчиняться приказу Рафаэля и освобождать свою комнату, но во второй половине того же дня они услышали, как она переносит свои вещи. Когда после ухода няни Рафаэль закрыл другую дверь на засов, Кэтрин показалось, что он безумно обрадовался. И даже она, только начавшая понимать постоянное, но непредсказуемое по своей природе вожделение мужчины, тоже почувствовала облегчение, оттого что теперь их не смогут побеспокоить. Еще больше она была благодарна ему за то, что из этой маленькой смежной комнаты он решил соорудить ванную и гардеробную. Его предусмотрительность сделала их быт более комфортным.

Однако Кэтрин уже и не надеялась даже на малейшую возможность уединения. Когда она принимала ванну, Рафаэль часто заходил и стоял, опершись о дверной косяк, наблюдая за ней с искренним наслаждением. Порой он что-то говорил, а иногда просто посмеивался над ее попытками оставаться равнодушной под его испытующим взглядом.

Однажды, чтобы отвлечь его внимание, Кэтрин спросила:

— Что мы будем делать, когда это закончится? Останемся в городе или уедем к тебе на плантацию? Ты уже решил?

— А чего бы тебе хотелось?

Она подняла на него удивленные глаза: с ней советовались.

— Я не против ни того, ни другого. — Она выкрутила мочалку, которую держала в руке, так что вода побежала по ее поднятым коленям. — Новый Орлеан — это Новый Орлеан, и я его люблю. Однако после Пасхи он малолюден. Весна и лето приносят в город лихорадку, в то время как за городом это самая лучшая пора. Я всегда завидовала тем, кто мог проводить время и здесь, и там.

— Значит, ты не станешь возражать против скорейшего переезда в Альгамбру — скажем, в ближайшие два дня?

— Мое приданое упаковано. Я могу ехать хоть в Альгамбру, хоть в любое другое место.

— Ты меня восхищаешь. Я две недели ломал голову, как убедить тебя поехать, не прибегая к похищению.

— Ты действительно пошел бы на это? — изумилась она. — Ты меня разочаровываешь.

Он не обратил внимания на ее провокацию.

— Альгамбра была заброшена, — серьезным тоном продолжил он. — На время своего отсутствия я передал дела управляющему, который оказался не просто неумелым, а вором. Он служил там много лет — достался мне еще от Фицджеральдов — и, надо отдать ему должное, может, даже был хорошим человеком, поскольку нес ответственность за кого-то помимо женщины или группы небрежных адвокатов. Как бы то ни было, я вынужден был распрощаться с ним, когда приехал туда, чтобы забрать Соланж. За урожаем не следили, поля пришли в ужасное состояние. Почва не удобрялась. Домашний скот содержали как попало, и он бродил без присмотра по болотам. С рабами обращались грубо, кормили скудно, посылали обрабатывать чужие плантации, а оплата за работу шла в карман надсмотрщика. Если что-нибудь еще можно спасти, нужно делать это быстро.

— Все так плохо? — тихо спросила она.

— Мои собственные земли, граничащие с плантацией Альгамбры, едва ли в лучшем состоянии. Земля всегда страдает из-за отсутствия хозяина.

— Как называется твоя вторая плантация?

— Мама назвала ее Безмятежность, — печально произнес он.

— Безмятежность, — повторила Кэтрин. — Мне нравится.

— Правда? Мне всегда казалось, что это ее последняя шутка. Когда возвращаюсь туда и смотрю на старый обмазанный глиной дом, где между досками видны грязь, мох и оленья шерсть, и на кипарисовую крышу, прогнувшуюся так, что едва не касается ушей присматривающей за ним старой негритянки, то чувствую что угодно, только не безмятежность.

— Это из-за смерти твоих родителей? — не глядя на него спросила она, понимая, что вопрос слишком дерзкий.

— Да. Тебе интересно? — Он внимательно посмотрел на нее своими черными глазами. — Моя мама была тихой, застенчивой женщиной. О ее браке с моим отцом договорились их родители, и этот союз не был счастливым. Она его боялась. К тому же у нее оказалось слабое здоровье: перенесенная в детстве лихорадка дала осложнение на сердце. Но, говоря откровенно, сочувствовать ей было сложно. Она постоянно жаловалась и лечилась всякими чудодейственными средствами, порошками и эликсирами, используя хрупкость своего здоровья как повод избежать неприятных обязанностей. Словом, не вдаваясь в подробности, скажу, что именно этим объясняется разница в возрасте между мной и Соланж. — Он на некоторое время замолчал. — Помню, как, вынашивая Соланж, она то и дело жаловалась на мигрень, постоянно плакала и беспокоилась. Сейчас я понимаю срывы и нетерпение отца, хотя его поступку и нет оправдания. За месяц до родов он устроил в дом квартеронку, якобы в качестве служанки для мамы, но на самом деле — своей любовницы.

Вода в ванной остыла, но Кэтрин не двигалась, чтобы не прерывать его рассказ. Она наблюдала за тем, как на его сосредоточенном лице одни эмоции сменялись другими. Он говорил задумчиво и слегка иронично, полагая, что она должна знать о разногласиях в его семье, словно это могло снять камень с его души.

— Роды были тяжелыми. Когда все заканчивалось, повивальная бабка дала ей от боли настойку опия. Она совершила ошибку, оставив пузырек возле кровати. Мама приняла слишком большую дозу. Сейчас невозможно сказать, сделала она это осознанно или случайно. Оба варианта возможны. Но люди во всем обвинили моего отца, и он с этим согласился.

Что она могла сказать? Мужчина, за которого она вышла замуж, с презрением отнесся бы к проявлению сочувствия. Каким же суровым, должно быть, был его отец — и как легко было во всем винить его. Однако многое еще осталось недосказанным: шрамы на коже Рафаэля и убийство его отца.

Он отошел от дверного косяка, приблизился к медной ванне и опустился возле нее на одно колено.

— Не расстраивайся, chérie. Это произошло не вчера, а восемнадцать лет назад. Теперь это давняя, покрытая пылью трагедия, с закрученными, как у пергамента, краями. — Он улыбнулся. — Но конечно, если ты хочешь меня успокоить, отказываться не стану.

— Ты намокнешь, — сказала она, запнувшись от того, что его рука погрузилась под воду.

— Нет, — мягко ответил он, — если я сниму одежду. Вообще не помню, зачем утруждал себя и одевался.

— Ты устал лежать в кровати, а без одежды было прохладно, — быстро напомнила она, хватая его за руку, поглаживающую мягкую кожу ее плоского живота.

Он поднял на нее свои выразительные черные глаза и перехватил ее янтарный взгляд. Его губы изогнулись в легкой улыбке.

— Знаешь, я не думаю, что устал лежать, и мне уже не холодно.

— Правда? — прошептала она.

Тихий смех был его единственным ответом, а взгляд обратился к ее заколотым на затылке волосам. Левой рукой он провел по ним и начал вытаскивать шпильки, отчего тяжелая масса волос упала ей на спину, а потом опустилась почти до пола ванной.

Ее внимание сразу же переключилось на сверкнувшие золотые шпильки, которые одну за другой он бросал на пол. Кэтрин сказала:

— Я так и не поблагодарила тебя за подарок, да?

— За это? — Он задумчиво вертел в руке одну шпильку. — Нет, кажется, не благодарила. А хочешь?

Кэтрин безуспешно попыталась сдержать улыбку.

— Ах, Рафаэль, — с легким укором воскликнула она. — Неужели все должно вести к этому?

— Этому? — переспросил он и вынул ее из воды.

Она кивнула, не в силах ответить, потому что его губы были совсем рядом.

— Все это очень важно, — ответил он, неся ее к кровати.

Два дня спустя звук колокола — молитва Богородице — возвестил об окончании их «заточения». В этот вечер они должны были ужинать с матерью Кэтрин. Пока молодые были внизу, Деде упаковала оставшиеся вещи: на рассвете им предстояло отправиться в Альгамбру.

Кэтрин, непонятно почему, показалось, будто колокол звучал печально.

Она стояла, наблюдая за серыми голубями, воркующими в небе и готовящимися к насесту в быстро сгущающихся сумерках.

Она ведь не жалела, что эти пять дней прошли? Она была в прямом смысле слова больна от недостатка движения, от еды с подноса или импровизированного столика, от постоянного контроля и необходимости следить за своей речью. Однако в это время ей не приходилось принимать решений, сталкиваясь с трудностями извне. Кроме того, учитывая все ее страхи и переживания о будущем, в это время между ней и Рафаэлем установилось шаткое перемирие.

Стоя в комнате позади нее, он пытался влезть в свой пиджак. По раздающимся ругательствам Кэтрин догадывалась, что ему не хватает камердинера. Зная, что джентльмены, надевая идеально скроенный пиджак, зачастую вынуждены были прибегать к помощи камердинера и двух лакеев, она предложила ему свою помощь, но он наотрез отказался. Была ли эта реакция вызвана ее надоедливым присутствием или он тоже переживал из-за предстоящих событий? В любом случае она почувствовала его отстраненность. Проблема, которую она собой представляла, была решена: он сполна отомстил Маркусу, поэтому теперь переключил внимание на другие задачи.

Ты ведешь себя странно, говорила она себе, волнуешься без повода только потому, что Рафаэль сменил свое «любвиподобное» отношение и вернулся к привычному для него поведению. Однако эти мысли оказались не просто фантазией: когда она подошла к туалетному столику и взяла щетку, чтобы привести свои волосы хоть в относительный порядок, он несколько долгих секунд смотрел на нее, не двигаясь, а потом подошел к изголовью кровати и позвонил Деде. Когда няня пришла, он открыл ей дверь и неслышно покинул комнату.

Глава 9


Широкая излучина реки сверкала в предрассветных лучах. Весной Миссисипи из-за повсеместного таяния снегов на территории Луизианы разлилась и вышла из берегов. Кэтрин, стоя на земляной насыпи среди своих коробок и узлов, смотрела по сторонам и всюду видела лодки, которые половодье подняло гораздо выше береговой черты находившегося позади нее города. Прямо перед глазами Кэтрин было пришвартовано огромное судно, украшение реки, на котором они должны будут проделать тридцать пять миль вверх по течению. Дальше по реке растянулись небольшие плоскодонные баржи, прозванные лодочниками «ковчегами». Полдюжины суден из разных стран стояли на якоре в глубоком месте канала. Лодки поменьше покачивались у причалов или были вытянуты на берег; в их числе оказались каноэ из березовой коры, пироги из полых стволов деревьев и небольшие плоскодонные гребные лодки, именуемые «макино». Был там и паром, и лодка с веслами, и маленький сложенный парусник, подозрительно похожий на индийскую шлюпку из Новой Англии. Была даже шаланда с колесом-топчаком в центре, куда можно было впрячь быка, чтобы тот приводил лодку в движение.

Продрогнув, Кэтрин плотнее укуталась в плащ, прячась от поднимающегося со стороны реки холодного ветра. Позади нее лежал город, почти полностью погруженный в темноту, если не считать мерцания недогоревших уличных фонарей то тут, то там. В этот час все было неподвижно. Вокруг стояла необычная тишина. Даже мужчины, загружающие большую баржу, понижали голос. Пройдет некоторое время, и поднимется солнце, которое прогреет воздух, рассеет туман, нависший, как вуаль, над кронами растущих вдоль реки деревьев, и, возможно, прогонит эту охватившую ее апатию.

— Кэтрин! Почему ты здесь стоишь? Поднимайся на борт. Моя служанка скоро приготовит кофе.

Фанни Бартон с широкой доброжелательной улыбкой на полных губах выглянула из грузового отсека судна. Услышав голос сестры, из-за коробок появился Джилс, чтобы придержать трап и подать Кэтрин руку, когда она спрыгнула на палубу.

— Не знаю, о чем думал Раф, оставив тебя там стоять, — усмехнувшись, сказал он. — В глупом же положении он мог бы оказаться, если бы мы тебя забыли! Думаю, он отправился к Соланж и мадам Тиби — проверить, не промокли ли их новые наряды.

Фанни поддержала его:

— Да, я слышала их перебранку.

Она произнесла это с такой необычной для нее интонацией, что Кэтрин решила, будто девушка хотела выразить ей поддержку. Секунду спустя эта мысль показалась ей маловероятной. Вне всяких сомнений, этот жест был вызван естественным гостеприимством и свойственными ей хорошими манерами.

— Это твои коробки? — Джилс указал на оставленные на пристани вещи.

Она утвердительно кивнула, и он отправил двоих слуг погрузить все на борт. Кэтрин указала на картонку, которую попросила занести в ее каюту, а после с удивлением наблюдала, как светловолосый великан, который вскоре станет ее соседом, небрежно велел отнести остальное в каюту ее мужа и сложить в углу.

— Спасибо, — сказала она, с достоинством повернувшись к паре. — Вы очень добры.

Джилс улыбнулся ей.

— Это честь для меня, — откровенно произнес он. — И я пошутил, насчет того что мы могли тебя забыть. В действительности Раф попросил меня присмотреть за тобой, поскольку сестра задержала его дольше, чем он ожидал. Соланж не любит путешествовать на лодке, поэтому становится капризной и немного…

— Слово, которое ты подыскиваешь, дорогой брат, звучит так: «раздраженной», — прокомментировала Фанни. — Прости, если это звучит жестоко, но так и есть. Соланж требовательна и придирчива и прежде, чем мы отчалим от пристани, начнет жаловаться на морскую болезнь и желать, чтобы всем было так же плохо.

— Как ты, наверное, догадалась, — сказал Джилс, и открытый взгляд его ясных голубых глаз диссонировал с унылым тоном, — Фанни и Соланж не ладят друг с другом.

— Потому что меня не впечатляют ее надменные манеры, на которые, как она считает, все должны обращать внимание, и потому что я не скрываю своего сочувствия ее одиночеству, из-за которого все это притворство? — спросила Фанни.

— Твоя привычка говорить то, что думаешь, здесь ни при чем, — пробормотал Джилс.

— При чем, — медленно возразила его сестра, криво улыбнувшись. — Но довольно. Кэтрин, когда на этой неделе я разговаривала с твоей мамой, она дала мне понять, что в Альгамбру с тобой поедет служанка. Ее поездка отсрочена?

— Нет, — ответила Кэтрин, и ее улыбка погасла. — Она не едет.

Когда мама предложила ей взять с собой Деде в качестве личной прислуги, Кэтрин не испытала особого энтузиазма. И только после того как Рафаэль категорически запретил няне с ними ехать, она начала осознавать, как одиноко ей будет в новом доме мужа. Кэтрин попыталась объяснить ему свои чувства, но он остался непреклонен. Если она будет нуждаться в услугах служанки, он найдет ей кого-то на плантации, но этой хмурой ведьмы в его доме не будет.

— Не расстраивайся, — сказала Фанни. — Она, конечно, могла бы составить компанию моей горничной, но так в каюте будет больше места для других женщин.

— Ты сказала, что разговаривала с моей мамой? — безучастно спросила Кэтрин.

— Кажется, это произошло на следующий день после свадьбы. Мне нужно было посоветоваться, сколько брать в дорогу готовой еды.

Значит, Рафаэль еще тогда запланировал отъезд на плантацию. Он только сделал вид, что хотел обсудить это с ней, а на самом деле просто прибегнул к уловке. Ему повезло, что Кэтрин оказалась такой сговорчивой. Если бы она не согласилась, он бы получил еще одну возможность продемонстрировать свою власть. А если бы она взбунтовалась, он даже мог бы применить силу, похитив ее, как шутил. Ничто бы его не остановило.

Джилс с беспокойством посмотрел на ее бледное лицо и сказал:

— Может, ты хочешь прилечь в каюте? Прости, что вытащил тебя из постели еще до рассвета, но нужно отчалить как можно раньше. Не люблю плыть по реке в темноте.

— И я не люблю, — согласилась Фанни, показательно передернув плечами. — Особенно если это не нужно. Радуйся, что тебе не пришлось, как мне, прошлой ночью спать на борту. Даже в окружении двадцати мужчин и Джилса я не чувствовала себя в безопасности. Знаешь, всякие там речные пираты… Мне снились тридцать или сорок ужасно порочных, кровожадных мужчин — или животных, — нападающих, калечащих и выцарапывающих друг другу глаза только из-за желания подраться. Можете представить, что они сделают со своими жертвами.

— Ты не позволила Кэтрин ответить мне, — многозначительно напомнил сестре Джилс.

Фанни взглянула на нее.

— Я вовсе не хотела тебя пугать. Уверена, что мы в безопасности. Ты устала?

Из каюты донесся громкий раздраженный женский голос. С таким соседством возможность отдохнуть была маловероятной, и Кэтрин решила перебороть сонливость.

— Хорошо! — воскликнула Фанни. — Значит, ты останешься и составишь мне компанию. Мы можем посидеть за чашечкой кофе здесь, на крыше грузового отсека, и познакомиться поближе. Кажется, я вижу, как его несут.

Судно было около четырнадцати футов в ширину, пятидесяти в длину и осадкой менее пяти футов. Грузовой отсек, одна часть которого была выделена под каюту для женщин, находился в центре, а по обеим сторонам от него шел узкий дощатый настил, расширяющийся у носовой части и кормы. Дорожки были загромождены шестами в половину длины судна, по десять с каждой стороны. На корме собрался экипаж — негры в простой одежде, которые сидели на корточках спиной к планширю[73] и неспешно пили горячий кофе с ромом. На носовой палубе располагался брашпиль, который, как объяснила Фанни, использовался для устойчивости лодки в быстрой стремительной воде и не давал ей сесть на мель.

Пока они осматривались, из грузовой кабины вышел Рафаэль и присоединился к Джилсу у брашпиля. Они сосредоточенно изучали развернутую карту — темная голова резко контрастировала со светлой.

Кэтрин отвела взгляд в сторону, крепче сжав в руках чашку с кофе и наслаждаясь ее приятным теплом. Желая изобразить беззаботность, она спросила первое, что пришло в голову:

— В котором часу мы прибудем в Альгамбру?

— Джилс надеется попасть домой до темноты. Раф, когда навещал нас примерно месяц назад, говорил, что дорога заняла у него всего пятнадцать часов. Мой брат, разумеется, из самых дружеских побуждений, решил побить его рекорд. У Рафа есть собственное судно и опытная команда. У Джилса нет. Те мужчины на задней палубе — новички, он купил их недавно на замену тем, кого мы потеряли; в этом году у нас была суровая зима, многих унесла пневмония и малярия, а некоторые попросту сбежали. Но мужчины есть мужчины, и использование рабов сделает победу Джилса более приятной.

— Значит, это судно твоего брата?

— Да. Он купил его у торговца, который привез на нем товар из Луисвилла. Мне бы хотелось, чтобы он оставил его. Я смогла бы украсить его шторами, диванными подушками, покрасить и подрисовать позолоту, чтобы наши поездки в Новый Орлеан стали комфортнее. Джилс говорит, что это напоминает ему корабль Клеопатры. Он намерен разобрать его; наверное, отдаст в кузню или куда-нибудь еще.

Раздался громкий приказ. Один из мужчин спрыгнул на пристань, бросил трап ожидавшему матросу, отвязал канат с якорем и забрался обратно на борт.

— Думаю, нам лучше уйти отсюда, — сказала Фанни и спрыгнула со своего места, когда мужчины начали греметь вехами[74] у них под ногами и занимать места у борта.

Девушки перешли в носовую часть судна. Отойдя как можно дальше, они наблюдали за происходящим, в то время как лодка начала движение.

Двадцать человек, по десять с каждой стороны, опускали в воду шесты, пока те не достигали дна, размещали плечи в вилке наверху шестов и тянули их, идя в сторону кормы. Когда крайнему в ряду человеку было уже некуда двигаться, они резко разворачивались и бежали назад через верх грузового отсека к носу, чтобы начать все сначала, перемещаясь вдоль лодки.

Позади медленно таяла линия горизонта Нового Орлеана, исчезали из виду покрытые шифером скошенные крыши домов, верхушка Кабильдо с плоскими перилами и круглые башни-близнецы собора. Держась рукой в перчатке за планширь, Кэтрин неподвижно наблюдала, как все это растворяется вдали.

Когда полностью рассвело, позади остались почти все населенные места. Проходили часы, прежде чем можно было отчетливо разглядеть поверхность суши или дымящиеся трубы, проглядывающие между покрытыми серым испанским мхом деревьями. Над рекой за ними долго летели чайки, в тихих водах маленьких притоков они видели каролинок[75] и диких уток, плавающих недалеко от берега. Мимо то и дело пролетали синие журавли и коричневые пеликаны. У болот деревья были белыми от гнездящихся там цапель. Их жалобные крики придавали таинственности молчаливому лесу, обрамляющему реку с двух сторон. К воде медленно подходили черепахи и плавно скользили вниз, а величавые белые цапли снова и снова, хлопая тяжелыми, серебрящимися на солнце крыльями, взмывали над верхушками деревьев.

Из-за половодья их путь порой пролегал по зарослям, судно шло близко от берега, цепляя кусты и небольшие деревья у края воды. Когда наступило утро, все сели за трапезу, состоявшую из холодных бутербродов с ветчиной или цыпленком и большого количества горячего кофе, приготовленного на жаровне в женской каюте. Когда солнце приблизилось к зениту, рабы покрылись потом от напряжения и стали снимать с себя рубашки. Те, на ком были туфли, давно разулись и, оставшись босиком и в одних брюках, живо орудовали шестами, порой затягивая матросскую песню, которая помогала им слаженно работать.

Среди рабов был немолодой мужчина, и Кэтрин, заметив изысканный узор на его одежде, подумала, что он был слугой в доме, а значит, не привык к такому тяжелому труду. Она увидела, что он начал спотыкаться, а когда в конце концов мужчина упал на колени, Кэтрин озабоченно устремилась вперед, но Рафаэль ее опередил. Поймав шест, прежде чем его унесло сильным течением, он поддержал мужчину за плечи. Через секунду порядок был восстановлен. Мужчину разместили на задней палубе в тени брезентового навеса, и служанка Фанни за ним присматривала.

Небрежно бросив через плечо вызов Джилсу, Рафаэль схватил дополнительный шест. Джилс, после секундного колебания, отправил одного из рабов на противоположную сторону отдохнуть в тени, а сам с ухмылкой принял вызов и тоже взял шест. Оба мужчины убеждали свою команду поднажать, чтобы сторона борта соперника отклонилась от курса и повернула к берегу. Вскоре они тоже разделись до пояса, налегая на шесты, смеясь и выкрикивая шутливые издевки в адрес соперника.

Фанни бросила на Кэтрин взгляд, полный почти материнского умиления. Кэтрин едва улыбнулась в ответ. Наблюдая за игрой мышц под шрамами на спине Рафаэля, она испытывала странное чувство. Тонкая красная линия — вот и все, что осталось от пореза шпагой, который она зашила своими лучшими вышивальными стежками, и это пробудило померкнувшие в последнее время воспоминания.

— Становится довольно тепло, тебе не кажется? — спросила она, снимая перчатки и обмахиваясь ими.

— Да, очень, — согласилась Фанни, и ее голос оживился, после того как она бросила быстрый взгляд на Кэтрин. — Ты начинаешь краснеть от щек до кончика носа. Я уже настолько покрылась веснушками, что мне теперь все равно, но будет досадно, если обгорит такая прекрасная кожа. Кстати, сейчас Соланж переживает пик морской болезни — помни об этом, если хочешь зайти внутрь.

— Да, как раз хочу, — согласилась Кэтрин и ушла, даже не посмотрев в сторону Рафаэля.

Тусклый свет каюты с маленьким окном был облегчением после ослепительного блеска воды снаружи. Комната слишком нагрелась от солнца и стоявшей в углу жаровни, в ней было несколько душно, но терпимо. В этом крошечном помещении оказались очень низкие потолки, расположенные одна над другой койки у стен, а в углу — соломенный матрас и одеяло служанки. Пощупав лежавший на сетке кровати тонкий шуршащий матрас, Кэтрин подумала, что с радостью поменялась бы со служанкой местом.

Соланж лежала на нижней койке у окна. На лбу у нее была мокрая тряпка, а в руке зажат пузырек с нюхательной солью. Мадам Тиби сидела у ее ног, держа в руках маленький кусок ткани и быстро орудуя иголкой.

— Я знала, что наше одиночество было слишком приятным, чтобы длиться долго, — слабым голосом проговорила молодая девушка и отвернулась лицом к двери.

Кэтрин показалось, что на лице американки было написано жгучее желание поддеть Соланж.

— Как дела? — бодро спросила Фанни. — Не можем ли мы с Кэтрин что-нибудь сделать для тебя?

— Да, — еле слышно ответила Соланж. — Уйдите.

— Очень смешно, — откликнулась Фанни. — Но мы не собираемся жариться на солнце из-за твоих капризов.

— Капризов! — Соланж села на кровати, уставившись на них упрекающим взглядом, и ее черные глаза сверкали на бледном лице. — Я страдаю от mal de mer[76], — со злостью сказала она, — и душевной боли от осознания того, что моего брата вынудили жениться на этой… этой интриганке!

Chérie… — предупреждающе произнесла мадам Тиби, но Соланж ее не слушала.

— Я не буду молчать. Все эти долгие недели я держала язык за зубами ради благополучия моего брата, потому что он попросил меня отнестись к этой особе по-дружески. Больше я не стану этого делать.

Кэтрин побледнела, услышав, что ее назвали интриганкой. Она бы никогда не отнесла подобное на свой счет и даже не вполне понимала значение этого слова.

— Соланж, — начала Фанни, — ты не знаешь, о чем говоришь.

Кэтрин покачала головой.

— Пусть продолжает. Это твой брат сказал, что его вынудили на мне жениться?

Соланж бросила взгляд на свою компаньонку, словно ища поддержки.

— Всем это известно, — попыталась оправдаться она. — С момента нашего приезда в Новом Орлеане ходили слухи еще кое о чем — о твоем безнравственном поступке, о твоей бесстыдной наглости явиться на квартеронский бал.

— Правда? — тихо переспросила Кэтрин.

— Да, правда. И я совершенно убеждена, что все произошло так, как ты и хотела: нашелся мужчина, клюнувший на твою странную красоту, и когда эта связь зашла слишком далеко, ты использовала его честь как возможность вынудить жениться на тебе.

— Это неправда, — прошептала Кэтрин.

— Нет? По какой же иной причине Рафаэль решил жениться на тебе сразу же по возвращении в город? Почему вытащил меня из дома, чтобы я одобрила его выбор и выказала уважение тебе и твоей матери, стареющей femme fatale[77]

— Довольно, — сказала Кэтрин, и в ее тихом голосе чувствовалась такая угроза, что Соланж замолчала, хотя ее глаза все еще пылали ненавистью и возмущением.

Кэтрин продолжила:

— Сомневаюсь, что твое одобрение, Соланж, хоть на йоту изменило бы то, что я когда-то сделала или мечтала сделать. Что же касается моей мамы, то о ней мы не будем говорить ни сейчас, ни потом — впрочем, для тебя, полагаю, это более болезненная тема, чем для меня. Мой брак не касается никого, кроме меня и моего мужа. Если он удовлетворен, значит, тебе придется это принять.

— Да, мне останется молча наблюдать, как ты разобьешь его сердце и бросишь, как бросила Маркуса Фицджеральда.

— Не думаю… — начала Кэтрин, но растерялась, заметив на болезненном лице девушки торжествующее выражение.

— Нет? Маркус рассказал мне о твоем поведении: как ты покорила его своей красотой, кротостью и легкомысленными обещаниями, и в итоге он готов был исполнить любой твой каприз. Он рассказал мне, как ты его использовала, чтобы найти себе более подходящую игрушку, а потом прогнала, уничтожила своим предательством. Возможно, тебе будет неприятно узнать, что он нашел утешение рядом со мной? Это простое удовольствие, которое он никогда не испытывал с тобой. По его собственным словам, это блаженство, которое останется с ним на всю жизнь. Вскоре он намерен приехать с долгим визитом к родственникам его матери, Трепаньерам, которые живут менее чем в десяти милях от Альгамбры. Угадай цель его визита! Он собирается ухаживать за мной. Полагаю, то, что ты увидишь его полностью исцеленным от твоих злых чар благодаря моему влиянию, станет для тебя назиданием. Как ты будешь себя чувствовать, Кэтрин, когда придется приносить нам свои поздравления?

Кэтрин улыбнулась, и от этого легкого изгиба ее губ в черных глазах Соланж появилось озадаченное выражение.

— Я принесу мои самые искренние поздравления, если ты и в самом деле вызвала интерес у Маркуса Фицджеральда.

После обмена такими фразами оставаться в каюте было невозможно. Выйдя на солнце, Кэтрин вспомнила, что над койкой Соланж было маленькое окошко, и ей стало интересно, что из ее речи слышали мужчины. Не то чтобы она сказала что-то новое, но ей хотелось бы получить от Рафаэля какой-нибудь знак, пусть всего лишь улыбку, свидетельствующий о том, что он не станет потворствовать нападкам сестры и одобряет то, как она защищалась. Но ничего не было.

Кэтрин испытала признательность Фанни Бартон, когда она крикнула брату, чтобы он велел натянуть навес, потому что в каюте мало места. Была ли во взгляде Джилса подозрительность, когда он к ним повернулся? Она не могла понять. Однако это впечатление исчезло, когда он стал добродушно противиться требованиям сестры, намекая, что ему нечем платить за работу.

Когда они уселись под брезентовым тентом, Кэтрин повернулась к девушке, чтобы поблагодарить.

— Это очень мило с твоей стороны, учитывая все, что ты, должно быть, слышала о моем поведении.

Фанни резко махнула рукой.

— Не позволяй Соланж тебя огорчать. Из-за ревности она, как обычно, все преувеличивает. Даже в лучшие времена она не чувствовала себя счастливой.

— Правда?

— В течение последних лет она слишком часто и надолго оставалась одна, в результате чего утратила уверенность. По-моему, было неправильно оставлять ее одну на попечении только компаньонки, особенно такой, как эта мадам. Тем не менее ей ничем нельзя было помочь. Люди склонны избегать тех, кто связан с их трагедией. Как ни прискорбно, но это так. Я старалась поддерживать ее как могла, но потом у нее появилась какая-то детская страсть к Джилсу. Она ездила верхом встречать его в поле, следовала за ним, как котенок, который хочет, чтобы его погладили, и постоянно искала возможность остаться с ним наедине. Вскоре его это стало беспокоить, а она увлекалась все больше.

— Под трагедией ты подразумеваешь смерть ее матери? — спросила Кэтрин, не желая комментировать ситуацию, которая наверняка была всем неприятна.

— И отца тоже. К тому же ее единственного брата изгнали из города, объявив убийцей. Не хочу вмешиваться, но думаю, тебе необходимо понять, какие чувства Рафаэль испытывает к сестре. Конечно, не в моих силах на них повлиять, — поспешно добавила она.

— Продолжай.

— Мне кажется, что при общении с ней он постоянно испытывает чувство вины за то, что оставил ее, пусть и непреднамеренно. Он склонен оправдывать ее, потакать ее капризам и даже сносить ее выходки. Я считаю это ошибкой, но меня трудно назвать беспристрастным судьей. Этот ребенок меня раздражает, несмотря на то что больше всего нуждается в моем сочувствии. Но я не хочу, чтобы у тебя сложилось предвзятое мнение. Может так случиться, что, когда вы приедете в Альгамбру и ее самочувствие улучшится, вы станете близки, как сестры.

— Это маловероятно, — сухо сказала Кэтрин. — Соланж невзлюбила меня с первого взгляда.

— Неудивительно. Ты же всего на год или, самое большее, на два старше ее? Однако уже получила возможность вести тот образ жизни, о котором она грезит. Ты обладаешь красотой, о которой ей остается только мечтать. У тебя было много поклонников. Боже, да из-за всего этого даже я позеленела бы от зависти! Вдобавок ко всему ты вышла замуж за ее единственного брата.

— Кажется, за ее неприязнью скрывается нечто большее.

— Не позволяй всему этому расстраивать тебя. Согласна, Соланж — человек тяжелый, но, как я постоянно напоминаю себе, основная причина этого кроется в неестественной смерти ее родителей.

— Интересно… — Кэтрин осеклась, затем решительно продолжила: — Интересно, а ты могла бы рассказать мне о ее отце? Я что-то слышала об этом, но ничего не поняла, а спрашивать Рафаэля не хотела. Случившееся все еще причиняет ему заметную боль.

Фанни кивнула.

— Расскажу все, что знаю, хотя это совсем немного. Мужчины, как известно, с женщинами на такие темы не беседуют. Джилс — мой старший брат, но он так же, как и другие джентльмены, невероятно скрытен в подобных вопросах.

Они обменялись улыбками, и Фанни продолжила:

— Отец Рафаэля винил себя в смерти жены. Ты же знаешь…

— Да, мне рассказывали.

— В общем, его характер и до этого трудно было назвать прекрасным, но после ее самоубийства он окончательно испортился. Месье Наварро начал сильно пить, и алкоголь помутил его рассудок. Он не мог спокойно смотреть на Соланж, и бедняжка, когда он находился дома, постоянно сидела в детской комнате, даже когда выросла. Но именно на сына пришелся основной удар его пьяного гнева. Он не допускал даже малейшего прекословия. Любое сомнение в его приказах или вмешательство в его дела приводило к тому, что он хватался за кнут. Плантация стала приходить в упадок. Неудивительно, что, как только Рафаэль достаточно подрос и стал способен ему противостоять, он начал жить своей собственной бурной жизнью. Рабы, конечно, не могли просто сбежать. Все, что им оставалось, — это затаенный бунт: они работали спустя рукава, а когда рядом не было надсмотрщика, и вовсе бездельничали, воровали по мелочам, не заботились о животных на ферме и не следили за имуществом. Некоторые из рабов находились на Сан-Доминго, когда там то и дело вспыхивали восстания, и кое-что знали о военных переворотах. Это было чрезвычайно опасно. Скрытый бунт взбесил отца Рафаэля. Он ответил тем, что ужесточил дисциплину, но, после того как одного раба с Сан-Доминго выпороли, начался открытый мятеж. Тот человек с двумя друзьями скрылся на болотах, а через неделю, когда месье Наварро верхом на лошади возвращался мимо болота домой, на него напали, сбросили с седла и забили до смерти.

— Как ужасно, — вздохнула Кэтрин.

— Да. Восстание. Это самое ужасное, что может произойти там, где рабы. Тело отца обнаружил Раф. Как и все молодые люди его возраста, он отлично знал это болото, потому что часто там охотился. Лакея, который был тогда вместе с ним, он отправил за подмогой, а сам пошел на поиски убийц. Группа мужчин всю ночь обыскивала болото и на рассвете нашла Рафа. Он сообщил, что в их помощи больше нет необходимости: все, что нужно, уже сделано.

Кэтрин знала, что ее муж был безжалостным человеком, но эта история, даже рассказанная мягким голосом Фанни, поражала жестокостью. Но если американка поведала так много, значит, она его оправдывала.

— Некоторые не поняли поступка Рафа (их было меньшинство) и отнеслись к этому так же, как ты. Другие, среди которых и Джилс, осознавали, что действия Рафаэля предотвратили полноценное восстание. Пойми, Кэтрин, это было жестоко, но справедливо. Раф всегда беспристрастен, какова бы ни была цена.

Кэтрин отвела взгляд от серьезных серых глаз Фанни. Впереди навстречу неслась разлитая в весеннем паводке река. Ветки деревьев и вырванные с корнем стволы плыли по течению вместе с усеявшими поверхность воды опавшими листьями и кусочками коры. Теперь Кэтрин знала, что не ошиблась тогда, за свадебным ужином. Когда Фанни говорила о Рафаэле, на ее лице было такое выражение, а тембр ее голоса… Нет, ей все-таки показалось. То, что она увидела, было не более чем привязанностью к другу ее брата. Фанни Бартон нельзя судить по тем меркам, по которым она судила креолок. Их взгляды на жизнь, в том числе на мужчин и ухаживания, были разными, как и обычаи и религия.

Яркий солнечный свет подчеркивал несовершенства внешности мисс Бартон, и в его безжалостных лучах она выглядела старше, чем показалось Кэтрин при первом знакомстве. Похоже, ей было лет двадцать пять: от уголков ее глаз лучиками расходились заметные морщинки, а вокруг рта остались складочки после улыбки.

Жесткость, с которой Кэтрин оценивала внешность Фанни, вызвала в ней чувство вины, и она приветливо улыбнулась.

— Спасибо, что рассказала мне это. Я рискую выглядеть навязчивой, но не могу не задать тебе еще вопрос: чего мне ожидать в Альгамбре? Какой там дом? А земли? — Потом, решив, что это может выглядеть несколько странно, будто Рафаэль не захотел ей об этом рассказывать, она добавила: — У мужчины безнадежно выпытывать такого рода детали.

Лицо Фанни просияло, словно она тоже обрадовалась смене темы разговора.

— Ты же знаешь, что Али, личного лакея Рафа, отправили вперед заниматься приготовлениями к твоему приезду? Али больше, чем просто лакей. В течение многих лет он был для Рафаэля другом, секретарем и попутчиком в путешествиях. Да он вообще мастер на все руки! Если за дело взялся Али, ты можешь не переживать о том, какие условия тебе создадут в Альгамбре. Дом? Он построен в обычном стиле вест-индийских плантаторов: с тяжелыми ставням и глубокими галереями, защищающими от солнца и дождя, и высоким цоколем. Жилые комнаты в основном расположены на втором этаже с целью защиты от наводнений. От остальных усадеб Альгамбра отличается расположенным в центре внутренним двором, который, должно быть, и подсказал название первоначальному владельцу. Окна спален выходят во двор в испанском стиле, с коваными железными лестницами, которые, как говорят, были привезены из Мадрида, и фонтаном. Надеюсь, ты не будешь разочарована, что каменная раковина поддерживается лишь четырьмя львами, а не дюжиной?

Кэтрин покачала головой в ответ на это шутливое замечание.

— Слушаю тебя, и создается впечатление, что дом огромен.

— Больше, чем другие. Наверху находятся десять комнат, переходящих одна в другую для свободной циркуляции воздуха. Спереди расположена большая и маленькая гостиная, кабинет и комната для женщин, одновременно служащая залом для приемов, затем идут два крыла со спальнями, по три комнаты в каждом, которые образуют правильные углы вокруг внутреннего двора. Полагаю, ты привыкла к такому стилю, а вот мне, когда впервые туда приехала, он показался уродливым и мрачным, ужасным на вид. У нас в Новой Англии крыши домов скатные, чтобы не накапливался снег, и очень маленькие выступы, чтобы солнце могло прогревать комнаты. Но я быстро оценила преимущества галерей, когда стала жить за городом, в Кипарисовой Роще.

— Кипарисовая Роща — название твоего поместья?

Фанни кивнула.

— Оно построено на возвышенности возле огромного изгиба реки и, как и Альгамбра, находится между дубовой и кипарисовой рощами. Единственное, что мы изменили, — это кухня. В прошлом году там случился пожар, но, благодаря тому, что она стоит отдельно, сам дом не пострадал. Джилс все же не смог устоять и выложил новое здание кирпичом, красным кирпичом в новоанглийском стиле, из соображений безопасности. Должна признать, я считаю, что оно выглядит странно позади покрытого штукатуркой дома.

Они провели весь день за такого рода болтовней, стараясь избегать личных тем. Порой Кэтрин казалось, что в поведении Фанни ощущается некоторая скованность, но, учитывая ее дружелюбие и вежливость, глупо было обижаться на такую мелочь. В течение дня мужчин с шестами становилось все меньше, пока на ногах не осталось всего четырнадцать человек, тогда как другие были вынуждены передохнуть. Они все устали — это было понятно по их серым лицам и пустым глазам, хотя вскоре их должен был взбодрить крепкий ром, который они пили прямо из бочки. На стол накрывали, когда об этом просили, но ближе к заходу солнца Фанни поднялась со словами, что ей нужно проследить за приготовлением ужина.

— Я могу помочь? — вставая, спросила Кэтрин.

— Нет-нет, для этого у меня есть служанка. Мне просто нужно найти домашний пирог с фруктами, который я приготовила специально для этого ужина, и кое-что бодрящее. Нам еще предстоит долгий путь. Кроме того, там есть место только для двух человек.

Кэтрин не стала возражать и приняла ее отказ. Ближе узнав Фанни, она предположила, что хозяйка лодки посчитала необходимым осведомиться и о других пассажирках.

Этим утром она вспоминала Новый Орлеан. Но его время прошло. Она осторожно подошла к носу лодки и остановилась около брашпиля, глядя вперед и положив руку на кабестан[78].

В сущности, это было ничем не примечательное путешествие. Однажды они едва не перевернулись, стараясь обогнуть огромную корягу, дерево без корня, преградившее им путь, но все же сумели обойти песчаные отмели и повернуть в правильном направлении. Мимо них вниз по реке проплыли две-три плоскодонки или плота, один из которых был с длинной кабиной, из трубы которой клубился дым. В другой раз они видели доверху наполненное меховыми шкурами каноэ, которым управлял индеец с женой. Он с любопытством глядел на них, проплывая мимо.

Услышав за спиной звук шагов, Кэтрин обернулась и увидела Джилса, который остановился, одной рукой держась за планширь.

— Думаю, ты волнуешься перед приездом домой… В Альгамбру, — исправился он.

Кэтрин согласилась и добавила приличествующую случаю фразу:

— Сегодняшнее путешествие доставило мне большое удовольствие.

— Погода благоприятная, да и удача оказалась на нашей стороне, — кивнув, ответил он.

— А отличный штурман?

Он слегка покраснел от ее комплимента.

— Не говори так, пока не доберемся до дома. Между нами и пунктом назначения осталось еще много воды.

Кэтрин улыбнулась, но ничего не ответила. Вдали за деревьями умирало солнце, прощаясь великолепным золотым погребальным костром. По мерцающей воде растягивались сине-фиолетовые тени. Их обдувал свежий ветерок с ароматом лесного папоротника и дикой жимолости, заглушающий сырой запах реки.

Стоявший рядом с ней мужчина протянул руку и слегка коснулся ее руки.

— Москиты, — пояснил он, показывая убитое насекомое. — Как только стемнеет, они сильно попортят нам жизнь. Фанни их ненавидит, и это то немногое, к чему она так и не смогла здесь привыкнуть.

— Некоторые люди восприимчивее к москитам, чем другие. Моя няня, например, раны от укусов на лице и руках обычно смазывает мятой и шалфеем, а также оставляет открытый пузырек с настойкой болотной мяты на окне своей комнаты… — Кэтрин умолкла, заметив, как вдруг напрягся этот крупный мужчина. Проследив за его взглядом, она увидела, что прямо на них несется другое судно.

На этом участке реки вполне хватало места для двух лодок. Двое или трое мужчин с шестами в руках замерли, наблюдая за сближением, а когда расстояние между суднами сократилось, к этим наблюдателям присоединились другие. Разглядев женщину с красивыми волосами, они начали кричать и жестикулировать, хотя их слова невозможно было разобрать.

На носу приближающейся лодки столпилось еще больше мужчин, скорее мужланов, одетых в штаны из оленьей кожи, шкуры и другую грубую одежду из выгоревшей на солнце ткани. У них были длинные тусклые волосы и бородатые лица, отчего они напоминали дикарей.

Кентуккийцы, с болью подумала Кэтрин, испуганно наблюдая, как лодка изменила курс и развернулась в их сторону. Джилс выпрямился и инстинктивно заслонил ее плечом, словно защищая. На большее у него не хватило времени, потому что сзади раздался громкий голос:

— Кэтрин, ступай вниз! Сейчас же.

Тон Рафаэля был жестким и осуждающим, но, взглянув на его застывшее лицо и шпагу в руке, Кэтрин поняла, что сейчас не время возражать. Она сделала, как ей было сказано.

Прошло несколько долгих минут — ужасных минут насмешек, оскорблений и свиста, которые становились все более резкими и непонятными. Затем голоса начали стихать. Либо мужчин не прельщала перспектива равной борьбы и вид обнаженных шпаг, либо они просто решили, что игра не стоит свеч, но в итоге встречная лодка прошла мимо, не задев их. Опасность растворилась вдали внизу реки и вскоре исчезла совсем.

