Book: Сборник 'Красный оазис'



Сборник 'Красный оазис'

Луиджи Мотта

«Красный оазис»

Глава I. Отставшие

Бой начался утром. По-европейски обученные войска, прошедшие за ночь по пустыне несколько десятков километров, столкнулись на рассвете с многочисленными отрядами африканцев.

Весь день с небольшими промежутками гремели пушки, рвалась в воздухе с визгом шрапнель, стрекотали пулеметы, грохотали ружейные залпы. Арабы дрались отчаянно, и не раз казалось, что победа достанется им. Но к вечеру их ряды дрогнули и бросились в отступление, которое перешло в паническое бегство. Противники некоторое время преследовали их, а потом, подобрав своих раненых и убитых, ушли туда, откуда пришли.

В то время, когда шло преследование разбитых арабов, общее сражение распалось на отдельные маленькие бои и схватки. Преследовавшие, рубя и коля убегавших, расстроили собственные ряды.

И вот, когда все было кончено, на том месте, где произошла кровопролитная битва, еще бродили отдельные отбившиеся от отряда группы солдат-победителей, торопясь поскорее примкнуть к своим ушедшим в лагерь под Гомсом товарищам. Но это оказалось не таким легким предприятием: близилась ночь, темнело, а местность была такова, что в ней легко было заблудиться.

На вечерней заре по буграм и рвам брела группа из трех человек в мундирах итальянских пехотинцев «берсальеров» — один молодой офицер и два рядовых. Офицера звали Руджеро Дориа — он имел чин лейтенанта. Солдаты Раймондо Дарти и Блевио Блеви принадлежали к роте этого офицера. Все трое принимали горячее участие в бою днем и в преследовании вечером, выдержали не одну горячую схватку с нападавшими бедуинами, отбились от товарищей, потеряли дорогу и теперь блуждали по пустыне, не зная, куда идти.

— Стойте, ребята! — обратился офицер к рядовым. — Ничего не поделаешь: придется ночевать здесь! Скоро совсем стемнеет. Блуждая во мгле, мы можем наткнуться на бедуинов.

— Ничего не поделаешь! — эхом отозвались солдаты. — А только где же мы будем ночевать, синьор лейтенанта?

— Поищем, что-нибудь найдем. Посмотри-ка ты, Раймондо. У тебя глаза как у кошки: кажется, ночью даже лучше видишь, чем днем.

— Синьор лейтенанта! Вижу пещеру в скалах. Может быть, там спрячемся? — предложил солдат.

— Да, пещера подошла бы! — отозвался лейтенант Дориа. — Одно только: не занята ли она раньше нас какими-нибудь другими обитателями?

— А мы сейчас произведем разведку! — предложил второй солдат, Блевио Блеви. — Вы оставайтесь здесь, прикрывайте тыл, ваше благородие. Раймондо толстяк: он составит центр. А я в авангарде…

— Нет, так не пойдет! — ответил офицер. — Идти, так идти всем вместе. В тылу у нас неприятеля не видно. Единственная опасность может грозить именно в пещере. Лучше не разбиваться…

— Как прикажете! — согласился берсальер. — А только все-таки пустите меня лучше вперед! Вы — офицер, я — простой рядовой. Конечно, если нарвусь — для меня неприятно. Но на войне один офицер целой роты рядовых стоит… Офицера в бою беречь надо. Прикрывать хотя бы собственным телом. Я порядок знаю. Разрешите, синьор лейтенанта! Так лучше будет…

Но молодой офицер отказался согласиться с доводами бравого рядового, и потому пришлось подчиниться решению лейтенанта. Все трое, крадучись, кое-где пробираясь среди камней, ползком, прошли до того места, где в груде скал чернела дыра. Это был вход в небольшую пещеру, пол которой оказался занесенным мягким тонким песком пустыни. Опасения встретить врага в пещере не оправдались: она была пуста. Только кучка золы свидетельствовала о том, что когда-то в этой пещере кто-то разводил огонь.

Отставшие расположились на ночлег, условившись сторожить по очереди. Но не успели они задремать, как в пустыне, на том месте, где днем шел кровопролитный бой, замелькали многочисленные огоньки.

— Что это может быть, ваше благородие? — вполголоса осведомился Блевио Блеви.

— Не знаю. Надо посмотреть!

Он вынул из футляра свой великолепный полевой бинокль, кончиком платка протер стекла от пыли и стал смотреть…

— Арабы подбирают раненых! — тихо, взволнованным голосом вымолвил он. — Хотите вы, ребята, посмотреть?

Солдаты по очереди посмотрели в бинокль. Полная трагизма картина представилась их взорам: группы людей с факелами в руках бродили по пескам пустыни, время от времени поднимая одно за другим тела, усеявшие большую равнину.

— Смотрите. Женщина! — протягивая офицеру бинокль, шепотом вымолвил Раймондо Дарти. — Может быть, мать сына разыскивает…

И из его груди вырвался легкий вздох: и у него была мать… Там, далеко, за морем. Далеко от полей битв…

Снова присмотревшись в бинокль, офицер ясно увидел темную женскую фигуру, бродившую по полю смерти. И его взор затуманился.

Однако огоньки скоро погасли: уборка трупов кончилась. Воцарилось спокойствие. Только откуда-то издали чуть слышно доносился заунывный лай собак и смутный гул.

Мало-помалу усталость взяла верх над волей: итальянцы, не исключая и часового, заснули. Во сне все трое грезили о родной стороне, о ее голубых горах и ласковом море, о своих близких. А офицеру почему-то всю ночь грезилось красивое женское личико и ясные глаза с чистым девичьим взором…

Проснулись берсальеры на рассвете и, недолго думая, порешили сейчас же пуститься в путь; они знали, что их войска, разбившие арабов, намеревались вернуться к морскому берегу. Таким образом, каждый час запоздания отдалял отбившихся солдат от их товарищей и подвергал все большей и большей опасности попасть в руки арабов.

Сориентировавшись по компасу, берсальеры тронулись в путь. Через очень короткий промежуток времени они чуть не наткнулись на небольшой лагерь бедуинов, так называемый дуар из пяти или шести небрежно устроенных палаток. Население дуара, считавшее себя в полной безопасности, спало. В двух шагах от палаток на сочной лужайке лежали и дремали корабли пустыни — длинноногие верблюды породы «мехари», считающиеся лучшими бегунами. Едва завидев верблюдов, итальянцы решили завладеть тремя из них: на верблюдах гораздо легче пробираться по пустыне чем пешком.

Сказано — сделано: они подкрались к верблюдам, водрузили на них валявшиеся тут же седла, подняли животных на ноги, и пришпорив, погнали прочь от дуара. Естественно, что вся эта операция не могла пройти бесшумно: один из верблюдов принялся реветь, в дуаре проснулись люди, поднялась тревога, и бедуины погнались за беглецами. Берсальеры славятся как великолепные пехотинцы. Но наездники, да еще «мехаристы» они, надо признаться, неважные. И бедуины, которых насчитывалось до десятка, стали скоро нагонять беглецов, осыпая их пулями издали. Бой казался неравным: против троих берсальеров выступало восемь бедуинов. Но итальянцы не растерялись и, придержав своих верблюдов, начали отстреливаться. После обмена первыми же залпами сказались их умение владеть оружием, выдержка, хладнокровие: итальянцы меткими пулями осадили двух бедуинов, приблизившихся на слишком близкое расстояние.

В свою очередь пуля какого-то бедуина угодила в голову верблюда, на котором ехал Раймондо Дарти, и верблюд растянулся на песке. Солдат вылетел из седла, но, сделав прыжок, ухитрился стать на ноги. В несколько прыжков он добежал до верблюда, на котором восседал Блевио Блеви. Тот подал товарищу руку и втащил его к себе, на горб верблюда. А тем временем лейтенант, бывший отличным стрелком, двумя последовательными выстрелами сбил с верблюдов еще двух преследователей.

Однако жестокий урон, который понесли бедуины, не остановил их: с дикими криками они подскакали к беглецам и, бросив разряженные ружья, пытались сорвать итальянцев с верблюжьих горбов тонкими длинными пиками.

— Берегись! — крикнул Блеви товарищу. — Эти черти хотят проткнуть тебя пикой.

— Береги свой язык, длинноногий, — ответил Раймондо. — Они как раз загонят тебе зубочистку!

Почти одновременно грянули три выстрела — и словно ветром сорвало с седел троих бедуинов. В строю оставался только один. Но, увидев гибель своих товарищей, он круто повернул своего мехари и помчался к дуару, оглашая воздух гортанным криком.

— Здорово улепетывает! — пробормотал Раймондо, вскидывая винтовку к плечу. — Посмотрим, нагонит ли его пуля.

Да, пуля была быстрее верблюда… Она нагнала убегавшего бедуина и свалила его с седла. Падая, он запутался ногой в стремени, и верблюд поволок за собою тело, подпрыгивавшее как мяч и оставлявшее за собой кровавый след на песках и камнях пустыни.

Вышеописанная сцена разыгралась на протяжении каких-нибудь десяти или пятнадцати минут. И как-то странно и жутко было думать, что за это короткое время смерть успела погасить пламя жизни восьми человек…

Однако предаваться раздумью было некогда: надо было торопиться уйти от этого опасного места.

Целый день беглецы гнали своих верблюдов, стараясь найти следы ушедшей к морскому берегу после сражения итальянской армии. Но пришла ночь, а беглецы не нашли товарищей. Верблюды истомились и отказывались продолжать путь. Завидев небольшой овраг, дно которого было покрыто сочной зеленью, берсальеры сообразили, что здесь недалеко должна быть где-нибудь вода, — и принялись за ее поиски. Поиски эти увенчались успехом: в нескольких десятках шагов они увидели маленький каменный бассейн. Из груди скалы выбивалась тоненькая струйка кристально чистой воды.

Верблюды бросились к бассейну и пили с жадностью. Люди подставляли пригоршни под тонкую струйку и пили с не меньшей жадностью. Утолив жажду, перекусили имевшимися в походной сумке Раймондо Дарти сухарями и консервами и, забившись под скалы, заснули, не думая об опасности.

Утром первым проснулся офицер. Оставив солдат спать, он поднялся, чтобы посмотреть на верблюдов. Но когда он подошел поближе к лежавшим на лужайке животным, как из его груди вырвался крик испуга и огорчения: оба мехари были мертвы.

— Клянусь Мадонной, — пробормотал молодой офицер, — мехари отравлены. Но кто ухитрился отравить их? Каким образом?

Странная мысль пришла ему в голову: он вспомнил, что обитатели Триполиса и Киренаики не раз прибегали к отравлению колодцев по пути следования итальянских войск. Вероятно, они отравили воду и этого бассейна.

Бедные животные поплатились жизнью за коварство своих же владык…

Дориа прошел к бассейну и стал внимательно рассматривать его. Без особого труда он обнаружил на краях бассейна белые крупинки кристаллической формы. Это и был яд.

— Брр! — пробормотал лейтенант, глядя на отравленную воду. — Счастье наше, что мы пили не прямо из бассейна. Однако что же теперь делать? Ведь, без верховых верблюдов нам далеко не уйти…

И, понурив голову, он направился к тому месту, где сладким и крепким сном спали неразлучные друзья — толстый Раймондо Дарти и длинноногий Блевио Блеви.

Глава II. В плену у арабов

Мертвые пески пустыни. Песчаные бугры. Каменистые овраги здесь и там, на дне которых словно пятна ржавчины — лужицы застоявшейся во впадинах воды. И здесь и там из-под пелены песка выглядывают острые зубцы скал, как обглоданные кости. Едва взошло солнце, как сейчас же побледнело, будто выгорев от зноя, голубое небо. Мириадами раскаленных стрел падают на землю солнечные лучи. Дрожит и переливается воздух на горизонте. И так трудно дышится в эти часы зноя…

Три берсальера проблуждали добрую половину дня, поминутно сбиваясь с пути, теряясь среди хаоса холмов и оврагов. Зной совершенно измучил их. Последние остатки провизии исчезли. Их терзала жажда. А они брели и брели, ища выхода из пустыни.

Около полудня они оказались в местности, имевшей несколько иной, не столь мертвенный характер: здесь проходил небольшой горный хребет, и в долинах меж скал ютилась бархатистая зелень, а местами виднелась даже маленькая рощица из финиковых пальм или крошечное поле, засеянное просом.

Местность казалась незнакомой офицеру и его спутникам, но, напрягая память, лейтенант Дориа все же находил кое-какие обрывки воспоминаний и думал, что, идя вдоль хребта прямо на север, можно будет выйти на заброшенную старинную караванную дорогу, направлявшуюся к береговой полосе. Стоит найти эту дорогу, а там где-нибудь откроются и следы того пути, по которому шла походом итальянская армия, разгромившая вчера арабов.

Нужда учит изобретательности: солдаты с ловкостью кошек забирались на корявые стволы финиковых пальм, попадавшихся по дороге, и набрали порядочный запас полузрелых, но все же пригодных к употреблению в пищу фиников. Финики оказались достаточно сочными, и их мякоть до известной степени утоляла жажду, мучившую беглецов. А главное, бедных берсальеров поддерживала надежда скоро примкнуть к своим. И они шли и шли.

— Что это такое? — остановился, прислушиваясь, лейтенант Дориа. Откуда-то издали донесся странный звук, напоминавший слабый раскат грома.

Солдаты тоже прислушались. Странный звук повторился и на этот раз был как будто сильнее, ближе.

Блевио Блеви, не упускавший случая подразнить товарища, глубокомысленно сказал:

— Я, признаться, думал, что это у нашего толстяка в животе урчит с голодухи!

Раймондо Дарти отпарировал немедленно:

— А я думал, что это в пустой башке длинноногого ветер воет!

— Будет вам браниться! — остановил их офицер. — Во всяком случае эти звуки говорят о близости какого-то живого существа. Надо держаться настороже.

Четверть часа спустя беглецы добрались до гребня скалы и, утомившись, присели, или, правильнее сказать, прилегли в тени скалы на краю маленькой живописной долины. Прошло еще несколько минут, и отличавшийся дальнозоркостью Раймондо встрепенулся:

— Я видел человека! — заявил он. — Это — араб. Он пробирается среди скал по тропинке, чтобы спуститься в долину!

— Нам надо постараться захватить его, — вполголоса отозвался лейтенант. — По доброй воле или по принуждению, но он должен стать нашим проводником. Давайте спрячемся получше, чтобы идущий не заметил нас раньше времени и не сбежал.

Сказано — сделано: берсальеры залегли за гребнем в таком месте, откуда они могли наблюдать всю долину, не будучи сами видимы. Через некоторое время среди скал противоположного ската долины показалась человеческая фигура: это шел неряшливо одетый пожилой араб, вооруженный парой длинноствольных старинных пистолетов и увесистой дубиной. Шел он быстро, спокойно, уверенно, видимо, зная здесь каждую пядь земли и не боясь никакой опасности.

— Странно! — пробормотал Раймондо Дарти на ухо офицеру. — Я и еще кое-что видел, ваше благородие.

— Что такое? — осведомился офицер.

— Какое-то грязно-желтое пятно там, в кустах над тропинкой, по которой идет араб.

— Померещилось тебе, должно быть. Я все время смотрел туда в бинокль и никакого пятна не видел…

— Нет, право же. Да вот оно, это самое пятно. Только… только оно движется. Ползет, ползет… Уф! Что это такое?

Громовой раскат огласил мирно дремавшую долину. Что-то мелькнуло в кустах, прянуло. Араб, уже спустившийся на дно долины, взвизгнул, прыгнул в сторону и с изумительной быстротой побежал, делая зигзаги, в ту сторону, где за гребнем скалы сидели в засаде итальянцы. Но вылетевшее из кустов желтое пятно было быстрее араба. Оно еще раз мелькнуло в воздухе и упало рядом с убегавшим человеком.

— Лев! — крикнул, вскакивая, Раймондо Дарти.

Да, это был царь пустыни — огромный лев с косматою гривою. Должно быть, вчерашний грохот сражения выгнал его из его далекого убежища, и он забрел сюда в поисках добычи.

В исходе борьбы между львом и человеком сомневаться нельзя…

Лев ударил лапою бегущего араба. Удар пришелся не по телу беглеца, а только по развевающейся поле его «баракана», или бурнуса. Но и этого было достаточно для того, чтобы араб свалился на землю и лежал, не смея пошевельнуться, позабыв о заткнутых за пояс пистолетах.

Бормоча слова молитвы, он ожидал последнего, смертельного удара.

— Стреляйте, молодцы! Цельтесь получше, — скомандовал лейтенант Дориа, вскидывая к плечу свою винтовку.

Живая цель была видна отлично, берсальеры были отменными стрелками, и ни одна из выпущенных ими пуль не пролетела мимо. Лев, получивший сразу три раны в тот момент, когда он готовился ударом когтей разорвать горло арабу, злобно рыча подпрыгнул, как подброшенный невидимой пружиной. И еще три пули впились в его могучее тело, причем одна из них попала в его голову. И царь пустыни свалился, как мешок, в двух шагах от неподвижного от ужаса араба. Поднялся араб только тогда, когда на дно долины к нему спустились спасшие его от ужасной смерти итальянцы. Осыпая их изъявлениями своей пылкой благодарности, араб с плачем ловил их руки, целовал полы их одежды и на ломаном итальянском языке заявил, что отныне он — раб и слуга итальянцев.



— Ну, в рабах мы не нуждаемся! — прервал его словоизлияние молодой офицер. — А вот услугу, и услугу серьезную, ты можешь нам оказать. Видишь ли, в чем дело…

Лейтенант Дориа вкратце рассказал спасенному арабу все происшествия вчерашнего дня и закончил свою краткую речь:

— Помоги нам добраться до итальянского лагеря — и я дам тебе три золотые монеты в награду.

Глаза араба заблестели.

— О эфенди! — вскричал он. — Твое великодушие выше самых высоких гор. Три золотые монеты! О, какое счастье для твоего верного слуги, Али-бен-Али, смиренного сенуссиста! Но я готов и даром отвести вас в итальянский лагерь: ведь вы спасли мою жизнь. Идемте же!

Не имея основания не доверять человеку, обязанному им своим спасением, итальянцы пошли по тем тропинкам, которые указывал им словоохотливый Али-бен-Али, сенуссист, то есть член таинственной мусульманской религиозно-политической секты, весьма распространенной в Северной Африке, особенно в Триполи и Киренаике.

— Здесь, эфенди, вы можете отдохнуть и подкрепиться! — заявил им Али-бен-Али, приведя их к маленькой рощице, в центре которой стояла неуклюжая палатка. — Это жилище мое. Но оно принадлежит вам со всем моим имуществом. А я — раб и слуга ваш. Я беден, но честен. Все мое — ваше… Насыщайтесь и отдыхайте, ночью я проведу вас в лагерь ваших друзей.

Из каких-то тайников он вытащил ломти черствого хлеба в форме лепешек и пригоршню сушеных фиников.

— Отдыхайте без опасений! — продолжал сенуссист. — Сюда не может заглянуть ни один из врагов ваших, ибо место это под покровительством нашего ордена. На всякий случай я пойду посмотреть, не грозит ли вам какая-нибудь неожиданная опасность.

Раймондо и Блевио, насытившись, сейчас же отдались сну. Но к офицеру сон не шел. В его душе поднялось неясное чувство тревоги и мешало предаться отдыху.

«Куда ушел араб? — думал офицер. — Не таится ли тут что-нибудь? Можно ли ему доверять? Нет, осторожность не мешает…»

Мелькнула у него мысль разбудить солдат и поделиться с ними своими опасениями. Но при взгляде на мирно спящих молодцов у офицера защемило сердце.

— Пусть спят! — пробормотал он. — Я буду бодрствовать и за них и за себя.

Он потихоньку выбрался из-под палатки и принялся обследовать местность, ища, куда девался гостеприимный хозяин Али-бен-Али.

Чуткий слух его уловил как будто звук человеческих голосов, шедший из чащи кустарников в нескольких шагах от палатки. Дориа припал к земле и пополз к кустам.

Инстинкт не обманул его: в кустах были люди. Двое были незнакомы лейтенанту, третьим был сам Али-бен-Али. И когда офицер приблизился на такое расстояние, что мог слышать каждое слово беседующих арабов, Али-бен-Али начал говорить:

— Итак, по рукам, братья? Одна доля добычи мне, вторая доля вам. Согласны?

— Ты — вор и грабитель! — ворчливо отозвался один из незнакомых арабов. — Доли всех трех должны быть равны. Но на этот раз я согласен. Только волшебное стекло офицера должно принадлежать мне: пусть им забавляются мои жены.

— А мне — машина времени, которая делает «тик-так», — вмешался второй араб.

— Вы — шакалы. Вы гниющая падаль! — с гневом отозвался Али-бен-Али. — Но вы мне нужны, и я согласен отдать вам и волшебное стекло, и часы, подавитесь вы ими. Итак, сейчас мы прокрадемся в палатку, набросимся на спящих и…

Гнев на предателя заставил лейтенанта Дориа потерять самообладание. Он выхватил свой револьвер и нажал спуск. Но гнев плохой советчик — пуля его только скользнула по лбу ближайшего араба. И прежде чем офицер успел сообразить, что происходит, огромная тяжесть свалилась на него: гибкий как змея Али набросился на него и выбил револьвер из его рук. Во мгновение ока офицер был связан по рукам и по ногам.

Бросив его в кусты, арабы направились к палатке, с тем чтобы захватить и солдат. Сопротивления они не ожидали: Али-бен-Али успел запрятать ружья беглецов… Но арабов ждало горькое разочарование: в палатке солдат не было. Они провалились словно сквозь землю.

— Христианские псы успели бежать! — ворчал Али-бен-Али. — Наш заработок значительно уменьшился, о братья!

— Не так уж значительно! — утешал его один из товарищей. — То ведь были простые редифы, аскеры. А у нас в руках — офицер. А турки платят щедро не за рядовых, а за офицеров.

— А как мы доставим в турецкий лагерь этого пленного шакала, думающего, что он лев? — осведомился Али.

— Потащим его по очереди на себе! — предложил второй араб. — Ведь гяуры хитры: если мы развяжем его ноги, чтобы он шел, — он придумает какую-нибудь хитрость и убежит.

Поспорив еще некоторое время по вопросу о разделе добычи, арабы пришли к соглашению. Один из них взвалил связанного офицера к себе на плечи, другие вооружились ружьями, отобранными у итальянцев, и шествие тронулось, направляясь к лагерю турецких войск, отстаивавших последние владения турок в Африке.

Глава III. Погоня арабов

— Толстяк! Вставай! Нашего командира убили проклятые арабы!

— Врешь, длинноногий! Быть не может! Где мое ружье? Ты его спрятал, что ли?

— Дурак ты! Где мое ружье, хотел бы я знать? Уж не вздумал ли ты подшутить надо мною, спрятав его? От тебя станется.

Так препирались солдаты, разбуженные выстрелом из револьвера лейтенанта Дориа. Но их спор длился всего несколько секунд. Поняв, что ружья украдены и что поэтому вступать в бой с вооруженными арабами немыслимо, берсальеры пришли к другому решению и, действительно, словно сквозь землю провалились, спрятались среди хаоса камней. Из своего нового убежища они видели, как арабы обыскивали опустевшую палатку и как потом, вытащив из кустов связанного лейтенанта Дориа, понесли его куда-то.

— Куда они потащили нашего командира? — задал товарищу вопрос Раймондо Дарти.

— Не иначе как к туркам. А что?

— Да то… Что же мы-то должны теперь делать? Неужели допустить, чтобы нашего командира эти предатели продали туркам? Мы должны освободить его!

— Гм! Легко сказать, а как это сделать?

— Посмотрим, подумаем. Во всяком случае — надо следить за ними. Идем, что ли?

— Известно, идем.

И, перебегая от камня к камню, переползая от куста к кусту, верные солдаты последовали за уносившими лейтенанта Дориа хищниками. Иной раз они подбирались настолько близко, что стоило арабам обернуться, и они могли бы заметить преследователей. Но Али и его спутникам Бени-Джебелли и Эль-Бахшану и в голову не приходило, что солдаты так близко: арабы были погружены в свои препирательства из-за раздела ожидаемой премии за поимку итальянского офицера, а попутно обменивались разными новостями.

— Можно было бы еще на одном деле хорошо заработать, — мечтал Али-бен-Али.

— Это каким же образом? — заинтересовались оба его спутника.

— Если бы ограбить дуар, в котором живет шейх Иза-эль-Магри…

— Веревку на шею можно заработать! — с неудовольствием ответил Бени-Джебелли. — Турки все еще надеются переманить на свою сторону этого старика.

— Да, Осман-паша не хочет с ним ссориться, — подтвердил Эль-Бахшан.

— Хо-хо! — захохотал во все горло Али. — Очень много вы смыслите в высокой политике, братья осла, отцы верблюда! Ха-ха!

— А кто украл у старого шейха его красавицу дочь, Марику, одевающуюся, как одеваются глупые женщины кяфиров?[1]

— Бедуины, надо полагать! Хотят получить выкуп: шейх-то ведь страшно богат. Он, говорят, умеет делать золото. Возьмет горсть песку, подольет туда какой-то жидкости, поставит на огонь — и получает готовый слиток золота.

— Бедуины? Ха-ха! — заливался Али. — Почему не инглизы или московы? Прилетели на механической птице, спустились в саду шейха и похитили «розу оазиса Рамла»… Ха-ха-ха… Эх вы, сыновья крокодила и внуки дохлого осла! Марику похитил сам Осман-паша! И он держит ее в своем лагере. И я видел красавицу. Своими глазами видел… Тоскует, голубка. Осман-паша, будь он помоложе, — он бы утешил ее… Ха-ха-ха…

Лейтенант Дориа, «ехавший» на спине одного из арабов, слышал эти разговоры и, будучи знаком с арабским языком, понимал почти каждое слово. Его мозг машинально запоминал услышанное, но думалось офицеру о другом: о том, что теперь его собственная игра проиграна безнадежно, что он в плену у турок. А плен у турок — это сплошной ужас, ибо они, как дикари, подвергают своих пленных всяческим оскорблениям и издевательствам.

Душа молодого офицера не хотела мириться с этим положением. Он думал и передумывал на тысячу ладов, изыскивая способы побега и освобождения. И при этом вспоминал своих двух товарищей — солдат своей роты, толстяка Раймондо Дарти и длинноногого Блевио Блеви. О том, что солдаты спаслись, лейтенант знал из препирательств арабов.

«Счастливцы! — не без горечи думал офицер. — Вот, они свободны и, может быть, таки доберутся до полка. А я в плену…»

В этот момент он случайно повернул голову назад, и взор его упал на только что пройденную тропинку. И сердце Дориа забилось радостно: он увидел, вернее он угадал, две человеческие тени, змеями скользившие по следам арабов. Это были Раймондо Дарти и Блевио Блеви… Верные солдаты не покинули своего командира в беде.

Надежда на освобождение ожила в измученной душе офицера.

Вечером арабы, захватившие лейтенанта Дориа в плен, встретились с целою шайкою одноплеменников. Офицер привлек всеобщее внимание. Интерес к нему был настолько велик, что вся шайка решилась последовать за Али в турецкий лагерь.

— Гяура будут жечь на медленном огне, потом с него сдерут кожу, выколят ему глаза, вырвут ногти, а уже потом разрубят на куски его поганое тело, — с восхищением передавали сыны пустыни один другому предположения об участи, ожидавшей пленника.

— Да, да! И мы пойдем к туркам, чтобы насладить взоры наши зрелищем мук кяфира…

На ночь кортеж остановился в каком-то уади под открытым небом. Пленника накормили полусырою бараниною и поместили на ночлег в небольшой выбоине в скале, поставив двух арабчат сторожить его. Все остальные расположились в стороне, у весело пылавших костров. Али-бен-Али и его спутники были героями дня, и остальные с глубоким вниманием выслушивали их рассказы о самых фантастических подвигах, ими будто бы содеянных.

Интерес к россказням был настолько силен, что и арабчата-часовые не выдержали: покинули порученного их надзору пленника и присоединились к остальным.

Дориа не спал: он ждал помощи со стороны верных солдат. И ожидания не обманули его: около полуночи Раймондо и Блевио подползли к тому месту, где лежал их пленный командир и разрезали его узы.

Перед рассветом Али-бен-Али пришел проведать пленника, обнаружил его отсутствие и поднял на ноги весь лагерь своими ругательствами и проклятиями.

Повинные в бегстве часовые арабчата клялись и божились, что пленника украл сам шайтан. Но Али-бен-Али не удовлетворяли эти объяснения, и он требовал, чтобы мальчишек тут же удавили. За мальчишек вступился их отец, его сторону приняли иные из бедуинов. Едва не разыгралась схватка. Но потом все утихло: порешили, что беглец не мог уйти далеко и что его можно будет отыскать в окрестностях. И сейчас же бросились на поиски.

Искали беглеца и пешие и конные. Всех соблазняла перспектива получения богатой награды за доставление офицера-кяфира в турецкий лагерь.

Но где же были наши знакомцы?

Они опять блуждали по пустыне. Впрочем, было бы не совсем справедливым называть эту местность пустыней: на географических картах она обозначена именем оазиса Слиттен. Оазис занимает обширное пространство и, собственно говоря, состоит из целой группы отдельных оазисов.

Блуждая, на рассвете беглецы едва не попались рассыпавшимся повсюду арабам: скрываясь среди камней, они видели, как мимо них пронесся целый отряд бедуинов, среди которых были и Али-бен-Али со спутниками.

Переждав, покуда отряд проехал мимо, беглецы бросились бежать в противоположную сторону. На их пути оказалась группа построек с садом, окруженным каменной стеной. Это был совсем культурный уголок.

— Я знаю, — воскликнул Дориа, — я знаю, где мы находимся. Здесь — поместье шейха Иза-эль-Магри, дружественно расположенного к нам, итальянцам. Ребята, рисковать так рисковать. Спасенья все равно нет. Попытаем счастья…

Солдаты ответили в один голос, что они последуют за своим офицером хотя бы и в ад. И все трое перемахнули через стену усадьбы. Едва они сделали несколько шагов по роскошному саду, как оказались лицом к лицу с высоким благообразным седобородым человеком в традиционной богатой арабской одежде. Это был известный шейх Иза-эль-Магри, один из богатейших людей в турецких владениях в Африке, владелец огромных пространств земли и больших фабрик для выделки восточных ковров в Дерне.

Долгих объяснений не понадобилось: старик радушно принял беглецов и обещал им позаботиться о том, чтобы доставить их в итальянский лагерь при первой возможности.

— Покуда же, — добавил он, — здесь, в усадьбе, у меня для вас готово надежное убежище в подземелье, о существовании которого никто, кроме меня, моей дочери и моего верного слуги Ассифа, не знает. Смотрите, где вы будете спрятаны, если бы случилось, что сюда нагрянут турки или арабы!

И он указал на одну казавшуюся массивною колонну, подпиравшую потолок. На самом деле колонна была полою внутри. Часть ее стенки держалась на шарнирах, образуя своего рода дверь. Когда эта дверь была открыта, внутри оказался винтовой ход в недра подземелья.

Едва старый шейх успел показать гостям устройство тайника, как у ворот усадьбы послышались конское ржание и крикливые голоса. Вбежавший слуга сообщил шейху:

— О эфенди. Известный разбойник Али-бен-Али с целою сотнею товарищей прискакал сюда.

— Что нужно этим людям? — заволновался старик.

— Они говорят, что какой-то пастушонок видел, как в твой сад проникли на рассвете гяуры. Они требуют, чтобы ты их выдал!

— Прячьтесь, господа, в подземелье, — сказал старый шейх своим гостям, — я сумею отделаться от этой банды разбойников.

Беглецы не заставили просить себя долго и нырнули в подземелье. Тем временем тяжелые удары прикладами ружей уже сыпались на массивные ворота усадьбы, и темные фигуры пришельцев перескакивали через стену, отгораживавшую сад Изы-эль-Магри.

— Впусти этих людей, Ассиф! — распорядился шейх.

Через минуту шайка вооруженных грабителей ворвалась в роскошный дом шейха. Во главе их был Али-бен Али.

— Что вам нужно? — обратился к ним старик.

— Мы пришли предупредить тебя об опасности, — ответил Али.

— О какой опасности? — насторожился Иза.

— Мы гонимся за тремя кяфирами. Это бесчестные люди, это злые шакалы…

— Какое мне дело до них? — пожал плечами шейх.

— Но мы видели, как они перелезли через забор твоего сада. Они скрываются здесь!

— Ищите, если это вам только не приснилось! — сказал шейх.

Бедуины рассыпались по дому и саду. Испуганная прислуга разбежалась. Поиски не дали никаких результатов. Тогда взбешенный Али набросился на старого шейха и, грозя ему ятаганом, кричал:

— Ты сам стал кяфиром. Ты — колдун. Говори, куда ты спрятал гяуров, твоих приятелей… Ты — изменник и предатель. Турки повесят тебя!

— Уйди из дому моего, крикливый ишак! — ответил с достоинством шейх. — Ты пользуешься тем, что я стар и дряхл и что слуги мои — трусы…

Али не выдержал и ударил старого шейха по голове эфесом ятагана. Старик упал как подкошенный. Но его падение испугало и отрезвило бедуинов: они набросились на Али, упрекая его. Минуту спустя усадьба опустела.

Глава IV. В гробнице святого

Когда разбойники с сенуссистом Али покинули усадьбу, верный слуга старого шейха по имени Тайар Ассиф, привел в чувство своего господина, упавшего в обморок от полученного удара.

— Господин! — сказал он. — О, дорогой господин! Наши дела плохи. Эти собаки только притворились, что они ушли: они расположились лагерем в окрестностях усадьбы, расставили часовых вокруг, и я слышал, они сговаривались ночью нагрянуть сюда и взорвать стены. Они подозревают, что ты спрятал итальянцев в каком-нибудь тайнике в толстых стенах. Что нам делать, господин?

— Бежать, — ответил шейх. — Мой дом обречен на гибель. Но у меня много других домов… Мы удалимся отсюда на ту территорию, где итальянцы уже справились с турецким сопротивлением.

— А как же мы сможем убежать, господин?

— Через подземелье, в котором спрятаны итальянцы. Там есть потайной ход, который выводит в пустыню в окрестностях марабута.[2] Но раньше, чем бежать, надо приготовиться к бегству. Тащи сюда оружие, патроны, припасы.

Тайара не пришлось понукать: через минуту старый шейх спустился в подземелье, неся с собою четыре магазинных винтовки с достаточным количеством патронов и пару мешков с припасами. В двух словах он объяснил критическое положение дел беглецам и предложил им попытать счастья в новом бегстве.



— А ты, благородный хозяин наш, что ты будешь делать? — осведомился Руджеро Дориа.

— Я бегу с вами! — ответил Иза-эль-Магри. — Мне нечего больше тут делать. Я потерял надежду отыскать то, что мне дороже всего в жизни, — мою загадочно исчезнувшую дочь.

— Марику? — воскликнул лейтенант.

— Да, Марику, — ответил удивленный старик. — Откуда ты знаешь имя моей несчастной дочери?

— Я знаю не только ее имя, я знаю, кто ее похитил, — сказал взволнованный офицер. — Слушай, что я знаю! — И он рассказал, что узнал из разговоров арабов об участи Марики.

— Так она в руках у Осман-паши? — застонал старый шейх. — О, Аллах, Аллах. Когда же преисполнится мера долготерпения твоего, и когда покараешь ты этих гиен, называющих себя турками?! Но нам надо бежать, бежать! Теперь, когда я знаю, куда исчезла моя дочь, вновь возродилась надежда моя. Я богат. Вы влиятельны. Я помогу вам спастись, вы поможете мне вырвать мою дочь из когтей Османа-паши. Союз на жизнь и на смерть предлагаю я вам!

— Союз на жизнь и на смерть! — откликнулся живо офицер.

Перед бегством старый шейх переоделся: он сбросил с себя арабский костюм, рассчитанный на спокойные, медленные движения, и надел черный сюртук, а на голову — красную феску. В таком виде он походил на турецкого комиссариатского чиновника…

Подземелье, в котором прятались беглецы, имело немало тайников. Одним из них был длинный подземный путь, которым и воспользовались пятеро беглецов. Заканчивалось это подземелье почти на границе между оазисами Рамла и Храра, или Грара, в нескольких сотнях саженей от полуразрушенного «марабута», или могилы одного из бесчисленных турецких святых.

Выход из подземелья находился в маленькой рощице и был скрыт каменною глыбою, которая, однако, отодвигалась без особенного труда.

Выбравшись из подземелья на свет Божий, беглецы вздохнули свободнее. Неразлучные друзья-солдаты немедленно стали препираться.

— Ну, толстяк, — сказал один из них другому, — молись Мадонне. Я думал, что тебе с твоим брюхом не протискаться по подземелью.

— Молись и ты, длинноногий, — огрызнулся второй. — А я думал, что ты себе ходули там переломаешь.

В это время Тайар Ассиф, замешкавшийся позади, испуганно вскрикнул:

— Нас заметили. Нас преследуют!

В самом деле, вокруг беглецов стали свистеть пули, а потом донеслись и звуки далеких выстрелов: бедуины сторожили все окрестности и теперь осыпали беглецов выстрелами.

— Куда деваться? — тревожно осведомился Дориа.

— В строение марабута, — ответил, оглядываясь, шейх. — Оно занимает вершину холма, господствует над окрестностями, и, засев там, мы будем в сравнительной безопасности.

— Да, конечно, — отозвался озабоченно лейтенант. — Но хорошо, если само здание марабута не занято? А если….

И словно в ответ на его вопрос группа вооруженных людей в белых бурнусах выскочила из дверей марабута навстречу беглецам.

— Береги брюхо, толстяк!

— Береги ноги, тонконожка!

Препирающиеся солдаты вскинули ружья. Тайар и шейх последовали их примеру. Четыре выстрела — и четверо из нападающих свалились в траву у марабута.

Откуда-то сбоку послышался яростный крик: трое арабов с ятаганами сослепу мчались на беглецов.

Солдаты были заняты тем, что стреляли по обитателям марабута. Ружье Тайара закапризничало. Но лейтенант Дориа держался начеку. Хладнокровно измерив глазом расстояние, отделявшее его от группы новых врагов, он поднял полученный им в подарок от шейха великолепный маузер.

— Бах-бах-бабах…

Словно ветром сдуло всех троих арабов…

— К марабуту! Целься спокойнее! — приказал офицер заторопившимся солдатам. — Не допускайте врагов запрятаться в самом здании.

— Не допустим! — отозвались в один голос солдаты.

Обитатели марабута, встретивши жестокий отпор, торопились убраться под прикрытием стен. Но теперь им приходилось не сбегать вниз, а подниматься по довольно крутым склонам холма. И их белые фигуры четко вырисовывались на склоне этого холма, на фоне зелени, представляя великолепную мишень.

Один за другим гремели выстрелы из ружей берсальеров. Одна за другою падали белые фигуры и оставались там, где упали…

Двое арабов ухитрились, прыгая, как зайцы, добраться почти до порога спасительной двери. Но когда они готовились нырнуть уже внутрь марабута, берсальеры меткими выстрелами уложили и их.

— А ты недурно стреляешь, толстяк! — сказал его товарищ.

— Не хуже тебя, длинноногий! — огрызнулся толстяк.

Минуту спустя беглецы пробежали по холму и очутились внутри марабута. Очень быстро они забаррикадировали массивную дверь всем, что подвернулось под руку, и разместились в здании марабута, как в крепости.

Окна марабута, а еще более обильные щели в его старых стенах представляли прекрасные бойницы. Пользуясь ими, беглецы дружным огнем отогнали приближавшихся к марабуту бедуинов.

Осмотрев внутренние помещения марабута, Руджеро Дориа сказал старому шейху:

— Не знаю, как мы будем выбираться отсюда, — но продержаться здесь мы можем достаточно долго, если только арабы не раздобудут у своих приятелей-турок парочку пушек…

На самом деле, марабут давал надежное прикрытие… укрывшимся в нем людям. Относительно припасов и воды тоже можно было не беспокоиться: бедуины, занимавшие марабут, натащили сюда достаточно сухарей, маисовой муки и сушеных фиников, а в углу стояло два огромных кувшина со свежею водою.

Сам марабут представлял собою здание в несколько помещений. Тайар Ассиф занялся обследованием этого здания и через четверть часа прибежал, испуганный, с докладом шейху:

— О господин! Здесь, в подземелье, есть кто-то. Это пленник бедуинов. Он страшно стонет!

Руджеро заинтересовался. Весь гарнизон, пользуясь перерывом в военных действиях, спустился в подземелье марабута, и там, при слабом и неверном свете, проникавшем в какую-то щель в стене, пришельцы увидели распростертую на полу женскую фигуру. Женщина слабо стонала.

Мгновенно солдаты разрезали веревки, которыми она была связана. Шейх бережно снял с ее головы закутывавшую ее лицо ткань и вскрикнул душераздирающим голосом:

— Аллах милосердный! Это Марика! Это моя дочь, Марика. Очнись, родная! Это я. Это твой отец. Очнись же, дорогая моя!

Но оставим на некоторое время наших героев и обратим взор в другую сторону.

Как раз в то время, когда беглецы занимали марабут, на море, возле мыса Аджезира, разыгрывалась трагическая сцена: итальянский миноносец, назначенный для преследования сильно развитой контрабанды оружия, обследовал берега. Была буря. Суденышку приходилось держаться крайне осторожно, потому что место было весьма опасное: оно изобиловало отмелями и быстрыми течениями.

Приближаясь к мысу Аджезира, миноносец заметил быстро уплывавшую одномачтовую барку, показавшуюся подозрительной, и принялся ее преследовать. Преследование оказалось нелегким: барка была мелкосидящим судном и смело ныряла в тех водах, куда глубокосидящая миноносец заходить не смел. Поэтому барке удавалось довольно долго уходить от преследователя. Смело приблизившись к отлогому берегу, барка стала выбрасывать в воду многочисленные ящики и бочонки. Это был привезенный из Египта богатым торговцем Мукдаром-эль-Гамма и его сыном Мизрою контрабандный груз сабель, штыков, ружей, револьверов и патронов, предназначенный для арабо-турецких сил Киренаики и Триполитании.

Когда трюм барки был опорожнен, миноносец, приблизившийся на пушечный выстрел, послал в барку гранату. Снаряд не попал в суденышко, но взрыв гранаты вызвал огромную волну, которая опрокинула барку. Увидя, что барка тонет, миноносец ушел.

Экипаж под руководством капитана и владельца затонувшей барки принялся вытаскивать выброшенный в воду груз, что требовало немало труда, но не представляло особых затруднений. В каких-нибудь два или три часа все сплошь ящики, и бочонки, и бочки были вытащены благополучно на берег.

Мукдар-эль-Гамма послал двух человек из экипажа на побережье — известить шейха Каждара, одного из соратников младотурок, о том, что он, Мукдар-Эль-Гамма, благополучно доставил военный груз и что Каждар может явиться за получением.

В ожидании Каждара старик-контрабандист уселся на одном из ящиков с револьверами и ворчливо выговаривал Мизре за то, что тот не принял должного участия в спасении груза.

— Чем у тебя голова набита? — ворчал старик сердито. — Чем твои мысли заняты? Ты совсем как сонный, или как пьяный гяур бродишь, с тех пор как побывал в гостях у моего двоюродного брата Изы-эль-Магри да насмотрелся на эту куклу, его дочку, которая, позабыв законы благоприличия, ходит с открытым лицом и одевается, как кяфирка…

Лицо молодого контрабандиста густо покраснело. Не замечая этого, старик продолжал:

— Иза-эль-Магри тянется к гяурам… Не одобряю. Во-первых, у всех гяуров Аллах разум отнял, превратив их в идиотов. Во-вторых, все они развратны. В-третьих, все они бесчестны. Знаешь ли ты хоть одного гяура, который умел бы честно держать данное слово? То-то и есть… Нет, я араб и арабом умру. И если иногда мне приходится иметь дело с гяурами, то я берусь за это дело с истинным отвращением: только для того, чтобы обмануть гяуров. Потому что они — враги ислама… Но иметь серьезные дела я предпочитаю только с единоверцами. Например, с достопочтенным шейхом Каждаром… Да вот, кстати, и он. Бери всегда пример с него, сын мой! Это великий человек и верный мусульманин…

В самом деле, к берегу прибыл большой отряд бедуинов, во главе которых был шейх Каждар.

Увидев груду ящиков и бочонков на берегу, Каждар увидел и полузатонувшую барку.

— Ну, что ты привез сегодня? — обратился он к контрабандисту. — Не этот ли хлам?

И он показал в сторону ящиков и бочонков. Мукдар вспыхнул:

— Хорош хлам! — закричал он. — Я заплатил за него двадцать тысяч франков. И если ты, шейх, не дашь мне за него тридцати тысяч, я…

— Что ты сделаешь с ним? — иронически улыбаясь, осведомился Каждар.

— Я погружу его обратно на борт моей барки и…

— А где твоя барка? — полюбопытствовал Каждар. — Кажется, она немножко напилась воды и легла отдохнуть. Но покажи, что ты привез. Эй, слуги! Разбивайте ящики.

Слуги принялись разбивать ящики и извлекать оттуда ружья, револьверы, штыки и сабли.

— Где ты достал все это ржавое железо? — полюбопытствовал Каждар.

— Что? Ты называешь этот драгоценный товар ржавым железом? — чуть не задохнулся контрабандист. — Аллах! И у тебя не отвалится язык…

— Смотри, чтобы у тебя не отвалилась голова! — прикрикнул на него Каждар. — Говори, сколько ты хочешь за этот мокрый хлам.

— Тридцать тысяч. Да еще, как условлено, за потерю моей барки десять тысяч. Всего сорок тысяч.

— Чего — сорок тысяч?

— Франков!

— А не хочешь ли сорок тысяч палочных ударов, старый мошенник? Сорок тысяч франков за железный лом?! Хочешь, бери за все пятнадцать тысяч. А нет…

— Сорок, и ни сантима меньше.

— Сейчас! Получи задаток.

И Каждар неожиданно выстрелил из револьвера чуть не в упор в контрабандиста. Пуля пронеслась мимо, но испуг свалил торговца с ног. Покуда он барахтался, слуги Каждара с поразительной быстротой стали утаскивать с места спора привезенное оружие и припасы.

— Разбой! — вопил вне себя ограбленный контрабандист. — Аллах! Грабеж! Обман!

Экипаж потонувшей барки попытался было оказать грабителям сопротивление, защищая добро своего капитана. Но нескольких выстрелов, пушенных в воздух, оказалось достаточно, чтобы разогнать их. Через полчаса весь груз, привезенный контрабандистами, был унесен. Экипаж барки присоединился к грабителям. На опустевшем берегу валялись только разбитые доски ящиков и бочонков. Волны играли затонувшею баркою. Мукдар-эль-Гамма и его сын Мизра бродили среди обломков. Мукдар сыпал проклятья на голову разбойника и грабителя Каждара и бормотал:

— Лучше с самым плохим кяфиром дело иметь, чем с этими собаками!

— Пойдем, отец! — потянул его за рукав Мизра.

И они побрели по берегу…

Глава V. Контрабандисты

Ограбленному контрабандисту Мукдару-эль-Гамма и его сыну Мизре посчастливилось: они благополучно добрались до арабо-турецкого лагеря и были радушно приняты командовавшим соединенными войсками этого района турецким генералом Османом-пашою.

Узнав о грабеже, произведенном шейхом Каждаром, Осман вспылил не на шутку: он ценил услуги, которые оказывал ему смелый контрабандист, столько раз из-за доставки оружия из Египта рисковавший собственною жизнью.

— Да, вот как поступают арабские шейхи! — кричал вне себя Осман-паша. — Изволь тут бороться с итальянцами! Одни тянут к итальянцам и готовы хоть сейчас присягнуть им на верность, другие разбойничают и грабят верных турецкому знамени людей. Все рушится, все падает… Наше дело, кажется, проиграно безнадежно…

Немного успокоившись, паша обратился к гостям со словами:

— Дело с Каждаром я улажу! Наказать его я не могу: он может из-за обиды сейчас же перейти на сторону руми…[3] Но плату свою вы получите полностью: наши друзья-немцы щедро снабжают нас деньгами для борьбы с проклятыми руми… Но и вы, друзья, должны оказать мне посильную помощь в одном очень для меня важном деле. Вы ведь ближайшие родственники шейха Изы-эль-Магри?

— Я его двоюродный брат, — поторопился заявить контрабандист.

— Иза пользуется большою популярностью. На его стороне многие поселки. Население этих поселков все перейдет к итальянцам, если Иза перейдет в их лагерь. Я мог бы арестовать Изу, который питает симпатии к завоевателям, но это может привести к потере нескольких племен. Поэтому Изу надо удержать во что бы то ни стало у вас — но не силою, а уговорами. Я и то пустил в ход одно достаточно рискованное средство: приказал верным агентам похитить дочь Изы, Марику. Она в моих руках…

— Марика в твоих руках? — вскочил, сверкая глазами, Мизра.

— Да. Что с тобою? Успокойся! Я не намерен причинять зла девушке. Просто она играет роль заложницы. Ее плен обеспечивает верность ее отца. Из-за похищенной девушки колеблющиеся племена не отпадут… Держа в своих руках Марику, я могу воздействовать на Изу: он за освобождение дочери согласится дать клятву верности. Это все, что мне надо… Но нужны еще посредники для переговоров с упрямцем. Вы, как родственники, можете отправиться к Изе и убедить его, что в его же расчетах примкнуть к нам.

— А что я получу за это? — заинтересовался старый контрабандист.

Осман бросил на него гневный взгляд, но потом улыбнулся.

— Я уже гарантировал тебе, о друг, платеж за привезенный тобою товар. Кроме того, не хочешь ли еще вот что: у Изы — красавица дочь. У тебя — молодец сын. Мы уговорим Изу отдать Марику в жены твоему сыну. Иза сказочно богат…

— Аллах! О Аллах! — закричал вне себя Мизра. — Отец, я душу готовь отдать за обладание этою девушкою.

— Вот еще — нашел добро! — ворчал Мукдар. — Похожа не на мусульманку, а на кяфирку. Ходить с открытым лицом. Показывается мужчинам.

— Я запру ее в свой гарем! — пылко проговорил Мизра. — Я никому не позволю глядеть на нее, мою ясную звездочку, мою газель…

А Осман засмеялся, потом сказал:

— Ну ладно! Вы — мои гости. Отдохните у меня, потом вы можете отправиться к вашим родственникам. Заявите Изе, что Марика в моих руках, но что как только он даст клятву — я верну ее ему. А теперь идите, отдыхайте. Да будет мир с вами!

— И с тобою, о паша!

Гости ушли. Паша остался в одиночестве и углубился в рассмотрение каких-то чертежей и писем, недавно доставленных тайными гонцами из Стамбула. Но прошло не больше четверти часа, и у входа в палатку поднялся шум: кто-то добивался доступа к паше.

— Кто там? Что за шум? — нетерпеливо осведомился паша.

— Это я, повелитель. Твой верный слуга, Али-бен-Али! — послышался голос. — Меня не допускают видеть лицо твое, о паша!

— Мне некогда. Приди позже.

— Но у меня важнейшие новости, о паша!

Осман отдал приказ впустить сенуссиста, и тот ворвался в палатку.

— О эфенди! — кричал он. — Какие новости, какие новости! Я взял в плен целый батальон итальянских солдат и трех генералов.

— Где же они? — улыбнулся паша. — Покажи мне их.

— Но они, паша, так испугались, что все убежали от меня, как овца убегает от овчарки. Но одного итальянского офицера я все-таки поймал, связал ему руки и ноги и донес почти до твоего лагеря… это очень важный офицер. Он сам мне сказал, что он — родной брат короля руми…

— Тащи его сюда!

— Но… но его похитил шайтан. Право же, его похитил сам шайтан. У меня есть свидетели: шайтан прилетел, забрал офицера, лежавшего в пещере, посадил его к себе на загорбок и… и унес его!

Осман рассердился.

— И у тебя хватает наглости отнимать у меня время болтовней о подобном вздоре?! — сказал он, хмурясь. — Смотри, в лагере имеются курбаши. Я прикажу отсчитать тебе сотню ударов по спине…

— Не торопись, эфенди, — остановил его Али. — Твои курбаши всегда успеют отсчитать кому-нибудь сто или двести. Только не мне… Мне ты сам должен отсчитать сто золотых монет: я отдам тебе в руки и этого итальянского офицера — он дедушка короля руми… И еще двух офицеров, которые только с перепугу перед лицом моим перерядились в простых солдат. И… и еще — твою же пленницу, Марику, дочь отступника Изы, и самого Изу…

— Марику? Изу? — недоумевал паша.

— Да, да. Я недавно, несколько часов назад, видел их всех. Убежавшие от меня итальянские генералы пробрались к отступнику Изе, и этот колдун по воздуху перенес их из своей усадьбы в стены марабута на границе оазиса Рамла.

— Шайтан! Там я прятал Марику, — вскричал паша.

— Да, там ты прятал пленницу. Но они нашли и освободили ее. Они перебили стражу, охранявшую марабут, и перебили многих бедуинов, пытавшихся схватить их. Я не знал, где они находятся. Но ночью проник в усадьбу Изы — и там не нашел ни души. Отправился к марабуту — а там все поле усеяно трупами бедуинов, убитых этими собаками… Я подкрался к самым стенам марабута и видел: Марика сидела рядом с этим итальянским генералом, который…

— Который приходится бабушкою китайскому императору? — засмеялся паша, но сейчас же нахмурился. — Вижу, — сказал он, — медлить не приходится… Пойди, скажи моему адъютанту, что я приказал дать тебе сто турецких солдат под начальством бимбаши. Отправляйся с ними и… приведи мне засевших там людей. Или… или принеси мне их тела. Живыми или мертвыми, но они должны быть моими!

Али-бен-Али поторопился исполнить поручение и исчез. Осман-паша уселся проглядывать секретные документы, но едва углубился в это занятие, как вскочил и хлопнул себя по голове.

— Шайтан помутил мысли мои, — пробормотал он. — Я совсем позабыл о контрабандисте и его сыне… Аллах! Где мои мозги? Или они высыхают в этом пекле? Я наживу себе врагов в людях, служба которых мне нужна еще. Эй, кто там? Позвать сюда моих гостей…

Минуту спустя явились контрабандисты. Наскоро паша объяснил им, в чем дело, и предложил взять лучших коней и личный приказ паши и отправиться к марабуту.

— Солдаты идут пешком! — продолжал он. — Вы их нагоните. Командующему отрядом бимбаши скажете, чтобы он не действовал без вашего позволения. Сами проникнете в марабут и сговоритесь с Изою. Там имеется три каких-то итальянских бродяги. Если даже среди них и имеется какой-нибудь фельдфебель или даже прапорщик, я за такою мелочью не гонюсь: можете гарантировать именем моим их освобождение. Важно не допустить уйти к итальянцам Изу и его дочь.

— Не допустим! — в один голос заявили контрабандисты.

— Так отправляйтесь же.

У порога палатки контрабандистов ждали великолепные кровные кони. Миг, и арабы поскакали, словно гонимые бурей.

* * *

Мукдар и Мизра нагнали отряд турецких солдат и передали бимбаши распоряжение Османа-паши. Через некоторое время отряд приблизился к марабуту. Часовые, расставленные Али-бен-Али, удостоверили, что осажденные находятся внутри марабута и не делают попыток бежать. Мукдар и Мизра принялись стрелять из пистолетов и кричать, чтобы обратить на себя внимание осажденных. Эта цель была достигнута: лейтенант Дориа услышал крик, выглянул в бойницу и увидел людей, приближавшихся с белым платком — знаком того, что они являются в качестве парламентеров.

— Руми, — кричал Мукдар. — Если в марабуте в самом деле находится шейх Иза, то скажи ему, что я, его брат и друг, Мукдар-эль-Гамма, прихожу к нему с миролюбивыми намерениями. Со мною и сын мой, а его племянник, Мизра. Впустите нас.

Старый шейх, в свою очередь, выглянул в бойницу, убедился, что парламентерами являются родственники, и тогда Мукдар и Мизра были впущены в марабут.

Войдя внутрь здания, Мизра увидел, что Марика сидит рядом с лейтенантом Дориа. Кровь бросилась в лицо арабу. Глаза его засверкали.

— Разве моя сестра Марика — кяфирка? — вымолвил Мизра вызывающе. — Разве закон позволяет молодой девушке показывать свое лицо мужчинам, да еще неверным гяурам?!

В свою очередь, вспыхнул и итальянец. Вскочив и положив руку на эфес сабли, он ответил:

— Разве закон позволяет молокососам повышать голос в присутствии старших?

— С-собака! — зарычал Мизра, хватаясь за ятаган и бросаясь на офицера.

Марика вскочила и стала между противниками. Вмешались Иза и Мукдар. Мукдар оттащил Мизру, Иза уговаривал офицера успокоиться.

Приступили к переговорам. По настоянию Изы Марика ушла из комнаты, в которой шли объяснения. Она спустилась в то самое подземелье, в котором Осман-паша держал ее пленницей, и там предалась грезам, волнующим и сладким: она мечтала…

Всего несколько часов прошло с того момента, как она увидела в первый раз в жизни молодого итальянского офицера, человека чуждой расы, другой религии, иной культуры. И вот, ей казалось теперь, что она всегда знала его и всегда ждала его… И он пришел. И он заглянул ей в душу, и прочел ревниво хранившуюся там тайну…

— Полюбит ли он меня, — шептала Марика, — полюбит ли он меня так, как я уже полюбила его, моего сокола, моего орла?

Погрузившись в грезы, Марика не заметила, как в подземелье становилось все светлее и светлее. Внезапно отвалилась каменная плита в конце коридора, и на пороге показалась вооруженная человеческая фигура. Это был сенуссист Али-бен-Али. Он знал о существовании слабого места в нижней стене марабута и теперь воспользовался этим знанием, рассчитывая прокрасться в тыл осажденным.

Марика на миг оцепенела, но сознание того, что страшная опасность грозит и тому, кого она полюбила, и ее отцу, придала ей нечеловеческие силы: она пробежала до лестницы, ведшей в верхний этаж, и с грохотом опустила тяжелую каменную плиту, служившую дверью.

Теперь сама она, Марика, оставалась в плену, в страшном подземелье, но пришельцы не могли проникнуть в верхний этаж, разве только — взорвав порохом плиту…

— Сокол мой будет спасен! — прошептала девушка. И потом, обратившись ко вбежавшему в подземелье сенуссисту, гордо спросила его:

— Что нужно тебе, человек, роющийся в могилах, как гиена?

— Тебя! — ответил сенуссист.

Глава VI. Похищение Марики

Внутри марабута шли бурные объяснения: Мукдар-эль-Гамма уговаривал своего родственника Изу не покидать дела турок, предсказывая, что итальянцы скоро будут вытеснены из Африки. Слыша это, молодой офицер вмешался в разговор:

— Никогда! — сказал он пылко. — Турция разваливается. Она бессильна помочь самой себе. Не сегодня, так завтра балканские народы придут, наконец, к соглашению и отнимут у турок последние клочки их земли в Европе.

— Не слушай гяура, Иза! — твердил контрабандист, сверкая глазами. — Ты жестоко расплатишься за переход на сторону руми. Они чужды нам. А турки — турки наши братья и по религии, и по обычаям, и по языку. Не делайся кяфиром, Иза. И так ты уже повинен в том, что дочь твоя воспитана скорее как гяурка, чем как мусульманка. Не думаешь ли ты отдать ее в жены какому-нибудь руми?

— Я об этом не думал! — признался шейх. — Но, пережив то, что я пережил за последние месяцы, я начинаю думать, что большой беды в этом не было бы.

Контрабандист, озадаченный неожиданным признанием, в замешательстве пробормотал:

— Найдется ли еще такой руми, который захотел бы взять твою Марику в жены?! Они дьявольски горды, эти руми! И они считают наших женщин бездушными животными.

Прислушивавшийся к разговору лейтенант Дориа вспыхнул и закричал:

— Ложь! Клевета! Это вы, мусульмане, отвергаете существование души у женщины. Ты говоришь, что не найдется руми, который согласился бы взять Марику себе в жены? Ложь! Я всего несколько часов назад впервые увидел девушку, но я уже полюбил ее, и я, офицер итальянской армии, готов хоть сейчас назвать ее своею женою.

Едва он произнес эти слова, как Мизра с диким криком бросился на него и едва не заколол его кинжалом. К счастью, Блевио вовремя схватил Мизру за руку и, с силою сжав эту руку ниже кисти, заставил араба выронить опасное оружие.

— Марика моя! — выл Мизра. — Я скорее убью и ее и себя, чем допущу, чтобы она стала женою кяфира. Убью тебя, гяур!

Иза поднялся и грозно крикнул:

— Так-то мои родственники соблюдают закон! Вы вошли сюда как парламентеры, а поступаете как убийцы. Вы оба повинны смерти.

— Мальчик просто сошел с ума! — вступился Мукдар. — В самом деле он только и грезит, что о твоей дочери, брат. Отдай девушку ему, и все будет улажено!

— Отдай Марику мне! — выл, забившись в угол, Мизра.

Но Иза ответил с достоинством:

— Девушка — не верблюд и не ковер. Отдать живое существо кому-нибудь я не могу. Марика сама выберет себе мужа по сердцу. А теперь вот что: Мизра должен уйти отсюда. В его присутствии я категорически отказываюсь объясняться с тобою, Мукдар. Где говорят взрослые люди, мужи совета, там не место мальчику, который не научился держать себя.

Пристыженный Мукдар приказал Мизре покинуть марабут, и молодой араб, скрежеща зубами, вышел наружу. Совещание в марабуте продолжалось.

Выйдя из марабута, Мизра бродил по окрестностям здания и увидел, как приведенные сенуссистом Али-бен-Али аскеры один за другим, обогнув холм, на котором стоял марабут, где-то скрывались. Разгоревшееся любопытство подстрекнуло араба последовать за солдатами. Он очутился у того отверстия, через которое Али проник в подземелье. Мизра инстинктом влюбленного почуял, что какая-то опасность грозит Марике, и ворвался в подземелье. Там он застал Али, который, набросившись на девушку, связывал ей руки, осыпая ее ругательствами и толчками.

Мизра оттолкнул сенуссиста в сторону и крикнул:

— Смерть тому, кто прикоснется к девушке! Она — моя!

— По какому праву? — запротестовал Али. — Она — моя! Это я изловил красивую змейку, и я хочу получить от Османа-паши награду за ее поимку.

Мизра бросил в лицо жадному разбойнику несколько измятых банковых билетов со словами:

— Возьми, шакал! Но именем Османа-паши приказываю тебе передать девушку мне!

Солдаты, забравшиеся следом за Али в подземелье, поддержали Мизру, ссылаясь на приказание, полученное от Османа. Али подчинился. Мизра вывел Марику из подземелья.

— Куда ты ведешь меня? — осведомилась девушка.

— Туда, где ты будешь в безопасности! — ответил уклончиво Мизра.

— Я хочу к отцу. Веди меня к отцу!

— Да я же и хочу отвести тебя к твоему отцу! — солгал не обинуясь Мизра. — Твой отец, мой отец и три гяура покинули марабут и отправились для переговоров вон в ту рощицу. Садись на коня, мы сейчас их нагоним. Давай свои руки: я тебя развяжу.

Обман удался. Мизра усадил девушку, сам сел на второго коня и дал ему шпоры. Всадники понеслись прочь от марабута.

Топот копыт был услышан внутри марабута. Встревоженный Руджеро Дориа выглянул в бойницу и увидел вдали Мизру и похищенную им Марику.

— Измена! — закричал он, хватаясь за оружие. — За мною, друзья!

Все, в том числе и контрабандист Мукдар, выбежали наружу. Аскеры Али-бен-Али, не осмеливавшиеся приблизиться к марабуту, стали обстреливать осажденных, но под беспощадно меткими выстрелами берсальеров скоро смешались и пустились в постыдное бегство, усеивая своими трупами дорогу.

Иза, снова потерявший дочь, сходил с ума от горя. Горевал и молодой офицер. Нагнать Мизру было немыслимо…

— Не горюйте, лейтенант, — пробовали солдаты утешать своего командира. — Главное, мы-то ведь живы. И у нас имеются ружья и патроны. Отобьем синьорину. Не горюйте. Уж мы с толстяком постараемся.

— Правильно! Мы с длинноногим расстараемся, лейтенант. Не выдадим!

Обсудив положение дела, осажденные решили продолжать погоню. Но едва они попытались спуститься с холма, как вокруг них запели пули: аскеры Османа-паши залегли в наскоро вырытых траншеях. Бой при таких условиях оказывался неравным: беглецов расстреляли бы на первой же версте пути…

Пришлось вернуться в марабут и искать прикрытия за его толстыми стенами.

Прошло некоторое время. Внезапно что-то с треском взорвалось вблизи марабута.

— Наше дело плохо! — обескураженно вымолвил лейтенант Дориа. — Турки подвезли пушку и хотят гранатами разгромить нашу крепость.

— А мы можем спрятаться в подземелье, — предложил Иза.

Осажденные спустились в подземелье и засели там.

Граната за гранатою ложились около марабута, но у турок не было хороших канониров: их заряды не попадали в марабут.

Один из солдат выполз на разведку, потом вернулся с криком:

— Наш дирижабль плывет. Турки отступают.

Все осажденные высыпали наружу и увидели величественно плывший по небу военный дирижабль. От времени до времени с платформы его срывалось что-то черное и стремительно падало на землю. И тогда там, где это черное падало, поднимался, словно колоссальный призрак, столб песку и дыму. Дирижабль обстреливал гранатами тот турецкий отряд, который осаждал марабут.

Пять минут спустя турки в беспорядке рассеялись. Воспользовавшись этим, осажденные тоже покинули марабут, предвидя неминуемое возвращение турок после ухода дирижабля. Но раньше, чем уйти из подземелья, Иза взял кусок угля и начертал несколько слов на стенах подземелья по-арабски.

* * *

Мизра довез Марику благополучно до лагеря Османа-паши. Турок был очень доволен и горячо благодарил Мизру. Что же касается осажденных в марабуте, то Осман отдал приказ разгромить здание гранатами.

Как мы видели, это не удалось: турок испугало появление итальянского дирижабля. Но едва дирижабль ушел, канонада снова возобновилась. Потом несколько смельчаков аскеров пробрались к марабуту, подложили под один из углов динамитный патрон, и страшный взрыв разрушил дряхлое здание.

В полной уверенности, что осажденные погибли под развалинами, турки ушли. Через некоторое время на это место прибыл одинокий всадник в арабском одеянии: это был Мизра.

Узнав, что марабут взорван, он хотел хоть отыскать труп отца и дяди, чтобы предать тела погребению.

Но тщетно рылся он в развалинах; там не было и следа трупов.

Тогда Мизра спустился в подземелье и там увидел на стене ту надпись, которую оставил, уходя, старый шейх Иза-эль-Магри:

«Мизра, не ищи нас под мертвыми камнями: мы живы и мы свободны!

Мизра! Ты поступил с нами как предатель.

Мизра! Ты похитил мою дочь, чтобы предать ее в руки турок. Но твой отец благороднее тебя: он объявил себя добровольно моим пленником.

Мизра! Твой отец станет свободным только тогда, когда будет свободна моя дочь.

Помни, Мизра, этого желает и твой отец. А Коран говорит: „Да будет презрен тот, кто неповинуется отцу своему“.

До свиданья, Мизра!»

Под этою надписью стояло имя:

«Иза-эль-Магри».

Выбравшись из подземелья, долго еще бродил по пустыне Мизра. Тяжелые думы тучею налетели на него. В ушах его горьким упреком звучали слова, сказанные ему похищенною им девушкою:

— Ты — предатель. Ты отдал меня в руки злейших врагов моих, турок. Этим ты погубил меня. Никогда, о, никогда я не полюблю тебя и не буду принадлежать тебе. Лучше смерть, чем твоя любовь.

И, вспоминая эти слова Марики, Мизра злобно думал: «Так что же. Если не мне, так никому! Пусть лучше она умрет, чем достанется кяфиру…»

Глава VII. Примирение двух врагов

Осман-паша не пожелал держать пленную Марику в своем лагере. Для ее пребывания он отвел одну из опустевших за время войны усадеб, где имелся хорошо сохранившийся арабской постройки дом и сад с фонтанами. Особою безопасностью в эти тревожные дни местность не отличалась, а потому Осман назначил отдельный небольшой отряд из турецких регулярных солдат для охраны усадьбы. Начальником отряда он назначил Мизру, сказав ему:

— Я знаю — ты любишь девушку и хочешь сделать ее своею женою. Поэтому лучшего сторожа, чем ты, трудно найти. Сторожи же ее!

— А… а будут ли мне повиноваться аскеры? — осведомился Мизра. — Я ведь простой араб!

— Этому мы легко поможем! — сухо засмеялся Осман-паша. — Наш всемилостивейший повелитель, султан Магомет, — да продлить Аллах дни его жизни и да дарует он ему победу над всеми врагами, — дал мне широкие права в этом отношении. Вы, арабы, дороги сердцу повелителя. Вот, возьми эту бумагу, которую я только что подписал.

Мизра взял протянутую ему пашою бумагу и чуть не вскрикнул от удивления и радости: это был форменный патент на звание поручика турецких войск.

— Я офицер? — удивился Мизра.

— Да, ты офицер! — подтвердил Осман. — Но только… только без жалованья. По крайней мере, покуда. Со временем, если ты заслужишь…

— Я не нуждаюсь в деньгах, — гордо ответил самолюбивый араб. — Служить султану офицером — большая честь. Мой отец не нищий…

— Тем лучше! — одобрил Осман-паша. — Когда мы отвоюем у руми эти земли, ты женишься. Советую тебе переселиться в Стамбул: военное министерство очень ценит офицеров, которые не надоедают ему требованием жалованья. Кто знает, может быть, ты со временем дослужишься до звания мир-алая… Может быть, ты даже станешь пашою… Я ведь начал так же, как и ты: с чина поручика. А в тридцать пять лет был полковником, а в сорок — генералом и пашою… Аллах велик, султан милостив. Иди же.

Радостно взволнованный, Мизра покинул палатку Османа и отправился к усадьбе, где была поселена прекрасная пленница. Не долго думая, Мизра прошел в покои, отведенные для Марики, и с первых же слов заявил Марике:

— Я с сегодняшнего дня — офицер турецкой армии!

— С чем и поздравляю тебя! — холодно ответила девушка. — Разве турки делают офицерами всех тюремщиков?

— Разве я тюремщик? — возмутился Мизра.

— А кто же ты? — презрительно засмеялась девушка. — Предатель, получивший за свое предательство награду — чин офицера султана! Дешево же ценится в Турции офицерское звание, если его дают людям за такие подвиги, как похищение беззащитных девушек!

Каждое слово Марики словно огненная стрела впивалось в сердце Мизры. Волнение душило его. Он сознавал, что упреки заслужены им, но у него было одно оправдание: страстная любовь к Марике. Такая любовь, из-за которой он готов был пойти на любое преступление…

— Ты — женщина, и ты ничего не понимаешь! — пробормотал он, запинаясь. — Если я еще не оказал больших услуг делу султана, то я это наверстаю. Только…

— Только что? — насторожилась Марика.

— Только подари мне свою любовь.

— Ни за что в мире! — с негодованием откликнулась Марика. — Не жди.

— Я заставлю тебя!

— Попробуй!

Девушка смело глядела прямо в глаза Мизре, и ее взор жег его.

— За что ты ненавидишь меня? — жалобно спросил он. — Ведь я люблю тебя. Так сильно люблю…

Выражение Марики смягчилось. Да, она знала, что Мизра любил ее, и ей было жалко его. Но только жалко…

— Я не ненавижу тебя! — ответила она мягко. — Я только не могу подарить тебе мою любовь. Ты же знаешь: мы не вольны над нашим сердцем. Полюби другую…

— Не могу! — стоном вырвалось из груди Мизры. — Я люблю тебя и буду любить только тебя…

— Значит, ты не волен над своим сердцем?

— Не волен! — признался Мизра.

— А я не вольна над своим! — повторила Марика. — Судьба…

Мизра хотел что-то сказать еще, но слов не хватало. Он круто повернулся и вышел, махнув рукою.

Солдаты отряда, сторожившего усадьбу, видели, как он вышел из дома, и заметили, что у него мрачное лицо.

— Голубка-то, — сказал один солдат другому, — голубка, кажется, с коготками… Посмотри, как новый поручик хмурит брови. Куда это он идет?

— А нам какое дело! — ответил аскер. — Будет с нас и того, что нас заставляют подчиняться какому-то оборвышу-арабу… Он — поручик… А за какие заслуги? В каких боях, в каких походах он заработал свои эполеты? А я шестой год на службе, — и хоть бы унтер-офицером стал!

— А ты читать и писать научился?

— А на что мне? Драться я умею и так. Чтение только глаза портит…

Солдаты вступили в долгий спор, потом занялись своими делами, позабыв о Мизре. Потом, когда понадобилось получить какое-то разрешение, вспомнили о нем, забеспокоились, принялись искать. Осмотрели дом, сад, осмотрели окрестности. Нигде не было видно и следа Мизры.

Не смея отойти далеко от усадьбы, солдаты порешили послать кого-нибудь в главный турецкий лагерь — дать знать Осману-паше о странном происшествии, о загадочном исчезновении молодого офицера. Осман был крайне удивлен полученным сведением, и снарядил особый конный отряд на поиски Мизры.

Где же был Мизра?

После разговора с Марикою молодой араб принялся бродить по окрестностям усадьбы без определенной цели. Не замечая того, он отходил все дальше и дальше от усадьбы, отдаваясь печальным думам. Та радость, которую он испытал при получении патента на офицерский чин, давно испарилась бесследно…

— Гнев отца моего на главе моей, — бормотал Мизра. — Марика умрет, но не полюбит меня. Горе мне, трижды, семь раз горе!

Он шел и шел. Солнце пекло его голову. По временам красные и зеленые круги плыли перед его глазами, и шаги его становились неверными. Мысли шли вразброд. Дышалось тяжело, и дыхание вырывалось со свистом из груди. Губы пересохли и почернели.

А он шел и шел.

Еще несколько сот шагов, потом Мизра споткнулся, чуть не упал. Постоял, стараясь сообразить, где находится, и не понимая, как сюда забрел. Покачнулся и со стоном упал на раскаленный песок.

Прошло около получаса. По той самой местности, по которой бродил злополучный Мизра, подвигался, вернее прокрадывался, маленький отряд из шести человек: Тайар, верный слуга шейха Изы, вел беглецов по хорошо знакомой ему местности, чтобы укрыть их в одном из покинутых арабами жилищ на некоторое время, а потом переправить на занятую итальянцами территорию.

— Тут лежит какой-то человек, — сказал он, увидев распростертое тело. — Турецкий офицер.

— Странно! — удивился Иза. — Что это может означать? Ведь сюда пули залетать не могли. Как же мог оказаться убитым или раненым этот офицер?

— Может быть, это больной, случайно оказавшийся в этой местности, — сказал Руджеро Дориа. — Во всяком случае нам следует осмотреть его. Может быть, он жив еще. Мы можем оказать ему помощь.

Они приблизились к лежавшему. Блевио и Дарти осторожно повернули его таким образом, что взорам пришедших открылось его лицо. И тогда крик отчаяния вырвался из уст старого контрабандиста Мукдара-эль-Гамма.

— Мизра, сын мой! Аллах, о Аллах!

Старик бросился на тело Мизры и принялся трясти его.

Руджеро Дориа отстранил сходившего с ума от горя отца Мизры и заявил:

— Если он жив, ты только убьешь его. Пусти меня, я попробую оказать ему помощь.

Пощупав пульс, лейтенант убедился, что Мизра жив. Но голова его пылала, как в огне, а сердце еле билось.

С беглецами была вода в достаточном количестве. Из пары носовых платков лейтенант соорудил компрессы и принялся обкладывать ими пылающую голову Мизры. Прохладные компрессы быстро уняли жар, Мизра пошевелился и застонал.

— Он жив! Он жив! — возликовал старый контрабандист. — О Аллах! Ты, гяур, — величайший геким в подлунном мире. Спаси мне моего сына, и я… Я щедро вознагражу тебя.

Дарти переменил еще несколько компрессов на голове Мизры, и успех превзошел всякие ожидания: араб открыл глаза и заговорил. Взор его был еще мутен, язык с трудом ворочался во рту, но слова были связны.

Дориа влил в рот из походной фляжки немножко коньяку в рот Мизры. Крепкий и совершенно непривычный напиток огнем пробежал по жилам араба. Жизнь окончательно вернулась к нему. Взор прояснился.

— Где я? — пробормотал он. — Как я попал сюда? Как вы-то попали сюда?!

— Глупый ишак! — закричал на него отец. — Почему ты не поблагодаришь прежде того человека, который спас тебя от когтей шайтана?!

Мизра потер лоб рукою, потом, слабо улыбнувшись, протянул руку лейтенанту и вымолвил:

— Я… я молил Аллаха, чтобы он… послал… смерть тебе… А Аллах берег твою жизнь. Для чего? Чтобы ты спас…

— Не будем говорить об этом! — перебил его лейтенант. — Я в сущности ничего не сделал. А то, что сделал, мог сделать каждый ребенок.

— Это ты говоришь так! — вмешался Иза. — На самом деле мы так растерялись, что без твоей помощи, вероятно, предоставили бы Мизре умереть…

— Дай мне руку! — вымолвил Мизра. — Отныне я не враг тебе. Я — друг. Все мое — да будет твоим. — Помолчав, он с горечью добавил: — Я отказываюсь от Марики. Она любит не меня, а тебя. Пусть же она станет подругою твоею… Дай мне руку.

И недавние враги обменялись крепким рукопожатием.

* * *

Разумеется, как только Мизра мало-мальски оправился, сейчас же возник вопрос, как освободить и увезти Марику. Мизра предложил план, чрезвычайно простой и вместе удобоисполнимый: один из беглецов, умеющий говорить по-арабски, должен надеть на себя мундир Мизры, захватить с собою его же патент на чин поручика и отправиться в ту усадьбу, в которой заперта Марика. Солдаты все сплошь безграмотны. Если Осман и узнал уже об исчезновении Мизры, то едва ли он отрядил сторожить Марику какого-либо другого офицера. Вернее всего, командует часовыми один из фельдфебелей или унтер-офицеров. Среди них — ни одного грамотного. Достаточно держаться с ними в повелительном тоне и предъявить им патент, на котором имеются сургучные печати, и они будут повиноваться. Они выдадут Марику мнимому посланцу паши, а тот…

— А тот привезет девушку сюда, где мы будем ожидать ее, — подхватил Иза.

Вопрос о том, кому отправляться в усадьбу в роли мнимого посланца паши, был решен просто: из трех итальянцев один Блевио Блеви, много лет до войны проживший в Константинополе, говорил по-турецки не хуже, чем по-итальянски, — поэтому выполнить дело поручили ему. Тайар, знавший все окрестности, раздобыл где-то пару лошадей, Блевио Блеви переоделся, преобразился в бравого турецкого офицера и помчался к усадьбе.

Но здесь его ожидало горькое разочарование — один из стороживших усадьбу аскеров почтительно доложил ему, что пленница всего два часа назад по личному приказанию Османа-паши перевезена в главный лагерь.

С этой вестью Блевио направился на место стоянки беглецов.

Но на полдороге он остановился, потому что в голову пришли иные мысли.

«Что я буду делать там? — думал бравый солдат. — Как вернуться с пустыми руками, не принеся даже единой весточки от самой синьорины Марики? Нет, рисковать так рисковать. Проберусь прямо в лагерь. Черта с два меня там опознают. А раз буду там — как-нибудь вывернусь».

Во вьюках второй, запасной лошади имелась пара бурнусов: Иза дал их солдату на тот случай, если понадобится укутать Марику. Одним из этих бурнусов Блевио и воспользовался, чтобы преобразиться в араба по внешности. Переодевшись, он погнал лошадь, и скоро оказался в непосредственной близости арабо-турецкого лагеря.

— Кто идет? — крикнул прятавшийся в тени кустов часовой араб.

— Свои! — ответил не моргнув глазом берсальер, придерживая лошадь.

Глава VIII. Болото крокодилов

По расчетам беглецов, Блевио должен был вернуться из своей рискованной экспедиции часа через два, много через три. Но прошло и три, и четыре часа. А солдата не было. Беспокойство стало овладевать оставшимися. Особенно тревожно чувствовал себя Мизра: араба угнетали упреки совести. Ведь это он выдал Марику Осману-паше. Ведь это он, ослепленный страстью, предал ее… На кого же ляжет ответственность, если Марика погибнет?

Снедаемый беспокойством, Мизра покинул стоянку беглецов под предлогом необходимости произвести в окрестностях маленькую разведку.

— Что мне теперь делать? — бормотал он пробираясь по оазису. — Если Блевио не выручит Марику, а сам погибнет, — виноват буду я и только я. И нет мне прощения. И да будет мне за это смерть! Да и зачем, в самом деле, жить мне? Нет мне радости в жизни. Не суждено мне счастья. Лучше смерть…

Рассуждая таким образом, молодой араб отошел довольно далеко от стоянки и очутился в низменности, где воздух был насыщен гнилою сыростью. Где-то неподалеку должна была оказаться вода. Инстинктивно Мизра направил туда свои шаги и через некоторое время очутился на берегу обширного озерка со стоячею водою. Едва подошел он к озерку, как на его поверхности здесь и там обнаружилось странное движение: словно огромные корявые бревна всплывали со дна и потом подплывали к тому берегу, где стоял в тяжелом раздумье одинокий человек. Миг — и Мизра вздрогнул: он увидел, как из недр озерка выплывали отвратительные пресмыкающиеся гадины — огромные крокодилы.

В человеке, неосторожно приблизившемся к их логовищу, они видели легкую добычу и торопились овладеть ею.

Принято считать, что природа наделила крокодила ничтожным умом. На самом деле если это и верно, то далеко не во всех отношениях. Правда, в безобразной черепной коробке крокодила помещается положительно крошечный по размерам мозг. Но крокодилы в некоторых отношениях оказываются на редкость смышлеными животными, особенно когда речь идет о добывании пищи. Арабы рассказывают, что иногда крокодилы объединяются для охоты на животных, причем, как волки, распределяют между собою роли: одни выступают в качестве загонщиков, другие устраивают засаду.

Мизре пришлось испытать на себе всю хитрость крокодилов: в то время как он стоял на берегу озерка и наблюдал за подплывавшими к берегу крокодилами, несколько наиболее подвижных гадин незаметно выползли на сушу в другом месте и, двигаясь с непривычною для них быстротою, зашли Мизре в тыл. Инстинкт подсказал арабу о той опасности, которая ему грозила. Мысль о самоубийстве уступила мысли об ужасной смерти в зубах пресмыкающихся. Громко заговорил инстинкт жизни.

Мизра ринулся бежать, но сейчас же остановился: отступление ему было отрезано. Десяток крокодилов, расположившись полукругом, приближались к нему с суши, гоня его в воду озерка.

Мизра был так погружен в свои печальные думы, уходя из лагеря, что не взял с собою никакого орудия, кроме револьвера. При таких условиях он оказывался почти совершенно беззащитным по отношению к крокодилам. Сообразив это, он стал искать спасения в другом маневре: в несколько прыжков добрался до стоявшей недалеко старой пальмы с могучим стволом и вскарабкался на нее. Он думал, что раз обманувшись в своих расчетах, пресмыкающиеся не замедлят оставить надежду на поимку человека и вернутся в свое логовище. Но крокодилы и не думали поступать так, как было желательно Мизре. Они знали по опыту, что добыча от них не уйдет, и они обладали терпением. Они знали, что слабое и беззащитное двуногое существо может просидеть несколько часов на стволе пальмы. А потом…

Потом голод погонит его вниз. И тогда у них будет пожива.

* * *

— Я доволен тобою! — произнес Осман-паша стоявшему перед ним в почтительной и вместе фамильярной позе человеку, в котором наш читатель по первому взгляду узнал бы сенуссиста Али-бен-Али.

Сцена происходила в палатке командующего турецкою армией, несколько часов после того, как Мизра привез в лагерь похищенную им в марабуте Марику.

— Я верно служу турецкому делу! — признал скромно собственные заслуги сенуссист. И про себя добавил: «Покуда ты, старый боров, аккуратно оплачиваешь мои услуги…»

Словно угадав его мысли, паша продолжал:

— Правда, обещанных итальянских генералов ты мне не доставил…

— Не моя вина! — запротестовал Али. — Разве я мог предвидеть, что эти шайтаны снесутся со своими друзьями, а те пришлют им на выручку ту чертову колбасу, которая летает по воздуху и из-под облаков осыпает наши пески чугунным горохом?

— Это, положим, дикий вздор! — прервал Али Осман-паша. — Дирижабль, очевидно, просто-напросто производил разведку. Во всяком случае он нам помешал. Я сильно подозреваю, что итальянцы успели улизнуть, когда наши храбрые войска победоносно отступили от марабута…

— Если это и так, о, паша, — заявил Али, — то беглецы не могли далеко уйти. Вся эта местность кишит арабами.

— А среди арабов много таких, которые не прочь за хорошую плату служить не только итальянцам, но и самому шайтану… Во всяком случае, не мешало бы произвести разведки.

— Поручи это дело мне! — предложил Али. — У меня здесь много друзей, и я знаю каждый уголок этой местности. Я, как охотничья собака, мигом разнюхаю все и отыщу место, где прячутся беглецы.

Осман-паша утвердительно кивнул головою и сказал:

— Хорошо. Отправляйся, разведывай. Если принесешь точные сведения, я щедро награжу тебя за усердие. Кстати: мне не нравится исчезновение Мизры. Правда, он казался обрадованным, получив патент на офицерское звание. Но… но что-то мне говорит, что доверять ему не следует: он с ума сходит от любви к девушке. А у кого мозги затуманены страстью, тот подобен пальме, которая под напором ветра качается из стороны в сторону… Поищи Мизру. Разузнай, не изменил ли он мне.

— А если он окажется изменником? — осведомился Али.

Паша холодно улыбнулся.

— Ты знаешь, как мы расправляемся с изменниками! — ответил он.

— Значит, я при случае могу его и убить? — спросил, понизив голос, Али.

— А зачем тебе так нужна его смерть? — удивился паша.

— Я предан турецкому делу! — гордо заявил Али. — Я хотел бы уничтожить всех, кто может повредить этому делу…

— Гм, гм! — пробормотал паша. — А мне почему-то кажется, что в твоей ненависти к Мизре замешана женщина. Ты что-то уж слишком внимателен к моей пленнице…

Али поперхнулся и покраснел. Да, паша попал в цель: Марика произвела глубокое впечатление на сенуссиста. У Али было несколько жен, в том числе — пара негритянок, безобразных, как смертный грех, и сварливых, как ветер пустыни. А Марика была чудно хороша. И, кроме того, ее отец был так богат… Почему и нет? Почему Марике не стать женою Али, его седьмою или восьмою женою?

— Я твой верный слуга! — пробормотал Али. — Если я угожу тебе, ты имеешь тысячу способов вознаградить меня. Милость твоя беспредельна. Чем этот мальчишка лучше меня? Если ты подаришь мне девушку, я отплачу тебе сотнею важнейших услуг.

— У тебя губа не дура! — хрипло засмеялся Осман. — Во всяком случае я не даю тебе никаких обещаний этого рода. Иди, работай. Ту или иную награду ты все равно получишь…

Али-бен-Али покинул палатку главнокомандующего и отправился на разведки.

Предлагая свои услуги Осману, Али не обманывал пашу: да, он в самом деле знал каждую пядь земли в окрестностях, знал местные условия. Соображение подсказывало ему, где могли укрыться беглецы, если только они спаслись из-под развалин марабута. И Али направился в ту именно местность, где находилась стоянка беглецов.

Идя туда, Али встретился с Блевио, скакавшим в лагерь Османа. Встреча эта возбудила подозрения араба. Он сейчас же разыскал оставленные лошадьми Блевио следы и, идя по ним, углубился в оазис. Странствование его длилось не один и не два часа. Но в конце концов привело к желательным результатам: на песках оазиса он открыл следы, оставленные проходившею тут сравнительно недавно группою людей. И среди этих отпечатков различил следы, оставленные обувью европейского образца.

— Я так и знал! — обрадовался Али. — Шакалы находятся недалеко. Но что же мне теперь делать? Эти проклятые итальянцы великолепно стреляют. И у них — дальнобойные ружья. Разве они остановятся перед тем, что я — святой сенуссист и что жизнь моя должна быть неприкосновенною для каждого правоверного? Они ведь кяфиры. Грязные неверные собаки… Надо попытаться высмотреть их логовище, не рискуя быть застреленным. Как этого достигнуть? Несомненно, они прячутся в этом лесу возле болота крокодилов. Если забраться на какую-нибудь пальму, то, может быть, с ее вершины можно разглядеть кое-что.

Осторожно приблизившись к болоту крокодилов, и не подозревая, что на одной из пальм прячется от крокодилов Мизра, Али с чисто обезьяньею ловкостью тоже забрался на другую пальму и принялся осматривать окрестность.

Тем временем Мизре надоело сидеть на дереве. Сообразив, что крокодилы не уйдут, он скрепя сердце порешил дать несколько выстрелов из револьвера, в надежде, что в лагере беглецов поймут эти выстрелы как сигнал опасности и придут на выручку.

И Мизра выпустил один за другим с равномерными перерывами шесть револьверных выстрелов.

При первом же выстреле Али-бен-Али чуть не свалился со своей пальмы, но удержался и только глубже запрятался в ее ветви.

— Это, несомненно, сигнал! — сообразил сенуссист. — Кто-то кого-то призывает сюда. Речь идет, конечно не обо мне. О ком же? О крокодилах, которые толкутся около той самой пальмы, с вершины которой шла пальба. Жалко, что не видно той кукушки, которая кричит так громко… Ну да посидим, посмотрим, что из всего этого выйдет. Кстати — и голоса слышны…

В самом деле, до болота крокодилов уже доносились звуки людских голосов: сигнал, данный выстрелами Мизры, был услышан в том месте, где прятались беглецы. Вооружившись, они гурьбою тронулись на выручку к Мизре и через несколько минут сказались в поле зрения Али. Тот еще плотнее прижался к стволу пальмы, бормоча:

— Аллах! Да все мои враги — тут. Если бы я умел так метко стрелять, как эти проклятые итальянцы, я во мгновение ока перебил бы их всех. За голову каждого из них, не считая слуги Изы, паша заплатил бы мне по меньшей мере по сто франков. Был бы очень недурной заработок для единственного сына моего отца и такого святого человека, как я… Но это слишком опасно. Можно поплатиться собственною головою, а запасной головы у меня еще нет…

Появление людей сначала не испугало крокодилов, кольцом окруживших пальму, на которой сидел Мизра. Но пары-другой пуль, щелкнувших по броням пресмыкающихся, оказалось достаточным для внушения им мысли, что на этот раз надежду на легкую добычу в виде двуногого существа надо оставить. Крокодилы юркну, ли в кусты, сползли с берега в воду и погрузились на илистое дно озера, где им были не страшны никакие пули.

Мизра подал голос, его друзья окружили пальму, и молодой араб принялся спускаться с дерева, переговариваясь со своими спасителями.

При первых же звуках его голоса кровь бросилась в голову Али-бен-Али. Сенуссист вспомнил свой разговор с пашою. Вспомнил образ очаровавшей его Марики, и…

Не думая больше ни о чем, кроме того, что перед ним находится ненавистный Мизра, претендующий на руку Марики, Али-бен-Али схватил висевшее за его спиною ружье. Два выстрела последовали один за другим. Мизра, почти спустившийся до земли, разжал бессильно руки и тяжело рухнул к ногам подбежавшего к нему отца. По его бледному лицу текла струйка крови…

Глава IX. Чудесный порошок

Твердо решив не возвращаться на глаза Руджеро Дориа без Марики, храбрый солдат Блевио, переряженный настоящим арабом, без особого труда проник в арабо-турецкий лагерь. Шейх Иза перед отправлением Блевио на разведки предупредительно снабдил его порядочною суммою денег, признавая, что золотой ключ лучше всякого другого открывает всякий замок. Щедро тратя эти деньги, Блевио сейчас же завязал в лагере обширные знакомства, и между прочим сблизился с одним из конюхов самого Османа-паши.

Словоохотливый конюх, турок родом, страшно скучавший в Африке, был готов целыми часами болтать с новым знакомцем о покинутом ими обоими Стамбуле. Болтая, Блевио попутно разузнавал все, что его интересовало, и конюх рассказал ему о фондуке или богатой вилле, в зданиях которой теперь была заключена прекрасная пленница Османа — Марика.

Блевио искусно высказал сомнение в достоверности рассказанного, и тогда конюх повел его к самому фондуку и показал два окна за железными решетками, сказав:

— Да прогонит Аллах из твоей головы, о друг, последнюю тень сомнения! Девушка, прекрасная, как гурия рая Магомета, находится именно в той комнате, окна которой ты видишь… Ее стерегут, как одалиску самого султана. Не знаем, что именно хочет сделать Осман, может быть, она станет его фавориткою. Хотя он и не молод, но женская красота делает его молодым… А может быть и то, что он готовит ее в подарок одному святому человеку…

— Какому святому? — насторожился Блевио.

— О, великому святому, который может творить чудеса, — восторженно ответил доверчивый конюх. — Его зовут Ибн-Талебом, он родом из Египта. И он обещает оказать могущественную помощь Осману.

— Приведет с собою две-три тысячи солдат? — спросил Блевио невинным тоном.

— Куда там, — фыркнул конюх. — Что такое — две-три тысячи солдат! Людей у нас и так много, не знаем, как их прокормить. Ибн-Талеб обещает снабдить Османа таким средством, при помощи которого мы в одну неделю заберем живыми всех пришедших в нашу землю итальянцев, как утомленных перелетом через море куропаток. Да разве ты не слышал о чудесном порошке шейха из Египта?

— Увы, нет, — признался Блевио. — Мой дуар так далеко отсюда…

— Тогда я тебе расскажу все, все, — предложил конюх. — И ты можешь верить моим словам, как словам самого Корана. А то, что я тебе скажу, я сам слышал из уст Османа-паши. Надеюсь, что теперь ты не будешь сомневаться.

— Расскажи.

— Шейх Ибн-Талеб — великий ученый. Он знает тайны Древнего Египта: вычитал многое в рукописях, находимых в египетских могилах. Ну, и по одному найденному рецепту он изготовляет свой чудесный порошок. Свойства этого порошка таковы: стоит зажечь его — и на несколько сот шагов вокруг того места, где он сгорает, воздух насыщается тончайшим сладким ароматом. А этот аромат — он на все живое навивает непобедимый сон. Понимаешь?

— Понимаю! Но как же Осман сможет одурманить всех итальянцев?

— Очень просто: шейх уже придумал такую маленькую волшебную тележку, которая может сама двигаться. Ее наполним волшебным порошком, притащим к итальянскому лагерю, заведем машину и пустим. Тележка доедет до лагеря, аромат горящего порошка усыпит всех солдат руми. А потом мы нагрянем и перережем всем им горло!

— Удивительно! — недоверчиво воскликнул Блевио.

— Ничего нет удивительного! — запротестовал обиженный конюх. — Разве мы глупее кяфиров? Ого! Мы во сто крат мудрее их. Они хвастаются своими автомобилями и механическими птицами из полотна и железа. А чего они добились с этими выдумками шайтана? А вот шейх Ибн-Талеб им покажет, что значит его сонный порошок… Кроме того, шейх ведет к Осману полдесятка пантер, приученных перегрызать во мгновение ока горло человеку. Посмотрим, как будут разбегаться итальянцы, когда пантеры ринутся на их лагерь… Хо-хо! Аллах велик.

— Аллах велик, — откликнулся Блевио, задумавшись.

Болтовне конюха о волшебном сонном порошке он не очень доверял. Но все же рассказ этот его заинтересовал. Может быть, и в самом деле турки придумали какой-нибудь трюк. Было бы хорошо выяснить, в чем дело, а потом предупредить начальство…

— Когда же прибывает в наш лагерь великий святой из Египта? — осведомился Блевио.

— О, Аллах! Да разве же я тебе не сказал, что его ждут с часу на час! — отозвался конюх. — Гонцы с последней остановки шейха Ибн-Талеба уже прибыли. Он идет следом за ними. Да смотри: вот уже виден кортеж. И сам Осман-паша со штабом выходит навстречу дорогому гостю. Видишь, видишь?

Весь лагерь Османа-паши высыпал навстречу египетскому чудотворцу. Блевио последовал за увлекавшим его конюхом и оказался в непосредственной близости от Османа-паши. И он увидел любопытное зрелище: к лагерю подъезжала на чудесных конях группа людей в восточных одеяниях. Впереди ехал на вороном жеребце старик с бронзовым лицом. У ног коня бежали, словно охотничьи собаки, рыжие пантеры суданской породы.

Аскеры Османа-паши приветствовали прибывшего кудесника криками ура и выстрелами. Может быть, именно поднятая суматоха и послужила причиною маленькой катастрофы: ручные пантеры начали испуганно метаться, одна из них прижалась слишком близко к коню шейха Ибн-Талеба. Лошадь, храпя, попятилась и оттоптала ногу другого хищного животного. Оно с яростным рычанием взвилось в воздухе и вцепилось когтями и зубами в грудь коня. Горло оказалось перерезанным, как ударом ножа, конь рухнул и придавил своим телом самого шейха. Пантера набросилась тогда на старого шейха. Другие — на окружающих. Нападение было столь внезапным, что вызвало невообразимую панику. Тысячи вооруженных людей обратились в позорное бегство. Свита Османа-паши не отставала от простых солдат. Паша — грузный тучный старик — бежать не мог. Он стоял окаменелый от ужаса.

Едва ли не единственным человеком, который не растерялся в это мгновение, оказался наш приятель Блевио. Сбросив с себя мешавший ему арабский бурнус, он выхватил неразлучный револьвер и двумя меткими выстрелами уложил готовившуюся растерзать египетского мудреца пантеру. Третий его выстрел уложил еще одно животное, готовившееся прянуть на Османа-пашу. Выстрелы заставили опомниться беглецов — люди устыдились своей трусости, схватились за ружья и ятаганы, и через пять минут от всех приведенных Ибн-Талебом прирученных для охоты на итальянцев пантер осталось одно только печальное воспоминание…

Тем временем Блевио, сбросив ударом ноги труп пантеры, лежавшей на бесчувственном теле Ибн-Талеба, приник головою к груди шейха и прислушался. Сердце билось. Шейх был жив.

— Он жив! Он только оглушен при падении, — сказал Блевио окружающими. — Принести воды! Он сейчас придет в сознание!

Покуда кто-то из свиты Османа добывал воду, покуда вызвали одного военного гекима, Осман-паша обратил свое внимание на Блевио.

— Кто ты, благородный воин? — сказал он, протягивая руку солдату, чтобы отблагодарить его. — Ты спас жизнь мудрого старца и, кажется, мою собственную… Скажи мне имя твое, чтобы я мог благословить породивших тебя. Если у тебя нет отца, будь сыном моим.

«Покорно благодарю! — пробормотал про себя Блевио. — Не хочешь ли стать моею прабабушкою?»

Но вслух произнес, разумеется, другое:

— Меня зовут Си-Саидом, господин мой. Отец мой — турок, как и ты. И он жив… Но я благодарю тебя за высокую честь, мне предложенную!

— Как ты попал в мой лагерь? Я раньше не видел тебя!

— Я прибыл сюда несколько часов тому назад, чтобы стать в ряды твоих доблестных солдат, паша. Гяуры разорили отца моего, и я поклялся сражаться с ними, покуда у меня в жилах есть хоть капля крови.

— Хорошо! — одобрил паша. — Ты молод, силен, храбр, находчив. Становись под мои знамена, и ты скоро станешь одним из видных офицеров. Я сделаю тебя своим адъютантом и телохранителем.

Блевио еще раз поклонился паше, думая, что ему, скромному рядовому, на редкость повезло. Быть адъютантом Османа-паши — значит быть, так сказать, у первоисточника всяческих новостей и располагать известною свободою действий. А это может сильно облегчить задачу спасения Марики. Да, кстати, облегчить и разрешение заинтриговавшего Блевио вопроса о таинственном сонном порошке, привезенном Ибн-Талебом.

Кто знает, нет ли в болтовне о чудесном порошке зерна истины?!

В то, что секрет изготовления порошка шейх узнал из египетских папирусов, Блевио не верил.

«Какие там химики были у фараонов?! — думал он. — Не наши ли друзья и союзники-немцы, скорее? Они так нас любят, что готовы снабдить арабов и турок любым ядом… Во всяком случае — держи ухо востро, Блевио. Вот будет здоровая штука, если тебе и синьорину удастся освободить, и всяческие секреты разузнать… Хо-хо! Пожалуй, если не в офицеры, то в марешали произведут тебя, Блевио. А Раймондо тогда лопнет от зависти, бедняга. Но я, впрочем, постараюсь так подстроить, что слава наша будет общею: пускай и его начальство произведет в чин марешаля. Все же товарищ…»

Тем временем на место происшествия принесли в ведре воду. Но никто не решался приняться оказать помощь бесчувственному шейху Ибн-Талебу. Тогда за дело взялся сам Блевио.

Прежде всего он раздел шейха, чтобы тот мог дышать спокойно; проделывая это, он обратил внимание, что на груди шейха висела порядочной величины холщовая сумка. Молнией мелькнула в мозгу солдата догадка: «Не тут ли старый колдун прячет свой волшебный порошок?»

Он ловко сунул мешок в снятый с шейха бурнус и положил в сторону. Потом еще раз прильнул к груди шейха ухом.

— Нет, так не выйдет ничего! — сказал он, поднимаясь. — Несите его в полевой госпиталь.

В суматохе, поднявшейся вокруг Ибн-Талеба, никто не обратил внимания на Блевио. Солдат воспользовался этим обстоятельством и сунул таинственный мешок шейха себе за пазуху.

Когда шейха унесли в госпиталь, Блевио улучил момент и забился в кусты неподалеку от лагеря. Там он вскрыл мешок и нашел в нем несколько отдельных пакетиков, такое же количество крошечных пузыречков. Недоверчиво разглядывая то и другое, он обратил внимание на имевшиеся на пакетиках и на пузыречках надписи по-арабски. На пакетиках стояло: «Не вдыхать». На пузыречках: «Перед тем как зажечь порошок, надо три раза вдохнуть то, что содержится во флаконе».

— Ладно! Вдохнем и четыре… Посмотрим, что из этого выйдет.

Он откупорил один пузырек и действительно четыре раза вдохнул аромат, струившийся из флакона. Слегка затуманилось сознание и забилось сердце. Но чувство это сейчас же прошло.

Тогда Блевио положил один из драгоценных пакетиков прямо на землю и поджег его. Пакет сразу вспыхнул веселым пламенем, и все вокруг окуталось полупрозрачным сладким дымом. Блевио на всякий случай поторопился отойти на некоторое расстояние и, сидя в кустах, наблюдал. Ожидать действия волшебного порошка пришлось недолго: несколько минут спустя с кустов и деревьев, окружавших полянку, стали валиться, как мертвые, населявшие чащу пичужки.

Иные падали прямо на лету, словно подстреленные.

«Здоровая штука! — почесывая затылок, подумал Блевио. — Ей-богу, здоровая. Не иначе как немцы выдумали…»

И потом добавил:

— А я могу при помощи этой дьявольщины синьорину Марику освободить. Ей-богу, здорово!

Глава X. Разведка Блевио

Выстрелив в Мизру, Али-бен-Али не терял времени: как змея, он скользнул вдоль ствола пальмы и бросился бежать, укрываясь среди кустов. Падение тела Мизры вызвало вполне понятное замешательство среди беглецов. Только один Раймондо Дарти успел заметить, и то с опозданием, бегство араба. Вскинуть к плечу верное ружье и выстрелить было делом одного мгновения.

— Эх, досадно! — проворчал берсальер следом за выстрелом. — Промахнулся! Стоило после этого моему начальству давать мне первый приз за стрельбу. Небось, Блевио — тот не промахнулся бы.

На самом деле, осыпая себя упреками, Раймондо был не совсем прав: выстрел его не достиг больших результатов, но и не пропал даром. Пуля нагнала бегущего сенуссиста и ранила его, правда лишь слегка и сравнительно безвредно в верхнюю часть правой ноги. Араб пронзительно взвизгнул, схватился за пораненное место обеими руками и, улепетывая, бормотал:

— Аллах! Что же я теперь буду делать? Мне необходимо спешить с известием к Осману-паше.

Потеря крови из раны мало-помалу ослабила силы Али. Араб замедлил шаги и с трудом дотащился до одного из своих логовищ, где жила одна из шести или семи его старых жен. Это была старуха негритянка. Али постоянно бил несчастную черную женщину, грозил продать ее на рынке, грозил убить. А теперь ему пришлось прибегнуть к ее же помощи. И негритянка с великим терпением промыла рану мужу, залила ее каким-то чудодейственным бальзамом. А когда сваленный лихорадкою Али метался на своем ложе, та же негритянка не спала несколько ночей, терпеливо переворачивая метавшегося в забытьи Али на левый бок.

Поднялся Али, еще бледный, исхудалый, ослабевший, на четвертый день. Рана его тем временем порядочно зажила. Во всяком случае, дело явно шло к выздоровлению. И тогда Али, торопясь наверстать потерянное время, отправился, прихрамывая на обе ноги, в главный турецкий лагерь с запоздалым докладом Осману-паше о результатах разведки. И идя, Али с досадою поглядывал на встречавшихся всадников, бормоча:

— Будьте вы прокляты. Вам хорошо сидеть на лошади или на верблюде, а мне торопиться надо, а я иду пешком… А кто виноват? Разумеется, женщина. Но подожди ты, Марика. Я вымещу на тебе все, что терплю по твоей милости…

На путешествие до лагеря Османа-паши сенуссист употребил целые сутки. Во всяком случае, он до лагеря добрался. Уж и это одно было большим успехом…

Но посмотрим, как жилось в эти дни другим героям нашего повествования.

Беглецы все эти дни ютились в том же Красном оазисе, неподалеку от разрушенного марабута и от турецкого лагеря.

Был с ними и Мизра: пуля Али не убила его, а, к счастью, только слегка ранила, и Руджеро Дориа понадобилось всего несколько минут возни, чтобы привести молодого араба в сознание, промыть и перевязать его рану, или, вернее сказать, царапину на голове.

Однако последствием раны Мизры было появление у него лихорадки. Лихорадка отняла у него все силы. Таким образом, не желая бросить Мизру на произвол судьбы, его спутники оказывались на время прикованными к Красному оазису. Убежище оказывалось и безопасным, и до известной степени комфортабельным, потому что беглецы устроились в одном из покинутых фондуков. В припасах не было недостатка. Тайар каждый день отправлялся на разведки и ухитрился даже проникнуть в турецкий лагерь, откуда принес кое-какие вести о пропавшем Блевио.

— Я видел берсальера, — говорил он, — но только издали. Боялся приблизиться к нему…

— И хорошо сделал! — одобрил его лейтенант Дориа.

— Блевио — любимец паши Османа, — продолжал Тайар. — Паша осыпает его подарками, потому что Блевио, который теперь называется Си-Саидом и выдает себя за турка, спас ему жизнь. Живет Блевио в доме, в котором, только на другой половине, помещается Марика…

— Слава Аллаху! — воскликнул Иза. — Твой воин, о друг, освободит мою дочь…

— Дай-то Бог! — ответил задумчиво Дориа. — Блевио — малый шустрый и предприимчивый. Я щедро награжу его, если он освободит Марику и если всем нам удастся спастись.

— А я засыплю его золотом! — обещал Иза.

— Странно одно, — продолжал лейтенант, — почему Блевио не постарается дать нам знать о своих планах… Ну да с этим приходится покуда мириться…

Таким образом, наши беглецы заняли выжидательное положение, возлагая все свои надежды на Блевио Блеви.

Но что же делал предприимчивый берсальер, поселившийся в лагере своих смертельных врагов?

Тайар не ошибся, сказав, что Блевио, сделавшийся фаворитом Османа-паши, поселился в том самом фондуке, в котором была заключена пленница. Но солдату все никак не удавалось улучить случай, чтобы переговорить с девушкою: пленницу хорошо сторожили доверенные слуги Османа, а кроме того, в одной комнате с Марикою и ели, и пили, и спали две старые служанки, которые не спускали с Марики глаз, боясь обещанной Османом жестокой расправы.

Блевио придумывал всяческие способы, вплоть до употребления украденного у шейха Ибн-Талеба волшебного порошка. Но присутствие служанок в комнате Марики препятствовало этому: усыпив их, Блевио одновременно усыпил бы и девушку. Увезти ее сонною было крайне затруднительно, потому что вокруг фондука кишели солдаты. Оставалось положиться на помощь случая и собственной сообразительности. А тем временем Блевио зорко следил за всем происходившим в фондуке.

Было одно обстоятельство, которое серьезно пугало его: с первого же дня пребывания в фондуке он заметил, что Осман дважды в день посещает пленницу и ведет с нею долгие разговоры. Обыкновенно при этих посещениях пленницы пашу сопровождал знакомый Блевио, конюх из Стамбула по имени Мабрук. Но турок не показывал и виду, что знаком и дружен с Блевио.

«Что нужно здесь старому шайтану? — тревожно допытывался у самого себя Блевио. — Боюсь, как бы этот ястреб не зарился на нашу голубку. Но я скорее горло ему перерву, чем допущу его овладеть Марикою».

Как-то улучив момент, когда паша прошел в комнаты Марики, Блевио изловил Мабрука и, сунув ему пару серебряных монет, расположил конюха к откровенности. Рассказ конюха подтвердил опасения Блевио:

— Раньше, — говорил конюх, — Осман-паша и внимания на девушку не обращал. Он хотел отдать ее за кого-нибудь из офицеров или даже подарить шейху Ибн-Талебу.

— А теперь?

— Молодой араб, которого паша сделал офицером, по имени Мизра, сын контрабандиста Мукдара, загадочно исчез — кажется, бежал к гяурам со своим отцом. Сенуссист Али отправился на розыски его и тоже пропал. А что касается шейха Ибн-Талеба, великого мудреца из Египта, — то он сильно повредил себе внутренности, когда упал с лошади в день прибытия. Должно быть, у него порвались кишки или печенка…

«Подай ему, Господи!» — подумал Блевио.

— Словом, врачи говорят, что шейх едва ли скоро встанет.

— Подай ему, Господи!

— А если и встанет, то будет ходить скрюченным в три погибели до скончания дней своих.

— Подай ему, Господи!

— Что ты шепчешь, о любимец паши? — заинтересовался конюх.

— Не обращай внимания! — успокоил его Блевио. — Я питаю нежные чувства к этому святому старцу и поэтому творю заклинания…

— Ага! Это хорошо! — одобрил наивный конюх. — Ну так вот — на что же скрюченному в три погибели шейху такая молодая красавица, как наша пленница?

— Разумеется, не нужна! — поторопился согласиться Блевио. И про себя добавил: «Хоть бы он издох поскорее, отравитель…»

А конюх продолжал:

— Ну и вот мысли великого Османа-паши обратились в другую сторону: он удостоил Марику своей собственной благосклонности.

— Ах, чтоб ему пусто было. Скрючило бы его почище, чем Ибн-Талеба. Сгинь он в тартарары, как Али!

— Ты все творишь благочестивые заклинания? — осведомился конюх. — Да исполнятся все желания твои, о друг и покровитель.

— Да, было бы недурно! — отозвался Блевио.

— Но девушка глупа, как ослица, упряма, как верблюдица, и зла, как змея, — продолжал конюх выкладывать свои сведения об отношениях между Марикою и Османом. — Можешь себе представить, о друг… Она осмеливается отвергать любовь, предложенную ей Османом!

«Молодец девка», — подумал Блевио. А вслух вымолвил:

— Неужели? Быть не может!

— Если я тебе говорю, так, значит, это чистейшая правда, — обиженным тоном возразил конюх. — Мои слова, как слова Корана… Покуда Осман надеется кротким словом убеждения подействовать на нее. Но, может быть, великодушное долготерпение его скоро истощится…

— И что будет тогда? — затаив дыхание осведомился Блевио.

Турок пожал плечами.

— Ты не знаешь еще Османа-пашу! — вымолвил он. — Это истинный турок до мозга костей… Он ни перед чем не остановится. Он и то жалуется: говорит, что девушка, должно быть, околдовала его. Мысль о ней отнимает у него сон, покой, аппетит.

— Хоть бы ты, старый черт, с ума спятил! — пробормотал Блевио.

— Ты опять творишь заклинания? — осведомился конюх.

— Разумеется!

— Да сделает Аллах так, как ты желаешь… Но я продолжаю. Итак, паша думает, что девушка его околдовала. И он уже один раз спрашивал меня. Просил у меня совета…

— У тебя? — несколько удивился Блевио.

— А то что же? — не моргнув глазом ответил конюх. — Он чтит меня больше, чем родного отца. Он со мною обо всем советуется. Потому что знает: мои слова, как слова Корана. Ибо я мудр. Этого ведь не скроешь…

— Истинно ты мудр, о Мабрук!

— Видишь?! — обрадовался конюх. — Даже ты признал, наконец, мою высокую мудрость…

— Признал, признал!

— Так вот, паша спрашивал уже однажды у меня совета: что ему делать с девушкою, которая осмеливается отвергать его любовь?

— А ты что ему посоветовал, мудрый Мабрук?

— Я? Я ему посоветовал: позови двух курбаши, пусть они хорошенько исполосуют эту гусыню кнутами. Тогда она сделается как шелковая…

Блевио едва удержался от желания размозжить голову «мудрому» Мабруку.

— И как же паша принял твой совет? — осведомился он.

Мабрук замялся. Но потом откровенно признался:

— Паша сказал: «Ты — ишак, Мабрук?»

— А еще?

— Что он сказал еще? Ах, да! Он сказал: «Твое дело чистить навоз в конюшне. На это твоего ума хватает. А больше нет…»

— Неужели так и сказал?

— Ты опять сомневаешься в моих словах? — обиделся Мабрук.

— Ей-богу, нет! — успокоил его Блевио. — Но я хотел узнать, не сказал ли Осман еще чего-либо относительно девушки?

— Он сказал: «Если эта гордая гурия не хочет подчиниться моей воле, то я избавлюсь от ее злых чар, приказав задавить». И он, он способен на это. Ты его еще не знаешь, друг мой!

— Если не знаю, так насквозь вижу! — пробормотал берсальер.

А в то время как они беседовали, в той половине фондука, где находился гаремлык, разыгрывалась бурная сцена: Осман-паша, красный, как рак, осыпал угрозами Марику.

— Ты отказываешь мне в любви! — кричал он. — Ну, так знай же: ты — в моей власти. Я когда-нибудь потеряю терпение и раздавлю тебя, как червя.

Глава XI. Обман раскрыт

— Я раздавлю тебя, как червя! — кричал Осман, угрожая непокорной Марике. И этот крик был так громок, что каждое слово его услышали и Блевио, и Мабрук. Блевио всполошился, думая, что при таких условиях дело может кончиться катастрофою, и порешил, будь что будет, немедленно вмешаться. Он направился к гаремлыку. Мабрук последовал за ним, подстрекаемый любопытством.

— Убей меня, — отвечала Осману гордо девушка. — На это ты способен. Ты храбр, когда приходится воевать с женщинами и детьми…

Странная мысль зародилась в мозгу Блевио. Он толкнул неплотно притворенную дверь, как буря ворвался в комнату и схватил Марику за плечи, яростно рыча:

— Убью тебя. Задушу тебя. Разорву на клочья зубами!

А в то же время глаза его смеялись и он подмигивал Марике. Та мгновенно опознала его, но, сообразив, в чем дело, притворилась смертельно испуганною.

— Как ты смеешь противиться, великому Осману?! — рычал Блевио. — О несчастная! Как ты смеешь оскорблять самого храброго из воинов нашего повелителя султана? Да знаешь ли, что за это нет достойной для тебя казни, презренная? Дайте мне нож! Я сейчас зарежу ее!

Имитация была так совершенна, что испугала далее самого Османа. Вместе с Мабруком паша оттащил свирепствовавшего Блевио от Марики и принялся успокаивать его.

— Вижу, как ты близко к сердцу принимаешь мои интересы, — говорил Осман, — но я еще не решил, как поступить с этою непокорною рабынею. Оставь ее на время в покое, друг. Если я порешу казнить ее, я прибегну к твоей храброй помощи. Но теперь не трогай ее… Твой гнев может убить ее. Посмотри, как то краснеет, то бледнеет ее лицо. Она до того испугана, что, кажется, близка к помешательству… А я никогда не забуду твоей преданности мне, юноша! Я вижу, что я не ошибся, поселив тебя в одном доме с этою глупою и не желающею понять своего счастья женщиною. Теперь я исправлю свою ошибку: я именно тебе поручу надзирать за нею. Береги ее. Я должен удалиться. Вернусь только завтра утром!

И Осман ушел. А Мабрук остался: паша приказал ему быть помощником Блевио в деле надзора за Марикою.

При создавшихся условиях Блевио не представилось ни малейших затруднений переговорить с Марикою с глазу на глаз и с нею вместе выработать план побега.

— Нам надо оттянуть время! — говорил Блевио Марике. — Бежать днем — немыслимо: нас изловят сейчас же. Поэтому надо дождаться вечера. Если этот турецкий осел явится завтра утром — притворись, что ты смягчилась, приласкай его…

— Не могу! — с отвращением ответила Марика.

— Хоть двумя-тремя словами. Вы, женщины, — мастерицы на этот счет… А к вечеру я узнаю пароль, припасу коней, и ночью мы сбежим.

— Каким образом?

— При помощи сонного порошка, который я раздобыл.

И Блевио рассказал Марике, как надо действовать с сонным порошком. Он передал ей один из пакетиков вместе с бутылочкою противоядия.

Несложную инструкцию Марика немедленно затвердила, и Блевио мог быть уверен, что девушка исполнит все как следует.

— Смотри же! — предупредил он ее, уходя. — Не испорти всего нашего плана излишнею поспешностью… Ты пустишь порошок в ход только вечером и только тогда, когда я свистком дам тебе знать, что пришел момент.

Утром следующего дня Блевио вновь навестил Марику — вместе с Мабруком — под предлогом принести из сада ворох цветов, чтобы убрать комнату в честь прихода Османа-паши, и успел шепнуть девушке пару слов, что все идет благополучно.

Полчаса спустя пожаловал и сам Осман-паша. Он казался мрачным как туча: его огорчил ряд сведений об успехах итальянской армии, о подчинении итальянцам целого ряда племен. Это настроение не обещало ничего хорошего злополучной пленнице. Но миг — и картина изменилась как по волшебству: Марика с очаровательною улыбкою на устах пошла навстречу пораженному Осману и спросила:

— Простишь ли ты меня, мой владыка и повелитель?

— Как… как… как… Что это значит? — даже попятился Осман, не веря своим ушам и глазам.

— Это означает, — продолжала Марика, — что твой любимец, который грозил меня зарезать, убедил меня.

— В чем? — удивлялся все больше и больше султан.

— В том, что любить тебя — огромная честь для меня. Но… но простишь ли ты мне те дерзкие речи, которые ты слышал от меня за эти дни?

— Прощаю, прощаю! — пробормотал Осман.

— В честь твоего прихода я убрала комнаты цветами. И лучшую розу я припасла для тебя…

Она подала Осману-паше роскошную пунцовую розу. Старик машинально взял цветок и вдел его себе в петлицу.

— Об одном прошу! — продолжала девушка. — Не торопи меня. Дай мне несколько успокоиться. Мои мысли еще идут вразброд.

— Хорошо, хорошо! — расчувствовался Осман. — Если ты опомнилась, то ведь и я не зверь же, в самом деле! Успокойся. Я навещу тебя сегодня вечером.

Молния блеснула в глазах Марики, но она справилась с собою и покорно ответила:

— Я буду ждать тебя!

День пролетел как сон. Приближался вечер.

По плану Блевио надлежало сделать следующее: когда Осман придет вечером, Блевио зажжет один из пакетиков волшебного сонного порошка на своей половине, и усыпит этим Мабрука и остальных слуг. Затем он свистком подаст сигнал Марике. В комнате ее будут гореть свечи. Девушка подпалит второй пакетик, и тогда непробудным сном заснет паша. Заснут и служанки, сторожащие Марику. А тогда, закутавшись в бараканы, беглецы покинут фондук, проберутся до ближайшей рощи, где их уже будут ждать оседланные лошади, — и пусть на другой день, очнувшись от волшебного сна, паша ищет и прекрасную пленницу, и своего верного фаворита…

План казался обещающим верный и полный успех. Но…

Но за два часа до того времени, когда обыкновенно навещал Марику Осман, целый отряд конницы и пехоты окружил фондук, и паша бурею ворвался в помещение в сопровождении кучки солдат.

Пораженный неожиданным приходом Османа, Блевио окаменел на месте.

— Это — гяур? — услышал он гневный голос Османа.

— Да, да, повелитель! — злобно и радостно выкрикнул скрипящий голос, и Али-бен-Али выдвинулся из-за спины паши. — Это — христианская собака, шакал, крокодил, сын летучей мыши и паука. Я узнаю его. Я его видел несколько раз. Это ничтожество — родной брат того другого ничтожества, того проклятого итальянского щенка, покрытого коростою с ног до головы, который, не сразившись со мною лицом к лицу, не смея взглянуть мне в глаза, предательски подкрался ко мне, когда я стоял на молитве Аллаху, и нанес мне семьдесят семь ран. Одну — в сердце, три — в грудь…

— Взять гяура! — распорядился Осман.

Не успел Блевио опомниться, как десятки рук легли на его плечи, свалили, связали.

— Мабрук! — позвал паша своего премудрого конюха.

— Что прикажешь, повелитель? — еле вымолвил трясущийся со страху конюх.

— Стащи гяура в какой-нибудь подвал и запри его там. Береги его как зеницу ока: если он сбежит, ты расплатишься за него собственною головою!

Мабрук взвалил Блевио на плечи и кряхтя потащил его в подвал.

Покончив с Блевио, Осман, еще более распаленный гневом, ворвался в комнату Марики, швырнул к ногам девушки уже увядшую розу, получением которой был так доволен утром, и крикнул:

— Я раскусил тебя, змея! Ты сговорилась с гяуром, который осмелился под чужою личиною прокрасться в дом мой. Но теперь все раскрыто. И я присуждаю тебя к смерти.

Марика, видя, что все погибло, призвала к себе на помощь все свое мужество и с гордою улыбкою ответила:

— Так что же? Я и раньше знала, что ты — палач и живодер… Могила мне слаще твоих объятий…

— Ладно, если так. Посмотрим, покажется ли тебе такою сладкою та могила, которую я тебе приготовил… Раньше, чем зарыть тебя в землю живою, я дам тебе случай наглядеться, как будут умирать твои родственники… Верный Али раскрыл их убежище и завтра днем изловит их всех, как кроликов, в их норе…

У Марики вырвался крик отчаяния. Полученный удар превышал силы бедной девушки. Как подкошенная она упала на пол.

Паша повернулся и вышел из гаремлыка. Через минуту топот копыт известил об его отъезде.

Мудрый Мабрук поместил пленного Блевио в одном из погребов обширного фондука. Боясь упустить пленника, он поминутно наведывался к нему. Приходил и ощупывал кандалы на ногах и веревки на руках заключенного. На первых порах все попытки Блевио сговориться с испуганным до полусмерти конюхом оставались безрезультатными. Но мало-помалу испуг прошел. Не особенно охотно, но Мабрук стал отвечать на вопросы Блевио. И берсальер построил на этом план своего спасения.

— Слушай, друг Мабрук! — сказал он. — Я всегда считал тебя за мудреца высшей марки…

— Я таков и есть на самом деле! — гордо выпрямился скромный Мабрук. — Сам паша слушает всех моих советов…

— Ну вот, — продолжал Блевио. — Я продолжаю считать тебя мудрейшим из людей.

— И ты не ошибаешься.

— Одно плохо: ты — беден…

— Да, я не богат! — признался Мабрук. — Паша куда щедрее на палочные удары, чем на золото…

— Я умру! — продолжал Блевио грустно.

— Да, друг. Паша тебя не помилует!

— И со мною погибнет мой великий секрет.

— Какой?

— А могу ли я тебе довериться, друг?

— Как самому пророку! — заверил конюх.

— Я… я умею делать золото! — чуть слышно вымолвил Блевио.

— О, Аллах! — воскликнул Мабрук, у которого дыхание прервалось.

— Клянусь! — продолжал грустно Блевио. — Но я унесу в могилу мой секрет…

— Аллах! — запротестовал Мабрук. — Зачем тебе делать такую гнусность?

— А что же посоветовал бы ты мне сделать?

— Научить кого-нибудь делать золото!

— Кого?

— Да меня же, меня! Разве я не друг твой? Разве я не брат твой? Разве я не чту тебя, как родного отца? Разве…

— Если ты выпустишь меня на свободу…

— Н-ну, нет! Я не настолько глуп, — запротестовал Мабрук. — Я, друг, жить хочу. Осман-паша на дне морском меня отыщет… Все что хочешь — только не это.

Подумав немного, Блевио сказал:

— Ну хорошо. Освободить меня ты не можешь. Тогда ты исполнишь несколько моих просьб.

— Если они не касаются твоего освобождения, то я их исполню! — согласился мудрый Мабрук. — Например, я могу накормить тебя. Даже вина могу тебе принести, если на то пошло. Того вина, которое сам паша пьет тайком… Ибо он правовернейший из правоверных и выпивать может только тайком… Могу принести тебе хорошего турецкого табачку: того самого, который курит паша.

— И который ты у него крадешь?

— Вовсе нет, — запротестовал Мабрук. — Не краду, а просто беру, когда паша не видит. Потому что ведь мы — одно тело и одна душа. Что он, что я — даже не различишь. Его мысли — мои мысли. Его табак — мой табак!

Блевио остановил излияния Мабрука, сказав ему:

— Прежде чем будем продолжать наш разговор, я хочу доказать тебе, что я умею делать золото.

— Каким образом?

— Пойди в ту комнату, в которой я жил. Там на окне стоит цветочный горшок. Выбрось цветок и поройся в земле. Там ты найдешь двадцать пять золотых монет. Их я собственноручно изготовил в прошлую ночь.

— Куда же они годятся? — усомнился Мабрук.

— Вот тебе раз! Как это — куда?

— Ну да. На что мне фальшивые монеты?!

— Постой, не торопись. Ты же — мудр. Возьми эти деньги, отнеси их к любому меняле вашего лагеря, и потребуй от имени паши, чтобы меняла исследовал их. Скажи: паша сомневается, из чистого ли золота сделаны эти деньги. Потом приди и скажи мне, какой ответ даст тебе меняла.

Мабрук, еще раз обследовав кандалы пленника, отправился на поиски золота Блевио и объяснения с менялою.

Глава XII. Приход итальянцев

Вышеприведенный разговор Блевио с Мабруком происходил, на рассвете. Но Мабрук, подстрекаемый жадностью, поторопился проделать все, что говорил Блевио: раздобыл золотые монеты, спрятанные берсальером в цветочном горшке, и сбегал к ближайшему меняле. Меняла обследовал монеты при помощи травления кислотами и заявил, что они отличны. На всякий случай предусмотрительный Мабрук разменял их на кредитные билеты и пакет с деньгами запрятал у себя на груди.

— О друг! — сказал Мабрук, ворвавшись в подземную тюрьму Блевио. — Меняла признал монеты за золотые!

— А как же иначе?! — даже удивился Блевио. — Я же говорил тебе…

— Друг! Тебе все равно умирать! — молил Мабрук берсальера. — Зачем уносить в могилу такой важный секрет? Научи меня делать золото. Я буду с утра до ночи сидеть и делать, делать…

— А что ты сделаешь для меня за это?

— Все, кроме освобождения.

— Хорошо! — покорно согласился Блевио. — Умирать так умирать… Ну так вот что: если Марика жива…

— Жива, жива! Ну?

— Передай ей, что я прошу ее вечером, когда приблизится наш смертный час, в память обо мне каждые десять минут нюхать те духи, которые я подарил ей…

— Хорошо. А еще что?

— Потом ты разыщешь в моей комнате в коробке, в которой лежит сверху табак, три маленьких бумажных пакетика и три бутылочки зеленоватой прозрачной жидкости. И ты принесешь это все мне сюда.

— Зачем? — насторожился Мабрук.

— Разве твоя мудрость не подсказывает тебе этого? — удивился Блевио.

— Конечно, подсказывает! — заявил Мабрук. — Но я хочу слышать от тебя самого…

— Это те снадобья, при помощи которых я делаю чистое золото из… из глины. Вот, из такой самой, из которой состоит весь пол этого погреба…

— Аллах! Из простой глины? О, Аллах! Значит, если ты научишь меня, то я могу всю эту глину превратить в чистое золото?

— Ну, всю не всю… А так аршина на три в глубину! — поскромничал Блевио.

— Аллах, о, Аллах! Сколько же золота будет здесь?

— Миллион золотых лир. Если не больше…

От волнения на лбу у мудрого Мабрука даже пот выступил.

— Хорошо, хорошо! — забормотал он. — Когда же мы сможем всю эту глину превратить в золото?

— На вечерней зорьке! Только вот что: ты дальнозорок?

— Как сокол! — заверил Мабрук. — Я за три версты комара вижу.

— Это недурно! — одобрил Блевио. — Ну так вот что: ты сторожи, и когда увидишь, что Осман-паша приближается к фондуку, — прибеги и извести меня. Я не хочу расставаться с моим секретом до последней минуты…

Мабрук провел как в бреду весь этот день. Он несколько раз забегал в гаремлык и осведомлялся, нюхает ли Марика те духи, которые ей подарил Блевио. Девушка, конечно, догадалась, в чем дело, и от времени до времени действительно нюхала эти специальные «духи» — то есть противоядие от действия сонного порошка.

На заре Мабрук, издали завидевший приближение кавалькады Османа-паши, прибежал в погреб и принес Блевио три пакетика с сонным порошком шейха Ибн-Талеба и три флакончика с противоядием.

— Кажется, — строго сказал Блевио, — ты подменил жидкость? Берегись. Если ты обманул меня, тебе же будет плохо. Дай-ка я понюхаю…

Мабрук поднес флакон к носу Блевио, и тот вдосталь надышался спасительным ароматом.

— Теперь высыпай на землю один из порошков, — приказал Блевио Мабруку.

— Зачем?

— Затем, чтобы он претворил глину в золото.

Дрожащими руками Мабрук высыпал волшебный порошок на сырой пол погреба.

— Теперь подожги его! — скомандовал Блевио.

Мабрук, не рассуждая, повиновался. Он видел уже, как вся глина в погребе обращается в золото, золото…

Порошок вспыхнул. Через секунду Мабрук лежал рядом с Блевио, погруженный в глубокий сон. Блевио наклонился к нему, ощупал связанными руками его тело, отыскал ключи от кандалов, отпер их, освободил затекшие ноги, потом напряг все свои силы. Веревки, которыми были связаны его руки, он до известной степени перетер еще раньше, незаметно для Мабрука. Но все же, разорвать узы стоило страшного труда. И вот веревки лопнули. Блевио был свободен…

В одно мгновение он стащил с Мабрука его одеяние и переоблачился. Лицо он замазал грязью и сделался неузнаваемым.

В таком виде он выбрался из погреба и проник в сад. Тем временем Осман-паша подъехал к фондуку. Один из ожидавших его слуг доложил ему, что все приказания паши исполнены.

— Могила готова? — осведомился паша.

— Да, готова! — подтвердил слуга. Осман прошел в гаремлык.

— Женщина, сейчас ты умрешь! — сказал он Марике.

— Да сбудется судьба моя! — ответила Марика, снова поднося к ноздрям заветный флакон с противоядием и думая, что Блевио недаром просил ее «нюхать духи»…

— Да, ты умрешь! — продолжал Осман. — И я избавлюсь от злых чар, которыми ты меня околдовала…

— Я тебя околдовала?

— Да. Ты — колдунья! — убежденно продолжал Осман. — С тех пор как я тебя увидел, я думаю только о тебе. Я забываю самые нужные дела. Я утром сегодня отправил отряд солдат, чтобы они взяли в плен твоих родственников, и отправил этих солдат как раз в противоположную сторону…

Марика облегченно вздохнула. Осман заметил это.

— Не радуйся, — сказал он, — я уже отдал приказание, чтобы исправить эту ошибку. Когда я зарою тебя живою в могилу, Али с отрядом отправится ловить беглецов… Но иди со мною: я своими руками зарою тебя в могилу. Никто не помешает нам. Никто не выроет тебя из могилы: я услал всех слуг и всех часовых. Можешь кричать, звать на помощь — никто не услышит тебя, кроме проклятого гяура и сторожащего его Мабрука…

Упоминание о Блевио подбодрило девушку.

— Я готова! — сказала она. — Веди меня к могиле, палач!

Они вышли из гаремлыка в сад. Еще спускаясь по лестнице, Марика завидела вдали на полянке вырытую могилу. Это была ее могила…

И еще кое-что заметила Марика. Это кое-что было полупрозрачным дымом, поднимавшимся от небольшого костра, горевшего на краю могилы. Тонкий сладкий аромат насыщал воздух.

Не обращая внимания на окружающее, Осман, казавшийся помешанным, тащил Марику к могиле. Но по мере того как они приближались к роковому месту, странное чувство непобедимой слабости овладевало им. Сделав еще несколько шагов, он глубоко вздохнул, выпустил из своих ослабевших рук руку девушки.

— Ты… меня… околдовала! — пробормотал он коснеющими устами и как мертвый покатился на землю. Грузное тело его легло рядом с могилою, приготовленною для Марики. Девушке стоило толкнуть это тело ногою, чтобы оно скатилось в могилу. Но Марика не была мстительна…

— Блевио! — крикнула она. А берсальер уже мчался к ней с радостным взором. Пять минут спустя оба перелезли через каменную стену фондука и оказались на свободе в оазисе. Приготовленные Блевио еще вчера лошади мирно паслись на лужайке. Накинув на себя бараканы, беглецы уселись на лошадей и погнали их что было мочи. По дороге им встречались и всадники, и пехотинцы.

— Куда вы? — крикнул беглецам один из встречных. — Бегите, спасайтесь. Итальянцы идут. Их много, как звезд на небе… — И он побежал.

Да, суматоха, поднявшаяся в арабско-турецком лагере Османа-паши, имела серьезные основания: три итальянские колонны вышли тайком из своего лагеря, разошлись разными дорогами, и теперь одна из них уже окапывалась в тылу турецкого лагеря, а две приближались с севера, отрезая арабам все пути.

В тот момент, когда наши беглецы домчались до места, где в Красном оазисе прятались их близкие, возле турецкого лагеря уже грохотали пушечные и ружейные выстрелы. Град гранат и туча пуль сметали все живое. В лагере воцарился ужасный беспорядок. Толпы обезумевших от страха людей метались, ища выхода, разбредались по пустыне. Но гранаты и пули настигали их…

Может быть, будь на месте Осман-паша, ему удалось бы спасти хоть часть своих войск. Но он недвижим лежал на краю предназначенной для Марики могилы. И в погребе лежал злополучный мудрый Мабрук, который в волшебных снах грезил о золотых горах…

Оба очнулись от волшебного сна только сутки спустя в итальянском полевом лазарете, в качестве пленных.

Осман-паша не пережил плена и позора поражения: когда его везли из Триполи в Палермо, он ночью выбросился в море и утонул. Иная участь постигла верного его слугу, мудрого Мабрука: оказавшись в плену, Мабрук философски подчинился собственной участи и поступил на службу к какому-то итальянскому торговцу — убирать конюшни, чистить навоз, ухаживать за лошадьми и верблюдами…

Но что же было с остальными героями нашего повествования?

* * *

Блевио и Марика благополучно добрались до Красного оазиса и соединились с остальными беглецами. Они успели предупредить их о том, что Али-бен-Али ведет целый отряд аскеров Османа-паши. Это дало возможность приготовиться к защите.

Едва отряд турок в количестве около ста человек показался в окрестностях стоянки беглецов, как неведомо откуда на турок посыпался град метких пуль. Беглецов, считая и Марику, было всего восемь человек. Но стреляли они с таким усердием, что могло показаться, будто в оазисе залегла целая рота. И пули их производили ужасное опустошение в рядах аскеров. Потеряв человек около сорока убитыми и ранеными, аскеры пали духом и обратились в бегство, оставляя на поле сражения товарищей. В числе раненых оказался шедший во главе храброго воинства Али-бен-Али, сенуссист.

Увидев поражение своих, он заполз в кусты и старался только, как бы поскорее убраться подальше от опасного места.

Некоторое время спустя он, забившись в кусты, увидел, как по оазису вихрем промчалась группа людей на восьми лошадях. Это были — Руджеро Дориа, Марика, Иза-эль-Магри, Мизра, его отец Мукдар-эль-Гамма, Тайар Ассиф, слуга Изы, и два берсальера — Блевио Блеви и Раймондо Дарти. Солдаты, как всегда, едва встретившись, уже препирались, подшучивая друг над другом и награждая друг друга привычными кличками.

— Ну, как поживаешь, толстяк? — осведомлялся один. — Не раскусили тебя арабы?

— Нет, не раскусили! — отшучивался другой. — А ты как, длинноногий? Не перешибли тебе турки ходулек?

Это были последние человеческие слова, услышанные Али-бен-Али, сенуссистом.

Проводив беглецов взором, полным жгучей ненависти, он снова пополз. Силы мало-помалу начинали изменять ему. Кровь из двух ран, полученных им в бедро и в руку, все лилась и лилась. Сознание начало изменять ему.

Он перестал соображать, где он находится, несмотря на то, что знал здесь каждую пядь земли, каждый куст.

И он подползал все ближе и ближе к роковому болоту крокодилов, думая, что отдаляется от него. А в болоте ненасытные твари, пресмыкающиеся гадины уже заметили приближение двуногого существа. Одни подплывали к берегу и жадно протягивали тупые морды навстречу сенуссисту. Другие выползли на берег и заходили в тыл раненому.

И вот Али очнулся от полузабытья. Огляделся, узнал местность и закричал нечеловеческим голосом. Но было уже поздно. Страшный удар обрушился на его голову: это хлестнул его по голове концом хвоста один из подкравшихся крокодилов.

Али покатился с берега в воду. Задержался на мгновение, уцепившись обеими руками за траву, впившись судорожно скрюченными пальцами в сырую землю. В то же мгновение уродливое рыло вынырнуло из-под воды, и страшные челюсти вцепились острыми зубами в ногу араба. Боль заставила араба закричать еще раз, но крик этот сейчас же оборвался. Послышался хруст дробящихся костей, плеск воды, принявшей упавшее тело. На дне озера еще некоторое время шла возня: крокодилы оспаривали друг у друга добычу. Потом все смолкло.

* * *

Руджеро Дориа, Раймондо Дарти и Блевио Блеви давно были оплаканы своими товарищами по полку. Когда наши искатели приключений добрались до итальянской линии, их приняли как выходцев с того света. Неожиданное возвращение считавшихся погибшими людей казалось своего рода чудом. Увы: немногим удавалось вернуться из плена турок и арабов…

Вернувшись в полк, наши берсальеры узнали сразу несколько весьма приятных для них новостей: во-первых, все трое были произведены в следующие чины. Лейтенант Дориа стал капитаном, а его верные спутники Блевио и Дарти получили нашивки марешалей. Таким образом сбылась заветная мечта бравых солдат. Из марешалей открыт путь и в офицеры.

Вторая новость была такова: одиннадцатый берсальерский полк, в котором служили наши друзья, пробыл в Африке уже несколько времени и принимал участие в далеких походах и сражениях. Ряды солдат и офицеров поредели. Полк нуждался в отдыхе. И правительство, успевшее прислать в Африку немало новых свежих полков, давало 11-му берсальерскому давно заслуженный отдых. Полк отплыл в Европу через неделю после того, как наши странники вернулись в ряды родного полка.

Но перед отплытием в походной церкви полка был совершен обряд бракосочетания: Руджеро Дориа взял себе в жены красавицу Марику, дочь богача Изы-эль-Магри. Впрочем, до венчания Марика перешла в христианство и получила имя Мариэтты…

— Вернемся ли мы когда-нибудь сюда? — говорила она печально своему мужу. Оба они стояли на палубе отчаливавшего из гавани Дерны парохода, который должен был отвезти весь 11-й берсальерский полк к берегам Италии.

— Вернемся, дорогая, — ответил Дориа. — Война быстро идет к концу. Вместо солдат тут понадобятся мирные работники. Я полюбил край, который был твоею родиною. Как только будет заключен мир, я выйду в отставку, и мы вернемся сюда. Твой отец подарил нам огромные земли. Эти земли нуждаются только в обработке, чтобы прокармливать десятки тысяч людей там, где сейчас еле влачат существование бедуины. Земля полумертвая, но мы оживим ее.

Затуманенным взором смотрела Марика на берег. Там, на временной пристани, стояла группа людей: это были ее близкие. Ее отец Иза-эль-Магри, ее дядя Мукдар-эль-Гамма, Мизра и Тайар.

Они не хотели покидать родную землю. Они остались в Африке ожидать, когда к ним вернется Марика с мужем…

Марика, плача, махала им платком. Стоявшие на берегу отвечали такими же сигналами. А пароход уплывал, и берег становился все дальше и дальше…

Рене де Пон-Жест

«Жемчужная река»

Часть I. Капля воды

Глава I. Свадьба Линга

Смеркалось. Над Жемчужной рекой поднимался легкий туман, и суда всех национальностей, стоявшие в ее водах, казались какими-то фантастическими призраками. В камышах засыпали последние птицы. Лилии закрывали на ночь свои лепестки, а кувшинки ложились на волны, как бы повинуясь звукам гонга, призывавшим к вечерней молитве, к ночному отдыху.

На правом берегу реки, единственном водном пути между Макао и Кантоном, ярко сияла огнями богатая вилла, точно остров звуков и света во мраке и безмолвии. Далекое эхо разносило веселые переливы оркестра. Тысячи пестрых фонариков придавали что-то волшебное ее роскошным садам. Непрерывно рвались пестрые ракеты, описывая в небе причудливые дуги, и падали в рисовые поля, пугая диких голубей, метавшихся во мраке.

Эта была вилла молодого Линга Та-ланга, пышно и весело справлявшего свою свадьбу.

Гости как будто забыли про время. Напрасно поджидали их разукрашенные флагами лодки и паланкины. Напрасно Линг мечтал о минуте, когда дверь закроется за последними гостями, чтобы войти в брачный покой и наконец увидеть ту, лицо которой было ему так же незнакомо, как и ей — его собственное. Ибо соблюли они древний обычай Срединной империи, где супруги узнают друг друга лишь тогда, когда их судьбы связаны навеки.

Линг знал, что жену зовут Лиу-Сиу, и что десятилетняя девочка не могла бы надеть ее розовых атласных башмачков. Отец его, Линг Тиэн-ло, один из видных торговцев Кантона, сказал ему, что пора оставить пустую, разгульную жизнь и что он подыскал ему достойную супругу. И сын повиновался. Он обменялся со своею суженой обычными подарками, и три месяца спустя роскошный паланкин палисандрового дерева с инкрустациями из слоновой кости переступил порог его виллы.

Из паланкина вышла окутанная дымкой вуалей, затканных золотом и серебром, та, что стала его вечной спутницей и супругой. Служанки быстро увлекли ее в брачные покои. Но Линг утешал себя мыслью, что эти комнаты убраны со всею роскошью и изысканностью китайского вкуса, и каждая мелочь, попадающаяся на глаза Лиу-Сиу, без слов докажет ей его любовь.

Но шум и блеск праздника отвлек его от долгих размышлений.

Дом был буквально запружен народом. Среди гостей было много незнакомых лиц, потому что, по законам китайского гостеприимства, двери дома должны быть открыты для всех, желающих переступить его порог.

Среди всей этой толпы Линг чувствовал себя как в лесу. Приходилось все время отвечать на тосты, и к закату солнца голова его трещала от шума и хмеля, и он мечтал об одном — как бы поскорее исчезнуть и подышать в саду вечерней прохладой.

Он знал, что гости столпятся на террасе, как только кантонские акробаты начнут представление, и рассеянно прислушивался к льстивым поздравлениям и громкой музыке оркестра.

Линг так устал, что не заметил двух странных и совершенно не похожих друг на друга гостей. Оба не спускали глаз с новобрачного и совершенно не принимали участия в общем веселье.

Первый был юноша с бледным, строгим и печальным лицом ученого. По его одежде и медному шарику на шапке легко было узнать астронома из пагоды Фо. Вошел он одновременно с паланкином невесты. Горестным взглядом глядел он ей вслед. Но когда двери брачного покоя захлопнулись за нею, он смешался с толпою и долго бродил по вилле, не сливаясь с общим весельем. Несколько раз направлялся он к двери и каждый раз возвращался обратно, точно его удерживал какой-то непреодолимый магнит. Несколько раз Линг Та-ланг приветствовал его дружеской улыбкой, и молодой ученый отвечал на поклоны, так болезненно и натянуто улыбаясь, что всякий другой, менее ослепленный любовью, обратил бы на это внимание.

Другой гость еще резче выделялся на общем фоне. Он был очень высок, худощав и вульгарен, несмотря на роскошный костюм негоцианта. Его большие выпуклые глаза то и дело наливались кровью и смотрели на Линга магнетическим взглядом, а толстые красные губы подергивались насмешливо-жестокой улыбкой, придавая его лицу грубое и животное выражение.

Незнакомец пришел на пир в сумерки, и хозяева так и не заметили его появления — верно, потому, что он все время оставался в саду. Можно было подумать, что он пришел не на свадьбу, а для изучения плана сада, каждого тенистого уголка, каждой аллеи.

Заметив молодого ученого, незнакомец скрыл сверкнувшую на лице радость и двинулся в галерею, где жонглеры и акробаты готовились начать представление. Стараясь не обращать на себя внимание, незнакомец не отставал от молодого ученого и, когда прозвучали удары гонга и публика ринулась к галерее, подошел к нему вплотную. Пользуясь давкой, он быстро отрезал веер, висевший на поясе у молодого человека, и нырнул в толпу, уступая место любопытным. Кража была сделана так ловко, что никто ничего не заметил.

Видя, что внимание публики направлено на акробатов, Линг Та-ланг выскользнул из толпы и со вздохом облегчения спустился в сад. С нежностью взглянул он на занавешенные окна жены: еще несколько минут, час самое большее — и они узнают наконец друг друга.

Незнакомец спрятал под платьем украденный веер и быстро вышел с противоположного конца галереи, не спуская глаз с жениха. Прячась в тени деревьев, пошел он по аллее, параллельно той, по которой шел Линг.

По-видимому, он твердо знал, что в ста шагах, в чаще кактусов и алоэ, обе дорожки скрещиваются.

Фонарики понемногу догорели. Парк погрузился во мрак и безмолвие. Ровно час спустя кто-то быстро и властно постучался в двери брачного покоя. Служанки закрыли лица вуалями и открыли двери, впуская того, кто пришел сюда как господин. Затем, не оборачиваясь и не поднимая глаз, вышли и тихо заперли за собой двери.

Глубокое молчание царило над виллой. Только с Жемчужной реки долетали тягучие песни гребцов, а с дороги — голоса носильщиков, разносивших по домам запоздавших гостей Линг Та-ланга.

Глава II. Кровавый отпечаток

Китайские дома построены совсем не так нелепо, как думают европейцы. Наоборот. Хотя китайские зодчие употребляют мрамор и камни только для храмов и дворцов, они строят прелестные дома и дачи, великолепно приспособленные к нравам и потребностям населения.

Редко бывают они двухэтажными, но зато всегда делятся на две строго разграниченные половины: половину хозяина, где он принимает гостей, и на половину его семьи. Ибо китаец общителен в общественных делах, в празднествах и приемах, но замкнут до тайны в своей семейной жизни. На половине семьи кроме спален помещается столовая, ванная, кухня и особая комната, посвященная предкам и гениям домашнего очага.

Китайцы любят роскошь и нарядную обстановку. Но особенно украшают они комнаты женщин. Вот почему покои Лиу-Сиу были образцом утонченного вкуса и роскоши. В этих небольших, очаровательно убранных комнатах были собраны все редкости национального китайского стиля, так поражающего европейцев своей вычурной экзотикой.

В самом конце помещалась спальня, куда на Дальнем Востоке не проникает никто, кроме мужа. Это было настоящее чудо искусства. Густая, шелковистая циновка, нежнее тканей Кашмира, покрывала мозаичный паркет. Стены были обтянуты тяжелым желтым шелком с вышитыми на нем фантастическими героями буддийской мифологии; а точеная резная мебель из сандалового дерева наполняла воздух тонким ароматом.

Вокруг всей комнаты тянулся низкий широкий диван, покрытый мехом голубых песцов. Райские птички порхали в золоченых клетках. Редкие растения пышно расцветали в жардиньерках из тончайшего фарфора с эмалью, а на низкой постели, за занавесками тончайшего газа, две атласные подушки ожидали новобрачных.

В изголовье, на столике из порфира, стоял великолепный ларчик из слоновой кости. Осмотревшись и налюбовавшись пышной обстановкой, Лиу-Сиу с любопытством его раскрыла. Она знала, что это свадебные подарки мужа, приподняла крышку — и так и замерла от восхищения.

Там были изящные золотые браслеты в виде переплетающихся змей и драконов с изумрудными глазами, ожерелья из серого и розового жемчуга, большие шпильки из халцедона, потому что замужние женщины не должны спускать на спину косы, серьги из бледно-розового точеного коралла, перламутровые, разрисованные тончайшей кистью веера и тысячи разных безделушек, которым нет цены.

Маленькие ручки с розовыми ногтями радостно перебирали все эти сокровища. А самой невесте было не более пятнадцати лет. У нее были прелестные бархатные глаза, прелестная детская улыбка. И наивная радость восхищенного любопытства освещала нежное личико оттенка слоновой кости.

Ларец с драгоценностями надолго отвлек ее от смутного ужаса, леденившего ее сердечко. И служанки дали ей вволю нарадоваться. Но время шло, и они предупредили ее, что пора готовиться к встрече супруга. Пир закончен, гости расходятся по домам. Лиу-Сиу покраснела и низко опустила голову. Дрожь пробежала по ее плечам, когда она почувствовала, что с нее снимают праздничные одежды, плотно закутывавшие ее с ног до головы.

И скоро она осталась одна, еле прикрытая полупрозрачным шелком, дрожащая и испуганная. Она казалась такой маленькой и беспомощной в своей пышной комнате, слабо освещенной хрустальной масляной лампой. Со страхом прислушивалась она к последним звукам оркестра, к аплодисментам запоздавших гостей, восторгавшихся ловкостью кантонских акробатов.

Вдруг кто-то властно стукнул три раза в дверь. Она понимала, что означает этот стук, и сердце ее забилось как птичка.

В ужасе бросилась она на кровать. Длинные занавески покрыли ее точно саван. И она с трудом сдержала крик ужаса, увидев того, кому должна была принадлежать. Слишком хрупкая, чтоб пережить такое потрясение, она потеряла сознание, чувствуя, как жадные губы впиваются ей в плечо сильным, как укус, поцелуем.

Лампа догорела и погасла. Умолкли птицы в золоченых клетках. Ночь медленно текла над миром…

И много часов пролетело над виллой, и ни один звук не нарушал ее спокойствия.

Когда Лиу-Сиу очнулась, было утро. Обморок перешел у нее в сон. Но, разбитая и измученная, со странной пустотой в голове, она все же почувствовала себя спокойнее. Ей хотелось собраться с мыслями, отдать себе отчет во всем, что произошло. Неподвижно лежала она на постели, не открывая глаз, не смея шевельнуться, чтобы не разбудить того, кто спал рядом с нею, и чьей женой она стала навеки. Но ничего не могла припомнить.

Вдруг страшный крик донесся из глубины сада. Она вздрогнула, открыла глаза. Тот же крик повторился, потом другие… Она привстала, с ужасом прислушалась. Ей показалось, что кричавшие с ненавистью и угрозами повторяют ее имя. Потом быстрые шаги раздались под окном на террасе. Резко распахнулась дверь, и в комнату влетел мужчина с искаженным страданием лицом.

— Мой сын! Что ты сделала с моим сыном? — бросился он к Лиу-Сиу.

Это был Линг Тиэн-ло, отец новобрачного. Слуги толпились за ним, не смея переступить порог. Молодая женщина инстинктивно протянула руку, ища у мужа защиты, обернулась… Но кровать была пуста. Обезумев от ужаса, ничего не соображая, думая, что все это — сон, кошмар, она сползла на пол и, испуганно сжимая ручонки, глядела на Линг Тиэн-ло вопрошающими глазами. Он же не смотрел на нее: глаза его были с ужасом прикованы к брачному ложу, губы молча шевелились, и дрожащая рука указывала на подушку, с которой поднялась Лиу-Сиу.

Присутствующие ответили на его жест смутным ропотом, и все глаза обратились к постели. Лиу-Сиу тоже обернулась, с ужасом отшатнулась, глухо вскрикнула и, упав на колени, закрыла лицо руками. На атласной подушке, где только что мирно покоилась ее голова, краснел отпечаток окровавленной мужской руки, а пустой ларец от драгоценностей валялся на циновке.

Слуги молчали. Никто не смел шевельнуться, нарушить молчание. Только тихо рыдала новобрачная.

Вдруг Лиу-Сиу почувствовала, что кто-то резко схватил ее, заставляя подняться. Это отец мужа пришел в себя и яростно тряс ее, повторяя:

— Отвечай! Что ты сделала с моим сыном?

— Не знаю, — пролепетала она. — Я думала, он здесь. Почему он ушел?

— Почему, несчастная! Почему!.. И ты еще смеешь спрашивать! Сейчас узнаешь, почему!

Он подхватил ее на руки, как ребенка, бегом пронес через террасу, через сад к густому кустарнику и грубо швырнул на землю:

— Смотри, несчастная! Вот что ты сделала! Вот мой сын, твой господин и супруг.

Линг Та-ланг лежал на дорожке в луже крови. Лицо его было искажено последней судорогой боли, праздничная одежда сорвана. Широкая рана разевала на груди кровавую пасть, обнажая остывшее сердце.

Лиу-Сиу наконец поняла. Ее обвиняли в убийстве. Как подкошенная упала она возле мужа лицом в кактусы.

А Линг Тиэн-ло набожно опустился на колени, потом что-то приказал слугам и молча удалился, не заботясь о той, что была для него лишь убийцей.

Глава III. Арест

Лиу-Сиу долго лежала без памяти возле убитого мужа. Скорее из стыдливости, чем из сострадания, служанки прикрыли ее куском темного полотна.

Наконец, прискакал префект полиции Фо-Гоп. Это был расторопный молодой человек, недавно назначенный на должность префекта и очень гордившийся этим званием. Он знал, что отец убитого — человек важный и богатый, и всячески старался доказать свою ловкость и усердие.

Весть об убийстве молодого Линга быстро облетела окрестности. Несмотря на ранний час, огромная толпа любопытных собралась у ворот виллы. Пришлось забаррикадировать ворота; слуги боялись, что народ ворвется в парк и устроит самосуд над новобрачной.

Завидев красные шапки полиции, толпа радостно заревела и расступилась, не ожидая кнута.

Фо-Гоп постучался, назвал себя. Его впустили, и он двинулся в сад, приказав запереть калитку.

Линг Тиэн-ло сидел на скамейке, у входа, закрыв лицо руками.

Префект подошел к нему, осторожно тронул за плечо. Несчастный отец поднял голову. Глаза его были полны слез. Злоба сменилась молчаливым отчаянием, свойственным сильным натурам. Понимая, что надо взять себя в руки, старик выпрямился и знаком приказал Фо-Гопу следовать за собой.

Молча подошли они к убитому.

Сжавшись в комочек, как растоптанный цветок, Лиу-Сиу лежала возле трупа. Казалось, что она мертва. И только дрожащая от рыданий грудь показывала, что она жива.

Труп был прикрыт роскошным шелковым покрывалом. Лежал он в той же позе, как его нашли, — и ни одна рука к нему не прикоснулась, ибо в Китае запрещено прикасаться к убитому, прежде чем власти осмотрят и жертву и место убийства и восстановят, таким образом, картину преступления. По китайским законам предают суду не только убийц, но и тех, на чьей земле совершено преступление.

Внимательно осмотрев место преступления и жертву, Фо-Гоп подробно допросил отца и приказал раздеть убитого. Линг Тиэн-ло в ужасе отвернулся, а префект стал на колени и долго и внимательно осматривал рану и все тело Линга. Затем встал и медленно прошелся по аллее, глубоко задумавшись.

— Благородный Линг Тиэн-ло, — сказал он наконец, — ваш сын убит рукою сильного и рослого мужчины. Женщина не могла бы нанести ему такую глубокую и широкую рану. Скажу больше: его прикончили, когда он уже не мог сопротивляться. Посмотрите: на дорожке возле самого трупа нет никаких следов борьбы. А между тем в нескольких шагах отсюда я нашел место, где долго топтались два человека. Несомненно, там на него напали, там он и упал. Но борьба была рукопашная, потому что ни на земле, ни на одежде вашего сына я не нашел ни одного пятнышка крови. Поэтому я полагаю, что его убили здесь.

— Что же вы, собственно, думаете? — спросил Линг-отец, с ужасом слушая рассуждения префекта.

— Ваш сын был схвачен в аллее. Его ошеломили, а может быть, и придушили. Затем убийца притащил его сюда и прикончил кинжалом. Доказательством может быть то, что между местом борьбы и местонахождением трупа я нашел следы одной пары ног. Смотрите, какие крупные и глубокие следы. Это следы человека, нагруженного чем-то очень тяжелым. Иного объяснения не придумать. Не правда ли, Мим-По?

Мим-По, домашний врач семейства Лингов, стоял на коленях возле убитого и внимательно рассматривал рану.

— Да, вы, несомненно, правы, — ответил он, вставая. — Рана нанесена тяжелым оружием с двумя лезвиями. Такое оружие слишком тяжело для женских рук. Обратите внимание и на губы убитого: их цвет и припухлость показывают, что перед нанесением раны его заставили выпить если не яду, то очень сильного наркотика. Но что именно — я затрудняюсь сказать.

Довольная и радостная улыбка мелькнула на губах префекта. Но, приняв строго-деловой вид, он сказал, обращаясь к хозяину дома:

— Благородный Линг Тиэн-ло, вы можете перенести тело вашего сына в дом. А эта женщина, — добавил он, указывая на Лиу-Сиу, — пусть ожидает меня в своей комнате. И пусть туда соберутся все ее служанки. Я просил бы также запереть ворота, чтобы никто не мог выйти из вашего дома.

Лиу-Сиу слушала все это и, казалось, ничего не понимала. Ее блуждающий взгляд переходил от окровавленного тела на Линг Тиэн-ло и всех присутствующих и снова неотвязно возвращался к телу. Можно было подумать, что она сошла с ума.

Почувствовав, что ее поднимают, Лиу-Сиу попробовала встать, но ноги подкашивались. Пришлось взять ее на руки.

Поднимая убитого, слуги заметили под ним какой-то блестящий предмет. Полицейский поднял его и протянул префекту.

— Это веер вашего сына? — спросил Фо-Гоп у старика.

— Нет, — печально покачал он головою. — Я не знаю, чей это веер. Это совсем не его монограмма.

На одной из пластинок веера действительно блестела забрызганная кровью монограмма.

— Значит, это веер убийцы, — решил префект. — Благодарите судьбу, господин Линг Тиэн-ло. Это — великолепная улика, которая поможет нам его обнаружить.

И, вручив одному из полицейских драгоценную улику, Фо-Гоп приказал следовать за собой.

Все направились к дому.

Приказания префекта были исполнены. Лиу-Сиу была в своей спальне, и Фо-Гоп вошел со служанками в брачный покой, где трепещущая невеста накануне ожидала супруга. Комната была в беспорядке.

Префект внимательно осмотрелся, что-то записал и приступил к допросу служанок.

Их показания буквально совпадали.

Около полуночи они услыхали условный стук в дверь спальни и впустили новобрачного, узнав его по нарядному костюму. Затем они ушли, закрыв за собою двери. Они не слыхали, выходил ли Линг Та-ланг из комнаты жены. А если и выходил, то когда именно. Не видали ничего подозрительного и не знают, входил ли кто-нибудь в спальню новобрачных.

Ничего не знала и невеста.

— Я не помню, когда это было, — ответила она, стараясь собраться с мыслями. — Муж вошел в комнату. Я так испугалась, что упала в обморок. И больше ничего не помню. Крики в саду разбудили меня утром. Я ничего не знаю, ничего.

— Как! — строго перебил префект. — Вы не знаете, когда муж оставил вас! Вы не слыхали, как кто-то проник в вашу комнату после его ухода, как занял его место в постели. Посмотрите: вот отпечаток его ладони на вашей подушке. Потом он разбил шкатулку с вашими драгоценностями, ограбил вас и исчез. И вы могли ничего не заметить!

— Я ничего не знаю. Клянусь вам, — повторяла несчастная женщина, теряя силы.

— Знаете ли вы этот веер? — продолжал Фо-Гоп, заставляя ее поднять глаза.

— Нет, — прошептала Лиу-Сиу.

— Как! Разве вам не знакомо это имя?

— Это имя? Нет, я знаю, кто это! — оживилась она, сквозь слезы рассматривая веер. И легкая улыбка надежды мелькнула на ее губах. — Это веер И-Тэ.

— Какого И-Тэ?

— Моего двоюродного брата, профессора астрономии из пагоды Ми.

— Наконец-то. Ну так знайте: И-Тэ — ваш сообщник и убийца вашего мужа. Потому что этот веер найден под телом убитого. А вы — соучастница преступления.

Услыхав такое ужасное обвинение, Лиу-Сиу вскрикнула от ужаса и отвращения и как подкошенная свалилась на постель.

— Стража, возьмите преступницу, — скомандовал Фо-Гоп.

Через несколько мгновений закрытый паланкин с трудом пробился через сгрудившуюся у ворот толпу, и через час полицейские носильщики сдали арестованную во дворе кантонской тюрьмы.

Глава IV. Двор пыток

Низкое и мрачное здание кантонской тюрьмы расположено возле ворот татарского города и примыкает к широкому валу, окружающему внутренние кварталы. Это одна из худших тюрем Китая, хуже которой нельзя и вообразить.

Наружные стены ее прорезаны одною дверью, окрашенною в цвет крови. Справа и слева от входа высоко торчат из стены замурованные в нее бревна метра в два длиною, точно перекладины виселиц.

На концах этих бревен качаются бамбуковые клетки с головами казненных. Одни из них уже высохли, другие отрублены недавно, и из них каплет на землю кровь. Лица казненных искажены муками и точно взывают к милосердию. Некоторые головы выскользнули сквозь погнувшиеся прутья наружу и повисли на косах, медленно качаясь от ветра или вертясь вокруг собственной оси. Другие упали на землю, и равнодушные прохожие отпихивают их ногой к стене, где валяются они годами, заражая воздух нестерпимым зловонием.

Это великолепное украшение было результатом последней карательной экспедиции против банды разбойников «Белой Кувшинки». Эта банда была в тесных сношениях с политическими повстанцами и пользовалась симпатиями мусульман, которые поддерживали «Белую Кувшинку» якобы как религиозную секту, а на самом деле — как тайную революционную организацию.

К счастью, Лиу-Сиу была слишком слаба и, лежа в паланкине, не видела этого жуткого зрелища. Но и в самой тюрьме ее ожидали не лучшие картины.

Пока старший конвоир рапортовал начальнику тюрьмы и сдавал арестованную, ее втолкнули в крохотную сырую камеру. Молча упала она на деревянную скамейку и долго не поднималась с места.

Минутами ей казалось, что это — сон, страшный, жуткий кошмар, начавшийся минувшей ночью. Но стоны и вопли, долетавшие со двора, скоро вернули ее к сознанию.

С усилием взяла она себя в руки, несмотря на страшную слабость, боль в висках и тошноту; встала и выглянула в узкое решетчатое окошко камеры, но тотчас отшатнулась от него, закрыв лицо руками.

Окно выходило на внутренний двор тюрьмы, где арестанты подвергались наказаниям. На жарком солнце толкались в жидкой, зловонной грязи более ста человек осужденных. Полуголые, в язвах, сочащихся кровью и гноем, с землистыми изможденными лицами, они казались обтянутыми кожей скелетами.

Одни были прикованы за косу к такой тяжелой чугунной плите, сдвинуть которую не было никакой возможности, и они либо сидели на корточках, либо вертелись на цепи по радиусу в два метра. Другие сидели с забитыми в колодку руками, не имея возможности ни повернуть их, ни опустить вниз, и эта неподвижность причиняла им мучительнейшую боль.

Но один из осужденных был особенно жалок. Правая рука его и правая нога были забиты в доску сантиметров в тридцать высотой, и в таком виде он должен был десять раз в день обходить тюремный двор. Один палач тянул его за цепь, а другой бил по спине острой суковатой дубиной, не давая ему останавливаться.

Несчастному приходилось тащиться на свободной ноге, согнув туловище под прямым углом, и доска впивалась ему в щиколотку и запястье, натирая гноящиеся раны.

А в зловонной, никогда не просыхающей слякоти ползли, точно чудовищные крабы, заключенные в так называемую клетку. Это были тяжелые медные котлы, в дно которых были забиты их головы и руки так, что они не могли их вытащить обратно. Для отдыха они должны были ложиться в грязь, полную испражнений. Если же им хотелось передвинуться — они должны были подымать на плечи многопудовую тяжесть клетки-котла.

Два раза в день жены осужденных допускались в тюрьму и кормили мужей из рук. Холостых и вдовцов кормили тюремщики, и часто по утрам, сгоняя с места заклепанного в «клетку» арестанта, тюремщики избивали закоченевший под нею труп.

Стараясь спрятаться от этого ужасного зрелища, Лиу-Сиу забилась в дальний угол камеры и, прижавшись к каменной стене, заткнула уши, чтобы не слышать долетавших стонов. Но ужас собственной судьбы представился ей во всей своей наготе.

Вдруг дверь камеры распахнулась. Вошли доставивший ее конвоир, начальник тюрьмы и еще двое, от которых молодая вдова Линга не могла отвести глаза.

Первому было лет пятьдесят. У него было строгое и спокойное лицо, в котором ничто особенно не поражало, хотя начальник тюрьмы провожал его глубокими почтительными поклонами. Увидев арестованную, они удивленно переглянулись и заговорили вполголоса. Но Лиу-Сиу ничего не разобрала. Глаза ее с невольным ужасом остановились на последнем из вошедших.

Действительно, лицо его было из тех, кого не забывают. Это был высокий жилистый мужчина с необычайно уродливым и отталкивающим лицом, глубоко изрытым оспой. Циничная зверская усмешка обнажала его изъязвленные кровоточащие десны. Налитые кровью глаза с вывернутыми веками щурились, как у хищника, и широкие подвижные ноздри как бы принюхивались к запаху свежего мяса. На голове его был высокий проволочный колпак, красный кафтан перехватывался ремнем, на котором болталась пятихвостая плеть с острыми гвоздями на концах.

Неподвижно стоял он на пороге, как бы заслоняя выход, и спокойно опирался на бамбуковую палку, забрызганную кровью.

Лиу-Сиу казалось, что она узнает это чудовище, что она где-то когда-то видела его. И вдруг вспомнила.

Когда она была маленькой и капризничала, мать пугала ее, показывая ей одну из тех картинок, что продают в Китае в дни публичных казней. На этой картинке изображался палач.

Лиу-Сиу не ошиблась. Мандарин, которого так почтительно сопровождал начальник тюрьмы, был следователь, который вел следствие по делу об убийстве Линга. А по закону полагалось, чтобы следователя сопровождал палач, как последнее слово правосудия, напоминая своим присутствием и следователю и подследственному, что ожидает их за кривосудие или за преступление.

По знаку следователя палач подошел к арестованной. Она почувствовала его приближение, и холодная дрожь ужаса пробежала по ее спине, когда он протянул к ней руку. Она невольно вскочила, отшатнулась, стараясь избегнуть его оскверняющего прикосновения. Палач усмехнулся и приказал ей следовать за ним.

Лиу-Сиу повиновалась.

Они пересекли двор осужденных, потом длинную пустынную галерею и вошли в женское отделение тюрьмы.

И через несколько мгновений та, чья свадьба так пышно праздновалась накануне, услыхала, как захлопнулась за нею тяжелая дверь. И осталась она одна со своими горькими думами, оторванная от матери, от друзей, от всех, кто мог ее защитить. Двадцать четыре часа тому назад жизнь сулила ей столько счастья! Теперь сомкнулся ее горизонт в четырех каменных стенах каземата, а впереди были — пытки, суд и долгие дни в темнице…

И вспомнилось ей недавнее прошлое.

Глава V. Улыбка девушки

Было восемь часов утра. И хотя стоял конец февраля, розовая заря сулила ясный и теплый весенний день. На юге Китая такие дни бывают настоящим блаженством. Солнце робко нащупывало лучами стройную пагоду Вампоа, таинственно затененную гигантскими пальмами, золотя ранними лучами все десять кровель из фарфора с эмалью. Бонзы звучно и мерно били в гонг, а жрецы в длинных желтых одеждах призывали верных к ранней молитве.

Берега Жемчужной реки тонули в густом тумане, над которым плыли, точно плавучие острова, вершины ближайших гор. А воды реки были осыпаны тысячами судов, начиная от легкого как перышко сампана и кончая плоской тяжелой джонкой. И все это отражало в зеркальных водах свои причудливые контуры, паруса и носы с вырезанными на них драконами или гримасничающими лицами.

Насколько глаз хватало расстилались вокруг зыбкой изумрудной порослью бесконечные рисовые поля, из которых то и дело взлетали птицы, разбуженные песнями матросов. И все это щебетало, шуршало крыльями, звенело, чирикало, порхало. А птица Агами, покровительница птицеводства, поднимала над камышами свою умную зоркую головку, как бы охраняя диких уток, испуганных салютом, гремевшим в честь иностранных судов с форта Бокка-Тигрис.

Просыпались и люди, веселые, отдохнувшие. И маленький городок Фун-Зи, рассыпавшийся на правом берегу реки, несмотря на ранний час, представлял собою самое пестрое и оживленное зрелище.

Улица Златокузней казалась особенно шумной и людной. Полуголые водоносы тащили мехи воды на длинных коромыслах из бамбука и хрипло окликали прохожих, прося посторониться.

Брадобреи стояли у дверей цирюлен, переругиваясь из-за места с суконщиками, уличными врачами, гадальщиками и упаковщиками шерсти. Менялы приготовляли весы из слоновой кости для взвешивания слитков и пунсоны для штамповки пиастров. А лавочники зазывали прохожих, наперерыв стараясь привлечь их внимание ловкими жестами, приветливыми улыбками и многоречивыми обещаниями, которыми так ловко дурачат публику.

Мелькали в толпе и бонзы в высоких белых папучах, медленно направляясь к кумирням.

Порою толпа шарахалась в сторону, завидев скороходов мандарина городской полиции, грубо разгонявших любопытных тяжелыми ударами кнута.

Продавцы пищевых продуктов старались показать товар лицом. Золотились пламенные горы апельсинов и бананов. Вкусно пахли жареные ласточкины гнезда с Латронских островов и плавники акул Бенгальского залива. Пироги и паштеты из жареных крыс, фаршированные щенки и прочие лакомства гурманов манили жадные взоры голытьбы.

На пороге мясной стоял странный долговязый тип, невольно обращая на себя внимание нескладным телосложением и странным выражением лица.

Это был мясник Чу.

Его костлявые руки и длинные худые ноги казались случайно приставленными к его короткому плотному торсу, точно конечности скелета на куцем туловище макаки.

Медно-красное загорелое лицо мясника освещалось парой больших выпуклых глаз, а губы вечно подергивались, точно гримасой, насмешливой и недоброй улыбкой.

Нескладная наружность мясника была предметом бесконечных шуток всех кухарок и мальчишек квартала.

Прозвали его Красный Паук, и верно, потому, что когда он тянулся окровавленными руками за висящим на крюке мясом он, действительно, скорее напоминал чудовищного паука, бросающегося на добычу, чем честного торговца, отпускающего товар покупателям.

Но мясник с улицы Златокузней не обижался на это прозвище и первый весело смеялся, показывая ровные острые зубы, которым мог бы позавидовать любой хищник. А когда ему приходилось иметь дело с хорошенькой покупательницей, что случалось довольно часто, потому что в его лавке был всегда хороший выбор, он отвечал на шутку каким-нибудь двусмысленным намеком. Вообще, Чу любил пококетничать, старался нравиться и был галантным.

Каждые десять дней Чу аккуратно брил лоб, как это требуется по старому обычаю предков, но во время работы туго закручивал косу вокруг головы.

Зато, покончив с торговлей, он украшал ее шелковым бантом и спускал на спину, и, как всякий уважающий себя китаец, никогда не переступал порог без крошечной трубки веера и огромного пестрого зонта.

Закрыв магазин, Чу любил пойти выкурить трубку опиума в одном из чайных домиков, заменяющих китайцам кофейни, или садился играть в карты. А иногда шел в театр смотреть драматический спектакль в бамбуковом театре, время от времени возводимом на главной площади Фун-Зи.

Несмотря на странный и отталкивающий вид, Чу все же слыл порядочным человеком. Он никогда не пользовался дутыми или неверными гирями, продавал свежее жирное мясо и не отказывал в чашке чаю или мелкой монетке приходившим к нему нищим. Вот почему с ним даже считались.

Чу стоял на пороге своей лавки, поджидая покупателей и от нечего делать глазел на толпу, как вдруг скрип раскрываемой оконной решетки в доме напротив заставил его поднять глаза.

И тотчас глаза его раскрылись шире обыкновенного, и неподдельное восхищение отразилось на его лице. Впрочем, трудно было не прийти в восхищение от того, что он увидел.

Уверенная в том, что растущие на окне цветы достаточно скрывают ее от взглядов прохожих, прелестная девочка лет пятнадцати с любопытством выглядывала из-за роз и гортензий, собираясь полить и подвязать свои цветы. Любопытный взгляд ее скользнул по улице и не заметил Чу. А Чу буквально пожирал ее глазами. Даже ради мандарина с тремя золотыми шариками не отвел бы он от нее своих глаз.

Да и в самом деле, соседка его была прелестна в рамке зелени и первых цветов.

Казалось, что опытный художник начертил одним взмахом кисточки, пропитанной густою тушью, тонкие полумесяцы ее бровей, оттенявшие влажные глаза газели. Щеки ее были покрыты розоватым пушком, как лепестки камелии, и трудно было отличить ее губки, тронутые кармином, от ярких бутонов декоративных бобов, к которым она наклонила головку. Густые черные волосы девушки были заплетены в две толстые косы, ниспадавшие ей на плечи, потому что в Кантонской провинции только замужние женщины могут носить высокую прическу, украшенную нарядными шпильками и гребешками.

Маленькие тонкие ручки ловко помахивали крохотной лейкой из фарфора с эмалью, блестя полированными ноготками, похожими на розовые лепестки.

Вот и все, что разглядел пораженный мясник. Но для Чу и этого было достаточно. Он ловил каждое ее движение, каждый взмах ресниц, как вдруг подул ветер и несколько капель воды, предназначавшихся для роз воздушного цветника, попало в глаз зазевавшемуся мяснику, заставив его быстро опустить голову.

И в то же мгновение бисер веселого смеха заставил его поднять глаза. Но, как ни быстро было это движение, шалунья исчезла, и Чу поймал лишь насмешливую улыбку очаровательной девушки. Захлопнулась решетчатая ставня, маленькая фея исчезла, похитив сердце пылкого мясника. И Чу понял, что влюбился в нее безвозвратно.

Простояв еще несколько мгновений, он возвратился в магазин и целый день терпеливо сносил самые дерзкие насмешки и шутки своих покупательниц. Тщетно дразнили его Красным Пауком — он даже глазом не моргнул на это, но когда пришло время запирать лавку — хлопнул дверью, несмотря на все жалобы опоздавших, и быстро зашагал к берегу Жемчужной реки.

Глава VI. Любовь Красного паука

На следующее утро Чу открыл на рассвете мясную и с обычной ловкостью и быстротой стал отпускать мясо. Но многим пришлось дважды повторять, какого мяса им хотелось, и он несколько раз перепутал покупки. Покупатели заметили его рассеянность и стали подтрунивать над ним.

Да, в это утро Чу был необычайно рассеян. Быстро отпуская товар, он все время бросал взгляды не только на окна молодой девушки, но и на дверь ее дома. Можно было подумать, что он кого-то поджидает.

В течение суток Красный Паук разузнал все что мог о своей соседке. Он узнал, что зовут ее Лиу-Сиу, что нет у нее ни сестер, ни братьев и что живет она вдвоем с матерью-вдовой. Отец Лиу-Сиу умер несколько лет тому назад, а в Китае женщины редко выходят одни. Вот почему он ни разу не видел соседок.

Узнал он еще и то, что одна из его молодых покупательниц служит у таинственных соседок. Вот эту-то служанку и поджидал он с таким нетерпением, решив купить ее услуги какой бы то ни было ценой.

В простоте души Чу воображал, что Лиу-Сиу его заметила и нарочно брызнула в него водой. Вот почему он решил не откладывать дела и немедленно завязать знакомство.

Он написал ей пламенное письмо, навеянное долгой прогулкой по берегам Жемчужной реки. Оставалось только найти способ, как передать его по адресу.

Одним словом, было над чем призадуматься. Чу приходил уже в отчаяние, думая, что служанка не придет, как вдруг калитка открылась, и из нее выскользнула ожидаемая прислуга.

Это была девушка лет восемнадцати-двадцати, бойкая и насмешливая, как все китаянки из простонародья, потому что, по обычаям страны, они привыкли к полной и неограниченной свободе.

Увидев ее, Чу сразу вспомнил, что зовут ее Мэ-Куи, то есть «Пышная Роза», и сообразил, что с ней легко поладить.

Он подозвал ее. Она весело перебежала улицу, и Чу приветливо зазвал ее в магазин, советуя запастись мясом, пока не разобрали лучшие куски. Мэ-Куи без колебаний вошла с ним в полутемную лавку.

— Послушай, — сказал он, отвешивая мясо и пользуясь минутой, когда в магазине нет покупателей. — Ты, кажется, служишь у мадам Лиу.

— Да, — удивленно ответила Мэ-Куи.

Она думала, что Чу, по обыкновению, скажет ей откровенную двусмысленность, на которые он до сих пор не скупился.

— И у твоей хозяйки есть дочка, — продолжал Чу, не замечая ее удивления. — Хорошенькая барышня с длинными косами.

— Откуда вы знаете? — воскликнула Мэ-Куи, окончательно сбитая с толку.

— Я видел, как она поливала цветы… И она тоже меня заметила. Одним словом, я в нее влюблен.

— Вы?! Влюблены?!

Мясника передернуло.

— Что же тут странного. Не понимаю…

И с этими словами он ловко сунул ей в руку пиастр.

— Конечно, ничего странного, — ответила Мэ-Куи, нащупав монету, равную ее месячному заработку. — Почему бы вам не влюбиться.

— Так вот, сослужи мне службу. Не пугайся, пожалуйста: у меня самые честные намерения. Я хочу жениться на твоей очаровательной барышне. Ее, кажется, зовут Лиу-Сиу?

— Да…

— Так вот, передай ей это письмо. А я уж отблагодарю тебя как следует.

И он протянул ей свое пламенное послание на атласной розовой бумаге. Но девушка отступила и с видом ужаса замахала на него руками.

— Почему ты отказываешься? — спросил он, подходя к ней вплотную. — Разве она просватана?

— Н… нет, — испуганно прошептала Мэ-Куи. — Но это дело слишком серьезное.

— Говорят тебе, что я хочу на ней жениться. Я богат. А кроме того, я уверен в том, что нравлюсь ей. Вот уж несколько дней, как мы с ней переглядываемся.

Чу сознательно лгал. Но ему нужно было во что бы то ни стало добиться ее согласия.

— Ну если так — дело другое, — ответила Мэ-Куи, с трудом удерживаясь, чтоб не фыркнуть от смеха. — Давайте. Так и быть, отдам его барышне.

И ловко спрятала письмо за пазуху.

— Когда же ты передашь? Сегодня?

— Как можно скорее. Но помните, что надо набраться терпения. Не могу я так, без предупреждения, сунуть ей ваше письмо. Надо сначала поговорить, рассказать ей про вас, заинтересовать.

— Правда, правда. Ну, делай как знаешь, только обязательно принеси мне ответ.

Тут пришлось прервать беседу, потому что магазин наполнился покупателями. Мэ-Куи воспользовалась случаем и исчезла.

Прошла неделя. Мэ-Куи каждый день забегала к Чу, но, может быть, случайно, а может быть нарочно хитрая служанка приходила тогда, когда лавка бывала битком набита покупателями. Напрасно Чу пускался на разные хитрости, чтобы немного ее задержать — она прижимала к губам указательный палец и, забрав мясо, безжалостно исчезала. Чу терял голову и не знал, что предпринять, потому что препятствия только разжигали его воображение.

Однажды утром Мэ-Куи уступила его умоляющим взглядам и осталась в лавке последней.

— Ну что? — спросил он быстро. — Отдала письмо?

— Да… Но если бы вы знали, как это было трудно!

Чу понял. Он бросился к кассе, загреб целую горсть мелочи и сунул в руку служанке.

— Что же она ответила?

— Сначала рассердилась, бросила мне вашу записку в лицо и пригрозила рассказать матери. Я еле упросила ее не сердиться, сказала ей, что вы ее любите в тысячу раз сильнее, чем написали, что вы человек богатый, добрый и щедрый и что вы решили на ней жениться.

— Ну и что же? — спросил Чу со вспыхнувшими глазами, чувствуя, что невольная дрожь бьет его, как приступ лихорадки.

— Тогда барышня прочитала ваше письмо, покраснела и подошла к окну. Верно, затем, чтобы взглянуть на вас через решетку. Потом отдала мне письмо, чтоб не нашла его мамаша, и бросилась мне на шею.

— Дальше, моя розочка. Дальше, — торопил Чу, хватая ее за руки.

— Да ничего особенного. Это было третьего дня. С тех пор мы с ней не говорили. Мадам Лиу вечно сидит с дочкой, и я очень редко вижу ее с глазу на глаз.

— А как же с ответом?

— Не знаю… Я только заметила, что она часто подходит к окну и стоит, спрятавшись за цветы и решетку.

Чу вспыхнул от радости.

— Правда? Значит, можно сделать ей официальное предложение?

— Ну и прыткий, — рассмеялась Мэ-Куи. — И не пробуйте, иначе все пропадет. Я говорила вам, что надо набраться терпения. Но если вы хотите делать глупости, я все брошу и не стану вам помогать.

Чу не на шутку испугался.

— Нет, нет. Только не это. Я буду сидеть тихо и слушаться. Добейся только хоть строчки ответа.

Мэ-Куи замялась.

— Попробую, но не обещаю. Вы сами понимаете, что воспитанная барышня не станет писать незнакомому человеку.

— Как только ты мне принесешь ответ, ты сможешь выбрать у ювелира Ши-У самый красивый браслет в магазине.

— Посмотрим… А пока — ни слова, ни жеста. А главное — молчок.

В эту минуту в лавку вошли покупатели. Заметив таинственную беседу, они стали подтрунивать над ними.

Но мясник сделался неуязвим и громким хохотом отвечал на все шуточки, довольно потирая руки. Мэ-Куи трудно было смутить такими пустяками. Но она нарочно прикинулась сконфуженной и удрала, закрыв лицо руками.

Глава VII. Свадебная афиша

Шли дни, недели. Дело Чу ни на шаг не подвигалось.

Мэ-Куи приходила каждое утро, но отделывалась пустыми уклончивыми ответами.

— Мамаша строго следит за барышней. А она не хочет себя выдавать. Вооружитесь терпением. Надо дождаться подходящей минуты.

Такие речи обескураживали мясника. Он буквально не находил себе места, худел, таял и, как ни старался казаться ровным и спокойным, нервничал и выдавал себя с головой. Он стал угрюм и молчалив, перестал шутить с покупателями, и они скоро заметили в нем перемену.

Торговал он рассеянно, а кончив работу, прятался за решетчатую ставню магазина и часами не сводил глаз с окна Лиу-Сиу. Вот-вот покажется она в благоуханной раме цветов, улыбнется ему и покажет свою прелестную головку. Одним словом, ничто не могло разубедить его в том, что она так же пылко в него влюблена, как и он.

Однако наблюдения над домом соседей принесли ему мало радости. В один прекрасный день мясник с недоумением увидел, как неизвестный молодой человек постучался в дверь к мадам Лиу. Мэ-Куи открыла дверь и с приветливым поклоном ввела его в дом.

На другой день незнакомец явился снова, и служанка так же торопливо и приветливо его впустила. А Чу почувствовал, как злая ревность больно кольнула его в сердце. Ему казалось, что это — опасный соперник. Недаром ему разрешалось переступить заветный порог. Но Мэ-Куи его успокоила. Она объяснила, что это племянник мадам Лиу, который вовсе не собирается жениться, во-первых, потому, что он беден, а во-вторых, потому, что он собирается стать жрецом в пагоде Ми, где до сих пор служил он астрономом.

Хитрое создание прибавило, что молодой ученый совсем не во вкусе Ли-Сиу и что один только Чу привлек ее внимание. Успокоенный и обрадованный, мясник сунул ей в руку несколько пиастров, чувствуя, что сердце его расцветает новой надеждой.

Одно тревожило влюбленного мясника, одно отрывало его от сладостных грез — это молчание прелестной соседки. Он никак не мог понять, почему она не хочет написать ему несколько строчек или хотя бы показаться в окне.

Он решил серьезно объясниться с Мэ-Куи, как вдруг она отвела его в сторону и сказала, точно угадав его мысли.

— Она не может вам писать, но сегодня ровно в семь часов, когда в пагоде ударят в гонг, она просит вас медленно пройти вдоль нашего дома. И вы получите доказательство ее любви.

С этими словами она исчезла, пригрозив ему, чтобы он был осторожен.

Дикая радость затрепетала в сердце Чу. И в этот день покупатели нашли его необычайно веселым и оживленным.

Он постарался пораньше отпустить покупателей, начисто выбрился, надушился, надел нарядный праздничный костюм. Ровно в шесть был он готов бежать на свидание.

Но надо было ждать семи часов. И этот час показался ему бесконечным. Спрятавшись за полуоткрытой дверью магазина, он ждал назначенной минуты, проклиная прохожих, которые могли ему помешать, и бонзу-звонаря за то, что тот запаздывает со звоном.

Наконец совершенно стемнело. Опустела улица Златокузней. Чу скользнул к дому соседки и притаился в тени крыльца.

Так простоял он несколько минут со стучащей в висках кровью, как вдруг прозвучали первые удары гонга. Тогда он сделал несколько шагов, стараясь сдерживать дыхание, и в то мгновенье, когда он проходил под окном Лиу-Сиу, что-то свежее и влажное упало ему на голову. Он схватил неведомый подарок и пустился бежать, как вор от погони.

На перекрестке Чу остановился и при свете зеленого фонаря, горящего перед дверью всякого китайского доктора, наконец разглядел таинственный предмет.

Это были два бутона розы — один белый, другой огненно-красный, связанные куском серебряной ленточки, похожей на ленту из кос Лиу-Сиу.

Влюбленный мясник чуть не сошел с ума от счастья. Он решил, что эти два бутона были символом. Это было признание в ответной любви и знак того, что их судьбы связаны навеки.

Трепеща от счастья, Чу возвратился домой и долго думал, как добиться согласия мадам Лиу.

Заснул он лишь перед рассветом, подробно разработав план. Он решил обратиться к опытной свахе, умевшей добиваться согласия при самых сложных и запутанных обстоятельствах.

В Китае пожилые вдовы обычно занимаются сватовством, и ни один брак не заключается без их посредничества. После того как свахи согласуют условия обеих сторон, семьи жениха и невесты обмениваются первыми визитами.

Во время сватовства всякий может видеть невесту. Один жених должен верить на слово свахам и своим родителям.

По сравнению с другими женихами у Чу было то преимущество, что он знал прелестную улыбку и газельи глаза Лиу-Сиу. Да и Мэ-Куи не пожалела слов, расписывая красоту своей барышни. Вот почему мяснику казалось, что дело быстро наладится, тем более что он готов был истратить половину состояния на подарки той, которую он мысленно звал своей невестой.

Рано утром открыл он лавку, собираясь рассказать Мэ-Куи о своих планах.

Но напрасно поджидал он хитрую служанку: она точно канула в воду. Но он и без нее знал, что делать. Он запер магазин на час раньше обыкновенного, переоделся и весело вышел на улицу, шумно захлопнув за собой дверь.

Как вдруг глаза его едва не выскочили из орбит. Земля качнулась под ногами, и он невольно отступил и прислонился к стене, ища опоры.

Прошло несколько мгновений. Чу провел рукой по лбу, как бы стараясь избавиться от галлюцинации и, одним прыжком перемахнув улицу, очутился на пороге дома мадам Лиу.

Глухое восклицание сорвалось с его посиневших губ: по обеим сторонам двери висели красные афиши с публикацией о предстоящей свадьбе. Такие афиши вывешивались по китайским законам у порога невесты и жениха.

Сначала он не поверил собственным глазам, но, взяв себя в руки, прочитал ее от начала до конца. Сомнений не было. Имя невесты и жениха, день свадьбы — все выступало из стены огненными буквами, впиваясь в мозг мясника.

Лиу-Сиу выходила за другого. Значит, она его обманула, она зло подшутила над ним.

Глаза его налились кровью, голова пошла кругом. Губы шептали что-то нечленораздельное. Так простоял он несколько минут, потом вдруг выпрямился, быстро оглянулся. На улице не были ни души. Он быстро отошел, обогнул квартал и вернулся домой с притворно-спокойным видом, как бы возвращаясь с обычной прогулки.

Но, заперев за собою дверь, Чу свободно излил свою ярость, и низкая тесная лавка мясника увидела отвратительное и страшное зрелище.

Он сбросил пестрый праздничный костюм, схватил острый нож от мяса и оросил его собственной кровью. Кровь залила его лицо и руки. В диком исступлении, похожем на бред, он колол себя ножом и клялся отомстить страшной местью самой обманщице и всей ее родне.

Это не был смешной в своем обожании мясник — это был дикий и кровожадный Красный Паук, опьяневший от жажды мести и крови.

Успокоился он только к вечеру, упал на скамью, сжался в комок и долго сидел, закрыв глаза и опираясь подбородком на окровавленные руки.

Глава VIII. За занавесками и цветами

Мэ-Куи сознательно лгала. В доме мадам Лиу никто не подозревал о существовании Чу.

Юная мать Лиу-Сиу овдовела несколько лет тому назад. Муж оставил ей приличное состояние, а так как в Срединной империи порядочные женщины никогда не выходят вторично замуж, она всецело посвятила себя воспитанию дочери. И Лиу-Сиу выросла примерной девушкой.

Расхваливая свою барышню, Мэ-Куи говорила правду. Это была одна из красивейших девушек Кантонской провинции. К тому же у нее был прекрасный ровный характер и много природного ума. Мать дала ей образование, как полагалось приличной китаянке. Но в Китае женщин не принято особенно долго учить. Они должны уметь читать, писать, рисовать и вышивать гладью. И немало пройдет времени, пока на берегах Жемчужной реки появятся женщины — врачи и адвокаты. Китайцы готовят своих дочерей к обязанностям честных жен и матерей — не больше.

Мать и дочь жили замкнуто, у них не было родственников, кроме молодого И-Тэ, племянника мадам Лиу.

Это был красивый юноша двадцати двух лет, бедняк и сирота почти с младенчества. Еще мальчиком решил он стать ученым.

Благодаря помощи тетки ему удалось получить хорошее образование. Он так блестяще сдал экзамены, что, несмотря на юный возраст, был уже Лиу-Цаем, то есть получил ученую степень, дающую право носить на шапке один медный шарик. Эта же степень позволила ему занять место профессора астрономии при пагоде Ми.

Но, наблюдая небесные светила, И-Тэ не ослеп для всего прекрасного и сразу заметил красоту Лиу-Сиу. Запросто бывая у тетки, он, конечно, влюбился в свою хорошенькую кузину.

Мадам Лиу сразу заметила это чувство. Это ее возмутило. Она мечтала для своей дочери о блестящей партии и откровенно заявила племяннику, что никогда не согласится назвать его своим зятем.

И-Тэ покорно подчинился. Чтобы придушить свою любовь к Лиу-Сиу, он еще усерднее засел за книги и только изредка показывался в городе.

Пагода Ми очень знаменита. Туда стекаются тысячи богомольцев со всех концов Кантонской провинции. Бедные и богатые вымаливают у бога Шин либо счастья, успехов в делах либо избавления от болезней.

Однажды, окончив молитву, племянник мадам Лиу с удивлением заметил необычайно набожного богомольца, страстно взывавшего к богу.

Это был важный пожилой человек, одетый в дорогой и красивый костюм купца. Молился он вполголоса, и И-Тэ без труда узнал, что умоляет он Будду послать достойную супругу его единственному сыну.

Слова «супруга» и «свадьба» разбудили в душе И-Тэ воспоминания о разбитом счастье. И невольно имя Лиу-Сиу вспомнилось печальному астроному. Если он не мог на ней жениться — это не значило, что он не желал ей самого светлого счастья.

Неожиданно для самого себя он подошел к молящемуся, отвесил ему церемонный поклон и сказал:

— Я слышал вашу молитву. Верно, такова воля Будды, ибо я могу исполнить ваше заветное желание.

— Вы… Каким образом? — удивился незнакомец, с любопытством разглядывая молодого ученого.

— Да, я.

И, назвав себя, И-Тэ заговорил о Лиу-Сиу как о девушке, одаренной всеми достоинствами и добродетелями мира.

Говорил он так просто и горячо, что незнакомец невольно улыбнулся и сказал:

— Однако вы преданный родственник. Но почему вам не жениться на ней, раз вы приходитесь ей двоюродным братом?

— Я слишком беден, чтоб жениться, — ответил И-Тэ, покраснев. — А кроме того, я решил посвятить свою жизнь науке.

— Это — другое дело. Мне остается лишь поблагодарить вас за совет, — ответил купец, наклонив голову. — Я сегодня же пошлю сваху к мадам Лиу. И если дочь ее окажется такой, как вы о ней говорите, я буду вам более чем признателен. Зовут меня Линг Тиэн-ло. Я — член Хоппо. А это значит, что, если этот брак состоится, я обязуюсь доставить вам самый широкий кредит.

И-Тэ смутился.

Среди коммерческих объединений Кантона Хоппо было гегемоном. Хоппо получало в свою пользу все таможенные пошлины южных провинций. Хоппо нормировало цены на чай — одним словом, было своего рода государством в государстве.

Смущенный тем, что заговорил с таким важным лицом, молодой ученый стал кланяться и извиняться и почтительно вручил купцу адрес тетушки, а потом вышел из кумирни с низким поклоном, с глазами, полными слез.

Не подумав, поддался он чувству самопожертвования и слишком поздно понял, что собственными руками возвел между собой и Лиу-Сиу непреодолимую преграду. Вот почему ему захотелось в последний раз увидеться с нею, рассказать ей все, что случилось в пагоде Ми, и навеки проститься с разбитой мечтой.

Не застав своих родственников дома, он снова зашел к ним на следующий день, и оба эти посещения возбудили ревнивые подозрения Красного Паука.

Между тем Линг Тиэн-ло не терял ни минуты. Через сутки после беседы с И-Тэ почтенная и опытная сваха посетила дом мадам Лиу, и через две недели сватовство было закончено.

Линг Тиэн-ло пришел в восторг от Лиу-Сиу, а сын его всецело положился на вкус отца и с нетерпением ждал свадьбы.

Лиу-Сиу покорно положилась на выбор матери и только порою вздыхала, вспоминая бедного И-Тэ. Впрочем, это не помешало ей с интересом заняться приданым как раз в то время, когда Мэ-Куи дурачила влюбленного мясника.

Переспав ночь, Чу, как всегда, открыл свою лавку, и никому из покупателей не пришло в голову, какую пытку переживал он в глубине души. Маска спокойствия сковала его черты. Однако Мэ-Куи не решилась показаться ему на глаза, понимая, что красная афиша должна была поразить его в самое сердце.

Прошло несколько дней. Однажды утром Мэ-Куи подошла к калитке, подстерегая минуту, когда лавка Чу полна покупателей, чтоб незаметно выскользнуть из дому и сбегать за покупками в далекий квартал. Выглянув на улицу, она с удивлением заметила, что лавка остается закрытой.

Она окликнула проходящую соседку и со вздохом облегчения узнала, что Чу ликвидировал дела и выехал из города.

Одни думали, что он уехал в Америку, другие — что ему надоело сидеть на одном месте и он переселился на юг. А в общем никто не знал истины.

Мэ-Куи пришла в ужас. Охваченная безотчетным страхом и угрызениями совести, она чуть-чуть не призналась мадам Лиу в своих проделках, но боязнь упреков ее удержала, и она все откладывала неприятную беседу. А потом настал день свадьбы, новые хлопоты, и неловко было расстраивать невесту. Да и сама Мэ-Куи понемногу успокоилась. Она решила, что Чу покончил жизнь самоубийством и, не жалея о своей проделке, думала об одном — как бы лучше нарядиться в день свадьбы своей барышни.

Впрочем, не одна Мэ-Куи забыла о Красном Пауке. И когда Лиу-Сиу села в свадебный паланкин и ее унесли в дом будущего супруга, никто в городе Фун-Зи не вспоминал его нескладную фигуру.

Только уличные мальчишки нарисовали на забитых ставнях мясной огромного красного паука. И хотя дождь понемногу смыл это отвратительное изображение, Мэ-Куи невольно вздрагивала от страха, выходя из калитки мадам Лиу.

Глава IX. В тюрьме

Палач исчез. Тяжело захлопнулась дверь, брякнули ржавые засовы — и Лиу-Сиу осталась одна. Она сжалась на грубой циновке и просидела несколько часов не шевелясь. Напрасно силилась она собраться с мыслями. Странная пустота была в ее мозгу, и ей казалось, что она сходит с ума.

Потом, когда прошло оцепенение и она отдала себе отчет в своем положении, все ее помыслы обратились к матери. Как ей будет больно, когда она узнает, что та, чье счастье она создавала с такою нежною радостью, обвиняется в ужасном, зверском преступлении…

Потом она вспомнила прошлое, свою девичью комнатку на улице Златокузней, веселую Мэ-Куи, цветы на окошке, рукоделия, бедного И-Тэ, которого так безжалостно обвиняет префект, — и горькие слезы потекли из ее глаз.

Зато таинственные и страшные события брачной ночи она никак не могла припомнить. Мелькало что-то смутное, обрывчатое. Она не верила, что это правда, и, закрывая глаза, молила Будду избавить ее от этого ужасного кошмара.

Но, открывая глаза, она снова видела стены тюрьмы, и кошмар становился действительностью.

Настала ночь, а с нею — новые ужасы, не похожие на дневные.

Одна. Одна в проклятом месте, во власти палача, о котором она не могла вспомнить без дрожи отвращения.

Дрожащий свет факелов, освещавших двор тюрьмы, едва пробивался сквозь узкое окошечко. Она дрожала от голода и холода и все же не решалась притронуться к рисовой лепешке и кружке воды, которые бросились ей в глаза у двери камеры.

Ей казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы раздавить кишащую массу грязных насекомых, густо обсевших стены. Ей казалось, что она слышит шорох их бесчисленных лапок.

А стоны осужденных доносились со двора, напоминая ей о том, что здесь страдание не знает передышки.

Ночь длилась бесконечно долго, а Лиу-Сиу не сомкнула глаз. И если бы на рассвете ее заставили взглянуть на себя в зеркало, она, конечно, не узнала бы себя.

Волосы ее сбились и рассыпались по спине, и вместо роскошного свадебного наряда простая темная ткань покрывала ее фигурку. Веки распухли от слез и бессонницы, щеки ввалились и побледнели, губы дрожали от еле сдерживаемых рыданий, а атласные розовые туфельки промокли и покрылись корою грязи и крови.

В девять часов утра чьи-то тяжелые шаги остановились за дверью, скрипнули засовы, раскрылась дверь. Лиу-Сиу задрожала, думая, что это палач.

К счастью, она ошиблась. В камеру вошла женщина средних лет, грязно и бедно одетая, но с добрым и грустным выражением лица. Она внимательно взглянула на арестованную и, казалось, спрашивала ее взглядом о чем-то.

Лиу-Сиу почувствовала к ней внезапное доверие и, протягивая руки, жалобно прошептала:

— Я так озябла и проголодалась.

Женщина быстро подошла к ней, закутала ее шерстяным одеялом, валявшимся на скамейке, и протянула ей рисовую лепешку, жестом советуя есть.

Лиу-Сиу машинально повиновалась. Но, насытившись и согревшись, она прежде всего захотела узнать все, что ее тревожило и волновало: предупредили ли ее бедную мать, когда ее будут допрашивать и долго ли ей придется сидеть в этом каземате с капающей со стен сыростью и размокшим от влаги глиняным полом, превратившимся в зловонную клоаку, — потому что эта тьма, грязь и вонь сведут ее скоро с ума.

Женщина ничего не ответила, хотя лицо ее выражало самое искреннее сострадание.

— Почему вы молчите, — допытывалась Лиу-Сиу, приведенная в ужас ее молчанием. — Скажите хоть словечко, умоляю. Что они хотят со мной сделать?

Женщина знаком показала, что ничего не может сказать.

— Но почему? Неужели вы боитесь?

Она грустно покачала головой и, коснувшись рта рукою, объяснила, что она нема. Лиу-Сиу печально поникла головой: рухнула и эта последняя надежда.

Несмотря на это, между ней и тюремщицей скоро установился обмен мыслями. Лиу-Сиу дала ей два кольца, прося продать их и купить две чистые циновки, на которых спят, пару непромокаемых туфель и чего-нибудь поесть.

Немая обещала все исполнить. Но когда Лиу-Сиу попросила ее предупредить мать, она замахала на нее руками с выражением такого ужаса, что бедная женщина не посмела настаивать, подумав, что так или иначе мадам Лиу скоро узнает правду.

Или полиция нагрянет к ней с обыском, и тогда она сразу поймет, в чем дело; или же, видя, что зять не является к ней с традиционным визитом на второй день свадьбы, она пошлет на дачу Линга узнать, что случилось.

При этой мысли Лиу-Сиу немного приободрилась. Но когда прошло три дня без всяких известий от матери, она снова впала в отчаяние.

Тюремщица кормила ее почти насильно. Но Лиу-Сиу больше не пробовала с ней заговаривать. Часами лежала она на циновке, дрожа от лихорадки, подпирая щеку исхудалой рукой, и смотрела в одну точку ввалившимися глазами. Глубокое равнодушие овладело всем ее существом, и она даже не вздрагивала, слыша стоны осужденных.

Казалось, что ее тело и душа потеряли всякую чувствительность.

Прошло две недели. Однажды утром дверь каземата распахнулась, и в камеру вошел Фо-Гоп, палач и чиновник суда. Чиновник грубо объявил ей, что настала минута предстать пред судом, и приказал собираться.

Лиу-Сиу машинально встала. Немая, как могла, привела ее в порядок и кое-как заколола ей волосы. Потом подошел палач и приказал ей протянуть руки. Он крепко скрутил их веревкой, как будто она собиралась бежать, потом набросил ей аркан на шею и, вытянувшись, обернулся к начальству. Префект скомандовал — и все двинулись к выходу.

Впереди шагал префект и судейский, за ними палач тащил Лиу-Сиу на аркане. Она так ослабела от голода и всего пережитого, что с трудом передвигала свои искалеченные ножки. Немая вела ее под руки, как больную.

Так прошли они двор осужденных и двор казней, где качался на виселице только что повешенный хунхуз, и медленно стекала кровь с дубовой плахи.

Потом прошли они по темной галерее, соединяющей тюрьму со зданием уголовного суда.

Глава X. Суд и пытка

Здесь немая простилась со своею питомицею, и через несколько мгновений ужасный поводырь приволок Лиу-Сиу в зал судебных заседаний.

Это было обширное помещение со стенами, обтянутыми красным сукном, украшенными выписками из уголовных законов.

Распадался зал на три части.

В глубине, на эстраде, сидел председатель суда, мандарин Минг Лон-ти в полном парадном одеянии. Возле него разместились члены суда и секретари.

На столе, покрытом, как и стены, красным сукном, лежало дело, стояли банки туши, толстые книги законов и ящик, полный пронумерованных деревянных дощечек.

За спиной Минга стоял слуга с веером, а под самой стеной сидели на длинной скамье шесть европейцев, добившихся редкой и особой привилегии — присутствовать на заседании суда.

Двенадцать каменных ступеней вело в среднюю часть зала, предназначавшуюся для подсудимых и их защитников, для свидетелей, стражи и палачей.

Палачи громыхали орудиями пытки и от времени до времени грозили подсудимым страшными муками, стараясь запугать их и заставить сознаться.

Третья часть зала и хоры предназначались для публики, так что всякий желающий мог видеть детали ужасного зрелища, такого обычного в китайском уголовном суде.

По знаку Минга стража распахнула обе створки входных дверей, за которыми толпа давно ревела от нетерпения, — и публика хлынула в зал таким бешеным, таким бурным потоком, что солдатам пришлось прибегнуть к оружию.

Уж более двенадцати лет ни одно дело не привлекало такого внимания, и Минг напрасно старался припомнить процесс, вызвавший столько толков и такой наплыв публики.

Во-первых, отец убитого был одним из крупнейших негоциантов Кантона; во-вторых, в убийстве обвиняли женщину. И всякому было интересно, сознается ли она в преступлении и как перенесет пытку.

Но весь этот шум, гомон и топот, казалось, не производил на Лиу-Сиу никакого впечатления. Она молча сидела на скамеечке, указанной ей палачом, и со связанными руками и арканом на шее мысленно призывала смерть, потому что одна лишь смерть могла избавить ее от пыток и позора.

Призвав публику к порядку и добившись относительной тишины, Минг обратился к Лиу-Сиу, но должен был дважды повторить свой вопрос, пока она сообразила, в чем дело.

— Вы обвиняетесь, — сказал председатель, — в том, что убили мужа в первую брачную ночь. Признаете ли вы себя виновной в этом преступлении?

— Я уже говорила, — тихо ответила Лиу-Сиу, — что я ни в чем не виновата. Я ничего не знаю по этому делу. Клянусь всем, что мне дорого на свете.

— Благородный Линг Тиэн-ло, — продолжал председатель, — изложите суду все, что вам известно по данному делу.

Отец убитого сидел на эстраде, возле судей. Он встал, отвесил суду земной поклон и, послав невестке страшное проклятие, стал подробно рассказывать об убийстве своего дорогого и единственного сына Линг Та-ланга.

Начал он со встречи с И-Тэ в пагоде Ми, рассказал всю их беседу, сватовство, затем о том, как нашли тело новобрачного, а под ним веер астронома; о страшном беспорядке в брачном покое и об отпечатке окровавленной мужской руки на одной из подушек постели. Наконец, рассказал он и о краже драгоценностей, подаренных сыном невесте, которую он прямо обвинял в давно задуманном преступлении при помощи приготовленного яда и кинжала.

Этот страстный и жуткий рассказ, часто прерываемый рыданиями, боль и негодование, звучавшие в его голосе, и убежденная сила обвинения нашли ответ. Крик негодования и злобы покрыл его последние слова.

— Вы слышали, в чем вас обвиняют? — снова обратился к Лиу-Сиу председатель, когда публика немного успокоилась. — Сознайтесь прямо в своем преступлении и назовите своих сообщников.

— Я ничего не знаю, — пролепетала она. Председатель протянул руку к стоящему на столе ящичку, взял одну из дощечек и бросил ее на ступеньки эстрады. Палач поднял ее, прочел надпись, сделал помощнику знак и подошел к обвиняемой.

Помощник принес небольшой железный столик и приказал Лиу-Сиу протянуть руки. Несчастная повиновалась и тотчас почувствовала, что руки ее зажаты в тиски, придавившие к столу ладони, а между пальцами просунулись тонкие подвижные лезвия.

— Сознаетесь ли вы в своем преступлении? — в третий раз повторил председатель.

Оцепенев от ужаса, Лиу-Сиу даже не поняла вопроса. Она закрыла глаза и опустила голову. Как вдруг дикий крик боли вырвался из ее груди. Это палач вогнал клинья между пальцами левой руки. Кости хрустнули под невыносимым давлением, и из-под розовых ногтей брызнула кровь.

— Сознаетесь ли вы в своем преступлении? — отчеканил снова председатель.

Лиу-Сиу ничего не слышала. Она не отводила глаз от своей расплющенной руки. Минг сделал знак — и присутствующие снова услыхали хруст, на который затихшая толпа ответила ревом кровожадного восторга. Это треснули кости правой руки.

Но Лиу-Сиу не стонала: глубокий обморок избавил ее от мучений. Присутствующий в заседании врач подошел к подсудимой и влил ей в горло возбуждающий напиток, от которого она скоро очнулась для новых, еще более жестоких страданий, потому что к пытке физической присоединилось глубокое душевное терзание.

Первый взгляд ее упал на носилки, на которых двое солдат притащили искалеченного пыткой И-Тэ.

Арестованный в день нахождения трупа молодой ученый откровенно рассказал суду о своем случайном знакомстве с Линг Тиэн-ло в пагоде Ми, признался он и в своей чистой любви к Лиу-Сиу и в том, что был на свадьбе в ночь убийства новобрачного. Но за то, что он категорически отрицал свое участие в преступлении, его подвергли жестокой пытке, и он лежал перед судом с перебитыми бедрами и суставами.

Лиу-Сиу забыла о своих страданиях. Она помнила только, что она одна — причина его страданий. Крик ужаса невольно вырвался из ее уст. И И-Тэ узнал ее голос. Он обернулся к ней, и они обменялись долгим взглядом, в котором каждый почерпнул новые силы.

Теперь жадное любопытство толпы было обращено на молодого ученого. Защищал И-Тэ его коллега, жрец пагоды Ми, потому что в Китае нет профессиональных защитников, и всякий друг обвиняемого может выступить в его защиту.

Но на этот раз никто не слушал защитника. Для суда и публики преступление было бесспорным и очевидным. Напрасно говорил он об их непорочной юности, о том, что они были поставлены в такие условия, что не могли даже ни сговориться, ни подготовиться к преступлению. Напрасно ссылался он на показания служанок, которые сами раздели новобрачную и ушли, впустив к ней супруга. Напрасно взывал он к милосердию судей — приговор был уже предрешен.

Видно было, что судьи из приличия сдерживают свое нетерпение и ждут не дождутся конца защиты.

Как только оратор умолк, Минг заговорил снова. На этот раз он обратился к И-Тэ.

— Суд выслушал, — сказал он, — все, что может быть сказано в защиту подсудимых. Но никто не может поколебать наше убеждение. Для суда вы такой же несомненный преступник, как и ваша сообщница. Но все же закон предписывает мне до произнесения приговора добиться от вас добровольного признания. Не пожелаете ли вы, наконец, изложить суду, как вы завлекли убитого в западню, из которой он уже не вышел?

— Я так же невиновен, как и Лиу-Сиу, — ответил племянник мадам Лиу, бросая долгий взгляд на подругу по несчастью. — Клянусь памятью предков, что я его не убивал.

— Не прибавляйте богохульства ко всем своим преступлениям, — строго перебил председатель. — Раз вы отказываетесь отвечать, посмотрим, устоит ли ваше тело перед пыткой так же, как ваша душа перед раскаянием. Да будет то, что предписывает нам закон.

Палач быстро подошел к носилкам и обхватил лоб И-Тэ металлическим обручем, сжимающимся при помощи особого винта.

Внимание публики было так напряжено, что глубокая тишина воцарилась в зале. Казалось, что она боится пропустить мельчайший жест палача, мельчайшую подробность разыгрывающейся пред нею кровавой драмы.

Лиу-Сиу глядела на И-Тэ как обезумевшая. Она ждала чего-то ужасного, но напрасно силилась понять, чего именно.

— В последний раз предлагаю вам сознаться, — важно сказал Минг.

И на его толстом добродушном лице мелькнула искра жестокости.

— Мне не в чем признаваться. Да пощадит меня милосердный Будда, — твердо ответил ученый.

Не успел он сказать эти слова, как лицо его мертвенно побледнело, приняв синеватый трупный оттенок, а из стиснутых зубов вырвался долгий страдальческий стон.

Это палач сделал первый оборот винта. Железный обруч сжал виски несчастного, причиняя ему невыносимую боль.

Публика заревела от восторга, а европейцы с отвращением отвернулись; забыв о собственных страданиях, Лиу-Сиу сорвалась с места. Она хотела что-то сказать, но рыдания сжали ей горло.

— Сознаетесь ли вы в своем преступлении? — повторил мандарин задрожавшим от ярости голосом.

И-Тэ жестом ответил, что ему не в чем признаваться. Палач снова повернул винт — и внезапно лицо мученика страшно изменилось. Щеки его вдруг запали, точно он внезапно похудел; глаза выкатились из орбит и глянули диким безумием, а из-под страшно оскаленных мукой зубов и из раздувшихся ноздрей хлынула темная кровь.

— Пощадите, — простонала Лиу-Сиу, рыдая. — Пощадите, благородные судьи! Я сознаюсь.

Минг сделал знак — и железное кольцо, раскалывающее череп И-Тэ, разжалось. Окровавленный, искалеченный астроном упал в глубоком обмороке на носилки.

— Да. Да. Я сознаюсь, — продолжала, лихорадочно торопясь, Лиу-Сиу, боясь возобновления пытки и не отводя глаз от двоюродного брата. — Я во всем добровольно сознаюсь. Я убила мужа. Убейте меня, казните, но пощадите его, невинного.

Дикое безумное отчаяние удесятерило ее силы. Она совершенно перестала чувствовать боль и вырвала из тисков свои расплющенные ручки. Палач с трудом ее удерживал.

— Значит, вы сознаетесь, — довольно сказал председатель, поглаживая подбородок, когда заревевшая от восторга публика успокоилась.

— Да, да, сознаюсь, — с безумными глазами повторяла Лиу-Сиу.

— Как же вы совершили преступление? — продолжал Минг, не скрывая радости от такого неожиданного оборота.

— Не помню точно, — быстро, захлебываясь, говорила несчастная. — Я не любила жениха. Мы вышли в сад. Я нарочно попросила его выйти погулять. Потом… я заставила его выпить яд и ударила ножом… Потом я вернулась в спальню и легла спать. Служанки ничего не видели, потому что мы их отпустили.

— А как же очутился веер И-Тэ под телом вашего мужа?

— Веер… Ах да, я вспоминаю… И-Тэ забыл его у нас при последнем визите в Фун-Зи. Я спрятала его на память и никогда не расставалась с ним. Я его уронила, убегая…

— Значит, вы утверждаете, что И-Тэ не виновен, и вы самостоятельно совершили преступление, не имея сообщников.

— Да. Да. Сама, без чьей-либо помощи.

— Это неправда. Лжет она, лжет, — закричала в голос простоволосая женщина, прорываясь сквозь цепь солдат и бросаясь к Лиу-Сиу.

— Молчать! — скомандовал Минг. — Что это за женщина?

— Кто я, господин судья? — ответила неизвестная с горькой усмешкой. — Я — мать этой несчастной, которую вы мучите. Клянусь вам, что она говорит неправду. Разве вы не видите, что она сошла с ума? Разве она помнит, что говорит? Разве она похожа на убийцу? Дитя мое бесценное! Да разве она может отравить или зарезать? Будь прокляты те, кому приходит в голову такая гнусная блажь. Да поразит их Будда проказой и одинокой старостью!

Это относилось к Лингу, сильно взволнованному появлением мадам Лиу. Потому что принужденный присутствовать при пытке подсудимых старик чувствовал себя невольным виновником их страданий и спрашивал себя, действительно ли они — убийцы сына.

— Молчать! — сурово оборвал председатель, стараясь положить конец этой сцене. — Оставьте эту женщину возле дочери, и пусть все с почтением выслушают приговор.

Минг на мгновение умолк, пошептался со своими коллегами, быстро перелистал книгу законов и, помолчав, важно произнес:

— Мы, Минг Лон-ти, мандарин третьего класса, исполняя обязанности председателя Кантонского уголовного суда, допросив лиц, доставленных в суд в качестве обвиняемых по делу об убийстве Линг Та-ланга, и добившись полного сознания одной из обвиняемых, постановили: считать вину обоих обвиняемых доказанной и, применяя к ним законные нормы, предписываемые суду великим законодателем нашим, приговорить их обоих к смертной казни. Женщина, именуемая Лиу-Сиу, будет повешена, а мужчина, именуемый И-Тэ и упорно отрицающий свою вину, умрет медленной смертью. Приговор будет приведен в исполнение, когда император, наш божественный и всемогущий господин, изъявит на это свою мудрую волю. Стража, уведите осужденных, с коими надлежит обращаться до приведения приговора в исполнение так, как это предписывается законом и человеколюбием.

Публика выслушала приговор с равнодушием народов Востока, которые спокойно и безразлично относятся к смерти. Для публики зрелище было закончено. Ей было все равно, когда умрут осужденные. Даже приговор к медленной смерти ее не смутил, хотя эта необычайно жестокая казнь постепенно выходит из моды.

Осужденные вовсе не слыхали приговора. Лиу-Сиу билась в тяжелом истерическом припадке, судорожно рыдая и прижимаясь к матери, и мать не могла отвести глаза от ее раздавленных пальцев. А И-Тэ не приходил в сознание, несмотря на все усилия врача. Минутами казалось, что он уже мертв.

Зал опустел. Судьи и публика разошлись. Стража заперла входные двери. Мадам Лиу собиралась проводить свою дочь в тюрьму, как вдруг почувствовала, что кто-то осторожно трогает ее за плечо.

Она обернулась.

Молодой белокурый европеец стоял перед нею. Несмотря на горе, мадам Лиу испуганно отшатнулась. Но незнакомец улыбался так ласково и сердечно, что она немного успокоилась.

Это был молодой человек высокого роста с умным и энергичным лицом. Он не стал задавать ей праздных вопросов, а просто сказал на макайском наречии, понятном жителям Южного Китая и всех приморских провинций:

— Не падайте духом. Я был на заседании и так же, как и вы, уверен, что ваша дочь ни в чем не виновна.

— О, спасибо вам, спасибо, — ответила несчастная мать, сжимая руки. — Но что мне делать? Куда броситься?

— Я, по крайней мере, уверен, что не все потеряно. Не забудьте, что в вашем распоряжении целый месяц, потому что приговор будет послан на утверждение в Пекин. Приходите завтра утром в английскую факторию, спросите капитана Перкинса — и мы с вами постараемся найти убийцу. Даю вам честное слово.

— Да услышит вас небо, господин, — ответила мадам Лиу, с глазами, полными слез.

И, поддерживая под руки дочь, с лицом, засиявшим внезапной надеждой, повела Лиу-Сиу в тюрьму, где вдову убитого Линга никто не смел уже пытать, потому что китайские законы предписывают ласково обращаться с приговоренными к казни.

Глава XI. План капитана Перкинса

Все двадцать иностранных факторий расположены в единственном квартале, где китайское правительство разрешило селиться европейцам. Здесь они чувствовали себя почти как дома и не могли подвергнуться грубостям китайской полиции, но зато сильно болели желтой лихорадкой: местность была низкая, болотистая, да и ее китайское правительство уступило белым после двухсотлетней борьбы.

Раньше здесь было зловонное болото, тянувшееся узкой полосой вдоль берега Жемчужной реки. Поэтому кроме факторий, огромных зданий в новом стиле, с массой балконов и террас, окруженных пышными садами, в квартале было всего три улицы: Старокитайская, Новокитайская и Кабаний переулок.

На этих улицах были китайские магазины, но китайцы здесь не жили и на ночь возвращались в город.

Однако на этом крохотном пространстве заключались сделки на сотни миллионов долларов, несмотря на то что с открытием для иностранной торговли ряда северных портов Кантон утратил свое значение центра международной торговли.

Среди прочих факторий английская была самой крупной и богатой. Ее обширные склады и конторы имели собственные элеваторы и отдельную гавань на маленькой бухточке, куда впадали городские каналы, позади четырех огромных отелей с развевающимися на них британскими флагами.

На другой день после суда четверо европейцев сидели утром на террасе одного из этих отелей.

Густой тент защищал их от палящего солнца, а приподнятые занавески открывали роскошный вид. Но сидящих не интересовали виды. Они не искали глазами за изумрудной зеленью рисовых полей пестрых кровель кумирен. Не занимала их и Кантонская гавань с лодками, полными цветов, и сотнями судов под разными флагами.

Это был прежде всего наш вчерашний знакомый, капитан Перкинс, один из самых ловких контрабандистов, торгующих опиумом. Затем мсье Лаутерс, первый женевский часовщик, перебравшийся на Дальний Восток и разбогатевший благодаря привычке китайских франтов носить в кармане по две штуки часов. Рядом с ним сидела его супруга, хрупкая блондинка, вечно тоскующая по родине, и, наконец, сэр Артур Муррэй, эксцентричный англичанин, один из тех, что встречаются на всех концах земного шара, где есть опасная охота, древности, раскопки или же необычайно редкие товары.

Великолепный моряк, как все аристократы его национальности, богач, страдающий сплином, сэр Артур встретился три года тому назад с капитаном Перкинсом в Бенгальском заливе и попросил взять его на борт пассажиром.

Убедившись, что это — человек воспитанный и деликатный, а главное — положительный, капитан согласился. С тех пор они не расставались.

Совершенно не интересуясь коммерческими операциями капитана, сэр Артур весело принял участие во всех опасностях его ремесла, рискуя попасть на виселицу или получить смертельную рану. Ибо часто случалось, что легкое суденышко, спасаясь от пиратов, хозяйничавших в устье Жемчужной реки, попадало под обстрел таможенных судов, несмотря на тайное соглашение всех контрабандистов, знакомых с местными обычаями, с мандарином, командовавшим таможенным фортом.

Форт этот был на полпути между Макао и Кантоном. Назывался он форт Бокка-Тигрис. Ни один иностранный корабль не мог пройти мимо, не заявив мандарину, какие грузы он везет, и не уплатив за них таможенной пошлины.

Все товары ввозились свободно, но опиум был безусловно воспрещен. Чтобы обойти запрещение, смелые контрабандисты заявляли мандарину, что везут рис или другой полезный продукт и, уплатив ему солидную взятку, спокойно ехали дальше, а мандарин старательно закрывал глаза. Эти легкие парусники звались в Китае «опиум-клиппер» и были вооружены как военные суда. И несмотря на это, без взятки они не рисковали пройти мимо форта.

Случалось, что мандарин играл двойную игру: то есть, обманув правительство и получив взятку, вдруг чувствовал прилив служебного усердия и гнался за судами, которые сам же пропустил.

И тогда на Жемчужной реке разыгрывались кровавые стычки.

В общем, ремесло контрабандиста было делом далеко не безопасным.

Императорские эдикты против курильщиков опиума были почти забыты, и в самом Кантоне существовало более двадцати притонов, где сыны Небесной империи дурманили себя опасным наркотиком. Правда, от времени до времени начальник полиции сговаривался с начальником форта и устраивал облавы, чтобы показать, что борьба с курением ведется не на шутку. И тогда отважные контрабандисты платились за барыши собственной головой и головами своего экипажа.

На эту тему как раз философствовал капитан Перкинс, когда ему доложили, что какая-то дама-китаянка желает его видеть.

— Китаянка, дама? — удивилась мадам Лаутерс.

— О, не думайте, что это — экзотический роман, дорогая мадам, — возразил капитан Перкинс. — Это просто-напросто мать этой несчастной, которую вчера приговорили к смерти. Этот идиот Минг уверен, что она убила своего супруга.

— Что же она хочет от вас? — изумился часовщик.

— Она хочет, чтобы я отыскал убийц Линг Та-ланга.

— Вы…

— Собственной персоной. И, так как я твердо уверен, что ее дочь невиновна, я думаю, я верю, что это мне удастся.

— Но зачем вам вмешиваться и предпринимать такое рискованное дело с таким проблематическим результатом? — продолжал часовщик, с недоумением смотря на капитана. — Что Минг идиот, это мы давно знаем и ничуть в этом не сомневаемся. Согласны и с тем, что Лиу-Сиу невиновна. Но это нас не касается. Мы здесь — иностранцы. И я думаю, что китайские власти будут на нас коситься, если мы станем вмешиваться в их дела.

— То есть как это к чему, милый Лаутерс, — усмехнулся капитан. — Во-первых, соображения чистой гуманности. А во-вторых — и это самое главное, — охотясь за убийцей Линга, я, может быть, спасу всю европейскую колонию и торговлю, которая в настоящее время стоит под очень серьезной угрозой.

— Ничего не понимаю, — встревожился часовщик, заметив, что жена его побледнела.

Но Перкинс оборвал беседу.

— Тише, — сказал он. — Вот несчастная мать. Пусть она думает, что моя единственная цель — помочь ей в ее горе.

Лакей фактории, действительно, ввел мадам Лиу, которая едва двигалась на своих с детства искалеченных ногах, подгибавшихся от страха и усталости.

Впервые со дня основания фактории китайская благовоспитанная дама решилась переступить ее порог. Любовь матери заставила ее пренебречь всеми предрассудками и правилами хорошего тона.

Какое ей дело до тысячелетних обычаев, запрещающих всякое соприкосновение с фун-коями, то есть «неверными собаками». Она добивалась спасения дочери, а до всего прочего ей не было никакого дела.

Но привычка сказалась: сделав несколько шагов, она внезапно остановилась, не смея двинуться с места.

Мадам Лаутерс бросилась ей навстречу, взяла ее под руку и бережно подвела к лонгшезу. Обе дамы уселись. Тогда капитан подошел к ним и сказал:

— Мужайтесь, сударыня! Я постараюсь выполнить все, что обещал.

Мадам Лиу подняла на него глаза, покрасневшие от слез, и этот взгляд ярче слов просил объяснений.

— План мой таков, — ответил на него Перкинс, — а сведения, которые мне удалось вчера получить, позволяют надеяться на успех. Завтра принц Конг возвращается в Кантон, и приговор по делу вашей дочери будет немедленно ему доложен. Я со своей стороны составил по этому делу подробную докладную записку, которую вы лично вручите наместнику.

— Я — каким образом? Разве вы не знаете, что по нашим обычаям женщине нельзя приблизиться к вице-королю?

— Я предвидел и это затруднение и вот что придумал. На другой день, по возвращении, принц посетит пагоду Хонан. Нам, иностранцам, разрешается быть на пути его следования и приветствовать его. Вы будете среди нас. И когда он поравняется с нами — вы подадите ему свою бумагу. Ручаюсь вам, что принц примет ее собственноручно, хотя бы потому, что мы будем присутствовать при этом.

— Вы думаете?

— Уверен! Суть дела в том, чтобы заинтересовать наместника и доказать ему, что Минг грубо ошибся. Кажется, это мне удалось. Вот прошение. Пусть защитник И-Тэ завтра же переведет его на китайский язык и перепишет начисто. Я буду ждать вас послезавтра в десять часов утра.

С этими словами Перкинс вручил мадам Лиу рукопись в двенадцать мелко исписанных страниц. Она нервно схватила ее, жадно вглядываясь в строки непонятного языка, и низко-низко поклонилась.

Окрыленная надеждой, поспешила она в китайский город, как вдруг носилки ее перед самой тюрьмой застряли в толпе. Она выглянула и с ужасом откинулась в глубину паланкина: это народ шумно окружил полицейского глашатая.

Глашатай раздавал красные листовки и громогласно объявлял народу:

— Вот приговор, осуждающий на смерть убийц благородного Линга. Жена его Лиу-Сиу будет повешена, а ученый И-Тэ умрет медленной смертью. Казнь состоится, по указу нашего императора, ровно через месяц от сегодняшнего числа, на рассвете, на обычном месте, возле областной тюрьмы.

Ужасные слова еще звучали в ее ушах, когда дверь камеры распахнулась перед нею, и она судорожно прижала к сердцу свою истерзанную дочь.

Ей казалось, что этот месяц пролетит как мгновение, что вот-вот вырвут Лиу-Сиу из ее объятий и потащат на виселицу.

Глава XII. Пираты и контрабандисты

Принц Конг, наместник трех юго-восточных провинций, был двоюродным братом богдыхана. Это был человек средних лет и большого ума. Хорошо осведомленный обо всех европейских делах, благодаря воспитывавшим его в Пекине иезуитам, он осуждал традиционную политику обособления от европейцев и, вопреки пекинским традициям, был с ними очень внимателен.

Правда, он был заклятым врагом миссионеров и торговцев опиумом; но для этого у него были особые причины.

В религиозных вопросах Конг был скептиком, как большинство китайцев высшего круга. Он предоставил бы право свободно проповедовать любую религию, если бы католические миссионеры не вздумали подрывать авторитет правительства. Этого Конг не допускал. С другой стороны, жители его провинций могли бы день и ночь дурманить себя опиумом, и ему бы не приходило в голову положить этому конец, если бы он не видел во ввозе опиума единственную причину затяжного валютного кризиса.

Действительно, до начала ввоза опиума Китай был насыщен золотом. Европейские суда приходили в китайские порты, груженные балластом, а уходили, набив трюмы чаем, шелком, фарфором и другими экспортными товарами, оставив в стране крупные суммы золота.

Правитель Индии, лорд Веслеслей, первый забил тревогу. Он выдумал торговлю опиумом с единственной целью — выкачать из Китая большую часть ввезенного европейского и американского золота.

Одним словом, вопрос был не в народном здравии, или морали, а просто-напросто в финансовом равновесии, которое необходимо было во что бы то ни стало восстановить. Такова была точка зрения принца Конга.

Ему казалось, что пираты куда лучше истребляют контрабандистов, чем таможенные суда, а поэтому пираты и бандиты, переполнявшие дельту Жемчужной реки, чувствовали себя под властью Конга безнаказанными за все нападения на иностранные суда.

Таким путем наместник достигал заветной цели, не нарушая хороших отношений с державами.

Но капитан Перкинс разгадал эту комбинацию.

Недаром приятель его Минг долго служил начальником таможенного форта Бокка-Тигрис и под хмельком разболтал ему многое. Но один факт, случившийся перед самым убийством Линг Та-ланга, только подтвердил намеки болтливого мандарина и предположения капитана Перкинса.

Два парусных судна, возившие опиум, «Наяда» и «Ловкач», были атакованы, ограблены и потоплены пиратами в нескольких милях от Макао на глазах китайских военных судов, не попытавшихся даже спасти гибнущую команду.

Экипаж обоих парусников погиб. А в виде компенсации за их гибель принц для приличия приказал казнить нескольких несчастных, захваченных больше для приличия в дельте реки.

Казнь этих пиратов должна была состояться через несколько дней после суда над Лиу-Сиу.

Напрасно губернатор английской колонии предлагал стать во главе экспедиции против Латронских островов, где была база пиратов. Китайские власти категорически воспротивились этому, а державы не могли начать войну, защищая контрабандистов, то есть нарушителей законов. Время шло. Пираты наглели, а парусники гибли как мухи.

Тогда контрабандисты решили объединиться и прибегнуть к самозащите. Защищались они то силой, то деньгами, откупаясь от пиратов так же, как от таможенной охраны Бокка-Тигрис, поручив, ко всеобщему удовольствию, это щекотливое дело капитану Перкинсу, как самому ловкому и энергичному в их среде.

Перкинс был уверен, что пираты Жемчужной реки были членами разбойничьей организации «Белая Кувшинка», ловко обходившей китайскую полицию на земле и на водах. Он был уверен, что, защищая Лиу-Сиу, он соберет необходимые ему сведения об этой преступной организации и таким путем убьет сразу двух зайцев.

Для этого нужно было прежде всего заинтересовать принца Конга судьбой осужденных.

На другой день после посещения фактории мадам Лиу дала перевести и красиво переписать по-китайски докладную записку Перкинса; на третий день она стояла со своими новыми друзьями на набережной, ожидая принца, едущего на остров Хонан.

Скоро артиллерийский салют возвестил о появлении представителя богдыхана, и шествие принца показалось в конце эспланады, с утра запруженной несметной толпой.

Впереди шли два скорохода в придворных одеждах, вооруженные кнутами, чтобы разгонять народ, оглушительно выкрикивая имя и титул своего господина. За скороходами скакал отряд кавалерии, и шли слуги, мерно ударявшие в гонг.

Затем выступали три человека в проволочных касках с зелеными перьями, с эмблемой могущества принца — тяжелыми цепями, которыми они мерно побрякивали на ходу; за ними слуги, вооруженные бамбуковыми палками, несли широкую доску с написанным на ней золотом именем и титулом принца.

Паланкин принца следовал за этой доской. Серебряная сетка покрывала его верх, шелковые занавески спускались по бокам. Четверо дюжих носильщиков несли его в ногу, и другие четверо шли сзади, готовые ежеминутно их сменить.

Адъютанты и слуги с веерами и зонтами окружали паланкин. За паланкином важно выступал церемониймейстер и прочие придворные чины.

Отряд татарской кавалерии, с саблями наголо, замыкал шествие.

Толпа расступилась и почтительно молчала, потому что в Китае почтение выражают тишиной.

У набережной великолепно украшенная гондола поджидала принца. Десять менее пышных гондол должны были поднять его свиту.

Принц вышел из паланкина и любезно ответил на поклоны Перкинса и его друзей. Мадам Лиу затрепетала. Но Перкинс и его друзья вытолкнули ее вперед, и она сама, не понимая, как это случилось, очутилась у ног вице-короля.

Ее внезапное появление вызвало сильное движение среди свиты. Двое адъютантов бросились к ней, собираясь ее оттащить, но принц остановил их жестом и наклонился к просительнице, ласково спрашивая, о чем она просит.

— Правосудия, господин! Правосудия для моей несчастной дочери, — простонала она сквозь слезы. — Ее присудили к смерти, а она ни в чем не виновата.

Принц что-то тихо спросил у секретаря, поднял ее и сказал, принимая прошение:

— Я знаю, о чем вы просите. Обещаю вам подробно просмотреть это дело до отправления в Пекин. Большего я не могу обещать, ибо никто из нас не может стать выше закона.

Принц направился к трапу, что-то приказав одному из адъютантов. Мадам Лиу растерянно стояла, не зная, что делать. Адъютант подошел к ней и сказал:

— Сударыня, его высочество просит вас остаться. Принц желает побеседовать с вами по возвращении. Следуйте за мной. В Хонане вы сядете в один из придворных паланкинов, и вас доставят во дворец.

Неожиданное приглашение перепугало бедную женщину. Она искала глазами Перкинса и его друзей, жестом ободрявших ее издалека, потом поклонилась и ответила, что готова ехать.

Гондола принца неслась к острову на двадцати веслах. Салют гремел с фортов. И, садясь в лодку, мадам Лиу с облегчением заметила, что капитан и сэр Артур тоже спускаются в лодки.

Но ни она, ни капитан не обратили внимания на двух китайских матросов, внимательно следивших за всей этой сценой.

Один из них был очень худ и высок и, если бы Мэ-Куи сопровождала хозяйку, она, конечно, узнала бы его, несмотря на костюм и низко надвинутую на глаза широкополую шляпу. Да, это был Чу, мясник с улицы Златокузней, исчезнувший из Фун-Зи два месяца тому назад.

— Значит, — сказал он товарищу, сильно работая веслами, — ты уверен, что эта европейская собака — капитан «Молнии».

Так звали гальот Перкинса.

— Уверен, — ответил матрос. — Я видел его десятки раз на таможенном посту Бокка-Тигрис, когда он бывал у Минга.

— А где теперь «Молния»?

— На якоре, ниже острова Лин-Тин. Она ждет муссона, чтобы выйти в море.

— Пусть ждет. Она не вернется в Бенгалию, не будь я Красный Паук. — И прибавил с непередаваемой ненавистью: — Защищая Лиу-Сиу, капитан Перкинс вдвойне становится моим врагом.

Гондола вице-короля пристала к пристани Хонана.

Толпа жрецов его поджидала. Принц вступил под портик храма, и Чу еще раз заметил Перкинса и сэра Артура. Они дружески кивнули мадам Лиу и вступили под своды кумирни.

Тогда мясник ловко прыгнул на берег и исчез в толпе.

Храм Хонана — одна из главных святынь Кантонской провинции. Несмотря на это и на непрерывный поток пожертвований, он наводит на печальные мысли о том, что китайцы предоставляют своим богам весьма неказистое помещение.

Длинный мост соединяет остров с берегом, где раскинулось одно из самых грязных и шумных предместий Кантона. Между мостом и внешней оградой храма громоздятся скученные лавчонки обжорного ряда, игорные притоны, ломбарды и ссудные кассы, неизменные спутники азартной игры, публичные дома и курильни опиума.

И лишь пробравшись через всю грязь этих построек, вступаешь сквозь узкую калитку в место, где царит полное безмолвие и мистический покой.

Тридцатифутовые стены огораживают обширную площадь, застроенную массой причудливых построек, среди которых возвышается храм Будды.

Чтобы попасть в самый храм, необходимо пройти под вторым портиком, охраняемым двумя гигантскими, грубо раскрашенными статуями из просмоленного картона. Золоченые крыши защищают их от дождя. Изображают они двух величайших защитников Срединной империи.

Огромное здание главного храма разделяется на множество мелких святилищ, посвященных различным богам. И только главный алтарь — святилище Будды. Это — огромная галерея в сто футов высотой, с роскошным мозаичным полом, покрытым, по случаю приезда вице-короля, густыми циновками.

Красные стены святилища были украшены щитами с золотыми заповедями. А самое божество представлено было в виде статуй трех Пао, то есть изображали Прошедшее, Настоящее и Будущее чудовищными чертами, позаимствованными у индусов.

Мелкие курильницы дымились пред ними ароматами. Но самым замечательным украшением храма были два бронзовых дракона с распростертыми крыльями, стоящие по обеим сторонам святилища. Они, казалось, зорко стерегли святыню, грозно сверкая глазами из драгоценных камней.

Принц опустился на трон против статуй Будды. Адъютанты окружили его полукольцом — и началось богослужение. Хор бонз мелодично пел гимны под нежный перезвон колокольчиков. Курильницы дышали ароматами…

Через полчаса принц Конг покинул кумирню, сделав богатый вклад в буддийский монастырь.

Из гондолы он пересел в паланкин и вернулся во дворец. А за ним отправилась взволнованная мадам Лиу.

В ожидании аудиенции, ее оставили на женской половине; день ее прошел в непрерывных колебаниях между отчаянием и надеждой. Принц, казалось, забыл о просительнице.

Настала ночь, а с нею — новые мучения: тоска по дочери, которую нельзя было ни навестить, ни утешить. Не смыкая глаз лежала она на мягкой циновке и мысленно переносилась в недавнее прошлое, в мирную и счастливую обстановку маленького домика в Фун-Зи. И не знала, что в это мгновение там разыгрывалась новая драма.

Глава XIII. Похищение Мэ-Куи

Сознавая, что ни Лиу-Сиу, ни И-Тэ непричастны к убийству Линга, Мэ-Куи жила под вечным гнетущим страхом. Тысячу раз собиралась она бросить оставленный на ее попечении дом и рассказать префекту Кантонской полиции все, что было между нею и Чу, потому что в глубине души она была уверена, что он — настоящий убийца. До последней минуты ожидала она, что подсудимые будут оправданы, но, узнав о приговоре, побоялась погубить себя слишком поздним признанием.

Она старалась редко выходить, чтобы не видеть забитых окон мясной. Ей все казалось, что нарисованный на них паук оживает и бросается на нее с раскрытыми челюстями.

Тяжелые предчувствия не давали ей покою. В тот день, когда мадам Лиу подала прошение вице-королю, ей стало особенно страшно и тяжело. Целый день бродила она по пустым комнатам, и все у нее валилось из рук.

Настала ночь. Опустела улица Златокузней. Город отдыхал, и глубокая тишина ее пугала, а страх и угрызения совести не давали уснуть.

Вдруг она услыхала шаги. Несколько человек остановились у дома, и прежде чем она успела шевельнуться, ее связали и бросили на пол, заткнув тряпкой рот.

В комнате было темно, и она не могла их разглядеть. Ей казалось, что их было трое. Потом они перетащили ее в столовую и зажгли масляную лампу.

Это были трое дюжих уродливых мужчин, одетых рыбаками.

— Живо, — командовал предводитель. — Свяжите ее, как груз. А если пикнет — придушите.

У Мэ-Куи замерло сердце. Бандиты замотали ее в холстину и больно скрутили веревками.

— Готово, что ли? — спросил хриплый голос.

— Готово, — отозвался один из рыбаков. — Идем.

— Только не с пустыми руками. Угодили хозяину, а теперь надо подумать и о себе.

И, не ожидая позволения, рыбаки исчезли в соседних комнатах. Через несколько минут они возвратились с наскоро связанными узлами.

— Марш! — скомандовал предводитель. Подхватив связанную Мэ-Куи, грабители двинулись к выходу. Предводитель выглянул из дверей, огляделся, нет ли кого на улице, знаком вызвал своих людей и аккуратно запер за ними двери. Затем вся компания двинулась переулками к реке. Двое тащили награбленное, третий взвалил Мэ-Куи на плечо, точно свернутые сети.

Скоро они добрались до берега. Ночь была темная, безлунная. Воды Жемчужной реки катились тяжело и бурно, качая лодки и часто швыряя их друг о друга.

Предводитель подтянул лодку к отмели, нащупал весла, усадил своих сообщников, свалил груз и, отрезав причал, оттолкнулся от берега.

Течение было быстрое. Они скоро переправились на противоположный берег, под которым вода была спокойнее.

Здесь река разбивалась на три рукава, из которых два судоходны и сливаются у форта Бокка-Тигрис, а третий, бурный, испещренный скалами и подводными камнями, пересекается порогом, рев у которого разносится на несколько миль. К этому опасному месту и направлялась лодка пиратов.

Плыли они минут десять. Вдруг кормчий встал и бросил во мрак пронзительный крик дьявольской птицы Гуамала. Такой же крик ему ответил. И на гребне скалы, о которую хлестали и разбивались волны, выросла человеческая фигура.

Моряки подняли весла. Лодка уткнулась в скалу.

— Это ты, Вум-Пи? — спросил незнакомец, подходя к лодке.

— Я, господин!

— Удалось?

— Да, вот эта женщина.

— Хорошо. Эй, вы! За дело!

Эти слова относились к дюжине подозрительных типов, внезапно выросших на скале. Они как будто ждали приказания и быстро спустились к воде. Одни нырнули, другие закопошились, стоя по плечи в воде, и Мэ-Куи не могла понять, что они делают.

Потом, разделившись на группы по три человека, они схватились за канаты от буйков и стали что-то тянуть со дна реки. Скоро неизвестный предмет показался над водою. Это было длинное двадцативесельное судно типа не то гоночной, не то пиратской лодки, с необычайно острым носом и длинными веслами. На боку его открывался клапан, при помощи которого судно можно было моментально затопить и таким образом укрыть его от погони.

Молчаливая команда быстро подняла судно над водою. Вода вытекла. Тогда они завинтили крышку клапана, спустили судно на воду и сели на весла. Вум-Пи перебросил в него Мэ-Куи. Веревки туго скручивали все ее тело, только один из гребцов стянул холстину с ее лица, и она с ужасом глядела на все эти приготовления.

Вдруг судно дрогнуло от резкого толчка: это прыгнул в него тот, кого пираты звали господином. Он взял длинное весло и стал у кормы.

— Чу, — пролепетала служанка.

— Да, Чу, — ответил он, наклоняясь и как бы желая насладиться ее ужасом. — Чу, которого измена твоей хозяйки превратила в убийцу и разбойника, Красный Паук, который отомстит тебе за все свои страдания, как уже отомстил Лиу-Сиу.

И, оттолкнув ее ногой, он отдал отрывистое приказание.

Двадцать весел поднялись и замерли в воздухе, потом разом опустились, глубоко захватывая воду. И легкое быстроходное судно птицей перелетело в главное русло реки.

Луна начинала всходить. Под ее бледными лучами темное судно казалось чем-то таинственным и зловещим. А Чу стоял на корме и правил веслом, точно гений зла, точно черный неведомый дьявол.

Глава XIV. Решение вице-короля

Мадам Лиу напрасно думала, что наместник о ней забыл. Но ему пришлось сначала разобраться в делах, накопившихся за время его отсутствия, и только поздно вечером прочел он ее прошение.

Перкинс так красноречиво излагал факты и делал из них такие логические выводы, что наместника прежде всего поразила не столько невиновность Лиу-Сиу, сколько грубые ошибки и полная бездеятельность Минга, который даже не потрудился разобраться в уликах, задуматься над их противоречиями и сделать хоть одно усилие, чтобы открыть истину.

Перкинс начал издалека. Описал детство Лиу-Сиу, тонкими и верными штрихами набросал ее чистый юный образ, так не вязавшийся с мыслью о преступлении. Подробно охарактеризовал И-Тэ. Затем рассказал, как Минг велел арестовать Лиу-Сиу по простому наговору Линг Тиэн-ло, как подверг ее жестокой пытке и отказался отдать ее матери на поруки. Рассказал, что десятки лиц готовы подтвердить под присягой, что в день свадьбы И-Тэ сидел весь вечер в гостиной Линга и ушел домой с целой компанией попутчиков, что при обыске у него не нашли ни одной вещицы из похищенных драгоценностей, и Минг совершенно забыл о таком важном факте, как грабеж, и даже не отдал распоряжения следить за ювелирными лавками и толкучкой, не появится ли там хоть что-нибудь из драгоценностей невесты. Не задумался он и над вопросом, мог ли хрупкий и болезненный ученый задушить и перенести в чащу кактусов и алоэ такого здорового и крупного мужчину, как Линг Та-ланг. Зато обратил внимание на веер, явно подброшенный на месте преступления, чтобы направить следствие по ложному следу.

Шаг за шагом анализировал он каждую улику и, сопоставляя их друг с другом, доказал шаткость и нелепость обвинения. Заканчивалось прошение выводом, что убийцу надо искать среди соседей или знакомых мадам Лиу по городу Фун-Зи или же среди людей, знающих ее образ жизни, а для этого прежде всего допросить служанку Мэ-Куи и многих соседей.

Прочитав прошение, наместник задумался. Потом, несмотря на поздний час, приказал вызвать Минга на следующее утро во дворец и послал адъютанта в Фун-Зи с приказом отыскать и доставить во дворец Мэ-Куи, которую ни Минг, ни Фо-Гоп не допросили.

Минг страшно перепугался, когда посланец принца поднял его ночью с постели. Не найдя мандарина в городе, он отправился за ним на дачу, и Минг понял, что дело серьезное.

Напрасно расспрашивал он адъютанта. Тот ничего не знал, но приказ был категорический — доставить Минга утром во дворец.

Покой был потерян. До рассвета Минг провалялся на пухлых циновках, тщетно стараясь угадать, чего хочет кузен богдыхана. На совести почтенного чиновника было много грешков, особенно по прежней службе на форте Бокка-Тигрис, где состояние его утроилось благодаря тайной дружбе с контрабандистами. Но такие грешки были делом настолько обычным для китайских чиновников, что принц не стал бы поднимать его с постели ради таких пустяков.

Как бы там ни было, тяжелые предчувствия терзали мандарина.

Минг был добродушный толстяк, достигший высоких служебных постов, но от природы — весьма ограниченный. Это был сибарит, в полном значении этого слова. Стол его славился на всю провинцию, и злые языки уверяли, что, несмотря на большую семью, он принимает на службу только молоденьких, хорошеньких служанок. Говорили даже, что гондола председателя часто скользила ночью по кантонскому рейду и незаметно сворачивала к плавучим садам наслаждений.

А главное, сэр Артур и капитан Перкинс категорически утверждали, что надменный мандарин предпочитал рисовой водке своего отечества французские и португальские вина, а в особенности — шампанское.

С такими привычками избалованному Мингу не особенно улыбалось вставать на рассвете, но он знал, что глава трех провинций не шутит со своими подчиненными, и в назначенный час паланкин мандарина переступил порог дворца.

Ранняя прогулка на свежем воздухе и почтительные приветствия населения немного успокоили нервы Минга, и с обычно улыбающейся физиономией ответил он на почтительное приветствие дежурного адъютанта.

Ожидая в приемной, Минг внезапно столкнулся с мадам Лиу, которую наконец пригласили к наместнику. Он сразу понял, что дело идет о процессе Лиу-Сиу, и успокоился.

С обычной своей самоуверенностью Минг полагал, что дело было изучено тщательно и непогрешимо, и решил, что принц просто-напросто желает получить от него дополнительные справки и разъяснения.

Он овладел собою и предстал перед принцем с лицом честного и непогрешимого служаки.

Но сделав три обычных коленопреклонения, он поднял глаза и удивился суровому виду наместника. Невольное сомнение закралось в душу толстого мандарина, и он слишком поздно понял, что ошибся в своих радужных предположениях.

Принц едва ответил на поклоны мандарина. Облокотившись о рабочий стол, он перелистывал толстое дело, в котором Минг узнал дело об убийстве Линг Та-ланга. Так прошло не менее четверти часа. Принц изучал дело и обращал на почтенного председателя не более внимания, чем на жужжащую под потолком муху.

Мадам Лиу ввели в кабинет одновременно с Мингом.

Принц кивнул ей и знаком предложил сесть. Все это очень смущало почтенного мандарина. Он рылся в памяти, вопрошая совесть, стоял, скромно опустив голову, как вдруг принц поднял глаза и отрывисто спросил:

— Я внимательно изучил дело об убийстве Линг Та-ланга, но не нашел в нем всех необходимых данных и документов, которые должны были бы быть в таком серьезном юридическом деле. Поэтому я вас и вызвал. Прежде чем отослать приговор в Пекин, я должен получить от вас необходимые разъяснения.

— Приказывайте, ваше высочество! — ответил Минг, стараясь казаться спокойным.

— Я нахожу, — продолжал наместник, — что следствие по этому делу произведено крайне небрежно и поверхностно. Особенно удивляет меня арест новобрачной. Это было для нее более чем мучительно. Вы не можете не знать, что женщины высшего круга, подозреваемые в каком-либо преступлении, могут оставаться дома под поручительством родственников. У мадам Линг есть мать. Объясните, были ли у вас особые мотивы, чтобы применить к ней такую исключительную суровость.

— Преступление этой особы, — твердо ответил Минг, — не могло не показаться мне особо исключительным, и я счел долгом уступить общественному мнению и посадить ее в тюрьму.

— Судья не должен подвергаться влияниям извне. Он должен судить по закону, не прислушиваясь к слухам и разговорам.

— Но, ваше высочество, преступница сама созналась в преступлении.

— Да, измученная и сломленная пыткой. Но довольно об этом… Сравнили ли вы следы на дорожке сада со следами ног или обуви И-Тэ?

— Признаюсь, не сверял.

— Вот видите. Это уже ошибка, достаточная для отмены приговора, потому что ноги молодого ученого необычайно миниатюрны, а следы убийцы — необычайно крупны и грубы. То же самое можно сказать и об отпечатке руки на подушке на брачном ложе. Это огромная рука человека, привыкшего к физическому труду… Сделали ли вы снимок со следов и с отпечатка ладони? Осмотрели ли дом в Фун-Зи, где жила Лиу-Сиу до брака? Допросили ли вы ее соседей?

— Нет, — пробормотал Минг, все более теряясь.

— Постарались ли вы выяснить, не было ли врагов у мадам Лиу или у ее дочери? Не было ли у Лиу-Сиу отвергнутых поклонников, могущих мстить ей за брак с Линг Та-лангом?

— А ее двоюродный брат И-Тэ. Я и решил, что это — убийство на почве ревности.

— Неправда, — вмешалась мадам Лиу, внимательно слушавшая допрос. — Мой племянник действительно мечтал стать моим зятем, но достаточно было одного намека с моей стороны о том, что брак этот невозможен, чтобы он беспрекословно подчинился моей воле.

Вице-король знаком попросил ее не перебивать и продолжал:

— Вы даже не подумали вызвать и допросить прислугу Мэ-Куи. А она могла бы дать вам очень важные и ценные сведения обо всех, кто так или иначе соприкасался с домом Лиу.

— Правда, — бормотал перепуганный мандарин, окончательно сбитый с толку. — Я об этом совсем не подумал. Признание обвиняемой и находка веера И-Тэ, в связи с его увлечением Лиу-Сиу, — все это показалось мне настолько убедительным, что я ни над чем не задумывался.

— Вот видите. Я нахожу, что надо прежде всего допросить прислугу. И я уже послал за нею.

Принц знаком подозвал адъютанта и что-то приказал ему вполголоса. Тот вышел, но через мгновение возвратился с офицером, ездившим в Фун-Зи, лицо которого изображало сильное волнение.

— Что с вами? — спросил наместник. — Где эта женщина?

— Ваше высочество, она исчезла.

— Как? Вы ее не нашли?

— Никак нет. Я приехал в Фун-Зи на рассвете и долго стучался в указанный дом, потом заставил взломать дверь и обыскал там каждый уголок. Дом совершенно пуст. Все комнаты носят следы недавнего грабежа: мебель поломана или разбросана, все ценное исчезло. Грабеж произошел сегодня ночью, потому что в столовой еще горела масляная лампа.

— Допросили ли вы соседей?

— Допросил. Но никто ничего не видел и не слышал. А вчера служанку видели на улице.

Наместник встал и раздраженно зашагал по кабинету. Минг не смел поднять глаза, а мадам Лиу, пораженная новым несчастьем, подавленно молчала.

— Вы видите, господин председатель, — заговорил вице-король, останавливаясь пред мандарином. — Вот новое преступление, логически вытекающее из первого. Одного этого сообщения достаточно, чтоб убедить меня в невиновности осужденных. Для меня ясно, что истинные убийцы Линг Та-ланга похитили прислугу или убили ее, чтобы устранить свидетельницу. А может быть, она сама исчезла, ограбив дом, как их сообщница.

Как бы там ни было, вы сделали серьезный служебный промах. И вот что я решил: дело пойдет в Пекин с моей докладной запиской и особым мнением. Возвратится оно не ранее чем через месяц. Если в течение этого срока вы найдете настоящих убийц — невинно осужденные будут помилованы и всенародно реабилитированы, и этим самым вы искупите свою вину пред ними и правосудием. Но если по истечении этого срока дело останется в нынешнем своем положении и если наш августейший монарх утвердит приговор и постановит привести его в исполнение, — мадам Линг и И-Тэ будут казнены, ибо я первый должен подать пример повиновения закону. Но зато вы, как судья, допустивший такую вопиющую судебную ошибку, получите сто бамбуковых палок.

— Сто бамбуковых палок, — пролепетал Минг, бледнея. — Сто бамбуковых палок…

Ему казалось, что он ослышался.

— Да, сто бамбуковых палок, — твердо повторил Конг.

— Ведь это — смертный приговор.

— Почти. Но зато невинные тоже умрут по вашей милости. Ступайте. И да поможет вам Лао-Це отыскать преступников.

И, не взглянув на толстого председателя, принц Конг вышел из комнаты.

Все завертелось пред глазами Минга. Ноги его подкосились, и он тяжело рухнул на стул.

Отдышавшись, он с трудом добрался до паланкина и почувствовал себя так плохо, что слугам пришлось уложить его на подушки носилок и отливать холодной водой.

— Сто бамбуковых палок, — бормотал он всю дорогу. — Мне, Мингу, мандарину третьего класса.

Наконец достигли они набережной. Гребцы поджидали Минга, чтоб переправить его на дачу. Но он был так расстроен, что пришлось перенести его в лодку на руках.

— Что с вами, почтеннейший? — спросил кто-то как раз в ту минуту, когда Минга бережно опускали по трапу. — На что вы похожи! Что случилось?

Минг обернулся.

Это был капитан Перкинс.

— Что случилось, — простонал Минг, узнав старого приятеля. — Что случилось?! Я обесчещен, я погиб! Сто бамбуковых палок… Сто бамбуковых палок…

И, безнадежно махнув рукой, тяжело опустился на скамейку.

Часть II. Белая Кувшинка

Глава I. Цена повешенного

Ровно через неделю два человека в темных одеждах прошли через каменный мост, соединяющий остров Хонан с берегом Жемчужной реки.

Было два часа ночи.

Добравшись до первых домиков предместья, они свернули направо, прошли вдоль берега и остановились пред жалкой хижиной, заливаемой во время разлива водой.

Оба были одеты в бедные китайские костюмы. И хотя было так темно, что приходилось идти ощупью, они низко нахлобучили на глаза широкополые фетровые шляпы.

Впрочем, бояться было нечего: набережная была совершенно пуста.

На рейде дремали парусники и пароходы, а между ними сияли яркими огнями плавучие сады наслаждений, так называемые барки цветов. Но темно и зловеще-тихо было в грязном предместье Хонана.

— Здесь, — сказал более высокий и толстый, показывая на хижину. — Наконец-то; я совсем выбился из сил, да и квартал на редкость вонючий.

— Да… По-видимому, ваш коллега, наблюдающий за чистотой улиц, не очень-то заботится об этом квартале, — ответил его спутник, зажимая нос. — Вы уверены, что это именно здесь?

— Разумеется, — проворчал толстяк.

И громко стукнул в дверь рукояткой сабли. Но только эхо отозвалось на стук. Он застучал еще сильнее и с отчаянием пробормотал:

— Этого еще недоставало. Кажется, Ру-Ми нет дома.

— Немного терпения, господин председатель. Кажется, кто-то идет.

Действительно, в щелях замелькал огонек. Дверь осторожно приотворилась, и, не впуская поздних посетителей, кто-то грубо спросил:

— Кто там? Чего вам надо?

— Черт возьми, — пробормотал тот, кого назвали председателем. — Вот препятствие, которого я совсем не предвидел. Я совсем не желаю кричать по всем крышам, как меня зовут.

Спутник его насмешливо пожал плечами.

— Неужто Ру-Ми не узнает собственного начальства?

— А ведь правда, — спохватился Минг. — Я, кажется, так поглупел, что ничего не соображаю.

Пользуясь темнотой, Перкинс сделал красноречивый жест, показывающий, что такое превращение весьма возможно. Минг назвал себя. Дверь моментально распахнулась — и гости перешагнули порог.

Хозяин ввел их в тесную, нищенски обставленную конуру, воздух которой был пропитан дымом.

Гости оглянулись. Меблировка состояла из длинного черного сундука, сделанного из гроба, куда хозяин прятал свои лохмотья, и грязных, заваленных тряпками нар, возле которых еще дымилась трубка опиума.

Увидев такое доказательство нарушения приказа против курения опиума, Минг почувствовал прилив служебного рвения. Он резко распек бы попавшегося подчиненного, а может быть, арестовал бы его, если бы контрабандист не сказал ему по-английски:

— Надеюсь, вы не собираетесь составить протокол?

— А почему бы не составить?

— Да хотя бы потому, что, может быть, именно я продал ему этот опиум, пропущенный вами через таможню.

— А ведь правда, — спохватился бывший начальник форта Бокка-Тигрис. — Впрочем, нам сейчас не до этого.

И, повернувшись к Ру-Ми, почтительно стоявшему на коленях в ожидании, когда высокий гость соблаговолит заговорить, мандарин спросил:

— Ты, кажется, назначен казнить пиратов в Гонконге?

— Да, господин, — ответил он, поднимая голову. — Послезавтра утром.

Если бы Лиу-Сиу присутствовала при этой беседе, она дрогнула бы от ужаса и отвращения, узнав хозяина хижины. Это был палач, притащивший ее на аркане в суд и пытавший во время заседания.

— Что ты должен с ними делать — повесить или обезглавить? — продолжал Минг. — Я еще не видел резолюции наместника.

— Я сегодня получил приказ, — ответил палач. — Там сказано, что по закону можно рубить голову только тем, кто убивал китайцев. А пираты грабили и убивали англичан. Поэтому их приказано повесить.

— Только англичан. Вот нелестное различие для британского флага, — пробормотал Перкинс, — но на этот раз я не протестую.

Палач говорил правду.

В Китае очень редко рубили головы. Китайцы вообще презирают человеческую жизнь, но, с другой стороны, придают огромное значение тому, чтобы тело их оставалось после смерти нераздробленным. Вот почему, пробривая темя, они непременно оставляют на макушке клок длинных волос, за который ангел смерти должен вознести их в селения блаженных. Иначе в рай попадает одна голова, а все тело умершего остается на земле, лишенное вечного блаженства.

— Ты, кажется, знаешь в лицо осужденных, — продолжал Минг, пропуская воркотню Перкинса мимо ушей.

— Да, — ответил Ру-Ми.

Вопросы мандарина все более его смущали.

— Одного из них зовут Пей-Хо. Это их бывший атаман.

— О, да. Этого я помню. Крепкий парень. Никакая пытка не заставила его говорить.

И палач с грустью вздохнул, вспоминая, как битый час пытал он пирата и не добился от него ни слова.

— Где они теперь?

— По-прежнему сидят в Гонконге. Губернатор потребовал, чтобы они оставались там до последней минуты, и их приведут на место казни под конвоем английских солдат.

— Хорошо, — перебил Минг. — Все это не важно. Я пришел купить у тебя тело Пей-Хо.

— Тело Пей-Хо? — переспросил пораженный палач.

— Ну да, тело Пей-Хо. Его труп, одним словом. А тебе-то что! Ты отдашь мне его после повешения.

Ру-Ми смотрел на мандарина с видом глубокого непонимания. Минга взорвало.

— Одним словом, назначай цену. Вот тебе кошелек. Ну что, довольно? А если мало — говори сам, сколько хочешь.

С этими словами он бросил на нары кошелек, туго набитый новыми мексиканскими пиастрами, которые особенно ценятся в Китае. Это было больше годичного жалованья палача.

Ру-Ми нерешительно молчал.

— Ну что, согласен или нет? — гневно повторил мандарин.

— Растолкуйте мне сначала, зачем вы его покупаете?

— Это тебя не касается! Нахал! Как ты смеешь меня допрашивать?

Ру-Ми съежился, как побитая собака.

— Вы знаете лучше меня, господин, что за продажу мертвого тела полагается сто бамбуковых палок.

— Черт возьми! Неужто ты принимаешь меня за колдуна или поставщика врачей? — резко ответил почтенный председатель, чувствуя, что напоминание о ста бамбуковых палках сразу испортило ему настроение. — Я не собираюсь делать ничего противозаконного, — повторил он мягче. — Соглашайся или откажись прямо. Если ты согласен — я уплачу тебе еще столько же. Если нет — я завтра же тебе припомню, что мы застали тебя за трубкой опиума.

— Хорошо, хорошо, я согласен, — испуганно сказал Ру-Ми.

— Ну так слушай и постарайся запомнить точно все, что я тебе прикажу. Ты повесишь Пей-Хо своими собственными руками и непременно последним. Постарайся его не мучить и оставь на виселице.

— Хорошо.

— Через полчаса ты начнешь снимать трупы. В это время стемнеет, публика разойдется, и ты останешься один со своими помощниками. Снимешь Пей-Хо первым. Сложив трупы на повозку, ты отвезешь их в братскую могилу, но забудешь Пей-Хо под виселицей. Вот и все, что от тебя требуется.

— Слушаю.

— То-то. И в тот же вечер ты получишь гонорар.

Палач поклонился до земли в знак глубокой благодарности и взял лампу посветить уходящим гостям.

— Кажется, я ничего не забыл? — спросил Минг, очутившись на улице.

— О, нет, — ответил капитан. — Страх и жадность скрутили это животное. Идемте скорее, а то запрут решетку фактории, и мне придется ночевать на улице.

Двери хижины громко захлопнулись. Это Ру-Ми торопился посчитать деньги и докурить трубку опиума, от которой его так неожиданно оторвали.

Через десять минут Перкинс и Минг дошли до моста, и мандарин со вздохом облегчения остановил приятеля.

— Я исполнил ваше желание, хотя, сказать по совести, не понимаю ваших проектов. Надеюсь, вы в свою очередь сдержите свое слово.

— Слово? Какое слово? — удивился англичанин, мягко, но настойчиво увлекая Минга в сторону фактории.

— Как какое?! — с отчаянием воскликнул мандарин. — Да помочь мне найти убийц Линга. Я делаю все, что в моих силах. Но все напрасно.

— А… Правда, правда. А я и забыл. Простите. Расскажите, как у вас дела.

— И не спрашивайте. Я мобилизовал лучших агентов Фо-Гопа. Но можно подумать, что этим скотам хочется, чтобы мне… Одним словом, они ничего не нашли. Я обошел все тюрьмы, допросил больше сотни арестованных, человек двадцать подверг пытке. И все напрасно.

— Допросили ли вы жителей Фун-Зи, бывших соседей мадам Лиу?

— Да. Но, к несчастью, служанку выкрали, а все остальные не знают ничего. Если вы меня не спасете — я безвозвратно погиб.

— О, до этого еще далеко. Подытожим все данные. Во-первых, кого подозревают в похищении Мэ-Куи? Разве нет ни следов, ни улик?

— Никаких! Впрочем, есть одна улика. Найдена матросская шапка там, где стояла лодка, которую они украли.

— Какая шапка — китайская или европейская?

— Китайская, какие носят рыбаки и ваши друзья, латронские пираты. Как видите, улика — не из важных.

— А по-моему, очень важная. Потому что, если пираты похитили прислугу мадам Лиу, можно почти наверное предположить, что один из них убил Линг Та-ланга.

— А ведь правда, — удивился собственной недогадливости Минг.

— Очевидно, его убил отвергнутый поклонник Лиу-Сиу.

— Мадам Лиу никого не принимала, кроме своего племянника. Она категорически на этом настаивает.

— Ее дочь могли встретить на улице, в кумирне. Наконец, просто заметить в окно.

— Она почти не переступала порога. А дом напротив пустует целых три месяца.

— Вот как! А кто там жил?

— Какой-то мясник. Какая-то нелепая личность. Он внезапно уехал, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

— А как звали этого мясника?

Минг потер лоб, вспоминая, и не сразу ответил:

— Кажется, его звали Чу. Уличные мальчишки прозвали его Красным Пауком и нарисовали на ставнях его бывшей лавки огромного паука-птицееда.

Перкинс задумался.

— Скажите, — спросил он вдруг, — у кого покупала мясо прислуга мадам Лиу?

— Должно быть, у него, как все прислуги квартала.

— А этот Чу, каков он из себя — высокий или низкий, сильный или слабый?

— Да почем я знаю! — рассердился Минг. — На кой черт стану я этим интересоваться!

— Как на кой черт… Ах, мой бедный председатель! И скверный же вы сыщик, сказать по совести. Вы знаете, что следы убийцы принадлежат высокому и грузному человеку. Вы знаете, что ладонь, оставившая на подушке след, необычайной величины. Убийца такой силач, что придушил свою жертву и перетащил труп в заросли кактусов. И вы даже не поинтересовались ростом и сложением таинственно исчезнувшего соседа.

Но Минг не сдавался.

— Говорят вам, что он уехал задолго до преступления. Вы сами плохо соображаете.

— Я и не пробую соображать. Я просто говорю, что, с одной стороны, имеется не найденный убийца, а с другой — удравший неведомо куда сосед. Я лишь сопоставляю факты.

— А ведь правда…

— Вот то-то и дело. А что за человек этот Чу?

— Очень странная личность. То он шутил со всеми, ухаживал за покупательницами, бывал в обществе, то становился мрачным и молчаливым, как покойник.

Перкинс довольно улыбнулся.

— Ну, мой милый Минг, поверьте моему слову, что этот сбежавший мясник как-то причастен к смерти Линг Та-ланга.

— Что вы говорите!

— Припомните, что Линга убили тяжелым орудием с двумя лезвиями. Такими ножами режут мясо все китайские мясники. Сопоставьте это с тем, что Чу исчез как раз тогда, когда распространилась весть о помолвке Лиу-Сиу. Кто знает, может быть, он вовсе и не уезжал, а только скрывался в окрестностях Фун-Зи, готовясь к преступлению.

Минг развел руками.

— Поразительно! Я никогда не подумал бы обо всем этом.

— Из этого я заключаю, — продолжал спокойно Перкинс, — что достаточно доказать, что Мэ-Куи похитили пираты, чтобы напасть на след убийцы. Возможно, что, покупая тело Пей-Хо, вы не столько оказали мне услугу, сколько выручили себя от бамбуковых палок.

— Уж этого я никак не могу понять.

— Скоро поймете. Но для этого вам необходимо быть послезавтра в Гонконге.

— В день казни пиратов?

— Конечно. И именно поэтому ваше присутствие в иностранной колонии покажется весьма естественным. Пожалуйте прямо ко мне отобедать. А за это время мне, может быть, удастся узнать что-нибудь интересное. Не падайте духом. А пока — спокойной ночи!

Беседуя таким образом, друзья добрались до английской фактории, где слуги Минга поджидали его с паланкином.

— Благодарю! До послезавтра, — со вздохом попрощался мандарин, расталкивая сапогом уснувших носильщиков. — Но все же я ничего не понимаю. Ничего.

И с видом фаталиста, покорившегося судьбе, он тяжело опустился на подушки паланкина.

Перкинс одним прыжком перемахнул через сады фактории и влетел в комнату, где они останавливались вместе с сэром Артуром Муррэем.

— Что нового? — спросил сэр Артур, поджидавший Перкинса.

— Все устроено, — весело ответил капитан. — Минг вел себя превосходно и минутами казался даже довольно сообразительным.

— Значит, мы получим тело Пей-Хо?

— Конечно, и совсем свеженькое, прямо с виселицы.

— Великолепно. А я только что вернулся из Гонконга. Мы сговорились с доктором Клифтоном. Он обещает сделать все, что нам потребуется. А это — очень опытный хирург… Во сколько обошелся вам Пей-Хо?

— О, чрезвычайно дешево. Сорок пиастров до петли и полсотни — после.

— Просто даром.

— Вот и отлично. Одним словом, можно сказать, что день не пропал у нас даром.

Перкинс пожелал сэру Артуру спокойной ночи и скоро заснул, не вспоминая о несчастном Минге, для которого он оставался последней и единственной надеждой.

Глава II. В гостях у И-Тэ

С отчаянием в душе вышла мадам Лиу из дворца наместника и поспешила к дочери в тюрьму.

С тех пор они не расставались. Только раз мадам Лиу съездила в Фун-Зи на допрос по поводу ограбления ее дома и исчезновения Мэ-Куи.

Не подозревая, какую ужасную роль сыграла легкомысленная девушка в гибели ее дочери, она от всей души ее жалела и, жалея, почти забыла о грабеже.

Впрочем, все эти горести таяли пред надвигающимся на Лиу-Сиу кошмаром. Несмотря на внимание принца Конга и клятвы капитана Перкинса, надежды ее таяли с каждым днем. Каждый час, каждый миг приближал ее к ужасной минуте. И горе ее росло, отчаяние заполняло душу.

Но в тюрьме она старалась бодриться, скрывая под улыбкой душившие ее рыдания. Всеми силами старалась она поддержать Лиу-Сиу. А Лиу-Сиу страдала не только физически, но и душевно.

Ее перевели в чистенькую сухую камеру, подальше от двора пыток, и приставили к ней немую тюремщицу, к которой она сильно привязалась.

Раны на ее пальцах понемногу затягивались, остались только следы от браслетов-тисков. Душевная же рана не заживала. И мадам Лиу напрасно старалась ее развлечь и утешить.

Лиу-Сиу таяла с каждой минутой. Щечки ее ввалились, глаза не просыхали от слез. Целыми днями сидела она на циновке и молчала, смотря в одну точку. И мать поняла, что тайное горе подтачивает ее жизнь.

Иногда бросалась она на шею матери и вот-вот готова была заговорить. Но руки ее разжимались, и она снова впадала в прежнюю прострацию.

Мадам Лиу не знала, что и думать, и боялась одного — как бы пережитые дочерью потрясения не отозвались на ее психике.

Однажды утром, видя, что Лиу-Сиу еще печальнее и бледнее, чем накануне, она взяла ее на колени, как брала ее маленькой девочкой, и сказала, осыпая поцелуями ее исхудавшее личико:

— Разве ты меня больше не любишь, моя детка? Почему ты все молчишь и не отвечаешь на мои вопросы? Не бойся этого проклятого приговора. Убийцу скоро найдут, и мы скоро вернемся в наш милый домик в Фун-Зи. Нам будет так хорошо и спокойно! И эти ужасные дни промелькнут для нас как страшный сон. Не плачь, моя девочка, и скажи прямо: что с тобой?

Лиу-Сиу долго молчала.

— Значит, И-Тэ умер, раз ты никогда не вспоминаешь о нем? — спросила она наконец, не поднимая глаз.

— О нет, наоборот. И-Тэ лежит в городской больнице. Он еще очень слаб, но с каждым днем поправляется.

— Правда? — спросила она, заглянув в глаза матери. И бледная счастливая улыбка засияла в глубине ее глаз.

— Честное слово! Я каждый день справляюсь о его здоровье. Сегодня утром меня порадовали хорошими известиями. Доктор долго боялся за его разум из-за этой ужасной…

— Да, да, я знаю, — перебила с дрожью Лиу-Сиу, которая не могла забыть ужасной пытки.

— Но он пришел в себя и чувствует себя довольно бодро.

Лиу-Сиу теснее прижалась к матери.

— Я хотела бы с ним повидаться, — сказала она так тихо, что мадам Лиу скорее угадала ее слова.

— Повидаться?

— Да. Ведь я причина всех его страданий. Из-за меня его арестовали и мучили. Из-за меня он умрет, как убийца… Я хочу попросить у него прощения.

Лиу-Сиу говорила с нарастающим волнением, и по странному тону ее и по блеску глаз мадам Лиу наконец поняла, что творилось в этом истерзанном сердечке. Тихо-тихо прижала она ее к себе и нежно спросила:

— Значит, ты его любишь?

— Не знаю, — ответила Лиу-Сиу. — Только мне хотелось бы, чтобы он простил меня перед смертью.

— Но вы не умрете! Ни ты, ни он. Я в этом твердо уверена. Я постараюсь сегодня же устроить вам свидание. О, я уверена, что они разрешат.

Она бережно уложила Лиу-Сиу на циновки, еще раз поцеловала и, поручив ее немой, тихо вышла. Через четверть часа она возвратилась, и Лиу-Сиу, все время не спускавшая глаз с дверей, угадала по лицу матери, что свидание разрешено.

Начальник тюрьмы охотно согласился на все. Как и Минг, он побаивался принца Конга за жестокое обращение с арестованной. И он ухватился за случай, чтобы показать себя гуманным и не озлоблять матери, имевшей доступ ко дворцу.

Правда, чтобы не рисковать перед законом, он приказал караульному офицеру сопровождать арестованную.

Обрадованная таким исходом Лиу-Сиу почувствовала, что сердце ее переполнено, и, несмотря на слабость, быстро собралась в путь.

Но это уже не была свежая и вечно смеющаяся девушка, которой сулили безоблачное счастье. За месяц она состарилась будто на десять лет. С трудом добралась она до наемного паланкина, за которым послала мать, потому что до больницы было довольно далеко.

Больница считается одним из лучших зданий Кантона. Великолепные сады окружают ее со всех сторон. Расположена она среди татарского города, рядом с дворцом принца Конга.

Но Лиу-Сиу не заметила ни садов, ни шумной праздничной толпы на улицах, ни шествия бонз, ни марширующих солдат. Сердце ее и все помыслы рвались к тому, кого она сейчас увидит.

В больнице мадам Лиу предъявила пропуск от начальника тюрьмы — и двери распахнулись перед ними. Их проводили к постели И-Тэ, и в доме, полном человеческих страданий, у постели искалеченного пыткой разыгралась сцена, полная глубокого трагизма.

Юный ученый лежал в отдельной комнате, возле которой день и ночь стоял часовой. Он был так слаб, что почти не шевелился. Раны его еще не затянулись и причиняли ему жестокие мучения. А на висках отчетливо выделялся след от железного обруча. Казалось, череп его изменил свою форму, глаза неестественно расширились и как бы выкатились из орбит. А судорога боли так и застыла в складках губ.

Зато сознание возвратилось. И когда Минг, слишком заинтересованный в поимке убийцы, лично попробовал его допросить, И-Тэ твердо ответил:

— Вы приговорили меня к смертной казни и не имеете права мучить меня допросами. Оставьте меня в покое, дайте мне спокойно умереть.

Увидев, что в палату входит много народу, И-Тэ сразу не понял, в чем дело. Он привык видеть только врачей и часовых, а тут мелькнуло два милых знакомых лица, напомнивших ему лучшие минуты его жизни. Ему показалось, что это чудный сон, за который он мысленно благодарил Будду. Но вдруг сознание прояснилось — и, протянув руки, он прошептал имя Лиу-Сиу.

Лиу упала на колени и припала к его исхудалой руке.

— Я погубила тебя, И-Тэ. Простишь ли ты меня, мой бедный!

Больной ответил ей улыбкой, и слезы счастья блеснули на его ресницах.

Он понял, что любим. Все страдания были забыты, и он благословлял их, как источник счастья.

Долго-долго длилось молчание.

Мадам Лиу затаила дыхание, не смея прервать эту чистую беседу двух душ.

И-Тэ первый нарушил молчание.

— Вот видишь, — сказал он кузине тем тоном, каким они беседовали в детстве. — Все это должно было случиться, и мне нечего тебя прощать. В книге судьбы было написано, что нам не суждено жить вместе. Поэтому мы должны соединиться по смерти. Не надо спорить с судьбой. Ты здесь, со мною. Я чувствую, как твоя рука ласкает мои пальцы. И все страдания забыты. Я только молюсь об одном, как бы настолько окрепнуть, чтобы в день казни быть бодрым и твердым, как подобает невинно осужденному мужчине. Я постараюсь поддержать тебя примером. Как жаль, что у меня нет двух жизней, чтобы выкупить тебя у судьбы.

— Мы вовсе не умрем, И-Тэ, — перебила она со слезами в голосе. — Ты, значит, не знаешь, что случилось.

И она быстро рассказала ему все, что предприняла мадам Лиу.

— Все это — грезы, — тихо возразил осужденный. — Не верь надеждам, дорогая. Да и я не хочу надеяться, потому что уверенность в близкой смерти дает мне право сказать, что я тебя люблю.

Лиу-Сиу молчала. Холодок счастья пробежал по ее душе.

— Да, люблю, — продолжал юноша, — и величайшим счастьем будет для меня повторить тебе это слово в минуту смерти. Я крикну тебе «люблю» под ножом палача, истекая кровью.

И, собрав все силы, он наклонился к Лиу-Сиу и припал долгим поцелуем к ее наклоненному лбу. Потом, измученный сильным волнением, бледный как мертвец, упал он на циновку и чуть слышно прошептал:

— Я не только прощаю — я благодарю и обожаю тебя.

Лиу-Сиу казалось, что он умирает. Она громко вскрикнула и бросилась ему на грудь.

— Не беспокойтесь, сударыня, — вмешался доктор, вошедший в палату во время их беседы, — с ним часто бывают обмороки. Он слишком переволновался. Оставьте его, он должен отдохнуть.

В устах врача это было приказанием.

Лиу-Сиу поняла. Она наклонилась к бескровному лицу И-Тэ, поцеловала его долги нежным поцелуем и бодро вышла из комнаты.

Но, уходя, она почувствовала, что вся ее душа остается с больным.

Глава III. Жуткая встреча

Мать и дочь уселись в паланкины, двинулись обратно в тюрьму в сопровождении конвойного офицера и достигли Тенанских ворот, разделяющих татарский и китайский город.

Это была огромная каменная арка высотой в сорок футов, под которой даже летом стоит прохладный полумрак. Носильщики углубились под арку и вдруг остановились, попав в давку. Они отодвинулись к самой стене, ожидая минуты, чтоб стало свободней, как вдруг Лиу-Сиу почувствовала, как чья-то рука тяжело опустилась ей на плечо.

Она вздрогнула и обернулась.

Высокий, кряжистый мужчина просунулся в паланкин и схватил ее за плечи. Она онемела от неожиданности, хотела крикнуть, но не успела. Незнакомец рванул ее к себе, впился ей в губы поцелуем и снова оттолкнул, говоря:

— Теперь ты знаешь, что такое месть. Мы увидимся еще раз, у твоей виселицы. Я хотел бы влезть по столбам и выпить последнюю каплю твоей крови. Недаром я мясник и зовут меня Красным Пауком.

— Спасите, — крикнула Лиу-Сиу, обезумев от страха и отвращения.

Она узнала мясника, хоть никогда не обращала на него внимания. И вдруг ей показалось, что она уже слышала этот голос, хоть никогда не говорила с ним.

Но где? Когда? При каких обстоятельствах? Она силилась вспомнить, но память изменяла ей, а дрожь отвращения била ее, как припадок желтой лихорадки.

Мадам Лиу бросилась на крик. Она обхватила дочь руками и растерянно оглядывалась. Ни конвойный офицер, ни носильщики ничего не заметили.

— Здесь. Возле меня. Я его узнала, — лепетала молодая женщина с расширившимися от ужаса глазами, показывая на самое темное место прохода.

— Что случилось? Кого ты узнала? — напрасно добивалась мать.

— Его. Убийцу.

— Какого убийцу? Кто это? Да отвечай же, ради неба.

— Теперь я знаю, кто убил. Это Чу, мясник, наш сосед по Фун-Зи. Ты помнишь?

— Чу, Красный Паук?

— Да, Красный Паук. Я чувствую, как он укусил меня в губы.

— Успокойся, детка! Это тебе померещилось. Ты заснула, и тебе показалось во сне.

— О, нет: я хорошо разглядела. Я помню. Это тот же самый голос, который я слышала только раз, в ночь моей свадьбы, на даче Линга. Я его никогда не забуду. Мне страшно. Страшно!

И, похолодев от ужаса, она закрыла глаза и крепче прижалась к матери.

Мадам Лиу уложила дочь в паланкин и попросила носильщиков скорее двигаться.

Возвратившись в тюрьму, Лиу-Сиу немного успокоилась, собралась с мыслями и подробно рассказала про встречу под сводом Тенанских ворот. Не утомляя ее расспросами, мадам Лиу поручила ее немой и бросилась на квартиру Минга.

После аудиенции у принца Минг почти не отлучался из города. Он поднял на ноги всю полицию и приказал, чтобы агенты являлись к нему с докладами во всякое время дня и ночи.

Но дни шли за днями, а следов убийцы не находилось. Бедный мандарин потерял сон и аппетит, что для него было признаком глубочайшего отчаяния. Он часто просыпался по ночам, и прибегающий на его крики слуга не раз заставал его в ужасном виде. Босой, в одной рубашке, с расплетенной косой, метался толстый мандарин по комнате, как бы увертываясь от бамбуковой палки. Кошмар был так реален, что ему казалось, будто палач отвешивает ему удары с особенным наслаждением.

Несчастный мандарин влачил жалкое существование, судорожно цепляясь за самую призрачную надежду. Поэтому он поторопился принять мадам Лиу, как только ему доложили о ней.

Из самолюбия он принял чинный и спокойный вид, как подобает человеку его служебного положения, и вежливо предложил ей присесть и рассказать, в чем дело.

Но мадам Лиу было не до церемоний. Очутившись в кабинете Минга и совершенно забыв о том, что беседуют они в присутствии секретаря, она прямо подошла к цели.

— Вы так же, как и я, заинтересованы в том, чтобы найти убийцу Линга.

— Я думаю, — живо ответил председатель. — Как не быть заинтересованным! Да я заинтересован больше вас, куда больше.

— Дело идет о жизни моего ребенка, — мягко поправила мадам Лиу.

— А для меня — о моей чести судьи, — отпарировал мандарин.

— Ну так вот: я знаю, кто убийца.

Минг подпрыгнул на месте.

— Вы…

— Моя дочь его видела.

— Где?

— Под сводом Тенанских ворот, когда мы возвращались из больницы, где умирает несчастный И-Тэ.

— Под сводом Тенанских ворот? И вы его не задержали?

— Он скрылся в толпе, пользуясь темнотой.

И мадам Лиу подробно рассказала все.

— А что это за человек? Откуда вы его знаете?

— Это — наш бывший сосед по Фун-Зи, мясник по имени Чу.

— Чу. Постойте. Не тот ли это Чу, которого мальчишки звали Красным Пауком?

— Он самый.

— Но если так — Перкинс настоящий колдун. А я — я просто дурак!

Нечего и говорить, что последние слова Минг произнес про себя.

— Ничего не понимаю.

— А я великолепно понимаю. Кажется, этот тип покинул Фун-Зи после помолвки вашей дочери?

— Приблизительно. Во всяком случае, его лавка закрылась три месяца тому назад.

— Значит, он был влюблен в Лиу и убил ее мужа из ревности?

— Теперь я в этом убедилась.

— Но где же его отыскать?

Мадам Лиу усмехнулась.

— Если он был в Кантоне полчаса тому назад, он во всяком случае недалеко.

— А ведь правда… Положительно я теряю голову. Вы слышите, Тин-Тонг?

— Слышу, господин, — почтительно ответил секретарь, присутствовавший при этой беседе.

— Скорей за Фо-Гопом.

Тин-Тонг бросился к двери.

— Впрочем, нет: я сам поеду, — остановил его Минг и заколотил в гонг, служивший ему вместо звонка. Полдюжины слуг влетели в комнату.

— Живо. Мой паланкин и лучших носильщиков, — приказал Минг и, доставая шляпу, бормотал про себя: — Чу, мясник, Красный Паук… О, если бы не упустить добычу.

Через минуту слуга доложил, что паланкин ожидает у выхода.

— Вы, кажется, не отпустили паланкин? — спросил Минг у мадам Лиу.

— Нет, — ответила она.

— Попрошу вас сопровождать меня к полицейскому префекту. Мы не можем терять ни минуты.

И толстый Минг помчался к паланкину, как будто надежда избежать бамбуковых палок внезапно возвратила ему юношескую ловкость.

Носильщики крякнули от тяжести, но все же быстро двинулись вперед. Носильщики мадам Лиу старались из самолюбия не отставать, и хотя их было только двое и они устали от предыдущего конца, все же они добрались до полиции одновременно с грузным мандарином.

Минг галантно предложил ей руку и ввел в кабинет Фо-Гопа.

— Если Чу еще в городе — он уж не выберется, — ответил префект, внимательно выслушав их.

— Как так?

— Я велю закрыть все городские ворота под предлогом, что разведчики повстанческой армии появились в окрестностях.

— Великолепно.

— Кроме того, я прикажу начальнику порта сомкнуть цепи, чтоб ни одно суденышко не могло выйти из гавани.

— Вы — гениальный человек.

— Затем пятеро лучших агентов с надежными отрядами обыщут сегодня ночью все притоны города и предместий. Ти-пао получат приказ задерживать всякого подозрительного прохожего.

Ти-пао значит «ночные сторожа». На каждой улице свой сторож обязан знать всех жителей в лицо и внимательно следить за ними. Это ловко придуманная организация могла бы быть бичом преступного элемента, не будь у нее огромного недостатка: стражи разгуливают по улицам, колотя в деревянные цилиндры вроде трещеток с зажженным фонарем у пояса. Поэтому воры видят и слышат их издали и спокойно воруют, чувствуя себя в полной безопасности.

— Только, — продолжал Фо-Гоп, — мне необходимо знать приметы преступника.

— А ведь правда… А я и не спросил об этом, — наивно удивился Минг. — Мадам Лиу, вы, конечно, не откажетесь описать его наружность.

Мадам Лиу ответила так подробно, что почтенный мандарин пришел в восторг.

— Да я узнаю его среди тысячи, — повторял он, провожая ее к паланкину.

Появление вызванных Фо-Гопом агентов прервало его восклицания.

Фо-Гоп объяснил им, в чем дело, и, дав самые подробные инструкции, собрался их отослать, как вдруг почтенный мандарин, напустив на себя необычайную спесь и деловитость, сказал решительно:

— Помните, что убийцу надо достать хотя бы из-под земли. Не то каждый из вас получит завтра утром по двадцати бамбуковых палок.

Несчастные агенты поклонились до земли, не смея ни жаловаться, ни протестовать, и молча вышли из комнаты.

— Какой вы, однако, строгий, дорогой мой, — заметил Фо-Гоп. — По двадцати бамбуковых палок, если преступник не будет пойман. Щедрый вы на палки, нечего сказать.

— Вы отлично знаете, что мне угрожает в пять раз больше.

— Это правда. Но на пять человек выходит тоже сотня.

— Однако ваши шутки становятся жестокими.

— Потому что это — только шутка. Я уверен, что вы избегнете этого унижения.

— О, если б это было только унижением, — горестно вздохнул Минг.

— А знаете, что я придумал? — сказал вдруг Фо-Гоп. — Чем сидеть сложа руки, положившись на своих агентов, не лучше ли принять и нам участие в поисках?

— Вы думаете?

— Да. Двинемся вместе с агентами.

— И… вы серьезно думаете это сделать? — сразу струсил Минг.

— Совершенно серьезно. Кажется, вы хорошо запомнили наружность Чу.

— Я думаю.

— Ну так поезжайте домой, переоденьтесь в костюм мелкого мещанина или небогатого купца. Хотя бы в тот, что вы надеваете, когда удираете по ночам от жены покутить в плавучих садах наслаждений.

— В садах наслаждений. Я… Да помилуйте… Вы могли бы…

— Мои обязанности предписывают мне знать решительно все, — спокойно перебил префект.

Это окончательно уничтожило Минга.

— Ну хорошо. Я пойду, куда вам заблагорассудится.

Фо-Гоп поклонился.

— В десять вечера я за вами заеду.

— Прекрасно. Буду ожидать.

Не успел он договорить эти слова, как стал раскаиваться. Минг понимал, что ввязался в рискованную экспедицию, которая шла вразрез с его привычками и характером. Но было поздно. И из самолюбия он решил молчать.

Молча пожал он руку коллеги, быстро сбежал с крыльца и по-военному прикрикнул на носильщиков. Носильщики испуганно вскочили и впряглись в паланкин.

Так мирный и ленивый председатель внезапно превратился в воинственного громовержца.

Глава IV. Ночной Кантон

Несмотря на напускную храбрость, Минг раз двадцать проклял план Фо-Гопа, пока испуганные носильщики дотащили его до городской квартиры.

Он прекрасно знал, что представляют из себя Кантонские предместья, особенно ночью. Из своей судебной практики он знал, какие жуткие типы ютятся в его притонах и какие преступления там совершаются. Память услужливо рисовала ему самые ужасные факты.

Вот почему настроение Минга было испорчено.

И только к вечеру, плотно покушав и отведав тонких французских вин, Минг немного взял себя в руки.

Фо-Гоп явился ровно в десять и застал его в костюме завсегдатая трущоб. Из самолюбия Минг старался казаться спокойным и довольным.

— Мои приказания исполнены с такой точностью, — сказал ему Фо-Гоп, — что даже вас не пропустили бы на дачу. Город заперт и забаррикадирован, точно армия Тай-Пингов подступила к городу на ружейный выстрел.

— Едем, — отрывисто ответил мандарин, точно кавалерийский конь, заслышавший боевую трубу.

И первый двинулся к выходу.

Но, перешагнув порог и не видя на улице ни души, он быстро обернулся к Фо-Гопу и спросил дрогнувшим голосом:

— Как! Неужели вы один?

— Совершенно один. Нам нечего делать в центре. Поэтому я отослал своих агентов к воротам Цинг-Хэ и приказал ждать нас. Сейчас мы туда и направимся.

У Минга отлегло от сердца.

— Впрочем, нас ожидает только два агента, — продолжал Фо-Гоп.

— А…

— Но зато один из них чрезвычайно ценный работник. Это — сын Сун-По, которого вы недавно приговорили на три месяца в колодки. Я обещал ему добиться помилования отца, если он окажется полезен.

— И он согласился?

— С величайшей радостью. Кроме того, я ему пообещал забыть его старую дружбу с преступным миром, с которым он вас познакомит сегодня. Он проводит нас к королю нищих и в разные места, где кутит или скрывается убийца Линга.

— Король нищих? Это что еще за штука?

— Ну да: разве вы не знаете, что нищие объединяются в целую ассоциацию, с уставом и префектами? Что они выбирают себе короля?

— Слыхал, но, признаться, не верил.

— А теперь увидите собственными глазами.

Беседуя таким образом и миновав не менее десяти застав и патрулей, оба мандарина дошли до ворот Цинг-Хэ.

Фо-Гоп назвал себя караульному офицеру, и их пропустили в предместье.

Агенты спали у моста под огромными глиняными чанами, расставленными вдоль реки.

Коллега Сун-По оказался полицейским унтером. Крепкий и коренастый, он был типичным южанином. Звали его А-Мои.

Услыхав скрип ворот, агенты вскочили и, вытянувшись, ждали приказаний.

— Идем, — скомандовал Фо-Гоп.

Унтер низко поклонился и пошел вперед, показывая дорогу. Они направились к Хонанскому мосту и, очутившись на острове, свернули в лабиринт грязных и топких улиц.

Несмотря на поздний час, квартал казался шумным и людным. На каждом шагу встречались прохожие; из каждого жилья доносился разноголосый шум, показывающий, до чего китайцы привыкли жить ночною жизнью.

— Давайте остановимся здесь, — предложил вдруг Фо-Гоп.

Стояли они перед подозрительным домом, куда то и дело шмыгали какие-то подозрительные личности.

— Давайте, — согласился Минг. — А что это за логово?

Действительно, дом не внушал никакого доверия. Глухой фасад с полуобвалившейся штукатуркой, весь в трещинах и щелях. За дверью — длинный коридор, освещенный двумя коптящими фонарями. Стены в пятнах и грязных надписях.

— Это логово, — объяснил Фо-Гоп, — один из ваших постоянных поставщиков.

— Как так?

— Я говорю об уголовных процессах. Это — один из гнуснейших притонов провинции.

— И вы думаете туда забраться? — с дрожью в голосе спросил председатель.

— Конечно, если вы не предполагаете, что лучше искать убийцу в апартаментах принца Конга.

— Вы правы, — вздохнул несчастный мандарин, сразу подтянувшийся при имени наместника. — Войдемте.

Фо-Гоп оставил агентов у входа и зашагал вместе с Мингом по коридору. Пройдя шагов двадцать, они заметили широко раскрытую дверь, ведущую в просторный зал, где сидело и стояло не менее пятидесяти человек. Густой дым висел над толпою, и в дыму не сразу можно было разглядеть собравшихся.

Но, привыкнув к дыму и свету, Минг стал внимательно осматриваться.

Вдоль стен шли широкие скамьи, покрытые циновками. На них сидели и лежали молчаливые курильщики, равнодушно глядя на все, что творилось перед ними. А посреди зала группы игроков шумно толпились вокруг игорных столов, и над ними висели отборная брань, грубые шутки, крики радости и проклятия.

Судя по костюмам и повадке, игроки были из самых разнообразных слоев кантонского общества. Одни казались почтенными купцами, другие — ремесленниками, третьи — просто подозрительными типами неопределенных занятий. Но столы были буквально завалены пиастрами, слитками золота и серебра, и мандарины поняли, что не они одни явились сюда инкогнито.

Остальные либо держали пари, либо шумно следили за игрою, приходя в восторг от удачных ходов. Карты были вроде европейских, с той только разницей, что вместо дам, королей и валетов на них были нарисованы фантастические птицы или гримасничающие драконы.

На хорах тоже толпилась публика, спуская свои ставки в маленьких корзиночках. Но эти корзиночки почти всегда поднимались обратно пустыми.

Внимательно оглядев посетителей и не заметив никого, похожего на Чу, Фо-Гоп протолкался сквозь толпу любопытных к главному игорному столу.

Здесь состязались двое игроков. Игра была крупная, и публика напряженно следила за всеми ее перипетиями, подзадоривая противников невольными жестами и восклицаниями.

Один из них был еще молод, но закален в игре; на неподвижном лице его нельзя было прочесть ни малейшего волнения.

С каждым мгновением, с каждым ходом кучка серебра и золота росла перед ним, и он холодно сгребал деньги, чуть заметно улыбаясь странной улыбкой, в которой не было радости, но светилась холодная ненависть к тому, кого так спокойно он разорял.

Другому было лет под пятьдесят. Его исхудалое лицо говорило о всех пороках. Давно потухли его ввалившиеся глаза. Бледные сморщенные губы, черные зубы с отваливающимися деснами, дрожащие руки и лихорадочная торопливость жестов ясно указывали на злоупотребление опиумом.

Играл он нервно, торопливо. Все время проклинал судьбу. И с каждой новой неудачей терял голову. Когда же последний ход лишил его последней монеты, он с проклятием вскочил с места. Толпа отхлынула, боясь его ярости. Но он внезапно успокоился и молча перешел в соседнюю комнату, специально приспособленную для курения опиума. Под влиянием опиума он забудет проигрыш и зародится надежда отыграться.

— Идем, — сказал Минг, когда неудачный игрок исчез за дверью. — Красного Паука здесь нет. Не будем терять времени попусту.

И оба мандарина вышли на улицу и двинулись дальше при свете фонарей ночных ломбардов, неизменных спутников и соседей игорных домов.

Глава V. Его величество, король нищих

— К Сангу, — скомандовал Фо-Гоп провожатым. Ночь была темная, безлунная. Улицы с каждым шагом становились уже и грязнее, запутаннее и извилистее. Шумные портовые кварталы остались позади. Было так тихо, что город казался жильем мертвецов. Эта тишина и пустынность пугала Минга.

Наконец добрались они до храма Будды и пошли вдоль его высокой стены. Минг все время пугливо оглядывался, и ему казалось, что то здесь, то там мелькали за поворотами какие-то крадущиеся тени.

Он дернул префекта и шепотом предупредил его, но Фо-Гоп презрительно пожал плечами и решительно зашагал вперед, решив во что бы то ни стало продолжать экспедицию. Долг и спортивное чувство охотника гнали его вперед. Скоро добрались они до кривого переулка, в котором исчезли агенты.

Идти приходилось ощупью. Так прошли они шагов сто, направляясь на далекий бледный огонек, как вдруг несколько странных фигур преградили им дорогу.

— Кто идет? Чего надо? — угрожающе крикнул грубый голос.

Минг шарахнулся назад. Но Сун-По вынырнул из мрака и что-то сказал незнакомцу на воровском жаргоне. Тот задал несколько вопросов и ушел, приказав остальным стеречь непрошеных гостей.

— Да простит мне Будда, — проворчал спесивый председатель, — кажется, эта каналья заставит нас ожидать.

— О, это настоящий государь, куда могущественнее многих, — возразил Фо-Гоп. — В общем он поступает с нами так, как мы частенько поступаем.

— Как… Вы, префект Кантонской полиции, считаетесь с этой канальей?

— Санг мне часто нужен и полезен. За некоторые льготы для его организации он часто уведомляет меня о важных делах. А если встречается преступление, которого я никак не могу раскрыть, я считаю его укрывателем преступников, но не трогаю, как нужного человека. За это он мне предан и часто помогает моей работе.

— Почему же вы не поручили ему найти убийцу Линга?

— Очень просто. Во-первых, вы были твердо уверены, что нашли и осудили истинных преступников. А во-вторых, преступление это случилось за городом, куда подданные Санга редко заглядывают.

Минг собирался возразить, что все эти причины недостаточно серьезны, но вдруг заметил, что нищий, ушедший с докладом к Сангу, возвращается обратно.

Действительно, он мчался обратно бегом, а это было добрым предзнаменованием! Добежав до мандаринов, он низко поклонился и пригласил их следовать за собой.

Дойдя до конца переулка, мандарины попали в заповедное место, где король нищих устроил свою резиденцию.

Это был огромный четырехугольник, окаймленный со всех сторон какими-то подозрительными хибарками. Сарай вроде деревянного крытого рынка находился посередине.

В сарае толпилось более двухсот человек, разбившись на самые оригинальные группы. Одни молча курили, другие закусывали всухомятку или играли в кости. Третьи перевязывали раны. Несколько висящих на балках фонарей и воткнутых в землю факелов освещали это фантастическое сборище.

Пробираясь через странную толпу карликов и великанов, хромых, безруких, горбатых, слепых и кривых, прокаженных и парализованных, Минг с удивлением заметил, что добрая половина этих ран и уродств была искусственной.

Вся эта публика чувствовала себя веселой и беззаботной.

Особенно поразил его один безногий, ползающий по улицам, как рак, в деревянном тазике. Он вдруг выскочил из тазика, ловко подхватил его под мышку и пустился выплясывать нечто вроде английской джиги, чтобы размять затекшие ноги.

Но удивление не помешало почтенному мандарину идти за своим спутником, внимательно вглядываясь в лица, надеясь найти среди них гнусную физиономию Чу. Так дошли они до конца сарая и очутились перед Сайтом, который едва приподнялся, приветствуя случайных гостей.

Король нищих был лет шестидесяти, огромного роста, но с мягким лицом татарского типа. Одет он был в синий шелковый костюм, в лохмотьях, а на голове плетеная шляпа из индейского тростника, обшитая ракушками. Тяжелое ожерелье из нефрита ниспадало на его богатырскую грудь, а на указательном пальце правой руки блестел серебряный перстень с печатью, на которой была изображена коленопреклоненная фигура. Эти драгоценности были знаками его достоинства и власти.

Достаточно было иметь пропуск с печатью Санга, чтобы спокойно путешествовать по всему Китаю. Уверяли, что эта эмблема была своего рода талисманом, ограждавшим от Тай-Пингов, поднявших восстание против власти богдыхана, от хунхузов и всех сект «Белой Кувшинки», этой всемогущей подпольной организации Китая.

Полдюжины странных типов окружали монарха в лохмотьях, и казалось, что они спорят о чем-то очень важном и неотложном.

— Мне надо с тобой поговорить с глазу на глаз, — ввернул словечко Фо-Гоп.

— Сейчас, сейчас, господин! Еще минута — и я буду к вашим услугам, — ответил король нищих. — Я сейчас кончу со своим казначеем. Сегодня он сдает деньги, и я не могу задерживать своих подданных.

Тут только заметили мандарины того, кого Санг так важно называл казначеем. Казначей подсчитывал на листе длинные ряды цифр, а сам король ловко сортировал по достоинству серебро и медь, насыпанные в глубокую лоханку, стоявшую у него на коленях.

Это был недельный сбор всей организации. Что касается дохода натурою, то есть одежды и пищи, то их делили каждый вечер, по возвращении со сбора. За разделом следили особые распорядители, облеченные доверием короля. Рис и одежда шли в общий фонд всей коммуны. Одежду штопали и чистили для продажи, а более ветхую — распределяли нуждающимся, потому что, по правилам ассоциации, все члены ее должны были ходить в лохмотьях. А рис сушили и прятали про черный день.

Одним словом, Санг был дальновидный и хозяйственный король, и его братство было построено по всем правилам здоровой экономики.

Минг как раз размышлял обо всем этом, внимательно оглядывая каждого нищего, подходившего за своей долей, и наконец убедился, что ни один из них не был ни уродом, ни больным, ни калекой. Горбатые внезапно выпрямились, хромые и безногие спокойно несли под мышкой свои костыли. Вдруг голос Санга оторвал его от этих размышлений.

Санг, наконец, кончил раздачу, поднялся со скамейки, служившей ему троном, и сказал префекту Кантонской полиции:

— Теперь я к вашим услугам, господин!

— Мне надо поговорить с тобой наедине, — повторил Фо-Гоп.

По знаку короля все отошли в сторону, а многие буквально провалились сквозь землю.

— Теперь вы можете говорить, — сказал Санг, довольный произведенным эффектом. — Мы совершенно одни.

— Знаешь ли ты, о чем я собираюсь с тобой говорить?

— Нет, господин!

— Разве ты не слышал об убийстве Линг Та-ланга? Убийца до сих пор не найден. Разве ты не предполагал, что я обращусь к тебе за помощью?

— Я, наоборот, думал, что убийцы давно сидят в тюрьме и осуждены на смерть.

— Да, но те, кого судили, на самом деле не виновны в убийстве.

Санг улыбнулся.

— Значит, Минг снова сделал величайшую глупость, осудив ни в чем не повинных людей.

Услыхав такую характеристику своей служебной деятельности из уст человека, которого мог бы легко упечь в тюрьму, Минг чуть-чуть себя не выдал. Но Фо-Гоп почти перебил Санга.

— Да, к сожалению, председатель ошибся. Но сегодня мы узнали имя настоящего убийцы. Это Чу, бывший мясник из города Фун-Зи.

— Ах, вот как… Тем лучше для мадам Линг и ее двоюродного брата, да и для самого Минга, потому что иначе он получит сто бамбуковых палок.

Санг произнес эти слова с такой насмешкой, что кровь бросилась в голову Минга, и он побагровел от злобы и стыда.

С трудом сдержавшись, он дал себе слово отомстить Сангу за унижение, если Санг когда-нибудь попадет на скамью подсудимых.

— Ты, конечно, знаешь этого Чу, — продолжал префект.

— Лично — нет. Но слыхал о нем довольно.

— Слушай! Будем играть в открытую. Заплатил ли он тебе, как все воры, за приют и защиту?

— Нет, ни гроша.

— А знаешь ли ты, что Чу сегодня был в Кантоне? Я велел запереть ворота и цепи в порту. Значит, он не мог скрыться. И если мои агенты не захватят его сегодня ночью — значит, он скрывается в одном из ваших притонов. Может быть, даже здесь.

— Клянусь вам, что его здесь нет.

— Чем ты можешь поклясться?

— Могилой моего отца.

Фо-Гоп не настаивал. Это была такая клятва, которой не нарушил бы самый последний китаец.

— Одним словом, — продолжал префект, — я прошу тебя помочь. Ты давно добиваешься разрешения просить милостыню у входа в сад Фа-Ти. Я дам тебе разрешение, если ты найдешь убийцу.

У Санга засверкали глаза. Это может быть крупным источником дохода: в саду Фа-Ти гуляет самая фешенебельная публика Кантона.

— Ладно, — сказал он, — по рукам! Но я вас предупреждаю, что знаю очень мало.

— Говори, что знаешь.

— Прежде всего, Чу не живет ни в Кантоне, ни в его предместьях. Через месяц после убийства он приезжал продавать драгоценности Линг Та-ланга. С тех пор он появлялся еще три-четыре раза в различные промежутки времени.

— Но где именно?

— В плавучих садах наслаждений. Он вел там крупную игру и много проигрывал. Откуда брались у него деньги — я не знаю, потому что украденного у Линга ему хватило ненадолго.

— А где он останавливается?

— Не знаю. Приезжает он в лодке; лодка ждет его за барками цветов. Один из моих людей встретил его как-то возле «Дома куриных перьев». Там ночевали его матросы.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Ну ладно. Если ты меня не обманываешь, я дам обещанное разрешение. А пока вели своим проводить нас обратно.

Санг оглушительно заколотил в гонг, на котором только что считал деньги. На зов влетело двое нищих. Одному он приказал проводить гостей и с поклоном предупредил, что проводник выведет их, куда они пожелают.

Когда мандарины откланялись, Санг обернулся ко второму нищему:

— Ступай в датскую факторию, — приказал он. — Садись в консульскую лодку на место Ци-Фо, чтобы ночные сторожа тебя не арестовали. На рассвете, как только разведут цепи в порту, найми лодку и поезжай в Вампоа. Там зайдешь к То-Ми, что торгует возле пагоды веерами, и попросишь разрешения повидаться с его братом. Скажешь, что я тебя послал. Тогда он либо вызовет брата, либо сам отведет тебя к нему. Передашь ему вот эту записку. Понял?

— Будет исполнено, — почтительно поклонился нищий.

Санг написал несколько строк на табличке, висевшей у него на поясе, и отдал ее нищему. Тот еще раз поклонился и бегом отправился исполнять приказание.

— А теперь, — самодовольно сказал король в лохмотьях, — Фо-Гоп и Минг могут спокойно искать убийцу Линга. Если его поймают или он сам попадет в западню — это будет не по моей вине. Я сдержал свое слово — услужил и одним, и другим. И получу разрешение, не выдав Красного Паука.

— Остается только, — продолжал Санг, — установить наблюдение за этим дьяволом Перкинсом. Впрочем, это нетрудно. Завтра же я пошлю пару ловких агентов в английскую факторию.

И, окинув взором свои владения, довольный удачей, Санг направился к своей хижине, такой же нищенски-жалкой, как логово последнего из его подданных.

Глава VI. В «Доме куриных перьев»

Нищий проводил обоих мандаринов почти до Хонанского моста. Дальше они не нуждались в провожатых. Префект великолепно ориентировался. Отпустив проводника, они прямо направились к «Дому куриных перьев».

Это была своего рода западня, хорошо известная кантонской полиции, и Фо-Гоп не мог себе простить, как это он до сих пор не догадался устроить в ней облаву.

Выбравшись из лабиринта узких переулков, он попросил Минга прибавить шагу. Минг чувствовал себя счастливым: во-первых, он выбрался целым и невредимым из рук подданных Санга; во-вторых, раздобыл ценные сведения о Красном Пауке. Поэтому он охотно прибавил шагу, и скоро оба мандарина очутились у цели.

Так как дело шло не о секретной экспедиции вроде посещения Санга, а о целой полицейской облаве, Фо-Гоп снимал по пути агентов с постов и приказывал ночным сторожам следовать за собою. Так набралась у них свита человек в двадцать. И эта внушительная сила придавала храбрости почтенному Мингу.

«Дом куриных перьев» снаружи напоминал сарай, крытый тесом и разделенный на две равные половины толстой каменной стеной, гребень которой служил своего рода балконом, откуда можно было наблюдать за всем, что творится в обеих его половинах.

У дома было два противоположных выхода. Фо-Гоп оставил перед каждым из них по десять человек стражи, приказав никого не выпускать без его разрешения, а сам заколотил в одну из дверей и именем закона потребовал открыть ее.

Дверь скоро распахнулась, и, взобравшись на гребень центральной стены, Минг стал невольным свидетелем оригинального зрелища.

Вместо потолка внутри сарая были натянуты огромные войлоки. Фо-Гоп приказал подтянуть их к самой крыше, как карательный тент.

Под ним, на глинобитном полу, покрытом густым слоем куриных перьев, скупаемых хозяином ночлежки на всех базарах в во всех ресторанах Кантона, спало от двухсот до трехсот человек разного пола и возраста. Мужчины, женщины и дети спали вперемежку и разнозвучно храпели, как вдруг ворвалась полиция и начала их поднимать. Можно себе представить, с какими проклятиями встретили они нарушителей своего покоя.

Яркий свет полицейских фонарей причудливо освещал кучи всклокоченных голов, испуганно поднимающихся со странного ложа. Никто не думал о сопротивлении. Гонимые ударами кнутов, бедняки поднимались и по одному выходили в дверь.

Минг во все глаза разглядывал выходящих. Вдруг Фо-Гоп вздрогнул от нечеловеческого крика. Думая, что Минг опознал преступника, он поднял глаза, готовясь отдать приказ об аресте, но толстый мандарин куда-то исчез.

Увлекшись разглядыванием публики, он так перегнулся через перила, что потерял равновесие и упал с высоты пятнадцати футов.

Фо-Гоп перепугался. Он не знал, куда девался мандарин — упал ли он внутрь сарая или злоумышленники швырнули его на камни мостовой. Но через мгновение страх его сменился неудержимым хохотом.

Сун-По, стоявший с Мингом на балконе, молча указывал пальцем на гору пуха, наваленную под самым балконом. Из пуха, точно мачты утонувшего корабля, торчали желтые сапоги злосчастного мандарина. Упав головой в кучу перьев и пуха, он нырнул в нее всей тяжестью своего тела, и только беспомощно дрыгающие ноги показывали, с какими нечеловеческими усилиями силился он освободиться.

Агенты бросились на помощь мандарину, поставили его на ноги и вывели на воздух. Это было как раз кстати. Кровь бросилась ему в голову с такой силой, что он едва не задохся. Правда, Минг куда сильнее испугался, чем пострадал, и поэтому скоро отдышался. Отряхнувшись, почистившись и причесавшись, он подошел к Фо-Гопу и с отчаянием в голосе сказал:

— Довольно. Да свершится воля Будды. К черту Красного Паука. Я сию же минуту отправляюсь спать. Окажите мне только одну услугу — проводите меня домой. Я совершенно разбит.

И, схватив префекта под руку, Минг двинулся к выходу, охая и прихрамывая, проклиная игорные притоны, полицию и самого себя.

Глава VII. На острове Ванг-Му

Пока почтенный Минг обходил кантонские предместья, попадая в самые ужасные и непредвиденные положения, в двадцати милях от Кантона, в устье Жемчужной реки, шел совет о том, что делать с ним и его другом, капитаном Перкинсом. Вопрос этот обсуждали пираты, люди, чьей ненависти следовало бы бояться, и чья месть могла быть поистине ужасной.

Дело происходило на одном из островов Латронского архипелага[4], под названием Ванг-Му.

Среди моряков эти острова пользуются дурной славой.

Во-первых, они загораживают устье реки, усиливая опасность навигации своими несметными рифами и подводными скалами. Во-вторых, они были приютом отважных и грозных пиратов, с которыми не смели сражаться даже военные суда китайского правительства.

Пираты чувствовали себя в полной безопасности. Здесь отдыхали они от набегов, здесь прятали добычу, здесь готовились к новым экспедициям.

Благодаря великолепно налаженному шпионажу они задолго знали, какие корабли и пароходы готовятся к отплытию и какие ожидались с моря. Нападая на суда, они знали, чем они гружены, как вооружены и какой на них экипаж.

Островок Ванг-Му был главной квартирой пиратов. С недавнего времени пираты особенно обнаглели: набеги их отличались особенной дерзостью, быстротой и отважностью. Чувствовалось, что во главе «Водяной Лилии» стоял человек дикой храбрости и энергии.

Случилось это ровно три месяца назад, на другой день после убийства Линг Та-ланга.

В то время во главе «Водяной Лилии» стоял тот самый Пей-Хо, которого арестовали во время ограбления двух «опиум-клипперов», и труп которого купил у палача Минг.

Погода была бурная. Пираты вытащили лодки на берег, боясь, чтобы волны не разбили их о скалы. Вдруг они заметили мчащуюся по реке лодку. Буря и течение уносили ее в открытое море. В лодке стоял мужчина огромного роста и, казалось, не замечал, как волны ее захлестывали. Одной рукой он правил рулем, другой держал шкот от паруса. Ловко лавировал он среди подводных камней и увертывался от шквалов, но не старался пристать к земле, а мчался в океан, навстречу смерти.

Обогнув мыс Манг-Му, он внезапно заметил пиратов и так же внезапно переменил курс. Он отдал парус, резко повернул вправо, но лодка налетела на риф и разбилась в щепки.

Смелый кормчий остался жив. Одним прыжком выскочил он на берег. Пираты бросились к нему. Он смотрел на их приближение, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Где я? — спросил он, когда пираты приблизились к нему.

— А ты кто такой? — спросил один из пиратов.

— Сами видите. Человек, которого мчала буря, и которому хотелось умереть.

— Вот ты и попал в такое место, откуда никто не выходит живым. Ты попал к «Водяной Лилии». А я — Пей-Хо — здешний атаман.

Но пришелец не дрогнул. Странная улыбка мелькнула на его лице, и он ответил, выпрямившись во весь свой гигантский рост:

— Вот и прекрасно. Значит, такова судьба. Примите меня в свою компанию.

— Тебя? А как тебя зовут?

— Меня зовут Чу, по прозванию Красный Паук.

— Красный Паук?

— Да.

— А чем ты докажешь, что ты не предатель? Чем докажешь свою храбрость и отвагу?

— Один богач отнял у меня любимую женщину. Я убил его в день его свадьбы. Я вошел в его спальню, овладел новобрачной и унес драгоценности, которые он подарил невесте. Вот что я сделал. Буря гнала меня в океан. Я не боролся с нею. Я шел навстречу смерти. Разве похож я на труса, который дорожит своей жизнью?

Мясник сказал это с такой суровой силой, что пираты пришли в восторг.

— Впрочем, — продолжал Чу, — я не с пустыми руками. Вот плата за мое вступление.

И, запустив руку в мешок, висевший у пояса, бросил к ногам Пей-Хо несколько горстей золота и драгоценностей.

Пираты заревели от восторга.

— Хорошо, — решил Пей-Хо, протягивая ему руку, — с сегодняшнего дня ты будешь нашим.

Пираты набросились на посланную бурей добычу, а через несколько дней бывший мясник из Фун-Зи принял участие в первой экспедиции. Через месяц он считался ловким и храбрым пиратом.

Как большинство прибрежных жителей, Чу был в юности рыбаком. Он великолепно знал каждую извилину Жемчужной реки, каждый порог и водоворот, каждое надежное убежище на островах и заливах.

Ничего не требуя от «Водяной Лилии», он заказал себе двадцативесельный ялбот, по образцу английских ботов из Гонконга. Этот ялик мог обогнать всякое китайское судно. Чу составил для него команду из преданных ему людей.

Пей-Хо со злобою следил за поднимающимся Чу и собирался избавиться от непрошеного соперника, как вдруг попал в руки англичан во время нападения на английскую шхуну.

Многие из обитателей Ванг-Му тихонько поговаривали о том, что атаман погиб из-за предательства Чу, который отступил во время боя, вместо того чтобы поддержать Пей-Хо.

Как бы там ни было, бывший мясник ни в чем не изменил образа жизни. Иногда он исчезал на целые недели, взяв с собой одного Вум-Пи, готового идти за ним в огонь и воду, или же всю команду своего ялбота.

А иногда в сумерки исчезал он один, никого не предупредив об отъезде, и плыл вверх по реке. И никто не знал, куда он направляется и где проводит время. Впрочем, пираты его не расспрашивали, потому что каждое его исчезновение завершалось новой экспедицией с неизменным успехом. Одним словом, «Водяная Лилия» процветала как никогда.

Пираты получали точнейшие сведения обо всех отходящих и ожидаемых судах, и грабежи совершались так быстро и дерзко, что казалось, будто Красный Паук раскинул свою паутину на всю провинцию, орошаемую Жемчужной рекой.

А между тем Чу не только заботился об интересах своих подчиненных: в душе его совершился глубокий перелом. Начался он в проклятый день, когда прочел он красную афишу, а завершился в ночь убийства Линга.

От беззаботного и добродушно-вульгарного лавочника в нем не осталось и следа. Покинув Фун-Зи, он долго скрывался в предместье Кантона, мечтая о мести. Он стал завсегдатаем грязных притонов, игорных домов и чайных домиков, находя дикое удовольствие в азартной игре, расшвыривая деньги, собранные долгим упорным трудом. Он искренно радовался, что не успел их растратить на подарки Лиу-Сиу.

Сначала ему не везло. Пришлось продать часть драгоценностей Линга. Этим он, с одной стороны, избавился от опасной улики, а с другой — получил возможность кутить. И вдруг счастье ему улыбнулось; казалось, сама судьба хотела, чтобы страсти его не знали удержу.

Выйдя из дачи Линга, он захватил первую попавшуюся лодку и поплыл вниз по течению, не видя надвигающейся бури. Обезумев от крови и злобы, он не заметил, как поднялась буря и погнала его на скалы Ванг-Му.

Так стал он пиратом.

Но среди опасностей и приключений Чу не забыл о мести. Ему мало было крови. Он хотел знать, что произошло на даче Линга на другой день после убийства. И когда ему рассказали, кого подозревают в убийстве, он дал себе слово быть на суде и присутствовать при казни Лиу-Сиу.

Вот почему он часто исчезал в Кантон; он интересовался ходом дела, при этом он подружился с королем нищих.

Понятно, он не решался ночевать в гостинице и проводил дни и ночи в плавучих садах наслаждений, где чувствовал себя в полной безопасности. Впрочем, его и не разыскивали.

Там узнал он о том, что Лиу-Сиу приговорена к смерти, и просто обезумел от счастья. Но скоро нищие, приставленные им наблюдать за мадам Лиу, донесли ему об ее посещениях английской фактории — и он сразу понял затаенную мысль капитана Перкинса.

В противовес англичанину он выработал свой план, желая помешать Перкинсу спасти Лиу-Сиу.

Чтобы достичь цели, Чу приказал похитить Мэ-Куи, показания которой могли спасти осужденную. Затем стал готовиться к нападению на Перкинса.

Чу заранее предвидел, что пираты с восторгом ухватятся за его план, которому он постарался придать характер не только богатого грабежа, но и акта мести за гибель Пей-Хо и его товарищей.

Занятый этим планом, Чу только раз изменил своей обычной осторожности. Увидев Лиу-Сиу под аркой Тенанских ворот, он до того опьянел от страсти и ненависти, что невольно выдал себя ради удовольствия причинить ей лишнее страдание. И тут же понял, что этим самым поднял на ноги всю кантонскую полицию. Поэтому, отправив к Сангу надежного человека с инструкциями, он бросился в порт и уехал на лодке в Вампоа.

Вот почему полиция не могла отыскать неуловимого пирата.

Тем временем на острове Ванг-Му, в старом португальском форте, превращенном в главную квартиру «Водяной Лилии», собралось человек сорок пиратов потолковать о казни Пей-Хо и готовящемся нападении на «Молнию».

Вум-Пи старался разжечь ненависть к англичанам, как вдруг часовой крикнул собравшимся, что к острову приближается лодка атамана.

Это Чу, предупрежденный запиской Санга, уехал из Вампоа. Отлив и мускулы гребцов помогли ему покрыть восемнадцать миль в пять часов — и он снова очутился в своем диком и неприступном убежище.

Пираты вскочили при виде атамана.

— Сегодня англичане, — сказал он, — казнят десять наших товарищей, но мы скоро отомстим им за эту казнь. До новолуния между Китаем и европейскими державами начнется война.

Пираты испустили крик радости.

— А пока, — продолжал Чу, — мы покажем этой собаке, Перкинсу! Завтра его шхуна спустится из Лин-Тина в Лан-Тао. Приготовьте лодки. Меня предупредят вовремя.

И с громким хохотом Чу бросил им кошелек, туго набитый пиастрами.

Пираты набросились на деньги, точно стая голодных собак, а Чу вышел, приказав Вум-Пи следовать за собою.

— А как ваши дела? — почтительно спросил Вум-Пи, когда они отошли от форта.

— Еще лучше, чем дела «Водяной Лилии», — ответил Красный Паук. — Через две недели повесят Лиу-Сиу, а И-Тэ умрет медленной смертью.

— И вы отдадите мне Мэ-Куи?

— Конечно, раз я обещал. Но я предупреждаю тебя, что хочу отвезти ее еще раз в Кантон.

— Зачем?

— Полюбоваться казнью Лиу-Сиу. Я хочу, чтобы она видела нас у подножия виселицы. Я хочу причинить ей лишнюю пытку.

— Ладно. Придется обождать.

Чу рассмеялся.

— Ты, кажется, потерял голову.

Вум-Пи промолчал. Глаза его вспыхнули.

— А она? Неужто она любит тебя? — спросил Чу насмешливо.

— Нет, — глухо ответил пират. — Я просил свою мать заботиться о ней и приучить ее к мысли обо мне. Но она и слышать не хочет.

Так дошли они до хижины Вум-Пи. Чу жил выше, на самом гребне горы, и издали его жилище казалось ястребиным гнездом.

Вдруг растрепанная женщина выбежала из хижины и преградила им путь.

— Помилуй, Чу, помилуй, — рыдала она, падая к ногам мясника.

Это была Мэ-Куи, еще более изменившаяся и исхудавшая, чем Лиу-Сиу.

— Что тебе? — грубо спросил Чу.

— Не отдавай меня этому человеку, — умоляла она. — Отошли меня обратно в Фун-Зи. Клянусь, что я тебя не выдам. Я никогда не упомяну о тебе.

— Не все ли мне равно, будешь ты упоминать обо мне или нет? Я хочу, чтобы ты молчала, пока не казнят Лиу-Сиу. Главное, я хочу, чтобы она умерла опозоренной.

И, оттолкнув ее сапогом, он быстро пошел вверх по тропинке, откуда открывался беспредельный морской горизонт.

Бурные волны хлестали утесы Ванг-Му. Уходила вдаль могучая река, и прямо против вздымались скалы острова Тигра. Слева спал в глубине бухты порт Макао, справа доносились из Гонконга звуки военного салюта.

Долго стоял он на скале в глубокой задумчивости над бесконечным пространством. И вдруг припадок яростного гнева овладел им. Он протянул руки и с кровожадным сладострастием воскликнул:

— Сейчас Пей-Хо в Гонконге будет казнен, через две недели — Лиу-Сиу в Кантоне. Я буду вождем, и я до конца отомщу.

Глава VIII. Казнь пиратов

Англия сравнительно недавно оформила свои права на Гонконг, а эта колония уже стала богатейшим портом Дальнего Востока.

Гонконгом, собственно, называется самый остров, а выросший на нем город — Викторией. Это был большой оживленный город, лишний раз доказывающий колонизаторские таланты британцев. Впрочем, трудно было найти более удобное и выгодное место для торгового порта. Недаром Англия завладела им.

На внешне бесплодной почве острова британцы создали чудеса. В долинах ослепительно зеленели рисовые поля, производящие лучший рис страны. Вдоль берега тянулись роскошные виллы, вечно освежаемые легким морским бризом.

В десяти тысячах миль от Англии вырос аристократический кантон Девонширан.

Если б не жалкие полуголые рыбаки и немногие китайские чиновники, паланкины которых скрещивались на улицах с роскошными лимузинами англичан, Гонконг сильно напоминал остров Уайт. Та же роскошная и комфортабельная жизнь, те же великолепные чистокровные лошади, те же клубы, скачки, спорт и пари.

У всех крупных коммерсантов ближайших городов были дачи в Гонконге. Сюда стекались они под защиту британских пушек и дредноутов, когда китайским властям приходила в голову дерзкая мысль показать свою самостоятельность.

Разумеется, там была дача и у Перкинса, где он любил отдыхать после каждого опасного рейса. Сюда пригласил он почтенного мандарина отобедать по-европейски.

Несмотря на все волнения и приключения минувшей ночи, Минг не преминул воспользоваться приглашением.

Прежде всего, ему хотелось поскорее сообщить капитану имя убийцы; во-вторых, хотелось узнать, зачем понадобился капитану труп казненного пирата.

Вот почему приехал он задолго до казни, но не застал капитана. Перкинс ушел рано утром и должен был не скоро возвратиться. Зная спесь китайских мандаринов, он приказал прислуге принять его со всеми подобающими почестями и церемониями, а так как у Перкинса был изумительный повар-француз, чему почтенный мандарин придавал огромное значение, он прежде всего поторопился подкрепиться сытным и великолепно приготовленным завтраком.

Позавтракав, Минг почувствовал себя бодрее, и все вокруг показалось ему прекрасным. Ожидая хозяина, он растянулся в лонгшезе, покуривая короткую трубочку и совершенно не заботясь о том, что происходит за порогом дачи.

С утра в Виктории царило необычайное оживление. Толпы народа бросились к месту казни возле кладбища, за северными воротами города. Но все были очень удивлены и разочарованы, увидев, что виселицы по-прежнему лежат на земле, как строительный материал, и что приготовление к казни не началось.

Было ясно, что казнь не может вовремя состояться. Недовольные стали протестовать. Но полисмены объяснили, что все это произошло из-за палача, не приехавшего вовремя поставить виселицы. Поэтому казнь отложена на семь часов вечера.

Публика разошлась. Конечно, никто не подозревал того, что Перкинс вторично побывал у Ру-Ми и за новый кошелек пиастров уговорил его опоздать и приехать в Гонконг не на рассвете, а в час дня. Тогда казнь отложат, и она состоится не во время обеденного перерыва рабочих, а вечером.

Ру-Ми согласился, не думая о последствиях такого опоздания.

Он рассудил, что полученные в задаток и причитающиеся ему в будущем деньги стоят десятка-другого бамбуковых палок, от которых он, впрочем, надеялся отвертеться при помощи Минга.

Между тем Перкинс, сэр Артур и доктор Клифтон продолжали свои таинственные махинации, к которым примкнул и Минг, не понимая, в чем они состоят.

Накануне вечером контрабандист и его друзья, вооружившись солидной рекомендацией, явились к начальнику тюрьмы Виктории и добились немедленного свидания с Пей-Хо.

Пей-Хо ждал смерти с равнодушием буддиста, не тронутого ядом европейской цивилизации. Сидел он в одиночной камере. В надежде вытянуть у него какие-нибудь показания надзор за ним поручили ловкому надзирателю, с приказом обращаться с ним вежливо и гуманно. Но никакие мелкие услуги и поблажки не заставили его заговорить. Он говорил обо всем, но только не о «Водяной Лилии», и ни разу не назвал базы пиратов.

Два или три раза, когда ему задавали вопрос, кто заместил его как главу пиратов, Пей-Хо, казалось, вот-вот готов был заговорить: глаза его наливались кровью, но он с трудом овладевал собой, и слова, готовые сорваться, так и оставались невысказанными.

И только тюремщики часто слышали, как он шептал про себя страшные проклятия.

В таком настроении застали его Перкинс и друзья. Пей-Хо поразил их своим ростом и огромной физической силой, грубыми чертами, но энергичным и необычайно умным для пирата выражением лица.

Увидев входящих англичан, он поднял голову, но не встал с циновки и только глянул на них тревожно и вопросительно. Клифтон знаком отпустил тюремщика. Тот поставил на скамейку фонарь и вышел из камеры, заперев за собою двери. Доктор, капитан и сэр Артур остались наедине с пиратом.

— Знаешь ли ты, — спросил доктор, — что тебя завтра утром повесят?

— Знаю, — мрачно ответил пират.

— Хочешь жить?

— Жить? А для чего?

— Почем я знаю… Может быть, для любви, а может быть, для мести. В твои годы всегда кого-нибудь любят или ненавидят.

Пират вздрогнул. И доктор понял, что попал в самую точку.

— Послушай, — продолжал он, — ты вынес пытку и молчал, несмотря на то что тебе обещали помилование.

Пират пожал плечами.

— Правильно. Ну так что же?

— Почему ты не отвечал?

— Потому что не хотел выдавать своих иностранцам.

— Это неправда.

— Других причин у меня нет.

— Неправда, говорю тебе. Ты отлично понимаешь, что мы достаточно знакомы с вашей «Водяной Лилией». От тебя только требовалось подтвердить существование молчаливого соглашения между вами и китайским правительством о том, что можно безнаказанно грабить иностранцев, но не своих. Да еще требовалось, чтобы ты сказал, как зовут того, кто стал на твое место, и на каком из Латронских островов находится ваша база.

— Они хотели, чтобы я был лоцманом во время вашей экспедиции, — поправил Пей-Хо.

— Да, но за такие показания тебе предлагали не только помилование, но и свободу, полную безнаказанность за все твои прежние преступления и денежную награду в тысячу пиастров. И ты отказался.

— Да, отказался.

Доктор пододвинулся ближе и сказал, смотря ему прямо в глаза:

— Так я тебе скажу, почему ты отказался. Ты боялся, что губернатор Гонконга тебя обманет и прикажет тебя повесить по возвращении из экспедиции.

Клифтон вторично прочел в душе пирата его сокровенные мысли. Пей-Хо снова вздрогнул от неожиданности, но ответил с напускным равнодушием:

— Может быть — да, а может быть — нет.

— Хочешь, — продолжал доктор, — я укажу тебе средство, чтобы не быть обманутым?

— Какое?

— Такое, что дашь показания после казни.

Пей-Хо подумал, что ослышался или что доктор, плохо говорящий по-китайски, неправильно выразился.

— Сейчас объясню, — продолжал Клифтон. — Завтра тебя повесят. Поклянись памятью своего отца ответить нам на все вопросы только после того, когда тебя вынут из петли.

— То есть когда я буду мертв.

— После того, как тебя повесят.

Не понимая, как люди с такими серьезными физиономиями могут шутить, пират растерянно переводил глаза с одного на другого, точно желая найти в их лицах нужное ему объяснение. Но лица Перкинса и Муррэя были настолько серьезными, что он окончательно растерялся.

— Чем ты, собственно, рискуешь? — спросил Клифтон.

— Ничем… Чего же вам, собственно, надо?

— Мы хотим, чтобы ты взял вот эту бутылочку и хорошенько ее понюхал.

— А вдруг это яд?

Доктор улыбнулся.

— Однако ты не из храбрых. Уж если умирать, то не все ли равно, когда — сейчас или завтра утром?

— Что же будет, если я понюхаю?

— Тебя повесят, но ты от этого не умрешь — правда, лишь в том случае, если ты поклянешься нам ответить на все вопросы и верить нам слепо и безусловно.

Пей-Хо закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Потом внезапно выпрямился и глянул на своих гостей. Лицо его дышало силой и энергией.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Клянусь вам памятью отца, что после того как меня повесят, я скажу вам все, что вам хочется знать. А теперь делайте со мной все, что хотите.

Он схватил хрустальный флакончик, услужливо раскупоренный доктором, и стал глубоко вдыхать его запах. Через мгновение Пей-Хо лежал на циновке без движения. А через полчаса сэр Артур Муррэй вышел из камеры вместе с капитаном Перкинсом, оставив доктора с осужденным на всю ночь.

На другой день, перед полуднем, когда начальник тюрьмы делал обход и заглянул к своему постояльцу, которого вот-вот должны были отправить на виселицу, он нашел его с трубкой в зубах и с виду совершенно спокойного. Только лицо его было бледнее, чем накануне, точно он чувствовал себя нездоровым.

Контрабандист и сэр Артур, сопровождавшие начальника тюрьмы, невольно переглянулись и, взглянув на часы, отправились к месту казни.

Когда они подъехали к лобному месту, публика успела разойтись. Все вокруг казалось пустынным. Только что приехавший палач и его помощники ставили виселицы. Ру-Ми сделал вид, будто вовсе не знает капитана. Он спокойно распоряжался рабочими, флегматично посасывая трубочку.

Одни складывали брусья для виселиц в виде буквы «Т», другие копали узкие и глубокие ямы для установки этих брусьев.

Увидев, что все разыгрывается как по нотам, Перкинс пришпорил коня и поскакал домой, на дачу. Здесь он прежде всего разбудил Минга, уснувшего в кресле.

Мандарин испуганно открыл глаза, но, узнав хозяина, облегченно вздохнул, и на его круглом толстом лице отразилась неподдельная радость.

— Ах, это вы, мой друг, — сказал он. — Я ждал вас с таким нетерпением!

— Беззаботно уснув в этом кресле, — улыбнулся англичанин.

— О, я спал с ужасным нетерпением. Уверяю вас… У меня столько новостей! Во-первых, вы действительно колдун.

— Как так?

— Вы угадали, кто убил Линга.

— Вот как.

— Да. Это — сосед мадам Лиу по Фун-Зи, Чу, мясник с улицы Златокузней. Тот, кого прозвали Красным Пауком.

— Вот видите, я оказался прав. Как вы это узнали?

— От мадам Лиу.

И он подробно рассказал все, что случилось под сводом Тенанских ворот.

Потом он рассказал о своих ночных поисках по предместьям Кантона вместе с Фо-Гопом и так преувеличил все опасности, что Перкинс, прекрасно знавший храбрость Минга, не удержался и отпустил по его адресу несколько безобидных шуток.

Правда, Минг старательно умолчал о приключении в «Доме куриных перьев», а то англичанин не дал бы ему покоя.

— И несмотря на это, — закончил он с глубокие вздохом, — дело по-прежнему стоит на точке замерзания. Правда, я знаю имя преступника. Но что мне в этом имени, раз он для нас недосягаем?!

— Терпение, дорогой председатель, терпение, — вмешался сэр Артур. — Половина дела сделана. Вторая делается сама собой.

— Может быть. А между тем прошло уж две недели… Ну а вы, капитан, как ваше дело с трупом повешенного? Должно быть, на казни было много народа. В общем, я рад, что опоздал.

— Вы совсем не опоздали: казнь отложена.

— Что вы?

— Уверяю вас. Осужденные были готовы. Не было палача, его помощников и виселиц.

— Значит, Ру-Ми нас надул. Дело ясное. Я его самого повешу. Я…

— О, не так скоро, — перебил капитан. — Ру-Ми никого не надул. Он немного опоздал — вот и все. Но сегодня, ровно в семь часов вечера, казнь состоится, и он чисто сделает свое дело. Будьте покойны. А для ваших планов это даже удобнее. Поэтому убедительно прошу вас не сердиться и не наказывать его за опоздание.

— Пожалуйста. Очень рад, если вам удобно. Но только позволю себе напомнить, что я на вас рассчитываю в деле поимки этого негодяя.

— О, разумеется. А пока — милости просим за стол.

Слово «за стол» действовало на Минга сильнее порции брома. Он сразу успокоился, взял капитана под руку, и вся компания перешла в столовую.

Смакуя великолепный паштет из дичи, чревоугодник-мандарин окончательно забыл все невзгоды — Лиу-Сиу, Чу, пиратов и сто бамбуковых палок, отравляющих ему существование. Он так плотно покушал, что когда гостеприимный хозяин напомнил ему, что пора ехать на казнь, он ответил, благодушно скрестив руки на толстом животе:

— Умоляю вас, дорогой мой. Не заставляйте меня тащиться в такую даль. Я — человек мягкий, и такое зрелище только расстроит мне нервы. А потом, я так плотно пообедал, что всякое волнение будет для меня излишним.

И, дотащившись до широкого кожаного кресла, на которое Минг давно заглядывался с умилением, председатель Кантонского уголовного суда опустился в него со вздохом наслаждения и зажмурил глаза.

— Как вам угодно, дорогой Минг, как вам угодно, — ответил Перкинс. — Я совсем не настаиваю, чтоб вы меня сопровождали. Помечтайте за трубочкой, пока мы вернемся.

— Вот именно. Это будет куда полезнее. У меня слишком чуткое сердце, чтобы смотреть на чужие страдания. Бедные люди… Ах, Перкинс, какой у вас великолепный повар. Действительно, в Европе есть много прекрасного. И Англия — великая страна. О, конечно, не такая великая, как Китай, но все же необычайно прекрасная.

Почтенный председатель окончательно запутался. Благодарность туго набитого желудка боролась в нем с патриотизмом.

— Едем, — торопил сэр Артур, — мы не можем терять ни минуты.

Приближался час, когда доктор Клифтон назначил свидание своим соотечественникам, чтобы присутствовать при отправке осужденных на казнь.

Пожав руку засыпающему мандарину и пожелав ему приятного пищеварения, англичане быстро вышли.

Через полчаса они были в городе и вступили в ограду тюрьмы одновременно с отрядом бенгальской конницы, назначенной конвоировать пиратов.

Рано утром пиратам объявили, что сегодня их казнят, и они ждали, когда их выведут из тюрьмы.

Осужденных на обезглавливание перевозили на место казни в клетках из индейского тростника с дырой на крыше, куда забивали голову осужденного, как в колодку, чтобы он непременно видел смерть товарищей по несчастью и досыта насладился видом их страданий, пока дойдет очередь лечь под секиру палача. Зато осужденных на повешение не мучили подобным зрелищем, а просто вели пешком под конвоем.

Пираты спокойно сидели на дворе со скрученными за спиной руками и непокрытыми головами, изредка перекидываясь тихими словами.

Один Пей-Хо нервничал. Глаза его ввалились и лихорадочно блестели, лицо пожелтело, ввалились щеки. Казалось, что он болен. И вместо того чтобы держать голову прямо и гордо, как было на суде, он все время опускал ее на грудь. Видно было, что какая-то мучительная и неотвязная мысль сверлила ему мозг, потому что он весь задрожал, услыхав команду строиться. Правда, он сразу овладел собою и твердым шагом вышел из тюрьмы.

За воротами пиратов выстроили по два в ряд и окружили плотным кольцом конвоиров, и через полчаса они достигли лобного места.

Пять виселиц возвышались на взгорье, вознося в небо свои черные костяки.

Огромная толпа ожидала осужденных. Двойная цепь солдат с трудом сдерживала ее напор, а под виселицами суетился палач со своими помощниками.

Увидев пиратов, толпа на мгновение раздалась и встретила их кровожадным ревом.

Смеркалось. Вечерний бриз раскачивал намыленные и промасленные веревки с петлями на концах.

Толпа притихла, боясь пропустить мельчайшие подробности интересного зрелища. Пять пар пиратов были поставлены у подножия пяти виселиц.

Так как у Ру-Ми было только четыре помощника, казнь затянулась. Это были пять отдельных казней, или, вернее, драма в пяти актах, бесплатно демонстрировавшаяся для толпы великобританским правительством.

Пей-Хо очутился у последней виселицы справа. А казнь началась с левой виселицы, и то с небывалой медлительностью, вызывавшей ропот толпы.

Но вот повисли первые пираты. Толпа завыла от восторга. А Ру-Ми и его помощники медленно и спокойно продолжали свое дело. И через полчаса все десять осужденных хрипели и корчились.

Да, пора была кончать, потому что быстро темнело. Когда последний пират повис в петле — толпа быстро разошлась, и на месте казни остались только конвойные и палачи, обязанные продержать казненных полчаса в петле.

Ру-Ми и его помощники спокойно сидели на траве и ждали сигнала. Оставалось спустить трупы на землю и похоронить их в братской могиле, заготовленной накануне.

Это было страшное, фантастическое зрелище. Медные лица палачей были освещены факелами, а над ними — черные силуэты казненных. Ветер покачивал их на фоне догорающей багровой зари, заволакиваемой черными тучами. А внизу, под обрывом, шумело море…

Начальник караула с нетерпением поглядывал на часы, вовсе не желая оставаться дольше, чем это требовалось по уставу. Наконец он встал и скомандовал «по коням».

Всадники выстроились и скоро исчезли во мраке. Палач вскочил, приказал снимать трупы и бросился к виселице Пей-Хо. Осторожно спустил он его на землю. Труп тяжело и мягко ткнулся в траву. В это мгновение за ближайшими деревьями раздался заглушенный стук колес.

Помощники палача быстро снимали трупы.

— Ступайте за носилками, — крикнул Ру-Ми. — Живо!

Рабочие побежали к сторожке на другом конце лобного места.

Стемнело. Настала ночь, черная, беззвездная, точно природа помогала таинственному предприятию.

— Молодец! Ты честно сдержал свое слово, — произнес над ухом Ру-Ми невидимый голос.

Палач вздрогнул, обернулся. Пред ним стояли Перкинс и доктор Клифтон.

— Получай, — продолжал капитан. — Вот остальная сумма. Где Пей-Хо? Надо его скорей унести.

Засунув за пояс тяжелый кошелек, Ру-Ми подвел их к виселице, под которой лежал казненный атаман. Перкинс взял его за ноги, доктор — за плечи, и они быстро втащили его в деревенский фургон, которым правил сэр Артур. Сложили труп, быстро сели и погнали лошадей.

Вся эта процедура немного тревожила палача. Он проводил глазами фургон и быстро вернулся на место, поджидая помощников.

Таская трупы по одному и сваливая их в кучу на дне могилы, они так и не заметили, что один из трупов исчез.

Через час могила была зарыта, и на месте казни остались только сложенные в штабель брусья разобранных виселиц, на которых крепко спали утомленные палачи.

Глава IX. Допрос повешенного

Тем временем Перкинс и его друзья возвратились на дачу и уложили повешенного в биллиардной на широком диване. Клифтон озабоченно возился с ним, потом выпрямился — и довольная улыбка заиграла на его губах.

— Ну, что? — спросили в один голос его соотечественники.

— Великолепно. Ру-Ми почти его не попортил. Что за великолепный экземпляр! Вы только взгляните на этого молодца.

Бывший вождь пиратов действительно представлял собою великолепный образец человека желтой расы. Высокий, жилистый, крепко сложенный, он был создан для арены и амфитеатра.

Лежал он на спине, не подавая признаков жизни. Но черты его были менее искажены, чем обычно бывает с повешенными, и тело еще не приняло трупного оттенка. Видно было, что он мало страдал.

— Не разбудить ли Минга? — спросил сэр Артур, обращаясь к Перкинсу.

— А ведь, правда: я совершенно про него забыл, — воскликнул капитан и бросился в столовую.

Переваривая сытный обед, толстый мандарин храпел в кресле.

— Вставайте, дорогой председатель! — тормошил его Перкинс.

— А… Что… — мычал почтенный мандарин, с трудом раскрывая глаза. — Ах, это вы… Ну, что? Нашли?

— Кого?

— Конечно, Красного Паука.

— Да разве дело в этом?

— Ах, простите… Вы приехали с казни…

— Все готово, — перебил Перкинс. — Пожалуйте.

— Куда? Зачем?

— Разве вы забыли, что я купил у Ру-Ми тело Пей-Хо?

— Помню. Я даже спрашивал себя, зачем оно вам понадобилось.

— А вот сейчас узнаете. Он здесь.

— Как здесь? — подскочил Минг. — Вы привезли его сюда и думаете держать его рядом со столовой, где подают такие вкусные обеды?

И толстый председатель вскочил на ноги, как будто удивление превратило его в резиновый мяч.

— Совершенно верно, — повторил Перкинс. — Увидите, какой это чудесный экземпляр.

И с этими словами увлек мандарина в биллиардную.

Сэр Артур зажег люстры. Яркий свет падал на лицо казненного. Глаза его были закрыты. Рот сверкал оскалом зубов, белых и острых, как у хищника. Но лицо казалось спокойным и еще не застывшим в смерти. Только на шее ярко синела полоса от веревки и местами была разорвана кожа.

Минг подошел к дивану и с любопытством разглядывал того, кого сам отправил на виселицу.

Между тем доктор приготовил стакан с лекарством и вдруг вытащил из шеи пирата изогнутую серебряную трубочку и две пластинки, слегка видневшиеся в надрезах кожи под кадыком. Минг с любопытством следил за его движениями, собираясь спросить, что это значит. А доктор прижал пальцем ранку от трубки, похожую на прорезанную в вороте рубашки петлю, и при помощи сэра Артура приподнял и посадил казненного.

Вдруг Минг отшатнулся от дивана, испустив пронзительный крик, полный безумного нечеловеческого ужаса.

Пират приоткрыл глаза. Глубокий вздох приподнял его грудь. Остекленевший взгляд медленно обвел присутствующих. Когда он остановился на Минге, несчастный мандарин окончательно потерял голову и с воплем бросился бежать.

— Вы с ума сошли, — поймал его Перкинс за фалды.

— Он воскресает, — твердил мандарин, дрожа всем телом. — Он воскресает.

— Я думаю: стал бы я платить за него сто фунтов для того, чтобы похоронить.

Минг ничего не понимал, но покорно позволил подвести себя к дивану, где медленно оживал Пей-Хо.

Доктор заставил пирата выпить возбуждающий сердце напиток, потом наложил на рану странный инструмент, стянул ее края и забинтовал. Редкий опыт трахеотомии и ограждения от сжатия сонных артерий удался блестяще. Выздоровление пирата было делом двух-трех дней.

Но почтенный мандарин ничего не смыслил в европейской медицине и приписал колдовству все, что творилось у него на глазах.

— Так… значит, он не мертв, — беспомощно пробормотал он наконец.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил доктор пирата, не отвечая Мингу.

— Хорошо, — слабо, но отчетливо прошептал Пей-Хо.

Обалдевший мандарин не мог вымолвить ни слова.

Молча поднял он очи к небу и схватился за голову.

— Мы сдержали слово, — сказал Перкинс пирату. — Теперь и ты должен сдержать свою клятву и рассказать все, что знаешь, потому что тебя уж повесили и сняли из петли.

— Да, — ответил воскресший.

И странная улыбка мелькнула на его лице.

— Через двое суток ты будешь совершенно здоров. Мы затеваем экспедицию против Латронских островов, и ты будешь нашим лоцманом.

— Я исполню все, что клялся исполнить.

— А теперь скажи нам, кто предводитель пиратов после того, как тебя взяли в плен?

— Красный Паук.

Произнося это имя, пират до того разволновался, что доктору пришлось положить ему руку на плечо, чтоб он не делал резких движений.

— Какой Красный Паук? О чем он говорит? — встрепенулся Минг.

— Красный Паук, Чу, бывший мясник из Фун-Зи, — повторил Пей-Хо и устало закрыл глаза, измученный сильным волнением.

— Вы слышите, Перкинс, — воскликнул мандарин, так же внезапно переходя от страха к радости. — Вы слышите, мой друг, мой бесценный единственный друг!

— Ну конечно, — ответил капитан.

— Теперь мы знаем, где скрывается убийца. И он — предводитель этих подлецов пиратов, ваших врагов, а следовательно — и моих личных.

— Совершенно верно. Теперь вы, наконец, понимаете, что наша сделка с Ру-Ми была довольно выгодной. Остается арестовать убийцу — и вы спасены.

— Клянусь Буддой, это правда. Остается арестовать убийцу.

Но эти слова окатили его точно ушатом холодной воды и разом прекратили его излияния.

— А значит, — продолжал Перкинс, — чтобы добиться такого результата, одинаково нужного и вам и мне…

— Очень нужного, даже более нужного, чем вам, — перебил Минг со вздохом.

— …Вы должны воспользоваться всем вашим влиянием и всеми служебными связями. Оставим доктора с пациентом и перейдем в столовую. Я вам объясню, что вы должны теперь предпринять.

— Но он не умрет во второй раз, этот бедняга? — спросил толстый судья, бросая на Пей-Хо взгляды, полные самой трогательной заботливости.

— Этого не опасайтесь.

И, взяв его под руку, увел Минга в столовую.

— Итак, снова подытожим наши успехи, — сказал Перкинс, приказав подать Мингу коктейль, чтобы освежить его после всех пережитых волнений. — Мы узнали имя убийцы, и мы узнали, где он скрывается. Остается добиться у принца Конга разрешения арестовать его на Латронских островах. Нам не надо ни его военных судов, ни солдат. Пусть нам разрешат выступить самостоятельно. А за успех я ручаюсь. Таким образом мы сразу убьем двух зайцев: арестуем убийцу и раз навсегда очистим устье реки от пиратов. Если хотите, вы можете принять участие в этой экспедиции.

— Разумеется, — пробормотал Минг, не зная, шутит ли Перкинс или говорит серьезно.

— Отправляйтесь завтра на рассвете в Кантон. Воспользуйтесь приливом и попросите, чтобы вашу лодку взял на буксир пароход, идущий в Вампоа. Это ускорит ваше путешествие и даст вам возможность завтра же быть у принца Конга.

— Будет исполнено. Мы не можем терять ни минуты.

— Если так — ложитесь спать, а я еще раз навещу воскресшего из мертвых. Позвольте пожелать вам счастливого пути, потому что утром мы не увидимся. Я буду в английской фактории, как только наш будущий лоцман оправится от ран.

— Вы уж получше ухаживайте за этим милым Пей-Хо, — упрашивал Минг. — Но как все это необычайно! Повешенный оказывается живым. А этот черт мясник — гнуснейшим убийцей. Стоит мне узнать его имя, как оказывается, что он скрылся неведомо куда. Стоит узнать, где он скрывается, как оказывается, что туда нельзя сунуть носа. Ох, чувствует моя душа, что сегодня у меня снова будет бессонница.

И, пожав руку капитану, Минг со вздохами поплелся в отведенную для него комнату.

Глава X. Доклад принцу Конгу

Минг действительно разволновался. Все пережитое не давало ему уснуть.

Вскочил он на рассвете, но не уехал, не справившись о здоровье Пей-Хо. Он как будто боялся, что все случившееся — сон или галлюцинация.

Одевшись, он бросился в биллиардную и увидел, что повешенный спит сном праведника, а в кресле прикорнул дежуривший над ним доктор. Минг долго прислушивался к дыханию пирата и, воспрянув духом, отправился в порт.

Пароход, идущий в Вампоа, готовился отойти. Минг попросил капитана буксировать его до Кантона. Капитан услужливо согласился, потому что, несмотря на грозящие ему бамбуковые палки, Минг все же был очень важной особой. Из-за прилива пароход шел быстро, и в три часа Минг был у себя, в Хонане.

Переодевшись в роскошный костюм и приведя косу в порядок, он отправился во дворец.

Наместник не заставил себя ожидать. С улыбкой на устах и гордо поднятой головой вошел Минг в приемную, где две недели назад пришлось ему пережить неприятных четверть часа.

— Что нового, господин председатель? — встретил его наместник. — Разыскали ли вы, наконец, убийцу?

— Да, ваше высочество, — ответил Минг, кланяясь до земли.

— Очень рад за вас и за правосудие. А что это за личность?

— Бывший сосед мадам Лиу по городу Фун-Зи. Мясник по имени Чу.

— Вот видите, как я был прав, говоря, что надо начать поиски в этом направлении. Надеюсь, убийца уже арестован.

— Нет еще, ваше высочество. Арест его возможен только в том случае, если ваше высочество окажет правосудию свою могущественную помощь.

— Каким образом?

— Убийца исчез за два месяца до свадьбы Лиу-Сиу и скрывается на Латронских островах. Вы знаете, что моя власть не простирается туда.

Принц был поражен.

— На Латронских островах?

— Да, ваше высочество! Он — преемник Пей-Хо, пирата, повешенного вчера в Гонконге. Он стоит во главе «Водяной Лилии».

— О, это очень ценные сведения. Как вы их раздобыли?

Этот неожиданный вопрос смутил Минга, потому что он боялся раскрыть принцу свою дружбу с Перкинсом. Он скоро нашелся и бойко ответил:

— Я думал, что долг предписывает мне выжать у осужденных как можно больше сведений. С этой целью я съездил в Викторию, добился свидания с Пей-Хо и под угрозой обезглавить его добился от него тех сведений, которые я только что имел честь доложить вашему высочеству.

— Это ловко придумано и искупает вашу ошибку. Но я плохо себе представляю, чем могу я вам помочь в аресте убийцы.

— Уполномочив меня атаковать Латронские острова.

— Как? Вы желаете военной экспедиции? Но часть Латронского архипелага совершенно недоступна для судов. Кругом рифы, пороги, водовороты. И нет ни лоцманов, ни карты. А пираты ютятся именно на них. Мы уже пытались их захватить, но из этого ничего не вышло. Мы не знаем фарватера. Это раз. А кроме того, я получил секретные донесения, благодаря которым я не рискну ослабить гарнизон.

— Секретные донесения?

— Да. Повстанческая армия Тай-Пингов готовится к наступлению в южном направлении. Несомненно, она находится в контакте с «Водяной Лилией». А так как пираты менее опасны, чем повстанцы, я предпочитаю не дробить своих сил.

Минг притворно задумался.

— Что же делать, ваше высочество?

— Это уж ваше дело.

— Осмелюсь ли я высказать свое скромное мнение?

— Говорите.

— Вашему высочеству известно, что губернатор Гонконга враждебен пиратам. Пираты оскорбили британский флаг. Наше правительство представило Англии удовлетворение в виде казни десяти пиратов. Но это их не удовлетворило. Быть может, с разрешения вашего высочества губернатор взялся бы избавить нас от этого разбойничьего гнезда.

— Весьма вероятно. Но это дело весьма серьезное, над которым надо хорошенько подумать. Не в наших интересах вмешивать иностранцев в наши внутренние дела. А кроме того, вам важна не самая атака островов, а арест Чу. А для англичан он совершенно не интересен. Он может скрыться или быть убитым… И тогда ваша цель не будет достигнута, и вам придется…

— Да, ваше высочество, да. Я помню, — перебил Минг, которому совсем не хотелось, чтобы ему напоминали о некоторых неприятных вещах вроде бамбука. Но если бы такая экспедиция и состоялась — я твердо решил принять в ней личное участие вместе с надежнейшими агентами нашей полиции.

— Вы, — невольно вскрикнул наместник, знавший пресловутую храбрость Минга.

— Так точно, ваше высочество. Я сам, — по-военному вытянулся Минг.

— Это — другое дело. Что же, я подумаю. Уверены ли вы в том, что губернатор Гонконга согласится на подобную экспедицию?

— Вполне уверен, ваше высочество.

— Почем вы знаете?

— Должен признаться вашему высочеству. Вчера в Виктории английский капитан, которого я немного знаю, говорил при мне об этом. «Как жаль, — повторял он, — что его высочество не разрешает нам покончить с пиратами. Если бы мы взялись за это дело, от пиратов не осталось бы и следа».

— А как фамилия этого капитана?

Минг наморщил лоб, как бы с трудом припоминая.

— Беринс. Бертинг. Пертин… что-то в этом роде… Я плохо расслышал.

— Ах, это, верно, капитан Перкинс!

— Так точно, ваше высочество. Именно Перкинс. Капитан Перкинс.

Принц иронически усмехнулся.

— Знаю: капитан шхуны «Молния», пресловутый контрабандист и торговец опиумом.

— Как! Разве он контрабандист?

— А вы этого не знаете! Да вы раз двадцать подписывали ему пропуск, будучи таможенным мандарином.

— Может быть… А я и не припомню.

Принца взорвало:

— Господин председатель, вы так хорошо забыли Перкинса, что встречаетесь с ним каждый день, как друг и приятель. Ловкий он человек, что и говорить. Я могу не знать, какие интересы вас связывают, но полагаю, что лишь благодаря Перкинсу вы отыскали убийцу.

Это было сказано так прямо и резко, что Минг потерял всю свою самоуверенность и задрожал как осиновый лист. И лишь тогда, когда наместник заговорил спокойнее и мягче, у него немного отлегло от сердца.

— Впрочем, — продолжал принц, — вполне понятно, что вы хватались за соломинку. А значит, и сердиться на вас не приходится. Я, может быть, и соглашусь воспользоваться услугами Перкинса. Обстоятельства складываются таким образом, что я совершенно не собираюсь нарушать наши добрые отношения с Англией.

— Значит, я могу…

— Погодите. В вашем распоряжении целых двенадцать дней. А мне надо серьезно подумать.

— Слушаю-с. Буду ждать распоряжений вашего высочества.

— Да, пожалуйста. Я вас вызову, как только сочту необходимым.

И, приказав секретарю продолжать прерванную работу, принц отпустил толстого мандарина. Задыхаясь и с трудом перегибаясь, Минг отвесил поклон до земли и попятился к двери, отвешивая все новые и новые поклоны.

Очутившись на дворцовом крыльце, Минг гордо выпрямился и с наслаждением развалился на подушках паланкина, думая: «Кажется, я отверчусь от бамбуковых палок».

И приказал нести себя на дачу в Хонан, чтобы немного отдохнуть от всего пережитого.

Глава XI. Выступление пиратов

Пей-Хо прекрасно выспался и отдохнул. И на другое утро доктор сказал своим друзьям, что опасность миновала. Дело в том, что он боялся, как бы у Пей-Хо не произошло расстройства мозговой деятельности от внутреннего кровоизлияния при сильном сжатии мускулов шеи и расположенных там кровеносных сосудов.

Повешенный был поражен больше всех. Проснувшись, он ощупал себя с ног до головы, посмотрелся в зеркало. Он не мог поверить, как можно жить, провисев полчаса на виселице.

В тот же день он подробно ознакомил Перкинса с расположением Латронских островов, с численностью пиратов, их вооружением и структурой «Водяной Лилии», главная квартира которой была на острове Ванг-Му. А также повторил свое обещание быть лоцманом предполагаемой экспедиции.

Уверенный в помощи и преданности Пей-Хо, капитан не терял ни минуты. Оставив его с сэром Артуром, он отправился к губернатору поделиться этими драгоценными сведениями, не называя их источника. От себя Перкинс прибавил, что принц Конг, по-видимому, не станет препятствовать экспедиции, и предложил свои услуги, чтобы участвовать в ней.

Губернатор с радостью принял его предложение, потому что Перкинс считался лучшим моряком Дальнего Востока. Кроме того, его шхуна была прекрасно вооружена. В тот же вечер он назначил военный совет из морских и сухопутных офицеров, где решили начать действия, как только станет известно, что принц Конг согласен на экспедицию. Это было необходимо, чтобы не создавать конфликта с китайским правительством.

Довольный и веселый, вернулся Перкинс на дачу отдохнуть перед поездкой в Кантон. В Кантоне он думал поторопить Минга и рассчитаться по многим денежным делам с господином Лаутерсом.

Попросив сэра Артура подготовить «Молнию» к экспедиции, он распорядился перевести ее на рейд Лин-Тао, в нескольких милях от Гонконга, чтобы вовремя присоединиться к эскадре англичан.

Так прошло три дня. Пей-Хо выздоровел, и Перкинс взял его с собой в Кантон. Поселились, по обыкновению, в английской фактории, причем Пей-Хо жил в номере Перкинса и не выходил на улицу, а Перкинс разыскал Лаутерса и рассказал ему все, что произошло за последнюю неделю.

Но Лаутерс скептически покачал головой.

— Видите ли, друг мой, — объяснил часовщик, — все это было бы прекрасно, но я боюсь, что я слишком прав, не разделяя ваших восторгов.

— Что вы хотите сказать?

— Разве вы ничего не заметили?

— Я причалил к английской набережной и никого не видел.

— Вот то-то и есть. Если бы вы очутились в порту, вы бы заметили, как возбужден народ. А это не предвещает ничего доброго.

— Неужели они уже знают о наступлении революционеров?

— Вероятно. Слухи распространяются с быстротой телеграфа. Но вы прекрасно понимаете, что для китайских властей ужас, внушаемый наступлением Тай-Пингов, может быть предлогом, чтобы отдать нас на растерзание толпы.

Перкинс недоверчиво пожал плечами.

— Вы прекрасно знаете, что принц Конг — наш союзник.

— Но я знаю, что для завоевания народных симпатий он может разрешить разгромить европейский квартал, а потом с тысячами извинений рассчитается с нашим правительством и уплатит за все убытки.

— Что же вы намерены предпринять?

— Уехать завтра утром в Гонконг.

— И вы уже предупредили мадам Лаутерс?

— Да, отчасти. Я сказал, что мне надо съездить по делам в Гонконг, где меня могут задержать недели на две. Тогда она изъявила согласие ехать со мной.

— Великолепно. Едем на рассвете.

— Как! И вы с нами?

— Конечно. Я приехал повидаться с Мингом. Он, верно, на даче. К вечеру я возвращусь, и затем я к вашим услугам.

Лаутерс дружески обнял капитана.

— Дорогой мой Перкинс! Будь я один — я был бы спокойнее. Но у меня прелестная жена, согласившаяся разделить мою жизнь вдали от родины. Я не могу рисковать ее жизнью. Разве вы не знаете, что китайский закон воспрещает женам европейцев жить в Кантоне и других портовых городах? Благодаря личным симпатиям власти пока не придирались. Но в такую тревожную минуту каждый пустяк может вызвать серьезные осложнения.

— Да, вы правы. Бегу к Мингу. А вы укладывайтесь, чтобы ничто не задержало вас с женою.

С этими словами капитан поднялся к себе, забрал Пей-Хо и отправился на лодке в Хонан.

Пересекая рейд, Перкинс заметил царившее в порту волнение. Лаутерс верно угадал настроения. Гребцы Перкинса были индусы, и встречные китайцы-рыбаки не раз посылали им брань и угрозы.

Но Перкинса было трудно испугать. Он спокойно продолжал путь и скоро пристал к кокетливой пристани дачи Минга.

Мандарин встретил его с распростертыми объятиями. Вице-король загадочно молчал, поэтому он не мог сообщить ничего нового, но по-прежнему уверял, что принц смотрит на экспедицию доброжелательно. Минг прибавил, что губернатор Гонконга мог бы и не ждать, потому что правительство будет благодарно Англии за разгром пиратов — союзников повстанцев.

Впрочем, Минг был так заинтересован в десанте, что мнение его не могло быть беспристрастным. С глубоким ужасом видел он, как летит время и что до срока остается только восемь дней.

Перкинс был куда объективнее и хладнокровнее. Он не вполне полагался на Минга. Но он с присущей ему британской гордостью возмущался, что надо ждать разрешения китайских властей, чтобы сводить свои счеты с пиратами. Поэтому Мингу почти удалось его переубедить.

— А все-таки, — сказал Перкинс, прощаясь, — раз наша экспедиция не может состояться раньше чем через двое суток, я очень прошу вас послать мне нарочного с письмом, если будут новости из дворца или относительно наступления Тай-Пингов.

— Можете на меня положиться, — ответил Минг. — Как жаль, что я не могу участвовать в экспедиции. Но при теперешних обстоятельствах я не могу выехать из города. Служебные обязанности слишком связывают меня. Иначе бы…

Но тут неустрашимый председатель подавился собственным языком. Он узнал сидящего в лодке Пей-Хо. Слыша воинственные речи председателя, пират глянул на него с нескрываемой насмешкой, и под его взглядом Минг припомнил пережитые на даче Перкинса страхи.

— Здоровайтесь, — рассмеялся англичанин, видя, что судья и осужденный узнали друг друга. — Вы ведь старые друзья. А это — человек, вернувшийся из могилы.

— Неслыханно. Фантастично, — бормотал Минг, поднимая руки к небу. — О друг мой, если вы не привезете мне Чу живым или мертвым, это будет значить, что вы меня совсем не любите.

— Вы прекрасно знаете мои чувства к вам. Через пять дней я буду у него с визитом. Только не забудьте известить меня обо всех новостях.

И, распростившись с Мингом, Перкинс прыгнул в лодку.

У ворот фактории сидело двое нищих с необыкновенно отталкивающими физиономиями. Перкинс прошел мимо них, не обратив на них внимания. Но нищие внимательно посмотрели на него, и один из них спросил у другого:

— Уверен ли ты, что это — Перкинс?

— Уверен. Я знаю всю команду «Молнии» в лицо. Его помощник, Мортон, такая же собака, как и он сам. Верно, Перкинс завтра уезжает.

— Почему? С кем?

— С Лаутерсами. Лаутерс сегодня рассчитал прислугу и носильщиков.

Тем временем Перкинс отправился к Лаутерсу.

Мадам Лаутерс чутьем поняла, в чем дело, и принялась за упаковку. Перкинс ее немного успокоил, сказав, что едет вместе с ними, и скоро все разошлись по своим комнатам, чтобы получше выспаться и отдохнуть.

Перкинс вскочил на рассвете. Мадам Лаутерс переоделась в мужской костюм и вышла из фактории вместе с Перкинсом и Пей-Хо. За ними шел Лаутерс с лакеем-малайцем, на которого можно было вполне положиться.

Улица была совершенно пуста, и Перкинс был немало удивлен, когда к нему бросилось двое нищих, прося подаяния. Чтоб отвязаться от них, он бросил им несколько мелких монет. Нищие их подхватили, осыпая своих благодетелей бесконечными благословениями, и, отвешивая поклон за поклоном, довели их до самой таможни. Здесь наши путешественники должны были сесть в лодку.

Но на набережной их ждал неприятный сюрприз: джонка военного мандарина ошвартовалась у таможни. Беглецам пришлось пройти мимо на глазах всей команды, выгружавшей порох. Если бы кто-нибудь из китайских офицеров узнал в мадам Лаутерс женщину — положение могло бы стать трагическим. К счастью, они были слишком заняты и не обратили на них внимания. В туманной полумгле рассвета молодая женщина благополучно проскочила мимо, и десятью взмахами весел ялик очутился на середине реки.

Тогда один из нищих бросился в Хонанское предместье.

— Почему прислали ялик, а не моторную лодку? — спросил Перкинс у старшего из матросов.

— Мотор испорчен, — ответил тот. — Вчера мы проверяли его с мистером Мортоном, и все было в исправности, а сегодня бак оказался пробитым, а в карбюраторе — песок. А вахтенные ничего не заметили.

Перкинс не расспрашивал. Только тень пробежала по его лицу, он почуял что-то недоброе.

Шестивесельный ялик быстро летел вперед. На корме был натянут тент, под которым села полумертвая от страха мадам Лаутерс. Курс взяли на мыс острова Гугу, стараясь держаться подальше от уходящих в море рыбаков, и скоро свернули в рукав Макао, чтобы достигнуть Вампоа наиболее пустынными водами.

В дельте Жемчужной реки с сотнями рукавов и протоков плавание очень затруднено. Это — своего рода озеро, с рассыпанным на нем лабиринтом островов и скал. На каждом шагу — рифы, пороги, или искусственные заграждения, воздвигнутые либо военными властями для защиты от иностранных судов, либо прибрежными жителями — от пиратов.

Перкинс сотни раз ездил по этим лабиринтам в обществе толстого Минга, но это было уже давно и без карты. А фарватер часто меняется. Пришлось положиться на компас, чутье и опыт моряка, часто спрашивая совета у Пей-Хо, чтобы не заблудиться.

Все это сильно задерживало. Перкинс правил, а Лаутерс сидел возле жены. Она совершенно успокоилась, перешла на корму и любовалась, откинув занавески, нежно-опаловым рассветом и живописной рекой.

Ялик держался подальше от левого берега и элегантных дач острова Хонана. Заметив дачу Минга, Перкинс невольно рассмеялся и весело рассказал друзьям, какой ужас пережил злосчастный мандарин при воскрешении Пей-Хо.

Как вдруг из-за острова Сэпойса вылетела быстроходная лодка и помчалась вслед за яликом.

Перкинс вскочил на скамейку, силясь разглядеть незнакомое судно. И вдруг ему показалось, что на носу стоит человек и размахивает чем-то белым.

Он приказал поднять весла, чтобы придержать ялик. А сам продолжал стоять под парусом, слегка раздуваемым ветром. Лодка быстро приближалась. Теперь ее можно было разглядеть в деталях. Это была шлюпка английского типа, но с неумелыми гребцами-китайцами. Ялик Перкинса, конечно, обогнал бы ее, если бы она показалась ему подозрительной. На носу стоял китаец в костюме грузчика и размахивал письмом. Думая, что Минг послал за ним вдогонку, Перкинс приказал задержать ялик.

Течение слегка сносило ялик. Он обогнул мыс Тюфнелль и вошел в совершенно пустынный проток, как вдруг китайская шлюпка стала быстро его нагонять. Чтобы избегнуть столкновения, Перкинс велел свернуть, а Лаутерс стал у борта, собираясь поймать письмо, когда шлюпка пройдет мимо.

Но китайский кормчий резко повернул свое судно — и обе лодки столкнулись с необыкновенной силой. И в то же мгновение Лаутерс упал. Стараясь поймать притворно протянутое письмо, он получил удар копья в грудь, и десяток вооруженных пиратов вскочили со дна лодки, где они лежали, прикрытые циновками.

Шестеро англичан очутились лицом к лицу с двенадцатью пиратами. Течение несло их по пустынному протоку между островами Харро и островом Эддингтоном. На помощь здесь нечего было рассчитывать.

Опасность вернула Перкинсу обычное хладнокровие. Он прежде всего выхватил браунинг и опорожнил целую обойму, целясь в компактную массу пиратов.

От толчка лодки на мгновение отскочили друг от друга, и убийца Лаутерса упал в реку. Вынырнув, он схватился за руль ялика, стараясь вывернуть его, как вдруг Пей-Хо ударил его по голове тяжелым набалдашником от штанги. Пират исчез, оставив на поверхности широкое кровяное пятно.

Теперь нос китайской лодки упирался в корму ялика.

Мадам Лаутерс с воплем бросилась к мужу, стараясь остановить хлеставшую из раны кровь.

— Вперед, братцы! Смелее! — кричал Перкинс, словом и жестом ободряя матросов.

Но малабарцы буквально остолбенели от неожиданности, и Перкинс понял, что он погиб. Как вдруг пираты испустили крик ужаса, и их судно внезапно осталось на месте, как бы прикованное к невидимому причалу.

— Атаман. Наш атаман! — взвыл от ужаса кормчий пиратов.

Действительно, Пей-Хо поднялся во весь свой гигантский рост, и те, кем он так часто предводительствовал, его узнали.

Охваченные суеверным ужасом при виде человека, на казни которого они присутствовали, пираты вообразили, что это — ужасное колдовство, и буквально окаменели от ужаса. Это спасло англичан.

От страха кормчий пиратов уронил рулевое весло. Шлюпка пошла по течению и застряла в запруде, по которой мог пройти только мелкосидящий ялик. Чтобы сняться с места, пиратам пришлось бы потратить не менее часа. Крик злобы и отчаяния вырвался из их уст.

— На весла! — скомандовал Перкинс.

Матросы бросились по местам, закинули весла и налегли на них изо всех сил. Ялик дрогнул и помчался быстро и легко.

— А тебе — спасибо, — продолжал капитан, протягивая руку Пей-Хо. — Без тебя мы бы погибли. Увидишь, помнит ли услугу англичанин. Садись на руль.

— Вы тоже спасли мне жизнь, — просто ответил разбойник, — но я еще не расквитался с вами. Я сдержу свое слово до конца.

И, сев у руля, взял курс на проток Эллиот, идущий прямо к Вампоа.

Тогда Перкинс вспомнил о раненом. Рана была ужасная. Копье попало в грудь между четвертым и пятым ребрами, что не могло не угрожать жизни Лаутерса.

Мадам Лаутерс обезумела от горя. Без слов, без слез держала она на коленях голову мужа, не приходившего в сознание.

Как все моряки, Перкинс немного знал хирургию. Он старательно перевязал рану, силясь не показать, как мало надежд на спасение Лаутерса.

Ялик быстро шел вперед. Глубокая тишина знойных дней обвеяла реку. И только к плеску весел примешивалось тяжелое дыхание выбивающихся из сил гребцов.

Вот засинели пышные сады острова Французов. Выступила из синевы роскошная растительность берегов, кокетливо драпируя своею зыбью далекие откосы берегов. Со свистом проносились над водою пестрые стаи птиц. И вся природа приветствовала день, оттеняя своею радостью темное горе человека.

Перкинс не отрывался от морского бинокля, напряженно исследуя каждую извилину реки и ежеминутно ожидая нового нападения.

Без новых приключений достигли они деревни Дорфер, на северной оконечности острова Французов. Перкинс хотел остановиться, дать отдохнуть своим гребцам, но, взглянув на раненого, он понял, что надо спешить.

Лаутерс не подавал признаков жизни. Жена замерла над ним, не отрываясь от его побледневшего лица.

Скоро ялик обогнул мыс Бернарда и вошел в рейд Вампоа.

Перкинс велел пристать к трехмачтовому бригу «Британия», прося капитана прислать судового врача. Но было поздно: жизнь Лаутерса оборвалась…

Только теперь мадам Лаутерс очнулась от оцепенения. Она упрекала себя в смерти мужа и ни за что не соглашалась расстаться с его телом. Пришлось оторвать ее силой и дать ей честное слово, что тело не будет опущено в море, а похоронено в Гонконге.

Перкинс с трудом уговорил ее подняться на борт «Британии», чтобы дать гребцам отдохнуть и в тот же день идти к Лин-Тину. Он не хотел ночевать в Вампоа, понимая, что нападение пиратов тесно связано с его планами: пираты хотели его уничтожить, а потому надо было взять инициативу в свои руки и как можно скорее выступить против Латронских островов.

Глава XII. Месть Красного Паука

Рейд Вампоа находится в двадцати милях от устья Жемчужной реки, немного выше форта Бокка-Тигрис.

Состоит он из нескольких островов, разделенных протоками в виде креста, где каждая национальность имеет особую якорную стоянку. Это своего рода аванпорт перед Кантоном, которого не может миновать ни одно европейское судно.

Вновь приезжающих особенно поражает отсутствие здесь города и торговли на берегу. Зато все старые пароходы превращаются здесь в плавучие магазины и торговые конторы. Были и паромы на понтонах, превращенные в плавучие базары. Покупатели подъезжают в лодках к узеньким трапам, над которыми красуются вывески с именем портного, сапожника или торговца съестными продуктами. Борты таких плавучих магазинов утыканы осколками камней и стекла, чтобы внушить ворам должное уважение к чужой собственности.

Благодаря такому устройству каждый сапожник или портной мог при первой тревожной вести поднять якорь и перебраться в более безопасное место.

Самое селение Вампоа состоит из одной узкой улицы длиною в треть километра. Все дома, или, вернее, хижины, построены на сваях с зыбкими скользкими лесенками, по которым небезопасно карабкаться. Впрочем, в Вампоа ютятся бедняки — прачки, мясники, рыболовы и служащие плавучих магазинов. Ни один европеец не рискнул бы заночевать в этом поселке преступников.

Подъезжая к рейду, Перкинс и здесь заметил необычайное волнение. Слух о наступлении революционных отрядов Тай-Пингов донесся и сюда. И европейцы боялись, что у вице-короля не будет сил и возможности защитить их от погрома. Поэтому торговые баржи и пароходы готовились к отходу или самозащите, а плавучие магазины уже отчалили и спустились к мысу Альцеста, чтобы по первому тревожному сигналу идти к Гонконгу.

Китайская эскадра ночью прошла мимо рейда, направляясь к фортам. Народ, еще вчера приниженно-низкопоклонный, внезапно стал дерзким и открыто враждебным. В воздухе пахло восстанием.

Узнав о нападении на Перкинса, англичане поняли, что это случилось не без ведома и благословения китайских властей. Сам Перкинс думал иначе, но благоразумно промолчал, только поторопился в Лин-Тин, чтобы засветло перевести «Молнию» на рейд Лин-Тао, а тело Лаутерса — в Гонконг.

Сменили гребцов, и ялик двинулся дальше.

Покойник лежал под тентом, завернутый в британский флаг. Мадам Лаутерс плакала и молилась над ним. Пей-Хо был на руле. А капитан внимательно осматривал берега, не отрываясь от бинокля.

Миновали форт Бокка-Тигрис и в пять часов пристали к «Молнии» у Лин-Тина. Быстрое течение помогло гребцам покрыть сорок миль в течение восьми часов.

Шхуна Перкинса казалась необыкновенно стройной и элегантной. С распущенными парусами она напоминала белоснежного альбатроса. Паруса покрывали мачты сверху донизу. Острый, как у парохода, нос заканчивался бушпортом. От слегка выгнутого гафеля шли, расходясь лучами, кливера. Снаружи «Молния» была совершенно черной, от медной обшивки до сверкающей киноварью ватерлинии. Мачты были тщательно просмолены красной еловой смолой и казались сделанными из красного дерева. Вооружение «Молнии» состояло из двух двенадцатисантиметровых орудий, стоящих на заднем мостике. Они выглядывали из-под чехлов, точно две кокетки со своего балкона. На носу вытянуло хобот длинное дуло тяжелого орудия, а полдюжины легких орудий были разбросаны по бортам.

У «Молнии» не было ни бака, ни капитанского мостика. Ровная, как зеркало, палуба тянулась от носа до кормы, и от этого шхуна казалась еще длиннее. На корме стояли широкие, как диваны, низкие ящики с флагами, компасами и штурвальными принадлежностями. Тент покрывал весь спардек.

Видно было, что Перкинс часто жертвовал полезным для приятного, но он успел разбогатеть и путешествовал почти как любитель. Только середина трюма предназначалась для груза. Все остальное было в распоряжении офицеров и команды. Перкинс создал роскошную плавучую дачу, полную удобств и комфорта.

Экипаж состоял из тридцати мускулистых малабарцев и трех европейцев: Мортона, его помощника лейтенанта Джемса и боцмана Хейгавда.

Уговорив мадам Лаутерс сесть на «Молнию», капитан поднял якорь, а ялик с телом Лаутерса взял на буксир.

Солнце только что скрылось за мысом Макао, когда бросили якорь в бухте Ламма, в пяти милях от Виктории. Занятый маневрированием, капитан не заметил дюжины туземных лодок, идущих против течения и свернувших к восточной оконечности острова.

Перкинс твердо решил сегодня же добраться до Гонконга. Во-первых, он хотел немедленно похоронить Лаутерса. Во-вторых, заявить английским властям о сделанном на него нападении. Наконец, имея слишком важные сведения об отношении населения к иностранцам, застрявшим в Кантоне, он считал своим долгом осведомить об этом колонию, чтобы помочь им эвакуироваться.

Поэтому, снова сменив гребцов, он велел убрать тент и сел в ялик с мадам Лаутерс, телом ее мужа, сэром Артуром и Пей-Хо. Пей-Хо был ему необходим как лоцман, как решающий аргумент в глазах губернатора. «Молния» осталась на якоре под командой верного Мортона.

Стало быстро темнеть. Но Перкинс прекрасно знал дорогу. Пользуясь вечерним бризом, он поднял парус и взял курс на Викторию.

Грациозное суденышко легко скользило по течению и через час должно было быть в Гонконге, как вдруг при повороте в пролив, отделяющий остров Грин от английской колонии, с моря налетел шквал. Это было так неожиданно, что не успели отдать паруса — и мачта сломалась.

Капитан скомандовал сесть на весла, но, завертевшись на месте, ялик так закачался, что четыре весла упали в воду. Матросы взялись за оставшиеся и усердно налегли на них. Пока все это происходило, ялик сошел с пути, и по нарастающему шуму прибоя и растущим волнам контрабандист понял, что течение мчит его на скалы острова Ламмы.

Новый толчок. Руль сломался о подводный камень. Ялик завертелся и помчался по воле волн.

— Мы погибли, — хладнокровно сказал Перкинс. — Сэр Артур, я берусь спасти эту женщину. Плывите к берегу. А ты, Пей-Хо, постарайся спасти тело убитого. Мужайтесь, друзья мои!

Они не успели ответить. Ялик напоролся на камни, и в пробоину хлынула вода.

Пей-Хо доплыл до берега вместе с сэром Артуром. Положив на мель тело Лаутерса, он помог Перкинсу добраться до земли. Мадам Лаутерс была без сознания, и ее положили рядом с покойником. Двое матросов тоже выплыли на ту же мель, но капитан надеялся, что спаслись и все остальные, как великолепные пловцы. Поэтому он благодарил судьбу, что все обошлось испугом и потерей ялика. Надо было только выбраться отсюда.

Мель, на которой очутились спасенные, была крохотным песчаным пляжем в десять шагов шириной в изломе совершенно отвесных скал, окружавших его недоступной стеной.

Ночь была темная, безлунная. Как всегда во время шквалов, тяжелые тучи то и дело заволакивали небо. Но проносились они быстро, и небо снова сияло несметными созвездиями. При свете звезд Перкинс мог различить в двух милях от места крушения силуэт качающейся на якоре «Молнии».

Вдруг ему показалось, что к реву волн примешивается треск перестрелки. Он прислушался и задрожал от ужаса. Стреляли со стороны «Молнии». Крик бессильной злобы сорвался с его уст. На шхуну напали пираты, и он не мог прийти ей на помощь. Перкинс оглянулся, ища расселин, чтоб взобраться на скалы. Но один из матросов уже пробовал подняться и свалился с двадцатифутовой высоты.

Сильный и хладнокровный, капитан все-таки упал духом. Чувство собственного бессилия его скосило. Он не мог выбраться с этого крохотного кусочка земли, где они должны были терпеливо ждать спасения. Да и заметят ли их? Бывают ли здесь рыболовы? А может быть, помощь придет тогда, когда уж будет поздно. Быть может, прилив покрывает отмель, и этот крохотный приют исчезнет под волнами. Ему все казалось, что мель суживается, что море тесней и тесней ее окружает.

Полный отчаяния, он считал выстрелы, как вдруг громко вскрикнул. Невдалеке послышался стук весел.

— Сюда! Сюда! Спасите! — кричал он что было сил.

Сэр Артур и матросы тоже стали кричать, и скоро Перкинс заметил лодку, огибающую скалы. Крик долетел до гребцов, и лодка стала маневрировать, чтобы не напороться на рифы.

Перкинс стоял по пояс в воде и указывал на подводные камни. Плоскодонная китайская лодка благополучно скользила по рифам. Еще десять ударов весел — и они будут спасены.

Перкинс подбодрял гребцов, прося сэра Артура взять мадам Лаутерс на руки, если ей трудно встать. Лодка шла вперед кормою и была в двух метрах от берега. Перкинс схватился за корму, чтобы помочь мадам Лаутерс.

— Так это ты, собака, — воскликнул вдруг кормчий. — Ты смеешь спасать Лиу-Сиу! Вот тебе ответ Красного Паука!

И, выхватив из-за пояса револьвер, Чу выстрелил в голову англичанина. Но из-за качки разбойник плохо прицелился. Перкинс отскочил, и пуля лишь оцарапала ему лоб.

Чу прицелился снова. На этот раз он не мог промахнуться, как вдруг лодка под ним резко качнулась, зачерпнула волну и перевернулась. Это Пей-Хо вцепился в ее борт.

Настала минута необычайного напряжения. Перкинс вооружился всплывшим веслом, готовясь размозжить первую показавшуюся из воды голову. Мадам Лаутерс с воплями цеплялась за сэра Артура, мешая ему обороняться. И вдруг выглянула луна, осветив все детали этого единоборства.

Бой возле «Молнии» усиливался. Загромыхали орудия.

Две-три головы разом показались над водою. Руки Перкинса со страшной силой наносили удары. Череп треснул, и пират исчез под водой. Но двое других выскочили на сушу на противоположном конце мели и бросились к скалам. Прижавшись к их стене, они готовились к отчаянному сопротивлению. Один из них был Чу.

— Теперь ты от меня не уйдешь, — воскликнул англичанин, размахивая тяжелым брусом, выловленным в море.

Чу расхохотался. Прилив залил половину мели, но глубокая впадина, полная воды, разделяла европейцев и пиратов. А убийца Линга вытащил из-за пояса длинный малайский кинжал и собирался прыгнуть на Перкинса.

«Черт возьми, — подумал англичанин, — сама природа против нас».

Вдруг яркий свет сверкнул на горизонте. И Перкинс чуть не обезумел: в глубоком мраке Ламайского рейда яркое пламя охватило снасти «Молнии».

Мадам Лаутерс вырвалась из рук сэра Артура и, бледная, с воспаленными глазами, протягивала руки к огненным ящерицам, ползущим по мачтам шхуны.

— А что, английская собака, — издевался мясник с перекосившимся от радости лицом, — видишь, каково вмешиваться в дела пиратов. Несмотря на все твои клятвы, Лиу-Сиу повесят. А через час прилив поднимется на десять футов, и все вы утонете, как слепые щенки.

Действительно, волны росли. Приют спасенных все суживался, а стрельба на рейде все усиливалась. «Молния» пылала огромным костром.

— Ага, — издевался Чу. — Будешь знать, как впутываться в дела «Водяной Лилии». Видишь, как горит твоя шхуна.

Контрабандист не отвечал. Вдруг он вскрикнул от радости: быстро и по-военному выдержанные удары весел раздались возле мели. Это шли из Гонконга на выручку «Молнии».

И Чу узнал этот стук.

Перкинс и сэр Артур звали на помощь. С моря ответили. Одна из шлюпок пошла к берегу, а другие продолжали путь.

Уровень воды настолько поднялся, что рифов можно было не бояться. Только несколько прибрежных камней отделяло шлюпку от мели. Сэр Артур стоял с мадам Лаутерс у самой воды, а приободрившийся капитан указывал англичанам, где лучше причалить. Вдруг Чу перемахнул через впадину и с поднятым кинжалом очутился за спиной капитана.

Красный Паук не хотел выпустить добычи.

Перкинс понял, что погиб, но и на этот раз его спас Пей-Хо. Он схватил Чу поперек туловища, приподнял его и старался швырнуть в море. Но разбойник был слишком крепок. Он тоже вцепился в Пей-Хо — и оба покатились в море. Волны сомкнулись над ними, затем оба пирата вынырнули в нескольких метрах от скал.

Прошли долгие мгновения. Пучина стала ареной кровавой борьбы, потому что когда шлюпка подъехала в надежде спасти Пей-Хо, верный пират на мгновение мелькнул на поверхности воды и снова пошел ко дну. Перкинс бросился в воду и вытащил его. Грудь Пей-Хо была распорота кинжалом. Из раны сочилась кровь.

— Вот мы и расквитались, — через силу прошептал пират, — не придется мне быть вашим лоцманом. Но у «Водяной Лилии» больше нет вождя.

Это были его последние слова.

Перкинс перенес его в шлюпку, где сидела мадам Лаутерс. Тело ее мужа смыли волны. Гребцы налегли на весла.

Через полчаса снова пристали к «Молнии». Нападение было отбито благодаря беззаветной храбрости Мортона. Около двенадцати матросов выбыло из строя. Но обгоревшая палуба и погибшие снасти не позволяли судну оставаться в море. Перкинс решил отвести его в доки Виктории.

Дождались рассвета. На заре отправились на поиски тела Лаутерса. Труп нашли в расселине двух скал, совершенно разбитый бурунами.

Глава XIII. Накануне казни

Узнав о новом оскорблении, нанесенном пиратами английскому флагу, губернатор Гонконга решил покончить с такими унизительными для британской гордости издевательствами. Он немедленно делегировал в Кантон своего личного адъютанта сэра Вильяма Маури, не столько для того, чтобы добиться у наместника разрешения высадить десант на Латронских островах, сколько просто сообщить ему о предстоящей операции. Одновременно он приказал двум канонеркам, «Ифигении» и «Андромахе», подняться по реке до форта Бокка-Тигрис и быть готовыми форсировать проход, не разрешая китайской эскадре спускаться к устью.

Сэру Вильяму Маури было поручено предупредить капитана английского стационера на рейде Вампоа, чтобы в случае осложнений он тотчас потребовал по радио помощи у канонерок.

Затем губернатор созвал военный совет и поручил капитану первого ранга Джону Стэнли организовать экспедицию против пиратов. На этот раз дело шло не о случайном десанте, как в предыдущем году, когда англичане знали, где находится главная квартира пиратов. Шла речь о захвате острова Ванг-Му.

В тот же день вся колония демонстративно участвовала в похоронах убитого пиратами Лаутерса.

Отдав последний долг покойному другу, Перкинс вспомнил о Минге. Для него было делом чести сообщить ему о драме, разыгравшейся на пляже у острова Ламмы, хотя он прекрасно понимал, что для Минга смерть Чу и Пей-Хо будет ужасным ударом.

Он написал ему подробное письмо и для скорости отослал его через китайского купца, едущего в Кантон. Заканчивал он такими словами:

«Вы видите, что я сделал все от меня зависящее, чтобы сдержать свое слово. Если бы я мог найти тело убийцы Линга — я бы прислал его вам. Но море не отдало нам его трупа.

Я все же надеюсь, что наместник освободит вас от ужасного и унизительного наказания, поняв, что вы не могли захватить преступника. Мне кажется, что он вам только пригрозил — для возбуждения служебного рвения, — не больше.

Но особенно больно мне за невинно осужденных — за эту несчастную женщину, которую мне так хотелось спасти. Я знаю, что принц Конг уверен в ее невиновности, но боюсь, что он не решится взять на себя отмену приговора, утвержденного богдыханом.

Что касается нарастающего конфликта между Англией и китайским правительством, то для предупреждения войны наместник должен, прежде всего, согласиться на атаку притона пиратов. Иначе он ничем не убедит нас, что пираты действуют не с его ведома и одобрения. Если он действительно такой тонкий политик, как говорят, он поймет, что дело это одинаково выгодно и нам, и вам.

Поэтому я надеюсь, что через несколько дней смогу лично пожать вашу руку и полакомиться у вас, мой друг, одним из великолепных паштетов, что так удаются вашему повару.

Преданный вам Перкинс».

Письмо это попало к Мингу ровно через сутки после его возвращения в Гонконг. Ждал он совершенно иных известий и так расстроился, что не мог дочитать его до конца. Ему казалось, что свет потух в его глазах. И он упал в кресло в припадке безысходного отчаяния.

— Что делать? Что предпринять? — бормотал он с совершенно обалдевшим видом. — Этот глупый Перкинс воображает, что принц меня помилует. О, он плохо знает его характер. Он жалеет эту бабу и этого блаженного идиота И-Тэ. А я-то… Проклятый Чу! Не все ли ему было равно — умереть на площади или утонуть, как собака?! Клянусь Буддой, я погиб. Сто бамбуковых…

И, не договорив, почтенный председатель разрыдался.

Так провел он конец дня и, наконец, разбитый от волнений и слез, решил лечь спать, но сон его тревожили ужасные кошмары: то ему мерещилось, что вокруг его постели мчатся в головокружительном хороводе все герои этой ужасной истории — Чу, И-Тэ, Лиу-Сиу, мадам Лаутерс, Перкинс, Пей-Хо, Санг, принц Конг и палач Ру-Ми; то ему казалось, что палач преследует с бамбуковой палкой огромного красного паука, но вместо паука палка падает на спину несчастного мандарина. Наконец, видел он самого себя в гробу, возле которого стояли его заплаканные слуги.

Но настал день, а с ним рассеялись кошмары. Минг немного приободрился и стал думать, что предпринять. Просить аудиенции у принца он побоялся и соблаговолил вспомнить о существовании мадам Лиу, чтобы таким путем узнать о настроении наместника. Для скорости он послал за ней собственный паланкин.

Мать Лиу-Сиу тотчас явилась на зов, думая, что дочь ее наконец спасена. Когда же Минг с печальной и кислой миной сообщил ей, что все надежды потеряны, она молча направилась к выходу, бледная и дрожащая.

— Как! — воскликнул мандарин, преграждая ей путь. — Вы уходите? Разве у вас нет ни планов, ни проектов?

— Пойду брошусь в ноги принцу Конгу, — горько ответила она. — А если он не сжалится над моим несчастным ребенком — пойду с ней в тюрьму и постараюсь подготовить к смерти.

— А как же я, сударыня? Я?

— Да простит вас небо, господин председатель!

Больше он ее не задерживал. И мадам Лиу оставила дом мандарина.

— Да простит мне небо! — бормотал Минг, провожая ее глазами. — Да простит мне небо! Пусть так. Но в настоящий момент я бы предпочитал, чтобы простил меня наместник. Попробую сделать еще попытку.

И оглушительно заколотил в гонг. Сбежались перепуганные слуги, понимая, что мандарин взволнован. Минг приказал подать паланкин.

Он отправился прямо во дворец, почтительно прося аудиенции. Но принц его не принял и передал через дежурного офицера, что все и так ему известно и что решение его неизменно, особенно в связи с тем, что он считает Минга виновником конфликта с англичанами.

Для принца было ясно, что, если бы Минг не приговорил к смерти заведомо невинных людей, капитан Перкинс не подумал бы за них заступаться, а следовательно, не стал бы объектом ненависти Чу. Господин Лаутерс не был бы убит. «Молния» спокойно стояла бы на якоре у Лин-Тина, и никто не стал бы ее поджигать. Губернатор Гонконга не прислал бы ему грозного ультиматума, и две английские канонерки не стояли бы против форта Бокка-Тигрис с наведенными на него орудиями.

— Его высочество требует от вас честного слова, — продолжал адъютант, — что вы не покинете города без разрешения принца и будете день и ночь в его распоряжении.

Минг пришел в ужас. Его обвиняли в массе преступлений, из которых самое незначительное могло отправить его на виселицу. В отчаянии пообещал он все, что от него требовалось, и, опустив голову, возвратился на дачу.

Мадам Лиу тоже отказали в аудиенции, и она отправилась к дочери, разбитая отчаянием.

Несмотря на внешнюю выдержку матери, Лиу-Сиу чутьем угадала, что все надежды потеряны. Но осужденная дрожала не за свою судьбу. Она подала матери пример твердости духа и только просила об одном — в последний раз повидаться с И-Тэ. Пропуск им дали беспрепятственно, и она отправилась к нему в больницу.

Взглянув на лица входящих, И-Тэ понял, что они собираются ему сообщить неприятные новости. Он схватил Лиу-Сиу за руку и, целуя ее, сказал:

— Не плачь, моя любимая! Смерть не страшна тому, кто честно прожил жизнь. А для нас она будет вечным освобождением.

И целый час повторял ей нежные, ласковые успокаивающие слова. Бодрость и тишина подбодрили Лиу-Сиу. И, когда они прощались, она прошептала ему в последнем долгом поцелуе:

— До скорой встречи и навеки.

Глава XIV. В плавучих садах наслаждений

Тем временем в душе Минга произошла странная перемена. Почувствовав, что опасность неотвратима, он понемногу успокоился и даже почувствовал себя бодрее. Нелегко ему было примириться. Но он призвал на помощь свою гордость и уверил самого себя в том, что в роковую минуту будет образцом терпения и мужественной твердости. Не зная, выживет ли он под палками, Минг на всякий случай стал приводить в порядок свои дела. На это ушло несколько дней. Накануне казни он написал Перкинсу прощальное письмо, расцеловался с женой; или, вернее, с женами, потому что Минг недаром знал законы и широко пользовался вышедшим из употребления, но еще не отмененным правом многоженства. Затем сел в гондолу, развалился на подушках и подумал: «Ладно. Пусть отсчитают мне сто бамбуковых палок, но до этой отвратительной операции надо пожить всласть, как подобает порядочному китайцу, не боящемуся ни палок, ни палачей».

Гребцы, видимо, знали, что грозит почтенному мандарину, потому что за последние дни стали дерзкими и неаккуратными. Но на этот раз они дружно налегли на весла, и лодка полетела к длинному ряду пестрых огней, причудливо отражающихся в сонной реке.

И через несколько мгновений Минг вошел в один из наряднейших плавучих домов, называемых садами наслаждений.

Это были элегантные постройки на понтонах с раззолоченными фасадами, украшенными эмблемами всех источников наслаждений. Плоские кровли их превращены в роскошные террасы-цветники, от которых и пошло название садов наслаждений, или барок цветов.

Передние фасады их окружены террасами, куда выходят подышать речной свежестью. Тысячи фонариков самых пестрых и причудливых рисунков превращают их в жилища каких-то фантастических существ.

Из открытых окон льются веселые звуки музыки и серебристый смех женщин, повторяемый далеким эхом. Яркие струи света дрожат и переливаются в волнах, бросая фантастические тени на черные массы спящих судов.

Льются волны ароматов, сливаясь с дымом опиума, и в резных рамах окон мелькают пестро одетые женщины, преследуемые потешными кавалерами с длинными косами и веерами. Казалось, что это замки «Тысячи и одной ночи».

По-видимому, почтенный председатель бывал здесь часто. Лодка его уверенно скользила по знакомым лабиринтам среди судов и, по молчаливому знаку мандарина, свернула к одной из нарядных террас.

Минг приказал гребцам ждать его на реке до рассвета. Если же к тому времени он не вернется — подъехать к террасе, забрать его и отвезти в Хонан. Распорядившись таким образом, он поднялся по ступенькам и откинул циновку, закрывающую вход.

Это было широкое строение в тридцать метров длиной, убранное с необычайной роскошью. Первая комната была общим залом. Здесь завсегдатаи останавливались выпить чашечку ароматного чаю и выбрать то удовольствие, которое было им по душе. Широкая лестница вела на второй этаж с роскошными гостиными и игорными залами.

За игорными столами было шумно и людно. Звенели слитки и монеты. Но Минг не любил игр. Он сделал жест. Подбежал услужливый хозяин. Минг что-то шепнул ему — и оба исчезли в боковом коридоре.

Вдоль этого коридора тянулось с полдюжины мелких каюток, вся меблировка которых состояла из низкой широкой кровати и лакированного столика со всеми принадлежностями для курения опиума.

Стены каюток были обтянуты циновками, поддерживающими в них приятную прохладу. Затененные абажурами фонарики озаряли их мягким светом. Здесь богатые клиенты предавались чарам волшебного наркоза.

Минг вошел в одну из кают, с наслаждением вытянулся на мягком ложе и с видом знатока стал приготавливать первую трубку.

Видя, с каким наслаждением предается он курению, никто не мог бы подумать, какая неприятность ожидает почтенного мандарина. Ибо опиум не курят, как табак. Истинный любитель подставляет огню лампы густую каплю макового молока, которая должна загустеть и стать душистой лепешечкой, доставляющей ему волшебные сны.

Минг долго вертел между пальцами длинную стальную булавку, на кончике которой потрескивал драгоценный шарик, потом, решив, что опиум достаточно загустел, осторожно сунул его в конец трубки и, откинувшись на подушку, затянулся горьким дымом.

За первой трубкой последовала вторая, потом третья и четвертая. Но перерывы между трубками все удлинялись, потому что Минг постепенно пьянел от сладкого яда, не только от трубки, но и от пропитанного дымом воздуха каютки.

Флегматичный характер спасал Минга от буйного бреда, что бывает у нервных людей. Пережив все блаженные ощущения, которых он искал, грезя тончайшими кушаньями и любовью юных красавиц, чувствуя себя легким, как туман на реке, Минг погрузился в сладостную дремоту. Ему казалось, что он улетает к Перкинсу в Гонконг, что сам богдыхан возводит его в достоинство мандарина первого класса и что бамбуковые палки превратились в трубки с опиумом. От курения Минг так ослабел, что не в силах был набить новую трубку.

Тогда он растянулся на постели и с улыбкой устремил взгляд в пространство, очарованный небесными видениями. Ни песни женщин, ни музыка, ни крики игроков не могли оторвать его от блаженных видений.

Так прошло два часа. Умолкла Жемчужная река. Вдруг сквозь сон, похожий на каталепсию, Мингу почудился странный шорох.

Думая, что кто-то стучится в дверь, он с усилием повернулся к двери, но тот же звук послышался снова, и он понял, что звук шел с потолка. С новым усилием приоткрыл он отяжелевшие веки.

Казалось, что кто-то скребется под циновкой, заменявшей обои, даже край циновки как будто слегка поднялся.

Заинтересованный этим незначительным событием, Минг не отводил глаз от этого места и вдруг убедился, что это — не самообман. Легкая циновка трепетала, как будто под нею что-то копошилось, и курильщик невольно спрашивал себя, не ветер ли колышет циновку. Вдруг из-за обшивки выглянули когтистые мохнатые лапы живого существа.

Спящий задрожал от ужаса. Вслед за лапами появились туловище и голова огромного паука. Резким движением паук выскочил из-под циновки и показал себя во весь рост. Крючковатые лапы его шевелились, а глаза направились на одурманенного мандарина.

Минг попробовал подняться, но, полупарализованный опиумом, он не мог шевельнуться. А паук пополз прямо к постели. Скоро он попал в полосу света, и Минг смог рассмотреть его расширившимися от ужаса глазами.

Это был огромный птицеед с горизонтальными челюстями, перегрызающими птичьи кости, с узким черным корсетом и огромным брюхом в красных разводах. Огромный красный паук, укус которого всегда смертелен. Его присоски волочились по циновке, оставляя на ней липкие следы. Паук рос на глазах Минга, быстро приближаясь к его ложу. Туловище его было больше, чем в шесть пальцев толщиной.

Паук пополз медленнее, как бы понимая, что добыча все равно не убежит, и Минг перешел от отвращения к дикому ужасу, чувствуя, что прыгнувший с потолка паук упал ему на ногу и пополз к голове. Он слышал царапанье его крючков, когда паук точил их друг о друга, и ему казалось, что паук уже дышит на него своим ядовитым дыханием.

А он не мог ни шевельнуться, ни позвать на помощь. Тело его ослабело и было точно приклеено к проклятой постели. Сердце же билось, готовое разорваться от безумного страха.

И вот паук стал карабкаться ему на грудь. Мингу казалось, что ужасная тяжесть навалилась на него, а лицо похолодело от прикосновения когтистых лап. Он испустил дикий, душу раздирающий крик и внезапно получил способность двигаться. Он соскочил с кровати и, стряхнув с себя паука, бросился из каюты, задыхающийся, весь покрытый холодным потом.

— Спасите! Спасите! Красный паук! — кричал он не своим голосом.

Не зная сам, куда бежит, Минг перелетел через лестницу, распахнул первую попавшуюся дверь и очутился в игорном зале.

— Красный паук! Красный паук! — кричал он, дико озираясь.

Тут произошло что-то странное.

При появлении Минга игроки и любопытные обернулись к нему, не понимая, что его испугало и почему он кричит. Но один из игроков вскочил с места, выхватил длинный кинжал и, стиснув зубы, грозил убить всякого, кто посмеет к нему подступить.

Минг провел рукой по лбу, силясь что-то припомнить. Ему казалось, что он где-то видел этого человека, что его безобразная физиономия когда-то поразила его. Но где это было и когда?

Неужто испуг, заставивший его вырваться из мягких оков летаргии, был игрой его воображения, и он стал жертвой дикого кошмара?! Значит, паук-птицеед был плодом его воображения, подогретого опиумом.

Но почему именно красный паук? Какое отношение между его кошмаром и действительностью? Почему этот странный тип грозит ему малайским кинжалом? Неужто это тоже сон?

Все это вихрем мелькнуло в мозгу. И вдруг он понял. Он растопырил руки, заслоняя дверь, и громко воскликнул:

— Наконец-то я тебя нашел. Ты — убийца Линг Та-ланга. Арестуйте его! Я — мандарин Минг.

Действительно, это был Чу, который не утонул под скалами острова Ламма, а явился на последнее свидание с Лиу-Сиу у подножия виселицы, а пока предавался любимой страсти — азартной игре.

При словах Минга игроки вскочили. Но бывший мясник опрокинул стол, вскочил на подоконник и выпрыгнул в реку. Только плеск воды раздался во мраке.

Это случилось так быстро, что никто не успел прийти в себя. Очнувшись от испуга и удивления, все бросились к окнам, ища пирата глазами, и стали кричать:

— Держи! Лови! Разбойник! Убийца!

Другие бросились на лестницу, вскочили в лодки и погнались за пиратом. А Минг упал на стул и бессвязно отвечал на расспросы, прерывая рассказ вздохами и проклятиями. Он не мог себе простить, что убийца ускользнул из его рук, когда сама судьба помогла ему найти пирата.

— Ах, подлец, чудовище, — повторял он, задыхаясь. — Сказать только, что он был здесь и исчез у меня на глазах. Теперь все кончено. Погиб я, окончательно погиб.

— Не совсем, дорогой председатель, — сказал веселый голос, от звука которого Минг невольно вздрогнул.

И его растерянные взоры устремились на вошедшего, весело протягивающего ему руки.

— Вы… Перкинс! — воскликнул он изумленно.

— Он самый.

— Ах, если бы вы знали… Если бы вы знали, — охал Минг, разводя руками.

— Знаю. Все знаю.

— Чу был здесь. Стоило протянуть руку, чтобы его захватить…

— И он выпрыгнул из окна?

— Вот именно. И теперь сам Будда знает, куда он исчез.

— Да просто-напросто — в мой ялик.

— Что?.. В ваш ялик? Чу? Не может быть!

Минг вскочил с места. По его взволнованному лицу было видно, что он ничего не соображает. Капитан «Молнии» сжалился над ним.

— Видите ли, — объяснил он, — мы, англичане, никак не можем себе представить, чтобы люди бросались ночью в реку без какой-либо особой на то причины. Не застав вас дома, мы с сэром Артуром возвращались в английскую факторию. Вы, верно, знаете, что конфликт между наместником и английской колонией ликвидирован. Одним словом, проезжая мимо, мы вдруг увидели этот странный аэролит, упавший в воду. Потом раздались чьи-то крики. Одним словом, хотя нас просят не вмешиваться в дела кантонской полиции и правосудия, любопытство и гуманность одержали верх, и я повернул в ту сторону, куда упал пловец. Он вынырнул почти у самой лодки. Очевидно, ему совсем не хотелось, чтобы его спасали. Но тут нашла коса на камень. Сэр Артур недаром состоит членом Лондонского общества спасания на водах. Упрям он — как черт, а плавает — как рыба. Он бросился в реку головой вниз и вытащил пирата за косу. Мы втащили его в ялик и, разглядев его, я решил, что это Чу.

— Значит, он у вас в лодке?

— Да, под надзором моих малабарцев. Мы его крепко связали, чтобы перевести его из звания утопленника в звание арестанта.

— Мой милый, мой бесценный Перкинс!

Радость перехватила дыхание Минга, и он ничего не мог сказать.

— А теперь пойдем, — усмехнулся капитан, — надо сделать визит нашему пленнику.

И, взяв под руку толстого мандарина, Перкинс двинулся к выходу.

Ноги едва держали измученного Минга. Но он покорно зашагал к трапу, где толпились любопытные, опасливо заглядывая в ялик капитана. Минг принял важный вид и велел публике расступиться, чтобы всласть налюбоваться своим врагом.

Но он едва верил собственному счастью.

Чу лежал на корме — в этом не было ни малейшего сомнения. Его черты казались отвратительными, верно от обморока.

— А, господин председатель, — поклонился сэр Артур, — вот он, ваш преступник. Что вы на это скажете?

— Скажу, что вы чудесные люди, — ответил мандарин, бросаясь на шею сэру Артуру.

Затем друзья уселись в ялик и отчалили, взяв курс на английскую факторию.

Чу был без сознания. Его перенесли в один из складов фактории с прочными решетками и запорами, и англичане взялись караулить его до сдачи на руки префекту.

Было слишком поздно возвращаться домой. Минга уговорили ночевать в фактории. Он охотно согласился, чтобы быть поближе к убийце, причинившему ему столько горя и хлопот. Подкрепившись стаканом крепкого шерри и примостившись поудобнее в кресле, он попросил Перкинса рассказать ему, как было дело, потому что расстроенный наркотиком мозг отказывался ему служить.

— Я буду краток, — ответил капитан. — На другой день после того, как я вам писал, состоялась экспедиция против Латронских островов. К сожалению, «Молния» не могла в ней участвовать, но я лично был на флагманском судне. Благодаря сведениям, полученным от этого бедняги Пей-Хо…

— Ах да, этот несчастный повешенный, — перебил Минг. — Растолкуйте мне, пожалуйста, как это вышло, что он остался жив?

— Все объясню в свободную минуту. А пока слушайте. Благодаря его указаниям мы неожиданно высадились на острове Ванг-Му. Пираты нас не ждали. Когда мы отплыли, там не осталось ни одной души. Раненых и пленных мы погрузили на наши суда. О, они бешено защищались. Один из этих негодяев зарезал на наших глазах бывшую служанку мадам Лиу, с отчаянием звавшую нас на помощь.

— Мэ-Куи, ту, что они выкрали из Фун-Зи?

— Совершенно верно. Чу отдал ее Вум-Пи, а Вум-Пи убил, чтобы она нам не досталась. Вернувшись в Гонконг, мы узнали, что принц Конг написал губернатору, что он вполне одобряет нашу экспедицию и благодарит нас за инициативу. Кроме того, наместник получил донесение об отступлении Тай-Пингов, поэтому он заверяет колонию в дружеском расположении и полной готовности возместить великобританскому правительству и всем пострадавшим англичанам причиненные им пиратами убытки.

— А я-то ничего не знал об этом, — вздохнул мандарин. — Правда, я так мало интересуюсь политикой.

— А я, — ответил Перкинс, — ни на минуту не забывал, что завтра казнь И-Тэ и Лиу-Сиу.

— И моя! Не забывайте об этом — и моя!

— И ваша. Поэтому я в ту же минуту поехал в Кантон, думая в последний раз попытаться спасти вас всех, вымолив вам помилование. В Хонане мне вручили ваше печальное письмо, где вы, к сожалению, не говорили, как вас найти. Обеспокоенный вашим исчезновением, я возвращался в факторию, думая, как вам помочь…

— Дорогой друг, — прочувствованно вздохнул толстяк.

— …и заметил бросившегося в воду разбойника. Ну а остальное вам известно.

— Ах, как я вам благодарен, как благодарен!

И со слезами на глазах дородный председатель кантонского уголовного суда повис на шее контрабандиста.

Светало. Благодаря уходу врача фактории, Чу пришел в себя. Увидев окружающих его врагов, он в первую минуту чуть не задохся от ненависти. Но поняв, что борьба невозможна, покорился с фатализмом человека желтой расы.

В семь часов утра принцу Конгу доложили об аресте Чу, и он подписал экстренный приказ об отмене казни и заключении бывшего мясника в каземат, откуда он мог выйти только на суд.

С облегчением вздохнул председатель суда, перечитывая этот приказ и опускаясь на шелковые подушки своей гондолы.

— Да будет благословенно имя Будды. Слава богам и этому дорогому Перкинсу. Я не получу ста бамбуковых палок и снова заживу своей тихой и комфортабельной жизнью. А все-таки какое необычайное стечение обстоятельств… Какое изумительное приключение! Боюсь, как бы мой желудок не пострадал от всех этих волнений…

Глава XV. Медленной смертью

Следствие по делу Чу не затянулось.

Минг торопился, прежде всего, отомстить проклятому Пауку за все унижения; во-вторых, ему хотелось поскорее реабилитировать себя как опытного юриста. Поэтому через три дня после ареста убийца предстал перед судом.

Огромная буйная толпа запрудила улицу возле суда и ворвалась бешеным потоком в зал заседаний. Места брались с бою. Двойная цепь солдат с трудом сдерживала ее напор.

Двое стражей и палач вывели Чу за железные цепи. Толпа заревела от ярости. Этим она как бы оправдывала себя за несправедливость по отношению к невинно осужденным.

Но негодование толпы не смутило преступника. Он шагал смело, с высоко поднятой головой и блистающим ненавистью взором, и гордо остановился у подножия судебной эстрады.

Как и всегда, на ступеньках претории сидели помощники палача, вооруженные орудиями пытки. Но публика недаром полагала, что все эти приборы будут излишними. Думали, что Чу повторит пред судом сделанное в тюрьме признание.

Громко ударил гонг. Минг вошел и занял председательское место. Никогда еще не казался он таким важным и надменным, так проникнутым сознанием собственного достоинства.

По ходатайству Перкинса Лиу-Сиу разрешили не присутствовать на суде. Но И-Тэ, главный обвиняемый предыдущего разбирательства, сидел на одной из ступеней эстрады, рядом с мадам Лиу. Председатель вызвал их как свидетелей обвинения. Присутствовали и Перкинс, и сэр Артур как лица, арестовавшие преступника. На почетном месте сидел рядом с Мингом представитель вице-короля.

Добившись относительной тишины, Минг объявил заседание открытым и начал допрос обвиняемого.

— Как вас зовут и чем вы занимались? — спросил Минг.

— Меня зовут Чу, — угрюмо ответил убийца. — Я был мясником в Фун-Зи.

— Признаете ли вы себя виновным в убийстве Линг Та-ланга в ночь его свадьбы?

— Признаю.

— Что побудило вас совершить такое преступление?

— Жажда мести.

— Мести? Кому? За что?

— Я хотел отомстить Лиу-Сиу за измену. Она мне улыбалась через окна, дарила мне цветы, обещала свою руку, а вышла замуж за другого.

— Врешь, негодяй! — перебила мадам Лиу. Слыша, что ее дочь обвиняют в таком легкомыслии, она не могла сдержать своего негодования.

Чу молча пожал плечами.

— Дочь этой дамы, — объяснил председатель, — ни разу не обратила на вас внимания.

— Ее служанка была нашей посредницей.

— Прислуга ввела вас в заблуждение. Она ни разу не говорила о вас со своей барышней, и Лиу-Сиу ей ничего не поручала.

Убийца дрогнул. Мертвенная бледность разлилась по его лицу. Он понял, что Мэ-Куи обманула его и не посмела признаться в своих махинациях. Он вспомнил недомолвки и увиливания ловкой служанки, и тут ему стало ясно, что она сама бросила ему вечером два бутона роз, что довело его до безумия.

Правда, оставалась еще капля воды, упавшая ему на лицо, когда Лиу-Сиу поливала цветы, да серебристый девичий смех. Но капля могла упасть и случайно, а смех был простым ребячеством.

Все это вихрем пронеслось в его мозгу, причиняя ему жестокую душевную муку.

Он еще не знал про экспедицию англичан на остров Ванг-Му и с яростью думал, зачем он уступил ее Вум-Пи, а не привел с собой на скамью подсудимых. Не поддайся он мимолетной слабости, сидела бы она рядом с ним, и он сумел бы ей отомстить по-своему. И это кровожадное сожаление отразилось на лице Чу отталкивающей жестокой гримасой.

— Очень жаль, — продолжал Минг, — что эта девушка умерла, потому что она, несомненно, признала бы себя виновной. Вы приказали похитить ее с улицы Златокузней, чтобы устранить опасную свидетельницу, а потом отдали Вум-Пи. Вум-Пи убил ее, чтобы она не попала в руки англичан, когда они высадились на остров Ванг-Му и раз навсегда уничтожили ваше разбойничье гнездо.

Лицо пирата передернулось от судороги. Глаза его налились кровью, и страже пришлось навалиться на его цепи, когда он рванулся к Перкинсу, сидевшему позади судей.

— Впрочем, — продолжал председатель, — если бы даже Лиу и ответила на ваши ухаживания, что, впрочем, не имело места, ваше преступление от этого не становится ни менее жестоким, ни менее подлым, ибо Линг Та-ланг пред вами ни в чем не виноват. Расскажите нам подробности преступления.

Подсудимый молчал.

Ненависть и отчаяние охватили все его существо, и он остро чувствовал свое бессилие. Минг повторил вопрос. Чу молчал. Тогда председатель сделал знак палачам.

Ру-Ми подошел к подсудимому. Почувствовав его прикосновение, Красный Паук стряхнул с себя оцепенение.

— Не надо, — сказал он. — Я не боюсь пытки, но я сам скажу все.

И спокойно и мрачно рассказал он, как сначала отравил Линг Та-ланга, предложив ему чашечку отравленной водки, от которой он, по обычаю, не мог отказаться.

Толпа слушала затаив дыхание.

А Чу продолжал говорить, не пропуская ни одной подробности. Цинично наслаждаясь былой местью, рассказал он, как рассек грудь новобрачного, как овладел упавшей в обморок невестой, дав ей понюхать наркотический состав, надолго лишающий памяти. Рассказал и про Латронские острова, про свои смелые грабежи и нападения.

— Жалею я об одном, — сказал он в заключение, — что плохо отомстил подлой изменнице да еще вот этой английской собаке. А теперь — делайте со мной, что вам угодно.

Толпа ответила проклятиями. Минг призвал ее к порядку и, посовещавшись с коллегами, важно произнес приговор:

— Мы, Минг Лон-ти, мандарин третьего класса, председатель кантонского уголовного суда, постановили:

1) Гражданка, именуемая Лиу-Сиу, и ученый-астроном пагоды Фо, по имени И-Тэ, ложно обвиненные в убийстве Линг Та-ланга и ошибочно приговоренные к смертной казни за преступление, коего они не совершали, считаются по суду оправданными. От имени правосудия я высказываю им глубокое сожаление за судебную ошибку по отношению к ним.

2) Так называемый Чу, по прозванию Красный Паук, бывший мясник из города Фун-Зи, оказавшийся преступником, совершившим означенное убийство, приговаривается к медленной смерти.

3) Ввиду того, что Чу совершил ряд преступлений, в которых он только что признался, в качестве атамана пиратов, мы приказываем, согласно указу нашего августейшего наместника, привести приговор в исполнение до отправки его на утверждение в Пекин, то есть завтра, в полдень, на площади против тюрьмы.

4) Для реабилитации невинно осужденных приговор над истинным преступником будет оглашен сегодня же в городе и его предместьях, чтобы народ почерпнул в нем пример истинного уважения к закону.

Стража! Уведите осужденного. Начальник тюрьмы отвечает за него головой. Очистите двор и зал судебных заседаний.

Чу выслушал приговор совершенно спокойно. Не сопротивляясь, зашагал он к выходу. А мадам Лиу поспешила к дочери, чтобы обрадовать ее радостной вестью.

Минг пожал руку Перкинсу и сэру Артуру, похвалившим его за ловко проведенное заседание, и скромно удалился, как подобает истинному блюстителю правосудия.

Весть о новом приговоре молнией облетела город. А через два часа он разошелся в тысячах экземпляров экстренных газет. Вот почему утром, задолго до казни, площадь перед тюрьмою была запружена народом.

Обезумевшие от кровожадного любопытства женщины усеяли кровли, окна и террасы соседних домов. Ожидая осужденного, народ смотрел, как строят эшафот. Это была широкая эстрада в десять футов высотою, прислоненная к наружной стене тюрьмы, где по-прежнему качались клетки с отрубленными головами. На эшафоте не было ни виселицы, ни плахи. Для медленной смерти они были совершенно излишними. Осужденного должны были привязать к толстой трехдюймовой доске, привинченной к стене так, чтобы он совершенно не двигался.

Наконец закончили работу, двери тюрьмы распахнулись — и вывели осужденного. Двое полицейских тащили его за цепь, прикованную к ошейнику.

По-прежнему Чу держался смело. Та же зверская усмешка нервно кривила его губы. Мрачно оглядев бушующую толпу, он твердо взошел по ступенькам на эшафот.

Ру-Ми шел за ним, таща на плече тяжелую корзину, прикрытую куском красной материи. На мгновение группа палачей заслонила убийцу от публики. Но вот остался он один на эстраде, лицом к лицу с палачом. Чу стоял, крепко прикрученный к доске. Шея, руки, ноги его были опутаны крепкими веревками, не позволявшими ему шевельнуться.

Палач наклонился к корзине, сунул руку под красное сукно и вытащил длинный нож-кинжал с двойным лезвием. На рукоятке кинжала была надпись: «Правая рука». Ру-Ми громко прочел надпись, лицом к толпе, быстро обернулся к осужденному и всадил кинжал в правую руку, пригвоздив ее к доске. Чу едва дрогнул.

Ру-Ми снова наклонился к корзине, снова выхватил нож, крикнув жадной толпе:

— Левое плечо!

И всадил лезвие в тело взвывшего от боли пирата. Толпа ревела от восторга.

И снова наклонился палач, снова вооружился ножом. Лицо мясника залилось кровью. Это нож вонзился ему в глаз. И слышно было, как стукнулся его затылок о сухое дерево доски.

Началась дикая борьба между жизнью и смертью, между страхом и мукой. Казнимый извивался, корчился, стараясь увернуться от ударов. Канаты держали его крепко, впиваясь в тело и разрывая его. Эшафот скрипел под его ногами. А стоны становились все слабее и слабее.

Толпа безумствовала. Это не был энтузиазм, а какой-то исступленный горячечный бред. Да и сам палач опьянел от крови. Быстро наклонялся он к корзине, выхватывая все новые ножи и вонзая их в мертвое тело. Потому что Будда внял стонам — и шестой нож оказался с надписью «Сердце».

Но по старинному закону, применяемому только к пиратам и разбойникам, полагалось, чтобы все двадцать кинжалов были пущены в ход.

Народ аплодировал палачу. Наконец Ру-Ми поднял корзину, перевернул, показывая, что она пуста. И толпа в последний раз ответила ревом восторга.

Отвратительная драма медленной смерти была разыграна до конца.

Глава XVI. Подарок мандарина

И в тот же день и час в маленьком городке Фун-Зи разыгрывалось совершенно иное зрелище.

Известие об оправдании Лиу-Сиу и об осуждении Чу произвело огромное впечатление. Все от души радовались за бедную девушку.

Огромная толпа народа встретила мадам Лиу с дочерью на пристани. Минг лично привез их домой в своей нарядной гондоле, разукрашенной по этому поводу флагами и цветами.

Тысячи приветствий и радостных восклицаний встретили их вместе с дождем цветов. На улице Златокузней возвели целую арку из свежей зелени.

Тучный мандарин вел мадам Лиу под руку, а И-Тэ нежно прижимал к сердцу руку кузины. Молодой ученый совсем оправился от ран, а Лиу-Сиу чуть-чуть посвежела от радости. За ними важно шагали Перкинс и сэр Артур Муррэй. Шествие остановилось возле скромного домика, куда ровно три месяца назад проникло тяжелое горе. И в тот момент, когда Минг почтительно отвесил низкий поклон своей даме, желая ей полного счастья, мадам Лиу невольно вскрикнула от изумления: дом Чу исчез. А на его месте раскинулся очаровательный садик из карликовых растений, с крошечными водопадами, фонтанами и карликовыми рощами. А посреди сада возвышалась очаровательная беседка. Это добродушный мандарин добился чуда китайского садоводства, выбросив много мексиканских пиастров на то, чтобы приготовить сюрприз к приезду оправданных.

— Сударыня, — сказал он, смущенно улыбаясь, — мне хотелось стереть с лица земли самое воспоминание о прошлом. Разрешите вашей очаровательной дочери принять от меня этот скромный подарок как выражение всех моих сожалений за все происшедшее и как свадебный подарок.

Взволнованная такой деликатностью и на радостях забыв, что заставил пережить их мандарин, мадам Лиу окончательно смутилась и едва пролепетала несколько слов благодарности.

Сконфуженный собственной ролью, мандарин поспешил откланяться и отошел к Перкинсу, крепко пожавшему ему руку.

— Хорошо, великолепно придумано, дорогой Минг, — сказал капитан. — Хороший-таки вы человек.

— Эх, дорогой капитан, — скромно ответил председатель, — я только стараюсь вам подражать. Но, однако, едем. Все эти волнения могут повредить моему пищеварению. К счастью, я и это предвидел. Мой повар приготовил великолепный обед. Милости прошу разделить мою трапезу. Надеюсь, что и ваш друг не откажет мне в этой чести.

Сэр Артур с улыбкой поклонился. А Минг с самой непринужденной нежностью обнял контрабандиста, и скоро гондола его грациозно повернула на остров Хонан.

Через час, когда Ру-Ми срывал с доски истерзанный труп Красного Паука, Лиу-Сиу и И-Тэ назначали день свадьбы, а дородный мандарин садился у себя на даче за роскошно сервированный стол, говоря с глубоко тронутым видом:

— А все-таки, дорогие друзья, ловко я выкрутился из этой истории. Без вас я бы не праздновал восстановления дружбы между Китаем и Англией, а может быть, умер, получив сто бамбуковых палок.

Так закончилась история судебной ошибки почтенного мандарина.

1

Кяфиры (араб. — неверные) понятие в исламе для обозначения непокорных Господу.

2

Марабут (араб.) — небольшая мечеть или гробница отшельника.

3

Руми (араб.) — итальянец.

4

Латронские острова — иначе Разбойничьи (от латинского latro — разбойник)


home | my bookshelf | | Сборник "Красный оазис" |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу