Книга: Граф-затворник



Граф-затворник

Элизабет Бикон

Граф-затворник

The Scarred Earl

Copyright © 2013 by Elizabeth Beacon

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

С благодарностью посвящаю эту книгу моим милым редакторам, прошлым и нынешним: Мэдди Уэст, Люси Гилмор и Мэган Хэслам, – без их тяжкого труда, юмора и терпения все мои книги получились бы не такими яркими

Глава 1

– Ты следующая, – сообщила вдовствующая герцогиня Деттингем своей старшей внучке Персефоне Сиборн и чопорно кивнула на букет поздних китайских роз.

Этот свадебный букет прилетел Персефоне от Джессики – счастливой новобрачной; она бросила его в толпу подруг, перед тем как отправиться в свадебное путешествие со своим по уши влюбленным мужем.

Персефоне вдруг показалось: нежные розы в ее руках внезапно превратились в стебли чертополоха и жгучей крапивы, она чуть не выронила букет в пыль. Точный бросок ее лучшей подруги Джессики ясно показывал: какой же та стала прозорливой с тех пор, как влюбилась в Джека Сиборна, герцога Деттингема. Персефона поймала этот букет просто механически, а не из желания быть следующей невестой, как того требовала традиция. Раздумывая, кого же на этот раз бабушка прочит ей в женихи, она ответила вдовствующей герцогине холодным взглядом и молча прокляла всех свах до десятого колена.

– Пожалуйста, не будем портить друг другу настроение в такой особенный для моей Джессики день, – вмешалась леди Пэндл, мать новобрачной.

Ее младшая дочь только что счастливо вышла замуж за внука вдовствующей герцогини, но леди все-таки постаралась спасти Персефону от властной родственницы. Девушка была за это ей очень благодарна.

– В любом случае мисс Бритлс и сэр Джон пойдут к алтарю раньше меня. Все признаки взаимного согласия налицо, – вслух подумала Персефона.

Ее безумно удивляло: Джек и Джессика – такие разные и внешне, и по своим характерам, но тем не менее они смотрят друг на друга влюбленными глазами и выглядят последние недели очень счастливой парой. Сэр Джон и его возлюбленная безошибочно находили друг друга в этой толпе друзей и аристократов, приглашенных на самую блестящую свадьбу, в обществе ее даже признали свадьбой года, не говоря уже о свадьбе сезона. Персефона запоздало поняла: не следовало говорить об этом вслух, привлекая внимание старой герцогини, и от всей души пожалела о резвости своего языка.

– Фу! Они все-таки староваты, чтобы изображать влюбленную юность, да еще в такой смехотворной манере, – громко высказалась старая леди и метнула яростный взгляд в сторону упомянутой пары.

Мисс Бритлс инстинктивно сделала шаг назад, и сэр Джон Коултер обернулся и сердито посмотрел, в чем дело. Почуяв добычу поинтересней, чем упрямая внучка, вдовствующая герцогиня мгновенно забыла про своих невольных собеседниц. Персефона и леди Пэндл тут же постарались смешаться с гуляющей по прекрасным садам толпой.

– Сэр Джон, кажется, в полной готовности вести сражение, – смущенно пробормотала леди Пэндл.

– Он защитит мисс Бритлс от моей бабушки-драконихи. Такая самоотверженность еще выше подняла его в ее глазах, – откликнулась Персефона.

– Значит, с нашей стороны не было уж таким малодушием оставить ее светлость развлекаться с ними в своей привычной манере, – согласилась леди Пэндл. Она тащила Персефону к одной из своих дочерей: та стояла со своим заботливым мужем, держала на руках маленького сынишку и с присущим ей добродушным юмором наблюдая за счастливым семейным торжеством.

– Не обращай внимания, дорогая Персефона. Ее светлость не выносит деревенской жизни больше одного дня и, должно быть, уже соскучилась по городской вони и шуму. Ты ведь все равно не оставляешь своей упрямой привычки делать все по-своему, невзирая на ее любимое занятие заставлять внуков крутиться как уж на сковородке.

– Не представляю более невыносимого и раздражающего бремени для бедняжки вдовствующей герцогини, чем быть бабушкой столь неблагодарных внуков. Ох уж мне это последнее поколение Сиборнов, – ядовито заметила Ровена, леди Тремейн и передала своего сына и наследника сэру Линстоку.

В саду поблизости маячила их няня, которую явно удивляло, что родители не хотят оставить младенца на ее попечение. С ребенком удобно появляться на торжествах по достижении им такого разумного возраста, когда его будет видно, но уже не слышно. Если тот день вообще когда-то наступит в энергичном семействе Тремейн, насчет чего Персефона сильно сомневалась.

Неотразимо красивый баронет с кроткой улыбкой взял на руки сына и пожал плечами, признавая, что заслуженная за многие годы репутация гуляки и повесы теперь разрушена. Сначала это сделала его единственная и неповторимая жена, а теперь еще и здоровый бутуз, которого он безмерно и откровенно обожал. Его темные глаза светились такой радостью и нежностью при виде сынишки! Персефона даже не предполагала, что когда-нибудь увидит что-то подобное. Сэр Линсток так трогательно и умело укачивал своего сына, словно имел не одного ребенка, а целый выводок детей, то есть много лет занимался ими и был им любящим отцом. Долгое время он с наслаждением соответствовал своей репутации лондонского красавца-прожигателя жизни. Однажды на званом вечере он посмотрел в смеющиеся голубые глаза леди Ровены и пал к ее изящным ножкам, словно какой-то провинциальный юнец.

– Похоже, герцогиня скоро возмутится, что ей не оказывают заслуженного почтения, и потребует скорого отъезда домой. Хотя, если бы дело касалось кого-то еще, подобную стремительность она сочла бы недопустимой, – лаконично заметил сэр Джон. – Ее кучер наверняка уже готовит лошадей к выезду.

Персефона засмеялась. Она болтала со всеми прибывающими членами семьи Пэндл и наслаждалась их остроумной и приятной компанией. Однако все портили мысли о браке. Почему-то семейная жизнь леди Ровены и сэра Линстока вызывает у нее нервную дрожь. Ей почти двадцать два, а значит, давно надлежит обзавестись супругом хотя бы для того, чтобы мать перестала беспокоиться о будущем старшей из своих дочерей. Однако за три успешных сезона Персефона так и не встретила джентльмена, которого рискнула бы терпеть всю оставшуюся жизнь в священных семейных узах.

Ее снова пронзила дрожь: она представила, как встречается с воображаемым женихом в свадебных покоях перед брачной ночью и полностью доверяет ему себя. Вина за этот страх лежала на ее родителях. Пер се фона помнила, как счастливы были мать и отец и как отчаянно тяжела стала жизнь леди Мелиссы без ее любимого мужа. Сиборны все были однолюбами, напоминали лебедей-неразлучников. Правда, одно очень впечатляющее исключение составлял ее дедушка: в прошлом известный распутник. Он женился на ее бабушке исключительно ради денег и завел себе целую армию экзотических любовниц, как только детскую Эшбертона наполнили громогласными воплями его отпрыски. Персефона часто думала, не из-за его ли пренебрежительной неверности бабушка Деттингем так раздражительна – даже спустя столько лет после смерти распутного мужа.

Однако несмотря на этот наглядный пример, Персефону передергивало от отвращения при одной мысли о браке без любви. Она точно знала, что ей нужна будет брачная постель только в случае настоящей страстной любви, и совершенно не могла представить себе последнее. Она наверняка может стать среди родственников предметом насмешек, но уж лучше так, чем отдаться нелюбимому человеку. Ясно, нежеланного мужа она постепенно возненавидит, но будет жить с ним ради детей и достойного положения в обществе.

Желая отвлечься от захватившего ее чувства страха и несогласия, она стала наблюдать за группками переговаривающихся гостей. Люди медленно стекались к южной террасе, откуда открывался впечатляющий вид на далекие уэльские холмы с одной стороны и раскинувшиеся хартфордширские угодья с другой. Многочисленные представители семей Пэндл и Сиборн виднелись повсюду, в совершенно разных группах и парах, они выглядели расслабленными и счастливыми, делились новостями с соседями и друзьями Джека и явно наслаждались хорошей компанией.

Сэр Линсток определенно не зря говорил, что вдовствующая герцогиня осуждает подобные простые удовольствия, особенно если присутствующие не внимают каждому ее слову. И когда старая леди, как и ожидалось, начала выражать возмущение, Персефона на миг перехватила смеющийся взгляд Ровены Тремейн. Добрая часть Пэндлов и Сиборнов тут же окружила ее светлость, и леди Мелисса как хозяйка дома простилась со своей требовательной свекровью.

Наконец вдовствующая герцогиня отбыла с праздника – и с такой помпой, словно это было обязательное условие, чтобы уверить всех в своей важности. Персефона вместе с остальными родственниками снова вернулась на террасу. Внезапно ее охватил жуткий озноб. Ей захотелось ото всех скрыться, спрятаться от насмешливых глаз, которые, казалось, следили за каждым ее движением. Однако она не собиралась трусливо отсиживаться в доме и осталась в саду, хотя ее обнаженные руки покрылись «гусиной кожей» – и это в необычно жаркий день августа. Она медленно прогуливалась по террасе, приветствовала друзей и знакомых и старалась незаметно отыскать в толпе источник своего неопределенного дискомфорта. Наконец подспудное ощущение приближающейся опасности немного притупилось, но тут ее взгляд встретился с невероятно внимательным взглядом Александра Фортина, графа Калверкоума, и это встревожило ее куда сильнее.

Этот человек способен любить только себя самого, с возмущением решила Персефона. Она испытывала к нему больше неприязни, чем к любому другому представителю мужского рода, но честность заставляла ее признать: не он был причиной неприятного чувства опасности. Весь вечер ей казалось, будто невидимый, но безжалостный враг приглядывается к ней, словно снимает мерку для будущего гроба. Да, в присутствии Алекса Фортина ей всегда становилось не по себе, но не его присутствие вызывало напряжение в ней. Нет, скорее какой-то другой человек был источником нависающего зла, это весь день маячило на краю ее сознания.

Честно говоря, Персефоне было трудно сохранять к графу Калверкоуму беспристрастность, он постоянно непонятно чем раздражал ее без малейших усилий со своей стороны. Пожелай чувствительные особы светского общества почаще смотреть в сторону милорда Калверкоума, они наверняка нашли бы его очаровательным, отчужденно-задумчивым романтичным героем. И, сладко содрогаясь от паники и желания при виде его «украшенного» шрамами лица, наверняка на каждом шагу падали бы в обморок. Но девушке для восхищения и понимания необыкновенности этого человека требовалось нечто большее, чем просто сочетание следов нескольких боевых ранений и циничной усмешки.

И все же приходилось признать: он обладал не только мрачной улыбкой и интригующе изуродованным, но по-прежнему очень притягательным лицом, крупным мужским телом с сильными, словно налитыми мускулами. Алекс Фортин имел древний титул, благородно-таинственное прошлое и распространял вокруг себя холодную ауру человека, привыкшего отдавать приказы. Он словно бросал вызов другим людям, демонстрируя жутковатые шрамы на изуродованной половине лица и поврежденный ярко-синий глаз. Его он не собирался чем-либо прикрывать, дабы не нервировать представителей остального мира, когда они смотрели на него, графа Калверкоума.

Персефона говорила себе, что она честна. Но все равно не могла понять, почему он всегда вызывал в ней докучливые мысли, что она несправедлива и мелочна. Этот мужчина представлял собой образцовый прототип героя – или злодея – готических романов. Именно такие произведения некоторые ее соотечественницы обожали до сладкой дрожи. Хотя наверняка сам граф возмутился бы, узнав о приписываемых ему вымышленных достоинствах и недостатках, обладая множеством собственных. Да и она сама уже не была юной впечатлительной девочкой. Персефона слегка улыбнулась при этой мысли, но в какой-то миг сумела остановиться. Не хватало еще, чтобы он решил, будто она бросает ему призывные взгляды. У нее на уме и близко нет ничего подобного!

Совсем неудивительно, что ей мерещатся всякие ужасы, ведь в воздухе витало нечто опасное. Персефона нахмурилась и с достоинством пошла прочь, избегая пронзительного взгляда графа. Девушка быстро оказалась на другой стороне террасы и снова вошла в роль члена хозяйской семьи для светского общества и половины местной знати. Гости до сих пор слонялись по безукоризненно ухоженным лужайкам усадьбы. Но даже несмотря на эту дистанцию, ей все равно было не уйти от этой темы: большинство присутствующих очень любопытствовало насчет затворничества графа Калверкоума.

В подтверждение своей любви к одиночеству он старался как можно дольше избегать внимания аристократии и местной знати. Персефона вообще удивлялась его согласию стать шафером Джека и публичному появлению на свадьбе. Она старалась убедить себя: нельзя обвинять графа за то, что он занял место, по праву принадлежащее ее старшему брату Ричарду. Из их жизни Рич испарился три года назад и до сего времени не напомнил о себе ни единым словечком. Только поэтому Джек попросил своего друга юности Александра Фортина занять место шафера, предназначавшееся кузену. Джек и Рич были близки, как родные братья, и провели вместе всю свою бурную юность и в Оксфорде, и в разудалой лондонской жизни, полной распутства и развлечений. А когда им обоим это наскучило, Рич отправился на поиски приключений, а Джеку пришлось принять все тяготы высокого положения герцога, лендлорда, аристократа и соответственно изменить свое поведение.

Надо признать, Персефона все же восхищалась смелостью графа-затворника – он не отказался исполнить для своего друга обязанность, которой пренебрег ее брат. Но это вовсе не предполагало с ее стороны особенную внимательность или симпатию. К счастью, у нее хватало здравого смысла не интересоваться этим волком-одиночкой. Он же сосредоточил на ней свое пристальное внимание, и девушка даже сердито взглянула в его сторону. Оказалось, он как раз смотрел на нее и удивленно поднял бровь, словно намекая: не надо его обвинять за собственные своенравные мысли. С желанием доказать свое совершенное безразличие Персефона повернулась спиной к этому раздражающему ее мужчине и снова принялась за свои обязанности – очаровывать гостей Джека.

Несомненно, сейчас разговоры наверняка крутились бы вокруг странного исчезновения Рича, но все-таки на церемонии свадьбы Джека и Джессики их почти не было, да и присутствие Персефоны – сестры Ричарда Сиборна – их сдерживало. Были и те, кто дерзко спрашивал, куда же он все-таки отправился, но основная масса ограничивалась выразительными взглядами, в которых сквозили самые разные чувства: от острого любопытства до искреннего сочувствия. Пусть Рич и отсутствовал, но леди Сиборн настолько безупречно организовала свадебное торжество, что под очарование счастливой пары попали все без исключения. Даже престарелая вдовствующая герцогиня в определенном смысле получила удовольствие.

Персефона чуть не расплакалась, представив, как радовался бы горячо любимый отец, если бы дожил до сего события. Когда Джеку было всего шестнадцать лет, его мать произвела на свет мертворожденную дочь, а затем умерла сама. Сам герцог вскоре после этого упал с обрыва и сломал шею. Тогда родители Персефоны приняли решение перебраться в Эшбертон, чтобы помочь Джеку пережить горе и облегчить бремя, которое легло на его юные плечи.

К своему стыду, она помнила, что реагировала на эти перемены страшной ревностью и обидами, а ведь ее родителям было нелегко взвалить на себя тяготы опекунства. Наверное, Рич переживал это еще острее, ведь ему было пятнадцать лет, а ей только восемь. Но хватит думать о зияющих прорехах в рядах семьи. Еще многое предстоит сделать. И Персефона с беззаботным видом влилась в толпу, расточая улыбки и смех, пока у нее не устали мышцы лица.

Наконец гости начали расходиться – кто отдохнуть перед ужином, а кое-кто отправились по домам, если жили рядом. Персефоне в конце концов удалось сбежать. Исчезнув из поля зрения находившихся в доме и на террасе людей, она с огромным облегчением выдохнула и поспешила к своему любимому убежищу. Она искренне радовалась за Джека и его обретенную герцогиню и сердилась на себя за неприятное чувство тревоги. Оно портило ей такой радостный день – а оно ведь не проходило, продолжало беспокоить внутри, как больной зуб.

Стояла прекрасная летняя погода – теплая и безветренная, но в воздухе все равно уже носилось дыхание осени. Персефоне же чудилось нечто опасное даже в легком юго-западном бризе. Несмотря на августовскую жару, ее вновь охватил озноб. Она ощутила, как вдруг разительно изменилась вокруг атмосфера. Шестое чувство подсказывало: в безопасный мир Сиборнов проник невидимый дьявол, он без малейшей жалости сомнет, уничтожит их ради своей цели.



Хорошо еще, что удалось отправить Джека с молодой женой в путешествие по Озерному краю[1]. Она вспомнила, как со смехом напутствовала молодоженов, чтобы они не увлекались и возвращались домой хотя бы к Рождеству. Но она знала: как бы ни желал Джек уединиться с Джессикой, он ни за что никуда не уехал, если бы считал, что жизни в Эшбертоне что-то угрожает. Персефона с безмятежным спокойствием приказала кузену отправляться в путь, пока Джессика не уехала без него. Да и в любом случае здесь не было какой-то существенной опасности, которой стоило бы ему озаботиться, никакого реального врага, вызывающего ее неясную тревогу.

Хотя лучше он был бы здесь, заключила она. В этот момент вход в убежище заслонила чья-то высокая фигура. «Надо как-то отвязаться от этого шафера», – подумала Персефона.

Лорд Калверкоум остановился в проходе, насмешливо глянул на нее и затем вошел внутрь. Можно подумать, он имеет право изводить ее своими непрошеными советами и этим скептическим взглядом, адресованным только ей. Кроме того, если он сам одинокий волк, то с какой стати не дает другим – а конкретно ей – насладиться уединением?

Но он явно об этом не думал и неторопливо шел к ней с таким видом, словно владел и всем Эшбертоном. А у него самого полно разнообразных старинных поместий, унаследованных от предков. Персефона не сомневалась: он намеренно преувеличивал их плачевное состояние, дабы отпугнуть гостей и всех юных леди, жаждавших заполучить его в мужья. Правда, он вышел из своего затворничества, чтобы поддержать Джека. И это подрывало ее уверенность, что он самый эгоистичный человек из всех, кого она только встречала.

Персефона надеялась, что он все-таки уйдет и оставит ее в покое, но он спокойно приближался, словно был уверен в теплом приеме, иное ему просто в голову не приходило. Один из самых раздражающих мужчин на земле – второй после ее брата Ричарда. Эта мысль вызвала у нее злость. Ну не глупо ли было надеяться тому неясному врагу, что Рич найдет способ появиться на свадьбе Джека и Джессики Пэндл? Персефона до самого начала свадьбы все-таки надеялась на появление Рича. Вот Джек и Джессика уже заключили в часовне Эшбертонов свой благословенный союз, а Рич так и не появился. Никакого переодетого незнакомца в церкви, украдкой посмотревшего на свадьбу и исчезнувшего, пока никто его не заметил – кроме, разумеется, самой Персефоны.

Глава 2

Черт побери, разве она не обещала себе больше не вспоминать об отсутствующем брате, таком упрямом и своенравном? Персефона заставила себя глубоко вдохнуть и сжала кулаки. Именно сегодня, в день свадьбы Джека, она пыталась не думать о самой большой потере в семье Сиборн. «Идиотка», – обозвала она себя за то, что вновь нарушила свой же запрет этой темы. Тут ее взгляд остановился на ближайшей фигуре, им оказался Александр Фортин, лорд Калверкоум, – и ее мысли приняли другое направление. «Вот уж мне повезло, ничего не скажешь!» – с горькой неприязнью мелькнуло в ее голове, когда этот неприятный тип в ответ на ее враждебный взгляд поднял брови и холодно посмотрел, словно она вела себя вздорно и неприветливо – а так, надо признать, и было.

В данный момент она вдруг почувствовала себя будущей жертвой готовящегося к нападению хищника под взглядом его глаз: как здорового, пронизывающе ясного, так и поврежденного. Раненый глаз пересекала непрозрачная полоса – такая же заметная, как и неровные линии шрамов на той же стороне лица. Много ли, мало ли он видел, но выражение этого глаза ничуть не отличалось от глаза здорового – яркая синева пылала дерзостью и высокомерием. «Разумеется, он никогда не признается, видит он этим глазом или нет, но совершенно ясно – ранения получены не на поле битвы. Кто-то же нанес эти ужасные раны человеку, который был слишком горд и силен, чтобы сдаться и выдать важные тайны», – подумала Персефона. Девушка невольно восхитилась его несгибаемым мужеством, вероятно, оно и помогло выдержать те жестокие муки, о чем сейчас свидетельствовало его лицо.

– Ну как, мисс Сиборн? – наконец поинтересовался граф, словно она сама почему-то должна была догадаться, что он подразумевает под своим саркастичным вопросом и слегка циничной улыбкой.

– Все хорошо. А разве может быть иначе в такой радостный день, ваша светлость?

– Легко. Вам же придется уступить права хозяйки жене Джека. Кроме того, ваша мать мне сообщила: как только герцог и герцогиня вернутся из свадебного путешествия, она вернется в ваш старый дом. Пусть Сиборн-Хаус и просторен, и очень хорош, но едва ли здесь будет вам так же привольно, как ранее, в роли всеми почитаемой сестры Ричарда и Маркуса и кузины Джека.

Будь на его месте кто-либо другой, она приняла бы эти слова за выражение сочувствия, но их произносил невыносимый грубиян лорд Калверкоум, и ничего хорошего от него ждать не приходилось.

– Я умею себя занимать, какие бы помехи мне ни чинились, – холодно ответила она, не показывая, как ее задевают его колючие слова и снисходительная улыбка. – Напоминаю: я по-прежнему старшая дочь хозяев и поэтому являюсь и внучкой, и племянницей, и кузиной различных герцогов Деттингемов.

– Полагаю, это немного поможет вам пережить потерю своего положения, – произнес он, словно утешал шестидесятилетнюю старую деву.

Персефона сразу вспомнила: граф умел раздражать всех окружающих – в этом он превосходил Джека, Рича и второго ее брата Маркуса вместе взятых. У нее вспыхнуло неодолимое желание поставить его на место.

– Вы даже не представляете, насколько поможет, – протянула она тоном скучающей светской дамы. – Через несколько недель начинается малый сезон, и я смогу беззаботно отбыть в город. Пусть остальные открывают всеми нелюбимый дом, там никто не жил десять лет, а то и больше. Я же буду эгоистично наслаждаться светскими развлечениями, ведь несомненно этого я заслуживаю.

– Полагаю, мне придется напомнить: вам понадобится нанять достойный штат слуг, присмотреть за ремонтом дома и мебели, а также заняться прочими делами, вызванными открытием старого дома. Только не считайте меня чересчур приземленным, мисс Сиборн. Я просто уверен: вы вцепитесь в столь прекрасную возможность продемонстрировать свою железную хватку обществу – не важно, светскому или нет.

– Не так сильно, как могла бы, имей я шанс заняться вашими имениями, – резко парировала она.

– Я не испытываю желания отыскивать полусгнившие остатки былой роскоши моих древних залов где-то в донжонах или ближайшей навозной куче, и разумеется, не собираюсь приглашать вас в свои владения для наведения там порядка.

– Да с чего вы взяли, что я этого хочу?! – возмутилась она с максимальным отвращением в возгласе.

– Вы сами об этом заговорили, дорогая, – ответил он и внезапно оказался совсем близко – слишком близко, чтобы она могла оставаться спокойной.

– Тогда я пришла бы ночью и задушила вас в постели.

– А я сплю так чутко, что даже такая маленькая кошка-охотница, как вы, не сможет незаметно проникнуть в мою спальню. А если вы, мисс Сиборн, и рискнете, то окажетесь в куда большей опасности, чем я, и это будет не убийство.

Он побеждал ее же собственным оружием – резкими словами. Она вздрогнула от странного предчувствия и еще большей тревоги – как будто его негромкая, полушутливая угроза давала какое-то обещание.

– Не очень-то я восприимчива и потому не собираюсь искать у вас утешения – ночью или в другое время. Кошки слишком умны и независимы, чтобы подчиняться таким, как вы, лорд Калверкоум, – сумела выговорить Персефона, хотя ее тело уже пронзали сладкие, горячие потоки дрожи при одной мысли о его ласковых пальцах. Тело девушки имело на Алекса Фортина такие планы, о которых ей даже не хотелось думать.

Он лишь мягко улыбнулся в ответ на ее оборонительные слова, и Персефона мысленно выругалась. Он же видит ее насквозь – и не важно, насколько способен видеть физически. В тиши сада более цивилизованный человек, застав ее в уединении, уже понял бы: ей необходимо побыть одной, а истинный джентльмен уже повернулся бы и ушел. Девушка вопросительно смотрела на свою тезку – статую древнегреческой богини весны. Окружающий богиню сад знавал лучшие времена и ждал нового весеннего обновления, чтобы опять поражать посетителей своим великолепием…

«И зачем граф пришел сюда, если не собирался говорить со мной? И все же он здесь и приводит меня в бешенство своей отчужденностью, да и смотрит так враждебно», – подумала она.

– Я вас прошу, не верьте всем сплетням обо мне, пока не узнаете меня получше, – ровным голосом предупредил он.

– Да с какой стати мне собирать о вас сплетни?

– Мне в голову приходит одна очень земная причина, – мягко проговорил он.

В воздухе внезапно пахнуло опасностью – и совсем не той, что пугала ее чуть раньше.

– Я не решилась бы на какие-либо отношения с таким циничным человеком, даже если бы он был помазанником божьим и владельцем гор золота, – воинственно заявила она.

– Интересно, спорила ли ваша тезка-богиня с Гадесом, прежде чем он унес ее в свое темное подземное царство? – задумчиво произнес он и кивнул на прекрасную резную статую богини Персефоны.

Он говорил так, словно обсуждал классическую мифологию с преподавателем в Оксфорде или Кембридже, но его бездонные синие глаза смотрели на Персефону с явным вожделением. В его взгляде таилось что-то куда более опасное, чем простая потребность плоти: в нем плясали искры, угрожающие пошатнуть ее душевное равновесие. Персефона изо всех сил постаралась сбросить его чары. Они оба испытывали похожие чувства – и притягательные, и отталкивающие.

– Мать Персефоны, богиня Деметра, пришла в ярость и вырвала дочь из лап мрачного повелителя подземного мира, – возразила девушка, несмотря на сильное сердцебиение и странное чувство отрезанности от реального мира.

Естественно, ей следовало повернуться и уйти, но в ней взыграл дерзкий дух Сиборнов, поэтому она осталась на месте. Их взгляды встретились, у каждого где-то внутри вспыхнул и стал распространяться обжигающий жар. Персефона мысленно заставила себя не обращать внимания на желание кажущегося чужим тела и напомнила себе, что чужак здесь он. Таковым и должен остаться, если у нее сохранились хоть какие-то остатки здравого смысла.

– Лишь на полгода, – уточнил граф. – Вряд ли ее устраивало столь долго жить в земном мире в тоске по своему любимому и ждать зимы, когда она снова сможет к нему вернуться. Подозреваю: ей безумно хотелось вновь оказаться в его объятиях. А еще – чтобы земной мир также погрузился в покой, и смертные перестали донимать ее постоянными мольбами.

– Это всего лишь миф, складная история, призванная развлечь простых людей и без каких-то философских глубин объяснить смену времен года, – ответила девушка вдруг осипшим голосом и тут же мысленно отругала себя за глупость: «Зачем так себя нервировать?»

– Персефона – богиня плодородия, мисс Сиборн. Ее культ глубоко вплетен в историю Древней Греции и возлагает на нее ответственность не только за длинные дни и смену теплых одеяний на более легкие.

– Я отлично понимаю, что в средиземноморской Греции разница между зимой и летом очень мала, лорд Калверкоум, – как можно равнодушнее ответила Персефона.

Мужчина приблизился, и ей показалось почти преступлением не прикоснуться к его изуродованному лицу и не исследовать гладкую кожу неповрежденной стороны. Его лицо словно разделялось надвое: одна сторона – прекрасный образчик мужской красоты с гладкой бронзовой кожей, а другая – с ужасными шрамами, свидетельствующая о кошмаре встречи, должно быть, с самим дьяволом. Ей стало интересно: как такой юный красавец Аполлон – лейтенант Фортин – превратился в столь злого отшельника лорда Калверкоума, и осталось ли под этой оболочкой хоть что-то от того прекрасного юноши. Правда, выяснение данного вопроса представляло огромную опасность для душевного равновесия, а ей и без того хватало волнений.

– Скажите это живущим в горах людям, мисс Сиборн. Тем, кому приходится бороться со снегом, чтобы выйти из дома, чтобы согреть себя и свой скот. Скажите это путешественникам, а также тем, кто в погоне за теплом приехал жить к морю. Зима есть повсюду, даже в людских душах.

– Откуда вы знаете? – тихо выдавила Персефона и вдруг ощутила под всей этой броней цинизма настоящего Александра Фортина. И осознала: ей хочется получше с ним познакомиться.

– Я видел, – ответил он и словно отстранился, должно быть, вспомнил о тех суровых местах, где люди уродовали лица врагов, чтобы узнать их тайны, или же получали извращенное удовольствие от чужих мук и навсегда запечатлевали на них свою ненависть.

Ей до безумия захотелось разгладить его уже зажившие шрамы и уверить, что он уже не во власти беспощадных злодеев. Но граф, видно, понял, где он и с кем говорит, – и отшатнулся так, словно смог прочесть ее мысли, и они его опалили.

– Вы умеете выманивать чужие тайны ради своей пользы, мисс Сиборн, – обвиняюще произнес он, как будто это она нарушила его покой после трудного дня, а не наоборот.

– Умею и сделала бы это, если бы они меня интересовали, – ответила она почти ледяным тоном.

– Туше, – ответил он с жалкой улыбкой.

Такая улыбка почти обезоружила Персефону.

– Уходите! – бесстрастно приказала она.

– Если бы я мог, мисс Сиборн, – с сожалением проговорил он, – но… «что-то злое к нам идет», помните тех ведьм в «Макбете»? Полагаю, вы знаете, о чем речь, учитывая ваше всестороннее образование. Я не могу допустить, чтобы оно причинило вам вред, пока Джек занят другими делами.

– А почему нет? – по-детски воспротивилась Персефона. Ее, безусловно, сильно встревожило его предчувствие появления темных туч над сияющим счастьем Джека и Джессики. Но она не желала признавать факта: у них с графом так много общего. Куда больше, чем они сами хотели.

– В Индии я не раз видел, до чего может дойти страшный враг, на что он способен. Полагаете, вы неуязвимы для зла человеческого только потому, что вы красивы, богаты и родовиты? Ваша наивная вера проживет не больше пары секунд, если вы окажетесь на поле битвы – разве что вы действительно недостижимы для простых смертных, как эта каменная богиня с вашим именем, – ответил граф сдержанно и спокойно.

– Нет, я не настолько высокомерна, как вам кажется. Вероятно, ваше мнение обо мне сложилось из второсортных умозаключений и светских сплетен. Но мой брат сейчас где-то на просторах этого жестокого мира, и, несмотря на всю мою эгоистичную натуру, я очень боюсь за него, лорд Калверкоум. И если единственный способ узнать о его судьбе – это встреча с теми, кто ему угрожает, я это сделаю. И обойдусь при этом без вашей помощи.

– В таком случае вы просто глупая гусыня, – резко произнес он.

Тут Персефона не удержалась и пожала плечами, дабы продемонстрировать свое безразличие к его мнению.

– Не настолько я глупа, чтобы довериться тому, кто сначала назначает встречу другу, а потом шныряет вокруг в темноте, словно этому же другу не доверяет. Джек с радостью вас принял бы, даже если бы вы приехали в одном тряпье и без пенни в кармане.

У лорда Калверкоума хватило совести покраснеть. Она говорила об обиде ее кузена, когда тот понял, что друг не хотел встречаться при свете дня, не будучи уверен в его великодушии и отзывчивости. О той июньской полночи, когда Алекс Фортин встретился с герцогом Деттингемом, и в той ночной тьме они узнали друг о друге куда больше, чем предполагали.

Персефона и Джессика поодиночке преследовали друзей при довольно ярком свете луны. Обратно же они возвращались все вместе по заросшей тропинке с манящими зарослями и ночными цветами. Джесс при этом скандалила с Джеком, а Персефона приходила в себя от ужасного лица мужчины, которого помнила еще со школьных времен Джека и Рича: невероятно красивого и высокомерного. Тот всегда смотрел на всех людей так, будто они его постоянно разочаровывали. Этим он действовал ей на нервы. Даже если в тот момент она не кипела бы в ярости при мысли, что он мог подумать, будто кто-либо из Сиборнов может с отвращением отвернуться от его шрамов.

– Меня ввели в заблуждение, – защищаясь, ответил граф, и Персефону не к месту тронуло это неохотное признание в своей неправоте. – Герцогиня посоветовала мне не появляться при свете дня.

– Неужели Джессика так сказала? Нет, она никогда бы не сморозила такую глупость, она не могла заклеймить вас за раны, полученные не по своей вине.

– Это вопрос спорный, – с сожалением произнес он.

В Персефоне снова вспыхнула ярость из-за отрицания доброго сердца Джессики и ее особой чуткости к физическим недостаткам, связанной с реакцией светского общества на ее собственную небольшую хромоту.

Тут он поднял руку, предотвращая ее тираду, и произнес:

– Я имел в виду под спорным вопросом вот это, – и указал жестом на израненное лицо и глаз, – если бы я не был таким заносчивым идиотом и повиновался приказам, то никогда бы не попал в плен. Возможно, моя жизнь сложилась бы иначе, если бы я делал, что должен, мисс Сиборн. А вы всегда так отважно бросаетесь на защиту друзей и родственников, если их кто-то смеет критиковать? – поинтересовался он, словно впервые открыв в ней достойную восхищения черту, и затем из чувства справедливости признал: – Не новоиспеченная жена Джека, а его бабушка довела до моего сведения, что мне не следует тревожить своим отталкивающим видом герцога и гостивших в его доме леди. Что до Джека и Джессики, то я не сомневаюсь: как только в обществе станет известно об их доброте и великодушии, появится много желающих получить милостыню. Одна надежда на дурные манеры Джека, они сослужат ему хорошую службу для сохранения в семейном кармане хоть скольких-то гиней, чтобы кормить семью.



– С этим, полагаю, мы справимся, – с печальной улыбкой произнесла Персефона. Конечно, ее практичный, но и мягкосердечный кузен мог растратить баснословные богатства Сиборнов. – Но ведь именно этого и ожидают от вдовствующей герцогини, разве вы не поняли? Если вы до сих пор не сообразили, отчего она говорит подобные вещи, то вы еще больший недотепа, чем я посчитала той ночью.

– Она – ваша бабушка, – ответил он так, словно это все объясняло.

– Каждый несет свой крест, – просто сказала Персефона.

Сама она старалась не встречаться с известной своей грубостью старой леди. Та терроризировала и обоих сыновей, и их жен, и своего мужа. Даже когда ее муж скончался, ненависть к нему не угасла, напротив, только усилилась. И поскольку вдовствующая герцогиня не желала отдавать главенствующую роль в семье своей невестке и не хотела влачить существование во вдовьем доме Эшбертона, она проживала либо в лондонском особняке на Ганновер-сквер, либо в своем величественном доме недалеко от Бата, который она унаследовала от отца-набоба.

Вынужденная произвести стратегическое отступление, вдовствующая герцогиня больше не хотела обсуждать дела в Эшбертоне или на Гросвенор-сквер в Деттингем-Хаус – к вящему облегчению своих сыновей. Во всяком случае, так было до тех пор, пока не пошли слухи, что Джек каким-то образом выгнал из дома брата Персефоны Ричарда. После этого вдовствующая герцогиня провозгласила – Джеку пора жениться, и прибавила: если он произведет на свет прямых наследников титула, то снимет эту обязанность с Рича. Никто не мог точно сказать, разозлил или нет надменную герцогиню Джек, ведь он по уши влюбился в Джессику Пэндл. Старая леди отчего-то выглядела довольной, словно все шло так, как она планировала. Хотя с этой коварной драконихой всегда следовало быть начеку.

– По крайней мере, вы очень близки со своей семьей. Это большая удача, – прервал лорд Калверкоум ход ее мыслей, самой неприятной из которых была о том, что бабушка всем кажется почти всесильной.

– Иногда это больше похоже на проклятие, чем на удачу, – ответила Персефона, стараясь не сочувствовать одиночеству человека с таким могущественным титулом.

– Я тоже готов осыпать вашего брата проклятиями.

– Если бы вы при этом нашли его живым и здоровым, я могла бы к вам присоединиться.

– Из ваших слов следует: вы готовы подвергнуть себя опасности ради хоть малейшего шанса его отыскать, или я ошибаюсь?

– Конечно готова. Пусть он и вызывает у меня желание надавать ему тумаков, я все равно его очень люблю. Он мой старший брат, лорд Калверкоум, но даже в лучшие времена он доводил меня до бешенства.

– Только это не означает, что вы непременно должны его любить, мисс Сиборн. Не припоминаю, чтобы хоть такие чувства были между мной и моим сводным братом, или между моим отцом и его старшим братом. Для нас, Фортинов, соперничество за такую никчемную вещь, как титул, намного важнее братской любви. Даже когда речь идет о владениях, которые за время распри дошли до плачевного состояния.

– Если вы выросли в такой сопернической атмосфере, неудивительно, что вы не понимаете, насколько сильные чувства мы в семье питаем друг к другу. Полагаю, ваш пример доказывает: нам в этом повезло.

– Или что ваша семья намного добрее и великодушнее, чем моя.

– Даже не думала подобное предполагать, – невинно ответила Персефона и с удивлением заметила: в его глазах вспыхнули веселые искры, будто он захотел совершить что-то очень и очень глупое.

– Моя племянница Аннабель не урожденная Фортин, возможно, это объясняет мою к ней привязанность, – задумчиво произнес он, будто рассуждал сам с собой, а не доверялся ей. – Я обязательно должен ее отыскать или хотя бы узнать, что с ней случилось в то время, когда я был слишком далеко. Аннабель – единственный ребенок моей кузины Алисии и ее мужа, морского капитана де Морбарая. Они вместе бороздили моря, а когда настала пора дать девочке образование, привезли ее в Пенбрин, а сами вновь отправились в плавание.

Персефоне было известно: племянница графа Калверкоума юная Аннабель исчезла в то же самое время, что и ее брат Ричард. Это открытие и заставило графа появиться в полночь в Эшбертоне. «В воспоминаниях о той ночи нет ничего личного, – оправдалась она перед самой собой. – Этот противоречивый мужчина ничуть меня не интересует, только необходимо удостовериться, что с Ричем все в порядке. Вдруг поиски графа помогут мне в этом?»

– Пенбрин – это поместье вашего отца? – заинтересовалась Персефона.

– Нет, матери, – ответил он. Его взгляд стал рассеянным, словно он пытался вызвать в памяти ее образ. – Мой отец, скорее всего, и женился на ней потому, что она была наследницей замка Пенбрин. А старший брат отца не имел уэльского замка и очень завидовал, что отец живет в таковом со своей второй женой. Можете себе представить, как возненавидел меня дядя за то, что я унаследовал этот замок. Ведь он был старшим сыном, и по его мнению, это он должен был все унаследовать – и не важно, что он не имел никакого отношения к моему покойному деду по матери, графу Трегарону.

– Если этот замок ваш, то почему вы решили пойти в армию и отправились в Индию?

– Разве мы еще не обсудили, что я – идиот, мисс Сиборн? – с кривой улыбкой спросил он.

У Персефоны от этих слов замерло сердце: таким юным и почти привлекательным стало его лицо. Этого ни за что нельзя допустить! Она легко справится с человеком, озлобившимся на все и вся; без труда вытерпит колкости высокомерного и замкнутого лорда, ведь сейчас он вызвал у нее воспоминание о том девичьем восхищении и трепете. Но сейчас этот сложный человек заставлял ее желать того, что никто никогда не одобрит.

– По условиям завещания я не мог вступить в права наследования ранее двадцатипятилетнего возраста, – продолжал тот. – До того времени всеми делами обязан был управлять законный опекун, коим после смерти отца стал мой сводный брат. Я не в силах был смотреть, как он растрачивает мое наследство, и решил: пусть уж лучше нас разделят тысячи миль. Иначе я не устою перед искушением и задушу его прежде, чем придет мое время.

– Неужели остальные попечители могли вот так смотреть, как он разрушает ваше будущее?

– Ничего не предпринимать было проще, чем спорить или привлекать его к ответственности по закону, – с сожалением ответил он.

– Трусы! – яростно воскликнула Персефона и с удивлением заметила: взгляд его глаз потеплел.

Но граф быстро овладел собой.

Глава 3

Лорд Калверкоум равнодушно пожал плечами:

– Мой брат уже умер, мисс Сиборн. А закон категорически не позволяет привлекать к суду мертвецов.

– По крайней мере, он не унаследовал прилагавшиеся к вашему титулу поместья, – утешила она его, но не слишком успешно.

Граф скорчил неприязненную гримасу.

– По вине моих предков они и так уже были основательно разорены. Если бы не доходы от владений моего деда, которые даже моему брату Фарранту за пять лет его попечительства не удалось пустить по ветру, я уже был бы в долгах у всех ростовщиков с Грик-стрит ради только жалованья работникам своего нового поместья. Про выкуп закладных я уж не говорю.

– Ваши предки, похоже, были очень расточительны, – заметила Пер се фона. – Как можно столь бездарно промотать такие богатство!

– Да, вот что случается, когда ревность и высокомерие идут впереди любви и обязательности. Ветви нашего семейного древа постоянно вели меж собой судебные сражения, и исключительно ради того, чтобы что-то кому-то доказать. У вас, Сиборнов, более практичный подход к наследству, о котором они к тому же хорошо заботятся.

– Так странно, что первый сын герцога должен вставать в очередь на получение титула.

– Да, это действительно странно, мисс Сиборн.

– Ваша мать, должно быть, пришла в ярость, когда поняла, что оказалась в центре мелочного соперничества и семейных распрей.

– Моя покойная матушка примерно через год после моего рождения сбежала в Неаполь с каким-то поэтом и спустя несколько лет умерла в Риме от сыпного тифа. Сильно сомневаюсь в ее волнениях относительно моей судьбы. Она откровенно не выносила отца, но перед отъездом с любовником все равно препоручила меня его «заботе».

Он произнес это так по-деловому сухо, что у Персефоны едва не навернулись слезы при мысли о том одиноком мальчике. Но этот мальчик повзрослел, и теперь граф Калверкоум ясно показывал, что не нуждается ни в чьей жалости и слезах.

– И с кем же вам осталось в семье ссориться?

– В этом-то и заключается самая прелесть: насколько мне известно, кроме двоюродного бездетного деда, который категорически отказывается поддерживать со мной отношения, я – последний представитель нашего рода. Фортины досудились до того, что скоро полностью канут в небытие.

– Я полагаю, у вас вполне хватит времени на исправление ситуации, – сказала Персефона.

Ей представилось, как он начинает обустраивать детскую комнату сразу после свадьбы с какой-нибудь невинной бедняжкой. Эта картина отчего-то вызвала у нее дрожь – и это в тихом уголке сада в летний жаркий вечер!

– Нет, кажется, мы уже закончили свой забег, – ответил граф, и его лицо приняло отстраненное, даже холодное выражение.

С языка у нее так и просились сотни очень личных вопросов, и он, должно быть, это почувствовал и понял: нескромный, возмутительный поток ей едва удается сдерживать. Строгое выражение лица смягчилось, заиграла насмешливая улыбка, которую она уже начала ненавидеть. Все ее сострадание тут же испарилось, будто туман на ярком солнце.

– Мои мучители совершили ошибку, когда приберегли эту пытку напоследок, да так и не исполнили – то ли времени не хватило, то ли возможности. Так что, мисс Сиборн, на этом фронте вам придется ограничить свое неблаговоспитанное воображение.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – сдержанно сказала она.

– О, не надо, дорогая. Я предпочитаю ваше откровенное любопытство, а не бездушную светскость представительниц слабого пола. Не разочаровывайте меня, не превращайтесь в такую же сладкоречивую леди. Я их обхожу за полмили.

– Если вы избегаете благопристойных леди, полагаю, мне есть смысл отполировать кокетливую улыбку.

– Пусть это будет преступлением против вашей энергичной натуры, но так вы, по крайней мере, не станете мешать мне, пока я ищу вашего брата и свою подопечную. Не представляю, чтобы столь воспитанная леди принялась бы жаловаться и возмущаться просто так, разве что на нее грозила бы напасть целая рота злодеев. Если вы сможете поскорее превратиться в такую леди, я встречу это с огромным облегчением.

Персефона испытала сильнейшее желание вылететь вон, и пусть он думает о ней что хочет; она все равно сама попытается найти Рича! И сдерживала ее лишь печальная уверенность: одна она далеко не продвинется. Леди ее положения связана условностями по рукам и ногам, ей необходима помощь мужчины со средствами и властью, чтобы пройти или обогнуть неизбежные в таких случаях препятствия.

– Что бы обо мне ни думали, лорд Калверкоум, я не брошу это дело, пока не выясню, где мой брат и из-за чего он так тщательно скрывается от своих родных. Как бы Ричард ни заставлял нас переменить к нему отношение, мы все равно его любим, – собрав остатки ледяного достоинства, произнесла она.

Теперь можно было и уйти. Но граф смотрел на нее с таким привычным недоверием, будто собирался пойти следом и схватить на глазах у всего честного народа. Она предполагала: ради того, чтобы убрать ее с пути и беспрепятственно заниматься поисками драгоценной подопечной и Рича, граф мог пойти прямиком к леди Мелиссе и предупредить, что ее дочь намерена отправиться на поиски своего блудного брата.

– Теперь я, по крайней мере, знаю: мое первое впечатление о вас было верным, – пробормотал он и сильно нахмурился, словно от желания хоть раз в жизни оказаться неправым.

– Я из семьи Сиборн. Чего еще можно от меня ожидать? – с презрением бросила она.

– Возможно, немного здравого смысла и чуть побольше благовоспитанной сдержанности, – ответил он слегка извиняющимся тоном, словно понимал, что хочет чересчур много.

– Это может стать вашей ошибкой, милорд. Не моей.

– Я уж вижу. Но неужели вы действительно готовы пойти на риск и допустить, чтобы ваша несчастная матушка потеряла еще одного своего ребенка? Скорее всего, по вас она тосковала бы не меньше, чем по старшему сыну. Впрочем, будь на ее месте, я принял бы ваше отсутствие как должное, – произнес он в ответ. Несомненно ему очень хотелось потрясти Персефону, но все-таки он сдержался.

– Ричард и я очень любим нашу мать, хоть вашему пониманию это и недоступно, – заявила девушка и успокоила свою совесть тем, что это не запрещенный удар, ибо сама ситуация позволяет выйти из нее без потери достоинства.

Нет, он не победит ее в споре. Она не доставит ему такого удовольствия, обуздает сиборновский темперамент, который она во всем объеме унаследовала от страстного, подчас неуемного родителя. Ей не нужно восхищение или одобрение этого высокомерного графа. Но она и не могла допустить, чтобы он отмахнулся от нее как от слабой женщины.

– Верно, недоступно, – признал он. – Однако у меня есть воображение, чего явно не хватает вам. И этот проклятый дар мне подсказывает: отправившись на поиски, вы рискуете угодить в такую же ловушку, как и Рич, окажетесь в полном одиночестве в кругу врагов. И если попытаетесь взять след, где я его бросил, то потеряете все – здоровье, безопасность и даже рассудок. Для благородной леди это ужасная опасность.

– Откуда вам знать? – возмутилась она, обиженная до глубины души его самоуверенностью.

– Вы действительно спрашиваете об этом меня, бывшего солдата? Вы настолько наивны, что готовы броситься в эти смехотворные поиски и надеетесь перехитрить и своего брата, и его врага, от которого они с Аннабель столько времени вынуждены скрываться? Насилие и порабощение – вот главное военное оружие, мисс Сиборн. Молитесь, чтобы вам никогда не довелось увидеть захват и разграбление побежденного города или оказаться перед торжествующим врагом. – Он замолчал, вероятно, перед его мысленным взором замелькали ужасающие картины страшнейшего калейдоскопа, какой только можно представить.

Персефона заколебалась. Конечно, надо держаться подальше от любых битв, как того и хотел граф, но ее внутреннее убеждение в необходимости заняться поисками брата и наконец вернуть его домой побеждало. Временами она буквально кожей чувствовала: Рич в беде. Для остальных родных его нынешняя судьба оставалась тайной за семью печатями. Нет, она все равно должна найти Рича, даже если это означало потерять то неуловимое и невозможное, что витало между ней и этим мужчиной. Персефона печально покачала головой и, встретившись взглядом с графом, к своему ужасу, увидела в его глазах почему-то извинение, поэтому спросила:

– Вы отказались бы от поисков своей подопечной, если бы кто-то вас предупредил об опасности и попытался остановить?

– Нет, но я мужчина и бывший солдат. Просто попытайтесь взглянуть дальше своего носа и представить то, что озлобленный враг сделает с прелестной сестрой человека, которого он желает сломить. Враги Рича с радостью вцепятся в такой изумительный козырь. Лучше соберите оставшиеся крупицы здравого смысла и останьтесь в стороне, пока я их обоих выслеживаю.

– Вы вольны поступать, как вам заблагорассудится, милорд, – ответила Персефона максимально равнодушным тоном, хотя близость этого человека безумно действовала ей на нервы.

Неужели он полагает, что она, как принцесса из сказки, будет терпеливо ожидать, пока принц убьет всех чудовищ и вернется за ней? Девушку расстроило не его желание видеть ее совсем другой, а скорее его непонимание, что под прекрасной светской оболочкой скрывается настоящая сильная Персефона Сиборн.

– И вы сделаете то же самое? – произнес он так, словно хотел как следует встряхнуть ее.

– Я должна, – спокойно ответила она.

– А я стою на том, что вы категорически ничего не должны.

– Ах, лорд Калверкоум, на вашем месте я бы тоже не понимала, как кто-то может действовать по-своему, без моего вмешательства.

– Ерунда, – грубо ответил он, но посмотрел на нее понимающе: она права. И от этого было только хуже.

В душе Персефоны что-то перевернулось, почти смягчилось, но она не хотела признаться даже самой себе, ибо это породило бы в сердце ужасный хаос. Вот почему она отказывалась принять очевидное обстоятельство – вместе они добились бы гораздо большего успеха, чем порознь.

– Когда женщина оказывается опасно близка к победе, мужчины всегда воспринимают ее слова как ерунду. Интересно, с чего бы это? – задумчиво произнесла девушка, изо всех сил стараясь скрыть свои страхи и сомнения за независимой улыбкой.

– Не знаю, – ответил граф с явным преодолением внутренней борьбы. – Действительно, женщины иногда несут такую нелогичную околесицу, что сводят мужчин с ума. А еще женщины используют любое оружие и возможность, только бы не признавать мужчину правым.

– У вас очень странное мнение о представительницах моего пола, милорд, – мило парировала она в надежде хотя бы сегодня лишить покоя своего противника.

– Должен признать, по причине своей невоспитанности и заниженных ожиданий я нахожу большинство леди глупыми и заносчивыми. Ваш случай я считаю несуразным своеволием, хотя, возможно, ваша семья слишком многого ожидает от представителей обоих полов. Ваши младшие сестры ведут себя с большой сообразительностью и изяществом, так что едва ли следует винить ваших родителей за ваши необдуманные поступки.

– Да, Пенелопа и Хелен – очень милые девочки. Вам не удастся вбить между нами клин, даже если будете превозносить их и принижать меня. Остается вас только пожалеть, милорд, ведь у вас не было братьев или сестер, с которыми можно отправиться хоть на край света, – ответила Персефона. Она хотела продемонстрировать графу целеустремленность и решимость встретиться лицом к лицу с неведомой силой, готовой на что угодно, лишь бы родные никогда больше не увидели Рича живым.

– Вы пожертвуете своим душевным равновесием, личной безопасностью и репутацией. Эта жертва может оказаться совершенно напрасной. Ричу, скорее всего, это никак не поможет. Представьте, каково ему будет, если он узнает о ваших попытках перехитрить врага, от которого столько времени прячется, – произнес граф. Он судорожно рукой взлохматил волосы на голове и принялся вышагивать взад-вперед по тропинке, словно для него это был единственный способ удержаться и как следует не встряхнуть девушку.

– Возможно, вы удивитесь, но я это вполне понимаю, – спокойно ответила Персефона.

– И вам все равно? Вы этим настолько увлечены, что готовы поступить по-своему, невзирая на возможные несчастья для остальных?

– Вам-то от этого хуже не будет, милорд. Вы явно не питаете ко мне приязни и совершенно равнодушны к моей судьбе.

Отчего-то ее слова заставили его остановиться, прекратить эти метания тигра в клетке. Он повернулся и уставился на нее так, словно она обвинила его в каком-то ужаснейшем преступлении.

– Возможно, я вам и не симпатизирую, но это не означает, что я не могу о вас волноваться – ясно же, у вас упрямство ослицы и разум маленького кутенка. Вам нужен человек, не ослепленный вашими чарами и совершенными прелестями. Тот, кто поймет: внутри у вас сердце чертовки.

– То же самое можно и о вас сказать, – безжалостно парировала она, и у нее появилось ощущение, что сейчас рухнуло нечто, ранее казавшееся очень многообещающим, просто лопнуло, подобно воздушному шарику.

– Ха! – вырвалось у него, и он снова принялся ходить взад-вперед, правда, сейчас его мягкая поступь больше напоминала дикого леопарда, а не разозленного тигра. Его мысли явно занимало не бедственное положение Рича, а недостатки его сестры. – Мы с вами ничем не похожи. Ни капли. Ни в каком смысле, – категорично произнес он и пнул перекосившийся в поребрике садовой дорожки камень, тут же чуть не скривился от боли, оказалось, тот сидит крепче, чем кажется.

– Ну, кое-что общее у нас точно есть, – с сарказмом начала Пер се фона и сложила на груди руки, ибо ей очень хотелось подойти к нему и заставить прекратить сию разрушительную для дорожки деятельность. – Как минимум ужасный характер.

– Мой характер испортился не без причины, а вот вам ничего не стоит привести в бешенство целый полк без особого труда.

– Нет, ничего подобного, – заспорила она исключительно из чувства противоречия, ибо знала: так и есть. – Мне даже не удается докричаться до тупоголовых и упрямых представителей мужской части общества, их глупость явно родилась раньше, чем они сами.

– Да, но они уже достаточно молчали и выслушивали слова подобные вашим, Персефона. – Он произнес ее имя несколько извиняющимся тоном, словно хотел смягчить нелицеприятность слов в ее адрес.

– И почему они это делали? – требовательно спросила она, опустила руки, чтобы сжать кулаки и притвориться, будто он не прав.

– Потому что вы прекрасны, как дюжина богинь вместе взятых, – ответил он и криво улыбнулся, якобы признаваясь в собственной глупости.

И ей почти захотелось превратиться в одну из пугливых дамочек, так восхищавших его.

– Только если бы я имела дюжину рук и ног, то непременно поколотила бы вас, – парировала она и едва не засмеялась.

– Вам меня не одолеть, – серьезно сообщил он.

О, каким же он становился искушением, когда внезапно превращался в беззаботного и неотразимого мужчину! Таким первоначально создала его сама природа.

– Может быть, но я все равно с радостью это сделала бы, зная, что вы пострадаете больше меня, – ответила Персефона. Она не позволит смягчить ее боевой дух!

– Держу пари, в детстве вы были маленьким дьяволенком и набрасывались на каждого, кто пытался вам что-то запретить на одном основании, что вы родились девочкой, – задумчиво произнес граф.

Персефона осознала: он опасно близок к пониманию ее натуры. Его острый ум вот-вот обнаружит: ее невозможно очаровать или уломать гневными выпадами и сильным напором. И к тому же в большей степени он прав. При каждой встрече они ссорились так, что летели искры, но он вполне понимал причину: из-за того, что она родилась женщиной в мире, где всем заправляют мужчины. Это отчего-то странно обезоруживало.

– Прошу, не считайте, что я с тех пор сильно изменилась, лорд Калверкоум, – произнесла она в некотором замешательстве.

– Тем не менее если бы вы родились не божественно красивой женщиной, а одним из никчемных созданий мужского рода, я счел бы это настоящим позором. Это лишило бы меня удовольствия лицезреть вашу красоту, мисс Сиборн, – произнес он довольно ровным тоном, словно они болтали о пустяках.

– Я – не холодное изваяние с красивым личиком, чтобы на меня глазели, как на ту статую, лорд Калверкоум. Я, как и все земные существа, имею свои недостатки, мечты и надежды.

– Это не мешает прочим грешным созданиям быть уверенными в том, что смотреть на вас – одно удовольствие, дорогая мисс Персефона Сиборн, – спокойно ответил он и, подойдя к ней вплотную, посмотрел таким взглядом, словно хотел узнать все скрытые в ее душе тайны, все до единой.

– Будь я столь же дерзка и груба, как вы, Александр Фортин, я бы сказала, что вы даже не пытаетесь внимательно посмотреть на самого себя, – возразила она с такой естественностью, как будто леди обязаны рассыпать комплименты джентльменам.

На мгновение он смутился, слова ему польстили, но затем он явно вспомнил о шрамах и поврежденном глазе, тогда на его лице явственно проступила обида – как будто она посмеялась над его испорченной, по крайней мере в собственных глазах, красотой.

– Я помню вас с детства, – мягко произнесла она, когда он дернулся и попытался отстраниться. Но она только придвинулась ближе, посмотрела ему прямо в глаза и заговорила серьезно: – Рич и Джек тогда переходили из Итона в Оксфорд, а вы были гордым, высокомерным и греховно прекрасным юношей. Вы получили чин и щеголяли в своем алом мундире, и школьницы вроде меня замирали от восторга, теряя остатки разума. С моей точки зрения, вы сейчас намного красивей и куда менее самодовольны.

– В таком случае разум к вам до сих пор не вернулся. – Он изрек это так, словно считал недопустимым ее признание в страстно-благоговейной детской влюбленности в него, тем более что она и видела-то его всего пару раз, да и то в моменты работы над домашними заданиями.

– Лорд Калверкоум, я уже не девочка-школьница, которую легко очаровать дерзкими манерами и всезнающим взглядом, – чопорно сообщила она, хотя в глубине души совсем не была в этом уверена.

– Если вы положили на меня глаз, когда я только окончил школу, то едва ли мой взгляд был таким всезнающим, как вам в то время казалось, – ответствовал он и этим снова ее обезоружил.

– Вы в любом случае знали больше меня, – подчеркнула Персефона.

Об этом можно было говорить вполне уверенно, ибо Алекс с Джеком были одного возраста, а значит, граф на восемь лет ее старше.

– Хоть вы этого и не признавали.

– В то время не признавала, – согласилась она.

– Как и сейчас, – спокойно произнес он.

Что ж, она сама вырыла себе эту яму, так что нечего винить его за удачный выпад.

– С тех пор как мы обратили внимание друг на друга, прошло девять или десять лет, лорд Калверкоум. Я за это время многому научилась.

– В таком случае вы наверняка подготовились и к покорению вершин светского общества. Полагаю, опытная девушка с тремя, если не четырьмя сезонами за плечами, но по-прежнему незамужняя, должна произвести фурор, – высказал он свое наблюдение.

Но Персефона не собиралась признавать данный напрашивающийся вывод, который раньше слышала лишь от своих немногочисленных светских врагов.

Она понимала: граф намеренно воспользовался ее вспыльчивостью, чтобы установить дистанцию, но для нее это оказалось намного больнее, чем она предполагала. Он коварно ухватился за возмутительную мысль, что она могла бы значительно улучшить свое положение просто респектабельной молодой леди удачным браком. Еще и напомнил, что, если она так и будет отказываться выходить замуж, светское общество однажды начнет высмеивать ее за все: за красоту, за родовитость и за удобное положение сестры и дочери. За такие слова он точно заслуживал пощечины, но она не желала поддаваться на провокацию и только отпрянула.

– В действительности только три сезона, милорд, и это совсем не означает мою нужду в любовнике или крайнее отчаяние выйти замуж. Имейте в виду: к мужчине, который может стать моим супругом, у меня очень высокие требования.

На самом деле она только хотела, чтобы ее полюбили со всей страстью, и самой однажды так же страстно полюбить в ответ – не важно, в замужестве или без него.

– Полагаю, вы сформулировали требования после флирта с различными холостяками и проверки их соответствия вашему идеалу. Я вполне могу догадаться о чертах этого идеала. Бедняга должен иметь достаточное состояние, чтобы обеспечивать вам соответствующую жизнь. Кроме того, в ваших жилах течет кровь гордых герцогов. Сомневаюсь, что столь красивую и разборчивую леди манит перспектива стать женой какого-нибудь знатного старика. Значит, ваш избранник должен быть прекрасен, как античный бог, надменен, словно римский патриций, иметь отличное образование и обязан обладать всем на свете, кроме красавицы-леди. Ему следует быть отличным всадником или, по крайней мере, к тому стремиться, ибо вы слывете хорошей наездницей, хорошо разбираетесь в лошадях. В общем и целом он должен быть полным совершенством. Я прав? Неудивительно, что вы столько времени не можете отыскать достойную себя пару. Такой идеальный образчик встречается раз в сто лет.

– И даже реже. Я сильно удивилась, если бы такой вообще хоть когда-то существовал. Господи, неужели вы действительно полагаете, что можете читать мои сокровенные мысли, как открытую книгу? Я скорее останусь старой девой до конца жизни, чем буду так цинично и хладнокровно подыскивать себе мужа. И если именно так вы обо мне думаете, прошу вас больше ко мне не приближаться. Ради нашего же обоюдного блага.

«Это безусловно должно мне помочь», – мелькнуло в ее голове. Тут она услышала его сердитое бормотание, как будто ему стало неприятно дышать с ней одним воздухом.

– Считайте, что мы договорились, – легко заявила девушка и хотела уйти как ни в чем не бывало.

– Как бы я хотел! Но я не могу, – выдохнул граф, хватая ее за руку.

Это огненное прикосновение обожгло ее и заставило замереть на месте.

– Сейчас же отпустите мою руку! – прошипела она со всей яростью, на какую только была способна, хотя в голове буквально зазвенело от его близости.

– С радостью отпустил бы, если бы только был уверен, что вы дисциплинированно вернетесь под крылышко матушки и дадите мне спокойно искать мою подопечную и вашего брата.

– Считаете, моя мать хотела бы именно этого? Если существует хоть какой-то шанс нам отыскать Рича и вернуть его в родной дом, мы сделаем это. Или вам кажется, мать не тоскует без него дни и ночи? Должно быть, вы судите по той безмятежности, которую она демонстрирует всему свету. Наверное, вы воображаете, что леди Сиборн очень поверхностна в своих чувствах либо мало знает о том мире, что простирается за пределами безопасных владений Сиборнов. Со времени отъезда Рича и дня не проходит, чтобы моя мать не плакала, лорд Калверкоум. И она испытывала бы то же самое, если бы исчез любой из ее детей. Мой старший брат – ее первенец, дитя, зачатое в первой страсти. Он всегда был и будет для нее особенным. И, предупреждая ваш вопрос, сразу отвечу: я не ревную к той крепкой связи между ними.

– Вы такого плохого обо мне мнения? – В его глазах как будто мелькнула боль за столь резкий комментарий к его предполагаемым мыслям.

– Я лишь отвечаю на вопросы в ваших глазах, когда на меня смотрите, милорд.

– То, что вы видите, появилось не по моей воле, – с какой-то горечью ответил он, словно мутный рубец на глазу беспокоил его намного сильнее, чем предполагали его высокомерные манеры и его посылающий к черту взгляд.

– В чем вы меня обвиняете? С той ночи, как вы прибыли в Эшбертон и мы встретились лицом к лицу в лунном свете, вы только и делаете, что на меня рычите.

Он посмотрел так, словно уже забыл, что она была там ночью, и воспоминание о той встрече его не порадовало.

– Вы, безусловно, колючка в моем боку, мисс Сиборн. И еще опасный раздражитель. С той ночи вы все время нападаете на меня с упреками и оскорблениями.

– Естественно. Вы тогда схватили меня, как мешок картошки.

– И это до сих пор вас терзает? Что ж вы за истинная богиня, мисс Сиборн, если ожидаете от лиц противоположного пола круглосуточного почтительного благоговения, а сами позволяете себе такую агрессию.

– Достаточно, милорд. С меня хватит ваших бессмысленных аргументов и иррационального предубеждения против женщин. Я отправляюсь к своим родным. Без сомнения, мы еще встретимся за ужином, вне зависимости от моего желания, – нелюбезно произнесла она, выдернула свою руку и ушла с видом оскорбленного величества.

Глава 4

– Что ж, это о многом говорит, – печально пробормотал Александр Фортин.

Конечно же он помнил ту июньскую ночь в лунном свете. Он явился с желанием излить гнев на голову Джека Сиборна за то, что его блудный кузен похитил Аннабель. В то время его переполняли безумные планы лично отомстить Ричарду Сиборну и спасти свою беззащитную племянницу. Ему даже в голову не приходило такое: это она бросилась в побег, а Рич со свойственной ему дурацкой галантностью просто отправился с ней вместе.

Теперь он понимал: желание отомстить проистекало из перенесенных ужасов и страданий жестокой войны, где не было победителей – глупая, смехотворная идея, призванная залечить черную рану в его душе. Он слишком нуждался в Аннабель и ее способности любить тех, кто этого недостоин. Он не хотел разбираться по существу – отчего она убежала и что ее на это подвигло. Однако встреча с Джеком в так называемой греческой часовне у озера его встряхнула и заставила вернуться к реальности. Друг вел себя настолько привычно и местами высокомерно, что Алекс осознал: не Джек, а он сам изменился и превратился черт знает в кого.

Пытки фанатиков чуть не довели его до безумия, затуманили разум и наложили отпечаток на все поступки. Да неужели он это допустил?! Отсутствие племянницы лишило его возвращение домой всякого смысла, ибо его встретили только старые слуги. Но он все равно должен понимать: Рич не сбежал бы с невинной девушкой, каковой была Аннабель. Ясно – у них была серьезная причина, чтобы исчезнуть, и она не потеряла актуальности даже спустя эти три года. Может, он вообще зря подозревал своих друзей, надо было искать настоящих врагов?

Аннабель обладала искренней и любящей душой, солнечным, сияющим оптимизмом и независимым духом – черты, должно быть, унаследованные от другой половины семьи, не от Фортинов. Она не оставалась бы с Ричем так долго, если бы сама этого не хотела. В этом состояло главное затруднение. Если бы Рич знал, какую страсть Алекс Фортин испытывает к Персефоне, он наверняка заподозрил бы, что таким образом Алекс пытается отомстить за похищенную невинную Аннабель. В общем-то Алекс вполне мог бы скрыться ото всех в Пенбрине и постараться забыть прекрасную тезку богини. Впрочем едва ли бы он это смог. Но ему приходилось рисковать оставшимися у него крохами душевного равновесия, чтобы удержать Персефону от опасных поисков сбежавшей парочки.

Алекс даже намеревался предложить ей отправиться на поиски вместе в надежде на ослабление своей страсти к ней, если Персефона пустится в путь с ним по собственной воле. Он ничем не отличался от идиотов, сгорающих от желания приблизиться к недоступной мисс Сиборн, и не имеющих на это смелости, они только и могли что взирать на нее с дальнего конца наполненной людьми гостиной. После сегодняшней встречи она будет избегать его, как проказу, и проведет ближайшие недели под крылышком своей матери. Джек же станет наслаждаться медовым месяцем, а самому Алексу предстоит вдоль и поперек исколесить просторы Британии в поисках Ричарда и Аннабель тайно, стараясь не показываться на глаза их врагам.

Что-то подсказывало ему: мисс Сиборн вот-вот бросится в какую-нибудь безрассудную авантюру, и тогда спасать придется уже не двоих, а троих. А если постараться увлечь ее игрой в «кроткую леди»? Представив, в какие передряги она может попасть, если не удастся ее отвлечь, Алекс содрогнулся и решил: не следует завтра на рассвете отправляться в путь, не взглянув напоследок на семейство Сиборн, чтобы удостовериться в их безопасности. Сейчас в тихом саду он раздумывал: как ему удержать молодую одинокую леди от попыток половчее заскочить в львиное логово. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что неплохо было бы создать в своем уэльском доме уютный уединенный уголок для своей жены. Будущая жена сумеет превратить заброшенный замок Пенбрин и прочие обветшалые родовые поместья в более пригодные для жизни красивые жилища.

Да черт побери, он вообще-то не желает жениться! Еще не успев вступить на родную землю, Алекс твердо решил: проклятый род Фортинов умрет вместе с ним. Его семья держалась на жадности, ревности и ненависти, а вот людей клана Сиборнов связывали любовь, великодушие и сплоченность. Аннабель должна была унаследовать все, что осталось бы после него. Когда же Алекс вернулся домой, то обнаружил, что судьба сыграла с ним последнюю злую шутку – оказалось, он унаследовал титул графа Калверкоума, а его племянница исчезла, и никто не знает, где она. Все надежды на хоть какое-то будущее растаяли.

Он не хотел и думать, что потерял Аннабель навсегда – она была единственной его надеждой на возрождение прогнившего рода. Надо было во что бы то ни стало ее отыскать, а не тешить себя призрачной надеждой на счастливую семейную жизнь с какой-нибудь испорченной светской леди. Иначе потом придется смотреть, как все рушится, а она смеется ему в изуродованное лицо.


– Где это ты пропадала, Пер? – на всю комнату вопросила мисс Хелен Сиборн.

Персефона же прилагала большие усилия, чтобы как можно незаметнее вернуться в поредевшую толпу гостей и сделать вид, будто вовсе не уходила. Проклиная про себя младших сестер и их нетерпеливые язычки, Персефона с притворной небрежностью пожала плечами:

– Я выходила в сад подышать свежим воздухом, моя дорогая сестрица. День был насыщенным, и мне нужно было побыть в тишине и собраться с мыслями. А если ты еще раз посмеешь назвать меня Пер, то и я стану звать тебя Хел, и мы поссоримся, – яростно произнесла она.

– Ничего подобного вы не сделаете, – прервала дочерей леди Мелисса и посмотрела таким тяжелым взглядом, который не выдерживал никто из ее детей. – Сегодня особенный день, и я не допущу, чтобы вы ссорились, как базарные торговки, когда Джек и Джессика не могут вас видеть.

– Если они вместе, то вообще никого, кроме друг друга, не видят, – вставила мисс Пенелопа Сиборн, в ее голосе явственно звучала неприязнь к такой привязанности.

– Именно так и должно быть, если люди глубоко любят друг друга, Джек и Джессика яркий тому пример, – ответила ей мать и понимающе улыбнулась в ответ на гримаску дочери. – Однажды ты сама поймешь, моя дорогая, – добавила она и засмеялась.

А Пенелопа с отвращением содрогнулась и страстно воскликнула:

– Никогда!

– По-моему, им очень повезло. Я бы хотела влюбиться хоть наполовину так же сильно, как Джесс. Хотя не совсем понимаю, зачем это надо, – заявила пятнадцатилетняя Хелен, еще без взрослой романтичности чувств, но уже без подлинной откровенности девятилетней Пенелопы.

– Ты имеешь в виду влюбиться в Джека или вообще в мужчину? – спросила Персефона, явно заинтересованная направлением мыслей своих младших сестренок. Они на глазах взрослели, а она даже не успела к этому подготовиться.

– Конечно же в Джека. Он в общем-то хорош: герцог, баснословно богат, внешне не уродлив. Но это же Джек!

– Правда, – вполне серьезно согласилась Персефона. – И хотя Джессика знает его целую вечность, она все равно считает: для нее он зажигает звезды. Не зря говорят: «Любовь слепа».

– Вот подожди, сама влюбишься и тогда мне расскажешь, каково это – доверять мужчине, – ответила мать.

Слова матери, по мнению Персефоны, прозвучали чересчур серьезно. А через мгновение она возмутилась, почему его светлость граф Калверкоум именно сейчас быстро появился в комнате. Худшего момента и представить себе было трудно. Несмотря на раздражение от поведения графа, она все равно чувствовала: леди Сиборн внимательно за ней следит.

– Вряд ли я когда-нибудь полюблю так же сильно, – задумчиво произнесла Персефона, ее буквально корчило при мысли о любви к такому отъявленному цинику.

– Поверь, дорогая, никакая женщина не может считать себя в безопасности от такого рода безумия, пока не сляжет в могилу, – довольно мягко возразила леди Сиборн, но ее взгляд внимательно изучал лорда Калверкоума.


Персефона подумала: «Я и так была потрясена поступком лучшей подруги – мудрой, здравомыслящей и почти циничной, – но и она скатилась в любовную бездну, став жертвой весьма распущенного Джека». Да еще и сам горе-кузен умудрился влюбиться в Джессику до такой степени, что порой казался буквально околдованным, не в состоянии связать самостоятельно и двух слов. Из-за их сумасшествия Персефона чувствовала: ее уверенность в хладнокровии и безопасности своего сердца серьезно поколебалась. Если уж Джек и Джессика могли так самозабвенно влюбиться друг в друга, значит, от этой заразы никто не может считать себя защищенным.

Ну ладно, почти никто, хотя вдовствующую герцогиню Деттингем она при всем желании не способна была представить влюбленной, даже в дни ее юности. Более абсурдной ситуации, чем бабушка, решающая отдать ради любви все, и представить себе невозможно. Персефона печально улыбнулась при этой мысли и тут же про себя выругалась, ибо вдруг осознала, что по-идиотски ест глазами графа Калверкоума, словно он единственный лучик света в ее жизни. Она обозвала себя дурой, бросила яростный взгляд в его сторону и опять ощутила – по спине стала подниматься холодная струя страха. Граф как будто прочитал ее растерянные мысли и кривой улыбкой понимающе улыбнулся в ответ. Обмениваться с ним столь пронзительными взглядами определенно не стоило, все-таки могли заметить окружающие. Персефона решила теперь смотреть куда угодно, только не на него. Во всяком случае, пока есть шанс на его ответный взгляд.

Наверняка многие женщины из этих мест и до самого Лондона, хоть раз в жизни увидев ангельски-дьявольскую улыбку лорда Калверкоума, потом целями днями изнывали от желания увидеть графа. Персефона считала себя созданной из куда более прочного материала. Она старалась не задумываться, есть ли у лорда сейчас любовница, та, которая его очаровывает, соблазняет и удивляет. Нет смысла думать, каково приходится этой несчастной под властью столь пылкого и сосредоточенного на ней мужского внимания. Вероятнее всего, граф был настолько скрытен и загадочен, что бедняжке ничего другого не оставалось, кроме как тосковать все дни напролет в ожидании следующей встречи. Тогда чувственный голод заставлял его наконец снова одарить женщину страстью – и так долго, пока она оставалась в состоянии выдержать его неустанное внимание. После чего он вновь возвращался к своему роскошному затворничеству – до следующего раза. Персефона мысленно порадовалась: ей самой никогда не понадобится терпеть мужское внимание, обаяние, ласки в обмен на достойную одежду и пищу, и наградила объект своих возмущенных размышлений взором холодным и уничтожающим. Во всяком случае, она именно таким считала свой взгляд.


На вершине холма, над долиной, где раскинулся Эшбертон, какой-то человек резкими движениями убрал свой телескоп в чехол и со злостью сжал кулаки. Здесь, в полном одиночестве, он мог не скрывать своих чувств. Первый барон, тот, кто построил на этом высокогорном клочке замок Эшбоу, наверняка считал Сиборнов презренными идиотами – их владения просматривались отсюда как на ладони. Но человек знал: это не глупость, а вполне намеренное утверждение власти. Первый из Сиборнов, тюдоровский пират, сколотил свое состояние если и не по прямому повелению доброй королевы Бесс[2], то уж точно под ее флагом. Он построил свою новую усадьбу на этой стороне долины именно для того, чтобы никто не дерзнул бросить ему вызов в самом сердце его нечестивых владений. И все последующие Сиборны были настолько высокомерны, что считали здесь себя совершенно недосягаемыми, но человек с телескопом в состоянии доказать обратное.

И на этой земле, где целые поколения людей сражались за нее прежде, чем ею завладели Сиборны, он, похоже, терпел неудачу. Если враг не желает появляться из укрытия и дать бой, даже такой удобный наблюдательный пункт будет практически бесполезен. Человек тосковал о тех беззаконных временах, когда лорд-соперник и его войско могли победить и уничтожить всех надменных Сиборнов до последнего.

Он глубоко вздохнул, хотел успокоиться и унять мощную безрассудную ярость, которая захлестывала его при мысли, что у него отняли все ему принадлежащее по праву. Человек снова пробрался под защитную сень деревьев. «И зачем было столько времени вынуждать себя любоваться на тошнотворное зрелище en fête[3] Сиборнов?» – горько заключил он.

Ричард Сиборн снова его одурачил, так и не появившись на свадьбе своего кузена. Он справился с желанием прямо сейчас выместить на чем-нибудь свою злость, вновь изобразил на лице фальшивое спокойствие и беззаботно стал спускаться с холма. Опыт научил его – люди меньше обращают внимания на того, кто идет независимо, в отличие от тех, кто крадется и виновато оглядывается.

«Пришло время пойти в атаку, – решил он. – Три года ждать появления Ричарда Сиборна, так у любого истощится все терпение. Пришло время показать этому неуловимому дьяволу настоящую силу, каково это жить в постоянном напряжении от опасности, угрожающей всему, что для тебя дорого. Надо схватить его судьбу в свои руки».

Вечером того же дня Маркус Сиборн верхом на отличном коне несся по дороге в нетерпеливом предвкушении оказаться в объятиях своей любовницы и воспарить к небесам страсти. Он остро жаждал забыть на время Эшбертон и торопился добраться до милой прелестницы. В свои двадцать три года Маркус был здоров, энергичен и считался в обществе привлекательным, хотя и несколько ветреным молодым джентльменом. Весь мир был у его ног. И вот сейчас он во весь опор уносился от Эшбертона, уже представлял себе красавицу в постели и был счастлив почти как Джек, ставший сегодня новоиспеченным мужем.

Разумеется, кокетливая пухленькая Клэри совсем не походила на Джессику Пэндл. Джесс – это Джесс, другой такой нет. Они вместе выросли, она была для него как сестра, а то он бы определенно приревновал к тому, что у них обещало сегодня происходить с кузеном. Но судьба распорядилась иначе, так что он радовался за них обоих. Сам же Маркус даже не сомневался, что у него еще масса времени для выбора себе той единственной, с которой останется навсегда. С легкомысленным насвистыванием он направлялся к своей последней пассии. В отличие от бедняги Джека ему еще далеко до тридцатилетия и серьезного отношения к жизни.

Он не был таким впечатлительным, как брат Рич, и рос с уверенностью, что титул не сможет затруднить ему жизнь – с двумя-то старшими претендентами! Но все равно самодовольно улыбнулся, вспомнив, как Джек не мог оторвать взгляда и рук от своей новоиспеченной жены. Совсем скоро детские спальни Эшбертона заполонит выводок маленьких Сиборнов. К тому времени, когда он сам достигнет серьезного возраста, в его женитьбе уже не будет срочной необходимости, как было с Джеком в начале этого лета. Конечно, Маркус был свободен – хотя и не настолько, как если бы Рич оставался дома и занимался своими обязанностями. Маркус нахмурился. Может, еще ему повезет и, узнав о свадьбе Джека и Джесс, Рич все-таки вернется и снимет с него, младшего брата, бремя своей ответственности.

Впрочем, все это не имело никакого значения перед встречей с красоткой Клэри, его манили ее роскошное упругое тело и обольстительная улыбка. Красавица жила в ближайшем городке, довольно бедном, но местное население считало его все-таки цивилизованным. Он с удовольствием предавался воспоминаниям о своей танцовщице, о ее формах, черных миндалевидных глазах… В этих глазах призывно светилось «иди и возьми меня». Маркус ощутил, как сам загорается огнем желания. Он стиснул коленями своего коня серой масти и послал его сначала в легкий, а потом уже и в быстрый галоп. Сейчас, летом, солнце садится поздно. Он прикинул, сколько еще можно скакать до полного заката, и с дерзкой ухмылкой решил: успеет к своей прелестнице до темноты.


– Гивидж, куда ты так торопишься? – поинтересовалась Персефона на следующее утро у обычно уравновешенного дворецкого, который в данный момент несся мимо нее по главной лестнице.

– Мисс Персефона, мне срочно нужно поговорить с леди Сиборн.

– Мама очень утомилась на свадьбе и еще не покидала свои покои, – быстро сообщила она и не отступила в сторону; по ее мнению, не следовало беспокоить мать какой-то проблемой, с которой и сама могла справиться.

– Тогда я не знаю, что делать! – в отчаянии воскликнул Гивидж.

Сердце Персефоны наполнилось страхом от его испуганного взгляда и искривленного рта.

– С чем именно? – резко спросила она.

– Вот с этим. – Он протянул ей лохмотья мужской бобровой шляпы.

Персефона чуть не вскрикнула от ужаса, когда узнала любимый головной убор своего брата Маркуса. Как будто кто-то ударил его по голове дубинкой или, что вероятнее, он сорвался с лошади на всем скаку. Последнюю мысль она постаралась сразу откинуть, ибо сомневалась в способности крепкой головы брата без серьезных последствий пережить такое падение.

– Где ты ее нашел?

– Сегодня утром под дубом Трех Сестер. Ее принес мне Джо Брандт. Он знал, что мистер Маркус покинул Эшбертон еще вчера после ужина, но не был уверен, известно ли ее светлости. Он боялся все испортить, если можно так выразиться.

– Маркус действительно уехал? – с неодобрением спросила Персефона. Она вполне догадывалась, почему брат желал покинуть их общество: они стали обсуждать свадьбу и каждодневные дела, чего Маркус всегда старательно избегал.

– Мистер Маркус лично просил конюха как можно дольше держать в тайне его отъезд.

– Не сомневаюсь в его словах, – рассеянно ответила она. Ей вспомнилось, что была молодая танцовщица, которая жила где-то неподалеку и, похоже, в любой момент готова была принять ее брата с распростертыми объятиями. Может быть, ей что-нибудь известно о его местонахождении?

– Мисс Персефона, Джо сказал, что под шляпой он нашел вот это. Так не пошутил бы даже мистер Маркус, – сказал Гивидж, покопался в кармане своего жилета и выудил оттуда тяжелый перстень.

Персефона ахнула. Она увидела в перстне необычный камень с выгравированным фантастическим морским чудищем среди волн. Эта шутливая карикатура обыгрывала фамилию Сиборн – буквально «рожденный морем», а сам перстень принадлежал ее покойному отцу. Ричард с большой неохотой надел его на свой палец только после получения наследства лорда Сиборна. С тех пор Персефона больше не видела ни кольца, ни брата. Осознав, что теперь замок, дом и все огромное поместье принадлежат ему, Рич поскакал прочь с такой скоростью, словно за ним гналась дюжина чертей. «Как всегда, твердо решил идти своим путем, – горько подумала Персефона, – и ему это отлично удалось». Кольцо означало первую весть о судьбе Рича с того дня, когда он словно растворился в воздухе.

– Не говори об этом моей матери, – попросила она и посмотрела на старого слугу и друга, молчаливо глазами умоляя не осложнять и без того тяжкую ношу леди Мелиссы.

– Да как я могу не сообщить? – возразил тот.

– Это ее убьет, – ровно сказала Персефона. – После смерти отца и исчезновения Ричарда ей и так пришлось нелегко. Нельзя, чтобы она узнала об опасности для обоих ее сыновей. По крайней мере, пока мы не поймем в чем дело.

– Мисс Персефона, но мы же не можем притвориться, что ничего не было. Вдруг мистеры Ричард и Маркус оказались во власти каких-нибудь бессовестных негодяев?

– Нельзя принимать скоропалительных решений. Мне надо хорошенько подумать, – настойчиво возразила Персефона и протянула руку за кольцом и бесформенной шляпой, при этом пристально смотрела старому слуге в глаза.

Тот в конце концов еле заметно пожал плечами и нехотя передал обе находки.

Она с некоторым облегчением вздохнула, но страх за безопасность братьев все равно лег на ее душу тяжким бременем.

– Гивидж, поговори, пожалуйста, с Джо и тем конюхом. Уверена, ты уже попросил их молчать, пока не поговоришь с моей матушкой. Пусть они и дальше держат рот на замке, пока мы не докопаемся до истины.

– Конечно, я исполню вашу просьбу, мисс Перри, но нельзя бездействовать слишком долго, – предостерег тот, называя ее детским прозвищем.

– Мы и не будем, но какой-то враг явно хочет, чтобы мы ударились в панику. Я же намереваюсь, назло ему, действовать исключительно со здравомыслием.

– Только не откладывайте чересчур надолго, ладно, мисс Перри? Иначе мы можем потерять след мистера Маркуса.

– Надеюсь, в моих жилах достаточно крови Сиборнов, чтобы этого не допустить, Гивидж, – ответила она и пристально посмотрела ему в глаза, показывая: она, как никогда, говорит серьезно.

«Инстинкты меня не обманули», – безрадостно думала Персефона, бродя по кабинету Джека. Тот в это время вместе со своей новоиспеченной герцогиней стремительно приближался к Озерному краю. Если б только вчера поднялась тревога, тогда ничего бы и не случилось. Сердясь на себя за уже невосполнимое промедление, она ощутила, как начинает подступать паника. Вероятно, следует уведомить магистраты и их констеблей, а может, даже и сыщиков с Боу-стрит, чтобы они бросились по следу Маркуса и его похитителя? Персефону передернуло при мысли о том, кто подбросил им кольцо ее покойного отца и шляпу брата. Подкинуть родным вещи, явно отобранные против желания их обладателя, – за этим угадывался холодный и расчетливый ум. И угроза, о которой она боялась даже подумать.

– Что же еще вы можете мне рассказать? – спросила она у предметов в своих руках.

Для размышлений над этим вопросом девушка положила кольцо и шляпу на стол и застыла, так и не выпустив перекинутого через руку шлейфа длинного платья.

Глава 5

– Что тут происходит? – раздался вдруг раздраженный мужской голос.

Хорошо, она не успела еще что-то сказать вслух неодушевленным предметам, иначе выставила бы себя окончательной идиоткой.

– Как вы, черт подери, тут оказались? – с негодованием поинтересовалась она у появившегося Александра Фортина.

Тот в самый решающий момент помешал ее мыслям.

– Я был приглашен, помните? – резко вопросил он, и Персефона вспомнила, что Джек предоставил своему шаферу в пользование личные апартаменты на случай, если тот решит загоститься.

После свадьбы кузен в них уже не нуждался и потому предложил лорду Калверкоуму ими воспользоваться. И даже, как он сказал, притвориться, будто тот в своем неприступном уэльском замке, если от этого ему будет легче. Джек, как правило, не потакал капризам своих знакомых, но сейчас отнесся с большой чуткостью к желанию своего друга максимально избегать чужих взглядов. Впрочем, Персефона неохотно признавала: в данном случае неприязнь к любопытному, а то и сочувственному вниманию – это не просто прихоть.

– Да, я помню, – рассеянно согласилась она, а про себя пожелала, чтобы он побыстрее ушел. Она не может думать в присутствии этакого римского полководца в боевых шрамах.

– Может, вы скажете мне наконец, что случилось? – безапелляционно поинтересовался он, словно вместе с покоями Джека получил и его власть.

– С чего вы решили, что что-то случилось? – с раздражением вскинулась Персефона.

– А что еще я могу подумать? Сначала сын главного герцогского конюха на всех парах мчится к домику дворецкого. Затем уже сам дворецкий по какому-то срочному делу влетает в хозяйский дом, а у вас потрясенное выражение лица. Объясните, что происходит! – потребовал граф, он даже не пытался изображать вежливого гостя и притворяться, будто это не его дело.

– Я занята, – быстро объяснила она свою невежливость.

Персефона нетерпеливо подумала: «Сейчас нет ни времени, ни сил ходить на цыпочках вокруг колючего и раздражительного приятеля Джека и нет необходимости доверить ему всю эту ужасающую ситуацию». Граф насмешливо посмотрел на ее безжалостно скрученные юбки и сапоги для верховой езды и вопросительно поднял брови. Но Персефона не желала расправлять юбки и рисковать в них запутаться, лишь бы доказать ему, что она благовоспитанная леди.

– Неужели вы и дальше собираетесь слоняться по этому кабинету и заламывать руки? Полагаю, вам стоит переодеться, иначе вы споткнетесь и упадете, – сказал он, словно она сама не могла додуматься.

– А вам стоит хоть раз поступить по-джентльменски и оставить меня одну, – резко ответила она.

– Не раньше, чем вы расскажете обо всем здесь происходящем, – сообщил граф и оперся руками на стол Джека с таким видом, словно собирался провести тут хоть целый день.

– Вас это не касается. Да почему вас это вообще заботит? Когда вы в июне сюда приехали, вы ведь считали: Джек замешан в похищении вашей драгоценной племянницы, верно? Меня мало волнуют ваши мысли о нас, милорд, но Джек слишком благороден, чтобы похищать или держать у себя какую-то леди против ее воли.

– Вопрос немного жестокий и не слишком изящный, но вполне справедливый, – отстраненно проговорил он.

– Благодарю. Так каков же ответ?

– Так или иначе, но наши семьи одинаково благородны. Признаю: я тогда ошибался.

– Уверена, когда Джек это услышит, испытает глубокое удовлетворение.

– Он уже слышал и отнесся ко мне куда с большим великодушием и всепрощением. Так вы все-таки скажете мне, что у вас произошло, мисс Сиборн? Время уходит впустую. Кроме того, вы явно скрываете случившееся от матери, ибо я не вижу, чтобы кто-то искал решение в ответ на известие Брандта и неотложную проблему Гивиджа. В отсутствие Джека это было бы неизбежно.

– Очень мило с вашей стороны мне об этом напомнить, – бросила Персефона, испытывая жгучее желание походить туда-сюда по комнате. Она даже захотела побить кулаками его каменную грудь, пока он не уберется с пути и не оставит ее в покое. Но в итоге отказалась от этой мысли, боясь сделать себе только хуже.

– Так что же произошло? Если вы знаете, что случилось, почему не начали срочно заниматься поиском решения?

– С чего вы взяли, что я не ищу решение? Ищу, но один неверный шаг может все разрушить, – добавила она с ощущением тяжкой ответственности на своих плечах.

– Так расскажите мне, – мягко, но настойчиво повторил граф. Он предлагал ей свою силу и серьезный опыт, на секунду вновь открывая истинного человека, скрытого за циничным и безразличным фасадом.

Похоже, он уверен, что сумеет заграбастать дело в свои руки, как только она выполнит просьбу и расскажет ему печальную историю. Персефона подумала: «Это, вероятно, и не так плохо, но все-таки у него есть собственные и весьма сильные мотивы. Если все рассказать, он может броситься в погоню за своей племянницей и Ричем, а отнюдь не на помощь Маркусу. А если я буду держать рот на замке, Гивидж или Джо Брандт наверняка все равно расскажут ему о перстне Рича. А граф – воин, даже если временами кажется, что он себя за это ненавидит. Браться за выполнение невозможного и побеждать – его профессия».

– И зачем мне это делать? – спросила она в надежде выиграть немного времени и подумать.

– Потому что я офицер разведки и в любом случае все выясню. Просто, если вы с самого начала расскажете мне правду, это сэкономит время и упростит задачу.

– Это касается не только меня.

– А, так значит, ваши родственники впутались в какую-то новую авантюру? – бесцеремонно спросил он.

Вот поэтому она до сих пор ничего не сообщила о деле и не отправилась с невинным видом к своей матушке.

– Нет, мои родные оказались впутаны из-за вас, милорд. Иначе зачем тому, кто стоял за исчезновением Рича, подвергать опасности Маркуса? Этот негодяй вынудил моего брата и Аннабель где-то скрываться, пока не появились вы и не начали задавать вопросы.

– Значит, вы во всем обвиняете меня? Даже если произошло что-то с юным Маркусом? – недоверчиво спросил он.

– С чего вы взяли, что с ним что-то произошло? – вне всякой логики возмутилась она и снова зашагала по кабинету; тревога и расстройство требовали выхода.

– Да вы же только что сами мне это сказали. И еще по состоянию вот этой шляпы. Он упорно напяливал, пока не было рядом вашей дражайшей родительницы. Этот парень ни за что по своему желанию не расстался бы со своей «неотразимой» и горячо любимой шляпой. Так почему бы вам не рассказать мне всю историю, мисс Сиборн? Один ум хорошо, а два лучше.

– Я сама и половины не знаю, – вздохнула Персефона и разжала стиснутые кулаки. Этим утром ее руки словно жили собственной жизнью. – Я понятия не имею, кто похитил моего младшего брата, но этот человек оставил ясный намек: на самом деле он хочет найти Рича. Как я могу быть уверена, что вы станете искать Маркуса, – его-то явно удерживают против воли, – а не броситесь в погоню за моим старшим братом?

– Достаточно! – рявкнул граф и преградил ей путь, дерзнув схватить за запястье сильными гибкими пальцами.

– И даже более чем! – в бешенстве выкрикнула она. – Лорд Калверкоум, как вы смеете позволять себе подобные вольности?!

– Потому что этот разброд и шатание только помогают нашему общему врагу. Соберите остатки разума и расскажите мне об исчезновении Маркуса, пока следы еще свежие.

Поддаться низменному порыву и посильнее пнуть этого типа означало скатиться совсем на недостойный уровень. Да и граф определенно старался не причинять ей боли своей хваткой.

– Ну хорошо, – согласилась она и испытала странное чувство опустошенности, когда он выпустил ее руку, отступил в сторону и мягко спросил:

– Гивидж и младший Брандт считают, что ваш брат столкнулся с чьей-то грязной игрой?

Эти слова потрясли Персефону сильнее, чем собственные слезы, неожиданно навернувшиеся на глаза.

– Я знаю, дама сердца Маркуса живет где-то неподалеку. И не ждите от меня притворства, будто я не осведомлена о подобных делах. Я не стану разыгрывать из себя святую невинность, если мой брат в опасности.

– И не надейтесь, – пробормотал он и посмотрел на нее спокойным, доброжелательным взглядом, одновременно устанавливая между ними дистанцию и располагая к доверию.

– С какой радостью я бы вас возненавидела, милорд! – в сердцах высказалась Персефона, но в итоге все же решила ему кое-что сообщить: – Однако вы правы. И у вас, по крайней мере, есть необходимый опыт, чтобы помочь мне в поисках брата. Джо подобрал любимую шляпу Маркуса в дальнем конце парка, у подножия раскидистого дуба – вы наверняка видели это дерево. Похититель оставил ее на самом видном месте: там ее заметил бы любой прохожий. Но при этом не на главной дороге: ею постоянно пользуются все наши слуги. Ему явно было необходимо, чтобы шляпу нашел Джо, а не кто-то из горничных или садовников, иначе известие тотчас облетело бы всю округу и только после дошло бы до нас.

– На чем основывается ваше убеждение, что в деле замешан Рич? Может, шляпу нашел какой-нибудь браконьер и подкинул ее? Возможно, ему показалось, так проще всего привлечь внимание к затруднительному положению Маркуса, не выдавая при этом себя.

– Под шляпой Маркуса нашлось вот это, – наконец Персефона протянула ему тяжелый старинный перстень – семейную реликвию.

– Какая театральность! Сразу видно, это большая ценность. Простой человек мог просто присвоить находку вместо того, чтобы принести вам. Ему повезло – план удался, хотя наш враг показал себя не таким умным, как явно себя мнит. Он рискует всем замыслом, таким поступком втягивает вас и всю вашу семью в поиски Рича, – произнес он, взвешивая на руке дорогое украшение и внимательно изучая его.

– Возможно, и так, но, по-моему, это отличное средство для достижения его цели, – с дрожью согласилась она. – Перстень моего отца, и в последний раз мы его видели на руке Ричарда в тот день, когда он скакал прочь от Сиборн-Хаус после похорон отца. Папа никогда его не снимал… мне кажется, это было что-то вроде шутливого соглашения между ним и матерью.

– Легко представить, – рассеянно произнес граф, он был убежден: ценность кольца не ограничивается сентиментальной памятью родных лорда Сиборна, но все-таки наконец спросил: – Мог ли Рич продать его или заложить, как вы думаете?

Персефона с трудом сдержалась. Уж кому-кому, а ему точно было известно, на что Рич согласится, а на что не пойдет ни при каких обстоятельствах! Они же знали друг друга с детства, вместе провели все школярские годы и пору юности.

– Не мог, если только от этих денег не зависела его жизнь.

– Или жизнь того, о ком он очень заботился? – вслух подумал граф.

– Возможно, и так, – откликнулась Персефона, а про себя подумала: «Значит, он все-таки знает моего брата. А если Рич действительно сбежал с его драгоценной Аннабель? Не исключено – брат действительно полюбил эту девочку, ради нее он мог расстаться даже со столь значимой памятью об отце. Вдруг им нужны были деньги, чтобы понадежнее спрятаться от врага? Последние события явно показали, насколько этот негодяй жесток в своем желании отыскать беглецов. Значит, они проявили большую мудрость, когда исчезли почти бесследно».

– Перстень очень приметен. Если беглецы действительно хотели исчезнуть, полагаю, им пришлось безжалостно избавляться от всего, что могло хоть чем-то их выдать, – сказала она.

– Верно. Кроме того, они не могли полагаться на доход от владений Рича или его личное состояние, а значит, прежде чем надолго скрыться, должны были максимально обратить в деньги все свои ценности.

– Возможно. Хотя Джек сумел убедить банкира Рича показать ему счет брата, и оказалось: Рич тогда отправился к своим адвокатам и передал Джеку управление своей собственностью и доходами вплоть до особого распоряжения, но перед этим еще снял со своего счета доход за целый квартал.

– И банкиру не показалось это странным? – поинтересовался граф.

– Да нет, не особенно. Рич и раньше так поступал, когда собирался отправиться в свою очередную разгульную авантюру и знал, что долгое время будет недосягаем. Я еще тогда удивилась, почему он решил броситься в очередной загул, ведь только что унаследовал от отца его права и обязанности. А это значило: в этом случае на Джека ложится тяжелое бремя. Но в то время его поступок нас не слишком удивил и встревожил. Рич очень не хотел принимать на себя обязанности герцога после смерти отца, но он не был настолько безответственным, как тогда все считали. Оглядываясь назад, понимаю, что должна была с большим вниманием отнестись к его исчезновению.

– Если он был так решительно настроен исчезнуть с лица земли (как для общества, так и для родных), то, подозреваю, вы ничего не могли с этим сделать, – холодно сообщил граф.

– О, спасибо, теперь мне значительно легче.

– Когда же вы наконец поняли: в очередном исчезновении вашего брата что-то не так? – продолжал он, словно она годилась только как средство найти его племянницу-подопечную.

В голове девушки пронеслась мысль: «Может, он и прав, если любит Аннабель де Морбарай так же искренне, как я люблю старшего брата, но это не смягчает подспудной обиды – я лишь досадная помеха у него на пути».

– Проходил месяц за месяцем, а мы все не получали от него никаких известий. Раньше, когда он вот так уезжал, ему всегда удавалось выкроить минутку и послать маме хоть коротенькую записку, что он жив, здоров и по его следу не несутся сыщики с Боу-стрит. Хотя если он таким образом пытался отвлечь матушку от горя по отцу, то ему удалось это безупречно. Ей пришлось взять на себя заботу о детях и пансионерах Сиборн-Хаус, а также приемы, возобновленные после окончания траура. Джек не мог всем этим заниматься, ведь на нем оказались герцогские обязанности. Вы и представить себе не можете, как я проклинала Рича, что он вот так эгоистично уехал, наплевав на свой долг.

– Полагаю, вы чувствуете себя очень виноватой, поскольку теперь его исчезновение выглядит намного более зловещим, чем вам раньше казалось. Вы считаете своей обязанностью его отыскать и все исправить, верно?

– Да, вы правы.

– Не стоит так удивляться. – Он обезоруживающе улыбнулся и внезапно показался ей опаснее любого знаменитейшего повесы.

– Что бы я ни чувствовала, Рич по-прежнему неизвестно где, а еще и Маркус оказался в ловушке. Перстень подбросили специально, чтобы подтолкнуть нас к поискам Рича и вашей подопечной. Если, конечно, они действительно исчезли вместе. И у нас нет никакой возможности выяснить, кто из них является истинной целью. Подтекст прост: мы должны найти Рича, чтобы вернуть Маркуса.

– Вам не кажется, что это жест отчаяния? – задумчиво произнес граф Калверкоум, не отрывая глаз от перстня, словно он мог поведать всю историю своих приключений.

– Отчаянные люди и поступают отчаянно, – мрачно согласилась она. – Вот было бы здорово просто спросить у этой вещицы, где она провела последние три года, и чудесным образом получить ответ! Иногда очень хочется верить в чудеса, правда?

– Только если бы можно было их полностью контролировать, ибо у всякой белой стороны есть черная противоположность. Я всегда знал: за сверхъестественные способности приходится платить очень большую цену. Даже если случалось в них поверить.

– Вам, как валлийцу, было бы значительно проще, чем всем остальным.

– Почему? Из-за пророчества Глендаура в пьесе Шекспира: каждый валлиец верит, что он при желании «духов вызывать из тьмы умеет»?[4] По-моему, причиной тому то ли полная фаталистичность, то ли врожденная легковерность. Не могу решить, что хуже.

– Почему же тогда некоторые ваши соотечественники подпитывают наше мнение, что ваши земли полны магии?

– Я считаю наши земли прекрасными и притягательными и без всякой магии, но я валлиец лишь по побочной линии. Мой отец был чистокровным англичанином – и мои титулы и большая часть владений также принадлежат Англии. Я могу только предполагать: когда этот народ утратил надежду распоряжаться своей судьбой, он погрузился в легенды прошлого со всем их могуществом, дабы убежать от тягот каждодневной жизни.

– Я не хотела своим замечанием как-то умалить легенды или страдания ваших соотечественников, лорд Калверкоум. Не забывайте, я выросла на валлийских песнях, и нянюшка часто рассказывала мне различные истории об огнедышащих драконах и магах. И о великих принцах Гвинеда[5]. Я всегда считала Уэльс волшебным зеленым краем, хотя временами и очень дождливым – поправьте меня, если я не права. В детстве если вела себя достаточно хорошо, то заслуживала путешествие в Пембрукшир к родственникам моей матери, где задерживалась довольно надолго у них в гостях.

– Уверен, это случалось не слишком часто, – заметил граф с таким видом, словно ею восхищался, впрочем, как и многие другие.

– Да, тогда я была сорвиголовой.

– Только тогда? Мисс Сиборн, вы меня удивляете.

– Это хорошо. Терпеть не могу быть предсказуемой.

– Поверьте, подобное крайне маловероятно. Мне очень повезло, удалось отразить вашу недавнюю атаку.

– Той ночью в парке я думала, что вы хотите навредить Джеку. И я ведь не так уж была не права в отношении ваших мотивов, верно, милорд? Может, изначально вы и не собирались причинять ему физический вред, но вы ведь наверняка вступили бы с ним врукопашную в момент встречи. Да еще если бы он помешал вам бродить там, как у себя дома? – воинственно вскинулась Персефона. Она вспомнила, как тогда около часовни на берегу озера Джек пытался поймать неуловимую личность, по ночам шныряющую в его владениях, и невольно покраснела.

– Я был расстроен, что не могу напасть на след Аннабель, хотя они с Ричем явно покинули Лондон вместе, – угрюмо пробормотал он, явно стыдясь своего ошибочного суждения.

Неужели это единственная причина, почему он согласился стать шафером Джека на свадьбе? Персефона не могла не восхититься безжалостностью своего кузена, тот умел использовать любое оружие, чтобы убедить своего старого друга быть с ним заодно, когда больше всего в том нуждался.

– Я до сих пор не знаю, где она, – напомнил граф. – И ваши братья пропали. Мы тут впустую тратим драгоценное время, а след остывает все сильнее.

– И как мы можем изменить положение дел? Сомневаюсь, что похититель Маркуса специально оставил за собой следы из кусочков хлеба, ведущих к своему логову.

– Я намерен использовать свои таланты, данные мне природой и отшлифованные в Индии сэром Артуром Уэлсли. Вы должны отвезти меня туда, где были найдены перстень Рича и шляпа Маркуса, и оставить меня в одиночестве. Нужно время все осмотреть и хорошенько подумать, – раздраженно ответил он.

Персефона понимала: это единственно возможное направление, надо учесть – к этому моменту похититель наверняка увез Маркуса далеко отсюда.

– Что ж, хорошо, – уступила она и хотела было пойти вперед, но граф снова остановил ее, ласково, но сильно сжал руку. – Да что такое! Вы же сами требовали побыстрее приступить к действию, а теперь опять пытаетесь остановить? Воистину, вы самый противоречивый и несносный человек, какого я когда-либо встречала!

– Вы покажете мне место, где нашли эти вещи, и на этом ваше участие должно закончиться, – произнес он так, словно имел право ей диктовать.

– Таким образом вы отстраняете меня от дела?! – возмутилась Персефона. – Только это может меня удержать. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти Маркуса и отдать в руки правосудия похитившего его злодея.

– Не искушайте меня, – яростно отчеканил граф и свирепо уставился на нее.

– Может, все же начнем действовать? Мне казалось, именно вам хочется начать поскорее.

– Вас надо было еще в детстве как следует пороть. Вы совершенно нетерпимы к окружающим.

– К столь смехотворным теориям переходит только тот, кому логика не помогает получить желаемое, – сообщила Персефона. Сердце ее стучало, как молот, но она надеялась на достаточную высокомерность в голосе. И пусть у нее будет хоть половина этой показной уверенности, когда она отправится на поиски братьев.

– Тогда идемте, иначе надо мной возобладают низменные инстинкты. Я готов затащить вас наверх в собственную спальню и привязать к кровати, но только не позволить безрассудно броситься навстречу опасности.

– Идемте. У меня уже нет времени слушать этот бред сумасшедшего.

– Еще несколько минут в вашем обществе, мисс, и я сам свихнусь, как мартовский заяц. Вы и святого выведете из терпения, – мрачно пробормотал граф. Крепко держа за руку Персефону, он потащил ее из кабинета прямиком к конюшне, прежде чем кто-то из них успел передумать насчет своей экспедиции.

Где-то на полпути к герцогским конюшням лорд Калверкоум постепенно ослабил хватку, и Персефона обнаружила: его прикосновение успокаивает. Пусть она и собиралась ненавидеть его сильно-сильно, но он явно не желал ей вреда, просто ужасно действовал на нервы, при этом был умелым и закаленным в боях воином. Его близость пробуждала в ней чувство дикое и первозданное, что обычно скрывалось за ее невозмутимым обликом, и она изо всех сил старалась не выдавать себя.

Обращаться за утешением к графу Калверкоуму было безумно глупо, но ей нужен был тот, кто может действовать. На секунду ей даже пришло в голову, не послать ли Джо Брандта за Джеком и Джессикой, чтобы попросить их вернуться. Если бы она была уверена в успехе, то не колебалась бы ни минуты, но скорее всего, только добилась бы одного: невидимый враг довольно потер бы руки – герцога с женой вернули из свадебного путешествия без особой на то надобности. А у нее сейчас под рукой есть сей упрямый и высокомерный сюзерен, так зачем вызывать Джека, еще одного властного аристократа?

Нет, Алекс Фортин идеально подходит на роль сильного хитрого противника их таинственного врага. Она очень надеялась, что больше никому не придет в голову послать за герцогом и его супругой и испортить им медовый месяц. Конюхи принялись седлать лошадей. Лорд Калверкоум отправился им помочь, а Персефона заставила себя остаться около подставки для посадки на лошадь, убеждая себя, что ни в коем случае нельзя делиться всеми своими мыслями с графом. С ним и так трудно будет иметь дело, он просто невозможен.

Она с тоской пожалела, что здесь нет здравомыслящей женской компании. Как бы ей хотелось, чтобы поскорее вернулась Джесс! Тогда бы можно было поделиться с подругой и усиливающимся беспокойством за Маркуса, и негодованием, что ее заставляют быть «слабой женщиной» и сидеть дома, как будто она кисейная барышня, пока мужчины сражаются. Наконец лошади были готовы. Лорд умело помог Персефоне сесть в седло, она постаралась подавить угнетающее чувство, что он обращается с ней, будто с хрупкой девочкой-дебютанткой. Если она о себе не заявит, то граф оттеснит ее в сторону и целиком возьмется за дело, ей же придется только тоскливо ожидать новостей.

Глава 6

Они двигались по парку в полном молчании, каждый погрузился в свои мысли. Персефона изо всех сил пыталась понять: куда могли увезти ее младшего брата. Лет пятьдесят назад здесь были такие ужасные дороги, что никакой незнакомец не смог бы по ним проехать, не «оповестив» об этом половину соседей. Теперь же почтовые тракты позволяли развивать приличную скорость, и к тому же лето стояло сухое и жаркое. Не исключено – сейчас Маркус может быть уже на полдороге к Ирландии или к Лондону. Она попыталась поставить себя на место похитителя, но ничего не вышло: нельзя было сосредоточиться – перед ней маячила спина широкоплечего графа Калверкоума.

Интересно, радовалась ли Аннабель де Морбарай, что ее опекун уехал за сотни миль и погрузился в свои заботы, предоставив ей жить долгожданной собственной жизнью? Персефона представила, каково чувствовать себя одной-одинешенькой во всем мире, и содрогнулась. Нет, едва ли Аннабель за это его благодарила. Судя по всему, и отец Алекса Фортина, и его единокровный брат были невероятными эгоистами, заботились только о себе. Мисс Сиборн возблагодарила Бога, что сама выросла в окружении любящих родных.

– Вот это дуб Трех Сестер, – показала она на вековой дуб, когда они спустились с холма, расположенного между поместьем и оленьим заповедником. – Не знаю, бывали ли вы здесь с Джеком и Ричем, когда еще мальчишками лазали по деревьям. Мои младшие сестры считают себя слишком взрослыми и утонченными и не забираются на него, не хотят портить платья и пачкать туфельки, но вот Маркус, подозреваю, этим и сейчас не гнушается.

Она осеклась из-за возникшей перед глазами картины: ее шалопай-брат больной, без сознания находится в руках какого-то отчаянного негодяя. Глаза обожгли горячие слезы, но она загнала их внутрь, не хотела подтверждать всеобщее мнение о женской слабости.

– Он скоро вернется и снова будет отравлять вам существование, – пообещал граф, словно понимая ее родственные чувства. Однако такое маловероятно, учитывая его неприязнь к своему единокровному брату.

– Вы этого не знаете.

– Я умею пользоваться своими мозгами. Несмотря на его возраст – все-таки двадцать три года – и на присутствие неподалеку любовницы, Маркус все равно еще мальчишка. Уверен, он наслаждается своей принадлежностью к семье Сиборн и знает: его никогда не призовут управлять родовыми имениями или любыми другими владениями семейной империи. Возможно, когда-нибудь он и найдет применение своей энергии и интеллекту, но пока ведет себя как очаровательный бездельник и шалопай. Мне кажется, он не осознает своего будущего. Если старший брат действительно пропал без вести, то ему придется брать в руки бразды правления семейными владениями и деловыми предприятиями покойного отца. Он ведь совсем не корыстолюбив – и это придает ему особое достоинство в глазах родных.

– И не слишком амбициозен. Да, это так, – признала Персефона, соглашаясь с его проницательными выводами.

– Полагаю, вы на его месте вели бы себя иначе.

– Я собираюсь жить своей жизнью, – сообщила она, не очень уверенная во внимании собеседника.

Граф внимательно оглядывал дуб и окрестности, запоминал каждую мелочь. Затем он соскочил с лошади и стал разглядывать землю, пытаясь найти хоть какие-то следы.

– И горе тому, кто попытается вам сказать «нет»? – Он быстро взглянул на нее.

Персефона по-прежнему оставалась в седле на своем любимом мерине и с подозрением наблюдала за графом.

– Разумеется, – согласилась она и величаво кивнула.

– Может, вы в прошлой жизни были воительницей или атаманшей разбойников? – лениво протянул он, и Персефона снова почувствовала внутри гнев, ведь граф задал вопрос так, словно подтрунивал над ней.

– Если бы я родилась мальчиком, сыном джентльмена, я бы стала моряком или военным. У меня не хватило бы такта и чувства ответственности, чтобы служить церкви или закону.

– И, вне всяких сомнений, к тридцати годам дослужились бы до генерала или адмирала, – отозвался он, осматривая кусок сухого торфа так, будто перед ним находились королевские драгоценности.

– Интересно, почему ваши слова не кажутся мне комплиментом? – спросила она. На самом же деле ее интересовало: что такого примечательного обнаружил граф на этой земле? Но она не хотела вопросами выдать свое любопытство.

– Потому что у меня нет приязни или доверия к большинству людей на моем жизненном пути.

– И обо мне вы столь же «теплого» мнения? – не выдержала она.

– Я не рукоплещу вашей репутации самой очаровательной девушки Сент-Джеймса, но это не означает, что во время пребывания в Индии я потерял оба глаза, – сказал он, не отрывая взгляда от одиноких пучков иссохшей травы, словно они его завораживали.

– Да вы вообще представляете мое состояние? Вы же постоянно отодвигаете меня в сторону, как какую-то декоративную безделушку! – возмутилась она.

Граф ничего не ответил, только пожал плечами и вернулся к своему исследованию. Персефона наградила его яростным взглядом, но при этом подумала: помнит ли он, что она считала его юным прекрасным Адонисом до того, как он отправился в Индию?

– Вы видите поврежденным глазом? – услышала она себя будто со стороны, испытывая одновременно и страх, и притягательность, как при ужасном зрелище перевернувшейся кареты. – О, простите! Это бестактно с моей стороны!

– Нисколько, хотя я терпеть не могу, когда женщины таращатся на мое изуродованное лицо, а если я смотрю в ответ, отворачиваются, готовые вот-вот упасть в обморок. Но если вы поступите так же, я немедленно уеду и больше не позволю вам вмешиваться в мои дела, – ответил он и сардонически улыбнулся, отчего Персефона вновь едва не ощутила себя глупой влюбленной девочкой.

– Дела не ваши, а мои. – Она постаралась придать своему тону побольше резкости.

– Это затрагивает и ваших братьев, и мою пропавшую племянницу. Все это дело имеет целью вытащить на свет божий Ричарда Сиборна, так что не пытайтесь помешать мне выяснить все возможное о нем и Аннабель. Это было бы большой ошибкой с вашей стороны, мисс Сиборн.

Самовлюбленное животное! Он что действительно считает: она пользуется своими прелестями, дабы его очаровать и заставить забыть о драгоценной подопечной?

– Вас и табун диких лошадей не свернет с намеченного пути, – натянуто ответила она.

– Совершенно верно, моя дорогая, – сообщил он и без малейшего раскаяния ухмыльнулся.

Персефона отметила: мелькнувшие в этих синих глазах веселые искорки ее раздражают и ничуть не кажутся притягательными.

– Мисс Сиборн, – коротко поправила его она.

– Ну конечно. Мисс Сиборн, признанная красавица, к чьим ногам сотнями падают влюбленные джентльмены, верно? – Он посмотрел на нее так, словно она была образчиком самой презираемой им породы женщин.

– Нет. Просто женщина, которой довелось родиться в роскоши и богатстве. Джентльменам это внушает только уважительное отношение, они вовсе не стремятся ее завоевать, – не сдержалась она в ответ.

– Вы действительно в это верите? – произнес он, словно размышляя над парадоксом и таким тоном, будто находил такое высказывание наполовину поразительным, наполовину забавным. – Вы действительно не понимаете, как вы прекрасны?

– Во мне нет ничего примечательного, я обычная. На какой-то пьедестал поднимают меня лишь большое приданое и семейные связи. Джессика намного красивее меня, но никто этого не замечал, пока Джек не посмотрел на нее другими глазами. А я не могу всерьез относиться к мужчине, если он заявляет, что сражен красивой посадкой головы, разлетом бровей или правильной формой носа. Как будто женщина – какая-то классическая статуэтка, которую из-за баснословной цены покупает богатый английский лорд.

– Ну и ну, мисс Сиборн! Сколько эмоций из-за каких-то глупцов-джентльменов! – неодобрительно заметил граф и снова погрузился в поиски любых таинственных отметин на земле.

– Полагаете, они действуют в интересах одного соучастника, милорд? – поинтересовалась она.

Любопытство победило, и девушка все-таки спрыгнула с лошади и стала пристально вглядываться в редкую высохшую траву, как будто та могла что-то сообщить внимательной слушательнице.

– Я не вижу ничего особенного, – призналась она и вопросительно посмотрела на графа.

– Я тоже, – согласился Алекс Фортин и про себя подумал: «Неужели она действительно не понимает, что делает с мужчиной ее чистый, прозрачный взгляд серо-зеленых глаз?»

А ее волосы! Густые, темно-каштановые, соблазнительно непослушные! Она не осознает, что мужчине хочется видеть такие красивые волосы рассыпавшимися по плечам, взять и пропустить меж пальцев гладкую тяжесть прядей, узнать, действительно ли они такие шелковисто-нежные и живые, как кажется. С ней рядом он сразу начинал ощущать: вот-вот сорвется и сделает что-нибудь безрассудное. Бесстыдно воспользовавшись поисками Аннабель и свадебной суматохой, еще с той бурной ночи он старался держаться от нее подальше. С той июньской ночи, когда Джек Сиборн наконец заполучил свою несравненную женушку, а Алексу Фортину пришлось сражаться со стройной особой с изумительными формами. Все это происходило в полночном саду, залитом лунным светом, наполненном ночными ароматами, тайнами и невозможными обещаниями.

Персефона Сиборн выезжала в свет уже три года, и с самого начала, как только ее заметил один из светских львов, стала признанным украшением общества. Повернись жизнь Алекса иначе, он, вероятно, оказался бы самолично этим хищником. Поухаживал бы за ней и получил бы эту загадочно-невинную душу, какой она была в восемнадцать лет. Хотя, возможно, все было бы по-другому. Он мог бы проявить самомнение и небрежно отнестись к этой редкой женщине, начал флиртовать с ней, предполагая, что ей известно: он всегда был и будет легкомыслен и несерьезен. И в итоге ее бросил бы, возбудив к себе интерес и поправ все мечты о настоящей любви и прочном браке «а-ля Сиборны». Все ее родные вступали в немодные союзы, основанные на прочной любви и душевной близости, к чему он сам никогда не стремился. Хотя три года назад, когда все было совсем иначе, он еще думал, что однажды может жениться. Только после пресыщения беззаботной жизнью Алекса Фортина, щеголеватого джентльмена и светского льва в красивом обличье.

Теперь же он очень сомневался в возможности отыскать хоть одну благовоспитанную леди, которая будет смотреть на него без ужасного вздрагивания. И то, чего он тогда не желал, внезапно показалось ему невероятно привлекательным. Персефона, казалось, не замечала его уродства. Она лишь удивлялась его стеснительности, словно юная девушка, беспрестанно сравнивающая себя с идеалом. Он покачал головой и хотел отделаться от мысли, что Персефона Сиборн идеально ему подходит: она способна смягчить его душу и привнести смысл и удовлетворение в его современную жизнь аскета. Это смехотворно. Нечего столько времени смотреть в ее загадочные глаза, запоминать идеальные формы и надеяться на притягательный зов женского тела, которое однажды будет отдано ее возлюбленному.

– Кто похитил вашего брата, тот и принес шляпу и кольцо с собой, – выдавил он, изгоняя желание подняться и поцеловать ее нежные губы, дабы узнать, поддастся ли она страсти или в порыве отвращения отпрянет. Хотя такую картину он едва ли вынес бы.

– Как вы узнали? – резко спросила она и нахмуренно посмотрела на него, склонившегося над сухими травинками.

– Судя по непримятой траве, он не тащил никакой тяжести, здесь не видно и следов борьбы. Это просто невозможно. Да и ваш брат, даже будучи занят своей дамой, наверняка бы заметил подстерегающего его человека. Нет, на него напали где-то в другом месте. Похититель пришел сюда только для того, чтобы оставить вашей семье сообщение.

– Тогда ему пришлось где-то оставить Маркуса, а самому отправиться сюда, – подумала вслух Персефона. – Значит, либо он оставил моего брата связанным и с кляпом во рту, либо у него есть сообщник.

– Вы знаете своих соседей намного лучше меня. Есть ли здесь люди, готовые помогать злодею в похищении вашего брата ради нанесения вреда вашей семье?

– У всех могущественных семей есть враги, но не думаю, что кто-то из наших посмел бы ввязаться в подобное дело, – признала Персефона, в мыслях перебирая тех, кто мог затаить обиду на Сиборнов.

– Враги и в лучшие времена бывают непредсказуемы. Напрягите воображение. Кто в округе был бы рад навредить вам и вашей семье?

– Около года назад Джек выгнал сторожа, который расставлял силки в наших угодьях. Тот через несколько месяцев все равно попался с поличным, и магистрат поставил его перед выбором: тюрьма или армия. Вероятно, сейчас его больше волнует собственная шкура, чем месть нам.

– У него есть семья?

– Да, и она очень стыдится своей «паршивой овцы». Не надо на меня так смотреть. Родные даже просили отослать их в какое-нибудь другое наше поместье, чтобы он не смог их найти, если вдруг сбежит и вернется домой. Он – негодяй с очень жестоким нравом. Когда его увезли, родные наконец осмелились раскрыть рот, и выяснилось: он избивал свою жену и запугивал детей. Уверяю вас, никто, кроме самого Белфорда, не таит зла на Джека за то, что он вышвырнул этого подлеца из Эшбертона.

– Джек не святой… вы уверены, что здесь нет таких, кто с удовольствием бы посмотрел на его падение?

– Предполагаете, Джек мог развлекаться с дочерьми местных фермеров?

– А вы убеждены, что нет? – парировал граф, он не хотел, чтобы ее сомнения помешали ему напасть на след Маркуса или Рича и Аннабель.

– Поскольку речь идет о Джеке, то, конечно, нет. Да, какое-то время он вел весьма распутную жизнь. Но после смерти родителей он на собственном опыте узнал, с какой фальшью и подхалимством льнут люди к состоятельному молодому герцогу, имеющему большие владения. Но он никогда не опорочил бы себя связью с невинной девушкой. Попробуйте, найдите хоть одну его даму, которая не считала бы его щедрым любовником и не сожалела о его уходе!

– Согласен, – с некоторым раздумьем произнес граф и чуть не рассмеялся от испуга на ее красивом личике. – Последние месяцы я использовал любую возможность для обнаружения хоть какого-то следа. Иногда мне даже кажется: я знаю Рича и Джека лучше себя самого. Несмотря на свою репутацию ловеласа, Джек никогда не оставлял своих любовниц внакладе и определенно не намеревался заводить кого-то после женитьбы. Я столько наслушался от прекрасного пола приторно-печальных вздохов, сколько не способен произвести целый полк.

– Джек – прелесть, – ласково улыбнулась Персефона словам о своем кузене.

Алекс подумал: «А обо мне она никогда не отзывалась с такой легкой нежностью». Он испытал укол какого-то неприятного чувства, но едва ли можно его назвать ревностью.

– Не думаю, что Джек поблагодарил бы меня, если бы я с этим согласился, – с кривой улыбкой произнес он и услышал, как она усмехнулась, явно представив реакцию Джека на эпитет «прелесть» от своего циничного друга.

Как же она опасна с этими своими смеющимися глазами и нежной улыбкой, поднимающей уголки ее роскошных губ. Надо быть осторожным, иначе протянувшаяся между ними странная ниточка близости легко может перерасти в тоску и разочарование. Алекс заставил себя отвести глаза от чарующего зрелища – мисс Персефоны Сиборн со всей ею неосознанной привлекательностью.

Даже будь он полноправным участником брачного рынка, столь яркая красавица все равно была бы не для него. Разве что лет через десять, когда он сможет восстановить свои поместья и состояние, ему будет уже почти сорок лет. Но внутренний голос ему подсказывал: даже и тогда вряд ли можно на что-то рассчитывать. В жизни ему едва ли удастся найти молодую леди, способную родить детей, только если той достанет мужества стать его женой ради титула и положения. Алекс покачал головой. Он сомневался в появлении в его жизни женщины, которая из всех кандидатов в мужья выберет такое чудовище с изуродованным шрамами лицом и с зачерствевшим сердцем. Он чувствовал себя слишком усталым и старым для такой отчаянной леди и осознавал: шрамы скорее превращают его в объект нездорового интереса, нежели в желанную партию.

– Вы опасная женщина, мисс Персефона Сиборн, – произнес он и решил не вглядываться в то, что он, возможно, не захочет увидеть.

– С чего вы это взяли? Даже если вы так считаете, это все равно не поможет нам найти Маркуса. И что же дальше делать?

– Я поищу какие-нибудь следы их с похитителем присутствия, а вы отправитесь домой и ради блага своей матери и младших сестер притворитесь, будто ничего не случилось, – ответил Алекс в надежде на ее здравый смысл не перечить и ни во что не впутываться. Иначе он будет за нее волноваться и отвлекаться от поисков.

– Я могу быть уверена, что безопасность Маркуса будет для вас на первом месте и вы не станете подвергать его опасности, чтобы добраться до своей подопечной? – спросила она и посмотрела прямо ему в глаза чистым холодным взглядом.

– Можете быть уверены. Я джентльмен, – натянуто произнес он.

– Но вы, кроме того, мужчина. И, будучи одновременно лордом, вы просто обязаны считать свою семью важнее моей. Разве нет?

– Я так и сделал бы, если бы три года назад не исчезла моя племянница, а несколько часов назад и ваш младший брат. Самое главное здесь время. Вам с вашей семьей нет необходимости делать все то, что предпринимал я по возвращении домой и обнаружил: Аннабель уже несколько лет как пропала. Найти Маркуса – вот главная из всех моих насущных проблем в данный момент. Но вам придется поверить мне на слово, мисс Сиборн.

– Я всегда могу провести и собственное расследование, – строптиво пробормотала Персефона.

– И готовы рисковать всем делом, только бы мне не довериться? Так случилось, что этот беззаботный дьяволенок мне симпатичен – таковы мои настоящие мотивы, ведь Маркус считает жизнь весьма дружелюбной штукой. Вы действительно полагаете, что я мог бы оставить юного дурня в руках врагов, чтобы он получил жестокий урок от жизни?

– Нет. – Она тяжело вздохнула и долгим взглядом посмотрела ему в глаза. – Вы и так делаете очень много, чтобы предотвратить беду. Пообещайте мне, что не станете подвергать и себя чрезмерной опасности! – потребовала она.

– Я никогда не иду на ненужный риск, – угрюмо подчеркнул он, а про себя подумал: «Зачем она проявляет заботу обо мне? Скорее всего, в память о том юном привлекательном Алексе, а не о том, кого видит сейчас».

Персефона многозначительно взглянула на израненную сторону его лица. Ее глаза лишь скользнули по паутине неровных рубцов, но явно намекнули – он уже когда-то пошел на ненужный риск.

– Вы понятия не имеете, как все случилось, – парировал он, нетерпеливо указывая длинными изящными пальцами на свои шрамы.

– Почему бы вам не рассказать мне об этом, когда мы будем отдыхать после «охоты на родственников»? – спросила она так, словно у них доставало времени и душевной близости говорить о подобных вещах.

– Это неприятная история.

– А я не маленькая девочка, чтобы слушать сказки да красивую ложь, – категорично заявила Персефона с разочарованным видом от его замечания.

– Как бы то ни было, нам пора возвращаться. Несколько дней меня не будет, а вам придется притвориться, будто ничего не случилось. Но я вот думаю, хватит ли у вас артистизма сыграть свою роль? Если провалитесь, леди Сиборн будет очень страдать от отсутствия уже двух сыновей.

Это были резкие, жестокие слова, но в ответ Персефона сердито на него посмотрела и горделиво вскинула голову. Алексу удалось вызвать у нее желание доказать, что он не прав. Он не знал, насколько хватит ее упрямого нрава, но все-таки надеялся на ее отстранение от участия в поисках и возможность одному отправиться в путь. Иначе ее нетерпение может взять верх.

Возвращались они в полном молчании. Лорд Калверкоум погрузился в свои мысли о предстоящих поисках, а Персефона про себя пыталась найти возможность с ним поехать, но потом поняла: нет, не получится. Если она пошлет за Джеком, это ей не поможет: кузен наверняка тоже исключит ее из участия. И для всех будет намного безопаснее, если по окрестностям будет бродить не герцог, а Алекс Фортин. Узнав, в какой опасности оказался Маркус, кузен может поддаться собственному безрассудному нраву. Окружающие полагали, что кузен полностью благоразумен, на самом деле крутой нрав никуда не делся, а лишь существовал под жестким контролем.

Персефона молча злилась на джентльменов, которые требовали от женщин исключительной кротости и предписывали им сидеть дома и не высовываться. Она от всей души желала другого мироустройства. Тогда она тоже могла бы быть полностью свободной и носиться по окрестностям, а не грызть ногти от волнения за лорда Калверкоума и своих братьев. Ее мать обладала непоколебимой верой в Создателя и доброту духа, поэтому стойко переносила все удары судьбы и ясно показывала всем людям – в том числе и своей дочери, – на что способна настоящая женщина. Но нет, джентльмены все равно находились в плену иллюзий и продолжали считать дам хрупкими и сверхчувствительными созданиями, которых необходимо защищать.

– Обещайте, что не станете ездить в одиночку верхом, даже во владениях своего кузена.

Девушка услышала именно те слова, которых так опасалась. Они уже подъезжали к конюшне и вот-вот должны были оказаться на расстоянии, где их разговоры могли услышать чужие уши.

– Это еще почему? – Ее изумление вылилось в раздраженный протест.

– Трудно сказать… может, потому, что где-то поблизости, возможно даже в ваших владениях, некий негодяй схватил вашего брата, – саркастически ответил он вопросом на вопрос.

– Уверена: двух Сиборнов достаточно злодею и без меня.

– Сильно подозреваю, в данный момент у негодяя в руках лишь один, – проговорил Алекс, словно обращаясь к самому себе. – Нет лучшего средства выманить Ричарда, чем наличие его драгоценной сестрички в руках человека, от которого он так старательно прячется. Даже такой сильный, упрямый и почти неустрашимый Рич не сможет оставаться в стороне, если вы окажетесь во власти этого животного, мисс Сиборн.

– Не сможет, – согласилась она и опять тяжело вздохнула. – Этот негодяй, наверное, действительно ужасен, раз Рич столько времени от него прячется. Полагаю, вы правы. Я буду брать с собой грума.

– Спасибо. Я тоже за вас беспокоюсь и не хочу, чтобы вы попали в лапы злодея, – угрюмо произнес граф, устремив взгляд на маячившую впереди крышу конюшни. Как будто он считал, что и так сильно ей уступает.

– Тогда забудьте обо мне и найдите Маркуса прежде, чем его увезут еще дальше, – потребовала она и подавила дрожь от мысли, что этот замкнутый человек отправляется навстречу опасности ради ее братца-шалопая.

– Слушаюсь, ваша светлость! – Он отвесил насмешливый полупоклон.

– Я не имею подобного титула.

– Но, без сомнения, скоро его обретете, – мрачно пробормотал он, словно это был непростительный для нее грех.

Глава 7

Маркус Сиборн прилагал все силы, чтобы вынырнуть из странной пелены снов и теней. Он несколько раз зажмурился, с трудом приоткрыл глаза и вздрогнул. Тусклый свет освещал незнакомую узкую комнату; он был уверен: никогда раньше ее не видел. Черт, кажется, вчера он выпил столько, что хватило бы утопить целую флотилию. В голове били барабаны, уши различили собственные стоны, вдобавок внезапно затошнило.

– Выпейте-ка это, – услышал он рядом чей-то раздраженный и решительный голос.

Маркус что-то проворчал.

– Не спорьте, а делайте, что говорю! – рявкнула женщина и поступила просто: запрокинула ему голову и влила в рот столь желанную влагу, чуть не утопив в ней молодого человека.

– Г-р-р! – только и удалось выговорить Маркусу. Он сильно закашлялся: организм пытался избавиться от попавшей в трахею жидкости, не дожидаясь, пока ему помогут.

Женщина сунула ему под нос удивительно чистый ночной горшок из белой керамики и держала все то время, пока он извергал содержимое своего несчастного желудка. Маркуса бросало то в жар, то в холод, он дрожал, как больной пес, и страстно желал одного – чтобы его оставили в покое.

– Дайте мне хоть как-то прийти в себя, – завопил он.

– Я хочу этого не меньше вас, – хмуро пробормотала она, глядя, как он пытается нащупать чашку с водой, которой только что едва не захлебнулся. Казалось, она явно жалела, что не до конца его утопила.

– Тогда уходите! – грубо приказал Маркус.

– Да с удовольствием! – крикнула она.

– Уйдите и дайте наконец мне спокойно умереть.

– Дверь заперта. Мне приказали следить, чтобы вы были живы и здоровы, иначе моей семье будет худо, – сердито ответила женщина.

Тут Маркус понял: кто-то решил сыграть с ним жестокую шутку и запер в комнате с сумасшедшей.

– Наверное, чтобы хоть на пару благословенных минут избавиться от вашего сварливого языка и мерзкого нрава, – проворчал он и попытался понять, что с ним такое. Не припоминалось, чтобы хоть раз он испытывал такую жуткую слабость, даже после буйной ночи с нереспектабельными друзьями. – Черт, как будто получил дубиной по голове, – пробормотал он и попытался встать, но все вокруг закружилось, и он плюхнулся обратно.

– Почти, – согласилась его мучительница и совершенно не удивилась, когда он обнаружил на затылке здоровенную шишку.

– Могли бы хоть сделать вид, что сочувствуете, – возмутился он, ощупывая ушиб, и вздрогнул от боли; на него снова нахлынула тошнота.

– А какая вам разница?

– Мне было бы легче.

– Ничего подобного. Вы валялись бы здесь больным и жалким, а потом совсем зачахли бы, – возразила она.

Маркусу удалось выдавить кривую улыбку. Его опоили, вырубили и заперли в комнате с незнакомой ему особой. В ближайшее время он точно не заскучает.

Алекс Фортин наконец остановил усталого коня. С этого места открывался знаменитый вид на Эшбертон. В угасающих лучах позднего августовского заката поместье прямо-таки светилось и переливалось, поражало роскошью. Граф отсутствовал два дня – занимался поисками, – и все впустую, если не считать острого ощущения не в своей тарелке и еще больше нервирующих слухов. Кроме того, он еще сильнее укрепился в решении удерживать Персефону дома, пока не победит врага Сиборнов. Он проследит, чтобы она оставалась в безопасности и не потеряла задора, который так его восхищал.

Алекс постарался стряхнуть усталость, появившуюся не только от утомительной погони за призраками. Он сжал коленями теплые бока лошади и направил ее к старому особняку. Граф сожалел, что не смог привести с собой хороших новостей. Три столь видные особы просто не могли так бесследно исчезнуть в упорядоченной, многолюдной жизни Англии девятнадцатого столетия. Но создавалось впечатление, будто какая-то божественная сила унесла их на волшебный остров в море, недосягаемый для людского любопытства. И это значило только одно: Алекс что-то упустил, не заметил какой-то подсказки, каково местонахождение юного Маркуса. Да и сам враг по-прежнему оставался неуловимым, а у Рича хватало хитрости раствориться в воздухе, как будто его никогда не существовало.

Разумеется, неизвестный противник прилагал все усилия, чтобы оставаться неузнанным, и делал это успешно. Несколько недель мучительных размышлений не помогли Алексу приблизиться к разгадке его личности. Очень тревожный знак. Он ведь опытный офицер разведки, из-за чего его, собственно говоря, и передали в руки лучшего специалиста по пыткам, когда он все-таки попал в плен. Но сейчас ему не удалось обнаружить никаких следов незнакомца, похитившего не кого-нибудь, а члена богатого и могущественного клана Сиборнов. Негодяй украл парня прямо из-под носа родственников, и оба как сквозь землю провалились.

Даже цыганские таборы в большинстве своем отправились подобру-поздорову на отдаленные большие ярмарки. Оставшиеся цыгане пожимали плечами и клялись, что им никто не заказывал похищение сына лорда. Похоже, они говорил искренне – насколько вообще могли быть искренни с чужаками. Как сказал с лживой улыбкой хитрый глава табора, который бывал и во владениях Алекса: они не дураки, чтобы пойти на такое ради незнакомца. Если из-за этих драгоценных джентльменов поднимется суматоха и станет известно, кто сотворил такое, то их обязательно повесят.

– С возвращением, милорд! – поприветствовал Алекса дворецкий, пока тот старался как можно незаметнее проскользнуть и укрыться в личных покоях герцога Деттингема.

– Спасибо, Хьюз. Полагаю, мне следовало догадаться, что нечего и пытаться прошмыгнуть мимо вас, чтобы привести себя в приличный вид до того, как на мое возвращение обратят внимание.

– Вероятнее всего, да, ваша светлость. Я пришлю к вам младшего лакея. У него есть навыки камердинера, он поможет вам привести себя в порядок. Я полагаю, ваш собственный слуга наслаждается отпуском, который вы ему даровали на то время, что у нас гостите.

– Так и было бы, если бы я не забыл его нанять.

– Прошу прощения, лорд Калверкоум. Это, конечно, не мое дело, но меня восхищает подобная независимость.

– Очень мило с вашей стороны. – Алекс задавил жалкий смешок, ибо мажордом Джека только что мягко упрекнул его за несостоятельность.

– Так я пришлю Амоса, он поможет вам переодеться к ужину. У вас, кажется, был трудный день?

– Да. И еще, если можно, горячей воды для ванны. Я пока не рискну показаться перед всеми в гостиной. Ужин подадут в обычное время?

– Конечно, милорд. Леди Сиборн все еще развлекает гостей, которые остались у нас со дня свадьбы его светлости, – сообщил Хьюз. Судя по предельно усталому тону дворецкого, гостеприимство было уже на исходе.

– Жаль, я не задержался еще на пару часов, – с сожалением произнес Алекс и заметил в глазах Хьюза некоторое сочувствие. – Но раз уж я здесь, мне лучше поторопиться, – добавил он и взбежал по изящной лестнице с высокими ступенями.

По пути в герцогские апартаменты он решил, что получаса на приведение себя в порядок ему будет мало, все-таки оброс жуткой разбойничьей бородой и испытывал неотложную необходимость смыть с себя дорожную грязь. Только после этого он мог предстать перед всеми леди и джентльменами, не говоря уже о серо-зеленых глазах и скептичной улыбке привередливой Персефоны Сиборн.


– Добрый вечер, лорд Калверкоум. Как мило, вы еще раз почтили нас своим присутствием, – услышала Персефона голос своей дальней родственницы Корисанды Беддингтон, как только граф перешагнул порог малой гостиной.

Этим вечером здесь собралась вся семья и самые упорные оставшиеся гости. Персефоне показалось, или в тоне говорившей действительно прозвучали хрипловатые, почти мурлыкающие обольстительные нотки.

– Добрый вечер, миссис Беддингтон, – поздоровался Алекс и вскинул черную, как смоль, бровь. Это был намек, что он в курсе объявленной на него охоты и отнюдь не планирует попадаться в ловушку какой бы то ни было гарпии.

Персефона с трудом сдержалась, чтобы не метнуть на родственницу грозный взгляд и ехидно улыбнуться, но ей очень хотелось понаблюдать за ними обоими. Граф стремительно миновал прилипчивую Корисанду, отчего главная семейная соблазнительница недовольно надула губки и неспешно направилась к какому-то мужчине средних лет. Ее походка ясно намекала Калверкоуму, что напрасно он отказался от такой опытной любовницы, особенно если учесть: у него вряд ли будут другие возможности утолить свои мужские потребности после респектабельного приема. К несчастью для Корисанды, лорд Калверкоум явно не сожалел о пропущенном приглашении и целиком сосредоточился на том, чтобы поприветствовать хозяйку дома, при этом стараясь избегать têteà-tête с обеими дамами, правда, по совсем разным причинам.

Но Персефоне все же удалось улучить минутку и оказаться с ним наедине.

– Узнали что-то полезное? – тихо спросила, стараясь не выделяться из светского гомона в гостиной.

– Только неясные слухи, – ответил он столь же теплым тоном.

Корисанда при этом чуть не позеленела от зависти, хотя Персефона сильно сомневалась, что кузина стала бы так сильно завидовать, если бы знала тему обсуждения – не тайная любовная встреча, а поиски Маркуса.

Персефона вложила в ответный взгляд максимум безразличия, хотя и понимала: нажила себе настоящего врага – годы периодически вспыхивающей неприязни превратились теперь в открытую зависть и ненависть. «Зачем жалеть о потере призрачной возможности подружиться с женщиной, с которой у меня нет ничего общего?» – такая мысль мелькнула в голове девушки, Персефона повернулась спиной к родственнице, и ее глаза встретились с доброжелательными глазами графа. От него не укрылась их молчаливая размолвка.

– Хотите, я пофлиртую с ней и тем самым отодвину вас в тень? Просто для виду. Моя нелюбовь к притворству родилась раньше, чем я научился его распознавать, но, возможно, это немного улучшит ее отношение к вам, – предложил Алекс.

К его удивлению, Персефона засияла такой искренней улыбкой, что Корисанда наверняка еще сильнее возненавидела свою молодую и обеспеченную родственницу, к тому же по праву рождения состоявшую в клане Сиборнов, а не вошла в него только недавно.

– Нет, спасибо. Это породит в ней бессмысленные надежды, а кроме того, бедный лорд Эмблеби будет чувствовать себя вдвойне отвергнутым. Ее лесть – бальзам для его разбитого сердца, – ответила Персефона, то есть на сей раз легкомысленно отнеслась к чужим сердечным делам.

Она поняла свой промах, только когда увидела в проницательных глазах графа некоторое неодобрение. Ее взгляд стал умоляющим.

– Несомненно, с моей стороны очень нескромно обсуждать личные дела людей. Буду вам очень благодарна, если вы забудете об этих моих словах, – тихо добавила она.

– Разумеется, на некоторое время забуду, хотя меня не удивляет, что он решил рискнуть своим состоянием, – ответил Алекс. Его понимающая улыбка ясно показывала: нет смысла притворяться. Понятно, добродушный пэр предлагал свою руку леди Сиборн, но, к своему несчастью, в итоге получил отказ.

– Моя мать слишком любила отца, чтобы выйти замуж за старинного друга, только бы не жить в одиночестве.

– Они могли бы помочь друг другу, – предположил граф и пожал плечами с таким видом, словно любовь к умершему супругу воспринималась им как понятие очень дискомфортное и столь же маловероятное.

– Я совершенно уверена, что сама мысль жить в таком равнодушном браке кажется ей куда хуже, чем просто оставаться добрыми друзьями. Представьте, каково будет этому бедняге все время чувствовать, что его сравнивают с умершим любимым супругом. Если бы матушка приняла его предложение, я бы очень ему посочувствовала. К счастью, у нее хватает здравого смысла не обрекать верного друга на безрадостную жизнь. Очень жаль, если они потеряют добрые отношения, но я считаю, так все равно лучше.

– Не сомневаюсь, они останутся хорошими друзьями, только нужно время для восстановления равновесия, – сказал граф и кивнул на Корисанду, которая внимала словам лорда Эмблеби с таким видом, словно это были божественные откровения.

Персефона нахмурилась при мысли, что Корисанда способна вцепиться своими острыми коготками в лорда Эмблеби, и подумала о необходимости ему помочь. Ведь здесь ему грозили намного большие страдания, чем мягкий отказ леди Сиборн.

– Думаю, леди Клэр сейчас не у дел. Ее собственные птенчики уже помолвлены и только и ждут, чтобы присоединиться к веселой толчее у алтаря, которая этим летом началась с венчания Джека и Джессики, – произнес граф. Его жесткий взгляд ясно говорил: он готов помогать даже в сватовстве, если это спасет кого-то от чрезмерно хваткой и самовлюбленной Корисанды Беддингтон.

– Обрати она свое сердце к лорду Эмблеби, мне кажется, они могли бы быть очень счастливы. Они оба добросердечны и принципиальны, когда это отвечает их собственным пожеланиям. Полагаю, вы правы, милорд. Они должны хорошо подойти друг другу, – вслух подумала Персефона и успела заметить, как при ее рассуждении о сближении пары в совсем ином смысле, нежели предполагала Корисанда, на лице графа мелькнуло выражение шока и ужаса.

– Слава небесам, что вы родились женщиной, мисс Сиборн, – насмешливо отозвался он.

Персефона не смогла удержаться от вопроса:

– Не понимаю, с чего вы взяли? Даже я совсем не уверена в правильности этого утверждения. Сейчас быть женщиной означает, что я должна бездельничать дома, пока вы, мужчины, будете заниматься решением всяких проблем. Почему же вы сегодня больше, чем всегда, радуетесь, что я связана по рукам и ногам и вынуждена подчиняться условностям?

– Я радуюсь этому каждый божий день, ибо вы представляли бы собой нешуточную опасность, если бы без всяких условностей бродили где заблагорассудится. Но в данном случае я благодарю Господа за то, что вы родились женщиной, поскольку мне кажется, вам было бы очень не по себе в гнездышке Сиборнов, родись вы мужчиной. Не могу представить вас радостно ведущей праздный образ жизни и позволившей Джеку взять бразды правления герцогством, в отличие от вполне довольного этим Маркуса. Вы или сбежали бы и пошли своим путем, как, подозреваю, и сделал Рич, или погрузились бы в печаль, окажись вся власть в руках первых наследников титула, к коим вы не относитесь.

– Какого же вы низкого обо мне мнения, милорд! Оставляю вас наслаждаться им, пока светские сплетницы не отвлеклись от шушуканья насчет следующей жертвы Корисанды и не обратили внимание на нас с вами.

– Разве вы не хотите узнать, что я раскопал в Лондоне?

– Конечно хочу. Но вы явно не склонны об этом поведать мне сейчас, а я не хочу давать повод местным кумушкам решить, будто я вешаюсь вам на шею.

– Давайте тогда встретимся в другом месте, где можно поговорить без помех, – предложил Алекс.

В его взгляде сквозило такое нетерпение, что Персефона отчетливо поняла: досадной помехой он считает светские условности и любопытные взгляды. Девушка вспомнила, сколько незваных гостей обнаружилось на якобы тайной встрече у озера в отдаленном уголке парка. Она пораскинула мозгами и нашла одно место, где им была бы гарантирована уединенность.

– Можно в королевских апартаментах. Вы знаете, где это?

Он серьезно кивнул, хотя Персефоне подумалось, что едва ли во всем обширном Эшбертоне найдется хоть один незнакомый ему сучок или камешек. Алекс Фортин постоянно собирал и просеивал сведения, словно так и не вышел из роли разведчика даже после возвращения из Индии.

– При королевской спальне есть небольшая комната без окон, там нас никто не услышит. В этом крыле жила только Джесс, но она уехала. Сейчас там никого нет, и никто не заметит, когда мы вошли туда и когда вышли. Я ведь не могу прийти в личные апартаменты Джека, поскольку всем известно, что их занимаете вы.

– Совсем недавно вас это не останавливало, – возразил он.

– Я была очень взволнована и забыла о вашем пребывании там, – быстро сказала Персефона.

Этими словами, кажется, девушка ранила гордость графа.

– В полночь, – одними губами произнесла она и быстро поспешила прочь, дабы изобразить размолвку и тем самым доставить Корисанде бесконечное удовольствие.


Алекс вынужден был соблюдать все светские условности, поэтому прилагал большие усилия, чтобы не смотреть пристально в глаза гостям леди Сиборн. Он знал: его поврежденный глаз отчего-то беспокоит людей намного больше, чем все остальные шрамы. Только с прекрасной мисс Сиборн он словно забывал, что не принадлежит к очарованным ею джентльменам, которые радостно восхищаются красотой и свободолюбивым нравом. Интересно, сколько мужчин позавидовали бы их свиданию, если бы о нем знали? Во время предстоящего свидания в полночь Персефона явно считала себя в безопасности, и Алекс не знал, радоваться этому или огорчаться.

Да любой холостяк, жаждущий женщину, влюбленный по уши, продал бы душу за подобную встречу наедине – и Алекс не исключение. А Персефона Сиборн выглядела этим вечером еще женственней и прекрасней, чем обычно. Атласно-кисейное кремовое платье изумительно подчеркивало сливочно-белую кожу и изящную фигурку. Он отступил в тихий уголок гостиной и вспомнил один бал в Лондоне – мисс Сиборн в окружении поклонников. К счастью, она не знала, что он запечатлел этот случай в памяти.

Граф тогда только вернулся из Индии, раны души и тела еще были очень свежи. Он посещал светские балы и рауты, отчаянно пытался напасть на след Аннабель. Как зеницу ока он хранил в сердце крошечную надежду на слухи. Надеялся хоть что-то узнать о судьбе Аннабель после выхода из-под протекции его отца, и без того не слишком надежной.

Вот только несмотря на весь блеск и суету лондонского сезона, ему все равно не удавалось обнаружить никаких следов пропавшей племянницы, не говоря уже о том, что он ощущал себя чужаком на этом празднике жизни. Да и глупо было вообще на это надеяться, ведь на момент побега Аннабель едва-едва исполнилось семнадцать. В итоге он не только не обнаружил ее след, а еще и попал под очарование столь прекрасной женщины, что сразу осознал свою непривлекательность и поспешил уйти, едва только сумел оторваться от созерцания ее лика.

Тем вечером мисс Персефона Сиборн казалась ему самим совершенством и даже больше. И он ей завидовал. В отличие от Аннабель она находится под защитой своей большой и влиятельной семьи, которая отпугивала любых охотников за приданым и удерживала на расстоянии даже самых заядлых повес. Но все равно ему становилось дурно, когда он представлял мисс Сиборн женой какого-нибудь достойного джентльмена. Ему-то оставалось довольствоваться ролью человека, за которого могла выйти замуж женщина только по расчету. И в тот вечер в переполненном бальном зале он, как никогда, возненавидел подобную перспективу.

Ему пришло в голову, что после неудачи с Аннабель он перенес свои заботы на мисс Сиборн. А ведь ее положение признанной в обществе красавицы и сестры могущественного герцога Деттингема означало, что Джек сотрет в порошок любого, кто попытается к ней прикоснуться против ее желания. Несмотря на свою злость и беспокойство, в глубине души он знал: из-за него Аннабель попала в беду, и нечестно возлагать за это вину на мисс Сиборн. Надо было продать офицерский патент сразу после известия о гибели капитана де Морбарая, который оставил свою дочь его заботам. А он медлил, откладывая возвращение, из боязни, что они с Фаррантом друг друга убьют. И Аннабель тем временем оставалась в полном одиночестве.

Если бы не та нелепая встреча с Джеком одной судьбоносной ночью, он, вероятно, до сих пор думал бы, что Персефона Сиборн – избалованная вниманием прелестница, с удовольствием разбивающая мужские сердца. Он криво улыбнулся, вспомнил налетевшую на него фурию, которая хотела защитить своего внушительного кузена от неизвестного врага.

Его улыбка стала еще шире, и он чуть не рассмеялся, перед его глазами всплыла картина борьбы с этой дикой кошкой. Она едва не лишила его главного признака мужской принадлежности и чуть не выцарапала ему глаза, дабы спасти Джека. Божественная мисс Сиборн успела нанести ему несколько чувствительных ударов прежде, чем он сумел ее обезвредить. Ему еще никогда не приходилось применять такую силу, чтобы укротить женщину. Та встреча раскрыла ему глаза на неистовую натуру девушки, спрятанную под ее несравненной красотой. В следующий раз при виде подобного бриллианта чистой воды он уже не станет ее считать просто красивой оболочкой, роскошным телом без души, которая и делает человека человеком.

При мысли, что он останется наедине с этой девушкой, да еще в личных королевских покоях, его охватила жаркая дрожь, все тело буквально свело от желания, без утоления которого ему приходилось учиться жить. Он убеждал себя в собственной холодности и безразличии, чтобы не поддаться этому невыносимо свербящему чувству. Но его чувства уже и так зашли слишком далеко, если судить по тому неприятному ощущению неуверенности. Ведь относиться к мисс Сиборн как к женщине, которой можно быстро овладеть, а потом благополучно забыть, было невозможно. Впрочем, он действительно чувствовал себя отстраненным, почти чужим здесь, по его мнению, они будут далеки от любовной связи и совершенно этим довольны.

Глава 8

Алекс тихо двигался по спящему дому к королевским покоям и чувствовал себя неопытным воришкой. Он не уставал себе напоминать: у них с Персефоной нет ничего общего, если не считать поисков пропавших родных. Встречаться с ней в таком уединенном месте – форменное безумие, и в какой-то момент он едва не поддался мысли вообще не заходить в комнату. Его удерживала только мысль, что бродить посреди ночи по Эшбертону ей еще опаснее. Надо было не соглашаться на полночную встречу, а предложить куда более пристойную утреннюю прогулку верхом.

Когда он приблизился к заветной цели, Персефона, видимо, почувствовала его приход в темноте.

– А, вот и вы, наконец-то. Поднимайтесь скорее и закройте за собой дверь, тогда я смогу зажечь свечу? – услышал он ее требовательно-нетерпеливый шепот.

Ее голос звучал так тихо, что он едва различил его среди шорохов старого дома, но тем не менее испытал сильное желание подчиниться и побыстрее оказаться рядом, пока их никто не видит и не слышит. В темноте он позволил себе уничижительно улыбнуться. Она так торопится на встречу с мужчиной, которого многие леди назвали бы отталкивающим или опасным, а может, и тем и другим. Едва ли она задумывалась о последствиях, если их обнаружат. «Хотя, возможно, она все равно сюда пришла бы», – заключил он и поймал себя на том, что бессмысленно улыбается.

– И долго вы собираетесь там рыскать? Опять ждете не дождетесь момента начать изводить меня по всем поводам? – поинтересовался он, плотно закрыл за собой крепкую дубовую дверь, тем самым как бы отсек от остального мира.

На миг их накрыла удушающая, черная как смоль темнота, и Алекса сотрясла холодная дрожь. Слишком много дней и ночей он провел в темной дыре со своими мучителями. Каждый раз, попадая в замкнутое пространство, он боролся с подступающей паникой. Теперь же ситуацию нельзя даже сравнивать с той, перед его освобождением войсками Артура Уэлсли после победы при Ассаи. Да, тогда он только начал длинный путь к выздоровлению, но и позже, когда врачи сочли его достаточно окрепшим, чтобы перенести дорогу домой, его повергала в панику даже сама мысль провести ночь в закрытой каюте. Он ночевал в гамаке на палубе, спал под звездами Южного полушария и во время штормов Северного. Матросы наверняка считали его сумасшедшим.

Сейчас он заставил себя дышать медленно и глубоко, только обрадовался, когда Персефона наконец высекла искру и подожгла трут. Он смотрел, как она осторожно раздувает пламя и зажигает свечу, и старался скрыть от ее проницательного взгляда свое состояние. Он знал: эти призраки будут преследовать его всю оставшуюся жизнь, но очень надеялся, что со временем они постепенно померкнут. Теперь же воспользовался возможностью от них отвлечься – устремил глаза на Персефону. Правда, приходилось себе напоминать, что он здесь по делу, а не ради созерцания в мягком свете свечи точеных черт лица девушки и ее прекрасной фигуры.

– Это просто смешно, – заявила Персефона, словно идея этого свидания принадлежала ему, а не ей самой.

– Совершенно верно, – мягко согласился он и посмотрел на нее в полумраке комнаты. Он почти ожидал, что она вспыхнет, как огниво, которое она все еще держала в руке. – Нам обоим здесь не место. Не понимаю, зачем мы сюда пришли.

– Затем, что больше негде поговорить без чужих ушей. И все из-за вас. Вы очаровали мою родственницу Корисанду своим мрачным видом и романтическим прошлым. Теперь она исходит ревностью к любому слову, которое вы говорите другой женщине, а не ей, – сурово произнесла она.

– Я старался избегать ее, насколько это было возможно, не нанося оскорбления вашей семье.

– Я еще кое-чего не понимаю, – сердито продолжала Персефона. – Отчего вы так деликатничаете с чувствами Корисанды?

– Вы меня ревнуете? – выпалил Алекс, не успев подумать над собственными словами.

– Никогда! – парировала она и посмотрела с таким видом, что можно было не сомневаться: она скорее проведет полгода взаперти с Гадесом, как ее тезка-богиня, чем хоть раз признается в неравнодушии к Алексу.

– Я не старался очаровать вашу сластолюбивую кузину и привить ей столь огорчительное чувство, что вы намного красивее ее. Готов обещать: и впредь не стану. Удовлетворены?

– Нет, поскольку вы уже ее заинтриговали и без всяких стараний. И даже, скорее всего, по причине отсутствия таковых. Я знаю Корисанду. Она привыкла, что любой, на кого она нацелится, тут же откликается на ее чары. Равнодушный же к ней мужчина вызывает у нее куда больший интерес, чем тот, кто готов отдать ей себя и все, что у него есть, в придачу.

– Тогда мне, видимо, все-таки стоит пасть ниц. Может, она сочтет меня скучным и потеряет интерес.

– Или подхватит, когда вы растянетесь у ее изящных ножек, – нетерпеливо возразила Персефона.

Графу хотелось поскорее закончить этот нелепый разговор и избежать неприятностей, которые сулило им это непозволительное уединение.

– Да, есть такая опасность. Я стал бы последним в очереди ее любовников, но она все равно следит за мной, как охотничья собака у норы будущей добычи, – ответил он, тем самым нарушая собственные принципы не отзываться плохо о леди.

Пресловутая миссис Беддингтон была довольно привлекательна в своем дерзко-нахальном стиле, но он не рискнул бы к ней прикоснуться даже десятиярдовым шестом, разве что ей грозила бы смертельная опасность, да и то бы дважды задумался.

– Вы ее знаете? – спросила Персефона.

Он считал, что непроницаем для чужих взглядов, но остроглазая мисс Сиборн сумела прочесть в его глазах презрение к ее родственнице.

– Когда-то знал, – ответил он, испытывая острое желание объяснить. Хотя даже лишнюю секунду оставаться здесь сверх неотложной необходимости было настоящим безумием. – Тогда, в юности, ей захотелось заполучить моего брата. У них с Фаррантом несколько недель продолжался бурный роман. Потом брат ей прискучил: у него было мало денег, и он уже тогда слыл пьяницей. И она, вероятно, поэтому решила сменить моего брата на меня и откровенно это демонстрировала. В то время я был еще слишком молод для такой хищницы и относился к ее притязаниям как к шутке. Правда, только до тех пор, пока Фаррант вместе со своими самыми пакостными приятелями однажды ночью не подстерег меня, когда я возвращался домой из соседнего поместья. Они вчетвером приказали мне держаться от нее подальше, если я хочу жить, и избили меня до беспамятства. Все попытки объяснить, что у нас не было любовной связи, не возымели никакого действия. Ведь она заявила моему брату, что я был ее любовником, и намного лучшим, чем он, поэтому между ними все кончено, и она больше не желает его видеть. Последнее, вероятно, было единственной правдой среди всей той несусветной лжи, которую она наплела.

– Неужели он поверил, что вы способны так себя повести с любимой им женщиной, и напал на вас из-за ее слов? Как он мог так обойтись с родным человеком, поверив лживой и распущенной Корисанде? – поразилась Персефона.

Как бы она ни относилась к так называемой кузине, но справедливости ради приходилось признать: Корисанда не первая и не последняя, кто мечтал об Алексе Фортине. Даже младшие горничные тайком глазели на него с верхней площадки лестницы, когда он в школьные годы приезжал погостить в Эшбертон на каникулы. Персефона вполне понимала, отчего Корисанда так жаждала заполучить юного красавца, похожего на бога Адониса, каким он был в то время. Будь она сама чуть постарше, тоже наверняка сбегала бы из своей классной комнаты, присоединялась к компании обожательниц и наслаждалась сладким волнением, перерастающим в девичью влюбленность.

– Мисс Сиборн, вы слишком верите в семейные узы, – прервал ее голос графа. – Брат был старше меня на двенадцать лет, а моя мать имела несчастье оказаться единственной наследницей своего отца, графа Трегарона. Да разве мог бедный Фаррант не возненавидеть меня, единственного ребенка женщины, которую он терпеть не мог? Наши раздоры были неизбежны, как встающее на востоке солнце, да и вообще Фортины всегда умели только презирать друг друга. Да, ваша кузина ухудшила ситуацию, но, разумеется, не она ее создала. В итоге я решил покинуть страну прежде, чем Фаррант зарежет меня в постели, но я не предполагал, что его месть перекинется на Аннабель. Похоже, именно из-за него ее жизнь оказалась в опасности.

– Вы же, наверное, были совсем мальчиком, когда пошли в армию, и просто не могли ожидать от него подобной гнусности! – тут же вскинулась на его защиту Персефона.

Алекс невольно испытал теплое чувство, что на его стороне внезапно оказалась превосходящая сила – неистовая кузина Джека.

– Мне было семнадцать. Я поступил в первый же полк, отправлявшийся за границу. Аннабель было в ту пору лишь десять лет. Мне даже в голову не приходило, что у нее может не остаться другого выхода, кроме побега, чтобы избавиться от… – Он не договорил и передернул плечами, но не произнес вслух, каким именно чудовищем мог стать его брат.

Персефона сделала это за него.

– Он развратил ее? – спросила она.

– Нет. Я знаю, он пытался, но надеюсь и верю: ей удалось избежать подобной судьбы. Я полагал, она в Пенбрине в безопасности, хотя после смерти отца, будучи моим опекуном, замком управлял Фаррант. Я был молодым непроходимым идиотом.

– А она не могла тайно сбежать с возлюбленным? Вы об этом не думали? – очень мягко спросила она, словно даже сама эта мысль могла причинить ему боль.

«Неужели она думает, что я любил Аннабель как мужчина, а не как дядя и опекун?» Эта мысль едва не взвинтила его до бешенства, но он постарался сдержать свой фортиновский нрав. На него уже однажды смотрели с таким подозрением – Джек во время той первой встречи у озера. Тогда Алекс в ответ едва не расхохотался. За всю свою злополучную военную карьеру он только раз приезжал в отпуск. Аннабель было пятнадцать, и она как раз превращалась из школьницы в девушку. Они по-прежнему питали друг к другу привязанность и чувствовали себя родными людьми, в отличие от остальных членов семьи Фортин, но мысли о чем-то большем никогда не приходили им в голову.

– Полагаю, это возможно, – медленно произнес он, обдумывая эту мысль и удивляясь, почему сам раньше об этом не подумал.

– Юная девушка росла в полном одиночестве в поместье своего покойного деда… возможно, ей было слишком страшно бежать одной от вашего брата. Вам надо расспросить ее подруг, милорд. Несмотря на довольно замкнутый образ жизни, она наверняка с кем-нибудь да подружилась. Девочки-подростки имеют привычку поверять друг другу свои тайны. Вот я рада, что еще в детстве мы с Джесс стали закадычными подругами. Я знаю, Джесс никогда не выдаст мои секреты, глупые мечты и надежды. Она очень надежный человек.

– Вы полагаете, что кто-то из подруг Аннабель хранит ее тайны из чувства верности? Да ведь с момента ее исчезновения уже прошло столько времени!

– Я сама была юной девочкой и знаю, какими невероятными глупышками мы бываем. Так что да, полагаю, это очень даже вероятно, – ответила Персефона. – Хотя об этом можно поговорить в любое другое время, ведь исчезновение Аннабель не тайна. Я думала, мы рискуем своей репутацией сейчас, устроив эту в высшей степени неподобающую встречу, чтобы поговорить и об исчезновении моего брата, а не только вашей племянницы, – добавила она, как будто испугалась, что он может задвинуть в тень ее поиски и заняться только собственными.

Неужели она до сих пор может подозревать его в таком эгоистичном коварстве? Алекс постарался задавить этот неожиданно болезненный укол обиды.

Персефона с благодарностью подумала, что граф Калверкоум не осознает, как странно действует на нее в эту темную августовскую полночь интимная обстановка королевских покоев. Когда между ними внезапно возникло непонимание, она почувствовала: его обидело неуклюжее высказывание о причине их встречи. Это напомнило ей, что они отнюдь не близкие друзья. А станут ли любовниками? – в ее голове мелькал постоянно такой вопрос, несмотря на прекрасное воспитание и отчетливое нежелание подражать кузине Корисанде. Они были здесь в полном уединении посреди ночи, и это вызывало множество неприличных мыслей, но едва ли это была вина графа.

Стоило ли подвергаться опасности бесконечного искушения прекрасно воспитанной, правильной мисс Персефоне Сиборн и терять его дружбу, как пресловутой миссис Беддингтон?

Бульварная пресса очень прозрачно описывала похождения Корисанды, скрывая ее личность одними инициалами, и награждала ее любовников комическими прозвищами. Но общество не столько осуждало ее дерзкие выходки, сколько над ней смеялось. Персефона пыталась ее жалеть: Корисанда совсем юной девушкой допустила большую ошибку – влюбилась в красавчика-повесу и с ним сбежала. Однако, когда ее первый муж спился и умер молодым, она так откровенно радовалась, что сочувствовать ей было трудно. Но не бросилась ли сама Персефона в другую крайность в желании доказать, что не похожа на эту свою родственницу? Скорее всего, так и есть, осознала она. Это грозило разорвать ту тонкую ниточку, которая протянулась между ней и Алексом Фортином.

Ожидая ответа Алекса на ее слова, она изо всех сил старалась затушить разгорающийся внутри жар. Они были вместе наедине, и она ничего не могла с собой поделать. Она приказала себе поблагодарить Корисанду за отрицательный пример, коему она ни за что не хотела подражать. Девушка прикрыла глаза и попыталась отключить все органы чувств. Может, если как следует постараться, то она перестанет ощущать аромат его тела, слышать тихий звук его дыхания и всей кожей чувствовать его присутствие в роскошной закрытой комнате. Надо как-то удерживать себя и никак не допустить продолжения. Хотя невероятно хотелось его чувственной реакции на каждое ее движение. А она тем не менее не видела признаков того, что он считает ее кем-то, кроме случайной знакомой, с которой трудно быть вежливым. И это ведь хорошо, верно?

– В последние два дня я исколесил вдоль и поперек все графство и половину соседних. Пытался отыскать хоть какой-нибудь след похитителя, ломал голову над тем, где он может держать Маркуса. Но ничего мало-мальски стоящего не обнаружил, разве только одну, очень расплывчатую сплетню, – ответил он и нахмурился, размышляя о том слухе и сильно сомневаясь в том, что сможет определить источник.

– И о чем же болтают сплетницы? Опять говорят, что Джек поочередно избавляется от всех возможных наследников? Я считала, что после его свадьбы с Джесс эта абсурдная ерунда должна пропасть сама собой. У него сейчас есть идеальная возможность завести своих собственных наследников, тогда мои братья не в счет. – В голосе Персефоны звучала усталость.

– Нет, речь не о том злопыхательстве, хотя согласен: думать так о Джеке – просто глупо.

– Тогда о чем же сплетня?

– О том, что именно я похитил Маркуса. Что это я рвал и метал из-за побега вашего старшего брата с моей племянницей. И что это я похитил вашего младшего брата, чтобы выманить старшего из убежища, а затем отомстить своему лучшему другу и добавить его семье побольше страданий.

– Ну, я бы сочла это вполне вероятным развитием событий, если бы…

– И вы этому верите?! – рявкнул он, в его глазах полыхнула ярость, презрительное выражение превратило лицо в озлобленную маску. Его внимание полностью сконцентрировалось на Персефоне, она даже поежилась.

– Я собиралась сказать «если бы я вас не знала», – закончила она с максимально хладнокровным достоинством, хотя в действительности ей хотелось залепить ему оплеуху. «Как он мог даже предположить, что я поверю этим злобным сплетням?!»

– Прошу прощения, – натянуто ответил он, и даже в темноте стало видно: его щеки вспыхнули ярким румянцем.

«Должно быть, из-за того, что ему приходилось признавать неправоту перед женщиной. Нет, перед леди», – напомнила она себе и наградила его взглядом с отказом принимать это неуверенное извинение. А вслух она сказала:

– Хотя на самом деле я вас не знаю. Да и очень сомневаюсь, что хоть кто-то вас хорошо знает, но я уверена: вам это нравится.

– Что по-вашему означает меня хорошо знать? – с нетерпением поинтересовался он.

Неужели он считает, что друзья о нем даже не вспомнят, не считая случайных вопросов вроде «А что сталось с тем лордом-отшельником, которого мы когда-то считали таким прекрасным и многообещающим молодым человеком?». Ей безумно захотелось доказать обратное.

– Я не знаю, где здесь отправная точка, – произнесла она. – Вы должны доверять людям или в конце концов превратитесь в нелюдима. Кто-то должен вас получше узнать, милорд, хоть вы этого совсем не хотите. Могли бы рассказать Джеку обо всем произошедшем с вами в Индии – он ваш друг, вам нужно с кем-то поделиться. Моя мать и братья проявляют к вам искреннее участие, тогда как вы прячетесь в своем замке, словно никому в мире нет до вас никакого дела. Раньше вы не были таким затворником, а Джека и Рича считали своими лучшими друзьями. Может, для Фортинов дружба мало что значит, но для Сиборнов дружба значит многое.

– А что я значу для вас, мисс Сиборн? Ведь себя вы исключили из списка моих друзей и доброжелателей, – мягко поинтересовался он.

В замкнутой комнате внезапно упало молчание, но оно не было каменно-неподвижным: его переполняли вопросы и ответы, которые она не осмеливалась произнести вслух.

– Для меня вы безмерно таинственный человек с противоречивым нравом, милорд, – принужденно легкомысленно отшутилась она.

– Вы для меня тоже, мисс Сиборн, – мрачно ответил он.

– Я?! – вскрикнула Персефона и в шоке осознала: ей очень хочется, чтобы божественно прекрасный Алекс Фортин, превратившийся теперь в отчужденного графа, счел ее не закрытой книгой и злобной стервой, а совсем-совсем другим человеком.

– Вы – богиня Персефона, – неумолимо подтвердил тот, пристально глядя в ее глаза.

– Я полагала, вы ко мне совершенно равнодушны, – с запинкой выдавила она.

– Это невозможно. Ни один мужчина, в чьих жилах еще кипит кровь, не может оставаться равнодушным к Персефоне, столь прекрасной богине.

Она вздрогнула, не в силах скрыть ироничное отношение к своему необычному имени.

– Вы не представляете, как я жалею, что родители не назвали меня каким-нибудь простым именем – Джейн, или Энн, или Мэри, или еще как-то обыкновенно, – удалось выговорить ей почти небрежно.

– Тогда вы стали бы богиней Джейн, Энн или Мэри, хотя должен признать, эти имена звучат не так божественно. Имя – это просто имя, моя дорогая. Ни одна женщина с вашей привлекательностью и красотой не смогла бы пройти незамеченной для противоположного пола. Даже если бы не носила имени самой богини весны.

Персефона выросла в окружении урожденных женщин Сиборн и тех дам, которых мужчины рода Сиборнов желали и брали себе в жены. Она считала свою внешность лишь обычным набором семейных черт. Ей никогда не приходило в голову считать себя выдающейся представительницей прекрасного пола.

– Я не так красива, как вы говорите, и определенно не ваша «дорогая», – парировала она и пожалела, что так сильно переживает из-за мнения этого таинственного и резкого в высказываниях человека.

Казалось, они опасливо противостоят друг другу в этой полутемной, интимной обстановке, скрытые от общепринятых правил и условностей. Ночная тишина отгородила их от остального мира. И единственное, что имело сейчас значение, – это их собственные поступки и мысли.

– Я думаю, вы самая прекрасная женщина, какую мне только довелось видеть и о которой только может мечтать мужчина, сходя с ума от желания. Даже вам не под силу удерживать нас от этого, мисс Сиборн, – ответил он и серьезно посмотрел ей в глаза, отчего у нее гулко забилось сердце, а потом и вовсе пустилось вскачь.

– Алекс, вы думали обо мне, когда терпели плен, пытки и остальные ужасные страдания? – невольно выговорила она с болью и тут же спросила себя, хочет ли она получить утвердительный ответ.

– Тогда – нет, – искренне ответил он. – Не забывайте, когда я отправился в армию, вы были очень вредной маленькой девочкой, вам не позволяли играть со старшими братьями и их другом, а требовали учить уроки в классной комнате. Я мечтал о женщине, которая очень походила бы на вас такую, какой вы стали сегодня. О той, которая смогла бы добраться до моего измученного, ожесточенного сердца и соединила свою чистую и светлую душу с моей душой, которая настояла бы, чтобы я шел по жизни с добром, несмотря на все усилия моих мучителей взрастить во мне ненависть. Я мечтал о вас и только о вас каждую ночь с того самого момента, как наконец увидел взрослой, настоящей богиней. И теперь я уже прочно стою на этом пути и не думаю, что меня вы могли бы остановить даже своим неудовольствием.

– А может, я не захочу вас останавливать, – пробормотала она и внезапно обнаружила, что смотрит на него с мыслями о тех отношениях, которые начинали между ними складываться; от них шел теплый свет.

– Меня? Настоящего монстра? – резко произнес Алекс, как будто и в самом деле считал, что он отвратителен, хотя в действительности это было совсем не так.

Потрясенная Персефона увидела в его взгляде слишком знакомые ей самой чувства.

– Вы, милорд, для меня лишь более взрослый и могущественный образ юного прекрасного Алекса Фортина, которого я когда-то знала, – со страстной искренностью уверила его Персефона. Она задержала взгляд на его лице и с нежностью улыбнулась. Насколько же неверно его мнение о себе! Разве можно так заблуждаться на свой счет? – Вы не думаете, что без этого вы были бы чересчур совершенны? – спросила она, легким жестом показывая на шрамы, именно их он, кажется, считал своим тяжким бременем.

– Неужели вы не считаете меня отталкивающим? – хрипло произнес он.

– Ничуть не считаю. Вы всегда были невыносимо красивы. Но при ежедневном общении ваш характер действует мне на нервы.

– Слишком действует, чтобы можно было терпеть?

– Но ведь я здесь, не так ли? Если бы я совсем не терпела вас, то, разумеется, не пришла бы сюда этой ночью. И уж тем более не выбрала бы для рандеву с неприятным мне человеком такое место, где оказалась бы с ним в тесном соседстве.

– Рад это слышать, поскольку и Джек, и любой из ваших братьев, без сомнения, сочли бы невероятным безумием с вашей стороны встретиться со мной здесь в такой час, – сурово заявил Алекс, снова превращаясь в строгого воина. – Прийти и закрыться со мной наедине в этой комнате посреди ночи, когда все спят, – это настоящее сумасшествие. Вы больше не должны так опрометчиво рисковать своим добрым именем.

– Но и вы же рискуете! – с негодованием напомнила она, а сама произнесла про себя: «Как он быстро, за одно мгновение сбросил странную неуверенность и обратился в строгого блюстителя нравов!» – Я все-таки была права. Вы самый раздражающий меня человек на этой земле.

– Наверное, потому, что у меня, в отличие от других, хватает смелости указать на очевидное? – поинтересовался он с кажущимся удивлением, что она может считать раздражающим столь обоснованное осуждение.

– Милорд, у вас нет права меня порицать. Если вы считаете меня столь неразборчивой в знакомствах, вам не стоило тогда сюда приходить и рисковать своей репутацией.

– И предоставить вам в одиночестве бродить по этому громадному дому в самые опасные часы ночи? И какой из меня тогда друг вашего брата и Джека?

– О, да забудьте вы о них! – набросилась она на него с непонятной для нее самой яростью.

Глава 9

– Прекратите вести себя с таким безразличием и вернитесь к нам, живым и грешным, в реальный мир! Как бы вы ни притворялись, вы все равно не бездушная машина, которой наплевать на чувства других, и никогда ею не будете! – бушевала Персефона. – Вы – очень страстный и целеустремленный мужчина, Александр Фортин. Я знаю, вы только делаете вид, что это не так, чтобы защититься от людей, и особенно от меня. Но я этого не допущу, – закончила она с дрожащей улыбкой, едва сдерживая слезы при мысли, что такой умный и сильный мужчина обрекает себя на одиночество и прячется от критического взгляда общества.

– Ваше желание для меня закон, – зловеще усмехнулся он и схватил ее руку, которой она в подкрепление своих слов размахивала перед его лицом.

Он решительно потянул ее к себе, и Персефона без сопротивления приблизилась. Неужели она сама все недели именно этого добивалась? Да и к тому же скрывала этот маленький нечестивый секрет от ее собственного сознания? Персефона испытала целую гамму противоречивых надежд и страхов. Глядя в синие, как море, глаза Алекса, она видела в них в точности такие же чувства. В его взгляде горело желание, которое он и не собирался от нее скрывать.

– Разве вы еще не поняли, что на ужин с дьяволом стоило прихватить ложку покрепче и подлиннее? – пробормотал он у самых ее губ – не настолько, чтобы поцеловать ее, но в очень соблазнительной близости.

Глаза Персефоны подернулись тонкой дымкой.

– Вы не дьявол, – услышала она собственный шепот, а в голове стучала мысль: в действительности он напоминает падшего ангела, учитывая его прошлую надменность и совершенную красоту. – Вы даже вполовину не так плохи, как пытаетесь меня убедить. И вы никогда ни в малейшей степени не станете таким, как ваш отец или брат, даже если проживете до ста лет, – дерзко продолжила она, как бы подстрекая его доказать обратное. Она совершенно не верила, что он может причинить ей боль, и чувствовала, как где-то внутри зарождается странный первобытный жар.

Она чувствовала: если Алекс сейчас ее не поцелует, то повредит ту тоненькую ниточку, постепенно их связывающую. Отчаяние и любопытство перебороли страх перед неизведанным чувством, перед бездонной пропастью между реальностью и тайной. Персефона желала настоящего Алекса Фортина – желала любым, каким он только мог ей открыться, даже если это подвергало опасности ее сердце. Иногда, если хочешь получить нечто чудесное, приходится идти на риск и обнажать свою ахиллесову пяту. Не попробуешь – не узнаешь.

– Бога ради, да поцелуйте же меня, глупец! – наконец выпалила она, боясь, что иначе вот-вот сорвется и сама его поцелует.

– Нет, это вы глупышка, потому что позволяете мне к вам прикасаться, не говоря уже о чем-то большем, – парировал он, но повиновался, тоже не мог устоять перед искушением.

Персефона с изумлением осознала: его тело напряжено до предела, а рот прижимается к ее губам. Она поняла, что недооценила Александра Фортина. В его синих глазах и частом, хриплом дыхании ощущался настоящий огонь. Но все-таки Алекс полностью не поддавался своей необузданной страсти из-за страха причинить Персефоне боль или шокировать ее своим отчаянным стремлением взять все, что она предлагала. О да, он безумно хотел ее!

Сколько времени он уже сражался с этой невероятной жаждой интимности, безумным жаром и отчаянным желанием? Слишком долго, судя по нервной дрожи его пальцев, когда он протянул руку и убрал выбившуюся прядку ей за ухо. И нежно пригладил ее волосы, словно от этого зависела вся его жизнь. Персефона заподозрила, что таким образом он пытается перевести дух, дать им обоим время насытиться сладостным соблазнением и затем вернуться к обычному здравомыслию. Но она не согласилась и в свою очередь ласково взяла в руки его угольно-черные пряди и ощутила их мягкую упругость. Потом девушка закинула назад руки и завораживающе открылась его страстно-отчаянным поцелуям.

Первое сладостное прикосновение его губ оказалось удивительно нежным и почти молящим. Но постепенно оно становилось все увереннее и горячее, ибо Персефона отдавала ему всю себя без малейших протестов, зная – они здесь в полной безопасности. Никто-никто не сможет к ним вторгнуться. Это было совершенное таинство, предназначенное только для них двоих.

Алекс приоткрыл рот, убеждая ее разомкнуть губы и впустить его. И Персефона почувствовала: ей этого хочется. Это было где-то внутри, где таилось средоточие ее женственности. И едва ли что-то могло ее остановить, разве что землетрясение, да и то вряд ли. Она испытывала нестерпимую потребность во всех смыслах ему открыться. Страстный натиск Алекса совершенно обезоруживал Персефону. Она застонала, испытывая не изведанное ранее, пьянящее чувство: его язык яростно исследовал ее рот, а губы отчаянно ласкали ее губы, рассказывая о поцелуях гораздо больше, чем она могла представить.

Все ее мысли, что можно испробовать страсть, а затем для предотвращения последствий отступить, стремительно улетучились. Движимая сильнейшим желанием все узнать о потрясающе чудесном, таинственном графе Калверкоуме, Персефона поднялась на цыпочки, и его руки скользнули вниз, обхватили ее талию и тесно прижали тело к себе, как будто они двое уже стали любовниками. Но все-таки инстинкт самосохранения усиленно нашептывал Персефоне: это уже слишком.

В маленьком закрытом мирке, куда она сама его заманила, вдруг стало невероятно жарко. Персефону совершенно поглотила страстная истинная натура Александра, которую он столь яростно скрывал от остальных, но в конце концов позволил увидеть ей. Она наслаждалась, упивалась его близостью и доверием и отчаянно желала настоящего, истинного мужчину, скрытого за придуманной броней. Это открытие буквально разрывало ее на части – и еще понимание: если она сейчас отступит и вновь воздвигнет между ними барьер, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Не совсем понимая, куда может завести эта освобожденная страсть, она жадно приникла всем телом к Алексу, прижалась вдруг болезненно набухшей грудью к его горячему, напряженному мускулистому торсу. Разгоряченная и возбужденная, она ощущала, какое у него твердое, ладное, но все равно для нее непривычное тело. Она провела руками по его сильной и на редкость чувствительной шее, скользнула ладонями по широким плечам и остановилась на узкой талии. Предвосхищая ее дальнейший интерес, Алекс слегка приподнял Персефону и усадил на изысканный испанский сундук, видимо принадлежавший какой-то давно умершей королеве, и помог ее любопытным рукам прикоснуться к его крепким ягодицам.

Персефона немного удивила подобная помощь. Она заметила, что его губы сложились в улыбке, и испытала сладостный скачок сердца. И когда эта улыбка и мальчишеский взгляд успели стать ей такими родными? И пусть этой довольно необычной полуулыбкой-полугримасой он и загораживался от остального мира, но ее-то все-таки к себе подпустил, несмотря на все свои сомнения.

С той ночи у озера, вот уже больше двух месяцев, Персефона относилась к нему с настороженностью, с гневом и недоверием. Неужели под всеми этими чувствами с самого начала таилась безрассудная страсть и, незаметно для них обоих, становилась все сильнее и больше? Кажется, она, как спящее под землей, надежно укрытое от всех внешних бурь зернышко, проклюнулась к жизни и уверенно пустилась в рост. Если так, то можно было только порадоваться, что они вместе не задавили свои чувства в зародыше.

Ничего удивительного, что при новой встрече она даже не пыталась вызвать у Алекса симпатию. Персефона напомнила себе: даже физическая близость и интимная обстановка не означают, что он готов впустить ее в свою закрытую душу. Ей ужасно хотелось пробить в этой защите трещину и проникнуть в его душу, чтобы он уже никогда больше от нее не закрывался. Наверное, это было чистым безумием, но выпавший шанс и первобытное желание принадлежать именно этому мужчине заставляли ее буквально упиваться его ласками и поцелуями. И с каждым поцелуем и прикосновением они все сильнее погружались в бездну страстного исследования друг друга.

Алекс накрыл ладонью ее налитую грудь, сомкнул пальцы на бесстыдно торчащем соске под тканью платья и погладил чувствительный бугорок. Персефона застонала от удовольствия. Она чувствовала: огонь страсти разгорается еще сильнее, и с расстройством осознала: ее нетерпеливое тело готово было радостно отзываться на любые притязания его вожделеющего горячего тела.

Не в силах приглушить свой пыл, любопытство и все прочее, она поерзала на жестком старинном сундуке. Алекс ослабил завязки ее шелкового платья, и оно с шелестом скользнуло вниз. Прохладный ночной воздух еще сильнее возбудил ее разгоряченную кожу. Она зачарованно уставилась на его лицо в мягком свете единственной восковой свечи – оно казалось таким благоговейным и ненасытным. Он обнажил ее затвердевшие соски, словно они были самым драгоценным сокровищем, какое он когда-либо видел, и Персефона тут же забыла о его прегрешениях.

На его аристократических скулах горел слабый румянец, в бездонных глазах цвета яркого летнего неба безошибочно светился огонь страсти, губы припухли от влечения и поцелуев. Весь его мир, казалось, сосредоточился на ней, на каждой черточке того, что они вместе испытывали, изучали. Какой он теперь видел ее под воздействием этого нежданного чуда? Персефона забыла о своем реноме несравненной мисс Сиборн – ее место заняла настоящая, истинная Персефона. Алекс восхищенно поглаживал ее грудь. Для нее существовало только одно – ее возлюбленный все свои силы, все свое существо отдавал ей в попытках еще сильнее возбудить ее и без того возбужденное напряженное тело. А она хотела буквально раствориться в находящемся здесь мужчине.

Персефона жадно упивалась его лицом, точно зная, он – единственный человек на земле, кому она могла позволить увидеть себя такой, почувствовать ее внутренний огонь и неистовую плотскую потребность. От его прикосновения к ее сокровенному местечку она вспыхнула горячим жаром. Девушка зачарованно смотрела, как разгорается его ответное желание, как глубока его страсть, и от этого желала его еще сильнее, еще отчаянней. Он ощутил: она наслаждается его действиями и радостно реагирует на прикосновения. Его ноздри раздулись, и он сжал губы, стараясь сдержать себя перед манящими и неизведанными глубинами ее приглашения. Он думал о дальнейшем и о последствиях. Персефона осознала: он хочет быть сильным и ответственным ради нее, не надо упрекать его за это, и прикусила рвущиеся с языка возражения. Он доставлял ее податливому телу столь бесконечное удовольствие, что ее острый ум буквально погрузился в чувственную летаргию.

Его губы страстно ласкали ее груди, и Персефона ошеломленно исходила желанием на жестком резном сундуке. Заведя руки за голову, она выгнулась и, откинув назад голову, исторгла беззвучный стон – единственное, что она могла позволить себе из уважения к тишине ночи. Прильнувший к ее губам влажный горячий рот Алекса стал ей настоящей наградой, какую она даже и не мечтала получить на брачном ложе. В ее затуманенном мозгу мелькнуло – ей повезло подобное испытать. Хотя едва ли это было бы так же чудесно с кем-то другим, не с Алексом, внутренний голос, как всегда, оказался достаточно мудрым.

Опершись рукой на равнодушную крышку испанского сундука, она ласково провела по волосам Алекса. Он с такой жадностью и нежностью упивался ее возбужденными сосками, что у нее на глазах выступили слезы, а внизу живота все больше и больше разгорался настоящий огонь. Потрясенная этим сотканным вдвоем чудом, она притянула к себе его благородную упрямую голову и поцеловала. Он же продолжал творить магию, доводя ее до безумия. Внутри поднималось жаркое пламя, от самого ее средоточия до затвердевших сосков. Этот сумасшедший огонь вот-вот обратит ее в агонию или экстаз страсти.

Неохотно оторвавшись от налитой, до предела возбужденной плоти и горячей тугой груди, он поднял голову и какой-то долгий волшебный миг смотрел ей в глаза. Потом опустил руки на ее стройную талию и подтянул к себе, на край импровизированного ложа. Персефона осознавала, что не может, просто не может ни в чем ему отказать, но все равно не могла справиться с изумлением: неужели он – ее любовник, единственный и неповторимый желанный мужчина? Только ему она могла позволить развести ее стройные ноги и поднять непослушные юбки, чтобы он вновь шокировал ее чувственными ощущениями. На этот раз он опустился на колени между ее ног и принялся ласкать плоть, покрытую темными завитками. Потом взглянул на Персефону, словно пытаясь донести то, что не смел сказать вслух, и накрыл губами пылающее сокровенное местечко. Одновременно Алекс ласково удерживал ее на месте, когда она инстинктивно попыталась уклониться от столь невообразимо интимной, неизведанной близости.

Его сильные, но нежные руки скользили по мягким изгибам ее тела, а язык возбуждал в самом потаенном месте. В конце концов, она выросла в загородном поместье и не раз видела спаривающихся животных. Но ее зачаровывало это различие между мужчиной и женщиной, а еще и взросление, когда девочки превращаются в барышень, а мальчики в юношей, когда начинает меняться тело, а ум старается его догнать. Алекс упивался ею так, словно не мог насытиться. Сейчас Персефоне нестерпимо хотелось оставаться единственной женщиной этого мужчины, а если она не получит его полностью, целиком, то просто не выдержит. В голове смутно мелькнуло: ее наслаждение этим чувственным удовольствием куда сильнее, чем следует. Но данное предупреждение явно запоздало. Она ничего не могла с собой поделать, неистово желала получить все, что он мог дать ей. Все без остатка.

Он ласкал ее и пробовал на вкус тайное средоточие, проникая умелым языком в такие уголки, о которых Персефона до сегодняшнего дня даже не подозревала. Она беспокойно металась на холодной крышке сундука, испытывая неодолимую потребность в этом мужчине. Внутри пылающий огонь заглушил все остальное. Своими требовательными ласками и смелым языком он удерживал ее на самом краю возбуждения и напряжения, словно у нее растаяли даже кости. Тут она откинулась на своем деревянном сиденье, дабы позволить ему хоть как-то унять этот мучительный огонь. Ведь эта бесконечная гонка не может продолжаться вечно? Но кажется, ей нет ни конца ни края.

Алекс точно угадал, когда надо убрать губы и язык, чтобы продлить это сладчайшее, сильнейшее напряжение, какого она до этой ночи не могла даже вообразить. Он издал что-то похожее на стон отчаяния, видимо доведя себя до предела.

Через мгновение он развел пошире ее ноги, при этом крепко сжав бедра, и сосредоточился на ласках, все выше и выше поднимая ее на волнах небесного наслаждения и открывая невероятные высоты страсти, какие она вряд ли еще когда-нибудь испытает.

Последнее прикосновение его греховного языка к горячему средоточию, и Персефону сразил безумный экстаз. Она судорожно неслась в волнах сильнейшего удовольствия, чувствуя, как оно распространяется по всему телу, и отчаянно желая, чтобы Алекс тоже присоединился к ней сейчас. Она ощутила, как его губы сменили сильные и чувствительные пальцы. Доводя ее до экстаза греховно умелыми прикосновениями, он гибко выгнулся над ее безвольным ошеломленным телом и снова прильнул губами к ее рту. Она вдруг почувствовала на его горячих губах вкус собственного тела и взмыла в свой победный полет. Ощущение внутри себя длинных мужских пальцев давало представление, что было бы, если он взял бы ее целиком. Только он – сильный, великодушный, неотразимый мужчина мог превратить этот золотистый жар в настоящее удивительное блаженство.

Какие-то бесконечные секунды они целовались и не выпускали друг друга из объятий, словно расстаться было выше их сил. Алекс нежно, почти успокаивающе обнимал Персефону, пока она приходила в себя после первого в своей жизни чувственного наслаждения. Он ничем не давал ей понять, но она знала: он отчаянно ее желает. Алекс дрожал всем телом – столько забирали его усилия сдерживаться и не взять ее девственность прямо сейчас. Персефона же впервые в жизни каждой своей клеточкой чувствовала сладчайшее удовлетворение и насыщение. Но, даже приняв радость познания того, что случается между женщиной и ее возлюбленным, она все равно помнила: он сам не насладился этим чудом так, как насладилась она.

– А как же ты? – прошептала она, когда язык наконец стал ей повиноваться, правда, в данный момент оказался таким неповоротливым, что едва ли она могла пользоваться им по обычному назначению.

– Я выживу, – пробормотал он таким тоном, словно сам не знал, к чему это говорит.

Персефона поцеловала его греховно умелые губы, тем самым показывая: даже если он сейчас не в ладу со словами, то ему нет равных в умении доставить ей несравненное удовольствие, о каком она до сего вечера даже и не мечтала. Она обнимала его так крепко, словно откуда-то мог вынырнуть враг и вырвать ее из объятий. Персефону все еще сотрясала сладкая дрожь, в голове отрывисто мелькала мысль: какой бы невероятно переполненной чувствами она стала, если бы граф Калверкоум любил ее тело со всей мужской силой и властью.

Казалось, удовольствие переполнило ее до краев, подняло на волне и выбросило куда-то на дальний берег. Персефона подумала: у нее может не найтись сил оттуда вернуться. И мысль, что Алекс благородно сдерживался, так и не взяв ее девственность, представилась почти непереносимой. Она повозилась в его руках и вопросительно посмотрела в синие, затуманенные страстью глаза. Какая-то часть ее души все еще поражалась их маленькому, уединенному миру в мягком свете свечи. Лежать пресыщенной и обессилевшей в объятиях Алекса Фортина казалось таким правильным! А ведь она пришла сюда этой ночью, даже не представляя, что хочет от него именно этого – и не только.

– Разве это не причиняет боль? – слегка придушенно спросила она с наивными нотками девственницы в своем голосе. От этих ноток она сама пришла в небольшой шок: оказывается, не так мудра и искушенна, каковой до сего вечера себя считала.

– Недостаточно, чтобы убить меня, богиня, – ответил он и криво усмехнулся.

Персефона подумала, что может смотреть на это завораживающее зрелище хоть каждую ночь напролет. Всю оставшуюся жизнь.

– Но почему ты не сделал этого? – наконец рискнула она озвучить невысказанное между ними. И едва это произнесла, как почувствовала режущее вторжение реального мира.

– Потому что ты – это ты, – строго ответил он и, должно быть, почувствовал, как она вздрогнула.

Не глядя на нее, он слегка отстранился и выпрямился. Юбки с шелестом заняли свое прежнее положение, и он натянул наверх лиф, стараясь скрыть от своего взгляда хотя бы чувствительные соски. Он прижимал ее к себе, пока она спешно превращалась в мисс Персефону Сиборн и, чуть отстранившись, вставала на ноги. Он придерживал ее за талию, пока не убедился, что она прочно стоит на ногах, и пресекал все ее попытки вернуться к привычной отчужденности.

– Я не стану докучать тебе и принуждать стать моей графиней, если ты сама того не захочешь, – произнес он, тщательно подбирая слова и словно ужасаясь самой мысли.

– Наверное, у тебя уже есть на примете другая, и ты женишься на ней, как только найдешь свою подопечную и приведешь в порядок поместья? – с горечью в голосе наполовину спросила, наполовину заключила Персефона, мгновенно отстраняясь от всего происходившего между ними в этот колдовской час.

Она сражалась с ощущением, что весь ее мир без него съежится до маленькой точки. Она встретила этого невозможного, непостижимого мужчину в полночный час, когда Джек и Джессика наконец сдались на волю любви и связали себя общим будущим. Но она сильно сомневалась в счастливом исходе нынешней встречи с Александром Фортином.

Он держал ее в руках, словно хрупкую драгоценность, и это единственное, что не давало ей отвернуться и избегать его взгляда, пока они торопливо не разойдутся в стороны. Она чувствовала биение его сердца – теперь уже ровное, сильное, спокойное. Он так настойчиво ее обнимает, потому что не в силах отпустить? Она позволила себе потосковать о невосприимчивом к любви Алексе Фортине. Присутствовавший же здесь Алекс тяжело вздохнул, как будто отворачивался от причиняемых ему страданий.

– Нет, – ответил он с длинным вздохом и невысказанной болью о несостоявшейся мечте. – Сомневаюсь, что я вообще когда-нибудь женюсь. Меня не привлекают миленькие глупые дебютантки, впрочем, и я им неинтересен. И мне непереносимо думать о какой-нибудь расчетливой вдовушке, которой достанет мужества терпеть меня в постели ради титула в обмен на одного-двух наследников.

– Ты просто идиот, – серьезно сказала Персефона.

– Нет, я реалист, – не менее серьезно возразил он.

Она поняла, что он действительно в это верит, хотя знала: никакая реальность не могла убить возникшую притягательную магию между ними. Эта магия до сих пор искрилась в ее глазах и румянила щеки. Нетерпеливо спросила:

– Я чем-то тебя отталкиваю?

– Вы страстны от природы, мисс Сиборн. Я поймал вас на женском любопытстве и бессовестно воспользовался преимуществом, – отрывисто произнес он, его лицо замкнулось, словно он сражался с опасным противником.

Да как он смеет уничтожать ростки надежды, которая уже пустила корни и казалась такой живой и настоящей какие-то секунды назад?! С досадой Персефона топнула ногой и чуть не расшибла стопу: старый дубовый пол оказался твердым как камень.

– Я скорее просто неглупа от природы, лорд Калверкоум. И могу вам точно сказать: слишком осторожна, чтобы пробовать это с первым попавшимся лордом, даже если он оказался у меня под рукой и имел потенциал достойного любовника, – упрекнула она, готовая дать пощечину любому, кто на нее не так посмотрит.

И словно в доказательство правильности таких намерений, Алекс поднял бровь и посмотрел прямо в ее глаза.

– Другому мужчине я ни за что не позволила бы такие вольности, – как можно высокомернее сообщила она, при этом чувствуя, что какая-то ее часть все еще хочет от него этих вольностей, и даже с большим интересом, чем раньше.

– Он бы мог получить их без вашего согласия, – мрачно ответил Алекс с таким видом, словно живьем был готов содрать кожу с любого, кто только посмеет сорвать с ее губ поцелуй против ее воли.

– Неужели я рискнула бы встретиться с мужчиной, способным силой взять то, что я не готова ему отдать? Да и у меня есть вы. Ради бога, вы же не столь наивны.

– Да, я не наивен, высокомерная маленькая богиня, – в его голосе прозвучал мягкий упрек. Он же понятия не имел, как она жаждала увидеть его печальную улыбку и влюбленный взгляд. Пусть внешне он и притворялся, что все не так.

– Маленькая, милорд? – переспросила она, не пытаясь возражать против остальных эпитетов.

Она знала: высокомерие в некоторой степени ей присуще, и было приятно думать, что он считает ее особенной и красивой, даже несмотря на этот небольшой недостаток.

– Высокомерной богине средних размеров недостает обручального кольца, вам так не кажется? – негромко спросил он, явно не желая ее отпускать.

Она растерялась и не знала, не могла подобрать слов, как до него донести: только он, Александр Фортин, – с титулом или без него – мог ввести ее в мир любовных вольностей. У другого мужчины не было ни малейшего шанса очаровать ее или соблазнить открыться в таком множестве смыслов, что она их даже не могла сейчас сосчитать. Она тратила драгоценные секунды, изо всех сил стараясь всеми чувствами навсегда запечатлеть его в памяти, чтобы потом ночами единолично наслаждаться воспоминаниями, где он будет принадлежать ей и только ей.

И стоило только ей решить, что нечестно более наслаждаться его близостью и тем самым заново воспламенять страсть, неутолимую потребность, которую он выражал простой лаской. Все-таки как галантный, но недоверчивый человек, он не сделал последний шаг, хотя оба в нем нуждались, не хотел скоропалительно стать ее любовником в полном смысле этого слова.

Вдруг в этот момент тяжелая дубовая дверь распахнулась и на пороге показалась Корисанда с мстительным, завистливым блеском в зеленых глазах.

Глава 10

– И не говорите, что я все придумала! – громко возмущалась Корисанда, бросая разъяренные взгляды на леди Сиборн и сонно-взъерошенного дворецкого. – Сами посмотрите на ее растерзанный и виноватый вид! Вот вы не поверили моим словам, кузина Мелисса, что она встречается с любовником, но теперь-то вам придется это признать! – взвизгнула нелюбимая Персефоной дальняя родственница, да так пронзительно, чтобы ее услышали абсолютно все. – Да от нее до сих пор им несет! Так что и не придумывайте никаких объяснений! Омерзительное свидание в заброшенной комнате, далеко от слуг и гостей.

– Отойдите-ка! – властно потребовала леди Сиборн. Она старалась не ронять достоинства, выслушивая эти мстительные обвинения. Пусть даже ее дочь и выглядела безвозвратно погибшей в данной ситуации. – Вы оба действительно тайно встречались все эти недели? – спросила она, словно ей причиняла ужасную боль одна только мысль, что они могли устроить у нее за спиной столь недостойные деяния.

– Конечно нет, мама! С какой стати нам тут шнырять и незаметно встречаться? – мгновенно вскинулась Персефона.

Леди Мелисса окинула дочь критическим взглядом. Персефона непроизвольно коснулась своих рассыпанных по плечам волос и спохватилась, что не зашнурован лиф ее платья. Господи, да она, наверное, выглядит как после урагана или соблазнения графа Калверкоума.

– Меня как раз очень интересует этот вопрос, поскольку сегодня ночью вы явно именно так и поступили. Но лучше отложить выяснения до того времени, когда мы все трое не успокоимся и не придем к большему здравомыслию, – со спокойным достоинством произнесла ее мать, и Персефона почувствовала, что заливается горячей краской.

– Ваша светлость, неужели вы считаете, что не произошло ничего из ряда вон выходящего?! – воскликнула Корисанда в ужасе, что такой сочный и великолепный скандал ускользает от нее, как если бы большой клубок пыли замели под герцогский ковер Джека. А ведь она сама, едва выскочив из школьного возраста, постоянно порхала по чужим загородным домам на куда более скандальные свидания.

– У нас, Сиборнов, богатая практика на этот счет, кузина Корисанда. Мы ведь много лет скрывали от общества ваши собственные дикие эскапады, – провокационно парировала леди Сиборн, но с таким ледяным хладнокровием, что Персефона сразу поняла: под невозмутимой внешностью матери скрывается настоящая ярость. – Предлагаю вам публично покаяться за свои грехи, а потом уже забрасывать камнями мою дочь. Но смотрите, не надорвитесь. Уверена, двоюродная бабушка Августина с радостью снабдит вас адресом подходящего монастыря в Испании или Франции, чтобы мы смогли отправить вас туда контрабандой. Там вы сможете начать свою карьеру оскорбленной добродетели.

Корисанда опустила голову под ледяным взглядом леди, которую остальные Сиборны почитали великой матерью, как при матриархате, несмотря на все поползновения вдовствующей герцогини, бабушки Персефоны, занять эту негласную должность. Но девушка понимала: как только проснутся слуги, и Корисанда утром вызовет к себе горничную, вся эта история мгновенно станет скандальным достоянием общественности. Под угрозой власти или не под угрозой, но Корисанда все равно не станет держать язык за зубами. Персефоне придется смириться, что все будут считать ее падшей женщиной. Стоит только пожалеть, что Алекс героически сдержал свою страсть и не стал ее вожделенным любовником. Как говорится: что за овцу, что за ягненка один ответ – виселица. Так пусть бы уж Провидение послало бы восторг греха, уж если суждено наказание – было бы за что.

– Я заманил сюда мисс Сиборн в этот ночной час, чтобы нижайше просить ее руки, – услышала Персефона обращенный к ее матери хрипловато-смущенный голос Алекса, и постаралась убедить себя: слух ее обманывает. – Я надеялся на романтичность свидания, оттого на смягчение ее души и согласие, – продолжал он, словно действительно неделями умолял ее выйти за него замуж, а не отталкивал, как происходило на самом деле.

– Как бы то ни было, но кое-какого согласия вы явно сегодня достигли, – ответила леди Сиборн и наградила Персефону таким строгим взглядом, что той захотелось склонить голову и повозить по полу мысочком туфельки.

С виду казалось, что Алекс радуется успеху и одновременно стыдится перехода на столь экстремальные методы в результате якобы долгих ухаживаний. «А он отличный актер», – пронеслось в голове Персе фоны. Его пристыженный ужас выглядел столь неподдельным, что лишал ее остатков надежды, будто он действительно хочет видеть ее графиней Калверкоум.

– Надеюсь, милорд, какие бы другие согласия вы ни ухитрились получить от моей дочери, вы все же получили от нее такое, какое требуется для восстановления ее доброго имени, – вызывающе высказалась ее мать и поглядела на будущего зятя таким взглядом, что менее мужественного человека ужас пробрал бы до костей.

– Персефона никогда не стала бы целовать меня, если бы всерьез это не рассматривала, – ответил Алекс, интуитивно понимая, что она все поймет и быстро примет его игру.

Леди Сиборн вроде бы удовлетворилась этим неоднозначным ответом, но Корисанда – определенно нет.

– Так вы собираетесь выйти за него замуж, кузина? – кисло поинтересовалась она, с явным нежеланием отдавать свою потенциальную жертву.

Но даже Персефона понимала: скорее Темза замерзнет посреди лета, чем Алекс женится на женщине с такой, как у Корисанды, репутацией. Если б его застали за плотскими утехами с Корисандой, едва ли бы хоть кто-то ждал от него предложения руки и сердца этой женщине.

Мысли девушки вдруг сконцентрировались, и Персефона осознала, сколько всего падет на ее голову, если она откажется от de facto сделанного предложения Алекса.

Несмотря на свой аристократический статус и безупречную репутацию, она станет легкой добычей всех охотников за приданым, желающих войти в один из могущественнейших кланов Англии. Семья будет вынуждена постоянно вставать на защиту ее достоинства, а бедному Джеку придется ожесточенно сражаться за ее честь на дуэлях. Представив, как он вызовет Алекса на дуэль за ее порушенную репутацию, Персефона вздрогнула и быстро решила принять его скоропалительное предложение. В конце концов, они уже устроили себе сегодня почти брачную ночь. Хотя это и трудно было бы доказать.

– Вы правы, кузина. Собираюсь, – с улыбкой согласилась она и посмотрела на Алекса таким взглядом, словно он был лучиком света и смыслом ее жизни, в ответ в его глазах вспыхнуло что-то вроде радости и облегчения. – Я принимаю предложение графа. Мы поженимся, как только Джек и Джессика вернутся из свадебного путешествия, вернее после их медового месяца. Мама, ты ведь не против такой поспешности?

– Не против, дорогая? О, да я станцую от радости, когда вы вместе встанете перед алтарем и произнесете заветные слова. Лучше и быть не может! Но только если ты твердо скажешь, что любишь его так же сильно, как он сейчас любит тебя, – ответила та с таким видом, будто не сомневалась: Алекс на ее дочь не надышится, как Джек на свою новоиспеченную жену.

– О, конечно, я его люблю, мама!

Искренний возглас дочери, казалось, развеял все сомнения леди Сиборн: она заулыбалась, словно это была самая обычная помолвка, а не скандальная, устроенная на скорую руку в первые часы ночи.

Задавливая мимолетный укол вины, Персефона понимала: Алекс Фортин сильно увлечен ею, но любит ли по-настоящему? Он сражается за их будущий брак просто потому, что он достойный мужчина и никогда не сбежит от женщины, чье доброе имя скомпрометировал. И если бы Корисанду так не задел его отказ и она бы не хотела так сильно устроить падение Персефоны… кто знает, что получилось бы из сегодняшнего чувственного пожара? Но сейчас уже слишком поздно над этим размышлять, надо выглядеть счастливо помолвленной невестой, которая только что обрела прекрасного жениха.

– Да, и, кузина Корисанда, если вы хотите, чтобы вас еще раз пригласили на свадьбу или любое другое семейное мероприятие в Эшбертон или Сиборн-Хаус, вам следует прекратить изобретать интриги, чтобы опорочить мою дочь, – строго предупредила леди Сиборн.

– А если вы хоть пальцем заденете мою будущую жену, то быстро окажетесь опозоренной и мгновенно вылетите из светского общества. И мне даже не придется самому об этом беспокоиться, учитывая, что новоиспеченная герцогиня Джессика имеет все связи в обществе, которых еще не имел Джек, – с ледяной невозмутимостью добавил Алекс.

Лучше бы Корисанда ему поверила, ведь это благодаря ее собственному вмешательству Алекс теперь должен жениться на Персефоне. Правда, Персефона подозревала: он слишком мягкосердечен, чтобы допустить еще большее падение ее кузины. Хотя если эта разозленная гарпия считала, что он будет сидеть сложа руки, пока она тут плетет свои сети, то она могла бы еще долго этим безнаказанно заниматься, надеясь, что он все-таки попадется ей в лапы.

– Все равно свадьба будет слишком поспешная, – с надутым видом заявила Корисанда, но Персефона не сомневалась: та еще несколько месяцев будет «лакомиться» их торжеством.

– Она будет идеальна, – возразил Алекс и теплой ладонью взял ледяную руку Персефоны, словно хотел утешить. Ведь поспешная свадьба по большей части ее вина из-за неудачно выбранного места свидания и действий глупой родственницы.

– Но не настолько роскошна, как у Джека и Джессики, я полагаю? – спросила она и просияла улыбкой, теперь-то всякому станет ясно: они ждут не дождутся получить святое благословение и стать законной парой.

– Я тоже так полагаю, моя любовь, ибо я не намерен два месяца дожидаться своей невесты, как пришлось ждать бедному Джеку, – хрипловато ответил Алекс, и Персефона подумала, что с таким актерским талантом он мог бы зарабатывать на жизнь сценой.

– В качестве матери невесты скажу: я мечтала выдать свою старшую дочь замуж с тех самых пор, как она выбралась из пеленок. И, если бы я знала, что она будет предназначаться тебе, мой мальчик, то ждала бы этого с еще большей радостью, – загадочно улыбнулась леди Сиборн, и у Персефоны на глаза навернулись слезы.

Если бы только это действительно было так! Если бы мама была права, и Алекс просто стал бы ей самым лучшим и любящим мужем, самым лучшим ее выбором! Тогда она могла бы отдаться этому романтическому волшебству и просто заниматься любовью с неотразимым молодым человеком, чьего приезда в их поместье она так ждала когда-то. Как же ей в то время хотелось выбраться из классной комнаты и кинуться навстречу этому обворожительному приятелю своего старшего брата, пока его неистовое сердце не завоевала какая-то более привилегированная леди постарше. А когда он уходил в армию, она готова была лишиться зуба, только бы он хоть разок посмотрел на нее с томлением и восхищением. Теперь же они оба повзрослели, и она могла рассчитывать лишь на возбуждающую страсть в спальне и прохладную терпимость за ее пределами.

Зная, что все это читается в ее взгляде, Персефона подняла глаза на своего будущего мужа и потом посмотрела на Корисанду. Та ответила ей молчаливым вызовом, в котором ясно читалось: она не верит в их с Алексом искреннюю любовь. К счастью, родственница быстро опустила глаза, и будущей графине Калверкоум не пришлось вновь призывать на помощь свою ледяную уверенность. После чего Персефона изящно зевнула, тем самым намекнула присутствующим: им всем давно пора мирно почивать в постелях.

К счастью, Хьюза с ними уже не было, дворецкий ретировался еще в тот момент, когда понял: между конспираторами произошло нечто неподобающее. Корисанда же совершенно не хотела, чтобы хорошие манеры помешали ее триумфу, даже если и не могла заявить о нем на весь мир. Она упрямо дождалась, пока леди Сиборн и Персефона первыми покинут комнату, и со злорадством разглядывала абсолютное спокойствие Алекса. Он вышел последним со свечой в руке и проводил дам до главного холла. Там они нашли себе запасные свечи и наконец поспешили в свои комнаты.

К тому времени, когда они с матерью разошлись с гостями – Корисанда отправилась к себе, в самые простые гостевые покои, какие только были в Эшбертоне, а Алекс – в герцогское крыло Джека, Персефона чувствовала себя совершенно без сил. Она мысленно пожелала назойливой родственнице поменяться постелями с судомойкой, крошечная каморка которой располагалась рядом с просторными кухнями, чтобы удобнее было в предутренней тьме разжигать очаг. Судомойка заслуживала мягкой пуховой перины намного больше, чем Корисанда.

Леди Сиборн задержалась у спальни Персефоны и выразительно посмотрела на старшую дочь таким взглядом, что стало ясно: она знает о случившемся намного больше, чем хотелось бы любой матери.

– Нам всем давно пора быть в постелях, моя дорогая. Надо получше выспаться и набраться сил. Завтра нас ожидает суматошный день. Мы объявим о твоей помолвке и сразу начнем приготовления к свадьбе. Она ведь совсем скоро, – мягко проговорила леди Мелисса.

– Да, правда, мама, – кротко согласилась Персефона, на прощание поцеловала мать в щеку и признательно улыбнулась. Так она благодарила за понимание и неоценимую поддержку в выборе претендента на ее руку. После чего она медленно добралась до своей спальни и погрузилась в тревожный сон, как только ее голова коснулась подушки.


– Какое потрясение! – пробормотала себе под нос леди Сиборн, скидывая туфли и стаскивая с постели покрывало. – Хорошо, я успела немного вздремнуть, прежде чем ворвалась эта дрянная Корисанда с требованием отправиться на поиски моей дочери. Неймется ей, все хочет доказать, что под крышей нашего дома вот-вот вспыхнет скандал. Ты можешь себе такое представить, мой милый Генри? – обратилась она к небольшому портрету покойного мужа на ночном столике. – Полагаю, ты не стал бы возражать против этого брака. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем эти упрямые дети осознают: они так друг другу подходят? Кажется, они действительно предназначены друг другу самой судьбой.

Она взглянула на заразительно улыбающегося лорда Сиборна на прекрасно написанном портрете и кивнула, словно тот ответил ей. Она сухо улыбнулась.

– Да, когда-то и нам самим понадобилось для этого слишком много времени, верно? – произнесла она в теплом предрассветном воздухе и погрузилась в мечты о свадьбе дочери – все эти цветы, музыка, подружки невесты, – которые плавно перешли в воспоминания о ее собственной свадьбе.

То была замечательная весенняя свадьба, но ее воздушная романтичность пропадала впустую, почти не затрагивая мисс Мелиссу Кэролайн Мелван и ее жениха, достопочтенного лорда Сиборна. В то прекрасное майское утро почти тридцать лет назад никто из них не думал, что перед алтарем часовни Эшбертонов связывает себя узами брака с любовью всей своей жизни.

– Несмотря на откровенно непутевое начало, у меня большие надежды на настоящее счастье детей в этом торопливом браке, Хэл. Хотя многие и удивятся ему, – пробормотала она. Ее веки отяжелели, дыхание становилось все ровнее и медленнее.

Она засыпала, и ей начинало казаться: ее возлюбленный супруг рядом, еще чуть-чуть, и она увидит его понимающую улыбку, и он сонно ответит: «Иногда устроенные браки неожиданно превращаются в браки по настоящей любви, дорогая», а потом повернется на бок, как в старые времена, когда он был жив и реален, а не как сейчас – недостижимый ни взгляду, ни прикосновению. Она надеялась, что ее старшей дочери никогда не придется так отчаянно тосковать в своей брачной постели по своему мужу.


Маркус Сиборн пошевелился на твердом ложе и напряженно прислушался к звукам из коридора. Он пришел к выводу: здесь что-то вроде мужской резиденции, хотя она явно переживала тяжелые времена. Раздававшийся иногда по булыжной мостовой грохот тяжелых копыт или легкий шум двуколки подсказывал – это не праздные семьи наносят друг другу визиты в часы вежливости. Если забраться на расшатанный стул и посмотреть в окно, то там виднелся заброшенный, давно заросший сорняками внутренний дворик.

Маркус начал выковыривать известковый раствор вокруг прутьев решетки единственного окошка под потолком. Из закрытого внутреннего дворика нелегко совершить побег, но надо хотя бы попытаться, а то можно просто сойти с ума. Работа шла медленно и довольно рискованно, ведь стул под его ногами мало чем отличался от всего прочего гнилья в этой импровизированной тюрьме, но так ему удалось скоротать несколько утомительных часов. Больше заняться здесь было решительно нечем, разве что сражаться с древним молитвенником, который Маркус обнаружил в куче изъеденных молью одеял, или же читать бесконечные тома «Клариссы» Ричардсона. Книги держала здесь его союзница по несчастью, дабы не умереть от скуки.

Правда, неустанно трагическим страданиям героини Маркус предпочитал действие, и, когда его тюремщица в последний раз ворвалась в комнату, он вслух вопросил: «Что общего у такой практичной леди с прекрасной, но обреченной Клариссой Гарлоу?» И получил ее едкий ответ – нищие не выбирают, и вообще пусть пленник благодарит небеса, что книжки все-таки на английском, а не на каком-нибудь варварском языке. Интересно, чем, по ее мнению, занимаются на уроках мальчики, кроме как учатся расшифровывать всякие варварские языки? Он улыбнулся в темноту своей подземной камеры, потом принялся думать о своем заключении.

Сиделку-тюремщицу уже не запирали с ним так надолго, как в первый день, когда он был совсем не в себе. У нее был молчаливый соратник, который закрывал на ключ за ней дверь и потом открывал, если она кричала, что хочет уйти. Маркус привычно прислушивался к ним обоим, одновременно отскребая крохотные песчинки раствора вокруг прутьев решетки. Интересно, хватятся ли этой девушки, если она не вернется в назначенное время? Его мысли приняли другое направление. Неужели кто-то из тех, кому он когда-то насолил, мог столь подло отомстить? Кроме того, у него создалось впечатление, что тюремщица была в разногласиях с тем соратником, кто молчаливо сопровождал ее. Маркус устал и решил на сегодня закончить свою работу по будущему освобождению себя. Лег на свою импровизированную кровать и опустил голову на сжатые кулаки.

Он усмехнулся и представил белокурую тюремщицу, вынимающую ночной горшок из древнего стульчака, который мучители все же дали ему в качестве великой привилегии и еще чтобы никто не видел его выходящим на улицу. Интересно, оставался ли тот человек за дверью все то время, пока она брила своего заключенного, или приходил позже, когда она с торжественным видом передавала за дверь бритву и грязную воду. Это странное заключение вырвало Маркуса из бешеного ритма его городской жизни. «Как бы удивился юный Маркус Сиборн, если бы увидел, как скучны и утомительны становятся развлечения праздного джентльмена после всевозможных проб большей части удовольствий высшего общества», – решил он с высоты своих двадцати трех лет.

Хотя, конечно, всегда можно было развеяться со своей любовницей. Он нахмурился при мысли о Клэри, напрасно она дожидалась его в своем аккуратном домике, куда он временно селил ее, когда покидал город. Интересно, вернулась ли она в свой родной город, чтобы подыскать более надежного покровителя? А он даже и не особенно против, осознал Маркус. Клэри была маленькой сладкой пампушечкой, но Маркусу даже не удавалось вспомнить, блондинка она или брюнетка.

В дверном замке заскрежетал ключ. Маркус вышел из своих грез и рывком вскочил на ноги – не хотел, чтобы его застали лежащим в постели.

– Чем вас шантажируют? – спросил он довольно тихо на случай, если другой тюремщик еще не ушел и решит прислушаться к их разговору.

– Я принесла ужин, – ответила девушка без ответа на его вопрос.

– А если ваши требования не исполнят? Вы избавитесь от меня самым ужасным образом? – задал мучивший его вопрос наигранно легким тоном.

– Понятия не имею, – ответила девушка весьма равнодушно, но, прежде чем она отвернулась, он успел заметить по выражению ее глаз: ей на самом деле не по себе.

– Тогда, может, вы соблаговолите мне сообщить, какой сегодня день?

– Пятница, – коротко ответила она и поставила на стол миску с крышкой.

– И родственники меня еще не отыскали? Какое с их стороны упущение! – заметил он, словно это был лишь вопрос времени.

– Действительно, – холодно отозвалась она.

– Держу пари, все местное общество прибегает послушать ваши искрометные речи.

– Едва ли они знают о моем существовании.

– Большая для них потеря, – сказал он, словно считая себя обязанным ее утешить.

– И моя выгода, – резко парировала она.

– Вне всяких сомнений, – добродушно согласился он.

– Вы ведь ведете жизнь, полную наслаждений, как все высокородные джентльмены, никому не подчиняетесь, разве не так?

– Меня не вдохновляет возможность политиканствовать или становиться приближенным Принни.

– Вы можете выбрать любой путь, но все равно бездельничаете.

– У меня есть очень способный кузен и очень беспокойный старший брат. В нашей семье они занимались мировыми проблемами, а кузен Джек частично занимается ими до сих пор, – ответил он с кажущейся легкостью, какой на самом деле уже не чувствовал.

– То есть они работают, а вы тревожитесь, моден ли ваш жилет да сюртук и до блеска ли начищены сапоги? Как расточительно!

– Но хотя бы безвредно. Вы же похищаете джентльменов, которые не сделали вам ничего плохого, держите их взаперти в каком-то бараке и да еще упрекаете меня в пустой жизни, мисс Моралистка.

– Кто говорит, что я мисс?

– Вот они. – Он небрежно провел указательным пальцем по ее пухлым губкам. – Кроме того, иначе бы вы понимали, что оставаться наедине с повесой вроде меня молоденькой женщине очень опасно, – предупредил он, хотя и чувствовал: его голос упал на целую октаву от мысли испробовать на вкус ее губы. На мгновение он встретился с ее бездонными глазами, но увидел в них не только любопытство, но и еще что-то, делавшее ее очень уязвимой.

– Да, я догадываюсь, – рассеянно подтвердила она.

– Но все равно сюда возвращаетесь, – произнес он почти обвинительным тоном.

– Ешьте свой ужин! – резко приказала она и крикнула, чтобы ее выпустили.

Маркус прислонился к грубо отесанным доскам стены и напустил на себя полное безразличие. Правда же была в том, что он сидел в этой тоскливой дыре и без конца грезил, чтобы она поскорее вошла сюда и хоть ненадолго осветила его жизнь.

Глава 11

– Новостей нет? – спросила Персефона у Алекса, как только они сбежали от Корисанды и остальных блюстительниц традиционных нравов и наконец остались наедине. Суматоха по поводу внезапной помолвки уже стихла, и гости поспешили по своим покоям поскорее сообщить о предстоящем событии своим знакомым.

– Не больше, чем вчера, – угрюмо ответил он.

Персефона до сих пор не осмеливалась посмотреть ему в глаза. Она не хотела видеть, как он расстраивается из-за этой навязанной свадьбы, он ведь оказался в этой ловушке по ее милости, ради нее пытался отыскать Маркуса.

– Прости, мне очень жаль. – Она сумела выдавить слабую улыбку.

– Мне тоже, но разве ты виновата в пропаже твоего брата?

– Ты отлично понимаешь, я не об этом.

– В таком случае я тоже. Но если уж мне суждено жениться, то лучше на тебе, чем на любой другой из всех знакомых мне дам, – ответил он и криво улыбнулся.

Ах, как она старалась поймать эту улыбку последние несколько недель, не признаваясь в этом себе!

– Ну, хоть что-то, – легко произнесла она, насколько это было возможно после стольких часов самобичеваний и тревожных снов.

– Ты, без сомнения, могла выбрать в мужья куда более достойного джентльмена, но, похоже, пообещала себя не самому лучшему. Ты даже не успела как следует обдумать последствия такого замужества. Выходит, это я должен сожалеть и просить прощения.

– Не стоит, поскольку я очень даже рада, – ответила она и наконец рискнула встретиться с ним взглядом.

Алекс смотрел на нее немного озадаченно, но по его взгляду трудно было что-то прочесть. Казалось, после чувственных ласк прошлой ночи он вновь от нее закрылся, и она постаралась не придавать этому большого значения.

– Как только мы поженимся, для меня будет лучшим занятием мужа и наслаждением любовника поддерживать в тебе это состояние, дорогая, – ответил он и посмотрел взглядом голодного волка, каким, по его мнению, явно должен был смотреть на нее будущий муж.

Персефона решила: должно быть, он научился скрывать свои сокровенные чувства еще задолго до отъезда в Индию. Все-таки детство без родной матери, но с безразличным отцом и сводным завистливым братом сильно подорвало его доверие к миру. В плену он, вероятно, обратил свою самодостаточность в крепкую броню, дабы не открывать своих эмоций мучителям, как бы они ни старались. И теперь эта броня оказалась между ними.

– В таком случае что же ты ожидаешь от своей жены в ответ?

– Всего, что ты готова мне дать. Надеюсь, наш брак не принесет затруднений в твою жизнь и не станет ловушкой, в которую часто попадают благородные леди. В результате замужества они наконец получают совсем не то, к чему готовились всю свою жизнь, поэтому горько разочаровываются. Прозвище «охотница за мужем» тебе не грозит, но мне ненавистна мысль, что моя супруга будет чувствовать себя пойманной и посаженной в клетку с табличкой «жена». Что она будет вынуждена терпеть мое супружеское внимание, пока хотя бы пара наследников не обоснуется в детских комнатах моих старинных домов, домиков и домишек, которые еще придется как-то осовременивать. Кстати, будем надеяться, у тебя больше способностей по облагораживанию антикварных развалин, чем у меня. В твоем распоряжении есть несколько отличных экземпляров, их необходимо будет привести в божеский вид, если мы с нашими будущими отпрысками захотим жить более или менее комфортно.

– Надеюсь, мы скоро это выясним, – ответила Персефона, считая, что комфорт и удобства сейчас наименьшая из всех проблем.

– Полагаю, что ты больше волнуешься о своем младшем брате, чем о неустроенности быта в моих владениях?

– Разумеется, – ответила она с усталым вздохом.

Алекс читал ее, словно открытую книжку, а его собственные мысли и опасения по-прежнему оставались для нее тайной за семью печатями.

– Тогда я готов признать: нужна помощь в поисках. Теперь, когда я открыто объявлен влюбленным по уши женихом, я уже не имею права исчезать из твоей жизни, как на прошлой неделе. Миссис Беддингтон теперь будет следить за нами, как ястреб за добычей. Она все надеется уловить признаки отчуждения там, где, по нашим уверениям, есть только неодолимая страсть.

– Конечно, ей очень хотелось нас оскандалить… думаю, ты прав, – согласилась она, словно уже превратилась в молоденькую кроткую женушку. Тут она заметила нахмуренные брови Алекса, ему явно не очень-то понравилась ее покорность. – Я довольно сильно устала, – дернув плечами, добавила она, словно это могло объяснить ее непривычное послушание.

– Твоя матушка предлагает нам встретиться у озера после ланча. К этому времени нетактичные гости, вроде миссис Беддингтон, уже будут заняты сами собой. Нам можно будет спокойно обсудить все приготовления к нашей свадьбе. Очевидно, леди Мелисса и ты знаете какой-то тайный путь к озеру, она намекнула мне: если я тебя хорошенько попрошу, ты мне его покажешь. По-моему, послеполуденный отдых или безделье в доброй компании леди Сиборн – идеальное противоядие против страстей и драмы. Мне сообщили, я могу порыбачить, пока вы расслабляетесь и обсуждаете, как сделать в сентябре незабываемой нашу слегка поспешную свадьбу.

– Она не хотела показаться властной, – слабым голосом выдавила Персефона.

– Я понимаю, с ее стороны это скорее твердая материнская рука, – с ласковой улыбкой ответил он.

Девушка отчаянно захотела, чтобы эта ласковая улыбка предназначалась не матери, а ей самой – вместо той закрытой, настороженной улыбки, которой он одарил ее сегодня утром, будто прибавил Персефону к списку людей, с кем должен внутренне держать дистанцию.

– Да, у моей матушки рука именно такая, – согласилась она, жалея, что мать сейчас уже не может с легкостью решить все проблемы, как было в детстве.

– Не исключено, жена Джека тоже скоро приобретет такое умение справляться с трудностями. Полагаю, это кредо всех гранд-дам с широким кругом ответственности.

– Наверное, – согласилась Персефона с неприятным чувством, будто постоянное сравнение с Джессикой показывает неведомые ей глубины человеческой слабости.

– И вы с лучшей подругой обменяетесь впечатлениями, как бы поизящнее править мужем железной рукой, чтобы он того не заметил. Как говорится: делать это в бархатной перчатке.

– Ты полагаешь, я стану гранд-дамой?

– Ты станешь графиней Калверкоум, и я не смог бы найти жены лучше, даже если бы тщательно обыскал все британские острова. Что до сравнений, то я заявляю: ты и сейчас гранд-дама, моя дорогая Персефона, – ответил он со своей причудливой нежной улыбкой, именно она позволила ей к нему приблизиться и подтвердила: брак может оказаться счастливым для них обоих.

– Тогда я вполне довольна тем, что выйду замуж за гранд-джентльмена. Будем каждое утро за завтраком поздравлять друг друга с нашим взаимным величием, дабы напоминать слугам, как им повезло с такими хозяевами.

– Так и будет, – ответил он таким тоном, словно уже практиковался в подобном искусстве.

– Персефона! – услышали они крик маленькой Пенелопы.

Появление младших сестер исключило все дальнейшие возможности обсудить детали и ловушки их предстоящего брака. Девочки набросились на старшую сестру с восторгами и упреками, почему она им раньше ничего не сказала.


– Ну как, ты счастлива, моя дорогая? – спросила свою дочь леди Сиборн.

Они вдвоем смотрели, как Алекс, сбросив свой роскошный жилет и закатав рукава, учит Пенелопу правильно забрасывать удочку.

– Скоро буду, – со слабой улыбкой откликнулась Персефона.

– Я полагаю, что ты со временем пришла бы к тому же, даже если бы Корисанда и не вмешалась. Она всегда завидовала тебе, моя дорогая, и не могла устоять перед возможностью убрать тебя с дороги, да еще со скандалом. Сомневаюсь, что она понимает, как внимательно теперь будут за ней приглядывать Джек, Маркус и твой Алекс. Она бы не выглядела и вполовину такой самодовольной, если бы у нее хватало ума понять: именно из-за ее вмешательства так скоро состоится ваша свадьба.

– Мне нет смысла ей мстить, – сказала Персефона и поняла, что действительно так считает. Да, она никогда не выбрала бы себе мужа подобным способом, но едва ли она могла найти кого-то более подходящего, чем мужчина, за которого она сейчас собиралась замуж. – Мы с лордом Калверкоумом вполне поладим, и это само по себе будет ей как нож в сердце. Она-то ведь, судя по всему, не способна ни с кем ужиться больше недели.

– Мне очень хочется, чтобы твоя жизнь в браке была бы несколько лучше, чем просто «вполне поладим», – мягко произнесла мать, и Персефона осознала: мощная фигура Алекса перед ней расплывается, глаза заволокло слезами.

Сморгнув слезы, она приказала себе не быть гусыней и вспомнила, какой… почти любимой она чувствовала себя прошлой ночью. Это было настолько поразительно, что она не могла дождаться момента, когда испытает это во всей полноте, как настоящие любовники. Ей не терпелось устроить свадьбу и все прочее, чтобы поскорее оказаться в брачной постели. И если Александр готов сделать ее настоящей женой, она будет только счастлива и не станет задумываться о чем-то лучшем.

– О любви в браке я потом подумаю, – ответила Персефона, стараясь уверенно смотреть в будущее. Она сделает все возможное, чтобы они оба жили счастливо. Было бы настоящим преступлением упустить такой шанс. – Уверена, жизнь леди Калверкоум сложится замечательно. Во всяком случае, как только Александр привыкнет делиться со мной своими заботами, мыслями и хоть немного своими чувствами. У меня в голове не укладывается, как семья могла так равнодушно с ним обращаться! Как они могли не ценить столь прекрасного, благородного и доброго человека, каким он был с ними? Отец и брат вели себя настолько бессердечно, что он отправился в Индию, только бы не видеть их до своего совершеннолетия и вступления в права наследства своего деда!

– Бессердечным и недалеким людям свойственна ненависть к тем, кто противоположен им по душевным качествам, особенно если они видятся каждый день. Для Уолтера и Фарранта маленький Алекс всегда был вечным примером того, кем им быть не суждено. Он унаследовал от своего деда целостную натуру и абсолютную целеустремленность, а от матери – страстность и то, что называется поэтичной душой. Конечно, ужасно, что его мать отказалась от него из-за подобной души, это своего рода предательство. От Фортинов он взял очень мало, разве что высокий рост и синие отцовские глаза. Только представь, как это раздражало Фарранта. Он видел: младший брат растет, превращаясь в прекрасного юношу, похожего на греческого бога Аполлона. Было ясно: он способен достичь гораздо больше любого Фортина.

Мать и дочь непринужденно наблюдали за веселой рыбалкой. Если поначалу Персефона и сомневалась, что ее сестренки смогут поладить с совершенно незнакомым им человеком, то сейчас отчетливо увидела – они уже приняли его в качестве будущего родственника. Немного завидуя маленьким сестрам оттого, что сейчас они интереснее для него, чем она, Персефона отвела взгляд от резвящихся сестер на берегу и посмотрела на мать в надежде на дополнительные сведения о своем женихе.

– Похоже, Фаррант Фортин не был одарен приятной внешностью? – забросила она удочку.

– Да, и поэтому ничего удивительного, что он так ненавидел своего младшего брата. Фаррант по своей натуре был человеком недобрым и всегда с радостью обвинял Алекса в своих грехах и промахах. Я понимаю, почему старый лорд Трегарон так часто приглашал мальчика к себе, но, когда он умер, это обстоятельство еще сильнее осложнило Алексу жизнь. Ему пришлось жить с отцом, который завидовал его будущему наследству, а брат шел на все, чтобы его обобрать. Я часто задавалась вопросами: что Элайсин Лин могла найти в этом мужчине, почему так настойчиво стремилась за него замуж? Ее не остановили ни возражения отца, ни здравые отговоры подруг. И Уолтер Фортин оказался точно таким ужасным человеком, каким его все представляли. Я иногда думала: может, она бежала, потому что он бил ее или даже делал что-то похуже.

– Но как же тогда она могла оставить сына с таким отцом?

– Едва ли он бил мальчика, даже несмотря на его изумительную внешность. Это трудно было бы скрыть. Но зачем она обрекла маленького сына на такую горькую и суровую жизнь?

– Бедный Алекс! – произнесла Персефона, пристально наблюдая за каждым его движением, словно не в силах оторвать глаз. – Безразличный отец, злобный брат… это уже само по себе не сладко, но тут еще и предательство матери.

– Они произвели на свет дитя, намного прекраснее по характеру, чем того заслуживали. А сейчас общество весьма рьяно заклеймило Александра разбойником с большой дороги из-за его шрамов, – ответила леди Сиборн, наблюдая, как будущий зять мягко направляет неуклюжие попытки Пенелопы забросить удочку и одновременно приглядывает за Хелен, которая привычно резкими движениями старательно зарисовывала всю сценку в альбом.

– Он совсем не разбойник! – Персефона с таким жаром кинулась на защиту Александра, что становилось ясно: она в него по уши влюблена. Девушка покраснела под понимающим взглядом матери, и та скрыла свою улыбку.

– О, я полагаю, кое-что разбойничье в нем все-таки есть, дорогая, – с нежностью возразила леди Сиборн и засмеялась при виде смущения на лице дочери.

Персефона устремила взгляд на мужчину на берегу озера и, должно быть, заметила: ее волк в человеческом обличье мало напоминает прекрасного благородного рыцаря, и сильно – очень опасного хищника.

– Возможно, ты и права, – с улыбкой ответила Персефона.

– Конечно права. Я же твоя мать, – с довольным видом ответила та.

Утвердившись в своем проницательном могуществе, леди Мелисса Сиборн позволила младшим дочерям свободно развлекаться и занялась мысленным планированием прекрасной свадьбы осенью. Персефона от усталости задремала в мягком уютном шезлонге. Пенелопа и Хелен совсем перестали трепетать перед впечатляющей внешностью Алекса с нескрываемыми следами прошлого на его лице.

«Да, все идет намного лучше, чем я смела надеяться, – решила леди Мелисса, оглядываясь на прошедший день. – Тогда в июне Александр и Персефона беспрестанно награждали друг друга ненавидящими взглядами. Теперь надо только, чтобы Ричард вернулся домой, а Маркус перестал метаться между любовницами и куролесить с отнюдь не респектабельными друзьями, пусть угомонится, найдет свое место в жизни и будет счастлив. Больше мне и не нужно».


– Не удалось мне определить источник слухов о вашей причастности к похищению мистера Сиборна, милорд, – сообщил графу Калверкоуму нанятый им сыщик спустя примерно неделю после объявления о помолвке лорда с сестрой Маркуса.

– Людям часто не нужны основания для распространения сплетен, – сказал Алекс, обреченно пожимая плечами.

– Вам не кажется странным, что они до сих пор не утихли? – невозмутимо задал вопрос мистер Фредерик Питерс, его адвокат.

– Все дело чертовски странное.

– И явно исполняется с определенной целью, милорд.

– Очевидно, цель такова: заставить меня с удвоенной силой искать Ричарда Сиборна и мою племянницу, – проговорил Алекс, с отвращением формулируя мысль, что можно предать одного брата, чтобы вернуть другого.

– Герцог полагает, что его старший кузен исчез намеренно и не возвращается, дабы избежать определенных проблем, милорд, – заметил сметливый молодой адвокат.

– Да, это более чем вероятная мысль, но она не поможет вернуть его младшего брата, Питерс. Судя по исчезновению Маркуса, кто-то отчаянно хочет заставить мистера Ричарда Сиборна появиться здесь. Выкупить это кольцо – если он только не выкрал его у Рича за прошедшие три года – должно было стоить ему не очень-то маленького состояния, даже если он выкупал его не совсем честным образом.

– И это также означает: где-то он должен был наследить. Наверняка позабыл про какую-нибудь незначительную деталь. Вдруг она и приведет нас к организатору этого дела?

– Но может оказаться слишком поздно, Маркус уже пострадает. А я умею отыскивать ключ к истинной принадлежности личности, даже если ее обладатель поклялся в вечной верности небесам. Но после исчезновения юного Маркуса Сиборна я нигде ничего подозрительного не заметил.

– Но применяли ли вы подобную тактику ко всем своим знакомым, милорд?

– О каких знакомых идет речь, Питерс? – поинтересовался Алекс, сдержанным тоном вопроса напоминая, что тот не принадлежит к светскому обществу.

– За этим похищением стоит явно кто-то из вашего близкого круга, милорд. Чтобы захватить джентльмена, который скоро должен стать вашим шурином, нужна большая смелость и прозорливость. Ведь всем известно, вы служили в разведке на благо нашей страны. Это секрет Полишинеля. Так есть ли для нашего кукловода лучшая кандидатура, чтобы выследить беглецов, особенно если он сможет заставить вас плясать под свою дудку?

– Джек говорил мне о вашей дьявольской проницательности, но понимает ли он насколько?

– Мне лестно это слышать, лорд Калверкоум, но ответ в большой степени зависит от вас, независимо от того, считать меня умным или глупым.

– Вы действительно верите, что кто-то из моих знакомых участвует в этом заговоре или даже его возглавляет?

– Будучи прикомандированным к армии сэра Артура Уэлсли, вы несколько лет провели за границей, а после своего возвращения ведете очень уединенный образ жизни. Мало кто из посторонних знает достаточно, чтобы запустить эти слухи, милорд.

– Я переносил бы свое одиночество гораздо легче, если бы мог представить, что мое отшельничество посодействует мне в поисках брата моей невесты, – заметил Алекс и улыбнулся, его настороженное лицо заметно смягчилось – в комнату вошла Персефона.

– Вне всяких сомнений, милорд, – вежливо заметил наблюдательный мистер Питерс.

– И что же вы, милорд, тут обсуждали, пока я сражалась с гигантским списком наших гостей? – поинтересовалась Персефона, по-хозяйски беря Алекса под руку.

– Твоего брата, – ответил он и несколько помрачнел.

Ей сразу захотелось прогнать с его лица это выражение.

– Старшего или младшего? – ровным голосом спросила она.

– Того, который исчез против своего желания. Не того, кого Питерс считает потерявшимся по собственной воле и прихватившим мою племянницу.

– Это и есть твой единственный вывод, не так ли? Но вы двое пришли хоть к каким-нибудь заключениям насчет Маркуса?

– Только к одному: в нем мог участвовать кто-то, кого я знаю. Если б я только смог отыскать этого человека среди своих немногих знакомых! – озабоченно ответил он.

– Тогда давай составим список тех, кто может хоть отдаленно связывать тебя с похитителем. Мне сегодня все равно суждено заниматься списком, ты можешь диктовать, а я буду записывать, – предложила Персефона и послала столь нежную улыбку, на какую только осмеливалась из-за подспудного напряженного ожидания, сопровождавшего их отношения все последнее время.

Глава 12

– Превосходная идея, мисс Сиборн, – с легкой улыбкой одобрил мистер Питерс, отчего понравился Персефоне намного больше, чем при первом знакомстве.

– Благодарю вас, мистер Питерс, – кротко ответила она и вопросительно посмотрела на Алекса.

– У меня есть кое-какие родственники, которые могут нас заинтересовать, – признал тот, казалось, он готов полностью принять на себя всю ответственность, если в заговоре окажется кто-то из связанных с ним людей. – Помимо Аннабель, о которой, как нам слишком хорошо известно, никто не слышал уже три года, у меня есть всего пара-тройка дальних родственников. Во-первых, есть мой двоюродный дед Мортлейк Фортин, но ему уже почти девяносто лет, и он явно не способен изобрести столь сложную схему заговора. Даже если бы у него и были хоть какие-то причины пойти против столь могущественной семьи, то рисковать окончить свою жизнь на виселице он бы не стал.

Алекс сделал паузу, пока Персефона на всякий случай записывала это имя. В теории они не могли исключать никого, но едва ли имело смысл всерьез рассматривать вышеупомянутого старика.

– Во-вторых, есть Коринтия, эксцентричная кузина моего отца. Она вышла замуж за циркового акробата, носившего гордое имя Лючиано Кливидон. Мой предшественник выслал их обоих в какое-то дальнее поместье, чтобы они там спокойно подумали над содеянными грехами и занялись воспитанием своего единственного ребенка.

Персефона добавила оба этих маловероятных имени в свой список.

– Так, и как же звали их несчастное дитя? Должна сказать, твоя семья частенько увлекалась оригинальными именами. Моя себе такое лишь изредка позволяет, – сказала она.

Алекс же размышлял, стоит ли называть людей, которые представляются потенциальными врагами, и подвергать внимательному изучению Питерса все их слова и действия, даже совершенно невинные.

– Электра! – наконец вспомнил он. – Я знал, имя было диковинное, но отец с братом редко вспоминали девочку и ее родителей в разговорах со мной во время обсуждения родственников.

Персефона представила, каково приходилось несчастной Электре, если она считалась недостойной даже в глазах столь беспутных людей из семьи Фортин.

– И в какое же родовое имение их отослали? – спросила она.

– Жаль, здесь нет моего управляющего. Он служил еще у моего покойного деда и до сих пор знает дела моих наследных поместий намного лучше меня, – вслух подумал Алекс и потом отрицательно покачал головой. – Я совершенно не верю, что Гриффитс имеет какое-то отношение к темным делишкам. Он заботился о моих делах, пока я был в армии, и только ему пришло в голову поинтересоваться плодами расточительства моего отца. Он искренне верующий человек, который никогда не сумел бы успокоить свою совесть, если бы из-за него Маркус подвергся опасности. К тому же у него добрая душа, а я не настолько глуп, чтобы не распознать подобную редкость.

– Тогда записываю его в колонку маловероятных подозреваемых, – уступила Персефона, они с Питерсом переглянулись и пришли к молчаливому согласию: несмотря на сомнения графа, Питерсу все равно стоит проверить управляющего поместьем Пенбрин. – А у этой Электры есть дети?

– Припоминаю, отец хохотал, что Электра вышла замуж за сына местного викария, но меня тогда не привлекли его представления о юморе. Им с Фаррантом казалось невероятно забавным, что дочь циркового акробата и такой красавицы-гордячки может удовлетвориться столь скромным, пусть и респектабельным мужем. Полагаю, они до сих пор живут там, куда отослал их мой кузен в приступе не особенно роскошной щедрости.

– Значит, она и сейчас живет со своим мужем в этом захолустном поместье? Возможно, они сердились на высшую ветвь семейного древа. А ты не помнишь, где оно находится и как называется? – задала она вопрос, разделяя разочарование Питерса, что Алекс не помнит поместий, которыми сейчас владеет.

– Полагаю, они не успели и глазом моргнуть, как старый Октавиан отослал их куда подальше, чтобы его больше не беспокоили. Хотя в этой дыре все наверняка прогнило еще в те времена, когда они только туда приехали. С ужасом представляю, сколько они с тех пор потратили на эту развалюху, чтобы хоть как-то там устроиться.

– Ты не думаешь, что Электра и ее возможные отпрыски могли возненавидеть тебя и твою семью за столь черствое отношение?

– Да я-то здесь при чем? Что я им сделал?

– Ничего, но, возможно, они боятся, что ты однажды вспомнишь о них и выселишь из этой развалины, чтобы продать ее и выручить за нее деньги. Можно представить, каково где-то жить из милости и постоянно бояться, что потеряешь даже такое неказистое заброшенное жилище. Причем просто по прихоти почти незнакомого человека.

– Полагаю, это должно быть ужасно. Полная безысходность, – признал он, расстроенный, что больше не может ничего вспомнить. – У отца и брата никогда не было времени заниматься родственниками, а кузен Октавиан, должно быть, почти ничего им не оставил. Разве что доходы от фермы. И к тому же наверняка еще считал, что поступил по отношению к ним очень щедро. Если он вообще о них вспомнил.

Граф прошелся по комнате, словно движение могло освежить его память.

– Знаешь, надо порасспросить мою мать. Конечно, ей известно много неожиданных подробностей о тех семьях, про которые я даже не слышала, – предложила Персефона, терпеливо ожидая, пока он наконец что-то вспомнит. Ее переполняла жалость к Алексу за такое спартанское детство в обществе эгоистичных и предубежденных родных.

Девушка не встречала Фарранта Фортина или его бесчестного отца, но никогда не думала, что будет ненавидеть их после смерти. И каждый раз, когда Алекс ронял одну-две фразы о своем одиноком и безрадостном детстве, ее ненависть увеличивалась. Как брат и отец могли так ужасно обращаться с таким чувствительным мальчиком! Она предположила, что именно этим объясняется его преданность своей юной племяннице. Для них обоих хорошие отношения были единственной искрой тепла, просто светом в окошке. Она ощутила, как ее ревность растворяется и уступает место благодарности Аннабель, поэтому надеялась, что они с Ричем сейчас счастливы и в безопасности.

– Кингслейк-Мут! Вот как назывался тот замок или, вернее, его руины, если то, что я слышал, хоть вполовину правда, – вдруг воскликнул Алекс. Он перестал вышагивать и одарил Персефону одной из своих редких открытых улыбок, которыми она очень дорожила. – В отчете Гриффитса говорилось: там остатки замковых стен и усадебный дом тюдоровских времен – и то и другое больше чем наполовину разрушилось. Это было мнение архитектора, работавшего еще у моего деда. При поместье были две фермы, якобы приносящие доход, тоже в плохом состоянии. Гриффитс ставил ремонтные работы на фермах во главе списков неотложных дел. Но могу поклясться: семья моей кузины была слишком горда, чтобы просить оценщика о преференциях и ускорении сроков. А скорее всего, еще и обижена, что их когда-то бросили и забыли.

– А вы не помните, где именно расположено поместье, милорд? – уточнил Питерс.

Персефона решила: тот замок кажется идеальным местом, чтобы прятать там Маркуса. Вот заодно и четкое объяснение упорным слухам, что за похищением стоит Алекс.

– Я никогда о таком не слышала. Сомневаюсь, что о нем многие знают, – сказала она, ее передернуло при мысли, что Маркус сейчас томится в какой-то развалюхе.

– Он находится в Западном Шропшире и точно указан на кадастровых планах. Можно их посмотреть. Или нам лучше спросить леди Сиборн? Объяснить ей, что я хочу перед свадьбой немного привести в порядок свои владения. Полагаю, у нее не вызовет особого удивления мое желание знать точное местонахождение одного из них, – предложил Алекс.

Персефона на мгновение обрадовалась – тогда ему не придется отправляться в Уэльс, чтобы свериться с планами поместья и отчетом оценщика, но потом подумала и не согласилась.

– Нет, мама слишком проницательна. Она и так обеспокоена, ведь от Маркуса нет никаких известий с самой свадьбы Джека. Боюсь, она быстро поймет, что к чему.

– Я согласен. Милорд, это слишком рискованно, – добавил Питерс.

– Уверен, вы оба правы, но прежде чем направиться к входной двери и обвинить хозяев в похищении, а может, и в вымогательстве, нам нужно побольше разузнать об этом местечке. Питерс, как думаете, вы сумеете собрать все необходимые сведения, не возбуждая при этом подозрений у нашего заговорщика, и успеть это сделать до нашей свадьбы? Вы будете прямо-таки выдающейся личностью, если сумеете провернуть такое у него под носом, – сардонически заметил Алекс.

– Незаметно выуживать сведения – это моя работа, – негромко, но с непоколебимой уверенностью ответил тот.

Персефона сразу же поверила ему. Правда, Алекс все еще продолжал сомневаться.

– В таком случае я рад, что вы на моей стороне, Питерс, – шутливо произнес он.

– И я благодарен за возможность сражаться вместе с вами в данной битве, милорд, – торжественно ответил Питерс. – Я не стал бы работать на похитителя или кого-то другого, вынуждающего такого джентльмена, как мистер Ричард Сиборн, защищать семью и где-то скрываться.

– К тому же этот гнусный негодяй наверняка что-то заподозрит, если лорд Калверкоум перед самой свадьбой вдруг отправится скитаться по Шропширу в поисках древних замков, – заключила Персефона. – По-моему, достаточно сообщить, что мистер Питерс представляет твоего управляющего, и никаких препятствий для него не возникнет.

– Они могут перепугаться и натворить глупостей, если узнают об инспекции поместья помощником Гриффитса, – возразил Алекс.

– Тогда позвольте мне воспользоваться собственными методами, милорд. Я могу замаскироваться под обычного дельца так, что меня мать родная не узнает, не то что какие-то посторонние люди, – без лишней скромности заявил Питерс.

Персефона ему поверила, и Алексу стоило на него положиться. По крайней мере, до тех пор, пока они не окажутся на правильном пути и смогут наконец-то спасти Маркуса.

– У моего кузена в библиотеке есть разные карты и путеводители. Если нужно, можете посмотреть их, мистер Питерс, – предложила Персефона, но тот покачал головой:

– Мои благодарности, мисс Сиборн, но никогда не знаешь, где встретишь шпиона. Кто-нибудь не в меру наблюдательный может заметить, какие брали книги, и передать эти сведения нашим врагам. В данном случае обследовать надо лишь половину того поместья, надеюсь вернуться еще до конца недели.

– Если вы сумеете все это проделать и не возбудить подозрений у нашей дичи, я заплачу вам вдвое больше, чем мы договаривались. А герцог, как только вернется, еще удвоит сумму, – предложил Алекс.

– Милорд, давайте лучше обсудим этот вопрос после освобождения мистера Сиборна. У меня высокие ставки, они вполне покрывают мои потребности, – заявил Питерс, откланялся и тихой поступью покинул комнату.

– Наш враг, кажется, очень внимательно следит за всеми мелочами, не исключено, что ему уже известна профессия Питерса, – вслух размышлял Алекс.

– Если мы будем приписывать ему сверхъестественные силы, то и шагу не ступим. Я хочу, чтобы Маркус присутствовал на моей свадьбе. Я знаю, он еще до похищения был сыт подобными торжествами, но хочу, чтобы меня вел к алтарю мой брат. Джек может выступить твоим шафером, как ты выступил его, Алекс. Конечно же он тоже мне брат, пусть и двоюродный, но мама будет очень страдать, если меня поведет не кто-то из ее сыновей, раз уж это не суждено отцу. И тем более если нам придется сообщить ей, кто удерживает у себя Маркуса с требованием найти Ричарда.

– Это невыносимо! – рявкнул Алекс и вновь зашагал по комнате, похоже как будто жалея, что это не крепостные стены побежденной цитадели. – Отвратительно, что они так с тобой поступают! Ведь из-за них ты уже потеряла одного брата! Как мне хочется хоть на полчаса заполучить этого мошенника и показать ему, что такое страдание!

– Ты не смог бы причинить мучения живому человеку. Но этот злодей, по крайней мере, не знает, где прячется Рич, иначе ему не пришлось бы выдумывать весь этот изощренный ход с Маркусом, чтобы заставить нас его отыскать, – философски откликнулась она.

– Хотелось бы знать, с чего он решил, что имеет право вас преследовать, у него просто не может быть достойной причины просто так вредить семье Рича.

– Мы скоро это узнаем, – уверила его Персефона.

– А если этого в ближайшее время не случится? – Алекс остановился и пристально посмотрел ей в глаза.

– Случится! – яростно парировала она. – Рич никогда не перестанет сражаться за тех, кого любит, твоя племянница явно из этой же категории. Маркус… по сравнению с тобой, конечно, молод и неопытен, но он сделает все, что в его силах, чтобы спутать планы врага.

– Но останется ли он после этого все тем же беззаботным младшим братом? – мучительно выговорил Алекс.

Персефоне пришлось приложить огромные усилия, чтобы не перевести взгляд на его шрамы и остаться спокойной. Она понимала: они говорят уже о нем самом, а не о Маркусе.

– Не исключено, он станет даже лучше, – мягко ответила она.

– Да, точно. Или станет таким же чудовищем, как негодяй, сейчас удерживающий против его воли.

– Милорд, моего брата ничто не может сделать таким бесчувственным и безжалостным. Он просто не способен превратиться в хладнокровного монстра – не больше, чем вы, хотя вы были в намного худшей ситуации, чем, надеюсь, оказался Маркус.

– А ты уверена, что я не превратился в чудовище? – мрачно спросил он.

Она видела в его глазах огромную боль и едва не поддалась соблазну сменить тему – попытаться юмором вернуть его из прошлого в настоящее. Ее жгло изнутри понимание: ему столько всего пришлось перенести, причем в полном одиночестве и без всякой поддержки! Но она не должна ему этого показывать. Он принял бы ее боль за жалость, вот жалость по отношению к нему – она и без всяких слов понимала – он ненавидит.

– Если бы после своего испытания ты просто встал и отряхнулся, словно ничего не случилось, то в святого бы ты тоже не превратился и едва ли стал бы тем человеком, за которого мне так хочется выйти замуж. Тот, который сделал такое с сумасбродным и немыслимо красивым юношей, каким я тебя помню, вне всяких сомнений, был очень жесток и опасен, его следовало остановить. Уверена, ты сделал все от тебя зависящее, чтобы он больше не причинял никому зла. И я знаю: даже когда ты выследил его и лишил возможности причинять боль другим, это все равно только усилило твои страдания.

– Ты действительно думала, что я красив и сумасброден? Поразительно, как юные леди, оказывается, умеют скрывать свои чувства от глупых щенков! Когда я проводил у вас свои каникулы, потому что моя любящая семья даже не утруждала себя об этом побеспокоиться, клянусь, я был совершенно уверен: ты даже не замечаешь моего существования.

– Я не думала, что ты такой. Я это видела и знала, – коротко ответила Персефона, пристально глядя в его колдовские глаза. Она хотела, чтобы он понимал, как остро она ощущает его присутствие. И будет ощущать до конца жизни, даже когда им будет по девяносто. – И да, я считала тебя самым умопомрачительным юношей, какого я когда-либо видела. – Она заметила, что его ярко-синие, как море, глаза на мгновение потеплели и засветились юмором, и вскинула руку, чтобы удержать эти чувства. – И еще я считала, что ты и так чересчур хорошо осведомлен, и в светском обществе станешь таким же глупым и тщеславным, как вся остальная золотая молодежь, тебя окружат лестью и заставят поверить, что ты настоящий полубог, сошедший с небес для завоевания глупеньких дебютанток.

– Полагаю, мне стоило подождать пару лет, чтобы ты пнула меня и скинула с небес на землю, – с юмором ответил Алекс и заулыбался, приглашая посмеяться над тщеславными молодыми людьми, какими они оба когда-то были.

– Полагаю, это только к лучшему, что мы с тобой так и не встретились в бальном зале или на светских променадах. Я так задирала нос на своем дебюте.

– Неужели мы друг другу не понравились бы?

– Наверняка бы не понравились. Мы даже этим летом друг друга слегка возненавидели, когда встретились, а в семнадцать лет я была куда менее терпима к окружающим, – ответила она, по-прежнему не желая рассказать, как затрепетало ее глупое сердечко и по коже побежали токи, когда в ту судьбоносную июньскую ночь она осознала, чьи руки ее удерживают.

– И напрашивается вопрос: что же заставило тебя потерять твою божественную уверенность, моя дорогая Персефона, уже на грешной земле? – поддразнил ее Алекс, с замиранием сердца ожидая ответа, похоже, это было для него очень важно.

– Я разбила сердце одного молодого человека, – коротко ответила она и невольно вздрогнула при воспоминании. – Теперь я на четыре года опытнее и уже понимаю: принадлежность к роду Сиборнов и положение первой кузины герцога сделало меня очень привлекательной для юных соискателей состояний и титулов.

– Тогда почему ты себя винишь? – спросил он с мрачным видом, едва ли испытывая ревность.

– Наверное, потому, что я не обращала на него внимания, а он настаивал: я – его единственная любовь и должна выйти за него замуж. Продолжалось это недолго, он уже довольно давно женился.

– В таком случае ты явно не разбивала ему сердце.

– Как будто нет, вот только он вместе со своими сестрами и воинственной матерью на весь мир заявил: разбила. И некоторые до сих пор считают меня гордой, тщеславной и жестокосердной.

– Они однозначно не правы: да, ты очень упряма, и твоя преданность смахивает на безумие, но ты точно не бессердечна и не зачарована своим отражением в зеркале. Если бы этот идиот все же выманил у тебя согласие, то скоро обнаружил бы, что вместо жены получил тигрицу. А ты бы точно умерла с ним от скуки.

– Это верно. И мы можем проверить, действительно ли я не похожа на ту маленькую послушную кошечку, его настоящую жену, – заявила она и с дерзким приглашением посмотрела ему в глаза в надежде, что он не сможет устоять.

– Еще нет, колдунья, – хрипло ответил он, словно эта идея его очень привлекала, но он не смел приближаться, дабы не подвергать испытанию свою силу воли. – Сначала нам надо покончить со свадьбой.

– Ты же можешь сейчас просто меня поцеловать, – страдальчески произнесла она.

– Нет, – отказался он, и в его глазах наконец открыто вспыхнула страсть. Он, кажется, считал, что один простой поцелуй может погубить непоколебимую стену его самообладания. Но разве не этого она хочет?

– Мы все равно в ближайший месяц поженимся, так почему бы нам не рискнуть?

– Мы будем вместе всю жизнь, Персефона Сиборн, и нам жизненно необходимо немного тайны и магии, чтобы тебе не наскучило со мной, как могло бы наскучить с тем твоим рафинированным молодым поклонником. Для начала я предлагаю тебе всю свою оставшуюся жизнь, и не смей ожидать от меня светского брака, женщина! Если ты надеешься завести любовников, когда мы обзаведемся двумя-тремя мальчишками, то лучше прямо сейчас отказаться от брака, и скандал мы уж как-нибудь переживем. Конечно, у нас может быть и дюжина девочек – меня никогда не привлекало передавать этот проклятый титул, – но если ты будешь настаивать на мальчиках, мы уж точно выдержим и преодолеем эту проверку на прочность.

– Полагаю, да, – ответила она, подавленная громадой его планов на жизнь, только что ей обрисованной, и призналась: – Хочу начать сейчас же.

Ей так хотелось почувствовать растущего в своем чреве ребенка, что любое промедление казалось несправедливым.

– Тебе всегда все не терпелось. Я знал это с самого первого мига нашего знакомства, когда ты прыгала на ступеньках Эшбертона, подзуживая братьев поскорее присоединиться к твоей новой шалости, пока вас не поймала гувернантка. Ты еще в те времена казалась маленьким, но опасным стихийным бедствием. Я сразу же понял: передо мной ходячая неприятность. Давно пора понять, моя драгоценная: длинной дорогой ты узнаешь намного больше, – хрипло добавил он, но с таким видом, словно потребность обрести этих непослушных детишек жалила его не менее сильно, чем и ее.

«Тогда почему он сдерживается, если они оба хотят одного и того же? Может, дело не во мне, а еще в ком-то? В ее матери?» – эти вопросы мучили Персефону. Она знала: леди Сиборн совсем не расстроится, если ее упрямица-дочка на пару недель опередит свои брачные клятвы. Она даже подозревала: мать была бы куда сильнее потрясена, если бы узнала, что Персефона до сих пор девственница. Притом что у нее в женихах такой безумно привлекательный и страстный лорд.

Леди Сиборн наверняка считала очень естественным, что столь опасный джентльмен хочет связать свою избранницу всеми узами, какие только бывают между мужчиной и женщиной. Зная свою мать, Персефона догадывалась: та очень рада видеть, что ее дочь нашла замечательного мужчину, который вызывал в ней столь безумные порывы и глубочайшую страсть. Леди Мелисса никогда не хотела для своих дочерей безликого, устроенного брака без любви, в отличие от множества других аристократок, готовивших такое для своих отпрысков в обмен на богатство и высокое положение.

Конечно, нечего было и думать, что Алекса мог сдержать возможный гнев Джека. Кузен сам выказал себя негодным Галахардом в отношении своей возлюбленной, когда ее следовало обожать на некотором расстоянии. Персефона сильно сомневалась, что Джек и Джессика хоть одну ночь провели порознь между своей помолвкой и официальной свадьбой, то есть всю оставшуюся жизнь им надлежит провести вместе. Таким образом, поскольку сама Персефона бессовестно желала отбросить девичью скромность и познать следующую пьянящую часть жизни в сильных объятиях настоящего мужчины, единственный, кто удерживал их обоих от блаженного соития, был сам Александр Фортин, который, казалось, исходил от мучительного желания, но не овладевал ею, даже несмотря на ее такое же желание.

Глава 13

– Ты что, дал Джеку какое-то смехотворное обещание? – недоверчиво поинтересовалась Персефона и заметила: на высоких скулах графа вспыхнул румянец.

Алекс прекратил вышагивать по комнате и подошел к окну, избегая ее взгляда.

– Да с чего бы? Я не видел и не слышал его с самого дня свадьбы, тем более не обладаю даром пророка, – огрызнулся Алекс, выглядывая из одного из витражных окон. Красотой этих окон все всегда восхищались, но, один раз внимательно рассмотрев, почему-то сразу же теряли интерес.

– С того, что вы оба принадлежите к мужскому роду, а Джек недавно познал на собственном опыте: внезапная страсть может буквально сводить с ума, если у кого-то из двоих есть силы сопротивляться. Лорд Калверкоум, так вы обещали или нет моему кузену, что не будете соблазнять меня, пока в его отсутствие стоите на страже интересов нашей семьи? – яростно потребовала Персефона, ее доводил до белого каления сам процесс обсуждения столь интимной стороны отношений.

– Это он заговорил об этом, не я, – ответил Алекс Фортин и типично по-мужски пожал плечами, словно снимая с себя всю ответственность.

Персефона никак не хотела с этим согласиться.

– И почему он об этом заговорил? Почему заподозрил, что тебе может прийти в голову меня соблазнить? Что ты ему такого сказал? До нашего ночного рандеву в королевских апартаментах даже я ничего не подозревала и считала: ты видишь во мне только надоедливую младшую сестру Рича. Неужели это было просто на всякий случай и относилось бы к любой другой более-менее привлекательной женщине, будущей жертве твоего лестного внимания? Я была для тебя просто очередной серой кошкой в темной комнате, так, Александр Фортин? – возмущенно прошипела Персефона, чувствуя в собственном голосе боль и ярость. Она буравила взглядом широкую спину Алекса, отчаянно желая его близости.

– Никогда, – процедил он единственное слово, которое мог выдавить сквозь сжатые зубы.

– Тогда в чем дело?

– В моей почти безудержной страсти! – Он выкрикнул это мучительное признание, а ведь именно на нее давило непереносимое бремя, что она становится его женой по воле нелепого случая.

– И ты пообещал Джеку, что не станешь меня соблазнять? – спросила она; тяжкий вздох сопровождал вопрос.

– Да, черт побери! Я посмеялся, когда он на свадьбе загнал меня в угол и попросил присмотреть за Эшбертоном, чтобы он мог спокойно наслаждаться медовым месяцем. Конечно, я понимал: если не соглашусь, он будет нервничать и тревожиться. Это Джек, он иначе не может. Его нюх на неприятности намного лучше моего: ведь к тому времени он уже натравил Питерса на след Рича. Должно быть, инстинкты ему тогда что-то подсказывали, но он слишком любил свою герцогиню. Он просто обязан был увезти ее подальше от бремени и суматохи ее новой жизни в качестве герцогини Деттингем и заниматься с ней любовью до тех пор, пока она не обретет силы их вынести. Я не мог допустить, чтобы их свадебное путешествие по Озерному краю пошло прахом. Его молодая жена с таким нетерпением ждала этого и хотела наконец уединиться с мужем после всей мороки со свадьбой.

– Я хорошо понимаю, почему ты согласился остаться. И ты прав: Джессике действительно нужно было увериться, что она значит для Джека больше, чем Эшбертон. Только тогда они оба смогут быть действительно счастливы. Меня задевает твой разговор обо мне с Джеком, – холодно сообщила Персефона. Сама мысль, что они обсуждали ее пылкую реакцию на некоего невыносимого графа, заставляла ее сжимать кулаки от невысказанной ярости и оскорбленного достоинства.

– Он заявил, что считает своим долгом приглядывать за другими такими же идиотами, как и он сам, которые могут потерять голову от привлекательной леди. Особенно если та довольно страстна, какой оказалась его собственная жена со сногсшибательной красотой и крутым нравом. Он обнаружил, что отчаянно желает Джессику, еще до того, как осознал причины своей охотничьей стойки. У него даже хватило наглости предупредить: моя тяга к тебе намного сильнее, чем я сам чувствую, и посоветовал избегать встреч в тишине ночи, поскольку знает, какое мощное воздействие оказывает лунный свет и на мужчин, и на женщин Сиборн.

– Черт бы его побрал, этого настырного моралиста, – возмутилась Персефона кузеном, перенеся на него часть гнева с этого невыносимого типа.

– Но он был прав. Ты можешь проклинать Джека за вытянутое у меня обещание, даже если я отнесся скептически, но все-таки, стоило бы ему на секунду отвернуться, и каждое слово оказалось бы правдой. А ведь действительно мы были наедине вместе, – мрачно произнес он и повернулся к ней. На его лице отражались те же самые чувства, что раздирали ее: расстройство, замешательство и острое желание страсти.

– А по-моему, мы не были наедине. Разве не так? Когда днем ты держался от меня подальше и одаривал знаками внимания Корисанду, я каждую секунду ощущала присутствие Джека. И в ту ночь тоже. Мне казалось, он где-то рядом и, как возмущенная дуэнья, пышет негодованием. Хуже, чем в любом кошмаре! Неужели мы позволим ему заочно управлять нашей жизнью? Он заставляет нас терпеливо ждать дня свадьбы, но сам-то он точно не разлучался с Джессикой до бракосочетания. Какое мерзкое лицемерие с его стороны! Сомневаюсь, была ли хоть одна ночь у них порознь за те недели, что мама с леди Пэндл организовывали им свадьбу. Несчастные родственники приложили столько усилий, чтобы никто не узнал о герцоге Деттингеме самое страшное: еще до свадьбы ночи напролет он занимался любовью со своей будущей женой. И теперь Джек настаивает, чтобы мы поступали совершенно противоположно и до самой свадьбы светски раскланивались друг с другом, как будто едва знакомы.

– Он не мог знать, что мы будем так отчаянно вожделеть друг друга, а невозможность близости доведет нас до края отчаяния, – попытался Алекс оправдать друга, но не слишком убедительно. Он снова отвел глаза: приходилось мириться с несколькими неделями ожидания, прежде чем они поженятся и смогут законно лечь в постель.

– А он оказался таким прозорливым! Он же понимал: если у нас случится близость, о которой мы так стараемся не говорить, то наверняка ты сделаешь мне предложение, – категорично заявила Персефона. Отчего же так влечет в его объятия, если она сама не понимает до сих пор, что к нему чувствует?

– Возможно, он вообще о таком не думал. Наверное, нам действительно стоило узнать друг друга получше, прежде чем бросаться в водоворот любви, – пробормотал он, словно безнадежно пытался найти положительную сторону ситуации.

– А я полагала, вы – повеса, милорд. Во всяком случае, были им до того, как вернулись из армии и решили держаться подальше от всех прочих смертных, – строго сказала она и сама удивилась своим словам, вдруг осознав, что, скорее всего, ревнует своего будущего мужа к прошлым распутным безумствам, приписываемым ему молвой.

– Я был им, – ответил он и окинул ее соответствующим взглядом.

Персефону тут же пронзила дрожь: его глаза горели такой грешной страстью и плотским томлением, словно его внутренний повеса еще с той июньской ночи у озера отчаянно рвался с привязи – рвался как напряженный до предела зверь, рычал, лязгал зубами и бесновался от яростного желания овладеть ею. Настоящий же Алекс удерживал его в узде только гигантским усилием воли из-за собственных понятий о чести и данного Джеку обещания.

– Тогда страсть для вас уж точно не закрытая книга, – сказала она, в ее голосе сквозила ненависть ко всем его предыдущим женщинам, штабелями падавшим к его ногам.

– Для вас тоже. До нашей июньской встречи я об этом не подозревал, но сейчас точно знаю: человеческое сердце и разум могут отравлять самые разные страсти. Да я и теперь едва понимаю, где начинается одна и заканчивается другая – во всяком случае, когда дело касается вас. Понятно, энергичный молодой человек, вроде вашего брата Маркуса, всегда устремляется в женскую компанию. Огонь горит в нем и рвется наружу, пока не приходит время узнать о страсти побольше, чем флирт на вечеринках в Мейфэре или на балах в загородных домах. Так что да, мисс Сиборн: мне ведомо, что такое чистая страсть и что она может делать с мужчиной, пока он не познает меру и не научится обуздывать свои дикие порывы. Правда, это не объясняет, почему я испытываю такую сильную и откровенную страсть к вам. Играть с вами в благородного джентльмена – пытка еще изощренней, чем страдания от руки палача. – Он коротко взмахнул рукой, показывая на свои шрамы. – Между нами не просто физическое притяжение. И я в этом понимаю не больше вас, – сказал он и вновь заходил по комнате, словно только таким образом мог освободить свои с трудом подавляемые чувства.

– Почему вы решили, что я не понимаю? – воспротивилась она. Как ей хотелось, чтобы Джек не оказывал им свою медвежью услугу! Это бы хоть немного облегчило их состояние.

– Не притворяйтесь глупее, чем вы есть! – резко заявил он, словно сама мысль, что она может испытать к какому-то другому мужчине хоть одну десятую ее желания, доводила его до бешенства.

– Алекс! Я говорю не о страсти с другим мужчиной. Но, полагаю, я понимаю происходящее несколько лучше вас. Наверное, это можно назвать женской интуицией, – воинственно вскинулась она, хотя сама не понимала, что за неистовое чувство захватывает все ее существо, заставляет обо всем забыть, включая поиски своих братьев.

– Будь так, вы сами выставили бы мне ультиматум наподобие того, что ваша подруга выставила Джеку, когда у них разразилась война и она отказалась выходить за него замуж, если он не любит ее. Неужели я тоже обречен добраться до алтаря и не обнаружить там вас, если только я не поклянусь в бессмертной любви к вам, мисс Сиборн? – с легкой усмешкой спросил он.

– Нет, Джессика – романтик, а я не настолько витаю в облаках, чтобы ожидать вашей любви, – слегка оскорбленно парировала она, с трудом удерживаясь, чтобы не закричать на него.

– Однако ваших ожиданий хватило, чтобы встретиться со мной глубокой ночью, да еще в самом компрометирующем месте, куда только может пригласить леди, не предполагая очутиться вместе в постели.

– Да, хватило, хотя меня удивляет, что и вы согласились прийти, милорд. Рискнули своей свободой и распутной репутацией, отлично понимая, как глупо с моей стороны предлагать подобную встречу. После той ночи я уже не так наивна насчет того, на что мы оба способны, но вы-то почему так глупо решили рискнуть, милорд? – пожав плечами, по-философски посетовала она.

– Особенно если вы не настолько глупы, чтобы действительно меня полюбить? – спросил он, словно его преследовала такая возможность.

С самого начала, с их первой встречи, он ясно давал понять: ею только восхищается. А теперь почему-то захотел заверений, что она хотя бы попытается его полюбить, причем без малейшего намека на перемену его собственных чувств к ней. Гордость и разбитое сердце не позволяли ей разобраться в своих чувствах к этому болезненно отчужденному, раненному душой и телом мужчине. Да он и сам не мог или не считал нужным уж так открыто демонстрировать свои истинные чувства к ней.

– А вы этого хотели бы, милорд?

– Я хотел бы, чтобы вы мне хоть немного доверились, – резко ответил он, и она выдохнула, осознав, что в ожидании даже замерла.

– Для меня это несколько больший вопрос, чем вопрос только доверия, – ответила она и печально покачала головой.

Он же вновь вернулся к витражному окну.

– Мисс Сиборн, как по-вашему, какая женщина смогла бы меня полюбить? – спросил он почти рассеянно, как будто поглощенный созерцанием далеких холмов.

– Только витающая в облаках, – ответила она и неуверенно улыбнулась его темному затылку. Хорошо, что он смотрит в окно и не видит, как она пересчитывает по пальцам причины, отчего она так в него влюбилась. – Ей придется где-то набраться терпения, чтобы вынести ваше угрюмое молчание и отстраненность. И любезности, чтобы смягчать вашу грубость перед чужими людьми и оправдываться перед друзьями. Ей предстоит быть сильной и снять с ваших плеч часть вашего бремени. И понадобится собрать всю ярость, чтобы прорваться сквозь вашу смехотворную веру, что несколько шрамов и страдания от рук безжалостного врага чем-то отделяют вас от других представителей мужского племени. Кажется, для всего этого вам нужен целый гарем, а не одна простая смертная вроде меня, милорд, – закончила она как можно более легким тоном.

Ей было невыносимо больно от одной мысли, что он может с таким же неотступным желанием смотреть на какую-то другую женщину, но она не собиралась этого ему показывать. Она не даст такого большого преимущества.

– Или, может быть, хватит одной очень особенной леди, которая сможет со всем справиться и еще постарается меня полюбить, – тихо произнес он, все еще глядя вдаль.

Персефоне показалось, в душе разверзлась бездонная пропасть. Неужели он так сильно любит свою юную Аннабель и до сих пор ждет ее возвращения, чтобы на ней жениться? Эта мысль пригвоздила ее к месту, и Персефона ощутила: молчание наполняется напряжением, подобно натянутой тетиве.

Вдруг она кинулась к нему, крепко обхватила и залила всего горючими слезами. Как в последний день жизни! Принялась неистово целовать, а он отреагировал на ее бесстыдную дерзость, как любой здоровый мужчина.

Персефона вспыхнула с головы до ног, только теперь осознала свою ответственность за ту ситуацию, в которой они теперь оказались. Александр благородно спас ее доброе имя, при этом потерял свою долго лелеемую свободу. И, скорее всего, еще мечту, о ней он даже не позволял себе вспоминать. Совершенно ясно, с ее стороны было огромной ошибкой испытывать сильное влечение к мужчине, чьи истинные чувства были обращены к девушке, сбежавшей с другим, стоило ему ненадолго уехать.

– Полагаю, если бы вы получше присмотрелись, то смогли бы увидеть одну самоотверженную девушку, – как со стороны услышала она свой слабый голос. И у нее панически застучало сердце, ибо он наконец отвернулся от прекрасного вида и посмотрел на нее, похоже, наконец-то собрался с силами встретиться с любящими глазами Персефоны, а не с прозрачным взглядом его драгоценной Аннабель.

– Чтобы завоевать столь особенную женщину, мне надо быть божеством, а не простым смертным, мисс Сиборн, – серьезно ответил он, давая понять: подобные вещи встречаются лишь в легендах и мифах.

– Полагаю, ваша мифическая леди предпочла бы в вашем лице живого человека, а не какой-то идеал красоты, с которым вряд ли смогла бы жить до конца своих дней, – пролепетала Персефона почти в ступоре.

К сожалению, ответить он не успел: в комнату вплыла благодушно настроенная леди Мелисса. И она явно не заметила, какая напряженная и плотная атмосфера образовалась в комнате, хоть ножом режь.

– Вот вы где, мои дорогие! – живо воскликнула она, словно их долго искала. – Боюсь, вы тут слишком уединились, придется мне стать третьей лишней, пока не поползли слухи и не навредили вашей репутации. К счастью, Корисанде с ее скандалами теперь остался только окольный путь, ибо она лично пообещала мне их больше не устраивать. Но твоя помолвка не избавит вас от ее ревности, моя дорогая. Скорее наоборот, – сообщила она дочери и Алексу и подкрепила свои слова многозначительным кивком.

– Честное предупреждение, миледи, – произнес Алекс с хитрыми искорками во взгляде на леди Мелиссу, и она в ответ понимающе посмотрела.

«Интересно, что же они обо мне друг другу сказали», – подумала Персефона. Ее так и подмывало топнуть ногой и накричать на них за то, что они таким странным образом защищают ее от завистливой кузины. Но Персефона сдержала порыв и небрежно ответила:

– Хорошо, что Корисанду убедили на пару недель вернуться домой, чтобы обновить гардероб. Она ужасно придирчива к портнихам и постоянно меняет свои пожелания.

– Если может себе позволить, – коротко заметил Алекс, и Персефона поняла: он хочет как можно быстрее покончить с темой ее злопамятной родственницы.

– По-моему, лучше иметь врагов поблизости и за ними приглядывать. Разве нет? – воинственно высказалась Персефона, не желая, чтобы ее исключали из обсуждения некоторых наклонностей Корисанды и мер по ее сдерживанию.

– Конечно, лучше, – беззаботно согласилась мать, как бы не замечая плохого настроения дочери. – Мои дорогие, обед вот-вот подадут, так что прошу к столу. Скоро должен прийти викарий, чтобы обговорить свадебную церемонию. Вы безопасно уединитесь с ним в кабинете Джека, а я пока смогу обсудить с кухаркой и дорогой миссис Мэйбури ваш свадебный завтрак.

– Разве ты не присоединишься к нашей встрече с мистером Бутоном? – с отчаянием взмолилась Персефона. Она представляла, какие невинно-неудобные вопросы начнет задавать престарелый викарий Эшбертона, когда они с Алексом окажутся с ним в комнате.

– Конечно нет. С моей стороны было бы очень глупо разыгрывать из себя дуэнью в присутствии священника. Кроме того, мое присутствие наверняка помешает его преподобию прочесть вам свои умные наставления о любви и супружеском долге. Мы с твоим отцом их много в свое время выслушали. И если б тогда знали, что будем в браке так счастливы, то прислушивались бы гораздо лучше. Так что слушайте повнимательней. Мистеру Бутону будет очень приятно видеть, что дочь пары, которую он когда-то сочетал браком, счастлива так же, как в свое время были счастливы ее родители. Насладитесь проповедью и порадуйте его романтичностью.

– Конечно, мы постараемся, леди Сиборн, – откликнулся Алекс, прежде чем Персефона успела придумать оправдание.

– Конечно, мы постараемся, – кротко повторила она и понадеялась: это не репетиция будущих брачных отношений. Не стоит ожидать, что она смиренно будет изображать эхо своего мужа после свадьбы.

С упавшим до самых элегантных туфелек сердцем Персефона приняла руку своего жениха, и они последовали за матерью из старой уютной комнаты. Возможно, старания изобразить из себя довольную и веселящуюся невесту хоть как-то ее займут и помогут смириться с собственным желанием к мужчине, который никогда ее не полюбит. Как же права была Джессика, когда требовала именно любви! И как ей самой хотелось бы иметь силу воли и идти по жизни своим личным путем, без него. Впрочем, мосты уже сожжены. Да и у нее никогда не хватило бы решительности на подобное. По ее телу прошла дрожь, когда она представила себя полностью отвергнутой обществом. Даже если бы ей сейчас предоставили выбор, она все равно бы согласилась на этот брак – просто не могла навлечь позор на семью Сиборн и Александра Фортина, графа Калверкоума.

– Вы замерзли, моя дорогая? – спросил последний и ощутил, какой озноб ее охватил при мысли о возможной зияющей пропасти в будущем брачного безразличия лет эдак на пятьдесят.

– Разумеется, нет. Сегодня прекрасный день, – пробормотала она в надежде скрыть свою сильную тревогу.

Граф тем временем подхватил в холле забытую кем-то из сестер шаль и заботливо накинул Персефоне на плечи.

– Как мило с вашей стороны, милорд, – с благодарностью выговорила она.

– О, я даже рискую стать очень галантным, – с ироничной улыбкой ответил он, и Персефона опустила глаза. Ее душили слезы: ей предстояла супружеская жизнь с очень галантным мужем.


Маркус лежал на койке в маленькой душной комнатке, которую уже изучил вдоль и поперек, и намного лучше, чем ему бы того хотелось. Он устал сидеть взаперти, а липкая жара и духота безумно действовали ему на нервы. Он страстно хотел принять ванну, может, после этого перестанет чувствовать себя оголенным нервом. Он был расстроен и ужасно маялся от скуки. Ему решительно нечем было заняться, и даже не за кем наблюдать. Он столько часов занимался выскребанием каменных крошек вокруг прутьев оконной решетки, а в итоге лишь обнаружил: те уходят глубоко в стену и необыкновенно крепки. Его дух совсем упал, он решил продремать жаркую половину суток, но быстро осознал: что-то изменилось. И он захотел узнать, что именно.

Он заставил себя дышать медленно и размеренно, сонно повернулся спиной к крепкой дубовой двери на случай, если за ним наблюдают. Был полдень пятнадцатого дня его заключения. Как жаль, что не прислушивался к разговору Джека с Калверкоумом, когда те в Эшбертоне обсуждали своих врагов.

Мужчина среднего роста и плотной комплекции напал на него и накачал каким-то отвратительным напитком, из-за чего остальные воспоминания очень сильно размылись. Этот человек мог отлично маскироваться и имел соответствующие принадлежности – грим, парик, защечные подушечки – но холодный блеск глаз свидетельствовал: он наконец заполучил в руки желанную добычу. Его похититель был либо сумасшедшим, либо имел какой-то сильный мотив, но больших денег у него не было.

Маркус размышлял: «Нет, этот тип с ледяным взглядом не безумец, скорее всего, похитил меня ради власти над Джеком или Ричем. Все знают – Джек отправился в свадебное путешествие еще до того, как я уехал из Эшбертона. Значит, остается Рич. Хорошо, Рич сейчас все-таки за пределами Англии и не знает, что я – его младший брат – угодил в ловушку, просто проморгал врага из-за моей маленькой соблазнительной Клэри. Все можно исправить, только бы не стало слишком поздно».

Маркус поежился от мысли, что им воспользовались, дабы выманить Ричарда из укрытия. Маркус никогда не завидовал старшим братьям, а между собой Джек и Рич держались как родные братья. Персефона же всегда с радостью присоединялась к ним в любых шалостях, и мужская половина Сиборнов готова была за нее хоть в огонь и в воду.

Напавший на него той ночью злодей явно готов был напасть и на женщину. Если в тот острый момент Рича не оказалось бы дома и он не сумел бы защитить юную племянницу Алекса, это доказывало – на самом деле именно она является мишенью похитителя, а не Рич. Но если брат так самозабвенно посвятил себя ее благу, значит, испытывал к ней какие-то глубокие и сильные чувства. Значит, подумал Маркус, ее врага Рич считал очень опасным. Тут его пробрала дрожь, он с трудом ее подавил.

Хладнокровный негодяй похитил Маркуса прямо на земле Сиборнов, но явно не беспокоился, что пленник его узнает. Все риски самого похищения он предоставлял нести своим сообщникам, из них Маркус знал в лицо только темноволосую охранницу. Как жестоко и эгоистично сделать из нее тюремщицу и заставлять рисковать, в то время как настоящий зачинщик где-то спокойно обделывает свои делишки. Маркуса так сильно расстроила эта мысль, что он едва не вскочил на ноги и снова не заходил по комнате.

Впервые с тех пор, как очнулся в тесном заточении, он осознал правду – его тюремщица определенно была высокого происхождения. Он удивился, как он раньше этого не понял, несмотря на всю ее притягательность. «Правда, не сказать, что она обращалась со мной с пиететом», – с кривой улыбкой подумал он.

Если бы только она ему доверяла! Они смогли бы бежать вместе и укрыться в Эшбертоне или Сиборн-Хаус. Он бы уж проследил, чтобы она получила достойное облачение и к ней относились бы как к настоящей леди. Маркус попытался было представить свою неистовую надзирательницу в белом муслине и чопорном белом шелке, но ничего не вышло. Густая шапка темных кудряшек и угольно-черные глаза просили ярких чистых цветов и экстравагантных драгоценностей, подчеркивающих кремовую шелковистую кожу. Впрочем, это бессмысленно. Невозможно все время вариться в собственном желании и представлять себе эту безымянную леди в роли своей любовницы, а может, и даже жены. У него закипала кровь при одной мысли о прекрасной коже обнаженного тела: не надо думать о сброшенном одеянии и его расцветке.

Глава 14

Александр Фортин чувствовал себя колченогим конем – живет в герцогском замке и нетерпеливо ждет свадьбы с Персефоной, а кто-то другой роет землю, разыскивая ее брата. После своего возвращения из Индии он считал: его уже не волнует, что о нем думают люди, но теперь, к своему удивлению, обнаружил – в нем клокочет ярость. И не только из-за похищения Маркуса Сиборна каким-то негодяем, но еще и потому, что в этом обвиняют самого Алекса.

От мысли, что глупый мальчишка пострадает от рук какого-то мерзавца, он метался по комнате и проклинал своих будущих родственников – братьев жены – за столь быстрое легковерие. Ему безумно хотелось бросить вызов сплетникам и объяснить всем: похищение Маркуса едва ли благотворно скажется на отношениях многих людей с влиятельной семьей леди, на которой он собирался жениться. Опровергать сплетни – только подливать масла в огонь, но их подлое намерение до сих пор разрывало его на части.

– К нам пришел мистер Питерс, милорд. К счастью, я заметила, как он пробирается мимо конюшен, держит курс прямо на этот неприметный уголок усадьбы, и сама его впустила. Правда, получилось удачно? – объявила Персефона, входя в комнату первой, за ней следовал упомянутый джентльмен. И пусть теперь только попробуют ее отослать.

– Полагаю, вас больше никто не видел. Неужели вы не могли добраться сюда так, чтобы мисс Сиборн вас не заметила? – раздраженно спросил молодого адвоката Алекс. – Помнится, вы утверждали: когда надо, можете превратиться в невидимку.

– Могу, милорд. Но мисс Сиборн обладает превосходным талантом узнавать все ее интересующее. Вы не находите?

– Да, верно, – не мог не признать тот и кинул на свою невесту недвусмысленный взгляд, который явно говорил: не считает эту черту одним из лучших ее достоинств, Персефона же выразительно посмотрела в ответ с намеком: не стоит ее исключать из расследования. – Мисс Сиборн действительно очень талантлива, – мрачно добавил он.

– О, благодарю вас, джентльмены, – с лучезарной улыбкой ответила она, ведь они наперебой восхваляли ее.

– Хотя прозорливости слегка недостает, – поддел Алекс.

– Я – Сиборн, нечасто в этом нуждаюсь. Моя бабушка подтвердит, спросите ее.

– И зачем мне делать подобную глупость, дорогая?

– И правда, – несколько заискивающе девушка посмотрела на жениха, таков был лучший способ его разоружить и добиться всего. – Тогда позвольте мне остаться. Не сомневаюсь, вы будете обсуждать новости о Маркусе. И я хочу знать все подробности. И правильно ли мы поступили, скрывая от моей матери его исчезновение, – добавила она и посмотрела таким взглядом, что Алекс понял, как тяжело было для нее это бремя.

– Хорошо, оставайся, но обещай, что не пустишься в одиночку на безумные поиски. Я даже думать не хочу, каково мне придется рассказывать твоей матушке, что тебя похитили, как и твоего младшего брата. Кроме того, я буду по тебе ужасно скучать.

– Очень польщена, – спокойно ответила она.

«Она оказалась бы в полной власти врага, который не имеет ни души, ни сердца. Как вообще можно об этом думать?» – мелькнуло в голове Алекса.

Он опрометчиво пообещал ей не совсем обычный брак по расчету, где предполагалась и настоящая страсть, и глубинная общность. Сейчас же он осознал: Персефона для него буквально неотъемлемая часть бытия, самый важный человек в этом мире. И он уже не мог сказать правду – боялся, что она отвергнет идею такого брака, если сочтет невозможным принять его страстную потребность, если сама не сможет дать того же в ответ. Половина краюхи лучше, чем ничего. Сейчас самое лучшее – пустить все на самотек. Пусть она начнет семейную жизнь, не подозревая, что вышла замуж за волка, готового любым способом защищать свою самку, пока они вместе блуждают по дикой и опасной степи жизни.

И это значило: пока ее брат не найден, она не будет чувствовать себя счастливой и довольной. А ему очень хотелось, чтобы она пришла к алтарю свободной, радостной, не омраченной никакими тревожными мыслями. Он сделает все ради ее безопасности и ее семьи. Хотя будто кого-то можно уберечь от жизни – да его безрассудная, склонная к безумствам Персефона не захочет жить в золотой клетке. Это будет его главный жизненный вызов: вести себя цивилизованно, чтобы она не чувствовала себя в ловушке его военных инстинктов. Но только потом, после свадьбы. А сейчас он должен удостовериться – ей ничто не будет угрожать, пока он идет по следу предполагаемого врага Рича, в этом ему окажет поддержку сама богиня возмездия Немезида.

– Так ты обещаешь? – неумолимо повторил он.

Персефона ответила ему долгим взглядом так, словно пыталась разгадать: что он так старается от нее скрыть, и наконец страдальчески выдохнула:

– Обещаю.

– К несчастью, я не настолько наивен, чтобы принять это обещание за обязательство вести себя, как положено благородной леди, мисс Сиборн. Вы должны дать мне слово: если услышите, где именно прячут вашего братца-шалопая, то вы не сорветесь с места и не броситесь его спасать в одиночку.

– Не брошусь, с одним условием: вы возьмете меня с собой, когда отправитесь на дело, – воинственно ответила она и решительно вздернула подбородок.

Алекс испытал непреодолимое желание принять вызов, сверкающий в этих глазах оттенка штормового моря, и поцеловать ее прямо в присутствии Фредерика Питерса.

– Какая жалость, здесь нет вашей бабушки! Она бы тоже могла с нами отправиться, – в качестве почти приемлемой альтернативы заявил граф.

Питерс и так не знал, куда девать себя от смущения.

– Мое обещание в обмен на ваше обещание, милорд, – ответила Персефона.

Она представила себе такую картину – вдовствующая герцогиня нетерпеливо врывается туда, где держат ее внука, и требует немедленно освободить из абсурдного плена.

Алекс сравнил подобное развитие событий с возможным крестовым походом по спасению младшего брата и решил – с такой женой он быстро обучится искусству компромисса.

– Хорошо, – мрачно ответил он с прежним решительным и невозмутимым выражением лица, а в голове мелькнуло: «Она все же выудила обещание, я так не хотел его давать».

– Хорошо, а дальше? – беспощадно потребовала Персефона, словно это она здесь диктовала правила.

Алекс хоть и не одобрял ее напора, но все равно не мог ею не восхититься.

– Хорошо, когда мы выработаем наилучший способ спасти Маркуса, я возьму вас с собой. Но только если вы обязательно обуздаете свои безумные импульсы и не ворветесь туда, куда даже ангелы из опасения не заглядывают. Вы не сможете потребовать отпустить брата, просто потому, что вам хочется его видеть.

– Хотя, возможно, это сработало бы, – возразила она, словно одно то, что в ее жилах текла кровь безжалостных пиратов Сиборнов, в состоянии было нагнать на похитителей ужаса и они тут же вернули бы Маркуса.

– Все-таки рациональный план послужит намного лучше.

– Что ж, тогда я приберегу свой в качестве последнего средства, – ответила она, но упрямо продолжала буравить зелеными, как ива, глазами, требуя от него обещания.

– Считайте меня действительным членом вашего маленького тайного совета, миледи, – он с искренним уважением склонился перед непоколебимой оппоненткой.

– На данный момент – да, – ответила Персефона и царственно кивнула. Почти так королева дозволяла открыть заседание.

В ее кивке было больше иронии, чем серьезности. Он послужил веским сигналом отойти подальше от дверей и любопытных чужих ушей. По-хозяйски уверенно Персефона прошествовала к широким окнам, откуда отлично просматривался аккуратный и пустой внутренний дворик. Невольно восхитившись ее повадками истинной заговорщицы, мужчины послушно пошли за ней, как овцы за пастухом. Тут Алекс поразился той властности, что проявляла его будущая графиня.


– Тебе здесь не место, – прошептал Алекс на ухо Персефоне.

Мужской костюм с бриджами, красовавшийся на девушке, мог обмануть только полного недотепу.

– Мы заключили сделку, – тихо прошептала она в ответ, ему пришлось даже придвинуться, чтобы ее расслышать. Она наверняка понимала: ее присутствие действует ему на нервы, но с долей женского коварства решила отомстить за попытку исключить ее из расследования.

– Твой кузен и братья пустят мою шкуру на переплеты, если узнают, что я взял тебя с собой.

– Это я вас взяла с собой, милорд, и уже начинаю об этом жалеть, вы производите слишком много шума.

Он сразу замолчал, уязвленный ее словами. Они прятались на холме в самой густой заросли, какую только смогли найти. Внизу раскинулся замок Кингслейк-Мут.

Алекс уныло подумал: лес здесь полон валежника и колючих кустов и не меньше остального поместья нуждается в заботе. Он надеялся, что младший Гивидж и Джо Брандт все же сумеют отыскать более или менее подходящую тропку, если понадобится кинуться верхом в погоню. Такое может произойти, если сегодня удастся настигнуть этого злобного негодяя, отравляющего жизнь семье Сиборн. Правда, волнение от встречи с врагом сейчас лицом к лицу сильно возросло – все-таки по пятам следовала Персефона. Девушка прекрасно понимала: Алекс тут же ее отстранит, если этот тип хоть полшага сделает в лесах Кингслейка.

– Он уже здесь, – выдохнула ему в ухо Персефона.

Граф чуть не споткнулся, его самообладание из-за ее близости все время проверялось на прочность.

– С чего ты взяла?

– Чувствую то дьявольское присутствие, такое же я почувствовала в день свадьбы Джека. И на этот раз я уж не стану от него просто отмахиваться, – сообщила она максимально воинственным тоном, но так, чтобы даже ветер не смог донести их шепот до врага.

Алекс кивнул, как бы соглашаясь с ней, и подумал: в менее просвещенные времена ее наверняка сожгли бы на костре как ведьму. Он напряг все органы чувств и пытался уловить какое-либо движение противника. Только бы Питерс был начеку, не зря же хвастался своей способностью незаметно проникать куда надо, а Джо не рисковал бы чересчур в схватке с негодяем, который им известен жестокостью и хладнокровием. Из них троих только Алекс имел опыт тайной ночной слежки, и именно он не мог отойти от девушки – его буквально связывал по рукам и ногам страх, что она может сотворить, если хоть на секунду выпустить ее из виду. Ему пришло в голову: должно быть, он действительно ее любит, если позволил попрать все его предубеждения и первоначальные планы. Но он быстро отбросил эти мысли, ведь все в нем напряглось в предчувствии встречи с коварным врагом.

Персефона стояла к Алексу очень близко и чувствовала: он готов вот-вот сорваться с места и напасть на добычу. Когда она сказала, что похититель Маркуса где-то рядом, его мощное тело прирожденного охотника буквально задрожало от предвкушения, но он сразу обуздал свои инстинкты, опасаясь за Персефону.

По совести говоря, сейчас ей следовало тихо вернуться туда, где они оставили лошадей, или же вообще сидеть дома, как полагается благородной даме. Но в такое время ее не могло остановить даже сердитое неудовольствие Алекса. Она сознавала свою правоту в этом деле. Девушка кожей чувствовала присутствие здесь бессердечного злодея, который угрожал их жизням. И даже густой подлесок, мрачно нависающие ветви деревьев и черная ночная мгла не мешали ей в этом. Она задержала дыхание и напряженно прислушалась, но не услышала ни шороха листьев, ни треска ветвей. Ничто не выдавало приближения человека.

Но тем не менее сердце у нее громко стучало, зрение обострилось. Она не ошибалась: дьявол где-то поблизости. С мелкой и подлой душонкой, но все равно дьявол, решила она, по-прежнему не понимая, почему его выбор пал на ее семью. Видимо, причина все-таки в Риче – и не важно, из-за его леди-беглянки Аннабель де Морбарай или из-за каких-то нереспектабельных похождений.

Распутные похождения неугомонного старшего брата никогда ее не обманывали. Она с самого начала понимала: под внешним лоском беспокойного юноши прячется что-то темное и опасное. И если бы Алекс не отправился тогда в Индию, то наверняка тоже к нему присоединился бы. И она не знала, что было бы хуже – беспутная жизнь или перенесенные в стане врага страдания. Радуясь, что ее присутствие не дает Алексу броситься его прекрасной головой в пекло, Персефона шагнула еще ближе и подумала: он не может, не должен сейчас опасно рисковать здоровьем и их общим будущим.

В такой острый момент перед страшной развязкой она осознала: невидимый враг присутствует рядом, она ощущала его, стоило ей только замереть, и он несет несчастье. Ее накрыло горячей волной страха, сердце забилось в бешеном ритме. Она боялась не за себя – за Алекса.

«Лучше умереть, чем жить без него», – пронеслось в ее голове. Похоже, теперь ей придется решать новую головоломку: он не должен представлять всю силу ее любви. Надо же, она сама попала в ту самую ловушку, которую так не одобряла еще на свадьбе Джека. Она тоже целиком и полностью отдала Алексу свое сердце. Вся ее жизнь была теперь в руках богини судьбы. Если Алекс будет жить и процветать, с ней будет то же самое. Если же нет – и ей не жить. Персефона Сиборн видела на примере собственной матери, какую цену платит женщина за беззаветную любовь к мужу.

Из горестных мыслей об ужасающем будущем, которого, возможно, никогда и не случится, ее вырвал неясный звук чужого дыхания. Она напряженно прислушалась. Казалось, все вокруг замерло, словно сама сентябрьская ночь в смятении напряглась. Раздался резкий крик потревоженного фазана, и Персефона почувствовала: кто-то крадется по лесу, стараясь обнаружить потенциальных спасителей ее брата.

Судя по тому, что враг не хотел рисковать и ставить себя в зависимость от других людей, он сейчас действовал в одиночку. Это давало ему преимущество над Алексом и его друзьями, ибо им приходилось распылять внимание друг на друга. Персефона не сомневалась: будь у ее собственного жениха выбор, он бы тоже отправился сюда один. Теперь-то она была рада, что не позволила ему такой роскоши.

Этот негодяй явно не просто мошенник, у него наверняка есть титул и высокое положение, репутация его неминуемо пострадает, если он будет изобличен как враг Ричарда Сиборна. Она и Алекс замерли, словно статуи. Персефона с изумлением подумала: кто может так рисковать своей свободой и репутацией в обществе и затягивать в свои сети столь могущественные семьи? Только очень дерзкий наглец, с дрожью решила она и понадеялась: этот темный уголок лесов Кингслейка действительно послужит им надежным прикрытием, как и уверял Алекс.

Чужак продолжил движение и почти приблизился. Персефона совершенно не обиделась, когда Алекс жестко задвинул ее себе за спину – они оба буквально чувствовали, как ступают по твердой сухой земле мягкие кожаные подошвы незнакомца. Она протестовала не столько против решимости Алекса принять на себя удар, сколько против собственного открытия – ее жизнь без него превратится в тусклое прозябание. Ради спасения Алекса она готова была пожертвовать всей операцией по поимке заклятого врага Рича. От осознания этой дилеммы во рту у нее пересохло.

Но не воспользоваться шансом обезвредить этого негодяя, пока он не натворил еще больших бед, – это настоящая трусость. Персефона оказалась участницей битвы, которую уже не одно столетие вели все высокородные женщины Англии. Мужчины уходили на войну, рисковали жизнью во имя того, во что верили, и женщинам надлежало их отпустить. Она снова содрогнулась, представив несчастную жену или мать какого-нибудь рыцаря, которой приходилось разрываться между мужем и сыном, братом или отцом, когда они сражались друг против друга. Она мысленно возблагодарила Господа, те времена давно миновали, и постаралась внутренне укрепиться – не хватало еще спугнуть врага раньше времени.

Алекс напрягся перед броском, еще шаг незнакомца – и разгорится бой! Персефона заставила себя отпустить его черный сюртук и едва удержалась, чтобы не обхватить его сильное поджарое тело. К счастью, граф не знал: у нее есть маленькое, но смертоносное оружие – в кармане лежит небольшой пистолет, из которого Джек когда-то учил ее стрельбе. И она, если увидит цель, без колебаний им воспользуется. Персефона тихонько вытащила пистолет, однако пока не могла им воспользоваться. Несмотря на все предупреждения Алекса, она приготовилась вступить в схватку.

Враг наконец сделал последний шаг, и Алекс бросился на него с таким звериным рыком, что у Персефоны волосы на затылке встали дыбом, но не от страха, а от первобытного возбуждения. Она собралась добавить к мощи своего возлюбленного свои небольшие силы. Сильный звук от столкновения двух тел разорвал тишину, и Персефона из последних сил удержалась от крика, чтобы не отвлечь Алекса в самый страшный момент. Она услышала свист взлетевшего тела, подброшенного мощным движением Алекса. Здесь было слишком темно, а ей хотелось точно попасть выстрелом в негодяя, а не в любимого человека. Но она почти ничего не видела, только слышала шум дикой схватки не на жизнь, а на смерть.

Через какой-то, казавшийся бесконечно долгим момент шум схватки наконец услышали сопровождавшие их люди. Они продирались сквозь лесные заросли, спешили на помощь. Отчаянная схватка тем временем продолжалась, а Персефона беспомощно стояла, словно мейфэрская дебютантка, готовая вот-вот упасть в обморок. В жестокий бой вступили еще двое и принялись бороться с каким-то коренастым мужчиной, которого она за мощным телом Алекса уже различала благодаря первым лучам солнца.

Мужчина даже не пытался одержать верх над Алексом, а только грубо дрался, пытаясь от него вырваться. Персефона вздрогнула, услышав глухой удар сапога по человеческой плоти – противник пнул Алекса в голень и, отчаянно собрав все силы, вырвался. Алекс снова набросился на него сверху, но незнакомец успел выхватить из-за голенища блеснувшее оружие, и Персефона буквально завопила:

– Кинжал! У него кинжал!

Фред Питерс только вынырнул из колючих зарослей. С необыкновенным проворством негодяй развернулся и убийственно точным броском метнул свое оружие в Питерса. Тогда стало понятно: злодей молод. И затем он просто исчез, испарился в воздухе, воспользовавшись заминкой противников от ужасно зловещего звука впивающейся в плоть стали.

Первым опомнился Алекс и рванулся к притихшему молодому адвокату. Персефона понадеялась, что Брандт и Гивидж не кинутся преследовать – все-таки у него могло быть еще какое-то оружие, – и побежала за Алексом.

– Он серьезно ранен? – спросила она, нагнав импульсивного возлюбленного, хотя куда больше ей хотелось осмотреть его самого: нет ли ран.

Алекс не успел ответить, он помогал раненому подняться.

– Просто царапина, мисс Сиборн, – мужественно произнес мистер Питерс слабым и потрясенным голосом, он изо всех сил с помощью Алекса пытался встать на ноги. – Только заберите кинжал, я хочу осмотреть его при дневном свете.

Персефона послушно подняла двумя пальцами окровавленный кинжал и опасливо его осмотрела.

– Сейчас он не кусается, – с веселой ноткой заметил Алекс.

После пережитого Персефона сочла его веселье почти неуместным.

– Да помолчи, – сквозь зубы приказала она и с достоинством – во всяком случае, она на это надеялась – пустилась в обратный путь.

К тому времени, когда они добрались до оставленных на другом краю деревни лошадей и кареты, Алекс и Брандт уже почти тащили Питерса на себе, а Гивидж замыкал процессию, подозрительно оглядывая в первых рассветных лучах остающиеся позади деревья. Персефона же шла впереди всех, открыто сжимая в одной руке пистолет, а в другой отвратительного вида стилет. Посмей этот негодяй сейчас преградить ей дорогу, она с радостью воспользовалась бы оружием. Но злодея как ветром сдуло, словно трусливого зайца. Чем же ему Рич так важен? Зачем устраивать столь безжалостную охоту на людей?

– И что теперь? – раздраженно поинтересовалась она, когда они вернулись к старшему и младшему Брандтам и помощнику конюха, которого взяли для присмотра за лошадьми.

– Теперь мы отправимся забирать Маркуса, пока этот подлый шакал не успел его перепрятать, – спокойно ответил Алекс и помог Питерсу забраться в карету. После жестом попросил Персефону переодеться в более приличествующую одежду в тени ближайших деревьев.

Персефона мрачно на него покосилась, забрала аккуратный сверток из рук Брандта-старшего и воинственно взглянула на Алекса – не надо за ней следовать.

– Побыстрее, – тут же приказал тот, и она до того стиснула пистолет, что испугалась, как бы он случайно не выстрелил.

– Высокомерный грубиян, – пробормотала Персефона, облачаясь в амазонку. Она не желала, чтобы вместо комфортной поездки верхом ее запихнули в карету, как ненужный сверток.

– Маленькая упрямая ведьма, – безмятежно произнес Алекс, когда она наконец появилась из-за деревьев.

Неужели он так пристально за ней наблюдает, что не упускает никаких ее слов и поступков?

– Полагаю, не стоит ждать, что ты поедешь в карете и поухаживаешь за беднягой Питерсом, как скромная и приличная девушка? – поинтересовался Алекс, когда она остановилась у своей бойкой кобылы в ожидании помощи, чтобы сесть в седло.

– Не стоит, да он этого и не захочет, – ответила она и сочувственно улыбнулась адвокату, который тоже явно предпочел бы скакать верхом на свежем воздухе, а не трястись в душной карете.

– Это просто царапина, – снова повторил молодой человек, но его лицо было очень бледно.

Персефона оставила его наслаждаться временной передышкой перед грядущей бучей пристального внимания к его героической персоне.

Алекс наконец смирился и подсадил ее в седло. Затем проявил свою грубоватую галантность: сунул ее ноги в стремена и расправил сбившуюся амазонку, и она почувствовала себя королевой. Девушка надеялась и дальше наслаждаться этой надежной защитой от других хищников, ибо была счастлива иметь своего собственного, а взамен требовала одного – чтобы он смотрел только на нее.

После скандального свидания в королевских апартаментах у нее почти не оставалось сомнений – они подойдут друг другу в брачной постели. В этом смысле их брак должен был принести успешное и взаимное удовлетворение. А еще она знала: выходит замуж за свою настоящую половинку, и о других мужчинах даже не думала. И пусть он не любит ее так сильно, как она любит его, но она научится с этим жить. Это конечно же намного лучше, чем жизнь без него.

Глава 15

Утренние грезы Маркуса прервало тихое шарканье мягких подошв по истертым каменным ступеням. Он посмотрел сквозь высокую оконную решетку и увидел на древнем камне розовые блики восходящего солнца. Как же ему хотелось кожей почувствовать его лучи! Как он тосковал по яркому дневному свету, а ведь какие-то недели назад он даже не обращал внимания, есть солнце, нет ли. Большую часть своей юности он ждал, что ему на голову свалятся приключения, и сам удивлялся, почему до сих пор живет как праздный франт, вместо того чтобы пойти по стопам старшего брата Рича. Из страха, подумал он. Тот Маркус, до этого плена, казался незнакомцем Маркусу-пленнику. Теперь же юноше приходилось познавать подлинное безделье.

В Эшбертоне он видел, что в печальных глазах матери появлялась еле заметная виноватость, если кто-то неосторожно упоминал про отсутствующего сына Рича. Да и кузен Джек, похоже, твердо решил не допустить, чтобы Маркус повторил судьбу брата и тоже исчез на многие месяцы. Так что юноша просто не имел никакой возможности искать себе приключения. Под бдительным оком герцога Деттингема, который как ястреб следил за каждым его шагом, это казалось и вовсе непосильной задачей. Он мог хоть неделями мечтать о приключениях, но все равно не знал, как выскользнуть из крепких рук Джека, пусть даже тот и притворялся, что они в бархатных перчатках. А теперь он вообще сомневался в своем желании приключений. Он точно знал только одно: причина этой перемены сейчас торопится по каменному коридору к его темнице.

– Вы принесли мне что-то получше древних романов или третьей порции вчерашней гороховой похлебки? – сварливо спросил он через дверь свою тюремщицу.

– Тише! – приказала девушка паническим полушепотом, который услышали наверняка все в округе, за исключением какой-нибудь глухой тетери.

– Почему это? Чего мне молчать? – пробормотал он и увидел, как поворачивается в могучем замке ключ.

Тут девушка ворвалась в его комнатку, словно к себе домой.

– Просто замолчите, и, быть может, мы сумеем отсюда выбраться, – нетерпеливо приказала она, опасливо оглядываясь на дверь, словно та могла ее укусить.

– Почему?

– Он прислал за вами, – быстро прошептала она.

– Кто?

– Лорд Калверкоум, разумеется, – ответила она, не отрывая взгляда от двери.

– Что за дьявол?! – взревел Маркус.

Девушка набросилась на него:

– Идиот, неужели трудно помолчать хоть пять минут? Иначе он узнает о папе, а я уже солгала его людям, что вы успели от нас сбежать.

– Вы говорите загадками, – заявил Маркус уже нормальным тоном.

– Его светлость привез вас сюда без сознания и потребовал, чтобы мы вас у себя подержали, иначе он выгонит нас из дома. Он спрятал вас здесь, а сам ищет свидетеля совершенного вами преступления: изнасилования и убийства его подопечной.

– Если все это правда, а он тем временем корчил из себя друга Джека, так я его убью голыми руками. Но вы-то как рискнули остаться наедине со мной, с таким монстром? Когда меня сюда привезли, я был накачан какими-то снадобьями и почти ничего не соображал.

– Мы с отцом с первого же взгляда поняли: он схватил не того человека, но мы решили немного подержать вас тут, вдруг настоящий злодей потеряет бдительность и совершит ошибку. К тому же нам действительно некуда деваться. Это наш единственный дом, – оправдывалась она таким тоном, словно сама не была уверена в собственных аргументах.

– Скажите, а как выглядел его светлость? – настойчиво спросил Маркус и подумал: «Все это совершенно не похоже на Алекса Фортина, которого все Сиборны знают. Или думают, что знают».

Девушка растерялась, словно он спрашивал, отчего солнце утром встает, а вечером заходит.

– Ну, я полагаю, он смуглый. Но он прятал свое лицо, как я слышала, из-за ужасных шрамов и нелюдимости. Я не смогла его хорошо разглядеть.

– Но какой у него хоть рост, вы разглядели? Он высокий?

– Да нет, довольно средний. Я была в полном ужасе от его слов и не слишком обращала внимание на его внешность.

– Вас облапошили, – мрачно сообщил Маркус. – Калверкоум высок, более шести футов ростом. И выглядит мощным и опасным дьяволом, как дьявол, которого точно не забудешь, если хоть раз увидишь.

– Вы думаете, это был не лорд Калверкоум? – тупо спросила она.

– Он был шафером на свадьбе моего кузена Джека в тот самый день, когда меня избили до бесчувствия, чем-то опоили и привезли к вам. Так что заверяю вас: я его хорошо знаю. А напавшего на меня в ту ночь человека я безусловно ни разу в жизни не видел. Да и у Алекса Фортина есть виды на гораздо более интересную добычу, нежели я.

– Может быть, он послал кого-то вместо себя?

– Тогда я – с другой планеты. Лучше откройте дверь, и я брошу вызов вашему последнему гостю за его однозначное жульничество.


Алексу стоило усилий подавить желание ходить по комнате взад-вперед, он сдержался и принял непререкаемо грозный вид, чтобы все понимали: с ним спорить опасно. Впрочем, и само помещение не давало возможности шагать широко. Алекс нетерпеливо огляделся. Комната была так забита старыми вещами, что едва ли во всем остальном замке оставалось хоть что-то из нормальной обстановки. Типично сорочьи привычки – собрать в середине для себя все удобства и единолично пользоваться.

– Если мистер Сиборн действительно у вас под замком, мадам, то почему вашей дочери нужно столько времени, чтобы его привести? – резко спросил он.

– Мне вообще не следовало позволять Уоррендеру держать его у нас, – ответила дама так, словно муж притащил в дом собаку, а не запер где-то в подземелье ближайшего родственника герцога.

– Если бы вы взяли на себя труд с ним познакомиться, то сами поняли бы, кто он такой, – напомнил Алекс, не желая допустить, чтобы она вышла сухой из воды с отговоркой: «Я здесь ни при чем, это все мой муж и другие родственники».

– Леди не к лицу интересоваться такими вещами.

– Однако вы сочли уместным, что в этот заговор посвящена мисс Уоррендер? – строго поинтересовался он, у Алекса не было намерений подавать на своих родственников в суд, но сия гарпия этого не знала.

– У моего мужа и дорогой Антигоны не такая тонкая и чувствительная натура. К счастью, они могут не морщась заниматься даже самыми отталкивающими делами.

– Или просто предпочитают делать все необходимое, дабы не умереть от голода и холода, – нетерпеливо возразил Алекс.

Да, Электра Уоррендер определенно следила за тем, чтобы каждое пенни служило лично ей на пользу, а муж и дочь стоически терпели ее эгоистичную жадность, что отнюдь не вызывало восхищения Алекса. Немного здравого смысла и открытое неповиновение пошло бы семье Уоррендер только на пользу. Его удивляло, что такая буйная с виду девушка, как Антигона, столько времени терпит свою неразумную родительницу. «Нужда», – мрачно заключил он, думая, что для бедных леди благородного происхождения большинство дорог просто закрыто.

– Леди как лилии: они не трудятся и не прядут[6], – пояснила Электра.

Алекс представил постоянно занятую леди Сиборн и Персефону с ее активной жизнью и подумал: может ли его неприязнь к новой родственнице еще усилиться или дальше уже некуда.

– Но мисс Уоррендер явно этим занимается, – ответил он, указав взглядом на отполированную до блеска мебель и аккуратно заштопанные гобелены. Этим занималась явно не эта женщина.

– Ее отец не джентльмен. Антигоне недостает благородного происхождения, чтобы, как я, стыдиться нашей несчастной жизни.

– А попробовать ей помочь?

– Калверкоум, я – ваша кузина. Как вы вообще можете о таком спрашивать?! – воскликнула она с искренним изумлением.

– Вы были четвероюродной кузиной моему предшественнику, мадам. Наше с вами родство столь дальнее, что даже Геральдической палате понадобились бы месяцы тщательных исследований, чтобы его уточнить. Сомневаюсь, что вы этого захотели бы.

– Но ведь именно вашим именем воспользовался тот бандит, когда притащил Сиборна под мою крышу. Едва ли мне придется волноваться о дальности нашего родства, если вы откажетесь нам помогать. Сплетни могут сильно повредить любой репутации, даже если речь идет о графе, совсем не уважающем свою семью.

– Я помолвлен и собираюсь жениться на сестре джентльмена, которого удерживают под вашей крышей вот уже более двух недель. Советую вам, миссис Уоррендер, быть со сплетнями поаккуратнее. Виновная сторона здесь вы, а не я, – нетерпеливо ответил Алекс. – Не сомневаюсь, у вас большой круг знакомств, – произнес он с такой явной иронией, что даже она не могла ее не заметить, – но едва ли всякие небылицы добавят вам и вашей семье популярности.

Тут в комнату вошла Персефона. Она уже потеряла терпение и зашла узнать, что происходит, и последнюю фразу своего жениха слышала.

Алекс радостно улыбнулся, поцеловал ее изящную, обтянутую перчаткой руку и произнес весьма официально:

– Мисс Сиборн, могу я представить вам миссис Уоррендер?

В душе он обрадовался ее появлению, хотя она не послушалась его просьбы подождать, пока он убедится в достаточной безопасности логова Электры. Но показывать этого он не собирался.

– Миссис Уоррендер, – заговорила Персефона тоном высокородной леди. – Ни я, ни моя мать – леди Мелисса, вдова Генри Сиборна, – никогда вас не примем, если вы посмеете сделать один неверный шаг. Мы знаем лорда Калверкоума еще с юности, когда он учился в одной школе с моим старшим братом и моим кузеном, нынешним герцогом.

Алекс понял: она лучше его знает, как нагнать страху на эту выскочку.

– Мисс Сиборн, как приятно, что вы нас посетили! – защебетала Электра, словно все ее светские амбиции вдруг разом осуществились, а ей даже в голову не приходило распространять злобные сплетни о главе семьи.

Алекс уныло убедился в том, что его невеста была права в отношении амбиций Электры, ибо мистера Уоррендера Персефона поприветствовала вполне искренней улыбкой. Ясно, она настолько же прониклась симпатией к хозяину дома, насколько невзлюбила его глупую жену. Алекс отлично представлял, каково придется Электре, если Сиборны начнут против нее безжалостную кампанию по спасению от нее мужа и дочери. Он уже предвкушал, как будет стоять в стороне и наслаждаться сим зрелищем.

– Где брат мисс Сиборн? – прервал Алекс излияния Электры, обращаясь к ее забитому мужу.

– Моя дочь заперлась с ним в погребе и говорит, что не выйдет, пока вы, милорд, не докажете: вы действительно тот, за кого себя выдаете, – ответил Уоррендер и развел руки, давая понять: он здесь не распоряжается.

– Замечательно, – тепло одобрила Персефона.

Тут Алекс решил: пора ему принять бразды правления этой ситуацией.

– У нее мои седельные пистолеты, и она угрожает застрелить любого, кто посмеет туда ворваться, – добавил любящий родитель Антигоны.

– Уверена, мой дорогой брат Маркус не позволит ей столь резких действий, – строго посмотрела на него Персефона, и Алекс почувствовал в собственной душе радость.

– Он сказал, что чертовски хочет быть уверен: сейчас это действительно настоящий лорд Калверкоум. Она должна позволить ему вас увидеть, чтобы подтвердить это, и тогда разрешит выйти, – сообщил отец милой девушки.

– И что на это сказала мисс Уоррендер? – поинтересовался Алекс, с трудом удерживаясь от смеха над предстоящей уморительной картиной.

– Пригрозила в него выстрелить, если он попытается вырвать у нее ключ. И что оба не сойдут с этого места, пока лорд Калверкоум не появится перед ней лично либо не поймет, что все кончено, и не уберется опять восвояси.

Электра беззвучно хватала ртом воздух и в отчаянии переводила взгляд с одного на другого, словно пытаясь угадать их мысли. Когда у нее ничего не вышло, она артистично рухнула на ближайшую мягкую поверхность, изображая предобморочное состояние. Алекс и Персефона оставили ее лежащей там, гадая, когда же она вернется в нормальное состояние, а сами последовали за мистером Уоррендером в погреб.

– Моя жена страдает от своих нервов, – преданно заявил тот.

– Кажется, окружающие страдают от ее нервов намного больше ее самой, – сухо заметил Алекс.

– Возможно, – ответил Уоррендер и грустно кивнул.

Алекс невольно подумал: немного решительности могло бы значительно улучшить брак этого человека, хотя его самого передергивало при одной мысли быть прикованным к такой глупой старой ведьме, оставшейся сейчас наверху.

– Моя покойная теща растила Электру в уверенности, что семья, которой она так гордится, бросила ее здесь прозябать, – продолжал Уоррендер. – У Коринтии Кливидон был очень трудный характер. И к тому же она имела в мужьях безответственного дурака, растратившего все, что у них было. Она испортила свою единственную дочь, привив ей мысль, что она наследница богатого поместья, а не арендаторша полуразрушенной груды камней. Боюсь, моей жене недостает характера увидеть подноготную этого обмана. Она считает: все перед ней в долгу за эти порушенные надежды, – объяснил он.

Алекс про себя согласился – Электра действительно росла в очень нездоровой атмосфере.

– Но ваша-то дочь выросла не в таких же иллюзиях, – мрачно сказал он, пробираясь по заброшенным и полуразрушенным комнатам, которые окружали презентабельный кокон Электры.

– Антигона не имела такой возможности. В ее юной жизни было слишком много неприглядной реальности.

– Тогда нам всем стоит подумать, как облегчить ее участь, – заявила Персефона.

Тут Алекс чуть не застонал, представляя, сколько бедных родственников и всяких бродяг будет населять его дом к тому времени, когда он наконец обзаведется женой.

– Вы еще не видели мою дочь, – скорбно сообщил хозяин и покачал головой, словно не знал, кто хуже – жена, упрямо цепляющаяся за свои иллюзии, или совершенно реалистичная дочь.

– Да, не видели, но Маркус, похоже, пережил встречу с ней, – пробормотал Алекс, пока они спускались по крутой каменной лестнице и все явственнее слышали жаркий спор, эхом разносившийся по каменному сводчатому подземному коридору.

– Доблестный молодой джентльмен, – согласился мистер Уоррендер.

Алекс подумал, насколько же он, кажется, недооценивал этого ветреного и беззаботного юношу.

В этот момент они услышали неподобающее леди ругательство и торопливый скрежет большого ключа в двери в конце коридора. Видимо, мисс Уоррендер тоже недооценила Маркуса Сиборна. Алекс тут же сделал остальным знак молчать и с удивлением понял: его послушались, и принялся ждать, что же его юный друг предпримет дальше. Он с одобрением увидел: Маркус не бросился наружу очертя голову, а осторожно выглянул за дверь – хотя разъяренная и извивающаяся молоденькая девушка пыталась затолкнуть его назад и пойти первой.

– Они не станут в меня стрелять, дурень! Любой со здравым умом выстрелит в вас, а не в женщину, – яростно спорила она.

– Не обманывайтесь. Для них жизненно важно заставить вас замолчать и удержать меня в своей власти. За шантаж и вымогательство полагается смертная казнь, моя дорогая.

– Я знаю, – хрипловато, с затаенной мучительной ноткой ответила девушка.

Алекс испытал симпатию и сочувствие к Антигоне Уоррендер и решил, что его любимая невеста была права. Не зря она начала кампанию по улучшению жизни своей протеже, даже еще не увидев ее.

– Чтобы кого-то судить, им понадобятся свидетели, – ответил Маркус с особыми нотками в голосе, подозрительно смахивающими на нежность.

– Но когда вы поймаете человека, который за всем этим стоит, разве вам не понадобится наше слово для его наказания? – спросила она, будто готова поступить по чести и не важно, какой ценой.

Алекс изумился. Как же сильно мисс Уоррендер отличалась от своей родительницы! Маркусу еще придется сражаться с сим парадоксом, если он действительно питает нежные чувства к своей необычной смотрительнице.

– Когда мы его поймаем, ничьи слова уже не понадобятся, – мрачно ответил Маркус.

– Уверена, этот человек, кем бы он ни был, многое расскажет, – упорствовала мисс Уоррендер.

– Добрый день, Маркус! – в доказательство ее слов вмешался Алекс.

– Фортин, ты не представляешь, как я рад услышать твой голос! – воскликнул Маркус и выпал в распахнутую дверь, а на нем еще висело несколько стоунов живого веса сражающейся с ним женщины.

– Поверь, Сиборн, я это отлично представляю, – растягивая слова, ответствовал Алекс.

Маркус широко улыбнулся и согласился:

– Да уж, наверняка. Я на своей шкуре испытал: потерять свободу значит почти потерять себя. Хочу выразить глубочайшее восхищение, ты выбрался из той катавасии, оставшись в своем уме, – добавил он и строго взглянул на девушку, которая наконец перестала тянуть его в погреб и сейчас тихонько спряталась у него за спиной.

– Спасибо. Хотя с последним я в состоянии поспорить, – ответил Алекс.

В ту же минуту мимо него пронеслась Персефона и повисла на шее брата.

– Маркус, милый! – довольно проворковала она.

Мисс Уоррендер застыла на месте и как ужаленная отшатнулась от Маркуса.

– Пер-се-фо-на, – чеканно поприветствовал сестру тот, и Алекс предположил, что это их детская манера дразнить и подтрунивать над тяжеловесными именами. – Только попробуй намочить слезами мою рубашку, которая так любовно постирана и починена моей прекрасной хозяйкой.

– Мисс Уоррендер? – уточнила Персефона.

– А вы кто?

– Хоть фамилию теперь знаю, – произнес Маркус, не сводя глаз с девушки.

– Вам лучше было не знать, кто мы, а лгать я не хотела.

– Могу представить. А ваше имя мне знать позволено, или это тоже тайна?

– Меня назвали Антигоной, мистер Сиборн, – вздернув подбородок, ответила девушка.

Алекс испытал невольное восхищение ее воинственной непокорностью.

– Не страшно, – с понимающей ухмылкой ответил Маркус. – Моя сестра Персефона вам сочувствует, правда, дорогая?

– Очень, – откликнулась прелестная мисс Сиборн и с такой энергией кивнула в знак согласия, что ее пламенно-каштановые локоны буквально затанцевали.

Антигона отчаянно хотела бы иметь хоть чуточку ее элегантности. Правда, она уже успела немного расслабиться, узнав, что красавица в объятиях Маркуса на самом деле его сестра.

– Это в большой степени наша вина, – послышался сзади извиняющийся голос мистера Уоррендера. – Имя давала покойная теща. Она нарекла свою внучку в честь героини древнегреческих мифов и считала столь же прекрасным, как имя, которым она наградила свою дочь. Никто из нас не посмел возразить ей и предложить английское имя, – пояснил он.

– Не важно, отец. Мисс Сиборн с братом, кажется, живут в ладу со своими именами, вот и мое не будет больше меня так уж сильно нервировать.

– Уверен, я что-нибудь придумаю, – сообщил ей Маркус, словно уже прикидывал, каким именем мог бы называть ее в будущем.

Но Антигона решительно покачала головой:

– Когда я стану экономкой, мое имя просто выйдет из обихода.

– Ни один вменяемый хозяин вас не наймет, – быстро сказал Маркус.

При виде такой реакции Персефона и Алекс понимающе переглянулись.

– Я идеально умею вести дом, хоть с закрытыми глазами. Любой разумный домовладелец будет счастлив меня нанять.

– Ни одна женщина не будет так рисковать, и сомневаюсь, что хоть кто-то из мужчин станет вас брать на работу без тайных мотивов в сердце.

– Не будьте смешны, я простая старая дева без всяких перспектив, – резко ответила она.

И Маркус поцеловал ее прямо на глазах у ее отца, своей сестры и изумленного графа Калверкоума, а потом заявил:

– Ты отнюдь не проста. И старой девой останешься недолго. Скажи, что выйдешь за меня замуж! Иначе я запрусь с тобой в этой клетушке и не выпущу тебя, пока ты целиком не попадешь под мои чары.

– На самом деле вы же не хотите меня очаровывать, да и на мне жениться, – горько возразила она.

– Поспорим? – Он наградил ее шаловливым взглядом и, явно оценив первый поцелуй, снова поцеловал ее в губы.

А девушка, несмотря на все свои сомнения, страстно поцеловала его в ответ.

– Давай оставим их здесь вдвоем, – предложил Алекс Персефоне.

Мистер Уоррендер робко улыбнулся по-отечески довольной улыбкой.

– Милорд, может, лучше все-таки забрать их отсюда? – спросил он, когда юные влюбленные подняли головы с такими взглядами, словно едва понимали родной язык.

– Пожалуй, да. Пока этот изощренный злодей на свободе, никто из нас не будет чувствовать себя в полной безопасности.

– Мистеру Питерсу ведь удавалось здесь незаметно околачиваться, – напомнила Персефона.

– Этот донжон от первого же ядра сложился бы как карточный домик, – с сожалением сказал Алекс и обратился к Уоррендеру: – Удивительно, что вы сочли безопасным держать здесь пленника.

– Да, видок говорит сам за себя, вам наверняка передавал ваш оценщик. Он показался мне прямым и правдивым человеком. Моя жена сильно его невзлюбила.

– Это ее дом, – произнесла Персефона.

Алекс вздохнул и понял: восстановление и реставрация замка Кингслейк-Мут переносится в список неотложных дел. Потом он подумал, куда бы отправить Уоррендеров, чтобы они не путались под ногами, и сказал:

– Ей придется уехать, пока поместье не отремонтируют, и позднее еще понадобится штат прислуги для его содержания.

– Они поедут со мной в Уэстерхов, – заявил Маркус.

– Не стоит так быстро принимать решения. Лучше сперва переговори со своей матерью, – предупредил Алекс и с извиняющимся видом взглянул на Уоррендеров.

– Это большого значения не имеет. Надеюсь, ты будешь хорошим шурином и все здесь отреставрируешь, чтобы я смог обрести свою жену раньше, а не через десять лет.

– Я еще не соглашалась выйти за тебя замуж, – запротестовала Антигона.

– Соглашалась, соглашалась – и только посмей сейчас передумать.

– Я никогда не говорила, что выйду за тебя.

– В этом не было необходимости: твой брачный энтузиазм говорит сам за себя.

– Тем не менее леди нравится, когда ей делают предложение.

К своему собственному удивлению и изумлению всех окружающих, Маркус Сиборн торопливо опустился на каменный пол на одно колено и взял в руку натруженную ладонь Антигоны Уоррендер.

– Антигона, ответь: ты выйдешь за меня замуж и придашь смысл моей жизни? – с силой произнес он.

Она пристально посмотрела ему в глаза и наконец вымолвила:

– Ты действительно хочешь этого?

– Моя жизнь будет без тебя скучна и печальна. Моя любовь, ты станешь моим великим приключением?

– Да, – выдохнула она и покраснела, засияла от радости. Даже в своем застиранном сером платье и со строгой прической она выглядела необыкновенно прекрасной.

«Вот подожди, увидишь ее в темно-розовом шелке, с уложенными в красивую прическу, черными как ночь локонами!» – мысленно пообещала им Персефона.

Это лето для портнихи мадам Эльфины получится очень прибыльным. Какая удача, что столь изысканная мастерица согласилась оставить дорогой ее сердцу Лондон и отправиться в дебри Херефордшира, чтобы нарядить Персефону к ее блистательнейшему триумфу.

Глава 16

– По-моему, твой брат очень повзрослел, – негромко заметил Алекс, помогая своей будущей жене выбраться из кареты перед боковыми дверями Эшбертона. Члены семьи обычно пользовались этим ходом, когда хотели незаметно покинуть дом или в него вернуться.

– Эта взрослость ему еще понадобится, – устало пробормотала Персефона. – Сказать тебе не могу, как я жалею, что вы с Маркусом не позволили мне вернуться вместе с вами верхом.

Она принялась растирать ноющий висок – после тридцатимильной езды по ухабам под бесконечную болтовню Электры Уоррендер о себе любимой у нее безумно разболелась голова. Антигона, казалось, настолько привыкла к незамолкающему голосу матери, что почти не обращала внимания на ее монолог, а мистер Уоррендер ловко избежал пытки, пересев на козлы к Брандту-старшему и разыгрывая из себя охрану их осторожной кавалькады.

– Я хотел быть уверен, что ты в безопасности. Хотел точно знать: у этого мерзкого мошенника нет шансов с горя переключиться на тебя и нанести мне смертельный удар. Персефона, ты скоро станешь моей женой. Как я мог подвергнуть тебя такому риску? Мы отняли у негодяя добычу в виде Маркуса, но он по-прежнему охотится на твоего старшего брата.

– Вот не надо постоянно охранять меня, – хрипловато возразила она. – Если ты надеешься приковать меня к себе на всю оставшуюся жизнь, то нам стоит разойтись прямо сейчас, не важно, какой ценой.

– Это было бы чересчур, – произнес он после напряженной паузы, в его мозгу живо предстали возможные ужасы. – Обещай, ты не станешь понапрасну рисковать и безумствовать ради остроты ощущений. Я сойду с ума, если моя жена будет ежечасно кидаться навстречу опасности, дабы доказать свою храбрость.

– В таком случае я всегда буду брать тебя с собой, – легкомысленно пообещала она.

– Полагаю, это лучшее, на что я могу рассчитывать. Но тогда не удивляйся, если к тридцати годам я буду седым, как старый барсук.

– Очень в этом сомневаюсь, любовь моя, – парировала она и пригладила его растрепанные ветром, черные как вороново крыло волосы.

Они совершенно не обратили внимания на поднявшуюся в доме суету: леди Сиборн и девочки наконец узнали, что Маркус вернулся домой и привез с собой очень странную компанию гостей.

– Мама говорит, что ты можешь поправить прическу лорда в другой раз, когда у нас будет не так много дел, – сообщила мисс Хелен Сиборн, совершенно не догадываясь, что старшая сестра и когда-то казавшийся таким грозным граф Калверкоум хотели побыть наедине.

– Она действительно так сказала? – Персефона выскользнула из невидимого кокона, которым они с Алексом отделили себя от остального мира, и посмотрела на Хелен без малейшего гнева, именно на который младшая сестра явно рассчитывала. – Что-то я в этом сомневаюсь.

– Ну, она сказала, надо побыстрее обустроить Маркуса и трех нежданных гостей, – ответила та, словно извиняясь за собственную интерпретацию слов матери.

– Гостевое крыло, к счастью, регулярно проветривалось, сестричка, – напомнила Персефона и с мягкой улыбкой встретила откровенно любопытный взгляд Хелен.

Этой девочке, как и старшей сестре, и кузену Джеку, предстояло еще многое узнать о любви и браке, но ей уже не терпелось начать взрослую жизнь и найти своего героя.

«Чтобы принять всю тяжесть, чистоту и глубину чувств, меняющих твою жизнь, женщине нужна зрелость», – подумала Персефона. Еще пару месяцев назад она сама пребывала в священном страхе перед такой возможностью. Пусть ее лучшая подруга Джессика и сопротивлялась изо всех сил той страсти и чувственной потребности, которые у них с Джеком вспыхнули огнем, их молодым людям невозможно было игнорировать. Перед глазами Персефоны разворачивалось реальное воплощение страстной любви, и она не могла делать вид, что этого не существует.

В ту ночь Алекс тайно встретился с ней, он считал, что слишком изуродован для рафинированных юных леди – и, сам того не желая, перевернул весь ее мир. Этот изменившийся, с поврежденным лицом и раненой душой, суровый мужчина с вызовом смотрел на нее и боялся, что она с отвращением от него отвернется. А она вспыхивала от гнева, так прятала свои противоречивые чувства. А ведь тогда ей в действительности хотелось лишь одного: уйти с ним в ночи и утешить за то, что сотворила с ним война, разделить тяготы совместной жизни. Сейчас она это хорошо понимала. Но сия ночь им не принадлежит. Спасибо ее вмешавшемуся кузену, радостного события придется ждать еще четыре недели, и каждый оставшийся день кажется бесконечной пыткой или тюремным заключением.

– Слава небесам, гостевое крыло в этом доме самое дальнее, – свирепо пробормотал Алекс, и она, сама того не ожидая, зашлась от смеха.

– По-моему, за все время езды взаперти в этой несчастной карете твоя родственница даже не перевела ни разу дыхания. Боюсь, моему брату понадобится огромное терпение и большой тюк ваты для ушных затычек, пока он будет обустраивать своих новых родственников, – проговорила она.

– Да уж. – Алекс горестно улыбнулся. – Я попытаюсь его убедить: на некоторое время они могут перебраться в Пенбрин. Им не обязательно отравлять твоей семье жизнь в собственном доме.

– Ты тоже принадлежишь к моей семье. После нашей свадьбы у тебя уже не получится держаться от нас в стороне. Если только ты не собираешься все-таки от меня отказаться.

– Никогда. Но неужели ты действительно готова не одну неделю терпеть общество этой глупой и эгоистичной женщины? А тебе уже так сильно не понравились какие-то несколько часов в ее компании.

– Наш брак не предмет для шуток, Александр.

– Жаль, я почти ничего не понимаю в вашем разговоре, – едко произнесла Хелен, – и с каждой минутой понимаю все меньше. Почему бы вам не продолжить ваш ерундовый спор дома, в комфорте?

– Где ты сможешь все-все слушать? Алекс, ты действительно готов жениться на мне с такими родственниками? Кое-кто из них даже в лучшие времена испытывает терпение родных на прочность.

– Полагаю, я радостно породнюсь с парочкой маленьких надоед, – ответил тот и посмотрел на Хелен с ласковой улыбкой.

– Еще один сверхзаботливый представитель мужского рода, – закатила глаза та, но Персефона понимала, что ее возлюбленный завоевал еще одно сердце.


Пусть Маркус сам рассказывает родственникам, что им предстоит намного более близкий союз с Уоррендерами, чем они предполагают, решила Персефона, поднимаясь по лестнице с сильным желанием принять горячую ванну – истинно роскошное наслаждение после столь ужасной дороги. После бесконечных часов в карете ей уже казалось, что тихий подвал замка может быть не лишен привлекательности по сравнению с любым, даже много более комфортным местом, где Электра Уоррендер присутствует более пяти минут кряду.

– У меня есть еще одно дело, дорогая, – прошептал Алекс, зайдя вместе с Персефоной к ней в комнату, когда Хелен наконец исчерпала все оправдания своего присутствия и нехотя удалилась.

– Касаемо его? – спросила она, имея в виду врага, который рыскал где-то поблизости и чьего нападения на Алекса или Маркуса она страшилась всю дорогу домой. После той безобразной стычки в лесу он должен был по идее с поджатым хвостом уползти в свое логово.

Конечно, Алекс понял ее вопрос.

– Не в этот раз, – скупо ответил он.

– Будь осторожен, хорошо? – попросила она и почувствовала в сердце укол страха. Она отчетливо понимала, какую боль может причинить им враг, когда они так сильно друг в друге нуждаются. Алекс кивнул и посмотрел на нее долгим взглядом, который сообщил ей: он еще не примирился с ее настойчивым желанием, невзирая на того негодяя, жить нормальной жизнью.

– Что хорошо для гусака, хорошо и для гусыни, – ответил он с таким видом, что сразу напомнил буйного молодого человека тех времен, когда она сама была не менее буйной школьницей.


– Леди Сиборн приказала подавать ужин через час, мисс Персефона, – сочувственно сообщил Хьюз и тихо, как призрак, вернулся в холл.

Персефона стояла и безмолвно посылала вслед Алексу в темноту свою любовь и защиту.

– Полагаю, мне лучше подняться наверх и переодеться, – устало вздохнула она и поплелась к себе, чтобы скинуть дорожное платье с толстым слоем пыли и паутины.

К счастью, Электра решила, что сегодня не ее вечер, и, как только семейный ужин подошел к концу, сразу отправилась спать. Гости со свадьбы Джека и Джессики к этому времени уже разъехались по домам, и даже Корисанда отбыла в Лондон, чтобы заказать новое роскошное платье, которое затмит следующую невесту. Поэтому, когда Маркус наконец рассказал матери и сестрам историю своего похищения, разносить сплетни по округе было уже некому. Персефона слушала комический рассказ брата о своем освобождении и незаметно для себя начала отвлекаться – ее все больше и больше занимал вопрос, почему ее жених по окончании ужина снова куда-то пропал. Однако Алекс вскоре вернулся и дал ей куда лучший резон не слушать повествование уже известных событий.

– Все хорошо? – прошептала она, когда он опустился рядом с ней на диван, да так тихо и незаметно, что едва ли кто-то обратил на это внимание.

Для нее самой жизнь забурлила, стоило ему только появиться в комнате, но остальные не были в него влюблены, и нельзя от них ждать, что они будут, как она, остро чувствовать каждое его движение.

– Очень даже, – с самодовольным видом пробормотал тот и не стал пока ничего объяснять, какое срочное дело отвлекло его от рассказа Маркуса.

– Ш-ш-ш! – строго шикнула Хелен, когда старшая сестра попыталась расспросить Алекса. – Маркус как раз переходит к самому интересному.

– Ему следовало бы податься в актеры, – ответила Персефона и свела брови, тогда стало ясно: красочный рассказ брата она делит на шестнадцать.

– К сожалению, я не смогу рассказать, как я оказался в этом готическом замке ужасов, принадлежащем Алексу. Меня привезли туда без сознания, поэтому я не имею представления, кто там меня оставил и как меня приняли хозяева, – сообщил Маркус.

– Тогда почему бы тебе этого не придумать? – поинтересовалась Персефона, награждая брата скептическим взглядом. Этот взгляд свидетельствовал: она знает, что по крайней мере часть этой истории они с Алексом наверняка сочинили на обратном пути в Эшбертон.

– Потому что мистер Уоррендер осведомлен о происшествии значительно лучше меня, – с почтением ответил Маркус.

А его будущий тесть воспринял эти слова с большим недоверием. Сей скромный джентльмен с расстроенным видом развел руки и сказал:

– Мне почти ничего не известно.

Персефону это заявление не обмануло.

– Но все же вы должны были раньше встречать этого самозванца. Иначе вы не поверили бы его истории и требованию держать Маркуса пленником, пока он не получит свидетельства его злодеяний, – отметила леди Сиборн.

Такое заключение ясно доказало Персефоне: мать тоже отчетливо видит все прорехи этой наплетенной истории.

– Верно, он приезжал к нам примерно месяц назад и заявил, что передумал оставлять нас в полуразрушенной усадьбе. Он убедил мою жену, если мы выполним все его последующие требования, не задавая никаких «кто» да «почему», он подыщет нам аккуратный домик у реки или озера, где нам будет значительно комфортней.

– Но почему вы решили, что он – это Алекс? – не выдержала Персефона.

Мистер Уоррендер пожал плечами:

– Да он же так представился, дорогая.

– Неужели вам не понадобилось других доказательств? Кто угодно мог приехать в вашу провинцию и представиться графом Калверкоумом.

– Это так, но жена заверила меня, этот человек – ее родственник. Хотя меня удивляло, как ей удалось разглядеть его лицо – он все время был с высоко поднятым воротником и в надвинутой на глаза шляпе.

– Понимаете, милорд, мы слышали, что вас жестоко изуродовали, когда вы служили в Индии, – храбро призналась Антигона. – А тот человек старался скрыть лицо, это нас и убедило. Мы вас ни разу в жизни не видели. Как мы могли сомневаться в его личности, если он утверждал, что он – это вы?

– Да, с его стороны это было очень умно, – жизнерадостно ответил Алекс.

И Персефона тихо выдохнула от облегчения – кажется, его перестало заботить восприятие окружающими его шрамов, и он понял: люди ценят в нем уникальную личность хоть со шрамами, хоть без них.

– Полагаю, он хотел использовать Маркуса, чтобы оказать давление на нашу семью и заставить нас отыскать моего старшего сына и мисс де Морбарай. Я права? – вклинилась леди Сиборн, явно не желая отклоняться от холодной и бездушной сущности похищения. – И он явно рассчитывал отвести от себя подозрение, очернив доброе имя нашего дорогого Александра. Какая недостойная уловка! Даже для злодея!

– Какой же он жестокий тип, – поежилась Хелен.

– Безусловно, он умен, и в полном отчаянии, если ради выманивания Рича и Аннабель решился на такую безумную интригу, – добавил Алекс. Все Сиборны словно оцепенели, осознав, как близко на этот раз к ним подобралось зло. – Раз он так сильно хочет их отыскать, значит, теперь станет еще опаснее и более жесток, ибо нам удалось вернуть Маркуса без желаемой им сделки с дьяволом.

– Но теперь мы все будем начеку, – негромко, но решительно произнес мистер Уоррендер.

Персефона даже не думала, что он на такое способен. Конечно, теперь, когда судьба его любимой дочери связана с Сиборнами, все их проблемы стали для него намного важнее.

– А в особенности вы, мистер Уоррендер и Маркус. Ведь только вы сумели разглядеть злодея. Правда, мы исходим из того, что он действовал в одиночку. По-моему, этот негодяй не стал бы кому-нибудь доверяться, тем самым давая над собой власть. Как вы думаете, Александр? – поинтересовалась леди Сиборн.

Персефона подумала, что не должна этому удивляться. Она же жила со своей умной матерью всю жизнь – двадцать один год.

– Не стал бы, – с задумчивым видом согласился тот, – но в этот раз он поступил очень необдуманно, видимо, от расстройства, что вопреки его ожиданиям Рич не появился на свадьбе Джека. Подозреваю, он и сам понимал: это проигрышная стратегия, все-таки выяснить, имеем или нет мы с Ричем тайные контакты. Без сомнения, было бы лучше, если бы ваш старший сын, мэм, все-таки объявился, но нет худа без добра. Теперь этот человек, по крайней мере, знает: нам тоже ничего не известно о местонахождении Рича и моей подопечной. Полагаю, это маленькое фиаско пошло на пользу и ему, и нам: он понял, что не стоит тратить на нас силы и время, а мы – отчего Рич так упорно не возвращается.

– Все не так тривиально! – вознегодовал Маркус.

– За тобой необходим присмотр, – мрачно сообщила ему влюбленная Антигона.

– И какое счастье, что теперь у меня есть ты, дорогая, – с такой несносной жизнерадостностью заявил он, что никто бы не удивился, если бы девушка тут же его отшлепала.

– Едва ли это такое счастье, – ответила его любимая и долгим холодным взглядом посмотрела на своего отца.

Тот имел вид полнейшей невинности.

Персефона решила: зря поначалу воспринимала его как милое, печальное, пустое место. Маркусу понравится жизнь с огненной Антигоной. Она гораздо больше подходит его упрямой сиборновской натуре, нежели кроткая дебютантка. Если бы он женился на спокойной воспитанной девушке, то почти сразу же после свадьбы оставил ее и вернулся к своим лондонским развлечениям. А еще отлично получилось – похититель, этот дьявол, этот невыразимый злодей, сам того не зная, принес ее младшему брату такую пользу. И не только брату. Он и ее саму, сам того не ведая, приблизил к браку с человеком, без которого она уже не мыслила своей жизни.

– Что ж, мои дорогие, пора расходиться, – объявила леди Сиборн и по-матерински посмотрела на старшую дочь и младшего сына, их обоих наконец сморила усталость. – Вы утром еще наговоритесь, а сейчас всем пора как следует выспаться.

– Жди меня на рассвете на террасе, – шепнул Алекс на ухо Персефоне, когда леди Сиборн тактично отвела глаза, чтобы они могли пожелать друг другу доброй ночи.

– Зачем? – сонно переспросила она и с удивлением встретила его потемневший взгляд с дьявольскими искорками и молчаливой просьбой довериться. – О, ну хорошо, – сдалась она, взяла протянутую им свечу и устало улыбнулась.

– Пойдем, доченька. Я тебя провожу и помогу раздеться, иначе утром ты проснешься лицом в подушку и в полном облачении, – сказала ей мать и, обхватив за талию, потащила ее в постель, как в те времена, когда та была маленькой девочкой и отказывалась идти спать.


– Так зачем? – по-прежнему сонно поинтересовалась Персефона у своего жениха несколько часов спустя, когда через боковую дверь главного крыла вышла в полумрак начинающегося рассвета.

– Я отвечу на все твои вопросы, когда мы немного отойдем отсюда, – загадочно ответил Алекс и по сентябрьской росе повел ее прочь от дома.

Персефона не протестовала, хотя ее мягкие тапочки неромантично промокли, и сама она еще не полностью освободилась от власти сна, несмотря на дрожь от холодной влаги.

– Мы что, идем в деревню? – требовательно спросила она, когда они отошли на приличное расстояние, где даже самая чуткая горничная не могла услышать, если только не начать кричать.

– Нет, не в деревню, – коротко ответил он без всякого уточнения.

Персефона увидела прячущееся в ближайшей рощице ландо своей матери, там были и слуга Скруби, и грумы. Они старались сдерживать недовольных ранним подъемом лошадей. Девушка решительно остановилась, отказываясь двигаться дальше, пока Алекс не объяснит ей задуманного.

Тот осторожно посмотрел на нее, как будто опасался одним неверным движением привести ее в ярость. Но в его глазах, помимо мужской самоуверенности и надменности, мелькнула ранимость, и она вовремя прикусила свой язычок.

– Ты выйдешь за меня замуж? – хрипло спросил он, и Персефона поняла, что вопрос задан со всей серьезностью, а ответ очень много для него значит.

– Непременно выйду, дорогой Александр Фортин. Так зачем мы сюда пришли, пока все респектабельные леди и джентльмены мирно почивают в постелях? Мне казалось, мы все обсудили и уладили еще несколько недель назад.

– Нет, мы влезли в это почти случайно, моя любовь. И сейчас мне самое время сделать предложение по всем правилам, а тебе ответить «да» или «нет».

Глава 17

Персефона решила, что, должно быть, она вчера утомилась сильнее, чем полагала, и просто ей снится сон. Да, наверное, так и есть, если не обращать внимания на ровный слой хрустящего гравия под ногами и нежные лучи раннего солнца. Но это прекрасное зрелище как раз и вызывало у нее сомнения в своей реальности, и к тому же Алекс раньше не называл ее своей любовью, во всяком случае наяву.

– Но почему сейчас? – спросила она, раскрывая тяжелые со сна веки, чтобы как следует проснуться и рассеять столь маловероятную в реальном мире фантазию.

– Потому что сейчас самое подходящее время. И я хочу получить ответ, – повторил он, словно давно и отчаянно ждал этого момента и уже не надеялся. – Персефона Сиборн, ты выйдешь за меня замуж? – очень серьезно спросил он и опустился на одно колено на влажную от росы землю.

Персефона в ужасе попыталась заставить его подняться, и наконец до нее дошло – это не сон. Все происходит наяву.

– Пока ты не скажешь «да», я не встану, – упрямо запротестовал он, в родном синеглазом взгляде открыто, отчаянно светились надежды и мечты, о которых она не смела даже помыслить.

Персефона наконец совершенно проснулась от представшего перед ней великолепного зрелища – ее любимый на коленях просил, вернее, требовал ее руки. И это была реальность!

– Да, – с шаловливой, торжествующей улыбкой прошептала она, и глаза Алекса засияли любовью так, что, казалось, затмили солнце. – Да, я выйду за тебя замуж. Да, я люблю тебя, Александр Фортин, граф Калверкоум, и подозреваю, всегда буду любить, как бы ты ни приводил меня в бешенство, считая кроткой и слабой дамой.

– Я уже понял, ты никогда кроткой не будешь, во всяком случае в нашем веке. Да я уже почти привык к твоей упрямой независимости, иначе это была бы уже не ты, – усмехнулся он своей асимметричной улыбкой, которую она так полюбила.

Затем он поднялся, и они тут же слились в долгом поцелуе.

После неоднократного и многозначительного покашливания они наконец вспомнили, что здесь есть еще люди. Судя по вспугнутым птицам, кое-кто уже не нуждался в напоминании, что пора вставать.

– Ты готова выйти за меня сейчас же, моя единственная и неповторимая? – спросил с широкой улыбкой Алекс, его глаза сияли счастьем и страстью.

– Прямо сейчас? – переспросила она, снова боясь, что уплывает в страну грез.

Ее любимый выглядел таким горячим, по-мужски страстным, и определенно хотел поскорее заключить ее в свои объятия.

– В ближайшие пять минут, если мы поторопимся, – ответил он, помогая ей сесть в карету.

Скруби проникся романтичностью момента и щелкнул кнутом у самых ушей резвых коней, те пустились вскачь.

– Да! – Она издала долгий и блаженный вздох, осознавая, что ее любимый наконец нашел способ обойти несчастный запрет Джека. Она все-таки сможет оказаться с Алексом на бывшем герцогском ложе.

Джек еще до отъезда провозгласил, что собирается делить со своей герцогиней королевские апартаменты Эшбертона до конца своих дней.

– Я люблю тебя, Персефона, – настойчиво повторил Алекс, как будто она могла не услышать в первый, во второй или в третий раз.

– Знаю. И это чудесно, не правда ли? – радостно сказала она, глядя, как небо над церковью Эшбертона окрашивают первые розоватые лучи солнца. Именно в ней она скоро выйдет замуж, соединится с мужчиной, с кем никогда и не надеялась провести всю свою жизнь.

Словно забыв на радостях о конспирации, Алекс громко расхохотался и довольно обнимал ее всю дорогу до церкви, где им предстояло стать мужем и женой в глазах Господа. И никакие слова им более уже не требовались.

В церкви Эшбертона, как всегда, царила умиротворенность, которая, к счастью, успокоила бьющую фонтаном радость, а свежесть раннего утра и поющие птицы, казалось, сделали их клятвы еще сердечней и крепче. Персефона мечтательно вздохнула и решила навсегда запечатлеть каждый миг этой внезапной свадьбы в памяти. Александр Маттиас Гейрант Фортин, граф Калверкоум сочетался браком с Персефоной Энн Сиборн. Ее вел к алтарю непривычно серьезный Маркус, а свидетелем и шафером вместо Джека гордо выступал мистер Уоррендер. Персефона всем сердцем чувствовала, что выходит замуж за своего любимого суженого. Лучше и быть не могло, даже если бы церемонию вел архиепископ Кентерберийский да еще в присутствии короля.

– Мои поздравления, миледи Калверкоум, – сказал Маркус, целуя сестру, как только викарий объявил их мужем и женой – да таким триумфально-звенящим тоном, что казалось, его голос заполнил всю церковь. Единственным свидетелем со стороны Персефоны была Антигона Уоррендер в своем стареньком сером платье. И еще Скруби и все грумы, которых только удалось собрать без риска упустить лошадей и перебудить всю деревню. Они вполголоса вторили, словно едва сдерживались, чтобы не прокричать поздравления во весь голос.

– В поздравлениях здесь больше всех нуждается лорд Калверкоум, – сообщил мистер Уоррендер, и в его глазах мелькнули шаловливые искорки, которые Персефона уже научилась замечать. – Только сомневаюсь, что ему понравится, если я его поцелую.

– Не поощряйте их, а то мы протопчемся тут целый день, и все тайное станет явным, – возразил Маркус.

При одной мысли, что скажет о произошедшем его мать, все присутствующие тут же испытали острое желание поскорее вернуться в свои постели, пока никто не заметил их отсутствия.


– Вот вам по гинее на брата, чтобы отпраздновать наше бракосочетание, – сообщил Алекс Скруби и его верным конюхам, когда он с молодой женой, Маркусом, мистером Уоррендером и Антигоной вышли из ландо. – И еще по одной, чтобы вы держали язык за зубами о причине своего веселья по меньшей мере до того дня, когда мы все это повторим уже при дневном свете.

Скруби широко улыбнулся и пожелал графу приятного времяпровождения в столь прекрасное утро. И, вернувшись в свою «нору» на конюшенном дворе, он окатывал ледяным взглядом всякого, кто смел спрашивать, куда это он ездил чуть ли не посреди ночи.

– И что теперь, милорд? – с нарочитой невинностью поинтересовалась Персефона, когда они пробрались назад в дом и, держась за руки, поднялись на второй этаж.

– Тихо! – шикнул тот и затащил ее в ближайшую пустую комнату.

По лестнице быстро спускалась к завтраку сонная горничная, воспользовавшаяся, пока никто не видит, хозяйской лестницей.

– И что дальше? – вновь прошептала Персефона.

– Поскольку мы заплатили пенни, можно отведать и булочку, – пробормотал Алекс на ухо жене.

По спине Персефоны прокатилась сладостная волна дрожи: они ведь уже женаты и теперь могут законно погрузиться в пучину страсти. Сколько же недель она мечтала заполучить его в свою постель и познать его таинство магии!

Молодая жена выжидающе смотрела на Алекса, изумляясь его выдержке. Как у него хватает сил не затащить ее прямо сейчас в укромный угол, чтобы заняться с ней любовью? Но ее любимый обладал потрясающей силой воли. Неужели можно было сомневаться, что он захочет превратить эту ночь в чудо, которое запомнится им обоим на всю жизнь? Совершенно нет, решила она, и ее счастливая улыбка буквально заворожила его доверчивостью и сиянием. Он даже моргнул, словно она ослепила его пуще поднимающегося за окнами солнца. Персефоне хотелось закружиться с ним в танце в этой сверкающей теплоте, но она не могла отвлекаться от восхитительного обещания столь долгожданной любви.

– Я не могу допустить, чтобы тебя поймали на обратном пути в твою комнату, и для меня будет чистым удовольствием прийти к тебе, моя любовь, – хриплым шепотом произнес он, словно едва-едва сдерживался.

Персефона подумала и захотела рискнуть, лишь бы этим прекрасным ранним утром оказаться в постели со своим мужем. Она соблазнительно улыбнулась в знак согласия и потащила его прочь из комнаты. Крадучись провела по спящему дому, сжимая руку так крепко, что их не могло бы разлучить даже землетрясение. Теперь была ее очередь шикать и показывать на скрипящие половицы. И вот наконец они, никого не потревожив, оказались у двери ее спальни. Как же он сможет отсюда выбраться, чтобы никто не узнал о том, что он здесь побывал? Но об этом она подумает позже. Сейчас единственное, что имело значение, – это замужняя жизнь графини Калверкоум в объятиях ее мужа.

– Побыстрее, – пробормотала она, подталкивая его внутрь.

Алекс выдохнул с облегчением и закрыл дверь, тем самым отрезав их от внешнего мира.

– А вдруг твои сестры уже проснулись?

– Даже если так, они нас не услышат. Их комнаты в детском крыле в противоположной стороне дома. Так что давай поторопимся. Нам надо поскорее оказаться в постели и заняться тем, чем положено заниматься молодоженам, когда они наконец остаются наедине.

– А твоя матушка?

– Она спит в другом крыле, подальше от спальни, которую они с папой занимали до его смерти. Что-нибудь еще? Хочешь, чтобы я перечислила, где спят и бодрствуют все остальные, дабы мы могли быть уверены, что они к нам точно не ворвутся? Я предлагаю просто запереть дверь и опустить занавеси балдахина, чтобы разглядеть нас было бы не под силу даже Корисанде, сиди она у нашей замочной скважины. Или вы уже охладели к постельным делам, лорд Калверкоум?

– Разве похоже, что я охладел? – поинтересовался тот, когда, подчиняясь ее указанию, дрожащими руками принялся стаскивать с нее застегнутое кое-как платье. Однако ему удалось с собой справиться и успешно закончить дело.

– Алекса-андр, – длинно выдохнула она, когда он торопливо сбросил с ее плеч мягкий муслин, сила тяжести потянула вниз ткань, но не так быстро из-за женственных округлостей девичьего тела.

– Персе-е-фо-она… – В его голосе прозвучало бесконечное удовлетворение, когда она предстала перед ним в одной короткой сорочке и без корсета.

Последнюю вещь женского белья девушка не хотела шнуровать, просто не хватило терпения, когда она одевалась посреди ночи.

– Почему я не могу так легко до тебя добраться? Почему у тебя столько дурацких пуговиц? – раздраженно вопросила она.

Молодой муж без малейшего раскаяния ухмыльнулся и начал перед ней раздеваться, словно они давно стали любовниками в нарушение торжественного обещания ее кузену, а не мужем и женой, которые только что дали друг другу самые высочайшие обеты.

– И что делаем дальше? – спросил он и игриво усмехнулся. Он распрямился в белой льняной рубашке и кремовых бриджах, красиво облегавших длинные ноги. Ее муж был великолепен – отличная фигура, прямая осанка, гордая голова и властный взгляд.

– Это ты меня спрашиваешь? Боже мой, Александр, мы пропали! – заметила она, ее глаза искрились радостью и явным желанием заставить его первым скинуть всю одежду.

– Лично я пропал в ту самую ночь, когда увидел тебя у той странной греческой часовни. Твои предки построили ее бог знает где, видимо специально, чтобы мужчины могли увидеть подобных тебе богинь, – ответил он и так быстро избавился от белоснежного шейного платка и безупречно белой рубашки, что его камердинер наверняка пришел бы в недоумение.

– Ты полагаешь, я никогда не видела обнаженных мужчин, Алекс? При парочке братьев и кузене, которые всегда купались в озере в чем мать родила? – с нежностью улыбнулась Персефона и подумала: «Он так беспокоится из-за моей предполагаемой девичьей пугливости!»

– Такого ты точно еще не видела, это я могу тебе гарантировать, – ответил он низким от вожделения голосом, но по-прежнему испытывал странную неуверенность. Он с трудом представлял, какой эффект произведет на любовь всей жизни его донельзя возбужденное тело.

– О-о, я восхищена, возможно, ты и прав, – выговорила она, когда он наконец полностью обнажился, и задержала взгляд на затвердевшем в нетерпении члене.

– Искренне на это надеюсь, – ворчливо поддразнил ее Алекс и спустил с ее плеч бретельки сорочки, чтобы она тоже соскользнула, как платье. Голодным взглядом охватил предательски набухшие соски и шелковистую кожу, словно не мог дождаться попробовать на вкус и на ощупь, вдохнуть аромат ее тела. – Я так хочу тебя, Персефона, – подрагивающим голосом произнес он.

Эти слова показались ей обольстительней, чем если бы он читал ей сонеты или же медленно и умело возбуждал ее тело, как в ту ночь в королевских апартаментах.

– Тогда возьми меня, муж мой. Возьми в полет туда, где мы были в ту нашу ночь, и еще выше.

Она почувствовала, как он всем телом содрогнулся в ответ на ее сладостное приглашение, и осознала, что он еще с той самой памятной ночи сгорает в огне страсти. Благоговея перед физическим проявлением столь сильного устремления, она одновременно понимала – это лишь признак его глубокой, чувственной страсти к ней, Персефоне Фортин, его законной жене и с этого момента единственной любовницы. Но очень властный и манящий признак, словно в тумане подумала она, когда он поймал ее на слове. Он стиснул ее в объятиях и, зацеловывая до бесчувствия, принялся ласкать своими опытными руками, вновь превращая ее в дикарку, одновременно завораживая и соблазняя.

– Александр! Я хочу тебя! – хрипловато прошептала она, как только он позволил ее рту немного передохнуть, внутри ее снова разгорался огонь страсти. Как в ту ночь.

– Твое желание вот-вот исполнится, – полупохвалился-полупростонал он от сжигающего его сладострастного голода. – Ты уверена, что действительно хочешь этого? – спросил он и остановился. Его напряженная мужественность нетерпеливо нацелилась на средоточие ее женственности.

Он так терпеливо ждал позволения, что Персефона чуть не разрыдалась. Но этого нельзя было допустить, нельзя было привести его к ошибочному заключению, будто она не готова его принять. Ее собственное тело явственно вожделело его. И так сильно, что хотелось скрестить ноги до сладкой боли в острой точке желания.

– Никогда ни в чем нельзя быть уверенной, мой дорогой Алекс. Так что, достопочтимый граф, поторопитесь и возьмите то, что принадлежит вам, пока в дверь не постучала моя горничная.

– Моя дорогая ведьма. – Он издал громкий смешок и прильнул губами к нежному местечку между плечом и шеей, в точности выполняя указания жены.

И Персефону тут же подхватила невероятная волна любви и понесла их обоих в неизведанные волшебные дали, куда ей так хотелось.

Она чувствовала, как он входит в нее, стараясь не терять самообладания, и по краткому моменту острой боли поняла: ее девственность уже в прошлом. Но это того стоило, ведь он открыл для нее целый новый мир. Она почувствовала невероятно сильную сексуальную ауру их тел, пока ее муж сдерживался, давая ей привыкнуть к вожделенному вторжению и удерживая ее на самом краю. Им многое еще предстояло исследовать, но не сейчас, сейчас не было времени для подобных роскошеств. Сейчас он был в ней, и ее разрывало от сводящего с ума сексуального наслаждения, ей хотелось метаться от пронзительной чувственности и осознания его всепоглощающей власти, хотелось, чтобы никогда не закончился этот чудный миг их слияния в экстазе любовной страсти.

– Я не развалюсь на части, Алекс, – прошептала Персефона. Ее внутренние мышцы, о которых она даже не подозревала, сомкнулись вокруг его мощного мужского органа. Похоже, эта часть его тела, как и все остальные, идеально подходили для того, чтобы доставлять ей удовольствие. Он входил в нее, растягивал тугое лоно и вызывал неизъяснимо острое сексуальное наслаждение.

– А я мог бы, – подрагивающим голосом сообщил он, словно всю жизнь только об этом и мечтал, но никогда не смел даже надеяться.

– Давай попробуем, – бесстыдно предложила она. Ее охватила дикая эйфория. Наконец-то она ощущает внутри себя своего возлюбленного и знает: они вот-вот устремятся к вершинам безумной страсти.

Персефона начала двигаться, как он ее научил, и ее пронзили волны чистого восторга, когда муж возглавил это бесконечно сладостное действие. С каждым его мощным, глубоким толчком волны наслаждения делались все сильнее, и с каждым приливом и отливом внутри ее все больше разгорался огонь желания. Его губы прижимались к ее губам, руки крепко обнимали ее, а полуприкрытые отяжелевшими веками глаза не отрывали от нее взгляда, словно не могли упустить даже малости происходящего. Всеми своими чувствами и мыслями она старалась передать, как сильно она его любит и как ей нравится заниматься с ним этим. Но раз уж он научил ее жадному и ненасытному сексуальному голоду, то пусть возьмет их обоих к высотам экстаза, которые она совсем недавно узнала, ведь теперь они могут добиваться этого вместе.

Его зрачки расширились, яркие синие глаза почти почернели, движения стали нежнее и глубже. Этот глубинный чувственный ритм захватил и ее тоже, она ощутила уже знакомые сладостные спазмы. Персефона чувствовала, как его пронзают потоки дрожи, все ее внутренности вдруг свело от невероятного удовольствия. Они буквально растворились друг в друге и вдвоем воспарили к небесам. Она никогда не испытывала ничего столь возвышенного и пробирающего до глубины души. Ее сердце пело от наслаждения, но лучше всего было осознание, что она разделяет этот изумительный экстаз со своим любимым. Она была с ним каждый миг, чувствовала каждую его клеточку и малейшее движение и отдавала взамен всю себя.

Долгое восхитительное время они лежали одним целым, не разжимая объятий. Он пристально смотрел ей в глаза и часто прерывисто дышал. Она ощущала, как бьется его сердце. Александр и Персефона были соединены как настоящие любовник и любовница.

Он оперся на руки, чтобы не давить на нее своим весом, но это ничего не изменило.

– Похоже, мы оба уцелели, – промурлыкала Персефона, почему-то испытывая желание его утешить, – и это после такого безумного наслаждения.

– Ты – возможно, любовь моя, но вот насчет себя я не так уверен, – ответил он, как будто его вновь одолевали старые сомнения и неуверенность в собственной привлекательности.

Глава 18

– Ты для меня все, Александр Фортин, и даже не смей в этом сомневаться. Твой отец и злосчастный брат убеждали тебя, что ты недостоин любви. Они сами давно в могиле, и нечего вспоминать их несправедливые слова. Больше этого не будет. Я этого не допущу, просто докажу: ты достоин самой преданной любви, нашей любви, даже если на это уйдет вся моя жизнь. Мой дорогой муж, ты меня любишь, хочешь ты того или нет. Мои родные уважают и ценят тебя за то, какой ты есть, а не за твою красивую внешность. Все наши дети будут желанными, мы их будем обожать, и ты сам поймешь, какой должна быть настоящая родная семья, в отличие от той, в которой ты вырос. Кроме того, у тебя есть я. Наверное, я буду подчас и ворчать, и досаждать своим желанием получше узнать тебя, Александр Маттиас Гейрант. И если ты в скором времени так и не усвоишь, как же это чудесно – быть вместе и беззаветно любить друг друга, – мне придется выкинуть тебя из постели до тех пор, пока ты должным образом не откроешь, какой ты замечательный и самый лучший на свете, мой дорогой лорд Калверкоум.

Искренняя улыбка султана, которая ей так нравилась, появилась на лице Алекса, он притянул к себе жену и перекатил ее на себя. Она распласталась на его мощной груди и уже не могла отрицать – он сам в полной готовности открыть новое про нее саму, во всяком случае, если его нарастающее возбуждение хоть что-то значило.

– К сожалению, моя прекрасная леди Калверкоум, мне уже пора самому отсюда выметаться, если только ты не хочешь сообщить всему Эшбертону: мы были здесь сегодня вдвоем, – нахально ответил он.

И она едва удержалась, чтобы снова не обнять его крепко и никуда не отпускать, только после некоторого раздумья сказала:

– Конечно, лучше не сообщать. Мама не простит, если мы лишим ее удовольствия устроить свадьбу старшей дочери, особенно теперь, когда вернулся Маркус. Знаешь, он и Антигона последуют тем же путем, как только их имена огласят в церкви.

– Пусть подождут, они еще слишком молоды. Мы с тобой прошли через настоящий ад в ожидании свадебной ночи. Ожидать и сгорать от страсти иногда лучше, чем получить желаемое сразу же, – без малейшего сочувствия ответствовал Алекс, он-то знал, о чем говорил!

– С чего ты решил, что Маркус сгорает от неутоленной страсти? – поинтересовалась Персефона.

Алекс помрачнел. Конечно, в отличие от него, Маркус не давал никаких необдуманных клятв не притрагиваться к своей даме, а Джек никогда ее не встречал и не собирался ее защищать.

– Мне уже заранее жаль бедных идиотов, которые падут к ногам твоих младших сестер, – неосторожно произнес он.

– Если вы считаете, что в женщин рода Сиборнов влюбляются только идиоты, то вы оказались не в той постели, милорд, – по-женски надменно сообщила она и всем телом ощутила: от смеха заколыхалась широкая грудь Алекса Фортина, щекоча жесткими черными волосками ее чувствительные соски.

– Напротив, для них годятся только самые достойные и неотразимые джентльмены, – серьезно ответил он.

– Я хотела только, чтобы ты поверил в себя, а не превратился в самовлюбленного болвана, – упрекнула его она, изо всех сил пытаясь не захихикать, а то они снова отдадутся невероятно призывному желанию.

– Постараюсь быть тебе идеальным мужем, моя любовь, но только если ты пообещаешь исключительно на мне практиковать свою прелестную надменность. Если ты хоть кому-то еще так улыбнешься, я сойду с ума от ревности или тут же вызову его на дуэль на лесной поляне вместо завтрака.

– Только посмей! Я буду смотреть только на тебя и больше ни на кого, Алекс. Для меня нет и никогда не будет существовать никакой другой мужчина. Мы, Сиборны, влюбляемся один раз на всю жизнь – или вообще не влюбляемся. Мы ничего не делаем вполсилы.

– И мы, Фортины, точно знаем: скорее небо упадет за землю, чем можно полюбить какую-то другую женщину, кроме своей единственной, – очень серьезно заявил он.

– Очень удобно, если ты последний их представитель. Но мы перепишем печальную историю твоей семьи по-своему. Ты сможешь заложить новое начало рода: верных и сильных мужчин. Они докажут, что их предшественники были исключением из правил. Естественно, не считая тебя, мой любимый.

– Подозреваю, моя кузина намерена сделать то же самое для женской половины. И, возможно, мои дикие и романтические черты Фортинов наконец перестанут входить в противоречие с материнским уэльским наследием, – полушутливо ответил он.

– Я очень рада, что ты их нашел, Алекс. Пусть твоя кузина Электра и способна за полчаса любого довести до белого каления, но они твои родные, тебе их так недоставало после смерти твоего дедушки.

Он неохотно поднялся с постели и с тяжелым вздохом принялся одеваться, а Персефона поняла: теперь выманить у своего галантного мужа еще хоть немного страсти не получится.

– Мне их недоставало, когда приходилось оставлять Аннабель одну в замке. Хотел бы я найти ее так же легко, как мы нашли Антигону, – со слегка нахмуренными бровями произнес Алекс. Исчезновение племянницы оставило в его жизни зияющую дыру.

– Когда-нибудь мы обязательно ее отыщем, мой милый, – уверила его Персефона.

Девушка крепко верила в своего старшего брата, ведь Рич очень походил на своего отца силой воли и благородством, пусть сам того и не сознавал.

– Надеюсь, так и будет. Правда, не знаю, выдержит ли мое мужское сердце столько радости, но приятно думать: у меня еще есть шанс испытать.

– А я надеюсь, когда-нибудь оба моих брата ко мне вернутся, – задумчиво проговорила Персефона.

Алекс обнял ее и крепко прижал к себе, рискуя снова оставить на полу всю свою торопливо натянутую одежду, ибо стремление утешить жену тут же сгорело в его неутолимом желании.

– А пока нам придется довольствоваться любовью друг к другу, – торжественно заявил он и тихо засмеялся, когда она слегка стукнула его по графскому подбородку.

– В качестве утешительного приза? – предположила она и окинула его плутоватым взглядом, надеясь, что он передумает и не уйдет от нее.

– В качестве большой победы, моя дорогая Персефона, – возразил он. В дорогом ее сердцу взгляде сквозили ирония и чистосердечная искренность.

Она внимательно смотрела, как он одевается. Алекс завязал шейный платок, надел модный жилет и сюртук, причем с такой небрежностью, какая ужаснула бы любовно сшивших эти вещи портных. Его мускулистое тело в одежде производило почти столь же изумительное впечатление, как и зрелище его мощной фигуры без единого кусочка ткани. Но только почти.

– Вряд ли моей тезке из древнегреческих мифов так повезло с призом, как мне с моим, – мягко ответила Персефона. Ее зеленые глаза при этом светились любовью и восхищением. Она впустила его в душу, в сердце, в свою жизнь и теперь могла открыто смотреть в глаза, уже не скрывая своих чувств.

– Или ее призу – с ней. Но мне пора, моя любовь, или вся эта вылазка на рассвете пройдет даром, и моя будущая теща возненавидит меня с первого же дня нашего скороспелого брака.

– Тогда иди, – ворчливо ответила она, накинула халат и проводила Алекса к двери.

– До встречи, жена моя, – прошептал он, даровав еще один поцелуй, отчего она затосковала еще горше. Ей не терпелось поскорее опять оказаться с ним в одной постели и заняться самым лучшим делом молодоженов.

– Ты что, хочешь, чтобы я и тебя возненавидела? – мрачно вопросила она и выпихнула его за дверь, боясь, что вот-вот сломается и втащит его обратно.

Она закрыла дверь. Алекс один пробирался к своим апартаментам в крыле Джека, словно это было совершенно обычное для графов ночное занятие. Впрочем, если он заслуживает своей прошлой репутации отчаянного гуляки, то наверняка сможет заболтать любого встречного. Тот и не обратит внимания на неподобающий вид измятого и полуодетого, но очень счастливого повесы.

А он ее достоин, и до такой степени, что придется внимательно за этим следить, решила она и с радостной улыбкой растянулась на пуховой перине. Она уж постарается, чтобы супружеский долг занимал его целиком ближайшие лет пятьдесят. Персефона сладостно потянулась на шелковых простынях, ее радовало восхитительное покалывание внизу живота и в интимных местах. Как же он волнительно раскрыл ее страстную натуру, преподал первые уроки сексуального осознания себя!

В ту лунную июньскую ночь кто мог подумать, что и она найдет свою любовь, а не только Джессика с Джеком? Какое счастье, Алекс появился у них тогда в поисках своей племянницы Аннабель! Представить себе такой ужас, как жизнь без Алекса – да еще в том состоянии полной удовлетворенности, в котором она сейчас находилась, – это показалось настоящим кошмаром. Персефона представила, что чувствует ее мать без любимого мужа, вместо, казалось бы, еще многих лет в любви и согласии. Тут молодая жена лорда наконец осознала страшную опасность любви – ее потерю. Лишиться Алекса было бы для нее чистейшим страданием, настоящей агонией. Она болезненно вздрогнула от самой мысли.

Так или иначе, но удача на его стороне, заключил Алекс, без помех добравшись до великолепной спальни в личном крыле герцога Деттингема. С тех пор как он в июне познакомился с этой ядовитой ведьмочкой, его жизнь сильно изменилась. Он задумчиво улыбнулся и вспомнил, каким озлобленным, разочарованным и раненным внутри и снаружи он был тогда. Алекс встретился глазами со своим отражением в зеркале, спрашивая себя, стерла ли любовь его красавицы-жены физические следы кошмара, пережитого в руках фанатика.

Нет, они по-прежнему были на месте, но бросались в глаза гораздо меньше, чем раньше. Метки ненависти на его коже поблекли от времени, или это глаза его любимой Персефоны заставили его поверить, что они не так ужасны, как он сначала предполагал? В любом случае сейчас он принимал их частью себя и вполне мог счастливо жить.

Он представил, какую суету и мельтешение разведет его прекрасная жена на второй свадьбе. Граф подумал, куда девался тот затворник Калверкоум, если второй раз принести клятву любви и пообещать возлюбленной всю свою жизнь вызывает у него лишь радость, а не воспринимается ужасающим испытанием. Всплыли мысли об Аннабель и Риче. Если они хотя бы вполовину так счастливы, как он со своей молодой женой, то, где бы они сейчас ни были, он может их понять. Он приехал сюда этим летом, чтобы отыскать единственную женщину из его семьи, которая была ему по-родственному дорога, но нашел совершенно новую родственницу – жену. Аннабель наверняка расценила бы это как благословение и пожелала бы ему счастья.

– Будь счастлива, моя маленькая Аннабель, тогда, возможно, и твой Рич тоже будет счастлив, – прошептал он в теплом воздухе позднего лета, как будто сама Аннабель ему подсказала: счастье ее повесы-избранника зависит и от ее счастья.


– Вот уж никогда бы не подумал! – заявил графу Калверкоуму Джек Сиборн, герцог Деттингем на званом вечере в честь многолюдной свадьбы мисс Персефоны Сиборн с известным своей замкнутостью вышеупомянутым графом.

Алекс сидел напротив, по-хозяйски обнимая свою жену за талию.

– О чем? Во что именно тебе так трудно поверить? – лениво поинтересовался он.

– Во все это, – исчерпывающе ответил Джек.

– А я знала, – с самодовольной улыбкой сказала Джессика, словно предвидела все, что должно случиться, пока она будет наслаждаться медовым месяцем.

– Герцогиня, вы рискуете стать такой же всемогущей, как моя бабушка, – упрекнул ее с дивана Маркус.

Антигона и Маркус сидели вместе, и он старательно делал вид, что вовсе не собирается обнимать ее при всех до свадьбы, тем более если на том настаивает его суженая.

– Какая ужасная мысль! – содрогнулась Джесс, вскинув голову, и вопросительно посмотрела на мужа, словно действительно боялась со временем стать похожей на грозную старую леди.

– Выбрось это из головы, любовь моя. Глядя на тебя, я меньше всего думаю о вдовствующей герцогине. Иначе как бы я мог на тебе жениться?

– Вполне мог бы. На тебя ведь напустилось все мое обширное племя братьев и шуринов, и мой отец в придачу. Они без сомнения высказались, что разорвут тебя в клочья, если ты не будешь приводить меня в состояние блаженного счастья. И еще сейчас вполне могут разорвать, – упрекнула она своего герцога.

– А сейчас я привожу? – поинтересовался он.

– Я еще не решила, – торжественно заявила Джессика.

– Неужели? – переспросил Джек, словно у него было на этот вечер множество планов.

Алекс с улыбкой слушал слова друга и его жены. Тут Джек, похоже, вспомнил, где находится, и с хмурым взглядом повернулся к Алексу:

– Ты помнишь, мы ведь с тобой сегодня имели разговор о моей кузине, Калверкоум? – спросил он, как будто превратился в воинствующего родственника, которого Алексу едва не пришлось отгонять этим утром.

– Иначе я сам бы поговорил с ним за нас обоих, – с ленивой угрозой вмешался Маркус и взглянул на своего нового шурина, словно тот, надев Персефоне кольцо на палец, в любой момент мог обернуться не влюбленным новоиспеченным мужем, а Синей Бородой.

– Было бы странно, если бы тебе это понадобилось. Калверкоум, припоминаю, перед отъездом я же разъяснил, как отношусь к тому, что в мое отсутствие кто-то может захватить мою кузину, – сообщил Джек своему новому родственнику.

Персефона лишь удостоила его едким взглядом и решила: пусть лучше наказанием чересчур заботливого кузена занимается Джесс: у нее это выйдет намного действеннее, – это и произошло.

– Идиот! – рявкнула на Джека собственная жена.

Тут и Персефона не смолчала и бросилась на защиту любимого.

– Алекс вел себя в строжайшем соответствии с приличиями.

– И при этом допустил, чтобы вас поймали посреди ночи на тайном свидании? А потом шастал днями и ночами по моему дому, пытаясь притвориться, что не проводит большую часть времени в твоей постели? Если ты считаешь подобное поведение хоть в какой-то степени приличным, то у вас с ним очень странное представление, – с осуждением произнес Джек, в его глазах не светился привычный ленивый юмор.

– Наше так называемое «тайное свидание» было назначено, чтобы без чужих ушей обсудить ставшие Алексу известными детали похищения Маркуса, – ринулась на защиту Персефона, поскольку знала: если она промолчит, Джек наверняка начнет подозревать их в сокрытии тайны.

– А все остальное было несчастным случаем, – неловко сказал Алекс и вдруг увидел: ярость в глазах главы клана растаяла.

– Я по опыту знаю, такое иногда случается, – загадочно произнес Джек, и Джессика покраснела. – А что насчет твоих ранних блужданий? – строго продолжил он инквизиторский допрос.

– А в чем дело? – поинтересовалась Персефона.

Конечно, никому не следовало совать нос в их с Алексом отношения, тем более Джеку. Всех это уже не касалось – с момента, как они обручились в ту ночь, когда их застали в королевских апартаментах. Именно это и продемонстрировала Персефона и вопросом, и всем своим видом.

– Как в чем? Нечего было ему бродить! – настаивал Джек.

– Не надо глупых обвинений, моя любовь, – упрекнула его Джессика, и, к тайному удивлению остальных, ее муж – свирепый волк и гроза стаи – замолчал и задумался о ее возможной правоте.

– Алекс обещал мне, что не станет соблазнять мою кузину, пока я буду отсутствовать. Он дал слово, – повторил Джек.

– Но они же были женаты. Чего еще ты можешь ожидать от новобрачных, кроме активных занятий любовью – и так часто, как только им позволят мешающиеся под ногами родственники? – поинтересовалась Джессика с таким видом, словно лично присутствовала на их тайном бракосочетании на рассвете.

– Женаты?! Как это? – взревел Джек, словно только что обнаружил в семье грандиозный скандал.

– Это нетрудно, если обладаешь сноровкой, – с притворной скромностью пояснил Алекс. – Вкладываешься в специальную лицензию, находишь отзывчивого священника, который поверит в твою неспособность жить без своей возлюбленной и убеждаешь его в том, что отчаянно хочешь поскорее на ней жениться. А так как мы с ней оба совершеннолетние и не обязаны спрашивать позволения у варвара, который считает справедливым обрекать свою кузину и друга на адские муки неудовлетворенной страсти, хотя сам… Нет, я не буду вас смущать, Джессика, только скажу: сейчас Джек лицемерит. Ну а устроить все остальное – пара пустяков.

– Почему же ты говоришь это не мне, а моей жене?

– Потому что они ничего плохого не сделали, – ответила та. – Добрый святой отец их благословил, оборотись лучше на себя и прекрати сверлить Алекса таким взглядом, словно хочешь разорвать его на куски. На самом деле граф Калверкоум строго придерживался всех клятв, которые сегодня во второй раз давал Персефоне. Я видела на церемонии, как священник объявил их мужем и женой и потом одними губами добавил «снова». Полагаю, этого требовала его совесть, поскольку в глазах Господа они стали мужем и женой еще после первых обетов.

– О! – воскликнул Джек и немного смутился.

А Маркус и Антигона так бурно приняли сторону Джессики, что удостоились строгого взгляда мистера Уоррендера. Тот молчаливо напомнил: пару недель ждать не так долго, и он не желает снова подниматься с рассветом, чтобы их сторожить.

– По-моему, это очень романтично, даже я готова изменить свое мнение насчет любви и брака, – с тяжелым вздохом призналась Пенелопа, словно извиняясь за прошлые свои клятвы, что ни за что не превратится в желе, как Джек и Джессика, и никогда ни в кого не влюбится.

Все родственники и с улыбкой, и со снисходительным недоверием на нее уставились.

– Надеюсь, однажды ты найдешь человека, который сможет тебя переубедить, моя дорогая. Для твоей же пользы. Но пока ты еще мала искать себе мужа, и вообще тебе уже давно пора быть в постели, – с непререкаемым авторитетом сообщила леди Мелисса одной из двух младших дочерей. Она тут же прогнала девочек спать, пока те своими любопытными ушками не наслушались весьма неподходящих для них сведений.

– Так и есть, – произнесла Джессика, пока они с Джеком, как и Алекс с Персефоной, судорожно соображали, сколько еще нужно выдерживать приличия, чтобы отправиться по своим комнатам, но не показаться другим смехотворно нетерпеливыми.

– Что именно? – поинтересовался ее муж с ворчливостью в голосе, ибо еще не решил сей вопрос для себя.

– Для Сиборнов это лето получилось очень романтичным, тебе так не кажется?

– Соглашусь, но только если ты причислишь и себя к нам, – заявил Джек.

Персефона подумала: за ворчанием он хочет скрыть свои истинные чувства.

– И лето еще не закончилось. – Она бросила многозначительный взгляд на Маркуса и Антигону.

Тут оба вспыхнули, а остальные подумали: «Какие же они юные!»

– Сегодня наша законная брачная ночь. Полагаю, вы нас извините. У нас с женой есть планы получше, чем просто сидеть тут и сплетничать, – заявил Алекс, спасая юную пару от неловкости.

– И намного лучше, – без малейшего смущения заявила Персефона и задохнулась от смеха, ибо Александр Фортин тут же потащил к лестнице свою уже две недели жену, дабы официально начать медовый месяц. – Я безмерно люблю вас, милорд, – на бегу сообщила она.

Пара быстро неслась в старые герцогские покои. Они позаимствовали их на эту ночь, поскольку сам именитый владелец отправился со своей женой в великолепные апартаменты, которые когда-то занимала сама королева, а теперь перешли во владения новоиспеченной герцогини Деттингем.

– Ты и должна меня любить, дорогая, поскольку мы уже умудренная браком пара. Теперь ты наверняка понимаешь, как тебе повезло одним прекрасным утром сочетаться законным браком с графом Калверкоумом.

– Так и есть, моя любовь. Так и есть, – промурлыкала Персефона.

Алекс молниеносно обнажил их обоих и привычно жадно набросился на свою молодую жену с ласками. Его энтузиазм ничуть не уменьшился с тех пор, как они друг друга познали, и им обоим доставлял несравненное удовольствие.

– Полагаю, ты не ждешь особой роскоши от замка Пенбрин, моя любовь? Там неплохо, но боюсь, это не Эшбертон, – сказал он, словно считал, что она согласна заниматься любовью лишь в тончайшем бархате, кружевах и батисте, хотя она удовольствовалась бы и грубым одеялом на самодельной кровати, лишь бы с ней был он, ее муж.

– Поглядев на одно из твоих поместий, я буду рада, даже если наша постель просто окажется чистой, а спальня хоть раз за этот век проветренной, – полушутливо ответила она.

– Вот это я тебе точно могу обещать не только в Пенбрине, но и в Калвере. Тот за годы неумелого управления моего отца и брата пришел в еще больший упадок, чем Пенбрин, – сквозь стиснутые зубы выдавил Алекс, ибо Персефона водила ладонями по его напряженным мускулам и всячески старалась отвлечь от волнений о комфорте.

– Передумывать уже поздно, милорд. Мы уже поженились, и даже дважды. И думать не смейте, чтобы на время оставить меня здесь, пока вы приводите в порядок свои поместья.

– Миледи, я не нашел бы в себе сил с вами расстаться, даже если бы мой дом напоминал свинарник, – ответил Алекс и принялся ее целовать до тех пор, пока они оба не начали задыхаться.

– Люби меня! – в полном блаженстве потребовала Персефона, ибо он наконец признал, что не в силах разлучиться с женой даже на короткое время.

Алекс был счастлив выполнить сей приказ самым наилучшим образом.

Примечания

1

Озерный край – английский национальный заповедник.

2

Имеется в виду Елизавета I (1533–1603) – королева Англии и Ирландии, последняя из рода Тюдоров.

3

Радостные, веселые (фр.).

4

Шекспир У. Генрих IV, акт 3, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

5

Гвинед – графство в Северном Уэльсе.

6

Евангелие от Луки, 12: 27: «Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них».


на главную | моя полка | | Граф-затворник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу