Книга: Создатели небес. Улей Хелльстрома



Создатели небес. Улей Хелльстрома

Фрэнк Херберт

Вып.7 Создатели небес Улей Хелльстрома

Создатели небес

Роман

Глава 1

«Каждый человек таков, каким его сделали Небеса, а некоторые гораздо хуже»

Мигель де Сервантес

Полный дурных предчувствий и величайшего напряжения, каким когда-либо подвергались взрослые Чемы, Келексел-Следователь направил свой легкий катер в глубины океана к кораблю историй, провел его через барьер, очертания которого проступали в зеленом сумраке, словно конечности насекомого, и высадился на длинную серую посадочную платформу.

Вокруг мерцали желтым цветом прибывающие и улетающие летательные аппараты — диски и сферы. Было раннее утро, и на борту этого корабля Режиссер Фраффин придумывал сюжет для своего рассказа.

«Оказаться здесь! — подумал Келексел. — Действительно оказаться в мире Фраффина!»

Ему казалось, что он полностью узнал этот мир за все те бесчисленные часы наблюдений за сюжетом картин, разворачивающихся перед его взором. Предварительное изучение методов расследования, так это называлось.

Интересно, с охотой ли какой-нибудь Чем согласился бы поменяться с ним своим местом?

«Оказаться в мире Фраффина!»

Сколько раз он видел эту утреннюю картину, на которую были нацелены камеры операторов Фраффина: небосвод, разорванный сверкающими золотом столбами облаков. И эти существа! Он представил себе шепчущую Матерь-Жрицу; казалось, он слышал ее прерывистый голос, полный безграничного преклонения перед своим Богом — Чемом. Да, какие же мягкие они были, и уста их всегда готовы подарить страстный поцелуй…

Но те времена канули в лету… и воскресить их можно было только на лентах Фраффина. Существа этого мира познали новые чувства, новое возбуждение.

С болью вспомнив сюжеты фраффиновских картин, Келексел понял, что начинает раскисать.

«Нельзя расслабляться!» — приказал он себе.

Мысль эту он сопроводил жестом (руку приложил к груди), и здесь не обошлось без некоторого позерства, так что Келексел улыбнулся про себя за это. Фраффин научил его этому. Фраффин многому чему научил Чемов.

На посадочной платформе царила суета, однако Диспетчер почти сразу же заметил Келексела и направил в его сторону робота-опросчика. С поклоном остановившись перед роботом, имевшим единственный глаз-телекамеру, Келексел произнес:

— Я посетитель, меня зовут Келексел.

Ему не нужно было уточнять, что он богатый посетитель. Его летательный аппарат и одежда свидетельствовали об этом. Одежда была сшита из непачкающегося материала цвета молодой листвы и состояла из трико, простой туники и универсальной накидки. Она придавала его приземистому, кривоногому телу выражение благородства, выгодно подчеркивая серебристый цвет кожи Чема, привлекая внимание окружающих к огромному, как бы вырубленному из мрамора лицу с глубокими и проницательными карими глазами.

Катер, который он оставил в парковочном желобе, расположенном ниже воздушных магистралей, имел форму иглы, способной пронзить любую пустоту во вселенной Чемов. Владеть такими кораблями могли только самые состоятельные предприниматели и Слуги Первородных. Даже у Фраффина не было такого корабля, он предпочитал (по крайней мере, так говорили) не тратить богатство и не покидать этот мир, который принес ему славу.

«Келексел, посетитель». Он не сомневался в своем прикрытии. Бюро по борьбе с преступностью тщательно подготовило его роль и легенду.

— Добро пожаловать, посетитель Келексел, — ответил Диспетчер. Его голос, усиленный роботом, перекрывал шум суматохи, царившей на корабле историй. — Займите гибкий трап слева. Пожалуйста, зарегистрируйтесь у Встречающего в конце трапа. Пусть ваше пребывание у нас развеет вашу скуку!

— Примите мою благодарность, — ответил Келексел.

«Ритуал, повсюду все подчинено ритуалу, — подумал он. — Даже здесь!»

Келексел затянул страховочные распорки на своих кривых ногах. Трап стрелой пронес его через всю платформу и, подняв через красный люк в синий коридор, доставил в небольшой сверкающий эбонитовый портал. Расширяясь, портал превратился в небольшую комнатку, заполненную мигающими огнями Встречающего, кушеткой и свисающими проводами.

Келексел оглядел группу роботов. Он знал, что они должны были быть связаны с Центром Управления. Теперь настало время настоящей проверки его прикрытия, он оказался в самом сердце Службы Безопасности корабля.

Неожиданностью для Келексела явилось охватившее его тело напряжение. Он не испытывал страха за себя как личность — под его кожу была имплантирована защитная система, похожая на паутину, которая предохраняла всех Чемов от актов насилия. Ему невозможно было нанести вред. Отдельному индивидууму опасность со стороны чего-то могла угрожать только, если она угрожала всей цивилизации Чемов. Но подобное случалось крайне редко.

Четыре предыдущих Следователя вернулись отсюда с донесениями, что «состава преступления» не обнаружено, хотя наблюдение со стороны свидетельствовало, что что-то не ладно в империи Фраффина. Самым тревожным было то, что все четверо ушли со службы и направили свои собственные корабли историй к поверхности океана.

Келексел держал это знание глубоко внутри себя, в безопасности от Чемов, знание, которое давало каждому Чему тиггивофская паутина вместе с приобретенным бессмертием.

«Я готов к встрече с тобой, Встречающий», — подумал он.

Келексел уже не сомневался, что подозрения Первородных были верны. Его чувства, натренированные на восприятие малейших признаков опасности, сейчас говорили ему, что надо быть настороже. Как и ожидаемые им признаки распада. Корабли историй были аванпостами, и эта тенденция уже охватила их. Но было множество других симптомов. Определенная часть экипажей передвигалась с чувством собственного превосходства, бросающимся в глаза, как полицейская мигалка. Даже самая низшая обслуга щеголяла в роскошных одеждах. Нечто еле уловимое, скрытое, явно пыталось пробить его систему защитной паутины.

Келексел заглянул внутрь нескольких летательных аппаратов и заметил серебристую краску на рычагах маскировки. Существа этой планеты уже давно миновали ступень развития, на которой Чемы могли без опаски появляться на ее поверхности. Одно дело — подталкивать, направлять и манипулировать разумными существами ради развлечения («чтобы развеять скуку»), совсем иное — сеять семена знаний, которые могли бы повредить Чемам.

Какова бы ни была известность Фраффина и его положение, но однажды он свернул не в ту сторону. Это было очевидно. Глупый поступок. От этой мысли на душе Келексела стало грустно. Ни один преступник не мог бесконечно ускользать от непрекращающихся поисков Первородных.

И вот он на борту корабля историй Фраффина, который излечил Чемов от ужасной скуки, подарил им мир поражающих воображение восхитительных историй, следовавших одна за другой.

Келексел вспоминал про себя сейчас эти истории, они звучали как бы отзвуком древних колоколов, звон которых раздавался и повисал в воздухе, потом снова раздавался — всплески воспоминаний, появляющихся помимо воли. «Да-а-а, насколько же глубоко запали в память существа Фраффина! Отчасти из-за их сходства с самими Чемами», — подумал Келексел. Забывалось, что это другие существа гигантских размеров; зрители проникались их эмоциями и мечтами.

В воспоминаниях Келексел слышал музыку сражений: звон спущенных тетив луков, боевые кличи и стоны, тишина на обагренных кровью полях под тенью парящих в вышине коршунов — все это было создано Фраффином. Келексел вспомнил прекрасную гутианскую женщину, рабыню, которую заставили идти в Вавилон во времена Кабизов, захваченную в плен вместе со своим ребенком.

«Военная добыча», — подумал Келексел, вызывая в памяти эту историю. Одна погибшая женщина, почему-то задержавшаяся в его памяти. Она была принесена в жертву Нин-Гирсу, который покровительствовал торговле и судопроизводству, на самом деле являвшемся голосом Чема-Манипулятора, одного из актеров Фраффина.

«Я должен уничтожить тебя», — подумал Келексел, низко кланяясь Встречающему. Он спокойно смотрел в сканнеры, которые обегали вокруг всего его тела, пытаясь обнаружить какие-либо спрятанные устройства. Все это было обычным делом, вполне ожидаемым от Службы Безопасности корабля. Бессмертные Чемы не могли позволить себе никакого риска. Ничто не могло угрожать какому-либо Чему — кроме как со стороны других Чемов, вошедших в союз — и такой союз мог образоваться на основе ложных представлений, впрочем, как и истинных. Ложные допущения, поражающие воображение интриги… Считалось, что только Первородные не поддавались на подобного рода низменные интриги. Фраффин должен был поверить в то, что новый посетитель — не шпион конкурентов, пытающийся тайно нанести вред его империи.

«Как мало ты знаешь о том, кто и как может нанести тебе вред, — подумал Келексел, когда Встречающий зондировал его. — Чтобы уничтожить тебя, мне достаточно только моих чувств и воспоминаний!»

Он спросил себя, на каком же преступном злодеянии оступился Фраффин. Может, он выращивает каких-то карликовых разумных существ, которых продает затем как домашних животных? Или его люди открыто вступают в контакте великанами, населяющими эту планету? А может, они тайно передают знания этим существам? Ведь в конце концов жители планеты уже создали примитивные ракеты и спутники. Может, среди них скрываются индивидуумы, обладающие достаточным интеллектом, чтобы вырваться на просторы вселенной и противостоять Чемам?

«Наверное, что-нибудь в этом роде», — подумал Келексел. Повсюду на планете Фраффина видны были следы конспирации. А на корабле историй скрывались запретные знания.

«Почему Фраффин занимается подобной чепухой? — подумал Келексел. — Преступной чепухой!»

Глава 2

Когда Фраффин занимался редактированием последних сцен снимаемой им сейчас картины, к нему поступил доклад Встречающего.

«Война, война, восхитительная маленькая война, — думал он. — Да, как же любят Чемы-зрители эти бесподобные ночи, когда освещенные пламенем пожаров мечутся обнаженные фигуры задыхающихся смертных!»

Один из предводителей этих существ напоминал ему Като — те же черты древнего воина, цинический взгляд затуманенных глаз. Като… Да, то была восхитительная история!

Трехмерные картины исчезли, уступив место лицу Инвик, смотревшей прямо на него, и ее лысая голова сверкала в лучах ламп операционной. Густые брови слегка нахмуренно изогнулись.

— Прибыл посетитель, назвавшийся Келекселом, — сообщила она.

Фраффин, наблюдая за движениями ее толстых губ, подумал: «Она опоздала с омоложением».

— Этот Келексел очень смахивает на следователя, прибытия которого мы ожидаем, — добавила она.

Фраффин выпрямился, пробормотал ругательство, которое было популярно в его мире со времен Хасдрубаля:

— Баал, спали их семя!

Потом добавил:

— На чем основана твоя уверенность?

— Слишком уж безупречно выглядит этот посетитель, — сказала Инвик. Потом пожала плечами и добавила: — Он слишком совершенен. Только Бюро могло добиться подобного совершенства.

Фраффин откинулся на спинку кресла. Наверное, она права. Время прибытия следователя выбрано удачно. Там, снаружи, во вселенной Чемов, они не особенно хорошо умеют выбирать нужный момент. Для большинства Чемов время пролетает с бешеной скоростью. Но при работе с существами этой планеты тебе передается их чувство времени. Да, вероятно, это действительно следователь.

Фраффин окинул взглядом серебряные стены своего кабинета, расположенного в самом сердце корабля историй. Длинное, низкое помещение, заставленное аппаратурой для создания фильмов и устройствами для расслабления, было изолировано от преходящей суеты внешнего мира. Как правило, только Инвик отваживалась беспокоить его здесь во время работы. Просто так она бы не позвонила ему. Значит, что-то в этом посетителе Келекселе встревожило ее.

Фраффин вздохнул.

Даже несмотря на невероятную сложность защитных барьеров корабля историй и океанских глубин, где скрывался Фраффин, он часто физически ощущал перемещение солнца и луны, ему казалось, что вот-вот появятся все самые худшие неприятности, которые накапливались извне.

На столе его ждал отчет Лутта, начальника Службы Наблюдения, в котором сообщалось, что новая группа операторов из трех человек, молодых и многообещающих, находится на поверхности, опустив защитные экраны, тем самым дозволяя туземцам увидеть себя, что может вызвать массу пересудов. Пугать местных жителей было развлечением для Чемов еще с давних времен.

Но не сейчас.

«Почему они выбрали именно этот момент?» — подумал Фраффин.

— Мы подбросили Келекселу жирный кусок, — сказал он. — Группу операторов, пугающих туземцев. Уволить их всех вместе с Диспетчером, который пропустил их на поверхность без опытного сопровождающего?

— Они могут распустить язык, — заметила Инвик.

— Не посмеют, — возразил Фраффин. — Мы объясним им, в чем дело, и отправим их с рекомендациями на один из новых кораблей. Мне совсем не хочется терять их, но… — Он пожал плечами.

— Это все, что ты собираешься предпринять? — спросила Инвик.

Фраффин поднес руку к глазам и потер левую бровь. Смысл ее слов был ясен. Ему совсем не хотелось оставлять эту восхитительную небольшую войну. Он пристально всматривался в сверкающий экран, и в памяти его еще не исчезли картины насилия. Если он удалит Манипуляторов, то туземцы, вероятно, устранят свои разногласия за столом переговоров. В последнее время эта тенденция проявляется все чаще и чаще.

И снова он мысленно вернулся к своим проблемам. На столе его ждал меморандум от Албика, Администратора корабля, где он, как всегда, жаловался:

«Если вы хотите снимать одновременно сразу несколько эпизодов, которые я должен обеспечивать маскировкой, то у меня должно быть больше катеров, больше платформ, больше съемочных групп, больше операторов… больше… больше… больше…»

Фраффину очень хотелось, чтобы вернулись былые дни, когда Администратором был Бирстала, который мог сам принимать решения. Но Бирстале надоел этот мир и теперь он имеет собственный корабль историй, свою собственную планету, свои проблемы.

— Наверное, тебе следует все распродать, — посоветовала Инвик.

Фраффин внимательно посмотрел на нее.

— Это невозможно, и ты знаешь, почему!

— Подходящий покупатель…

— Инвик!

Она пожала плечами.

Поднявшись с кресла, Фраффин подошёл к столу. На экране виднелись многочисленные звезды и галактики, видимые с родного мира Чемов. Фраффин прикоснулся к контрольной кнопке, и изображение сменилось, показывая небольшую восхитительную планетку, ее сине-зеленый шар, окутанный облаками, сквозь разрывы которых проглядывали океаны и континенты на фоне ослепительных звездочек, мигающих в космической мгле.

От полированной поверхности стола неожиданно отразились черты его лица, как бы выплывая из тени планеты: прямая линия чувственного рта, тонкий крючковатый нос с широкими ноздрями, глубоко посаженные темные глаза над нависающими надбровьями, высокий лоб, серебристую кожу которого прикрывали короткие черные волосы.

Лицо Инвик, переданное по системам связи Центра Управления, появилось над столом. Она выжидающе посмотрела на Фраффина.

— Я сообщила тебе свое мнение, — сказала она.

Фраффин посмотрел на врача корабля, лысую, круглую голову Чема из племени Цейятрил — старую, старую даже по стандартам Чемов — родилась она невероятно давно. Ходили слухи, что однажды она пыталась приобрести планету и была даже членом экипажа Ларры, который пытался проникнуть в другие измерения. Разумеется, она ничего об этом не говорила, хотя подобные слухи не проходили ее стороной.

— Я никогда не продам свое дело, Инвик, — сказал он. — Ты знаешь это.

— Чемам желательно избегать произносить слово «никогда», — заметила она.

— Что наши осведомители говорят об этом Келекселе? — спросил Фраффин.

— Что это богатый торговец, недавно допущенный в племя, к которому благоволят Первородные.

— И ты думаешь, что он новый шпик?

— Да.

«Если Инвик думает так, то, скорее всего, это действительно правда», — подумал Фраффин.

Он понимал, что проявляет нерешительность, но ему не хотелось оставлять эту восхитительную небольшую войну и заниматься подготовкой корабля к встрече с новой опасностью.

«Возможно, Инвик права, — подумал он. — Слишком уж долго я нахожусь здесь, мой образ мышления приобрел черты, присущие этим бедным, невежественным туземцам. А сейчас к нам отправили еще одного шпика из Бюро!»



И то, что он ищет, нельзя будет утаивать долго — все слова и движения Инвик свидетельствовали об этом.

«Мне следует покинуть эту планету, — подумал Фраффин. — Как он мог опуститься до уровня этих тучных глупых дикарей? Мы ведь с ними не может даже вместе разделить смерть: они умирают, а мы нет!

Я же был одним из их богов!

Что, если этого шпиона не удастся соблазнить!

Черт бы побрал это Бюро!»

— Похоже, с ним придется непросто, с этим следователем, — заметила Инвик. — Он ведет себя, как очень богатый. Если он предложит хорошую сумму, то почему бы не сбить их с толку — соглашайся на его предложение и продавай корабль. Что они смогут сделать? Ты сможешь потом разыграть удивление, и весь корабль тебе будет возвращен.

— Опасно… опасно, — пробормотал Фраффин.

— Но достаточно выгодно, чтобы противостоять любой опасности, — заметила Инвик.

— Любой опасности?

— Так говорится в одной притче: Боги улыбаются выгоде.

«Боги, коммерция и бюрократия, — подумал Фраффин. — Все это еще можно вынести, даже среди наших бедных дикарей. Но я пойман здесь в ловушку — слишком уж уподобился этим созданиям. — Фраффин протянул вперед правую руку и посмотрел на ладонь. — Моими руками я создавал этот мир. Я — наследие прошлого, воскрешающий лик Вавилона».

— Келексел настаивает на встрече с великим Фраффином, — начала Инвик. — Он…

— Я встречусь с ним, — перебил ее Фраффин и сжал пальцы в кулак. — Да. Отправь его ко мне.

— Нет! — воскликнула Инвик. — Не делай этого, пусть твои посредники…

— На каком основании? Я ведь встречался и с другими богатыми торговцами.

— Придумай, что хочешь. Причуду художника, перегруженность работой.

— Мне кажется, лучше я встречусь с ним. У него есть скрываемые устройства?

— Конечно, нет. Это не так уж просто сделать. Но почему ты…

— Чтобы он поскорее раскрыл свои карты.

— У тебя есть для этого профессионалы.

— Но он же хочет встретиться со мной.

— Он представляет для нас настоящую опасность. Если у него возникнет хотя бы одно подозрение, он откажется от сделки. И будет вынюхивать все, пока мы все не окажемся у него под колпаком.

— Возможно, он вообще не собирается предлагать нам никакой сделки. Нужно выяснить, на какую наживку он может клюнуть.

— Нам же известно, чего он ждет! Достаточно даже малейшего намека, что мы можем скрещиваться с этими дикарями, и мы уже не сможем влиять на него… и потеряем все.

— Я не ребенок, Инвик, чтобы выслушивать лекции. Я встречусь с ним.

— Значит, ты решился-таки?

— Да. Где он?

— Наверху, с экскурсионной группой.

— А-а… И, конечно, за его состоянием наблюдают. Что он думает о наших созданиях?

— Обычные вещи: они такие толстые, уродливые… вроде карикатур на Чемов.

— Но о чем можно судить по его глазам?

— Его интересуют женщины.

— Ну, конечно.

— Итак, теперь ты отставишь в сторону военную драму и начнешь придумывать историю для него?

— А что еще мы можем делать? — В его голосе прозвучали нотки разочарования и смирения.

— Что ты будешь использовать? Ту небольшую группу в Дели?

— Нет, я оставлю ее на случай опасности, непредвиденной опасности.

— Тогда женский пансион в Лидсе?

— Тоже не подходит. Как, по-твоему, Инвик, сцены насилия произведут на него впечатление?

— Конечно! Значит, это будет Берлинская школа убийц, да?

— Нет, нет! Мне кажется, есть нечто получше. Я подумаю над этим позднее, после встречи с ним. Как только он вернется…

— Одну минутку! — перебила его Инвик. — Только не иммунный, только не иммунный!

— Почему бы и нет? Полностью выполним его требования.

— Но ведь он только этого и хочет! Один, без…

— Иммунного можно убить в любой момент, — заметил Фраффин.

— Этот Келексел не дурак!

— Я буду осторожен.

— Только не забывай, дружище, что в этом деле я увязла ничуть не меньше тебя, — произнесла Инвик. — Большинство экипажа сможет отделаться тем, что просто выполняли указанную работу, но ведь именно я и отправила Первородным подмененные образцы с генами.

— Я слышу тебя, — ответил Фраффин. — Ты взываешь к осторожности.

Глава 3

Считая себя в достаточной безопасности под прикрытием своей легенды, Келексел ожидал в кабинете Режиссера корабля историй. Он окинул изучающим взглядом комнату, обстановка которой имела любопытные следы износа (чего, как считалось, не должно было быть). Подлокотники кресла, на котором сидел Фраффин, редактируя свои фильмы, в тех местах, куда он клал свои руки, были отполированы.

«Он действительно провел здесь очень много времени, — подумал Келексел. — Мы были правы, подозревая самое худшее. Внимание Чема не может быть приковано к чему-либо слишком долго — если только это не запретный плод».

— Посетитель Келексел, — произнес, вставая, Фраффин и указал на стул напротив стола с пультом управления, обычный деревянный артефакт, так подходящий этому месту. Легкий налет экзотики заставлял незнакомца чувствовать себя неловко, чужаком, не привыкшим к жизни на таких аванпостах цивилизации. Сам же Фраффин занимал обычное мягкое кресло, в котором ему было удобно.

Перегнувшись через пульт управления с вмонтированным в него экраном, Келексел произнес обычное приветствие:

— Режиссер Фраффин, свет миллионов солнц не может добавить и одной свечи к Вашему сиянию.

«Да, Повелители Сущего, — подумал Фраффин. — Один из них!» — Улыбнувшись, он повернул кресло так, чтобы сесть точно напротив Келексела.

— Мое сияние тускнеет в присутствии гостя, — ответил Фраффин. — Как мне лучше принять такую важную персону?

При этом он подумал: «Хорошо бы посадить тебя поверх намазанного маслом бутерброда!»

Келексел сглотнул, неожиданно почувствовав беспокойство. Что-то в этом Фраффине вызывало у него беспокойство. Режиссер казался совсем коротышкой — просто карликом за этим пультом управления и приборами. Кожа у него была молочно-серебристого цвета племени Сирихади, почти такая же белая, как и стены комнаты. Он казался человеческой статуей, тогда как Келексел ожидал, что он будет выше ростом — конечно, не великан, какими являлись туземцы… но крупнее, чтобы соответствовать той внутренней силе, которая проступала в его облике.

— Вы очень добры, уделяя мне время, — сказал Келексел.

Фраффин ответил, как было принято:

— Что такое время для Чемов?

Но Келексел не обратил внимание на эту избитую фразу — его взгляд был прикован к лицу Фраффина! Да, такое знаменитое лицо: черные волосы, глубоко посаженные глаза под выступающими надбровьями, выдающиеся скулы, резко очерченные нос и подбородок. Огромное трехмерное изображение этого лица появлялось перед началом показа фильмов Фраффина. Но увидев в действительности это поразительное сходство между Режиссером во плоти и его изображением, Келексел вдруг почувствовал беспокойство. Он ожидал увидеть какую-либо фальшивость, несоответствие, обман, который помогали ему разбираться в людях.

— Обычно посетители не требуют личной встречи с Режиссером, — заметил Фраффин, вопросительно посмотрев на посетителя.

— Да, да, конечно, — поторопился сказать Келексел. — У меня… — Он помедлил несколько секунд, осознавая то, что сообщали ему его органы чувств. Все во Фраффине: тембр голоса, яркий оттенок его кожи, его аура — говорило о недавнем омоложении. Но ведь, как было известно Бюро, для него еще не настал период омоложения, его жизненный цикл еще не подошел к концу.

— Да? — произнес Фраффин.

— У меня к вам… личная просьба, — сказал Келексел наконец.

— Надеюсь, не о найме на работу, — заметил Фраффин. — Мы и так…

— Я не прошу лично за себя, — поторопился заверить его Келексел. — Мой круг интересов гораздо скромнее. Путешествия удовлетворяют меня. Однако во время своего последнего цикла мне было разрешено оставить наследника.

— Как вам повезло! — заметил Фраффин. Внутри него все оборвалось. «Как он узнал? — подумал он. — Это ведь невозможно!»

— Э-э… да, — произнес Келексел. — Однако моему отпрыску потребуется постоянная опека. Я готов заплатить крупную сумму за привилегию поместить его к вам на корабль, пока не истечет срок действия моего контракта, по которому я должен нести за него ответственность.

Расслабившись, Келексел откинулся на спинку стула.

«Он, разумеется, станет подозревать тебя, — сказали ему в Бюро. — Он подумает, что ты ищешь место, чтобы внедрить своего шпиона среди его людей. Внимательно наблюдай за его реакциями, сделав это предложение».

И Келексел заметил беспокойство Режиссера.

«Он что, боится? — подумал Келексел. — Но ведь ему еще рано бояться».

— Прошу меня извинить, но каково бы ни было предложение, я должен отказаться от него, — сказал Фраффин.

Келексел прикусил губы, а потом произнес:

— Неужели вы откажитесь от… — и назвал цену, которая поразила Фраффина.

«Это половина того, что я мог бы получить за всю свою планету, — подумал Фраффин. — Может, Инвик ошибается относительно него? Вряд ли это попытка внедрить к нам шпиона. Все члены экипажа одинаково виновны в том, что здесь происходит. Ни одному новичку не узнать, что же мы здесь делаем, пока он не станет безнадежно скомпрометирован. И Бюро не станет пытаться подкупить одного из нас. Они не посмеют дать мне повод обвинить их в незаконных действиях».

— Неужели этого не достаточно? — спросил Келексел. Потом погладил подбородок. В Бюро его проинструктировали: «Ты должен играть роль респектабельного гражданина, озабоченного своим родительским контрактом, возможно, даже слегка потрясенного им».

— Прощу прощения, но я не соглашусь ни на какую цену, — сказал Фраффин. — Если я сделаю исключение перед отпрыском одного богача, то вскоре мой корабль станет прибежищем для дилетантов. Мы один рабочий экипаж, отобранный только за свои способности. Если, впрочем, ваш отпрыск желает пройти подготовку для работы на корабле, и по обычным каналам…

— Вы откажетесь, даже если я удвою цену? — спросил Келексел.

«Неужели за этим клоуном действительно стоит Бюро? — подумал Фраффин. — Или, может, он в самом деле один из галактических торгашей?»

Фраффин откашлялся.

— Дело не в цене. Прошу прощения!

— Возможно, я оскорбил вас?

— Нет. Все дело в том, что мое решение продиктовано соображениями самосохранения. Работа — таков наш ответ Немезиде Чемов…

— А-а, скука, — проворчал Келексел.

— Вот именно, — согласился Фраффин. — Стоит мне только открыть двери для любого человека, которого одолела скука и достаточно богатого, как я тут же удвою все наши проблемы. Только сегодня я уволил четырех членов экипажа за действия, которые считались бы в порядке вещей, если бы я нанимал людей так, как вы это предложили.

— Уволили четверых? — переспросил Келексел. — Повелители Сохранности! Что же они сделали?

— Специально опустили свои защитные экраны, тем самым позволив туземцам увидеть их. Слишком часто происходят подобные оплошности из-за всякого рода случайностей, и дело обычно не доходит до такого финала.

«Каким же честным и законопослушным пытается он казаться, — подумал Келексел. — Но основная часть его экипажа слишком долго пробыла с ним, а те, кто покидает его корабль — даже уволенные — не слишком разговорчивы. Что-то из того, чем они здесь занимаются, явно является незаконным».

— Да, — да, конечно, — ответил Келексел, разряжая несколько сгустившуюся атмосферу. — Нельзя входить в контакт с туземцами, которые живут там. — Он махнул рукой в сторону поверхности океана. — Это ведь, разумеется, незаконно. Очень опасно.

— Повышает их иммунитет, — заметил Фраффин.

— Наверное, Службе Слежения работы хватает.

Фраффин позволил в своем голосе появиться оттенку гордости:

— Мне бы пришлось использовать их, если бы на миллион жителей планеты приходилось больше, чем несколько иммунных. А так я позволяю туземцам убивать их им самим.

— Единственно правильный путь, — согласился Келексел. — Нам как можно меньше следует влиять на развитие событий. Классический подход. Вы ведь как раз и прославились своими успехами в этой области. Мне хотелось бы, чтобы мой сын учился под вашим руководством.

— Прошу меня извинить, — снова повторил Фраффин.

— Вы однозначно отвечаете «нет»?

— Да, однозначно.

Келексел пожал плечами. Эксперты Бюро готовили его к категорическому отказу, однако он оказался не совсем готовым к этому. Он наделся, что сумеет поторговаться с Фраффином.

— Надеюсь, я не оскорбил вас, — сказал он.

— Конечно, нет, — заверил его Фраффин. И подумал при этом: «Но ты предупредил меня».

Он уже почти что стал разделять подозрения Инвик. Что-то было такое в поведении Келексела — какая-то внутренняя настороженность, не соответствующая его легенде.

— Очень рад, — сказал Келексел.

— Я всегда интересуюсь текущими ценами, — сообщил Фраффин. — Я удивляюсь, как вы вообще не предложили продать мне всю мою планету-империю.

«Ты думаешь, что я совершил ошибку, — подумал Келексел. — Глупец! Преступники никогда ничему не научатся!»

— Мои владения и так слишком обширны, приходится затрачивать на управление ими слишком много времени, — ответил Келексел. — Разумеется, я обдумывал такое предложение, тогда после продажи ваше предприятие перешло бы моему наследнику, но я нисколько не сомневаюсь, что он бы запутался в этом деле и привел бы его к краху. А мне, знаете ли, не хочется стать из-за этого объектом общего осуждения.

— Возможно, есть другой выход, — начал Фраффин. — Тренировка, обычные способы адаптации…

Келексела готовили с особой тщательностью для выполнения этого задания в течение длительного времени даже для бессмертных Чемов. Среди Первородных и служащих Бюро были люди с врожденной подозрительностью, и они с болью в сердце переживали очередную неудачу в деле Фраффина. И сейчас едва заметные признаки неискренности в поведении Фраффина, шаблонные отговорки, тщательный подбор слов — все это указывало Следователю на одно: здесь происходит нечто незаконное, но совсем не того рода, как предполагали в Бюро. Где-то во владениях Фраффина скрывается какая-то опасность — зловещая и отвратительная. Но какая же именно?

— Если вы позволите, — продолжал Келексел, — то я был бы счастлив изучить ваши методы управления, чтобы сделать соответствующие наставления для моего наследника. Я знаю, он будет восхищен, услышав, что сам великий Режиссер Фраффин уделил мне время для этого.

Сам же Келексел подумал: «Каким бы ни было твое преступление, я узнаю это. И уж тогда ты, Фраффин, заплатишь, заплатишь сполна, как и всякий злодей».

— Ну что ж, отлично, — сказал Фраффин.

Вопреки его ожиданиям, Келексел не думал уходить из кабинета, обиженно глядя на Режиссера корабля историй.

— Еще одно, — произнес Келексел. — Я знаю, вы добиваетесь довольно сложных спецэффектов со своими созданиями. Максимальное внимание, точный инженерный расчет побуждений туземцев, дозировка насилия… мне просто интересно узнать, не слишком ли это монотонная работа?

Небрежность, сквозившая в этом идиотском вопросе, вывела Фраффина из себя, однако он почувствовал какой-то подвох в нем и вспомнил, как Инвик предупреждала его быть осторожным.

— Монотонная? — переспросил он. — Как работа может быть монотонной для людей, которые имеют дело с бесконечностью?

«А-а, Фраффина можно передразнить, — подумал Келексел, видя признаки неискренности на лице собеседника. — Хорошо».

— Мне просто интересно, что если… — начал он. — Никак не могу решиться задать вам этот вопрос… А если слово «монотонная» заменить на «скучная»?

Фраффин фыркнул. Сначала этот агент Бюро показался ему интересным, но теперь этот тип стал ему надоедать. Фраффин нажал кнопку под пультом управления, давая сигнал к показу нового сюжета. Чем скорее они избавятся от этого Следователя, тем лучше. И их новые планы в отношении туземцев помогут в этом. Свои роли им придется играть с особым старанием.

— Я обидел вас в конце концов, — сказал Келексел голосом, полным раскаяния.

— Мои истории хоть раз показались вам скучными? — спросил Фраффин. — Если да, тогда это я обидел вас.

— Никогда! — воскликнул Келексел. — Они такие забавные, смешные. Такое разнообразие!

«Забавные, — подумал Фраффин. — Смешные!»

Он бросил взгляд на монитор повтора на пульте управления, где можно было прогонять ленту взад-вперед, просматривать развитие сюжета. Этой работой занимался лично Фраффин; никому другому не дозволялось использовать этот монитор. Его подручные уже приступили к работе. Пришло время для насилия и смерти. А им была известна цена мгновений.



Фраффин впился глазами в экран монитора, погружаясь в события, которые он показывал, позабыв о Следователе, наблюдая за суетной жизнью туземцев.

«Они смертны, а мы бессмертны, — думал Фраффин. — Парадокс: жизнь смертных стала источником бесконечного развлечения для бессмертных. Благодаря этим бедным созданиям мы сами отстраняем себя от жизни, которая есть череда бесконечных событий. О, скука! Как же ты опасна для бессмертных!»

— Насколько поддаются влиянию ваши создания? — бросил пробный шар Келексел.

«Как же он мне надоел, этот болван», — подумал Фраффин и ответил, не отрывая взгляда от экрана:

— Они обладают сильными желаниями. Я понял это с самого начала. И еще большим чувством страха — просто огромным.

— Вы и это заметили? — спросил Келексел.

— Естественно!

«Как же легко его привести в ярость», — подумал Келексел.

— Что вы сейчас видите? — спросил Келексел. — Что-то, связанное с какой-нибудь из ваших историй? Я не слишком вам докучаю?

«Он, похоже, клюнул на наживку», — подумал Фраффин и произнес вслух:

— Я только что начал работу над новой историей. Это будет нечто, говорю вам!

— Новой историей? — переспросил удивленный Келексел.

— Значит, военный эпос уже завершен?

— Я закончил работу над этим сериалом, — ответил Фраффин. — Он оказался неудачным. Кроме того, войны утомили меня. А вот конфликты между отдельными личностями — совсем другое дело!

— Конфликты между отдельными личностями? — переспросил Келексел. Эта идея повергла его в ужас.

— Да, интимные детали насилия, — продолжал Фраффин. — Драматические коллизии любой может найти в войнах и переселениях народов, в расцвете и падении цивилизаций и религий… но что вы подумаете о небольшой истории, в которой некое существо убивает свою подругу?

Келексел покачал головой. Разговор принимал такой оборот, в котором он терял почву под ногами. Военный эпос оставлен? Новая история? Почему? К нему вернулись прежние дурные предчувствия. Может, таким путем Фраффин может нанести вред другим Чемам?

— Конфликт и страх, — продолжал Фраффин. — О, какое же необъятное море впечатлений можно получить здесь!

— Да… да, действительно, — пробормотал Келексел.

— Небольшое воздействие на психику, — вел дальше Фраффин. — Алчность здесь, в другом месте желание, в третьем — похоть… и страх. Да, страх. Когда мои создания окончательно подготовлены, я пробуждаю в них страх. И тогда можно показать все. Они доводят себя до изнеможения! Они любят! Они ненавидят! Они обманывают! Убивают! Умирают!

Фраффин улыбался сквозь стиснутые зубы. Келекселу эта улыбка показалась зловещей.

— И самое удивительное, — продолжал Фраффин, — самое смешное то, что они думают, что делают все это самостоятельно.

Келексел вымученно улыбнулся в ответ. Он часто смеялся, наблюдая за историями Фраффина, но теперь вдруг понял, что эта новая идея вовсе не так забавна. Он проглотил комок в горле и произнес:

— Но разве такие истории… — Он замолк, пытаясь подобрать подходящие слова, — не будут казаться… незначительными?

«Незначительными, — подумал Фраффин. — Ну ты и клоун, Келексел!»

— Если я воспользуюсь небольшим инцидентом и продемонстрирую их безмерность, — произнес Фраффин, — вы не посчитаете это чрезмерным позерством с моей стороны? Я пользуюсь правом Бессмертных. — Он поднес кулак к лицу Келексела, потом разжал пальцы. — Я дам вам нечто, чего нет у вас — смерть!

Это предложение показалось Келекселу отвратительным, как и сам Фраффин, его грязные личные конфликты, убийства, мелкие преступления. Какое гнетущее предложение. Но Фраффин снова углубился в действия, разворачивающиеся на экране монитора. Что же он сейчас увидит там?

— Боюсь, что я злоупотребляю вашим гостеприимством, — рискнул оторвать Фраффина от работы Келексел.

Тот посмотрел на своего гостя. Болван сейчас уберется. Хорошо. Он не уйдет далеко. Сеть уже подготовлена. Замечательная такая сеть, из которой не выбраться!

— Весь корабль в вашем распоряжении, — сказал Фраффин.

— Простите меня, что отнял у вас слишком много времени, — произнес Келексел, поднимаясь.

Фраффин тоже встал, поклонился и произнес стандартный ответ:

— Что значит время для Чемов?

Келексел пробормотал стандартную фразу:

— Время — наша игрушка.

Повернувшись, он направился к выходу, и в голове его вихрем проносились мысли. В поведении Фраффина он заметил какую-то угрозу. Нечто, связанное с тем, что он увидел на экране. История? Как может какая-то история быть угрозой для Чемов?

Увидев, как дверь захлопнулась за Келекселем, Фраффин опустился грузно в свое кресло и вернулся к событиям, происходившим на экране. Там, на поверхности планеты, царила ночь и близился час решающих действий.

Туземец, убивающий свою жену. Фраффин наблюдал, оценивая происходящее с профессиональной точки зрения. Объект наблюдения — женщина по имени Адель Мерфи, качающаяся окровавленная фигура в лучах прожекторов. Сейчас, когда она увидела, насколько чужим для нее оказался муж, с ее лица слетела маска притворства. Она возложила свою голову на алтарь ужасных авгуров, о которых ей ничего не было известно. Предсказания и тени древних богов больше не будут тревожить ее разум. Картины адского пламени больше не явятся.

Резким движением Фраффин выключил экран и обхватил руками лицо. Смерть пришла по душу этой несчастной. Сюжет теперь будет продолжаться сам по себе. Вот способ поймать в ловушку Чемов!

Неожиданно ему вдруг показалось, что его сознание неимоверно расширилось, он как бы оказался соединенным со множеством испуганных существ и слышал их шепот из далекого прошлого.

«Кем мы были… когда-то?» — подумал он.

Это было проклятие Чемов — бессмертные не имели надежной памяти; воспоминания прошлого затуманивались, отчего приходилось пользоваться искусственно записанной на ленты и диски запоминающих устройств информацией, и что-то при этом неизбежно терялось.

«Что же потеряно там? — спросил Фраффин себя. — Были ли и у нас проклятия забытых пророков, предвещавших болезни и напасти? Какие невероятные фантазии могли бы мы обнаружить в своем далеком затерянном прошлом? Мы поклоняемся Богам, которые нами же и созданы? Как могли мы их создать? А теперь мы что, плюем на собственный прах, когда смеемся над этими глупыми, послушными нашей воле туземцами?»

Он не мог избавиться от внезапно нахлынувшей на него картины его собственного прошлого — сверкающее небо, которым он некогда владел голодные звери, рыскающие в поисках добычи, а он от них прячется. Так же неожиданно, как появились, эти образы и исчезли. Но некоторое время он еще ошеломленно продолжал смотреть на свои трясущиеся руки.

«Мне нужно отвлечься, — подумал он. — Боги Сохранения! Даже скука лучше, чем это!»

Фраффин встал из-за пульта управления. Как же холоден на ощупь край его! Неожиданно вся эта комната показалась ему незнакомой, а оборудование — чуждым и ненавистным. Кушетка справа привлекла его внимание своими мягкими изгибами, еще хранившими очертания его тела, и он в отвращении побыстрее отвел взгляд в сторону.

«Я должен сделать что-то рациональное», — подумал он.

Он решительно встал и направился через всю комнату к стальным спиралям репродьюсера. Потом тяжело опустился в мягкое кресло и настроил приборы на непосредственный просмотр поверхности планеты. Связавшись при помощи спутниковой системы с зондами, он настроился на полушарие, освещенное солнцем, и приступил к поиску этих суетящихся существ, стараясь забыть о своих воспоминаниях.

На экране показалась земля, разбитая на клеточки, как шахматная доска, здесь зеленые, там желтые или коричневые. Шоссе… дороги… сверкающий город… Фраффин сфокусировал приборы на улицах и неожиданно заметил небольшую толпу, заполнившую угол его экрана визора — совсем крохотные фигурки, точно куклы. Все они смотрели на уличного торговца с носатым, неприятным лицом, в помятом сером костюме и засаленной шляпе. Была заметна напряженность, с которой туземец стоял за прилавком своего грязного киоска с прозрачной крышей.

— Блохи! — крикнул торговец властным голосом, который указывал на врожденную уверенность в себе этого человека. — Да, вот такие они, блохи. Но благодаря древнему и секретному способу обучения я могу заставить их выполнять фантастические акробатические прыжки и трюки, которые покажутся вам удивительными. Смотрите, какой замечательный танец у этой милашки. А вот это — крохотная женщина, которая правит колесницей. А эта малышка прыгает кульбиты! Они могут бороться, мчаться на перегонки и выигрывать забег для вас! Подходите поближе! Всего одна лира, чтобы посмотреть на это чудо-зрелище!

«Знают ли эти блохи, что они — чья-то собственность?» — подумал Фраффин.

Глава 4

Для доктора Андроклеса Фурлоу эта история началась с ночного телефонного звонка.

Шаря рукой, Фурлоу уронил телефонную трубку на пол. Несколько секунд он провел, пытаясь найти ее в темноте, еще не до конца проснувшись. В его памяти все еще мелькали обрывки сна, в котором он переживал яркие эпизоды последних мгновений перед взрывом в радиационной лаборатории Лоуренса, когда были повреждены его глаза. Этот сон часто ему снился в последние три месяца после того несчастного случая, но сейчас он почувствовал, что в нем есть нечто новое, значение которого ему еще предстоит осмыслить с профессиональной точки зрения.

«Психолог, излечи себя», — подумал он.

Из трубки доносился металлический голос, который помог ему определить местонахождение трубки. Фурлоу поднес трубку к уху.

— Алло! — Из его пересохшего рта вырвался скрежещущий звук.

— Энди?

Он прочистил горло.

— Да?

— Говорит Клинт Моссман.

Фурлоу привстал и свесил ноги с постели. Ковер показался ему холодным. На светящемся циферблате часов, висевших над кроватью, было 2.18 ночи. Это время, как и то, что звонивший ему Моссман был первым заместителем шерифа графства по уголовным делам, могли означать только одно — какое-то непредвиденное происшествие. Доктор Фурлоу нужен был Моссману в качестве судебного психолога.

— Ты слушаешь, Энди?

— Да, Клинт. В чем дело?

— Боюсь, у меня неважные новости, Энди. Папаша одной твоей старой подружки только что прикончил ее мать.

Несколько мгновений Фурлоу не мог осознать смысл произнесенного. «Старой подружки». Здесь у него была только одна старая подружка, но сейчас она была замужем за кем-то.

— Это Джо Мерфи, отец Рут Хадсон, — продолжал Моссман.

— О Господи! — воскликнул Фурлоу.

— У меня мало времени, — начал Моссман. — Звоню из автомата напротив офиса Джо. Он заперся в офисе, и у него пистолет. Он заявил, что сдастся только тебе.

Фурлоу покачал головой.

— Он хочет видеть меня?

— Нам необходимо, чтобы ты немедленно прибыл сюда, Энди. Я знаю, тебе трудно — Рут и все такое, но у меня нет выбора. Мне необходимо предотвратить стрельбу…

— Я же предупреждал тебя, что что-то, вроде этого, точно случится, — заметил Фурлоу. Он вдруг почувствовал гнев и злость на Моссмана и на всех обитателей Морено.

— У меня нет времени препираться с тобой, — произнес Моссман. — Я сказал тебе, чтобы ты приезжал. На поездку тебе хватит двадцати минут. Поторопись, пожалуйста.

— Хорошо, Клинт. Выезжаю немедленно.

Фурлоу повесил трубку, зажмурился, когда включал лампу у постели, но все равно от боли глаза сразу же заслезились. Он быстро заморгал, думая, сможет ли он когда-нибудь перенести неожиданно вспыхивающий свет без боли.

Смысл сообщенного Моссманом лишь сейчас стал доходить до него. Он был ошеломлен. «Рут! Где же Рут!» Но какое ему теперь дело до нее? Эту проблему решать Неву Хадсону.

Фурлоу начал одеваться, тихо двигаясь в темноте, как он этому научился еще при жизни его отца.

Он взял бумажник с ночного столика, нашел наручные часы и надел их на левое запястье. Потом очки — особенные, поляризованные, с регулируемыми линзами. И едва он только надел их, как его глаза расслабились. Теперь режущий свет приобрел спокойный желтый оттенок. Он поднял взгляд и увидел свое отражение в зеркале: узкое лицо, темные очки в массивной черной оправе, черные, стриженные под ежик волосы, длинный с горбинкой нос, широкий рот с чуть толстоватой нижней губой, линкольновский подбородок с глубокими складками, похожими на шрамы.

Выпивка — вот что сейчас ему нужно было, но он знал, что на это нет времени. «Бедный, больной Джо Мерфи, — подумал он. — О Боже, какое несчастье!»

Глава 5

Фурлоу насчитал пять полицейских машин, выстроившихся у обочины напротив конторы Мерфи. Фасад трехэтажного здания и бело-голубая вывеска над входом «КОМПАНИЯ ДЖ. X. МЕРФИ — КОСМЕТИКА ВЫСШЕГО КАЧЕСТВА» освещались хаотическим светом мигалок.

От блестящей вывески отражался яркий свет фар, который причинял боль глазам Фурлоу. Он выбрался на тротуар и поискал Моссмана. Две группки людей пригнулись за машинами.

«Неужели Джо стрелял в них?» — подумал Фурлоу.

Он знал, что отлично виден из темных окон здания напротив, однако не ощущал чувство страха, которое он испытывал во время перестрелок на рисовых полях Вьетнама. Он чувствовал, что вряд ли отец Рут решится стрелять в него. Мерфи уже выплеснул свои эмоции, и теперь он был выжат, как лимон, полностью опустошен.

Один из офицеров, спрятавшись за последней машиной, прокричал в мегафон:

— Джо! Эй, Джо Мерфи! Здесь находится доктор Фурлоу. Давай спускайся сюда и сдавайся! Мы не хотим стрельбы.

Звук усиленного мегафоном голоса эхом отозвался от зданий. Несмотря на искажения, создаваемые мегафоном, Фурлоу узнал голос Моссмана.

Окно на втором этаже конторы Мерфи открылось со скрежетом, от которого по коже побежали мурашки. Тут же на него был направлен свет прожекторов. Мужской голос прокричал из темноты за окном:

— Не груби, Клинт. Я вижу его отсюда. Я выйду через семь минут.

Окно захлопнулось.

Фурлоу обошел машину и побежал к Моссману. Заместитель шерифа, худой костлявый человек, был одет в мешковатый рыжевато-коричневый костюм и светло-бежевое сомбреро. Он повернул к Фурлоу свое узкое лицо, оказавшееся в тени.

— Привет, Энди! — поздоровался он. — Извини за все это, но сам видишь, что происходит.

— Неужели он стрелял? — спросил Фурлоу.

И сам удивился спокойствию, прозвучавшему в его голосе. «Профессиональная подготовка», — подумал он. С отцом Рут произошел психический срыв, а его учили управляться с такими кризисами.

— Нет, но у него есть пистолет, — ответил Моссман. В слабом голосе заместителя шерифа прозвучало отвращение.

— Ну и как, вы дадите ему эти семь минут?

— А как по-твоему?

— Мне кажется, должны. Я думаю, он выполнит свое обещание. Выйдет и сдастся.

— Семь минут и ни минутой больше!

— Он говорил, почему хочет увидеть меня?

— Что-то насчет Рут, и он боялся, что мы прикончим его до твоего прибытия сюда.

— Он так и сказал?

— Ага.

— Он живет в какой-то выдуманной фантазии, это очевидно, — сказал Фурлоу. — Наверное, мне следует пойти и…

— Извини, но я не могу дать ему шанс заполучить заложника.

Фурлоу вздохнул.

— Ты приехал сюда, — продолжал Моссман. — Вот этого он и просил. Я начну с…

Радио в машине позади них затрещало, потом раздался голос:

— Машина номер девять, прием.

Моссман забрался в машину, поднес микрофон ко рту и нажал кнопку:

— Говорит машина номер девять, прием.

Фурлоу огляделся и узнал нескольких офицеров, укрывшихся за машинами. Он кивнул тем, с кем встретился взглядом, внезапно подумав, как странно выглядят эти люди — одновременно и знакомыми и незнакомыми; лица их были смутно различимыми в поляризованном свете, который пропускали его очки. Этих людей он часто видел в суде, многих знал по имени, но сейчас он видел их совсем по-другому.

Еще один металлический треск раздался из радио в машине Моссмана, потом:

— Машина номер девять, Джеку нужна информация по десять — ноль — восемь. Прием.

«Знает ли Рут о случившемся? — подумал вдруг Фурлоу. — Кто должен сообщить ей об этом… и как?»

— Мерфи все еще там, наверху, в своем кабинете, — продолжал Моссман. — Доктор Фурлоу уже здесь. Мерфи сказал, что он сдастся через семь минут. Мы подождем, пока он не выйдет. Прием.

— Хорошо, машина номер девять. Джек уже выехал с четырьмя полицейскими. Шериф все еще в доме с коронером. Он приказал не рисковать. Если придется, примените газ. Время: два-сорок шесть. Прием.

— Машина номер девять — семь-ноль-пять, — сказал Моссман. — Конец связи.

Он вставил микрофон в держатель и повернулся к Фурлоу.

— Что за каша! — воскликнул он и немного сдвинул свое бежевое сомбреро на затылок.

— Никаких сомнений, что это он убил Адель? — спросил Фурлоу.

— Никаких.

— Где?

— В их доме.

— Как?

— Ножом — тем большим сувенирным, которым он всегда размахивал, когда готовил барбекю.

Фурлоу глубоко вздохнул. Конечно, все происходило, как обычно. Нож — вполне логичное оружие. Он заставил себя сохранять профессиональное спокойствие и спросил:

— Когда?

— Около полуночи, насколько мы смогли выяснить. Кто-то вызвал скорую, но никто из них и не подумал позвонить нам сразу же. Лишь через полчаса мы оказались там, но Джо уже успел сбежать.

— Поэтому вы в поисках его приехали сюда.

— Ну да.

Фурлоу покачал головой. В это мгновение один из прожекторов сместился, и Фурлоу показалось, что он увидел какой-то предмет, зависший в воздухе за окном Мерфи. Он задрал голову, следя за этим предметом, но тот, похоже, уплывал ввысь в темное небо. Фурлоу снял очки и протер глаза. Странная это была штуковина — похожая на длинный цилиндр. Наверное, почудилось его больным глазам, решил он, и, снова надев очки, вернул свое внимание к Моссману.

— Что Джо делает там? — спросил Фурлоу. — Есть какие-нибудь предположения?

— Звонит людям по телефону и хвастается своим поступком. Его секретаршу Неллу Хартник пришлось отправить в больницу в истерическом состоянии.

— Он звонил… Рут?

— Не знаю.

И Фурлоу стал думать о Рут, впервые по-настоящему за все время, когда она отослала ему кольцо с вежливой короткой запиской (что было совсем непохоже на нее), где сообщала, что выходит замуж за Нева Хадсона. Фурлоу учился тогда в Денвере, живя на стипендию, которую ему назначил Национальный Научный Фонд.

«Ну и дурак же я был, — подумал он. — Эта стипендия не стоила того, чтобы потерять Рут».

Фурлоу подумал, а не позвонить ли ей, попытаться как можно более тактично сообщить ей о случившемся. Но он знал, что такую новость нельзя сообщить иначе, как резко и грубо. При подобных обстоятельствах рана, если вскрыть ее быстро, заживет, оставив минимальный шрам.

Морено был небольшим городком, и Фурлоу знал, где работает Рут после замужества — ночной медсестрой в психиатрическом отделении госпиталя округа. Наверное, она сейчас там. Но он понимал, что телефонный звонок окажется слишком безличностным. Лучше всего лично сообщить ей.

«И тогда я окажусь неизбежно связанным с этой трагедией, — подумал он. — А я не хочу этого».

Фурлоу вдруг понял, что фантазирует, пытается цепляться за нечто, что раньше существовало между ним и Рут. Он вздохнул. Пусть кто-нибудь другой сообщает ей эту новость. Теперь за нее ответственность несет другой человек.

Офицер справа от Фурлоу спросил:

— Думаете, он пьян?

— Видел ли ты его когда-либо с похмелья? — поинтересовался Моссман.

Первый офицер спросил:

— А ты видел тело?

— Нет, — ответил Моссман, — но Джек описал его, когда звонил мне.

— Только дайте мне сделать один прицельный выстрел в этого сукиного сына, — проворчал офицер.

«Сейчас начнется», — подумал Фурлоу.

Когда раздался визг шин подъезжавшей машины, он обернулся. Из машины выскочил толстяк-коротышка, напяливший брюки поверх пижамы. В руках он держал фотоаппарат со вспышкой.

Когда фотограф нагнулся и направил на них фотоаппарат, Фурлоу отвернулся. Ослепительная вспышка осветила на мгновение улицу… потом еще раз.

Чтобы не видеть отраженный свет, который причинил бы боль его больным глазам, Фурлоу направил взгляд вверх. В момент вспышки он еще раз увидел тот странный предмет. Он завис в воздухе примерно в десяти футах от окна Мерфи. Даже после вспышки были видны едва различимые очертания этой штуковины, точно какое-то темное облачко.

Фурлоу зачарованно смотрел на нее. Нет, это не привиделось его поврежденным глазам. Очертания ясно просматривались, он действительно видел его! Какой-то цилиндр примерно в двадцать футов в длину и около пяти футов в диаметре. На ближайшем к окну конце цилиндра имелись полукруглые выступы, похожие на негритянские губы. Между выступами прижались две фигуры. Похоже, они направляли этот цилиндр в сторону окна Мерфи. Хотя в этом смутном свете фигуры были едва заметны, но, кажется, они человеческие — две руки, две ноги — только совсем маленькие, не больше трех футов ростом.

Фурлоу вдруг почувствовал, как его охватывает странное возбуждение. Он знал, что видит нечто реальное, но странное, чему нельзя было подобрать объяснение. И тут одна из фигур обернулась и посмотрела на него. Фурлоу увидел блеск в глазах в темноте. Фигура подтолкнула локтем своего товарища, а потом они оба посмотрели на Фурлоу — две пары сверкающих глаз.

«Это что, какой-то мираж?» — подумал Фурлоу.

Он попытался проглотить комок в пересохшем горле. Ведь мираж может видеть любой человек. Моссман, стоявший рядом с ним, глядел вверх в окно Мерфи. Заместитель шерифа не мог не видеть этот странный цилиндр, висевший там (или, может, видение его), однако никак не обнаруживал это.

К ним подошел репортер, продолжая свою работу. Фурлоу узнал этого человека: Том Ли из «Сентинел».

— Мерфи все еще там? — спросил Ли.

— Точно, — ответил Моссман.

— Привет, доктор Фурлоу, — поздоровался Ли. — На что это вы так пялитесь? В то окно, где заперся Мерфи?

Фурлоу схватил Ли за плечо. Два существа на цилиндре вернулись к управлению своей трубой и навели ее на группу офицеров. Фурлоу показал рукой в их сторону, вдруг почувствовал сильный острый запах одеколона, исходивший от репортера.

— Том, что это там за чертовщина? — спросил Фурлоу. — Сфотографируй это.

Обернувшись, Ли поднял взгляд.

— Что? Что сфотографировать?

— Ту штуковину за окном Мерфи.

— Какую еще штуковину?

— Разве ты не видишь нечто, висящее прямо за тем окном?

— Мошки роятся, наверное. Их много в этом году. Они всегда собираются там, где есть свет.

— Какой свет? — не понял Фурлоу.

— Гм-м! Ну…

Фурлоу сорвал свои поляризованные очки. Похожий на облачко цилиндр исчез. На его месте располагалась какая-то смутно различимая фигура, которая быстро двигалась. Он снова надел очки. И вновь увидел цилиндр с двумя фигурами на выступе. Сейчас эти фигуры навели свою трубу на вход здания.

— Он выходит! — раздался крик слева.

Ли чуть не сбил Фурлоу с ног, бросившись вслед за Моссманом с камерой наготове к входу в здание. За ними устремились и другие офицеры.

Когда приземистый, уже начавший лысеть человек невысокого роста появился в освещенных прожекторами дверях конторы Мерфи, Фурлоу на мгновение застыл. Когда лучи прожекторов осветили его, он прикрыл одной рукой глаза. Фурлоу заморгал от ослепительного света. Глаза заслезились.

Помощники шерифа плотным кольцом обступили стоявшего в дверях человека.

Ли отошел в сторону и, подняв камеру над головой, направил ее вниз, в центр группы.

— Дайте мне заснять его лицо, — попросил Ли. — Расступитесь немного.

Однако офицеры не обратили внимание на него.

И снова сверкнула вспышка фотоаппарата.

На мгновение Фурлоу увидел лицо задержанного — маленькие мигающие глаза на круглом багровом лице. Удивительно, но в них не было страха. Узнав психолога, Мерфи пристально посмотрел на того.

— Энди! — закричал он. — Позаботься о Рути! Слышишь? Позаботься о Рути!

А затем лишь лысина его была видна в толпе фуражек. Его затолкали в машину, стоявшую у правого угла здания. Ли все еще вертелся вокруг, щелкая вспышкой.

Фурлоу судорожно вздохнул. Ему казалось, словно воздух сгустился вокруг него. Когда машины отъезжали, запах толпы смешался с выхлопными газами. С опозданием он вспомнил о цилиндре у окна и, подняв глаза, увидел, что он стал подниматься вверх, исчезая в темноте ночного неба.

Все это: видение, шум, громкие приказы — вдруг показалось ему каким-то ночным кошмаром.

Один помощник шерифа, остановившись рядом с Фурлоу, сказал:

— Клинт просил передать вам спасибо. Он сказал, что вы можете поговорить с Джо через пару часов — после того, как его допросит прокурор, или же утром — как вы захотите.

Фурлоу облизнул губы. Он ощутил металлический привкус во рту.

— Я… — начал он. — Наверное, утром. Зайду в следственный отдел и попрошу свидания с ним.

— Похоже, это будет не такое уж простое дело, — заметил помощник шерифа. — Я передам Клинту ваши слова. — Он забрался в машину, стоявшую рядом с Фурлоу.

Подошел Ли с наброшенным на шею фотоаппаратом. В левой руке он держал записную книжку, а в правой — огрызок карандаша.

— Эй, док, — начал он, — верно ли то, что сказал Моссман? Мерфи не хотел выйти, пока вы не приехали сюда?

Фурлоу кивнул и отскочил в сторону, когда патрульная машина начала разворачиваться. Этот вопрос казался совершенно бессмысленным, наверное, рожденный тем же безумием, из-за которого он оставался стоять здесь, на улице, после того, как полицейские машины на полной скорости скрылись за углом. Запах вытекшего бензина с резкой болью бил в ноздри.

Ли что-то черкнул в записной книжке.

— А ведь когда-то дочь Мерфи была вашей подружкой, правда? — спросил Ли.

— Мы были друзьями, — ответил Фурлоу. Казалось, что эти слова говорил не он, а некто другой.

— Ты видел тело? — спросил Ли.

Фурлоу покачал головой.

— Просто какое-то грязное кровавое месиво, — заметил Ли.

Фурлоу хотелось бросить ему: «Это ты грязная жаждущая крови свинья!» — но голос не повиновался ему. Адель Мерфи… мертва! Тела людей, умерших насильственной смертью, одинаково безобразны: неуклюжая поза, кровавые лужи, черные раны… полицейские с профессиональной отрешенностью записывают, делают замеры, задают вопросы… Сейчас Фурлоу чувствовал, как его собственная профессиональная отрешенность покидает его. Тело, о котором Ли говорил с таким жадным интересом, это тело было человека, которого знал Фурлоу — матерью женщины, которую он любил… и все еще любит.

Фурлоу признался себе в этом сейчас, вспоминая Адель Мерфи, ее удивительно спокойное выражение глаз, так похожие на глаза Рут… оценивающие взгляды, которые она бросала на него, прикидывая, подойдет ли ее дочери такой, как он, муж. Но и это тоже давно кончилось. И кончилось первым.

— Док, что это вам показалось, что вы увидели возле того окна? — спросил Ли.

Фурлоу посмотрел на толстяка-коротышку, на его толстые губы, проницательные умные глазки и подумал, какой же будет его реакция, когда он опишет фотографу ту штуковину, висевшую за окном Мерфи. Непроизвольно Фурлоу взглянул в сторону окна. Теперь там ничего не было. Ночь вдруг показалась ему холодной. Фурлоу поежился.

— Может, Мерфи выглядывал наружу? — спросил Ли.

Гнусавый голос репортера действовал Фурлоу на нервы.

— Нет, — ответил Фурлоу. — Я… Полагаю, я просто увидел какой-то отблеск.

— Не знаю, что можно вообще рассмотреть сквозь ваши очки, — заметил Ли.

— Вы правы, — согласился Фурлоу. — Конечно, это все из-за моих очков, вот мои глаза и увидели… какое-то отражение.

— У меня есть еще куча вопросов, док, — сказал Ли. — Может, заскочим в «Ночную Индейку», где мы можем спокойно поговорить. Давайте сядем в мою машину, и я отвезу вас…

— Нет, — перебил его Фурлоу и покачал головой, чувствуя, как проходит его растерянность. — Нет. Может быть, завтра.

— Черт побери, док, но уже завтра наступило.

Однако Фурлоу уже отвернулся и побежал к своей машине. В его голове стучала лишь одна мысль, слова, брошенные Мерфи: «Позаботься о Рути».

Фурлоу знал, что должен найти Рут, предложить ей всю свою помощь. Она вышла замуж за кого-то, но это не уничтожило того, что было между ними.

Глава 6

Аудитория шевелилась — единый организм в безымянной темноте амфитеатра корабля историй.

Келексел, сидевший почти по центру этого огромного помещения, внезапно почувствовал странную угрозу в этом шевелении в темноте. Рядом с ним были съемочные группы наблюдения и свободный от дежурства персонал, интересовавшийся новым творением Фраффина. Две бобины уже неоднократно прокручивались без перерыва, во время редактирования, и теперь они ждали повтора первой сцены. Но Келексела по-прежнему не покидало ощущение какой-то надвигающейся опасности, направленной непосредственно против него; что-то связанное с этой историей, однако он не мог определить связь.

Сейчас в воздухе ощущался слабый запах озона от перекрещивающихся невидимых полей Тиггивоф, связывавших аудиторию с трехмерным изображением фильма. Кресло, на котором он сидел, было непривычным для него — специально приспособленное для редакторской работы с твердыми подлокотниками, по кромке которых располагались рычажки переключателей. Только огромный куполообразный потолок, опутанный паутиной силовых нитей, тянувшихся вниз, к сцене (как и сама сцена) были привычными, напоминая обычный амфитеатр.

И звуки — щелканье переключателей редактирования, профессиональные реплики: «Сократите вступление и переходите к основному действию…», «Ослабить влияние бриза…», «Усилить эмоциональность жертвы и немедленно повторить предыдущий кадр…»

Во всем этом не было никакой гармонии.

Келексел уже два дня пробыл здесь, пользуясь предоставленной его высоким положением возможностью понаблюдать за работой по созданию истории. Но раньше, когда он оказывался в амфитеатре, он был просто зрителем.

Где-то издалека из темноты слева от него раздался голос:

— Запускайте.

Силовые линии исчезли. Зал погрузился в полную темноту.

Кто-то прочистил горло — свидетельство нервозности, которая охватила весь темный зал.

В центре сцены вспыхнул свет. Келексел принял более удобное положение. «Всегда одно и тоже странное начало», — подумал он. Заброшенный огонек, бесформенный, медленно превращающийся в свет уличного фонаря. Стала видна часть лужайки, поворот дороги и на заднем плане призрачно-серая стена какого-то дома. Темные окна из простого стекла блестели, точно невидящие глаза.

Откуда-то из глубины сцены доносилось чье-то тяжелое дыхание, что-то стучало в бешеном ритме.

Застрекотало какое-то насекомое.

Келексел вдруг понял, что цепи репродьюсера воспроизводили все шумы со всеми оттенками оригинального звучания. Сидеть здесь, в этой паутине силовых полей, связанным с проектирующими устройствами сенсоров, было все равно что видеть настоящую живую картину с какой-то точки сверху, находясь непосредственно рядом с местом событий. В некотором роде это было похоже на единение Чемов. Холодный ветерок пощекотал его лицо.

Откуда-то из темной глубины сцены на Келексела внезапно нахлынула волна леденящего страха, продвигавшаяся сквозь сеть проекцирующих устройств. Келекселу пришлось напомнить себе, что это просто мастерски созданный сюжет, что он нереален… для него. Он лишь испытывает страх другого существа, пойманный и сохраненный при помощи чувствительных записывающих устройств.

В центре сцены появилась бегущая женщина-туземка, одетая в свободный зеленый халат, края которого вздымались вокруг ее бедер. Она тяжело дышала. Ее обнаженные ноги гулко прошлепали по газону и затем по покрытию шоссе. Ее преследовал приземистый мужчина, мертвенно-бледный в лунном свете. В руках у него был меч. Его лезвие сверкнуло в свете фонаря, как серебристое жало змеи.

Женщина застыла в ужасе. Потом выдохнула:

— Нет! Пожалуйста, Господи, нет!

У Келексела перехватило дыхание. Когда бы он не смотрел на совершающийся акт насилия, всякий раз это поражало его. Он уже догадывался о последующих действиях. Вот меч приподнимается высоко над головой…

— Перерыв!

Паутина вверху потускнела. Возбуждение схлынуло, словно аудиторию окатили ледяной водой. Сцена погрузилась в темноту.

До Келексела вдруг дошло, что это был голос Фраффина. Он раздался откуда-то справа. На мгновение Келексела охватил гнев на Фраффина, прервавшего сюжет. Следователю потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя, но все равно он чувствовал себя разочарованным.

Вспыхнул свет, и он увидел ряды сидений, клином расходящихся от диска сцены. Келексел заморгал, а потом стал оглядывать персонал корабля историй. «Какая же опасность может здесь таиться?» — спросил он себя. Келексел доверял своим инстинктам — в этой комнате скрывалась опасность. Но что же это за опасность?

Вокруг него расположился персонал: в задних рядах сидели стажеры и свободные от дежурства члены съемочных групп наблюдения, в центре — кандидаты в члены экипажа и наблюдатели, а рядом со сценой — съемочная группа. С виду самые обычные Чемы, но Келексел все еще ощущал угрозу для себя, уверенность, что они способны причинить ему вред. Он чувствовал это в возбужденности Чемов, в той образовавшейся цепочке, которая связала воедино их жизни.

Сейчас в зале наступила странная тишина. Они чего-то ждали. Далеко внизу у сцены склонились друг к другу люди, о чем-то неслышно переговариваясь.

«Может, мне все это только мерещится? — подумал Келексел. — Но ведь несомненно они подозревают меня. Но почему тогда они разрешили мне присутствовать здесь и наблюдать за их работой?»

Их работа — насильственная смерть.

И снова Келексел почувствовал разочарование от того, что Фраффин остановил работу над этим эпизодом. Уже то, что он видел, шло в разрез с его опытом, хотя он знал, как будет развиваться сюжет дальше… Келексел покачал головой. Он был в замешательстве, взволнован. Еще раз он окинул взглядом аудиторию. Его окружало разноцветье униформ, указывающих на род занятий: красные принадлежали пилотам флиттеров, оранжево-черные — съемочным группам наблюдателей, зеленые — сценарным группам, желтые — обслуживающему персоналу и ремонтникам, фиолетовые — актерам и белые — гардеробщикам, и то тут то там встречались черные отметины Манипуляторов, помощников Режиссера, входивших в ближайшее окружение Фраффина.

Группа у сцены разделилась. Фраффин забрался на сцену и прошел в самый центр, куда было направлено внимание присутствующих. Он умышленно совершил это движение, чтобы отождествить себя с тем, что происходило на сцене всего несколько минут назад.

Наклонившись вперед, Келексел внимательно оглядел Режиссера. У Фраффина, человека небольшого роста, укутавшегося в черный плащ, была худощавая фигура, копна черных волос над серебристым овалом лица, прямая щель рта с выступающей верхней губой. Он вдруг показался Келекселу призраком из какого-то далекого и ужасного королевства, которого никто из Чемов еще не видел. В нем была видна недопустимая индивидуальность.

Фраффин поднял свои глубоко посаженные глаза и поискал Келексела.

И тогда мурашки пробежались по коже Следователя. Он откинулся на спинку кресла, почувствовав тревогу. Казалось, словно Фраффин обращался к нему: «Вот он, этот дурак Следователь. Я заловил его в свою ловушку! Ему теперь не выбраться из нее! Никогда!»

Мертвая тишина охватила зал — словно у всех присутствующих перехватило дыхание. Все не отрывали глаз от центра сцены.

— Повторяю: наша цель — в утонченности, — тихо сказал Фраффин.

И снова посмотрел на Келексела.

«Да, теперь он точно испытывает страх, — подумал Фраффин. — Страх усиливает сексуальное влечение. A он видел дочь жертвы, женщину, способную завлечь в ловушку любого Чема — экзотичную, но не слишком грубую, миловидную, с глазами, подобными зеленым драгоценным камням. А как же любят Чемы все зеленое. Она привлекательна, и он должен почувствовать к ней физическое влечение. Ха! Келексел! Ты вскоре попросишь разрешения поближе познакомиться с туземцами… и мы разрешим тебе это».

— Вы недостаточно уделяете внимания зрительному восприятию, — сказал Фраффин. Его голос внезапно стал холодным.

Легкая дрожь пробежала по амфитеатру.

— Нам не нужно, чтобы наш зритель оказывался слишком погруженным в страх, — продолжал Фраффин. — Зритель должен лишь почувствовать присутствие страха. Не нужно заставлять его переживать это чувство. Он должен наслаждаться этим — забавное насилие, занятная смерть. Зритель не должен понимать, что им манипулируют. В каждой сцене должно содержаться нечто большее, чем простая интрижка для нашего развлечения.

Келексел почувствовал, что в сказанном Фраффином есть более глубокий смысл. Да, определенно, здесь скрывается какая-то угроза. Вокруг велась какая-то игра, но он до сих пор не понимал, в чем она заключается.

«Я должен заполучить одно из этих существ, чтобы узнать их поближе и заодно поразвлечься, — подумал Келексел. — Наверное ключ к разгадке этой тайны могут дать только туземцы».

Эта мысль как бы открыла запертую дверь искушению — Келексел вдруг понял, что его разум заполнили мысли о той женщине из сюжета Фраффина. У нее еще такое экзотическое имя — Рут. Рыжеволосая Рут. В ней было что-то от Суби-существ, а Суби были известны благодаря тому морю эротического удовольствия, которое они доставляли Чемам. Келексел припомнил одну Суби, которой некогда он обладал. Хотя, кажется, она очень скоро увяла. Так всегда происходит со смертными, их срок жизни несоизмерим с бесконечной жизнью Чемов.

«Возможно, я смогу объяснить это Рут, — подумал Келексел. — Людям Фраффина проще простого будет доставить ее сюда ко мне».

— Утонченность, — повторил Фраффин. — Аудитория не должна терять ощущение некоторой отчужденности от происходящего. Думайте о нашей истории как о каком-то танце, это не настоящая жизнь, какой мы живем, а лишь ее отражение, вроде волшебной сказки Чемов. И теперь вы все должны понимать, в чем заключается цель нашей истории. Сознавать, что добиться этой цели можно только при помощи должной утонченности.

Фраффин поплотнее запахнул черный плащ, чувствуя удовлетворение, которое должен был испытывать хозяин балагана после удачного представления. Потом он спустился со сцены.

«У нас хороший экипаж, — напомнил себе Фраффин. — Они будут выполнять свои функции с вышколенной аккуратностью. А этот занимательный сюжетец нужно сохранить и ввести в банк историй. Может быть его даже удастся использовать в качестве вступительной части перед другими сюжетами как образец художественного искусства. Но в любом случае, он выполнил свою задачу, если заставил двигаться Келексела в нужном направлении — здесь страхом, там похотью, и всякий его шаг теперь будет фиксироваться группами наблюдения. Всякий шаг».

«Им так же легко манипулировать, как и туземцами», — подумал Фраффин.

Он прошел по служебному туннелю, ведущему от задней части сцены к голубому холлу, из которого извилистым коридором, где располагались склады, можно было попасть в его личные апартаменты. Фраффин позволил силовому полю-капсуле опуститься и обхватить его, и затем капсула устремилась вперед со скоростью, при которой люки, расположенные в стенах коридора, сливались в одно расплывчатое пятно.

«Мне почти что жаль этого Келексела, — подумал он. — Этот человек очевидно почувствовал отвращение при первой мысли о персонифицированном насилии, но он точно погибнет в конфликте, который ведут туземцы.

С какой же легкостью мы определяем совершение отдельными индивидуумами актов насилия, — продолжал свою мысль Фраффин. — Можно даже подозревать, что в нашем далеком прошлом существовало в действительности нечто похожее».

Он почувствовал, как тут же затрещала броня, которой являлась его кожа, под внезапным наплывом этих беспокойных воспоминаний. Фраффин сглотнул и остановил капсулу перед люком, закрывающим вход в его апартаменты.

Бесконечность его собственной персонифицированной истории вдруг привела его в ужас. Он внезапно почувствовал себя на пороге ужасающего открытия и испугался чудовищных откровений, которые могут вынырнуть на поверхность сознания из глубин памяти, его далекого и давно похороненного в пучинах вечности прошлого.

И тогда на помощь Фраффину пришла спасительная ярость. Ему хотелось схватиться с этой вечностью, заставить умолкнуть голоса, шепчущие внутри него. Он замер весь от приступа страха и подумал: «Чтобы оставаться бессмертным, необходимо иногда принимать дозы моральной анестезии».

Именно эта мысль развеяла его страх. Фраффин вошел в серебряную теплоту своего салона удивляясь, откуда у него могли появиться подобные мысли.

Глава 7

Облокотившись на руль своей припаркованной машины, Фурлоу сидел и покуривал трубку. Рядом с ним на сиденье лежали его поляризованные очки, он смотрел в темнеющее небо сквозь ветровое стекло, по которому скатывались капли дождя. Его глаза слезились, и эти дождевые капельки казались ему слезами, стекающими по лицу человека. Этому двухместному автомобилю было уже пять лет, и он знал, что пора бы приобрести новый, но он никак не мог расстаться с привычкой экономить деньги на покупку дома. Ее он приобрел еще тогда, когда он подумывал о женитьбе на Рут. Сейчас ему было нелегко избавиться от этой привычки, хотя он понимал, что цепляется за нее главным образом из-за еще не исчезнувшей у него надежды, что им удастся забыть о прошедших годах.

«Почему она хочет увидеться со мной? — подумал он. — И почему именно здесь, где мы когда-то встречались? К чему такая секретность?»

Прошло два дня после убийства, и он вдруг понял, что все еще не может свести в единую логическую цепочку происшедшие события. Когда он видел в газетах заметки о себе, то словно читал о ком-то другом, каком-то незнакомце… Смысл этих статей ускользал от него, расплывался подобно дождевым каплям, стекавшим сейчас по ветровому стеклу перед ним. Фурлоу вдруг показалось, что весь мир охвачен психозом, который свел с ума Мерфи, и ответными насильственными действиями окружающих.

Шоком явилось для Фурлоу понимание того, что общество хочет смерти Мерфи. Реакция общественности была столь же жестокой, что и буря, неожиданно налетающая на побережье и опустошающая его.

«Жестокий шторм, — подумал он. — Буря жестокости».

Фурлоу посмотрел на деревья слева от себя, ему было интересно, сколько же времени он уже пробыл здесь. Его часы остановились. Однако Рут опаздывала. Как всегда. Это было в ее привычках.

Недавно вовсю бушевала гроза. Низко нависали дождевые облака, закрывая свинцово-серое небо. Некоторое время испуганно щебетали птицы в эвкалиптовой рощице неподалеку. Раздавался скрип раскачиваемых ветром сучков, и с деревьев падали большие капли.

Солнце выглянуло на западе, низко нависая, над горизонтом и бросая оранжевый отсвет на верхушки деревьев. Капли дождя срывали листья. Среди чешуйчатых коричневых стволов эвкалиптов от земли поднимался пар. От корней и зарослей травы доносился стрекот насекомых, усиливаясь на открытых местах вдоль грязной дороги, ведущей в рощицу.

«Что они помнят о буре?» — подумал Фурлоу.

Он, будучи психологом, понимал, почему толпа требовала узаконенного убийства, но его потрясло, что этого же хотели и официальные лица. Он вспомнил о чинимых ему препятствиях, попытках помешать ему провести профессиональное медицинское обследование Мерфи. Шерифу, окружному прокурору Джорджу Паре и другим официальным лицам сейчас уже было известно, что Фурлоу предполагает психический срыв, который стоил Адель Мерфи жизни. Если это будет признано официально, то Мерфи придется признать невменяемым и его нельзя будет казнить.

Паре уже показал свою твердую руку, позвонив начальнику Фурлоу, директору психиатрической больницы Морено, доктору Лерою Уили. Уили был известен своей кровожадностью — результаты обследований этого психиатра были такими, как этого хотело обвинение. Пользуясь своим более высоким положением, Уили сказал, чтобы Мерфи был благоразумным и «отвечал за свои действия».

Фурлоу посмотрел на бесполезные часы. Они показывали 2.14. Он знал, что сейчас около семи. Скоро стемнеет. Почему же Рут задерживается? И почему она попросила встретиться на старом месте?

Он вдруг понял, что не особенно жаждет увидеться с ней.

«Неужели я стыжусь сейчас предстоящей встречи?» — спросил он себя.

Он приехал сюда прямо из госпиталя, где Уили не таясь пытался заставить его бросить это дело и забыть на некоторое время, что он окружной судебный психиатр.

Уили так и заявил ему:

— … личная заинтересованность… твоя старая подружка… ее отец…

Смысл его слов был ясен, но все объяснялось тем, что Уили также знал о его заключении по поводу Мерфи, которое сейчас находилось в следственном отделе. И это заключение противоречило точке зрения Уили.

Уили появился как раз тогда, когда они собирались открыть совещание судебных экспертов, чтобы рассмотреть возможное прекращение расследования дела в отношении одного пациента. Вспоминая сейчас о том совещании, Фурлоу не мог не подумать о ярости, которая охватила главу психиатрической больницы.

Они находились в кабинете, пропахшем дезинфекцией и лекарствами: капеллан-протестант, мужчина невысокого роста с песочными волосами, носящий темный костюм, всегда казавшийся на нем на размер больше, что делало его еще более маленьким; медсестра миссис Норман, грузная дородная женщина с седыми волосами, чье узкое, словно высеченное из камня лицо никогда не покидало непроницаемое, как у вышколенного сержанта, выражение; доктор Уили казался слишком тучным в своем твидовом костюме, его черные волосы, уже покрытые сединой на висках, были аккуратно подстрижены, как того требовала гигиена, и не скрывали румянца его щек и оценивающего взгляда голубых глаз.

А дальше, за уже покрывшимся царапинами овальным столом сидел пациент; они знали лишь его имя Питер и номер. Ему было семнадцать лет, его мыслительные способности были ограничены вследствие плохой наследственности, отсутствия надлежащего питания, неподходящих условий и образования. Это было воплощение ходячей Неудачи, у которой отсутствовало все, что только возможно: его светлые волосы комками сбились вниз, закрывая голубые водянистые глаза, длинный нос, треугольный подбородок и вытянутые вперед губы совершенно не скрывали то, что должны были скрывать.

За окном зеленели лужайки, сияло солнце, и другие пациенты обрабатывали цветочные клумбы. Кабинет же, по мнению Фурлоу, пропах не только страхом пациента, но и человеком, боявшимся окружного прокурора.

— Какой работой ты будешь заниматься, когда тебя отсюда выпустят? — спросил Уили.

Питер уставился на доску со стола и ответил:

— Буду продавать газеты или же чистить обувь, что-нибудь вроде этого.

— Тебе так не заработать много денег, если только у тебя нет приличного магазинчика на углу, а значит и бизнес у тебя покруче, — осклабился Уили.

Заметив это, Фурлоу подумал, почему психиатр должен подавлять личность пациента, а не восстанавливать ее. Потом он задал себе вопрос, что же будет делать Уили, если он, Фурлоу, остановит беседу, займет место «пациента» и расскажет о том, что видел две ночи назад: «… эта штука походила на летающую посудину. Она интересовалась убийцей».

Перед миссис Норман на столе лежали служебные папки социального обеспечения. Она пролистывала их, ясно показывая, что ей нет дела до Уили. Капеллан Хардвик держал в руках собственную копию врачебного дела на Питера, однако он не изучал его. Его похоже заинтересовала поливка воды из спринклера, которую он мог видеть в окне справа от себя.

— Не мог бы ты, Питер, рассказать нам, как чувствуешь себя сегодня? — поинтересовался Уили. — Как твое самочувствие?

— О, все в порядке.

— Ты все еще занимаешься вышиванием? Мне кажется, тебя более заинтересовала бы работа на улице.

— Да, я занимаюсь вышиванием. С тех пор, как оказался здесь.

— И как долго ты уже здесь?

— Примерно недели две.

— Ну и как ты себя чувствуешь?

— О, все отлично. Но я вот все спрашиваю себя, когда же вы выпустите меня наконец отсюда… чтобы я смог вернуться домой и помочь своей матери.

— Ну, знаешь, мы держим тебя из-за одной вещи, что есть в тебе, — сказал Уили, — вот она-то нам и интересна.

— Ну, это-то мне и говорят уже шесть месяцев, — вздохнул Питер. — Но почему я должен оставаться здесь? Капеллан (он украдкой посмотрел на Хардвика) сказал мне, что вы напишите моей матери и узнаете, хочет ли она моего возвращения. А если я ей не нужен, он оставит меня здесь.

— Мы еще не получили ответа от твоей матери.

— Ладно, зато я получил от нее письмо, и она пишет, что хочет, чтобы я вернулся домой. Капеллан сказал, что если вы позволите мне уйти отсюда, он доставит меня домой. Так что я не вижу никаких оснований, почему меня здесь держат.

— Принять решение не так-то просто, как ты думаешь, Питер. Решает не один только капеллан.

Хардвик открыл папку и сделал вид, что изучает ее содержимое. Фурлоу вздохнул и покачал головой.

«Что же это я видел? — подумал Фурлоу. — Действительно ли эта штука парила у окна Мерфи? Или это мне просто пригрезилось?» — Вопрос этот преследовал его уже два дня.

— Ну, он ведь сказал, что заберет меня отсюда, — упорствовал Питер.

Уили с неодобрением посмотрел на Хардвика.

— Вы что, в самом деле говорили ему, что отвезете его в Макирозу?

— Если против него прекратят уголовное дело, — ответил Хардвик. — Я сказал, что с радостью проехался бы с ним туда.

Уили, повернувшись снова к Питеру, сказал:

— Ну, нам нужно еще немного разобраться с этим делом, узнать, хочет ли твоя мать твоего возвращения и можно ли капеллану отвезти тебя домой. Когда все это будет улажено, ты тут же покинешь это место.

Питер замер, лицо его было совершенно невозмутимо, а взгляд был опущен вниз.

— Спасибо!

— Это все, Питер, — сказал Уили. — Ты свободен.

Миссис Норман махнула рукой санитару, ожидавшему за дверью с окошком и сеткой, и тот открыл дверь. Питер встал и поторопился выйти из кабинета.

Фурлоу просидел еще несколько секунд, пока в его сознании не сформировалась мысль, что Питер добился своей цели — обещание быть выпущенным на свободу, но, кажется, доктор Уили еще не понял этого. Он все еще думает, что у него достаточно отговорок, чтобы держать ход дела в своих руках.

— Ну, доктор Уили, — начал Фурлоу, — вы почти открыто признались пациенту, что против него будет снято обвинение и его освободят.

— О, нет… я не давал ему подобных обещаний.

— Ну, а пациент решил, что вскоре он окажется дома, и единственной причиной задержки является отсутствие разрешения на сопровождение его домой капелланом и письма с подтверждением от матери.

— Вызовите пациента обратно, и мы покончим с этим делом прямо сейчас, — раздраженно бросил Уили.

Со вздохом миссис Норман прошла к двери и позвала санитара. Питера привели назад, и он снова уселся на стул. Глаза мальчика были закрыты, плечи согнуты. Он не двигался.

— Ты ведь все правильно понял, Пит, — начал Уили, — мы же не давали тебе никаких обещаний, что отпустим тебя? Мы просто собираемся разобраться в твоих домашних делах и посмотреть, все ли там в порядке и можешь ли ты получить работу. Да и узнать, можно ли тебе вернуться в школу и поучиться еще хотя бы годик. А возможно ты сможешь устроиться на какую-нибудь приличную работу. Ты-то ведь понимаешь, что мы не давали тебе никаких определенных гарантий?

— Ага, понимаю. — Питер посмотрел на капеллана, который умышленно отвел глаза в сторону.

— А что там со школой? — поинтересовался Фурлоу.

— Парень не закончил ее, — ответил Уили. Потом он снова повернулся к Питеру. — Тебе же хочется вернуться и закончить школу?

Уили торжествующе посмотрел на Фурлоу.

— Есть у кого-нибудь еще вопросы?

У Фурлоу мелькнула мысль, что ситуация чем-то напоминает игру в покер, где Питер был в положении игрока, который одновременно и верит и не верит блефу других игроков. И ждет раскрытия оставшихся карт.

— Разве не верно, Питер, — начал Фурлоу, — что-ты редко наедаешься досыта?

— Ага. — Мальчик снова посмотрел с мольбой на Уили.

— Разве не верно, Питер, — продолжал Фурлоу, — что ты чаще съедаешь сухую корочку хлеба, чем вкусный сочный кусок мяса?

— Ага.

— Это все, — сказал Фурлоу.

По сигналу миссис Норман санитар еще раз вывел Питера из комнаты.

— Я думаю, что, принимая следующего пациента, — заметил Фурлоу, — нам следует клясться также, как присягают на суде.

Несколько секунд Уили молчал. Потом зашуршал бумагами и наконец ответил:

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Ты напомнил мне одного знакомого мне окружного прокурора, — продолжил Фурлоу.

— Да? — Глаза Уили пылали от гнева.

— Кстати, — заметил Фурлоу, — ты веришь в летающие тарелки?

И миссис Норман и капеллан Хардвик резко приподняли головы и посмотрели на Фурлоу. Уили же, однако, откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

— Что ты хочешь этим спросить? — потребовал от него Уили.

— Мне бы хотелось узнать твой ответ, — произнес Фурлоу.

— По поводу летающих тарелок? — В голосе Уили слышались нотки недоверчивости.

— Да.

— Массовые Галлюцинации, — ответил Уили. — Полный вздор! Разве нельзя объяснить это как случаи ошибочного опознавания, например зондов метеослужбы или чего-то подобного, однако все те люди, кто настаивает, что видели космические корабли, нуждаются в наших услугах.

— Разумная точка зрения, — заметил Фурлоу. — Рад слышать ее.

Уили кивнул.

— Мне наплевать, что ты думаешь о моих методах, — начал он, — но тебе не удастся поймать меня на том, что мои решения основываются на каких-либо галлюцинациях. Все равно каких. Понятно?

— Абсолютно, — заверил его Фурлоу. Он видел, что Уили убежден, что в этом вопросе был заключен тайный подвох и попытка дискредитировать его.

Уили поднялся на ноги и бросил взгляд на часы.

— Не вижу во всем этом никакого смысла, но, несомненно, тебя осенила какая-то идея.

Он вышел из кабинета.

Миссис Норман глубоко вздохнула и с сочувствием посмотрела на Фурлоу.

— Вам, по всей видимости, нравится играть с огнем, — заметила она.

Фурлоу встал улыбаясь.

Хардвик, не сводя глаз с Фурлоу, произнес:

— Защита остается.

Когда все это воспоминание пронеслось у него в уме, Фурлоу покачал головой. Потом снова посмотрел на наручные часы, улыбнулся сам себе, когда понял, что сделал это чисто машинально — часы-то остановились. Проникавший внутрь машины воздух приносил запах влажных листьев.

«Почему Рут попросила меня встретиться с ней именно здесь? Ведь она сейчас жена другого человека. Где же она… почему она, черт возьми, опаздывает! Неужели с ней что-то случилось?»

Фурлоу посмотрел на трубку.

«Проклятая трубка потухла. Всегда так. Я курю спички, а не табак. Совсем не хочется снова обжечься на этой женщине. Бедная Рут… какая трагедия… Она ведь была очень близка с матерью».

Фурлоу попытался припомнить облик убитой женщины. Сейчас Адель Мерфи была лишь пачкой фотографий и описанием в газетах, отражением в свидетельских показаниях и полицейских протоколах. Образ той Адель Мерфи, которую он знал, не мог всплыть в его памяти из-за новых, жутких изображений, сделанных газетчиками. Ее черты лица начали расплываться с прошествием времени также неизбежно, как опадают листья с деревьев осенней порой. В памяти остались только цветные полицейские фотографии, что хранились в папке у шерифа, рыжие волосы (такие же, как у ее дочери), разбросанные по замасленному дорожному покрытию.

Ее бледная обескровленная кожа на фотографии — это он помнил.

Он помнил также показания свидетельницы Сары Френч, жены доктора, живущего по соседству, которые она дала под присягой. Из ее показаний он мог явственно представить картину происшествия. Сара Френч услышала крики, визг. Она выглянула из окна своей спальни, находящейся на втором этаже, в залитую лунным светом ночь как раз в тот момент, когда происходило убийство.

«Адель… Миссис Мерфи выбежала из дальней двери своего дома. На ней была зеленая ночная рубашка… очень тонкая. Она была босая. Я помню, что успела подумать, не странно ли это, что она босиком. Затем прямо за ней выбежал Джо. В руке у него был этот проклятый малайский крисс. Это было так ужасно, так ужасно! Я увидела его лицо… залитое лунным светом. Он прямо-таки излучал из себя ярость. В гневе он так ужасен!»

Показания Сары… Показания Сары… Фурлоу почти видел сверкающий клинок в руке Мерфи, зловещий, дрожащий, раскачивающийся предмет. Всего десять шагов, чтобы настичь свою жену. Сара сосчитала число нанесенных ударов.

«Я просто стояла и считала эти удары. Сама не знаю почему. Просто считала. Семь ударов. Семь раз он взмахнул кинжалом».

Адель рухнула на бетон, и волосы ее разметались в стороны, что впоследствии запечатлели фотографы. Ее ноги дернулись, потом выпрямились и застыли.

И все это время жена доктора стояла у окна на втором этаже, зажав левой рукой рот и боясь пошевелиться.

«Я не могла сдвинуться с места. Я не могла произнести ни звука. Только смотрела на него.

Тонкая правая рука Мерфи взметнулась вверх и швырнула крисс на землю. Потом он не спеша обошел тело жены, стараясь не наступить ногой в расплывшуюся на бетоне красную лужу. Вскоре он оказался в тени деревьев в том месте, где подъездная аллея выходила на улицу. Сара услышала, как заработал мотор автомобиля. Потом зажглись фары, и машина, разбрасывая гравий из-под колес, скрылась в темноте».

И лишь тогда Сара поняла, что может пошевелиться. Она вызвала «Скорую помощь».

— Энди?

Голос вернул Фурлоу к действительности. «Рут?» — спросил он себя, оборачиваясь.

Она стояла слева от него сразу за машиной, изящная женщина в черном шелковом костюме, плотно облегающем ее фигуру. Ее рыжие волосы, обычно распущенные, сейчас были собраны в тугой пучок на затылке. Волосы были стянуты туго… Фурлоу попытался выбросить из головы все воспоминания о волосах ее матери, беспорядочно раскиданных по бетону дорожки.

Зеленые глаза Рут не мигая смотрели на него с выражением болезненного ожидания. У нее был вид испуганного ребенка.

Фурлоу открыл дверцу машины и выбрался на мокрую траву рядом с дорогой.

— Ты не на машине, — констатировал он.

— Я живу сейчас у Сары. Пришла пешком прямо от ее дома. Поэтому и опоздала.

Она едва сдерживалась, чтобы не зареветь, и он подумал, что сейчас бессмысленно о чем-то говорить.

— Рут… Да провались все это к дьяволу! Я не знаю, что еще можно сказать. — Не думая ни о чем, он подошел к ней, обнял ее. Он почувствовал, как тут же напряглось ее тело. — Я действительно не знаю, что говорить.

Она вырвалась из его объятий.

— Тогда… и не говори ничего. Все слова давно уже сказаны.

Рут взглянула прямо в его глаза.

— А ты что, уже не носишь свои специальные очки?

— Да ну их к черту, очки эти! Почему ты не стала говорить со мной по телефону? Мне что, в госпитале дали номер Сары? — До него стал доходить смысл слов Рут: «…живу у Сары». — Что это значит?

— Отец сказал… — Рут прикусила губу и покачала головой. — Энди, о Энди, он сошел с ума, и его собираются казнить… — Она посмотрела на Фурлоу, и ресницы ее стали мокрыми от слез. — Энди, я не знаю, что должна чувствовать сейчас по отношению к нему. Не знаю…

И снова Фурлоу привлек ее к себе. На этот раз она не противилась. Как же все это знакомо — обнимать ее в этом таком знакомом месте… Она начала тихо рыдать, уткнувшись ему в плечо, дав волю накопившемуся.

— О, если бы ты мог забрать меня отсюда, — прошептала она.

«Что это она говорит? — задал себе вопрос Фурлоу. — Ведь она давно не Рут Мерфи. Она миссис Невилл Хадсон». Ему захотелось оттолкнуть ее от себя и закидать ее вопросами. Но это противоречило его профессиональным навыкам, с психологической точки зрения это было бы неверно. Он решил, что в конце концов ему хочется совсем не этого. Но ведь она — жена другого человека. Проклятье! Проклятье! Проклятье! Что же случилось тогда? Ссора. Он вспомнил их ссору… в ту ночь, когда он рассказал ей о стипендии, которую ему обещали за научную работу при университете. Она не хотела, чтобы он брал ее с собой, но и не хотела расставаться с ним на год. Ей казалось, что Денвер слишком далеко.

«Всего лишь один год». — Фурлоу как бы слышал собственный голос, произносящий эти слова.

«Ты больше озабочен своей чертовой карьерой, чем мною!» — У нее был такой же яркий темперамент, как и волосы.

После этого сердитого замечания он ушел. Письма его уходили в пустоту, без ответа. Когда он звонил, «ее не было дома». И он понял, что такое быть «сердитым»… и страдающим. Но что же на самом-то деле произошло?

И снова она сказала:

— Я не знаю, что должна чувствовать сейчас по отношению к нему.

— Могу я чем-нибудь реально помочь? — только и мог он произнести, но сам понимал, что это не те слова, что нужны.

Она отодвинулась от него.

— Энтони Бонделли, адвокат… Мы наняли его. Он хочет поговорить с тобой. Я… Я сообщила ему о твоем заключении об… отце… о времени, когда произошел психический срыв. — Ее лицо поморщилось. — О Энди!.. Почему ты уехал? Ты так был нужен мне. Ты так был нужен нам.

— Рут… Твой отец не принял бы от меня никакой помощи.

— Я знаю. Он ненавидел тебя… из-за… того, что ты сказал. И все-таки ты был нужен ему.

— Никто не прислушивался ко мне, Рут. Он был слишком важным человеком для меня, чтобы…

— Бонделли считает, что ты можешь помочь с оправданием. Он просил меня встретиться с тобой, чтобы… — Она пожала плечами, достала из кармана носовой платок и вытерла щеки.

«Так вот оно что, — подумал Фурлоу. — Она пытается поймать меня на удочку, купить мою помощь!»

Он отвернулся, чтобы Рут не увидела его перекошенное от гнева и боли лицо. На несколько секунд у него поплыло перед глазами, а потом он вдруг понял (очень медленно), что видит какое-то почти незаметное шевеление у края рощицы. Рой коричневых мошек. Похоже, но не совсем. Его очки. Где же его очки? В машине! Мошки начали подниматься вверх и растаяли в вышине. Их исчезновение сопровождалось странным давлением на его чувства, словно звук или что-то, похожее на звук, действовало ему на нервы, но теперь это исчезло.

— Так ты поможешь? — спросила Рут.

«А не такую ли я штуковину видел тогда, у окна Мерфи? — поинтересовался у самого себя Фурлоу. — Что же это такое?»

Рут сделала шаг к нему и посмотрела прямо ему в лицо.

— Бонделли казалось… из-за нас… ты, возможно… станешь колебаться.

«Черт бы побрал эти умоляющие нотки в ее голосе!»

Он мысленно повторил ее вопрос и ответил:

— Да, я сделаю все, что смогу.

— Этот человек… в тюрьме, это только внешняя оболочка, — сказала она тихим равнодушным, почти бесцветным голосом.

Фурлоу посмотрел на нее и увидел, как черты ее лица застывают по мере того, как она говорила.

— Он уже не мой отец. Он только выглядит как мой отец. Мой отец умер. Он мертв… уже долгое время. Мы не понимали этого… Вот и все.

«Боже! Какой же жалкой она выглядит!»

— Я сделаю все, что только смогу, — пообещал он, — но…

— Я знаю, что надежда не велика, — перебила она его. — Я знаю, что они чувствуют — эти люди. Этот человек убил мою мать.

— Люди понимают, что он ненормальный, — сказал Фурлоу, подсознательно говоря это наставительным тоном. — Они видят это по тому, как он говорит… и что сделал.

Сумасшествие, к сожалению, передается окружающим. Безумцы еще больше увеличивают безумие в мире. Общество не выносит сумасшедших и потому желает их изолировать. Сумасшедшие заставляют людей задавать себе вопросы, на которые они не могут ответить.

— Нам не нужно говорить об отце, — сказала Рут. — Не здесь. — Она оглядела рощицу. — Но мне придется поговорить о нем… или же я сойду с ума.

— Это вполне естественно, — заметил Фурлоу, стараясь успокоить женщину. — Он создает беспокойство, и общество отвечает… Проклятье! Иногда слова так глупы!

— Я знаю, — согласилась она. — Я тоже могу пользоваться клиническими обобщениями. Если моего… если этого мужчину в тюрьме признают сумасшедшим и отправят в лечебницу, люди будут вынуждены задавать себе очень неприятные вопросы.

— Может ли кто-либо внешне казаться нормальным, тогда как на самом деле он сумасшедший? — спросил Фурлоу. — Может ли человек быть сумасшедшим, когда он считает себя нормальным? А может, я сам тоже сошел с ума и способен на безумные поступки?

— Я сейчас все время плачу, — произнесла Рут и посмотрела на Фурлоу, потом отвела взгляд в сторону. — Вся моя душа, душа дочери, наполнена скорбью. Я… — Она глубоко вздохнула. — Я способна… ненавидеть… того человека за то, что он сделал с моей матерью. Но я все еще сестра, работающая в психиатрическом отделении, и я знаю весь этот профессиональный жаргон. Но ничто из этого не способно облегчить страдания дочери, скорбящей по матери. Странно, мне кажется, что во мне уживаются два человека.

И она снова посмотрела на Фурлоу, теперь уже не таясь. Взгляд ее был беззащитным.

— И я могу прибежать к человеку, которого люблю, и попросить его, чтобы он увез меня отсюда, потому что я боюсь… я испугана до смерти!

«Человек, которого люблю!» — Ее слова потрясли его. Он покачал головой.

— Но… а как же…

— Нев? — С какой же ненавистью было произнесено это имя. — Я не живу с Невом вот уже три месяца. Сейчас я у Сары Френч. Нев… Нев был ужасной ошибкой. Это жестокий мелочный человек!

Фурлоу почувствовал, что горло у него сжалось, чтобы не выдать свои эмоции. Он прокашлялся и, глядя в темнеющее небо, сказал:

— Через несколько минут совсем стемнеет.

Как же глупо и бессмысленно прозвучали эти слова!

Рут дотронулась до его руки.

— Энди, о Энди, что же я наделала?

Она очень медленно приблизилась к нему, и он обнял ее, провел рукой по волосам.

— Мы снова вместе. Мы снова вместе, — повторял Фурлоу.

Рут посмотрела на него.

— Вся беда в том, что этот человек в тюрьме не производит впечатления сумасшедшего. — Слезы текли по ее щекам, но голос звучал твердо. — Он считает, что моя мать изменяла ему. Большинство мужчин переживают по этому поводу.

Мне кажется… даже Нев мог страдать из-за этого.

Внезапный порыв ветра стряхнул на них капельки воды с листьев.

Рут высвободилась из его объятий.

— Давай пройдемся.

— В темноте?

— Мы знаем дорогу. Кроме того любители верховой езды установили там фонари. Их можно видеть каждую ночь, если идти через пустырь в больницу. Они автоматические.

— Может пойти дождь.

— Ну и пусть, щеки мои и без того уже мокрые от слез.

— Рут… милая… Я…

— Давай просто пройдемся по этой дороге… как когда-то.

Но Фурлоу все равно еще колебался. В этой рощице было нечто пугающее… какое-то давление, почти ощутимый шум. Он подошел к машине, нагнулся и стал искать очки. Надев их, он огляделся — ничего. Не было никаких мошек, ничего странного… кроме этого давления.

— Тебе не понадобятся очки, — сказала Рут. И взяла его за руку.

Фурлоу вдруг обнаружил, что не может говорить, внезапно ощутив боль в горле. Он попытался проанализировать этот страх. Он боялся не за себя. Он боялся за Рут.

— Идем же! — торопила его женщина.

Фурлоу позволил ей повести себя вперед по траве в направлении аллеи для верховых прогулок. Внезапно темнота обступила их, едва только они вышли из эвкалиптовой рощи и оказались под соснами и каштанами, растущими вдоль этой аллеи. Ее освещали фонари, прикрепленные к деревьям на довольно большом расстоянии друг от друга и образовывавшие причудливые тени сквозь промокшую листву. Несмотря на прошедший днем дождь утрамбованная копытами тропа не раскисла.

— Мы одни сейчас на этой аллее, — сказала Рут. — Да и кто выйдет из дома в такое время и в такую погоду? — Она сжала его руку.

«Но все же мы не одни», — подумал Фурлоу. Он ощущал присутствие чего-то рядом с ними: что-то было в воздухе, наблюдало за ними, несло какую-то опасность. Он опустил свой взгляд на Рут — макушкой она доставала ему до плеч. Ее мокрые волосы тускло блестели при свете фонарей. Гнетущая тишина сырого леса обступила их… И странное ощущение давления тоже не нравилось ему. Утрамбованный чернозем поглощал звуки их шагов.

«Это ощущение сводит меня с ума, — подумал Фурлоу. — Если бы о нем рассказал какой-нибудь пациент, я сразу бы попытался определить источник этих галлюцинаций».

— Я любила гулять здесь, когда была ребенком, — сказала Рут. — Еще до того, как здесь установили эти фонари. По мне так лучше бы их и не устанавливали.

— Ты гуляла здесь в темноте? — спросил Фурлоу.

— Да. Неужели я никогда не рассказывала тебе это?

— Да, не рассказывала.

— Как же посвежело после дождя. — Она глубоко вздохнула.

— А твои родители знали об этом? Сколько же тебе тогда было?

— Кажется, одиннадцать. Мои родители не знали об этом. Их слишком занимали вечеринки и прочая чепуха.

Аллея вывела их на небольшую полянку, от которой влево к полуразрушенной каменной стене бежала темная тропинка. Они пролезли в брешь в стене, спустились по короткой каменной лестнице и оказались на покрытой гудроном верхней плите водонапорного резервуара. Под ними, как драгоценные камни на темном бархате ночи, сверкали огни города, подкрашивая оранжевыми бликами низко нависшие облака.

Сейчас то странное давление усилилось. Фурлоу огляделся — ничего. Потом бросил взгляд вниз на бледное в сумрачном свете лицо Рут.

— Помнишь, когда мы приходили сюда, ты обычно спрашивал: «Можно поцеловать тебя?» — произнесла Рут. — А я говорила в ответ: «Я ждала, когда ты попросишь об этом».

Рут повернулась и прижалась к нему, подняв лицо вверх. Его страхи, неопределенное давление — все забыл Фурлоу, когда нагнулся и поцеловал ее. На мгновение ему показалось, что время повернуло вспять, что не было ни Денвера, ни Нева. Однако страстность ее поцелуя, ее требовательность ошеломили его. Он отстранился.

— Рут, я…

Она прижала палец к его губам.

— Не говори этого.

Потом продолжила:

— Энди, ты когда-нибудь хотел провести со мной ночь в каком-либо отеле?

— Проклятье! Сколько раз…

— Но ты так ни разу и не подъехал ко мне как следует.

Ему показалось, что она насмехается над ним, и он раздраженно бросил:

— Я был влюблен в тебя!

— Я знаю, — прошептала она.

— Мне не хотелось просто валяться на сеновале.

Я хотел… Да, черт побери, я хотел жениться на тебе, завести детей и все такое.

— Какой же дурой я была, — прошептала она.

— Дорогая, что ты собираешься делать дальше? Неужели… подать… — Он умолк в нерешительности.

— … на развод? — продолжила она его мысль. — Конечно, но после.

— После… суда.

— Да.

— Вся сложность в том, что это маленький городишко, — произнес Фурлоу. — И здесь все суют нос в дела других, даже если их об этом никто не просит.

— Для психиатра это довольно запутанная ситуация, — заметила она.

Рут прижалась к нему, и они молча стояли так, Фурлоу вдруг вспомнил о неопределенном давлении и попробовал мысленно прощупать его, как языком пробуют больной зуб. Точно, давление не исчезло. Его охватило сильное беспокойство.

— Меня не оставляют мысли о моей матери, — сказала Рут.

— Да?

— Ведь она тоже любила моего отца.

Холод пробежался по коже Фурлоу. Он открыл было рот, чтобы что-то произнести, но так и замер, когда глаза его засекли движение в оранжевом отсвете облаков прямо перед собой. Из-за облаков вынырнул какой-то объект и завис в воздухе в ста ярдах над ними. Фурлоу различил очертания этой штуковины на фоне оранжевых облаков — четыре мерцающие цилиндрические опоры под зеленым фосфоресцирующим куполом. Радужный световой круг выходил из основания каждой опоры.

— Энди! Ты делаешь мне больно!

Он вдруг понял, что, потеряв контроль над собой, стиснул ее тело руками. Медленно он ослабил хватку.

— Повернись, — прошептал он. — Скажи мне, что ты видишь вон там, на фоне облаков.

Она удивленно нахмурилась, но повернулась и посмотрела в сторону города.

— Где?

— Немного выше нас — прямо на фоне облаков.

— Я ничего не вижу.

Эта штуковина начала медленно приближаться к ним. Фурлоу различал фигуры за зеленым куполом, двигавшиеся в смутном фосфоресцирующем свете. Радужное сияние под цилиндрическими опорами предмета начало блекнуть.

— Что ты там увидел? — спросила Рут.

Ее плечи под его пальцами начали трястись.

— Вон там, — сказал он и показал рукой. — Смотри, вон там!

Рут напряженно смотрела в том направлении, куда он указывал.

— Я ничего не вижу… одни лишь облака.

Фурлоу снял очки.

— Вот возьми. Смотри через них. — Даже без очков Фурлоу мог разглядеть очертания той штуковины. Она приближалась к краю холма. Все ближе и ближе.

Рут надела очки и посмотрела в указанном направлении.

— Я… какое-то темное пятно, — сказала она. — Похожее на клуб дыма или облако… или… насекомое. Это что, рой насекомых?

Во рту у Фурлоу пересохло. Он забрал очки и посмотрел на медленно опускающийся предмет. Внутри сейчас отчетливо можно было различить какие-то силуэты. Он насчитал пять существ. Огромные глаза каждого из них смотрели на него.

— Энди! Что же ты видишь?

— Ты наверное решишь, что я спятил.

— Что же это?

Он глубоко вздохнул и описал эту штуковину.

— В ней пять человек?

— Может быть, это и люди, только очень маленького роста — не более трех футов.

— Энди, ты пугаешь меня. Почему ты это делаешь?

— Да я и сам напуган.

Она снова прижалась к нему.

— Ты уверен, что видишь это… это… Я не вижу ничего!

— Я вижу их также отчетливо, как и тебя. Может, это и галлюцинация, но уж слишком она кажется настоящей.

Радужное сияние под цилиндрическими опорами сейчас приобрело тусклый голубой оттенок. Аппарат опускался все ниже и ниже. И вот наконец завис не более, чем в пятнадцати ярдах от них на одном уровне.

— Может, это какой-то новый тип вертолета, — сказала Рут. — А может… Энди, я по-прежнему ничего не вижу.

— Опиши, что ты там видишь. — Он показал рукой.

— Небольшое туманное облачко. Похоже, сейчас снова пойдет дождь.

— Да, техника у них что надо, — заметил Фурлоу. — У этой штуковины есть нечто, с виду напоминающее небольшую антенну. Эта антенна сияет. Сейчас они направляют ее на нас.

— Энди, мне страшно. — Ее трясло.

— Я… думаю, нам лучше убраться отсюда, — сказал Фурлоу. Но хотя ему очень хотелось поскорее покинуть это место, он вдруг понял, что не может сдвинуться с места.

— Я… не могу… двигаться, — прошептала Рут.

Он слышал, как стучат ее зубы, но и его тело как бы превратилось в застывший бетон.

— Энди, я не могу даже пошевелиться! — В ее голосе слышались истерические нотки. — Эта штуковина все еще там?

— Они направили на нас какое-то устройство, — с трудом выдавил он из себя. Казалось, голос его доносится откуда-то издалека, от кого-то другого. — Поэтому мы и не можем двигаться. Ты уверена, что ничего не видишь?

— Ничего! Лишь небольшое туманное облачко и все.

Фурлоу вдруг понял, что в ней говорит упрямство.

Всякий должен был бы заметить эту штуковину прямо перед собой! В нем стал подыматься гнев на нее. Почему она не признается, что видит ее? Вон там! Фурлоу уже ненавидел ее за упрямство. И вдруг осознал всю внезапную глупость этого чувства, и это заставило его проанализировать свою реакцию.

«Как могу я ненавидеть Рут? Ведь я же люблю ее!»

Эта мысль будто освободила его. Фурлоу вдруг понял, что может двигать ногами. Он стал пятиться назад, волоча за собой Рут, внезапно отяжелевшую. Ее ноги скребли по гравию, которым была усыпана поверхность резервуара.

Его движение вызвало переполох среди существ под зеленым куполом. Они засуетились и что-то забубнили вокруг своей квадратной машины. Фурлоу вдруг почувствовал боль в груди. Каждый вдох давался с огромным трудом. Но тем не менее он продолжал пятиться и тащить за собой Рут, повисшую сейчас на его руках. Он споткнулся о ступеньку и чуть не упал. Медленно он начал подниматься по ступенькам. Рут висела у него на руках мертвым грузом.

— Энди, — выдохнула она. — Мне трудно… дышать.

— Держись, — прохрипел он.

Они достигли верхней площадки, потом протиснулись через проем в каменной стене. Двигаться стало немного легче, хотя он все еще видел этот куполообразный аппарат, висевший за резервуаром. Светящаяся антенна по-прежнему была направлена на них.

Вот и Рут уже начала переставлять ноги. Она повернулась, и они побрели, ковыляя, к аллее для верховой езды. С каждым шагом становилось все легче. Фурлоу слышал ее тяжелое дыхание. Внезапно, словно с них свалился тяжелый груз, они ощутили себя полностью свободными в движениях.

Они повернулись.

— Ее нет, — сообщил Фурлоу.

Рут отреагировала с яростью, которая удивила Фурлоу:

— Что это ты там вытворял, Энди Фурлоу? Испугал меня до полусмерти!

— Я видел то, что сказал тебе, — произнес он. — Возможно, ты не видела этого, но, несомненно, смогла почувствовать это на себе.

— Истерический паралич, — отмахнулась женщина.

— Ага, и он поразил нас обоих в один и тот же момент и одновременно прекратился, — хмыкнул он.

— Почему бы и нет?

— Рут, я видел именно то, что описал тебе.

— Летающую тарелку! — фыркнула она.

— Нет… хотя почему бы и нет. Однако эта штуковина была там! — Сейчас Фурлоу ощущал ярость оттого, что приходилось защищаться. «Если рассуждать здраво, то насколько же безумными были последние несколько минут. Могла ли это быть иллюзия? Нет!» Он покачал головой. — Дорогая, я видел…

— Не называй меня дорогой!

Он схватил ее за плечи и встряхнул.

— Рут! Ведь еще две минуты назад ты говорила, что любишь меня. Неужели все переменилось за эти мгновения?

— Я…

— Может кто-то хочет чтобы ты стала ненавидеть меня?

— Что? — Она уставилась на него. Ее лицо смутно различалось в неясном свете фонарей.

— Там… — Фурлоу кивнул в сторону резервуара. — Я и сам разозлился на тебя, внезапно воспылав ненавистью. И тогда я сказал себе, что не могу ненавидеть тебя. Я люблю тебя. Вот после этого-то я и смог двигаться. Но я воспылал… ненавистью к тебе в то самое мгновение, когда эти твари направили на нас свое устройство.

— Какое устройство?

— Нечто вроде коробки со светящимися антенными стержнями, торчащими из нее.

— Ты что, хочешь мне сказать, что все это безумие… что бы это ни было… мог заставить тебя ненавидеть… или…

— Вот именно!

— Большего идиотизма я никогда не слышала! — Рут попятилась от него.

— Я знаю, что это кажется бредом, но именно так все и было. — Фурлоу протянул к ней руку. — Давай вернемся в машине.

Рут отпрянула в сторону.

— Я не сделаю и шага, пока ты не объяснишь, что же происходило там.

— Я не могу объяснить это.

— Как же мог ты что-то видеть, в то время как я не могла?

— Может из-за того несчастного случая… с моими глазами, в результате чего я ношу теперь поляризованные очки.

— Ты уверен, что тогда были повреждены лишь одни твои глаза?

Он подавил в себе уже готовую выплеснуться наружу ярость. Как же это легко — воспылать гневом. С трудом он постарался произнести ровным голосом:

— Меня неделю держали на искусственной почке и проводили исследование. Ожоги изменили систему ионного обмена в сетчатке глаз. Вот и все. Но мне кажется, что-то случилось с моими глазами, потому что теперь я вдруг стал видеть вещи, о которых раньше не подозревал. Этого не должно быть, но я их вижу.

Он снова приблизился к ней, схватил за руку и потащил к выходу из аллеи. Она ни на один шаг не отставала от него.

— Но что же это за существа? — спросила Рут.

— Я не знаю, но они реальны. Поверь мне, Рут. Поверь во все это. Они реальны. — Он знал, что умоляет ее поверить и возненавидел себя за это, но Рут приблизилась к нему, и он повел ее под руку.

— Все в порядке, дорогой, я верю тебе. Ты видел это. И что ты теперь собираешься делать?

Они вышли с аллеи и вступили в эвкалиптовую рощу. Вдалеке среди теней темнел силуэт машины. Фурлоу направился к ней.

— Трудно было поверить мне? — спросил он.

Несколько секунд она молчала, потом ответила:

— Да… трудно.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь поцелуй меня.

— Что?

— Поцелуй меня. Хочу убедиться, что ты не ненавидишь меня на самом деле.

— Энди, да ты просто…

— Ты что, боишься меня поцеловать?

— Конечно же, нет.

— Тогда в чем дело? — Он притянул ее к себе. Их губы соединились. Мгновение он ощущал сопротивление, потом она расслабилась в его объятиях, руки ее обвились вокруг его шеи.

Наконец он отодвинулся.

— Если это ненависть, то я хочу, чтобы ты продолжала меня ненавидеть, — заметил он.

— И я тоже.

И снова она прижалась к нему.

Фурлоу почувствовал, как сильно забилось сердце. Он резко отодвинулся от женщины.

— Иногда я жалею, что ты не викторианка, — сказал он. — Но, возможно, тогда бы я не полюбил тебя.

Он убрал прядь рыжих волос с ее щеки. Ее лицо слабо светилось в тусклом свете фонарей.

— Мне кажется, сейчас мне лучше отвезти тебя домой… к Саре.

— Мне не хочется домой.

— Так что, может отправимся ко мне?

— Да.

Рут уперлась руками в его грудь и оттолкнула его от себя.

Они забрались в машину, чувствуя неожиданно возникшую неловкость. Фурлоу завел двигатель и начал осторожно разворачиваться. Передние фары осветили стволы коричневых деревьев. Неожиданно фары погасли. Двигатель чихнул и заглох. Снова напряженное, тягостное ощущение охватило Фурлоу.

— Энди! — закричала Рут. — Что происходит?

Фурлоу заставил себя взглянуть налево, почему-то точно зная, в какую сторону нужно смотреть. Он увидел там, прямо рядом с рощицей, приближающееся к земле свечение четырех радужных кругов, цилиндрические опоры и зеленый купол. В воздухе парил объект, безмолвно, угрожающе.

— Они вернулись, — прошептал Фурлоу. — Вон там. — И показал рукой.

— Энди… Энди, мне страшно. — Рут прижалась к нему.

— Что бы не происходило, ты не должна ненавидеть меня, — приказал он. — Ты любишь меня, запомни! Любишь! Ни на секунду не забывай об этом.

— Я люблю тебя, — слабым голосом подтвердила она.

Фурлоу начала охватывать ярость, но он еще не знал, на что ее направить. Сначала был просто гнев, не имевший объекта. Потом он понял, что они пытаются заставить направить его на Рут.

— Я… хочу… ненавидеть тебя, — прошептала она.

— Ты любишь меня, — напомнил он ей. — Помни об этом.

— Я люблю тебя. Да, Энди, я люблю тебя. Я не хочу ненавидеть тебя… Я люблю тебя.

Фурлоу поднял кулак и погрозил в сторону зеленого купола.

— Ненавидеть надо их, — прохрипел он. — Ненавидеть этих ублюдков, которые пытаются манипулировать нами.

Ее голова дергалась и дрожала на его плече.

— Я… ненавижу… их, — произнесла она.

— Ну что, ты теперь веришь мне?

— Да! Да, я верю тебе!

— Может ли у машины быть истерический паралич?

— Нет. О Энди, просто я не желаю ненавидеть тебя. Не желаю. — В том месте, где она сжимала его руку, он почувствовал боль. — Кто они такие? О Господи! Что это?

— Не думаю, чтобы это были люди, — сказал Фурлоу.

— Что мы будем делать?

— Все, что в наших силах.

Радужные круги под куполом изменили цвет: сначала они стали голубыми, потом фиолетовыми и, наконец, красными. Аппарат начал подниматься над рощицей и вскоре исчез во мраке ночи. Вместе с ним исчезло и ощущение давления.

— Все кончилось, да? — прошептала Рут.

— Да.

— Твои фары снова горят, — заметила она.

Фурлоу посмотрел на лучи света сдвоенных фар, освещавших рощицу.

Потом он припомнил очертания той штуковины… напоминавшей гигантского паука, готового к броску. Он вздрогнул. Что же это за существа в зловещей машине?

Похожей на гигантского паука.

В голове всплыло воспоминание из далекого детства: «Стены дворца Оберона сделаны из паучьих лапок».

«Откуда берут свое начало мифы?» — подумал он. Он вдруг осознал, что из полузабытой безоблачной поры юности всплыл один стишок:

«В страну волшебную вдвоем

Сегодня ночью мы пойдем,

Меж папоротников и холмов

Дорожку к счастью мы найдем».

— Не лучше ли нам поскорее уехать? — спросила Рут.

Фурлоу завел двигатель, руки его действовали автоматически.

— Они выключили двигатель и фары, — сказала Рут. — Зачем?

«Они, — подумал Фурлоу. — Теперь у нее пропали последние сомнения».

Выехав из рощицы, он направил машину вниз с холма к автостраде.

— Что мы будем теперь делать? — спросила Рут.

— А что ты предлагаешь?

— Если мы начнем распространяться об этом, нас просто посчитают сумасшедшими. Кроме того… мы ведь были там… вдвоем…

«Да уж, мы в ловушке», — подумал он. И представил, что бы сказал Уили, если бы ему сообщили об этом ночном происшествии: «Так ты говоришь, что был с чужой женой, так? Наверное, угрызения совести и вызвали у вас одинаковые галлюцинации?» А если бы они стали возражать и пытаться объяснить все, то добавил бы: «Какой еще волшебный народец? Мой дорогой Фурлоу, с тобой все в порядке?»

Рут прижалась к нему.

— Энди, если они могут заставлять ненавидеть, может тоже самое они могут делать и с любовью?

Он свернул к обочине, выключил двигатель, поставил машину на тормоза и потушил фары.

— В данный момент их здесь нет.

— Откуда ты знаешь?

Он посмотрел в ночное небо — сплошная темень, на небе, затянутом облаками, не было видно даже звезд… и никакого свечения таинственного аппарата… Но что это там, за деревьями, стоящими у дороги… что там мелькнуло?

«Неужели они способны внушать нам любовь?»

Черт бы побрал ее за этот вопрос!

Нет! Я не должен проклинать ее. Я должен любить ее… должен!— Энди? Что ты делаешь?

— Думаю.

— Энди, даже хотя мы оба пережили это… но все равно это мне кажется таким нереальным. Может, существует и другое какое-то объяснение? Я хочу сказать, почему вдруг ни с того ни с сего заглох мотор… Ведь почему бы мотору не заглохнуть, а фарам не выключиться. Правильно?

— Что ты хочешь от меня? — спросил он. — Чтобы я сказал тебе: да, я псих, мне все это привиделось, я…

Она приложила палец к его губам.

— Я хочу, чтобы ты никогда не переставал любить меня.

Он попытался обнять ее за талию, но она оттолкнула его.

— Нет. После того что произошло, я хочу быть уверена, что мы сами занимаемся любовью, а не по чьему-то принуждению.

«Черт бы побрал ее прагматизм! — мысленно выругался он, но потом поправил себя: — Нет! Я люблю ее… но действительно ли я ее люблю? Может, мне внушает это чувство кто-то другой?»

— Энди? Ты можешь кое-что сделать для меня?

— Что?

— В доме на Манчестер авеню… где я жила с Невом… Там остались кое-какие мои вещи, но я боюсь ехать за ними одна. Не согласишься ли ты съездить вместе со мной туда?

— Сейчас?

— Чуть попозже. Нев, наверное, еще на фабрике. Мой… отец, если ты знаешь, сделал его заместителем директора. Тебе не говорили, почему он женился на мне? Ради бизнеса.

Фурлоу коснулся ее руки.

— Ты хочешь, чтобы он узнал… про нас?

— Он и так знает достаточно.

Руки Фурлоу снова легли на руль.

— Хорошо, дорогая. Как скажешь.

Он опять включил двигатель и вывел машину на дорогу. Теперь они ехали молча. Покрышки шуршали по мокрому асфальту. Свет фар встречных машин ослеплял их. Фурлоу отрегулировал свои линзы. Это было не так уж просто — они должны были пропускать достаточно света, чтобы он мог видеть дорогу впереди, но при этом не страдать отсвета фар встречных машин.

Наконец Рут сказала:

— Мне не нужно никаких неприятностей, а тем более драки. Ты останешься в машине. Если понадобится помощь, я позову.

— Ты уверена, что мне не стоит идти с тобой?

— Он не посмеет ничего предпринимать, если будет знать, что ты ждешь меня в машине внизу.

Фурлоу пожал плечами.

Наверное она была права. Конечно, она лучше знала характер Нева Хадсона. Но все равно у него засосало под ложечкой от предчувствия какой-то беды. Ему казалось, что события последних дней, даже тот жуткий случай этой ночью, каким-то образом связаны между собой.

— Почему я вышла за него замуж? — сказала вдруг Рут. — Я постоянно задаю себе этот вопрос, но одному Богу известен ответ на него. Просто, кажется, все дошло до того момента, когда… — Она пожала плечами. — После событий сегодняшней ночи у меня появились сомнения, осознает ли каждый из нас поступки, которые он совершает. — Она посмотрела на Фурлоу. — И все же, что происходит, дорогой?

«Вот именно, — подумал Фурлоу. — Вот он, самый главный вопрос: не кто те существа… И чего же они хотят? Почему они вмешиваются в нашу жизнь?»

Глава 8

Фраффин пристально смотрел на изображение, возникшее над его пультом управления. Это был Латт, начальник службы наблюдения, широколицый Чем, кожа его была стального оттенка, и его отличала резкость и жестокость при принятии решений и чересчур большая прямолинейность. Он соединял в себе все лучшие качества, необходимые для механика, но на его нынешней должности эти качества порой мешали ему.

Несколько секунд тишины должны были сказать Латту, что Режиссер находится в дурном расположении духа. Фраффин шевельнулся в кресле и посмотрел на серебристую паутину экрана репродьюсера. Да, Латт очень напоминал это устройство. Его тоже приходилось тщательным образом настраивать для получения должного эффекта.

Фраффин провел пальцем по подбородку и сказал:

— Разве не говорил я тебе, что нужно пощадить иммунного? Тебе были даны указания доставить сюда женщину и быстро!

— Если я ошибся, то меня надо разжаловать, — ответил Латт. — Но я действовал, основываясь на предыдущих директивах, касающихся этого иммунного. То, как вы отдали эту женщину другому, то, как вы…

— Он был занятным объектом для развлечения, не более, — заметил Фраффин. — Келексел просил исследовать обитателей планеты и при этом назвал определенную женщину. Ее следовало сразу же доставить, в целости и сохранности. Но это условие не относится ни к какому другому туземцу, который попытается помешать или задержать вас при выполнении этого приказа. Понятно?

— Приказы Режиссера всегда понятны, — ответил Латт. В его голосе сквозил испуг. Латт знал, какие неприятности могли ожидать попавшего в немилость к Режиссеру подчиненного: увольнение с должности, дающей неограниченные возможности для развлечений и удовольствий, конец вольготной жизни, которой никогда не пресытишься. Он жил в раю Чемов, но его легко могли перевести на какую-нибудь заброшенную станцию, без всяких шансов на восстановление былого положения, потому что он вместе с Фраффином разделял ответственность за совершенное преступление. Их ждет жестокое наказание, если их вина будет доказана.

— Как можно быстрее, — повторил Фраффин.

— Она будет здесь еще к середине следующего дня, — заверил его Латт. — Я сам отправлюсь за ней.

Изображение Латта исчезло.

Фраффин откинулся на спинку кресла. Все начиналось так хорошо… несмотря на эту задержку. Ну и ну: Латт пытался разлучить любовников, воздействуя на их чувства! Этот болван должен был сознавать об опасности подобного рода манипуляций на иммунных существах. Ладно, женщина скоро окажется здесь, и Келексел сможет исследовать ее по своему выбору. Каждое устройство и прибор будут задействованы, чтобы подчинить волю туземки — как того требует учтивость. Никто не будет ставить под сомнение гостеприимность Режиссера Фраффина.

Фраффин захихикал.

«Пусть этот глупый Следователь попробует прелести этой туземки. Пусть оплодотворит ее. Он сразу же узнает об этом — его плоть скажет ему. После совокупления усилится его нужда в омоложении, и как он тогда поступит? Способен ли он вернуться к Первородным и сказать: „Я произвел на свет неразрешенного ребенка. Позвольте мне пройти курс омоложения?“ Конечно, нет. Его гордыня не позволит ему пойти на это; да, впрочем, и Первородные с их ортодоксальными взглядами не допустили бы этого.

Это уж точно. Келексел узнает, что на корабле историй имеются свои специалисты по омоложению, собственный хирург. Он придет к ним, станет умолять их, и в конце концов только одна мысль завладеет его сознанием: „Я могу иметь столько детей, сколько хочу, и пусть Первородные катятся к черту!“ А после того, как он пройдет курс омоложения, он будет наш».

И снова Фраффин захихикал.

Через некоторое время они, возможно, даже смогут вернуться к чудесной маленькой войне и наконец-то закончат ее.

Глава 9

Рут с удивлением отметила, что получает удовольствие от гнева, охватившего ее. Негативные эмоции, которые накапливались в ней в течение всей ночи, проведенной с Энди, нашли наконец выход. Она видела, как у нервничавшего Нева трясутся его розовые руки с детскими складочками на суставах. Она знала, что руки выдают его всегда, как бы он ни пытался скрыть свою нервозность. Восьми месяцев жизни с человеком вполне достаточно, чтобы узнать его. Слова слетали с ее полных губ, словно бамбуковые щепки, которые она вонзала в наманикюренную душу Нева.

— Можешь сколько угодно кричать о своих супружеских правах, — начала она. — Теперь дело отца перешло ко мне, и ты мне совершенно в нем не нужен. Да-а, я знаю, почему ты женился на мне. Но тебе не удалось долго дурачить меня.

— Рут, ты же…

— Хватит! Энди на улице ждет меня. Я забираю свои вещи и уезжаю отсюда.

Широкий лоб Нева покрылся морщинами. Его пуговичные глаза ничего не выражали. «Очередной ее приступ бешенства, вот и все. И, черт побери, она получает от этого удовольствие! Смотри, как она трясет головой, словно кобылка… Шлюха… Кобыла… шлюха — просто первоклассная шлюха».

Рут отвела взгляд в сторону. Нев пугал ее, когда так смотрел на нее. Она оглядела комнату, прикидывая, не осталось ли чего-либо ценного. Ничего. Это была комната Нева Хадсона, в обоях преобладали приглушенные красно-коричневые тона. Восточные безделушки, огромный рояль в одном углу, футляр для виолончели, в котором стояли три бутылки ликера и несколько бокалов. Неву нравилось это. «Давай напьемся и сыграем что-нибудь классное, милая». Окна за роялем были открыты, и сквозь них виднелись фонари, горевшие в саду, газон с ямой, где на вертеле приготавливали барбекю, и садовой железной мебелью, блестевшей после дождя.

— Законы штата Калифорния предполагают общность владения имуществом, — заметил Нев.

— Получше изучай законы, — бросила Рут. — Все дело переходит ко мне по наследству.

— По наследству? — переспросил он. — Но ведь твой отец еще жив.

Она молча смотрела в темноту за окном, стараясь не дать выплеснуться наружу клокотавшей внутри нее ярости.

«Черт ее побери! — подумал Нев. — Надо было получше обходиться с этой женщиной, но как это сделать в бизнесе, в который попал благодаря сделке. Она думает об этом ублюдке Энди Фурлоу. И хочет уйти к нему, но ей нужны мои мозги, чтобы вести дела. Этот поганый мямля в ее постели! Она не получит его — я позабочусь об этом».

— Если ты уедешь с этим доктором Фурлоу, я испорчу и его, и твою репутацию, — пригрозил он.

Она повернула голову, показав греческий профиль с тугим узелком рыжих волос на затылке. Едва заметная улыбка искривила ее губы и тут же пропала.

— Что, ревнуешь, Нев?

— Я предупредил тебя.

— Ты женился на мне из-за денег, — сказала она. — Так какое тебе дело до того, как и с кем я провожу свое время?

Она повернулась к нему.

«Да ты просто маленькая свинья в человеческом обличье! Кем же это я представляла тебя раньше? Как могла я променять Энди на тебя? Наверное, на меня что-то нашло».

Рут внезапно почувствовала слабость после вспышки ненависти к мужу. Да и может ли вообще выбор быть правильным, абсолютно правильным? «Энди выбрал учебу вместо меня, и в его глазах была чистота, а не ненависть! Как же я потеряла свою чистоту? По глупости своей, отдавшись животным инстинктам и грубой мужской силе? Неужели я в самом деле выбрала животную силу Нева? Но он щедро поделился ею со мной, и теперь я способна обратить ее в ненависть против него же».

— Дочь убийцы! — резко бросил он.

Рут пристально посмотрела на него.

«И это мой избранник? Почему, почему, почему? Одиночество, вот основная причина. После того, как Энди покинул меня ради своей проклятой стипендии и я осталась одна, вокруг меня стал ошиваться Нев… Нев, ласковый как лис. Я была просто вне себя и страшно зла на Энди. Нев использовал мою ненависть, изливая на меня свою единственную силу… моя ненависть, моя ненависть, моя ненависть… Я не должна ненавидеть Энди… ведь он же ничтожество, и вот его рука уже ласково гладит мое колено, ласкает — и все выше и выше, вот мы уже в постели, супружеская пара, а Энди далеко, в Денвере, а я по-прежнему одинока».

— Я ухожу, — бросила Рут. — Энди отвезет меня к Саре. Если ты попытаешься остановить меня, я закричу, и сюда прибежит Энди. А я не сомневаюсь, что он справится с тобой.

Узкие, плотно сжатые губы Нева еще более напряглись. На секунду блеск в его пуговичных глазах выдал обуревавшие его чувства, но тут же лицо его снова застыло. «Я уничтожу вас обоих! Эта сука что-то лепечет о своем Энди, ну что ж, я показал в свое время этому добродетельному Энди, куда может слащавый юнец засунуть свои понятия о чести, и вообще интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что именно я поспособствовал получению им той его стипендии?»

— Ты знаешь, что подумают в городе, — сказал Нев. — Каков отец, такова и дочь. Большинство будет на моей стороне. Ты знаешь это.

Рут топнула ногой.

— Свинья!

«Конечно, Рут, моя милая. Можешь сердиться и топать ногами, как милый маленький зверек! Господи, как же мне хочется прямо сейчас затащить тебя в постель, ты так прекрасна, когда гневаешься, брыкаешься, вырываешься! Я больше подхожу тебе, чем этот Энди, и ты должна понять, что мы оба принадлежим к тем людям, которые берут то, что хотят, и к черту всю эту чушь насчет чести, такого понятия, как честь, не существует… в тебе просыпается зверь, когда ты гневаешься, но с этим следует смириться, ведь это делает нашу жизнь более полной… а ты еще что-то лепечешь насчет возвращения к своему Энди, но Энди не получит тебя, я отделаюсь от него с той же легкостью, как в первый раз, и ты приползешь обратно к любящему тебя Неву, который знает, как справиться с твоим восхитительным гневом… он действительно восхитительный… нужно только наброситься на тебя, милая моя, и затащить сразу же в постель… да, я отделаюсь от Энди, как сделал это раньше!»

— Давай заключим сделку, — предложил он. — Иди к своему любимому, но не вмешивайся в то, как я веду дела. Ты ведь только что сама сказала, что мне наплевать, как ты проводишь время.

«Давай, иди к нему, продолжай компрометировать себя, — подумал он. — Все равно ты будешь моей».

Она повернулась и спустилась в холл. Открыв дверь в спальню, она включила свет.

Нев был прямо за ее спиной. Он стоял в дверях и наблюдал, как она срывает одежду с вешалок и бросает на кровать.

— Ну так как? — спросил он.

Она заставила себя ответить, понимая, что ее слова могут сказать ему больше, чем она того хочет:

— Хорошо! Занимайся бизнесом… или чем угодно. Мыто знаем, что для тебя важнее всего. — Она повернулась к нему, из последних сил сдерживая слезы. — Ты самая отвратительная тварь, которую я когда-либо встречала! Ты не можешь быть человеком… — Она неожиданно замолчала. — А может, ты..?

— Что ты хочешь этим сказать… — начал было Нев и остановился, уставившись мимо нее на стеклянные двери, ведущие во внутренний домик. — Рут… — произнес он, как-то странно втянув в себя воздух.

Она обернулась.

Через раскрытые двери в комнату входили три приземистые фигуры, одетые в зеленые одежды. Их головы были необычайно огромными, глаза слегка светились, пугая ее. Они держали в руках металлические короткие трубочки и направляли их на Рут и Нева с какой-то даже пренебрежительностью и ощущением собственного могущества.

Со странным чувством удивления Рут вдруг поймала себя на мысли, что не понимает, каким образом они так бесшумно открыли стеклянные двери.

За ее спиной Нев выдохнул:

— Ты только посмотри! Кто…

Его голос перешел в испуганное шипение, как будто проткнули воздушный шар. Изо рта существа раздалась пронзительная трель.

«Этого не может происходить наяву, — подумала Рут. — Это же те существа, которые перепугали нас в рощице! Чего им надо? Что они собираются делать?»

Она вдруг поняла, что не может двигаться. Сознание было ясным, однако голова ее как бы отделилась от туловища, удерживаясь на каких-то невидимых нитях. Одно из существ подошло к ней и остановилось прямо перед ней: странный человечек в зеленом трико, туловище его было окутано клубящимся туманом, пульсирующим фиолетовым светом. Она вспомнила описание Энди: «Светящиеся глаза…»

«Энди!» — хотелось крикнуть ей, позвать его, но голос не повиновался ей. У нее поплыло перед глазами.

Что-то промелькнуло мимо нее, и она увидела, как Нев идет, словно кукла, которой дергают за ниточки. Ее взгляд сосредоточился на его белом плече, на пульсирующей вене у виска. Он брел вперед странной походкой марионетки и рухнул в распахнутую стеклянную дверь. Раздался треск и звон разбитого стекла. Вокруг него стала растекаться лужа крови. Он дернулся и затих.

Существо, похожее на гнома, стоя перед Рут, отчетливо произнесло на английском:

— Несчастный случай, вы же видели сами?

Она не могла ответить, охваченная ужасом. Рут закрыла глаза и подумала: «Энди! О Энди, помоги мне!»

И снова она услышала, как одно из существ обратилось к ней, издавая протяжную трель. Рут попыталась открыть глаза, но не сумела. Ее начали омывать волны темноты, и это было последнее, что она еще могла сознавать. В момент, когда она проваливалась в беспамятство, в ее сознании была только одна мысль, странным образом повторяющаяся вновь и вновь: «Этого не может происходить, потому что это слишком невероятно. Это ночной кошмар, вот и все».

Глава 10

Фурлоу сидел в темном салоне автомобиля и курил трубку. «Интересно, что могло так долго задержать Рут в доме? Может, мне, в конце концов, отправиться туда? — спрашивал он себя. — Нехорошо, что я нахожусь здесь, на улице, пока она находится там наедине с ним. Но ведь Рут уверяла, что сможет справится с ним.

Однако Адель тоже считала, что может справиться с Джо?

Какая идиотская мысль!»

Снова стал накрапывать дождь, мелкие капли падали в свете уличного фонаря на углу. Фурлоу повернулся и бросил взгляд на дом — свет в гостиной горел, но не было заметно никакого движения за задернутыми занавесками.

«Когда она подойдет к двери, я встану и помогу ей нести ее вещи… нет! Черт побери, мне следовало бы сейчас отправиться в дом. Хотя, надеюсь, она сможет действительно справиться с ним.

Справиться с ним!

Что же это за пара? Почему она вышла замуж за него?»

Фурлоу покачал головой и стал смотреть в другую сторону. Казалось, ночной мрак еще более сгустился за пределами уличных фонарей, и он слегка изменил фокус своих поляризованных линз.

«Почему она так долго задерживается там?»

Неожиданно он подумал о том висевшем в воздухе аппарате, который видел над рощицей. «Должно же быть какое-то логическое объяснение, — подумал он. — Возможно, если бы я позвонил в ВВС… не называя своего имени… Кто-то бы точно дал простое логическое объяснение.

Но что, если бы у них такого объяснения не нашлось?

Господи! Что, если бы оказалось, что это действительно была летающая тарелка?»

Фурлоу хотел было взглянуть на свои наручные часы, однако вспомнил, что они разбиты. «Проклятье, почему она так долго задерживается!»

Подобно поезду, сворачивающему на запасной путь, в его сознании возник образ отца Рут, его пристальный взгляд. «Позаботься о Рут!»

И та штуковина, парившая у окна Джо. Что же это было?

Фурлоу снял очки, протер их носовым платком, потом снова нацепил на нос. Он вспомнил встречу с Джо Мерфи в апреле, вскоре после того как Джо поднял ложную пожарную тревогу. Каким потрясением для него было столкнуться лицом к лицу с отцом Рут для освидетельствования в грязной маленькой комнатке, расположенной над кабинетом шерифа. И еще большим потрясением стали для него результаты тестов. Сухой, канцелярский язык в заключении не мог хотя бы частично передать, насколько велико было его потрясение.

«Я нахожу, что у обследованного отсутствует внутренний стержень, позволяющий человеку контролировать свои чувства. Это в сочетании с таким опасным фактором, как мания преследования, свидетельством чего и явилась ложная пожарная тревога, следует рассматривать, как предупреждение о возможности новой, более ужасной трагедии — для подобного заключения общее психическое состояние этого человека содержит все элементы».

Официальный язык заключения и стандартные медицинские термины — Фурлоу понимал, как неадекватно передают они его беспокойство, поэтому дополнил его устным докладом:

«Этот человек опасен. Он определенно страдает паранойей в тяжелой форме и в любой момент может сорваться. Он способен на насилие».

Недоверие к его словам испугало его.

— Конечно, это всего лишь экспрессивная выходка. Джо Мерфи! Дьявольщина, он ведь здесь пользуется влиянием, Энди. Ну… может ты порекомендуешь что-нибудь, например психоанализ?

— Он ничего этого не хочет… и я сомневаюсь, что это пошло бы ему на пользу.

— Ладно, что ты хочешь от нас? Неужели ты ничего не можешь нам посоветовать?

— Может, нам удастся сводить его в церковь. Я позвоню отцу Жилю из Епископального прихода и узнаю…

— В церковь?

Фурлоу вспомнил, как разочарованно пожал он плечами и произнес:

— Я, наверное, могу показаться вам странным, предлагая это, но религия часто может помочь там, где психология уже бессильна.

Фурлоу вздохнул. Отец Жиль, конечно, не добился успеха.

«Проклятье! Что задерживает Рут в этом доме?»

Фурлоу потянулся к дверце машины, однако решил подождать еще несколько минут. В доме по-прежнему было тихо. Наверное, она сейчас укладывает вещи в чемоданы.

«Рут… Рут… Рут…»

Он вспомнил, что она с большим вниманием отнеслась к его заключению об отце, чем официальные власти. Но она имела некоторую подготовку в области психиатрии, и она уже некоторое время подозревала, что ее отец не совсем нормален. Фурлоу припомнил, что сразу же после консультации он заехал в госпиталь за Рут. Тогда она выглядела испуганной, погруженной в свои мысли, когда они сидели в почти пустом кафе. Они заказали по чашечке кофе и сели за угловой столик. Он припомнил запах подгоревшей еды, которым было заполнено это заведение, грязный пол, сделанный под мрамор пластиковый верх столика с пятнами засохшего кофе.

С громким стуком она поставила чашку на стол. Несколько секунд он сидел молча, понимая, что ей нужно прийти в себя после всего, что он ей рассказал.

Наконец она кивнула и произнесла:

— Я знала это… догадывалась.

— Рут, я сделаю все, что только в моих силах…

— Нет, — остановила она его и заправила выбившуюся прядь рыжих волос под шапочку. — Ему позволили позвонить мне из тюрьмы… как раз перед твоим приходом. Он был в ярости на тебя. Он не понял ничего из того, что ты ему говорил.

«Наверное, они передали ему мое заключение», — подумал Фурлоу.

— Ну, конечно, он в ярости. Теперь он знает, что ему не удастся выдавать себя за нормального человека, — заметил Фурлоу.

— Энди… ты уверен?

Она коснулась его руки. Он взял ее вспотевшую руку с некоторым смущением — этот жест нес в себе странное чувство интимности.

— Ты уверен, — вздохнула она. — Я видела, как все это начиналось. — Она снова вздохнула. — Я не рассказывала тебе о Рождестве.

— Рождестве?

— Канун Рождества. Мой… Я вернулась домой из госпиталя. Помнишь, у меня тогда было вечернее дежурство? Он расхаживал по комнате, разговаривая сам с собой… он говорил ужасные вещи о матери. Я слышала, что она наверху в своей комнате… плачет. Я… Мне кажется, я стала орать на него, называть лжецом.

Она дважды быстро вздохнула.

— Он… ударил меня, толкнул на рождественскую елку… я свалила ее… — Рут прикрыла глаза руками. — Он никогда раньше не бил меня… всегда говорил, что не верит в пользу тумаков, хотя его часто били в детстве.

— Почему ты не рассказала мне об этом? — спросил Фурлоу.

— Мы были… Я… я стыдилась… Я думала, что если… — Она пожала плечами. — Я пошла в госпиталь и встретилась с доктором Уили, однако он сказал… у женатых людей часто бывают конфликты…

— Очень похоже на него. А твоя мать что, не знала, что он бил тебя?

— Она слышала, как он, разъяренный, хлопнул изо всех сил дверью. Его не было всю ночь. И это в Рождественскую ночь! Она… слышала шум, спустилась и помогла мне навести порядок.

— Жаль, что я не знал этого, когда говорил с…

— А была бы от этого польза? Все защищают его, даже мать. Ты знаешь, что она сказала, когда помогала мне убирать тогда? «Твой отец очень больной человек, Рути». Она защищала его!

— Но учитывая, сколько времени она его знает, наверное…

— Она не имела в виду психическое расстройство. Доктор Френч полагает, что у него прогрессирующий склероз, однако отец не соглашается лечь в госпиталь на полное обследование. Она знает об этом, и именно это она и имела в виду. Только это!

— Рут… — Он несколько секунд размышлял над только что услышанными словами. — Рут, тяжелые заболевания подобного рода, например склероз Менкеберга, часто сопровождаются искажением личности. Разве ты не знала этого?

— Я… он не хотел обследоваться в госпитале или еще что-нибудь. Я поговорила с доктором Френчем… Уили. Он не мог вообще ничем помочь. Я предупредила мать о насилии и…

— Наверное, если бы она…

— Они были женаты уже двадцать семь лет. Я не могла убедить ее, что он действительно способен причинить ей вред.

— Но ведь он ударил тебя, бросил тебя на пол.

— Она сказала, что я спровоцировала его.

Воспоминания, воспоминания… Маленький грязный уголок кафе в госпитале. Сейчас он столь отчетливо представлял его в уме, как видит сейчас перед собой эту темную улицу, где Рут жила с Невом. Предупреждение относительно Джо Мерфи было вполне ясно выражено, однако мир еще не был готов понять и защитить себя от собственного безумия.

И снова он посмотрел на молчаливый дом, сверкающий огнями сквозь пелену дождя. И пока он смотрел, какая-то женщина в блестящем дождевике появилась между домом Рут и соседним, слева. На несколько секунд ему показалось, что это Рут, и он уже наполовину выбрался из машины, когда она оказалась в свете уличного фонаря, и он увидел, что это — пожилая женщина в плаще, накинутом поверх пижамы. На ней были комнатные туфли, которые шлепали по мокрой траве газона.

— Эй, там! — закричала она, махая Фурлоу.

Тот полностью вылез из машины. Холодные капли дождя били по волосам и лицу. Его охватили дурные предчувствия.

Подойдя к нему, женщина остановилась. Струйки дождя стекали по ее седым волосам.

— Наш телефон не работает, — сообщила она. — Мой муж побежал к Иннесам, чтобы позвонить от них, но я подумала, а что, если все телефоны не работают, вот и вышла…

— А почему вам понадобилось куда-то звонить? — Его удивил собственный хриплый голос.

— Мы живем по соседству… — Она показала рукой. — Из нашей кухни я могу видеть внутренний дворик Хадсонов. Увидев его, лежащего там, я побежала туда… он мертв…

— Рут… Миссис Хадсон?

— Нет, мистер Хадсон. Я видела, как она вошла в дом несколько раньше, но сейчас ее там нет. Нам нужно позвонить в полицию.

— Да — да, конечно. — Он направился к дому.

— Ее нет там, говорю вам. Я пробежалась по всему дому.

— Может быть… может быть, вы не заметили…

— Мистер, здесь произошел несчастный случай, возможно, она отправилась за помощью.

— Несчастный случай? — Он повернулся и посмотрел на женщину.

— Он рухнул прямо на одну из стеклянных дверей и, похоже, при падении перерезал себе артерию. Она, скорее всего, побежала за помощью.

— Но… я же был здесь и…

В этот момент из-за угла слева показалась патрульная полицейская машина с включенной мигалкой. Она остановилась возле машины Фурлоу. Потом из нее выбрались два офицера. Фурлоу узнал одного из них — Мейбека, Карла Мейбека, худощавого угловатого мужчину, костлявого и узколицего. Он прыжками понесся по газону к Фурлоу, а его товарищ направился к женщине.

— О… доктор Фурлоу! — удивленно поздоровался Мейбек. — Не узнал вас сразу. — Он остановился перед Фурлоу. — Тут что-то случилось. Нам позвонили и сообщили, что произошел несчастный случай. Карета «скорой помощи» уже в пути.

— Та женщина, — Фурлоу кивнул в ее сторону, — утверждает, что видела мертвого Нева Хадсона, он, похоже, упал на какое-то стекло. Может, она ошибается. Нельзя ли нам пройти в дом и…

— Немедленно, док.

Мейбек бегом направился к входной двери. Она оказалась запертой.

— Обойдите дом и зайдите с другого входа, — крикнула женщина сзади. — Дверь во внутренний дворик открыта.

Они сбежали с крыльца, свернули за угол, прорываясь сквозь мокрый кустарник. Фурлоу казалось, что он двигается в каком-то тумане. «Рут! О Господи, где же ты?» Он поскользнулся на влажном кирпичном покрытии дворика, едва не упал, но успел выставить правую руку, а потом уставился на окровавленное месиво, каким являлось тело Нева Хадсона.

Мейбек, быстро осмотрев тело, выпрямился.

— Да, мертвее не бывает.

Потом он посмотрел на Фурлоу.

— Как давно вы здесь, док?

— Он привез миссис Хадсон примерно полчаса назад, — поторопилась сказать подошедшая сзади соседка. Она остановилась около Фурлоу. — Да, он мертв, верно? — Сколько же радости было в этом вопросе-утверждении!

— Я… я ждал в машине, — запинаясь, произнес Фурлоу.

— Точно, — согласилась женщина. — Мы видели, как они приехали. Мы думали, что между Хадсонами начнется очередная ссора. Я услышала треск, когда он упал, но в то время я находилась в ванне. Но я тут же выскочила на кухню.

— Вы видели миссис Хадсон? — спросил Мейбек.

— Ее нигде не было. Однако из дверей шел сильный дым. Возможно, он сжег что-то. Он много пил, этот мистер Хадсон. Возможно из-за дыма он попытался открыть двери и… — Она указала на тело.

Фурлоу облизнул губы. Он боялся войти в этом дом. И сказал:

— Может нам лучше зайти в дом и осмотреть его изнутри? Возможно…

Мейбек встретился с ним взглядом.

— Да. Наверное, это будет лучше всего.

В этот миг они услышали вой сирены подъезжающей «скорой помощи». К ним из-за угла подошел второй офицер и сказал:

— Карл, приехала «скорая».

Тут он увидел тело.

— Скажи им, чтобы ничего лишнего не трогали, — указал Мейбек. — Мы осмотрим все изнутри.

Второй офицер подозрительно посмотрел на Фурлоу.

— Это доктор Фурлоу, — представил его Мейбек.

— О! — Офицер повернулся к подходившему к ним человеку в белом халате.

Мейбек направился внутрь дома.

Фурлоу сразу же заметил одежду Рут, разбросанную на кровати. Внутри у него все мучительно сжалось. Хотя соседка и говорила, что ее здесь нет, но…

Мейбек наклонился и заглянул под кровать. Потом выпрямился и втянул в себя воздух.

— Что-нибудь чувствуете, док?

Фурлоу вдруг понял, что в комнате стоит какой-то странный запах — словно горела изоляция.

— Пахнет, точно кто-то палил здесь серу, — заметил Мейбек. — Наверное, здесь что-то горело. — Он огляделся. На ночном столике стояла пустая пепельница. С виду чистая. Он заглянул в шкаф, потом сходил в ванную и вернулся, отрицательно качая головой.

Фурлоу прошел в холл, потом заглянул в гостиную. Однако Мейбек прошмыгнул мимо него и зашел в комнату. Он двигался осторожно, но с профессиональной уверенностью, которая приходит с практикой, заглянул в настенный шкаф, располагающийся за диваном. Он прикасался только тех предметов, которые хотел исследовать.

Так они продвигались по дому; Фурлоу нерешительно следовал за офицером, боясь того, что они могут обнаружить за следующим углом.

Вскоре они вернулись в спальню.

Врач «Скорой помощи» стоял в дверях и курил. Он посмотрел на Мейбека.

— Нам здесь делать нечего, Карл. Коронер уже выехал.

— Ну и на что это похоже? — спросил Мейбек. — Может, его толкнули?

— Скорее, он оступился, — ответил врач. — Ковер завернулся у его ног. Мало что можно сказать о его состоянии в этот момент, но от него отдает запашком виски.

Мейбек кивнул, соглашаясь с замеченными уликами. Было слышно, как второй офицер допрашивает соседку.

— Я не знаю, что это было, — говорила женщина, повысив голос. — Оно было похоже на большое облако дыма… может, пара. Или даже аэрозоль от насекомых… нечто белое и клубящееся.

Фурлоу повернулся спиной к двери. Он вдруг понял что не может больше смотреть на распростертое тело. Рут не было в доме — теперь сомневаться в этом не приходилось.

«Аэрозоль от насекомых, — подумал он. — Белое и клубящееся».

В этот момент он вспомнил рощицу, то нечто, висящее в воздухе, которое Рут показалось облаком. Неожиданно его осенило, что могло случиться с ней. Она не могла исчезнуть, ни слова не сказав ему. Нечто вторглось сюда и забрало ее с собой. Этим объясняется странный запах, то, как та штуковина висела тогда над рощицей, интерес этих зловещих существ со светящимися глазами.

«Но почему, — спросил он себя. — Что им нужно?»

Потом мелькнула следующая мысль:

«Это просто какой-то бред! Она была здесь, когда Нев поранился, и побежала за помощью. Она где-то по соседству, и она может вернуться в любой момент».

Но рассудок возразил ему:

«Она слишком долго отсутствует».

«Она увидела собравшуюся здесь толпу и перепугалась», — предположил он дальше.

В дверях за спиной Фурлоу возникла какая-то суета — прибыли коронер и полицейские из отдела по расследованию убийств. Мейбек подошел к Фурлоу и сказал:

— Док, вас просят проехать в участок и сделать там заявление.

— Да, — согласился он. — Конечно. — Но потом спохватился: — Однако, это требуется при расследовании убийства. Но ведь, конечно, они не думают…

— Обычная рутина, док, не более, — заверил его Мейбек. — Вы знаете это. Все выглядит так, будто он напился и оступился, однако нигде нет миссис Хадсон. Мы должны убедиться… ты ведь знаешь это.

— Да. — Он позволил вывести себя на улицу мимо неподвижного тела, которое еще совсем недавно было мужем Рут, мимо людей с диктофонами и фотоаппаратами, смотрящими на него холодным взглядом.

«Муж Рут… Муж Рут… — навязчиво крутилось у него в голове. — Где же она? Может, она потеряла самообладание и убежала? Но она не такого типа человек. Да, ее нервы взвинчены до предела, но… Что же за облако видела соседка? И что это за запах в комнате?»

Наконец они вышли на улицу. Дождь прекратился, но листья на кустах рядом с домом были еще мокрые. В окнах дома напротив горел свет. Там стояли люди и смотрели на них. Белый фургончик «скорой помощи» приткнулся к обочине неподалеку.

— Знаете, док, — начал Мейбек, — вам не следует ездить ночью в этих темных очках.

— Линзы в них… регулируются, — заметил Фурлоу. — На самом деле они не такие темные.

«Рут! Где же ты?»

Потом он подумал:

«Может, это она толкнула Нева, когда он стал у нее на пути? Не могла ли она испугаться того, что люди скажут: „Каков отец, такова и дочь?“ Или, может, она убежала, боясь втянуть меня в это дело?»

— Можете поехать с нами, — предложил Мейбек. — А потом мы привезем вас обратно сюда, к вашей машине.

— Да, — согласился он и позволил усадить себя на заднее сиденье. Потом он спохватился: — Рут… Миссис Хадсон… может, ее следует поискать…

— Мы уже ищем ее, док, — ответил Мейбек. — Мы найдем ее, можете не беспокоиться.

«Найдут ли они ее? — подумал Фурлоу с сомнением. — Что это была за штуковина у рощицы… с наблюдателями, которые пытались воздействовать на наши чувства? Эта штуковина была на самом деле. Я знаю. Если это не так, тогда я сошел с ума. А я-то знаю, что я не сумасшедший».

Он посмотрел вниз на ноги, едва различимые в тени под сидением. Они промокли после прогулки по мокрому газону.

«Джо Мерфи, — подумал Фурлоу. — Джо Мерфи тоже уверен, что он не сумасшедший».

Глава 11

Рут проснулась на чем-то мягком, вокруг струился успокаивающий голубоватый свет. Она огляделась: кровать, теплые шелковые одеяла… И вдруг поняла, что лежит обнаженной… но ей тепло… тепло. Над ней висела какая-то овальная штука, полная сверкающих кристаллов. Свет, испускаемый ими, все время менялся — зеленый, серебристый, желтый, голубой… Это действовало успокаивающе.

Где-то неподалеку, она это чувствовала, было нечто, требующее ее незамедлительного внимания. Она знала это, но одновременно все ее существо говорило ей, что с этим можно подождать — и здесь заключался какой-то парадокс.

Рут повернула голову направо. Откуда-то струился свет, но она не могла определить его источник — свет вдруг стал желтым, похожим на солнечный. Он освещал всю эту странную комнату: стена как бы состояла из рядов книг; на низком овальном столике были в беспорядке разбросаны странные золотистые контейнеры кубической, прямоугольной и полусферической формы. За окном темнела ночь, чернота которой подкрашивалась слегка голубым. Внезапно окно стало металлически-белым, и в нем появилось какое-то лицо, смотревшее на нее. Огромное лицо, со странной серебристой кожей, резкими угловатыми чертами и глубоко посаженными проницательными глазами.

Рут понимала, что лицо это должно было испугать ее, однако оно не вызвало у нее никаких эмоций.

Лицо исчезло, и появившийся затем вид за окном показывал берег моря, омываемые волнами камни, освещенные солнцем утесы. А потом снова пространство стало темным, и она поняла, что это вовсе не окно.

Перед этим экраном располагалась стойка на колесиках с пультом и рядом кнопок, похожая на сюрреалистическую пишущую машинку.

Она почувствовала дуновение сквозняка слева от себя. Первое ощущение холода с момента пробуждения. Она повернула голову в ту сторону и увидела открытую овальную дверь, но радужные створки, расположенные снаружи, были плотно закрыты. В дверях стояла какая-то приземистая фигура в зеленом трико… чье лицо только что пристально рассматривало ее. Что-то внутри нее прошептало:

«Какой отвратительный кривоногий человечек». Однако на ее лице это никак не проявилось.

Широкий, толстогубый рот существа открылся.

— Меня зовут Келексел, — ровным голосом произнесло существо. Женщина ощутила легкое покалывание.

Его глаза оглядели ее, и она, заметив в его взгляде явный сексуальный призыв, с удивлением вдруг поняла, что не испытывает отвращения. В этой комнате было так тепло и спокойно, так прекрасен был успокаивающий танец мерцающих кристалликов над головой.

— Я нахожу тебя необычайно привлекательной, — произнес Келексел. — Не помню, чтобы кто-то воздействовал на меня с такой притягательной силой.

Он обошел кровать.

Рут следила за ним уголками глаз, когда он стал нажимать кнопки на пульте машины, расположенном наверху передвижной стойки. Приятный трепет охватил ее тело, и она начала спрашивать себя, каково это — оказаться в объятиях этого странного существа, Келексела.

Где-то в глубинах ее сознания возник голос, кричавший: «Нет! Нет! Нет». Постепенно этот голос становился все тише и тише, пока совсем не утих.

Келексел подошел к ней.

— Я — Чем, — сказал он. — Это что-нибудь говорит тебе?

Она покачала головой.

— Нет, — слабым голосом ответила она.

— Ты никогда раньше не видела таких, как я? — спросил Келексел.

— Я… — начала было женщина, но остановилась, вспомнив свои последние минуты с Невом, когда увидела существа, входящие в дверь. И Энди. Она понимала, что должна испытывать к Энди Фурлоу какое-то чувство, глубокое и запретное, однако чувствовала только сестринскую привязанность. «Дорогой Энди… такой милый и дорогой».

— Ты должна ответить мне, — сказал Келексел. В его голосе ощущалась огромная внутренняя сила.

— Я видела… трех… в моем доме… трех, которые…

— Да, они доставили тебя сюда, — продолжил за нее Келексел. — Но раньше, раньше ты не видела никого из нас?

Женщина подумала о той рощице, где встретилась с Энди (добрый, милый Энди), но в действительности тогда она никого так и не увидела.

— Нет, — ответила она.

Келексел колебался, бросал взгляд на индикаторы Манипулятора, которые контролировали эмоции женщины-туземки. Она говорила правду. И все-таки необходимо было сохранять бдительность.

— Значит, тебе ничего не говорит то, что я Чем? — спросил он.

— А кто они такие… эти Чемы? — в свою очередь спросила Рут. Она была охвачена сильным любопытством. И это любопытство, борясь с приятными волнами возбужденности, призывало ее не расслабляться, не отрывать глаз с Келексела. О, так он просто гном! Милый маленький гном!

— Ты еще это узнаешь, — заверил ее Келексел. — Ты очень привлекаешь меня. Мы, Чемы, хорошо относимся к тем, кто доставляет нам удовольствие. Ты не можешь сразу вернуться к своим друзьям, но, конечно, это не навсегда. Однако ты получишь компенсацию. Это большая честь — служить Чемам.

«Где Энди? — подумала Рут. — Дорогой, милый Энди».

— Какая ты привлекательная, — снова пробормотал Келексел.

Удивляясь самому себе, Келексел вытянул палец и дотронулся до ее правой груди. Какая у нее упругая и приятная кожа. Он медленно провел пальцем по соску, потом по шее, подбородку, губам, волосам.

— У тебя зеленые глаза, — сказал Келексел. — Мы, Чемы, очень любим все зеленое.

Рут проглотила слюну в горле. Поглаживание Келексела возбуждало ее. Сейчас ее вниманием полностью завладело его лицо. Она коснулась его руки. Какая же она твердая и сильная! Она встретила пронизывающий взгляд его карих глаз.

Индикаторы манипулятора показали Келекселу, что женщина уже полностью подчинена его воле. Понимание этого возбудило его. Он улыбнулся, показывая квадратные серебристые зубы.

— Я хочу задать тебе множество вопросов, — сказал он. — Но это произойдет позже.

Рут вдруг показалось, что она погружается в золотистое озеро-туман. Ее внимание сосредоточилось на кристаллах, сверкающих над кроватью. На секунду голова Келексела закрыла калейдоскопически меняющуюся картину света, а затем он прижался лицом к ее груди. По поверхности золотистого озерца пробежалась рябь и волны невероятного экстаза.

— О Господи! — прошептала она. — О Господи! О Господи!

«Как приятно поклонение в такие моменты», — подумал Келексел. Такого, как сейчас, наслаждения он никогда раньше не испытывал ни с одной женщиной.

Глава 12

Оглядываясь назад, на первые несколько дней, прожитых у Чемов, Рут глубоко удивлялась самой себе. Постепенно она начала осознавать, что Келексел контролирует ее реакции с помощью своих странных устройств, но к этому времени ей уже даже хотелось, чтобы ее эмоциями управляли. Единственное что ее волновало — чтобы Келексел возвращался к ней, касался ее тела, разговаривал с ней, а она удовлетворяла его желания.

Он стал намного привлекательнее в ее глазах. Ей доставляло удовольствие просто смотреть на его приземистое конусообразное тело. Обуревавшие его чувства легко читались на квадратном лице.

«Он и вправду любит меня, — подумала она. — Он убил Нева, чтобы я стала принадлежать ему».

В ее полном одиночестве и абсолютной беспомощности, полной зависимости от Келексела, его малейшей прихоти было что-то даже приятное. К этому времени она пришла к пониманию того, что наиболее могущественной структурой на Земле в сравнении с Чемами является муравейник. Она уже успела пройти начальное обучение языку, на котором говорили на корабле, и могла разговаривать с Чемами.

Главным раздражителем для нее в это время были воспоминания об Энди Фурлоу. Келексел постепенно начал ослаблять воздействие Манипулятора (ее реакции теперь были под достаточным контролем), и она могла вспоминать Энди с всевозрастающей ясностью. Однако факт ее беспомощности ослаблял чувство вины, и Энди все реже и реже появлялся в ее мыслях, пока однажды Келексел не принес ей репродьюсер.

Келексел уже имел опыт общения с низшими существами, как Рут, откуда вынес суждение: любая деятельность замедляет процесс старения смертных существ. Он смог добиться у Инвика разрешения для работы с репродьюсером и получил для нее доступ в архивы корабля.

Устройство установили в углу ее комнаты-камеры, которую она уже начала прихорашивать в соответствии со своими вкусами, чему Келексел не препятствовал. Рядом находилась ванная комната, служившая одновременно и гардеробной. Стоило Рут только попросить, как она получала любую одежду. Благодаря Келекселу у нее был платяной шкаф, забитый кучей одежды. Драгоценности, духи, еда — на любой вкус.

Келексел выполнял любую ее просьбу, сознавая, что зачарован ею, и искал малейшую возможность оказаться рядом с ней. Замечая косые взгляды других членов корабля, он лишь тихо посмеивался про себя. Им всем следовало бы завести себе объекты для наслаждения с этой планеты. Он предполагал, что туземцы-мужчины являются не менее привлекательными для женщин Чемов, — вот в чем состояла привлекательность этой планеты, одна из причин процветания Фраффина.

Мысли о цели его пребывания здесь на время отступили на второй план. Он понимал, что Первородные поймут его, когда он объяснит им и покажет это прелестное существо. В конце концов, что такое Время для Чемов? Расследование будет продолжаться, только чуть медленнее… некоторое время.

Сначала репродьюсер испугал Рут. Она трясла головой, когда Келексел пытался объяснить ей назначение и работу этого устройства. Как управлять им — это она быстро поняла. Но что касается принципа работы — это было выше ее понимания.

Понятие дня и ночи на корабле были условны: то, что уже шла вторая половина дня, Рут определяла по тому, что появлялся Келексел после своих загадочных дежурств, и тогда приходило время расслабления и отдыха. Сейчас была вторая половина дня, и Рут сидела в удобном для нее кресле, которое одновременно являлось пультом управления репродьюсером. Вокруг нее струился приглушенный желтый свет, и все ее внимание было обращено к пространственному репродьюсеру.

Это устройство мало соответствовало ее представлению о машинах. Кресло само по себе являлось частью репродьюсера. В подлокотники были вмонтированы кнопки, переключатели и рычажки, выкрашенные в различные кодовые цвета: желтый, красный, серый, черный, зеленый и синий, а оранжевые и белые ряды напоминали какое-то странное пианино. Прямо перед ней и чуть пониже располагались овальной формы платформы с мерцающими линиями проводов, которые тянулись от рядов кнопок.

Келексел стоял сзади нее, положив руку на ее плечо. Он испытывал определенную гордость оттого, что показывал своей новой любимице чудеса цивилизации Чемов… его новой милой любимице.

— Используй голосовые или кодовые команды, чтобы выбрать время и место действия, — начал он объяснение. — Так же, как это делал я. Это устройство воспринимает команды на твоем языке или языке Чемов, а потом транслирует их в свой машинный код. Репродьюсер предназначен для редактирования сюжета и выглядит довольно сложно, но ты можешь просто не обращать внимание на большинство кнопок и переключателей. Они все равно не подключены. Помни: сначала ты нажимаешь вот на эту кнопку, благодаря чему получаешь доступ в архив. — Он продемонстрировал это, нажав на оранжевую кнопку справа от нее. — Выбрав сюжет, зафиксируй его таким образом. — Он снова показал. — Вот теперь ты спокойно можешь приступать к работе. — Он нажал крайнюю белую кнопку на левом подлокотнике.

На овальной сцене перед ней возникла группа людей, их рост составлял приблизительно четвертую часть от нормального. Рут ощущала чувство безумного возбуждения, передаваемого от них с помощью чувствительной паутины. Она сидела как раз напротив этих людей, попав под поток их эмоций.

— Ты ощущаешь эмоции этих существ на сцене, — сказал Келексел. — Если уровень чересчур сильный, можно понизить его уровень вращением вот этой рукоятки на консоли на левом подлокотнике. — Он прикоснулся к рукоятке на нем. Возбуждение начало спадать.

— Они настоящие? — спросила Рут.

Это была толпа самых разных людей из античных времен: голубые цвета перемешивались с красными, грязные лохмотья на руках и ногах, блестящие пуговицы или эмблемы, треуголки на головах отдельных мужчин, красные кокарды у других. В этой сцене было что-то до удивления знакомое, отчего Рут вдруг почувствовала страх. По венам женщины, будоража ее воспоминаниями прошлого, запульсировала кровь в сводящем с ума барабанном бое.

— Они реальные? — повторила свой вопрос Рут более громко.

Толпа теперь бежала, гулко стучали ноги по мостовой. Смуглые ноги женщин мелькали под длинными платьями.

— Настоящие? — переспросил Келексел. — Странный вопрос. Они… наверное, в определенном смысле они настоящие. Такое бывает с аборигенами, вроде твоего народа. Настоящие… как странно думать так! Такая мысль никогда не приходила мне в голову.

Толпа сейчас бежала по парку. Келексел перегнулся через плечо Рут и оказался в зоне действия чувствительной паутины. Он почувствовал запах мокрой травы и сосен, смешанный с запахом смолы, вонь вспотевших от страшных усилий тел аборигенов. Внимание наблюдателей было приковано к ногам бежавших. Те, не останавливаясь, мчались по темным дорожкам, потом пересекли травяной газон, сминая желтые цветы на клумбах. Влажный ветер, быстро передвигающиеся ноги, сломанные цветы — в этом движении было что-то восхитительное, приковывающее внимание.

Точка обзора смещалась назад, назад, назад. В центре сцены оказалась булыжная мостовая, высокие каменные стены. Толпа бежала к этим серым, покрытым грязью стенам. Среди бегущих вспыхивал блеск оружия.

— Похоже, они штурмуют какую-то цитадель, — предположил Келексел.

— Бастилию, — прошептала Рут. — Это Бастилия.

Она смотрела на эту сцену как загипнотизированная. Это действительно был штурм Бастилии. Какой бы ни был сейчас год и век, но вот перед ней картина 14 июля 1789 года, солдаты, выстроенные в боевой порядок, бросились навстречу толпе. В топоте копыт громыхали выстрелы ружей, слышались хриплые крики и проклятия. Транслятор репродьюсера тут же переводил их на английский, потому что она спрашивала на английском.

Рут сжала подлокотники кресла.

Неожиданно Келексел протянул руку вперед и нажал серую кнопку на левом подлокотнике. Сцена штурма Бастилии исчезла.

— Я отлично помню этот сюжет, — сказал он. — Один из наиболее удачных, которых снял Фраффин. — Он коснулся волос Рут. — Ты понимаешь теперь, как он работает? Фокусировка здесь. — Он показал, каких именно кнопок нужно касаться. — А вот это — рукоять регулировки силы звука. Репродьюсером очень легко управлять, и он доставит тебе немало удовольствия.

«Удовольствия?» — мысленно переспросила Рут.

Потом она медленно повернулась и посмотрела на Келексела. В ее глазах снова появилось выражение страха. «Штурм Бастилии снят Фраффином».

Она уже слышала это имя. Келексел объяснил ей, что это за корабль.

«Корабль историй!»

— К сожалению, дела требуют моего присутствия в другом месте, — произнес Келексел. — Я оставляю тебя. Надеюсь, развлекаясь с репродьюсером, ты получишь преогромное удовольствие.

— Я… думала, что ты… останешься, — запинаясь, выдавила из себя Рут.

Неожиданно ей стало страшно оставаться наедине с этим устройством. Оно казалось ей воплощением ужаса, устройством, с помощью которого можно было создавать новые реальности, когда ей могут открыться вещи, которые она не в состоянии была бы вынести. Она чувствовала, что ее психика может не выдержать столкновения с этой реальностью и тронуться. Устройство было необузданным, могущественным, опасным, и она не могла ни контролировать его, ни справиться со своим желанием пользоваться им.

Рут взяла руку Келексела и заставила себя улыбнуться.

— Пожалуйста, останься.

Келексел замер в нерешительности. Улыбка на лице его любимицы была многообещающей и привлекательной, но тут он вспомнил Инвик, доставившую репродьюсер в комнату Рут, и после краткого общения с ней в его голове возникла новая цепочка мыслей. Келексел ощутил ответственность за свою миссию, свой долг продолжить расследование. Да, следует заняться Инвик, этой суровой и немногословной женщиной — врачом корабля — возможно, именно она и есть самое слабое звено в организации Фраффина. Келексел ощущал необходимость проверить как можно скорее это направление расследования.

— Мне очень жаль, — начал он, — но я должен уйти. Как только освобожусь, я вернусь.

Рут увидела, что не сможет удержать его, и, откинувшись на спинку кресла, повернулась к внушающему страх и одновременно искушение устройству. Створки дверей щелкнули, когда Келексел вышел, и она осталась наедине с репродьюсером.

Вскоре она сказала сама себе:

— Текущий сюжет, последний вариант.

И нажала нужные кнопки.

Овальная сцена потемнела, и лишь смутно желтела одна мерцающая линия. Маленькая голубая точка появилась в центре, потом, мигая, стала белой и неожиданно превратилась в человека, стоявшего перед зеркалом. Он брился опасной бритвой. У Рут перехватило дыхание, когда она узнала его — Энтони Бонделли, адвокат ее отца. Она затаила дыхание, пытаясь отогнать возникшее мерзкое чувство подглядывания в замочную скважину.

Бонделли стоял спиной к ней, но лицо его отражалось в зеркале. Оно было загорелым, блестящие черные волосы были зачесаны назад над высоким, но узковатым лбом. Под тонким носом чернела узкая полоска усиков. Подбородок тоже был широким, непропорционально крупным. Весь его облик излучал благодушие.

Рут услышала какой-то невнятный крик. Бонделли перестал бриться и по-петушиному повернул голову. Потом обернулся и крикнул в открытую дверь справа от себя:

— Кажется, пришел разносчик газет. Пусть сын выйдет и заберет почту.

Он снова начал бриться, буркнув под нос:

— Экстренный выпуск… значит, случилось нечто особенное.

Потом он повысил голос:

— Мардж! Включи радио. Может, тебе удастся поймать выпуск новостей.

Рут почувствовала запах мыла, перебивавший запах поджариваемого мяса. Реальность этой сцены заставила ее остаться в своем кресле. Она чувствовала, что должна дышать спокойно, чтобы Бонделли не повернулся и не заметил, что за ним наблюдают.

Вскоре в дверях ванной появилась женщина, одетая в шелковый китайский халат. В руках у нее была газета, и она читала ее.

Внезапно Рут охватило дурное предчувствие, ей захотелось выключить репродьюсер, однако она не могла и пальцем пошевелить. Такая до боли знакомая фигура Мардж Бонделли, ее волосы, заплетенные в косички и поддерживаемые шпилькой. Ее круглое лицо сейчас перекосилось от неожиданного потрясения.

— Тони! — позвала она.

Бонделли медленно скреб лезвием по подбородку, на который он наложил густой слой крема.

— В чем дело?

Его жена посмотрела на него. Ее голубые глаза остекленели.

— Вчера ночью Джо Мерфи зарезал Адель! — воскликнула она.

— О! — Тоненькая полоска крови появилась на шее Бонделли. Не обращая на это внимания, он бросил лезвие в раковину и схватил газету.

Рут заметила, что непроизвольно дрожит. «Все, как в кино, — попыталась успокоить она себя. — На самом деле этого сейчас не происходит. — И сразу пришла следующая мысль: — Убийство моей матери — это и есть творение Фраффина!» От боли в груди трудно стало дышать.

— Тем ужасным кинжалом! — прошептала жена Бонделли.

Рут казалось, что она оказалась на сцене, стала участницей этого представления, разделяя ужас и потрясение супругов Бонделли, и это только сильнее усилило ее возбуждение. Она видела фотографии в газете — лицо ее матери, ее отца… диаграммы с белыми крестами и стрелками. Ей хотелось убежать, но она не могла сдвинуться с места.

Бонделли сложил газету и сунул ее в карман пиджака, висевшего за дверью ванной комнаты.

— Обойдусь без завтрака, — сказал он жене. — Еду в контору.

— Ты порезался, — заметила жена. Достав тюбик с кровеостанавливающей мазью из аптечки, она провела ею по ранке на шее. — Стой спокойно, а то испачкаю воротник. — Она приподняла его подбородок. — Тони… держись подальше от этого дела. Уголовщина — не твоя вотчина.

— Но я ведь защищаю интересы Джо с тех пор, как он… О! Черт бы побрал, Мардж, эти лезвия!

— Да уж, ты не можешь не порезаться! — Она закончила обрабатывать ранку и положила тюбик в раковину. — Тони, у меня такое странное чувство… не суйся ты в это дело.

— Я — адвокат Джо. И я так или иначе уже втянут в это дело.

Неожиданно к Рут вернулась двигательная способность. Она ударила по кнопке выключения репродьюсера, встала и отошла подальше от устройства.

«Так, значит, убийство моей матери — развлечение для этих Чемов!»

Она повернулась и направилась к постели. Но ее вид вызвал у нее отвращение. Она повернулась к ней спиной. Беззаботность, с которой Келексел позволил ей узнать об этом, привел ее в дикую ярость. Конечно, ему и в голову не могло прийти, что она способна обнаружить это. Его это не заботило! Даже больше — он и не думал о такой возможности. Ему до этого не было никакого дела. Не просто беззаботность — презрение, отвращение… ненависть…

Рут опустила глаза и обнаружила, что заломила себе руки. Она оглядела комнату. Здесь должно быть какое-нибудь оружие, что-нибудь, чем можно поразить этого отвратительного… И ей на глаза снова попалась постель. Девушка вспомнила о тех мгновениях незабываемого экстаза, который она испытывала на ней, и внезапно воспылала ненавистью к своему телу. Ей захотелось растерзать свою плоть. Слезы полились из ее глаз. Она принялась ходить взад-вперед, кругами.

«Я убью его!»

Но Келексел сказал, что Чемам нельзя навредить по одиночке. Они бессмертны. Они не способны убивать. Они никогда не умирают.

Эта мысль заставила ее почувствовать себя ничтожной частицей, пылинкой, затерянной, одинокой, обреченной. Она бросилась на постель, перевернулась на спину и уставилась вверх на мерцающие кристаллики устройства, при помощи которого, как она знала, Келексел управлял ею. Под плащем у него был спрятан маленький пульт, связанный с этим устройством. Она видела, как он пользовался им.

И вдруг, подумав об этом устройстве, она поняла, что ей делать, когда вернется Келексел. Она еще раз покорится ему. В экстазе он забудет обо всем. Она будет подлизываться к нему, добиваться его внимания.

— О Господи! — прошептала она.

Рут повернулась и внимательно посмотрела на репродьюсер. Там должна быть записана гибель ее матери — она была уверена в этом. Сцена была наверняка заснята этими существами. Интересно, хватит ли у нее сил воспротивиться искушению просмотреть ее.

Сзади раздался свист, она обернулась и посмотрела на дверь.

Там стояла Инвик, ее лысая голова блестела в желтом свете. Рут оглядела ее уродливую фигуру гнома в зеленом трико, огромные груди, толстые короткие ноги.

— Ты в беде, — произнесла Инвик. Голос у нее, как и положено врачу, был ровным и успокаивающим… Как часто в прошлом ей приходилось слушать подобные голоса! Рут захотелось закричать.

— Что ты тут делаешь? — спросила Рут.

— Я врач корабля, — ответила Инвик. — Моя работа в основном и состоит в том, чтобы помогать другим. Ты нуждаешься в моей помощи.

«Они выглядят как карикатуры на людей», — подумала Рут.

— Уходи, — сказала она.

— У тебя возникли проблемы, и я могу помочь тебе, — повторила Инвик.

Рут привстала.

— Проблемы? Почему это у меня должны быть проблемы? — Она знала, что в ее голосе звучат истерические нотки.

— Этот болван Келексел оставил тебя одну с репродьюсером с неограниченным выбором сюжетов, — продолжила Инвик.

Рут внимательно посмотрела на женщину чуждой ей расы Чемов. Неужели им тоже не чужды чувства? Может, таким образом на них можно воздействовать, причинить им боль? Это было для нее сейчас самой желанной вещью на свете.

— Как вы, мерзкие твари, размножаетесь? — спросила Рут.

— Ты ненавидишь нас, верно? — спросила в свою очередь Инвик.

— А ты никак боишься ответить? — заметила Рут.

Ее собеседница пожала плечами.

— По существу, также, как и вы… за исключением того, что женщины лишаются своих репродуктивных органов на ранней стадии развития. Мы должны обращаться в центры размножения за разрешением — очень утомительная и нудная процедура. Мы научились получать удовольствие и без этих органов. — Она подошла и остановилась в шаге от постели.

— Однако ваши мужчины предпочитают заниматься любовью с женщинами-землянками, — отметила Рут.

И снова Инвик только пожала плечами.

— О вкусах не спорят. У меня были мужчины-любовники с твоей планеты. Одни были хороши, другие — нет. Вся беда в том, что вы слишком быстро увядаете.

— Но мы доставляем вам удовольствие! Мы забавляем вас!

— В подходящий момент, — заметила Инвик. — Интерес к вам то возрастает, то падает.

— Тогда почему вы остаетесь здесь?

— Это выгодно, — ответила Инвик. И отметила про себя, что аборигенка уже освободилась от эмоции, во власти которой она находилась несколько минут назад. Мысль о сопротивлении, предмете для ненависти — от нее не осталось и следа. Как же легко управлять эмоциями этих существ!

— Так, значит, мы нравимся Чемам, — сказала Рут. — Им нравятся истории о нас.

— Вы — неисчерпаемый источник саморазвивающихся историй, — произнесла Инвик. — Вы сами без посторонней помощи можете выстраивать естественную цепь событий, поражая зрителей своим динамизмом и выразительностью. В то же время эти истории могут быть и источником срывов, почему необходимо очень осторожно обращаться с собранным материалом при подготовке сюжета для демонстрации. Искусство Фраффина состоит в отборе тех неуловимых нюансов, которые забавляют и завораживают нас.

— Вы гнусные твари, — прошипела Рут. — Вы не люди.

— Мы не бессмертны, — сказала Инвик. И подумала: «Интересно, а не беременна ли она? Что она станет делать, когда узнает, что носит в себе семя Чема?»

— Но вы скрываетесь от нас, — сказала Рут. Она показала на потолок. — Там.

— Когда это подходит нашим целям, — бросила Инвик. — Нам, конечно, необходимо теперь скрываться. Но так было не всегда. Я много веков жила открыто среди вас.

Рут поразила небрежность и отстраненность голоса Инвик. Она понимала, что не сможет задеть это существо, но упрямо продолжала свои попытки.

— Ты лжешь, — заявила Рут.

— Возможно. Но знай: когда-то я была богиней Иа, я вселяла ужас в пленных евреев… в Шумерии. Как забавно было устанавливать религиозные культы у вас! И никакого риска!

— Ты была богиней? — Рут вздрогнула. Она знала, что ее собеседница не обманывает ее — слишком уж легко и беззаботно произносила она их, как будто они мало что значили для нее.

— Потом мне еще приходилось выдавать себя за циркового уродца, — продолжала Инвик. — Я участвовала во многих эпических сериалах. Иногда мне нравится иллюзия античности.

Рут потрясла головой, не будучи в состоянии вымолвить и слова.

— Ты не понимаешь, — начала Инвик. — Да и как ты можешь понять. Видишь ли, это наша проблема. Когда у тебя бесконечное будущее, для тебя не существует понятия древности. Ты всегда пребываешь в Вечности-Настоящем. Когда начинаешь думать о своем прошлом, как о чем-то неважном, тогда и будущее тоже не имеет значения. Это может погубить нас. Корабли историй защищают нас от такого рокового конца.

— Вы… шпионите за нами в течение…

— … безгранично далекого прошлого, безграничного будущего и безграничного настоящего, — перебила ее Инвик. Потом наклонила голову, с удовольствием слушая свои слова. — Да, мы обладаем этим. Ваши жизни — лишь короткая вспышка, как и все ваше прошлое… но тем не менее мы, Чемы, благодаря вам приобретаем определенное ощущение старины… важности прошлого. Вы даете это нам, понимаешь?

И снова Рут отрицательно покачала головой. Казалось, в этих словах имелся какой-то глубокий смысл, однако она чувствовала, что улавливает только малую его часть.

— Есть нечто, что мы не можем получить от паутины Тиггивоф, — произнесла Инвик. — Наверное, это расплата за наше бессмертие. Паутина объединяет Чемов в единый организм — я могу ощущать жизнь каждого другого Чема, любого из многих миллиардов. Это… давнее чувство, но все же не древность.

Рут проглотила комок в горле. Это существо перескакивает с одной мысли на другую. Однако разговор дал ей время прийти в себя, и Рут почувствовала, что теперь готова сопротивляться, в ней есть уголок-бастион, куда она могла бы отступить и где она пребывала бы в безопасности от Чемов… чтобы они не предприняли. Она понимала, что еще не может противостоять воле Келексела, что эта Инвик даже в этот момент делает что-то, воздействует на ее эмоции. Но бастион в ее сознании рос, укреплялся.

— Ну, ладно, — сказала Инвик. — Я пришла исследовать тебя. — Она подошла к краю постели.

Рут дрожа глубоко вздохнула.

— Вы следите за мной, — произнесла она, — благодаря этому устройству. Знает ли Келексел об этом?

Инвик вдруг замерла. «Откуда эта глупая аборигенка знает, что надо задавать именно такой острый вопрос?»

Рут, почувствовав брешь в обороне Инвик, продолжила:

— Вот ты говоришь мне о бесконечности, об эпических сериалах, но ведь вы использовали ваш… — она сделала широкий жест рукой, охватывающий весь корабль историй, — для записи… убийства…

— Действительно! — подтвердила Инвик. — Ну, а теперь ты расскажешь, почему Келексел расспрашивает обо мне по всему кораблю.

Кристаллы над постелью начали излучать голубой свет. Рут почувствовала, как слабнет ее воля. Она отрицательно покачала головой.

— Я… не знаю…

— Нет, ты скажешь мне! — Лицо женщины-Чема превратилось в круглую маску ярости, ее вспотевшая лысая голова отливала серебром.

— Я… не… знаю, — прошептала Рут.

— Он, видимо, совсем ненормален, если дал тебе репродьюсер с неограниченным выбором сюжета. И мы тоже хороши, когда не остановили его! — воскликнула Инвик. Она провела рукой по своим толстым губам. — А что ты сама думаешь об этом?

Рут почувствовала, что напряженность в ее теле спадает, и глубоко вздохнула. Твердыня внутри нее еще существовала.

— Это вы убили мою мать, — пробормотала она.

— Неужели?

— Вы заставляете людей делать то, что вам нужно, — сказала Рут.

— Людей! — фыркнула Инвик. Ответы Рут выдавали ее ничтожную осведомленность о делах Чемов. Впрочем, в этом существе таилась опасность. Она могла еще увести течение мыслей Келексела в ненужное русло — и довольно скоро.

Инвик коснулась рукой живота Рут и посмотрела на индикатор над постелью. Голубое свечение слабо изменилось, что вызвало улыбку у Инвик. Да, это несчастное существо уже беременно. Что за странный способ вынашивать плод! Но какой же отличный способ, такой незаметный, завлечь в ловушку этого шпиона Первородных!

То, что Рут уже забеременела, вызвало странное чувство тревоги у Инвик. Она убрала руку, почувствовав характерный мускусный запах аборигенки. Как сильно развиты грудные железы у этого существа! И все же ее щеки выглядят впалыми, словно после длительного недоедания. На ней была свободная ночная рубашка, напоминавшая Инвик об одеяниях древних греков. Да, то была любопытная культура, хотя и просуществовавшая так недолго. Так недолго.

«Должна ли я обрадоваться этому открытию? — спросила себя Инвик. — Почему это тревожит меня? Может, я чего-то недоглядела?»

Непонятно по какой причине в голове Инвик возникли четыре строчки из застольной песни Чемов:

«В давным-давно минувшем прошлом,

Когда любой из нас был юн и молод,

Мы слушали музыку нашей плоти

И пение солнца, горящего изнутри…»

Инвик резко мотнула головой. Эта песня была бессмысленной. Она хороша была только чередованием ритмов, забавлявшей ее.

Но что, если когда-то эти слова что-то значили?

Линзы манипулятора над постелью снова стали зелеными, а затем приобрели красный пастельный оттенок.

— Отдыхай, невинное дитя, — сказала Инвик. Она как-то мягко провела по обнаженной руке Рут. — Отдыхай и постарайся быть в форме к возвращению Келексела.

Глава 13

Просто дело в том, что все это так внезапно обрушилось на нее, что она не выдержала и сбежала, — сказал Бонделли. Он посмотрел на Энди Фурлоу, удивляясь изможденному виду его собеседника.

Они сидели в рабочем кабинете Бонделли, обставленном полированной мебелью, в стеклянных шкафах стояли аккуратные ряды книг в кожаных переплетах, на стенах висели дипломы в рамках и фотографии известных людей с автографами. Солнце светило ярко в этот послеполуденный час.

Фурлоу сидел сгорбившись, положив локти на колени, руки он сжал в замок. «Не смею рассказывать ему о своих подозрениях, — подумал он. — Не смею… Не смею».

— А кто хотел бы причинить ей вред или похитить ее? — спросил Бонделли. — Скорее всего, она уехала к друзьям в Сан-Франциско. Или же есть другое, столь же простое, как и это объяснение. И мы узнаем об этом, когда она вернется, справившись со своим потрясением.

— Именно так думает полиция, — заметил Фурлоу. — С нее сняты подозрения в смерти Нева… Улики…

— Тогда лучшее, что мы можем сделать, — это заняться делом Джо. Рут вернется домой, когда придет в порядок.

«Вернется ли?» — скептически подумал Фурлоу. Он не мог избавиться от чувства, что живет в каком-то кошмаре. «Был ли я на самом деле в той рощице вместе с Рут? И действительно ли Нев умер в результате несчастного случая? Убежала ли Рут куда-то? Если да, то куда?»

— Мы должны сейчас углубиться непосредственно в рассмотрение юридического определения невменяемости, — произнес Бонделли. — Поступки и последствия. Правосудие требует…

— Правосудие? — Фурлоу посмотрел на собеседника. Бонделли повернулся на стуле, показав свой профиль, рот казался тонким в тени усов.

— Правосудие, — повторил Бонделли. Он повернулся и посмотрел на Фурлоу. Бонделли гордился тем, что разбирался в людях, и теперь он внимательно изучал Фурлоу. Психолог, кажется, приходил в себя после пережитого. Конечно, понятно, почему он так потрясен. Он до сих пор любит Рут Мерфи… Хадсон. Ужасная неприятность, но все утрясется. Так всегда бывает. Это единственное, что можно вынести после изучения юриспруденции — все выявляется и встает на свое место на суде.

Фурлоу глубоко вздохнул и напомнил себе, что Бонделли не является адвокатом по уголовным делам.

— Не нужно уходить в сторону от реального положения дел, — заметил он. В его голосе послышались циничные нотки. «Правосудие!» — Официальное определение безумия — просто чепуха. Важно то, что общественность требует казни виновного, а наш уважаемый окружной прокурор мистер Паре должен скоро переизбираться на должность.

Бонделли был потрясен.

— Закон выше этого! — Он покачал головой. — И разве могут все быть настроены против Джо. Откуда такая ненависть к нему?

Фурлоу ответил, словно объясняя непослушному ребенку:

— Естественно, потому что они боятся его.

Бонделли бросил короткий взгляд за окно, находившееся неподалеку от его стола — знакомые крыши, отдаленная зелень деревьев; в воздухе около соседнего дома появилось что-то вроде облачка дыма, образуя интересный узор на переднем плане. Бонделли снова переключил свое внимание на Фурлоу и сказал:

— Весь вопрос в том, способен ли сумасшедший осознавать свои поступки и их последствия. Я лишь хочу, чтобы вы попытались опровергнуть такую возможность.

Фурлоу снял очки, внимательно посмотрел на них, потом снова нацепил их на нос. Очки четко очерчивали тени предметов в этой комнате.

— Сумасшедший не думает о последствиях, — сказал он. И с удивлением отметил, неужели он в самом деле собирается позволить Бонделли увлечь его в свой безумный план по защите Джо Мерфи.

— Я придерживаюсь мнения, — начал Бонделли, — что оригинальные взгляды лорда Коттенгэма станут основой нашей защиты. — Бонделли повернулся и достал толстую книгу из шкафа, расположенного чуть поодаль от стола, потом положил ее на стол и открыл на закладке.

«Он не может всерьез предлагать это», — подумал Фурлоу.

— Вот, что пишет лорд Коттенгэм. — Бонделли начал цитировать: — Неправильно следовать любой доктрине, которая предполагает наказание для человека, действующего в состоянии умопомрачения. Нельзя себе представить, чтобы такой человек, не способный отличить плохое от хорошего, должен отвечать за свои действия, как с моральной, так и с юридической точки зрения. Мне представляется странным точка зрения, что какой-либо человек может находиться в невменяемом состоянии и сознавать это, по правде говоря, в таком случае он бы не был невменяемым.

Бонделли захлопнул книгу и посмотрел на Фурлоу, как бы говоря: «Вот! Решение найдено!»

Фурлоу прокашлялся. Становилось все более очевидным, что Бонделли живет в мире грез.

— Конечно, все это не вызывает никаких сомнений, — начал Фурлоу. — Но разве не возможно, что даже если наш уважаемый окружной прокурор и подозревает, а может даже верит, что Мерфи сумасшедший, он посчитает более целесообразным казнить такого человека, чем направить его на лечение в госпиталь?

— Боже милостивый! Почему?

— Иногда психи бегут из лечебниц, — ответил Фурлоу. — А Паре общество выбрало для того, чтобы он защищал его даже от самого себя.

— Но ведь Мерфи, несомненно, сумасшедший!

— Вы не хотите слушать меня, — произнес Фурлоу. — Конечно, он сумасшедший. Именно этого люди и боятся.

— Но разве не должна психология…

— Психология! — фыркнул Фурлоу.

Пораженный Бонделли молча смотрел на Фурлоу.

— Психология — это просто один из современных предрассудков. Она ни хрена не может сделать для людей, вроде Джо. Мне очень жаль, но такова правда, и лучше, чтобы это стало известно сейчас.

— Если именно это вы сообщили Рут Мерфи, не удивительно, что она убежала, — заметил Бонделли.

— Я сказал Рут, что помогу ей как только смогу.

— Странная у вас манера помогать.

— Послушайте, — произнес Фурлоу. — Население нашего города готово к вооруженной защите своих домов, оно испугано и возбуждено. Дело Мерфи лишь высветило их потаенное чувство вины. Они хотят его смерти. Они хотят, чтобы с них сняли это психологическое давление. Вы не в состоянии стать психоаналитиком у всего населения города.

Бонделли принялся нетерпеливо стучать пальцем по столу.

— Так собираетесь вы помогать мне доказывать, что Джо сумасшедший?

— Я сделаю все, что только в моих силах, — но вы ведь знаете, что Джо отвергает такую форму защиты?

— Знаю! — Бонделли наклонился вперед, положив руки на стол. — Чертов дурак выходит из себя при малейшем намеке на то, чтобы привести в качестве оправдания его психическое состояние. Он продолжает что-то лепетать о каких-то неписаных законах!

— Глупо было нападать на Адель, — произнес Фурлоу. — Джо делает все, чтобы максимально усложнить задачу подтверждения его невменяемости.

— Нормальный человек пошел бы на такой обман, только для того, чтобы спасти свою жизнь, — заметил Бонделли.

— Ни на миг не забывайте это, — сказал Фурлоу. — Джо совершенно не способен представить себе, что он сумасшедший. Если он признается в этом — или даже подумает о такой возможности или о том, что ему необходимо притворяться, — то ему придется признать и то, что насильственное действие может быть бесполезным и бессмысленным. Чудовищность подобного допущения окажется для него гораздо хуже, чем просто сумасшествие. Сумасшествие для него гораздо предпочтительнее.

— Расскажете ли вы это суду присяжных? — тихо спросил Бонделли.

— Что Мерфи считает, что безопаснее отстаивать свою нормальность?

— Да.

Фурлоу пожал плечами.

— Кто знает, чему поверят присяжные? Джо может представлять собой сейчас пустую оболочку внутри, но эта оболочка может оказаться чертовски твердой. А у нас может не найтись средств, чтобы пробить ее. Все фибры его души сконцентрированы на необходимости казаться нормальным, поддерживать этот обман — как для него, так и для остальных. Смерть гораздо предпочтительнее второго допущения… ну прямо как у Оскара Уайлда.

— Каждый человек убивает то, что он любит, — прошептал Бонделли. Потом он снова повернулся и поглядел за окно. Облачко дыма все еще оставалось на прежнем месте. Он вскользь спросил себя, может, где-то под его окнами рабочие смолят крышу.

Фурлоу посмотрел на палец Бонделли, постукивающий по столу.

— Вся беда в том, — заметил Фурлоу, — что вы, Тони, — один из этих ужасных детей Г. К. Честертона. Вы невинны как ребенок, и уважаете правосудие. Но большинство людей безнравственны и поэтому склоняются к милосердию.

Будто и не расслышав его слова, Бонделли сказал:

— Нам необходимо простое и изящное доказательство для суда присяжных. Они должны быть ошеломлены осознанием того, что… — Он умолк и уставился на Фурлоу. — А ведь ваше предвидение психического срыва Джо отлично подходит для этого.

— Слишком специфично, — возразил Фурлоу. — Присяжные не поймут этого доказательства, не воспримут. Присяжные просто не замечают того, что выше их понимания. Их мысли тогда отвлекаются на посторонние вещи, вроде фасонов платьев, жучков в цветочном саду, как провести ленч, где отдыхать.

— Но вы ведь предвидели такой его срыв, разве не так? Рут правильно передала ваши слова.

— Да, это был психический срыв, я предвидел его. — Признание Фурлоу прозвучало почти как вздох. — Тони, разве вы внимательно слушаете меня? Это было преступление на сексуальной почве — кинжал, насилие…

— Он сумасшедший?

— Конечно, он сумасшедший!

— С юридической точки зрения?

— С любой точки зрения?

— Ну, тогда у нас есть юридический прецедент для…

— Психологический прецедент более важен.

— Что?

— Тони, с той поры, как я стал судебным психологом, мне стала понятна одна вещь: присяжные гораздо больше уделяют внимание тому, чтобы уловить мнение судьи об обвиняемом, чем выслушиванию адвоката. Присяжные до отвращения внимательны к замечаниям судьи. А любой судья принадлежит этому обществу. Общество хочет избавиться от Джо — хочет его смерти. Мы можем до посинения доказывать, что он сумасшедший. Никто из этих добропорядочных граждан не примет наших доказательств, даже если в глубине души будут чувствовать их правоту. Честно говоря, доказывая его сумасшествие, мы только ускорим вынесение ему приговора.

— Вы что, хотите мне сказать, что не можете заявить, что предупреждали о психической ненормальности Джо, но власти отказались принять меры, поскольку он принадлежал верхушкам этого общества?

— Конечно, не могу.

— Вы думаете, они не поверят вам?

— Не имеет никакого значения, поверят они или нет!

— Но если они поверят…

— Я уже сказал вам, Тони, чему они скорее всего поверят, и меня удивляет, что вы, адвокат, еще не поняли этого. Они поверят, что у Паре есть доказательства неверности Адель, но некоторые юридические тонкости, возможные уловки с вашей стороны препятствуют огласке этих грязных подробностей. Они поверят этому, потому что легче поверить именно в это. И никакое заявление с моей стороны ничего уже не изменит.

— Так вы хотите сказать, что у нас нет и шанса?

Фурлоу пожал плечами.

— Да — если судебное разбирательство начнется прямо сейчас. Но если вам удастся отложить его на некоторое время или же перевести его в другой округ…

Бонделли повернулся на стуле и посмотрел на облачко дыма за окном.

— Мне трудно поверить, что рассудительные, мыслящие логически думающие люди…

— О какой рассудительности или логике присяжных может идти речь? — спросил Фурлоу.

Волна ярости захлестнула Бонделли, его лицо покраснело. Повернувшись, он пристально посмотрел на Фурлоу.

— Энди, вы знаете, что я думаю? Мне кажется, то, что Рут убежала, влияет на ваше отношение к ее отцу. Вы говорите, что хотите помочь ей, но каждое ваше слово…

— Хватит об этом! — перебил его Фурлоу тихим невыразительным голосом. Потом сделал два глубоких вздоха. — Вот что скажите мне, Тони. Почему вы взялись за это дело? Вы ведь не являетесь адвокатом по уголовным делам.

Бонделли поднес руку к лицу. Цвет его лица медленно приобрел обычную бледность. Он посмотрел на Фурлоу.

— Извините, Энди.

— Все в порядке. Так вы ответите на мой вопрос? Почему вы взялись за это дело?

Бонделли вздохнул и пожал плечами.

— Когда стало известно, что я представляю его интересы, два моих самых влиятельных клиента позвонили мне и сказали, что если мне не удастся с честью выбраться из этой ситуации, они откажутся от моих услуг.

— И поэтому вы решили защищать Джо?

— У него должна быть самая лучшая защита.

— И вы — самый лучший защитник?

— Я хотел съездить в Сан-Франциско и предложить заняться этим делом Белли или кому-то другому, однако Джо был против. Он думает, что это дело совсем простое — проклятый неписаный закон.

— И поэтому остаетесь только вы.

— В этом городе — да. — Бонделли протянул руки к столу и сложил пальцы в замок. — Вы знаете, я рассматриваю это дело с несколько иной точки зрения, чем вы, и не вижу в нем особых проблем. Мне кажется, самое главное — доказать, что он не симулирует сумасшествие.

Фурлоу снял очки и протер глаза, которые начали болеть. «Я слишком много читал сегодня», — решил он.

— Ну хорошо, Тони, — произнес Фурлоу, — у вас есть зацепка. Если человек, страдающий галлюцинациями, понимает, что не должен обращать на них внимание, то у вас может еще возникнуть возможность добиться, чтобы он проявил себя, совершил какие-либо действия под воздействием этих галлюцинаций, которые позволили бы окружающим понять его ненормальность. Разоблачение симулируемого сумасшествия легче по сравнению с проблемой определения скрытых психозов, но, как правило, общественность не понимает этого.

— Я полагаю, что в нашем деле присутствуют четыре неотъемлемых признака преступления, совершенного сумасшедшим.

Фурлоу хотел было что-то сказать, но передумал, когда увидел, что Бонделли поднял руку с оттопыренными четырьмя пальцами.

— Во-первых, — начал Бонделли, — смерть жертвы выгодна убийце. Психопаты обычно убивают незнакомцев или людей, которые оказались рядом с ними. Видите, я тоже провел подготовительную работу в вашей области.

— Да, — согласился Фурлоу.

— И Адель не была застрахована, — продолжал Бонделли. Он опустил один палец. — Дальше. Возможно, что это убийство было тщательно спланировано? — Он опустил второй палец. — Психопаты не планируют своих преступлений. И после совершения его они пытаются скрыться где придется, облегчая полиции задачу по их поимке. Джо же практически объявил о своем присутствии в конторе.

Фурлоу кивнул. «А может, Бонделли прав? А я подсознательно преследую Рут в лице ее отца? Куда же, черт побери, она убежала?»

— В-третьих, — продолжал Бонделли, — психопаты во время преступления проявляют больше насилия, чем требуется. Они продолжают наносить смертельные удары, даже тогда, когда для этого нет никаких причин. Нет сомнений, что первый же удар его кинжала оказался смертельным для Адель. — Опустился третий палец.

Фурлоу нацепил на нос свои очки и посмотрел на Бонделли. Адвокат был и напряжен, и уверен в себе. Возможно ли, что он прав?

— В-четвертых, — начал Бонделли, — было ли это убийство совершено случайно оказавшимся под рукой оружием. Люди, планирующие убийство, заранее подбирают себе оружие. Психопаты же хватают то, что под рукой — мясницкий нож, дубинку, камень, что-нибудь из мебели. — Четвертый палец опустился, и Бонделли опустил кулак на стол. — Этот проклятый кинжал висел на его стене в кабинете, насколько я могу припомнить.

— Это все звучит складно, — согласился Фурлоу. — Но чем же тогда все это время занимается обвинение?

— О, разумеется, у них есть свои эксперты.

— И Уили среди них, — заметил Фурлоу.

— Это ваш начальник в госпитале?

— Вот именно.

— Это… ставит вас… в затруднительное положение?

— Тони, мне наплевать на это. Он — просто еще одно проявление психического синдрома жителей этого города. Это все… еще одна безумная кутерьма. — Фурлоу посмотрел на свои руки. — Люди склоняются к тому, что Джо лучше умереть… даже если он сумасшедший. И эксперты обвинения, которым вы машете рукой и посылаете воздушные поцелуи, будут говорить то, что нужно обществу. И все, что скажет судья, будет, вероятно, интерпретировано…

— Я уверен, что мы сможем добиться назначения беспристрастного судьи.

— Да… несомненно. Но судья непременно поставит вопрос о том, был ли обвиняемый в момент совершения преступления в состоянии использовать ту часть своего рассудка, что позволяет ему определить, что он совершает неправильные и ужасные вещи. Часть, Тони, словно мозг можно разделить на части, одна из которых — рассудочная, а вторая — безумная. Это невозможно! Разум нельзя разделить! Человек не может быть душевно болен какой-то отдельной частью без того, чтобы не был поражен весь организм. Понимание, что такое добро и зло, способность выбирать между Богом и дьяволом — это совсем не понимание того, что дважды два равняется четырем. Личность должна быть цельной, неповрежденной, чтобы выносить суждения о добре и зле.

Фурлоу внимательно посмотрел на Бонделли.

Адвокат глядел в окно, сжав задумчиво губы.

Фурлоу проследил за его взглядом. Он чувствовал усталость от разочарования и отчаяния. Рут убежала куда-то. Это было единственным логическим, рассудительным объяснением. Ее отец был обречен, независимо… Мышцы Фурлоу внезапно напряглись. Он тоже пригляделся к виду за окном.

Снаружи, в десяти футах в воздухе повис какой-то предмет… куполообразной формы с аккуратным круглым отверстием, нацеленным прямо в сторону окна Бонделли. А дальше за этим отверстием виднелись двигающиеся фигуры.

Фурлоу открыл было рот, чтобы заговорить, но вдруг понял, что не способен выдавить из себя и звука. Он покачнулся на своем стуле и, поднявшись, ощупью двинулся вокруг стола, подальше от окна.

— Энди, что случилось? — спросил Бонделли. Адвокат повернулся к Фурлоу и внимательно посмотрел на него.

Тот прислонился к столу, прямо напротив окна. Потом посмотрел в круглое отверстие зависшего в воздухе аппарата. Там внутри были глаза, светящиеся глаза. Тоненькая трубка появилась в отверстии. Какая-то сила мучительно сдавила грудь Фурлоу. Он с трудом дышал.

«О Господи! Они пытаются убить меня!» — подумал он.

Он чувствовал, что теряет сознание. Вся грудь его пылала. Сквозь пелену он сумел увидеть край стола, возвышавшийся над ним. Что-то свалилось на устеленный ковром пол, и он с трудом сообразил, что это его голова. Он попытался приподняться, но рухнул на пол.

— Энди! Энди! Что с тобой? Энди! — кричал Бонделли. Его голос эхом отдавался в ушах Фурлоу. — Энди… Энди… Энд…

Быстро осмотрев Фурлоу, Бонделли выпрямился и крикнул своей секретарше.

— Миссис Уилсон! Вызывайте «Скорую»! Мне кажется, у доктора Фурлоу сердечный приступ.

Глава 14

«Я не должен слишком привязываться к своему новому образу жизни, — сказал себе Келексел. — Да, у меня есть новая любимица, но у меня ведь есть еще и обязанности. Настанет момент, когда мне придется покинуть эту планету, вместе с моей любимицей, оставив все остальные удовольствия, предоставляемые этой планетой».

Он сидел в кресле в комнате Рут за низким столом, на котором стояли чаша с ликером местного производства. Рут казалась необычно задумчивой, тихой. Чтобы привести ее в надлежащее настроение, потребовалось очень интенсивное воздействие манипулятора, что тревожило Келексела. До сих пор все шло гладко, Рут воспринимала все с легкостью, восхищавшей его. А теперь она впала в былое состояние… сразу же после того, как он преподнес ей эту великолепную игрушку — пространственный репродьюсер.

На столе рядом с ликером стояли живые цветы. Розы, так их называли. Красные розы. Ликер прислала Инвик. Его аромат и вкус удивил Келексела и привел в восхищение. Неуловимые эфиры танцевали на его языке. Потребление этой сильно ударяющей в голову жидкости требовало постоянной регулировки обмена веществ. Интересно, а как Рут усваивает так много ликера..?

Несмотря на то что приходилось прилагать большие усилия, чтобы поддерживать в равновесии свой обмен веществ, Келексел нашел, что ликер в целом оказывает на него приятное действие. Его чувства обострились, скука отступила.

Инвик сказала, что ликер приготовлен из виноградника, растущего в одной солнечной долине, «наверху, к востоку от нас». Местного производства, с приятным вкусом.


Келексел посмотрел на серебристо-серый изгиб потолка, обратил внимание на гравитационные линии, которые, подобно золотым хордам, огибали манипулятор. Несмотря на некоторые изменения в устройстве комнаты, внесенные новой обитательницей, его прелестной любимицей, она по-прежнему производила приятное впечатление.

— Ты обратила внимание, сколько людей на корабле носят одежду аборигенов? — спросил Келексел.

— Разве у меня была для этого возможность? — спросила в свою очередь Рут («Какой же мягкий у нее голос!»). — Я же никуда не выхожу отсюда.

— Да, конечно, — согласился Келексел. — Я думаю, что и сам бы мог надеть что-нибудь из вашей одежды. Инвик сказала мне, что одежды ваших детей подходят для Чемов после небольшой подгонки.

Рут наполнила бокал вином из чаши и сделала большой глоток.

«Мерзкий гном! — подумала она. — Грязный маленький тролль!»

Келексел пил ликер из маленькой плоской бутылочки. Он погрузил ее в чашу и наполнил янтарной жидкостью.

— Отличный напиток, восхитительная еда, удобная одежда. Я просто в восторге. Плюс великолепные забавы, доставляющие истинное наслаждение. Разве кому-нибудь это может наскучить?

— Да, действительно, — прошептала Рут. — Разве кому-нибудь это может наскучить? — И сделала второй большой глоток вина.

Келексел также отхлебнул из своей бутылочки, перенастраивая обмен веществ. Голос Рут казался каким-то странным. Он увидел пульт управления манипулятором и удивился, почему он не пытается сильнее воздействовать на нее. Может быть, в этом виноват ликер?

— Как тебе понравился репродьюсер? — спросил он.

«Грязный злобный маленький тролль!» — подумала Рут.

— Я отлично поразвлеклась, — презрительно фыркнула она. — Почему бы тебе самому некоторое время не поиграть с ним?

— Боги Сохранения! — прошептал ошеломленно Келексел. Он только сейчас понял, что ликер оказывает парализующее действие на нервные центры в голове Рут. Она вдруг дико замотала головой и расплескала половину содержимого своего бокала.

Келексел протянул к ней руку, взял ее стакан и осторожно поставил его на стол. Он внезапно понял, что либо она не знает, как правильно регулировать обмен веществ, либо вообще не имеет об этом ни малейшего представления.

— А ты любишь эти истории? — заплетающимся языком спросила Рут.

Келексел начал припоминать, как в произведениях Фраффина разрешались проблемы аборигенов, связанные со чрезмерным потреблением спиртного. Сейчас все происходило так, как там показывалось. «В действительности», сказала бы Рут.

— Грязный мир, — сказала она. — Ты считаешь, что мы часть какого-то сюжета? Они снимают нас своими проклятыми… камерами?

«Какая чудовищная мысль!» — подумал Келексел. Странно, но почему-то он чувствовал, что ее слова несли в себе отпечаток правды. Их беседа удивительным образом походила на стандартные диалоги сюжетов Фраффина.

В это мгновение Келекселу пришлось напомнить себе, что в иллюзорном мире, создаваемом воображением Фраффина, существа, подобные Рут, живут долго (по стандартам их рода). Впрочем, не в иллюзорном мире, поправил он себя. Зрители-Чемы сами могут принять участие в действии фильма. На Келексела вдруг снизошло озарение: он понял, что оказался в мире насилия и эмоций, который создал Фраффин. И, войдя в этот мир, он погубил себя. Даже кратковременного пребывания в этом иллюзорном мире туземцев оказалось достаточно, чтобы он мог отказаться от соблазна возвращаться в него снова и снова.

Келекселу хотелось выскочить прочь из этой комнаты, отказаться от своей новой любимицы, вернуться к выполнению своих обязанностей. Но он знал, что не сможет такого сделать. И, понимая это, он спросил себя, в какую именно ловушку он угодил. Но не мог найти ответа.

Он посмотрел на Рут.

«Эти туземцы — чертовски опасны, можно обжечься, — подумал он. — Мы не владеем ими! Мы их рабы!»

Его подозрения разгорались с новой силой. Он оглядел комнату. Что в ней такого особенного? Что в ней неправильного?

В этот момент он не смог обнаружить ничего подозрительного. Внутри него вспыхнул гнев и страх. Ему показалось, что им играют, его действиями управляют. Неужели Фраффин? Экипаж корабля сумел подобрать ключи к шести предыдущим Следователям из Бюро. Каким образом? Что приготовлено для него? Конечно, они теперь знают, что он не обыкновенный посетитель. Но что способны они предпринять?

Разумеется, только не на насилие.

Рут начала плакать, тело ее сотрясалось от всхлипываний.

— Все время одна, — шептала она. — Все время одна.

«А может, используют эту местную? — подумал Келексел. — Может, она и есть наживка в поставленной для меня ловушке?»

Нет никаких сомнений: здесь ведется тайное сражение. Соперничество осуществляется под обманчиво спокойной наружностью, замаскировано вежливыми словами и этикетом. Борьба продолжается и продолжается в таких сферах, где запрещено применение насилия.

«Как они надеются одержать победу?» — спросил сам себя Келексел.

Даже если они возьмут над ним верх, они понимают, что он не последний Следователь. И этому никогда не будет конца.

Никогда.

Никогда.

Мысль о бесконечном будущем накатывалась на его сознание, словно волны на рифы. Келексел знал, что на этом пути его ждет безумие Чемов. Он прогнал эти мысли прочь.

Рут встала и посмотрела на него рассеянным взглядом.

Келексел торопливо принялся вертеть ручками манипулятора. Рут замерла. Кожа на ее руках и щеках начала пульсировать. Неожиданно она повернулась и бросилась бегом к раковине в углу. Там она наклонилась и ее вырвало.

Вскоре она вернулась к своему креслу, двигаясь так, словно ее дергали за ниточки. Где-то в глубине ее сознания звучал тоненький голосок: «Это не твои сейчас поступки. Тебя заставляют их совершать».


Держа в руках свою бутылочку, Келексел сказал:

— С помощью таких вещей ваш мир восхищает и привлекает нас. Скажи мне, что в нем отталкивающего?

— Это не мир, — сказала она дрожащим голосом. — Это клетка. Это ваш личный зоопарк.

— Э-э… м-да! — произнес Келексел. Он сделал глоток, но напиток потерял для него свою изысканность. Потом он поставил бутылочку на стол. На его поверхности были заметны оставленные ранее влажные пятна. Он посмотрел на них. Женщина, несомненно, сопротивлялась ему. Как такое может быть? Только Чемы и мутанты (появляющиеся в результате случая) были невосприимчивы к подобному воздействию. Даже Чемы не были столь совершенно невосприимчивыми, не будь у них паутины Тиггивоф и не пройди они особой подготовки, начинавшейся с самого рождения.

И снова он внимательно посмотрел на Рут.

Женщина с вызовом встретила его взгляд.

— Ваши жизни так коротки, — сказал Келексел. — Ваше прошлое так коротко… и все же вы передаете определенное ощущение древности. Как может быть такое?

— Счет один-ноль в нашу пользу, — произнесла Рут. Она почувствовала, как ее эмоциями начали управлять, приводя ее в более спокойное состояние. Это произошло с неожиданной быстротой. Ею овладела какая-то безумная решимость.

— Пожалуйста, перестань воздействовать на меня, — прошептала она.

И подумала: «Что же мне говорить теперь?» Но она чувствовала, что не имеет права безропотно подчиняться этому существу, даже если это приведет его в ярость. Она должна противостоять ему — открыто. Иначе она сойдет с ума в бескрайней пустыне безумия. Она больше не может оставаться пассивной в своей цитадели, закрытом для Чемов уголке своего внутреннего мира.

«Перестать воздействовать на тебя», — удивленно повторил про себя Келексел.

Он заметил в ее крике нотку сопротивления. Варвары всегда говорят так с цивилизованными собеседниками. И он мгновенно превратился в истинного циничного сына Федерации, верного слугу Первородных. Туземка не должна больше оказывать ему сопротивления.

— Как могу я воздействовать на тебя? — спросил он.

— Если бы я только знала! — воскликнула женщина. — Я знаю лишь, что ты считаешь меня дурой, не способной понять твои поступки.

«Неужели Фраффин занимался подготовкой этого создания? — спросил себя Келексел. — Может, он сделал это специально ради меня?» — Он припомнил свою первую встречу с Фраффином, когда у него возникло ощущение угрозы.

— Что Фраффин приказал тебе делать? — требовательно спросил он.

— Фраффин? — в явном замешательстве переспросила женщина.

«Что же с ней сделал Режиссер корабля?»

— Я не выдам тебя, — сказал Келексел.

Она облизнула губы. Действия и слова Чемов не имели для нее никакого смысла. Единственное, что она поняла, это то, что они обладают невероятным могуществом.

— Если Фраффин делает что-то незаконное с вами, туземцами, то я должен знать об этом, — продолжал Келексел. — От меня это не удастся скрыть, я все равно узнаю, рано или поздно.

Рут отрицательно покачала головой.

— Все, что можно было узнать о Фраффине, мне уже известно, — сказал Келексел. — Когда он прибыл на вашу планету, вы едва превосходили уровень необученных животных. Чемы могли спокойно жить среди вас как Боги.

— Незаконное? — повторила вслух женщина. — Что ты подразумеваешь под этим словом?

— У вас, туземцев, уже имеются примитивные законы, — презрительно усмехнулся Келексел. — Ты знаешь о понятиях законности и незаконности.

— Я никогда даже не видела Фраффина, — заметила Рут. — За исключением одного раза — на экране.

— Ага, пытаешься увильнуть от ответа! Значит, тогда ты видела его прислужниц… Что они приказали тебе делать?

И снова Рут отрицательно покачала головой. В ее руках было какое-то оружие, она чувствовала это, но еще не до конца понимала, какое именно.

Келексел отвернулся от нее и прошел к репродьюсеру, потом повернул обратно и, остановившись в десяти шагах от Рут, осматривал ее.

— Он воспитал вас, создал вас, управлял вами… он превратил вас в самую лучшую собственность во вселенной. Ему сделали несколько заманчивых предложений… и он все их отклонил… он должен… Ладно, ты все равно не поймешь этого.

— Отказался… почему? — спросила Рут.

— М-да… тот еще вопрос.

— Почему… почему мы так ценны?

Он обвел рукой широкий круг.

— Вы грубые варвары, вы выше нас ростом, но кое в чем вы похожи на нас. Мы можем отождествлять вас с собой. Ваша борьба за существование развлекает нас, изгоняет нашу скуку.

— Но ты сказал — незаконное?

— Когда такая раса, как ваша, достигает определенной стадии развития, мы не можем позволить себе… вольности. Нам пришлось уничтожить некоторые расы и жестоко наказать нескольких Чемов.

— Но что… за вольности?

— Это не важно. — Келексел повернулся к ней спиной. Очевидно, ей действительно ничего не было известно. Под воздействием манипулятора она едва ли могла лгать или лицемерить.

Рут уставилась в спину Келексела. Уже несколько дней ее беспокоил один вопрос. И теперь она чувствовала, что просто обязана получить ответ на него.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

Медленно Келексел на одной ноге повернулся к ней и внимательно посмотрел на нее. Несколько секунд понадобилось ему, чтобы преодолеть отвращение, вызванное таким бестактным вопросом, потом он спросил в свою очередь:

— А почему, собственно, это должно интересовать тебя?

— Я… просто хочу знать. — Она попыталась проглотить комок в пересохшем горле. — Каким образом… каким образом вы… сохраняетесь…

— Омоложение! — Он встряхнул головой. Какая отвратительная тема. Да, эта туземка поистине настоящая дикарка.

— Я видела женщину, Инвик, — сказала Рут, ощутив его раздражение и получая от этого удовольствие. — Она назвалась врачом корабля. Она занимается…

— Обычная процедура. Не более. Мы разработали тщательные защитные механизмы и устройства, которые предотвращают от всех повреждений, кроме, быть может, самых незначительных. Вот на подобный случай и нужен врач. Но к его услугам приходится прибегать крайне редко. Мы сами можем обеспечивать себе надлежащий уход во время регенерирующих и омолаживающих процедур. А теперь скажи мне, почему ты задала мне этот вопрос.

— Могу ли я… мы…

— О, нет! — Громко рассмеявшись, Келексел откинул голову назад. Потом продолжал: — Ты должна быть Чемом и проходить подготовку к этому процессу с самого рождения — иначе такое неосуществимо.

— Но… вы же так похожи на нас. Вы ведь… производите себе подобных.

— Но не с такими как ты, моя дорогуша. Мы действительно похожи, и это просто великолепно, должен признаться. Но лишь развлечение, защита от скуки, не более. Мы, Чемы, не можем иметь потомство ни от кого другого… — Он умолк, внимательно посмотрел на нее, припоминая разговор с Инвик. Они обсуждали тогда насилие, совершаемое туземцами, их войны.

«Это встроенная система, своего рода клапан, благодаря которому можно регулировать поведение невосприимчивых», — сказала тогда Инвик.

«Конфликты?»

Конечно. По большей части люди, невосприимчивые к воздействию наших манипуляторов, чувствуют неудовлетворенность жизнью, разочарование. Таких существ привлекает идея насилия, и они пренебрегают личной безопасностью. Их организм быстро изнашивается.

Вспомнив сейчас слова Инвик, Келексел подумал: «Возможно ли это? Нет! Этого не может быть! Ведь уже давно фиксируются генетические образцы туземцев. Я собственными глазами видел их. Но что, если… Нет! Только не подобным образом! Но ведь они могли сделать это по-простому — подменив генетические пробы. Корабельный врач Инвик! И если она сделала это, то почему? Келексел покачал головой. Такая мысль казалась абсурдной. Даже Фраффин не осмелится пойти на такое — сделать всю планету заселенной одними полу-Чемами. Возросший уровень невосприимчивых сразу же выдаст его до того, как… Но ведь тут есть действующая предохранительная система».

— Теперь я должен встретиться с Фраффином, — пробормотал Келексел.

И он вспомнил: «Когда Инвик говорила о местных иммунных, она имела в виду определенного человека».

Глава 15

Когда Келексел вошел в личные апартаменты Режиссера корабля, Фраффин сидел за своим пультом управления. Комнату заливал яркий серебристый свет, горевший с максимальной интенсивностью. Поверхность пульта ярко сверкала. Фраффин был одет, как местный житель: черный костюм и белая рубашка. Золотистые пуговицы на манжетах отражали ослепительные лучи света прямо в глаза Келексела.

Приняв вид задумчивого превосходства, Фраффин, внутренне ликуя, подумал: «Этот несчастный болван Следователь! Он в моих руках, словно некая стрела, вставленная в натянутую тетиву, и осталось лишь выбрать мишень, в которую ее выпустить.

И я этот стрелок! — подумал Фраффин. — Он в моих руках, я держу его столь же крепко, как любого туземца, которого помещаю во всякие неприятные ситуации».

— Вы просили о встрече со мной? — спросил Фраффин. Он оставался сидеть, демонстрируя свое нерасположение к посетителю.

Келексел заметил это, но решил не обращать на это внимания. Поведение Фраффина было почти грубым. Наверное это потому, что он чувствует уверенность в своих силах. Но Первородные не посылают идиотов-Следователей, и Режиссер вскоре обнаружит это.

— Мне бы хотелось поговорить с вами о моей любимице, — начал Келексел, присаживаясь напротив Фраффина без какого-либо приглашения. Между ними оставалось огромное пустое пространство пульта управления. На его полированной поверхности можно было увидеть слабое отражение Фраффина.

— Что-то не в порядке с вашей любимицей? — поинтересовался Фраффин. Он улыбнулся про себя, вспомнив о последнем докладе, где описывались развлечения Келексела с его подружкой.

Следователь теперь был охвачен подозрениями — можно не сомневаться. Но уже слишком поздно… слишком поздно.

— Скорее всего, с ней-то все в порядке, — ответил Келексел. — Конечно, она просто восхищает меня. Но тут мне пришло в голову, что я на самом деле знаю слишком мало о туземцах, их корнях, так сказать.

— И вы пришли ко мне за этой информацией?

— Я был уверен, что вы захотите встретиться со мной, — заметил Келексел.

Он ждал, спросив себя: не изменит ли Режиссер свое поведение. Конечно, теперь пришла пора настоящей, открытой схватки.

Фраффин откинулся на спинку кресла, опустив веки, серебристо-голубоватые тени пролегли во впадинах лица. «Да, — кивнул он про себя, — сейчас мне предстоит занимательное состязание с этим идиотом, победа над ним будет некоторым развлечением для меня». В предвкушении этого Фраффин смаковал последние мгновения перед схваткой, мгновения откровения.

Положив руки на подлокотники кресла, Келексел отметил чистоту линий и мягкую теплоту материала. В комнате ощущался слабый мускусный аромат, экзотический, дразнящий, пришедший из другого мира… Наверное какая-то цветочная эссенция.

— Но вы ведь получаете удовольствие от своей любимицы? — спросил Фраффин.

— Она восхитительна, — сказал Келексел. — Интересно, а почему вы не экспортируете этих женщин. Почему?

— Итак, вы контактировали с одной из них, — произнес Фраффин, намеренно не замечая вопроса.

— Мне все же интересно, почему вы не экспортируете этих женщин, — повторил свой вопрос Келексел. — Мне это кажется весьма странным.

«О да, тебе это действительно кажется странным», — мысленно согласился с ним Фраффин. Неожиданно его стало охватывать растущее раздражение на Келексела. Он, очевидно, одурманен аборигенкой — ведь это его первая женщина здесь.

— Найдется много коллекционеров, которые с радостью заполучили бы одну из местных женщин в свою коллекцию, — сказал Келексел. — Из всех тех чудес, что вы собрали здесь…

— И вы думаете, что мне больше нечего делать, кроме как подбирать коллекцию туземок для моих знакомых? — резко бросил Фраффин и сам удивился прозвучавшей в его голосе страстности. «Неужели я завидую Келекселу?» — подумал он.

— Но чем же тогда вы здесь занимаетесь, как не извлечением выгоды? — спросил Келексел. Он чувствовал, как в нем растет гнев на Фраффина. Конечно, Режиссер знал, что перед ним сидит Следователь. Но в действиях Фраффина не было никаких признаков страха.

— Я коллекционирую слухи, — сказал Фраффин. — То, что я сам создаю кое-какие из этих слухов, в данный момент не имеет значения.

«Слухи?» — удивленно повторил про себя Келексел.

А Фраффин подумал: «Коллекционер древних слухов, точно!»

И понял в то же мгновение, что завидует Келекселу, завидует его первому контакту с туземной женщиной. Фраффин вспомнил былые дни, когда Чемы могли более свободно передвигаться по планете внизу, создавая механизмы существования его обитателей (правда, на это потребовалось много времени), подчиняя своей воле их вождей, ослепленных невежеством и высокомерием, взращивая смертоносные желания. Да-а, то были деньки!

Фраффин на несколько секунд оказался в плену собственных воспоминаний о временах, когда он жил среди туземцев, манипулировал ими, управлял, слушал их разговоры, узнавал из болтовни хихикающих римских мальчишек о вещах, о которых их родители не смели упоминать даже шепотом. В его памяти воскресла вилла, сверкающая в лучах солнца. Ведущая к ней каменная дорожка для прогулок, проложенная среди травы, деревьев, грядок с капризной форсифией. Туземцы и назвали это растение «капризная форсифия». Как же отчетливо стоит у него перед глазами картина молодого грушевого дерева рядом с дорожкой!

— Они умирают так скоро, — прошептал он.

Келексел поднес руку к лицу и сказал:

— Я думаю, у вас болезненная склонность ко всяким ужасам — смерти и насилию.

Хотя это не входило в намерения Фраффина, но он не смог удержаться и сказал, глядя на Келексела:

— Ты думаешь, что ненавидишь подобные вещи, а? Нет, это не так! Ты же говорил, что тебя привлекают многие вещи, вроде твоей красотки. Я слышал, тебе нравится одежда туземцев. — Фраффин прикоснулся к рукаву своего пиджака и провел по нему рукой. — Как же мало ты знаешь о себе, Келексел!

Лицо его собеседника потемнело от ярости. «Это уж слишком! Фраффин перешел все границы дозволенного!»

— Мы, Чемы, заперли двери для смерти и насилия, — прошептал Келексел. — Просмотр сцен с ними — всего лишь праздное времяпровождение.

— Болезненная склонность, говоришь? — произнес Фраффин. — Заперли двери для смерти? Ей никогда не подстеречь никого из нас, не так ли? — Он захихикал. — Но оно все еще остается, наше вечное искушение. И то, что я делаю здесь, привлекает ваше внимание…. да настолько, что вы пытаетесь любыми путями проникнуть сюда и разузнать о вещах, которые вызывают у вас такое отвращение. Я скажу тебе, чем я здесь занимаюсь: я создаю искушение, которое, возможно, затронет чувства моих приятелей Чемов.

Пока Фраффин говорил, его руки постоянно двигались, он резко размахивал ими, демонстрируя энергию своего вечно молодого энергичного тела… на тыльной стороне пальцев вились маленькие волосинки, тупые, плоские ногти матово блестели.

Келексел посмотрел на Режиссера, очарованный словами Фраффина. «Смерть — искушение? Конечно же, нет!» И все же в этой мысли чувствовалась холодная уверенность.

Глядя на руки Фраффина, Келексел подумал: «Рука не должна главенствовать над рассудком».

— Вы смеетесь, — произнес Келексел. — Я вам кажусь смешным.

— Вовсе не ты лично, — возразил Фраффин. — Меня забавляют все эти бедные существа из моего закрытого мира, делающие счастливыми тех из нас, кто не может слышать предупреждения относительного нашего собственного вечного существования. Ведь во всех этих предупреждениях есть одно исключение, верно? Это вы сами! Вот что я вижу и что забавляет меня. Вы смеетесь над ними в моих произведениях, но вы сами не знаете, почему вы смеетесь. Да-а, Келексел, именно здесь мы и прячем от самих себя понимание собственной бренности.

Ошеломленный Келексел воскликнул в ярости:

— Мы не умираем!

— Келексел, Келексел. Мы смертны. Любой из нас может умереть, если не будет проходить сеансов омоложения, а это и есть смерть. Он будет смертен.

Келексел сидел молча, глядя на Режиссера. «Да он просто сумасшедший!»

Что касается Фраффина, то первые секунды его сознание было потрясено всей огромностью этой мысли, но потом она ушла, уступив место гневу.

«Я разгневан и в то же время полон раскаяния, — подумал он. — Я принял мораль, которую никто из Чемов не способен пока что принять. Я виноват перед Келекселом и всеми остальными существами, которыми манипулировал, о чем они даже не догадывались. Внутри меня на месте отрезанной головы вырастало пятьдесят новых. Слухи? Коллекционер слухов? Просто я человек с чувствительными ушами, который еще способен слышать звук ножа, режущего хлеб на вилле, которой больше не существует».

Он вспомнил женщину: смуглую экзотическую хозяйку в его римском доме. Она была такого же, как и он, роста, малопривлекательной по местным стандартам, однако красивая на его взгляд — самая красивая из всех. Она родила ему восемь смертных детей, и их смешанная кровь растворилась в других потомках. Она постарела, ее лицо потеряло красоту… он вспомнил и это. Вспомнив ее увядшую наружность, он не мог не подумать обо всех проблемах и несчастиях, которые происходили из-за смешения их генов. Она дала ему то, что не могли дать другие — ощущение смерти, разделить которое он сумел, но вот принять ее — этого ему не было дано.

«Чего только Первородные не отдали бы, чтобы узнать об этом маленьком эпизоде», — подумал он.

— Вы говорите, как сумасшедший, — прошептал Келексел.

«Теперь мы начали открытую борьбу, верно? — подумал Фраффин. — Наверное, я слишком долго вожусь с этим болваном. Возможно, теперь я должен сообщить ему, в какой он ловушке». Однако и сам Фраффин ощущал, что пойман в ловушку собственного гнева. И ничего не мог с собой поделать.

— Сумасшедший? — переспросил он, язвительно усмехнувшись. — Ты говоришь, что мы бессмертны, мы — Чемы. Как достигается это наше бессмертие? Благодаря омоложению и только ему. Мы достигли точки равновесия, заморозили процесс старения нашего организма. На какой стадии своего развития мы застыли? Ответь мне, Чем Келексел?

— Стадии? — Келексел уставился на него. Слова Фраффина обжигали как горящие угли.

— Да, стадии! Достигли ли мы зрелости, прежде чем заморозили себя? Я думаю, что нет. Достижение зрелости означает цветение. Мы же отнюдь не расцвели, Келексел.

— Я не…

— Мы не создаем ничего прекрасного, где была бы доброта, нечто, составлявшее суть нас самих! Мы не цветем.

— У меня есть потомство!

Фраффин не смог сдержать смех. Насмеявшись вволю, он посмотрел в лицо Келексела, теперь уже открыто выражавшего свое раздражение, и сказал:

— Нерасцветший росток, постоянная незрелость, производящая постоянную незрелость — и вы бахвалитесь этим! Сколь же низменен, пуст и испуган ты, Келексел?

— А чего я должен бояться? — защищался Келексел. — Смерть не может коснуться меня. И вы тоже не можете прикоснуться!

— Но, может быть, изнутри? — заметил Фраффин. — Смерть не может подобраться к Чему, если она не сидит в нем самом. Мы — независимые индивидуалисты, бессмертные цитадели эгоизма. Взять штурмом нас не может ни одна сила — кроме той, что таится внутри нас самих. В каждом из нас таится семя нашего прошлого, семя, которое шепчет: помнишь? Помнишь то время, когда мы могли умереть?

Келексел вскочил и посмотрел на сидевшего Фраффина.

— Да вы действительно сумасшедший!

— Сядьте, посетитель, — сказал Фраффин. И удивился самому себе. «Зачем я вывел его из себя? Чтобы оправдать свои действия? Если так, значит я должен дать ему кое-что другое, что он смог бы использовать против меня, и мы были бы в более равных условиях в этой схватке».

Келексел уселся в кресло. Он напомнил себе, что Чемы, как правило, защищены от самых разнообразных форм безумия, впрочем, никто не знал, какие стрессы могли возникнуть у сотрудников станций на отдаленных планетах при контактах с существами чуждой расы. Психоз в результате скуки угрожал всем Чемам… Возможно, Фраффин поражен каким-нибудь родственным синдромом.

— Давайте поглядим, есть ли у вас совесть, — произнес Фраффин.

Это предложение прозвучало настолько неожиданно, что Келексел в ответ мог только вытаращить на него глаза. Однако внутри возникло неприятное ощущение пустоты, и Келексел почувствовал опасность в словах Фраффина.

— Какое зло может скрываться в этом? — спросил Фраффин.

Он повернулся. Один из членов его экипажа принес вазу с розами и поставил ее на шкафу за пультом управления. Фраффин посмотрел на розы. Они уже полностью распустились, ярко-красные лепестки напоминали гирлянды на алтаре Дианы. «В Шумерии, — подумал он, — никто уже не шутит. Мы больше не шутим, утрачивая мудрость Минервы».

— О чем вы говорите? — спросил Келексел.

Вместо ответа Фраффин надавил контрольную кнопку пульта управления. Загудев, его пространственный репродьюсер медленно направился по комнате к Фраффину, словно гигантский зверь, и остановился справа от него так, чтобы они оба могли видеть сцену, создаваемую им.

Келексел не сводил глаз с устройства, во рту у него все пересохло. Внезапно из фривольного средства для развлечения машина превратилась в чудовище, готовое, как ему казалось, в любой момент схватить его.

— Да уж, это ты неплохо придумал, когда дал своей любимице одну из этих машин, — заметил Фраффин. — Может, полюбопытствуем, что она сейчас смотрит?

— Какое это должно иметь к нам отношение? — спросил Келексел. Раздражение и неуверенность слышались в его голосе Он знал, что Фраффин тоже заметил это.

— Ну что, поглядим? — сказал Фраффин и медленно, почти с любовью сдвинул рычажки на пульте управления. На сцене возникла какая-то комната — длинная, узкая, с бежевыми оштукатуренными стенами, с размытым коричневым потолком. К дощатому столу, покрытому следами от потушенных сигарет, примыкал радиатор парового отопления, шипевший под красно-белыми занавесками.

За столом друг напротив друга сидели двое.

— Ага, — заметил Фраффин. — Слева от нас отец вашей любимицы, а справа — человек, за которого она вышла бы замуж, если бы мы не вмешались и не переправили ее вам.

— Глупые, никуда не годные туземцы, — фыркнул Келексел.

— Но она наблюдает за ними как раз в данный момент, — произнес Фраффин. — Именно это и показывает сейчас ее репродьюсер… которым ты так предусмотрительно ее снабдил.

— Она вполне счастлива здесь. Я нисколько в этом не сомневаюсь, — заметил Келексел.

— Почему бы тогда тебе не отказаться от применения манипулятора? — задал коварный вопрос Фраффин.

— Я так и сделаю, когда она будет полностью под контролем, — ответил Келексел. — Когда самка окончательно поймет, что мы способны дать ей, она будет служить Чему, испытывая не только удовлетворение, но и глубокую благодарность.

— Конечно, — согласился Фраффин. Он внимательно смотрел на профиль Энди Фурлоу. Тот что-то говорил, но Фраффин не включил звук. — Вот почему она и смотрит эту сцену из моего текущего произведения.

— А что такого интересного в этой сцене? — спросил Келексел. — Верно, ее потрясает ваше мастерство режиссера.

— Разумеется, — согласился Фраффин.

Келексел всмотрелся в туземца слева. Отец ее любимицы? Он отметил, что веки туземца опущены. Это существо с суровыми чертами напустило на себя таинственный вид. Абориген походил своими небольшими размерами на крупного Чема. Как может такое существо быть отцом изящной и грациозной его любимицы?

— Тот, за которого она хотела выйти замуж, — местный знахарь, — произнес Фраффин.

— Знахарь?

— Они предпочитают называть их психологами. Может, подслушаем их разговор?

— Как вы сами сказали: «Разве от этого может быть какой-нибудь вред?»

Фраффин переместил рычаг включения звука.

— Да, конечно.

— Наверное, это будет занимательно, — заметил Келексел, но в его голосе не было веселья. Почему ее любимица наблюдает за этими существами из своего прошлого? Ведь это может принести ей лишь одни страдания.

— Тс-с! — прошипел Фраффин.

— Что?

— Слушайте!

Фурлоу наклонился к столу, заваленному грудой бумаг. Звук едва можно было разобрать. В застоявшемся воздухе пахло пылью и еще какими-то незнакомыми ароматами, которые доносила до них чувствительная силовая паутина.

Гортанный голос Джо Мерфи громыхал со сцены:

— Удивлен, что вижу вас, Энди. Слышал, что у вас был приступ.

— Я провалялся всего один день, — ответил Фурлоу. — С каждым подобное может случиться.

Фраффин захихикал.

— Что-нибудь слышно о Рути? — спросил Мерфи.

— Нет.

— Ты потерял ее снова, вот и все. Хотя ведь я предупреждал тебя, чтобы ты позаботился о ней. Но, наверное, все женщины такие.

Фурлоу принялся регулировать свои очки, потом посмотрел прямо в глаза следивших за ним Чемов.

Келексел открыл от удивления рот.

— Ну, как тебе это нравится? — прошептал Фраффин.

— Иммунный! — прохрипел Келексел. И подумал: «Теперь Фраффин у меня на крючке! Позволить иммунному наблюдать за действиями съемочной группы!» Вслух же он задал вопрос:

— Это существо до сих пор живо?

— Мы недавно устроили ему небольшую демонстрацию нашего могущества, — сообщил Фраффин, — но я нахожу его слишком забавным, чтобы просто уничтожить его.

Мерфи прочистил горло, а Келексел откинулся на спинку креола и продолжал наблюдать и слушать. «Ну, давай, уничтожай себя, Фраффин», — подумал он.

— Здесь не заболеешь, — заметил Мерфи. — На тюремной диете можно лишь набрать вес. Меня удивляет то, как быстро я приспособился к этой монотонной жизни.

Фурлоу обратил свое внимание на бумаги перед собой.

Келексел вдруг поймал себя на том, что его захватила эта сцена. Впрочем, одна мысль еще грызла его: «Почему она наблюдает за этими существами из своего прошлого?»

— Похоже, все приходит в норму, верно? — спросил Фурлоу. Он положил перед Мерфи стопку карточек с какими-то узорами.

— Ну, только слишком уж долго тянется эта тягомотина, — пожаловался Мерфи. — Никакой спешки. — Он пытался не смотреть на эти карточки.

— И вы думаете, что тюремные власти согласны с вами?

Фраффин принялся нажимать кнопки и дергать рычажки на пульте управления репродьюсером. Точка обзора резко сместилась. Теперь оба аборигена были видны в профиль, их изображения увеличились (Келексел вдруг испытал странное, жутковатое чувство, что его самого переместили вплотную к туземцам).

— В этот раз работать с карточками мы будем несколько по-другому, — сказал Фурлоу. — Вы так часто проходили этот тест, что мне хочется изменить методику.

Сгорбившийся Мерфи бросил на него резкий, настороженный взгляд, однако его голос прозвучал с открытой дружелюбностью:

— Все, как вы скажете, док.

— Я сяду здесь, напротив вас, — сказал Фурлоу. — Это не совсем обычно, но в этой ситуации много неординарных вещей.

— Вы имеете в виду, что знаете меня и все такое?

— Да. — Фурлоу положил секундомер рядом с собой на стол. — Я изменил обычный порядок в стопке.

Секундомер неожиданно привлек внимание Мерфи. Он внимательно смотрел на него. Его толстые предплечья слегка задрожали. С видимым усилием он заставил себя улыбнуться, выказывая на своем лице готовность к сотрудничеству.

— В последний раз вы сидели сзади, — сказал он. — Также делал и доктор Уили.

— Я знаю, — ответил Фурлоу и продолжил проверку правильности расположения карточек в стопке.

Келексел подпрыгнул на месте, когда Фраффин дотронулся до его руки. Он посмотрел вверх и увидел, что Режиссер наклонился вперед к нему через пульт управления.

— Этот Фурлоу великолепен, — прошептал Фраффин. — Внимательно наблюдайте за ним. Обратите внимание, что он внес изменение в тест. Для этого нужно проанализировать результаты теста, повторенного несколько раз за короткий период. Все равно, что подвергнуться опасности несколько раз, прежде чем научишься избегать ее.

Келексел уловил двусмысленность в словах Фраффина и с улыбкой наблюдал, как Режиссер снова сел на прежнее место. Но потом Келекселом овладело чувство беспокойства. Он переключил все свое внимание на сцену репродьюсера. Что же такого важного в этой сцене признание вины? Совесть? Он внимательно следил за Фурлоу, задавая себе вопрос, вернется ли Рут к этому существу, если ее отпустят с корабля. Неужели она способна на это после общения с Чемом?

Келексел почувствовал укол ревности. Он откинулся на спинку кресла, помрачнев.

Фурлоу, похоже, уже демонстрировал, что готов начать тестирование. Он достал первую карточку, взял секундомер и включил его.

Мерфи внимательно посмотрел на эту первую карточку и прикусил губу. Потом сказал:

— Случилась автомобильная авария. Двое человек погибли. Их тела возле дороги. В наши дни аварии довольно часты. Люди просто не умеют быстро водить машины.

— Вы выделяете какую-то часть рисунка или же вся карточка дает вам эту картину? — спросил Фурлоу.

Мерфи прищурился.

— Вот этот маленький кусочек. — Он перевернул карточку и взял следующую. — Это завещание или акт о передаче собственности, но кто-то уронил его в воду, и написанное расплылось. Поэтому его нельзя прочитать.

— Завещание? А есть предположение, чье?

Мерфи показал на карточку.

— Вы знаете, когда папаша умер, завещание так и не смогли найти. А оно было, мы все знали это, но дядя Амос смотался с большей частью наследства папаши. Вот так я научился быть бережливым с бумагами. Нужно быть бережливым с важными бумагами.

— А ваш отец был столь же бережлив?

— Па? Черт побери, нет!

Фурлоу, похоже, уловил что-то в тоне Мерфи. Он спросил:

— Вы и ваш отец когда-нибудь дрались?

— Цапались иногда, вот и все.

— Вы имеете в виду, ссорились.

— Ага. Он всегда заставлял меня оставаться с мулами и повозкой.

Фурлоу сидел — ожидающий, наблюдающий, изучающий.

Ухмылка Мерфи больше напоминала оскал мертвеца.

— Это старая поговорка нашей семьи.

Неожиданно он резким движением положил карточку на стол и взял третью. Потом по-петушиному склонил голову набок.

— Шкура выхухоли, растянутая для просушки. Мальчишкой я получал за нее одиннадцать центов.

Фурлоу сказал:

— Попробуйте найти еще какую-нибудь ассоциацию. Посмотрим, сможете ли вы обнаружить еще что-нибудь на этой карточке.

Мерфи бросил быстрый взгляд на Фурлоу, потом перевел обратно на карточку. Было заметно, как он напрягся. Наступила тишина.

Наблюдая за этой сценой, Келекселу вдруг показалось, что Фурлоу обращается через Мерфи к публике пространственного репродьюсера. Словно он сам сейчас пациент этого знахаря. Логикой Келексел сознавал, что это сцена осталась в прошлом и это запись. Однако он чувствовал себя так, словно вернулся назад во времени и непосредственно присутствует при происходящем.

И снова Мерфи посмотрел на Фурлоу.

— Это может быть мертвая летучая мышь, — сказал он. — Кто-то, наверное, подстрелил ее.

— Да? А зачем кому-либо делать это?

— Потому что они грязные!

Мерфи положил карточку на стол и отпихнул ее подальше от себя. Он выглядел затравленным. Он не спеша потянулся за следующей карточкой, взял ее так, словно боялся того, что увидит на ней.

Фурлоу посмотрел на секундомер, потом перевел внимание на Мерфи.

Тот внимательно разглядывал карточку в своей руке. Несколько раз, казалось, он порывался что-то сказать, но всякий раз его охватывали сомнения, и он продолжал молчать. Наконец он сказал:

— Ракеты, которые запускаются четвертого июля для фейерверка в небо. Чертовски опасные штуки.

— Они взрываются? — спросил Фурлоу.

Мерфи разглядывал карточку.

— Да, такие взрываются и рассыпаются звездами. От таких может начаться пожар.

— Вы видели когда-нибудь, чтобы так начинался пожар?

— Я слышал об этом.

— Где?

— Во многих местах! Каждый год предупреждают людей об этих проклятых штуках. Вы что, не читаете газет?

Фурлоу сделал пометку в своем блокноте.

Мерфи торжествующе смотрел на него несколько секунд, потом взял следующую карточку.

— На этой карточке план одного муравейника, который потравили и срезали верхушку специально для того, чтобы сделать этот план прорытых ходов.

Фурлоу откинулся на спинку стула и сосредоточился на лице Мерфи.

— Зачем кому-то делать такой план?

— Чтобы посмотреть, как муравьи роют свои ходы. Когда я был мальчишкой, я однажды упал в муравейник. И они покусали меня, боль была обжигающей. Ма наложила содовую повязку на места укусов. Па облил муравейник керосином и поднес спичку. О, как они забегали! А Па принялся давить их.

Нехотя Мерфи положил на стол эту карточку и взял следующую. Он посмотрел на Фурлоу, который сделал новую пометку в блокноте и перевел взгляд на карточку. В комнате повисла напряженная тишина.

Глядя на карточку в руке Мерфи, Келексел вспомнил о целом флоте летательных аппаратов Чемов, проносящихся в вечернем небе из ниоткуда в никуда. Ему вдруг с ужасом пришла в голову мысль, что Фурлоу может сказать это.

Мерфи вытянул руку с карточкой и прищурил глаза.

— Вот здесь, наверху, слева, может быть та гора в Швейцарии, с которой люди постоянно срываются и разбиваются насмерть.

— Маттерхорн?

— Да.

— А что вам напоминает другие части карточки?

Мерфи бросил карточку на стол.

— Ничего.

Фурлоу сделал очередную пометку в блокноте и посмотрел на Мерфи, который внимательно уже разглядывал следующую карточку.

— Сколько раз я видел эту карточку, — произнес Мерфи, — никогда не замечал этого места вверху. — Он показал пальцем. — Вот здесь. Это кораблекрушение, и из воды торчат спасательные шлюпки. А эти маленькие точки — утонувшие люди.

Фурлоу проглотил комок в горле. Казалось, он решал, сделать ли ему замечание. Неожиданно он наклонился вперед и спросил:

— Кто-нибудь уцелел?

Печаль появилась на лице Мерфи.

— Нет, — со вздохом ответил он. — Слишком быстро все случилось. Вы знаете, мой дядя Ал умер в год, когда затонул «Титаник».

— Он что, был на борту «Титаника»?

— Нет. Просто именно благодаря таким катастрофам я запоминаю даты. Помогает вспомнить год. Как тогда, когда сгорел «Цеппеллин» — в тот год я перевел свою компанию в новое здание.

Мерфи перешел к следующей карточке и улыбнулся.

— А это совсем простая. Грибовидное облако от взрыва атомной бомбы.

Фурлоу облизнул губы.

— Вся карточка?

— Нет, только вот здесь, сбоку, в этом белом месте. — Он показал. — Это… похоже на фотографию взрыва.

Короткая рука Мерфи скользнула по столу к следующей карточке. Он поднес ее к лицу и, прищурившись, задумчиво посмотрел на нее. В комнате наступила тишина.

Келексел бросил взгляд на Фраффина и увидел, что Режиссер смотрит в свою очередь на него.

— Какая цель во всем этом? — произнес Келексел.

— Говорите шепотом, — сказал Фраффин. — Вы ведь не хотите, чтобы Фурлоу услышал вас?

— Что?

— У этих знахарей странные способности, — пояснил Фраффин. — Они могут проникать сквозь время.

— Чепуха! — отмахнулся Келексел. — Мумбо-Юмбо. Этот тест не имеет никакого смысла. Ответы туземца совершенно логичны. Я бы сам мог ответить примерно так же.

— В самом деле? — спросил Фраффин.

Келексел ничего не ответил, возвращая все свое внимание к сцене репродьюсера. Мерфи осторожно смотрел на Фурлоу.

— Вот это место посередине, похоже лесной пожар, — произнес Мерфи и посмотрел на Фурлоу.

— А вы видели когда-нибудь лесной пожар?

— Только место, где он был. Там воняло мертвыми обгоревшими коровами. Когда сгорело одно ранчо в Сиусло.

Фурлоу что-то написал в своем блокноте.

Мерфи внимательно посмотрел на него, проглотил слюну и взял последнюю карточку. Глядя на нее, он сделал резкий полный выдох, словно его ударили в живот.

Фурлоу тут же посмотрел на него.

На лице Мерфи появилось смущение. Он съежился на своем, стуле, а потом произнес:

— Это одна из постоянных карточек?

— Да.

— Что-то я не могу ее припомнить.

— О, вы что, помните все остальные карточки?

— Да вроде бы.

— А как с этой карточкой?

— Мне кажется, она новая.

— Нет. Это карточка из обычного набора.

Мерфи перевел свой тяжелый взгляд на психолога и сказал:

— У меня было право убить ее, док. Не будем забывать об этом. У меня было право. Муж должен защищать свой дом.

Фурлоу сидел молча и ожидал продолжения.

Мерфи снова вернул свое внимание к карточке.

— Свалка, — неуверенно произнес он. — Это напоминает мне свалку.

Фурлоу по-прежнему ничего не говорил.

— Покореженные автомобили, старые паровые котлы или что-то в этом роде, — продолжал Мерфи. Он отбросил карточку в сторону и откинулся на спинку кресла с выражением осторожного ожидания на лице.

Фурлоу глубоко вздохнул, собрал карточки и исписанные листки, бросил их в портфель, который поднял с пола. Потом медленно повернулся и посмотрел прямо в камеру репродьюсера.

Келексел почувствовал беспокойство, когда Фурлоу взглянул прямо ему в глаза.

— Скажите мне, Джо, — начал Фурлоу, — что вы видите там? — Он указал на наблюдателей-Чемов.

— Гм-м! Где?

— Вон там. — Фурлоу показал рукой.

Теперь и Мерфи глядел на наблюдавших за ними Чемов.

— Какое-то облако пыли или дыма, — ответил он. — Здесь, в камерах и в самой тюрьме плохо, следят за чистотой.

— Но что вы видите в этой пыли и дыму? — не отставал от старика Фурлоу. Он опустил руку.

Мерфи прищурился, склонил голову набок.

— Да, возможно, там что-то, вроде множества небольших по размерам лиц… детских лиц, похожих на херувимов или… нет, больше похожих на чертенят, каких рисуют на картинах преисподней.

Фурлоу повернулся спиной к заключенному.

— Чертенята из преисподней, — пробормотал он. — Как точно сказано!

На корабле историй Фраффин хлопнул по кнопке выключения репродьюсера. Сцена исчезла.

Келексел прищурился, повернулся, чтобы с удивлением увидеть хихикающего Фраффина.

— Чертенята из преисподней! — повторил Фраффин. — О, как прелестно! Да, это действительно прелестно!

— Вы умышленно позволяете иммунному наблюдать за нами и фиксировать наши действия, — сказал Келексел. — Я не вижу ничего прелестного во всем этом!

— Что вы думаете о Мерфи? — спросил Фраффин.

— Он выглядит таким же нормальным, как и я сам.

И вновь Режиссер захохотал. Он покачал головой, потом протер глаза и сказал:

— Я создал Мерфи, Келексел. Это мое создание. Я очень тщательно лепил его, разумеется, с самого детства. Разве он не восхитителен? Чертенята из преисподней!

— Он тоже иммунный?

— Боги Сохранения, конечно же, нет!

Келексел внимательно посмотрел на Режиссера. Разумеется, к этому времени Фраффин разобрался, кто он такой на самом деле. Почему же он выдает себя, демонстрируя иммунного перед Следователем Первородных? Но был ли это знахарь? Может, у этих аборигенов есть эти загадочные могущество и способности, которые Фраффин использует?

— Я не понимаю мотивов ваших поступков, Фраффин, — признался Келексел.

— Да, это заметно, — сказал Режиссер. — А как с Фурлоу? Неужели у вас совсем не возникает чувства вины, когда вы наблюдаете за существом, у которого похитили его самку?

— Знахарь?.. Иммунный? Его необходимо ликвидировать. Как могу я что-нибудь похитить у него? Чемам принадлежит право брать все, что им захочется, с низших уровней.

— Но ведь… Фурлоу почти человек, или вы так не думаете?

— Чепуха!

— Нет, нет, Келексел. У него большие способности. Он сверхчеловек. Неужели вы не поняли это по тому, как он искусно провел беседу с Мерфи, разоблачая его сумасшествие?

— С чего вы взяли, что этот туземец сумасшедший?

— Но он действительно сумасшедший, Келексел. Таким создал его я.

— Я… не верю вам.

— Терпение и учтивость, — произнес Фраффин. — Что бы вы сказали, если я сообщил вам, что могу показать еще много чего о Фурлоу, но вы его при этом совсем не увидите?

Келексел выпрямился на стуле. Он насторожился, словно все его предыдущие страхи вернулись к нему усиленными. Фрагменты сцены, только что показанной ему Фраффином, вихрем проносились в его голове, то сцепляясь, то снова разлетаясь, и смысл их все время менялся и искажался. Сумасшедший? А как же Рут, его любимица? Она ведь тоже наблюдала за этой сценой, наверное, продолжает и сейчас следить за ней. Почему ей захотелось смотреть такую… мучительную сцену? Ведь она должна была причинять ей боль. Должна. Впервые за все время Келексел почувствовал, что разделяет чувства другого существа. Он пытался прогнать это чувство. Она ведь аборигенка, из низшего уровня. Он посмотрел на Фраффина, не сводившего с него взгляд. Казалось, словно они поменялись местами с теми двумя туземцами, за которыми они только что наблюдали: теперь роль Фурлоу исполнял Фраффин, а он, Келексел, стал Мерфи.

«Какое же могущество он получает от этих аборигенов? — подумал Келексел. — Может, благодаря этому он способен видеть меня насквозь, читать мои мысли? Но ведь я не сумасшедший… я не насильник».

— Что за парадокс вы мне предлагаете? — спросил требовательно Келексел. И с гордостью отметил, что его голос оставался ровным и спокойным.

«Осторожно, осторожно, — подумал Фраффин. — Он уже на крючке, но не следует допускать, чтобы борьба с ним затягивалась».

— Забавная это вещь все-таки, — произнес Фраффин, — наблюдать за другими существами. — Он махнул в сторону сцены репродьюсера и стал нажимать кнопки.

Келексел неохотно повернулся и посмотрел на возникшую проекцию сцены — та же самая обшарпанная комната, то же открытое окно с красно-белыми занавесками, шипящий радиатор. Мерфи в том же положении сидел у стола, покрытого глубокими царапинами. Картина, идентичная той, что они видели прежде, только позади Мерфи, спиной к наблюдателям, сидел другой туземец, положив на колени картонную папку с зажимами и несколько листов бумаги.

Как и у Мерфи, фигура нового человека была коренастой. Когда он повернул голову, то по изгибу его щек можно было сделать предположение, что у него раздражительный характер. Затылок был аккуратно подстрижен.

Разбросанные в беспорядке листочки лежали на столе перед Мерфи. Он постукивал пальцем по обратной стороне одного из них.

Оглядев всю эту сцену, Келексел заметил небольшую перемену в Мерфи. Похоже, он стал более спокойным, более расслабился, обрел большую уверенность в себе.

Фраффин прокашлялся и сказал:

— Этот туземец, пишущий в своем блокноте, еще один знахарь, доктор Уили, товарищ Фурлоу по работе. Он только что закончил проведение того же самого теста с Мерфи. Повнимательнее понаблюдайте за ним.

— Почему? — поинтересовался Келексел. Повторение этого туземного обряда уже начало надоедать ему.

— Просто понаблюдайте, — повторил Фраффин.

Неожиданно Мерфи поднял карточку, по которой постукивал, посмотрел на нее и отбросил в сторону.

Уили повернулся, поднял голову, показав округлое лицо, две пуговицы голубых глаз, большой мясистый нос и тонкий рот. Весь его вид излучал самодовольство, словно он был источником света, заливавшим все вокруг, но в этом самодовольстве скрывалось какое-то коварство.

— Эта карточка, — сказал он раздраженным тоном. — Почему вы снова посмотрели на эту карточку?

— Я… ну, просто захотелось еще раз взглянуть, — ответил Мерфи и наклонил голову.

— Вы увидели в ней что-то новое?

— Я всегда видел на ней шкуру животного.

Уили уставился в затылок Мерфи с ликующим видом.

— Шкура животного, вроде тех, каких вы добывали, когда были мальчишкой?

— Я зарабатывал много денег на этих шкурах. У меня всегда на деньги был наметанный глаз.

Уили дернул головой вверх-вниз, несколько удивленный, похоже, воротник рубашки был ему слишком тесен.

— Не хотелось бы вам еще раз взглянуть и на остальные карточки?

Мерфи облизнул губы.

— Думаю, что нет.

— Любопытно, — пробормотал Уили.

Мерфи слегка повернулся и сказал, не глядя на психиатра:

— Док, может быть, вы скажете мне кое-что.

— Что?

— Со мной уже проводил этот тест один из ваших коллег, вы его знаете — доктор Фурлоу. Что показали результаты?

Что-то неприятное и хищное появилось в выражении лица Уили.

— А разве Фурлоу не говорил вам?

— Нет. Я считаю, что вы парень что надо и лучше войдете в мое положение.

Уили посмотрел на бумаги, лежавшие на его коленях, и принялся с отсутствующим видом покачивать карандашом, а потом подчеркивать все заглавные «О» в напечатанном тексте.

— Фурлоу не имеет медицинской степени.

— Да, но что же показал тот тест?

Уили закончил свою работу, потом откинулся на спинку стула и окинул бумаги взглядом.

— Понадобится некоторое время, чтобы обработать все данные, — сказал он, — но я рискну предположить, что вы такой же нормальный человек, как и любой другой.

— Это означает, что я в здравом уме? — спросил Мерфи. Он посмотрел на стол, затаив дыхание в ожидании ответа.

— Настолько же, насколько и я сам, — подтвердил Уили.

Мерфи глубоко вздохнул. Он улыбнулся и покосился на карточки с точками.

— Спасибо, док!

Показ эпизода неожиданно прервался.

Келексел покачал головой и посмотрел на Фраффина, который выключил репродьюсер. Режиссер улыбнулся ему.

— Видите, — начал Фраффин. — Кое-кто, как и вы, согласен с вашей точкой зрения, считает, что Мерфи в здравом уме.

— Но вы же сказали, что покажете мне Фурлоу.

— Я это и сделал!

— Не понимаю.

— Неужели вы не заметили, с каким отвращением этот знахарь заполнял свои бумаги? Разве Фурлоу делал что-нибудь подобное?

— Нет, но…

— И неужели вы не заметили, что этот знахарь просто-таки наслаждался чувством страха Мерфи?

— Но ведь страх может время от времени забавлять.

— Как и боль, и насилие? — спросил Фраффин.

— Конечно, если ими правильно управлять.

«И мне тоже доставляет удовольствие переживаемые ими страхи, — подумал Келексел. — Неужели в этом и состоит идея этого спятившего Режиссера? Неужели он пытается поставить меня на одну доску с этими… созданиями? Любому Чему нравятся подобные вещи!»

— У этих туземцев странные представления, — продолжал Фраффин, — они считают, что любые действия, которые разрушают жизнь — разрушают любую жизнь — это болезнь.

— Но ведь это целиком зависит от того, какая именно форма жизни уничтожается, — возразил Келексел. — Конечно, даже эти ваши туземцы не стали бы колебаться, уничтожая… э-э… червя!

Фраффин лишь пристально посмотрел на него.

— Ну? — потребовал ответа Келексел.

Но Фраффин по-прежнему лишь пристально смотрел на него.

Келексел почувствовал, что его охватывает ярость. Он с гневом воззрился на Фраффина.

— Это всего лишь идея, которой можно забавляться, — сказал наконец Фраффин. — Ведь идеи — это наши игрушки, которыми мы забавляемся, разве не так?

— Безумная идея, — проворчал Келексел.

В это мгновение он вспомнил, что пришел сюда, чтобы ликвидировать опасность, угрожавшую кораблю историй со стороны спятившего Режиссера. И этот человек сам открыл сущность своего преступления! И если об этом станет известно, то тогда… Келексел сидел, внимательно глядя на Фраффина, чувствуя, как в нем нарастает праведный гнев, он наслаждался этими мгновениями перед наступлением разоблачения и мыслями о том, что преступник будет подвергнут вечному всеобщему отчуждению. Фраффин должен быть отправлен в безграничную темноту вечной скуки! Пусть этот безумец узнает, что на самом деле означает вечность!

Эта мысль на мгновение задержалась в сознании Келексела. Он никогда не рассматривал вечность с такой точки зрения. Вечность. «Что же на самом деле она означает?» — задал он самому себе этот вопрос.

Он попытался представить себя в изоляции от всех, предоставленный самому себе в бесконечно текущем времени. Его сознание поторопилось отбросить эту мысль, и ему стало жаль Фраффина из-за того, что с ним произойдет.

— А теперь, — произнес Фраффин, — вот он, решающий момент!

«Он что, умышленно злит меня, чтобы я донес на него? — подумал Келексел. — Но как такое возможно!»

— Мне приятно сообщить вам, — начал Фраффин, — что у вас будет еще один потомок.

Ошеломленный этим известием, Келексел лишь сидел и не отрывал от Режиссера взгляда. Он пытался что-то сказать, но не мог. Наконец, собравшись с силами, он проскрежетал:

— Но как вы можете…

— О, не так, как это обычно делается, не противозаконным способом, — перебил его Фраффин. — Здесь не будет никакого хирургического вмешательства, не будет тщательного отбора донора из банков яичников Первородных. Ничего из привычных процедур.

— Что вы имеете… — начал было Келексел.

— Ваша любимица-туземка, — снова перебил его Фраффин. — Вы зачали с ней ребенка. Она будет вынашивать вашего ребенка… древним способом, как мы это делали до того, как была создана организация Первородных.

— Это… невозможно, — пробормотал Келексел.

— Вовсе нет, — возразил Фраффин. — Видите ли, вся эта планета наводнена дикими Чемами.

Келексел молча сидел, впитывая зловещее очарование откровения Фраффина, понимая все то, что скрывалось за этими словами. Преступление оказалось таким простым. Таким простым! После того, как он преодолел мысленный блок, который был возведен в его сознании, не давая ему думать о подобных вопросах, все встало на свои места. Да уж, преступление соответствовало положению Фраффина, мысль о подобном преступлении даже в голову не могла прийти ни одному Чему! Келексел почувствовал непроизвольное восхищение Фраффином.

— Вы думаете, — начал Фраффин, — что вам нужно лишь выдать меня, и тогда Первородные выправят положение дел. Позаботятся о последствиях — стерилизуют жителей этой планеты, чтобы не могло произойти дальнейшего смешения кровей с Чемами, закроют доступ на планету, пока не найдут для нее какого-нибудь подходящего применения. Вашего отпрыска-полукровку постигнет та же участь, что и остальных.

Внезапно Келексел почувствовал, как в нем восстали забытые инстинкты. Угроза, скрывавшаяся в словах Фраффина, как бы открыла двери к запертому тайнику чувств Келексела. Он никогда и не подозревал о потенциальной силе или опасности со стороны этих чувств, с которыми он, похоже, связан… навсегда. Странные мысли роились в его голове. Была одна безумная, но она приносила ему ощущение свободы:

«Только представь себе: неограниченное число потомков!»

А потом новая мысль:

«Так вот что происходило с другими Следователями!»

И в ту же секунду Келексел понял, что погиб.

— Позволите ли вы уничтожить своего отпрыска? — спросил Фраффин.

Этот вопрос был лишним. Келексел уже рассмотрел его и ответил. Ни один Чем не будет рисковать своим отпрыском… ведь сколь же редкое и драгоценное это звено, единственное связывающее звено Чема с его прошлым. Он вздохнул.

И Фраффин, увидев это, улыбнулся, торжествуя победу.

Мысли Келексела обратились внутрь, к его собственному теперешнему положению. Первородные проиграли еще один раунд в бое с Фраффином. С каждой минутой Келекселу все яснее и яснее становилась та роль, которую он сыграл в этом поражении, четко определенная и довольно формальная. Он слепо (действительно ли слепо?) угодил в эту ловушку. Фраффин так же легко управлял им, как и своими дикарями с этой чудесной планеты.

И осознание того, что он должен смириться с поражением, что у него нет выбора, вызвало у Келексела странное ощущение счастливого облегчения. Не радости, нет, а какую-то смутную печаль, столь же острую и глубокую, как скорбь.

«У меня будет неограниченный запас любимиц, — подумал он. — И они будут приносить мне отпрысков».

Но затем его сознание заволокло какое-то туманное облако, и он обратился к Фраффину, как к товарищу-заговорщику:

— Что, если Первородные пошлют сюда Следователя-женщину?

— Это еще больше облегчит нам задачу, — успокоил его Фраффин. — Женщины-Чемы, лишенные возможности вынашивать плод, но не лишенные своих инстинктов к продолжению рода, получают здесь еще большее удовольствие. Конечно, они купаются в море плотских удовольствий. У местных самцов нет никаких запретов, и это приводит в восхищение наших женщин. Но сексуальное влечение для наших женщин не самое главное. Больше всего их привлекает наблюдать за процессом рождения ребенка! Я не могу понять, как они могут переживать чужую радость, но Инвик уверяет меня, что это сопереживание очень глубокое.

Келексел кивнул. Наверное, это правда. Женщины в этом тайном заговоре должны быть привязаны более крепкими узами. Но Келексел все еще оставался профессиональным Следователем. Он заметил то, как двигаются губы Фраффина, складки вокруг его глаз — они выдавали его озабоченность. Здесь примешивалась еще одна вещь, которую Фраффин отказывался понять. Когда-нибудь эта битва будет проиграна. Вечность — это слишком долго даже для Первородных. Подозрения в конце концов перейдут в уверенность, и тогда будут применены любые средства, чтобы раскрыть эту тайну.

Понимая это, Келексел почувствовал грусть. Словно уже свершилось это неизбежное поражение. Здесь был аванпост бессмертия Чемов, и он тоже — со временем — уйдет. Здесь была часть всех Чемов, которая восстала против Вечности. Здесь было доказательство того, что где-то глубоко в каждом Чеме сидит неприятие бессмертия. Но доказательство этого будет уничтожено.

— Мы подыщем тебе подходящую планету, — сказал Фраффин.

И, уже произнося эти слова, он подумал, не слишком ли он торопит события. Келекселу нужно время, чтобы переварить услышанное. В первые минуты он был потрясен, но сейчас, похоже, уже пришел в себя, этот вежливый Чем, смирившись с поражением… и без сомнения должен осознавать необходимость омоложения. Конечно, он сразу же поймет необходимость этого.

Глава 16

Заложив руки под голову, Келексел лежал на кровати, глядя, как Рут расхаживает по комнате. Взад-вперед, взад-вперед. При каждом шаге раздавался свист, когда ее зеленый халат терся о ноги. Она вела себя так почти каждый раз, когда он приходил сюда — если только он не настраивал манипулятор на невероятно высокий уровень воздействия.

Его зрачки двигались вслед за ее перемещениями. Халат был подпоясан на уровне талии и украшен изумрудами и серебром, которые ослепительно сверкали в желтом свете комнаты. Ее беременность уже была слегка заметна — по выпирающему животу, блестящей румяной коже. Конечно, она понимала, чем это вызвано, но лишь однажды она сорвалась на истерику (но этот взрыв удалось быстро подавить при помощи Манипулятора).

Только десять периодов расслабления прошло с той поры, когда он встречался с Фраффином, однако Келексел чувствовал, как воспоминания о этом событии начали блекнуть. Тот «забавный маленький эпизод», героем которого был отец Рут, был записан и завершен (Келекселу с каждым очередным просмотром он казался все менее и менее забавным). Все, что оставалось ему, это найти подходящую планету где-то на задворках Федерации для собственных нужд.

Рут расхаживала взад-вперед. Через несколько секунд она окажется у репродьюсера, понял он. Она не пользовалась этим устройством в его присутствии, но он видел, что она бросает на него косые взгляды. Он ощущал, как эта машина притягивает ее к себе.

Келексел посмотрел на манипулятор, управляющий ее эмоциями. Уровень настройки испугал его. Никаких сомнений — однажды она станет иммунной.

Келексел вздохнул. Манипулятор казался огромным металлическим насекомым, заползшим на потолок.

Его беспокоили чувства к ней теперь, когда он знал, что Рут была первобытным Чемом, в кровь которой в древние времена была привнесена примесь крови Чемов с корабля историй — она становилась больше, чем просто неким абстрактным существом, почти личностью.

А существует ли право манипулировать личностью? Правильно ли это или неправильно? И какие последствия оно несет? Вся непривычная экзотика этого мира вызывала в нем непонятные ему самому сомнения. Рут была Чемом-полукровкой… никогда ей не стать полностью Чемом. Ее не подвергали в детстве телесным изменениям, направленным на переход процессов в ее теле на цикл бессмертия. Она не могла стать ячейкой паутины Тиггивоф.

Что же станут делать Первородные? Прав ли Фраффин? Уничтожат ли они эту планету? Они способны на это. Но ведь туземцы так привлекательны, что кажется невероятным, что они решатся на подобный шаг. Они ведь Чемы… первобытные Чемы. Но что бы не решили Первородные, доступ сюда будет закрыт. Никто из тех, кто в настоящее время пользуется удовольствиями на этой планете, не сможет получить даже ничтожную их часть при новом порядке.

Келексел прокручивал один аргумент за другим в своем уме, туда-обратно, подобно тому, как расхаживала по комнате Рут.

Эта ходьба начала раздражать его. Она делала это намеренно, проверяя, насколько она подчинила его себе. Наконец Келексел не выдержал, сунул руку под плащ и начал настраивать манипулятор.

Рут остановилась, словно натолкнулась на стену. Потом повернулась к нему лицом и спросила невыразительным голосом:

— Снова?

— Сними свой халат, — приказал он.

Она стояла, не шевелясь.

Келексел увеличил силу воздействия и повторил приказ. Он вращал ручку Манипулятора все больше… больше… больше…

Медленно, словно деревянная кукла, она подчинилась. Халат упал на устеленный серебристым ковром пол, оставив ее обнаженной. Ее плоть вдруг показалась необычайно бледной. Дрожь прошла вверх и вниз по коже ее живота.

— Повернись, — приказал он.

С той же неуклюжестью она повиновалась. Одной обнаженной ногой она наступила на пояс с изумрудной цепочкой, и та задребезжала.

— Повернись ко мне лицом, — приказал Келексел.

Когда она выполнила это приказание, Келексел ослабил давление Манипулятора. По коже живота больше не бежала дрожь. Она глубоко, прерывисто вздохнула.

«Как же грациозна она!» — подумал Келексел.

Не сводя с него глаз, Рут наклонилась, подняла халат, набросила его на себя и подпоясалась.

«Так! — подумала она. — Я сопротивлялась ему. Я наконец смогла защитить себя! В следующий раз будет полегче». И тут она вспомнила вызывающее отупление воздействие Манипулятора, из-за которого она разделась. Даже в этой экстремальной ситуации ее не покидала уверенность, что наступит время, когда она сможет противостоять воздействию Манипулятора Келексела, сколь бы сильным оно ни было. Она знала, что существуют пределы воздействия этого устройства, тогда как пределов у ее воли и решимости сопротивляться просто не было. Она могла бесконечно черпать силы из внутренних источников — нужно лишь вспомнить то, что она увидела во время просмотра сюжетов репродьюсера.

— Ты сердишься на меня, — сказал Келексел. — Почему? Я ведь снисходителен ко всем твоим капризам.

Вместо ответа она повернулась к металлической сетке репродьюсера и пробежалась по управляющим кнопкам. Ожившее устройство загудело.

«Как ловко она обращается со своей игрушкой, — подумал Келексел. — А я этого даже не подозревал! Такая уверенность приходит лишь с практикой. Но когда она успела? Она никогда раньше не включала репродьюсер, когда в комнате был я. А ведь я проводил с ней все свое время отдыха. Наверное, у смертных другая шкала отсчета времени. Сколько же времени она уже находится со мной? Примерно четверть годового цикла, или, возможно, чуть больше.

Интересно, как она ощущает внутри себя плод? Примитивные существа хорошо чувствуют состояние собственного тела, им не нужны для этого приборы — внутри них есть какой-то первобытный инстинкт, который говорит им об этом. Может ли плод быть причиной ее гнева?»

— Смотри, — сказала Руг.

Келексел выпрямился и сосредоточился на изображении, которое создал на сцене репродьюсер — светящемся овале, где появлялись полулюди, герои сюжетов Фраффина. Там сейчас двигались приземистые фигуры — первобытные Чемы. Келексел неожиданно припомнил замечание, которое услышал о произведениях Фраффина: «Это театр марионеток». Да, его созданиям всегда удавалось казаться и эмоционально, и физически реальнее настоящей жизни.

— Это мои родственники, — сказала Рут. — Мой отец, брат и сестра. Они приехали на суд. А это комната в мотеле, где они остановились.

— Мотеле? — Келексел соскочил с постели и подошел к Рут.

— Место, где временно проживают, — пояснила женщина. И села за пульт управления репродьюсером.

Келексел внимательно смотрел на куполообразную сцену, показывающую комнату с выцветшими каштановыми стенами. Худощавая женщина с соломенными волосами сидела на краю кровати с правой стороны. На ней было розовое платье. Рукой, на которой проступали набухшие вены, она прижимала к глазам влажный носовой платок. Она выглядела такой же блеклой, как и мебель — невыразительные глаза, впалые щеки. Очертаниями головы и тела она напоминала Джо Мерфи, отца Рут. Келексел вдруг подумал, что неужели и Рут когда-нибудь станет такой? Конечно же, нет! Глаза женщины смотрели из темных впадин под тонкими бровями.

Перед ней, спиной к камере репродьюсера, стоял какой-то человек.

— Знаешь, Клоди, — произнес он, — бессмысленно…

— Я просто не могу заставить себя вспомнить, — сказала женщина, всхлипывая.

Келексел сглотнул. Его тело, похоже, начинало проникаться эмоциями этих созданий. Это было жуткое ощущение — отталкивающее и одновременно притягивающее. Чувствительная паутина репродьюсера передавала чувства, пресыщенные жизнью и удовольствиями, этой женщины. Вызывающие удушье и тошноту.

— Помню один случай на ферме поблизости от Мариона, — сказала женщина. — Джо тогда было около трех лет. Мы сидели на крыльце после вечерни, дожидаясь ужина. Па громко спросил у него, как это он смог пройти двенадцать акров до ручья.

— Он всегда удивлялся этому.

— И Джо ответил, что прошел их с крайней осторожностью.

— Та чертова уборная во дворе, — проворчал Грант.

— Помнишь узкие доски, которые они бросили на грязь? На Джо тогда еще был надет тот белый костюм, который Ма пошила для него.

— Клоди, какой смысл во всех этих воспоминаниях…

— Ты помнишь ту ночь?

— Клоди, это было так давно.

— Я помню ее. Джо просил всех, чтобы кто-нибудь сходил с ним и помог пройти по тем доскам, но Па сказал ему, чтобы он шел один. Чего он боялся?

— Собак, Клоди, ты временами становишься такой же, как Па.

— Я помню, как Джо вышел на улицу один — маленькое белое пятно в темноте. А потом Па завопил: «Джо! Берегись, сзади тебя страшный ниггер!»

— И Джо побежал! — сказал Грант. — Я помню это.

— И он поскользнулся и упал прямо в грязь.

— Вернулся он весь грязный, — произнес Грант. — Я помню это. — Он захихикал.

— И когда Па обнаружил, что он написал в штаны, он взял ремень для правки бритв. — Ее голос смягчился. — Джо был таким милым малышом.

— А Па был крутым парнем, это уж точно!

— Странные вещи ты порою вспоминаешь, — заметила женщина.

Грант подошел к окну и отодвинул каштановую занавеску. Повернувшись, он показал свое лицо — то же самое строение кости, что и у Рут, но плоть помассивнее. По лбу тянулась резкая складка — там, где он носил шляпу; а ниже лицо было темным, хотя часть лба — совершенно белым. Его глаза, казалось, скрывались в темных провалах. На руке, отдернувшей занавеску, темнели вены.

— Вот уж действительно сухие места, — сказал он. — Ничего даже отдаленно похожего на зелень.

— Интересно, почему он это сделал? — спросила Клоди.

Грант пожал плечами.

— Он был странным мальчиком, Джо.

— Ты только себя послушай, — проворчала женщина. — Был странным мальчиком. Ты что, говоришь о нем уже, как о покойнике!

— Я думаю, что так оно и есть, Клоди. Он точно мертвец. — Грант покачал головой. — Его либо казнят, либо поместят в лечебницу. Что, по-моему, одно и тоже.

— Я слышала, ты много болтал о том, что происходило, когда мы были детьми, — сказала женщина. — Ты думаешь, было тогда в нашей жизни что-то, что заставило его совершить… это?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, то, как Па обращался с ним.

Грант нашел торчащую из занавески ниточку. Он оторвал ее и обмотал вокруг пальца. Чувствительная паутина передала ощущение сдерживаемого долгое время гнева (Келексел спросил себя, почему Рут показывает ему эту сцену. Он понимал, что, видя ее, она испытывает боль, но почему она обвиняет его или же разгневана на него за это?).

— В тот раз мы поехали на деревенскую ярмарку послушать темнокожих певцов, — продолжал Грант. — В повозке, запряженной мулом, помнишь? Джо не хотел ехать с нами. Он был зол на Па за что-то, но Па сказал, что он еще слишком юн, чтобы оставаться дома один.

— Ему, наверное, тогда было все девять лет, — заметила женщина.

Грант продолжал, словно и не слышал ее.

— Тогда Джо еще отказался покидать повозку, помнишь? Па сказал: «Пошли, парень. Разве ты не хочешь послушать этих негров?» А Джо ответил: «Уж лучше я останусь с мулами и повозкой».

Клоди кивнула.

В руке Гранта оказалась еще одна нитка. Он сказал:

— Я неоднократно слышал от тебя, когда ты не хотела идти куда-то: «Мне лучше остаться с мулами и повозкой». Теперь половина населения округа повторяет это.

— Джо был таким, — сказала Клоди. — Всегда предпочитал одиночество.

Губы Гранта сложились в грубую ухмылку.

— С Джо тогда могло случиться все, что угодно.

— Ты был, когда он убежал из дома?

— Ага. Это после того, как ты вышла замуж, верно? Па купил Джо лошадь, на которой все лето возил лес, купленный у старого Бедного Джона Уикса, шурина Неда Толливера.

— А ты видел драку?

— Я как раз присутствовал на ней. Джо назвал Па лгуном, обманщиком и вором. Па пошел за дубовой белой дубинкой, однако Джо оказался быстрее. Ему, наверное, тогда было семнадцать, и он был здоровым парнем. Он так хватил Па дубинкой по голове, словно хотел прикончить его. Па рухнул на землю, словно молодой бычок на бойне. Джо вытащил из кармана деньги, которые Па получил за лошадь, взбежал по лестнице к себе в комнату, собрал чемоданчик и ушел.

— Какой ужас! — воскликнула Клоди.

Грант кивнул.

— На всю жизнь я запомнил мальчишку, стоявшего на крыльце с чемоданчиком в руке и придерживающего дверь с сеткой. Ма всхлипывала над Па, обматывая его голову мокрым полотенцем. Джо сказал нам таким тихим голосом, что мы никогда бы не расслышали его, если бы не были такими напуганными и притихшими. Мы думали, что он убил Па.

«Я надеюсь, что больше никого из вас не увижу», — вот что сказал тогда Джо. А потом он убежал.

— У него был характер отца, это точно, — заметила Клоди.

Рут выключила репродьюсер. Изображение исчезло.

Потом она повернулась. Лицо ее было невыразительным от воздействия Манипулятора, но от ручейков слез на ее щеках еще оставались мокрые пятна.

— Я должна кое-что узнать, — сказала она. — Что вы, Чемы, сделали с моим отцом? Это вы… сделали его таким?

Келексел вспомнил, как Фраффин хвастался, что он подготовил убийцу… хвастался и объяснял, что у Следователя Первородных нет шанса избежать ловушки, расставленной для него в этом мире. Да и какое значение имели несколько второстепенных существ, подготовленных и использованных для нужд Чемов? Хотя они не были второстепенными, напомнил себе Келексел. Они были первобытными Чемами.

— Сделали, я вижу, — сказала Рут. — Я подозревала это из тех слов, что ты говорил мне.

«Неужели она видит меня насквозь? — подумал Келексел. — Как она могла узнать это? Что за странные способности у этих туземцев?»

Он скрыл свое замешательство пожатием плеч.

— Я желаю, чтобы ты умер, — сказала Рут. — Я хочу, чтобы ты умер!

Несмотря на усиливающееся воздействие Манипулятора, Рут чувствовала, как глубоко внутри нее разгорается гнев, еще далекий, но уже вполне различимый, бурлящий гнев, вызывающий желание вонзить ногти в непроницаемую кожу этого Чема.

Голос Рут прозвучал так спокойно и ровно, что Келексел едва не пропустил мимо ушей ее слова, прежде чем все же успел осознать их смысл. Умер! Она желала его смерти! Он попятился. Как могла она нанести ему такое оскорбление!

— Я — Чем! — воскликнул он. — Как смеешь ты говорить подобное Чему?

— Ты что, действительно не понимаешь? — спросила она в свою очередь.

— Я улыбался тебе, взял тебя к себе, — сказал он. — И вот как ты благодаришь меня?

Рут оглядела свою комнату-тюрьму, потом посмотрела на его лицо: серебристо-белая кожа с металлическим оттенком, презрительно нахмуренные брови. Выпрямившись, Келексел едва достигал роста Рут, сидевшей на стуле, и со своего места она могла видеть колышащиеся черные волосинки в его ноздрях, когда он делал вдохи и выдохи.

— Мне почти жаль тебя, — сказала она.

Келексел проглотил слюну. «Жаль?» Ее реакция заставляла его нервничать. Он посмотрел на свои руки, с удивлением обнаружил, что свел их вместе. «Жаль?» Он медленно разжал пальцы, отмечая, что его ногти потемнели, приобрели вид, предупреждающий его о том, что он нуждается в омоложении и очень скоро — после того, как Келексел воспроизвел себе подобного, в его организме включились часы, отсчитывающие срок, отпущенный его телу. Может, поэтому она и пожалела его — из-за задержки с его омоложением? Нет, она не могла знать о зависимости Чемов от Омолаживателей.

«Задержка… задержка… почему я медлю?» — подумал Келексел.

Он удивился самому себе — своей решимости и храбрости. Он дошел до той точки, когда другие Чемы уже бегут к Омолаживателям. Он знал, что сделал это почти намеренно, играясь с ощущениями бренности тела. Никакой другой Чем не осмелился бы на это. Они все трусы! Сейчас он был почти таким, как Рут. Почти смертным! А она ругает его! Она не понимает, что происходит. Да и разве способна она, бедняжка, понять это?

Он ощутил прилив жалости к себе. Разве может кто-нибудь понять это? Разве кто-либо испытывал подобное? Все его приятели Чемы уверены, что он прибегает к услугам Омолаживателя, как только наступает в том необходимость. Да, этого никто не поймет.

Келексел пребывал в нерешительности, стоит рассказать Рут о том, какой смелый поступок он совершил, но он не забыл ее слов. Она желала его смерти.

— Как бы мне тебе это объяснить? — сказала Рут. Она снова повернулась к репродьюсеру и начала настраивать его. Эта отвратительная машина, сделанная отвратительными Чемами, неожиданно показалась очень важной для нее. Самая важная для нее сейчас вещь, с помощью которой она могла показать, почему она испытывает такую лютую ненависть к нему.

— Смотри, — сказала она.

Куполообразная сцена репродьюсера показывала длинную комнату с высоким столом в одном конце, а противоположная часть, справа, огораживалась рядом скамеек со столами, за которыми сидели двенадцать туземцев, в разной мере напустивших на себя скучающий вид. Пространство у стен занимали греческие колонны, в пролетах между ними были видны панели из темного дерева и высокие окна. Утренний свет лился через эти окна. За высоким столом сидел толстый круглый человек в черной мантии, наклонивший вперед свою блестящую лысую голову.

Неожиданно Келексел узнал нескольких туземцев, сидевших за маленькими столами. Вон там приземистая фигура Джо Мерфи, отца Рут; и здесь же Бонделли, адвокат, которого он видел в сценах Фраффина, — узкое лицо, черные волосы, зачесанные назад. На стульях сразу за ограждением сидели оба знахаря, Уили и Фурлоу.

Фурлоу заинтересовал Келексела. Почему Рут выбрала эту сцену, где присутствовал этот туземец? Неужели правда то, что она собиралась выйти замуж за это существо?

— Это судья Гримм, — произнесла Рут, показывая на человека в черной мантии. — Я… ходила в школу с его дочерью. Вы знаете это? Я… бывала в его доме.

Услышав нотки страдания в ее голосе, Келексел подумал, не усилить ли ему воздействие Манипулятора, но потом решил не делать это — можно переборщить и подавить ее желание показывать эту сцену. Он вдруг понял, что чрезвычайно заинтригован тем, что делает Рут. Каковы же мотивы ее поведения?

— Человек с тростью, сидящий слева, за тем столом, Паре, окружной прокурор, — продолжала Рут. — Его жена и моя мать были членами одного и того же садоводческого клуба.

Келексел посмотрел на туземца, на которого она указала. У него был вид солидного и порядочного члена общества. Седые волосы металлического оттенка покрывали макушку его почти квадратной головы. Волосы почти прямой линией очерчивали его лоб и были подстрижены на висках. Выдававшийся вперед подбородок, чопорно поджатые губы и крупный прямой нос производили приятное впечатление. Густые темного цвета овалы бровей располагались над голубыми глазами. По краям глаза слегка были прищурены, что еще больше подчеркивали глубокие складки.

К столу рядом с его стулом была прислонена трость. Время от времени Паре поглаживал набалдашник.

Похоже, в этой комнате происходило что-то важное. Рут включила звук, и до них донеслись звуки покашливаний из дальних рядов зрителей, шуршание бумаг.

Келексел наклонился вперед, ухватился рукой за спинку кресла Рут, наблюдая за тем, как Фурлоу встал и направился к стулу рядом с высоким столом. Потом последовал короткий религиозный ритуал, включающий обещание говорить правду, и только правду, и ничего, кроме правды. Фурлоу уселся, а адвокат Бонделли остался стоять позади него.

Келексел внимательно посмотрел на Фурлоу: широкий лоб, темные волосы. Интересно, без Манипулятора кому бы отдала Рут предпочтение: ему или этому созданию? Казалось, что Фурлоу хочет спрятаться за этими темными очками. В нем ощущалось какое-то беспокойство — глаза его все время бегали, не задерживаясь ни на чем долго. И тут Келексел понял, что в этой сцене он избегает съемочных групп Фраффина. Он знает о Чемах! Конечно, знает! Ведь он иммунный!

Чувство служебного долга тут же вернулось к Келекселу. Он ощущал стыд и вину. И в ту же секунду понял, почему не обратился ни к одному из Омолаживателей этого корабля историй. Если бы он это сделал, то он бы уже никогда не выбрался из ловушки Фраффина. Он стал бы одним из них, такой же собственностью Фраффина, как и любой туземец этого мира. И пока он будет держаться подальше от Омолаживателей, понял Келексел, он будет чувствовать себя независимым от Фраффина. Впрочем, это был лишь вопрос времени…

Бонделли сейчас что-то говорил Фурлоу. Сцена эта уже начала утомлять Келексела, в ней не было никакого смысла. Келексел удивился собственной реакции.

— Итак, доктор Фурлоу, — начал Бонделли, — вы перечислили пункты, в соответствии с которыми действия моего подзащитного подходят под общие закономерности убийств, совершенные людьми в момент умопомешательства. Какие еще доказательства есть у вас, подтверждающие то, что он на самом деле сумасшедший?

— Мое внимание привлекло повторение цифры семь, — ответил Фурлоу. — Семь ударов кинжалом. Потом, при аресте он сказал, что выйдет через семь минут.

— Это что, важно?

— Число семь имеет религиозное значение: Бог создал Землю за семь дней итак далее. Подобного рода закономерности вы найдете в действиях сумасшедших.

— Доктор Фурлоу, вы проводили обследование подсудимого несколько месяцев назад?

— Да, сэр.

— При каких обстоятельствах?

Келексел бросил взгляд на Рут и с потрясением увидел, что по ее щекам текут слезы. Он посмотрел на пульт управления Манипулятором, и только сейчас он стал догадываться, насколько же глубокими были ее чувства.

— Мистер Мерфи поднял ложную пожарную тревогу, — ответил Фурлоу. — Он был опознан и арестован. Меня вызвали, как судебного психолога.

— Почему?

— Ложная пожарная тревога не относится к таким нарушениям, которые можно оставить без внимания, особенно, когда ее поднимает вполне взрослый человек.

— Поэтому вас и вызвали?

— Нет — это обычная процедура.

— Но чем можно было объяснить действия подсудимого?

— Как правило, это бывает связано с сексуальными нарушениями. Этот инцидент произошел как раз в то время, когда подсудимый впервые пожаловался на импотенцию. Эти два фактора, сведенные вместе, рисуют очень тревожную психологическую картину.

— Какую еще?

— Ну, он также показывал почти полное отсутствие человеческой теплоты. То, что мы называем добротой. Его поведение явно указывало на возникновение синдрома Рорчеча, проявлявшегося в том, что он потерял почти всякий интерес к тому, что мы называем «жизнедеятельностью». Другими словами, его мировоззрение сконцентрировалось на смерти. Я принял во внимание все эти факторы: холодность его натуры, сосредоточенность на смерти и сексуальную озабоченность.

Келексел смотрел на фигуру на сцене репродьюсера. О ком это он говорит? Холодность натуры, сосредоточенность на смерти, сексуальная озабоченность? Келексел бросил взгляд на Мерфи. Подсудимый сидел, сгорбившись за столом, опустив глаза.

Бонделли провел рукой по усам и посмотрел на записку, которую держал в руке.

— В чем состояла суть внесения вашего заключения в отдел освобождения под залог, доктор? — Задавая этот вопрос, Бонделли посмотрел на судью Гримма.

— Я предупредил их, что если этот человек не изменит в корне свои взгляды, у него может произойти психический срыв.

По-прежнему не глядя на Фурлоу, Бонделли задал новый вопрос:

— А как, доктор, вы определяете понятие «психический срыв»?

— Ну, например, убийство кинжалом любимого человека с особой жестокостью можно отнести к «психическому срыву».

Судья Гримм что-то записал на листке бумаги, лежавшем перед ним. Одна женщина, самая крайняя из присяжных, нахмуренно посмотрела на Бонделли.

— Вы предсказывали это преступление? — спросил Бонделли.

— Да, что произойдет нечто подобное.

Окружной прокурор внимательно оглядел присяжных. Потом медленно покачал головой и, наклонившись к своему помощнику, что-то прошептал ему на ухо.

— Были ли приняты какие-нибудь меры в ответ на ваше заключение? — спросил Бонделли.

— Насколько мне известно, нет.

— А почему?

— Наверное, многие из тех, кто видел это заключение, не разбирались в медицинских терминах и не понимали всей опасности его психических отклонений.

— Вы пытались объяснить кому-либо это?

— Я рассказал о своих опасениях нескольким сотрудникам отдела освобождения под залог.

— И все равно никаких мер не было принято?

— Они ответили, что мистер Мерфи как уважаемый член общества не может быть опасен, что, по всей видимости, я ошибаюсь.

— Понятно. А сами вы лично не пытались помочь подсудимому?

— Я попытался заинтересовать его религией.

— Без успеха?

— Совершенно верно.

— Впоследствии вы проводили обследование подсудимого?

— Да, в прошлую среду — и это было второе мое обследование с момента его ареста.

— И что же вы обнаружили?

— Он страдает нарушениями психики, которые я определяю, как паранойя.

— Мог ли он отдавать себе отчет в совершаемых им поступках и их последствиях?

— Нет, сэр. В своем психическом состоянии он способен отвергать любые принципы морали и закона.

Бонделли повернулся и окинул долгим взглядом окружного прокурора, потом закончил:

— Это все, доктор.

Окружной прокурор провел рукой по квадрату волос на его голове и принялся внимательно изучать свои записи свидетельских показаний.

Келексел, которого постепенно заинтриговала эта сцена, кивнул. Очевидно, что у туземцев была первобытная система правосудия, еще слишком незрелая. И все-таки эта сцена напомнила ему о его чувстве вины. «Может, поэтому Рут и показывает ее ему?» — подумал он. — Может, она хочет сказать ему: «И тебя тоже могут наказать?» Он ощутил приступ жгучего стыда. Он чувствовал себя так, словно Рут перенесла самого его в эту комнату судебного разбирательства при помощи репродьюсера, и сам он предстал перед судом. Внезапно он отождествил себя с ее отцом, разделяя, благодаря чувствительной паутине, эмоции туземца.

Мерфи сидел, молча сдерживая закипавший в нем гнев, направленный с необычайной силой на Фурлоу, который все еще сидел на свидетельском месте.

«Этот иммунный должен быть уничтожен!» — подумал Келексел.

Фокус репродьюсера слегка сменился, сосредоточившись на окружном прокуроре. Паре встал, прохромал к Фурлоу, опираясь на трость. Тонкие губы Паре были чопорно стиснуты, однако гнев клокотал в его глазах.

— Мистер Фурлоу, — начал он, умышленно опустив докторский титул, — я не ошибаюсь, предполагая, что по-вашему подсудимый не способен был отличить хорошее от плохого в ночь, когда он убил свою жену?

Фурлоу снял очки. Его серые глаза сейчас казались беззащитными. Он протер линзы и снова надел очки, потом опустил руки на колени.

— Да, сэр.

— И те тесты, которым вы подвергли обвиняемого, были ли они в основном такими же, как и те, которые проводил доктор Уили?

— По сути такими же — карточки. Сортировка шерсти и другие сменяющиеся тесты.

Паре посмотрел в свои записи.

— Вы слышали о заключении доктора Уили, что подсудимый как с юридической, так и с медицинской точки зрения был абсолютно нормален в момент совершения преступления?

— Да, сэр, я слышал это заключение.

— Вы знаете о том, что раньше доктор Уили был судебным психиатром Лос-Анжелеса и служил в армейском медицинском корпусе?

— Мне известна квалификация доктора Уили. — Видя то достоинство, с каким защищался Фурлоу, Келексел почувствовал к нему симпатию.

— Видишь, что они сделали с ним? — спросила Рут.

— Какое это имеет значение? — отмахнулся Келексел. Но уже говоря это, он понял, что судьба Фурлоу имеет огромное значение. И прежде всего потому, что Фурлоу, даже хотя и был обречен на поражение и понимал это, все равно оставался верным своим принципам. Не было никаких сомнений, что Мерфи был сумасшедший. И виновен был в этом Фраффин — ради какой-то своей цели.

«И целью этой был я», — подумал Келексел.

— Тогда вы должны были слышать, — продолжал Паре, — что свидетельство медицинских экспертов исключает какой-либо элемент повреждения мозга в данном случае? Вы слышали о том, что по заключению этих медицинских экспертов подсудимый не выказывал никаких маниакальных тенденций, что он не страдает ни теперь, ни когда-либо раньше от состояния, которое официально можно определить, как сумасшествие?

— Да, сэр.

— Тогда вы можете объяснить, почему вы придерживаетесь мнения, противоположного мнению этих квалифицированных медицинских специалистов?

Фурлоу крепко оперся обеими ногами в пол, опустил руки на подлокотники и наклонился вперед.

— Это очень просто, сэр. Компетенция в психиатрии и в психологии обычно подтверждается фактическими результатами. В данном случае я отстаиваю свою точку зрения, основываясь на том, что я предсказал это преступление.

Лицо Паре потемнело от гнева.

Келексел услышал, как Рут шептала: «Энди, о Энди… О Энди…» От звуков ее голоса он почувствовал резкую боль в груди и прошипел:

— Помолчи!

Паре еще раз посмотрел в свои записи, потом сказал:

— Вы психолог, а не психиатр, правильно?

— Я клинический психолог.

— В чем заключается разница между психологом и психиатром?

— Психолог — специалист в области поведения человека, не имеющий медицинской степени. А…

— И вы не согласны со специалистами, у которых есть медицинская степень?

— Как я уже сказал…

— Ах да, это ваше так называемое предсказание. Я читал это заключение, мистер Фурлоу, и мне хотелось бы порасспрашивать вас об этом: верно ли, что ваше сообщение для отдела освобождения под залог было составлено таким языком, который можно интерпретировать различными способами — иными словами, не было ли оно двусмысленным?

— Его может считать двусмысленным лишь тот, кто не знаком с термином «психический срыв».

— Ага, и что же такое психический срыв?

— Чрезвычайно опасный разрыв с действительностью, который может привести к актам насилия, подобному тому, что мы рассматриваем здесь.

— Но если бы это преступление не было совершено, если этот обвиняемый сумел бы, так сказать, излечиться от приписываемой ему болезни, можно ли тогда было истолковать ваше сообщение, как предсказание этого преступления?

— Если только будет дано объяснение, почему он излечился.

— Позвольте тогда мне спросить: может ли насильственный акт, кроме психоза, иметь и другие объяснения?

— Разумеется, но…

— Правда ли, что термин «психоз» не имеет точного определения?

— Существуют некоторые расхождения во мнениях.

— Расхождения, подобные тем, которые имеются у нас в свидетельских показаниях?

— Да.

— И любой акт насилия может быть вызван не только психозом?

— Конечно. — Фурлоу покачал головой. — Но при наличии маниакальных…

— Маниакальных? — перебил его Паре. — Мистер Фурлоу, а что такое мания?

— Мания? Это явление внутренней неспособности реагировать на окружающую действительность.

— Действительность, — повторил Паре раз, потом еще раз:

— Действительность. Скажите, мистер Фурлоу, вы верите в обвинения подсудимого против его жены?

— Нет!

— Но если обвинения против обвиняемого имеют под собой почву, не изменится ли ваше мнение, сэр, на его маниакальное восприятие?

— Мое мнение основывается на…

— Отвечайте «да» или «нет», мистер Фурлоу! Отвечайте на вопрос!

— Я и отвечаю на него! — Фурлоу откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. — Вы пытаетесь запятнать репутацию беззащитного…

— Мистер Фурлоу! Мои вопросы направлены на выяснение, были ли обвинения против подсудимого с учетом всех имеющихся улик обоснованны. Я согласен, что обвинения нельзя подтвердить или опровергнуть после смерти, но были ли эти обвинения оправданны?

Фурлоу проглотил комок в горле, потом спросил сам:

— Можно ли оправдать убийство, сэр?

Лицо Паре потемнело. Его голос стал низким, угрожающим:

— Настала пора кончать перебрасываться словечками, мистер Фурлоу. Расскажите, пожалуйста, суду, были ли у вас другие отношения с членами семьи подсудимого, кроме… психологического обследования?

Когда Фурлоу вцепился в подлокотники стула, костяшки его пальцев побелели.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Не были ли вы одно время помолвлены с дочерью обвиняемого?

Фурлоу молча кивнул.

— Отвечайте вслух, — сказал Паре. — Так были?

— Да.

За столиком защиты поднялся Бондели и пристально посмотрел на Паре, потом на судью.

— Ваша честь, я возражаю. Подобные вопросы я считаю неуместными.

Медленно Паре повернулся. Он тяжело оперся на трость и сказал:

— Ваша честь, присяжные имеют право знать все возможные причины, которые оказывают влияние на этого эксперта, выступающего свидетелем по делу.

— Какие у вас намерения? — спросил судья Гримм. И он посмотрел поверх головы Паре на присяжных.

— Ваша честь, дочь подсудимого не может выступить в качестве свидетеля. Она исчезла при загадочных обстоятельствах, сопутствовавших гибели ее мужа. Этот эксперт находился в непосредственной близости от места событий, когда муж…

— Ваша честь, я возражаю! — Бондели стукнул кулаком по столику.

Судья Гримм прикусил губу. Он бросил взгляд на профиль Фурлоу, потом на Паре.

— То, что я сейчас скажу, не является ни одобрением, ни неодобрением свидетельских показаний доктора Фурлоу. Однако я исхожу из того, что не подвергаю сомнению его квалификацию, поскольку он является судебным психологом. А раз так, его мнение может расходиться с мнением других квалифицированных свидетелей. Это привилегия свидетеля-эксперта. Дело присяжных решать, на мнение какого свидетеля больше полагаться. Присяжные могут принимать какое-либо решение, основываясь на квалификации свидетелей-экспертов. Возражение принято.

Паре пожал плечами. Он сделал шаг в сторону Фурлоу, собрался что-то сказать, но, заколебавшись, промолчал и лишь через несколько секунд произнес:

— Очень хорошо. Больше вопросов нет.

— Свидетель может быть свободен, — сказал судья.

Когда сцена начала исчезать после манипуляций Рут с репродьюсером, Келексел внимательно посмотрел на Джо Мерфи. Подсудимый улыбался хитрой, скрытной улыбкой.

Келексел кивнул, улыбнувшись точно так же. Ничего еще не потеряно, если даже жертвы могут получать удовольствие, находясь в самом затруднительном положении.

Рут повернулась, увидела улыбку на лице Келексела. Своим невыразительным контролируемым голосом она произнесла:

— Будь ты проклят за каждую секунду твоей проклятой вечности!

Келексел мигнул.

— Ты такой же сумасшедший, как мой отец, — сказала она. — Энди описывал тебя, когда говорил о моем отце. — Она повернулась к репродьюсеру. — Смотри на себя!

Задрожав, Келексел глубоко вздохнул. Репродьюсер заскрипел, когда Рут принялась поворачивать рычажки и нажимать кнопки. Ему захотелось оттолкнуть ее от машины, его пугало то, что она может показать ему. «Смотри на себя!» Какая ужасная мысль. Чемы никогда не видели себя на сцене репродьюсера.

Куполообразная сцена превратилась в рабочий кабинет Бонделли: огромный стол, застекленные книжные полки и шкафы, уставленные книгами по праву в бордовых переплетах и с золотым тиснением. Бонделли сидел за столом, держа в правой руке карандаш, к концу которого крепился ластик. Он несколько раз провел ластиком по поверхности стола, и на полированной поверхности остались маленькие резиновые крошки.

Фурлоу сидел напротив него, на столе перед ним были разбросаны листки бумаги. Он сжимал в левой руке свои тяжелые очки, словно учительскую указку, и размахивал ими, когда говорил.

— Маниакальное состояние — как маска. Надев эту маску, Мерфи хочет, чтобы его считали нормальным, даже хотя он знает, что это приведет его к смерти.

— Но это противоречит логике, — пробурчал Бонделли.

— То, что противоречит логике, труднее всего доказать, — заметил Фурлоу. — Это трудно облечь в слова и описать понятными словами людям, которые не знакомы с подобного рода вещами. Но можно разрушить иллюзии Мерфи, если мы проникнем в его иллюзорный мир, разобьем их, то это можно будет сравнить с пробуждением обыкновенного человека в чужой комнате, чужой постели, рядом с чужой женщиной, которая говорит ему: «Я твоя жена!», а какие-то дети утверждают, что он их отец. Это окажется для него невероятным потрясением, и все его мировосприятие будет в миг уничтожено.

— Полный разрыв с действительностью, — прошептал Бонделли.

— Действительность с точки зрения объективного наблюдателя в этом случае не самое главное, — заметил Фурлоу. — Пока Мерфи живет в своем иллюзорном мире, он спасает себя от подобного психологического эквивалента уничтожения. И это, несомненно, страх смерти.

— Страх смерти? — повторил озадаченный Бонделли. — Но ведь это ожидает его, если…

— Существуют два вида смерти. Мерфи гораздо меньше боится настоящей смерти в газовой камере, чем смерти, которую придется ему испытать в момент разрушения его иллюзорного мира.

— Но неужели он не в состоянии увидеть разницу?

— Да, не в состоянии.

— Это же сумасшествие!

Фурлоу удивило это замечание:

— А разве не об этом мы толкуем?

Бонделли уронил карандаш на стол.

— И что случится, если его признают нормальным?

— Он получит подтверждение, что под его контролем находится последняя часть его злоключений. Для него сумасшествие означает потерю контроля. То есть что он не такой великий, всемогущий человек, который управляет своей собственной судьбой. Если он контролирует даже свою собственную смерть, то это и есть подлинное величие — мания величия.

— И именно этого вам не удастся доказать в суде, — заметил Бонделли.

— Да, особенно здесь, в этом городе и в данный момент, — согласился Фурлоу. — Именно это я и пытался втолковать вам с самого начала. Вы ведь знакомы с Вонтманом, моим соседом, живущем к югу от меня? Ветка моего орехового дерева свисала к нему во двор. Я всегда позволял ему срывать с нее орехи. Мы еще подшучивали над этим.

А прошлой ночью он взял и срезал ее, а потом забросил в мой двор — и все потому, что я свидетельствую в защиту Мерфи.

— Но это же безумие!

— Здесь и в данный момент это — норма, — возразил Фурлоу. Он покачал головой. — Вонтман — совершенно нормальный человек при обычных обстоятельствах. Но Мерфи совершил преступление на сексуальной почве, и оно разворошило осиное гнездо их гадких потаенных чувств, скрытых от них самих в их подсознании — вины, страха, стыда — и люди с этим не способны сами справиться. И Вонтман — просто один отдельный симптом. Все население, похоже, охвачено этим своего рода психозом.

Фурлоу нацепил свои темные очки, повернулся и посмотрел прямо в объектив камеры репродьюсера.

— Все население, — прошептал он.

Рут неуверенно, словно ослепнув, протянула вперед руку и выключила репродьюсер. Когда сцена потемнела, Фурлоу все еще смотрел на нее. «Прощай, Энди, — подумала она. — Дорогой Энди. Уничтоженный Энди. Я никогда больше не увижу тебя».

Неожиданно Келексел повернулся и прошел через всю комнату. Потом он снова обернулся и посмотрел вслед Рут, проклиная тот день, когда впервые увидел ее. «Во имя Тишины! — подумал он. — Почему я подчиняюсь ей?»

Слова Фурлоу все еще звенели в его ушах: «…Величие! Иллюзия! Смерть!»

Что они могли означать для этих туземцев, которые заперли входы и выходы в своем сознании для иных мыслей и чувств? И тогда в Келекселе вскипел гнев, столь яростный, какого он никогда раньше не испытывал.

«Как смела она сравнивать меня со своим отцом? Как смеет она думать о своем хилом туземце-любовнике, когда у нее есть я!»

Странный, режущий ухо звук донесся со стороны Рут. Ее плечи сотрясались. Келексел понял, что она рыдает, несмотря на подавление чувств со стороны Манипулятора. И осознание этого подпитывало еще больше его гнев.

Женщина медленно повернулась на вращающемся кресле репродьюсера и посмотрела на него. Ее лицо казалось непривычно искаженным от горя.

— Живи вечно! — прошипела она. — И надеюсь, каждый день твоей жизни ты будешь страдать от своего преступления! — Ненависть плясала в ее глазах.

Это выражение отвращения потрясло Келексела. «Как может она знать о моем преступлении?» — подумал он.

Но на помощь пришел гнев.

«Она испорчена этим иммунным! — мелькнула мысль. — Пусть же увидит, что может сделать Чем с ее любовником!»

Быстрым движением Келексел повернул ручку Манипулятора под своей накидкой. Резко усилившееся воздействие отбросило Рут на спинку сидения, ее тело напряглось, а затем бессильно обвисло. Она потеряла сознание.

Глава 17

Фраффин в ярости выбежал на посадочную площадку. Мантия развевалась вокруг его кривых ног. За барьером защитного поля светилось море, словно темно-зеленые кристаллы. Десять летательных аппаратов выстроились в ряд у края причала, готовые в любой момент по его приказу взмыть в воздух, чтобы поучаствовать в «восхитительной маленькой войне». Возможно, еще не все потеряно. В воздухе резко пахло озоном, отчего в результате защитной реакции организма кожа на лице Фраффина съежилась.

Он чувствовал, что там, наверху, цветет его планета, с невиданной быстротой рождались новые сюжеты, как никогда раньше. Но если сообщение относительно Келексела верно… Но это не может быть правдой! Логика протестовала против этого.

Приблизившись к контрольному пункту, Фраффин замедлил шаги. Сейчас в этом похожем на огромный желтый глаз куполообразном помещении вахту нес сам начальник службы наблюдения Латт. От вида его крупного приземистого тела Фраффин почувствовал спокойствие. Квадратное лицо Латта склонилось к монитору.

Однако на лице Латта было хитрое выражение, и Фраффин вдруг вспомнил поговорку Като: «Бойтесь королей, у которых лукавые подданные». Да, этот туземец Като был достоин восхищения. Фраффин вспомнил врагов Като, двух карфагенских царей, смотрящих со стен крепости Бирсы вниз, на внутреннюю гавань Карфагена. «Достойная жертва, правильные мысли, сильные Боги — все это обеспечит победу». Это тоже слова Като.

Но Като давно мертв, его жизнь была затянута в безумный водоворот времени — в память Чемов. Он мертв, как и оба его врага-царя.

«Конечно, сообщение относительно Келексела ошибочно», — подумал Фраффин.

Один из ожидающих пилотов подал знак Латту. Начальник службы наблюдения выпрямился и повернулся лицом к Фраффину. И встревоженный его вид рассеял последние сомнения в его излишней самоуверенности.

«Он похож на маленького Като, — подумал Фраффин, останавливаясь в трех шагах от Латта. — Та же структура кости. Да, как же много здесь наших потомков».

Фраффин поплотнее завернулся в мантию, внезапно почувствовав холод.

— Достопочтенный Режиссер, — произнес Латт.

«С какой же осторожностью он говорит!»

— Я только что получил тревожное сообщение относительно Следователя, — сказал Фраффин.

— Следователя?

— Келекселе, дурень!

Латт облизнул губы. Потом посмотрел по сторонам и перевел взгляд снова на Фраффина.

— Он… он сказал, что вы дали ему разрешение на… Вместе с ним была туземка… она… что-нибудь не так?

Фраффину потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Он чувствовал легкую барабанную дробь, отстукивающую каждое мельчайшее мгновение его бытия. Ох уж эта планета и ее существа! Каждое из этих мгновений обжигающим пламенем стучало в его сознании. Он чувствовал себя как двустворчатый моллюск, выброшенный приливом на берег. История рушилась вместе с ним, и только он мог вспомнить свои бесчисленные преступления.

— Итак, Следователь улетел? — сказал Фраффин, гордый тем, что в его голосе прозвучало спокойствие.

— Только небольшая прогулка, — прошептал Латт. — Он сказал, что это всего лишь небольшая прогулка. — Латт кивнул, и в этом быстром, резком движении ощущалась нервозность. — Я… ведь все говорили, что Следователь попал в ловушку. И с ним была женщина. Она была без сознания! — Латт ухватился за эту деталь, будто сделал важнейшее открытие. — Туземка упала в обморок из-за своей беременности! — Губы Латта скривились в грубой ухмылке. — Так легче контролировать ее, — сказал он.

Пересохшим ртом Фраффин проговорил:

— Он сказал, куда направляется?

— На поверхность планеты. — Латт показал большим пальцем вверх.

Фраффин проследил взглядом за направлением, куда указывал он, отмечая бородавчатую кожу, и удивился тому, как может такой небрежный жест нести в себе весь груз столь ужасающих последствий.

— В своем катере? — спросил Фраффин.

— Он сказал, что лучше знаком с его управлением, — ответил Латт.

В глазах Латта теперь появился страх. Вкрадчивый голос Режиссера и его спокойный облик не могли скрыть важности этих вопросов — и он уже заметил одну вспышку гнева.

— Он заверил меня, что получил ваше разрешение, — пробормотал Латт. — Он сказал, что это будет хорошей подготовкой перед тем, как он получит собственный…

Взгляд Фраффина остановил его на несколько секунд, но потом он продолжил:

— Он сказал, что самке это понравится.

— Но ведь она была без сознания, — напомнил Фраффин.

Латт кивнул согласно.

«Почему она была без сознания? — подумал Фраффин. В нем снова начала расти надежда. — Что он может сделать? Он же в наших руках! Какой же я идиот, если поддаюсь слепой панике!»

Рядом с Латтом экран контрольного селектора сменил желтый свет на красный, потом дважды мигнул. Прибор издал громкое гудение и создал в воздухе круглое лицо Инвик. Черты лица врача корабля выражали озабоченность. Она пристально посмотрела на Фраффина.

— Вот ты где! — воскликнула она. Ее взгляд метнулся к Латту, потом осмотрел платформу и вернулся к Фраффину. — Он уже улетел?

— Забрав с собой женщину, — ответил Фраффин.

— Но он так и не прошел омоложение! — удивилась Инвик.

Лишь через минуту Фраффин смог обрести голос:

— Но все остальные… он… ты… — И снова он почувствовал слабую дробь барабанов внутри себя.

— Да, все остальные немедленно отправлялись к Омолаживателям, — согласилась Инвик. — Поэтому я и считала, что он сам позаботится о себе. Ведь ты же заботишься! — В ее голосе слышался гнев. — Разве можно было предположить другое?! И в архивах нет никаких записей о нем. Он не прошел сеанса омоложения!

Фраффин судорожно сглотнул в пересохшем горле. Просто немыслимо! Он почувствовал необычайное спокойствие, словно прислушивался к движению солнц, лун, планет, существовавших в его жизни, но уже забытых. Не прошел сеанса омоложения! Время… время…

— Оно наконец пришло… — начал, запинаясь, говорить он хриплым шепотом, однако Инвик перебила его:

— Один из моих помощников видел его с женщиной совсем недавно и предупредил меня. Физическое состояние Келексела заметно ухудшилось.

Фраффин почувствовал, что ему стало трудно дышать. В груди ныло от боли. Не прошел сеанса омоложения! Если Келексел уничтожит все следы женщины… Но он не сможет! На корабле историй сохранились все записи его связи с этой туземкой. Но если Келексел уничтожит ее…

Латт потянул Фраффина за мантию.

В ярости Фраффин повернулся:

— Что тебе нужно?

Латт, наклонившись, отступил на шаг и посмотрел на Фраффина.

— Достопочтенный Режиссер, сообщение… — Латт дотронулся до прибора связи, прикрепленного сбоку на его шее. — Катер Келексела замечен на поверхности планеты.

— Где?

— В районе проживания женщины.

— Они еще видят его?

Фраффин затаил дыхание.

Латт несколько секунд слушал, а затем покачал головой.

— Корабль был замечен перемешавшимся без защитных экранов. Обнаруживший его наблюдатель запрашивает, чем было вызвано такое нарушение правил безопасности. Но сейчас он уже потерял корабль из виду.

«На поверхности планеты!» — подумал Фраффин.

— Задействуйте все другие средства! — резко приказал он. — Отдай лично приказ каждому пилоту. Этот катер должен быть найден! Должен быть найден!

— Но… что нам делать, когда мы найдем его?

— Женщина, — напомнила Инвик.

Фраффин бросил взгляд на лишенную тела голову, транслируемую контрольным селектором, потом перевел взгляд на Латта.

— Да, женщина. Вы возьмете ее и доставите ее сюда. Она — наша собственность. А уж затем мы договоримся с этим Келекселом. Никакой самодеятельности, понятно? Доставь ее мне!

— Если смогу, достопочтенный Режиссер.

— Очень советую тебе постараться как следует, — произнес Фраффин.

Глава 18

Фурлоу проснулся после первого же щелчка будильника и сразу же отключил его до того, как он начал звенеть. Он приподнялся на постели, борясь с сильным нежеланием окунаться в проблемы, которые несет с собой новый день, обещавший ему очередную адскую пытку в госпитале. Уили будет пытаться раздавить его и не успокоится до тех пор, пока… Фурлоу глубоко вздохнул. Когда держаться больше будет невмоготу, ему придется уйти с работы.

Общество помогало ему принять это решение — анонимные письма от сумасшедших с угрозами, телефонные звонки. Он стал изгоем.

Специалисты-профессионалы вели себя совсем по-другому. Среди них — Паре и старый судья Виктор Веннинг Гримм. Их поступки в суде и за его пределами, казалось, следовало помещать в разные отделения, тщательно изолированные друг от друга.

— Все уляжется, — говорил ему Гримм. — Пусть только пройдет некоторое время.

— Ничего, Энди, — успокаивал его Паре, — в чем-то выигрываешь, в чем-то проигрываешь.

Фурлоу тщетно пытался разгадать, испытывают ли они хоть какие-нибудь эмоции в связи со смертью Мерфи. Паре был приглашен на казнь, и в суде говорили, что он советовался с друзьями, идти ему или нет. Впрочем, добрые чувства победили. Ему советовали не проявлять себя слишком безжалостным.

«Зачем я пошел? — задал себе вопрос Фурлоу. — Неужели хочу посыпать соль на раны?»

Но он знал, почему пошел, смиренно приняв приглашение осужденного посмотреть, как тот умрет. И также он тешил себя надеждой, что, возможно, сможет увидеть там наблюдателей, их висящий в воздухе летательный аппарат.

И они… или это была иллюзия… находились там.

«Есть ли они в действительности? Существуют ли они там на самом деле?» — стучала одна мысль у него в голове. А потом возникла другая: «Рут, где ты?» Он чувствовал, что если ей удастся вернуться и все объяснить, галлюцинации прекратятся.

Его мысли вновь вернулись к казни. Потребуется не одна неделя, чтобы стереть из памяти это воспоминание. Он помнил беспокоящие его звуки: лязг металла о металл, шарканье подошв, когда охрана прибыла вместе с Мерфи на место казни.

Фурлоу ярко представил у себя в уме остекленевшие глаза осужденного. Перед смертью Мерфи уже не выглядел таким коренастым. Тюремная роба свободно болталась на нем. Он шел волоча ноги. А перед ним шествовал священник в черной сутане, монотонно напевая звучным голосом, в котором все же можно было разобрать заунывные нотки.

Он припомнил, как они прошли мимо, и все собравшиеся вдруг замолчали, обратив свой взор к палачу. Он выглядел, как служащий мануфактуры — высокий, с предупредительным лицом, уверенный в себе, стоя перед обитой резиной дверью в зеленую комнату.

Палач взял Мерфи под руку, помог ему перебраться через высокий порог. Один из охранников и священник последовали за ними. Фурлоу стоял в первом ряду и мог хорошо видеть сквозь проем двери всех троих и слышать, о чем они говорили.

Охранник затянул ремешок на левой руке Мерфи, попросил его сесть поглубже на стуле.

— Положи руку сюда, Джо. Чуть дальше, вот сюда. — Охранник затянул ремешок. — Не больно?

Мерфи покачал головой. Его глаза по-прежнему были остекленевшими, напоминавшими глаза загнанного зверька.

Глядя на охранника, палач пошутил:

— Ал, почему бы тебе не остаться здесь и не подержать его за руку?

В этот момент Мерфи очнулся. Сказанное им поразило Фурлоу и заставило его отвернуться:

— Тебе лучше остаться с мулами и повозкой.

Именно эту фразу неоднократно использовала Рут — одна из странных семейных поговорок, истинный смысл которых известен лишь узкому кругу посвященных. Когда Мерфи произнес ее, Фурлоу понял, что нет силы, которая способна разорвать связь между отцом и дочерью.

Все остальное было уже не так страшно…

Вспоминая ту минуту, Фурлоу вздохнул, опустил ноги на холодный пол. Потом надел комнатные тапочки, накинул на себя халат и прошел к окну. Там он стал рассматривать открывающийся вид, ради которого его отец и купил этот дом двадцать пять лет назад.

Утренний свет больно бил по глазам, и они заслезились. Фурлоу взял темные очки, которые лежали на столике возле кровати, надел их и подрегулировал фокус линз.

Обычная утренняя картина: долина, поросшая секвойями, меж стволов поднимается туман, который развеется к одиннадцати часам. Внизу на ветке дуба сидели, нахохлившись, два ворона, созывая своих невидимых товарищей. Капельки росы стекали с листочка акации прямо под окном.

А дальше, за деревом, что-то двигалось. Фурлоу повернулся и увидел сигарообразный предмет длиной примерно в тридцать футов. Аппарат проплыл над верхушкой дуба, вспугнув воронов. С пронзительным карканьем они улетели.

«Они видят эту штуковину! — сказал себе Фурлоу. — Значит, она существует на самом деле!»

Летательный аппарат вдруг резко повернул влево и унесся вверх, пронзив облака. После него в воздухе остались странные сферы и диски. Но вскоре их поглотили облака.

Резкий дребезжащий голос вывел Фурлоу из оцепенения.

— Это ты — туземец Фурлоу?

Он обернулся и увидел в дверях спальни призрак: приземистую кривоногую фигуру в зеленой накидке и трико. У призрака были квадратное лицо, темные волосы, серебристая кожа, рот до ушей. Глаза этого существа ярко горели под дугой бровей.

Губы задвигались, и снова он услышал резкий резонирующий голос:

— Меня зовут Келексел. — Его английский был правильный, без акцента.

Фурлоу уставился на пришельца. «Гном? — подумалось ему. — Лунатик?» В его голове возникло множество вопросов.

Келексел посмотрел в окно. Было несколько забавно наблюдать, как свора Фраффина кинулась преследовать пустой катер. Запрограммированный курс не позволял кораблю уйти от преследователей, но, когда они его настигнут и обнаружат обман, здесь все уже будет кончено. Мертвых не вернуть к жизни.

Фраффину придется смириться с этим фактом… и своим преступлением.

Воскресшая гордость укрепила волю Келексела. Он хмуро посмотрел на Фурлоу, подумав: «Я знаю, что должен делать». Скоро проснется Рут, придет на их голоса, и тогда она сможет увидеть его полный триумф. «Она будет гордиться, что Чем обратил на нее свой взор», — подумал он.

— Я наблюдал за тобой, знахарь, — сказал Келексел.

В голове Фурлоу мелькнула мысль: «Может, этот ненормальный урод пришел убить меня из-за моих свидетельских показаний?»

— Как ты проник в мой дом? — спросил Фурлоу.

— Для Чема это не представляет никаких проблем, — ответил Келексел.

У Фурлоу вдруг возникло кошмарное чувство, что это существо, вероятнее всего, связано с той штуковиной, которая только что унеслась в облака, с наблюдателями, которые… «Кто такой Чем?» — подумал он.

— Как ты наблюдал за мной? — спросил Фурлоу.

— Твои проделки фиксировались… — Келексел возбужденно замахал в воздухе рукой, не способный подобрать нужное слово… — Одной штукой, вроде вашего кино, — сказал он наконец. — Конечно, гораздо более сложной. Ваши ощущения после расшифровки при помощи эмоциональной стимуляции воздействуют непосредственно на зрительскую аудиторию.

Фурлоу прокашлялся. Услышанное им имело мало смысла для него, но ощущение тревоги усилилось. Он хрипло произнес:

— Что-то новое, вне всякого сомнения.

— Новое? — Келексел захихикал. — Это древнее, чем ваша Галактика.

«Да, он точно придурок, — попытался успокоить себя Фурлоу. — И почему они всегда выбирают психологов?»

Но он не забывал воронов. Никакая логика не могла отрицать тот факт, что вороны видели эти… штуковины. И снова он спросил себя: «Кто такой Чем?»

— Ты не веришь мне, — сказал Келексел. — Ты не хочешь поверить мне. — Он почувствовал, как его тело начало расслабляться, словно после бокала хорошего вина. Да, это было забавно. Он понял, какое удовольствие получили когда-то люди Фраффина, познакомившись с этими существами. Гнев и ревность, которые он испытывал к Фурлоу, начали исчезать.

Фурлоу сглотнул. Рассудок увлекал его в опасные дебри размышлений.

— Если я поверю тебе, то мне придется признать и то, что ты… ну, некто вроде…

— Некто с другой планеты?

— Да.

Келексел рассмеялся.

— Только и всего! Да я могу так напугать тебя, что ты остолбенеешь! — Он щелкнул пальцами.

Это был чисто человеческий жест существа, мало похожего на человека. Фурлоу заметил его и глубоко вздохнул. Он более внимательно изучил одежду пришельца: накидка, трико. Потом взглянул на странные остроконечные уши. «Ну, накидку можно взять из театральной костюмерной, — подумал он. — Он похож на карликового Белу Люгоси. Не больше четырех футов ростом».

И тогда Фурлоу охватил почти панический страх.

— Зачем ты здесь? — требовательно спросил он.

«Зачем я здесь?» Несколько секунд в голову Келексела не могло прийти ни одного логического объяснения. Он вспомнил о Рут, лежавшей без сознания на кушетке в соседней комнате. Этот Фурлоу мог стать ее мужем. Келексел ощутил укол жгучей ревности.

— Возможно, я пришел, чтобы указать тебе твое место, — сказал он. — Возможно, я возьму тебя на свой корабль и покажу сверху твою планету. Ты увидишь, насколько ничтожной крупинкой она кажется оттуда.

«Я, наверное, кажусь ему смешным», — подумал Фурлоу и сказал вслух:

— Будем считать, что это все же не глупая шутка, и ты…

— Не говори Чему, что он глупо шутит, — перебил его Келексел.

Фурлоу по голосу собеседника понял, что тот способен на насилие. С трудом ему удалось заставить себя ровно дышать, потом он посмотрел на незваного гостя. «Может, он и был причиной исчезновения Рут? — подумал он. — Может, он — одно из тех существ, которые похитили ее, которые следили за мной, наблюдали за смертью бедного Джо Мерфи, которые…»

— Чтобы попасть сюда, я нарушил все самые важные законы своего общества, — произнес Келексел. — Я удивляюсь тому, что сделал.

Фурлоу снял очки, нашел на туалетном столике носовой платок, протер им очки, потом снова надел их. «Я должен заставить его продолжать говорить, — подумал он. — Пока он говорит, он дает выход своим чувствам».

— Кто такие Чемы? — спросил Фурлоу.

— Хорошо, — сказал Келексел. — У тебя нормальное любопытство. — Он начал рассказывать о Чемах, их могуществе, бессмертии, корабле историй.

Но по-прежнему ничего не говорил о Рут. Фурлоу подумал, осмелится ли он задать вопрос о ней.

— Почему ты пришел ко мне? — спросил он. — Что, если я расскажу о вас?

— Вряд ли ты сможешь рассказать о нас, — заметил Келексел. — Дай кто поверит тебе, даже если ты и решишься на это?

Фурлоу обратил внимание на эту угрозу. Если допустить, что этот Келексел тот, за кого он себя выдает, тогда он, Фурлоу, в серьезной опасности. Кто может противостоять таким существам? Фурлоу вдруг почувствовал себя, как житель Сандвичевых островов перед железной пушкой.

— Зачем ты здесь? — повторил он свой вопрос.

«Как он надоел мне с этим вопросом!» — подумал Келексел. Он почувствовал смущение. Почему этот знахарь столь настойчив? Но ведь он и есть знахарь, первобытный колдун, возможно, обладающий таинственными знаниями.

— Возможно, ты знаешь нечто, что поможет мне, — сказал он.

— Поможет? Если ты прибыл из такой высокоразвитой цивилизации, то как ты…

— Я буду задавать тебе вопросы и спорить с тобой, — перебил его Келексел. — Возможно, мы кое-что выясним из нашего спора.

«Зачем он здесь? — спросил себя Фурлоу. — Если он тот, за кого себя выдает… зачем? — Но в своем сознании Фурлоу сортировал то, что говорил Келексел. — Бессмертие. Корабли историй. Поиски развлечений. Скука богов. Бессмертие. Бессмертие. Бессмертие…»

Пристальный взгляд Фурлоу начал раздражать Келексела.

— А ты что, сомневаешься, что ты в здравом уме? — задал вопрос пришелец.

— И поэтому ты здесь? — в свою очередь спросил Фурлоу. — Потому что тебя гложат сомнения в благоразумии… — Слова эти были лишними, и Фурлоу понял это, когда они уже слетели с его языка.

— Как смеешь ты говорить мне такое?! — воскликнул Келексел. — Мое общество контролирует состояние рассудка всех своих членов. Безупречная работа нашей нервной системы обеспечивается благодаря подключению Чема еще с самого рождения к паутине Тиггивоф, что и дает нам бессмертие.

— Тигги… Паутина Тиггивоф? — переспросил Фурлоу. — Это… э-э… какое-то механическое устройство?

— Механическое? Ну… да, верно.

«Боже милостивый! — мысленно воскликнул Фурлоу. — Неужели он здесь для того, чтобы внедрить какое-то сумасбродное аналитическое устройство? И сейчас просто подготавливает почву?»

— Эта паутина связывает всех Чемов, — продолжал Келексел. — Мы все — единый организм, можешь ты это понять? Мы — едины. Поэтому мы постигли такое, что вы, бедняжки, даже не способны себе вообразить. У вас нет ничего похожего, и поэтому вы слепы.

Фурлоу сдерживал нарастающий в нем гнев. «Механическое устройство!» Этот несчастный, он что, не сознает, что разговаривает с психологом? Фурлоу справился со своим гневом, понимая, что лучше не рисковать, и сказал:

— Я слеп? — произнес он. — Возможно. Но не настолько, чтобы не видеть, что любое механическое устройство для психоанализа — бесполезная подпорка.

— Да? - поразился Келексел. «Бесполезная подпорка? Паутина?» — А ты что, понимаешь людей и без этих устройств? — спросил он.

— Да, и довольно неплохо, — ответил Фурлоу.

Келексел сделал пару шажков по комнате, потом посмотрел на Фурлоу. По-видимому, туземец действительно знает, о чем говорит. Возможно, это не простая похвальба. Но способен ли он понять и Чемов?

— Что ты можешь сказать обо мне? — спросил он.

Фурлоу вгляделся в странное квадратное и внимательное лицо Чема. В этом вопросе прозвучала страстность, мольба. И отвечать следовало осторожно.

— Возможно, ты так долго выполнял роль какой-то отдельной части, что уже сам почти с…

«Стал этой частью?» — удивленно продолжил про себя Келексел. Он попытался найти в этих словах другой, скрытый смысл, однако не смог. Он сказал:

— Мое механическое устройство исключает для любого из нас возможность нанесения нам какого-нибудь вреда.

— Каким безопасным тогда должно быть ваше будущее, — заметил Фурлоу. — Как уверенно вы должны себя чувствовать? Но зачем тогда ты здесь?

«Зачем я здесь?» — спросил себя Келексел. Он вдруг понял, что причина его появления здесь слишком рациональна. Он уже жалел о своем поступке, чувствовал себя как бы обнажившимся перед Фурлоу.

— Бессмертный Чем не обязан давать объяснений, — произнес он.

— А ты и в самом деле бессмертен?

— Да!

И внезапно Фурлоу поверил ему. В незваном госте было нечто такое, что исключало мысли о притворстве. И столь же внезапно Фурлоу понял, почему Келексел пришел сюда. И понимая это, он задумался над тем, как же объяснить это пришельцу.

— Бессмертный, — начал Фурлоу, — я знаю, зачем ты здесь. Ты пресытился жизнью и похож на человека, карабкающегося по отвесной скале. Чем выше ты взберешься, тем дольше будет твое падение… но тем сильнее притягивает тебя пучина. Ты пришел сюда, потому что ты боишься несчастного случая.

Келексел отметил последние слова: «Несчастный случай!»

— Такого понятия, как несчастный случай, не существует для Чемов, — с язвительным смешком произнес он. — Чемы — разумные существа, обладающие высшим интеллектом. На низшей степени развития возможны несчастные случаи, но подобного уже не случается на высшей. Все, что происходит с Чемами с момента появления на свет, направлено на достижение совершенства.

— Как все продумано, — заметил Фурлоу.

— Конечно!

— Какая совершенная точность, — сказал Фурлоу. — Но при этом исчезает сама жизнь. Точность! Дайте человеку жить подобной жизнью, и она станет похожа на эпиграмму… правда, после его смерти выяснится, что эта эпиграмма неверна.

— Но мы не умираем!

Келексел начал хихикать. В конце концов, этот Фурлоу виден насквозь, и как просто выиграть у него спор. Перестав хихикать, он продолжил:

— Мы, достигшие совершенства существа…

— Вы не достигли совершенства, — перебил его Фурлоу.

Келексел пристально посмотрел на него, припоминая, что и Фраффин говорил то же самое.

— Мы используем твоих соплеменников ради своего развлечения, — сказал он. — Мы живем вашей энергичной жизнью, обходясь без…

— Ты пришел сюда, чтобы спрашивать о смерти, поиграть со смертью, — перебил его Фурлоу. — Ты хочешь умереть, но боишься смерти!

Келексел судорожно сглотнул и в шоке посмотрел на Фурлоу. «Да, — подумал он. — Именно поэтому я и нахожусь здесь. Этот знахарь видит меня насквозь». Словно сама по себе, его голова кивнула, соглашаясь с туземцем.

— Ваше механическое устройство — замкнутый круг, змея, схватившая себя за хвост, — сказал Фурлоу.

Келексел нашел в себе силы возразить:

— Мы живем вечно, и это правда.

— Правда! — фыркнул Фурлоу. — Правда — то, что вы можете говорить все, что угодно.

— Мы настолько ушли вперед от вас, первобытных…

— Тогда почему ты здесь просишь помощи у первобытного?

Келексел покачал головой. Его охватило гнетущее чувство опасности.

— Ты никогда не видел, как работает наша паутина, — сказал он. — Как можешь ты…

— Я вижу тебя, — перебил его Фурлоу. — И я знаю, что всякая механическая система ограничена пределами познания. Истину нельзя загнать внутрь круга. Истина подобна бесчисленным лучам, уходящим в огромное пространство бесконечной вселенной.

Движение губ Фурлоу завораживало Келексела. Словно обжигающие слова слетали с них. И сейчас больше, чем когда-либо Келексел пожалел, что пришел сюда. Он ощущал внутри себя какую-то робость, словно стоял перед запертой дверью, способной в любой момент открыться, за которой находилось нечто ужасное.

— Со временем с такими философскими школами случаются любопытные вещи, — продолжал Фурлоу. — Ваша философия, следующая изначально по прямой линии, начинает изгибаться, в конце концов замыкаясь в круг. Но вы не замечаете этого, не видите ошибку, вы думаете, что все еще двигаетесь вперед по прямой линии. Тем временем вы все дальше и дальше сворачиваете в сторону, пытаетесь создать новые теории, чтобы объяснить предыдущие, но вязните в них все глубже и глубже.

— Но у нас все в порядке, — возразил Келексел. — Этот твой аргумент к нам не применим.

— Если ты добился успеха в прошлом, это не доказывает, что тебе будет сопутствовать успех и в дальнейшем, — заметил Фурлоу. — Мы никогда не останавливаемся на достигнутом. Мы начинаем использовать открытия в других областях. Каждым своим словом об устройстве общества Чемов ты выдаешь себя. Ты чувствуешь себя пойманным в ловушку. Ты подсознательно понимаешь, что ты находишься в замкнутой системе, откуда невозможно сбежать, разорвать этот бесконечный круг… до тех пор, пока не погибнешь.

— Мы не погибаем.

— Тогда почему ты пришел ко мне?

— Я… я…

— Люди, которые существуют в замкнутой системе, подобны крутящейся в колесе белке, — произнес Фурлоу. — Они следуют за своим вождем, всегда по его липкому следу. Однако вождь, ведущий их, пристраивается в затылок к последнему — и вот уже все в ловушке. След становится все отчетливее и отчетливее, пока вы продолжаете протаптывать одну и ту же тропу. И это служит для вас указанием, что вы на верном пути! Вы же живете вечно! Вы же бессмертны!

— Да!

Фурлоу понизил голос, заметив, что Келексел следит за каждым его словом.

— И тропа ваша кажется вам прямой, — продолжил Фурлоу. — Но вы видите впереди себя лишь небольшой отрезок пути, вы не замечаете, когда она начинает сворачивать. Вам она по-прежнему кажется прямой.

— Какая мудрость! — со смешком заметил Келексел. — Но она не спасла твоего драгоценного безумца, твоего Джо Мерфи!

Фурлоу судорожно сглотнул. «Почему я спорю с этим существом? — задал он себе вопрос. — Какую кнопку он нажал, чтобы заставить меня это делать?»

— Ведь это так? — но отставал от него Келексел, используя этот момент потрясения.

Фурлоу вздохнул.

— Еще один порочный круг, — сказал он. — Мы все еще метафорически сжигаем евреев за то, что они разносят чуму. В каждом из нас сидит Каин и Авель. Мы бросаем камни в Мерфи, потому что он та часть нас, которую мы отталкиваем от себя. Он больше Каин, чем Авель.

— У вас зачаточные понятия о добре и зле, — заметил Келексел. — Было ли злом… уничтожить этого Мерфи?

«О Господи! — мысленно воскликнул Фурлоу. — Добро и зло! Поступки и последствия!»

— Это вопрос не только категорий добра и зла! — заметил он. — Это реакция из самой глубины сознания. Это похоже… На прилив… или ураган. Это происходит… когда это происходит!

Келексел оглядел простую комнату, заметив кровать, предметы на туалетном столике… фотографию Рут! «Как смеет он хранить память о ней! Но разве есть у кого-нибудь больше права на это, чем у него?» Внезапно эта комната показалась ему ужасной, чуждой, отвратительной. Ему захотелось убраться куда-нибудь подальше отсюда. Но куда?

— Ты пришел ко мне в поисках лучшей философии, — сказал Фурлоу, — не понимая, что все подобные философские системы — лишь дорога для слепцов, маленькие ходы, прогрызенные червями в древней глыбе.

— Но ведь ты… ты…

— Кто лучше может знать о таких ходах, чем сами черви? — спросил Фурлоу.

Келексел облизнул губы.

— Где-то же должно быть совершенство, — прошептал он.

— Должно ли? Что это будет? Поставьте задачу создания совершенной психологии, и отдельная личность привнесет совершенство в такую систему. Вы можете бродить целую вечность по бесконечному совершенному кругу, пока однажды не поймете, к своему великому ужасу, что круг не совершенен! Он имеет конец!

Келексел вдруг услышал, как в комнате тикают часы.

— Вымирание, — произнес Фурлоу. — Вот здесь и лежит предел вашего совершенства, обманчивость вашего рая. Когда ваша совершенная психология излечивает совершенного человека, она все равно оставляет его внутри совершенного замкнутого круга… одинокого. — Он кивнул. — И перепуганного. — Фурлоу внимательно посмотрел на Келексела, замечая, что пришелец дрожит. — Ты пришел сюда, потому что тебя притягивает предмет, который вселяет в тебя ужас. Ты надеялся, что я могу дать тебе некую панацей, какой-нибудь примитивный совет.

— Да, — согласился Келексел. — Но как ты можешь мне помочь? — Он прищурился. — Ты… — Он обвел рукой всю комнату, не в силах подобрать нужных слов, чтобы выразить всю убогость существования туземца.

— Ты помог мне принять важное решение, и я за это тебе благодарен, — сказал Фурлоу. — Раз уж я живу здесь, на Земле, я намерен наслаждаться жизнью по собственному разумению. Если же я живу лишь для того, чтобы удовлетворять прихоти какого-нибудь сверхсущества, желающего видеть мое унижение я не доставлю ему этого удовольствия.

— Есть ли такое сверхсущество? — прошептал Келексел. Осталось ли оно после… после…

— Со всем своим достоинством, которое мне удалось собрать, я выяснил это… для себя, — произнес Фурлоу. — Таков мой выбор, мое решение. Я думаю, это правильный выбор, и я проживу все время, отпущенное мне. И я не думаю, что ты будешь чувствовать себя в покое, пока сам не сделаешь свой выбор.

Келексел посмотрел на свои руки, потемневшие ногти, сморщившуюся кожу.

— Я живу, — сказал он. — Пока еще я живу.

— Но ты еще не осознал, что жизнь — промежуток между двумя стадиями, — с упреком заметил Фурлоу.

— Промежуток?

Фурлоу кивнул. Сейчас он говорил и действовал, повинуясь инстинктам, начав сражаться с некоей опасностью, которую еще не до конца понимал.

— Жизнь в движении, — сказал он, — и существует только одна великая игра — сама жизнь. Только идиот не может понять, что осужденный на смерть не умирает дважды.

— Но мы не умираем, — повторил Келексел с мольбой в голосе. — Мы никогда… — Он умолк, начав раскачивать головой из стороны в сторону, как больное животное.

— И все же существует скала, по которой вы карабкаетесь, — сказал Фурлоу. — И никогда не забывай о бездне, которая влечет тебя.

Келексел закрыл руками лицо. Каким-то загадочным, хоть и примитивным образом этот знахарь попал в самую точку. Колеблющаяся тень за спиной Келексела заставила Фурлоу резко поднять глаза, и он в шоке увидел Рут, держащуюся за дверь. Она бросила взгляд мимо Фурлоу на Келексела.

— Рут, — прошептал Фурлоу.

Ее рыжие волосы были собраны на затылке, перевязаны сверкающими зелеными бусами. На ней был длинный зеленый халат, подпоясанный золотистой цепочкой с драгоценными камнями. Фурлоу испугал этот ее странный вид. Он заметил выпуклость на ее животе под поясом с драгоценными камнями и понял, что она беременна.

— Рут, — позвал он, теперь уже громче.

Она не замечала его, в ярости уставясь в спину Келексела.

— Я хочу, чтобы ты умер, — прошептала она. — О, как же я хочу этого. Пожалуйста, умри, Келексел. Сделай это ради меня. Умри!

Келексел убрал руки от лица и повернулся со спокойным величием. Вот и она наконец появилась, когда полностью пришла в себя, свободная от воздействия Манипулятора. И какова же ее реакция? Неужели она не притворяется? Пришелец ощущал бег Времени — на безумной для Чемов скорости; казалось, вся его предыдущая жизнь была просто как один удар сердца. Она хочет, чтобы он умер. Во рту Келексела появился горький привкус. Смерти его, Чема, который из всех туземок выбрал одну ее!

Но он не забыл о том, что собирался выполнить. Это еще можно сделать, но полного триумфа уже не будет. По крайней мере, в глазах Рут. Он поднял руку, чтобы подозвать ее, потом опустил. Какой в этом смысл? Он видел отвращение в ее глазах. И это было самым главным.

— Пожалуйста, умри! — прошипела она.

Фурлоу с потемневшим от гнева лицом пошел к нему.

— Что ты сделал с ней? — потребовал он ответа.

— Стой, где стоишь! — сказал Келексел, направив ладонь в сторону Фурлоу.

— Энди! Остановись! — крикнула Рут.

Он подчинился. В голосе ее было столько ужаса!

Рут дотронулась до живота.

— Вот что он сделал, — хрипло сказала она. — И он убил мою мать и отца, уничтожил твою репутацию и…

— Без насилия, пожалуйста, — произнес Келексел. — Это бесполезно со мной. Я по-прежнему могу уничтожить вас обоих.

— Да, Энди, — прошептала Рут.

Келексел сфокусировал свой взгляд на выпирающем животе Рут. Какой странный способ производить потомство.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я уничтожил твоего дружка? — спросил он.

Она молча покачала головой. Господи! Что собирается сделать этот спятивший маленький уродец? В его глазах застыло приводящее в ужас выражение собственного могущества.

Фурлоу внимательно посмотрел на Рут. Как странно она выглядит в этом зеленом экзотическом халате с огромными драгоценными камнями. И она беременна! От этого… этого…

— Как странно все это, — произнес вдруг Келексел. — Фраффин думает, что вы главный фактор в нашем развитии, что мы поднимаемся на новый уровень существования благодаря вам… возможно, к окончательному совершенству. Может, он прав больше, чем думает.

Келексел посмотрел на Фурлоу, когда тот отступил от него и направился к Рут.

Она оттолкнула его руку, когда он попытался обнять ее за плечи.

— Келексел, что ты собираешься делать? — спросила она. Ее голос слегка дрожал.

— То, что никогда раньше не делал ни один бессмертный Чем, — ответил Келексел. Он повернулся к ней спиной, подошел к кровати Фурлоу, потом замер в нерешительности на несколько секунд, после чего разгладил покрывало.

Увидев его у постели, Рут с ужасом подумала, что он собирается подвергнуть ее воздействию Манипулятора, принудить ее лечь с ним и заставить Энди смотреть за их любовной сценой. «О Господи! Только не это!»

Повернувшись к ним спиной, Келексел уселся на край кровати, положив руки рядом с собой. Постель была мягкой, покрывало теплым и пушистым, но от него несло потом туземца, и это показалось ему необычно эротическим.

— Что ты собираешься сделать? — прошептала Рут.

— Я хочу, чтобы вы оставались на своих местах, — ответил Келексел.

После этого он сосредоточился на работе своего сердца. «Это должно получиться, — подумал он. — Омоложение научило нас ощущать каждый нерв, каждый мускул тела. Это должно получиться!»

Сначала не было никакой реакции. Но вскоре он почувствовал, как замедляются удары сердца, очень незначительно, но замедляются. По мере того как он обретал контроль, промежутки между ударами росли. Он настроил работу своего сердца на ритм дыхания Рут: вдох — один удар, выдох — другой.

Но сердце вдруг пропустило один удар!

Келексела охватила паника. Он ослабил нажим, пытаясь вернуть сердце к нормальному ритму. «Нет! — подумал он. — Я ведь не этого хочу!» Но им уже завладела другая сила. Страх и ужас накатывались на него волнами. Что-то гигантское, всесокрушающее сдавило ему грудь. Он видел темную бездну, скалу, о которой говорил Фурлоу, себя, карабкающегося по ней, цепляющегося за любую выемку и пытающегося удержаться от падения в ужасную пропасть.

Откуда-то из тумана, который застилал ему глаза, донесся голос Рут:

— С ним что-то случилось!

Келексел вдруг понял, что упал на постель Фурлоу и лежит на спине. В спине появилась нестерпимая и непрекращающаяся боль. Он чувствовал работу сердца: удар — боль, удар — боль, удар — боль…

Он почувствовал, как медленно разжимаются его пальцы, которыми он цеплялся за поверхность скалы. Бездна зияла под ним. Он низвергся во тьму, переворачиваясь в полете, и ветер свистел в его ушах. Завывающий голос Рут долетел до него и затерялся в пустоте:

— О Господи! Он умер!

До Келексела донеслось последнее эхо небытия, и ему показалось, что он расслышал слова Фурлоу:

— Мания величия.

Фурлоу бросился к постели, попытался нащупать пульс у виска Келексела. Он не прощупывался. Кожа была сухой и гладкой, как поверхность металла. «Наверное, они не совсем такие, как мы, — подумал Фурлоу. — Нельзя ли прощупать пульс в каком-нибудь другом месте».

Он проверил правое запястье. Какая же вялая и пустая у него рука! И пульс по-прежнему не прощупывался.

— Он действительно умер? — прошептала Рут.

— Похоже на то. — Фурлоу выпустил безжизненную руку, потом посмотрел на Рут. — Ты приказала ему умереть, и он это сделал.

Странное чувство, похожее на угрызение совести, на несколько секунд охватило женщину. Она подумала об этом Чеме — бессмертном, о всей его бесконечной жизни, которая кончилась вот здесь. «Неужели я убила его?» — спросила она себя. И повторила этот вопрос вслух:

— Неужели я убила его?

Фурлоу посмотрел на лежащую неподвижно фигуру. Он вспомнил свой разговор с Келекселом, когда тот умолял его, первобытного «знахаря», дать ему какое-нибудь таинственное снадобье.

«Я не дал ему ничего», — подумал Фурлоу.

— Он сошел с ума, — прошептала Рут. — Они все сумасшедшие.

«Да, у этого существа свой особый случай сумасшествия, и очень опасный, — сказал себе Фурлоу. — Я сделал все правильно. Он мог убить нас».

— Все сумасшедшие? — удивился Фурлоу. Он вспомнил краткое описание Келекселом общества Чемов. «Значит, их очень много. Что же они сделают, если найдут двух туземцев рядом с мертвым Чемом?»

— Что мы будем теперь делать? — спросила Рут.

Фурлоу прочистил горло. Что она имеет в виду? Может, искусственное дыхание? Но он чувствовал, что это бесполезно. Чем сам захотел умереть. Он посмотрел на Рут как раз вовремя, чтобы заметить, что в комнате появились еще два Чема.

Не обращая на него внимания, они подошли к кровати, на которой лежало тело Келексела.

Фурлоу поразило ледяное выражение их лиц. Одна из фигур, одетая в зеленый плащ, была лысой, круглолицей женщиной, ее коренастое тело напоминало бочку. Она с осторожной уверенностью профессионала склонилась над Келекселом и попыталась прощупать пульс. У второго существа, одетого в черный плащ, были резкие черты лица, крючковатый нос. Кожа у обоих была странного серебристого оттенка.

Пока женщина обследовала Келексела, они не обмолвились ни словом.

Рут наблюдала за ними, словно пригвожденная к месту. Женщиной была Инвик, и Рут вспомнила ее встречу с врачом корабля, так запечатлевшуюся в ее памяти. Чема-мужчину она знала лишь по разговорам, которые вел Келексел из ее комнаты. Это был Режиссер Фраффин, и когда Келексел разговаривал с ним, его тон заметно менялся. Рут знала, что ей никогда не забыть это высокомерное лицо.

Инвик выпрямилась и сказала на языке корабля:

— Он сделал это. Да, точно, он сделал это. — Равнодушие и пустота слышались в ее голосе.

Эти звуки ничего не значили для Фурлоу, но он почувствовал ужас.

Рут же, научившаяся языку с помощью корабельных обучающих устройств, поняла эти слова так же ясно, как и английский, но скрытый смысл сказанного ускользал от нее.

Инвик повернулась и посмотрела на Фраффина. Они обменялись взглядами, наполненными горечью поражения. Они оба знали, что же в действительности здесь произошло. Фраффин вздохнул с содроганием. Паутина Тиггивоф донесла до него слабый сигнал о смерти Келексела, и в ту секунду, хоть на мгновение, случилось невозможное — разрушилось единение Чемов. Ощутив его смерть, он понял с ужасающей ясностью свою идентичность с умершим. И каждый Чем во вселенной ощутил то же, но Фраффин знал, что лишь немногие смогли разделить с ним это понимание идентичности.

Умирая, Келексел нанес ему поражение, Фраффин понял это, еще когда стремительно несся на летательном аппарате вместе с Инвик сюда, в эту точку поверхности планеты. Все небо над этим домом заполонили летательные аппараты, покинувшие корабль историй, но пилоты боялись подлететь поближе. Фраффин вдруг понял, что пилоты догадываются о смерти Келексела. Они знали, что Первородные не успокоятся, пока не установят, кто именно здесь умер. И ни одному Чему там, в их вселенной, не будет покоя, пока не разрешится эта загадка.

А здесь — здесь умер первый бессмертный Чем, первый за все то бесконечное Время. Эту планету вскоре наводнят фавориты Первородных, и все секреты корабля историй станут известны.

Первобытные Чемы! Известие о них потрясет всю вселенную Чемов. И невозможно предсказать, что же произойдет с этими существами.

— Что… убило его? — рискнула спросить Рут на языке корабля историй.

Инвик повернулась к ней с безразличным выражением на лице. «Бедная глупышка! Что может она знать о путях Чемов?»

— Он сам убил себя, — ответила Инвик тихим голосом. — Только так способны умереть Чемы.

— Что они говорят? — спросил Фурлоу. Ему показалось, что его голос прогрохотал в комнате.

— Что он убил себя, — ответила Рут.

«Он убил себя», — мысленно повторил Фраффин и посмотрел на Рут — прекрасное, чистое, экзотическое создание. Неожиданно он почувствовал связь с нею и всеми остальными ее соплеменниками. «Они не имеют никакого прошлого, кроме того, которое давал им я», — подумал он.

Неожиданно он ощутил тот же самый приносимый бризом запах горьковатой соли, который он вдыхал в Карфагене. Вся его жизнь, он чувствовал это, идентифицировалась в его сознании с Карфагеном.

«Первородные отправят его в изгнание, без каких-либо спутников. Лишение общения с другими Чемами — единственное наказание, которому подвергались Чемы, каким бы ни было их преступление».

«Сколько же времени я смогу выдержать это одиночество, прежде чем выберу тот же путь, что и Келексел?» — подумал он.

И снова он вдохнул этот соленый воздух, смешанный с пылью — запах Карфагена, сухой, зараженный, который совсем не приводил его в восхищение, как Като, — он помнил людей, ползавших по улицам погибающего города пораженных ужасом.

— Я же предупреждала, что все так и закончится, — произнесла Инвик.

Фраффин закрыл глаза, чтобы не видеть ее. В темных глубинах своего сознания он мог видеть свое будущее, одинокий дом, скрытый в палисаднике, дорогу в который другим закроет чувство стыда благодаря некоторым способностям своей крови, питавшей алчного оракула, сидевшего внутри него. Ему предоставят различные машины и устройства — чтобы сделать его жизнь комфортабельной и вечной — все, кроме общения с приятелями-Чемами или другими живыми существами.

Он мысленно представил, как ломается автоматический тостер, и ему приходится ремонтировать его. Его мысли прыгали, как камешек, отскакивающий от поверхности воды озера. Его воспоминания об этой планете не оставят его в покое. Ведь он — прыгающий камешек, в котором сконцентрировались целые эпохи. Он видит дерево, лицо… лишь на мгновение промелькнуло какое-то лицо, и вот уже его память воскресила фигуру дочери Каллима-Сина, выданную замуж (по указке Чемов) за Аменофиса III три тысячи пятьсот лет назад.

И еще: он помнит то, что некогда царь Кир предпочел археологию трону. Идиот!

Места: стена в грязной деревне, тянущаяся вдоль пустой дороги. Это местечко называлось Муквайяаром. Эта стена вызвала в памяти облик могущественного Ура, каким он запомнил его в их последнюю встречу… В его памяти живой, не мертвый, Тиглат-Пайлезер величественно проходил перед съемочной бригадой Чемов через Врата Иштара по Улице Процессий. В этом параде, не подвластном времени, он видел Сеннашериба, Шалмансера, Изем-Дагана, Синсарра-искуна, и все они танцевали под дудку Чемов.

Картины различных эпох и мест проносились сейчас в сознании Фраффина. На короткое время в его памяти вспыхнули картины Вавилона времен царя Линга, центра мировой торговли, существовавшего за две тысячи лет до того, как он начал создавать сюжет, который приводил в трепет Чемов, где героем был Иисус.

И в этот миг Фраффин понял, что его разум был единственным вместилищем для созданных им существ, единственным заповедником, где они сохранились — здесь хранились их желания, раздавались их голоса, он помнил их лица, все те расы, которые сгинули, не оставив и следа, кроме отдаленного неслышного шепота… и слез.

Мысли кружились в его голове. «Я смотрю на их жизнь их глазами!» — подумал Фраффин.

Воспоминания, связанные с Шебой, вернули его во времена и в город верблюдов, который смог противостоять легионам Аэлия Галла, но сейчас этот город также, как и Карфаген и он сам, был разрушен и остались лишь обвалившиеся стены, песок, молчаливые камни, ожидающие своего царя Кира, который откопает пустые черепа.

«Aurum et ferrum, — подумал он. — Золото и железо.

Интересно, откроется ли ему смысл бытия перед тем, как его поглотит темнота?

У меня не будет больше никаких дел, которыми я мог бы занять свой разум, — подумал он, — не будет ничего, что могло бы отвлечь меня от скуки».

Эпилог

ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ ПЕРВОРОДНЫХ:

На период этого цикла отказать в выдаче разрешений желающим наблюдать первобытных Чемов в их естественной среде обитания. Заявки на следующий цикл будут приниматься только от специалистов в области генетики, социологии, философии и истории Чемов и смежных областях науки.

Разрешение на встречу с туземным знахарем Андроклесом Фурлоу и его женой Рут будут выдаваться лишь с учетом следующих ограничений:

1) Запрещается обсуждать тему бессмертия.

2) Запрещается обсуждать вопросы наказания Режиссера Фраффина, врача корабля Инвик или любого другого члена экипажа.

3) Не разрешается задавать вопросы аборигенке относительно ее отношений со Следователем Келекселом.

4) Во время встречи со знахарем все Чемы должны препровождаться в его жилище на его родной планете-заповеднике с соблюдением всех необходимых правил безопасности.

Принять к сведению, что заявки на усыновление детей Первобытных Чемов с родной планеты-заповедника могут быть рассмотрены только после завершения обследования ребенка Келексела и аборигенки. В данное время проводятся обследования и проверки выбранных детей Первобытных Чемов, и результаты будут объявлены после завершения этих обследований.

По соображениям безопасности все несогласованные попытки посетить туземную планету-заповедник повлекут за собой суровое наказание.

(УДОСТОВЕРЕНО СЕГОДНЯ ИМЕНЕМ ПЕРВОРОДНЫХ)

Улей Хелльстрома

«Я приветствую тот день, когда войду в чан и присоединюсь к своему народу».

Из дневника праматери Тровы Хелльстром:

(26 октября 1896 г.)

Мужчина с биноклем полз на животе, продвигаясь вперед по коричневой, нагретой солнцем траве. В ней копошились насекомые, которых он не любил, однако заставлял себя не обращать внимания на них, сосредоточившись на том, чтобы достичь тени дуба на гребне холма, стараясь как можно меньше тревожить как растительность, скрывавшую и царапавшую его, так и ползущих по его незащищенной коже существ.

Узкое, загорелое и в глубоких морщинах лицо выдавало его возраст — пятьдесят один год — однако волосы, черные и лоснящиеся, торчащие из-под его солнцезащитной шляпы цвета хаки, противоречили этому в той же мере, как и его движения, быстрые и уверенные.

На гребне холма он несколько раз глубоко вздохнул, пока очищал от пыли линзы бинокля чистым льняным носовым платком. Затем раздвинул сухую траву и, сфокусировав бинокль, стал внимательно разглядывать ферму, которая распростерлась по всей долине у подножия холма. Был самый разгар жаркого осеннего полудня, и туманная дымка затрудняла ему наблюдение даже с помощью бинокля с линзами особого производства. Он попытался применить тот же способ, как и при стрельбе из ружья: затаив дыхание, сконцентрироваться на быстром просмотре одним глазом, сохраняя неподвижным этот дорогостоящий прибор из стекла и металла, способный различать самые крошечные детали удаленного объекта.

Его напряженный взгляд изучал именно эту странно отдаленную от других мест ферму. В длину долина достигала почти полмили, имея по большей части ширину около пятисот ярдов, и суживалась к горловине, где тонкий ручеек пробивал себе дорогу, стекая с черного скалистого уступа. Строения фермы занимали свободное от растительности пространство земли на дальнем берегу узкого ручья, чье извивающееся, затененное ивами ложе лишь смутно напоминало о весеннем разливе. Пятнышки зеленого мха отмечали течение ручья, и в нескольких мелких заводях вода, казалось, вовсе не текла.

А за ручьем тянулись строения — скопления потрепанных непогодой досок и ослепляющего стекла, своей грубой отделкой резко контрастирующие с аккуратно убранными грядками, располагавшимися параллельными рядами внутри ограды, четким прямоугольником охватывавшей всю остальную часть долины. Здесь же находился и дом старой постройки, с двумя дополнительными крыльями, ниша в одном из которых выходила на ручей. А справа от дома располагался огромный сарай с большущими дверями на втором уровне и выступающей куполообразной пристройкой по всему коньку крыши; не было никаких окон, но по всей длине и на торце виднелись вентиляционные жалюзи. За этим сараем вверх по склону холма стояли обветшавший навес, еще одно деревянное строение поменьше — за домом фермы, вероятно, насосная станция. В северной части, внизу, рядом с более высокой основной оградой виднелся приземистый квадратный бетонный блок со стороной около двадцати футов и ровной крышей — по-видимому, новая насосная станция, но более напоминавшая защитный блокгауз.

Наблюдатель — Карлос Депо — мысленно отметил, что долина соответствует описаниям. Хотя в рапортах было много недочетов: полное отсутствие людей (несмотря на довольно отчетливое и раздражающее гудение машин, доносившееся из сарая), нет и дороги, которая должна была бы протянуться от северных ворот к строениям фермы (самая ближайшая — узкая тропа — подходила к долине с севера, но обрывалась у ворот за блокгаузом). Тропинка со следами узких отпечатков, по всей видимости, от колес, тянулась от ворот к ферме и сараю.

Дальше вверх по долине ее склоны становились круче, а в отдельных местах, где проступали коричневые скалы, у вершины делались почти отвесными. И такой же скалистый выступ вознесся в сотне футов справа от Депо. Несколько следов животных лентой тянулись среди дубов и мадроний, растущих на склонах долины. Черная скала крохотного водопада скрывала южный край, где тонкое светло-коричневое переплетенье воды превращалось в поток. На севере, за пределами долины, находились обширные луговые пастбища со случайными группками сосен, перемежающимися с дубами и мадрониями. А на самом севере паслись коровы, и, хотя за границами фермы ограды не было, по высокой траве можно было безошибочно определить, что пасущиеся животные не осмеливались слишком близко подходить к этой долине. И это тоже соответствовало рапортам.

Удовлетворенный, что долина таки соответствует описаниям, Депо пополз назад за гребень и залег в тени дуба. Перевернувшись на спину, он положил небольшой рюкзачок так, чтобы можно было заглянуть в него. Он знал, что его одежда благодаря своей окраске сливается с травой, но, тем не менее, еще никак не мог решиться приподняться и сесть, предпочитая прислушиваться и ждать. В рюкзачке были футляр для бинокля, два сандвича с тонкими кусками мяса, завернутые в пластиковую обертку, замусоленный журнал «Узнать птицу с первого взгляда», хорошая тридцатипятимиллиметровая камера с длинными линзами, апельсин и пластиковая бутылка с теплой водой.

Достав сандвич, он некоторое время полежал, уставясь вверх сквозь ветви дуба, ни на чем конкретно не останавливая взгляда бледных серых глаз, выдернул черную волосинку, вылезшую из ноздри. Все вокруг выглядело странно. Уже середина октября, а Агентство до сих пор не смогло заметить ни одного фермера в этой долине — за все время сборка урожая. Однако сам урожай был собран — это ему стало ясно с первого взгляда. Депо не был фермером, но ему показалось, что он узнал кукурузные охвостья, хотя все стебли и были убраны.

Он спросил себя, зачем понадобилось убирать эти стебли. На других фермах, виденных им по пути сюда, все еще валялись в беспорядке остатки урожая. Он не был уверен, но ему показалось, что была еще одна загадка в сообщении об этой долине, которая так сильно заинтересовала Агентство. Неясность, прореха в его знаниях беспокоили его, и он решил уточнить все. Они что, сожгли стебли?

Вскоре, не заметив вокруг себя никаких наблюдателей, Депо сел, прислонившись спиной к стволу дуба, съел сандвич и запил его теплой водой. С начала дня это была первая трапеза, какую он позволил себе. Он решил оставить на потом апельсин и второй сандвич: ему предстоял еще долгий медленный спуск назад среди сосен к тому месту, где был спрятан его велосипед. Еще полчаса езды на велосипеде до Тимьены, где он оставил автофургон.

Депо решил, что не стоит рисковать и лучше возвратиться до наступления темноты. Он понимал, что до того, как он доберется к автофургону, он успеет проголодаться. Ему это не впервой. Необычный характер этого дела по мере приближения к этой ферме становился для него все более отчетливым. Что ж… его предупреждали об этом. С упрямой настойчивостью продолжал он придерживаться той выбранной им мысленной линии поведения в отношении питания, что, как он понимал, ему придется делать до самого возвращения. Местность оказалась гораздо более открытой и лишенной растительности, в которой было спрятаться, чем он ожидал по аэрофотоснимкам, хотя в докладах Портера это особенно подчеркивалось. Впрочем, Депо решил приблизиться к долине с другой стороны и поискать там укрытие. Только высокая коричневая трава скрывала его продвижение через широкое пастбище и подъем на холм.

Покончив с сандвичем и утолив жажду половиной имевшейся у него воды, Депо закрыл бутылку и отправил ее и остатки еды в рюкзачок. Несколько секунд он внимательно всматривался в тропу позади себя: не крадется ли кто-нибудь за ним. Никаких признаков этого он не заметил, хотя беспокоящее его ощущение, что за ним наблюдают, не покидало его. Длинная тень от заходящего солнца скрывала его движение. Но тут уж ничего не поделаешь: смятая трава указывала след, и по нему его можно было без труда обнаружить.

В три часа пополудни он проехал через городок Фостервилль, думая о его спящих жителях, — ему говорили, что обычно они отказывались отвечать на вопросы о ферме. На окраине имелся новый мотель, и Тимьена предложила, чтобы они повели там ночь перед тем, как отправиться на разведку к ферме, но Депо это не понравилось. Что, если в этом городке есть кто-то, кто сообщит на ферму о чужаках?

Да, Ферма.

Уже некоторое время во всех отчетах Агентства ее писали с большой буквы, начав незадолго до исчезновения Портера. Перед самим рассветом Депо оставил Тимьену за несколько миль до долины. Сейчас он играл роль орнитолога, хотя птиц нигде не было видно.

Депо вернулся на место и еще раз бросил короткий взгляд в долину. Она прославилась тем, что в конце 60-х годов XIX века здесь произошла массовая резня индейцев: фермеры убили последних представителей дикого племени, чтобы отвести угрозу нападений на их стада. И единственным свидетельством о тех забытых днях осталось лишь название долины — Неприступная. Как выяснил Депо, первоначальное ее название, которое ей дали индейцы, было Бегущая вода. Но поколения белых фермеров истощили запасы воды, и теперь вода тут не бежала.

Разглядывая долину, Депо подумал о человеческой натуре, отраженной в подобных названиях. Случайный путник, пересекая долину, не узнав заранее об этом, мог бы решить, что она получила свое название из-за ее расположения и рельефа. Неприступная долина представляла собой закрытое место с одной проезжей дорогой. Крутые склоны холмов, нависающие скалы и только с севера имелся выход. «Однако внешность может быть обманчивой», — напомнил себе Депо. Ему удалось достичь намеченной точки наблюдения; его бинокль может оказаться сильным оружием, в некотором смысле так оно и было: крохотное оружие, нацеленное на разрушение Неприступной долины.

А для самого Депо процесс разрушения начался, когда Джозеф Мерривейл, ответственный в Агентстве за планирование операций, вызвал его к себе и дал новое задание. Мерривейл, уроженец Чикаго, ухмыльнувшись ему, сказал с сильным английским акцентом:

— Тебе, возможно, в этом деле придется потерять кого-нибудь из своих людей.

Все, конечно, знали, как сильно Депо ненавидел человеческое насилие.

Из «Руководства по Улью»:

«Важным эволюционным достижением насекомых более ста миллионов лет назад явилось бесполое, но репродуктивное насекомое, в результате чего колония стала элементом естественной селекции, свободным от всех предыдущих ограничений на число специализации (выражаемых в кастовых отличиях), допускаемых колонией. Ясно, что если мы, позвоночные, сможем встать на этот путь, то наши отдельные члены станут несравнимо более лучшими специалистами, имея куда более развитый мозг. Никакой другой вид не сможет никогда устоять перед нами — даже вид старых людей, с помощью которых мы создадим наших новых людей».

Коротышка с обманчиво юным лицом внимательно слушал краткие инструкции, которые давал Мерривейл Депо. Было раннее утро, около девяти часов, и коротышку, которого звали Эдвард Джанверт, удивило то, что созванная так рано встреча, связанная с новым назначением, сопровождалась лишь таким кратким инструктажем. Он подозревал — что-то не ладилось в самом Агентстве.

Джанверт, прозванный Коротышкой за его рост, хотя ему и удавалось прятать свою ненависть к этому прозвищу, был ростом всего четыре фута и девять дюймов, во многих делах Агентства участвовал, выдавая себя за юношу-подростка). Мебель в офисе Мерривейла была ему не по росту, и он вот уже в течение получаса сидел скорчившись в огромном кожаном кресле.

Дело деликатное, вскоре понял Джанверт, а подобного рода дел он не любил. Их объектом был доктор Нильс Хелльстром, и по тому, как тщательно подбирал Мерривейл слова, было ясно, что у Хелльстрома были влиятельные друзья. Слишком много углов, которые нельзя обойти. Невозможно отделить политику от концепции Агентства касательно традиционного расследования, которое затрагивает интересы госбезопасности, и подобные расследования неизбежно приобретают экономическое звучание.

Вызывая Джанверта, Мерривейл сообщил лишь о необходимости держать наготове вторую, резервную команду в этом деле. Кто-то должен быть готов вступить в игру по первому сигналу.

«Ожидаются потери», — заметил про себя Джанверт.

Он украдкой взглянул на Кловис Карр, чья почти мальчишечья фигура утопала в другом огромном крутящемся кресле Мерривейла. Джанверт подозревал, что тот так обставил свой кабинет специально для того, чтобы придать ему вид респектабельного английского клуба, под стать его поддельному английскому акценту.

«Известно ли им обо мне и Кловис?» — подумал Джанверт, вполуха слушая грохочущий голос Мерривейла. Для Агентства любовь была оружием, которое использовали в случае необходимости. Джанверт старался не смотреть на Кловис, но все равно постоянно возвращал взгляд к ней. Тоже невысокого роста, лишь на полдюйма выше его, гибкая брюнетка с совершенным овальным лицом, слегка загоревшим под лучами солнца, и северной бледной кожей. Порою Джанверт ощущал свою любовь к ней как физическую боль.

Мерривейл описывал то, что он называл «Прикрытием Хелльстрома» — снятие документальных фильмов о насекомых.

— Чертовски любопытно, не так ли? — спросил Мерривейл.

Уже не в первый раз за те четыре года, что он провел в Агентстве, Джанверт хотелось не иметь с ним ничего общего. Он попал сюда студентом третьего курса юридического факультета, работая летом клерком в департаменте Юстиции. Джанверт обнаружил папку, случайно оставленную на столе в библиотеке отдела по праву. Охваченный любопытством, он взглянул в нее и обнаружил один весьма деликатный рапорт на переводчика, работавшего в некоем иностранном посольстве.

Его первой реакцией на содержимое документа был гнев, смешанный с печалью, на правительство, до сих пор еще прибегающего к подобного роду шпионажу. Но что-то в этом документе говорило ему, что речь в нем идет о какой-то сложной операции, проводимой его собственным правительством.

Джанверт прошел период «студенческих волнений», когда закон представлялся ему способом решения многих мировых дилемм, но все оказалось обманом. Закон привел его лишь в эту библиотеку к этому забытому проклятому досье. Одна вещь неизбежно цеплялась за другую без четко определенной причинно-следственной связи. Немедленный же результат был в том, что владелец папки застиг его за ее чтением.

Все последовавшее оказалось банальным и безвкусным. Временами на него давили, иногда мягко, иногда жестко, принуждая согласиться его работать на Агентство, составившее это досье. Джанверт происходил из хорошей семьи, объяснили они; его отец был видным бизнесменом — владельцем склада оружия в маленьком городке. Поначалу ему это казалось немного забавным.

Однако затем предлагаемая оплата (включая расходы) неожиданно подскочила настолько высоко, что он начал задаваться вопросами. Удивительная похвала его способностям и отношением к делу создали у Джанверта подозрение, что Агентство действует наобум, поскольку он с трудом узнавал себя в этих описаниях.

Наконец маски были сброшены. Ему прямо сказали, что у него могут возникнуть проблемы с поступлением на государственную службу. Это подкосило его, потому что все знали, что он связывал свои планы с департаментом Юстиции. В конце концов он сказал, что попробует, если сможет в течение ближайших нескольких лет продолжить свое юридическое образование. К тому времени он уже работал с правой рукой Шефа Дзулой Перуджи, и тот выказывал удовольствие этим обстоятельством.

— Агентству нужны профессионально подготовленные юристы, — сказал он. — Порою они нужны нам как воздух.

Но следующая фраза Перуджи заставила Джанверта вздрогнуть.

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты можешь сойти за подростка? Это может оказаться крайне полезным, особенно тому, кто имеет юридическое образование. — Эти слова снова и снова крутились впоследствии у него в голове.

Но в том-то и дело было, что Джанверт всегда был слишком занят, чтобы закончить это столь нужное юридическое образование.

— Возможно, в следующем году, Коротышка. Ты ведь и сам понимаешь, какой это серьезный случай. А теперь я хочу, чтобы ты и Кловис…

Вот так он и встретился впервые с Кловис, которая также имела «полезный» юный внешний вид. Иногда она становилась его сестрой, в других случаях они были сбежавшими любовниками, которых «не понимали родители».

Но со временем, хотя и не сразу, до Джанверта дошло, что досье, которое он нашел и прочитал, имело более глубокие последствия для него, чем он представлял, и вероятной альтернативой его вступлению в Агентство оказалась бы безымянная могила в каком-нибудь болоте на юге. Джанверт никогда не принимал участия в подобного рода «поселении на болоте», как эту акцию называли ветераны Агентства, участвовавшие в ней, но он знал о нем.

Так делались дела в Агентстве.

Агентство.

Никто и не называл его по-другому. Экономические операции Агентства, слежка и иные формы шпионажа только укрепили возникший сразу же у него цинизм. Джанверт видел мир без прикрас, сказав себе, что подавляющее большинство его знакомых не понимает, что живут они — по сути своей — в полицейском государстве. К этому неизбежно вело создание первого полицейского государства, достигшего определенного положения в мире. Единственной видимой альтернативой ему было создание еще одного полицейского государства. Именно это условие мимикрировало во всех социальных сферах (это признавали и Кловис Карр, и Эдвард Джанверт). Все в окружающем их обществе имело характер полицейского государства. Джанверт заметил по этому поводу:

— Время полицейских государств.

Они сделали это основой их решения покинуть вместе Агентство при малейшей благоприятной возможности. Они нисколько не сомневались, что их любовь и это соглашение опасны. Покинуть Агентство означало изменить свою личность и продолжительное время вести незаметную жизнь, характер которой они слишком хорошо понимали. Агенты покидали Агентство только через смерть во время операций либо после тщательно подготовленной отставки, или иногда они просто исчезали, а всех их знакомых просили не задавать вопросов. Наиболее часто в этих смутных слухах об отставке упоминалась ферма, конечно же, не ферма Хелльстрома — некий тщательно охраняемый дом отдыха, не помеченный ни на одной географической карте. Правда, кое-кто болтал насчет северной Миннесоты. Говорилось об огромной ограде, охранниках, собаках, гольфе, теннисе, плавательных бассейнах, прекрасной рыбной ловле на закрытом озере, шикарных коттеджах для «гостей, даже квартирах для семейных пар, но без детей». Иметь детей в их деле означало смертный приговор.

И Карр, и Джанверт признались, что хотели бы детей. Они совершат побег, когда их вместе отправят за океан, решили они. Подделка документов, изменение внешности, знание нового языка — все это можно было достичь, за исключением одного — удобного случая. Еще ни разу им он так и не предоставился для осуществления их грез — в той работе, которой они занимались. Когда-нибудь они сбегут… когда-нибудь.

Депо что-то возражал Мерривейлу. Джанверт попытался понять, в чем суть: что-то насчет попытки какой-то молодой девушки сбежать с фермы Хелльстрома.

— Портер положительно уверен, что они не убили ее, — сказал Мерривейл. — Они просто вернули ее назад, в тот сарай, который они называют главной студией Хелльстрома.

Из доклада Агентства по поводу «Проекта 40»: «Бумаги выпали из папки человека, называвшего себя помощником Хелльстрома. Это произошло в главной библиотеке МТИ [1] в начале марта текущего года. Пометка „Проект 40“ стоит вверху на каждой странице. Изучив пояснительные записи и диаграммы (см. Приложение А), наши эксперты пришли к выводу, что документ касается планов развития того, что они назвали „тороидальный полевой дезинтегратор (ТПД), под которым они понимают электронную помпу, способную влиять на материю на расстоянии. К несчастью, однако, бумаги оказались неполными. Никакой целостной картины дальнейших разработок из них вывести не удалось, хотя в наших лабораториях разрабатываются кое-какие самые дерзкие рабочие гипотезы. Однако очевидно, что кто-то в организации Хелльстрома работает с действующим прототипом. Мы не можем быть уверены: 1) работает ли он; 2) если работает, то какая практическая польза может быть из этого извлечена. Тем не менее, согласно мнению доктора Зинстрома (см. Приложение G), мы должны предполагать худшее. Зинстром уверяет нас частным образом, что теория этого открытия вполне здравая и ТПД, достаточно мощный и достаточно усиленный, должным образом настроенный на резонансную частоту, способен потрясти земную кору с гибельными последствиями для всей жизни на нашей планете“.

— Лакомый кусок, а не дело отдали мы Карлосу, — сказал Мерривейл и коснулся верхней губы, ущипнув воображаемые усы.

Карр, сидевшая немного позади Депо лицом к Мерривейлу, заметила, как внезапно покраснела шея Депо. Он не любил подобных броских фраз. Утреннее солнце сияло слева от Мерривейла, отражаясь от поверхности стола желто-коричневым отблеском, придавая грустное выражение лицу директора.

— По-моему, фасад этой кинокомпании так напугал Перуджи, что он перепугался и дал деру, — заметил Мерривейл. Депо по-настоящему передернуло.

Карр прокашлялась, чтобы скрыть внезапное истерическое желание рассмеяться вслух.

— При данных обстоятельствах мы не можем прийти к ним и вытащить их за ушко, несомненно, вы все это понимаете, — продолжил Мерривейл. — Нет достаточных оснований. Дело за вами. Эта киноширма — лучший повод проникнуть к ним.

— А о чем они снимают фильмы? — спросил Джанверт.

Все повернулись и посмотрели на него, и Карр спросила себя, с чего бы это Эдди вздумалось прерывать его. Он редко поступал подобным образом. Он что, выуживает информацию, которая скрывается за разъяснениями Мерривейла?

— А я думал, что уже говорил об этом, — ответил Мерривейл. — О насекомых! Они снимают фильмы об этих чертовых насекомых. Даже было немножко удивительно услышать это в первом докладе Перуджи. Признаюсь, сам я сначала думал, что они снимают порнуху… э-э… чтобы шантажировать кого-то.

Вспотевший Депо, чувствуя глубокое отвращение к его поддельному акценту и манерам, заерзал в своем кресле, недовольный этим вмешательством. „Скорей бы покончить со всем этим!“

— Я не уверен, что понимаю деликатную ситуацию в деле Хелльстрома, — сказал Джанверт. — И мне кажется, что этот фильм может оказаться ключом к ней.

Мерривейл вздохнул. „Чертов блохолов!“ — подумал он и вслух произнес:

— Хелльстром помешан на проблемах экологии. Я не сомневаюсь, вы понимаете, насколько политически важными являются эти проблемы. И, кроме того, он нанял в качестве консультантов несколько, повторяю несколько весьма важных персон. Я мог бы назвать фамилию одного сенатора и по меньшей мере трех конгрессменов. Если мы просто набросимся на Хелльстрома, убежден, последствия будут плачевными.

— Значит, экология, — повторил Депо, пытаясь вернуть Мерривейла к основной теме.

— Да, экология! — Мерривейл сделал ударение на этом слове, будто хотел срифмовать его с гомосексуализмом[2]. Этот человек имеет доступ к значительным суммам денег, и нам не следует забывать об этом.

Депо кивнул и заметил.

— Давайте вернемся к той долине.

— Да-да, в самом деле, — согласился Мерривейл. — Вы все уже видели карту. Эта маленькая долина досталась Хелльстрому от его бабки, Тровы Хелльстром — пионера диких прерий, вдовы и тому подобное.

Джанверт потер рукой глаза. Из этого описания Мерривейлом Тровы Хелльстром ему представилась маленькая вдовушка, отбивающая атаки краснокожих на ее пылающий дом, который отпрыски за ее спиной с помощью ведер пытаются потушить. Это был просто невероятный человек.

— Вот карта, — произнес Мерривейл, доставая ее из бумаг на столе. — Юго-восточная часть Орегона находится как раз вот здесь. — Он коснулся карты пальцем. — Неприступная долина. Ближайшее поселение — вот это городок с глупым названием Фостервилль.

Карр подумала про себя: „Почему с глупым?“ — Потом украдкой посмотрела на Джанверта, но тот внимательно разглядывал ладонь правой руки, словно только что обнаружил в ней нечто восхитительное.

— И все свои фильмы они снимают в этой долине? — спросил Депо.

— О нет! — ответил Мерривейл. — Бог мой, Карлос! Ты что, не просматривал Приложения, начиная с буквы R и до W?

— В моей папке этих приложений не было, — произнес Депо.

— Тысяча чертей! — воскликнул Мерривейл. — Иногда я спрашиваю себя, как это нам еще удается с чем-то справляться. Ладно. Я дам тебе свою. Короче говоря, Хелльстром со своими съемочными группами и кто там еще побывали везде: в Кении, Бразилии, Юго-Восточной Азии, Индии. — Он постучал по бумагам на столе. — Позже вы сможете сами все изучить.

— А этот „Проект 40“? — спросил Депо.

— Вот он-то и привлек наше внимание, — пояснил Мерривейл. — Эти бумаги были скопированы, а оригиналы возвращены туда, откуда были взяты. Помощник Хелльстрома вернулся за ними, обнаружил там, где оставил, взял их и ушел. Значения бумаг в то время еще не осознали. Просто рутинная операция. Наш человек из персонала библиотеки всего лишь полюбопытствовал, не более, но это любопытство еще более возросло, когда бумаги были пересланы дальше по инстанции. К несчастью, у нас после этого не было больше случая следить за этим помощником Хелльстрома. Он, по всей видимости, на ферме. Однако мы считаем, что Хелльстром не знает, что мы прознали об этом проекте.

— Эти спекуляции о цели проекта больше напоминают научную фантастику, чересчур уж они фантастичны, — заметил Депо.

Джанверт кивнул соглашаясь. Были ли эти несомненные подозрения действительной причиной любопытства Агентства к делам Хелльстрома? Или, возможно, Хелльстром просто разрабатывал нечто, что представляло опасность для одной из групп, которая-то на самом деле и оплачивала большую часть расходов Агентства? Никогда ничего нельзя знать в подобного рода делах.

— Кажется, я раньше слышал что-то об этом Хелльстроме, — заметила Карр. — Разве это не тот энтомолог, который выступил против применения ДДТ, когда…

— Тот самый! — подтвердил Мерривейл. — Просто фанатик. Да, вот, Карлос, план фермы.

„Вот и все с моим вопросом“, — подумала Карр. Сидя на крутящемся кресле, она забросила одну ногу на другую и, не таясь, бросила взгляд на Джанверта, который ответил ей ухмылкой. Он просто играет с Мерривейлом, поняла она, и рад тому, что я тоже участвую в этой игре.

Мерривейл развернул план карты, показывая детали длинными, чувствительными пальцами.

— Вот сарай… это пристройки… главный дом. У нас имеются веские основания полагать, что подтверждается наблюдениями, что сарай этот — студия Хелльстрома. А вот это — весьма любопытное сооружение возле входных ворот Неизвестно, для каких целей оно служит. Ваша задача — разузнать это.

— Но вам не нужно, чтобы мы действовали напролом. — сказал Депо. Он хмуро смотрел на карту. Такой подход вызвал у него замешательство. — Та молодая девушка, которая пыталась сбежать…

— Да, 20 марта, — произнес Мерривейл. — Портер видел, как она выбежала из сарая. Она добежала до северных ворот, когда ее бегство заметили двое мужчин. Они догнали ее уже за оградой. Кто они такие, выяснить не удалось однако они вернули ее в сарай-студию.

— В отчете Портера говорится, что на этих людях не было никакой одежды, — заметил Депо. — Мне кажется, что отчет официальным лицам, в котором описываются…

— И надо будет объяснять, почему мы были там, почему послали одного нашего человека против многочисленной Хелльстромовской братии, и все это сейчас, когда в нашем обществе началась вся эта болтовня о новой морали!

„Ты, чертов лицемер! — подумала Карр. — Ты знаешь, как использует Агентство секс для достижения своих целей!“

Джанверт, наклонившись вперед в своем кресле, сказал:

— Мерривейл, у тебя ведь еще что-то есть в загашнике, чего ты не договариваешь. Мне необходимо знать это. У нас есть отчет Портера, но самого-то его тут нет, и он не расскажет нам все детали. Можно ли встретиться с Портером? — Он сел. — Просто ответь: „да“ или „нет“.

„Опасный ход, Эдди“, — подумала Карр. Она внимательно следила за Мерривейлом, пытаясь оценить его реакцию.

— Не могу сказать, чтобы мне нравился твой тон, Коротышка, — сказал Мерривейл.

Депо откинулся на спинку кресла и провел рукой по бровям.

— А я не могу сказать, что мне по душе эта ваша секретность, — ответил Джанверт. — Мне бы хотелось знать то, чего нет в отчетах.

Депо опустил руку, кивая.

— Да, в этом деле не все чисто…

— Нетерпение отнюдь не достоинство хороших агентов, — заметил Мерривейл. — Впрочем, я понимаю ваше любопытство, хотя правило „знать все“ в данном деле неприменимо. Перуджи особенно подчеркивал это. Нам нужно не просто разузнать, что это за „Проект 40“, но и собрать доказательства и улики, которые подтверждали бы, что деятельность кинокомпании Хелльстрома на самом деле (здесь он сделал ударение скорее для усиления эффекта)… на самом деле лишь прикрытие для более серьезной и представляющей большую опасность для общества политической деятельности.

„О черт!“ — подумал Джанверт.

— Насколько серьезной? — поинтересовалась Карр.

— Ну, Хелльстром сует свой нос в дела атомного полигона в штате Невада. И вы знаете, он проводит энтомологические исследования. Свои фильмы он называет документальными. У него есть радиоактивные материалы для так называемых научных исследований и…

— Почему „так называемых“? — спросил Джанверт. — Разве не может быть так, что он просто тот…

— Это невозможно! — фыркнул Мерривейл. — Послушайте, все это действительно содержится в этих отчетах.

Обратите особенно внимание на то место, где говорится, что Хелльстром и его люди очевидно заинтересованы в создании общинного общества нового типа. Это весьма любопытно. Он и его команда живут так, как народы в тех местах, куда они ездят для своих съемок, — отдельной общиной — отсюда и этот их нездоровый интерес к вопросу происхождения африканской нации, многочисленные визиты в район Невады, экология, которая так легко возбуждает людей…

— Коммунист? — оборвала его Карр.

— Это… э-э… не исключено.

— Так где же Портер? — спросил Джанверт.

— На это… э-э… — Мерривейл дотронулся до подбородка, — трудно ответить. Я уверен, вы понимаете всю деликатность нашего положения в…

— Нет, я не понимаю этого, — ответил Джанверт. — Что случилось с Портером?

— Как раз это, мы надеемся, Карлос и сможет установить, — сказал Мерривейл.

Депо обменялся с Джанвертом выразительным взглядом и снова посмотрел на Мерривейла, который, откинувшись на спинку кресла, намеренно сконцентрировал свое внимание на карте.

— Портер исчез? — спросил Депо.

— Где-то в районе фермы, — ответил Мерривейл. Он посмотрел вверх так, будто только сейчас заметил Депо. — Предположительно.

Из комментариев, записанных праматерью Тровой Хелльстром:

„Наличие небольшой угрозы необходимо для разумных видов. Она стимулирует развитие, поднимает уровень сознания. Однако слишком сильная угроза может произвести парализующий эффект. Одной из задач руководства Улья является обеспечение необходимого уровня стимулирующей угрозы“.

По мере того, как солнце позади Депо опускалось ниже, Депо внимательно следил за тем, чтобы свет не выдавал его. Такое освещение имело одновременно как свои преимущества, так и недостатки. Благодаря свету более рельефно вычерчивались детали фермы — ограды, тропинки на склоне противоположного холма, обивочные доски на западном фасаде сарая.

Но по-прежнему не было видно никаких признаков жизнедеятельности вне зданий и самих людей внутри. Из сарая продолжало исходить раздражающее гудение, и у Депо уже иссякло воображение представлять, что же может там находиться. Может, воздушный кондиционер, и от этой мысли он тут же пожалел, что не может оказаться в его прохладе, спасаясь от жары полуденного солнца.

„Хороший глоток холодной воды — вот что тебе нужно“, — сказал он себе, лежа на пыльной траве.

То, что ферма соответствовала всем описаниям, содержащимся в отчетах (включая и Портера), на самом деле ни о чем не говорило.

Депо еще раз тщательно осмотрел с помощью бинокля долину. В ее пустынности было какое-то ожидание, будто тут собираются силы, которые вот-вот наполнят жизнью ферму.

Депо спросил себя, что же делает Хелльстром с готовой продукцией своей фермы. Почему на всей этой огромной площади нет никакой человеческой активности? По этой пыльной дороге не ходят туристы, никто не устраивает пикников… хотя район этот в достаточной степени выглядит привлекательным. Почему жители Фостервилля словно воды в рот набирают при упоминании фермы Хелльстрома? Ведь и Портера это заинтриговало. В этом районе разрешена охота, но Депо не видел дорожных знаков с нарисованными оленями, как впрочем и самих охотников. И ясно, что эта река не представляет интереса для рыболовов, но все же…

Сойка села на дерево, за которым прятался Депо, пропищала раз своим хрипловатым голоском, а затем полетела над деревьями через всю долину к противоположному склону.

Депо с особым интересом наблюдал за полетом птицы, понимая, что видит представителя первой высшей формы жизни в Хелльстромовской долине. Одна, черт побери, сойка! Хоть какая-то запись в отчете за целый день наблюдений. Но ведь считается, что он любитель птиц, не так ли? Обычный старый человек, торговец из балтиморской корпорации „Блу Девил Файерворкс“ — „Все для Фейерверков“, штат Мэриленд, проводящий свой отпуск, путешествуя и наблюдая за птицами. Он вздохнул и снова пополз обратно в тень дуба. Он изучил карты, фотографии, отчеты Портера, все эти отчеты. Запомнил каждую деталь. С помощью бинокля он осмотрел оставленный им след. Ничто не двигалось ни в высокой траве, ни на открытом пространстве, ни дальше под деревьями. Ничего. Эта странность беспокоила его.

„Одна лишь сойка!“

Эта мысль постепенно овладевала его сознанием, и теперь он полностью сосредоточился на ней и на том выводе, который следовал из всех умозаключений. Одна лишь птица. Будто живность в долине вымело напрочь из Неприступной долины. Почему Портер не упомянул об этом? И еще эти коровы, спокойно пощипывающие траву там, внизу, к северу от фермы, в направлении Фостервилля… Нет ограды, и ничто не удерживают коров от приближения к ферме, однако они держатся вдалеке.

Почему?

В это мгновение Депо понял, почему эти поля казались ему такими странными.

Они были чистыми.

На этих полях не убирали урожай. Их очистили от каждого пня, каждого листочка, каждого стебля. Верхнюю часть долины занимал сад из орхидей, и Депо пополз обратно, чтобы с помощью бинокля рассмотреть его. Ни одного гнилого фрукта на земле, ни мусора, никаких листьев или сучьев — ничего.

Чисто.

И лишь высокая трава покрывала холмы по всему периметру долины.

Собственное дополнение Хелльстрома к заметкам о диете:

„Основные рабочие, конечно, должны получать дополнительное питание по норме руководителей, но так же важно, чтобы они продолжали получать питание и из чанов. Именно здесь мы получаем отметины, которые позволяют нам узнавать друг друга. Без химического тождества, обеспечиваемого благодаря чанам, мы стали бы похожими на этих Чужаков из Внешнего мира: изолированными, одинокими, плывущими по течению без всякой цели“.

Когда солнце уже клонилось к закату, Депо охватила навязчивая идея увидеть хотя бы какое-нибудь животное, которое двигалось бы по этой долине. Но ничто не шевелилось, и солнце уже коснулось края горизонта.

„Может быть, — подумал он, — отправиться наблюдать в другое место?“

Чем дольше он оставался на холме, глядя сверху на ферму, тем меньше ему нравилась его легенда. „Надо же, любитель птиц! Почему Постер не сообщил об отсутствии здесь всякой живности? Насекомые, конечно, имеются; трава так и кишела ими — ползающими, гудящими, перелетающими с места на место“.

Депо пополз прочь от гребня холма, затем встал на колени. От неестественных движений у него заныла спина, а травинки забились за воротник, под ремень и носки, за рукава. Ему удалось выдавить из себя гримасу полуулыбки этим своим неудобствам — он почти слышал комментарий Мерривейла: „Вот за такую работу вам и платят деньги, старина“.

Сукин сын!

Как следовало из подробных отчетов Портера, за периметром фермы не было никаких сторожевых постов и никакой охраны, но это могло лишь казаться. Депо спросил себя, как ему нравится это положение под дубом на открытой местности. На этой работе живым можно остаться, полностью полагаясь на свои чувства… а Портер исчез. И это было самым важным. Можно оставаться храбрым, либо трепетать от страха, но лучше всего предполагать самое худшее. То есть, что Портер мертв, и за это ответственны люди с фермы Хелльстрома. Мерривейл так считал. По крайней мере, дал понять, хотя у этой скрытной свиньи, наверное, есть информация, которой он мог бы поделиться, а не заставлять своих агентов строить догадки.

— Действуйте с предельной осторожностью, ни на секунду не забывая, что нам необходимо точно узнать, что же случилось с Портером.

„Сукин сын, — сказал себе Депо, — наверное, и так уже знает“.

Что-то в пустынности этого района говорило о таящихся опасностях. Депо напомнил себе, что нельзя слишком полагаться на отчеты других — часто это приводит к гибели, иногда мучительной и ужасной. Что же такого особенного в этой долине?

Он вновь посмотрел на оставленный в траве след, но ничего не колыхалось, никто не следил за ним. Бросив взгляд на часы, он понял, что до захода солнца остается еще чуть больше двух часов. Пора снова взбираться на гребень холма и осматривать долину.

Депо поднялся и, наклонившись пониже, согнувшись, побежал на юг к скрытой снизу горной гряде. Дышал он глубоко и спокойно. „А я не в такой уж плохой форме для человека пятидесяти одного года, — подумал он. — Плавание и долгие прогулки пешком — не самый худший рецепт в мире. Эх, искупаться бы сейчас!“ — На гребне горы было сухо и жарко, а в траве полно щекочущей нос пыли. Но желание искупаться не особенно мешало ему. Его часто охватывали подобные желания за все эти шестнадцать лет, что он работал в Агентстве. Обычно он понимал это мимолетное желание оказаться где-нибудь в другом месте, как подсознательное признание опасности, но иногда за этим скрывалось всего лишь чувство физического дискомфорта.

Работая простым клерком в балтиморской конторе, Депо часто представлял себя агентом. Он подшивал к делу последние отчеты об агентах, „погибших при исполнении“, и говорил себе, что если он и станет когда-нибудь агентом, то будет чрезвычайно осторожен. Этого обещания придерживаться было не так уж сложно. По характеру он был осторожным и усердным человеком. „Совершенный клерк“, — так называли его друзья. Но в силу присущей ему тщательной осторожности он запомнил план этой фермы и ее окрестностей, отметил возможные прикрытия (слишком уж маленькие для этой цели!) и звериные тропы в высокой траве, которые были видны на фотографиях.

„Это звериные тропы, но где же сама эта живность, — напомнил он себе. — Что же тогда передвигалось по этим тропам?“ — Еще одна загадка, обостряющая его чувство осторожности.

Однажды Депо расслышал, как Мерривейл заметил другому агенту:

— Все беды у Карлоса из-за того, что он играет в выживание.

„Будто он сам, старый прохвост, не занят тем же! — заметил про себя Депо. — Достиг бы он своего нынешнего поста директора, если бы не вел себя аналогично!“

Депо услышал слабое журчание водопада. На карте в сознании Депо расположились в линию невидимые мадронии, отмечая северную оконечность Хелльстромовской долины. На несколько секунд Депо остановился в тени мадроний и еще раз оглядел все вокруг, обращая особое внимание на оставленный им след. Вокруг — никого, ничто не двигается по открытому пространству. „Возвращаться буду, когда стемнеет“, — принял решение Депо, чтобы темнота скрыла его передвижение по местности.

До сих пор все шло не так уж плохо. Только это слабое тревожное чувство неизвестной опасности. Повторный осмотр долины с другой точки не займет слишком много времени. Возможно, он передумает и отправится обратно еще при свете дня, к своему велосипеду и месту парковки его и Тимьены автофургона. Может быть. Однако его решимость дождаться наступления темноты крепла в нем.

„Будь настороже, — напомнил он себе. — Играй в выживание“.

Он повернул налево, достал бинокль и скользнул взглядом вверх, через стволы дубов и мадроний к зарослям маслянисто-зеленых кустов и скалистому выступу, за которым открывался вид сверху на долину. В этой тишине отчетливо слышался шум водопада. Перед кустами Депо опустился на четвереньки, засунув бинокль под рубашку и крепко прижав футляр к правому боку. Затем, уже с наработанным навыком, пополз, немного повернувшись на левый бок так, чтобы не раздавить бинокль, не опуская футляр на землю. Наконец кусты оборвались у небольшого скалистого уступа, с которого открывался вид на всю Неприступную долину.

Взяв бинокль, Депо нехотя спросил себя, где тут резали „диких“ индейцев. Шум водопада явственно слышался футах в пятидесяти от него. Он оперся на локти и посмотрел в бинокль.

На этот раз строения фермы были дальше от него и огромный сарай-студия скрывал все, кроме западного крыла дома. С этой новой точки отчетливо была видна изогнутая подкова ручья: зеркальная его поверхность оставалась гладкой, словно течение его остановилось, и в волнах отражались деревья и кусты. Открылся вид и на противоположный конец долины, поросший травой и стоящими разрозненно деревьями, между которыми бродили коровы.

Почему эти коровы не отваживаются приблизиться к более пышной траве на конце долины? И не было видно ничего, что могло бы удержать их от этого: ни ограды, ни рва — ничего.

И тут Депо заметил машину, поднявшую облако пыли за пасущимся скотом. Вот по этой узкой дороге они с Тимьеной и приехали сюда. Кто бы это мог быть? И заметили ли они их автофургон? Тим, конечно, должна быть где-то в стороне и рисовать здешний глупый пейзаж, но все-таки… Депо сфокусировал бинокль на облако пыли, а потом узнал огромный крытый грузовик, быстро двигавшийся по извилистой дороге в направлении долины. Депо попытался разглядеть Тимьену, но холм слева от него закрывал видимость, а они поставили автофургон под сенью дерева, стоявшего вдоль какой-то боковой дороги. Приближающийся грузовик не должен проезжать близко от нее. „Впрочем, какая разница“, — сказал он себе. Странное возбуждение охватило его.

Он снова обратил все внимание на ферму и ее строения. Конечно, кто-то выйдет навстречу. Наконец-то он в первый раз увидит тех, кто живет в этой странной долине. Депо внимательно всматривался в открывающийся перед ним вид.

Ничто в долине не происходило.

„Они же должны слышать приближение грузовика!“ — Даже с этого гораздо большего расстояния он сам слышал шум мотора, перекрывающий шум водопада.

Где же люди с фермы?

Стекла бинокля снова покрыла пыль. Депо на несколько секунд отвлекся от наблюдения за долиной, обдумывая происходящие события, пока снова протирал линзы льняным платком. Да, со стороны это кажется нелепым, но его тревожило отсутствие какой-либо зримой активности при столь многих доказательствах того, что люди ведут здесь весьма деятельную жизнь. „Это же неестественно! Все в этой проклятой долине неподвижно!“ — Депо казалось, что за ним следит множество глаз, и от этого по спине пробегали мурашки. Перевернувшись и внимательно осмотрев кусты сзади, он не увидел никакого движения. Так откуда же взялось это предчувствие беды? Но оно было, и неспособность Депо объяснить его возникновение вызывало раздражение. Что они тут скрывают?

Несмотря на попытки Мерривейла представить это тело лакомым куском для избранного агента, Депо с самого начала ощутил неприятный кислый привкус. Коротышка Джанверт, по всей видимости, разделял его чувство. Вся здешняя атмосфера пропахла кислятиной! Но не кислотой недозревших зеленых фруктов, а это было какое-то смутное ощущение чего-то переспевшего и сгнившего, чего-то, слишком долго варившегося в своем собственном прокисшем соку.

Грузовик уже почти подъехал к долине и начал преодолевать последний подъем у северной ограды. Депо снова поднес бинокль к глазам и увидел две фигуры в белой одежде, сидящие в кабине. Их было трудно различить сквозь отражавшие солнце ветровые стекла.

И все равно, никто не вышел их встречать.

Грузовик повернул и подъехал близко к северной ограде, и стали видны большие буквы на белом плоском боку: „Н. Хелльстром, Инк.“. Машина, сделав широкий разворот, остановилась и подала назад к воротам. Из кабины выскочили два молодых светловолосых парня. Они быстро обежали машину и опустили задний борт, образовавший скат. Забравшись внутрь, они вытолкнули желто-серый ящик, казавший тяжелым, судя по усилиям, прилагаемым ими. Парни опрокинули его на наклоненную поверхность борта и отпустили, после чего он быстро заскользил вниз и остановился на пыльной земле.

„Что, черт побери, может быть там, в этом ящике? Он достаточно велик для гроба“.

Парни спрыгнули вниз, затем с трудом поставили его в вертикальное положение. Немного отодвинув его, они закрыли задний борт, потом вскочили в кабину и уехали.

А ящик остался лежать в десяти футах от северных ворот.

С помощью бинокля Депо внимательно осмотрел ящик. Длина его превышала рост людей из грузовика. Похоже, он был деревянным и стянут плоскими металлическими полосами.

„Посылка, — подумал Депо. — Что, черт побери, могут прислать на ферму в ящике такой формы?“

У Хелльстрома имелся свой грузовик, на котором привозили вещи на ферму, но ему было наплевать, что этот груз дожидается, когда его заберут, под лучами солнца за воротами. На первый взгляд, в этом нет ничего необычного. В досье Агентства было собрано много информации о кинокомпании Хелльстрома „Н. Хелльстром, Инк.“. Хелльстром был как ее владельцем, так и менеджером. Он создавал документальные фильмы о насекомых. Иногда Хелльстромовская компания участвовала в совместных проектах с другими компаниями из Голливуда и Нью-Йорка. Все это было легко понять, пока не находишься на холме и не наблюдаешь за ее деятельностью, как сейчас Депо и как до него Портер. „Так что же случилось с Портером? И почему Мерривейл не решается начать прямые поиски исчезнувшего агента?“

В действиях Хелльстрома была еще одна загадка.

Его бездействие.

Из „Руководства по Улью“:

„Связь между экологией и эволюцией чрезвычайно тесная, что обусловлено органическими изменениями в данной популяции животных, и крайне чувствительна к плотности заселения региона особями этой популяции. Наша цель в вопросе адаптации состоит в повышении порога терпимости населения для достижения его уровня, в десять — двенадцать раз превышающий тот уровень, который в настоящее время считается предельным. Исходя из этого мы получаем наши типы выживаемости в различного рода условиях“.

Когда Дзула Перуджи вошел в конференц-зал и занял место председателя во главе длинного стола, там царила атмосфера напряженного ожидания. Он посмотрел на наручные часы, кладя на стол дипломат: 5.14 вечера. Несмотря на то, что было воскресенье, присутствовали все, все из несущих ответственность за Агентство мужчин и одна женщина.

Перуджи сел и без обычных предваряющих слов приступил к делу:

— У меня был крайне напряженный день. Для начала сообщу, что всего два часа назад Шеф вызвал меня к себе и просил передать вам его сообщение. Ему пришлось согласовать кое-какие вещи в высших кругах. Что, конечно, вызвано срочностью дела.

Он окинул взглядом весь конференц-зал — спокойное и удобное место, располагавшееся под самый крышей небоскреба. Серые портьеры закрывали двойные окна с северной стороны, отчего в комнате создавался холодный, точно под водой, полумрак.

За столом раздалось несколько нетерпеливых покашливаний, но все заняли свои места без возражений.

Перуджи раскрыл дипломат и извлек его содержимое: три тонких папки. Потом сказал:

— Все вы видели документы, касающиеся Хелльстрома. Шеф сказал мне, что он отдал их на прочтение три недели назад. Вам будет приятно узнать, что наконец-то нам удалось расшифровать семнадцатую страницу. Использовался довольно интересный код, основывающийся на четырехмерной конфигурации. Весьма изобретательный.

Он прокашлялся, вытащил один тонкий лист бумаги из верхней папки и пробежал по нему глазами.

— Опять же, эта запись относится к „Проекту 40“, но в этот раз использована военная терминология. Я зачитаю: „…жало, с помощью которого наши рабочие будут поставлены над всем миром“. Наводит на размышления, а?

Мужчина, сидевший слева от Перуджи, заметил:

— Чепуха! Этот Хелльстром делает фильмы, так что это может быть всего лишь сюжет для триллера.

— Здесь есть еще кое-что, — возразил Перуджи. — Имеются также и отрывочные куски инструкций, касающиеся схемы обмена информации, которая, как уверяет наш человек из Уэстингхауза, весьма близка к жизни. Он просто пришёл в возбуждение от возможностей ее применения. „Это еще один ключ к загадке“, — сказал он, но признался, что ключ этот — неполный: место, где эта схема должна подсоединяться к главной схеме, не обозначено. Тем не менее, в этом расшифрованном документе есть еще одно интересное место.

Для большего эффекта Перуджи сделал паузу, еще раз оглядев собравшихся.

— В этом сообщении совершенно однозначно указывается, что владельцу этих бумаг предлагается в дальнейшем передавать информацию через одного человека в Вашингтоне. Нам известно его имя. Это сенатор, чью деятельность мы еще должны будем проверить.

Перуджи захотелось рассмеяться. Их реакция была точно такой, как предсказывал Шеф. Все смотрели только на него — то, что редко случалось в этой комнате гигантов мысли.

Мужчина слева от него спросил:

— В этом нет никаких сомнений?

— Абсолютно никаких.

Из докладной записки Дзулы Перуджи, характеризующей Джозефа Мерривейла:

„У субъекта полностью отсутствуют эмоции и чувства по отношению к своим товарищам, но он умеет достаточно умело их симулировать. Его административные способности адекватны решаемым задачам, однако ему не хватает инициативы и решительности. Он — именно то, что мы о нем думаем — человек, способный управлять своим подразделением и, в случае приказа сверху пошлет, не задумываясь, своих людей на смерть. Повышение по службе может быть рекомендовано“.

Покинув конференцию, Перуджи позволил себе небольшое чувство триумфа. Было несколько острых моментов из-за этой стервы, но ему все же удалось решить все обсуждаемые вопросы. Он до сих пор никак не мог понять, почему в руководство была введена женщина.

Когда он вышел на улицу, покрапывало, но свежий вечерний воздух нес с собой запах мокрой пыли, что особенно не любил Перуджи. Он остановил такси.

И как нарочно, водителем оказалась женщина. Со вздохом покорности судьбе Перуджи устроился на сиденье и сказал:

— Статлер.

„Невозможно предвидеть, где в следующий раз столкнешься с женщиной, — подумал он. — Они слишком хрупкие существа, и им нельзя позволять заниматься такими делами“. — К этому выводу он пришел, наблюдая за своей матерью, всю жизнь разрываемую противоречиями между своим происхождением и требованиями пола. Она знала, что у нее в крови текла негритянская, ирокезская и португальская кровь. Иногда она гордилась своими предками.

— Никогда не забывай, мой мальчик, что твои предки были тут еще до того, как нога первого белого вора ступила на эту землю.

В другой же раз она напоминала ему:

— Мы были моряками Генри Навигатора, когда большинство моряков не возвращалось из долгого плавания.

Но она могла смягчить эти вспышки горькой гордости осторожными предупреждениями:

— Дзула, ты достаточно похож на белого, чтобы никто не подумал, что у тебя в крови были черные предки. Играй в игры белых, мой мальчик, — это единственный способ выиграть в этом мире.

И сегодня он выиграл, Перуджи не сомневался в этом. Эта стерва в конференц-зале пыталась устроить ему перекрестный допрос по поводу деятельности корпорации Хелльстрома, поймать его на противоречиях. О чем Шеф и предупреждал его.

— Они попытаются перехватить инициативу и нападут на Агентство. Я доверяю вам, так что отвечайте ударом на удар.

И в этом весь Шеф: он был отец для тех, кому доверял.

Перуджи не знал своего отца, который был первым в длинной череде мужчин, заслуживших благосклонность Хуаниты Перуджи. Ее фамилия до замужества была Браун, без проблем измененная на более загадочную — Перуджи. Отец пробыл с ней достаточно долго, чтобы дать малышу имя Дзула в память о полузабытом дядюшке, а затем он отправился на коммерческую рыбную ловлю в плавание, которое могло оправдать худшие страхи Навигатора. Его судно сгинуло во время шторма в заливе Кампече.

Эта трагедия только закалила характер Хуаниты. И началось замечательное время поисков, еще более романтических, хотя и бесплодных, растянутых на всю жизнь, новой любви. Для Дзулы же она сочинила миф о могучем Джоне (первоначально Хуане) Перуджи: высоком, бронзовокожем, способном выполнить любое задуманное дело. И ревнивый Бог забрал его к себе, и это не слишком хорошо его характеризовало.

И именно из-за этой трагедии, увиденной сквозь призму фантазий матери Дзула прощал ей любые нападки на мораль. Еще с детства у него сложилось впечатление о женщинах, как о неспособных противостоять жестоким жизненным коллизиям иначе, как через постельные утехи. Такими уж они созданы, и их надо лишь такими и принимать. С этим можно и не согласиться, но очевидно, что они просто не хотят замечать такого поведения в собственных женщинах.

И поэтому было естественно, что Дзула оказался в Агентстве. Здесь находили свое место только сильные. Сюда приходили те, кто сбрасывал шоры со своих глаз. И, что более важно, это было последнее прибежище для них, любителей острых ощущений. В Агентстве могла исполниться любая мечта, если только вы признавали хрупкость большинства людей… особенно женщин.

И эта стерва в руководстве не являлась исключением. В ней была слабость — должна была быть. Она была умной и по-своему жестокой.

Перуджи смотрел на мелькавшие за окном такси омываемые дождем улицы и вспоминал стычку в конференц-зале. Она первой начала атаку, имея на руках собственную копию досье на Хелльстрома. Найдя нужные места, она цитировала их и бросалась в атаку:

— Вы сказали нам, что компания Хелльстрома частная, зарегистрированная в 1958 году; одним из главных держателей акций был он сам, три других члена правления — Хелльстром, Фэнси Калотерми и мисс Мимека Тиченам. — Она захлопнула папку и пристально через весь длинный стол посмотрела на него. — Многим из нас показалось странным, что, хотя обе эти женщины и поставили свои подписи под документами о регистрации в присутствии свидетелей, нотариально заверенные, но вы не предоставили нам никаких других данных о них.

„Мой ответ, — думал, сидя в такси, Перуджи, — отразил атаку“.

Он лишь пожал плечами и ответил:

— Все верно. Мы не знаем, откуда они, где учились, ничего. Судя по всему, они иностранки, но нотариус в Фостервилле был удовлетворен их документами, а стряпчий не возражал против того, чтобы они вошли в правление корпорации, делающей бизнес в этой стране. Мимека, кажется, восточное имя, как некоторые из вас указали, а другое имя похоже на греческое. Мы просто не знаем. И мы совсем не намерены, чтобы этот пробел так и оставался незаполненным. Мы работаем в этом направлении.

— Они живут на ферме Хелльстрома? — спросила она.

— Вероятно.

— Есть их описания?

— Нечеткие: темные волосы и общие черты, характерные для женщин.

— Общие, — задумчиво повторила она. — А интересно, как бы вы описали меня. Хотя ладно, это неважно. И как они связаны с Хелльстромом?

Перуджи чуть помедлил с ответом. Он знал, какое впечатление он производит на женщин. Высокий, шесть футов и четыре дюйма ростом, внушительный вес: 221 фунт. У песочного цвета волос рыжеватый оттенок, становившийся еще более темным на бровях. Глаза темно-карие, часто по ошибке принимаемые за черные, глубоко посаженные над несколько коротковатым носом, широкий рот и квадратный подбородок. Общее впечатление — доминирующее мужское начало. Неожиданно послав ей через весь стол ослепительную улыбку, он сказал:

— Мадам, я не буду описывать вас ни для кого-либо, ни даже для себя. Такова моя обязанность перед Агентством: вы все остаетесь безымянными и безликими. А что же касается тех женщин, Хелльстром доверял им достаточно, чтобы назначить в правление своей корпорации. Это крайне нас интригует. И мы намерены удовлетворить свое любопытство. Обратите внимание, что по документам Калотерми является вице-президентом, а другая женщина — секретарем-казначеем, и в то же время каждая из них владеет лишь одним процентом акций.

— Сколько им лет? — спросила она.

— Совершеннолетние.

— Они путешествуют вместе с Хелльстромом?

— У нас нет на этот счет никаких сведений.

— И вы даже не знаете, есть ли у этих женщин мужья или привязанности? — продолжила она.

Густые брови Перуджи начали уже в гневе опускаться, но он удержал их, заставив голос звучать ровно, чтобы не выдать своего разочарования этим пробелом в своих знаниях:

— Да, мы не знаем этого.

Однако она догадалась о его состоянии, потому что задала тот же вопрос и о Хелльстроме:

— А Хелльстром, он женат или в связи с кем-нибудь?

— Мы и этого не знаем. В этих папках находится все, что мы имеем к настоящему времени.

— Все? — фыркнула она. — Сколько лет Хелльстрому?

— Предположительно тридцать четыре. Он жил на ферме и первые семь лет получал образование дома. Его бабка Трова Хелльстром была дипломированной учительницей.

— Я закончила с обязательной программой, подготовленной заранее, — сказала она, постучав по папке. — Значит, только тридцать четыре. Я задала этот вопрос просто, чтобы подчеркнуть, что он довольно еще молод для того, чтобы поднять такую бучу.

— Не так уж и молод.

— Вы сказали, что он читает лекции и время от времени проводит семинары и коллоквиумы и что он учился на нескольких факультетах разных университетов. Как сумел он получить столь ответственные назначения?

— О, благодаря своей репутации.

— Гм-м! Что нам известно о его помощниках?

— Его технический персонал, деловые связи… вы все это прочитали в папках.

— И его банк в Швейцарии. Интересно. Какие данные о его состоянии?

— Только те, что в досье.

— Рассматривали вы возможность осторожного наведения справок через его адвокатов?

— Вы что, принимаете нас за кретинов? — спросил Перуджи.

Она молча посмотрела на него, а потом тихо произнесла:

— Я же сказала „осторожного“.

— Его законный адвокат, как вы могли заметить, уроженец Фостервилля — совсем маленького городка, — терпеливо объяснил Перуджи. — Связь между двумя собаками не может быть осторожной, как вы изволили выразиться здесь.

— Гм-м!

Перуджи посмотрел на лежащие перед ним папки. Она, конечно, знала, как и все остальные, что он не сообщил им всего. Это естественно, но у нее не было возможности знать наверняка. У нее не было ничего, кроме подозрений.

— Встречался ли кто-нибудь из наших людей с этим Хелльстромом? — спросила она.

Перуджи посмотрел на нее, удивляясь: „Почему остальные позволяют ей быть их представителем? Более чем удивительно!“

— Как вы возможно знаете, у Шефа есть связи с вице-президентом банка, ведущим финансовые дела кинокомпаний, обычно занимающихся продажей фильмов Хелльстрома. Этот вице-президент встречался с Хелльстромом, и у нас есть его отчет, который вскоре будет передан вам на руки.

— Этот банк не связан с компанией Хелльстрома?

— Нет.

— Вы уже прощупали наши связи в Швейцарии?

— Здесь нет мошенничества, и поэтому мы не можем открыто получить доступ к банковским счетам в Швейцарии. Но мы еще попытаемся использовать и этот путь.

— И какое впечатление произвел Хелльстром на этого вице-президента?

— Способный человек, довольно спокойный, хотя иногда взрывается, когда затронуты его собственные интересы… особенно в вопросе экологии.

— Сколько он платит своим сотрудникам?

— По шкале профсоюза гильдии, но на нескольких человек данных о налогах мы не имеем.

— А эти две женщины?

— Вероятно, их держит нечто иное, нежели деньги. Мы полагаем, что они живут на ферме, но декларацию о доходах они не посылают. Предполагается, что Хелльстром не так уж щедр — а может тут какое-то мошенничество. Пока что мы не можем, сказать. Из виденных нами записей следует, что кинокомпания не приносит дохода. Весь доход, похоже, уходит на деятельность, очевидно законную, носящую образовательный характер.

— Может ли эта ферма был подпольной школой?

— Некоторая часть молодых людей остается там для обучения производству фильмов и для изучения экологических проблем. Подробнее об этом в отчетах.

— Подробнее, — повторила она ровным голосом. — Можем ли мы предполагать, что его ферма была подвергнута инспекции, ну, строительной или что-то в этом роде? Ведь в Орегоне должны быть приняты соответствующие законы.

— Инспекцию проводят местные власти, и точность информации, основывающейся на этих инспекциях, остается под большим сомнением. При первой же возможности мы обновим наши данные.

— А технический персонал Хелльстрома, его операторы и так далее — они профессионалы в своем деле?

— Они делают работу, заслуживающую высоко оценки.

— Но сами люди, к ним относятся хорошо?

— Можно сказать и так.

— А что скажете вы?

— Вопрос не имеет особого смысла, кроме как указателя направления дальнейших вопросов. По нашему мнению, преуспевающие в кинобизнесе люди стремятся добиться внешнего восхищения от своих коллег, но часто за этим скрывается глубокая ненависть. Восхищение, в обычном понимании смысла этого слова, мало подходит к этой ситуации, ну, может только свидетельствует о компетенции и доходе.

— Сколько раз путешествовал Хелльстром с того времени, как этот отчет попал в наши руки?

— Однажды — в Кению и два дня в Станфорде.

— Он сейчас может быть не на ферме?

— Да. Для полной уверенности мне нужно просмотреть последние отчеты. Как вы знаете, мы только что ввели в дело новую команду. Разумеется, вас будут держать в курсе.

— Из ваших предыдущих отчетов следует, что Хелльстром проводит вне фермы от двух недель и больше в месяц. Кто его замещает, когда он в отъезде?

— Пока что нам это не известно.

— Насколько тщательно велось наблюдение за ним во время более доступных поездок?

— Мы проверяли его багаж и обнаружили лишь кинокамеры, фильмы, технические бумаги и тому подобное. В основном его записи касались насекомых. Он, похоже, очень педантичен во всем, что касается его специальности. Мы не обнаружили ничего, выходящего за рамки закона.

— А как насчет провокации?

— Это исключено из-за его авторитета в научных кругах. Слишком многие поверят его протестам.

Потом она откинулась на спинку кресла, замолчав на несколько секунд. После чего эта стерва бросила:

— Сообщите Шефу, что из этого можно извлечь пользу. Мы не удовлетворены.

„Не удовлетворены! — подумал Перуджи, нетерпеливо барабаня пальцами по черному пластиковому сиденью такси. — Но они испугались, и этого было достаточно на первый раз. Если выгорит все дело, связанное с „Проектом 40“, если все пойдет в том направлении, о котором они с Шефом намеренно не говорили им, то выгоды хватит на всех, включая и Дзулу Перуджи. Конечно, это никак не может быть оружие. Вещь выделяла слишком много тепла. Но при низких температурах это тепло можно использовать в производстве металлов и пластмасс. По самой скромной оценке это вызовет коренную модернизацию металлургии, ведущей к просто головокружительному падению стоимости. Да, выгода здесь — не то слово!“

Инструкции для воспитания избранных рабочих:

„Мы используем язык Чужаков из Внешнего мира, но имея в виду свои собственные цели, с иными значениями слов. Важно не путать главные отличия. Этого требует необходимость маскировки. Поскольку мы практически беззащитны против лучших сил Внешнего мира, нашей основной защитой остается их незнание того, что мы живем среди них, взяв их в качестве первоначального образца при создании Улья“.

Во второй половине дня Депо стал вспоминать краткие инструкции Мерривейла. Может быть, виной тому его возбужденные нервы, но он подумал: „А сколько же агентов погибло в этом деле?“ Мерривейл был тот еще тип — с этим своим проклятым акцентом и все такое. Иногда Депо ловил себя на мысли, что Мерривейл восхищается Хелльстромом. Людей, подобных ему, приводит в восхищение лишь успех, но у Мерривейла всегда присутствовал еще и страх. И чем ближе успех подступал к Мерривейлу, тем сильнее становился его страх.

В замкнутой долине жара не спадала — все так же пекло горячее осеннее солнце. Депо начал чувствовать сонливость, и временами его веки смыкались.

Он заставил себя сконцентрировать внимание на строениях фермы. Если верить последним донесениям, сам Хелльстром должен быть где-то там, в стенах этих зданий. Однако ничто не подтверждало этого.

Так почему же Мерривейл восхищается Хелльстромом?

Резкий хлопок окончательно разбудил Депо. Он увидел движение в дальнем левом углу сарая-студии. Это была тележка на колесах. Довольно странное средство передвижения — на память пришли стародавние вокзальные тележки для перевозки багажа, с ручным приводом, на больших колесах со спицами и с высокими бортами. Пронзительный голос выкрикнул команду откуда-то изнутри здания, но Депо не смог разобрать слов, что-то вроде „погрузить“. Смысла в этом не было.

Из сарая вышла молодая женщина и встала перед тележкой; Депо сразу же поразило, что она была обнаженной. В бинокль он видел шорты телесного цвета, но на ней не было ни лифчика, ни блузки, а ноги были обуты в сандалии.

Благодаря мощным линзам Депо смог увидеть ее совсем близко, когда девушка опускала рулевую перекладину, поднятую вертикально впереди тележки. У нее были упругие груди с темными сосками. Ему так хотелось рассмотреть ее, что он едва не пропустил приближение еще одной молодой женщины, одетой подобным же образом, заметив ее лишь тогда, когда третья рука появилась в поле его зрения. Эти женщины так похожи, что могли быть сестрами, но они не подходили под описания женщин, являвшихся членами правления корпорации Хелльстрома: волосы у них были светло-желтые.

Молодые женщины взялись за перекладину и потащили тележку вперед, к северным воротам. Они двигались быстро и нетерпеливо, что казалось Депо несоответствующим долгому ожиданию, которому подвергся ящик за воротами. Он не видел иной причины появления тележки. Они собирались забрать ящик. Что же в этой проклятой штуковине? И почему они почти голые? Он вспомнил, как напрягались посыльные, двигая ящик, и удивился, как же эти две девушки поставят такую тяжесть на тележку? Конечно, к ним на помощь должны будут прийти другие.

С возрастающим удивлением он наблюдал, как женщины открывают ворота, разворачивают тележку так, чтобы можно было опустить борт и поставить ящик на дно. С удивительной легкостью они подняли ящик, затратив на это намного меньше времени, чем понадобилось мужчинам, которые привезли ее сюда. Потом быстро закрыли борт и вернулись к сараю с той же быстротой и решительностью, как и по пути к воротам. Гораздо быстрее, чем он ожидал, они добежали до сарая и скрылись из виду. И снова раздался хлопок. Дверь?

Депо прикинул, что вся операция заняла не более пяти минут.

Поразительно! Настоящие амазонки! Хотя на первый взгляд они казались всего лишь хорошо развитыми, пышущими здоровьем молодыми женщинами. Эта Хелльстромовская ферма что, является убежищем для помешанных на здоровье? Их цветущий вид наводил на подобную мысль. Депо же самому эта ферма не нравилась. Слишком уж деловитыми были эти женщины. Они не были фанатками-культуристками. Просто рабочими, выполняющими свое дело, которое знали настолько, чтобы обходиться без слов или лишних движений. Но почему для подобного рода работы используются женщины?

Еще одно проклятое упущение в отчете, и нет ответа на этот вопрос!

Депо бросил взгляд на часы: до захода солнца осталось меньше получаса. Долина и ферма снова погрузились в ничем не нарушаемую тишину. Местность сделалась еще более пустынной после короткого, но яростного взрыва человеческой энергии, произведенного этими молодыми женщинами.

— Так что же, черт возьми, в этом ящике?

Лучи опускающегося солнца заливали верхушку гребня холма слева от него, погружая долину в тень, но от золотистой травы и листьев на противоположном склоне холма отражался свет, осветляя ее. Депо знал, что он хорошо замаскирован под этими темными кустами, но долина и вся эта местность вновь обрели оттенок зловещей тишины. Глубоко вздохнув, он решил не менять своего решения дожидаться наступления ночи и лишь затем уходить отсюда. Все вокруг него было пропитано атмосферой западни. Он пополз обратно, дальше в тень, и посмотрел влево на открытое пространство, которое ему предстоит пересечь. Слабый свет затоплял поле золотисто-оранжевым блеском. И этот же свет создавал четкую тень следа помятой им травы.

„Какой же я дурак, что выбрал этот путь! — подумал он мрачно. — В чем же состояла ошибка Портера?“

Чувство полного изнеможения охватило его. Неожиданная мужеподобная сила этих полуобнаженных молодых женщин, постоянное раздражительное гудение из сарая-студии, невысказанные вслух предупреждения на инструктаже Мерривейла и отчеты, пустынная долина на фоне дальнего движения коров (почему они находятся так далеко?) — все призывало его дождаться наступления темноты. Он лежал почти час, наблюдая и переживая свои предчувствия.

День угасал. У края горизонта, на западе, пурпурный поток казался еще ярче на фоне ярко-оранжевого неба. Склоны долины погружались в сумерки, почти что в черноту, и трудно было понять, на самом ли деле он различал детали или же просто воскрешал их по памяти. Свет не горел ни на ферме, ни в сарае. Видимость упала почти что до нуля, но когда Депо выполз из кустов, то на северном горизонте различил звезды и слабый свет. „Там Фостервилль, — понял он. — А на ферме до сих пор ни единого пятна света“.

Еще одно упущение в отчете.

Депо провел руками вокруг себя, убедился, что выбрался из кустов, потом встал на ноги. Спина заныла от боли. Депо полез в рюкзак, достал сандвич, завернутый в бумагу, развернул ее и стал есть, восстанавливая ориентировку. Сияние Фостервилля помогло ему. Сандвич подкрепил его. Сделав долгий глоток воды, он приготовился в обратный путь.

Однако чувство опасности не проходило.

Нелогичность его он понимал умом, но Депо привык доверять этому чувству. Опасностью пропахло все, что он узнал об этом месте, что видел, слышал — скорее даже то, чего не видел и не слышал. И вместе с теми упущениями в отчетах все внутри него кричало: опасность.

„Убирайся, черт возьми, отсюда!“ — сказал он самому себе.

Он повернул браслет часов и посмотрел на светящийся циферблат с компасом, установил нужное направление и двинулся вперед через поле. Когда он вышел из-под деревьев, видимость немного улучшилась, и он ощутил, что движется по длинному склону, поросшему сухой травой, как и утром.

Земля под травой была неровной, и Депо часто спотыкался, неизбежно взбивая вверх пыль, и несколько раз даже останавливался, чтобы сдержать желание чихнуть. Его движение в траве казалось ему неестественно громким в этой ночной тишине, но появился слабый ветерок, а когда он остановился, Депо расслышал, как колышутся впереди деревья. Замедлив шаг, он попытался использовать сходство между этими двумя звуками. Он набрал еще сухих травинок, которые царапали кожу. Да и медленное движение выводило его из себя. Депо обнаружил, что неосознанно ускоряет шаг. Что-то внутри него призывало: „торопись“.

Однако светящийся циферблат компаса и сияющий небосвод позволяли ему ориентироваться. Он уже различал встречающиеся на пути деревья и легко обходил их. Впереди вырисовывалась темная линия крупных деревьев, которые он однажды уже проходил. Там должна быть тропа животных. Он предполагал выйти на эту тропу задолго до того, как его ноги ступили на твердую поверхности, на которой не было травы. Депо нагнулся, руками ощупал эту поверхность и почти стертые следы копыт в грязи. Давно уже ни один олень не проходил тут. Это были старые следы, он их заметил еще утром, и сейчас они лишь дополнили картину общего впечатления от этой долины.

Депо выпрямился и пошел вдоль тропы, когда расслышал далекий слабый шелест в поле позади себя. Этот звук не походил ни на шуршание травы, производимое идущим по ней человеком, ни на ветер. И источник его невозможно было определить — просто где-то сзади. Кроме далеких теней, которые могли быть деревьями или неровностями ландшафта, ничего нельзя было разглядеть. Звук становился громче, и Депо чувствовал, как в нем нарастает угроза. Звук скорее даже напоминал шепот, нежели шелест. Депо выпрямился, повернул прочь в сторону от этого звука и начал быстро двигаться по тропе. Он заметил, что видит тропу, если смотрит вниз под острым углом.

Вскоре он достиг линии деревьев, где мадронии росли вперемежку с соснами. Деревья закрыли слабый свет звезд, и Депо был вынужден перейти на шаг. Несколько раз он сходил с тропы, после чего находил ее ногами на ощупь. Ему очень хотелось вынуть фонарик из рюкзака, но странный звук все усиливался за его спиной. Теперь это определенно был свист. Шум множества нижних юбок с фижмами, если бы их тащили сквозь траву, не был бы столь металлическим. Видение этих юбок на мгновение позабавило его, однако лишь до тех пор, пока он не вспомнил о полуобнаженных молодых амазонках на ферме. И почему-то эта воображаемая картина отнюдь не показалась ему забавной.

Депо спрятал свой велосипед в кустах, где тропа пересекала узкую грязную дорогу. Эта дорога огибала невысокий холм и тянулась дальше вниз по длинному склону к проселочной дороге, где Депо припарковал автофургон. На руле у велосипеда имелся фонарь, и он пообещал себе включить свет и гнать, словно за ним гонятся черти.

Но стал ли звук за его спиной громче? Что же, черт возьми, может быть его источником? Может, на самом деле это что-то естественное? Может, птицы? Шепот, достигнув травы, раздавался уже по обе стороны от него, словно его обходили фаланги наступающей армии. Депо казалось, что множество существ, расположившись широким веером, окружают его. Он попытался увеличить скорость, но мешала темнота, и он натыкался на деревья.

Так что же это за звук?

Тело Депо заливал пот, а страх сдавил грудь.

Он снова попытался ускорить шаг, споткнулся и растянулся во весь рост. Шепот погони смолк. Несколько секунд Депо полежал спокойно, вслушиваясь. Ничего. Какого черта! Тишина так же пугала его, как и сам этот звук. Он медленно встал и тут же снова раздался этот звук, но теперь он доносился с обеих сторон и сзади. Наполненный ужасом, Депо кинулся вперед, спотыкаясь, проламываясь сквозь заросли, падая, иногда даже сходя с тропы.

Где же эта проклятая дорога, на которой он спрятал велосипед?

Этот оглушительный шум раздавался вокруг всего его: и спереди, и сзади, и по бокам. Депо, тяжело дыша и спотыкаясь, на ходу попытался нащупать фонарик в рюкзаке. Почему он не взял с собой оружие? Хотя бы автоматический пистолет? Что-нибудь небольшое, вроде того, что у Тимьены. Проклятье! Что же это за шум? Хватит ли у него смелости включить фонарик и описать лучом круг. Он не мог взять с собой даже маленький пистолет! Нет! Его легенда любителя птиц не позволяла ему этого! И вот теперь он задыхается и тяжело дышит. И болят ноги.

Дорога была уже у него под ногами, когда он наконец понял это. Он остановился и попытался сориентироваться в темноте. Сошел ли он с тропы только что? Депо не думал, что он далеко от тех кустов, где спрятал этот чертов велосипед. Он должен быть где-то тут. Отважится ли Депо все-таки включить фонарик? Шелест-свист доносился со всех сторон. Велосипед должен быть где-то рядом, справа от него. Депо протянул руку к более темным теням, споткнулся о куст и упал на раму велосипеда.

Тихо бормоча проклятия, он встал на ноги, вытащил велосипед и оперся на него. Теперь он лучше различал дорогу: отдельные светлые участки в темноте. Депо вдруг подумал, как приятно будет взобраться на велосипед и помчаться назад, к автофургону и Тимьене. Но этот шелест-свист становился все громче, окружая его! Да пошло оно к черту! Схватив фонарик, Депо нажал на кнопку. Луч света скользнул по деревьям. И он увидел трех молодых женщин, одетых так же, как те амазонки на ферме, в плотно облегающие шорты и сандалии, но лица их скрывали темные блестящие маски. И у каждой в руках был продолговатый предмет с раздвоенным, как у бича, концом. Сначала вид этих предметов заставил его подумать о какой-то странной антенной системе, но раздвоенные концы были направлены прямо на него, и от них явно исходила угроза.

Из дневника Нильса Хелльстрома:

„Иногда я осознаю, что имя мое не так уж важно. Оно могло быть любым иным набором звуков, а я все равно оставался бы самим собою. Имена неважны! Хорошая мысль. Именно это говорили и моя праматерь, и мой первый учитель. Имя, которое я использую, — случайное. Я мог бы получить и совсем другое имя, если бы родился в семье Чужаков из Внешнего Мира с присущим им индивидуализмом. Их сознание — не мое сознание; их временная линия — не моя. Мы, дети Улья, когда-нибудь расстаемся с именами. В словах моей праматери касательно них заключен глубокий смысл. Наше совершенное общество не может позволить себе индивидуальные имена. Одни метки, в лучшем случае, — не имена. Они полезны только на коротком отрезке пути. Возможно, у нас будут другие метки в иных периодах нашей жизни. Или номера. Почему-то номера кажутся более подходящими по смыслу намерения, высказанному моей праматерью столь удачно“.

Было 2.40 ночи, и вот уже почти десять минут Кловис наблюдала, как Эдди ходит взад-вперед по крохотной гостиной ее квартиры. Телефон разбудил их, и отвечал Эдди. Он открыто пришел к ней. Агентство смотрело на это сквозь пальцы. Определенные сексуальные шалости предполагались и ценились, лишь бы они не заходили слишком далеко. Ничего серьезного — просто здоровые, энергичные телесные наслаждения.

Повесив трубку, Эдди только заметил:

— Это ДТ. Позвонить его просил Мерривейл. Они потеряли контакт с Карлосом и Тимьеной.

— О Господи!

Она вскочила с постели, набросила халат на обнаженное тело. Эдди прямо направился в гостиную.

— Мне следовало ответить по телефону, — бросила она, надеясь вывести его из задумчивости.

— Почему? ДТ искал меня.

— Здесь?

— Да.

— А как он узнал, что ты тут?

— Он позвонил мне, но там никто не ответил.

— Эдди, мне это не нравится.

— Чепуха!

— Эдди, а что еще сказал ДТ?

Он остановился перед ней и посмотрел вниз на ее ноги, которые она поджала, плюхнувшись в кресло.

— Он сказал, что нам придется еще раз сыграть брата и сестру. Ник Майерли будет нашим папочкой, и у нас будет прекрасный отпуск в Орегоне!

Из дневника Нильса Хелльстрома:

„Фэнси обнаруживает явные признаки неудовольствия своей жизнью в Улье. Может быть, она привыкла к жизни Снаружи. Нас всегда беспокоила возможность подобного — такие вещи иногда случаются. — Боюсь, как бы она не попыталась сбежать. Тогда, как мне кажется, лучше просто уничтожить ее, чем отправить в чан. Ее первенец, Салдо, оправдывает все наши ожидания. Мне бы не хотелось, чтобы Улей потерял такой прекрасный воспроизводящий материал. Слишком плохо, что у нее так хорошо получается с насекомыми. Нам придется повнимательнее следить за ней до завершения нашего нового фильма. Что бы ни случилось, мы не можем посылать ее во Внешний Мир, пока мы не убедимся в ее абсолютной надежности. Возможно, мы можем предоставить ей большую ответственность во внутренних делах при съёмках фильма. Может быть, она разделит тогда мое видение фильма, и это излечит ее от неуравновешенности. Этот фильм так нужен нам. Начало нового этапа! С ним и последующими фильмами мы подготовим мир к нашему ответу на проблему выживания человека. Я знаю, что Фэнси разделяет эту еретическую веру. Она верит, что насекомые переживут нас. Даже праматерь этого боится, но ее ответ и мою интерпретацию этого ответа следует развивать. Мы должны как можно больше походить на тех, кому собираемся подражать“.

— Это вас шокирует? — спросил Хелльстром.

У него были светлые волосы, среднее сложение, на вид ему нельзя было дать более тридцати четырех лет. Таким и было его описание, имеющееся в Агентстве. В нем ощущалось чувство внутреннего достоинства, целеустремленность, излучающаяся из его голубых глаз, когда он цепко рассматривал что-то его заинтересовавшее. И из-за этого в нем ощущался заряд внутренней энергии.

Хелльстром стоял в лаборатории напротив пленника, привязанного к пластиковому стулу. Эта лаборатория представляла собой смесь полированного металла, блестящих стен, стекла и инструментов, освещенных молочным светом, который исходил от всего периметра потолка.

Депо уже пришел в сознание. Он не знал, сколько прошло времени, но голова до сих пор была в тумане. Хелльстром стоял перед ним с двумя обнаженными женщинами по бокам, его охранниками. Депо понимал, что слишком много внимания обращает на женщин-амазонок, но ничего не мог с собой поделать.

— Вижу, что шокирует, — заметил Хелльстром.

— Ну, допустим, — признался Депо. — Я не привык видеть вокруг себя так много обнаженной женской плоти.

— Женской плоти, — повторил Хелльстром и щелкнул языком.

— Их что, совершенно не трогает, как мы о них говорим? — поинтересовался Депо.

— Они не понимают нас, — ответил Хелльстром. — А даже если бы и понимали, то не поняли бы это ваше отношение. Типичное для Чужака, но мне всегда оно казалось странным.

Депо осторожно попытался проверить крепость веревок, которыми он был привязан к своему стулу. Он очнулся с головной болью, и она не проходила. За глазами пульсировала боль, и он не имел ни малейшего понятия, сколько прошло времени. Депо начал вспоминать, как он начал говорить с тремя молодыми женщинами, освещенными ею фонариком, затем умолк, вдруг осознав себя окруженным множеством подобных фигур. Сумбурные мысли и неразборчивые воспоминания проносились в его сознании. Господи, как же трещит голова! Он вспомнил свой глупый и жалкий ответ, вызванный страхом и потрясением:

— Я оставил здесь свой велосипед.

Боже праведный! Он стоял там, придерживая велосипед, но эти непроницаемые маски для ныряния окружали его. Покачивающиеся раздвоенные палочки, нацеленные на него, могли означать только скрытую угрозу. Депо не имел ни малейшего представления, что то за палочки, но оружие — всегда оружие. Палочки исходили от коротких рукояток, которые уверенно сжимали молодые женщины. Концы этих палочек издавали низкое гудение, которое Депо мог слышать, когда задерживал дыхание, пытаясь оценить свои шансы прорваться сквозь круг. Пока он раздумывал, ночная птица устремилась к насекомым, привлеченная светом фонарика, И тут же фигура, смутно вырисовывающаяся в темноте, подняла раздвоенную палочку. Раздался тихое шипение, которое он слышал вокруг себя, когда пересекал поле. Птица сложила крылья в воздухе и рухнула на землю. Женщина наклонилась вперед, небрежно запихнула птицу в наплечную сумку. И тут он заметил, что у многих женщин имеются такие сумки, и все они чем-то наполнены.

— Я… я надеюсь, что не нарушаю частных владений, — пробормотал Депо. — Мне сообщили, что это подходящее местечко для моего хобби. Мне нравится… наблюдать за птицами.

Сказав это, Депо сам понял, насколько глупо прозвучали его слова.

„Что это за чертовы палочки? Птица даже не трепенулась. Тс-с-бац! Мерривейл не упоминал ни о чем подобном. А может, это и есть „Проект 40“, о Господи? Почему эти безумные девки ничего не говорят? Словно не слышали его или не понимали? Говорят ли они вообще на каком-либо языке?“

— Послушайте, — начал он, — меня зовут…

И это все, что он помнил, не считая еще одного резкого щелчка слева и болезненного ощущения расколотой головы. Депо вспомнил: взорвавшаяся боль под черепом. Когда он посмотрел вверх на Хелльстрома, его голова все еще болела. Без сомнения, результат действия этих палочек. И у двух женщин, стоявших за Хелльстромом, было точно такое же оружие, хотя они и не носили масок, как женщины из группы, окружившей его ночью.

„Я точно влип, — подумал он. — Ничего не остается делать, как нагло все отрицать“.

— Почему вы связали меня? — спросил Депо.

— Не тратьте даром времени, — произнес Хелльстром. — Мы вынуждены, пока не решим, каким образом избавиться от вас.

С внезапно пересохшей глоткой и ухнувшим куда-то сердцем Депо выдавил из себя:

— Это плохое слово — избавиться. Мне оно не нравится.

Хелльстром вздохнул. „Да, выбор слов в данной ситуации не богат. Я устал, уже глубокая ночь, и она все продолжается. Черт бы побрал этих навязчивых Чужаков! Что им в самом деле нужно?“

— Примите мои извинения! — произнес он вслух. — Я не хотел причинять вам ненужного беспокойства или неудобств. Но вы не первый, кого мы поймали при похожих обстоятельствах.

Депо вдруг показалось, что все это однажды уже с ним происходило. Словно в его памяти оживает нечто полузабытое, опыт кого-то близкого ему. Портера? Он не был настолько уж близок к Портеру, хотя…

— И вы избавились от них тоже? — спросил Депо.

Хелльстром проигнорировал этот вопрос. Такая безвкусица. Он произнес:

— Согласно вашим документам, вы являетесь торговым агентом компании по фейерверкам. Один из тех, кто незваным-непрошеным вторгался сюда, тоже работал на эту компанию. Это не кажется вам странным?

Депо с трудом выдавливал из пересохшего горла слова:

— Если его звали Портер, то в этом ничего странного нет. Он мне рассказал об этом месте.

— Тоже, наверное, любитель птиц, — заметил Хелльстром и повернулся спиной к Депо. Неужели нет никакого иного способа справиться с этой угрозой.

Депо вспомнил птицу, сбитую женщиной в ночном небе. Что же это за оружие? Может ли оно быть ответом на тайну „Проекта 40“? Он решил подойти с другой стороны:

— Я видел, как одна из ваших женщин убила птицу прошлой ночью. Им не следует этого делать. Птицы являются важной частью…

— О, помолчите! — выдохнул Хелльстром, не оборачиваясь. — Конечно, они убили птицу… и насекомых, и кроликов, и мышей, и еще нескольких тварей. Они не могли всю ночь тратить просто на ваши поиски, а занимались также ночным прочесыванием.

Депо покачал головой. Ночное прочесывание?

— Зачем они это делают? — поинтересовался он.

— Чтобы есть, разумеется.

Хелльстром посмотрел на пленника.

— Мне необходимо время на обдумывание проблемы, возникшей в результате вашего появления, я не рассчитываю, что вы бросите свои увертки и разоткровенничаетесь.

— Я не представляю, о чем вы говорите, — запротестовал Депо, но обильное потовыделение, Депо это понимал, выдавало его с головой.

— Я понимаю, — в голосе Хелльстрома прозвучала печаль. — Не пытайтесь сбежать. Двум работникам было приказано убить вас в случае чего. И говорить с ними не имеет никакого смысла. Они не говорят. Кроме того, они легко выходят из себя и могут почуять ваше отличие. Вы для нас Чужак из Внешнего мира, а их учат избавляться от таких незваных гостей. Ну а теперь прошу меня извинить.

Хелльстром вышел из комнаты, оттолкнув в сторону скользящую дверь. Депо успел увидеть широкий коридор, залитый молочным светом и полный людей — мужчин и женщин, абсолютно обнаженных. Двое из них как раз проходили мимо двери, заставив Хелльстрома задержаться на секунду. Эти двое, обе женщины, несли обнаженное тело мужчины с обвисшими головой и руками.

Из дневника Нильса Хелльстрома:

„Тщеславие побуждает меня писать эти строчки в надежде, что они будут прочитаны специалистами. Действительно ли вы есть в этом будущем мире или же вы просто плод моего воображения? Я знаю, что Улью понадобятся эти способности к чтению еще долгое время, может быть, всегда. Но все равно пройдет еще много времени, и мысли потеряют значение. Вы, читающие эти строки, если вы понимаете, о чем я пишу, должны сознавать, что ваша способность к чтению может быть отброшена и забыта. Да, это актуальный вопрос, помогает ли специализация бесконечной цели. Настанет время, когда эти строки будут существовать, но не останется никого, чтобы прочесть их. Практически это маловероятно, потому что материал, на котором записаны мои слова, будет признан полезным для использования в других целях. Наверное, просто из-за тщеславия я и обращаюсь к будущим читателям. А скорее всего, причина объясняется инстинктом, служащим для достижения близких целей. Я поддерживаю подход праматери к решению проблемы Чужаков. Мы должны не просто им противостоять, но должны искать компромиссы и постоянно вводить их в наше сообщество. Это мы и делаем сейчас под моим руководством, и, если вы перемените точку зрения, надеюсь, что моя помощь окажется полезной в планировании вами будущего“.

Хелльстрома разбудила от дневного сна молодая девушка-наблюдатель. На ее мониторе появился Чужак, вторгшийся на территорию Улья. Ячейка Хелльстрома была закрыта, обеспечивая ему уединение, на которое мог рассчитывать главный работник, и девушка вошла к нему лично и мягко потрясла его за плечи, чтобы разбудить. Она сообщила ему об увиденном быстрым и безмолвным языком жестов, принятым в Улье.

Незнакомец находился на холме над основными строениями Улья и осматривал местность в бинокль. Сенсоры, расположенные по окружному туннелю, уже давно зафиксировали его приближение. Чужак оставил свою спутницу возле машины у дороги на Фостервилль.

Передача сообщения заняла три секунды.

Тяжело вздохнув, Хелльстром выскользнул из тепла постели и жестом показал, что сообщение принято. Девушка вышла из ячейки. Хелльстром пересек ровный кафельный пол, прохлада которого способствовала окончательному пробуждению, и вошел в контакт с сенсорами системы безопасности Улья. Он сфокусировался на квадрате, который указала девушка-наблюдатель.

Поначалу Хелльстром никак не мог обнаружить Чужака в высокой траве. В этот час обзору в данном направлении всегда мешали солнечные лучи. Он подумал, а не ошиблась ли девушка при указании квадрата. Наблюдатели временами нервничали, становились слишком чувствительными, но пока ему еще не было известно о ложных тревогах или их серьезных ошибках.

Хелльстром стал более внимательно рассматривать высокую траву. Панорама ее в жарком полуденном свете казалась ничем не нарушаемой. Внезапно он уловил какое-то движение на гребне холма. И, словно движение это создало новую картину, он увидел Чужака: мужчину в одежде под цвет травы, что явно не было случайностью.

За более чем семьдесят лет жизни в Улье у Хелльстрома развился маскировочный рефлекс. Чувство осторожности появилось у него задолго до того, как он, подделав возраст, вышел из Улья под личиной Чужака. И теперь, глядя на прячущегося нарушителя их владений, Хелльстром двигался быстро. Надел сандалии и накинул на тело белый лабораторный халат, взглянул на ходу на часы, висящие на стене: 2 часа 59 минут дня. Эти часы с точностью хода четыре секунды в год сконструировала матерь, чье воспитание и предназначение обрекли ее всю жизнь провести в лабораториях.

Хелльстром подумал о нарушителе. Если он будет ждать, как и другие, то его лучше будет взять в темноте. Хелльстром решил начать ночное прочесывание пораньше, учитывая сложившиеся обстоятельства. Улей должен узнать, почему эти Чужаки стали совать нос не в свои дела.

Прежде чем выйти из своей ячейки, Хелльстром изучил внешний периметр Улья и увидел далеко внизу в долине приткнувшийся на стоянке автофургон с женщиной, сидящей рядом и что-то рисовавшей у себя на коленях. Он увеличил резкость на своем приборе и увидел нервное напряжение в плечах женщины, увидел, как непроизвольно двигается ее голова при взгляде вверх на склон, ведущий к Улью. Ее также нужно будет захватить. В их появлении здесь чувствовалась чья-то профессиональная рука, и от этого пульс Хелльстрома участился.

Он задумчиво покусывал нижнюю губу, внутренне прощупывая свои инстинкты, реагирующие на эту угрозу. Улей был спрятан так, чтобы не привлекать к себе внимания, но Хелльстром понимал всю его теперешнюю уязвимость, знал, как мало сил у него, чтобы противостоять пробудившейся подозрительности Чужаков.

Он обвел отсутствующим взглядом ячейку. Это была одна из самых больших клетушек в их сложно устроенном „муравейнике“, расположенном под фермой и окружающими холмами. Его одним из первых построили колонисты, завершившие свою многовековую миграцию под руководством праматери.

„Время остановить бегство, мои возлюбленные работники. Мы, кто жил скрытной жизнью среди Чужаков свыше трехсот лет, всегда готовые бежать при малейшем подозрении, нашли место, которое станет нам прибежищем и даст нам силу“.

Она утверждала, что во сне ей явился образ благословенного Менделя, „чьи слова говорят, что выбранный нами путь — правильный путь“.

Начальное образование Хелльстром получил еще до того, как вышел во Внешний Мир с целью „обучения по книгам“, и главным образом оно состояло из мыслей его праматери.

„Лучшие должны спариваться с лучшими. Таким образом мы производим лучших работников, которые понадобятся нам для решения тех задач, с которыми столкнется Улей“.

В тот холодный апрельский день 1876 года, когда начали копать дальше естественных каверн под фермой, приступая к строительству их первого Улья, она сказала им:

— Мы пойдем своим, совершенным путем, и таким образом станем „смиренными“, коих земля примет однажды в свое лоно.

Комната, которую он сейчас занимал, была выкопана еще в те времена, хотя и копателей, и его праматерь давным-давно отправили в чаны. Комнатушка была в шестнадцать футов шириной, двадцать два длиной и восемь футов от пола до потолка. Она не была квадратной в заднем конце, повторяя контуры первоначальной природной каверны. Сначала думали устроить в ней дверь, но потом все же было решено сделать тут водопровод, электропроводку и другие служебные трубопроводы. По естественному известняковому лабиринту Улей устремлялся вниз на глубину более мили и вширь по кругу диаметром почти в две мили на трехтысячефутовом уровне. Улей представлял собой кишмя кишащий муравейник, число работников, проживающих в нем, равнялось приблизительно пятидесяти тысячам (что было куда больше, чем смела надеяться его праматерь), густую сеть фабрик, гидропонических садов, лабораторий, воспитательных центров и даже подземную реку, помогавшую вырабатывать требуемую им энергию. Теперь уже не разглядеть исходной стены каверны — лишь ровная гладь серого, предварительно напряженного бетона.

В самой комнате Хелльстрома за многие годы грубые серые стены покрылись различными планами и набросками, показывающими рост Улья. Он никогда не снимал их — расточительная особенность характера, которую Улей прощал нескольким избранным работникам. И теперь на этих стенах был густой слой штукатурки, исписанной записями, по которым можно было изучить историю Улья.

Несмотря на то, что у него комната была попросторнее, чем у других, обстановка ее соответствовала стандартам Улья: кровать из бетонных плит, накрытых необработанной кожей под пенистой подкладкой, стулья той же конструкции, стол с керамической зеленовато-прозрачной столешницей, поддерживаемой опорами из застывшей пластмассы, двенадцать металлических шкафчиков, изготовленных во Внешнем Мире (шкафчики Улья были более крепкими, но он любил те из-за дорогих воспоминаний), консоль с экранами и линией прямой связи с центральным компьютером. Платяной шкаф с одеждой Чужаков в одном углу комнаты сразу указывал на него, как на одного из главных работников, которые представляли Улей в том опасном мире, который находился за их периметром. Кроме двух переносных ламп, одна из которых висела над столом, а другая — над консолью, комната освещалась трубчатыми лампами, располагавшимися на стыке потолка и стен, как это было принято повсюду, во всех галереях, туннелях и комнатах Улья.

Он мог занять одну из более новых и усовершенствованных комнат на нижних уровнях, но Хелльстром предпочитал эту, занятую им с того дня, как его праматерь отправилась в чан… „став одной из нас“.

Хелльстром шагал взад-вперед по кафелю пола, с беспокойством думая о Чужаке. Кого этот человек представляет? Конечно, он хочет попасть сюда не из праздного любопытства. Хелльстром нутром чувствовал, что мощные силы Внешнего Мира медленно обращают свое смертоносное внимание к Улью.

Он понимал, что не может больше откладывать свой ответ. Наблюдатели потеряют покой, станут раздраженными. Им необходима твердая рука и чувство, что предпринимаются соответствующие действия. Хелльстром наклонился над консолью, закодировал инструкции и послал их в передающую систему. Они пересекут весь муравейник. Главные работники предпримут предписанные действия. Каждый работник, выбранный этой передающей системой, через центральный компьютер Улья увидит жесты-команды на экране. Молчаливый язык Улья включит их в общую систему защиты.

Вообще-то, как и многие главные работники Улья, которые могли использовать подобного рода связь, Хелльстром знал, сколь тонка на самом деле эта система защиты. И вот теперь понимание этого вызвало в нем страх, и ему очень захотелось мысленного забвения и пустоты, во что погружено сознание обыкновенного работника, которого заботят только его непосредственные задачи.

Преследуемый этим страхом, Хелльстром открыл ящик стола и извлек папку с пометкой „Джулиус Портер“. Обычная метка, проставляемая на папке, указывала на то, что случилось с телом Портера, словно он являлся отбракованным для генофонда материалом, и записи из папки сохраняются лишь для оценки потомства, но У Портера не было никакого потомства в Улье. Он только принес с собой ощущение таинственной угрозы, которую так и оставил неразгаданной. Что-то в новом Чужаке заставило Хелльстрома подумать о Портере. Хелльстром доверял подобным инстинктам. Он просмотрел почти набегавшие друг на друга строчки зашифрованной в коде Улья информации. По документам, которые были у него Портер являлся работником балтиморской корпорации „Все для фейерверков“. В конце он что-то пробубнил насчет „Агентства“. Это Агентство представляло в его пораженном ужасом мозгу нечто, что отомстит за него.

Агентство.

Теперь Хелльстром сожалел, что они поторопились отправить Портера в чан. Да, с его стороны это просто неосмотрительно и беспечно.

Идея причинять боль живым людям шла, однако, вразрез с идеологией Улья. Боль — это нечто знакомое. Когда боль поражала работника и ее нельзя было облегчить, тот мог быть отправлен в чан. Чужаки так не поступали, но такова была характерная особенность Улья. Убивали — чтобы есть, чтобы выжить. Убийство может причинить боль, но она быстро проходит. Агонию не продлевали. О, выживание может заставить действовать и по-другому, но Улей избегал этого.

Вскоре Хелльстром отложил папку в сторону, нажал кнопку на дисплее. Он попросил одного из наблюдателей, находившихся в караульной комнате сарая-студии. Устройство передачи голоса было изобретено в Улье, и, дожидаясь ответа, Хелльстром восхитился его функциональной лаконичностью. Скоро на экране над устройством появилось изображение Старого Харви. Голос его слегка дрожал. „Старому Харви давно пора отправляться в чан, — подумал Хелльстром, — но с этим можно и подождать, поскольку его способности требовались Улью, особенно сейчас“. Старый Харви был одним из первых, выращенных в Улье. И его потомки разбросаны по всему Улью. Он также знал обычаи Чужаков, и его помощь в обеспечении безопасности Улья трудно было переоценить.

Они открыто говорили по внутренней сети. Не было ни малейшего шанса, что Чужаки могли вскрыть электронную защиту Улья. В этой области специалисты Улья намного опередили Чужаков.

— Разумеется, ты уже знаешь о нарушителе? — спросил Хелльстром.

— Да.

— Ты лично наблюдал за ним?

— Да. Я послал женщину предупредить тебя.

— Что он делает?

— Просто наблюдает. В основном, в бинокль.

— Есть ли кто-нибудь из наших снаружи?

— Нет.

— Запланированы ли какие-либо работы снаружи?

— Только посылка — алмазы для буров пятьдесят первого уровня.

— Не принимайте ее без меня.

— Хорошо.

— Существует ли вероятность того, что он имеет передающие устройства, с помощью которых можно следить за его деятельностью?

— У Портера не было таких приборов.

Хелльстром подавил раздражение, но отметил, что мимо внимания Старого Харви тоже не прошла незамеченной эта связь.

— Я имел в виду, завершена ли проверка.

— Пока нет, по скоро будет закончена.

— Ладно, будьте внимательны, — сказал Хелльстром.

— Конечно.

— Скажешь мне, когда закончите.

— Да.

— Как насчет воздушных средств? — поинтересовался Хелльстром. — Есть что-нибудь?

— Два реактивных самолета прошли на большой высоте больше часа назад.

— Были замечены какие-либо признаки зондирования?

— Никаких. Обычные коммерческие. Вне всякого сомнения.

— Похоже, Чужак намерен расположиться там надолго?

— У него в рюкзаке завтрак. — Мы полагаем, он решил уйти, когда настанет ночь. Мы регулярно облучаем его на низкой частоте, чтобы заставлять нервничать.

— Превосходно. — Хелльстром кивнул самому себе. — Продолжайте воздействовать на него этими частотами. Когда люди раздражены, они совершают ошибки. Но не переусердствуйте — вы можете заставить его сняться с места до наступления темноты.

— Понимаю, — ответил старый Харви.

— А теперь, что касается той женщины, которая дожидается возле фургона на внешнем периметре: как с ней?

— Мы с нее глаз не спускаем. Чужак пришел оттуда. Мы полагаем, они связаны. — Старый Харви прокашлялся с громким хриплым звуком, выдававшим его возраст. Хелльстром тут же осознал, что Старому Харви должно быть более двухсот лет и это очень солидный возраст для одного из первых колонистов, который так и не воспользовался преимуществами той жизни, какую предоставляет Улей.

— Несомненно, они связаны, — подтвердил Хелльстром.

— А может, они просто случайно забрели сюда? — спросил Старый Харви.

— Ты что, в самом деле допускаешь такое? — спросил в свою очередь Хелльстром.

Старый колонист ответил после долгой паузы:

— Вряд ли, но возможно.

— Я думаю, они оттуда же, откуда и Портер, — заметил Хелльстром.

— Следует ли нашим людям на Востоке прощупать, что представляет собой корпорация „Все для Фейерверков?“ — спросил Старый Харви.

— Нет. Это может выдать сферу нашего влияния. Я думаю, нужно проявлять предельную осторожность — особенно, если эти двое появились здесь, чтобы узнать, что же случилось с Портером.

— Наверное, мы с ним поторопились.

— У меня тоже возникли дурные предчувствия на этот счет, — признался Хелльстром.

— Что же это за Агентство, которое представлял Портер?

Хелльстром задумался над этим вопросом. Старик выразил в нем его собственное беспокойство. Портер разговорился под конец. Это было так омерзительно, что Хелльстром поспешил избавиться от него и отправил Портера в чан. Да, за необходимостью совершения подобного действия можно было проглядеть суть. Ни один член Улья никогда бы не стал вести себя таким образом, даже обыкновенный рабочий, хотя они умеют говорить на языке, понятном Чужакам Внешнего мира. Портер сказал, что Агентство доберется до них, что Агентство — всесильно: „Мы теперь знаем все о вас! Мы доберемся до вас!“ — Портер стал первым взрослым Чужаком, который увидел работающий Улей изнутри, и его истерическое отвращение при виде вещей, обычных и необходимых для поддержания жизни в Улье, шокировало Хелльстрома.

„Я ответил на его истерику своей, — подумал Хелльстром. — Никогда не должен допускать этого снова!“

— Мы допросим этих двоих более тщательно, — сказал Хелльстром. — Возможно, они расскажут нам об этом Агентстве.

— Вы полагаете, есть смысл схватить их? — спросил Старый Харви.

— Думаю, что это необходимо.

— Возможно, сначала следует рассмотреть и другие варианты.

— Что ты предлагаешь? — спросил Хелльстром.

— Осторожное наведение справок нашими людьми на Востоке, пока мы будем водить за нос этих Чужаков.

Почему бы нам не пригласить их сюда и не позволить понаблюдать за внешней стороной нашей деятельности. Они, конечно, не смогут доказать, что мы виновны в исчезновении их людей.

— Мы не можем знать этого наверняка, — возразил Хелльстром.

— Но ведь тогда их реакция была бы иной — если бы они знали об этом.

— Они знают, — заметил Хелльстром. — И не знают лишь как и почему. И теперь, сколько бы мы ни хватали и ни прятали людей, это их не удержит. Они будут наседать на нас, тревожить, как муравьи, копошащиеся в трупе. Да, мы должны водить их за нос, но в то же самое время нам нужно и вывести их из равновесия. Я проинформирую наших людей во Внешнем мире, но по-прежнему буду настаивать, чтобы действия все осуществлялись с крайней сдержанностью и осторожностью. Лучше пожертвовать Ульем, чем потерять все.

— При принятии решений, пожалуйста, помни о моих возражениях, — сказал Старый Харви.

— Я запомнил их и буду их учитывать.

— Они, конечно, пришлют других, — заметил Старый Харви.

— Не спорю.

— И каждая новая группа, вероятно, будет более опытная, Нильс.

— В этом нет никаких сомнений. Но больший профессионализм, как мы знаем на примере наших специалистов, сужает обзор. Сомневаюсь, что в этих первых попытках участвовали представители ядра этого Агентства, желающие знать о нас. Однако скоро они пошлют кого-то, кому будет известно все о тех, кто рыщет в окрестностях и сует нос в наши дела.

Неуверенность Харви свидетельствовала о том, что он еще не рассматривал этой возможности. Он произнес:

— Ты попытаешься захватить одного из них и заставить его работать на нас?

— Мы должны попытаться.

— Это опасная игра, Нильс.

— Обстоятельства диктуют правила игры.

— Не согласен еще в большей степени, — заметил Старый Харви. — Я жил во Внешнем мире, Нильс, и я знаю их. Твой путь чрезвычайно опасен.

— А ты можешь предложить альтернативу с меньшим потенциальным риском? — поинтересовался Хелльстром. — Прежде чем ответить, хорошенько обдумай все. Ты должен продумать все возможные последствия из той цепочки событий, которые будут вызваны нашими сегодняшними действиями. Мы ошиблись с Портером. Мы полагали, что он один из Чужаков, которых мы захватывали раньше и отправляли в чаны. Но мудрость главы службы прочесывания заставила меня обратить на этого пленника более пристальное внимание. Это была лишь моя ошибка, по последствия касаются всех нас. И мои собственные сожаления не на йоту не изменят ситуацию. Весь вопрос усложняется еще и тем, что мы не можем стереть все следы, оставленные Портером по пути к нам. Мы могли раньше делать это без всяких исключений. Наши предыдущие успехи притупили мою бдительность. Долгая череда успехов не служит гарантией принятия правильных решений. Я знал об этом, но все равно ошибся. Я не буду возражать против моего смещения, но не изменю прежнего решения о нынешних действиях, действиях, которые основываются и на признании прошлой ошибки.

— Нильс, я не говорил о смещении…

— Тогда подчиняйтесь моим приказаниям, — произнес Хелльстром. — Хотя я мужского пола, но я руковожу Ульем по желанию праматери. Она признала важность своего выбора, и, более того, до сих пор реальные события почти не расходятся с ее предсказаниями. При радарном обследовании этой женщины и машины проверьте, не беременна ли она.

Старый Харви понимающе кивнул.

— Я помню о необходимости притока повой крови. Твое замечание будет учтено.

Хелльстром отключил связь, и лицо Старого Харви исчезло с экрана. Он мог быть очень старым, с несколько притупленным жизнью во Внешнем мире сознанием Улья, но он умел справляться со своими внутренними страхами. В этом отношении он заслуживал полного доверия, большего, чем большинство людей Внешнего мира, воспитанных в условиях сильных ограничений, свойственных „диким обществам“, как их называли в Улье. Старый Харви был хорошим работником.

Хелльстром вздохнул от осознания ноши, взваленной ему на плечи: он руководил почти пятидесятью тысячами работниками Улья. Некоторое время он вслушивался в себя, проверяя ощущение, что в Улье все в порядке. Он ощущал его, как ровное гудение пчел, собирающих нектар в жаркий полдень, и этот успокоительный покой иногда был необходим ему для восстановления сил. Но на этот раз подобное успокоение не ощущалось. Хелльстром ощутил, как тревога передавалась по Улью вместе с его командами и, как бумеранг, возвращалась назад к нему. Не все было в порядке.

Улей нес в себе печать осторожности, как и каждый его обитатель. Он имел свою долю врожденной осторожности, заботливо отрегулированной праматерью и теми, кого она выбрала ему в воспитатели. Сперва Хелльстром возражал против производства документальных фильмов. Слишком близко к дому. Но ульевый афоризм: „Кто может знать о насекомых больше, чем рожденные в Улье?“ — оказался сильнее его возражений, и в конце концов он даже сам проникся духом кинобизнеса. Улью всегда требовался этот символ силы — деньги. Фильмы изрядно пополняли их счета в швейцарских банках, а эти деньги уже тратились на ресурсы Внешнего мира, в которых нуждался Улей — алмазы для буров, например. Непохожий на дикие общества, Улей тем не менее искал гармонию с окружающей средой, сотрудничая таким образом, чтобы покупать для себя услуги. Конечно, та глубокая внутренняя связь, которая всегда поддерживала Улей в прошлом, поможет им и сейчас. „Фильмы — не ошибка!“ — говорил он себе. В этом было даже что-то поэтически забавное: испугать Чужаков, показывать им реальность через фильмы о различных популяциях насекомых, в то время как иная, более глубокая реальность взойдет на дрожжах страха, который она же и взрастила.

Хелльстром напомнил себе строки, на внесении которых в сценарий их последнего фильма он настоял: „В совершенном обществе нет места ни эмоциям, ни жалости — жизненное пространство не может быть истрачено на потерявших свою полезность“.

Однако теперь, после нового вторжения Чужаков, Хелльстром подумал о пчелином волке, чьи хищнические набеги в Улей должны отражаться всеми имеющимися в распоряжении силами. В кооперативном обществе судьба каждого может оказаться судьбой всех.

„Я должен немедленно подняться наверх, — сказал он самому себе. — Я должен быть в центре всех событий и лично принимать решения по защите Улья“.

Быстрым шагом Хелльстром прошел к ближайшей общей ванной комнате, принял душ вместе с несколькими химически нейтральными женщинами-работницами, убрал щетину изготовленным в Улье средством для удаления волос и вернулся в свою ячейку. Там он переоделся в тяжелую одежду Чужаков: коричневые брюки, белая хлопковая рубашка, темно-серый свитер и поверх светло-коричневый пиджак. Носки и пара кожаных ботинок ульевого производства дополнили его костюм. После некоторого колебания он вытащил из ящика стола маленький пистолет и засунул его в карман. Оружие Чужаков имело больший радиус поражения, чем парализаторы, и оно будет более знакомо незваным гостям, если возникнет необходимость использовать его в качестве угрозы.

Затем Хелльстром вышел, прошел знакомыми галереями и коридорами, наполненными гулом привычной активности. На его пути располагались комнаты с гидропоникой, но двери их были открыты для свободного доступа собирателей урожая. Проходя мимо, он бросил короткий взгляд внутрь, отметив, как быстро выполнялись все операции. Корзины наполнялись соевыми бобами, по два работника на корзину. Чужаку могло бы показаться, что здесь царит полная анархия, но не было ни пустячных перебранок, ни разговоров, не видно было ни столкновений, ни опрокинутых корзин. Наполненные корзины подавались в лифтовые проемы для подачи наверх. Все необходимые сигналы подавались молча, при помощи жестов. Эти огромные комнаты являлись неоспоримым свидетельством чрезвычайно эффективной организации Улья: химически кондиционные работники, эффективно нейтрализованные, никто из них не был голоден (пищевые конвейеры находились всего в нескольких шагах в главной галерее), и они работали с пониманием жизненной важности выполняемой ими работы для всего Улья.

Движение Хелльстрома теперь напоминало элегантный танец, когда он огибал входящих и выходящих работников. Здесь требовалось точное выполнение графика. Одни работники уходили, проголодавшись или почувствовав усталость. Другие заступали на их место. И все знали, что от них требуется.

У лифта одной из самых старых моделей, с кабиной, дергающейся при прохождении открытых дверей, он остановился на секунду, чтобы пропустить группу работников, направляющихся в комнаты с гидропоникой для замены старых посадок новыми. В производственном цикле не должно быть никаких задержек, в этом была основа самого их выживания.

Хелльстром встал в открытый проем на пол идущей вверх кабины. Тяжелый животный запах Улья, который очистные системы удаляли из поступающего снаружи воздуха, еще сильнее ощущался в лифте, что свидетельствовало об утечке где-то далеко внизу в шахте, и это следовало устранить. Текущий ремонт нельзя игнорировать. Хелльстром сделал пометку в своей памяти о необходимости заняться проверкой работы шахты. Через две минуты он был в подвале сарая-студии, вновь сосредоточив все внимание на более непосредственной опасности.

„Мы не должны слишком быстро отправлять в чаны этих новых Чужаков“, — напомнил себе Хелльстром.

Из дневника Нильса Хелльстрома:

„В устных преданиях, на сто лет более древних, чем были сделаны первые записи нашими предками, говорится, что отказ от любой потери протеина, вырабатываемого колонией, восходит к самому моменту ее возникновения. Но я сомневаюсь в этом. Реакция Чужаков показывает, что это не более, чем приятный миф. Праматерь сравнивала его с открытостью, существующей между всеми нами в Улье. Чаны служили для нее красивой метафорой свободного внутреннего единения, и как часто она повторяла: „Таким образом, когда кто-то умирает, его секреты не умирают вместе с ним: все его знания будут вложены в успех всего дела“. За более чем двухсотлетний период ведения записей этот исходный миф ни разу не подвергался сомнению, и я этого не делаю на наших открытых совещаниях. Итак, я скрываю нечто во имя укрепляющего нас мифа. Может быть, так и начинаются религии“.

В главном подвальном помещении Улья осторожность становилась почти осязаемой. В одном углу открытой площадки под поглощающими звуки перегородками и амортизаторами опорных стоек была вмонтирована в пол стальная лестница. Она вела вверх, через перегородки в замаскированной двери в комнату общественного туалета, находившегося в подвале амбара. Спрятанный экран на верхней площадке лестницы выходил из стены, когда работник поднимался до этой ступеньки. Экран показывал занято помещение или нет. Система удаленной блокировки запирала дверь комнаты, когда появлялся работник снизу.

У основания лестницы располагались и другие вспомогательные экраны, за которыми следил дежурный. Работник махнул Хелльстрому рукой, показывая, что в студии нет ни одною Чужака. Лестница крепилась к стене одной из гигантских вентиляционных труб, выходящих на крышу сарая. Поднимаясь, он ощущал едва уловимую вибрацию. Вскоре он через пустую комнату для умывания, прошел в настоящий подвал студии, где располагались склады с одеждой, фильмами, оборудование для редактирования фильмов, костюмерные и гримерные, различного рода реквизит. По стандартам Внешнего мира, все было как положено. Работники занимались своим делом и не обращали на него внимания. В конце длинного зала располагалась обычная лестница, по которой можно было подняться через систему поглощения звуков, через коридор с двойными дверями в главную студию, занимавшую большую часть сарая.

С постоянного заседания Совета Улья:

„Последние расчеты показывают, что Улей будет испытывать давление перенаселения тогда, когда его численность перейдет рубеж шестидесяти тысяч. Без защиты, которую даст „Проект 40“, мы не можем этого допустить. Несмотря на все изобретения наших специалистов мы беспомощны перед объединенной мощью Внешнего мира, чьи убивающие машины уничтожат нас. Патриотизм тысяч наших работников приведет их к самоубийственным попыткам обеспечить будущее вида. Но нас мало, а Чужаков — много. На нынешнем этапе подготовки следует отложить реализацию плана, в основе которого лежит неразумная жестокость природы. Когда-нибудь в будущем, когда у нас появится мощное оружие, какое может дать „Проект 40“, мы выйдем наружу, и если наши работники в этот день погибнут, то погибнут от своей самоотверженности, а не из-за алчности“.

— Они, как всегда, тверды и вежливы, по уклончивы, — сказал Джанверт, отворачиваясь от телефона.

За окнами квартиры Кловис сейчас сияло солнце, и она одевалась, ожидая особого приглашения, которое, как они оба знали, скоро последует.

— Они велели тебе проявлять терпение, — произнесла Кловис. Она снова приняла свою излюбленную позу на длинной кушетке, поджала пол себя ноги.

— И еще вот что, — заметил Джанверт. — Перуджи определенно собирается лично возглавить команду. Старому Джолливейлу это не нравится.

— Ты считаешь, что он сам этого хочет?

— О, нет, конечно! Но он исполнительный директор. Когда Перуджи в деле, Джолливейл не может отдавать приказы. Он фактически не участвует в планировании операций. А это ему не нравится.

— Это точно, относительно Перуджи?

— Можешь не сомневаться.

— Это объясняет, почему они так мало сообщают.

— Согласен. — Джанверт подошел к кушетке и сел рядом с Кловис, взяв ее за руку и поглаживая мягкую кожу. — Мне страшно, — добавил он. — Мне впервые за все время работы в этом грязном бизнесе по-настоящему страшно. Я всегда знал, что им совершенно на нас наплевать, но Перуджи… — Джанверт конвульсивно проглотил комок в горле. — Я думаю, он гордится тем, сколько людей он может пустить в расход, и его абсолютно не заботит, чьи это люди, наши или их.

— Ради бога, не дай ему догадаться о твоих чувствах, — произнесла Кловис.

— О, разумеется. Я буду счастливым Коротышкой, всегда готовым плюнуть на все и расплыться в улыбке.

— Ты думаешь, мы отправимся сегодня?

— Самое позднее — ночью.

— Я часто думала о Перуджи, — сказала Кловис. — Спрашивала себя, кто он в действительности. Это странное его имя и все такое.

— По крайней мере, у него есть имя, — заметил Джанверт.

— Шеф…

— Даже не думай об этом, — предупредила она.

— А спрашивала ли ты когда-нибудь себя, в самом ли деле мы работаем на правительство? — спросил он. — Или… не являются ли наши шефы невидимым правительством?

— Если ты уж хочешь узнать мое мнение, то я вообще не желаю ничего об этом слышать, — отрезала она.

— Хорошо то, что безопасно, — прокомментировал Джанверт. Он отпустил ее руку, встал и вновь беспокойно зашагал по комнате. Кловис, конечно, права. Это место прослушивается. Они точно знали, куда ему звонить. Тут ничего не поделаешь: если твоя работа заключается в том, чтобы сделать из мира аквариум, то сам оказываешься в этом аквариуме. Вся хитрость в том, как стать рыбаком.

Из „Руководства по Улью“:

„Через отбор работников, производителей и других специалистов, через развитие общего сознания Улья с помощью всех имеющихся у нас химических и механических средств план построения нашего кооперативного общества вырисовывается с той степенью неуклонности, за которой необходимо следить с величайшей осторожностью. Ибо каждое новое поколение является продолжением предыдущего и каждый индивидуум — дополнение других. Именно учитывая это обстоятельство, мы должны строить наше окончательное место во вселенной“.

Когда Хелльстром появился в студии, занимавшей большую часть северной половины сарая, молодая женщина — ассистент продюсера, работавшая неподалеку с застекленным ульем, — махнула рукой для привлечения его внимания. Хелльстром несколько секунд стоял в нерешительности, разрываясь между желанием немедленно подняться наверх на командный пост и признанием необходимости поддерживать вид ничем не нарушаемого рабочего ритма. Он, конечно, узнал женщину — одну из немногочисленной группы, имеющей право на ограниченный контакте Чужаками, — пришла посмотреть на работу над фильмом на законных основаниях. Девушка принадлежала генетической ветви Нильс-8, довольно неудачной и требующей доработки в бридинг-процессе. Они также проявляли вкусы Чужаков, как и ФЭНСИ-линия.

Он заметил, что члены второй съемочной группы столпились вокруг этого улья в стеклянном ящике, сложив руки. Вся сцена говорила об остановке в работе. Это может дорого стоить. Хелльстром взвесил свои проблемы. На Старого Харви, несомненно, можно было положиться — он выполнит все его приказания. А прокат фильма принесет довольно внушительную сумму денег. Хелльстром изменил направление движения и зашагал в сторону ассистентки и ее скучающей съемочной группы. У нее было некрасивое лицо, которое явно не украшали огромные очки, а светлые волосы были стянуты на затылке в пучок. Но у нее было полное и, очевидно, плодовитое тело. Хелльстром спросил себя лениво, проверяли ли ее на способность к деторождению.

Подойдя, он обратился к ней по ее Внешнему имени:

— В чем дело, Стелла?

— У нас возникли неожиданные трудности с этим ульем, и я хотела позвать Фэнси на помощь, но мне сказали, что вы дали ей другое задание, с которого ее нельзя отозвать.

— Да, все правильно, — сказал Хелльстром, осознав, что кто-то понял буквально его инструкции насчет наблюдения за Фэнси. — Так что случилось с вашими пчелками?

— Они набрасываются на королеву каждый раз, когда мы пытаемся вытащить ее для фотографирования. В последний раз, когда это случилось, Фэнси велела нам позвать ее, и тогда она поможет.

— А что делать вам, если не удастся ее позвать?

— Она предложила добавить транквилизатор в питатель и воздух.

— Вы уже пробовали это?

— Нам бы хотелось, чтобы они были более активными.

— Понятно. А Фэнси не говорила о возможной причине?

— Она считает, что все дело в воздухе — возможно, в атмосферном электричестве или химических веществах, испускаемых нашими телами.

— А можем ли мы сейчас снять этих пчел?

— Эд думает что да. Он хотел еще раньше обратиться к вам, чтобы узнать, можете ли вы поучаствовать в одной из съемок в лаборатории.

— Когда он хотел начать съемки?

— Сегодня вечером, вероятно, часов в восемь.

Хелльстром ничего не говорил, задумавшись обо всех этих требующих немедленного разрешения проблемах.

— Думаю, что смогу освободиться к восьми часам. Скажи Эду быть готовым. Днем я посплю и, если что, смогу работать всю ночь. — Он повернулся и пошел прочь, успокоившись: теперь все должно пойти как по маслу. Но в этих пчелах он сразу же увидел метафору собственного Улья. Если Улей взбудоражится, то все пойдет наперекосяк. Работники станут действовать по своему усмотрению. Он просигналил оператору крана в центре студии, показал на себя и вверх, ко входу в командный пост.

Клеть, подвешенная на длинной стреле крана, опустилась вниз на пол студии с молчаливым изяществом богомола, настигающего свою добычу. Хелльстром шагнул в нее, и она подняла его вверх, по широкой дуге, переместив на край пола верхнего этажа. Выходя из клети, Хелльстром подумал, как удачно это устройство отвечает как мерам безопасности, так и служит в качестве прикрытия. Никто не может забраться сюда, наверх, без помощи оператора крана, и в то же время казалось совершенно естественно думать о кране как о лифте и использовать его в качестве отговорки об отсутствии иного пути для доступа в секцию службы безопасности.

Верхний этаж обходил по периметру центральный колодец в половину длины сарая. Другая половина скрывала отдушины вентиляторов с проходами для визуальных наблюдений за верхними подступами к долине. Канаты были аккуратно сложены витками и лежали на полу через равные промежутки, причем каждый канат прикреплялся к одной из перекладин перил. Канаты предназначались для аварийного спуска на нижний этаж студии, и работники Улья регулярно тренировались в этом, хотя применить на деле это умение им еще не доводилось. Ни канаты, ни внутренняя стена за проходом, ни двери, ведущие в различные помещения службы безопасности не были видны с нижнего этажа студии.

Хелльстром пошел вдоль перил и почувствовал слабый запах пыли, что обеспокоило его — напомнить бригаде уборщиков о недопустимости пыли в студии. Идя по рабочему помосту вдоль звуконепроницаемой стены и глядя вниз на работающих организованно и несуетливо людей, он дошел до последней двери со звуко - и светонепроницаемой перегородкой.

Через темный проем в перегородке он прошел в комнату Старого Харви. Внутри было сумрачно, ощущались запахи Внешнего мира, проникающие через открытые вентиляционные башенки в дальнем конце. Вдоль внутренней стены напротив системы теплового уничтожения, способной выжечь весь сарай до несгораемых бетонных пробок, которыми можно было быстро запечатать вход в Улей сверху, располагалась арка сияющих зеленых экранов. Теперешние угрожающие обстоятельства заставили Хелльстрома остро осознать необходимость всех этих защитных мер, которые уже столько лет являлись неотъемлемой частью общего сознания популяции Улья.

Старый Харви оторвал взгляд от консоли, заслышав шаги Хелльстрома. У старика были седые волосы и большое выдвинутое вперед лицо, как у святого Бернарда. Выпирающий подбородок только усиливал это сходство. Карие, обманчиво приветливые глаза были широко поставлены. Как-то Хелльстром видел, как Старый Харви обезглавил впавшего в истерику работника одним ударом тесака, но это было много лет назад, когда он был совсем ребенком, а эта истерическая линия давно уже была удалена из бридинг-процесса.

— Где наш Чужак? — спросил Хелльстром.

— Он немного поел, затем сполз вниз с гребня, — ответил Старый Харви. Сейчас он направляется в верхнюю часть долины. Если он там остановится, то мы сможем наблюдать его через башенки с другого края и рассмотреть напрямую в бинокли. Разумеется, все освещение внутри выключено, чтобы уменьшить вероятность того, что он увидит тут какую-то деятельность.

Правильная, осторожная мысль.

— Ты просмотрел материал по Портеру? Я заметил раньше, что ты…

— Я просмотрел его.

— И каково твое мнение? — поинтересовался Хелльстром.

— Тот же подход, покрой и цвет одежды, маскирующий его в траве. Могу поспорить, тоже будет выдавать себя за любителя птиц.

— Уверен, что ты бы выиграл это пари.

— Хотя слишком уж много профессионализма в нем. — Старый Харви внимательно посмотрел на один из экранов над плечом наблюдателя и добавил: — А вот и он, там, где я и ожидал.

Экран показывал Чужака, ползущего под прикрытием кустарника, чтобы бросить взгляд сверху на всю долину.

— Он вооружен? — спросил Хелльстром.

— Судя по показаниям наших датчиков, нет. Думаю, у него есть фонарик и карманный ножик в дополнение к биноклю. Взгляни-ка: на гребне имеются муравьи, и они ему досаждают. Видишь, как он стряхивает их со своей руки.

— Муравьи? Когда в последний раз мы чистили этот район?

— Да уж месяц прошел, наверное. Уточнить?

— Не стоит. Просто отметь, что туда, возможно, понадобится отправить на прочесывание небольшую бригаду. Нам нужно несколько роев для только что созданных секций гидропоники.

— Правильно. — Старый Харви кивнул и повернулся передать инструкции жестами одному из своих помощников. Потом он повернулся обратно к Хелльстрому и задумчиво произнес: — Этот Портер вел себя довольно странно. Я просмотрел все, что он сообщил нам. По правде говоря, совсем немного.

— Он сунул нос не в свое дело, — сухо согласился Хелльстром.

— Как ты думаешь, что они ищут?

— Мы чем-то привлекли внимание официального Агентства, — ответил Хелльстром. — Они не ищут ничего, кроме удовлетворения своей паранойи.

— Нильс, мне это не нравится. — Старый Харви пожал плечами, скривившись.

— Мне тоже.

— Ты уверен, что принял правильное решение?

— Лучшего я не вижу. И первым нашим действием явится захват этой парочки. Кто-то из них должен знать больше, чем покойный мистер Портер.

— Надеюсь, что ты прав, Нильс.

Из дневника Нильса Хелльстрома:

„Сегодня снова трое наших молодых генетиков побывали у наших маток, что вызвало нарекания у более старших генетиков. Мне пришлось еще раз им объяснить, что это не имеет особой важности. Нельзя подавить сексуальный импульс у основных работников, которым требуется в работе включение всех умственных способностей. Время от времени я сам испытываю потребность в этом, и старшие генетики отлично это понимают. Конечно же, они жаловались на меня. Когда же они наконец поймут, что генетика ограничена жесткими рамками, обусловленными уровнем ее развития. К счастью, старые умирают. Здесь применим наш трюизм: „Старое в чаны, из чанов — новое“. За развитием каждого плода, зачатого при последней вылазке, будет вестись тщательное наблюдение. Рождение таланта непредсказуемо. Все мы знаем, как отчаянно нуждается Улей в новых талантах“.

Мерривейлу не понравился тон Перуджи по телефону, но ему удалось не выказать этого, давая аргументированные ответы ровным голосом. Перуджи был в гневе и не пытался скрыть этого. Для Мерривейла Перуджи представлял главное препятствие, мешающее повышению. Мерривейлу казалось, что он хорошо понимает Перуджи, но его оскорбляла реакция этого человека, говорившая о его более высоком положении в Агентстве.

Мерривейла отозвали с утреннего инструктивного совещания, на котором определялись новые группы для отправки в Орегон. Он покинул совещание неохотно, но без промедления. Нельзя заставлять ждать Перуджи. Тот был одним из немногих, кто мог ежедневно встречаться лицом к лицу с Шефом. Он, может, даже знает настоящее имя Шефа.

На гладкой серой промокательной бумажке, лежащей на столе Мерривейла, лежал старинный нож в форме кавалерийской сабли. Он взял его и стал протыкать промокашку острым концом; слушая, он глубже надавливал, когда разговор приобретал более резкие тона.

— Это было в начале месяца, Дзула, — произнес Мерривейл, зная, что это просто отговорка, — и мы не узнали с того времени ничего нового.

— Что мы знаем сейчас? — Вопрос прозвучал резко и осуждающе.

— Мы знаем, что там есть некто, кто не колеблясь заставляет наших людей просто… исчезнуть.

— Мы уже знали об этом!

— Но мы не оценили степень решимости наших противников бросить нам вызов.

— У нас так много людей, что мы можем просто пожертвовать ими, чтобы выяснить такие важные факты?

„Лицемер! — подумал Мерривейл. — Никто не терял больше агентов, чем Перуджи. Он отдавал мне такие недвусмысленные приказы, которые стоили нам целых команд“.

Мерривейл еще глубже воткнул ножик, поморщившись, когда заметил, что на поверхности стола появилась царапина. Он сказал себе, не забыть бы заменить промокашку сразу после звонка.

— Дзула, ни один из наших агентов не считает, что это дело безопасное. Они знают, на что идут.

— Но знают ли они, что и вы отправитесь вместе с ними?

— Это нечестно, — вырвалось у Мерривейла, и он подумал о скрытом смысле действий Перуджи. — Чем вызвана такая резкая атака? Что там происходит, в верхах?

— Вы дурак, Мерривейл, — сказал Перуджи. — Вы потеряли трех опытных агентов.

— Инструкции для меня были точными, вы знаете это, — ответил Мерривейл.

— И получая их, вы делали то, что считали правильным?

— Естественно. — Мерривейл ощутил пот под воротничком и потер пальцем в том месте. — Мы не знали наверняка, что произошло с Портером. Вы велели послать мне его одного. Это ваши же слова.

— И когда Портер… просто исчез?

— Вы сами говорили, что у него были личные причины, чтобы исчезнуть!

— Какие еще личные причины? Послужной список Портера — один из лучших.

— Но вы же сказали, что он поссорился с женой.

— Разве? Я этого не помню.

„Итак, вот и чем дело“, — подумал Мерривейл. Живот его стянулся в тугой узел боли.

— Вы знаете, что это было ваше предложение в качестве возможного оправдания послать команду из двух человек, по с теми же инструкциями.

— Я ничего такого не помню, Мерривейл. Вы послали Депо и Гринелли в эту орегонскую крысиную дыру, а теперь сидите здесь со своими извинениями. Когда пропал Портер, вам следовало бы отправить официальный запрос об отпускнике, пропавшем предположительно в этом районе.

„Ага, вот как ты собираешься все выставить, — подумал Мерривейл. — Если все пройдет удачно, Перуджи получит все лавры, а если нет, вся вина падет на меня. Ловко придумано!“

— Думаю, — начал он вслух, — это именно с этого начнутся ваши действия, когда вы прибудете в Орегон.

— Вы чертовски догадливы!

„Вероятно, Шеф сам слушает это, — подумал Мерривейл. — О Боже! И зачем я влип в это дело!“

— Сообщили ли вы новым командам, что я лично буду руководить ими? — спросил Перуджи.

— Я сказал им это на совещании, с которого вы меня вызвали.

— Прекрасно. Я вылетаю самое позднее через час и встречу новые команды в Портленде.

— Я сообщу им об этом, — сказал Мерривейл с покорностью судьбе.

— И скажите им следующее: мне нужно, и это особо подчеркните, чтобы эта операция была проведена с предельной осторожностью. Никакой показухи, ясно? У Хелльстрома влиятельные друзья, и не стоит мне напоминать, какая взрывоопасная штука эта экология. Хелльстром сказал правильные слова правильным людям, и теперь его считают экологическим мессией. К счастью, есть и другие, кто понимает, что это — сумасшедший фанатик, и я не сомневаюсь в успехе. Все понятно?

— Да. — Мерривейл не пытался скрыть сейчас горечи. Шеф, безусловно, прислушивался к словам Перуджи. Все это было какое-то театрализованное представление, подготовка козла отпущения. И этот козел отпущения, естественно, он, Мерривейл.

— Сомневаюсь, и сильно, что вы меня правильно поняли, — заметил Перуджи, — но, вероятно, в достаточной степени, чтобы следовать моим инструкциям, не допуская более постыдных ошибок. Примите это к сведению незамедлительно.

На линии раздался резкий щелчок.

Мерривейл вздохнул и положил трубку на место. Все было ясно и так. Он должен жонглировать тем, что у него имеется. А если он что-то упустит, пальцы будут показывать только в одном направлении. Ладно, он и прежде попадал в подобные переделки, как, впрочем, и сам подставлял других таким же образом. Имеется только один выход. Необходимо переложить ответственность, но сделать это незаметно, так, чтобы казалось, будто все по прежнему находится в его руках. Естественным кандидатом был Коротышка Джанверт. Вначале следует назвать Коротышку вторым номером в этом проекте, сразу после самого Перуджи. Тот не указал, кого он хотел видеть своим первым помощником. Здесь он допустил ошибку. Если Перуджи изменит это назначение, что вполне возможно, тогда он станет ответственным за действия нового второго. Коротышка представлялся удобным выбором. Перуджи несколько раз давал понять, что не доверяет до конца Джанверту. Но этот невысокий человек отличался изобретательностью и находчивостью. И этот выбор следовало отстоять.

Из „Руководства по Улью“:

„Стерилизованный работник — вот источник свободы в любом обществе. Даже дикое общество имеет своих стерилизованных работников, причем стерилизация проводится под прикрытием действительной плодовитости, дающей реальные результаты. Но они не имеют своей доли в свободной созидательной жизни дикого общества, а значит, стерилизация эффективна. Такие работники легко распознаваемы. Они не обременены ни интеллектом, ни эмоциями или индивидуальностью. И в этом ни наш Улей, ни насекомые не привносят во Вселенную ничего нового. Что есть у насекомых и что мы копируем, так это общество, где работники упорно работают над созданием Утопии — совершенного общества“.

Второй съемочной группе Хелльстрома понадобилось почти шесть часов, чтобы снять в лаборатории эпизод с мышами и осами. И даже тогда Хелльстром не был удовлетворен результатом. Он стал очень чувствителен к художественным достоинствам своих работ. Он надеялся, что торопливость не слишком скажется на этом фильме. Требования к качеству, которые он предъявлял, проистекали не только от прибыли, которую мог принести хорошо отснятый фильм. Ему хотелось качества ради качества, так же, как то же он желал видеть в любом элементе Улья.

Качество специалистов, качество жизни, качество созданий — все это было взаимосвязано.

После съемок Хелльстром поднялся в клети наверх, стараясь на время скрыть свою обеспокоенность последними сообщениями о ночном прочесывании. Поскольку он был занят работой над фильмом, он не мог уйти со съемочной площадки в наиболее важные моменты прочесывания. До рассвета было еще далеко, а проблема пока не была решена: женщина, сопровождавшая Чужака, до сих пор на свободе.

Одной из главных и постоянных забот Улья было производство работников, способных „представлять“ его во Внешнем мире, которых нельзя было подкупить и которые никогда, даже случайно не выдали бы то, что находится под Неприступной долиной и окружающими холмами. Хелльстром подумал, а могли ли они пропустить какой-то дефект в бридинге, который и проявился в персонале во время поисков. Мужчину быстро захватили за пределами деревьев на западном лугу. Почти сразу же после этого окружили стоянку с фургоном, но женщине каким-то образом удалось уйти. Это казалось невозможным, но никто из поисковой группы не напал на ее след.

На командном посту, когда туда вошел Хелльстром, находилось много работников Службы Безопасности. Они заметили его приход, но продолжали заниматься своими делами. Хелльстром быстро осмотрел тускло освещенную комнату с аркой экранов, небольшую группу работников, обсуждающих возникшую проблему. Здесь же был и Салдо, темнокожий, как и его родительница Фэнси, но с резкими ястребиными чертами лица, унаследованными им от его отца-Чужака (это Фэнси умела делать, напомнил себе Хелльстром. Она спаривалась во Внешнем мире при первой же возможности, одаривая Улей новыми генами). Место Старого Харви за консолью занял молодой парень из линии Фэнси. Во Внешнем мире он имел имя Тимоти Ханнсен. Он был выбран в силу своей притягательной внешности, неотразимо действовавшей на девушек во Внешнем мире. У него также был острый проницательный ум, что делало его еще более ценным в кризисных ситуациях. То же относилось ко многим из линии Фэнси, но особенно это проявилось у Салдо. Хелльстром связывал с ним большие надежды еще и потому, что его взял под свою опеку Старый Харви.

Хелльстром подождал в дверях, пытаясь ощутить царящую здесь атмосферу. Следует ли ему взять на себя руководство? Они охотно подчинились бы ему при малейшем проявлении им такого желания. Решение праматери Тровы никогда не оспаривалось. Они всегда чувствовали, насколько сильными были его обязательства по отношению к Улью, насколько эффективнее его решения. Иногда они могли не соглашаться, иногда даже оказывались правыми, но даже голосуя против него на Совете, они выказывали почтительное отношение. И когда, как это часто случалось, его точка зрения оказывалась верной, его влияние еще более усиливалось. Но это не очень нравилось Хелльстрому.

„Ни один работник не совершенен, — напоминал он себе. — Улей сам должен стать совершенством во всем“.

Старый Харви стоял, согнув руки, слева от Хелльстрома, освещенный идущим от экрана сиянием, делающим его похожим на изваяние из зеленого камня. Однако глаза его двигались. Старый Харви критически наблюдал за работой тех, кто был в комнате. Хелльстром направился в его сторону, бросив короткий взгляд на старика, а потом на консоль.

— Есть ли какие-нибудь ее следы?

— Нет.

— Разве мы не держали ее под постоянным инфранаблюдением?

— Как и под радарным.

— Были ли у нее инструменты для обнаружения нас?

— Она пыталась воспользоваться радио, но мы его заглушали.

— Это обеспокоило ее?

— Наверное, — Харви выглядел уставшим и недовольным.

— А другие приборы?

— В машине имелось небольшое устройство предупреждения радарного типа. Думаю, им-то она и обнаружила слежку за собой.

— Но как ей удалось ускользнуть от группы прочесывания?

— Сейчас они просматривают снова пленки. Есть мнение, что она отправилась искать своего напарника и затерялась в результате обычного смешения сигналов на наших приборах.

— Ее все равно должны были схватить.

Харви развернулся и посмотрел ему в лицо.

— То же я сказал и им.

— Но они не согласились с тобой?

Старый Харви кивнул.

— Что, по их мнению, произошло?

— Она пошла на осознанный риск и отправилась прямо в гущу наших искателей.

— Но ее сразу бы выдал запах!

— Я им это и сказал, и они согласились. После чего предположили, что она ушла от машины на север, используя ее как экран. Они считают, что она действовала тихо, чтобы скрыть свои движения в фоновом поле. Была временная брешь между наступлением темноты и временем, когда прочесывание достигло места ее нахождения. Она могла воспользоваться этим. У нее была альтернатива: убираться прочь или же тихо проскользнуть наверх мимо нас в другом направлении. Они думают, что она скрывается где-то поблизости.

— А ты не согласен с этим? — спросил Хелльстром.

— Да.

— Почему?

— Она не могла пробраться незаметно сюда.

— Но почему?

— Мы воздействовали на нее низкими частотами в жестком режиме. Она дергалась и нервничала весь день, слишком нервничала, чтобы идти сюда.

— Откуда тебе известны резервы ее смелости?

— Я этого не знаю. Я лишь наблюдал за ней.

— Она вроде не в твоем вкусе, Харви.

— Можешь шутить, Нильс. Я наблюдал за ней почти весь день.

— То есть это только твоя точка зрения, основанная на личном наблюдении?

— Да.

— Почему же ты не настаивал на ней?

— Я настаивал.

— Если бы решения принимал ты, что бы ты предпринял?

— Ты действительно хочешь это знать?

— Да, иначе я бы не спрашивал.

— Во-первых, я думаю, она проскользнула вниз на северо-восток, к пасущимся там коровам. Выскажу предположение, что она умеет с ними обращаться. Есть в ней что-то такое… — Старый Харви облизнул губы языком. — А в таком случае у нее не должно возникнуть проблем при передвижении с ними. Коровы должны скрыть ее запах — они дадут ей любое прикрытие, в котором она нуждается.

— С тобой так никто и не согласился?

— Они сказали, что ее запах испугал бы коров. А мы бы обнаружили это.

— И каков был твой ответ?

— Испуг главным образом зависит от того, почувствует ли корова твой страх. Мы знаем это. Если она не боится их и движется тихо… что ж, нам нельзя закрывать глаза на эту возможность.

— Однако они не желают искать ее среди коров?

— Они обеспокоены возможными осложнениями при прочесывании там, внизу. Если мы пошлем туда работников, они могут потерять над собой контроль и убить нескольких коров. И тогда у нас возникнут проблемы с местными властями, как это бывает каждый раз в таких случаях.

— Ты мне так и не сказал, что бы ты предпринял.

— Я бы послал кого-нибудь из нас — тех, кто бывал во Внешнем мире. Некоторые из нас жили там. Мы лучше справимся с ситуацией, чем работники из группы прочесывания.

Хелльстром кивнул и высказал вслух свои мысли:

— Если она здесь наверху, так близко от нас, то у нее нет ни малейшего шанса выбраться отсюда. Но если она спустилась вниз и прячется среди коров…

— Ты понял, что я имею в виду, — сказал Старый Харви.

— Меня удивляет, почему другие этого не понимают, — ответил Хелльстром. — Ты возглавишь группу поиска?

— Естественно. Вижу, ты не использовал слова „прочесывание“.

— Мне нужно, чтобы вы отправились туда и вернулись с ней.

— Живой?

— Если возможно. Мы мало что узнали от первого.

— Я знаю. Я присутствовал там, внизу, когда они начали его допрашивать… но такие вещи на меня плохо действуют. Думаю, я слишком долго прожил во Внешнем мире.

— У меня та же реакция, — заметил Хелльстром. — Лучше оставить это более молодым нашим работникам, не знакомым с таким понятием, как жалость.

— Конечно, хотелось бы добиваться нужных результатов другими методами, — произнес Старый Харви, глубоко вздохнув. — Я же лучше займусь… поиском.

— Подбери людей и отправляйся.

Хелльстром смотрел, как старик направляется к выходу, и подумал об упрямстве молодых. Старик имел для Улья особую ценность, которую нельзя было отрицать. Этот случай служил яркой демонстрацией его значимости. Старый Харви знал, что делать. Молодые работники не захотели отправляться ночью на поиски, как рядовые работники, и потому решили, что в этом нет необходимости.

Несколько молодых учеников обоего пола и работников Службы Безопасности слышали беседу Хелльстрома и Старого Харви. Устыдившись, они вызвались добровольцами.

Старый Харви отобрал некоторых из них и кратко проинструктировал, особо выделив при этом, что помощником у него будет Салдо. Это было хорошее решение. Салдо выказывал к Старому Харви подчеркнутое уважение, и Хелльстрома удивило, почему он не принял сторону своего учителя. Причина стала ясна во время инструктажа, когда Салдо сказал:

— Я знал, что он прав, но вы бы все равно мне не поверили.

Очевидно, Салдо был на стороне своего учителя, но другие отвернулись от них обоих. Никогда не забывая о своей роли как учителя, Старый Харви упрекнул Салдо за его замечание:

— Если ты так думал, тебе следовало бы привести собственные аргументы, а не мои.

Отряд гуськом вышел из комнаты с должной готовностью.

Хелльстром улыбнулся. Хорошая порода, они быстро усваивают преподанные им уроки. Нужно только дать им пример. „С возрастом приходит уравновешенность“, — любила повторять праматерь. Молодость для нее служила смягчающим обстоятельством, которое всегда следовало принимать во внимание.

Из записей Нильса Хелльстрома:

„Из миллиардов живых существ на Земле только человек ищет ответ на вопрос о смысле жизни. Но его вопросы ведут к мучениям, поскольку он не может, как насекомые, принять факт, что смысл жизни состоит в самой жизни“.

С самого начала Тимьене Гринелли не понравилось это задание. Но она не особо возражала работать вместе с Карлосом (им и раньше уже не раз доводилось выступать в паре), вместо того, чтобы проводить с ним часы досуга. Карлос обладал в молодости яркой внешностью и никогда так и не признается себе, что с возрастом он уже не так неотразимо воздействовал на женщин.

Она понимала, что их связь в свободное от работы время превратилась бы в бесконечную череду ссор и примирений. Гринелли не считала себя роковой женщиной, но из своего жизненного опыта знала о собственной притягательности. У нее было продолговатое лицо, которое вряд ли можно было назвать красивым, если бы не ее яркая индивидуальность, сверкающая в огромных и пугающе зеленых глазах. Она имела изящную фигуру, белую кожу и излучала глубокую чувственность, восхищавшую многих мужчин, и Карлоса в том числе. У нее были кричаще рыжие волосы и она предпочитала не прятать их под полами шляпы или под беретом.

Тимьена — это было ее семейное имя, и у древних славян оно значило „секрет“. Имя ей точно соответствовало. В поведении она проявляла скрытность.

Мерривейл потревожил ее чувство опасности уже одним тем, что назначил на это дело лишь их двоих. Ей не понравилось содержание отчетов Портера и сообщений, собранных в папке, озаглавленной „Хелльстром“. Слишком многие из этих сообщений исходили из вторых или третьих рук. Слишком многие из них были полуофициальными. От них так и разило любительством. А любительство было непозволительной роскошью в этом деле.

— Только мы вдвоем? — спросила она. — А как насчет местной полиции? Мы могли бы сообщить о том, что пропал человек, и…

— Шеф этого не хочет, — ответил Мерривейл.

— Он что, особо это подчеркивал?

Лицо Мерривейла слегка темнело при любом намеке на его хорошо известное пристрастие к личной интерпретации приказов.

— Он выразился совершенно ясно! Необходимо проявлять крайнюю осторожность.

— А осторожный местный расспрос вполне удовлетворяет этому требованию. Портер находился в этом районе. И он пропал. Сообщения в папке говорят и о других исчезновениях. Та семья с детьми-близняшками, отправившаяся на пикник, они…

— Тимьена, — прервал ее Мерривейл, — в каждом подобном случае находилось вполне логичное объяснение. К несчастью, логика и действительность не всегда совпадают. Нас заботит действительность, и в погоне за ней мы должны использовать свои собственные проверенные ресурсы.

— Мне не нравятся их логические объяснения, — заметила Тимьена. — Те объяснения, которые приняли местные тупицы, и цента не стоят.

— Используйте только наши ресурсы, — повторил Мерривейл.

— Что означает, что мы снова будем рисковать, — сказала Тимьена. — Что говорит Карлос об этом деле?

— Почему бы тебе самой не спросить у него? Я назначил инструкторское совещание на 11.00. На нем будут еще Джанверт и Карр.

— И они тоже в этом деле?

— Они в резерве.

— Это мне тоже не нравится. Где Карлос?

— Думаю, что в Архиве. У тебя есть почти час, чтобы ознакомиться с этим делом вместе с ним.

— Дерьмо! — с этим восклицанием Тимьена выскочила из комнаты.

От Карлоса было не больше помощи, чем от Мерривейла.

Задание казалось ему „рутиной“. Ко всем заданиям он приступал по определенному шаблону, тщательно и досконально, прочитывая все имеющиеся материалы и изучая все планы. Тимьену не удивило, что Карлос отправился в Архив. У него было архивное сознание.

Полет в Орегон и уютное путешествие в фургоне оправдали ее ожидания. Липкие руки и липкие мысли. Наконец она сказала Карлосу, что подхватила серьезную венерическую болезнь во время предыдущего задания. Он и не думал ей верить. Тогда совершенно спокойно она предупредила его, что если он будет продолжать, всадит в него пулю. Она показала маленький бельгийский автоматический пистолет, который всегда носила с собой в кобуре на запястье. Что-то в ее спокойствии подсказало Карлосу, что она не шутит. Он отступился, слабо выругавшись.

Работа — другое дело, и Тимьена пожелала Карлосу удачи, когда он уходил в своей нелепой одежде любителя птиц. В течение всего этого бесконечного дня Тимьена играла свою роль художницы, испытывая постоянно усиливавшуюся нервозность. Не было ничего конкретного, что могло бы объяснить это нарастающее беспокойство. Само место беспокоило ее. От него веяло опасностью. Карлос не мог точно сообщить о времени своего возвращения. Все зависело от того, что он увидит во время ознакомительного осмотра фермы.

— Самое позднее, после наступления темноты, — сказал Карлос. — Будь умницей и рисуй свои картины, а я пойду наблюдать за птицами. Когда я вернусь, я расскажу тебе все о птицах и пчелах.

— Карлос!

— Ах, моя любовь, когда-нибудь я научу тебя произносить это чудесное имя с настоящей страстностью. — И этот ублюдок потрепал Тимьену по подбородку, покидая ее.

Она наблюдала, как он зигзагами пробирался наверх по склону, заросшему коричневой травой, в направлении деревьев. Уже было тепло, и что-то в тишине, не нарушаемой звуками насекомых, предвещало наступление еще большей жары. Вздохнув, Тимьена извлекла акварельные краски. Она на самом деле неплохо рисовала и иногда в течение этого долгого дня она испытывала действительно увлеченность, когда удавалось схватить колорит осенних полей. Золотисто-коричневые, от них веяло теплом и приглашением.

Вскоре после полудня Тимьена на время отложила рисование и принялась за небольшой ленч, состоящий из нарезанных ломтиками сваренных вкрутую яиц и холодного йогурта из ящика со льдом. Весь перерыв она провела внутри фургона, хотя там и было жарко, как в печке, проверяя показания приборов. К ее удивлению, стрелка пеленгатора не была на нуле, показывала радарный сигнал со стороны фермы. Четко прослеживающийся сигнал, нацеленный на фургон.

„Радарное слежение за мной с фермы?“

Тимьена восприняла это как сигнал опасности и подумала, не отправиться ли ей за Карлосом, чтобы вернуть его назад. Альтернативой было включить радио и сообщить об этом в центр. Она инстинктивно понимала, что центр объяснит это. Да и Карлос приказал ей не покидать место стоянки фургона. В конце концов Тимьена не сделала ни того, ни другого. Ее собственная нерешительность усилила нервозность, появившуюся у нее с самого утра. Ощущение опасности усиливалось. Что-то убеждало ее уходить отсюда подальше. „Оставь место стоянки и уходи!“ Лагерь был большой, крупной мишенью.

Когда стало темнеть, Тимьена сложила мольберт, бросила его и краски на сиденье в кабине и сама залегла в машину. Включив радио, она проверила сигнальный монитор и обнаружила поисковый резонирующий сигнал на ее собственной частоте. Когда Тимьена включила передатчик, этот сигнал наложился на эту частоту и заглушил ее. Она ударила по кнопке выключения и посмотрела на темнеющий склон холма, на другой стороне которого располагалась ферма. Ее нельзя было видеть от места парковки, но она ощущала чье-то недоброжелательное присутствие.

И по-прежнему Карлос не подавал никаких признаков жизни.

Через несколько минут наступит полная темнота. Тимьена нервно ощупала небольшой автоматический пистолет в кобуре на запястье.

„Почему, черт возьми, Карлос задерживается?!“

Она выключила все огни на стоянке и сидела в сгущающейся темноте. Радар со стороны фермы. Глушили ее радио. Дело принимало скверный оборот. Тимьена встала, тихо продвинулась к задней двери и вышла на сторону, противоположную ферме. Сам фургон послужит ей щитом от этого поискового луча. Она опустилась на четвереньки и быстро поползла в сторону высокой травы. Тимьена видела коров ниже на пастбище и, подчиняясь инстинкту, направилась к ним. Она выросла в Вайоминге на ранчо, и хотя Тимьена предпочла бы приблизиться к стаду верхом на лошади, она не ощущала угрозы от него. Опасность была позади нее, где-то там, наверху, и исходила от фермы Хелльстрома. Коровы помогут ей спрятаться, скроют от радара. Если Карлос вернется, он включит свет на стоянке. Она заметит его, будучи здесь, на пастбище, в безопасности. Но почему-то Тимьене не верилось, что Карлос вернется. Вся ситуация казалась абсурдной с самого начала, но она доверяла своему инстинкту самосохранения.

Из записей Нильса Хелльстрома:

„Эта первобытная планета Земля является ареной постоянной конкуренции, где выживают только самые гибкие и находчивые. На этом испытательном полигоне, в котором даже могущественные динозавры погибли, есть один постоянный свидетель, и он — наш гид к выживанию человечества. Этот свидетель, насекомое, появился за триста миллионов лет до возникновения человечества, но мы наверстаем упущенное. Сейчас он доминирует на Земле и хорошо этим пользуется. И в каждом новом поколении испытываются новые формы и функции, преобразуя его спектр, столь безграничный, как безгранично воображение сумасшедшего. А то, что может делать этот свидетель, мы, рожденные в Улье, тоже может делать, потому что мы свидетели его деятельности“.

Старый Харви вывел свою группу через замаскированный выход в северной части Улья. Убрали дерн, пень с бетонной пробкой отъехал в сторону на нескрипящих шарнирах, и группа вышла в темноту ночи. Они были довольно легко одеты для этой холодной и темной ночи, но никто не обращал внимания на озноб. У каждого имелся парализатор, а на лице — маска ночного видения с мощным инфракрасным излучением вокруг ее края (производства Улья).

Они походили на группу ныряльщиков, а их парализаторы напоминали странные раздвоенные копья.

Перед тем как уйти, они установили маскирующий пень на место и уничтожили все признаки, свидетельствующие о наличии тут прохода.

Веером растянувшись по полю, работники двинулись на север.

Старый Харви выбрал двадцать три основных работника, главным образом агрессивных мужчин, и проследил за тем, чтобы женщины приняли гормональные препараты, прежде чем дать им точные инструкции.

Им нужна была эта Чужачка живой. А Нильсу требовалась информация, которой она обладала. Женщина, вероятно, спустилась вниз к коровам. Коров можно спугнуть ультразвуком, но ни одна из них не должна быть убита. Это не прочесывание — просто поиск. Только Чужачка отправится в конце концов в чан, но это случится уже после того, как она выдаст всю необходимую информацию.

Давно уже Старый Харви не принимал участия в охоте, и сейчас он почувствовал, как возбуждение охватывает его все сильней и сильней и сердце гулко бьется в груди, и кровь еще играет в жилах старого работника.

Старый Харви дал знак Салдо перейти на левый фланг, а сам сместился направо. Ночной воздух говорил ему о многом. Здесь был запах скота, пыли в высокой траве, сырой земли и едва заметные эфиры насекомых и резинового дерева. Все это ощущали его чувствительные ноздри. Но старый Харви не мог определить тот запах, который указывал бы на то, что Чужачка находится впереди. Если она и была там, с маской ночного видения они обнаружат ее.

Салдо немедленно занял указанную позицию, и Старый Харви успокоился. Этот молодой человек хоть еще совсем зеленый юнец, но потенциал его огромен. Регулярные доклады, предоставляемые им Хелльстрому, радовали их обоих. Салдо был среди тех двадцати или около того кандидатов, кто когда-нибудь в будущем может занять место Хелльстрома. Он происходил из недавно выведенной породы, темноволосый и гибкий, полный энергии и желания отличиться, но обладающий своим умом, с каждым днем все больше и больше заявляющий о себе. Салдо возглавит Улей, или, может быть, решит создать собственный рой в новом Улье.

Поисковая группа растянулась широким веером, открыто спускаясь к пастбищу. Старый Харви заметил, что ночь благоприятствует поискам. Тучи начали закрывать небо, затемняя запоздало появившуюся убывающую луну. Стадо можно было отчетливо видеть с помощью масок ночного видения. Но он не сводил глаз с разбросанных группок деревьев, не обращая, однако, внимания на коров. Они прошли мимо одного небольшого стада животных, почти не потревожив их, хотя теплый запах коров разбудил охотничий инстинкт всей группы. Салдо с двумя помощниками просмотрел стадо, чтобы удостовериться, что среди животных не скрывается Чужачка.

Их охватывал охотничий азарт. Его нельзя было сбрасывать со счетов. Это можно было заметить по повышенной нервозности группы и избытку внешних гормонов, которые начали пугать животных. Сначала отдельные коровы, а затем и целые группы фыркали и отбегали в панике, стуча копытами. Старый Харви пожалел, что не включил при подготовке специальные гормоны для подавления селективности. Слабые химические сигналы, которые посылались от одного животного к другому, были полезными, но сейчас они создавали сложности. Он переключил свое внимание на деревья, оставив коров Салдо и остальным. Маска придавала окружающему слабое серебристое свечение, словно внутри каждого из них горела лампочка.

„Она слышит наше приближение и попытается спрятаться на дереве, — подумал он. — Это в ее стиле“.

Старый Харви не мог сказать, почему и каким образом у него появилась такая уверенность в этом. „Она прячется на дереве!“

Старый Харви услышал крик ночной птицы, где-то далеко справа от себя, и почувствовал, как забилось его сердце. Он не слишком стар для прочесывания. Возможно, было бы неплохо выходить вот так вместе с работниками.

Из записей Нильса Хелльстрома:

„В отличие от других живых существ, боровшихся против окружающей среды, насекомые рано научились использовать ее как защиту. Их искусство камуфляжа не имеет границ. Они стали единым целым со своей средой.

Когда появились хищники, насекомых нигде не находили — настолько искусными стали их способы маскировки, что хищники могли ползти над их тельцами в поисках добычи. У насекомых было не просто одно-единственное средство для спасения, а великое множество. Они не выбирают для этого просто скорость или убежище на верхушках деревьев; помимо обоих этих способов они применяли и многие другие“.

Тимьена увидела один из флангов поисковой группы одновременно с тем, как ее увидели и первые из преследователей, подтверждая таким образом слова Старого Харви. В начале своего побега она угодила ногой в кроличью нору и растянула левую лодыжку. Боль заставила Тимьену вскарабкаться на невысокий дуб, где она устроилась на суку как можно удобнее, сняв туфлю с болевшей ноги. Она сидела на суку в двадцати футах от земли, крепко сжимая пистолет в правой руке. А в левой был мощный фонарик, размером с небольшой карандаш и большой палец лежал на его кнопке.

Дикая боль пульсировала в лодыжке, что мешало ей думать. Тимьена спросила себя, не сломана ли кость.

Бегство коров послужило первым свидетельством надвигающейся опасности. Тимьена услышала их фырканье, перекрывавшее стук копыт, когда они пробегали мимо. Затем послышался таинственный свист. Этот звук становился все громче, пока не окружил ее дерево и не прекратился. Она различала лишь более темные силуэты охотников, одетых в черное. Они образовали круг под деревом.

В панике Тимьена надавила большим пальцем на кнопку фонарика, провела лучом по короткой дуге вокруг части круга, который встал перед ней. При виде масок ночного видения и парализаторов у нее перехватило дыхание от осознания смертельной угрозы. Без раздумий Тимьена начала стрелять.

Из записей Нильса Хелльстрома:

„Возможно, со временем мы достигнем такого же функционального уровня тех, кого мы копируем. У нас будут лица-маски, одни только глаза и рот — и ничего более для поддержания тела в рабочем состоянии. Не будет мускулов, чтобы улыбаться или хмуриться или иным каким-нибудь способом выдавать скрытые внутри чувства“.

Маленький пистолет явился убийственным сюрпризом для охотников Улья. Пятеро из них были убиты прежде, чем Тимьена свалилась с дерева, оглушенная лучами парализаторов. Среди убитых оказался и Старый Харви. Асам Салдо пострадал от пули, которая задела его челюсть, но выкрикнутая им команда навела порядок среди испуганных работников. Их всех переполнял „охотничий азарт“, как говорили старика, а нападение Чужачки привело их в исступление. Они бросились к ней, чтобы прикончить, но крик Салдо остановил их. В конечном итоге именно дисциплина Улья удержала их.

Салдо направился к лежащей без сознания женщине, быстро отдавая приказы. Кому-то нужно проинформировать Нильса. Мертвых необходимо отправить в чаны. Хорошие работники, они заслужили это. Таким вот образом они обретут единство со всеми.

„Старое в чаны, из чанов новое“.

Когда его приказы начали исполняться, он встал на колени, чтобы осмотреть лежащую без сознания женщину. Ее фонарик все еще горел в траве. Он поднял маску на лоб и продолжил осмотр уже с помощью фонарика. Да, она все еще жива. С трудом сохранял он спокойствие. Ненависть переполняла его. Она причинила вред Улью. Но Нильсу она нужна живой. Она нужна улью. Продолжив обследование, ему удалось немного успокоиться. Похоже, перелома не было. Очевидно, повреждена лодыжка, распухшая и посиневшая. Салдо отдал приказ найти ее оружие и доставить его в Улей.

Смерть Старого Харви не опечалила и не обрадовала его. Такие вещи случаются. Лучше было бы, чтобы этого не произошло, но того, что случилось, изменить нельзя. Вследствие этого он теперь возглавлял поисковую группу, и именно от него требовалось отдавать правильные приказы. Этому-то и учил его Старый Харви.

Прежде всего нужно побеспокоиться о Чужачке. Салдо считал, что ее нужно привести в чувство и допросить. Это порадует Нильса. И сейчас это радовало Салдо. Он ощутил большой интерес к этой женщине. От нее приятно пахло. Поверх слабого, но знакомого запаха мускуса чувствовались и чужие запахи. Духи и шампунь Внешнего мира. Наклонившись поближе, он понюхал ее, первую Чужачку, с которой встретился на воле. Под доминантой страха скрывались возбуждающего его запахи. Он скользнул рукой под блузку, пощупал грудь и нашел ее полной и твердой под туго охватывающей одеждой. Он знал о подобных одеждах во время своего обучения. Оно называлось бюстгальтером и скреплялось металлическими крючками на спине. Она была настоящей женщиной, вероятно, ничем не отличающейся от женщин Улья, а значит готова к оплодотворению. Как странны эти дикие Чужаки!

Он засунул руку под пояс, исследовал лобок и гениталии, вытащил руку и понюхал ее. Да, она готова. Итак, это правда, что женщины из Внешнего мира, готовые к оплодотворению, разгуливают по миру. Может, у них начинается что-то вроде брачной охоты, что, как считалось, делала праматерь? Книги, фильмы и лекции не подготовили его к действительности, хотя он знал эти факты досконально. Она возбуждала его, и он подумал, как же отнесется Нильс к предложению оставить ее для целей размножения. Было бы интересно заняться с ней этим.

Но тут женщина из его группы сердито заворчала — не облекая угрозу в словесную форму. Другая сказала:

— Эта Чужачка не для воспроизводства! Что это ты с ней делаешь?

— Исследую ее, — ответил Салдо. — Она готова к оплодотворению.

Ворчащая женщина обрела наконец голос:

— Многие из этих дикарок готовы к оплодотворению.

Другая заметила:

— Она убила пятерых наших. Ей дорога только в чан.

— Куда она, вероятно, и попадет после того, как мы закончим допрашивать ее, — согласился Салдо. Он говорил, не пытаясь спрятать внезапно появившееся чувство печали. Чужачка не переживет допрос, нет сомнений. Это уже случалось с пленными мужчинами, и то же произойдет и с ней. Такая растрата! Ее плоти не найдется лучшего применения, кроме как попасть в чан.

Он встал, вернул маску на прежнее место на лице и сказал:

— Свяжите ее и отнесите в Улей. Смотрите, чтобы не сбежала. Двое отправляйтесь к фургону. Привезете его в качестве трофея. Уничтожьте все следы. Не должно остаться ни одного следа пребывания этой женщины и ее напарника в нашем районе. Я прослежу за этим.

Приказы слетали с его губ, как учил его Харви, но ему не хотелось, отчаянно не хотелось отдавать такие приказы. Ответственность слишком уж неожиданно свалилась на него. Частью своего сознания он понимал, что Харви выбрал такого молодого работника своим помощником в этих поисках главным образом в учебных целях. Многообещающему молодому работнику необходим такой опыт. Но другая часть его сознания была уверена в его компетентности. Салдо был специалистом по обеспечению безопасности Улья. Он верил в правильность выбираемых им действий. Несмотря на молодость, он ощущал себя полностью готовым для самостоятельного принятия решений стоящей перед ним задачи, словно весь Улей воплотился в нем, его личности. Харви и так уже пережил свой век и заплатил жизнью за сегодняшнюю ошибку. Это была серьезная потеря для Улья. Скоро Нильс узнает об этом, и это известие огорчит его, но в этот момент Салдо понимал, что должен действовать самостоятельно. Сейчас он руководит операцией.

— Те, кто свободен, — начал он, — должны проследить, чтобы уничтожить все следы нашего пребывания. Мне не известно, кто и на что из вас способен, в отличие от Старого Харви, но вы сами это знаете. Разделитесь в соответствии со своими способностями. Никто из вас не должен возвратиться в Улей, пока все не будет выполнено. Я буду здесь до самого конца.

Он нагнулся, вспомнив о фонарике, который бросил рядом с Чужачкой, выключил его и положил в карман. Работники уже связали ее и готовы были отправляться в Улей. Салдо печалило, что он никогда больше не увидит ее. Ему не хотелось присутствовать на ее допросе. Внезапно его хватила ярость, вызванная глупостью Чужаков. „Какие же они глупцы! Но что бы ни случилось с ней, она это заслужила“.

Салдо посмотрел на свою группу. Они деловито исполняли его распоряжения и, казалось, внешне были даже довольны, но он ощущал чувство скрываемой неуверенности. Работники знали, как он молод и неопытен. И подчинялись скорее по привычке. На самом-то деле они все еще подчинялись Харви. Но Харви допустил фатальную ошибку. Салдо пообещал себе, что никогда не допустит такой ошибки.

— Встаньте на корточки и все вокруг тщательно прочешите, — приказал он. — Две маски разбились. Значит, остались осколки. Соберите их. Все.

Салдо неспешно направился вверх сквозь высокую траву к тому месту, где, как он знал, двое из его группы готовили машину для транспортировки в Улей. Чужачка приехала по этой дороге. Как странно, что они, готовые к оплодотворению, свободно разгуливают вокруг вместо того, чтобы искать лучшего партнера для спаривания. По правде говоря, они совсем не похожи на способных к оплодотворению женщин. Они просто дикие. Возможно когда-нибудь, когда появится множество ульев, таких диких животных будут захватывать и специально спаривать или же их стерилизуют и отправят на полезную для улья работу.

Несколько из убежавших коров вернулись, вероятно привлеченные любопытством. Они сбились в кучу на поляне ниже того места, где работала его группа, повернувшись к ней. Запах крови и шум заставляли их нервничать, но угрозы они не представляли. Коровы, возможно, и не видели работников, но те уж точно видели их. Салдо держал парализатор наготове, заняв позицию между стадом и группой. При хорошем воображении нечего бояться неожиданностей. Если коровы нападут, достаточно одного залпа парализатора, чтобы остановить их.

Передвигаясь, Салдо посмотрел мимо пастбища в сторону слабо сияющего вдали в отражениях туч города. Вряд ли кто-нибудь на таком расстоянии мог услышать выстрелы, но даже если такие люди и найдутся, они останутся благоразумными. Горожане научились сдержанности и осторожности, когда дело касалось Неприступной долины. Кроме того, Улей имел свой буфер в лице окружного шерифа Линкольна Крафта. Рожденный в Улье, он был одним из лучших работников Улья во Внешнем мире. Другие наблюдатели в городе выдавали себя за Чужаков. Но еще более важные посты занимали другие представители Улья во Внешнем мире. Салдо видел двух из них, сенатора и судью, когда те побывали в Улье. Они занимали высокое положение, но настанет день, и в этом не будет надобности.

Звуки деловитого исполнения его приказов доставляли Салдо удовольствие. Он втянул носом ночной воздух и определил запах пороха. Только прошедший подготовку в Улье смог бы наверняка определить это — слабый след среди множества других запахов.

Животные начали успокаиваться и несколько коров покинули стадо, чтобы пощипать травку. Это не нравилось Салдо. Сбитые в кучу коровы не вызывали искушения, но он знал, какими взбешенными были его работники. Один из них, по собственному почину, мог убить и прихватить с собой отбившуюся корову. Этого нельзя допустить. Когда-нибудь эта земля станет собственностью Улья, и, возможно, у них будет собственный скот. Но в настоящий момент протеин обходится куда дороже растительной энергии. Пусть этим занимаются расточительные Чужаки, и их животных нужно оставить в покое. Нельзя допускать действий, могущих привлечь нежелательное внимание.

Салдо вернулся к своим работникам и расхаживал между ними, отдавая приказания тихим голосом. Им нельзя выкрадывать ни одной коровы. На земле не должно остаться никаких следов, а если какие-то и останутся, то время должно уничтожить их. И так долго, как будет возможно, здесь не должны появляться любопытствующие Чужаки.

„Когда-нибудь, — думал Салдо, — появятся и другие Ульи, многие из них отпочкуются от прародителя, которому он сейчас служит и ради которого он должен скрыть от Чужаков все следы своего пребывания здесь. Теперь им нужно быть осторожными, чтобы защитить свое будущее. Перед лицом еще не родившихся поколений работников“.

Из записей Нильса Хелльстрома:

„Основные бридинг-линии нашего потомства должны быть спроектированы с надлежащим учетом нужд Улья. При этом мы ходим по более тонкому льду, чем насекомые, давшие нам эту модель выживания. Их жизнь начинается, как наша, с оплодотворения одной яйцеклетки, но потом чудо творения у нас и у них отличается. За время, пока развивается человеческий эмбрион, насекомое может произвести более четырех миллиардов себе подобных. Мы можем увеличить рождаемость Улья во много раз, но мы никогда не сможем надеяться достигнуть такой плодовитости“.

Из Улья по тропе, протоптанной в траве, спускался работник, пытаясь знаками привлечь внимание Салдо. Не похоже было, что близился рассвет, но становилось холоднее, как обычно бывает здесь в такое время суток. Работник остановился перед Салдо и тихо сказал:

— Кто-то идет из Улья.

— Кто?

— Я думаю, сам Нильс.

Салдо посмотрел в направлении, указанном работником, и узнал приближающуюся фигуру по походке. Да, это был Нильс. На нем была маска, но парализатора он не имел. Салдо испытывал облегчение, смешанное с неудовольствием. Его решения были правильными, но Хелльстром решил прийти сам. Но Салдо сразу же упрекнул себя. Он почти услышал упрек в старческом голосе Харви: „Разве не так следовало поступать?“ Руководитель Улья не мог совершать бессмысленные поступки. Эта мысль вернула Салдо уверенность в себе, и он спокойно приветствовал Хелльстрома.

Тот остановился в нескольких шагах от него и осмотрелся прежде, чем что-либо сказать. Хелльстром увидел Салдо в тот момент, когда Салдо показал это своими движениям. Смерть Старого Харви глубоко огорчила Хелльстрома, но он с одобрением отметил, что Салдо проделал все необходимое. У него были защитные инстинкты.

— Расскажи мне, что произошло и какие действия ты предпринял, — произнес Хелльстром.

— Разве вы не получили отчет от посланных мною работников?

— Да, но мне бы хотелось получить оценку от самого главы группы захвата. Иногда работники упускают важные детали.

Салдо кивнул. Да, такое случается. Он рассказал Хелльстрому об обнаружении Чужачки, стрельбе, не упустив ни одной детали, даже о раненой своей челюсти.

— Твоя рана серьезная? — поинтересовался Хелльстром, разглядывая ее. „Было бы невезением потерять еще и Салдо!“

— Пустяковое ранение-то, — ответил Салдо. — Только чуть печет.

— Позаботься о ней по возвращении.

Салдо ощутил участие в голосе Хелльстрома, и это его тронуло.

— Я слышал, что Старый Харви выбрал тебя своим заместителем, — заметил Хелльстром.

— Он выбрал меня, — подтвердил Салдо со спокойным достоинством.

— Кто-нибудь выразил какое-то недовольство по этому поводу?

— Ничего серьезного.

Хелльстрому понравился такой ответ. Он показывал, что Салдо ощущал скрываемое противодействие, но чувствовал себя способным справиться с ними. Да, вне всяких сомнений, у него достаточно сил для этого. Салдо держался молодцом. И у него было сознание правоты в своих действиях. В нем ощущалось внутреннее превосходство, хотя оно не должно быть слишком показным.

— Тебе польстило, что именно тебя выбрал Старый Харви? — спросил Хелльстром ровным голосом.

Салдо нервно сглотнул. Не сделал ли он чего-нибудь неправильного? В этом вопросе сквозил холод. Не подверг ли он Улей опасности? Но Хелльстром слегка улыбался движением губ под маской.

— Да, — признался Салдо, но в его голосе можно было заметить какую-то неуверенность.

Хелльстром заметил полувопросительную интонацию в голосе молодого человека и кивнул. Неуверенность приводит к осторожности. А упоение властью может привести к состоянию, испытываемому азартным игроком — чрезмерной самоуверенности. И сейчас Хелльстром объяснил это тихим голосом, который был слышен только им двоим. Закончив, он сказал:

— Перечисли мне все свои приказы.

Секунду Салдо раздумывал, затем вернулся к тому моменту, где он остановился. Он говорил с заметным колебанием, пытаясь отыскать в памяти возможные ошибки, которые следовало бы исправить.

Хелльстром оборвал его, спросив:

— Кто первый увидел Чужачку?

— Харви, — ответил Салдо, припоминая взмах руки старика, показывающей направление. Струйка пота побежала по щеке Салдо. Он раздраженно вытер ее, и от этого действия болью отозвалась рана.

— И какие он отдал приказания? — спросил Хелльстром.

— Он еще раньше сказал нам, чтобы после обнаружения мы окружили ее. И мы выполнили это, не дожидаясь нового приказа.

— А что затем сделал Харви?

— Ему не представилась возможность для этого. Женщина включила фонарик и тут же начала стрелять как сумасшедшая.

Хелльстром посмотрел вниз на землю между ними, затем вокруг себя. Несколько работников поблизости бросили работать и из любопытства подошли поближе, чтобы послушать.

— Почему вы, работники, перестали делать то, что приказал вам руководитель? — требовательно спросил Хелльстром. — Он дал вам четкие инструкции. Выполняйте же их. — Он вновь повернулся к Салдо.

— Они устали, — заметил Салдо, защищая своих работников. — Я лично проверю качество их работы перед уходом.

„Да ему цены нет, — подумал Хелльстром. — Он защищает своих людей, но не чрезмерно. И он без колебаний берет на себя персональную ответственность“.

— Где ты точно находился, когда она начала стрелять? — спросил Хелльстром.

— Я был на противоположной от Харви стороне группы захвата. Когда мы замкнули кольцо, я оказался рядом с ним.

— Кто сбил ее с дерева?

— Работники напротив нас, по которым она не стреляла. Остальные старались укрыться от ее выстрелов.

— От Харви больше не было команд?

— Мне думается, первая же пуля попала в него. Я слышал ее первый выстрел и… — Он замер на несколько секунд, колеблясь, затем махнул рукой, — на какое-то мгновение я оцепенел. Потом меня задела пуля, и мы бросились кто куда. Я увидел как падает Харви и кинулся к нему. Раздались новые выстрелы и на этом все кончилось. Она упала с дерева.

— Твоя нерешительность простительна — ты был ранен, — сказал Хелльстром. — Однако отмечу, что ты в достаточной мере сохранил самообладание, чтобы предотвратить убийство пленницы. Ты оправдал мои ожидания. Но никогда не забывай того, что случилось здесь. Ты получил наглядный урок. Охота на Чужаков из Внешнего мира — совсем не то, что охотиться на любого другого зверя. Теперь ты понимаешь это?

Салдо понял, что это и похвала, и порицание. Внимание его переключилось на дерево, на котором пряталась женщина, затем с неохотой возвратилось к Хелльстрому. Тут он увидел легкое искривление рта Хелльстрома, означающее довольство. С достаточной уверенностью Хелльстром произнес:

— Ты захватил эту женщину живьем. И это самое главное. — Он облизал губы. — У нее было оружие, и Харви должен был это предвидеть. Ему следовало сбить ее с дерева, как только он заметил ее. Она была в радиусе поражения парализатором. Салдо, ты ведь знаешь, как обращаться с оружием Чужаков?

— Да… Да, я знаю. Харви лично занимался моим обучением.

— Научись как можно лучше им пользоваться. Улью может это понадобиться. Насколько я помню, тебе ведь тридцать два года, верно?

— Да.

— Но ты еще можешь сойти за молодого среди Чужаков. Возможно, мы пошлем тебя на длительную учебу в одну из их школ. Мы можем это делать. Ты знаешь об этом.

— Я не слишком уж много времени провел во Внешнем мире, — заметил Салдо.

— Я знаю. Какой характер носило твое пребывание там?

— Я был всегда с остальными, никогда не был предоставлен самому себе. В сумме около месяца. Один раз я пробыл неделю в городе.

— Работа или приобретение навыков?

— Приобретение навыков мною и остальными.

— Тебе бы хотелось одному отправиться во Внешний мир?

— Не думаю, что я уже готов для этого.

Хелльстром кивнул, удовлетворенный искренностью его ответа. Салдо может стать превосходным специалистом Службы Безопасности. Среди нового поколения он уже заметно выделяется интуицией и тщательностью. Приобрести немного опыта — и ему не будет равных. И еще он обладает искренностью, свойственной Улью. Он не лжет даже самому себе. Он прирожденный лидер, которого нужно охранять и бережно воспитывать. Традиции Улья требовали этого, и нынешние обстоятельства заставляли Хелльстрома заняться этим воспитанием.

— Ты делаешь все очень хорошо, — сказал Хелльстром громко вслух, чтобы это слышали и остальные. — Когда мы разрешим настоящий кризис, мы пошлем тебя во Внешний мир для продолжения дальнейшего обучения. Доложишь мне лично, когда закончишь работу здесь. — Он медленно повернулся и направился обратно в сторону Улья, временами останавливаясь, чтобы осмотреться. И каждое его движение говорило, что он доволен действиями Салдо.

Некоторое время Салдо смотрел вслед Хелльстрому. Первый советник Улья, лидер во время каждого кризиса, мужчина в полном расцвете сил, тот, к кому обращаются все остальные в трудных ситуациях, даже те, кто руководит бридингом и производством кормов и изготовлением средств производства, совершил вылазку для ознакомления с ситуацией на месте и одобрил увиденное. Салдо вернулся к надзору за работой с новым чувством подъема, уравновешенным большим пониманием небезграничности своих сил. Это, осознал он, и была главная цель посещения Хелльстрома.

Протокол Совета Улья. Интервью специалиста-философа (переведенное с языка жестов Улья):

„Снова, философ Харл, мы должны разочаровать вас, сказав, что мы не пришли, чтобы отправить вас в благословенный чан. Ваш почтенный возраст, более древний, чем возраст любого работника Улья, искусственные средства, с помощью которых мы поддерживаем в вас горение жизни и все прочие аргументы, которые приводит ваша мудрость для доказательства необходимости вашей отправки в чан, — всего этого отрицать трудно. Мы с уважением просим вас перестать использовать эти аргументы и вспомнить о великой потребности Улья в вашей мудрости. Мы снова решили просить вашего совета, как следует Улью использовать результаты, полученные по „Проекту 40“. Мы предвидим ваш первый вопрос и отвечаем, что „Проект 40“ все еще не принес того, что ожидалось. Однако специалисты, осуществляющие его, убеждены в конечном его успехе. Они уверяют, что это только вопрос времени“.

Слова специалиста-философа Харла:

„Обладание абсолютным оружием, абсолютной угрозой уничтожения всему живому, что населяет эту планету, отнюдь еще не гарантирует абсолютную власть. Сам акт угрозы использовать такое оружие при определенных условиях передает контроль над этим оружием в руки всех тех, кто управляет этими условиями. Вы сталкиваетесь с проблемой, что делать, когда эти другие говорят вам: „Ну, так используйте свое оружие!“ В этом смысле оружием владеют многие. Более того, каждый, способный угрожать обладателю такого оружия, также обладает им. Таким образом, абсолютное оружие бесполезно, пока те, кто контролирует его, не могут регулировать силу оружия. Оно должно иметь степени применения абсолютного уровня. Возьмите пример с защитных механизмов насекомых, прекрасные модели выживания. Шипы и иглы, жала и колючки, ядовитые усики и обжигающие химические вещества, угрожающе выставленные в воздух — все они, прежде всего, защитные механизмы, предупреждающие: „Не угрожай мне““.

Тимьена постепенно осознала, что руки ее связаны за спиной, а сама она надежно привязана к чему-то, напоминающему стул. Сиденье стула было жестким, и руками она могла чувствовать холод гладкой поверхности спинки. Большая часть ее сознания сфокусировалась на лодыжке, которая отдавала болью в поврежденном месте. После некоторого колебания она открыла глаза, но не увидела ничего, кроме непроницаемой темноты, густой и зловещей. На секунду она перепугалась, что ослепла, но тут ее глаза зафиксировали слабый свет где-то впереди. И он двигался.

— А-а, я вижу, вы уже проснулись. — Произнес эти слова глубокий мужской голос откуда-то поверх этого перемещающегося света. Слабое эхо от этого голоса сказало ей, что она находится в комнате, довольно большой.

С трудом ей удалось подавить свой ужас и сказать с показным безразличием в голосе:

— Как вы можете видеть? Здесь же так темно!

Хелльстром, сидящий в углу лаборатории, откуда он мог следить за светящимися приборами, сообщающими ему о состоянии этой женщины, мог только восхищаться ее мужеством. Они часто были такими смелыми, эти дикие люди.

„Не беспокоились, — подумала она. — Вот он и произнес эти слова! Он поймался. Ложь всплыла наружу“.

Она попыталась воскресить в своей памяти все упоминания, сделанные этим невидимым человеком касательно Карлоса. Мертвый не чувствует боли. В каждом его упоминании было чувство „покончено“. Она заново оценила всю ситуацию. Темнота могла иметь более важное значение, чем просто сокрытие личности допрашивающего. Или особой уловкой, чтобы намеренно уменьшить ее сопротивляемость. Она проверила, насколько надежно ее привязали. Дьявольски крепко.

— Вы не отвечаете? — заметил Хелльстром.

— А почему я, собственно, обязана отвечать?

— Ваше Агентство является ответвлением исполнительной власти правительства?

— Нет!

Однако Хелльстром прочитал иные показания на приборах, но на это полагаться не стоило. Вероятно, Тимьена сама верила в это, но в глубине души сомневалась. Он заметил, что женщина отчаянно извивается, пытаясь освободиться. Неужели она полагает, что он не видит ее?

— Почему правительство интересуется нами? — спросил Хелльстром.

Тимьена отказалась ответить. Ремни, ее стягивающие, создавали ложное впечатление. На ощупь они казались кожаными и поддающимися ее усилиям, но стоило ей лишь на мгновение ослабить борьбу, как они вновь плотно стягивали ее.

— Вы работаете на Агентство, связанное с исполнительной властью правительства, — сказал Хелльстром. Просто так, из праздного любопытства такое Агентство не станет совать нос в наши дела. Какой интерес мы можем представлять для правительства?

— Вы собираетесь убить меня, разве не так? — спросила Тимьена.

Она отказалась от борьбы, выбившись из сил. Разум ее балансировал на грани истерии. Они собираются убить ее. Они убили Карлоса, а теперь ее очередь. Все шло совсем не так, как задумывалось. Именно это она и предчувствовала с самого начала. „Этот проклятый дурак, Мерривейл! Все у него идет не так, как надо! А Карлос — идиот, каких свет не видывал! Вероятно, он угодил прямо в поставленную ловушку. Они схватили его, и со страху он раскололся. Это было ясно. Слишком уж о многом знал этот допрашивающий. Карлос все им выболтал, и они после этого убили его“.

Приборы Хелльстрома показали, что женщина близка к истерике. Страх охватывал его. Он знал, что частично причиной этого страха является его чувствительность к тонким выделениям ее тела. Женщина излучала ужас, который мог воспринять любой работник Улья — поскольку обладал достаточной восприимчивостью к этому. Ему не нужно было даже смотреть на приборы. Позже эту комнату нужно будет промыть под большим напором. Им пришлось сделать то же самое и после допроса Депо. Любой работник, столкнувшись с подобными эманациями, мог быть выведен из равновесия. Но это была его обязанность. Возможно, охваченная страхом женщина выдаст то, что больше всего им хотелось узнать.

— Вы работаете на правительство, — сказал Хелльстром. — Мы знаем это. Вас послали сюда узнать, чем мы тут занимаемся. Что вы предполагали здесь обнаружить?

— Меня не посылали! — пронзительно закричала Тимьена. — Не посылали! Не посылали! Не посылали! Карлос просто сказал мне, что мы отправляемся отдыхать. Что вы сделали с Карлосом?

— Вы лжете, — сказал Хелльстром. — Я знаю, что вы лжете, и вы, разумеется, должны понимать сейчас, что ложь эта бессмысленна. Будет лучше, если вы расскажете мне правду.

— Вы убьете меня в любом случае, — прошептала Тимьена.

„Дьявольщина!“ — подумал Хелльстром.

Его праматерь предупреждала его, что всю его жизнь один кризис будет накладываться на другой. Его работники пытали Чужака. Это выходило далеко за рамки концепции милосердия. Такая концепция даже на мгновение не приходила в голову работникам, когда они извлекали информацию, необходимую для выживания Улья. Но такие действия оставляли отметины на теле всего Улья. Более не было нигде в Улье невинных. „Мы сделали еще один шаг в сторону насекомых, которым мы подражаем“, — подумал Хелльстром. И спросил себя, почему эта мысль опечалила его. Он подозревал, что любая форма жизни, вызывающая не необходимую боль, постепенно приводит к разрушению своего же сознания. А без сознания, объективно отражающего жизнь, свой смысл может потерять и цель.

С внезапным раздражением Хелльстром рявкнул:

— Расскажите мне о „Проекте 40“.

У Тимьены перехватило дыхание. „Они знали все! Что они сделали с Карлосом, чтобы заставить его выложить им все?“ Она почувствовала, что леденеет от ужаса.

— Рассказывайте! — рявкнул Хелльстром.

— Я… я не знаю, о чем вы говорите.

Приборы сказали ему все, что он хотел знать.

— Вам будет очень плохо, если вы будете упорствовать, — пояснил Хелльстром. — Мне бы не хотелось, чтобы дело дошло до этого. Расскажите мне о „Проекте 40“.

— Но я не знаю ничего о нем, — простонала Тимьена.

Приборы показывали, что это близко к правде.

— Но кое-что вам все же известно, — произнес Хелльстром. — Расскажи мне это.

— Почему бы вам просто не убить меня? — спросила она.

Хелльстром вдруг понял, что действует в тумане глубокой печали, почти отчаяния. „Могущественные дикие люди Внешнего мира знают о „Проекте 40“! Как могло это случиться? Что им известно? Эта женщина всего лишь пешка в большой игре, но все-таки она может дать ценный ключ“.

— Вы должны рассказать мне то, что вам известно, — сказал Хелльстром. — Если вы сделаете это, я обещаю не прибегать к крайним мерам.

— Я не верю вам, — ответила она.

— Вам больше некому верить, кроме меня.

— Меня будут искать!

— Но не найдут. А теперь расскажите мне, что вам известно о „Проекте 40“.

— Только название, — ответила Тимьена, сникая. „Какой смысл? Им же все известно!“

— Где вы впервые повстречали это название?

— В документах. Их забыли на столе в МТИ, и один из наших людей снял с них копию.

Пораженный, Хелльстром закрыл глаза.

— Что было в этих документах? — спросил он.

— Несколько цифр и формул и еще что-то, не имеющее, правда, больного смысла. Но один из наших людей предположил, что они могут являться частью проектной документации какого-то нового оружия.

— Он не сказал, какого именно типа?

— Кажется, речь шла о каком-то насосе с частицами. В них говорилось о том, что это оружие способно входить в резонанс с материей на расстоянии, разрушать стекло и тому подобное. — Она глубоко вздохнула, подумав, зачем она говорит это. В любом случае ее убьют. Какое это имеет значение?

— Э-э… ваши люди пытаются построить такое оружие, на основе этих документов?

— Пытаются, но я слышала, что найденные бумаги не полны. Они во многих вещах неуверены, и кто-то даже полагает, а оружие ли это вообще.

— Но разве они не согласны с тем, что это оружие?

— Думаю, да, — ответила снова она со вздохом. — Это оружие?

— Да, — так же ответил Хелльстром.

— Теперь вы меня уж точно убьете? — спросила Тимьена.

От жалостного и умоляющего тона в ее голосе он в ярости взорвался:

„Идиоты! Полные идиоты! — Хелльстром потянулся за парализатором, который он бросил на пол рядом с приборами, нащупал его, поднял вверх, устанавливая на полную мощность. — Этих глупых идиотов Чужаков нужно остановить!“ Он направил парализатор в ее сторону, словно желая вдруг пронзить им ее тело, и надавил на спуск. Энергия, резонирующая в замкнутом пространстве лаборатории, на секунду оглушила самого Хелльстрома, и, придя в себя, он увидел, что все стрелки на его приборах остановились на нуле. Он включил освещение, медленно встал и направился к женщине, осевшей на стуле. Ее тело склонилось на правый бок, удерживаемое ремнями. Тимьена была абсолютно неподвижной. Хелльстром знал, что она мертва еще до того, как наклонился к ней. Она получила заряд, достаточный, чтобы убить быка. Допрос Тимьены закончился, как бы ее ни звали.

„Зачем я сделал это? — спросил он себя. — Не от того ли, что вспомнил о растерзанном Депо, которого отправил в чаны? Или же это был позыв более высокого порядка, связанный с его пониманием Улья? А может, произошел психический срыв. Но дело сделано, возврата нет“. Однако его собственное поведение его обеспокоило.

Все еще охваченный гневом, он вышел из лаборатории. Увидев столпившихся в соседней комнате молодых работников, Хелльстром помахал им рукой и сказал, что пленница мертва. На их протесты он резко ответил, что узнал все, что нужно было. Когда один из молодых спросил, отправить ее тело в чан или взять сексуальный штамм для Улья, Хелльстром на секунду помедлил, задумавшись, прежде, чем согласился на штамм. Возможно, часть женской плоти можно будет возродить и использовать в дальнейшем. Если удастся оживить матку, она еще послужит Улью. Было бы любопытно посмотреть на ребенка, выращенного из ее плоти.

Однако другие проблемы занимали мысли Хелльстрома. Он уходил из лабораторного комплекса, все еще сердясь на себя. „Чужаки знают о „Проекте 40““! Работник Улья проявил преступную халатность. Как можно было допустить вынос такого рода документов из Улья! Кто сделал это? И как? Документы в МТИ? Кто проводил там исследования? Улей должен выяснить последствия этой неприятности и предпринять быстрые действия, чтобы ничего подобного впредь больше не повторялось.

Хелльстром надеялся, что работники бридинге-лаборатории сумеют заполучить сексуальный штамм Тимьены. Она послужила уже Улью и заслужила сохранность своих генов.

Меморандум, подготовленный Джозефом Мерривейлом.

„Для настоящих размышлений не является существенным, мертвы ли Портер, Депо и Гринелли или нет. Хотя то, что мы считаем, что они мертвы, ничего не меняет, как если бы они просто пропали без вести. Мы узнали, что Хелльстром не будет колебаться в выборе средств противодействия нам. Поскольку он часто путешествует за океан под предлогом работы над своими фильмами, следует повторить проверку его зарубежных контактов. Его безжалостные действия носят довольно знакомые черты. Но на родине проблема усложняется. Потому что мы не можем признать цели нашего расследования, мы не можем действовать по обычным каналам. Любые предложения о новых путях следует приветствовать. По прочтении это послание должно быть сразу уничтожено. А теперь выполните его“.

Комментарий Дзулы Перуджи с припиской: „Только для Шефа!“

„Чушь! Я начинаю несколько прямых расследований. Я хочу, чтобы каждую ниточку, ведущую к кинокомпании, мы исследовали любыми доступными способами. В Орегоне я начну поиск пропавших людей с помощью любого агентства, сотрудничества с которым удастся добиться. Понадобится помощь со стороны ФБР. Ваша помощь будет соответствующе оценена.

Дзула“.

Джанверт не касался роли компаньонов в этом деле, пока они не сели в самолет, взявший курс на запад. Он выбрал места для себя и Кловис по левому борту впереди остальных. Из иллюминатора открывался прекрасный вид заходящего солнца над левым крылом, но Джанверт не обращал на него никакого внимания.

Как он и ожидал, ему с Кловис дали задание играть роль подростков, а Ника Майерли, которого оба они считали тучной задницей, назначили быть их отцом. Но чего никто из них не ожидал, так что Джанверта выберут вторым номером.

Он и Кловис прижались головами, разговаривая едва слышным шепотом:

— Мне это не нравится, — сказал Джанверт. — Перуджи прошибет головой потолок и на месте назначит кого-то еще.

— А какой ему прок от этого?

— Не знаю, но поживем — увидим. Самое позднее — завтра.

— Может, это признание твоих достоинств?

— Ерунда!

— Ты не хочешь быть вторым?

— Только не в этой увеселительной прогулке. — Его губы сложились в упрямую линию. — Это паршивое дело.

— Ты думаешь, ищут козла отпущения?

— А ты?

— Возможно, это и так. Какие у тебя отношения с Перуджи?

— Неплохие, если не считать…

— Не считать чего?

— Что он мне не доверяет.

— Эдди!

Один из парней в их группе как раз проходил мимо, направляясь в туалет. Это был ветеран Вьетнама (он называл ее „Нам“) по имени Дэниэль Томас Элден, но все звали его ДТ. Джанверт замолчал, пока ДТ пройдет, отметив его жесткое молодое лицо, квадратную и загоревшую челюсть. На переносице имелся шрам в форме перевернутой буквы „V“, и он носил легкую кепку с прозрачным зеленым козырьком, отбрасывавшим зеленый отсвет. Джанверт подозревал, что ДТ шпионил для начальства. Ходили слухи, что он сожительствовал с Тимьеной, и Джанверт вдруг подумал, о чем этот молодой человек сейчас может думать.

Проходя мимо, ДТ бросил взгляд на них, но не подавал вида, что узнал их или хотя бы заметил.

Когда он прошел, Джанверт прошептал:

— Как ты думаешь, ДТ нравится его работа?

— Почему же нет?

— Может, он думает, что здесь чуть меньше свободы, чем на настоящей войне — меньше шансов убивать людей.

— Иногда ты слишком жесток.

— А тебе вообще не следует заниматься этим делом, милая, — заметил Джанверт. — Почему ты не попросила дать тебе отбой, сославшись на усталость или что-нибудь еще?

— Я подумала, тебе может понадобиться кто-нибудь, кто будет защищать тебя.

— Таким образом, как ты это делала прошлой ночью?

Кловис пропустила это замечание мимо ушей и сказала:

— Ты слышал разговоры насчет ДТ и Тимьены?

— Да. Я почти сочувствую ему.

— Ты думаешь, она…

— Не хочется верить, но думаю, да.

— Но почему? Не могут же они просто…

— У тебя же есть нюх на такого рода дела. Они входили в ударную группу. Сама понимаешь, тут возможны потери.

— А кто же мы тогда?

— С Перуджи — не знаю. Скажу, когда выясню, как он нас расставит.

— На переднем крае или в тылу?

— Умница.

— Собираются нам в этом самолете подавать ужин или нет? — спросила Кловис.

— Стюардессы больше заняты спаиванием наших взрослых.

— Одна из причин, почему я ненавижу играть подростка, — прошептала она, — то, что не могу заказать выпивку.

— А я ненавижу гримироваться, — заметил Джанверт. — Держу пари, нас не накормят до Небраски.

— Это специальный фасолево-тресковый рейс, — произнесла Кловис. — Нам на обед дадут фасоль и икру из трески. Ты все еще чувствуешь себя подавленным?

— Милая, забудь то, что я говорил тебе прошлой ночью. Я тогда чувствовал себя хуже некуда.

— Сказать по правде, у меня было такое же настроение. Вероятно, из-за фазы луны.

— Я все еще не могу понять причину, почему меня назначили вторым номером, а как насчет тебя?

— Я тоже. — И почти сразу же добавила: — Остальные уже в возрасте.

— Это все отговорки… Я имею в виду, почему более молодой агент выдвигается вперед?

— Должна ведь когда-нибудь молодость проявить себя, — прошептала Кловис, наклонившись к нему. — Не думай об этом, дорогой. Старый козел позади меня пытается нас подслушать.

Джанверт понимал, что не стоит сразу же оглядываться назад, но вскоре выпрямился и осмотрел салон самолета. Уже зажгли свет — снаружи стало темно, и пятна черноты с редкими звездами зияли из каждого иллюминатора. Седой старик позади Кловис включил лампочку над собой и читал „Таймс“, потягивая виски со льдом. Он посмотрел было на Джанверта, но тут же вернулся к своему журналу и напитку. Джанверт не мог припомнить, чтобы ему приходилось раньше видеть старика, но кто знает. Его могли послать в качестве наблюдателя за ними.

Раздраженный Джанверт тяжело опустился в свое кресло и нагнулся к Кловис:

— Милая, нам нужно завязывать с этой работой. Тянуть дальше нельзя. Должна же быть какая-нибудь безопасная страна? Место, где Агентство до нас не доберется.

— За океаном?

— Ты же знаешь, что это не выход — просто там говорят на другом языке. Нет — нам нужна небольшая приятная страна, где мы могли бы затеряться раз и навсегда среди населения. Должна же она существовать на этой вонючей планете.

— Ты думаешь о ДТ и Тимьене.

— Я думаю о тебе и себе.

— Он снова подслушивает, — прошептала Кловис. Джанверт сложил руки и вновь погрузился в угрюмое молчание. Похоже, полет будет паршивым до самого Портленда. Джанверт смирился с этим.

Позже Ник Майерли, проходя мимо, склонился над ними и поинтересовался:

— Ну, ребятки, все о’кей?

Джанверт только что-то буркнул в ответ.

Улей. Внутренний меморандум по „Проекту 40“.

„Тепловая проблема остается критической. Наша последняя модель расплавилась, прежде чем заработала на полную мощность. Однако вторичный резонанс удалось измерить, и он оказался близок к ожидаемым величинам. Если предложенная новая система охлаждения окажется жизнедеятельной, мы проведем первое испытание в полном объеме в течение месяца. Эти испытания, конечно, дадут результаты, которые будут замечены во Внешнем Мире. Как минимум, следует ожидать появления нового острова в Тихом океане где-то в районе Японских островов“.

Перуджи едва успел на последний самолет из Далласа, и вошел в салон лайнера в крайнем раздражении, подумав о предстоящем совещании с участием Мерривейла. Однако Шеф настаивал на этой встрече, и Перуджи не видел никакого способа избежать этого. Он встретился в его офисе с Мерривейлом. Маски были сброшены с самого начала.

Когда Перуджи вошел в офис, Мерривейл посмотрел на него, не меняя выражения лица. В глазах Ме