Книга: Трое против Колдовского Мира. Волшебник Колдовского Мира. Волшебница Колдовского Мира



Трое против Колдовского Мира. Волшебник Колдовского Мира. Волшебница Колдовского Мира
Трое против Колдовского Мира. Волшебник Колдовского Мира. Волшебница Колдовского Мира

Андрэ Нортон

Том 4. Колдовской мир

Трое против Колдовского Мира

Глава 1

Я не обладаю даром слагать песни. Мне далеко до салкарских бардов, чьи баллады так вдохновляют морских волков на подвиги. Недостаёт мне и терпения, чтобы следить за тем, как я использую слова. Я вовсе не красноречив. Но если человеку случается пережить невероятные события, в нём рано или поздно пробуждается желание поведать о них — пусть и нескладно — своим потомкам, дабы те знали, на что способны были предки, и в этом знании черпали бы силы для себя.

Итак, я начинаю повествование о трёх уроженцах Эсткарпа, вступивших в борьбу с теми, кто правил их страной. Они отважились на это, чтобы освободить древнюю расу от заклятия, наложенного на неё тысячу лет назад и помрачившего разум её людей. Эти трое были мы: Кайлан, Кимок и Каттея. По крови мы лишь наполовину принадлежали к древней расе, и это было нашей болью, но и нашим спасением. С детства мы чувствовали себя как бы в стороне ото всех — ведь мы происходили из рода Трегартов.

Наша мать — госпожа Джелит, была до замужества одной из владычиц — волшебницей, обладавшей Даром Силы. Она не утратила его и после того, как вышла замуж и родила нас — близнецов. И хотя Совет Владычиц не вернул ей Камень Силы, которого её лишили в час замужества, всё же Мудрейшие вынуждены были признать, что она осталась колдуньей, и продолжали считаться с ней.

Отец наш явился в Эсткарп из другого мира — пройдя через Ворота. В том мире, откуда он пришёл, он был воином, и отнюдь не рядовым; он привык командовать людьми. Но судьба заманила его в ловушку. Враги грозили ему расправой, и он вынужден был скрываться от их преследования, пока не нашёл Ворота. Так он появился в Эсткарпе — в самый разгар войны с колдерами.

Но именно благодаря ему и моей матери с колдерами навсегда было покончено, и с тех пор дом Трегартов стал пользоваться почётом. Отец и мать заслужили славу тем, что нашли логово колдеров и замкнули Ворота, через которые эти демоны явились в наш мир. С колдерами было покончено, но след их пребывания на этой земле остался надолго. Эсткарп продолжал задыхаться от нападений; то и дело нужно было отбиваться от врагов — и с севера, и с юга. Мы родились в мрачную пору.

Наше появление на свет тройней было случаем, уникальным для древней расы. Когда мать перед родами уложили в постель в последний день уходящего года, она стала напевать заклинания; она решила, что её первенцу предстоит быть воином, как того требовало смутное время. Первым явился в этот мир я — заходясь в плаче, будто уже предчувствовал все грядущие печали и беды.

С моим появлением на свет муки матери не кончились, и потому меня поспешили успокоить и, спеленав, положили возле неё. Мучения её продолжались ещё много часов, и все боялись, что она уйдёт из этого мира через последние врата — вместе с теми, кто был ещё в ней. И тут в Южном Форте появилась никому неизвестная женщина. Оказавшись во дворе, она заявила, что ей велено быть с госпожой Джелит. К тому времени отец пришёл в такое смятение, что велел немедленно позвать женщину в дом.

Подойдя к ложу, она извлекла из–под плаща меч, сверкнувший холодным светом, и, наставив его на мать, стала напевать заклинания. Все, кто были рядом, застыли, как вкопанные. Но мать отозвалась на пение и, порвав путы боли и забытья, приподнялась в постели. Она начала что–то быстро говорить, и её слова показались всем горячечным бредом.

— Воин, мудрец, волшебница, — бормотала она. — Триединство — такова моя воля!.. Каждый из троих — дар… Все вместе — Сила…

И в час второй нового года появились на свет мои брат и сестра — почти одновременно, будто связанные чем–то друг с другом. Мать, однако, вконец лишилась сил. Женщина–ворожея поспешно отложила в сторону меч и приняла новорожденных в свои руки — с таким видом, будто имела на это полное право. Никто не мешал ей, потому что мать погрузилась в беспамятство.

Так Ангарт, женщина из племени фальконеров, стала нашей кормилицей и заботливой нянькой, под присмотром которой мы сделали первые шаги в этом мире. Она была изгнанницей. Презрев жестокие законы фальконеров, Ангарт бежала ночью из женского поселения. У этого воинственного народа были странные обычаи, совершенно чуждые людям древней расы, среди которых женщины пользовались властью и уважением. Настолько чужды были волшебницам Эсткарпа законы фальконеров, что они издавна не позволяли им селиться на своей земле. Фальконеры обитали в горах, расположенных между Эсткарпом и Карстеном.

Мужчины–фальконеры не обзаводились семьями. Они проводили жизнь в войнах и набегах и были помешаны на своих соколах–разведчиках, к которым явно питали любовь большую, чем к женщинам. А женщин они содержали в деревеньках, построенных в горных долинах, куда время от времени и наведывались, дабы их племя не зачахло. Новорожденных, однако, подвергали безжалостному отбору. Так, ребёнок Ангарт был умерщвлён только потому, что одна ножка у него оказалась хилой. Ангарт покинула деревню и пришла в Южный Форт. Но почему она явилась в форт именно в тот день и тот час, будто чувствовала, что мать нуждается в ней, — так и осталось для всех загадкой. Да никто и не решался спросить её об этом — с обитателями форта она держалась весьма отчуждённо.

Нам же она дарила тепло и ласку, заменяя мать, которая, родив нас, тяжело заболела. День за днем она проводила в постели и могла есть только с ложечки. Она не замечала, что происходит вокруг. Так продолжалось несколько месяцев. Отец обратился за помощью к волшебницам, но те ответили: Джелит всегда держалась своего пути, они не хотят вмешиваться в её судьбу, да и не могут — она давно стала недоступной какому–либо их влиянию.

После такого ответа отец ушёл в себя, стал замкнутым и угрюмым. То и дело он устраивал со своим отрядом набеги на Карстен, порой неоправданно жестокие, проявляя несвойственную ему страсть к кровавым побоищам. Пошли разговоры, будто он упрямо ищет новый путь и, похоже, путь к Чёрным Воротам. Нами он, можно сказать, не интересовался.

Прошёл почти год, и вот мать, наконец, поднялась. Но она была ещё очень слаба, быстро уставала и часто ложилась отдохнуть. Она казалась угнетённой, словно её преследовало предчувствие какой–то беды. Но постепенно и это прошло. Настали те светлые дни, когда сенешаль Корис и его жена, госпожа Лойз, ненадолго пожаловали в Южный Форт, чтобы погостить у нас и отпраздновать окончание войны с соседями и заключение с ними мира. Впервые за многие годы не нужно было спешить выезжать в рейды — ни на север, чтобы отбиваться от назойливых ализонцев, ни на юг, где из–за царившего в Карстене беспорядка постоянно возникали пограничные стычки.

Но мир оказался недолгим. Это была всего лишь передышка. На пятый месяц нового года над Эсткарпом нависла угроза новой войны, зачинщиком которой был некто Пагар. После того, как во время войны с колдерами был убит герцог Ивьян, в Карстене шла непрерывная борьба за власть. На это распадающееся герцогство имелись права и у госпожи Лойз. Будучи законной женой герцога, несмотря на то, что её обручили с ним насильно, она, однако, с самого начала не претендовала ни в коей мере на правление Карстеном. Со смертью герцога, она могла бы стать полновластной хозяйкой там. Но её ничем не манила к себе эта страна, где ей пришлось перенести столько страданий. Полюбив Кориса, она с лёгким сердцем отреклась от всяких прав на Карстен. Госпожа Лойз была полностью согласна с владычицами Эсткарпа в том, что не нужно затевать с соседями войну за власть — забот хватало и без того. К тому же и Корис, и Симон, способствовавшие, насколько это было в их силах, поддержанию пошатнувшегося могущества древней расы, знали, чем может обернуться нападение на воинственного соседа. Им более разумным казалось оставить в покое врага, погрязшего в междоусобицах и неспособного развязать до поры до времени войну.

Но вскоре произошло то, чего и следовало ожидать. Владелец земель на юге герцогства, Пагар из Гины, собрал приверженцев и объявил себя сначала правителем двух южных провинций, а затем привлёк на свою сторону местную знать из Карса — в основном разорившихся торговцев, готовых выдвинуть в вожди всякого, кто посулит надежду на восстановление мира в стране. К тому времени, когда нам исполнился год, Пагар уже был достаточно силён, чтобы отважиться на борьбу со своими соперниками. Четыре месяца спустя он был провозглашён герцогом.

Он пришёл править страной, разорённой худшей из войн — внутренней междоусобицей. Его единомышленники представляли собой банду — разношерстную и трудно управляемую. Большинство из них были наёмными воинами, которых собрала под знамёна герцога возможность существовать безбедно за счёт грабежей. Надо было найти способ сплотить этих людей, пока они не разбежались.

Пагар поступил так, как и предполагали мой отец и Корис: он решил напасть на кого–нибудь из соседей, и в первую очередь обратил свой взор на север. Эсткарп с давних пор не давал покоя карстенцам. Ивьян, послушный внушениям колдеров, устроил травлю и резню людям древней расы, обосновавшимся в Карстене в столь давние времена, что даже из их памяти стёрлось, когда именно они начали обживать эти земли. Не имея возможности дать отпор, они бежали за горы к сородичам, оставив за собой право на возмездие. Потому–то карстенцы боялись, что рано или поздно Эсткарп нападёт на Карстен, чтобы отомстить за убитых. Пагару требовалось только сыграть на этом страхе, чтобы сплотить наёмников и объединить карстенскую знать под своим началом.

Однако прежде чем затеять войну, Пагар собирался прощупать силы Эсткарпа, который был грозен не только суровыми воинами древней расы, но и тем, что его волшебницы имели доступ к Силе и могли распоряжаться ею по своему усмотрению, защищая страну. Кроме того, существовал прочный союз между народом древней расы и салкарами — племенем морских бродяг, которые своими набегами некогда принудили Ализон к прекращению военных действий. Они могли в любой момент направить свои корабли на юг и начать набеги на побережье Карстена, а это сразу настроило бы против Пагара карстенских торговцев.

Учитывая всё это, Пагар готовился к войне тщательно и осторожно. Рейды карстенцев вдоль границ Эсткарпа начались в то же лето, правда, они не представляли большой опасности. Однако частые атаки, даже легко отбиваемые, могли истощить силы обороны: несколько человек потеряно здесь, несколько там, ряды защитников неумолимо редели.

Эсткарп ответил на атаки, направив на юг корабли салкаров, предоставив им полную свободу действий вдоль побережья Карстена, Это заставило Пагара задуматься. Капитан салкаров Густвар собрал флот из двадцати кораблей, привёл их, несмотря на жестокий шторм, к устью Карса и, сломив оборону, прошёл по реке до самого города, где устроил побоище, после которого герцог Карстена затих на целый год. Тем временем возник мятеж на юге страны, родине Пагара, который возглавил его единоутробный брат, что тоже прибавило хлопот герцогу.

В ту неспокойную пору нас троих увезли из родного форта — но не в Эс, ибо отец и мать держались подальше от города, где находился Совет Владычиц. Госпожа Лойз обзавелась небольшим поместьем в Эстфорде и пригласила нас туда пожить среди её домочадцев. Нашим ангелом–хранителем по–прежнему оставалась Ангарт, у которой с хозяйкой Эстфорда сразу же сложились дружеские отношения.

Наша мать, оправившись после долгой болезни, снова начала оказывать отцу посильную поддержку в его ратных делах. Совместно они владели Силой — но пользовались ею по–своему, не так, как волшебницы, и те относились к ним с ревностью и подозрением. Мудрейшим было оскорбительно сознавать, что Даром Силы может владеть и мужчина: они объясняли эту странность отступничеством матери от их кодекса. Они не желали больше иметь с нею дела. В ту пору Совет Владычиц не проявлял интереса к нам, детям странных родителей. Точнее, волшебницы намеренно игнорировали наше существование. Каттея не была подвергнута испытанию на владение колдовскими способностями, как все шестилетние девочки древней расы.

Я почти не помню, какой была мать в те годы. Она приезжала в Эстфорд в сопровождении защитников границы, которые интересовали меня больше, чем кто–либо другой. Едва научившись ходить, я норовил дотопать до кого–нибудь из них, чтобы схватиться за полированную рукоять меча. Мать посещала нас не часто, а отец — ещё реже. Они почти всё время пребывали вблизи границы. Со всеми своими детскими бедами мы шли к Ангарт. Нежную привязанность питали мы и к госпоже Лойз. А наше отношение к родителям было проникнуто чувством благоговейного трепета, в особенности это касалось отца. Он был не из тех, кто легко находит общий язык с детьми, а возможно, испытывал к нам неосознанную неприязнь — за те муки, которые наше появление на свет причинило его жене, самому дорогому для него существу.

Мы не были близки с родителями, заменой чему служила тесная связь между нами — детьми, хотя мы были очень разными. Как и предвидела мать, я стал воином, а Кимок — философом. Сталкиваясь с какой–нибудь трудностью, он не шёл напролом, а пытался разобраться, в чём суть. Он рано начал задаваться мудрёными вопросами и, когда понял, что никто не может дать на них ответа, решил сам постигнуть тайны окружающего мира.

Каттея же отличалась способностью остро и глубоко чувствовать. Она пребывала в единстве со всем, что ее окружало — с животными, с деревьями, с ручьями, и даже с неподвижными холмами. В некоторые моменты от её наития было гораздо больше пользы, чем от моей решительности или от рассудительности Кимока.

Мне трудно вспомнить, когда мы осознали, что тоже наделены Даром Силы. Как–то нечаянно выяснилось, что нам совсем не нужно быть рядом, чтобы общаться. Временами мы становились словно бы единой личностью: я был её волей, Кимок — разумом, Каттея — душой и чувствами. Осторожность удерживала нас от того, чтобы открыться в этом другим, хотя я почему–то не сомневался, что Ангарт знает о нашей совокупной силе.

Кимоку и мне было лет шесть, когда нам вручили небольшие, специально для нас выкованные мечи, а также — детские самострелы и начали учить искусству владения оружием. Учителя — салкара, изуродованного в морских сражениях, — прислал отец. Звали его Откелл. Он превосходно владел всеми видами оружия и был одним из лучших офицеров капитана Густвара, который возглавлял набег на Каре. Откелл был очень требователен к нам.

Впервые нам довелось проверить нашу боевую выучку, когда нам шёл двенадцатый год. К тому времени Пагар навёл порядок в своём герцогстве и намеревался снова попытать счастья в набеге на север. Он воспользовался тем, что флот салкаров курсировал вдоль берегов Ализона, и направил на Эсткарп несколько отрядов, одновременно пересекших границу в пяти разных местах.

Фальконеры уничтожили один из них, защитники границы — два других. Однако оставшиеся два отряда проникли в долину Эса, чего никогда раньше врагу не удавалось сделать, и оказались в ловушке. Не имея возможности отступить, вражеские воины дрались, как звери.

Горстке этих безумцев удалось пробиться к реке, где они захватили баркас, приставив мечи к глоткам тех, кто на нём был. Они спустились вниз по реке, надеясь достичь моря. Но на них уже началась охота — корабль в устье реки перекрыл им путь.

Им пришлось направить захваченный баркас к берегу, и местный люд устремился туда. Откелл, с небольшим отрядом тоже помчался к реке, отказавшись взять нас с собой. Вскоре после его отъезда Каттея вдруг уловила чей–то зов. Она восприняла его так отчётливо, что даже вскрикнула… Мы стояли в тот момент на сторожевой площадке башни. Кто–то взывал о помощи — взывал, конечно, не к малолетней девочке, а какой–то волшебнице.

Мы не стали раздумывать: украдкой вывели лошадей из конюшни, чтобы отправиться на зов. Мы не могли не взять с собой Каттею: без неё мы бы не знали, куда ехать.

Трое детей выехали из Эстфорда. Но мы были не совсем обычными детьми. Мы мчались по безлюдным тропам туда, где затаились злодеи из Карстена, захватившие заложницу. Поистине, есть боевое везение. Бывают командиры–счастливчики, которые хранят своих людей от гибели и всегда умудряются вовремя подоспеть с ними куда надо. Конечно, «везение» можно объяснить выучкой, сообразительностью, опытом. Но некоторых многоопытных командиров счастливая случайность почему–то не балует… В тот день нам повезло. Мы нашли место, где скрывались злодеи, и, уничтожив всех пятерых, спасли захваченную ими женщину — связанную, в кровоподтёках, но не утратившую, однако, гордого вида.

По серому платью мы поняли, кто она. Её испытующий взгляд нас сильно смутил и даже как–то разобщил на время. Затем я заметил, что волшебница смотрит не на меня, не на Кимока, а сосредоточила всё внимание на Каттее. И в этом её пристальном взгляде я почувствовал угрозу нам всем.



Откелл долго не мог простить нам этой самовольной вылазки, несмотря на её благополучный исход: лишь несколько дней на мне и на Кимоке были видны следы схватки с карстенскими злодеями. Но на душе у нас было легко: волшебница, проведя в Эстфорде ночь, навсегда ушла из нашей жизни.

Много позже мы узнали о последствиях её недолгого пребывания у нас. Совет Владычиц потребовал, чтобы наши родители прислали к ним Каттею. Те отказались, и волшебницы сделали вид, что смирились с отказом. Мудрейшие полагались на время.

А время и в самом деле служило им. Два года спустя Симон Трегарт ушёл на корабле салкаров в море, чтобы обследовать группу дальних островов, на которых, по слухам, Ализон возводил какие–то странные сооружения. Поговаривали, что там вновь объявились колдеры. С тех пор об отце ничего больше не было слышно.

Мы не знали отца близко, и потому его исчезновение мало что изменило в нашей жизни — пока в Эстфорд не прибыла в сопровождении своего эскорта наша мать, в этот раз надолго.

Она почти не общалась с нами. Её голова была занята чем–то другим. Она словно всматривалась во что–то — но видела не холмы и деревья, а нечто такое, чего мы не видели. Она часто запиралась на несколько часов в какой–нибудь комнате вместе с госпожой Лойз. После этих таинственных уединений госпожа Лойз являлась пред очи домочадцев бледная, как полотно, будто совсем лишённая жизненных сил. Мать же худела с каждым днем, и взгляд её становился всё более тусклым и отрешённым.

И вот однажды она собрала нас в одной из комнат башни. Там было сумрачно, несмотря на светлый день за окнами. Правда, все они были завешены, кроме одного — обращенного на север. На полу комнаты смутно выделялись какие–то линии. Ткнув пальцем в пол, мать стала водить рукой вдоль этих линий, и они вдруг вспыхнули мерцающим светом, образовав рисунок, напоминающий звезду. Не произнеся ни слова, мать жестом велела нам встать по краям узора и начала бросать в небольшую чашу какие–то высушенные травы. Из чаши заструился дым, обволакивая каждого из нас. Спустя мгновение мы все трое словно слились воедино, как это бывало с нами в тех случаях, когда нам что–то грозило.

Затем — я не знаю, как передать это словами — я, точно стрела, выпущенная из лука, был выброшен неведомой силой в безграничное пространство, потеряв при этом ощущение времени и ощущение самого себя. В том полёте было и направление, и цель, мне оставалось только отдаться ему. Так летит камень по воле человека, метнувшего его.

Столь же внезапно всё вернулось на своё место: мы снова стояли в той же комнате и смотрели на мать. Только теперь она не казалась нам чужой — мы испытывали к ней настоящую сыновнюю близость. Она протягивала к нам руки, и по её осунувшемуся лицу текли слёзы.

— Мы дали вам жизнь, — произнесла она, — и вы в ответ принесли нам свой щедрый дар, дети мои.

Она взяла со стола коробочку и высыпала её содержимое в жаровню, на догорающие угли. Вспыхнуло пламя, и в нём возникли какие–то мечущиеся тени, природа которых была мне непонятна. Вскоре они пропали, и я почувствовал, что больше не являюсь частью нашего триединства, но опять стал самим собой. Мать снова заговорила, глядя на нас.

— Так уж суждено, дети мои. У меня свой путь, у вас — свой. Никто из нас не виноват, что они расходятся. Это судьба так нещадно разделяет нас. Отныне я посвящаю себя поискам вашего отца, ибо он жив. У вас же другое предназначение. Обращайтесь к тому, что заложено в вас, и да будет это вам и мечом, и щитом. Знайте, это всего лишь слова, будто у всех пути разные. Со временем вы поймёте, что у нас один путь.

Глава 2

Так мать совсем ушла из нашей жизни. Жарким летним утром она вместе со своей охраной покинула Эстфорд. С площадки башни мы смотрели, как отряд выезжал из ворот замка. Дважды мать оглянулась, посмотрев наверх, и, обернувшись во второй раз, подняла руку в воинском приветствии, а мы с Кимоком отсалютовали ей сверкнувшими на солнце мечами. Но стоявшая между нами Каттея поёжилась, как от порыва холодного ветра.

— Я видела его, — сказала она. — Когда мать была вчера с нами, я видела его. Он совсем один. Там скалы, голые скалы и грозное море… — Она содрогнулась всем своим маленьким телом.

— Где это? — спросил Кимок.

Сестра покачала головой.

— Я не могу сказать где. То место очень далеко и нас разделяют не просто море или суша…

— Это не остановит мать, — заметил я, вкладывая меч в ножны. Я испытывал горечь утраты. Но от чего? Мать и отец жили в другом, своём мире, который они создали сами. Они считали его совершенным и никому не позволяли проникать в него. И я знал также, что если бы мы предложили ей свою помощь, она бы не позволила нам отправиться с ней.

— Зато мы остаёмся вместе. — Кимок, как это случалось не раз, прочёл мои мысли.

— Надолго ли? — бросила Каттея, даже не повернувшись к нему.

Кимок порывисто схватил её за плечо.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он. Мне же показалось, что я понял её.

— Сестра, — сказал я, — владычицы не посмеют забрать тебя, родители запретили им это.

Тут до Кимока дошло, о чём речь.

— Родители больше не могут постоять за неё! — возразил он мне.

Нам всем стало не по себе. Сестре и в самом деле грозило пребывание в затворничестве. Девочки, которых волшебницы забирали в ученичество, на долгие годы расставались с близкими, чтобы вести суровую жизнь в глухой обители. Когда посвященная в волшебство снова возвращалась в свои края, она уже не признавала родства по крови, как будто его заменяло родство по призванию. Мы могли потерять Каттею навсегда. Кимок был прав: в отсутствие наших родителей, кто мог встать между нашей сестрой и требованием Совета Владычиц?

С того часа над нашей жизнью нависла тень. Но угроза разлуки ещё сильнее соединила нас. Мы угадывали мысли и чувства друг друга, хотя я и уступал в этой способности Кимоку и Каттее. Какое–то время в нашей жизни ничего не менялось. Страх утрачивает свою остроту, если не усиливается новыми тревогами, и мы успокоились.

Мы не знали тогда, что мать позаботилась о нас, прежде чем покинуть Эсткарп. Она встретилась с Корисом и уговорила его поклясться на Топоре Вольта, — этом священном оружии, которое он извлёк из истлевших рук того, кого предки считали если не богом, то уж во всяком случае не простым смертным, — поклясться в том, что он защитит нас от козней Мудрейших.

Шли годы и набеги на Эсткарп становились всё более частыми. Пагар продолжал истощать оборону Эсткарпа. Но и ему пришлось понести потери, когда весной — восемнадцатой в нашей жизни — его большой отряд был разгромлен в горах при переходе через перевал. В том сражении мы с Кимоком оказались в числе разведчиков, которым выпало прочёсывать горы в окрестностях перевала, чтобы добить остатки разбегающегося войска. Мы убедились, что война — дело скверное. Но ради выживания племени кто–то должен браться за меч.

Однажды во время рейда, когда мы, не спеша, ехали по горной тропе, я вдруг явственно услышал голос Каттеи, будто она была где–то рядом и кричала, взывая о помощи. Я оглянулся, увидел, как Кимок пришпорил свою лошадь, и пустился галопом следом за ним.

Нашим командиром был Дермонт — беженец из Карстена, вступивший в ряды защитников границы ещё тогда, когда мой отец только организовывал пограничную службу. Обогнав нас, он преградил нам путь. Мы остановились.

— Куда это вас понесло? — холодно спросил командир.

— Так надо, — дерзко ответил я, готовый пустить в ход даже свой меч, вздумай он и дальше преграждать путь. — Нас зовёт сестра, ей грозит опасность.

Он пристально посмотрел мне в глаза и, почувствовав, что я говорю правду, направил своего коня в сторону, освободив тропу.

— Езжайте, — не то разрешил, не то приказал он нам.

Догадывался ли Дермонт о том, что происходит? Он не остановил нас, но и не предложил свою помощь. Должно быть, он решил дать нам возможность самим постоять за себя.

Мы пустились в путь. Нам пришлось дважды менять лошадей на биваках, делая при этом вид, что мы едем по заданию. Дорога отняла у нас много времени. И вот, наконец, среди недавно скошенных полей показались башни Эстфорда. С виду всё было тихо — никаких признаков набега на замок, но от этого нам не стало легче.

Сквозь звон в ушах я смутно различил, как протрубил в рог часовой на башне. Мы пришпорили лошадей, принуждая их в последний раз скакать во весь опор. Наши плащи были покрыты пылью, но герб Эстфорда на них всё же был различим.

Моя лошадь споткнулась и упала, едва мы въехали во двор. Я замешкался, вытаскивая из стремени занемевшую ногу. Кимок, опередив меня, побежал к дому.

Она стояла в дверях и, казалось, едва держалась на ногах. Нет, не Каттея — Ангарт. Встретившись с ней взглядом, Кимок застыл на месте, и я с разбегу налетел на него.

— Её здесь нет, её увезли? — растерянно спросил брат. Ангарт кивнула, и даже это движение стоило ей немалых усилий. Пряди волос упали ей на лицо; ещё недавно темные, они были теперь наполовину седыми. Что с ней случилось? Она выглядела старухой, лишённой жизненных сил. И тут мы оба поняли, что она была подвергнута воздействию Силы. Ангарт попыталась защитить свою питомицу от волшебниц и не смогла…

— Её нет… — промолвила она отрешённо. — Они окружили её стеной. И ехать за ней нельзя — вам грозит смерть…

Нам не хотелось верить, но, судя по всему, она говорила правду. Владычицы похитили нашу сестру и отгородили её от нас смертельной завесой. Мы погибли бы, бросившись выручать Каттею, и наша гибель не принесла бы ей никакой пользы.

Кимок больно вцепился в мою руку. Мне хотелось оттолкнуть его, даже ударить, чтобы выместить хотя бы на нём свою бессильную ярость. В исступлении я чуть было не затеял драку, но нас спасла усталость от долгой езды, ибо когда Кимок, вскрикнув, ткнулся лицом мне в плечо, я не удержался на ногах и вместе с ним свалился на пол.

Не прошло и часа, как Ангарт умерла. Должно быть, она из последних сил цеплялась за жизнь, чтобы увидеть нас. Но перед смертью она успела поговорить с нами.

— Вы оба воины, — начала она. — Мудрейшие видят в вас силу без разума и ждут, что вы не медля броситесь спасать сестру. Но до поры до времени сделайте вид, что вы против них ничего не имеете, и они в это поверят.

— А они тем временем будут мутить мозги Каттее… — не сдержался Кимок.

— Ты недооцениваешь свою сестру, — возразила Ангарт. — Она не маленькая девочка, которой можно замутить мозги. Колдуньи, быть может, ещё пожалеют, что связались с ней. Но не стоит являться к ним сейчас, когда они этого только и ждут.

Мы сызмальства учились у Ангарт уму–разуму и потому прислушались к её словам. Но мы не могли простить владычицам сотворенного ими зла; в тот час мы навсегда отказались подчиняться им.

Как выяснилось позже, наше несчастье было невольным следствием другой беды. В бою на юге тяжело ранили Кориса, и госпожа Лойз уехала к мужу, оставив Каттею без присмотра, чем и воспользовались владычицы.

— Что будем делать? — спросил Кимок, когда мы, навек простившись с Ангарт, сидели с ним в погрузившейся во мрак комнате.

— Будем возвращаться… — ответил я.

— Куда — в отряд? — Кимок сделал большие глаза. — Чтобы защищать подлых колдуний?

— Нет, не за этим, — сказал я, стараясь быть спокойным. — Нам надо пока что затаиться. Ангарт ведь предупредила: владычицы ждут от нас опрометчивых действий и готовы разделаться с нами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. — В их глазах мы ещё дети. Ну и будем изображать из себя детей, а подспудно — накапливать знания…

Он меня удивил.

— О чём это ты? — спросил я. — Если ты имеешь в виду тайные знания, то тебе должно быть известно, что они дают доступ к Силе только женщинам.

— Это не так, — возразил он. — Разве наш отец не имел доступа к Силе? Другое дело, что он пользовался ею по–своему, не так, как колдуньи. Их учение о Силе — всего лишь одна из догм… Скажи, слышал ли ты что–нибудь о Лормте?

В первый момент я не понял, о чём он толкует, но тут мне вспомнился подслушанный разговор между Дермонтом и одним беженцем из Карстена, с которым он держался вместе. Лормт — это хранилище старинных рукописей.

— Кое–что слышал, — ответил я. — Но что можно извлечь из записей о старинных семьях?

Кимок улыбнулся.

— Записи не исчерпываются семейными хрониками, в них говорится ещё и о востоке. Ты когда–нибудь задумывался о востоке?

Я растерялся. Чего он от меня хочет? Восток… Причём здесь восток? Почему я должен думать о нём? Имело смысл думать о севере, где находится Ализон, готовый вцепиться нам в глотку; или о юге, где нам не давал покоя своими набегами Карстен; или о западе, где простиралось море, скрывающее за горизонтом неведомые острова, вроде того, на котором отец с матерью обнаружили обиталище колдеров. На востоке же ничего примечательного не было, о чём я и заявил Кимоку.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил он. — Ведь у наших земель есть и восточная граница. Но слышал ли ты когда–нибудь, чтобы о ней говорили? Скажи, что у нас на востоке?

Я закрыл глаза, чтобы представить себе карту Эсткарпа, которую мне не раз доводилось видеть у наших командиров.

— Горы… — ответил я решительно.

— А за ними?

— Тоже горы, ничего другого. Во всяком случае, так обозначено на любой карте.

— Но почему такая неопределённость?

Он был прав — в самом деле, почему? У нас были весьма подробные карты мест, расположенных к северу и к югу от наших границ, а также карты моря, составленные салкарами. Но я не видел ни одной карты, описывающей местность к востоку от нас. И это действительно было странно.

— Я могу тебе сказать почему, — продолжил Кимок. — Никто не способен даже думать о востоке!

— Не понял… — промямлил я.

— Это в самом деле так. Спроси кого угодно, что он знает о восточных землях, и тебе никто ничего не скажет.

— Не хотят говорить?

— Не в этом суть, — заявил Кимок. — Что там не хотят, не могут. Умы людей были подвержены колдовскому воздействию, они вообще не способны мыслить о востоке. Клянусь…

— Но почему?.. — удивился я.

— А вот это нам и предстоит выяснить… — сказал он загадочно. — Видишь ли, Кайлан, мы не сможем оставаться в Эсткарпе, если освободим Каттею. Подумай, колдуньи так просто не выпустят её из своих рук. А куда нам податься? Ализон и Карстен, конечно, примут нас, но сразу сделают пленниками. Дом Трегартов слишком известен. И салкары не станут выручать нас, если колдуньи окажутся нашими врагами. Но допустим, что мы скроемся в стране, о существовании которой никто не знает…

— Да, Кимок, да! — отозвался я с жаром. Это был блестящий выход. Но меня тут же одолели сомнения.

— Однако… если в сознании людей что–то искажено намеренно, значит, тому есть причина…

— Конечно, — согласился он. — Нам нужно узнать, почему это сделано, и нельзя ли извлечь из этого пользу.

— Но если все живущие в Эсткарпе — с вывихом, почему это не коснулась нас? — спросил я. И тут же ответил сам себе. — Потому что по крови мы только наполовину принадлежим к древней расе?

— Я тоже не нахожу этому какого–то другого объяснения, — признался Кимок. — Нам необходимо побывать в Лормте. Возможно, там мы и найдём разгадку.

Я вскочил на ноги. Мной овладел порыв немедленно действовать.

— А как нам туда попасть? Ты полагаешь, что в такой момент владычицы позволят разгуливать нам по Эсткарпу, как заблагорассудится? Мне–то казалось, ты настроился быть послушным и хотел вернуться в отряд.

Кимок вздохнул.

— Ты не находишь, брат, что в молодости трудновато быть сдержанным и осторожным? — спросил он. — Конечно, за нами будут следить. Мы не знаем, известно ли колдуньям, что мы способны мысленно общаться с Каттеей. Безусловно, наше появление здесь по её зову должно насторожить их. Почему–то я не могу услышать её с тех пор… — Он даже не взглянул на меня, чтобы убедиться, что я тоже ничем не могу похвастаться. Хотя мы никогда об этом не говорили, однако все трое знали, что мысленная связь Каттеи с Кимоком была прочнее, чем со мной — словно промежуток времени между нашим появлением на свет отделил меня от них.

— Послушай, — сказал я. — Та комната в башне, куда нас позвала мать… — Моё воспоминание о таинстве было смутным, но я готов был обратиться к помощи чего угодно, лишь бы узнать что–нибудь о сестре. Однако Кимок, сразу поняв меня, отрицательно покачал головой.

— Наша мать, Кайлан, владела Даром Силы, она много лет обращалась к ней. Нам с нею в этом не тягаться. Мы не готовы вступить на этот путь. Но всё же в нас осталось что–то от неё, и это будет нам опорой. Что касается Лормта, то ты ведь и сам знаешь: страстное желание рано или поздно открывает любые двери. Мы найдём дорогу в Лормт.

Не знаю, что именно, быть может, какое–то наитие заставило меня поправить его.

— Лормт найдёшь ты, Кимок, — сказал я. — Лормт — твоя задача, я в этом уверен.



Мы не стали задерживаться в Эстфорде, там нечего было делать. Откелл возглавил небольшой эскорт, чтобы проводить госпожу Лойз в Южный Форт, к Корису, а больше никто из оставшихся в замке не мог помешать нам уехать обратно в отряд. Утром, отправившись в путь, мы начали упражняться в мысленном общении друг с другом — с упорством, какого за собой и не подозревали.

Мы не прекращали наших упражнений и пребывая в отряде, но старались скрывать это от всех, с кем имели дело. Однако все наши усилия так и не вызвали отклика Каттеи. Со временем до нас дошло известие о том, что она упрятана колдуньями в недоступную обитель, где в числе других послушниц ей предстоит пробыть долгое время.

Способность соприкасаться с Силой проявилась в нас косвенным образом. Кимок обнаружил, что может подробно и навсегда запомнить однажды услышанное или увиденное, а также читать мысли других людей. Ему всё чаще и чаще поручали допрашивать пленных. Дермонт, возможно, и подозревал, в чём причина его успеха, но никак не обмолвился на эту тему.

Я же, хоть и не был способен на что–нибудь подобное, начал замечать, что во мне тоже проявляется кое–что от родительского дара. Я стал обострённо воспринимать настроения животных. Скажу без ложной скромности, что никто из защитников границы не понимал лошадей так, как я. Я умел приманивать к себе или отпугивать диких зверюшек, сосредотачивая на них свою волю…

Что касается мечты Кимока попасть в Лормт, то, казалось, ей не дано было сбыться. Стычки вдоль границы становились всё более кровопролитными, и нам всё чаще приходилось действовать из засады. Силы Эсткарпа истощались, и мы подозревали, что в скором времени окажемся изгоями в завоёванной врагом стране.

Корис долго не мог оправиться от ран, а когда выздоровел, стал совсем немощным, он не мог даже поднять Топор Вольта. Ходили слухи, будто он ездил к морским скалам на юге и вернулся домой без священного топора, и что с той поры счастье изменило ему, и его люди терпели одно поражение за другим.

В течении многих месяцев Пагар держал Эсткарп под угрозой сокрушительного удара, но так и не наносил его. Враг медлил, опасаясь очевидно, что Владычицы обратятся к Силе.

Спустя год с небольшим, после того, как Каттею увезли из Эстфорда, Кимоку открылась дорога в Лормт. Правда, она оказалась для него не такой уж лёгкой. Он попал в засаду, где ему страшно изуродовали правую руку. Нужно было время, чтобы она зажила, и он смог бы ею как–то владеть. Я успел повидаться с ним, перед тем как его увезли лечиться.

— Можно быстро поправиться — если этого очень хочешь, — сказал он, глядя на меня потускневшим от боли взглядом. — Я постараюсь выздороветь как можно скорее, и тогда…

Он мог не продолжать, я прекрасно понимал его.

— Мы можем не успеть, — сказал я. — Карстен способен задавить нас в любой момент.

— Не надо терять надежды, — ответил он. — Ты же знаешь, я попытаюсь использовать этот шанс…

Я не испытывал чувства одиночества, когда его увезли. Он по–прежнему постоянно был со мной, а я — с ним. Расстояние, разделившее нас, лишь слегка ослабило связь между нами, и как только он попал в Лормт, я сразу же узнал об этом. Но вскоре он предупредил меня, что нам следует прервать контакт, пока не возникнет в том крайняя необходимость. Ему показалось, будто он подвергся воздействию Силы, и он увидел в этом угрозу для нас обоих.

Так на несколько месяцев наша связь с ним прервалась.

Я по–прежнему ходил в рейды и, несмотря на то, что был совсем молод, получил под своё командование небольшой отряд. Общие невзгоды объединяли нас, и в отряде у меня появились преданные друзья. И всё–таки прочнее дружеских уз для меня оставались узы, которыми были связаны мы — трое близнецов. Я знал, что если вдруг Каттея или Кимок позовут меня, я тотчас помчусь на их зов, не думая ни о чем. Опасаясь именно этого, я решил подготовить себе замену и жить по строгим правилам воинской службы. Но я постоянно чего–то ждал…

Глава 3

Тощие, как ализонские гончие, и обтрёпанные, как морские бродяги, мы скитались по горным тропам, каждое утро удивляясь тому, что проснулись живыми, а вечером — что вернулись в лагерь.

Если бы Ализон и Карстен объединили свои силы, Эсткарп не смог бы им противостоять, он был бы сломлен и опустошён. Но похоже, Пагар не собирался распить кубок братства с Фасселианом из Ализона. На то были причины, и главная из них — страх перед колдуньями. Те уже не раз доказали, что им не составляет никакого труда расправиться с кем угодно из смертных. Однако действие Силы значительно ослабевало, если она направлялась одновременно на большое число людей. В таких случаях требовалось совокупное использование жизненной энергии множества колдуний, после чего те оказывались на какое–то время почти на грани смерти.

И всё же Мудрейшие решили воспользоваться даже таким крайним средством. Это было осенью, спустя год после того, как Кимок отбыл из отряда. По всем постам разослали приказы Совета Владычиц, следуя которым мы должны были покинуть горы и перебраться вглубь страны, на равнины. В местах, где мы воевали столько лет, не должно было остаться ни одного человека, носящего герб Эсткарпа.

Стороннему наблюдателю всё происходящее могло показаться безумием. Однако, судя по слухам, врагу готовилась грандиозная западня. Владычицы, обеспокоенные постоянными потерями людей в бесконечных стычках, решились на последнюю акцию, исход которой мог быть двояким: либо Пагар получит урок, которого никогда не забудет, и оставит Эсткарп в покое, либо страна падёт в одночасье.

Люди Пагара, почуяв, что охрана границ ослабла, сначала вели себя осмотрительно, так как им слишком часто приходилось попадать в наши засады, но постепенно они начали всё глубже внедряться в горы.

Флот салкаров стянулся в бухту к устью Эса, и пошла молва, будто корабли собрались здесь на тот случай, чтобы увезти за море остатки древней расы, если замысел Мудрейших провалится.

Волей случая мой отряд оказался в нескольких милях от Эстфорда. Поздно вечером мы разожгли костёр и выставили дозор. Наши лошади, уже давно расседланные, стояли на привязи. Казалось, они чем–то встревожены. Я пошёл посмотреть, что их беспокоит, и сам вдруг почувствовал нечто неладное.

На меня что–то давило, словно надвигалась гроза; стало трудно дышать, навалилась усталость, и мне показалось, будто всё вокруг вянет и теряет силы — трава и деревья, животные и люди.

— Сосредоточение Сил… — Неизвестно откуда ко мне пришла странная мысль, но я не сомневался, что именно это и происходит. То, что составляло живую основу Эсткарпа, сбиралось в единый сгусток…

Я пытался успокоить лошадей, но и сам ощущал всем нутром это высасывание жизненных сил из всего, окружающего нас. Наступила гнетущая тишина, умолкли птицы, в недвижном воздухе не колыхалась ни травинка, над всем навис тяжёлым покрывалом зной. И в этом мёртвом затишье моё сознание пронзили три слова:

— Кайлан… Эстфорд… торопись!..

Я вскочил на расседланную лошадь, освободил её от привязи и тут же пустил в галоп, направляясь в сторону Эстфорда. За спиной послышались крики, но я не обернулся.

— Кимок! — вскричал я мысленно, — что там?

— Торопись!.. — снова потребовал он, и только.

Пустошь, по которой я мчался в Эстфорд, казалась вымершей. Всё вокруг было сковано неподвижностью и тишиной, и моя бешеная скачка среди этого безмолвия казалась мне кошмарным сном.

Но вот показалась башня замка. Я не увидел ни флагов по её углам, ни часового на сторожевой площадке. Ворота были приоткрыты, но ровно настолько, чтобы проехал всадник.

Кимок ждал меня в дверях дома, как ждала нас в тот давний день Ангарт. Но он не показался мне ни умирающим, ни лишённым сил. Напротив, он был полон энергии, и я это сразу почувствовал. Нам не было нужды обмениваться словами приветствия. Мы — как бы это сказать? — словно и не разлучались, так как внутренне всегда были вместе, хотя сейчас и не все вместе — ибо в нашем единстве недоставало третьей доли. Кимок ощущал то же самое.

— Не спеши… — сказал он и жестом позвал меня в дом.

Я отпустил лошадь, и она пошла в стойло, будто её вёл за уздечку конюх. Вновь мы оказались вдвоём под кровлей Эстфорда. Дом был пуст, куда–то подевалась вся утварь. Я помнил, что госпожа Лойз уехала к Корису и осталась с ним в приграничной крепости. И всё же оглядывался по сторонам, надеясь увидеть привычные вещи.

У дальнего конца большого стола стояла скамья. На столе лежали походные хлебцы и собранные в саду фрукты. Но мне не хотелось есть.

— Да, немало воды утекло… — сказал брат. — Но чтобы подыскать ключ к замку, требуется время.

Мне не нужно было спрашивать, чем завершились его поиски, — я понял это по его глазам, светящимся торжеством.

— Сегодня ночью владычицы нанесут удар по Карстену. — Кимок ходил взад–вперёд, он не мог усидеть на месте. Я же валился с ног от усталости и рухнул на скамью.

— А через три дня, — он резко повернулся ко мне, — они подвергнут Каттею обряду посвящения и она даст клятву!

У меня перехватило дыхание. Надо было срочно что–то делать.

«Либо Каттея высвободится из колдовских пут до рокового часа, либо мы навсегда потеряем её», — подумал я.

— Ты знаешь, как её спасти? — спросил я. Кимок пожал плечами.

— Есть только один способ: мы похищаем её из Обители Мудрости и все трое бежим из страны — на восток.

Что просто на словах, непросто на деле. Похитить послушницу из обители — всё равно, что заявиться в Карстен и похитить самого Пагара.

Кимок взглянул на меня и улыбнулся. Он положил на стол свою искалеченную руку. По ней шёл глубокий шрам, и когда Кимок попробовал сжать пальцы в кулак, два из них так и остались несогнутыми.

— Вот чем я расплатился, чтобы попасть в Лормт. А там пришлось поработать ещё вот этим… — он постучал себя пальцами по лбу. — В Лормте я докопался–таки до нужных сведений, просмотрев старинные хроники вперемешку с мифами. Но я добрался до сути, отбросив шелуху. Мне теперь известен путь на восток. Что касается Обители Мудрости…

— Вот, вот — что касается… — передразнил я. — Интересно узнать, что ты думаешь об её охране. Нас не спросят, кто мы такие, если мы безо всякого на то разрешения окажемся возле Обители. Говорят, стражи там не мужского пола, и оружие у них не такое, с каким мы привыкли иметь дело.

— Зря ты так уж боишься, брат, — ответил он. — Верно, охрана там особая, но и мы не мальчики… К тому же, завтра стражницы не будут столь сильны, как обычно. Теперь ты понял, что произойдёт этой ночью?

— Владычицы нанесут удар по врагу…

— Да, но какой именно? Слушай, они хотят воспользоваться Силой сполна, как никогда ею не пользовались. Они собираются повторить то, что свершили когда–то очень давно — на востоке.

— На востоке? Что же такое они собираются повторить?

— Они заставят двигаться сами горы. Они подчинят своей воле твердь земную. Это крайняя мера, на которую они решились, дабы только не исчезнуть с лица земли.

— И они что, в самом деле способны на такое? — Я знал, что с помощью Силы можно создавать наваждения, общаться на расстоянии, даже убивать… Но я не мог поверить, что с её помощью можно устроить гигантскую катастрофу.

— Да, — ответил Кимок. — Но им понадобится столько энергии, что их силы совсем истощатся на какое–то время. Меня не удивит, если некоторые колдуньи умрут после этого. Во всяком случае, все стражницы будут обессилены, и мы без труда проникнем в Обитель.

— Ты сказал, что однажды они уже сотворили такую катастрофу, — напомнил я, — на востоке.

— Да. — Он снова принялся ходить взад–вперёд. — Родина древней расы вовсе не Эсткарп. Её народ пришёл сюда с востока, очень давно. Люди бежали от какой–то страшной опасности и, обратясь к Силе, воздвигли за собой горы, чтобы они служили им защитой от той угрозы. Эти люди поселились здесь, и детям, которые у них рождались, они упорно внушали: незачем думать о востоке, там ничего нет, кроме гор. Так продолжалось из поколения в поколение, пока полное безразличие к этой части света не стало врождённой чертой расы… Скажи, встречал ли ты кого–нибудь, кто хоть как–то обмолвился бы о востоке?

— Не припомню такого, — признался я, поймав себя на том, что и сам избегал этой темы. — Но я вот о чём подумал… Если люди древней расы бежали от какой–то угрозы, то…

— То смеем ли мы соваться туда — ты это хотел сказать? — перебил меня Кимок. — Но почему бы не допустить, что там теперь всё изменилось? Тысяча с лишним лет отделяет нас от того времени. И люди древней расы сейчас совсем не те, какими были когда–то. Всякое пламя рано или поздно гаснет… Я уверен, что колдуньи начнут охотиться за нами, как если бы мы были лазутчиками из Карстена или Ализона. Но никто не осмелится последовать за нами на восток.

— Мы и сами принадлежим к древней расе, хотя и наполовину, — заметил я. — Сможем ли мы перебороть то, что заложено и в нас?

— Этого мы не узнаем, пока не начнём действовать, — ответил он. — Во всяком случае, мы можем об этом думать и говорить, а они — нет. Меня поразило в Лормте то, что даже сам хранитель архива не имел понятия о рукописях, которые я у него попросил.

Кимок меня убедил. Каким бы отчаянным ни казался его план, другого не было. Но от Обители Мудрости нас отделяло много миль, и нам следовало, не теряя времени, отправляться в путь, о чём я ему и сказал.

— У меня есть пять лошадей торской породы, — ответил он. — Два коня здесь, трёх других я держу в тайном месте — они понадобятся нам под конец.

Он заметил моё удивление и рассмеялся.

— О да, мне это кое–чего стоило. Я покупал их по отдельности в течении всего года, чтобы не вызвать ни у кого любопытства.

— Но откуда ты знал, что они нам понадобятся, и притом в таком количестве?

— Я, конечно, не знал, как всё получится, но верил, что возможность побега нам рано или поздно подвернётся, и готовился к этому, — ответил он. — Однако ты прав, брат, нам следует поторопиться, пока бич Мудрейших не опустился на нас.

Лошадей торской породы выводили в краю вересковых пустошей, расположенных на границе Торовых Топей. Эти лошади отличались резвостью и выносливостью — свойствами, редко встречающимися в одном и том же животном. Они ценились очень высоко, и купить пять таких лошадей — большая удача; тем более, что большинство из них находилось на учёте у самого сенешаля. Внешне они ничего особенного собой не представляли: мышастой масти, с чёрными гривами и тусклой шерстью, которая никогда не блестела, как бы лошадь не холили. Зато по сообразительности, резвости и выносливости они не уступали никакой другой породе.

Оба коня уже были оседланы. Они нервно пританцовывали на привязи, когда мы к ним подошли. Видимо, и на них действовала гнетущая тишина вечера. Мы вывели их из стойла, однако, прежде чем вскочить в седло, провели через двор за ворота. Солнце село, и всё небо на западе было в багровых полосах.

Брат заранее разведал кратчайший путь, но в тот вечер даже наши торские кони едва передвигались — будто угодили в плавун и вязли в песке по колено. Тучи на горизонте сгустились, исчезли последние полосы заката.

Мрачный ландшафт насытился призрачным голубоватым светом. Как–то однажды мне довелось ехать по границе Торовых Топей, и за слоем тумана я видел мерцающие синие огни; это явление не было редким в тех местах. Такие же огни вспыхивали теперь вокруг нас, они были всюду — на деревьях, на кустах. Раньше такого здесь никто не примечал.

С конями началось твориться что–то неладное: они храпели, становились на дыбы.

— Хватит их погонять, иначе они взбесятся! — крикнул я Кимоку.

Последнюю полумилю я пытался сдерживать коней, воздействуя на них силой воли; и всё–таки вскоре они перестали подчиняться мне. Мы спрыгнули с коней, я встал между ними и, положив руки им на холки, попытался мысленно успокоить, не давая им сорваться с места. Кимок присоединился к моим мысленным усилиям, и кони присмирели.

Успокаивая коней, я перестал замечать, что творится вокруг, и поэтому был напуган неожиданной вспышкой в небе, сопровождённой глухим рокотом, непохожим на гром и исходившим словно из–под земли, которая начала содрогаться у нас под ногами. Кони испуганно заржали, но остались стоять на месте. Они прижались ко мне боками, и я обхватил их за шеи, словно они были мне спасительным якорем в этом обезумевшем мире.

Тусклые огни, мерцавшие здесь и там, взметнулись вверх языками пламени. Снова небо озарила вспышка, и земля содрогнулась. На какой–то миг наступила тишина, а затем началось нечто невообразимое.

Земля заходила ходуном, как будто под её поверхностью перекатывались гигантские волны — в сторону южных гор. Поднялся ураганный ветер с дождём. Он гнул деревья и ломал ветви, он не давал дышать, от него мутился рассудок. Этой буре невозможно было противостоять, оставалось только надеяться, что она когда–то кончится.

И уж если здесь это буйство стихий чуть не свело нас с ума, то в горах они разбушевались с ещё большей силой. Той ночью волнение земной тверди раскачивало горы, и то, что раньше было горой, проваливалось вниз и становилось ущельем, а то, что было ущельем вздымалось горой. Естественный барьер, созданный природой между Эсткарпом и Карстеном, ломался, разрывался, комкался — силой, разбуженной и направленной человеческой волей.

Взявшись за руки и слившись мысленно, мы с Кимоком по–прежнему составляли словно бы одно целое. Казалось, пришёл конец света. Мы перестали видеть и слышать; осталась лишь способность осязать, и мы старались сохранить её, чтобы не утратить ощущения самих себя.

Но рано или поздно всё заканчивается. Кончилась и эта неописуемая буря. Над нами ещё висели тяжёлые плотные тучи, но сквозь них начал просачиваться серый утренний свет. А мы так и стояли на дороге — Кимок, я и кони — будто окаменевшие. Земля больше не содрогалась под ногами, и к нам возвращалась ясность сознания.

К нашему удивлению, буря оставила не так уж много следов вокруг — там и сям виднелись сломанные ветки деревьев да лужи на дороге. Почти одновременно повернувшись, мы посмотрели на юг. В той стороне небо до сих пор было сплошь затянуто чёрными тучами, и в них время от времени вспыхивали молнии.

— Что там… — начал было Кимок, но затем отвернулся и замолчал.

Нам стало ясно, что Совет Владычиц воспользовался Силой так, как ею прежде в Эсткарпе не пользовались. Я не сомневался, что нападение Пагара сорвано: его войско, находящееся в горах, несомненно попало в эту невероятную катастрофу.

Я разгладил спутанную, мокрую гриву своего коня, и он захрапел, затоптался на месте, словно пробудившись от дурного сна. Садясь в седло, я не переставал удивляться тому, что мы остались живы.

— Настал наш час! — мысленно произнёс Кимок.

Мы оба ощутили необходимость бессловесного общения, ибо казалось, что мысли, высказанные вслух, могут разбудить ещё не иссякшие колдовские силы. Мы тронули коней, и на этот раз они резво взяли с места в галоп. Начало светать, птичий щебет нарушил тишину. Гнетущее чувство ушло, и, освободившись от него, мы мчались по дороге во весь опор, стараясь выиграть время.

Вскоре Кимок свернул на какую–то тропу. Там наше продвижение несколько замедляли деревья, поваленные бурей. Мы продолжали скачку, погоняя коней на открытых местах.

То ли мы оказались на заброшенных тропах, то ли жители Эсткарпа, измученные бурей, не спешили выходить из своих домов, но нам не встретилось по пути ни одной живой души, даже в полях у одиноких ферм. Всё складывалось благоприятно для нас.

К ночи мы добрались до заброшенной фермы, где Кимок прятал ещё трёх коней. Отпустив на луг тех, на которых мы примчались сюда, и подготовив к дороге трёх других, мы поели и легли спать. Ночью Кимок разбудил меня. В небе светила луна.

— Пора выезжать, — тихо сказал он.

На этот раз мы были в пути совсем недолго. Когда мы спешились на краю какой–то лощины, я посмотрел вниз и увидел серое каменное строение, окружённое небольшой рощицей. Без всяких объяснений я понял, что это — Обитель.

Глава 4

Чем дольше я разглядывал Обитель, тем больше мне казалось, что и строение, и всё вокруг него видится словно бы через завесу раскалённого воздуха — дрожащим и неустойчивым. В подвижных пятнах света и тени то исчезали, то вновь возникали деревья и кусты; даже огромные валуны и камни вроде бы перемещались с места на место.

Кимок вытянул вперёд покалеченную руку, я положил на неё свою и тут же почувствовал, что мой разум и воля сливаются с его волей и разумом, становясь единым целым. И тогда сквозь пелену ночной тьмы и лунного света он метнул, как копьё, заряд нашей общей энергии — в самое сердце Обители.

Наша атака вызвала сильное сопротивление, и Кимок на мгновение расслабился — только для того, чтобы с удвоенной энергией метнуть невидимое копьё ещё раз. После этого я ощутил себя вконец опустошённым.

Нам удалось пробить барьер Силы. И тут же — как пламя, вспыхнувшее на сухих ветках, — радостный отклик… Каттея! А я — то позволил себе усомниться в ней, предполагая, что она изменилась за это время и не потерпит нашего вмешательства в свою судьбу. Как же несправедлив я был! В её отклике мы услышали радость и надежду на спасение. Но эта радость тут же сменилась страхом. По–видимому, она боялась за нас, но не имела возможности сообщить нам, какая именно опасность нас поджидает. Она знала, что охрана Обители состоит отнюдь не из гвардейцев. Сестра не могла позволить себе выйти к нам навстречу и даже прервала мысленный контакт с нами, чтобы не встревожить охрану.

— Пусть будет так, — сказал Кимок тихо.

Я отпустил его руку и непроизвольно потянулся к мечу, хотя уже понял, что стали будет отведена самая малая роль в том, что произойдёт этой ночью.

— Пробежка влево под прикрытием деревьев, затем бросок к стене, вон там, — взялся я определять наши действия. Сработала привычка разведчика подмечать всякие мелочи вокруг, которыми можно воспользоваться.

— Годится… — Кимок согласился, чтобы командовал я, хотя и сам не был новичком в таких делах. Мы побежали вниз по склону, стараясь держаться в тени деревьев. Про себя я отметил, что если почаще отводить взгляд в сторону, то можно видеть всё достаточно отчётливо.

Мы добежали до края рощи и почувствовали, что натолкнулись на первый защитный барьер Обители. Возникло такое ощущение, что мы упёрлись в какую–то невидимую и неосязаемую стену, — мы не могли сделать дальше ни шага.

— Сосредоточься и представь, что перед тобой ничего нет, — сказал Кимок, не оборачиваясь, словно подбадривал самого себя.

Надо было настроиться действовать не руками, а головой. Усилием воли я заставил себя двигаться вперёд. Я упорно твердил про себя, что нет никакой стены, а есть только земля под ногами, деревья вокруг и этот лунный свет…

Кимок был прав, когда говорил, что после такого использования Силы, на какое решились Мудрейшие, она на время иссякнет в них. Так всё и произошло. Невидимая стена не выдержала нашего натиска и пала, да настолько неожиданно, что мы едва не покатились кубарем.

— Это только начало, — предупредил Кимок. Он мог бы и не говорить этого, я и сам понимал, что колдуньи не ограничатся только такой мерой защиты средоточия своей Силы. Торжествовать было рано, нам ещё предстояла борьба с другими их хитростями.

Мы заметили какое–то движение между деревьями. Я схватился за рукоятку меча. На этот раз защита не была эфемерной: я увидел отблески лунного света на металле и тут же услышал шаги людей, которые приближались к нам.

Защитники границы?! Как они появились здесь?.. Шлем с птицей наверху — начит, кто–то из фальконеров. А вот салкарский шлем, с серебряными крылышками по бокам. Ещё два шлема, простые… Кто такие? Сейчас подойдут, разберёмся кто.

Я узнал их: Дермонт, Джорт и Никон — мне не раз приходилось выезжать с ними в пограничные рейды, я прикрывал их своим щитом в жарких схватках, лежал рядом у ночного костра. Но сейчас они смотрели на меня с ненавистью и презрением, называя меня предателем.

— Они правы, — подумал я. — Так оно и есть. Пусть лишат меня жизни здесь и немедля, коль я оказался таким негодяем. — Я бросил меч и даже готов был пасть перед ними на колени…

— Кайлан! — прозвучал крик у меня в мозгу. Сквозь захлестнувшую меня волну раскаяния и стыда брат проник в моё сознание. Разум взял верх над чувствами, он говорил мне: их не может быть здесь, моих собратьев по оружию. Это не они стоят сейчас передо мной, осуждая меня на смерть. Я не мерзавец.

И хотя чувство вины всё ещё давило на меня тяжким бременем, я старался преодолеть его — с тем же упорством, с каким преодолевал невидимую защитную стену.

Прямо передо мной стоял Дермонт. Его взгляд пылал гневом, он нацелил самострел мне в горло. Но Дермонта никак не могло здесь быть! Да и других тоже. Это просто–напросто деревья или кусты, искажённые до неузнаваемости моим воображением, попавшим под воздействие Силы.

Я увидел краем глаза, как дрогнул от выстрела самострел в его руке…

Но боли я не почувствовал. Исчезли стоявшие передо мной воины и все эти лунные блики на металле, и я опять услышал дрогнувший голос Кимока.

— Это был второй круг защиты.

Мы двинулись дальше. Меня преследовал вопрос: откуда стражи Обители знают о нас так подробно, что сотворяют призраки именно с тех людей, с которыми мы были близки в последнее время? Услышав, как рассмеялся Кимок, я даже вздрогнул от неожиданности. До смеха ли тут?

— Что же непонятного? — ответил он на вопрос, который мысленно прочёл в моём уме. — Они всего лишь навязывают идею, а ты сам подбираешь образы для её воплощения.

Меня задело, что я не додумался до этого сам: известно же, что наваждения — расхожая монета колдуний, они возникают, прорастая из семян, брошенных в умы других.

Наконец, мы достигли стены, которая оказалась не только видимой, но и осязаемой — мощная каменная кладка. Я удивился: ничто не помешало нам подойти к ней.

— Даже не верится, что к ним можно так легко проникнуть, — сказал я.

Кимок снова рассмеялся.

— Я не сомневался, Кайлан, что ты уважаешь их, но надеюсь, ты не позволишь себе расслабиться. Трудности — впереди.

Я встал лицом к стене. Кимок забрался мне на плечи, а затем — на стену. Он протянул мне руку, и я, держась за неё и за его плащ, тоже вскарабкался наверх. Сидя на корточках, мы разглядывали сад. С одной стороны его ограждала стена, на которой мы балансировали, с трёх других — стены самой Обители. Недобрая, тревожная тишина царила в саду, но даже ночью было видно, как он красив.

Середину сада занимал фонтан, который с журчаньем струился в бассейн овальной формы. Запахи каких–то душистых цветов наполняли воздух.

— Надо бы держаться подальше от всяких цветов, — подумал я. — Среди них могут быть такие, запах которых одурманивает человека и делает его рабом чужой воли.

— Не думаю, что здесь есть такие. — Кимок опять уловил мои мысли. — Ведь это их собственное жилище. Уж наверное они заботятся и о своей безопасности, а потому вряд ли станут устраивать здесь подобные ловушки. — Он наклонился, насколько мог, и несколько раз втянул носом воздух.

— Нет, этого нам не стоит бояться. — Он спрыгнул на землю, и я, доверившись ему, прыгнул следом. Но как в этой серой громаде, не привлекая внимания её обитателей, разыскать Каттею?

— Может, позвать её мысленно? — спросил я.

— Ни в коем случае! — возмутился Кимок. — Мысленный зов сразу насторожит их, они вмиг его уловят.

Казалось, он, так же как и я, не представлял, что нам делать дальше. Мы стояли в растерянности.

Вдруг я заметил на фоне чёрного пятна дверной ниши движение другого пятна, чуть светлее. Я застыл на месте, чтобы не выдать своё присутствие. Кто–то вышел из двери в сад и продолжал идти — уверенно и без опаски.

Только по какому–то наитию удержался я от того, чтобы окликнуть её, когда она вышла на открытое место, под свет луны. Она шла, слегка запрокинув голову, будто хотела, чтобы лучше были видны черты её лица. Это была Каттея — её не нужно было разыскивать — она сама вышла к нам!

Кимок, раскрыв руки, рванулся вперёд, но тут настал мой черёд решать за двоих. Я схватил его за плащ и вернул на место. Следовало вести себя осмотрительно. Нам только что являлся Дермонт — теперь явилась Каттея. Быть может, это тоже всего лишь наваждение, порождённое нашими мыслями?

Она улыбалась. Она была поразительно красива — стройная, высокая. Шелковистые чёрные волосы резко оттеняли бледность её лица. Она двигалась грациозно, как в танце, и протягивала к нам руки, и глаза её искрились приветливостью и теплом.

Кимок попытался вырваться из моих рук. На меня он не глядел, всё его внимание было сосредоточено на ней.

— Кимок… — позвала она тихим, полным радости голосом.

Я не отпускал его. Он с силой рванулся из моих рук, со злостью посмотрев мне в глаза.

— Это же Каттея! Отпусти меня, Кайлан!

— Каттея? Возможно, — ответил я, продолжая его удерживать, поскольку что–то мешало мне согласиться с ним.

Она приближалась к нам, и было видно, как подол её платья задевает за цветы и приминает их. Как проверить, наваждение это или нет?

— Кимок… — опять позвала она тихо.

Но почему только его, ведь и я здесь? Однако она продолжала смотреть только на брата, звать только его. Казалось, она не видит меня. Почему?!

— Каттея? — негромко и вопросительно произнёс я.

Её взгляд не дрогнул, она не повернулась в мою сторону, будто меня не было вовсе. В этот момент Кимок вырвался из моих рук, бросился к ней и сжал её в своих объятиях. Через его плечо она смотрела на меня невидящими глазами и улыбалась — но не мне.

Я всё больше склонялся к тому, что вижу перед собой не Каттею. Если это не наваждение, а на самом деле женщина, то она несомненно затеяла какую–то хитрую игру Но возможно ли такое? Ведь когда нам удалось установить мысленный контакт с Каттеей, в её отклике было столько ликования! Я не мог представить, что чувство радости может быть поддельным. Неужели можно лгать не только на словах, но и в мыслях? Лично я на такое не способен…

— Пойдём! — обняв девушку рукой за талию, Кимок повёл её к стене, окружающей сад. Я преградил им путь, хотя чувствовал себя не совсем уверенно. Но было ещё не поздно избежать фатальной ошибки.

— Кимок, послушай меня! — На этот раз я вцепился в его плечо мёртвой хваткой. Будучи более сильным от природы, я решил воспользоваться этим преимуществом.

Он попытался освободиться от меня, и ему пришлось отпустить девушку. Он был вне себя от бешенства.

— Кимок, это вовсе не Каттея, — произнёс я медленно и с нажимом. Не обращая внимания на мои слова, девушка стояла и улыбалась, по–прежнему глядя только на Кимока и не замечая меня.

— Ты сошёл с ума! — прошептал брат, побелевший от ярости. Он не владел собой. «Он околдован, — понял я. — Как мне заставить его одуматься?»

Я завернул ему руку за спину и повернул лицом к улыбавшейся девушке. Держа его так, в то время как он безуспешно пытался сопротивляться, я проговорил ему прямо в ухо:

— Да посмотри ты на неё! Как следует посмотри!

Он не мог высвободиться, и ему пришлось подчиниться. Он перестал сопротивляться, и я решил, что он, наконец, образумился. Девушка всё с той же невозмутимой улыбкой продолжала повторять его имя, будто у неё не было других слов в запасе.

— Кто же это? Кто она? — спросил он, и я тут же отпустил его, поняв, что он готов воспринимать действительность. Но в чём она заключалась? Когда мы убедились, что перед нами не Каттея, а наваждение, девица не исчезла — как те придуманные мною воины. Я дотронулся до её руки и ощутил, что касаюсь плоти — тёплой и, похоже, живой. Видение поражало своим совершенством.

— Я не знаю, кто она, — ответил я. — Но она не та, кого мы ищем.

— И если бы мы украли её и убрались отсюда… — растерянно произнёс Кимок.

— То это было бы только на руку колдуньям, — договорил я. — Однако, если это — наваждение, то где же настоящая Каттея?

Кимок поборол смущение от того, что едва не совершил ошибку, и теперь на него снизошло вдохновение.

— Эта кукла появилась вон оттуда. — Он показал рукой на двери. — Значит, Каттею нужно искать в другой стороне.

Мне показалось, что он слишком самоуверен, но у меня самого не было никаких мыслей на этот счёт.

— Кимок… — Девица снова протянула к нему руки. Она пристально смотрела на него и медленно двигалась в сторону стены, словно приглашая его бежать вместе с ней. Кимок передёрнулся и попятился от неё.

— Кайлан, торопись, нам нельзя мешкать. — Он повернулся и бросился бежать к дому. Я последовал за ним, боясь в любой момент услышать за спиной крики оставленной в одиночестве девицы.

В этой части дома была ещё одна дверь. Кимок подбежал к ней чуть раньше меня. Предполагая, что она заперта на засов, я не знал, как он поступит. Но от толчка дверь тут же открылась; за ней была сплошная тьма.

— Держись за мой пояс, — приказал брат. В его голосе слышалась такая уверенность, что я подчинился ему, и мы шагнули в темноту.

Кимок шёл вперёд, уверенно ступая, словно видел, куда идёт. Я задел плечом за косяк какой–то двери. Кимок свернул налево, продолжая вести меня за собой. Я вытянул в сторону свободную руку и шёл касаясь стен, чтобы опять не зацепиться за что–нибудь.

Кимок внезапно остановился и повернул направо. Я услышал, как он открывает какую–то дверь; слабый свет забрезжил в проёме. Мы стояли на пороге маленькой, похожей на келью комнатушки, и я разглядывал её стены из–за плеча Кимока… На краешке узкой постели сидела наша сестра…

Она не выглядела столь обворожительной, как та дева, которую мы встретили в саду. Каттея повзрослела и казалась достаточно самостоятельной, её лицо было грустным и усталым. Она тоже была красива, но её красота была неброской. Заметив нас, она неслышно — это было заметно лишь по движению её губ — произнесла наши имена и бросилась к нам, протягивая руки.

— Нужно спешить, — прошептала она. — У нас так мало времени!

На этот раз мне не требовалось никаких доказательств того, что это наша сестра. В отличии от той девы, наша Каттея обняла не только Кимока, но и меня. Держа нас за руки, она повела нас за собой сквозь тьму. Мы выбежали в сад, и я огляделся, опасаясь, что мы наткнёмся на её двойника. Но в саду никого не было.

Перебравшись через стену сада, мы побежали к роще. Каттея то и дело поддёргивала подол своего платья, которое цеплялось за чертополох и колючки. Мы больше не думали о том, что нас заметят, а просто мчались изо всех сил и уже начали задыхаться, когда добежали до того места, где оставили на привязи коней.

Едва мы оказались в сёдлах, как послышался какой–то гул. Он наполнил покинутую нами лощину и напоминал гул, который мы слышали во время землетрясения. Наши кони, испугавшись, громко заржали и с места взяли в галоп. Я ожидал, что сейчас раздастся громоподобный грохот, или, по крайней мере, крики преследователей, но ничего такого не услышал. Всё же на душе было неспокойно, и я прокричал Каттее:

— Кого нам следует опасаться?

Она резко обернулась, взметнув волосами.

— Во всяком случае — не воинов. Есть и другие слуги. Но в эту ночь они не столь могущественны.

Славные торские кони, казалось, обезумели от дикой скачки. Мне передалось их беспокойство, едва не переходящее в бешенство, но я не мог понять, что с ними творится. Вроде бы мы были уже достаточно далеко от Обители и могли не опасаться действия колдовских сил. Используя свой дар, я старался успокоить животных.

— Натяните удила! — крикнул я Каттее и Кимоку. — Придержите коней, иначе они понесут!

Я не сомневался, что Кимок справится с лошадью, но беспокоился за Каттею, ибо знал, что колдуньи развивали в ученицах силу разума, но вряд ли обучали их верховой езде.

Кони, закусив удила, мчались во весь опор; мало–помалу внимая моим мысленным приказам, они начали сбавлять ход. И тут мы услышали впереди раскатистый рык снежного барса, который я не мог спутать ни с каким другим. Однако эта гигантская кошка — полновластный хозяин гор, и было непонятно, как горный барс оказался здесь, в низине.

Мой конь взвился на дыбы и взбрыкнул в воздухе передними ногами. Конь брата тоже затанцевал на месте, а конь Каттеи развернулся и, как бешеный, понёс её обратно по тропе. Я поскакал следом, надеясь воздействовать на её коня силой воли, но мои попытки были безуспешны: животному казалось — я это почувствовал благодаря своему дару — что за ним гонится барс, готовый к смертельному прыжку.

Мой конь вдруг начал взбрыкивать, пытаясь сбросить меня, и пришлось направить всю свою волю на него. Внедрившись мысленно в его мозг, я подчинил его себе.

Догнав Каттею, я попытался подобным образом воздействовать на её коня, чего и добился, но лишь отчасти — нельзя было забывать и о своём коне. По крайней мере, мне удалось избавить животных от ужаса, вызванного наваждением, возникшим в их мозгу.

Мы повернули коней обратно. К нам подъехал Кимок. Я процедил сквозь зубы:

— Может случиться, что мы не справимся со скакунами.

— Колдовская сила? — спросил Кимок.

— Похоже, что так, — ответил я. — Надо убираться отсюда, и как можно быстрее.

Мы тронулись рысью за Кимоком по тропе, которую он разведал, готовясь к побегу. Замыкая шествие, я следил за поведением коней и, не имея возможности передохнуть, изнывал от усталости. Каттея ехала молча, но её спокойствие было поддержкой нам обоим.

Глава 5

Впереди мы увидели свет. «Что это — уже утро? — удивился я. — Но утренний свет не может быть таким ярко–жёлтым, и к тому же мерцающим».

Да это же огонь! Полоса пламени преграждала нам путь. Кимок остановил коня, и мы с Каттеей подъехали к нему. Зловещая огненная полоса пересекала тропу, уходя далеко в стороны, насколько можно было видеть. Кони храпели, вскидывали головы — не было и речи о том, чтобы двигаться дальше.

Каттея смотрела на огонь, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, будто отыскивала брешь в огненной стене. Вдруг она тихонько засмеялась.

— Неужели они считают меня такой глупой? Так я и поверила в этот пожар. Нас просто запугивают.

— Очередное наваждение? — спросил Кимок.

«Ничего себе наваждение!» — подумал я, улавливая запах дыма и отчётливо слыша треск горящих веток. Но Каттея кивнула Кимоку и затем повернулась ко мне.

— У тебя есть кресало? — спросила она. — Прошу тебя, сделай мне поскорее факел.

Я не стал спешиваться, опасаясь, что конь сорвётся с места и ускачет, но, заставив его сделать несколько шагов в сторону, наклонился в седле и вырвал с корнем торчащий рядом сухой куст. Обломав с него ветки, я связал их ремешком в пучок и достал из кармашка на поясе кресало. Мне долго пришлось высекать искру, прежде чем по одной из хворостинок побежал огонёк.

Каттея схватила запылавший веник и пустила своего коня вперёд. Я снова напряг волю, чтобы не дать двум нашим коням рвануться следом. Каттея раскрутила над головой свой необычный снаряд и метнула его в сторону огненной стены. Факел упал в сухую траву, та в один миг воспламенилась, и настоящий огонь устремился навстречу огненной полосе, слился с ней — и она пропала! Лишь продолжала тлеть трава на том месте, куда упал факел. Каттея снова рассмеялась — на этот раз задорно.

— Детская забава! — крикнула она. — Придумайте что–нибудь пострашней, Мудрейшие!..

— Ты что?! — Кимок протестующе замахал своей покалеченной рукой, направляясь к ней. — Не искушай колдуний! — набросился он на Каттею. — Нам и так повезло, что…

Она смерила его долгим взглядом.

— Ты не понимаешь… — сказала она спокойно и даже как–то назидательно. — Пусть они покажут, на что способны. Пусть выложатся сполна. Лучше сразиться с ними сейчас, а не тогда, когда они соберутся с силами, а мы выдохнемся. Я бросаю им вызов!

Конечно, в её словах был смысл. Но мне показалось, что Кимок всё–таки находит поведение сестры неоправданно дерзким, и я призадумался над этим. «А вдруг сестра, освободившись от заточения, настолько опьянела от свободы, что слегка тронулась умом?..» — подумал я.

Она резко обернулась, сосредоточив на мне свой взгляд.

— Нет. Кайлан, я не опьянела от свободы, как пьянеют с бутылки вина салкарские моряки, вернувшись из дальнего плавания, — сказала она. — Поверь, я хорошо знаю тех, с которыми так долго жила под одной крышей. Мы не справились бы с нашими ночными приключениями, если бы Владычицы не израсходовали силы, двигая горы. И пока силы не вернулись к ним, я готова противостоять самому худшему, на что они теперь способны.

Она тихо запела и, бросив уздечку, начала выводить руками какие–то знаки; как ни странно, но конь стоял под ней, будто вкопанный. Слова, произносимые ею нараспев, были очень древними, и в некоторых из них я узнавал корни наших слов, но в большинстве они были чужими.

И хотя они казались чужими, я угадывал их сокровенный смысл. Её пение вызвало во мне чувство, которое я не раз испытывал, поджидая врага в засаде или пробираясь скрытно по его земле. Мне был знаком этот пробегающий по спине холодок от предчувствия предстоящей схватки. Но если раньше я отвечал на это чувство какими–то своими действиями, то сейчас вынужден был ждать неизвестно чего, и это казалось мукой.

Каттея бросала вызов колдуньям — противопоставляла себя их совокупной силе, подобно тому, как противопоставила иллюзорному пожару пламя истинное. Неужели ей удастся одолеть Мудрейших? Я был готов к тому, что вот–вот начнёт рушиться мир…

Но откликом на её заклинания было не содрогание тверди и не страшные видения. Владычицы откликнулись волной лютой злобы, действующей на разум подобно неведомой силе и сокрушающей его.

— Кайлан! Кимок! — прозвучало у меня в голове.

Превозмогая отупение, я откликнулся на зов сестры и мы вновь составляли теперь одно целое, триедино противостояли воле многих. Нападать мы не могли, нам оставалось только защищаться, выдерживать натиск злых сил. Я утратил ощущение себя, перестал быть Кайланом Трегартом, превратясь из человека в бестелесную сущность, и непосредственно воспринимал мысли сестры и брата.

— Успокойся, — внушала мне Каттея.

Я подчинился ей — и чуть не оказался раздавленным силой, которой мы сопротивлялись.

— Будьте едины волей, держитесь, — воззвала она к нам обоим.

Казалось, нам не выстоять; но как борец обманным движением лишает противника равновесия, так и сестра, на миг поддавшись натиску колдовской силы, тут же нанесла ответный удар. Я ощутил ещё несколько всплесков направленной на нас злобы, а затем она схлынула и ушла…

Снова мы узрели друг друга — во плоти.

— Временное затишье, — сказал Кимок.

— Да, это так, — согласилась Каттея, — и не могу сказать, надолго ли.

Уже рассвело, и мы могли бы ехать быстрей, но кони изрядно устали, и мы не решились подгонять их.

Впереди мрачным силуэтом на фоне светлого неба обозначились вершины восточных гор. Они отделяли Эсткарп от неведомой страны. Что нас там ждёт? Что там за ними?

Из манускриптов, которые Кимок изучал в Лормте, следовало, что в давние времена людям на востоке грозила какая–то беда. Не ошибался ли он, полагая, будто по прошествии череды веков эта опасность исчезла? Не случится ли так, что угроза, от которой мы бежим сейчас и которую хорошо себе представляем, обернётся для нас новой бедой, ещё более страшной?

День давно вступил в свои права. Мы ехали, стараясь держаться пустоши и никому не попадаться на глаза. Пока что всё благоприятствовало нам. Здесь было совсем мало поселений, и находились они в отдалении друг от друга. Земли были заброшены и поросли кустарником. По мере продвижения мы всё реже встречали на своём пути признаки присутствия людей.

Впереди всё так же высилась стена гор, и казалось, мы ни на йоту не приблизились к ним. Создавалось впечатление, что они стоят на какой–то гигантской платформе, которая отодвигается и отодвигается от нас. Весь день я ожидал от колдуний новых нападений и уловок. Мне не верилось, что владычицы обессилили и не способны задержать нас, захватить в плен с помощью своих слуг.

Тем не менее, нас не беспокоили. Мы иногда останавливались, чтобы дать передышку коням, да и себе позволяли вздремнуть; однако кто–то из нас всегда оставался на часах. По пути нам не встретилось ничего примечательного, если не считать каких–то любопытных зверьков, которые глазели на нас, выскакивая из–за кочек и кустов. И всё–таки чутьё разведчика подсказывало мне, что нас ждёт засада…

— Понимаешь, — отозвался на мои мысли Кимок, — они, вероятно, не подозревают, что мы надумали податься на восток. А если и подозревают, то, наверное, считают, что мы сами загоняем себя в ловушку, из которой единственный выход — это вернуться назад и оказаться таким образом у них в руках.

В его словах был смысл, но я почему–то не мог согласиться с ним полностью; и когда мы остановились на ночлег возле небольшого, бегущего с гор ручья, я не переставал думать о том, что лучше выдержать ещё одну колдовскую атаку, нежели ждать неизвестно чего.

— Думать так, — услышал я голос Каттеи, — значит, ставить себя под удар. — Опустившись на колени у ручья, она плескала холодную воду себе в лицо. — Они только того и ждут, чтобы кто–нибудь из нас потерял голову.

— Но не стоит забывать и об осторожности, — заметил я.

— Да уж, конечно… — Она испытующе посмотрела на меня. — Скажи мне, а вообще–то у тебя есть на примете какое–нибудь убежище?

Её вопрос смутил меня. «Неужели она думает, что мы похитили её из Обители ради того, чтобы скитаться по пустошам?» — обиделся я. Каттея засмеялась.

— Нет, Кайлан, я так не думаю, я о вас лучшего мнения. Когда вы с Кимоком позвали меня, я поняла, что у вас есть какой–то план и что он как–то связан с этими горами, до которых мы так мучительно долго добираемся. Пора бы и мне рассказать о том, что вы задумали.

— Это Кимок, его идея, — ответил я. — Пусть он сам и расскажет.

Она стряхнула воду с рук и вытерла их о траву.

— Ладно, спрошу его.

Достав из походных мешков свой скудный провиант, мы уселись перекусить, и Кимок начал рассказывать Каттее о том, что узнал из манускриптов, хранящихся в Лормте. Она слушала его, не перебивая, и, когда он кончил, согласно кивнула.

— У меня есть ещё одно подтверждение твоим догадкам, брат. Весь последний час я, честно говоря, ехала вслепую…

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я.

— Только то, что сказала, Кайлан. — Она, чуть нахмурясь, посмотрела на меня. — Я действительно ехала как в тумане. Местами он рассеивался, и я ещё различала деревья, кусты, камни; но большую часть пути он был сплошным.

— И ты даже не обмолвилась об этом!.. — удивился Кимок.

— Да, я не стала ничего говорить, потому что, наблюдая за вами, поняла, что для вас никакого тумана не существует. — Она завернула остаток хлебца в салфетку и положила его в седельный мешок. — Но это не от колдуний. Ты сказал, что нам доступно думать о востоке лишь благодаря тому, что мы полукровки. Скорее всего, так оно и есть. И я опасаюсь, что моё общение с колдуньями в какой–то мере сковало во мне эту свободу. Похоже, что если бы я присягнула в верности их делу и стала бы одной из них, то оказалась бы вообще неспособной идти с вами на восток.

— А что, если идти с нами дальше тебе будет ещё трудней? — не удержался я.

— Тогда вы поведёте меня, — ответила она спокойно. — Если этот запрет — только внушение, то, думаю, я рано или поздно справлюсь с ним, пусть даже не раньше, чем мы преодолеем этот символический барьер — горы. А мы его преодолеем. Я согласна с тобой, Кимок, что Владычицы не будут пока чинить нам препятствий, ибо убеждены, что нам придётся вернуться. Они не учитывают того, что двое из нас остаются зрячими…

Признаться, я не разделял её уверенности, но с другой стороны, на своём опыте я давно постиг ту истину, что излишняя озабоченность тем, что должно случиться, ничего не приносит в ход событий. Другое дело, всегда нужно быть готовым к худшему. Как знать, не окутает ли и нас с Кимоком колдовской туман? Карабкаться по горам, ничего не видя, — дело отчаянное.

— Этот туман… — обратился Кимок к сестре, опередив меня. — Какого он рода? Ты говоришь, он не сплошной?

Каттея покачала головой.

— Вовсе нет. Больше того, я думаю, на этот туман можно влиять силой воли. Стоило мне сосредоточиться на чём–то, что виделось смутно, как тень, стоило напрячь волю, и я начинала видеть яснее. Но это требует большого напряжения воли и может сработать против нас.

— Почему? — спросил я.

— Видишь ли, я постоянно должна прислушиваться…

— Прислушиваться? — Я невольно оглянулся.

— Прислушиваться — но не ушами, а внутренним слухом. Этим я могу встревожить их. Пока они не препятствуют нам, потому что выжидают, однако, где уверенность, что они не разъярятся, обнаружив, что нас не сдержали поставленные ими преграды.

— Хотелось бы знать… — Задумчиво произнёс Кимок, — а раньше случалось, что кто–либо позволил себе вот так порвать с колдовством и колдуньями? Судя по всему, они ошарашены твоим бегством. Непонятно, почему им так необходимо держать тебя в Обители.

— Очень просто. Я не такая, как все они, и поначалу колдуньи не очень–то стремились заманить меня к себе — именно по этой причине. Владычицы опасались, что, оказавшись там насильственно, я внесу смятение в их среду. Затем, по мере того, как росла угроза со стороны Карстена, они больше озаботились тем, чтобы не упустить возможность прибрать к рукам девицу, обладающую, по всей вероятности, колдовскими задатками. Каждая новая послушница, со временем научившаяся соприкасаться с Силой, увеличивала тем самым могущество Владычиц. И они хотели всего лишь, чтобы я стала ещё одним проводником к Силе. Но они до сих пор не могли использовать меня в своих целях, ибо я ещё не поклялась им в верности и не стала одной из них. Однако я сама не могла бесконечно долго воздерживаться от этого шага. Дело в том… — Она замолчала и опустила взгляд на руки. Согнув пальцы, сестра свела руки вместе, как будто держала в них что–то хрупкое. — Дело в том, что я мечтала приобщиться к их тайным знаниям, ибо была уверена, что тоже могу творить чудеса. Но я вдруг поняла, что, выбрав их путь, я отсекаю от себя часть своей жизни. Ощущая себя неразрывно связанной с вами, я не могу быть счастливой одна… Они не давали мне покоя, но я всячески увиливала от ответа на вопрос, что мне мешает принять обет посвящения. И вот настал момент, когда владычицы пошли на риск, чтобы нанести удар Карстену. Они сказали мне прямо: когда Силу используют таким образом, кто–то гибнет, жертвуя собой. Так и было. Многие умерли, сожжённые Силой, которую накопили в себе, а потом высвободили. Их нужно было кем–то заменить. У меня больше не было выбора. Владычицы дали мне понять, что я не вольна распоряжаться собой, и что они меня никуда не отпустят. Кроме того… — Каттея подняла на нас глаза. — Они намерены расправиться с вами обоими. Они никогда не доверяли нашему отцу и побаивались его, я поняла это, едва оказалась среди них. Они считают противоестественным, если мужчина имеет доступ к Силе. Так же неприязненно относились они и к нашей матери, не желая смириться с тем, что, расставшись с ними, она сохранила в себе Дар Силы, которого, казалось бы, должна была лишиться, соединившись с мужчиной. Им это казалось каким–то извращением. Они сразу заподозрили, что и вы в какой–то мере способны соприкасаться с Силой. Минувшей ночью они убедились в этом, и это, конечно, пришлось им не по вкусу. До сих пор ни одно существо мужского пола не могло проникнуть в Обитель и, тем более, покинуть её безнаказанно. Конечно, охрана Обители сейчас ослаблена, Тем не менее, они способны лишить жизни всякого представителя древней расы. А вы — живы; и, значит, представляете для них угрозу, от которой они постараются избавиться.

— Каттея, а что это за девица была там, в саду? — неожиданно спросил Кимок.

— Девица? — удивилась она.

— Очень похожая на тебя, — ответил Кимок. — Я не сомневался, что это ты, даже был готов бежать с ней из Обители, но Кайлан не позволил. Правда, Кайлан? — Он повернулся ко мне. — Почему ты решил, что это не Каттея?

— Не знаю, почему… — растерялся я. — Она была очень назойлива, прямо вцепилась в тебя.

— Она что, действительно была похожа на меня? — спросила Каттея.

— Ещё как, — ответил я. — Только держалась странно — всё время улыбалась…

— Всё ясно — двойник! — Каттея сверкнула взглядом. — Выходит, они ждали, что вы попытаетесь выкрасть меня; ведь для того, чтобы создать двойника требуется время. Интересно — какой из послушниц была поручена эта роль?..

— Ты говоришь о перевоплощении? — спросил Кимок.

— Да, о перевоплощении, — ответила Каттея, — притом весьма изощрённом, рассчитанном на то, чтобы обмануть даже тебя — способного на мысленный контакт. Неужели они о нас так много знают? Остаётся только гадать, как скоро они начнут преследовать нас, обнаружив, что мы не угодили в их ловушку…

Нет ничего мучительнее неопределённости. В ту ночь нам было очень неспокойно… Журчал ручей, и слышалось топтание стреноженных коней, пасущихся неподалёку. Мы по очереди сменялись на страже.

Наступило утро — ясное и прозрачное для меня и Кимока. Каттея же призналась, что по–прежнему видит всё затуманенным. Она жаловалась на головокружение, когда мы тронулись в путь к подножью гор, и вскоре попросила нас привязать её руки к седлу и взять у неё удила, ибо опасалась, что не совладает с навязчивым желанием повернуть своего коня назад.

Нам с Кимоком тоже было несколько не по себе. Время от времени происходило что–то необъяснимое — то возникало перед глазами дрожащее марево — как тогда, когда мы наблюдали за Обителью; то нас охватывало чувство, что мы движемся навстречу своей гибели.

Мы сделали так, как просила Каттея, — привязали её руки к седлу. Но на этом её мытарства не кончились. Едва мы двинулись дальше, как она закричала, чтобы мы остановились, и заявила, что впереди — глубокая пропасть. Никакой пропасти, конечно, там не было, и нам удалось убедить её, что это ей только привиделось. Тогда она попросила завязать ей глаза платком, объяснив нам, что так ей будет легче не поддаваться панике.

След едва различимой тропы совсем пропал. Теперь мы ехали через дикие места. Я провёл в горах немало времени и вполне могу сказать, что знаю их. Но так петлять мне ещё не приходилось. Это было какое–то хаотическое нагромождение скал, и я вдруг понял, чем оно вызвано: подобно горам на юге, эти горы, должно быть, и в самом деле подверглись когда–то невообразимой встряске.

На второй день после стоянки у ручья, вечером, мы добрались до мест, где ехать верхом уже было нельзя. Пришло время оставить коней и самим взбираться на кручи.

— Почему вы остановились и слезли с коней? — спросила Каттея.

— Дальше нет пути, — ответил я.

— Стойте! — Она наклонилась к нам. — Развяжите мне руки!

Это было сказано таким тоном, что Кимок тут же подскочил к ней.

Не снимая повязки, она уверенно протянула руки к лицу Кимока и, скользнув пальцами по его бровям, закрыла ему глаза. Держа пальцы на его веках, она выждала немного, потом сказала: — Повернись в ту сторону, куда нам предстоит двигаться.

Не убирая её рук со своих глаз, брат медленно повернул голову налево, в сторону огромной крутой скалы.

— Да… да… я вижу!.. — возбуждённо заговорила Каттея. — Вот он, наш путь. Я вижу, как нам пробираться дальше.

«Допустим, это так, — подумал я. — Но как нам преодолеть эту кручу? Мы с Кимоком, может, и вскарабкаемся по ней. хотя ему с его покалеченной рукой придется тяжко. А как быть с Каттеей? Не тащить же её на себе».

— Вам не придётся делать этого, — отозвалась она на мои сомнения. — Но для того, чтобы собраться с силами, мне нужно поспать. Утром решим, как быть дальше. Я превозмогу внушённый мне запрет, я уверена в этом.

Меня снова поразила её уверенность. Я отнюдь не исключал вероятности того, что наша попытка преодолеть кручу окажется безуспешной, и мы будем вынуждены искать иной путь через горы.

Глава 6

Я не мог уснуть — хотя тело требовало отдыха. Покрутившись с боку на бок, я сбросил с себя походное одеяло и подошёл к Кимоку, нёсшему вахту.

— Всё спокойно, — упредил он мой вопрос. — Мы, должно быть, так далеко проникли на ничейную территорию, что можем не опасаться преследования.

— Интересно, кого мы встретим там, — сказал я, кивнув в сторону скал, на которые утром нам предстояло взбираться.

— Друзей или врагов? — он чуть повернулся, и в лунном свете блеснула рукоять самострела, лежавшего у него на колене.

— Кстати… — показал я рукой на оружие, — у нас осталось в запасе всего две обоймы. Похоже, что нам придётся полагаться лишь на мечи да клинки.

Кимок поднял покалеченную руку, и когда сжал её в кулак, три пальца так и не согнулись.

— Если тебя смущает это, брат, то напрасно. Я научился владеть левой рукой ничуть не хуже, чем правой. Завтра я подвешу клинок к своему поясу так, чтобы им можно было пользоваться.

— Не обижайся, — сказал я, — Я чувствую, что нам не избежать кровопролития.

— Возможно, ты прав, — ответил он. — Но лучше с оружием в руках бороться за себя там, — он кивнул на восток, — чем вернуться назад.

Я огляделся. Луна светила так ярко, что было не по себе. Кимок выбрал наблюдательную площадку на краю уступа, идущего по краю ущелья, где мы находились; но отсюда не прослеживалась тропа, по которой мы пришли, и это не давало мне покоя.

— Пойду посмотрю, что там внизу, — сказал я. При такой лунище над головой я без труда спустился по склону и, добравшись до его излома, заглянул вниз. Мы потратили целый день, чтобы от подножья горы подняться сюда. Здесь не было ни деревьев, ни кустов — ничего не мешало обзору. Я вытащил из поясного кармана трубу с линзами и навёл её в ту сторону, откуда мы пришли.

Вдали отдельными точками мерцали огни костров. Наши преследователи не только не старались как–то их скрыть, а наоборот, делали всё, чтобы те горели поярче, давая тем самым понять, что они ждут нашего возвращения. Я насчитал около двадцати огней и усмехнулся — сколько внимания трём беглецам! Судя по своему воинскому опыту, я заключил, что нас поджидало внизу человек сто, не меньше — целое войско. Среди них наверняка были и те, кто хорошо знал и меня, и Кимока. Свободные от патрулирования южной границы, они могли быть теперь использованы для погони за нами.

Неужели мы и впрямь в ловушке? Я повернулся назад и поглядел на скалистую стену, преграждавшую нам путь. Внимательно осмотрев её в трубу, от северного края до южного, я не заметил ничего такого, что могло бы подсказать, где следует взбираться по ней. И тогда я подумал о тех, кто сидел сейчас у костров: «Остановятся ли они у какой–то условной черты или же продолжат преследование?»

Я вернулся к Кимоку.

— Значит, они собрались в долине и ждут нас… — Кимок угадал увиденное мною.

— Да, — сказал я. — Судя по кострам, там целый отряд.

— Должно быть, они обещали Мудрейшим, что не вернутся без нас. Но я сомневаюсь, что они способны добраться сюда.

— Ты знаешь, я не смог высмотреть ещё какого–нибудь пути наверх, кроме как по скале, — сказал я, дав понять, что меня беспокоит, как быть с Каттеей.

— Не волнуйся, Кайлан. Каттея сможет подняться по скале, — ответил он.

— Ты считаешь, что она способна карабкаться по ней вслепую? — удивился я.

— Не совсем так. С ней буду я — в связке, и мысленный контакт со мной заменит ей зрение. Ты же будешь прокладывать путь — как сам уже догадался.

Я рассмеялся.

— Кимок, может, нам вообще обходиться без слов? Ты улавливаешь каждую мою мысль…

— Ты уверен? — спросил он. — Ты что, знаешь все мои мысли?

Я задумался. Он был прав, во всяком случае, в том, что касалось меня. Я мог вступать в мысленный контакт и с ним, и с Каттеей; но этот контакт возникал как будто сам по себе и так же, независимо от моей воли, пропадал. Обычно он устанавливался, когда мы сосредотачивались на чём–то, касающемся нас троих. Но когда Кимок не хотел того, я не мог угадать его мысли.

— Так же, как и я твои, — мгновенно отозвался он. — Мы можем быть единой волей, если того требует случай, но всегда каждый из нас будет оставаться отдельной личностью — со своими мыслями, со своими нуждами и со своей судьбой.

— И это прекрасно! — сказал я, не задумываясь.

— А иначе быть и не может. В противном случае мы были бы подобны тем, кого колдеры использовали как рабов, — ходячими мертвецами, лишёнными души и разума. Достаточно того, что мы можем приоткрыть свои мысли друг другу, когда это необходимо. Разум — это сокровенное.

— Завтра, когда я буду прокладывать вам путь, я постараюсь быть сосредоточенным и запоминать каждый выступ и каждую трещину, — пообещал я. — Быть может, это позволит Каттее видеть путь с завязанными глазами.

— Будем надеяться. Но поскольку это требует большого напряжения воли, нам придётся делать это по очереди. И ещё… — Он снова вытянул покалеченную руку и попытался сжать её в кулак. — Прошу, не считай меня калекой. Пусть эти пальцы и не гнутся, но все другие хорошо подчиняются мне.

Я в этом и не сомневался. Кимок встал и засунул самострел в кобуру. Я сменил его на вахте, дав ему возможность подремать. Мы договорились с ним не тревожить этой ночью Каттею — завтра ей предстояло бороться с чарами, которые наложили на неё колдуньи.

Всматриваясь в склоны ущелья, я ловил себя на том, что подлунное сияние завораживает меня. Рассеянный серебристый свет странным образом мешал ясно видеть — как то марево, которое заслоняло тогда от нас Обитель. Этот свет дурманил мозг и притуплял мысли.

Я не мог больше выносить отупляющего оцепенения — покинул уступ и принялся ходить поперёк ущелья, стараясь не останавливать надолго взгляд ни на чём. Незаметно для себя я оказался на том месте, где мы оставили стреноженными наших коней. Я обратил внимание на то, что их движения были чрезмерно замедленными, как будто они находились в каком–то полусонном состоянии, которое вряд ли можно было объяснить усталостью. Похоже, что воздействие, которому так долго подвергались люди древней расы и которое исказило их мышление, в какой–то мере затронуло и мозг животных.

Мы не могли взять коней с собой — зато они могли сослужить нам ещё одну службу. Я снял с них путы, оседлал их, надел удила и, накинув уздечки на луки седел, завязал их там. Пока я седлал коней, они заметно оживились.

Я приготовился было мысленным усилием направить их вниз по тропе, как вдруг услышал за спиной какой–то шорох. Резко обернувшись и схватившись за рукоять самострела, я увидел Каттею, которая стояла поблизости и развязывала платок, закрывавший ей глаза. Сдёрнув повязку, она посмотрела на меня, щурясь, как близорукая.

— Что это ты?.. — начал я, но она прервала меня жестом руки.

— Ты не всё продумал брат, — спокойно сказала она. — На конях должны быть всадники.

— То есть, чучела? — сообразил я. — Но их не из чего сделать.

— Для того, чтобы создать наваждение, — сказала она чуть назидательно, — вовсе не обязательно использовать солому или тряпки.

— Но ведь у тебя нет Камня Силы, — возразил я. — Способна ли ты без него создать такое наваждение?

Она нахмурилась.

— Не знаю, попытаюсь. Наша мать рассталась с талисманом в день замужества и, однако, сохранила способность творить чудеса. Быть может, вопреки уверениям Мудрейших, Камень не так уж необходим для обращения к Силе. Конечно, я не настолько опытна, чтобы судить об этих вещах, но я уверена, что никому неведомо, чего можно достичь единственно силой воли и желания… Ну да ладно… — Она сорвала с чахлого куста полузасохший лист. — Кайлан, выдерни прядь волос из головы — да так, чтобы тебе было больно, — брось сюда и смочи слюной.

Я не мог ослушаться её — снял шлем и, накрутив на палец клок волос, рванул их. Затем поплевал на лист и положил туда вырванную прядь, чуть опередив Каттею, которая подвергла себя такой же экзекуции.

Она пошла будить Кимока, чтобы и он проделал то же самое. Сложив листья на ладони, она вернулась к коням. Бормоча какие–то заклинания, она свернула один из листиков в трубочку вместе с его необычной начинкой и сунула его под уздечку — где я привязал её к луке седла. То же самое она проделала с двумя другими листочками, а после этого отошла в сторону и, сложив ладони рупором, запела — сначала тихо, а затем всё громче и пронзительней. От её пения я погрузился в какое–то странное состояние. Мне казалось, что звуки её голоса проникают в меня и заставляют пульсировать кровь согласно их ритму… И вдруг она прервала пение.

— Теперь прикажи коням уйти, — обратилась она ко мне.

Я снова мысленно коснулся заторможенного разума животных, чтобы взбодрить их и заставить двигаться. Они побрели вниз по ущелью, в сторону огней. Глядя им вслед, я заметил, как над их спинами туманно обозначились силуэты всадников.

— Мне кажется, сестра, — сказал Кимок, — люди даже не подозревают, на что способны колдуньи.

— Но колдовство тоже не даётся так просто, — с усталой улыбкой ответила Каттея. — Как бы там ни было, у нас теперь есть время — хотя бы на то, чтобы поспать спокойно.

Она едва держалась на ногах, и мы помогли ей добраться до ложа, устроенного из веток, поверх которых были брошены походные одеяла. Она тут же уснула. Я взглянул на Кимока. Его лицо казалось спокойным. Сейчас не было нужды даже в мысленном общении, всё уже решено — утром мы рискнём взобраться по скале. Благодаря придумке Каттеи, у нас появился запас времени и можно было не очень торопиться.

Светало. Я снова вышел на край ущелья. Вдали по–прежнему мерцали огни костров, хотя в утреннем свете они были уже не так видны. Достав трубу, я попытался разглядеть наших коней. Мне не сразу удалось отыскать их внизу, в долине, а когда я, наконец, увидел коней, то вздрогнул от неожиданности: на скакунах сидели всадники… Должно быть, воины у костров тоже заметили их и ждали, когда они подъедут ближе. Насколько реальным для них было это наваждение, я не мог судить, тем не менее, на какой–то срок оно прикрыло нас.

Подошёл Кимок, и мы вместе наблюдали за конями, пока они не скрылись из виду. Потом мы пошли вверх по ущелью посмотреть на скалу, которую нам предстояло покорить. Она казалась не такой уж неприступной — на ней хватало неровностей, а на верху виднелся уступ, где можно было передохнуть. Оставалось только гадать, что ждёт нас за гребнем скалы. Но вряд ли там было что–то такое, с чем бы мы не смогли справиться.

День мы провели в лагере, отсыпаясь по очереди; Каттея восстанавливала силы, которые ушли на создание наваждения. С наступлением темноты я снова отправился к краю ущелья, но на этот раз не увидел никаких огней, что могло означать одно из двух: либо созданные Каттеей призраки были так похожи на нас, что их взяли в плен и увезли на расправу, либо обман раскрылся, и всё войско вновь пустилось за нами в погоню. Однако, наблюдая довольно долго за тем, что было доступно обзору, я так и не заметил ничего подозрительного.

— Думаю, они ушли, — сказала Каттея. — Да это и не имеет значения. С рассветом мы тоже уйдём. Туда. — Она показала рукой в сторону скалы.

Утром, упаковав провиант, оружие и одеяла в два тюка, мы с Кимоком забросили их себе на плечи. Каттею мы обмотали верёвкой, концы которой привязали к своим поясам. Она сняла повязку с глаз, но пока не открывала их, стараясь «видеть» посредством мысленного контакта с нами, — она всё ещё не переборола в себе колдовской туман, мешавший ей двигаться вперёд.

С самого начала мы поняли, что подъём на скалу будет долгим и трудным. Для меня он осложнялся ещё и тем, что я шёл в связке первым и должен был заботиться не столько о себе, сколько о Каттее, наблюдая за её продвижением. Удивительно, как с закрытыми глазами она проявляла такую поразительную ловкость: уверенно хватаясь за выступы, о которых я мысленно предупреждал её, сестра ни разу не промахнулась. Но когда мы достигли площадки наверху скалы, я почувствовал себя вконец обессиленным и не способным дальше тащить за собой сестру и брата. Каттея присела возле меня на корточки, а Кимок, пристроившись рядом, положил руку на мое дрожащее от усталости и перенапряжения бедро.

— Остаток пути впереди пойду я, — сказал он тоном, не допускавшим возражения.

Да и что было возражать? Я слишком устал и не имел права подвергать сестру и брата бессмысленному риску. Отдохнув, мы поменялись местами, и Кимок стал ведущим. Я заметил, как напряглось его лицо, и поймал себя на том, что сам не успел расслабиться.

И всё же хорошо, что я пропустил Кимока вперёд. Последний участок подъёма оказался каким–то кошмаром: у меня едва хватало сил, чтобы не отставать от брата, не быть мёртвым грузом в связке. Наконец, преодолев гребень скалы, мы выбрались на широкую площадку — чуть ли не горное плато.

Налетел холодный ветер, и, чтобы укрыться от него, мы поспешили под защиту скал — туда, где темнела широкая расщелина. Как только мы добрались туда, Каттея запрокинула голову и, открыв глаза, издала радостный крик. Мы поняли, что она избавилась от проклятого наваждения.

В расщелине нам не стало теплее: там лежал снег. Мы сбросили тюки с плеч, вынули одеяла, завернулись в них и в таком виде пошли дальше по дну расщелины, пока не очутились у обрыва на её краю.

Нашему взору открылась необычная картина. Склон горы, изрезанный вдоль и поперёк множеством щелей и впадин, круто уходил вниз, исчезая в густом тумане, и нельзя было понять, что там внизу — бездна или земная твердь. Представьте себе грязную тряпку, которую скрутили, чтобы отжать, и бросили — примерно так выглядели эти горы, смятые, изрезанные множеством расщелин.

Каттея втянула носом воздух, словно принюхиваясь.

— Во всём этом… — начала она говорить, но почему–то осеклась. — Нет, я не собираюсь убеждать вас ни в чём. Скажу только, что эта земля претерпела катастрофу, вызванную не силами природы, а чей–то волей. Это произошло давно, и следы катастрофы почти исчезли… Давайте спускаться вниз, здесь холодно.

Спуск оказался легче, чем подъём. Склон был иссечён множеством изломов, и местами по ним можно было идти, как по ступенькам лестницы.

Однако подножье склона скрывалось в тумане, и это не прибавило нам бодрости. Надо сказать, что если на западной стороне хребта нам попадались следы зверей и птиц, то здесь не было заметно никаких признаков жизни. Спустившись со скалы, мы попали в полосу низкорослых, чахлых кустиков с листьями неопределённого цвета и формы.

Когда, наконец, мы добрались до края ущелья, я сказал сестре и брату, что пора сделать привал. Ущелье выглядело необычно. Сначала я не мог понять, что там такое внизу, но осмотревшись и заметив неподалёку молодую поросль каких–то деревцев, я догадался, что под нами — лес. Это были диковинные и, вероятно, древние деревья. Они плотно заполняли собой ущелье и были такими высокими, что едва не достигали вершинами уступа, на котором мы стояли.

Они — когда–то давным–давно — сначала росли, как все деревья, прямо. Однако, достигнув футов десяти в высоту, продолжали развиваться почему–то не вверх, а вбок; спустя какое–то время направление роста снова сменялось на вертикальное. Процесс повторялся многократно, и в результате лес представлял собой густую путаницу стволов и ветвей, скрывающую дно ущелья, куда можно было спуститься только по этим корявым деревьям, с риском сломать себе шею.

— Нам потребуется не меньше дня, чтобы спуститься в ущелье и выйти в долину, — сказал я сестре и брату, вернувшись с обрыва.

— Похоже, ты прав, — ответила Каттея, прикрыв глаза от лучей заходящего солнца. — Холодно здесь. Может, нам поискать какое–нибудь укрытие?

Кимок уже заприметил вблизи расселину, которая могла бы послужить нам убежищем. Мы натаскали туда камней и соорудили стенку, которая могла защитить нас от ветра. Вокруг валялось много хвороста, но мы не стали разжигать костёр, чтобы не привлекать к себе внимания. Вместо того мы устелили ветками закуток и улеглись на них, накрывшись походными одеялами.

Если днём горы казались нам необитаемыми, то ночью они ожили и наполнились звуками. Мы слышали зычный крик снежного барса, упустившего добычу, и уханье каких–то хищных птиц над лесом в ущелье. Но никто из живых тварей не появился вблизи нашего укрытия.

Глава 7

Рано утром мы доели остатки хлебцев и обнаружили, что фляги, которые были наполнены водой из ручья, почти пусты. Кимок вытряхнул свой мешок.

— Ещё один довод в пользу того, что нам следует поспешить, — заметил он.

Облизнув губы, я попробовал вспомнить, когда в последний раз поел досыта. С того момента, как я откликнулся на зов Кимока, я довольствовался сухим пайком. Пока что мы не встретили никаких следов зверья. Однако ночью кричал снежный барс, а этот хищник не бродит там, где нечем поживиться. Я представил себе, как шкворчит на вертеле жаркое из косули или горного козла. Размечтавшись об этом, я встал и подошёл к краю ущелья. Внизу был лес, через который нам предстояло пробираться.

Радуясь, что нам удалось уйти от преследования, мы всё–таки не забывали об осторожности и, чтобы уберечься от смертельного падения, снова связались веревкой. Я не считал себя новичком в скалолазании, но привык чувствовать под ногами камень, а не ветви деревьев. Едва мы начали спускаться по ним, как я был напуган одним из обитателей необычного ущелья. Прямо из под моих ног с резким криком выпорхнула какая–то тварь с перепончатыми крыльями и тут же скрылась в ветвях соседнего дерева. Каттея вскрикнула, тоже испугавшись, и я ухватился за сук, помня о том, что мы связаны верёвкой. Мы вынуждены были двигаться ещё осторожней, а значит, и медленнее.

Ещё раза три мы спугивали таких же летающих тварей. Более того, в одном месте мы вынуждены были вернуться назад, чтобы миновать стороной другого обитателя древесного лабиринта — покрытое чешуёй существо, которое, выстреливая своим раздвоенным язычком, наблюдало за нами холодными, немигающими глазами. Эта чешуйчатая тварь напоминала змею, но, в отличие от змеи, у неё были лапы, снабжённые когтями, хорошо приспособленными для лазанья по деревьям. Странное существо имело весьма зловещий вид, и, похоже, встреча с нами его нисколько не напугала.

Но всему приходит конец. Вспотевшие, уставшие до головокружения, мы спустились на дно ущелья. Каттея повалилась на землю, совершенно обессиленная. Мы были исцарапаны и исхлёстаны ветками до кровавых рубцов. Наше воинское одеяние почти не пострадало, зато платье Каттеи было сильно изодрано. В её волосах застряло множество веточек, листьев и кусочков коры.

— Я, наверное, похожа на лесную ведьму, — сказала она с грустной улыбкой.

— Ага, на ведьму родом из этой лесной страны, — не задумываясь, отозвался я, и вдруг заметил, что сестра и брат смотрят на меня так, как если бы я изрёк сакраментальную истину.

— Он прав, — посмотрел на сестру Кимок. — Ты у нас Фея Зелёного Безмолвия.

— Зелёное Безмолвие… Страна из сказки, которой пугают непослушных детей, — сказал я, намекая, что тоже знаю кое–какие легенды.

— Необязательно из сказки, — возразила Каттея. — Она могла быть и в самом деле, но в Эсткарпе об этом ничего не знают, вот и всё. А что ты скажешь о Вольте? Его ведь тоже считали легендой — пока наш отец и Корис не нашли его останки в прибрежном склепе.

— Это совсем другое дело, — возразил я. — Это не идёт ни в какое сравнение с историями о лесных ведьмах, которые ищут кормилиц для своих отпрысков, о крылатых существах, которые мучают тех, кто пытается разгадать их тайны, о подземном царстве, куда завлекают людей, о людях–деревьях, властвующих надо всем живым…

— Но эти истории так же стары, как и Эсткарп, — сказал Кимок. — И, возможно, они родились не в Эсткарпе, а в стране, ещё более древней.

— Послушай, — оборвал я его, — у нас полно других забот, и не время занимать голову сказками, от которых за каждым кустом мерещатся привидения.

«Как трудно иногда сдержать игру воображения!» — подумал я. Да, эта необычная страна могла бы служить богатым источником для разных легенд. Но я не забывал и о том, что легендарный Вольт — не вымысел. Такой человек был, и его бренные останки видел мой отец.

Мы уже вышли из ущелья на пологий склон, хотя нам всё ещё попадались на пути скалистые места. Ужасно хотелось пить. Вокруг была густая растительность, но мы не встретили ни одного родничка. Наступал день, зной усиливался, и по–прежнему впереди всё было покрыто густым туманом, похожим на испарения.

Я не заметил, когда именно у меня появилось ощущение, что на этой покрытой туманом пустоши мы не одни. Вероятно, усталость и жажда на время притупили во мне чутьё разведчика, но теперь ощущение, что за нами наблюдают, усиливалось. Наконец, я не выдержал и, велел сестре и брату спрятаться в ближайших кустах, вытащил из кобуры самострел и огляделся.

— Кажется, нам что–то угрожает… — Кимок так же, как и я, держал оружие наготове.

Каттея сидела с закрытыми глазами, словно к чему–то прислушиваясь.

— Ничего не чувствую, — прошептала она. — Ничего…

— Это уже ушло… — сказал я, краем глаза заметив движение за спиной — какая–то тень мелькнула и тут же исчезла. Жестом я позвал сестру и брата поспешить за мной.

По мере того, как мы продвигались, туман рассеивался и, наконец, исчез совсем. Поросший кустарником склон сменился низиной, покрытой плотным серым мхом, который пружинил под ногами. Мне почему–то не доставляло удовольствия ступать по нему.

Вокруг слышались голоса птиц, по мшистым кочкам сновали разные зверюшки. У нас появилась возможность подстрелить какую–нибудь живность и утолить голод, но нас сильнее мучала жажда. Вскоре мы наткнулись на первые следы людского обитания — полуразрушенную изгородь из глины и камней, окружавшую поле, заросшее высокой травой, среди которой кое–где виднелись жалкие колоски почти выродившихся злаков. Очевидно, когда–то здесь растили хлеб.

Мы побрели вдоль изгороди. Нещадно палило солнце, лишая нас последних сил, зато появилась надежда, что где–то рядом должна быть вода. Неожиданно Каттея споткнулась, но, схватившись за изгородь, удержалась на ногах.

— Я больше не могу, — прошептала она.

Кимок поддержал её за локоть.

— Осталось совсем немного. — Он показал в сторону деревцев, где можно было укрыться от солнца. Нам повезло, и вдвойне: добравшись до них, мы увидели, что изгородь плотно оплетена лозой, увешанной гроздьями красных ягод. Мы решили, что это виноград. Ягоды, на вид спелые, оказались на вкус очень кислыми, однако жажду мы утолили.

— Где–то поблизости должна быть вода, нам нужно запастись ей, — сказал я. Сбросив с себя мешок, я проверил, заряжен ли самбстрел, и, после этого, собрал все наши фляги для воды.

— Кайлан! — Каттея всё ещё ела ягоды. — Настройся на мысленный контакт с нами.

Кимок отрицательно покачал головой.

— Нет, брат, не надо. Не зови нас без особой нужды, не буди Силы.

Я понял его — он так же остро, по–видимому, как и я, чувствовал, что мы находимся совсем не в мёртвом царстве. Что–то невидимое всё время сопровождало нас, следило за каждым нашим движением.

— Постараюсь думать только о воде и ни о чём другом, — пообещал я. Уходя от них, я пытался зримо представить себе какой–нибудь родничок или ручеёк.

Я пересёк одно поле, за ним лежало другое. Их разделяла заброшенная дорога, сплошь заросшая бурьяном. По второму полю бродили какие–то двурогие животные, похожие на антилоп. Видимо, это была семья: крупный бык, фута четыре в холке, три самки, четверо телят и годовалый бычок. Его–то я и выбрал своей жертвой.

Самострел бьёт бесшумно. Бычок дёрнулся и повалился на бок. Его сородичи вскинули головы, оглянулись на него и, внезапно сорвавшись с места, ускакали. Я перепрыгнул через разваленную изгородь и направился к своей добыче.

Разделывая бычка, я услышал журчание и плеск; должно быть где–то неподалеку струился ручей. Завернув куски свежатины в шкуру, я взвалил тюк на плечо и пошёл на звуки.

Но это был не ручей — я вышел к речке, и довольно бурной. Большие валуны торчали из воды, и она клокотала, встречая их сопротивление.

Я соскользнул вниз по обрывистому берегу и, опустившись на колени, принялся черпать пригорошнями воду. Она была чистой и холодной. Напившись, я долго плескал воду в лицо и на голову, не в силах прервать удовольствие. Затем я сполоснул фляги, наполнил их по горлышко и заткнул пробками.

Теперь у нас было в достатке и пищи, и воды — Каттея и Кимок воспрянут духом. С флягами на боку и тюком мяса на плече, я попытался подняться наверх, но берег оказался слишком крутым, и мне пришлось искать более пологий подъём.

Пробираясь вдоль речки, я обогнул береговую кручу и обнаружил ещё одно свидетельство тому, что эти места когда–то были обитаемы. Однако увидел я не развалины каких–то жилищ — передо мной высилась площадка из массивных каменных плит, поросших мхом и травой. На ней стояло множество колонн, расположенных не рядами, а по спирали. Насколько я мог судить, на них вряд ли когда–либо покоилось перекрытие, и я не мог понять их назначения. Любопытство толкнуло меня перебраться с прибрежных валунов на платформу. Я ступил на плиту, которая находилась между двумя крайними колоннами.

Затем… Затем, чувствуя, что не владею собой, я начал медленно двигаться между колонн по кругу, виток за витком, приближаясь к центру лабиринта. И чем ближе я подходил к нему, тем острее ощущал, что меня влечёт туда нечто губительное. Я чувствовал себя жертвой какой–то злой силы, готовой поглотить меня.

Меня охватил невыносимый ужас, и я закричал, взывая о помощи всем своим существом, больше надеясь не на силу легких, а на то, что будет услышан мой мысленный зов.

И он был услышан. Я почувствовал приток силы, помогающей мне противиться почти необоримому влечению к центру каменной паутины. Я упёрся руками в колонну и, оттолкнувшись от неё, сделал шаг назад.

Так, отталкиваясь от колонн, я стал рывками двигаться обратно, ощущая всем нутром флюиды ярости, которую источал невидимый хозяин лабиринта. На какой–то миг ярость сменилась растерянностью: по–видимому, властелин каменной паутины не привык к тому, чтобы жертва сопротивлялась.

Я уже добрался до внешнего круга колонн, как вдруг увидел, что на меня надвигается чёрное облако, возникшее невесть откуда. Я снова закричал и, собрав остатки сил, попытался сделать ещё несколько шагов, но споткнулся и упал. Меня поглотила тьма — тьма небытия.

Должно быть, приступ рвоты помог мне прийти в себя. Меня выворачивало наизнанку. Кто–то помогал мне удерживаться на четвереньках. Я открыл глаза и увидел Кимока. Он подождал, пока у меня кончились спазмы, затем опустил меня на землю. Подумав с испугом, что всё ещё нахожусь среди колонн, я сел и огляделся.

Вокруг расстилалось широкое ровное поле, на котором под лучами вечернего солнца не было заметно никаких подозрительных теней. Каттея наклонилась, чтобы напоить меня из фляги. Я попытался взять флягу из её рук, но у меня не хватило сил даже на это.

Странным показалось мне выражение её лица — взгляд потухший, губы плотно сжаты. Кимок, за нею, став на колено, настороженно оглядывался по сторонам, как будто ждал нападения.

— Как скоро проявилось зло… — Каттея поддерживала мне голову, пока я пил. — Благодарение Силе, не давшей выплеснуться ему из клоаки до конца! Эта страна наполнена злом…

— Как я оказался здесь? — прошептал я.

— Попав в ловушку, ты успел позвать нас. И когда ты каким–то чудом сам выбрался из неё, правда, лишившись сознания, мы поспешили унести тебя подальше от гибельного места, опасаясь, что его дух витает не только среди колонн, но и в окрестностях. К счастью, этого можно не опасаться более. — Она подняла голову, посмотрела по сторонам и, вздохнув глубоко, сказала: — Здесь хорошо, и нам ничто не угрожает. Но в том месте ты попал в паутину зла — древнего зла. И если так неожиданно обнаружилось одно из его сосредоточий, нам не избежать других встреч с чем–нибудь подобным.

— О каком зле ты говоришь? — спросил я. — О Колдере?

Назвав это мрачное имя, я уже знал, что оно вряд ли имеет отношение к тому, с чем я столкнулся в каменном лабиринте.

— Мне не доводилось иметь дело с колдерами, и всё же я думаю, что зло, о котором я говорю, сродни им. И ещё оно… оно — сродни Силе!.. — Каттея посмотрела на меня так, будто сама испугалась своих слов.

— Но это же нелепость! — не сдержался Кимок.

— До сего дня я не посмела бы утверждать этого, — ответила она. — Но отныне уверена — это проявление не какой–то новой неизвестной силы, а почему–то обернувшееся злом проявление всё той же Силы, с которой мы соприкасались с детства. Неужели я не могу распознать того, чему меня учили, и чем я пользуюсь, даже если это до невероятности искажено и опорочено? В этом и опасность, что нас может увлечь эта тёмная сила ещё сохранившейся в ней частичкой истины. Что же произошло в этой стране? Почему благая Сила теперь используется во зло?

Мы не могли ответить ей.

Она положила ладонь на мой лоб и чуть отодвинулась, чтобы смотреть мне прямо в глаза, затем запела низким голосом, и я почувствовал, как тошнотворная боль уходит из меня, оставляя лишь память о том, что не должно больше повториться.

Наконец ко мне вернулись силы, и мы двинулись дальше. Открытое пространство поля служило защитой от любых неожиданностей. Приближалась ночь, и нам было необходимо позаботиться о каком–то укрытии. Двигаясь вдоль разрушенной изгороди, мы поднялись на пригорок, где наткнулись на развалины, поросшие травой. Частично сохранившиеся две стены образовывали угол, и мы воспользовались этим убежищем.

Мы с Кимоком насобирали камней и возвели нечто вроде третьей стенки. Каттея отправилась за хворостом, который можно было набрать поблизости. Когда она вернулась, её лицо заметно просветлело.

— Я не почувствовала ничего опасного. Скажу вам больше — здесь когда–то обитал целитель. Лечебные травы, если их посадить с любовью, не требуют за собой никакого ухода. Посмотрите, что я нашла. — Она разбросала на большом плоском камне свои находки.

— Вот это, — она коснулась резного листка, — камнеломка, она снимает жар. А это, — она показала нам стебелёк с лапчатыми листьями, — это ланглорн, он освежает мозг и чувства. А вот самая сильная из трав, благодаря ей сохранились здесь все остальные растения. Это знаменитый ильбейн — Цветок Жизни.

Об этом цветке я знал. Даже в Эсткарпе сохранился древний обычай сажать его по весне где–нибудь рядом с жильём, чтобы осенью, собрав белые цветы и связав их в пучки, повесить над входом в дом или у ворот конюшни. Существовало поверье, что они оберегают от несчастий: запах этих цветов — не важно, выдернули их с корнем или оборвали, — настолько устойчив, что может одурманить и отпугнуть любую нечисть.

Она начала раскладывать свои травки поверх хвороста, сложенного для костра. Я же, опасаясь, что белый, как молоко, дым от их воскурения сможет привлечь к нам внимание, хотел остановить её, но Кимок жестом дал мне понять, чтобы я оставил сестру в покое. Сложив этот необычный костерок, Каттея украсила его парой цветков ильбейна. Подняв стебель с оставшимися на нём цветами, она принялась ходить с ним туда и обратно вдоль сооружённой нами стенки, изредка прикасаясь к камням, и, наконец, воткнула его между ними, как флажок.

— Разожгите костёр, — попросила она. — Он не выдаст нас, напротив, будет оберегать этой ночью, отгоняя зло.

Я без труда зажёг хворост, и он сразу разгорелся. Дым костра был насыщен дурманящим запахом. А после того, как травы сгорели, мы вдыхали другой аромат — жаря на вертелах из веток кусочки свежего мяса, и вскоре я совсем избавился от ощущения, что за нами кто–то следит…

Глава 8

В ту ночь мы спали крепко, безо всяких сновидений, и проснулись бодрыми, однако мысль о том, что нам следует быть настороже, не оставляла нас. Каттея, похоже, поднялась первой, ибо, когда я открыл глаза, она сидела на корточках, положив руки на сооружённую нами стенку и пристально смотрела вдаль. Небо было покрыто облаками, утренний свет едва пробивался сквозь них.

Сестра повернулась ко мне.

— Кайлан, посмотри туда — что ты об этом скажешь?

Вдали, над небольшой рощицей, к небу поднимался светящийся столб — не красного, как отсвет огня, а зеленоватого, неестественного цвета.

— Не гаснет и не становится ярче, — пояснила она.

— Может, это какой–нибудь маяк? — предположил я.

— Может быть. Но зачем? — удивилась она. — Ты знаешь, вчера вечером я не видела ничего такого…

— Каттея… Она обернулась.

— Послушай, — сказал я, — в этих местах полно ловушек вроде той, из которой вы меня вчера вытащили. Надо полагать, в эту страну нет хода тем, кто близок по крови нашей матери.

— Похоже, так, — согласилась она. — Но что удивительно, Кайлан: у меня такое чувство, будто мы пришли сюда не по своей воле, будто что–то направляло нас. А вообще–то, если не считать гиблых мест, вроде того, куда ты попал вчера, это благодатная земля. Ты только посмотри вокруг. Разве не прекрасны эти поля — даже под хмурым небом?

Она была права. Заросшие дикими травами окружавшие нас поля необъяснимо притягивали меня — хотелось запустить руки в мягкую землю, которую давно не бороздил плуг; хотелось сбросить с себя кольчугу и шлем, которые мне осточертели, и побежать босиком по траве навстречу ветру. Я с детства любил это, но строгий Откелл всегда пресекал какое бы то ни было мальчишество.

— Ну как? — улыбнулась Каттея. — Неужели ты не примешь эту землю лишь потому, что её поразила какая–то язва? Можно избежать гиблых мест и не думать о них. Скажу тебе больше: травы, которые я собрала, не растут в местах осквернённых Силой Тьмы.

И тут мы услышали голос Кимока.

— Чтобы где–то жить, необходимо иметь жилище и запас пищи. А это… — он показал на развалины, — жилищем не назовёшь. Что же касается пищи, то нам, пожалуй, пора заняться охотой. Да и вообще, мне бы хотело познакомиться с соседями.

Я был согласен с ним. Всегда нелишне знать, что тень от дерева — это просто тень от дерева, а не какой–нибудь неприятный сюрприз.

Мы поели мяса вперемежку с кислым виноградом и стали готовиться в путь. Каттея, прежде чем покинуть холм, сходила собрать травы, потом завязала их в узелок, который сделала из подола своего платья, укоротив его почти до колен.

Зелёный луч, хорошо видимый в сером небе, неодолимо манил нас к себе. Но мы продвигались вперёд осторожно, прячась в тени кустов и деревьев. Рощица, наполненная щебетаньем птиц и шорохами снующих в ней зверьков, не вызывала никаких тревожных чувств. Выйдя из неё, мы снова оказались на открытом месте и нашим взорам открылась река — та, которую мы уже видели. На её излучине высилась серая башня, похожая на те, какие строят в крепостях и замках Эсткарпа. Из окон бойниц на третьем и четвёртом ярусах струился призрачный свет, но гораздо больше света излучала корона башни, в парапете которой зияли бреши — свидетельство её обветшания.

Я глядел на башню и не испытывал никакого желания приблизиться к ней. Она не влекла к себе в отличие от вчерашнего каменного лабиринта, но наоборот, казалась стражем, готовым покарать всякого, кто преступит некую невидимую черту.

Я заметил, что Каттея стоит с отрешённым лицом, и понял, что она пытается мысленно проникнуть за стены башни.

— Нет, мне не удаётся постичь её суть, — сказала она, покачав головой. — Ну что ж, значит так тому и быть — незачем соваться, куда не следует. Есть силы не добрые, но и не злые. Они могут излечивать, а могут и калечить. Не стоит играть с огнём.

У меня было ощущение, что с башни за нами наблюдают, и я уговорил сестру и брата вернуться в рощу, чтобы под её прикрытием, сделав небольшой крюк, выйти снова к реке ниже по течению.

Хотя с утра было пасмурно, дождь так и не начался. Мы шли лесом, придерживаясь реки. В лесу было сумрачно, однако мне удалось разглядеть свежие следы турачей. Эта большая птица хорошо бегает, но плохо летает. В Эсткарпе мясо турача всегда считалось изысканным блюдом. Зная, насколько эта птица осторожна, я решил поохотиться на нес в одиночку, пообещав сестре и брату не отвлекаться ни на что другое. Я сбросил с себя котомку, флягу и даже шлем, дабы он не выдавал меня позвякиванием кольчужного шарфа.

Птиц следовало искать у реки — они кормятся там в зарослях диких злаков. Высокий камыш позволил мне подкрасться к ним, но что–то их спугнуло.

Сломанные ветки, прошлогодний камыш и другой мусор, оставшийся от половодья, скопились на противоположном берегу и образовали запруду, наполовину перегородившую реку. Поверх этой путаницы из прутьев и тростника сновали какие–то чёрные зверьки, которых становилось всё больше и больше, словно что–то привлекало их своим скрытым присутствием. Вдруг они начали спрыгивать в воду и поплыли к берегу, на котором затаился я.

Быстрое течение относило их в сторону, но я понимал, что где–то они всё же выберутся на берег. И тут до меня дошло: зверьки охотятся не за турачами, а за мной!..

— Нам грозит опасность! — мысленно предупредил я брата и сестру. — Выбирайтесь на открытое место!..

Я бросился бежать в сторону поляны, чувствуя, что с этими тварями лучше не иметь дела среди кустов.

Кимок откликнулся на моё мысленное предупреждение и, более того, подсказал направление, в каком мне лучше двигаться. Я остановился, развернулся лицом к реке и стал пятиться, чтобы избежать нападения с тыла, и вовремя: кустарник уже кишел чёрными тварями…

«Твари… А ведь у меня есть способность влиять на животных, — подумал я. — Почему бы не воспользоваться ею?»

Я попытался найти мысленный контакт со зверьками.

Ничего себе зверьки!.. На меня обрушился бешеный поток страсти умерщвлять и пожирать, несвойственный никакому другому зверью. Я испытывал отвращение и страх — какой обычно вызывает что–то стихийное и неуправляемое. Я совершил ошибку: мысленный контакт с этими тварями разъярил их ещё больше и теперь они подбирались ко мне всё ближе и ближе. Мне хотелось повернуться и бежать без оглядки через кусты, но я заставил себя медленно пятиться, держа наготове самострел.

Кое–как я выбрался на открытое место и краем глаза увидел Каттею и Кимока, которые двигались к центру поляны. Стая черных хищников продолжала преследовать меня, и я лихорадочно думал: «Как же избавиться от них?»

Я так спешил приблизиться к сестре и брату, что споткнулся и полетел кубарем, услышав, как вскрикнула Каттея. Перевернувшись через голову, я приподнялся и увидел, что хищные твари устремляются ко мне — безо всякой опаски.

Вблизи я рассмотрел их. У них были короткие лапки, однако это не мешало им быстро бегать. Их тельца, покрытые гладкой шерстью, были гибкими и подвижными. У них были маленькие заострённые мордочки с жёлтыми клычками и красными, как угольки, глазами.

Я выстрелил лежа. Вожак стаи закрутился волчком, пытаясь выдернуть зубами попавшую в него стрелу, но, несмотря на боль, которую он себе причинял, зверь не издал ни звука. Его агония вмиг охладила охотничий азарт стаи, и красноглазые твари, рассыпавшись во все стороны, скрылись, оставив своего собрата дёргаться в предсмертных конвульсиях.

Я вскочил и побежал к Каттее и Кимоку. Кимок стоял с оружием наготове.

— Хищники, — сказал он. — Откуда они появились?

— Из–за реки, — задыхаясь, ответил я. — Я ещё не встречал подобных тварей…

— Неужели? — удивилась Каттея. Она стояла, прижимая к себе пучок с травами, словно защищаясь ими. — Это же кутора.

— Кутора? — переспросил я. Мне бы в голову никогда не пришло сравнить водяную мышку, величиной с палец, с этими злыми хищниками, превышающими её по размеру раз в двадцать–тридцать. А ведь и в самом деле — они были не чем иным, как увеличенными до невероятных размеров куторами.

— Кутора так просто не расстаются с выбранной жертвой, — напомнил Кимок.

Твари действительно шныряли поблизости, сплачиваясь в кольцо вокруг нас. Они вылезали из кустов, прижимались к земле, и походили больше на змей, чем на теплокровных.

Кимока не нужно было предупреждать — он уже начал стрелять. Три зверя один за другим, подскочили вверх и закрутились на месте. Прекрасно. Только надолго ли нам хватит запаса игл? Вряд ли с помощью мечей и кинжалов мы сможем отбиться от этих вертлявых тварей.

— Я не могу с ними справиться! — крикнула Каттея. — Сила не действует на них…

— Похоже, что на них может подействовать только это! — Я приготовился выстрелить. Но казалось, здесь всё было против нас — внезапно хлынул ливень. Однако на поведении хищников это никак не отразилось.

— Смотри, что это такое?! — крикнул Кимок в тот самый момент, когда я выстрелил. Я промахнулся, в бешенстве чуть было не рыкнул на него, но, глянув в сторону, увидел сквозь потоки дождя… человека, приближавшегося к нам на коне. Всадник вклинился между нами и стаей хищников. На миг нас ослепила белая вспышка. Создалось впечатление, что этот человек каким–то образом вызвал молнию и хлестнул ею, как кнутом, по бешеным тварям.

Огненный кнут ещё три раза хлестнул по земле, а всадник развернулся и скрылся в лесу. Над теми участками поляны, по которым прошёлся луч его странного оружия, подымались белесые струйки дыма: ничто больше не двигалось там.

Мы с Кимоком схватили Каттею под руки и молча побежали в сторону леса. Там, прижавшись друг к другу под большим деревом, мы стали ждать, когда кончится дождь.

— Это снова было проявление Силы, — шепнула мне Каттея, — и скорее доброе, чем злое. Но её посланник никак не откликнулся на мой призыв!.. — В её голосе звучала обида. — Почему?.. Послушайте… — Она обняла нас за плечи. — Я вспомнила… Быстрая вода… Если мы найдём место посреди быстрой воды и произнесём заклинания, мы будем в безопасности.

— Но ведь эти, как их… кутора — плавают, — возразил я.

— Пусть плавают, — ответила Каттея. — Надо найти островок на реке, там нас никто не тронет.

У меня не было никакого желания возвращаться к воде — с ней были связаны все предыдущие злоключения. Я бы охотней пустился разыскивать всадника…

— Идёмте же! — теребила нас Каттея. — Эта темень и дождь навлекут на нас здесь кучу бед, нужно найти безопасное место.

Её слова не убедили меня, но я знал, что спорить с ней бесполезно, да и Кимок молчал. Хорошо уже то, что мне удалось склонить её двигаться в ту сторону, где скрылся всадник.

По мере нашего продвижения лес становился всё реже, и вскоре мы вышли на дорогу, которая опять вывела нас к реке. Каттеё нельзя было отказать в ясновидении: посреди вспухшей от ливня реки высился небольшой островок.

— Нам нужно поторопиться, пока вода не поднялась ещё выше, — сказал Кимок.

Каттея тут же вошла в реку, сразу оказавшись по пояс в воде. Течение сбивало её с ног, но мы с Кимоком подоспели к ней и помогли перейти брод.

Удивительно — сама природа создала здесь небольшую крепость: три скалы служили её стенами, а одна из них к тому же — хорошим возвышением для наблюдения. Скалы круто уходили в воду, и единственным доступом к островку была площадка, на которую мы так удачно выбрались. Только за ней и требовалось следить в том случае, если хищники продолжат преследовать нас.

— Это место не тронуто порчей, — сказала Каттея, — и я обещаю вам защитить его.

Из пучков травы она вытащила ветку ильбейна, смяла её, поднесла к губам и принялась петь заклинания, то и дело с силой выдыхая воздух на зажатый в руке цветок. Затем она опустилась на колени и стала натирать травой камни, по которым мы поднялись на островок. Вернувшись к нам, Каттея выглядела совсем измученной.

Ливень был сильным, но недолгим — вскоре он прекратился.

Мы не переставали думать о всаднике. Каттея уверяла нас, что он пользовался Силой, правда, как–то по–своему. Он не отозвался на попытку сестры установить с ним мысленный контакт, но это, на её взгляд, ещё не означало враждебности с его стороны. Услуга, которую он нам оказал, сама по себе говорила об его доброжелательности.

Из–за мрака и ливня мне не удалось разглядеть всадника как следует; я успел только заметить, что это, безусловно, был человек, а не какая–нибудь химера. Он прекрасно владел конем и в два счёта расправился с мерзкими хищниками.

Сознание того, что в этой стране держат лошадей, не давало мне покоя. С той поры, когда в четырёхлетнем возрасте я оседлал первого пони, у меня никогда не возникало желания долго идти куда–то пешком. После того, как мы оставили своих коней по ту сторону гор, меня не оставляло чувство утраты. «Если в этой стране есть лошади, — сказал я себе, — нам следует ими обзавестись, и чем раньше, тем лучше. По крайней мере, мы не будем тогда опасаться этих мерзких кутор. Завтра нужно постараться выследить всадника и узнать, что за люди живут здесь…»

— Замри и не двигайся, — уловил я предупреждение Кимока.

Над рекой показалась какая–то большая птица. Сложив крылья, она ринулась вниз, но у самой воды расправила их и, описав в воздухе дугу, понеслась в сторону нашего островка.

Я моментально понял, что Кимок хочет её подстрелить. Мы потеряли тюк с мясом, когда отбивались от кутор, и нам предстояло лечь спать с пустыми желудками. Эта птица была довольно большой и могла бы утолить наш голод. Но стрелять в неё, пока она не окажется прямо над головой, не имело смысла — её унесло бы течением.

Кимок уже прицелился, как вдруг Каттея ударила его по руке.

— Не смей! — крикнула она.

Приблизясь к островку, птица круто скользнула вниз, села на один из валунов, образующих стены нашего прибежища, и стала бочком перемещаться по нему в нашу сторону.

Её оперенье было удивительным — оно искрилось, как водная рябь под лучами солнца. Клюв и лапы птицы были ярко–красными, а глаза — тёмными и большими. Она сидела, не двигаясь, и поглядывала на нас, будто ждала чего–то. У меня вмиг пропало желание употребить это существо в пищу.

Каттея наблюдала за птицей с таким же вниманием, с каким та, в свою очередь изучала нас. Затем сестра, размахнувшись, бросила в сторону крылатого гостя смятый лист какой–то из собранных трав. Птица вытянула шею и уставилась своими большими глазами на необычное подношение.

Её оперение заиграло ещё ярче. Сестра произнесла повелительным тоном какие–то слова и резко хлопнула в ладоши. Тотчас вокруг птицы возникло мерцающее облако, а когда оно рассеялось, мы увидели, что на камне сидит крылатое существо — но это была не птица.

Глава 9

— Фланнан!.. — прошептал я, не веря своим глазам.

Возможно, я ошибся, назвав это существо именем из мифологического бестиария. Но я был уверен, что это никакая не птица, ибо в облике этого существа проступали человеческие черты.

Лапы у него были, как у птицы — красными и когтистыми, но ближе к телу они утолщались. Само же тело очень походило на человеческое. Из–под крыльев торчали маленькие ручки с пятью пальцами. Шея, правда, была тонковата, зато лицо — почти человеческое, если не считать того, что вместо носа на нём красовался здоровенный клюв. Существо было покрыто перьями, отливавшими перламутром.

Оно топталось на месте, выставив вперёд ручки, как если бы боялось, что его ударят.

Фланнаны. Полуптицы–полулюди. Мне вдруг припомнились сказки о них, и я подумал, что, очевидно, в сказках не всё один вымысел. О фланнанах в них говорится, что они дружелюбно относятся к людям, но что это очень легкомысленные существа, которые ни на чём не могут сосредоточиться. Многие сказочные герои, прибегнувшие к их помощи, как правило, досадовали потом на них. Но им всё прощалось за то, что они никогда не связывались с силами зла.

Каттея вдруг издала негромкий звук, похожий на птичью трель. Фланнан подошёл к ней ближе и, запрокинув голову, выдал ответную трель. Сестра нахмурилась, чуть помедлила, собираясь ответить ему, но он прервал её продолжительной резкой трелью, в которой явно угадывалось раздражение.

— Он отзывается на действие Силы, — объяснила нам Каттея, — но я не могу понять его ответа. Мне кажется, что его заставили прилететь сюда.

— Чтобы следить за нами? — спросил Кимок.

— Может быть, — ответила Каттея.

— Тогда он поможет нам найти того, кто его сюда послал! — сказал я, всё ещё думая отыскать всадника.

— При условии, что он сам этого захочет. — Каттея засмеялась. — Иначе, брат, тебе придётся отрастить себе крылья и пуститься вслед за ним.

У неё в руках снова оказался пучок с травами. Она вытащила из него весьма помятый стебелёк ильбейна. Положив усохшее растеньице на ладонь, она поднесла его к носу, вернее, к клюву фланнана. Тот посмотрел на травку, а затем с недоумением взглянул на Каттею. Лицо сестры просветлело.

— По крайней мере, я убедилась, что сказки не врут, — сказала она. — Фланнаны и правда не связаны с дурными силами.

Она снова заворковала — на этот раз не спеша, с перерывами.

Фланнан повернул голову и поглядывал на Каттею одним глазом, как это делают птицы. В его ответном курлыканье как будто различались отдельные фразы — да и Каттея отмечала их кивком головы.

— Да, он был послан, чтобы следить за нами, — сказала Каттея. — В этой стране зло переплелось с добром и время от времени берёт над ним верх. Нам велено вернуться туда, откуда мы явились.

— Кто его послал? — спросил я.

Каттея издала трель. Фланнан повернулся ко мне лицом — если так можно сказать — и равнодушно взглянул на меня большими глазами. Каттея снова потребовала у него ответа, на этот раз настойчивей. Но фланнан продолжал молчать. Тогда Каттея жестом начертала перед ним в воздухе какой–то знак.

И тут произошло нечто поразительное. Фланнан громко заклекотал — и снова превратился в птицу. Птица взмыла в воздух и начала кружить над островком. Она описала три круга, издавая пронзительный крик каждый раз, когда пролетала над нами. Я посматривал на Каттею. Она следила за птицей горящим взглядом и, скороговоркой бормоча что–то, делала в её сторону резкие жесты. На какое–то мгновение птица зависла на месте, а затем стрелою помчалась на север.

— Ничего у них не выйдет! — прокричала Каттея. — Пусть я и не считаюсь волшебницей, но мне дано общаться с Силой, и эти троекратные облёты меня не запугают.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего особенного, — ответила Каттея. — Простейший колдовской приём: птица трижды пролетела над нами по кругу, и это значит, что теперь нам никуда отсюда не деться. Если те, кто её прислал, считают, что так оно и будет, то они ошибаются.

— Птица полетела на север, — услышал я Кимока. — Она возвращается к тем, кто её сюда послал?

— Наверное, — ответила Каттея. — Фланнаны не способны думать. Я напугала его, и он в страхе улетел на север, к своему повелителю.

— Значит, и нам нужно подаваться на север, — заключил Кимок.

— Кстати, в ту же сторону ускакал всадник, — добавил я.

— Но в той же стороне находятся и лабиринт, и башня–страж, и, возможно, ещё какие–то ловушки. Нам необходимо быть начеку. — В голосе сестры звучала растерянность, и мы с удивлением посмотрели на неё.

Каттея сидела, опустив руки на колени и сложив ладони лодочкой, как будто гадала, держа между ними воду.

— Тяжко быть кем–то лишь наполовину, — продолжила она. — Я не произнесла слов клятвы и не обладаю Камнем. Несмотря на это, я считаю себя волшебницей. Есть ещё одно условие, чтобы называться так. Мне следует подвергнуться испытанию, запретному для тех, кто не произнес клятвы. Это необходимо для нашего спасения.

— Нет! — вскричал Кимок. — Ты не сделаешь этого! — Он, очевидно, знал, на что она намекает, хотя для меня это оставалось загадкой. Он взял её за подбородок, так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза. — Я говорю: нет! — повторил он.

— По–твоему, лучше слепо шагать навстречу опасностям, чем подвергнуться риску с целью прозреть? — спросила Каттея.

— Подумай, о чём ты говоришь, сестра, — упорствовал Кимок. — Не делай глупостей. Не многие из колдуний Эсткарпа позволили себе такое. Для этого требуется высшее искусство владения Силой…

— Всё–то ты знаешь, — перебила его Каттея. — Но не очень–то верь тому, чего наслушался. В натуре Мудрейших — создавать вокруг своего ремесла ореол таинственности. Да, ты прав — не многие из колдуний прибегают к помощи Посланца. Всё дело в том, что он им и не нужен. Они знают Эсткарп как свои пять пальцев. Знают — какова эта страна сейчас и какой она была в древности. Другие же страны их никогда не интересовали. И не колдуньи, а наши отец и мать отважились на то, чтобы разыскать логово Колдеров. А ведь Кол дер был воплощением зла. Здесь же этого нет. Здесь встречаются лишь очаги того, что недоступно нашему пониманию. Проводник нам необходим…

— О чём она толкует? — обратился я к брату.

— О сотворении Посланца, — ответил он с загадочным видом.

— Посланца? — переспросил я, ничего не поняв. — Какого такого Посланца?

Каттея отвела от своего лица руки брата. Но, отвечая мне, продолжала смотреть на него, словно взглядом хотела убедить его в разумности своих намерений.

— Видишь ли, Кайлан, — медленно произнесла она, — мне нужен помощник, который знал бы эту страну такой, как она есть, а не как воспринимаем её мы, который вернулся бы в её прошлое и, узнав, что здесь происходило, помог бы нам найти спасительный путь.

— Для чего сестре потребуется ни больше ни меньше, как подвергнуть себя родовым мукам, — вмешался Кимок. — И хотя дитя будет всего лишь порождением духа и разума, а не плоти, роды могут оказаться смертельными.

— Всякие роды связаны с риском, — заметила Каттея. — Но я рассчитываю на вашу помощь и потому так спокойна. В Эсткарпе ещё не было тройняшек, подобных нам, не так ли? Мы можем стать единым целым, когда в том есть необходимость. Клянусь, я не решилась бы на такое одна, без вашего согласия и помощи, и я прошу вас мне помочь.

— Ты считаешь, это так необходимо? — спросил я.

— Я предлагаю выбор: продвигаться вслепую — или идти с открытыми глазами, зная, куда ступаешь, — ответила она. — Семена того зла, что угрожает нам, были посеяны давно. Время взрастило их, но и подвергло изменению. Если мы докопаемся до сути и познаем их природу, то сможем уберечься от яда плодов, которые за многие годы произросли из них.

— Я не одобряю твоего выбора! — заявил Кимок.

— Кимок… — спокойно отозвалась на его протест Каттея. Она ещё не выпустила его руки из своих и теперь, подняв вверх его покалеченную руку, поглаживала пальцами шрам на ней. — Скажи мне, был ли у тебя выбор, когда ты ввязался в бой и получил в награду вот это?

— Это совсем другое дело! — возразил брат. — Я воин, и это был мой долг — ответить силой на силу…

— Так почему же меня ты считаешь не способной отвечать за свои слова? — оборвала его Каттея. — Пусть мот битвы не требуют владения мечом, но за эти шесть лет я прошла школу не менее суровую, чем любой воин. У меня были такие противники, каких ты себе и представить не можешь. Но я не настолько самонадеянна, чтобы заявлять, будто не нуждаюсь в вашей помощи. И потому прошу вас присоединиться ко мне, что, кстати, гораздо проще, чем оставаться в стороне.

Лицо Кимока всё ещё было напряжённым, но он уже не возражал ей, и я понял, что она его убедила. Я же не остался на его стороне только потому, что не представлял меру опасности, которой Каттея себя подвергла. Я всегда верил в неё. В подобные моменты она выглядела отнюдь не девочкой — мне казалось, что из нас троих она — старшая.

— Когда? — спросил Кимок, давая понять, что он согласился с ней.

— Может, прямо сейчас? Только сначала было бы неплохо поесть. Сила тела подкрепляет волю и дух, — ответила сестра.

— Да, подкрепиться не грех, — шутливо заметил Кимок. Казалось, он втайне надеялся, что эта прозаическая потребность заставит Каттею отказаться от своего намерения. — Вот только, как раздобыть еду?

— В этом нам следует положиться на Кайлана, — сказала сестра, даже не взглянув на меня, и я понял, чего от меня ждут.

Тот, кто хоть в какой–то мере наделён способностью обращаться к Силе, знает, что есть определённые ограничения в пользовании ею. Если ими умышленно пренебрегать ради выгоды, то за этим неизбежно последует расплата. Обнаружив ещё в детстве, что могу влиять на животных, я никогда не пользовался своим даром при охоте на них. Несколько раз мне удавалось воспрепятствовать нападению дикого зверя на человека. Но я никогда не позволял себе приманивать зверя, чтобы убить его.

Теперь мне предстояло проделать именно это — во благо Каттее. Мысленно я призвал на себя всю кару за преступное пользование Силой, лишь бы последствия моих действий не коснулись сестры. Затем я настроился на охоту.

Мозг рыб и рептилий настолько отличается от человеческого, что они почти не поддаются мысленному воздействию — это я понял давно. Другое дело млекопитающие. Я вспомнил антилоп — они должны уметь плавать… Я попытался вызвать в своём воображении зримый образ животного. Добившись этого, я начал нащупывать мысленный контакт с невидимой жертвой. Мне ещё не приходилось делать такое, и я не исключал неудачу.

Мои старания увенчались успехом — внезапно у меня возникло хорошо знакомое ощущение мысленного контакта. Усилием воли я стал подзывать жертву. Несколько мгновений спустя на берег выскочил молодой бычок. Я принудил животное спрыгнуть в воду в том месте, откуда течение понесло его прямо на наш островок.

Кимок начал целиться, но я запретил ему стрелять.

Я один должен был ответить за убийство. Животное откликнулось на мой зов, поэтому я же должен был отнять у него и жизнь.

Я чувствовал на себе взгляд Каттеи, пока вытаскивал тушу из воды на камни.

— Не повредит ли это твоему общению с Силой? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой, но в её взгляде угадывалось замешательство.

— Мы не можем обходиться без пищи, Кайлан, — сказала сестра. — Однако… ты обременил себя проступком, и чем ты за него поплатишься, я не могу сказать.

«Скорее всего — утратой своего дара», — подумал я. Мы разожгли костёр из сучьев, оставленных на островке половодьем, нажарили мяса и сытно поели.

— Скоро ночь, — Кимок приладил над огнём сырую ветку с нанизанным на неё мясом. — Не повременить ли, Каттея, до утра? Нам способствуют силы, питаемые светом. А в такое время — мы рискуем вызвать вместо них силы тьмы.

— То, что мы задумали, следует творить на заходе солнца, — возразила Каттея. — Свет и тьма не всегда противятся друг другу. Теперь оба выслушайте меня, ибо, когда я предамся действию Силы, вы уже ни о чём не сможете меня спросить. Вам нужно взять меня за руки и соединиться со мной разумом. Не обращайте внимания на то, что будет происходить со мной, и ни в коем случае не выпускайте моих рук из своих. Что бы ни случилось, не оставляйте меня!

Ей не нужно было просить нас об этом. И Кимок, и я тревожились за неё. Она была слишком молода и хрупка, хотя и прошла суровую школу колдовства. Сестра старалась казаться спокойной и уверенной в себе, каким старается казаться юный воин, которому предстоит первый бой.

Тучи, закрывавшие небо весь день, к заходу солнца рассеялись. Каттея позвала нас на западную сторону островка, откуда мы могли наблюдать закат. Мы взялись за руки и так замерли.

Мои ощущения были схожи с теми, что я испытывал, когда мать созвала нас помочь ей найти отца. Также, как и в тот раз, я утратил сознание себя и, ничуть не противясь этому, растворился в каком–то пульсирующем потоке, словно сам стал этим потоком…

Не знаю, как долго это продолжалось. Внезапно я опять ощутил себя самим собой. Я держал за руку Каттею, которая, судорожно глотая воздух и стеная, дёргалась всем телом, как в падучей. Свободной рукой я взял её за плечо, стараясь сдержать эти конвульсии, и заметил, что Кимок тоже вцепился в неё обеими руками.

Она резко вскрикивала и дёргалась так, что мы едва удерживали её на месте. Глаза сестры были закрыты. Казалось, сознание покинуло её, и тело само собой продолжает противиться тем мукам, которые она ему навязала.

Вдруг она пронзительно закричала, изогнулась дугой и так застыла, а над её телом возник узкий и длинный язык света, который чуть покачивался, как пламя свечи на ветру. Каттея задрожала и открыла глаза. Порождённое ею свечение изменило форму — оно приобрело вид крылатого жезла и больше не двигалось.

Поддерживаемая нами под руки, Каттея опустилась на колени перед этим сгустком света и стала что–то наговаривать — как тогда, когда обращалась с фланнаном. Всё ещё соприкасаясь с нею разумом, мы были способны улавливать смысл произносимых ею слов: она твердила древние заклинания, уговаривая своё бестелесное создание быть послушным и послужить ей.

— Теперь, лети! — крикнула она под конец.

Светящийся жезл исчез. Каттея поднялась с колен и провела по себе руками, будто снимая боль.

Я подбросил сучьев в костёр. Огонь осветил Каттею, и она показалась мне чуть ли не старухой. Её искажённое болью лицо ужасно осунулось. Кимок шагнул к сестре и притянул её к себе. Она приникла к его плечу и, постояв так, подняла голову и провела рукой по его щеке.

— Вот и всё, — сказала она, — кончились мои муки. Вы помогли мне, братья. Это дитя не связано ни с пространством, ни со временем. Наш посланец вернётся и укажет нам путь, уверяю вас в этом. А теперь давайте спать.

Сестра и брат скоро уснули. Мне почему–то не хотелось ложиться; что–то не давало покоя, и я не мог понять что. Опасения за жизнь Каттеи? Но её муки кончились. Боязнь подвергнуться нападению? Но мы находились на безопасном месте. Мой собственный проступок? Скорее всего. «Мне предстоит расплатиться за содеянное, — сказал я себе. — А пока лучше выкинуть это из головы»…

Я улёгся на подстилку, закрыл глаза и уже начал дремать, как вдруг был взбудоражен знакомым мне звуком: в ночи послышалось лошадиное ржание!

Глава 10

Я услышал глухой стук копыт и увидел — или мне это только показалось? — как раза два полыхнули белые вспышки на той стороне реки, откуда явились напавшие на нас кутора. Я заставил себя забыть об этих тварях и стал думать о лошадях, настраиваясь на то, чтобы утром что–нибудь разведать о них. Предавшись этим мыслям, я успокоился и уснул.

Поднялся я раньше всех, хотя лёг последним. Угольки в костре догорели и только чуть–чуть дымились. Было холодно. Над рекой клубился туман, цепляясь за островок белесыми щупальцами. Я бросил на тлеющие угли охапку хвороста и присел, чтобы раздуть огонь, как вдруг увидел, что на другой стороне потока стоит конь, пришедший на водопой.

Кони торской породы в Эсткарпе считаются самыми резвыми и выносливыми. Но они отнюдь не красавцы: их шерсть не блестит, как бы за ними не ухаживали, и они весьма низкорослые. Природа не наделила их статью и красотой, и с этим оставалось только мириться. Казалось, лучших коней можно было увидеть лишь во сне. И теперь мне подумалось, что я вижу сон: на берегу реки стоял сказочный конь — вороной масти, крупный, с длинными, стройными ногами.

Я смотрел на жеребца, и во мне разгоралось неодолимое желание завладеть им. Он поднял голову и посмотрел в мою сторону — без испуга, а скорее с любопытством, и я понял, что передо мной — дикий, не ведавший узды конь.

Он стоял и смотрел на меня, пока я двигался к краю островка. Затем, точно утратив ко мне интерес, он снова опустил голову и стал пить. Немного погодя он ещё глубже вошёл в реку, наверное получая удовольствие от того, что вода холодила ему ноги. Он завораживал меня своей красотой.

Не задумываясь, я стал нащупывать мысленный контакт с благородным животным, чтобы как–то удержать его, не дать уйти. Жеребец вскинул голову и захрапел. Он попятился из воды на берег и остановился, глядя на меня с любопытством и настороженностью.

Сбросив шлем, кольчугу и оружие, я кинулся в воду и поплыл к коню, который нервно бил копытом и встряхивал гривой, оставаясь, однако, на месте.

«Он дожидается меня! Он будет моим!» — торжествовал я. Никогда ещё мой контакт с животным не был таким успешным.

Когда я выбрался на берег, с меня ручьями текла вода. Она хлюпала и в сапогах, но я почти не замечал этого — всё моё внимание было сосредоточено на большом прекрасном животном, которое ждало меня. Меня!.. Я подошёл к коню и протянул к нему руку. Он опустил голову и, ткнувшись мордой в мою ладонь, шумно выдохнул воздух. Он позволил мне похлопать себя по крупу и вообще вёл себя так, как будто давно был моим и понимал каждое моё движение. У меня не было сомнений, что он мне полностью послушен. Обхватив коня за шею, я вскочил ему на спину. Он тут же двинулся рысью, а затем пошёл ровным намётом. Я был в восторге от его мощного хода. Никогда мне не приходилось скакать на таком сильном и гордом красавце. Радость от езды пьянила меня, как вино. Этот конь казался мне божеством, явившимся из далёкого прошлого.

Где–то позади осталась река, перед нами простиралась открытая равнина. В тот миг в мире существовали только мы двое — одинокие и свободные. Едва уловимое волнение возникло в моём мозгу: «Только мы двое? Но ведь кто–то остался там — на реке…». Конь чуть напрягся и перешёл в галоп. Я глубже запустил пальцы в его развевавшуюся на ветру гриву. Мы неслись по равнине, и меня переполняло ликование.

Уже поднялось солнце. Жеребец не сбавлял бега, словно его мышцы не знали усталости. Я понял, что он может так бежать час за часом. Моё ликование сменилось растерянностью. Река… Я оглянулся назад. Там далеко–далеко виднелась едва заметная дымка… Река, посреди которой островок…

«Да ведь там же Каттея и Кимок! Я, похоже, забылся, — пронеслось у меня в голове. — Назад! Надо немедленно возвращаться назад!» — Для того, чтобы управлять конём без узды, мне не оставалось ничего иного, как попытаться воздействовать на него силой мысли, и я приказал ему вернуться.

Это ни к чему не привело: жеребец продолжал галопом нестись вперёд. Я снова попробовал воздействовать на него, но конь не сбавил бега и не изменил направления. Я сосредоточил всю свою волю на том, чтобы внушить животному свой приказ.

И вдруг до меня дошло, что подо мной никакой не конь, а создание, мне совсем чуждое и неведомое, и я почувствовал себя так, словно очутился по горло в болоте, а мои попытки подчинить это существо своей воле подобны барахтанью утопающего в горном потоке. Было ясно, что я оказался в какой–то колдовской ловушке, в которую завлёк меня этот неукротимый зверь.

Я не решался соскочить с него из опасения сломать шею. «Куда и зачем он меня несёт?» — спросил я себя, мучимый мыслью о том, что всё это, случившееся по моей глупости, неминуемо навлечёт беду на сестру и брата.

«Они воспользуются мною как приманкой для Каттеи и Кимока, — подумал я. — А кстати, кто это — они? Кто они, правители этой страны, и что им от нас надо?» — Я не сомневался, что сила которая распоряжалась мною, была по своей природе губительной — вроде той, которая действовала на меня там, в лабиринте. Однако в этот раз мне следовало воздержаться от призывов о помощи.

Промчавшись через равнину, мы влетели в какой–то диковинный лес: здесь росли деревья, покрытые не зелёной, а совсем прозрачной, пепельной листвой. Их стволы и ветви были серые и как бы высохшие. Лес, словно смрадом, был пропитан флюидами зла.

Через него вела мощёная дорога. Копыта жеребца грохотали по ней так, будто он был подкован. Теперь он бежал почему–то не прямо, а петляя, и у меня вовсе пропало желание соскочить с него. Мне казалось, что сама земля источает здесь смертельный яд.

Лес кончился. Конь продолжал галопом нести меня по дороге. Впереди показались стены и башни города… По мере нашего приближения к нему всё явственнее ощущалось, что в городе витает тлетворный дух, и людей в нём нет. С каждым мгновением во мне росла уверенность, что, оказавшись в его стенах, я перестану существовать как Кайлан Трегарт.

Мчась навстречу своей гибели, я думал о сестре и брате, которых невольно предал, и во мне вскипала ярость. — «Нельзя больше оставаться послушным злой силе! — сказал я себе. — Я должен немедленно сразиться с ней!»

Собрав всю свою волю, я воспротивился тому, что несло меня навстречу смерти. Конь чуть сбавил бег и свернул с дороги. В ответ на мой выпад притягивавшая меня злая сила ещё неодолимей стала действовать на меня — как магнит на стальные опилки. Конь продолжал бежать в сторону города. Я понимал, что обречён, но старался не впадать в панику, намереваясь сопротивляться до конца. Что–то, как вспышка, мелькнуло в небе, и я присмотрелся. Большая птица парила над нами, её крылья переливались зеленоватым светом. Фланнан? Тот самый, что прилетал на островок? Что ему здесь нужно?

Внезапно птица ринулась вниз, прямо на нас. Жеребец вильнул в сторону и рассерженно заржал, но бега не сбавил. Снова и снова птица бросалась на нас, вынуждая коня изменить направление, пока он не повернул на север, в сторону холмов, поросших лесом — но зелёным, а не пепельно–серым.

Фланнан неотрывно летел над нами, следя за тем, чтобы конь не сворачивал с пути. Во мне затеплилась искорка надежды. Фланнан оказал мне добрую услугу, и я хотел верить, что он будет и впредь моим союзником и проводником в этой насыщенной пагубной силой стране.

Мне пришло в голову позвать себе в помощники ещё какое–нибудь доброе существо, пользуясь чувством мысленного контакта, который так легко устанавливался между мной и сестрой или братом. Но из этого ничего не вышло, и я оставил попытки из опасения навлечь беду на них самих. Я надеялся, что им пока ничто не угрожает.

Мы пронеслись по холмам, покрытым лесом, и теперь преодолевали склоны каких–то гор. Они не были так сильно иссечены изломами и складками, как горы, через которые мы пришли в эту страну, но всё же бугров и впадин было предостаточно. Здесь нельзя было мчаться во весь опор. Я снова попытался мысленно коснуться разума жеребца и уловил, что он полностью подчинён одному только приказу: бежать и бежать, и мне не удалось освободить его от этого внушения.

Бешеная скачка кончилась, когда мы, перевалив хребет, оказались на тропе, идущей по краю обрыва. В мгновение ока я распрощался со всеми своими надеждами, ибо фланнан, в очередной раз бросившись на нас с небес, испугал коня, и тот спрыгнул с тропы — в пропасть…

В жизни каждого человека бывают моменты, когда он начинает задумываться над тем, что такое смерть. Быть может, и противоестественно думать об этом, когда ты молод, но если ты — воин, ты постоянно ощущаешь дыхание смерти, ибо она скрывается за каждым взмахом вражеского меча. Воину не избежать размышлений о том, что происходит с человеком, когда перед ним раскрываются последние врата.

Один верит, что за теми вратами он продолжит своё существование — но в ином мире, где ему будет воздано за добро и зло, сотворенное им при жизни. Другой считает, что со смертью душа навсегда погружается в сон и растворяется в небытии.

Я и не подозревал, что расставание с жизнью — это долгая и невообразимая мука. Мир по ту сторону жизни оказался состоящим из одной лишь боли. Боль стала сутью моего посмертного бытия. Тела больше не существовало, я превратился в пламя, пожиравшее самое себя.

Но я не остался по ту сторону врат. Ко мне вернулось ощущение того, что я всё ещё во плоти, вернулась способность видеть… Надо мной было небо — голубое небо, к какому я привык при жизни. На его фоне я различил ветку дерева — сломанную и размочаленную на конце… Но невыносимая боль во всём теле туманила сознание и мгновениями ослепляла настолько, что я не видел ни неба, ни дерева с размочаленным суком.

Затем в отупевшем от боли мозгу мелькнула догадка: я испытываю все эти муки потому, что ещё жив, и мне придётся страдать до тех пор, пока смерть не избавит меня от них. Я закрыл глаза и, собрав остатки воли, стал призывать смерть.

Почувствовав через некоторое время, что боль притупилась, я открыл глаза, полагая, что смерть и в самом деле близка, поскольку не раз видел, как умирали люди, и знал, что в состоянии предсмертной агонии всякая боль пропадает. На ветке теперь сидела птица — не фланнан, а обычная птица, яркой голубовато–зелёной окраски, и поглядывала на меня. Заметив, что и я за ней наблюдаю, она подняла голову и испустила громкий и долгий призывной крик. Я подумал: — «Неужто такая красивая птица питается мертвечиной, как те зловещие чёрные грифы, что летают над полями сражений?»

Я по–прежнему испытывал боль во всём теле, но она стала терпимей. Я попытался повернуть голову, но мышцы не слушались меня, они словно омертвели. Небо, ветка дерева, сидящая на ней птица — к этому сводился сейчас мой мир, и оставалось утешаться тем, что небо было голубым, птица — сказочно красивой, а боль — терпимой…

«Выходит, я могу не только видеть, раз услышал, как кричала сидящая надо мной птица», — подумал я и тут же уловил ещё какой–то звук… стук копыт! — «Что это — чёрный жеребец? — удивился я. — Ну уж теперь–то он не сможет заманить меня к себе на спину. Хотя, похоже, я слишком дорогой ценой избежал ловушки». — Стук копыт прекратился, вместо него послышались какие–то шорохи. Я не стал к ним прислушиваться, меня ничто уже не волновало. Ничто…

Передо мной возникло женское лицо.

Где найти слова, чтобы описать сон? Мне грезилось существо, сотканное из тумана. Какой светлый лик! Таких не встретишь в жизни…

Внезапно меня снова пронзила резкая, невыносимая боль. Я закричал, и крик эхом отдался в моём мозгу. Что–то прохладное коснулось моего лба, я перестал ощущать боль и провалился в небытие…

Передышка была недолгой, ко мне вернулось сознание. В этот раз я не увидел ни сломанной ветки, ни птицы, ни призрачного лика — лишь голубое небо. Но боль по–прежнему оставалась со мной, вспыхивала то здесь, то там — в разных местах моего разбитого тела, которое казалось, кто–то подвергал новым, совсем уже бессмысленным пыткам.

Я стонал и просил моего мучителя оставить меня в покое, но он оставался глух к моим мольбам. Мне приподняли голову и что–то подложили под неё. Я открыл глаза, чтобы разглядеть тех, кто так безжалостно издевался надо мной.

Картина, которая мне открылась, была дрожащей и размытой — скорее всего из–за помутнения в глазах. Сначала я увидел своё тело — если то, что предстало моему затуманенному взору, можно было так назвать. Разум отказывался осмыслить кровавое зрелище. Большая часть ран была уже залеплена какой–то грязью красноватого цвета, оставшиеся обрабатывались таким же способом. Мне было трудно в полуобморочном состоянии разглядеть тех, кто возился со мной, но я пришёл к заключению, что это были какие–то звери. Двое из них таскали в передних лапах комья красноватой глины и нашлёпывали её на мои неподвижные конечности. Вместе с ними суетился ещё один зверь, покрытый чешуёй, ярко поблескивавшей на солнце. Четвёртое существо, которое с большой осторожностью накладывало первый слой грязи на мои раны, было похоже… на фею из моего сна!

Её очертания были зыбки и переменчивы, она казалась то призраком, то существом во плоти, и я не понимал, чем объясняется эта переменчивость: то ли нарушением моего восприятия, то ли свойством её существа. Но в одном я почему–то не сомневался — она желала мне добра.

Неведомые звери трудились сосредоточенно и расторопно, замазывая и залепляя мои раны и переломы. Было непохоже, что они готовят моё тело к захоронению, их поведение говорило мне, что они занимаются делом важным и тонким.

Ни одно из этих созданий ни разу не взглянуло на меня. Они делали вид, будто и не подозревают, что я наблюдаю за их действиями. Это начало меня беспокоить — я задался вопросом: вижу ли я всё наяву или это всего лишь вызванная болью галлюцинация?

Но вот мне положили последний ком глины под подбородок, и фея, возглавлявшая эту странную компанию, нагнулась надо мной и, разгладив пальцами глину, посмотрела мне в глаза. И поразительно — даже на таком расстоянии я не мог сделать никакого заключения об её облике, настолько он был изменчив. В какой–то момент мне казалось, что её волосы — тёмные, лицо — чуть продолговатое, глаза — вполне определённого цвета; но спустя мгновение волосы оказывались русыми, глаза — совсем другого цвета, линия подбородка — тоже иной. Этот калейдоскоп лиц, принадлежавших одной и той же женщине, так ошеломил меня, что я поневоле закрыл глаза.

Потом я почувствовал на лбу её руку и услышал, как фея тихо запела — так моя сестра напевала свои заклинания. От её руки исходил успокаивающий холодок, который распространялся по всему моему телу. Боли утихли, и у меня появилось ощущение, будто я освободился от своего тела и существую вне пространства и времени — в каком–то ином мире.

В этом мире я без слов общался с бесплотными существами, занятыми чем–то не доступным моему пониманию, но я почему–то знал, что в их занятиях имеется какой–то тайный смысл. Дважды я возвращался в своё тело и, открыв глаза, видел перед собой женское лицо — каждый раз незнакомое. В первый раз я видел его на фоне лунной ночи, а во второй — на фоне дневной голубизны и облаков.

И каждый раз, ощутив на себе мой взгляд, фея касалась меня рукой и тихо пела, а я вновь покидал и своё тело, и этот мир, смутно сознавая, что ищу не смерти, но жизненного обновления.

Пробудившись в третий раз, я почувствовал, что возле меня никого нет. Мой ум был ясен — каким не был с того утра, когда мне довелось связаться с проклятым жеребцом. Я по–прежнему лежал с приподнятой головой, что позволило мне осмотреть глиняный саркофаг, в который было замуровано моё тело. Глина высохла и затвердела на солнце. Никто больше не держал руку у меня на лбу и не пел заклинаний. Это обеспокоило меня, и я попытался повернуть голову, чтобы разобраться, где же я нахожусь.

Глава 11

Слева от себя я увидел крутой и круглый, как стенка чаши, склон. У его подошвы бурлила пузырями большая лужа грязи — того же красноватого цвета, что и глина, которой я был обмазан. Над ней струйками подымался пар. Я медленно повернул голову направо, и обнаружил почти ту же картину: такой же склон и под ним такая же лужа, только грязь в ней была погуще и пыхала, как забродившее тесто.

Среди этого бульканья и пыханья я вдруг различил какой–то вой — в котором слышалось столько боли, что во мне едва не пробудились недавние переживания. Какой–то зверь показался на кромке котлована и заскользил по её склону. Он выгибал спину дугой, его движения были скованными и угловатыми, и я понял, что зверь сильно покалечен.

Это был снежный барс! Его густая шерсть была обагрена кровью, а на боку зияла рана — такая глубокая, что я заметил в ней белизну оголившегося ребра. Жалобно скуля, он полз по направлению к ближайшей луже грязи. Собрав остатки сил, зверь погрузился в лужу раненным боком и затих. Его морда была обращена ко мне. Барс больше не скулил, и я бы решил, что он мертв, если бы не было заметно, как он дышит.

Несмотря на то, что моя голова была приподнята, обзор был ограничен. Я разглядел ещё несколько луж в этой впадине и возле некоторых — холмики грязи, которые могли свидетельствовать о других страдальцах, приползших сюда со своими болячками.

Я вдруг осознал, что боли, которые терзали меня, исчезли. У меня не было желания ни двигаться, ни ломать сковывавшую меня глиняную корку. Я чувствовал приятную истому и удивительную лёгкость во всём теле.

На высохшей грязи вокруг виднелось множество вмятин: они оставались и в глине, наложенной на меня. Я попытался разглядеть следы получше. Мне хотелось знать, было ли то явью или я видел сон, будто лежу в грязи, весь истерзанный и окровавленный, а двое мохнатых существ и одно покрытое чешуёй, заляпывают меня глиной, послушные многоликой фее… О ней самой свидетельствовал лишь чётко обозначившийся отпечаток руки, прямо над моим сердцем.

Тонкие пальцы, узкая ладонь — это был след, оставленный рукой человека, а не лапой зверя или рептилии.

Я взглянул на барса. Его глаза были закрыты, но, как и прежде, было заметно, что он ещё дышит. Защитная корка грязи уже начала засыхать на нём. Ни с того, ни с сего мне вспомнились Каттея и Кимок, и я подумал: — «Сколько же времени прошло с того момента, как я их покинул, соблазнившись злосчастной приманкой?»

Во мне поднялось неудержимое стремление действовать, и я попробовал пошевелиться, но засохшая, спёкшаяся на солнце глина не позволяла мне двинуть и пальцем. — «Пленник в каменном мешке!» — подумалось мне, и это открытие вмиг вытеснило из головы все другие мысли.

Не знаю, почему я не закричал во весь голос. Вместо этого я возопил мысленно, но обращался не к брату и не к сестре, а к той, которая существовала, быть может, лишь в моём воображении.

— Что ты намерена сделать со мной?

Тотчас что–то юркое заскользило по склону котловины в мою сторону. Я не встречал в Эсткарпе подобного существа. Да, это была ящерица — но необыкновенная: она не вызывала чувства неприязни, какое часто испытываешь по отношению к рептилиям. Напротив, она была мне даже чем–то симпатична. Остановившись у меня в ногах и встав на задние лапки, ящерица запрыгнула на саркофаг и проковыляла ко мне на грудь. Она уставилась на меня глазками–бусинками, и я почувствовал, что её узкая, увенчанная гребешком головка наделена разумом.

— Привет, — сказал я.

В ответ ящерица пискнула — странный звук для чешуйчатой твари — и тут же исчезла, мелькнув зелёной искоркой вверх по склону.

Её появление удивительным образом избавило меня от страха навсегда остаться замурованным в глине. Во мне появилась уверенность, что ни ящерица, ни те, кто оставил меня в одиночестве, не хотели мне зла. Как моё самочувствие, так и поведение снежного барса подтверждало мою догадку — это место было целебным, неспроста сюда сползалось больное зверьё залечивать свои раны. Очевидно, я тоже оказался здесь не случайно. Можно было не сомневаться, что в оазисе живительной силы нет места злу. Какое–то возбуждение, вызывающее даже покалывание в коже, говорило мне, что вот–вот должно произойти что–то важное.

Вскоре несколько больших ящериц соскользнули вниз по склону котловины; за ними неспешно спустились два мохнатых зверя, которые своими заострёнными мордами и пышными хвостами напоминали лазающих по деревьям ленивцев, — мне доводилось видеть их в Эсткарпе, только они были гораздо крупнее.

Следом появилась моя фея. Она сбежала по склону легко и проворно, тёмные волосы струились по её плечам. Только вот были ли они в самом деле тёмными? Уже через мгновение те же волосы виднелись мне рыжеватыми, а ещё через минуту — соломенными. На ней была голубовато–зелёная облегающая тело туника, с широким, унизанным изумрудными камешками поясом; на тонких запястьях обнажённых рук поблескивали браслеты с такими же камешками, а на ремне, перекинутом через плечо, покачивался золотой лук и колчан со стрелами.

Мне удалось разглядеть одеяние, но как ни старался, я не мог уловить черты её лица, и это меня раздражало.

— Кто ты? — спросил я напрямик, едва она склонилась надо мной.

Она засмеялась в ответ и коснулась рукой моей щеки, лба… У меня словно бы прояснилось зрение: я, наконец, увидел её лицо или, возможно, одно из множества лиц, но увидел ясно — черты больше не ускользали, не изменялись.

Женщин древней расы трудно спутать с другими: их отличает правильный овал лица, несколько заострённый подбородок, маленький рот, большие глаза. Всеми этими чертами была наделена склонившаяся надо мной фея. Помимо того, в ней угадывалось нечто особенное, что–то отличающее её от других людей. Она могла пленить любого мужчину.

Гвардейцы могут судить о женщинах, ибо не чураются их в отличие от фальконеров. Я тоже никогда не сторонился прекрасного пола, но, откровенно говоря, женщины древней расы несколько холодны. Возможно, это у них в крови, а может быть, их колдовские способности стали своеобразным барьером между ними и мужчинами. Во всяком случае, я не увлёкся серьёзно ни одной женщиной Эсткарпа, довольствуясь мимолётными встречами с ними. Совсем иное чувство пробудилось во мне при взгляде на незнакомку, склонившуюся надо мной. Я испытал волнение, доселе мне неведомое.

Рассмеявшись, она снова стала серьёзной и пристально посмотрела на меня.

— Скорее, это я должна спросить тебя — кто ты? — Она не боялась показаться неучтивой.

— Я Кайлан из рода Трегартов, выходец из Эсткарпа, — ответил я безо всякой обиды, чувствуя её власть над собой. — И в свою очередь, хотел бы узнать твое имя.

— У меня много имён, Кайлан из рода Трегартов, выходец из Эсткарпа, — передразнила она меня.

Я не смутился.

— Назови хотя бы парочку.

— Ты, я вижу, за словом в карман не полезешь, — сказала она с иронией. — Может, я и назову себя — но попозже.

— Так и я ведь не всякому называю своё имя, — сказал я.

Её пальцы дрогнули, она слегка отстранилась от меня, и я испугался, что из–за этого черты её лица опять утратят чёткость, но этого не произошло.

— Я — Дагона, — сказала она. — А ещё меня зовут Моркантой — Хозяйкой Зелёного…

— Зелёного Безмолвия, — перебил я её и тут же спросил себя: — «Может всё это — сказка?» — Отнюдь. Передо мной была живая женщина, и я чувствовал успокаивающую прохладу, которая исходила от её рук.

— Значит, ты меня знаешь, Кайлан из рода Трегартов? — спросила она.

— Скорее, я знаю кое–какие легенды, — ответил я.

— Легенды? — переспросила она. — Легенда — это сказка, в которой есть доля истины, а я не считаю себя порождением чьей–то фантазии. Но скажи мне, храбрый воин, уверенный в том, будто Дагона всего лишь легенда, — что такое Эсткарп и где он.

— Это страна за горами на западе, — ответил я.

Она резко, будто обжёгшись, отдёрнула руку, и её лицо вновь поплыло у меня перед глазами.

— Неужто я такое чудовище? — спросил я.

— Как знать… — Она снова коснулась меня, и я увидел её отчётливо. — Нет, конечно же, нет, хотя я и не пойму пока, кто ты. Существующее–Само–По–Себе попыталось увлечь тебя кеплианом, но ты оказался крепким орешком. Ты воспротивился пленению необычным образом, что позволило мне уловить в тебе силу добра, а не зла. Однако, горы и то, что находится за ними, источают только зло — так говорят об этом наши легенды. Зачем ты пришёл сюда, Кайлан из рода Трегартов, выходец из Эсткарпа?

Я почему–то доверился ей полностью и ничего не захотел скрывать.

— Зачем? — повторил я. — В надежде найти здесь убежище.

— Отчего же ты бежал? — спросила она. — Чем навлёк ты на себя чей–то гнев?

— Тем, что не захотел быть таким, как все, — ответил я.

— Того же не захотели твои сестра и брат. — Она улыбнулась.

— Ты знаешь о Каттее и Кимоке? — удивился я. — Что с ними?

— Они выбрали свой путь, Кайлан. Твоя сестра прибавила нам хлопот. Мы не нуждаемся в колдуньях, они приносят стране лишь беды. Была бы она чуть постарше да поопытней, она не стала бы без нужды мутить воду в омуте. Пока что ей всё сходит с рук, но так не может продолжаться долго — во всяком случае здесь, в Эскоре.

— Я вижу, ты одна из Мудрейших, — проговорил я с такой уверенностью, как если бы обнаружил у неё на груди Колдовской Камень. Однако я понимал, что она по сути своей не имеет ничего общего с владычицами Эсткарпа.

— Мудрость бывает разной, как известно, — в голосе Дагоны прозвучала ирония. — Когда–то, очень давно, Путь Мудрости, которого придерживался древний народ Эско–ра, разветвился, и теперь в этой стране существуют разные представления о ней. Они сильно отличаются одно от другого исходными моментами, а значит, и тем, что привносят в жизнь. Но за долгие годы Зелёный народ сумел установить равновесие между добром и злом и научился его поддерживать. Всякое же чуждое колдовство, творимое даже с благой целью, способно только нарушить это равновесие и тем самым пробудить неведомые силы, всем на погибель. Твоя сестра этого не понимает. Она похожа на ребенка, который крутит прутиком в омуте, пуская рябь по воде, и не ведает о том, что дразнит этим дремлющее на дне чудовище. Однако… — Она замялась, выражение её лица изменилось, и я увидел в ней совсем юную девушку, вроде Каттеи. — Однако мы не можем запретить ей творить колдовство; мы только хотели бы, чтобы она занималась этим не здесь. — На её лице снова показалась улыбка. — А теперь, Кайлан из рода Трегартов, давай освободимся от панциря.

Её рука легла на глиняную корку у меня над грудью. Ногтем большого пальца Дахаун прочертила на спёкшейся глине линию вдоль моего туловища. Такие же линии она прочертила на руках и ногах.

Сопровождавшие её звери тут же принялись соскребать глину вдоль этих линий и отламывать её по кусочкам. Они трудились проворно, и по их движениям было видно, что им не впервой заниматься таким делом. Дагона встала и направилась к покалеченному барсу. Она присела возле него и, разглядывая, как засохла на нём глина, поглаживала его по голове.

Несмотря на проворство её помощников, им понадобилось достаточно много времени, чтобы высвободить меня из саркофага. Наконец, я поднялся из углубления, которое в точности повторяло форму моего тела. Оно было цело, но сохранило на себе следы только что заживших ран.

— Смерть безвластна здесь, главное — попасть сюда, — сказала Дахаун.

— И как же я оказался здесь, моя госпожа? — спросил я.

— При содействии многих сил, храбрый воин, у которых ты теперь в долгу, — ответила Дагона.

— Я готов заплатить свой долг, — сказал я рассеяно, смущённый своей наготой.

— А я вынуждена его увеличить, — засмеялась она. — То, в чём ты сейчас нуждаешься, найдёшь там…

Она продолжала сидеть на корточках возле большой кошки, и только показала рукой в сторону откоса. Я метнулся вверх по склону, сопровождаемый парой ящериц.

Наверху росла трава — почти по колено, мягкая и сочная. Между двух валунов лежал узел, стянутый ремнём. Я развязал его и начал знакомиться со своим новым одеянием. Всё было завёрнуто в плащ зелёного цвета — одежда казалась сшитой из хорошо выделанной, мягкой кожи; на самом деле это был какой–то неизвестный мне материал. Сапоги с мягкой подошвой были пристёгнуты к штанинам, а на безрукавной куртке я не нашёл пуговиц — их заменяла большая металлическая бляшка на уровне живота, отделанная голубовато–зелёным камнем, вроде тех, что были на украшениях Дагоны. На пояс, как я понял, мне следовало повесить не меч, а металлическую трубку длиной в локоть и толщиной с палец — какое–то неведомое мне оружие.

Одеяние подошло мне так, будто было сшито специально для меня. Я чувствовал себя в нём очень свободно, как ни в одном из тех, в которые мне приходилось облачаться раньше. Вот только руки у меня то и дело тянулись к поясу, в безуспешной попытке нащупать старый добрый меч и самострел — оружие, к которому я привык.

Перекинув плащ через плечо, я пошёл обратно, на край котлована, который оказался гораздо шире, чем я предполагал. По всему его дну беспорядочно были разбросаны лужи с булькающей грязью, и в некоторых из них смирёхонько лежал какой–нибудь зверь, а то и птица.

Дагона всё ещё сидела возле барса, гладя его по голове. Но вот она обернулась и помахала мне рукой. Затем она поднялась наверх и, остановясь шагах в пяти, окинула меня взглядом.

— Ну вот, Кайлан из рода Трегартов, теперь ты — зелёный, — сказала она.

— Зелёный? — переспросил я. Наконец я мог как следует разглядеть её, но так и не понял, какого цвета её волосы и глаза.

— Ну да, один из Зелёных Людей. — Она показала рукой на мой плащ. — Хотя сходство у тебя с ними только в наряде. Но и этого пока достаточно. — Она поднесла руку ко рту тыльной стороной, как делала Каттея, когда погружалась в волшебство, и вдруг издала громкий, чистый звук, подобный звучанию горна на высокой ноте.

Топот копыт заставил меня резко обернуться. Хотя разум и говорил мне, что можно не опасаться появления злосчастного жеребца, но всё же по спине пробежали мурашки.

Пара похожих на лошадей животных выскочила из рощи и устремилась к нам. Они легко бежали, держась вровень, и по мере их приближения я всё больше убеждался, что это не лошади. Они скорее напоминали антилоп, правда, были гораздо крупнее. Ни длинного, как у лошади, хвоста, ни гривы я не заметил, зато на голове у них красовался большой, плавно изогнутый вдоль шеи рог. Шерсть у обоих животных была светло–рыжей и блестела. Несмотря на их диковинный вид, они показались мне очень красивыми.

Остановившись перед Дагоной, они повернули головы в мою сторону и посмотрели на меня большими умными глазами.

— Шабр… Шабрина… — представила мне их Дагона, и они по очереди поклонились — я бы сказал, с достоинством. Из травы вынырнула одна из ящериц и подбежала к Дагоне. Та нагнулась и позволила ей взбежать по руке на плечо.

— Шабр в твоём распоряжении, — сказала Дагона, и один из рогачей подошёл ко мне. — Этого скакуна ты можешь не бояться.

— Ему приказано отвезти меня к реке? — спросил я.

— К тем, кто тебя ищет. — Её ответ показался мне странным. — Желаю тебе всего наилучшего.

— А ты… разве не едешь со мной? — удивился я.

Запрыгнув на Шабрину, она повернулась и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Почему я должна ехать с тобой? — спросила Дагона.

— Потому что я не могу расстаться с тобой вот так… — только и сказал я.

— Ты считаешь себя должником? — улыбнулась она.

— Да, я обязан тебе жизнью, — признался я, — но даже если бы и не был твоим должником, то всё равно постарался бы разыскать тебя.

— Это не зависит от твоего старания.

Я кивнул.

— Знаю, госпожа. И поскольку у тебя нет никаких обязательств передо мной, реши сама, как поступить.

Она поиграла одним из своих длинных, доходящих почти до пояса локонов.

— Складно сказано. Ты забавен. Я думаю, мне будет небезынтересно пообщаться ещё с одним выходцем из Эсткарпа. И, пожалуй, мне следует повидаться и с твоей сестрой, которая наделала здесь столько шуму. Решено — еду с тобой. Эй–хо! — крикнула она, и Шабрина понеслась вперёд.

Я вскарабкался на своего скакуна, ухватился за его рог и мне стоило немалого труда удержаться на его спине, когда он рванул следом за своей подругой.

Сквозь тучи пробилось солнце, и теперь Дагона была уже не темноволосой, — её волосы, развевавшиеся на ветру, отливали золотом, а сама она казалась воплощением стремительного движения.

Глава 12

Какой–то зверь неуклюже бежал вприпрыжку почти наперерез нам. Он то рывками двигался на трёх конечностях, выставив вперёд согнутую четвёртую, то поднимался на две задних и ковылял на них. Дагона остановила Шабрину, и зверь приблизился. Задрав вверх узкую голову, он оскалил клыкастую пасть — на его чёрных губах белели клочья пены. Его тёмно–серая шерсть была не то полосатой, не то пятнистой. Он держал на весу, немного выставив вперёд, кровоточащую культю, в которую превратилась его передняя лапа в какой–то схватке.

Зверь зарычал и стал обходить Дагону стороной. У меня зашевелились волосы на голове, когда я вдруг разглядел, что это не просто зверь, а помесь волка и человека.

— Между нами мир, — прорычал человек–волк, взмахнув кровоточащей лапой.

— Между нами мир, — ответила Дагона. — Странно видеть тебя здесь, Фиккольд. Неужто дела так плохи, что тебе приходится искать спасения у нас?

Человек–волк сверкнул жёлто–красными глазами. — Придёт время… — рыкнул он.

— Да, придёт время, Фиккольд, и мы сразимся с вами открыто, — прервала его Дагона. — Похоже, ты с кем–то уже сразился — не в свою пользу.

Существо отвернулось от Дагоны, будто не могло выдержать её взгляда, уставилось своими жёлто–красными глазами на меня, и ощетинившись, глухо зарычало, намереваясь броситься. Я услышал окрик Дагоны.

— Не смей, Фиккольд! Пользуешься правом Договора, так и ступай себе с миром…

Человек–волк перестал щериться, и шерсть у него на загривке улеглась.

— Выходит, ты с ними заодно, Морканта? — прошипел он в ответ. — А ведь это не понравится не только серым. Я Договора не нарушу, а вот ты, кажется, забылась. И коль вступаешься за чужеземцев, то поторапливайся, они нуждаются в помощи.

Еще раз оскалившись на меня и прижав кровоточащую лапу к мохнатой груди, Фиккольд заковылял в сторону котлована с целительной грязью.

Я понял его намек: Кимок и Каттея — в опасности. Недолго думая, я пустил своего скакуна по кровавому следу.

Дагона тут же догнала меня.

— Так нельзя! — крикнула она мне. — Нельзя скакать прямо по следу, ты становишься уязвимым.

Она заставила Шабрину бежать зигзагом, то и дело пересекая кровавую дорожку, которую Фиккольд оставил за собой. И хотя мне было досадно тратить время на такое маневрирование, я последовал её примеру.

— Он сказал правду? — спросил я, поравнявшись с нею.

— Да, ибо ему такого просто не выдумать. — Дагона нахмурилась. — И если серые обнаглели до того, что не побоялись выступить против силы, которой владеет твоя сестра, то это значит, что равновесие добра и зла нарушилось…

Она опять поднесла руку ко рту — как в тот раз, когда вызывала рогачей из рощи, однако я ничего не услышал. Звук возник у меня в голове — пронзительный и болезненный. Рогачи вскинули головы и заржали.

Я не очень–то удивился появлению фланнана. Он приблизился к Дагоне и, часто взмахивая крыльями, полетел с нею рядом. Немного спустя она с озабоченным видом повернулась ко мне.

— Фиккольд говорил правду, — сказала она. — Однако эта правда оказалась более суровой, чем я думала, Кайлан: твоя сестра и брат попали в ловушку. Их заманили в гиблое место и заключили в три крута, разорвать которые не способна никакая колдунья, владеющая Силой настолько, насколько ею владеет твоя сестра. И она, и твой брат обречены пребывать в заточении, пока не умрут…

Я не раз смотрел смерти в лицо и поэтому спокойно относился к мысли о том, что она скрывается за каждым взмахом вражеского меча. Но я не мог допустить, чтобы, пока я дышу, смерть грозила Каттее и Кимоку, — неважно, есть у меня какое–нибудь оружие или нет. Я ничего не ответил Дагоне, но был полон решимости постоять за сестру и брата, тем более, меня всё время мучили угрызения совести.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь и на что решился, — сказала Дагона. — Но для этого требуется не только решимость и сила в руках. Где твоё оружие?

— Я раздобуду его, — выдавил я сквозь зубы.

— А пока тебе остаётся только пользоваться вон той вещицей. — Дагона показала на стержень, который висел у меня на поясе. — Не знаю, подойдёт ли тебе jto оружие — оно для тебя непривычно. Им надо действовать как кнутом. Попробуй.

Мне вспомнились трескучие вспышки голубого огня, которым всадник–незнакомец истребил преследовавших нас кутор. Я отстегнул стержень от пояса и резко взмахнул им — так, как если бы к его концу была прикреплена плеть.

Раздался громкий треск, и яркий огненный луч полоснул по земле, оставив после себя дымящийся след. Я вскрикнул от восторга.

— Похоже, не такие уж мы и разные, Кайлан из рода Трегартов, выходец из Эсткарпа, — улыбнулась Дагона. — Видишь, ты не безоружен. А сейчас нам нужно на время расстаться, но не думай, что я бросаю тебя одного, напротив — попытаюсь помочь. Пока же, поезжай по кровавому следу и делай всё, что в твоих силах, а я постараюсь кое–что предпринять.

Я не успел и рта раскрыть, как она пустила своего рогача с места в галоп, а мне только и оставалось, глядя им вслед, дивиться его прыти — с ним не сравнился бы никакой жеребец. Я повернул своего скакуна, и он пошёл рысью по тропе, отмеченной кровью Фиккольда.

Памятуя о наказе Дагоны, я старался почаще пересекать кровавый след. Мы спустились с холмов, по которым недавно мчал меня чёрный жеребец навстречу смерти; нам предстояло миновать гиблые места. Однако мы не встретили на пути ни рощи с пепельно–серыми деревьями, ни города–ловушки, если только серая полоска, показавшаяся вдали, не была им. Я заметил, что Шабр обегал стороной некоторые россыпи камней и участки, покрытые растительностью необычного цвета, и полностью доверился скакуну в выборе пути, ибо догадывался, что он избегает мест, которые являются средоточием губительной силы.

Шабр замедлил бег. Я поразился тому, какой длинный путь проделал Фиккольд, истекая кровью. Мы приблизились то ли к кустарнику, то ли к леску из низкорослых деревцев. С их корявых ветвей поднялась в воздух стая каких–то чернокрылых тварей, которые принялись кружить над нами, издавая скрипучие крики.

— Берегись! — прозвучало у меня в голове.

Я растерялся: откуда это предупреждение и что оно значит? Но тут Шабр вскинул голову, и я понял, что оно исходило от него. Я резко взмахнул вверх своим оружием. Одна из крылатых тварей заверещала, перевернулась несколько раз в воздухе и упала на землю. Стая рассыпалась в разные стороны, но отлетев от нас немного, чёрные твари снова собрались в косяк, готовясь к новой атаке. Они нападали на нас трижды, и каждый раз я отгонял стаю ударами огненного кнута. Наконец твари улетели — в ту сторону, куда направлялись и мы, словно намеревались где–то там впереди устроить нам засаду.

Мы всё ещё спускались по предгорным холмам к равнине. Их склоны покрывала жёсткая трава, которая местами была вытоптана. Во мне проснулся разведчик. — «Нам лучше бы избегать открытых мест», — подумал я с надеждой, что Шабр воспримет мои мысли.

— О нас всё равно уже знают, — уловил я отклик скакуна. — От тех, кто хозяйничает в этих краях, нельзя скрыться.

Шабр совсем замедлил бег и перешёл на шаг. Подняв голову и расширив ноздри, он начал шумно втягивать воздух, словно пытался определить, что впереди. Уйдя с кровавого следа, которого мы до сих пор придерживались, Шабр стал забирать от него всё дальше и дальше вправо, и меня это озадачило.

— Колоннада будет нам защитой, — отозвался он на моё молчаливое недоумение.

Я воспринял это, как абракадабру, его поведение оставалось для меня загадкой, поскольку я так и не улавливал вокруг нас ничего подозрительного. Но вскоре я почувствовал какое–то внутреннее напряжение — что–то тягостное давило на меня, отупляло разум. Это ощущение угнетало меня всё сильнее по мере нашего продвижения.

Наконец, мы очутились на склоне, с которого открывался вид на равнину. Невдалеке темнела лента реки, а ещё ближе к нам возвышались установленные по кольцу менгиры — огромные, грубо обтёсанные монолиты. Некоторые из них покосились, а два вообще лежали на земле. Столбы окружали площадку, сложенную тоже из каменных глыб, голубовато–серого цвета, и на этой площадке я увидел тех, кого разыскивал, — Каттею и Кимока.

Вокруг кольца менгиров роилось сонмище всяких тварей: чёрными пятнами мелькали в траве кутора; несколько серых слонялись возле столбов — кто на всех четырёх лапах, а кто на двух задних. Рядом с ними ползало на брюхе какое–то покрытое пластинчатым панцирем чудовище, которое время от времени угрожающе задирало вверх омерзительную морду. Стая чернокрылых тварей кружилась совсем низко над столбами. Но вся эта толпа нечисти, осаждавшей каменное кольцо, двигалось на некотором расстоянии от столбов, особенно избегая приближения к тем из них, что лежали на земле.

От кольца отходили две колоннады: одна простиралась в сторону реки, другая — в нашу сторону, поднимаясь по склону холма; обе были частично разрушены. Много колонн лежало на земле — целыми или распавшимися на обломки — и на них виднелись чёрные пятна гари, оставшиеся, вероятно, от попадания молнии.

Шабр трусцой направился к ближней колоннаде. Достигнув её, он снова пошёл зигзагами. Поваленные и разбитые на куски колонны он перепрыгивал — возле других сбавлял бег. Двигаясь рывками и кидаясь из стороны в сторону, он приближался к осаждённому зверьём кругу.

— Кайлан! — прозвучало у меня в голове. Это мысленно приветствовали меня сестра и брат. Вслед за этим последовало предупреждение: — Берегись! Опасность слева!..

Неуклюже переваливаясь на когтистых лапах, к нам приближалось покрытое панцирем чудовище. Оно открыло пасть, готовое броситься на нас. Я взмахнул кнутом, огненная плеть полоснула зверя по щели в панцире, чуть позади головы, однако это его не остановило. Я хлестнул его огнём ещё раз — по голове, но, издав страшный рык, зверь продолжал двигаться на нас.

— Держись!

Предупреждение исходило уже не от Кимока и Каттеи. Мой скакун чуть припал к земле и тут же взмыл в воздух. Допрыгнув до одной из покосившихся колонн, он встал, как вкопанный, возле неё. Чудовище в панцире, продолжая преследование, проковыляло несколько шагов, и тут с ним произошло нечто невероятное: оно изо всех сил скребло когтями землю, пытаясь продвинуться вперёд, и всё–таки оставалось на месте. Казалось, оно упёрлось в невидимую стену, которую, несмотря на всю свою силищу, не могло преодолеть. Бесплодность попыток бесила глупого зверя, и он рычал всё яростнее. К нему присоединились с тявканьем несколько кутор и разъярённый человек–волк. Откуда не возьмись над беснующимся зверьём возникло облако тумана…

— Держись!

Я стиснул бока скакуна ногами и левой рукой обхватил его шею, в правой держа наготове кнут. Шабр сорвался с места, намереваясь перескочить через обломки соседней колонны. Я обернулся и хлестнул кнутом по космам тумана, которые, как щупальца спрута, тянулись к нам. Мощная вспышка на миг ослепила меня. То, что выглядело, как туман, вдруг стало пламенем. Я услышал истошные визги кутор.

Мы переметнулись на новый спасительный островок. До каменного кольца оставалось уже недалеко, но как раз на полпути лежали обломки упавшей колонны, и там нас поджидали кутора и серые.

— Не медли, Кайлан, скорее к нам!

Это звала меня Каттея. Она стояла на краю каменной площадки и что–то наговаривала в сложенные лодочкой ладони. Во мне вскипело негодование. Я больше не мог терпеть того, что мы оказались в плену у безмозглых тварей, и всякий страх перед ними исчез. Шабр взвился на дыбы и пустился галопом, а я принялся вслепую хлестать вокруг кнутом, расчищая нам путь.

Раздалось устрашающее рычание; один из серых прыгнул скакуну на спину, очевидно намереваясь скинуть меня, однако я успел ударить его кулаком по горлу. Человек–волк разодрал мне когтями руку, но я сумел удержаться на рогаче и даже не выронить кнут. Мы прорвались в спасительный круг.

Шабр рысью побежал к каменному помосту. Там всё так же стояла Каттея, поодаль полулёжа сидел Кимок — из–под спины у него высовывался походный мешок. Шлема на нём не было. В наспех перевязанной руке он держал нечто вроде ножа — по–видимому, обломок меча. На Каттею было больно смотреть — так она исхудала. Я соскочил на землю и бросился к ним, раскрыв объятия и выронив при этом кнут.

Кимок попробовал улыбнуться, но улыбка получилась грустной.

— Приветствую тебя, брат, — сказал он. — Мне бы давно следовало сообразить, что проще всего тебя можно привлечь дракой!

Каттея, устремившись к краю площадки, бросилась ко мне на грудь — как бросаются с берега в воду. Она долго стояла, прижавшись ко мне, и молчала — никакая не Мудрейшая и никакая не колдунья, а просто сестрёнка, натерпевшаяся страха. Она чуть отстранилась от меня и подняла лицо, но не открыла глаз.

— Ты касался Силы, — тихо произнесла она. — Когда и где?

Кимок приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на мою грудь — распахнувшаяся куртка обнажила следы недавно зарубцевавшихся ран.

— Похоже, это не первая твоя битва, брат, — сказал Кимок. — Тебя, однако, надо бы подлечить. — Он указал на мою кровоточащую руку, израненную когтями серого. Каттея резко отстранилась от меня и, взглянув на руку, вскрикнула.

Я не чувствовал боли. Вероятно, действие целебной грязи продолжалось до сих пор, ибо стоило Каттее обтереть раны, как они тотчас перестали кровоточить и затянулись.

— Кто помог тебе, брат? — спросила она, осторожно касаясь рубцов.

— Владычица Зелёного Безмолвия, — ответил я.

Сестра пристально посмотрела на меня, словно хотела узнать, не шучу ли я.

— У неё есть и другие имена: Дагона и Морканта, — добавил я.

— Морканта?! — взволновалась Каттея. — Морканта из племени Зелёных Людей?.. Нам надо всё разузнать о них!..

— А вам — удалось ли хоть что–нибудь узнать об этих краях? — спросил я. Уже несколько дней отделяло нас от той ночи, когда Каттея с нашей помощью сотворила чудо — создала Посланца, способного перемещаться во времени. — Расскажите, что произошло, и как вы оказались здесь, — попросил я.

Кимок опередил Каттею.

— На первый твой вопрос отвечу: в этих краях можно в два счёта навлечь на себя беду. Мы покинули островок потому, что… — Он замялся и отвёл глаза.

— Потому, что пустились на поиски того, кто по своему недоумию едва не стал добычей врага? — договорил я за него. — Я правильно тебя понял?

— Да, — ответил брат. И это было лучше, чем если бы он солгал. — Когда мы проснулись, Каттея сразу поняла, что ты угодил в паутину зла.

— Ты ведь и сам понимал, что открываешь ему дверь, когда воспользовался своим даром с недобрым намерением, пусть даже ради нашего блага, — продолжила за него Каттея. — Мы не знали, кто и как увёл тебя от нас, знали только, что это случилось, и нам ничего другого не оставалось, кроме как отправиться на поиски.

— Но ведь вам нужно было дождаться возвращения Посланца, — возразил я.

— Его не нужно ждать, — улыбнулась Каттея. — Проводник найдёт меня, где бы я ни была. Мы быстро обнаружили твой след — он легко угадывался по флюидам зла, которое ты разбредил, но не отважились последовать за тобой, ибо я до сих пор не знаю, как от него защититься. К тому же на нас началась охота, и мы вынуждены были спасаться и думали, что нам повезло, когда нашли это место, свободное от нечисти. Но наше убежище, как вскоре выяснилось, оказалось и нашей тюрьмой.

Сестра вдруг покачнулась, и я подхватил её. Закрыв глаза, она припала ко мне, предоставив Кимоку возможность продолжить рассказ об их злоключениях.

— Мы уже три дня не ели, — сказал он, — и у тебя, как я вижу, ничего с собой нет. Утром, правда, мы немного утолили жажду, собрав росу, но желудок требует чего–нибудь посущественней…

— Я прорвался к вам благодаря вот этой штуковине, — ответил я, подняв с земли огненный кнут. — Надеюсь, она поможет нам и выбраться отсюда.

Кимок с сомнением покачал головой.

— Вряд ли. У нас не хватит сил. Каттея уже вконец измучилась.

Мне не понравилась безысходность, прозвучавшая в его словах.

— А что, если мы посадим её на рогача, а сами будем отбиваться от нечисти? — предложил я. — Может, попробуем?

Я понимал, что говорю глупость: стоит нам оказаться за пределами спасительного круга, и мы не сможем выдержать натиска чудовищных бестий. К тому же из рассказа брата и сестры я понял, что они очутились в этом круге отнюдь не по своей воле.

Каттея вдруг задёргалась у меня в руках и застонала, как в ту ночь, когда сотворила Посланца. Она широко раскрыла глаза и уставилась перед собой невидящим взглядом.

— Неси её сюда, на площадку! — крикнул Кимок. — Здесь ей станет легче.

На сизых каменных блоках было разостлано одеяло, которое, очевидно, ночью служило постелью сестре и брату. Я уложил на него Каттею, помог Кимоку пододвинуться к сестре и сам лёг рядом с ней. Каттея продолжала тихо стонать, её руки подёргивались и словно что–то ловили в воздухе.

Наконец, она схватила Кимока за руку и крепко стиснула ему пальцы. Я взял её за другую руку, и тотчас во мне появилось предчувствие, что сейчас произойдет чудо.

Над помостом возникло свечение. Оно усиливалось и усиливалось, пока не превратилось в отчётливое видение крылатого скипетра. Продержавшись на месте мгновение–другое, светящееся видение стрелой метнулось вниз, прочертив яркую полосу, подобную вспышке молнии, а Каттея при этом выгнулась дугой и громко закричала — сотворенный ею Посланец вернулся к ней. Сестра обмякла и затихла. Знание, открывшееся ей, было доступно и нам, так как сестра по–прежнему была мысленно связана с нами, и перед каждым из нас разворачивалась картина далёкого прошлого этой земли. С этой минуты мы стали слепы и глухи ко всему, что происходило вокруг нас.

Глава 13

Удивительное зрелище открылось нам: мы словно парили над этой землёй и видели её такой, какой она была когда–то очень, очень давно. Под нами простирались горы, поля, леса и реки прекрасной, ещё не тронутой порчей страны. Она была обжита и обихожена — здесь и там по ней были разбросаны деревеньки и поместья, с домами, окружёнными великолепными садами. Здесь было три города — нет, пожалуй, даже четыре, ибо у подножья гор высилось несколько башен необычного вида и назначения, образовывавших в совокупности городок. Населяли страну в основном люди древней расы.

Жили в ней и другие народы, прародители которых были ещё древнее, чем пращуры тех, кто составлял основное население. Наделённые необычными способностями, они были весьма почитаемы. Эта страна казалась озарённой золотистым светом и манила нас к себе, как манят в ночи путника огни в окнах дома, где его ждут друзья. Но нам не дано было побывать в этой чудесной стране — нас отделял от неё барьер времени.

Затем эта цельная панорама распалась как бы на отдельные картины, и мы стали свидетелями происходивших в стране перемен. Здесь тоже властвовали Мудрейшие, но их правление не было таким деспотичным, как в Эсткарпе, ибо Даром Силы владели не только женщины, но и мужчины.

Как проникло в эту страну зло? Оно явилось результатом благих намерений, а отнюдь не следствием чьих–то злостных устремлений. Неуёмные искатели знаний — хотя их и было совсем немного — начали производить опыты с Силой, которую, как им казалось, они хорошо освоили. Они делали одно открытие за другим, не замечая, что эти открытия, в свою очередь, незаметно влияют на них самих, изменяя не только мышление, но также душу и тело. Однако, если сначала они интересовались лишь тем, как можно использовать Силу, то впоследствии с неизбежностью заинтересовались самой её природой — чтобы стать всемогущими. Их не устраивали больше естественные, постепенные перемены, и они всему начали навязывать перемены моментальные. Ради самосовершенствования они начали проводить опыты над самими собой!

Мелькали годы. В стране множились братства ищущих совершенство — тех, кто посвятил себя проведению опытов либо над собой, либо над другими людьми и животными. Вскоре стали появляться на свет дети, не похожие на родителей, и животные, дотоле невиданные. Некоторые из вновь выведенных животных были удивительно красивы и к тому же могли приносить людям пользу. Но такие создания появлялись почему–то всё реже и реже. Чаще всего результаты опытов оказывались неудачными. Сначала явных уродов просто умерщвляли, но потом их надумали изучать и стали держать в клетках. По прошествии времени чудовищ начали выпускать на волю, предоставляя их самим себе, и некоторые из них вскоре погибали, а выжившие быстро размножались.

Люди же настолько обнищали духом, что стали приручать чудовищных тварей и использовать их в своих низменных целях. А вскоре ни создатели уродов, ни те, кто делал их своими ужасными прислужниками, не знали уже никаких пределов, верша злодеяния.

Неистовство зла затмило в стране свет добра. Лишь среди людей древней расы ещё нашлись те, кто не только не поддались этому буйствованию демонических сил, но и выступили против них, хотя это было похоже на попытку ковшом вычерпать воду из моря. Они потерпели полное поражение и могли сгинуть в болоте скверны, в которое превратился их родной край.

Некоторые из них считали, что лучше погибнуть, сражаясь с врагом, чем жить в мерзости под его началом; в смерти они видели спасение для духа. У них нашлись сторонники; люди семьями собирались в домах и расставались с жизнью, вызывая себе на погибель силы, никому не подвластные.

Но другие верили, что ещё не настал конец древней расе. Их осталось совсем мало по сравнению с воинством Тьмы. Зато среди них были те, кто владел Силой в такой мере, что демоны побаивались вступать в открытую борьбу с ними. И вот эти люди призвали собраться под своим водительством всех, кто мог решиться покинуть родину, дабы найти себе пристанище в других краях.

Надо сказать, что люди древней расы были прочно связаны с родной землёй — она питала их жизненной силой. Их никогда не тянуло в странствия, их не интересовали чужие земли — разумом и духом они стремились к иному. Покинуть родину для многих было равнозначно смерти. И всё–таки им не оставалось ничего другого, как уйти на запад, туда, где высились горы, за которыми они надеялись найти себе убежище.

Но им не позволили уйти спокойно — растлённые слуги Врага преследовали их днем и ночью. В стычках гибли и мужчины, и женщины, подчас целые семьи, однако, несмотря ни на что, беженцы оставались верны своему намерению. Они были вынуждены отбиваться от преследователей даже в горах. Преодолев же горы, люди последний раз обернулись назад, и затем вожди воззвали к Силе. Поднялся невообразимый хаос, горы заходили ходуном, а когда всё стихло, беженцы знали — непреодолимый барьер на века отделил их родину от земли, на которой они теперь стояли.

А на родине, покинутой ими, зло, не встречая преград, распространилось повсеместно. И всё же оно не стало полновластным хозяином в стране, хотя силы, сдерживавшие его господство, в первые годы никак себя не проявляли. Люди древней расы не взяли с собой ни одной твари, явившейся на свет в результате опытов; они пренебрегли даже созданиями, которые могли быть полезными. Между тем, некоторые из этих существ отличались не только красотой и силой, но и устойчивостью по отношению к дьявольской порче. Большинство из них ушли в глухие места, чтобы не попадаться на глаза демонам. А ещё в стране остались люди, предки которых жили на этой земле задолго до того, как на ней зародилась древняя раса.

Этих людей была всего лишь горсточка, однако своим духовным могуществом они внушали страх, и демоны их сторонились. Люди эти не боролись со злом, не старались в избытке творить добро, но они владели такими силами, о которых демоны и не ведали. Также удалившись в глухие места, народ этот со временем приручил искусственно созданных животных, но ничем особенно не утруждал их.

Время текло подобно быстрой реке. Демоны, опьянённые доступом к силе, дошли до полного сумасбродства, пользуясь ею. Новоявленные владыки мира начали навязывать друг другу свою волю, и в стране разразились междоусобные войны — с применением дьявольских средств. Распри безумцев продолжались столетиями, грозя соперникам взаимным уничтожением. В конце концов, в стране, расколотой на ряд владений, установилось равновесие враждующих сил, некое подобие мира.

Демоны, пресытившись опытами над естеством, избрали себе бесплотный способ существования и как бы погрузились в спячку. Те же, кто веками жил в глуши, вернулись на свои исконные земли и начали обживать их заново. Люди завладевали ими осторожно, стараясь не пробудить демонов, избегая какого бы то ни было противоборства с ними. Подобное сосуществование продолжалось так долго, что стало уже привычным образом жизни.

И вот в эту страну явились мы и нарушили установившееся в ней равновесие, нечаянно разбудив силы, в сравнении с которыми сами были пылинками на ветру.

Я открыл глаза — и встретил взгляд Кимока.

— Теперь мы знаем всё, — сказал он спокойно. — Но от этого не легче. Мы не можем выжить в этой стране. А какой прекрасной она когда–то была! Впрочем, почему — была? Она и теперь прекрасна…

Я мог понять его ностальгическую тоску по сказке, явившейся нам в полёте сквозь время. Вся моя жизнь прошла в предвестии кровавых побоищ. Я с малолетства знал, что живу в цивилизации, обречённой на скорую гибель. Наверное, поэтому в душе у меня тоже защемило от сказочного видения. Но ещё больнее было сознавать, что нам нет здесь места.

Каттея зашевелилась и открыла глаза. По её щекам текли слезы.

— Сколько там света и тепла! — прошептала она. — Если бы мы владели Силой, мы смогли бы перенестись туда…

— Если бы у нас были крылья, — проворчал я, — мы смогли бы улететь отсюда… — Я огляделся по сторонам.

Гнусные твари по–прежнему маячили за кольцом каменных столбов, служивших нам защитой, и было ясно, что они никуда не уйдут до тех пор, пока не убедятся, что мы умерли и больше не являемся угрозой их хозяевам.

Смеркалось, и хотя я не сомневался, что каменные столбы будут удерживать прислужников тьмы на расстоянии, я знал также, что с наступлением ночи нечисть набирает силу. К тому же мне хотелось есть, и я хорошо представлял себе, каково было Каттее и Кимоку. Оставаться под защитой камней, чтобы дождаться смерти? Нет, это было не по мне!..

Я подумал о скакуне. Шабр доставил меня сюда. Быть может, он способен и выбраться отсюда? Он мог бы, по крайней мере, напомнить о нас Дагоне, ведь она обещала чем–то помочь. Да, она хотела что–то предпринять, однако прошло уже немало времени, а на помощь никто не пришёл. Очевидно, ей не удалось уговорить владык — или владычиц. Я снова стал думать о том, как бы выбраться из этого места с помощью скакуна, но услышал слабый голос Каттеи.

— Разве ты забыл? Колдунье отсюда не уйти. Но может, вы с Кимоком попробуете пробиться?..

Ни меня, ни брата её предложение не устраивало. Нужно было либо выбираться отсюда всем троим, либо всем вместе оставаться здесь.

— Можно ли подействовать на этих бестий с помощью Силы? — спросил я.

Сестра покачала головой.

— Я и так слишком часто обращалась к Силе, потому–то вся эта нечисть и навалилась на нас. Я разбередила зло. И всё–таки, братья, нечисть не может добраться до нас, и мы должны благодарить судьбу уже за это, ибо телесная смерть — не самое страшное.

Я понял её. Истина открылась мне, когда вороной жеребец мчал меня к мёртвому городу.

Но я не собирался умирать без борьбы, какая бы не ждала меня смерть — чистая или осквернённая. Я всё ещё не расставался с надеждой на то, что фея спасшая мне жизнь, выполнит своё обещание и поможет нам.

Я закрыл глаза руками и попытался вызвать в своём воображении её лицо, чтобы обрести мысленный контакт с нею. Мне хотелось знать, есть ли у нас хоть какая–нибудь надежда на помощь, ибо в противном случае я готов был действовать отчаянно и фатально.

Но как связать в единый образ черты, изменчивые, как блики на воде? Перед моим внутренним взором неуловимо мелькало одно лицо за другим. Нет, Дагона не была искусственным созданием, родившимся по прихоти искателей совершенства. Она происходила из народа, который существовал ещё до древней расы, и потому её человеческое естество было таким зыбким и неуловимым.

Услышав тревожный храп Шабра, я огляделся. С наступлением сумерек над менгирами обозначилось свечение. По столбам, как побеги лозы, струились светящиеся нити. Каменный помост тоже излучал свет. Шабр вскинул голову, раздул ноздри и громко протрубил, словно вызывая на поединок соперника.

Я ожидал появления чёрного жеребца, который заманил меня в ловушку, но вместо того услышал уже знакомый треск, и увидел вспышки на склоне холма — там, где на него взбегала колоннада. Сомнений быть не могло — это стегал по нечисти чей–то огненный кнут.

— Дагона! — воззвал я мысленно, вложив в этот зов всю свою волю.

Ответа не последовало. Ещё одна вспышка озарила склон холма, следом раздались истошные визги и яростный рёв.

— Шабр! — попытался я установить контакт с рогачём.

— Кто это там?

— Не суетись, — отозвался он. — Не возбуждай силы зла.

Я поразился: то был контакт не с животным, а с существом, сходным по разуму — скакун упрекал меня за нетерпение!

Каттея, схватив нас с братом за руки, приподнялась.

— Нечисть вокруг оживилась, — пробормотала она. За струившимся по каменным столбам светом трудно было увидеть что–либо в темноте.

— А ты могла бы хоть как–то повлиять на них? — спросил Кимок.

— Нет, я не буду этого делать, — ответила Каттея. — Можно навлечь беду. Есть магия, и есть колдовство. В основе магии — ритуал, при колдовстве же прямо обращаются к природным силам, не выделяя как таковых ни добра, ни зла. В Эсткарпе Мудрейшие пытались владеть и тем и другим, делая, однако, упор на колдовство. Сейчас нас может снасти только магия, но я ею не владею… Кай–лан, расскажи мне о Владычице Зелёного Безмолвия и о том, как ты встретился с нею.

Продолжая всматриваться в темноту за столбами, я рассказал ей о своих приключениях, подробнее задержавшись на том, как меня лечили грязью.

— Это не что иное, как перевоплощение с помощью естественных сил, — заметила Каттея.

— Почему ты так уверенно говоришь об этом? — удивился я.

