Book: Бродячий труп. Сборник



Бродячий труп. Сборник

Ричард ПРАТЕР

ДОРОГОЙ, ЭТО СМЕРТЬ!

Глава 1

Я смотрел на очаровательную блондинку в купальном костюме из полутора частей и думал о том, что изогнись она хотя бы еще чуть-чуть, это будет уже непристойно. В этот самый момент блондинка встала и, словно угадав мои мысли, направилась в мою сторону. Вероятно для того, чтобы ударить меня по щеке.

Я впитывал в себя знойное полуденное солнце на берегу бассейна в форме амебы отеля «Лас Америкас» в Акапулько. На мне были плавки «вырвиглаз» большими красными страстоцветами, что очень располагало к завязыванию ни к чему не ведущих знакомств. Я потягивал кокосовую шипучку из огромной половинки кокосового ореха, сожалея о том, что не заказал бурбона с содовой, и чувствовал себя не в своей тарелке благодаря все тем же страстоцветам и кокосовой шипучке.

Стоял один из тех великолепных дней, какими славится Акапулько: солнце играло в яркожелтых цветах гибискуса и красной бугонвилии, заросли которой окружали бассейн, посылало свои радужные блики сквозь ветви королевской поисианы. Было знойно и почти безветренно, и я чувствовал, как по моей голой груди сбегают ручейки пота. В бассейне плескалось несколько человек, остальные расположились на берегу в баре поблизости от лягушатника, притененного легким тентом. Преобладали ослепительно яркие экзотические цвета, в низкий гул разговора то и дело вплетались высокие ноты смеха. Повсюду были разлиты красота и умиротворение, однако в воздухе парили, высматривая добычу, гнусные черные стервятники, являющиеся такой же неотъемлемой частью Акапулько, как и роскошные отели вдоль Лас Плайяс.

Мой лосанжелесский офис с «Шелдон Скотт, расследования» на стекле казался далеким от Мексики, как планета Марс, однако эта самая блондинка с таким же успехом могла повстречаться мне на бульваре Уилшир или возле «Герцога Кэррола». Она держала путь в мою сторону.

Она бы ни за что не осмелилась идти столь соблазнительной походкой у себя на бульваре Голливуд, а если бы и осмелилась, вряд ли кто-либо сумел бы эту походку скопировать. Казалось, она то и дело меняет курс, но вся соль была в том, что вопреки всему этому она приближалась ко мне. Я наконец понял, в чем дело: она ставила впереди себя ногу, а в это же самое время совершала с дюжину иных едва заметных соблазнительных движений, которые глаз был не в состоянии запечатлеть. И все эти соблазны прикрывала полоска материи в горошек, отнюдь не стесняющая ее грудь, и еще одна такая же узкая и прозрачная вокруг бедер, которая определенно не справлялась со своей задачей, если такая задача существовала. У блондинки были волосы до плеч и отличный ровный загар, который хотелось потрогать рукой. И вот это создание остановилось прямо передо мной.

— Привет.

Она улыбалась. Казалось, ее голос тоже покрыт ровным теплым загаром.

Она так дивно смотрелась из той позиции, в которой я находился, что мне ужасно не хотелось ее менять. Но я тем не менее встал.

— Хотите, чтоб я потеснился?

— Благодарю вас.

Она села, изящно поджав под себя точеные ноги, и когда я устроился с ней по соседству, одарила меня лучезарной улыбкой.

Я что-то не врубился. Во мне чуть меньше шести футов двух дюймов при чистом весе 206 фунтов, однако вокруг бассейна было немало куда более обворожительных здоровяков. Мои белесые, едва отраставшие волосы торчали наподобие ежиных иголок, выгоревшие брови в форме споткнувшихся заглавных латинских эл, обхвативших своими цепкими крючками внешние края моих глазниц, отнюдь не делали меня похожим на Цезаря Ромеро, не говоря уже о малость искривленном носе. Видимо, тут дело было не в том, что ей нравились громилы — их в тот день собралось немало, причем куда повнушительней меня. Их там было просто невероятное количество. Я недоумевал, даже беспокоился по этому поводу, но это еще до того, как заметил блондинку. Обычно вокруг бассейна любого фешенебельного отеля нежат свои немощи жирные папаши и их изысканно усохшие спутницы жизни, образуя своеобразный блеватион, пардон, пантеон с бассейном. Эти же громилы больше смахивали на тяжеловесов.

Леди все так же улыбалась мне. Пришлось сказать:

— Решили порыбачить? Или просто проветриться?

— В основном проветриться. О, если б только это. — Она секунду помолчала. — А вы?

— А я так… бездельничаю. — Но это было отнюдь не так. Похоже, у меня было самое значительное дело за все шесть лет моей частной практики. Но я вовсе не собирался насчет этого распространяться. К тому же я полагал, что вопрос этой красотки носит исключительно светский характер — сие местечко как нельзя лучше располагает к подобному. — Вы остановились в «Лас Америкас»?

— Нет. Но мой муж из-за дел проводит здесь чуть ли не все время, поэтому я пользуюсь здешним бассейном. Чтобы отдохнуть, загореть, ну и похудеть.

Ничего себе — похудеть. Да если она похудеет, ей будет хуже, это любой подтвердит. Однако меня не это ошарашило — меня ошарашило слово «муж», правда, этого и следовало ожидать. С ее ножками у нее их должно быть штук восемь: по одному на каждый день и соответственно все оставшиеся для воскресенья.

— Ваш муж? — переспросил я как можно безмятежней. — У вас есть муж?

— С недавних пор да, хоть это и не имеет никакого значения. Как раз насчет этого я и хотела поговорить с вами, мистер Скотт.

Я поморщился. Эту девицу я не знаю, а она меня знает. К тому же ей надо поговорить со мной насчет ее мужа. Обычно все бывает наоборот.

— Леди, откуда вам известна моя фамилия? — поинтересовался я. — Что касается меня, то я уверен, что незнаком с вашим мужем. И, откровенно говоря, не имею ни малейшего желания с ним знакомиться.

Она рассмеялась и захлопала своими длиннющими ресницами.

— А вы такой, как о вас говорят. Даже еще хуже. — Внезапно она понизила голос до шепота. — Мистер Скотт, неужели вы и в самом деле думаете, что я подошла к вам только потому, что мне приглянулись ваши мускулы?

— Я, право… Она улыбнулась.

— Да, они мне приглянулись — те, которые я вижу. — Она вдруг расхохоталась. — Но дело не только в этом. И даже вовсе не в этом. Я хотела бы вас нанять.

— Нанять? С какой целью? И откуда вам известны обо мне такие подробности?

— Мне они не известны. Вчера вечером мы с мужем сидели в баре, когда туда вошли вы. Он сказал мне, кто вы, и тут я вспомнила, что видела ваше фото в газетах. Я из Беверли Хиллз. — Она пожала плечами, и ее лицо стало серьезным. Я заметил, что у нее зеленые широко поставленные глаза и рыжеватые брови вразлет. — Вы единственный из тех, кого я здесь знаю, не бандит, — сказала она.

Сие меня слегка озадачило, но я еще разок окинул взглядом местное сборище и до меня кое-что дошло. Я размышлял на предмет этого сборища крепышей со вчерашнего дня, с того самого момента, как, едва поселившись в отеле, опознал при входе парочку знаменитых гангстеров. Было еще несколько знакомых физиономий, но я пока еще их не опознал. На другой стороне бассейна" я заприметил одного белокожего в коричневых плавках с лысиной и физиономией, смахивающей на червивый гриб. И вдруг вспомнил, кто это: Миша Островский, главарь шулеров и рэкетиров округа Сан Франциско. Мне стало слегка не по себе.

— О'кей, — сказал я. — Так, значит, я не бандит. Значит, вам известно, что я частный детектив. Зачем вам нужен детектив?

Она хмыкнула.

— Вероятно, потому, что у него красивые мускулы. — И добавила печально:

— Мне на самом деле нужна помощь. Я хочу оставить мужа.

— Для этого вам не нужен детектив. Соберите вещи и вперед. — Я усмехнулся. — Поезжайте в Лос-Анджелес.

— Я боюсь, что если я его брошу, он… он меня убьет. Мне снова захотелось полюбоваться ее походкой. Но только со спины.

— Леди, — сказал я, — весьма польщен. Кстати, как вас зовут кроме леди?

— Глория.

— Так вот, Глория, я нахожусь на отдыхе. К тому же не могу позволить себе роскошь взять в клиентки даму только лишь по причине того, что она не любит своего благоверного.

— Но это не только из-за того… Все куда серьезней. Я живу в вечном страхе. Не только его, но и всех его дружков боюсь.

— И вы уже что-то предпринимали? Погонялись за кем-нибудь из них с топором?

— Ничего я не предпринимала. Разве что слушала тех, кто слишком много говорит. В том числе и своего мужа. Я всего-то и хочу, чтобы вы не спускали с меня глаз до тех пор, пока я от него не уйду. Как если бы вы были моим телохранителем.

Я хмыкнул.

— Голубушка, я бы с удовольствием не спускал с вас глаз, но, что касается тела, его бы я хранить не стал. Однако сейчас я не могу взяться за работу.

Она нахмурила брови, потом окликнула типа в зеленых плавках, который околачивался поблизости:

— Эй, Джордж!

Я повернул голову и взглянул на этого Джорджа. Я не видел его раньше, но тем не менее усек с первого взгляда, что он прибыл сюда издалека. Это был чертовски красивый парень, однако что касается интеллекта, с ним, судя по выражению его физиономии, было скверно.

— Джордж, это Шелл Скотт, — сказала Глория. Я вскочил и протянул руку.

— Салют, Джордж.

Он уставился на мою руку, но свою протянуть и не подумал. Существует много такого, из-за чего мужчина может почувствовать себя глупцом, во мне сейчас это ощущение преобладало над всеми остальными.

— Шелл Скотт, — сказал он. — Тот самый захудалый сыщик из Анджелеса?

— Я Шелл Скотт. Леди верно сказала. Может, вам объяснить доступней?

Он что-то такое соображал, потом на его угрюмой физиономии распустилась улыбочка. Он был приблизительно моих габаритов и возраста тоже — около тридцати, у него были рыжие волнистые волосы, прямой точеный нос, квадратный подбородок. Теперь он мне улыбался. У него пока еще были хорошие зубы.

Он сказал все еще улыбаясь:

— Такие мне по душе. Жму.

Он протянул руку, я схватил ее и, подчиняясь странному обычаю, соблюдаемому всеми мужчинами на свете, улыбнулся в ответ. А прошлое пускай порастет быльем. К тому же у него, вероятно, язва.

В одном я был твердо уверен: у него чертовски крепкое рукопожатие. Видимо, он старался заставить меня забыть о том, что поначалу не взял протянутую мной руку. Он все время улыбался.

— Шелл Скотт? — учтиво переспросил он. — Вы, кажется, так назвались?

И заулыбался еще шире.

Я ослабил пожатие, он свое усилил. Я чувствовал, как боль размалывает мои косточки, и снова сдавил его руку.

— Послушайте, а вам не кажется, что это ребячество? — сказал я, превозмогая боль. — Черт возьми, да отпустите же!

И тут началось. Он был нисколько не сильней меня, но, когда я ослабил пожатие, он собрал все мои суставы в одну кучу и теперь их было очень просто сломать. Это самое скорей всего и было у него на уме.

Я повременил еще две секунды, потом сказал "о'кей" и резко дернул руку вверх и влево. Затем шагнул вперед, наклонился и схватил левой рукой его левое плечо. Теперь его правая рука оказалась заломленной назад и, пожелай он только, мы могли бы сыграть в игру "сломай кости". Мне удалось проделать этот трюк только потому, что я был разъярен. Однако до такого состояния довел меня он, а не кто-то другой, поэтому я рывком завел его руку вверх, услышал громкое "А-а-аррр" и, отпуская, пнул босой ногой в задницу, направляя его движение в сторону бассейна. Он сделал три спотыкающиеся шага, два первых пришлись на цемент, третий на воду, в которой он с шумом скрылся. Это было грандиозно. Я не терял надежды на то, что он там останется.

Однако секунды через две его голова уже покачивалась на волнах, еще через секунду он плыл по-собачьи в мою сторону, работая одной рукой. Какое-то время ему придется обходиться одной, потому что другая не должна так уж и сразу придти в норму.

Он подплыл к краю бассейна и, уцепившись за него здоровой рукой, изрыгнул в меня поток ругательств.

Я наклонился и сказал ему вежливо:

— Выражайся культурно, иначе я влезу в воду и утоплю тебя. А лучше вообще прикуси язык и больше мне не попадайся. Мне не по вкусу твои забавы.

Он замолк, попытался подтянуться и вылезти из воды, однако с одной рукой это было невозможно сделать, так что ему пришлось воспользоваться ступеньками в лягушатнике. Очутившись на твердом покрытии, он уставился на меня по-бычьи, попытался поднять правую руку и поморщился. Не спуская с меня полного ненависти взгляда, он поднял левую руку и стал щупать ею свое левое плечо.

"Какого черта хочет этот идиот? — размышлял я. — Вынуть свою кость и швырнуть ею в меня?" Но тут я все понял и, образно говоря, облился холодным потом. Согласно внутреннему распорядку "Лас Америкас", в бассейне запрещается носить оружие, но Джордж в своей ярости вероятно об этом забыл. Наконец он опустил руку, сделал крутой разворот, двинулся в дальний конец бассейна и повернул направо.

Я огляделся по сторонам. Да, вокруг нежилось на солнце пропасть народу, однако мало кто заметил происшедшее, поскольку все случилось, можно сказать, тихо и быстро. Из тех, кто глядел в мою сторону, я далеко не всем симпатизировал. В том числе и Мише Островскому. Он долго таращился на меня, потом встал и отвалил туда, где стоял Джордж, в дальний от меня по диагонали край бассейна. Мне стало слегка не по себе, когда я снова узрел Джорджа.

Теперь он был не один. С ним беседовали два громилы из тех, которых я заприметил раньше. После того, как к компании примкнул Миша Островский, подошли еще два Гаргантюа. Скоро там собралась чуть ли не половина лос-анжелесских мошенников, которые теперь по очереди одаривали меня своими взглядами. Это мне ничуть не льстило. Похоже, я малость поторопил события.

Я снова уселся возле Глории, но не спускал глаз с этого чрезвычайного сборища тяжелоатлетов.

— У дурных людей, оказывается, и дурные компании, — заметил я. — Глория, кто эта мразь?

— Джордж? — переспросила она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Эта мразь — мой муж.



Глава 2

Я вовсе не испытал радости от услышанного.

— Леди… Глория… а как дальше?

— Мэдисон. Глория Мэдисон. Мэдисон… Джордж. Нет, это невероятно.

— Глория, неужели ваш муж — малыш Джордж Мэдисон? — изумился я. — Тот самый Джордж Мэдисон?

— Тот самый. Откуда вы его знаете?

— Еще бы мне его не знать! Старина Мэдисон Смерть-на-месте. — Я посмотрел на громил, обступивших теперь Джорджа. — Глория, я не смогу быть вашим телохранителем. Мне самому нужен телохранитель, — сказал я.

Уж я-то знал, кто такой Джордж Мэдисон — похоже, кумиром его юности был Дракула, к тому же за ним числилось несколько убийств. Сколько — никто толком не знал, кроме, разумеется, его самого, но он скорей всего не умел считать. Мэдисон был наемным убийцей, услугами которого пользовалась парочка знаменитых в Штатах уголовников из синдиката организованной преступности, и славился исполнительностью, а также глупостью. Судя по всему, это был своего рода уникум: безмозглое существо, умеющее ходить, разговаривать, а главное спускать курок.

— Прошу прощения, но я хотел бы выпить воды. Или бурбона. Или яда.

Я попытался встать. Я всегда знаю, если меня превосходят численно. Джордж превзошел меня численно.

Глория коснулась моей руки. Она впервые прикоснулась ко мне, и я, даже будучи в таком состоянии, ощутил электрический разряд, который достиг плеча и спустился по спине вниз. Выражение лица у нее было испуганное и умоляющее.

— Мистер Скотт, прошу вас. Кто-то же должен мне помочь, — грустно сказала она. — Кроме вас здесь некому это сделать. Это вовсе не смешно. Просто мне было, немного неловко. Тем более теперь вы сами видите, мистер Скотт, почему я так испугана.

Во мне боролись самые противоречивые чувства.

— Что верно, то верно. Пока я жив, голубушка, можешь называть меня Шеллом.

— Так ты мне поможешь? Была бы очень тебе благодарна.

Похоже, эта красотка могла оказаться даже слишком благодарной. Я признаться, люблю кое-какие излишки. Но я на самом деле не знал, что ей ответить.

В настоящий момент моим клиентом был один из самых влиятельных людей в Соединенных Штатах. Стоит мне назвать его фамилию, и вы тотчас узнаете, кто он, поэтому назову его просто Джо. Он нанял меня с одним непременным условием: чтобы я забыл отныне, кто он. Уже во время нашей первой беседы я называл его Джо. Вот какое это было серьезное дело и какой важный человек. Джо — один из лидеров профсоюзной верхушки в Штатах. Я не могу сказать вам, какой профсоюз он возглавляет — это равносильно тому, чтобы назвать его фамилию.

Я не мог признаться Глории в том, что был занят, поскольку Джо устроил все так, будто я приехал в Мексику совсем по другому поводу — по поводу кражи каких-то там драгоценностей, которая якобы уже была раскрыта. Так что для любопытных я находился на отдыхе. Я приехал… Да, черт побери, я приехал в Акапулько вчера, а накануне нашел одного из тех, кого искал. Правда, мертвым, с пулей в башке, но и он держал путь в Акапулько. Только я еще не понял, что к чему, теперь же, "увидев всех этих понаехавших в город подонков, кое-что смекнул. Прикинув все за и против, я повернулся к Глории.

Я все еще не знал толком, что ей скажу, но увидев позу, в которой она сидела, принял решение. Она сидела на пятках, слегка наклонившись в мою сторону и с самым серьезным видом следила за выражением моего лица. Полоска материи на ее полной груди соскользнула чуть ниже, чем было задумано, так что золотившее ее загар полуденное солнце, отражаясь от белой полоски, которая была обычно от него укрыта, слепило глаза.

— О'кей, Глория, — сказал я, глядя на эту полоску. — Сделаю все, что смогу.

Она вздохнула. Она так тяжело вздохнула, что мне на самом деле захотелось ей помочь.

— О, Шелл, — сказала она, — я… Она не закончила фразу.

— Но предупреждаю тебя: я не смогу находиться возле тебя денно и нощно, как бы мне этого не хотелось. Я… одним словом, у меня есть кое-что неотложное. К тому же тебе от меня не много проку. Честно говоря, я даже не знаю, что от меня требуется.

— Я сама этого не знаю, Шелл. Просто мне необходимо чтобы кто-то был на моей стороне, кто-то совсем иной породы, нежели Джордж. У меня такое ощущение, будто меня обложили, понимаешь? Но мне бы хотелось вырваться живой, а уж тогда я не упущу своего шанса. Я тебе заплачу.

— Мне нужны не деньги.

Она попыталась улыбнуться — это получилось очень вымученно, что-то хотела сказать, но я ее перебил:

— Ты меня не так поняла. Мне нужно, чтобы ты для начала спихнула меня в бассейн. Она недоуменно нахмурила брови.

— Еще мне нужно знать подробней о твоих бедах, — добавил я. — И о Джордже с дружками.

Я указал большим пальцем в сторону мерзкой компании на противоположном краю бассейна.

Их там уже было человек восемь-девять, включая Мэдисона Смерть-на-месте, к тому же я приметил знакомую спину. Всего лишь спину, но что это была за спина! Ее обладатель обернулся и посмотрел в мою сторону, но я узнал его еще до этого. Он был из Голливуда, моей среды обитания и действия, он занимал примерно ту же ступеньку в преступной монархии, что и Миша Островский у себя во Фриско. Это был Гарви Мэйс. Я несколько раз выходил на него, расследуя одну прелюбопытнейшую голливудскую аферу с обнаженными леди и картинками с их изображением, и он играючи прищемил мне хвост. Он кому угодно способен его прищемить.

Мэйс подмигнул мне и помахал рукой. Я вяло махнул ему в ответ. Голливудская афера завершилась, как говорится полным о'кеем, и Мэйс был так доволен этим результатом, что позволил мне жить. Более того, с тех самых пор мы сделались такими же "закадычными" приятелями, как игроки двух противоборствующих команд. Мне не нравился способ, которым он зарабатывал деньги, но мне нравился сам Мэйс. Хотя благодаря ему теперь в Акапулько было одним знаменитым гангстером больше, что мне не нравилось. Похоже, для одного бедняги назревала беда, и ее, вероятно, уже не избежать.

Мэйс снова махнул мне рукой и направился ко мне. Я повернулся к Глории:

— Закончу о чем начал чуть позже. Она была в недоумении.

— Но я же должна спихнуть тебя в бассейн, а? Я промолчал. Я не спускал глаз с Мэйса. В нем было ровно шесть футов роста, но почему-то он казался в два раза здоровее всех остальных. У него был фантастический торс: сплошные мускулы, причем все как на витрине. Он обогнул бассейн и направился в мою сторону, цок, цок, цок, точно огромное стальное чудовище. Я был удивлен, что его ступни не оставляют вмятин в цементном покрытии.

Мэйс остановился прямо передо мной, его губы расплылись в большой ухмылке, приведя в движение похожие на две проволочные щетки густые коричневые усы.

— Черт побери, да ведь это же Шелл, мальчуган Скотт, — изрек он своим густым басом. — Как жизнь?

Мэйс протянул мне лапищу, я ее взял, улыбнулся в ответ и сказал:

— Привет, плутишка. Пожалуйста, не играй в джорджевы игры — мне еще пригодится рука.

Его смех напоминал грохот пивных бочонков по лестнице.

— Это было грандиозно. Я видел все с самого начала. Мне следовало сказать Джорджу, что ты служил во флоте. — Он перевел взгляд на Глорию. — Привет, куколка.

Она поздоровалась с ним.

— Возможно, мне пора в отставку — ведь я не знал, с кем имею дело, — сказал я Мэйсу. — Думал, обычный бездельник.

Мэйс расхохотался.

— В отставку. Бездельник. — Снова загрохотали пивные бочонки. Похоже, ему казалось, будет очень смешно, если Джордж меня пристрелит. — Что ты здесь делаешь, Скотт?

— Отдыхаю. Пока что. Стараюсь принимать жизнь такой, как она есть.

— Вот и Джордж делает то же самое. — Мэйс так громко расхохотался собственной шутке, что все головы повернулись в нашу сторону. Разумеется, смешней этого не было ничего на свете. Но так, конечно, думал он один. — Ты знаешь, Скотт, чем он зарабатывает себе на жизнь, а? — поинтересовался Мэйс.

— Да. Смертями. Смертями других. А ты, Мэйс? Я хотел спросить, что ты здесь делаешь? И все эти субъекты? Он оборвал смех.

— Послушайся моего совета, Скотт. Никогда не спрашивай. Все отдыхают. Спрашивать вредно для здоровья.

— Понимаю.

Я решил замять эту тему, но меня буквально изводило любопытство. Мы перекинулись еще несколькими фразами, потом Мэйс повел плечами.

— Мне пора, Скотт. Ты мне нравишься, поэтому сделаю все возможное. — Он снова повел плечами. — Но я всего лишь маленький винтик.

Он развернулся и отбыл.

Маленький винтик, а? Насколько мне было известно, он был большим винтиком. Я занял свое место возле Глории и сказал:

— Голубушка, сдается мне, что тебе от меня не будет никакого проку. Так что рассчитывай только на себя. Но я на твоей стороне. Одним словом, двое против всего мира.

Я задумался. Исходя из того, какой оборот принимало дело, мне очень могла потребоваться девушка с такими очевидными связями, как Глория.

— Ну, так какие у тебя проблемы? А прежде всего: как тебя угораздило связаться с Мэдисоном?

Глория завела руку за спину, и полоска материи на ее груди весело затрепетала. И стала рассказывать. Это случилось два с лишним месяца тому назад. Глория работала официанткой в Беверли Хиллз, где Джордж ее и подцепил и даже сумел слегка вскружить ей голову. Она поверила его рассказу о том, что он занимается импортом оливкового масла. Джордж сделал ей предложение и пообещал, что медовый месяц они проведут в Акапулько, в апреле и мае, — ему якобы предстояло ехать туда по делам фирмы. Совершенно верно, сейчас у них медовый месяц, но он ей совсем не нравится. Когда она узнала, чем Джордж на самом деле зарабатывает деньги и что это никак не связано с оливковым маслом, стало еще хуже. Но и до этого, призналась Глория, ее уже начинало от Джорджа мутить. Когда он напивался, то хвастался и такое нес… Но это было уже после того, как она про него все разузнала. Поэтому теперь Джордж наверняка не разрешит ей от него уйти — вдруг она кому-нибудь проболтается про то, что от него слыхала.

Глория все говорила и говорила про какие-то пустяки, касающиеся их с Джорджем отношений, я же, сопоставив некоторые факты, думал: вдруг все это имеет отношение к делу, за которое я взялся? Тот, за кем я гонялся и кого два дня тому назад нашел с пулей в башке, в свои сорок был, можно сказать, ходячей легендой — один из величайших мошенников всех времен и народов, выигравший несколько самых зрелищных и рискованных афер нашего столетия. Его звали Уоллес Паркинсон, по прозвищу Пулеметчик, а поскольку он был преступником, не исключено, что в Акапулько он хотел повидать кое-кого из своих коллег. Те, с кем я только что имел честь общаться, едва ли годились ему в телохранители, потому что Пулеметчик был истинный гений в своей области — за что бы он ни брался, ему во всем сопутствовал бесспорный успех. Пулеметчик как-то выманил по телефону у одного техасского нефтяного магната 350 тысяч долларов, а два месяца спустя нагрел его еще на 200 тысяч. Этот наглец вполне мог шантажировать моего клиента. Тем более, что в среде шантажистов он пользовался таким же авторитетом, как Крошка Билл у уголовников или Джек Потрошитель у разбойников. Я не мог не испытывать сожаления от того, что его отправили на тот свет.

— Вот так я и попалась, — услышал я голос Глории и с отвращением вспомнил Джорджа Мэдисона. — Весьма банальная история, — рассказывала она. — Джордж очень красивый парень, я совсем не знала его до тех пор, пока мы не поженились. Мы посещали ночные клубы, всякие пирушки и вообще не сидели дома. Он всегда при деньгах, так что мы здорово надирались. Возможно, на трезвую голову я бы ни за что на него не клюнула. Господи, трезвый — он такой дурак.

— А когда напьется, звезды, что ли, с неба хватает? — не удержался я.

— Не в том дело. — Глория улыбнулась. — Просто я напивалась вместе с ним и поэтому многого не замечала. Еще месяца два его компании и я сопьюсь. Только и слышишь: "Да-а, да-а", — вот и весь репертуар.

— Да-а, — изрек я.

— Ну, вот, можно сказать, и все. Меня тошнит от Джорджа, но он все равно заставил меня сюда приехать. Говорит, что если я вздумаю его бросить, он меня убьет. Только я все равно попытаюсь. Вот и все Шелл. Не больно веселая история.

— К тому же довольно безнадежная. Не могу же я застрелить его по твоей просьбе.

Я кое-что прикинул в уме. Вполне вероятно, что с Глорией все обстояло именно так, как она мне изложила. С другой стороны, меня могли попытаться вовлечь в нечто серьезное, и она служила обыкновенной наживкой. Не исключено, что этим субъектам не терпится узнать, что привело меня в Акапулько. Одним словом, у Глории очень сомнительные друзья, но может все это даже к лучшему.

— Глория, а что здесь делает Джордж? — поинтересовался я. — И Мэйс и все эти здоровяки? Она покусывала губу.

— Я точно не знаю. Кажется, что-то, связанное с делами какого-то союза, но я не уверена. А зачем это тебе?

— Обычное любопытство. — Дела какого-то союза. Ничего себе. Мне с трудом удалось сохранить невозмутимое выражение лица. — А вы случайно где остановились?

— В "Эль Элькантадо". Это на улице Тамбуко, неподалеку отсюда. Я живу в коттедже номер двадцать семь.

— Я знаю, где это. О'кей. А теперь, голубушка, сделаем следующее. Ты оставишь меня с носом, а сама отчалишь к своему дражайшему муженьку. Разыграешь для него представление. Скажешь, что просветила меня насчет того, кто он, и я чуть было не лишился чувств. Это, между прочим, сущая правда. А дальше навостри ушки, узнай, что за участь готовится мне. Мертвый я уже никому не смогу помочь, в том числе и тебе. А я постараюсь заглянуть к тебе сегодня вечерком.

Она слегка нахмурилась.

— Джордж что-нибудь заподозрит, если я вдруг стану нежной.

Я улыбнулся.

— С твоими достоинствами ты сможешь заставить его сделать все что угодно. Даже сигануть в ущелье Горге.

Она приветливо улыбалась мне, моргая своими зелеными глазищами.

— Ну, а для чего мне оставлять тебя с носом?

— Обычно злость притупляется, если тот, на кого злишься, остается с носом. А мне только этого и надо. Хлестни меня пару раз по щекам, потом спихни в бассейн. Сделай это красиво, тогда Джордж может капельку воспрянуть духом.

— Забавно. Но как я объясню Джорджу, почему я это сделала?

Я пожал плечами.

— Скажи ему, я ущипнул тебя за… Нет, не надо. Господи, да наговори ему все, что хочешь. Ну, допустим, я мог сказать про него какую-то гадость, тебе это не понравилось, и ты за него заступилась. Какая разница? Он и без того меня люто ненавидит. А мне куда приятней нахлебаться воды из-за тебя, чем из-за Джорджа и его дружков.

— Что ж. Получай.

Я встал спиной к бассейну. Глория на меня наступала. Краешком глаза я заметил, что компания здоровяков зашевелилась.

— Ну же, — подбадривал я Глорию. — Нападай. Она мешкала.

— Как-то не с руки, когда не злишься. — Я видел, что Глория с трудом сдерживает улыбку. — Скажи мне что-нибудь такое, чтобы мне захотелось тебя ударить.

— О'кей. Если ты просишь.

Я ей кое-что сказал, но, похоже, на нее это ничуть не подействовало. Она скривила губы, подняла брови, замахнулась на меня правой рукой и ударила по щеке. Потом, полагаю, для полного порядка, по другой щеке и пихнула обеими руками в грудь.

Звон от пощечины все еще стоял в воздухе, а особенно в моих ушах, когда я ковырнулся в воду. Гангстеры громко ржали, когда я вынырнул. Выйдя из воды, я стрельнул глазами в их сторону и увидел Глорию, которая стояла рядом с Джорджем, обняв его за талию. Мне больше нечего было здесь делать. Я облачился в халат и был таков.

Меня никто не преследовал. Стервятники кружили высоко, лениво, терпеливо высматривая добычу.

Глава 3

Отель "Лас Америкас" один из самых фешенебельных в Акапулько, Мексика. Его территория простирается от самой верхушки Черро де лос Каньонз, или Горы Каньонов, которая обрывается прямо в голубые воды залива Акапулько, и помимо комнат и отдельных апартаментов основного здания располагает десятками небольших бунгало и коттеджей, разбросанных по всей территории. Бунгало называются "Паго Паго", "Сингапур", "Мария Бонита", "Круглый дом". Вокруг основного здания отеля и бунгало петляют тенистые дорожки, цветы, деревья и виноград, сплетаясь между собой, образуют пестрые, красно-желто-оранжевые узоры.

Нужно выехать из Акапулько и свернуть с бульвара Мануэля Гузмана налево перед пляжем Калето, а потом ехать по улице Тамбуко в сторону полуострова Лас Плайяс до цементной арки с выгоревшей надписью маслом:

"Отель де Лас Америкас" и дальше, миновав сторожевую башню, по извилистой подъездной дороге к основному зданию. Сзади него расположен бассейн, alberka, куда ведет оплетенная со всех сторон виноградом дорожка. Миновав этот alberka, вы идете между маленькими столиками на небольшой площадке для угощения и танцев и попадаете в бар, где можно присесть либо на высокую табуретку возле стойки, либо на сиденья возле обтянутых кожей столов, похожих на огромные тамтамы. За баром столовая — и все это на открытом благодатном воздухе, а дальше вы попадаете в "Ла Бокану", где вечером можно пообедать и потанцевать. "Ресторанчик "Ла Бокана" расположен на самой верхушке горы и из него открывается вид на все три причудливо изогнутые берега Залива. Вечером в ветвях огромного дерева, которое вместе с небом заменяет здесь потолок, зажигаются красные, белые, желтые и зеленые огоньки.



Я шел от бассейна по этой тенистой тропинке и скоро очутился на живописном патио, куда выходит открытый вестибюль. Я снимал апартаменты внизу, номер 103, на самом углу патио. Мой ключ был у дежурного, но, уходя в бассейн, я оставил дверь незапертой, так что теперь толкнул ее ногой и вошел. Растянувшись на одной из двух кроватей, какое-то время размышлял над своим теперешним дельцем, прикидывая, какое отношение может иметь к нему это оживление в Акапулько. Скорей всего самое непосредственное. Глория сказала, что эти стервятники собрались сюда из-за чего-то, связанного с делами какого-то союза. Профсоюза. Джо, мой клиент, занимал место на самой макушке профсоюзной пирамиды. Если я достану ему то, что он хочет, я получу ровно пятьдесят тысяч долларов.

Дело принимало любопытный оборот. В жизни ни с чем подобным не сталкивался, а именно: стоило мне проникнуть чуть глубже в суть вещей, как все становилось еще серьезней и запутанней. Когда мы встретились с Джо четыре дня тому назад, все и без того было достаточно серьезно, ибо моего клиента, эту чертовски важную профсоюзную шишку, пытались шантажировать. Даже когда я узнал, что в роли шантажиста выступает Уоллес, Пулеметчик, Паркинсон, одним словом, важную персону из мира порядочных людей шантажировала не менее важная персона из преступного мира, все равно казалось подозрительным, что человек из высшего света организованной преступности опускается до шантажа. Скажем прямо, это слегка не вписывалось в их линию поведения. Все показалось куда подозрительней, когда я узнал, что Джо не принадлежит к миру порядочных людей. Но я окончательно растерялся, когда обнаружил, что это был отнюдь не шантаж. По крайней мере не то, что обычно под этим понятием подразумевается.

С Джо я проговорил больше двух часов, и если бы под Джо копал не этот Пулеметчик, а кто-либо другой, я бы мог подумать, что Джо попросту разыгрывает меня относительно того количества всевозможной грязной информации, которую собрал на него Пулеметчик. Однако я был не слишком удивлен, поскольку знал об Уоллесе Паркинсоне достаточно много.

Пулеметчик собрал под одной обложкой уйму материалов, что, понятно, начисто лишило Джо покоя: доказательства растраты профсоюзных фондов; фотокопии документов, которые впоследствии были уничтожены; неопровержимое свидетельство того, что Джо в прошлом был законным членом какой-то партии, а также стопроцентные улики того, что Джо еженедельно отваливал 500 долларов на содержание незамужней певички одного ночного клуба Лайлы и ее ребенка, который, по странной случайности, оказался также и ребенком Джо. Несмотря на то, что последний был счастливым супругом и отцом троих детей. Еще троих детей.

Сие подействовало на меня самым ужасающим образом, но все это была сущая ерунда, так, безделица, которую я узнал в течение первого часа нашей беседы. К тому времени я уже дал согласие взяться за это дело, и Джо позволил себе расслабиться.

Мы сидели на стульях с прямыми спинками возле карточного стола в самом центре огромной лужайки. У нас в руках были высокие стаканы с виски и содовой, мы дышали свежим воздухом и вообще день был чудесный. Но мы сидели на этой лужайке совсем не потому, что день был чудесный. Джо хотел исключить (он так и выразился) малейшую возможность того, что наш разговор могут подслушать или, что еще страшней, записать. Джо был в абсолютном упадке духа.

— Явился со всем этим прямо сюда, мистер Скотт, — рассказывал он с самым угрюмым видом. — Они у него сложены в небольшой портфельчик, все эти бумаги, фотографии, магнитофонные ленты. — Джо покачал головой, и его второй подбородок лениво колыхнулся. — Вероятно, этот человек потратил на меня не один месяц. Причем трудился не покладая рук. Не могу понять, зачем он так надрывался? И почему выбор пал именно на меня?

— Такие, как Пулеметчик, только так и работают, — сказал я. — У них все продумано до мельчайших деталей.

Потому-то он и выбился в большие люди. Однако я не слышал, чтобы он занимался шантажом. Джо еще сильней нахмурился.

— Все это на самом деле очень странно, мистер Скотт. Ему, как выяснилось, не нужны деньги. Он имел наглость запросить в обмен на эти документы важный пост в моем профсоюзе. Второй по значимости. Деньги ему совсем не нужны. Я даже сперва не понял его.

Я сам что-то плохо соображал.

— Ему нужна работа? — уточнил я.

— В некотором роде да. Но такая, чтобы лишь я один мог его контролировать. Но если человек подобного рода получит…

Джо не завершил фразу, но я знал, что он хочет сказать: контролировать такого человека, как Пулеметчик, очень трудно.

— К тому же он сможет раздавать важные и ответственные посты другим таким же мерзавцам, своим дружкам.

Мне было немножко странно слышать разглагольствования Джо о каких-то мерзавцах и о важных и ответственных постах. Я спросил у него:

— А вы могли бы заключить с ним сделку? То есть дать ему тот пост в вашем профсоюзе, который он хочет?

Джо заулыбался.

— Разумеется мистер Скотт. Это вовсе не сложно. — Он сделал глоток из стакана и пристально уставился на меня. У него был угрюмый утомленный вид, чрезвычайно утомленный. — И я бы заключил эту, как вы выразились, сделку. У меня не было выбора. У меня и сейчас нет выбора. Я ее и заключу. — Он говорил громко, быстро, его голос звучал в высоком регистре. — Мистер Скотт, этим бумагам и всему остальному цены нет. С кое-каких из них, к примеру с тех, касающихся Лайлы и мальчика, можно было снять копии. Ну и с тех, подтверждающих мое бывшее членство в партии, тоже. О нем, кстати, известно ФБР. Но ту свою вину я уже загладил. С большинства из документов копии снимать нельзя. Я об этом позаботился и многое уничтожил. Однако то, что уцелело, может уничтожить меня. Я сказал тому человеку, что не собираюсь иметь с ним дело, но, я уверен, он знает — у меня нет выбора. Я собираюсь иметь с ним дело, чтобы получить назад эти компрометирующие меня материалы. За них я дам ему все, что он захочет: любую должность в профсоюзе, деньги, все на свете!

Джо помолчал, взглянул в мою сторону и заговорил снова:

— Я отдаю себе отчет в том, что не вызываю в вас никакого сочувствия, но оно мне вовсе не нужно. Мне всего лишь нужно дать вам понять, что это за документы. Если они будут обнародованы, я погиб. Мне… да, мне уже не будет смысла жить. К тому же, уверяю вас, их обнародование скажется пагубным образом на большом количестве людей, занимающих высокое положение в обществе, чьи имена упоминаются в этих бумагах крупных бизнесменов и политиков, а также известных деятелей профсоюзного движения. Их обнародование скажется на бирже, а также определенным образом изменит отношение официальных инстанций к моему профсоюзу. И, чует мое сердце, вызовет скандал в Конгрессе.

Он тяжело вздохнул.

— Вы должны завладеть этими бумагами, мистер Скотт! Я бы хотел, чтобы вы возвратили их мне. Но если это не удастся, их необходимо уничтожить. Когда я узнаю, что их больше не существует в природе, я снова вздохну спокойно.

Дав Джо немного успокоиться после его пламенной речи, я спросил:

— Вы упомянули какие-то магнитофонные записи. Что это за записи?

Он устало покачал головой, облизнул пересохшие губы.

— Записи. И бумаги. Некоторые из них из Министерства Обороны. Мне полагалось всегда держать их при себе. Они были в моем сейфе. В сейф е. — И тут он единственный раз за все время нашего разговора выругался. — Этот… этот сукин сын украл мой сейф!

— Хотел бы я узнать, как Пулеметчику удалось это сделать, — сказал я.

Джо допил виски и пустился рассказывать. Из его рассказа мне стало ясно, что Пулеметчик охотился за Джо несколько месяцев. Что называется, сидел у него на хвосте. Пулеметчик знал про Джо буквально все. За два дня до того, как он предстал перед Джо со всем этим досье, кто-то проник в дом Джо и извлек из стены сейф — это было плевым делом для Пулеметчика и его дружков. И снова Джо упомянул какие-то магнитофонные записи, но дальше упоминаний не пошел. Теперь мне, стало ясно, что Пулеметчик подготовился к этой афере куда как основательно, но все еще не врубался.

Я заводил разговор о бумагах Министерства Обороны, но Джо был уклончив. Вытянуть из него что-либо лишнее было столь же сложно, как взять кровь у манекенщицы. Наконец я взмолился:

— Послушайте, Джо, вы сами снаряжаете меня в это плавание и, если мне повезет, я так или иначе увижу все своими глазами. Ради всего святого, не уподобляйтесь больному, который боится, как бы доктор не узнал, где у него болит. Нужно, чтобы я нашел всю эту ерунду, в таком случае вы должны мне сказать, что именно следует искать. Итак, черт побери, что это за бумаги из Министерства Обороны?

— Это секретные бумаги, мистер Скотт.

— Они были секретными. Похоже, Джо слегка побледнел.

— Вы правы. Однако ж… скорей всего мистер Паркинсон не в состоянии оценить их значимость.

— Выходит, это очень важные документы, да? Теперь я мог с уверенностью сказать, что Джо побледнел. Он тер ладонью лоб и молча изучал поверхность стола. Дело принимало все более серьезный и подозрительный оборот, и я все больше и больше им увлекался.

— Я же сказал вам, они чрезвычайно секретные. Я не имею никакого права этот секрет раскрывать. Чрезвычайно важные документы.

— Для кого? Для вас?

— Да, для меня. И для вас тоже, мистер Скотт. И для… всех нас.

Больше из него ничего нельзя было вытянуть. По крайней мере в тот момент. Так что я сменил пластинку.

— Ну, а эти магнитофонные записи? — спросил я. Похоже, он тоже был рад переменить тему. История была довольно-таки простая, но что-то в ней меня не устраивало, что-то настораживало. Он сказал, что приблизительно месяц тому назад, в конце марта, человек шесть его знакомых бизнесменов, а также несколько представителей других профсоюзов собрались здесь, в его доме. Они обсуждали… дела, профсоюзные проблемы. Если верить Джо, то они собрались просто поболтать и сразиться в покер. В то время Джо, разумеется, знать ничего не знал о том, что Пулеметчик или кто-то там еще осведомлен об этой встрече, тем более, что Джо совсем недавно появился в Лос-Анджелесе. Он всего два дня как приехал из Нью Йорка, но Пулеметчик, оказывается, шел по его следу. Более того, он записал на пленку все их разговоры. Вот почему мы с Джо сидели теперь на лужайке.

— Джо, мне не хотелось бы заниматься перекрестным допросом, но возникает вопрос: если то была обычная дружеская вечеринка, почему вы так напуганы тем, что ее записали на пленку?

Он облизнул губы.

— Мы обсуждали дела. Кое-какие профсоюзные дела, которые… которые я бы не хотел обнародовать. Вы ведь знаете, как может звучать вырванное из контекста… А любая запись, я уверен, может быть смонтирована в таком виде, что суть ее окажется полностью искажена.

Он замолчал. Я больше не задавал ему вопросов. У меня создалось впечатление, что Джо мошенник покрупней Пулеметчика. Мы проговорили еще с полчаса, в результате чего я узнал, что мои служебные расходы могут быть неограниченными. И вот почему: Пулеметчик сказал Джо при расставании, что навестит его снова через месяц или даже два. Иными словами он на какое-то время решил оставить его в покое. Возможно, он хотел поджарить Джо на медленном огне с тем, чтобы тот стал сговорчивее. Это было вчера, следовательно, у Пулеметчика был один день форы. В том случае, если он решил на время уехать из Лос-Анджелеса, оставив Джо наедине с его муками.

— О'кей, мне кажется, я нахожусь в полной боевой готовности, — наконец сказал я. — К тому же я слишком хорошо знаю Пулеметчика, чтобы рассиживаться здесь дольше положенного. Ах да, есть еще вопрос.

— Я вас слушаю.

— Вы должны сообщить мне, хотя бы в общих чертах, что содержится в этой пресловутой бумаге Министерства Обороны.

Джо тяжело вздохнул.

— Что ж, пусть будет так. Она касается шагов, которые должны предпринять Соединенные Штаты в случае войны. — У Джо совсем отвисли щеки, а глаза, можно сказать, спрятались за верхними веками. — Я имею в виду ту самую войну, мистер Скотт. Тотальную, всеобъемлющую, всеразрушающую войну. — Он произнес это таким торжественным голосом, что у меня забегали по спине мурашки. — Та бумага… — Он колебался. — Она предполагает использование Соединенными Штатами бактериологического оружия против… агрессора. Больше я вам ничего не могу сказать.

Меня это потрясло — дело в том, что я понял: Джо лжет. Не знаю, каким образом я это понял: то ли по выражению его лица, возможно, по его тону или же по тому, какими он пользовался словами. Когда в течение, можно сказать, всей твоей жизни только тем и занимаешься, что расследуешь всякие запутанные дела, расспрашиваешь тысячи самых разных людей, обычно точно знаешь, когда тебе лгут. Джо водил меня за нос. Я не испытывал к Джо особой симпатии, но я прямо-таки горел желанием окунуться в это дело.

— Похоже, это чертовски серьезно, — изрек я. — Все это дело. А бумага, выходит, такая важная, что только диву даешься, почему она лежала в вашем сейфе, а не в Пентагоне или в потайном кармане какого-нибудь конгрессмена.

Глаза Джо блеснули гневом.

— Мистер Скотт, я беру вас на службу не для того, чтобы вы задавали мне всякие вопросы, а чтобы вернули эту папку с документами. Вы, вероятно, забыли, что я влиятельный человек. Я сотрудничаю в нескольких комитетах, а также занимаюсь самой разнообразной деятельностью, и не только той, какую вы мне автоматически приписываете. Я достаточно близок к нашему Президенту. Я только скажу вам, что у меня были основательные причины для того, чтобы этот документ попал в мое распоряжение. Однако это все, что я могу вам сказать.

— Не кипятитесь. Просто мне кажется, что ФБР управилось бы с подобным делом лучше меня. Джо выпрямился.

— Будьте уверены, ФБР уже задействовано. Это я говорю вам твердо. Однако Федеральное Бюро не имеет никакого отношения к моим личным… бумагам. Этим должны заняться вы. Всем этим нечистоплотным мерзким шантажом. В том числе и этой бумагой и пленками. Пятьдесят тысяч долларов, мистер Скотт, хорошие деньги. — Я с ним мысленно согласился, так как сумма произвела на меня впечатление. — Однако же за чистую работу, мистер Скотт, пятьдесят тысяч долларов маловато, — добавил он. — Я мог бы премировать вас существенной суммой.

— Звучит заманчиво. Что ж, пора приступать к делу. — Я встал, посмотрел на него сверху вниз, вспомнив при этом, что он тут вовсю темнил, и сказал ему то, что часто, хоть и не всегда, говорю своим новым клиентам:

— Кстати, как вам очевидно известно, я распутал в этих краях не одно дело, связанное с убийством. Обычно я заранее уведомляю клиента о том, что если у него руки в крови, об этом тут же ставятся в известность соответствующие официальные органы. — Он вспыхнул, и я добавил:

— Говорю это просто для ясности.

— Я вас не понял. Какое все это может иметь отношение ко мне?

— Никакого, разумеется. Просто, как я уже сказал, прежде, чем взяться за дело, я должен внести полную ясность. В том случае, если меня берут на работу.

— Я вас беру. Я не мог бы уважать человека, думающего иначе.

Джо пожал мне на прощание руку. Это было крепкое, сердечное рукопожатие. В повседневной жизни Джо, очевидно, был общительным парнем, хорошим приятелем, симпатичным малым. Сейчас же передо мной предстал чрезвычайно напуганный человек. От него только-то и осталось это крепкое рукопожатие.

Я отбыл.

Вот так все началось. Весьма подозрительно, хотя поначалу я и представить себе не мог, насколько все серьезно. До меня кое-что дошло, когда я обнаружил Пулеметчика. Я его выследил весьма сложными путями, которые настолько запутаны, что не стану их перечислять, в основном пользуясь услугами платных агентов и осведомителей из преступного мира. Ниточка привела меня сперва в Мехико-сити, потом в отель "Ла Борда" в Такско, где я обнаружил машину, которую он взял напрокат в Мехико-сити под именем Артура Бранда. Он вселился в отель под фамилией Кэйн, Роберт Кэйн, я нашел этого Пар-Кинсона-Бранда-Кэйна, то есть Пулеметчика, в большой комнате с обшитым деревом потолком на третьем этаже. Он был мертв, так как в башке у него сидела пуля. При нем не было ни бумаг, ни фотографий, ни магнитофонных записей, ни секретных документов. Я сделал тщательный обыск, но единственная полезная для меня вещица оказалась в бумажнике Пулеметчика. Это была маленькая карточка — бронь отеля "Лас Америкас" в Акапулько, вроде тех, которые дают в бюро путешествий.

На ней значилось "мистер и миссис Якоб Бродни" и стояла дата — 28 апреля, то есть это был тот самый день, который уже начался.

Я провел несколько минут в обществе мертвого Уоллеса Паркинсона, потом вышел от него и как бы случайно справился у дежурного. Никто не мог сказать мне определенно, был Пулеметчик один или с кем-то. Когда он брал ключ, он был один, но это еще ни о чем не говорило. Я сел в свою машину и стал соображать, что мне делать дальше. Ясно одно: Пулеметчик либо с кем-то путешествовал, кто его в конце концов убил, либо его выследил кто-то помимо меня. И еще: то ли он собирался ехать в Акапулько с этой "миссис Якоб Бродни", то ли рассчитывал встретиться с ней там.

Едва ли Пулеметчик ехал в Акапулько лишь за тем, чтобы поваляться на пляже, тем более, что у него на руках было (или уже нет) это досье на Джо. И тут я принял решение — двинусь в "Лас Америкас" и поселюсь там под его именем. То есть стану на время Уоллесом, Пулеметчиком, Паркинсоном и посмотрю, что из этого выйдет.

Было светло, когда я выехал из Такско и свернул на узкое, все в дурацких извивах шоссе на Акапулько. Вскоре после обеда справился в отеле "Лас Америкас" и выяснил, что бронь все еще не востребована. Я ее востребовал, хотел было подписаться Якобом Бродни, но передумал. Как бы ни отупели от усталости мои мозги, я все равно понимал, что это слишком. Ведь отнюдь не исключено, что Пулеметчик, то есть Бродни, намеревался встретиться здесь с кем-то, кто его знал. Я был ни капельки не похож на Пулеметчика.

Пусть клерк думает, что я Якоб Бродни, однако ж на регистрационной карточке я поставил свое настоящее имя. Потом дал клерку, смышленному мексиканцу по имени Рафаэль, эквивалент ста американским долларам и заставил его поклясться в том, что если кто-либо поинтересуется, он скажет, что от Якоба Бродни пришла телеграмма с отсрочкой, в силу чего он, Рафаэль, отдал эту комнату какой-то странной личности, подписавшейся "Шелл Скотт". Рафаэль, кажется, был сбит с толку, но за 864 песо готов был поклясться, что у черепах водятся вши.

Похоже, это служило мне оправданием на тот случай, если какой-то одержимый манией убийства друг Пулеметчика захочет выяснить, что я делаю в комнате, забронированной на имя мертвеца, то есть Пулеметчика, поэтому пройдя в сто третий номер, я прямо в одежде завалился на одну из двух стоящих рядом кроватей. Проснулся где-то около полуночи вялый и совсем не отдохнувший, быстро, но вкусно пообедал в "Ла Бокане", в компании все тех же мрачных знакомых личностей, и снова завалился спать.

На следующее утро я справился у дежурного, не интересовались ли сто третьим номером. Не интересовались, как оказалось. Затем я позавтракал, снова справился у дежурного, поболтался в вестибюле, в баре, возле конторки, но ничего примечательного не узрел, разве что нескольких мошенников, в том числе одного осведомителя по имени Арчи Круз, который был передо мной в долгу. Ага, судя по всему, мне придется прибегнуть к его услугам. Потом выпил в баре, съел в столовой ланч и выкупался в бассейне. Тут ко мне и подошла эта Глория со своими проблемами.

Я вернулся к себе в номер, чтобы обдумать все случившееся с тех пор, как мне позвонил Джо и я включился в работу. Все очень странно и непонятно. Я снял халат и швырнул его на кровать. Что ж, по крайней мере у меня великолепный номер, я окружен всевозможным гостиничным комфортом, а за окном плещутся голубые воды Залива Акапулько и бассейна.

Я потянулся, дверь открылась. У коридорного была препаскуднейшая физиономия, он вошел ко мне будто к себе домой, прислонился к стене и вылупил на меня глаза.

В нем было футов пять роста, примерно столько же в ширину. Его физиономия явно нуждалась в пластической операции. Да ее можно было сравнить разве что со слоновьей задницей. Вообще этому типу следовало красоваться в музее.

Я пожалел о том, что положил свой револьвер в ящик стола.

— Пулеметчик? — тихо спросил коридорный.

— Угу.

— Одевайся, — громким шепотом велел он. — Пятнадцать минут.

"Угу" сработало, поэтому я его повторил. Коридорный кивнул, вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь. Я не знал, что за сим последует, но что бы ни последовало, мне следовало быть одетым, а также при кольте 38 калибра, сделанного по моему специальному заказу.

В это время зашумела вода в моем туалете слева.

Я покосился на закрытую дверь, она открылась и из нее выпорхнула красотка в норковой шубе, под которой больше почти ничего не было. У меня отвисла челюсть. Красотка улыбнулась.

— О господи, ты, должно быть, и есть этот самый Пулеметчик, — сказала она шелковым контральто. — Тогда тебе известно о моем приезде.

Разумеется, мне о нем известно. И вообще мне абсолютно все известно. Красотка мне улыбалась, а я ее разглядывал. Надо признаться, это было стоящее занятие.

На ней было фунтов сорок норки и примерно унция, от силы две золотого ламе, у которого не было ни верха, ни бретелек, ни спины и от которого вообще не было никакой пользы. Красотка была одета для вечернего выхода, и я пожалел, что теперь не вечер. Она держала в руке небольшую черную сумку в форме коробки, какие берут с собой женщины, если собираются гулять всю ночь. Швырнув сумочку на кровать, красотка кинула сверху шубу, и я наконец увидел платье.

У него был такой низкий вырез, что мне поначалу показалось, будто это неглиже, однако так было задумано. Эту девицу природа явно не обделила своим вниманием. Что касается меня, то я природу боготворю.

Красотка смотрела на меня своими синими глазищами.

— Милый, меня послал Торелли. Чтоб ты не скучал. Милый. Она назвала меня милым.

— Торелли?

— Ну да. Торелли сказал мне… мм… "Поговори с ним, пока я буду готов".

Торелли? Я не знал никакого Торелли. И что значит это "пока я буду готов"? Может, она имеет в виду меня? Черт побери, так я уже готов.

У нее были изумительной формы ноги с узкими лодыжками, длинные волосы, что мне вообще очень нравится у женщин, к тому же какого-то особенного цвета. Одним словом, она была блондинка с каким-то клубничным оттенком, хотя, вероятно, это называется апельсиновый цвет, но по мне пускай хоть зеленый. Благодаря тонкой талии ее бедра казались еще восхитительней. О да, я рассмотрел ее всю до кончиков ушей.

Я стоял и все пялился на нее, а она спросила:

— Ну и как, долго ты будешь меня так держать?

— Извиняюсь. Садись. — Я повел ее к креслу. — Ты застала меня врасплох.

Я хотел было спросить, что все это значит и кто такой Торелли, но вспомнил, что теперь я не я, а Пулеметчик, а, следовательно, все знаю.

— Так тебя послал Торелли?

— Угу.

— Добрый старина Торелли.

Она ничего не ответила, и я предложил выпить.

— Как скажешь.

Я на это улыбнулся и извлек бутылку бурбона, который всегда имею в запасе на случай всяких чрезвычайностей. Это был тот самый случай. Налил нам от души, подал ей стакан, свой осушил не сходя с места.

На красотке был огромный перстень с печаткой в виде большого выпуклого "И". Он был размером чуть ли не с ее платье, которое она носила так беззаботно. Однако в таком платье вряд ли стоит о чем-то заботиться.

— А тебя случайно как зовут? — поинтересовался я.

— Ивлин. Можешь звать меня Ив.

Я мог бы извлечь из всего этого колоссальную выгоду, но мне сперва требовалось еще выпить. Что я и сделал, пока она возилась с тем, что я налил ей раньше.

— Может, послушаем музыку? — предложила она, медленно потягивая виски.

— Прекрасно. Люблю музыку. Просто обожаю. Она склонилась над радиоприемником, округлив при этом свои и без того круглые бедра, повернула ручку. Оттуда полилась музыка. Она вертела ручку пока не нашла себе по вкусу. Это оказался какой-то чувствительный пустячок в ритмичном обрамлении. Скорей всего самба, которая мне очень понравилась, потому что Ив отбивала такт ногой и еще многими частями своего тела.

— Потанцуем? — предложила она.

Пришлось прокашляться прежде, чем я смог ей ответить:

— Да, черт возьми.

Она повихляла бедрами, приподняла платье, еще выше обнажив свои великолепные ноги. "А-а-а", — изрек я, она подняла платье еще выше и пошла на меня как Гильда Грей.

Мы кружились в танце, главным образом работая не ногами, а телом. Кто бы ни был этот Торелли, я ему многим обязан. Но тут открылась дверь, и ввалился этот уродина коридорный, которого меня так и подмывало засунуть в кипящее масло. Мог по крайней мере постучать.

— Ты еще не одет? — изумился он.

Во дурак-то!

— Нет, мой дорогой, не одет, — сказал я, с трудом сдерживая ярость. — Сделай милость, убирайся к чертовой…

Его физиономия приняла еще более паскудное выражение, что меня удивило, ибо я думал, что дальше уж некуда.

— Послушай, Пулеметчик, у тебя осталась ровно минута на одевание, или ты пойдешь в плавках. Торелли это не понравится.

— О, боже! Извини меня, Пулеметчик. Я удаляюсь. Ты лучше поспеши.

Мне захотелось выпрыгнуть из окна, но она была так доброжелательна. Я подошел к кровати, взял норковую шубу, чтобы помочь ей одеться. Когда я брал шубу, маленькая черная сумка-коробка, которая под ней лежала, упала на пол.

Ив взвизгнула.

— Моя сумка!

— Ух, прости.

Она наклонилась, подняла сумку и сказала:

— Неужели нельзя осторожней? Ты мог ее сломать.

— Ни за что на свете, голубушка.

Ив повернулась и вышла вон, неся в одной руке шубу, а в другой сумку. Коридорный буркнул, что у меня осталось всего тридцать секунд, я быстро натянул брюки, схватил рубашку и сунул босые ноги в туфли. Он даже не позволил мне завязать шнурки.

— Что с тобой, Пулеметчик? Шарики, что ли, забарахлили?

Я промолчал, коридорный распахнул дверь. Мысль поселиться в номере Пулеметчика и на какое-то время стать им понравилась мне с самого начала. Теперь, похоже, она даже чересчур мне нравилась.

Коридорный взял меня под руку и повел в направлении живописного патио. Мы обошли стороной конторку дежурного, свернули на узкую тропинку, ведущую к большому бунгало, который в сущности был отдельным домом поодаль от основного здания. Мы шли именно туда, и я даже представить себе не мог, кто или что меня там ожидает. Дом назывался "Вилла Море" и был одним из трех самых больших, самых изысканных и дорогих апартаментов в "Лас Америкас".

Мы поднялись по бетонной лестнице на длинную террасу, выходящую на Залив. Я видел город Акапулько, раскинувшийся на его противоположной стороне, катер, вздымающий пенный шлейф волн, мужчину и женщину, скользящих в его фарватере на водных лыжах. Мне захотелось оказаться на месте этого мужчины. Было еще много всяких катеров и лодок и две или три большие величавые яхты. Примерно на расстоянии сотни ярдов от берега застыла кормой к террасе огромная белая яхта. Я прочитал ее название — "Фортуна". Я вспомнил, что это означает удача, счастье и подумал с тревогой, что это в данный момент имеет прямое отношение ко мне. Что называется, в самую точку.

Коридорный взял меня под руку, повернул лицом к двери, стукнул в нее четыре раза, и когда она распахнулась, подтолкнул меня вперед. Я очутился в просторной гостиной. Под ее низким потолком висел голубой дым от сигар и сигарет, по стенкам там и сям сидели мужчины, вокруг большого квадратного стола в центре их собралась целая шайка. Я вошел, дверь захлопнулась, повернулся ключ.

Глава 4

Тип, сидевший во главе стола, и был этим самым Торелли, Винсентом Торелли, которого иногда называли Гориллой, но только за его спиной. Теперь я знал, кто он такой. Да, я это знал и не испытывал ни малейшей радости. Как его ни назови — передо мной был убийца, причем самый главный. Главней его не было никого во всем международном преступном синдикате.

У меня глаза на лоб полезли, но вовсе не от того, что я его увидел, — кого-кого, а уж его я никак не ожидал увидеть. Несколько лет тому назад Торелли был депортирован из Соединенных Штатов и предположительно поселился в Италии.

Я учуял в воздухе запах смерти. Передо мной сидел весь синдикат во главе с его сицилийской ветвью. У меня не было времени глядеть по сторонам, но я и без того знал, что комната кишмя кишит отпетыми головорезами, главарями банд, торговцами наркотиками и кое-кем из элиты синдиката и всей мафии, сделавшей свою карьеру на крови. Частному детективу здесь нечего делать. Здесь нечего делать любому нормальному человеку.

Я усек все это за какие-то полсекунды, еще до того, как в комнате началось столпотворение. Трое или четверо субъектов повскакивали со своих мест, один кинулся в мою сторону, остальные загомонили не вставая.

Но только не Торелли. На его лице не шевельнулся ни единый мускул. Он смотрел на меня секунды две ничего не выражающим взглядом мертвой змеи и слушал этот гвалт. Потом поднял руку и едва заметно ею взмахнул.

Это подействовало как выключатель. Все вдруг разом смолкли и в комнате воцарилась кладбищенская тишина. Те, что повскакивали со своих мест, снова на них сели. На меня были устремлены десятки глаз, тех самых глаз, которые видели слишком уж много мук и смертей и которых не лишат спокойствия новые.

В наступившей тишине я услышал голос Торелли, тихий, мурлыкающий, с отчетливым итальянским акцентом. Он сказал, не спуская с меня колючего взгляда своих темных глаз:

— Ты не Пулеметчик.

Я брякнул первое, пришедшее мне в голову, потому как знал: молчать нельзя.

— Пулеметчик? Проклятье, а кто такой Пулеметчик? И ты?

Смуглое лицо Торелли застыло точно быстросхватывающийся цемент, что, вероятно, должно было повергнуть меня в трепет. Но это не повергло меня в трепет. Я вдруг понял, что сейчас единственно верными словами будут те, которые я брякну сходу, не задумываясь. Мне во что бы то ни стало нужно было заставить Торелли поверить, что я лишь случайно вляпался в эту историю и что мне неизвестно, кто он такой. Это было нелегким делом и я не надеялся с ним справиться, однако попытка не пытка.

— Послушайте, мистер, — начал Торелли голосом, похожим на лезвие приставленного к моему горлу ножа. — Отвечайте без запинки. Что вы делали в комнате Пулеметчика?

Я постарался придать моему голосу обычную окраску. Чтобы выжить, мне следовало притвориться, будто я не знаю, о чем он говорит. Если я начну стлаться по земле или проявлю хотя бы капельку подобострастия, Торелли поймет, что я усек, кто он. Я вел себя как никогда глупо, но сейчас это был единственный способ обвести его вокруг пальца и таким образом оставить для себя хотя бы малюсенький шанс выжить.

— Может, хватит про этого Пулеметчика? Я уже сказал, что никак не врублюсь, о чем ты.

Я стал огибать стол, чтобы подойти к Торелли. Двое из тех, кто оказался ко мне поближе, приподнялись со своих мест, правые руки потянулись к левым подмышкам. Торелли снова сделал жест рукой, и все успокоились.

Я остановился на расстоянии трех-четырех футов от Торелли и вдруг до меня дошло, что, успей я одеться честь честью и еще прихватить с собой оружие, меня бы уже вполне могло не быть на этом свете. Стоит только потянуться за оружием, как меня превратят в воздушный бисквит.

Я сглотнул слюну и посмотрел на Торелли сверху вниз, стараясь придать своему лицу сердитое выражение.

— Какое тебе дело до того, в чьей комнате я сплю? Выражение его физиономии слегка изменилось, но всего лишь на какое-то мгновение. Не знаю, что бы он мне ответил и что бы случилось со мной в следующую минуту, но тут из-за моей спины раздался знакомый голос. Это был тот самый громоподобный бас, который, судя по всему, теперь обращался к Торелли:

— Уф, прошу прощения.

Торелли устремил свой взгляд куда-то поверх меня и кивнул. Я повернул голову и увидел Харви Мэйса. Он смотрел на меня в упор, его круглая физиономия казалась серьезной.

Я решил разрядить атмосферу.

— Мэйс! Это ты, старый пройдоха? Черт возьми, что все это значит?

Голос слегка изменил мне на последнем слове, и оно получилось каким-то валким.

— Это Шелл Скотт, тихий сыщик из Лос-Анджелеса, — пояснил Мэйс Торелли. — Я его хорошо знаю и уже встречал сегодня. — Потом он обратился ко мне:

— Советую тебе, Шелл, — впервые за все время нашего знакомства он назвал меня по имени, — быть покладистей.

Я пожал плечами.

— О'кей, Мэйс, раз ты мне так советуешь. Окинув взглядом комнату, я начал догадываться, что происходит в Акапулько и был не очень удивлен встретить здесь главу профсоюза, которого исключили из КПП[1] за его принадлежность к компартии, а также одного подлеца из АФТ[2], который, насколько мне известно, осуществлял власть над более чем ста тысячами ее членов. Меня также не удивило присутствие сенатора Соединенных Штатов. Одного-единственного. Остальные девяносто пять честных конгрессменов не были в этом повинны.

— О'кей, так в чем же дело? — обратился я к Торелли.

Он молча глядел на меня. Этот человек уже задал мне вопрос и не в его привычке было его повторять. Я повторил его сам:

— Ты спросил у меня насчет комнаты? Но ведь я уже сказал, что не понял, куда ты клонишь. Я приехал сюда из Мехико-сити вчера днем и здорово попотел, чтобы получить здесь ночлег. Я заранее не заказывал.

— Но вам же дали эту комнату, — возразил Торелли.

— Да. В конце концов я подался в "Лас Америкас" и взял за бока дежурного клерка. Пришлось подмазать, а тут как раз кто-то отказался от брони, вот номер и достался мне.

Взгляд темных глаз Торелли скользнул на какое-то мгновение вниз, но тут же снова впился в меня. Я услышал, как сзади открылась и закрылась дверь.

Разумеется, Торелли допускал, что я могу говорить правду, поэтому переменил свой тон. Он был очень хитер, недаром ведь достиг столь головокружительных высот.

— А зачем вы с коридорным пришли сюда? — весьма вежливо поинтересовался он.

Я обернулся, так как думал, что коридорного послали проверить мою версию. Но он был здесь, а значит к тому клерку, которому я отвалил сотню долларов, послали кого-то еще. Я пожалел, что не дал ему тысячу.

Ткнув большим пальцем в сторону коридорного, я улыбнулся Торелли.

— Спросите у него. Я сижу у себя в номере, а он вваливается и бормочет что-то насчет того, что я должен одеваться за пятнадцать минут, а сам уходит. Ну, подумал я, он кое откуда сбежал. Ладно. А тут впархивает эта куколка Ив, можно сказать, в чем мама родила. Она говорит, что я Пулеметчик и заводит со мной эту свою игру. Ну что ж, если ей хочется поиграть с каким-то Пулеметчиком, побуду ее Пулеметчиком. Про этого коридорного я совсем забыл. Решил, его уже схватили те, кому надо. Я совсем было вошел в роль Пулеметчика, когда этот тип вперся ко мне точно к себе домой. Я не испытывал ни малейшего желания идти сюда, но такой дубине разве что докажешь? Заставил меня надеть кое-что и потащил сюда. — Я приподнял брючины. — Взгляни. У меня даже не было времени завязать шнурки. Он вел себя как настоящий псих, и мне вовсе не хотелось с ним спорить. — Я перевел дух и продолжал:

— Когда Харви Мэйс советует мне что-либо делать, я почти никогда с ним не спорю. Но к чему все эти вопросы?

Торелли задумчиво пожевал нижнюю губу, посмотрел испытующе на коридорного, потом на меня, обвел взглядом всю комнату. Чуть дольше обычного задержал его на сенаторе. Я, можно сказать, осязал работу его мозговых клеток. Торелли улыбнулся мне. Его улыбка напомнила мне перед локомотива.

— Объясню. У нас здесь в некотором роде съезд, мистер Скотт. В ноябре, как вам известно, состоятся выборы. Естественно, нам хочется, чтобы до начала партийного съезда наша стратегия содержалась в тайне. Не так ли, сенатор?

Сытый, хорошо поставленный голос ответил:

— Да, это так. Не исключено, что в этой самой комнате мы содействуем выработке будущего курса корабля нашего государства. — Он прочистил горло. — В наши трудные времена…

Торелли кивком головы велел ему замолчать — сейчас было не время для речей. Об этом, вероятно, знали все, кроме сенатора. Сенатор заткнулся.

Я снова посмотрел на Торелли и сказал как можно вежливей:

— Прошу прощения за мою грубость. Теперь вполне понимаю ваше любопытство. Ведь я мог оказаться республиканским шпионом, не так ли? Ха…

Я оборвал свой смех, потому что больше никому не было смешно.

— Тогда вы, очевидно, не станете возражать, если я задам вам еще несколько вопросов, — сказал Торелли.

— Ни в коем случае.

— Что вы делаете в "Лас Америкас", мистер Скотт?

— Мне посчастливилось получить здесь номер, вот и все. — Я снова услышал, как сзади меня тихо открылась и закрылась дверь и почувствовал, что мне стало трудно говорить. Однако я говорил, а Торелли в это время бросил взгляд в сторону двери, потом уставился на меня. — Я здесь отдыхаю. Как сказал Мэйс, — кивок в его сторону, — я частный детектив. Вчера закончил в Мехико-сити одно дельце, ну и, будучи поблизости, решил завернуть сюда. Сроду здесь не был.

— В Мехико-сити? И что вас туда привело? Мне на самом деле интересно.

— Один тип по имени Уилли Лэйк стащил драгоценности у одной старой дамы из Лос-Анджелеса. Ее фамилия Брейдентон. Тысчонок на пятьдесят. Я застукал этого парня в одном задрипанном отельчике в Дончелесе — его выдала подружка. Добро оказалось при нем. Типа оставили в Мехико, а камешки я отослал в Лос-Анджелес. Так что, мне кажется, я заслужил отдых.

Я улыбнулся, но тут же погасил улыбку. — Торелли к улыбкам не располагал.

— Понимаю, — изрек он.

Какое-то время он молча изучал меня, потом задал еще несколько вопросов, на которые, как мне кажется, я ответил вполне сносно. Пока что все мои ответы можно было подтвердить проверкой, поскольку эту кражу драгоценностей Уилли Лэйком подстроил Джо, чтобы занять меня делом, якобы не имеющим к нему, Джо, никакого отношения, и Торелли, судя по всему, получал в подтверждение кивки, ужимки и черт его знает что еще от кого-то за моей спиной. Вероятно, клерк за конторкой с честью справился со всей этой историей с телеграммой от Якоба Бродни, однако из него несложно будет вытянуть правду. Но стоит Торелли узнать, что Пулеметчик убит выстрелом в голову… Я даже не хотел об этом думать.

Наконец Торелли изрек:

— Надеюсь, мы не причинили вам слишком много неудобств, мистер Скотт. Можете идти к своей Ив.

— Боюсь, что тот настырный коридорный все испортил. Она ушла, когда он вперся. Что ж… — Я улыбнулся и вздохнул. — До встречи. — Потом обернулся. — Пока, Мэйс, рад был познакомиться с вами, сенатор. Надеюсь, всем вам, друзья, воздается по заслугам.

Я повернулся спиной к Торелли, глупей чего, разумеется, не придумаешь, но я уже наделал столько глупостей, что еще одна уже не играла никакой роли, и направился к двери, гадая при этом, удастся мне дойти до нее или нет.

Гнусный коридорный распахнул передо мной дверь в тот самый момент, когда я заметил в углу Джорджа Смерть-на-месте Мэдисона, таращившегося на меня с дикой ненавистью.

Я сделал еще один шаг по направлению к открытой двери, Торелли заговорил, и я чуть было не пустился наутек. Он всего только и сказал:

— Мистер Скотт, поскольку этот… съезд чрезвычайно важен, я бы посоветовал вам не покидать свою комнату и отель по крайней мере до тех пор, пока он не завершится.

— Черт побери, а мне и некуда идти, — сказал я, не поворачивая головы.

Наконец я переступил порог и услышал, как за мной закрылась дверь.

Глава 5

Ясное дело, здесь проходил съезд. Съезд гангстеров и их телохранителей. Я представлял себе в общих чертах его повестку дня, однако мне нужно было знать наверняка. Я вспомнил, что утром в баре встретил своего знакомого шулера Арчи Кроуза. Возможно, удастся вытянуть кое-что из него — ему явно захочется расквитаться со мной за прошлое: ему пришивали преступление, а я сумел его оправдать, правда, не потому, что жаждал ему помочь — я искал настоящего виновника и в конце концов нашел его, Кроузу хотели пришить убийство, и он ничего не забыл. Такое люди обычно помнят, в особенности живущие по законам преступного мира.

Минут пятнадцать я шатался по коридорам, пока не узрел в кресле в вестибюле Кроуза, еще раньше я заметил моего приятеля коридорного, теперь облачившегося в двубортный костюм и явно не спускавшего с меня глаз. Я как бы невзначай приблизился к Арчи и сказал, не шевеля губами, как это делают урки: "Увидимся в баре. Арчи". Вышел за дверь, остановился, крутанулся назад и столкнулся лоб в лоб с бывшим коридорным.

Это был не Винсент Торелли, поэтому я дал волю гневу.

— Ты что, в пятнашки играешь? Сгинь, приятель. Мне и так из-за тебя досталось. Ну, вали отсюда.

Он даже не огрызнулся. Я вышел к бассейну и направился в бар. Арчи уже сидел на табурете возле стойки, я взобрался на соседний, заказал бурбон и бутылку минеральной воды. Потягивая виски вперемежку с минералкой, я изложил Арчи суть дела. Его не больно тянуло на откровенность, но он ничего от меня не утаил, подтвердив тем самым мои догадки. Я крепко встревожился.

— Так значит, этот съезд не имеет никакого отношения к афере Пулеметчика, то есть к этой его затее с шантажом? — поинтересовался я.

— Если и имеет, то всего лишь косвенное. Но ты сам видишь, как она вписывается в пейзаж.

— Да. Мастерски.

— Это же Пулеметчик.

— Вот именно, — поддакнул я, а сам подумал: интересно, как Арчи прореагирует на смерть Пулеметчика — ведь они дружили? — А ты случайно не знаешь, кого это Пулеметчик припер к стенке? — как бы невзначай спросил я.

— Нет. Какую-то важную шишку из партии. "Вот те на. А ведь Джо особенно подчеркнул то, что якобы порвал с партией, — промелькнуло у меня в голове. Я сделал мысленно заметку, допил виски, заказал еще два.

— Арчи, а как насчет этой пленки? Там на самом деле какие-то разговоры с профсоюзниками?

— Да. Этих типов было штук шесть. Большие шишки не любят, когда становится известно про их махинации. Эта пленка оказалась увесистой дубинкой. Так говорят, Скотт. Я сам, как ты понимаешь, ничего не видел.

— Угу.

Что-то пронеслось в голове, я схватился за самый кончик, попытался сосредоточиться. Цепочка, сматывающаяся в один клубок. Похоже, сматываясь, клубок меня удушит, но я по крайней мере уже имел представление, что к чему, и мог, следовательно, двигаться дальше. Не исключено, что мне удастся заронить в Арчи идею, которая в дальнейшем сработает мне на пользу.

Неспеша отпив из стакана виски, я поставил его на стойку и сказал:

— Арчи, чует мое сердце, Пулеметчик собрал весь этот хлам на какого-то важного дядьку, чтобы представить его Торелли. В таком случае у Пулеметчика окажутся на руках козыри, не так ли?

— Не козыри, а карт-бланш. Скотт. От того, что есть у Пулеметчика, зависит вся программа.

— Угу. — Эта "программа" волновала меня сейчас куда больше, чем проблемы моего клиента — ведь Арчи изложил мне вкратце ее суть. Я с трудом заставил себя сосредоточиться на нашем разговоре.

— Пулеметчик сработал великолепно, если только он, конечно, не держит в кармане шиш. Арчи нахмурился.

— То есть?

— Не обижайся, Арчи, однако таких крупных мошенников, как Пулеметчик, можно пересчитать по пальцам. Да, да, не возражай. Не исключено, что ему может захотеться надуть Торелли.

Арчи взвился на своем табурете и изумленно уставился на меня.

— Надуть Торелли! Ты что, Шелл, спятил? На такое даже Пулеметчик не рискнет.

— Почему? Разве он не мог разыграть небольшой спектакль, распустить слухи и тем самым заставить Торелли изрядно попотеть. Правда, Пулеметчика могли на самом деле прикончить, но если он жив, он огребет кучу денег.

Арчи кусал губы.

— В таком случае это будет самое грандиозное мошенничество, — тихо сказал он.

— Однако я отнюдь не настаиваю на своей версии. Скорей всего Пулеметчик на такое не осмелится. Можно, конечно, поспрашивать, тем более, что здесь его дружки. — Я усмехнулся. — Они сумеют защитить его от него самого. Да Торелли бы все равно его перехитрил. Торелли так просто вокруг пальца не обведешь.

Арчи усиленно соображал.

— Ну что ж, спасибо тебе. Арчи. Я допил виски.

— Теперь мы квиты, да, Скотт?

— Квиты. — Он глотнул из своего стакана. — Если не возражаешь. Арчи, еще один вопросик. Что это за мурло вон там, напротив? Он мне буквально на пятки наступает. И ему плевать на то, что я об этом знаю.

Арчи посмотрел в ту сторону, куда я кивнул, перевел взгляд на меня и нахмурился.

— Тебе лучше от него избавиться. Ведь это же Шутник. Я даже не успел его поблагодарить. Сорвался с места, влетел в свою комнату и запер дверь. Шутника я знал, но только заочно: я знаю многих головорезов по именам, их послужным спискам и качествам, но не знаю в лицо, поскольку сфера моей деятельности ограничивается южно-калифорнийским побережьем. Этого Шутника звали Эйбл Сэмюэлз, он работал в Чикаго, а Шутником его прозвали за то, что вид у него был отнюдь не шуточный, к тому же он обожал всякие глупые шутки. Особенно на него находило перед тем, как кого-либо убить. Дружки считали его уморой, что касается жертв, их мнения никто не знал. Его акции в глаза преступной верхушки были неустойчивы, хотя он и был жесток, исполнителен и надежен. Дело в том, что Шутник, как и почти все любители глупых шуток, слишком часто впадал в раж и мог изувечить своего подопечного раньше срока.

Но самое страшное заключалось в том, что этот Шутник, будучи всего лишь исполнителем чужой воли, чихал на все на свете законы, считая, что ему все сойдет с рук. Помнится, он пристрелил на углу Седьмой и Спринг в нашем городе Арта Флая, букмекера из Лос-Анджелеса. Десять человек были прямыми свидетелями преступления, один из них что-то такое вякнул в суде против Шутника. Но Шутник все равно ушел от правосудия. Через три месяца храбрый свидетель умер в своей собственной постели от пулевых ранений. Плюс ко всему прочему этот Шутник был наркоманом и близким приятелем Джорджа Мэдисона.

Я подошел к столу и достал из ящика кольт 38 калибра. Похоже, меня уже ничего не спасет от верной смерти, но я тем не менее повернул барабан и вложил шестой патрон. Я мог прострелить себе руку, но это уже были детали.

Я надел бледноголубой костюм из легкой ткани, носки и рубашку "вырвиглаз", блестящие туфли из цветной кордовской кожи и улегся на кровать поразмыслить над тем, во что меня угораздило вляпаться. Хорошенькая передряга. Лучше не придумаешь.

Фактически здесь были два или даже три дела, объединенные в одно. Шантаж Джо, этого важного профсоюзного босса Пулеметчиком — раз. Съезд гангстеров в Акапулько — два. И хотя они, казалось не имели между собой никакой связи, это были звенья одной цепи.

Так как я знал, что Пулеметчик, предъявив Джо ультиматум, навострил лыжи в Акапулько, увидев небывалое сборище маститых головорезов, я поначалу подумал, что они съехались сюда специально из-за досье, которое вез с собой Пулеметчик. Однако эта идея казалась мне неубедительной — какой бы важной шишкой ни был мой клиент в Соединенных Штатах и в собственном профсоюзе, вряд ли бы из-за него одного стали поднимать такой переполох. Вряд ли.

Теперь я знал, что ни Джо, ни собранное на него досье не имели никакого отношения к этому мероприятию. Джо отводилась всего лишь одна из ролей в спектакле, связанная главным образом с честолюбивыми намерениями Пулеметчика. Этот съезд в Акапулько, а также его повестка дня были определены задолго до того, как Пулеметчику или кому бы то ни было еще пришла в голову мысль взяться за Джо.

Как выяснилось, съезд этих высокопоставленных преступников имел одну-единственную цель, но зато такую важную и дерзкую, что дух захватывало: выработать план проникновения и захвата преступным миром всех рабочих профсоюзов Соединенных Штатов! Самым большим из которых был профсоюз, возглавляемый Джо.

Когда Арчи сообщил мне цель этого сборища, я чуть не упал с табурета. Однако, немного поразмыслив, удивился, почему это не произошло раньше. Профсоюзы Соединенных Штатов сейчас настолько могущественны, что являются предметом вожделения не только боссов из среды рабочих, но и гангстеров тоже, одним словом, любого индивидуума или группы таковых, рвущихся к власти. Люди, контролирующие национальные профсоюзы, осуществляют контроль и над национальной промышленностью и, в некотором смысле, над всей нацией. Сам босс подчеркивал необходимость и желательность проникновения своих в профсоюзы: контролируя рабочую силу, говорил он, вы контролируете всю страну.

Выходит, Винсент Торелли увлекся идеями босса. Да, в прошлом преступники осуществляли контроль над многими профсоюзами, они и сейчас составляют подавляющее большинство во многих профсоюзах. Этот съезд — последний шаг на пути осуществления могущественной, напористой и хорошо спланированной компании консолидации всех сил и начало осуществления всеобщего контроля над всеми рабочими профсоюзами Соединенных Штатов. И это столь существенно, что сам хозяин, Винсент Торелли, явился сюда из Италии, чтобы возглавить сборище. Он бы с удовольствием лично наблюдал за проведением операции, но ему был запрещен въезд в Соединенные Штаты. Акапулько выбрали местом встречи ввиду его близости к Штатам.

К моменту выхода на сцену Пулеметчика и Джо ситуация сложилась следующая: Торелли в содружестве с кем-то из высокопоставленных гангстеров составил предварительные планы, назвал дату съезда в Акапулько, о чем было оповещено. Пулеметчик же, руководствуясь лишь собственной инициативой, начал копать под моего клиента и тем самым на целый ход обошел всех остальных. Дело не в самом Джо — на его месте мог оказаться любой крупный лидер рабочего движения Америки, но Джо был одним из самых крупных, к тому же Джо оказался уязвим.

Чем больше я над всем этим размышлял, тем больше приходил к убеждению, что Торелли и его дружки из соседней "Вилла Море" имеют хороший шанс осуществить задуманное. Если это случится, у них будут миллиарды, власть, полицейские, политики и даже собственный Президент. Кто-нибудь вроде этого сенатора.

Я и до того подозревал, что все обстоит весьма и весьма серьезно, теперь я был уверен в том, что это самое серьезное и важное дело всей моей жизни.

Да, это досье на моего клиента отнюдь не шутка. Отнюдь. И дело не в том, что Джо грозили крупные неприятности: как говорится, мошеннику мощенниково. Дело в том, что гангстеры, прибрав к рукам Джо, вместе с ним приберут к своим рукам и жизненно важные производства, которые он представляет. Благодаря этому самому досье от Джо может остаться мокрое место и он, дабы уцелеть, отдаст свой профсоюз на откуп гангстерам.

Разумеется, профсоюз не предприятие и вообще не предмет чьей-либо собственности. Но, получив в нем хорошую должность, можно протащить сюда и кое-кого из своих. Хватит и нескольких — ведь для того, чтобы решать жизненно важные проблемы, много людей не нужно.

Имея на руках это досье, Торелли в течение шести месяцев или в крайнем случае года может тихо и спокойно взять под свой контроль профсоюз Джо. И это всего лишь одна составная часть его плана.

Я вскочил с кровати. Было половина четвертого. Я приказал себе не думать над тем, что может произойти в результате этого съезда в Акапулько, а сконцентрироваться на проблеме завладения этим треклятым досье, которое в руках Торелли будет иметь силу атомного оружия. И он станет размахивать им над головой Джо. А тут еще эта пленка, основательно дискредитирующая еще кое-кого из профсоюзных боссов. Плюс бумага из Министерства Обороны.

Пришлось пересмотреть сегодняшний распорядок дня. Я рассчитывал повидать Глорию и попытаться выведать у нее, не слыхала ли она что-либо важное от своих знакомых громил, а заодно поинтересоваться, не планирует ли Джордж меня прикончить. Однако дело принимало такой оборот, что мне стоило сделать вылазку в город с тем, чтобы отыскать какой-нибудь вшивенький отельчик, где можно будет от всех укрыться и кое-кому оттуда позвонить, не опасаясь, что тебя засекут, — в ФБР и моему клиенту.

Я вышел в коридор, оставив дверь незапертой, потому что, отправляясь в бассейн, оставил ключ у дежурного. По пути я вспомнил, что Торелли не советовал мне выходить из отеля. Но только потому, что в углу патио меня ожидал Шутник.

Глава 6

Ни к чему было притворяться, будто я его не заметил. Я направился прямо к нему, все еще изображая из себя простачка, который случайно оказался в сто третьем номере.

— Ну что, больше не будешь наступать мне на пятки? — спросил я. Он промолчал, лишь слегка сузив глаза. Вероятно придумывал, как меня разыграть. То есть сломать мне шею или спину. — Похоже, до тебя не дошло, что я уже по горло сыт твоим обществом. Даже больше, чем по горло. Убирайся к чертовой матери.

Тут он заговорил. Тремя короткими словами он растолковал, куда могу убираться я. Я направил его в еще более отвратительное место и повернул к конторке. Шутник последовал за мной, явно игнорируя мои рекомендации. Я взял свой ключ и отправился к себе. Шутник недоумевал. Отойдя от конторки футов на десять, я ускорил шаги почти до бега.

Он крякнул и припустил за мной. Я слету атаковал дверь, распахнув ее в тот самый момент, когда Шутник уже был на пороге. В следующее мгновение он очутился в комнате. Опершись для устойчивости в ребро открытой двери, я поднял ногу и со всей силы пнул его в живот.

Он завертелся волчком. Я выскочил в коридор, захлопнул дверь и повернул в замке ключ. Не успел я сделать и трех шагов, как услышал треск деревянных панелей. Разумеется, дверь долго не протянет, но мне-то и нужно было лишь успеть выбраться из отеля. Хотя, не исключено, за мной может прицепиться другой такой же, выражаясь цензурно, идиот, как этот Шутник. Но будем надеяться, что он работает в одиночку, а в отеле достаточно прочные двери.

Я сбежал по ступенькам и направился прямо к моему взятому напрокат "бьюику", который, к счастью, завелся сходу. Выехав на бульвар Тамбуку, я дал газу. Промчавшись на большой скорости по бульвару Мануэля Гузмана и убедившись в том, что за мной нет хвоста, свернул направо и взял курс на Акапулько.

В сущности Акапулько это два города: целая вереница роскошных плюшево-зеркальных отелей вдоль Мигуэль Алеман и Мануэль Гузман, а также кое-где в Лас Плайяс, с удобствами и обслуживанием во вкусе Лукулла, Зокало или центральная площадь и прекрасный залив, пестрящий лодками и яхтами, плюс длинная, залитая бетоном muelle fiscal, то есть пирс или променанда.

Акапулько, я имею в виду сам город, в основном представляет собой грязные трущобы, подобно тем, что разбросаны по всей Мексике. Большинство из них источает зловоние, исходящее из кишащих бактериями ручейков нечистот, стекающих в канавы. И, разумеется, неизбежные атрибуты всех трущоб мира: шелудивые собаки, свиньи, люди, индианка, кормящая младенца прямо на улице, торговцы, попрошайки с протянутыми ладонями кверху руками.

Туристы в ярких спортивных рубашках и легких платьях пялят глаза на нищего слепца возле отеля "Ла Марина" на углу Зокало или фотографируют причудливую старую церковь возле наполовину современного кинотеатра на Хуан Альварец. Тут же по тротуарам ползают дети в грязных дерюжках, волоча за собой похожие на тонкие палки кривые рахитичные ножки. Очаровательный город Акапулько!

Я выехал на Хуан Альварец, потом свернул налево и пересек Зокало. Сворачивая с Капле Прогрессе на Авенидо Чинко ди Майо, вертел во все стороны головой, но того, кого опасался, не заметил. Вернувшись на Калено, отыскал подходящее местечко и притормозил. Это был небольшой отельчик, где не могли проживать ни туристы, ни преступники из высшего света. Это и была моя щель. Вероятно, тут проживали главным образом клопы. Облезшие буквы над узким входом ненавязчиво возвещали вам о том, что это был отель "Дель Map".

Я припарковался на расстоянии полутора кварталов от входа, прошелся пешком и, войдя в этот "Дель Map", направился к конторке. Здесь стоял затхлый дух. Клерк поднял голову от книжки комиксов и что-то спросил у меня на похожем на пулеметную очередь испанском. От него тоже дурно пахло. На мой вопрос, говорит ли он по-английски, он ответил: немного; я зарегистрировался под именем Джона Б. Смита и получил ржавый ключ, который тоже вонял. Мне здесь определенно нравилось.

Я мельком оглядел маленькую вонючую комнатушку на цокольном этаже. Если мне придется воспользоваться в качестве выхода окном, я не сломаю шею. Комната числилась под десятым номером и находилась в задней части здания, ее единственное грязное окно выходило в переулок. Меня это вполне устраивало.

Вернувшись к конторке, я оставил там ключ и воспользовался телефоном в дальнем конце пустого вестибюля. Меня подгоняло время. Я попросил междугороднюю и соединился с Лос-Анджелесом, с офисом Федерального Бюро Расследований на Сприн-стрит. Этот офис находится всего лишь в нескольких кварталах от моего собственного в Хамильтон Билдин на Бродвее, поэтому я знаком кое с кем из тамошних ребят. В особенности с одним типом по имени Арт Дуган, на которого я сейчас и рассчитывал. Его не сразу разыскали, но в конце концов я услышал в трубке его голос.

— Арт, это говорит Шелл Скотт.

Он сказал: "За каким чертом тебя занесло в Мексику" и что-то еще в этом роде, затем я перешел к делу. Сообщив ему, из какого города я звоню, спросил:

— Арт, ты не знаешь ли этот тип, — я назвал фамилию Джо, — связан каким-либо образом с презренной мафией?

— А в чем дело?

— Если связан, мне придется минут пятнадцать рассказывать тебе о том, о чем тебе полагается знать. Возможно, ты уже об этом осведомлен. Скажу тебе больше того: этот тип — мой клиент. Если с ним все в порядке, считай, мы просто мило побеседовали. Хотя так или иначе кое-что из того, что знаю я, будешь знать и ты.

— Подожди секунду. — Прошло минуты две, прежде чем я снова услышал его голос:

— Только между нами, ладно, Шелл? Предположим, да. Что ты мне скажешь?

Я сказал ему кое-что, что, судя по всему, произвело на него впечатление.

— Гм, гм. О'кей, Шелл, валяй дальше.

Этого мне было вполне достаточно, ибо тем самым он ответил на мой вопрос, касающийся Джо. А так как, насколько мне известно, профсоюзные боссы и им подобные не могут пользоваться правом на неразглашение сведений, сообщенных клиентом адвокату, я сполна компенсировал Дугану его расходы на этот пятнадцатиминутный разговор и выложил все, как есть. К тому времени, как я исчерпал свой запас сведений, он знал о происходящем ровно столько же, сколько знал я. Нет, разумеется, куда больше.

Дуган почти целую минуту молчал.

— Говоришь, Торелли? Вот уж не предполагал, что он здесь.

— Да, он здесь. Его яхта стоит на якоре в заливе. Остальное тебе, Арт, известно. У меня все. Теперь я бы хотел кое-что узнать от тебя.

— Валяй.

— Ты не знаешь, что может быть записано на этих пленках? И что это за секретный документ, о котором мямлил мой клиент? Какая-то несуразица. Если мне суждено сложить здесь голову, то хотя бы знать — за что.

— Для большинства американцев, Шелл, понятие "секретный документ" кажется несуразицей. Но только не для Фуксов, Розенбергов и Грингласов. Увы, но это так. Для нас, правда, к счастью тоже. Подожди минутку.

Я слышал, как он положил трубку на стол. Он очень долго отсутствовал, минуть пять или даже десять.

— О'кей, Шелл, — наконец услышал я его голос. — Вот что я тебе скажу: все настолько серьезно, что мне бы хотелось оказаться на твоем месте. — Из чего я заключил, что в самом ближайшем времени сюда пожалует либо сам Дуган, либо кто-нибудь еще из ФБР. — Запомни следующее: ни твой Пулеметчик, ни его дружки скорей всего не представляют себе жизненную важность этого документа, так что, я думаю, во всей вашей округе об этом известно лишь одному тебе.

Он мог сказать по телефону не так уж и много, однако благодаря всевозможным намекам и ссылкам на то, о чем мы оба знаем, ему удалось кое-что мне сообщить.

— Помнишь, о чем мы говорили с тобой в клубе "Колони"? — спросил он. — Когда ты вернулся из Лас Вегаса после той сделки?

Я напряг мозги. "Колони" — симпатичный ночной клуб в Гардене, где угощают стриптизом. Я помнил, что был там с Дуганом и двумя соблазнительными девицами, но больше похоже, ничего не помнил.

— У тебя еще было свидание со Стеллой, — напомнил он. — Мы заговорились, ты опоздал и тебе влетело по первое число.

Я не мог понять, куда он клонит. У меня никогда не было подружки по имени Стелла. Правда, в этом шоу в "Колони" участвовала одна ненормальная девица по имени Стелла. Я вспомнил, что как-то мы с Дуганом даже обсуждали ее, удивляясь исступлению, с каким она исполняла один из обязательных трюков. Даже сейчас я улыбнулся, вспомнив, как хохотали мы с Дуганом, сравнив пришедшую в неистовое движение… ну, скажем одну существенную часть ее тела, с управляемой ракетой, и перестал улыбаться" — ибо я ухватил смысл.

— Не бактерии?

— Спокойней, Шелл. — Молчание. — Это похоже на то, кем считают Стеллу, помнишь?

Еще бы. Вражеская пропаганда из кожи вот лезла, чтобы "доказать", что Соединенные Штаты применяли в Корее бактериологическое оружие, сбрасывали картофельных жуков в Германии и еще кучу всякого идиотизма, что уже не казалось таким идиотизмом, поскольку этому верили. Дуган не сказал мне ничего, но я узнал многое. Смышленый парень этот Дуган. Хорошо, если бы он оказался здесь. На моем месте.

Мы поговорили еще минут пять, и я повесил трубку. Пока меня соединяли с другим номером, секретным номером Джо в Лос-Анджелесе, я переваривал то, что узнал от Дугана. Некоторые сведения были весьма отрывочны, но мне и этого было достаточно. Джо надул меня, сказав, что якобы порвал со своими друзьями: просто в настоящее время у него не было билета, вот и все. ФБР знало об этом и не спускало с него глаз. Джо был такой же большой шишкой в партии, как и в профсоюзном движении. И в профсоюзные боссы попал не случайно — он следовал заветам своего папы. Теперь мне стало ясно кое-что, касающееся магнитофонных пленок. Пулеметчик намотал на свою бобину пленку с записью разговора Джо с шестью другими лидерами профсоюзов (в Штатах их, разумеется, куда больше, чем шесть). Не знаю конкретно, на какую тему они говорили, однако исходя из моих бесед с Арчи и Дуганом, а также сведений о конспирации, они вполне могли договариваться насчет стачек, парализующих всю страну, даже составлять их расписание. Всем, кроме дураков, известно, что многие профсоюзные боссы только ждут приказа, чтобы начать стачки, саботажи, пикеты и все остальное. Увы, это так. Правда, что касается происходящего в тот день в доме Джо, нам остается только гадать. Ведь Дуган даже не сказал, кто эти шестеро, он сказал: "другие джо", но мне и этого было достаточно. Он воспользовался тем же кодом и в другой раз: "Слава Богу, — сказал он, — Пулеметчик проделал этот трюк с Джо раньше, чем это успел сделать Джо". Это звучало как полная белиберда, однако я знал, кого подразумевал Дуган под этим вторым Джо. "Трюком", разумеется, была секретная информация об управляемых ракетах.

Да, черт возьми, управляемые ракеты. Я знал, что программа по управляемым ракетам была одной из самых обширных и чрезвычайно дорогостоящих составных частей нашей оборонной программы. Никто из простых смертных не мог толком сказать, насколько обширной и важной была эта программа, но казалось само собой разумеющимся, что в следующей войне, той самой, о которой мой клиент говорил столь торжественно, основным оружием будут ракеты с атомными боеголовками, управляемые радарами. Благодаря этим самым штуковинам не представляет особого труда заставить взлететь на воздух весь мир. Из разговора с Дуганом я так и не понял, какая часть из этой программы нашла отражение в том документе.

На этот счет у меня были свои соображения, одно из которых я тщательно прокручивал в мозгу, когда Джо снял трубку.

— Джо? Шелл Скотт. Я…

Он не дал мне докончить фразу.

— Вы раздобыли… Раздобыли? — срывающимся от волнения голосом спросил он.

К данному субъекту я не испытывал ни малейшего уважения, что было ясно по тону моего голоса, который я постарался приглушить.

— Нет. Пока даже в глаза не видел. Я не уверен, что оно уже здесь, но даю голову на отсечение, что скоро будет. — Я коротко просветил моего клиента на предмет того, что мне удалось узнать на сегодняшний день, разумеется ограничившись самым необходимым минимумом. А итог подвел следующей фразой:

— Правит всем здешним балом Винсент Торелли. Ему эти документы нужны не меньше, чем вам.

Наступило такое долгое молчание, что я подумал, будто нас разъединили. Наконец я услышал:

— Господи. О, господи!

Убедившись в том, что связь не прервалась, я сказал:

— Так что здесь отнюдь не пикник. Вам придется сделать следующее…

В течение двух последующих минут я строчил как из пулемета, рассказывая ему, что он должен раздобыть и переправить мне сюда. Едва я закончил, как Джо сказал:

— Сложное поручение. И когда вам все это нужно?

— Мне это нужно прямо сейчас. Но постараюсь обойтись без него до завтрашнего вечера.

— Но это полный абсурд! — воскликнул Джо, даже не удосужившись прикинуть, что к чему. — Нет, это исключено. Я не смогу достать все это за такое короткое время.

— Не просто достать, а переправить сюда. Дело идет о вашей жизни и смерти. Моей, кстати, тоже. Если мне потребуется все это до того, как оно будет у меня, мне крышка. Нет, я вовсе не преувеличиваю. А если мне крышка, то и вы, дружище, идете на дно.

Он почти целую минуту молчал, наконец я услышал:

— Ол райт. Это невозможно, но я постараюсь сделать невозможное.

— Кстати, Джо, что касается этих пятидесяти тысяч, то мне кажется, у меня будет больше энтузиазма, если вы положите их на мой счет.

— Я вас не понял. — Он явно разозлило". — Ведь мы условились, что вы получите эту сумму только в случае успеха.

— Да. Но я хочу, чтобы они достались по крайней мере моим наследникам. Когда я узнаю, что деньги у меня в кармане, чихать я хотел на опасность. Сдается мне, Джо, очень скоро в меня начнут стрелять. Да, да, настоящими патронами. Я самым искренним образом считаю, что если на моем банковском счету будут числиться эти пятьдесят кусков, от меня будет здесь больше проку. Я уверен, что наше с вами имущество где-то поблизости.

Он лежал у меня на лопатках и с ножом в боку, и я еще нож поворачивал. Не без наслаждения. При этом мечтая о том, чтобы это был самый настоящий нож.

Он еще немножко побушевал, наконец беспомощно изрек:

— Ол райт. Ол райт. Я все сделаю.

— Первым делом с утра.

Бедняга Джо. Его все положили на лопатки. Он же всего только и хотел положить на лопатки Соединенные Штаты Америки. Я соображал, чем бы его еще помучить, но, кажется, мой запас пыток иссяк.

— О'кей, — смилостивился я. — Буду держать с вами связь. Я остановился в отеле "Дель Map". На калена под фамилией Джона Б. Смита. Пускай посланник доставит все необходимое сюда. И как можно скорей. Если потребуется, купите реактивный самолет. И обо всем этом не должен знать никто, кроме нас с вами и посланника. Когда он меня увидит, пускай спросит: "Вы Джон Б. Смит?" Я спрошу у него, кто победил на выборах. Он ответит — Костелло. Нужно на все сто процентов исключить какой бы то ни было сбой.

— Ол райт, мистер Скотт.

Я повесил трубку и еще какое-то время болтался в вестибюле. За окнами уже стемнело. У меня была уйма дел, но, провалиться мне на этом самом месте, если я знал, с какого конца за них взяться. Внезапно я вспомнил о Глории и что собирался с ней повидаться. Правда, было немного поздно, но лучше поздно, чем никогда. Сейчас мне особенно был необходим кто-нибудь из их стана, кто на каждом шагу снабжал бы меня сведениями, которые можно сопоставить. Глория идеально подходила на эту роль при условии, что она говорит правду. Как-никак шанс. Если возникли какие-то трудности с "поставкой товара" для Торелли или получены новые сведения о ныне мертвом Пулеметчике, Глория может хоть что-нибудь об этом знать.

Итак, Глория. Я держал путь в двадцать седьмой коттедж отеля "Эль Энкантадо".

Глава 7

Припарковав машину в темном местечке напротив основных строений отеля "Эль Энкантадо" и выйдя из нее, я занялся поисками двадцать седьмого номера. Отыскал его и застыл как вкопанный, ибо мое положение было весьма затруднительным. Не мог же я просто подойти к двери и постучать. В таком случае мне бы пришлось сказать примерно следующее: "Привет, Джорджи. Мне бы хотелось побеседовать с твоей женой. Только не стреляй".

Конечно, я мог позвонить из вестибюля отеля, но ведь нас вполне могли подслушать. Похоже, что жучка подключили даже к аппарату в моем номере. Здешние гангстеры знатоки своего дела, к тому же очень предусмотрительны, так что теперь, по всей вероятности, прослушиваются все аппараты. Но куда страшней то, что дома может оказаться ее благоверный. Что ж, в таком случае можно будет влезть в окно. Я вспомнил те распрекрасные времена, когда в последний раз влезал в окно, в окно спальни в Лас Вегасе, и немедленно стал приглядывать подходящее. Внутри коттеджа горел свет, значит, кто-то был дома, однако были спущены наружные жалюзи. Я пошел вокруг коттеджа и столкнулся с серьезным препятствием.

Отель "Эль Энкантадо" так же, как и "Лас Америкас", раскинулся на одной из макушек Горы Каньонов, которая образует обрывающийся в море отвесный утес. Большинство коттеджей имеет со стороны океана небольшие террасы, с которых открывается чудесный вид на океанские дали, а также на отвесный обрыв футов в двести глубиной, на дне которого плещутся волны и дыбятся скалы. К большинству из этих террас доступ возможен лишь из коттеджей, и мне отнюдь не хотелось рисковать собственной жизнью только из-за того, чтобы заглянуть в окно.

Я обошел домик вокруг и оказался на краю обрыва. Терраса, можно сказать, парила в воздухе, но я по крайней мере смог спокойно перелезть через барьер, огораживающий ее с трех сторон, и теперь стоял на деревянном настиле террасы. Увы, она оказалась всего примерно в половину задней стены коттеджа. С этой стороны было открыто одно окно, из которого падал свет на улицу, и мне не терпелось туда заглянуть. Беда была в том, что оно находилось на расстоянии примерно трех-четырех футов от барьера в дальнем конце террасы и встать там можно было только на воздух, который, как известно, для этой цели не годится.

Я направился в ту сторону. Деревянный настил выступал за барьер примерно дюйма на четыре, так что, перешагнув через барьер, я смогу встать на этот небольшой выступ и, держась за барьер, нагнуться вперед и заглянуть в комнату. Правда, для этого придется напрячь мускулы и забыть, что ты висишь над бездной. Игра вряд ли стоит свеч даже в том случае, если бы там выделывала свои штучки Хэди Лэмар, потому что подо мной, на сколько простирался взгляд, был сплошной мрак. Мне не были видны отсюда белые гребешки волн, однако я слышал, как о скалы разбивались и, шипя, откатывались назад буруны.

Я не мог позволить себе роскошь просто стоять и пялиться в темноту, поэтому я закинул ногу на барьер, перелез через него и очутился на этих самых четырех дюймах древесины, которые, похоже, теперь усохли на один дюйм, и, уцепившись за барьер, нагнулся вперед. Мой подбородок оказался всего лишь на уровне подоконника, однако весь интерьер небольшой комнатки, судя по всему гостиной, был передо мной как на ладони. А также Глория. Та самая Глория, у которой чудесная фигура, зеленые глаза, рыжеватые брови вразлет и гнусные приятели. Джорджа не было видно поблизости, и я тихонько окликнул:

— Эй, Глория!

Она вздрогнула, подняла голову от книги, предварительно отметив пальцем строчку, и огляделась по сторонам. Потом опять уткнулась в книгу. У меня начинало ломить плечо.

— Эй, Глория, — громким шепотом повторил я. Она захлопнула книгу, вскочила и вышла из комнаты, очевидно, решив, что кто-то пришел. Мое плечо разламывалось от боли.

Глория вернулась меньше, чем через минуту, все еще недоумевая, в чем дело. Я не слышал, чтоб она спрашивала у Джорджа, не он ли ее звал, и поэтому решил снова попытать счастья.

— Я здесь, Глория, — сказал я самым обычным голосом.

Она замерла на месте, потом медленно повернула голову. Теперь она смотрела на меня в упор, на мою голову, наклоненную под углом к подоконнику, смотрела, не в состоянии вымолвить ни слова. Выражение ее лица нисколько не изменилось, только еще выше взлетели брови. Определенно она не верила своим глазам.

— Привет, Глория, — сказал я, и она лишилась чувств. В моем висячем положении я ничем не мог ей помочь. Окно было довольно далеко от террасы, и я при всем желании не мог просто так в него влезть, поэтому я висел между небом и морем и ждал, когда она придет в чувство. Я убеждал ее, что это я, весь целиком, а не одна моя голова без туловища или мой призрак и что вообще все обстоит шикарно, вот только бы Джорджа не было дома, а она все никак не приходила в чувство. В конце концов я убедил ее, что я — это я, и она наконец пришла в себя.

— Господи, что ты тут делаешь? — спросила она, не вставая с пола.

— Джордж дома?

Разумеется, он отсутствовал, иначе я бы уже плавал в океане.

— Его нет. — Она залепетала какую-то ерунду, но я ее опередил:

— Я думал, он бродит тут с револьвером в руке и не стал стучать в дверь. В следующий раз непременно постучу. Какой идиот строил этот дом?! Ну, помоги же мне влезть и погаси свет.

Она поднялась с пола и выключила свет, потом направилась к окну, дразня меня своей обворожительной походкой. Она приблизилась, и теперь передо мной был ее смутный силуэт, подсвеченный отблесками далекого света.

— Ты пьяный? — спросила она.

— Ничуть. Помоги мне влезть.

— Не надо, Шелл. Джордж должен появиться с минуты на минуту. Тебе от меня что-то нужно? Вот это да!

— Мне нужно с тобой поговорить. Я боюсь, что ваш телефон прослушивается. Выведала ты что-нибудь у Джорджа и его дружков?

— Ага. Только лучше уходи. Джорджу это не понравится, — Глория улыбнулась мне. — Лучше бы он сейчас был на твоем месте.

Я глянул вниз, в бездонную черноту подо мной и все понял. Тогда ей бы не пришлось добиваться развода.

— Ладно, увидимся где-нибудь в другом месте, — сказал я. — Чтобы было удобней общаться.

— Здорово. Да, я узнала от Джорджа, что раз ты проявил сегодня утром ко мне интерес, мне надлежит с тобой кокетничать. И вытягивать из тебя.

— Вытягивать? Что значит — вытягивать?

— Ну, что ты делаешь в Акапулько. По-моему, Торелли тебя в чем-то подозревает. Сегодня у них на каком-то собрании что-то произошло.

— Знаю.

Мы поговорили еще, стараясь выражаться как можно короче, потому что у меня сильно ломило плечо, и я выяснил, что Торелли, который ничего не знал про меня наверняка, передал через Джорджа, чтобы Глория постаралась меня охмурить и тем самым спровоцировать мою гибель. Глории было предписано стать моей Матой Хари. Вот как обстояли на сегодняшний день дела, если, разумеется, Глория не лгала. Ну, а коль ей надлежало из меня вытягивать, значит, нам разрешается видеться. Разумеется, на законных основаниях, а не так, как в данный момент. В конце концов мы с ней условились встретиться в "Эль Пинаско", в ночном клубе отеля "Эль Энкантадо", где можно было пообедать со всеми удобствами.

Мы было решили, что Глория скажет Джорджу, будто я звонил ей в его отсутствие, но вспомнили про жучков. Я сказал ей, что позвоню через несколько минут, прикинусь пылким Ромео, изнывающим от безделья в Акапулько и попрошу у нее рандеву.

С каждой секундой Глория нравилась мне все больше и больше, однако, будучи скованным в движениях, я не мог воспользоваться ни ее близостью, ни ее доступностью.

— Шелл, подумать только, ты подвергал себя такому риску только для того, чтобы со мной поговорить.

— Ну, я еще…

— Ты такой милый, Шелл. Джордж сроду бы на такое не осмелился.

Я начал было объяснять ей, что Джордж, несмотря на всю его тупость, обладает здравым смыслом, однако ее лицо было всего в каких-нибудь двух дюймах от моего и ей нужно было лишь слегка наклониться, чтобы заставить меня замолчать, что она и сделала. Ее поцелуй оказался так нежен, что я чуть было не замолчал навсегда. Хорошо, что он был нежен — настоящий страстный поцелуй мог увлечь меня в бездну.

Она оторвалась от моих губ и прошептала:

— Шелл, ты милый.

И опять потянулась к моим губам.

Когда тебя вот так целуют, трудно удержаться на ногах даже стоя на земле. Глория вытворяла одними своими губами такое, что дух захватывало, и я мог бы получить громадное наслаждение, не виси я теперь над бездной. Но даже в таком положении мне было здорово. Подтянувшись, я уцепился правой рукой за подоконник, отпустил барьер и уцепился за подоконник еще и левой рукой, оказавшись, что называется, распятым в воздухе. Но, Господи, зато я очутился еще ближе к ней. Мне страстно захотелось влезть в окно, но Глория отняла губы и сказала:

— Шелл, не глупи. Джордж вот-вот будет здесь.

— Джордж? Ну и пускай. Черт с ним, с Джорджем. Я сейчас влезу в окно и плевать я хотел на Джорджа.

— Он сию минуту здесь будет, — сказала Глория. — Увидимся в "Эль Пенаско", Шелл.

Я висел, уцепившись обеими руками за подоконник. Но ведь одну руку можно было освободить.

— О, Шелл, не надо, — взмолилась Глория и поцеловала меня так, что в сравнении с этим последний поцелуй был поцелуем сестры с братом. Я парил на высоте две сотни футов над океаном и был уверен в том, что если даже отпущу подоконник, все равно буду парить, правда, решил на всякий случай не разжимать пальцы. Все шло как нельзя лучше, пока я не скумекал, что в данный момент мне не удастся осуществить задуманное, так как вдруг хлопнула входная дверь. Это был Мэдисон Смерть-на-месте. Я не слышал, как он подъехал, зато отчетливо слышал его пудовые шаги, с каждым мгновением приближающиеся к нам.

— Глория! — рявкнул он. — Ты где? Здесь? Что случилось со светом? Эй, Глория!

В районе окна все пришло в бешеное движение. Мне с трудом удалось разжать объятия. Только я успел ухватиться обеими руками за подоконник и пригнуть голову, как в комнате вспыхнул свет. Я со страшной силой захотел очутиться на террасе, но в таком случае меня бы засветили. Честно говоря, сейчас я не верил в то, что мне вообще когда-нибудь удастся это сделать. Мои ноги болтались где-то на высоте террасы, напрягшиеся руки судорожно цеплялись за подоконник, сердце колотилось где-то во рту, тело висело в пустоте и было готово и любой момент переломиться в пояснице. Я чувствовал себя прескверно. Более того, я отдавал себе отчет в том, что вишу на волосок от смерти.

Глава 8

Итак, я глядел вниз и слушал шум прибоя, а шаги Джорджа все приближались.

— Салют, Глория, — сказал он. — Что ты делаешь на полу?

— Привет, Джордж, дорогой, — тут же отозвалась она. — Иди в кухню, я тебе приготовлю что-нибудь поесть.

Я слышал, как она вставала с пола. На мой левый глаз, который находился ближе к уровню окна, упала тень. Могу поклясться, что из-за этой тени я провис на целый дюйм ниже.

— Что ты делаешь на полу, Глория? — повторил свой вопрос Джордж.

— Я… я просто глядела в окно, Джордж. Любовалась видом.

— А разве там что-нибудь видно?

— Да, конечно. Мне нравится вид в темноте.

— Да? Дай-ка я погляжу.

— Нет! — почти что выкрикнула она, и я подумал: ну вот ты и допрыгался. Скотт. На твоем памятнике напишут: "Он умер мучительной смертью".

— Нет, дорогой, тебе не понравится, — быстро нашлась Глория. — Там… что-то жгут. Откуда-то, фу, так ужасно воняет.

Ха, это воняло от меня.

Я не слышал их разговора, в котором, похоже, не содержалось ничего для меня интересного, зато я услышал шаги. Если это были шаги Джорджа, собравшегося выглянуть в окно, то он скоро узнает, что я без боя не сдамся: я собрался плюнуть ему в глаза. Однако шаги удалялись. Наконец щелкнул выключатель, и все стихло.

Я вздохнул. Теперь я мог себе это позволить. Самое главное сейчас вернуться на террасу. Я хотел избежать даже мелких ошибок, потому что в моем положении любая мелкая ошибка могла обернуться большой бедой, но я не знал, с чего начать. До сих пор я не представлял, что от двух рук и двух ног зависело все остальное тело. В конце концов я оторвал от выступа одну ногу и стал медленно поднимать ее вверх, как неуклюжий акробат, пытающийся достать ногой голову, и наконец поставил ее на барьер. Убедившись, что она стоит там уверенно, я согнул колено, напрягся, оттолкнулся от подоконника и, переместив центр тяжести, попытался уцепиться руками за барьер. Со стороны, очевидно, я представлял из себя прелюбопытнейшее зрелище.

На какой-то миг мне показалось, будто во мне что-то сломается, но все обошлось. Вцепившись в барьер руками, я перелез через него на террасу. За стеной раздавались шаги Джорджа и Глории. Мой обратный путь был таким же, как путь сюда. Наконец я сел в "бьюик", отдышался и взял курс на стоянку, что позади основного здания отеля. За мной не гнались ни с кулаками, ни с револьвером, и я спокойно припарковался, вылез из машины и вошел в вестибюль. Там было много света. Но там мне никто не угрожал, разве что шайка вооруженных головорезов. Черт с ними, с пулями — мы с Глорией решили, что мне необходимо показываться на людях.

Единственное, что мне было известно относительно моего теперешнего статуса, это, что Торелли, поставивший Шутника следить за каждым моим шагом, знал, что я ускользнул. Однако я не ведал, что за участь мне определили. Как правило, Торелли и ему подобные по мере возможности стараются избегать насилия. Возглавляемый им синдикат слишком обширен и настолько привержен законности, что не в их интересах устраивать погромы и массовые убийства. Правда, другой раз и им приходится прибегать к красивому чистенькому убийству, а убийство одного Шелла Скотта это отнюдь не массовое убийство.

Я отыскал телефон и набрал номер, который дала мне Глория. Трубку взяла она.

— Салют, — сказал я. — Это человек-летучая мышь. Джордж дома?

— Да, — сказала она. — Я тебя слушаю. Похоже, Джордж был рядом.

— Жажду тебя увидеть. Ночь такая изумительная, что можно было бы понырять.

— Чудесная мысль. Маски, ласты, трубки.

— Ты меня не так поняла. Понырять за жемчугом.

— С удовольствием, дорогой.

— А ты уверена, что Джордж дома?

— Да.

— Ну, в таком случае я пошутил. А вообще это было бы чудесно. А как насчет…

– "Эль Пенаско" подходит. Понимаешь? Я ее понял. Джордж готов примириться с тем, что мы вдвоем с его женой совершаем вылазку в ночной клуб. Но только не с поисками жемчуга. И тут я его как никто понимал.

— О'кей, — сказал я. Отдавая себе отчет в том, что в случае, если телефон прослушивается, наш разговор может вызвать подозрение, добавил:

— Серьезно, Глория, как насчет того, чтобы пообедать в "Эль Пенаско"? Ты смогла бы удрать от мужа.

— Думаю, что да. Он в маленькой комнатке сбоку от террасы, но ведь это ничего не значит, правда? Я все равно удеру и смогу встретиться с тобой, ну, скажем, через полчаса. Может даже раньше. Пока.

Я повесил трубку. Да, сэр, этот Джордж был настоящим кретином. Коль уж я собираюсь в ночной клуб, где так или иначе выясню относительно своей участи, мне сейчас нет никакого резона прятаться. Сейчас либо через час — какая разница? Чтоб убить время, я отправился в бар, уселся на табурет и заказал бурбон с теуаканой. Оказалось, это настолько вкусно, что я решил повторить. Оглядевшись по сторонам, заметил несколько отталкивающих физиономий, одна из которых была мне знакома по недавнему посещению виллы "Дель Map". Все было тихо, и я решил развлечь себя изучением афиши, рекламирующей ночное шоу.

"Эль Пенаско" значит "скала" или "утес", а также прекрасное название для ночного клуба, в котором можно пообедать и потанцевать и который подвешен сбоку утеса. Чтобы вся эта штуковина не бухнулась в воду, она со всех сторон была взята в тяжелую конструкцию из металлических балок. Будь здесь прозрачный пол, и посетители могли бы видеть океан, плещущийся в ста футах под ними.

Гвоздь программы этого шоу был поставлен по образцу "Ла Перла", шоу в отеле "Мирадор", похоже, одном из самых красивых и необычных ночных клубов мира, и заключался в том, что какой-то самоубийца нырял в сверкающем свете прожектора с утеса высотой 120 футов над уровнем океана. В придачу к этому самоубийце "Эль Пенаско" представлял сегодня вечером Марию Кармен, танцовщицу-акробатку, работающую с Эрнандесом и Родригесом, — так гласила афиша. Там была и фотография Марии Кармен, хорошенькой мексиканочки лет двадцати с небольшим, и фото этих Эрнандеса с Родригесом, но они меня не интересовали.

Прошло двадцать минут после нашего телефонного разговора с Глорией, уже было восемь тридцать, поэтому я вышел в вестибюль и стал ждать. Через пять минут появились два парня, смахивающие на Родригеса с Эрнандесом, потом ко входу подкатил большой желтый "кадиллак", из которого выпорхнула эта Мария Кармен, уступив руль швейцару.

Она была самых что ни на есть стандартных размеров — так по крайней мере казалось с первого взгляда. Однако впечатление она производила отнюдь не стандартное. Говорят, мексиканки созревают очень рано, Мария, держу пари, созрела в шесть лет. Сейчас она была такая милашка.

Когда она поравнялась со мной, я взял и сказал: "Привет, Мария". Из чистой бравады. Люблю бравировать. Она остановилась, решив, что перед ней кто-то знакомый, и сказала:

— Buena noche[3].

Похоже, меня ожидали трудности. По-испански я говорю спотыкаясь на каждом шагу, и если эта крошка Мария собирается со мной общаться при помощи этих "buena noche", мне пора сказать ей adios[4], одно из немногих испанских слов, на котором я не спотыкаюсь.

Воспользовавшись случаем, я сказал:

— Я поздоровался с вами из бравады. Узнал вас по фотографии.

Она засмеялась и сказала на чистейшем английском:

— О, такое часто случается. Как вас зовут?

— Шелл Скотт.

— Салют, Шелл. Ну, я пошла. — Что она и сделала. Но прежде, чем завернуть за угол, остановилась и, повернув голову в мою сторону, крикнула:

— Эй, Шелл, приходи, если можешь, на представление.

И исчезла.

Через две минуты я увидел выплывшую из темноты Глорию. Она поднималась по ступенькам, красивая и почти холодная в сравнении с Марией Кармен, тем не менее очень привлекательная в своем роскошном синем платье, которое вполне могло сгодиться для ныряния за жемчугом. Она радостно улыбнулась мне и подмигнула своим зеленым глазом.

— Привет, Шелл. Мне удалось улизнуть. Вижу, ты жив-здоров.

— Да, но все еще никак не оправлюсь от шока. Этим платьем ты можешь вогнать меня в новый.

— Нравится? — Она улыбнулась. Потом вдруг понизила голос:

— Пока ты не позвонил, я все гадала, где тебя искать: то ли здесь, то ли в океане.

— Я не оказался там только благодаря чуду. Что называется, висел на волоске. Но волосок оказался крепким. — Я взял ее под руку, и мы направились в сторону ресторана. — Большое тебе спасибо, Глория, — ты ринулась на мою защиту как львица. Я перед тобой в долгу.

Она стиснула мой локоть и улыбнулась.

— Я непременно востребую с тебя этот долг.

Пока мы поднимались по бетонной лестнице в "Эль Пенаско", она все время смеялась и стискивала мой локоть. Мне это нравилось, и я тоже несколько раз стиснул ее локоть. Мы пришли рано, так что удалось занять столик на двоих прямо перед танцевальной площадкой. Я заказал выпивку и огляделся.

Здесь все было просто, однако создавалась иллюзия, будто ты плывешь на волшебном ковре. Сзади нас скала нависала над левой частью зала, в основном находящегося под открытым небом. Тут не было ни стен, ни окон, ни потолка, а только безбрежное пространство и перила высотой в четыре фута, окружавшие зал со стороны океана. Похоже, огромную площадку невероятным усилием втиснули в скалу, после чего на ней наставили столы и стулья. К шероховатой поверхности гранита лепились лампочки освещения. Слева на танцплощадке было небольшое возвышение для оркестра, который пока безмолвствовал.

Нам принесли выпивку, и я обратился к Глории:

— Не думаю, чтобы в стол был вмонтирован микрофон, да и ушей поблизости не видно. Итак, что ты мне скажешь? Кого назначили моим телоприказчиком?

— Насколько мне известно, никого. — Она улыбнулась. — Разумеется, Джордж горит желанием заняться тобой, но Торелли сперва хочет выяснить твои намерения. — И это, как ты понимаешь, поручено мне. Знай Джордж про нас всю правду, его бы хватила кондрашка. С тех пор, как я к нему подобрела, он не спускает с меня глаз.

Это было вполне понятно. Я размышлял над своим следующим вопросом. Судя по всему, от Глории я мог много чего узнать, но мне в свою очередь не хотелось, чтобы она узнала слишком много от меня. Вдруг она на самом деле вытягивает из меня сведения под предлогом, что хочет мне помочь? А поэтому для нее я так и остался отдыхающим.

— Сегодня я по ошибке попал на одно собрание. Там говорили о каком-то Пулеметчике. Не знаешь, что это за птица?

Глория глотнула из стакана.

— Он должен был приехать к Торелли по какому-то делу. Не знаю, что за дело, но, судя по всему, очень важное.

— Кто он такой? Он уже приехал? Она покачала головой.

— Это доверенное лицо. Джордж его знает. Похоже, пока не приехал. По крайней мере я о его приезде не слыхала. Они из-за этого все всполошились. Тебе он зачем-то нужен?

— Дело в том, что меня сегодня приняли за него. Что очень настораживает. А ты не знаешь, по какому делу он должен был приехать к Торелли?

— Он должен был что-то ему привезти. Но я, Шелл, не знаю толком, что.

— Раз этот Пулеметчик не появился, у Торелли, выходит, еще нет того, что он должен был ему привезти, да?

— Ну да. Джордж сказал, Торелли рвет и мечет. И пытается достать этого Пулеметчика живым или мертвым. — Она помолчала и добавила:

— Я думаю, Пулеметчик должен был привезти Торелли что-то противозаконное. Наркотики. Или атомную бомбу.

Она, можно сказать, попала в точку. Если она не лжет, у Торелли пока нет на руках этих документов и он все еще ничего не знает о Пулеметчике.

— Глория, а что если я попрошу тебя не задавать мне вопросов? — осторожно поинтересовался я.

— Согласна.

Я не знал, с чего начать, но если Глория на самом деле не лгала, то теперь она может оказать мне существенную помощь.

— Судя по всему, голубушка, Пулеметчик должен был привезти Торелли нечто архиважное, — начал я. — Хотелось бы знать, что именно. Когда ты что-либо узнаешь, прошу тебя, сообщи мне как можно скорей. Но если об этой моей просьбе кто-нибудь узнает, мне не сносить головы. Возможно, тебе тоже. Когда ты что-то такое узнаешь и скажешь об этом мне, а это каким-то образом дойдет до Торелли, тебе конец.

На этом я завершил свой монолог.

Глория какое-то время молчала.

— Неужели, Шелл, тебе это на самом деле интересно? — наконец сказала она. — Значит, ты здесь по делу, да?

Она затравленно озиралась по сторонам. Если Глория хотела подставить мою шею под топор, то у нее красиво получалось. Если же она была со мной откровенна, я теперь Бог знает как выглядел в ее глазах. И все равно я не имел права быть с ней откровенным до конца.

— Глория, голубушка, никаких вопросов, да?

— Даже если меня прикончат? Я промолчал.

— Потому ты и решил помочь мне, Шелл? — Я понял по ее интонации, что она очень напугана. — Что ж, если я что-то узнаю, обязательно тебе скажу. Тебе от меня это нужно?

— Да. — Я чувствовал себя полным ничтожеством. Осушив до дна свой стакан, я предложил:

— Теперь давай развлекаться.

— Давай, — подхватила Глория. — Умрем с улыбкой на губах. — Она залпом выпила свое виски и оттолкнула от себя стакан. — Хочу еще. Буду развлекаться, пускай даже это… это кончится плохо.

Найдя глазами официанта, я жестом велел повторить. Еще я заметил несколько знакомых лиц. Десять минут назад здесь было, можно сказать, совсем пусто. Теперь ресторан наполнился до отказа. Когда мы только пришли, я, машинально оглядевшись по сторонам, узрел всего трех знакомых мошенников. Теперь здесь кишмя кишело моих "дружков" из Лос-Анджелеса и с "Вилла. Море".

Глория пила безостановочно. Я потянулся через стол и накрыл ее ладонь своей.

— Спокойней, голубушка. У нас с тобой есть еще полчасика.

Она снова отпила из стакана.

— Черт побери, разве я не ради тебя лез на скалу?

— На самом деле не ради меня, Шелл, — с улыбкой ответила она.

— Ну, допустим, не на все сто процентов ради тебя. Но, поверь мне, голубушка, я бы влез туда еще, на сей раз только ради тебя.

Глория улыбнулась чуть-чуть шире.

— Ловлю тебя на слове. — Она хмыкнула. — Похоже, ты не любишь легких дорог.

Я улыбнулся, огляделся по сторонам, и улыбка мгновенно испарилась с моих губ. Две респектабельные престарелые пары, сидевшие за три столика от нашего, уже больше там не сидели — на их месте сидели две другие, которые никак не назовешь ни респектабельными, ни престарелыми. Девицы были отнюдь не дурны, довольно оригинальные девицы, которых можно встретить и в Нью-Йорке, и в Голливуде, и в Мехико-сити, и в Париже, и в Акапулько и которые обычно путешествуют со своими "дядюшками". В одном из этих "дядюшек" я опознал Дэйви Морони, Морона, который был одной из мелких сошек в агентстве "Убийство инкорпорейтид", в то время как Багси Зигель все еще считался одним из самых знаменитых телохранителей. Этот был первоклассным канониром, большим любителем собак, а также всяких изощренных пыток.

Я недоумевал, почему ушли те две пары и в следующее мгновение стал свидетелем прелюбопытнейшей сценки. За столиком справа от нашего сидели две девицы и какой-то сморчок в голубом твидовом пиджаке. Соседний с ними столик оккупировали два здоровенных субъекта, знакомых мне по бассейну в "Лас Америкас", которые теперь не отрываясь пялились на своих соседей.

С каждой секундой сморчок все больше сморщивался под их взглядами. Даже твидовый пиджак не мог его защитить. Один из субъектов прикурил сигарету и щелчком выстрелил спичку на столик Твидового пиджака. Того передернуло. Еще через минуту обе девицы и их до смерти перепуганный кавалер встали и ушли. Их столик заняли эти субъекты. Один из них мне улыбнулся.

Я понял, что мы попали в окружение. Похоже, здесь собрались отпраздновать конец трудового дня подонки со всего света. Им было очень даже по душе это сочетание приятного с полезным, тем более, что все они были крепко навеселе.

Странное совпадение — все эти бандюги очутились здесь одновременно со мной. Что касается меня, я отнюдь не любитель странных совпадений.

Я кое-что прикинул в уме и спросил у Глории:

— Голубушка, заметила контингент? Она кивнула.

— Странно. Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— Интересно, а Джордж… — начала было она и прикусила язык.

— Что Джордж?

— Да ничего. Думаю, ему известно, что мы здесь. Когда ты звонил, он стоял возле телефона. Но не похоже, чтобы он…

— Ты полагаешь, Джордж мог дать им всем команду собраться в "Эль Пенаско"? Большой аттракцион: охота на Шелла Скотта.

— О нет, нет, это глупо.

— Ты полагаешь, Джордж — средоточие разума? Я снова огляделся по сторонам, и увиденное навело меня на мысль, что Джордж скорее всего не при чем, ибо в дверь на всех парах влетел мой приятель Шутник.

Он остановился на пороге и обвел взглядом зал. Я понятия не имел, кого он разыскивает, но очень скоро все понял. Увидев нас с Глорией, Шутник распрямил плечи и двинулся в нашу сторону.

— Держись, крошка, — велел я Глории. — Скоро нам с тобой будет очень весело. — И слегка отодвинул свой стул.

Под пиджаком у меня был кольт, но я и думать не мог о том, чтобы его достать.

Глория облизнула губы и сказала:

— О, Господи.

Шутник остановился возле нашего столика и несколько секунд молча на меня смотрел.

— Тебе, клоп, было ведено сидеть в своем номере, — наконец изрек он.

— Ну да. Под кроватью. И отложить все свои клопиные дела.

Я встал из-за столика и оказался с ним лицом к лицу.

Зрачки его глаз были величиной с булавочную головку. Я немедленно сел на место.

Он принял хорошую дозу. Я знал, что Шутник наркоман, однако в настоящий момент это было чревато самыми непредсказуемыми последствиями. Судя по всему, он накачался под завязку, скорей всего морфином, а значит способен на все, что угодно. Поступки наркомана предсказать нельзя. Поэтому я не стал с ним связываться.

Шутник вел себя загадочно, что в его состоянии было естественно, только я был не в силах его разгадать. Он даже не глядел в мою сторону, он зыркал глазами по залу, заискивающе улыбаясь всем этим головорезам, которые улыбались ему в ответ. Он вовсю наслаждался собой, а те, кто знал его "игривые" наклонности, теперь не спускали с него глаз. Меня так и подмывало скрыться куда-нибудь подальше, но я чувствовал, что заторчу здесь помимо воли.

Шутник снова соизволил обратить свой взгляд на меня.

— Тебе, небось, не нравится, что я назвал тебя клопом, а?

— Не нравится.

— Тогда почему ты не сказал об этом мне? Я не буду называть тебя клопом. Я ведь всем на свете друг. Мне все это очень даже не нравилось.

— Лучше не трогай меня, ладно? — сказал я, подбирая слова самым тщательнейшим образом. — Ты портишь мне весь отдых.

Это его доканало. Он заржал точно чокнутый и хлопнул себя рукой по животу. Потом заткнулся, сделал разворот на сто восемьдесят и отбыл. Он держал путь в дальний конец зала, и у меня слегка полегчало на душе. Но не надолго, потому что он причалил к столику, за которым восседал Джордж Мэдисон и бросил там якорь.

— Крошка, мне здесь как-то не по себе. И нервишки пошаливают, — сказал я. — Вон там Шутник с твоим муженьком. Кому-то может показаться странным, что мы сидим с тобой.

Она вся позеленела.

— Тогда давай отсюда уйдем.

— Давай. По воздуху. — Я глотнул его, как выброшенная из воды рыба. — Хотя бы попытаемся.

Я привстал, и тут случилось нечто странное. Когда я отодвинул стул, он, отъехав назад дюймов на шесть, вдруг запнулся, вернулся назад и стукнулся о мои ноги. Я плюхнулся на сидение и обернулся.

Сзади за столиком на четверых, где восседало шестеро, был один тип моих габаритов, то есть весьма внушительных. Так вот, этот самый тип отфутболил мой стул назад ко мне, и теперь его ножища покоилась на спинке. Я не знал, кто он такой и что из себя представляет, хотя это последнее не представляло труда угадать. У него была физиономия бывшего боксера, который стал бывшим ввиду своей очевидной непригодности: приплюснутый нос, торчащие в разные стороны уши, шрам во весь лоб. Он качал головой — вперед-назад, вперед-назад — и молчал. Ему и не нужно было что-либо говорить. Его пять дружков были самых разных габаритов и степеней уродства. Они тоже качали головами, не одобряя моего поведения.

— Не обращай на них внимания, Глория, — сказал я, снова повернувшись к ней. — Знаешь, а мне тут несмотря ни на что нравится.

Она все поняла, осушила залпом свой стакан, схватила другой, только что принесенный официантом и жадно к нему припала. Я оказался расторопней — разделался с моим виски куда раньше, чем она и велел повторить. Если накачаешься, многое становится проще.

Обычно после такого количества виски со льдом из моего желудка поднимается теплая волна радости бытия. Теперь эта волна достигла самой макушки, но я все еще не начал радоваться жизни. Я осушил еще один стакан и стало чуть-чуть легче. Я не имел представления о том, что может произойти дальше, но что-то готовилось, и даже дураку было ясно, что поварами были Шутник и Мэдисон Смерть-на-месте, — то ли вдвоем, то ли каждый поодиночке.

— Слишком много поваров, — сказал я.

— Да, сэр, слишком много воров.

— Не воров.

— Воров, воров. Все они тут воры. Я не собирался с ней спорить.

— Я не совсем то имел в виду, — уточнил я. — Мне не нравится, что Шутник и Джордж сидят вместе. Эти два головореза.

Глория несколько минут молча на меня смотрела.

— Наверное, они решили, что два головореза лучше, чем один головорез, — медленно изрекла она. И рассмеялась.

Я больше не стал распространяться на этот счет. Возможно, они решили, что я охочусь за бумагами. Они и еще какая-нибудь тысчонка бандюг. Не скрою, я бы с удовольствием поискал эти бумаги, если бы сумел отсюда выбраться. Особенно после того, что услышал от Глории.

Она оказалась милой малышкой.

— Глория, — сказал я. — Ты моя милашка. Ты мне очень нравишься.

— Ты тоже милашка. И тоже мне нравишься. Итак, я кое-что понял, именно здесь, хотя здесь мне больше нечего было делать, в особенности после того, как сгустились тучи. А что если меня нарочно сюда заманили? Хотя нет, никто меня не заманивал — я сам свалял дурака. Не исключено, что официант тоже из их синдиката. Он мог подлить мне в виски воды из-под крана, а мексиканская вода такова, что можно запросто сыграть в ящик. Мои размышления прервали фанфары оркестра, а с утеса сзади нас на танцплощадку упал сноп света. Наступило время шоу. Церемонимейстер вытащил на середину площадки микрофон и сказал что-то по-испански.

— Сейчас начнется представление, — обратился я к Глории. — Думаю, это будет грандиозно.

Церемонимейстер перешел на английский и объявил Марию Кармен, танцовщицу-акробатку.

Глава 9

Наш столик находился в нескольких футах от края танцплощадки в самом центре зала, поэтому наши места оказались самыми лучшими. Вспомнив Марию, я был очень этому рад и чуть-чуть повернул свой стул, чтобы было удобней смотреть. Церемонимейстер убрал микрофон, вся площадка была теперь залита светом прожектора. На сцену вышла Мария Кармен.

Я думал, что она самых что ни на есть стандартных размеров, однако теперь понял, что обманулся, ибо видел ее в одежде. На ней и сейчас кое-что было надето, но что это была за одежда. Ее бюст, который оказался отнюдь не стандартных размеров, прикрывало что-то вроде бюстгальтера. А еще на ней были облегающие трусики, похоже, из тонкого, но очень прочного материала, так как они не порвались, когда Мария начала свое шоу. Что ж, хорошего понемножку.

Она была босая; медленно направившись в середину сцены и поклонившись в ответ на громкие аплодисменты, в которые и я внес свою лепту, Мария стала раскачиваться. Я последовал ее примеру. Барабанщик из оркестра начал выбивать дробь, сперва тихо, потом все громче и громче. Мария стояла в самом центре площадки лицом к публике, широко расставив ноги. Она начала медленно клониться назад, в обычный мостик. Но обычным все было лишь в самом начале. Вместо того, чтобы коснуться руками пола, она гнулась назад до тех пор, пока ее голова не очутилась между ног. Находясь в этой необычной позе, она широко улыбнулась.

Так продолжалось несколько секунд, и именно тогда она увидела меня, сидящего на самой грани света и тьмы.

Она легонько качнула головой, что выглядело весьма странно, и подмигнула мне.

Я ей улыбнулся, и она начала выпрямляться.

— Что это было? — спросила Глория.

— Что "что"?

Во мне уже играл бурбон.

— Сам знаешь, что "что".

— Похоже, она кому-то подморгнула.

— Похоже, тебе. Ты ее знаешь?

— Мы с ней всего лишь говорим друг другу здрасьте.

— Может, она таким образом сказала тебе "здрасьте"? Вопрос остался открытым. Я не знал на него ответа, но мне было бы очень интересно его знать. Однако в настоящий момент было не до разговоров. Движения Марии стали быстрей, оркестр заиграл какую-то джазовую мелодию, под которую она кувыркалась, а потом, сев на пол, вытворяла всякие штучки. Она завела за голову сперва одну ногу, потом другую, и будь у нее три ноги, а не две, она бы, думаю, и третью туда завела, казалось, она вся вот-вот очутится там, за своей головой.

Я был в восторге; я повидал женщин в различных самых странных позах, но в таких не видел никогда. Вдруг Мария вся вывернулась наизнанку и уже через секунду стояла на голове, потом лежала на спине, а дальше лежала и стояла почти на всех частях тела в отдельности. Некоторые ее позы нет смысла описывать, так как они немыслимы, и в том, что она их принимала, мне чудилась какая-то мистика. Одним словом, она ходила по сцене ходуном, то и дело сопровождаемая взрывами аплодисментов, выделывала свои антраша на краю сцены прямо передо мной, что меня привело в неистовое восхищение.

Мария была примерно в двух футах от меня, может даже меньше, когда еще раз мне подморгнула.

— Ага! Так это она тебе! — злорадствовала Глория. Потом Мария Кармен прошлась по сцене колесом, сделала в центре контрольную стойку, очутилась на ногах и раза два поклонилась на неистовые аплодисменты публики, главным образом тех, кто сидел по краю танцплощадки. Она послала всем нам воздушный поцелуй и ускакала за кулисы с высоко поднятой головой. Церемонимейстер объявил на двух языках, что теперь Мария Кармен выступит с теми двумя смышлеными ребятами, Эрнандесом и Родригесом.

Они все трое одновременно выскочили в зал, запрыгали, завертелись волчками. Мужчины были в черных трико по щиколотки и в белых рубашках байронического фасона, Мария Кармен все в том же наряде, который, оказывается, так и не лопнул.

Один из ребят вдруг завопил: "Алле… гоп!", а, может, его испанский вариант. Мария разогналась и прыгнула прямо на него, и будь я проклят, если он не схватил ее обе ступни в свои ладони, по одной в каждую, и не швырнул ее обратно. Она взлетела в воздух и приземлилась на плечи второго парня. Потом было еще несколько этих "алле-гоп!" и Мария прыгала, взлетала, носилась в воздухе колесом.

Я закрыл глаза, но меня охватило беспокойство, и я их моментально открыл. Все как будто бы было в порядке. Акробаты все еще носились точно сумасшедшие в воздухе. Мария была восхитительной девчонкой, и я даже боялся подумать о том, что случится, если один из этих ребят ее не поймает. Тогда она навылет прочертит в своем полете не ограниченное никакими стенами пространство и… Нет, это ужасно. Они все скакали. Я закрыл глаза: все, все, она улетела. Когда я открою глаза, увижу, что двое мужчин перегнулись через перила и кричат что-то во мрак. Я открыл глаза. Все трое стояли рядом, сцепив в дружеском пожатии руки. Гремели фанфары и аплодисменты.

Они поклонились, потом один из них, как мне кажется, Эрнандес, приблизился к краю танцплощадки в нескольких футах от меня побеседовать с каким-то незнакомым мне типом и с Шутником. Я удивился, что с этим плоскомордым гиппопотамом можно о чем-то говорить. Интересно, что это Шутнику вдруг вздумалось поговорить с Эрнандесом и вообще… Глория кашлянула.

— Нравится, голубушка? — поинтересовался я, повернувшись к ней. — Тебе это доставляет удовольствие?

— Думаю, тебе гораздо больше, — ехидно ответила она. — Неужели не могут придумать шоу для женщин?

— Это мысль. Может, какой-нибудь умник сумеет заработать миллионы на этих самых шоу для женщин. Но, позволь, разве женщинам не нравится смотреть на других женщин?

— Ну, не так, как мужчинам. Надо же, что тут вытворяла эта маленькая… воображала! Ты, наверное, думаешь она очень сексуальна.

Я улыбнулся Глории и допил свой бурбон. И тут меня всего передернуло. Медленно поставив на стол пустой стакан, я обернулся, чтобы взглянуть на совещание, происходившее в нескольких футах за моей спиной. Пока шло представление, я от всего отключился. Забыл об этих бандюгах в зале, даже о Шутнике забыл, о котором обычно всегда помню. Я даже не больно насторожился, когда он вступил в беседу с Эрнандесом. Проклятье, что же там все-таки затевается?

Они стояли достаточно близко от меня, и я мог кое-что слышать из их разговора, но они говорили на испанском, что для меня все равно, что на птичьем. Тип, который был с Шутником, доказывал что-то Эрнандесу, я уловил "с разрешения", "великолепный" и "комический". Эрнандес закивал головой, сказал "да, да" и что-то еще мне непонятное.

Этот самый субъект, Шутник, вперся на танцплощадку и схватил микрофон, а Эрнандес между тем о чем-то болтал с Марией и Родригесом.

— Друзья и подружки, — сказал в микрофон Шутник. Ему зааплодировали, засвистели, затопали ногами как в конюшне. Шутник просиял и расплылся в улыбке. Он взмахнул рукой, призывая соблюдать тишину. "Все устроено", — изрек он. Бандюги внимали каждому его слову, прямо-таки умирая от любопытства узнать, кого он собирается разыграть. А он был на седьмом небе от счастья.

— По специальному разрешению администрации и благодаря их доброму согласию, — Шутник показал оттопыренным большим пальцем куда-то позади себя, — нас с вами ждет еще одно развлечение. Знаменитый комический танцор, который находится сейчас здесь, покажет нам свои трюки вместе с ними.

Он снова ткнул пальцем куда-то назад.

— А теперь я рекомендую его вам, раз уж он с радостью согласился для вас танцевать. Этот знаменитый комический иностранный танцор — Шелл Скотт!

Глава 10

Святой Апостол! Нужно как можно скорей рвать подметки.

Я вскочил со стула и закружился под звуки фанфар в свете направленного на меня прожектора. Потом застыл как вкопанный и обвел глазами публику. Все орали "ура!", свистели, визжали. Ужас один. И командовал парадом старина Шутник.

Я все еще рассчитывал на то, что мне удастся смыться, однако какой-то глистоподобный субъект за ближайшим от меня столиком, поймав мой взгляд, убрал салфетку, под которой оказался револьвер, и тут же снова его накрыл. Мне в бок уперлось жесткое дуло. Обернувшись, я увидел тупое ухмыляющееся рыло Джорджа Мэдисона.

— Ну, Скотт, будь умницей. Станцуй для нас красиво, — сказал он и больно поддел мне дулом под ребро.

Подскочил Шутник, и они оба стали теснить меня со света во мрак. Там Шутник незаметно вытащил у меня из-под пиджака кольт и легонько стукнул им меня по затылку.

— Танцуй красиво, — повторил он приказ Джорджа. У меня екнуло сердце.

— Что ты задумал? Стрелять мне по ногам? Если я возьму тебя когда-нибудь на мушку, я не стану стрелять тебе по ногам. Понимаешь?

Они оттеснили меня к краю площадки, где почти ничего не было видно. Шутник снова стукнул меня по затылку моим собственным кольтом. На этот раз сильней. Он не собирался меня убивать, но это нужно было делать иначе. Я разъярился так, что мог бы перестрелять всех гангстеров во Вселенной, но тут Шутник выпихнул меня на середину сцены, я споткнулся, завертелся волчком на натертом полу и лишь с большим трудом удержался на ногах.

Публика зашлась в истерике. Все эти убийцы, душегубы, садисты, наркоманы, шантажисты гоготали до посинения. Где-то в середине сцены я, наконец, обрел равновесие и застыл на месте, от ярости сжимая и разжимая кулаки. Повернув голову, я увидел, что Мария хлопает в ладоши и смеется, а ее партнеры просто давятся от смеха. Они были уверены, что я первоклассный артист!

Прожектор слепил меня, и я не знал, где сейчас Мэдисон с Шутником. Заметь я кого-нибудь из них, я бы ринулся в бой как бык. Но отсюда были видны лишь лица тех, кто сидел на краю танцплощадки. В том числе и Глории. Внизу подо мной шумел океанский прибой, но его почти заглушали взрывы смеха, свистки, топанье ног.

О, как мне сейчас был нужен пулемет! Или лучше бомба. А еще лучше закопать их всех по самую шею в землю и выпустить табун коней. Нет, куда лучше…

Самое лучшее — выбраться отсюда. Вдруг я услышал этот идиотский вопль: "Алле… гоп!" и в ужасе обернулся. Мария была в воздухе, ее ловко подхватили с двух сторон партнеры, стали раскачивать головой вперед, явно намереваясь снова запустить в воздух. Господи, только не это!

Они собирались бросить ее мне!

Я отступил назад и замахал им обеими руками, а публика ревела все громче и громче. Партнеры все сильней раскачивали Марию, держа ее за руки и за ноги, я завопил во всю глотку: "Нет! Не надо! Если вам дорога…"

Они кинули ее прямо в меня.

Мария Кармен летела в сидячем положении, подняв высоко над головой одну руку и широко и довольно улыбаясь.

Я испустил панический вопль — это было все, что я мог сделать. Она врезалась в меня. Я успел схватить ее за одну ногу, и мы оба стали двигаться в одном направлении — в направлении ее полета, только не по воздуху, а по полу: я на спине, Мария Кармен у меня на шее. Однако время и место для полета были выбраны неудачно.

Когда я упал, мне показалось, что моя голова непременно проломит пол, но пол оказался почти таким же крепким, как и голова. Началась всеобщая свалка, я слышал три или четыре тяжелых удара — похоже, это зрители валились со своих стульев и катались по полу от смеха.

О, я имел грандиозный успех. Я был настоящей звездой. Шутник может умереть со спокойной душой — он с блеском справился со своей задачей. Возможно, он на самом деле умрет со спокойной душой, но, клянусь чем угодно, он так либо иначе умрет.

А он уже был рядом со мной, его гнусная харя сияла от дьявольского восторга, по щекам текли слезы. Мария Кармен встала, а я все еще лежал распластанный, слегка чумной в результате удара затылком об пол. Мне хотелось посмотреть направо, на этих веселящихся бандитов, но мешало возвышение для оркестра. "Давай помогу тебе, танцор", — сказал Шутник, приподнял обеими руками мою голову и уронил ее на пол.

Похоже, я на короткое время отключился, но это была все та же белая ночь, потому что я ни на секунду не переставал слышать гвалт. Нет, я бредил, ибо то, что происходило, иначе как бредом не назовешь.

Возле меня стояли двое. Вот они нагнулись, каждый схватил меня за руку и за ногу, как совсем недавно Марию Кармен ее партнеры. Похоже, это был Шутник с Мэдисоном. Но я, видимо, все-таки бредил.

Так вот, в этом самом бреду Шутник и Мэдисон Смерть-на-месте схватили меня за руки за ноги и стали раскачивать.

Сзади меня была публика, впереди край площадки и высокие перила, а за ними — небо, звезды, океан.

Какая-то чепуха. Даже эти чокнутые бандюги по идее не должны были швырять меня в океан.

Но я падал в океан.

Глава 11

Перелетев через перила и оказавшись над черной бездной, я понял, что скорей всего уже не смогу воспользоваться свободой. В прилив здесь было футов сто высоты. Когда же начинался отлив… Сейчас только что начался отлив.

Я сверлил черное пространство наподобие управляемой ракеты. Я падал со скоростью свинцового грузила, вопил от страха и лягал ногами воздух, старался направить свое тело таким образом, чтобы, ударившись о поверхность воды, не сломать спину. Если, разумеется, я ударюсь о поверхность воды.

Я вошел в воду ногами, но их тут же стало заводить за спину. Ощущение было такое, точно меня снизу и с боков лупят кузнечными молотами. Но я был в воде, я был жив. Я даже брыкался ногами и руками, одним словом, делал уйму всяких движений, способствующих быстрому ходу, но только в обратном от искомого направлении, ибо я все еще шел ко дну. Наконец я притормозил и как будто бы даже стал всплывать, но я не был уверен, что делаю это по прямой, а не по касательной. Мне казалось, я уже целый час под водой и мои легкие готовы были разорваться в клочья.

Мне удалось снять пиджак, на все остальное просто не хватило дыхания. Как только моя голова очутилась над поверхностью воды, я постарался вобрать в себя весь воздух Акапулько. Вместе с воздухом я набрал и воды, но у меня по крайней мере перестала кружиться голова. Море было неспокойно. Намокшие одежда и туфли тянули как камень на дно, и мне приходилось прилагать немало усилий, чтобы остаться на поверхности. Я набрал побольше воздуха и изо всех оставшихся сил поплыл в сторону берега, пока не уцепился за скалу. Я вылез на сушу.

Какое-то время я лежал и думал о том, смогу ли я когда-нибудь двигаться, эта твердая скала казалась мне матрацем "Симмонз Бьюгирест". Еще я сделал вывод, что совершил досадный промах. Я поднял голову и уставился в небо, с которого только что был сброшен. Там мельтешили огни.

Похоже, бандиты спускались по ступенькам "Эль Пенаско", чтобы заняться поисками останков.

Увы, но это так — я мог запросто распрощаться с жизнью. Эти бандюги наверняка решили, что я захлебнулся. И им право же ни к чему знать, что я жив. Пускай отныне навсегда считают меня усопшим.

Здесь была кромешная темень, но мне удалось отползти в сторону, больно оцарапавшись об острые камни. Я удалился на приличное расстояние от того места, куда направлялись эти мельтешащие огни, так что меня ни за что не найти.

Я лежал в сравнительной безопасности и анализировал причины моего провала. Торелли тут не при чем — я был уверен, что Торелли к этому не причастен. Мало того, ему это придется не по вкусу. Торелли и ему подобные действуют иначе: пожелай он избавиться от меня, и это будет сделано чисто и наверняка. Похоже, у Шутника с М Эдисоном тоже были иные намерения. Вероятней всего они слишком увлеклись. Как бы босс не занес их за это в черный список. Что ж, они будут числиться в двух черных списках.

Ну, а эта шайка головорезов, то есть публика, ни о чем не подозревала — они попросту собрались повеселиться. А Глория? Она-то подозревала о чем-нибудь подобном? Увы, как бы мне этого ни хотелось, такую возможность я исключить не мог.

И как мне быть дальше? В "Лас Америкас" возвращаться нельзя: Джордж с Шутником запросто могут утопить меня в ванне. Во имя собственного будущего я должен знать наверняка — получили ли они приказ меня убрать. И еще много чего я должен был знать. Ну, например: что произошло после того, как я испарился? как повели себя эти головорезы? Глория? что с ней теперь? Я даже улыбнулся, вспомнив, что, как и обещал Глории, выбрался из набитого гангстерами "Эль Пенаско" по воздуху.

А сейчас мне пора перенестись по воздуху куда-нибудь еще и на какое-то время исчезнуть из их поля зрения. Пешком это невозможно, тем более, что я числюсь в покойниках. Поразмыслив, я решил, что, пожалуй, стоит попытаться воспользоваться взятым напрокат "бьюиком". Стоянка расположена на приличном расстоянии от клуба, к тому же в этот час она должна быть безлюдна, а потому, соблюдая осторожность, я не слишком рискую. Если же у меня будут колеса, я смогу поехать куда вздумается. В Калифорнию, например. Но если все будет продолжаться в таком же духе, гангстеры вскоре будут управлять Соединенными Штатами Америки. А потом и всем миром.

Я прошел футов сто по полоске пляжа, вскарабкался наверх и вернулся к стоянке. Верхом идти было легче.

Через десять минут я добрался до стоянки. Из полутени, в которой я притаился, был виден мой "бьюик", стоявший примерно в пятидесяти футах от меня. Пока я размышлял, подойти к нему обычным образом или подползти на пузе, я заметил красный огонек сигареты в нескольких футах от машины. Лица мне не были видны, но похоже, там облокотясь о дверцу машины стояли двое. Может, кто-то просто дышит свежим воздухом, а, может, и кто-то из шайки, рыскающие в поисках меня на тот случай, если я еще дышу. Коль так, они при оружии, а мое оружие забрал Шутник. Я огляделся по сторонам, желая знать, на что мне можно рассчитывать, и увидел знакомый желтый "кадиллак" Марии Кармен.

Согнувшись в три погибели и лавируя между машинами, я бросился к "кадиллаку". Он оказался незапертым. Я перелез через заднее сидение и примостился на полу.

Прошло немало времени, у меня уже заныли мускулы, как вдруг послышалось постукивание каблучков по асфальту. Я пригнулся, чтобы меня не было видно из-за сидения. Мария Кармен подошла слева, села на сидение и захлопнула дверцу. Она мурлыкала себе под нос какую-то мелодию и вообще была очень весела. Я стремительно перегнулся через спинку и схватил ее одной рукой за плечо, другой зажал ей рот. Она подпрыгнула до самой крыши.

Я сказал, не разжимая ее рта:

— Мария, это Шелл Скотт. Ты пригласила меня на представление. Помнишь? Она перестала вырываться.

— Только я не хочу, чтобы ты кричала, Мария. Молчи.

Я разжал ее рот.

Она не закричала. Она обернулась и уставилась на меня в оба.

— Приношу извинение за свою грубость, — сказал я. — Но стоило тебе вскрикнуть и я… Одним словом, вероятно, поблизости околачиваются мои… приятели.

Она внезапно расхохоталась.

— Между прочим, я поняла, что ты не профессионал по тому, как ты меня тогда поймал. Да, я пригласила тебя на представление. — Она никак не могла унять смех. — Тебе стоит попрактиковаться. — Наконец, она успокоилась и спросила:

— Что ты здесь делаешь? В моей машине?

Я сказал, что разыскивал мой кабриолет, но оказалось, что к нему в нагрузку полагаются гангстеры.

— А поскольку я знаю, что ты одна из тех немногих, кто не имеет отношения к этим бандюгам, я подумал, что ты, быть может, согласишься подбросить меня куда-нибудь подальше отсюда. Я буду лежать на полу.

— Подброшу. Перелезай вперед. С каждой минутой эта девчонка нравилась мне все больше и больше.

— Непременно. Давай только отъедем отсюда. И ты мне расскажешь, что произошло после того, как окончилось представление.

Она снова засмеялась и завела машину.

— Много чего. А почему ты не на том свете?

— Эту загадку на этом свете не разгадать. Я лежал на полу пока Мария выруливала на улицу Тамбуко и все сокрушался по поводу того, что со мной нет моего кольта. Нас никто не остановил.

Когда мы свернули направо, на бульвар Мануэля Гузмана, Мария сказала:

— Ну, вот и все. Иди вперед.

Я перелез через спинку и плюхнулся рядом с ней.

— Куда тебе? — поинтересовалась она.

— Не знаю. Спасибо тебе, Мария.

— Чепуха.

— Можешь меня еще немного подвезти? Чуть подальше от того, о чем мне хотелось бы забыть.

— Разумеется. Куда хочешь. Я свободна до завтрашнего представления. Если оно, конечно, состоится. Им там всем попадет.

Она хихикнула.

Я откинулся головой на спинку сидения. Теперь, когда у меня оказалось время и возможность немного придти в себя, я самым серьезным образом ломал голову над тем, что делать дальше. Сегодня вряд ли что-либо случится, тем более, что в данный момент я вовсе не расположен очутиться в новой передряге. И вообще мне давно пора быть в постели. Мне следовало лежать там еще до того, как я переступил порог этого "Эль Пенаско". "Лас Америкас" теперь остался за пределами моих мечтаний, а от одной мысли об этом вонючем "Дель Маре" меня мутило. Вполне достаточно на сегодняшний день всяких драк и погонь, там же мне придется до утра гонять и давить тараканов. Но кроме "Дель Маре" у меня не было ничего.

Я облокотился о свою дверцу и стал смотреть на Марию. Напоенный ароматами ветер Акапулько врывался в спущенные окна машины и играл ее темными волосами. Она то и дело поглядывала в мою сторону, разговаривала со мной, улыбалась мне. Она была одета, но теперь и в одежде она не казалась мне стандартной. Мария сидела не шевелясь, но все равно было заметно, что в ней ключом бьет жизнь.

— В тебе бурлит жизнь, — заметил я. — Как ты реализуешь свои силы?

— Частично выкладываюсь на представлении. — Она снова мне улыбнулась. — Еще я много плаваю. Люблю водные лыжи. Здесь для этого идеальные условия. Ты умеешь на водных лыжах?

— Нет. Я… почему-то разлюбил воду. Она засмеялась.

— Это очень легко. Быть может, я когда-нибудь покажу тебе, как это делается.

— Ты показала мне, как нужно танцевать. Да, вспомнил: ты хотела рассказать, что случилось… потом. Она смерила меня самым серьезным взглядом.

— Сперва скажи мне: те субъекты хотели тебя убить? Поначалу мне казалось, это всего лишь шутка. Я покачал головой.

— Честно говоря, сам не ведаю. Да, они рады бы меня прикончить, но я не знаю, когда именно. Тот жирный коротышка был невменяем.

— После того, как ты улетел, они смылись. — Она улыбнулась. — Их точно ветром сдуло. Даже свою выпивку оставили.

— Угу. А как вела себя девушка, с которой я был? Мария покосилась на меня.

— Она вела себя довольно глупо. Шумела, хлестала всех по щекам. Особенно тех, кто тебя швырнул в океан. Даже меня ударила. За что, интересно?

Последнее я пропустил мимо ушей.

— Это может оказаться очень важно, Мария. Ты говоришь, она вела себя так, будто случившееся было для нее неожиданностью?

— Вот именно. Я бы сказала, все так себя вели. Я бы повыдергивала ей волосы, но ее увел тот тип.

— Который?

— Здоровый, с глупой рожей. Твой приятель.

Вероятно, это о чем-то говорило, но, так же вероятно, ни о чем. С глупой рожей — это Джордж; вполне натурально, что Глорию увел домой муж. Я теперь был почти на все сто уверен в том, что мое купание не планировалось заранее. Сегодня ночью я буду отдыхать, отдыхать. Сегодня ночью…

— Так куда тебя? — спросила Мария.

— В город наверное. Куда-нибудь. Забьюсь на ночь в какой-нибудь отельчик и поразмыслю над ситуацией.

Мы еще немного поболтали, Мария поинтересовалась, как это мне удалось испортить отношения со столь мерзкими личностями. Я признался, что зарабатываю на жизнь сыском и отделался от нее неопределенными междометиями.

— Тебя послушаешь, Шелл, и оказывается, тебя разыскивают миллионы вооруженных бандитов, — сказала она. — А ты хочешь где-нибудь отсидеться. Я снимаю домик неподалеку отсюда. На пляже. Можешь отсидеться у меня. Там тебе никто не будет угрожать. — Она рассмеялась. — Я хочу сказать, никто из бандитов.

Удивительно, как это раньше мне не пришла в голову мысль о том, что меня может приютить Мария. И все-таки, вероятно, эта мысль зрела где-то во мне, ибо я был очень рад ее предложению. Даже порозовел от удовольствия.

— Знаешь, а ведь это одним махом решает все мои проблемы.

Я взглянул на Марию Кармен. Это было самое лучшее предложение, сделанное мне за весь день. Я присмотрелся к ней, вспомнил, что она вытворяла на сцене, придвинулся и присмотрелся еще внимательней… Черт побери, да ведь это лучшее предложение за весь последний год!

— Ну, так едем? — спросила она.

— Да. И еще раз да. Ты не могла бы побыстрей?..

Глава 12

Мария Кармен снимала небольшой домик на пляже в одной или двух милях от города, на берегу океана. Она поставила "кадиллак" за домом, взяла меня за руку и потащила к двери; не потому, что я упирался, а потому что она знала дорогу в темноте и не любила терять время.

Когда мы очутились внутри, она захлопнула дверь и включила свет.

— Ну вот. Это твое убежище. Нравится?

Если честно, то в данный момент меня бы устроил любой барак. Домик оказался очень даже уютным. Освещение было скрытым и мягким, на стенах висели цветные эстампы, гармонировавшие с яркой обивкой удобных диванов и легких стульев. Пол был застлан большой циновкой. А в нескольких ярдах шумел прибой.

— Чудесно, — сказал я. — Мог бы не вылезать отсюда целый год.

Она улыбнулась.

— Я пробуду здесь всего два месяца. — Она оглядела меня с ног до головы. — Парень, да ты похож на пугало. Переоденься-ка во что-нибудь сухое.

Я хотел было отмочить в ответ какую-нибудь шутку, но не успел. Мария вышла из комнаты, тут же вернулась, схватила меня за руку и потащила за собой.

— Я включила нагреватель. Через пять минут будет горячая вода.

Она открыла дверь и втолкнула меня в ванную комнату, в углу которой была большая, обложенная кафелем ванна.

— Залазь, — скомандовала она. — Простудиться можно даже в Акапулько. Ну что, парень, хорошо я о тебе забочусь?

— Да-а. Горячая водичка — это великолепно. Я ждал, когда она выйдет, чтобы раздеться.

— Ты что, собрался купаться в одежде? — удивилась она. И лукаво улыбнулась.

— Нет. Сроду не купался в одежде. — Мария прислонилась к стене и не спускала с меня глаз. — Все дело в том, что обычно я купаюсь в полном одиночестве. Ха-ха.

Она поддержала мой смех.

— Так вот что тебя гложет. — Она подошла ко мне, ее макушка оказалась на линии моего подбородка, и указала пальцем на кобуру, которая так и висела у меня подмышкой. — Это для чего? Для оружия?

— Ну да, разумеется.

Она поиграла ремешком, стащила с меня воинские доспехи и расстегнула рубашку. Я не позволил ей снять ее.

— Ну-ну, потише. Я сам.

— У меня это лучше получится. — Она улыбнулась. — Пусти.

— Нет, нет.

— Ну ладно, Шелл. — Она вздохнула. — Выстави это мне за дверь.

— За дверь!

— Угу. А я тем временем приготовлю нам выпить.

Так я на самом деле тебе не нужна?

— Нет, нет. Разумеется, ты на самом деле… Вот чертовка, я только хотел сказать, что смогу раздеться сам.

— Я именно так тебя и поняла. — Она улыбнулась. — Можешь бросить мне за дверь одежду, не нарушив своего драгоценного одиночества.

Она слегка ущипнула меня за грудь, повернулась и вышла.

Я разделся и открыл кран с буквой "С". Исходя из моего мексиканского опыта, я знал, что если на кране написано "caliente" горячая и "fria" холодная — это еще ничего не значит, вернее значит, что из холодного крана будет литься холодная, а из горячего — ледяная. Однако из этого крана на самом деле потекла горячая вода. Вероятно, нагреватель у Марии был в порядке. Да, у нее на самом деле все было в порядке.

Я сделал погорячей, скомкал свою мокрую одежду и шагнул к двери.

— Эй!

Я услышал приближающееся постукивание высоких каблучков Марии.

— Эй! Сделал мне потеплей?

Потеплей? Ей? Может, я чего-то не расслышал?

— Ну… — начал было я.

— Ты снял наконец одежду?

— Да. Я… Держи!

Она приоткрыла дверь и, просунув в нее руку, попыталась встретиться с моей. У нее ни черта не получилось. В конце концов мне все-таки удалось всучить ей этот мокрый узел.

Она хохотала, как девчонка на свидании, я услышал между приступами смеха:

— Минуточку. Я принесу тебе выпить.

Каблучки застучали по коридору и через минуту вернулись. Мое тело покрылось мурашками. Я больше не слышал стука каблучков, я слышал шлепанье босых ног, точно такое, как в "Эль Пенаско". Что ж, Мария у себя дома и может, если ей вздумается, ходить босиком. И ванная комната ее.

Она снова просунула руку в дверь. Теперь в ней был высокий стакан, в каких делают ромовый коктейль. Я не знал, что в нем, но схватил стакан одной рукой, другой схватил за руку Марию и стал пить из стакана. Мне было все равно, что в нем, лишь бы были градусы. К тому же я в некотором роде оживший мертвец. Я выпил все до капельки, не выпуская ее руки, поставил ей на ладонь пустой стакан и сказал:

— Еще.

— Ого-го! Сию минуту.

Я расхохотался. Она, вероятно, принесла два стакана, потому что буквально через полсекунды появился новый, который я тут же схватил.

— Благодарю. Это что, твой?

— Пей. Я сделаю себе еще.

Все, что бы она ни сказала, вызывало у меня приступ смеха. На этот раз я чуть было не лопнул от него. Я сделал глоток и услышал шлепанье ее босых ног. Мне становилось все лучше и лучше. Тепло было и внутри, и снаружи, главное же вокруг не было ни одного мошенника.

Я даже не слышал, как она вернулась. Просто открылась дверь и в нее вошла Мария. Определенно, она собиралась принять душ. И тоже не собиралась делать это в одежде. У нее в руке был высокий стакан, она захлопнула за собой дверь и отпила из него.

— Ты, кажется, о'кей, — сказала она и улыбнулась.

Я промычал что-то нечленораздельное.

Она опустошила свой стакан, поставила его на маленький туалетный столик, увидела мой недопитый коктейль и протянула его мне.

— Хочешь?

— Да, пожалуй. Спасибо. Хочу, кажется, да, да, хочу. Я выпил все одним залпом. Она взяла у меня стакан и поставила его на туалетный столик рядом со своим. В мой открытый рот бежала вода. Я видел, что Мария идет на меня. Да, да, именно идет.

— Подвинься, Шелл, дорогой. Дай местечко Марии. Я подвинулся в самый угол ванны. Все было в полном порядке.

— Заходи, — сказал я. — Водичка отменная.

— М-мм, — промурлыкала она, ступив под душ. — Восхитительно.

Я не знал, что мне сказать, но мне очень хотелось что-нибудь сказать. Если я ничего не скажу, Мария еще решит, что я неотесанный болван. Однако, согласитесь, в такую минуту жуть как трудно подобрать единственно верную фразу.

— Ты, Мария, такая красотка, — изрек я.

Она молча взяла мыло.

— У тебя здесь так чудесно, — снова поднатужился я. — Такой прелестный уголок.

— Хорошая водичка, — сказала она. — Потри мне спину.

Черт побери, если она не желает со мной разговаривать, и не надо. Потру ей спину. Что я и сделал. Потом то, это, еще что-то. Она каждый раз твердила: "М-мм, хорошая водичка".

В конце концов вода сделалась холодной, и тут меня осенило, что я сыт по горло всем этим: и нахальным коридорным, и парением над безднами, и попытками вести под душем ничего не значащий светский разговор.

— Малышка, давай-ка лучше выбираться из этой тесной квартиры, — сказал я.

Что мы и сделали. Она повела меня в спальню, и мы даже дошли до кровати. Правда, с трудом.

Маленькая акробатка была потрясающа. Когда она плясала в ресторане, я, можно сказать, ничего не заметил. То была лишь разминка перед игрой, а это уже был чемпионат.

Сзади меня было раскрытое окно, в котором в любой момент могла появиться зловещая физиономия и изрешетить меня пулями. Пускай хоть целая дюжина физиономий с гранатометами — плевать я хотел. Похоже, меня это теперь не касалось. Все это осталось где-то там, в прошлом. Хотя я всем своим существом остро, как никогда раньше, ощущал скоротечность нашей жизни.

Шло время, полное необычных ощущений, поколебавших мою веру в законы возможного. По правде говоря, и вероятного тоже. Наконец стало тихо и покойно, как в могиле. И я решил, что это, быть может, смерть.

— Шелл? — через какое-то время подала голос Мария.

— А, ты здесь.

— Шелл, — повторила она.

— Да?

— Встань и зажги свет.

— Легко сказать "встань и зажги свет". Господи, встань и зажги свет. Ты полагаешь, я способен на это? У меня такое ощущение, будто я вывихнул все тело.

— Шелл.

— Да?

— Ты знаешь, что я из себя представляю?

— Да. Ты шпионка от синдиката. Ты вывела меня из строя. Теперь они захватят весь мир.

— Ну, в этом я не разбираюсь. Я хотела сказать, что я теперь представляю из себя развалину. И это твоя заслуга. Я ни за что не смогу встать и зажечь свет.

— Ну и черт с ним. Зачем нам свет? Пускай всегда будет темно и приятно.

— Шелл.

— Да?

— Спокойной ночи, Шелл.

— Спокойной ночи, Мария.

Больше мы ничего не сказали друг другу. Засыпая, я думал о том, что завтра Мария Кармен вряд ли будет в состоянии выступать.

Глава 13

Лучше бы этого утра никогда не было. Мария Кармен принимала душ, напевая "та-ра-ра-бум-ди-я", эдакое своеобразное выражение полноты и радости бытия. Мне удалось вытянуть одну ногу и почти коснуться ею пола. Я делал попытки дотянуться носками обеих ног до ковра, когда Мария вышла из ванной, облаченная в атласный халат. Она была свежа, как утренняя роса, и сияла красотой. В ней ключом била энергия.

Мария присела на краешек кровати и внимательно на меня посмотрела.

— Привет. Как дела у моего мальчика?

Я ей ничего не ответил — все и так было ясно. В настоящий момент я переживал новый вид похмелья, явившийся следствием неумеренных возлияний в "Лас Америкас" и в особенности в "Эль Пенаско", смешанных с изрядной порцией океанской водицы, некоторым количеством воды из-под душа плюс тем, что поднесла мне Мария, ну, и кое-чем еще.

Она присмотрелась ко мне внимательней.

— Твои глаза мечут громы и молнии.

— Знала бы ты, что творится у меня внутри.

— Хочешь сказать, там еще страшней?

— Готов растерзать их в клочки и развеять по ветру.

— Понятно. Держу пари, я знаю, кого именно.

— Ладно, оставим это. — Я скрипнул зубами и закрыл глаза. — Какой сегодня день недели? И который час?

— Одиннадцать утра, среда, тринадцатое апреля 1952 года. Сияет солнце, синеет море, небольшой…

— Закройся. Итак, пока что все спокойно. Мария рассмеялась.

— Да, спокойно. Вставай, я покормлю тебя завтраком. Я простонал.

— Не стоит изощряться. Просто принеси мне тарелочку бурбона.

Она вышла и минуты через две вернулась, неся в руках шипучку Алка Зельцер и какую-то бурду, которую я выпил, даже не распробовав ее вкуса. Мария села на кровать и взяла меня за руку. Я посоветовал ей пощупать мой пульс.

Промаявшись примерно с час, я к полудню подкрепился и взял себя в руки. Это было довольно трудно сделать, так как я состоял из одних кусочков. Однако к тому времени, как Мария спросила: "Чем собираешься заняться сегодня, мой дикарь?", я был вполне сносным факсимиле Шелла Скотта.

— Пока еще не знаю, мой маленький огнемет, — к этому времени мы уже обзавелись несколькими ласковыми прозвищами каждый. — Но есть кое-какие идейки. В данный момент хотелось бы на полчасика воспользоваться твоей спальней.

— Всего на полчасика? Она улыбнулась.

— В абсолютном и полном одиночестве, — уточнил я. — Мне требуется подумать. Я ведь ко всему прочему еще и мыслитель. Итак, как насчет того, чтобы оставить меня на полчаса в покое?

Она красиво надула губки.

— Я думала, мы поплаваем. Или покатаемся на водных лыжах. Я могла бы обучить тебя этому делу.

— Ты хорошо на них катаешься?

— О да. Я бы и тебя в два счета обучила.

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас я должен решать глобальные проблемы.

— В моей спальне?

— Мария, это самое подходящее место для решения самых запутанных проблем.

— О'кей. Пойду позагораю.

Я вернулся в спальню и растянулся на кровати. Мария вошла туда за мной следом, сняла халат и облачилась в купальник. Я закрыл глаза. Черт возьми, мне необходимо подумать. Однако я их закрыл уже после того, как она ушла.

Я расслабился, попытался собрать воедино кое-какие фрагменты, припомнив события минувших дней в свете всего известного мне на сегодня. Теперь я знал гораздо больше, чем когда взялся за это дело, но был все так же далек от искомого.

Все это — бумаги, пленка, документы находятся здесь, в Акапулько, или же где-то поблизости. И тот, кто ими владеет, наверняка не знает их истинную ценность, хотя бы одного документа Министерства Обороны, для Соединенных Штатов. Похоже, тот, в чьих руках это досье, то есть убийца Пулеметчика, полагает, что все это представляет интерес лишь для Винсента Торелли. Ну и, разумеется, для Джо. Судя по всему, Торелли больше всех остальных рвется наложить на эти бумаги лапу — благодаря им он может проникнуть в профсоюз Джо, насчитывающий 800 тысяч членов. С точки зрения Торелли эти бумаги бесценны.

Следует принять во внимание тот факт, что субъект, завладевший всеми этими материалами, вполне может быть сейчас на пути в Китай. Однако же сто к одному, что он сейчас в Акапулько и готовится к сделке с Торелли. Если уже не вступает в эту самую сделку. Я подозревал, что этот субъект — женщина.

И снова я ворошил свою память. Пулеметчик был весьма хитер. Он владел целым состоянием, которое заработал исключительно своим горбом. И знал ему цену. И тем не менее Пулеметчика убили и похитили бумаги. Он вполне мог путешествовать с женщиной: бронь в "Лас Америкас" была на имя мистера и миссис Якоб Бродни, а не на одного мистера Бродни. Да, рядом с ним вполне могла быть женщина. То есть в постели. Кстати, он и был убит в постели.

Я рассмотрел со всех сторон еще и такую возможность: убийца Пулеметчика, неважно мужчина это или женщина, мог знать о том, что тот забронировал номер в "Лас Америкас" и поспешил туда. Ведь и я направился туда прямым ходом. Увы, в данный момент пребывание в "Лас Америкас" могло существенно повредить моему здоровью. Вчера перед тем, как пойти в бассейн, я справился у дежурного клерка, и он мне ответил, что кроме меня бронью не интересовался никто. И все-таки я рассчитывал узнать там что-нибудь еще и намеревался сегодня же копнуть в тех окрестностях.

Я мысленно наметил себе, что нужно сделать сегодня: снова справиться у клерка, связаться с Глорией и выяснить, живой я или мертвый, а также спросить, не слышала ли она о готовящихся либо уже свершившихся сделках. Возможно, досье уже находится в наманикюренных руках Торелли. В таком случае мне лучше не соваться. Однако до тех пор, пока я не буду знать наверняка, где это досье (возможно, я никогда об этом не узнаю), я не должен терять надежду на то, что мне удастся раздобыть эти бумаги, а потому решить загодя, как поступить, когда они окажутся у меня в руках. Что ж, мой план должен быть неуязвим. Иным он просто не может быть — ведь как только бумаги очутятся у меня, объединенные силы мафии и синдиката вынесут мне смертный приговор. В принципе, то же самое сделают и комми, которые, похоже, тоже охотятся за этими самыми пленками и документами. Однако, мне кажется, Джо сделает все возможное, чтобы его приятели из партии не пронюхали о том, что у него в руках была та архиважная бумага из Пентагона и что она сплыла. А то ведь может случиться так, что этой вины может оказаться вполне достаточно для того, чтобы кокнуть Джо.

Итак, добыв это досье, я окажусь со всех сторон окруженным врагами. И если мне захочется остаться в победителях, а заодно и в живых, следует завладеть бумагами тайно. Хотя вполне возможно, что Торелли уже читает их и посмеивается над всем светом.

Мне не терпелось вступить в борьбу, для начала разузнав положение дел, но я еще минут двадцать обмозговывал со всех сторон каждую деталь.

Выйдя в гостиную, я набрал "Лас Америкас" и попросил позвать к телефону дежурного клерка, Рафаэля. Когда он взял трубку, я сказал:

— Это тот тип, который позавчера отвалил тебе сотню американских долларов. Помнишь?

— Что? А, да. Но я думал…

— Что ты думал? Только говори тише.

Я слышал, что… что вы утонули. Разве вы?..

— Совершенно верно. Я занимался плаванием. И что в связи с этим предпринято?

— Обследуется океанское дно в районе "Эль Пенаско". Замечательно. Именно это мне и было нужно. Похоже, эти мерзавцы считают, что я уже на том свете. И будут так считать, пока кто-нибудь из них меня не увидит.

— Спасибо, — поблагодарил я Рафаэля. — Ну, а кто-нибудь интересовался мной или апартаментами один ноль три?

— Вчера какой-то страхолюдина. Я сказал ему насчет… аннуляции. Как вы велели.

— Хорошо. — Это когда Торелли посылал кого-то из своих проверить мои слова. — И этот страхолюдина тебя обидел, Рафаэль?

— Нет. Просто он спросил, кто живет в сто третьем, ну я ему все Это и сказал.

— Спасибо, дружок. А теперь слушай: забудь, что мы с тобой разговаривали. Ты все еще думаешь, будто я на дне. Мне так лучше. Понимаешь?

— Ну…

Я знал, в чем было дело. Старая песня.

— В самом скором времени я загляну и подброшу еще сотню долларов. Как в прошлый раз. Ну, теперь помнишь, что об этом нужно забыть?

— Да, сэр.

— Больше никто, кроме этого вчерашнего страхолюдины не приходил? Может, сегодня? Никто не интересовался мной или моими апартаментами? Рафаэль, а?

— Нет, только он.

— О'кей. Держи ушки на макушке, ладно? Свяжусь с тобой чуть позже. Может, даже сегодня. А ту сотню ты вскоре получишь. Значит, тебе ничего про меня не известно.

Он сказал, что все понял, и я повесил трубку. Потом набрал отель "Эль Энкантадо", коттедж 27. Если ответит мужской голос, придется отказаться от разговора с Глорией. В трубке послышался ее нежный голосок:

— Але?

— Глория? Только не прыгай в окно. Это тот, кто виснет на скалах и летает по воздуху.

— О! — В трубке замолкло, но не на долго. — А я боялась, что…

— Оставим это. Ты одна?

— Да.

— Переключись на главный вестибюль и жди. Я позвоню тебе по внутреннему телефону, с которым все в порядке. О'кей?

— Через пять минут.

Прошло четыре минуты. Сгорая от нетерпения, я набрал номер коммутатора отеля, назвал фамилию Глории и попросил соединить по внутреннему. Когда она взяла трубку, я сказал:

— Все ясно?

— Угу. Это на самом деле ты, Шелл?

— Я. — Ввиду спешки мы свели до минимума всякие охи и вздохи по случаю… и так далее. — Ну что, Глория, скандал еще не разразился? — поинтересовался я. — Слышно что-нибудь относительно партии товара для Торелли от Пулеметчика?

— Нет, Шелл. Я бы наверняка об этом знала. Джордж буквально не отходит от меня, так что он бы обязательно проболтался мне.

— Даже после вчерашнего? Она рассмеялась.

— Даже. Я рвала и метала, а когда успокоилась, объяснила Джорджу, что распсиховалась из-за него, потому что ему может за это нагореть от Торелли. И я как в воду глядела. Второму, этому Шутнику, тоже влетело.

— Отлично. Глория, а ты уверена, что по поводу товара пока ничего не слышно? Может, готовится какая-то сделка, а?

— Нет, Шелл, пока что нет. Джордж говорит, Торелли сам как на иголках. Оказывается, это ужасно важно.

— Да. Скорей всего так оно и есть.

Я никак не мог взять в толк, почему о бумагах все еще не было ни слуху, ни духу. Хотя, подумал я, если Торелли на самом деле на иголках, как выразилась Глория, он с каждой минутой все больше и больше жаждет получить сей лакомый кусочек. Так вот в чем дело… Толково сработано — цена-то растет как на дрожжах. Но и рисковано тоже. Пожалуй, это единственное объяснение тому, почему бумаги не были предложены Торелли в течение двух дней, минувших с убийства Пулеметчика. Но тот, кто прострелил Пулеметчику мозги, сделал это не шутки ради.

Вдруг мне в голову пришла странная мысль, которую сходу выразил словами:

— Глория, а вы с Джорджем расписаны, а?

— Что? Фу, глупый вопрос! Мы расписались в Лос-Анджелесе. Чего это тебе…

— Прошу прощения, я просто так, — перебил я ее. — Забудь.

Черт побери, да ведь я хватаюсь за соломинки. Она живет вместе с Джорджем, и я могу без труда навести справки относительно регистрации их брака. Но это ни к чему. Нет, Глория вне всякого сомнения моя союзница. Итак, окончательно и бесповоротно исключив Глорию из вражеского стана, я имел теперь на одного врага меньше. Что-то мелькнуло у меня в голове, я чуть было за что-то не ухватился… Увы, мелькнуло и скрылось. На какой-то момент мной овладело то самое чувство разочарования, которое посещает человека, стоит ему осознать, что он упустил из виду что-то очень важное. Наконец я сказал:

— О'кей, голубушка, спасибо тебе. Не прозевай скандальчик. Сейчас у меня кое-какие дела, но я позвоню тебе попозже. Ты не ждешь Джорджа?

— Он и сейчас у Торелли в "Лас Америкас". Похоже, он проторчит там весь день.

— О'кей, позвоню попозже. У меня предчувствие, что грядет буря.

— Шелл, будь осторожен.

— Буду, Глория. Пока.

Я повесил трубку. Потом вызвал такси, условился, что водитель будет ждать меня на перекрестке в трех кварталах от дома Марии, подошел к окну и позвал Марию. Она побежала на мой зов, и это было восхитительное зрелище. Впорхнув в переднюю дверь, она плюхнулась на диван и кокетливо изогнулась, отчего сказанное ею прозвучало архидвусмысленно:

— Ты что-то хочешь от меня?

— Да. — Я улыбнулся. — Но я сделан из холодной стали. Мне придется тебя покинуть.

— Уже?

Она слегка нахмурилась.

— У меня уйма дел. Пора. Даже нет времени принять душ.

— Чем-нибудь могу тебе помочь? — серьезно спросила она.

— Нет. Спасибо тебе, Мария. Ты могла из-за меня в такое вляпаться. Здесь сшивается всякая шушера. Я воспользовался твоим телефоном, но вряд ли кому-то известно о том, что я провел у тебя ночь, поэтому с тобой ничего не случится, если ты, разумеется, забудешь, что видела меня после моего прыжка в океан. Я не шучу. Иначе тебя могут сильно обидеть или даже убить.

Она все еще хмурилась.

— Забудешь… Но ведь мы еще увидимся с тобой, правда?

Юмористка. К тому же мне давно пора сматываться.

— Мария, если у меня останется хотя бы одна нога, я к тебе прискачу, — пообещал я. — Но сейчас мне необходимо заняться делом. Тем самым, ради которого я здесь. По крайней мере постараться это сделать.

Я подошел к двери и выглянул наружу. Там вовсю сияло солнце. Мне было страшновато снова очутиться во внешнем мире, ибо я все еще не достиг своей безупречной формы, К тому же и вид у меня был далеко не безупречный: мне явно следовало побриться, и хотя Мария и отутюжила мою одежду, брюки сели и теперь годились разве на какого-нибудь коротышку, а не на мужчину ростом в шесть футов два дюйма. Но как бы там ни было, это были брюки, к тому же единственные.

Мария Кармен коснулась моего плеча. Я обернулся. Она молча обвила меня руками, приподнялась на пальчики и поцеловала в губы. И тут же отошла.

— Это чтобы ты меня не забыл, — пояснила она. — Мы, акробаты, должны держаться друг друга. Ну, а если… если у тебя будет две ноги, возвращайся бегом.

Я смотрел на Марию сверху вниз и думал о том, как мне не хочется с ней расставаться. На ближайшее время у меня и дел всего-то справиться в "Дель Маре", не пришли ли от Джо востребованные мной бумаги. Я не хотел брать с собой Марию только потому, что рано или поздно наверняка окажусь в настоящем переплете. Ей это ни к чему.

— Не беспокойся, я вернусь. Пока не стоит, чтобы тебя видели со мной. Тебя могут обидеть. Не исключено, что сегодня мне предстоит встреча кое с кем из знатных подлецов.

— А что если я тоже не возражаю с ними встретиться? — не без кокетства сказала Мария. Я заметил, что ее глаза при этом остались серьезными. — Мне кажется, я могу оказаться тебе полезной. У меня столько всяких талантов.

— В этом я нисколько не сомневаюсь. — Я ей улыбнулся. — А ты умеешь стрелять?

— Не знаю. — Она нахмурилась. — Но я могу водить машину. Я буду твоим шофером.

— Ты окончательно свихнулась, милая. Я вызвал такси.

— Такси? Зачем? У меня же "кадиллак". Шелл, разреши мне поехать с тобой.

Я заколебался, и она это усекла.

— Хватит разводить сантименты, — быстро сориентировался я. — Ты мне приешься. А я вовсе не хочу этого.

Я попрощался с Марией, развернулся на сто восемьдесят и вышел на божий свет. Я шел тротуаром бульвара Мануэля Алемана под ярким тропическим солнцем, рассчитывая сесть в такси, ожидавшее меня в трех кварталах отсюда. Слева блестел и переливался океан, воздух был напоен ароматами экзотических цветов. И вообще день был чудесный — в такой день нужно кататься на водных лыжах, валяться на солнышке, потягивать кокосовую шипучку под тростниковым навесом клуба "Копакабана" и любоваться обнаженными красотками. В такой день очень жалко умирать.

Глава 14

Я видел вдалеке клуб "Копакабана", лениво колышущиеся ветви пальм, полный прохладной тени навес из тростника. О, если бы я мог сейчас очутиться под его благодатной сенью, погрузить в песок ноги, взять в руку стакан с питьем… Я видел такси, ожидающее меня примерно в квартале от "Копакабаны". Я вовсю размечтался обо всех этих удовольствиях безмятежной жизни, когда возле меня притормозила машина.

Кровь бросилась мне в голову при мысли о том, что меня могли выследить, я стремительно обернулся и уже был готов упасть на мостовую, как вдруг заметил яркое пятно света, оказавшееся "кадиллаком" Марии Кармен. Она высунулась из окна и с изумлением глядела на меня.

Я рассвирепел.

— Какого черта тебе от меня надо? Ты что, хочешь, чтоб я?.. — И оборвал себя на полуслове. Зачем набрасываться на кого-то только из-за того, что чувствуешь себя последним дураком? Я подошел к машине.

— Прости меня, Шелл, — сказала Мария. — Я вовсе не хочу за тобой следить. Только я вдруг поняла, что мне нужно делать. Я подумала, что смогла бы подвезти тебя туда, куда тебе нужно. Мне просто захотелось быть с тобой рядом.

Мария говорила так ласково и виновато, что я почувствовал себя последним подлецом. Она открыла дверцу, и я сел рядом с ней.

— Ты не сердишься на меня? Я сдался.

— Похоже, что нет. В город.

Она повернулась ко мне с улыбкой на губах.

— И я твой шофер?

— Вези. Сама напросилась.

Черт побери, как хорошо, что она рядом. Когда начнется заварушка, всегда успею от нее избавиться.

Мария развернула машину и взяла курс на город. Я велел ей держать путь к "Дель Маре", но припарковаться где-нибудь поодаль, хотя до сих пор ее машина вроде бы не должна ассоциировать с моей персоной. Что ж, пусть Мария теперь знает о моем убогом убежище — она теперь и так почти все обо мне знает.

— Но это отнюдь не райское место, — пояснил я. — Скорей всего обитель мертвецов и символ конца света. Ну и как, все еще тянет туда?

— Да.

Когда мы шли через тесный вестибюльчик, Мария слегка наморщила нос. Очутившись в десятой комнате, я запер дверь на ключ и указал Марии на стул. Единственный стул.

— Ты запер дверь? — удивилась она. — Кого-то ожидаешь?

— Больших тараканов. Они звереют от человечьего запаха.

— Шелл! Прекрати!

— Я ведь предупреждал тебя, что это не игра. Ты сама захотела.

Я ходил из угла в угол. Обычно мне это не присуще, но сейчас что-то не давало покоя, засев намертво в мозговых извилинах. Так бывает, когда я что-то упускаю из виду или же сложив два и два получаю пять. Ну да, это досье: оно где-то рядом, но пока все тихо. Его кто-то придерживает. Снова я задумался над женским аспектом этой проблемы. Чего-чего, а логика здесь есть. Но как вычислить одну-единственную из такого невероятного количества собравшихся в Акапулько женщин? Почти у каждого из этих мошенников есть жены или подружки. Я же знаком только с Глорией и Марией. Глория вряд ли годится — ведь она могла в прошлую ночь поцеловать меня чуть крепче и таким образом от меня избавиться. Мария исключается полностью, хотя она и прилипла ко мне, как липучка. Через минуту мне хотелось колотить себя по башке. Да, за последнее время я здорово отупел. Правда, я больше никого не знаю… Черт побери, а этот дикий "персик" Ив? Та самая красотка, которая выпорхнула из моего туалета? Что она там делала? Мне бы очень хотелось это знать.

— Шелл.

— А?

Я с головой ушел в свои думы и почти совсем забыл про Марию.

— Что случилось? У тебя такой странный вид.

— Минуточку, Мария. Я кое о чем думал.

Я попытался сосредоточиться на том, где меня перебили.

Достал из кармана ключ и отпер дверь. Медленно пересек вестибюль и опустился на стул возле телефона, стараясь припомнить то, что лишь на мгновение всплыло в моем мозгу во время недавнего телефонного разговора с Глорией. Я перебирал в памяти все, связанное с Пулеметчиком: как обнаружил его мертвого, как справлялся насчет него в отеле, ну и все остальное.

Я схватил трубку и набрал "Лас Америкас".

— Буэно? — услышал я голос Рафаэля.

— Тот самый стодолларовый, — представился я. — Кто-нибудь интересовался моими апартаментами?

— Нет. Никаких новостей.

— Подумай хорошенько, Рафаэль, — медленно говорил я. — А вчера? Вчера днем?

— Нет. Я ведь вам уже говорил.

— Значит, никто?

Я чувствовал, как начинает проходить мое возбуждение.

— Ну, ваша жена, разумеется. Но я…

— Идиот! Тупой… — Я заставил себя замолчать, так как сердиться следовало не на Рафаэля, а на себя. — Извини меня. Опиши ее. Какая она из себя?

— Описать вашу жену?!.

— Глупец. Это была не моя жена. Опиши ее.

Два предложения, и я знал, кто она. Да, Ив. Малышка с апельсиновыми волосами. Миссис Якоб Бродни. Моя голова теперь буквально раскалывалась от мыслей. Все просто и ясно, но это скорей похоже на угадывание счета после окончания матча.

Итак, я поселился в "Лас Америкас" и завалился спать, потом встал, справился у клерка, не интересовался ли кто-нибудь моими апартаментами и направился к бассейну. Пока я был там, Ив появилась неведомо откуда и сказала дежурному клерку, что она миссис Якоб Бродни. У клерка не было никаких оснований задавать ей вопросы либо чинить препятствия, тем более, что бронь была на имя мистера и миссис Якоб Бродни, а я представил карточку с этими именами. Я подписался Шеллом Скоттом, но с таким же успехом мог подписаться кем угодно. Для клерка же я был мистером Бродни.

Ив, которая судя по всему разъезжала с Пулеметчиком, была той самой подружкой, с которой он намеревался поселиться в "Лас Америкас". Она и направилась туда, как было заранее решено, но только без Пулеметчика. Почему бы и нет? Я был почти на все сто уверен в том, что ни она, ни Пулеметчик не подозревали, что за ними следят. А так как в Таско Пулеметчик остановился под именем Роберта Кэйна, бронь была на имя Бродни, и она могла с полным основанием решить, что между мертвым Уоллесом Паркинсоном и миссис Бродни, остановившейся в "Лас Америкас", не может быть никакой связи. И не было бы, если бы, застрелив Пулеметчика, она прежде чем удрать вытащила из его бумажника бронь.

— Что она сказала, когда брала ключ? — спросил я у Рафаэля. — Как она объяснила то, что приехала одна?

— Я понял, что она с вами. — Рафаэль явно недоумевал. — Даже… даже если она вам не жена, в Акапулько часто приезжают…

— Ясно. Порядок. Спасибо.

Мне было больше нечего сказать и я повесил трубку.

Все сходится один к одному. Но она не знала, что я оказался здесь раньше. Вот почему у нее буквально отвалилась челюсть, когда она меня увидела. Но эта Ив сметливая штучка, именно такая, какой и должна быть подружка Пулеметчика, она быстро совладала со своим удивлением. "Меня послал Торелли… Ты этот самый Пулеметчик?".. Станцуем?.." Она позаботилась о том, чтобы моя голова вертелась как самая настоящая карусель от ее чар, чтобы у меня не осталось времени задуматься. А потом кинула ключ дежурному и была такова.

Я снова схватился за телефон. Ее необходимо найти. И как можно скорей. Но я не имел ни малейшего представления, где она может быть. И все равно в настоящий момент я знал больше, чем пять минут тому назад.

— Мария! — крикнул я. А сам попросил срочно соединить меня с Глорией.

Мария выскочила из комнаты.

— Заводи машину. Быстро!

Линия была занята. Я положил трубку, заставил себя несколько минут подождать и позвонил снова. Снова занято. Ждать дольше невозможно — я могу вот-вот взорваться изнутри. Я выскочил на улицу и побежал в сторону перекрестков. Но тут навстречу мне из-за угла вынырнул желтый "кадиллак" Марии и, взвизгнув тормозами, остановился. Мария распахнула передо мной дверцу.

— В чем дело? Что стряслось?

— Отель "Эль Энкантадо". Поторопись, женщина. Она нажала на акселератор, и мы помчались. По дороге я обрисовал Марии в общих чертах, что случилось. Она уже знала от меня куда больше, чем нужно. Так что скрывать не было никакого смысла.

Она не задала мне ни одного вопроса, только слушала меня и вела машину со скоростью реактивного самолета. Когда мы свернули к "Эль Энкантадо", я сказал:

— Милая моя, в самом ближайшем времени может вспыхнуть грандиозный фейерверк. На мне стоит клеймо, и девушка, которую увидят со мной, напрашивается, естественно, на крупные неприятности. Ты знаешь слишком много. Тебе лучше устраниться. Высади меня и жми отсюда на всю железку.

— Нет.

У нее было решительное и в то же время веселое лицо. Похоже, она получала удовольствие. Эта Мария очень подходила мне по всем статьям. Она была моей женщиной.

Я показал ей коттедж, она нажала на тормоз, и тяжелый автомобиль замедлил скорость возле номера 27. Я надеялся, что Джорджа нет дома. Если он дома, то, увидев меня, наверняка остолбенеет, и я успею дать ему в зубы.

Дверь оказалась незапертой, но я и не собирался стучать. Я распахнул ее слету и очутился в доме.

В гостиной было пусто, но тут же появилась Глория и в удивлении застыла на месте.

— Шелл!

— Ты одна?

— Да.

— В Акапулько есть девица с волосами апельсинового цвета. По имени Ив. Большие синие глаза, роскошная фигура, красивые ноги. Возможно, специализируется на шантаже. Ты ее знаешь?

— Это похоже на Ив Уилсон. Где ты был? Я все пытаюсь тебе дозвониться. Что ты здесь делаешь?

. — А ты не знаешь, где теперь эта Ив Уилсон? Мне нужно срочно ее найти.

— Она здесь.

— Здесь! В этом доме?

— Нет. В "Эль Энкантадо". Шестой коттедж. Но зачем…

Я бросился к машине, но вдруг остановился. Глория сказала что-то такое…

— Ты сказала, что пыталась мне дозвониться? Зачем? Что стряслось?

— Хотела тебе кое-что сообщить. Раз шесть звонила тебе в "Лас Америкас", но никто не ответил. Я так и думала, что тебя там не окажется, Шелл, но ты не сказал мне, где тебя можно найти.

Я схватил ее за руку.

— Что случилось, Глория?

— Шелл, мне больно.

— Прости, голубушка. — Я отпустил ее руку. — Дело в том, что развязка близка, поэтому у нас совсем нет времени.

— Об этом я и хотела тебе сказать. Не знаю, это то самое или нет, но ты просил меня сообщать все, касающееся Торелли и той партии товара.

Она замолчала. Меня так и подмывало хорошенько ее встряхнуть, но я решил, что это ничего не даст.

— Право, не знаю, что все это значит, но кто-то рассказал Торелли о том, что было у Пулеметчика, а Торелли узнал, что Пулеметчик убит. Мне сказал об этом Джордж. Короче, кто-то хочет за эту ерунду пять миллионов долларов. Глупо, правда?

Мне пришлось сесть. У меня такое творилось в голове, что я не сразу врубился.

Наконец потихонечку там прояснилось. Я видел, как Ив выходит из ванной комнаты с небольшой черной коробкой в руке, в которой, как я решил, у нее косметика и прочая чепуховина. Черт побери, косметика… На самом деле там компромат на моего профсоюзника, которому цена пять миллионов. Я застонал. Все это было, можно сказать, в моих руках. Хотя нет, не совсем. Я помню, как рассердилась и разволновалась Ив, когда я, подавая ей норковую шубу, уронил коробку на пол. А потом она спокойно подняла ее и вышла.

— Глория, когда это произошло? — потребовал я. — Сколько времени назад?

— Я узнала про это всего полчаса тому назад. Не знаю, когда про это узнал Торелли. Джордж был здесь, когда он позвонил.

— Ты хочешь сказать, что Торелли позвонил Джорджу по поводу товара?

— Да. После этого Джордж заглянул ко мне и сказал, что он будет какое-то время занят. Вот откуда я об этом и узнала. Джордж сказал, что ему придется вести какие-то переговоры от имени Торелли. Столько денег, Шелл…

Переговоры… Ну конечно же, Торелли торговался с Ив, сбивал цену. До нуля. Знаю я эти переговоры, для ведения которых такой головорез, как Джордж, прямо незаменим. А эта отважная наивная малышка Ив хладнокровно предложила Торелли: пять миллионов — и товар ваш. И все равно в этой истории мне не все было ясно.

— Глория, полчаса назад у Торелли еще не было этого товара?

— Нет, но он…

— Да, понятно, он обдумывал, как бы его получить. Так говоришь, туда пошел Джордж? Прямо к ней в коттедж?

— Да.

Я встал.

— Глория, где она живет? Боюсь, ее уже нет в живых. Глория! Где этот шестой коттедж? Быстро говори! Глаза у Глории сделались круглыми.

— Напротив, — не мешкая, ответила она. — Виден с нашего порога.

Глория показала, как мне туда пройти. Я бросился со всех ног, предпочитая напрямик, а не по подъездной дороге, которая здорово петляла. Пробегая мимо "кадиллака", я махнул рукой Марии, чтобы она ехала за мной. Не знаю, поняла она меня или нет — я, не оглядываясь, рванул прямо по газону, откуда до коттеджа было ярдов сто.

И тут случилось то самое, чего я так боялся. Нет, я не увидел ничего особенного, а всего лишь мужчину, который вышел из двери коттеджа номер шесть и скорым шагом направился к длинному черному "линкольну", припаркованному поблизости. Сев в него, он мгновенно рванул с места и машина быстро замелькала среди зелени.

Я не замедлил бега, хотя и знал, что уже слишком поздно.

Глава 15

Я еще не пробежал и половины расстояния, а легкие уже отказывали. Я весь вспотел, потому что был очень возбужден и боялся за Ив.

Ив Уилсон я наверняка застану мертвой — одному Богу известно, что может сделать с ней человек Торелли. Уже, вероятно, сделал.

Последние несколько футов я одолел галопом, с разбегу вскочил на маленькое крылечко и толкнулся всем телом в дверь. Она распахнулась, я с трудом удержался на ногах. Комната была почти точной копией гостиной Глории. В ней никого не было. Сразу я ничего не заметил, но когда огляделся внимательней, увидел в открытую дверь напротив меня танцующие тени, которые как-то странно то поднимались, то исчезали. Я бросился в ту комнату и чуть было не упал в огонь.

Меня лишь чудом не вывернуло. Мне хотелось закрыть глаза, отвернуться, уйти — все, что угодно, только бы не видеть этого. На кровати лежала Ив, которая, как я интуитивно чувствовал, была мертва. Увидев пламя, я в первую секунду подумал, что подожгли коттедж, но вскоре сообразил, что не коттедж горит, а человеческая плоть. Запах был столь удушающим, что у меня запершило в горле. Я почувствовал во рту вкус жареного мяса.

Пламя поднималось из большого ведра в изножье одной из двух кроватей прямо передо мной, оно все еще жадно тянулось вверх, желая достать почерневшие связанные лодыжки. Закинутые за голову руки Ив Уилсон были привязаны к спинке кровати, ноги лежали на противоположной, свешиваясь над ведром с горящим огнем.

Все это я увидел сразу же, как только ворвался в комнату: изуродованное веревками прекрасное тело Ив, следы ожогов на белой коже, всклокоченные апельсиновые волосы, кляп глубоко в ее рту. Я с поразительной ясностью запечатлел в мозгу каждую деталь этого ужасного зрелища, а по моему телу тем временем ползли мурашки и к горлу подступал тошнотворный ком. Я видел, что кляп изуродовал ее рот, видел на ее щеках яркие пятна помады, лиловые следы на ее запястьях от напрасных усилий разорвать грубые веревочные путы.

Я размахнулся и отфутболил ведро к дальней стенке. Это был бессмысленный поступок, всего лишь взрыв эмоции, но я не мог вынести зрелище огня, пожирающего плоть, пускай даже мертвую, пускай даже бесчувственную. И тогда она пошевелилась! До меня не сразу дошло, а когда дошло, я сломя голову ринулся к ней. Она снова шевельнулась — слегка повела головой вверх. Должно быть, ее мучитель не очень глубоко засунул кляп — я видел, как он шевельнулся. Ив силилась что-то сказать!

Я вытащил из ее рта комок материи и увидел, что она медленно открывает глаза. При этом я почувствовал то же самое, как если бы у мумии вздрогнули и зашевелились веки. Я видел, как затрепетали длинные загнутые ресницы Ив и поползли вверх веки. На меня смотрели ее глаза, в синих глубинах которых затаились вселенские ужас и боль. Потом шевельнулись ее губы, послышались какие-то звуки, не слова, а именно нечленораздельные звуки: стоны, сдавленные хрипы, страшные, жалобные, леденящие душу. Они впились в меня как острые ножи. Я не мог шевельнуться, не мог оторвать взгляда от этого искаженного мукой лица, а ее дрожащие изуродованные губы силились что-то произнести. Теперь вся комната наполнилась этими страшными нечеловеческими звуками.

Но вдруг я различил слова, искаженные почти до неузнаваемости, похожие на тихие вопли:

— Скажи ему… он звонил Торелли… знает… Мне хотелось успокоить ее, прикоснуться к ней, чтобы исчез кошмар в ее глазах.

— Помолчи, милая, — сказал я. — Успокойся, моя хорошая. Не нужно ничего говорить. Я вызову доктора.

Ее глаза стали еще больше, их взгляд теперь просто-таки впился в мои. Она едва заметно пошевелила головой, и я понял, что это агония. Она силилась что-то сказать, ей хотелось что-то мне сказать, в то время как ее взгляд повелевал мне не отводить своего. Я склонился над ней, она широко раскрыла рот, беззвучно двигая челюстями, ее нижняя губа отвисла, обнажив зубы. И все-таки ей удалось выдавить из себя вместе с последним дыханием:

— Птичьи острова… Птичьи…

Ее черты смягчились, глаза погасли. Рот все еще был неестественно широко раскрыт, а взгляд устремлен на меня, но это уже был взгляд, смотрящий во мрак вечности. Чудесный сложный механизм внутри ее некогда роскошного тела замедлил свои обороты и остановился навсегда. Она погрузилась в полный покой, тот самый совершеннейший покой, присущий лишь одной смерти.

Я смотрел на нее и думал о том, что это она убила Пулеметчика, убила денег ради, и все равно не мог чувствовать по отношению к ней ни злости, ни ненависти, ни презрения, а только сожаление и что-то похожее на скорбь от того, что Ив больше нет на этом свете. Я подошел к изножью кровати, нагнулся над изуродованными обуглившимися ступнями и вспомнил, как они совсем недавно выстукивали в моем номере зажигательный испанский ритм. Я вздрогнул, с трудом подавляя позывы к рвоте. Мне захотелось на улицу, захотелось очутиться на свежем воздухе, на ветру, под солнцем, но я заставил себя остаться здесь еще несколько минут. Для Ив я уже ничего сделать не мог. Она же сказала мне все, что нужно.

Ее убийца пытками вытянул из нее сведения, где спрятаны бумаги, и позвонил отсюда Торелли. Он оставил Ив умирать и даже не погасил огонь. Я снова содрогнулся. Птичьи острова, сказала она. Я знал, что на входе в Залив есть острова такого названия, в милях четырех-пяти от берега. В этот самый момент убийца Ив спешит туда. Да, я знаю, что мне следует делать, и я не могу себе позволить нарушить эти планы и замыслы. Мне еще многое нужно продумать, несмотря на то, что мои мозги отказываются мне служить. Я взял в свою руку безжизненную левую руку Ив. Тот большой перстень с печаткой, который был на ее пальце, когда мы с ней плясали в "Лас Америкас", все еще был на ней. Я осторожно снял его, положил к себе в карман и вышел.

Марии поблизости не оказалось — определенно она не поняла мой безумный жест. Машина стояла возле коттеджа Глории. Я поспешил туда, видя перед глазами навек застывшее лицо Ив. Я прямо-таки сгорал от нетерпения — ведь тот мужчина в длинном черном "линкольне" опережал меня на несколько минут. Вряд ли мне удастся его догнать. Но мне во что бы то ни стало нужно было его догнать.

До этой минуты мне везло, ибо меня не заметил никто из гангстеров, но если я буду вот так расхаживать среди бела дня, меня рано или поздно выследят. Так оно и случилось.

Я находился в пятнадцати ярдах от машины, и Мария уже завела мотор, когда распахнулась дверь коттеджа Глории и на пороге показался Шутник. Не знаю, то ли он увидел меня еще находясь в доме, то ли прямо сейчас, как бы там ни было, он смотрел на меня прищурясь с расстояния двадцати ярдов и, судя по всему, пытался убедить себя в том, что это именно я и что я живой.

Я кинулся к "кадиллаку". "Беги, дорогая, беги!" — кричал я на ходу.

Шутник одним махом преодолел половину разделявшего нас расстояния. Я видел, как его рука дернулась к кобуре под мышкой. Не знаю, то ли Мария видела тускло блеснувшее на солнце оружие, то ли услыхала мой вопль, однако она выжала сцепление и рывком включила передачу. Колеса крутанулись вхолостую, но через мгновение машина уже неслась на сумасшедшей скорости, Я изменил направление. Теперь я бежал наперерез машине, крича на ходу: "Беги, беги, милая!.." У меня не было времени подбирать нужные слова, но я надеялся, что она все равно поймет. Нет, я не собирался воспользоваться ее машиной — мне хотелось, чтобы она как можно скорей улизнула. Подальше от Шутника и всех остальных сподручных Торелли. Я представил на месте Ив Марию — и это было кошмарно.

Пускай Шутник решит, будто я от него убегаю, и у меня по крайней мере появится возможность застать его врасплох. Он сидел у меня на пятках, а я был всего в двух шагах от машины. Мария притормозила. У нее было испуганное и растерянное лицо. Шутник пока не стрелял, наверное опасаясь, что на его выстрелы сбегутся люди, или же думал, что я так или иначе у него в руках. Он уже был рядом и тянул свои ручищи, намереваясь схватить меня на ходу. Я видел краешком глаза все его движения. Перенеся равновесие на правую ногу, я позволил левой проехаться по траве, тем самым тормозя свой бег. Потом рывком перекинул всю тяжесть тела на левую ногу, направив падение в нужную сторону, прямо под жирные ноги Шутника.

Мои плечи стукнулись об его согнутые колени, я растянулся во весь рост на траве, еще и проехавшись по ней физиономией, тут же перевернулся на спину и постарался вскочить на ноги. Шутник полетел кверху тормашками, его приземление было куда тяжелее моего, оружие при этом отлетело в сторону. Он стоял на четвереньках ко мне спиной, но тут же крутанулся на сто восемьдесят. Я увидел перед собой оскал взбесившегося зверя.

Мария остановила машину. Черт бы ее побрал, эту девчонку. Нет, она сумасшедшая — ей нужно немедленно отсюда сматываться. Я вскочил и заорал во всю глотку: "Убирайся к чертовой матери, милая! Ради Бога убирайся отсюда!"

Шутник теперь тоже был на ногах. Опустив вдоль тела свои длинные руки, он двигался на меня. Револьвер поблескивал в траве всего в нескольких футах от него, но он не осмеливался за ним нагнуться. Стоит мне побежать, он поднимет револьвер и застрелит меня на ходу. Оставалось стоять и ждать, когда он подойдет. Эта чертова Мария сидела в своем "кадиллаке" в двадцати футах от меня, не выключая мотора. Она не отрываясь глядела в мою сторону.

Руки Шутника теперь напоминали два железных крюка, которыми он собирался меня обхватить. Если ему это удастся, я погиб — в его жирных руках силы раза в два побольше, чем в моих. Я раскрыл ладони, вытянул руки впереди себя, рассчитывая рубануть ребрами ладоней по его лицу и шее. Мне известно, как это делается, ибо я изучил в свое время все тонкости дзю-до. Да и во флоте меня обучали невооруженной защите. Только надо держаться от него как можно дальше, не то его руки сдавят меня смертельно.

Он подошел ближе. Я отступил на шаг назад и обошел его сбоку. Он кинулся на меня, я нацелился рубануть его по переносице ребром правой ладони, но он вскинул свою ручищу, и удар пришелся в его щеку. Его голова дернулась, а вместе с ней и все тело, и это помешало ему схватить рукой мое запястье. Он схватил его, но другой рукой и стал выкручивать. В моем мозгу мелькнуло видение черной машины, уходящей на бешеной скорости все дальше и дальше от меня. Если Шутник меня одолеет, все кончено, навсегда кончено. Через час в руках Торелли окажется папка с документами. Ну а Шутник, одержав надо мной верх, тут же меня убьет.

Он вцепился в меня мертвой хваткой, я начал падать вниз, увлекая его за собой. Плечи свела жуткая боль, но все же, прежде чем коснуться спиной земли, я сумел выпростать правую ногу и нацелиться ею в живот Шутника, который должен был вот-вот рухнуть на меня всей своей тяжестью. Как только его ноги оторвались от земли, я подался назад и изо всей силы пнул его в живот. Он с жутким воплем перелетел через мою голову и тяжело плюхнулся на землю где-то сзади.

Я обернулся в ту сторону, но мне не удалось схватить его за плечо. Зато и он не смог меня достать. Он барахтался на земле, а я наотмашь рубил обеими руками его мерзкую рожу.

Ребро моей правой ладони попало ему по губам, рассекло их в кровь. Левая угодила по челюсти, потом по кадыку. Я растопырил пальцы, намереваясь выбить Шутнику глаза, но он дернул головой, и удар пришелся в щеку. Он попытался встать, я, изловчившись, прыгнул на него.

Он выгнулся дугой, его рожа была всего в нескольких дюймах от моего колена. Я вмазал ему по челюсти. Ногу пронзила жуткая боль, и мне показалось, будто я сломал коленную чашечку. Шутник плюхнулся на задницу, но все еще не терял надежды встать. Я выпрямился, пересиливая боль в коленке, и ударил его ногой по лицу. Этого было достаточно — Шутник уже был вне игры.

Мария смотрела на меня с раскрытым ртом. Я бросился к машине, прыгнул на заднее сидение и велел ей ехать. Она рванула с места, и я на мгновение оказался прижатым к спинке сидения. Машина неслась на гоночной скорости, делая крен на поворотах и отчаянно срезая углы. Я на ходу перелез на переднее сидение, поближе к Марии.

Шутник стоял на четвереньках и тряс головой. Он был сделан из железа, а поэтому вполне сумеет добраться до телефона и позвонить Торелли. Он так и сделает, как только у него прояснится в мозгах. Вокруг меня сгущались тучи.

Я наклонился, напряженно вглядываясь в лобовое стекло. Мне хотелось, чтобы машина летела еще быстрей. Может, я еще успею. Может быть…

Глава 16

Мария вихрем пронеслась по бульвару Мануэля Гузмана и свернула направо.

— Родная, почему ты не удрала? Мне бы не хотелось впутывать в это тебя.

Она сказала, повернувшись в мою сторону:

— Мне очень хотелось удрать, Шелл. Я испугалась. Но я не смогла это сделать. Бросить тебя, когда… когда тебя могли убить. Нет. Я не могла сдвинуться с места. — Она помолчала несколько секунд, потом спросила:

— Куда мы поедем?

— Не мы, а я. Ты и так уже здорово рискуешь. Тебе стоит где-нибудь спрятаться. — Я вкратце рассказал ей о случившемся: об Ив, о том, что ее убийца теперь несется на всех парусах в сторону Птичьих островов, а может даже уже и там.

— Ты тоже собрался туда? — спросила она. — Но ведь тебя убьют.

Я ничего не ответил. Судя по ее дальнейшим репликам, я понял, что она знает и понимает больше, чем я думал. Она считала, что я должен был прикончить Шутника. Но одно дело убить человека в пылу драки или же спасая собственную жизнь, и совсем другое убить беззащитного. Да, разумеется, мне следовало его убить — ведь в самом ближайшем времени он позвонит Торелли и доведет до его сведения все, что случилось. До этого Торелли позвонил убийца Ив и доложил, где находится коробка с досье, получил от Торелли добро ехать за ней и двинул в сторону островов. Стоит Торелли сопоставить эти два звонка и он будет знать не только то, что я жив-здоров, но и то, что мне известно насчет Ив и я либо держу курс в сторону Птичьих островов, либо гоняюсь за убийцей Ив. Теперь Торелли прекрасно понял, что я отнюдь не простачок, оказавшийся случайно в комнате Пулеметчика. Это плохо, из рук вон плохо. Но куда хуже то, что Торелли с минуту на минуту отправит на Птичьи острова целую банду — за Шеллом Скоттом. У меня остался один-единственный шанс: успеть убраться оттуда до приезда банды Торелли. Только Богу известно, что я буду делать на Птичьих островах. Но бумаги там. И это уже важно.

Мария вдруг свернула на обочину и затормозила. Я видел, что она включила нейтральную скорость и, уронив руки на колени, сцепила пальцы.

— Не могу больше, — призналась она. — После той драки мне кажется, будто я вся рассыпалась на кусочки. Я видел, что Мария вся дрожит.

— Ну-ка вылазь из-за руля, — скомандовал я. — И нечего распускать нюни. Сам поведу машину.

Я быстро поменялся с ней местами.

Мне не хотелось быть грубым, но начни я ее утешать, и станет ясно, что она для меня значит.

Я включил скорость и устремился в док, где можно взять лодку.

* * *

Сзади меня дыбилась вспененная кормой моторной лодки полоска воды, впереди маячил задратый нос, вспарывающий океанскую гладь на выходе из Залива Акапулько. Океан был на редкость спокоен, неподвижен, он словно млел под жаркими лучами солнца. У меня было ощущение, будто я плыву по огромному озеру, вода в котором не шелохнется. В открытом океане тоже было безмятежно спокойно.

Когда я добыл лодку, Мария буквально вцепилась в меня, умоляя остаться. Мне пришлось обойтись с ней довольно грубо. Но, видит Бог, она такая прелесть.

Лодка стоила мне пять драгоценных минут и целую кучу песо, но зато оказалась быстроходной, а лодочник показал точный курс. Птичьи острова уникальны тем, что обитаемы исключительно птицами, а если точнее, то миллионами пронзительно орущих чаек. Это шесть клочков суши среди синих вод общей протяженностью примерно в милю, над которыми в любое время года кружит и парит туча чаек. Они здесь гнездятся, выкармливают птенцов, так что это своего рода их заповедник. Плохо то, что островов шесть, а коробка, насколько мне известно, спрятана на одном из них. Увы, можно лишь гадать, на каком именно. Да, Ив выбрала замечательный тайник.

Теперь мне хорошо были видны эти острова, и я мог точнее скорректировать курс. Но, черт возьми, я понятия не имел, к какому именно острову править, то есть где спрятана эта коробка с бумагами и где рыщет убийца Ив. Одно я знал точно — он уже здесь. Не объезжать же каждый из шести островов: во-первых, на это уйдет слишком много времени, во-вторых, меня обнаружит тот мерзавец, который смертельными пытками вырвал у Ив нужные ему сведения. Ему ничего не стоит совершить еще одно убийство, а у меня даже нет при себе оружия. Я так спешил отделаться от этого Шутника, что даже забыл поднять выпавший у него из рук револьвер.

К тому же меня тревожило то, что убийца Ив услышит шум моей моторки или увидит, как она приближается, спрячется, чтоб подпустить меня поближе и всадит мне пулю в лоб. И все равно отступать нельзя: тогда на бумаги наложит лапы Торелли, а я останусь при пиковом интересе. И не только я, а еще много разного народу. У Торелли эти бумаги назад не получишь.

Я снова оглянулся, боясь пропустить момент, когда на горизонте появится лодка, может даже несколько, с моими преследователями. До сих пор на горизонте как будто бы было чисто, однако теперь я находился на таком расстоянии от берега, что видно было далеко не все. Неумолимо приближались Птичьи острова, и я стал сбавлять обороты мотора, чтобы подплыть бесшумно. На третьем по счету острове в воздух поднялась целая туча пронзительно орущих чаек. Это облако двигалось к центру острова, и я догадался, что убийца там.

Это был самый большой из всех островов шириной примерно в полмили или даже больше и расположенный приблизительно в четырехстах ярдах от ближайшего маленького островка. Возможно, Ив облюбовала его по той простой причине, что здесь можно спрятать тысячу разных коробок или папок с документами, которые, если точно не знать где они лежат, можно искать полгода. Я и не знал, где нужно искать, но все равно нацелил нос лодки на этот остров. В двадцати ярдах от берега, откуда уже были слышны хриплые крики чаек, я заглушил мотор и лег в Дрейф.

Птичий гомон становился все громче и громче. Как только лодка ткнулась в берег, свет застлало белым мельтешением, а гомон казался таким, что меня явно никто не мог слышать. Я видел не дальше, чем на двадцать ярдов вперед, за исключением тех редких мгновений, когда в густом хаосе птичьих тел образовывался небольшой просвет. На острове были скалы и несколько маленьких кривых деревцев и кустиков. И никакой другой растительности. Повсюду землю покрывал толстый слой птичьего помета. И куда ни взгляни были птицы, беспрестанно и громко кричащие.

Я постарался установить, с какого места начался этот птичий переполох, который я наблюдал, подъезжая к островам. Оказалось, что справа и совсем рядом от меня. Он распространялся почти что по прямой линии к центру острова, выходит, тот тип направился туда. Но в данный момент мне был нужен не он, а лодка, на которой он сюда прибыл. Я шел вправо кромкой воды, вспугивая по мере продвижения тучи птиц, пока не увидел лодку. Она была почти такой же, как моя, только чуть поменьше. В ней никого не было. Я отошел от нее ярдов на пятнадцать и решил дождаться его здесь. Он вот-вот вернется, неся с собой бумаги, за которые Винсент Торелли готов отвалить пять миллионов долларов или загубить несметное множество человеческих жизней. Те самые бумаги, которые необходимы мне, без которых не может прожить Джо, которые не прочь бы поиметь Министерство Обороны и ФБР. Ну, а профсоюзные боссы кое-кто еще отдали бы за них все на свете. Этот ирреальный остров был странной декорацией того, что вот-вот неминуемо случится и от чего зависят сотни, тысячи и даже миллионы человеческих жизней.

Минуло пять томительных минут. Я знал, что у убийцы есть оружие, я был уверен, что живым отсюда уйдет лишь один из нас. И был необычайно спокоен: ведь рано или поздно такая минута должна была наступить, и мне было радостно от того, что она наконец наступила. Я рассчитывал застать убийцу врасплох, что, как известно, наполовину увеличивает шансы к победе.

Птицы заслоняли от меня солнце, их беспокойные тени другой раз подолгу маячили на одном месте. Сверху сыпались перья, а то вдруг какая-нибудь большая чайка касалась крылом моего лица. В пронзительных птичьих криках растворялись все иные звуки, даже шум моря.

Я не слышал его шагов, но птичьи крики стали громче и тревожней, а белый хаос вокруг пришел в неистовое движение. Я приготовился к встрече, подчиняясь какому-то внутреннему инстинкту, широко расставил ноги и стиснул кулаки. Во рту у меня пересохло, а сердце готово было выскочить наружу.

И тут я его увидел.

Сперва лишь на короткое мгновение: он был в тридцати ярдах от меня, вокруг него кишмя кишели птицы. Но я его узнал, ибо Джорджа Мэдисона я не мог не узнать. Ну да, я рассчитывал встретить именно его, Джорджа Мэдисона, который вел "переговоры" от имени Торелли, вероятно, с тем, чтобы вернуть расположение Торелли. Я был рад, что это именно он. Я хотел, чтобы это был он, тем более что нам рано или поздно придется выяснить отношения, а Джордж Мэдисон был из тех, кто может выстрелить в спину. Наконец мы были один-на-один с Джорджем, и во мне вскипела ярость при мысли о вынесенных благодаря ему унижениях, на нее отозвалась каждая клеточка тела. Снова в ноздрях был запах горелого мяса, почти такой же острый, как в тот момент, когда я переступил порог спальни Ив.

Все эти ощущения я пережил за какую-то долю секунды. Я медленно двинулся ему навстречу, стараясь не прозевать просвета в хаосе, чтобы ударить первым. Стремительный удар — вот мой девиз, иначе Мэдисон успеет догадаться, что на острове кто-то есть и примет необходимые меры.

Я снова его увидел — теперь он был на расстоянии шестидесяти футов, то есть всего почти двадцати ярдов. Я оттолкнулся изо всей силы, провалившись по щиколотку в мягкую почву и совершил прыжок в его сторону. Он увидел меня, когда я был уже в тридцати футах от него. Он нес в правой руке черную коробку. Ту самую, которую я видел до этого у Ив Уилсон.

Джордж Мэдисон вскинулся, ошарашенный моим появлением буквально из ниоткуда, а точнее из шумного хаоса снующих взад-вперед белых и серых тел и хлопающих крыльев. Одному Богу известно, что пришло ему в голову в тот момент: то ли он решил, что я встал со дна морского, чтобы свести с ним счеты, то ли его неповоротливый умишко просто определил мою личность и так же неповоротливо приказал ему действовать.

Мой замысел удался. Повинуясь рефлексу самообороны, Джордж швырнул в меня коробкой, сам попытался освободившейся рукой достать из-под пиджака оружие. Коробка попала мне в лицо, но я не почувствовал никакой боли. Мое тело всей своей массой, помноженной на скорость, стукнулось о его тело. Звук был точно такой, как при ударе топором по стволу дерева. Он пошатнулся, упал на спину и покатился. Я удержался на ногах, сделал шаг в его сторону и нацелился в него обеими ногами.

Он был поражен натиском, но тоже знал, что дело идет о жизни или смерти, поэтому когда я еще был в воздухе, он успел чуть-чуть откатиться в сторону. Я заметил, что он поднял руку и, извиваясь подо мной как змея, нацелился мне в горло растопыренными пальцами. Я мотнул головой, схватил его за руку и стал ее выкручивать, пытаясь повалить его на землю и навалиться на него сверху. Он с трудом удержался на коленях. Его рука дернулась за оружием.

Я схватился за рукав его пиджака и изо всей силы потянул вниз. Я прекрасно понимал, что эта драка не похожа на мою драку с Шутником, который брал лишь своей силой. Джордж был борец под стать мне. Судя по предыдущим ударам, он знал кое-какие приемчики и мог в считанные секунды убить меня голыми руками. Так же, как и я его.

Я вцепился в его рукав, пытаясь не позволить руке дотянуться до рукоятки револьвера, другую руку занес над его головой, целясь ему в переносицу. Мы стояли на коленях, утопая в вонючем иле. Джордж быстро наклонился, и удар скользнул по лбу. Теперь Джордж нацелился мне в солнечное сплетение, и я знал, что от удара его растопыренных пальцев может лопнуть мое сердце.

Я отпрянул в сторону. Моя правая рука еще не совсем преодолела инерцию удара, так что тело ничем не было защищено. Мне удалось сделать рывок вперед и влево. И все равно его пальцы буквально вспороли мою грудную клетку, пронзив все мое существо нестерпимо острой болью.

В тот момент Джордж мог без особого труда справиться со мной, если бы снова не потянулся за оружием. Я сделал подкат, встал на колени и рубанул его изо всей силы по руке. Я слышал звук своего удара и видел, как он выронил оружие.

Никто из нас не рискнул его поднять, этот тяжелый автоматический кольт 45-го калибра, который теперь лежал между нами, поскольку мы оба боялись сделать хотя бы одно неверное движение. Мы хорошо представляли возможности друг друга и отдавали себе отчет в том, к чему может привести хотя бы малейшая оплошность. Стоя на коленях в грязи, мы не спускали друг с друга глаз. Совсем как два первобытных существа, ведущие борьбу за выживание в девственном болоте, над которым гомонят и кружатся птицы.

Джордж слегка подался назад в надежде, что я попытаюсь дотянуться до оружия и окажусь на какое-то время беззащитным. Я подтянул к себе ноги и встал одновременно с ним. Мы двигались навстречу друг другу: медленно, осторожно, кругами, как это делают звери в джунглях, выжидая подходящий для нападения момент.

Он сделал выпад левой рукой. Я отступил на шаг назад правой ногой, чувствуя как ко мне потихоньку возвращается уверенность в собственной силе, поколебленная тем жутким ударом. Внезапно коленку пронзила острая боль — это была та самая коленка, которой я ударил Шутника в челюсть, — и я почувствовал, что ей не выдержать моего веса. Мои растянутые сухожилия и связки не слушались меня, я стал заваливаться вперед, но в последний момент ухитрился приземлиться на колено и выпрямиться. Боль была нестерпимой, но я забыл про нее, увидев как Джордж размахнулся и прицелился мне в лицо. Я выбросил вверх левую руку и сумел поймать его запястье. Он упал прямо на меня, я еще сильней стиснул его запястье. Мы покатились по земле, в какой-то момент ему удалось схватить меня свободной рукой за правое запястье. Он его тут же выпустил, и я сумел привстать на одно колено. Я затряс головой, дабы прочистить мозги, но тут же у меня померк перед глазами свет, и я рухнул на спину, сраженный внезапным ударом.

В двух футах от себя я видел его искаженную бешенством физиономию. Он сделал движение левой рукой, в ней тускло блеснул металл автоматического кольта. Вот, оказывается, чем он меня ударил — когда мы катались по земле, он нащупал свой кольт и, схватив его, использовал как дубинку.

Дуло смотрело на меня, готовое в любой момент выплюнуть смерть. Да, всего через секунду кто-то из нас двоих окажется на том свете. Упершись левой рукой в землю, я выбросил вперед правую, нацелив окостеневшие пальцы в мягкое, ни чем не защищенное место под его грудной клеткой. Дуло смотрело мне прямо в глаза, он уже нажимал на курок, когда мои пальцы вошли в его податливую плоть. Я тут же их отдернул, рывком откатившись в сторону, но все равно у меня было ощущение, будто моя рука по локоть вошла в его живот.

Он так и не успел спустить курок. Он медленно опрокидывался навзничь, и я видел, как его лопнувшее сердце сжалось в последний раз. Я знал, что Джорджу остается жить считанные секунды.

Так оно и вышло.

Он умер, лежа на спине с подвернутой под себя ногой. Сжимавшие оружие пальцы разжались. Я подхватил кольт и присел, чтобы перевести дух и унять дрожь, периодически сотрясавшую все мое тело. Над нами с криками кружили чайки. Некоторые из них садились на землю и передвигались по ней смехотворно неуклюжими шажками.

Я обвел взглядом окружавший меня пейзаж, потом сосредоточил его на лежавшем рядом теле. Довольно странное место для чей бы то ни было могилы. И лишь по чистой случайности этот остров станет могилой Джорджа, а не моей собственной. Когда я отсюда уйду, на его труп усядутся чайки, похожие на грязно-белых стервятников, и жизнь снова войдет в привычную колею. Вероятно чайки поначалу будут проявлять интерес к человеку, который неподвижно лежит на земле, но скоро перестанут обращать на него внимание и будут, как обычно, кружиться с криками в воздухе, а может даже топтать его застывающее тело и восковое лицо. Со временем он превратится в такой же ил.

Черт с ним. Он это заслужил.

Я встал, направился к тому месту, где лежала черная коробка и, взяв ее, вернулся к Джорджу. — Обшарив его карманы, нашел серебряный ключик, который подходил к замку в коробке, положил его себе в карман и направился к своей лодке, не забыв прихватить Джорджев кольт. Коленка вроде бы вела себя нормально, если я не перетруждал ее излишними движениями. Но у меня страшно болел бок, а тело, казалось, превратилось в один сплошной синяк.

Увидев лодку Джорджа, я взял правее, влез в свою лодку и начал отталкиваться от берега. И только сейчас окинул взглядом окрестности.

Сражаясь с Джорджем, я забыл обо всем на свете, тем более о них. Но они были рядом. Они спешили ко мне, уверенно рассекая океанскую гладь. Вооруженные силы Торелли.

Глава 17

Они увидели меня, а я их. Они сидели в двух лодках, по трое в каждой, то есть всего шесть против одного меня. Черт побери, у меня было шесть патронов, может даже семь, так что мне предстоит сущая безделица: одолеть шестерку профессиональных убийц а потом их перестрелять. Даже еще может остаться пуля для мага и волшебника, ибо нужно быть настоящим магом и волшебником, чтобы одолеть эту шестерку.

Разумеется, узрев этих бандюг, я не стал стоять на месте и дожидаться нападения. Я точно псих ринулся в глубину острова, вздымая на пути тучи чаек. В одной руке я сжимал черную коробку, в другой автоматический кольт 45-го калибра. Я понимал, что мне нужно как можно скорей отделаться от этой коробки. Мои шансы уйти отсюда живым равнялись нулю, но несмотря на это, черная коробка казалась мне важнее собственной жизни. Мне оставалось только надеяться на то, что они ее не заметили — ведь с такого расстояния я сам был всего лишь неясным пятном. Если они ее не заметили, я мог куда-нибудь ее задевать и поклясться, что не видел никакой коробки в глаза. Потом за ней явится мой призрак.

Я бежал изо всей мочи. Бежал просто так, лишь бы быть от них подальше, как вдруг меня осенило, что в случае если мне удастся уйти отсюда живым, неплохо бы знать, где искать коробку. Я стал приглядываться к местности, стараясь найти подходящее местечко, но видел лишь чаек.

Я замедлил свой бег, приметив впереди искривленное дерево, самое высокое на всем острове. На его верхушке были три причудливо сросшиеся ветки. Вполне подходящее место, тем более, что в данный момент бессмысленно держаться за эту коробку. Прислонившись спиной к стволу дерева, я отмерил двадцать шагов, нагнулся и вырыл руками ямку фута в два глубиной. То, что называлось здесь землей, было очень легко рыть голыми руками. Я положил коробку в ямку, присыпал землей и утоптал ногами. Зарытый клад. Наверняка никто никогда не зарывал клады в такой земле, в какой я зарыл этот.

Я вернулся к дереву и дулом кольта нацарапал на стволе маленькую закорючку себе на память, потом, чтобы запутать следы, стал топтаться возле дерева. Я протоптал от него тропинки в двух противоположных направлениях, чтобы сбить преследователей с толку. Завершив сей блистательный маневр, я еще раз обежал вокруг дерева и только тогда серьезно задумался над тем, что мне делать.

Нужно было мотать отсюда как можно скорей, однако для этого существуют лишь три пути: земля, воздух, вода. Ни одним из них я воспользоваться не мог. Годится лишь какой-то четвертый путь, то есть измерение. Ведь земля обрывается в океан, по воздуху я ходить не умею, а проплыть несколько миль мне попросту не позволят. Так что выбор средств у меня весьма ограничен. Все лодки с той стороны, откуда теперь наяривает эта шестерка торпед[5]. Вот именно, мне нужен торпедный катер. Увы, этот маленький остров подвергает человека испытанию на сверхвыносливость.

Я повернул назад, решив обогнуть остров по берегу и таким образом очутиться возле лодок. Через пять минут я уже был поблизости от лодки Джорджа. Там стоял один из этих торпед, к счастью, спиной ко мне. Всего один. Может, мне повезет. Пока я усиленно соображал, то ли мне выстрелить в него и таким образом привлечь внимание его дружков, то ли подкрасться незаметно и шарахнуть его по голове. Но кто-то шарахнул по голове меня.

* * *

Я чувствовал, будто в каждой артерии, питающей мой мозг, стучит молот. Вместе с кровью эти удары достигали моего темени, которое вдруг сделалось мягким — с каждым ударом сердца там точно что-то шевелилось. Ко мне возвращалось сознание, ибо я уже видел розовый свет, просачивающийся сквозь мои опущенные веки.

Я не сразу сориентировался. Мне и раньше случалось терять сознание, и для того, чтобы прийти в себя, я глядел, на потолок. Сейчас я смотрел на скопище глупых суетливых птиц. Птицы, небо, птицы… Очень все странно. Похоже, я слишком часто теряю сознание.

Я попытался повернуть голову влево, чтобы оглядеться по сторонам, но тут же получил сильный удар в челюсть, поэтому мне расхотелось глядеть по сторонам. Теперь челюсть болела сильней затылка. Я приложил к ней ладонь и нащупал опухоль. Зубы были целы, но во рту было полно крови.

— Повернись, Скотт! — потребовал чей-то скрежещущий голос, и я как дурак повиновался. Бац! Снова удар. Раздался взрыв смеха. Ну да, очень смешно.

— Вставай! — потребовал тот же скрежещущий голос. Еще чего захотели! Тогда бросьте мне веревку, я вцеплюсь в нее зубами и попытаюсь встать. Но так или иначе мне удалось сесть. Я огляделся. Все шестеро были здесь. Кошмар.

Редкостное скопление кретинов. Самцы, у которых ум заключается в мышцах, завсегдатаи пляжей, гоняющие мяч на виду у девушек. Любители выделывать всяческие трюки на турниках и скалить зубы в ответ на восхищенные взгляды. Достойное сожаления сборище.

— Вставай! — снова потребовал скрежещущий голос.

Я нашел его обладателя и вперился в него взглядом. Мамочка, лучше бы я его никогда не видел.

Это было существо, которое разве что может пригрезиться в страшном бреду. Одна половина его физиономии была меньше другой, и если та, меньшая половина казалась не так безобразна, то лишь потому, что была меньше. В довершение всего у него был абсолютно голый череп и маленькие черные глазки, похожие на двух мушек, усевшихся на вершине огромного расплющенного носа. Из ноздрей свисали космы жестких черных волос, похожие на заблудившиеся усы.

Судя по всему, Торелли отправил сюда самые сливки своего общества, чтобы запугать меня до смерти.

— Ну, Скотт, где же бумаги? — вопрошал Скрежещущий Голос.

Итак, мы переходим к делу.

— Какие бумаги?

— Послушай, Скотт, не напрашивайся. Если я задаю тебе вопросы, ты должен отвечать на них без запинки и без вранья.

Дело принимало поганый оборот. Я подумал про зарытую неподалеку черную коробку и про то, что случится, если эти субъекты ее отроют. Они теперь все сбились в кучу вокруг Скрежещущего Голоса и не спускали с меня глаз. Все как один вооружены, а у одного на груди болтается полевой бинокль. И у всех без исключения зверские физиономии. Конечно, я постараюсь протянуть как можно дольше, но если Скрежещущий Голос возьмется за меня по-настоящему, все равно рано или поздно заговорю. Есть такие штучки, которые развязывают язык, когда уже не остается сил вопить от боли.

— Ты что, не понимаешь человеческого языка? Что тут происходит? Где Мэдисон?

Выходит, они еще не обнаружили его.

— Мэдисон? На кой черт он мне сдался? Скрежещущему Голосу мой ответ пришелся не по вкусу. Он выпятил челюсть, при этом шевельнув усами.

— Думаешь, почему я не выколотил из тебя мозги?

Только потому, что без них ты не сможешь ответить на мой вопрос. Но я уже теряю терпение. Ты приехал сюда не забавы ради.

— А почему бы и нет? Обожаю птичек.

Бац! Я снова упал на спину, но теперь уже не стал вставать. Скрежещущий Голос схватил меня за грудки и заставил сесть. Я слышал, как он велел одному из своих сообщников обыскать местность. Тот отвалил.

— Скотт, я помогу тебе вспомнить. Мне известно, что ты двинул сюда следом за Мэдисоном, чтобы раздобыть бумаги. Мне известно, что они здесь. Теперь тебе тоже известно, что мне это известно. Отвечай быстро — где они, и ты проживешь дольше.

Ну да, ровно настолько, сколько времени уйдет у них на поиски черной коробки.

Я стиснул зубы и сказал:

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Его огромный кулак опустился прямо на то место, где у меня солнечное сплетение, и я задохнулся от боли. Скрежещущий Голос схватил меня, приподнял над землей и снова трахнул кулаком. Сперва я смутно видел, как надо мной нависал кулак. Потом не видел ничего.

На сей раз я долго не приходил в себя. Увидев сквозь опущенные веки слабые проблески света, я лишь с большим трудом и далеко не сразу сумел их поднять. Я сделал это, автоматически следуя ритуалу возвращения в сознание, однако, подняв веки, сразу же понял, что этого вовсе не следовало делать. Скрежещущий Голос снова схватил меня за грудки, заставил сесть и изо всей силы хлестнул по обеим щекам. Я, можно сказать, был готов. Правда, мне с самого начала стало ясно, что в его планы не входит меня убивать, а лишь заставить поверить в то, что он хочет меня убить. Но от этого не легче.

— Я устал от твоих штучек, — сказал он теперь уже совсем зверским голосом. — Сейчас начну считать твои косточки, а ну-ка встать!

Я с трудом поднялся на ноги. В вертикальном положении мои мозги вроде бы заработали лучше. Мне следовало как можно скорей изобрести, что им ответить. Да, они знают, что я здесь делаю, но все-таки стоит попытаться запудрить им мозги.

Если мне удастся их убедить, что Мэдисон добрался сюда раньше, чем я, и уже отбыл с бумагами, они, возможно, не станут убивать меня на месте, а возьмут с собой, чтобы проверить на вранье. Зыбкие доводы, тем более, что убедить их будет отнюдь не просто. Но это давало хоть какую-то надежду.

И тут все пятеро как по команде повернули головы налево.

Я сделал то же самое.

Никакой надежды. Полный крах. Тот, шестой, приближался к честной компании, волоча за одну ногу Джорджа Мэдисона.

Глава 18

Подойдя вплотную к своим дружкам, он бросил ногу Джорджа Мэдисона на землю. Мы, семеро живых, с суеверным ужасом взирали на мертвого, потом взоры шестерых обратились на одного меня.

Эта нога, упавшая с глухим стуком на землю, произвела на меня куда более удручающее впечатление, чем все полученные удары. Я смотрел на нее и думал о том, что скоро буду вот так же лежать на земле. Тот тип все время тащил тело волоком, какое-то время даже вниз лицом. Глаза у Джорджа были открыты, но они бы ни за что не смогли теперь видеть, даже будь он живым. Лицо покрывали синяки и ссадины, широко открытый рот осклабился в жуткой гримасе. Ужас один.

Я был не лучше — губы распухли, язык в укусах моих же зубов. Хоть зубы пока целы. Кстати, и у Джорджа тоже.

Скрежещущий Голос сделал шаг в мою сторону. Пока не было сказано ни слова, однако я знал, что мне вряд ли удастся убедить их в том, что Мэдисон скрылся вместе с бумагами.

— Так ты не знаешь, где Мэдисон, да? — вкрадчиво поинтересовался мой палач. — Он упал и убился, да? Что ж, Скотт, для начала я, кажется, сломаю тебе правую руку.

— Погоди! — Я набрал в себя побольше воздуха. — Да, я приехал сюда вслед за Мэдисоном. У нас, как ты знаешь, была ссора и я затаил на него зло. — Интересно, надолго ли хватит у него терпения, но пока я еще был на ногах. — Я приехал сюда буквально следом за Мэдисоном. Он меня увидел. У нас возникла ссора и… Да, я оказался сильней.

— Ага, конечно, — кивнул Скрежещущий Голос. — У Джорджа была сорокопятка, но он не захотел в тебя стрелять.

— Мы… мы сперва поговорили. Поспорили. Он подошел ко мне слишком близко, и я отнял у него револьвер.

Скрежещущий Голос разразился смехом. Это был жуткий смех.

— Отнял. Ха-ха-ха.

Он полез к себе за пазуху и вытащил оттуда револьвер. Это тоже был автоматический кольт 45-го калибра. Он снял предохранитель и нацелил в меня дуло.

Мне захотелось испариться. Я был буквально одержим этой идеей.

— Ну же, Скотт, отними у меня ружье, а? У тебя это здорово выходит.

Он от души потешался.

— Эй, глянь-ка! — крикнул кто-то из их компании. Все обернулись туда, куда он указывал пальцем, и почти одновременно увидели лодку. Это была длинная белая штуковина, скользящая по гладкой поверхности океана в нашу сторону. Я молил Бога, чтобы в ней оказались пограничники.

На расстоянии примерно пятидесяти ярдов от нашего острова лодка сделала крутой вираж, и я увидел, что в ней двое. Лодка повернулась к нам кормой и стала удаляться.

— Пошли вглубь, — велел Скрежещущий Голос. — Людям ни к чему знать, что здесь происходит. — Он вперился в меня кровожадным взглядом. — Соображаешь, что будет с тобой, если не расколешься?

— Да. Ты расколешь мне голову.

Он срубил меня одним ударом.

Я производил на них впечатление стойкого человека, хотя на самом деле это отнюдь не так. Я даже не собирался таковым прикидываться. На сей раз я не потерял сознания, но перед глазами все-таки поплыло. Он заставил меня силой подняться, с треском рванув на мне рубашку. Вместе с кожей. Похоже, он собирался заняться мной основательно, и я затряс головой, чтобы привести в норму мозги.

— Эй! — завопил один из бандюг. — Да вы гляньте! Не выпуская моей рубашки, Скрежещущий Голос повернул голову. Все остальные, в том числе и я, тоже. Лодка мчалась прямо на нас, в нескольких футах затормозила и развернулась. За ней следом что-то тащилось. Я снова затряс головой. Или у меня было что-то со зрением, или же сзади лодки на самом деле подпрыгивала на волнах женщина.

Именно женщина, потому что она была в чем мама родила. А у голого человека, вы знаете, очень легко определить пол. Теперь эта голая женщина подпрыгивала на волнах позади сделавшей разворот лодки, описывая великолепную дугу. Она приблизилась к нам, скользя по океанской глади на лыжах.

Подпрыгнув на макушке волны, женщина чуть было не выпрыгнула на берег, но тут же, резко развернувшись, весело улыбнулась и помахала нам рукой.

— Глядите! Да глядите же! — орал тот бандюга. — Да она же голая!

Я не отрываясь глядел на Марию Кармен, быстро уменьшающуюся в размерах.

Лодка сделала вираж, и все повторилось один к одному. Я не мог поверить своим глазам. Торпеды пялились на нее как бараны, даже Скрежещущий Голос. Он так и не отпустил мою рубашку, в другой руке он держал на уровне моей груди кольт. Рука, сжимающая мою рубашку, слегка затрудняла мой маневр, но я блестяще вышел из положения, которое было отнюдь не блестящим.

Сделав шаг вперед, я подошел к нему вплотную и изо всей силы вломил коленкой между ног, что было, как скажут все порядочные люди, запрещенным приемом. Да, я применил этот запрещенный прием, который удался на славу. Скрежещущий Голос буквально задохнулся от боли и стал падать. Я выхватил у него кольт и приставил дуло к его виску.

Он буквально повис на мне, а трое из его банды, стоявшие примерно в шести футах от нас, испустили вопли. Я обнял своего бывшего палача левой рукой и привлек к себе, словно мы с ним танцуем танец. У меня в кулаке был крепко зажат автоматический кольт со взведенным курком.

— Убирайтесь, или…

Я не закончил свою угрозу, потому что один из бандюг, тот самый, который все время держал в руках револьвер, направил на меня его дуло и стал целиться. Я понял, что ему плевать на Скрежещущий Голос, лишь бы удалось всадить пулю в меня.

Я трижды нажал на спусковой крючок, надеясь, что хотя бы одна из пуль достигнет цели. Ее достигли две. От первой бандюга завертелся волчком, от второй отлетел футов на пять от того места, где стоял до выстрела.

Это охладило пыл его дружков, тем более, что оружие было лишь у одного из них, а дуло было направлено куда-то в землю примерно посередине между мной и бандой.

— Кончай! — заорал я. — Бросай! Бросай оружие!

Я взял его на мушку, он бросил револьвер. Остальные застыли в нерешительности, потрясенные внезапностью случившегося. Я стал пятиться назад, к воде. Я все пятился, хотя вода уже дошла до бедер, и все время держал на мушке оставшихся на берегу бандюг. Потом я крикнул: "Эй вы, ублюдки, разбегайтесь!" и нажал на курок. Я разрядил весь барабан, целясь поверх их голов. Они с воплями разбежались в разные стороны.

Я бросил Скрежещущий Голос в воду, швырнул на берег кольт и пустился вплавь.

И тут появилась Мария.

Жаль, что в этот момент не заиграл оркестр: бум, бам, та-ра-рам. Лодка замедлила бег, и моя Мария опустилась в воду в нескольких футах от меня.

— Вот, бери. — Она тяжело дышала.

Хотите верьте, хотите нет, но я взял в руки водную лыжу, которую она подтолкнула в мою сторону. Я крепко вцепился в нее, лодка набрала скорость, и я превратился в настоящего дельфина: вверх-вниз, вверх-вниз. Когда мне начинало казаться, что я шмякнусь об океанское дно, я вдруг оказывался на верхушке волны. Это был нелегкий путь, но он вел меня к жизни. "Да ведь ты, Шелл, счастливчик", — подумал я.

Еще какой — катаюсь на водных лыжах в Акапулько.

Глава 19

Как только мы очутились в лодке, я сграбастал Марию в охапку и запечатлел на ее устах страстный поцелуй. Она уже надела на себя то, что на ней было в момент нашего расставания в доке, так что поцелуй был не настолько страстным, каким он мог быть в иной ситуации.

Парень лет сорока в синем пиджаке, белых брюках и кепке яхтсмена, который сидел за рулем, тактично не обращал на нас внимания. Мы устроились на сидении сзади его.

— Как это тебе удалось? — спрашивал я Марию. — Честно говоря, до сих пор не верится.

Она улыбалась мне и щурила свои карие глаза. Ее мокрые темные волосы, плотно облепившие маленькую головку, казались совершенно черными.

Я видела, как эти жуткие субъекты заявились в док и наняли там две лодки, — рассказывала Мария. — Ты мне сказал, что это за люди. Они и выглядели ужасно. Я наняла лодку. — Она кивнула головой в сторону яхтсмена. — Ну, не наняла, а просто взяла, потому что Джим — мой старый друг. Я зашла к нему, и мы вместе поехали сюда. — Она улыбнулась. — И вот я здесь.

— Да. Во всей своей красе. Уверяю тебя, ты была само совершенство. Все внимание переключилось на тебя. Но скажи мне во имя всего святого, как тебе это пришло в голову?

Она рассмеялась.

— Мысль о водных лыжах пришла мне еще на берегу. Я решила, что бандюги могут что-нибудь заподозрить, если увидят приближающуюся лодку. Но если они увидят, что это просто кто-то катается на лыжах, будет уже не так подозрительно. Сперва я хотела встать на лыжи прямо в своем платье, но когда мы увидели тебя и эти лодки на берегу, я… я решила поступить иначе. — Она хихикнула. — Я подумала: они, возможно, захотят на меня посмотреть, а ты тем временем сумеешь улизнуть.

"Они, возможно, захотят на меня посмотреть". Какая потрясающая скромность! Я снова ее поцеловал.

Мария рассмеялась, потом нахмурилась.

— Ты сумел…

Я покачал головой и вернулся к своим мыслям о деле. Мы еще не слишком далеко отъехали от острова и, повернувшись назад, я увидел на берегу лодки и крошечные фигурки людей. Погоню еще не снарядили. Их больше интересовали бумаги, чем я. К тому же нужно было вытащить из воды Скрежещущий Голос.

А что если…

Я поделился своей идеей с Марией, и она дала инструкции Джиму, нашему водителю. Лодка развернулась и заскользила в обратном направлении.

Это была очень быстроходная лодка, еще быстроходней той, на которой приехал на остров я, уж не говоря о лодках этих бандюг. Так что от погони мы всегда сможем уйти. Сейчас мы держали курс на островок поменьше, расположенный в трехстах-четырехстах ярдах от того, который оккупировали эти подонки. Мне нужно было, чтобы они заметили мои маневры, и я очень рассчитывал на бинокль.

Мы объехали вокруг маленького острова, при этом не спуская глаз с соседнего, но ни одна из лодок не кинулась за нами в погоню. Наконец мы пристали к берегу, я выпрыгнул из лодки, спугнув целую тучу чаек. Жаль, что пришлось высаживаться сюда после океанской ванны, ибо здешнее чайки по всей вероятности пьют мексиканскую воду прямо из-под крана, а ее достаточно и нескольких капель, чтобы напал хронический понос. Да, здешние чайки явно больны. Но я несмотря ни на что упрямо шел вперед, пока не скрылся из виду. Тогда я огляделся по сторонам и, заметив несколько сухих кустарников, наломал с дюжину палок длиной с фут, снял рубашку и завернул в нее палки. Потом зачерпнул горсть землицы и положил ее в карман брюк. Проделав этот маневр, бросился к лодке, держа сверток впереди себя на вытянутых руках. Это было довольно дешевое представление, но если кто-то следил за мной в бинокль, оно могло показаться весьма многозначительным. Они же не знали, на каком из островов нужно искать этот сверток или коробку, а я, честно говоря, опасался, что целая банда верзил может начать перепахивать остров и еще, не приведи Господи, наткнется на спрятанную мной коробку. Если же мой трюк удался, все может обойтись.

Я прыгнул в лодку, и мы отчалили.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда мы с Марией вылезли из лодки на узкой полоске пустынного пляжа. По пути Мария объяснила мне, что Джима она знает с тех самых пор, как первый раз выступала в Акапулько. К моменту расставания мы все трое были друзьями, Джим уехал, а мы с Марией шли по песку в сторону дороги.

— И куда мы теперь, Шелл? — поинтересовалась она.

— Мы?

— Мы. И упрямо тряхнула головой.

— В этот мертвый отель. Там вполне безопасно. Попасть туда оказалось несложно. "Кадиллак" Марии остался на причале Джима, мы взяли такси, из которого вылезли в трех кварталах от "Дель Маре". По пути туда мы посетили несколько маленьких лавчонок, пока не нашлось то, что требовалось. Но то, что требовалось, я не купил, а украл, чтобы впоследствии никто не мог сказать, что видел, как мокрый, грязный и побитый субъект, наверняка этот самый Шелл Скотт, покупает эту штуковину. И чтобы Мария ее покупала, я не хотел. Черную коробку оказалось не просто найти, но тем не менее я ее обнаружил, правда, довольно старую, в грязной лавчонке, за которой приглядывала сонная старуха. Мария завела с ней беседу, Г а я тем временем совершил кражу. Она была не совсем такой, как коробка Ив, но тоже черная и примерно того же размера. В третьей лавчонке я обнаружил и стащил маленький красный брусок сургуча, в небольшой аптеке, farmacia, купил газету, в которую все завернул.

Когда мы прибыли в отель, я имел на руках, можно сказать, все необходимое, за исключением… Взяв ключ, мы с Марией направились в комнату № 10, ибо я надеялся, что это местечко еще ни кем не засвечено. Однако когда мы туда вошли, я понял, что это не совсем так.

Тот тип целился мне в пупок из большого револьвера и у него, надо сказать, не дрожала рука. Ему было примерно столько же лет, сколько мне, и вид у него был довольно презентабельный. Если не считать револьвера. Я захлопнул дверь ногой.

— Вы Джон Б. Смит? — спросил тип.

— Да. Кто победил на выборах?

— Костелло.

— Черт побери, приятель, ты меня даже испугал. Не ожидал увидеть тебя в моей комнате. Он улыбнулся и спрятал револьвер.

— Вот. — Он кивнул на стул в углу, на сиденье которого стоял новенький кейс, и приблизился ко мне. — Я подкупил клерка, чтоб дал мне ключ. — Он перевел взгляд на Марию. — Не знал, что в этом замешана девушка.

— Это не совсем так, — сказал я. — Но если я даже объясню, ты ни за что не поверишь. Ни за что. Спасибо, дружище.

— Все о'кей. Мне хорошо заплатили.

Он пожал мне руку и ушел. Но сперва мы договорились насчет его револьвера. Теперь, когда он избавился от этого кейса, оружие ему было ни к чему. Чего не скажешь обо мне. Он оказался сговорчивым малым. Правда, Джо велел ему помогать мне во всем.

Когда он ушел, Мария спросила:

— Что это такое, а?

— Сейчас покажу, голубушка. Ты заслужила. Я положил кейс на кровать и раскрыл его. Джо проделал большую работу: все было на месте и выглядело вполне достоверно. Здесь была информация насчет Лайлы, а также факты, касающиеся сомнительного прошлого Джо (я велел ему непременно их сюда включить). Еще тут была целая пачка письменных показаний, фотографий, протоколов, фотодокументов, бобина магнитофонной пленки.

Все это имело весьма внушительный вид, хотя и было подложным, за исключением информации о Лайле и фактов, касающихся членства в партии. Ни один из этих документов не мог быть использован в качестве шантажа против Джо либо кого-то еще.

— Это то самое, за чем все охотятся, — сказал я Марии. Она раскрыла от недоумения рот. А так как она была в курсе дела о шантаже, мне осталось лишь растолковать ей подробности.

— Точнее, это то самое, за чем все охотятся, но в исполнении Шелла Скотта. Гляди.

Я разложил на кровати все свои сокровища: черную коробку, сургуч, подложные бумаги, перстень с печаткой Ив Уилсон — хвала создателю, что эти бандюги не догадались меня обыскать, — и коробок со спичками. Запихнув бумаги и пленку в черную коробку, закрыл ее и запер на ключ, потом слегка испачкал грязью, которую прихватил в кармане с птичьего острова, и стал капать сургучом на замок, пока там не образовалась небольшая красная горка. Итак, черная коробка была набита бумагами, заперта, замок запечатан сургучом с четко впечатавшимся "И". Когда сургуч окончательно застыл, я перевернул коробку и встряхнул. Все было в полном порядке, и даже печать ни капельки не пострадала. Я почистил перстень, засунул его в карман и проверил револьвер. В барабане оказалось пять патронов. Теперь я был, что называется в полной боевой готовности.

— Я не совсем понимаю, — призналась Мария. Я ей улыбнулся, хотя мне в тот момент было вовсе не до улыбок.

— Понимаешь, эта черная коробка может сойти за ту, за которой я, как ты понимаешь, бегал на тот маленький остров.

— Но ты ведь принес оттуда сухие палки.

— Угу. Только люди Торелли, которые были на большом острове и видели меня, думают, что это не палки. — Я указал пальцем на коробку. — Они-то думают, что это вот это.

Она все поняла и изумленно уставилась на коробку. Мне же было не до изумления. Я знал, что если до Торелли докатились слухи о том, что коробка у меня, издан приказ куда более строгий, чем предыдущий: схватить Шелла Скотта. Поэтому вполне вероятно, что каждый бандюга в Акапулько, каждый знаменитый гангстер во всем мире теперь только и думают о том, как бы меня схватить. Для Торелли и его клана я теперь куда более значительная фигура, чем Джо Эдгар Гувер[6].

Мне оставалось поступить только таким образом, ничего другого мой лихорадочный мозг изобрести не смог. В противном случае мне либо следует забыть навсегда про настоящие бумаги, либо отвалить на тот свет. В случае же, если я их заграбастаю и таким образом обведу Торелли вокруг пальца, меня разыщут даже под землей. От мафии и ее международных разветвлений не скроешься. По крайней мере на этом свете. Понятно, я иду на известный риск, но на что только не решишься ради спасения собственной шкуры.

Итак, в самом ближайшем будущем я собирался довести до сведения Торелли, что черная коробка, которая ему так нужна, находится в этой комнате. Торелли всего-то и знал, что Пулеметчик вез ему какие-то бумаги наподобие тех, которые я только что запихнул в коробку. Настоящих бумаг он сроду не видел. За исключением Джо их видели только Ив и Пулеметчик. Оба последние уже покойники. К тому же я, к счастью, заронил в голову Арчи мысль о том, что Пулеметчик, возможно, был не прочь обвести вокруг пальца Торелли. Арчи наверняка выскажет это предположение кому-нибудь еще, может, уже и высказал. Итак, на моей кровати лежат те самые бумаги, с помощью которых Пулеметчик собирался обвести вокруг пальца Торелли.

Нужно во что бы то ни стало заставить Торелли попотеть, добывая эти бумаги, тогда ему само собой поверится в то, что они необычайно важные. А для этого одного сценария мало — нужны еще и актеры. Дабы получилась афера в стиле Пулеметчика, который был мошенником крупного калибра.

У мошенника, пытающегося подцепить на свой крючок простофилю, хлопот не меньше, чем у продюсера бродвейской постановки. К примеру, ему требуется свести этого олуха в так называемую маклерскую контору, в которой все так же как и в настоящей маклерской конторе, да только все это сплошное надувательство. Здесь мошенники и их дружки рвут друг у друга из рук телеграфную ленту, печатающую последние биржевые новости, записывают курсы акций, выигрывают и проигрывают тысячи долларов; повсюду снуют клерки-мошенники, имеющие респектабельный вид жулики делают громадные вклады, на табло растут цифры, кассиры отваливают кучи денег. И у нашего простофили начинают течь слюнки. Но вся прелесть состоит в том, что наш олух не подозревает, что его обвели вокруг пальца. Непременные слагаемые успеха здесь нетерпение со стороны клиента и расходы на реквизит по части заинтересованной стороны.

В той мелкой афере, которую задумал я, мне принадлежала роль мошенника, а Торелли — нетерпеливого клиента. По крайней мере я надеялся, что она ему сгодится, так как нетерпения он уже проявил достаточно. Если мне повезет, то Торелли, заполучив бумаги и уяснив себе, что они фальшивые, решит, что это Пулеметчик с самого начала задумал его надуть. И прекратит поиски настоящего мошенника.

Реквизитом, с помощью которого предстояло разыграть для Торелли небольшую пьеску, предположительно даже с убийством, был этот вонючий отель и черная коробка с бумажным хламом. Хладнокровное убийство сделает ее куда более впечатляющей, даже вполне жизненной. Итак, мне требовался актер, который согласен подставить себя под пулю во имя успеха моей постановки. Одним словом, кандидат в покойники. Обдумав все за и против, я решил взять на эту роль Абеля Самуэлза, Шутника.

Прекрасная кандидатура. Он присвоил мой кольт, он придумал эту шалость с ночным купанием и битьем головой об пол, он свел меня лицом к лицу с Торелли, он организовал за мной погоню после того, как я вышел от мертвой Ив Уилсон. Он же, разумеется, и позвонил Торелли, став виновником моих приключений на планере в обществе шестерых убийц. Наверняка за ним и другие долги водятся. Причем немалые.

К тому же Шутник обожает всяческие розыгрыши. Вот пускай и разыгрывает себе на здоровье. На этот раз главным образом себя.

Что ж, осталось только найти Шутника и убедить его следовать за мной. В высшей степени вероятно, что он будет возражать.

— Мария, как бы я ни любил тебя и твое чудесное общество и как бы ни был благодарен тебе за все, что ты для меня сделала, тебе лучше отсюда уйти, — сказал я. — Примерно через час тут будет очень людно. Я иду выполнять небольшое поручение, а после вернусь сюда. А ты лучше мотай подальше. Встретимся чуть позже где-нибудь в другом местечке.

Она сидела нахмурившись и не спуская глаз с черной коробки.

— Шелл, все остальное я, кажется, поняла, но зачем сургуч и печатка?

— Зачем сургуч? Если Торелли получит эту коробку и если у него в тот момент будет все в порядке с пищеварением, сургуч заставит его поверить в то, что вещь настоящая, а не фальшивка. То есть после Ив ее никто не открывал.

— Но при чем этот перстень с "И"?

— В этом-то и вся соль. Увидев сии ухищрения, он решит, что Ив перед тем, как закрыть коробку, запечатала замок сургучом с печаткой, чтобы ее нельзя было раскрыть, не повредив сургуч. Он цел, понимаешь, хотя коробка в чьих только руках ни побывала. Ловко, а? И этот перстень настоящий, а не поддельный.

Мария все хмурилась.

— Понимаешь, ее убили эти бандюги, — пояснил я. — Ясное дело, им не захочется, чтобы тело нашли, поэтому как только стемнеет… — Я выглянул в окно и увидел, что уже смеркалось. — Одним словом, скоро они выволокут тело из коттеджа и куда-нибудь его скинут. Но сперва снимут все, что могло бы помочь полиции опознать труп. Найди они перстень, и сразу стало бы ясно, что к чему… О, господи!

Да, я красиво сработал. Просчитал на несколько ходов вперед. Грандиозно. Но только этот проклятый перстень все еще у меня в кармане!

Трюк с печаткой не был гвоздем моей постановки, хотя он очень может помочь убедить Торелли в том, что перед ним оригинал. Так что нужно не мешкая отправляться в "Эль Энкантадо" и, если тело Ив все еще там, надеть на его холодный негнущийся палец этот злополучный перстень.

Глава 20

Я притаился в кустах в каких-нибудь пятидесяти футах от коттеджа № б, гадая, там ли еще тело Ив или же за ним уже приходили молодчики Торелли. Если не приходили, то вот-вот придут.

Марию я буквально силой впихнул в такси. Потом обнаружил на обочине незапертый "чеви", соединил провода зажигания и был таков. Мне не хотелось, чтобы меня приметили таксисты. А тачка мне потребуется потом, для перевозки Шутника. Разумеется, в том случае, если я останусь живым. Я поставил "чеви" на другой стороне улицы и пробрался на территорию "Эль Энкантадо" ни кем не замеченный. Оставалось преодолеть еще футов пятьдесят. Времени было, что называется, в обрез.

Вполне может быть, что в данный момент целый полк убийц и прочих подонков пашет из конца в конец большой остров и тот маленький по соседству. Или даже все шесть островов. Если даже в самое ближайшее время не обнаружится настоящая коробка, мои передряги вот-вот завершатся.

Меня что-то подстегивало и подзуживало изнутри, хотя ноги едва волочились. Я подкрался к коттеджу и минуты три-четыре прислушивался, есть ли кто внутри. Тишина. Скорее всего тело уже вынесли. И все равно так не хочется заходить в дом.

Я взобрался на крыльцо, собрался с силами и толкнул дверь. Она медленно отворилась, глухо скрипнув петлями. Я снова почувствовал этот запах — он, похоже, стал еще сильней. Я почувствовал позывы к рвоте, но быстро с собой совладал. Переступив порог и очутившись в кромешной тьме, я ощупью пробирался в сторону спальни. Постоял с минуту, уцепившись за косяк двери, потом решительно переступил порог. Когда я обходил вокруг кровати, стараясь не прикоснуться к изуродованным до неузнаваемости ногам Ив, мои израненные мускулы болезненно напряглись и вообще я был близок к обмороку. Тьма была кромешная. Я нащупал рукой кровать. Где-то здесь… Моя рука непроизвольно отдернулась, коснувшись окоченевшего холодного тела Ив.

Но ничего не поделаешь. Я провел рукой по ее холодному плечу, нащупал кисть, все еще привязанную к спинке кровати. Потом достал из кармана перстень и надел его на тот же самый палец, с которого снял.

И тут послышались звуки, которых я так опасался. У меня внутри все похолодело. Да, это был голос, мужской голос, и он доносился со стороны входа. Итак, сюда явились люди Торелли, они уже входят в дом. Я опередил их на каких-то три минуты. Они могли подъехать на машине, но я не слышал ее шума и, разумеется, не видел никаких огней. Они уже поднимались на крыльцо, вполголоса матерясь.

Мне оставалось лишь лечь плашмя на пол и как можно скорей и бесшумней запихнуться под кровать.

Когда они вошли в спальню, один приглушенно спросил:

— Ты закрыл входную дверь?

— Да, — отозвался второй. — Зажги свет. У меня по спине мурашки бегают.

В комнате вспыхнул тусклый свет.

— Какой жуткий бардак, — пробормотал другой. Они приблизились к кровати, и я затаил дыхание. Их ноги были приблизительно на расстоянии фута от моего лица. Их двое. Ну, а третий мог остаться у входа.

— Дай нож. Нужно скорей с этим кончать.

Когда скрипнули пружины кровати, я позволил себе сделать осторожный выдох, потом вдох и снова затаил дыхание. Наконец кто-то из них сказал: "Помоги мне завернуть ее вот в это". И грязно выругался. Через несколько секунд они подняли тело — скрипнули в последний раз пружины, освобождаясь от веса, тяжелые шаги стали удаляться.

Я слышал, как где-то поблизости заработал мотор, выждал еще минут пять и лишь тогда вылез из-под кровати и выскользнул в темноту ночи.

Проехав пляж Кадета, я приткнул "чеви" в укромное местечко и вскарабкался на подъездную дорогу, ведущую к отелю "Кадета". От Глории я знал, что Шутник проживает здесь, но не знал точно, в какой комнате и дома ли он. К тому же я не испытывал ни малейшего желания, чтобы меня здесь увидели.

Когда вблизи очутился какой-то мальчишка-мексиканец, я дал ему песо и попросил его сбегать в отель и сказать посыльному, чтобы принес мне виски со льдом. Через пять минут появился посыльный с виски. Я дал ему стопесовую бумажку, что составляет чуть больше одиннадцати долларов Соединенных Штатов. Он был несколько озадачен, но я пояснил, за что я даю ему эту сотню, к которой вскоре прибавлю еще одну. Он кивнул и с удовольствием взялся отнести Абелю "Шутнику" Сэмюэлу бутылку виски как знак симпатии одной поклонницы, которая, если тот не возражает, пройдет, вихляя своим аппетитным задом по коридору и постучит к нему в дверь. Он, разумеется, будет один?

Через несколько минут прибежал посыльный и сообщил, что Шутник уже чистит зубы. Еще за сто песо он показал мне комнату, где жил Шутник. Она числилась в списках отеля как "бунгало", и там проживала всякая шушера. Бунгало было расположено немножко в стороне от основного здания, в нескольких футах от столовой под открытым небом. Разумеется, на краю утеса и, разумеется, с великолепным видом на Залив. Мой приятель проживал наверху, в угловой комнате.

Спотыкаясь в кромешной тьме, я спустился по наклонной дороге и подогнал "чеви" к самому бунгало. Взобрался по лестнице на второй этаж и направился к этой угловой комнате.

Вынув из кармана свой тяжелый кольт, я игриво поскребся в дверь кончиком мизинца. Строение буквально содрогнулось, когда Шутник (330 фунтов веса) радостно кинулся мне навстречу. Он распахнул передо мной дверь и продемонстрировал в вопле радости свои воспаленные гланды. Я стукнул ему по лбу дулом револьвера. Так сильно, что наверняка вскочит шишка.

Он все еще мог на меня кинуться, поэтому я как можно свирепей рявкнул:

— Марш назад, Шутник, не то размажу по коридору твои мозги!

Он отступил на несколько шагов в глубь комнаты, не спуская с меня пристального взгляда. Я вошел и ногой захлопнул за собой дверь.

— Повернуться задом! — скомандовал я.

— Что за…

— Повернуться!!!

Он стал медленно поворачиваться, и я быстро занес над его головой свой тяжелый револьвер. Он заметил краем глаза этот мой маневр, взревел, дернулся назад, но я сильно стукнул его по макушке револьвером. Он закачался и стал падать, успев ухватить меня обеими руками за ноги. Мне нужно было очень осторожно выбирать места для ударов, поэтому я, слету перехватив револьвер за дуло, от души угостил Шутника рукояткой по затылку его большой головы. Он соскользнул на ковер и замер в неподвижности.

Я запер дверь на ключ и обвел взглядом комнату, желая убедиться в том, что мы одни и что никто не сможет заглянуть снаружи. Оружие Шутника, еще один автоматический револьвер 45-го калибра, лежало в верхнем ящике комода. Рядом с ним лежал мой любимый кольт 38-го калибра специальной модели. Я забрал их оба и вернулся к Шутнику, теперь представляя из себя ходячий арсенал оружия. Он уже начал шевелиться, но встать все еще был не в силах.

— Как здоровьичко, Шутник? — поинтересовался я. — Хорошая шуточка, правда?

— Что… — Он затряс головой и приподнялся на несколько дюймов от пола. — Что происходит? В чем дело?

Я подошел к нему, держа револьвер за дуло, чтобы можно было орудовать рукояткой.

— За что ты меня стукнул?

— Помнишь "Эль Пенаско", а? В меня швырнули женщину и я упал. И, между прочим, ударился головой. Больно. Вот за это тебе и шишка. Око за око. Потом ты, помнится, вышел на сцену и стукнул меня головой об пол. Вот тебе за это.

Я снова треснул его по голове, и он снова затих. Потом я включил электрический вентилятор на потолке, брызнул в Шутника водой, и он стал приходить в себя. Я ждал, пока он окончательно придет в себя, хотя у него после этого долго будет кружиться как у пьяного голова.

— Мы идем в гости. Шутник, — сказал я ему. — Вдвоем. Сегодня ты мой напарник.

Он сидел на полу и щупал лапищей затылок. Лапища была в крови. Он ошарашенно уставился на кровь, потом перевел взгляд на меня.

— Да я тебя, говно проклятое…

Необходимо было снова его стукнуть. Пришлось зайти сзади и перегнуться через спинку стула. Все удалось в лучшем виде.

Остальное не стоит того, чтобы его описывать, скажу только, что когда мы вышли. Шутник послушно шел рядышком со своим старым дружком Шеллом. Разумеется, я поступил бесчеловечно, но я спасал свою жизнь. Мы добрались до моей машины, сели в нее, и Шутник совсем выбился из сил. Потом я подъехал к своему отелю со стороны переулка и втащил Шутника через окно. Это было не так-то просто — попробуйте втащить в окно сразу три мешка цемента. Меня так и подмывало доставить его в свою комнату прямо на машине, но все-таки я в конце концов его туда втащил, отогнал "чеви" подальше, на улицу Доминикуилло, и вернулся в свой номер. Войдя туда через окно — к тому времени я уже делал это в высшей степени профессионально, — я закрыл его и запер на шпингалет, спустил жалюзи и задернул плотные шторы. Шутник все еще спал сном младенца.

Он проснется если, конечно, не сыграет в ящик. Но это меня уже не касалось. Это касалось Винсента Торелли, которому Шутник должен позвонить. Между прочим, пора Шутнику позвонить Торелли и сказать, где находится он и эта черная коробка. Похоже, сперва придется его еще несколько раз огреть, а когда он станет сговорчивым, научить, что нужно говорить.

Глава 21

Мне, разумеется, пришлось приложить немало усилий, но наконец, все было готово. По крайней мере сцена. Я бесконечно репетировал с Шутником.

Теперь он был со мной вполне откровенен, рассказал о том, что делал после нашей драки в "Эль Энкантадо" и прочие подробности, которые были мне необходимы, дабы исключить малейший шанс на провал. Я знал, что он позвонил Торелли сегодня днем после нашей драки, и тот велел ему обыскать мою комнату в "Лас Америкас", а с меня самого не спускать глаз. Аналогичный приказ был отдан почти всей банде гангстеров. Торелли якобы предполагал, что эти бумаги я либо держу при себе, либо знаю, где они. Выходит, тот, с биноклем, видел, как я ломаю комедию на острове, и пришел к определенным выводам.

Но то, что на острове вовсю пахали, я узнал лишь после того, как Шутник позвонил из "Дель Маре" Торелли. Если так будет продолжаться (что не исключено до тех пор, пока эта черная коробка не окажется в руках Торелли), все мои старания вполне могут пойти насмарку.

Поэтому пора начинать представление. Что и сделал Шутник, позвонив Торелли. Вот краткое содержание его (разумеется, составленного мной) монолога: он видел, как я вылез из белой моторной лодки на пустынном пляже и что со мной была красивая девушка. Он (то есть Шутник) набросился на меня и отнял какую-то черную коробку. Сейчас он уже в городе и жаждет сбыть это барахло Торелли всего за какой-то миллиончик. Торелли ответил, что он подумает. Само собой разумеется. Шутник не сказал Торелли, где он в данный момент находится. Он только сказал, что через час снова выйдет на связь, и если у Торелли к этому времени будут готовы шуршики, ему в мгновение ока доставят эту коробку.

Потом на сцену вышел я. Выждав ровно пять минут, я позвонил Торелли лично и подтвердил все, сказанное Шутником, разумеется, в собственной интерпретации. Еще я добавил, что выследил Шутника и сообщил Торелли, где он теперь скрывается: улица, отель, номер комнаты и даже переулок, куда выходит окно. Далее я сказал, что лишь сегодня узнал от Шутника, кто на самом деле хозяин этой коробки, и как только мне стало известно, что хозяин — сам великий Торелли, я решил от нее откреститься. Я из кожи вон лез, чтобы его умилостивить, и к концу разговора Торелли заверил меня, что если у него в руках окажется оригинал, а не фальшивка, между нами не может быть никаких недоразумений. Очень бы хотелось в это верить.

Я занялся окончательными приготовлениями. Положил черную коробку посередине кровати, чтобы тот, кто войдет в дверь, увидел ее прямо с порога, поставил единственный стул спинкой к окну, выходящему в переулок. Потом поднял жалюзи, но портьеры оставил закрытыми, открыл окно, вылез в переулок и посмотрел, как все выглядит с улицы. Портьеры были достаточно плотными, поэтому я мог различить лишь очертания спинки стула и ничего больше. Я вернулся в комнату тем же путем, закрыл и запер окно, но жалюзи опускать не стал.

И огляделся по сторонам. В правом углу, если стоять лицом к двери, был небольшой чуланчик. Я несколько раз отворил и затворил его дверцу, чтоб убедиться, что она не скрипит. Чулан был расположен очень удобно — входная дверь, открывшись, полностью его собой закрывала.

Шутник сидел на полу, так как совсем недавно пришлось снова его стукнуть. Голова у него была в крови.

— Сядь на стул, Шутник, — скомандовал я. Он послушно встал с пола и плюхнулся на стул.

— А теперь слушай меня внимательно. Он мотнул головой и тупо уставился на меня, не проронив при этом ни звука.

— Когда я щелкну пальцами, ты встанешь и подойдешь к двери, потом вернешься и сядешь на свое место.

Он облизнул губы. Он все еще был чумной и не соображал, что происходит. Я повторил это несколько раз, потом щелкнул пальцами. Он встал, слегка покачиваясь, подошел к двери, потом вернулся и сел на прежнее место. Я все время держал его на мушке кольта, но это, похоже, было излишне.

Мне было противно на него смотреть. Еще противней было от того, что пришлось избить его до такого состояния. Я смотрел на во всем послушного мне Шутника и как-то не верилось в то, что останься он в живых, через какую-нибудь недельку, может, даже меньше, он вышиб бы мне мозги или на худой конец разыграл, причем непременно на виду у соответствующей публики. А мне хотелось жить, и этот древний инстинкт самосохранения во мне не менее силен, чем во всех остальных живых существах. Шутнику никто не навязывал его образа жизни, а убийца и насильник, как правило, умирает не своей смертью, о чем наверняка знает. И я не вынуждал его становиться подонком. К тому же он прихоти ради швырнул меня в океан.

Потянулось ожидание. У Шутника слегка прояснились мозги, он тоже начал нервничать. Но, разумеется, не так, как я. Особенно сейчас, когда собрался вернуть ему оружие. Нет, не только потому, что боялся, как бы он ни воспользовался им — ведь я не знал, куда войдут эти головорезы: в дверь или в окно — а мне нужно было подготовиться к их появлению. Если они войдут в дверь, то в таком случае у Шутника в руках должно быть оружие. Я его окликнул и, все так же держа на мушке, швырнул ему автоматический кольт — сорокопятку.

— Это для чего?

— Держи, Шутник, и помалкивай.

Он тупо уставился на меня, вернее, в дуло моего любимчика, потом положил сорокопятку себе на ляжку, Я достал из кармана еще один револьвер и держал его наизготове в левой руке. Снова потянулись долгие минуты ожидания.

Шутник облизнул губы, нахмурил лоб и огляделся по сторонам.

— Что за…

— Закройся! — шикнул я.

Он это и сделал.

Прошла еще минута. Усилием воли я заставил свои уши улавливать малейший звук. Теперь мне было слышно, как дышит Шутник, даже как дышу я сам, как легонько поскрипывает под его толстой задницей стул. Мимо проехала машина, кто-то спустил в туалете воду. Других звуков пока не было.

Наконец я услышал тот самый звук, которого давно ожидал. Может, правда, мне показалось?.. Какое-то тихое царапанье со стороны переулка. Всего намек на звук, игра моего лихорадочного воображения. На всякий случай я щелкнул пальцами. Похоже, нас собираются навестить со стороны окна.

Шутник не шевельнулся, а лишь тупо уставился на меня. Я снов щелкнул пальцами и повел головой в сторону двери. Он вздохнул, нахмурился, затем нерешительно встал со стула, подошел к двери и вернулся назад. Здорово я его натаскал. Он снова вернулся на свой стул. Тень от его большой головы падала на тяжелую портьеру.

Я ничего не услышал — ни даже шороха, как обычно бывает при выстреле из двадцатидвухкалиберного с заглушкой. Но я смотрел на занавеску и видел, как там, точно по мановению волшебной палочки, появилась маленькая дырочка, услышал, как звякнуло оконное стекло. Даже не глядя на упавшего вниз лицом Шутника, я знал, что в его затылке теперь точно такая же дырочка.

Что ж, у него был шанс, но, увы, он оказался невезучим. Вот что полагается за то, что вступаешь в единоборство с Торелли.

Я юркнул в чулан и осторожно прикрыл за собой дверь, оставив лишь маленькую щелку, из которой был виден край черной коробки. Взвел курки у обоих револьверов и стал ждать гостей. Оставалось лишь гадать, кто они и сколько их будет, одно я знал твердо: они придут. Будем надеяться, что никто из них не станет заглядывать в чулан, в противном случае начнется настоящая война.

Раздались шаги, открылась дверь. На какое-то мгновение воцарилась полная тишина.

— Вот она, — тихо произнес мужской голос.

Прошелестели шаги. Я видел, как протянулась рука, потом щелку загородило чье-то туловище. Когда щелка открылась, коробки на кровати уже не было. Снова шаги, выключили свет, закрылась дверь. И больше ни звука.

Я еще минут пять просидел в чулане, стараясь почти не дышать. Потом осторожно открыл дверь. Со стороны переулка в комнату просачивался слабый свет. Здесь не было никого, кроме Шутника. Коробка исчезла. Все сработало как часовой механизм.

Мне нужно было выбраться отсюда ни кем не замеченным. И как можно скорей, ибо настоящая коробка все еще не у меня. Птичьи острова даже днем показались мне очень неуютным местом, не говоря уже о ночном путешествии туда. Да и бандюги из свиты Торелли все еще могли там околачиваться. Я вздохнул, проверил свое оружие, вышел из чулана и направился к окну.

Теперь, когда я подъезжал к Птичьим островам в кромешной тьме, у меня было совсем иное ощущение. Море бурлило, огонь на кокпите лишь усиливал мрак. Как и робкая бледная луна сквозь тучи. Мне было очень одиноко, хотя со мной поехал Джим, тот парень в кепке яхтсмена, который сегодня днем вез нас с Марией. Она тогда же сказала мне, где он живет, и я, сев в свой у кого-то позаимствованный "чеви", направился прямо к нему.

Из отеля мне удалось выбраться вполне благополучно. Однако целых десять минут ушло на то, чтобы дойти до улицы Доминикуилло, где я оставил машину. Мне был нужен именно Джим, потому что у него была хорошая собственная моторка, к тому же он мог свезти меня на этот остров даже ночью: я бы наверняка промазал и уплыл бы в открытый океан. Мы целый час просидели у него дома и только потом направились к цели.

— Уже близко, — сказал Джим и погасил на кокпите огни. Мрак полностью подчинил нас себе.

Впереди маячили какие-то темные очертания.

— Это тот самый? — спросил я.

— Да. Большой.

Джим заглушил мотор.

Лодка с легким шелестом ткнулась носом в берег. Я нервничал. Ночью птицы не кричали так громко, как днем, однако вокруг нас повсюду была жизнь, выражавшая себя в шорохах, движениях и редких вскриках. Я выпрыгнул из лодки и, очутившись по щиколотку в воде, направился в сторону суши.

У меня был с собой кольт 38-го калибра и фонарь, но фонарем я решил пользоваться только в крайнем случае, кольтом же вовсе не хотел. Может быть, на острове теперь никого нет, но все-таки стоило подстраховаться. Джим постарался причалить там же, где днем, и я через пять минут полностью сориентировался. Потом двинулся в глубь острова, спугивая по пути стаи чаек, которые с истошными криками взлетали из-под самых моих ног. В тусклом свете луны они были похожи на тени призраков. Я шел, озираясь по сторонам.

Дерево я искал целый час. Даже возвращался туда, откуда начал. Теперь я знал, что оно где-то поблизости. Я больше не осторожничал — ведь если на острове кто-то был, он бы давно себя так или иначе обнаружил. С фонарем куда лучше, и я быстро отыскал мое дерево. Луч фонаря выхватил причудливо сросшиеся три ветки возле его верхушки. Я нашел свою отметку на стволе, прислонился к нему спиной, отмерил двадцать шагов. И стал копать.

Яма была уже фута два глубиной, но я пока ничего не нашел. Что ж, отмеряя эти двадцать шагов, вполне можно было ошибиться на фут либо два. Обливаясь потом, я откидывал руками землю, расширяя ямку по кругу от того места, где начал копать. Мне не давала покоя мысль о том, что кто-то из банды Торелли мог наткнуться на эту коробку, причем именно тогда, когда я плел свои интриги против Торелли.

Наконец рука наткнулась на что-то твердое. Я вытащил этот предмет из земли и направил на него луч фонаря.

Она. Черная коробка.

Вот и все. Остальное уже мелочи.

Глава 22

Горячее южное солнце вовсю жарило песок и купалось в голубых водах Залива Акапулько. Я пил кокосовую шипучку из огромного кокосового ореха, только на этот раз не в "Лас Америкас", а под тростниковым навесом клуба "Копакабана" расположенном почти у самой кромки прибоя на чудесном пляже того же названия.

У меня еще все болело — прошло лишь два дня с тех пор, как я выкопал на острове эту коробку, — но я все равно чувствовал себя замечательно, наслаждаясь ощущением собственной чистоты. Еще бы: с тех достопамятных пор я три раза пропотел в парилке и восемь раз принял душ. Но больше всего меня радовало то, что отныне я мог открыто ходить по городу, заходить в отели и бары, и никто не собирался меня убивать. Определенно между мной и Торелли установился мир, поэтому я, похоже, еще чуть-чуть покопчу небо.

То, что я сумел раздобыть коробку-досье, а к тому же еще обвести вокруг пальца Торелли, наполняло мою душу гордостью. Дальше все шло как по маслу. Я рассмотрел этот хлам в комнате другого задрипанного отельчика: бумаги, фотокопии, фотографии наподобие тех, которые мне прислал Джо, но только на сей раз подлинные. Там было все то, о чем говорил Джо, и даже больше — исчерпывающий отчет о всех его действиях за два последних месяца, фотографии Лайлы и пухлого симпатичного ребенка, еще несколько фотографий Джо и Лайлы, уже не такие симпатичные, доказательства жульничества и махинаций с профсоюзными фондами, даже протокол весьма странных переговоров относительно забастовки, а также какое-то загадочное налогообложение профсоюзов, о чем Джо словом не обмолвился.

И, конечно, документ Министерства Обороны. По поводу него я так ничего толком и не понял, хоть и держал этот документ в руках. Это был перечень баз управляемых ракет, разбросанных по всему миру сверхсекретных баз, о некоторых из них известно лишь нашим союзникам, о других знали всего единицы в правительстве Соединенных Штатов. В этом документе было полным-полно всяких цифр и расчетов, каких-то странных значков, которые мне ни о чем не говорили, зато о многом говорили тем, кто с этим делом знаком.

Мне удалось прослушать пленку: семь боссов договаривались о том, на каких оборонных заводах должны быть объявлены забастовки в первую очередь, на какие профсоюзы (значительные с точки зрения нашей нации, но еще не окончательно прибранные к рукам боссами, которые голосуют, бастуют, пикетируют и саботируют согласно определенным инструкциям) нужно обратить пристальное внимание. На многие. Мы слушали эту пленку вместе с Дуганом.

Когда я снова позвонил ему в Лос-Анджелес, мне не сказали, где он, зато я сказал им, как называется та дыра, в которой я обитаю, и он объявился ровно через час. Я отдал ему все бумаги, сопроводив самым подробным рассказом. Теперь Дуган уже летит в Лос-Анджелес, прихватив с собой все имущество. Что касается моего клиента, ведь я предупреждал его о том, что его ждет, если он на самом деле не тот, за кого себя выдавал. Так оно и случилось. Мне даже не пришлось ставить его в известность, что все благополучно завершилось. Это уже дело ФБР.

Я погрузил босые пальцы в прохладный песок под столиком. Мне еще долго не захочется отсюда уходить. Допив шипучку, заказал еще. Пока я был в одиночестве, но кое-кому уже позвонил и предвкушал приятное общество.

Теперь Глория свободна — Мэдисон Смерть-на-месте умер не сходя с места. Нам с ней нужно бы кое-что обговорить. В Акапулько у меня есть и другие дела: я еще не оплатил счет в "Лас Америкас", не успел вручить Рафаэлю его сто долларов. Ладно, manana, то есть завтра.

Теперь у меня хватало денег, чтобы позаботиться о своем будущем. Гуляя по городу, я заглянул в "Банко Националь де Меджико", в двух кварталах от Зокало, и перевел сюда мои 50 тысяч долларов. Получилось 432 тысячи песо, а на них можно купить очень много кокосовых шипучек. Я не спускал глаз со входа. Она пока не появлялась. На мне были мои плавки пассифлорами — может, захочется и окунуться. Не возражал бы проторчать здесь целый день: можно представить, что я живу в тропической хижине возле самого океана. Вечером, когда заиграет оркестр, хорошо потанцевать босиком в водах прибоя. На душе у меня было легко и радостно, завтрашний день сулил много счастья.

Чего нельзя сказать о Торелли, синдикате, мафии, профсоюзниках и всех прочих. С особенной ненавистью я думал о Винсенте Торелли, который в данный момент, очевидно, плыл в Италию: я видел, как его роскошная белая яхта "Фортуна" отплывала сегодня утром из гавани. Торелли был жив и строил планы на будущее.

Итак, мое особое задание выполнено. Я сорвал гангстерскую сделку, разжав их хваленую мертвую хватку. Но это была всего капля в море.

Я знал, что бандюги не останутся без работы, что в самом ближайшем времени они займутся дальнейшей разработкой намеченных Торелли планов. Они уже поставили одну ногу на порог профсоюза, в одиночку мне не удалось эту ногу придавить. Уж шантажисты попотеют, чтобы распахнуть эту дверь настежь. Не исключено, что им это удастся — подобные вещи давно уже творятся, что называется, повсеместно и безнаказанно.

Черт с ними. Я свое дело сделал, теперь пускай суетятся другие. Что касается меня, я нахожусь в Акапулько на отдыхе. В кармане у меня 432 тысячи песо, в руке шипучка, на мне плавки вырвиглаз, а ноги покоятся в мягком прохладном песке.

И тут в довершение всего появилась она. Я велел ей захватить купальник, и теперь она шла в мою сторону, покачивая бедрами и полным бюстом, едва прикрытым полоской легкой материи. Я невольно подумал о том, что четыре дня тому назад все начиналось примерно так же.

Только, разумеется, на этот раз ко мне приближалась Мария.

Ричард С. Пратер

Четверо со "Сринагара"

Глава 1

За моей спиной на палубе яхты кружится водоворот веселья, яркий и шумный, словно поющее, смеющееся и танцующее конфетти. Я стою на носу, облокотившись о поручни, курю сигарету и потягиваю из стакана свой "бурбон" с содовой, и чарующие мелодии маленького джаза "Комбо" проплывают мимо меня, чуть приглушенные и бархатистые.

Перегнувшись через поручни и глядя в сторону кормы, я вижу высокую светловолосую девицу в ярко-алом платье свободного покроя, отплясывающую огненную румбу. Ее стройные загорелые бедра то вспыхивают на мгновение, обнажаясь при резких поворотах до узкой черной полоски коротеньких трусиков, то снова исчезают под мягкими кроваво-красными складками широкой юбки. Танец совершенно неотразим. Я думаю, что с таким темпераментом она, пожалуй, сможет довести до изнеможения нескольких партнеров за вечер. Мне тоже хочется быть одним из этих партнеров и чтобы она и меня довела до изнеможения… Но я остаюсь там, где стою, ожидая дальнейшего развития событий.

Это был "Сринагар", большая, океаническая яхта, 160 футов от носа до кормы, щеголяющая свежей, ослепительно-белой окраской бортов и до блеска надраенной медью, стоящая в гавани Нью-Порта, Южная Калифорния. И хотя моими охотничьими угодьями является именно Южная Калифорния, в частности Лос-Анджелес и Голливуд, где в каком-нибудь часе езды отсюда расположена контора "Шелдон Скотт" — частное детективное агентство, — зона моих действий не часто распространяется на палубу океанических яхт.

По правде сказать, я даже приблизительно не похож на человека, привыкшего небрежно прислоняться к релингам яхты. Я скорее смахиваю на продавца горячих сосисок, и даже сегодня в отлично сшитом белом смокинге с шикарным коричневым галстуком и пурпурным шелковым кушаком меня легко можно было принять за одного из членов команды, изредка возникавших тут или там среди "настоящей публики".

Упомянутое выше агентство принадлежит мне. Я и есть Шелдон Скотт, шесть футов два дюйма, 206 фунтов веса (преимущественно мускулы). В настоящий момент наполовину загруженный "бурбоном" с содовой и с нетерпением ожидающий встречи со своим клиентом, чтобы наконец-то получить представление о его внешности. Пожалуй, лучше будет сказать, ее внешности, потому что голос, говоривший со мной по телефону, явно принадлежал женщине. Мне предложили работу и даже назначили сумму вознаграждения, но кем был мой клиент, я так до сих пор и не знаю. Все, что мне удалось узнать о ней, было то, что зовут ее Эллен Эмерсон, что у нее прелестный взволнованный голос и что она очень напугана.

Конечно, голос может иногда ввести в заблуждение, но я убежденный оптимист, и поэтому мои надежды были значительно выше среднего уровня. Эллен Эмерсон попросила меня описать свою внешность, и хотя я успел перечислить ей всего половину тех основных черт, которые я считаю характерными для себя, она прервала меня, заявив, что теперь она сможет без труда разыскать меня где угодно, будь это "Сринагар" или лос-анджелесский "Колизей".

Кроме того факта, что я довольно крупный мужчина, волосы на моей голове подстрижены "ежиком" и торчат вверх, словно изо всех сил стараются выскочить из своих волосяных луковиц, и хотя я льщу себя мыслью, что в свои тридцать лет я все еще молод, здоров и достаточно мужествен, они абсолютно белые.

Брови у меня тоже белые, изогнутые так, как будто их кто-то переломил посередине, но их никто не ломал, просто они так растут, словно пытаясь допрыгнуть до линии волос надо лбом. Я даже не успел сообщить мисс Эллен Эмерсон о своем слегка сломанном носе (уверяю вас, это совершенно незаметно!), серых глазах, левом ухе, задетом пулей, тоненьком шраме под левой бровью. Я едва только начал свое описание, как она заявила, что и так найдет меня. До сих пор, однако, этого не произошло.

Я сделал последнюю затяжку и щелчком отшвырнул сигарету в воду, черневшую внизу. Окурок прочертил в темноте изогнутую траекторию и погас. Рядом с местом его падения в воде мелькнуло что-то белое. Возможно, фокусировка моих глаз все еще была расстроена продолжительным созерцанием стройных загорелых бедер, извивающихся в танце там, внизу, у спардека, и они почудились мне теперь в волнах. У меня было такое впечатление, будто я и раньше замечал это белое пятно, только не обращал на него внимания. Впрочем, теперь его нигде не было видно, и я снова обернулся к танцующим.

Отсюда мне был виден лишь небольшой квадратный кусочек палубы, используемой в качестве танцевальной площадки, но это был, несомненно, наиболее интересный кусочек. Джаз "Комбо" с плавной непринужденностью играл "Сибоней", и те же самке бедра неистово атаковали пространство и вообще все, находившееся в пределах их досягаемости, что практически составляло все остальное. Красное платье вздымалось, как пламя, в свете развешенных всюду лампионов. Затем, словно выстреленная из катапульты, она исчезла из поля зрения, и это произвело такое впечатление, будто внезапно остановился мотор, приводящий в движение весь этот фейерверк веселья. В поле зрения появились пары, плотно прижавшиеся друг к другу в своей собственной современной интерпретации полинезийского брачного танца, потом они тоже исчезли с этого кусочка палубы. Я оторвался от поручней и направился по узкому проходу к танцевальной площадке.

Справа от меня, за темным пространством залива, усеянным мелкими лодчонками и катерами, стоящими на якоре или снующими от одного берега к другому, россыпями бриллиантов сверкали огни полуострова Бальбоа.

Не более чем в сотне ярдов от меня простирался небольшой песчаный пляж, а за ним, в нескольких футах — пестрота и сутолока знаменитой Зоны отдыха и развлечений Бальбоа. Время от времени оттуда долетали звуки музыки от карусели, резким диссонансом вплетавшиеся в более гармоничные мелодии нашего "Комбо", и яркие огоньки от колеса обозрения медленно пробегали по павильонам с аттракционами, расположенными внизу под ним.

Когда я проходил мимо танцплощадки, музыка прекратилась. Я проследовал дальше, на корму, к переносному бару и попросил у одетого в униформу бармена очередной хайболл с "бурбоном". Получив его, я вернулся к танцующим и облокотился о поручни, осматривая их. "Комбо" заиграл "Манхэттен", и с полдюжины пар принялись танцевать.

Девушка в красном платье сидела в палубном кресле, потягивая мартини из высокого стакана; светлые волосы ее были слегка растрепаны. Несколько минут назад, проходя на нос, я остановился здесь же, где стоял сейчас, и мы практически почти познакомились, обменявшись взглядами. Но сейчас она беседовала с коренастым парнем с торчащей в углу рта сигарой, и я никак не мог встретиться с ней взглядом. Позади нее, прислонившись к металлической стойке, поддерживающей тент, стояла другая высокая девушка. Это была брюнетка, одетая в белое платье, и я ее тоже узнал по моему предшествовавшему инспекторскому осмотру. Ее бы я узнал в любое время, в любом месте и в любом виде, начиная с данной минуты.

Светловолосая куколка была очень привлекательная, гладкая и стройная, может быть, немного подвыпившая, слегка чересчур оживленная и чуть-чуть слишком громко и много хохочущая и болтающая. Но присутствие этой темноволосой красавицы превращало все эти "немного" и "чуть-чуть" в "чересчур". Просто потому, что она находилась в той же группе людей, она заставляла блондинку и всех остальных женщин выглядеть мизернее, чем они были в действительности, словно она каким-то образом приглушала их блеск избытком своего собственного света.

Но это было не яркое ослепляющее пламя, скорее, это было прекрасное холодное сияние огня, заключенного в тонкую прозрачную оболочку из льда. Она не танцевала ни с кем в течение тех минут, когда я смотрел на нее, она стояла в одиночестве почти все это время. И сколько я ни ловил взгляд ее черных бархатных глаз, она все время смотрела куда-то в сторону. Плотно облегая стройное тело, белое платье подчеркивало совершенство линий ее фигуры. Мягкая лавина волос, не совсем черных, а, скорее, темно-каштановых, густой сверкающей массой обрамляла ее овальное лицо. Она была отлично сложена для своего роста, с высокой и пышной грудью, полными, слегка покатыми плечами и резко очерченной гибкой талией над плавными изгибами бедер.

Она слегка обернулась и поймала мой взгляд, устремленный на нее. Некоторое время она глядела на меня, затем выпрямилась и мне показалось, что она решила подойти ко мне. Но она отвернулась, открыла сумочку, которую держала в руках, достала сигарету и закурила.

Больше она не смотрела на меня.

Ситуация складывалась довольно глупая. Девушка, с которой я беседовал по телефону, настаивала на том, чтобы никто не знал, что она наняла детектива. Это было главной причиной, почему мне пришлось описывать ей себя. Она сказала, что обнаружит меня на яхте и подойдет ко мне, когда я буду один, так, чтобы никто не мог наблюдать за нами. Поэтому я и дефилировал время от времени мимо танцующих, строя глазки всем девицам, попадавшимся мне навстречу, а затем выискивал темные уединенные местечки, где ожидал результатов моих маневров.

Я уже собирался снова удалиться в укромный уголок, когда заметил светловолосую куколку в красном, направлявшуюся через площадку для танцев прямо ко мне. Она поймала мой взгляд и улыбнулась, а я выдал ей в ответ самую ободряющую улыбку из моего арсенала, что уже само по себе говорит о многом.

Красотка в красном была не только прехорошенькая, но она еще и умела танцевать и обладала потрясающими формами.

Она подошла ко мне, положила руку на поручень и уставила на меня свои огромные глаза.

— Вы смотрели, как я танцую, да? — спросила она.

— Конечно, я же не дубовый пень!

Она улыбнулась.

— Я заметила вас несколько минут назад, но вы ни с кем не танцевали. Или вы вообще не танцуете?

— Танцую, но, конечно, не так, как вы. Но я люблю танцы. Любые. И я стараюсь научиться танцевать их все.

— Это хорошо. Я тоже танцую все танцы.

— Угу! Все сразу! — ухмыльнулся я ей, надеясь, что она не рассердится. Она не рассердилась.

— Наконец-то вы развеселились, — сказала она. — Держу пари, что мы с вами смогли бы отлично провести вечер!

— Правильно, — согласился я. — Конечно, смогли бы. А пока мы еще даже не станцевали ни одного танца.

— Станцуем! Держу пари, станцуем! Как вас зовут?

— Я… — начал я и осекся. Несомненно, среди пассажиров яхты могли найтись люди, которые знали меня в лицо, но еще большему количеству граждан Южной Калифорнии было знакомо мое имя. И до тех пор, пока я не знал точно, кто мой клиент и что он от меня хочет, лучше, пожалуй, быть просто нейтральным парнем по имени Скотт.

— Скотт, — сказал я.

— Я буду вас называть Скотта.

— Отлично. А как мне вас звать?

— Эрлэйн.

На одно мгновение мне показалось, что она сказала "Эллен", и я даже издал короткий возглас удивления.

— Что вы сказали? — переспросила она.

— Ничего. Просто выразил восторг вашему имени. Как вы сказали? Эллен?

— Нет. Эрлэйн, как… ну, просто Эрлэйн.

— Не приходилось ли нам беседовать прежде? Недавно? Ни о чем? Мне ваш голос кажется странно знакомым.

— Нет, — она покачала головой, встряхнув своими кудряшками. — Я бы вспомнила… — У нее в руках все еще был высокий стакан с мартини, впрочем, теперь уже пустой. Она протянула мне его со словами:

— Не принесешь ли ты мне еще один мартини, Скотти?

— В два счета! Или просто захватить пару стопок джина, вермута и маслину, и пусть это все само перемешается у тебя внутри? Скажем, во время румбы, а?

— Я бы предпочла, чтобы это сделал бармен. У него это получается бесподобно, буквально бьет человека наповал. По-моему, он мешает джин и вермут с нокаутом. Не хочешь ли попробовать?

— Хм… Я неравнодушен к "бурбону", Эрлэйн. Одну минуточку.

В ожидании напитков я внимательно осмотрелся вокруг. Я чувствовал себя несколько возбужденным блеском иллюминации, музыкой и оживлением, царившими здесь, пожалуй, даже немного чересчур возбужденным за счет "бурбона", находившегося во мне. И я решил, что если моя клиентка не появится немедленно, я перестану о ней беспокоиться и начну развлекаться по собственному усмотрению. Каждые десять минут буду бегать на нос, а затем возвращаться назад, к жизни.

На одном из табуретов бара восседала прехорошенькая блондинка с точеными ножками, потягивавшая из высокого стакана какой-то напиток с плавающими сверху ягодами, и время от времени уделявшая внимание джазу "Комбо", разместившемуся у стойки. На борту сегодня вообще было изобилие сочных блондинок, и она была одной из них.

— Ха, — сказала блондинка. — Вы кто?

— Я?.. Скотти.

— Ха, Скотти! А я — Ио. И я — ух… какая пьяная!

Это замечание меня развеселило и одновременно заставило загрустить. Вот это куколка, Ио! Что же, нельзя иметь все сразу. Я подхватил свои свежеизготовленные напитки и сказал: "Увидимся, Ио!" И ушел, слыша, как она крикнула мне вдогонку: "Смотри, это обещание!"

Эрлэйн поблагодарила меня за мартини, отхлебнула около трети своего стакана и затрясла своими кудряшками.

— Ух!.. Порядок… Теперь я радиоактивная!

Она взглянула на меня своими огромными зелеными глазами и улыбнулась:

— Весело, да?

— Конечно!

— Я имею в виду яхту и все прочее…

— Ну да! Каждый должен иметь яхту!

Она слегка нахмурилась, снова отхлебнула глоток мартини и медленно произнесла, с трудом справляясь с мыслями:

— Но… это что-то философское, не так ли?

Я усмехнулся.

— Не совсем, крошка…

— Ну и черт с ним! — сказала она. — Почему мы не танцуем?

— В самом деле, почему?

Мы пошли танцевать. Мы поставили наши стаканы на палубу, вошли на отполированную площадку перед "Комбо" и начали танец. Но это было значительно больше, чем просто танец. Это было похоже на то, как если бы вы танцевали фокстрот и одновременно решили отутюжить брюки или то, что их заменяет у партнерши. Что-то вроде предметной лекции по анатомии в четырехтактном ритме: обещание в три такта и сумасшествие на четвертом. В общем, голова кружилась у меня не только от "бурбона".

Посреди танца я остановился, отдуваясь.

— Ух… Мне надо освежиться!

— Но мы же не закончили танец!

— Ты, может быть, и нет, бэби, но я уже выдохся!

— Ну, Скотти!.. Еще одну минутку, последнюю.

— Следующая минута будет последняя, о'кей? Нет. Спасибо, не могу…

Я говорил твердо и решительно. Если можно вообще говорить решительно, задыхаясь и дыша открытым ртом, как рыба на солнцепеке.

— Я действительно должен выпить чего-нибудь.

Пока она говорила со мной, фокстрот закончился, и парни из джаза сделали короткий перерыв. Эрлэйн и я допили свои стаканы, затем она сказала:

— Ты смешной, Скотти… Ты хороший парень, но я хочу танцевать. Я с ума схожу от танцев!

— Я это почувствовал…

— Так что я пойду и поищу кого-нибудь другого с родственной болезнью и более живого…

— Может, если бы это был не фокстрот… — слабо начал я, затем переменил тон и бросился в нападение: — Я достаточно живой! У меня столько жизненных сил, что… — я запнулся. — Кстати, что вы имеете в виду под "родственной болезнью"? И в каком смысле "более живой"?

— О, Скотти! Ты опять споришь!

— Опять? Кто из нас…

— О, вот Зимми! — воскликнула она.

— Зимми? Какой еще Зимми?

— Гуд бай, Скотти! Как-нибудь еще увидимся! Я пошла танцевать шифли с Зимми!

— Что это еще за…

Но она уже убежала. Может быть, это было и к лучшему. Наш разговор становился слишком уж отвлеченным. Я чувствовал себя так, словно во время горячего душа кто-то открыл холодный кран. Я осмотрелся и отправился на нос, подкрепившись очередным живительным глотком из стакана. Впрочем, если бы эти глотки были в самом деле живительными, я бы чувствовал себя значительно лучше, чем сейчас. Я не обедал сегодня, и с момента моего появления на яхте усердно закачивал в себя "бурбон" с содовой. А обед из одного "бурбона" — не обед. Короче говоря, настало время сделать остановку. Я допил последний глоток, поставил стакан на палубу у края прохода и отправился на то же место, где я был до этого.

Ничего похожего на клиента не появилось в течение двух или трех минут, поэтому я закурил и стал смотреть через залив на огни Зоны отдыха Бальбоа. Колесо обозрения медленно вращалось, поднимая кабинки на высоту, и время от времени останавливалось, чтобы взять очередную пару желающих. Надо всем этим — звезды, далекие и яркие в иссиня-черном безоблачном небе, казались просто тусклым отражением огней внизу. Где-то у штирборта девушка пела гавайскую прощальную песню, но это было веселое, радостное прощание.

Затем в каюте внизу, подо мной, зажегся свет, и яркий луч из иллюминатора упал на воду. И во второй или в третий раз за сегодняшний вечер я снова увидел в волнах это белое пятно.

Оно выглядело так, будто кто-то плавал там, у борта яхты. Я потряс головой. Это было неправдоподобно. Возможно, просто галлюцинация, какие бывают у альбиносов, страдающих недостатком пигмента в радужной оболочке. Да так оно, очевидно, и было. Я напряг зрение, перегнулся через поручни, и на этот раз не только мои глаза поймали нужный фокус, но белое пятно, попав в полосу света из иллюминатора, снова обрело вполне четкие и реальные очертания.

Это была не галлюцинация. Или, если и была, то она имела форму хорошенькой и молоденькой голышки. Неожиданно я почувствовал, что не так уж опечален тем, что Эрлэйн меня бросила. Может быть, наиболее приятное знакомство находилось не на борту яхты, а плавало здесь, внизу, вместе с рыбами.

Я снова потряс головой, отгоняя наваждение. "Ничего хорошего тут нет", — подумал я. Очевидно, я в стельку пьян, и это все мне чудится. Впрочем, это не могло быть галлюцинацией: у галлюцинации не бывает таких пикантных форм.

И, во имя всех святых, то, чего не могло быть, не исчезало из моих глаз.

Когда она повернулась, очертания стройной обнаженной девичьей фигурки стали отчетливо видны под самой поверхностью воды.

Изогнувшись, она легкими и уверенными движениями поплыла к борту "Сринагара".

И я разглядел ее как следует, могу за это поручиться!

Глава 2

Да, это было именно так, без всякого сомнения. Может быть, я не так уж сведущ в вопросах галлюцинаций, но о голых девицах мне кое-что известно. Тут уж меня трудно провести.

Мне приходилось видеть их и прежде. Собственно говоря, будучи инспектором по контролю за нравственностью в лагере нудистов "Файрвью", я видел больше голых девиц, чем по вашему представлению может выдержать человек. Некоторые были восхитительны, другие просто хорошенькие, но попадались и такие, которых я бы отнес к разряду "общая смесь". В то время я иногда думал, что никогда больше не захочу смотреть ни на одну из них.

Но это чувство прошло. И еще как прошло! По правде сказать, это всего лишь обострило мой аппетит. И здесь, внизу, было нечто, выглядевшее как роскошный банкет! Даже после "Файрвью" это было больше, чем просто… э… пара голых женских бедер с двумя гладкими полушариями пухленьких ягодиц. Это была вершина, идеал всех женских бедер в мире, которые когда-либо вот так нежно целовала ласковая волна — чистая поэзия, очаровательный сонет! Впрочем, их трудно было сравнить с чем-нибудь: они были тем, чем они были, лучшего уж не скажешь!

Она подплыла к самому борту и остановилась, лежа в воде почти неподвижно у самого носового обвода. Она подняла руку и помахала мне.

Я помахал ей в ответ. Вслед за этим удивительно приятный и веселый женский голос тихо окликнул:

— Эй, там, наверху!

— Да, да! — крикнул я ей вниз. — Хелло! Что за… — я осекся, не в состоянии придумать какого-нибудь более или менее подходящего и не слишком глупого вопроса.

— Пожалуйста, помогите мне!

— О'кей! Сейчас я спущусь! Только без паники!

— Нет! — испуганно воскликнула она. — Оставайтесь на месте. Я хочу подняться обратно на борт!

— Обратно на борт? Сюда? Там, где… я?

— Ну да, там, где вы! Кто-то убрал мой веревочный трап, впрочем, это неважно! Я объясню вам, когда поднимусь наверх.

Я все еще стоял, перегнувшись через поручни, так что свет, лившийся из иллюминаторов внизу, падал также и на мое лицо. Она продолжала:

— Я увидела огонек вашей сигареты, но не могла рассмотреть вас, пока здесь только что не зажгли свет. Я решила попытать счастья и обратиться к вам…

— Вы выбрали удачный шанс!

Она рассмеялась.

— Только никому не говорите, что я здесь.

— Не беспокойтесь!

— Ну да, а то мне будет стыдно… Послушайте, не принесете ли вы мне мой бикини? Пожалуй, лучше будет начать с этого!

— Бикини?

— Мой купальный бикини в красную и белую полоску. Он лежит в самом дальнем углу на корме, где сейчас собрался весь народ, только еще немного дальше. Прямо на палубе, за большим ящиком…

— Ладно, я найду.

Я решил, что объяснения могут подождать, когда наступило время действовать.

— Не могу же я явиться на борт в таком виде, — засмеялась она. — Так что сбегайте и принесите мне его, ладно?

— Доверьтесь мне! Я это сделаю, — сказал я. — Держитесь крепче. Никуда не уходите, не… уплывайте! И не вздумайте просить кого-нибудь другого!

До меня снова донесся ее смех, но я уже со всех ног мчался на корму. Возле группы танцующих я замедлил шаг и прошел мимо бара. Отыскать бикини не составляло никаких трудов. Крошечный клочок материи в красную и белую полоску лежал в глубокой тени за большим ящиком, прикантованным к палубе справа от меня у самого борта. Я подобрал эту вещь, зажал ее в кулаке и поспешил обратно на нос.

И как раз теперь, когда самая ничтожная задержка была для меня более чем некстати, на моем пути она и возникла.

Даже две, и одна из них довольно серьезная.

Все это произошло в течение какой-нибудь минуты. Когда я повернулся, чтобы проделать обратный путь на нос, я заметил черноволосую красавицу в белом, которой я недавно любовался. Она сошла с площадки для танцев и направилась к корме по тускло освещенному проходу, по которому я только что так поспешно промчался. Пройдя футов двадцать, она остановилась. Ее белое платье отчетливо выделялось в темноте.

Это выглядело чем-то большим, чем простое совпадение, и я подумал, что она меня поджидает. В любой другой момент я был бы в восторге от этого предположения, но именно в этот момент я почувствовал только легкую досаду. Впрочем, возможно, она вышла подышать свежим воздухом и полюбоваться огоньками побережья: я не собирался спрашивать ее об этом.

Когда я миновал танцевальную площадку и ступил в проход, ведущий на нос, какой-то мужчина за моей спиной произнес:

— Эй, вы!

Я не был уверен, что он имеет в виду меня, поэтому продолжал идти. Он окликнул более резко:

— Эй вы, Скотт!

Я был вне поля зрения танцующих, углубившись на несколько футов в относительную темноту крытого перехода. Я остановился и обернулся. Прямо на меня шагал высокий худощавый тип с хищной ястребиной физиономией. Я никогда прежде его не видел. Но ему было известно мое имя, и произносил он его так, как если бы оно ему не нравилось.

— Вы — Шелл Скотт, не так ли? — сказал он, подходя ко мне.

— А если да?

— А если да, то какого черта вам здесь нужно?

Голос у него был неприятный. Собственно говоря, многое в этом типе было мне не приятно. Он был примерно на дюйм выше меня, но очень худой, щеки глубоко ввалились по обе стороны рта, на голове высокие залысины, тонкий нос свисал над изогнутыми черными усиками. Некоторым женщинам он мог бы показаться привлекательным какой-то своеобразной мрачноватой красотой, но для меня он выглядел изнуренным и нездоровым. Физиономия ястребиная, но ястреб-то сам вроде как бы ощипанный.

Я сказал спокойно:

— Я мог бы долго ломать голову над вопросом, почему я должен вам отвечать…

— Ловкач… — процедил он. — Я слышал, ты ловкий парень, тертая бестия! — Он явно напрашивался на неприятности. — На "Сринагаре" нет места для частного шпиона, — продолжал он. — Слышишь, ты? Особенно для тебя!

— Что же, если места нет, придется, видно, мне самому его расчистить, — я сделал глубокий вздох, стараясь говорить спокойно и не повышать голоса. — Так что пока!

— Да, вот именно, пока! Ты уберешься отсюда, ищейка, понял? — Он зло сощурил глаза, так что его прямые черные брови сошлись на переносице и нависли над щелочками глаз. — Но прежде ты расскажешь мне, что тебя привело сюда именно сегодня.

— А что такого особенного в сегодняшнем вечере?

Он прикусил губу.

— Не твое дело. Ты как, уберешься отсюда спокойно, на катере, или предпочитаешь просто отправиться за борт?

— Что-то ты не очень похож на шкипера этой посудины. Или на хозяина яхты. Или на того, кто может выбросить меня за борт, если уж речь зашла об этом. Так что я, пожалуй, лучше подожду, пока кто-нибудь другой предложит мне убраться.

Я полагался на интуицию. Он вполне мог оказаться владельцем яхты или обладать определенным авторитетом на борту. Но какое-то шестое чувство подсказывало мне, что он просто надутый пижон, выставляющий свое "я". Почему — не знаю.

Он медленно выругался и сказал:

— Предположим, что я знакомый моего знакомого. И я говорю тебе: "убирайся!"

Мне он уже начал надоедать. Такие типы надоедают мне очень быстро. Я сжал пальцы в кулак и почувствовал, что держу в руках купальник. Я совсем забыл об этом. Я машинально взглянул на него, и мой собеседник сделал то же самое.

— Это еще что… — вырвалось у него.

Он быстро нагнулся и дернул за кусочек материи, высовывающийся у меня из кулака. Красные и белые полоски выскользнули у меня из пальцев. Он изумленно уставился на них, затем обернулся ко мне:

— Что это значит, ты, ублюдок? Это бикини Банни! Какого черта ты делаешь с ее купальником?

Он еще не знал, что это был последний раз, когда он повысил голос на меня. Я мягко произнес:

— Следи за своими выражениями, приятель, не то я прополощу тебе рот твоими собственными зубами. И кто такая Банни?

Он не ответил. Он неожиданно развернулся и бросился на меня. Не просто примитивным ударом правой наотмашь, нет, удар был далеко не примитивным и вовсе не справа. Это был искусный хук левой, резко и уверенно направленный в мою челюсть, и все его сухощавое тело в грациозном развороте молниеносно устремилось за его руками.

Я не то чтобы полностью уклонился от удара. Я только быстро повернул голову влево, словно из-за моего плеча неожиданно вылетела птичка, и чуть-чуть отшатнулся назад так, что его кулак, нацеленный мне в подбородок, скользнул вхолостую ниже моей челюсти. И тут-то я до него добрался!

За мою короткую жизнь меня били всем, кроме фордовской полуоси, что помогло мне развить в себе определенное количество устойчивых автоматических рефлексов.

Когда его кулак пронесся мимо моего лица, я поднял обе руки, поймал его запястье в изгиб моего левого предплечья и резко дернул на себя, а правой рукой одновременно слегка подтолкнул его локоть. Я отчетливо слышал, как хрустнул сустав. Он не был сломан — пока не был, но кости и сухожилия, изгибаемые в неестественном направлении, ощутимо запротестовали. Он тоже.

Это не был громкий крик. Это был скорее сдавленный стон боли и неожиданности. Я продолжал нажимать на его локоть, следуя за его телом, изогнувшимся под прямым углом к палубе. Его правая рука была свободна и висела вдоль тела, как плеть. Он не мог ею воспользоваться, не сломав при этом левую руку. Впрочем, сейчас ему было не до этого.

Он медленно наклонился вперед, хрипло ругаясь сквозь стиснутые зубы. Ноги его подкосились, и он тяжело рухнул на правое колено. Но он все еще не сдавался и не просил пощады, хотя его ястребиное лицо было искажено гримасой боли. Яростные проклятия вместе со стонами и брызгами слюны срывались с его губ.

— Приятель, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно приветливее. — В течение каких-нибудь пяти секунд я могу переломать тебе все твои верхние и нижние конечности, так что, кроме тебя самого, у тебя ничего не останется. Поэтому закрой плевательницу и успокойся.

Я заставил его еще немного наклониться вперед, и он замолчал.

Я продержал его в таком положении достаточно долго, чтобы он запомнил все как следует, затем отпустил его и выпрямился. С минуту его рука висела в воздухе в том же положении, как он ее оставил, потом он медленно перевел ее на грудь и прижал к себе правой рукой. Тяжело дыша, он поднялся с колен и злобно взглянул мне в лицо.

— О'кей, Скотт, — сказал он, — о'кей…

Он проглотил комок, застрявший у него в горле.

— Запомни, ты сам захотел этого, Скотт. — Он прерывисто вздохнул, словно боль и ненависть мешали ему дышать, и добавил: — И ты это получишь!

Глава 3

Парень с ястребиным лицом повернулся и отправился прочь, прижимая к груди свою левую руку. Некоторое время я смотрел, как он шел, теряясь в догадках, что бы это все значило. Затем я наклонился и подобрал с палубы два клочка материи, которые привели его в такую ярость. Он уронил их в самом начале операции по перегибанию локтя в обратную сторону. Выпрямившись, я собрался было уже продолжить свой путь на нос, когда легкий шум за моей спиной заставил меня резко повернуться и остолбенеть от неожиданности.

Передо мной стояла девушка в белом платье. Я совсем забыл о том, что видел, как она сошла с площадки для танцев в этот полутемный проход. Она должна была стоять совсем недалеко во время моих атлетических упражнений с "ястребиным лицом".

— Здравствуйте, мистер Скотт, — проговорила она. — Я — Эллен Эмерсон.

Это был тот же поразительно приятный голос, который я слышал по телефону. Но теперь, не искаженный никакими механическими и электрическими помехами, мягко слетающий с ее губ, он был похож на нежную ласку, ленивый шепот неги между двумя поцелуями, голос, созданный для полуночи, коктейлей и тихой музыки.

— Вы можете мне поверить, — сказал я, — но я все время надеялся, что вы — это вы. Хелло!

— Хелло!

— Но мои надежды уже начали таять. Когда вы подошли ко мне раньше, я решил, что вы — хозяйка "Сринагара" или нечто в этом роде.

Она улыбнулась. Но еще до улыбки я заметил, что уголки ее плавно очерченного рта слегка приподнимались кверху, прячась в мягких ямочках на нежных щеках, словно ее алые губки всегда были готовы к улыбке. Здесь было достаточно света, чтобы, стоя так близко от нее, я мог видеть отчетливо ее лицо, полураскрытые губы, слегка выступающие скулы и темные глаза. Особенно глаза. Они были большие и тенистые, глубокие и темные, как глаза дочерей Индостана, глянцевитые и горящие теплым внутренним светом, словно подсвеченные изнутри. Я снова подумал об огне, закованном в лед, но теперь, когда я был так близко от нее, слой льда показался мне очень тонким.

— Тем не менее, я счастлив, что вы вместо этого оказались моей клиенткой, — сказал я. — Или это уже не так?

— Нет, почему же, конечно! Во всяком случае, я не теряю надежды на то, что вы поможете мне разобраться в том, что меня интересует. — Она сделала паузу. — Этот человек, ну, тот, которого вы только что… успокоили, он знает, кто вы, да?

— Но это знает и множество других людей. И у него нет никаких оснований, чтобы заподозрить какую-нибудь Связь между нами. К тому же, я надеюсь, что он надлежащим образом утихомирен.

— Должно быть! Это было сделано мастерски, мистер Скотт!

— Шелл!

— Ладно, Шелл. Это было зрелище совсем не для женских глаз… но в силу особых обстоятельств, Шелл, я очень рада, что увидела вас в действии, — она улыбнулась. — Вы в самом деле вызываете к себе доверие!

Я просиял. Эта крошка была поистине очаровательна! Не просто хорошенькая, а по-настоящему женственная в полном и настоящем смысле этого слова!

— Я увидела вас еще раньше, конечно, — продолжала она. — Вас вообще просто невозможно не заметить, Шелл…

Я просиял снова. Но потом подумал: "хорошо ли это?"

— Тут вокруг меня крутился один тип, и я опасаюсь, что он следит за мной. Когда он ушел, я воспользовалась этим, чтобы встретиться с вами. А тут этот… этот ужасный субъект… — Она подняла на меня глаза. — Почему ему хотелось, чтобы вы ушли?

— Не знаю, я думаю, что, может быть, вы смогли бы объяснить мне это.

Она покачала головой.

— Я не имею ни малейшего понятия, кто он такой.

— Мисс Эмерсон…

— Эллен.

— Эллен, было бы неплохо, если бы вы в общих чертах описали мне суть дела. В чем должна заключаться моя помощь?

— Я очень беспокоюсь о Крейге, о Крейге Велдене. Он мой брат.

Это меня озадачило. У братьев и сестер обычно одинаковые фамилии, если, конечно, сестра не замужем.

— Мисс Эмерсон… — сказал я. — Или мне следует называть вас миссис Эмерсон?

— Мисс. Крейг действительно мой брат, но только наполовину. Он значительно старше меня. У нас одна мать, но она разошлась с его отцом задолго до того, как вышла замуж за моего, и родилась я. Ясно?

— Вполне. И обнадеживающе.

Она снова улыбнулась, затем лицо ее сделалось печальным.

— Тем не менее, мы с ним всегда были хорошими друзьями, а теперь с ним происходит нечто ужасное. Я не знаю, что именно, но только он боится, что его убьют…

Я оставил это заявление немного повисеть в воздухе, а затем спросил:

— А откуда вам это известно?

— Он сказал мне. О, он не сказал мне этого прямо. Он не сказал "если его убьют", понимаете? Он боится, и его нервы в ужасном состоянии. И с каждым днем все хуже и хуже.

— И кого он подозревает в намерении его убить? И почему?

— Не знаю. Я… — она неожиданно умолкла, быстро повернулась к поручням и наклонилась над темной водой. Тут и я услыхал шаги, приближающиеся к нам по палубе. Какая-то парочка, покинув танцевальную площадку, уединилась за переборкой в начале коридора. Я не знаю, что они там делали, только девица все время громко хихикала.

— Нам не удастся продолжить наш разговор здесь, — тихо сказала Эллен. — Впрочем, я хотела всего лишь познакомиться с вами, так сказать, наглядно.

Помолчав, она взглянула на часы.

— Сейчас без двадцати двенадцать. В полночь мистер Госс организует развлекательную программу на танцплощадке. Группа гавайцев с Островов. Так что все будут там, и, пожалуй, это будет самым подходящим временем для нас, чтобы побеседовать. Согласны?

— Конечно. А кто такой мистер Госс?

— Он наш гостеприимный хозяин, владелец "Сринагара". И он один из тех, с кем связан Крейг…

— Узами дружбы? Или наоборот?

— О, ничего подобного! — прервала она. — Насколько мне известно, они с Крейгом приятели… Однако мне надо уходить. В полночь я буду в каюте номер семь. Это на нижней палубе по штирборту. Встретимся там, ладно?

— О'кей! Я приду.

— Я, естественно, не очень многое смогу добавить к тому, что уже сказано, Шелл, но там, в каюте, нас, по крайней мере, не будут прерывать.

Она повернулась, чтобы уйти, но вдруг, словно что-то вспомнив, остановилась и, лукаво посмотрев мне в глаза, спросила:

— Между прочим, что вы в самом деле собирались делать с этим купальником Банни?

— Э?.. — Мне показалось, будто все холодные моря земного шара хлынули на меня, и я потонул в ледяном океане конфуза: — Банни? Купальник?

Тусклый свет искорками отражался в ее чуть прищуренных насмешливых глазах и бликами играл на ее гладких щеках. Я почувствовал, что катастрофически краснею.

— О… Это… — протянул я, не зная, что сказать, и с ужасом ловя себя на том, что стараюсь спрятать купальник за спину. Наконец Эллен сжалилась надо мной.

— Значит, до полуночи? — сказала она со странной улыбкой на губах и ушла, оставив меня одного выкарабкиваться из полушокового состояния.

Я молча стоял, глядя ей вслед, пока угол палубной настройки не скрыл от меня стройную фигуру мисс Эмерсон. Тогда я повернулся и опрометью бросился в противоположном направлении. Когда я достиг своего прежнего места на носу и перегнулся через поручни, свет в каюте уже не горел и на какой-то ужасный миг мне показалось, что я не вижу внизу ничего, кроме черной воды.

— Эй! — окликнул я. — Где вы? Отзовитесь! Хелло!

— Что вы так долго?! — это был тот самый чистый и ясный голос без бульканья и фырканья, словно его владелице не пришлось все это время быть в воде. — Я думала, что вы уже никогда не придете!

— Ну вот я и вернулся! Я здесь…

Наконец я увидел среди волн смутно белеющий силуэт ее фигуры, выплывающей откуда-то справа, из-под самого форштевня. Остановившись подо мной, она сказала:

— Ладно, я вас прощаю!

— Очень хорошо! Я рад, что вы не утонули… и все такое…

— Вы нашли мой бикини?

— Да, вот он…

— Знаете, все это так глупо! Когда вы убежали, я пыталась вас окликнуть, но вы, наверное, меня не слышали. Передать мне бикини вы не сможете, а если вы его просто бросите, а я его не поймаю, то он утонет. Я тогда окажусь в веселом положении…

— Мы оба окажемся в веселом положении…

— Так что вам придется спустить мне трап.

— Спустить… что?

— Ну, такую лестницу из веревок с деревянными поперечинами. Вы видели их? Тут одна висела на корме, я по ней и спустилась в воду, но теперь ее нет. Я проплыла вокруг яхты и не видела ее. Там есть причальный мостик, где катер высаживает своих пассажиров, но он расположен как раз у самой танцевальной площадки, и я вряд ли смогу подняться туда в таком виде, верно?

— Я бы не советовал. Особенно принимая во внимание характер их танцев!

— Так что спустите мне трап. Нет ли его где-нибудь поблизости от вас?

— Минуточку!

Я пробежал вправо и влево вдоль поручней, пригнувшись и внимательно вглядываясь в темную палубу. Я глядел во все места сразу, но нигде не было ничего похожего на трап. Не было даже простой веревки.

Я вернулся к своему месту у поручней.

— Послушайте, нам дьявольски не везет! — крикнул я вниз. — Трапа нигде не видно. Мне придется покинуть вас и поискать где-нибудь в другом месте.

— Ага! Но только побыстрее, ладно?

— В два счета! А вы не… утоните или что-нибудь в этом роде…

Она снова рассмеялась своим звонким веселым смехом.

— Я могу плавать здесь хоть всю ночь! А если устану, могу опять уцепиться за якорную цепь, если захочу!

Якорная цепь. Она должна проходить где-то у самого форштевня.

— Так вот откуда вы появились, а?

— Ага. А когда я плыву к корме, я сажусь на винт.

— Вы… что…

— Сажусь на винт. Ну, на ту штуку, которая крутится и заставляет корабль двигаться.

— А-а!

"Наверное, мне самому следовало бы это сообразить", — подумал я. Мне вдруг показалось, что мы с этой маленькой голышкой давнишние и добрые друзья, по крайней мере, я так чувствовал. Мы беседовали с ней почти целый вечер, но я так и не мог представить себе, как она выглядит. По крайней мере, спереди. Я имел возможность познакомиться с ней только со спины, а какая бы она ни была привлекательная, это еще далеко не вся женщина, смею вас уверить, независимо от того, с какой точки зрения рассматривать этот вопрос.

— Послушайте, — сказал я. — Вы — Банни?

— Да. А как вы узнали?

— Я повстречался с парнем, который узнал ваш бикини.

— О, это, должно быть, Джо Наварро. Он мой партнер.

— В каком смысле партнер? — спросил я подозрительно.

— По выступлению. Мы выступаем в одном номере.

— Он что — плавает?

— Нет, мы танцуем. Я расскажу вам, когда выберусь наверх.

Я покосился на часы. 23.45. У меня оставалось пятнадцать минут. Только пятнадцать минут! Этого даже приблизительно не было достаточно для того, что я планировал.

— Я ушел! — крикнул я вторично в течение этой ночи и помчался на корму.

Мне лишь потом пришло в голову, что я вел себя в тот вечер, как экзальтированный мальчишка. Очевидно, виноват тут в значительной мере был, кроме всего прочего, и "бурбон" с содовой. Но это я сообразил потом, а сейчас ни о чем не думал, кроме проклятого веревочного трапа, который мои глаза тщетно искали по всей палубе яхты.

Я налетел на бармена.

— Трап! Где трап?

Он окинул меня холодным взглядом:

— Откуда я могу знать, где тут что лежит, на этой чертовой коробке!

Он вернулся к своей выпивке, затем медленно повернул голову и снова уставился на меня.

— А?.. Трап?..

Но меня уже след простыл. Я обежал весь "Сринагар" по периметру, осмотрел все поручни, но трапа нигде не было. Я знал, как выглядит эта штука, которую имела в виду Банни: такая веревочная лестница, которую свертывают в клубок, и он лежит где-нибудь, пока не понадобится. Тогда его быстро бросают за борт, и он снова раскручивается в лестницу. Но нигде ничего подобного не было, а я хотел сам найти и не спрашивать о трапе у всех встречных и поперечных. Это дело было такого рода, где толпа людей, бросающих за борт трапы, вовсе нежелательна.

Как раз за спардеком скованные медью ступени вели на нижнюю палубу. Я спустился вниз и одну или две минуты потратил здесь на безрезультатные поиски. Затем я сообразил, что где-то здесь должно быть нечто вроде кладовки, куда складывают всякую всячину, временно ненужную на палубе. Я пошел по тускло освещенному коридору, в который выходили двери кают, пока не дошел до двери, отличной от остальных. На ней не было никаких обозначений, и это обстоятельство навело меня на мысль, что здесь, очевидно, и была кладовка. Но я ошибся.

Я потянул за ручку, и дверь открылась. Я перешагнул высокий порог и заметил, что каюта освещена и… занята. Занята четырьмя мужчинами, которые буквально окаменели при моем неожиданном появлении. Четыре каменные статуи, четыре каменных лица. И одно из них было ястребиное лицо парня, которого я заставил так низко кланяться мне на палубе.

Никто не произнес ни слова, никто не сказал мне, что я был нежеланным гостем.

Весь хмель моментально улетучился у меня из головы. Легкое веселое опьянение, заставлявшее меня носиться вокруг сломя голову, постепенно исчезло, и к тому времени, когда один из джентльменов заговорил, я был не только спокоен, но и почти трезв.

Лица их выражали не просто недоброжелательность, они смотрели на меня с таким убийственным выражением, которое не было уже просто фигуральным выражением, оборотом речи, — убийство смотрело на меня по меньшей мере двумя парами глаз.

Одна пара принадлежала человеку, с которым у меня произошла стычка. Джо Наварро, как назвала его Банни. Он, должно быть, пришел сюда сразу же после схватки со мной. И это, несомненно, очень бы заинтересовало меня, если бы хватило времени подумать об этом. Пока что я успел лишь мельком рассмотреть остальных присутствующих в каюте.

Наварро был единственным, который стоял. Трое других сидели в мягких кожаных креслах за низким квадратным столом. Ближайшим ко мне был джентльмен, бывший центром компании. Он сидел спиной к двери и повернулся в кресле при моем появлении. Это был невысокий мужчина с бледным лицом, редкими волосами песочного цвета, голубыми глазами и острым выдающимся подбородком.

Остальные двое сидели справа и слева от меня у противоположной стены.

Джентльмен слева медленно поднялся на ноги и в упор глядел на меня, упершись руками в крышку стола. Он был около шести футов ростом, сухощавый, с правильными, почти аристократическими чертами лица и тонким, острым, как лезвие ножа, носом. Седые волосы вились на его голове тугими плотными завитками. Его черный смокинг выглядел очень дорогим, был великолепно сшит и отлично сидел на его сухощавой фигуре. Кожаные патентованные туфли имели такой вид, словно были изготовлены сию минуту. И вообще, весь он с головы до ног казался новеньким с иголочки и вычищенным до блеска. Лицо его было слегка загорелым и гладким, без морщин, но ему, очевидно, было уже за пятьдесят, пожалуй, ближе к шестидесяти. Он молча смотрел на меня, лицо его почти ничего не выражало, но темные глаза его горели зловещим огнем, словно он уже видел меня на сковородке в аду и был очень доволен этим зрелищем.

Последний из четырех, сидящий по правую сторону стола, был здоровенный детина, мясистый и ширококостный. Руки его, заросшие густыми черными волосами, покоились перед ним на столе. Физиономия его была обрюзгшей и отвислой, словно мышцы лица не в состоянии были удержать его грубых черт. Тяжелые веки нависали над глазами, а мясистый рот угрюмо провисал по углам. Он и был первый, кто заговорил со мной:

— Проваливай отсюда к чертовой матери, проклятый дурак!

Джо Наварро прервал его, выпалив:

— Это тот самый субчик, о котором я говорил! Это Шелл Скотт!

С таким же успехом он мог бы подключить их к высоковольтной батарее. Они даже невольно подпрыгнули на месте, по крайней мере, двое из них. У типа с песочными волосами раскрылся рот, а руки толстого здоровяка внезапно сжались в кулаки. Только аристократический джентльмен оставался неподвижным, с горящими глазами.

Я ношу револьвер системы "Кольт-Спешиэл" 38-го калибра с укороченным дулом. Он, как всегда, находился у меня в плечевой кобуре слева под мышкой. Я не имел ни малейшего представления о том, в какую историю я влип, но в течение последующих двух секунд меня не покидала уверенность, что мне придется им воспользоваться.

Толстый здоровяк справа вскочил на ноги, а Наварро сделал шаг ко мне.

Затем седой джентльмен спокойно произнес, слегка поглаживая отвороты смокинга своими длинными пальцами:

— Не могли бы вы объяснить причину вашего визита, мистер Скотт?

Голос у него был сдержанным и невозмутимым, словно он интересовался, не сыграю ли я с ним партию в бридж.

— Я, кажется, ошибся…

— Бьюсь об заклад, что это так! — ехидно хихикнул Наварро, но толстяк авторитетным жестом хлопнул ладонью по столу, и он замолчал.

— Я очень сожалею, — продолжал я, — я надеюсь, что вы примите мои извинения. Я думал, что это… корабельная кладовая.

Седой джентльмен проговорил, продолжая поглаживать отворот своего смокинга.

— Что ж, это вполне возможно. Мы охотно принимаем ваше извинение. Эта каюта снаружи действительно похожа на кладовую.

Он бросил взгляд на толстяка, который тяжело опустился в кресло, продолжая пожирать меня глазами.

— Какого черта вам понадобилось в кладовой? — прохрипел он.

— Я искал веревочную лестницу…

Честно говоря, я и сам понимал, насколько глупо это звучит.

Четверо мужчин переглянулись, затем снова уставились на меня. Седой джентльмен обратился к Наварро:

— Не могли бы вы оказать любезность мистеру Скотту, Джо? — в своей невозмутимой манере произнес он. — Поищите вместе эту… э… — его лицо приняло слегка недоумевающий вид — …веревочную лестницу.

И на этом все кончилось. Напряжение, казалось, постепенно испарялось в течение последних нескольких секунд. Джо попытался что-то сказать, затем пожал плечами и посмотрел на меня.

Я шагнул обратно через порог, он последовал за мной. Выйдя в коридор, он захлопнул дверь и жестом предложил мне идти вперед. Мы шли бок о бок, плечом к плечу вдоль нижней палубы — я не мог допустить, чтобы этот тип оказался сзади. Он, не проронив ни слова, молча подвел меня к запертой двери, открыл ее и щелкнул выключателем.

— Если вам действительно нужна веревочная лестница, то здесь их целых четыре!

Он оказался прав. Я увидел несколько узловатых круглых свертков, лежащих рядышком друг подле друга на полу каюты. Но их вид уже не обрадовал меня так, как это было бы две-три минуты назад.

Впервые я почувствовал, что мне хочется как можно скорее убраться отсюда, со "Сринагара".

Я взглянул на часы. Девять минут до полуночи. В течение этих девяти минут у меня должны быть два свидания: одно с прекрасной, глубоко интригующей красавицей Эллен, и другое — с маленькой голышкой, обладавшей, помимо всего прочего, таким веселым заразительным смехом. А я думал о том, чтобы бежать с яхты!.. Впрочем, это была, пожалуй, единственная разумная мысль, которая пришла мне в голову за тот вечер. Потому что я начал подсознательно ощущать, как невидимая опасность простерла надо мной свою когтистую лапу.

Глава 4

— Спасибо, — сказал я Наварро. — Теперь я смогу обойтись и без вас.

Он пожал плечами, повернулся и ушел. Я шагнул через порог в кладовку, нагнулся над свернутым трапом и взялся обеими руками за деревянно-войлочный сверток. И тут я почувствовал его присутствие за своей спиной. Может быть, я вовсе и не почувствовал это, может быть, я просто услышал шорох и заметил упавшую тень. А может быть, сработало шестое чувство, древний инстинкт дичи, преследуемой охотником, не знаю. Но я был уверен, что он стоит за мной…

Моя рука лежала на трапе, и я резко оттолкнулся от него, бросив тело в сторону. Его рука скользнула по моему плечу, и он на мгновение забалансировал в воздухе, потеряв равновесие. Я тоже очутился в не очень устойчивом положении, но мне удалось быстрее нащупать точку опоры, и мой кулак, придя в соприкосновение с его солнечным сплетением, вывел его из равновесия еще до того, как он успел его обрести. Он с хриплым стоном выдохнул воздух и согнулся пополам, выпучив глаза и ловя воздух широко раскрытым ртом, словно рыба на солнцепеке. Это помогло мне нанести ему хорошо рассчитанный удар по челюсти, вложив в него все 206 фунтов моего веса. Раздался треск, который, должно быть, был слышен на верхней палубе, и Наварро отлетел к переборке. Его голова ударилась о металлическую стенку, и он беззвучно свалился на палубу. По всем признакам, он собирался лежать здесь довольно долго.

Я нагнулся и поднял с пола предмет, которым он собирался проломить мне череп. Это была гнусная штука, придуманная для того, чтобы причинять головные боли, не поддающиеся лечению аспирином. Она представляла собой стальную пружину длиной в 8 дюймов, обтянутую кожей, причем последние полтора дюйма были толще остальных. Очевидно, сюда вместо стали был залит свинец. Короче говоря, это был так называемый пружинный кастет: пружина расправлялась, придавая свинцовому набалдашнику большую силу при ударе. Я смотрел на современный вариант каменного топора, покачивающийся у меня в руке, как отлично сбалансированный маятник, и думал: для чего танцору — ведь Банни именно так охарактеризовала своего "партнера" — для чего танцору понадобился пружинный кастет на борту "Сринагара".

Однако сейчас у меня абсолютно не было времени размышлять над этим вопросом. Я должен был повидаться с Эллен, и я не мог оставить Банни "сидеть на винте" или на чем-то еще.

Я простонал от отчаяния, взглянув на часы. Не было сомнения, что предстоящая встреча с Банни, если я вообще успею добежать до нее, не сулила мне и половины того, на что я рассчитывал. Не будет удивительным, с грустью подумал я, если Банни возненавидит меня после этого…

Я бросил последний взгляд на Наварро, сунул кастет в задний карман брюк, подхватил свернутый трап и помчался на верхнюю палубу.

До своего места я добрался без дальнейших приключений. Банни опять нигде не было видно, что меня, однако, не удивило. Я окликнул ее несколько раз, и ее смутно белеющая фигурка снова появилась среди волн. На этот раз не так оживленно, как мне показалось.

— Вы все-таки решили вернуться, да? — спросила она. Теперь она уже не смеялась.

— Да, мне пришлось пережить ужасно неприятные минуты!

— Ха! Вам пришлось пережить!

— Видите ли… одному парню взбрело на ум проломить мне голову…

— Ха!

— Нет, правда, уверяю вас!

Говоря это, я лихорадочно возился с трапом, привязывая его к поручням и готовясь спустить его вниз.

— И у вас хватило времени прийти в себя, повидаться с доктором, наложить холодные примочки…

— Банни, перестаньте, прошу вас! Я в самом деле… Ладно, оставим это! Осторожно там, внизу! Я опускаю трап!

— Давайте!

Я отпустил завязки, трап раскрутился, стукаясь о борт яхты, затем с плеском упал в воду. В тот же момент юная купальщица ухватилась за его перекладины и принялась карабкаться вверх. Молча. Примерно на полдороге она остановилась и сказала:

— Я полагаю, мне следует поблагодарить вас, — ее тон уже несколько напоминал прежний.

— Это… уж как вам будет угодно! — мой тон тоже стал напоминать прежний. Ее обнаженная фигурка отчетливо виднелась всего в нескольких футах внизу подо мной, и, хотя света было мало, она представляла собой восхитительно захватывающую картинку, стоя, слегка откинувшись, на перекладинах трапа и держась на вытянутых руках за канаты.

— А что, в самом деле кто-то хотел ударить вас по голове?

— Ей-богу, будь я проклят, если… э, да один тип пытался стукнуть меня кастетом. А вы решили, что я все это выдумал?

— Да нет, просто я до сих пор не была знакома с людьми, которых бьют по голове.

— Держитесь ближе ко мне, детка, и вы познакомитесь с целой кучей!..

— А что в вас такого особенного?

Послушайте, Банни, дорогая, — сказал я, собрав остатки выдержки и спокойствия, — вы никогда не узнаете этого, если собираетесь стоять всю ночь там, внизу, на трапе!

Она засмеялась — первый смех с момента нашей последней встречи, и это был поистине приятный звук! Затем она проделала остаток пути наверх. Когда она поднялась ближе ко мне, я впервые увидел ее лицо, неясно различимое в ночном полумраке, но, тем не менее, чертовски привлекательное, бойкое, с веселой озорной улыбкой на губах. Такое лицо бывает у девочек, привыкших верховодить мальчишками. Под ним, чуть пониже — только что оформившаяся нежная женская грудь с двумя темными пятнышками сосков, колыхавшихся в такт при каждом движении ее тела. И еще ниже — две хорошенькие ножки, влажно поблескивая, энергично карабкались вверх по трапу.

Достигнув фальшборта, она расчетливым гимнастическим движением перебросила ногу через поручень, села на него верхом, перебросила вторую ногу и спрыгнула на палубу.

За ее спиной зеленые, красные, желтые огоньки Зоны отдыха и развлечений Бальбоа искрились и переливались разноцветной, пятнистой радугой, отражаясь на ее мокрой коже, правда я их теперь перестал замечать, потому что у Банни были свои зоны отдыха и развлечений, куда более привлекательные для меня.

Она стояла на палубе и отряхивалась от воды.

— У-ух! — сказала она. — Фу-у-у…

— У-ух! — сказал я. — Фу-у-у…

Это прозвучало не совсем в унисон, но вряд ли кто-нибудь в моем положении смог бы попасть в нужную тональность. Стоя босиком передо мной, она казалась мне миниатюрнее, чем была на самом деле. Рост ее, на мой взгляд, был не более пяти футов с небольшим. Но, будучи маленького роста, она не была маленькой девочкой. Это была хорошенькая маленькая куколка лет 22–23, грациозная, как статуэтка, с отлично развитыми плавными окружностями тренированного тела танцовщицы, со стройными ногами, полными бедрами, гладкой кожей и двумя правильными полушариями грудей с задорно торчащими вверх аккуратными сосками, которые в настоящий момент едва не касались моего белого жилета.

Она внимательно разглядывала меня из-под полуприщуренных век, чуть склонив голову набок и прикусив зубами кончик языка.

— Хм! — сказала она. — А я вас совсем не таким представляла!

— А… каким же? — прохрипел я, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшую глотку.

— Я думала, что вы маленький седой старичок лет шестидесяти. Впрочем, так даже лучше. Иначе я никогда бы не решилась обратиться к вам за помощью…

— Почему?

— Ну… я… мне было бы стыдно…

— Ни один шестидесятилетний старичок не смог бы сделать и половины того, что выпало на мою долю за сегодняшний вечер… О, проклятье! Который час?

Часов у нее, естественно, не было. Я посмотрел на свои. Без четырех двенадцать. Кажется, я укладывался во времени.

— Мой бикини у вас? — спросила она.

— Угу. В кармане. — Я достал из кармана бикини и протянул ей его.

— Я причинила вам кучу хлопот, не так ли?

— Не совсем. Похоже на то, что я сам то и дело нарывался на всякие неприятности… Впрочем, это уже позади, и теперь все в порядке, верно?

— О, вы очень милый!

Она взяла у меня свой бикини и принялась его надевать. Странно только, что она начала с верхнего этажа, с бюстгальтера. Исходя из некоторого опыта, имевшегося у меня в этом вопросе, обычно это делается наоборот. Может быть, поэтому у нее ничего не получалось. Прикрыв молочно-белые пухлые полушария грудей двумя крошечными полосками колпачков, она изогнулась всем телом, тщетно пытаясь поймать руками тесемки бюстгальтера, чтобы завязать их за спиной. Отчаявшись, она сердито топнула розовой пяткой по палубе и решительно повернулась ко мне спиной.

— Помогите же мне, что же вы!

Я больше не мог, честное слово! Я готов был лопнуть и разорваться на тысячи кусков! Я поймал на лету соскользнувший бикини, снова водрузил его на место, ощутив под руками тепло и мягкую податливость ее нежного бюста и кое-как завязал трясущимися пальцами узел у нее на спине.

— Вот и все! — с удовлетворением сказала она.

— Вот и все! — с облегчением вздохнул я, чувствуя, как каждая клеточка моего сильного тела дрожит мелкой дрожью, а в ушах стоит тонкий вибрирующий звон, словно мой мозг превратился в электрическую лампочку, которая вот-вот собирается перегореть.

— Джолли! — сказала она, снова поворачиваясь ко мне лицом и кладя мне руки на плечи. — Вы просто прелесть!

— Да… — пробормотал я, — я… старался!

— А я даже не знаю, как вас зовут.

— Шелл… Шелл Скотт.

— А я Бернайс Уэйд. Зовите меня просто Банни!

— Очень приятно…

— Очень приятно!

Мы обменялись рукопожатиями, и знакомство состоялось.

Я знал, что у меня осталось от силы две или три минуты, не больше. Поэтому я изо всех сил старался избежать малейшего прикосновения к ее влажно поблескивавшей обнаженной коже: у нее было слишком много соблазнительных точек соприкосновения, а у меня слишком мало времени. Ей же я, очевидно, казался бесчувственным истуканом, лишенным всяких эмоций, но что мне оставалось делать?

— Я очень благодарна вам за вашу помощь, Шелл Скотт, — сказала она. — Я должна вас за это поцеловать. Нет, правда! Просто, чтобы не остаться в долгу перед вами.

Она приподнялась на своих розовых пальчиках, ее руки, лежавшие у меня на плечах, скользнули к моему затылку и… я полагаю, вы догадываетесь, что потом произошло.

Это был поцелуй, можете мне поверить! Даже время, проведенное в воде, не охладило темперамента Банни. Ее губы прижались к моим губам так же плотно, как ее обнаженное тело прильнуло к моему смокингу. Это был длительный, не прекращающийся взрыв, горячее, трепетное, сверхчувственное слияние, доставляющее вам райское блаженство и ввергающее вас в пламенную пучину ада. Это был поцелуй, способный разорвать вас, искалечить, вывихнуть вам губы и свести вас с ума. И длился он целую вечность. Точнее, до тех пор, пока она его не прекратила.

Она отступила назад, и мы оба стояли, не в силах прийти в себя, дрожа всем телом и не сознавая ничего, что происходило вокруг нас. Затем она сказала:

— Мистер, вы можете бросать мне веревочную лестницу ежедневно, если хотите!

Я втянул в себя порцию холодного ночного воздуха, попытался ответить и… вспомнил. Я посмотрел на часы. Меньше чем через минуту, крошечную, маленькую минуту, наступает полночь!

— Да, Банни, да, — сказал я. — Я постараюсь, но… Банни, дорогая! Милая моя девочка, это может показаться странным немного, но… но я… а… мне надо уйти…

— Уйти?.. — смысл сказанного мной никак не мог дойти до нее. — Как уйти?.. Совсем?

— Да. Я очень сожалею, но… Мне очень не хочется…

Она резко прервала меня.

— Что же, благодарю за помощь. Прощайте!

— Банни, не говорите так! Просто я обещал встретиться с одним человеком ровно в полночь, и я должен встретиться с ним, даже если это будет последняя полночь в моей жизни!

Она фыркнула.

— Я не знаю, сколько продлится наша встреча, — продолжал я, — может быть, всего пару минут, и я обязательно потом постараюсь развлекать вас…

Я подумал о Наварро, который, наверное, не всю ночь проваляется без сознания, и добавил:

— Хотя, может статься, что мне придется срочно уехать отсюда…

К этому времени на ней уже был полный комплект бикини. Подбоченившись, она холодно посмотрела на меня и небрежно бросила:

— Я, наверное, буду на палубе. Достаточно с меня купания на сегодня!

Я оставил ее на носу, помчался на нижнюю палубу, нашел седьмую каюту по штирборту и постучал в дверь. В ответ ни звука. Я бросил взгляд вдоль прохода. Футах в двадцати отсюда находилась та запертая дверь, в которую я так неожиданно ворвался. Еще дальше и на протяжении другой стороны коридора была кладовая, в которой я оставил Наварро. Лежит ли он там до сих пор или нет, было мне неизвестно.

Я постучал снова, на этот раз громче. Снова никакого ответа. Я ничего не понимал. Я опоздал всего на несколько секунд, и Эллен просто не могла не догадаться подождать меня. Я начал беспокоиться. Судя по тому, что творилось на этой яхте, всякое могло случиться. Я подергал ручку, но дверь оказалась запертой. Ни один звук не доносился из каюты. Может быть, она все еще наверху, среди танцующих, — подумал я. Но не была исключена возможность, что она пришла в каюту несколько минут назад, чтобы подождать меня, и все еще находится внутри.

Я посмотрел вправо и влево вдоль коридора — он пуст. Затем я отступил на шаг от двери и изо всех сил ударил по ней ногой. Она немного поддалась. Я ударил еще раз, ближе к замку. Дверь распахнулась, я вошел внутрь, нащупал выключатель и повернул его. Комната была пуста. Я подумал, что Эллен немного опаздывает, но затем заметил нечто, что изменило мое мнение. В пепельнице на маленьком столике возле уютного диванчика дымилась сигарета.

Я подошел поближе и посмотрел на нее. Сигарета была с фильтром: длинный аккуратный столбик сероватого пепла лежал нетронутым на дне пепельницы. Ее прикурили и оставили лежать, пока она вся не сгорела дотла. Окурок все еще тлел, тонкая струйка голубоватого дыма поднималась над последними крошками табака. Следы красной губной помады виднелись на ободке фильтра.

Трепетная пульсирующая музыка Гавайев звучала на корме. Я направился туда. На деревянных стульях, расставленных на верхней палубе между баром и танцевальной площадкой, сидело большинство гостей, но среди них не было видно ни темных волос Эллен, ни ее белого платья.

Беспокойство во мне нарастало. Я знал, что она собиралась встретиться со мной внизу. Я был уверен, что это именно она была в каюте номер семь несколько минут назад. Что-то тут было не так. Очевидно, случилось нечто такое, что заставило ее изменить свое решение или сделало встречу со мной невозможной. Но у меня не было ни малейшего представления о том, что могло послужить причиной изменения ее планов — или кто-то, или почему-то. Единственное, в чем я был абсолютно уверен, это в том, что здесь, на борту, кроме этой веселой вечеринки происходило и еще что-то, и я чувствовал, что это "что-то" было чертовски неприятным. Впрочем, это были всего лишь подозрения, догадки, интуиция, несмотря на то, что рассказала мне Эллен. Пока что я не видел никакой связи между ее словами и тем, что происходило на яхте.

Я совершил быстрое турне по верхней палубе, затем спустился вниз и пробежал вдоль коридора мимо закрытой двери, за которой я встретил Наварро и трех других мужчин. Я заглянул в кладовку, где оставил бесчувственного Наварро, и убедился в том, что он все еще здесь. Когда я подошел к нему, он слегка застонал. Через несколько минут он снова будет на ногах. И я отлично знал, по чьей физиономии ему захочется пройтись этими ногами!

Коридор по левому борту тоже был пуст. Я снова поднялся на верхнюю палубу и вернулся к танцевальной площадке, ломая себе голову над тем, как поступить, если Эллен находится в одной из запертых кают. Не мог же я взламывать все двери подряд! С каждой минутой "Сринагар" казался мне все более неподходящим местом для того, чтобы быть на нем.

В нескольких футах от танцевальной площадки под балкой, поддерживающей тент, стояла девушка, освещенная светом фонаря. Это было почти то самое место, где раньше стояла Эллен, но теперь здесь стояла маленькая куколка в бикини в белую и красную полоску. Банни. Она сделала гримаску, когда я подошел к ней.

— Эй! — сказал я.

— О, хелло! — ответила она без особого энтузиазма. — Это вы!

— Ага. Банни, не видели ли вы где-нибудь высокую темноволосую женщину в белом платье?

— Красивую? Привлекательную? С таким вот бюстом и всем прочим?

— Да, да, это она!

Банни пренебрежительно сморщила нос и фыркнула.

— Вот, значит, что заставило вас удрать так поспешно!

— Да, но…

— Я согласна, что она красивее меня. Но ведь она была одета!

— Банни, у меня нет времени для игры. Где же она?

Она на ответила. Во всяком случае, ответила не сразу. Вместо этого она проговорила все тем же насмешливым тоном:

— Я понимаю, что у вас нет времени для игры, мистер Скотт! Я подозреваю, что вы даже не знаете, как в нее играют!

— Деточка, я сам изобретаю эти игры. Где эта женщина?

— Уехала.

— Уехала со "Сринагара"?

— Да. С каким-то старым козлом. Когда вы бросили меня, я пришла сюда. Она как раз садилась с ним в катер. — Банни указала на побережье Бальбоа. — Вот он, этот катер. Уже возвращается.

Я проследил за ее указательным пальцем. В нескольких ярдах левее увеселительного центра на берегу, только что отчалив от причала Грин Бот, разворачивался щеголеватый фасонистый катер, направляясь в сторону яхты.

— Вы заметили что-нибудь еще? — спросил я. — Были они одни, когда вошли на катер? Как она выглядела? В порядке?

— Конечно, она выглядела в порядке! Почему бы и нет? Для вас она, конечно, совершенно неотразима? Да они просто взяли и уехали! Я обратила на них внимание потому, что они, по-моему, выбрали неподходящее время для ухода: веселье ведь только начинается!

— А вы знаете, кто был с ней?

Она покачала головой.

— Я едва заметила его. Это был мужчина, вот и все, что я знаю.

Я ничего не понимал. Но я был твердо уверен в одном: я покидаю "Сринагар" немедленно! Кроме всех прочих интересующих меня проблем, мне хотелось порасспросить Банни о ее так называемом партнере, Джо Наварро, поэтому я сказал ей:

— Я уезжаю с этого корыта. Хотите вместе со мной?

— Вы серьезно?

— Конечно.

— Я не знаю… — нерешительно произнесла она. — Я предпочитаю настоящих мужчин с красной кровью!

— Деточка, у меня такая красная кровь, что даже белые кровяные тельца слегка розоватые…

— Что же… а почему вы так неожиданно убежали?

— Я должен был быть в полночь в другом месте. Это моя работа.

— Работа?

— Вот именно.

— А что у вас за работа? Вы ничего мне об этом не говорили.

— Я частный детектив.

— Как интересно! — Она в самом деле казалась заинтересованной. — И какую тайну вы сейчас раскрываете?

— Вас!

Она засмеялась. Мы еще немного поболтали: казалось, она постепенно смягчалась, потому что заметила как бы невзначай:

— Я приехала сюда с Джо. Если я уеду с вами, ему это может не понравиться.

— Если вы ссылаетесь на Джо Наварро, то я недавно вышиб из него дух, и в настоящий момент он приходит в себя. Ему вообще не нравится все, что я делаю, но мне бы не хотелось, чтобы он разозлился на вас из-за меня.

— Вышиб из него дух? Вы стукнули его?

— Угу.

— Как же вам это удалось? — Она посмотрела на катер, приближающийся к яхте, и добавила:

— Впрочем, я оправдываю вас за недостаточностью улик!

— Весьма обязан!

— Ладно, пошли! — Она выдержала паузу и искоса взглянула на меня, улыбаясь.

— Между прочим, я никогда прежде не купалась голой. Сегодня это было в первый раз. Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я делаю такие вещи ежедневно. Я… просто выпила лишнего…

Она помолчала, а затем снова улыбнулась.

— Впрочем, это оказалось так приятно!

— Это всегда приятно!

— Я должна сходить за одеждой.

Она проследила, как катер разворачивается у причального мостика, которым заканчивался металлический трап с поручнями, и добавила:

— Я быстро! Я просто накину платье поверх бикини, хорошо?

— Я бы поступил точно так же. Но поторопитесь — если я немедленно не уберусь отсюда, может случиться, что я покину яхту со свинцовым грузом снаружи или внутри…

Она убежала и вернулась быстрее чем через минуту, одетая в узкий белый халатик, и с маленьким чемоданчиком в руке. Мы спустились по трапу к причальному мостику у самой воды как раз в тот момент, когда катер стукнулся бортом о его пробковый край.

При всех прочих обстоятельствах это короткое путешествие от яхты до увеселительной зоны было бы самым приятным воспоминанием этой недели. Но сейчас, когда мои мысли были заняты загадочной красавицей Эллен Эмерсон, Наварро, теперь уже, несомненно, пришедшим в себя, и другими людьми и событиями прошлого, оно не было приятным.

Банни почти все время сидела рядом со мной, откинувшись на кожаных подушках сидения, вытянув перед собой свои голые ноги, распахнув короткий халатик, полы которого свисали по обе стороны соблазнительных округлостей ее обнаженной фигуры, и легонько выстукивала пальцами ритм мелодии, которую недавно наигрывал джаз "Комбо". Вот и все, если не считать того, что она время от времени поглядывала на меня и вставляла в беседу одно-другое случайное слово.

Но это постукивание отдавалось в моих ушах грохотом боевых индейских барабанов. И еще время от времени она поводила плечами, словно исполняла воображаемый танец под собственный аккомпанемент.

— Вы танцовщица? — спросил я.

— Угу. Я работаю в "Красном петухе".

"Красный петух"… Она продолжала постукивать пальцами, отбивая ритм на своем голом колене.

— А что за танцы?

— Петушиный бой. Мы с Джо исполняем петушиный бой.

— Что же вы делаете? Может быть, вы мне объясните, что это такое?

— Ну, у нас у каждого костюмы петухов, понимаете, перья и все такое. У Джо на голове красный петушиный гребень; мы, конечно, не очень-то похожи на птиц, но публика сразу схватывает идею.

Пат-тап-тап, пат-тап-тап, та-та — постукивание не прекращалось.

— Приходите-ка лучше завтра вечером в клуб, — продолжала она. — Мы выступаем в девять часов и в полночь, сегодня у нас выходной. Мы кружимся на сцене и словно хотим разорвать друг друга на части — у нас обоих на ногах длинные шпоры, чтобы казалось, будто они сделаны из металла, но на самом деле они резиновые. Мы кружимся вокруг и наскакиваем друг на друга, и в конце концов Джо побеждает. Получается очень колоритно!

— Я обязательно посмотрю это представление. Кстати, о Джо. Заранее скажу вам, что он нравится мне больше всего тогда, когда получает от меня хорошую трепку. Как вы с ним сошлись?

Розовые пальчики продолжали легонько постукивать по животу, и плечи подергивались в такт этому ритму.

— Я выступала в другом шоу с партнером по имени Майк, но он сломал ногу.

— Во время выступления?

— Нет, он упал с крыши. Починял крышу или что-то в этом роде. После этого я думала выступать с сольными номерами, но Джо — он был тоща королем шоу — уговорил меня на этот номер с петухами. Раньше он танцевал "Фламинго". Он и сейчас отличный танцор. На просмотре номер понравился, мы стали с ним выступать и делаем это вот уже два месяца.

— Значит, Джо всего лишь партнер, да? Не то чтобы муж или любовник?

— Хо-хо! — сказала она. — Нет у меня никакого мужа! И никакой он мне не любовник!

Она покосилась на меня и, снова слегка улыбаясь, добавила:

— В настоящий момент — вы мой любовник!

— Лучше сказать — обожатель. Вы прелесть, Банни! В вас больше ритма, чем у сумасшедшего ударника из джаз-бэнда!

— Я ничего не могу с собой поделать. Я вся заполнена музыкой. — Ее пальчики сплясали очередной танец на пупке, и она продолжала. — Джо однажды взбрело в голову стать моим любовником. Он из тех, кто считает себя абсолютно неотразимым! Ей-богу, это вовсе не так. Мы встретились с ним пару раз, но он приходил в ярость, даже когда кто-нибудь просто смотрел на меня. Я сказала, чтобы он вскрыл себе вены, если не может иначе. Тогда он дал волю рукам. Сказал, что не потерпит, чтобы я гуляла с кем-нибудь еще, кроме него. Стал корчить из себя такого отчаянного парня, знаете…

— Да. Только я не думаю, что просто корчил из себя, он действительно такой отчаянный тип!

— Да, он такой! И все равно он сделался совершенно невыносимым. Поэтому я сказала ему, что мы с ним — только партнеры по танцу, не больше. А если он будет приставать, я уйду из клуба и буду выступать одна. Тогда он немного утихомирился. И сегодня я согласилась прийти с ним только потому, что он обещал вести себя вежливо. К тому же мне не так часто приходится бывать на яхтах.

— И мне тоже. Значит, это он вас пригласил? Я хочу сказать, что приглашение вы получили от Наварро, а не от Госса?

— Ага. А кто такой Госс?

— Это владелец яхты. Я так слышал, но сам его не знаю.

Я описал ей трех остальных джентльменов, которых я видел в каюте на нижней палубе, но она сказала, что не знает ни одного из них.

Тут, с последним заключительным щелчком по животу и кульминационным движением плечами, наша беседа закончилась, потому что мы достигли причала и я помог Банни подняться на пирс. Мы пошли вдоль Зоны развлечений и аттракционов. Моя машина стояла на Пали-стрит, в самом конце Зоны.

Шагая рядом со мной, просунув мне руку под локоть, она сказала:

— Я все это время болтала. Теперь поболтайте вы немного. Так вы детектив, да?

— Угу.

— И вы в самом деле преследовали бандита, когда оставили меня в одиночестве? Это не было просто любовное свидание?

— Угу. Только я до сих пор точно не знаю, кого я преследовал. А что касается того, что я оставил вас в одиночестве, то в таком виде, в каком вы были, вас вряд ли устроила бы шумная компания.

Она засмеялась.

— Полагаю, что да! Это было бы слишком непривычно для меня. Я ведь до сих пор никогда еще не купалась голышом… — Она сделала паузу. — А вы?

— О, много раз! — бесшабашно сказал я.

— Один?

Я постарался переменить тему.

— Вы не рассказали мне, как вам удалось так напиться, что вы решили полезть в воду без купальника.

Она покрепче прижалась к моей руке.

— Когда мы с Джо пришли на яхту, кроме нас там больше никого не было. Ничего себе вечер, подумала я. Наверное, вытащат какие-нибудь модернистские гравюры и будут делать вид, будто восхищаются ими до упаду! Так я ему и сказала, что, мол, хочу отсюда уехать. Но он мне ответил, что вечер действительно будет очень интересный и веселый, только начнется он не раньше, как через час.

— О! Почему же вы явились так рано?

— Не знаю. Он ушел. Он просто бросил меня и ушел.

— Он объяснил — почему?

— Он сказал только, что ему надо кое за чем присмотреть. Мы шли беседуя, по Зоне отдыха Бальбоа. Справа от нас, за небольшим песчаным пляжем, поблескивала вода залива; колесо обозрения медленно вращалось слева. Карусели вертелись вовсю, наполняя воздух гудками. Какой-то мальчишка повис на шее черного деревянного жеребца и визжал еще противнее карусели. Немного поодаль молодая парочка забавлялась тем, что бросала бейсбольные мячи в жестяные молочные бутылки.

Неподалеку от нас несколько парней не старше двадцати лет глядели на нас, вернее, на Банни, на ее голые ножки под коротким пляжным халатиком. Было совершенно очевидно, что меня они даже не замечают. Двое из них издали протяжный глухой свист, когда мы проходили мимо.

Банни невозмутимо продолжала:

— Джо вел себя так, будто ему наплевать, чем я буду здесь заниматься: встал и ушел. Я сказала ему, что беру обратно свои слова насчет того, чтобы он вскрыл себе вены: с артериями получится быстрее. А он просто взял и ушел куда-то.

— Это, очевидно, и есть то, что Наварро подразумевает под понятием "вести себя вежливо".

— Ну вот, я, конечно, здорово разозлилась. Бар был уже открыт. Я заказала выпивку и села у стойки одна-одинешенька, и так мне себя вдруг жалко стало! Поэтому я заказала еще порцию, и вдруг мне пришло в голову, что неплохо бы сейчас поплавать. Просто импульсивно! Можете себе представить?

— Конечно! Я сам весь состою из импульсов!

— К тому времени уже достаточно стемнело. Я надела бикини, но потом подумала, какого черта! Почему бы мне не поплавать голышом? Я полагаю, что эту идею подсказало мне совершенно необычное ощущение того, что я нахожусь на борту шикарной яхты. И я подумала: "я ему покажу, этому гнусному типу Джо!" — она засмеялась. — Вместо этого я показала вам, не так ли? Ну вот, я поплавала немножко, и это было очень здорово, честное слово! Я никогда еще не испытывала такого чувства: быть совершенно голой, а вокруг никого, кроме темной воды! А потом вдруг появился катер с целой кучей гостей, и я сообразила, в каком положении я очутилась! Я не помню, была ли лестница на корме, когда я лезла в воду, или нет, но когда я подплыла к тому месту, ее там не было… Ну вот, я плавала и плавала вокруг, пока… Ну, остальное вам известно!

Мы подошли к Палм-стрит и свернули в сторону от залива. Банни тихо спросила:

— Как вы думаете, я очень плохо себя вела, Шелл?

Я обнял ее за талию и прижал к себе.

— Я думаю, вы прелесть, Банни!

Мы подошли к моей машине, я остановился и открыл дверцу для нее. У меня новенький "кадиллак" небесно-голубого цвета с сидениями, обтянутыми белой кожей. Банни заявила, что он совсем такой же, как яхта, которую мы только что покинули. Я предложил ей подняться на борт, и мы поехали к бульвару Бальбоа, поворачивающему прямо на Нью-Порт.

Банни сказала мне, что живет в Голливуде, а так как мои апартаменты расположены на Северном Россморе всего в нескольких минутах езды от Голливуда и Бэйна, то мы были практически соседями. Она также сообщила мне, что умирает от голода, поэтому мы сделали остановку у Верхмайра в Нью-Порте, чтобы проглотить пару бифштексов и полюбоваться сквозь большие стеклянные окна на гавань с кораблями, прежде чем выехать на шоссе Санта-Анна. По дороге мы болтали о всяких пустяках, наши лица обдувались свежим ветерком, и у нас рождались легкие счастливые мысли. Это была очень приятная поездка!

Банни Уэйд, несомненно, была живой, задорной и веселой хохотушкой, олицетворением женской прелести и обаяния. Но, несмотря на это, я несколько раз по дороге в город ловил себя на том, что думаю об Эллен Эмерсон. Не только потому, что она наняла меня, разговаривала со мной и исчезла, не сказав ни слова — хотя и это интриговало и тревожило меня в достаточной степени, — но также и потому, что в Эллен было нечто такое, что оставило в моей душе нечто, подобное теплому вину. Я вспомнил, что она стояла и смотрела на меня через площадку для танцев, высокая, стройная, темноволосая, и как она говорила со мной в полутемном проходе "Сринагара", и я снова видел эти большие индийские глаза, которые, казалось, светились изнутри нежным теплым светом.

Банни была меньше, плотнее, но обладала изумительной фигуркой и неисчерпаемым запасом веселья и задора. Эллен была более глубокой, внешне более чувственной, с более пышным бюстом и остальными формами. Банни напоминала мне солнечный лучик, бодрый и радостный, у Эллен было что-то от ночи с ее бархатной мягкостью: больше темноты и загадочности.

Мы оба, конечно, знали, где живет Банни, но она не выразила протеста, когда я повел машину по Бэну и Россмору к Спартанскому отелю, миновав Клинтон и ее улицу. Спартанский отель — это там, где живу я.

Я остановился у обочины тротуара перед зеленой лужайкой возле Уилширского загородного клуба, который расположен как раз напротив Спартанского отеля, и повернулся к Банни.

— Как насчет стаканчика перед сном?

— Ничего не имею против, только побольше, чтобы хватило до утра! — она лукаво посмотрела на меня и добавила: — Вы очень милый, Шелл! Я чувствую себя так… будто восходит солнце!

В этот момент я чувствовал себя точно так же. Ее прелестные губки раскрылись у самого моего лица, и я склонился к ней. Две гладкие белые ручки снова обвили мою шею, а ее губы прижались к моим. Кончиками пальцев она нежно гладила меня по щеке, затем одна рука соскользнула мне на грудь. Она должна была ощущать, как бьется мое сердце… Через некоторое время она оторвала губы, потерлась щекой о мою и прошептала почти неслышно:

— Так как же насчет стаканчика на сон грядущий? Этакого большого стаканчика?..

Я положил руку на ручку двери и взглянул на темный фасад отеля.

— Я приготовлю вам целую вазу… — начал я и замолк.

С того места, где мы остановились, через дорогу были видны окна моей спальни, расположенные на втором этаже, у самого угла здания. И мне показалось, будто там, за темными стеклами, мелькнул слабый огонек.

— Либо вы подожгли мне ресницы, — сказал я Банни, — либо происходит нечто еще более странное.

Когда я закончил это предложение, за окном что-то опять блеснуло. Это не был отчетливо видимый отблеск огня, скорее, это было едва заметное тусклое прерывистое мерцание, как если бы кто-то в моей комнате чиркал спичкой или зажигалкой. Но это значило, что там были люди. А присутствие людей в моей темной спальне в этот тихий предрассветный час могло означать только одно: ОПАСНОСТЬ!

Глава 5

— В чем дело? — спросила Банни.

— Не знаю. Наверное, мне показалось.

Поразмыслив несколько мгновений над странным феноменом в моей спальне, я обернулся к своей попутчице:

— Крошка, — сказал я, — вы получите свой большой стакан. Но пока подождите здесь. Оставайтесь в машине и никуда не уходите!

— Шелл, что случилось? — голос ее был слегка напряжен.

— Все в порядке, не волнуйтесь, я только схожу взглянуть и тотчас же вернусь обратно!

Я протиснулся мимо Банни, вышел из машины с ее стороны и без стука аккуратно прикрыл дверцу. Пройдя немного по темной Россмор-стрит, я очутился напротив входа в Спартанский отель. Прежде чем перейти на противоположную сторону улицы, я осмотрелся — нигде ничего подозрительного, ни людей, ни машин. Россмор-стрит была совершенно пустынной, как и обычно в это время суток.

Я пересек улицу и вошел в вестибюль отеля. Он был пуст, если не считать ночного дежурного, сидевшего за конторкой перед коммутатором. Я подошел к нему и спросил:

— Кто-нибудь заходил ко мне сегодня вечером?

Он взглянул на меня снизу вверх.

— Хм, Шелл! — затем он вытянул губы трубочкой и принялся оценивающе разглядывать мой белый смокинг и шикарный кушак. — Ага! Вы танцевали на улицах!

Я усмехнулся:

— Нет, просто очередной раут на яхте. Одна из моих старых привычек! Но серьезно: никто ко мне не заходил?

Он покачал головой.

— И вы никого не впускали в мою квартиру?

— Разумеется, нет! — он нахмурился. — А что? Случилось что-нибудь?

— Я еще сам не знаю. Вы можете выключить отсюда свет в коридоре на моем этаже?

— Конечно! — Он указал пальцем на рубильник.

— О'кей. Дайте мне минуту времени и затем выключите свет. Подождите еще полминуты и позвоните в мою комнату. Длинные звонки с короткими промежутками. Все ясно?

— Ну… ясно.

— Если кто-нибудь подойдет к телефону, скажите, что меня вызывает междугородная. К тому времени это уже не будет иметь значения.

Он был озадачен, но сказал, что выполнит все в точности. Я взял у него ключ, поднялся на второй этаж и направился по коридору к моему номеру, бесшумно ступая по мягкому ковру. Не доходя до двери, я остановился и подождал, держа ключ в руке. Через пару секунд свет в коридоре погас, и я подошел к двери вплотную.

Кто бы там ни был внутри, он мог, конечно, обратить внимание на исчезновение полоски света, пробивающегося из коридора в щель под дверью, но зато теперь он не увидит тень от моих ног. Я прислушивался. Сдавленный, напряженный мужской голос за дверью тихо произнес:

— Что за чертовщина?

— Какая чертовщина? — второй голос был более низкий, плохо разборчивый, словно говоривший произносил слова уголком рта.

Я медленно выдохнул воздух, чувствуя, как сердце заколотилось в груди. Что ж, теперь я знаю точно: по меньшей мере двое мужчин сидят в темноте в моей комнате. И это было совсем не похоже на визит вежливости!

Сдавленный голос прохрипел:

— Где-то погас свет, что ли? Кажется, в коридоре, а?

— А, заткнись!.. — это был неразборчивый голос, более низкий и более авторитетный.

Я взялся левой рукой за дверную ручку, осторожно приложил ключ к замочной скважине, но не вставил его внутрь. Через несколько секунд за дверью внезапно зазвонил телефон. Пока он звонил, я осторожно нажал на дверную ручку. Дверь была заперта. Я подождал следующего звонка, вставил ключ в замочную скважину, повернул его и слегка приоткрыл дверь.

В наступившей тишине напряженный голос отчетливо выругался и добавил:

— Джи-и-з, я чуть было не выскочил из собственной шкуры!

— Сказано тебе, заткнись!

Я опустил ключ в карман, сунул руку под пиджак, достал кольт и зажал его в правой руке. За дверью сдавленный голос произнес чуть не плача:

— А что если этот ублюдок совсем не явится сегодня домой? Это сводит меня с ума…

Низкий голос не на шутку разозлился:

— Заткни свою поганую плевательницу или я тебе ее отрежу вместе с башкой!

Судя по голосам, они сидели на длинном диване справа у входа, всего в нескольких футах от двери. Это было ближе, чем мне бы хотелось, но приходилось с этим мириться.

Телефон зазвонил снова, еще один длинный звонок. Я толкнул дверь, раскрыв ее настолько, чтобы проскользнуть в комнату, и едва я успел прикрыть дверь за собой, как телефон умолк. Я замер, затаив дыхание, чувствуя, как кровь молотком стучит у меня в висках.

Все, кажется, сошло благополучно: ни неожиданного возгласа, ни движения. Сначала я ничего не мог разглядеть в темноте, но, тем не менее, был уверен в том, что моя диверсия удалась. Я был уверен, что сумел проникнуть в комнату невидимо и неслышно под покровом темноты и телефонных звонков, заглушавших производимый мною шум.

Но когда я повернулся к выключателю на стене, я уловил краем глаза какое-то движение и услышал легкий шелестящий шорох, как будто кто-то на цыпочках ступал по ковру. Спальня находилась слева от меня, и тусклый свет звезд проникал сквозь ее окна, едва заметно очерчивал контуры ее открытых дверей. Движение, которое я заметил, было кем-то или чем-то, на мгновение заслонившим от меня этот неясный свет.

Мои пальцы лежали на выключателе, и я повернул его. Яркий свет резанул по глазам, заставив меня зажмуриться. Но я все же успел заметить в комнате незнакомого парня, приподнявшегося с дивана справа от меня, и слева, всего в 4–5 футах — здоровенного крепкого верзилу. Он успел подкрасться ко мне на расстояние вытянутой руки, и как только зажегся свет — прыгнул.

Длинное лезвие ножа зловеще блеснуло у него в руке. Руку он держал внизу, у бедра, и, прыгнув, выбросил ее вперед, целясь мне в живот.

Я резко откинул корпус влево, делая упор на согнутую в колене левую ногу, выпрямив правую и слегка развернувшись, чтобы уйти от ножа. Я знаю технику, я давным-давно выучил, что должен делать человек при ударе ножом в живот. И сейчас я сделал это не думая, забыв даже о револьвере в моей руке.

Впрочем, у меня, пожалуй, не было времени нажать на спусковой крючок. Но если бы и было, я все равно не мог думать ни о чем, кроме одного: остановить нож. Я видел только нож, не человека, видел толстое запястье и сильную руку позади лезвия, я реагировал на это совершенно автоматически.

Когда блестящая сталь промелькнула в том месте, где только что находилась середина моего тела, я еще больше развернулся к нему и ребром левой ладони слегка ударил его по предплечью. Рука его остановила движение, и я пальцами правой ладони схватил его кулак. Мой кольт упал на пол и отлетел в дальний угол, но мне было не до него. Левая рука скользнула по правой, большие пальцы уперлись в тыльную часть его запястья… Резкий рывок… Я слышал, как хрустнули рвущиеся сухожилия и связки. Нож выскользнул из его ослабевших пальцев, и он завопил от боли еще до того, как нож достиг пола. До сих пор в комнате не было слышно ни звука, только шарканье ног я тяжелое дыхание. Вы можете не поверить, но все, что я здесь описал, произошло меньше чем за три секунды. Вопль верзилы со сломанным запястьем, казалось, взорвал тишину и вызвал к действию второго бандита — низенького плюгавого типа с гнусной крысиной физиономией, который, зло выругавшись сквозь зубы, бросился на меня.

Все еще держа верзилу за руку, я дернул за нее еще и еще сильнее, полностью выведя его из равновесия и толкнул на коротышку. Верзила с грохотом растянулся на полу, я выпустил его руку, шагнул вперед и с ходу влепил хороший хук слева в лицо второму бандиту. Он отшатнулся, но я поймал его за пиджак, развернул и добавил справа. Мой кулак врезался в его подбородок, словно свинцовый молот. Раздался хруст дробящихся зубов. Он взмахнул руками и рухнул навзничь на ковер, оставшись лежать на нем в неудобной позе молча и неподвижно.

Высокий верзила поднялся на колено, пытаясь встать. Он неосмотрительно оперся о сломанную руку и с мучительным криком боли свалился обратно. Прежде чем он достиг пола, я сделал шаг вперед и носком ботинка ударил его в челюсть. Когда он приземлился, ему уже больше не хотелось вставать. Я решил было съездить ему еще пару раз по уху, но потом передумал.

В течение нескольких секунд я стоял посреди комнаты с мышцами, сжатыми в комок, натянутыми до предела. Затем я медленно выдохнул воздух и опустил руки, чувствуя, как напряжение постепенно покидает меня. Посмотрев на двух бандитов, валяющихся на полу, я понемногу снова начал обретать способность мыслить.

Я чувствовал некоторую вялость и расслабленность, руки дрожали, ноги сделались ватными и с трудом поддерживали тело в вертикальном положении. Это была естественная реакция на только что перенесенное возбуждение и опасность. Я знал, что добром это не кончится: чрезмерная нагрузка на сердце, надпочечники и прочие защитные приспособления организма. Когда-нибудь я-таки заработаю себе инфаркт…

Я подобрал с пола кольт и сунул его обратно в плечевую кобуру. Затем поднял нож и осмотрел его. Это был смертоносный клинок, хорошо знакомый мне со времени службы на флоте. Такими ножами с рукояткой, сужающейся к основанию, и длинным обоюдоострым лезвием вооружались десантные группы "командос". Страшное, грозное и в то же время почти элегантное оружие смерти. Это был не охотничий нож, он предназначался для того, чтобы убивать…

Я бросил нож на длинный низкий кофейный столик со следами сигаретных подпалин, стоявший возле шоколадно-коричневого дивана. Затем обыскал бандитов и извлек содержимое их карманов. Когда я покончил с этим делом, на кофейном столике рядом с ножом расположились кольт "Командер" 45-го калибра, пистолет поменьше системы "Браунинг", два бумажника и связка ключей. В моем кармане все еще лежал пружинный кастет, который я отобрал у Джо Наварро. Я добавил его ко всей коллекции, затем отправился на кухню, отыскал бутылку "бурбона" и плеснул на дно стакана для воды на два пальца виски. Я редко пью чистый "бурбон", но сейчас выпил его неразбавленным.

Вернувшись в гостиную, я сел на диван и обследовал бумажники. Это мне мало что дало. В бумажниках находились только деньги на общую сумму двести тридцать долларов. Ни документов, ни водительских прав — ничего, что могло бы дать хоть маленький намек на личность бандитов. Впрочем, у меня не было никаких сомнений относительно этих подонков: это были наемные убийцы, которым кто-то поручил разделаться со мной.

Я закурил сигарету, почти придя в нормальное состояние. "Бурбон" приятно согревал желудок, и единственное, что меня беспокоило, это суставы пальцев моей правой руки, которые распухли и болели. Впрочем, это было ничто по сравнению с тем, что почувствует коротышка с разбитым ртом, когда придет в себя.

Я поднялся с дивана и вдруг услышал какой-то шум в коридоре возле моей двери. Это был легкий шелест шагов по ковру, а затем осторожный стук в дверь.

Я замер, снова вытащил кольт из кобуры. Здесь были двое, которые поджидали меня в моей комнате. Но это не значило, что кроме них больше никого не могло быть: где-нибудь внизу, в машине или просто в коридоре.

Я осторожно приблизился к двери. Была также еще одна возможность: крошка Банни могла заметить свет в моих окнах я удивиться, почему я так долго не возвращаюсь. Может быть, она решила сама проверить, в чем дело…

Но я не мог рисковать. Я переложил револьвер в левую руку, правой взялся за ручку двери и рывком распахнул ее настежь, отпрыгнув в сторону и выставив вперед револьвер со взведенным курком.

Это был не мужчина. Это даже была не Банни. Это была Эллен Эмерсон.

Глава 6

Лицо Эллен было бледным, огромные глаза ее выглядели еще крупнее и были словно подернуты туманом. Мягкий огонек в них погас, отчего они казались даже чернее, чем были на самом деле.

Она шагнула вперед и увидела револьвер в моей руке. Рот ее широко раскрылся, а лицо приняло землистый оттенок. Она вскрикнула и замерла, не сводя глаз с револьвера.

Я опустил руку и убрал револьвер.

— Эллен… — пробормотал я, — что вы здесь делаете?

Она проглотила комок, застрявший в горле, не в силах произнести ни слова, лицо ее постепенно приобретало прежнюю окраску и вместе с тем прежнюю красоту.

Я взял ее за руку.

— Заходите же! И простите за револьвер: я думал, что это кто-то другой…

Наконец она обрела дар речи и даже попыталась изобразить некое подобие улыбки:

— Я… надеюсь, что это так!

Она вошла в комнату и снова испуганно вскрикнула, прижав ладонь к губам. Лицо ее начало проходить через всю гамму оттенков в обратном порядке. Она протянула дрожащую руку, указывая на что-то на полу.

Тогда только я вспомнил о двух распростертых телах, валявшихся на ковре. А я ведь только слегка расправился с ними, а если бы я разделался с ними по-настоящему, Эллен, наверное, составила бы им компанию на полу…

— Простите, Эллен, — сказал я. — Ради бога, простите! Извините за беспорядок в комнате. Здесь… немного не прибрано…

Она уронила руку и взглянула на меня.

— Что… что…

— Садитесь, — я подвел ее к дивану и усадил поудобнее, так, чтобы ей не было видно бандитов. — Одну минуточку! Я должен… э… слегка убрать в комнате…

Она ничего не ответила, но я услышал тихий стон.

Я посмотрел по сторонам и заметил, что высокий бандит начинает шевелиться. Низенький не доставит мне беспокойства еще долгое время, это я знал, долговязый же верзила был не только покрепче, но и получил от меня значительно меньшую порцию, чем коротышка.

— Эллен, — вежливо сказал я, — смотрите на стенку или еще куда-нибудь. Вот, поглядите на Амелию!

Амелия — это голая, яркая и довольно-таки непристойная, размером в квадратный ярд, висящая на стене над диваном, одна из тех цветастых лакированных красоток, которых можно встретить только в холостяцких квартирах. Амелия, которая говорит: "Придвинься поближе, милый!" не только глазами, но и значительной частью всего остального. Амелия, при виде которой дамы хмурятся и поджимают губы, а мужчины подходят поближе для более тщательного исследования и кривят губы в обратную сторону.

Эллен посмотрела на стену, и ее губы начали поджиматься, а я взял пружинный кастет, подошел к долговязому субъекту, начинающему приходить в себя, и трахнул его по черепу чуть повыше правого уха. Он снова стал неподвижным, словно превратился в безобидный предмет обстановки.

Когда я выпрямился, Эллен глядела на меня, но губы ее все еще были поджаты.

— Вы… вы ударили его! — в ужасе проговорила она.

— Ну да. Я его немного успокоил.

— Но… это ужасно!

— Что ужасно? Я должен был его…

— Но ведь он лежал беспомощным и неподвижным.

— Ну нет! Он уже шевелился!

— Шевелился! Он лежал на полу, ничего не делая…

Я прервал ее снова:

— Успокойтесь, дорогая! Я знаю правила хорошего тона, но я не собираюсь разрешать акуле сожрать меня только потому, что рыбу не принято резать ножом. А этот бедный беспомощный человек даст акуле сто очков вперед и не преминет воспользоваться малейшей возможностью, чтобы прикончить меня.

— Зачем вы так… — она запнулась. — Прикончить вас… — чуть слышно прошептала она, и лицо ее снова побелело…

Сперва я подумал, что она была потрясена душераздирающей мыслью о возможности лицезреть меня, лежащим на полу вместо этих двух бандитов. Я присел к ней на диван, показал два пистолета и протянул ей нож.

— Эти типы, — сказал я, — поджидали меня здесь, когда я вернулся домой. А тот, которого я сейчас стукнул, пытался проткнуть меня вот этой игрушкой…

Но я ошибался. Она едва слушала меня. Лицо ее искривилось гримасой горя и отчаяния.

— Шелл… — проговорила она со слезами в голосе, не в силах подавить рыдания. — Шелл, они убили его. Это было ужасно… Они убили его!

— Убили? Кого убили?

— Крейга… Они убили его! Я была там в это время… Это было ужасно, ужасно, ужасно! — Голос ее постепенно повышался, достигая пределов истерики.

Я положил руки ей на плечи.

— Спокойно! Крейга Велдена? Вашего… Вашего брата?

— Да… Я… — сначала она не могла закончить фразы, но потом усилием воли взяла себя в руки. — Вы помните, я должна была встретиться с вами на "Сринагаре"?

— Да. Я приходил в седьмую каюту.

— Мне очень жаль, Шелл, но… я ждала вас, когда Крейг пришел и сказал, что мы должны немедленно уехать.

— Он был на яхте?

— Да. Мы приехали вместе с ним… Он сказал, что нельзя терять ни минуты, надо уезжать немедленно. Я знала, что смогу потом извиниться перед вами и все объяснить. Мы поехали к Крейгу в Лос-Анджелес. Он сказал, что хочет дать мне какие-то бумаги. Сказал, что может доверять только мне, но и словом не обмолвился, что было в бумагах. И он был ужасно взволнован. В его комнате за картиной имелся сейф. Он вынул оттуда какие-то папки и не успел даже сказать мне, что с ними делать, когда к дому подъехала машина…

Она замолкла, вытирая глаза рукой. И теперь я понял, почему эти глаза показались мне темнее и больше, когда она стояла на пороге моей комнаты. Черная краска с ресниц, смытая слезами, обвела ее веки траурной каймой…

Эллен тяжело, прерывисто вздохнула и продолжала:

— Крейг побелел, как бумага, и сказал, чтобы я шла в спальню и спряталась там. Едва я успела это сделать, как вошли двое мужчин, я думаю, что их было двое: я слышала два голоса, но не видела никого. Один из них сказал: "У нас есть для вас новость, Велден". И затем… о, я не могу!..

Она замолкла, закрыв лицо руками и наклонившись вперед. Сдавленные рыдания вырывались из ее груди.

Спустя некоторое время она отняла руки от лица и продолжала, не дожидаясь подсказок с моей стороны:

— Они выстрелили три раза… я слышала, как Крейг упал. Потом тишина и такой звук… О, боже!.. Как будто он схватился за стол и стал сползать по нему, царапая доску пуговицами пиджака, потом шум падения… Я окаменела. Я даже не сообразила, что произошло… Затем голос — уже другой — сказал: "Забирай барахло и осмотри сейф. Да побыстрее!" Вот и все. Больше они ничего не говорили. Просто мужские шаги, потом хлопнула дверь. Я слышала, как отъехала машина.

Она долго сидела молча, прежде чем собраться с силами и продолжить:

— Я стояла неподвижно. Не более нескольких секунд, но они показались мне вечностью. Когда я вошла в комнату, Крейг лежал на спине позади стола. Кровь была у него на груди, на лице…

Она конвульсивно вздохнула, затем продолжала тусклым бесцветным голосом:

— Что ж, он был уже мертв… Сейф был открыт, пустой, все бумаги со стола исчезли. Я потрогала его только один раз и убежала… Мы ездили в Бальбоа и обратно на моей машине. Я села в нее и приехала прямо сюда…

В комнате воцарилась мертвая тишина, которую я не решался нарушить. Наконец я почувствовал, что должен что-то сказать:

— Мне ясно только одно, — сказал я. — Эти люди думали, что он был один. Вы имеете хоть какое-нибудь представление о том, кто бы это мог быть?

Она покачала головой.

— Что мне делать, Шелл? Вы должны помочь мне. Я не знаю, что мне делать, я вся… вся разбита и… едва сознаю, где я и что со мной…

— Если у вас есть хоть малейшее представление о причинах всего этого, о том, что происходит, скажите мне сейчас же.

— Но ведь я абсолютно ничего не знаю! Я рассказала вам почти все, за исключением кое-каких мелочей…

Я раздумывал над двумя обстоятельствами, кроме смерти Велдена. Первое: Эллен была в доме во время убийства ее брата. Это означало, что она сама попадет в переплет, если бандиты об этом узнают. И второе: двое "рыцарей плаща и кинжала", поджидавшие меня в моей комнате. Слишком много для одной ночи, чтобы быть простым совпадением!

Я сказал ей об этом и предложил:

— Начните все сначала. Когда вы впервые начали беспокоиться, почему вы наняли меня и почему сразу приехали именно сюда?

Она добавила очень немного к тому, что я уже знал. В течение последнего месяца или около того ее брат становился все более раздражительным, издерганным, был чем-то обеспокоен. Несколько раз он намекал ей, что если он будет убит, случайно, как он говорил, то она должна передать все содержимое сейфа окружному прокурору Лос-Анджелеса. Он больше ничего не объяснял, только умолял ее непременно сделать это для него. Эллен согласилась. Сегодня, впрочем, теперь уже вчера, он предложил ей принять вместе с ним участие в приеме на "Сринагаре". Она опять-таки не знала, чем это было вызвано. Он вел себя так странно, был так расстроен и встревожен, что Эллен позвонила мне и попросила встретиться с ней на "Сринагаре".

— Да, — сказал я. — Похоже, что это по моей части. И вдобавок эта история с бумагами и прокурором… А мог Крейг быть замешанным во что-нибудь нелегальное?

— Я даже мысли не допускаю, чтобы он мог заниматься чем-нибудь подобным! Впрочем… видите ли, он всю жизнь был очень азартным и любил рисковать. Обычная работа, спокойное дело с небольшим, но верным доходом, были не для него. Он любил всякие рискованные аферы, сулившие большие доходы, но балансировавшие на грани провала, и почти всегда проигрывал. Пару раз ему удавалось кое-чего добиться, но он быстро проматывал все, прежде чем начать новое дело. Правда, в последнее время у него, кажется, водились деньги… — Она сделала паузу. — Ну, я не знаю, чем это объяснить, просто у него были деньги. Он купил новую машину, шикарно одевался, несколько раз ездил играть в Лас-Вегас. Но он никогда не говорил мне, как он живет и чем зарабатывает. Просто намекал, что провернул пару выгодных дел… — Она прикусила губу. — Вот и все, Шелл.

Было еще несколько вопросов, которые я хотел задать Эллен, но она, казалось, готова была вот-вот лишиться сознания. Она оседала на диване, откинувшись на его мягкую спинку, закрыв глаза, совершенно обессиленная. Уставшим голосом она спросила:

— Нельзя ли мне где-нибудь умыться? Я, наверное, ужасно выгляжу…

— Вы выглядите превосходно! — вырвалось у меня.

И это была правда. Краска с ресниц стерлась и расплылась под глазами. Густые темно-каштановые волосы рассыпались в беспорядке, лицо бледное и измученное… Но, несмотря на это, она была прелестна даже сейчас в своем безвыходном положении, вызывая во мне непреодолимое желание спрятать ее в своих объятиях, пригреть, успокоить и укрыть от этого жестокого и страшного мира.

Я поднялся.

— Пойдемте, я покажу вам. Только осторожно, Эллен, не наступите на человека…

Ее улыбка была робкой и нерешительной, но это уже было утешением. Она встала, глядя на меня, затем снова прикусила губу:

— Я… я, наверное, требую от вас слишком многого… Мы едва знакомы, и, может быть, вы теперь не захотите вмешиваться во все это… После того, что произошло… И вот эти люди…

— Хватит! Я уже замешан в это по самые уши, так что нечего об этом толковать. Кроме того, — я посмотрел на бесчувственных бандитов, распростертых на полу, — сдается мне, что ваши заботы являются одновременно и моими. И это, клянусь вам, меня вполне устраивает!

Я не знаю, что на нее повлияло. Она слишком долго сдерживала слезы, изо всех сил старалась не потерять контроль над собой, заставила себя сесть за руль, примчаться сюда и рассказать эту ужасную историю… А теперь после всех этих мытарств, почувствовав тепло и поддержку, не выдержала…

Огромные черные глаза ее переполнились слезами, которые постепенно, капля за каплей, стали переливаться через край. Затем они потекли небольшой струйкой, потом ручейком и наконец превратились в настоящий поток! Она бросилась мне на грудь, рыдая и дрожа всем телом, пряча лицо у меня на плече и размазывая краску и помаду по белым отворотам моего пиджака.

Я легонько обнял ее и прижал к себе. Все было нормально и естественно. Я должен был ее поддержать и успокоить. Но даже сейчас я ловил себя на том, что мне приятно держать в объятиях ее сотрясающееся в рыданиях тело, ощущать ее лицо у себя на плече, ее волосы, касающиеся моей щеки, вдыхать тонкий аромат ее духов, чувствовать ее большую мягкую грудь, прижимающуюся к моей груди, и теплое податливое тело под моей рукой… Может быть сейчас, спустя несколько минут после жестокого и хладнокровного убийства ее брата, здесь, в комнате, где на полу все еще валялись распростертые тела двух убийц, мне следовало думать только о ее и своих заботах. Но вперемешку с этими мыслями я не мог не думать о том, как было бы приятно сжимать в своих объятиях Эллен вот так, как сейчас, если бы не было ни забот, ни тревог, ни опасностей, ничего, кроме нас двоих…

Спустя несколько долгих минут ее рыдания прекратились. Эллен глубоко, прерывисто вздохнула и посмотрела на меня.

— Спасибо…

Всего одно слово, мягкое, тихое, чуть хрипловатое…

Я не сказал ничего и несколько мгновений продолжал прижимать ее к себе, потом отпустил.

— О, нет, нет! — воскликнула она. — Не отпускайте меня, Шелл! Я боюсь, боюсь… Прижмите меня крепче, прошу вас!..

Должно быть, я совсем забыл, где я и что со мной, забыл обо всем происходящем, забыл о двух тяжело хрипящих бандитах на полу, забыл даже о том, что нахожусь на грешной земле… Иначе бы не произошло того, что случилось потом. Может быть, это было к лучшему, но в тот момент я просто не успел этого сообразить. Потому что внезапно что-то грохнуло, раздался залп нечленораздельных возгласов и междометий, и я почувствовал, что меня бьют по голове. На меня посыпалось столько ударов и по такому разнообразному количеству мест, что на какое-то жуткое мгновение я вообразил, что оба бандита вскочили мне на плечи и принялись драться и кусаться, словно дикие кошки.

Но потом, когда я обернулся, все стало на свои места. Грохнула дверь, открытая Банни. Залп возгласов представлял собой словесные упражнения той же Банни. Дралась и царапалась — вы уже угадали — опять-таки Банни.

И вот Банни стояла передо мной всего в каком-нибудь ярде. Она вся пылала от негодования. Сердито топнув ногой, она драматическим жестом наставила на меня указательный палец.

— Вы! — воскликнула она.

Она снова топнула ногой и торжественно изрекла:

— Вы — двоеженец!

Глава 7

Она назвала меня двоеженцем! Я так растерялся, что на какую-то долю секунды всерьез поверил в это.

— Эй, перестаньте, — сказал я. — Банни, опомнитесь! Ну же, Банни!

Я медленно пятился назад, прикрывая голову руками, а она продолжала наступать, придумывая все новые эпитеты, способные в какой-то мере охарактеризовать ту бездну мерзости и порока, в которую я погружался все глубже и глубже.

Эллен смотрела на эту сцену широко открытыми глазами, раскрыв рот от удивления. Банни сверкнула взглядом на нее, затем метнула молнии на меня, потом снова на нее. Затем медленно повернула голову и окончательно произнесла, пронзила меня насквозь.

— Та-ак… Вот оно что! Совсем как в прошлый раз: "Мне надо торопиться, Банни! Деловое свидание, Банни! Подождите меня здесь, Банни! Оставайтесь в машине, Банни!"

Она вся дрожала от ярости.

— Банни, но ведь вы ничего не понимаете.

— Ах вот как! Я не понимаю!

— Ради бога, что это значит? — растерянно проговорила Эллен.

Мысли метались у меня в мозгу, и, должен признаться, что на этот раз им там было достаточно просторно. Наконец я пришел в себя.

— Взгляните, Банни, сюда! — сказал я.

Я указал ей на двух парней, лежащих на полу.

Она посмотрела, нахмурилась и немного приутихла. Самую чуточку.

— Кто это? — фыркнула она. — Ее предыдущие кавалеры?

— Эта пара пыталась убить меня несколько минут назад. Поверьте мне: когда меня пытаются убить, я забываю все на свете.

Она нахмурилась сильнее.

— Как это они собирались убить вас?

— Ножом, — я кивнул на кофейный столик. — А если бы нож не помог, то с помощью этих двух пистолетов, я полагаю.

Нож и пистолеты лежали на виду вместе с пружинным кастетом, а все это вместе взятое должно было представлять убедительное зрелище. Но Банни далеко не так просто было убедить.

Она взглянула на Эллен и, не сводя с нее глаз, спросила:

— А чем она собиралась убить вас? Каким пистолетом собиралась она воспользоваться?

Тут-то она меня и поймала. Честно говоря, мне почти удалось выкрутиться благодаря двум пистолетам. Но не мог же я сказать Банни, что мы с Эллен танцевали под воображаемую музыку!

Наступило неловкое молчание. Но тут в поединок вступила Эллен:

— Только что убили моего брата. Я пришла к мистеру Скотту за помощью. И я… кажется… я разревелась…

Выражение лица Банни мгновенно изменилось.

— Ваш брат? О вы, бедняжка! Простите меня, ради бога! Я вела себя так низко…

Мне показалось, что настал как раз подходящий момент, чтобы поскорее покончить с этим делом. Двое бандитов на полу должны были вот-вот очухаться, а я не мог бесконечно бить их по головам, как звонарь в колокол. У меня и без того было много дел и пора было уже за них приниматься. Не говоря уже о том, что спать мне сегодня ночью не придется. Впрочем, было уже утро, и первые лучи солнца вот-вот должны были проглянуть сквозь окна моей спальни.

— Эллен, — сказал я, — познакомьтесь: это Бернайс Уэйд. Банни, Эллен Эмерсон. Когда-нибудь, может быть, нам удастся собраться здесь всем вместе и… — тут мне отказало воображение. Перспектива сидеть втроем в моей комнате и болтать о пустяках никак меня не вдохновляла. А тут еще Банни изрекла:

— Да, Эллен, дорогая! Я плавала там, в воде, совершенно голая — можете себе представить? И Шелл был так мил, что бросил мне веревочную лестницу!..

Мое воображение совершенно отказывалось работать!

— Послушайте, — сказал я. — Вам пора уходить. Э… я хочу сказать, пока сюда не явились копы. Я должен позвонить в полицию.

— А что я должна делать? — спросила меня Эллен.

— Ничего. Сидите дома и не говорите никому о том, что вы сказали мне. Понимаете, если они узнают, это может быть… э… очень опасным для вас. Они начнут вас разыскивать.

— Да. Я думала об этой стороне дела, но я понимаю. О'кей! И… благодарю вас, Шелл. Когда я снова получу от вас известия?

— Как только будет о чем сообщить…

Из нашего предыдущего телефонного разговора я уже знал ее домашний адрес и номер телефона.

— Во всяком случае, сегодня днем мне необходимо будет с вами побеседовать.

Это было действительно необходимо. У меня все еще оставался целый ряд вопросов, которые я хотел задать ей. И Банни тоже. Но сейчас было не до этого. Я обернулся к Банни:

— Мне нужно… о… я хотел бы повидаться с вами тоже. Кроме всего прочего, меня очень интересует, как будет вести себя ваш партнер, когда вы с ним встретитесь.

— А в чем будет заключаться "все прочее"? — спросила она, но затем улыбнулась. — Разумеется. Почему бы вам не заглянуть вечерком в "Красный петух"? Мы оба там будем.

— Ладно, увидимся в клубе, если мне ничто не помешает.

Банни посмотрела на Эллен. Эллен посмотрела на Банни. Ни одна из них не произнесла ни слова, но глаза их говорили сами за себя. Наконец Эллен сказала:

— У меня здесь машина. Хотите, я отвезу вас домой?

Банни усмехнулась.

— Нет. Шелл обещал меня отвезти.

Я начинал понимать ощущение затравленного зайца.

— Так вы ее отвезете? — спросила меня Эллен.

— Я… Мне придется немного задержаться и побеседовать с полицией… Но… но я могу вызвать такси!

— Я предпочитаю, чтобы меня подбросила Эллен, — заявила Банни.

— Разумеется, дорогая!

— Но это вовсе не обязательно! — запротестовал я. — Я вызову такси!..

Банни одарила меня лучезарной улыбкой.

— Нет, Шелл, не стоит. Кроме того, у нас с Эллен есть так много, о чем поговорить!

В глубине души у меня раздался стон.

Итак, ночь была безнадежно испорчена. Я чувствовал себя совершенно потерянным. Не помню, о чем мы говорили тогда, когда я провожал их до двери. Когда мы прощались, Банни сказала:

— Сберегите эту вазу для меня, слышите, Шелл? Ту самую, в которой вы собирались приготовить напиток на сон грядущий!

— Угу.

Эллен сказала:

— Так звоните, Шелл! У вас есть мой номер телефона?

— Угу.

У них обеих, кажется, уже был мой номер. Я помахал им на прощание, запер дверь, подошел к телефону и позвонил в полицию.

Двое бандитов в наручниках сидели на заднем сидении черно-белой машины — оперативной машины полиции. Они сообщили очень немного после того, как были приведены в сознание и подвергнуты допросу. Их история звучала примерно так: "Это было чисто деловое посещение. Мы хотели поручить одно дело Шеллу Скотту. Дверь была не заперта, поэтому мы вошли и стали ждать. Потом явилась эта обезьяна. Мы не знали, как выглядит Шелл Скотт, поэтому, когда он прыгнул на нас, мы, естественно, стали защищаться. Нет, честно, офицер, мы, ей-богу, думали, что это бандит!!!"

И больше из них нельзя было вытянуть ни слова. Вполне вероятно, что они так и будут держать языки за зубами, пока какой-нибудь продажный адвокатишка, из тех, кто только и ждет, чтобы его наняли накануне преступления, и немедленно бросается в бой после его совершения, не поможет им выбраться из-за решетки.

Я закончил давать показания и стоял на улице возле своего "кадиллака", беседуя с лейтенантом Роулинсом из Центрального бюро убийств в Даунтауне.

Оперативная машина была из голливудского дивизиона, и при обычных обстоятельствах незачем было приезжать сюда из Центрального бюро. Но когда я звонил в полицию, мне торопиться было некуда, поскольку оба бандита на полу вели себя вполне спокойно. Поэтому я, вместо того, чтобы соединиться с главным коммутатором, позвонил прямо в бюро убийств, объяснил Роулинсу ситуацию и попросил его, если он сможет, приехать сюда лично.

Мне пришлось несколько раз повторить версию сегодняшних событий, поэтому я был очень рад, когда мне удалось перевести разговор на тему о последних событиях в городе Лос-Анджелесе, в частности, о последних убийствах. Мы с Роулинсом были друзьями, поэтому он беседовал со мной довольно откровенно.

— Парень по имени Велден, — сказал он. — Крейг Велден. Три пули. Похоже, что это профессиональная работа. Грабеж, наверное. Сейф открыт и пуст.

— Что-нибудь есть о Велдене?

Он покачал головой.

— Пока ничего, кажется, он чист.

— Какие-нибудь следы?

— Парочка, — он поглядел на меня прищурившись, словно заинтересовался моим странным любопытством, но продолжал: — Кое-кто из соседей услышал стрельбу и выглянул из окна. Видели двух мужчин, выбежавших из дома после выстрелов. В машину — и будь здоров!

Он прикурил сигарету, глубоко затянулся и сказал:

— Один из парней видел еще кое-что. Любопытное. Возможно, наша лучшая ниточка.

Неясное чувство тревоги охватило меня.

— И что же это было?

— Один парень клянется, будто видел женщину, выбежавшую оттуда сразу же после тех двоих. Понял? После тех двоих!

Я подцепил сигарету и закурил.

— Интересно! — сказал я. — Я полагаю, что следует держать все это подальше от парней из газет… Иначе…

— Пресса уже откуда-то пронюхала об этом, — перебил он меня. — Так или иначе, мы собираемся познакомиться с этой дамой, она может оказаться очевидцем.

У меня внезапно пересохло горло. Когда эта новость достигнет газет и радио — пожалуй, уже достигла к этому времени, — убийцы будут знать, что они были не одни, когда пристукнули Велдена. Они начнут тратить каждую из 60 минут часа, каждый из 24 часов в сутки на охоту за этой женщиной, свидетельницей. За Эллен… Жить ей осталось только до тех пор, пока они не найдут ее!

Я чуть было не выложил Роулинсу всю историю: кем была та женщина и все остальное. Но я вовремя удержался. До тех пор только я и она знали точно, что произошло. Ее личность все еще не была установлена вообще. Но если я скажу Роулинсу, он будет обязан доложить об этом куда следует, новость узнает целая свора людей, а новости такого рода обладают почти магическим свойством притягивать репортеров. Собственно, ничего магического в этом нет, просто кто-нибудь обязательно проболтается. Получится отличная сенсация. Настолько отличная, что даже вызовет еще одно убийство, о котором можно будет писать впоследствии. Поэтому я промолчал.

— Какие-нибудь особые приметы? — спросил я вместо этого.

— Немного. Парень заявил, что она выглядела как "женщина в белом". Он не мог больше ничего разглядеть. Она бросилась в машину и умчалась. — Он помолчал. — А почему это тебя так интересует, Шелл?

Я ответил ему простодушной открытой улыбкой.

— Меня всегда интересовала твоя увлекательная профессия, Роулинс! Кроме того, оба происшествия так тесно совпадают во времени, что я подумал, не могли ли случайно эти два громилы… — я указал на бандитов в патрульной машине, — не могли ли они сперва обделать дело с Велденом, а потом уже заглянуть ко мне? Не знаю зачем, но, по-моему, это вероятно.

— Не думаю. Сообщение об убийстве Велдена поступило в три часа десять минут утра. Судя же по твоей версии, эти мальчики должны были уже сидеть здесь в это время. Возможно, даже и раньше, если они собирались подкараулить тебя, когда ты явишься домой.

Роулинс сказал, что отправит обоих подозреваемых в Даун-таун и предложил мне явиться туда же. Не успели они завернуть за угол, как я бегом вернулся в отель, стремглав поднялся наверх и бросился к телефону. Я набрал номер квартиры Эллен на бульваре Санта-Моника. Ответа не было. Что ж, они, очевидно, с Банни еще беседуют. Или даже рвут друг на друге волосы… Так, во всяком случае, я сказал себе. О прочих вариантах я старался не думать.

Центральное бюро убийств и Главное следственное управление находились на третьем этаже здания полиции в Даунтауне Лос-Анджелеса. Я прибыл туда вскоре после Роулинса, продиктовал свои показания, подписал протокол допроса и вместе с Роулинсом спустился по черной лестнице в следственную тюрьму, расположенную в этом же здании на втором этаже. Наши два приятеля после необходимых формальностей были отправлены в камеру предварительного заключения, где уже сидело с полдюжины других подследственных. Несмотря на то, что камера предварительного заключения далеко не самое веселое место на земле, оба бандита держали себя так, будто были приглашены на званый вечер с пирожными. Они и не думали унывать.

Я сказал Роулинсу, что хотел бы взглянуть на труп Крейга Велдена в морге. Он поднял бровь, но я уже успел улизнуть, прежде чем наш разговор достиг опасной близости к Эллен Эмерсон.

Покинув здание полиции, я снова позвонил Эллен, но снова не получил ответа. Я не знал номера телефона Банни и есть ли у нее вообще телефон; в телефонном справочнике имя Бернайс Уэйд не значилось. Может быть, ее телефон не был зарегистрирован, а может быть, фамилия Бернайс была ее сценическим псевдонимом. Я не знал этого, но зато я знал вполне определенно, что начинаю всерьез беспокоиться об Эллен.

Я поехал во Дворец правосудия, спустился вниз и прошел по коридору мимо комнаты для опознания. Дилл, дежурный служитель, сам провел меня в морг.

Через несколько секунд я уже смотрел на труп Крейга Велдена.

Над ним уже поработали, и он лежал на одном из высоких столов на колесиках со скошенной верхней крышкой из оцинкованного железа. Две пули попали ему в грудь и одна в лицо, но это не изменило его внешности. У него были редкие волосы песочного цвета, бледно-голубые глаза и широкий, сужающийся к концу подбородок.

Я уже видел его раньше. Только тогда он был не в морге, а в той самой злополучной каюте на "Сринагаре", куда я так опрометчиво ворвался…

Час спустя я заехал к Эллен, убедился, что ее квартира пуста, и помчался к Банни в Клинтон. Она жила в маленьком двухквартирном доме с внутренней лестницей. Я позвонил, а через минуту сонный голос из-за двери тихо спросил:

— Кто там?

— Это Шелл, Банни! Можно вас на минуточку?

Она открыла дверь и я вошел. На ней были только комнатные туфли на высоких каблуках и верхняя половина пижамы, кончавшаяся чуть пониже пупка, но к этому времени я был слишком встревожен, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Она сонно потянулась, зевнула и потерла рукой глаза.

— В чем дело? — спросила она. — Вас выставили из постели?

— Перестаньте, Банни! Я всего на минутку. Не знаете ли вы, где может быть Эллен?

Она холодно посмотрела на меня.

— Нет!

— Это очень серьезно! Послушайте: ее брат был убит сегодня ночью. Есть основания предполагать — неважно почему, — что те же самые бандиты, которые разделались с ним, охотятся также и за ней. Поэтому, может быть, вы знаете, где она? Дома ее нет, я проверял.

Это заставило ее окончательно проснуться.

— Нет, Шелл, я не знаю. Она подвезла меня сюда, высадила и уехала. Может быть, зашла перекусить или что-нибудь в этом роде.

— Может быть. Не говорите об этом никому, особенно Джо Наварро.

Она провела языком по губам, строго глядя на меня.

— Ладно… — она помолчала и спросила: — А почему вы упомянули Джо?

— Он замешан в эту историю, Банни. Не знаю, каким образом и в какой степени, но замешан. Будьте осторожны с этим типом. Не говорите ему, что уехали со мной, и вообще не упоминайте мое имя. Собственно говоря, вам, пожалуй, следовало бы отделаться от него вообще…

— Ну нет! У меня сегодня выступление. Но я буду осторожна!

Я сказал ей, что увижусь с ней в клубе, и начал спускаться вниз по лестнице.

— Шелл… — проговорила она мне вдогонку.

Я обернулся.

— Да?

— Я надеюсь, вы ее найдете…

К полудню я все еще не обнаружил никаких следов Эллен. Дома ее не было. Затем я навел справки относительно людей, которых я видел на "Сринагаре". Я не сумел установить личность только одного из них, из тех, кто был в каюте вместе с Велденом и Наварро. Толстый здоровяк с обвислым лицом, как оказалось, был Робертом Госсом, владельцем "Сринагара" собственной персоной. Моим гостеприимным хозяином. То, что он присутствовал на яхте, плюс описание его внешности помогли мне установить его личность. Но никто не мог мне ничего сообщить о нем кроме того, что он богат, во всяком случае, достаточно богат для того, чтобы иметь 160-футовую яхту и получать ежегодно от полумиллиона до миллиона доходов от многочисленных "вкладов" и "предприятий". Что представляют собой эти "вклады" и "предприятия", не знал никто из тех, с кем я беседовал. Вообще, официально о Роберте Госсе было известно немного.

И никто, включая полицию, не мог сказать мне, кем был высокий худощавый седовласый джентльмен с лицом и манерами аристократа. Трудно, конечно, установить личность человека по весьма поверхностному описанию, которое я мог дать, не зная о нем ничего: ни где он живет, ни чем занимается, ни его привычек. К тому же, казалось, никто из присутствовавших на "Сринагаре" не видел этого человека. Кроме меня, конечно.

Мои друзья из полицейского управления согласились продолжать наводить справки, разумеется, осторожно и аккуратно из-за "ореола", окружавшего Госса, и искать тех, кто мог бы видеть этого седого незнакомца. До сих пор все мои попытки в этом направлении заканчивались ничем, и во мне все более крепла уверенность в том, что установление личности этого человека может оказаться крайне важным для меня.

Было только одно место, где я мог с некоторой надеждой на успех попытаться узнать что-нибудь о нем. Правда, мне не очень нравилась эта идея. Но если я снова появлюсь на борту яхты, на этот раз среди бела дня, то наверняка смогу собрать кое-какие нужные мне сведения.

Я обдумывал этот вопрос, обгладывая косточку исключительно удачной бараньей котлеты. Затем, заказав кофе, я закурил и решился. Два человека пытались убить меня прошлой ночью. Если у них были основания для этого тогда, то эти же основания остались у них и теперь, может быть, даже увеличились.

Единственным шансом остаться в живых для меня было узнать, кто хочет моей смерти. И почему. Я снова позвонил в полицию и побеседовал с Роулинсом. Когда я спросил его, не заговорили ли еще два бандита, он ответил, что они не только не раскололись, но их адвокат уже к девяти часам утра добился освобождения их из-под стражи на основании "Хабеас корпус".

Быстрая работа! Они были арестованы в шесть утра, а через три часа птички уже выпорхнули! Веселенькая история!

Я поблагодарил Роулинса, повесил трубку, вернулся к "кадиллаку" и поехал на побережье.

В гавань Нью-Порта, на "Сринагар"!

Глава 8

"Сринагар" все еще стоял на якоре на том же месте, где был прошлой ночью, весь белый и очаровательный, как игрушка, на фоне ярко-синей спокойной воды залива.

Он выглядел легким и стройным, как птица, словно специально созданный для того, чтобы рассекать голубую гладь океана на пути к экзотическим островам, для веселой и легкой жизни, для смеха и танцев. Но при виде его мне почему-то вовсе не хотелось ни смеяться, ни танцевать.

На причале Грин Бот я взял напрокат маленькую моторную лодку, забрался в нее и направился к яхте. По пути я снова осмотрел мой кольт-спешиэл и поудобнее устроил его в плечевой кобуре. Приблизившись к яхте, я увидел человека, стоявшего у поручней и глядевшего в мою сторону. Затем он исчез из вида и снова появился на корме у трапа, того самого, которым пользовались гости прошлой ночью, чтобы подниматься на борт.

Я выключил мотор, стукнулся бортом о причальный мостик, перебрался на него и надежно привязал лодку. Парень неподвижно стоял наверху надо мной, молча наблюдая за моими действиями.

Я начал подниматься по сходням, и только когда я достиг верхних ступенек, он наконец соизволил раскрыть рот.

— Дэ-э?

— Хэлло. Мистер Госс на борту?

— Да. Только он никого не ждет. Ваше имя, приятель?

Этот матрос не был похож на матроса, говорил не как матрос и было чертовски ясно, что служил он здесь тоже не матросом. На нем была расстегнутая коричневая кожаная куртка, достаточно свободная для того, чтобы я мог заметить рукоятку пистолета в плечевой кобуре слева у него на груди. И это была к тому же исключительно широкая грудь. Лицом он смахивал на вышибалу из третьесортного "бординг хауза": грубое, мясистое, со здоровенной челюстью лицо и тугими буграми жевательных мышц. Жесткая белесая щетина покрывала его щеки и подбородок, но бритье вряд ли смягчило бы его выражение. Пожалуй, ничто бы не могло его смягчить. Короткий окурок сигареты дымился в углу его толстых губ.

— Шелл Скотт, — представился я. — Я хотел бы повидать мистера Госса.

— Он вас примет, — пепел с конца его сигареты упал на кожаную куртку и рассыпался по ней, он даже не побеспокоился стряхнуть его.

Я шагнул на палубу.

— Где я могу найти его?

Он указал через плечо большим толстым пальцем с коротким грязным ногтем.

— Наверху, на мостике, приятель.

Сигарета дымилась так близко от его губ, что казалось, будто он курит сам фильтр, но он этого не замечал. Похоже, что он просто съедал окурок, когда он становился еще короче. Меня несколько озадачила легкость, с которой я добился аудиенции у Госса, но сейчас было некогда раздумывать над этим. Я прошел вперед, поднялся на мостик и вошел в рубку. Палуба в рубке была отполирована до блеска, стены великолепно отделаны черным деревом. Слева от штурвала стоял низенький диванчик, обитый красной кожей, перед ним — небольшой стол. За столом, обнимая обеими руками высокий запотевший стакан, сидел сам Роберт Госс.

Он оказался еще крупнее, чем прошлой ночью. Черные густые волосы на его руках казались еще жестче, словно свиная щетина. Тяжелые веки свисали на глаза, тяжелый рот свисал на подбородок, все его лицо свисало вниз на короткую бычью шею еще сильнее, чем тогда, когда я впервые увидел его. Но все остальное выглядело вполне респектабельно и казалось на своих местах. На нем была капитанская фуражка с черным козырьком, украшенная венком из золотых листьев, синий форменный китель со сверкающими медными пуговицами, белые габардиновые брюки и белые кожаные туфли.

Он выглядел так, словно в любой момент готов был поднять якорь и отправиться под всеми парусами в бар клуба Бальбоа-Бэй.

— Хэлло! — сказал я. — Вот мы и снова встретились!

— Добрый день, мистер Скотт. Что привело вас на борт?

Голос у него был вежливый и любезный. Он даже попытался изобразить на своем лице некое подобие улыбки, которая здорово смахивала на улыбку гориллы. Он старался, но он просто не мог заставить себя играть роль как следует. Сколько бы усилий он ни вкладывал в игру, ему ни за что не удалось бы убедить меня в том, что он находит мой визит очаровательным.

— Так, несколько вещей, мистер Госс, — сказал я. — Убийство, во-первых. Ну и парочка других мелочей.

— Убийство? И кто же он, этот несчастный человек?

Я ухмыльнулся. Он был далеко не блестящим мыслителем, но колесики в его голове, тем не менее, со скрипом повернулись, и он сообразил, что допустил тактическую ошибку в первом же раунде. Уголки его рта опустились, и когда ему удалось снова поджать их на место, результат оказался еще менее удовлетворительным, чем до этого.

— Он? — переспросил я. — А может быть, это была она? Бедная маленькая старушка, убитая во время уличного происшествия?

У меня было такое впечатление, что он напрягает сейчас все силы, чтобы удержаться и не броситься на меня. Но он продолжал сидеть на месте улыбаясь, как человек, у которого болят зубы.

— Я имею в виду Крейга Велдена, конечно, — продолжал я.

— Почему "конечно"?

— Потому что он был с вами прошлой ночью, когда я случайно наткнулся на вас.

— Вы ошибаетесь, Скотт.

— Я видел его прошлой ночью. Я видел его снова несколько часов назад. Он несколько изменился, но я все же узнал его!

Госс потянулся к кожаному дивану и поднял с него пакет в коричневой бумаге, который до сих пор лежал вне поля моего зрения. Он хотел что-то сказать, ко остановился, глядя мимо меня в сторону двери.

Я обернулся. Тяжеловес, встретивший меня у трапа, стоял на пороге, засунув большие пальцы рук в карманы своей коричневой куртки.

— Все в порядке, Чан, — сказал ему Госс. — Идите обратно!

Здоровяк кивнул, неуклюже повернулся и скрылся за дверью.

Госс обратился ко мне, все еще стараясь сохранить любезную мину.

— Послушайте, Скотт! Вы, ей-богу, ошиблись, вот и все! Я не сомневался в том, что вы видели Велдена в морге. Я слышал об этой ужасной истории, которая произошла… э… об этом трубят все газеты и радио. Я узнал об убийстве уже сегодня утром. Но Велдена не было здесь прошлой ночью.

— Угу.

— Я помню, как вы ворвались в каюту. Я сидел там с Джо Наварро за стаканчиком грога…

— Наверное, я был в стельку пьян: мне показалось, что там было вдвое больше народу!

Он ухмыльнулся. На этот раз это выглядело естественно, напоминая ухмылку волка, собирающегося вонзить зубы в жирную баранью ногу. Возможно, он предположил, что я играю ему на руку, подсовывая ему подходящую лазейку, потому что он, словно эхо, подхватил мои слова:

— Ну, разумеется, пьян! Немного переложил за воротник, э? Вот и двоилось все в глазах, верно, Скотт? Хе-хе! Это мне нравится. Вот держите!

Он толкнул мне через стол коричневый пакет.

Подхватив его, я с безразличным видом спросил:

— Просто ради любопытства: кто был тот четвертый, который мне померещился? Высокий седой мужчина. Довольно представительный тип!

Он покачал головой:

— Только я и Наварро!

Я посмотрел на пакет. На лицевой стороне его было написано мое имя и мой адрес в Спартанском отеле.

— Разверните, Скотт, это ваше. Я не ожидал вашего визита, поэтому приготовился переслать вам это по почте. Собирался позвонить вам и объяснить, в чем дело, если вы сами не догадаетесь. Но мне кажется, идея вам понятна?

Я разорвал обертку. Внутри был бумажник, добротный красивый бумажник ручной работы, довольно дорогой на вид. Он должен был стоить никак не меньше пяти тысяч тридцати или пяти тысяч сорока долларов.

Потому что в бумажнике лежали пятьдесят новеньких хрустящих стодолларовых бумажек. Я развернул их веером и наскоро пересчитал. Кажется, ровно пятьдесят.

И верно, потому что Госс сказал:

— Все правильно! Пять "Джи". Только за то, что вы мне нравитесь!

Да, потому, что ему нравится, когда я считаю только до двух! Я сложил деньги обратно в бумажник, положил его аккуратно на стол и медленно передвинул его обратно.

— Простите, капитан. Я никогда не бываю настолько пьян!

Это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Это было то, что сорвало маску любезности с его лица, стерло фальшивую приветливую улыбку и показало мне капитана Роберта Госса таким, каким он был на самом деле.

Никто бы не подумал, что такое отвислое лицо может внезапно окаменеть и превратиться в жесткий гранит. Это было похоже на то, как склоны гор, поросшие зеленой травой, нежными цветочками и кудрявыми деревьями летом превращаются в холодные, угрюмые и мрачные стремнины зимой, с глубокими ущельями, насквозь продуваемыми ледяным ветром. Только для этой перемены требовались не месяцы, она произошла мгновенно. Углы его рта и глаз, складки по обеим сторонам носа и отвислые щеки остались такими же, как и прежде, но теперь они казались вырезанными в камне стальным резцом.

Он не повысил голос. Он не пошевельнул ни одним мускулом. Но слова, которые он произносил, срывались с его губ с такой холодной и зловещей беспощадностью, были настолько гнусны и омерзительны, словно он жевал каждое слово и выплевывал его мне в лицо, как сгустки мокроты.

— Тогда этот день будет днем твоей смерти, Скотт, — он долго молчал, не сводя с меня своих прикрытых тяжелыми веками глаз. — Возьми это, и мы забудем все, что было между нами. Второго шанса не будет! Возьми это!

Я подождал, пока тяжелое молчание между нами не дорастет до своего апогея, затем сказал:

— Я, наконец, сообразил, что с вами происходит, капитан. Вы нуждаетесь з хорошей клизме!

Я было подумал на мгновение, что он намеревается доказать мне ошибочность моего диагноза прямо здесь, на мостике. Я подумал, что его, пожалуй, хватит апоплексический удар вследствие кровоизлияния в мозг. Его губы отвалились от зубов, глаза выпучились так, словно его мозг взорвался, и он весь конвульсивно затрясся. Он пытался заговорить, но сначала был не в состоянии произнести ни слова. Затем он грохнул кулаком по столу и начал медленно подниматься со стула с глазами, дикими от злобы, потрясения и ненависти. И когда он поднялся, слова полились потоком.

Он начал с обычного: "Ты, гнусный ублюдок! Вшивая, вонючая куча…" — и пошел, и пошел, строя на этом почти спокойном начале целые гекатомбы сравнений, достигая вершин недюжинного мастерства и почти виртуозного крещендо. Я дважды просил его перестать. Я дважды предупреждал его. Мне не хотелось с ним связываться. Мне вообще ничего не хотелось, кроме как находиться на расстоянии пятидесяти миль от "Сринагара". Я узнал все, что хотел, я уже завяз здесь так глубоко, что дальше уже некуда! Можно было еще попытаться копать себе яму на дне.

Но он не перестал. Возможно, он даже не расслышал меня сначала. Он высился передо мной гигантской огнедышащей горой, и я в последний раз предложил ему стоять на месте и заткнуть свою поганую пасть. Может быть, я иногда пользуюсь не совсем деликатными выражениями, но я всегда достаточно ясно излагаю свои мысли. Я достиг своей цели: он меня услышал.

Но вместо того, чтобы успокоиться, он прочистил горло, издав глубокий харкающий звук, скривил лицо, втянул щеки и надулся, как кузнечный мех.

Этот бешеный гиппопотам собирался плюнуть мне в лицо!

Если он это и сделал, то он плюнул на мой кулак. Я тут же врезал ему по физиономии.

Я не то чтобы ударил его расчетливо, с неохотой, а просто потому, что у меня не было другого выхода. Нет, я стукнул его энергично, с откровенным удовольствием, почти с наслаждением. Одним словом, я вложил в удар всю свою душу. Это был длинный и резкий "свинг" правой с разворотом корпуса и упором на левую ногу. Это был удар, который мог бы свалить и быка. И он свалил его.

Мой кулак врезался в его зубы с таким треском, словно переломилась доска, и удар чуть не вышиб мне руку из плечевого сустава. Похоже было, будто я ударил в стенку. Но в отличие от стены он не остался неподвижным. Он отшатнулся назад, стукнулся спиной о переборку и сполз на кожаный диванчик у стола. Удар не смог окончательно вышибить из него дух, но духа в нем оставалось не так уж много. Я подошел к нему и ударил его ребром левой ладони по челюсти, как топором, словно хотел разрубить ее пополам. Честно говоря, мне действительно очень хотелось этого. Край ладони попал в цель, и он растянулся на полу, свалившись с дивана. Его шикарная капитанская фуражка улеглась рядом с ним, донышком книзу.

Я быстро обернулся, и кольт был у меня в руке еще до того, как я закончил поворот. Если бы кто-нибудь из команды был поблизости, он обязательно бросился бы на меня. Но никого не было видно. Я убрал револьвер, вышел из рубки и осмотрелся. Здоровяк, которого Госс назвал Чаном, снова стоял на своем посту у трапа. Двое или трое таких же парней прогуливались в разных местах по палубе, но, по всей вероятности, никто не был очевидцем только что закончившегося инцидента. Я вытер со лба внезапно выступившую испарину, сошел вниз на палубу и пошел по проходу к трапу.

И тут я заколебался. В этот момент меня больше всего интересовало, почему Госс так настойчиво утверждал, будто седого джентльмена не было здесь вчера ночью. Я мог понять, почему он пытался скрыть тот факт, что Велден присутствовал на борту "Сринагара" незадолго до своей смерти. Но к чему притворяться, будто в каюте были только он и Наварро? Зачем ему было отрицать также присутствие этого четвертого человека?

Больше чем когда-либо мне захотелось узнать, кем был этот четвертый человек, что он здесь делал прошлой ночью, в чем состоял его бизнес, рэкет, быть может? Было маловероятно, что он до сих пор находится на яхте, но не было исключено, что какой-нибудь его след мог сохраниться в каюте внизу. Коробок спичек, особый сорт сигарет, может быть, даже стакан с отпечатками его пальцев. Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, пока сам не посмотришь.

При удаче я мог рассчитывать на несколько минут, прежде чем подымется скандал, одной или двух из этих минут было бы достаточно. Я повернулся и направился к трапу, ведущему на нижнюю палубу, спустился вниз и подбежал к безымянной двери, сквозь которую я проник в каюту прошлой ночью. Она была незаперта. Я перешагнул через порог и нащупал выключатель. На этот раз каюта была пуста. Более чем пуста. Кто-то прошелся по ней с мылом, щеткой и губкой и буквально вылизал здесь каждый дюйм. Каюта чуть не блестела, так тщательно она была вычищена. Что ж, это тоже кое о чем говорило, но было очевидно, что здесь мне больше ничего не удастся узнать.

Я вышел в коридор, прошел мимо седьмой каюты, где я должен был встретиться с Эллен, и поднялся по трапу на верхнюю палубу. Еще одна пара тяжеловесов стояла, прислонившись к ролингам у штирборта, недалеко от того места, где прошлой ночью был расположен бар. Они подозрительно ощупали меня взглядом, но с места не двинулись.

Еще оставалось несколько метров все еще блестевшего квадратного настила палубы, служившего вчера танцевальной площадкой. Пересечь ее, добраться до трапа — и можно считать, что я в безопасности. Спуститься вниз по сходням, прыгнуть в моторку и "до свидания, "Сринагар"!"

Но как раз в тот момент, когда я почти поверил в то, что мне это уже удалось, мышеловка захлопнулась. Позади меня голос — очень хорошо знакомый мне голос — заорал:

— Вот он! Хватайте его! Прикончите этого сукина сына!

Это был голос Госса, он оказался намного крепче, чем выглядел!

Я быстро оглянулся и увидел Госса, стоявшего в двадцати ярдах от меня. Он пошатывался на нетвердых ногах, с опухшим окровавленным лицом, наставив на меня свой указующий перст и визжа, словно взбесившийся паровой котел. Но я уже рванулся вперед. Когда я достиг края танцевальной площадки, оба тяжеловеса бросились на меня, держа кулаки наготове. Мой кольт 38-го калибра недвусмысленно им подмигнул своим черным дулом. Они остановились, переминаясь с ноги на ногу.

Я перескочил через танцевальную площадку и помчался к трапу. Чана не было видно, и я на секунду подумал, что мне, возможно, все же удастся улизнуть. Я бросился к поручням у трапа и увидел Чана в нескольких футах справа от меня, словно он специально ожидал, когда я достигну этого места. Очевидно, оно так и было, потому что пистолет он держал в кулаке.

Позади него по проходу во весь дух мчались еще трое здоровенных битюгов. Я не мог бы их всех перестрелять, но я также не думал, что эти парни собирались открывать здесь стрельбу, если, конечно, обстоятельства не заставят их прибегнуть к этому. Выстрелы на яхте могут собрать сюда половину посетителей побережья, в том числе одетых в синюю униформу.

Я решил рискнуть, повернулся и сломя голову скатился вниз по сходням трапа.

Уже на полдороге я понял, что попал в западню.

У причального мостика, где я привязал свою лодку, никакой лодки не было. Она деловито постукивала мотором ярдах в двадцати от меня, направляясь к причалу каким-то незнакомым парнем за рулем.

Я бросил ей вслед прощальный взгляд, но долго размышлять над случившимся было уже некогда. До меня отчетливо доносился топот бегущих ног, и я знал, что примерно около двух тонн грубых людей, злых людей, жаждущих побить меня, висели буквально у меня на затылке. Если бы у меня было время, я в состоянии был бы сообразить, что первым действием Чана при виде окровавленной физиономии своего босса было отрезать мне пути к бегству. Он немедленно приказал одному из парней отогнать лодку, если только она не была отогнана сразу же после того, как я поднялся на борт.

Но как раз сейчас у меня не было времени обдумывать такие мелочи. Сейчас только одна мысль раскаленным гвоздем торчала у меня в мозгу: "Здесь мне нельзя оставаться!"

Поэтому я совершил единственно логичный в моем положении поступок.

Единственно логичный, умный, правильный, мудрый поступок!

Я сделал классический прыжок, перелетел через перила трапа и бросился в воду.

Глава 9

Я шлепнулся с громким плеском и, только погрузившись футов на десять в воду, полностью осознал, что значит плавать в одежде и с револьвером в руке.

Это вообще не значило плавать. Это значило тонуть!

Я брыкался, барахтался, загребая руками, и понемногу начал двигаться вперед. Но в воде понятие "вперед" имеет много значений.

Мне казалось, что я двигаюсь вперед, но не в том направлении. Вниз. Я почувствовал холодок отчаяния и, раскрыв глаза, не увидел ничего, кроме сплошного мрака, окружавшего меня. Отяжелевшая мокрая одежда прилипла к моему телу и тянула вниз… Жуткая картина, как я буду спускаться все ниже и ниже, пока не улягусь на дно залива, витала перед моими глазами… Извиваясь в воде, я конвульсивно сорвал с себя пиджак и уцепился за ремень брюк… Легкие мои готовы были разорваться. Сердце молотом колотило в грудную клетку, сотрясая все мое тело.

В последующие несколько секунд мне удалось отделаться от брюк, и только на одно мгновение я с сожалением подумал о бумажнике в моем пиджаке, вернее о трехстах сорока долларах в нем и о прочих мелочах, которые я носил в кармане.

Мне сразу стало легче, и я несколькими отчаянными гребками выплыл на поверхность.

Сначала я ничего не видел от залившей мои глаза воды и только фыркал и отдувался, как средних размеров кит. Потом постепенно я начал ориентироваться в окружающем меня мире.

Я был всего футах в пятнадцати от "Сринагара". Несколько парней вскочили на поручни, держась за ванты, а Чан стоял на причальном мостике, где я привязывал свою лодку. Лодка находилась сейчас ярдах в тридцати, у самого форштевня "Сринагара".

Револьвер все еще был зажат у меня в кулаке. Я бы согласился скорее лишиться трусов, чем бросить свой кольт. Я поднял его над водой, пару раз встряхнул, чтобы в стволе и патроннике оставалось меньше воды, и направил его прямо на Чана.

Я не был уверен, что это сработает, я никогда не пробовал этого раньше. Но я нажал на спусковой крючок, и револьвер грохнул, дернувшись у меня в руке. Пуля ударила в металлический борт яхты, взвизгнула и ушла рикошетом в воду. Чан тоже взвизгнул и взлетел по сходням на палубу.

Правой ногой я стащил туфель с левой ноги, потом проделал ту же процедуру наоборот и отплыл немного подальше от яхты, неуклюже загребая воду одной рукой и то и дело погружаясь в волны с головой. Затем я сунул револьвер в плечевую кобуру, проверил, надежно ли держит его фиксирующая пружина, и снова нырнул.

Плыть без ботинок, брюк и пиджака было довольно легко. К тому времени, когда я снова появился на поверхности, между мной и "Сринагаром" было уже добрых несколько ярдов. Я отлично видел людей у поручней, но никто, включая и парня в моторке, не собирался меня преследовать. Очевидно, теперь они оставят меня в покое, не желая затевать скандал, который я немедленно устрою, если они станут мне досаждать. И вряд ли они захотят использовать мою голову в качестве мишени: я готов был побиться об заклад, что они сейчас заключают пари по поводу того, на каком расстоянии от "Сринагара" я пойду ко дну.

Но я не пошел ко дну. Плывя размеренными саженками и время от времени отдыхая на воде, я постепенно приближался к маленькому пляжу перед Зоной отдыха. У меня даже было время немного поразмыслить кое о чем. И каждая мысль приводила меня во все большую ярость. Покрыв половину расстояния до побережья, я уже кипел от злости, а к тому времени, когда я находился в десяти ярдах от пляжа, я готов был взорваться. Если бы у меня была торпеда, и я знал бы, как с ней обращаться, "Сринагар" был бы первым судном, взорванным и потопленным в Нью-портской гавани!

И только сейчас я заметил людей.

В такой яркий солнечный полдень, как этот, на пляже всегда толпится куча бездельников, и в увеселительных заведениях тоже. Похоже было на то, что все они сейчас собрались здесь, на крохотном пятачке песчаного пляжа, чтобы поглядеть на нечто сверхъестественное и необычное, происходящее в гавани. Я долго ломал себе голову над тем, что же могло привлечь их любопытство. Когда я обернулся и поглядел назад, я не увидел ничего особенного, кроме одинокого "Сринагара" и нескольких мелких лодчонок, разбросанных то тут, то там по спокойной, сверкающей поверхности залива. Тогда-то я и сообразил, в чем дело!

Взглянув снова на берег и на толпившуюся там кучу зевак, я имел возможность наблюдать многочисленные проявления восторга. Несколько человек даже смеялись, а один указывал пальцем в мою сторону. Я заставил себя отнестись к этому со всем безразличием, на которое был способен. Либо это, либо возвращаться к "Сринагару". Впрочем, второй вариант был почти невозможен: я слишком устал, чтобы проделать весь путь обратно.

Поэтому я продолжал плыть, пока не почувствовал под ногами песчаное дно. Когда я поднялся, вода едва достигала мне до колен. Публика, казалось, была в восторге от моего появления. Я полагаю, что представлял собой несколько необычайное зрелище, стоя по колено в воде в длинной белой рубашке с коричневым галстуком и плечевой кобурой под мышкой. И без штанов… Но я старался не думать об этом.

Я побрел к толпе по мелководью, и некоторые из зевак, казалось, получили от этого максимум удовольствия. Один толстый тип уселся на песок и рыдал от хохота, подпрыгивая на своем сидении и хлопая себя ладонями по ляжкам. По-моему, я спросил его, как ему понравится, если я зашвырну его в океан или что-то в этом роде, точно не помню. Но затем я взял себя в руки и начал проталкиваться сквозь толпу, стараясь сохранить достоинство, насколько это было возможно в моем положении.

Я добрался до "кадиллака" и сунул руку в карман за ключами от машины. Это было, пожалуй, самое остроумное из всего, что я сделал за сегодняшний день. Если я хотел достать ключи из кармана, мне следовало бы вернуться и поискать свои брюки на дне залива.

Так я стоял в центре Палм-стрит возле Зоны развлечений, которая сегодня, казалось, соответствовала своему назначению, притворяясь, будто просто потираю себе бедро и стараясь сохранить невозмутимый вид. В общем-то, дело обстояло совсем не так плохо, как это могло быть. Несколько раз мне случалось захлопнуть дверцу "кадиллака" с ключами в замке зажигания, и чтобы проникнуть в машину, приходилось снимать крышу, поэтому я приклеивал запасные ключи липучкой под задним бампером: там для этого как раз имелось небольшое свободное пространство. Так что у меня не было никаких трудностей в том, чтобы сесть в машину и уехать.

Только я не об этом думал, во всяком случае, в данный момент. В данный момент у меня было нечто более важное, чем все остальное.

Я подошел к корме "кадиллака", извлек ключи из-под бампера и открыл багажник. Никакого багажа там нет, только запасное колесо и на четыреста долларов всякого оборудования, которое мне случалось использовать в своей работе. Там есть кое-какая электроника, очки для ночного видения, моток провода, веревки, небольшой ящичек, содержащий оружейную аптечку и запасные патроны к кольту "Спешиэл" 38-го калибра, портативный армейский приемопередатчик, известный под названием "гуляй-болтай" и множество всяких других вещей. Все, кроме пары запасных брюк.

Но мне нужна была только оружейная аптечка. Я схватил ее, закрыл багажник, открыл дверцу машины и забрался внутрь. Усевшись на мягкую и теплую кожу сидения, я разобрал кольт, тщательно протер его и смазал. Затем я положил в обойму шесть новых блестящих сухих патронов и зарядил револьвер.

Мне потребовалось больше часа, чтобы добраться до Голливуда. И в течение этого часа тяжелые мысли одолевали меня.

Вместо того чтобы успокоиться во время езды, пламя гнева разгоралось во мне еще жарче, грозя вырваться из-под контроля. С меня было достаточно, более чем достаточно! Наварро, двое бандитов в моей комнате прошлой ночью, а теперь Госс и этот жалкий заплыв в виде мокрой крысы с коричневым галстуком… Впрочем, эту часть я постарался выбросить из памяти. Но во время езды у меня также было время обдумать все, что произошло.

Действия Госса исключали всякую возможность того, что он был в этом деле лишь посторонним наблюдателем. Наварро тоже играл здесь какую-то роль. Короче говоря, из трех мужчин, находившихся в той каюте вместе с Крейгом Велденом незадолго до его убийства, оставался только седовласый высокий джентльмен, о котором я ничего не знал. Очевидно, мне следовало узнать о нем побольше, особенно кем и чем он был. И, если можно, все, естественно, что можно разузнать о Госсе и Наварро.

Возможно, дело было серьезнее, чем я предполагал, и значительно большее число людей было замешано в то, что происходило, но я чувствовал уверенность, что основное звено было сконцентрировано именно в этой маленькой группе. Конечно, кое-кто еще постоянно присутствовал в моих мыслях наряду со всем прочим. Даже, в сущности, больше, чем все прочее. Эллен, милая Эллен…

Я остановил машину прямо напротив входа в Спартанский отель и некоторое время сидел за баранкой. К этому времени я совершенно высох, но по-прежнему был без штанов, так что мне предстояло сделать молниеносный бросок из машины в отель. Если соберется новая толпа идиотов, которые начнут указывать на меня пальцами, я могу выйти из себя и наделать черт знает каких глупостей. Нет, я намерен был побить все рекорды по спринту на участке тротуара, отделяющем меня от спасительных дверей отеля, и молил всевышнего, чтобы никто не встретился мне на пути.

Я распахнул дверцу машины и выскочил, как пробка из бутылки с сидром, бросившись со всех ног бежать к отелю.

И тут, когда я ничего не желал так страстно, как только спокойствия и полного отсутствия людей, мне показалось, будто с треском распахнулись ворота ада и целая лавина звуков понеслась на меня из первых рядов партера.

Сначала я услышал крик и пронзительный визг, начавшийся где-то в области верхнего "си" и прошедший всю музыкальную гамму до самого нижнего "до" в том регистре, при котором замерзает кровь в жилах.

Первой моей мыслью было, что я налетел на какую-нибудь старую перечницу, которая выражает таким образом свое возмущение и протест против моего шокирующего вида. Но тут раздался выстрел. Пуля не попала в меня, но я явственно слышал, как она засвистела в нескольких миллиметрах от моего затылка, тяжело чмокнула во что-то и унеслась дальше по улице, сердито гудя, словно кто-то дернул басовую струну рояля. Почти в тот же момент я увидел женщину, которая кричала. Увидел ее лицо и вытянутую руку с указательным пальцем. Она показывала на что-то слева от меня, но не это ошеломило меня.

Женщиной была Эллен.

Все вместе мгновенно отразилось в моем мозгу, заставив автоматически сработать нужные рефлексы. Это не было просто сенсацией. И я не тратил времени на раздумывание. Когда я слышу выстрел, к моим нервным окончаниям словно подключается переменный ток, и я начинаю двигаться с удесятеренной быстротой. Я и так двигался достаточно быстро, поэтому я просто упал на тротуар. Во время падения я повернул голову влево, куда указывала Эллен, и увидел машину ярдах в двадцати от меня. Если бы не из ряда вон выходящие события этого дня, я бы, наверняка, заметил ее раньше. Но, с другой стороны, если бы я не выскочил из "кадиллака", как ошпаренный, эта первая пуля сделала бы свое дело.

Первый выстрел меня миновал, но когда я упал на твердый шершавый асфальт тротуара, раздался второй. На этот раз я разглядел подробности. Машина стояла в кустах на противоположной стороне Россмор-стрит, как раз напротив того места, где я остановил свой "кадиллак". Из заднего открытого окна черного "седана" высовывалось дуло винтовки, направленное прямо на меня. Вторая пуля врезалась в асфальт в нескольких дюймах от моего лица.

Но кольт был уже у меня в руках, я выстрелил почти на лету, все еще сохраняя инерцию падения, скользя юзом по жесткому асфальту и срывая себе кожу на локтях и коленях. У меня не было времени как следует прицелиться, но я все же услышал, как моя пуля ударила в черный бок "седана". Затем я обрел более точный огонь. Я выпустил в "седан" еще три пули, нажимая на спусковой крючок с интервалами в одну секунду.

Я едва видел того, кто в меня стрелял, но целился в то, что видел, и знал, что мои пули попадают в заднее открытое окно машины. Винтовка дернулась еще раз, но пуля ушла куда-то в сторону, и тут я увидел, как дуло качнулось и винтовка свесилась из окна стволом вниз. Я выстрелил еще раз, но в этот момент "седан" заревел мотором и вырвался из-за кустов. Ствол винтовки свисал из окна почти перпендикулярно дороге. Я подумал, что она сейчас упадет на мостовую, но в последний момент кто-то втащил ее в машину.

Итак, я все-таки попал в него! Я не знал, насколько были серьезны неприятности, которые я ему доставил, но искренне надеялся, что мне удалось его прикончить.

Во время нашей перестрелки Эллен вскрикивала не один раз, но теперь она молчала. Я слышал, как ее каблучки простучали по тротуару, потом по проезжей части, приближаясь ко мне. И это было как раз в тот момент, когда я почувствовал боль. Я сорвал кожу на колене, локте и бедре, упав с размаху на тротуар. Ссадины горели огнем, а кровь болезненными молоточками стучала в висках. Но во мне не было ни одной пули.

Мне удалось подняться, когда Эллен подбежала ко мне. На ней была темная юбка и белая блузка; лицо ее было бледным и испуганным, а огромные черные глаза выражали тревогу… и кое-что еще.

Она бросилась ко мне, протянув руки, словно собираясь схватить меня в объятия, и я сначала не мог разобрать ни слова из того потока восклицаний и междометий, которыми она забросала меня.

— Они не… Шелл, с вами все в порядке? Вы не…? — с трудом разобрал я.

Я сильнее прижал ее к себе.

— Успокойтесь, все в порядке! Что бы это ни было, все уже прошло. — Я положил ей руки на плечи, оттолкнул от себя и посмотрел ей в лицо. — Как вы очутились здесь? Что с вами случилось? Куда вы пропали?

— Я… — она запнулась и провела языком по губам. Румянец постепенно возвращался на ее лицо.

Но тут за ее спиной я заметил еще несколько лиц, с любопытством выглядывающих из окон, увидел какую-то старую деву в дверях отеля и вспомнил о некоторых дополнительных деталях.

— Зайдем ко мне, — сказал я Эллен. — Не можем же мы стоять здесь и…

Я запнулся. Она окинула меня взглядом с ног до головы, и лицо ее снова вытянулось, но на сей раз от удивления, сменившего страх.

— Как… как это произошло? — спросила она странным голосом.

Она не сводила глаз с моих нижних конечностей, которые показались мне вдруг чертовски неуклюжими.

— Сейчас это неважно.

Я взял ее за руку и потянул за собой в отель.

В вестибюле старая дева, только что пялившая на меня глаза с порога отеля, сидела на кушетке у стены, возбужденно толкуя о чем-то с другой девой примерно ее же возраста, который, по моим подсчетам, составлял никак не менее ста десяти лет. У нас тут целая коллекция всевозможных типов в Спартанском.

Больше никого не было видно, кроме дежурного клерка Джимми.

— Было похоже на конец света! — сказал он.

— Так оно почти и было. Давай ключ! Быстро!

Он не оборачиваясь протянул руку к доске с ключами.

— А что там произошло?

— Кто-то стрелял в меня.

— Опять?

— Да, опять.

Это случалось и прежде.

Он посмотрел на меня из-за конторки и начал было ухмыляться, но быстро проглотил улыбку. Я помчался с Эллен вверх по лестнице в мою квартиру. На сей раз никто не поджидал меня здесь. Мы влетели в комнату, я захлопнул дверь, запер ее на ключ и прислонился к ней спиной, на секунду закрыв глаза и чувствуя, как трепещет во мне каждая жилка. Кожа дрожала мелкой дрожью, как будто все ее клеточки внезапно почувствовали зуд и принялись чесать друг друга. Я сделал глубокий вздох и открыл глаза.

И все снова стало на свои места. Эллен стояла передо мной, грустно глядя на меня своими огромными черными глазами. Она выглядела так, как тогда, на "Сринагаре", и в то раннее утро у меня в комнате. Но она никогда еще не была так прекрасна, как сейчас, в эту минуту. Никто никогда еще не был так прекрасен!

Она заговорила медленно, и ее голос был тем трепещущим, нежным, теплым полушепотом, как и тогда, когда я услышал его впервые.

— Со мной что-то случилось, Шелл… Когда они… стреляли в тебя… на мгновение мне показалось, что они тебя убьют… и я…

Она замолчала, подняв на меня большие грустные глаза индианки, проникнув взглядом в самую глубину моих собственных глаз, затем перевела его на мои губы.

— Я думала, что мое сердце остановится…

— Эллен…

Она подняла руку и прижала палец к моим губам. Очевидно, она собиралась еще что-нибудь сказать, но передумала. Не знаю. Я знаю только, что ее палец соскользнул с моих губ и рука ее нежно погладила меня по щеке. Затем мои руки обвились вокруг нее, и она тесно прижалась ко мне. Она подняла лицо, закрыв глаза и полуоткрыв губы, когда я охватил их своими губами…

Мы стояли, прижавшись друг к другу, словно наши тела слились воедино, не чувствуя ничего, кроме горячих губ. Это мгновение было повторением тех волшебных минут, когда я держал в объятиях ее трепещущее тело, ощущая его тепло и мягкую податливость, чувствуя, как ее волосы касаются моего лица, и вдыхая знакомый аромат ее духов. Но это было не просто повторением — это было повторение, увеличенное во сто крат!

Когда наши губы разъединились, она потерлась лицом о мою щеку, шепча на ухо с закрытыми глазами какие-то милые пустые слова, которые казались мне слаще меда и пьянее вина. Более чем близость наших тел, более чем нежность наших губ, нас объединяло общее возбуждение, которое было частью того, что произошло на улице несколько минут назад: стрельба, насилие и близость смерти. Возможно, в другое время мы не устремились бы друг к другу с такой бешеной страстью, с таким взрывом чувств, доходившим до неистовства. Но, как бы там ни было, это было именно так.

Когда наши губы разъединились, я поднял ее на руки и понес через все комнаты в спальню. Я осторожно опустил ее на кровать, и ее губы отыскали мои до того, как я отпустил ее. Когда она оттолкнула меня, веки ее отяжелели и глаза казались сонными и усталыми, только светились изнутри каким-то глубоким теплым огнем. Ее пальцы медленно расстегнули верхнюю пуговицу блузки и перешли к следующим. Ленивым движением плеч она сбросила с себя блузку, слегка приподнялась на кровати и, заложив руки за спину, принялась расстегивать лямочки бюстгальтера.

— Эллен, — проговорил я сдавленным голосом, — я…

— Не надо, Шелл… — остановила она меня голосом спокойным, но дрожащим от нетерпения. — Не надо клятв, обещаний, уверений… Не надо слов…

Пока я молча стоял у кровати, глядя на нее, она разделась. Она сняла бюстгальтер с молочно-белых полушарий своих грудей, сдернула юбку и отбросила ее нетерпеливым движением нога. Маленькие черные трусики последовали за нею, увенчав собою небольшую кучку одежды, в беспорядке валявшуюся на полу.

Несколько секунд она лежала молча, откинувшись на подушки, сверкая белизной и прелестью обольстительно-роскошного тела, тяжело дыша полуоткрытым ртом и прикрыв веками огромные черные глаза. Она была совершенно неподвижна, только пышная обнаженная грудь ее вздымалась и опускалась от учащенного дыхания.

Потом я держал ее в своих объятиях, и снова наши тела и губы слились воедино, а сердца, прижавшись друг к другу, стучали и стучали, словно одно большое сердце.

Я протянул Эллен зажженную сигарету; она глубоко затянулась, выпустила дым и снова затянулась, не говоря ни слова.

— Я, кажется, это уже говорила однажды, — тихо сказала она, улыбаясь. — Я думала, мое сердце остановится…

Я усмехнулся и отбросил прядь волос у нее со лба, но не сказал ни слова. Эллен уже рассказала мне, где она была всю ночь и утро после того, как отвезла Банни. Она, оказывается, включила радио в машине и поймала передачу последних известий, где говорилось о смерти Велдена. И, как я и предполагал, "женщина в белом", которую видел один из свидетелей, была "гвоздем" этой сенсации.

После моего замечания о естественной реакции бандитов на известие о том, что они были не одни во время убийства, Эллен побоялась оставаться в своей квартире. Захватив с собою маленький чемоданчик, она перебралась в отель "Стьювезент" и пыталась оттуда дозвониться до меня.

Я как раз размышлял об этом и спросил:

— Когда ты пришла сюда, в Спартанский?

— Вскоре после полудня. Я больше не могла сидеть и ждать и все время звонить тебе безрезультатно. Поэтому я и приехала сюда. Я знала, что ты иногда периодически появляешься дома.

Несколько часов я просидела в машине, потом прошла в вестибюль и стала ждать здесь… — она лениво потянулась и продолжала: — Потом я увидела, как приехала эта машина. В ней были двое, но я не обратила на них внимания, хотя они просто сидели в машине и ждали. Когда я увидела, как ты приехал, я сбежала вниз по ступенькам и — не знаю почему — посмотрела в сторону другой машины и увидела винтовку. Вот я и… закричала.

— Угу, разбудив, очевидно, всех птиц на холмах Беверли-Хиллз. Впрочем, это меня наверняка и спасло. Иначе я посмотрел бы в другую сторону или посмотрел бы слишком поздно.

— Шелл…

— А?

— Что случилось с твоими брюками?

Этот вопрос застал меня врасплох. Каким-то образом я до сих пор не удосужился рассказать ей об этом.

— Э… э… видишь ли, дорогая, ты можешь мне не поверить, но… — начал я, собираясь с мыслями и стараясь облечь мой рассказ в наиболее выгодную для меня форму. — Мне… э… пришлось немного поплавать, видишь ли, в…

— Поплавать в одежде?

— Угу. Но не так просто, ради шутки… Честно говоря, мне не хотелось бы вспоминать об этом…

Но она настаивала, так что мне пришлось рассказать ей кое-что об этой истории, избегая кульминационных пунктов. Когда я закончил, она спокойно сказала:

— Ладно, если это так, тогда все в порядке! — и немного неожиданно для меня сразу потеряла всякий интерес к этой теме.

В восемь тридцать вечера, одевшись и приведя себя в порядок, мы сидели за столом в моей гостиной: я — с высоким бокалом "бурбона", Эллен — с таким же бокалом шотландского виски. Она рассказала мне все, что могла вспомнить о своем брате, но ничего из этого, казалось, не могло помочь мне. В чем бы он ни был замешан, он ей не говорил об этом ни слова.

— Что ж, дорогая, — сказал я ей немного погодя. — Мне пора уходить…

— И куда же это, разрешите узнать?

— В "Красный петух". Мне надо поговорить с Банни… и ее партнером. Очень любопытно, как он будет реагировать при виде меня.

— Я сейчас буду готова!

— Нет, мэм, вы не идете, иду только я. Там могут произойти всякие неожиданности.

— Не будем спорить об этом. Я буду готова через минуту, и мы поедем!

— А я говорю нет! Там может быть опасно…

— Шелл, мы уже обсуждали с тобой последствия публикации сообщения о "женщине в белом"! У нас нет никаких причин подозревать, что кому-нибудь известно о том, что эта женщина — я. Так что не надо беспокоиться об этом.

— Но Джо Наварро может…

— У него нет никаких оснований желать мне зла!

— У него может появиться желание, когда он увидит тебя со мной! И не…

— Почему? Ничего особенного нет в том, что я поручила тебе расследовать дело об убийстве моего брата. Я просто твоя клиентка. Самая естественная вещь в мире! Кроме того, не могу же я оставаться здесь, у тебя. Кто знает, какие незваные визитеры могут явиться к тебе сюда!

— Это верно. Но я не хочу, чтобы ты была со мной, когда я сцеплюсь с Наварро. Он сам по себе гнусный тип и…

— Я буду в большей безопасности с тобой, чем где-либо в другом месте! Так что я сейчас попудрю нос, и мы поедем в "Красный петух"!

— Эллен, это чистейший абсурд! Это совершенно немыслимо!

— И можешь не помышлять о том, что тебе удастся улизнуть на свидание с Банни без меня! Я еду с тобой! И перестань спорить!

— Кто спорит? Никто не спорит! Я просто…

— О, я попудрю нос в машине! Пошли!

И мы пошли.

Глава 10

"Красный петух" представлял собой длинное низкое здание на Ла-Сьенга сразу же за Вестмоунт Драйв неподалеку от Рестрой Роу. Здание было построено из пятнистого красного дуба, и над входом в него красовался сверкающий медный барельеф петуха, выглядевшего таким сильным, мужественным и неотразимым, что все местные куры дико кудахтали, выстраиваясь к нему в очередь за несколько кварталов.

Прежде чем покинуть Спартанский, я позвонил сюда и переговорил с управляющим, так что мы быстро получили место за столиком в партере, где нас едва ли могли увидеть со сцены выступающие в шоу. Зато нам было все видно превосходно. Мы с Эллен заказали напитки за минуту или за две до начала представления и приготовились ждать.

Эллен потянулась через стол и похлопала меня ладонью по руке.

— Приятное местечко здесь, верно?

— Еще бы…

Боюсь, что мой ответ прозвучал без особого энтузиазма, но она все же улыбнулась, когда свет начал медленно гаснуть. Оркестр рявкнул медными голосами фанфар, и слева из-за кулис на сцену выбежал конферансье в черном смокинге и с такой ослепительной улыбкой, что казалось, будто вместо положенных ему тридцати зубов, во рту у него их было по меньшей мере полсотни. Он ухватился обеими руками за микрофон, установленный в центре, и начал кланяться вместе с ним публике с таким видом, будто собирался расцеловать всех, сидевших за первыми столиками мужчин и женщин попеременно.

Я не слушал ни тягучего и сладкого, как патока, приветствия, ни представления артистов, выступающих в первом акте, но зато с любопытством осматривал зал. Это было довольно уютное местечко, выдержанное в спокойных розовых и бежевых тонах, с низким потолком; создававшим в зале ощущение теплой интимности. Я был немного сердит на себя за то, что поддался на уговоры Эллен взять ее сюда. Но я не мог не согласиться, что даже при существующих обстоятельствах было чертовски приятно сидеть здесь, в "Красном петухе", за высоким бокалом, разделяя столик с очаровательной мисс Эмерсон.

Какая-то девица пела о давно ушедшем возлюбленном и, суда по голосу, она должна была быть довольно хорошенькой. Я посмотрел на сцену. Так оно и есть. Ее милый "ушел… ушел… уше-ел!" — стонала она, словно надеясь, что он услышит ее, куда бы он ни сбежал, и всем нам стало ясно, что именно заставило бедного парня с такой поспешностью покинуть насиженное место. Певица раскланялась, уступая место эстрадным комикам, которых сменил довольно неплохой жонглер-чечеточник и вокальная группа.

Затем зубастый конферансье снова выпорхнул на сцену и с неестественным восторгом объявил, что мы достигли кульминационного пункта в нашей программе, и сейчас Уэйд и Наварро исполнят знаменитый, непревзойденный "Танец Красного петуха". Сверкнув напоследок еще раз своей рекламой зубных протезов и взмахнув коротенькими ручками, он провозгласил: "Бернайс и Наварро!", затем убежал, прихватив с собой микрофон, под медленно гаснущий свет в зале.

Столик, за которым сидели мы с Эллен, находился справа от центра эстрады, в третьем или в четвертом ряду от края сцены, но нам отсюда было отлично видно все до мельчайших подробностей. Красный свет софитов залил сцену, и на площадке появились Банни и Наварро, выйдя одновременно одна слева, другой справа из-за кулис. Они оба подбежали к противоположным концам рампы и остановились, ожидая, пока смолкнут мгновенно вспыхнувшие и погасшие аплодисменты.

Костюмы были потрясающие! На каждом из танцоров было надето так мало, как только допускал закон, но достаточно, чтобы различить, какой пол они представляли. Красным петухом был Джо Наварро, и хотя петушиные бои происходят между двумя петухами, а не между петухом и курицей, Банни явно была женской противоположностью петуха. Никакой грим или костюм не могли сделать Банни похожей на петуха, особенно при том количестве существенных деталей, которые в данный момент были лишены всякого прикрытия и выставлены для всеобщего обозрения.

На голове у Наварро был прямой ярко-красный петушиный гребень, прикрепленный к тесной шапочке, скрывающей его черные волосы; на руках — рукавички с длинной бахромой из желтых, красных и синих перьев, и такие же перья, только короче, были привязаны к его коленям. На Банни были те же перья, но на голове у нее была шапочка из белых перышек, и шапочки такого же фасона, но значительно меньшего размера, прикрывали самые кончики ее упругих грудей. У обоих сзади был прикреплен большой петушиный хвост из разноцветных перьев, длинный и пестрый, развевающийся при каждом движении танцоров. На ногах у них были короткие красные сапожки с длинными изогнутыми шпорами, сверкавшими серебром.

В общем, они были больше похожи на больших попугаев, чем на петухов, но никто из зрителей, казалось, не собирался выражать протест по этому поводу.

Несмотря на обильное количество перьев, еще больше было обнаженного тела, поблескивавшего под красным светом лампионов. Постояв некоторое время на противоположных концах сцены, они подождали, пока аплодисменты уступят место напряженной тишине, и только тогда, казалось, заметили друг друга. Они принялись медленно кружить по сцене, пригнувшись и приподняв "крылья", все более сужавшимися кругами, пока не остановились в центре сцены, почти касаясь друг друга носами.

Оркестр, безмолвствовавший до сих пор, внезапно взорвался целым каскадом пронзительных звуков, и оба танцора взлетели в воздух, размахивая "крыльями" и сверкая серебряными шпорами на ногах. Пока оркестр исполнял эту дикую мелодию, оба они продолжали наскакивать друг на друга, разлетаться в стороны, кружиться друг возле друга и снова наскакивать.

Они были просто великолепны! Даже Наварро. Он был похож на текучую сталь, гибкий и грациозный, но сильный и уверенный в каждом движении своего тела. Оба танцора взлетали в воздух, едва не сталкиваясь друг с другом, с развевающимися хвостами, образующими позади них пеструю разноцветную радугу. Они могли бы уже прекратить танец, и все равно их номер был бы превосходным, но это было еще не все.

Звучание и темп музыки изменились, стали более чувственными, и танец тоже. Оба танцора остановились после очередного прыжка и замерли в неподвижности, глядя друг на друга. Через довольно продолжительный промежуток времени танец возобновился. Он был таким же, как и прежде, и в то же время другим. Движения оставались почти прежними, но в этом "почти" и заключалось отличие. Оно было очень тонкое, почти незаметное, оно скорее угадывалось, подсказанное музыкой, чем явно выступало в движениях танцующих.

Они подпрыгивали друг перед другом, сталкиваясь в воздухе, скользя обнаженными телами, словно лаская друг друга, как рука мужчины ласкает женское бедро — нежно, мягко, настойчиво. Перья трепетали, влажно поблескивала розовая кожа. Движения замедлились, стали более осторожными, более эротическими. И тут темп музыки снова изменился, провозглашая кульминацию спектакля.

Танцоры отпрянули друг от друга и закружились по сцене, словно все эти перья впились в их тела, словно их символические костюмы мешали им дышать, и они в мучительных конвульсиях старались от них избавиться. На какой-то момент мне показалось, что эти две гигантские птицы собираются перепрыгнуть через зрителей и свалиться на нас, разрывая все вокруг своими серебряными шпорами.

Затем Банни и Наварро снова повернулись друг к другу. Он подался к ней всем телом, что могло быть воспринято только как угрюмое предложение. Все тело Банни задрожало и заколебалось, словно она собиралась снести яичко. Она взлетела в воздух, трепеща крыльями, и превратилась в сплошной взрыв ярких и пестрых красок; другой такой же взрыв метнулся ей навстречу, и в течение нескольких секунд на сцене не было видно ничего, кроме неистовства цветов и оттенков. Наконец победил Красный петух, и когда музыка смолкла, Банни лежала, откинувшись навзничь, а Красный петух склонился над ней…

Когда в зале вспыхнул свет, на сцене не было ничего, кроме нескольких разноцветных перьев. Разразилась неистовая буря аплодисментов. Банни и Наварро выбежали к рампе, держась за руки, сдернув с головы тесные шапочки.

— Впечатляющее зрелище, правда? — сказала Эллен.

— Угу. Они допрыгаются до того, что им придется жениться.

— О, Шелл! Как ты можешь говорить такие вещи!

Я хотел ей что-то ответить, но передумал.

Теперь, когда представление окончилось, я собирался отправиться за кулисы и побеседовать с Наварро.

Может быть, даже больше чем побеседовать — в зависимости от его поведения. Но мне помешало одно обстоятельство.

Танцоры продолжали кланяться рукоплещущей публике. Наварро, потный и довольный, улыбался широкой улыбкой, повернувшись влево… и увидел меня. Он не мог знать, что я здесь, за столиком, на который случайно упал его взгляд, но он посмотрел прямо на меня. И если бы я заподозрил, что кто-то информировал его о моем присутствии в зале, то теперь я отбросил бы эту мысль.

Зал был теперь полностью освещен, и хотя меня с Эллен не так-то легко было разглядеть среди других столиков, сочетание случайного взгляда Наварро и тот факт, что я не умею полностью растворяться в толпе благодаря некоторым моим характерным чертам, очевидно, выделило меня из всего окружения. Он окаменел, он даже не выпрямился до конца, а так и замер, все еще слегка наклонившись вперед. Полсекунды лицо его еще сохраняло счастливое выражение, улыбку и радостное возбуждение, а затем исказилось гримасой неожиданности и смятения, недоверия и крайнего удивления. Он медленно выпрямился и все с тем же перекошенным лицом сделал два коротких шага по направлению к моему столику, прежде чем вспомнил, где он находится.

И это сказало мне все, что я хотел узнать о Джо Наварро.

Такая бурная реакция при виде меня не могла быть вызвана нашей вчерашней стычкой, ничем, что происходило когда-либо между нами. Причиной такого неожиданного и жестокого потрясения могло быть только одно: он был абсолютно уверен в том, что я мертв.

Он, несомненно, думал, что в данный момент я лежу, изрешеченный пулями, где-нибудь в Россмор-стрит или в морге и поэтому, естественно, не могу присутствовать вот здесь, в "Красном петухе". Это означало, что в свою очередь он заранее знал о готовящемся покушении на мою жизнь, о пулях, которые должны были вылететь из винтовки в той машине. Если бы он увидел и узнал об этом после случившегося, он должен был бы знать также о том, что покушение не удалось.

Он неуклюже повернулся, автоматически кивнул толпе, схватил Банни за руку и скрылся за кулисами в дальней от меня стороне сцены. Через мгновение Банни снова вышла на сцену, уже одна. Она выглядела несколько озадаченной, но продолжала кланяться и улыбаться в ответ на несмолкающие аплодисменты.

Я быстро поднялся и начал торопливо пробираться между столиками к задрапированному проходу на сцену. Эллен что-то кричала мне вслед, но я не оборачивался. Пройдя через арку в короткий боковой коридорчик, я увидел Банни, которая стояла у кулис и оглянулась через плечо при моем появлении. Увидев меня, она удивилась, но не в такой степени, как Наварро. Это было приятное удивление.

— О, Шелл! — воскликнула она. — Как здорово! Ты успел захватить наш номер?

— Да, это было потрясающе! Но я тороплюсь, Банни. Куда делся Наварро?

— Он тоже спешил. Это было самое странное.

— Где он, Банни? Я должен видеть его немедленно!

— Он… он вел себя как-то странно! Схватил меня за руку, притащил сюда и бросил. Он даже не вышел со мной на поклон! Я думаю, он пошел в свою уборную.

— Где она? Которая из них его?

Она указала:

— Направо за углом, номер три.

— Еще одно. Как он вел себя, когда вы встретились с ним вечером? Или когда ты с ним впервые увиделась после того, как ушла со мной со "Сринагара"?

— Это было, когда я пришла вечером в клуб. Он был уже здесь, и казался таким же, как обычно. Он даже не намекнул на то, что я уехала с яхты без него, и я, конечно, не напомнила ему об этом после того, что ты мне сказал.

— Правильно сделала!

— Он даже казался… ну, вроде бы еще в лучшем расположении духа, чем обычно. Словно он был чем-то очень доволен.

— Да! Я знаю чем!

Я бросился за угол, подбежал по коридору к комнате номер три, схватился за дверную ручку и рванул на себя. Дверь распахнулась, ударившись с размаху о стену коридора, и я влетел в комнату. Она была пуста. Длинные пестрые перья петушиного хвоста кучей лежали на полу, шапочка с петушиным гребнем валялась рядом.

Я прыгнул обратно в коридор. В его конце справа была дверь, слегка приоткрытая. Я бросился к ней, распахнул ее и услышал, как взревел заведенный мотор автомобиля. Снаружи была клубная автомобильная стоянка, граничащая с Вестмоунт Драйв, и когда я ступил на ее асфальт, бежевый "С-Бэрд" выехал на улицу и свернул налево.

В центре площади стоял служитель, провожая взглядом уехавшую машину.

— Эй! — окликнул я его. — Это был Джо Наварро?

Он обернулся.

— Ага. Ну и торопился же он, скажу я тебе, парень! Выскочил отсюда полуодетый, натягивая на ходу рубашку, с ботинками в руке, можете мне поверить! Несся, как…

Но конца я уже не дослушал. Стоянку окаймляла проволочная ограда, и быстрейший путь к моему "кадиллаку" лежал обратно через клуб. Я промчался по коридору, пересек площадку для танцев и бросился к выходным дверям.

Уголком глаза я заметил Эллен, стоявшую у столика и затем бросившуюся навстречу. Я, не останавливаясь, подбежал к выходу из клуба и выскочил на Ла-Сьенга. Эллен неотступно следовала за мной.

Я помчался к "кадиллаку", вскочил в него и вставил ключ в замок зажигания. Эллен распахнула правую дверцу и забралась внутрь.

— Убирайся отсюда! — рявкнул я на нее.

— Нет!

Я выругался сквозь зубы, но у меня не было времени вступать с ней в пререкания. Я покрепче уцепился за баранку и изо всех сил нажал на педаль газа. "Кадиллак" прыгнул вперед, задев крылом задний бампер стоявшей впереди машины, и через мгновение мы уже мчались по улице. Прижав тормоза, я свернул направо на Виварин Плейс, снова направо на Вестмоунт Драйв и опять выжал газ до отказа. Я выскочил на Роузвуд-авеню, пролетел по периметру круглого скверика и вильнул в узкую Вест Полл Драйв так, что завизжали покрышки. Я не был уверен, что Наварро не свернул где-нибудь в сторону, но если он продолжал двигаться по Вестмоунт Драйв в том же направлении, в котором поехал, покинув станцию, он должен был проехать здесь всего несколько секунд назад.

Это была узенькая улочка, параллельная Ла-Сьенга, и впереди меня виднелась только одна машина. Там, вдалеке, где улица кончалась бульваром Санта Моника, машина коротко мигнула стоп-сигналом и свернула на бульвар. Фонари стоп-сигнала были большие, красные и круглые, по одному с каждой стороны. Такие, как у "сандерберда". Это почти наверняка был Наварро. Во всяком случае, кто бы там ни сидел за рулем, он очень торопился.

Я снова прижал акселератор. Эллен молчала, но я краем глаза видел, как ее нога инстинктивно нажала на пол, когда нужно было притормозить. Я так и сделал: притормозил у бульвара Санта Моника и свернул направо. У следующего угла я снова увидел его. Он пересекал Ла-Сьенга, двигаясь на Санта Моника вдоль железнодорожной линии. И это был бежевый "сандерберд". Это был Джо.

Движение здесь было немного поспокойнее, и я проскочил Ла-Сьенга на красный свет, сразу сократив расстояние между собой и "сандербердом". Сейчас можно было немного и отдохнуть: теперь он уже не сбросит меня с хвоста.

— Эллен, — сказал я. — Какого черта ты не сидишь дома и не вяжешь чулки или что-нибудь в этом роде, как любая порядочная…

— Не смей так ругаться при мне!

Я повернулся и посмотрел на нее с выражением, которым не принято пользоваться при женщинах.

— Именно сейчас я чувствую необходимость…

— Шелл, перестань!

— Слушай меня! — рявкнул я, выведенный из терпения. — Всякий раз, когда я открываю рот, ты начинаешь меня перебивать! Не даешь мне даже слова сказать! Сиди спокойно и помолчи хотя бы для разнообразия! — я сделал глубокий вдох и выпустил воздух через ноздри. — И еще одно. Я не могу таскать тебя за собой.

Она, кажется, обиделась, но замолчала. С минуту она сидела спокойно, затем придвинулась поближе ко мне и осторожно положила мне руку на бедро.

— Я только хотела… — проговорила она. — Я просто хотела остаться с тобой.

Я возразил ей более спокойно:

— Послушай, глупышка, разреши мне ввести тебя в курс дела. Этот парень там, впереди, задал тягу потому, что увидел меня в клубе. Увидел и был неприятно поражен тем, что я жив. Он знал, что те парни у Спартанского отеля собирались наделать во мне дырок, и полагал, что это им удалось. И он был очень доволен всей этой затеей. Так что зная, что я все еще жив, он тем более обрадуется, если кому-нибудь удастся меня прикончить. Я не знаю, куда мы едем и что нас ожидает, я просто не могу действовать, чувствуя постоянную тревогу за тебя.

"Сандерберд" был вторым от меня в потоке автомобилей, и я заметил, как он свернул вправо, двигаясь уже с нормальной скоростью. Я немного поотстал и последовал за ним по улице, на которую он свернул. Потом я сказал Эллен:

— Мне дьявольски хочется, чтобы ты перестала следовать за мной по пятам… по крайней мере до тех пор, пока все это не кончится.

Я помолчал.

— И вообще, что с тобой происходит? Чего тебе-то путаться в эти дела?

— Просто я хотела быть вместе с тобой, ты… обезьяна! — сердито ответила она.

И с чего бы ей было сердиться? Уж если у кого и были основания для этого, то только у меня!

— Это была дурацкая идея! — продолжала она. И ее обычно мягкий голос приобрел необычную резкость. Она скрестила руки на груди и отодвинулась от меня. — Я полагаю, ты думаешь, что каждую ночь я укладываюсь в постель к очередному мужчине? Так ты ошибаешься! Не чаще двух-трех раз в неделю!

Она замолчала. Я тоже. Я следил за машиной Наварро, думая о словах Эллен, и мысленно схватился руками за голову. Не хватало мне забот о парнях, жаждущих застрелить меня, проломить мне голову, утопить в заливе, зарезать, может быть, скормить крокодилам, пока все это не кончится! Теперь еще и женские фокусы вдобавок ко всему! Впрочем, я, кажется, сам на это напросился…

В конце концов я достал пачку сигарет, сунул одну в рот и протянул пачку Эллен.

— Закуришь?

Она молча взяла сигарету. Также молча она прикурила ее от электрической зажигалки на приборном щитке, заменила ею ту, которую я держал в губах, и закурила ее сама.

На Файерфак-авеню Наварро завернул на стоянку возле маленького ночного клуба из тех, что называются "табачными ящиками". Я проехал мимо, вовремя обернувшись, чтобы убедиться в том, что он действительно ставит здесь машину на стоянку. Я отъехал за угол, развернулся и остановил "кадиллак" у обочины тротуара.

— Послушай, дорогая, — обернулся я к Эллен. — Прости меня, если я тебя обидел и все такое, но я действительно свое внимание не могу позволить… э… рассеивать свое внимание в такое время, как сейчас.

— Я знаю. Все в порядке. Я только… — она запнулась.

— И как раз сейчас парень, за которым я слежу, юркнул в "табачный ящик". Так что я намерен последовать туда за ним.

— Шелл, возьми меня с собой, прошу!

— Зачем? Сиди здесь и…

— Вот, вот! Именно поэтому! — она испуганно заморгала. — О! Я, кажется, опять тебя перебила! Но я знаю, если дать тебе возможность говорить, ты придумаешь тысячу веских причин, почему мне нельзя идти с тобой! Я не могу просто так сидеть и ждать! Не зная, что происходит! Если я буду с тобой, я буду, по крайней мере, знать! Я не из трусливых, если это тебя беспокоит. И, может быть, я смогла бы даже как-нибудь помочь. Откуда ты знаешь? И я не хочу, чтобы ты шел туда без меня. Я не могу все время ждать и ждать, ждать и сходить с ума от ожидания! Пожалуйста, возьми меня с собой.

— Ты выбрала чертовски удачное время для…

— Пожалуйста! Ну я прошу тебя!

Мы снова вернулись к исходному пункту, когда я не имел возможности закончить предложение. И тут у меня в голове мелькнула мысль: нет ли здесь другой причины, почему она старается все время быть возле меня? Почему она лезет за мной в любое чертово пекло? Почему она оказалась рядом с машиной, из которой в меня стреляли?..

У меня стало тошно в животе от этой мысли, но в свое время я уже имел дело с двумя-тремя красотками, которые, к моему огорчению и разочарованию, оказались красотками только снаружи. Внутри это были уроды-шантажистки, обманщицы и даже убийцы.

Поэтому я спросил:

— Эллен, скажи мне откровенно: есть ли у тебя другие причины, о которых ты мне не говоришь, чтобы всюду следовать за мной? Чтобы лезть вместе со мной в "табачный ящик"? Что-нибудь связанное со смертью твоего брата или с тем, чем он занимался… или с чем-нибудь еще?

Она посмотрела мне прямо в лицо своими огромными, милыми, черными глазами, и на самом дне их я увидел глубокую боль и обиду. В тусклом свете, падавшем от приборного щитка, я заметил, как она быстро заморгала ресницами, силясь остановить нахлынувшую лавину слез. Сперва я подумал, что она вообще ничего мне не ответит, но она превозмогла себя и, слегка отвернувшись, чтобы я не заметил слез в ее глазах, тихо проговорила:

— Нет…

И это было все. Но ее голос звучал так тихо, сдавленно и печально, совсем как голос глубоко обиженной маленькой девочки. Внезапно я почувствовал отвращение к себе за этот вопрос.

Она отвернулась еще больше, словно заинтересовавшись чем-то за окном машины, затем снова повернулась ко мне. Это опять была совершенно нормальная, выдержанная и спокойная Эллен.

Это было выше моих сил. Меня били по голове, в меня стреляли, и я выходил сухим из воды. Я бил людей по зубам и иногда выскакивал прямо из львиной пасти, кусаясь и огрызаясь. В случае необходимости я пробивал дорогу зубами и кулаками, не очень-то раздумывая о средствах. Тридцать лет такой жизни свернули меня в жгут, в тугой жгут мускулов и нервов, выбив из моей головы всякую мораль и сантименты. Но перед некоторыми вещами я бессилен.

— Ладно, пошли, — сказал я. — Говорят, что этот "табачный ящик" довольно любопытное местечко!

Мы вышли из машины, но прежде, чем идти в клуб, я открыл багажник и принялся копаться в нем.

— Что ты там делаешь? — спросила Эллен.

Я нашел то, что искал: коробку, в которой я хранил три или четыре шляпы, темные очки, сигары, трубки и прочие атрибуты такого рода. Иногда, выслеживая человека на улице, вы можете, меняя сигару на трубку и надевая очки или шляпу, при помощи подобных мелочей, уменьшить возможность того, что ваш преследуемый вас заметит.

Выпрямившись и захлопнув багажник, я сказал Эллен:

— Главным образом, я хочу прикрыть свою седину. Но это также должно сделать меня похожим на обычного завсегдатая.

Говоря это, я нацепил на голову синий берет, заломил его залихватским манером и сунул в рот длинный, дюймов в восемь, мундштук.

— Это должно сделать тебя похожим на завсегдатая? — удивилась Эллен. — Что же это за место такое?

— Увидишь. Неплохо будет, если ты расчешешь волосы на прямой пробор так, чтобы они свисали по обе стороны лица, как уши у спаниеля…

Она не стала противоречить и занялась своей прической. Когда она закончила, вид у нее был шикарный!

— Теперь пошли! — сказал я, и мы направились в клуб.

Перед самым входом я сказал:

— Все это против моих правил — а иногда даже лучше, самые лучшие мои правила бывают бессильны. Так что обещай мне одну вещь.

— Ладно.

— Если все сойдет гладко, я об этом не заикнусь. Но если я скажу тебе "убирайся!" — сматывайся немедленно. И быстро.

— Ладно.

— Если мы… э… разойдемся, я найду тебя в твоем новом отеле, куда ты перебралась сегодня.

Договор был заключен. Я открыл дверь, и мы вошли в клуб.

Глава 11

За дверью сырая мрачноватая лестница вела куда-то вниз, под землю — это было то, что обычно именуется "погребок".

Мне много приходилось слышать о "табачных ящиках" и видеть с полдюжины подобных местечек. Это был один из притонов, носящих громкое название "артистического кафе", где анемичные поэты бормочут анемичные стихи перед анемичной аудиторией, где под жуткую какофонию оркестров в стиле модерн произносятся высокопарные речи и сентенции. Здесь собираются художники, артисты и поэты, непризнанные веками и не признающие никого, кроме самих себя. Богема, вывернутая наизнанку, разношерстная публика, где сутенера невозможно отличить от графомана, а поэтессу от проститутки. В общем-то, не очень веселое местечко.

Мы с Эллен спустились вниз по бетонным ступеням и очутились на дне. Здесь царил полумрак, в котором я с трудом разглядел длинную стойку бара, протянувшуюся футов на сорок влево от того места, где мы стояли. Стена напротив бара, стена, у которой мы стояли, и стена в дальнем левом конце помещения были сплошь покрыты рисунками, дополнявшими общую картину дантова чистилища.

Справа была небольшая комнатка, где пары и группки сидели за столиками, покрытыми скатертями в белую и черную клетку. Свечи торчали в пустых винных бутылках, излучая колеблющийся тусклый свет. Прямо перед нами, за ближайшим концом стойки, был открытый проход, сквозь который виднелась часть большой темной комнаты с рядами деревянных стульев, установленных перед небольшой эстрадой, залитой ярким светом прожекторов и софитов. Там что-то происходило. Над входом висел транспарант, провозглашавший эту комнату "зрительным залом" и — мелким шрифтом, конечно, — перечислявший имена гениев, которые принимали участие в сегодняшнем представлении.

Наварро нигде не было видно.

— Здесь немного жутковато, да? — тихо сказала Эллен.

— Угу.

Было что-то неприятное и липкое в этом подвале, нечто, вызывающее брезгливость и чувство, которое я не умел выразить словами: словно все здесь было слегка не в фокусе, краски не совсем естественные, формы и очертания предметов не вполне реальные. Словно что-то разлагалось здесь, и только запах не достигал моих ноздрей. Это помещение, казалось, было специально создано для шабаша, где посетители дышат чистейшей двуокисью углерода и пьют кровь летучих мышей из ликерных рюмочек.

Двое людей сидели за ближайшим к нам столиком в маленькой комнатке, но пили они, по-моему, коньяк и из нормальных стаканов. Они были достаточно близко, чтобы я мог расслышать их беседу. Парень читал что-то по бумажке, которую держал в руке, и, без всякого сомнения, они были завсегдатаями этого заведения.

Девица выглядела светской дамой, только с того света. Она, казалось, нарочно вытянула свое лицо внизу и укоротила сверху. Тугое платье обтягивало ее костлявое тело так, как будто она боялась рассыпаться на составные части своего скелета. Она поморгала чем-то, напоминавшем веки, в сторону своего визави и провозгласила:

— Это было прелестно, Томми! Прелестно!

— Да! Да! — вскричал тот, сверкая глазами. — Да! Теперь я это чувствую сам!

Сам он был далеко не красавец. Он носил усы такой длины, что они свисали на концах. К несчастью, слева они свисали на два дюйма ниже, так что казалось, будто один ус прилип к высокому стакану. Это несколько портило его потрясающий вид.

Девица продолжала:

— Это великолепная поэма! Все умирает и все такое. Прелестно! Это настоящая… настоящая…

— Я чувствую это! — восклицал он.

Мне внезапно захотелось, чтобы он поскорее перестал чувствовать.

— Я чувствую это! — вопил он, словно в трансе. — И достигну бессмертия, пусть даже на мгновение!

Мы с Эллен посмотрели друг на друга, но не сказали ни слова. Мне было здесь как-то не по себе. В подобных местах я почти физически ощущаю, как меня покидает присутствие духа.

И тут я увидел Наварро.

До сих пор он стоял в проходе в "зрительный зал" вне поля моего зрения. Но теперь он передвинулся ближе к выходу, стоя спиной ко мне, и я заметил, что он беседует с широкоплечим приземистым мужчиной с черными усами и короткой бородкой. Усы были густые и лохматые и изгибались вниз, сливаясь в одно целое с бородой. Он пристально глядел на Наварро, сдвинув на переносице густые брови, похожие на два черных скрученных обрывка веревки.

Я зажег сигарету в своем длинном мундштуке, убедился, что берет полностью прикрывает мои белые волосы, и взял Эллен за руку. Мы пошли налево, будто разглядывая рисунки.

Спина Наварро все еще была видна мне, когда Эллен внезапно дернула меня за руку.

— Что это может быть? — спросила она.

— А? — я обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла, уставившись на картину на стене. По всей вероятности, здесь было самое почетное место. Вокруг картины было много свободного места, тогда как другие рисунки почти налезали друг на друга. Картина изображала сваренное всмятку яйцо, столкнувшееся с осьминогом. Конечно, я могу и ошибаться. Все, что я знаю об искусстве, это то, что мне нравятся календари, которые висят в гаражах.

— По-моему, я знаю, что это такое, — сказала Эллен.

— Это собирательный образ: он изображает все, что ты захочешь, чтобы он изображал. Красота, видишь ли, должна ощущаться самим глазом зрителя. Как заноза, ты понимаешь меня?

— Нет, серьезно, мне кажется, что это солнце восходит над чем-то зеленым и липучим.

Я быстро взглянул на Наварро, который продолжал стоять в проходе, и обернулся к Эллен.

— Моя дорогая, ты должна пройти курс истинного восприятия искусства. Это, несомненно, портрет яичницы, которую снесла курица. Но только в четвертом измерении. Ты не замечаешь этого только потому, что твои глаза не находятся в четвертом измерении.

Она улыбнулась.

— Понятно! Теперь я чувствую это!

Неизвестно, в какие дебри искусства мы бы забрались, к каким головокружительным вершинам понимания истинной красоты воспарили бы, если бы я не заметил, что Наварро направляется прямо к нам. Бородач следовал за ним по пятам.

На секунду я подумал, что он нас обнаружил. Джо смотрел прямо на меня. Я стряхнул пепел с сигареты. Джо бросил на меня безразличный взгляд… Но в это мгновение бородач поравнялся с ним, и Джо повернулся к нему, что-то ему энергично втолковывая. Я наклонился к Эллен, когда они подошли ближе.

Они миновали нас, пройдя всего в одном-двух футах за нашими спинами, и уголком глаза я увидел, как они приблизились к левому концу стойки бара и исчезли из поля моего зрения.

Я последовал за ними. Эллен ни на шаг не отставала от меня. Оба мужчины скрылись за ярко размалеванной дверью, заляпанной черными и красными пятнами, посреди которых красовался огромный багровый глаз. Дверь как раз закрывалась, когда мы подошли к ней. Я оглянулся. Рядом с "глазастой дверью" в боковой стене был еще один вход в "зрительный зал". Отсюда я мог бы наблюдать за Наварро и другими интересующими меня субъектами, не опасаясь, что мы с Эллен попадемся им на глаза. Я не хотел совать нос в эту комнату, пока не разузнаю побольше о том, что здесь происходит.

Мы вошли в "зрительный зал", вручив женщине-билетерше три доллара за вход. Заняв места в задних рядах, я продолжал наблюдать за комнатой, которую мы только что покинули, изредка бросая взгляд на ярко освещенную сцену, где высокая, тощая, угловатая девица болтала что-то об уничтожении этих ужасных, ужасных машин, способствующих, по ее мнению, разжиганию войн между людьми. Человек пятьдесят сидели на стульях, переваривая эту галиматью.

"Глазастая дверь" в комнате с баром открылась, и из нее вышел человек. Я никогда не видел его прежде. Он был около шести футов ростом, фунтов на тридцать тяжелее нормального веса, аккуратно одетый и несший в руке небольшой чемоданчик, какие обычно носят врачи. Медицинский чемоданчик.

Роговые очки не очень уверенно сидели на его маленьком, но мясистом носу. Очевидно это был доктор, и я задумался над тем, что понадобилось доктору в той комнате за "глазастой дверью".

Когда дверь отворилась, пропуская доктора, я получил возможность бросить мимолетный взгляд внутрь комнаты, но это мне ничего нового не дало. Я заметил бородатого парня, который смотрел на что-то или на кого-то, скрытого от меня стеной. Пока нового ничего не произошло.

Долговязая девица на сцене закончила лекцию или что это там было, и некто в сером объявил, что Майк Кент прочтет свою новую поэму, только что сочиненную им во время исчерпывающего и глубокого доклада мисс Гилденвилл. Поэма была озаглавлена "Конец света в Атомном аду в результате мировой ядерной войны, взрывов водородных бомб и выпадения радиоактивных осадков". Название было длинное, и я не сумел полностью его запомнить, но уверяю, оно было примерно такое.

Здоровенный детина с козлиным лицом и волосами, свисавшими на уши, взобрался на сцену. Оркестр на заднем плане произвел ужасный шум, слившийся с аплодисментами в зале. Слушая его, можно было вообразить, что на сцене разбился грузовик с бутылками.

Затем музыка смолкла. Козломордый поэт затрясся всем телом и выбросил руки над головой, потрясая кистями, словно их только что ошпарили кипятком. В полном молчании он откинул голову назад и изо всех сил рявкнул:

— Пу!

Раздался взрыв аплодисментов.

Я шепнул на ухо Эллен:

— Отлично сработано! Начало почти напоминает Шелли, а?

— Я больше склоняюсь к Эдне Сент-Винсент Миллой, — возразила она.

— Все равно, начало хорошее. Сколько экспрессии! Интересно, как он ее закончит?

Но он не собирался ее заканчивать. Собственно, это и была вся поэма. А я был уверен, что он намерен ее продолжить, и даже не захлопал.

Эллен посмотрела на меня и сказала немного растерянно:

— Не кажется ли тебе, что это… немного глупо?

Я усмехнулся ей в ответ.

— Это, милая, не следует называть глупым! Это показывает скудость твоих восприятий!

Она состроила мне гримасу.

Кто-то еще забрался на сцену, но я больше не обращал на них внимания. Прошло несколько минут, и из "глазастой двери" вышел Наварро в сопровождении бородача. Они обменялись короткими фразами и направились к выходу из клуба. Я поднялся со стула и выглянул из двери "зрительного зала". Наварро что-то сказал второму и зашагал вверх по бетонным ступенькам.

Несколько мгновений я колебался, а не последовать ли мне за Наварро, затем решил подождать. Он, очевидно, выполнил уже свою задачу, явившись сюда, вероятно, чтобы сообщить бородачу, что я жив, или спросить его, почему я все еще жив. Я знал все, что происходит вокруг меня, но до сих пор не знал, почему это все происходит. По крайней мере, не все из этого "почему".

Бородач вернулся обратно в "зрительный зал" через второй вход, тот самый, откуда они вышли. Я наклонился к Эллен, приложил губы к ее уху и прошептал:

— Я поброжу тут немного вокруг. Это может кончиться благополучно, и в этом случае мы уйдем отсюда вместе. Но если начнется шум, убирайся отсюда немедленно!

Она кивнула в знак того, что поняла. Я похлопал ее по плечу и вышел из "зрительного зала". Никто не сидел с этого края стола, но бармен, перетиравший стаканы, бросил на меня безразличный взгляд. Я подошел к табурету, взобрался на него, заказал "бурбон" с содовой и занимался им, пока он не отошел к противоположному концу стойки. Тогда я прихватил свой стакан и подошел к стене, разглядывая рисунки и одновременно следя за публикой и барменом. Когда я убедился, что никто не обращает на меня внимания, я скользнул за угол и подошел к раскрашенной "глазастой двери".

Она не была заперта. Я сунул руку под пиджак за кольтом, но не вытащил его из кобуры, а повернул ручку двери и вошел в комнату.

Сперва мне показалось, что она пуста. Свет продолжал гореть в ней, и когда я закрыл за собой дверь, я увидел, что это нечто вроде кабинета управляющего с письменным столом, бумагами, разбросанными по нему, и вращающимся креслом напротив. Слева у стены стояла деревянная скамья, покрытая одеялом.

Под ним лежал человек.

Он не шевелился. Он выглядел примерно так же, как и картинка на стене бара. Он выглядел мертвым.

Руки и грудь его были обнажены, и на правой стороне груди высился ворох окровавленных бинтов и ваты. Я подошел к нему и потрогал. Он был мертв.

Тело еще сохранило тепло, но пульс и дыхание отсутствовали. Я поднял его правое веко и взглянул в его застывший мертвый зрачок.

Парень числился среди живых всего несколько минут назад, но теперь он был вычеркнут из списка.

Я не знал, кто он, но догадывался. Я понял, что имел возможность видеть его раньше, только, может быть, не так отчетливо. Я понял, что делал здесь врач, но у меня был шанс понять здесь значительно больше.

Не так давно я выпустил три пули в человека, стрелявшего в меня. Я знал, что попал в него, и надеялся, что мне удалось убить его. Возможно, и удалось. Наличие трупа в этом месте, куда Наварро так поспешно помчался после того, как увидел меня живым, говорило само за себя. Это и был, очевидно, тот тип, который пытался меня прикончить.

Его окровавленный пиджак и рубаха висели на спинке стула возле скамьи. Я быстро обшарил пиджак и нашел в нем бумажник. В нем было не так много, но водительские права сообщили мне, что мертвеца звали Герберт М. Купп. Ему было двадцать восемь лет и он жил в Лос-Анджелесе. В бумажнике находился также членский билет спортклуба "Тимстер Юнион" и кредитный билет Стандарт Ойл.

В комнате была еще одна дверь. Я подошел к ней и потрогал ручку. Дверь была заперта. Я вернулся к столу и принялся торопливо осматривать бумажник бородача.

Я стоял, нагнувшись над средним ящиком стола, и просматривал маленькую записную книжку с телефонами, когда легкий шум, доносившийся из "зрительного зала", стал чуть-чуть громче. Я не сразу осознал значение этого. Увлекшись списком телефонов, я подумал на секунду, что последний номер программы был, очевидно, особенно сенсационным. Только на секунду, но этого было достаточно. К тому времени, когда я сообразил, что усиление шума может явиться следствием открывшейся "глазастой двери", все было практически кончено.

Не совсем, правда, но очень близко к этому. У меня еще хватило времени, чтобы повернуться и почувствовать первый тяжелый удар по голове, но, начиная с этого момента, я был уже вне игры. Я был человеком, летящим сквозь невыносимую боль, с чем-то, разрывающимся под черепом. Моя голова раскололась на тысячи кусков и разлетелась по всему горизонту, а затем пол рванулся у меня из-под ног и свалился на меня, словно пуховая подушка.

Что-то толкало меня под бок. Я не совсем потерял сознание и попытался достать это что-то. Это была материя мужских брюк, которую резко выдернули из моих пальцев. Затем последовал удар по плечу, что-то треснуло над левым ухом, и все погрузилось в глухую бархатную черноту…

Сознание было болью, медленно возвращавшейся в мое тело. Левый бок словно жгло огнем, голова раскалывалась от невыносимой боли, словно вывернутая наизнанку, что-то внутри меня перевернулось… Я подавил непроизвольный стон, лежа неподвижно и стараясь не менять дыхания.

Некоторое время я не мог припомнить, где я и что со мной. Я знал только, что должен лежать спокойно, не двигаясь. Я слышал какое-то движение, затем щелкающий звук. Пока это не имело для меня никакого смысла. Послышалось легкое прерывистое жужжание. Потом голос:

— Боб? Это Брандт. Ты один? — Через пару секунд он продолжал извиняющимся тоном: — Я знаю… да, но я думал… я полагаю, что при определенных обстоятельствах я все-таки могу тебе позвонить!

Туман перед моими глазами рассеялся. Я сосредоточился, стараясь собрать воедино обрывки уплывающего сознания. Наконец я сообразил, что означало это прерывистое жужжание: человек рядом со мной набирал номер на телефонном диске. А сейчас он говорил по телефону. Я пытался слегка приоткрыть веки и чуть-чуть пошевелить руками. Но ничего не получилось: глаза оставались закрытыми, а что касается рук, то я даже не мог представить себе, где они находятся.

Казалось, что я потерял всякое ощущение своего тела, кроме тех мест, которые болели или горели огнем.

Человек тем временем продолжал:

— У меня здесь Скотт… Нет, он без сознания. Да, я поймал его у себя в конторе.

Долгая пауза.

Сознание снова качало уплывать от меня. Я не в состоянии был отличить, где кончается действительность и начинается бред.

Странные картины проплывали у меня в мозгу. Я видел Банни в воде, голую, плавающую кругами все быстрее и быстрее, пока вместо нее не образовалось светлое туманное пятно. Из этого пятна появилось ястребиное лицо, и большой человек в перьях с блестящими ножами у щиколоток набросился на меня, кромсая меня ножами и разрывая мое тело. Я видел море крови и в нем лицо прекрасной женщины — Эллен…

Тогда я вспомнил Эллен. Вспомнил, где я и что со мной. Рядом со мной раздавался голос. Я не мог разобрать слов. В какой-то момент относительного просветления я расслышал, как он сказал:

— Да, этот ублюдок прикончил Куппа: он только что отдал концы. Лайм вернулся…

Я пытался собрать все остатки сил, напрягая каждый мучительно ноющий мускул, каждый атом воли. Веки наконец приоткрылись на шестнадцатую часть дюйма. Я почувствовал, что пот выступил у меня на лбу. Я лежал на спине с руками, завернутыми назад. Пока что я их совершенно не ощущал. Где-то впереди горел свет; впрочем, горел он на потолке, но мне это было безразлично: я совершенно потерял чувство ориентации в пространстве.

Я скосил глаза вниз, открыв веки чуточку пошире. Я увидел стену, колеблющуюся и расплывающуюся, застывшую на мгновение и затем снова начавшую расплываться. Письменный стол, плавающий в тумане, человек, сидящий за ним с телефонной трубкой в руке, повернувшись ко мне правым боком. Его очертания, очертания стола были нереальными, бестелесными, расплывчатыми. Все выглядело точно так же, как рисунки на стене бара.

В какой-то дурацкий момент я подумал, словно в моем распоряжении было все время в мире, чтобы размышлять о таких пустяках. Не объясняет ли это, каким образом художник достигает видения своих образов: он, очевидно, бьет себя по голове и работает, как черт, время от времени нанося себе дополнительные удары по черепу. Я подумал, что, возможно, стены и стол были в действительности плотными, а расплывался я сам. Я подумал, что сам я, возможно, пришел в себя, и только мой мозг отказывается видеть все в нормальном измерении, непривычный к таким художественным приемам.

— Да, проклятое дело провалилось, — это был человек у телефона. Бородач.

Я снова слышал его, и зрение мое снова становилось отчетливым.

— Я сам теперь прослежу за этим, — сказал он. — Но я не могу сделать это здесь, в клубе! Мы отвезем его… Что? — пауза, пока он слушал. — О'кей! Мы его там прикончим.

Он еще послушал немного, потом повесил трубку.

Мое сознание уже достаточно прояснилось, чтобы у меня возникли какие-либо сомнения в отношении того, к кому относились слова: "Я сам этим займусь!" Это был я сам.

Я почувствовал, как сила понемногу возвращается в мои руки и ноги. Собственно, это была боль, которая становилась все мучительнее и жарче, но мозг мой уже работал достаточно четко. Я сделал несколько медленных глубоких вздохов и приготовился. Бородач отвернулся от меня и начал подниматься со стула.

Это был мой последний шанс. Через несколько секунд я его потеряю. Когда он приподнялся на стуле, я собрался со всеми своими силами, стиснул зубы и бросился на него…

Моя голова приподнялась над полом на дюйм или полтора и затем упала обратно, ноги вяло согнулись в коленях. Но я продолжал бросаться, барахтаться и извиваться. Понадобилось не менее трех минут, прежде чем я понял не только то, что я все еще слишком слаб и беспомощен, чтобы самостоятельно подняться с пола, но и то, что руки у меня связаны за спиной…

Бородач стоял надо мной, глядя на меня сверху вниз, и противно хихикал.

— У тебя череп, наверное, шестидюймовой толщины! — сказал он. Затем отвел назад ногу и ударил меня в левый бок. На какое-то мгновение острый носок его ботинка, как мне показалось, очутился у меня с правой стороны. Потом я услышал, как он сказал:

— Лежи и не шевелись, приятель, а то мне придется снова наступить на тебя!

Я попытался ответить ему. Я попытался изложить все, что я о нем думаю, в ясных и доходчивых выражениях. Но слова не вылетали из моей глотки.

Он скомкал носовой платок, грубо затолкал его мне в рот, потом отошел к двери. Я не слышал, чтобы он что-нибудь сказал, но через мгновение кто-то еще вошел в комнату. Они оба подошли, подняли меня с пола и поставили на ноги, поддерживая меня под руки с обеих сторон. Затем они потащили меня к запертой двери, которую я пытался открыть. Бородач сунул ключ в замочную скважину и повернул его.

— Это посетитель, который чересчур много заложил за воротник, — сказал он второму парню. — Набросился на меня с кулаками, и мне пришлось его пристукнуть. Понял?

— Ясно, Хип!

Хил, как я понял, было именем или кличкой бородатого — факт, абсолютно безразличный мне в настоящее время. Место, куда он ударил меня в последний раз, болело больше, чем все остальные, но этот удар почти полностью рассеял туман, окружавший мое сознание. Я четко представил себе то неизбежное, что меня ждет. Убийство. Мое убийство. Да, это было кристально ясно: Хип убьет меня через несколько минут.

Мозг мой работал лихорадочно, мысли ускорялись от предчувствия неизбежного конца, и я отчаянно старался что-нибудь придумать, но ничего не мог, ничего, что могло бы мне помочь.

Я передвигался теперь довольно свободно, хотя боль и отчаяние шли рядом со мной. На этот раз я влип по-настоящему, и Хип предусмотрел все, чтобы я не выпутался. Впрочем, я вряд ли в состоянии был улизнуть, особенно со связанными руками и двумя парнями, висевшими на мне с каждой стороны. Кляп из носового платка вызывал во мне тошноту и был очень неприятен на вкус.

И именно сейчас, как ни странно, мои мысли приобрели новое направление. Я подумал об Эллен. Я задавал себе вопрос: осталась ли она в "зрительном зале" или ушла? Возможно, ока видела, как Хип вошел в контору после меня… А может быть, ее выследили, узнали и, может быть, она еще в худшем положении, чем я?

Эти мысли еще более усугубили мое положение, добавив тревогу о ней, мешая сосредоточиться на моих собственных проблемах.

Оба парня вытолкнули меня за дверь в темноту. Когда мои глаза привыкли к резкому переходу от света к мраку, я начал различать силуэты автомобилей. Это была, как я раньше предполагал, стоянка машин, но свет был выключен, очевидно, специально для этого момента, чтобы меня можно было дотащить до одного из автомобилей.

Они толкнули меня вперед. Я споткнулся, едва не потеряв равновесия, и сделал несколько шагов в темноту. Мы остановились у черного "седана", и Хип взялся за заднюю дверцу. Я знал, что стоит только мне зайти сюда, и со мной будет все кончено. Так что эта дверца немного напомнила мне крышку гроба. Когда пальцы Хила обхватили дверную ручку, я решился.

Хип был занят открыванием дверцы, а второй парень держал меня довольно свободно. Я резко повернулся, выдернул плечо из его рук и прыгнул на него. Наши тела столкнулись, и он отшатнулся назад. Я рванулся к нему, и что-то сдавило мою шею, как петлей.

Хип схватил меня сзади за воротник и дернул назад так, что ворот рубашки и галстук врезались мне в кадык. Другой рукой он ударил мне в плечо, развернул на 180 градусов и с размаху влепил мне хороший удар в челюсть.

Я отдернул голову настолько, насколько мне позволяла моя неустойчивая позиция, но удар все-таки отбросил меня к стенке машины. Хип подошел поближе, и я заметил тусклый блеск вороненой стали в его руке. Он уперся стволом пистолета мне в живот и сказал:

— Еще один трюк, Скотт, и ты получишь это прямо здесь!

Он убрал пистолет и собирался стукнуть меня еще разок. Я широко расставил ноги, приготовившись нырнуть. Я твердо решил не трогаться с места. Пусть Хип прикончит меня здесь, сейчас. Но лезть в эту машину по своей собственной воле я не собирался.

Я втянул голову в плечи, напряг мышцы ног, чтобы как следует боднуть этого ублюдка в живот, и услышал крик.

Это был не Хип и не его подручный. Крик раздавался где-то сзади, возле двери в контору, откуда мы только что вышли.

— Стой! Стой, тебе говорят, Брандт!

Почти одновременно с этим где-то невдалеке от нас вспыхнул яркий свет, и вокруг все стало видно, как днем. Я ясно разглядел ошарашенное лицо Хипа, когда он повернулся в сторону света и затем туда, откуда донесся голос. Я тоже инстинктивно повернул голову к свету и краем глаза заметил автомобиль, внезапно вынырнувший из темноты и резко развернувшийся на стоянке, взвизгнув тормозами, с ярким прожектором, направленным прямо на нас.

Первый голос прокричал:

— Полиция! Бросай оружие, Брандт!

Пистолет Хипа все еще был в его руке. Он заколебался, но пока я ломал себе голову над тем, откуда здесь взялась полиция и почему, он решился. Я заметил, как сжались его губы, участилось дыхание и рука с пистолетом быстро дернулась в сторону полицейского.

Хип успел прицелиться и, возможно, даже успел нажать на спуск, когда я попал в него. И попал тоже неплохо. Вероятно, головой я не смог бы нанести ему особого ущерба, а действовать руками я не имел возможности. Но ноги у меня не были связаны, поэтому я влепил ему отличный удар правой ногой — удар, достаточный, чтобы свалить корову.

Это вышло почти автоматически. Я долго не раздумывал, когда увидел, что он направляет пистолет на полицейского. Я даже не выбирал места, куда его ударить, а если и выбирал, то бессознательно. Тем не менее я попал ему в такую жизненно важную область, что он моментально вышел из строя на целый вечер, а может быть, и на неделю.

Когда носок моего ботинка попал в цель, у него полезли глаза на лоб, и он издал такой вопль, что казалось, будто глотка его закрылась, а крик прорвался прямо сквозь грудную клетку. Это был пронзительный, отчаянный, агонизирующий вой, очень хорошо сочетавшийся с его внезапно исказившимся лицом. Пистолет выпал из его пальцев, и он, скорчившись, повалился вслед за ним, все еще вопя и катаясь по асфальту.

Затем полицейский агент в штатском появился возле меня. Он нагнулся, поднял выпавший пистолет и что-то коротко сказал второму агенту. Когда я обернулся, партнер Брандта стоял возле машины, отступая от нее на два шага, повернувшись к ней лицом и упершись в нее обеими вытянутыми руками. Вокруг него толпилось с полдюжины полицейских.

Через несколько секунд один из них вытащил кляп у меня изо рта и помог освободиться от веревки, которой были связаны мои руки.

Когда я обрел способность говорить, я сказал:

— Приятель, я куплю тысячу билетов на Полицейский бал! Что произошло? Откуда вы явились?

— Как ты себя чувствуешь, Шелл?

Я повернулся в сторону нового голоса. Это был сержант по имени Свен Юргенсон — здоровенный добродушный датчанин. Для меня он выглядел лучше всех датчан на свете. Да и вообще, все эти парни в полицейской форме выглядели сейчас так, что мне хотелось их всех расцеловать. Вы просто никогда не задумывались над тем, как горячо вы в действительности любите копов — пока не почувствуете в них острую нужду.

— Э, со мной все в порядке! — сказал я. — Думаю, что еще через несколько минут я не смог бы этого сказать. Как вы сюда попали?

— Какая-то девица позвонила и сказала, что тебя собираются убить или что-то в этом роде. Наделала трезвону и даже не сообщила своего имени. Ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?

Я покачал головой.

— Не имею понятия…

В тот момент я действительно не имел понятия. Я был все еще огорошен неожиданностью того, что случилось, и понадобилось несколько секунд, прежде чем я сообразил, что это была Эллен.

Вторично за сегодняшний день эта милая девочка вытаскивала меня из дыры! И на этот раз дыра была глубокой и засыпанной грязью. И если бы не она…

Юргенсон не стал настаивать. Он только сказал:

— Что ж, на сей раз одна из этих истерических дамочек оказалась права?

— Да, — сказал я. — Придется помочь тебе составить обвинение на этого парня. Ты можешь мне не поверить, но я буду просто счастлив сделать это, — и я указал на Хипа, все еще не потерявшего сознания и мечтавшего его потерять, корчившегося на земле и стонавшего сквозь сжатые зубы.

Глава 12

Я подписал обвинительный акт, и тотчас же Хип Брандт был препровожден в камеру предварительного заключения вместе со своим напарником по имени Куини.

Они не сказали ничего существенного, уцепившись за ту версию, которую при мне сочинил и подсказал своему помощнику Брандт: я был пьян и пытался его избить. При других обстоятельствах я и сам бы мог оказаться на положении обвиняемого за то, что ворвался в его кабинет, но он никак не мог объяснить, почему я был связан и зачем они пытались втолкнуть меня в автомобиль. Впрочем, это, по-видимому, вовсе не волновало Брандта. Его немного тревожил труп, обнаруженный в его кабинете. Но он не переставал твердить во время допроса: "Я хочу видеть своего адвоката! Я имею право видеть своего адвоката!"

Я также сообщил полиции о "докторе", о человеке с медицинским чемоданчиком, которого видел выходившим из кабинета Брандта, чтобы установить его личность. Короче говоря, в течение более двух часов, которые я провел в полицейском управлении, курсируя между бюро убийств и судебной камерой, я обсудил с полицией все, что я знал или думал об этом деле.

Когда я был здесь прошлым утром, я рассказал полицейским о вечере на яхте, с которого все началось.

Специальная группа занималась проверкой моих сведений, побеседовала с Госсом и его гостями, но ничего из того, что они узнали, не могло мне помочь. Проверка всех, кто был на яхте, не дала никаких результатов: никто не видел человека, отвечавшего приметам таинственного четвертого незнакомца — высокого седого джентльмена с аристократической наружностью. Госс начисто отрицал его присутствие на яхте, а больше никаких доказательств этому не было — за исключением моих собственных, ничем не подкрепленных утверждений.

Наварро наконец попал "в суп". В связи с его странной реакцией при виде меня в "Красном петухе", а также для установления целей его поспешного визита в "табачный ящик", было отдано распоряжение о его задержании. До сих пор не было обнаружено никаких следов "женщины в белом", выбежавшей из дома после убийства Велдена. Что касается последнего, то у полиции не было новых следов, ведущих к его убийцам, и новых сведений о его прошлом, которые могли бы пролить свет на его убийство.

Визит полиции на яхту Госса предшествовал моему вторичному появлению там, так что я информировал полицейских обо всем, что произошло во время этого злосчастного инцидента, умолчав лишь о наиболее пикантных подробностях. И я подчеркнул тот факт, что перестрелка перед фасадом моего отеля произошла сразу же после моего визита на яхту. Полиция уже расследовала этот факт, но анонимный телефонный звонок, поступивший на коммутатор полицейского управления, не указал точного места, где происходила стрельба. Испуганный женский голос сообщил только о "перестрелке" возле какого-то отеля, заставив полицию обследовать довольно обширную территорию. В результате не только бандиты, но и мы с Эллен были уже далеко от места происшествия, когда туда прибыли блюстители закона.

Но самое главное, удалось дозвониться к Эллен, пока я торчал в полицейском управлении. Я дважды звонил ей в "Стьювезент", улизнув под каким-то предлогом из здания полиции, и на второй раз я наконец услышал ее хорошо знакомый голос, ответивший мне по телефону.

Эллен была молодец! Она заметила, как бородач вошел в контору вслед за мной и услышала шум, который ее встревожил. Я сказал ей, что меня он тоже встревожил. Она немедленно вызвала полицию. После этого она поймала такси и отправилась к себе в "Стьювезент". Я не мог рассказать ей по телефону — особенно за такой короткий промежуток времени, — насколько важным для меня оказался этот ее телефонный звонок, и что я чувствовал в настоящее время. Эллен любезно согласилась, чтобы я рассказал ей обо всем подробно, когда заеду к ней в "Стьювезент". Я обещал сделать это как можно скорее. Вернувшись в полицейское управление, я почувствовал огромное облегчение от того, что мне не надо больше тревожиться об Эллен, и более охотно беседовал со Свеном Юргенсоном и другими офицерами, в особенности с Сэмом.

Сэм — это Фил Сэмсон, капитан полиции из Бюро расследования убийств. Он был дома, когда до него дошли сведения о событиях в "табачном ящике", и после этого он немедленно примчался в управление. Не только потому, что он хороший, честный, исполнительный коп, пекущийся о репутации своего дивизиона, но также и потому, что он — мой лучший друг, которого я когда-либо имел в Лос-Анджелесе.

Сейчас он сидел за столом в дежурке со своей неизменной черной сигарой в зубах. Это крупный, чуточку неуклюжий человек, с короткой густой шевелюрой серо-стального цвета, острым взглядом карих глаз и с розовым лицом, которое всегда выглядит так, будто он только что побрился. Парень он сильный, напористый, с челюстью, напоминающей задний бампер бульдозера, но внутри он значительно мягче, чем кажется снаружи (факт, о котором нельзя упоминать при Сэме, не опасаясь, что он оторвет вам голову).

— Кажется, мне пока не удалось тебя убедить, — сказал я Сэмсону, — но парень, пославший тех двух головорезов ко мне в Спартанский отель, — это Роберт Госс. Я уже рассказывал тебе, как он предупредил меня, что этот день будет днем моей смерти, если я откажусь от взятки и не успокоюсь.

Сэм сильнее прикусил свою черную сигару и проворчал, не выпуская ее изо рта:

— Да, ты говорил это… — Он передвинул сигару из одного угла рта в другой. — Но я знаю тебя так долго, что мне знакомы все твои штучки!

— Штучки? Никаких штучек…

Он продолжал ворчать, словно паровой каток, делая вид, будто не слышит моих слов:

— Послушать тебя, так удар кулаком выглядит чем-то вроде проявления гражданского долга, а дебош с мордобоем — приятельской беседой.

Он выпятил свою массивную челюсть и задумчиво почесал ее:

— Только иногда ты "случайно" упускаешь наиболее важные детали…

Он поднял голову и бросил через дежурку:

— Свен, передай-ка мне ту газету, которую я принес с собой!

Оглянувшись, я увидел, что Свен ухмыляется, растянув рот чуть ли не до ушей. Двое других ребят разглядывали газету, вырывая ее друг у друга из рук, фыркая и хлопая себя по коленям. Газета, очевидно, доставляла им немалое удовольствие.

Свен принес газету. Сэмсон поглядел на нее, покачал головой и протянул ее мне:

— Я купил ее по дороге в Даунтаун. Прямо на улице. Полагаю, ты сможешь объяснить, в чем тут дело?

Это был утренний выпуск местного листка, раскрытый на второй странице, и мне не понадобилось много времени, чтобы найти источник всего этого веселья. В верхнем левом углу страницы была заметка, озаглавленная:

"Чудовище Нью-портской гавани".

Под заметкой стояла подпись Хола Ханнагана.

Теперь я знал, чего мне следует ожидать. Хол Ханнаган был репортером и, хотя и считался моим приятелем, никогда не упускал случая подтрунить надо мной, раздувал любой пустяк до невероятных размеров. Причина этого заключалась в одной особе с весьма аппетитными формами, но не будем вдаваться в подробности. Главное, что он не оставлял меня в покое и пользовался любой возможностью, чтобы отыграться на мне.

Заметка была составлена в аллегорической форме, но это не делало ее более приятной. Лучше бы уж писал все, как было! В заметке было буквально следующее:

"Вчера после полудня нашему репортеру из весьма достоверных источников стало известно, что в Нью-портской гавани было обнаружено странное существо. По описанию очевидцев, этот феномен напоминал не то "длинную змееподобную каракатицу с развевающимися щупальцами", не то "жуткое, почти человекообразное чудовище, всплывшее среди ила и тины с океанских глубин". Личное расследование, проведенное нашим репортером, доказало, что это описание наиболее приближается к действительности. Путем сравнения показаний более полусотни свидетелей удалось с полной достоверностью установить, что это жуткое, почти человекообразное чудовище было не кем иным, как…"

Я оторвал глаза от двух следующих предложений, в которых фигурировало мое имя и тот факт, что я являюсь "местным детективом", и взмолился:

— Сэм, это было вовсе не так! Это было совершенно… э… ну, не совсем так.

— Угу. Читай все до конца, Шелл!

Дальше в заметке говорилось о том, что:

"…Шелдон Скотт вышел из воды, дико рыча на собравшихся граждан, и предстал перед ними в рубашке, галстуке, носках и трусах. И пока еще не установлено, что случилось с его штанами…"

— Понял теперь, что ты упускаешь иногда наиболее важные детали? — сказал Сэм.

— Послушай, я ведь излагал тебе только факты! Я не думал, что… ну, мне придется прыгнуть за борт. Я вынужден был стукнуть Госса и… черт побери! Эти парни убили бы меня в тюрьме или где-нибудь еще, если бы я не…

— Ты стукнул его! Ты хочешь сказать, ты его ударил? — Сэм наклонился вперед, стиснув зубами сигару так, словно хотел перекусить ее пополам.

— Ну да, он приготовился плюнуть мне в лицо, так что мне пришлось немного его утихомирить…

— Да погоди ты! — выражение лица Сэма стало почти болезненным. — Он пытался плюнуть на тебя? С чего бы это?

— О'кей, сейчас это выглядит глупо. Но он вышел из себя, когда я отказался от его взятки, и сделался совершенно невыносимым. Он буквально взбеленился, и мне пришлось дать ему по зубам…

Сэм медленно и устало потер рукой лоб. Несколько секунд он молчал, потом нехотя произнес:

— Шелл, мне не хочется больше об этом говорить. Твое счастье, что этот человек был настолько великодушен, что не стал подавать на тебя жалобу. Он мог бы запросто упрятать тебя за решетку, отобрав у тебя…

— Настолько великодушен! Да пойми ты, глупая голова, что он-то как раз не хочет, чтобы меня упрятали за решетку! Он хочет, чтобы я свободно разгуливал по улицам, где бы его парни могли спокойно разделаться со мной! И это им чуть не удалось, кстати…

Сэм тяжело вздохнул:

— Кому-то понадобилось всадить в тебя пару зарядов, это точно. Но нет никаких оснований подозревать в этом Госса. Ты все время стараешься вывести меня из себя, чтобы я накостылял тебе по шее. И твое счастье, что мне просто лень этим заняться!

— Ладно, — сказал я. — Забудем это.

Некоторое оживление в углу дежурки полицейского участка и взгляд на ухмыляющуюся красную физиономию Свена дали мне понять, что пройдет немало времени, прежде чем история о "чудовище без штанов" окончательно забудется. Я отхлебнул глоток горячего кофе из бумажного стаканчика и постарался переменить тему.

— Когда ты получишь заключение баллистической экспертизы, Сэм, — сказал я, — многое для тебя прояснится!

— Какая еще там экспертиза! Все и так ясно.

— Да. Но я все же хотел бы убедиться…

Труп, обнаруженный мною в кабинете Брандта, находился уже в морге. Смерть была вызвана пулей 38-го калибра, прошедшей через грудную мышцу справа, сломавшей ребро и застрявшей в правом легком. Когда я рассказал Сэмсону о перестрелке перед отелем, я намекнул, что пуля в грудь Куппа попала, очевидно, из моего кольта. В криминалистической лаборатории был сделан пробный выстрел. Пуля из легкого Куппа и пробная пуля из моего револьвера находились сейчас в лаборатории под микроскопом.

Вскоре Сэму позвонили оттуда. Он коротко переговорил и повесил трубку.

— Ты был прав, Шелл. Пуля из твоего кольта.

Все сходится. Держу пари, что Купп жил достаточно долго, чтобы успеть горько пожалеть и раскаяться в том, что он нарвался на меня. Хотел бы я знать, кто был второй в той машине! И, конечно, кто подослал ко мне этих громил!

Какая-то тень мысли промелькнула у меня в мозгу. Сэм попытался что-то сказать, но я его остановил:

— Погоди секунду! Мне кажется, что я кое-что вспомнил.

— Что значит "кажется"?

— После того как Брандт шарахнул меня по голове, я пришел в себя, а он в это время разговаривал по телефону…

Все, что происходило тогда, в эти колышущиеся, скользящие и расплывающиеся минуты, когда сознание возвращалось ко мне, продолжало оставаться таким же туманным и неясным. Но я сосредоточился, пытаясь вспомнить:

— Брандт с кем-то говорил… — сказал я Сэму. — Наверное, сообщал ему обо мне, о том, что случилось…

— Может быть, с тем, кто послал к тебе убийц?

— Может быть.

— И кто же это, по-твоему?

Я покачал головой.

— Только Госс, больше некому… — и прежде чем он прервал меня, я быстро добавил: — Но Брандт что-то говорил насчет Куппа, насчет того, что я его убил. Потом он сказал: "Лайм вернулся"… Кажется, так. Я помню, что он сказал именно Лайм. Возможно, он имел в виду напарника Куппа.

— Что значит "вернулся"? Куда?

— Вот, вот! Если бы я знал, я был бы уже там. Есть еще один шанс: "доктор" или кто он там был. Ну, тот парень с медицинским чемоданчиком. Но главное — Лайм. Это имя о чем-нибудь говорит?

— Пока нет. Но мы можем проверить!

Сэм поговорил с Юргенсоном, попросил его проверить по сводке полицейских донесений и в картотеке идентификационного отдела, нет ли у них "багажа" на человека по имени Лайм. Юргенсон ушел.

В ожидании возвращения Свена я немного пораскинул мозгами насчет Велдена. Судя по результатам расследования, можно было считать, что если Велден был замешан в уголовную историю, то доказательства этому умерли вместе с ним. Он участвовал в нескольких рискованных предприятиях, как мне говорила Эллен, в них не было ничего нелегального. В течение последних трех лет он был весьма удачливым агентом по продаже недвижимости, примерным гражданином и аккуратным налогоплательщиком. Оставленные в его комнате бумаги, как установила полиция, были в полном порядке. Может быть, даже в чересчур отличном: он купил или приобрел в долгосрочный кредит значительные участки земли в округе Лос-Анджелеса и близлежащих районах. Эти земли стоимостью около миллиона долларов через несколько лет могли неслыханно возрасти в цене благодаря расширению города и новым застройкам. Вполне нормальный перспективный бизнес: спекуляция земельными участками, игра, которая может окупиться, а может и нет. В этом не было ничего противозаконного.

Меня удивило, откуда у Велдена появилась такал куча денег за последние пару лет. Целый миллион! Похоже было, что землю приобрел кто-то другой, а он был только подставным лицом.

Может быть, капитан Роберт Госс? Но все-таки опять ничего противозаконного…

Возвратился Юргенсон с папкой в руке.

— Думаю, что мы его обнаружили, — сказал он Сэму. — Леонард Лайм. Называет себя Стасом и еще двадцатью различными кличками. Похоже, что это он: несколько раз его видели с Куппом. Он разыскивается по обвинению в "Пупо".

"Пупо" — покушение на убийство с применением огнестрельного оружия — именно то, что он собирался сделать со мной. Это и его прежние связи с Куппом почти не оставляли сомнения в том, что вторым человеком в машине, из которой в меня стреляли, был Леонард Лайм. Он, очевидно, сидел за рулем и сразу нажал на все педали, как только я подстрелил Куппа. Сэм просмотрел "багаж" Лайма и передвинул папку ко мне.

Дело Лайма занимало полторы страницы убористого машинописного текста. Все, от ареста за бродяжничество до подозрений в убийстве, плюс две судимости. Обстоятельства начали улучшаться. Через несколько минут телетайп разнесет инструкцию по полицейским отделениям и конторам шерифов близлежащих районов, а "Бюллетень разыскиваемых" распространит ее еще дальше. Полиция наклеила метку на моего убийцу, и не сегодня-завтра он будет за решеткой.

Когда удовольствие от успешного завершения розыска Лайма улеглось, я сказал Сэму:

— Мне пришла в голову еще одна идея. Послушай, Кранделл здесь?

— Он сменился с дежурства. Хочешь нарисовать картинку?

— Да.

Кранделл был полицейским художником. Когда следователь не мог достаточно четко описать внешность преступника или узнать его по снимку в полицейской картотеке, вызывали Кранделла, и он рисовал портрет под руководством очевидца. У него была очень быстрая рука, и он мгновенно менял черты лица на портрете, если слышал: "Нет, ноздри были поглубже" и тому подобное, до тех пор, пока он не достигал почти полного сходства с подозреваемым.

— Можно пригласить Уинстона, — сказал Сэм. — Он, пожалуй, не хуже Кранделла. А кого ты имеешь в виду?

— Человека, которого я видел на яхте вместе с Наварро, Госсом и Велденом.

— Понятно. Когда мы беседовали с Госсом, он заявил, что ты был пьян в стельку. Ни Велдена, ни кого другого, о котором ты толкуешь, с ним не было. Велден, правда, был на борту, но никто не видел человека, соответствующего твоему описанию, — он выдержал паузу. — С такими, как Госс, надо обращаться деликатно, если только он действительно не нашкодил. Конечно, — саркастически добавил он, — это к тебе не относится…

— Так как, вызовешь сюда Уинстона?

Сэм кивнул. Через несколько минут я уже описывал таинственного седовласого джентльмена, портрет которого быстро возникал на белом листке картона под ловкими и умелыми движениями карандаша художника. Когда он был закончен, сходство было если не абсолютным, то достаточно близким.

Я улыбнулся. Вот он! Наконец-то! Дело продвигалось. И продвигалось неплохо! С картона на меня смотрел мой загадочный незнакомец со "Сринагара"!

Глава 13

— Великолепно, Уинстон! — сказал я. — Кто это?

Он прищурил глаза на рисунок.

— Немного похож на… — он замолк и наклонился поближе к картону, — на моего дядю из Миннесоты. Он умер в прошлом году…

— Спасибо!

Еще несколько человек посмотрели на рисунок и покачали головой. Сэмсон оглядел его со всех сторон, затем обернулся ко мне.

— Странно… — сказал он. — Немного смахивает на Сильвермана, но этого не может быть.

— Почему?

— Потому что не может! Он не стал бы впутываться в какую-нибудь сомнительную аферу!

— Ну, разумеется. А кто такой этот Сильверман?

Сэм посмотрел на меня.

— Всего лишь один из наиболее уважаемых и солидных людей штата. Чистый, как стеклышко. Собственно, он даже и не похож на этого, я только…

— О'кей, Сэм, мы его выберем в губернаторы. Ты только скажи мне, просто ради шутки, кто же он все-таки такой?

— Боб Сильверман, мистер Роберт С. Сильверман для нас, простых смертных. В свое время был членом Правления полицейского комиссариата Лос-Анджелеса, еще когда ты бегал в коротеньких штанишках. Сейчас он, если не губернатор, то очень хороший друг губернатора. Член Государственной дорожной компании, член правления полдюжины корпораций, непременный завсегдатай оперных премьер и тому подобных культурных мероприятий. Кроме всего прочего, денег у него — половина того, что находится на Монетном дворе.

— Никогда я не слышал о таком! Впрочем, я ведь вращаюсь среди маленьких людишек!

— Ты и об опере ничего не слышал! Правда, газеты не часто пишут о нем. Он давным-давно по горло наелся рапортами и газетной шумихой — опять-таки еще в эпоху твоих коротеньких штанишек!

— Я никогда не носил коротеньких штанишек!

— О, да выбрось ты его из головы, Шелл! — почти простонал Сэм. — Я просто сказал, что он немного напоминает его. И еще тысячу людей!

Я ничего не ответил. Я вспомнил еще кое-что. Когда Брандт говорил по телефону в своей комнате, я был уверен, что он называл своего собеседника на другом конце провода Бобом. Впрочем, вполне возможно, что он назвал его Робом. Или даже Слобом — я не мог гарантировать. Но мне почему-то казалось, что это был именно Боб. До сих пор я об этом не думал.

Я сказал об этом Сэму, и тон его был наполнен сарказмом, когда он мне выпалил в ответ:

— Ну, это действительно доказательство! Шелдон Скотт, я вручаю вам это дело! Ваши дедуктивные способности восхищают меня.

— Э, заткнись! — сказал я. — Мне только что пришло в голову, что имя Госса, капитана "Сринагара", Роберта Госса, — тоже Боб. И, наверное, во всем Лос-Анджелесе найдется еще парочка-другая Бобов!

Я твердо стоял на своем.

— Сэм, потерпи еще минуточку! Ты сказал, что Сильверман кроме восьми десятков разных должностей является также и членом Дорожной компании, верно?

— Да, а что?

— У меня возникла мысль. Мы оба знаем, что самая большая программа строительства, запланированная во всем штате, — это строительство шоссейных дорог, которое скоро начнется, вернее, уже началось…

— Да перестань ты, Шелл! Опять ты со своими дурацкими…

— Нет, погоди, Сэм! Велден ведь был агентом по скупке и продаже недвижимого имущества, а ты говорил мне, что, по его документам, у него закуплено много земли…

— Довольно, Шелл! Сейчас ты начнешь меня уверять, что Сильверман — это тот, кто выбежал из дома Велдена в белом платье и черном парике!

Я даже подпрыгнул на месте!

— В черном парике? Откуда у тебя эта подробность? Мне известно только, что из дома выбежала женщина в белом, а какая она из себя — никто не знает…

— Свидетель, который видел ее, вспомнил, что у этой женщины были темные волосы. Черные или темно-коричневые. Он не очень уверен, но это может пригодиться.

— Разумеется, может — и даже чересчур! — Мне не хотелось останавливаться слишком долго на описании внешности этой женщины, поэтому я продолжал развивать свою мысль: — Так вот, относительно этого строительства, Сэм. На него ассигнована куча денег. Несколько миллиардов. Не маленьких тощеньких миллиончиков, а больших сочных миллиардов.

Я закурил новую сигарету.

— Последние расчеты, которые я видел, говорили о двенадцати тысячах милях современных шоссейных дорог стоимостью свыше 14 миллиардов долларов. Жирный кусочек!

— И что же?

— А то, что если где-нибудь тратятся такие деньги — на строительство шоссейных дорог или на закупку пустых жестянок из-под какао, — то здесь всегда можно урвать солидный куш! — Я помолчал. — Кстати, Сэм, какая организация в Калифорнии заведует планировкой и строительством наших дорог?

Он крепче вцепился зубами в свою сигару, полез в карман за спичками и зажег одну из них. Это был его излюбленный маневр, чтобы отделаться от меня. Он знал, что я почти неизбежно ретируюсь перед непереносимым дымом его отвратительной сигары, если ему удавалось ее закурить, что случалось не так часто.

Держа горящую спичку, он сказал не без сарказма:

— Что ж, у нас есть Государственный Департамент Общественных работ, несколько ведущих инженеров-дорожников…

— Да. И у нас еще есть Государственная комиссия по рыбе и дичи. Возможно, они тоже этим заинтересуются! 14 миллиардов дают неплохой улов, особенно в мутной водичке!

Я наклонился вперед. Когда я впервые высказал эту мысль, я просто строил догадки и делал абстрактные предположения. Но чем дальше я думал над этим, тем сильнее становилась моя уверенность.

— Послушай, Сэм, ты отлично знаешь, что я имел в виду Дорожную компанию. Я уверен, что ее члены — это честные, достойные, уважаемые члены общества, не то что те два афериста на постройке магистрального шоссе в Пенсильвании. Даже суд признал этих субчиков виновными в жульничестве во время строительства дорог в Индиане. А что ты скажешь о мошенничестве? И это еще не все, далеко не все!

Он раскурил сигару и глубоко затянулся.

— А Велден, — храбро продолжал я, — был человеком, который мог закупать любую недвижимость направо и налево, не вызывая ни у кого подозрений. Никто не стал бы об этом думать дважды. Впрочем, достаточно и одного раза, если видишь его в компании с таким типом, — я пощелкал пальцами по портрету. — Не забывай: я ведь видел Велдена с… ну, ладно, я же ничего не сказал!.. С человеком, немного похожим на этого…

— Шелл, члены Дорожной компании не единственные люди, которые располагают внутренней информацией о предполагаемой планировке дорог. Есть еще множество других.

— Угу. Но, насколько мне известно, ни один из них не похож на рисунок Уинстона.

Он ничего не ответил. Вместо этого густой, почти зеленый клуб дыма поплыл через стол ко мне. Это достигло цели. Я поднялся.

— Сэм, я всего лишь размышлял вслух.

— Я так и думал. Это у тебя всегда плохо получается… — он выпустил из себя еще немного дыма и добавил более дружелюбно: — Шелл, ты знаешь, я ничего не имею против твоих чудачеств… в разумных пределах. Иногда ты даже бываешь прав. Но когда ты начинаешь толковать мне о Сильвермане с его репутацией и образом жизни, тебе следует иметь для этого больше оснований, чем просто звон в ушах. Считай, что это моя просьба к тебе. Это ведь не очень трудно, да?

— Совсем нет, Сэм. Я попытаюсь раскопать еще что-нибудь, кроме звона в ушах: знаешь, это старая контузия и повреждение барабанной перепонки…

— Копай себе на здоровье, но только, черт побери, держись подальше от Сильвермана!

Я улыбнулся ему, помахал остальным и направился к двери.

Свен стоял, прислонившись к стене, выбрав удобную позицию, чтобы перехватить меня, когда я буду выходить.

— Постой-ка, Шелл, — сказал он, скаля зубы. — Только между нами: что же в самом деле случилось с твоими штанами?

Я бросил на него убийственный взгляд, презрительно улыбнулся и вышел, сопровождаемый хохотом всего полицейского дивизиона.

Прежде чем покинуть здание полицейского управления, я справился по телефонной книге и нашел адрес Сильвермана на Страда Веччиа Роуд и Бель Эр. Бель Эр, где дома как дома, если не считать того, что они похожи на отели, и строят их не из кирпичей, а из звонкой монеты.

Сильверман в Бель Эр! Возможно, это была просто погоня за дикими утками, не больше, но я готов был распугать целую стаю диких уток, чтобы найти человека, который был бы немного похож на рисунок Уинстона. Во всяком случае, взглянуть на него стоило.

Бель Эр, расположенный в миле от городка Биверли Хиллс, это местечко, куда можно проехать только через высокие железные ворота. Это сплошной парк, заросший деревьями, кустарниками и всякого рода зеленью. Здесь живут люди всякого рода — от кинозвезд до миллионеров. Покой царит над холмами, покой и тишина, и только птицы наполняют знойный воздух своим неумолчным щебетанием.

Узенькие улицы очень живописны и лишены тротуаров, максимальная скорость здесь — 25 миль в час. Я удерживал свой "кадиллак" на двадцати, проезжая по Бель Эр Роуд мимо домов, которые мы, бедные люди, называем особняками. Автомобильные дорожки ответвлялись в сторону от шоссе и зачастую за деревьями даже не было видно здания, куда они вели.

Я повернул на Страда Веччиа Роуд и, продолжая медленно катить по улице, разглядывал дома по обе стороны дороги. Окна у большинства домов в этот ранний утренний час были темными, и лишь в нескольких домах горел свет.

Один из этих домов был домом Сильвермана.

Один "флитвуд" стоял на широкой, усыпанной белым гравием дорожке, которая вла от Страда Веччиа до самого подъезда. В центре аккуратно подстриженной лужайки сверкал и искрился веселый фонтанчик, искусно подсвеченный снизу.

Я остановил машину на шоссе перед солидным двухэтажным строением из серого камня и пошел по гравийной дорожке. Свет из окон и от фонтанчика падал на дорожку и, очевидно, достаточно отчетливо осветил мою фигуру, когда я проходил мимо "флитвуда".

— Э, да это вы, Скотти!

Это был женский голос. В нем, и в том, что она назвала меня Скотти, было что-то знакомое, но я сразу не мог сообразить, где я его слышал раньше. Голос вызвал у меня приятное воспоминание, и я с любопытством обернулся, приготовив на всякий случай одну из моих самых лучезарных улыбок.

— Бьюсь об заклад, что вы угадали! — сказал я, подходя к машине и заглядывая внутрь. — А кто же вы… ага! — Я увидел тусклый блеск золотистых волос, большие мигающие глаза и неясные очертания женской фигуры. Я мгновенно вспомнил ее имя, может быть, потому, что, когда я впервые услышал его, мне показалось, что оно звучало как "Эллен".

— Да это Эрлэйн! — сказал я. — Вот так встреча! Хэлло, хэлло!

— Хэлло! Вы помните, как меня зовут?

— Я помню значительно больше! Потанцуем?

Она засмеялась.

— Тоже выдумали! Где мы будем танцевать здесь? К тому же я не танцую всухомятку: для этого требуется парочка мартини!

— Фу, какой стыд!

— Ну, мы можем просто поболтать. Куда легче беседовать, когда кругом не танцуют.

— В нашем случае это монументальная идея, — сказал я и задумался.

Неожиданность встречи с Эрлэйн улеглась, и я начал размышлять над тем, какого дьявола она здесь делает. И одновременно с этим без всякой логической причины я почувствовал, как щекочущие мурашки предчувствия пробежали у меня по спине.

— Вот так приятный сюрприз! — безразличным тоном бросил я. — Что вас привело к Сильверману?

— Так его зовут Сильверман?

— А вы не знали?

Золотистые волосы разлетелись по сторонам, когда она покачала головой.

— Нет. Я была уже здесь однажды с Ральфом, но он и тогда тоже заставил меня сидеть в машине. Я знаю только, что это один из его клиентов. Самый крупный, самый важный клиент, как он говорит.

— Клиент?

— Ну да, Ральф ведь адвокзт. Из корпорации юристов. Но не будем говорить о Ральфе!

— О'кей, — сказал я и продолжал говорить о нем, так как мой интерес к этому юристу неожиданно возрос.

— Ральф… как его?

— Митчелл. Но не будем…

— Он что, всегда занимается юриспруденцией по ночам?

— Нет, глупый! Не всегда. Собственно говоря, у нас с ним был шикарный вечер, когда его вызвали по телефону. Мы обедали в Ойстер Хаузе, и я только заказала свой первый стаканчик подкрепляющего, как зазвонил телефон. Так что мы уехали и прикатили сюда, в эту скукотищу. Час назад… — она помолчала и скромно добавила: — Пожалуй, мне не следовало бы называть это скукотищей…

— Называйте это как хотите, Эрлэйн. Насколько мне известно, вы ловко угадываете настоящие имена!

Она кокетливо усмехнулась:

— О, разумеется! А вы что здесь делаете, Скотти?

— Хотел бы я сказать, что пришел повидаться с вами, но Ральф, очевидно, станет возражать. "Сэр, вы невоспитанный грубиян…" и так далее.

— Ну что вы! Я хочу сказать… вы не совсем правы… — Она старалась собраться с мыслями, которые, по-видимому, были здорово разбросаны. — Видите ли, у него такая большая квартира, но он почти никогда в ней не бывает и кому-нибудь надо же за ней следить… Чтобы она… ну, не совсем заплесневела, что ли.

— Угу. Закрывать калитку, подстригать газоны и прочее такое…

— Вроде этого. Я у него наподобие экономки… — Она с минуту глядела на меня исподлобья, затем пожала плечами. — Э, черт с ним! Но эта квартира вроде бы моя, знаете. Можете иногда даже зайти и выпить со мной по бокалу мартини. Только предварительно позвоните, конечно. Это очень существенно!

— она засмеялась. — Если ответит мужской голос, спросите Мабель или еще кого-нибудь…

Я собрался предложить ей быть более постоянной, но тут входная дверь отворилась, и яркий свет хлынул на нас. Я обернулся и увидел человека, вышедшего из дома, и фигуру другого, закрывавшего за ним дверь. Мне не удалось присмотреться как следует ни к одному из них.

— Я забыла сказать вам, — испуганно прошептала Эрлэйн, — что Ральф ужасно ревнив!

Это было здорово! Ловко же она умела распределять время между приемами!

— Притворитесь, будто вы меня не знаете! — продолжала она.

— Конечно.

Я тут же наклонился к открытому окну машины и спросил:

— Скажите, мисс, где здесь ближайшая аптека?

Она подмигнула мне и спросила:

— Что?

Как раз в этот момент Ральф подошел к машине. Я обернулся к нему и посмотрел в его настороженные глаза под нахмуренными бровями.

— Какого черта вам здесь надо? — спросил он.

— Я только спросил у леди, где здесь ближайшая ночная аптека…

Густые брови полезли вверх, а затем снова нахмурились. Я обошел его кругом и направился к дому, слыша, как Эрлэйн говорит ему за моей спиной:

— Верно, милый! Он спросил: "Скажите, мэм, где здесь…"

Конца я не разобрал, но слышал, как Ральф сказал:

— Конечно, я тебе верю! Конечно же, дорогая моя! Просто это показалось мне… Ну хорошо, все в порядке, Эрлэйн!

Он сел в машину.

Экономку нынче найти не так просто. Особенно с такими формами, как у Эрлэйн.

Когда "флитвуд" скрылся за поворотом, я позвонил у входной двери. Через несколько секунд я услышал шаги, затем дверь распахнулась и чей-то голос произнес:

— Ну что еще, Ра…

Он осекся, широко раскрыл глаза от удивления, но быстро пришел в себя, и черты его лица приобрели снова нормальное выражение.

После паузы в три долгих секунды он спокойно сказал:

— Как вы разыскали меня?

Это был он, без всякого сомнения.

Глава 14

Это был высокий седой джентльмен со "Сринагара". На нем был коричневый смокинг и белая рубашка с расстегнутым воротником. Густые, гладко причесанные волосы аккуратно лежали на голове, словно прилизанные. В его руке дымилась сигарета, небрежно зажатая между тонкими длинными пальцами, а глаза прожигали меня насквозь, словно из них тоже вот-вот взовьется дымок.

Тем не менее, голос его был ровным и спокойным, когда он повторил вопрос:

— Как вы разыскали меня?

— Пришлось немного потрудиться…

Он пыхнул дымком сигареты:

— Извините, мистер Скотт! Входите! Я… был, мягко выражаясь, слегка ошеломлен, когда увидел вас…

Он шагнул в сторону, пропуская меня вперед в дверь. Широкая лестница справа вела на второй этаж, плавно изгибаясь и переходя в балюстраду. Рядом со мной на постаменте возвышался двухфутовый идол, вырезанный из слоновой кости и привезенный, очевидно, из Азии. Это была грациозная, почти женственная фигура мужчины с четырьмя руками и ногой, приподнятой в танце. Кость пожелтела от времени, ей было не менее тысячи лет, если не больше.

Заметив, с каким интересом я разглядывал божка, Сильверман сказал:

— Прелестная вещичка, не так ли? Одна из Хинду Трипити. Шива Натарейн, танцующий в зале Читамбарама.

— Угу, — сказал я, — э… да, да, конечно!

Под ногами у нас лежал цветастый ковер, очень дорогой на вид, со странными для меня сочетаниями красок и восточной вязью узоров. Очевидно, персидский. На стенах висели большие картины в тяжелых рамах, слегка подсвеченные. Справа и слева от нас были двери, ведущие внутрь здания. Экзотическая пальма в ажурно-бетонной кадке слегка коснулась моего рукава своими перистыми листьями.

Сильверман легко взял меня под локоть и предложил:

— Пройдем в библиотеку. Там нам будет удобнее поговорить. И… — он остановился в нерешительности, — вас это удивит, но я, пожалуй, даже рад вашему визиту!

— Это меня действительно удивляет!

Он провел меня мимо подножия лестницы, обогнул ее слева и подошел еще к одной закрытой двери в задней части дома. Он открыл ее, и мы вошли.

Это была не очень большая комната, но три стены ее от пола до потолка были уставлены полками с книгами. Некоторые из книг были в блестящих суперобложках, другие щеголяли ледериновыми, шелковыми и полукожаными, золотым тиснением и роскошью отделки. Были даже переплеты, сделанные из чего-то наподобие меха. Несколько полок были отведены под тома, выглядевшие очень старыми: очевидно, первые издания и антикварные редкости. В одном углу стояли два массивных кресла с небольшим столиком в виде широкого шкафчика, отделанного инкрустацией. На столике на серебряном подносе возвышалась заманчиво выглядевшая бутылка с какой-то жидкостью. У противоположной стены разместился низкий широкий диван и бежевый телефон на подставке в углу.

Мы подошли к креслам.

— Садитесь, пожалуйста! — предложил Сильверман. — Бренди?

— Благодарю.

Он открыл дверцу в столике, достал оттуда два высоких бокала и плеснул в них по глотку из бутылки, стоявшей на подносе.

— Арманьяк "Макуар Сент-Вивант", — с удовлетворенным видом заявил он.

Мне это мало о чем говорило, но я с видом знатока проглотил каплю жидкости на дне бокала, которой не хватило бы и для воробья, и одобрительно причмокнул. Он, конечно, не совершил такого дикого поступка. Он медленно вдыхал тонкий аромат напитка трепещущими от наслаждения ноздрями и, казалось, не пил его, а целовал, прикладываясь к бокалу тонкими чувственными губами.

— Мой любимый коньяк, мистер Скотт, — мечтательно проговорил он. — Ему тридцать лет…

Мы с арманьяком, оказывается, были почти одногодки! Это открытие несколько улучшило его вкус, хотя и оставило сожаление о количестве. Все здесь было для меня загадкой: Сильверман, вся эта обстановка… Он был очень мил и очарователен и абсолютно ничем не выдавал своего отношения к моему визиту. Кроме того: глядя на него, можно было поклясться, что он даже очень рад ему.

Он откинулся на спинку глубокого кресла, небрежно придерживая высокий бокал тонкими холеными пальцами аристократа и настоящего джентльмена и слегка покачивая в нем ароматную темно-золотистую жидкость.

— Может быть, начнем с того, что вы объясните мне, почему вы здесь? — предложил он.

— Я только сегодня вечером узнал, кто вы такой. Я жаждал встретиться с вами с той минуты, когда впервые увидел вас на "Сринагаре".

— Вы глубоко заблуждаетесь, мистер Скотт! Вы никогда не видели меня на "Сринагаре".

— Мистер Сильверман, не стоит начинать разговор так, будто вы уверены, что перед вами сидит последний кретин…

Он успокаивающе поднял руку ладонью вперед:

— О, разумеется, я был на борту! Вы знаете это. И я это знаю. Но мне хотелось бы внести некоторую ясность в самом начале нашей дружеской беседы, ибо я хочу верить, что она будет именно дружеской. Никто, кроме вас, не видел меня там. И, разумеется, если вы станете продолжать распространять ваши смехотворные обвинения, я не только буду начисто их отрицать, но даже привлеку вас к суду за клевету.

Он умел заставить свой голос звучать металлом. В общем, это был мягкий, хорошо поставленный голос, весь как бы пропитанный высокой культурой и воспитанием, как у английского пэра, жующего конфетки, но он мог меняться. Когда он сказал: "Я хочу верить, что она будет дружеской", то его слова звенели так, словно катались по стальной решетке.

— Это как раз то, что я ожидал от человека, которому есть что скрывать, — сказал я.

— В некотором смысле вы правы, — он снова понюхал свой арманьяк, словно намеревался выпить его носом, — мне есть что скрывать, а именно тот факт, что я беседовал с Крейгом Велденом в ночь его убийства. Ни до этого, ни после, разумеется, я не видел этого человека. Но мне в моем положении… — он сделал паузу. — Честное слово, я не хочу казаться чванливым, мистер Скотт, но ради достижения ясности мне придется пойти на это. Человек в моем положении, известный в кругах… ведущих деятелей нашего общества, не может позволить себе даже намека на скандал. Даже малейшая сплетня не может быть связана с моим именем. Мои друзья, мои соратники, опера — о, это просто немыслимо! Короче говоря, я не могу допустить, чтобы стало известно, что я был на борту "Сринагара" в ту злосчастную ночь!

Речь его была плавной, чарующей, почти гипнотизирующей. Я словно купался в его словах. Только я очень подозревал, что это была просто глазная примочка.

— Это была поистине злосчастная ночь, мистер Сильверман, — сказал я. — Надеюсь, вы меня простите, но я позволю себе подчеркнуть, что вы собирались скрыть факт вашего пребывания на борту не только после того, как узнали о смерти Велдена, но и перед этим. Я могу понять первое в связи с особенностями занимаемого вами положения, но к чему было являться на борт "Сринагара" и скрываться там таким таинственным образом?

Сильверман грустно улыбнулся, словно я уже по уши погрузился в зыбучий песок, и он был бессилен чем-либо мне помочь так как сам стоял на моей голове.

— Прошу вас, мистер Скотт. Я уверен, что вы не стремитесь полностью нарушить наши и без того натянутые отношения. Я не собираюсь делать тайну из своих передвижений и вообще не действовал, как вы выразились, "таинственным образом". Я прибыл на борт "Сринагара" рано, так как хотел принять участие в интересном вечере, который был запланирован уже давно. Мистер Госс мой старый знакомый, даже друг, если хотите, и я решил его навестить. Так я и сделал. Во время вечера этот Велден и некий тип по имени Наварро зашли к Бобу, то есть к мистеру Госсу, по делу, о котором я ничего не знал. Это было как раз в тот момент, когда вы ворвались в каюту. Вскоре мы разошлись, каждый в свою сторону. Я посидел немного с Госсом и ушел. К тому времени, я полагаю, все гости уже разошлись, но это было чистое совпадение… — он вздохнул. — На следующий день я узнал, что Велден убит. Естественно, я немедленно связался с Госсом и объявил ему, что я никоим образом не могу допустить, чтобы я был замешан в это дело, и что будет лучше, если мое присутствие на борту "Сринагара" будет полностью забыто.

Он произнес это довольно длинное объяснение с усталым, скучающим видом, словно объяснял нечто весьма примитивное человеку, от которого не ждут, чтобы он понял все сразу. Все было именно так, как и следовало ожидать, если бы то, что он говорил, было правдой. В его словах и особенно в его тоне и манерах было что-то весьма убедительное. Однако я все равно не верил ему.

И вдруг этот тип показался мне еще более опасным, чем Госс — Госс, Наварро и остальные, причинившие мне столько неприятностей. Если Сильверман лгал и оставался при этом милым и приветливым, хладнокровным, уверенным, полным самообладания и почти убедительным, то в таком случае он был человеком, который вполне мог стоять на трупах, обращаясь к одному из них, вдохновенно перефразируя Гамлета: "О, бедный Скотти!"

— Однако остаются еще мелочи, которые беспокоят мена, — сказал я. Он поощрительно кивнул.

— Выкладывайте!

— Вас было четверо в каюте. Кроме вас, там находились Велден, Наварро и Госс. Велден был убит той ночью. В эту же ночь Наварро пытался дважды вышибить из меня мозги, причем один раз это произошло, когда вы послали его со мной за трапом. На следующий день Госс пытался подкупить меня пятью тысячами долларов с тем, чтобы я забыл все, что видел на "Сринагаре". С тех пор меня неоднократно пытались убить всякие темные личности… — я выдержал паузу. — Не находите ли вы, что эта активность кажется уж очень странной для невинной встречи друзей?

— Это меня не касается. Я здесь совершенно ни при чем. Я не обязан ни контролировать, ни отвечать за действия других.

Речь его становилась более краткой, отрывистой. Слова звучали остро и резко, словно он оттачивал их зубами, прежде чем метнуть ими в меня. Металл снова зазвучал в его голосе и затем проявился в чертах его лица. Совсем немного, но более чем достаточно, чтобы совершенно изменить его внешность. Это было лицо человека, который может, не задумываясь, хладнокровно уничтожить своих партнеров по сделке и вскарабкаться по веревке повешенного, чтобы украсть у жертвы ее последний вздох.

— Это мое последнее слово по этому поводу, — продолжал он еще более резко и отрывисто. — Что касается Наварро, то здесь я не в курсе дела. Однако мне стало известно, что он питает к вам вражду в связи с некоей особой женского пола, к которой он не совсем безразличен. Это, разумеется, ваше личное дело — его и ваше. Я имею в виду это. И для меня оно лишено всякого интереса. В отношении Велдена могу повторить, что ни до его смерти, ни после я его не видел. Само собой разумеется, Госс предлагал вам деньги: он знал, что я не хочу никаких скандалов, связанных с моим именем, и по своей собственной инициативе решил ошибочно, конечно, что деньги смогут вас удовлетворить. Если "темные личности", выражаясь вашим языком, делали попытки убить вас, то это очень печально, но это никоим образом не связано со мной. Я боюсь обидеть вас, но мне абсолютно безразлично, увенчались бы их попытки успехом или нет, — он выдержал паузу, глядя на меня глазами, из которых только-только не валил дым. — Могу добавить, что из нашего короткого знакомства, мистер Скотт, я вывел заключение, что колоссальное количество людей, должно быть, жаждет убить вас…

Речь его становилась все неприятнее, пока наконец не достигла границ тона, которым хозяин разговаривает с рабом. По собственному опыту я знаю, что любой человек — это всего лишь голос, дрожащее существо, выброшенное кораблекрушением на необитаемый остров и рядящееся в маскарадные одежды, чтобы произвести впечатление на окружающих не хуже, но и ничуть не лучше других. По крайней мере, до тех пор, пока он не убедит меня в обратном.

— Смотрите, не окочурьтесь! — сказал я.

Сильверман слегка отшатнулся, уголки его рта опустились и глаза расширились от неожиданности:

— Что вы сказали?

— Я сказал: "Смотрите, не окочурьтесь!" Вы слишком разволновались, а ведь я всего лишь детек…

— Как вы смеете!

Я одарил его лучезарной улыбкой и продолжал:

— Я всего лишь изложил вам несколько фактов из жизни — моей жизни, в которой я некоторым образом заинтересован. Смотрите-ка, я позвонил, и вы пригласили меня войти. Я не взламывал дверь и не врывался насильно в ваш дом. Мы беседовали — и тоже по вашей инициативе. Я не упомянул о том, что Госс, кроме попытки подкупить меня, обещал еще и убить меня. А в моем характере имеется неприятная черточка, которая проявляется, когда всякие типы, вроде Роберта Госса и ему подобных, пытаются меня запугать или подсылают разных молокососов, стреляющих мне в спину.

Он пытался что-то сказать, наклонившись вперед и сузив глаза, но я закончил то, что начал:

— Эта черта моего характера заставляет меня продолжать проверку всех, кто может оказаться замешанным в преступлении. Вам придется согласиться, что ваши поступки кажутся очень подозрительными. Если вы невиновны, как маленькая сиротка Анни, то о'кей, я извиняюсь и пришлю вам бутылку тридцатилетнего арманьяка. Если нет, что же, тогда я извиняться не буду!

Он позволил мне закончить мою речь и поставил стакан на инкрустированный столик. Потом медленно произнес — и теплоты на этот раз в его тоне не было:

— Вы упомянули нескольких людей, которые пытались вас запугать, мистер Скотт. Я не стану делать ничего подобного. Это слишком отдает дешевой мелодрамой. Поэтому пусть то, что я сейчас скажу, будет просто советом.

Я промолчал.

— У вас есть хоть приблизительное понятие о том, сколько у меня денег? — продолжал он. — Сколько силы, сколько влияния? Деньги — это, конечно, сила. Но я имею в виду ту силу, которая приходит в результате власти над людьми, в результате связей, в результате авторитета и незапятнанной репутации. Я мог бы назвать дюжину имен, которых вы, возможно, и не слышали, но стоит мне сказать лишь слово любому из них, и вы не сможете больше продолжать свою деятельность, не сможете существовать, не чувствуя себя ежедневно и ежечасно отверженным отщепенцем и парией, может быть, даже просто не сможете существовать в буквальном смысле… — он тонко улыбнулся. — Мой совет вам очень прост: вы покинете этот дом и будете продолжать жить как вам заблагорассудится, пока вам не взбредет в голову снова сунуть нос в мои дела или интересы…

— И тогда вы раздавите меня, как клопа?

Он поколебался всего только одно мгновение. Затем странно усмехнулся тонкими сжатыми губами. Это была улыбка человека, который не хочет показывать собеседнику свои гнилые зубы.

— Если уж вы настаиваете на том, чтобы мы говорили на вашем языке, то да, я раздавлю вас, как клопа.

Я бы охотно сделал пару глотков бренди, но мой стакан был пуст и стоял на столике.

— Не хотите ли еще стаканчик? — спросил он, словно мы обсуждали до сих пор первое издание Генри Лонгфелло.

— Не сейчас. К тому же мне ваш коньяк не очень нравится без кока-колы…

Он поморщился. Казалось, это замечание причинило ему больше страданий, чем все остальные, что я ему наговорил.

Я встал. Ни один из нас не протянул руки.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи.

Наступило неловкое молчание. И я повернулся, чтобы уйти. Но тут Сильверман заговорил снова, словно неожиданно вспомнил о чем-то, что он не успел сказать мне во время нашего разговора.

— О… минуточку, мистер Скотт!

Я обернулся.

— Вы ведь даже не взглянули на мою библиотеку! А я чрезвычайно горжусь ею.

Я заинтересовался, к чему он клонит.

— Эта коллекция не имеет себе равных нигде в мире, — продолжал он. — Я бы сам удивился, если бы назвал вам точную цифру стоимости книг, находящихся здесь.

Он подошел к стене и провел рукой по корешкам книг "ин фолио" и "ин кварто", большинство из которых были затянуты в потемневшую от времени кожу, другие были в странных переплетах из неизвестного мне материала.

Он жестом пригласил меня подойти поближе, и я повиновался со все растущим любопытством.

— Прелесть, верно? — спросил он. — Эта полка содержит мои самые любимые книги. Некоторые из них просто уникальны!

Его рука остановилась на книге в переплете из материала, которого я никогда в жизни не видел. Во всяком случае, на книге.

Он снял томик с полки.

— Например, эту книгу нашли части союзников неподалеку от Веймара перед самым концом второй мировой войны. Она принадлежала Герхарду Соммеру, мастеру заплечных дел в камере пыток…

— Бухенвалъд!.. — вырвалось у меня.

— Да. Она переплетена в человеческую кожу, мистер Скотт. Кожу очень аккуратно снимали с трупов мужчин и женщин, убитых в Бухенвальде. Жена коменданта лагеря, Ильза Кох, сама любила переплетать книги… Возможно, это ее работа.

Он ласково провел пальцами по переплету книги.

— Вы меня удивили, догадавшись, что это такое еще до того, как я сказал вам…

— А я удивлен, как вы можете держать у себя в доме такую пакость!

Он улыбнулся.

— Если я чего-нибудь пожелаю, я не собираюсь оправдывать мое желание: я просто осуществляю его. Любой ценой. Мне стоило много денег, сил и влияния, чтобы осуществить это!

Я начал понимать, зачем он вернул меня обратно минуту назад. Очевидно, он собирался ошеломить меня своими неограниченными возможностями. Он хотел доказать, что может делать все что угодно, и со всем чем угодно, будь то книга или люди — безразлично.

— Мне кажется, мистер Скотт, что на вас не произвели достаточного впечатления мои слова, — продолжал он. — Мой совет…

Он снял томик с полки.

— Нет, почему же, они были достаточно ясны, чтобы я понял основную идею. Не стоило так трудиться, чтобы вбить мне ее в голову.

— Наоборот, я боюсь, что мне именно придется… — он слегка подмигнул, — вбить вам ее в голову. Вы все еще не полностью осознали, как далеко я готов зайти, если затронуты мои интересы. А осознание этого могло бы избавить нас обоих от множества неприятностей…

— Спокойной ночи, мистер Сильверман. Вы высказали мне вашу точку зрения. Прошу простить меня, но я нахожу ваше общество несколько скучноватым.

— Прежде чем уйти, не подберете ли вы что-нибудь у меня почитать перед сном и не пропустите ли еще стаканчик коньяку?

Я недоумевающе нахмурил брови.

— Пожалуйста! Я вас серьезно прошу. Любую книгу, какая вам приглянется. Просто выберите что-нибудь наугад!

Это была довольно странная просьба, но я не имел ничего против ее выполнения. На полках лежали самые разнообразные образцы библиографического жанра: книги, отдельные страницы, свитки пергамента, старые рукописи, написанные на чем-то, что было, по-моему, папирусом. Один предмет обратил на себя мое внимание больше, чем остальные. Он был прямоугольной формы, узкий и длинный, покрытый богато вышитой тканью.

Я взял предмет и протянул его Сильверману.

— Это годится?

Он взял его у меня, странно усмехаясь.

— Великолепный выбор! Можно даже сказать — вдохновенный! — С этими словами он развернул материю и обнажил свою книгу или что это там было.

— Это досталось мне из Южной Индии, мистер Скотт, — продолжал он. — Перед вами древнейший манускрипт, написанный на пальмовых листьях, который, как я полагаю, содержит врачебные и другие секреты индусских браминов. Рукопись очень старая и очень дорогая. Практически она не имеет цены. Одни дощечки, предохраняющие листья, сами по себе бесценны. Посмотрите на нее, если интересуетесь.

Он буквально поймал меня на крючок. Я не из тех, кто падает в обморок при виде первого издания редкого собрания куплетов леди Чамм, но я заинтересовался.

— Как ни странно, — продолжал он, вручая мне манускрипт, — но, пожалуй, больше всего меня интересует искусство и литература Индии. Мне приходилось бывать в величественных пещерах Эллоры, в храмах Элефанта…

Я разглядывал манускрипт со все возрастающим интересом. "Дощечки", о которых он упомянул, представляли собой тоненькие деревянные пластинки наподобие тех, что употребляются при фанеровке мебели, но значительно тоньше. Между ними заключались сухие листья, испещренные загадочными письменами. Верхняя дощечка, "обложка", сделанная с изумительным мастерством, была украшена тончайшей резьбой и сверкала всеми цветами радуги. Даже мне, профану, это чудо показалось совершенно потрясающим, и я с легкостью поверил, что ему нет цены.

Манускрипт был очень стар. Краски, хотя и сохраняли до сих пор свой живой и яркий колер, кое-где поистерлись, потрескались и осыпались. На обложке были изображены пять сидящих фигур: четверо мужчин по краям в позах, напоминающих различные упражнения йогов, и в центре молодая индианка, сидящая со скрещенными ногами, упершись руками в бедра. Почти весь "фон" был золотым, и только по краям "обложки" шел тоненький бордюр из зеленых листочков, переплетенных между собой в причудливых комбинациях.

— Каждая страница тоже иллюстрирована, мистер Скотт, — сказал Сильверман. — В этом манускрипте семь листов. Между прочим, надписи здесь на санскрите.

Я осторожно приподнял обложку и посмотрел на первый лист под ней. Он был также украшен цветными картинками, представлявшими собой маленькие аккуратные фигурки, по обеим сторонам от которых ровными рядами располагались странные черные грациозные письмена, очень похожие на китайские иероглифы. Они скорее смахивали на рисунки, чем на слова.

— Это в самом деле написано на листьях? — спросил я.

— Да, на пальмовых листьях. Для подобных манускриптов использовались разные листья. Самый древний из известных мне написан на березовой коре и датирован пятым столетием до нашей эры. Но это именно пальмовые листья, — он сделал паузу. — Обратите внимание, как аккуратно выписаны буквы. Они сделаны стилом и затем вычерчены сажей. Поверите ли, мистер Скотт, манускрипты, значительно менее ценные, чем тот, что вы держите в руках, считаются святынями в Индии. Там их буквально боготворят и скорее согласятся умереть, чем отдать в чужие руки.

Я вернул ему манускрипт обратно.

— Почти как рукописи Мертвого моря?

— В некоторых случаях, да. Очень удачная параллель.

На мгновение я забыл, зачем я сюда пришел и чем закончилась наша беседа. Поэтому я сказал:

— Что ж, это все очень любопытно… но…

Он схватил манускрипт за края и поднял его перед собой в воздух. Я вдруг понял, что он собирается делать, и похолодел.

— Нет!.. — завопил я, пытаясь схватить его за руки, но было поздно.

Легким движением Сильверман переломил манускрипт о колено. Звук ломающихся деревянных пластин и рвущихся листов показался мне громким, как выстрел. Кусочки краски — красные, голубые, зеленые, золотые посыпались на ковер и усеяли его черные брюки, когда он опустил ногу на пол.

Я буквально потерял дар речи. Я пытался что-то сказать, но не мог, физически не в состоянии был произнести ни единого слова.

Сильверман ухватился за разорванные пальмовые листья книги и вырвал их из деревянного переплета, отбросив на ковер его обломки. Затем он обернулся ко мне с приятной улыбкой на лице:

— Я точно не знаю, сколько лет этому манускрипту… э… было. Я знаю только, что он пролежал несколько столетий в одном из индийских монастырей, прежде чем попал ко мне.

Говоря это, он медленно разорвал листы на части, сложил их все вместе и сжал в обеих руках, сминая ровные строчки санскритских букв и разноцветные фигурки рисунков.

Затем он растер все это между ладонями и усыпал ковер тонкой сухой пылью и мелкими обрывками листьев.

Я стоял, безмолвно уставившись на него. Наконец мне удалось с трудом выдавить из себя:

— Это… это безумие! — медленно проговорил я. — Это же бесчеловечно!

— Вовсе нет. Мир весьма человечен, мистер Скотт! Надеюсь, мне нет нужды разъяснять вам мою точку зрения?

Я повернулся и пошел к выходу. На полдороге я остановился, обернулся и посмотрел в лицо Сильверману.

— Вы очень старались, приятель! — сказал я ему. — Даже более того. По-моему, вы самую малость перестарались…

Я помолчал, наблюдая, как его лицо приняло недоумевающее выражение, затем продолжил:

— Вы слишком усердно пытались напугать меня, Сильверман. Сдается мне, что я искал убийц Велдена не там, где следовало. Вероятно, мне надо было начать в первую очередь с вас.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, но, тем не менее, выражение его изменилось. Черты его не исказились, но тоненькие морщинки у глаз и губ, которых я прежде не замечал, внезапно вырисовались резко и отчетливо.

Наши глаза встретились, и мы некоторое время в упор глядели друг на друга. Затем губы его сжались, и он мягко произнес:

— Вы идиот!.. Вон отсюда!

Я не пожелал ему спокойной ночи, просто повернулся и вышел. Сильверман не провожал меня до дверей. Я открыл их сам.

Глава 15

Было около половины третьего, когда я встал, вышел в гостиную и удобно устроился на диване, пока Эллен возилась на маленькой кухоньке, что-то напевая себе под нос. Через час я заставил себя проглотить четыре ложки овсяной каши, запил все это черным кофе и был готов идти.

Но прежде чем покинуть гостеприимный "Стьювезент", я позвонил в Центральное бюро убийств. Когда я представился сержанту, ответившему на мой звонок, телефонная трубка рявкнула густым полицейским басом:

— Где вы пропадаете? Капитан все утро разыскивает вас!

— Я… вне пределов досягаемости. А что случилось с Сэмом?

Через минуту голос Сэмсона произнес:

— Шелл?

— Ага! В чем дело?

— Где тебя черти носят? Я обзвонил твою контору, квартиру и сотню-другую разных мест, где ты любишь околачиваться. Я уже подумал, что ты наконец позволил себя пристукнуть!

— Я был на новом месте, о котором ты еще не знаешь. А к чему эта паника?

— Никакой паники! Но, видишь ли, у меня имеется кое-что любопытное для тебя. Неожиданно усилился нажим сверху, и, кажется, все это вертится вокруг твоей персоны. В основном-то это, конечно, простые сплетни, но некоторая доля является вполне официальной. Убийство Велдена вызвало значительно больший интерес, чем следовало ожидать, и некоторые личности очень не любят тебя сегодня.

— Многие личности не любили меня еще вчера.

— Это другое дело. Недавно мне позвонил один комиссар полиции — он сам позвонил мне, чувствуешь? — и принялся задавать всякие вопросы о тебе, словно на викторине…

— А что за вопросы?

— В основном о неприятностях, в которые тебя угораздило попадать, о твоем характере, репутации, о том, не слишком ли часто ты пускаешь в ход свой кольт. Мне пришлось сообщить ему о бандите, которого ты пристрелил вчера.

— А ты сообщил ему о том, что этот бандит был нанят, чтобы стрелять в меня? И что мне таким образом пришлось расторгнуть его ангажемент?

— Конечно, сообщил! Но под тобой скоро начнет гореть земля, Шелл!

Да, вот таким был он, старина Сэм! О том, что ему самому становится слишком жарко, он даже не обмолвился ни единым словом.

— Некоторые весьма влиятельные люди поговаривают о том, что тебя давно нужно лишить лицензии, — продолжал Сэм. — Следующим на очереди будет, наверное, звонок из Центрального бюро. Я уже вижу тебя разгуливающим налегке без лицензии и без револьвера!

— Я тоже вижу. Но не надолго. Знаешь, кто стоит за этим внезапным интересом?

— Нет, но догадываюсь. Когда ты съездил по физиономии Росса, он наверняка не расплылся от удовольствия. А у него довольно значительные связи и влияние…

— Возможно, Сэм. Но ставлю восемь против пяти, что это Сильверман.

— Не начинай снова эту дурацкую…

— Я навестил его вчера вечером.

— Ты… что?

Это напоминало рев медведя, внезапно разбуженного посреди зимней спячки. Затем последовало несколько более приглушенных звуков и междометий, и наконец Сэм проговорил уже своим обычным голосом, стараясь придать ему нотки безразличного спокойствия.

— Ну да, ты навестил его, Шелл. Я полагаю, ты его, конечно, слегка пристукнул и затем немного попрыгал на нем, просто так, для развлечения…

— Я всего лишь беседовал с ним.

— Давай-ка приезжай лучше сюда и выкладывай все начистоту.

— Ладно. Кстати, о внезапно возросшем интересе ко мне. Не может ли так получиться, что я заеду к тебе, а потом буду разглядывать мир через решетку?

— Санкция на твой арест еще не получена… пока. Кстати, это напомнило мне вот о чем. Мы установили личность той женщины. Ну, той, которая выбежала из дома после убийства Велдена.

Рука моя замерла на трубке. Эллен сидела рядом со мной на диване и, очевидно, заметила, как я изменился в лице.

— В чем дело, Шелл? — встревоженно спросила она.

Я не ответил. Вместо этого я сказал Сэму:

— Да? И что же это за последнее издание "женщины в белом"?

— Это девица по имени Эллен Эмерсон. Она сводная сестра убитого.

— Откуда ты это взял, Сэм?

— С самого начала расследования это казалось весьма вероятным. Она была с Велденом в ночь убийства, на ней было белое платье и ушла она с вечеринки вместе с ним. И вдруг она исчезает. Делом Велдена занялись Роулинс и Симпсон. Твои показания о событиях прошлой ночи многое прояснили. Они пытались разыскать Наварро, но безуспешно. Никаких следов. Зато они познакомились с его партнершей, Бернайс. Знаешь ее, Шелл?

Ему, конечно, было отлично известно, что я ее знаю.

— Да… — промямлил я в трубку. — Э… кажется, я знаком с ней.

— Спасибо, что не соврал. Может быть, ты добавишь еще что-нибудь?

Что мне было делать? Он наверняка знал все, что Банки могла сообщить Роулинсу и Сэмпсону. А сообщить она могла немало.

— Да, Сэм, — сказал я. — Добавлю. Сейчас я буду у тебя.

— Подожди, не вешай трубку. Послушай, Шелл, если ты знаешь, где сейчас эта девица Эмерсон, лучше скажи мне, — он выдержал паузу, ожидая моего ответа. Я ничего не сказал, и он продолжал: — Слушай, я буду с тобой вполне откровенен, ты урод с вывихнутыми мозгами. На этот раз ты по самые уши влип в чертовски неприятную историю. Стоит тебе только на полшага свернуть с пути истинного, и ты будешь выращивать помидоры в Империал Бэлли… Если тебе повезет!

— Постой, Сэм, я…

Он не дал мне сказать ни слова и рычал в трубку, окончательно выведенный из себя:

— Если ты знаешь, где она, и скрываешь это, если ты хочешь сделать из себя соучастника, если ты напрашиваешься на неприятности…

— Стоп, стоп, Сэм! Страви пар и не кипятись! Я буду у тебя через полчаса.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно, смотри, Шелл, будь осторожен. И не нарывайся на штраф по дороге сюда.

— Я буду воплощением осторожности!

Я подумал о том, что он мне сказал, и добавил:

— Но если случится худшее, Сэм, — я всегда любил разводить помидоры!

Он виртуозно выругался и бросил трубку на аппарат с таким треском, что у меня заболели уши. Я обернулся и посмотрел на Эллен.

— Они выследили тебя. Они знают, кто была та женщина, которая выскочила из дома твоего брата после стрельбы. Полиция с самого начала подозревала, что это ты. Так что шпики, наверное, все время идут за тобой по пятам, не исключая и прошлой ночи…

Лицо ее было совершенно спокойным.

— Я давно предполагала, что дела обстоят примерно так. А что еще тебе удалось узнать?

— О, это долгая история! В общем, положение чертовски усложняется…

Я немного подумал.

— Некоторое время ты будешь здесь в безопасности. Если бы полиция знала, что ты находишься в "Стьювезенте", они бы уже сейчас звонили у двери. Но они тебя все равно найдут, можешь мне поверить. Только не облегчай им эту задачу. Не высовывай носа за порог!

— Но мне надо что-то есть!

— Питайся одними пшеничными хлопьями, но не выходи из комнаты! Послушай, они сейчас все силы бросили на охоту за тобой. А полиция Лос-Анджелеса считается лучшей в округе. Если эти ребята решили разыскать тебя, они добьются своего, можешь мне поверить. Я не скажу им, где ты скрываешься, но они и сами это узнают. Все, что им нужно от тебя — это получить информацию о смерти твоего брата, но как только станет известно о твоем местопребывании, бандиты тут же узнают об этом.

— А… ты действительно уверен в том, что они собираются меня убить? Я ведь их даже не видела в лицо.

— Но они-то ведь этого не знают! И, разумеется, они сделают все, чтобы ликвидировать такого опасного свидетеля, как ты. Вспомни, как они поступили с твоим братом.

Прежде чем уйти, я включил телевизор, и мы поймали последние новости. Эллен Эмерсон фигурировала в них, как главная тема дня. Телепрограмма подробно излагала все, что было известно Сэму, и даже больше. Один из коммерсантов заявил, что исчезнувшую мисс Эмерсон видели прошлой ночью — ночью, последовавшей за той, когда был убит ее брат, — в обществе Шелдона Скотта, лос-анджелесского детектива.

Эллен взглянула на меня с тревогой в глубоких темных глазах, но не сказала ни слова до тех пор, пока я не ушел.

Сэм сидел за столом в своем бюро и мрачно жевал незажженную сигару. Мы были одни, и я уже выложил ему все, что знал об Эллен Эмерсон, включая то, что она мне сообщила, и то, что она была моим клиентом, но я ничего не сказал о том, известно ли мне, где она сейчас находится.

Вместо этого я предпочел просто упустить эту сторону вопроса.

Когда я закончил, Сэм сказал:

— О'кей, так где же она?

— А почему ты думаешь, что мне это известно?

— Опять начинается эта словесная игра? Ладно, пока оставим это…

Это было не похоже на Сэма — уступать так легко. Впрочем, у меня было такое ощущение, что он и не собирается уступать. Поэтому, пока пожар еще не вспыхнул, я постарался переменить тему разговора.

— Это давление, о котором ты упомянул, Сэм, все эти нападки и интриги вокруг меня. Совершенно очевидно, что это дело рук не просто какого-нибудь ординарного недоброжелателя, который пытается меня утопить. Это организованная, отлично спланированная кампания, вызванная безвыходным положением. Меня пытаются устранить любыми методами, официальными и неофициальными, вплоть до убийства, так что за всем этим должен скрываться кто-то с большим влиянием и большими деньгами. Наемные "торпеды" стоят дорого, а их что-то слишком уж много крутится вокруг меня за последнее время!

Сэм достал спичку и принялся рассеянно перекладывать ее с места на место.

— Что же, я должен признаться, они задают тебе немало хлопот, — сказал он.

— Да. А тот, кто платит за это, — либо Госс, либо Роберт Сильверман. Один из двух богов, а может быть, и оба вместе.

Он потер переносицу толстым указательным пальцем.

— Госс — может быть. Но я хочу, чтобы ты выбросил из головы дурацкую мысль насчет Сильвермана. Ты действуешь так, словно выискиваешь любые доказательства, лишь бы обвинять его. Искать надо факты, факты, понимаешь? Независимо от того, куда они ведут.

— Не совсем так, Сэм. Смотри-ка, я сказал тебе, что побывал у него, но не рассказал тебе всю историю…

Розовое лицо Сэма болезненно искривилось, и он произнес:

— По крайней мере, хорошо уже то, что ты не сшиб его с ног, как других!

— Я изо всех сил старался сдержаться, Сэм. Итак, я явился туда около трех часов утра…

— Трех часов утра! — Сэм, казалось, готов был выскочить из кресла. Он, наконец, зажег свою сигару и пустил в меня несколько клубков ядовитого дыма. — Продолжай, — сказал он.

Я выложил ему всю историю в деталях.

Рассказывая, я как-то постепенно терял уверенность в своих впечатлениях и выводах. К концу рассказа все события стали казаться мне ничего не значащими, случайными и, уж, разумеется, не преступными. Собственно говоря, слова Сильвермана казались вполне логичными, почти естественными для человека в его положении. И было очевидно, что Сильверман чувствовал слабость моих аргументов, которые фактически ни на чем не базировались.

Сэм внимательно выслушал меня и пожал плечами:

— И именно поэтому ты решил, что этот