Глава 10


Солнце давно село за горизонт, и оба берега скрылись в темноте, но бледный преломленный свет на воде еще позволял им двигаться вперед. Когда и этот свет растаял, они прикрепили к носу корабля фонарь и продолжили путь. Кэтрин лежала на своей койке, прикрыв рукой глаза, делая вид, что спит. Тот резкий приказ все еще эхом звучал в ее голове, смешиваясь с чувством обиды и задетой гордостью. Она прекрасно осознавала, как неистово радуется Соланж тому, что она расстроилась, но в то же время ощущала и невысказанное сочувствие Фанни. С гордым видом оставив их обеих, она молча молилась, чтобы это бесконечное путешествие скорее закончилось.

Луна проложила по воде сияющую серебристую дорожку, когда они наконец повернули к берегу. Судно, пронзительно скипя деревянной обшивкой, протиснулось вдоль столбов причала и остановилось. Раздалась громкая команда, и лодка была пришвартована, ритмично ударяясь о землю, поднимаемая течением.

— Мы приехали, ma petite, — с энтузиазмом сказала мадам Тиби своей подопечной. — Давай-ка я тебе помогу. Как только сойдешь на землю, почувствуешь, что стало лучше. Дай мне свои ручки — и я подниму тебя, вот так. А теперь обхвати меня за талию — вот; не так уж плохо, не правда ли?

— У меня все плывет перед глазами, — простонала Соланж. — Где мой флакон с нюхательной солью? Мне нужна нюхательная соль.

С верхней полки Кэтрин наблюдала, как к ней подошла Фанни. Она проворно спрыгнула и вместе со служанкой вышла из каюты на прохладный ночной воздух.

На секунду Кэтрин показалось, что произошла какая-то ошибка. Хотя они находились недалеко от берега и сквозь деревья просачивался легкий свет, судно окружала вода. Затем она заметила сигнальный фонарь из красного стекла, свисающий со столба, к которому была пришвартована лодка, и поняла, что место высадки было сильно затоплено водой.

Небольшая лодка с веслами, тоже привязанная к столбу причала, означала, что до берега они должны будут добираться на ней.

Джилс стоял вместе с Рафом на носу корабля, и в его огромной руке поблескивали серебряные часы размером с луковицу. Подбоченившись, Раф насмешливо ухмыльнулся другу:

— Мне не нужны часы, чтобы сказать, что мое время было лучше, чем твое.

Джилс покосился на часы и сжал их.

— Ты прошел этот путь на час сорок минут быстрее, — покачав головой, согласился он. — Не знаю, как тебе это удалось. Невозможно улучшить время, затраченное нами сегодня… или пройти путь так удачно.

— Ты мне должен выпивку, — напомнил ему Рафаэль. — Я заберу долг, как только улажу некоторые дела. А если хочешь найти виноватого, обратись к штурману.

— Эй, плут, что ты имеешь в виду? Штурман ведь я.

Оба мужчины засмеялись и повернулись к приближающимся женщинам.

С большой неохотой Джилс и Фанни Бартон все же приняли приглашение остаться на ночь. Они явно не хотели стеснять Кэтрин и Рафаэля в их первую совместную ночь в новом доме, но все же, как заметил Наварро, Джилс был предусмотрительным человеком: его не прельщал необоснованный риск ночью пройти еще пять-шесть дополнительных миль против течения. Совсем скоро наступит утро. Тем не менее Джилс и Фанни согласились только после того, как об этом их горячо попросила Кэтрин.

Затем некоторое время спорили, кто первым должен спускаться в шлюпку, но Рафаэля нельзя было превзойти в учтивости. Поэтому Джилсу пришлось спрыгнуть в маленькую неповоротливую лодку и пересадить через борт сестру и ее служанку, после чего они сели рядом.

Они отплыли более чем на полдюжины ударов весел, когда Рафаэль перепрыгнул через борт судна, оказавшись по колено в воде, и отыскал безопасное место на затопленном причале. Засмеявшись, он повернулся к Кэтрин и протянул руки.

— Прыгай, — позвал он, и в его черных глазах блеснул насмешливый огонек.

Кэтрин глубоко вздохнула. Он практически игнорировал ее весь день и неужели теперь ожидал, что сможет рассмешить ее своими поддразниваниями? Конечно, у нее были и другие причины для плохого настроения, но она не хотела, чтобы он это заметил. Кроме того, было бы глупо отказываться от столь красивого предложения переправиться на берег, разве не так?

Положив руку на планширь, она сначала села на него, затем перебросила ноги за борт. На секунду удержав равновесие, она решительно наклонилась вперед и позволила себе упасть в его протянутые руки.

Он прошел вброд половину пути до берега, когда позади них прозвучал резкий крик:

— Раф! Подожди! — кричала Соланж. — Подожди меня! Не оставляй меня, Раф. Не оставляй меня одну!

Он обернулся — руки, обхватывающие Кэтрин за спину и под коленями, сжались крепче. Соланж переклонилась через борт судна и неистово размахивала руками, а мадам Тиби стояла рядом, пытаясь ее урезонить. Чернокожие рабы покидали судно с кормы, следуя примеру Рафаэля: один за другим они прыгали на затопленный водой причал, держа в руках узлы и чемоданы.

Кэтрин почувствовала напряжение мужа и нехарактерную для него неуверенность.

— Может, тебе лучше вернуться? — с трудом выдавила она.

Но он вдруг качнул головой, повернулся и продолжил путь к пристани. Там он поставил жену на землю, быстро сжал ее руку и отправился обратно к судну.

Соланж он пронес по поднимающемуся причалу и вверх по деревянным ступенькам к освещенному дому. Сестра склонила голову на его плечо, рыдая, как убитый горем ребенок. Кэтрин, подобрав юбки над мокрой от росы травой, шла следом за ними.

Двойная изогнутая лестница вела прямо к главным комнатам на втором этаже дома, в обход высокого цоколя. Когда процессия поднялась по ступенькам, широкая входная дверь отворилась, проливая свет на темную длинную переднюю галерею. На оранжево-золотой участок света вышел слуга и низко церемонно поклонился, выказывая почтение.

Bienvenu, Maître Rafe, Maîtress[79]. Альгамбра приветствует вас, — произнес он.

Ее насторожил этот голос со странным акцентом, отчетливый, без примеси небрежного местного наречия большинства рабов. Когда лакей выпрямился в полный рост, от удивления Кэтрин затаила дыхание. То, что в его венах текла кровь какого-то древнего кочевого племени, было очевидно. Его лицо с медным блеском коричневой кожи напоминало маску. Из-под высоких дугообразных бровей смотрели глубоко посаженные карие глаза. Под орлиным носом были четко очерченные полные чувственные губы, а голову украшал небольшой аккуратный тюрбан.

Кэтрин замялась, ожидая от мужа ответных слов на приветствие, но в ту же секунду вперед протолкнулась мадам Тиби.

— Али, сейчас же ступай сообщить горничной мадемуазель Соланж, что она нам нужна. Мадемуазель неважно себя чувствует. Ее необходимо как можно скорее уложить в постель, дать успокоительное и положить в ноги грелку. Затем скажи Кук, что мы приехали и хотим, чтобы через полчаса нам накрыли небольшой стол в гостиной.

Строгие властные нотки в голосе женщины, ее решительное принятие на себя роли хозяйки показались Кэтрин недопустимыми. Она была настолько изумлена, что не смогла сразу отменить ее приказы. Но, через миг придя в себя, поняла, что в данной ситуации не имела права промолчать: кроме всего прочего, это могло привести ее в тщательно подстроенную ловушку. Или она слишком много навыдумывала? Может, пожилая дама вовсе не собиралась занимать ее место, а ее импульсивные действия объяснялись только привычкой или беспокойством о благополучии своей подопечной? Однако, заметив, что Соланж вдруг затихла в руках брата, Кэтрин убедилась в правильности первого подозрения.

— Подождите, — тихо вмешалась она.

Али уже повернулся было выполнять распоряжение мадам Тиби, приняв ее приказы со склоненной головой и без улыбки на лице. Теперь он резко обернулся.

— Мне кажется, мадам Тиби, что вы забыли о наших гостях, — продолжила Кэтрин. — Уверена, мой супруг знает дорогу к комнате сестры. Пока он проведет ее туда, вы сами сможете позвать ее горничную — или же найдете кого-то, кто передаст ей ваш приказ. В этом случае Али сможет проводить мистера Бартона и Фанни в приготовленные для них комнаты, а затем проследить за размещением слуг месье Бартона.

Фанни принялась возражать, что сама найдет дорогу, но Кэтрин уже отвернулась.

— Соланж, ты будешь готова к легкому ужину через полчаса? Хорошо. Значит, Али, можешь передать Кук, чтобы к этому времени накрывали на стол.

— Мадам Ти должна пойти со мной, — плакала Соланж, но ее голос был чересчур капризным, детским и требовательным, чтобы воспринимать ее всерьез.

Прекрасно, подумала Кэтрин. Теперь ее отношение к больной сестре Рафаэля не сочтут бессердечным.

Так и получилось. Неся сестру на руках в ее комнату, Рафаэль строго сказал:

— Мадам Ти придет, как только сможет.

Лицо Соланж приняло страдальческое выражение, но Рафаэль быстро унес ее вглубь дома.

Они миновали широкий холл, обставленный как гостиная, и вошли в заднюю галерею. В спальни можно было попасть и пройдя через другие комнаты, но путь через эту узкую галерею, выходившую окнами во внутренний двор, был короче. Когда все повернули в левое крыло, Кэтрин последовала за ними, запоздало осознавая, что понятия не имеет, где находится отведенная ей комната.

Неудачное начало получило продолжение. Когда она наконец оказалась в своей комнате, то обнаружила комаров в кувшине с водой на умывальном столике и отсутствие полотенец на вешалке. Мебель была грязной, на столе красовалось жирное пятно, а по запаху и скоплению муравьев можно было сделать вывод, что там лежал жирный бекон. Организованный для них легкий ужин состоял из каши, похожей на суп, и бутербродов с маслом и ветчиной. Масло было прогорклым, хлеб — заплесневелым.

Фанни и Джилс нашли в этих недостатках положительные стороны, сочтя их доказательством того, что дом нуждается в твердой руке новой хозяйки. Кэтрин же сделала очередной неутешительный вывод.

Если бы Рафаэль присоединился к их сожалениям о плачевном состоянии дел в доме без хозяйки, если бы он хоть как-то показал, что поддерживает линию поведения Кэтрин с его сестрой и ее компаньонкой, может быть, будущее представлялось бы ей более радужным. Но он этого не сделал. Сидя во главе стола, Рафаэль только поигрывал фужером и пил больше, чем ел, почти не разговаривая, разве что иногда с Джилсом. Однажды Кэтрин подняла на него глаза и заметила, что он искоса посматривает на нее оценивающим взглядом, словно она в чем-то потерпела фиаско.

Джентльмены еще долго пили коньяк и бордо. Фанни и Кэтрин, слишком уставшие и к этому времени прекрасно узнавшие друг друга, отбросили все церемонии и не стали ждать мужчин, а сразу же после поданного им в салоне кофе удалились в свои комнаты.

Кэтрин уже спала, когда Рафаэль наконец вошел в комнату. Она слышала, как он споткнулся в темноте и как его ботинки громко стучали по полу. Ударившись о ножку кровати, мужчина тихо выругался. Когда он лег в постель, сетка на кровати провисла: он тяжело упал на спину и замер.

Кэтрин лежала, не шевелясь, широко раскрытыми глазами вглядываясь в темный балдахин над головой. Она постаралась сохранить ровное дыхание, делая вид, что спит. Ее ноги и руки затекли от напряжения, поэтому она медленно и осторожно их расслабила.

Рафаэль лежал неподвижно. Она чувствовала, как от дыхания тихо поднималась и опускалась его грудь. Устал ли он? Был расслаблен от алкоголя? Или же прислушивался к ней, как она к нему, пытаясь понять, спит она или нет?

Ей стало грустно. Она чувствовала себя покинутой и отвергнутой из-за его поведения за ужином. Какой бы неприятной ни была эта мысль, но Кэтрин понимала, что для преодоления этого тягостного чувства ей нужно всего лишь его тепло и ласка. Невыносимо было думать, что к ней будут прикасаться лишь от случая к случаю и так же холодно, как к какой-то содержанке.

Содержанка и нелюбимая жена — в чем разница? Она все больше себя накручивала и уже не видела разницы, подсознательно чувствуя, какая бездна лежит между нежными объятиями Рафаэля, когда он в хорошем расположении духа, и действиями угрюмого незнакомца, которым он стал сегодня.

Не стоило сомневаться. Рафаэль к ней не притронулся. Прошло несколько долгих напряженных минут, и она наконец уснула, истощенная после долгого, насыщенного эмоциями дня.

Когда Кэтрин открыла глаза, комната была наполнена серым предрассветным светом. Рафаэля рядом не оказалось, и на широкой кровати она лежала одна.

Приподнявшись, Кэтрин потянулась к висевшему рядом с кроватью колокольчику на шелковой веревке с кисточкой. Бартоны планировали уехать рано утром. Она попрощалась с Фанни еще накануне вечером, но обязанности хозяйки дома требовали от нее проследить, чтобы их накормили, а потом проводить в дорогу.

Она долго, терпеливо ожидала ответа, но на ее вызов никто не пришел. Разумеется, все слуги не могли до сих пор находиться в постели. В доме ее матери подобное было совершенно недопустимо. Кухарка в это время уже должна была работать на кухне, а слугам полагалось наводить порядок в доме, поскольку они завтракали гораздо раньше хозяев, чтобы успеть выполнить свои обязанности. Следовало много всего переделать до того, как хозяин и хозяйка выйдут из спальни.

Однако она не должна забывать, что этим домом плохо управляли. Судя по вчерашнему неудачному вечеру, на кухне ее мог ожидать лишь холодный камин. Поднявшись с кровати, она сбросила ночную сорочку и принялась одеваться.

Ее страхи оправдались. Когда она наконец нашла кухню, пройдя по центральной галерее почти в другой конец дома и спустившись по лестнице, а затем по дорожке к маленькой пристройке, из трубы не шел дым. В камине лежала старая зола, а черные железные горшки с остывшей едой были усеяны муравьями и жужжащими мухами, которые сидели и на столе, и на стенах. Тараканы, коричневые и длинные, при ее приближении спрятались под стол. Нигде не горел огонь, в ящике для дров лежало лишь несколько небольших палок. В стоящей возле двери дубовой бочке оказалось не больше дюйма мутной воды. Подобное положение дел было обычным явлением или объяснялось ее приездом? Только потому, что она не знала ответа, ей пока удавалось сдерживать негодование и возмущение.

Она понимала, что нужно немедленно начинать действовать. Резко повернувшись и качнув юбками, Кэтрин стремглав помчалась назад к галерее.

Но когда она бежала по затененному, похожему на веранду крыльцу перед домом, ее внимание привлекло какое-то движение за деревьями. Найдя просвет между дубами, она остановилась и посмотрела на пристань. Глядя на отплывающую от берега лодку с похожими на привидений гребцами, тающую в утреннем тумане, Кэтрин ощутила страшную пустоту. Фанни и Джилс покидали их. Она не успела с ними попрощаться.

Рафаэль стоял на берегу. За его спиной оседланная лошадь жевала едва пробившуюся под деревьями сочную зеленую траву. Может, и хорошо, что он решил не будить жену. Ведь уезжающая пара — его друзья, его гости, ее же присутствие было не просто ненужным, а возможно, даже нежелательным. Не было никакой трагедии в том, что она не смогла предложить им кофе с круассанами. Служанка Фанни на судне приготовит все это лучше, чем она. Значит, с ее стороны неразумно стоять здесь и, чувствуя опустошение, которого она не испытывала никогда раньше, наблюдать, как ее муж садится на лошадь и скачет к дому другой дорогой.

Когда особняк в конце концов начал оживать, солнце уже было высоко. К этому времени Кэтрин выработала целую стратегию: она решила действовать осторожно, при этом стараясь в корне изменить сложившееся в Альгамбре положение дел. Какая бы причина этому не была, ее требовательный характер и инстинкт хозяйки основательно задели.

Она терпеливо подождала, пока встанут мадам Тиби и Соланж, и когда заметила, что компаньонка, шаркая, прошла через двор, неся в их крыло кофе, удовлетворенно кивнула. Жестоко усмехнувшись, она вышла из комнаты, прошла по задней галерее и постучала в дверь, за которой только что скрылась мадам Тиби.

Она как раз протягивала сидящей в постели Соланж чашку кофе. Ее тонкие брови поползли вверх от удивления, когда в комнате появилась Кэтрин.

— Дорогая мадам Наварро! — воскликнула пожилая дама.

В ее голосе слышалось притворство. Она была в застегнутом на все пуговицы, до самого горла, черном платье, со связанными в маленький тугой узел на макушке волосами. Ее бледные щеки покрылись яркими пятнами, возможно из-за раздражения.

Соланж сделала небольшой глоток кофе.

— Чего ты хочешь? — спросила она, даже не пытаясь быть вежливой.

Освоившись, Кэтрин улыбнулась девушке.

— Прости, что отвлекаю в такой ранний час. Надеюсь, ты выздоровела после вчерашнего путешествия? — Девушка неохотно кивнула, и она продолжила: — Рафаэль уехал верхом — осматривать свои земли, как я полагаю, — и мне показалось, что самое время познакомиться с домом. Я подумала, что смогу убедить мадам Тиби стать моим проводником и ввести в курс дела.

— Ты должна подождать. Мадам Ти еще не завтракала, — сказала Соланж.

— Я тоже, — спокойно напомнила Кэтрин. — Разве не обидно, что мы должны подстраиваться под распорядок дня слуг? Как вам кажется, мадам Тиби, не следует ли нам исправить это? Знаете, Рафаэль — ранняя пташка, и мне не нравится, что он начинает день на пустой желудок.

Женщине нечего было возразить на требование, выдвинутое женой, заботящейся о благополучии хозяина дома. На ее лице явственно читалось желание отказаться, но она сдержалась.

— Я прослежу за этим, — сказала она.

— Спасибо. Я знала, мадам Тиби, что встречу понимание с вашей стороны. Еще один вопрос касается жизни… животных, которых я видела в доме. Я отлично знаю, что Рафаэль, вероятно оттого, что последние годы провел на борту корабля, терпеть не может насекомых. Как думаете, мы можем найти какое-нибудь средство, чтобы они… стали менее заметными?

— Кажется, ты изучила все, что нравится и не нравится моему брату, — заметила Соланж.

Кэтрин слегка улыбнулась ей.

— Жене положено знать это, разве нет? А теперь я оставлю вас пить кофе. Ах да, мадам Тиби! Возможно, когда вы закончите, будете так любезны позвонить горничной и отправить ее ко мне. Наверняка ваш звонок отличается от моего, поскольку я звонила несколько раз, и все безрезультатно. Если получите ответ, сообщите, пожалуйста, прислуге, что я желаю видеть их в гостиной сразу после завтрака.

— Конечно, мадам Наварро, я сама их туда приведу.

Выходя из комнаты, Кэтрин опустила голову, чтобы не рассмеяться. Именно этого она и ожидала от бывшей домоправительницы Альгамбры. Мадам Тиби хотела удостовериться, что все явятся по требованию, к тому же это давало ей повод лично присутствовать на собрании Кэтрин.

Конечно, было бы замечательно, если бы Рафаэль сам представил ее домочадцам в качестве хозяйки. Но раз уж он об этом не подумал, она представится сама — так, как пожелает.

В Альгамбре было не очень много домашних слуг. В назначенное время в гостиную вошло восемь человек — на пять или шесть меньше, чем было в маленьком доме ее матери. Ивонна считала само собой разумеющимся держать горничную или слугу-мужчину для каждого члена семьи, плюс еще одного или двух слуг для гостей, а также по слуге для каждой общей комнаты, которые они должны были постоянно содержать в порядке, готовыми для приема посетителей. В доме матери были все: повар, кондитер, судомойки, садовники.

Прямо перед ней стояла женщина, скорее всего кухарка, — огромная, круглая, с отметкой Конго на широком лбу. У нее было добродушное выражение лица и не вполне опрятный вид, что невольно напомнило Кэтрин о кухне. Рядом стояли две ее помощницы, застенчивые полные девочки, наверняка ее дочери, с довольно нежными руками и слишком длинными ногтями, и это свидетельствовало о том, что девочки вряд ли могли выполнять свою работу добросовестно. Прачка была долговязой и худой, в сильно накрахмаленном фартуке и с носовым платком — приметами ее места. Лакея Рафаэля Али не было, и Кэтрин предположила, что он, вероятно, уехал вместе с хозяином, хотя она и не заметила когда. Зато было двое других слуг мужского пола. В их обязанности входило прислуживать во время трапезы и убирать со стола, открывать двери, разжигать камин, помогать гостям-мужчинам и выполнять различные поручения. Один из них был пожилым человеком с седыми волосами, второй — совсем юным; они молча стояли в гостиной, и у обоих были одинаково участливые выражения лиц и умные глаза. А вот служанки не производили столь достойного впечатления. Одну из них Кэтрин уже видела утром, когда та, шаркая, несла завтрак, — пожилая седеющая женщина с пустым взглядом и кусочком жевательного табака за щекой. Вторая была молодой девушкой, любительницей похихикать и прекрасно знающей цену своей соблазнительной внешности. Лиф ее платья из пестрого хлопка, возможно, доставшегося ей от Соланж, был слишком открытым, а уголки платка торчали вертикально, как кошачьи уши. Взглянув на список в своей руке, Кэтрин задумалась, достаточно ли будет собравшихся здесь слуг, чтобы осуществить намеченные ею изменения. Имелись ли здесь другие люди, которые смогли бы выполнять работы по дому? Если она попросит их позвать, выполнят ли ее просьбу? Этого она не знала, поэтому решила пока ограничиться теми, кто был.

Она поднялась, невольно расправила плечи и положила руку на стоявший тут же письменный стол. Приняв властную позу, она тем не менее тепло и дружелюбно улыбнулась и обвела взглядом комнату. Но едва она набрала в легкие воздуха, чтобы начать говорить, как стоявшая возле двери мадам Тиби сделала шаг вперед.

Она окинула прислугу тяжелым взглядом своих глубоко посаженных глаз.

— Вас вызвали сюда, чтобы представить новоиспеченной жене месье Рафа. Позвольте мне, мадам Наварро, познакомить вас с Кук, двумя ее дочерьми и помощницами, Мари Бель и Мари Энн, а также Хэтти, нашей прачкой, слугами, Оливером и Чарльзом, и служанками, Нонной и Паулиной.

Когда назывались их имена, слуги нервно кланялись или делали быстрые реверансы.

То, что мадам Тиби умышленно не назвала ее имени и не упомянула о статусе хозяйки дома, не ускользнуло от Кэтрин. Она не стала это исправлять, однако не намеревалась отступать от своего плана.

— Спасибо, мадам Тиби, — сказала она, бросив на женщину более небрежный взгляд, чем на остальных присутствующих. — Я хотела лишь познакомиться с вами и сообщить, что отныне мы с вашим хозяином будем жить в Альгамбре постоянно. — Заметив встревоженные взгляды, которыми обменялись слуги, Кэтрин улыбнулась и продолжила: — Вы должны понимать, что это повлечет некоторые изменения, надеюсь к лучшему. Сегодня я планирую осмотреть дом. Утром я уже видела кухню, но зайду туда снова, Кук, как раз перед ленчем. Я не стану обсуждать меню на сегодня. Надеюсь, вы приготовите что-то сытное, поскольку мой муж утром не завтракал. Начиная с завтрашнего дня я буду обсуждать с вами меню заранее и хочу, чтобы вы были готовы каждый понедельник в это же время планировать меню на неделю вперед.

Те из вас, кто прислуживает в доме, наверняка заметили, что наступила весна и быстро приближается лето. Настало время свернуть ковры, постелить свежие половики, почистить копоть и паутину после зимы. Этой работой мы тоже займемся завтра. Я суровый надзиратель, — закончила она, подняв подбородок, — но, думаю, вы сами поймете, что когда повсюду царит порядок и каждый знает свои обязанности, всем от этого только лучше. Вот и всё.

Ее слова не были похожи на критику методов управления мадам Тиби, однако еще до того, как Кэтрин закончила свою речь, пожилая дама вылетела из гостиной. Наблюдая, как слуги удаляются через ту же дверь, молодая мадам Наварро чувствовала тревогу, почти страх, но ей не оставалось ничего другого, как ожидать их реакции на ее слова.

Переживали ли они, что теперь придется служить сразу двум хозяйкам? Скорее всего да. Но разве можно было сравнивать власть хозяйки дома и нанятой компаньонки? Покачав головой, она решила об этом не думать.

Целое утро Кэтрин медленно переходила из одной комнаты в другую, начав со спален. Все они были обставлены хорошей мебелью: добротными кроватями, креслами и туалетными столиками, резными или инкрустированными розовым деревом в мавританском стиле. Портьеры и шторы, сшитые на испанский манер, были из темного вельвета и египетской парчи, давно выцветших и истрепанных. За исключением комнат, переделанных для Наварро, все указывало на упадок дел Фицджеральдов еще до того, как дом сменил владельца. В узорчатые персидские ковры на полу въелась грязь, но они были хотя бы целыми и все еще красивыми.

В любом случае у Кэтрин возникло ощущение, что комнаты были слишком пустынными, в них недоставало каких-то мелких деталей, делающих помещения обжитыми и придающих им неповторимость. Где были подсвечники и аксессуары на туалетных столиках, фарфоровые безделушки, вазы и другие украшения на каминных полках, распятия над кроватями в каждой спальне? Кое-что в числе личных вещей могли забрать Фицджеральды, но, естественно, не всё. Она никогда не слышала, чтобы до роковой партии в карты с Рафаэлем Маркус пребывал в таком затруднительном положении, что ему пришлось отдать за долги даже мелкие ценные вещи.

Основные комнаты выглядели так же пусто. Осталась крупная мебель, люстры и канделябры с тусклыми хрустальными подвесками, но среди светлых квадратов на посеревших шелковых обоях висела одна или две картины. Побеленные стены столовой над деревянными панелями, которые так и просились под светлые гобелены, были высокими и голыми, как белая кость.

Как ни странно, но в столовой за стеклянной дверцей кухонного шкафа еще осталось серебро, хотя причиной этого мог быть замок на дверце. Ящики длинного шкафа у стены, так же как и коробки с ножами наверху, тоже были заперты. Вне всяких сомнений, ключи от этих и других дверей и шкафов в доме хранились у мадам Тиби. Кэтрин отметила про себя, что ей нужно о них напомнить.

Что же делать с пропавшими вещами? Знает ли Рафаэль, что они исчезли? Если да, и этому было какое-то простое, но пока неизвестное ей объяснение, то она рисковала показаться жадной, обратив его внимание на нехватку ценных вещей. Если нет, то в ее обязанности, без сомнения, входило сообщить ему об этом.

Размышляя над этим, она вышла через центральный вход в заднюю галерею. Внизу простирался внутренний двор, так и маня прогуляться по нему, и Кэтрин, опершись на перила, стала внимательно рассматривать этот небольшой огражденный участок. Фонтан с четырьмя стражами львами высох, в бассейне валялись листья и мусор. Между мощеными камнями пробивались сорняки, а на клумбе сиреневые фиалки заглушила яркая зеленая трава и засохшие стебли прошлогодних цветов. В углу шуршали пальмовые листья. Желтый жасмин разросся по спиральной кованой лестнице вплоть до верхних перил, сладкий аромат его цветов наполнял теплый воздух. С двух огромных глиняных горшков каскадом спускались зеленые ветки папоротника.

Летом по двору должен разноситься аромат роз, мимоходом подумала она, а когда отцветут розы, их должны сменять лилии. Ей нужно будет найти саженцы, когда она в следующий раз поедет в Новый Орлеан.

— Только не говори, что твой запал погас, — снисходительно сказала Соланж, быстрым шагом проходя мимо нее по галерее. — Здесь еще не порядок.

Повернув голову, Кэтрин спросила:

— Ты уже обнаружила, что я упустила?

Улыбка Соланж исчезла.

— Ты такая умная, да? Только не переусердствуй.

— О чем ты?

— О том, что мадам Ти не так легко одолеть.

— Я и не предполагала, что у нас война, — пренебрежительно заметила Кэтрин.

— О, брось. Не притворяйся, будто ничего не понимаешь. Ты действительно рассчитываешь заслужить расположение прислуги с помощью улыбки и красивых речей? Они не станут работать на тебя, ясно?! Не посмеют.

Кэтрин пристально вглядывалась в злорадное выражение лица девушки.

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь. Хочешь сказать, слуги бросят мне вызов?

— Нет, конечно! Мой брат мог бы это заметить. Они будут слушать твои приказы, улыбаться и кланяться, пока ты за ними наблюдаешь. Будут пытаться выполнить твое задание. Но, едва ты отвернешься, они все бросят, а если их спросят, найдут тысячу причин, почему не довели начатое до конца. И, если твои приказы не будут отданы напрямую слугам, они должны будут получить одобрение мадам Ти.

— Почему? — резко спросила Кэтрин.

— Потому что она, а не ты, их настоящая хозяйка. Она завладела их сердцами, и их души в ее руках. Тебе нет необходимости вычищать все до блеска. Теперь, когда мадам Ти вернулась, питание улучшится, так же как и состояние дома. Все, что от тебя требуется, — это перестать притворяться любящей заботливой женой и хозяйкой Альгамбры и позволить всему оставаться по-старому, как было много лет.

— А если я не сделаю этого?

— Придется. Ты поймешь, что по-другому нельзя. Ты уже совершила одну серьезную ошибку, значит, будут и другие.

Неужели она недооценила компаньонку Соланж — или переоценила свои собственные способности вести хозяйство? Ей не хотелось так думать, но лучше знать всю правду.

— Ошибку? — переспросила Кэтрин.

— Ты считаешь, что всегда будешь занимать главное место в жизни моего брата. Ты заняла его спальню, втащив туда свой багаж, и даже не спросила его об этом. А если бы спросила, то узнала бы, что чаще всего он предпочитает оставаться один. Исключение составляют обычные для всех мужчин случаи, когда они испытывают потребность в женщине. Я часто слышала от него, что он предпочтет соблюдать традицию, следуя которой мужчины семьи Наварро спят одни. Ты же понимаешь, почему им нужны раздельные спальни? Не сомневаюсь, что мой брат скоро объявит тебе о своем желании, но на твоем месте я бы избавила его от объяснений. Раф, если считает нужным, может быть довольно грубым.

— Твоя забота о моем благополучии меня радует, — с иронией произнесла Кэтрин. — Просто невероятно, насколько хорошо ты знаешь мужчин.

— Всем известно, что им нравится. — Соланж не выдержала прямого взгляда Кэтрин и опустила глаза.

«Она покраснела, значит, еще не утратила представления о приличиях», — подумала Кэтрин.

— И что же?

— Мадам Ти поведала мне о плотских утехах мужчин и их вульгарном поведении на супружеском ложе.

— Правда?

— Да. — Девушка вспыхнула. — Также она говорила, что они не ценят жертвы, на которые ради них идут женщины, и перестают заботиться о них, когда получают то, что хотят.

Кэтрин склонила голову набок.

— И ты ожидаешь, что твой муж после свадьбы будет вести себя с тобой так же грубо, даже если им окажется Маркус Фицджеральд?

Ответом Кэтрин стал растерянный вид Соланж. Неспешно направившись к своей спальне, она бросила через плечо:

— Подумай об этом. Когда будешь выходить замуж, не слушай никаких компаньонок — например мадам Тиби.

Глава 11


В отношении прислуги Соланж оказалась права. Когда Кэтрин незадолго до обеда зашла на кухню, то, вопреки ожиданию, не обнаружила там признаков бурной деятельности. Горшки были вымыты, это правда, на вертеле над огнем запекался кусок говядины, распространяя вокруг аппетитный аромат, смешанный с запахом выпекаемого дрожжевого хлеба. То ли Мари Энн, то ли Мари Бель — она еще не научилась их различать — помешивала на плите заварной крем. На длинных столах стояли тарелки с супом и овощами. На соломенной подстилке под столом собака грызла кость и остатки овощей. Чтобы войти, ей пришлось переступить через лужу помоев и прогнать в сторону грязных цыплят, клюющих брошенные им крошки.

Кэтрин в замешательстве вспомнила суматоху на кухне перед тем, как туда шла с проверкой ее мать. Являлось ли отсутствие подобной суеты свидетельством недостаточного уважения к ней или, как сказала Соланж, было признаком преданности мадам Тиби? Она не могла с этим смириться. В домах всех ее знакомых должность компаньонки не считалась почетной и влиятельной, и было просто немыслимо, чтобы желания компаньонки ставились выше требований хозяйки. Скорее всего, они принимались во внимание в последнюю очередь, даже после пожеланий няни, поэтому такая особа не могла никому навязать свои требования. Неужели причина в этом? Не считают ли слуги, что их новая хозяйка не сможет стать достаточно строгой?

Возможно, конечно, что состояние кухни объяснялось разными представлениями о чистоте. Чтобы избежать недопонимания, Кэтрин, тщательно подбирая слова, объяснила, как нужно ее убирать. Кухарка, сжав пальцами висевшую на шее выцветшую красную фланелевую сумку, со всем согласилась, но выражение ее круглого темного лица говорило Кэтрин, что ее приказы не будут выполняться.

Если Соланж оказалась права в одном, была ли она права и в другом? Несмотря на свою утреннюю браваду, Кэтрин задумалась, а что на самом деле она знала о предпочтениях человека, за которого вышла замуж, и о том, что ему не нравится? За те пять дней, которые они провели вместе, Рафаэль ни разу не выказал недовольства от ее присутствия. При этом он приложил все усилия, чтобы организовать личную ванную комнату. Сделал ли он это для себя, а не для нее?

Прошлой ночью он никак не выразил своего удовольствия от ее присутствия рядом в постели; более того, он даже виду не подал, что вообще заметил ее. Возможно, придя посреди ночи, он и хотел, чтобы она ушла, но не стал будить и отсылать прочь.

Стоя в спальне, где прошлой ночью она спала рядом с Рафаэлем, Кэтрин огляделась по сторонам, пытаясь решить, что же ей делать. Ее коробки и сундуки все еще стояли на полу. Здесь не было служанки, которая распаковала бы вещи, а у нее не нашлось на это времени. Нужно достать и разложить приданое, растерянно подумала она. Где-то здесь должен быть шкаф.

Эта спальня, вторая из трех комнат в этом крыле, была немного больше соседней. Обе комнаты, скорее всего, обставлялись одновременно, поскольку были меблированы одинаковыми предметами в похожих тонах. Будет несложно перенести ее вещи в меньшую из двух спален.

Ее родители спали в разных комнатах, но потому, что отец храпел; она часто слышала, как мама со смехом говорила об этом.

А чего хотелось ей? Неуместный вопрос. Она должна быть благодарна за все, что поможет ей меньше зависеть от милости Рафаэля Наварро. Однако ей бы не хотелось, чтобы он считал, будто причина ее переезда заключалась в желании избегать его.

Столько переживаний из-за пустяка. Если он хотел, чтобы она осталась с ним, нужно было всего лишь сказать об этом, не так ли? Но до сих пор он ничего не сообщил ей о своих желаниях.

Напоследок Кэтрин обвела взглядом всю комнату — от кровати с балдахином из синего вельвета и голубой муслиновой москитной сеткой, высокого шкафа и туалетного столика с фарфоровыми фиолетовыми аксессуарами, до накрытой бледно-лавандовым шелковым покрывалом кушетки. Быстро приняв решение, она кивнула и наклонилась к ручке чемодана, чтобы перенести его в смежную комнату.


Рафаэль с Али не вернулись домой к обеду, как ожидалось, и появились, только когда стало смеркаться. Кэтрин как раз закончила раскладывать свои вещи в одном из свободных шкафов. Когда она зашла в спальню мужа, то заметила, что его чемодан был широко открыт. Рукава рубашки и бриджи свисали через края, словно он одевался впопыхах, натягивая на себя одежду на ощупь в темноте. Поправив вещи, она решила их распаковать: разгладила рубашки и аккуратно сложила их в стопки, вытащила длинные пиджаки и панталоны.

Когда за ее спиной резко открылась дверь, Кэтрин обернулась, прижав к груди кипу накрахмаленных галстуков.

В комнате появился Али, сделал шаг в сторону, давая пройти хозяину, и закрыл за ним дверь.

Увидев ее, Рафаэль сдвинул брови.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Распаковываю вещи, — ответила Кэтрин, почему-то чувствуя неловкость, как будто ее застали роющейся в чужом белье.

— В этом нет необходимости. Али все сделает.

Он опустился на кушетку и поднял одну ногу, чтобы слуга помог ему снять высокие ботфорты.

— Мне было несложно. Больше ничего… — начала Кэтрин.

— Ничего? Учитывая состояние дома, я бы сказал, что здесь непочатый край работы, — раздраженно произнес он. — Не стой здесь и не мни мои галстуки. Положи их куда-нибудь.

Подняв голову, Кэтрин швырнула их на кровать.

— Кстати, о домашнем хозяйстве. Я хочу кое-что спросить.

— Позже, прошу тебя. Я умираю от голода и больше всего на свете хочу принять горячую ванну, чтобы смыть запах лошади. В любом случае, думаю, Али расскажет тебе больше, чем я. Он провел здесь больше шести месяцев, пытаясь навести порядок. Учитывая результаты, я бы сказал, что он гораздо лучший лакей, чем управляющий. Сомневаюсь, что даже он сможет тебя устроить.

И, хотя лакей не проронил ни слова, Кэтрин показалось, что на его лице промелькнуло сочувствие, когда он на нее взглянул.

— Я с радостью сделаю для вас все, что в моих силах, мадам, — тихо сказал он.

— Спасибо, Али. Буду признательна, если ты сможешь подождать меня утром в дамской гостиной. — Взглянув на Рафаэля, расстегивающего рубашку и ремень, она спросила: — Ты распорядился приготовить ванну?

Рафаэль кивнул.

— И немного перекусить сейчас, до ужина. Я забыл сказать, чтобы накрыли здесь, а не в столовой. Ты не могла бы это сделать?

— Конечно.

Она направилась к выходу, и Али потянулся, чтобы открыть для нее дверь.

Ей не пришлось дожидаться утра, чтобы поговорить с Али. Не успел Рафаэль доесть, как ему принесли записку от Джилса Бартона.

Кэтрин, держа в руках маленький бокал хереса, подчиняясь просьбе Рафаэля составить ему компанию, наблюдала, как он изучал письмо.

— Что там?

Он порвал листок на четыре или пять кусочков и бросил остатки к крошкам на тарелке.

— Ничего, что должно тебя волновать. Мне нужно съездить в Кипарисовую Рощу.

Но Кэтрин трудно было обмануть. Он что-то утаивал от нее, что-то важное, раз так стремительно вскочил, позабыв об усталости. Наблюдая, как Али торопливо помогает ему надеть синий пиджак и кремовые бриджи из оленьей кожи, она пыталась сообразить, что же это могло значить. Ее мысли обратились к Фанни, но только на долю секунды, затем она прогнала их. Рафаэль был не из тех мужчин, кто бежит по первому зову женщины, да и Фанни не стала бы злоупотреблять их дружбой. С другой стороны, вряд ли спешный вечерний визит объяснялся необходимостью обсудить с Джилсом урожай или тонкости управления поместьем. Возможно, она преувеличивала, считая, что Рафаэля что-то беспокоит. Записка могла быть простым напоминанием Джилса о том, что он проспорил ее мужу выпивку.

Однако когда он вышел, она не смогла удержаться, подошла к окну и смотрела, как он уезжает верхом на лошади вниз по дороге, вернее по поросшей травой тропинке вдоль реки, ведущей через болото к Кипарисовой Роще.

— Не волнуйтесь, мадам. Он вернется в целости и сохранности.

Кэтрин повернулась на раздавшийся за спиной голос. Она почти забыла о присутствии бесшумно передвигающегося лакея.

— Не сомневаюсь, — сказала она.

Али продолжил свою работу: поднял полотенца, разбросанную одежду, закончил раскладывать вещи Рафаэля, которые начала разбирать Кэтрин. Она ему только мешает, подумалось ей. Направившись к двери в смежную комнату, она остановилась лишь после того, как Али тихонько кашлянул, чтобы привлечь ее внимание.

— Мадам желает одеться к ужину?

Предстоящий вечер вдруг показался ей унылым, долгим и однообразным. Переодеваться было незачем, Рафаэль мог вернуться разве что к позднему ужину. Пока она колебалась, подыскивая вежливый отказ, он продолжил:

— Одна из служанок сочтет за честь помочь вам, мадам. Позвать ее?

Кэтрин покачала головой.

— Думаю, нет. Я не особенно голодна. Обойдусь чем-нибудь легким, что есть на подносе… Однако не мог бы ты оставить ванну, если несложно?

— Я с удовольствием подготовлю ее для вас, мадам. Но…

— Да, Али?

— У мадам должна быть личная служанка, которая бы выполняла мелкие поручения, заботилась об удобстве и следила за одеждой. Та, которую зовут Хэтти, из прачечной, прекрасно стирает белье и одежду слуг, но понятия не имеет, как заботиться о деликатных тканях. К тому же она слишком тучная и неповоротливая, чтобы состоять при хозяйке дома.

— Ты меня убедил, — с усмешкой ответила Кэтрин. — Но муж пообещал кого-нибудь подыскать мне в прислуги. Может, вскоре он вспомнит об этом.

— Есть женщина, которая, я уверен, подойдет вам, мадам. Ее зовут Индия.

Кэтрин, знакомая с уловками прислуги, вопросительно посмотрела на него.

— Полагаю, ты неравнодушен к этой самой Индии?

В его глазах с тяжелыми веками появилась и исчезла улыбка, после чего он с достоинством кивнул.

— Она моя душа, — признался он, — луна моих наслаждений. Вы удивлены, мадам? Конечно, вы угадали. Но нет, это мои слова, n’est ce pas?[80] Вы все равно узнаете, мадам, что я родился и вырос в Северной Африке, в пустыне. Мой отец был бедуином, мать — эфиопкой. Когда мне было девять лет, мой отец, вождь нашего племени, был убит собственным братом. Меня отправили в пустыню умирать, но мой двоюродный брат, который старше меня на десять лет, был слишком жадным и продал меня каравану работорговцев. Когда-то, вечность назад, я говорил на арабском языке и был мусульманином. Сейчас я принял бога моего хозяина. Боюсь, что моя Индия язычница, однако я надеюсь убедить священника, когда он здесь появится, благословить наш союз.

— Кое-чего я не могу понять. Муж недавно говорил, что ты совсем недолго пробыл здесь, в Альгамбре. Насколько мне известно, во время путешествий ты находился вместе с ним, так же как и в Новом Орлеане, когда он первый раз вернулся из-за границы.

— Отчасти это так. Шесть месяцев назад месье Раф получил известие от месье Бартона, что плантация почти разрушена, а управляющий, которого он назначил, оказался плутом. Однако, прежде чем предпринимать какие-либо действия, он хотел получить доказательства, но если бы приехал сюда сам, то вряд ли смог бы их найти. Учитывая его прошлые дела, ему лучше было приехать тайком, поэтому сначала он отправил сюда меня. Я приехал, увидел, что происходит, и доложил ему. Прошло некоторое время, прежде чем месье Раф смог получить разрешение вернуться. Когда он наконец сошел на берег в Новом Орлеане, я поехал в город, чтобы прислуживать ему и более подробно описать происходящее в поместье. Проведя три недели в городе, месье Раф велел мне вернуться и подготовить все к вашему приезду. Сожалею, мадам, что задание выполнено ненадлежащим образом.

— Я начинаю понимать сложность твоей задачи, — сказала Кэтрин. — Уверена, что, учитывая обстоятельства, ты сделал все возможное.

— Так точно. Ваш приезд был запланирован задолго до моего возвращения. Прошу вас поверить, что я не ищу оправданий за свои промахи. Это было бы невозможно. Я крайне сконфужен, и моему стыду нет предела. — Он опустил глаза, явно страдая от чувства вины. — Я бы отсек себе правую руку, если бы это помогло избавить вас от здешних неудобств. Но это было бы бесполезно. Более того, вынужден признать, мадам, что вы лучше моего можете бороться со своими врагами.

Это признание смутило ее, а искренность тронула до глубины души.

— Спасибо, Али, — просто сказала она. — Возможно, придет время, когда мне понадобится сильная правая рука. А до тех пор, пожалуйста, не думай, будто я тебя виню.

— Вы также не должны винить других, — продолжил Али. — Они лишь орудие, испуганное орудие. Мою Индию не смогли бы так использовать, ведь она язычница, дитя диких лесов, полей и ручьев, она поклоняется солнцу, дающему жизнь. У нее нет ни потребности в «магии темноты», ни страха перед ней.

Нахмурившись, Кэтрин призналась:

— Кажется, я не понимаю.

Но прежде чем он успел ответить, дверь бесцеремонно распахнулась и в комнату вошла Соланж.

— Куда уехал мой брат? — отрывисто спросила она.

Не ответив ей, Кэтрин обратилась к Али:

— Что касается дела, о котором мы говорили, — если сможешь убедить моего мужа, я подчинюсь его решению.

— Отлично, мадам, и я помню о вашем ужине и ванне. — Низко поклонившись, Али вышел.

Дверь за ним закрылась, и Кэтрин повернулась к Соланж.

— О чем ты говорила?

— Я спросила, где мой брат! — отчеканила Соланж каждое слово, ее лицо покрылось пятнами от возмущения, что Кэтрин заставила ее ждать перед слугой.

Кэтрин не собиралась враждовать с Соланж, лишь хотела обезопасить Али от ее гнева. Собрав волю в кулак, она спросила:

— Разве тебе никто не сказал? Рафаэль получил записку из Кипарисовой Рощи.

— Записку? И что в ней было?

— Насчет пари, — ответила она, не желая признаваться, что ей самой ничего не известно. — Ты же знаешь мужчин и их чувство долга.

— В такой час? — недоверчиво произнесла Соланж.

Кэтрин ответила, выдавив улыбку:

— Да. Думаю, он вернется довольно поздно. Ты хотела поговорить с ним о чем-то важном?

— Нет-нет, — ответила девушка, отводя глаза в сторону. — Ничего особенного. Но мне правда кажется, что он мог бы сообщить мне.

Почувствовав что-то вроде сострадания, Кэтрин ответила:

— Полагаю, если бы он знал, что ты будешь так расстроена, то сказал бы. Но ты должна помнить, что он жил один все эти годы, поэтому не привык предупреждать о своем отсутствии.

Соланж кивнула. Затем в ее глазах появился хитрый огонек.

— Какая ты понимающая. Что касается меня, я бы не потерпела, если бы мой муж уехал, оставив меня через неделю после свадьбы. Или ты мудро держишь его на длинном поводке? Признаюсь, на твоем месте я бы рвала и метала, особенно с таким, как Раф, — человеком с охотничьим инстинктом. Знаешь, мужчины Наварро всегда обожали преследования. Однако им быстро становится скучно, как только жертва попадает в их цепкие когти. Конечно, тебе ничего не грозит, пока Рафаэль не приведет домой новую добычу, как сделал мой отец.

— Кто тебе об этом рассказал? — резко спросила Кэтрин.

— Что тут ответить? Я не помню. Тебе кажется, что подобная тема слишком груба для моих юных ушей? Это весьма глупо, Кэтрин. Не сомневаюсь, что могла бы кое-что рассказать тебе о твоем замужестве.

— Правда? Еще больше наставлений мадам Тиби, полагаю?

— Мадам Ти считает, что девушка должна знать подобные вещи.

В этом была доля правды, хотя Кэтрин при всей своей неискушенности знала, что это была не вся правда. Желание мужчины по отношению к женщине и соединение в этом желании двух тел не было чем-то неприятным, как внушили Соланж. Но, прежде чем Кэтрин удалось найти подходящие слова, чтобы выразить эту мысль, девушка повернулась и схватилась за дверную ручку. На ее лице появилось насмешливое выражение, которое делало ее похожей на брата.

— Также мадам Ти говорит, что женщина, которая доверяет мужчине, глупа и заслуживает, чтобы ее предали.

Не обращая внимания на этот злобный выпад, Кэтрин задумчиво сказала:

— Должно быть, твою компаньонку в молодости обидел какой-то мужчина. Это заслуживает сожаления, Соланж.

— Избавь от своего сочувствия, — вскрикнула Соланж, и ее лицо вспыхнуло от неожиданной ярости, — и от своего присутствия!

Девушка вылетела из комнаты, и Кэтрин вздохнула. Смогла ли она достучаться до нее? Вряд ли, учитывая сильное влияние мадам Тиби. Как ей удалось добиться такого контроля над Соланж и прислугой? Если этот контроль объяснялся страхом, то чего все боялись? «Магии темноты»? Неужели Али имел в виду черную магию?


Дверь в спальню Кэтрин резко распахнулась и ударилась о стену. В дверном проеме стоял Рафаэль, его смуглое голое тело очерчивалось светом свечи, стоящей в комнате позади него. Кэтрин села на постели, широко раскрыв глаза и побледнев от испуга. Она знала, что ее муж уже вернулся, слышала, как он передвигался по соседней комнате, слышала, как закрылась дверь за Али. Однако она не могла понять, чем был вызван его гнев, сквозивший во всех движениях тела и стремительных, по-кошачьи бесшумных шагах, когда он направился к ней.

— Что такое? — спросила она тонким голоском, за который ей тут же стало ужасно стыдно.

Рафаэль не подал виду, что услышал.

По ее телу пробежала нервная дрожь. Самообладание покинуло ее перед дикой яростью его глубоких черных глаз. Она отодвинулась назад, натянув покрывало. Но он крепко сжал ее руку и притянул к себе. Запустив пальцы в ее распущенные волосы, он запрокинул голову жены назад и настойчиво накрыл ее уста своими губами. Уже через секунду ей сдавило легкие, потому что он перекинул ее через свое плечо и прижал колени. Красная пелена боли застлала ей глаза, когда Кэтрин почувствовала, что ее выносят из комнаты.

Ее с силой перебросили назад, так что даже голова запрокинулась, а когда она приземлилась на мягкий матрас, то почувствовала вкус крови во рту, потому что прикусила губу. Ее грудь тяжело поднималась и опускалась, и она с трудом дышала; Рафаэль лег рядом и крепко сжал в руках ее тело. Ночная рубашка была сорвана, и Кэтрин накрыло его теплое упругое тело. Она качала головой из стороны в сторону, слабо противясь происходящему, на что ее муж не обращал никакого внимания. Кэтрин начала царапать ему руки, которые и без того были в рубцах. Затем здравый рассудок восторжествовал, а с ним пришло осмысление. Ее руки слабо опустились на простыни. Закрыв глаза, она пассивно лежала, ни о чем не думая, и очнулась, лишь когда он перекатился с нее.

Они долго лежали в тишине, тяжело дыша. Внезапно Рафаэль снова повернулся и страстно притянул ее к себе.

— Ты моя жена, Кэтрин, — произнес он ей на ухо низким глубоким голосом. — Можешь забывать об этом или игнорировать на свой страх и риск.

— Я не собираюсь забывать, — ответила она, когда мышцы на ее шее расслабились.

— Тогда зачем было переходить в отдельную комнату?

— Я… я так поняла, что мужчины Наварро спят одни.

Она в точности передала то, что сказала ей Соланж, но не стала упоминать имя девушки, потому что в памяти всплыли слова Фанни об отношении Рафаэля к своей сестре.

— Так поступал мой отец по настоянию мамы, и это одна из причин, почему я поклялся никогда не соглашаться на подобное в своем браке.

— А вторая? — дерзко спросила она.

— Постоянная потребность в тебе, chérie, потребность, съедающая меня изнутри, лишая силы воли и сдержанности. Конечно, глупо с моей стороны говорить тебе об этом, и все же, наверное, я тебе слишком много должен.

— Ты ничего мне не должен, — произнесла Кэтрин сдавленным от сильного смущения голосом.

— Ты говоришь неправду и прекрасно это знаешь, и я не имею в виду то, что ты так любезно только что перенесла, — немного саркастично заметил он.

С укором взглянув на него, Кэтрин покачала головой.

— Я могу назвать несколько причин, но ни одна из них не выразит это в полной мере. Мне начать перечислять? Первая — это холодность характера, но, к моему глубочайшему удовольствию, ты не обладаешь этой чертой, — добавил он, слегка улыбнувшись. — Вторая… — продолжил он, беря ее медово-золотистый локон и опуская на ее пышную грудь. — Вторая — глубокое чувство обиды из-за нашего первого близкого контакта, который привел к браку. Это можно преодолеть, но нужно время и терпение. Есть еще третья — воспоминание о другом мужчине. — Он нахмурился. — Надеюсь, ты не удивишься, если мне это покажется наименее приемлемым. Потом есть еще одна…

— Прошу тебя, — отчаянно попросила Кэтрин.

— Ты все еще отрицаешь это?

Ярко выраженная насмешка в его глазах бросала ей вызов.

— У тебя есть свободный и законный доступ к моему телу, — сказала она, блеснув янтарными глазами. — Что еще тебе нужно?

— Всё, моя труднодоступная златовласая колдунья. Всё, что ты должна дать.

— А взамен ты не дашь ничего?

На секунду его лицо потемнело, затем он улыбнулся.

— Я даю ровно столько, сколько ты можешь взять. — Он замолчал. — Ты на самом деле подумала, что я предпочитаю спать один?

Смена разговора — если это действительно была смена — привела ее в замешательство. Или так было задумано? Но ей нужно ответить прямо.

— Ты всем своим видом дал понять это прошлой ночью, — после недолгой паузы ответила она.

— Я выпил слишком много коньяка и абсента, bete noire[81], зеленого напитка забвения. Я решил избавить тебя от его вкуса — и послевкусия — и не стал тревожить твой сон, ведь ты устала. — Затем он спросил с улыбкой: — Неужели ты почувствовала себя отвергнутой? Интересно, такой недостаток самомнения нужно поощрить или исправить?

Кэтрин прикусила губу. Ее невозможно так легко задобрить, говорила она себе, слегка вздрагивая от нежного прикосновения его губ к ее ключице и чувствительному изгибу шеи.

— То есть сначала ты угрожаешь мне, а потом ласкаешь? — спросила она.

— Как это ни печально, — пробормотал он, — но именно это я и предпочитаю.

— А я нет, — решительно произнесла она.

— Нет? — Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. — Почему? Из гордости? Ты сделаешь ее камнем преткновения между нами? Ты этого хочешь? — Он покачал головой. — Я не могу этого позволить. Я искуплю свою вину, извинюсь лаской, даже если мне придется заставить тебя принять ее.

— Разве это не сведет на нет твою цель?

— Возможно, — согласился он все тем же тихим спокойным голосом, — в том случае, если у меня не получится.

— Рафаэль…

Она повернула к нему голову, заглянув в глубину его черных глаз, но увидела там лишь собственное отражение. Очевидно, там не было того, что она ожидала найти. Вопрос, который, как призрак, повис где-то в глубине ее души, исчез незаданным.

— Да, chérie?

— Ничего, — прошептала она.

Позже, лежа в темноте под москитной сеткой, Кэтрин поняла, что Рафаэль был прав. Она действительно сдерживала себя. Она уже не была столь холодна в его руках. Однако осторожность все же осталась. Это было чем-то неосознанным; более того, она даже не ведала об этом внутреннем сопротивлении. Теперь, осознав его, она понятия не имела, может ли его контролировать. Это не было открытым возмущением. Это было скорее усмирением какого-то тайного желания ее души. Почему? Было ли это каким-то осадком, потаенной обидой за то, что он похитил ее и лишил девственности, как полагал Рафаэль? Она не знала.

Не могла она и примириться с тем, что Соланж тщательно спланировала вбить клин между ней и Рафаэлем. Почему золовка до такой степени ее ненавидела? Она не представляла для девушки никакой опасности. Возможно, та всего лишь защищала мадам Тиби. И тем не менее в злобной неприязни Соланж читалась какая-то ненормальность.

Ей хотелось все высказать золовке по поводу ее совета, но она не подарит ей удовольствие узнать, что ее уловка подействовала и едва не явилась причиной настоящей пропасти между ней и Рафаэлем. Нет, она ничего не станет ей высказывать, но запомнит и отныне будет начеку.

Глава 12


Неделя прекрасной погоды сменилась двумя неделями дождей. Серые тучи окутывали небо изо дня в день, повергая дом в чудовищные сумерки, так что свечи нужно было зажигать даже в полдень. Бури с непрекращающимся громом, подобным голосу с небес, чередовались с периодами монотонных дождей. На улице даже свет казался зеленым, поскольку лучи преломлялись о мокрую блестящую поверхность свежей травы и нежную молодую листву.

Рафаэль, которому суровая погода не позволяла ездить верхом, большую часть времени проводил в своем кабинете, просматривая счета. Кэтрин в это время томилась. Когда она попросила дать ей домовые книги, где было указано количество и цены продуктов, одежды и других принадлежностей, купленных и выданных челяди и людям в хижинах, ей спокойно ответили, что этих книг нет. И причина была проста: в Альгамбре не было таких статей расходов.

Кэтрин с изумлением посмотрела на мадам Тиби. Ее мама, несмотря на то что была эгоистичной и невнимательной к другим, выдавала рабам бобы и свинину, муку, сало, яйца, сезонные фрукты и рыбу. Еженедельно. Каждому слуге летом и осенью полагался новый комплект одежды из лично выбранной мадам Мэйфилд ткани, сшитый двумя специально приглашенными для этого швеями. У прислуги не было ни средств, ни времени обеспечить себя вещами самостоятельно. Если их не снабжали этим в Альгамбре, то в каком же положении должны были находиться слуги? Кэтрин решила выяснить это, как только наладится погода.

Но она нашла, чем себя занять. Обнаружив, как и предсказывала Соланж, что служанки без прямого надзора не работали, она постоянно им докучала, стояла над ними, пока они чистили мебель в доме мылом и щеткой, полировали ее льняным маслом с уксусом. Со всех высоких углов комнат была выметена паутина. Ковры были свернуты и сложены в передней галерее в ожидании солнечной погоды, чтобы выбить из них пыль. После этого их обрызгают табаком, завернут в муслиновые покрывала и поднимут на чердак, до зимы.

Моющие и чистящие средства, а также половики были привезены из Нового Орлеана на килевой лодке. Как и говорила Фанни, у Рафаэля было собственное судно. Оно совершало коммерческие рейсы между Натчезом и Новым Орлеаном, делая по пути остановки у разных плантаций. Периодически лодку привязывали на ночь перед домом. Но экипаж можно было увидеть редко: то ли из-за распоряжения Рафаэля, то ли они предпочитали лишь свою грубую компанию. Она предоставляла мужу список всего необходимого, а он передавал его капитану судна, и потом все чудесным образом доставлялось к ее порогу.

Али доказал, что является ее союзником в доме, и всегда оказывался рядом, когда нужно было что-то поднять или отнести. У него особенно хорошо получалось выгонять служанок из их комнат внизу или слуг мужчин из кузни за хижинами позади дома, где они любили сидеть на корточках, опершись о стену, и плевать в костер.

Несмотря на свою близость с Рафаэлем, Али, казалось, не спешил поднимать перед ним вопрос об Индии, предполагаемой служанке Кэтрин. В качестве благодарности за его помощь однажды за ужином Кэтрин неожиданно решила спросить об этом вместо него.

— Служанка? — удивился Рафаэль, нахмурив лоб и отрывая взгляд от голубятины, специально для него приготовленной. — Разве она тебе нужна?

— Али настаивает, что да. Тебе будет легче понять, если я скажу, что у него кто-то есть на примете.

Рафаэль подождал, пока ему положат на тарелку кусочек голубятины, затем отклонился к спинке стула.

— Да, начинаю понимать. Она красивая?

— Понятия не имею, я ее не видела, но уверена, что в этом деле на вкус Али можно положиться, — ответила Кэтрин, не обращая внимания на насмешливое фырканье Соланж. Интерес мадам Тиби к их беседе был тщательно скрыт за опущенными веками, но тем не менее не вызывал сомнений.

— То, что привлекает Али, может не доставить удовольствия тебе, — сухо прокомментировал Рафаэль. — Но я действительно обещал тебе найти служанку, правда? А поскольку сам отправиться на поиски я не могу, значит, нужно соглашаться. Ты знаешь, как зовут этот идеал?

— По-моему, Али называл ее Индия.

Кэтрин показалось, что он не собирается это комментировать, но он сказал, не отводя взгляда от тарелки:

— Индия — необычное имя.

— Да, — согласилась она. — Наверное, как и у Али, в ее жилах течет чужестранная кровь.

— Ты и в самом деле не видела ее?

— Нет, — резким тоном ответила она, сжав вилку из-за этого неожиданного осуждения.

Это привлекло его внимание, и он, прищурившись, посмотрел на нее сквозь густые ресницы.

— Тогда, прежде чем принять эту девушку, я советую тебе посмотреть на нее и поговорить с ней. Она может оказаться невежественной и неподготовленной или никогда раньше не работавшей в доме. А если так, то тебе придется набраться огромного терпения, чтобы превратить ее в свою помощницу. Ты же понимаешь, что не сможешь отправить ее обратно, не имея на то веских оснований. Ей будет стыдно перед остальными, и над ней могут жестоко насмехаться.

— Я не подумала, — задумчиво произнесла Кэтрин. — Поскольку это твои люди, возможно, ты бы хотел принять решение?

Рафаэль потянулся к бокалу вина и пристально посмотрел на рубиновый напиток.

— Нет, — медленно ответил он. — Это почти не имеет ко мне отношения. Я полагаюсь на твой выбор.

— Спасибо, — поблагодарила Кэтрин, удивившись этой внезапной капитуляции, и у нее ненадолго даже перехватило дыхание. — Уверена, Али обрадуется этому.

На суровом лице Рафаэля заиграла улыбка.

— Коль уж у тебя появится служанка, я смогу чаще пользоваться услугами своего лакея.

— Я не думала, что отрывала его от тебя, когда он был тебе нужен.

— Нет-нет, — быстро пошел на попятную Рафаэль. — Он выполнял мои указания.

— Правда? Тогда я тем более благодарна, — сказала Кэтрин, пристально глядя мужу в глаза.

Соланж демонстративно кашлянула.

— По-моему, Али задается. Он ведет себя слишком деспотично с другими слугами и вмешивается в дела по дому. Несколько раз он имел наглость среди дня просить у мадам Ти ключи от шкафов с серебром, а возвращал их только после того, как она просила об этом.

— Боюсь, это моя вина, — кротко заметила Кэтрин. — В течение дня или двух мы с ним начищали серебро. Мне хотелось посмотреть, получится ли отчистить его нашим особым семейным способом при помощи мела и спирта и будет ли оно блестеть лучше, чем если вымыть его мылом, как привыкли делать здесь. К тому же там было несколько пятен от яиц, которые мы отчистили солью.

Сидевший во главе стола Рафаэль насупил брови.

— Кэтрин, неужели тебе нужно было самой участвовать в уборке?

— Всего один или два предмета, уверяю тебя. Почти всю работу выполнял Али.

— Я ценю твои усилия, — сказал он, бросив взгляд на сияющую медную поверхность камина, — но не думал, что ты так серьезно воспримешь мое замечание насчет состояния дома. Нам всем нужно отдохнуть. Ты ездишь верхом?

— Я… да.

— Тогда мне бы доставило удовольствие, если бы ты ездила со мной по утрам, или можешь в свободное время скакать на лошади вдоль реки, только на болото ездить не нужно. Но я бы не хотел, чтобы ты перетруждалась.

Немного покраснев, Кэтрин отвела взгляд от его красноречивой ухмылки. Она все поняла без слов: в доме, полном слуг, отговорка, что она устала, была бы неприемлемой, когда он привлекал ее к себе под москитной сеткой их кровати. Чтобы изменить ход своих мыслей, Кэтрин резко кивнула и повернулась к мадам Тиби.

— Кстати о ключах, — сказала она. — Могу я попросить ключ от шкафа с материей? Я очень хочу утром посмотреть, что в нем, а беспокоить вас так рано не хотелось бы.

— Конечно, я помогу вам, — начала мадам Тиби, изогнув маленький рот в подобострастной улыбке.

— В этом нет необходимости. Я знаю, как вы ненавидите вставать до десяти утра, к тому же мне может помочь Али. Кроме того, мне все равно нужно сложить приданое, а я хотела бы сделать это сама, вы же понимаете?

Мадам Тиби издала звук, который можно было принять за неохотное согласие.

Кэтрин, ухватившись за эту мизерную возможность, упорно продолжила:

— Если вы передадите мне все ключи, мадам, это избавит вас от беспокойств. Мама подарила мне серебряную цепочку, на ней они будут смотреться гораздо эффектнее. Я приколю ее на пояс, ведь эта цепочка — поистине шедевр ювелирного искусства, — сказала она, затем обратилась к Соланж и Рафаэлю с самой обаятельной улыбкой: — Признаться, мне не терпится надеть ее.

Рябое лицо компаньонки стало пунцовым от досады, пламя свечей в центре стола отражалось в ее широких золотых серьгах. Она глубоко вздохнула, и на ее лице появилось обиженное выражение.

— Ну конечно, мадам Наварро. Я бы с радостью передала ключи, если бы знала, что они вам нужны. Нужно было только попросить. К сожалению, сейчас я не взяла их с собой. Может быть, утром…

— Я знала, что могу рассчитывать на ваше сотрудничество. — Кэтрин улыбнулась и оживленно продолжила: — Как бы то ни было, полотно подождет до завтрашнего утра. Если это вас не сильно побеспокоит, я пришлю Али за ключами сегодня вечером.

— Как пожелаете.

Она произнесла это покорным тоном, но, перед тем как женщина склонила голову над тарелкой, Кэтрин заметила, что в ее бесцветных глазах не было ни капли смирения. Поверил ли ей Рафаэль? Неизвестно. Его лицо было невозмутимо, взгляд устремлен на противоположную стену, словно его мысли были заняты совсем другим. Ей хотелось бы переложить на него свои проблемы, но она понятия не имела, как он отреагирует на то, что она впутывает его в эти дела. У него своих предостаточно. В любом случае она не была уверена, что он примет ее сторону в этом домашнем соперничестве.

Они закончили ужин в тишине. Затем подали десерт, а когда он был съеден, Кэтрин скромно сказала:

— Мы оставим тебя пить коньяк, — начала она, поднимаясь, но когда подняла глаза, увидела, что Рафаэль уже встал.

— Думаю, я предпочел бы кофе, — сказал он, обходя стол и отодвигая ее стул. — Давай выпьем его в спальне?

Кэтрин застыла, краем глаза уловив ухмылку на лице Соланж. Рафаэль произнес свою просьбу вполне прилично; вот только в его глазах читался интимный подтекст. Ситуация могла бы выйти неловкой, но только если она позволит этому случиться. Собрав в кулак всю свою гордость, она ответила:

— Это было бы… чудесно.

Взяв ее руку, он поднес ее к своим теплым губам.

— Мадам Тиби, распорядитесь, — весело попросил он, не глядя на компаньонку.

— Конечно, — ответила женщина таким тоном, словно ей оказали услугу.

А она умна, вынуждена была признать Кэтрин. Затем она забыла о компаньонке, потому что Рафаэль потянул ее через коридор к задней галерее.

Он положил руку ей на талию и притянул к себе.

— Ты была очаровательна сегодня вечером при свете свеч. Такая серьезная хозяйка моего дома, рассуждающая о материи и ключах. Я осознал, что мне не нравится, что ты сидишь в дальнем конце стола и я не могу до тебя дотянуться. Не мог вынести больше ни секунды.

Безрассудно верить ему, шептал ей внутренний голос, безрассудно считать, что он говорит от чистого сердца. Если он начнет ей слишком нравиться, то это приведет к смертельной болезни. И тем не менее его губы на ее устах кружили ей голову. Осторожность казалась проявлением холодности. Она обвила руками его шею.

И тут за спиной послышался убийственно-сладостный голос.

— Ой, простите, — произнесла Соланж.

Кэтрин испуганно отпрянула, но Рафаэль удержал ее, крепче сжав руки на ее талии. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он поднял голову.

— Прощаю, Соланж, — сказал он сестре и, не глядя в ее сторону, повернул Кэтрин в своих руках, направляя к двери в их спальню.


— Простите, мадам, мне нужно было сообщить вам раньше. Но… — Али пожал плечами. — Я не мог придумать, как сказать вам о таком деликатном деле. Мне еще больше жаль, что вам пришлось говорить с месье Рафаэлем о моей Индии напрасно.

— Напрасно, Али? — удивилась Кэтрин. — Наверное, это глупо с моей стороны, но я не понимаю, почему Индия, нося ребенка, не может выполнять функции служанки.

— Мадам, она уже пополнела. Живот начал выделяться. Скоро все узнают.

— Но это естественно, разве нет?

— Несомненно, это прекрасно, но большинство леди предпочитают не пользоваться услугами неповоротливой беременной женщины.

Подобное сетование немного выходило за рамки дозволенного, но Кэтрин ничего не сказала. Этот разговор и без того становился неловким, чтобы добавлять еще замечания.

— Я не одна из тех леди, — заметила она.

— Осмелюсь предположить, что вы ею и не станете, мадам. Но беременность сопряжена с нервозностью — это не самое лучшее время вникать в новые обязанности.

Кэтрин внимательно посмотрела на Али и заметила капельки пота на его медно-коричневом лице, на неестественность его позы, когда он стоял перед ее секретером в углу гостиной. Прочла ли она тень беспокойства в глубине его глаз?

— Скажи мне прямо, Али, — сказала она, — твоя Индия не хочет работать в доме?

— Дело не в этом. Она стыдится, что постоянно работала в поле. На Сан-Доминго, откуда она с родителями приехала семь лет назад, ее мать была служанкой у леди. Сама она была в том доме компаньонкой ее маленькой дочери.

— Понятно. Может, это ты изменился? Теперь, когда Индия носит ребенка, она больше не «луна твоих наслаждений»?

— Ах, мадам, не говорите так. Мать моего ребенка должна всегда находить благосклонность в моих глазах. Но… я боюсь за нее.

— Боишься за нее? Почему?

— Я узнал, что Индия знала мадам Тиби на Сан-Доминго, и, хоть она была почти ребенком, ей не нравилась ни она, ни ее манеры. За годы, что они были здесь, Индия не попадалась на глаза этой женщине и делала вид, что не помнит ее. Тем не менее в ее венах течет дикая кровь родного ей индейского племени. Уроки повиновения, молчания и самообладания, выученные ее народом в рабстве, очень поверхностны. Если бы ее ущемляли так же, как вас предыдущие несколько недель, никто не поручился бы за последствия.

— Индейское племя? Американские индейцы?

— Да. Она потомок уважаемого индейца из племени натчи, которое восемь лет назад восстало против французов. Их повергли и поработили. Вождь племени и несколько наиболее жестоких воинов были отправлены на остров Сан-Доминго. Индия всю жизнь прожила под ярмом рабства, но она гордая, поскольку унаследовала чувство собственного достоинства и честь. Также она познала свободу, которой в последние годы насыщен этот солнечный и пропитанный кровью остров.

Кэтрин некоторое время хранила молчание, нахмурив брови.

— Значит, ты считаешь, что мадам Тиби постарается навредить ей?

Странная грусть промелькнула в улыбке Али.

— Я не уверен, мадам. Я лишь боюсь.

— Похоже, что твоя Индия может стать союзником, который мне так необходим, — заметила Кэтрин, — но я не стану заставлять тебя отбрасывать дурные предчувствия. Служанки обычно никуда особенно не спешат; меня воспитали так, что я многое могу делать сама. — Она улыбнулась. — Мой муж предоставил мне полную свободу действий в этом вопросе. Я перепоручаю это тебе как моему сенешалю[82].

— Вы сама доброта, мадам Кэтрин, — сказал он, поклонившись и приложив руку к сердцу. — Простите, если причинил вам неудобства. Мне нужно кое-что выяснить, и тогда вы получите окончательный ответ.

Он не стал уточнять, но Кэтрин сомневалась, стоит ли расспрашивать его дальше, потому что в его темных опущенных глазах промелькнуло строгое выражение. В этот миг в комнату вошла мадам Тиби в поисках какой-то мелочи. Али под предлогом других обязанностей удалился, и момент был упущен.

Однако ему потребовалось много времени на выяснение своих вопросов. Проходили дни, но имя Индии больше не всплывало. В конце концов решение было принято за него.

Был первый погожий денек после долгого периода дождей. Рафаэль воспользовался этой возможностью, чтобы поехать верхом к реке и посмотреть уровень воды, а также поставить несколько человек для укрепления дамбы. Мадам Тиби уговорила Соланж выйти из дома на утреннюю прогулку. Кэтрин без сожаления наблюдала, как они уходят. Им достаточно было компании друг друга.

Пока Рафаэль находился рядом, требуя ее внимания, Кэтрин так и не смогла добраться до шкафа с тканями, как изначально планировала. Она решила сделать это, как только никто не будет стоять у нее на пути.

Сжав висевшие на цепочке у нее на поясе ключи, чтобы они не звенели, она прошла по задней галерее и спустилась по железной лестнице. Внизу слева была маленькая скромная дверь, ведущая на нижний этаж дома, где располагались кладовые. Шкаф с материей, хоть и расположенный рядом со спальнями прислуги, все же стоял, по ее мнению, неудачно: там было влажно и сыро. Другая причина, по которой она откладывала свой осмотр, заключалась в том, что в глубине души она планировала перенести ткани наверх. Дальняя спальня в крыле, где спали они с Рафаэлем, уже несколько лет не использовалась, и туда время от времени складывали коробки, сундуки и ненужную мебель.

Коридор, ведущий от спален к кладовым, был похож на темный тоннель. Там было жутко даже днем, и Кэтрин думала, как же тогда здесь ночью, взяв себе на заметку установить по всей длине коридора держатели для свечей.

— Мадам! Мадам Кэтрин!

Тревожный голос Али заставил Кэтрин бегом вернуться обратно. Она вышла во двор, но он уже успел подняться по ступенькам наверх и теперь бежал по галерее.

— Али! — крикнула она. — Что такое?

Он остановился, как марионетка, которую дергают за ниточки. Его лицо было пепельного цвета, когда он наклонился через перила.

— Индия. Они бьют ее.

— Они? Кто?

— Мадам Тиби и мадемуазель Соланж, — ответил он, указывая в сторону деревьев за домом, где столпились люди. — Вы должны остановить их. Они убьют ее. Пожалуйста, мадам!

— Где месье Раф? — спросила она, следя за напряженной фигурой лакея, спускавшегося к ней по винтовой лестнице.

— Я не знаю, мадам. Нет времени на его поиски. Вы должны пойти.

Кэтрин пристально посмотрела на него, затем кивнула, быстро приняв решение.

— Хорошо. Пойдем.

К хижинам вела только протоптанная тропинка за домом, и, пока Кэтрин шла по ней, роса на высокой траве намочила подолы ее юбок. Под деревьями, куда не проникал солнечный свет, было прохладно, между ветками блестела паутина, словно влажные серебряные нити.

Издали хижины казались маленькой милой и аккуратной деревушкой. Вдоль них проходила одна прямая улица, которая вела к спрятанным в деревьях амбарам и конюшням, за которыми простирались пастбища и поля. Ближе к концу улицы располагалась кузня, столярня, бондарня, огромная узкая коптильня, обшитое досками здание, которое могло быть больницей или яслями, и сарай с одним крошечным окном, который, судя по всему, служил тюрьмой.

Двухкомнатные хижины, стоявшие вдоль улицы, были такой же конструкции, что и основной дом, с обмазанными трубами на крышах и длинными порогами. Ровно дюжина таких хижин, в каждой из которых жили по две семьи, стояли поперек улицы друг напротив друга. В дальнем конце за небольшой площадью было две хижины побольше, где обитали холостые мужчины и незамужние женщины. В центре площади находился колодец с двумя глубокими деревянными корытами. С одной стороны высились столбы для наказаний, которые можно было увидеть в любом городе, а с другой была доска с прикрепленными плетьми и кольцами.

Вдоль улицы шла грязная канава, в которой валялись свиньи и греблись цыплята. Вокруг кипарисовых бревен бегали тощие собаки. Здесь царила полная антисанитария. Помои и нечистоты выбрасывались из задних дверей домов прямо на темно-зеленую траву.

Над хижинами повисла неестественная тишина, такая же тяжелая, как и ядовитые испарения, вызванные палящим солнцем. Большинство мужчин уехали вместе с Рафаэлем, но где же были обычно снующие туда-сюда женщины, стирающие одежду в корытах, готовящие еду, подметающие пол, сплетничающие и кричащие на детей? Кстати, а где дети? Может, они сжались от страха за плотно закрытыми дверьми? Полнейшая пустота не предвещала ничего хорошего. Кэтрин почувствовала пробежавшую по телу тревожную дрожь.

Когда же они приблизились к общей хижине для мужчин и женщин слева в конце улицы, Кэтрин услышала возбужденный голос Соланж.

— Ударьте ее снова, мадам Ти. Ударьте ее снова.

Послышался резкий звук пощечины, за которой последовали еле слышные слова. Али пустился бежать. Он поднялся по неровным ступенькам и распахнул дверь, Кэтрин последовала за ним.

Внутри была огромная общая комната. В центре стоял стол с остатками завтрака и несколько самодельных стульев. Огонь в покрытом копотью камине в конце комнаты едва горел. У стен были выстроены грубые койки на вертикальных подпорах из шишковатых стволов небольших деревьев.

К одной из подпор была привязана молодая женщина; ее лицо было угрюмо, скрещенные руки связаны над головой. Сначала она напомнила Кэтрин одну из виденных ею квартеронок: у нее были такие же тонкие черты смуглого лица, и, даже растрепанная, она сохраняла немного высокомерную гордость. Кровь из ее разбитой губы стекала по подбородку. На высокой скуле был виден синевато-багровый синяк. Ее прямые волосы, собранные лентой за ушами, с одной стороны выбились. Грубая рубашка была порвана на шее, открывая рваную рану от острых ногтей. По ее прижатому к столбу телу было заметно, что она находится на ранних сроках беременности.

Когда они вошли, Соланж резко обернулась. В ее глазах промелькнуло чувство вины и страха, и этот страх удивительным образом сочетался с возбуждением на ее горящем лице. Но именно выражение лица мадам Тиби заставило Кэтрин остановиться там, где она стояла. Никогда еще ей не доводилось видеть такой дикой ненависти и злобы.

Мадам Тиби взглянула на Соланж. Девушка сделала шаг вперед.

— Что вам нужно? — требовательно спросила она.

— Мы пришли за Индией, — сказала Кэтрин, обращаясь прямо к мадам Тиби, и в ее ясных карих глазах читалась решительность. — Я пришла к выводу, что мне срочно нужна служанка. И никто другой не подойдет.

— Боюсь, ты будешь разочарована, — успокоившись, презрительно произнесла Соланж. — Эта девушка — дикарка, она не подходит для службы в доме. Она дерзкая и не слушает приказы.

— Правда? Значит, поэтому она наказана?

— Да… Да, конечно.

— И могу я узнать обстоятельства?

Соланж вопросительно посмотрела на мадам Тиби. Не получив ободрения, она снова повернулась к Кэтрин.

— Нет, не можешь, — упрямо сказала она. — Это тебя не касается.

— Думаю, ты ошибаешься, — возразила Кэтрин, и в ее спокойном голосе зазвучали железные нотки. — Как хозяйка Альгамбры, я имею право знать все о своих слугах. Эта девушка особенно ценна. Она носит ребенка лакея моего мужа. Естественно, месье Рафу ужасно не понравится, если с ней что-нибудь случится. Али, ты можешь развязать ее.

Кэтрин почувствовала на себе взгляд Индии. В его клокочущей глубине не было ни беспокойства, ни признательности, ни страха или досады — лишь испытываемая боль. В ней угадывалась какая-то твердость, словно она постоянно сдерживала эмоции.

— Нет! — крикнула Соланж, когда Али взял нож со стола и начал разрезать веревки. — По какому праву ты вмешиваешься? Может, ты здесь и хозяйка, но не судья в этом деле.

Кэтрин улыбнулась, решив принять это возражение буквально.

— Ты абсолютно права. Судья мой муж, не так ли? Давай позволим ему решить этот вопрос.

— В этом нет необходимости… — неожиданно отозвалась мадам Тиби.

— Почему нет? — спросила Соланж. — Мой брат, с тех пор как вернулся, сам несколько раз присуждал порку кнутом. Он легко может согласиться с нами, моя дорогая Кэтрин. Не самая приятная вещь, не так ли, наблюдать, каким безжалостным может быть Раф?

Кэтрин сомневалась лишь секунду, затем вздернула подбородок.

— У него будет такая возможность, — сказала она и махнула рукой Али, чтобы он помог Индии выйти из хижины.

— Я запрещаю тебе уводить эту девушку отсюда! — с перекошенным лицом воскликнула Соланж, оглядываясь вокруг, словно ища поддержки.

Развернувшись, Кэтрин сказала:

— Запрещаешь? Запрещаешь, Соланж? Кому, по-твоему, ты запрещаешь? Безусловно, не мне. Пойдем, Али.

Подняв юбки, она демонстративно, как генерал со своим войском, вышла из комнаты. Она не останавливалась, пока не дошла до внутреннего двора большого дома.

У железной лестницы она повернулась.

— Мадам, — обратился Али, одной рукой поддерживая девушку, которую называл Индией. — Мое сердце переполнено эмоциями. Благодарность сдавливает мое горло.

— Значит, ничего не говори, — строго ответила Кэтрин. — Давай лучше осмотрим раны Индии.

— Да, мадам. Но… Это властная женщина, умеющая вызывать духов. Злые силы в ее теле могущественны. Она ставит на колени самых сильных мужчин плантации. Увидев, что вы противостояли ей храбро, как La Lionne[83], моя душа возрадовалась, что я ваш слуга. Когда ваши янтарные глаза сверкали гордостью и гневом, как у кошки в пустыне, я как никогда понял, почему месье Раф выбрал вас. Это как союз черного леопарда с золотой львицей.

Щеки Кэтрин на миг покрылись краской смущения, а когда она посмотрела в серьезные глаза Али, то поняла, что он лишь хотел выразить восхищение: в его словах не было ничего непочтительного.

— Спасибо, — тихо ответила она. — Я не уверена, что заслуживаю такой щедрой похвалы, но запомню твои слова.

По правде говоря, возможно, именно из-за воодушевляющего комплимента Али она в тот вечер осмелилась после ужина без приглашения войти в кабинет к Рафаэлю. Можно было бы подождать, пока он придет в их спальню, однако ей казалось, что между ними и так было достаточно противоречий на том поле битвы. Более того, он редко бывал в настроении обсуждать что-либо в спальне.

— Войдите, — отозвался он на ее стук.

Когда Рафаэль увидел, кто вошел, то опустил перо и потянулся, соединив руки на затылке. Четкая линия его губ изогнулась в улыбке, пока он наблюдал, как она подходит к его широкому письменному столу.

— Какие церемонии, — растягивая слова, произнес он. — Полагаю, мне не стоит надеяться, что ты пришла оттащить меня от работы?

— Боюсь, что нет, — ответила она, улыбнувшись. — Если позволишь, я бы хотела поговорить с тобой.

Круги вокруг его глаз, следы усталости, стали заметнее. Он ответил коротко:

— Конечно. Что я могу для тебя сделать?

— Это касается Индии… — начала она и рассказала, что произошло.

Пока он слушал, все сильнее хмуря брови, она пыталась понять, чья именно демонстрация власти была ему неприятна — ее или его сестры. Какой бы ни была причина его недовольства, Кэтрин не желала, чтобы ее усмиряли.

— Соланж кажется, что коль ты сам приказывал выпороть слуг, значит, одобришь и ее действия. По какой-то непонятной причине она категорически возражает против присутствия в доме этой девушки.

— Ты знаешь почему? — спросил Рафаэль, устремив взгляд куда-то за ее плечо.

— Я не уверена. Может, потому что Индия была знакома с мадам Тиби на Сан-Доминго и невзлюбила ее? Или потому, что не боится?

— Боится?

— Насколько я поняла, компаньонка твоей сестры имеет репутацию… женщины, умеющей управлять духами. Я… я не могу понять, каким образом она так влияет на Соланж.

— Так же как твоя Деде на тебя? — сухо спросил он.

Считал ли Рафаэль, что она раздувает из мухи слона из-за того, что он запретил ей привозить сюда свою старую няню? Кэтрин отбросила эту мысль.

— Нет, речь не о всяких там снадобьях, — медленно ответила она. — Но что-то здесь не так, и я могу только предположить, что всему виной эта женщина. Соланж почти никуда не ходит без нее, а кроме того… сегодня днем были еще эти мыши…

— Мыши? Не понимаю…

— Мы с Паулиной наконец нашли время после ленча перебрать шкаф с постельным бельем. Все оно оказалось в ужасном состоянии. Половину простыней нужно чинить, большая часть их поражена грибком и годится только на тряпки. Из-за сырости повсюду были чешуйницы, а в середине стопки покрывал мы нашли гнездо только родившихся мышат, крошечных розовых слепых грызунов, размером меньше мизинца. Я отправила Паулину выбросить их, но она вернулась со словами, что Соланж их у нее отобрала. Конечно, их следовало убить, но Паулина сказала, что Соланж бросила их на камни во дворе и раздавила каблуком туфли.

Он долго молчал.

— Ты упрекаешь в этом мадам Тиби?

— Я не могу придумать иного объяснения.

— Нет. Ты советуешь отказаться от ее услуг?

— Это тебе решать, но разве так не будет лучше?

— Я не знаю, — сказал он, подавшись вперед и протирая глаза. — Ты же понимаешь, что рядом с Соланж с самого детства не было никого, кроме этой женщины. Она единственный человек, к кому привязана моя сестра. Когда наша мама умерла, у нее было много нянь, но ни одна из них не могла вынести ничем не обоснованного требования отца держать девочку в изоляции. У меня, к моему глубокому сожалению, совсем не было на нее времени. К тому же в течение последних двух лет она находилась только с мадам Ти. Неудивительно, что Соланж обижается и злится, она привыкла полагаться на единственного постоянного человека в ее жизни.

— Какая-то нездоровая зависимость, правда?

— Согласен, но это все, что у нее есть. Как я могу отобрать у нее мадам Тиби?

— Однако эта женщина может использовать более страшную форму джу-джу, чем та, которой пользовалась Деде, когда ты ее обвинял, — бросила Кэтрин, используя аргумент, которого больше всего избегала в безнадежном споре.

Он со вздохом поднялся, обошел стол и присел на край, качая одной ногой.

— Да. Тебе не нужно говорить мне об опасности. Но давай прекратим этот спор. Я признателен тебе за беспокойство о Соланж — поверь, я более осведомлен о том, что происходит в мое отсутствие, чем ты можешь себе представить. Я обдумаю твои слова и буду начеку. Но я не хочу перегнуть палку. Что касается Индии… — продолжил он, беря Кэтрин за руку и водя большим пальцем по ее ладони. — Ты твердо решила взять только ее и никого другого?

— Я… я бы хотела взять ее, да, — ответила Кэтрин, невольно наклоняясь ближе к нему.

— Значит, я принимаю ее.

— А если Соланж обратится к тебе с просьбой… продолжить наказание?

— Можешь быть спокойна. Я знаю, что ей ответить.

— Благодарю, — сказала она низким голосом, боясь поднять взгляд и обнаружить в его глазах насмешку.

Но когда он ответил, его голос был серьезным.

— Не стоит благодарности. Я делаю это также ради Али. Он тоже хотел бы устроить Индию, по крайней мере так я понял, пока переодевался к ужину.

— Ты прекрасно к нему относишься, несмотря на то что он раб.

— Али мне как брат, — кратко ответил он. — И он не раб. Я дал ему вольную в Париже.

— И он вернулся с тобой сюда?

— Да. Подобная преданность тебя удивляет? Не сомневаюсь, зная, что ты обо мне думаешь. Однако не могу сказать, что все это правда. Я был вместе с Али во время его возвращения в Аравию. Тогда я считал, что он променяет меня на пустыню, но его место вождя племени было уже занято. Кроме того, он понял, что больше не имеет ничего общего с людьми в голубых шатрах. Как он красиво заметил, теперь я его племя. Уверен, отныне в его состав входишь и ты, дорогая.

— Мне было бы приятно, — с легкой улыбкой ответила она.

Наступила небольшая пауза. Кэтрин ощущала источаемый им магнетизм, знала, что он ждет от нее ответных чувств, ждет, что она обнимет его в ответ на легкое пожатие ее запястья. Прежде чем сдаться, прежде чем решимость покинет ее, Кэтрин спросила:

— А правда то, что сказала Соланж? Ты давал приказ подвергать людей порке здесь, в Альгамбре? Именно ты?

— Да, — ответил он.

Она подняла на него взгляд, невольно ища в его лице признаки того же беспощадного сумасшествия, которое видела в глазах Соланж.

— Но почему?

— Кажется, я рассказывал тебе, что со здешними рабами много лет обращались жестоко, тем не менее они всё, что у меня есть, а еще так много нужно сделать, чтобы не потерять плантацию. Надо отремонтировать и укрепить дамбу, чтобы она не треснула и не снесла все на своем пути. Надо посчитать и оценить скот, позаботиться о нем. Надо вспахать поля, починить изгородь, плюс еще тысяча всяких дел. Нет времени на неповиновение или ослушание, нет времени на мятежи. Сейчас единственная власть, которую признают и уважают эти люди, основана на страхе. Единственное, чего они боятся, — кнут. Доброта, доверие считаются у них проявлением слабости. Бывают моменты, когда подобное положение дел напоминает мне о нашем браке, милая Кэтрин.

Прикоснувшись к подбородку, он поднял ее голову, чтобы их глаза встретились.

— Если бы я сказал, что люблю тебя, ты, не испытывая ко мне никаких чувств, могла бы использовать эту любовь как оружие против меня. Мне не нравится чувствовать, как ты дрожишь под моими руками, и все же до тех пор, пока ты не уверена, до тех пор, пока ты совсем чуть-чуть боишься меня, ты будешь мне послушна.

— Откуда ты знаешь, что я не испугаюсь до смерти и не убегу от тебя? — спросила она, желая, чтобы голос прозвучал дерзко, но он был хриплым.

— Я никогда не позволю тебе уйти, — сказал он, крепко сжав ее руку, и его глаза были предельно серьезны. — Никогда.

Глава 13


— Маркус!

Радостный крик разнесся по бесшумному лесу. Соланж пришпорила лошадь и галопом поскакала навстречу мужчине, стоявшему в тени покосившегося дуба. Она спрыгнула с седла прямо в руки бывшего поклонника Кэтрин.

Сама же Кэтрин с суровым выражением лица остановила свою лошадь возле коня Соланж. Могла бы и догадаться, корила она себя. Ей следовало сообразить, что неожиданное приглашение Соланж проехаться утром верхом не могло быть безобидным. Как было глупо с ее стороны думать, что отношение девушки могло измениться или что она может считать ее подругой. Желая доказать Рафаэлю, что не всегда ссорится с его сестрой, Кэтрин оказалась одураченной. Осталось только выяснить, кому принадлежала идея заманить ее сюда.

Маркус остановился возле нее, когда она начала слезать с лошади. Он помог ей спуститься, взял ее руку и крепко поцеловал.

— Ты все-таки пришла, — пробормотал он.

— Как видишь, — ответила она, не в силах скрыть ледяных ноток в голосе.

— Как великодушно с твоей стороны вынести общество Соланж, — продолжал он, в точности копируя ее тон, что заставило Кэтрин поднять на него озадаченный взгляд.

— Рада, что ты так считаешь, — сказала она в ответ. — Однако чтобы внести ясность, скажу: я понятия не имела, что мы собираемся встретиться здесь с тобой.

Маркус посмотрел на пожавшую плечами Соланж, губы которой упрямо изогнулись.

— Иначе она бы не приехала.

— Нет? — спросил Маркус, переведя взгляд на лицо Кэтрин, но делая вид, что говорит с Соланж. — Учитывая слухи о том, как тяжело работает наш Раф, я думал, что к этому времени любая женщина заскучает до смерти.

— Я не любая женщина, — многозначительно заметила Кэтрин. — Я его жена.

— Да, правда.

Тон Маркуса был таким холодным, что Соланж перевела взгляд с него на Кэтрин, а потом сказала:

— Не нужно вести себя так надменно, Кэтрин. Ты здесь в качестве моей дуэньи. Маркус чрезвычайно беспокоится о моем добром имени. Он отказался встречаться со мной, если ты не составишь мне компанию.

— Неужели? — засомневалась Кэтрин. — Странно, но я не помню, чтобы соглашалась на это.

— Ну же, Кэтрин. Не усложняй. Ты ведь знаешь, что из-за этого на твоем милом личике появляются вовсе не симпатичные морщинки, к тому же у меня нет желания быть третейским судьей в вашем споре с Соланж. Ты все еще винишь меня за то, что произошло в Новом Орлеане? Это бы меня весьма огорчило. Я не планировал ничего постыдного. Твоя мама дала мне понять, что брак между нами возможен. Моим единственным желанием было ускорить свадьбу. Разве это так ужасно? — Он выдержал паузу. — Ну да. Возможно, так и было — для тебя. Мой метод оказался… неудачным, но я уже тысячу раз пожалел о том, к чему это привело нас обоих.

— Маркус… — недоуменно позвала Соланж.

Он сразу же отошел от Кэтрин.

— Не нужно ревновать, любимая. Кэтрин и я знаем друг друга всю жизнь. Неудивительно, что нам есть о чем поговорить. Должен сказать, я бы предпочел, чтобы она всегда была твоей компаньонкой. Мне кажется, мадам Ти было бы неудобно ехать верхом. Кстати, это напомнило мне… — Он поднял поводья лошади Кэтрин и протянул их девушке. — Будь другом, найди зеленый участок для ваших скакунов, пусть отдохнут. Затем мы втроем немного прогуляемся по лесу.

На лице Соланж проявилось нежелание поддаваться на его слащавые уговоры, но у нее не хватило силы воли возразить. Она резко выхватила поводья из его руки и отошла поодаль на небольшую покрытую травой поляну, куда сквозь деревья пробивался солнечный свет. Там она привязала лошадей к молодому деревцу, рядом с конем Маркуса.

Как только она отошла достаточно далеко, чтобы не слышать их, Маркус повернулся к Кэтрин.

— Прости за это ухищрение, дорогая, но я должен был тебя увидеть, а Наварро вряд ли с радостью встретил бы меня в Альгамбре.

— То есть ты хочешь сказать, что у тебя нет серьезных намерений в отношении Соланж? Мне кажется, это низко, Маркус! Это причинит ей боль.

— Как говорится, в любви и на войне все средства хороши.

— И что это значит для тебя? — жестко спросила она.

Он засмеялся.

— Ты подозреваешь, что я планирую месть? Это, chérie, скорее относится к милейшему Рафу. Я ответственно заявляю: единственное, чего я хочу, — это ты. И неважно, хороши или плохи мои средства.

Последовала пауза, словно Маркус оценивал ее реакцию.

— Ты польщена? — наконец спросил он.

Посмотрев ему прямо в глаза, Кэтрин ответила:

— Не особо.

— А стоило бы. Не каждая женщина вызывает такие переживания.

— Переживания за мою судьбу, не так ли?

— Ты могла стать моей, если бы уехала со мной, — сказал он, и его карие глаза вдруг стали серьезными. — Если бы ты это сделала, то осталась бы без гроша, знаешь ли. Сейчас, когда ты замужем, твою судьбу решает муж. Только смерть может изменить это… или ты.

— Мне такое и в голову не приходило. Что ж, я действительно польщена, — медленно произнесла Кэтрин. — Но должна предупредить: Рафаэль меня не отпустит. Он сам это сказал. Ты уверен, что по-прежнему не имеешь видов на Соланж?

— Проверяешь мою преданность? — прошептал он, наклонившись ближе, и его каштановые волосы блеснули на солнце. — Не волнуйся. Я придумал, что если смогу убедить прекрасную Соланж бежать со мной, то Раф в конце концов смирится с моим присутствием ради ее счастья. Затем, в качестве зятя, я смог бы жить с вами под одной крышей.

— Не самая весомая причина, чтобы жениться на другой, — возразила Кэтрин, не веря своим ушам.

— Я готов пойти и на худшие испытания ради такой перспективы. Конечно, все это еще нужно тщательно обдумать, — подытожил он, встал с совсем не обнадеживающей улыбкой и, вытянув вперед руки, пошел навстречу Соланж.

Действительно нужно. Соланж непринужденно болтала с Маркусом, ее лицо было расслаблено, даже почти красиво, она так и сияла от его комплиментов. Кэтрин тихо шла позади них, а в ее мозгу лихорадочно метались мысли. У нее засосало под ложечкой от осознания, как сильно она недооценила Маркуса, пойдя на поводу у Рафаэля. Сейчас это уже не имело значения, но все равно ей было неприятно. Неужели он до сих пор к ней неравнодушен? Его способ выражения своей преданности привел ее в замешательство, но это был действенный способ. Конечно, он не стал бы утруждаться, обрабатывая Соланж, если бы ему было все равно.

Маркус был привлекательным мужчиной, более мягким и симпатичным, чем Рафаэль. Он мог поддержать легкую беседу, умел засы´пать комплиментами сразу двух женщин, которых вел под руку. Грусть и обожание, таящееся в глубине его глаз, когда он повернулся к ней, действовало как бальзам на раненую душу. И все же она не могла заставить себя ему доверять.

Когда они наконец стали прощаться, она задумчиво улыбнулась и не ответила на его крепкое рукопожатие.

Всю дорогу домой Соланж молчала. Она нахмурила густые брови и смотрела только перед собой. Кэтрин тоже не была расположена к беседе. Прошло почти три недели с тех пор, как последний раз шел сильный ливень, хотя легкий тропический дождь моросил чуть ли не каждый вечер. Черная грязь лесной тропы местами была скользкой, поэтому нужно было внимательно следить, куда ступает лошадь. Впрочем, и земля подсыхала, и река начала понемногу входить в берега, но густые серые дождевые тучи по-прежнему медленно ползли возле линии горизонта, периодически закрывая солнце. Все окутала душная влажная жара, из-за которой ничего не хотелось делать. Дорожный вельветовый плащ защитного цвета казался Кэтрин ужасно тяжелым. Он был пошит для размеренных прогулок по набережной и вокруг Плацдарма в разгар зимнего сезона, а не для этой поездки через лес по утренней жаре.

Она сняла свою шляпу с пером и переложила ее в левую руку, ослабив поводья.

Взглянув на едущую рядом девушку, Кэтрин почувствовала укол совести. Соланж была так юна и, несмотря на порой возмутительное поведение, так уязвима для мужчин вроде Маркуса. Будучи всего на год старше, Кэтрин чувствовала себя опытнее на целую вечность.

— Соланж? — нерешительно обратилась она.

Девушка покосилась на нее, но не ответила.

— Ты считаешь разумным встречаться с Маркусом вот так?

Та пожала плечами.

— Может и нет, но какое это имеет значение?

— Все зависит от того, чего ты хочешь. Если любишь, если хочешь выйти за него замуж, тогда, как мне кажется, подобные действия не принесут ничего хорошего.

— Почему? — спросила Соланж, делая вид, что ей это безразлично.

— Женщина незащищена в таких тайных отношениях. Если мужчина не желает встречаться с опекуном девушки, он запросто может продолжать легкий флирт, который ни к чему не обязывает.

— Ты предлагаешь мне пригласить Маркуса в Альгамбру, чтобы мой брат мог спросить о его намерениях? Очень забавно. Раф, скорее всего, вызовет его на дуэль, чего ты и добиваешься.

— Правда? — спросила Кэтрин. — Может, тебя это удивит, но Маркус с Рафаэлем были врагами задолго до того, как в их жизни появилась я.

Соланж резко повернула голову и посмотрела Кэтрин в лицо.

— Почему им быть врагами?

— Об этом тебе следует спросить у Рафаэля, когда будешь говорить с ним о Маркусе.

— Если хочешь знать, я не собираюсь делать ничего подобного.

— Потому что он может найти способ прекратить ваши встречи?

— Ты и так знаешь, что он это сделает! — со злостью воскликнула Соланж. — Раф никогда не позволит ему ухаживать за мной, и не только потому, что у него недостаточно средств.

Кэтрин вздохнула.

— Ты же знаешь, что Рафаэль одобрит подходящего человека. Благосостояние — это не самое главное.

— Мне все равно! Я хочу получить именно Маркуса — и он у меня будет! И я продолжу встречаться с ним, что бы Раф ни сказал, что бы ты ни сказала!

— Продолжишь? Насколько я поняла, Маркус не станет с тобой встречаться, если я не буду твоей компаньонкой. А что, если я откажусь ездить?

— Ты не посмеешь, — сквозь зубы произнесла Соланж. — Если осмелишься, я пойду к Рафу и скажу, что ты ежедневно на этой неделе встречалась с Маркусом на болоте. Как думаешь, моя дорогая невестушка, поверит ли он тебе, когда ты станешь все отрицать?

Внимательно посмотрев в суровые черные глаза Соланж, Кэтрин шепнула:

— Нам придется проверить это, правда?

Несмотря на браваду, Кэтрин не чувствовала такой уверенности. Угроза Соланж была пустяковой, ведь она не собиралась специально подвергать опасности их встречи с Маркусом, но кто мог сказать наверняка, что взбредет ей в голову? Конечно, чтобы полностью исключить угрозу, Кэтрин нужно было всего лишь пойти к Рафаэлю и честно рассказать ему, что видела Маркуса и его сестру в лесу и подозревает, будто его давний враг хочет соблазнить Соланж. Но поможет ли это? Когда она подумала о длящейся до сих пор вражде между этими мужчинами, то в памяти невольно всплыл образ возвышающегося над ней Рафаэля в спальне на Рампарт-стрит, его глаза пылали яростью, когда он обвинил ее, что вместе с Фицджеральдом она хотела заманить его в ловушку. Он знал, что Маркус признавался ей в любви. Насколько правдоподобно будет звучать утверждение, что он так быстро переключил свое внимание на Соланж? Или это наведет Рафаэля на мысль о еще одном заговоре? Она уже не раз испытывала характер мужа и не была уверена, хочет ли рисковать снова.

Когда Соланж и Кэтрин подъезжали к каменной ограде перед домом, в галерее со стульев поднялись двое мужчин и спустились по ступенькам, чтобы встретить их. Одним был Рафаэль, затем на солнце вышел другой, и Кэтрин узнала его по белокурым волосам.

— Джилс! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучала радость. — Как чудесно снова тебя видеть! Ты взял с собой Фанни?

Пока она говорила, тоненькая фигурка его сестры появилась из затененного дверного проема.

— Ты же не думала, что я позволю ему приехать без меня? — отозвалась Фанни.

Рафаэль подошел, чтобы помочь сестре слезть с лошади. Девушка пробурчала приветствие и побежала по лестнице наверх. Там ее взяла под крылышко мадам Тиби, ожидающая, как злой призрак, в темном конце галереи.

Джилс протянул руки к Кэтрин. Высвободив ноги из стремян, она позволила ему помочь ей спуститься. Пальцы Джилса на секунду соединились, обвив ее тонкую талию в узком жакете, так отличавшемся от привычных платьев с завышенной талией. Кэтрин не смогла сдержать улыбку при виде удивленного и в то же время радостного выражения его лица. Затем она поднялась по ступенькам, чтобы горячо и восторженно поприветствовать Фанни, как сестру, с которой они давно не виделись.

— Что ты с собой сделала? Ты превратилась в тростинку.

— Ну ладно, Фанни, — засмеялась Кэтрин. — Потом ты будешь говорить, что я совсем измождена.

— Я никогда не скажу ничего дурного или несоответствующего действительности! — воскликнула Фанни.

— А я думала, ты гордишься своей искренностью.

— Я стараюсь никогда не обижать друзей, — сказала Фанни, и ее улыбка на миг исчезла, а потом появилась вновь, уже более яркая. — Но я приехала пригласить всех вас на вечеринку. Великий пост закончился, Пасха тоже прошла. В Праздник весны второго мая шел дождь, и скоро уже середина лета…

— Через месяц, даже больше, — напомнил ей Джилс, когда мужчины присоединились к ним в галерее.

— Это совсем недолго, учитывая, сколько всего нужно сделать. Сейчас самое подходящее время повеселиться. Позже будет слишком жарко танцевать, слишком жарко делать все что угодно, кроме как покрываться испариной под москитными сетками. К тому же давно пора представить Кэтрин соседям. Вы оба не можете вечно жить в уединении, как это вам ни приятно. Вам полагается выйти в свет и удовлетворить любопытство народа, удивляющегося, как вы уживаетесь вместе.

— Фанни, придержи язык, — не терпящим возражений тоном обратился к ней брат. — Ты смущаешь Кэтрин.

— Я? — удивилась Фанни, и в ее серых глазах появилось раскаяние. — Прости меня.

— Здесь нечего прощать, — заверила ее Кэтрин. Беспокойство Джилса было ей более неприятно, чем откровенное выражение мнения общества, высказанное Фанни.

— Значит, вы приедете на мою вечеринку?

— Конечно, если Рафаэль…

Фанни сразу же повернулась к смуглому неулыбчивому человеку, который, казалось, очнулся и вспомнил об их присутствии.

— Конечно, мы будем рады, — сказал он.

Кэтрин, уловив нотки сарказма в его голосе, бросила на мужа быстрый взгляд, но его лицо ничего не выражало.

Фанни прикоснулась к ее руке.

— Раф рассказал нам о твоих нововведениях, призванных улучшить быт прислуги. Ты должна мне все показать.

— С радостью, — сказала Кэтрин, последний раз взглянув на мужа, — если только ты не против пройтись к хижинам.

Особой гордостью Кэтрин были детские ясли, которые восстановили по ее приказу. С окон убрали доски и поставили новые ставни. Свежая побелка делала интерьер светлее, на полу разложили коврики, чтобы малышам было безопасно ползать по шершавому полу. Самодельные детские кроватки плотник прибил друг к другу, а из оставшихся кусков дерева сделал игрушки. Москитной сетки на все кроватки не хватало, поэтому ее закрепили только на окнах. Теперь работницы могли спокойно оставлять своих детей: за ними присматривали две старушки.

Следующее новшество, которое задумала Кэтрин, — полноценная больница. В большой группе людей — около двухсот человек вместе с детьми — так или иначе происходят несчастные случаи и заболевания. Большинство могли лечиться в своих в хижинах, это правда, но порой случалось, что требовался карантин или профессиональный уход, который не могла обеспечить семья. Для больницы Кэтрин нужно было здание не меньшее, чем ясли, но стоящее в стороне от других хижин. Когда работы на плантациях закончатся, Рафаэль, наверное, сможет выделить мужчин для строительства. А пока она отвела для этих целей карцер — единственное сооружение, которое не использовалось.

Фанни не пропустила ни единой детали в придуманных Кэтрин нововведениях, откровенно комментируя все увиденное, включая загоны для бродящих повсюду свиней и новые уборные, которые теперь имелись позади каждой хижины.

Кэтрин осознавала, что ее усилия были направлены на то, чтобы смягчить жесткое, как она считала, и бескомпромиссное поведение Рафаэля. Она часто удивлялась, почему он не возражает. Напротив, он предоставил ей полную свободу действий — лишь нельзя было отвлекать людей от работы на плантации; похоже, это была форма безмолвного одобрения. Она часто хотела спросить его совета, но ей не хватало мужества. Днем каждый из них был поглощен своим делами, а ночи они хотя и проводили вдвоем, но им было не до бесед. Они вели поединки без оружия, которые ни один из них не мог выиграть, бескровные дуэли под москитной сеткой, битвы двух соперников, вооруженных гордостью.

— Эта вечеринка, — задала вопрос Кэтрин, когда они пошли обратно в дом, — будет многолюдная?

— Я еще не решила окончательно, но предполагаю, что к этому идет. В таком отрезанном от цивилизации сообществе, как наше, будет проявлением невежливости не пригласить кого-то, кто, возможно, хотел бы прийти. Я постоянно удивляюсь тому, какие расстояния готовы люди преодолевать ради развлечений. Джилс говорит, что по реке сейчас уже можно передвигаться и вверх, и вниз по течению. Я ожидаю семью Трепаньер; они живут на пятнадцать миль ниже нас и наверняка прибудут в своем новом экипаже, чтобы похвастаться перед нами. Я слышала, он очень красивый, с голубой обоймой и серебряной отделкой.

— Вы с Джилсом сегодня приехали в экипаже?

— Да, конечно. У Джилса есть фаэтон — предмет его особой гордости. Уверена, ты будешь поражена, когда я скажу, что он разрешил мне недолго подержать вожжи, когда мы ехали через болото, хотя, скорее всего, он это сделал, чтобы иметь возможность крепче держать пистолет, заметив наших беглецов.

— Беглецов?

— Раф тебе не сказал? Пока мы были в городе, несколько наших и ваших рабов сбежали на болото. Мы узнали об этом в день приезда. Джилс послал за Рафом, но было решено, что преследовать их уже слишком поздно. Мужчины назначили награду за их возвращение и теперь наблюдают. Если те попытаются организовать банду, придется что-то делать. Пока все тихо, и мы можем лишь надеяться, что они разбрелись кто куда.

— Вот почему Рафаэль сказал нам не ездить верхом по дороге вдоль болота!

— Сказал, не объяснив? — Фанни закатила глаза. — Как это на него похоже.

Не желая обсуждать мужа, Кэтрин просто согласилась и продолжила:

— Я не знала, что ты умеешь водить.

Фанни энергично кивнула.

— Это одно из нескольких преимуществ старой девы. Помогает смириться с тем, что мне пора — как здесь говорят? — «забросить корсет на крышку шкафа». От незамужней женщины люди не ждут чрезмерной осмотрительности. Если бы еще они перестали ждать, что мы будем носить эти невероятно безвкусные шляпки старых дев…

— Ерунда. Ты еще не в том возрасте, чтобы так рассуждать.

— В том, уверяю. И я вполне довольна тем, что слежу за домом моего брата, — энергично продолжила она. — Единственное, что может это изменить, — решение Джилса жениться, но это вряд ли произойдет. Ни ему, ни мне не посчастливилось найти любовь.

Пока они шли по внутреннему двору и поднимались по винтовой лестнице, Кэтрин так и подмывало спросить девушку, что значит ее последняя фраза, но она сдержалась. Возможно, это вынудило бы болтушку Фанни дать более откровенный ответ, который привел бы в замешательство их обеих. И это оказалось мудрым решением, как позднее поняла Кэтрин. На лице Фанни явственно читалось облегчение, и едва они вошли в дом, как она принялась бурно нахваливать произошедшие благодаря Кэтрин перемены и рассказывать о ходе своей весенней уборки. Лишь приближение мадам Тиби заставило ее прерваться.

— Простите, мадам Наварро. Кук спрашивает, останутся ли на обед мадемуазель и месье Бартон.

— Вы же останетесь, правда? — спросила Кэтрин, затем, не дожидаясь ответа, повернулась: — Передайте Кук, что они непременно останутся, и распорядитесь, чтобы Оливер приготовил два дополнительных места за столом.

Когда мадам Тиби ушла (ее шаги были едва слышны благодаря тапочкам, которые она любила надевать в доме), Фанни повернулась к Кэтрин.

— И как ты ладишь с загадочной мадам Тиби?

— Она хорошо относится к Соланж, — сказала Кэтрин.

— Признаюсь, у меня бы все холодело внутри, если бы она, крадучись, бродила по моему дому. Кажется, она из тех, кто подслушивает под дверью.

— В твоих словах есть доля правды. — Кэтрин грустно улыбнулась. — Я не раз натыкалась на нее. Скажи мне, ты когда-нибудь слышала, что она занимается вуду?

— Честно говоря, я частенько задавалась этим вопросом, — ответила Фанни, нахмурив брови над серыми глазами. — Я слышала, как мои слуги говорили, что в Альгамбре есть женщина, которая ворожит, готовит приворотные зелья и другие, куда менее безобидные снадобья. Кроме нее, никто не приходит в голову. Конечно, это странное занятие для женщины ее положения. Не хочу тебя пугать, Кэтрин, но подобные увлечения говорят о ее неуравновешенном характере, а это может быть опасно.

— Опасно чем?

— Кто знает? Но мне говорили, что в культе вуду широко используются яды. На твоем месте я бы ела только то, что едят Соланж и Рафаэль.

С задумчивым видом Кэтрин сказала:

— Она никогда не угрожала мне лично.

— Естественно. Ведь это было бы неосмотрительно, правда? Благодаря миссионерской деятельности на востоке я знакома с магией и колдовством. Мне кажется, эта женщина, почувствовав исходящую от тебя опасность, не станет использовать примитивную магию, но попытается ударить по тебе через кого-то другого, близкого, кто тебе небезразличен.

Кэтрин пристально посмотрела на нее.

— Был один инцидент с Али и Индией. Я так до конца и не поняла, почему мадам Тиби набросились на эту девушку.

Когда Фанни узнала подробности, она задумчиво произнесла:

— Индия. Было что-то… — Потом покачала головой. — Не могу вспомнить. Что-то, связанное с ее родителями.

— Думаю, в ней течет кровь индейцев натчи.

— Может, и в этом дело. Но вопрос о мадам Тиби гораздо важнее. Я настоятельно рекомендую тебе поговорить об этом с Рафом.

— Он не станет слушать.

— Разве? — удивилась Фанни. — Сомневаюсь, что он предпочтет слушать не тебя, Кэтрин, а свою сестру, хоть и горячо любимую.

На лице Кэтрин мелькнула улыбка.

— Ты не понимаешь.

— Возможно. Он все еще ревнует к Маркусу Фицджеральду и тому, что он поблизости?

— Все еще? — непонимающе переспросила Кэтрин.

— Он был вне себя от ярости, когда узнал, что мы можем пересечься во время путешествия по реке. Ты не знала?

Кэтрин молча покачала головой.

— Джилс говорил, что никогда еще не видел его в таком ужасном настроении. Я и сама заметила это после того, как мне сказала Соланж, но подумала, что он, скорее всего, позволит тебе развеять его подозрения. Это неправильно с его стороны, особенно когда Фицджеральд наносит визиты всем в округе, чувствуя себя здесь как дома. — Голос Фанни прозвучал резко. — Видишь ли, он гостит у Трепаньеров. Если на мою вечеринку приглашены они, значит, наверняка он тоже явится. Ты ведь понимаешь, что это будет значить?

На долю секунду у Кэтрин появилось желание рассказать Фанни о встрече с Маркусом и его ухаживаниях за Соланж, но потом она передумала.

— Для меня это ничего не будет значить, — твердо ответила она.

— А для Рафа?

— Ты же прекрасно знаешь, Фанни, что мы поженились по необходимости. Давай не будем делать вид, что это не так. Я не понимаю, почему Рафаэль переживает — разве что, конечно, как ты говоришь, это ревность из-за задетой гордости собственника.

— Почему-то мне не верится, что Раф мог бы жениться, не испытывая по меньшей мере сильного желания, — медленно проговорила Фанни.

— Даже ради чести? — Кэтрин выдавила из себя ироничную улыбку.

— Прости, я не хотела совать нос в чужие дела или смущать тебя. Просто ты и Раф… Вы смотритесь так идеально, так подходите друг другу. Было бы ужасно, если бы вы не были счастливы.

Они не стали развивать эту тему, а предпочли заговорить о другом. Но в глубине души Кэтрин зародился страх. Она уже давно обнаружила поразительную особенность мужа узнавать все, что происходит вокруг. Оказывается, все это время он знал о присутствии Маркуса в этих местах. Если ему известно так много, сколько он еще узнал?

Был уже вечер, когда Джилс и Фанни уехали. Кэтрин стояла в галерее и махала им рукой, пока они не исчезли из виду. Рафаэль ушел к себе в кабинет, а она еще долго сидела на ступеньках лестницы перед домом. Она наблюдала за полетом соек, кардиналов и пересмешников, за бросавшимися вниз дерущимися воробьями, которые устроили брачные игры в листве деревьев, но ее мысли хаотично блуждали. В ее душе поселилось какое-то беспокойство. Она явственно ощущала нервное напряжение, гнетущее ожидание неизвестного.

Когда за ее спиной послышалось шарканье ног, она испуганно обернулась.

— Ради бога простите, мадам. Я не хотела вас напугать.

Такой низкий голос и любезный тон был несвойственен мадам Тиби. Кэтрин пристально посмотрела на женщину, пытаясь в тусклом свете галереи разглядеть выражение ее лица.

— Вам что-нибудь нужно?

Женщина закусила губу и сделала шаг вперед.

— Это касается мадемуазель Соланж. Могу я поговорить с вами о ней?

— Разумеется, — сказала Кэтрин, не сумев, однако, придать своему голосу ни капли участия.

— Вы ездили верхом с ней сегодня утром?

Кэтрин не стала отрицать.

— А вы… А она встречалась с кем-нибудь? С мужчиной?

Голос женщины звучал неуверенно, словно она сомневалась в мудрости своего поступка. Кэтрин прищурилась и кивнула.

Рябое лицо стало суровым, костлявые плечи расправились.

— Вот и отлично. Раз уж вам все известно.

Сказав это, она резко развернулась и быстро ушла.

Чем был вызван этот непонятный разговор? Чувством долга? Вряд ли. Страхом? Ревностью? Это уже более похоже на правду. Та же эгоистичная ревность, которая заставляла ее забивать голову Соланж небылицами, из-за которых у девушки появилось отвращение к браку. Чего хотела от нее эта женщина? Чтобы она побежала к Рафаэлю и все рассказала, таким образом вызвав на себя огонь ярости Соланж, избавив от этой участи мадам Тиби? Соланж уже пресекла эту возможность. Что ей оставалось? Рафаэль поверит ей или своей сестре?

Их отношения сложно было назвать доверительными. Когда она узнала, что он отдает приказы наказывать рабов плетьми, это привнесло в их общение еще больше напряженности. Не то чтобы они стали предельно искренни друг с другом, но все же ее чувства к нему претерпели изменения. Ее чувства? Но какие? Он ее не волновал, она его тоже. Они решили так с самого начала. Однако невозможно жить с человеком, делить с ним постель и не прийти к какому-то компромиссу. Она разочаровалась в нем, он уронил себя в ее глазах, утратил ее уважение — вот в чем дело. Он оказался менее человечным, чем она думала.

Кэтрин по-прежнему сидела на ступеньках, задумавшись и подперев рукой подбородок. Солнце спряталось за деревьями, сменившись пурпурно-золотыми сумерками, которые быстро превращались в серый полумрак. Наступал вечер, квакали лягушки, и откуда-то издалека доносился унылый отчаянный крик козодоя. В воздухе ощущался запах костра, смешанный с сильным ароматом растущей в лесу желтой жимолости и сыростью реки. Становилось прохладно. Не желая заходить в дом, Кэтрин неподвижно сидела, пока укус комара не отвлек ее от мыслей, вынудив укрыться за дверью.

Индия ждала ее в конце галереи. Девушка ничего не сказала, только присела в неловком реверансе и открыла дверь спальни, чтобы Кэтрин могла войти. Переступив через порог, она вопросительно посмотрела на Индию, удивляясь, почему та топчется в коридоре, а не ожидает ее в комнате, где можно сесть. Ответ не заставил себя долго ждать: на кровати, положив руку за голову, во весь рост вытянулся Рафаэль.

Он бросил на Кэтрин игривый взгляд, когда она вошла в сопровождении служанки, и не шелохнулся, явно давая понять, что уходить не собирается. После секундного колебания Кэтрин дала знак Индии приступить к переодеванию для ужина.

Служанка послушалась, но ее пальцы дрожали, и она долго возилась с мелкими пуговицами на спинке.

Странно было видеть Рафаэля в спальне. Он редко возвращался с полей до того, как она была готова к ужину. На секунду это напомнило ей тот вечер, когда он наблюдал, как Деде одевала ее в театр. Отбросив это воспоминание, она спросила:

— Ты будешь переодеваться?

— Сначала я хотел с тобой поговорить, — отозвался он.

— Сейчас?

— Если это удобно, — сухо произнес он.

Сняв платье, Кэтрин кивнула служанке. Индия подняла его, перекинула через руку и медленно вышла из комнаты.

— Я не нравлюсь этой девушке, правда? — сказал Рафаэль, внимательно вглядываясь в лицо Кэтрин.

— Индии? Почему?

— Я тебя спрашиваю.

— Я… Мне кажется, она просто стесняется тебя и потому немножко нервничает.

— Ты действительно так считаешь? — явно не веря ей, спросил он.

Кэтрин тоже чувствовала в поведении девушки скрытую враждебность, но первым порывом было встать на ее защиту.

— Не знаю, какая еще может быть причина, — ответила она, глядя прямо на него.

Он поднял глаза на балдахин над головой.

— Что ж, если ты довольна, то я тоже. — После секундной паузы он продолжил: — Я начинаю понимать, почему Али так заботился о том, чтобы эта девушка стала твоей служанкой.

Пытаясь развязать ленты на сорочке, Кэтрин не смотрела в его сторону.

— Неужели?

— Очевидно, его нужно поздравить.

— О да. Это становится… слишком очевидно. Думаю, ей пора носить более широкие платья. Нынешняя мода позволяет долго скрывать деликатное положение, но со временем потребуются другие меры.

— Ты знала, что она в положении, когда принимала ее?

— Али предупредил меня, да.

— Правда?

У Рафаэля был такой странный тон, что она отвела глаза от упрямого узла и взглянула на него.

— Прости, — сказал он, — но ты так очаровательно краснеешь и заикаешься, когда говоришь со мной об этом. Я с трудом представляю этот разговор с Али. Эта девушка… Ты все равно взяла ее, зная, что она будет непригодна через два или, в лучшем случае, три месяца. Почему?

Кэтрин внимательно посмотрела на него, и в ее глазах мелькнул дерзкий огонек.

— Я говорила тебе почему.

— Ах да. Ты считаешь, что защитила ее от Соланж и мадам Тиби.

У него было странное настроение; Кэтрин решила не обращать на это внимания.

— Если я решу прилично одеть ее, — сказала она, продолжая начатую ранее мысль, — мне понадобится приобрести ткань, а пока я буду этим заниматься, другие слуги, работающие в поле и на улице, будут одеты в тряпки, лохмотья и шкуры животных. Они рассказали мне, что не получали новой одежды с тех пор, как два года назад уехали Фицджеральды.

— Это не так. В прошлом году я лично распоряжался насчет одежды.

— Очевидно, они ее не получили. Как думаешь, мне могут доставить ткани судном?

— Следующим же, — с каменным лицом ответил он. — Сообщи, что и в каком количестве нужно, и я обо всем позабочусь. А ты уверена, что у тебя будет время шить? Не хочу видеть тебя переутомленной. Фанни права, ты похудела.

В его тоне сквозил упрек или ей показалось? Заметил ли он, что она нарочно ищет, чем занять свои руки, чтобы отвлечься от неприятных мыслей? Усталость притупляла чувства. Она помогала не думать о ласкавших ее нежных руках и чувственном отклике на них ее тела, отклике, который в виду обстоятельств казался ей унизительным.

Кэтрин тщетно дергала ленты, и ее голос из-за этого стал резким.

— Конечно, у меня будет время. Я не планирую все шить сама, ты же понимаешь. Есть несколько женщин в хижинах, которые более или менее умеют это делать.

Рафаэль не торопясь поднялся с кровати и подошел к ней.

— Тебе не нужно показывать мне свои коготки, La Lionne. Я не собираюсь ссориться с тобой. По крайней мере, — поправил себя он, — без повода.

Кэтрин подняла на него широко раскрытые золотисто-карие глаза.

— Как ты меня назвал?

— Львица. Так люди зовут тебя за спиной: из-за золотых волос и мужества. Ты также завоевала восхищение Али, а женщине это непросто, учитывая его арабское сердце. Ты знала об этом?

Накрыв ее руки своими, он остановил ее напрасные попытки развязать узел. Одним рывком он разорвал ленты, освободив Кэтрин от шелковой сорочки. Невозможно было неправильно истолковать целенаправленное движение его рук, скользнувших под шелк и привлекших к себе ее обнаженное тело.

— Ты… ты хотел поговорить со мной, — напомнила ему Кэтрин, пытаясь отвлечь его внимание.

Его руки напряглись, затем вновь расслабились.

— Странно. Мне больше не хочется… говорить.

— Индии придется ждать, — выдохнула она.

— Пусть подождет, — пробормотал он, прижимаясь лицом к ее волосам.

Глава 14


Если бы Рафаэль спросил ее о Маркусе, на что она почти надеялась, она бы все ему рассказала. Но, поскольку этого не произошло, она не стала ничего говорить, не желая нарушать воцарившийся между ними шаткий мир или вызывать злорадство у Соланж. Ее больше не просили быть компаньонкой. Продолжали ли встречаться Соланж и Маркус, она не знала и не хотела знать. Чувствуя свою вину, она надеялась, что девушка устанет от этого флирта — или устанет Маркус. Если же этого не случится, то мадам Тиби наверняка найдет способ положить конец этим встречам. Возможно, подобный оптимизм был безоснователен, но он помогал ей сохранять равновесие в ее слишком неопределенной жизни.

В стенах дома продолжалась безмолвная и яростная борьба за власть. Индия, с каждым днем становившаяся все больше и крупнее, твердо заняла сторону Кэтрин. Вместо того чтобы избегать Соланж и мадам Тиби, как ожидала Кэтрин, она, казалось, открыто попирала их. Она не выполняла их приказы без согласования с Кэтрин. Она изводила других служанок своим черным враждебным взглядом, так что те постоянно тряслись, страшась и бывшей экономки, и индейской девушки, боясь выполнять их поручения и боясь не выполнить, во время работы по тысячу раз на день оглядываясь через плечо.

Ее присутствие оказало положительное влияние на Кэтрин. Она начала доверять девушке, передавала через нее распоряжения, а та оказывала ей всяческую поддержку. Между ними установилось взаимное восхищение и уважение, но не более. Индия, заключенная в свою раковину гордости, не была открыта для дружбы. Она никогда не улыбалась. В ее глазах отсутствовала глубина — это были лишь гладкие черные зеркала, не отражающие ее личность.

Кэтрин с неподдельной признательностью приняла ткани, привезенные для пошива одежды слугам. Теперь все могли заняться полезным делом. Но не тут-то было. Это тоже стало предметом разногласий, потому что Рафаэль настоятельно просил мадам Тиби наблюдать за процессом закройки и пошива одежды, а также ее раздачи.

Мадам Тиби согласилась выполнять его указания, пытаясь произвести хорошее впечатление, но Соланж возмутилась, что ее заставляют быть швеей для рабов, да еще и на время лишают наставницы. Девушка, конечно, не поссорилась со своей компаньонкой, но между ними явно начались некоторые трения. Кэтрин считала, что этому способствовало то, что мадам Тиби не одобряла встреч Соланж с Маркусом, хотя и ничего не говорила по этому поводу. В любом случае Соланж стала более открытой. Она могла войти в комнату Кэтрин, когда та одевалась, трогала ее платья, висевшие в шкафу, копошилась в безделушках и бижутерии в шкатулке и критическим взглядом наблюдала, как Индия укладывала ей волосы. Когда она восхищалась какой-нибудь побрякушкой, например украшением для волос, сделанным из шелковых розовых роз, или пряжками для туфель, Кэтрин чаще всего настаивала, чтобы она забрала их себе. В глубине души она ругала себя, что подкупает девушку, но Соланж так искренне радовалась этим мелочам, что Кэтрин с удовольствием их дарила.

Однажды Кэтрин рискнула предложить Соланж изменить прическу: вместо строгой сделать более современную, похожую на прически римлянок. К ее удивлению, Соланж согласилась, позволив Кэтрин накрутить ей волосы с помощью щипцов для завивки. Эффект получился такой замечательный и Соланж стала выглядеть настолько очаровательнее, что Кэтрин осмелилась предложить накрасить ей ресницы, наложить рисовой пудры и румян на щеки и накрасить губы тертыми лепестками диких роз. Поначалу все это внимание, как и изменение прически, было принято с благодарностью, но вскоре превратилось в утренний ритуал. Один или два раза Соланж даже улыбалась при виде результата. Рафаэль рассыпал похвалы, но мадам Тиби в своих редких замечаниях называла такое преображение художеством.

Когда однажды утром Соланж не пришла к Кэтрин во время ее туалета, она восприняла это вполне спокойно, не надеясь так быстро завоевать сердце золовки. Когда же Соланж не спустилась к обеду, она заволновалась. Это было необычно, поэтому Кэтрин прошла через галерею и постучала к ней.

— Простите, — приоткрыв дверь, сказала мадам Тиби в ответ на ее вопрос. — Мадемуазель не сможет поговорить с вами. Ей нехорошо.

— Нехорошо? А что случилось?

— Болит живот, ну, вы же понимаете, со всеми бывает иногда. Ей станет лучше через день-другой.

— Больше никто из нас не заболел… — начала Кэтрин.

— За что вы должны благодарить le bon Dieu[84]. Лично меня тоже немного тошнит. Я вовсе не уверена, что рыба в особом томатном соусе с устрицами, которую Кук приготовила для мадемуазель, была свежей.

— Я не припоминаю такого блюда.

— Я же сказала, оно было приготовлено специально для мадемуазель. Я сама принесла его ей. Вы должны помнить, что вчера ей не понравилось ваше меню.

В самом деле, так и было. Соланж поковырялась в тарелке, но, на удивление, ничего не сказала насчет еды.

— Может, она съела что-то раньше. Если бы я могла взглянуть на нее…

— Она хочет побыть одна, спокойно полежать в кровати, при закрытых шторах. Я дала ей снотворное, и она только что заснула. Уверена, проснувшись, она почувствует себя значительно лучше.

— Я не стану ее будить. Не сомневаюсь в точности вашего диагноза, мадам, но у меня есть небольшой опыт в недугах подобного рода. Уверена, вы не будете возражать, если я войду и подтвержу ваши предположения?

— Ни в коем случае, мадам, мне не хотелось бы вам отказывать, — предельно вежливо произнесла пожилая дама и весьма убедительно сыграла смущение, — но мадемуазель будет вне себя, если я позволю кому-нибудь войти и побеспокоить ее, тогда у нее снова начнет болеть голова. Мне ужасно не хотелось бы отвечать за последствия…

— В таком случае предоставьте это мне, — возразила Кэтрин, отказываясь принимать возражения.

К этому времени к ней подошла Индия. Прикоснувшись к двери, Кэтрин толкнула ее, скорее наперекор скрытной компаньонке, чем из-за беспокойства о Соланж.

Как только она увидела девушку, ее переживание усилилось. Бедняжка лежала на подушке, ее длинные волосы были заплетены в косу, которая покоилась на груди, закрытой белой ночной сорочкой. Бледная и удивительно юная.

Соланж открыла глаза, только когда Кэтрин взяла ее за руку. Губы искривились в подобии улыбки.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она.

— Как ты себя чувствуешь?

Соланж рывком попыталась приподняться.

— Уже лучше, но я слаба, очень слаба.

— Тебе что-нибудь принести? Бульон? Чего-то освежающего?

— Я… да, пить, но… Сходите вы, мадам Ти. Не могли бы вы принести немного воды с апельсиновым соком. Вы же знаете, как я его люблю.

— На тумбочке есть вода… — начала женщина.

— Нет, свежей воды, только что выкачанной из колодца. Другой не хочу.

— Ну право, малышка. Не подобает так себя вести.

— Я не хочу другой, — повысив голос, повторила Соланж, и в ее глазах появились слезы отчаяния. — Я — не — хочу — другой.

— Очень хорошо. Не расстраивайтесь. Я уже иду.

Было очевидно, что женщина с большой неохотой покинула комнату. Причина этого стала понятна, как только за ней закрылась дверь.

Соланж крепче сжала руку Кэтрин.

— Кэтрин! Ты должна для меня кое-что сделать.

— Конечно, если это в моих силах.

— Обещаешь?

Из осмотрительности она колебалась.

— Пообещай!

— Я сделаю все, что в моей власти.

— Хорошо, — выдохнула Соланж. — Маркус. Он ждет у края болота. Ты должна сходить и сказать ему, что я не могу прийти.

— Соланж, я…

— Ты должна! Мадам Ти не согласится. Она надеется, что он сдастся и уедет. Она не понимает. Она не понимает, что я чувствую, когда думаю, как он ждет меня там…

— Я не могу пойти без слуги или не взяв кого-то с собой. Рафаэль сказал…

— В этом нет необходимости. Я больше не хожу на болото. Маркус не разрешает. Я расскажу, как тебе нужно идти. Этот путь не длинный, безопасный.

— Может, Индия сможет сходить и передать от тебя записку? — предложила Кэтрин, а Индия кивнула со своего места у двери.

На лице Соланж появилось сомнение, затем она покачала головой, по-прежнему лежа на подушке.

— Маркус сказал, чтобы я послала тебя, если не смогу прийти. Он не станет доверять никому другому, думая, что его обманом хотят отвадить от меня.

Вполне убедительно, вполне. Во всем этом даже чувствовалась какая-то неизбежность. Маркус умен.

— Мадам, она возвращается, — раздался в тишине голос Индии.

— Кэтрин, пожалуйста! Пожалуйста!

Эти черные глаза, молящие, без тени враждебности. Как она могла отказать?

— Я пойду, но со мной будет Индия.

— Индия? А! Да. Она тоже может пойти.

Вялая, немного недовольная, как будто она завидовала, что Кэтрин может выходить на улицу, или сомневалась, следовало ли ее посылать, Соланж согласилась. Она бросила руку Кэтрин и отвернулась, когда в комнату вошла мадам Тиби.



— Обдумай это, Кэтрин. Я больше ни о чем не прошу.

Кэтрин вздохнула.

— Неужели, Маркус? А мне кажется, ты просишь еще об одной огромной услуге.

— Только чтобы ты оставила нелюбимого мужа и дом, который никогда не будет по-настоящему твоим. Я знаю, через что ты прошла. Знаю, и это разрывает мне сердце. Можешь ли ты представить, каково мне осознавать, что за каждым твоим шагом следят, а ночью ты спишь в руках этого пирата?

— А ты понимаешь, что делаешь с Соланж, вызывая в ней любовь, в то время как она для тебя ничего не значит? — спросила Кэтрин, отходя от него.

Их разговор шел на повышенных тонах, поэтому она была рада, что попросила Индию подождать на некотором расстоянии.

— Какое мне дело до Соланж, ведь я испытываю чувства к тебе?

— Она не такая, как остальные девушки. У нее нет других поклонников, а значит, и другой перспективы. Ты не должен обижать ее, Маркус.

— Столько заботы о Соланж, Кэтрин. И ни капельки обо мне? Тебя не волнуют мои чувства к тебе?

— Ты же знаешь, что волнуют, но я ничего не могу с этим поделать.

— Можешь. Ты можешь бежать со мной. Сейчас. Сию же минуту. Я знаю, что ты почти ничего не чувствуешь ко мне, кроме — я надеюсь — легкой привязанности. Но моей любви хватит на нас двоих. Со временем я стану тебе небезразличен.

Они обошли полный круг. Кэтрин не хотела, чтобы дошло до этого, однако сложно остановить признания, если мужчина решил их сделать. К тому же ее не покидало ощущение, что в чувствах Маркуса была и ее вина. Она никак не провоцировала его, но и не останавливала. Тем не менее ей казалось, что она обязана попытаться смягчить его боль.

— Прости. Рафаэль мой муж, по закону и перед Богом. Я не могу это изменить.

— Ты не счастлива.

Здесь сложно было что-либо возразить. Она лишь слегка улыбнулась, ничего не говоря.

— Я жизнь отдам, только чтобы ты была счастлива, чтобы видеть, как ты смеешься и танцуешь, как раньше.

— Прошу тебя! Ты заставляешь меня жалеть себя, а это вовсе ни к чему. Ты прекрасно знаешь, что немногие женщины из высшего общества счастливы в браке, однако они ведут вполне сносную жизнь.

— Да, — согласился Маркус, беря ее за руку. — Если они не афишируют свои романы. Нет, не отворачивайся. Ты же знаешь, что это правда — по крайней мере для тех, кто не рожает детей каждый год. Ладно, я не буду продолжать, если тебе это неприятно. Скажу только, что я буду здесь, если когда-нибудь понадоблюсь. Небольшая записка, любого рода послание — и я у твоих ног, готовый выполнить любое твое поручение.

— Это очень щедрое предложение.

Он слегка поклонился, и в его светло-коричневых глазах блеснул зеленый огонек сдерживаемой страсти.

— Вовсе нет. Я молюсь, чтобы ты им воспользовалась.

Ее улыбка выражала признательность и облегчение одновременно.

— А теперь я должна идти, уже поздно.

Проведя губами по ее руке, он отпустил ее.

— Запомни мои слова.

— Хорошо.

— Можешь передать Соланж, чтобы не переживала. Я увижусь с ней на вечеринке у Бартонов и выражу свое сочувствие и участие, если ты не против.

Маркус хотел провести ее по тропинке до того места, где ждала Индия, но Кэтрин запретила. Честно говоря, он и так подошел слишком близко к дому. Может, это было нужно, чтобы провожать Соланж, но сейчас не стоило так рисковать.

Идя обратно, Кэтрин задавалась вопросом о своих чувствах к Маркусу. То, что он был не слишком порядочным, она знала прекрасно. Однако это не мешало ему быть искренним и признаться в любви. Она отчетливо осознавала, что он не волновал ее сердце, хотя и вызывал в ней определенную симпатию. Неужели он на это и рассчитывал?

Какое-то легкое движение слева привлекло ее внимание. Она быстро повернулась и заметила, как между деревьями прошмыгнула тень — босоногий мужчина в серых шерстяных лохмотьях. В ее голове всплыли слова Фанни. Беглецы. Беглецы на болоте. Она слышала рассказы о зверствах на Сан-Доминго, обезглавленных детях, изуродованных женщинах, и в ее голове сразу возникли картины еще более страшных деяний. Тайный ужас рабовладельца пронзил ее вены. Разумеется, это не может произойти здесь! На земле Луизианы еще никогда не было крупных восстаний рабов. Но почему бы ему не начаться сейчас?

— Мадам! Сюда, мадам!

— Индия! — воскликнула Кэтрин. Только после того, как спало физическое напряжение, она поняла, какой кошмар испытала. — Индия, ты кого-нибудь видела? Мужчину, убежавшего на болото?

— Нет, мадам, — с невозмутимым видом ответила девушка без тени любопытства на лице. — Я только видела человека, который передал мне, что домой возвращается хозяин. Мы должны поторопиться, если хотим добраться раньше него.

Был ли это один и тот же мужчина? Даже если так, Кэтрин это не понравилось. Сколько еще человек были вовлечены в этот затеянный Соланж обман? Чем больше людей знало об этом, тем меньшая вероятность, что обман будет продолжаться.

Но последствий не было. Здоровье Соланж почти не поправилось. Она страдала от постоянной mal de tête[85] и усталости, поэтому редко выходила из комнаты. Когда она появлялась за обедом или ужином, ее настроение резко менялось от слез до смеха, граничащего с истерикой. Она переживала из-за своих недостатков. С ней стало трудно разговаривать, потому что ее постоянно нужно было успокаивать. Любую фразу следовало произносить осмотрительно, поскольку вполне невинные слова могли стать «палкой о двух концах» и девушка могла использовать их как против себя, так и против того, кто их произнес. Сложно было сказать, насколько Маркус был виновен в смене ее настроения; Соланж чувствовала неуверенность в себе, а значит, и в нем. Возможно, она все-таки догадывалась о его неискренности по отношению к ней, однако Кэтрин склонна была считать, что именно мадам Тиби пошатнула самооценку девушки.

Компаньонка с суровым лицом не отходила от Соланж, кружила возле нее, как какая-то терпеливая хищная птица, что-то нашептывая ей, наблюдая за всеми круглыми глазами без ресниц. Дни становились теплее, и теперь все жили по летнему распорядку: рано вставали, чтобы насладиться прохладой утра, и спали после полудня.

В день вечеринки у Фанни Кэтрин ушла в свою комнату сразу после ленча. Ее атласное бальное платье рыжевато-золотого оттенка с коротким коричневым вельветовым жилетом без рукавов и туфлями такого же цвета, а также шкатулка с драгоценностями были упакованы в картонную коробку. Поскольку они приедут рано, она решила переодеться в Кипарисовой Роще. Однако прическу следовало сделать заранее. Индия попросила позволить ей не ехать с ними в старом экипаже, оставленном Фицджеральдами. Кэтрин не могла винить ее за это. Она сама предпочла бы отправиться верхом, но Соланж бы этого не выдержала, а мадам Тиби и вовсе не умела.

Кэтрин не хотела ни заставлять Рафаэля ждать, ни присутствовать при процессе его купания и одевания. Только она собралась звать Индию, чтобы та сделала ей прическу, как в дверь постучали и вошла служанка.

Ее лицо с высокими скулами выражало необычайное оживление. Базальтовые глаза сверкали гневом, а тонкие пальцы сжимали фартук.

Прежде чем Кэтрин успела что-либо сказать, она закричала низким скрипучим голосом:

Maîtresse, вы должны что-то сделать с этой женщиной!

— Мадам Тиби?

— Да, с ней, с этой злой тварью, с этой дьяволицей!

— Успокойся, Индия, и расскажи мне, что она сделала.

— Она украла у рабов то немногое, что у них есть! Я годами наблюдала, как она обворовывала этот дом и продавала продукты, выделенные для всех. Какое мне было дело до хозяйского имущества? У нас имелись собственные свиньи, цыплята, небольшой урожай с плодородной земли и ягоды из леса. Но теперь эта тварь раздает людям сшитую для них одежду, а взамен в качестве оплаты требует свиней, цыплят и овощи. Если ей чего-то не дадут, она угрожает напустить тихую смерть, как жрица вуду. Уже трое стариков, которым нечего дать, легли на свои соломенные тюфяки в ожидании смерти.

— Это ложь.

Возражение раздалось со стороны порога. Мадам Тиби тихо вошла в комнату, за ее спиной стояла, уперев руки в боки, Соланж. У нее было серьезное выражение лица, но без признаков сильной тревоги.

— Это не ложь. Мне все это известно, — гордо произнесла Индия.

— Зачем? Скажи, зачем мне это делать?

Кэтрин не ожидала от компаньонки оправданий, но ее вопрос был правомерным. Она не стала вмешиваться.

— Из-за денег — денег для вашего любовника, того зверя надсмотрщика, уволенного месье Рафом. Вы думали, что он, уезжая, возьмет вас с собой. Вместо этого он бежал ночью, как вор, кем он и являлся, со всем вашим общим имуществом.

— Это нелепо, — бросила мадам Тиби, и ее лицо залилось краской, хотя Кэтрин не могла сказать, от злости или замешательства. — Хватит! Я не позволю больше порочить мое доброе имя. Есть только твое слово…

— Да, потому что другие слишком боятся и слово сказать наперекор.

— Рабы. Всего лишь рабы. Кто их послушает, даже если бы это было правдой, — хотя я все отрицаю?

Она была права. Ни один суд не примет во внимание показания раба. До суда даже никогда не доходило. Повернувшись к Индии, Кэтрин спросила:

— У тебя есть какие-нибудь доказательства, хоть что-то?

— Откуда, мадам? Эта умная. Станет ли она притрагиваться к свинье? Нет. Рабы должны доставить свое имущество тому негодяю ночью, на лодке, привязанной к берегу реки внизу. Все это переправляется — так же, как и украденные из дома ценности, — нечистому на руку купцу, который их распродает. Они так даже одного раба продали (а может, и не одного), а потом сказали, что он сбежал. Рабы приносят больше денег, куда больше, чем цыплята или серебряные подсвечники. Я не знаю, как зовут того торговца или того лодочника. Многих не волнует, с чем они имеют дело. Они как крысы на кухне, исчезающие при первом луче света.

— Это возмутительно. Я давно поняла, мадам Наварро, что вы меня невзлюбили. Однако то, что вы серьезно воспринимаете слова рабыни, выдвигающей против меня эти подлые обвинения, просто немыслимо!

— Меня не интересуют личности, мадам Тиби, — только справедливость, — ответила Кэтрин.

Молчавшая до этого Соланж сделала шаг вперед.

— Кажется, ты прекрасно разбираешься в этих делах, Индия. Откуда тебе все это известно?

На лице индейской девушки заиграла холодная улыбка.

— Известно, потому что на Сан-Доминго было то же самое. На острове эта женщина любила строить из себя нетитулованную дворянку, ее действительно так воспитала няня, которая практиковала ужасную магию джу-джу и научила этому ее. Одни говорят, что отец мадам пропил свое здоровье и удачу, другие — что женщина-вуду отомстила за какое-то неуважение. Он умер, не оставив ничего. Мадам была вынуждена выйти замуж за торговца, который, как и мужчина в Новом Орлеане, не переживал, что продавал.

— Мадам Тиби, это правда? — спросила Соланж, широко раскрыв глаза.

— Конечно нет. Полная ерунда, выдуманная с целью опорочить меня.

Однако в Новом Орлеане компаньонка не пыталась найти своего беглого приятеля.

— В таком случае, полагаю, это зашло слишком далеко, — сказала Соланж, поднимаясь. — Слова этой персоны против слов мадам Ти.

— К сожалению, это правда, — вынуждена была согласиться Кэтрин.

— Да, — произнесла мадам Тиби, и на ее губах появилась жестокая улыбка. — К тому же эти обвинения сыплются из уст дочери повстанца и убийцы, не так ли?

— Мой отец никого не убивал! — выкрикнула Индия.

— Нет? И он также не принимал участия в мятеже на Сан-Доминго, да? В том-то и дело, что принимал, потому и был продан в Луизиану вместе со своей семьей, когда он и его последователи были схвачены на холмах. А еще он помогал убийце отца месье Рафаэля — именно поэтому месье Рафаэль убил его!

В комнате воцарилась тишина. Индия сделала резкое движение вперед.

— Мой отец никого не убивал! — прошипела она. — Он бежал, да, потому что больше не мог терпеть такого отношения к себе. Но он никогда не убил бы человека. Он сам был убит — вашим месье Рафом — за то, что находился в компании убийц!

— Ну, полно тебе… — начала мадам Тиби, но Кэтрин резко взмахнула рукой.

— Хватит, — сказала она.

Во взгляде Индии читалась особенная доверительность, когда она к ней повернулась.

— Вы же не позволите этой дьяволице продолжать свои делишки?

— Мне нужно подумать, что предпринять.

— Подумать? О чем здесь думать? Ее нужно посадить в тюрьму и держать там до тех пор, пока не получится отправить ее в Новый Орлеан.

— Все не так просто. Должны быть доказательства.

— Это значит, что вы ничего не станете делать, — произнесла Индия с горечью в голосе. — Всегда так. Нам невозможно добиться справедливости. Неважно, какая жестокость, какое преступление в отношении нас было совершено — в конце концов, страдаем все равно мы.

— Это неправда, — возразила Кэтрин, подходя к девушке.

Индия отошла в сторону, и в ее вымученной улыбке таилась ненависть.

— Нет? — спросила она. — Как мало вы знаете. Я думала, мадам, что вы другая. А теперь я понимаю, что вы просто глупы.

Повернувшись, Индия выбежала за дверь, в спешке стукнувшись о косяк.

— Да уж! — произнесла Соланж.

— Позвольте похвалить вас, мадам Наварро, за ваше самообладание, — сказала мадам Тиби, но в ее голосе чувствовались железные нотки. — Пойдем, Соланж.

Кэтрин не стала их останавливать. Механически она вытащила из волос шпильки и завязала хвост. Может быть, служанка Фанни причешет ее более аккуратно. Пора ехать на вечеринку. По крайней мере, у нее есть время, чтобы решить, как поступить.

Первым ее порывом было рассказать все Рафаэлю и предоставить ему возможность принимать решение. Но что будет с Индией? Он может поверить ей и провести расследование, которое докажет вину мадам Тиби, но тогда станет известно о происхождении индианки. Рафаэль вряд ли потерпит ее рядом с собой, когда узнает об этом.

Был ли хоть какой-нибудь способ выяснить истину? Маркусу не нравилась компаньонка Соланж. Она увидит его вечером. Сможет ли он помочь ей в этом деле?

Поездка в Кипарисовую Рощу была некомфортной. Громоздкий старый экипаж качался из стороны в сторону по ухабистой дороге, а скорее борозде. Между колеями росла трава, сорняки и небольшие кустики, которые терлись о дно коляски. Рой мошкары залетел внутрь, заставив плотно закрыть кожаные занавески, что, в свою очередь, усилило духоту и запах плесени от подушек. Не отъехали они и мили от дома, как Соланж стало плохо, и она вынуждена была выбежать в лес. После этого они продолжили путь, но в ноздри теперь бил еще и резкий запах уксуса, а в ушах звенели ее стенания. Кэтрин была рада, что Рафаэль решил ехать рядом верхом и поручил Али занять место возле кучера, чтобы следить за дичью под ногами. Так хотя бы было больше места внутри.

Они прибыли позже, чем планировали, но у Кэтрин еще оставалось время, чтобы выпить чашку чая с Фанни и обменяться новостями, до того как они начнут одеваться к ужину.

Когда дамы вошли в гостиную, Джилс как раз наливал Рафаэлю херес.

— О! Леди, наконец-то, — сказал он, протягивая другу бокал.

— Глупости, — засмеялась Фанни. — Мы не поздно. Это вы рано.

— Очень может быть. Гости обнаружат нас сидящими за столом, если мы не поторопимся.

— Ты слишком переживаешь, — сказала она ему.

— А ты недостаточно.

По лицу Фанни пробежала тень.

— Я бы так не сказала.

— Нет, наверное нет. Я принесу тебе красивое извинение, сказав, как прекрасно ты выглядишь. — Взяв руку сестры, он заставил ее сделать церемонный реверанс. — Этот серо-зеленый цвет тебе к лицу, дорогая, и серебряная тесьма отлично сочетается с лентами на шляпке.

— Быстрее, Кэтрин, — сказала Фанни, поворачиваясь и протягивая руку Рафаэлю, — кажется, нужно отвлечь внимание Джилса.

— Нет необходимости ее учить, — парировал Джилс, поднося к губам руку Кэтрин. — Она может привлечь внимание любого мужчины.

Это было не более чем добродушное подшучивание, но Кэтрин перевела взгляд с неожиданно помрачневших голубых глаз Джилса на насмешливые глаза Рафаэля.

— Включая собственного мужа, — обратился он к своему другу. — Но несмотря на это, я разрешаю тебе сопровождать ее к ужину.

За столом Фанни направила беседу в безопасное русло, обсуждая скучные темы вроде политики и переписи населения в этой местности. Поначалу был назначен съезд по рассмотрению статуса штата и формированию конституции, потом документ подвергся суровой критике, превратившись, как и следовало ожидать, в предмет обсуждения вхождения территории в состав Союза.

— Я недавно получил письмо от Клайборна, — сказал Джилс.

— Ах да, это же твой друг, — мягко поддел его Рафаэль.

— И твой, если бы ты не забывал об этом. В любом случае губернатор считает, что статус штата — всего лишь формальность. Сомневаться в нехватке людей не стоит.

Мысли Кэтрин блуждали далеко от этих тем. Кипарисовая Роща, как и говорила Фанни, по устройству была похожа на Альгамбру. Здесь были такие же просторные галереи, такие же побеленные веранды. Однако здесь не имелось ни одного крыла. Основные комнаты были расположены напротив главного входа, сразу за ними шел ряд спален. Вызывали интерес два небольших одинаковых здания: слева — помещения для вечернего досуга гостящих здесь молодых людей, справа — голубятня, чтобы подавать к столу и дарить соседям нежную голубятину.

Внутреннее убранство несколько отличалось. Здесь было меньше орнаментов, чем в креольских домах, меньше безделушек и золотых листьев, меньше узоров на коврах и портьерах. Мебель имела более простые линии и приглушенные тона. Главная гостиная и маленькие салоны соединялись, образуя огромный танцевальный зал. Ковры и половики были убраны, а серую кипарисовую плитку на полу покрасили под красную дубовую кору и натерли пчелиным воском. Полировка придавала полу такой блеск, что в нем отражались даже стоявшие в ряд вдоль стены стулья и многочисленные цветы: розы, живокость, дикая гардения, — которые образовывали альковы вокруг огромных, от пола до потолка, окон.

Цветы были страстью Фанни, и она выращивала их в саду, устроенном в английском стиле и разбитом позади дома. Вспомнив о нем, Кэтрин подумала, что нужно узнать у Фанни названия роз, особенно темно-розовых, с бархатистыми, словно покрытыми мхом, бутонами. До переустройства двора в Альгамбре у нее так и не дошли руки. Как глупо было в то утро стоять и смотреть на неухоженную территорию. Тогда ей казалось, что в ее жизни не будет бóльших проблем, чем взять в руки заброшенный дом и украсить его.

— Ты так не считаешь, Кэтрин?

— Что? — виновато переспросила она. — Боюсь, я была невнимательна.

— Я спросил, как тебе нравится ожерелье Фанни, — с оттенком нетерпения в голосе сказал Рафаэль. — Восточный нефрит, кажется.

Кэтрин окинула взглядом подвеску на прекрасной золотой цепочке. Маленький выгравированный слоник не показался ей красивым, но она вынуждена была согласиться, что он необычен.

— Отец подарил мне его на шестнадцатилетие, — сказала Фанни. — Папа был морским капитаном. Он привез его с Островов специй[86] — своей последней поездки перед смертью. Папа утверждал, что он приносит удачу, потому что хобот у слона направлен вниз, — по крайней мере, так говорят дальневосточные поверья.

— Покажи им свой браслет, — лениво развалившись на стуле во главе стола, попросил Джилс, играя свисающей из кармана цепочкой для часов.

— Ах да, — произнесла Фанни, послушно показывая свое запястье. — Он подходит к моему слоненку, сделан из нефрита и золота. Я нашла его не где-нибудь, а в Натчезе. Там есть человек, некий мистер Мартин. Он вроде бы плантатор, но увлекается коллекционированием и продажей необычных вещей, подобных этим.

— Я помню одну девушку в школе при монастыре, Элен Дюбуа, которая вышла замуж за Мартина из Натчеза, — сказала Кэтрин.

— Вполне возможно, — прокомментировал Рафаэль, — поскольку каждая более-менее образованная девушка в округе обучалась в монастыре.

Это было правдой, и Кэтрин не смогла сдержать улыбку.

— Да, но Элен была моей лучшей подругой — пока около трех лет назад не поехала в Натчез навестить родственников, да так и не вернулась.

— Ты говоришь так, словно Натчез находится на краю земли, — поддразнила ее Фанни.

— Нет-нет, — с улыбкой возразила Кэтрин и покачала головой. — Это в Новой Англии.

Лишь по счастливому стечению обстоятельств гости не застали их сидящими за столом. Когда послышался шум первого подъехавшего экипажа, они как раз вышли в танцевальный зал и вынуждены были спешно идти переодеваться.

Соланж отказалась присутствовать за обеденным столом и попросила принести поднос с едой в приготовленную для них с мадам Тиби комнату. Эти двое сидели на канапе с верблюжьей спинкой, тихо разговаривая, когда их заметила Кэтрин. Она посмотрела на них с негодованием и сожалением одновременно, но что-либо предпринимать было поздно, поскольку объявили первых гостей. Однако она заметила, как застыл стоявший рядом Рафаэль и бросил на нее пронизывающий подозрительный взгляд.

— Что ты с ней сделала? — возмущенно выдохнул он. — Она выглядит как fille de joie[87].

На ответ не было времени, но он оказался прав — и, возможно, в этом отчасти была ее вина. Румяные щеки, красный рот, мертвенно бледное от пудры лицо, неаккуратно завитые слишком горячими щипцами волосы — Соланж выглядела как накрашенная кукла или жрица любви из борделя на улице Шапитулис в Новом Орлеане. Она надела розовое атласное платье с ужасным декольте, окаймленным широкой лентой с камнями, которое точно не одобрила бы мадам Мэйфилд во время их совместных походов по магазинам. Кэтрин понятия не имела, где Соланж его взяла. А завершала этот туалет, в качестве знака «одобрено», кашемировая шаль Кэтрин — та самая, которую Рафаэль подарил ей на свадьбу.

Кто был ответственен за эту пародию? Соланж? Или мадам Тиби? На это могло быть лишь два объяснения. Первое — невежество. Второе — сильнейшая ненависть, дикая злость, вынудившая выставить на посмешище юную девушку, чтобы сделать виновным кого-то другого. Ведь именно Кэтрин поощряла золовку пользоваться косметикой, и мадам Тиби это знала.

Нельзя было позволить Соланж опозориться. Поприветствовав очередных гостей, Рафаэль оставил их беседовать с Фанни и Кэтрин, а сам приказал Соланж отправляться к себе в комнату. Возражение было тихим, но от этого не менее лютым и горьким, как могла судить Кэтрин. Однако в конце концов Соланж подчинилась брату.

Немного поразмыслив, Кэтрин поняла, что у девушки нет с собой подходящей одежды. Она взяла только это платье. Нужно было что-то предпринять. Не привлекая лишнего внимания, она последовала за Соланж.

Одежда Фанни была безнадежно велика: слишком широка в плечах и слишком длинна. Правда, у Кэтрин имелся кружевной воротник, который служанка на всякий случай положила в багаж. Снять безвкусную ленту — уже полдела. С кружевом на груди, умытым лицом и уложенными волосами Соланж можно было представлять гостям. Однако, когда пришло время вновь идти в танцевальный зал, девушка начала артачиться. В порыве гнева она приказала всем выйти из комнаты. Кэтрин подумала, что ей не мешало бы побыть некоторое время одной. Но она не была уже так уверена в этом, когда Соланж отвела ее в сторону и попросила позвать к ней Маркуса, как только он приедет.

Конечно же, Кэтрин не могла этого допустить. Все законы здравого смысла и пристойного поведения строго запрещали встречи в спальне. В том состоянии, в котором сейчас находилась Соланж, это было бы очень неразумно. Что скажет Рафаэль, если узнает об этой уловке, трудно даже представить. Должна быть какая-то альтернатива.

Нахмурившись, Кэтрин вернулась в бальный зал. Джилс пригласил ее на кадриль — быстрый танец, во время которого они резвились и много смеялись. Один или два джентльмена умоляли ее о следующем танце, и она согласилась, проследив, однако, чтобы у нее не были расписаны все танцы подряд, из-за чего ее могли бы счесть фривольной молодой матроной; также она нашла время поговорить с несколькими пожилыми дамами, стоявшими у стены.

Трепаньеры явно не торопились. Как потом объяснил месье Трепаньер, высокомерный мужчина с вечным пятном под носом из-за нюхательного табака, это произошло из-за непредвиденной проблемы с их новым экипажем. Пропало одно серебряное лепное украшение, и он отказался покидать дом, пока не нашли того, кто его взял, после чего виновного хорошенько выпороли. Оказалось, что это был сын садовника, который стащил украшение, потому что оно блестело.

Маркус был великолепен в темно-синем изысканном пиджаке, серых панталонах и шерстяном жилете с серо-золотой шелковой каймой. Дополнительным штрихом к наряду была золотая кисточка, свисавшая с неизбежного атрибута его одежды — эфеса шпаги. С противоположного конца зала Кэтрин одобрительно наблюдала, с каким превосходным тактом он вел свою партнершу на танцевальную площадку, однако не была удивлена, когда он нашел ее, Кэтрин, во время первого перерыва.

От обилия движений стало жарко, и она присела, обмахиваясь веером, у одной из украшенных цветами оконных ниш. Со двора доносился восхитительный аромат роз и гардений, поэтому она отклонилась назад, с благодарностью вдыхая свежий воздух.

— Когда-то у такого же окна я тебя потерял.

Она повернула голову и улыбнулась Маркусу.

— И это всецело твоя вина, — ответила она, отказываясь поддаваться его ностальгическому тону. — Скажи мне, ты выиграл то пари?

— Ты же наверняка знаешь, что не было никакого пари, — приглушенным голосом произнес он.

— Нет, я лишь догадывалась.

Его лицо вытянулось, под глазами залегли темные круги — следы усталости. Когда он не ответил, она продолжила:

— Соланж хочет тебя видеть.

— Неужели?

— Не будь таким! — резким тоном произнесла Кэтрин. — Она ждала этого дня несколько недель. Меньшее, что ты можешь сделать, — это попросить ее постоять рядом с тобой.

— Эта мысль приходила мне в голову, но я не вижу Соланж ни на паркете, ни у стены.

— Верно. Но я полагаю, что ради тебя она покинет свое укрытие. За фойе есть гостиная. Если подождешь там, я отправлю ее к тебе.

— А вместе с ней наверняка старуху компаньонку, — скривившись, прокомментировал он. — Отлично.

Но только Кэтрин собралась уходить, он прикоснулся к ее руке.

— Вначале я должен кое-что тебе сказать.

— Да?

— Послезавтра я уезжаю.

— Возвращаешься в город?

Он утвердительно кивнул.

— Любому гостеприимству любящих родственников есть предел, так же как и моим денежным источникам.

— Ты отбросил идею жениться на Соланж?

— Бравада, дорогая, ничего более. Ты не хуже меня знаешь, что наш Раф скорее увидит меня мертвым. Кроме того, у нее нет ни цента.

— Огромный недостаток, — серьезным тоном сказала она.

— Нужно принимать его во внимание, — согласился он, — когда не можешь получить то, чего желаешь на самом деле.

Кэтрин молчала.

— Ну что ж, я пришлю к тебе Соланж.

— Сделай это, — сказал он с легкой улыбкой, — но я предоставляю тебе возможность сказать ей, что я уезжаю.

— Как ты добр, — насмешливо бросила она и удалилась.

После возвращения Рафаэль сразу пригласил ее на новый танец, привезенный сюда из Австрии через Францию, — вальс. Он считался довольно вульгарным, не подходящим для юных девушек, но приемлемым для мужей и жен. Кэтрин училась танцевать вальс дома и здесь могла впервые продемонстрировать свое умение на публике. Это было новое ощущение — находиться в руках мужчины, так близко к его телу, на виду у всех. Они с мужем не разговаривали. Подстраиваясь под его шаги и повинуясь направлению, задаваемому его сильными руками на ее талии, Кэтрин теряла нить мысли. Только когда музыка стихла, она осознала, что забыла попросить Маркуса проверить тайные делишки мадам Тиби. Однако у нее не было возможности исправить эту оплошность: остаток вечера она провела рядом с мужем.

Глава 15


Во время поездки домой Рафаэль скакал возле дверцы экипажа, держа руку на эфесе шпаги. Им необязательно было ехать через болото ночью. Фанни просила их остаться, и Кэтрин предпочла бы так и поступить, но Рафаэль настоял.

Впрочем, она вынуждена была признать, что остаться было бы не лучшим решением. Несколько гостей и так уже решили ночевать у Бартонов, и Фанни считала их на пальцах. Кэтрин подозревала, что Рафаэль отказался из-за перспективы провести остаток ночи в комнате, где храпели другие мужчины, если только это не было ради Соланж. Девушке не стало лучше. Сама мысль о том, чтобы задержаться там, вызвала у нее истерику.

Фонари почти не требовались. Светила полная луна, превращая свисающий с деревьев испанский мох в серебряное и золотое оперение. В свете месяца Рафаэль выглядел как какой-то мифический всадник, вылитый из металла, приговоренный вечно скакать верхом в ночи. В этой залитой лунным светом тишине все замерло. Ветер не колыхал ветви деревьев, тени под ними были темными и неподвижными. Ни одно из бродящих по ночам животных не перебежало им дорогу. Подавленный тишиной кучер вел лошадей без окриков, только экипаж неестественно громко тарахтел.

Внутри чувствовался запах пыли и примятой колесами травы, а также что-то еще — кисло-сладкий аромат жимолости, терпкий и тошнотворный, как на кладбищенской ограде.

Затем послышался крик совы, долгий, словно потусторонний. Кэтрин ощутила, как напряжение понемногу спадает, но Соланж вдруг села прямо, и ее округлившиеся глаза блеснули в темноте.

— Сова. Ночной крик совы означает смерть до наступления утра.

Мадам Тиби сидела, как истукан, глядя в проем между занавесками, словно она этого не слышала.

— Не глупи, — бодро сказала Кэтрин. — Совы — ночные птицы. Когда еще их можно услышать?

— Я всю жизнь знала об этой примете.

— Суеверие, ничего более.

— Суеверия откуда-то берутся. Ночные создания знают тайны, неизвестные дневным. Они чувствуют приближение смерти.

Кэтрин постаралась произнести следующие слова как можно тише и спокойнее:

— Не расстраивайся, Соланж. Мы скоро будем дома.

Девушка взглянула на нее, затем медленно улеглась. Кэтрин не могла расслабиться, пока не увидела очертания Альгамбры и блеск реки перед ней.

Когда кучер остановился, Али спрыгнул вниз, опустил ступеньку и открыл дверь. Первой вышла мадам Тиби. Она подождала, пока сойдет Соланж, затем начала подниматься по лестнице.

Рафаэль спешился и привязал поводья к экипажу. Он остановился на секунду, чтобы поручить кучеру позаботиться о его лошади, и двинулся следом за Кэтрин и Али.

В доме было темно, но Кэтрин ничего другого и не ожидала при такой неорганизованности слуг. Еще накануне она на всякий случай оставила на столе в коридоре свечи и коробку трута и едва открыла рот, чтобы позвать с лестницы мадам Тиби и сказать ей об этом, как входная дверь резко распахнулась. Сверкнула огромная оранжевая вспышка, раздался оглушительный хлопок — и компаньонку отбросило назад, на Соланж, после чего они вместе скатились по ступенькам.

«Пистолет», — остановившись, вне себя от изумления подумала Кэтрин. Затем крепкие руки потянули ее вниз.

— Останься здесь, — шепнул Рафаэль, но его слова растворились в воздухе, потому что Али рядом заряжал охотничье ружье.

Она стояла одна, пока двое мужчин взбегали вверх по лестнице и Рафаэль на ходу вынимал из ножен шпагу.

Ночь наполнилась страшными криками, коричневые фигуры стояли рядом с белыми, подоспевшими из дома. Вооруженные палками и топорами, тяпками и граблями, они образовали кольцо вокруг Рафаэля на расстоянии его шпаги. Выпад, возглас — и кто-то упал, а лезвие окрасилось в красный цвет. Рука раба с тяпкой была отрублена у кисти, и Рафаэль пронзил его шпагой, когда тот перестал сжимать обрубок. Откуда ни возьмись появился Али, держа в руке нож с выгнутым в виде полумесяца лезвием. Он бросил свое бесполезное тяжелое ружье. В воздухе ощущался запах крови. Страшный крик ужаса раздался и стих, когда Али своим жутким ножом убил нападавшего.

Этот крик прекратил наступление. Двое стоявших в стороне мужчин спрыгнули с высокого крыльца. Еще один с широко раскрытыми глазами сбежал вниз по лестнице мимо Кэтрин так, словно не видел ее. Друг за другом дерущиеся отступали, из полудюжины ран текла кровь, оставляя скользкий след, по которому Рафаэль и Али безжалостно преследовали их, переступая через тела убитых.

Неожиданно все закончилось. На другом конце лестницы произошла дикая схватка. Кэтрин на секунду показалось, что Рафаэль хотел бежать туда, но потом он опустил острие шпаги и повернул в сторону.

Медленно поднявшись на ноги, Кэтрин бросила взгляд на растянувшуюся на лестнице мадам Тиби. В ее груди зияла огромная дыра с уже запекшейся кровью, глаза с застывшим удивленным выражением были широко открыты и смотрели в пустоту. Под ней лежала Соланж, ее грудь поднималась и опускалась, но глаза были закрыты: к счастью, она потеряла сознание.

Кэтрин посмотрела вверх, чтобы сообщить об этом Рафаэлю, но тут ее внимание привлекло движение у открытой двери. Блеснуло занесенное лезвие ножа, и какая-то фигура набросилась на ее мужа.

— Рафаэль! Сзади! — крикнула Кэтрин.

Направляясь бегом к ней и Соланж, он перебросил шпагу в левую руку. В этот миг Али стремительно повернулся и подставил под нож предплечье, одновременно поднимая свой собственный нож и взмахивая им.

Вдруг он замер. Нападавшая, потеряв равновесие, запутавшись во множестве юбок, тяжело упала на залитый кровью пол галереи. Кэтрин, не в силах здраво мыслить, бросилась вверх по лестнице и протянула руку, чтобы задержать удар Рафаэля.

— Индия, — выдохнула она, не сводя взгляда с разъяренных, безумных черных глаз женщины, вырывающейся из рук Али. — Ох, Индия…

Кэтрин вскочила, когда в кабинет вошел Рафаэль. Его лицо при виде ее напряглось, затем он плотно закрыл за собой дверь и прошел в комнату.

— Ты что-то хотела, chérie? — любезно спросил он, бросая на стол лошадиный кнут и садясь.

Когда она заговорила, ее голос был тверд.

— Я только что спускалась к хижинам.

— Понимаю.

— Не сомневаюсь в этом. Они устанавливали колы, четыре кола, и делали углубление…

— Кэтрин…

— Углубление для живота Индии, Рафаэль. И четыре кола, чтобы привязать ее руки и ноги.

— Она должна быть наказана. А в таком положении ей будет нанесено меньше вреда.

— Ты убьешь ее! Это бесчеловечно! Даже если она выдержит порку, то не переживет унижения! Привязывать женщину, находящуюся на последних месяцах беременности, и бить ее — я не могу это стерпеть. Я не стану это терпеть! — Ее тело задрожало от такого сильного отвращения, что она отвернулась, обхватив себя покрытыми мурашками руками.

— Кэтрин, послушай меня, — сказал Рафаэль, подойдя к ней и остановившись у нее за спиной. — Индия — мятежница. Она позвала этих людей — мужчин, с которыми она общалась в лесу. Она помогла им достать оружие и впустила в дом, чтобы они нас убили. У любого другого хозяина в наказание за подобное преступление ее бы забили до смерти, после чего отрезали бы голову и повесили на столб как предупреждение. И никого не волновал бы ребенок, которого она носит. По сравнению с этим пятьдесят ударов плетью — двадцать пять сегодня и двадцать пять через неделю — гораздо гуманнее.

— Она потеряет ребенка.

— Может быть да, а может быть нет.

— А ты не мог бы подождать?

— Два месяца? И поощрить остальных мятежников из хижин присоединиться к группе на болоте? Это невозможно.

— Почему? — строго спросила она, поворачивая к нему лицо, и ее янтарные глаза потемнели от отчаяния. — Ты настолько не ценишь жизнь? Неужели ребенок Али для тебя ничего не значит?

Его лицо стало суровым, а голос серьезным, когда он ответил:

— Ты считаешь, я должен пощадить твою Индию, дочь человека, убившего моего отца, женщину, на чьей совести смерть другой женщины? Или ты забыла о мадам Тиби сразу после ее похорон? Удобно, но это не свидетельствует о твоей собственной гуманности, Кэтрин.

— Ты… ты знал об Индии, о ее отце? Тогда… почему ты разрешил ей здесь находиться?

На его лице появилась суровая улыбка.

— Ты так сильно умоляла, ma chérie.

Она была вынуждена, ради Али. Он так восторженно отзывался о ней — поначалу. Затем изменился. Неужели он узнал тайну Индии и понял, насколько опасно ее присутствие в доме? В конце концов, ничего этого могло не произойти, если бы не вмешательство Соланж и мадам Тиби.

— Тогда я еще не знала, — сказала она, беспомощно махнув рукой. — Я выяснила это только вчера, перед тем как мы выехали в Кипарисовую Рощу.

— И я, конечно, должен поверить этому?

Кэтрин испуганно посмотрела в его черные глаза.

— Это правда.

Рафаэль ничего не сказал, глядя ей прямо в глаза. Она не должна первой отводить взгляд. Пауза затянулась, затем он развернулся.

— Прошу меня простить, — отрывисто произнес он.

— Рафаэль… Раф, пожалуйста…

Он стоял к ней спиной, но она продолжила:

— Не мог бы ты освободить Индию и позволить ей уехать с Али, далеко, возможно, вернуться в пустыню?

Он молчал так долго, что у Кэтрин появилась надежда, но в конце концов покачал головой.

— Если бы дело было только во мне, я бы подумал. Но это не так. Жизнь каждого мужчины, женщины и ребенка вдоль реки, каждого, кто живет с рабами, может зависеть от этого решения. Мы постоянно находимся на волоске от резни и восстания. По сравнению с тем, что могло произойти, вчерашний случай был не более чем перепалкой.

— Убийство Индии предотвратит это?

— Мне кажется, Кэтрин, что ты намеренно отказываешься понимать. Тебе не приходило в голову, что тебя тоже могли убить или покалечить — Индия об этом подумала? Еще несколько минут — и мы, если бы компаньонка Соланж в коридоре не вышла вперед, попали бы в мышеловку, как крысы. И что потом? Кипарисовая Роща, дом Трепаньеров, всеобщее восстание? Все это вполне вероятно.

— Этого не произошло, — сказала она. Ее лицо побледнело, но губы по-прежнему были упрямо сжаты.

— И не произойдет, если я смогу это предотвратить.

Что она могла возразить против столь жестокого намерения? Он был уверен в своей правоте, и ей пришлось признать, что у него имелись для этого основания. Но она никак не могла избавиться от дикого ужаса перед тем, что должно было произойти сегодня на закате.

Возможно, благодаря ее присутствию наказание будет менее безжалостным. Именно с этой мыслью она в назначенное время отправилась на площадку в конце ряда хижин.

Солнце село за деревья, хижины отбрасывали на дорогу темные тени. Из-за предстоящего сечения рабов пригнали с полей вместе с мулами и волами. В воздухе ощущался запах пыли и лошадиного помета, а также резкий запах жимолости. Было нежарко, по крайней мере терпимо. Летали тучи москитов, а желтые бабочки неуверенно исследовали верхушки стеблей крапивы. То, что еще прошлой ночью им грозила опасность быть убитыми, казалось Кэтрин невозможным кошмарным сном, пока она не увидела похожие на коричневые маски пустые лица рабов.

Они стояли с невозмутимым видом, скрестив расслабленные руки, и терпеливо ждали, когда начнется редкое представление, которое им велели смотреть. Отчасти они относились к происходящему с мрачным фатализмом, но было что-то еще, большее, оставшееся неразгаданным. Они смотрели сквозь Кэтрин. Она заговаривала с некоторыми из них, подавала какие-то знаки в надежде увидеть в их лицах отклик, но потом поняла, что внимание людей было сосредоточено на чем-то позади нее.

Повернувшись, она увидела Индию со связанными за спиной руками, которую вели два крепких раба. Она держалась гордо, с чувством собственного достоинства, ее лицо не выражало ничего, кроме презрения. За ней следовали Али и Рафаэль, последний верхом на лошади. Муж Кэтрин ехал как обычно легко, но она чувствовала его настороженность; кроме того, непривычно было видеть его средь бела дня с пристегнутой к ремню шпагой.

Однако дольше всего ее взгляд задержался на свисавшем с плеча Али кнуте. Не собирался же он им воспользоваться? Рафаэль не мог оказаться столь бесчувственным, чтобы отдать такой приказ, да и его лакей не мог бы согласиться на это. Затем, когда Али заметил ее в толпе и она увидела на его лице выражение неимоверного страдания, Кэтрин поняла, что не ошиблась.

Индию поставили на колени, перевязав веревками лодыжки. Ее лицо конвульсивно передернулось, но она не протестовала, когда ее растянули над ямой в земле, а кисти рук привязали к двум другим колам. Какая-то женщина с ножом сделала шаг вперед и разрезала платье на ее спине. По телу Кэтрин пробежала дрожь при мысли об ударах по этой голой спине с медным оттенком, хотя она знала, что лучше, если ткань не врезается в кожу.

Посмотрев вдаль и подняв подбородок, Али развернул длинный кожаный кнут. Два раба отступили назад. Рафаэль поднял руку. Когда в толпе наступила полнейшая тишина, он опустил ее.

Медленно, словно делая над собой усилие, Али занес руку назад. Он глубоко вздохнул, и кнут опустился. Мышцы на спине Индии вздрогнули, руки сжались в кулаки, но она не издала ни звука. Хлыст щелкал снова и снова, но удары не приходились на одно и то же место. На пятом ударе Индия закрыла глаза и выгнулась, натянув веревки, на седьмом она стиснула зубы от ужасной боли, на двенадцатом вдруг обомлела и потеряла сознание.

Но удары все равно продолжались. Лоб Али покрылся потом, который стекал ему в глаза и, смешиваясь с солеными слезами, спускался вниз по лицу. Мужчина прикусил губу и тяжело дышал.

Из некоторых ран тонкими струйками начала сочиться кровь. Кэтрин сглотнула, чувствуя тошноту, и продолжила безмолвно считать. «Двадцать один. Двадцать два. Господи, — шептала она. — Прошу тебя, Господи».

— Достаточно, — тихо сказал Рафаэль.

Это слово вызвало всеобщий вздох — вся толпа стояла затаив дыхание. Кэтрин бросила взгляд на мужа, безучастно отметив, как побледнело его бронзовое лицо.

— Нет, нет!

Это закричала Соланж, которая незаметно пробралась вперед. Подбежав к Али, она выхватила из его рук кнут и начала неуклюже стегать Индию.

— Убей ее! Я хочу, чтобы она умерла! Она убила мадам Ти. Она убила мою мадам Ти!

Рафаэль слез с лошади. В один шаг он оказался рядом с сестрой, развернул ее и выхватил из руки хлыст.

Медленно разжав пальцы, Соланж пристально глядела на брата.

— Она убила мою мадам Ти, — прошептала она и бросилась в его объятия.

Затем Соланж Наварро разрыдалась. Поверх ее головы Рафаэль пристально посмотрел на Кэтрин, после чего повернулся и повел девушку в дом.

Кэтрин в смятении смотрела ему в след. Индианка начала стонать.

— Освободите ее, — резко приказала она, повернувшись. — И кто-нибудь, принесите одеяло.

Они вернули Индию в тюрьму. Казалось, больше ничего сделать было нельзя и некуда было ее забрать; по крайней мере, там было чисто. Последнее оказалось очень важным, потому что не успели они добраться до небольшого здания, как Индия начала вертеть головой из стороны в сторону и Кэтрин заметила сокращение мышц ее живота, предвещающее схватки.

Пока они укладывали ее на узкую койку, служившую кроватью, Кэтрин почувствовала рядом чье-то присутствие. Это был Али, протянувший руку, чтобы положить под бок Индии свернутое одеяло — только так ей было не больно лежать.

— Скажи, чтобы все разошлись, — тихо попросила Кэтрин. Лакей Рафаэля повиновался.

Когда все ушли, они вдвоем осмотрели красные полосы, рубцы и порезы на спине Индии.

— Почему, Али? — прошептала Кэтрин. — Почему?

Он почти сразу понял ее.

— Почему я взял хлыст? Кто сделает это лучше, мадам? Никто не сделал бы это так осторожно.

— То есть ты хочешь сказать, что это была твоя идея? Ох, Али.

— Предназначение любви, мадам, — сказал он с грустной улыбкой, — отдать боль — и разделить ее.

Они протерли спину Индии, наложили успокаивающую мазь и замотали бинтом. Она лежала неподвижно, позволив им себя лечить. Когда они закончили, она немного повернулась, открыла глаза и с безразличием посмотрела на них. Опустившись на колени рядом с ней, Али взял ее за руку. Она не стала возражать, но никак не отреагировала на его присутствие. Ее уже не искаженное болью лицо было удивительно красиво — черты, гладкость кожи, — словно она была не женщиной, а высеченным из камня идолом с пустым взглядом.

Внезапно с ее лица исчезла маска и рука конвульсивно сжалась. Индия скрутилась на кровати, но из ее уст не вылетело ни единого звука.

— Ребенок… — прошептал Али. Кэтрин лишь кивнула.

Наступила ночь, но люди вокруг не спали, поскольку знали, что происходит внутри. Принесли фонарь на китовом масле, одежду, горячую и холодную воду, еду, питье.

От горящего фонаря в маленькой комнате вскоре стало душно. Порывы прохладного ночного воздуха, проникающие в высокое окно, только раздражали своей дразнящей свежестью. Их одежда пропиталась потом, волосы стали влажными, пока они занимались Индией, держа ее руки, пытаясь унять ее метания по кровати, чтобы она не навредила себе. У нее начинался жар. Кэтрин смочила тряпку в холодной воде, положила на ее лоб и продолжила снова и снова обтирать ее тело.

Когда стеклянные глаза Индии закатились назад, Кэтрин подумала, что лучше бы она кричала, ругалась, вопила — все что угодно, лишь бы прекратить это жуткое молчание. Однако она не закричала. Ее губы напухли, из них сочилась кровь, ногти врезались в ладони, но она не издала ни звука. И даже не помогала себе. Она не обращала внимания на наставления Кэтрин, молча перенося боль.

Над верхушками деревьев взошла луна, когда ребенок Индии появился на свет. Это был мальчик, крошечный прекрасный мужчина. На долю секунды, пока она прочищала ему горло от слизи, Кэтрин показалось, что он не сможет дышать, затем тяжелую тишину пронзил его крик. Он был мокрым от ее слез, пока она очищала его лицо, заматывала в пеленку и передавала Али. Он осторожно принял его, неловко, как все мужчины берут на руки своих первенцев.

— Индия, — нежно произнес он, опускаясь на колени возле кровати. — Возьми нашего сына.

Ее веки задрожали, потом медленно приоткрылись. На губах появилось подобие улыбки.

— Твой сын, Али, — вздохнула она и отвернулась.

Али бросил быстрый взгляд на Кэтрин, стоявшую у кровати и теперь занимавшуюся последом. Она покачала головой.

— Она теряет кровь, слишком много крови, и ей все равно.

— Индия, — быстро произнес он, положив черноглазого малыша ей на руку и прижимая ее вторую руку к его слабо двигающимся ножкам. — Почувствуй своего ребенка, такого теплого и приятного. Ты должна бороться за свою жизнь ради него. Это пройдет. Снова появится радость и любовь. Вся любовь, которую я хочу выразить.

Ее голос был подобен шелесту сухих листьев на осеннем ветру:

— Этого было бы достаточно… если бы мой ребенок не был рабом… А ты был бы меньше слуга… в своем сердце.

Али поменялся в лице — так ранили эти слова его душу. Конечно, она была права. Ребенок, согласно «Черному кодексу» Бенвиля[88], становился таким же, как его мать. Но мужчина, выросший в пустыне, не стал показывать Индии свою озабоченность.

— В этом мире, моя Индия, есть вещи более важные, чем свобода или кровавое восстание.

— Неужели? — устало и недоверчиво спросила она.

— Да. Например, преданность, любовь, принадлежность друг другу…

— Слова. Только слова.

Али наклонился к ней ближе, чтобы расслышать ее шепот.

— Величайшее из них — любовь, — ответил он.

Его глаза горели, но были влажными, когда он смотрел на ее бледное, ничего не выражающее лицо.

Индия не ответила.


Яркое радостное летнее утро было в самом разгаре, когда Кэтрин вернулась в дом. Взошедшее солнце блестело на росе. Птицы перелетали с дерева на дерево, в траве трещали сверчки. Но она всего этого не замечала из-за невероятной усталости и уныния.

Она увидела Рафаэля, стоявшего в дальней галерее с чашкой кофе в руке, словно он только что вышел из-за стола после завтрака. Он казался таким отдохнувшим и свежим; даже его панталоны были аккуратно выглажены по сравнению с ее помятой испачканной одеждой, и это ее бесило.

— Доброе утро, — бросила она и прошла мимо.

— Хочешь кофе? Судя по твоему виду, он тебе просто необходим.

— Правда? — резко спросила она. — Неудивительно, учитывая, что я всю ночь присутствовала при родах… и смерти.

Он сжал губы, и ей показалось, что его задели ее слова.

— Мне остается только предположить, судя по твоему поведению, что Индия родила ребенка.

— Именно — и умерла при этом.

— Это плохо, — после паузы произнес он.

Кэтрин понимала, что сейчас не время это обсуждать, потому что она устала и была подавлена и переутомлена из-за всего произошедшего, но она не смогла сдержать слова, слетевшие с губ:

— Плохо? Это все, что ты можешь сказать? Так мало для тебя все это значит?

Рафаэль вылил остатки кофе через перила; сжимавшие чашку пальцы стали белыми, когда он ставил ее на узкую железную планку, чтобы ее забрали слуги.

— Я не лицемер, Кэтрин. Эта женщина пыталась всех нас убить. Что бы сделала ты? Простила?

— На твоем месте вместо этой холодной маски справедливости я бы проявила больше сострадания, как цивилизованный человек. Даже в упадочной Европе беременные женщины освобождаются от наказания ради спасения невинного ребенка. Я считаю твой поступок невежественным и бесчувственным. И не думаю, что когда-нибудь смогу забыть его!

— Кэтрин, у тебя начинается истерика. Мне кажется…

— Если благодаря истерике открывается правда, то пусть ее будет больше. Ты уверен, что твое поведение не лицемерно? Ты уверен, что не испытываешь радости из-за смерти Индии? Она была дочерью человека, убившего твоего отца. Твоя жажда мести наконец удовлетворена? Если нет, то насколько далеко тебе нужно зайти, прежде чем ты сможешь осознать, что был рад, когда убили твоего отца?

При этих вырвавшихся у нее словах лицо Рафаэля медленно побледнело. Однако он не предпринял попытки оправдаться. Наступила мертвая тишина, затем он заговорил:

— Ты не можешь сгладить грехи этого мира, chérie.

— Я была убеждена, что одна из моих обязанностей в качестве хозяйки Альгамбры — представлять богиню милосердия для твоих людей.

— Тогда все остальное оставь хозяину — разве только ты не жалеешь, что вышла за меня, и так сильно сокрушаешься по поводу моего поступка, что не…

Неужели это правда? Сейчас она не могла трезво мыслить. Его слова просто вынуждали ее дать ответ. Посмотрев ему прямо в глаза, она проговорила:

— А разве может быть по-другому?

В его глазах промелькнул гнев — или боль? Он сжал кулаки, и Кэтрин невольно сделала шаг назад. Выражение его глаз сложно было определить из-за опущенных ресниц.

— В таком случае, — медленно произнес он, — тебя, наверное, заинтересует пришедшее вчера вечером письмо. Оно лежит на твоем секретере в гостиной.

Когда он ушел, Кэтрин почувствовала тяжесть в груди. Глаза обжигали слезы, не имеющие ничего общего со злостью. Она испытывала странную боль, словно поранилась.

На письменном столе лежала записка, белый квадратик, скрепленный синей печатью Фицджеральдов. У Рафаэля даже сомнений не могло возникнуть, от кого было это письмо. Не означали ли его загадочные слова то, что он догадывался о мотивах приезда Маркуса в эти места?

Потерев рукой глаза, Кэтрин сорвала печать и принялась разбирать витиеватый почерк Маркуса.


«Я только что с ужасом узнал о последних событиях в Альгамбре. Благодарю Бога, что ты избежала несчастья — это чудо, но я все равно переживаю. Страх за твою безопасность не дает мне уснуть.

Я очень надеюсь, что ты пересмотришь мое предложение и позволишь увезти тебя из этого опасного места. Если же нет, то, умоляю, разреши хотя бы отвезти тебя домой к маме в Новый Орлеан.

Я и мой экипаж в твоем распоряжении. Завтра утром с десяти до одиннадцати часов ты можешь найти меня на обычном месте наших встреч. Тебе нужно только появиться, и я тебе помогу.

Всегда твой самый преданный и покорный слуга,

Маркус».


Завтра с десяти до одиннадцати. Значит, сегодня утром, ведь Рафаэль сказал, что письмо было доставлено вчера вечером.

Догадался ли ее муж о его содержании? Маловероятно. Если только ему не было известно об их с Маркусом встречах. Они были вполне невинны, эти встречи, но Рафаэль вряд ли поверил бы этому.

Она так устала. После всего случившегося ей была противна сама мысль о том, чтобы встречаться с Рафаэлем. Воспоминание же о ее комнате с узкой кроватью в новоорлеанском доме было как бальзам на душу. Там царили покой и свобода, и не нужно было опасаться, что их нарушат. Она сможет собраться с мыслями и спокойно обдумать события последних дней. Ей это было просто необходимо. Ребенок Индии, несмотря на то, что был недоношенным и слабым, будет жить. Она подыскала ему подходящую няню, и на этом ее обязательства перед ним заканчивались. Рафаэль, сообщая ей о записке, дал понять, что ему все равно. Почему бы на время не вернуться в Новый Орлеан? Почему бы не согласиться на просьбу Маркуса отвезти ее? Если уж на то пошло, почему бы не принять его предложение?

Мрачно улыбнувшись, она покачала головой. Она не настолько утратила чувство меры. Кроме того, она не собиралась плыть с ним по реке одна. С ней должна отправиться Паулина. Глупая девушка-служанка будет в восторге от такой перспективы. Ее сложно было назвать строгой компаньонкой, но это лучше, чем ничего.

Сундук Кэтрин был наполовину заполнен, сорочки, туфли и шляпки валялись на полу и на кровати, когда в дверь ее спальни постучали.

— Да?

— Вас хочет видеть какая-то дама, мадам, — сказала Паулина.

Прежде чем Кэтрин успела ответить, в комнату ворвалась Фанни.

— Прости за бесцеремонность, дорогая. Я не могла ждать в гостиной ни минуты. Я хотела приехать, как только услышала о вашей беде, но вынуждена была проводить задержавшихся после бала гостей…

— Это все, Паулина, — сказала Кэтрин, знаком показывая девушке закрыть дверь.

Фанни поцеловала Кэтрин в щеку, сняла ридикюль и бросила его на туалетный столик.

— Ты должна рассказать мне, что именно произошло той ночью… — Заметив сундук, она не закончила фразу. — Уезжаете, Кэтрин? А Рафаэль? Не похоже, чтобы он собирался.

— Рафаэль не едет.

— Он отправляет тебя одну? В Альгамбре так же небезопасно, как и на реке? Я удивлена вашим решением.

— Да? — тихо спросила Кэтрин. Назойливые комментарии девушки в любое другое время не вызвали бы у нее столь негативной реакции, но сейчас они ее раздражали.

— Я бы не оставила Джилса одного в подобной ситуации. Да и он не позволил бы мне пуститься в путь по реке без личного сопровождения.

Голос Кэтрин был мягок.

— Но у тебя другая ситуация, правда? В любом случае я еду не одна.

— Лодочники не в счет. Им нельзя доверять…

— Я доверяю им так же, как и некоторым джентльменам моего круга, — сухо сказала Кэтрин. — Тем не менее Маркус Фицджеральд предложил мне свою… протекцию.

Двусмысленность этого слова не ускользнула от Фанни. Она неожиданно села на стоявшую рядом кушетку.

— Кэтрин, — прошептала она. — Ты не можешь.

— Не могу? — переспросила Кэтрин, не глядя на Фанни.

— Это немыслимо. Только не говори, что ты предпочла его Рафаэлю.

— Хорошо, — согласилась Кэтрин, — не скажу.

Фанни нахмурила брови над серьезными серыми глазами.

— Позапрошлая ночь была настолько ужасной?

— Не самой приятной. — Кэтрин позволила себе натянутую улыбку.

— Джилс говорит, что сбежавших рабов уже несколько десятков и через некоторое время они могут напасть снова. Теперь мужчины знают, что они на болоте, и примут меры для их поимки.

— Очень обнадеживающе, но я все равно возвращаюсь в Новый Орлеан.

— Ты совершаешь ошибку, Кэтрин.

После этого наставнического, осуждающего тона желание быть мягкой и довериться Фанни прошло. Кэтрин не обратила внимания на звук открывшейся двери в спальню.

— Вполне возможно, — ответила она, — но это моя ошибка.

Времени совсем не осталось. Она склонилась над сундуком. Пытаясь разглядеть лицо Кэтрин, Фанни спросила:

— Рафаэль знает, что ты уезжаешь?

Кэтрин стало неловко, но она решила не увиливать.

— А похоже на то, что я сказала ему?

— Нет, — странным тоном ответила Фанни. — Думаю, это было бы не очень мудро.

В скором времени Фанни ушла. Кэтрин, стоя у двери, наблюдала, как она садится в фаэтон брата и кучер взбирается на свое место. Девушка несколько секунд сидела неподвижно, словно собираясь с мыслями, затем резко дала знак трогаться. Кэтрин смотрела ей вслед, пока пыль от их экипажа не развеялась в листве.

Сундук был тяжелее, чем предполагала Кэтрин. Они с Паулиной смогли пронести его только по тропинке в лесу, да и то часто останавливаясь. Кожаные ремни впивались им в руки, а из-за длинных юбок они не видели, куда ступают, им мешали корни деревьев и лоза. Всякий раз, когда Кэтрин оступалась, Паулина хихикала, и этот неприятный звук вызывал желание ее отшлепать.

Устав от тяжелых мыслей, она стала сомневаться в разумности принятого решения. Но это ее не остановило. Она не могла и не будет больше ни секунды терпеть эту ситуацию.

Ее глаза горели из-за собравшихся у ресниц соленых невыплаканных слез. Как давно она спала? Не прошлой ночью, не позапрошлой. За прошедшие сорок восемь часов она присутствовала при двух смертях и одном рождении. А сколько времени прошло с тех пор, как она спокойно отдыхала? Казалось, месяцы, годы, вечность.

Ожидавший ее экипаж был новым ландо Трепаньеров: блестящий, черный с серебряными и голубыми вставками. Как мило с их стороны предложить его. Маркус оперся о него и лениво бил кнутом по ботинку или обмахивался им от жужжащих вокруг мух. Заметив с трудом идущую в его сторону пару женщин, он швырнул кнут на землю и подошел, чтобы освободить их от ноши.

— Спасибо, — сказала Кэтрин, едва дыша и пытаясь улыбнуться.

Маркус, делая вид, что ему не тяжело, отнес сундук к задней стенке экипажа и поднял в багажный отсек, а лениво спустившийся кучер принялся его привязывать.

— Кэтрин, — сказал Маркус, беря ее руку и поднося к своим губам. — Я не могу передать…

— Я тоже — как я благодарна за твое предложение отвезти меня домой к маме, — быстро произнесла она. — Я в неоплатном долгу перед тобой.

По его лицу пробежала тень, а в уголках губ залегли упрямые складки. Он бросил понимающий взгляд на служанку, но едва начал говорить, как послышался душераздирающий крик:

— Маркус!

Соланж, волосы которой беспорядочно развивались вокруг лица, а глаза были дикими и красными от рыданий, внезапно выбежала из тени деревьев. Кэтрин с изумлением оглядела ее странную фигуру.

Подойдя ближе к Кэтрин, Маркус закрыл ее от Соланж.

— Ты не можешь так уехать, не можешь! Я потеряла мадам Ти, я не могу потерять еще и тебя. Не так, не с ней. Мне стало плохо, когда я узнала, что ты собираешься уезжать, но когда я услышала, как она сказала, что едет с тобой, я думала, умру. Пожалуйста, Маркус, возьми меня. Возьми меня — умоляю!

— Соланж, моя дорогая девочка, — неловко начал он.

— Я люблю тебя, Маркус, — страдальческим голосом сказала она, когда прочла на его лице отказ. — Не поступай так со мной.

Вместо ответа Маркус открыл дверь экипажа и затолкал Кэтрин внутрь.

— Эй! Трогай! Быстро! — раздраженно крикнул он кучеру.

Соланж со слезами на глазах подалась вперед и ухватилась за его рукав.

— Маркус, выслушай меня… Пожалуйста…

Но мужчина оттолкнул ее, нетерпеливо ождая, пока Кэтрин, спотыкаясь, переступала через коробки и его дорожные сумки, лежавшие на полу экипажа.

— Я люблю тебя, люблю! Я покончу с собой, если ты оставишь меня ради нее. Я это сделаю. Я убью себя!

— Глупая, ненормальная, маленькая идиотка. Отстань от меня, — раздраженно произнес Маркус.

Соланж вцепилась в его руку, и он отпрянул от ее, из-за чего она упала на колени прямо на гнилые листья.

Скорчившись, словно в предсмертной агонии, девушка издала пронзительный крик, разорвавший окружающую тишину, а потом начала рыдать. Маркус бессильно повернулся к ней, словно собирался успокоить.

В этом не было необходимости. Она подняла глаза, полные мучительного недоверия.

— Я хочу умереть, — прошептала она дрожащими губами. — Я хочу умереть.

Маркус с отвращением отвернулся. Он подошел к двери экипажа, и его взгляд упал на бритвенную коробку. Понадобилась всего секунда, чтобы развязать кожаный ремень и вытащить острую бритву. Взмах руки — и коробочка из слоновой кости, в которой она лежала, приземлилась на колени Соланж.

— Нет, постой, — сказала Кэтрин, наклоняясь через него к окну.

— Не переживай, — сказал ей Маркус. — Соланж слишком труслива, чтобы навредить кому-либо, особенно себе.

Кэтрин почти не слышала его. Сквозь пыль, летящую из-под колес, она заметила бегущую за экипажем Паулину. Далеко за ней сидела Соланж с серебряной бритвой в руке. Кэтрин удалось разглядеть, как она глубоко вздохнула и начала резать левое запястье.

— Стой! — крикнула Кэтрин, увидев стекающую с руки Соланж темно-красную кровь. — Останови кучера!

Маркус не собирался выполнять ее просьбу. Он даже не оглянулся.

— Она убивает себя, глупец! — воскликнула Кэтрин, не сводя янтарных глаз с сидевшего рядом с ней мужчины.

Прошло несколько секунд, однако он не шелохнулся. За этот короткий промежуток времени Кэтрин поняла, что он не предпримет попытки помочь Соланж. Ему было наплевать на ее поступок.

Повернувшись, она ударила кулаком по крыше ландо.

— Остановитесь! Сейчас же! — крикнула она, потянувшись к двери.

Но ее руку вдруг одернули, а ее саму усадили на место. Маркус возвышался над ней и недобро улыбался. Он занес руку, и удар пришелся ей в висок. Сцена перед ее глазами разбилась на тысячи серых фрагментов, и больше она ничего не видела.

Пламенный оранжевый свет, бьющий в глаза Кэтрин, привел ее в чувство. Это были последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь окно экипажа и освещавшие пыльный интерьер. Она отвернула голову от света, затем простонала от сильной боли в голове. Через некоторое время пульсирующая боль вновь затихла. Ей нужно было немного расслабиться, хотя громыхающий экипаж и постоянно подгоняемая кучером лошадь не давали этого сделать.

…Закат. Когда они с Паулиной выходили из дома, была первая половина дня. Куда промелькнули эти несколько часов? Где Паулина? Осталась в прошлом — вот где. Осталась в прошлом, вместе с Соланж.

От неописуемого ужаса она почувствовала горечь во рту. Кэтрин медленно закрыла глаза. Соланж. Бедная Соланж. Слишком поздно. Кровь, которую она пролила на сырую землю леса, к этому времени уже застыла и почернела. Слишком поздно. Какое бы, пусть легкое, эгоистичное чувство и желание ни испытывал к ней Рафаэль, теперь оно сгорит в огне его ненависти.

Такое ужасное предательство нельзя ни забыть, ни простить. У нее нет никакого права ожидать этого — тем более желать этого. Слишком поздно.

Она была обречена. Обречена на непонятное будущее. Согласна Кэтрин или нет, но теперь она была связана с человеком, который со своего места напротив так жадно смотрел на нее в тусклом свете.

Она уже никогда не сможет вернуться в Альгамбру. Не сможет вернуться назад. Никогда.

Часть вторая

Глава 16


«Я седьмой сын седьмого сына! Я брат медведя гризли, кузен дикой кошки, а моим щенком был скунс! Я могу швырнуть, выбить глаз, подраться с любым мужиком на Миссисипи. Я могу и дальше кутить, еще больше напиваться, залезть еще выше и упасть легче, чем любой мужик Джек здесь. Я могу проглотить черную реку и выплюнуть красную. Днем я жалкая гремучая змея с раненым хвостом; с наступлением ночи я использую луну для своего венценосного насеста! Ку-ка-ре-ку! Ты можешь слышать мир? Ку-ка-ре-ку!»

Кэтрин с изумлением остановилась у двери захудалой речной таверны. Колышущийся желтый свет просачивался в ночь от ламп, висевших в сумраке под низкими закопченными бревнами. В одном конце была огромная печь, где на углях что-то жарилось в сковородке и готовилось в котелке, и маленький сварливый подвижный мужичок устало переворачивал говядину. В зале воняло кислым элем и виски, дымом и табаком, впитавшимися в опилки на полу. Компания растрепанных бандитов, широкоплечих лодочников в домотканых рубашках, сидела, согнувшись над своей едой и напитками за большими деревянными столами. Они с открытыми ртами глазели на бородатого гиганта, стоявшего на столе, широко расставив ноги и громко поющего.

Первым порывом Кэтрин было уйти отсюда, но Маркус встал у нее за спиной и толкнул в неприятно пахнущий зал. Она едва не столкнулась с сердитым чернобровым юношей с темными волосами до плеч. Он увернулся, чтобы не наскочить на нее, и сморщился от боли, потому что весь вес его тела пришелся на искалеченную ногу. Не обратив внимания на ее извинение, он прошмыгнул мимо, за дверь. Ей показалось, что он пристально посмотрел на нее, но вскоре она перестала об этом думать.

— Это галлюцинация, хоть у меня никогда их не было! — донесся грубый возглас из темного угла.

— Высокомерная штучка. Может оказаться забавным сбить с нее спесь.

— И как ты собьешь с нее спесь?

— Прикажешь ей сначала раздеться?

Что в ее облике провоцировало их на подобные комментарии? В ней не было ничего необычного: просторное серое батистовое платье и шляпка из розового сатина, окаймленная серыми тонкими кончиками страусиных перьев. Они с Маркусом вполне могли сойти за мужа и жену; ничто не свидетельствовало о другом. Или дело в ее элегантном туалете? Такая унылая дыра, бесспорно, привлекала лишь самых экономных путешественников. Безусловно, любой семейный человек с хорошей репутацией держался бы подальше от подобного рода гостиниц. Нормальное жилье и теплый прием чаще всего можно было получить в частном доме. Но они с Маркусом не позаботились заранее о подобном гостеприимстве — наверное, именно потому эти мужчины записали ее в определенную категорию. «Высокомерная штучка». Это раздражало, однако в нынешней нелепой ситуации могло сыграть ей на руку.

С высоко поднятой головой Кэтрин прошла мимо бесстыдно смеющихся людей. Она постоянно ощущала руку, до боли сжимающую ее локоть, и молчаливый внимательный взгляд лодочника за столом, пока шла через зал.

Невысокий лысый мужчина в засаленном фартуке отвлекся от своей томящейся на огне говядины.

— Да?

В манере трактирщика чувствовалась едва заметная фамильярность, отчего у Кэтрин создалось впечатление, что он знал Маркуса и вовсе не был удивлен. Их также выдавал эфес шпаги с клеймом Фицджеральдов. Конечно, это было верхом неосмотрительности в подобной ситуации; она и представить не могла, что Рафаэль при данных обстоятельствах допустил бы такую оплошность.

Стиснув зубы, Кэтрин отбросила эти бесполезные мысли, направив свое внимание на неприветливого хозяина.

— Комнату, говорите? — уточнил он.

— Да, и отдельную, будьте любезны. Не ту, в которой у вас по четыре или пять кроватей.

Трактирщик лукаво подмигнул.

— Я знаю, что у вас на уме, сэр.

— Правда? — иронично спросил Маркус, протянув зажатую между двумя пальцами монету.

Мужчина схватил серебряный и потер его о фартук.

— Чтобы быть уверенным. Удостовериться, так сказать, — произнес он, и в его тоне сквозило сомнение, когда он обратил внимание на ткань, из которой было пошито платье Кэтрин. Его взгляд переместился на ее лицо, затем устремился в темный угол комнаты. — Да.

Маркус наклонился вперед и понизил голос.

— А еще вы забудете — будьте так любезны, — что видели нас сегодня ночью.

— Конечно, конечно, — понимающе закивал трактирщик. — Никак иначе.

Очевидно, Маркуса это не убедило, но он уже все сказал. «Даже слишком много», — подумала Кэтрин. Он отошел, позволив трактирщику осветить им путь наверх по шаткой лестнице.

Верхний этаж таверны был не более приятным, чем нижний. На каждой ступеньке стояла подпора, по узкому коридору гулял ветер, задуваемый в щели между бревнами, а перегородки, делящие пространство на небольшие помещения, были настолько тонкими, что сквозь них виднелся огонь свечей в соседних комнатах.

Женское хихиканье недвусмысленно дало понять Кэтрин истинное предназначение и использование этих маленьких приватных комнат. Ритмичный скрип кровати и повторяющиеся стоны окончательно ее в этом убедили.

— Маркус… — начала она, но замерла, услышав, как холодный ночной воздух пронзил резкий крик.

— Не сейчас, Кэтрин, — сердито буркнул он, толкая ее через порог комнаты, на которую указал трактирщик. Повернувшись, он сказал: — Ужин — лучшее из того, что есть — и бутылку кларета[89].

— Я могу вам дать только то, что приготовлено, — ответил мужчина, — но меня почти не посещают богачи. Вам придется выбирать из виски, хлебной водки и эля.

Маркус скривился.

— Тогда принесите воды и хлебной водки. И будьте так любезны подсказать, кому из головорезов внизу можно доверить безопасно переправить нас вниз по реке?

— Ну, это трудно сказать. Я думаю, подойдет любой из тех, кто идет в Город греха, если хорошо заплатить.

— А вы никого не можете порекомендовать?

— Что касается этого… Пожалуй, тот, кто орал во все горло, когда вы вошли, и будет лучшим из всех.

— Как его зовут?

— Этого лешего? А, Мартовский Буйвол, самый большой задира и драчун на реке — кстати, на этой неделе он надрал задницы трем забиякам.

— Я имел в виду его мастерство лодочника, а не драчуна.

— Он также лучший капитан речного судна. Говорят, он может положить трех людей, перебить им носы и уши, выдолбить глаза, не выпуская из рук штурвала. — Он подмигнул Кэтрин. — А еще он знаток женщин.

Кэтрин сделала вид, что не заметила этого, и стала осматривать комнату.

В манерах Маркуса появилась холодность.

— Думаю, я предпочел бы кого-нибудь менее… колоритного, кто не станет нас задерживать своими драками.

— Всегда есть Священник Вейл, — сказал трактирщик, сморщив губы. — Скупердяй, который никогда в жизни не угощал никого выпивкой, но говорят, что со своей лодкой он обращается осторожно, так же как со своими деньгами.

— Похоже, как раз такой мне и нужен. И еще одно: не знаете кого-нибудь, кто может купить у меня экипаж?

— По умеренной цене, надеюсь?

— Весьма. Нужен человек, у которого есть наличные деньги, — сказал Маркус, понизив голос.

— Может, и найдется, очень может быть.

Кэтрин отошла на некоторое расстояние и как раз изучала замóк на двери комнаты — простой кожаный ремень и щеколду с колышком, — когда Маркус взял у полного трактирщика свечу и передал ей в руки.

— Дела, chérie, — сказал он, и в его глазах появился дерзкий огонек. — Займись чем-нибудь до моего возвращения.

Он закрыл за собой дверь на щеколду скорее из вежливости, чем из предосторожности. Тем не менее она была благодарна ему за это.

В углу стоял голый потертый стол времен королевы Анны с каким-то обрубком вместо одной ножки. Она устало поставила на него свечу и опустилась на провисшую кровать. Характерное шуршание подтвердило ее предположение, что матрас здесь набит шелухой. Веревки на кровати были настолько растянуты, что она сразу же встала, боясь, что провалится до пола. Матрас накрывала такая грязная серая простынь, что смотреть на нее с близкого расстояния было сущим огорчением. Здесь явно могли водиться клопы, подумала она, и у нее по телу сразу поползли мурашки. Единственной приятной вещью, если это можно так назвать, был треснувший коричневый глиняный горшок под кроватью.

Она вновь медленно опустилась на кровать. Невеселый хохот тяжелым комом застрял в ее груди, и она, зажав рот рукой, принялась покачиваться взад-вперед. У нее начали болеть и слезиться глаза. Голова пульсировала от боли.

Глубоко вздохнув, Кэтрин попыталась успокоиться, осторожно проведя рукой по болезненному синяку на скуле. Бессмысленно давать волю эмоциям, в этой ситуации виновата была она сама. Но какой парадокс: убежав от одного жестокого мужчины, она попала в руки другого.

Вспомнив предостережение Маркуса, что Рафаэль может их преследовать, она снова почувствовала приступ истеричного смеха. Как он мог такое подумать! Вряд ли разъяренный Рафаэль пустился бы в погоню за ней, ведь его мысли наверняка заняты смертью сестры. Нет, она почти не боялась Рафаэля этой ночью — но Маркус вынуждал ее хмуриться и плотно сжимать губы.

Дрожащими пальцами она развязала ленты на шляпке и сняла ее. Головной убор был примят с одной стороны, где она ударилась головой о косяк дверцы экипажа, когда Маркус заталкивал ее внутрь. Было ли это поступком решительного, но разгневанного мужчины?

Она не должна его оправдывать. Решение Маркуса бросить Соланж было совершенно бесчувственным, если не сказать преступным. Однако чем это грозит ей самой? Какие у него намерения? Она понятия не имела. На последнем участке пути между ними воцарилось некое подобие перемирия. Частично оно было продиктовано тем, что из-за боли в голове она не могла связно мыслить и к тому же испытывала самый унизительный страх быть изнасилованной. Ее подозрения могли подтвердиться.

Губы Кэтрин искривила горькая усмешка, и она отшвырнула шляпку в сторону. Куда уж очевиднее, если ее привели в эту отдаленную комнату в месте, которое можно назвать постоялым двором с сомнительной репутацией? Однако в ней еще теплилась надежда, что Маркус решит переночевать в одной из общих комнат внизу. В конце концов, он ведь оставил ее одну. Из такта или ради какой-то выгоды? Учитывая, что он культурный человек, могло иметь место и то, и другое, но она не находила подходящего объяснения.

Бесполезные догадки ни к чему не приведут. Лучше просто допустить, что Маркус будет поступать как джентльмен. Приняв это решение, Кэтрин подумала, что нужно привести себя в порядок и ждать развития событий.

Все это было, конечно, похвально, но когда несколько минут спустя в коридоре послышались тяжелые шаги, а потом раздался громкий стук в дверь, она остановилась в центре комнаты, замерев от ужаса.

— Эй! — раздался пьяный голос. — Эй, девка, впусти меня.

Кэтрин не издала ни звука.

— Я вижу тебя, девка. Ты никого не заполучила. Впусти меня.

В самом деле, внимательно посмотрев на обшивку двери, между широких досок она увидела пялящийся на нее глаз. Кэтрин развернулась и задула свечу, но тут же пожалела об этом. Попасть в ловушку в темноте было явно хуже, чем всего лишь понимать, что за тобой следят.

— Мне тоже нравится темнота, девка. Давай же, открывай дверь, впусти меня.

— Убирайся, — самым ледяным тоном, на который была способна, произнесла Кэтрин. — Пошел вон!

В ответ ей раздался глухой стук и протестный визг кожаных петель, натянувшихся на удерживающих их гвоздях, и этот скрип действовал ей на нервы.

— Я за-хо-жу, — нараспев прокричал мужлан смешным пьяным голосом, словно считал, что она его дразнит. Затем снова раздался тяжелый удар плечом в дверь.

Кэтрин вздрогнула и попятилась к дальней стене. Больше идти было некуда: ни окна, ни другой двери не было. Не залезать же под кровать. Дверь не сможет долго держаться.

Еще один толчок — и щеколда резко сдалась; в комнату влетел мужчина, едва державшийся на ногах. Он широко размахивал руками, пытаясь удержать равновесие, но все-таки грохнулся на пол.

С ловкостью, которую она в себе даже не подозревала, Кэтрин шагнула в сторону от его машущих рук, обогнула кровать и ринулась к двери. Но на полпути ее остановил крик:

— Так! Что происходит?

Это был трактирщик, бегущий по коридору вместе с Маркусом, который пытался обойти его в узком проходе.

Долю секунды Кэтрин сомневалась, обрадовало или огорчило ее их появление. Она почувствовала непреодолимое желание броситься бежать и не останавливаться. Затем резким властным жестом указала на комнату и мычавшее создание в ней.

Трактирщик ворвался внутрь. Поставив лампу, которой освещал себе дорогу, он поднял лодочника за воротник и вытащил из комнаты, несмотря на его протесты.

Chérie, ты в порядке? — спросил Маркус, обнимая ее за талию.

Ее голос был хриплым, когда она ответила:

— Конечно.

— Это я виноват, не надо было тебя оставлять, — обезоруживающим тоном пробормотал он. — Но мне пришлось: нужно было продать экипаж и договориться о лодке, которая переправит нас вниз по реке. Я бы не пережил, если бы с тобой что-то случилось.

Игнорируя его последние слова, Кэтрин еле слышно спросила:

— Ты продал экипаж? Ландо Трепаньеров?

— Тсс, — предостерегающе прошипел он. — Так надо. Как еще я мог раздобыть денег на наше путешествие? Не волнуйся. Мой дорогой кузен легко соорудит еще один такой же, к тому же в его кармане не гуляет ветер, поэтому он не сильно пострадает, если выкупит его.

Говоря все это, Маркус успел пренебрежительно кивнуть трактирщику, занятому противостоянием со своим воинственным клиентом, и одновременно мягко завести ее обратно в комнату.

— Но это же… это же воровство, — сказала Кэтрин, когда он закрыл за ними дверь.

На его лице появилось обиженное выражение.

— Вовсе нет. Я заплачу кузену при первой же возможности.

— И когда это будет? — сухо спросила она.

Склонив голову набок, он пристально смотрел на нее, и на его красивом лице появилось задумчивое выражение. Тем временем шумные лодочники начали громко шагать по коридору и чокаться бутылками и стаканами, а в соседней комнате требовали отложить в сторону карты.

— А что такого? — медленно сказал он. — Я не знаю точно. Может, сразу после того, как твой Рафаэль сделает первый платеж — щедрое вознаграждение, о котором мы его попросим.

Кэтрин непонимающе уставилась на него, едва не раскрыв рот от изумления. Сумасшествие, подумала она. Рафаэль никогда не согласится. Она хотела сказать об этом, но подоспел ужин. Его принесла неряшливая женщина неопределенного возраста с жирными спутанными волосами и абсолютным отсутствием скромности: ее обвисшая грудь вываливалась из корсажа.

Они поставили тарелки на поломанный стол и стоя поели. Заставить себя без отвращения проглотить жесткий кусок мяса и жирную картошку требовало огромного самообладания, так же как и слушать Маркуса, излагавшего свои дальнейшие планы по вымоганию денег у Рафаэля.

— Твой бывший муж, chérie, вряд ли нуждается в твоем приданом, но было бы опрометчиво ожидать, что он вернет его нетронутым, особенно если подозревает, что от такого жеста выгоду могу получить я. Однако не стоит отчаиваться. Наш Рафаэль — человек справедливый. Более того, я подозреваю, учитывая его донкихотскую женитьбу на тебе, chérie, что он обладает одним из самых неудобных качеств — совестью. Прелестная записка, полная глубочайшего раскаяния, должна помочь выудить из него такую сумму, которая позволит нам добраться до Парижа. Там мы сможем обустроиться и радоваться беспечной жизни. Может, мы и не будем вхожи в лучшие парижские дома, но, я уверен, полусвет тоже ведет занятную жизнь. Кстати, более интересную и более наполненную удовольствиями, чем степенное фешенебельное общество.

Кэтрин опустила вилку и с отвращением отодвинула жестяную тарелку.

— Только есть один нюанс, — медленно произнесла она. — Я не сказала, что поеду с тобой.

— Ты снова упрямо настаиваешь, чтобы я отвез тебя к матери? Не будь наивной, Кэтрин, я никогда не собирался этого делать, как тебе следовало догадаться. Я предложил это, только чтобы ты согласилась уехать. Разве тебе до сих пор не ясно, как будет истолкован обществом, в котором вращается твоя мать, тот факт, что ты бросила мужа и уехала со мной, учитывая, что мы с тобой никогда не были такими уж непорочными? Они распнут тебя, chérie. Твоей матери придется немало помучиться и без твоего появления на ее пороге, чтобы представить ситуацию в благоприятном свете.

— Женщины и раньше бросали своих мужей, — сдавленно произнесла она.

— Но когда они делают это ради другого мужчины, их вряд ли с распростертыми объятиями принимают обратно в семью или высшее общество.

— Тебе прекрасно известно, что я не бросала Рафаэля ради тебя. Есть большая разница между уходом от мужа ради другого мужчины и согласием на то, чтобы друг отвез тебя домой.

— Неужели? Результат будет один и тот же, когда до Нового Орлеана дойдет молва, что мы по меньшей мере одну ночь провели в дороге без твоей компаньонки.

— Мы бы не остались без компаньонки, если бы ты взял мою служанку!

— Как неосторожно с моей стороны, но — думаю, ты согласишься с этим — она вряд ли уберегла бы нас от злых языков.

— Она бы все подтвердила, если бы мы сегодня вечером прибыли в Новый Орлеан, — настаивала Кэтрин.

— В таком случае мне пришлось бы придумать какой-нибудь другой способ скомпрометировать тебя.

На мгновение потеряв дар речи, Кэтрин пристально посмотрела на Маркуса. Он протянул руку и похлопал ее по ладони.

— Ну же, chérie. Будь благоразумной. В этом мире женщине очень непросто существовать без мужчины…

— А еще сложнее — мужчине без денег, — парировала она.

В его глазах появился неприятный огонек. Он крепче сжал ее руку.

— Как скажешь, — согласился он. — Однако расстраиваться по этому поводу бессмысленно. Каждый из нас может решить проблему другого. Ты привлекательная женщина, Кэтрин. Я открыто признаю, что не могу не думать о тебе. Жить с тобой будет далеко не неприятно.

— А как же все твои уверения в вечной любви? — спокойно спросила она.

— Они имели основания.

— Надеюсь, ты не будешь удивлен, если я тебе не поверю. — Кончики ее пальцев начинали покалывать и гореть, но она не хотела показывать, что ее можно запугать.

Он вздохнул.

— Почему ты все усложняешь?

Она засмеялась холодным наигранным смехом. В глубине ее души росла решимость.

— Твой план изначально был обречен на провал. Мне ничего не нужно от Рафаэля. Я отказываюсь писать ему умоляющее письмо.

После ее ультиматума последовала пауза, настолько затянувшаяся, что она слышала доносившееся из соседней комнаты бормотание и удары карт о стол. Карие глаза стоящего напротив мужчины прищурились, а лицо покраснело. Он освободил ее пальцы, размахнулся и дал ей пощечину.

Из-за удара ее голова запрокинулась назад, на глазах выступили слезы. Прежде чем она успела опомниться, он обошел стол и одной рукой схватил ворот ее платья, а другой снова ударил по щеке. Когда она пошатнулась, он потянул ее за воротник и привлек к себе.

Мысли Кэтрин были затуманены яростью и болью, она подняла руки и вцепилась ногтями в схватившую ее руку.

Выругавшись, Маркус ударил ее о стену, дернул за тесьму на воротнике платья, и жабо оказалось в его руке вместе с полоской ее корсажа. Еще один резкий рывок — и ткань разорвалась до пояса. Высвободившись на секунду, Кэтрин с отчаянным криком увернулась от его пальцев у выреза ее сорочки. Ее сопротивление, казалось, только раззадоривало его: он запустил руку в ее распущенные волосы и запрокинул голову назад. Сжав руку в кулак, он несколько раз больно ударил ее в грудь.

Когда у нее подкосились колени, он встал над ней, держа за волосы, затем резко произнес:

— Думаю, теперь ты напишешь письмо… chérie… если, конечно, не хочешь повторения.

И в качестве завершающего акта унижения он стал на одно колено и накрыл ее губы своими, заставив ее принять его горячий настырный язык, пока он шарил рукой по ее покрытому синяками телу.

Сильный стук в дверь заставил его спохватиться. Он медленно поднял голову и громко спросил:

— Что такое?

— Это касается лодки, которую вы хотели!

Маркус неохотно поднялся, застегнул пиджак, поправил галстук и направился к двери.

Кэтрин вдруг задрожала. Она осознала, что не может унять эту дрожь. Осторожно поднявшись, несмотря на ужасную головную боль, она добрела до кровати. Упав на нее, она накрылась простыней.

В коридоре было темно, но все же Кэтрин удалось разглядеть человека за дверью. Ей показалось, что она узнала хромого молодого человека, который выходил из таверны, когда они туда вошли.

Даже если он и увидел ее, то не подал виду. Он сунул в руку Маркуса клочок бумаги и сразу же удалился.

Повернув записку к свету лампы трактирщика, Маркус открыл ее и прочел.

— Это от дурака капитана. Что-то не так с лодкой, — сказал он, не глядя на Кэтрин. — Я вернусь.

Последняя фраза прозвучала как угроза. Она не стала тратить время ни на то, чтобы отдышаться, ни на то, чтобы прислушаться к звуку его удаляющихся шагов. Осмотрев свое изорванное платье, Кэтрин на какой-то миг вспомнила ночь встречи с Рафаэлем и тут же выбросила это из головы. Ей удалось тогда — удастся и сейчас.

Собрав дрожащими пальцами оторванные куски ткани, она засунула их в глубокий вырез сорочки. Воротник и жабо лежали под столом. Это были отдельные, сделанные вручную кружевные вставки, которые не крепились непосредственно к платью. Их петли были разорваны, но несколько целых все же осталось — этого было достаточно, чтобы закрепить их на ее открытой груди. Может быть, при тусклом свете внизу никто ничего не заметит.

Она думала только о том, чтобы покинуть эту таверну — и Маркуса. Дальше ее мысли пока не заходили. Страх перед будущим не должен затмевать насущные проблемы.

Ее волосы были растрепаны, но их можно прикрыть шляпкой. Где…

Неожиданный стук в дверь заставил ее замереть на месте. На миг ее сердце заколотилось у самого горла. Она сложила руки вместе, чтобы унять дрожь, и поспешила к двери. Маловероятно, что это стучал Маркус, вернувшись и ожидая, пока она откроет.

В проеме стоял молодой человек, принесший записку.

— Капитан выражает вам свое восхищение, мэм. Он… он считает, что вы можете обрадоваться предложению перевезти вас. — Он показал головой на соседнюю комнату. — Мы невольно подслушали — если вы не возражаете против этой фразы, мэм.

У него был грубый голос и быстрая речь. В его манере даже чувствовалась доля смущения. Его взгляд то устремлялся на нее, то уходил в сторону. Тем не менее было что-то заслуживающее доверия в его осанке и в том, как прямо он держал руки, пока ждал.

— У вашего… капитана есть судно?

Он быстро кивнул.

— Килевая лодка. Но вы должны пойти сейчас, если хотите отправляться…

— Да-да, но… вы уверены, что это не та лодка… которую нанял джентльмен, который был со мной?

— Абсолютно уверен, мэм.

У нее было желание спросить, куда идет судно, но какое это имело значение, если оно увезет ее из этого места. Более того, все лодки плыли вниз по течению и в конечном итоге прибывали в Новый Орлеан, разве нет?

Вернувшись в комнату, Кэтрин схватила свою шляпку.

— Идемте, и побыстрее!

Ее проводник повел ее в противоположном от узкой лестницы, ведущей в общий зал, направлении и вскоре остановился перед закрытым ставнями окном в конце длинного коридора. Оглянувшись вокруг, он поднял засов и открыл ставни.

Внизу было темно и пусто, по крайней мере, так казалось Кэтрин до того, как мужчина перебросил ногу через подоконник и вылез в окно. Он нащупал опору для ноги, потом Кэтрин увидела верхние ступеньки неотесанной лестницы, прикрепленной к стене дома.

— Когда я пройду полпути, начинайте спускаться. Не забудьте закрыть за собой ставни. И не переживайте: если упадете, я вас поймаю.

Не успел он договорить, как его голова уже скрылась из виду. Кэтрин осторожно поднялась на подоконник и переставила через него ногу в туфле. Ее юбки зацепились за угол одной ставни, но она быстро схватилась за подоконник, едва дыша сквозь стиснутые зубы, пытаясь удержать равновесие. Прошло много лет с тех пор, как она лазала по деревьям или съезжала вниз по перилам. Тогда ее юбки были короче. Как же ей повернуться? Да, вот так. Не забыть про ставни. Занозы. Черт! Sacré mille diables![90]

У нее все поплыло перед глазами, поэтому, спустившись на землю, она вынуждена была недолго постоять, прислонившись к лестнице. Дело было не в высоте, а в сильной головной боли, дрожащих от слабости конечностях и подступающей тошноте. Но она не могла остановиться сейчас. Собрав все силы, от чего над верхней губой выступили капельки пота, она отпустила лестницу.

— Сюда, — приглушенным голосом произнес ее проводник и ушел в ночь с фонарем в руке. Ей не оставалось ничего другого, как следовать за ним.

К лодке они шли окружными путями. Из-за затянутого тучами ночного неба было очень темно, и они продвигались медленно, часто останавливаясь в тени ветвей, пока лодочник искал дорогу. Поглощенный этим, он не пытался ей помочь, не поддерживал, когда они переступали через поваленные деревья, не освобождал юбки от прицепившегося вереска. Она начала сомневаться, что эта его осмотрительность и долгие остановки были продиктованы соображениями безопасности. Эти сомнения вызвали дрожь в ее теле, затем она подавила их. Она была не в том положении, чтобы задавать вопросы.

Кэтрин испытала безмерную благодарность, когда увидела судно, плавно покачивающееся на воде. Она даже не возражала, когда проводник поднял ее на руки, перенес через мелководье и передал в другие руки на борту.

Конечно, такая беззаботность не могла длиться бесконечно. Когда ее поставили на землю в центре группки речных разбойников, таких же зловещих, как и те, которых она видела в таверне, Кэтрин охватила паника. Они столпились вокруг нее, толкаясь, пихаясь, выглядывая друг у друга из-за плеча и что-то бормоча себе под нос. Затем, когда со стороны планшира появился мужчина, который привел ее сюда, его сердечно похлопали по плечу со словами: «Так значит, ты доставил ее, да?»

— Как приказано, — проворчал он и пробрался к ней. — Не хотите ли спуститься вниз, мэм? — предложил он. — Так будет лучше.

Кэтрин лишь кивнула.

— Запритесь, — посоветовал он, направив ее к двери в грузовой отсек, похожий на тот, что был в килевой лодке, на которой она путешествовала вверх по реке.

— Когда… когда мы отплываем? — запинаясь, спросила она.

— Как только капитан закончит свои дела.

Он подождал, пока она войдет в кабину, затем принялся закрывать дверь.

— Постойте, — сказала Кэтрин, положив руку на дверь. — Вы были так добры. Я безмерно благодарна.

— Это была идея капитана, мэм. Сохраните свои благодарности для него. Он будет этому рад. — Быстро поклонившись, он ушел, прихрамывая.

Глава 17


«Какой странный человек», — подумала Кэтрин. Она попыталась закрыть дверь на засов; это был тяжелый кусок бревна, обладающий прямо-таки человеческим упрямством. То ли его покоробила речная влага, то ли у нее не хватало силы, но он не становился в держатель.

После нескольких минут она перестала с ним бороться. Лучшее, что она могла сделать, это подпереть им дверь под острым углом.

Выпрямившись, она осмотрела кабину. Масляная лампа под потолком раскачивалась при каждом наплыве поднимаемых ветром волн. В отличие от других кабин, в которых ей довелось побывать, в этой была только одна кровать — низкая, аккуратно убранная койка у стены. С противоположной стороны стояли стол с полочкой и тяжелый стул. В дальнем конце была пара шкафов, сделанных, как казалось, из кусков мачты. Условия были спартанскими, но вокруг оказалось на удивление чисто — полный порядок. Жалко было нарушать гладкость застеленной простыни, одеяла и аккуратно уложенной подушки, но она должна была прилечь. Просто обязана.

Когда она снова открыла глаза, ее бросало из стороны в сторону. Лампа над ней танцевала опасную джигу, ее огни прыгали и образовывали широкие ореолы. Деревянный засов упал. Дверь кабины качалась туда-сюда на петлях, а через проем виднелись вспышки молнии. Удивленно озираясь вокруг, Кэтрин мало-помалу начала прислушиваться к голосам, перекрикивающим ветер.

— …Естественно, и капитан не допустит даже мысли отплывать в такой шторм!

— Ты не знаешь капитана! Он предпримет любые меры, лишь бы не потерять свой груз!

— Я не помню, чтобы он когда-нибудь так переживал по поводу чего-то — или кого-то!

— Ага! Этому белобрысому невеже повезет, если останется в живых. Капитан, естественно, был не слишком рад услышать, что тот приложил к ней свои пять пальцев!

— Бьюсь об заклад, он хотел сам хорошенько приложиться!

Мужчины, как показалось Кэтрин, прятались от ветра возле грузового отсека. Их голоса были отчетливо слышны. Слишком отчетливо. Но она не должна расстраиваться. Мужчины всегда так разговаривают. Это ничего не значило. Если бы только она могла подняться и закрыть дверь…

— Пять к одному, что мы пришвартуемся ниже по течению, пока капитан будет гостить у нашей леди!

— Не знаю, эта его чем-то зацепила. Держу пари, он получит резкий отпор и от ворот поворот!

— Принимаю. Исходя из того, что я видел, капитан не намерен принимать отказ!

Кэтрин медленно поднесла руку к голове. Господи, в какую передрягу она опять впуталась? Капитан. Могли ли они иметь в виду того громадного хвастуна с кривым глазом, которого она видела в общем зале таверны? Это кукарекающее подобие человека? Что тогда сказал трактирщик? «Знаток женщин»? Неужели он предоставил ей убежище только для того, чтобы заполучить ее для себя? Ей следовало бы догадаться, но ее подкупил его рыцарский жест, благородный поступок мужчины по отношению к беззащитной женщине. Она мысленно рассмеялась. Насколько неправильными, насколько, как это ни печально, ошибочными были эти суждения. По опыту она знала, что слабость и беззащитность женщины чаще всего пробуждали в мужчине инстинкт охотника.

Но была ли она слабой, была ли беспомощной? В прошлом да. Беззащитная против большей силы, она была обманута, обесчещена, пленена, ее запугивали и били. Больше этого не будет. В глубине ее души зарождался неумолимый, медленно нарастающий бунт. Она совершит убийство, но не подчинится воле другого мужчины.

Встать на ноги в раскачивающейся лодке было непросто, но ей это удалось. Дотянувшись до распахнутой двери, она сделала несколько маленьких шагов и поднялась на палубу.

Увидев ее, мужчины замерли от изумления, их бородатые лица казались бледно-серыми при вспышках молнии. Она сама, должно быть, смахивала на растрепанное привидение, подумала Кэтрин, быстро кивнув им. Она как можно скорее повернулась к ним спиной, отнюдь не уверенная, достаточно ли прикрывал ее грудь порванный корсаж.

Двигаясь к темной корме лодки, она видела лишь мерцание лампы в таверне, как слабый свет светлячка сквозь ветки деревьев. Теперь кабачок казался дальше, чем раньше, потом она заметила, что они отплыли от причала, наверное, чтобы их не занесло на песчаную мель. Ветер был достаточно сильный для этого. Он развевал ее прилипшее к телу платье, подол которого шелестел, как флаг. Распущенные волосы хлестали ее по лицу, и она вынуждена была постоянно убирать их назад, напрасно пытаясь привести прическу в порядок.

Что она могла сделать? Куда пойти? Нельзя было оставаться здесь и ждать прихода капитана. А на берегу был Маркус. Дальше по суше, если бы она смогла добраться так далеко, был Рафаэль. Лучше дьявол, которого знаешь, чем тот, которого не знаешь, как говорит старая пословица. Но нет, она не вернется назад. Не сможет. Кто согласился бы ей помочь? Фанни? Она не выразила глубокого сочувствия. Джилс? Да, может быть, Джилс. Это не было тщеславием — он действительно испытывал к ней нежные чувства, она это ощущала.

Но сначала нужно до него добраться. Как это сделать, она не знала, но было очевидно, что первым делом следовало удрать с судна. И это нужно сделать быстрее, чем капитан решит подняться на борт, не дав ей сбежать.

— Мэм! Эй, мэм!

Среди лодочников послышались возгласы. Повернувшись, Кэтрин увидела направлявшегося к ней хромца и в тот же миг услышала первые капли дождя, падающие на крышу грузового отсека, потом почувствовала их на своем лице. Ее руки сжали планширь. Он шел, чтобы проводить ее обратно в каюту. Как бы она ни намеревалась поступить, делать это надо было немедленно.

Раньше ей приходилось проплывать такое расстояние, как от лодки до берега реки, но она никогда не делала этого в шторм, полностью одетая; к тому же с тех пор прошло много лет. Однако какое это имело значение? Если она этого не сделает, то последует не одна смерть.

Она колебалась всего секунду, затем поднялась на планширь и прыгнула вниз.

От ледяной воды у нее сразу перехватило дыхание. Река понесла ее вниз, взяв в свои мокрые объятия. Кэтрин яростно сопротивлялась ей, пока, не в силах дальше барахтаться, не стала уходить под воду. Она смутно слышала крики, но они растворились прежде, чем она смогла определить их направление. Вокруг была темнота. Она потеряла из виду сигнальный огонь таверны. Течение реки продолжало уносить ее вниз. Странно, она не помнила, чтобы оно было таким сильным, а впрочем, ее уроки плавания проходили на другом отрезке реки во время летнего штиля.

Волна ударила в лицо. В нос попала вода, и Кэтрин начала задыхаться и кашлять, отчаянно моргая, чтобы прочистить глаза. Вон та неровная черная линия — это берег?

Она взмахнула одной рукой, потом второй, потянулась, напрягла все мускулы и собрала в кулак все свое мужество. Цель не приближалась. Отдохнув несколько секунд, она попыталась снова.

Кэтрин была одна в необъятной шири воды, мимо проплыли несколько обломков. Мышцы рук и спины болели, глаза горели. Ноги стали как тяжелые гири, мозг, бесполезная сейчас вещь, пульсировал от боли.

Она не сдастся. Нужно попытаться еще раз, а потом еще и еще.

В какой-то период этого ночного кошмара, состоявшего из холода, грома в ушах, воды, непогоды и ее собственной крови, она увидела плывущую на нее корягу. В свете молнии ее корни были похожи на поднятые от ужаса руки. Коряга задела ее за бок, распалив огонь в замерзшем теле. Девушка почувствовала, что ее волосы и юбки запутались в покрытых листвой ветках. Освободиться было просто невозможно. Вертясь, она дотянулась рукой до твердого округлого ствола или огромного сука. Схватившись за него, она судорожно вцепилась пальцами в грубую кору и притянула к себе.

Было холодно, ветер обдувал ее мокрое дрожащее тело и бил в лицо. Низ же, наоборот, казался теплым. Но она продолжала держаться на плаву. Ее оцепеневший мозг не мог придумать ничего лучшего. Совсем ничего.

Иногда приходя в чувство, Кэтрин возмущалась оранжево-красному свету фонаря, светившему прямо ей в лицо, и тому, как бесцеремонно ее отцепили от коряги и затащили на дно маленькой лодки. Слова протеста, твердо озвученные в уме, однако, так и не сорвались с ее губ. Наброшенное на нее одеяло воняло рыбой. Но под его успокаивающей тяжестью она провалилась в забытье.

Время было, подобно переменчивому морю, перетекающим состоянием. Оно то поднималось, то опускалось, были то приливы, то отливы, унося ее то туда, то сюда, было то жарко, то холодно, то все озарялось светом, то погружалось в темный ночной бархат. Иногда она плавала на поверхности, легкая, как сама жизнь; иногда была крошечной каплей его подводных течений. Она часто улавливала голоса, успокаивающее бормотание и более глубокий резкий тон, в котором слышалось беспокойство, смешанное с чем-то вроде страха. И тем не менее ей это было неинтересно. Она погрузилась в совершенно безвольное состояние и не хотела ничего другого.

С большой неохотой Кэтрин наконец открыла глаза. Она ничего не понимала. Эта комната была ей совершенно незнакома — маленькая, не больше, чем в хижине. Из выходившего на солнечную сторону окна лились тепло и свет. Оттуда же задувал легкий бриз, лениво поднимая потускневшие муслиновые занавески. Сквозь квадратное отверстие можно было разглядеть длинную серебряно-коричневую гладь воды, окаймленную тонкими зелеными ивами, и высокое дерево с сухими длинными ветками, на которых висели черные комья, похожие на огромные гнилые фрукты. Несколько секунд Кэтрин, нахмурившись, пыталась сконцентрироваться и понять, что это за комья. Это были птицы. Сарычи.

Стены комнаты оказались неокрашенными. Кроме потемневшего от времени портрета ребенка с собакой на коленях их больше ничто не украшало. Обвисшая занавеска отделяла пространство в углу, где лежала мягкая одежда из ручной пряжи и орехи. Серая залатанная москитная сетка была единственным намеком на прикроватные шторы у изголовья обычного железного остова кровати, на котором она лежала.

Оглядевшись вокруг и пытаясь собраться с мыслями, Кэтрин почувствовала легкое головокружение. Если она была на лодке, то ей еще не приходилось видеть ничего подобного. Ничто здесь не было похоже на то, что она когда-либо видела.

— Проснулась, да?

Кэтрин повернула голову в сторону негромкого и одновременно резковатого голоса. Ослепленная светом, она могла различить только очертания женщины, стоявшей по ту сторону порога. За ней виднелось крыльцо с перилами и простор реки.

— Не хотела напугать тебя, деточка.

— Нет, вы вовсе… — начала она, удивившись своему тоненькому голоску и огромным усилиям, затраченным на произнесение банальной фразы.

— Как ты себя чувствуешь?

Женщина вошла в комнату — высокая, грубоватая, со строгими чертами лица, обветренной кожей и темно-серыми волосами, собранными в тугой узел на затылке. На ней было платье в цветочек, неопределенного фасона, с длинными рукавами, а поверх него большой фартук. Длина платья была короче, чем обычно, взору открывались бахромчатые индейские обтягивающие штаны и мокасины на ногах. Изучая ее, Кэтрин не торопилась с ответом.

— Довольно хорошо, — наконец ответила она.

По правде говоря, она понятия не имела, как себя чувствовала. Она только знала, что не испытывает боли.

Пожилая женщина кивнула.

— Думаю, ты спрашиваешь себя, где находишься. Ты на борту моей лодки-лачуги. Сбоку на ней написано «Джонатан Джеймс», но я называю ее Грязная Черепаха.

— Плавучий дом.

— Абсолютно верно. Мы — мой внук и я — вытянули тебя из реки.

— Я вам очень признательна…

— Может, это так, может, нет. Но не надо говорить об этом сейчас. Ты серьезно болела, поверь мне.

— Как долго…

Поняв вопрос, пожилая женщина ответила прежде, чем Кэтрин успела задать его.

— Около трех недель. Воспаление легких. Но не думай об этом. Отдыхай. Если тебе что-нибудь нужно, позови тетушку Эм. Это я.

Она ушла еще до того, как Кэтрин поняла ее намерение. Ей хотелось задать так много вопросов, было столько всего непонятного. Но прежде, чем она упорядочила мысли и решила, что именно желает узнать, заснула.

Дни шли как по шаблону: просыпалась и засыпала, засыпала и просыпалась. Неразговорчивая женщина, назвавшаяся тетушкой Эм, относилась к Кэтрин как к ребенку. Она проводила помногу часов, сидя, сложив руки, рядом с ней в кресле-качалке, и мало-помалу Кэтрин узнала все, что хотела.

Тетушка Эм была шотландкой. Она приехала в Америку вместе с мужем около пятидесяти лет назад, спасаясь от тирании англичан. Они добрались до Голубого хребта[91], где и жили, пока не вырос их сын, Джеймс, изображенный на портрете. Он женился на юной девушке с гор, и у них родился сын, но потом он оказался втянут в междоусобицу между народом его жены и другой семьей с холма. Его убили. Тетушка Эм, ее муж и их внук (мальчику тогда было около шести или семи лет) покинули горы. Они сложили свои пожитки на плот, спустились по реке Камберленд и в конце концов приплыли на Миссисипи. В нескольких милях вверх по течению от того места, где сейчас стоит на якоре «Джонатан Джеймс», они попали в шторм.

Когда они пытались добраться до берега, в мужа тетушки Эм ударила молния. Плот унесло вниз по течению и, так же как и корягу Кэтрин, прибило в эту тихую заводь в широком повороте реки. Обманчивое течение приносило в заводь много вещей: брошенную мебель, бочки рома и мелассы[92], связки мехов и другой хлам, порой даже трупы. Пожилая женщина и юноша стали собирать мусор.

— Я предполагаю, что ты считаешь недостойным забирать пенни из карманов мертвецов, но мы никому не причиняем вреда. Мне нужно думать о моем внуке, Джонатане, сыне моего Джеймса. А что? У него нет денег для того, чтобы начать дело. Он нигде не учился, не работал. Здесь есть земля, и Джонни выращивает отличное зерно, но это не делает его фермером. Все, что он знает, — это река. Я никогда раньше об этом не думала. Мне всего лишь хотелось оставаться здесь, на реке, где похоронен его дедушка.

Легкое движение головой свидетельствовало о том, что Кэтрин ее понимает. Это все, что она могла предложить, и все, что от нее ожидалось.

Внук не часто показывался с тех пор, как она пришла в сознание. Она слышала его веселый свист из другой комнаты этой крошечной двухкомнатной лачуги на плоскодонке, издали видела его, широкоплечего юношу с худыми бедрами и огненно-рыжими волосами шотландца. Но — наверное, чтобы не смущать Кэтрин — он не навещал ее, пока она лежала в постели. Впервые она увидела его вблизи в тот день, когда ей разрешили выйти из комнаты, к тому же им пришлось познакомиться довольно близко, потому что ему было велено перенести ее на палубу.

Он осторожно усадил ее в кресло-качалку и отошел назад.

— Так хорошо?

— Отлично, — ответила она.

Радость оттого, что она поднялась наверх, сияла на ее истощенном лице. Был прекрасный жаркий день, с воды дул легкий ветерок. Хорошо быть живой; она даже не возражала против вида коряг, раскачивающихся возле сухого дерева дальше вдоль извилистого берега. Они вызвали на ее лице теплую улыбку.

Было слышно, как молодой человек вздохнул. При этом его щеки и высокие скулы зарумянились, но выражение лица не изменилось.

— Ну что ж, теперь я покину вас, — сказал он. — Бабушка поднимется с минуты на минуту.

— Не уходи! Если, конечно, ты не сильно занят…

Он остановился, одной ногой ступив на широкую доску, отделявшую лодку от песчаного берега реки.

— Никто не бывает сильно занят на реке, — сказал он, и легкая улыбка озарила его серо-коричневые глаза.

— Кто-то должен ловить всех тех сомов, которых я ем.

Он пожал плечами.

— Уверен, это не та еда, к которой вы привыкли. Я бы достал вам что-то еще, если бы мог.

— Я не собиралась жаловаться, — быстро сказала Кэтрин, — только указала на тот факт, что из-за меня ты много работал и имел столько забот.

— Не было никаких забот.

Эти слова были сказаны так просто, что Кэтрин ни на секунду не усомнилась в них. Пытаясь снова вызвать на его лице улыбку, она сказала:

— Кроме того, здесь очень разнообразная пища. Разве на обед мне не давали белого окуня и синежаберного солнечника, раков и лягушачьи лапки, так же как и сома? А еще должна признать, что поправилась благодаря целебным свойствам зернового хлеба и отварам из листьев одуванчика.

— Только постарайтесь, чтобы этого не услышала бабушка, иначе они будут у нас сегодня на ужин.

— Ты хочешь сказать, нам дадут что-то другое?

— Жареную кукурузу, впервые в этом сезоне, — сообщил он, отодвигая растущий в старом деревянном ведре папоротник и ставя на его место рядом с ней самодельный стул.

— Звучит заманчиво. Вероятно, я поправляюсь, если все мои мысли сосредоточены на еде.

— Она вам необходима, — заботливо произнес он. — Но скажите правду, разве вы не скучаете по хорошей пище, которую бы ели, если бы находились… в тех кругах, где вы вращаетесь?

— Я нигде не вращаюсь, — возразила Кэтрин, уходя от ответа.

Прошло несколько секунд, прежде чем Джонатан заговорил, и его голос стал тише, а на сильном лице с прямоугольным подбородком появилось подавленное выражение.

— Этого не может быть.

— Не может?

— Не для такой, как вы, — сказал он и умолк в ожидании.

Может, это было несправедливо, но Кэтрин почти ничего не сообщила тетушке Эм и ее внуку о себе, кроме имени. Иногда она удивлялась, как много знает тетушка Эм; говорила ли она что-нибудь, пока была без сознания? Она не спрашивала. Она не хотела знать. Ей нужно было забыть, вернее не вспоминать. После болезни произошедшие события казались такими далекими, словно случились во сне, хоть она и понимала, что боль и унижение от них витали где-то рядом, как коряги вокруг этого сухого дерева. Думать о них было больно, говорить — просто невыносимо. У нее сжалось горло при одной мысли об этом.

Джонатан протянул руку и положил сверху на ее ладонь.

— Не обращайте внимания, — мягко сказал он. — Для этого достаточно времени, даже больше чем достаточно. Времени для всего хватит.

Это было очень похоже на правду. Дни приходили и уходили удивительно медленно. Непримечательные и в то же время наполненные, состоящие из мириад маленьких заданий: рыбалки с удобного стула на палубе лодки, штопки одежды мелкими, как ее учили в монастыре, швами, помешивания подслащенного черной патокой пудинга на огне печи в каюте.

По мере улучшения здоровья она вместе с тетушкой Эм отходила все дальше от дома в поисках листьев салата и ежевики, а Джонатан тем временем охотился на оленя или белок, чтобы разнообразить их меню. Постепенно она научилась тихо передвигаться по лесу и под терпеливой опекой тетушки Эм начала различать целебные травы, разные съедобные корешки и ягоды. Также пожилая женщина научила Кэтрин, как лучше всего снимать кожуру и чистить продукты, а также разным другим трюкам с ножом. Кэтрин полюбила запах колосков; с близкого расстояния она наблюдала за цветом шелковистых нитей пестиков кукурузы, определяя по ним, когда можно срывать початки, а когда оставлять подсыхать для специального зернового виски Джонатана.

Процесс обращения зерна в крепкий напиток приводил ее в такой же восторг, как и любой новый рецепт. Она помогала мыть и ошпаривать бутыли и маленькие бочки, в которых хранился окончательный продукт, думая между тем, что ежевичное и мускатное вино все же более пригодны для питья, хоть она и вынуждена была признать, что они едва ли подходили лодочникам, которые были основными клиентами торговцев спиртным.

Большую часть из того, что они перегоняли, можно было продавать на проходящих мимо лодках, но Джонатан не хотел, чтобы все подряд останавливались у их плоскодонки. Более того, в Натчезе могли дать лучшую цену. Только вот жадные трактирщики добавляли ягодный сок или жженый сахар и выдавали это за джин и бренди — но не он же, Джонатан, в этом виноват?

Каждую осень, если и урожай кукурузы, и продажа виски были хорошими, а также если была возможность договориться о буксире с проходящим мимо судном, тетушка Эм и Джонатан совершали поездку вверх по реке. Вырученные деньги тратили на запас провизии на зиму, причем удачный сезон, когда они наслаждались теплом камина, часто чередовался с неудачным, когда им приходилось топить холодными влажными дровами.

У Кэтрин не было проблем с одеждой. Вдали от знакомых она почти не переживала по поводу своего внешнего вида. Одно из светло-коричневых платьев тетушки Эм с завернутыми над локтями рукавами вполне ей подошло. Заплетая волосы в косы и обувая мокасины, она была похожа на загадочную златовласую скво[93]. Ее кожа без шляпки и вуали приобрела солнечный абрикосовый оттенок. Щеки перестали быть впалыми, на них появился румянец. И если бы в ее глазах не таился след пережитых страданий, их можно было бы назвать совершенно спокойными. Жизнь на реке в чем-то была похожа на ее забвение во время болезни. У нее ничего не спрашивали, от нее ничего не ожидали. В настоящее время Кэтрин это устраивало.

Глава 18


— Кэтрин, дорогая. Я же тебя люблю.

Быстрое прикосновение губ Джонатана к ее лбу при этих словах ничего не означало; что ее насторожило, так это нежные нотки в его голосе. Вот почему она пристально посмотрела на него, держа в руках початки кукурузы. Они обдирали сухие шуршащие стебли на поле, и она вызвалась нести последнюю охапку, пока он тащил набитую доверху огромную корзину.

Было жарко и пыльно. Они начали, когда еще не взошло солнце, а сейчас оно уже поднялось высоко на ярко-синем металлическом небе. Пот покрывал их кожу, которая от него зудела, и старое, выгоревшее на солнце платье Кэтрин прилипло к телу, а золотисто-каштановые волосы Джонатана стали темными.

Идя впереди по тропинке, он оглянулся, чтобы проверить, как она продвигается. Кэтрин улыбнулась, стараясь не встречаться с ним взглядом. Раньше она не замечала, какой он привлекательный, смотрела на него как на кузена и думала, что он видел ее в таком же качестве, потому и заботился о ней во время болезни. То, что он предпочитал ее общество, не осталось незамеченным, но она объясняла это потребностью в общении с кем-то приблизительно его возраста. Теперь она не была столь уверена.

Нельзя допустить, чтобы Джонатан начал питать к ней нежные чувства. Легкая дружба — ничего другого: она прекрасно понимала, что ни одному мужчине не сможет предложить что-то, кроме этого.

Но действительно ли?

Этот вопрос тенью пробежал в ее мозгу. Нахмурив брови, она оторвала взгляд от тропинки и увидела тетушку Эм, стоявшую у перил плоскодонки и наблюдавшую за ними, прикрыв глаза рукой от ослепительного солнца.

— Земля и река — прекрасные целители, — сказала пожилая женщина тем же вечером.

Она закончила перемалывать очередной початок кукурузы огрубевшими руками и бросила зерно в стоявшую рядом огромную корзину. Прежде чем взять следующий початок, она потянулась за солидной щепоткой нюхательного табака.

Кэтрин ждала. Она уже заметила, что тетушка Эм редко что-то говорила просто так: обычно на все была причина. Девушка осторожно горкой насыпала зернышки в подол, с грустной улыбкой заметив, что кусочки зерен впились в ее шероховатые руки с короткими, для удобства, ногтями, как у ребенка. Она не особо переживала по этому поводу, но спрашивала себя, что сказала бы ее мама.

На самом деле ей было интересно, что могла сказать ее мама по поводу всего произошедшего. Связался ли с ней Рафаэль? Наверняка. Мама, естественно, подумала, что она сбежала с Маркусом, так же как и Рафаэль…

Нет, она не станет думать об этом. Пока не станет.

— Ты снова хорошо выглядишь, — наконец продолжила тетушка Эм. — Лучше, как мне кажется, чем выглядела раньше.

Кэтрин улыбнулась ее проницательности.

— Кроме земли и реки, полагаю, мне нужно благодарить вас с Джонатаном. Я многим вам обязана.

— О, пожалуйста, оставь это. Нам это было в радость. Но надеюсь, ты не будешь возражать, если я скажу кое-что?

— Вы же знаете, что не буду. И обещаю не перебивать вас снова.

На морщинистом смуглом лице мелькнула улыбка, и его выражение мгновенно смягчилось.

— Ты нам помогала, участвовала в работе и прекрасно ее выполняла, нужно отдать тебе должное. Однако нам было ясно как божий день, что ты не привыкла так работать. Мне неизвестно, откуда ты пришла, Кэтрин, но ты явно не принадлежишь ни к нашему кругу, ни к реке. Судя по тому, что тебя многое удивляет, и по тому, как ты воспринимаешь некоторые вещи, я делаю вывод, что ты привыкла к прислуге и большому дому. А кольцо на пальце и твой взгляд говорят мне, что не обошлось без мужчины. Это неудивительно для женщины с такой внешностью, как у тебя. Всегда все связано с мужчиной, правда? Ты можешь не отвечать. Я знаю. Но дело вот в чем. Мне неизвестно, почему ты оставила привычную жизнь — и я не спрашиваю об этом, — но если ты хочешь вернуться, я полагаю, что сейчас самое время.

Кэтрин не пыталась делать вид, что не понимает ее.

— Из-за Джонатана?

— Из-за Джонатана. Мне не хотелось бы видеть, что он страдает больше, чем нужно.

— Мне тоже, — согласилась Кэтрин, устремив взгляд на реку. — Но, кажется, мне больше некуда идти.

— Вряд ли. Но даже если и так, это не причина задерживаться в месте, к которому у тебя не лежит сердце.

Пораженная правдивостью этих слов, Кэтрин ответила:

— Вы, по-моему, абсолютно уверены, что мое сердце не… лежит.

Пожилая женщина вздохнула.

— Я была бы рада, если бы это было не так, честное слово!

Они продолжили перемалывать кукурузу, и тишину нарушал лишь стук наполняющего корзину зерна. Затем разожгли огонь. Тетушка Эм ничего не проронила. Ни зернышка. Ни слова. Ни выражения сочувствия.

— Вы с Джонатаном, наверное, скоро поедете в Натчез, — наконец произнесла Кэтрин.

— Верно.

Тетушка Эм наклонилась вперед и опытным глазом оценила содержимое корзины.

— У меня там живет подруга. Может, мне удастся убедить ее приютить меня до тех пор, пока я не свяжусь с мамой.

— Тебе виднее, — проговорила тетушка Эм, грустно опустив глаза на свои руки, — хотя я не могу представить, чтобы мать не приняла назад своего ребенка, невзирая ни на что.

— Невозможно не взирать ни на что, — тихо произнесла Кэтрин.

Тетушка Эм молча посмотрела на нее, затем снова переключила внимание на зерно. Кэтрин закрыла глаза. Она понимала, что старушка была права. Безмятежные, спокойные дни были для нее бальзамом, пока она боролась со слабостью и апатией, охватившей ее после болезни. Как скоро дни снова омрачатся теперь, когда она поправилась? Простая жизнь не требовала умственных усилий. Учитывая некоторые желания, которые появлялись у нее в последнее время, Кэтрин не была уверена, что их можно удовлетворить здесь.

Однако Джонатан не мог этого понять. Уже садилось солнце, окрашивая рябь от течения реки в огненно-розовый цвет, когда он нашел ее прислонившейся к мачте возле каюты.

— Бабушка говорит, что ты покинешь нас в Натчезе, — сказал он, прикоснувшись к мачте над ее головой.

Кэтрин с улыбкой повернулась, и ее лицо озарилось мягким жемчужным светом.

— Да, — ответила она. — Ты пожелаешь мне удачи?

— Если хочешь.

На его лице было такое озадаченное выражение, что Кэтрин быстро отвернулась, затаив дыхание.

— Да, это то, чего я хочу.

— Почему? — низким голосом спросил он. — Объясни мне почему.

— Потому что я должна.

— Это не ответ.

— Нет?

— Ты же знаешь, что нет. Ты… ты была, как из сна. Я думал, что мне судьбой предназначено встретить тебя, спасти тебя.

— Я признательна за все. Я недостаточно тебя поблагодарила…

— Я не благодарности хочу!

Прошло несколько секунд, прежде чем Кэтрин решилась произнести:

— Прости меня.

— Простить? — непонимающе спросил он. — За что?

— Прости, что не могу дать тебе то, чего ты хочешь, прости за то, что мне просто нечего тебе дать.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем он заговорил, и ей поначалу показалось, что он смирился с поражением. Но Джонатан просто искал причину.

— Если это из-за нашего с бабушкой образа жизни, то мы можем все изменить. Я знаю, что ты привыкла к чему-то другому.

— Нет-нет. Дело не в этом, Джонатан, поверь мне, не в этом. Ты, должно быть, понял, что я была замужем.

— Я… видел кольцо. — Он замолчал. — Но только покойник позволил бы тебе уйти.

Кэтрин почувствовала, как к глазам подступили слезы от этого простого признания, и в памяти пронеслось воспоминание о другом времени, другом мужчине. «Я никогда не позволю тебе уйти», — прошептал ей тогда Рафаэль. Слова, пустые слова.

— Мой муж очень даже жив, — сухо бросила она. — Мы… У нас были разногласия.

— Ты уверена, что дело только в этом?

Кэтрин кивнула. Зачем утомлять его рассказом? Будет лучше, в конце концов, если она не даст ему ни малейшего повода для надежды.

— Значит, он тебе безразличен.

— Почему ты так решил? — спросила она, резко повернувшись.

— Если бы он был тебе небезразличен, то ты попыталась бы скорее вернуться к нему.

Это было неоспоримой правдой, и она не стала возражать, молча глядя на реку.

— Прости меня, Джонатан, — сказала она мягко, но равнодушно. — Однако я не обязана все тебе объяснять.

— А тебе не кажется, что ты в долгу передо мной?

— Значит, дошло до этого? Долг?

Он резко отошел от стены.

— Нет. Забудь, что я сказал. Все забудь.

— Джонатан, не злись, — сказала она, когда он бросился прочь от нее. — Мне здесь не место, пойми.

— Думаешь, я не знаю, — пробормотал он хриплым голосом. — Думаешь, я не знал все это время?

Он ушел, так громко ступая, что мост начал раскачиваться и в воду посыпались щепки. Опустив плечи и засунув руки глубоко в карманы, он побрел по тропинке. Кэтрин наблюдала за ним, пока юноша не скрылся из виду в тени леса.

Натчез-под-Холмом оказался районом с разбросанными тут и там брезентовыми хибарками, похожими на лачуги, и некрашеными зданиями, который пересекали грязные, изрезанные колеями улицы. Вонь там смешивалась со звуками скрипки, арфы и аккордеона, смехом и криками, драками и шумными ссорами. Над этой грязью на просторных, обдуваемых ветром высотах Натчеза-на-Скале возвышались кирпичные дома важных господ, с колоннами и арками, похожие на виллы древнеримских патрициев. Жители города часто прогуливались вечером мимо развалин старого форта Панмур, вдоль края скалы и через Зеленый Поселок. С этого прекрасного места они могли разглядеть плебеев, развлекающихся внизу в своей известной в округе манере — убивая, калеча, воруя и грабя.

Джонатан, прекрасно понимая, что происходит в городе, попросил разрешения пришвартоваться к низкому причалу, располагавшемуся дальше по течению от Натчеза. Как только он находил покупателя, то привозил товар в город, но до этого времени неохотно общался с жителями Натчеза-под-Холмом, опасаясь, что те примутся уговаривать его выпить хлебной водки.

Поездка вверх по течению оказалась ничем не примечательной. Тетушка Эм долго выбирала килевую лодку, которая могла бы взять на буксир их плоскодонку. Она знала многих из тех, кто регулярно здесь плавал, но доверяла только некоторым. Судно, которое она выбрала, принадлежало супружеской чете — мужчине и его жене, крупной женщине по имени Энни, которая не только одевалась как мужчина, но и обладала такими же мускулами. Несколько членов экипажа были их сыновьями, а дочь работала поваром. Это были крупные энергичные люди с отличным чувством юмора и таким же отличным аппетитом. Казалось, что во время путешествия компания была для них не менее важна, чем приготовленная Эм еда, которой она частично расплачивалась за их услуги. Оставшуюся часть платил Джонатан, толкая плечом длинный шест. К тому времени, как они прибыли в пункт назначения, у Кэтрин сложилось впечатление, что дочь владельцев килевой лодки была бы весьма рада, если бы они постоянно плавали с ними туда-сюда даже бесплатно, лишь бы видеть Джонатана. И внук тетушки Эм, хоть и не слишком плененный, казалось, поддавался на ее легкую, если не сказать нежную, лесть, когда она от души наполняла его тарелку.

Помогая тетушке Эм разбивать шатер на месте их временного лагеря, Кэтрин не могла не улыбнуться, подумав, что сказала бы мама, если бы увидела ее сейчас. Или Рафаэль? Рафаэль, не желавший, чтобы она помогала слугам шить одежду. Однако у него были свои причины хотеть, чтобы она всегда была свежей и отдохнувшей…

Слегка вздрогнув, она постаралась сосредоточиться на завершении приготовлений их временного жилища. Наверное, она была испорченной, если считала такие мысли все более приятными. Как рассмеялся бы ее муж, если бы узнал, что самое яркое воспоминание о нем было лишено жестокости, за которую она всегда его осуждала, и исполнено нежности.

Джонатан оставил им свой мушкет и пешком пошел договариваться о продаже наливки. Кэтрин могла бы пойти с ним, но предпочла остаться с тетушкой Эм. Она не питала иллюзий, что сможет оказать существенную помощь в защите их имущества. По правде говоря, пожилая женщина, скорее всего, будет вынуждена защищать и Кэтрин, и свою наливку, если их увидят, но она все равно не хотела оставлять ее одну.

Они прервали работу в полдень, чтобы выпить по чашке кофе с кусочком оленины и холодным бисквитом. После чего тетушка Эм вытащила коробку с нюхательным табаком и взяла небольшую щепотку.

— Отвратительная привычка, — прокомментировала она. — Не знаю, почему я это делаю.

— Это никому не вредит, — мягко заметила Кэтрин, глядя на осадок на дне своей чашки.

— Но и никому не помогает, — бросила старушка и вздохнула. — Знаешь, я ведь не хотела тебя обидеть. Теперь меня мучает совесть. Я все время думаю о тебе, детка. И переживаю.

Кэтрин подняла глаза.

— Не нужно.

— Нужно. Я старая эгоистка, заботящаяся о своем внуке и забывающая обо всем остальном. Я была жестока с тобой и признаю это.

— Ерунда.

— Нет. Видишь ли, все дело в Джонатане. Он молодой, его легко обидеть. Пока еще он не сильно привязался к тебе, но со временем это наверняка произойдет. А я же понимаю, что ты как сладкая груша на верхушке дерева — ему не достать.

— О нет… это…

— Видишь? Ты не можешь отрицать. Даже если бы это было не так, мне это не понравилось бы. Ты совершенно другая. Я уже наблюдала, чем все закончилось у моего сына, и не могу допустить, чтобы это произошло снова. Два человека, притворяющиеся, что кроме любви ничего не имеет значения. Я знаю, к какой трагедии в конце концов это может привести. Повторяю: я не могу этого допустить. Но мне хотелось бы знать, что с тобой станет. Жаль, что я не могу об этом не думать.

— Не расстраивайтесь, — пыталась успокоить ее Кэтрин. — Со мной все будет хорошо. Моя мама — креолка до мозга костей, слишком озабоченная репутацией семьи, чтобы бросить меня на произвол судьбы.

— У такой женщины, как ты, должен быть свой дом, дети.

Кэтрин неожиданно почувствовала, как сжалось ее сердце.

— Это в руках Господа, не так ли?

— Значит, я буду молиться, чтобы он знал, что делает… — сострила тетушка Эм. — Я серьезно. Я буду вспоминать тебя в своих молитвах.

Растроганная больше, чем ей хотелось бы, Кэтрин смогла лишь прошептать:

— Спасибо.

Вскоре вернулся Джонатан с покупателем, полным мужчиной в фартуке трактирщика.

Они двигались во главе каравана мулов. Поэтому получилось так, что Кэтрин въехала в Натчез на муле, и ее ноги свисали с дамского седла поверх бочонка с хлебной водкой.

На Кэтрин было то же платье, в котором ее вытащили из реки. Несмотря на то что его аккуратно стирали и гладили, выглядело оно не очень опрятно, но корсаж, сшитый вдоль и поперек тысячей крошечных швов, все равно был лучшей вещью среди одежды, которая имелась у тетушки Эм. Туфли она потеряла, возможно, их унесло далеко в море. Ей ничего не оставалось, как обуть мокасины. У нее не было ни шляпки, ни перчаток, ни визитных карточек. Неудивительно, если школьная подруга ее не узнает.

Один из страхов Кэтрин не оправдался: найти Элен оказалось несложно. Джонатан считал, что сначала необходимо навести о ней справки, но, похоже, все в городе знали фермера и торговца ювелирными изделиями мистера Уэсли Мартина, и большинство могли указать на его дом.

Следовало признать, что Элен неплохо устроилась. Дом, стоявший в конце дороги, которая шла через простирающиеся на несколько акров садовые и земельные участки, представлял собой георгианский особняк из красного кирпича с двойной галереей, поддерживаемой четырьмя массивными белыми колоннами. Их соединяли белые перила, также располагавшиеся с двух сторон ведущей к входной двери лестницы. В этом здании было что-то особенное и строгое, как показалось Кэтрин, но это объяснялось тем, что она впервые видела образец такого архитектурного стиля.

Кэтрин думала, что ей будет сложно попрощаться с Джонатаном. Но он упростил ей задачу: помог сойти с мула и сказал, взяв за руку:

— Я подожду, пока ты войдешь внутрь. Мы с бабушкой еще несколько дней проведем в нашем лагере, пока не закупим припасы на зиму. Если тебе что-то здесь не понравится, ты всегда можешь вернуться к нам.

Он быстро улыбнулся, наклонился и поцеловал ее в бровь, задержав губы на секунду дольше, чем положено, затем отпустил ее руку и ушел, ведя за собой мулов. И ни разу не оглянулся.

Стиснув зубы, чтобы не расплакаться, Кэтрин поднялась по лестнице. Дверной молоточек был, по ее мнению, несколько вычурным — в виде огромных рычащих львиных голов, но зато за него было удобно браться. Успокоившись, она постучала по двери, а затем смущенно сделала шаг назад, потому что та сразу же отворилась под ее рукой.

Возникший перед ней дворецкий, как и большинство его коллег, мгновенно окинул ее взглядом с головы до ног. То, что он увидел, не заставило его сдвинуться с места. Он строго произнес:

— Да?

Кэтрин выпрямилась. Мягким и в то же время строгим голосом она сказала:

— Будьте любезны, сообщите своей хозяйке, что ее желает видеть мадам Рафаэль Наварро, в девичестве Мэйфилд.

Было несложно заметить, что первым порывом мужчины было захлопнуть дверь перед ее носом. Но он этого не сделал, хоть и был уверен, что ее нужно оставить стоять на пороге, пока он будет докладывать мадам Мартин. Его одолевали сомнения. Голос, манеры были правильными, но внешний вид… Наверное, его убедило использование в речи французского языка: так делала и его хозяйка. Он сдержанно поклонился Кэтрин и знáком разрешил ей войти. В качестве компромисса он оставил ее в фойе — сидеть или стоять, как ей угодно, — пока он поднимался по лестнице на верхний этаж.

Нахмурив брови, Кэтрин огляделась и через открытую дверь заглянула в салон. Дом был красивым, чистым и новым, но ничто в нем не напоминало ей о милой, довольно тихой девочке, которую она знала в школе при монастыре. Мебель в английском стиле скромно стояла в уголке вместе с парой столиков, на которых лежали обычные, но абсолютно безжизненные безделушки. Цвета оконных рам, темно-зеленые и красные, показались ей слишком яркими, потому что она привыкла к пастельным тонам, облюбованным французскими столярами-краснодеревщиками. Обои на стенах тоже были скучными: дети, животные и пейзажи, никаких пастухов и нимф, Венер, купальщиц или классических ангелочков au naturel[94]. Создавалось впечатление, что каждый предмет мебели, каждый узор и картина были куплены в одно время в одном месте без оглядки на личные предпочтения или антипатии. От такой безвкусной демонстрации богатства ей стало грустно. Это не очень хорошо характеризовало ум и стиль ее подруги.

Крик сверху заставил ее устремить взгляд на лестницу. Прижав пухлые руки ко рту, там стояла женщина, и ее маленькие карие глаза были широко раскрыты от удивления. Когда Кэтрин повернулась, та еще раз вскрикнула и начала спускаться по ступенькам, размахивая розовым муслиновым платьем с лентами.

— Кэтрин! Это ты! А все говорят, что ты мертва!

Глава 19


Она должна была догадаться. Должна была, стоило только позволить себе прокрутить в памяти события тех нескольких ужасных дней. Но она этого не сделала. Случившееся с ней было как рана, как синяк, который все время болел в глубине души, и она не могла дотронуться до него.

Элен Мартин не смогла бы этого понять.

— Моя бедная дорогая Кэтрин, не могу передать, какое это облегчение… как я взволнована, что вижу тебя. Проходи, садись. Я должна немедленно услышать, что тебя ко мне привело.

Остановившись, чтобы распорядиться накрыть стол, она отвела Кэтрин в новый салон в строгом стиле и закрыла дверь.

— Тебе наверняка кажется странным, что я появилась на пороге твоего дома, — криво улыбнувшись, начала Кэтрин, усаживаясь на неудобную поверхность дивана из конского волоса.

— Возможно, — согласилась ее подруга, громко засмеявшись, — но я передать тебе не могу, как рада, что ты это сделала. Правильно ли я понимаю, что ты еще не связывалась со своей мамой — или с кем-нибудь еще?

Кэтрин не помнила, чтобы у ее подруги был такой пустой взгляд. Элен всегда была круглолицей, с пышными формами, но сейчас она стала крупнее, у нее появился второй подбородок и выпирающая грудь. Сверкающие кольца, которые она носила, привлекали внимание к ее толстым пальцам и складкам на руках.

— Правильно, — серьезно ответила Кэтрин.

— Значит, я в числе первых узнала, что ты жива. Как чудесно! Я поражу всех в Новом Орлеане — в частности маму и сестер, которые считают, что здесь, в Натчезе, я всего лишена. Но расскажи, как все произошло. Несколько недель назад Маркус Фицджеральд приехал в Новый Орлеан с самым трогательным рассказом о вашем трагическом романе, если верить тому, что мне писали. Он сказал, что вы с ним… бежали от твоего мужа и попали в руки банды беспощадных речных лодочников. Его побили и оставили умирать, а ты в это время бросилась в реку, чтобы избежать наиболее страшной участи, которая может ждать женщину. Мне кажется, это самая романтичная история, которую можно себе представить, если в ней есть хоть доля правды. Есть ведь?

Кэтрин невольно застыла. Ее голос был сдержанным, когда она ответила:

— Боюсь, очень мало!

— О…

От разочарования на лице Элен появилось глупое выражение. Алчный огонек в маленьких глазах пропал, смененный едва заметным скептицизмом, когда она мельком взглянула на странный наряд гостьи.

Но Кэтрин улыбнулась и заставила себя заговорить, несмотря на сжавшееся горло.

— Однако некоторая доля правды в этом есть. Я оставила своего мужа. Маркус просто сопровождал меня в Новый Орлеан. Возможно, он и был ранен лодочниками с реки — мне это неизвестно, но я действительно предпочла прыгнуть в воду, чтобы не попасть в их руки, когда его… защита оказалась… недостаточной.

— Я не понимаю. Маркус намекал, что именно твой муж организовал нападение. Ты это отрицаешь?

— Конечно! Рафаэль не опустился бы до такой мелочной мести — даже если понимал, что может это сделать, или имел бы время все это организовать.

— Ты защищаешь своего мужа, а не своего… а не Маркуса.

— Да, — твердо ответила Кэтрин, — потому что между мной и Маркусом никогда не было никаких отношений и мне незачем его защищать.

— Тогда… почему он намекал на это? — спросила ее подруга, сложив руки на коленях и подавшись вперед, отчего ее блестящие крупные локоны запрыгали над ушами.

— Я могу лишь предположить, — медленно произнесла Кэтрин, — что он хотел ранить Рафаэля. А может, просто стремился оправдаться перед обществом.

Элен Мартин открыла свой похожий на розовый бутон рот, затем что-то в лице Кэтрин заставило ее снова его закрыть. Она сказала с лукавством в глазах:

— Может быть, позже, наедине, мы обсудим его мотивы. А сейчас я умру, если ты мне не расскажешь, как выбралась из реки, где была и что делала.

Кэтрин выполнила ее просьбу. Это было легче, чем говорить о Рафаэле. Интерес Элен был естественен, к тому же вряд ли можно было ожидать, что она заручится ее поддержкой, не объяснив ситуацию. Однако Кэтрин все равно не могла избавиться от поднимающегося в ней возмущения. То, что Маркус попытался оправдаться, было неудивительно. Однако почему он постарался впутать в это Рафаэля? И почему все так легко ему поверили?

— Теперь ты понимаешь, — закончила Кэтрин, выдавливая последние слова, — что я пришла к тебе по одной простой причине: я больше никого не знаю в Натчезе, к тому же не уверена, что в доме матери мне будут рады.

Этих смущенных слов было бы достаточно, чтобы вызвать в ответ слова приглашения, но Элен молчала. Она сидела, насупившись и закусив нижнюю губу.

Что-то вроде решимости сжало грудь Кэтрин, и она продолжила:

— Элен, я подумала, что раз мы не так давно были хорошими подругами и ты часто гостила у меня дома, может быть, ты позволишь мне воспользоваться твоим гостеприимством. Всего на несколько дней, пока я не напишу матери и не получу от нее ответ.

Элен колебалась, не глядя ей в глаза.

— Ох, Кэтрин, я бы хотела сразу же ответить, что была бы в восторге, если бы ты осталась, — тебе известно, что это так. Но ты должна понимать, что замужней женщине требуется разрешение мужа. Уэсли прекрасный человек, но… придерживается пуританских взглядов, если ты понимаешь, что я имею в виду. Я не уверена, что он захочет, чтобы я…

— …принимала в его доме женщину с такой дурной славой? Как видишь, я отлично понимаю, что ты имеешь в виду, Элен. Поэтому желаю тебе хорошего дня.

— Нет-нет, не уходи, — закричала Элен, быстро беря Кэтрин за руку, когда та поднялась. — Ты должна дать мне время поговорить с Уэсли. Он… он непредсказуем — вот, но, может быть, мне удастся его убедить.

— Не утруждай себя, не нужно, — скорее из гордости, чем от души ответила Кэтрин. — Я как-нибудь справлюсь.

— Я не хотела тебя обидеть…

— Конечно, нет, — сказала Кэтрин. Широко улыбнувшись, она повернулась, чтобы идти.

В этот миг дверь салона распахнулась, и в комнату вошел невысокий коренастый мужчина.

— Уэс-сли, — явно изумившись, протянула Элен и крепче сжала руку Кэтрин.

— Элен, дорогая, мне сказали, что у тебя гости.

— Да. Да, это Кэтрин Мэйфилд Наварро, моя подруга, старая подруга из Нового Орлеана.

— Моя жена рассказывала о вас, мадам Наварро.

Муж Элен подошел и крепко сжал руку Кэтрин своими влажными пальцами, а потом поднес к губам.

Уэсли Мартин был значительно старше Элен, наверное, перешагнул тридцатилетний рубеж. Это был крепко сложенный широкоплечий мужчина, немного склонный к полноте. Его красивые светлые волосы спереди начали редеть, открывая круглый лоб. На нем была темная одежда, подобранная строго по правилам, что сразу же объяснило Кэтрин, кто выбирал мебель для дома. Выражение его бледно-голубых глаз, смотрящих сквозь желтые ресницы, не оставляло сомнений, что он вспомнил ее имя и мысленно аккуратно определил в какую-то категорию.

— Мы с Кэтрин только что выпили чаю. Если ты присоединишься к нам, я закажу еще один чайник, — предложила Элен.

— Я не буду, — решительно произнесла Кэтрин. — Мне пора уходить.

— Что за вздор. Мы даже толком не посидели. Останься ненадолго, а потом Уэсли отвезет тебя в город.

Когда Кэтрин мельком взглянула на мужа Элен, то обнаружила, что он смотрит на нее, точнее на ее грудь. Поняв, что она это заметила, он отвел взгляд в сторону.

— Рад услужить, — пробормотал он.

Элен позвонила в колокольчик и воскликнула:

— Тогда решено! Садись, Кэтрин. Уэсли, ты не поверишь, какое приключение произошло с Кэтрин. Клянусь, я позеленела от зависти. Позволь тебе рассказать…

— Прости, дорогая, но я бы предпочел услышать все от самой Кэтрин, если ты не возражаешь.

На секунду между бровей Элен появилась небольшая морщинка. Женщина лишь ответила:

— Да, пожалуй, так будет лучше.

Кэтрин не разделяла этого мнения, хотя ее версия, бесспорно, была бы короче и менее неловкой, чем рассказ Элен.

Когда она закончила, хозяин дома сидел, положив руки на колени и нахмурившись.

— Значит, как я понял, у вас в Натчезе нет друзей, кроме моей жены.

— Все правильно, Уэсли, — ответила Элен, прежде чем Кэтрин успела придумать уклончивый ответ, — но она такая гордая, что предпочитает неудобную таверну нашему бедному дому.

Уэсли Мартин сдвинул брови и прищурился.

— Таверна — не место для женщины без сопровождения, особенно для знатной дамы. Думаю, вы уже убедились в этом на собственном опыте, Кэтрин… Я могу называть тебя Кэтрин?

Кивнув, она разрешила.

— Уверена, мне помогут люди, которые меня спасли.

— Старушка и ее внук?

— Они защищали меня на протяжении нескольких недель, — сказала Кэтрин.

Ей было неприятно оправдывать то глупое положение, в которое ее поставила подруга.

— Ты никого не знаешь в Натчезе, — безапелляционно заявил муж Элен. — Полагаешь, мать быстро ответит на твое письмо?

— Я не уверена. Естественно, я на это надеюсь.

— Я так и думал. Совершенно очевидно, если бы ты была уверена, что тебя примут дома, то не было бы необходимости писать о своем приезде заранее.

— Совершенно верно, — согласилась Кэтрин: это был единственный возможный ответ на столь несокрушимую логику.

— Да. Я подозреваю, ты ограничена в средствах. Это само собой разумеется. Именно потому долго оставаться в таверне будет не только неразумно, но и весьма затратно.

Разговор был ненадолго прерван, потому что наконец принесли свежий чай. Сразу после того как его разлили, Уэсли Мартин продолжил:

— Ввиду этих обстоятельств и Элен, и я будем чувствовать, что подвели тебя, не настояв, чтобы ты осталась у нас. Твое присутствие будет в радость Элен, и я смею тебя заверить, что ни один мужчина никогда не откажется видеть за своим столом еще одно прелестное личико.

Элен с бесконечной благодарностью посмотрела на мужа, а затем повернулась к Кэтрин.

— Вот, — сдерживая ликование, произнесла она, — теперь ты примешь приглашение остаться?

Ее согласие было чистой формальностью. Кэтрин почувствовала, как ее захватил водоворот неистовой энергии. Ее потянули наверх и разместили в комнате для гостей гигантского размера, обставленной со всей взыскательностью. Когда у нее спросили, что она желает, Кэтрин без колебания попросила ванну. Ей принесли ванну, кусок мыла с запахом розы и мягкие полотенца.

Служанка Элен, когда первый раз вошла в комнату по распоряжению хозяйки, была сердита. Не расположил ее и вид маленького, но очень острого ножа в украшенных кожаных ножнах, который Кэтрин сняла с бедра перед тем, как войти в ванну. Однако через несколько секунд она уже была поглощена работой. Вскоре служанка была мокрая по локти, намыливая шампунем длинные медово-золотистые волосы Кэтрин, добавляя топленый гусиный жир и пахту, лесной орех и уксус, чтобы вернуть им обычный светлый цвет.

Посреди этого процесса пришла Элен с полудюжиной платьев, переброшенных через руку. Она щедро отдала все Кэтрин.

— Среди них должно быть что-то подходящее для тебя, chérie, нужно только кое-где подшить. Они как новые, даю слово. Я их только примеряла. Уэсли покупает одежду для меня в Новом Орлеане. А эти платья он не разрешил надевать, утверждая, что я выгляжу в них слишком старой, а он это ненавидит. Мне самой так не кажется, но я стараюсь делать ему приятное. Это он предложил отдать их тебе. Он подумал, что ты в ближайшее время не пойдешь к местной модистке.

Кэтрин приняла платья с искренней и надлежащей благодарностью, потому что они были хотя и простые, но красивые и даже элегантные — темно-серые, сливовые и темно-красные, но эти цвета соответствовали ее настроению. Также щедро была подарена пара туфель — великоватых, но Элен сразу предложила воспользоваться услугами одного слуги, который был неплохим сапожником. Обдумав все, Кэтрин начала подозревать, что Уэсли Мартин не желал, чтобы его жену видели в обществе ее подруги, но она оставила эту догадку при себе.

Ужин прошел тихо. Сразу после него Кэтрин удалилась в свою комнату писать письмо матери. На его составление требовалось время, поскольку она должна была учитывать ложные сведения, которые мама о ней получила. Она могла бы подождать день-два и написать все гораздо лучше, но завтра должна будет отправляться лодка в Новый Орлеан, и муж Элен пообещал передать с ней письмо. Вполне могло случиться, что ее мама предпочтет и дальше носить траур, не желая встречаться с воскресшей дочерью, вовлеченной в скандал. Однако Кэтрин не могла допустить, чтобы она узнала обо всем от других.

Последовавшие дни тянулись долго и ничем не отличались друг от друга. Компания Элен вскоре перестала быть интересной. Ее разговоры состояли из сплетен — во всех прослеживалась точка зрения мужа — и обсуждения узоров для вышивания, ее единственного развлечения. В перерывах между этими двумя темами она постоянно упоминала о выпавших на долю Кэтрин испытаниях, пытаясь выведать у нее детали, и злилась, когда та отказывалась об этом говорить.

Также Кэтрин обнаружила у своей подруги склонность к ревности. Уэсли Мартин не мог произнести и полдюжины слов в адрес Кэтрин, чтобы Элен с решительным видом и сверкающим взглядом не вмешалась в разговор. Желая успокоить подругу, Кэтрин решила затаиться, проводя большую часть времени в своей комнате под предлогом, что ей нездоровится, хотя это было не так; она просила Элен заниматься ежедневными делами, утренними визитами и вышиванием, как будто Кэтрин здесь не было. Поначалу Элен отказывалась, но Кэтрин продолжала настаивать, и вскоре она рассердилась и перестала проявлять чрезмерное гостеприимство. Однажды, когда Кэтрин особенно рьяно уклонялась от ее вопросов, Элен надела шляпку и, фыркнув, ушла из дома.

Наблюдая за ней из окна своей спальни, Кэтрин спрашивала себя, станет ли Элен потчевать дам своего круга рассказами о гостье. Наверняка так и будет, да еще с приукрашиванием. Конечно, она не станет ее очернять — вопросительной интонации в голосе и приподнятой брови будет достаточно, чтобы разорвать в клочья остатки ее репутации.

Прошло совсем немного времени, когда она с удивлением услышала, что экипаж вернулся. Вряд ли Элен могла прийти домой так скоро; для ответного письма из Нового Орлеана было слишком рано, но Кэтрин не могла удержаться, чтобы не выйти к лестнице.

Внизу в холле стоял Уэсли Мартин. Когда он взглянул на Кэтрин, его бледные губы растянулись в улыбке. Он засунул в карман письмо, которое читал, и протянул ожидавшему дворецкому шляпу и трость.

— Мне передали, что Элен уехала, оставив тебя одну, — отозвался он.

Спускаясь по лестнице, Кэтрин ответила:

— Да, я настояла на этом.

— Сегодня такой прекрасный день, первая осенняя прохлада. Я подумал, что ты тоже могла бы насладиться поездкой в фаэтоне. Мне нужно нанести пару визитов в городе, а потом мы могли бы проехаться за город.

— Заманчивое предложение.

Кэтрин действительно так считала. Она очень давно не выходила на улицу. Прогулка поможет отвлечься от мучительного ожидания.

— Насколько я знаю мою жену, пройдет несколько часов, прежде чем она покинет своих подруг. Тогда будет совсем поздно. Может быть, мне удастся уговорить тебя, Кэтрин, составить мне компанию?

Такая поездка была бы вполне нормальной при обычных обстоятельствах. На секунду Кэтрин засомневалась, но если степенный Уэсли Мартин готов был нарушить условности, то почему она должна переживать? Она почти ничем не рискует.

— С радостью, если ты позволишь одолжить у Элен шляпку.

Пара гнедых везла экипаж по дороге в город. Они остановились в шумном центре перед приземистым кирпичным зданием, на двери которого висела вывеска ювелира. Кэтрин не удивилась, когда Уэсли Мартин спустился и вошел внутрь, помня, что одним из многих его увлечений были драгоценные камни. В следующий раз экипаж остановился у красивой изгороди, окружавшей небольшой домик с выступающими галереями и плотными зелеными жалюзи. Объяснив, что он подумывает приобрести дом в качестве инвестирования средств, Уэсли спросил Кэтрин, что в нем можно улучшить. Затем по крутой дороге они свернули на юг, через дубовый лес и виноградники. Уэсли взял кнут и хлестнул коней, а потом громко засмеялся, увидев оживление в янтарно-золотых глазах Кэтрин.

Было так приятно находиться вне дома и вдали от надоедливой Элен, чувствовать, как ветер обдувает лицо, и ощущать радость жизни, разливающуюся по венам. Ей хотелось ехать так вечно — или хотелось, чтобы рядом был мужчина…

Неожиданное покачивание экипажа заставило ее резко взглянуть на Уэсли. Он продолжал крепко держать вожжи, но теперь старался свернуть. Изрезанная колеями и острыми камнями тропа наконец привела к краю утеса, откуда виднелась река.

— Отсюда открывается замечательный вид, — сказал муж Элен.

Он поставил тормоза, обмотал поводья вокруг ручки кнута и спустился на землю.

Последовавшая его примеру Кэтрин не могла не согласиться. Под утесом текла широкая Миссисипи, в этом месте грязно-коричневая, но на горизонте синяя, как полночь. С высоты открывался великолепный вид серо-голубого неба и зеленой линии леса. Кэтрин никогда такого не видела, поскольку всю жизнь прожила на равнине.

Уэсли быстро подошел к ней и взял под локоток.

— Осторожно, край может обвалиться, — предостерег он, затем указал на реку: — Посмотри туда. Это моя земля, моя плантация.

— Правда?

— Десять тысяч акров.

Кэтрин не могла не улыбнуться напыщенной гордости в его голосе.

— Ты планируешь начать там строительство?

— Нет-нет. Это очень низкая болотистая местность, она подходит для засева, но не годится для здоровья. Большинство плантаторов дельты Луизианы живут на этом берегу реки, в Натчезе. Но я не хочу говорить об этом. Видишь ли, Кэтрин, я привез тебя сюда по особому поводу. Я… должен тебе кое-что сказать.

Серьезный и несколько зловещий тон его голоса больше не воодушевлял. У Кэтрин появилось плохое предчувствие.

— Да? Что такое?

— Отправляя в Новый Орлеан твое письмо, я дал четкие указания, чтобы посыльный дождался ответа и быстро вернулся обратно. Он… он прибыл сегодня утром.

Когда Уэсли не продолжил, Кэтрин мучительно улыбнулась.

— Быстро.

— Да, но… я не знаю, как тебе сказать. — Уэсли опустил глаза. — Ответа не было.

— Ответа не было? — эхом повторила Кэтрин.

Уэсли Мартин снова посмотрел на нее.

— Твое письмо было передано лично в руки твоей матери. Он подождал возле дома, затем постучал, но ему сказали, что ответа не будет.

Кэтрин отвернулась. Хорошо, что на ней была шляпка Элен, скрывающая часть лица. Девушка думала, что готова к любому решению матери, но, оказывается, ошибалась. В этот миг она поняла, что никогда не ожидала от мамы отказа в просьбе о помощи.

Муж Элен подошел ближе, провел рукой по ее руке и взял за плечо.

— Я знаю, какой это удар, — сказал он. — Ты спрашиваешь себя, что теперь делать. Я думаю… мне кажется… у меня есть решение.

Больше всего Кэтрин хотелось побыть одной. Тем не менее она подняла голову и попыталась вникнуть в его слова.

— Я богатый человек. Я могу дать тебе почти все, что ты захочешь: одежду, дом, который мы смотрели в городе, украшения — у меня есть браслет, я только что выбрал его специально для тебя…

— А взамен? — перебила его Кэтрин, скрывая отвращение за маской полнейшего недоверия.

— Взамен ты дашь мне то, что я хотел получить с того самого момента, как вошел в свой дом и увидел тебя в гостиной в тех лохмотьях, — тебя!

Он крепче сжал ее плечо, затем развернул и прижал к своему круглому животу. Она почувствовал запах пота и его желание. Резко оттолкнув его, она смогла отстраниться на расстояние вытянутой руки.

— Нет! — крикнула она. — Я не стану твоей содержанкой!

— А что еще тебе остается? — спросил он с неприятной улыбкой.

— Значит, выйду на улицу, — заявила Кэтрин, вздернув подбородок.

Его лицо покраснело от гнева. Он снова притянул ее к себе, его пальцы впивались ей в руки.

— Выйдешь? — пробормотал он. — Выйдешь? Тогда можешь начать с меня.

Его горячие полные губы скользнули по лицу Кэтрин в поисках ее рта. Она почувствовала, как ее прижимают все ближе, его руки крепко обняли ее тело, не позволяя сопротивляться. До боли знакомое чувство беспомощности вновь овладело ею. А потом она вспомнила тетушку Эм, когда она тихим невозмутимым голосом говорила в лесу о силе женщины и слабости мужчины.

Кэтрин подняла колено и со всей силы ударила Уэсли в пах. Его хватка моментально ослабла, девушка повернулась, бросившись наутек.

Но он пришел в себя. С диким ревом муж Элен потянулся к ней и схватил в объятия. Они вместе упали и покатились по траве. Он навалился на нее всем телом. Она почувствовала, как его рука попала ей под юбки. Сжав кулак, Кэтрин ударила его в незащищенное лицо, но он, казалось, не почувствовал этого. Он подвинулся выше, и его лоб теперь был на уровне ее шеи.

Женщина не могла дышать. Она почувствовала холод на теле, там, где он поднял ее юбки. Уэсли положил свое колено между ее ног, пытаясь их раздвинуть.

И тогда ее пальцы коснулись рукоятки привязанного к бедру ножа. Она судорожно схватила его и вынула из ножен. Ее спина выгнулась, и в этот миг она взмахнула рукой и проткнула лезвием одежду, кожу и мышцы до кости. Она сделала это так, как ее научили, — быстрым яростным движением руки.

Уэсли захрипел и слез с нее, упав на землю, как раненое животное. Кэтрин вскочила на ноги и попятилась, не выпуская из руки нож, настороженно глядя на Уэсли прищуренными глазами.

Мужчина несколько секунд не двигался, затем медленно перевернулся на бок и с хрипом поднялся на одно колено. Левой рукой он схватился за бедро, неестественно выгнув ногу.

— Ты сучка, — прошипел он, пошатываясь. — Проклятая шлюха. Ты меня покалечила.

На его ноге виднелся глубокий длинный порез. Одежда стала темной от крови, которая капала на зеленую траву.

— Я могла бы убить тебя, — заявила Кэтрин суровым голосом, который сама не узнавала.

Он потихоньку отползал к фаэтону, затем взобрался на него. Кэтрин, не шелохнувшись, наблюдала, как он уселся и взял в руки вожжи. Он медленно повернул к ней голову и облизал губы.

— Если я… когда-нибудь увижу тебя… снова, — с трудом произнес он, — ты пожалеешь… что не убила меня.

Грубо дернув поводья, Уэсли Мартин развернул фаэтон, сделал широкий круг и той же дорогой отправился обратно.

Кэтрин еще несколько секунд боялась, что он остановится, поэтому предусмотрительно отошла к высокому дереву. Когда звук колес экипажа растаял в воздухе, она прислонилась к стволу, ощущая лбом кору и пытаясь унять дрожь в подкашивающихся коленях. Рука, державшая нож, ослабла, и он выпал. Услышав это, она присела и с отвращением вытерла лезвие о траву. Тетушка Эм, Джонатан. Она всегда может к ним вернуться. По правде говоря, она была уже на полпути. Дальше по тропинке вдоль утеса, еще каких-то две-три мили — и она найдет на низком шельфе их маленький лагерь. Если поторопится, то будет с ними еще до захода солнца.

Ее чувство времени было правильным. Последние красные лучи заходящего солнца скользили по воде, когда она дошла до лагеря у реки. Там остался брезентовый шатер и след от костра. Но угли оказались холодными и черными, а шатер пустым. Не было ни света, ни плоскодонки у реки. Они уехали.

По быстрому течению Миссисипи ничего не двигалось, кроме бесконечного потока воды. Она осталась одна.

Глава 20


Яркий утренний свет дарил бесстрашие и надежду; утро было временем для решительного и обдуманного шага. Но под темным покровом ночи могло быть в определенном смысле безопаснее. Следовало только не бояться рычания леопарда и бегущих от страха мелких зверей. Человек почему-то оказался опаснее.

Было несложно продолжать двигаться. Труднее оказалось удержаться, чтобы не побежать, не упасть вниз головой в постыдный мрак, прячась от ночного шума и овладевшего ею страха, подобного разгулявшемуся воображению выбравшейся на охоту кошки. Нужно идти спокойно, несмотря на зловещую тень в свете восходящей луны. Низкое вибрирующее рычание скорее ощущалось, чем слышалось.

Рафаэль, Раф. Его называли Черным Леопардом, самым опасным из мужчин, и тем не менее в его руках она познала безопасность. Безопасность и что-то большее, трудную радость, трепетный экстаз.

Раньше она пыталась это отрицать. Из гордости и недоверия, а также от разъедающего чувства обиды, оттого что ей против воли пришлось выйти за него замуж, она в мыслях возвела барьер между ним и собой. Как же она ошибалась! Не только он был виноват в том, что произошло между ними в ночь квартеронского бала. Более того, происшествия с Маркусом и Уэсли Мартином, доказали ей, насколько другой, насколько более ужасной могла оказаться та ночь. Когда она боролась с Рафом, то инстинктивно понимала, что он не ранит ее и не причинит невыносимую боль, что ему не доставляла удовольствия травма, которую он нечаянно ей нанес. Тогда и позднее, после того как они поженились, сила его желания всегда сдерживалась нежностью и стремлением доставить ей удовольствие.

Он не испытывал подобных благородных чувств, когда судил Индию, но могла ли она винить его за это? Мужчин и женщин ежедневно пороли, клеймили, вешали на позорные столбы и виселицы даже за меньшие проступки. Его решение было даже гуманным. Смерть Индии нельзя назвать убийством. Ко всему этому еще добавилось ее собственное чувство вины за смерть Соланж. Поэтому неудивительно, что ее отношение изменилось и возникло своего рода принятие.

Она спрашивала себя, что бы было, если бы они с Рафом познакомились обычным образом? Почувствовал бы он влечение к ней? Пошел бы на поводу у этого влечения? Или, может быть, он выбросил бы ее из головы, как скучную наивную простушку?

Ей вдруг захотелось засмеяться, и ее тень немного затряслась на песчаной колее дороги. Если они с мужем когда-нибудь встретятся, у него не будет причин жаловаться на этот счет. Если они когда-нибудь встретятся…

Отдаленный звук аккордеона подсказал ей, что она приближается к Натчезу. Ее насторожил какой-то шум, поэтому она свернула с дороги в колючие, покрытые росой астры и прошла дальше за деревья, чтобы не встретиться с тремя всадниками. Они проскакали мимо, и был слышен усталый стук копыт и обрывки фраз.

Через несколько ярдов она вышла на развилку. Справа от нее были темные, стоящие плотно друг к другу дома Натчеза, то тут, то там в призрачном свете луны появлялись побеленные стены, раскачивающиеся мачты или окна. Внизу слышалась шумная жизнь Натчеза-под-Холмом, где через открытые двери на грязные улицы падал желтый свет ламп.

Что ей делать? Куда идти?

Элен вряд ли поможет, даже если Кэтрин осмелится попросить. Уэсли, бесспорно, состряпал какую-то правдоподобную историю насчет ее отсутствия, выставив Кэтрин не в лучшем свете. Ревнивую жену нельзя обвинять в том, что она верит почти всему сказанному о женщине, и без того замешанной в скандале.

На ее губах появилась циничная улыбка. Она не спеша повернула от благочестивых спящих домов в сторону ужасного гула Натчеза-под-Холмом. Все-таки старая карга Фортуна была упряма! Неужели ей все же придется стать дамой полусвета? Она долго взвешивала дальнейшие перспективы, и в ее потемневших глазах отражались горевшие внизу огни, а потом переливы ее чистого смеха эхом пронеслись навстречу милостивой и беспечной луне.


— Мадам, к вам посетитель.

Кэтрин посмотрела на жену трактирщика, стоявшую в фартуке на пороге ее комнаты. В ее строгом холодном голосе читалось скрытое презрение, но девушка понимала, что никак не может повлиять на это. Потому что благодаря усилиям этой женщины с тонкими губами она получила кровать, комнату и личный туалет. Пришлось принести в жертву шляпку Элен. Кэтрин отдала ее без сожаления.

Изучая носки туфель Элен, Кэтрин спрашивала себя, стоят ли они еще одного дня или взамен на проживание лучше предложить свои услуги горничной. Пристанище было ее первой необходимостью. Если получится, можно устроиться на постоянную работу. Может быть, гувернанткой? Но как получить это место без связей или рекомендаций, она не знала.

Сейчас она повернула голову и непонимающе уставилась на женщину.

— Посетитель?

В ответ бледная жена трактирщика сделала шаг в сторону, пропуская хорошо одетую даму, которая с широкой улыбкой прошла в комнату. Это была не Элен, как сначала подумала Кэтрин, и не леди, хотя она не понимала, почему сделала такой вывод. То ли из-за зеленого жакета, надетого поверх зеленого же муслинового платья, то ли из-за яркого цвета ее шали, напоминающей клетчатый плед. Или огненно-рыжие мелкие локоны, выглядывающие из-под шляпки, выглядели несколько вульгарно?

— Добрый день. Позвольте представиться. Меня зовут миссис Харрельсон.

Женщина сняла перчатки и кивком отпустила жену трактирщика.

Поднявшись с места, Кэтрин автоматически ответила:

— Здравствуйте.

— Вижу, вы не догадываетесь, кто я и зачем пришла, — продолжила миссис Харрельсон. — Могу я присесть, чтобы кое-что обсудить?

— Конечно.

Кэтрин не нашлась, что еще ответить. Миссис Харрельсон казалась довольно приятной, с умными карими глазами и правильными чертами лица, слегка изменившимися с возрастом, но что-то внутри Кэтрин сопротивлялось ей. Она быстро указала в сторону почерневшей от копоти скамьи, а сама села напротив.

Миссис Харрельсон бросила перчатки, поставила на колени ридикюль, поправила шаль и посмотрела на нее.

— Вы очень красивая молодая женщина.

После секундной паузы Кэтрин ответила:

— Спасибо.

— Без преувеличения можно сказать, что ваше лицо — это ваша судьба.

Кэтрин слегка прищурилась.

— Вы слишком добры, — бросила она в ответ.

— Ага, вижу, вы начинаете понимать меня, не правда ли? В моей профессии ум не всегда является добродетелью, но не станем обращать на это внимания. Буду с вами честна. От доброжелательной хозяйки таверны мне стало известно, что вы… скажем так… остались без средств к существованию.

— Не совсем, — возразила Кэтрин.

— Нет?

— Я получила хорошее образование. Поэтому, наверное, смогу претендовать на место гувернантки девочки.

Миссис Харрельсон улыбнулась.

— Простите меня, — сказала она спокойным мелодичным голосом. — Мне кажется, вы не до конца все обдумали. Если позволите мне выразить свое мнение, любая жена совершит ошибку, взяв вас в свой дом. Как уязвимая женщина, не защищенная ни высоким положением в обществе, ни семьей, вы будете представлять непреодолимый соблазн для большинства мужчин, будь-то дедушки, отцы или сыновья. К тому же, Кэтрин Наварро, боюсь, ваше прошлое слишком часто обсуждалось в Натчезе, чтобы вам были рады. Это небольшой городок, видите ли, и не каждый день женщина возвращается с того света, особенно после того как сбежала от мужа. Также было забавно узнать, что один из самых степенных, но хватких бизнесменов принял вас под своей крышей. На исход этого дела было поставлено не одно пари. И я, как разбирающаяся в мужчинах, выиграла приличную сумму денег.

— И каков же был исход? — сухо спросила Кэтрин.

— Ах, его жена говорит, что вы сбежали, узнав, что в Натчез едет ваш муж. Наш мистер Мартин рассказывает своим закадычным друзьям, что вы ушли, раздраженная оттого, что предложили ему себя по такой цене, которую он отказался платить, а слуги говорят, что вы с их хозяином поехали на прогулку, а вернулся он один. Весьма любопытный случай.

— И такой занятный, — добавила Кэтрин.

— Звучит жестоко? Простите, но так устроен мир. Поэтому то, на что вы рассчитываете, невозможно.

Слова женщины были неприятны, но Кэтрин не ставила их под сомнение. Она медленно кивнула.

— Хорошо. С другой стороны, мне требуется домработница. О, не нужно так хмуриться, вы меня правильно поняли. Я действительно содержу дом для любовных свиданий и работаю очень деликатно. Я не стану вас обманывать и надеюсь, что вы передумаете и смените работу по дому на что-то… менее усердное. Тем не менее я не затаскиваю девушек в свой дом силой и не навязываю свой образ жизни. Ваше тело принадлежит только вам. Моя задача состоит лишь в том, чтобы обеспечить возможность им пользоваться, если вы того пожелаете, поскольку имеете огромное преимущество.

— Огромное преимущество?

— Вы еще не поняли? Вы — лекарство от самой сильной и назойливой мужской боли. Страх перед отказом — вот основная причина, по которой мужчины на протяжении сотен лет продолжали нас подчинять. Видите ли, они ошибаются, полагая, что женщины так же жестоки, как они. А мы, в свою очередь, утаиваем от них, что наши потребности не менее сильны, чем мужские, — именно поэтому все женщины пытаются лечь на спину и дать собой овладеть.

— Вне всяких сомнений, это рассуждение женщины, которая себя продает?

— А у вас есть коготки, мягко говоря, — не так ли, Кэтрин Наварро? Это хорошо. Слабохарактерные женщины, предоставленные сами себе, редко добиваются успеха. Но скажите, заинтересовало ли вас мое предложение? Честно говоря, лучшего вы не получите.

— Я как раз хотела спросить, не требуется ли здесь горничная…

— И первый же любвеобильный путешественник, которому вы будете менять постель, прижмет вас к матрасу. Это невыгодно. В скором времени Бирд лично будет отправлять вас в комнаты предлагать вино… и услуги. А сделает он это после того, как сам устанет следовать за вами в кладовую и погреб. А от миссис Бирд я знаю, что она не оставила бы вас еще на одну ночь, если бы могла выгнать втайне от мистера Бирда.

— Вы, кажется, рассмотрели все варианты, — смело произнесла Кэтрин.

Однако у нее еще остались кольца, обручальное и подаренное в честь помолвки. Они позволят ей прожить какое-то время, но она не хотела с ними расставаться. Она привыкла к их небольшому весу на своих пальцах.

Миссис Харрельсон улыбнулась.

— Я попыталась.

— Тогда позвольте быть с вами такой же честной. Если что-то произойдет и мои обстоятельства изменятся, если я найду способ обходиться без вас, я сразу же уйду.

— Это было бы разумно, — согласилась миссис Харрельсон, поднимаясь.

Взяв в руки ридикюль, она подошла к двери и открыла ее. Жена трактирщика отступила, улыбнулась, сжала губы, а потом снова растянула их в улыбке.

Миссис Харрельсон весело улыбнулась ей в ответ и порылась в сумочке.

— Полагаю, вы переживаете за свои деньги? Вот, как договаривались. Надеюсь, вы не забудете обо мне в следующий раз.

Жена трактирщика сглотнула, опустила голову и быстро удалилась, засунув деньги в лиф платья.

— Значит, — рассерженно спросила Кэтрин, — вы заплатили этой женщине за то, что она рассказала вам обо мне?

— Я подумала, что будет лучше, если вы узнаете; называйте это, если угодно, началом вашего перевоспитания. От тех, кто питает иллюзии, мало пользы. — Миссис Харрельсон задумчиво посмотрела на нее. — Вы только ошибочно не считайте, что уже видели самое дно. Боюсь, вам еще многому предстоит научиться.

Выйдя из трактира, взяв с собой только одежду, Кэтрин прошла сотню футов вниз по улице, спустилась с холма и вошла в дом миссис Харрельсон, чтобы сказать, как эта женщина была неправа. Но потом передумала. Как жаркие августовские дни сменились золотой прохладой бабьего лета, так и она поняла, что в словах этой женщины была доля правды.

Разница между борделем, где девицы терпеливо ожидали визитов мужчин, и домом для любовных свиданий, где знатные мужчины могли арендовать приватную комнату, куда приводили приличных женщин, жен своих друзей, стала ей очевидна. Также она узнала, что, несмотря на свои претензии, в двухэтажном здании с отдельными входами миссис Харрельсон содержала и то, и другое. Она воочию убедилась, какое количество стирки требовалось для поддержания порядка в таком заведении и какую роль выстиранное белье играло для репутации борделя. Ведь в публичных домах существовала привилегированная система и от количества простыней, вывешиваемых на веревке на заднем дворе, зависело многое. Согласно этому критерию обитатели дома миссис Харрельсон были аристократами Натчеза-под-Холмом и вели себя соответствующим образом.

Очень немногие женщины были по-настоящему красивы, хотя все выглядели по-своему привлекательно. Большинство оказались тщеславными, ленивыми, эгоистичными и хваткими. Было несколько умных, хотя такие, по словам Бетси Харрельсон, обычно ненавидели мужчин. И гораздо меньшая часть по-настоящему была довольна своей работой. У многих женщин была своя, особая история пути к борделю — одна или две даже правдивые. На Кэтрин, ходящую по дому в черном платье, большом фартуке и изящном батистовом чепчике, когда она убирала, вытирала пыль и руководила чернокожими служанками, другие девушки смотрели с подозрением. Их возмущало то, что она не хотела стать одной из них. Они сердились на ее вероятное осуждение, были недовольны ее привилегированным положением, ее гордостью и свежим видом. В свойственной женщинам манере они строили догадки, что она неопытна в их деле или сочиняли небылицы о ней. Некоторые пытались сделать из нее личную служанку, требуя, чтобы она погладила их ленты, починила платья, уложила волосы и выполнила дюжину других мелких поручений. Они приходили в ярость от того, что она никогда не отказывала напрямую, но всегда увиливала и присылала другую служанку, чтобы та выполнила их задание.

Кэтрин никогда не подходила к гостиной, в которой девушки в шелках со скучающим видом ожидали мужчин. Сначала она избегала и коридоров, уходя ночевать в выделенную ей мансарду, подальше от громкой музыки и пронзительных криков веселья и боли. Но со временем Бетси Харрельсон, когда сама была занята, велела ей находиться в холле и следить, чтобы клиенты не обижали девушек, а в случае необходимости вызывать специально нанятых для таких случаев крепких мужчин. Это было тактической ошибкой. Развратные звуки любовных утех без любви, доносившиеся из-за дверей, вызывали у Кэтрин возрастающее отвращение. Только осознание того, что она вряд ли сможет найти что-то другое, не давало ей уйти, умчаться в темноту.

Однажды неспокойной ночью Кэтрин услышала дикий душераздирающий вопль. Она громко постучала в дверь, из-за которой он доносился, но ответа не последовало. На ее стук пришел вышибала. Отойдя в сторону, она наблюдала, как он выломал дверь. Первой заскочив внутрь, она увидела юную девушку с кляпом во рту, руки которой были связаны ее же шелковыми чулками. В глазах девушки читалась боль и непонимание, простыни были пропитаны кровью, сочащейся из множества рубцов на теле. Над ней стоял обнаженный мужчина с кнутом в руке, который был возмущен, что их прервали.

Этот инцидент убедил Кэтрин, что ей нужно уйти во что бы то ни стало.

Однако основная причина ее решения покинуть это место объяснялась деньгами: она их почти не видела. Никто и не вспоминал о плате за обязанности, которые она выполняла. Миссис Харрельсон, казалось, считала, что крова и питания достаточно, чтобы компенсировать потраченное на монотонную работу время Кэтрин. Когда девушка затронула эту тему, ее благодетельница выразила сочувствие и вместо ответа мягко предложила Кэтрин периодически брать богатых клиентов.

Кэтрин убедилась в том, что по натуре хозяйка лжива и скупа, но в этом не было ничего удивительного. Хитрость присутствовала с самого начала; скупость проявилась со временем. Ничто так не расстраивало Бетси Харрельсон, как потеря денег или когда у нее отбирали то, что, как она считала, принадлежит ей. Она была патологически жадной, и это единственный вопрос, в котором она, несмотря на свои претензии на благопристойность, не могла вести себя толерантно или объективно.

Теперь она склонила набок свою ярко-рыжую голову и карими глазами внимательно изучала строгое лицо Кэтрин.

— Судя по всему, эта идея тебе по-прежнему неприятна, даже по истечении такого срока. Если бы я не знала наверняка, то сказала бы, что ты так и не познала мужчины — ил