— Потому, что для меня это не ново, — спокойно ответила сестра. — Обитатели Зелёного Безмолвия знают своих духов–хранителей. В магических заклинаниях они обращаются к ветру, воде, небу, но делают это не так, как мы. Они не навязывают им свою волю. Да, они могут, если надо, воспользоваться бурей — но не станут вызывать её. Они могут заставить бурную реку служить им — но не станут обращать её вспять. Им подчиняются животные, птицы и даже растения. Они могут принимать цвет окружающего их пейзажа и так сливаться с ним, что их не различишь, ни среди деревьев, ни на открытом месте. Они — соль жизни, и потому силы разрушения боятся их. В чём–то они могущественнее нас, несмотря на то, что мы владеем колдовством, а в чём–то — слабее. В Эсткарпе нет подобных им. Они не способны покинуть страну, с которой срослись. Но в Эсткарпе живут легенды о них…

— Легенды вековечной давности, — перебил я сестру. — Уж не хочешь ли ты сказать, что в них упоминается Дагона?

— Я скажу только, что, вызывая ветер или бурю, мы часто обращаемся к Морканте, — ответила Каттея. — Заметь, что в отличие от наших колдуний Владычица Зелёного Безмолвия назвала тебе своё имя безбоязненно. Она из тех, кто не страшится никакого колдовства.

Над нами раздалась пронзительная трель. Вздрогнув от неожиданности, мы подняли головы и увидели голубовато–зелёную птицу — точно такую же, какая прилетала ко мне, когда я, разбившись, лежал в ущелье на грани жизни и смерти. Она три раза пролетела по кругу над нами, каждый раз издавая долгую трель. У Каттеи вдруг сбилось дыхание, она больно вцепилась мне в плечо, её лицо побелело.

— Они и самом деле могущественны! — с трудом вымолвила сестра — Они лишили меня памяти!

— О чём ты? — спросил Кимок.

— Я не могу вспомнить ни одного заклинания! — отозвалась Каттея. — Они потеряли для меня всякий смысл. Кайлан, ты можешь объяснить, почему они позволяют себе так обходиться с нами? Я чувствую себя совершенно безоружной. Кайлан, они хотят нам не добра, а зла! На сей раз они заодно со злом!

Она оттолкнула меня и прильнула к Кимоку. Прижимая её к себе, он глядел на меня через её плечо, и я впервые видел столько враждебности в его взгляде.

Но я не мог отрицать того, что у него были все основания так относиться ко мне. Я ведь вернулся к ним при содействии той же силы, которая оказалась теперь враждебной Каттее. Я свалился им на голову, принеся, похоже, не спасение, а гибель. И всё же я не мог согласиться с их отношением к тому, что происходило, хотя уже и сам не очень–то верил в чью–то помощь.

Твари, окружившие нас со всех сторон, становились всё наглее. Волчья морда возникла из темноты возле одного из менгиров; серый угрожающе перебирал перед собой когтистыми лапами. Каттея отстранилась от Кимока и огляделась.

— Посмотрите на камни! — вскрикнула она.

Я пригляделся к менгирам. Если совсем недавно они излучали голубой свет, то теперь их свечение приобрело мутновато–жёлтый оттенок и вызывало тошнотворное чувство. Похоже, этот свет возбуждал осаждавших нас тварей, ибо всё больше и больше зловещих морд появлялось из тьмы в разных местах; нечисть всё ближе подбиралась к нам.

Шабр вдруг ударил копытом в землю, и она отозвалась гулом, как если бы ударили в большой барабан. Я оглянулся на Каттею — сестра глотала воздух, пытаясь что–то выговорить, её голова качалась из стороны в сторону, а вытянутые вперёд руки судорожно дёргались. Я понял, что она пытается защититься с помощью колдовства, но не может справиться со злыми чарами.

Тем временем Шабр начал трусцой двигаться вокруг площадки. Его бег становился всё быстрее и вскоре перешёл в галоп. Рогач начал издавать резкие трубные крики. А в желтоватом огне менгиров появлялось всё больше и больше оскаленных морд мерзких тварей.

Затем я увидел картину столь невероятную, что сначала не поверил своим глазам. Шабр, который только что носился галопом по утоптанной траве, вдруг оказался в потоке зелёной воды, вращающейся по кругу. Вода доходила ему до колен, и, казалось, своим бегом он ускоряет её движение. Возможно, это была не вода, а лишь наваждение. Каменные плиты под нами почему–то вдруг начали нагреваться. По всем четырём углам помоста взметнулись вверх голубые лучи света, которые, изогнувшись дугой, коснулись зелёного водоворота и пропали в нём. Водоворот же всё убыстрялся и расширялся, уже почти достигая кольца менгиров, а Шабр не переставал носиться по кругу. Я старался не смотреть на него — у меня кружилась голова.

Зелёный поток расплескался до самых столбов. Внезапно они исчезли в ослепительной вспышке света, подобной той, которая возникла на месте туманного облака, преследовавшего нас у колоннады, как только я хлестанул по нему огненным кнутом.

Я невольно зажмурился, а открыв глаза, увидел, что жёлтое свечение менгиров сменилось зелёным — таким ярким, что оно скрывало собой их грубые контуры. В темноте за камнями мне не удалось больше различить ни одной звериной морды.

Свечение, объявшее столбы, начало пульсировать, поднимаясь над ними подобно пламени; оно не позволяло видеть, что происходит за пределами каменного кольца, зато были слышны вой и визги убегавших тварей… Осада была снята! Я спрыгнул с площадки и поднял огненный кнут, который обронил возле неё несколько часов тому назад.

Какое–то колдовство — быть может, совсем иного рода, чем то, какому нам прежде доводилось быть свидетелями, но всё же — колдовство — спасло нас. С кнутом в руке я стоял, всматриваясь в темноту.

— Дагона! — прошептал я, не сомневаясь, что получу ответ.

Глава 14

Их было трое. Они появились между двумя светящимися менгирами внезапно, словно с неба свалились. Во главе троицы красовалась на своём рогаче Дагона. Её волосы на этот раз казались не русыми и не чёрными, а зелёными, и лицо тоже было зеленоватого оттенка, как и у тех, кто её сопровождал. Всадники были вооружены огненными кнутами, но Дагона держала в руках заряженный лук. Она подняла его над головой и выпустила в небо стрелу — мы услышали затихающий свист.

И вдруг, словно снег, на нас посыпались искорки зелёного света. Всадники, оставаясь на скакунах, безмолвно глядели в нашу сторону.

Сопровождающими Дагоны были двое мужчин — если это определение применимо к существам, во всём похожим на мужчин, но имеющим на голове пару рожек. На них было такое же одеяние, как и то, каким целительница одарила меня. Их облик, в отличие от облика Дагоны, не изменялся: красивые лица казались застывшими и абсолютно бесстрастными.

— Выходите! — уловил я мысленный приказ Дагоны и был готов подчиниться ей — но она обращалась не только ко мне… Я повернулся и протянул руку Каттее. Сестра и брат, отозвавшись на мой жест, подошли ко мне и встали рядом, выжидающе глядя на всадников, которые словно раздумывали, приближаться ли к нам. Меня осенила догадка: это место, послужившее нам прибежищем, было для них недоступно.

Один из всадников нетерпеливо взмахнул кнутом, и в землю ударил сноп искр.

— Выходите! — снова позвала Дагона, на этот раз вслух. — У нас нет времени. Серые убрались ненадолго.

Я обнял сестру за плечи, Кимок подошёл к ней с другой стороны, и мы медленно пошли к поджидавшей нас троице. Я заметил, как Дагона, неотрывно глядя на Каттею, закинула за плечо лук и, чуть склонясь со скакуна, вытянула вперёд руку. Она неторопливо начала водить ею, оставляя в воздухе светящиеся линии, сложившиеся, наконец, в узор наподобие звезды. В ответ Каттея тоже подняла и протянула вперёд руку. Будучи в мысленном контакте с сестрой, я почувствовал, каких усилий ей это стоило. Мы с Кимоком тут же напрягли всю волю, чтобы придать сестре сил. Медленно–медленно её пальцы распрямились, и она начала рисовать против узора Дагоны такой же — только его линии светились не зелёным цветом, а голубым — цветом камней площадки, которую мы покинули.

Один из всадников, сопровождавших Дагону, негромко вскрикнул, поражённый увиденным.

— Иди сюда, сестра… — Дагона протянула Каттее руку. Я заметил, как сестра облегчённо вздохнула.

Странные ощущения испытали мы, проходя между менгирами. У меня мурашки пробежали по телу. Мельком взглянув на сестру и брата, я увидел, что те искрятся, словно покрытые блёстками, и у меня зашевелились волосы на голове.

Дагона крепко сжала Каттее руку.

— Препоручите её мне, — потребовала она. — Мы должны ехать, и не медля.

Нас с Кимоком ждал Шабр. Я забрался на него первым, Кимок устроился у меня за спиной, и мы тронулись. Впереди всех мчалась Дагона. Её Шабрина двигалась плавно и легко, словно двойной груз, который она несла на себе, для неё ничего не значил. Следом за нею скакали мы с Кимоком, а за нами — двое всадников с огненными кнутами.

Оставив позади себя призрачно мерцавшие менгиры, мы попали в какую–то зеленоватую туманную дымку, мешавшую разглядеть местность, по которой мы мчались. Как ни всматривался, я так и не смог ничего увидеть, и в конце концов смирился с тем, что мы оказались в полной зависимости от нашей спасительницы.

Она же, судя по всему, прекрасно знала, куда держит путь — её Шабрина продолжала нестись галопом, не сбавляя бега. Я подивился выносливости рогачей.

— Куда мы мчимся? — спросил из–за спины Кимок.

— Не знаю, — признался я.

— Не попасть бы нам снова в какую–нибудь беду… — забеспокоился он.

— Не думаю, что нам это грозит, — попробовал я успокоить его. — Я не чувствую зла…

— А я не уверен, что молодцы, скачущие за нами, питают к нам симпатию, — возразил он.

— Но ведь они же спасли нас, — напомнил я.

Однако в чём–то Кимок был прав. Дагона высвободила нас из кольца менгиров, в котором мы оказались по собственной воле, и этим, безусловно, проявила свою благосклонность к нам; но это ещё не значило, что мы не окажемся в другом заточении.

Хотя я и не видел, куда мы скачем, но почему–то был уверен, что мы возвращаемся в горы — в тот край, где расположена котловина, на дне которой бурлят источники целительной грязи.

— Не нравится мне эта скачка в никуда, — снова подал голос Кимок. — И я не думаю, что этот зелёный туман сотворен исключительно в нашу честь. Тут и без тумана не знаешь куда податься… Как ты думаешь, что мы здесь до сих пор делаем, ищем убежище?

— Мне всё больше кажется, — ответил я, — что мы явились в эту страну, дабы спасти её.

Он рассмеялся.

— А почему бы и нет? Разве наши родители не выступили против колдеров, положившись только на самих себя? Чем мы хуже их? К тому же, нас трое, а не двое. Сдаётся мне, брат, что мы спешим на какую–то битву. Что ж, неплохая, вроде бы, подобралась компания…

Мы мчались и мчались сквозь туман, поглотивший пространство и не позволявший судить о ходе времени. Должно быть, ночь уже кончалась.

Туман начал рассеиваться. В тусклом свете сумерек стали различимы деревца, кусты и камни. Взбираясь по круче, скакуны перешли на шаг. С восходом солнца мы добрались до перевала и оказались на проторенной дороге, по обеим сторонам которой высились скалы. На них кое–где были высечены какие–то письмена — как будто знакомые мне своим начертанием, однако не поддающиеся прочтению. Я услышал, как Кимок с присвистом втянул в себя воздух.

— Ютаян! — произнёс он громко.

— Что–что? — не понял я.

— Слово Силы, — объяснил Кимок. — Оно встретилось мне в одном из манускриптов, которые я изучал в Лормте. Это место, Кайлан, надёжно защищено священными письменами от всякой напасти.

Цепочка письмен на скалах оборвалась, дорога снова пошла под гору. Перед нами открылась широкая долина, поросшая густым лесом; кое–где виднелись просторные луга. Серебристая лента реки вилась по дну долины. У меня сильнее забилось сердце: перед взором лежал последний уголок древней земли, оставшийся нетронутым дьявольской порчей. Картина ласкала взгляд и согревала душу. Я словно перенёсся в безмятежное время, когда людям жилось свободно и радостно, и они не стремились к господству над природой себе на погибель.

Этот казалось бы затерянный мир не был пустынным: в небе парили птицы, мимо нас по камням сновали ящерицы, а в долине — паслись на лугу рогачи. Край дышал безмятежностью и покоем.

Миновав перевал с письменами на скалах, скакуны замедлили ход, и теперь бежали рысцой По краям дороги в изобилии пестрели цветы, словно выращенные садовником. Мы выехали к реке; на лугу высилось что–то, похожее на дом, но этот дом нельзя было назвать строением, ибо он вырос из земли сам: его стены не были сложены из камней или брёвен — их образовывали живые деревья необычной породы, сцепившиеся друг с другом узловатыми ветвями и густо обросшие вьющимися цветущими растениями. Особенно примечательной была островерхая крыша дома, крытая голубовато–зелёными перьями птиц, которых мы видели по пути.

Мы слезли с рогачей, и они потрусили к реке пить воду. Дагона обняла Каттею за плечи и повела к дому. Мы с братом пошли следом.

Внутри дом разделялся на ряд помещений перегородками, тоже увитыми цветущей лозой. Пол в доме был из плотного, упругого мха. Рассеянный зеленоватый свет заполнял всё вокруг.

— Идите за мной, — позвал нас с Кимоком один из воинов. Дагона с Каттеей уже скрылись за перегородкой. Мы пошли за воином и оказались в комнате, где в полу был устроен небольшой бассейн. Вода в нём была густой и красноватой, со знакомым мне запахом — так пахла глина, которой меня лечили. Я быстро разделся, Кимок последовал моему примеру, и мы погрузились в целительную воду, которая быстро сняла с нас все боли и усталость.

Потом нам дали поесть какой–то необычной похлёбки в деревянных полированных чашках, и предложили поспать — на лежанках из сухого мха. Я быстро уснул и увидел сон.

Мне снилась златоцветная страна — не эта, куда нас привезли наши спасители, а та, древняя и обширная, которую мы увидели глазами Посланца. Я видел дома и замки, казавшиеся такими знакомыми, словно я жил или часто бывал в их стенах. Я видел знакомых мне людей — воинов, с которыми защищал границы Эсткарпа, друзей–соплеменников, с которыми весело проводил время в редкие месяцы мирной жизни, а также мужчин и женщин, бывавших в Эсткарпе.

И как во всяком сне, когда всё так убедительно перемешивается, я верил, что прошлое слилось с настоящим, что угроз, омрачающих мою жизнь с малых лет, больше не существует, что мой народ вновь обрёл былое могущество, и ему не страшны никакие враждебные силы.

Но во мне оставалась смутная память о великих испытаниях и о войне, в которой нам пришлось претерпеть немало поражений, прежде чем мы добились окончательной победы над врагами.

Проснувшись, я долго лежал с открытыми глазами, рассматривая в сумерках тени над головой. Сон взволновал меня. Как и большинство снов вообще, он был неправдоподобным, но я переживал его как нечто, случившееся со мной наяву, словно на меня возложили миссию, которой я не мог избежать. Возможно, так оно и было. Разве не действовали в этой стране силы, недоступные нашему пониманию? В этот час я прозрел, зная теперь с абсолютной уверенностью, что нужно делать, как если бы передо мной был развернут манускрипт, где эти действия были уже описаны, как свершившиеся.

Кимок всё так же лежал рядом на лежаке, и его лицо было ясным и безмятежным. Я даже слегка позавидовал ему — его ещё не коснулась та одержимость, которая завладела мною. Я не стал будить его, оделся в чистую одежду, оставленную нам взамен прежней, и вышел в зал.

Четыре ящерицы сидели вокруг большого плоского камня, передвигая лапками резные фигурки. Я понял, что они во что–то играют. Заметив меня, они повернули в мою сторону мордочки и уставились немигающими глазками. На меня посмотрели и те двое, кто следил за их игрой. Жестом руки я поприветствовал свою фею–спасительницу, сидевшую, скрестив ноги, на широком топчане, рядом с которым стоял столик с тремя чашками и высоким сосудом.

— Кайлан из рода Трегартов, выходец из Эсткарпа. — Она одновременно и приветствовала и представляла меня. — Эфутур, Хранитель Зелёной Долины.

Сидевший рядом с ней неторопливо поднялся. Он был одного роста со мной, и его тёмные глаза встретились с моими. На нём была такая же куртка и такие же штаны, как и на мне, но кроме того — пояс и браслеты, украшенные камнями. Его рожки были больше, чем у стражников, сопровождавших нас от кольца менгиров; но если бы их не было, он пожалуй, ничем не отличался бы от людей древней расы. Вот только я не мог угадать его возраст, вероятно, он был старше, чем выглядел. По его облику было видно, что он привык командовать людьми, привык к беспрекословному выполнению своих распоряжений, но и сам отвечал за свои решения — это был предводитель типа Кориса или моего отца.

В свою очередь, он осмотрел меня оценивающим взглядом, но меня это не задело, так как в эту минуту меня больше волновало воспоминание о сновидении.

Он протянул мне руку ладонью вверх, и я пожал её. Рукопожатие оказалось не простым — я почувствовал братский контакт с ним, хотя и не столь явный, какой появлялся у нас с Кимоком или Каттеей. Я понял, что он признал во мне друга.

Дагона перевела взгляд с Эфутура на меня и улыбнулась. Она указала мне на свободный лежак и, плеснув из сосуда в чашку золотистой жидкости, подвинула её ко мне.

— Что с Каттеей? — спросил я, прежде чем выпить.

— Она спит, — ответила Дагона. — Ей нужно как следует отдохнуть, она ведь устала не только телом. И хотя, по её словам, она не присягала колдуньям, однако я вижу, что она не уступает им во владении Силой и может достичь многого.

— Если будет пользоваться ею разумно, — добавил Эфутур, до сего момента не произнёсший ни слова.

Я взглянул на него поверх чашки.

— Она и не пользуется ею никак иначе.

Он улыбнулся, и улыбка ещё больше его омолодила.

— У меня и в мыслях не было упрекнуть её в чём–то, — сказал он. — Но эта страна не такая, как ваша, её пронизывают токи Силы, которые очень опасны. Твоей сестре не понадобится много времени, чтобы понять это. Однако… — Он чуть помедлил и, снова улыбнувшись, продолжил, — Однако, я думаю, вы вряд ли представляете, чем ваше появление здесь чревато для нас. Не так ли? Наш путь лежит на грани между исчезновением и хаосом. Тёмные силы пробудились и вынуждают нас сразиться с ними. Выступив против них, мы либо возродимся, либо погибнем. Мы ещё не решились, Кайлан, ибо риск велик. Эта долина — наше убежище. У нас есть союзники. И всё же нас мало…

— А что, если бы ваши ряды пополнились? — спросил я.

— Каким образом, друг? — он взял со стола свою чашку.

— Я вот что тебе скажу: мы не зовём на помощь тех, кто живет иначе, чем мы. Когда–то давно такое произошло, и это стало источником наших бед.

— Не о том речь, — сказал я. — Что, если ваши ряды пополнят люди древней расы, к тому же воины, проверенные в боях?

Дагона нервно шевельнулась.

— О ком ты говоришь? — спросила она. — Те, кто остался в Эскоре, сделали свой выбор давным–давно, они живут в глухих местах и ни во что не вмешиваются. А те, кто примкнул к нам, зелёным людям, оставили потомков, с которыми мы почти одной крови. Люди древней расы перевелись.

— Если не считать тех, кто ушёл отсюда на запад и там продолжил свой род, — вставил я

Я заинтересовал их, хотя они и не показали вида. «Неужели я так заворожён своим сном? — подумалось мне. — Но быть может, сон — вещий?»

— Запад отрезан от нас, — сказал Эфутур.

— Но ведь мы–то пришли оттуда, — напомнил я.

— Вы лишь наполовину принадлежите древней расе, — вмешалась Дагона. — Потому вы и преодолели барьер — другие не смогут.

— Других приведу сюда я.

— Зачем? — спросил Эфутур.

— Послушайте меня, — попросил я. — Мы тоже ступали по грани…

Я рассказал им о закате Эсткарпа — о том, какие беды обрушились на моих соплеменников.

— Нет, ни за что! — едва дослушав меня, вскричал Эфутур, стукнув при этом кулаком по столу. — Колдуньи нам здесь не нужны! От колдовства только зло и беды. Мы скорее сгинем с лица земли, чем свяжемся с колдовством.

— Кто говорит о колдуньях? — спросил я. — Предстань я сейчас перед нашими Мудрейшими, и мне конец. Но ведь и те, кто служит в войсках Эсткарпа, отнюдь не всегда думают только так, как диктует им Совет Владычиц. Дело в том, что колдуньи слишком омрачают людям жизнь.

И я объяснил, почему, упомянув о том, что браки между людьми древней расы стали редки, ибо Владеющие Силой не могут позволить себе расстаться со своим Даром; что рождаемость из–за этого сократилась, и раса обречена на вымирание; что многие и многие мужчины остаются всю жизнь холостыми, без семьи и дома.

— Но ведь там война. А воины присягнули Совету. Тебе не найти тех, кто пойдет за тобой, — возразил Эфутур.

— Надо полагать, война там на время прекратилась, — сказал я. — Удар, нанесённый Карстену, должен был образумить не только карстенцев, но и ализонцев. Конечно, чтобы знать это наверняка, мне следует вернуться в Эсткарп.

— Зачем тебе это? — спросила Дагона.

— Не знаю, — честно ответил я. — Должно быть, на меня возложена миссия, и мне не свернуть с пути…

— Миссия? — Дагона поднялась с лежака, подошла ко мне и, подавшись вперёд, взяла меня за плечи. Она долго всматривалась мне в глаза пронизывающим взглядом, затем отпустила меня и встала.

— Он прав, — сказала она, повернувшись к Эфутуру. — На нём чей–то знак.

— Как это? — удивился тот. — Нами здесь никто не может повелевать. — Он вскочил и стал озираться по сторонам, будто высматривая врага.

— Очевидно, это ему ниспослано извне…

— Откуда?

— Этого мне не дано знать, но это так… — Дагона вздохнула. — Не завидую я тебе, Кайлан Трегарт. Тяжкий груз лёг на тебя.

— Так уж суждено, госпожа, — ответил я.

Глава 15

Должно быть, мы ехали по тем же местам, где накануне нас преследовало всякое мерзкое зверьё. И хотя я не заметил пока никаких следов нечисти, я остро чувствовал, что за нами наблюдают, и сознавал, что эта тишина — обманчива.

Меня сопровождали люди Эфутура. Рядом со мной ехала Дагона, которую мне не удалось отговорить от этого совсем ей не нужного и опасного путешествия. Мы направлялись к горам, которые мне снова предстояло преодолеть.

Мы почти не разговаривали, не считая того, что Дагона изредка роняла несколько слов, обращая моё внимание на тот или иной ориентир, будто неявно намекала на то, что ждёт моего возвращения. Чем мог ответить я на её надежду? Я был во власти непонятного мне самому веления. Не желая вовлекать в опасное дело ни Кимока, ни Каттею, я покинул их тихо и незаметно, пользуясь тем, что они пребывали в целительном сне.

На ночлег мы расположились под сенью деревьев — не таких высоких и раскидистых, как те, что росли в Зелёной Долине, но той же породы; люди чувствовали себя под ними уютно. В ту ночь мне ничего не снилось, а может быть, сны просто не запомнились. Однако при пробуждении поутру я был охвачен вчерашним порывом и торопил всех в путь. Дагона опять ехала рядом со мной, на сей раз что–то тихо напевая, и у нас над головой кружили зеленоватые птицы, среди которых можно было различить Фланнана — по его переливающемуся оперению.

Дагона искоса взглянула на меня и улыбнулась.

— У нас тоже есть разведчики, храбрый воин. Они, конечно, помнят о своих обязанностях, но иногда их нелишне подбодрить. Скажи мне, Кайлан, ты уверен, что сможешь навербовать людей?

Я пожал плечами.

— Честно говоря, не очень. Всё зависит от того, как обстоят дела в Эсткарпе.

— А ты, вообще–то, командовал людьми? — полюбопытствовала она.

— Нет, — сказал я, покачав головой. — Но многие из тех, с кем я служил на границе, не имеют ни клочка своей земли, ни крова над головой. Объявленные вне закона, они бежали из Карстена, и всем их достоянием были только — собственная жизнь да меч в руках. Своими мечами они могли бы отвоевать Эскор у нечисти.

— Для этого одних мечей недостаточно, — критически заметила Дагона. — Но, быть может, эти обездоленные воины настолько безрассудны, что всё же последуют за тобой. Люди всегда стремятся обзавестись клочком земли…

Я избегал встречаться с нею взглядом, ибо мне нечего было больше сказать. И по мере того, как приближался момент нашего расставания, я всё больше противился велению неведомых сил. «Почему какая–то, до сих пор мне не понятная миссия, возложена именно на мене? — задавался я вопросом. — Я не очень–то умею командовать людьми, у меня нет дара красноречия, каким владеет, например, Кимок. А то, что я старший сын Трегартов, так это обстоятельство никогда не давало мне никаких преимуществ. В сражениях мне тоже не удавалось отличиться особыми подвигами. Так почему же именно я должен нести бремя какой–то непонятной и заведомо обречённой на провал миссии?»

— Тот, кто противится велению, навлекает гибель не только на себя, — сказала Дагона. Она читала мои мысли и, может быть, во всех подробностях. Мне стало стыдно.

— Я знаю, — ответил я резко. — И потому еду в сторону гор, а не в обратную сторону.

— Не в таком уж бодром расположении духа, — холодно заметила она. — Тебе бы пора знать, что светлые мысли приносят человеку везение, а тёмные — беду. Я вовсе не думаю, что твой путь лёгок, но раз уж ты решился ступить на него… — Она умолкла, а когда заговорила вновь, её голос зазвучал низко и как–то торопливо. — Я не знаю, на какие силы ты полагаешься. Ты покидаешь тех, кто желает тебе добра… Прими совет: если над тобой нависнет опасность, думай о сестре и брате. Что до меня, то может статься, при их поддержке я буду способна оказать тебе какую–то помощь.

Она заговорила о всяких пустяках, которые не имели касательства к моему походу, зато рассказали мне о светлых минутах её собственной жизни до той поры, как в Эскоре появились мы, нарушив в нём равновесие сил, которое и без того было неустойчивым. У меня возникло впечатление, что она провела меня за руку по сокровенным уголкам своей жизненной обители. Каким это было для меня подарком! Я увидел в ней не внушающую благоговейный трепет властительницу тайных сил, а всего лишь девушку, какой была и наша Каттея до того, как Мудрейшие увезли её от нас, чтобы переделать по своему образу и подобию.

Незаметно Дагона разговорила и меня. Я начал рассказывать о себе — больше о детстве и юности, проведённых в Эстфорде, чем о последующих годах военной службы. Эстфорд вызывал хоть и грустные, но приятные воспоминания, и у меня потеплело на сердце.

— Ну вот, Кайлан из рода Трегартов, — сказала она, — я думаю, мы понимаем теперь друг друга чуточку лучше. И похоже, тебе это по душе. Не так ли?

Я почувствовал, как к шее и щекам прилила кровь.

— Мне не скрыть от тебя своих мыслей, госпожа, — ответил я.

— Да и нужно ли это? — спросила она серьёзно и вместе с тем насмешливо. — Может, было бы лучше не скрывать их, начиная с того момента, когда мы впервые заглянули в глаза друг другу?

Нет, она не показалась мне нескромной — она просто назвала вещи своими именами. Во мне вспыхнуло неодолимое желание сжать её в объятиях, меня так влекло к ней, что пришлось закрыть глаза и сжать кулаки, чтобы совладать с собой. Поддаться этому сейчас было бы ошибкой для нас обоих. Почему я был уверен в этом? Подобно велению, двигавшему мной, это убеждение возникло непонятно как, но было столь же неоспоримым.

— Да, да, ты прав, прав! — воскликнула она, разгадав моё смятение. — Скажи мне… нет, лучше сделай так, чтобы я увидела — какой тропой ты будешь пробираться через горы? — Она тоже пыталась преодолеть влечение, возникшее между нами.

Я постарался как можно явственней припомнить наш переход через горы.

— Тебе предстоит долгий путь пешком, — сказала Дагона с глубокомысленным видом, будто это высказывание требовало тщательного обдумывания.

На мне были кольчуга Кимока и его шлем. Я прихватил с собой и его самострел, хотя игл в обойме оставалось мало. Мой самострел и меч остались на том островке посреди реки, когда брат и сестра спешно покинули его. Да, мне предстояло перебраться через горы, а потом неизвестно сколько идти пешком, не ахти как вооружённому. Быстроногие рогачи вскоре домчали нас до скал.

— Надо бы проверить, так ли уж непреодолим невидимый барьер, — сказала Дагона. Запрокинув голову, она издала громкую трель.

На её зов, откуда ни возьмись, явилась большая зелёная птица, которая пролетела над нашими головами, издав ответную трель, и устремилась на запад, поднимаясь всё выше и выше. Мы наблюдали за ней, пока она не скрылась из вида, но Дагона и после этого время от времени посматривала в сторону, куда улетела птица. Вдруг она радостно воскликнула:

— Разведчик не ощутил барьера! Он уже по ту сторону гор и, может быть, вернётся с какой–нибудь вестью…

И вот настал момент, когда я соскочил с рогача и ступил на узкую тропинку, чтобы следовать ней, пока она не кончится. Дагона и другие остались сидеть верхом, только стражники остановились чуть поодаль, предоставив нам возможность попрощаться. Дагона подняла руку — как в тот раз, когда впервые повстречалась с Каттеей, и опять сотворила в воздухе светящийся знак. Он ослепил меня, и я опять не различал её черты, которые — как давно уже того не было — вновь стали казаться мне зыбкими и изменчивыми.

Выбросив вверх, как в воинском приветствии, сжатую в кулак руку, и резко повернувшись, я опрометью бросился бежать вверх по тропке, сознавая, что если сейчас замешкаюсь, то навсегда останусь в Эскоре.

Я долго бежал без оглядки — до самого ущелья с переплетёнными между собой деревьями; но прежде чем решиться на его преодоление, я не удержался и оглянулся последний раз на отринувший меня мир: я казался себе настоящим изгоем, ибо не испытывал таких терзаний даже тогда, когда мы покидали Эсткарп… Я ничего не увидел: подножье гор скрывала пелена тумана, и я был только рад этому.

Ночь я провёл высоко в горах, а наутро начал спускаться по той самой скале, по которой мы с Кимоком тащили вверх за собой Каттею с завязанными глазами. Спуск оказался нетрудным, ибо мне приходилось заботиться только о себе. Предстояло преодолеть невероятно искорёженную местность, и это мало меня радовало, зато было время хорошенько всё обдумать. Я надеялся завербовать себе в сподвижники своих бывших сослуживцев. В тот день, когда я покинул их, они располагались лагерем на предгорной равнине; но я не был уверен, что они всё ещё там.

Никто из фальконеров не соблазнился бы тем, что я мог им посулить. Да, делом их жизни была война, они нанимались служить либо в армию Эсткарпа, либо на корабли салкаров. Но они были привязаны к Эйру и не смогли бы расстаться со своими странными обычаями и образом жизни. В Эскоре они, скорее всего, не нашли бы себе места.

Что касается салкаров, — эти вообще не представляли себе жизни без моря.

Значит, оставалось надеяться только на людей древней расы, бежавших из Карстена. Кое–кто из беженцев прижился в Эсткарпе и обосновался в нём навсегда, но таких было мало. В большинстве же они остались неприкаянными и скитались на юге, вблизи границы, пользуясь любым случаем, чтобы мстить карстенцам за резню, некогда устроенную их соплеменникам. После тех кровавых событий прошло уже лет двадцать пять, но изгои не забывали о них.

Они понимали, что им не дано вернуться в Карстен, и смирились с этим. Я нёс им весть о стране, в которой они смогли бы стать хозяевами, отвоевав её своими мечами у злых сил, и надеялся, что они прислушаются ко мне. Оставалось только найти их, не попавшись на глаза тем, кто готов был без промедления передать меня суду Совета Владычиц.

Я добрался до склона, с гребня которого мы наблюдали за лагерными кострами тех, кто недавно преследовал нас, и дождался темноты, чтобы выяснить, не оставлены ли по сей день дозоры на холмах. Огней я не увидел, но это не означало, что предгорье оставили без наблюдения. Я мог только гадать, насколько убедительным оказалось наваждение — те три всадника, сотворенные Каттеей. Признаться, к колдовству я, в общем–то, всегда относился с сомнением, больше полагаясь на простое оружие да ещё на смекалку. Утром мне предстояло в очередной раз проверить свою боевую выучку.

До наступления сумерек я то и дело поглядывал на небо, надеясь увидеть птицу, которую Дагона послала за горы вперёд меня. Смешно было ждать, будто птица как–то послужит мне, но увидеть её всё же очень хотелось. Однако все пролетавшие поблизости птицы были из местных — их оперение ни разу не сверкнуло изумрудной зеленью.

Утром я вышел на тропу, которая привела нас в эти истерзанные древней катастрофой горы. Мне хотелось идти побыстрей, но я не забывал о том, что следует придерживаться ориентиров, дабы не заплутать. Поэтому я шёл не торопясь, неся за плечами котомку с припасами и флягу с водой, которыми меня снабдила Дагона. Я заметил, что за мной увязался волк, по–видимому, где–то здесь обитающий, и, воспользовавшись даром общаться с животными, предложил ему поохотиться не на меня, а на кого–нибудь другого; и он отстал. Никаких туманов и других колдовских штучек, вроде тех, что мучили Каттею, когда мы пробирались этой же тропой в горы, я не заметил; вероятно, они возникают только тогда, когда движешься по этим местам с запада на восток.

Крадучись, я добрался до поля, на котором не так давно горели костры. От них остались только прогалины. Было похоже, что люди ушли отсюда совсем, однако я не терял бдительности.

Два бревна, лежавшие вплотную, послужили мне укрытием на ночь. Я долго не мог уснуть, пытаясь воспроизвести в памяти карту страны. Нашим проводником по предгорью был Кимок, но я, по укоренившейся на границе привычке, старался запоминать по пути всё примечательное и теперь надеялся без особых трудностей добраться до мест, которые знал как свои пять пальцев. Те края когда–то были обжитыми, но теперь обезлюдели, и я надеялся найти там прибежище.

…Я услышал позади размеренный стук копыт. Скакал кто–то один. «Никак патрульный?» — подумал я, не очень–то волнуясь. Моё укрытие было абсолютно неприметным, и только по невероятной случайности патрульный мог заинтересоваться им.

Приближавшаяся лошадь заржала, и я понял, что она направляется именно в мою сторону! Мне не хотелось в это верить, однако я выкарабкался из укрытия, отполз к ближайшим кустам и встал за ними, держа наготове самострел. Ржание послышалось снова, ещё ближе, и, что поразительно, лошадь продолжала двигаться ко мне, чуть изменив направление бега, словно её всадник видел меня как на ладони,.

«Должно быть, на мне какая–то помета Силы, и она выдаёт меня, — подумал я. — Тогда, как ни прячься, от преследователя не уйти. Лучше встретить его в открытую».

Послышался шорох ветвей и треск хвороста — всадник не скрывал своего приближения, он был уверен в себе. Я продолжал оставаться в тени кустов, нацелив самострел туда, откуда должен был появиться мой преследователь.

Появился конь — без всадника, но осёдланный и в сбруе. На его груди и морде белела корка засохшей пены. Он таращил глаза и выглядел так, словно был чем–то напуган и долго бежал, одержимый страхом. Я вышел из–за кустов, и конь отпрянул от меня, но я уже соприкоснулся с ним мысленно и смог его успокоить.

Он наклонил голову, и я взялся за уздечку, не исключая возможности, что и этот конь — приманка в какой–то новой ловушке. Однако в поведении животного ничего подозрительного не было.

Я повёл его под уздцы — на юг. Казалось, конь был рад подчиниться мне, во всяком случае он явно избавился от страха и успокоился, я же старался увести его подальше от того места, где он нашёл меня, будто кем–то направленный.

Наконец я остановил его, снял седло и сбрую, спутал ему ноги и отпустил до утра пастись. Сам же устроился подремать под защитой кустов, подложив под голову седло. Меня мучила загадка: откуда появился конь и, притом, — так кстати.

Несколько раз мелькнула мысль о крылатом посланце Дагоны, и я начал подумывать, нет ли связи между ним и появлением коня, но, коснувшись памяти животного, не обнаружил в ней и намека на зелёную птицу.

Пришедший ко мне конь был явно не торской породы. Кому же он мог принадлежать? Я сел и, вытащив седло из–под кустов, в свете луны разглядел, что его лука украшена серебряным гребешком весьма замысловатого вида. Я стал припоминать седельные украшения, которые мне доводилось видеть. Гребешки на сёдлах салкаров были бесхитростны — головы животных, птиц или мифологических тварей. Фальконеры, люди без роду и племени, ограничивались в украшении сёдел фигуркой сокола с незамысловатым символом, указывающим на принадлежность воина к тому или иному отряду. Затейливая серебряная вязь на луке лежавшего передо мной седла могла быть только эмблемой какого–то рода, принадлежащего древней расе, и, поскольку в Эсткарпе геральдика вышла из моды, такое украшение свидетельствовало, пожалуй, о том, что хозяином коня является как раз один из тех людей, кто мне нужен, — беженец из Карстена.

Проверить правильность моей догадки было очень просто. Для этого всего–то и требовалось — поутру оседлать коня, внушить ему желание вернуться туда, откуда он пришёл, и довериться ему. Конечно, я не собирался явиться в незнакомый лагерь на сбежавшем оттуда коне. На подъезде к лагерю разумней бы было отпустить коня, чтобы хозяин решил, будто тот погулял–погулял, да и вернулся. Тогда бы у меня появилась возможность выйти на контакт с людьми, лишь когда я этого захочу.

«Вроде бы всё просто, — думал я. — Но что скажу я людям, появясь в лагере? Кого увидят они во мне? Скорее всего, наглого чужака, склоняющего их к безрассудному походу в какую–то неведомую страну. В самом деле, с какой стати они должны верить мне на слово?»

Если бы я мог сначала связаться с людьми, которых я знал, — с Дермонтом, например, или с другими боевыми товарищами — они бы прислушались к моим словам, несмотря на то, что я объявлен вне закона. Но как их разыскать? Мне, наверное, следует сочинить какую–нибудь историю для людей из того лагеря, откуда ушёл конь, и потихоньку выведать у них, где мне искать своих соратников…

Мне не доводилось ни командовать большим отрядом, ни принимать решений, от которых зависела бы не только моя собственная жизнь. Смогу ли я склонить людей старше меня и более опытных к тому, чтобы они доверились мне?

Сомнения роились у меня в голове, не позволяя уснуть.

Наконец я погрузился в сон. Я решил поехать туда, откуда пришёл конь, там отпустить его на волю, пока нас не заметили, а затем подкрасться к лагерю и попытаться разведать, что за люди расположились в нём.

Рано утром, оседлав коня, я пустил его рысью, и он направился на юг. Я не мешал ему, лишь изредка дёргая узду, направляя поближе к деревьям и кустам, дабы избежать открытых мест. И по–прежнему я всматривался в небо, не оставляя надежды увидеть зелёную птицу.

Мы покинули Эсткарп на исходе лета, и, хотя я провёл в Эскоре не так уж много дней, у меня создалось впечатление, что за это короткое время здесь воцарилась осень. Дул холодный, чуть ли не зимний ветер, и всё вокруг выглядело каким–то побуревшим. Ближе к полудню я различил на горизонте подёрнутые лиловой дымкой горы. Однако, как я не всматривался, я не мог отыскать ни одного знакомого мне контура, а ведь я знал эти места столько лет! Должно быть, катастрофа, вызванная общими усилиями Владычиц, изменила их до неузнаваемости. И почему–то у меня не появилось ни малейшего желания знакомиться с тем, во что превратились эти места.

А конь продолжал бежать на юг, и вскоре мы достигли предгорья. Здесь нам то и дело преграждали путь провалы с торчащими из них корневищами упавших туда деревьев, нагромождения каменных глыб, вызванных горными обвалами, и пепелища от буйствовавших пожаров. Мне пришлось спешиться, ибо преодолевая все эти завалы из камней и деревьев, конь легко мог сломать ногу. В одной из ложбин я подхватил пригорошню пепла и посыпал им голову, вспомнив поверье, будто пепел от сгоревшего леса оберегает от дурных сил.

Конь взмотнул головой. Мысленно коснувшись его разума, я понял в чём дело: мы приближались к его родным местам. Бросив уздечку, я похлопал его по крупу и послал найти хозяина, а сам, скрываясь за корневищами деревьев, поспешил на гребень ближайшего склона.

Глава 16

Распластавшись на вершине откоса, я поглядел вниз. То, что я увидел, нельзя было назвать биваком. Посреди поляны стоял дом, окружённый частоколом, — но ещё не со всех сторон. На земле лежали брёвна, приготовленные для его достройки.

На краю поляны был устроен загон, в котором находилось десятка два лошадей. Перед ним стоял отпущенный мною бродячий конь, приветствуемый ржанием своих сородичей. Один из работников, занимавшихся сооружением частокола, сорвался с места и бросился к вернувшемуся коню–бродяжке, выкрикивая что–то на бегу.

На пороге недостроенного дома возникло шафрановое пятно женского платья и ещё несколько цветных пятен. Люди побросали плотницкие инструменты и поспешили к загону. Судя по их чёрным волосам, почти все они принадлежали древней расе, исключая тех, у кого волосы были посветлее, что говорило о примеси салкарской крови. На всех были кожаные куртки, какие носят под кольчугой. Чем бы ни было это место, его обитатели без сомнения, имели отношение к пограничной службе.

Поскольку я сам был защитником границы, я знал, что какой бы мирной ни казалась открывшаяся мне картина, где–то поблизости дежурит охрана, и если меня обнаружат, то мне не поздоровится.

На стене дома выделялся узор, подобный тому, который я разглядывал ночью при свете луны на луке седла. Я не придал этому особого значения. Из всего увиденного я заключил, что эти люди обосновались здесь надолго и не боятся угрозы со стороны Карстена. Вот только зачем эта возня с частоколом, если ещё не достроен дом? Вероятно, они настолько привыкли к угрозе нападения, что не представляют себе жилья без защиты стены.

Я размышлял, как мне быть. Эти люди, по–видимому, решили навсегда поселиться здесь, в глуши, и они могли оказаться именно теми воинами, которые мне были нужны.

Собравшиеся вокруг коня глазели на него, будто он свалился с неба. Кто–то тут же ушёл, чтобы вернуться к своим делам, а те, кто остался, придирчиво осмотрели седло, прежде чем снять его с коня, и стали что–то обсуждать между собой. Вдруг они подняли голову и повернулись в сторону склона — в мою сторону. Я понял: они не поверили, что конь вернулся сам.

Женщина в жёлтом платье скрылась в доме и вскоре появилась опять. Она несла в руках груду кольчуг, а следом за ней поспешала девочка, в руках у которой были шлемы.

Четверо из тех, кто занимался обработкой брёвен, облачились в кольчуги, а пятый сунул пальцы в рот и громко свистнул. Ему ответили из пяти–шести мест, и ещё свист раздался у меня за спиной… Я вжался в землю. «Может, меня уже обнаружили? — подумал я. — Так почему дозорный до сих пор позволяет мне валяться на пригорке? Похоже, я не слишком умно себя веду. Лучше уж самому явиться к ним, чем ждать, пока схватят, как лазутчика».

Я встал, поднял руки вверх и начал спускаться по склону.

— Так и иди, — прозвучал голос у меня за спиной. — И не вздумай опустить руки.

— Я же сам их поднял, — ответил я, не оборачиваясь. — Я не враг, а друг…

— Может, оно и так, — ответил невидимый конвоир, — только друг не стал бы подкрадываться к своим друзьям ползком на брюхе, как наёмник–головорез.

Наёмник–головорез!.. Теперь у меня не было сомнений, что эти люди — беженцы из Карстена. Похоже, они были из тех фанатиков, кто поддались жажде мщения и превратились в дикарей.

Я старался не торопиться, спускаясь по откосу к дому. Между прочим, место для сооружения форта было выбрано со знанием дела — после достройки частокола его обитатели могли не страшиться неожиданных нападений.

Несколько человек ждали меня, стоя на том месте, где оставалось соорудить ворота. На воинах были кольчуги и шлемы, мечей они пока не обнажили.

У того, кто стоял в центре, на шлеме был герб, инкрустированный самоцветами. Похоже, этот человек был средних лет, но оставалось только гадать: возраст людей древней расы трудно определить по их виду, ибо от природы они долгожители, и прожитые годы почти не сказываются на их внешности.

Я остановился в нескольких шагах от него, и он мог хорошенько рассмотреть моё лицо, поскольку кольчужный шарф моего шлема был откинут. — Приветствую сей дом и желаю хозяину и обитателям благоденствия и успехов в добрых начинаниях, — произнёс я общепринятое приветствие и приготовился услышать ответ, от которого зависело то, кем мне себя отныне считать, — гостем или пленником.

Он продолжал молча стоять, глядя на меня оценивающим взглядом, напоминавшим мне Эфутура, Хранителя Зелёной Долины. Белесый шрам от меча тянулся по его скуле, кольчуга была заштопана на плече кольцами иного размера.

Пауза затягивалась. Я услышал лёгкое покашливание за спиной и понял, что мой сопровождающий с нетерпением ждёт от своего повелителя сигнала наброситься на меня.

— Кому открыл врата дом Дальмотов? — вопросил, наконец, суровый воин.

Я лихорадочно соображал, что ответить. Открыто назвать фамилию Трегартов было нельзя, ибо здесь могло быть известно, что я объявлен вне закона. Назваться вымышленным именем тоже было опасно, поскольку в форте мог находиться на службе глашатай, который тотчас бы обнаружил обман. Оставалось только прибегнуть к расплывчатой велеречивости.

— Дом Дальмотов — да прибудет над ним благодать солнца, ветров и обильной жатвы — открыл врата тому, кто подчинился велению долга, — исхитрился я, не погрешив при этом против правды. В добрые старые времена такие слова освобождали человека от всяких расспросов, поскольку считалось, что лишние вопросы могут навлечь на него беду.

— Двери дома открыты тому, кто поклянётся не вредить ни Дальмоту, ни обитателям дома, ни их ниве, ни их хозяйству, ни их лошадям… — Вершитель моей судьбы медленно выговаривал каждое слово, будто с трудом извлекая их из памяти.

У меня душа стала на место. Такую клятву я мог произнести со спокойной совестью и без оговорок. Мой повелитель извлёк меч из ножен и наставил его острием на меня, давая этим понять, что в случае нарушения клятвы моя смерть неминуема. Я опустился на одно колено и коснулся губами холодной стали.

— Клянусь, что не намерен вредить ни хозяину дома, ни его семье и близким, ни их хозяйству, ни их ниве, ни их лошадям!

Должно быть, он сделал какой–то незаметный знак, потому что вдруг появилась женщина в шафрановом платье — она принесла кубок с вином. Я понял, что эти люди ревностно соблюдают старинные традиции и, вероятней всего, именно потому, что стали изгнанниками.

Хозяин дома отпил из кубка и подал его мне. Я набрал полный рот вина, но прежде чем проглотить, повернув голову из стороны в сторону, выпустил изо рта пару струек — в сторону дома и в сторону поля. Затем я передал вино соседу, и кубок пошёл по кругу. Последним был мой конвоир, всё ещё подозрительно косившийся на меня, — поджарый и жилистый, как горный волк.

Так я оказался в поместье Дальмотов — хотя это пока и не было поместьем в полном смысле слова; хозяина дома звали Хорваном. Должно быть, когда–то раньше он владел несравнимо большим поместьем. Госпожа Крисвита, которая вела здесь хозяйство, была второй его женой: его первая семья погибла во время резни в Карстене. Крисвита родила ему двух дочерей и сына. Обе дочери вышли замуж за обездоленных парней и вместе с ними присоединились к семейному клану. За время приграничных войн, длившихся уже больше двадцати лет, к Хорвану примкнуло несколько верных друзей, которые решили обосноваться здесь и начать новую жизнь.

— Мы приметили эту долину во время набегов, — рассказывал Хорван, усадив меня за стол, — и в течении ряда лет жили здесь лагерем и строили этот форт. Ты ещё молод, а молодым трудно понять, что человеку необходимо пристанище. Мы пришли сюда, как только катастрофа в горах сделала эти места неприступными для врагов с юга, и решили остаться здесь навсегда.

Конечно же, мне было необходимо знать, что произошло в Эсткарпе за время, пока я находился по ту сторону гор, но интересоваться этим было небезопасно.

— А что, горы теперь и в самом деле надёжно ограждают Эсткарп от Карстена? — рискнул я спросить для начала.

Я заметил, как усмехнулся один из сидевших за столом — дозорный по имени Годар.

Хорван едва заметно улыбнулся.

— Похоже, это так, — ответил он. — У меня нет никаких вестей. Но если кто–то из людей Пагара и уцелел во время катастрофы, то это уже не армия; Пагар лишился войска. Проходы в горах исчезли. Карстенцам понадобится много лет, прежде, чем они снова решатся напасть на нас.

— Но мы ничем не защищены от Ализона, — как бы между прочим заметил я.

На этот раз Годар рассмеялся откровенно.

— Ализон? Эти псы разбежались по своим конурам, они испугались, как бы такая же катастрофа… — Он вдруг осёкся и даже слегка покраснел, а я заметил, как Хорван метнул на него красноречивый взгляд.

— О да! Мудрейшие слегка перестарались! — выпалил я. — Но благодаря им у нас есть время на передышку.

— Мудрейшие спасли нас, — проговорила госпожа Крисвита, присаживаясь на скамью рядом с мужем. — Но сами они жестоко пострадали. Нам известно, что они совсем лишились сил, а некоторые из них даже умерли. Но ализонцы не должны знать об этом, иначе они перестанут нас бояться.

Хорван кивнул головой.

— Ты, юноша, прав, называя нынешнее затишье передышкой. — Он уставился взглядом в столешницу. — Может, мы зря тратим силы на то, чтобы обосноваться здесь.

Рука жены ласково легла на его руку. Крисвита посмотрела на дочерей, стоявших немного в стороне со своими мужьями. Мне стало не по себе. «Если я каким–то чудом уговорю этих людей идти со мной на восток, что смогу я пообещать им, кроме новых трудностей? — спросил я себя. — Не лучше ли оставить их в покое? Пусть поживут хоть немного в мире». Златоцветная страна померкла в моей памяти. И всё же я не мог освободиться от бремени тайного веления.

Годар кашлянул, будто прочищая горло.

— А скажи, юноша, — обратился он ко мне, — куда ты держишь путь? На тебе сапоги для верховой езды, а явился ты сюда вроде бы пешком?

Я был вынужден сказать правду.

— Я ищу людей, — ответил я.

— Людей?! — У Хорвана брови полезли на лоб. — Не одного какого–то человека? — Должно быть, он решил, что мною движет побуждение, которое в прошлом наверняка часто обуревало его самого, а именно — жажда мести. Так, похоже, он понял меня.

— Да, людей, — повторил я. — Таких, кто хотел бы начать новую жизнь. — Как иначе я мог определить свою миссию так, чтобы не раскрыть себя перед теми, кто мог бы выдать меня?

Хорван нахмурился.

— На салкара, который вербует рекрутов для морских набегов, ты не похож. Да для этого и незачем забираться в такую глушь: людей можно набрать вдоль реки или в любом порту. Не похоже и на то, чтобы готовился набег на Ализон — ведь сенешаль запретил всякие вылазки на север, не осенённые его знаменем.

— Нет, я пришёл сюда не за этим, — сказал я. — Я собираю людей для битвы — но не море и не на севере. Я поведу их в прекрасную страну, чтобы отвоевать её у нечисти.

Госпожа Крисвита, всё это время внимательно изучавшая меня, теперь чуть подалась вперёд и вперилась в меня взглядом, словно колдунья, способная распознать, говорю ли я правду или лгу.

— И где же находится эта заветная страна, воин? — спросила она.

Я провел языком по губам. Настал момент проверить этих людей.

— Эта страна находится на востоке.

На лицах окружающих появилось недоумение. «Неужели они и вправду неспособны мыслить о востоке? — поразился я. — Как же поведать им о Эскоре?»

— На востоке? — повторила Крисвита. — Где это?

Я решил рискнуть — мне к этому было не привыкать, ведь, что ни говори, вся моя жизнь — сплошные опасности. Я решил выяснить именно сейчас, именно с этими людьми, есть ли у меня хоть какая–то надежда увлечь кого–то за собой. Для этого необходимо было рассказать этим людям всю правду об Эскоре, какой она открылась нам, чтобы выяснить, способны ли они освободить свой разум от оков и прозреть.

Я начал рассказывать им о манускриптах Лормта и о том, чему свидетелями мы были сами — там, в Эскоре, Рассказывая им обо всём этом, я всё время следил за тем, чтобы не назвать своё имя, но госпожа Крисвита не упустила из внимания моих стараний.

— Если всё это так, — произнесла она подозрительно, — тогда каким образом, воин, удалось тебе проникнуть за горы, которые не только непреодолимы, но, как ты говоришь, не поддаются даже осмыслению? Почему же ты свободен мыслить о них? — Она явно намекала на то, что подозревает меня в каком–то обмане. Муж, однако, как будто не слышал её.

— А ведь и верно, — сказал он. — Я и думать позабыл о востоке. В Карстене — думал, а здесь — нет. Будто и направления такого не существует.

— Госпожа задала вопрос и ждёт ответа, — рыкнул Годар, сидевший с другой стороны от меня. — Мне бы тоже хотелось его услышать.

Я понял, что играть в прятки бесполезно; чтобы меня не считали обманщиком, придётся рассказать им, зачем я отправился на восток.

— Тому было две причины, — сказал я. — И одна из них — это то, что я, по всей вероятности, объявлен здесь вне закона…

— Так я и знал! — воскликнул Годар и вскочил, угрожающе замахиваясь на меня кулаком. — Господин, этот мошенник исхитрился стать твоим гостем, но он не достоин права неприкосновенности. Ему надо снести голову с плеч, иначе он навлечёт на нас беду!

— Спокойно! — потребовал Хорван и затем обратился ко мне. — Объявленный вне закона, назовись по имени. Только не болтай о возложенной на тебя миссии, теперь тебе это не поможет.

— Кайлан из рода Трегартов, — ответил я.

Воцарилась тишина, и я подумал, что, должно быть, моя фамилия им неизвестна. Но тишина была недолгой. Годар вдруг издал яростный рык и двинул мне кулаком в ухо с такой силой, что у меня зазвенело в голове, и я опрокинулся на пол. Не успел я подняться на колени, как на меня навалились стражники, и ещё один удар по голове вверг меня во мрак беспамятства.

Очнулся я почти в такой же темноте. По еле заметным полоскам света, образовывавшим квадрат, и по ознобу, бившему меня, я заключил, что нахожусь в подвале, сооружённом наверное, на много лет раньше, чем началось строительство этого гостеприимного дома. Я лежал на полу со связанными руками.

«Почему я всё ещё жив? — подумалось мне. — Они могли лишить меня жизни ещё там, наверху. Похоже, моё поруганное имя им всё–таки известно, по крайней мере, Годару. И если они не убили меня на месте, значит, надумали предать суду Владычиц. Лучше бы уж убили… Хотелось бы знать, долго ли я буду валяться в этой яме… Этот форт, это обиталище дикарей находится на крайнем юге страны, и посыльному потребуется не менее суток, чтобы доскакать до Эса».

Я попытался избавиться от пут, но это не удалось, они только сильнее врезались в руки. Тот, кто связывал меня, знал, как это делается. Я понял, что своими силами мне не освободиться.

Зато у меня появилась куча времени спокойно поразмышлять. — «Если мне не спастись, то, может быть, я хотя бы могу помочь другим? Что, если Владычицы обернутся во гневе на восток? Надо бы как–то известить о такой опасности тех, кто сейчас — по ту сторону гор».

Мне не оставалось ничего иного, как попытаться установить мысленный контакт с сестрой или братом, и я сосредоточился на образе Каттеи. Возникло едва уловимое видение, которое тут же исчезло; Тогда я попробовал переключиться на Кимока, но из этого вообще ничего не вышло.

«Вот так–то. При всём нашем единстве мы больше не слышим друг друга, — с горечью подумал я. — Дагона ошиблась, полагая, что в крайнем случае я могу надеяться на мысленную связь с ними. С ними? С сестрой и братом — или с нею тоже?» Я постарался представить себе её — такой, какой она запомнилась мне при расставании.

Не образ, всего лишь смутная тень — явилась моему воображению, но я тотчас испытал хорошо знакомое чувство мысленного контакта. Оно было зыбким, и я понимал, что не могу рассчитывать на общение, подобное тому, какое происходило время от времени между мной и сестрой или братом. И всё же я надеялся, что Дагона воспримет хотя бы мою тревогу — как предупреждение об опасности. Внезапно у меня закружилась голова, мне почудилось, что я слышу отчаянные крики на каком–то непонятном языке, и почему–то это было невыносимо, я начал задыхаться и лишился сознания.

Очнувшись через какое–то время, я всё ещё не владел собой — у меня бешено колотилось сердце, и я судорожно глотал воздух. Над головой послышалось шарканье, крышка погреба открылась, и в проём спустили лестницу. За мной явились. Я приготовился к тому, что на ступеньке появится нога в сапоге, но вместо этого по лестнице зашуршали юбки — спустилась госпожа Крисвита. Она поспешно захлопнула за собой крышку, и опять в подполе наступил мрак. Я уловил терпкий запах папоротника, которым женщины перекладывают свежевыстиранное бельё.

— Объясни, почему ты бежал из Эсткарпа, — спросила она, склонившись надо мной.

Её голос звучал требовательно, и я удивился, теперь–то зачем ей понадобилось знать это?

Я рассказал, что произошло здесь, в Эсткарпе, и чему мы оказались свидетелями за горами. Она выслушала меня внимательно, ни разу не перебив, однако мой рассказ, похоже, чем–то не удовлетворил её.

— Ты говори дальше, — потребовала она. — Что же, ту затерянную страну можно покорить?

— Не покорить — отвоевать у сил зла, — поправил я, и тут же спросил: — Госпожа, зачем тебе это знать?

— Вдруг понадобится, — ответила она спокойно. — Они послали гонца в Эс, скоро тебя заберут отсюда.

— Того и жду, — отозвался я.

По шороху платья я понял, что она собирается уйти.

— Бывает, что на некоторые вещи смотришь не так, как все другие, — загадочно произнесла она. — И оказавшийся вне закона — не обязательно злодей.

— Что ты имеешь в виду, госпожа? — спросил я, но она уклонилась от прямого ответа.

— Пусть тебе повезёт, Кайлан из рода Трегартов, — сказала она. — Ты заставил меня задуматься кое о чём.

Она выбралась наверх и захлопнула за собой крышку, опять оставив меня наедине со своими мыслями.

Глава 17

Хмурым утром за мной, наконец, пришли. Небо заволокли тучи, и воздух был пропитан сыростью Явились трое стражников, возглавляемые Годаром, и, как ни странно, с ними не было никого из Совета Владычиц. Не знаю, как долго я провалялся в яме: мне приносили еду и воду, но на вопросы никто не отвечал

Они усадили меня на какую–то хилую клячу и накрепко привязали к седлу, словно боялись, что я наброшусь на них. Кроме этих четверых, поблизости не было ни души, что меня очень удивило. Было похоже, что предстоящий вояж затеян исключительно Годаром, поведение которого отнюдь не настраивало меня на бодрый лад.

При выезде из форта он занял место во главе кавалькады, за ним следовал один из стражников, тянувший на поводу мою лошадь; двое других замыкали шествие. Все стражники были уже в летах — с одинаково грубыми лицами, словно вырубленными топором. И, хотя в обращении со мной они обходились без грубостей, я знал, что всякая моя попытка к бегству будет тут же пресечена.

Чуть проехав по тропе, мы свернули с неё и направились на север — неспешной рысью, вслед за Годаром. Я оглянулся назад. Довольно странный визит госпожи Крисвиты не выходил у меня из головы. Нельзя сказать, чтобы я связывал с ним какие–то надежды, скорее, я был заинтригован её словами о том, что не все в этих недостроенных стенах думают одинаково. Но теперь форт казался всеми покинутым.

Никто из охранников не заговорил со мной, да и у меня не было повода обращаться к ним с вопросами. Мы ехали молча — сначала под тяжёлыми тучами, а потом под моросящим дождем, который стражников нисколько не беспокоил.

Несмотря на безнадёжность своего положения, я продолжал присматриваться к конвоирам и к местности, выискивая какую–нибудь возможность для побега. Мои руки были привязаны к луке седла, а ноги — к стременам; поводья моей лошади держал едущий впереди воин. Меня оставили в кольчуге, но отобрали шлем и оружие. Клячу, на которой я восседал, легко могла сбить с ног любая из их лошадей.

Мы ехали по открытой местности, поросшей высокой травой, по–осеннему пожухлой. Этот край выглядел унылым, но всё же был обитаем: невдалеке от тропы, по которой мы ехали, паслось стадо косуль. Изредка над головой пролетали птицы, и, наблюдая за ними, я вспомнил о фланнане…

Неожиданно Годар остановил своего коня, подождал, пока всадник, который держал поводья моей лошади, поравняется с ним, что–то тихо сказал ему, и тот отдал ему поводья, а сам поскакал дальше. Годар начал подтягивать поводья, пока моя лошадь не приблизилась вплотную к его коню.

— Кто прислал тебя к нам, клятвопреступник? — процедил он сквозь зубы, глядя на меня в упор. — Кто прислал тебя, чтобы вредить дому Дальмота?

Его вопрос был лишён, как мне показалось, всякого смысла.

— Я не клятвопреступник и никогда никому не желал зла, — ответил я.

За эти слова я был вознаграждён ударом в ухо, от которого, будучи привязанным к седлу, не смог увернуться.

— Мы умеем заставить говорить кого угодно, — рявкнул он. — Карстенцы научили нас этому.

— Не сомневаюсь, — заверил я его. — Только никак не пойму, что от меня требуется.

К счастью, в нём сохранилась толика здравого смысла, хотя он и привык полагаться на свои кулаки.

— Тебя везут на суд Владычиц. Если ты в самом деле тот, за кого себя выдаёшь, знаешь, что тебя ждет? — спросил он.

— Ещё бы, — отозвался я. Для Годара, безусловно, воинская честь была превыше всего, а следствием этого, как известно, является полное равнодушие ко всему, что происходит на свете.

— Из тебя вытряхнут душу, — пояснил он мне. — Рано или поздно мы всё равно узнаем, что нам нужно. Почему бы тебе не сказать прямо сейчас — кто послал тебя искать прибежища у Хорвана, чтобы очернить его имя?

— Никто меня не посылал. Я пришёл к вам случайно, — начал было я, но он меня прервал.

— Пришёл?! Не пришёл, а приехал! На одном из наших коней, который сбежал из форта и через пару дней вернулся, тогда же, когда появился и ты. Ты ведь не скрывал, что балуешься колдовством. Похоже, что история с конём — твоих рук дело. Только зачем тебе всё это понадобилось? И зачем ты выступил против Хорвана? Он ведь не враждовал с твоей семьей. Кто надоумил тебя? — наседал Годар.

— Мне было безразлично, чей это форт, мне подошёл ты любой другой, — сказал я устало. Невозможно было заставить его поверить в это, он вбил себе в голову, будто я всё–таки замышлял зло против его господина. Между тем, меня удивило то, что он сказал. Оказывается, между беженцами, принадлежащими к древней расе, всё ещё случается кровная вражда.

— Я же говорил: на меня возложена миссия — набрать воинов из людей древней расы, тех, кто захотел бы освободить от нечисти страну, бывшую когда–то их прародиной.

Я приготовился ещё раз получить удар в ухо, но, к моему удивлению, Годар с непроницаемым видом повернул голову на восток и хрипло захохотал.

— Неужто ты надеешься, что эти выдумки спасут тебя?

— Думай, что хочешь, — ответил я. — Только я сказал всё как есть. Мою сестру насильно увезли колдуньи в Обитель Мудрости. Она наделена Даром Силы и могла мысленно общаться со мною и братом. Накануне своего посвящения и принятия Клятвы она известила Кимока о том, что не намерена примкнуть к Мудрейшим. Нам удалось похитить её из Обители — только благодаря тому, что владычицы лишились сил, двигая горы. Вырвав её из заточения, мы бежали с ней на восток. Нам удалось преодолеть горы и проникнуть в Эскор, где мы столкнулись с силами тьмы, но и нашли друзей; они нуждаются в людях, готовых помочь им победить зло. Ещё раз говорю: мне было веление вернуться сюда, чтобы набрать людей, ничего другого не услышишь даже под пытками, ибо это — истинная правда!

Он пристально посмотрел на меня.

— Я слышал о Хранителе Границы, Симоне Трегарте, — сказал он.

— И о госпоже Джелит, — прибавил я. — Отец никогда не скрывал, что он из другого мира, и что может соприкасаться с Силой — не так ли?

Годар неохотно кивнул головой.

— Так почему же нельзя допустить, что мы — плоть от их плоти — тоже наделены Даром, не присущим другим? Мы родились в один день и всегда были едины душой, а зачастую и разумом. И потому, когда Каттее стало невмоготу в Обители, у нас не было иного выбора, как похитить её оттуда — вот и всё наше преступление…

Годар ничего не сказал, только резко пустил своего коня, при этом дёрнув за поводья и мою лошадь.

Мы долго ехали по камедистой тропе под моросящим дождем. Годар ни разу больше не заговорил со мной. В полдень мы остановились в каком–то скалистом месте, где под одним из уступов можно было укрыться от дождя. Там лежала куча собранного кем–то хвороста для костра, рядом с площадкой из почерневших от сажи камней. Должно быть, здесь часто останавливались на привал, и это место было хорошо известно многим.

Меня отвязали от седла и стащили с лошади со связанными руками. Спотыкаясь, я побрёл под скалу. Стражники вынули из котомок хлебцы, вяленое мясо и фрукты. Мне таки развязали руки, но один из стражников встал у меня за спиной и, как только я съел то, чем со мной поделились, тут же наложил мне на руки путы. Закончив трапезу, они, к моему удивлению, не встали и не пошли к лошадям. Вместо этого один из них начал складывать костёр, в котором вроде бы не было уже никакой необходимости. При этом он проявлял какую–то совершенно не нужную аккуратность. Разведя огонь, он встал рядом с костром, держа в обеих руках свой плащ.

Он начал то поднимать, то опускать плащ, на короткие промежутки заслоняя огонь костра. Он подавал сигналы! Однако он пользовался каким–то незнакомым мне кодом. Я посмотрел в сторону склона, ожидая увидеть где–нибудь на горизонте ответное мигание, но так ничего и не заметил.

Похоже, мои охранники и не ждали ответа на свои сигналы. Дав костру прогореть, они уселись вокруг него, и, по всей видимости, надолго. От их промокших плащей шёл пар. Время от времени они подбрасывали в костёр хворостину–другую. Наблюдая за ними, я понял, что они кого–то ждут. Но кого?

Годар кашлянул и заговорил.

— Мы ждём тех, кто передаст тебя Совету Владычиц, — сказал он. — Они заберут тебя от нас, и тогда уже никто не заявит, что ты пытался найти прибежище у Хорвана.

— Но ведь ты же сам говорил, что, когда Мудрейшие начнут допрашивать меня с помощью Силы, то выведают всё, — удивился я, не понимая, в чём смысл его неуклюжего манёвра.

— В общем–то, так оно и есть, — тупо отозвался Годар.

И тут меня осенило. Мудрейшие не смогут допросить меня в том случае, если я буду доставлен им мёртвым! Если те, кому предстояло везти меня в Эс, привезут туда мой труп, Мудрейшие никогда не узнают о моём пребывании в доме Хорвана.

— Зачем же ждать, чтобы кто–то убил меня? — спросил я. — У тебя же есть меч.

Годар молчал, но я решил добиться от него ответа.

— Или твой меч какой–то необычный и может навсегда обагриться кровавыми письменами, которые прочтут другие? — допытывался я. — В тебе нет и капли достоинства, присущего твоему господину. Он бы не обнажил меч перед тем, у кого связаны руки!

Годар впился в меня бешеным взглядом. Я понял, что задел его за живое, и он испытывает жгучее желание заставить меня умолкнуть навсегда. Но он сдержался — какое–то понятие о чести у него всё же было. И тут я вспомнил клятву, к которой прибегали лишь в исключительных случаях, ибо она считалась священной.

— Тебе известно моё имя, — сказал я. — Я — Кайлан из рода Трегартов. Как и ты, я служил здесь, на границе. Приходилось ли тебе хоть раз слышать моё имя помянутым недобрым словом?

По всей видимости, он не понял моего вопроса, но ответил прямо.

— Да, я знаю тебя. О тебе отзывались, как о храбром воине.

— Ну так слушайте, что я вам скажу, ты, Годар, и вы тоже, — обратился я к стражникам. — Пусть отсекут мне голову моим же мечом, если я замышлял зло против дома Дальмота или против кого–нибудь из живущих в Эсткарпе, — сказал я, отчеканивая каждое слово.

Это смутило их, воины заёрзали и стали переглядываться.

— Уловка это! — рявкнул Годар.

— Уловка?! — возмутился я. — Годар, я поклялся, что не желаю зла ни тебе, ни этим людям, какая же эта уловка? — Я повернулся к стражникам. — Вы–то хоть верите мне?

Они помедлили с ответом, затем сидевший в центре сказал: — Должны верить, раз ты дал такую клятву…

— Тогда о какой уловке ты говоришь? — обратился я к Годару.

Он вскочил с места, походил взад–вперёд и остановился передо мной, сверкая глазами.

— Для нас ты никто, — сказал он. — Мы должны покончить с тобой ради тех, кому присягнули в верности. Но твоя смерть обременит нашу совесть, и я не знаю, как быть. Видно, ты пользуешься колдовством, чтобы только спастись…

— Я такой же колдун, как и вы, — возразил я. — Я так же, как и вы, жил по присяге, но волей судьбы оказался вне закона. И вернулся я сюда по велению, а не по какому–то злому умыслу.

— Теперь поздно говорить об этом, — сказал вдруг один из стражников, показывая в сторону склона; там, вдали, показались фигуры всадников. Их было шестеро и направлялись они к нам.

— Это за тобой, — кивнул Годар в их сторону. — Я и в самом деле намеревался отдать тебя им на растерзание, но поскольку ты пришёл к Хорвану случайно и клянёшься в этом, они доставят тебя к Владычицам живым, а не мёртвым. Мне незачем брать на себя вину за твою смерть.

— Смотри, что это?! — воскликнул тот же стражник.

Всадников отделяло от нас открытое пространство, поросшее высокими травами. Эти травы вдруг ожили, уподобясь волнам на море. Через них в нашу сторону двигалось диковинное войско — оно состояло из животных! Неторопливо, нисколько не боясь, к нам приближались антилопы; почти рядом с ними, но не обращая на них внимания, вперевалку трусил большой медведь, а следом тенью скользил степной барс — ничуть не уступающий по величине своим горным собратьям. Присутствовали в этом войске и небольшие звери. Их не было видно, но они угадывались по колыханию трав.

— Что это стряслось со зверьём? — растерянно проговорил Годар.

Он вряд ли смутился бы так же, увидев вооружённых людей. Вообще, это зрелище могло напугать кого угодно.

Я медленно встал. Никто из стражников не одёрнул меня, они стояли, заворожённые увиденным.

Подобно тому, как заросли трав наполнились четвероногими обитателями, воздух наполнился несметным количеством птиц. Они слетались со всех сторон и с криками бросались вниз, вынуждая нас тесниться под прикрытие скалы. Я попытался мысленно соприкоснуться с осаждавшими нас пернатыми и четвероногими и уловил в их поведении определённую направленность и настойчивость, но как–либо воздействовать на них не смог.

Я вышел из укрытия, оставив там стражников, жавшихся к скале. Птицы с пронзительными криками носились надо мной, но ни одна из них не ударила меня — ни крылом, ни клювом. Четвероногие тоже сновали вокруг меня — поглядывая и огрызаясь на тех, кто меня сюда привёл. Чуть помедлив, я зашагал вниз по склону — прочь от Годара и его людей.

— Стой, а то буду стрелять! — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся и увидел, что на меня нацелен самострел. Внезапно над скалой появилась большая четвероногая птица — та, которую я так долго ждал. Она устремилась прямо на Годара, он закричал и, попятившись, упал, выронив оружие. Я пошёл дальше — мимо барса, который скалился на стражников и бил хвостом по земле, мимо сердито фыркающего бычка, мимо других зверей — крупных и мелких.

Я шёл мимо них, а вернее, сопровождаемый ими, и пытался понять, чья воля собрала их здесь. Лошади, на которых мы сюда приехали, пронзительно ржали и дёргались на привязи, их пугала близость хищников. Я снова услышал крики за спиной, но не обернулся.

Идти со связанными руками оказалось непросто. Я скользил по размытой дождём грязи и едва удерживал равновесие; приходилось постоянно следить за тем, куда ступаешь. Снова за спиной послышались какие–то звуки, да такие странные, что пришлось обернуться.

Мои конвоиры покинули укрытие и брели за мной, пошатываясь и спотыкаясь. Они шли не по своей воле — полчище зверей и птиц принуждало их к этому. Не знаю, куда подевались у стражников самострелы. Их лица были безумны — как у человека, разбуженного во время кошмарного сна и ещё не пришедшего в себя.

Я направился на восток, и стражники двинулись за мной. Мы шли в сопровождении сонмища птиц и зверей, больших и малых, которые кричали, пищали и рычали, словно выказывали своё недовольство тем, что ими кто–то распоряжается, — а на то было похоже. Я посмотрел в ту сторону, где мы заметили всадников. Но они куда–то исчезли, испугались звериного воинства и ускакали?

Это шествие зверей казалось мне какой–то фантасмагорией. Мелкие твари постепенно отстали, и мы остались в сопровождении крупных зверей и пернатых, среди которых, однако, не было видно большой зелёной птицы.

Наконец я остановился и, обернувшись, посмотрел на тех, кто следовал за мной. Их лица были серыми, а глаза — остекленевшими, они казались начисто лишёнными воли.

— Годар! — резко крикнул я, чтобы вывести его из оцепенения. — Годар, тебе бы лучше идти обратно — к дому Дальмота, которому ты так предан. Я не питаю к тебе вражды. Если бы у меня был меч, я бы обменялся с тобой в знак примирения.

Он больше не казался злобным.

— Что ж, — сказал он, — раз ты так говоришь, давай расстанемся с миром.

С опаской оглядываясь на зверей, Годар и стражники повернулись, чтобы идти на юг. Медленно, словно нехотя, звери расступились перед ними. Годар расправил плечи, затем посмотрел на меня.

— Мне придётся доложить обо всём случившемся, — предупредил он.

— Понятное дело, — ответил я.

— Постой! — Он порывисто шагнул ко мне, и тут же степной барс припал к земле и зарычал, оскалившись на него. Годар замер на месте. — Я хотел только развязать тебе руки, — растерянно пробормотал он. Но барс так и не позволил ему подойти ко мне.

— Ладно, Годар, оставь меня так, — сказал я. — Похоже, эти создания не совсем понимают нас. Ступай себе с миром и расскажи своим, как всё было. Ещё раз говорю: во мне нет ненависти ни к кому из вас.

Глава 18

Я обнаружил, что звери не только сопровождают меня, но и направляют, тем или иным образом давая понять, куда мне идти. Как только Годар и его люди исчезли из вида, я повернулся кругом — м тут же увидел оскаленную морду барса, позади которого стоял сердито похрапывающий и бьющий копытом в землю буйвол. Извечные враги, сейчас, однако, эти звери проявляли полное равнодушие друг к другу. Барс зарычал; я повернулся лицом на восток — рычание прекратилось. В окружении всей этой разношёрстной компании я двинулся в путь. Постепенно какие–то животные отставали, либо уходили прочь, но всё же меня сопровождал весьма внушительный эскорт четвероногих, в основном — крупных хищников. Над головой послышалась громкая трель — крылатый посланец Дагоны снова кружил в небе. Видимо, он тоже подсказывал мне путь. Я сошёл с тропы и побрёл сквозь заросли мокрой от дождя травы — такой высокой, что она порой скрывала от меня моих провожатых. Зелёный посланец описал надо мной ещё один круг и устремился за горизонт.

«По чьей воле происходят все эти странные вещи? — задавался я вопросом. — По воле Дагоны? Она что же — последовала за мной через горы? Нет, такого не могло случиться; как и все её соплеменники, она не могла даже на короткое время покинуть Эскор. А может быть, это происходит по воле Кимока? Нет, это ещё менее вероятно. Ни Кимок, ни даже Каттея не способны подчинить себе такую тьму зверей».

Впереди виднелись горы, до которых, судя по всему, оставалось идти не так уж долго. Я попытался если уж не порвать, то хотя бы ослабить бечёвку, стягивавшую мои руки, но она только врезалась мне в запястья до крови. Несмотря на боль, я не оставлял попыток ослабить петлю бечёвки, пока, наконец, не вытащил из неё, содрав кожу, одну руку, и не сбросил её с другой.

Дождь прекратился, но небо по–прежнему закрывали тёмные тучи. Уже сгущались сумерки. Наступающая темнота угнетала меня; ноги заплетались от усталости. Я остановился и обернулся. По пятам за мной всё так же следовали буйвол и чуть позади него — барс. Я попробовал сделать пару шагов в их сторону, и тут же раздалось сердитое фырканье и рычание. Я заметил в высокой траве и других зверей — поднявшихся на задние лапы или угрожающе присевших — и понял, что на запад мне хода нет. Меня явно выпроваживали из Эсткарпа.

Я добрёл до каменистой гряды и присел, чтобы дать отдых ногам. Сапоги для верховой езды не очень–то пригодны для долгого хождения пешком. Я огляделся по сторонам. Мой эскорт поредел: медведи и антилопы исчезли, осталось несколько барсуков; они не скалились и не рычали, но глаз с меня не спускали. Я задумался.

Было похоже на то, что кто–то стремился вернуть меня в Эскор. Всё во мне бунтовало против такого насилия. Сначала меня принудили отправиться в Эсткарп во имя какой–то заведомо обречённой на неудачу миссию, теперь меня выпроваживали отсюда. Я не видел в этом смысла. Да и кому понравится, когда им распоряжаются как пешкой по чьей–то прихоти?

Дермонт рассказывал мне как–то о древнем обычае, существовавшем в Карстене очень давно, ещё когда им правили люди древней расы. Раз в десять лет там проводилась ритуальная игра. На размеченной особым образом доске расставлялись вырезанные из дерева фигуры. По одну сторону доски садился самый могущественный в стране человек, по другую — какой–нибудь обездоленный босяк, отважившийся на игру, грозившую ему гибелью в случае проигрыша. Этот пария олицетворял собой силы разрушения и зла, в то время как могущественный правитель — силы благодатные и созидательные. Ставкой в игре было не только богатство правителя, но и благополучие всей страны; ибо в том случае, если босяк одерживал победу над правителем, в стране неизбежно наступал период хаоса и разрухи.

«А не затеяна ли кем–то эта игра сейчас? — подумал я. — Не являюсь ли я, Кайлан Трегарт, той самой фишкой? Как–никак в Эсткарпе установился определённый порядок жизни, который после оказанного Карстену отпора должен упрочиться. В Эскоре же царил всё тот же изначальный хаос. Быть может, в этой древней игре была скрыта некая истина?»

Думать себе не запретишь, но иногда от этого бывает мало толку. Я потряс головой, встал и принялся рвать траву, чтобы устроить себе постель на ночь.

Хотя я лёг спать на открытом месте, я не чувствовал страха. Может быть, потому, что я был не в себе, и мне на всё было наплевать, а может быть, потому, что сказывалась усталость.

Поднявшись утром с кучи сырой травы, я обратил взор на горы.

«Похоже, я всё–таки фишка в какой–то игре, — сказал я себе, — и мне нет иного хода, как тащиться наверх, в горы». С урчащим от голода животом, совсем безоружный, я тронулся в путь. Дважды я оглядывался назад. Мои провожатые, возможно, караулившие меня ночью, теперь не появлялись. Да у меня и не было более желания ещё раз соваться в Эсткарп. В течении всего дня надо мной довлело чувство, что мною кто–то командует. «Глупость, сущая глупость… — мысленно твердил я себе. — Кому и зачем всё это было нужно — заставить меня отправиться в Эсткарп и тут же изгнать из него? Чего я в результате достиг? Пообщался с беженцами из Карстена и произвел на них отнюдь не благоприятное впечатление…»

Мне–то казалось, что я был послан в Эсткарп набрать рекрутов; но мне не удалось даже приступить к выполнению своей задачи. Так в чём же тогда заключался истинный смысл моего прибывания в Эсткарпе? Бесполезно было пытаться это понять. Я знал только, что мною распоряжаются, и от этого мне было не по себе. Меня обуял невыносимый страх, и я, как безумец, побежал вниз — по склону какого–то ущелья. В конце концов, я споткнулся, упал и, судорожно глотая воздух, стал в отчаянии колотить распухшими руками по земле, пока не пришёл в себя. Когда кровь перестала стучать в ушах, я услышал журчание воды и пополз на звук. Добравшись до лужицы, которую питал родник, я припал к ней всем лицом и стал жадно пить. Холодная вода вмиг прояснила мне голову и помогла снова стать самим собой. «Всему можно найти объяснение, — подумал я. — И на этот раз его следует искать в Эскоре. Звериное воинство не могло быть послано Эсткарпом. Чем скорее я вернусь в Эскор, тем скорее узнаю, в чём смысл происходящего».

Голод терзал меня, но мне это было не впервой. Я заставил себя встать и двигаться дальше. «Только бы выйти в ту долину, откуда мы начали подъём на скалы», — с надеждой твердил я себе и тут заметил, что как–то вяло воспринимаю окружающее — то ли от голода, то ли потому, что снова оказался под влиянием сил, которые мешали нам тогда, при побеге из Эсткарпа.

Наступление темноты не остановило меня, я был одержим стремлением вернуться в Эскор. Наконец передо мной открылось какое–то узкое ущелье, и я заскользил по склону горы, слабо надеясь на то, что окажусь на заветной тропе. Спустившись вниз и осмотревшись, я увидел невдалеке свет костра… и оцепенел. «Меня опередили, — подумал я. — Они поджидают меня, чтобы снова взять в плен». — Я стоял и тупо соображал, как быть. — «Если я побегу назад, то заблужусь в горах и не найду пути в Эскор», — подумал я.

«Брат… Брат…» — вдруг прозвучало у меня в мозгу. Я был настолько погружён в размышления, что едва обратил на это внимание. Но спустя мгновение встрепенулся: Кимок?.. Неужели это Кимок зовёт меня? Я сорвался с места и, выкрикивая имя брата, побежал к огню.

Он вышел мне навстречу, обнял, подвёл к костру и усадил на кучу лапника. Затем протянул мне миску горячей, душистой похлебки. Я с жадностью ел суп и время от времени бросал взгляды на брата. Он был в таком же зелёном одеянии, что и народ Дагоны, на поясе у него висел боевой кнут, и всё же он оставался таким, каким запомнился мне во время службы на границе. Мне показалось даже, что я снова сижу с ним у костра на бивуаке. Я первым нарушил молчание.

— Ты знал, что я возвращаюсь? — спросил я.

— Она знала — Владычица Зелёного Безмолвия, — ответил он, и я почувствовал холодок в его голосе. — Она сказала нам, что тебя схватили…

— И что дальше?

— Каттея порывалась броситься к тебе на помощь, но ей не позволили. Они лишили её возможности мысленно общаться с нами! — Он сказал это со злостью. — Но меня они не стали удерживать, да и не смогли бы. Более того, они решили проверить на мне, как действует их особое колдовство. Они наложили на меня чары и отпустили искать тебя. Я не очень–то верил, что эти чары как–то помогут, тем более здесь, в Эсткарпе, но, похоже, они всё–таки действуют, раз ты объявился… Кайлан, почему ты ушёл от нас?

— Потому что так было надо, — ответил я и стал рассказывать ему обо всём, что случилось со мной с момента моего пробуждения от вещего сна, там, в Зелёной Долине. Я не скрывал и того, что постоянно чувствовал на себе чьё–то давление, но чьё — так и не смог понять.

— А Дагону ты не подозреваешь? — насторожился он. Я покачал головой.

— Нет, ей это ни к чему. Видишь ли, брат, все мы являемся фишками в какой–то игре, смысл которой нам не дано постигнуть. Меня заслали сюда, а затем позволили — нет, заставили! — вернуться в Эскор. Есть ли в этом какой–то смысл?

— Мне этого тоже не понять, — согласился он. — В Эскоре, судя по слухам, скапливаются тёмные силы, и люди готовятся сразиться с ними. Честно говоря, я этому даже рад: игры втихую — не по мне.

— А что Каттея? Ты сказал, будто её лишили возможности общаться с нами.

— До тех пор, пока она не даст обещание не пользоваться Силой. Они утверждают, что это будит нечисть. — Он обернулся и показал рукой в сторону скалистого склона. — Завтра днём мы увидимся с зелёными, они нас ждут.

В ту ночь меня мучили сновидения. Мне снилось, что я вместе с другими воинами объезжаю на коне луга и поля Эскора, облачённый в доспехи и с мечом на поясе. Я узнавал среди воинов давних знакомых, но видел и множество незнакомцев. Я увидел даже госпожу Крисвиту, тоже одетую в кольчугу и с мечом на поясе. Она ехала в толпе конников, состоявшей из людей древней расы, и улыбалась мне. Мы двигались куда–то единым войском: на нашем знамени была большая зелёная птица. Ветер трепал знамя, и казалось, что птица живая и машет крыльями. Какие–то невероятные чудовища угрожали нам со всех сторон, но мы оказывали им достойный отпор.

— Кайлан! — меня разбудил Кимок, тряся за плечо. — Что, кошмар снится?..

— Как сказать… — ответил я. — Брат, ты жаждал сразиться с нечистью, похоже, нас это ждёт, и либо мы освободим Эскор от гадов, либо навсегда останемся в его земле. Трудное нам выпало время…

И вот нам пришлось во второй раз взбираться по скалистой круче, как бы обозначавшей границу Эсткарпа. Выбравшись на гребень, мы не поспешили сразу к тропе, ведущей в Эскор, но дали себе немного отдохнуть и оглядеться. У Кимока была труба с линзами; он вынул её из кармана и поднёс к глазам. Вдруг брат замер и весь напрягся.

— Что такое? — встрепенулся я.

Вместо ответа, он передал мне трубу. Я посмотрел в неё и увидел деревья, скалы и… людей! «Да что же это такое? — удивился я. — Неужели мои преследователи? Тогда они припоздали немного. Они ведь тоже с вывихом насчёт востока, и дальше им ходу нет. Но что–то их многовато…»

Я покрутил коленца трубы, чтобы настроить её получше, и увидел: всадник… другой, третий… Невероятно! Я взглянул на Кимока. Он с недоумением уставился на меня.

— Кайлан, ты заметил, что среди них — женщины?

— Неужели сами Мудрейшие взялись преследовать нас? — пробормотал я растерянно.

Он рассмеялся.

— А ты видел хоть одну Мудрейшую с младенцем на руках?

Я снова навёл трубу на всадников и на этот раз среди них разглядел женщину. Как и все остальные она была в плаще и в штанах для верховой езды, только перед ней покачивалась привязанная к седлу детская колыбелька.

— Должно быть, Эсткарп подвергся нападению, и это беженцы, — сказал я.

— Я так не думаю, — ответил Кимок. — Они явились с юго–запада. А нашествие на Эсткарп возможно только со стороны Ализона, с севера. Нет, это не беженцы. Скорее, это рекруты, за которыми ты был послан, брат.

— Какие рекруты? — возразил я. — Женщины с детьми? Я поведал о своей миссии только людям Хорвана, и они сочли всё это глупой выдумкой, когда я назвался по имени. Какой смысл им следовать за мной?..

— Об этом не тебе судить, — ответил он загадочно.

Не знаю почему, но мне вспомнилась сцена из детства — один из тех редких моментов, когда в Эстфорд приезжал навестить нас отец. В тот день он привёз с собой Откелла — нашего учителя боевого искусства. Отец рассказывал о недавнем происшествии на Горме. К острову прибило течением корабль салкаров, ходивший в дальнее плавание. Вся команда на нём была мертва. По записям в судовом журнале выяснилось, что люди погибли от какой–то болезни, которой кто–то из них заразился в заморском порту. Корабль отбуксировали в море, подожгли, а затем потопили — вместе с мертвецами. А виной всему был один–единственный матрос, который принёс с берега какую–то смертельную заразу. «А что, если я был отправлен в Эсткарп, чтобы заразить людей стремлением податься на восток…» — подумал я. Какой бы дикой ни казалась эта мысль, она кое–что объясняла.

Кимок взял у меня трубу, чтобы снова посмотреть на тех, кто к нам приближался.

— Я бы не сказал, что им туманят зрение или ещё как–нибудь препятствуют, — заметил он. — Похоже, какие–то силы стремятся возродить древний народ.

— А может, всего лишь добавить фишек в игру, — не удержался и съязвил я.

— Им придётся расстаться с лошадьми, — сказал он деловито, и мне почему–то захотелось стукнуть его по затылку. — Но у нас есть верёвки, и мы поможем им поднять скарб…

— Ты уверен, что они направляются к нам? — спросил я. — Почему ты так уверен?

— Потому что это и в самом деле так, — услышал я за спиной голос Каттеи. Она подошла к нам и взяла нас за руки. — Но сюда идут только те, кто не мог не откликнуться на твой зов, Кайлан. А знаешь, почему так случилось, что посланцем оказался именно ты? Да потому, что из нас троих только ты мог заразить людей Эсткарпа стремлением идти на восток…

— Навстречу смерти, — добавил я.

— Может, и так, — согласилась сестра. — Но разве каждый из нас со своего первого вздоха не приближается к смерти? Никто не волен определить час её прихода, как не был волен и ты в своей миссии. Мы входим в новую жизнь, которой не понимаем. Оставайся воином, брат, каким был всегда. Разве можно винить меч за то, что он сеет смерть? Конечно же, ответственность всегда на том, кто им распоряжается.

— А кто распоряжается тем, что происходит сейчас? — спросил я.

— Тому имя — Вечность, — ответила сестра. Её ответ поразил меня. Для меня не было откровением то, что многие верят в первопричину всех вещей, но явилось неожиданностью, что об этом заговорила Каттея, — ведь она хотела стать колдуньей.

— Нет, Кайлан, — продолжила сестра, уловив мои мысли. — Обретение знаний не обязательно лишает человека веры в Изначальное. Я не знаю, по чьей воле вступили мы на эту неизведанную стезю, но обратного пути нам нет.

…Так мы вошли в Эскор, который нам предстояло отвоевать у тёмных сил с помощью мечей, отваги и колдовства. Но об этом — особый рассказ…

Волшебник Колдовского Мира

Глава 1

История нашего рождения многим уже известна. Наша мать, госпожа Джелит из Эсткарпа, пожертвовала своим Колдовским Даром ради брака с чужеземцем Симоном Трегартом, но не полностью утратила Силу, и мы трое, рождённые ею в тяжких муках, унаследовали некоторые её способности. Брату она дала имя Кайлан–воин, сестру назвала Каттеей, что значит — колдунья, а моё имя, Кимок, означает — мудрость. Правда, мудрость моя всегда сводилась к пониманию того, что знаю я слишком мало. И хотя жажды познания мне было не занимать, сколько ни примеривался я к чаше истинной мудрости, мне пока удалось лишь едва пригубить её. Впрочем, быть может, и сознание собственного несовершенства — тоже мудрость.

С самого детства я никогда не знал одиночества: мы, трое близнецов, — явление, доселе небывалое в Эсткарпе — всегда ощущали, как тесно связаны между собой наши души: Кайлан, казалось, был создан действовать, Каттея — чувствовать, а я — мыслить. Мы могли понимать друг друга без слов, и порой возникало чувство, что не только дух, но и тела наши по–прежнему находятся в некоем единстве. Потом настал тот печальный день, когда Владычицы отлучили от нас Каттею, и мы с Кайланом надолго потеряли сестру.

Война поглощает все силы человека, одни тревоги сменяются другими, живёшь от восхода до заката, от сумерек до рассвета. Так было и у нас с братом. Много дней провели мы в седле, защищая границы Эсткарпа от посягательств соседнего Карстена.

Но удача изменила мне, и один удар короткого клинка превратил здорового сильного воина в жалкого калеку. Однако, несмотря на телесные страдания, я был рад этой вынужденной передышке, благодаря которой, вдобавок, наша сестра вновь оказалась на свободе.

Моя правая рука осталась изувеченной, воевать я не мог и, едва затянулась рана, отправился в Лормт. Воюя в горах, я узнал нечто весьма любопытное: к югу от Эсткарпа простирался враждебный Карстен, к северу — не менее враждебный Ализон, а на западе бороздили море, опустошая прибрежные земли, наши давние союзники — салкары. Но в Эсткарпе ничего не знали о том, что происходит на востоке, как будто за горной цепью, видневшейся вдали в ясную погоду, был конец мира. У моих товарищей отсутствовало всякое понятие о восточном направлении — эта сторона света для них не существовала.

В Лормте седая древность ощущалась ещё более явственно, чем где бы то ни было в Эсткарпе, история которого уходит так далеко в глубь веков, что учёные до сих пор не докопались до её истоков. Некогда Лормт был процветающим городом, а ныне превратился в руины, среди которых уцелели лишь немногие строения, и было непонятно, зачем вообще построили его в этих пустынных местах. Под ветшающими сводами хранятся рукописи древней расы, и в них, как кроты, роются переписчики, выискивая то, что кажется им достойным остаться в истории. Хотя, конечно, у каждого свой вкус, и не исключено, что полуистлевшие страницы в соседнем шкафу таят нечто гораздо более важное.

В Лормте я искал разгадку тайны неизвестных восточных земель. Мы с Кайланом никогда не оставляли надежды разыскать Каттею, чтобы вновь быть всем вместе. Но в таком случае нам пришлось бы скрываться от гнева Владычиц, и вот тогда–то мы могли бы найти прибежище в неведомой стране на востоке.

Поселившись в Лормте, я ставил перед собой две задачи: заняться древними рукописями и заново научиться держать меч — в левой руке. Я понимал, что живу в суровом мире, и горе всаднику, который появится безоружным, когда солнце в Эсткарпе, багровея, садится и земля погружается в полумрак.

Я узнал достаточно, чтобы убедиться: на востоке — действительно наше спасение, во всяком случае, имелась возможность укрыться там от гнева колдуний. Помимо того, мне удалось почти полностью восстановить утраченные воинские навыки.

Удобный случай представился нам с братом, когда колдуньи решили нанести по Карстену небывалый удар, и, сосредоточив всё внимание на выполнении этой задачи, начали двигать и шатать горы, как будто кухарка размешивала варево в гигантском котле. Мы с Кайланом встретились в родном Эстфорде и, воспользовавшись ночной неразберихой, отправились за сестрой в Обитель, где её держали колдуньи.

А потом мы втроём устремились на восток, к горам, за которыми простирался Эскор — разорённая земля, откуда в давние времена вышла древняя раса: где светлые и тёмные силы, вырвавшись наружу, приняли самые причудливые формы. Вместе и поодиночке преодолевали мы враждебные силы. Воспользовавшись своими способностями для достижения нашей общей цели, Кайлан оказался во власти одной из этих сил и, попав в беду, прошёл через многие испытания, пока мы не добрались до благодатной Зелёной Долины.

Её жители были не совсем нашей крови. Да мы и сами только наполовину принадлежим к древней расе — наш отец пришёл в Эсткарп из другого мира. В жилах обитателей Зелёной Долины течёт кровь не только древней расы, их происхождение ещё более древнее, ибо предки этого народа жили здесь ещё до появления древней расы. В Эскоре существовало об этом множество легенд, которые распространились повсюду, и нам доводилось слышать их в детстве.

Под влиянием неведомой силы Кайлан вернулся через горы в Эсткарп. От него необъяснимая потребность идти на восток передалась потомкам древней расы, изгнанным из Карстена во время войны с колдерами, и с тех пор ставшими бездомными скитальцами. Кайлан возвратился в Эскор, и они пришли вместе с ним. И не только воины, но и их жёны с детьми и всем своим нехитрым скарбом — чтобы поселиться на новом месте.

Жители Зелёной Долины вместе с Дагоной, их Владычицей (той самой, что помогла Кайлану в беде), и Эфутуром, Хранителем Зелёного Безмолвия, провели переселенцев через горные ущелья в безопасную Долину.

Таковы предшествующие события. Они стоят несколько особняком по отношению к истории Великой Войны, но по праву связаны с ней, так как помогли приблизить решающую победу.

События, о которых пойдёт речь далее, начались в Зелёной Долине — в этом светлом благодатном краю. Её обитатели издавна пользовались знаками, которые охраняли Долину от злых сил, и каждый, кто попадал сюда, обретал покой и радость. Я встречал эти знаки в рукописях Лормта и верил в их чудодейственную силу.

Но, как ни приятна была жизнь в Долине, нам не пришлось долго наслаждаться покоем — весь Эскор вокруг пришёл в движение. В давние времена эту страну потрясали войны, не менее опустошительные, чем та, что ныне истощала нашу родину на западе. Здесь, в Эскоре, люди, стремившиеся овладеть знанием, преступили границу благоразумия. Иные рвались к власти ради самой власти, и, как всегда бывает при этом, над землёй нависла Тень чернее ночи. Страну раздирали на куски, и часть древней расы ушла за горную цепь, воздвигнув за собой непреодолимый барьер, отрекаясь от прошлого.

Оставшиеся продолжали ужасную беспощадную войну, сметая всё на своём пути. Некоторые — например, зелёные, не отступившие от законов, перебрались в необитаемые земли. К ним присоединились и другие люди, не потерявшие здравого смысла: часть из тех, на ком проводили опыты невежды, рвавшиеся к тайному знанию, ещё не успела стать орудием зла.

Но таких было мало, и никто не мог противостоять Великим, опьянённым властью над непостижимыми силами. Приходилось выжидать, пока буря промчится и стихнет. А Тёмные уничтожали друг друга в сокрушительных схватках. Большинство из них ушло, открыв Врата в другие времена и миры, вроде тех, через которые появился в Эсткарпе мой отец. Но уходя, они оставляли за собой средоточия древнего зла, и к тому же отпущенных или забытых слуг — быть может, готовых при случае, если их призовут, снова служить злу.

Когда мы попали в Эскор, Каттея в безвыходной ситуации прибегла к своим колдовским познаниям. При этом она нарушила неустойчивое равновесие, в стране вновь стало неспокойно, и зелёные поняли, что вот–вот разразится новая война, но на этот раз необходимо сражаться, чтобы не быть стёртыми в порошок между жерновами тёмных сил.

Все представители светлых сил собрались, чтобы обсудить план отпора грозящему злу. Совет этот созвал Эфутур, и присутствующие являли собой весьма пёстрое сборище странных существ — не то людей, не то животных.

Эфутур выступал от имени зелёных. Справа от него я увидел одного из рентанов, которые могли перевозить на спине всадников и разговаривали человеческим голосом. Это был Шапурн, предводитель опытных воинов. Возле него на камне сидела покрытая радужной чешуёй ящерица. Когтистыми пальцами она держала шнурок, унизанный серебряными шариками, и перебирала их, словно каждый служил напоминанием о какой–то теме, которую необходимо было затронуть при обсуждении.

Рядом сидел человек в шлеме, а справа и слева от него — мужчина и женщина в торжественном церемониальном облачении. Это были Хорван, Крисвита и командующий их войсками Годгар. Возле них расположились Дагона, Кайлан и Каттея. А по соседству, на другом камне — фланнан Фарфар — с покрытым перьями человеческим телом, крыльями птицы и когтистыми лапами вместо ног. Его присутствие на совете было скорее вопросом престижа: я знал, что фланнаны слишком рассеянны, чтобы составить настоящее войско, но они отличные гонцы.

Напротив разместились вновь прибывшие. Среди них выделялось существо с телом птицы и головой зубастой ящерицы, красноватая чешуя на его узкой голове резко контрастировала с сизым оперением тела. Существо то и дело беспокойно хлопало крыльями и вертело головой, оценивающе разглядывая окружающих. Это был предводитель врангов, обитателей горных вершин. Дагона церемонно раскланялась с ним: — «Привет тебе, крылатый Форлонг».

А четверо его соседей имели человеческий облик. Как нам сказали до их прибытия, это были потомки древней расы, которые бежали когда–то в горы. Главным среди них был высокий смуглолицый человек, чьи черты свидетельствовали о чистокровном происхождении. Он был молод на вид, но о возрасте этого народа судить всегда трудно: признаки старения проявляются у них только за несколько недель до смерти — если они доживают до старости, что в последнее время бывает довольно редко. Он обладал привлекательной внешностью и хорошими манерами.

А я вдруг почувствовал, что ненавижу его.

Будучи тесно связанными между собой, мы с братом и сестрой в прошлом привыкли не искать большой компании. Когда Каттею у нас отняли, я довольствовался привязанностью к Кайлану. При этом к кому–то из товарищей по оружию я мог относиться с симпатией, к кому–то — с неприязнью, однако никогда раньше не пронзала меня такая сильная ненависть — разве что в бою с карстенцами во время их очередного набега. Но в те минуты я испытывал ненависть скорее к врагу вообще, чем к определённому человеку. А этого горца Динзиля я возненавидел отчаянно, нестерпимо и сам не понимал за что. Это было так неожиданно, что, когда Дагона представила нас друг другу, я даже не сразу смог пробормотать приветствие.

И мне показалось, Динзиль угадал моё состояние, и это позабавило его, как забавляет взрослого поведение ребёнка. — «Но я не ребёнок, — промелькнуло у меня в голове, — и, пожалуй, Динзилю скоро представится случай в этом убедиться».

Представится случай… Глядя в его спокойное красивое лицо, я понял, что меня одолевает не только ненависть, но и мрачное предчувствие, как будто появление этого хозяина гор вот–вот навлечёт какую–то беду на нас всех. Однако я рассудил, что если зелёные пригласили его, значит они видят в нём друга и его прибытие для них — добрый знак. Им ли не знать, откуда может грозить опасность, и, конечно, они не стали бы открывать ворота тому, кто отмечен печатью зла.

Когда мы втроём впервые пересекали поля и леса Эскора, Каттея шутя заметила, что всегда носом чует враждебную колдовскую силу. К сожалению, мой нос ничего не говорил мне о Динзиле, и тем не менее какой–то внутренний страж предупреждал меня об опасности.

Динзиль очень толково говорил на Совете и выказал немалые познания в военном деле. Его спутники время от времени тоже вставляли слово–другое, упоминая о старых заслугах Динзиля перед своими соплеменниками.

Эфутур достал карты местности, искусно изготовленные из сухих листьев, прожилки и расцветка которых служили условными обозначениями. Карты переходили из рук в руки, и все обменивались замечаниями. Форлонг, всполошённо и невнятно квакая, сообщил, что холм, на котором расположены три круга менгиров, таит в себе такую угрозу, что даже пролетать над ним — смертельный риск. Мы отметили опасное место на карте, и она ещё раз прошла по кругу.

Я разворачивал очередную карту, когда меня вдруг что–то толкнуло, и я перевёл взгляд на свою покалеченную правую руку (она давно перестала болеть, и я уже почти забыл о ней, научившись пользоваться ею). Некоторое время я в замешательстве разглядывал свою руку, а потом поднял глаза…

Динзиль! Он смотрел на мои изуродованные пальцы, смотрел и едва заметно улыбался, но от этой улыбки я сразу вспыхнул, почувствовал желание отдёрнуть руку и спрятать её за спину. Но почему? Ведь я получил ранение в честном бою, в этом не было ничего зазорного. И всё–таки Динзиль так смотрел на мои рубцы, что мне стало не по себе. На его лице было написано, что любое уродство — презренно и должно быть скрыто от людей.

Потом он поднял глаза, наши взгляды встретились, и снова я прочитал по его лицу, что он всего лишь забавляется — так иных людей веселит зрелище чужого несчастья. Он заметил, что я всё понял, — и это явно ещё больше развлекло его.

«Нужно предупредить их, — лихорадочно думал я, — предупредить Кайлана и Каттею. Они прочтут мои мысли, разделят мои предчувствия и смутные подозрения и будут начеку. Но чего же именно следует опасаться? И почему?» — Ответа на эти вопросы у меня не было.

Я снова взглянул на карту и стал демонстративно разглаживать её двумя негнущимися пальцами покалеченной руки. Во мне клокотал смертельный гнев.

Наконец Эфутур сказал:

— Необходимо послать представителей к кроганом и фасам.

— Не стоит слишком рассчитывать на них, — заговорил Динзиль. — Раз они до сих пор сохраняют нейтралитет, не исключено, что они и в дальнейшем предпочтут занимать такую же позицию.

Его нетерпеливо прервала Дагона:

— Если они считают, что даже сейчас, когда объявлена война, их нейтралитет может сохраняться, то они просто глупцы!

— Возможно. С нашей точки зрения, — ответил Динзиль. — Их интересы вряд ли противоречат нашим, но они не потерпят никакого нажима. Нам, горцам, доводилось иметь дело с кроганами, и мы знаем — если на них давить, они начнут огрызаться. Поэтому вступить с ними в контакт безусловно нужно, но без нажима и очень аккуратно. После передачи Меча Союза дадим им время собрать свой собственный совет, и не следует выражать недовольство, если они сперва ответят отказом. Борьба только начинается, она будет долгой, и тот, кто на первых порах останется в стороне, может под конец оказаться её участником. Раз уж мы хотим, чтобы они встали под наши знамёна, надо дать им возможность самим сделать выбор, когда придет время.

Эфутур кивнул в знак согласия, остальные вслед за ним тоже закивали. Я не мог затевать с ними спор: это их земля — им и решать. Но я понимал, что очень недальновидно начинать войну, когда кто–то не определил свою позицию, а значит, в любой момент может стать врагом и ударить в слабое место.

— Итак, мы посылаем Меч Союза кроганам и фасам, обитателям торфяных болот, — подвёл итог Эфутур.

— Если только нам удастся их найти! — иронически заметила Дагона. — От них всего можно ожидать. Зато на тех, кто присутствует здесь, мы можем рассчитывать полностью, верно, господин Динзиль?

Он пожал плечами:

— Кто я такой, чтобы ручаться за других? Конечно, собрать всех, кто поддерживает дружеские отношения, — мера необходимая; сейчас важно, с кем и насколько переплетены наши интересы, хотя, возможно, даже давним друзьям нельзя доверять полностью. Я скажу вот что: все силы, на которые можно рассчитывать, находятся в этой тихой Долине; к ним присоединятся ещё те, кого мы приведём сюда позже. Горы будут с вами. Посылайте миссию в низину.

Не решаясь прибегнуть к мысленному общению с Кайланом и Каттеей здесь, на совете, я с нетерпением ждал его окончания. Не зная, какой Силой или даром владеют присутствующие, я не рискнул мысленно призвать брата и сестру. Вскоре мне представился случай поговорить с Кайланом, когда он сопровождал Хорвана, отправившегося искать место для своего лагеря. Но прежде я оказался рядом с Годгаром, мы разговорились о войне с Карстеном и выяснили, что в разное время воевали в одном и том же районе гор.

Я неплохо знал таких людей. Это прирождённые воины, из них получаются хорошие командиры, но чаще они исправно служат под началом того, кто пользуется их уважением. Они составляют крепкое ядро всякого войска, ведущего честную войну, а в мирное время чувствуют себя не в своей тарелке, словно утрачивая смысл существования, если меч слишком долго остается в ножнах. Годгар ехал и, будто принюхиваясь, скользил взглядом по сторонам, запоминая ориентиры на местности, как опытный разведчик, привыкший к любым превратностям судьбы.

Облюбовав место для лагеря, Хорван приказал разбить палатки, хотя климат в Долине был такой мягкий, что вполне можно было заночевать под открытым небом. Наконец я подъехал к Кайлану, мы пустили лошадей рядом, и я заговорил с ним о Динзиле.

Начав объяснять, в чём дело, я заметил, что Кайлан хмурится. Я замолчал и пристально посмотрел на него. Затем я прибегнул к мысленному контакту и с удивлением обнаружил — впервые в жизни — его недоверие к моим словам. Я был поражён: брат считал, что я навожу тень на ясный день, пытаюсь посеять раздор…

— Нет, не то, — горячо запротестовал он, в свою очередь уловив мои мысли.

— Но что ты имеешь против этого человека? Что, кроме неясных ощущений? Если он враг, то почему же его пропустили знаки, которые оберегают Долину? Я уверен, она надёжно защищена от всех, кто связан с Великой Тенью.

Но как же он ошибался! Хотя тогда мы об этом не знали.

Чем мог я доказать верность моих подозрений? Что смущало меня? Выражение глаз Динзиля? Это было всего лишь ощущение — но именно такие ощущения служат нам, обыкновенно, последней защитой.

Кайлан улыбнулся мне, его недоумение постепенно прошло, но я уже замкнулся в себе. Как обжёгшийся ребёнок, доверчиво протянувший руку к раскалённым углям, привлечённый их светом и не ожидавший опасности, я теперь смотрел с подозрением на всё вокруг.

— Считай, что ты меня предупредил, — сказал брат, и я понял, что он не верит моим предчувствиям.

В тот вечер был устроен пир, хотя, казалось бы, какое может быть веселье в преддверии войны. Но этикет есть этикет, и, возможно, его соблюдение в такой момент придавало собравшимся уверенности в том, что всё идёт своим чередом. Я до сих пор не поговорил с Каттеей — не решался после неудавшегося разговора с Кайланом. Теперь меня угнетало, что она сидит за столом рядом с Динзилем, и он, улыбаясь, что–то говорит ей, а она улыбается и смеётся в ответ.

— Ты всегда так молчалив, воин с суровым лицом?

Я повернулся и увидел Дагону — ту, что меняла свой прекрасный облик, становясь такой, какой хотел её видеть глядящий на неё человек. Сейчас её волосы были цвета воронова крыла, и на белом лице играл лёгкий румянец, при заходе же солнца волосы казались золотисто–медными и кожа — золотисто–смуглой.

— «Интересно, каково это — быть столь разной?» — спросил я себя.

— Какие думы владеют тобой, премудрый Кимок? — продолжала поддразнивать меня Дагона, и я вышел из оцепенения.

— Невесёлые думы, моя госпожа.

Дагона посерьёзнела, перевела взгляд на кубок, который держала в руках, слегка качнула его, и пурпурная влага плеснула в края.

— Мне кажется, твои думы слишком угнетают тебя.

— Так оно и есть.

Почему я это сказал? Я не привык ни с кем откровенничать — кроме брата и сестры, конечно; ведь мы трое раньше всегда были заодно. Были… А теперь? Я снова взглянул на Каттею, улыбавшуюся Динзилю, и на Кайлана — тот был поглощён беседой с Эфутуром и Хорваном, словно стал между ними связующим звеном.

— Ветка, не цепляйся за листья, — мягко произнесла Дагона. — Наступит час — ветер всё равно сорвёт их и унесёт прочь. Но взамен вырастут новые.

Я понял намёк, зная, что между ней и Кайланом установились особые взаимоотношения, но именно это нисколько меня не задевало. Я был готов и к тому, что когда–нибудь рядом с Каттеей тоже появится близкий человек. Я ничего не имел против того, чтобы Каттея смеялась в этот вечер, и женское кокетство заслоняло в ней и колдунью, и сестру. Но рядом с ней сидел Динзиль!

— Кимок!

Я снова взглянул на Дагону, испытующе смотревшую на меня.

— Кимок, что с тобой?

— Госпожа, — я смотрел ей в глаза. — Я чувствую опасность. Я боюсь…

— Динзиля? Боишься, что он отнимет у тебя взлелеянное тобой сокровище?

— Да, я боюсь Динзиля. А точнее — того, кем он может оказаться.

Не сводя с меня глаз, она поднесла кубок к губам.

— Я присмотрюсь к нему, воин. Очевидно, я неправильно поняла тебя поначалу. Не родственная ревность снедает тебя, этот человек неприятен тебе сам по себе. Почему?

— Не знаю. Просто смутное ощущение.

Дагона поставила кубок:

— Чувства вернее слов. Будь спокоен, я понаблюдаю за ним.

— Благодарю, госпожа, — тихо ответил я.

— Ты можешь ехать с лёгким сердцем, Кимок, — добавила Дагона. — И пусть тебе сопутствует удача. Но не выпускай из рук меч.

Я кивнул ей, поднимая свой кубок.

Таким образом, Дагона узнала о том, что меня мучило, и отнеслась к этому серьёзно. И всё–таки беспокойство моё не улеглось. Наутро мне предстояло отправиться с миссией к кроганам, а Динзиль явно не собирался покидать Долину.

Глава 2

Итак, решено было, что зелёные и все мы, к ним присоединившиеся, попытаемся заключить союз с жителями низинных областей. Кайлан должен был выехать с Дагоной к фасам, подземным обитателям, которых мы ещё ни разу не видели. Их стихией были сумерки и ночь, но, насколько мы знали, к Великой Тени они никакого отношения не имели. А я отправлялся с Эфутуром к кроганам, чьими владениями были реки, озёра и все водные пути Эскора. То, что я и Кайлан — из Эсткарпа, должно было придать нашей миссии особый вес.

Мы с Эфутуром выступили в путь ранним утром. Кайлан и Дагона проводили нас. Они дожидались ночи — чтобы вызвать фасов, надо было установить факелы в отдалённом пустынном районе.

Лошадей мы оставили в Долине: я ехал верхом на одном из помощников Шапурна, а Эфутур — на самом Шапурне. Наши скакуны–рентаны были чуть крупнее вьючных лошадей. Их шкура, ярко–рыжая на спине и кремовая на животе, лоснилась; на лбу у каждого торчал длинный изящно выгнутый красный рог. Идя галопом, они задирали короткие пушистые хвосты, кремовые, как и пушок между ушей.

Рентаны были без узды — такие же полномочные представители, как и мы, из любезности предложившие нам свои услуги, чтобы ускорить наше путешествие. А поскольку все пять чувств у них были развиты острее, чем у нас, рентаны выступали так же в роли разведчиков, чутко реагируя на любую опасность. Эфутур был в зелёном одеянии жителей Долины, за поясом у него торчал боевой кнут, их излюбленное оружие. На мне была кожаная куртка и кольчуга Эсткарпа. После долгого перерыва кольчуга казалась непривычно тяжёлой. Шлем с кольчужным шарфом тонкой работы я держал в руке, подставляя голову свежему рассветному ветерку.

Хотя в Эскоре стояла осень и недалеко было до холодов, но, казалось, лето не торопилось уходить отсюда. Кое–где на деревьях и кустах мелькали жёлтые и красные листья, но ветер был тёплый — утренняя прохлада быстро рассеялась.

— Обманчивая тишина, — произнёс Эфутур. Его красивое лицо всегда было невозмутимо, почти не отражало эмоций, но теперь во взгляде появилась настороженность. На лбу у Эфутура, как и у всех его соплеменников–мужчин, виднелись из–под кудрей светлые рожки. Как и у Дагоны, только в меньшей степени, у него менялся цвет лица и волос. Пока не рассвело, у Эфутура были тёмные кудри и бледное лицо, однако с первыми лучами солнца кудри порыжели, а лицо посмуглело.

— Обманчивая тишина, — повторил он. — Тут на каждом углу ловушки с приманкой.

— Уже видел такие, — заверил я его.

Шанурн чуть ускорил шаг и свернул с дороги, ведущей в Долину. Мой скакун последовал за ним, хотя я и не слышал никакого приказа. Казалось, мы двигаемся назад, на возвышенность, но, проехав немного в гору, мы снова стали спускаться под уклон. Тропа, по которой мы ехали, была, по всем признакам, какой–то заброшенной дорогой. То тут, то там из земли выступали каменные плиты, образуя ступени, по которым осторожно ступали наши четвероногие товарищи.

Вскоре мы оказались в другой долине, покрытой темно–зелёными зарослями — не то низкорослыми деревьями, не то высокими кустами. Сквозь них виднелись остатки разрушенных древних стен.

— Ха–гарк, — кивнул в их сторону Эфутур.

— То есть? — спросил я.

— Когда–то это было надёжное укрепление.

— Разрушенное Великой Тенью?

Он покачал головой:

— Холмы заплясали, и всё рухнуло. Под чьи вражьи трубы они плясали в ту ночь — неизвестно. Будем надеяться, что эта тайна неведома тем, к кому мы держим путь.

— Неужели кто–то снова захочет воспользоваться этим тайным знанием? — спросил я, сам понимая, что об этом можно только гадать.

— Трудно сказать… Многие Великие в той войне уничтожили друг друга. Остальные ушли через свои Врата в другие миры навстречу новым испытаниям, новым победам и поражениям. Некоторые из них теперь так далеко от нас, что происходящее здесь лишено для них всякого смысла. Мы очень надеемся, что будем иметь дело не с самыми Великими из прежних времен, а с их прислужниками, оставшимися здесь. Правда, нельзя забывать, что и это — внушительная сила.

«Мне доводилось их встречать — такое не забывается», — подумал я.

Наша заброшенная, едва различимая дорога шла теперь среди развалин. Местами они были покрыты землёй, между камней виднелись засохшие деревца, попытавшиеся было пойти в рост. Много лет минуло с тех пор, как Ха–Гарк перестал существовать.

Дорога свернула влево, и вскоре мы выехали из этой мрачной долины на поросшую высокой травой низменность. Солнце, стоявшее уже высоко, немного припекало, и Эфутур распахнул плащ. На коленях у него лежал Меч Союза, сделанный не из стали, а из светлого дерева. Широкий и тупой, он по всей длине был покрыт замысловатыми рунами, а рукоять оплетали красный и зелёный шнуры, причудливо перевитые между собой.

Мы уже проехали некоторое расстояние по открытой местности, когда Шапурн, подняв голову, вдруг остановился, и мой скакун тоже замер на месте. Раздувая ноздри и поводя головой, Шапурн принюхивался.

— Серые, — мысленно сообщил он нам.

Я окинул взглядом волновавшуюся от ветра траву: она была достаточно высока, чтобы скрыть ползущего человека. После того, как нам с Каттеей пришлось спасаться от сонмища всевозможных чудовищ, я стал с подозрением относиться к любому ландшафту, каким бы безобидным он не казался.

— Что им надо? — подумали мы с Эфутуром почти одновременно.

— Они подкрадываются…

— К нам?

Шапурн втянул в себя воздух:

— Нет. Они голодны и охотятся… Ага, вот вспугнули какую–то дичь. Теперь преследуют её.

Послышался слабый отдалённый вой. За мной тоже когда–то так охотились, и я с жалостью подумал об их жертве. По обычно невозмутимому лицу Эфутура пробежала лёгкая тень недовольства.

— Совсем близко, — произнёс он. — Нам надо почаще объезжать границы.

Его рука потянулась к боевому кнуту, но он не стал доставать оружие — обычай запрещал это тому, кто вёз Меч Союза.

Рентаны рысью пустились вперёд, мы быстрее ветра пересекли открытую равнину и въехали в овраг, края которого поросли густым кустарником. По песку и гальке змеился узкий ручей — след стремительного потока, бежавшего здесь весной. Вдруг я заметил, как в песчаной рытвине что–то сверкнуло. Я нагнулся и поднял голубовато–зелёный камень — из тех, что очень ценились в Долине. Такими же камнями были украшены браслеты и пояс Эфутура. И хотя камень, лежавший у меня на ладони, был неровный и необработанный, он так и вспыхивал на солнце голубовато–зелёным огнем.

Эфутур нетерпеливо оглянулся, но, увидев мою находку, воскликнул с удивлением и радостью:

— Ого! Вот так везение! Верная примета, что зло не проникло сюда — такие камни теряют блеск, если их касается Тень. Кимок, ты получил дар от этой земли, так пусть он принесёт тебе удачу.

И, подняв правую руку, лежавшую на рукояти Меча Союза, Эфутур сделал жест, о котором я узнал, читая лормтские рукописи — жест пожелания добра.

Находка явно приободрила моего спутника — он разговорился, и я с интересом слушал его рассказы об этих местах и их обитателях.

Кроганы, к которым мы направлялись, были народностью, образовавшейся в результате первых опытов Великих — из людей, которые, вероятно, сами, движимые любопытством, добровольно подверглись видоизменению и были превращены в подводных обитателей, способных часть жизни проводить на суше. Во время войны, опустошившей Эскор, они ушли на дно водоёмов, и теперь их не часто можно было встретить на земле. Изредка они селились на островах посреди озёр или по берегам рек.

Кроганы никогда не враждовали с зелёными, а случалось, и действовали с ними заодно. Эфутур рассказал, что как–то раз они затопили особо опасное гнездо злых сил, которое никак не удавалось разгромить всадникам из Долины. Теперь Эфутур надеялся сделать их нашими союзниками. До сих пор их содействия бывали временными и случайными. — «Из них выйдут отличные разведчики, — пояснил Эфутур, — вода в этих местах повсюду, и для кроганов и их подводных слуг здесь нет недоступных уголков.»

Пока он говорил, мы выехали к озеру, окружённому обширным заболоченным пространством. Как ни странно, растительность болота, казалось, была тронута засухой: тростник высох и порыжел. Но чуть подальше выступающие из воды кочки оставались зелёными. Ещё дальше болото переходило в озеро.

И, хотя вовсю светило солнце, над озером стлался туман. Мне казалось, что я видел острова, но туман колебался, и это сбивало с толку. Я невольно вспомнил Торовы Топи в Эсткарпе, где мой отец был в плену во время войны с колдерами — таинственное место, куда никто не отваживался отправиться без приглашения.

Рентаны подвезли нас с Эфутуром к краю болота, и мы спешились. Держа Меч Союза в левой руке, правую Эфутур поднёс ко рту и, сложив трубочкой, издал протяжный звук, оборвавшийся на подъёме и словно содержавший в себе вопрос.

Мы ждали. Я не замечал никого, кроме крупных водяных насекомых, которые пролетали над тростником или скользили по тёмной поверхности болотной воды. Не было ни птиц, ни следов животных, тина давно высохла и рассыпалась у нас под ногами в рыжую пыль.

Эфутур протрубил трижды, но ответа не последовало. В выражении его лица появился едва уловимый оттенок нетерпения, в остальном он сохранял полную невозмутимость.

Он всё не двигался с места, и непонятно было, сколько же нам придётся стоять вот так и ждать, когда неведомые обитатели этого озера–болота соизволят, наконец, откликнуться.

Вдруг я почувствовал их появление, уловив не звуки, а лишь колебание, движение воздуха. Подобное ощущение иногда возникало у меня при приближении матери или Каттеи, ощущение, будто кто–то уверенно движется к своей цели. Это был, можно сказать, поток энергии. Я вопросительно посмотрел на Эфутура.

Держа перед собой Меч Союза, он повернулся к полосе трясины, отделявшей нас от озера. Красный и зелёный шнуры ослепительно сверкали на солнце, словно сплетённые из расплавленных драгоценных камней. Эфутур больше не трубил, он стоял, протягивая вперёд Меч Союза, как верительную грамоту.

В отдалении при полном безветрии зашевелился зеленеющий по краю озера тростник, и из воды поднялись, стоя по колено в иле, две фигуры.

Они легко и проворно двинулись к нам по топи через заросли тростника, и я увидел, что кроганы выглядят совсем как люди. Только ступни у них были клинообразной формы с перепонками между пальцев, а бледные плотные тела неестественно блестели на солнце. Короткие прилизанные волосы были едва темнее кожи. На горле с двух сторон виднелись круглые отметины — жабры, теперь, на воздухе, закрытые.

Кроганы были в чешуйчатых набедренных повязках, переливавшихся всеми цветами радуги. К поясу у них вместо сумок были приторочены большие раковины. В руках, тоже с перепонками между пальцев, они держали жезлы — наполовину зелёные, наполовину чёрные, покрытые резьбой и заострённые с одного конца. Эти остроконечные жезлы походили на смертоносное оружие. Кроганы держали их остриями вниз, по–видимому, в знак того, что не имеют враждебных намерений.

Когда они, наконец, приблизились, я увидел, что, хотя издали они казались людьми, их немигающие глаза были скорее глазами животных — без белков — тёмно–зелёные, похожие на кошачьи.

— Эфутур. — Произнёс вместо приветствия один из кроганов.

— Ориас? — спросил Эфутур.

Он слегка повернул Меч Союза, и рукоять снова ярко сверкнула на солнце.

Кроганы пристально посмотрели на нас и на меч, затем главный сделал нам знак рукой, они повернулись в сторону озера, и мы, перепрыгивая с кочки на кочку, неуверенно двинулись за ними. Воздух был насыщен тухлым запахом болота, наши сапоги сразу облепил вязкий ил, к ногам же провожатых болотная грязь, казалось, совсем не приставала.

Наконец, мы дошли до кромки воды, и я было решил, что нам предстоит добираться вплавь, но тут от одного из островов, видневшихся в тумане, отделилась неясная тень и стала приближаться к нам. Вскоре мы увидели, что это лодка, сделанная из кожи какого–то водяного животного, натянутой на костяной каркас. Лодку тащил за собой кроган. Сесть в неё, не перевернув, оказалось не так–то просто; рентаны и не пытались сделать это, поплыли рядом, а кроганы втроём потащили лодку за собой.

Запах болота постепенно пропал. В отличие от топкого берега озера, остров, к которому мы направлялись, был окаймлён широкой полосой мелкого серебристого песка. За ней поднималась какая–то невиданная растительность: ветки, высоко вздымавшиеся вверх, походили на мягкие перья, какие иногда привозили из–за моря салкарские купцы. С этих тускло–серебристых ветвей свисали гирлянды зелёных и бледно–жёлтых цветов.

Песчаная полоса была выложена чёткими геометрическими фигурами, сделанными при помощи больших раковин и камней разных оттенков. Между ними шли дорожки, окаймлённые оградой из низких колышков, отшлифованных водой и выбеленных солнцем.

Нас провели по одной из этих дорожек. На разгороженных участках я увидел плетёные узорчатые циновки и корзинки; но тех, кому они принадлежали, не было. Мы вошли в заросли перистых деревьев и почувствовали аромат цветов. В некотором отдалении среди деревьев я мельком увидел тех, кого мы, должно быть, потревожили на песчаном берегу: в основном — мужчин, таких же, как наши провожатые; и нескольких женщин, у каждой из которых распущенные волосы были перехвачены плетёным обручем из тростника, украшенным ракушками и цветами. Зеленоватые, бледно–жёлтые и розоватые одеяния женщин, более лёгкие, чем чешуйчатые набедренные повязки мужчин, были скреплены на плечах застёжками из ракушек и перетянуты по талии узорчатым поясом.

Когда мы снова вышли из зарослей, то очутились перед множеством каменных глыб, над которыми, по всей видимости, поработали искусные камнерезы. На нас злобно и угрожающе смотрели каменные чудовища с глазами из раковин и тусклых драгоценных камней. Некоторые оскаленные морды были, скорее, забавны, чем страшны. Два чудовища охраняли плоский уступ, где, как на троне, восседал предводитель кроганов.

Он не поднялся нам на встречу; на коленях у него лежал остроконечный жезл, наподобие тех, что были у его помощников. Предводитель придерживал жезл рукой и при нашем приближении не опустил его остриём вниз.

Эфутур воткнул Меч Союза в мягкий песок и, отпустив рукоять, оставил его в таком положении,

— Ориас! — произнёс он.

Предводитель кроганов был похож на своих соплеменников, приведших нас сюда, только на левой стороне лица у него от виска до подбородка тянулся шрам, задевавший веко, так что один глаз был наполовину прикрыт.

— Это ты, Эфутур? Зачем ты здесь? — голос у него был тонкий и невыразительный.

— Вот зачем, — Эфутур коснулся рукояти меча. — Нам нужно поговорить.

— Чтобы хвататься за копья, бить в барабаны, с кем–то сражаться?.. — прервал его кроган. — Это чужеземцы всё взбудоражили… — повернув голову, он уставился на меня здоровым глазом. — Они разбудили то, что дремало, эти чужаки! Что у вас общего с ними, Эфутур? Разве мало вам прошлых нелёгких побед?

— Прошлые победы не означают, что можно повесить оружие на самый высокий сук, чтобы оно ржавело, и забыть о нём, — спокойно ответил Эфутур. — Тёмные силы проснулись — не важно, кто их пробудил. Близится день, когда бой барабанов услышат все, и уши затыкать бесполезно. Горцы, вранги, рентаны, фланнаны, мы — зелёные и пришельцы из–за гор заключают союз и смыкают ряды. Надо объединяться — другого выхода нет. Скоро начнётся такое, что не спрячешься ни в небе, ни под землёй, — он помедлил, — ни в воде.

— Принять Меч Союза… Тут необходимо всё взвесить.

Я понял, что Ориас хитрит, но не решился на мысленный контакт, это было слишком рискованно.

— И я один, — продолжал кроган, — не решаю за весь мой народ. Мы соберём совет. Вы можете переночевать на соседнем острове.

Эфутур кивнул, и он не прикоснулся к мечу, оставив его воткнутым в песок. Нас провели через перистые заросли обратно к берегу и посадили в лодку, которую затем оттащили к острову, покрытому обычной растительностью. Здесь была вымощенная каменными плитами площадка, на ней — углубление для костра и возле него — куча хвороста. Мы с Эфутуром развязали походные мешки и поели. Потом я подошёл к воде, пытаясь получше разглядеть скалистый остров вдали. Но странная, наверно, колдовская дымка, окутывавшая его, скрывала подробности. Мне казалось, я видел, как кроганы выходят из озера и снова возвращаются в него. Но возле нашего острова я не заметил никакого движения.

Эфутур гадал, каково будет решение совета Ориаса. Он сказал, что кроганы — сами себе закон, и Динзиль прав, никто не может на них повлиять. При упоминании о Динзиле тревожные предчувствия, которые я пытался заглушить, снова зашевелились во мне. И я, как мог, постарался исподволь расспросить Эфутура о предводителе горцев.

Динзиль принадлежал древней расе и, насколько знали зелёные, был обычным человеком. За ним утвердилась прочная слава доблестного воина. Возможно, Динзиль обладал тайной силой: в детстве он обучался у одного из немногих оставшихся чародеев, который использовал тайное знание, оберегая небольшую часть Эскора, куда он бежал. Эфутур отзывался о Динзиле с таким уважением, что я не решился заговорить о своих сомнениях. Да и что были мои смутные ощущения в сравнении с его непоколебимой уверенностью?

Стемнело, а с главного острова так и не последовало никакого сигнала, и мы легли спать, завернувшись в плащи. Посреди ночи я очнулся в холодном поту: мне приснился ужасный сон. Подобный кошмар я видел перед тем, как у нас отняли Каттею, и вот так же проснулся тогда, охваченный страхом, силясь вспомнить, что же мне снилось.

Больше я не уснул, но разбудить Эфутура и поделиться с ним своей тревогой не решился. Меня мучило желание поскорее покинуть, этот остров, вернуться в Долину и убедиться, что с сестрой и братом не случилось беды. Собравшись с духом, я потихоньку спустился на берег и встал лицом в ту сторону, где, как я предполагал, находилась Долина, хотя в этих местах трудно было определить направление сторон света.

Закрыв лицо руками, я стал мысленно призывать Каттею. Я должен был знать. Отклика не последовало, и я собрал всю свою волю и снова позвал.

Донёсся слабый, едва уловимый ответ. Каттея тревожилась за меня. Я сразу сообщил ей, что опасность грозит не мне, что я боюсь за неё и Кайлана. Она ответила, что у них всё спокойно и что, наверное, на меня подействовало какое–то зло, пребывающее на просторах, лежащих между нами. Затем она попросила оборвать связь, чтобы меня не обнаружила какая–нибудь враждебная сила. Каттея так настаивала на этом, что я подчинился. Но тревога не оставляла меня: хотя сестра и сообщила, что всё в порядке, я чувствовал, что это ненадолго.

— Кто здесь? Кого ты зовёшь? — донеслось из темноты.

Вздрогнув, я повернулся и выронил меч, сверкнувший в лунном свете: ко мне шла женщина, бесшумно ступая по песку перепончатыми ступнями. Мокрое одеяние облепило её тело, она была маленькой и хрупкой, а лицо, казалось, было бледнее бледного. Откинув назад свисавшие пряди волос, она поправила на голове обруч из тростника и ракушек.

— Кого ты зовёшь? — её тихий голос был монотонным, как у Ориаса.

Я не из тех, кто готов откровенничать с первым встречным, но тут ответил:

— Мне приснилось что–то ужасное, я иногда вижу вещие сны. Я испугался за сестру и брата и разыскивал их.

— Я Орсия, а ты? — она словно не слыхала моих слов, так важно ей было узнать, кто я такой.

— Кимок, Кимок Трегарт из Эсткарпа, — ответил я.

— Кимок… — повторила она. — А, так ты один из трёх чужеземцев, которые пришли, чтобы навлечь на нас беду…

— Нет, мы пришли не за этим, — возразил я, желая как–то переубедить её. — Нам самим пришлось спасаться от беды. Мы шли через горы и не знали, что нас ждёт здесь. Мы просто искали прибежища и больше ничего.

— И всё–таки вы нарушили наш покой.

Орсия подняла с земли камушек и бросила его в озеро. Раздался всплеск, по воде побежали круги.

— Вы разбудили древнее зло. А теперь ты хочешь втянуть в это кроганов?

— Тут дело не во мне, — возразил я. — Нам надо объединиться и вместе защищаться — нам всем.

— Вряд ли Ориас и остальные согласятся. Нет. — Она помотала головой, и волосы, быстро высохшие, рассыпались у неё по плечам серебристой пеленой. — Ты напрасно совершил свой путь к нам, чужеземец.

Она вошла в озеро и, нырнув, исчезла под водой.

Орсия оказалась права. Когда утром нас снова перевезли на главный остров, Меч Союза по–прежнему торчал в песке, никто к нему не притронулся, и на нём не появилось новых шнуров. Трон пустовал, Ориаса не было — хозяева давали понять, что мы непрошенные гости и нам нечего здесь делать.

Глава 3

— Как же теперь быть? — спросил я, когда безмолвные кроганы, доставившие нас обратно на заболоченный берег, исчезли под водой, не успели мы с ними проститься.

— Ничего не поделаешь, — ответил Эфутур. — Они решили сохранять нейтралитет. Боюсь, им это не удастся. — Он говорил рассеянно, с тревогой оглядывая окрестные холмы.

Я проследил за его взглядом, но не увидел ничего особенного. А может быть, не заметил? Как и накануне утром светило солнце и местность казалась совершенно пустынной. Вдруг в небе появилась движущаяся чёрная точка, за ней — другая.

— Едем! — крикнул Эфутур. — Это рузы. Сейчас начнётся!

Шапурн и Шил двинулись по оврагу вдоль почти пересохшего русла ручья и сразу пошли рысью. Втянув в себя воздух, я почувствовал тухлый болотный запах и посмотрел вниз — не осталось ли на ногах болотной грязи, хотя мы и вытерли сапоги сухой травой.

Нет, грязи не было, но запах всё усиливался. Я окинул взглядом высокие края оврага: война на границе Эсткарпа научила меня осторожности. Солнце светило вовсю, но мы ехали в тени, я надел шлем, застегнул кольчужный шарф и вынул из ножен тяжёлый меч.

Запах усиливался с каждым дуновением ветерка, долетавшего в узкий овраг. Эфутур вёз Меч Союза не перед собой, а на поясе — наша миссия посланников была завершена — и держал наготове боевой кнут. На холмах над нами собирал силы незримый враг.

Я по–прежнему не замечал ничего подозрительного, было только ощущение опасности и запах. С поразительной скоростью вынесли нас рентаны из этой природной ловушки, и я так и не понял, почему она не захлопнулась, — враг упустил возможность, которой ему могло больше не представиться.

— Почему?

Эфутур сжал губы и, помедлив, ответил:

— Они бы не справились с нами. Но рузы полетели за подкреплением, и когда мы окажемся на открытом месте…

И вот мы выехали на равнину, где волновалась высокая густая трава, и я увидел тех, кто собирался преградить нам путь. Я узнал серых — жуткую помесь людей и волков; запрокидывая морды, они принюхивались и настороженно прислушивались. Вокруг них шевелилась трава, и я подумал, что в ней могут прятаться расти. Эфутур щёлкнул боевым кнутом, и даже при свете солнца сверкнула вспышка, оставившая на траве тлеющий след.

Я пожалел, что при мне нет самострела, который служил мне по ту сторону гор. Я взял его с собой, когда мы бежали в Эскор, но иглы кончились, и он стал бесполезным. Теперь приходилось ждать, пока враг приблизится, чтобы пустить в ход меч.

Серые и их незримые союзники — если в траве скрывались расти — пока держались поодаль, побаиваясь боевого кнута. Однако мы оказались в окружении и путь на Ха–Гарк был закрыт.

— Три круга! — крикнул Эфутур.

И снова я вспомнил лормтские рукописи: стоит позволить врагам трижды обежать вокруг нас, они смогут парализовать нашу волю, и таким образом справятся с нами, даже если не рискнут открыто напасть.

Шапурн и Шил рванулись вперёд, и, ощущая под собой движение мощных мускулов, я подумал, что ни один конь в Эсткарпе не сравнился бы с рентанами. И тут, хотя никто не обучал меня колдовству, я выкрикнул несколько слов из древних рукописей.

И мгновенно увидел эти слова так же явственно, как услышал. Я был потрясён, я онемел от изумления: могу поклясться, они были подобны огненным стрелам, выпущенным из того оружия, которого мне так не хватало. Они ударили в землю там, где бежали серые, произведя такое же действие, как вспышки боевого кнута Эфутура. Всё это сопровождалось раскатами грома. Потом над нами послышался зловещий визг. Эфутур, запрокинув голову, крикнул что–то, но я не разобрал. Кнут взметнулся в воздух, и визг резко оборвался; с неба что–то упало и, ударившись о землю, взорвалось, обдав нас клубами чёрного дыма, зловонного и удушливого. Шапурн и Шил, не успев на всём скаку свернуть, пронесли нас сквозь этот дым, и что удивительно, я не заметил на земле никаких останков.

Мы вырвались из зловонной завесы дыма, и тут я услышал вой серых и пронзительные, леденящие кровь крики из травы. Да, это были расти, они шли на нас цепью. Рентаны забили копытами и, встав на дыбы, завертелись на месте. Эфутур, щёлкая кнутом и поджигая траву, расчищал путь. С серыми мы столкнулись там, где начиналась дорога на Ха–Гарк, и приняли бой. Мой меч со скрежетом рассекал тела врагов, а острые когти и лязгающие зубы впивались в бока Шила, и он выл от боли. Тогда я снова выкрикнул те слова и увидел, как пламенеющие стрелы опаляют шкуры серых.

Затем раздался сокрушительный грохот, перекрывший шум боя. Этот удар, казалось, обрушился в равной степени на всех нас. Оглушённый, я приник к спине Шила и увидел, что рука Эфутура безвольно упала вдоль тела, хотя пальцы кнут не выпустили. Серые бросились врассыпную, зажав уши руками–лапами и дёргая головами, как в агонии.

Не знаю, скоро ли я очнулся. Я почувствовал, как дрожит подо мной Шил. Он сделал шаг, другой, и, приподнявшись, я увидел, что он двинулся за Шапурном по дороге на Ха–Гарк, а Эфутур едет, опустив голову, словно в забытьи.

Я хотел посмотреть, не преследуют ли нас враги, но не смог повернуться, всё ещё находясь в каком–то оцепенении. Когда я, наконец, обернулся, никаких признаков преследования не было; исчезло и зловоние, сопровождавшее нас от самого озера, но воздух был насыщен другим запахом — металлическим, непонятного мне происхождения.

Когда мы проезжали среди развалин, Эфутур очнулся и, обернувшись, посмотрел мне в глаза. Он был очень бледен, взгляд его выражал отчуждение.

— Больше никогда этого не делай! — слова его прозвучали как приказ.

— Я и сам не знаю, как…

— Ты призвал древние силы, и они тебе ответили. Никогда не прибегай здесь к колдовству, чужеземец. Я не знал, что ты можешь вызывать силы…

— Я и сам не знал, — сказал я, и это было сущей правдой. — Не понимаю, как это вышло. Я воин, а не колдун.

Я всё ещё не мог поверить в происшедшее. В Эсткарпе существовало твёрдое убеждение: управлять тайными силами и общаться с ними могут только колдуньи. Однако мой отец обладал некоторыми сверхъестественными способностями, и даже сами колдуньи признавали это. А моя мать, госпожа Джелит, разделила с ним свою силу, взлелеянную разумом и волей.

Но с меня было довольно случившегося. Мне хватило мудрости понять: пользоваться такими вещами без подготовки, без необходимой защиты — явное безрассудство, которое может принести вред не только мне, но всем окружающим. Эфутур мог быть уверен, больше я этого не сделаю. И всё–таки, вспоминая неописуемый грохот, потрясший всё вокруг, я задумался о том, что бы это могло быть и откуда.

Очевидно, этот удар надёжно защитил нас: мы окончательно убедились, что погони нет, и вскоре, проехав по ступенчатой дороге, ведущей из Ха–Гарка, достигли границы Долины.

Теперь мы ехали между камнями, на которых были высечены оберегающие знаки, которые отчасти были мне известны, и Эфутур, останавливаясь, водил над каждым из камней рукой. Я понял, что он снова замыкает и приводит в готовность защиту Долины. Эфутур подъехал к самому большому камню — Ютаяну; глубоко врезанный знак был инкрустирован зелёным.

— Подойди, приложи сюда ладони, — повернувшись, приказал мне Хранитель Зелёной Долины.

Я почувствовал лёгкое раздражение: он явно подозревал, что я представляю для Долины опасность, и что ради блага её обитателей меня нельзя больше пускать в её пределы. Он хотел испытать меня. Однако я сделал, как он велел — соскользнув с потной спины Шила, подошёл к камню и приложил ладони к магическому знаку. Никакое зло не могло не то что прикоснуться, но даже приблизиться к нему. С замиранием сердца я дотронулся до холодной неровной поверхности камня, ощущая на ней принесённые ветром песчинки. Под моими пальцами в камне произошла неуловимая перемена. Я увидел — или мне это только показалось, — что зелёная инкрустация стала ярче, а сам камень немного нагрелся. Но со мной ничего не случилось, и не последовало никакого предзнаменования. Прижимая ладони к камню, я взглянул на Эфутура.

— Теперь ты убедился, что перед тобой не предатель?

Он в замешательстве смотрел на камень. Потом провёл рукой по глазам, словно стирая пелену, мешавшую смотреть.

— Не знаю, что ты за человек, Кимок, но, похоже, ты не причинишь нам вреда. Я должен был в этом убедиться, — он говорил извиняющимся тоном.

— Это твой долг.

Конечно, так оно и было, хотя недоверие Эфутура задело моё самолюбие. Он не имел права проводить в Долину того, кто мог оказаться связанным с Великой Тьмой. А что Эфутур знал о нас, троице из Эсткарпа, кроме того, что мы делали после появления в Эскоре?

Был уже вечер, когда мы подъехали к домам, оплетённым вьющимися растениями и крытым голубовато–зелёными перьями. По пути к нам присоединились люди Эфутура. Никого из тех, кто сопровождал Динзиля, видно не было, и я почувствовал облегчение.

Спешившись на площадке, где раньше проходил совет, мы увидели нетерпеливо ожидавшую нас толпу. Лица у всех были серьёзные, первой заговорила Дагона:

— Тут было… — она не могла подобрать слов, — что–то невообразимое. Что случилось? Вы не знаете?

— Спросите у Кимока, — коротко ответил Эфутур, и всё внимание обратилось на меня. Кайлан был Явно изумлён, Каттея, стоявшая рядом с ним, слегка нахмурилась.

— Не знаю, — сказал я. — Нас чуть не взяли в три круга серые и расти. Я только произнёс слова, которые вычитал в Лормте… Сам не пойму, как это вышло. А потом… потом…

— Последовал ответ, — это сказала Каттея. — Какое недомыслие — совать нос не в своё дело! Ты же не обучен колдовству!

Впервые в жизни я встретил в ней — нет, даже не то недоверие, которым недавно ошеломил меня Кайлан, — а явную неприязнь — Каттея словно закрыла от меня свои мысли, и это было необъяснимо. Может быть, ею двигало убеждение, внушённое колдуньями, будто ни один мужчина не способен овладеть тайным знанием? Но всё равно это было так не похоже на Каттею, что я не мог с этим примириться. Она отдалялась от меня, а я был слишком уязвлён, чтобы просить объяснения, и инстинктивно боялся этого: мы часто цепляемся за неопределённость, опасаясь узнать истину.

Я обратился не к сестре, а к Дагоне:

— Не сомневайтесь, такое больше не повторится. Это была случайность.

Дагона шагнула вперёд, положила руки мне на плечи и снизу заглянула в мои глаза, поскольку я был выше её. Она ответила мне не мысленно, а вслух — несомненно желая, чтобы её услышали все остальные:

— Скрытое в человеке — сила, воля или дар — проявляется, когда приходит необходимость. Ты получил ответ, и это потрясло всех нас: мы думали, Великие давно покинули эту землю. Но теперь благодаря тебе мы знаем, что нам необходимо считаться с ними, а это очень важно знать. Ты оказал нам сегодня огромную услугу.

Её слова разрядили всеобщее напряжение, и Кайлан спросил, каков результат наших переговоров с кроганами. Узнав о неудаче, он помрачнел; Эфутур, в свою очередь, спросил о фасах.

— Они даже не вышли на свет факелов, — ответила Дагона. — Остаётся только гадать: то ли они решили соблюдать нейтралитет, то ли вступили в союз с врагом.

— Есть и другие вести, — сообщил Кайлан. — Дозорные на вершинах дали сигнал: из–за гор подходит ещё один отряд.

— Надо их встретить и провести сюда, — сказал Эфутур. — Я уверен, приспешники Тьмы сделают всё, чтобы помешать нам собрать войско.

Я направился к одному из местных бассейнов, чудесным образом восстанавливающих силы, чтобы искупаться и переодеться в лёгкие одежды зелёных. По пути я всюду высматривал Динзиля или кого–нибудь из его сопровождения, но так никого и не увидел. Когда я вышел из воды, появился Кайлан и, сев на скамью, стал наблюдать, как я одеваюсь и застёгиваю золотистые пряжки куртки.

— Что–то Динзиля не видно, — не удержавшись, сказал я.

— Он уехал ещё до рассвета, ему многое нужно сделать, чтобы поднять горцев. Так, что же кроганы?

Брат слишком быстро сменил тему, он явно избегал разговора о Динзиле. Я рассказал ему обо всём, что видел у кроганов.

— Как ты думаешь, они для нас большая потеря? — спросил Кайлан.

— Эфутур говорит, что они могут проникать повсюду, где есть вода. Никакого оружия, кроме жезлов, я у них не видел, но и эти жезлы выглядят устрашающе. А кто поручится, что у кроганов нет другого оружия? Эфутур считает, что они всё ещё соблюдают нейтралитет. Он принял их решение без спора.

Надо сказать, это весьма озадачило меня: насколько я мог судить, у Эфутура был слишком сильный характер, чтобы встречать отпор с такой кротостью.

— Он поступил по обычаю, — сказал Кайлан. — После того, как народы, спасаясь бегством, нашли каждый своё прибежище, в отношениях между собой они всегда избегали взаимного принуждения, да вроде бы и просьб. Каждый шёл своей дорогой и не мешал другому.

— Обычаи теперь никого не спасут, — возразил я и осторожно вернулся к своим расспросам. — А в какую сторону поехал Динзиль? Ты же знаешь меня, Кайлан, — разве стал бы я нагонять на тебя тоску, если бы не был уверен: нам троим грозит какая–то опасность.

Он посмотрел мне в глаза, как до этого — Дагона, и мы перешли на мысленный контакт

— Я надеюсь, ты мне веришь, Кимок?

— Но ведь ты мне — не веришь?

— Верю и буду настороже, когда он вернётся. Но вот что я скажу тебе, брат, — не пытайся настроить против него сестру, этим ты только оттолкнёшь её.

Я стиснул кулаки, и негнущиеся пальцы побелели.

— Так вот, значит, как… — это был не вопрос, а утверждение.

— Она не скрывает своего расположения к нему. Разубеждать её бесполезно — ты восстановишь её не против него, а против себя. Она очень… изменилась.

Кайлан тоже был растерян и сбит с толку, хотя, и не испытал такой боли, как я час назад, когда Каттея закрыла от меня свои мысли.

— Она незамужняя девушка. Мы же знали, что рано или поздно она посмотрит на какого–нибудь мужчину так, как никогда не смотрела на нас. И мы были к этому готовы… Но этот человек — нет! — я словно произнёс клятву, и Кайлан это понял.

Он медленно покачал головой:

— Здесь мы не властны. Все видят в нём достойного человека, и он ей нравится — это и слепой заметит. Твою неприязнь и она, и другие расценят как ревность. Нужно иметь доказательства.

Он был прав, но иногда слушать правду слишком тяжело. Так было и сейчас.

— Трудно поверить, что ты вызвал кого–то из Великих, и тебе ответили. Нам всегда говорили, что на это способны только посвященные. Ни один мужчина в Эсткарпе никогда не ступал на эту стезю, и Каттее трудно принять такое. Как же тебе это удалось?

— Я действительно не знаю. Эфутур крикнул, что нас хотят взять в три круга, и мы поскакали, чтобы успеть прорваться.

Я рассказал о словах, принявших вид огненных стрел, и о сокрушительном грохоте, разметавшем всех.

— Когда наша мать давала нам имена, она просила для тебя мудрости, — сказал Кайлан задумчиво. — Похоже, ты действительно знаешь нечто такое…

Я вздохнул:

— Между знанием и мудростью громадная разница, брат. Не путай одно с другим. Я воспользовался знанием и не подумал о последствиях. Конечно, это был глупый поступок…

— Не совсем. Ведь это спасло вас, разве нет? И Дагона права, теперь мы знаем, что некие силы не ушли отсюда, а всё ещё действуют. — Он вытянул перед собой руки, задумчиво разглядывая их. — Большую часть жизни я воевал, но всегда — мечом. Теперь другая война, но я не колдун, и вся моя сила по–прежнему в моих руках, в моём теле, и ни к какой другой я не прибегну.

— И я отныне — тоже!

Он покачал головой:

— Не зарекайся, Кимок. Мы не в силах заглянуть в будущее и вряд ли захотели бы, если б могли, — ведь мы не властны изменить то, чему суждено случиться. Ты сделаешь то, что тебе выпадет, и я тоже, и любой в Эскоре. Мы будем идти к победе или поражению, и каждый сыграет в этом свою собственную предопределённую ему роль.

Я прервал его невесёлые рассуждения:

— Ты же говорил как–то, что тебе приснилось, будто на этой земле снова мир и здесь расселился наш народ, разве не помнишь?

— Сны обычно расходятся с явью. Ты ведь видел ужасный сон прошлой ночью?

— Тебе Каттея рассказала?

— Да. Она считает, что этот сон навела какая–то тёмная сила, которая пыталась на тебя повлиять.

— И ты так думаешь?

Кайлан встал:

— Возможно, вы оба правы: это и предзнаменование, и происки какой–то враждебной силы. В этом краю надо держать ухо востро и быть готовым ко всему…

На следующий день с рассветом мы опять отправились в путь — мы с Кайланом, Годгар и Хорван, трое людей Эфутура и Дагона. Мы выехали в сторону западных гор встречать тех, кто шёл к нам из Эсткарпа. Над головами у нас кружили фланнаны и птицы, служившие Дагоне гонцами и разведчиками; по их сообщениям, вокруг было неспокойно. На возвышенных местах мы видели наблюдателей — некоторые казались людьми, другие — чудовищами. Был ли то враг, готовившийся к удару, или только глаза и уши более мощного противника — этого мы не знали.

Подозрительные места мы миновали в обход. Когда возле реки нам встретился небольшой лесок, Дагона, остановившись лицом к нему, поднесла два расставленных пальца к губам и плюнула через них направо и налево. Мне этот лесок показался самым обычным, не хуже и не лучше любой рощицы в Долине. «Сколько же всевозможных ловушек подстерегает в Эскоре несведущих и неосторожных», — подумал я.

Как ни быстроноги были рентаны, только через два дня достигли мы гор. Кайлан и я, спешившись, стали подниматься навстречу эсткарпцам. Нынешний подъём был не таким сложным, как наш переход в Эскор — теперь мы уже знали этот склон и двигались более коротким и лёгким путем.

Тех, кто сейчас шёл с запада, должно быть, вело сюда стремление, зароненное в Эсткарпе Кайланом. Это были воины пограничных отрядов, и с некоторыми из них нам довелось сражаться бок о бок. Увидев нас с Кайланом, они стали в изумлении протирать глаза, как люди, пробудившиеся от глубокого сна, а потом с приветственными криками радостно устремились к нам; кто протягивал нам руки, кто хлопал по плечу, — мы не стали для них изгоями.

И снова прошлое, казавшееся таким далёким, догнало нас. Мы узнали новости из Эсткарпа: усилия, потраченные на решающий удар против армии Карстена, настолько ослабили Совет Владычиц, что он утратил безраздельную власть над страной; многие колдуньи погибли, и теперь там фактически правил Корис с Горма, давний товарищ нашего отца. Он был занят укреплением власти в стране, где иначе грозил воцариться полный хаос.

В Эскор пришёл отряд, высланный, чтобы найти нас троих: Корис всегда был нам как отец, а его жена, госпожа Лойз, стала нам даже больше матерью, чем та, что была слишком занята другими делами, чтобы предъявлять права на эту роль. Итак, если бы мы захотели вернуться, мы могли бы сделать это — изгнание наше закончилось. Но мы с Кайланом знали, что обратного пути нет, и наше место в Эскоре.

Эти эсткарпцы встречались с людьми Хорвана, и им тоже передалось стремление двигаться на восток. Теперь они жадно слушали рассказ Кайлана и, кажется, не собирались возвращаться. Судьба хорошо послужила нам, послав этих испытанных воинов под наши знамена.

Глава 4

Мы быстро преодолели спуск, но за это время солнце скрылось, и по небу поползли тучи. Обитатели Долины ждали нас внизу. Дагона рассеянно приветствовала эсткарпцев, с беспокойством поглядывая вокруг, — один за другим подлетали и улетали её крылатые гонцы.

У нас с Кайланом тоже возникло какое–то гнетущее чувство, вызвавшее даже лёгкий озноб, но не оттого, что солнце скрылось за тучами и поднялся ветер, а от охватившего нас недоброго предчувствия, которое невозможно было побороть.

Но люди, совершившие переход через горы, устали; среди них были женщины и дети, для которых подъём и спуск оказались нелёгким испытанием. Необходимо было где–то разбить лагерь.

— Скорее в путь! — позвала Дагона, махнув рентанам. — Здесь задерживаться на ночь нельзя, мы станем лёгкой добычей для того, что скрывается во мраке.

— А что это может быть? — спросил Кайлан.

— Не знаю, оно недоступно зрению моей пернатой стаи, но я чувствую, как оно приближается.

Мы тоже это чувствовали. Даже воины, пришедшие из Эсткарпа, лишённые Дара, тревожно озирались, кольцом окружив своих женщин, надевая шлемы и застёгивая кольчужные шарфы.

— Эти люди не дотянут до Долины без отдыха, — предупредил я Дагону.

Она кивнула:

— Я знаю место, где можно разбить лагерь — жаль, это не слишком далеко отсюда, но всё–таки там лучше, чем здесь.

И Дагона повела нас. В предгрозовом освещении её волосы были серебристо–чёрными, а не золотисто–рыжими, как прежде. Всадники посадили с собой на рентанов женщин и детей. Со мной на Шиле ехала девочка–подросток с туго заплетёнными косичками под алым капюшоном. Она крепко держалась за мой пояс.

— Куда мы едем, господин? — голос её был нежный, как свирель.

— Туда, куда ведёт нас госпожа, — ответил я. — Это её страна, и она знает здесь каждую тропинку. Меня зовут Кимок Трегарт, а тебя?

— Я Лоэлла из рода Мохакаров, господин Кимок. А что это за птицы летят за госпожой? Ой, да это не птица — это… это человечек!

Один из фланнанов забил крыльями, зависнув в воздухе рядом с Дагоной, повернувшейся к нему.

— Это фланнан, Лоэлла. Ты никогда не слыхала о фланнанах?

Я почувствовал, как она ещё крепче ухватилась за мой пояс:

— Но ведь это выдумки, господин Кимок! Няня Гренвела говорила, что это сказки.

— В Эскоре, Лоэлла, многие сказки — быль. Держись–ка покрепче…

Мы выехали на равнину, и рентаны помчались вперёд с такой скоростью, что ни одна лошадь в Эсткарпе не смогла бы за ними угнаться. Дагона возглавляла отряд. Нависшая над нами угроза, которую мы почувствовали в предгорьях, стала почти осязаема: тучи окончательно заволокли небо, сгустились и почернели, погрузив всё в зловещий сумрак.

В этом сумраке то тут, то там появлялись тусклые огни, похожие на призрачные «свечи», маячившие на деревьях и кустах в ночь, когда колдуньи Эсткарпа заставили двигаться горы. Бледные, едва различимые в полумраке огни льнули к скалам, кустам, искривлённым деревьям. Глядя на них, я не испытывал желания приблизиться.

Наконец, мы въехали на небольшой холм и увидели огромные, грубо отёсанные менгиры — не серые, а голубоватые, и они светились. Однажды, спасаясь бегством после исчезновения Кайлана, мы с Каттеей нашли прибежище возле жертвенника из таких голубых камней.

Сюда и вела нас Дагона. Камни здесь не стояли по кругу, а были беспорядочно разбросаны, словно на этом месте разрушили некогда какое–то строение. В их голубоватом сиянии было что–то необыкновенно притягательное, и мы спешились с чувством облегчения, надеясь найти здесь спасение от грозившей опасности.

Дагона сломала с куста, росшего среди камней, ветку и, спустившись к подножию холма, принялась хлестать ею по земле. Так она обошла весь холм, словно возводя вокруг него невидимый защитный барьер. Поднимаясь обратно, она то и дело останавливалась, собирая в подобранную полу плаща листья и веточки каких–то растений.

Тем временем между двух камней развели костёр, и, вернувшись с целым ворохом зелени, Дагона принялась пригорошню за пригорошней бросать её в огонь. Повалил дым, распространявший приятный аромат, Дагона принялась раздувать его, и вскоре этим дымом заволокло весь холм.

Когда завеса рассеялась, я заметил, что тьма сгустилась. В этих неестественных сумерках «свечи» горели ярче, но они ничего не освещали. Мне почудилось какое–то движение за холмом, которое тут же прекратилось, стоило взглянуть прямо в ту сторону.

— Против кого мы собираемся обнажить мечи, Кимок? — ко мне подошел Ротхорф Долмейн.

— Против неизвестных существ, — что ещё я мог ответить?

Как и некоторые другие защитники границы, Ротхорф был смешанного происхождения. Его мать, беженку из Карстена, спасли салкарские моряки, и она вышла замуж за салкара. Но брак этот продлился недолго. Когда её муж, настоящий морской волк, погиб во время очередного набега на побережье Ализона, она вернулась к своим родным. У её сына были широченные плечи и светлые волосы морских бродяг Салкара, чем он заметно выделялся среди людей древней расы. Но душой Ротхорф принадлежал народу своей матери, ибо его не тянуло в море, — он любил горы. Поэтому он и подался на границу, и первый в жизни бой ещё совсем мальчишками мы приняли вместе.

— Значит, и правда это заколдованная земля… — задумчиво произнёс он.

— Да. А раньше это был благодатный мирный край, и в наших силах снова сделать его таким. Хотя потребуется немало времени…

— Чтобы очистить его? — закончил Ротхорф за меня. — А какова тактика врага? — живо поинтересовался он, возвращая меня в те дни, когда мы на границе изучали карты гор в ожидании приказа выступать.

Во мне шевельнулось опасение: пусть мои боевые товарищи не новички на войне, но та война по сравнению со сложностью и запутанностью предстоящей, казалась мне игрой. Не окажутся ли эти бывалые воины перед лицом неведомых опасностей беспомощными, как дети? Зачем мы привели их сюда? Вернувшись из Эсткарпа, Кайлан упрекал себя за то, что подвергает наших соплеменников неоправданному риску. Теперь я понял, какие чувства он испытывал тогда.

— Тактика может быть самой неожиданной, Ротхорф, — такой, о которой мы и представления не имеем.

И я рассказал ему о серых и расти, о коварстве кеплиана — жеребца, который чуть не погубил Кайлана, и о ловушках, расставленных здесь на каждом шагу. Ротхорф слушал серьёзно, не подвергая сомнению правдивость моих слов, хотя многое звучало для него дико.

— Земля ожившей легенды, — наконец, произнес он. — Похоже нам придётся порыться в памяти и припомнить сказки, которые мы слышали в детстве, чтобы не попасть впросак. А далеко отсюда до этой безопасной Долины?

— Ещё день пути. Мы стягиваем туда все силы.

— И где собираетесь начать наступление?

Я покачал головой:

— Ещё неизвестно. Надо собрать под наши знамена всех, кто пока остаётся в стороне.

Ночной мрак окутал землю раньше обычного, и мы расставили сторожевые посты. Низкие тяжёлые тучи, казалось, вот–вот разразятся бурей. Начался дождь. Холмы озарялись яркими вспышками, которые сопровождались треском, словно хлопали боевые кнуты зелёных, но это были молнии. Даже в том, как буря медлила обрушиться на нас, чудилось что–то зловещее.

Кайлану, как и мне, было не до сна, и мы решили обойти развалины, среди которых укрылись наши люди, и проверить, нет ли каких–нибудь подозрительных перемен за пределами, очерченными Дагоной. Вот так же когда–то мы обходили дозором стены города Эса.

Владычица Зелёной Долины сидела у костра в окружении женщин и детей — на этом островке безмятежности виднелись улыбавшиеся лица и слышался тихий смех. На коленях у Дагоны примостилась Лоэлла; девочка, не отрываясь, смотрела в лицо Владычице и слушала её так, как истомлённый жаждой ребёнок пьёт чистую прозрачную воду из журчащего родника.

В развалинах был такой родник, бивший посреди подёрнутого илом каменного бассейна, похожего на чашу разрушенного временем фонтана.

Наш походный ужин давно уже закончился, и сидевшие вокруг костра стали укладываться спать, заворачиваясь в плащи. Буря всё ещё не начиналась, но тучи по–прежнему нависали над нами. Ко мне подошёл Годгар. Я стоял у торчащего из земли огромного камня, вглядываясь в темноту. Бледное мерцание «свечей» казалось ещё более обманчивым. Я старался не смотреть на них, но они так и притягивали взгляд, и я, с трудом поборов себя, отвернулся.

— Что–то здесь затевается, — произнёс Годгар. — Нет, не буря. Может, это и хорошая оборонительная позиция, но не хотел бы я, чтобы нам пришлось защищаться.

— Ничего не поделаешь, ехать дальше в темноте нельзя, — ответил я.

— Да, верно… Э, что это там такое? Иди–ка сюда, смотри.

Я подошёл вслед за ним к бассейну, где журчал родник. Опустившись на колено, Годгар показывал на противоположную сторону каменной чаши. При свете костра я увидел, что стенка её в этом месте явно когда–то была разрушена, а потом наспех восстановлена при помощи камней, оказавшихся под рукой. Но они хорошо служили своей цели: течи не было. Я не понимал, почему это привлекло внимание Годгара, и вопросительно посмотрел на него.

— Похоже, это сделано неспроста, — произнёс он.

— Но зачем?

Вместо ответа он подал мне знак, чтобы я обошёл бассейн. Там я увидел каменную плиту, наполовину засыпанную землей и поросшую травой; рядом виднелись остатки площадки, выложенной такими же плитами. Годгар откопал плиту охотничьим ножом, и между ней и площадкой обнаружил провал.

— Сюда, как видно, выпускали воду.

— Для чего?

— Не знаю. Но это, наверное, было важно для тех, кто это делал. Пролом в стене бассейна пробили второпях и заделали на время, чтобы снова можно было разобрать.

— Да какое это имеет значение для нас? — спросил я нетерпеливо.

— Я уже говорил, не знаю. Но в нашем положении надо учитывать всё странное и непонятное. И…

Неожиданно Годгар замолчал. Он стоял на коленях, опираясь на каменную плиту, и теперь смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Затем он бросился на землю и припал ухом к каменной плите.

— Слушай! — махнул он мне.

Я последовал его примеру и, растянувшись на земле, тоже прижался ухом к плите.

Снизу доносился странный вибрирующий звук. Убедившись, что нам это не кажется, я позвал Кайлана, а он — Дагону.

— Может быть, фасы… — предположила Дагона.

Она опустилась на колени, кончиками пальцев касаясь плиты, и закрыла глаза, словно призывая на помощь иное зрение, потом медленно покачала головой:

— Под землёй — другой мир, не мой. Но вот что я скажу: что–то надвигается на нас снизу. Судьба благосклонна к нам, она посылает предостережение. Не думала я, что фасы примкнут к врагу. Хотя, может быть, они просто любопытствуют, но зачем тогда… — она покачала головой, — подкрадываться тайком — союзники так себя не ведут и на нейтралитет это не похоже.

— А как же твой защитный барьер?

— Он защищает от тех, кто приближается по земле, а не под землёй. Смотрите, эта плита отличается от других. — Бассейн… — я поднялся на ноги. — Годгар считает, что воду использовали однажды, чтобы отразить нападение снизу. Почему бы и нам не сделать то же самое?

— Если со стороны фасов это просто любопытство, тогда мы только зря настроим их против себя. Оставим эту идею про запас. Давайте–ка получше рассмотрим водяную западню, — предложила Дагона.

Она вынула из костра горящую головню и поднесла её к камням, закрывавшим брешь в стенке бассейна. Я убедился, что Годгар прав: раньше тут было пробито отверстие, чтобы дать выход воде, и заделан проём был не слишком основательно.

— Если ударить вот здесь и здесь, — сказал Годгар, — камни подадуться.

Мы снова подошли к плите. На этот раз под ней не было слышно никакого движения, но тревога, овладевшая мной, ещё когда мы спустились с гор, усиливалась.

— А что, если чем–нибудь как следует придавить плиту? — спросил Кайлан.

— Не знаю. У каждого свои возможности: у нас — в растительном мире, у кроганов — под водой, а фасы многое могут под землёй. — Дагона подняла головню и посмотрела туда, где спали женщины и дети. — Надо быть начеку. Держись подальше от стоящих камней, они могут опрокинуться.

Годгар, сидя на корточках, по–прежнему держал руки на каменной плите. Когда Дагона вернулась к спящим, он неожиданно вскрикнул, и мы с Кайланом тоже закричали: земля под нами зашевелилась, уходя из–под ног. Я ухватился за один из голубых камней, земля засыпала мне ноги. В лагере раздался грохот, треск, и я увидел, как по склону ползут и катятся камни.

Что–то рухнуло в костёр, разбрасывая горящие головешки и искры. Слышались пронзительные крики. Я держался за камень, пытаясь нащупать ногами опору, но земля забилась и волновалась, как вода в озере кроганов.

Кайлан пытался воткнуть в движущуюся землю меч, чтобы подтянуться. Я последовал его примеру, надеясь продвинуться в сторону лагеря.

— Эй, сюда! — крикнул Годгар.

Его окружили, бешено атакуя, какие–то маленькие суетливые твари. Я взмахнул мечом и стал рубить наугад, чувствуя, как сталь кромсает чьи–то тела. Потом я увидел, что Годгар, споткнувшись, упал, и эти твари стремительно набросились на него; он отбивался, пытаясь подняться, и я наносил по ним удар за ударом, раскидывая их в разные стороны. Вокруг нас сверкали зловещие красные точки, и я понял, что это глаза, но какие лица могли быть у обладателей таких глаз, трудно было себе представить.

Годгар ухватился за меня, и я покалеченной рукой помог ему встать.

— Бассейн… надо пробить стенку… затопить их… — он шатаясь, двинулся вперёд и, дойдя до бассейна, распластался возле него, нащупывая камни, закрывающие пролом. Прокладывая себе путь через толпу маленьких визжащих тварей, я услышал резкий стук. Ноги и бёдра саднило; на спину мне прыгнуло маленькое существо, пытаясь меня опрокинуть. Стряхнув его, я добрался до Годгара и стал ему помогать.

Мы работали в темноте, отбиваясь от мерзко пахнущих существ, вылезших из–под земли, и, наконец, после удачного удара расшатали самый большой камень из преграждавших путь воде. Наружу вырвался бурлящий поток — я не ожидал, что в бассейне, где журчал маленький родник, таится такая сила.

Визг невидимых врагов перешёл в вопль, словно воды они боялись больше, чем стали и огня. Пронзительно крича, они бросились врассыпную, а вода, прибывая и плескаясь вокруг, уже неслась с силой речного потока. Из бассейна устремлялось воды больше, чем когда–либо в нём помещалось.

Годгар закричал, пытаясь оттащить меня в сторону. Я оглянулся: светящийся голубой столб воды поднимался всё выше и обрушивался вниз с нарастающей силой. Этот мощный фонтан не имел ничего общего со струйкой, которая не так давно журчала в бассейне.

Поток подхватывал маленьких косматых тварей, вертел их и нёс к той дыре, откуда они, должно быть, явились. Разбушевавшаяся вода отыскала плиту Годгара, вернее, тёмную яму в земле, которая до этого была закрыта плитой, и устремилась в неё сокрушительным водопадом.

Спотыкаясь, мы с Годгаром отступили назад. Бурлящий поток отрезал нас от лагеря; шум воды заглушал всё. Что–то, кружившее в водовороте, вцепилось мне в ногу, чуть не повалив меня. Я инстинктивно нанёс удар, чтобы освободиться, но бедро уже пронзила жгучая боль, и у меня вырвался отчаянный крик.

Я не мог опираться на раненную ногу и привалился к одному из голубых камней, пытаясь на ощупь определить в темноте величину раны. Но рваная рана была настолько болезненной, что я не мог вытерпеть прикосновения собственных пальцев. Я из последних сил старался не упасть, рядом тяжело дышал Годгар, а вода всё прибывала и прибывала из этого, казалось, неистощимого источника. На нашей стороне потока верещавших тварей уже не осталось, на противоположной же — снова вспыхнул костёр и стали видны люди и блеск мечей. У самого края воды неподвижно лежало какое–то существо — лицом вверх, устремив на меня невидящие глаза.

Я услышал крик Годгара, но не смог отозваться, боясь даже от небольшого усилия потерять сознание. Рана в бедре причиняла невыносимую боль.

Мёртвое существо, лежавшее у воды, было маленьким и уродливым; его тощие, покрытые жёсткими волосами конечности — подобие рук и ног — напоминали мохнатые корни. Тело, толстое и обрюзгшее, серовато–белое, бледнело у меня на глазах. Жёсткие волосы покрывали его пучками — такого я ещё никогда не видел ни у людей, ни у животных.

Шеи почти не было — голова, казалось, росла прямо из широких покатых плеч. Нижняя челюсть и маленький острый подбородок сильно выдавались вперёд, вместо носа было небольшое возвышение с двумя отверстиями, глаза сидели неестественно глубоко. Одежды на этом существе не было, я мог бы принять его за зверя, если бы не чувствовал, что передо мной более чем животное.

— Кто это? — спросил Годгар.

— Не знаю, — ответил я, понимая только, что это один из прислужников зла, вроде серых и расти.

— Смотри! — сказал Годгар. — Вода…

Столб воды, ещё недавно такой высокий и мощный, теперь всё уменьшался, а поток, отделявший нас от костра, становился всё уже.

Я наблюдал за этим, не в силах даже обрадоваться, поскольку чувствовал, что вот–вот упаду и наверное больше не смогу подняться. А поток уже превращался в ручей, ручей — в тонкую струйку.

— Кимок! — кто–то у костра звал меня.

Я попытался ответить, но не смог. За меня отозвался Годгар, к нам устремились люди. Я упал на руки Кайлану и провалился во мрак беспамятства, поглотившего боль.

Когда я очнулся, надо мной совещались Дагона и брат. С каким–то тупым безразличием я узнал, что укусы фасов — а напали на нас именно они — ядовиты, и что Дагона своими травами может на время облегчить боль, но вылечить меня в таких условиях нельзя.

Я оказался не единственным раненным: были пострадавшие от падений камней и ещё несколько укушенных фасами. Но мой случай был самым тяжёлым и мог задержать нас в пути.

Кайлан сказал, что останется со мной, пока не пришлют помощь, но по глазам Дагоны я понял, что оставаться нам слишком рискованно. Пребывая в дремотном состоянии под воздействием её снадобий, я не боялся ехать. Я знал: хотя, благодаря таинственному наводнению, фасам и пришлось отступить, вряд ли эта их вылазка будет последней, и быть отрезанными от Долины означало оказаться в ловушке.

— Привяжите меня к Шилу, — кое–как выговорил я, слыша свой голос как будто издалека — Мы едем… иначе погибнем… надо ехать…

Дагона заглянула мне в глаза:

— Ты действительного этого хочешь, Кимок?

— Да.

На рассвете мы выехали; меня, как я и просил, привязали к Шилу. Дагона дала мне какие–то листья, велев их жевать. Кисловато–горький сок растения притуплял боль; она не исчезла совсем, но уже не причиняла невыносимых мучений.

Над нами по–прежнему нависали тяжёлые грозовые тучи. Я ехал словно в полусне, видя окружающее то как в тумане, то совершенно отчётливо, а порой вовсе погружался в забытье.

Мы достигли реки, и тут я внезапно ощутил мысленный удар, такой сильный и враждебный, что задохнулся и едва удержал равновесие на спине у Шила. Рентан издал душераздирающий вопль и очертя голову ринулся вниз по крутому берегу — он был неуправляем. Позади слышались крики и топот копыт.

Словно спасаясь от погони, Шил бросился в реку. Надо мной сомкнулась вода, я стал отчаянно биться, пытаясь сбросить путы, державшие меня на спине обезумевшего рентана, уходящего всё глубже под воду.

Наконец, верёвки ослабли, я вырвался и вынырнул на поверхность, задыхаясь, ловя ртом воздух. Плавал я хорошо — меня учил плавать Откелл, салкар, изуродованный в морских сражениях, которого приставил к нам наш отец. Но раненая левая нога не слушалась Всё ещё задыхаясь, я подплыл к выступавшему из воды валуну и из последних сил ухватился за него. Весь туман улетучился у меня из головы, боль вернулась, лишая сил; меня вот–вот могло оторвать от камня течением.

Вдруг кто–то обхватил меня сзади. Кайлан! Я хотел произнести его имя, но не смог. Тогда я позвал брата мысленно… Никакого ответа!

Кто–то крепко вцепился в меня и стаскивал в воду. Я закричал, вырываясь и тщетно пытаясь повернуться, чтобы увидеть, кто это. Но меня уже тащили прочь от спасительного камня, в противополжную от берега сторону.

Голова моя едва высовывалась из воды, я увидел на берегу Кайлана, который, сидя верхом на Шабрине, искал меня взглядом. Казалось, он смотрит прямо на меня, но я понял, что он меня не видит. В отчаянии я снова хотел позвать брата, но ни звука не сорвалось с моих губ. Я попробовал мысленно призвать его и словно наткнулся на высокую сплошную стену.

Кайлан пустил Шабрину вдоль берега, продолжая искать меня, хотя я был на виду. Меня тащили всё дальше и дальше, прочь от брата и остальных. Я увидел, как Шил, выйдя из воды, вскарабкался по берегу и встал с опущенной головой. Потом все они исчезли за поворотом реки, и я потерял последнюю надежду на спасение.

Глава 5

Меня больше не уносило стремительное течение — я лежал распростёртый на твёрдой сухой поверхности. Я не сразу открыл глаза, повинуясь первобытному инстинкту узнать как можно больше с помощью других чувств, не обнаруживая признаков жизни. Боль в бедре усилилась.

Дул ветер, и меня начало трясти от холода. Ощупав поверхность перед собой, я понял, что лежу на песке. Невдалеке слышался плеск воды, а над головой глухо завывал, как в голых ветвях, ветер. Больше я ничего не смог уловить и открыл глаза.

Тяжёлые тучи по–прежнему превращали день в сумерки. Надо мной в мрачном небе застыл корявый сухой сук, словно унылый памятник давно умершему дереву. Я попробовал приподняться, но голова закружилась, и всё поплыло перед глазами. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, я повернулся, тело моё напряглось, и изо рта хлынул поток воды.

Отдышавшись, я снова с отчаянной решимостью попытался приподняться. Борясь с новым приступом тошноты, я осторожно повернул голову, огляделся вокруг и увидел, что лежу в двух шагах от воды. Справа громоздились валуны, между которыми застряли побелевшие палки и обломки тростника — плавник, принесённый давним паводком.

Шлем и меч я потерял Повязка, наложенная Дагоной, ослабла и вся пропиталась кровью. Рядом не было ни души. Тот, кто утащил меня по реке от брата и товарищей, не утопил меня, но обрек, может быть, на ещё более жестокую участь: рана лишала меня возможности передвигаться, и я не мог надеяться на спасение.

Но мы, эсткарпцы, упрямый народ. Да и мой отец никогда не смирялся под ударами судьбы. Преодолевая боль, я подтянулся к валуну, обливаясь потом, заставил себя подняться на ноги и всем телом навалился на камень. Теперь я мог полностью оценить обстановку: положение моё было безнадёжно.

Я находился не на берегу, а на островке посреди реки, который, судя по всему, временами полностью заливало водой. На нём не было никакой растительности: только песок и камни. Я вспомнил островок, на котором мы нашли прибежище, когда Каттея отправила посланника в прошлое Эскора. Но тогда я был цел и невредим, и, к тому же, в нашем триединстве ещё не появилось трещины.

Оба берега реки были обрывистые, течение — быстрое. Если бы не моя рана, я бы скинул кольчугу и пустился вплавь, но с больной ногой я был совершенно беспомощным.

Привалившись к валуну, я попытался покрепче затянуть повязку. Едва прикоснувшись к ней, я вздрогнул от боли и заскрипел зубами, но сделал всё, что мог. По–прежнему порывами налетал холодный ветер — на смену затянувшемуся лету надвигалась осень. Развести бы костёр! В поясной сумке у меня был кремень, но огонь мог привлечь внимание врага.

Я медленно обвёл взглядом берега и реку. За моим островком виднелся другой, побольше, местами покрытый зеленью. Я подумал, что хорошо было бы добраться до него, но понял, что не смогу бороться с течением.

Разве что… Я посмотрел на кучи застрявшего среди валунов плавника. Что, если попробовать сделать плот? Нет, не плот, конечно, хотя бы опору, чтобы, держась за неё, довериться течению в надежде, что удастся прибиться к берегу.

А что потом? Безоружный, способный только ползти, я стану лёгкой добычей для серых, расти или другой нечисти, бродящей в этих краях.

Но другого выхода не было, я нагнулся как можно ниже, стараясь не потерять неустойчивое равновесие, и попробовал подтянуть к себе плавник. Мой улов был слишком ничтожен — мелкие палки и прутья, настолько истёртые водой и пересохшие, что они легко ломались. Одна палка оказалась подлиннее и потолще, и я попробовал, опираясь на неё, продвинуться вперёд, прыгая на одной ноге. Боль и напряжение при этом были так велики, что после каждого «шага» приходилось отдыхать, обливаясь холодным потом и борясь с головокружением. Песчаная полоса оказалась слишком узкой, дальше идти было некуда — остальную часть островка покрывали валуны, и я не решился карабкаться через них.

С большими усилиями я всё же натаскал и набросал кучу плавника и опустился на песок рядом с ней. Связать всё это вместе было для меня задачей не из лёгких. Если бы при мне остался нож, я мог бы нарезать полосы из своей одежды. Однако нож я тоже потерял, а на островке не было никакой растительности, с помощью которой можно было бы связать плавник.

Я решил снять надетую под кольчугу кожаную куртку и использовать её как мешок, набив сухим плавником. Но будет ли он держать меня? И будет ли вообще держаться на плаву?

Мысли в голове путались: как в полузабытьи цеплялся я за свой план, не очень–то веря, что смогу его осуществить. Меня мучала жажда. Я медленно прополз туда, где плескала в гальку вода, и, зачерпнув пригоршню, поднёс её к губам. Я пил жадно, горсть за горстью, затем плеснул себе в лицо и, проведя по нему ладонью, почувствовал, как оно горит, и подумал, что у меня, должно быть, жар.

Я принялся стаскивать с себя кольчугу, путаясь в ней. и мне пришлось несколько раз отдыхать, прежде чем удалось её снять. Теперь мне было уже не холодно, а жарко — так жарко, что я хотел тут же ринуться в блаженную прохладу реки…

Зачем я снял кольчугу?.. Что собирался делать?.. Я сидел, глядя на кучу металлических колец, лежавшую у меня на коленях, и пытался вспомнить, почему мне так необходимо было раздеться.

Куртка… Я дёргал её за ремешки. Надо снять её… Но теперь малейшее движение давалось с таким трудом, что я задыхался после каждой попытки.

Пить… воды… воды…

Я снова подполз, обдирая о гальку руки, к реке и хотел было зачерпнуть воды…

Прямо передо мной появилась чудовищная пасть — огромная, зубастая, и она разинулась, готовая поглотить меня. Я видел только пасть и зубы Рванувшись назад, я подвернул раненную ногу и потерял сознание от боли…

— …Очнись!

— Кайлан?

— Очнись! Дусса, помоги! Сделай что–нибудь, чтобы он пришёл в себя!

Я почувствовал на лице прохладную влагу. Кто–то разговаривал со мной — не вслух, а мысленно.

— Кайлан?

— Очнись же! Очнись, если ты жив!

Нет, это не Кайлан и не Каттея. Я не узнавал этого голоса, тонкого, пронзительного, от которого появлялась резь в мозгу, как от иных звуков режет уши. Хотелось спрятаться от этого голоса, но он не отставал:

— Очнись!

Я открыл глаза, ожидая почему–то, что увижу то речное чудовище, но вместо него передо мной оказалось женское лицо — бледное, обрамлённое серебристой пеленой волос.

— Очнись! — чьи–то руки трясли меня за плечи, пытаясь приподнять.

— Что?.. Кто это?..

Она всё оглядывалась, словно тоже боялась чудовища, испугавшего меня. Она была явно встревожена, но мной владело полное безразличие, и, снова посмотрев на меня, она нахмурилась. Её мысли, как ножи, вонзались в мой измученный головокружением мозг.

«У нас мало времени. Они заключили сделку: ты — обещанная плата! Ты что, хочешь попасть к тем?»

Я заморгал. Её настойчивые мысленные призывы всколыхнули во мне инстинкт самосохранения, который спасает человека даже когда отказывается служить разум. Она пыталась тащить меня к реке, и я медленно пополз. Но, опомнившись, остановился, и начал сопротивляться её усилиям:

— Там… там что–то…

В отчаянии она ещё крепче обхватила меня:

— Не бойся, он послушный. Скорее! За тобой могут прийти.

Её решимость сломила моё слабое сопротивление, я пополз дальше и вскоре уже барахтался в воде.

— На спину… перевернись на спину, — велела она.

Сам не знаю, как я оказался на спине, и меня снова потащили вниз по течению, на этот раз — осторожно поддерживая мою голову над водой… Моя спутница использовала течение, чтобы ускорить наше бегство. Да, это было именно бегство — в воде сознание моё прояснилось настолько, что я стал понимать: нам грозит какая–то опасность.

Начался ливень, он неистово хлестал по поверхности воды — тучи, так долго таившие в себе угрозу, наконец расставались со своей ношей. Дождь заливал мне лицо, я закрыл глаза и почувствовал, что тревога моей спутницы усилилась.

— Надо… надо выбраться на берег… пока вода не поднялась… — уловил я её торопливую мысль.

Потом она издала мысленный сигнал такой высоты, что я не смог его воспринять. Но вскоре последовал внезапный взрыв облегчения. Наконец, она приказала:

— Теперь уходим под воду. Вдохни как можно больше воздуха и задержи дыхание.

На мой протест она не обратила никакого внимания, и мне ничего не оставалось, как подчиниться. Внезапно стало темно. Должно быть, мы не просто погрузились под воду, но очутились в какой–то подводной пещере. Человеку вообще свойственно испытывать страх перед неизвестностью, а во мне этот страх удесятерялся моей беспомощностью. Понимает ли она, что мне нужен воздух… воздух… сейчас же!..

Потом вдруг моё лицо вынырнуло на поверхность, я опять смог дышать и стал жадно глотать воздух, ощущая запах какого–то животного, словно мы попали в чью–то нору, хотя вокруг плескалась вода. Несмотря на темноту, моя спутница уверенно двигалась вперёд.

— Где мы?

— В подземном коридоре, он ведёт в жилище асптов. Ага, вот здесь надо ползти. Держись за мой пояс…

Перевернуться со спины, да ещё в тесном коридоре, было не так–то просто. Её руки поддерживали и направляли меня, помогая нащупать пояс, утыканный остроконечными ракушками. Мы выползли в большую круглую пещеру, откуда–то сверху струился призрачный свет.

Пол был устлан сухим тростником и листьями, а стены и своды покрыты ровном слоем затвердевшего ила. Наверху виднелись небольшие сквозные отверстия, но, несмотря на это, воздух был насыщен всё тем же запахом. Свет шёл также от каких–то сухих растений, тут и там торчавших из стен и излучавших бледное таинственное свечение.

Мы были в пещере не одни. У противоположной стены сидело крупное мохнатое существо. Если бы оно встало на задние лапы, то оказалось бы мне по плечо. На его круглой голове я не заметил ушей, в глаза бросался широкий рот с выступавшими наружу зубами; сильные лапы оканчивались длинными тяжёлыми клешнями. Если бы я встретил его при других обстоятельствах, то смотрел бы на него с опаской. Существо расчёсывало клешнями шерсть, глядя на мою спутницу. Я был уверен, что они мысленно переговариваются, хотя и не мог ничего уловить.

Моей спутницей была Орсия, но почему она забрала меня с острова и от какой опасности мы бежали, я не знал. Мохнатый обитатель пещеры, переваливаясь, направился к дыре в стене и, скользнув туда, исчез. Орсия повернулась ко мне.

— Дай–ка, я посмотрю твою рану, — это была не просьба, а приказание, и я подчинился. Боль терзала меня по–прежнему, и я не знал, сколько ещё смогу терпеть.

Вынув нож, Орсия распорола мне штанину, осторожно разрезала повязку — должно быть, она хорошо видела в полумраке — и внимательно осмотрела рану.

— Лучше, чем я думала. Та женщина из Долины знает толк в травах. Яд не проник глубже. Посмотрим, что тут можно сделать.

Я приподнялся на локтях, наблюдая за ней, но она, слегка надавив ладонью мне на грудь, снова уложила меня:

— Не двигайся! Я сейчас вернусь.

Орсия проползла в ту же брешь, где скрылось животное, и я остался один. Голова кружилась, боль прожигала бедро огнём.

Время тянулось томительно. Я собрал всю свою волю, чтобы вынести это ожидание, но чувствовал: ещё немного и от сильного жара потеряю сознание.

Наконец, Орсия вернулась и снова склонилась надо мной. Едва она прикоснулась к ране, я задохнулся от боли. Открыв большую плоскую раковину, Орсия стала обмазывать мне бедро чем–то мягким и влажным. Успокаивающая прохлада разлилась по ране, лишая её чувствительности. Трижды обмазала Орсия бедро, каждый раз пережидая, пока подсохнет предыдущий слой, а затем налепила сверху большие широкие листья.

Покончив с этим, она приподняла мою отяжелевшую голову и сунула мне в рот какие–то шарики, велев жевать их; они лопнули, наполняя рот горьковато–солёной жидкостью.

— Глотай! — приказала Орсия.

Преодолев отвращение, я проглотил тошнотворную жидкость, от которой запершило в горле, и Орсия, дав запить это водой из раковины–чаши, подложила мне под голову ворох тростника, который сгребла с пола.

Последнее, что я запомнил, засыпая: Орсия сидит у противоположной стены, поджав под себя ноги, держа в ладонях какой–то источник мерцающего света, рассеивающегося по стенам.

Проснулся я с ясной головой, боль в ране почти утихла. В пещере никого не было, и мне неожиданно захотелось наружу — на свежий воздух, где нет запаха этого животного — так захотелось, что будь при мне мой меч, я начал бы рубить и кромсать стены, державшие меня взаперти.

Попытавшись сесть, я обнаружил, что повязка, наложенная Орсией стала твёрдой, как камень, и настолько отяжелела, что приковала меня к месту, словно кандалы. Я встревожился, но тут Орсия вползла в пещеру, неся что–то в сетке из водорослей.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

— Хорошо. Яд вышел из раны. Теперь тебе надо поесть, чтобы набраться сил: опасность крадётся за тобой по пятам.

Она стала вынимать из сетки небольшие свёрточки — что–то завёрнутое в листья. Поесть? Да, я слишком долго ничего не ел и проголодался. Мне не терпелось поскорее узнать, что же в этих свёрточках.

Там оказались кусочки белого мяса, должно быть, сырого. Орсия посыпала их чем–то вроде цветочной пыльцы. Приготовясь снова бороться с отвращением, я положил в рот первый кусок, но обнаружил, что это даже вкусно, и принялся с аппетитом есть. В других свёрточках были какие–то очищенные корни, пряные, слегка обжигавшие язык.

Когда я поел, Орсия свернула и убрала сеть:

— Теперь можно поговорить, чужеземец. Повторяю: тебе грозит опасность, во всяком случае — за пределами этих стен. Долина отсюда далеко. Твои друзья думают, что тебя нет в живых.

— Как я попал на остров?

Достав гребень, она стала с явным удовольствием расчёсывать, разделив на прямой пробор, свои тонкие и лёгкие, как паутинка, волосы:

— Они послали Оборо, чтобы схватить тебя или ещё кого–нибудь из вас. Кроганы — как вы зовёте мой народ — очень напуганы, они считают, что вы накликали беду, и очень злы на вас. Мы не собираемся ни к кому примыкать, мы сами по себе. Ты и Эфутур приходили к Ориасу просить помощи. Но до вас приходили другие — более могущественные. Когда вы ушли, они прислали к нам таких гонцов, что мы не осмелились им перечить. Нам не нужны никакие ваши войны. Не нужны, понимаешь?! — прозвенел у меня в мозгу её мысленный крик. — Дайте нам спокойно жить в наших озерах и реках. Оставьте нас в покое!

— Но ведь Оборо похитил меня…

Орсия не отвечала, поглощённая распутыванием длинной пряди волос, словно в мире не было ничего важнее её занятия, но я понял, что она просто прячется за ним, как укрываются от непогоды под развесистым деревом.

— Вы призвали воду на помощь в борьбе с фасами — воспользовались древним оружием, которое кроганы создали когда–то для властелина, давно уже почившего. Теперь фасы и те, кто их послал, обвиняют мой народ в тайном сговоре с вами и наблюдают за нами, они потребовали дань…

— Но зачем схватили меня?

— Ты один из чужеземцев, которые нарушили равновесие, ты помог выпустить воду. Раненный — ты был лёгкой добычей, — ответила Орсия без обиняков.

Вдруг я поймал себя на том, что наблюдаю за движениями её гребня с величайшим вниманием, как завороженный, мне стало не по себе. С трудом — и это ещё больше насторожило меня — я отвёл глаза и уставился на своды пещеры у неё над головой.

— Значит, Оборо решил, что я лёгкая добыча…

— Ориас велел при первой же возможности захватить одного из вас, чтобы жертвой умилостивить тех и заключить с ними выгодную сделку — освободиться от их надзора.

— Но если это так важно для вас, почему же ты спасла меня?

Её гребень замер.

— Потому что Ориас затеял опасное дело. Может случиться ещё большая беда. Правда ли что ты позвал и кто–то из Великих ответил?

— Откуда… откуда ты знаешь?

— Разве ты забыл, кто мы, чужеземец? Когда–то очень давно наши предки были одной крови с вами. Но они выбрали другой путь, а мы появились под влиянием тайных сил, которыми управляли Великие. Так что, когда кто–то из Великих начинает действовать, мы все знаем об этом, и если тебе ответят, ты сможешь навлечь на нас больше зло, чем те.

— Но Ориас так не думает?

— Ориас верит в то, что ему сказали: будто ты просто случайно столкнулся с какой–то тайной силой, которая поколебала давно закрытые Врата. Его убедили также, что лучше отдать тебя тем, кто вырвет у тебя этот ключ.

— Нет!

— И я говорю так, чужеземец.

— Меня зовут Кимок.

В первый раз она улыбнулась:

— Ну вот, Кимок, я бы предпочла, чтобы твоё знание послужило живущим в Долине, а не кому–то другому, поэтому и забрала тебя с острова.

— А где мы сейчас? — огляделся я вокруг.

— В зимнем жилище асптов. Они обитают в реках и слушаются нас, если с ними хорошо обращаться. Однако, Кимок, время идёт, и тёмные силы не бездействуют. По слухам, Долину скоро возьмут в осаду, тогда ты не сможешь перебраться туда по суше.

Я похлопал по отвердевшей повязке:

— И сколько же времени мне ещё здесь сидеть?

Орсия снова улыбнулась и отложила гребень:

— Не дольше, чем потребуется, чтобы снять это.

С помощью ножа и камня она сколола панцирь, сковывавший мою ногу. Я подумал, что состоял он, должно быть, из той же целебной глины, которая спасла от верной смерти моего брата. Когда отпали последние черепки, раны под ними не оказалось — только свежезатянувшийся рубец. Я мог свободно двигать ногой.

Орсия вывела меня по подводному коридору наружу, и мы укрылись в зарослях тростника. Стояло раннее утро, и над рекой стлался туман. Втягивая в себя воздух, Орсия словно принюхивалась к чему–то, недоступному моим ощущениям.

— День будет ясный, — сообщила она. — Это хорошо… Облака и тучи благоприятствуют Тьме, солнце — враг наших врагов.

— Как мне теперь добираться?

— Нам, Кимок. Отпустить тебя одного, чтобы ты вслепую пробирался по этой земле, значит, обречь тебя на верную гибель. Мы будем добираться по воде.

И мы поплыли — сначала вниз по реке, а потом свернули в какой–то приток и направились на юг против течения. Залитые солнцем берега, казалось, дышали безмятежным покоем, но я внимательно следил за Орсией — не подаст ли она знак об опасности. Один раз нам пришлось затаиться под водой на неглубокой отмели в тростниковых зарослях, и я дышал через стебель тростника, пока в двух шагах от нас, ворча, лакали воду несколько серых.

Я не мог непрерывно находиться по водой, как Орсия, и в пути ей приходилось всё время ко мне приноравливаться. Одна она наверняка двигалась бы раза в три быстрее. На ночь мы укрылись в чьей–то заброшенной норе, вырытой в береговом склоне.

Орсия рассказала мне о себе. Оказалось, она дочь старшей сестры Ориаса, и по законам кроганов приходится ему более близкой родственницей, чем его собственные дети. Она всегда была любознательнее и смелее, чем большинство её сверстников, и часто ускользала из дома, исследуя такие места, куда не отваживались отправиться и мужчины–кроганы. Немало удивительного обнаружила она в горах. Теперь Орсия очень жалела, что из–за начавшейся войны ей пришлось отказаться от своих путешествий. Вспомнив о войне, она замолчала и через некоторое время, свернувшись калачиком, уснула.

Утром мы продолжили путь, но речка становилась всё мельче, и вскоре оказалось, что плыть дальше невозможно. Орсия махнула рукой в сторону видневшихся впереди скал:

— Вон та вершина послужит тебе ориентиром, Кимок. Если ты поторопишься и будешь осторожен, то доберёшься до своей Долины к заходу солнца. Мне нельзя долго без воды, нам придётся расстаться здесь.

Я хотел поблагодарить её за спасение, но от избытка чувств не мог найти нужных слов. Орсия опять улыбнулась, помахав мне, и, нырнув, исчезла под водой, а я так и не успел ей толком ничего сказать.

Повернувшись, я зашагал в сторону скал.

Глава 6

Крылатые дозорные Долины заметили меня задолго до того, как я увидел их: откуда ни возьмись ко мне спикировал фланнан и улетел, хлопая крыльями. Я вошёл в Долину не по известной мне дороге, а через узкий проход между двух камней. Наверное, это был какой–то заброшенный вход во владения зелёных, так как и здесь на камнях были высечены магические знаки. Один из ящеров, нёсших дозор в скалах, вглядывался в меня сверху изумрудными глазами.

— Кимок!

Ко мне бежал Кайлан. Он обнял меня, наши мысли и взгляды встретились, мы опять были едины.

Меня повели к зелёным домам, на ходу засыпая вопросами. Моё возвращение восприняли как великий праздник, но, слушая мой рассказ о враждебности кроганов, люди мрачнели.

— Плохие вести! — Дагона, наполнявшая чашу гостеприимства, опустила сосуд с вином на стол, словно увидев нечто зловещее. — Если кроганы встанут на сторону врага… С водной стихией тягаться тяжело… Но кто те Великие, которых Ориас так боится, что пытается любой ценой купить их расположение? Ведь кроганы не из робких, и раньше они были с нами в хороших отношениях… Что, если попробовать выяснить это с помощью сил?..

Эфутур отрицательно покачал головой:

— Пока не надо — только если убедимся, что иначе не узнать. Не забывай, тот, кто ищет, сам может быть обнаружен, и сила на другой стороне может оказаться не меньшей, если не большей.

Оглядевшись, я не увидел Каттеи. Где сестра? Я вопросительно посмотрел на Кайлана. Неужели она избегает меня?

Но Кайлан, уловив мою тревогу, успокоил:

— Ещё вчера мы думали, что тебя нет в живых, и она отправилась на восток; там на окраине Долины есть место, где можно войти в соприкосновение с некими силами, и Каттея хотела с помощью своих колдовских познаний узнать твою судьбу Сестра была уверена, что ты жив; она так и сказала: «Если бы Кимок погиб, мы с тобой знали бы об этом»

Опустив голову, я закрыл лицо руками, вдруг почувствовав, что мне необходимо мысленное общение с сестрой, и стал вызывать её, зная, что здесь, в защищенной Долине, это не опасно. Мысль Кайлана соединилась с моей, удвоив энергию призыва.

Я всё усиливал мысленный поток, чувствуя, как одновременно нарастает поток Кайлана… Никакого ответа. Даже если сестра была занята колдовством, это не помешало бы ей услышать нас, и она бы отозвалась. Но мы оба вообще не ощутили присутствия Каттеи, словно вокруг неё снова сомкнулись стены Обители Мудрейших.

Тогда я стал рассылать стрелы мыслей во всех направлениях, но ни одна из них не достигла цели, ибо повсюду была зловещая пустота. Отняв дрожащие ладони от лица, я взглянул на Кайлана и, увидев, как он побледнел, понял, что он тоже охвачен страхом.

— Исчезла! — прошептал брат, и все услышали его в наступившей тревожной тишине.

— Но куда? — это было главным для меня. Когда я вызывал Каттею на озере кроганов, её ответ был слабым и невнятным — между нами лежало огромное пространство, принадлежавшее врагу — и всё–таки мы услышали друг друга. А тут, в защищенной Долине, где нет никаких препятствий, я не мог отыскать её.

Я повернулся к Дагоне:

— Где то место, куда она поехала?

— На восточной окраине Долины, в горах.

В горах!.. Динзиль! Ответ был ясен, словно написан в воздухе огненными рунами. Дагона сразу поняла мою мысль.

— Но зачем? — она не спорила со мной, а искала причину.

— Ну да, зачем? — повторил Кайлан. — Конечно, Каттея не скрывала своего расположения к нему. Но она не отправилась бы к нему вот так, не предупредив меня, и ведь она сказала, что едет узнать твою судьбу.

— Она отправилась к нему не по своей воле, — ответил я, стиснув зубы.

Дагона покачала головой:

— Навряд ли, Кимок. С её способностями никто не выманил бы её из Долины, ведь все ворота защищены.

— Не могла она согласиться…

— Откуда ты знаешь? Мало ли, как её убедили! — сказал Кайлан.

Я повернулся к нему, моё отчаяние перешло в гнев и обрушилось на первого, кто попался под руку:

— Почему ты не поддерживал с ней мысленную связь, почему не узнал, что с ней происходит?

Кайлан вспыхнул от обиды, но сдержался:

— Она этого не хотела; сказала, что должна беречь энергию для колдовства; что хотя она многому обучена, но не давала клятву и не получила Колдовской Камень, поэтому иногда не уверена в себе и должна собрать все силы…

Это было похоже на Каттею; я знал, что брат говорит правду, и всё же… Ведь он мог уберечь её и не уберёг — эта мысль жгла меня огнём.

— Может ли Шил отвезти меня туда? — обратился я к Дагоне.

— Не знаю. Но даже если и отвезёт, что это тебе даст? Ведь ты не защищен от сил, которые там обитают!

— Посмотрим! Я должен попробовать…

Но не успел я договорить, как на плечо Дагоне, пронзительно крича, села птица, извещавшая о какой–то беде. Все вскочили из–за стола и бросились к выходу.

— Кроганка сказала правду! Они идут на Долину, Кимок! — крикнула Дагона.

Так началась осада. Это было тяжёлое время. Хотя все входы в Долину были надёжно защищены магическими знаками, но на мили вокруг тянулись скалы, и вот теперь на них лезли, летели и карабкались всевозможные чудовища. Над скалистой грядой, где мы держали оборону, нависли грозовые тучи, ветер швырял в лицо потоки дождя. Атаковавшего врага скрывал сумрак, вспышки хлопавших боевых кнутов были подчас неотличимы от молний.

Мы отбивали атаку за атакой. Иногда наступала недолгая передышка — ведь и самые жестокие ураганы сопровождаются кратковременными затишьями. А потом неприятель снова обрушивался на нас с удвоенной силой, и всякий раз невозможно было предугадать, когда начнётся следующий штурм.

Расти не могли взбираться по отвесным скалам; серые, используя свой получеловеческий облик, искали лазейки. Гораздо опаснее для нас, эсткарпцев, был клубящийся бесплотный туман, который невозможно было ни изрубить мечом, ни поразить копьём. Огромные броненосные чудовища возились по ту сторону скалистой стены, с мрачной свирепостью подкапывая её мощными когтистыми лапами. В воздухе прямо над головой фланнаны и вранги сражались с какими–то летучими тварями. Эта битва была мрачным кошмаром, ужаснувшим даже тех воинов Эсткарпа, кто прошёл через схватки с пугающей демонической силой колдеров.

Сколько времени длилась эта осада, не знаю: днём было почти так же темно, как и ночью. Утром на вершинах скал вспыхивали факелы; их свет, казалось, сдерживал врага.

Дагона вовсю использовала магию: зелёные собирали и бросали в бой подвластные им одним силы. Она опасалась удара с тыла, с озёр и рек Долины — ведь кроганы были против нас. Ящеры–дозорные патрулировали берега, но ничего подозрительного не обнаружили.

Эфутур считал, что нас осаждают пока только второстепенные прислужники зла, и никто из Великих ещё не вступил в борьбу. В этом ему виделся дурной знак, если только Великие действительно не ушли так далеко в свои другие миры, что их трудно было вызвать снова.

Мы несли потери. Пал Годгар, взяв с собой сразу несколько врагов. Появились бреши в рядах зелёных и их четвероногих и крылатых союзников. Потери никто не считал: некогда было оглядеться, все силы поглощало упорное сопротивление. Хотя Кайлан сражался далеко от меня, я знал, что он цел и невредим. Но мне не давала покоя мысль о Каттее, я был уверен, что сестры в Долине нет.

Среди нас сражались и горцы, но Динзиля нигде не было видно, и это усиливало моё беспокойство, что бы ни говорили по поводу его отсутствия другие.

Может быть, нам помогли силы, призванные Дагоной, или враг, бросивший на нас все свои клыки и когти, вдруг обессилел — как бы то ни было, но, наконец, в тучах появился просвет, засияло солнце, и под его великолепными лучами воинство Тьмы отступило. Враги забрали с собой убитых, и мы не смогли определить, насколько велики их потери. Но в том, что на этот раз мы одержали победу, сомнения быть не могло.

Собрав совет, мы подсчитали свои потери и пришли к выводу, что ещё одна–две такие осады, и нам не выдержать. Поэтому во время представившейся нам передышки решено было соорудить укрепления, произвести разведку и, по возможности, нанести ответный удар.

Но у меня была своя задача, и я объявил об этом совету.

Тогда встал Кайлан и объявил, что идёт со мной: мы трое едины, и когда между нами рвётся связь, каждый теряет частицу себя.

Я обратился к нему одному, сказав, что однажды мы уже были разлучены, когда он как воин исполнял свой долг, я был покалечен, а Каттею заперли в Обители. Теперь настало время каждому снова исполнить свой долг. Он воин, и здесь он нужнее. А Каттея со мной связана более тесно, и идти за ней — моё предназначение.

Думаю, Дагона и Эфутур поняли меня, но эсткарпцы — нет. Для них, привыкших на границе к суровым испытаниям, жизнь одной женщины ничего не значила, тем более — колдуньи: колдуний они не любили и боялись.

Отправляясь на восток, я не рассчитывал на чью–либо поддержку. Со мной был мой меч. небольшой запас еды и толика надежды. Шил предложил мне свою помощь, но я сказал, что поеду на нём лишь до границы Долины, я мог рисковать только собственной жизнью.

Кайлан неохотно отпускал меня одного. Наверное, его задели мои слова о более тесных узах между мной и Каттеей, хотя он знал, что это так и что к тому же его воинское умение необходимо здесь.

В Долине царили мир и покой, недавняя кровавая битва казалась страшным сном. Шил ровным галопом нёс меня вдоль реки. Здесь не было ловушек, и мы двигались вперёд быстро и беспрепятственно. Изредка вдалеке появлялись ящеры–дозорные, продолжавшие нести наблюдение на случай угрозы со стороны кроганов.

Я думал об Орсии, о том, что сделали бы с ней её соплеменники, если бы узнали, что она спасла меня.

Обширные луга и тенистые рощи Долины сменились каменистым ландшафтом, обрамлённым стенами отвесных скал, постепенно сходившихся друг с другом: где–то впереди они должны были сомкнуться Там, по словам Дагоны, начиналась заброшенная дорога, ведущая в горы, куда отправилась Каттея, намереваясь обратиться к силам воздуха.

И в самом деле, колдуньи Эсткарпа умели управлять ветром, дождём и бурями. Должно быть, сестра собиралась прибегнуть к их знанию, но если это и так, то ей это не удалось.

Шил замедлил шаг и осторожно вошёл в узкую расселину в скалах, где царил полумрак, хотя до захода солнца оставалось ещё несколько часов. Наконец рентан остановился:

— Дальше не могу, — уловил я его мысль.

Впереди лежала тропинка, но я тоже отчётливо ощутил, как что–то предостерегает меня от дальнейшего продвижения. Спешившись, я перекинул через плечо мешок с провизией:

— Благодарю тебя, быстроногий Шил. Передай, что ты доставил меня целым и невредимым.

Задрав голову, Шил осматривал возвышавшиеся над нами отвесные скалы, на поверхности которых негде было укрыться врагу, да и навряд ли в таком месте могло обитать воинство, которому мы дали отпор в Долине. Шил раздувая ноздри, бил копытом:

— Я всем нутром чую здесь присутствие Силы.

— Но это не злая Сила? — спросил я.

Его золотистые глаза встретились с моими:

— Есть силы, которые лежат за пределами наших представлений о плохом и хорошем. Тебе придётся идти наугад.

— У меня нет выбора…

Шил снова, раздувая ноздри, вскинул голову:

— Будь осторожен, смотри под ноги, по сторонам и вверх. Напряги зрение и слух…

Ему не хотелось оставлять меня одного, но он не мог преодолеть преграду, не пускавшую его дальше. Может быть, и на моём пути встанет такой же барьер. Я зашагал вперёд, ожидая, что через шаг–другой наткнусь на невидимую стену, вроде той, которая преградила нам с Кайла–ном путь, когда мы пришли за Каттеей в Обитель Мудрейших. Но ничего такого не произошло.

Оглянувшись, я увидел, что Шил всё ещё стоит на том же месте и смотрит мне вслед. Я махнул ему рукой, он кивнул в ответ, и, повернувшись, я пошёл, не оглядываясь больше, вперёд, запретив себе думать обо всём, что осталось позади.

Тропинка полого поднималась вверх, и сначала идти было легко. Вскоре расселина сузилась настолько, что, расставив руки, я мог касаться стен. Впереди начиналась вырубленная в скалах лестница. На ступенях виднелись глубоко вырезанные в камне знаки. Некоторые напоминали те, что оберегали Долину, другие я видел впервые. Мне не хотелось ступать на эти знаки, но надо было подниматься, и я пошёл. Семь ступеней — площадка шириной в три ступени — ещё три ступени — следующая площадка — девять ступеней. Никакой естественной необходимости в таком расположении ступеней не было, и я подумал, что в нём может заключаться какой–то тайный смысл.

От площадки к площадке лестница постепенно сужалась. Последний ряд ступеней был так узок, что на одной едва помещались вплотную обе ноги. В этом последнем узком ряду было тринадцать ступенек — на ходу я шёпотом считал.

Здесь уже все знаки были мне незнакомы, и я обнаружил, что на них неприятно задерживать взгляд, хотя в них и не заключалось угрозы — я достаточно хорошо чувствовал проявления зла в Эскоре, чтобы это определить, — просто они не предназначались для человеческих глаз и ума.

Я испытывал непривычную усталость; в руках и ногах появилась какая–то тяжесть и приходилось переводить дух на каждой ступеньке. Нет, моя рана, полностью зажившая, не давала о себе знать, и всё–таки я ощущал странную тяжесть во всём теле и необъяснимую подавленность.

Наконец лестница осталась позади, и я оказался на вершине скалистой гряды, окружавшей Долину. По каменистой поверхности была проложена тропа. Если лестница сужалась, то эта тропа — наоборот, начинаясь от последней ступеньки, постепенно расширялась, уходя в лес каменных столбов.

Пока я поднимался сюда, стемнело; и, несмотря на то, что мне не терпелось идти вперёд, усталость была так велика, что, пройдя всего несколько шагов, я повалился на каменную тропу и, завернувшись в плащ, уснул. Это не было обычное погружение в сон: я мгновенно провалился в небытие, и ничто не заставило бы меня очнуться.

Проснулся я тоже мгновенно, с трудом сел и стал разминать онемевшие руки и ноги. Брезжил рассвет. Я немного поел и сделал несколько глотков из фляги. Собирая в дорогу съестные припасы, Дагона предупредила меня, что расходовать их надо очень бережливо: в тех местах, куда проникла Тьма, нельзя прикасаться ни к какой — даже самой соблазнительной — пище, что бы не попасть под воздействие злых сил.

Я отправился по расширявшейся дороге в каменный лес. Столбы стояли беспорядочно, я не заметил на них никаких следов обработки. Они походили на стволы окаменевших деревьев с обломанными верхушками и ветвями. Ощущение, что я в каменном лесу, было настолько сильно, что я огляделся по сторонам, ища у основания стволов упавшие ветки. Но на каменной поверхности ничего не было. Поднялся ветер, и послышался явственный шум листвы. Я зажмурился, мне почудилось, что я в зелёной роще, но, открыв глаза, увидел вокруг всё тот же камень. Шум невидимой листвы всё нарастал, хотя ветер ничуть не усилился. Раздались вопли и стоны, словно скорбящие всех времён оплакивали своих мертвецов. Потом всё стихло и послышались другие звуки — что–то вроде слов на неведомом языке. Но я не ответил, в отличие от Того, кто ответил мне в низине. Эти слова, казалось, были произнесены в мире, смежном с тем, в котором пребывал я.

Чьё–то зловещее присутствие ощущалось столь определённо, что я упал — или, вернее, был повержен на колени, боясь и подумать о том, с чьих уст могли слетать эти слова.

Затем всё умолкло — так внезапно, словно захлопнули дверь: ни шума ветра, ни воплей — полная тишина. Поднявшись с колен, я продолжил путь. Вскоре дорога оборвалась. Я остановился, оглядываясь вокруг.

Камни, ничего кроме камней… Но вдруг неподалеку мелькнуло яркое пятно. Я подошёл: передо мной лежал, словно только что оброненный, голубовато–зелёный шарф. Я поднял его — тонкий, шелковистый, он цеплялся за мои шершавые, покрытые рубцами пальцы. Такие шарфы носили по вечерам, набросив на плечи, женщины Долины. Такой шарф был и на Каттее в тот вечер, когда она смеялась с Динзилем на пиру.

— Каттея! — даже сознавая, что кричать здесь нельзя, я решил позвать сестру мысленно. — Каттея! Где ты? — я стоял, теребя лёгкую полоску шелковистой ткани.

Тишина… та мёртвая зловещая тишина, что воцарилась после того, как захлопнулась дверь. Я продолжал звать, но не почувствовал и намёка на ответ.

Свернув шарф, я сунул его за пазуху, почему–то будучи уверен, что это шарф сестры. С его помощью я надеялся установить с нею связь — он мог стать точкой притяжения для своей владелицы.

Но куда же она отправилась отсюда? Конечно, не обратно в Долину… Дорога, преведшая меня в это подозрительное место, здесь заканчивалась. Значит, Каттея пошла дальше между этих каменных столбов, и я отправлюсь следом.

Я двинулся вперёд, но, двигаясь без дороги, вскоре обнаружил, что попал в лабиринт. Я перестал ориентироваться, и, в какую бы сторону ни пошёл, снова выходил туда, где нашёл шарф.

Я сел и задумался. Что это место заколдованное, я уже не сомневался — всё здесь было странно и обманчиво. Я закрыл глаза, чтобы не видеть эту сбивающую с толку путаницу каменных стволов, и сосредоточился на мысли о днях, проведённых в Лормте. Считалось, что ни один мужчина не способен воспользоваться колдовской Силой, и поэтому древние рукописи не охранялись. Действительно, они настолько изобиловали иносказаниями и ссылками на неизвестные предметы, что были недоступны пониманию непосвященных. Я копался в них с единственной целью: узнать, где можно найти прибежище, и почти не обращал внимание на тайные сведения.

Однако кое–что из случайно попавшегося мне на глаза засело в памяти. Я запомнил слова, которые вызвали ответ, но снова использовать их не собирался. Что же ещё могли подсказать мне лормтские манускрипты?

Я вызвал из глубины памяти картину: пергаментная страница, испещрённая неразборчивыми архаическими письменами. Несколько строк мне удалось тогда прочитать. Может быть, попробовать? Сколько во мне Силы? Не унаследовал ли я от отца его способности? Что, если в отличие от других мужчин древней расы, я тоже наделён особым даром?

Я вынул из–за пазухи шарф, осторожно скатал тонкую податливую ткань в жгут, затем связал вместе два конца и получившееся кольцо положил перед собой, — оно резко выделялось на сером камне.

Устремив взгляд на это яркое кольцо, я призвал на помощь всю свою волю. В моём распоряжении была только память о нескольких строчках на пергаменте и неодолимое стремление к цели.

Каттея… Я мысленно представил себе сестру — может быть, не такой, как в жизни, но такой, как она виделась мне. Я полностью сосредоточился на этом, стараясь увидеть Каттею стоящей в зелёном кольце. Через миг мне предстояло узнать, что я могу.

Медленно проведя руками над кольцом и произнеся вслух три слова, я, затаив дыхание, ждал. Голубовато–зелёное кольцо дрогнуло… один его край приподнялся и теперь передо мной балансировал небольшой обруч. Он медленно покатился прочь, в глубь каменного леса, и я пошёл следом: у меня появился проводник.

Глава 7

Зелёный обруч сновал между каменными стволами, и мне то и дело казалось, что он водит меня по кругу. И всё–таки он был моей единственной надеждой попытаться пройти через заколдованное место. Иногда я шёл навстречу слепившему солнцу, и мне припомнилось старинное поверье: когда тень за спиной, сзади могут подкрасться злые силы. Однако этот невиданный лес казался не обиталищем зла, а препятствием, воздвигнутым, чтобы отпугнуть или запугать чужаков. Наконец, лес кончился, и вслед за обручем я вышел на открытое пространство. Обруч, продолжая катиться, стал немного покачиваться, словно энергия его иссякала. Под ногами у меня была неровная каменная поверхность, обточенная временем и непогодой.

Впереди зияла пропасть. Докатившись до края и покружившись на месте, обруч остановился и упал, снова став обычным шёлковым жгутом. Раз силы, которые я вызвал, сработали, значит, Каттея здесь проходила. Но зачем? И как она переправилась через пропасть?

Я поднял шарф, сложив, снова спрятал его за пазуху и прошёл вдоль края пропасти, глядя вниз. Нет, спуститься здесь было невозможно.

Убедившись в этом, я вернулся назад и стал осматривать место, где упал обруч. При свете заходившего солнца на каменной поверхности виднелись какие–то выбоины, как будто раньше здесь стояло что–то тяжёлое. Я взглянул на противоположный край — там виднелась ровная площадка. Очевидно, над пропастью был мост. Но он исчез. Я потёр бедро — от раны осталось одно воспоминание — и попытался прикинуть расстояние, разделявшее края пропасти.

Только самый отчаянный человек мог отважиться на такой прыжок. Но сейчас, угнетённый тревогой за сестру, я и был отчаянным человеком. Я снял с пояса меч, привязал к мешку с припасами и, с силой раскрутив мешок за лямку, запустил его на ту сторону. Послышался лязг меча о камень; котомка, перелетев через пропасть, упала примерно в футе от противоположного края.

Я снял сапоги, стянул их ремнем и бросил вслед за мешком. Босыми ногами я ощущал тепло нагретого солнцем камня. Я отошёл назад, к окраине каменного леса, потом, собрав воедино всю силу и решимость, разбежался и, оттолкнувшись от края скалы, прыгнул, не веря, что долечу…

Перелетев на ту сторону, я упал ничком и так сильно ударился, что едва не переломал себе кости. Задохнувшись от боли, я долго лежал без движения, пока с ликованием не осознал, что я действительно на противоположной стороне. Я сел, превозмогая боль во всём теле, огляделся, затем кое–как встал, дохромал до сапог, обулся и закинул мешок за спину.

Отметины, которые я обнаружил на другом краю, здесь были отчетливее и тянулись к высокому каменному выступу, словно туда что–то тащили по скале. Я прошёл по этим следам и обнаружил за выступом мост — три бревна, связанные вместе ремнями. Судя по тому, что мост был спрятан, кто–то собирался им воспользоваться снова. Я задумался: может быть, лучше, в интересах тех, кто остался в Долине, сразу уничтожить его? Но как? Оттащить мост назад и спихнуть в пропасть у меня не хватило бы сил. Поджечь? Но тогда дым выдаст моё присутствие. Вдобавок, те, кто нам угрожал, вряд ли смогли бы пройти через каменный лес.

Спрятавшие мост оставили и другие следы, которые я сразу приметил намётанным глазом разведчика. На земле — а здесь был не только голый камень — виднелись отпечатки копыт рентана. На колючем кусте висел длинный клок шерсти. Тут была кое–какая растительность, хотя и карликовая из–за ветров и слишком тонкого слоя почвы.

Я отправился по следу и, спускаясь по крутому склону, вошёл в лес, состоявший из причудливо искривлённых деревьев. Поначалу они были высотой с меня, но по мере спуска становились всё выше, и вскоре я оказался в сумрачной чащобе. С кривых ветвей свисал густой мох, и, хотя листва на деревьях была совсем редкой, солнечный свет в этот лес не проникал. Местами мох ниспадал длинными покачивающимися полосами, словно меж деревьев висели дряхлыми лохмотьями пологи. Те, вслед за кем я шёл, на ходу стягивали цепляющийся упругий мох с ветвей, и он ворохами лежал под ногами, издавая пряный аромат.

На земле тоже рос мох, мягко пружинивший под ногами; из него поднимались на тонких стеблях и колыхались при каждом моём приближении бледные мерцающие цветы. Тут и там под деревьями виднелись ещё какие–то огни, и чем дальше я забирался в глушь, тем ярче было их фосфорическое свечение. Эти огни имели форму шестиконечной звезды; когда я склонялся над ними, они тускнели, гасли, и на их месте оставалось только что–то вроде серой паутины.

Приближалась ночь, в темноте я не мог различить тропу, но надолго останавливаться в таком месте мне совсем не хотелось. Хотя до сих пор я не заметил в лесу признаков чьего–либо присутствия, я понимал, что здесь меня могут подстерегать любые неожиданности.

И всё–таки надо было подыскать место для ночлега — не возвращаться же назад! Чем дальше я спускался по склону, тем гуще становился поросший мхом лес. То и дело я напряжённо прислушивался. Ветер раскачивал свисавший с деревьев мох, он зловеще шуршал, и звуки напоминали невнятный шёпот, бессвязную речь, словно за мной следили и крались, переговариваясь, какие–то существа.

Я дошёл до огромного, увешанного мхом дерева, и решил, что это подходящее место для привала. Мне необходимо было поесть, утолить жажду и отдохнуть. Ушибленное тело ныло, ноги подкашивались от усталости, и кроме того, двигаясь ощупью в темноте, я мог угодить в какую–нибудь ловушку.

Дерево давало ощущение безопасности — я сел под ним, прислонившись спиной к толстому стволу. В сгустившемся мраке бледные цветы и звёзды во мху стали заметнее. Ветер доносил едва уловимое благоухание.

Я немного поел и попил. Походный паёк у зелёных был необычайно питательным, и на день мне хватало совсем немного пищи. Однако желудок требовал большего, по привычке хотелось ещё жевать и глотать, а после еды оставалась смутная неудовлетворённость, хотя умом я понимал, что уже сыт.

Сидя под деревом, я вскоре почувствовал, как меня одолевает странная необоримая усталость, подобная той, что охватила меня прошлой ночью после восхождения по лестнице. Заснуть в этом лесу было сущим безумием… безумием… Что–то во мне противилось этому, но волны сна уже накатывали на меня, и я погрузился в них.

Вокруг вода, она поднимается всё выше и выше, смыкается надо мной! Я потерял Орсию, я тону в реке…

Задыхаясь, я проснулся. Нет, воды не было. Я погрузился в скопление, в волны мха, я был в нём до подбородка, а свисавший с дерева мох покрывал лицо. В ужасе я рванулся, пытаясь сбросить с себя жуткое одеяло, но не смог пошевельнуть ни рукой, ни ногой, словно меня связали. Мох, окружавший меня, не давал оторваться от ствола дерева. Неужели я действительно сгину в этом потоке? Я снова резко рванулся и, повернув голову, обнаружил, что мох над лицом раскачивается, не затрудняя дыхания, а путы вокруг тела не давят и не нарушают кровообращения. Я был пленником, но моей жизни пока ничто не угрожало.

Однако это было слабым утешением. Прекратив борьбу, я прижался затылком к стволу. В темноте под деревьями сияли звёзды. До сих пор я не присматривался к ним, но теперь вдруг заметил, что они расположены в два ряда, уходившие влево от меня — словно нарочно выстроились, чтобы указывать путь! Вот только кому и куда?

Подул ветер, мох, свисавший с деревьев, зашуршал. Кроме этого шороха ничто не нарушало тишину — ни стрекот цикад, ни крик ночного хищника.

Я перевёл взгляд на опутавший меня мох — густые пряди тянулись не из земли, а с ветвей. При свете лесных звёзд, я увидел, что петли мха ослабили захват на ветвях, готовые упасть на меня. Мне сразу припомнились рассказы салкарских моряков о неизвестных растениях в далёких южных странах, которые питаются человеческой плотью и кровью, захватывая жертву, как хищные звери. Пошевелившись, я заметил, что путы вокруг ушибленной ноги чуть ослабли, и я могу изменить её положение — словно то, что держало меня, прочитало в моих мыслях жажду облегчения и отозвалось на неё.

Прочитало в моих мыслях? Но это невероятно, дико! Как могло растение прочитать мои мысли? Или это не растение? Нет, конечно, деревья с листьями и мох вокруг меня — растительность… А может быть, эта масса, не отпускавшая меня, — орудие в чьих–то руках?

— Кто ты? — я осторожно направил мысль во мрак. — Кто ты? Что ты собираешься со мной сделать?

Я не надеялся на ответ. И хотя ответа как такового не последовало, я всё–таки уловил нечто! Совсем, как в пещере, когда Орсия разговаривала с асптом — словно я на мгновение коснулся какого–то иного мыслительного уровня. Не такого, как у зелёных и у кроганов, а менее «человеческого». Может быть, животное? Нет, что–то подсказывало мне, что это не так. Теперь я полностью сосредоточился не на борьбе со мхом, а на мысленных призывах:

— Кто ты?

И снова это неуловимое касание, настолько мимолётное, что я даже не успел определить, был ли это верхний уровень — вроде того, который использовала Орсия, — или нижний, который никогда не встречался мне раньше

Свет… стало гораздо светлее… Наступает утро? Нет, от лесных звёзд, указывавших путь, шли лучи перламутрового сияния. Они словно что–то обещали.

— Кто ты? — теперь я попробовал нащупать мысленный контакт на нижнем уровне.

На этот раз я не только уловил, но и удержал соприкосновение с другим разумом, хотя оно было недостаточно долгим, чтобы мы успели обменяться мыслями. Однако я ощутил реакцию на мой вопрос — волнение, сменившееся недоумением, а затем — страхом.

Хуже всего был страх — он мог толкнуть кого–то невидимого на безрассудные действия.

— Кто ты? — я снова стал искать на нижнем уровне, но больше не уловил ничего.

Свет лесных звёзд напоминал теперь пламя свечей, но это не были зловещие бледные огни, предвестники беды, — они не вызывали тревоги. Их свечение рассеяло мрак, и казалось, будто в лесу наступил пасмурный день.

По тропинке ко мне приближалась фигура — маленькая и сгорбленная, но при виде её у меня не возникло ощущения, какое внушали мне суетливые обитатели мрака — фасы. Некто приближался очень медленно, то и дело останавливаясь и наблюдая за мной. Страх…

Фигура остановилась между двух ближайших «свечей», и я смог разглядеть её. Это было существо с длинными волосами, едва отличимыми от свисающего с деревьев мха, и такое же серое. Подняв корявые руки, оно раздвинуло волосы, чтобы лучше меня видеть, и моему взгляду открылось маленькое сморщенное лицо с плоским носом и большими глазами, которые были окаймлены густыми кустистыми ресницами. Потом существо откинуло назад ниспадающие космы, и я увидел, что это женщина. Обвислые груди и толстый живот прикрывало что–то вроде сетки из мха, в которую тут и там были впутаны бледные благоухающие цветы — жалкое подобие украшения.

В памяти всплыло слышанное в детстве: «В глухих чащах обитают моховухи; они выходят на человечьи тропы, чтобы найти себе мужа среди людей». Моховуха, по преданиям, стремилась родить ребёнка от человека, и если кто–то заключал с нею сделку, она служила ему, открывая тайны зарытых в землю сокровищ. Это были добрые робкие существа, никому не делавшие зла и страдавшие от того, что их необычная внешность отпугивает людей, которым они хотят помочь. Возможно, сейчас мне предстояло узнать, насколько верны эти легенды.

Моховуха неуверенно приблизилась ещё на шаг. Она казалась немолодой, но было ли это так на самом деле, трудно сказать.

Она всё ещё разглядывала меня, и я снова попробовал прибегнуть к мысленному общению — безрезультатно. Если это с ней я нащупал контакт, значит, теперь она отгородилась от меня барьером. И всё–таки от неё исходило какое–то робкое доброжелательство и неуверенность, словно она, не имея злых намерений, сама опасалась меня.

Тогда, отказавшись от попыток мысленного общения, я заговорил вслух, стараясь голосом и мимикой показать своё расположение, убедить её, что бояться нечего, и что я сам надеюсь на её помощь. Бывая в разных концах Эскора, я обнаружил, что язык этой страны — хотя и отличающийся по выговору и сохранивший некоторые архаические обороты — это всё–таки язык древней расы, и меня везде понимали.

— Перед тобой друг… — произнёс я мягко. — Друг, понимаешь? Я пришёл сюда с добром.

Она пристально вглядывалась в меня — и я выдержал этот взгляд — затем пошевелила сморщенными губами, словно обдумывая то, что собиралась произнести вслух.

— Друг, — прошелестела она, подобно шороху ветра в свисающем мхе.

Она ещё какое–то время вглядывалась в меня, а потом — словно открылась дверь — ко мне хлынула её мысль:

— Кто ты, идущий по следу через мхи?

— Я Кимок Трегарт, пришёл из–за гор, — начал было я, но заметил, что в отличие от других эскорцев, ей это ничего не говорит. — Я из Зелёной Долины, — на сей раз мои слова возымели действие.

Она что–то произнесла, и тёплый поток умиротворения докатился до меня: в её невнятном шёпоте я различил древнее магическое слово, оберегавшее от дурных сил:

— Ютаян.

Я тотчас во весь голос повторил это слово в доказательство того, что могу произнести его и меня не поразит гром.

Она отняла руки от волос и поводила в воздухе ладонями, повторяя движения колеблемого ветром свисающего мха. По мановению её рук мои путы шевельнулись и распались, освобождая меня, и я оказался сидящим в гнезде из мха.

— Пойдём! — она поманила меня, и я поднялся на ноги, а она при этом слегка отпрянула, словно её испугал мой рост. Потом, закутавшись в волосы, как в плащ, она повернулась и пошла между двумя рядами «свечей».

Перекинув через плечо мешок, я двинулся за ней. «Свечи» освещали нам путь, но вокруг снова царил густой мрак, и я решил, что до рассвета ещё далеко. Вскоре лесные светильники начали расступаться всё дальше в стороны и тускнеть, и я прибавил шагу, чтобы не отстать от своей спутницы. Приземистая и коротконогая, шла она, однако, очень быстро.

Пологи мха меж деревьев становились всё гуще и длиннее; кое–где они были почти сплошными и такими тяжёлыми, что ветер уже не волновал их. Мне подумалось, что они похожи на стены, и что, может быть, я иду среди чьих–то жилищ. И действительно, протянув руку, моховуха раздвинула один из таких пологов и знаком велела мне войти.

Я оказался под огромным деревом в шатре из мха. Посредине возвышался очищенный от коры ствол, под ногами лежал ковер из мха. Ствол, от земли до нижних ветвей, был усеян горящими звёздами, и от них падал свет, как от костра.

На ковре из мха сидели… радушные хозяйки? мои судьи? враги? Этого я не знал, понял только, что передо мной моховухи — они были очень похожи на мою спутницу, и я решил, что все они сестры. Та, что находилась ближе всех к усеянному звёздами стволу, знаком велела мне сесть. Я снял с плеча мешок и опустился на мох, скрестив под собой ноги.

Снова меня долго рассматривали. Затем та, что, по–видимому, была главной, назвала себя и остальных с церемонностью, свойственной жителям окраинных земель Эскора:

— Фуузо, Форув, Фроно, Фингри, Фубби. Сюда меня привела Фубби.

— Кимок Трегарт, — ответил я, и добавил по обычаю Эсткарпа: — Мир твоему дому, Фуузо, и твоим сестрам, и всему роду, и пажитям, и стадам. “

Если даже они поняли не всё, то суть моею доброго пожелания была ясна. Фуузо сделала другой знак — сидевшая справа от неё Форув взяла деревянную чашу и наполнила её тёмной жидкостью из каменного сосуда. Коснувшись губами края чаши, она протянула её мне.

Хотя Дагона и предупредила меня, как опасно пить и есть что–либо в незнакомом месте, я не посмел отказаться от чаши гостеприимства и с опаской сделал глоток; жидкость оказалась горьковато–кислой. К счастью, мне не пришлось пить ещё. Как принято, я наполнил чашу и пролил через край несколько капель на пол, желая процветания этому дому и этой земле.

Поставив чашу, я вежливо ждал, что ещё скажет Фуузо.

— Зачем ты пришел в страну мхов, Кимок… Трегарт? — она слегка запнулась на моём имени. — Куда ты держишь путь?

— Я ищу ту, кого отняли у меня, и след ведёт сюда.

— Здесь были те, что появились и ушли.

— Куда ушли? — меня охватило волнение.

Фуузо медленно покачала головой:

— Этого мы не знаем. Позади себя они оставили колдовскую завесу. Никто не сможет идти за ними.

Колдовская завеса? Я понятия не имел, что это такое. Но может быть, Фуузо ещё что–то знает?

— А девушки с ними не было? — спросил я.

Фуузо кивнула на Фубби:

— Пусть она ответит, она видела их.

— Там была девушка и ещё один из Великих…

«Один из великих», — мысленно повторил я. Неужели я ошибся? Не Динзиль, а кто–то из врагов?..

— Я сразу поняла, что она принадлежит к светлым, но её окружали тёмные, — продолжала Фубби. — Они поехали быстро–быстро, и за ними опустилась колдовская завеса…

— Ты можешь показать мне, в какую сторону они поехали? — не совсем учтиво прервал я её. Динзиль, конечно, опасен, но что если Каттею захватили враги? Время… теперь само время становилось моим врагом.

— Я могу показать, но ты не сможешь пойти за ними.

Я не поверил ей — наверное, из–за чрезмерной самонадеянности, ведь до сих пор мне всё удавалось. Слова «колдовская завеса» мне ничего не говорили.

— Покажи ему, — велела Фуузо. — Пусть убедится сам.

Я попрощался с Фуузо и её приближёнными и поспешно вышел из шатра. Пути, озарённого свечами, больше не было, но Фубби в темноте взяла меня за руку. Ладонь у неё была сухая и шероховатая, как кора дерева. Фубби крепко сжала мою руку и повела меня за собой.

Без неё я заблудился бы в этой поросшей мхом чаще. Наконец забрезжил рассвет, да и лес начал редеть. Пошёл дождь, но мох быстро впитывал влагу. На свободных от мха клочках земли я заметил вмятины от копыт рентана и понял, что снова иду по следу.

Лес кончился, и мы продолжали путь среди кустов. Уже совсем рассвело, когда я увидел впереди отвесную чёрную скалу, очень странную, пересечённую широкой красной жилой. След вёл прямо к скале, вернее — в скалу, однако никакого входа не было — сплошная каменная стена. Подойдя, я ощупал её, но не нашёл даже щели, она не поддавалась под моим нажимом, но следы, размытые дождём, вели именно сюда. Я не верил своим глазам.

Фубби стояла, завернувшись в волосы; с них капало, но они, очевидно, защищали её от потоков дождля. Фубби взглянула на меня, и я заметил искру веселья в её глазах.

— Они проехали сквозь скалу? — произнёс я в надежде, что моховуха мне возразит, но вместо этого она повторила эхом:

— Проехали сквозь скалу…

— И где же они теперь?

— Кто знает. Это — колдовская завеса. Спроси у Лоскиты — может, она тебе что–нибудь подскажет…

— Лоскита? Кто это?

Фубби повернулась и, выпростав корявую руку из–под плаща из волос, показала на восток:

— Лоскита из Каменного Сада, Читающая–Судьбу–По–Песку. Может, она прочтёт, и тогда ты узнаешь…

Сказав это, Фубби снова завернулась в волосы, проворно засеменила прочь, и не успел я остановить её, как она скрылась в кустах.

Глава 8

Дождь быстро смывал следы проехавших сквозь каменную стену. Ежась под его струями, я оглянулся на лес, однако всё во мне противилось возвращению назад. Так значит, на восток? Туда, где в своём Каменном Саду обитает эта Лоскита? Ни в одной из знакомых мне легенд о ней не упоминалось.

Уже сильно промокший, я пошёл вдоль чёрно–красной скалы и свернул за её выступ. Здесь не было ни деревьев, ни кустов, ни травы: только странные низкие растения с мясистыми жёлтыми листьями, собранными в пучок на конце толстой ножки. Эти растения были очень колючими, что я обнаружил, поскользнувшись на размытой дождём грязи и больно оцарапавшись об одно из них. На некоторых из середины поднимались стебли, увенчанные гроздьями мелких, плотно закрытых цветов. Под листьями копошились какие–то отвратительные мертвенно–бледные насекомые.

Чтобы не задевать эти листья, мне приходилось петлять — растения торчали из земли всё чаще и становились всё выше и вскоре достигли человеческого роста. Крылатое существо с шеей змеи и телом ящерицы, покрытым тускло–коричневыми перьями, спустилось с неба и, повиснув вниз головой на одном из стеблей, стало поедать насекомых, хватая их молниеносными бросками узкой головы. На мгновение оно замерло, с любопытством глядя на меня чёрными бусинками глаз.

Вид этого существа понравился мне не больше, чем окружающие заросли. Всё здесь было чуждо человеческому глазу, во всём ощущалось какое–то предостережение, как и в каменном лесу. И всё же я чувствовал, что это место не заколдованное, а просто неблагоприятное для человека.

Вокруг бежали мутные дождевые потоки, и я заметил, как от растений к ним тянутся тонкие усики; окунаясь в воду, они набухали и, насосавшись, снова поднимались вверх. Мне показалось, что листья при этом становились ещё толще, словно накапливая влагу.

Очень хотелось есть, но я не собирался здесь останавливаться, и ускорил шаг, в надежде побыстрее пройти это место. Неожиданно передо мной возникло открытое пространство. Казалось, я стоял перед невидимой стеной: по эту сторону — растительность, по ту — ровный голый песок. Это впечатление было настолько сильным, что я протянул руку, ожидая нащупать стену, но моя ладонь не встретила преграды. В земле дождевые ручьи прорыли русла, а там на песке не было даже следа ни единой капли.

Я обвёл взглядом раскинувшийся передо мной ландшафт. Слева возвышалась отвесная чёрно–красная скала, впереди справа тянулась сложенная из камней стена, а посередине лежало ровное песчаное пространство, нисколько не тронутое дождём.

Я не решался ступить на песок. Я знал, что вокруг Торовых Топей, например, есть обманчивые пески — на вид обыкновенная прибрежная полоса — но попробуй встать на такой песок, и он поглотит тебя.

Оглядевшись, я подобрал камень величиной с кулак и бросил его перед собой. Камень остался лежать на песке. А если потяжелее? Я бросил вперёд меч в ножнах, и он остался лежать, где упал. Но удивительно: ни под камнем, ни под мечом не было никаких вмятин, словно поверхность, казавшаяся мелким песком, на самом деле была твёрдой. Я опустился на колени и осторожно потрогал песок — на ощупь он был такой же мягкий, каким и казался, — почти пыль, но сколько я ни надавливал, на нём не оставалось ни малейшего следа.

Значит, по крайней мере, идти по песку было можно. А зачем воздвигнута эта каменная стена? Может быть, здесь и начинаются владения Лоскиты?

Я рискнул ступить на песок, и тут же дождь остался позади, — вокруг была полная сушь.

Я опоясался мечом. Чёрная скала и каменная стена параллельно поворачивали на север. Стена была сооружена из неотёсанных камней разных размеров — от огромных валунов в основании до совсем маленьких камешков наверху. При этом они были так точно и плотно подогнаны друг к другу, что между ними не удалось бы просунуть и острие ножа.

За поворотом мне открылась круглая песчаная впадина, огибая которую, стена смыкалась с чёрной скалой. Я дошёл до края впадины и посмотрел вниз: песок на дне казался голубоватым, по нему беспорядочно были разбросаны камни неправильной формы, между ними и вокруг них по песку тянулись волнообразные борозды.

Пока я смотрел вниз, у меня возникло непередаваемое ощущение: там, подо мной, были не камни на песке — нет, я парил высоко над океаном, омывающим острова, или, как дух облаков, взирал сверху на горные вершины, высившиеся над туманной бездной…

Целый мир лежал у моих ног, я ликовал от своего могущества. Я, исполин, мог, ступая с острова на остров, в несколько шагов перейти океан. Горы были для меня камнями, брошенными через ручей… Я был выше, сильнее целого мира…

— Чувствуешь ли ты своё величие, человек? Посмотри и ответь.

Услышал я этот вопрос или мне только почудилось?

Я окинул взглядом острова в океане и горы над бездной. Да! Да! Я мог, нагнувшись, выхватить из океана кусок суши и перебросить на другое место. Я мог пинком опрокинуть гору.

— Разрушить ты можешь, человек. Ответь, что ты можешь создать?

Я перевёл взгляд с гор и островов на свои руки. Левая сжималась и разжималась свободно. Но правая, покалеченная…

Я не Великий, чтобы переделывать мир по своей прихоти. Я всего лишь человек, какой–то Кимок Трегарт. Помрачение прошло. Я снова увидел камни и песок, усилием воли отогнав безумие.

— Так значит, ты не всесилен? — насмешливо спросил голос ниоткуда.

— Нет! Не всесилен. Я был уязвлён.

— Так запомни это, человек. А теперь отвечай, зачем ты потревожил меня?

Я огляделся: вокруг не было ни души, и всё же я знал, что я здесь не один.

— Ты… ты Лоскита? — спросил я в пустоту.

— Есть у меня и такое имя. Со временем приобретаешь немало имён от друзей и недругов. Раз ты назвал меня так, значит, обо мне тебе сказали моховухи. Зачем ты пришёл сюда?

— Фубби сказала, ты можешь мне помочь.

— Помочь тебе, человек? Но зачем? Какое мне дело до тебя? Разве ты мне родня? А скажи–ка, кто твои отец и мать?

— Мой отец — Симон Трегарт, Хранитель Границы Эсткариа, моя мать — госпожа Джелит, колдунья.

— Сын воина и колдуньи. Ты не моего рода! Почему же ты рассчитываешь на мою помощь? Может быть, ты связан со мной договором, человек из Эсткариа?

— Нет.

Я по–прежнему озирался в поисках говорящей невидимки. Во мне росло раздражение: почему я должен стоять и отвечать на вопросы какого–то голоса.

— Значит, нас ничто не связывает — ни родство, ни договор. А может быть, ты торговец? Какое сокровище ты принёс, чтобы просить с меня плату?

Только упрямство помогало мне терпеливо выдерживать этот допрос.

— Я не торговец.

— Нет, ты просто возомнил себя титаном, властителем миров, — насмешливо продолжал голос. — Постой–ка, что–то давно уже никто не приходил ко мне за советом. Уж не совет ли тебе нужен, человек? Совет я могу дать, спускайся вниз, только не вздумай ступить на поверхность моря, а не то, как бы оно не оказалось больше, чем кажется, а ты — меньше, чем себя воображаешь.

Я прошёл вдоль края впадины и в крутом склоне увидел ступени, по которым можно было спуститься на дно. Внизу, вдоль подножия каменной стены шла тропинка из жёлтого песка, по которой можно было пройти, не ступая на голубое.

Итак, я спустился и пошёл по тропинке. Она привела меня к пещере, входом в которую служила трещина в скале. Заглянув внутрь, я понял, что это не совсем пещера — сводов не было, высоко над головой светилось небо. И тут я увидел говорившую со мной.

Наверное, у Лоскиты были общие предки с моховухами — она оказалась такой же маленькой и сморщенной, правда, не куталась в плащ из волос. Редкие пряди были на макушке собраны в пучок, стянутый кольцом из полированного зелёного камня. Браслеты из такого же камня болтались на костлявых запястьях и лодыжках. На ней было одеяние без рукавов, словно обсыпанное голубым песком.

Лоскита казалась очень старой и хилой, но стоило встретиться с ней взглядом, и это впечатление тут же пропадало. Глаза, зелёные, как и её каменные украшения, были очень живыми и сверкали, как у ястреба; они наверняка видели гораздо дальше и лучше самых зорких человеческих глаз.

— Здравствуй, человек.

Она сидела на камне перед небольшой выемкой, на дне которой песок тоже был голубой, как и во внешней впадине.

— Меня зовут Кимок Трегарт, — сказал я: обращение «человек» звучало заведомо уничижительно в её устах.

Она беззвучно расхохоталась, сотрясаясь всем своим маленьким сморщенным телом.

— Кимок Трегарт, — повторила она и, к моему удивлению, вскинула руку к голове, подражая приветственному жесту воинов Эсткарпа. — Кимок Трегарт, идущий навстречу опасности, как и подобает настоящему герою. Только, похоже, Кимок Трегарт, не в добрый час отправился ты в путь.

— Почему? — спросил я прямо.

— Почему? Да потому, что скоро ты встанешь перед выбором, и если ошибёшься — всё, чего ты хочешь, чем ты был и чем мог стать, превратится в ничто.

— Твоё пророчество слишком темно, госпожа… — начал я.

Она выпрямилась, пронзив меня своим ястребиным взглядом.

— Госпожа, — передразнила она. — Я Лоскита, раз уж ты назвал меня этим именем. И ни в каких титулах не нуждаюсь. Не забывай, с кем говоришь, сын воина и колдуньи.

— Я совсем не хотел тебя оскорбить.

— Что ж, можно извинить твоё невежество, — ответила она с надменностью, не меньшей, чем та, что была присуща колдуньям Эсткарпа в обращении с мужчинами — Да, я могу пророчествовать. И что же ты, хочешь узнать свое будущее? Стоило ради этого совершать такой путь! У всех людей один конец…

— Я ищу сестру, — прервал я её. — Я дошёл до чёрной скалы. Фубби сказала, что сестра вошла в скалу и за ней опустилась колдовская завеса.

Лоскита сощурилась и, скрестив кисти рук и взявшись за браслеты на запястьях, принялась вращать эти зелёные каменные кольца.

— Колдовская завеса? Кто же из Великих или их приспешников сунулся в границы владений Лоскиты? Сейчас посмотрим.

Отпустив браслеты, она протянула руки над выемкой с голубым песком и стала быстро водить ими вверх–вниз, обмахивая ладонями дно. Голубые песчинки, крутясь, фонтаном поднимались в воздух и снова оседали вниз. Но теперь песок ложился неровно, бороздами, и на его поверхности появилось изображение башни. Она была похожа на сторожевые башни, стоявшие на границе Эсткарпа — только без бойниц.

— Ага… — Лоскита рассматривала изображение. — Чёрная Башня. Время не стоит на месте, а маленький человек надел слишком большие сапоги.

Лоскита резко подалась вперёд, словно её внезапно что–то поразило. Меня охватила смутная тревога, И опять Лоскита протянула руки перед собой — фонтан песка снова взметнулся в воздух и опал. На этот раз появилась не башня, а что–то похожее на один из гербов древней расы. Но присмотревшись, я понял, что это не герб, а магический знак.

Лоскита, не открываясь, смотрела на него и водила пальцем в воздухе, повторяя замысловатые переплетения линий. Не глядя на меня, она спросила коротко:

— Твоя сестра колдунья?

— Она обучалась колдовству в Эсткарпе, но не давала клятву и не получила колдовской камень. Она обладает некоторой Силой…

— И большей, чем ты думаешь. Слушай внимательно, Кимок Трегарт. В давние времена на этой земле жили те, кто жаждал власти и притязал на управление силами, дотоле лежавшими под спудом. Иные рождаются с этой жаждой, она снедает их, как лихорадка, и они готовы бросать на её алтарь, точно дрова в огонь, всё, что, как им кажется, может приблизить их к желанной цели. В те дни некоторым удалось возвыситься с помощью знания; они раздирали эту землю на куски и перенесли свою борьбу в такие места, о которых и помыслить трудно. Великие ушли, но желание походить на них вселяется в людей. Они знают мало, владеют лишь жалкими обрывками древнего знания, разрозненными и случайными, и пытаются собрать эти обрывки воедино, чтобы осуществить свои намерения. Здесь в горах есть человек, который немало преуспел в этом…

— Динзиль! — воскликнул я.

— Если ты знаешь, зачем тогда спрашиваешь?

— Я не знал. Я только чувствовал, что он…

— Отторгся от человеческого рода? — подсказала она. — Значит, ты почувствовал то, что в нём таится. Но ты не колдун, Кимок Трегарт. Кем бы ты ни был или мог бы стать со временем, ты — не твоя сестра. Динзиль видит в ней средство продвинуться дальше на пути к своей вожделенной цели. Она обучена, но не давала клятву, а значит — уязвима для его влияния. Через неё он добьётся…

— Но она не согласится! — горячо возразил я, не допуская даже мысли о союзе между Каттеей и тем, кто играет с тёмными силами, неосторожно спущенными с привязи.

— Её согласие и не потребуется. Динзиль уверен, что если она откажется помогать ему добровольно, он всё равно сможет использовать её как ключ. Твоя сестра в Чёрной Башне, в самом центре его тайного мира.

— Я пойду туда…

— Ты видел действие колдовской завесы. Как же ты пойдёшь? — спросила она.

— Фубби сказала…

— Фубби! — она вскинула руки. — Я Лоскита и делаю только то, что умею. А умею я читать будущее, я предлагаю его на выбор.

— На выбор?..

— Да. В каждой жизни много всяких «если». Пойдёшь по одной дороге — и встретишь нищего, бросишь ему монету, а он украдкой пустится за тобой и воткнёт тебе нож в спину, чтобы забрать все деньги. Но пойди по другой дороге — и твоя жизнь продлится ещё много лет. Да, мы сами выбираем своё будущее, но вслепую, не ведая подчас, почему сделали именно такой шаг и чего он нам будет стоить.

— Если ты можешь увидеть будущее, покажи мне Чёрную Башню и дорогу к ней.

Я сомневался в её возможностях.

— Откуда я знаю, есть ли в твоём будущем Чёрная Башня. Но могу тебя предостеречь, хотя и не моё это дело — если будущее откроется тебе, решимости в тебе поубавится.

Я не поверил ей и, встряхнув головой, сказал твердо:

— Я пойду за Каттеей, чего бы мне это ни стоило.

— Что ж, пеняй на себя.

Она быстрым движением схватила меня за руки и, дёрнув к себе, заставила встать на колени перед выемкой с голубым песком. Крепко держа меня за запястья, она стала быстро водить моими руками вверх–вниз. Голубой песок взметнулся фонтаном, а когда он осел, я увидел изображение — но не плоское, двумерное, как прежде Теперь я смотрел сверху на какую–то реальную местность, лежащую далеко внизу, и маленькую, как Каменный Сад.

Я обнаружил там, внизу, и себя; передо мной высилась Чёрная Башня без единого окошка. Когда я приблизился к ней, стена вытянулась и поглотила меня. Потом я увидел Каттею, подошёл к ней и хотел увести, но оглянувшись, увидел перед собой — нет, не Динзиля, а какую–то зловещую тень. Каттея вырвалась от меня, и я прочитал ужас на своём лице. Потом… потом я увидел, как убиваю Каттею, чтобы она не соединилась с этой тенью!

Мой собственный крик ужаса ещё звучал у меня в ушах, когда песок снова взметнулся фонтаном. Теперь я ехал верхом рядом с Кайланом и другими воинами по Долине. Навстречу нам неслось сонмище каких–то призрачных всадников, а не тех чудовищ, что осаждали наши скалы недавно. Среди них была и Каттея: глаза её сверкали, руки были воздеты и посылали на нас зловещие красные молнии, сеявшие среди нас смерть.

Затем я увидел, что несусь вперёд, размахивая мечом, и бросаю его в Каттею, как копьё. Тот, достигая сестры, рассекает ей череп. Каттея падает, и те, кто скакал рядом с ней, затаптывают её.

И снова песок поднялся фонтаном и осел. Я стоял перед Чёрной Башней, оттуда ко мне бежала Каттея, и на этот раз я знал, что она не заодно с врагами, а убегает от них. Но вокруг меня сгущался мрак. Я вслепую размахивал мечом, словно сражаясь с кем–то невидимым, и когда Каттея подбежала ко мне, ища защиты, я опять убил её. Мрак рассеялся, и я остался один на один с содеянным.

Лоскита отпустила мои руки.

— Три выбора, а конец один. Теперь тебе известен исход, но не решения, которые к нему привели. Каждое будущее проистекает из многих событий.

Я очнулся:

— Ты хочешь сказать, что на самом деле судьба Каттеи была решена не в тот момент, когда я нанёс удар мечом, а раньше — когда я совершил или не совершил какие–то действия, которые предрешили развязку? И что если эти действия будут или не будут совершены, то Каттея не… не…

— Не погибнет от твоей руки? Да.

Теперь уже я схватил её за запястья, но гладкие каменные браслеты сами собой повернулись и выскользнули у меня из рук.

— Скажи! Скажи, что мне делать!

— Это не в моих силах. Что могла, я тебе показала.

— Но может быть, есть и другое будущее — в котором всё хорошо?

— У тебя будет выбор. Если ты не ошибёшься, принимая решения, и судьба окажется к тебе благосклонной — тогда, кто знает. Я многим читала по песку, но только один или два человека смогли избежать исхода, который я им показала.

— А… если я совсем ничего не буду делать? — спросил я.

— Ты можешь убить сам себя этим мечом, который угрожает твоей сестре. Но пока это не единственный выход. Каждый раз ты неизбежно будешь принимать решения, и теперь сможешь судить, какое правильное, а какое — нет.

— Вот что я сделаю. Я буду держаться подальше от Долины и Чёрной Башни. Я останусь в этих пустынных местах и…

— Решение… Это будет твоё решение, — сказала Лоскита. — Каждое решение даёт своё будущее. Кто знает, чем оно обернётся и не приведёт ли к концу, которого ты боишься. Однако я утомилась, Кимок Трегарт. Мне больше нечего тебе показать, так что…

Она хлопнула в ладоши, и этот резкий звук долго звенел у меня в ушах раскатистым эхом. Я съёжился от внезапного порыва холодного ветра. Я стоял на склоне горы, внизу была чёрно–красная скала. Шёл дождь, ветер усиливался, близилась ночь. Взволнованный, голодный, промокший и продрогший, побрёл я вперёд. Потом оказался возле какого–то углубления, похожего на пещеру, и подойдя, я не то спрыгнул, не то свалился туда.

Была ли вообще Лоскита? И что означало показанное ею? Решения… Каждое из них вплетает свою нить в узор судьбы. Если Лоскита показала мне правду — как победить судьбу и создать четвёртое будущее?

Порывшись в мешке с провизией, я достал сухую крошащуюся лепёшку и съел её, чтобы заполнить сосущую пустоту в желудке. Я принял решение поесть, принял решение укрыться в этой пещере. Не приближает ли меня каждое из них на шаг к тому исходу, который трижды показала мне Лоскита?

Дважды он был связан с Чёрной Башней, один раз — с Долиной. Можно ли надеяться, что если я буду держаться подальше от Башни и от Долины, то смогу отсрочить или изменить будущее? Но я даже не знал, где находится Чёрная Башня. Что если я неожиданно набреду на неё в горах? Единственное решение, в котором я не сомневался, было не возвращаться в Долину. Но любая мелочь может на многое повлиять.

Я обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Верно ли то, что предсказала Лоскита? Неужели я смогу спасти Каттею, только обратив свой меч против себя?

В двух показанных мне картинах будущего Каттея была на стороне сил зла: в Долине она убивала наших друзей, в Чёрной Башне — отрекалась от меня. В третьем случае Каттея бежала ко мне, а я был заколдован. В двух случаях из трёх Каттея не была мне больше сестрой, поскольку принадлежала к тёмным. Может быть, пытаясь спасти её жизнь, я предавал самое дорогое для меня в Каттее?

Решения! Лоскита сказала, что кому–то удалось преодолеть предначертанное судьбой. Но если не знаешь, какое решение…

Уткнувшись лицом в колени, я раскачивался из стороны в сторону.

Тягостные мысли не давали покоя. А что если Лоскита — ещё одна защита Динзиля, прикрывающая его отход? Я видел наваждения, которые насылали колдуньи Эсткарпа, и был обманут ими. Может быть, Лоскита — такое же наваждение, и то, что она показала, тоже обман. Откуда мне было знать?

Я прислонился спиной к стене пещеры. Голова болела, у входа мрачным пологом висели дождь и мрак. Спать… хорошо бы уснуть… Ещё одно решение — к чему оно приведёт? И всё–таки — спать.

Глава 9

Это был тяжёлый сон с жуткими сновидениями, и я очнулся в холодном поту. Уснув опять, я оказался во власти ещё более чудовищных кошмаров. Я не знал, порождены ли они моим собственным воображением или колдовством, витавшим над этими местами. Проснувшись серым утром с больной головой, я всё ещё не принял главного решения. Остаться здесь в добровольном заточении до тех пор, пока жизнь не покинет меня? Идти дальше с верой в правоту своего дела и попробовать преодолеть судьбу, предсказанную Лоскитой? Что выбрать?

«Если в Эскоре повсюду злые силы, то должны же быть и добрые, — вяло размышлял я. — Но как их вызвать?»

Эсткарпцы иногда, взывая о помощи, с мольбой произносили какие–то древние имена, но для большинства они давно уже утратили смысл, и люди чаще всего надеялись на самих себя и на поддержку колдуний.

Со мной по–прежнему был меч, я хорошо им владел, у меня был опыт войны на границе, но теперь мне представлялось, что всё это ничего не значит. Силу, с которой я собирался вступить в единоборство, невозможно было одолеть мечом. Так что же у меня оставалось? Случайные крупицы древней мудрости, собранные в Лормте, слишком истёртые временем, чтобы я мог на них полагаться

Перед глазами неотступно стояли три картины, показанные Лоскитой.

Дождя не было, но и солнце не выглянуло, не расцветило пятнами горы — тяжёлые низкие тучи застилали небо. Местность, открывшаяся моему взору из пещеры, казалась застывшей и безжизненной. Всюду лишь скудная растительность, искривлённая, уродливая, блёклая; да торчащие из земли каменные глыбы отталкивающего вида: на их поверхности проступали где злобное лицо, где — грозящая когтистая лапа или зияющая клыкастая пасть. Видения эти то появлялись, то таяли, то снова возникали чуть поодаль. Я отводил от них взгляд, закрывал глаза, чтобы не видеть этих мрачных серых камней, и пытался думать. Смутные мысли беспорядочно мелькали в мозгу, словно я метался по клетке, повсюду натыкаясь на прутья решётки.

Послышалось завывание — такое, как в каменном лесу, где я нашёл шарф Каттеи… Шарф… я сунул руку за пазуху и нащупал тонкий шёлк.

Каттея… Каттея, трижды погибающая, и всякий раз — от моей руки. Можно ли верить тому, что показала Лоскита? Или, как подсказывало мне едва уловимое, словно покусывающее подозрение, это всего лишь уловка врага, заметающего след?

Я поел и сделал глоток из фляги. Воды осталось совсем немного. Без еды можно прожить дольше, чем без питья, и я не знал, хватит ли у меня духу оставаться здесь, пока меня не найдёт смерть.

Да и не в моей натуре выбирать путь бездействия, даже если в этом состоит высшая мудрость. Слишком много во мне было от отца и матери — оба они всегда шли навстречу опасности, не дожидаясь её прихода.

Наконец, я всё–таки выбрался из своей норы и осмотрелся. Я помнил — во всяком случае, считал, что помню, — как выглядела местность вокруг Чёрной Башни, увиденная мной на песке у Лоскиты. Здесь не было ничего похожего. Где–то поблизости плескалась вода.

В питье и пище — опасность, предостерегала Дагона. Но, может быть, если смешать эту воду с оставшейся у меня во фляге, риск уменьшится? Решение…

Я старался не смотреть на каменные глыбы: зловещие видения, то появлявшиеся, то таявшие, стали отчётливее. Я был уверен, что это наваждение, и не хотел, чтобы оно сбивало меня с толку.

Завывание ветра действовало угнетающе: я мог бы поклясться на мече, что слышал стоны и вопли величайшего ужаса, будто кто–то взывал о помощи. Некоторые голоса казались мне знакомыми. Но я убеждал себя, что это всего лишь ветер завывает в скалах.

Я стал припоминать известные мне поверья. Салкары утверждали, что воин не падёт в бою, пока не услышит в шуме битвы своё имя. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь, не различу ли в завывании ветра протяжного «Кии–моок».

Некоторые, например, Айдан с окраины Эсткарпа, где упорнее следовали старинным обычаям, — носили талисман. Айдан однажды показал мне камень с круглым отверстием — считалось, будто такой талисман, полученный от любящей женщины, надёжно защищает от беды. Айдан… Много лет я не вспоминал о нём. Где–то он теперь? Уцелел ли в пограничной войне, вернулся ли к той, что дала ему этот камень?

Впадина, по которой я шёл, сворачивала и дальше вела вниз, в узкую долину. Там растительность была обильнее, и текла мелкая речка, плеск которой я слышал до того, как ветер поднял свой скорбный плач. Я оглядел берега реки… и привычно среагировал на опасность, тотчас метнувшись за валун.

Даже вой ветра не смог заглушить внезапно раздавшиеся крики и звон металла У самой воды шла жестокая схватка, в воздухе сверкали брызги. Трое кроганов — двое мужчин и женщина оказались в ловушке на мелководье. Какие–то мохнатые существа помогали им отбиваться. Атаковали же их воины с мечами, одетые в кольчуги и чёрные плащи. Выше по течению несколько фасов скатывали в воду камни и швыряли комья земли, спеша отгородить ту часть русла, где были кроганы, чтобы отрезать им путь к отступлению.

У одного из кроганов выбили из рук пику, он упал и над ним блеснул меч. Надежды на спасение у защищающихся не было: из зарослей с другого берега к врагу шло подкрепление — существа в балахонах с капюшонами, вооружённые посохами, на концах которых сверкали вспышки вроде тех, что высекали своими боевыми кнутами зелёные.

Один из чёрных меченосцев прошёл по воде, пиная лежащие тела. Схватив за волосы, он приподнял из воды тело женщины, и я увидел её лицо.

Орсия!

Враг за волосы протащил по гальке её безвольное тело и выволок на берег. Существа, вооружённые посохами, остановились поодаль, словно выжидая что–то, потом обменялись жестами с чёрными меченосцами и снова исчезли в кустах.

С неистовыми гортанными криками от запруды прибежали фасы и набросились на неподвижные тела в воде. Такой жестокости мне видеть ещё не доводилось. Это было настолько ужасно, что я боялся взглянуть в сторону Орсии.

Не знаю, были ли мертвы поверженные кроганы, но фасы позаботились, чтобы ни они, ни их мохнатые спутники больше уже не поднялись. Утолив свою ярость, они направились к Орсии, которую обступили меченосцы. Один из фасов, наверное, главарь, приблизившись, уже протянул к ней свои отвратительные лапы, чтобы оттащить её за одежду и отдать на растерзание своей гнусной шайке.

Но воин в чёрном замахнулся на него мечом, и фас, отдёрнув лапы, злобно и обиженно заскулил. Ещё один взмах меча у него перед носом — и фас отскочил, скуля ещё громче, зафыркал и заскрежетал зубами, молотя по воздуху лапами и брызгая слюной себе на грудь и на торчащий бочонком живот.

По знаку своего предводителя двое чёрных меченосцев с угрожающим, надменно–презрительным видом двинулись на фасов. Помедлив мгновение–другое, те бросились врассыпную, забегали, подхватили то, что лежало в окрашенной кровью воде, и со своей страшной ношей затрусили по берегу вверх по течению. Их главарь на ходу оборачивался и, стуча себе в грудь, пронзительно вопил.

Моя рука легла на рукоять меча: я увидел, как один из чёрных воинов поднял лёгкое тело Орсии и перекинул его через плечо. Наверное, она была жива.

Я приподнялся, опираясь на валун. Их пятеро… Дать фасам удалиться… пойти за меченосцами вниз по течению… дождаться подходящего момента и…

Вдруг я обнаружил, что не могу двинуться с места!

Я мог встать на ноги, взяться за рукоять меча, повернуть голову, провожая взглядом тех, кто уносил Орсию. Они шли, не таясь и не оглядываясь по сторонам, как идут по своей территории.

Но я словно прирос к месту! Либо это проклятье наслала на меня Лоскита, либо я сам навлёк его на себя. Ведь я принял действительно важное решение — не то что там, выйти из пещеры на поиски воды или пройти мимо глыб–призраков. Решиться на такое — значило бы бросать камни удачи в стену судьбы. Последовав за чёрными меченосцами, чтобы освободить Орсию, я мог оказаться на пути, ведущем туда, где мой меч неотвратимо обагрится кровью Каттеи.

Орсии я обязан жизнью. Чем я обязан Каттее — не выразить словами. Я внутренне разрывался на части и по–прежнему не мог двинуться с места. А чёрные, унося Орсию, уходили всё дальше. Обессиленный, словно получив смертельный удар, опираясь на валун, я смотрел им вслед. Они исчезли из виду, а я всё смотрел на опустевший берег.

Затем с меня словно упали оковы, и я пошёл к месту схватки. На мелководье ещё лежало тело одного из животных, изрубленное и искромсанное, вокруг виднелись и другие следы разыгравшихся здесь кровавых событий Я нагнулся и зачем–то поднял обломок пики крогана. Вода стекала по древку и по пальцам моей изуродованной правой руки, а я тупо смотрел, как капли падают вниз.

Лоскита сказала, никто не знает, какое незначительное решение может привести к другому, более весомому и роковому. Как она была права! Я принял одно решение — выйти из пещеры, другое — найти воду. И вот теперь должен принять третье, гораздо более серьёзное — то, которого я пытался избежать — принять его или считать себя презренным трусом. На мне проклятье, а проклятый человек двигается во мраке.

Обломок пики выскользнул из моих негнущихся пальцев и стукнулся о камень.

Они забрали Орсию с собой, значит, она жива, в этом я был уверен. Её не оставили фасам, но и не пощадят — в этом я тоже не сомневался. Я хожу, дышу, прикасаюсь к чему–то, вижу и слышу лишь потому, что Орсия однажды приняла решение. Вряд ли ей было это легко — ведь она пошла против воли своих соплеменников.

— Но Каттея? — вслух произнёс я, сам не зная, к кому обращен мой вопрос.

Где–то впереди Чёрная Башня, по–видимому, надо смириться с этой мыслью. Мне отведена какая–то роль, и я должен её сыграть.

Кому–то ведь удалось переломить судьбу…

Я смотрел на текущую мимо воду, мутную от того, что она размывала запруду, насыпанную фасами, и от крови, смываемой с камней. Затем, словно ломая стену, чтобы вырваться на свободу, я стряхнул с себя чары — если только это были чары, — действовавшие на меня после встречи с Лоскитой. Дышать, ходить, жить — это тоже решения, их принимаешь неизбежно. Но я способен принимать и те решения, которых требуют от меня сердце и ум, и делать это должен со всей дарованной мне мудростью. Только надо отвергнуть страх и действовать так, как я действовал бы до встречи с Лоскитой.

Я обязан Орсии жизнью! Не пора ли отплатить ей тем же? Пусть впереди Чёрная Башня; когда настанет час, у меня хватит мужества предстать перед этим гнездом Тьмы.

И я поспешил прочь от речной косы: больше во мне не было прежней раздвоенности, и я уже не чувствовал себя загнанным в угол.

Я вернулся на покрытый валунами склон и, прячась, перебегая от одного камня к другому, пустился за чёрными меченосцами. Я опасался, что у них где–нибудь стоят наготове лошади, и тогда мне их не догнать.

И ещё одна мысль подстёгивала меня. Хотя фасы ушли, они были раздражены, и если бы повернули назад за победителями, то оказались бы у меня в тылу. Поэтому, прячась за валунами, я осматривал окрестность не только впереди, но и позади себя.

Вскоре я увидел вдалеке чёрные фигуры. Теперь их было четверо; впереди шёл тот, что нёс Орсию. Его ноша по–прежнему казалась безвольным безжизненным телом. Но я понимал, раз они продолжают тащить её, значит, Орсия жива.

Я вспомнил о виденных недавно огненных посохах. Против такого оружия я со своим мечом был бессилен и пожалел, что при мне нет самострела. Хотя с таким же успехом я мог бы пожалеть о том, что со мной нет вооружённого самострелами отряда!

Лошадей нигде не было видно. Но может быть, пятый меченосец ушёл за ними вперёд?

Достигнув длинного каменного выступа, я что было духа пробежал до его конца и, выглянув, увидел, что оказался на одной линии с чёрными фигурами внизу. Они остановились. Главный с жестоким равнодушием сбросил Орсию на землю. Она лежала без всяких признаков жизни; меченосцы расположились поодаль и чего–то ждали.

День был серый, сумрачный. Я мог бы укрыться в зарослях на противоположном берегу, но чтобы добраться до них незамеченным, мне пришлось бы вернуться немного назад и перейти через речку выше по течению. Я колебался, боясь потерять меченосцев из виду: пятый мог в любой момент привести лошадей.

Четверо… Вооружённый мечом, я мог сразиться с ними только в рукопашной схватке, но численный перевес врага был слишком велик, и в случае моего поражения мало было бы пользы и для Орсии, и для Каттеи.

И всё–таки река притягивала меня. Я заметил, что глубина здесь больше. Если бы Орсия пришла в себя, она могла бы уйти под воду и спастись. В отличие от врага для неё вода — родная стихия, и в реке Орсия имела бы преимущество.

Надо было срочно что–то предпринять. Один из меченосцев раскрыл походный мешок и раздал остальным паёк. Я снял с плеча свой мешок. Сверху лежал плащ — изумрудно–зелёный, какие носят в Долине, он резко выделялся на фоне серо–бурых камней. Я вытащил его и посмотрел вверх на усеянный каменными глыбами склон. Может ли человек быть одновременно в двух местах?

Я свернул плащ, засунул за пазуху и полез вверх, собираясь пристроить его между двух глыб. Дул ветер, но сейчас это было мне на руку. Мечом я нарубил с куста веток и, застегнув плащ, туго набил его; издалека это вполне могло сойти за человеческую фигуру. Я быстро сплёл из травы подобие верёвки и одним концом обвязал получившееся чучело. Толкая и подтягивая его, я прополз вверх по склону и высунул чучело между двух камней. Только выдержит ли верёвка?

Сползая вниз, я тянул за собой верёвку и боялся, что в любой момент она может порваться, но, к счастью, этого не произошло. Я оценил на глаз расстояние до Орсии. Будь у меня верёвка попрочнее и окажись под рукой ещё что–нибудь, мои шансы, наверное, значительно возросли бы. Однако приходилось довольствоваться малым.

Вдохнув побольше воздуха, я издал особый гортанный крик — с тех пор, как я получил увечье, у меня ни разу не было случая поупражняться в этом умении — звук раздался не из того места, где я находился, а со стороны набитого ветками чучела. Получилось! Я не разучился перебрасывать голос! Я снова издал тот же крик, и результат оказался даже лучше, чем я ожидал: эхо усилило звук, вторя ему с разных сторон, словно кричал не один, а несколько человек. Я дёрнул за травяную верёвку, она порвалась, и освободившийся конец перелетел по воздуху ко мне. Всё же этого рывка оказалось достаточно; чучело наклонилось, опрокинулось и исчезло между камней. Я посмотрел вниз.

Чёрные воины вскочили, выхватив мечи и вглядываясь в то место, где исчезло чучело. Потом главный и ещё один бросились вверх по склону. Двое оставшихся внизу подошли друг к другу, не открывая взгляда от скал.

Я быстро прополз вниз до следующего камня и снова прикинул расстояние до своей цели. Если бы мне удалось на мгновение чем–то отвлечь внимание оставшихся внизу, я бы подхватил Орсию, и, может быть, мы успели бы скрыться в кустах. Настал решающий момент…

Я снова издал крик, на этот раз — подобие команды, невнятно прозвучавшей со склона, — и, выскочив из своего укрытия, кинулся к Орсии — бесшумно, так как под ногами был дёрн. Но те двое повернулись и увидели, меня. Один что–то крикнул, и они двинулись ко мне, держа наготове мечи. Я крутнул над головой мешок и запустил его в того, что был дальше, а ближний бросился на меня, и я вступил с ним в поединок, ожидая, что вот–вот подоспеет второй воин. К счастью, второй не появлялся, и я сосредоточился на одном противнике.

Он хорошо владел мечом и был в кольчуге, что давало ему явное преимущество. Но у него не было такого учителя, как салкар Откелл, не имевший себе равных в боевой выучке, потому что владеть оружием салкарские моряки учатся на вздымающейся палубе корабля, где требуется особое мастерство.

Потому я вскоре вонзил меч в горло моему противнику — у него не было кольчужного шарфа, какие мы носили в Эсткарпе. Кроме того, его явно смутило то, что я сражался левой рукой.

Я оглянулся на второго меченосца и увидел, что он лежит ничком без движения. Трудно было поверить, что мой мешок мог так сильно оглушить его, но я не собирался это выяснять. Подхватив Орсию, я бросился через кусты к реке. Позади слышались крики — двое, поднимавшиеся по склону, бежали назад — вниз.

Добравшись до реки, я убедился, что глубина здесь действительно гораздо больше; из воды нигде не высовывались полуобсохшие камни, и дна не было видно. Я набрал в лёгкие побольше воздуха и нырнул, увлекая за собой Орсию, надеясь, что в воде она сразу придёт в чувство.

С сильным всплеском мы ушли под воду, и я потащил Орсию туда, где вдали, упёршись в противоположный берег, покачивалось на воде упавшее дерево — под ним можно было укрыться. Держа Орсию, я почувствовал, как бьется её сердце у меня под рукой. Чтобы сделать вдох, мне пришлось на мгновение высунуться из воды, и я заметил щель между разбухшими от воды корнями.

Подплыв под них, я нашёл положение, в котором мог, припав лицом к щели, дышать. Орсию я держал обеими руками, чтобы её не унесло течением; ствол дерева сверху скрывал нас от глаз врага.

Я не видел, что происходит на берегу, и не знал, пустились ли те двое за нами в погоню, но понимал, что они могут обнаружить нас, если мне не хватит воздуха.

В таком положении я был слепым и глухим, и поэтому решился на то, что в этих местах было отнюдь небезопасно — мысленно позвал:

— Орсия!

Ответа не последовало.

Я усилил мысленный поток, хотя хорошо понимал, что враг может нас обнаружить:

— Орсия!

Мой мозг уловил какое–то трепетание, совсем слабое, но у меня появилась надежда, и я попробовал в третий раз:

— Орсия!

Страх… страх и ненависть выплеснулись в ответ на мой зов. Орсия начала вырываться, и я едва удержал её.

— Орсия!

Я уже не просто звал, а требовал, чтобы она узнала меня. Наконец она перестала вырываться…

— Кто… кто это?..

— Не двигайся! — я вложил в этот приказ всю властность, на какую был способен. — Мы прячемся в реке. Наверху нас ищут.

Я почувствовал, как ощупью двигается её мысль — слабо, замедленно:

— Ты… Кимок?..

— Да.

— Они выследили меня… хотели вернуть… Они узнали…

— Что ты спасла меня? Зачем они хотел вернуть тебя? Чтобы судить?

— Нет… уже судили, пока меня не было… Наверное… решили отдать меня вместо тебя.

— Твои сородичи?!

Мысль её постепенно окрепла и теперь лилась почти непрерывным потоком:

— Страх властвует их умом, Кимок. Не знаю, чем их запугал враг. Они теперь на всё способны.

— Если кроганы собирались отдать тебя, тогда почему…

— Почему напали на Орфонса и Оббо? Не знаю. Может быть, сарны и те, с кем вёл переговоры Ориас, не в ладах между собой. Это обычное дело, Кимок: союзы между тёмными силами держатся недолго, сегодня — союзник, завтра — враг.

— А кто такие сарны?

— Вооружённые отряды, которые объезжают эти предгорья. Говорят, они служат кому–то из Великих, который не совсем ушёл из этого мира, и неизвестно, из чьих уст получают указания их командиры. Постой–ка…

Теперь распоряжалась она, а мне оставалось только ждать. Я дышал через маленькую щель в корнях и по–прежнему ничего не видел, но почувствовал, как напряглось тело Орсии.

Глава 10

Ждать приближения врага вслепую — всё равно, что со связанными руками готовиться к бою. Орсия прервала общение со мной, и я решил, что она направила свою мысленную энергию на обнаружение опасности, но не был в этом уверен.

Вода заплескалась, качнула меня и, обдав лицо, попала в нос. Я поперхнулся, ловя ртом воздух. Это не было естественное волнение реки. В любой момент нас могли пронзить мечи врага.

Орсия с силой сжала моё плечо, предостерегая от малейшего движения и не прибегая к мысленному контакту. Минуты казались часами, наконец вода успокоилась.

— Ушли пока, — осторожно сообщила Орсия. — Но поиски они не прекратят.

— Путь свободен?

Я не знал, как она определила, что враги ушли, но понимал, что она в этом уверена.

— Ты не можешь всё время плыть под водой, — ответила Орсия.

— Зато ты можешь! Плыви. При мне меч, меня не так–то просто взять, — я старался говорить так же уверенно, как она.

— Глубокие места расположены ниже по течению. Им это известно, и они будут ждать нас там.

— А выше по реке фасы наполовину перегородили русло. Там совсем мелко, — добавил я. — Может быть, всё–таки лучше плыть по течению?

— Ты забываешь, что мои соплеменники тоже охотятся за мной. Безопасно только там, где они не бывают; я как раз направлялась в такие места, да по пути меня поймали.

— ??

— Там, где на нас напали сарны и фасы, река мелкая, но выше по течению она сужается и снова становится глубже, а затем частично течёт по подземному руслу. Кроганы туда не заглядывают, сарны вряд ли пойдут вверх по течению, а фасы, хоть и обитают под землёй, но есть места, которых и они боятся. — Она помедлила. — Я нашла один заброшенный туннель, прорытый в незапамятные времена. На нём лежит заклятье, но оно ослабело от времени, и тот, у кого сильная воля, преодолеет его. Зато фасы с визгом ринутся прочь, потому что это заклятье наложено человеком и запечатлено огнём и воздухом. И сарны тоже не сунутся туда, даже если найдут вход, потому что он защищен магическим словом. Не знаю, что ждёт нас внутри, но доступ туда для нас открыт.

— Но ведь придётся двигаться вверх по течению через мелководье, — напомнил я.

— Да, по направлению к Чёрной Башне.

Простой смысл её ответа не сразу дошёл до меня. Я вздрогнул.

— Тебя это пугает? — недоумение Орсии было так же очевидно для меня, как для неё — мой испуг.

Тогда я рассказал ей о Лоските, Читающей–Судьбу–По–Песку, и о трёх уделах, которые она мне предрекла.

— И всё–таки я уверена, другого пути у тебя нет, — ответила Орсия. — Похоже, Чёрная Башня притягивает тебя с колдовской силой. Знать, не в твоей власти повернуться спиной к той, кого ты ищешь, даже если ты считаешь, что бегство от неё спасёт вас обоих. Слишком тесно вы связаны друг с другом. Ты увидишь Чёрную Башню, но твоя судьба после этого совсем не обязательно совпадёт с предсказанием Лоскиты. До меня доходили слухи о Каменном Саде Лоскиты и об её магии. Но на этой земле нынче нет ничего неизменного и определённого, ибо в незапамятные времена здесь было нарушено равновесие. Мы живём одним днём и не заглядываем в будущее: то, что впереди, может не раз измениться, прежде чем мы достигнем его.

— Но Лоскита сказала… решения… самые пустяковые решения…

— Каждый должен сделать выбор и твёрдо его держаться. Насколько я знаю, все дороги к Чёрной Башне охраняются не только видимыми, но и невидимыми стражами. Я могу подсказать тебе один путь, наверняка неизвестный Динзилю и его людям.

В её словах была логика. Если Бацния — ядро владений Динзиля, все подступы к ней, конечно, должны быть надёжно защищены. Самое лучшее было послушаться Орсию и отправиться вверх по реке, хотя на этом пути нас и ждали всевозможные опасности — только гляди в оба, да держи ухо востро.

Мы выбрались из своего укрытия и поплыли. Сарны могли подстерегать нас только ниже по течению. Орсия плыла впереди, прячась за каждым выступом берега, за каждым торчащим из воды валуном или полузатопленным бревном и высматривая оттуда возможных преследователей. Ещё издалека мы заметили вилорогих коз, пришедших на водопой, что было хорошим признаком: эти робкие и чуткие животные не вышли бы к воде, если бы поблизости кто–то прятался.

Наконец, мы оказались на мелководье, где нам пришлось уже не. плыть, а идти. Вскоре мы дошли до места недавнего кровавого сражения, где убили соплеменников Орсии. Смеркалось, и я надеялся, что она не увидит пятен крови на камнях и труп мохнатого животного.

Было уже совсем темно, а Орсия всё шла и шла, и я поражался её выносливости — после всего, что выпало сегодня на её долю, она, казалось, не испытывала ни слабости, ни усталости.

Мы давно миновали остатки запруды, сделанной фасами. Я шёл, напрягая слух, потому что вокруг царил непроницаемый мрак. Чтобы не потерять друг друга, мы держались за руки. То и дело из темноты доносились какие–то странные пугающие звуки; останавливаясь, мы прислушивались, но они не приближались, и мы двигались дальше.

Потом, как и говорила Орсия, русло реки стало сужаться, и мы шли по пояс в воде. Тут и там со дна, крутясь, поднимались вереницы фосфоресцирующих пузырьков воздуха.

В отличие от Орсии меня начала одолевать усталость. Мне не хотелось признаваться в своей слабости, но я понимал, что количество шагов, которые я ещё в состоянии сделать, весьма невелико. Наверное, Орсия прочитала мои мысли, а может быть, решила признаться, что и она не из стали, как человекоподобные слуги колдеров, а из плоти и крови, и тоже устала.

Она потянула меня за руку куда–то вниз, и мы на четвереньках вползли в нору вроде той, где укрывались по пути в Долину. Должно быть, здесь давно никто не жил — я не почувствовал запаха, свидетельствующего о пребывании животного. Нора была достаточно велика, чтобы мы вдвоём поместились в ней, тесно прижавшись друг к другу.

— Отдыхай, — сказала Орсия, — нам ещё придётся плыть, а в темноте трудно ориентироваться.

Я думал, что не усну, но усталость взяла своё. В отличие от предшествующей ночи, меня не преследовали кошмары, их пробудившись, я не мог припомнить, снилось ли мне что–нибудь вообще. А разбудили меня голод и жажда. Съестные припасы остались в мешке, который я использовал для самообороны; с того времени прошёл целый день, мы всё время были в пути, и я забыл о еде. Теперь, хочешь не хочешь, предстояло пренебречь советом Дагоны.

В норе было так тесно, что я не мог вылезти, не разбудив свою соседку Но сосущий голод гнал меня наружу. Орсия заворочалась:

— Что случилось? — уловил я её мысль.

— Пока вроде бы всё спокойно. Только надо как–то раздобыть пищу.

— Конечно, — она вылезла следом за мной и вошла в воду.

Солнце ещё не появилось из–за скал, но небо было светлое, и я подумал, что день будет ясным.

Орсия шла вдоль берега по пояс в воде. Вдруг словно кто–то схватил её за ноги, она в мгновение ока скрылась под водой. Не зная, что и думать, я нырнул вслед за ней и, обшарив дно руками, убедился, что она исчезла.

Когда я вынырнул, послышался тихий смех. Я обернулся. Орсия стояла у меня за спиной, отламывая длинные коричневые стебли от какого–то корня. Освободив корень, она с силой потёрла его между ладонями, тонкая кожица легко сошла с него, и Орсия протянула мне свою добычу.

— Ешь, — это было не приглашение, а приказ.

— Дагона говорила… — я в нерешительности держал светлый продолговатый корень, глядя на него голодными глазами.

— Отличная еда, — перебила меня Орсия. — Да, верно, в тех местах где обитает Тьма, лучше ничего не пробовать на вкус — пища и вода либо смертельно опасны, либо могут лишить воли, памяти, даже рассудка. Но здесь чистое место, не заколдованная ловушка. Можешь есть без опаски, как в Долине.

Я надкусил корень; он оказался хрустящим и сладковатым. Я принялся есть и убедился, что он не только вкусный, но и сочный и утоляет жажду.

Орсия снова нырнула и, достав следующий корень, очистила его и протянула мне, потом достала ещё два для себя. Берега здесь были уже, выше и круче, а русло — глубже. Поев, мы поплыли дальше.

Я сразу отстал от Орсии и даже не пытался догнать её, чтобы не тратить силы зря, довольствуясь тем, что вижу её неподалёку. К счастью, она то и дело останавливалась, и подплывала к берегу в поисках своих отметок, которые она оставляла, бывая здесь раньше.

Один раз Орсия, махнув мне рукой, устремилась назад и, схватив меня за плечо, с силой увлекла под воду.

— На скале наблюдатель рузов, — мысленно сообщила она. — Они очень зоркие, но вода искажает всё, что в ней находится. Если он не спустится ниже, нам нечего бояться.

Через мгновение Орсия отпустила меня, и я вынырнул на поверхность. Мы держались правого берега, казавшегося таким же диким и необитаемым, как и местность вблизи владений Лоскиты.

С крутых берегов свешивались стебли каких–то похожих на лианы растений: одни — тонкие, другие — толщиной с мою руку. Орсии не пришлось предупреждать меня, чтобы я держался от них подальше, настолько отталкивающий был у них вид. Мертвенно–бледные, гладкие, они походили на трупы каких–то омерзительных существ. От них исходил такой смрад, что казалось, если подплыть ближе, можно задохнуться. Я заметил, что хотя растения свисали вниз, словно тянулись к воде, те из них, которые достигли её, высохли, превратившись в корявые остовы. Как видно, влага, благотворная для всего живого, была для них губительна.

В зарослях этих растений обитали какие–то существа, хотя ни одного из них я так и не разглядел. Они копошились в листве, раскачивая её, но ни разу не показались, да мне и не хотелось их увидеть.

— Ага, теперь уже недалеко, — с облегчением сообщила мне Орсия*

Впереди берег сильно вдавался в реку. Доплыв туда, Орсия остановилась. Заросли здесь были не так густы, и из их отвратительных сплетений выглядывала неровная каменная глыба. Вначале я принял её за выступ скалы, но, поравнявшись с Орсией и приглядевшись, понял, что это не так.

Нет, здесь поработала чья–то рука. На берегу стояла не просто глыба, а огромная каменная голова — не то человека, не то животного, не то какого–то чудовища или духа. Она была наклонена вниз; казалось, через глубокие глазницы кто–то сверху смотрит на нас, и от этого взгляда хотелось спрятаться.

— Наблюдатель. Он остался от прошлых времён, теперь его можно не бояться, для чего бы он не был поставлен здесь когда–то. А теперь нам нужно… — Орсия проплыла ещё немного и снова повернулась ко мне. — Кроганам это ничего не стоит, Кимок., но для тебя… — Она явно колебалась. — Здесь придётся плыть под водой и довольно долго. Не знаю, выдержишь ли ты.

Я вспыхнул при мысли, что в её глазах я беспомощен, как ребёнок, нуждающийся в опеке. И хотя здравый смысл подсказывал, что под водой всё именно так и обстоит, я чувствовал себя уязвлённым.

— Приготовься!

Я сделал несколько выдохов и вдохов, сначала выталкивая из лёгких весь воздух, а потом вновь наполняя их. Орсия нырнула, чтобы найти потайной вход и проверить, открыт ли он; затем снова появилась передо мной.

— Ты готов?

— Да.

Я сделал последний глубокий вдох и нырнул. Орсия держала меня за плечо, направляя вперёд в темноту. Я поплыл под водой со всей скоростью, на какую был способен; я плыл и плыл — казалось, лёгкие мои вот–вот разорвутся, жажда воздуха заполнила всё моё существо, Я больше не мог терпеть эту пытку и, подняв голову, затылком и плечами ударился о каменную поверхность. Я стал биться, рванулся вперёд, больно ободрал руку и… моя голова вынырнула из воды, я снова мог дышать.

Вокруг стоял непроглядный мрак, и едва я почувствовал облегчение от того, что могу дышать, как сердце снова тревожно сжалось: тут не было ничего, кроме воды и темноты, давящей и душной, несмотря на холод.

— Кимок!

— Я здесь.

Оклика Орсии хватило, чтобы рассеять охватившее меня чувство одиночества и потерянности. К моему локтю прикоснулись пальцы Орсии — она была рядом. Её голос как будто раздвинул мрак, и я ощутил себя снова в реальном — пусть и чуждом мне — мире.

— Это туннель. Нащупай стену и плыви вдоль неё, — велела Орсия. — Других подземных рек здесь нет — во всяком случае не было, когда я впервые попала сюда.

Я долго плескался во мраке, пока не коснулся вытянутой рукой каменной стены.

— Откуда тебе известен этот вход?

— Ты же знаешь, мы общаемся с другими подводными обитателями. Об этом туннеле я узнала от одного мерфея, он же показал мне и вход под водой. Он приплывает сюда, чтобы полакомиться: здесь на камнях обитает большая колония квасти. Течением сюда заносит водоросли, которыми они питаются, и квасти со своими раковинами тут вырастают до необыкновенных размеров. Я люблю бывать в незнакомых местах, и оказалось, я не первая, кто побывал здесь, кроме мерфеев и квасти.

— Почему ты так решила?

— Увидишь.

— Разве здесь можно что–то увидеть? Или под землёй не везде так темно?

Я снова услышал её тихий смех:

— Бывают светильники, Кимок, которые могут гореть даже в таких местах.

Но пока мы плыли вслепую. Наконец я заметил, что мрак постепенно начинает рассеиваться, и впереди брезжит бледный свет — не такой, как от факела или фонаря, а скорее похожий на предрассветный.

Затем туннель вывел нас на широкое пространство, настолько тускло освещенное, что о размерах его можно было только догадываться. Наверное, это была огромная пещера в горе. Из–под воды пятнами исходил свет, достигавший небольшого островка.

Я подплыл к нему, радуясь неожиданной возможности ступить на твёрдую землю, и выбрался из воды. Оглянувшись, я увидел, что свет льётся из приоткрытых раковин, большая колония которых облепила камни под водой.

— Это квасти, — показала на них Орсия. — Лакомство не только для мерфеев; на глубине они вкуснее.

И она нырнула под воду. Я стоял мокрый на покрытом галькой островке и разглядывал пещеру. Нигде не было видно признаков того, что здесь побывали разумные существа.

Орсия вышла из воды — с волос текло, одежда облепила тело. В руках она несла сетку — это напоминало мне наше бегство в Долину — в сетке светились раковины. Они постепенно тускнели и, когда Орсия подошла ко мне, почти погасли.

Взяв у меня нож, она стала ловко открывать раковины, быстро пронзая остриём лежавших внутри моллюсков, и протянула мне одну створку вместе с содержимым.

Я давно убедился, что неразумно проявлять излишнюю привередливость в подобных обстоятельствах: когда голоден, приходится есть всё, что посчастливится найти. Жизнь воина на границе не баловала нас ни изысканной пищей, ни тёплой мягкой постелью, ни спокойным сном.

Я стал есть. Мясо квасти оказалось жёстким, и жевать его пришлось долго. Странное и непривычное на вкус, оно было вполне съедобно, хотя и понравилось мне меньше, чем корни. Главное, оно не вызывало отвращения, и, глядя на обилие квасти вокруг, я решил, что голод нам не угрожает.

Пустые раковины Орсия не выбросила, а сложила обратно в сетку, аккуратно разместив их внутренней стороной наружу и переложив камушками, чтобы они не перевернулись. Покончив с этим, она встала:

— Ты готов?

— Куда нам теперь?

— Туда, — махнула она рукой, а я уже не мог определить, какое это направление — север или юг, запад или восток.

Тщательно прикрепив сетку к поясу, Орсия вошла в воду. Я последовал за ней и заметил, что как только сетка погрузилась в воду, из неё полился призрачный свет, — в воде раковины словно зажглись.

Мы поплыли дальше. Впереди было меньше скоплений квасти и больше тёмных участков. Через некоторое время я ногами нащупал дно, оно отлого поднималось, и вскоре мы уже шли по пояс в воде. В полумраке с двух сторон показались стены пещеры, и я понял, что это подземная расщелина, ведущая дальше в глубь горы.

Вода была уже по колено. Орсия сняла сетку с пояса и потащила её за собой по воде, чтобы раковины продолжали освещать нам путь. Расщелина стала расширяться, в воде опять появились сияющие скопления живых квасти Но… я остановился, как вкопанный.

Здесь квасти держались не на камнях, но по краям постаментов, на которых возвышались высеченные из камня фигуры, стоявшие в два ряда, образуя галерею, в конце которой смутно виднелась какая–то тёмная масса.

Вода плескалась у ног статуй, по пояс облепленных рядами раковин — должно быть, раньше фигуры были наполовину погружены в воду.

Тела у них были человеческие, у иных — закутанные в длинные балахоны, скрадывавшие их очертания. Да, тела были человеческие… но лиц не было! Головы — едва обработанные круглые глыбы с глубокими глазницами — такие же, как на скале снаружи.

— Пойдём! — волоча за собой сетку с раковинами, Орсия двинулась по галерее. Она шла, не глядя на фигуры, направляясь прямо к маячившей впереди тёмной массе.

Я не отставал от Орсии, и у меня было такое ощущение, что через эти глазницы за нами наблюдают — безучастно, но неотступно.

Я споткнулся и понял, что передо мной лестница; она вела на широкую площадку, посреди которой возвышалось какое–то строение: в сумраке трудно было определить его размеры. В стенах неясно виднелись темные бреши, судя по всему — окна и двери, но выяснить это без света было невозможно. Я сказал Орсии, что, похоже, её светильник действует только в воде.

— Ты прав, — согласилась она, — но жди и смотри.

Мы вместе поднялись по лестнице и… Я ахнул от изумления. Стоило нам ступить на площадку, как от неё полился слабый свет, не ярче мерцания раковин, но его было достаточно, чтобы осветить нам путь.

— Здесь какая–то магия, — объяснила Орсия. — Нагнись, приложи ладони к камню.

Я сделал, как она велела, и она сама сделала тоже самое. Там, где мои ладони касались каменной поверхности (да и был ли это камень?.. на ощупь, во всяком случае, — нет), свет становился ярче.

— Попробуй босиком! — Орсия прыгала на одной ноге, стаскивая гибкие чехольчики, служившие ей обувью. — Так ещё ярче.

Я стоял в нерешительности, но Орсия уверенно пошла вперёд и вопросительно оглянулась на меня. Я стащил свои лёгкие башмаки и взял их в руку. Орсия была права: когда мы пошли но площадке босиком, свечение усилилось, и мы смогли разглядеть сооружение, темневшее перед нами.

Стоя перед пустыми окнами и зияющим проёмом дверей, я пожалел, что при мне нет меча, который остался на берегу реки У меня был нож с восьмидюймовым хорошо отточенным лезвием, но в таких местах воображение сразу рисует опасности, встречать которые нужно с более серьёзным оружием.

Вокруг пустых проёмов не было ни резьбы, ни какой–то другой отделки — ничто не нарушало сурового вида голых стен. Когда же мы отважились войти внутрь, свет у нас под ногами вспыхнул вдвое ярче. Мы очутились в пустом помещении. В длинной противоположной стене было десять дверей, все они казались плотно запертыми, но никаких запоров я не заметил. Орсия подёргала одну из них, но дверь не поддалась

— Раньше я не заходила сюда, — сказала Орсия. — Тогда на этих стенах лежало древнее заклятье, а сейчас оно исчезло.

— Но ведь мы безоружны! — меня возмутило, что она чуть не привела нас в ловушку.

— Это было очень старое заклятье, — отозвалась Орсия, — и оно отвечало не на наши, а на их защитные слова.

И тут мне пришла в голову мысль. Окинув взглядом ряд запертых дверей, я произнёс два слова из тех, что узнал в Лормте.

Глава 11

Это были не те Великие Слова, на которые я однажды получил ответ, но они служили для испытания и оберегали от зла.

Они эхом прокатились по длинному помещению, и свет у нас под ногами засиял так ярко, что Орсия негромко вскрикнула. Вслед за эхом раздался оглушительный треск и отдалённые раскаты грома. При ослепительном свете я увидел, как дверь, которую до этого дёргала Орсия, раскалывается и распадается на куски. Орсия отскочила в сторону, и обломки, рухнув на пол, рассыпались в прах.

Это произошло только с одной дверью, словно прикосновение Орсии послужило каналом для магической энергии. Мне даже показалось, что дверь раскололась как раз в том месте, которого коснулись пальцы Орсии.

Затем последовал ответ — что–то вроде пения; оно быстро оборвалось, и я не разобрал ни слова.

— Что это?

— Не знаю, — Орсия покачала головой, — но это такая древность! Некоторые звуки… — Она снова покачала головой. — Нет, не знаю. Тут была какая–то защита, теперь она снята. Мы можем идти, бояться нечего.

Я не разделял её уверенности. Орсия сделала шаг к дверному проёму, я не успел удержать её, и она решительно прошла вперёд. Мне ничего не оставалось, как идти следом.

Нас окутало облако золотого сияния, пронизанное яркими отблесками. Мы оказались в квадратном помещении, в центре которого на возвышении в две ступени стоял трон с высокой спинкой и широкими подлокотниками; на троне кто–то сидел. В памяти всплыла история о том, как мой отец, Корис и уцелевшие при кораблекрушении гвардейцы обнаружили в горах Карстена пещеру легендарного Вольта, который вот так же сидел на троне, держа на коленях свой огромный топор. Кориса охватило желание обладать топором, и когда он взял его, останки Вольта рассыпались в прах, словно он только и ждал прихода отважного сильного воина, способного владеть оружием, выкованным не для обычного человека, но для того, кто почитался полубогом.

Сидящего перед нами мы не могли разглядеть — его окутывал столб голубого света, за которым лишь угадывалась неподвижная, словно окаменевшая фигура. И я понял: это склеп, такой же, как пещера Вольта.

Я не почувствовал ни страха, ни отвращения, наоборот, меня так и тянуло подойти поближе… Осознав свои ощущения, я был поражён.

— Кто это? — вглядываясь в столб голубоватой дымки, Орсия сделала вперёд шаг, другой, третий; она была уже совсем рядом с возвышением.

— Тот, кто не причинит вам вреда, — донеслись до моего сознания слова из ниоткуда.

Вокруг помоста стояли ветхие полуистлевшие ларцы, в них сверкали несметные сокровища, но мой взгляд сразу скользнул на верхнюю ступень — туда, где отдельно лежал ярко освещенный меч.

Я почувствовал, как нетерпеливо шевельнулись пальцы и рука сама потянулась к нему. Металл не отливал голубизной, как хорошая сталь, а казался золотистым — возможно, на нём просто лежали отсветы золотого сияния, наполнявшего помещение. Рукоять была словно высечена из цельного куска жёлтого кварца, на ней вспыхивали, как в дымке, красные, золотые и голубые искры. Меч казался немного длиннее обычного и совсем не был тронут временем.

Меня охватило непреодолимое желание владеть им, никогда, ничего в жизни мне так не хотелось; это желание было сильнее голода, сильнее жажды.

Не такие ли ощущения испытывал Корис, глядя на топор Вольта? Если да, то не удивительно, что он решился взять топор. Но Вольт не помешал ему. Осмелюсь ли я сделать здесь то же самое?

Обобрать мёртвого — это ужасно! Но ведь Корис просил у Вольта топор и, взяв его, совершил с тех пор немало подвигов.

Взять у мертвеца оружие означало попытку сравняться по силе с прежним обладателем этого оружия. Салкары верили, что в пылу сражения воин, взявший меч у мёртвого, может быть одержим его призраком и либо совершит Такие подвиги, на которые никогда не отважился бы сам, либо встретит в бою смерть, если призрак будет мстить или завидовать ему. Известно, однако, что салкары похищали из гробниц славные, легендарные мечи — не в Эсткарпе, а на северном побережье, где у них когда–то были свои гавани, пока они не заключили союз с колдуньями Эсткарпа. О подвигах воинов, владевших такими мечами, ходили легенды.

Я старался преодолеть всепоглощающее желание взяться за эту золотистую рукоять. Но иные желания сильнее рассудка — даже у тех, кто, как я, стремится, чтобы действие опережала мысль. И я не смог победить искушение.

Я скользнул мимо Орсии и, встав на колени, протянул руку к мечу — не левую, а правую, покалеченную; это вышло само собой, и пальцы, те, что ещё могли сгибаться, сомкнулись на рукояти. Однако в последний момент благоразумие всё же одержало верх, я заставил себя оторвать взгляд от меча и посмотреть в голубую дымку.

Там в глубине виднелась какая–то фигура: это было единственное, в чём я не сомневался. Да, Корис взял Топор Вольта, но в качестве дара, а не как грабитель. И я не знал, как поступить.

Разжав пальцы — с усилием, словно они против моей воли старались удержать меч, — я убрал руку и, стоя на коленях, заговорил с тем, кого скрывала дымка:

— Я Кимок Трегарт из Эсткарпа. Я ищу то, что отнято у меня обманом; свой меч я утратил в честном бою. Если я пойду дальше безоружный, я — проиграл. Я не гонюсь за славой. Я могу произнести слова…

И я повторил слова из Лормта, открывшие нам дверь — но на этот раз не с вызовом и не как боевой клич, а как свидетельство того, что я не связан с Тьмой.

Я не знал, что последует за этим. Могло случиться всё, что угодно. Тот, кто сидел в голубой дымке, мог подняться и либо радушно встретить меня, либо сразить своим мечом. Но ничего не произошло, не последовало ни вспышки, ни раскатов грома.

Я замер, озадаченный, но тут же решительно вскинул правую руку, по–военному приветствуя сидящего, затем взял меч. Он был словцо только что выкован — остро отточенный и блестящий. Я легко сжал его в покалеченной руке, как будто пальцы никогда и не отказывались мне служить.

Я поднялся на ноги, пошарив за пазухой, достал мокрый шарф и сделал из него перевязь для меча, который никак не входил в ножны, висевшие у меня на поясе.

— Ты поступил правильно, — в первый раз за всё это время ко мне долетели мысли Орсии. — Нам не дано видеть вытканных Великими узоров — только отдельные нити их иногда становятся доступны нашему взгляду. Ты взял на себя больше, чем меч; пусть же эта ноша окажется тебе по силам. f,

Я не знал, разделяют ли кроганы отношение салкаров к оружию мертвецае Но меч не показался мне тяжёлым. Взяв его в руки, я ощутил необычайное нетерпение, желание спешить вперёд и поскорее выполнить задачу, которую сам себе поставил.

Я было направился к двери, но Орсия замешкалась у возвышения, и, остановившись, я в недоумении оглянулся. Она медленно обходила вокруг трона и фигуры в дымке, рассматривая полуистлевшие ларцы с сокровищами. Может, ей придало храбрости то, что я присвоил меч, и она решила тоже что–нибудь взять себе? Я хотел уже остановить её, но передумал — пусть поступает так, как сочтёт нужным, я не вправе ни о чём спрашивать.

Позади трона Орсия задержалась и вышла оттуда, держа в руке короткий жезл конической формы, покрытый спиральной резьбой. Жезл был цвета слоновой кости, Орсия несла его остриём вверх и когда пошевелила рукой, мне показалось, что я увидел искру белого огня, заплясавшую на его конце.

Жезл не походил на оружие, но и не был украшен драгоценными камнями. Орсия несла его так бережно, словно для неё это была такая же ценность, как для меня — меч. Остановившись перед фигурой в дымке, Орсия опустилась на колени, как до этого опускался я, и заговорила вслух с присущей кроганам странной монотонностью:

— Я Орсия, из кроганов, хотя они больше не признают меня за свою Я способна владеть тем, что взяла из ларца. У меня есть силы, хотя и небольшие, и оружие, хотя и не выкованное в огне из металла. Я беру это, и знаю, что это такое и для чего оно предназначено, ибо я та, кто я есть, и иду туда, куда иду.

Она вытянула руку с жезлом перед собой, и на его конце промелькнула уже не искра, а полоса белого огня. Потом Орсия повернулась ко мне, и мы молча поспешили назад.

Выйдя наружу, мы остановились на площадке перед галереей безликих, безглазых статуй. Я хотел вернуться тем же путём, но Орсия остановила меня движением руки. Она повела головой из стороны в сторону, раздувая ноздри, словно принюхиваясь. Но я не уловил ничего, кроме запаха стоячей воды, а Орсия явно была чем–то встревожена.

— Что там? — спросил я полушёпотом.

— Фасы, — ответила она так же тихо, — и кто–то ещё, Я снял с перевязи меч. Под землёй фасы в своей стихии, и здесь мы с Орсией могли оказаться в таком же невыгодном положении, как я — под водой. Я тщетно пытался уловить в воздухе какой–нибудь новый запах — у меня было не такое острое обоняние, как у Орсии.

— Они приближаются… — Орсия показала жезлом на галерею. — Пойдём туда… — она махнула рукой направо вдоль передней стены склепа.

Я не понимал, что мы выигрываем таким образом, но решил, что Орсии виднее, раз она уже бывала здесь.

Мы обулись, чтобы свет не выдал наше присутствие, и поспешили мимо пустых оконных проёмов.

Склеп занимал переднюю часть площадки, уходившей назад, в глубь, туда, где глухой тенью маячила стена пещеры. Орсия снова подняла голову, принюхиваясь.

— Ты чувствуешь? — спросила она вслух. — Оттуда идёт воздух…

Да, я тоже почувствовал — из глубины площадки шёл отчётливо ощутимый поток воздуха.

— Вода… там течёт вода.

Она побежала, и я ускорил шаг, чтобы не отстать от неё. По мере нашего удаления от склепа вокруг становилось всё темнее. Раковины в сетке у Орсии без воды были бесполезны, и мрак вскоре сгустился почти до черноты того туннеля, по которому мы приплыли. Я прислушался, нет ли преследования. А что впереди? Фасы наверняка сейчас роют ходы. Что если они выйдут нам навстречу?

— Впереди фасов нет, — ответила Орсия на мою мысль. — Вряд ли они бывали здесь раньше. Везде, где они прокладывают ходы, они оставляют своё мерзкое зловоние. Но… хотела бы я знать, откуда этот запах — совсем незнакомый.

Орсию сопровождал едва уловимый свет: она скинула чехольчик с одной ноги, чтобы хоть что–то было видно Мы дошли до конца площадки. Перед нами в темноте виднелась стена пещеры, над головами нависал её свод. Между краем площадки и стеной мерцала вода: стремительный поток бежал из туннеля справа, тёк мимо нас и терялся во мраке. Орсия надела чехольчик, и снова стало темно.

— Этот шарф… на котором ты подвешиваешь меч… возьми его за один конец, другой дай мне, и спускайся в воду.

Я подчинился и, почувствовав, как шарф натянулся, двинулся за Орсией. Я боялся, что меня скроет с головой, но мне оказалось всего по пояс. В воде ракушечный светильник Орсии опять зажёгся.

Она повела меня против течения в туннель. Раковины в сетке постепенно тускнели, и я боялся, что они вот–вот погаснут совсем. Орсия подтвердила мои опасения: пустые раковины квасти недолго сохраняют способность светиться, и скоро нас опять окутает мрак.

— Ты знаешь этот путь? — спросил я на всякий случай.

Орсия прижала жезл вместе с концом шарфа к груди, свободной рукой зачерпнула воды и попробовала её:

— Нет, но эта вода текла под открытым небом, под солнцем — и совсем недавно. Поток выведет нас наружу.

В сгущающемся сумраке я двигался с трудом. Я всегда чувствовал себя неуютно в подземных ходах, и теперь мне приходилось преодолевать ощущение, будто стены сходятся всё ближе и вот–вот раздавят меня. Орсия же, напротив, шла очень уверенно — должно быть, благодаря воде — и я не хотел, чтобы она догадалась о моём состоянии.

Вскоре, почувствовав резкий рывок за шарф, я остановился и настороженно прислушался. Рука Орсии, перебирая шарф, добралась до моей и сжала её, предупреждая об опасности.

Теперь я тоже услышал впереди всплески. Раковины, едва мерцавшие, наконец совсем погасли, и мы оказались в полной темноте. Я провёл над головой мечом, описав короткую дугу вправо. Меч остриём царапнул стену, и я направился туда, увлекая за собой Орсию, чувствуя себя возле стены увереннее Всплески приближались. Какие чудовища могли обходить эти тёмные пути?

Орсия стояла совсем рядом, и я почувствовал на своей щеке её дыхание, когда она прошептала:

— Я не знаю, кто это, не могу дозваться. Может быть, не из подводного мира.

— Фасы?

— Нет! Фасов за версту учуешь, — в её словах сквозили отвращение и ненависть.

Я прислушался. Мы успели бы ещё уйти назад, но, вернувшись в пещеру со склепом, могли встретить там фасов. Как бы в этот момент пригодилась мне способность Кайлана воздействовать на животных, подчиняя их своей воле! Он–то смог бы остановить это неизвестное существо и отослать прочь от нас — если только, конечно, это животное, а не какое–нибудь мерзостное порождение Тьмы.

Вдруг Орсия сильнее сжала мою руку. Впереди во мраке над самой поверхностью воды светились два бледных крута, отбрасывавшие тусклые лучи света. Круги были расположены на одном уровне.

Глаза! Но какие! Светящиеся, величиной с мою ладонь, и так широко расставленные, что о размерах головы было страшно подумать!

Я заслонил Орсию, толкнув её к стене. Меч я держал в покалеченной руке и теперь попробовал переложить его в левую, но с ужасом обнаружил, что она слушается меня меньше, чем правая.

Неожиданно глаза резко переместились от поверхности воды вверх, и послышалось громкое шипение. Я не сомневался, что чудовище уже заметило нас, хотя лучи света, отбрасываемые его глазами, не достигали того места, где стояли мы.

Не видя ничего, кроме этих бледных кругов, я решил, что их и буду атаковать. Шипение стало громче: в лицо ударил зловонный поток воздуха, должно быть, выдохнутого чудовищем. Я поднял меч, и хотя это было движение, привычное с детства, почувствовал, что никогда раньше не держал оружие, которое было бы словно продолжением моей собственной руки.

Огромные глаза качнулись вниз, они снова оказались на уровне воды, но уже гораздо ближе. Снова струя зловонного дыхания.

— Кимок! — уловил я мысленный крик Орсии — Глаза… не смотри в них… А–а–а!.. не пускай меня… помоги…

Я почувствовал, что Орсия вся напряглась, силясь преодолеть давление моего тела, и вот–вот вырвется у меня из–за спины.

— Глаза… они притягивают меня к себе…, не пускай меня! — Теперь Орсия, охваченная ужасом, кричала во весь голос.

Дольше ждать было нельзя. Я толкнул её плечом, Орсия отлетела в сторону и раздался всплеск — должно быть, она упала в воду. Но как бы не действовали эти глаза на Орсию, надо мной они власти не имели.

Ни пробежать, ни прыгнуть вперёд было невозможно — не пускало сильное течение; я словно увязал в глубоком песке и боялся потерять равновесие. Глаза на уровне моего пояса… значит, челюсти должны быть под водой.

— Ситри!

Это незнакомое слово вырвалось у меня, как боевой клич. Теперь я был уже не Кимок Трегарт, а кто–то другой, кто знал, как вести такой бой, и чувствовал себя в темноте вполне уверенно один на один с невидимым врагом. Мне казалось, что я с благоговейным трепетом наблюдаю со стороны за собственными действиями. Я почувствовал, что моя искалеченная рука повинуется мне лучше, чем до ранения, и, бросившись вперёд, взмахнул мечом…

Я попал прямо в один из бледных кругов. Из воды с душераздирающим рёвом взметнулась громадная масса. Что–то отбросило меня одним сокрушительным ударом — должно быть, огромная лапа, — но я не выпустил из рук оружие и снова поднялся на ноги, встав спиной к стене прямо перед единственным светящимся кругом.

Чудовище устремилось на меня, и я ударил мечом, почти ни на что не надеясь. Остриё попало во что–то твёрдое, скользнуло вниз и вонзилось точно во второй круг. Меня отбросило назад и огромной тяжестью придавило к стене. Если бы я оказался под водой, то неминуемо бы погиб, потому что слишком сильно ударился и потерял сознание. Придя в себя, я почувствовал, что по пояс придавлен гигантской неподвижной тушей.

Левой рукой я осторожно пошарил перед собой: чешуйчатая шкура — судя по всему, огромная конечность. Всё тело у меня онемело, и я попробовал освободиться, однако это оказалось не так–то просто. Наконец я выбрался и, шатаясь, поднялся на ноги, по–прежнему держа меч, как будто ничто не могло заставить меня выпустить его.

— Орсия! Орсия! — позвал я сначала вслух, а потом мысленно.

Может быть, во время схватки чудовище навалилось на неё, и она лежит теперь, раздавленная его весом?

— Орсия!

— Иду… — мысленно ответила она откуда–то издалека.

Прислонившись к стене, я ощупал себя: весь бок болел, но рёбра, кажется, остались целы. Куртка была разодрана на плече.

Да, мне повезло — слишком повезло, чтобы назвать это просто счастливой случайностью. Может быть, салкары правы, и, после того, как я взял меч, в бою в моё тело вселился дух его прежнего владельца? И что означало то неизвестное слово, которое я атакуя, бросил в лицо врагу (если только у чудовища могло быть лицо)? Надо запомнить это слово.

— Кимок!

— Я здесь.

Орсия шла ко мне. Вытянув перед собой руки, я наткнулся на неё, и её пальцы горячо сжали моё запястье.

— Я упала в воду и, наверное, потеряла сознание. Меня унесло назад течением. Что… что здесь было?

— Чудовище мертво.

— Ты убил его!

— Его убил меч, я просто держал его в руке. Но похоже, мы выбрали опасную дорогу. Впереди могут быть и другие неожиданности.

— Сзади идут фасы… а с ними то, другое…

— Что другое?

— Не знаю. Знаю только, что оно послано Тьмой Оно даже отдалённо не похоже на человека, и фасы сами боятся его, хотя им и приходится сейчас иметь с ним дело.

Итак, нам оставалось двигаться только вперед. Мы перебрались через мёртвую тушу, почти перегородившую поток, и отправились дальше. Раньше воды в туннеле было по пояс, а теперь её уровень из–за трупа чудовища, ставшего своеобразной запрудой, поднялся, и вода продолжала прибывать. Мы заторопились, опасаясь, что туннель затопит доверху.

— Глаза… ты сказала, что глаза притягивали тебя, — вспомнил я.

— А разве ты сам не почувствовал, — удивилась Орсия, — что ничего не можешь с собой поделать и сам идёшь к нему в пасть? Но нет, ты, конечно, этого не чувствовал, иначе бы ты с ним не сразился! Значит, у тебя есть своя собственная защита, чужеземец!

Насколько Орсия могла объяснить, чудовище взглядом притягивало её к себе, как будто парализуя её волю. Может быть, так оно охотилось в этих тёмных туннелях, без труда захватывая жертву. Однако моя невосприимчивость к его магнетизму поразила нас обоих. Это могло быть связано с мечом. Какой бы невероятной ни показалась моя мысль, я не сомневался, что когда–то этот меч уже использовали против именно такого чудовища, и я вступил в схватку и победил лишь под воздействием памяти о том прошлом сражении.

К счастью, вода поднялась нам только по грудь, и я подумал, что будут делать фасы с этой перегородившей туннель громадой, когда наткнутся на неё.

Поток, по которому мы шли, вывел нас к подземному озерку. Здесь слышался плеск падающей с высоты воды. Свет, дневной свет, хотя и слабый, тусклый, падал сверху на пенившийся водопад, низвергавшийся из расщелины под сводами пещеры.

Глава 12

В воздухе висела водяная пыль, но всё было видно. Я помог Орсии вылезти из воды, и мы встали спинами к стене напротив водопада — отсюда были хорошо видны расщелины вверху, пропускавшие свет (их было всего три).

Я понял, что вскарабкаться по отвесной стене возле самого водопада невозможно — слишком плотной была там завеса водяной пыли. Ещё одна расщелина тоже была недоступна — она виднелась почти у нас над головой, и достичь её мы могли, только имея крылья. Я стал разглядывать третью расщелину — узкую и длинную — справа от водопада; можно было попробовать подняться к ней по скале.

Но даже если бы нам удалось выбраться наружу, мы не знали, где окажемся и что нас там ждёт. Я поделился этой мыслью с Орсией, она покачала головой:

— Мы в горах. У тебя впереди по–прежнему — Чёрная Башня.

Меня удивила её уверенность, но я не хотел спорить.

— Ты сможешь влезть на скалу? — спросил я.

Её перепончатые ступни наверняка были мало приспособлены для такого восхождения.

— Не знаю, надо попробовать, — ответила она.

Скала блестела от воды, но была достаточно неровной, чтобы, цепляясь руками, лезть по ней босиком. Спешить тут было нельзя.

Я полез первым, ощупывай перед собой каждый выступ, то и дело оглядываясь на карабкавшуюся за мной Орсию. Подъем давался ей нелегко, и всё же она медленно продвигалась вперёд. Преодолев две трети пути, я встретил небольшой уступ, на котором мы смогли сделать передышку — силы у нас были на исходе.

Выбравшись на уступ, я лёг и протянул руку Орсии, помогая ей влезть на узкое пространство рядом с собой Она растянулась вплотную ко мне; потом, раздувая ноздри, повернула голову к трещине в скале позади нас.

— Фасы!

— Здесь?

Уступ был совсем неподходящим местом для того, чтобы принять бой. Но лезть дальше и подвергаться нападению снизу мне тоже не хотелось.

— Сейчас их здесь нет, — сообщила Орсия через мгновенье. — Но эта трещина ведёт в их нору. Надо скорее уходить.

Да, вход в нору фасов был неподходящим местом для отдыха, учитывая, что малейшего толчка в бок было достаточно, чтобы скинуть нас вниз. Я осторожно поднялся на ноги. Не обращать внимания на усталость, на боль в плечах и руках. Большая часть подъёма уже пройдена. Думать только о нескольких дюймах впереди… о следующем выступе, за который можно ухватиться… а потом — о следующем…

Эта последняя часть пути была медленным мучительным восхождением. Моя покалеченная рука совсем онемела; я видел, как она хватается за камень, но не чувствовал его поверхности под непослушными пальцами. Вот–вот они разожмутся, и…

Но, наконец, рука моя просунулась в отверстие, ведущее наружу. Свет, лившийся из него, был неярким, и я решил, что наверху пасмурный день. Я вылез и оказался на дне ущелья, откуда бежал поток, низвергавшийся водопадом в пещеру. Кроме него вокруг были только отвесные скалы и песок. Повернувшись, я втащил за собой Орсию.

Вид у нас был истерзанный, одежда превратилась в лохмотья, перепачканные руки и ноги — в ссадинах и кровоподтёках. Но выбравшись из этих тёмных переходов, я почувствовал такое облегчение, что у меня закружилась голова; впрочем, это могло случиться и от голода.

Орсия подошла к потоку и опустилась возле него на колени, пристально вглядываясь в воду, как Лоскита в свой голубой песок. Затем она молниеносно сунула руку в воду и вытащила что–то отчаянно извивающееся, длинное и тонкое, похожее скорее на змею, чем на рыбу. Ударив свою добычу о камень, Орсия бросила ее на песок, потом снова сунула руку в поток. Как ни был я голоден, эти змееподобные твари не вызывали у меня аппетита. Вытряхнув из сетки раковины, Орсия бережно собрала в неё свой улов.

Мы пошли по ущелью — я по песку, Орсия по воде. В пути она дважды останавливалась посреди потока, образующего вокруг её ног водовороты, вылавливала рыбу и клала её в сетку.

Ущелье постепенно расширялось, стала появляться какая–то растительность. Сгущались сумерки. Мы свернули в сторону от воды и нашли укромный уголок между огромным валуном и выступом скалы, где и решили заночевать. Орсия взяла у меня нож и принялась чистить рыбу, а я начал таскать камни и выкладывать из них переднюю стену нашего убежища.

Я думал о сырой рыбе без удовольствия, но когда Орсия протянула мне кусок, я не отказался от него, стараясь, правда, не думать о том, что ем. Вкус был не такой уж неприятный, как я ожидал. И хотя мне не хотелось бы есть такую пищу всю жизнь, я прожевал и проглотил свою порцию.

Уже стемнело, когда Орсия взяла обёрнутый в шарф Каттеи конический жезл и, развернув, осторожно установила его перед собой остриём вверх. Нагнувшись, она подула на остриё, потом начертала над ним руками какие–то знаки — некоторые из них я видел раньше, наблюдая за Каттеей. Я понимал, что в это время Орсию нельзя отвлекать, и подумал: — «Кто же она такая? Может быть, у кроганов тоже есть свои колдуньи?»

Наконец Орсия выпрямилась, потирая руки, как будто они замёрзли или что–то прилипло к ладоням.

— Ложись спать, ты можешь быть спокоен — на нас никто не нападёт среди ночи, — пришла ко мне её мысль. — У нас есть страж, какого не знали ни мои предки, ни предки моих предков.

Мне очень хотелось спросить, в чём состояло её колдовство, но я знал правило: ничего не спрашивать у колдуний, если они не объясняют тебе сами. Орсия молчала, и мне осталось только строить догадки; при этом я не сомневался, что ночью нам нечего бояться, и это было очень кстати — вряд ли у меня хватило бы сил бороться со сном и сторожить наше убежище. Я валился с ног от усталости.

Когда я проснулся, Орсия уже не спала: она сидела, держа ладони над остриём жезла в позе человека, греющего руки над огнём. Услышав, что я пошевелился; она вышла из глубокой задумчивости и посмотрела на меня.

Волосы, теперь совсем сухие, лёгкой пеленой серебрились вокруг головы и плеч. Сейчас она почему–то меньше походила на человека и казалась более странной, чем когда я впервые увидел её на острове у кроганов.

— Я занимаюсь проницанием… Ешь. — Она кивнула на оставленный для меня кусок рыбы. — И слушай!

Я почувствовал в ней ту же властность, что была в колдуньях Эсткарпа, и бессознательно подчинился. Проницание… Это слово было мне незнакомо. Я решил, что она имеет в виду прорицание — вроде того, что делала Лоскита, а я ничего такого больше не хотел.

Орсия, прочитав мои мысли, помотала головой.

— Нет, я не предсказываю будущее, а раскрываю опасности, которые могут поджидать нас на этой земле. Их здесь много повсюду…

Я огляделся, но ничего не увидел, кроме редких кустов и потока.

— Глазам здесь доверять нельзя, — снова ответила Орсия на мою мысль. — Что бы ты ни увидел, посмотри во второй, в третий раз, но и тогда не верь глазам.

— Наваждения? — догадался я.

Орсия кивнула:

— Да. Тёмные силы ловко нас морочат. Смотри.

Уперев ладонь в остриё жезла, Орсия дотянулась до меня и положила другую ладонь мне на лоб, и я заморгал от изумления. Скала невдалеке вдруг стала бородавчатым серым чудовищем, которое озиралось вокруг и шевелило огромными когтистыми лапами.

— Теперь посмотри на свой меч, — мысленно велела Орсия.

Увидев скалу–чудовище, я, должно быть, невольно схватился за рукоять меча. На блестящем металле рдели руны, словно написанные свежей кровью, на неизвестном мне языке.

— Наваждение? Или действительно чудовище? Тогда почему же оно на нас не нападает?

— Потому что нас тоже скрывает наваждение.

Орсия отняла ладонь от жезла, и я снова увидел скалу.

— Пока мы вместе, ты защищен… — она помедлила. — Но я могу идти с тобой только там, где есть река или хотя бы ручей. Мне нельзя долго без воды. Так что последнюю часть пути ты проделаешь один.

— Тебе незачем идти со мной, — сразу ответил я. — У тебя есть средство обезопасить себя. Оставайся здесь… — я хотел сказать «оставайся здесь, пока я не вернусь», но вспомнил, что на возвращение особенно рассчитывать не приходится. Мои поиски касались только меня, и я не хотел ничем связывать Орсию.

Казалось, она не слышала моих слов, рассматривая свой жезл.

— Меч будет предупреждать тебя об опасности. Не в моей власти прочитать его историю: моя магия связана с водой и немного с землёй, по которой она течёт. Но от народа к народу кочуют легенды. Ты видел, при приближении зла на этом мече выступает кровь. Когда мы расстанемся, он послужит тебе как пробный камень: с его помощью ты узнаешь правду о том, что увидишь. Прекрасное может оказаться отвратительным и опасным. То, что кажется отвратительным, может быть безобидным. Не полагайся на зрение. А теперь идём — уже утро.

— Там… эта тварь… — я поднялся на ноги с мечом в руке, готовый к тому, что скала вот–вот превратится в чудовище.

— Это, наверное, страж. — Орсия снова обмотала жезл шарфом Каттеи. — Дай мне руку и потихоньку иди за мной в воду. Он может почуять нас, но не увидит.

Я не сводил глаз со скалы, опасаясь, что пока вижу неподвижное наваждение–скалу, то, что скрывается за ним, может подкрасться к нам.

— Не думай об этом, — велела Орсия. — И не будем больше пользоваться мысленным контактом; хотя эти твари нас и не поймут, они чутко на него реагируют.

Держась за руки, мы вошли в поток. Как в туннеле, мы шли против сильного течения, по колено в воде. Я держал перед собой обнажённый меч, следя за его поверхностью. Пока мы проходили скалу, руны рдели, а потом стали бледнеть и исчезли.

Во второй раз они появились не скоро. Теперь опасность была видимой: на уступе скалы сновали маленькие суетливые фигурки — фасы! Они, притаскивая в корзинах землю и камни, высыпали их и бежали назад. Орсия сжала мои пальцы, и я почувствовал, что её захлестнула волна отвращения.

За выступом мы снова увидели занятых работой фасов. Они строили дорогу, ведя её над обрывом. Среди них виднелись какие–то люди в шафраново–жёлтых плащах, державшие в руках не мечи, а палки. Они, очевидно, руководили работой, направляя фасов туда–сюда и заглядывая в какие–то свитки — наверное, карты и чертежи. Для чего нужна была эта дорога, оставалось для меня загадкой, я понял только, что это строительство имело для врага большое значение.

Отпустив на мгновение мою руку, Орсия поднесла палец к губам, и я понял, что её предупреждение о необходимости молчать относится и к мысленному контакту. Она тут же снова сжала мою ладонь, словно оказаться порознь даже на мгновение было слишком опасно.

В отдалении множество фасов работало на берегу, некоторые громоздили посреди потока опору из камней, входя в воду с откровенной неохотой; их подгоняли двое в шафрановых плащах. Пройти мимо них по воде было, как мне казалось, невозможно.

Я указал остриём меча налево. Окинув взглядом левый берег, Орсия кивнула. Мне казалось, что идя по воде, мы плеском неминуемо привлечём к себе внимание. Но мы достигли противоположного берега незамеченными.

Я понял, что Орсия каким–то образом сделала нас невидимыми для работающих, но вздохнул с облегчением, только когда открытое пространство кончилось. Пробираясь среди кустов и огромных камней — такой способ прятаться был для меня более привычен — мы благополучно миновали суетившихся на другом берегу фасов. Я не мог понять, что они замышляют, ясно было только, что всё это не сулит нам ничего хорошего.

— Послушай, я слазаю наверх… посмотрю, что впереди.

— Будь осторожен. Когда мы порознь, ты становишься видимым.

— Мне не в первой, — самонадеянно ответил я.

Орсия спряталась среди камней, а я привязал меч к поясу и стал карабкаться на утёс, отколовшийся от скалы, по расщелине, отделявшей его от стены ущелья. Я почти достиг уступа, на который собирался вылезти, как вдруг сверху раздался зловещий угрожающий крик. Если бы нападавший не выразил так ясно свои намерения, я стал бы для него лёгкой добычей. Но услышав крик, я, упираясь ногами, оттолкнулся от утёса, привалился спиной к скальной стене — эта часть расщелины была достаточно узкой — и сорвал с пояса меч.

Летучая смерть с шумом пронеслась надо мной, подняв крыльями такой ветер, что я чуть не потерял равновесие. Затем она описала круг, вернулась и, сев надо мной на вершину, нацелилась на меня своим смертоносным клювом. Маленькая голова на длинной гибкой шее словно состояла из одного клюва да глаз, направляющих удар.

Я поднял меч, на нём пламенели руны. В расщелине невозможно было развернуться, чтобы свободно нанести удар. Казалось, это конец. Клюв метнулся ко мне. Короткий взмах меча в тесном промежутке — руны ослепительно сверкнули — и… по чистой случайности я попал. Раздался пронзительный крик, змеиная шея судорожно вскинулась, и я увидел, что клюв отрублен до основания. Крылатая тварь взлетела и стала бешено метаться по воздуху взад–вперёд, потом ударилась о скалу и, корчась, кувырком с шумом рухнула вниз.

Я в изумлении смотрел на меч. Как и в схватке с чудовищем в туннеле он действовал самостоятельно, словно ожил и исполнял какое–то своё предназначение. Я и не рассчитывал на такой удар, я всего лишь пытался отмахнуться. Что же за неведомую силу извлёк я из таинственного склепа?

Мои мысли вернулись в настоящее. Крики крылатой твари наверняка привлекли внимание работающих у реки фасов. Надо скорее уходить. Я подтянулся к вершине и окинул взглядом то, что открывалось впереди.

Ущелье выходило на холмистую местность, усеянную каменными глыбами. Повсюду ощущалось какое–то движение, скрытое лёгкой дымкой. Вдали виднелась светлая полоска — вероятно, дорога. Но сколько я не вглядывался, никакой башни не заметил. Чтобы двигаться дальше, нам предстояло пересечь эту дорогу.

Я спустился вниз, у подножья меня ждала Орсия.

— Скорее! — она протянула мне руку. — Они придут на крик руза и, когда найдут его, поймут, что здесь чужие. Не уверена, спасёт ли нас тогда наша защита.

— Ты знаешь, где Чёрная Башня? — идти дальше наугад не имело смысла.

— Знаю только, что она где–то близко. Но у тебя есть проводник получше меня.

— О чём ты?

— О той, кого ты ищешь. Если узы между вами так прочны, открой свой ум и сердце, и они приведут тебя к ней.

— Но ведь нас могут обнаружить, — я вспомнил, что Каттея предупреждала меня об этом.

— Если ты прибегнешь к сверхъестественному — возможно. А ты используй жажду своего сердца, Кимок. Ты говорил, что вы трое — порой как единое целое, чем–то отдалённое от других. Думай о сестре, призывая на помощь не знание и умение, а только своё собственное чувство.

— Но как это сделать?

Я мог думать о Каттее, беспокоиться за неё, стремиться её увидеть — но это ли имела в виду Орсия?

— Отбрось свои страхи, в этих краях много такого, что, питаясь страхами, обращает их против тебя. Думай лучше о том времени, когда вы были неразлучны и счастливы Вспоминай, какой она была в те дни. И вот ещё что: остерегайся наваждений. Прекрасное может казаться отвратительным, отвратительное — прекрасным.

— Ты это уже говорила.

— И могу повторять сколько угодно. Дикий зверь и меч опасны, но ещё большая опасность может гнездиться у тебя в голове.

Мы шли рядом. Орсия говорила с уверенностью, а я всё не решался попробовать. Что такое мысленный контакт, я знал, но способ поиска, о котором говорила она, был мне незнаком — если только он не был похож на тот, что провёл меня по лабиринту каменного леса. Магическая энергия шарфа уже иссякла, но он тогда сослужил мне хорошую службу. Может быть, попытаться снова?

Я рассказал об этом Орсии. Выслушав меня, она в раздумье, прищурившись, посмотрела на шарф, обёрнутый вокруг её жезла.

— Прибегнуть в этих местах к магии — всё равно, что зажечь огонь маяка, он привлечёт всю округу. Но шарф долгое время соприкасался с жезлом и приобрел силу… Хотя ты можешь оказаться не в состоянии управлять этой силой…

Она в раздумье перевела взгляд на меня. В следующий момент Орсия задала мне неожиданный вопрос, не имевший, казалось бы, никакого отношения к происходящему:

— Скажи, Кимок, был ли ты близок с женщиной?

— Да, — в недоумении ответил я.

Это было давно, во время затишья на границе, и я тогда был другим человеком.

— Значит, у тебя ничего не получится, но у меня… Какие слова ты произнёс в каменном лесу?

Я шёпотом медленно повторил эти слова. Орсия беззвучно двигала вслед за мной губами. Потом она кивнула.

— Мне нельзя уходить далеко от воды. Надо найти место, где я смогу укрыться и ждать тебя, а ты пойдёшь дальше. Я произнесу слова, и шарф поведёт тебя, но ты должен всё время представлять себе образ Каттеи. Ведь я никогда не видела её, и между нами нет никаких уз. Запомни: твоё сердце, а не ум будут направлять шарф. Вот это, — она прижала к груди жезл, — имеет силу только в руках девственницы. Это рог единорога, от прикосновения чужой руки он теряет часть силы.

Я в изумлении смотрел на видневшийся из шарфа конец жезла. Передо мной был редчайший предмет, о магической силе которого ходили легенды. Даже года у нас назывались именами древних животных: год Грифона, год Змеи, год Единорога.

Прячась за камнями, мы добрались до дороги. Орсия жестом остановила меня: на мече опять выступили красные руны. Переходить дорогу было нельзя, и мы отправились вдоль неё, пока не дошли до пересекавшей её речки Моста не было, дорога обрывалась на одном берегу и продолжалась на другом. Орсия улыбнулась:

— Ага… с водой они пока не справились.

— Что–что?

— Видишь эту речку? Силы зла не могут преодолеть её без помощи какого–нибудь сильнодействующего, сокрушительного колдовства. Они сделали дорогу и здесь, и на другом берегу, но пока им не удалось построить мост через поток. Вот тут–то мы и пройдём.

Она с удовольствием бултыхнулась в воду, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Мы поплыли по середине, подальше от берегов, но когда поравнялись с дорогой, руны заполыхали так ярко, что казалось, по лезвию вот–вот покатятся кровавые капли.

Когда мы миновали дорогу, я хотел было снова выйти на берег — на открытой поверхности реки нас легко могли заметить — но Орсия сказала, что мы по–прежнему невидимы для врага. Мы всё ещё спорили по этому поводу, когда она вдруг вскрикнула и указала назад, вниз по течению. Я оглянулся.

Кто–то невидимый плыл против течения, рассекая воду. Я посмотрел на меч, который держал наготове — его поверхность отливала холодновато–серым блеском, кровавых рун не было. Тем временем кто–то продолжал приближаться к нам.

Глава 13

Орсия сделала шаг, потом другой ему навстречу. Меч показывал, что опасности нет, но неизвестное и невидимое всегда внушает страх — такова уж природа человека.

— Кофи! — позвала Орсия.

Клин рассекаемой воды повернул к ней. Потом, судя по плеску, невидимка пошёл по мелководью.

— Что это? — спросил я.

— Мерфей, — ответила Орсия.

Она издала тихое щебетанье, не похожее ни на какой знакомый мне язык. Слово «мерфей» ничего мне не говорило. Невидимка, обдав нас брызгами, поплыл дальше, а Орсия взяла меня за руку:

— Идём! Сегодня нам везёт. Кофи выведет нас в безопасное место.

— Ты видишь его? — спросил я.

Глаза Орсии расширились от удивления:

— А ты разве нет?

— Я вижу только след на воде.

— Да вон же он… его отлично видно…

Но я ничего не мог разглядеть, как ни старался.

Орсия тряхнула головой:

— У них есть что–то общее с нами, но они гораздо меньше ростом и внешне это, скорее, животные. Они селятся в основном поодиночке и редко общаются с себе подобными. Но мы с Кофи родственные души — он любит отдалённые места, где не бывают его сородичи. Раньше мы много странствовали вместе. У него необычайный ум — никакие наваждения его не обманут. Он обследовал здесь все водные пути и наблюдал при этом, что делали враги. Они готовятся к великому походу на запад…

— В Долину?!

— Может быть. Однако их час ещё не пробил. Они ждут какого–то сигнала или приказа.

Я подумал о Динзиле и о том, что, по словам Лоскиты, он мог сделать теперь, когда Каттея у него в руках. Желание во что бы то ни стало отыскать Чёрную Башню вскипело во мне с удесятерённой силой/Я пошёл быстрее, за руку увлекая за собой Орсию. Наш невидимый проводник плыл, не сбавляя скорости.

Растительности на берегах становилось всё больше и больше. Орсия по пути находила в воде съедобные корни, очищала их и складывала в свою сетку. Мы немного перекусили на ходу. Мерфей плыл впереди. Он на почтительном расстоянии обогнул лежащую в воде каменную глыбу, Орсия последовала его примеру и знаком велела мне сделать тоже самое.

Проходя мимо этой глыбы, я увидел, что она обтёсана и раньше могла служить опорой какому–нибудь сооружению. Другие такие же лежали в беспорядке на берегу, словно разметанные каким–то титаническим ударом. Они были не голубые, как те, что могли послужить нам прибежищем, а желтовато–серые, неприятные на вид.

— Древнее обиталище Силы, — пояснила Орсия. — Горе тому, кто потревожит её.

Проходя мимо, я почувствовал неприятный озноб, а может быть, мне это только показалось…

На смену кустам пришли деревья со странными призрачными листьями, вроде тех, что были в проклятом лесу, который встретился нам, когда мы перебирались в Эскор через искорёженные горы, где колдовская сила воздвигла барьер между Эсткарпом и враждебной страной на востоке. Эти сетчатые листья, хоть и живые, насквозь просвечивали и напоминали высохшие останки от листьев. Высокая трава, обоюдоострая, как меч, грозила исполосовать в кровь каждого, кто по неосторожности её заденет. Попадались и какие–то другие растения отталкивающего вида, до которых я ни за что не решился бы дотронуться.

В этих малопривлекательных зарослях виднелись проходы среди обычных деревьев и травы. Незримый Кофи свернул налево в боковой проток с берегами, образующими один из таких проходов.

В этой местности за горами почему–то невозможно было определить, где–север, где юг. Но я решил, что мы, наверное, опять двигаемся на восток, всё дальше в неведомое.

Впереди слышались всплески — поток становился всё мельче, и Кофи, судя по всему, теперь не плыл, а шёл, как и мы. Мои лёгкие башмаки почти совсем развалились, и я стал думать, чем бы их подправить. Может быть, отрезать полоску кожи от куртки, чтобы подвязать башмаки?

Над головами у нас смыкались густые ветви деревьев, образуя полог, непроницаемый для солнечных лучей. Под ним в сумраке клочьями плавал туман.

— Ну вот, здесь можно и остановиться! — впервые после того, как мы вошли в проток, нарушила наше молчание Орсия. — Спасибо, Кофи.

Перед нами посреди потока возвышался какой–то поросший кустарником холм, слишком правильной формы, чтобы принять его за естественный островок.

— Жилище аспта, и очень большое, — объяснила Орсия. — Вход должен быть со стороны берега. Похоже, поток сильно обмелел с тех пор, как здесь жили.

У кромки воды при полном безветрии качалась ветка. Орсия засмеялась:

— Видим, видим, Кофи. Ещё раз благодарю тебя, — и она снова издала странное щебетанье.

Мы подошли ко входу в холме, я вытащил оттуда клубок спутанных корней и несколько камней, и мы вползли внутрь, оказавшись в тёмной пещере, вроде той, где Орсия лечила мою рану. Кровля кое–где провалилась, сквозь отверстия проникал слабый свет, так что я передвигался не вслепую. Кофи оказался хорошим проводником — более укромное место для ночлега нам трудно было бы найти.

У противоположной стены послышался глухой стук. Может быть, это Кофи расположился с нами по соседству?

— Ну конечно, — ответила на мои мысли Орсия. — А что, если… Давай–ка попробуем!

Она протиснулась позади меня и, наклонившись, положила ладони мне на лоб.

— Смотри внимательно, — велела она. — Видишь что–нибудь?

Я прищурился и заморгал. Клок тумана в сумраке? Нет, это был не проникший внутрь туман, а какое–то существо. Ну да — Кофи, я отчётливо увидел его.

Он был маленький, примерно до середины моего бедра, и, в отличие от асптов, походил на человека: у него были руки и ноги, хотя и чешуйчатые, как у ящеров Долины, и перепончатые, как у Орсии. Круглая голова, казалось, росла прямо из плеч. Спереди и сзади тело покрывал сужавшийся книзу панцирь. Едва я стал приглядываться к мерфею, как голова его мгновенно ушла в плечевую часть панциря, и остались видны только глаза.

Орсия отняла ладони, и Кофи пропал. Я протянул правую руку вперёд ладонью кверху, показывая, что в ней ничего нет, — это был общепринятый знак мирных намерений — и произнёс приветствие воинов Эсткарпа:

— Кимок Трегарт приветствует тебя, Кофи. Мир тебе.

Послышался шорох, я почувствовал лёгкое прикосновение к рубцам на руке, словно перепончатые пальцы Кофи легли на них, и я понял, что он признал во мне друга.

Орсия раскрыла свою сеть и вынула собранные в речке корни, отложив полдюжины в сторону. Мы принялись есть, но кофи к нам не присоединился. Я спросил, почему.

— Он ушел на охоту и принесёт нам новости о том, что происходит вокруг этого чистого места.

Собрав оставшиеся корни, Орсия сказала:

— Положи это в поясную сумку, Кимок. Это тебе на дорогу. Не нарушай запрет Дагоны, не прикасайся даже к той пище, которая покажется тебе хорошо знакомой. А теперь надо отдохнуть. Кто знает, что предстоит нам завтра

Я не знал, вернулся ли к нам Кофи. Но в ту ночь я спал плохо, меня не оставляла смутная тревога — будто поблизости таилось нечто, существующее за порогом моих ощущений. Ведало ли оно о моём присутствии и только ждало удобного момента, чтобы напасть? Думаю, мне было бы даже спокойнее, если бы я знал наверняка, что это так.

Орсия тоже почти не спала. Я слышал, как она ворочается, потом увидел слабую бледную вспышку и понял, что Орсия снова устанавливает с помощью жезла магическую защиту. Когда в наше убежище заглянул серый рассвет, мы уже встали и были готовы отправиться в путь. Орсия снова обмотала рог шарфом Каттеи.

— А где Кофи? — спросил я.

— Ждёт нас снаружи.

Выйдя, мы оказались в густом тумане. В зарослях тростника послышался всплеск, и Орсия ответила щебетаньем. Потом помолчала, прислушалась и повернулась ко мне:

— Башня впереди. Кофи говорит, путь к ней лежит вдали от воды. Башня заколдована, раньше в ней стоял гарнизон, но теперь он распущен, и Башня охраняется по–другому. Мы с Кофи можем проводить тебя до начала подъёма в гору, но дальше… — Она покачала головой. — Вода для мерфеев ещё важнее, чем для нас, а я на суше — всего лишь обуза. Но всё, что могу, я для тебя сделаю.

Впереди снова плеснул невидимый мерфей. Мы шли в таком густом тумане, что Орсия казалась лишь неясной тенью. До сих пор нас вёл проводник, но что если мне и потом, одному, придётся идти в таком тумане? Как я найду Башню?

— Разве я не говорила, что тебя поведёт твоё сердце и вот это? — Орсия подняла конец шарфа. — Подожди отчаиваться, посмотрим, что будет дальше.

Лоскита предрекала беду и смерть, связанные с Башней… Даже если мне удастся избежать третьего будущего, ждущего меня в Долине, то ведь оставались ещё два…

— Нет! — Эта мысль, вырвавшись у Орсии, столкнулась с моей. — Верь, что твоё будущее не предопределено, что ты можешь управлять судьбой. Послушай, если ты окажешься в безвыходном положении и поймёшь, что тебе не уклониться от будущего, которое ты увидел на песке у Лоскиты, тогда произнеси те слова, которые вызвали ответ. Худшее зло ты всё равно не навлечёшь, но кто знает, может быть, переломишь судьбу, если противопоставишь силе — силу. Это опасно, но бывают обстоятельства, когда приходится решаться на крайние средства.

В тумане я утратил ощущение времени. Судя по свету, был день, но давно ли мы покинули нору, я не мог сказать. Речка постепенно мельчала, из воды всё чаще выступали камни.

Орсия споткнулась об один из них.

— Здесь мы расстанемся, Кимок. Вот…

Она медленно развернула обмотанный вокруг жезла шарф и, выйдя из воды, села на камень. Её мысли внезапно закрылись для меня — наверное, она была поглощена колдовством, стараясь усилить магическую связь между шарфом и той, что прежде носила его. Шарф лежал у Орсии на коленях, поверх обтрёпанного зелёного шёлка покоились её руки, державшие рог, как горящую свечу. Орсия беззвучно шевелила губами, словно про себя произносила что–то нараспев.

Затем, наклонив рог, она подцепила острым концом шарф и протянула его мне.

— Я сделала, что могла. Думай о Каттее и запомни — о той Каттее, с которой ты был крепко–накрепко связан, пусть даже она и живёт теперь только в прошлом.

Я взял эту полоску шёлка — уже совсем не такого яркого, каким я нашёл его в каменном лесу, — собрал его в кулак и, сжав, попробовал сделать, как велела Орсия.

Где в прошлом была та Каттея, с которой Кайлан и я составляли неразрывное единство? Нет, не в Долине и не во время нашего бегства в Эскор, и не тогда, когда она была у колдуний, а мы с Кайланом воевали на границе. Так, год за годом, я мысленным взором скользил в глубь прошлого, пока не достиг тех дней, когда мы, ещё совсем дети, жили в Эстфорде, и мать приехала с убитым видом: Симон Трегарт, наш отец, пропал, и никто не знал куда — разве что его взяло море.

Да, в те дни мы трое были едины, как никогда. Я извлёк из колодца памяти образ Каттеи, ещё не побывавшей в Обители Мудрейших, стремившихся воспитать её по своему образу и подобию.

Я не знал, насколько верно моё воспоминание, но в том, что такой она мне тогда казалась, я не сомневался. Я мысленно восстановил её образ со всей отчётливостью, на какую был способен. Та Каттея составляла третью часть неделимого целого, в единстве своём неизмеримо большего, чем любой из нас в отдельности. С ней я был связан неразрывными узами.

Шелковистая ткань которую я сжимал в руке, казалось, начала сопротивляться давлению моих пальце^. Я разжал их, и она свилась жгутом; один его конец свесился вниз, жгут соскользнул на каменистый берег и пополз, как змейка, прочь.

Забыв обо всём, я бросился за ним и только позднее сообразил, что не попрощался с Орсией, а ведь я даже не был уверен, смогу ли снова найти тот каменный выступ в протоке, возле которого оставил её. Но я твёрдо знал, что если позволю другим мыслям отвлечь меня от вызванного в памяти образа Каттеи, то лишусь своего проводника.

Не отрывая глаз от зелёного жгута, я карабкался по крутому берегу. Наверху туман начал рассеиваться. Я шёл через заросли обычных кустов и деревьев, обрамлявших проток. Но вскоре растительность стала редеть, а дальше пошла какая–то странная трава отталкивающего вида.

Я отрезал от куртки снизу две полосы, чтобы подвязать башмаки, и теперь полуобнажённое тело пробирала осенняя промозглость.

Шарф, извиваясь, полз вверх по склону; я старался не отставать. Пока подъём не затруднял дыхание. Я держал в руке меч, и время от времени поглядывал на него, проверяя, не появятся ли на нём угрожающие руны.

Рядом с Орсией я был невидимым, но теперь остался один, и чары, скрывавшие меня, рассеялись. Окружающая местность казалась совершенно пустынной, хотя в этом и было что–то неестественное и зловещее, словно мне позволили беспрепятственно войти в западню, чтобы потом захлопнуть её позади меня.

Я понимался всё выше, становилось всё холоднее, меня колотила дрожь. Каттея… Потеряв сестру, я как будто лишился руки, — словно часть меня отсекли, и я стал калекой.

Неожиданно меч вспыхнул алыми рунами. Сквозь последние обрывки тумана я увидел женскую фигуру. Та, кого я ищу! Она бежала мне навстречу! Но на мече руны…

— Брат! — она простёрла ко мне руки.

Однажды я уже видел другую Каттею — наваждение, которое чуть не обмануло меня в саду у колдуний.

Но может быть, это будущее, которое предвидела Лоскита? Не пролью ли я кровь сестры, если подниму меч на эту улыбающуюся девушку?

Доверься мечу, сказала Орсия. Отвратительное прекрасно… так, кажется?

— Кимок, — она тянула ко мне руки… потом зелёный жгут переполз через камень… и она издала дикий квакающий вопль, какой никогда не вырвался бы из человеческого горла — словно перед ней была ядовитая змея. И, взмахнув мечом, я нанёс удар.

Хлынувшая кровь обагрила меч и тёмными каплями оросила мою руку. Там, где упали эти капли, кожу обожгло, как огнём. На земле корчилось отвратительное чудовище. Испуская дух, оно пыталось дотянуться до меня когтистыми лапами.

Может быть, хозяин Чёрной Башни узнал о моём приближении? Или облик, который принял один из стражей, сам собой возник у меня в мозгу? Ведь Каттея, бежавшая мне навстречу, была той, совсем юной Каттеей, которую я вызвал в памяти. Я несколько раз воткнул меч в песок, чтобы очистить его от дымившейся крови. Капли, которые я стёр с руки, оставили на коже набухающие волдыри. Я бросился догонять зелёный жгут, который так и не остановился.

Вскоре он вывел меня к песчаной дороге, изборождённой колеями — кто–то явно проезжал по ней совсем недавно. Жгут устремился по колее, и мне ничего не оставалось, как идти следом, даже если эта дорога вела прямо к стражам, которых выставил Динзиль. С двух сторон возвышались скалы, и, как это было по пути от Лоскиты, казалось, будто в камне проступают, шевелятся какие–то гигантские твари, которые следят за мной, ощерившись, и тут же исчезают, если посмотреть на них в упор.

Послышались рыдания, похожие на отдалённое завывание ветра, они становились всё громче. Дорога поднималась вверх, потом спускалась во впадину и снова поднималась с противоположной стороны. Во впадине я увидел привязанную к скале женщину в изорванном одеянии обитательницы Зелёной Долины. Её тело, всё в кровоподтёках, неестественно выгнулось. Она выла и бормотала что–то бессвязное, словно обезумев от боли и ужаса.

Меч запылал рунами…

Он действовал безотказно и разоблачал вот уже вторую ловушку Динзиля. Можно было бы пройти мимо этой очередной подделки, но я решил, что лучше не оставлять врага в тылу. Наваждение было настолько правдоподобно, что мне пришлось преодолевать себя, чтобы поднять на него меч.

Я рубанул, и в потоке крови передо мной была уже не женщина. На её месте в предсмертной агонии бился мужчина. Человек? У него было тело и лицо человека, но то, что я увидел в обращенных на меня, полных ненависти глазах, и вопль, который он издал, умирая — в этом не было ничего человеческого.

Мёртвое чудовище, а теперь этот мёртвый мужчина… Знает ли Динзиль, что они убиты? Выдал ли я своё присутствие?

Я поднялся по противоположному склону впадины и, наконец, увидел её.

Это была та самая Чёрная Башня, которую показывала мне Лоскита. Я остановился в нерешительности, вспомнив будущее, в котором мне предстояло сразить Каттею на некотором расстоянии от Башни. Я приготовился к любым неожиданностям…

Зелёная полоска шёлка струилась дальше — туда, где с вызовом указывал в небо этот гигантский чёрный палец.

Да, Башня действительно оказалась чёрной — стены её были сложены из чёрного камня. От неё веяло такой же невероятной древностью, какая ощущалась в той части города Эса, где вершили колдовство Владычицы Эсткарпа. Башня как будто подверглась не только воздействию веков, которыми люди исчисляют время, но и иному, непостижимому для нас старению.

В стенах Башни не было ни единого проёма, никакого входа. Она стояла на кургане, поросшем странной серой травой, густой и короткой. Дорога, по которой я пришёл, обрывалась у подножия этого кургана, и свежая колея тоже обрывалась, точно те, кто её проложил, с этого места совершили гигантский прыжок — на траве не было никаких следов.

Я медленно двинулся вперёд, готовый отреагировать на любой признак того, что предсказание Лоскиты может сбыться. Дойдя до кургана, я вздохнул свободнее. Два из трёх жребиев мне уже не грозили — те, что могли произойти в Долине и на подступах к Башне.

Зелёный жгут остановился у подножия кургана. Один его конец приподнялся и стал раскачиваться в воздухе, словно шарф никак не решался коснуться травы, чтобы поползти по склону. Я направил меч на курган, и тотчас вспыхнули руны.

Я дотронулся мечом до шарфа, и, к моему изумлению, зелёный жгут тут же обвился вокруг меча, поднялся по нему и обернулся вокруг моей руки до самого плеча. От шарфа исходило тепло, распространяясь от руки по всему телу.

Но как проникнуть в Башню? Теперь мысль о Каттее отодвинулась на задний план, и я стал обдумывать задачу, непосредственно стоящую передо мной. Здесь действовало колдовство, к которому у меня не было ключа.

Или был? Что если попробовать ключ, который подсказывала древняя легенда? Конечно, в таком месте это было чрезвычайно опасно: по преданию, этот ключ, отпирая двери Тьмы, отчасти снимал защиту с того, кто им пользовался, делая его лёгкой добычей тёмных сил.

Насколько можно доверять легендам? Оказавшись в Эскоре, мы не раз убеждались, что в древних сказаниях больше правды, чем вымысла. Что если рискнуть и проверить легенду ещё раз?

Мешкать было нельзя, надеяться на какую–то счастливую случайность не приходилось. Другого ключа у меня не было, и я решил повернуть этот.

Сжимая рукоять меча, я пошёл навстречу солнцу вокруг кургана. Три, семь, девять — магические числа, вдруг какое–то из них поможет мне? Я трижды обошёл курган, и ничего не произошло.

Я сделал ещё четыре круга, всё время ощущая тепло шарфа. Меч показывал опасность лишь тогда, когда я наводил его на склон.

Три и семь не подействовали, я продолжал обход. Когда я дошёл до конца в девятый раз, последовал ответ. Трава вдруг незаметно пропала, и появился вход, но не в Башню, а внутрь кургана. Дверь отомкнулась, никаких стражей не было — но что ждало меня внутри?..

Держа меч перед собой, следя, не вспыхнет ли он огненными рунами, я медленно двинулся вперёд. Но руны не появились. Передо мной лежал подземный коридор, стены которого озарял тусклый холодный свет.

Я шёл, переводя взгляд со стен на меч и снова на стены, в поисках двери или лестницы — какого–нибудь входа в Башню. Хотя в камне этих стен не было такого движения, как на глыбах вблизи владений Лоскиты, но при очень пристальном взгляде в них возникало какое–то необъяснимое тревожащее воображение искривление поверхности, от которого кружилась голова.

Сколько же тянулся этот подземный коридор? Мне казалось, я преодолел много миль, всё тело уже ныло от усталости, но я не решался замедлить шаг или остановиться. Наконец я прошёл под арку и оказался в круглом помещении, которое, судя по всему, находилось в основании Башни. По кругу шли двери, и если за ними были коридоры, значит они расходились от центра, как спицы колеса. Но лестницы наверх не было.

Я прошёл по кругу, пробуя открыть каждую дверь. На них не было ни ручек, ни запоров, и ни одна дверь ничуть не подалась, когда я изо всех сил толкал её плечом. Выйти отсюда я мог только тем же путём, каким пришёл.

Я стоял посередине. Можно было вернуться назад, ничего не сделав. Третье будущее, показанное Лоскитой, пока не наступало. Не было никаких признаков появления Каттеи или тени, во власть которой она могла меня отдать.

Каттея! Положив левую ладонь на шарф, обвивавший мою правую руку, я вызвал в памяти образ сестры. От моего прикосновения шарф шевельнулся и начал разматываться. Продолжая вспоминать, я опустил руку. Шарф пополз вниз и, обвиваясь вокруг меча, скользнул на пол.

Глава 14

Я ожидал, что он устремится к одной из дверей, однако вместо этого он свернулся кольцом у моих ног и одним концом указал вверх, на потолок. Я посмотрел туда, но не увидел никакого отверстия.

Наваждение? Да, скорее всего так. Что же делать? Неожиданно в памяти всплыли обрывки фраз из лормтской рукописи. Прибегнуть здесь к заклинанию, означало ещё больше ослабить свою защиту, но выбора у меня не было. В мече заключалась магическая сила — насколько она велика, я не знал, но надеялся, что меч даст необходимую искру. Я закрыл глаза и, подняв меч, прижал его к лицу так, что почувствовал на веках холодок металла.

Я не произнёс эти древние слова вслух, а стал думать о них, представляя себе их на истёртом пожелтевшем от времени пергаменте. Их было три, потом — ещё три. За ними следовало изображение какого–то знака. Я опустил меч и открыл глаза.

Передо мной была каменная лестница. Шарф устремился по ней. Итак… магическое заклинание подействовало: путь в Чёрную Башню был открыт. Я стал подниматься по лестнице, следя, не запылают ли на мече руны. Но, как и в подземном коридоре и в помещении внизу, руны не появлялись.

Всё выше и выше поднимался я по крутой лестнице. Стоя внизу, я видел над головой потолок, оказалось, что это тоже было наваждение: наверху не было этажей — только лестница, уходившая ввысь.

Взбираясь по ней, я видел вперёд на несколько ступеней, дальше всё зыбилось и расплывалось, и я не решался посмотреть туда, боясь, что на крутом подъёме закружится голова.

Шарф, не останавливаясь, полз вверх. Лестница рассекала пустоту, по обе стороны от меня было открытое пространство; чтобы не упасть, я не смотрел по сторонам. Тяжело дыша, я шёпотом повторял заклинание. У меня возникло ощущение, что я вот–вот потеряю равновесие и кувырком полечу с высоты, это ощущение всё нарастало, пока не превратилось в сущую пытку.

Но вот лестница кончилась, я выбрался через отверстие в потолке и оказался в круглом помещении, наподобие того, где лестница начиналась, только поменьше. Шарф лежал, свернувшись змейкой, подняв один конец вверх и покачивая им из стороны в сторону.

Здесь тоже были дверные проёмы, но открытые, без дверей, и каждый из них вёл в бездну! Не в туман, не в дымку, а в абсолютную пустоту. Глянув вниз, я отпрянул и сел на пол, держа меч на коленях, не в силах пошевелиться, охваченный паникой, которая находит на нас при мысли о падении с высоты: эти проёмы неумолимо притягивали, манили к себе, и меня охватил страх, какого я ещё никогда не испытывал.

Я не знал, куда попал, но что это входы в пределы, куда человеку путь заказан, — в этом не было сомнений. Но ведь шарф привёл меня сюда…

Каттея! Закрыв глаза, я вызвал в сознании образ сестры, сконцентрировав на этом всю свою волю, всё стремление к цели. Потом снова открыл глаза. Шарф развернулся и пополз к одному из проёмов, ведущих в никуда.

Я решил, что это наваждение, что шарф обманывает меня, и, чтобы рассеять чары, снова поднял меч к глазам и повторил заклинание.

Когда я открыл глаза, всё оставалось по–прежнему: шарф лежал, свернувшись, напротив открытого проёма и покачивал поднятым концом, как у подножия кургана, когда не решался коснуться серой травы.

Я не мог встать на ноги — боялся потерять равновесие — и пополз на четвереньках, толкая перед собой меч. Я остановился перед своим проводником, чувствуя, что не могу преодолеть себя и приблизиться к краю. Рука потянулась к шарфу и легла на него, он снова обвил моё запястье и пополз вверх по руке. В отчаянии я позвал:

— Каттея!

Теперь я сосредоточил всю свою волю на мысленном контакте; никогда в жизни не вкладывал я в него столько энергии. От напряжения я так обессилел, что лёг, задыхаясь, словно в полном боевом снаряжении бегом поднялся на вершину холма и выдержал неравную схватку с врагом.

Я лежал ничком на полу, чувствуя лбом прохладную поверхность меча. Наверное, мне помогла его магическая сила — слабый, едва уловимый, пришёл ответ:

— Кимок? — не громче вздоха.

И всё–таки это был настоящий ответ, а не наваждение, я не мог обмануться.

Значит… она жива, хотя, наверное, её держат в заточении. Чтобы пробраться к ней, я должен — должен — пройти через проём. Но смогу ли я пересилить себя?

На что я мог рассчитывать? У меня был шарф, который Орсия наделила магической силой; меч, неведомо кем выкованный, и несколько слов, которые могли либо помочь, либо погубить меня….. Я, как слепец, брёл наугад.

Я пополз дальше, встать и идти было выше моих сил. Я полз, а внутри у меня зарождался пронзительный крик, всё моё существо отчаянно сопротивлялось этому безумию, этому добровольному самоуничтожению. В мозгу стучало: нельзя, ведь у меня нет необходимой защиты, это верная смерть, и не только телесная.

Я подполз к самому краю и, заглянув вниз, зажмурился; мысли смешались, я почувствовал, что теряю рассудок.

Последним невероятным усилием воли я заставил себя перевалиться через край…

Я провалился в никуда; как в кошмарном сне, я падал, падал, падал…

Нечеловеческая боль пронзила всё моё тело, я корчился в агонии, но сознание не оставляло меня, я падал и чувствовал нарастающую страшную боль. Я был уже не человек, а только существо, которое кричало, выло, визжало от невыносимых мучений.

Цветовое пятно, вспышка ярчайшего цвета… Что такое цвет? Я полз… по какой–то ровной поверхности. Прямо передо мной поднимались гигантские сполохи чистого, яркого, режущего глаза цвета. Слышалось какое–то монотонное гудение… ползти…

Глаза, полные слёз, жгло огнём, этот огонь прожигал мне мозг.

Мне? Кому мне? Что значит мне?

Ползти… не останавливаться. Закрыть глаза, чтобы не ослепила следующая мощная вспышка пламенеющего цвета. Ползти дальше… Зачем?

Трудно сказать, кому «мне» принадлежало это тело. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем снова начало осознавать себя личностью то существо, которое ползло, плакало и вздрагивало при каждой вспышке, поднимавшейся от земли до неба. Сначала в мозгу зашевелились неясные вопросы, потом — отрывочные ответы.

Наконец я остановился и взглянул сквозь пелену слёз на то, что стало с моим телом. Я больше не был человеком!

Зеленовато–серая бородавчатая шкура, вместо рук и ног толстые перепончатые лапы. Я попытался разогнуть спину, но не смог и обнаружил, что голова у меня торчит между высоко поднятыми сгорбленными плечами. Вокруг правой лапы обвивалась полоска зелёного пламени. Пламени? Я медленно поднял левую лапу и прикоснулся к полоске — она оказалась бесплотной дымкой и лапа погрузилась в неё.

Но это прикосновение и вид полоски вызвали во мне всплеск памяти. Шарф… Но ведь было что–то ещё… Меч! Это слово, проскользнув в моём вялом сознании, подействовало как ключ, отпирающий сундук, из которого хлынула ожившая память.

Меч! Я в отчаянии огляделся. Неужели я потерял его?!

Меча не было, но передо мной на каменной поверхности в отблесках опаляющего цвета мерцал золотой луч. Вид его, как и зелёной дымки вокруг лапы, подействовал успокаивающе на воспалённые глаза. Я потянулся к лучу, лапа погрузилась в полосу золотого света, и меня охватил страх, — я не мог взять меч!

Но я должен! Я медленно разжал и сн