Книга: Миры Харлана Эллисона. Том 0. Волны в Рио



Миры Харлана Эллисона. Том 0. Волны в Рио
Миры Харлана Эллисона. Том 0. Волны в Рио

Миры Харлана Эллисона

Том 0. Волны в Рио

Вениамин Кан

«Анфан террибл» американской фантастики

КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА, ПЕРСОНАЛИЯ

У понятия, вынесенного в заголовок, древние корни. С самых давних времен рассказывались истинные (и вымышленные) истории о детях, которые приводят в смущение (и даже более, чем смущение) взрослых. Вдруг, когда родители «обхаживают» важного гостя, маленький сын с обескураживающей (или наигранной?) наивностью изрекает: «А вчера папа говорил, что Вы дурак». Или девочка рассказывает: «Наш папа очень добрый. Он часто ходит ночью в комнату к горничной, чтобы ей не было скучно». Или, когда мама рассыпается в благодарностях за заранее присланный подарок, дочка несколько не к месту заявляет: «Ты же говорила, что давно не видела худшей дряни!» И так далее, и тому подобное. Некий остроумный француз для таких случаев пустил в ход термин анфан террибл — «ужасный ребенок».

Потом это понятие стало обобщаться и применяться не только к детям. «Анфан террибл» стал и политический деятель, и ученый (чаще молодой), заявивший, что в его НИИ за все годы не создано ни одной ценной или нужной работы, и критик, открыто провозгласивший (известную всем, но умалчиваемую) истину о том, что некий, почтенный и увешанный наградами, литературный мэтр на самом деле очень плохой писатель. Словом, в каждой области человеческой деятельности может появиться (и достаточно часто появляется) свой «анфан террибл».

В американской научной фантастике эту роль в течение многих лет играет Харлан Джей Эллисон. Например, в одной из своих статей А. Азимов вспоминает о своей первой встрече с Эллисоном. На одном литературном собрании к нему подошел молодой человек маленького роста (остроумный Азимов впоследствии обыграл эту особенность Эллисона, заметив, что тот несколько смущен своим ростом, на что Эллисон, с некоторой обидой, заметил, что он все-таки достигает 165 сантиметров, в то время, как Наполеон (!) имел всего 157) и, обратившись к Азимову, спросил: «Вы действительно Азимов?» Великий Айзек ответил утвердительно, ожидая обычных восторгов. Но вместо этого он услышал: «Ну так Вы просто ничтожество!». Стоявшие рядом и знавшие уже Эллисона расхохотались, ибо чуть не в первый раз увидели, как Азимов растерялся.

Нужно, правда, заметить, что сам Эллисон рассказывает эту историю несколько иначе. Он утверждает, что такой грубости он сказать не мог, а заявил просто «Ну Вы не Бог весть какой величины». То, что эпизод действительно имел место, он, однако, не отрицает.

Искусством выводить людей из себя Эллисон владеет в совершенстве. Известный литературный критик П. Прескотт в опубликованной в престижном журнале «Ньюсуик» статье о научной фантастике не мог сдержать себя: «…полмиллиона людей защищают то, что Харлан Эллисон имеет претензию называть революцией в научной фантастике».

Другой критик, весьма высоко ставящий творчество Эллисона, назвал его тем не менее «…собакофилом, неуступчивым, лукавым, одержимым манией величия, реваншистским чудовищем…». И таких отзывов много. Сам Эллисон в автобиографическом очерке «Я не знаю Вас, Вы не знаете меня» жалуется, что его представляют каким-то зверем.

Кто же он на самом деле — Харлан Эллисон?

Эллисон родился в 1934 году в Кливленде в состоятельной семье (отец по профессии ювелир). С самого детства он — бунтарь. В школе, где из-за маленького роста и худосочности над ним пытались издеваться, скоро поняли, что этот комок энергии лучше не трогать. Он участвовал во многих студенческих (и прочих) «движениях» в 50-х годах (университет он не кончил, проучившись всего два года, и ушел, поругавшись с профессором). Знавший его с молодости известный фантаст (и в определенной мере соперник Эллисона) Р. Силверберг писал, что Харлан хотя и чувствовал себя неуверенно, но был «бесстрашным, чрезвычайно амбициозным, весьма подвижным и доминировал в любой компании». Он попадал в самые разные ситуации — даже сидел в тюрьме за нарушение порядка (поколотил одного из противников во время очередного марша протеста). Он успел отслужить два года в армии. Чтобы изучить нравы нью-йорских молодежных банд, он вошел в одну из них, и пробыл в ней несколько недель. (Проблемам молодежной преступности посвящена его документально-публицистическая книга «Смертельные улицы» (1958). Он был женат (и разведен) три раза, и, как он признался французскому историку фантастики Ж. Садулю, имел невероятное количество «подружек».

Только начав приобретать известность как писатель, Эллисон заявил, что проблемы научной фантастики слишком далеки от реальной жизни и, следуя своему беспокойному характеру, отправился «завоевывать» Голливуд в качестве сценариста.

Когда в 1969 году Робин Скотт Уилсон основал «Клэрионовские» курсы для начинающих писателей-фантастов, Эллисон принял в них самое непосредственное участие, ведя семинары, помогая своим «ученикам» с публикациями.

Но во время всех своих «эскапад», Эллисон непрерывно что-то писал. Нужно отметить, что творчество Эллисона весьма разнообразно и не ограничивается только научной фантастикой, хотя научная фантастика — основное направление его деятельности. Между прочим, он получил в 1973 году престижную премию «Эдгар», присуждаемую ассоциацией писателей, работающих в области детектива за рассказ «Скулеж избиваемых хлыстом собак».

Первоначально Эллисон приобрел известность как фэн и еще в школьные годы издавал фэнзин Общества любителей научной фантастики Кливленда, «Бюллетень научной фантастики» (позднее переименованной в «Измерение»), Однако, первая профессиональная научно-фантастическая публикация Эллисона появилась только в 1956 году — рассказ «Светлячок» в февральском номере журнала «Инфинити Сайенс Фикшн». Затем быстро последовали другие публикации.

Печатаясь поначалу преимущественно в тоненьких, малопрестижных журналах Эллисон был вынужден подписываться множеством псевдонимов: Лэнгдон Эллис, Дерри Тайгер, Прайс Кертис, Пол Мэчент, Ли Арчер, Э. К.Джервис, Айвар Джоргенсен, Клайд Митчел, Эллис Харт, Джей Соло, Джей Чарби, Уоллес Эдмонсон, Кордуэйнер Берд, Нэлрах Носиль, Слэй Харисон.

На нового писателя сразу обратили внимание — на очередном «Всемирном съезде любителей научной фантастики» его выдвинули на премию Хьюго, как «наиболее обещающего начинающего автора», хотя к моменту съезда у Эллисона имелось всего две публикации. Премию он, правда, не получил, оставшись вторым (первым — т. е. лауреатом премии — стал Р. Силверберг — у которого было шесть опубликованных произведений), но сразу попал в число тех, о ком говорят — и остается таким уже более 30 лет.

Эллисон давно «перекрыл» свой первый относительный неуспех — с тех пор он получал премию Хьюго восемь раз (и «неофициально», в 1968 году в порядке исключения — «специальный приз», как составитель сборника «Опасные видения» в 9 — ый раз). Из восьми премий Хьюго семь получено за рассказы:

1. «Плач, паяц, сказал «Часовщик» (1966)

2. «У меня нет рта, но я должен кричать» (1968)

3. «Чудовище, взывающее к любви в центре мира» (1969)

4. «Смерть-птица» (1974)

5. «Дрейфуя, около островов Лантерханса, северная широта 38°54′, западная долгота 70°00′13″ (1975)

6. «Джеффти пять лет» (1986)

7. «Паладин последнего часа» (1986)

и одна за телесценарий:

«Город на краю вечности» (1968), — один из эпизодов знаменитой серии Звездный путь».

Эллисон получил также три раза премию «Небьюла» — в первый раз в 1965 году за тот же рассказ «Плач, паяц». (Нужно отметить, что премии «Хьюго» помечаются годом присуждения — следующим, естественно, за годом публикации, а премия «Небьюла» — годом публикации, что часто приводит к недоразумениям). Вторую — в 1969 году за рассказ «Мальчик с собакой», возможно, самое известное его произведение (по рассказу поставлен фильм).

Третья премия «Небьюла» получена им за рассказ «Джеффти пять лет» в 1977 году.

Эллисону одиннадцать раз присуждалась премия журнала Локус (9 раз за рассказы и два раза за составление антологий). Он единственный, кто получил три раза премию «Писательской Гильдии Америки» за выдающиеся сценарии к телевизионным фильмам — первый раз в 1964 году за упомянутый выше «Город на краю вечности» и в 1973 году за «Феникс без пепла» (с последним сценарием связано много недоразумений: продюсеры телевидения так сильно изменили предложенный Эллисоном вариант, что он отказался его подписать и настоял на том, чтобы вместо его фамилии поставили псевдоним. Премию ему присудили за первоначальный, опубликованный в печати, вариант). X. Эллисон получал и другие премии. Например, в 1989 году он получил Всемирную Премию фэнтези за лучший сборник рассказов года «Сердитая конфетка».

В 1990 году ему вручают премию Брэма Стокера за сборник эссе «Харлан Эллисон отмечает». Этот сборник выдвинут на Всемирную Премию Фэнтези. Включенные в него материалы (заметки на разные темы) на протяжении многих лет публиковались в «Фентези энд Сайнс Фикшн», где Эллисон ведет постоянную рубрику. В том же журнале регулярно появляются его «критико-саркастические» разборы новинок, вызывающие немалый резонанс.

Об уважении к Эллисону говорит хотя бы то, что июльский номер авторского журнала «Фентези энд Сайс Фикшн» за 1977 год целиком посвящен его творчеству. Случай не уникальный, но достаточно редкий.

При всем разнообразии интересов Эллисона (по некоторым данным, у него было более 800 публикаций) главным остается научная фантастика. Он писал «Единственным видом художественной литературы (не считая обязательного чтения), которую читали студенты, молодые борцы за справедливость, диссиденты, все другие, занимающие активную позицию, является научная фантастика. И все упомянутые выше читают ее в больших количествах. Они действительно озабочены, они действительно хотят знать. Так что научная фантастика говорит что-то молодежи, тем, кто заинтересован миром, в котором они живут, миром, не созревшим для них».

Рассказы Эллисона чрезвычайно разнообразны по тематике (тут и «корабль со сменой поколений», и «киборги», и «невидимки», и «взаимоотношение человека с машиной», и многое, многое другое), но самая характерная черта его творчества — пренебрежение всяческими табу и стремление писать на «запретные темы». Он один из первых «ввел» в фантастику секс, причем в самых разных формах (до возможности сексуальных взаимоотношений между человеком и машиной). Его цикл рассказов на религиозную тему — начатый рассказом «Смерть-птица» (давшим, в дальнейшем название сборнику, включавшему весь цикл) написан с точки зрения…Сатаны. Причем «герой» доказывает, что оболган, обманут и что именно он на самом деле (а не «победитель») является истинным другом людей. В самом, пожалуй, знаменитом рассказе Эллисона «Мальчик с собакой», рисующим послеатомный мир, где на поверхности Земли живут одичавшие, злобные остатки человечества, «Мальчик», друживший с собакой (между ними устанавливается что-то вроде телепатической связи) встречает девушку из «подземного» мира (там сохранили и пытаются распространить цивилизацию), и несмотря на возникшую любовь, убивает ее, когда его собака оказывается голодная, а мяса нет. В рассказе «Кроатоан» (название основано на легенде о заброшенном поселении) герой спускается в канализацию Нью-Йорка и обнаруживает там колонию новорожденных, которые уцелели, и дружат с крокодилами, также поселившимися в канализации. Герой оказывается единственным взрослым в этом «мире». И они зовут его отцом.

Такого рода рассказы, разумеется, вызывают самые разные чувства у читателей и критиков. Но и в «обычных» произведениях Эллиссон остается оригинален и интересен. Стоит отметить, что ему удаются именно короткие произведения. Его научно-фантастические романы (немногочисленные) не заслужили высокой оценки. В списки лучших романов произведения Эллисона не попали, в то время, как в списках лучших рассказов его произведения занимают высокие места. Любопытно, что восторженное отношение к творчеству Эллисона не распространяется на самого Эллисона. Например, он не попал в список 35 лучших н. ф. авторов.

Не нужно, однако, думать, что Эллисон «сторонился» своих коллег. Напротив, он в центре многих движений — он явился одним из инициаторов знаменитой «новой волны» в фантастике. Ему принадлежит совершенно уникальный сборник «Партнеры по чуду» (1971), содержащий 12 рассказов, каждый из которых написан Эллисоном в сотрудничестве с одним из «корифеев» научной фантастики (среди них Шекли, Ван Вогт, Старджон, Зилазни).

Эллисон также известен как составитель антологий. Составленная им из оригинальных произведений антология «Опасные видения» (1967) буквально вызвала фурор. В нее Эллисон включил вещи, которые, в то время, не могли быть нигде опубликованы из-за своих сюжетов, стиля или слишком откровенного языка. Через несколько лет он выпустил вторую антологию того же типа «Снова опасные видения» (1972). Обещана и третья антология того же типа, но этот проект пока не реализован.

Эллисон считается выдающимся стилистом и несмотря на свои эскапады (а, может быть, и благодаря им) пользуется большим авторитетом и влиянием в среде научных фантастов. Его произведения постоянно переиздаются и включаются в антологии. В последние годы он стал писать меньше.

В целом его творчество сильно повлияло на всю научную фантастику и заслуживает большого внимания.


Миры Харлана Эллисона. Том 0. Волны в Рио



Страна чудес Эллисона

Вечные проблемы

Единственое название, которое я мог бы подобрать этому, было "Тварь", но в нем крылся миллион значений.

Это росло на участке Да Кампо и неотрывно наблюдало за мной.

- Как ваш сад, Джон? - раздался позади меня голос Да Кампо.

Я отвернулся, чтобы он не увидел мое испуганное, ставшее белым, как мел, лицо.

- Гм... Отлично, просто превосходно. Понимаете, я ищу бейсбольный мяч Джимми. Он залетел куда-то сюда. - Я попытался рассмеяться, но смех застрял в горле. - Боюсь, парень стал слишком силен для своего старика. Последние дни я не в форме.

Я сделал вид, что ищу мяч, стараясь не встречаться взглядом с Да Кампо. У него были беспокойные глаза стального цвета. Он вложил мне в руку тяжелый мяч.

- Этот?

- Что?.. Ах, да! Пойду отнесу мальчишке. Увидимся позже. Я... ну... мы... Надеюсь, мы встретимся с Культурном Центре, не так ли?

- А вы сомневаетесь, Джон?

- Сомневаюсь? Гм... В чем именно?

Я не стал ожидать продолжения разговора, но, боюсь, удалился слишком поспешно, так как сломал несколько его рододентронов.

Вернувшись на свой участок, я сделал то, чего не имел возможности сделать раньше: вытер лоб носовым платком. Хорошим платком с монограммой, который ношу в заднем кармане, а не тем, что в переднем - им я пользуюсь для повседневных нужд. Этим же платком я протираю только очки. Это может показать вам, насколько я был взвинчен.

Платок вернулся на место мокрым.

- Эй, па!

Я подпрыгнул фута на четыре, но к тому времени, когда опустился на землю, уже сообразил, что рядом стоит мой сын жимми, а не Кларк Да Кампо.

- Послушай, Джимми, шел бы ты на школьную площадку, поиграл с другими ребятами. Мне пришлось взять кое-какую работу на дом.

Я кинул ему мяч и стал подниматься по ступенькам.

Шарлотта снмала обертку с одного из своих любимых клыкастых чудовищ. Пылесос выл сам по себе. Я почувствовал смутное желание сбежать из дома, податься в леса и затеряться там где-нибудь, где нет ни оберток, но пылесосов, ни странных, наблюдающих за вами растений.

- Я пошел в берлогу. Не тревожь меня часика два, Шар.

Она даже не повернулась. Я сделал шаг вперед и вырвал из розетки возле поля штепсель. Вой оборвался. Шарлота улыбнулась мне через плечо.

- Саботируем работу?

Даже в том взвинченном состояни, в котоом я находился, я не смог удержаься от ухмылки - Шарлотте свойственны такие высказывания.

- Видишь ли, Гадючка, я одолжил на время несколько гениальных мыслишек и хочу быть уверен, что ни дети, ни кредиторы не доберутся до меня. Сделаешь?

Она кивнула, затем добавила, словно это только что пришло ей в голову:

- Опять придется сегодня возвращаться в город?

- Гм... Боюсь, что так. Что-то погорело на счету "Гиллингс Миллс", и они швырнули все остатки мне на стол.

Шарлотта селала гримаску, которая должна означать: "Еще один субботний подарочек", и передернула плечами.

Я поцеловал ее и отправился в берлогу, открывая и закрывая за собой массивные двустворчатые двери.

* * *

Симметрия и систематичность - мои рабочие инструменты, поэтому я решил записать на бумаге актив и пасив в этом вопросе или, если быть точным, то, в чем я был уверен и в чем уверен не был.

В колонку актива, например, входили такие пункты:

Имя: Джон Уэллер. Работаю на торговую ассоциацию. В настоящее время торговая ассоциация работает на бумажных фабрикантов. Я разъездной агент, человек в сером фланелевом костюме, если вам угодно.

Я семейный человек. У меня одна жена, Шарлотта, один сын, Джимми, один пылесос, шумный.

Я владею собственным домом,имею машину и достаточно денег, чтобы раз в лето побывать в Гроссинджере, главным образом из-за настояний Шарлотты, которая чувствует, что я мог бы позволить себе и большее. Мы поддерживаем дружественные отношения с Джонсами, от чего не имеем особых неприятностей.

Я хорошо справляюсь со своими обязанностями, потому что исполнителен и методичен по натуре. К тоиу же я стараюсь во всем видеть только хорошее. По характеру я спокоен и не люблю совать нос в чужие дела, главным образом потому, что мне хватает ароматов на работе. Я регулярно хожу голосоваь, а не только разглагольствую об этом, и не прочь немного поболтать с соседями о наших участках - нечто вроде назойливого, но универсльного хобби.

Сорок семь минут на поезде до города пять раз в неделю - иногда и по субботам, поскольку все происшествия обычно совершаются в последний момент, - и Лексингтон Авеню ждет меня. Здоровье мое и моих близких хорошее, не считая случающихся резких болей в желудке, а остальные беды мира обошли меня стороной. Они меня не тревожат, поскольку у меня нет привычки интересоваться, кто в каком дерьме барахтается.

И так далее.

Но на этот раз я был не просто встревожен.

Я провел линию и начал заполнять колонку пассива.

Первое: В саду у Кларка Да Кампо наличиствует многолистое, способное наблюдать растение, которое явно не может быть обычного ботанического происхождения.

Второе: Ни разу не было видно, чтобы из трубы Да Кампо поднималась хоть струйка дыма, включая даже самые морозные зимние дни.

Третье: За те шесть месяцев, что Да Кампо живут здесь, они ни разу не приняли какого-либо участия в общественной жизни, не посещали собраний, не показывались в общественных местах.

Четвертое: Шарлотта говорит, что ни разу не видела, чтобы миссис Да Кампо делала какие-либо покупки в бакалейной лавке, сдавала пустую посуду или же выносила мусор.

Пятое: Свет в особяке Да Кампо каждый день гаснет в шесть вечера, тогда же опускаются светонепроницаемые шторы.

Шестое: Я опасаюсь безумия.

Я перечитал реестр. Колонка актива значительно больше, чем соседняя, но все же после того, как я подробно, по пунктам расписал в ней все свои плюсы, вторая внезапно сделалась более впечатляющей, подавляющей, тревожащей. В ней все столь туманно, столь неопределенно, что я не могу понять, почему эта колонка вызывает у меня страх.

Одно это как бы указывает, что я уже погряз в делах Да Кампо, хочу того или нет.

* * *

Через три часа дом погрузился в мертвенные глубины тихого субботнего полдня, три страницы блокнота заполнены невнятными, но внушающими ужас заметками, а я не стал ближе к ответу, чем когда забрался в берлогу.

Я вздохнул и отложил карандаш.

От сидения за столом спина одеревенела, я встал и почувствовал, что боль усилилась, прошлась по позвоночнику. Я придавил записи пресс-папье и стряхнул со стола пепел, который умудрился натрясти мимо пепельницы.

Потом я вытряхнул пепельницу в пустую корзинку. Сегодня суббота, и Шарлотта начнает хмуриться, обнаружив переполненную пепельницу, пусть даже та находится на моей личной территории.

Когда я спустился вниз, кругом было тихо, как в гробнице, и я представил, что Шарлотта отправилась в дальнюю часть нашего поселка и бродит теперь там по первоклассным девчонкам с их первоклассным барахлом.

Я прошел на кухню и выглянул в окно. Машины не быо, что подтвердило мои подозрения. Мои глаза самостоятельно возрились в небо, а голова без подсказок очистилась от мыслей о банковском балансе.

- Вы не против немного поговорить, Джон?

Могу поклясться, что ноги мои мгновенно превратились в лед, который теперь таял, растекаясь по кухонному линолеуму. Я повернулся и... Все верно, на пороге столовой стоял Да Кампо.

- Что вам угодно? - резко спросил я, угрожающе шагнув вперед.

- Да вот, заглянул одолжить чашечку сахара и немного поболтать, Джон, - ответил Да Кампо.

Он улыбнулся.

Невероятное несоответствие! Одолжить чашечку сахара! Просто прелесть, как сочетается со зловещими растениями и странным образом жизни в доме напротив. Но именно это спокойно и эффективно положило конец моей враждебности.

- Погодите минутку. Думаю, я смогу найти, где жена держит сахар. - И тут меня осенило: - А откуда вы знаете мое имя?

- А вы мое?

- Н-ну... Я спросил у соседей. Всегда интересно знать, кто живет с тобой рядом, верно?

- Верно, Джон. Я сделал то же самое - спросил у соседей.

- У кого? У Швахтеров? Хеффманов? Браунов?

- Гм... Да, у соседей... всего лишь. Так как насчет сахара?

Я открыл шкаф и достал банку с сахаром. Да Кампо не догадался прихватить с собой чашку, поэтому я взял одну из своих - от старого голубого сервиза - и насыпал в нее.

- Спасибо, - сказал Да Кампо. - А как насчет поболтать?

Что ж, я не испытывал к нему никакой враждебности, как было, пока я корпел над своими заметками. Оказалось очень легко преисполниться дружескими чувствами к этому крупному, сероглазому, слегка седому человеку в спортивной рубашке и легких брюках. Еще один типичный пригородный сосед.

- Можно. Пойдемте в столовую, - ответил я.

Я пропустил его вперед. Когда Да Кампо занял умеренно комфортабельную позу на одном из модерновых - будь они трижды прокляты! - стульев Шарлотты, я попытался завести беседу:

- Что-то я не видел телеантенны над вашим домом. Только не говорите, что комнатная работает лучше. Мне еще не попадались такие, какие могли бы обеспечить приличное изображение.

- У нас нет телевизора.

- Да ну! - произнес я.

Какое-то время в комнате царило молчание, потом я сделал новую попытку:

- Гм.. А почему вас никогда не видно в новом Культурном Центре? Там есть неплохие кегельбаны. Театральная труппа небольшая, но вполне приличная. Стоило бы заглянуть...

- Послушайте, Джон, наверное, мне стоит решиться и коечто пояснить насчет нас - Эллин и меня.

Он выглядел таким серьезным и напряженным, что я подался вперед.

- С чего вы взяли? Если не хотите...

- Нет, это необходимо, - прервал он меня. - Я знаю, что все соседи недоумевают насчет нас: почему мы так редко показывемся на улице, почему никого не приглашаем в гости, и так далее...

Он чуть выставил руки и зашевелил пальцами, словно пытался таким образом подобрать необходимые слова. Потом его руки упали, будто он понял, что таких слов не существует.

- Ну, не думаю, чтобы кто-нибудь...

Он снова перебил меня, на этот раз движением головы. Его глаза стали такими глубокими и печальными, что я просто не знал, что сказать. Внезапно я осознал, насколько далеким от соприкосновения с реальными людьми я стал за эти годы мотаний туда-сюда. Было нечто равнодушное и безличное - работать с девяти до пяти, а потом покачиваться по дороге домой в поезде, среди совершенно посторонних людей, даже если эти совершенно посторонние люди живут в одном с тобой городе. Я молча посмотрел на Да Кампо.

- Если честно, то все очень просто, - заговорил он, потерев пальцы друг о друга и посмотрев на них, словно они только что выросли у него на руках. - Несколько лет назад мне пришлось иметь дело с очень милыми иностранцами, ну... и пришлось несколько лет отсидеть в тюрьме. Когда я освободился, то не мог найти работу, и мы решили переехать. Эллин изза этого замкнулась в себе, ну и... Черт, как бы это объяснить...

Я не мог понять, зачем он мне все это рассказывает, и чувствовал себя смущенным. Я огляделся, отыскивая, чем бы разрядить напряжение, затем потянулся за пачкой сигарет. Предложил ему. Да Кампо на мгновение отвел глаза от своих рук и покачал головой. Я прикурил, а он снова уставился на свои пальцы. Я надеялся, что он не будет продолжать, но напрасно.

- Я говорю вам все это, - заговорил Да Кампо, - потому что вы, должно быть, были весьма удивлены моим поведением нынче утром. Все, что у меня есть, это мой сад и Эллин, и я не сказал бы, что нам нравтся вести жизнь затворников, но это лучшее из того, что есть. Поэтому мы избрали такой образ жизни. По крайней мере, на какое-то время.

На мгновение мне показалось, что Да Кампо пробежался вскольз по моим мыслям, а потом рассказал эту историю, чтобы развеять мое недоумение. Но я отмахнулся от своих предположений.

- Прекрасно вас понимаю, - сказал я. - Если я несколько и удивлялся вам и миссис Да Кампо, то теперь с этим раз и навсегда покончено. И не стесняйтесь заходить всякий раз, когда появится такое желание.

Он благодарно посмотрел на меня и поднялся.

- Спасибо за все, Джон. Я рад, что вы поняли.

Мы обменялись рукопожатиями, и я спросил, не откажется ли он с женой отобедать с нами.

- Благодарю, как-нибудь мы обязательно соберемся вместе.

Он ушел, и я вовсе не был удивлен, обнаружив, что чашка с сахарным песком стоит на краешке стола возле того места, где он сидел.

"Славный парень", - сказал он про себя.

Но тут же я вспомнил о невероятном растении, о котором Да Кампо не заикнулся ни словом, и определенные опасения вернулись.

Я пытался избавиться от них и через три недели окончательно распростился со своими страхами. Но нам с Да Кампо так и не удалось собраться вместе, как он обещал.

По крайней мере, не в Культурном Центре.

* * *

Каждый день Да Кампо отправлялся в город поездом на семь сорок и возвращался пятичасовым. Но мы никогда не садились вместе и не заговаривали друг с другом. Пару раз я приглашающе махал ему рукой, но он проявлял полное беразличие, и я оставил свои попытки.

Было похоже, что Эллин Да Кампо всегда поджидает его на станции, припарковав машину несколько дальше автомобиля Шарлотты, и Кларк Да Кампо всегда успевал сесть в нее и отъехать, пока люди еще только выходили из поезда.

Я перестал удивляться отсутствию дыма, света, признаков жизни и всему прочему, связанному с домом Да Кампо, решив, что парень знает, что делает, да еще приложил усилия, чтобы втолковать Джимми, чтобы свои игры он ограничивал территорией нашего участка, будь это бейсбол или что другое.

Удивляться я перестал еще и потому, что с меня было достаточно головной боли от работы, на которую приходилось расходовать все свои умственные силы.

Но однажды утром моя тщательно оберегаемая политика невмешательства рухнула.

Они сами все разрушили и заставили меня вцепиться в кусочек чужого пирога.

* * *

Я все еще был до тошноты обеспокоен делами "Гиллингс".

"Гиллингс Миллс" пыталась запустить свои щупальца на территорию, которой распоряжался другой член нашей Ассоциации, намереваясь кружным путем перекупить лесные массивы, которые тот привык считать своими. Все указывало на то, что део шло к решительному столкновению.

Разбирательство в этой склоке было возложено на меня, так что я не только распростился с субботним отдыхом - причем несколько суббот подряд, - но и волосы мои поредели, а окулист заявил, что вся эта писанина может выкинуть с моими глазами дьявольскую штучку. От таких дел я был готов разрыдаться, но это единственное, что я мог себе позволить, поскольку сыграй я неверно, то объединения не смогут объединиться, доверители выйдут из доверия, а сам Джон Уэллер окажется за бортом.

Утренний поезд - смесь головной боли и кошмаров. Лица сливаются в одно шевелящееся серое пятно, а стук колес довершает муки. Голова раскалывается, все кости ноют, и я начинаю ненавидеть вселенную. Не весь мир, а ВСЕЛЕННУЮ! Целиком и полностью.

Я расстегнул портфель и пристроил его на коленях. Лысоватый тип, выглядевший на двадцать пять тысяч годового дохода, который успел занять место рядом со мной, демонстративно подернул брюки твидового костюма от Гарриса, развернул "Таймс" и уткнулся в нее, время от времени бросая на меня неприязненные взгляды.

Я мысленно показал ему язык и углубился в свои бумаги.

Я был на середине важного доклада одного из местных представителей, в котором намечалась - только намечалась лазеечка, которую я так искал, дабы смирить агрессивные планы "Гиллингс Миллс", когда выскочил на остановке, зажав портфель под мышкой, уткнув нос в отчет, и чисто автоматически зашагал по привычному маршруту.

Уже наполовину спустившись в метро, я сообразил, что провалиться мне в ад, если я знаю, где нахожусь. Меня окружали спешащие мужчины и женщины, текущие сплошной масой, словно лососи, торопящиеся на нерест. Я находился где-то под вечно переполненным лабиринтом переходов Центрального Вокзала и крутил головой в поисках выхода, который вывел бы меня наружу, где-нибудь поближе к моей работе.

Но что за чертовщина творится здесь? Раньше я ни разу не видел каких-либо указателей на облицованных кафелем стенах. Теперь от них рябило в глазах, но все они были самые обычные: женские силуэты, крупные размашистые надписи на каких-то иностранных языках, груды упакованных товаов, яркие краски.

Я потерял к ним интерес и решил прикинуть, где же я нахожусь.

Я поднялся на станцию, потом вновь спустился в метро, затем долго шел, уткнувшись в этот - будь он проклят! - отчет, надеясь, что напрактиковавшиеся ноги знают, куда меня несут.

Меня вдруг осенило, что последние несколько лет я позволял вести себя туда, куда каждое утро привыкли направляться мои ноги. Все верно, но ведь ноги повиновались подсознательным приказам мозга, который говорил: "Идите за другими пассажирами".

А сегодня я направился не за тем потоком.



Линия желтых ламп помещенных на потолке через равные интервалы обычных светильников указывала путь куда-то. Я шел, следуя их подсказке, потом взглянул на часы - в сотый, наверное, раз за это утро - и обнаружил, что уже больше девяти. Я опоздал на работу!

Впервые за всю жизнь!

Я ударился в панику и остановил спешившего навстречу мужчину в сером костюме, с пачкой бумаг под мышкой.

- Простите, не могли бы вы сказать, где здесь выход на Сорок Вторую и Лек...

- Н-н стройт с-бядрка, ясн, - процедил он уголком рта и устремился дальше.

Я застыл с глупым видом, пока очередной поток людей не начал кидать на меня раздраженные взгляды, потому что я мешал их движению.

"Иностранец", подумал я и обратился к девушке с типично торопливой секретарской походкой:

- Простите, я вроде бы заблудился. Где здесь выход на Сорок Вторую и Лексингтон?

Она на мгновение изумленно уставилась на меня, небрежно сбросила руку, которой я прикоснулся к рукаву ее пальто, и поспешила дальше, взглянув на меня через плечо. Ее взгляд ясно говорил: "Шутим, приятель?"

Вот тут я испугался по-настоящему. Я понятия не имел, где нахожусь, куда направляюсь и как выбраться наверх. И за все это время мне не попалось ни одного выхода. И все это время мимо целеустремленно текли людские потоки.

Метро всегда вызывало во мне страх, но теперь он достиг кульминации.

Тут я заметил стрелки на стенах. Они были выполнены в том же резком, условном стиле, что и рекламы, но наконец-то я получил сообщение!

ЭТОТ ПУТЬ КУДА-ТО ВЕЛ!

Я влился в толпу.

* * *

Когда я увидел поезд, то оказался в центре человеческого роя, и все безумно рванулись вперед, чтобы успеть занять места в вагонах.

- Да погодите же! Пустите меня! Остановитесь на минутку!

Меня несло вперед, сдавленного, словно роза между листками гербария, и втиснуло в двери вагона.

Если вы живете в Нью-Йорке, то знаете, что в этом нет ничего невозможного.

Двери закрылись с пневматическим вздохом, и поезд помчался вперед. Без дребезжания. С этого мгновения я непрерывно начал потеть.

Я, конечно, был удивлен, но в центре подземного Манхэттена не может повстречаться ничего неожиданного и выходящего из рамок, за чем не стоял бы пресс-агент. Однако, это не было похоже на рекламное предприятие. Что-то шло не так. Кудато не туда все это вело, а я оказался пойманным в самом центре.

Я не был напуган, поскольку не знал, чего следует опасаться. К тому же вокруг было слишком много привычного, чтобы сразить меня полностью. Мне миллионы раз приходилось ездить в метро, как и сегодня. То слетали и оказывались растоптанными очки, то мялась рубашка, то начищенные до блеска ботинки покрывались грязью, так что часто случалось думать о неприятностях, которые еще могут тебя подстерегать.

Но рекламы были на иностранном языке. Все, к кому я пытался обратиться, отделывались невнятным бормотанием, а большнство людей глядели на меня так, словно у меня зеленая кожа.

Поезд определенно был не обычным. Он тронулся с места без раздражающего толчка. Если вы знакомы с нью-йоркской подземкой, то понимаете, что я имею в виду.

Это было необыкновенно, просто фантастично!

Я прикусил нижнюю губу, локтями расчищая себе дорогу к относительно более свободному месту в вагоне, и второй раз в жизни по моему лицу словно провели грязной шваброй. Потому что я увидел Да Кампо.

Он сидел на одном из обитых плюшем диванов и читал газету. Заголовок гласил: "САМОКРОВЧЛОВЕК-БАРНСНЕББЛ БЬ, ЯВЛЯ ВОЛОБАГЕТДАР!"

Я моргнул, потом зажмурился. Это был Да Кампо, но вот газета!.. Что за черт?

Я протиснулся вперед и похлопал его по плечу.

- Скажите, Да Кампо, к какому черту меня...

- Добрый Тилбурр всемогущий! - Он дернулся, вытаращил глаза, газета упала на пол. - Ка вдрезались... Как вы здесь оказались, Уэллер? - Он взорвался потоком непонятного бормотания, глубоко вздохнул и, наконец, вразумительно произнес: - Господь милосердный, что вы здесь делаете?

- Понимаете, Да Кампо, я заблудился в метро. То ли свернул не в ту сторону, то ли что еще. Я хочу выбраться отсюда. Какая следующая остановка на этой линии?

- Дрексвилл, дурак несчастный!

- Это где-то возле Уэстчестера?

- Это так далеко, что даже с лучшими телескопами вы не знаете о ее существовании! - Лицо Да Кампо залилось краской.

- Что?..

- Планета Дрексвилл, проклятый вы идиот! Какой черт занес вас сюда?

Внезапно я почувствовал, что задыхаюсь, начинаю терять сознание, будто чьи-то руки обхватили голову и принялись сдавливать ее.

- Послушайте, Да Кампо, мне не до шуток. Утром я отправился на службу, меня ждут...

- Вот что вбейте себе в голову, Уэллер, - резко сказал он, размахивая у меня под носом пальцем, который, казалось, заполнил всю вселенную. - Вам никогда больше не бывать на службе!

- Но почему? Я могу выйти на следующей оста...

- Вам никогда больше не бывать ни на какой службе.

Глаза Да Кампо скользнули к дальней стенке вагона, и я обнаружил, что тоже гляжу в том направлении. Срах копошился во мне, словно живое существо. Да Кампо выглядел так, словно скрежетал про себя зубами. Его лицо исказилось в гримасе отвращения, недоверия и жалости.

- Ну, почему вы не поехали сами по себе? Вам же лучше было бы! Почему вы не поверили тому, что я говорил, и не поняли меня?

Он бессмысленно размахивал руками, и я заметил, что люди вокруг начали подавать признаки жизни по мере того, как смысл нашего разовора стал доходить до них. Я понимал, что влез во что-то чудовищное, но никак не мог сообразиь, во что именно.

- Аудитор! Найдется аудитор в этом вагоне? - закричал Да Кампо, неловко ерзая на своем месте.

- О чем вы, Да Кампо? Помогите мне, подскажите, как выбраться из этого состава. Я понятия не имею, где нахожусь. Меня давно ждут в конторе! - истерически забормотал я.

Да Кампо отвел от меня взгляд, обшаривая вагон и продолжая звать аудиора, если таковой здесь находится.

- Я ничем не могу вам помочь, Уэлер, я нисколько не лучше вас. Я такой же пассажир, только мне ежедневно приходится делать поездки немного подальше. Все происшедшее начало укладываться в моей голове в единое целое. От появившейся логичной мысли перехватило горло. В голове растеклась боль.

- Аудитор! - продолжал кричать Да Кампо.

Сидевшие рядом с нами люди обменялись быстрыми взглядами и невнятной скороговоркой, от которой губы Да Кампо сжались в тонкую линию. Он походил на человека, которого только что безвинно отхлестали по щекам.

- Ни одного в поезде. Слишком раннее локальное утро. Да Кампо так сжал кулаки, что побелели пальцы.

Начал вспыхивать и гаснуть транспарант, пассажиры оторвались от чтения со скучающим и апатичным видом.

Пульсирующая напись сообщала: "ХАЛ-ХАББЕР".

- Пересадка, - кратко пояснил Да Кампо.

И тут состав вынырнул на поверхность. Внутри все потемнело, стало бесцветным и бесформенным, кишки начали обматываться вокруг тульи шляпы, а носки ботинок постукивать по нижней губе. Потом освещение стало прежним, все уткнулись в газеты, транспорант погас. Я чувствовал себя так, словно меня только что мучительно стошнило.

- Господь милосердный, что это было? - с трудом произнес я.

Я откинулся назад, повернулся к Да Кампо и тут неожиданно почувствовал ярость. Я заблудился в метро и ехал, если верить тому, что мне сказали - к станции под названием Дрексвилл. Я опоздал на работу, и это только оттеняло дальнейшее, в чем не было ни намека на логику. Еднственный человек, которого я здесь знал, уткнулся в газету, словно мое соседство было для него чем-то привычным до банальности.

- Да Кампо! - воскликнул я и вырвал у него из рук невероятную газету. Сидящие поблизости раздраженно зашевелились. - Сделайте же хоть что-нибудь! Помогите мне выбраться из этой дьявольской западни!

Я дернул его за лацкан пиджака, но он хлопнул меня по руке, заставив ее убрать.

- Послушайте, Уэллер, вы сами во все это впутались, и теперь вам остается только ждать, пока мы не доберемся до станции и не отыщем аудитора, который сможет во всем разобраться. Я обычный бизнесмен и не желаю иметь дело со всякими причудами. Это забота правительства, и почему из-за этого должна болеть моя голова? Мне надо быть у себя на службе...

Я не слушал его. В голове у меня высраивалось все происщедшее. Я еще не знал, где нахожусь и на что это похоже, но уже сообразил, почему Да Кампо оказался в этом поезде и почему поселился в нашем городишке.

Мне хотелось зареветь, настолько это было просто и страшно.

* * *

Состав замедлил ход, затормозил и, издав шипящий звук, остановился без каких-либо неприятных ощущений. Двери распахнулись и пассажры, одетые как обычные чиновники, устремились к выходу. На весь путь ушло не более двадцати минут, но когда я подумал о так называемой "пересадке", то уже не был уверен в оценке времени.

- Идемте, - сказал мне Да Кампо. - Я отведу вас к аудитору.

Он покосился на запястье, точнее, на часы со странным циферблатом, подождал, пока поток выходивших схлынул, и потащил меня, покорного, наружу.

- Побыстрее. Времени у меня в обрез.

Он подталкивал меня перед собой, потом попросил минутку подождать, пока кое-что уладит, и направился к очереди мужчин и женщин, стоявшей к одной из двух дюжин небольших кабинок. Дверца позволяла входить внутрь только по одному.

Очередь с каждой секундой уменьшалась, поскольку люди, одетые наподобие меня меня в серые фланелевые костюмы, входили внутрь и выходили в странных куцых пиджачках и обтягивающих ноги штанах. Женщины появлялись в подобном же одеянии, разве что приспособленом под их формы, но от этого они не делались менее привлекательными.

Да Кампо ненадолго исчез, потом вернулся, переодевшийся наподобие остальных, и снова поволок меня за собой.

- Переоделся в рабочее, - коротко пояснил он. - Поспешим.

Я смущенно последовал за ним. Желудок бунтовал все сильнее. Я начал подозревать, что боль, которая выворачивает мне внутренности, вполне может оказаться язвой.

Мы вскочили на движущуюся дорожку, напоминавшую эскалатор, поднялись на несколько этажей, и повсюду я видел людей, одетых наподобие Да Кампо, спешивших в разных направлениях.

- Кто они такие? - спросил я.

- Попутчики, - с досадой и раздражением ответил Да Кампо.

- Значит, Земля для вас пригород?

Он кивнул, не глядя на меня. Я уже понимал, что все так и есть. После всего увиденного только дурак не смог бы сложить фрагменты в единое целое. Все обстояло на удивление просто.

Земля оказалась в зоне досягаемости пришельцев. Но это не было зловещим вторжением или вытеснением туземцев захватчиками. Это было прямо противоположным подобным нелепостям. Чужаки объявились на Земле, чтобы жить.

Когда я подумал о "чужаках", то невольно покосился на Да Кампо. Он выглядел точно также, как любой из нас на Земле. Эти чужаки были поразительно похожи на нас. С физической точки зрения.

Но ради чего они обитают на Земле?

Опять же, ответ самый простой.

А чего ради человек, работающий в Нью-Йорке, каждый день садиться на поезд, идущий в Уэстчестер? Да потому, что в городе слишком много народа, и он предпочитает пригороды, где жизнь более спокойна.

- Да Кампо, ваш - как его? - Дрексвилл страдает от перенаселения? Я имею в виду, в нем избыток народа?

Он снова кивнул и что-то пробормотал о постоянных неприятностях из-за демографического роста и о том, что идиоты популисты ни о чем не хотят думать, иначе с чего бы он стал приобретать участок за городом.

Эскалатор поднялся на следующий уровень. Да Кампо шагнул в сторону и сошел с движущейся ленты. Я последовал его примеру. Он бросил на меня быстрый взгляд, удостоверяясь, что я не отстаю, и быстро устремился вперед. Мимо деловито и целенаправленно спешили люди.

- Да Кампо, - начал я, стараясь привлечь его внимание.

Его безразличие и явное стремление поскорее отделаться от меня начинали пугать гораздо больше, чем все те по-настоящему небывалые вещи, которые окружали нас.

- Ты, кретин, перестань так ко мне обращаться! Меня зовут Хельгорт Лаббула, и если ты еще раз назовешь меня этим дурацким именем, я брошу тебя здесь, и сам тогда выпутывайся. Я трачу на тебя время только потому, что аудитор может подумать, будто это из-за меня ты попал на Пригородную Линию.

Он пристально посмотрел на меня, и я прикусил язык. Мы продолжали идти вперед, и я пытался собразить, кто такой аудитор, когда мы наконец повстречали его.

Я сориентировался достаточно быстро.

Да Кам... точнее, Хельгорт Лаббула окликнул высокого, солидного мужчину в той же всеобщей униформе - короткий пижачок и панталоны в обтяжку, - только темно-синего цвета. Аудитор остановился, и Да Кампо начал что-то негромко объяснять ему. Я заметил, что по мере рассказа глаза чиновника становились все шире и шире.

- Эй! - прервал я их.

Оба раздраженно уставились на меня.

- Нелюблю вмешиваться, - сказал я, - но если не ошибаюсь, вы говорите обо мне, и я бы не сказал, что это вежливо - вести себя так, словно меня здесь нет.

Меня уже мутило от всей это нелепицы, поскольку мало того, что меня занесло за миллион, если не больше, миль от работы, так все еще делали вид, словно я это нарочно, чтобы доставить им неприятности.

- Поэтому будьте любезны говорить по-английски, чтобы я мог вас понять. Ясно?

Аудитор не сводил с меня холодных серых глаз. С трудом, словно не привык объясняться словами, он произнес:

- Думаю, вы оказались здесь случайно. Это не ваша вина, но недоразумение должно быть устранено. Прошу следовать за мной.

Он заявил об этом, как о чем-то решенном, поэтому у меня не оставалось выбора. Мы сделали несколько шагов, затем аудитор оглянулся и взглянул на Да Кампо, который с облегчением наблюдал за нами.

- И вас тоже, - распорядился чиновник в синем.

- Но я должен...

- Нам понадобятся ваши показания. Прошу прощения, но это официальный приказ.

- Чего ради я плачу налоги, если вы, аудиторы, не можете справиться с такой ерундой?

Да Кампо явно начинал злиться, но аудитор взял его за плечо, подтолкнул, и тот поплелся впереди нас.

* * *

Мы поднялись на одном из эскалаторов и оказались под светом трех солнц - целых трех! - светивших одновременно, отбрасывая три тени. Только теперь до меня дошло, как далеко я оказался, затерявшись за много миллионов миль от дома, и насколько скверно мое положение.

- Как далеко мы от Земли? - спросил я.

- Примерно в шестидесяти тысячах световых лет, - равнодушно ответил аудитор.

Я судорожно вздохнул и застыл на месте.

- Но вы добираетесь сюда так быстро, словно это всего лишь в соседнем квартале! И живете, вроде бы, почти совсем как мы! Я ничего не понимаю!

- Не понимаете? А чего здесь понимать? - раздраженно проворчал Да Кампо. - Когда изобрели Пересадку, это позволило нам жить вне Дрексвилла. Но это почти ничем не отразилось на культуре. Чего ради ей меняться? Мы живем, как жили всегда, и в этом нет ничего ни странного, ни удивительного. По сути дела, - добавил он, покосившись на аудитора, - от этого порой одни заботы!

Он произнес это таким тоном, что мне стало совсем плохо. Я подумал о расстоянии, отделявшем меня от дома, попытался прикинуть, сколько же это в милях, но понял, что такие масштабы выходят за пределы моего воображения, и, попытавшись перевести их в земные термины, вспомнил, что ближайшая звезда находится в четырех световых годах от Земли. Потом мне в голову полезло нечто вроде: "Если все обертки от жевательной резинки в мире сложить в ряд, то они протянутся от Земли до..."

От таких мыслей мне стало еще хуже.

- Я хочу домой, - заявил я и почувствовал, что голос у меня прозвучал как у ребенка, но ничего не мог с этим поделать.

Аудитор и Да Кампо одновременно посмотрели на меня. Я попытался убедить себя, будто неверно прочитал то, что промелькнуло у них в глазах, но знал, что это не так. Я понял все правильно.

Они вывели меня на улицу - если это была улица - и посадили в каплеобразную машину с синей эмблемой, приткнувшуюся на стоянке. Машина помчалась по монорельсу, и через несколько секунд Станция осталась позади.

Мы мчались по городу, но, как ни странно, я не поражался ни фантастической архитектуре, ни проявлениям высокоразвиой науки, хотя свидетельств того и другого было вокруг предостаточно, от могучих кораблей, разрезающих утреннее небо, до зданий в форме спиральных конусов, проносящихся по обе стороны.

Я не глядел на них, поскольку впервые в жизни мог не тревожиться ни о работе, ни о расписании поездов, счетов, фетишистского отношения Шарлотты к пепельницам, ни о разных чертовых хлопотах, которые должен был взваливать на себя, чтобы заработать на жизнь. Никакой суеты и никакой ответственности.

Было необычно приятно откинуться на мягком сидении и просто-напросто прикрыть глаза, даже если в душе я и понимал, что попал в серьезные неприятности.

Мы ехали уже какое-то время, когда меня вдруг осенило.

- А почему мы не воспользовались переброской?

Аудитор рассеянно глядел в окно, но все же ответил:

- Слишком маленькое расстояние. Переброска рассчитана минимально на световой год.

- Ого! - воскликнул я и снова почувствовал слабость.

Все получалось на удивление логично. И тут я вспомнил еще кое о чем.

- Послушайте, Да Кампо... - начал я и тут же съежился от взгляда, которым он меня наградил.

- Я же сказал тебе, меня зовут Хельгорт Лаббула!

Аудитор глядел в окно и улыбался.

- Не могли бы вы мне кое-что объяснить? - нерешительно продолжал я.

Да Кампо глубоко вздохнул.

- Спрашивай. Хуже, чем ты сделал, мне уже не будет. Я и так опаздываю на двадцать кил-боров.

- Что это было в вашем саду?

- Растение. А ты что подумал?

- Но...

Было заметно, что он борется с раздражением.

- Послушай, Уэллер, ты же разводишь всякие там розочкихризантемы, верно? Так почему я не могу посадить растение, которое мне нравится, в своем саду? Из-за того, что мне приходится жить на периферии, я вовсе не собираюсь превращаться в варвара.

- Все верно, - оглянулся аудитор, - но вас несколько раз предупреждали насчет выращивания местных растений на Пригородной Территории, когда вы подписывали документ на аренду земельного участка, не правда ли, Хельгорт?

Да Кампо побагровел.

- Да, но я считал, что у человека должно быть что-то... - Он заставил себя замолчать и с гневом поглядел на меня.

- А почему мы ни разу не видели, чтобы из трубы вашего дома шел дым?

- Мы не пользуемся кретинским топливом вроде угля, газа или нефти.

Я не понял, но решил, что его ответ на следующий вопрос все прояснит.

- Почему вы никогда не появляетесь на людях, не жжете по вечерам свет, почему у вас всегда опущены шторы?

- Потому что внутри наш коттедж не похож на ваши. Это дачный домик в дрексвилльском стиле. Тесноватый, конечно, но из-за регламента, который установили вот эти, трудно рассчитывать на лучшее. - Он бросил злобный взгляд на аудитора. У нас автономная система обогрева, запас продуктов и все такое прочее. Мы прячемся за шторами, чтобы вы не видели, какими устройствами мы пользуемся. Должен вам сказать, нам самим из-за этого неудобно, но в любом случае, лучше жить так, чем в этом сумасшедшем доме, - закончил он, махнув рукой в направлении города.

- А мне, пожалуй, здесь нравится, - заметил я.

Аудитор снова взглянул на меня, и я вторично прочитал то, что таилось в его глазах. Смысл не изменился. Мне все еще угрожала опасность.

- Мы почти на месте, - сказал он.

Машина затормозила и плавно остановилась возле огромного белого здания. Мы вышли.

Да Кампо оглянулся и снова заговорил с аудитором. По тону было ясно, что он просит его отпустить.

- Нам необходима ваша объяснительная, - заявил аудитор. - Это займет совсем немного времени.

Он подтолкнул его от машины. Мы стали подниматься по широким полированным ступеням.

* * *

После утомительно шествия по коридорам, заявлений, анкет и прочих официальных процедур, поразительно напоминавших мне Землю, мы оказались в кабинете, который, вроде бы, являлся конечной целью нашего маршрута.

Да Кампо был явно встревожен и, казалось, готов был испепелить меня взглядом после того, как посмотрел на часы.

Нас ввели внутрь. Аудитор отсалютовал сидевшему за столом человеку с бледным лицом.

- Старший аудитор, - сообщил он, потом представил нас.

Я заметил, что у высокого начальника были серые глаза, такие же, как у Да Кампо и аудитора. Это что же, преобладающий цвет в Дрексвилле?

- Будьте добры, садитесь, - довольно любезно произнес старший.

- Мне действительно надо идти, - вырвалось у Да Кампо. - Я без того опоздал на работу и, надеюсь, вы не считаете, что мне это нравится...

- Сядьте, Хельгорт, мне надо и вам кое-что сказать.

Я был благодарен, что они разговаривали по-английски. Старший аудитор скрестил на груди длинные руки и внимательно поглядел на Да Кампо.

- Знаете ли, частично вы сами в этом виноваты.

- Но почему? На что вы намекаете? - возмутился Да Кампо. - Я рассказал ему идеально логичную историю. Потом он сам забрел куда не надо и наткнулся на Пригородную Станцию. Так в чем же моя...

- Потише! Мы и без того вам, разъезжающим, уделяем слишком мало внимания. Это ваша жизнь, и мы стараемся не вмешиваться. Но существуют определенные правила, которых мы вынуждены придерживаться, иначе пострадает вся наша система. Вы знаете, что не имели права выращивать любые наши растения вне этого мира. Мы неоднократно предупреждали вас. Одно это уже производит соответствующее впечатление. Далее, вы вели себя, как затворники, а мы просили вас поддерживать хотя бы некоторые контакты с соседями, соблюдать нормы общения, принятые на том уровне. Вы даже не заглядывали в магазины!

Да Кампо попытался возразить, но старший ауитор резко щелкнул пальцами, заставив его замолчать.

- Мы проверили ваши продовольственные запасы по данным пищевого центра и послали вам предупреждение, но в назначенный срок не получили на него даже ответа. - Бледнолицый забарабанил пальцами по столу. - Вот так-то, Хельгорт. Если с вами будут еще какие-либо неприятности, мы будем вынуждены аннулировать ваш проездной билет, а вас с женой переселить в один из Городов-Коммун. Все ясно?

Да Кампо, явно испуганный, поспешно кивнул.

Я подумал о фантастической системе, которую они изобрели. Вся Земля - пригородная зона. Господь всемогущий!

Это было несказанно фантастичным, но одновременно настолько простым и очевидным, что по мере того, как я размышлял, мое отношение к этим людям становилось все лучше и лучше. Это объясняло все то, чему я постоянно удивлялся у себя дома: отшельников, автобусные линии, ведущие в никуда, исчезновение людей.

- Ладно, можете идти, - услышал я голос старшего аудитора.

Да Кампо направился к выходу. Обернувшись, я наблюдал за ним, потом сказал:

- Счастливо, Да Кампо. Вечерком я заскочу к вам.

Он странно посмотрел на меня. Я не смог понять выражения его глаз.

- Счастливо, Уэллер, буду рад вас видеть, - ответил он и вышел.

Я уже начал догадываться, на что он намекал. Они не позволят мне вернуться. Это было бы глупостью. Теперь я слишком много знал. Странно, но я не испытывал страха.

- Вы поняли наше затруднительное положение, не правда ли? - сказал старший аудитор.

Я повернулся к нему. Должно быть, мой взгляд выражал изумление, так как он тут же добавил:

- Я не могу вам помочь, зная, что именно вы думаете.

Я кивнул, прикидывая, как сказать то, что я намеревался сказать.

- Мы не можем позволить вам вернуться.

- Отлично. - Пожалуй, я улыбнулся излишне поспешно. Позвольте мне остаться. Мне здесь очень нравится. Вы даже представить себе не можете, как меня очаровала ваша планета.

Именно в то мгновение я понял, что все сказанное мной правда. Я ненавидел Землю. Я ненавидел тягомотину с девяти до пяти в закрытой конторе, ненавидел унылых мужчин и женщин, совместно с которыми делал свой бизнес. Я презирал свою жену, сходившую с ума по всему новому, лучшему, самому доргому. Я понял, каким был дураком относительно ее вздорных, порой болезненных устремлений. Я был для нее существом без лица, некой бесцветной личностью в сером фланелевом костюме. Я ненавидел пригородные поезда, пылесосы, ненавидел эту проклятую суету, рутину...

Меня мутило, выворачивало, тошнило, рвало, скручивало от ненависти ко всей этой мерзкой системе. Я не хотел возвращаться

- Я не хочу возвращаться! Я мечтаю остаться. Позвольте же мне остаться здесь!

Старший аудитор сокрушенно покачал головой.

- Но почему нет? - смутившись, пробормотал я.

- Подумайте сами. У нас перенаселение, иначе с чего бы мы стали заселять Пригороды? Для подобных вам у нас просто не найдется места. У нас и без того достаточно безработных бездельников Если вы случайно наткнулись на одну из наших Пригородных Станций, то не думайте, что мы чем-то вам обязаны. Мы просто не в состоянии ничего сделать. Боюсь, нам придется обойтись без вас, мистер Уэллер. Мы не садисты, но наступает момент, когда следует остановиться и сказать: "Довольно!" Прошу прощения.

Его рука потянулась к кнопке. Я побледнел. Я буквально почувствовал, каким стал белым. "Нет, господи, нет! - крутилось в голове. - Нельзя молчать! Надо говорить и говорить!"

И я заговорил. Я говорил о том, что не надо нажимать на кнопку, потому что и у него, наверное, есть жена и дети, и вряд ли ему нравится убивать людей. Я говорил, что убийство - это абсолютно бесчеловечно. Я говорил, пока не пересохло в горле, пока он не отвел руку от кнопки и не сказал:

- Ну ладно, перестаньте! Мы дадим вам испытательный срок. Если вы найдете у нас работу, если сможете приспособиться, если окажетесь конкурентноспособным, то нет причин, почему бы вам не остаться у нас. Но даже и не надейтесь когда-нибудь вернуться домой.

Вернуться домой? Да ни за что на свете!

После этого он выставил меня из кабинета, и я отправился искать себе место в этом мире, о котором почти ничего не знал.

* * *

Что ж, устроился я вполне прилично. Я счастлив, у меня собственная квартира и работа, которой я доволен. Они сказали, что я имею право остаться.

Я просто не сознавал все эти годы, до чего же ненавижу гонку: работу в конторе, возню с погаными отчетами, привычные придирки Шарлотты насчет всякой чепухи вроде пепельниц, бесконечных кредиторов, дружеские визиты к Джонсенам...

Я просто не понимал, как плохо мне было там.

Что ж, теперь я здесь. Теперь я счастлив. Это именно то, что мне и требовалось.

Спасибо, что выслушали меня. Думаю, я рассказал вам все честно и достаточно много, чтобы вы могли препоручить мне посредничество в делах вашей фирмы.

Я здесь, мне здесь равится, я уже выбился за пределы категории вечно спешащих работяг. Наконец-то я избавился от этой адской суеты.

Еще раз благодарю за внимание. И... мне пора.

Пора, знаете ли, браться за работу.

Сделайте сами

Отпечатком пальца Мэйдж удостоверила свою личность на квитанции о получении, полезла в передник за кошельком и достала тридцатицентник. Это было многовато для мальчишки-посыльного, но монета уже была у нее в руке, а приличия следовало соблюдать, несмотря ни на что.

Мэйдж протянула деньги и забрала коробку.

Дрожь удовольствия прошла по ее телу, когда она закрывала дверь. Посыльный не отрывал глаз от ее фигуры. Прошли годы, если не больше, с тех пор, как молодые люди смотрели на нее подобным образом. Возможно, дело в том, что она недавно помылась. Мэйдж надежно заперла дверь, проверила свои подозрения, проведя рукой по волосам. Да, это все осветляющий шампунь, и ничего больше.

Неожиданно Мэйдж поняла, что продолжает стоять на месте, глядя на коробку, которую держала в руках. Со сдержанным ужасом.

- Мэйдж Рубичек, - выругала она себя, - ты сама заказала это, теперь получила, все уже оплачено, так нужно ли строить подобные гримасы? Возьми себя в руки, глупая гусыня, сядь и посмотри, что там внутри.

Она последовала своему молчаливому распоряжению. На кухне под послеполуденную рекламную программу, на фоне которой невероятно шумел Филли - они давали "Ла Флорца дел Дестино" на новом двойном ударнике под аккомпанимент альт-саксофона - она провела ножом (господи, до чего же заразительная такая молодежная музыка!) по толстой, белой контрамарке на коробке.

Коробка была запечатана по краям, и Мэйдж провела ножом дальше, как сделала бы с пачкой содовых крекеров, раскрыла упаковку, отогнув одну сторону вниз, а другую вверх.

Только вот внутри были вовсе не содовые крекеры.

Там был - ах, как необычно! - набор "Сделайте сами", современное чудо, как все прочие чудесные новинки компании "Сделайте сами". Сделайте сами красящее устройство для дома, сделайте сами сухую аляскскую смесь, сделайте сами и то, и это, и все, что угодно. Существовали даже рекламы наборов для собственноручной нейрохирургии и собственноручного осушения болот, наборы для самостоятельного выпрямления шасси и наборы для обрезки деревьев. Но были и рекламы наборов, продержавшиеся недолго. Одна из таких исчезла почти сразу, но стала теперь реальностью, и именно этот набор лежал перед Мэйдж, точно такой же плод рекламы, как, скажем, набор для изготовления этажерки - полный комплект, все до последнего винтика.

Но набор, приобретенный Мэйдж, был особого сорта.

Если более точно, это был набор для совершения убийства.

Лениво, словно бы без всякой цели, ее глаза скользнули по журнальному стеллажу, где эежемесячники "Сделайте сами" сосендствовали с "Кликпиксом" Карла и ее собственной привычной "Умелой хозяйкой".

Взгляд Мэйдж на мгновение остановился, пытаясь проникнуть сквозь пластиковую упаковку внутрь других катушек расположенных в определенном порядке реклам, запечатленных на магнитофонной ленте, и заскользил по комнате.

Комната была приятная - просторное помещение, обставленное со вкусом, без особых излишеств, но выглядевшее достаточно современно и, можно бы сказать, достаточно стандартно, но это было характерно для их жизни с Карлом. Стандартность раздражала Мэйдж Рубичек, так же, как и постоянная неряшливость мужа, потому что Мэйдж Рубичек женщина методичная.

Она безнадежно вздохнула и заставила себя приподнять крышку коробки. Внутри находился длинный, сравнительно тонкий коричневый пакет в упаковке из типичного коричневого пластикартона, в какой переплетают книги.

Ее имя было аккуратно вписано на этикетку с адресом, но обратный адрес указан не был.

- Что ж, непрактично, но необходимо, - задумчиво произнесла Мэйдж вслух, потом добавила: - Но таким образом они должны терять массу товара.

Тут она сообразила, что расписалась в квитанции о получении, что мальчишка, принесший покупку, передаст эту бумажку в рабцентр, ведающий доставкой, что...

Ах, это не ее забота! Должны же они как-то гарантировать доставку.

Она положила крышку рядом с креслом и сорвала двойной слой папиросной бумаги, скрывающей содержимое пакета.

Ну и странный же механизм, даже для 1977 года, хотя Мэйдж уже не раз говорила в глубине души, где позволительно даже богохульство, что от этой чертовой механики польза только ей самой, но выглядит она довольно причудливо.

Мэйдж не пыталась понять, на каких принципах основан этот набор. Она глядела на него, словно это было обычное приспособление, облегчающее работу по дому, на манер обеденного циферблата, в котором вообще никакого циферблата не было, однако же, он действовал, или автососа.

Лишь бы он работал - тут Мэйдж хихикнула, - не так ли?

Ей-богу, сделайте это сами!

Под спиралью из серых трубок, нанизанных на мягкий провод и обернутых папиросной бумагой, словно рождественское ожерелье, находился другой небольшой пакет. Мэйдж достала его, поразившись его тяжести, и сорвала упаковку.

Это был небольшой кусок стекла - нечто вроде бутылки, заполненный темной, похожей на ртуть жидкостью, которая легко колыхнулась, когда Мэйдж повернула пузырек, но, как это бывает обычно, вверх не побежали пузырьки воздуха, зато образовался крохотный, похожий на булавку протуберанец, прикрепленный основанием к днищу, готовый оторваться, если распечатают сосуд. Ртуть? Мэйдж решила, что этот предмет выглядит не менее странно, чем предыдущий.

Она немного посидела, разглядывая его, но не утруждая себя никакими особыми мыслями, потом отставила его в сторону. Пузырек свалился на сидение кресла и, прежде чем продолжать обследование коробки, она поставила его на прежнее место. Мэйдж Рубичек была методичной женщиной.

Следующим предметом оказалась просто пластинка, довольно толстая и совершенно черная. Структурой она напоминала то ли старый пляжный мяч, то ли рыбью кожу без чешуи, то ли...

Что "то ли"?

Тухлое мясо?.. Возможно. Мэйдж понятия не имела, на что похоже тухлое мясо...

То ли что-то еще.

Мэйдж слегка растянула пластину и тут же выпустила ее, уронив на крышку картонной коробки, лежавшую возле кресла. Она была просто не в силах прикоснуться к этому. Невольные представления о мертвых детских тельцах, саламандрах, о пластиковых пакетах с блевотиной возникли в ее голове, стоило пальцам коснуться черного, как ночь, материала.

Она не стала поднимать упавшее, а обнаружила на дне коробки инструкцию без названия и небольшой стеклянный шар, поразительно напоминающий пресс-папье вроде тех, что ее дед держал на своем столе в старинной юридической конторе в Престонсбурге. Это был оникс, установленный на каком-то дешевеньком материале, а сам шарик мог крутиться и качаться, отбрасывая наружу причудливые картинки. Но сейчас не было там ни города, засыпанного снегом, ни широкогрудых снеговиков с глазами из кусочков антрацита, ни церкви. Там не было ничего, кроме кружащегося водоворота. Снег продолжал падать, не обращая внимания на то, сколько шар оставался в одном положении, и никак не мог остановиться.

Мэйдж положила шар возле себя на кресло и скинула с колен опустевшую коробку, потом взяла в руки инструкцию и раскрыла на первой странице.

- Здравствуйте, - послышался голос.

Она не прочитала это приветствие, она его у с л ы ш а л а.

Это был сочный баритон, смутно напоминавший старомодные записи, которые ей приходилось слышать в свое время, в духе пластинок, выпущенных Питером Устиновым, мимом и комедиантом пятидесятых годов, на удивление приятный голос, одновременно ласковый и успокаивающий, привлекающий внимание и откровенный в своей тональности, проясняющий мысли и смелый в намерениях, глос теплый и добродушный.

Несомненно, это был голос убийства.

* * *

- Здравствуйте, - прозвучало снова.

На этот раз в голосе слышалась нотка понимания, словно он был не просто звуком, издаваемым динамиком инструкции.

- Гм... здравствуйте, - ответила Мэйдж.

Она не была вполне уверена, что вступать в беседу с инструкцией - признак хорошего тона. По сути дела, в этом было что-то от безумия в духе Кэррола, вроде того, что Соня приготовила для Безумного Чаепития на кофейном столике перед кушеткой, негромко напевая: "Мерцай, мерцай, летучая мышка-малышка"...

Мэйдж не была особенно удивлена. Это даже казалось милым.

- К вам обращается ваш собственный Набор для Убийств "Сделай сам". - Голос инструкции оторвал ее от литературных реминисценций, вернув к жестокой действительности. - Н о в е й ш и й Набор для Убийств с гарантированным возвратом денег в двойном размере к вашим услугам.

Что ж - Мэйдж была свойственна бережливость - звучит обнадеживающе, как бы там ни было насчет этого возврата денег в двойном размере.

Мэйдж слегка вздрогнула от туманного пока будущего. Она окажется в выгоде не так, так этак.

- Гм... А где вы? - спросила Мэйдж.

Она нервничала.

- Г д е я? - со смущением переспросила инструкция.

- Да, вот именно, - кивнула Мэйдж.

- Дорогая Заказчица, не вводите меня в смущение! воскликнула инструкция. - Если вы намерены быстро выяснить, на что рассчитан этот Набор, пожалуйста, не злоупотребляйте моими разговорными и аналитическими способностями.

- Но я только...

- Мадам, если вы намерены достигнуть успеха, вы должны полность препоручить себя в мои... гм... руки. Нужно ли мне выразиться яснее?

Мэйдж заставила себя сдержаться. На ее лице появилось выражение надменного смирения.

- Благодарю, я достаточно поняла вас.

В конце концов, ее дед со стороны матери Табаков принадлежал к аристократии Юга. Разве он вел бы себя не так? Она почувствовала себя обманутой, поскольку эта примитивненькая инструкция осмелилась заговорить с ней таким тоном. Инструкция без какого-либо самоуважения и даже без имени. Вотвот, безымянная инструкция!

Разве не должен заказчик всегда быть прав?

Похоже, что с этим Набором дело обстояло не так. Слово "выскочка" промелькнуло в голове Мэйдж с плохо скрываемым презрением.

- Этот гарантированный Набор для Убийств, - продолжал голос, - доставлен вам нашим робопосыльным. Записи о его продаже нами не делалось. В том случае, если вы захотите получить гарантию, то должны возвратить гарантийный талон, помещенный на последней странице данной инструкции. Поступив к нам, талон просто уничтожается особым видом нехимического огня. Это автоматически приводит в действие специальное устройство в нашем филиале, и ваши деньги элементарно возвращаются вам в двойном размере. В Наборе содержится три простых и надежных приспособления для совершения необнаружимого - я повторяю, необнаружимого - убийства. Двух одинаковых Наборов не существует, поскольку при повторении можно было бы установить случаи смерти с одинаковыми прзнаками. Напоминаю еще раз: двух одинаковых Наборов не существует. Каждое из трех устройств было спроектировано специально для вас в соответствии с бланком заказа, который вы прислали нам, изъявив желание приобрести Набор. Далее. Чтобы вы приготовились к совершению своего убийства...

Мэйдж быстро закрыла инструкцию. Ее руки неожиданно вспотели.

"Неужели я до такой степени ненавижу его?" - пронеслось в голове. Когда же их брак расстроился, на каком из одиннадцати лет? Когда? Невероятная печаль охватила ее, когда она вспомнила, каким был Карл в период их знакомства. Она вспомнила, каким он выглядел: глуповатым, но все же добродушным, мускулистым, но тем не менее стройным. Она воскресила в памяти свою собственную аристократическую натуру, благородство происхождения, женственность. Но как эе все это переменилось!

Как все это выглядит теперь?

Мэйдж вызвала в памяти и эти видения. Пыль на коврах, вонь застарелого сигарного дыма, пропитавшего занавески и обивку кресел, сколько бы она их ни чистила и ни пылесосила. Мэйдж вспомнила отвратительное жирное брюхо мужчины, когда он сидел, накачиваясь пивом, текущим по его слюнявому подбородку, грязную пропотевшую одежду, разбросанную по ее идеально чистой спальне, саьные следы в ванной, его гнилые зубы, запах, когда он целовал ее, и, конечно, быстрые животные объятия - сплошь сопение и хрюканье, не пробуждавшее в ней ничего, кроме отвращения.

Мэйдж решительно ответила на собственный вопрос: "Да, я ненавижу его в достаточной степени, и даже сильнее!"

Она опять раскрыла инструкцию. Руки ее снова были сухими и почти холодными.

- Первый способ убийства, который мы вам предлагаем, продолжал голос, словно ничего не случилось, - это метод бешеной собаки. Вы должны бережно отнестись к спирали из серого вещества. Это ваша Живая Трубка. Предупреждаю, она срабатывает соответствующим образом только в том случае, если вы будете в точности соблюдать инструкцию по ее использованию, иначе результат выйдет неудачным. Это Приспособление не способно на механическую ошибку, неудача может быть обусловлена лишь ч е л о в е ч е с к и м неумением и нежеланием следовать точно разработаной процедуре. Вам это понятно?

- Да, надеюсь, я это усвоила, - раздраженно ответила Мэйдж.

- Вместе с Живой Трубкой, скрепленной проволокой, наличествует сосуд с Эссенцией - специально синтезированной, запатентованной субстанцией, которая может быть использована т о л ь к о совместно с Живой Трубкой. Снова обращаю ваше внимание на меры предосторожности, принятые для того, чтобы элементы, входящие в состав Набора, не были использованы не по назначению. Неверное использование Эссенции, включенной в наш Набор, может повлечь весьма прискорбные последствия. Попав в пищеварительный тракт человека, субстанция начинает активно реагировать, что сопровождается почти немедленными конвульсиями и смертью. Предпочтительнее было бы хранить ее подальше от детей и животных.

Мэйдж взвесила на руке свернутое спиралью устройство. Оно было л и п к о е.

Расстелив поверх ковра газету, Мэйдж опустила на нее тут же развернувшуюся серую трубку. Не было смысла портить хороший ковер разными необычными химикалиями из этого Набора. Мэйдж всегда была методичной и чистоплотной женщиной, и из-за того, что енй предстояло сделать, что она намеревалась сделать, не стоило разводить грязь на манер Карла.

Трубка развернулась, на ней проступили странные пятна, напоминавшие узоры для маскировки на тканях для военных, но что это было, она так и не смогла установить.

- Возьмите несколько предметов одежды, принадлежащи намеченой жертве, - послышался голос инструкции, испугавший ее. - Выберите небольшой участок, плотно прижмите его к Живой Трубке, к оранжевому пятну возле ее начала, надавите, и ткань прилипнет. Потом надуйте Трубку, легко и равномерно дуя через мундштук. Только после того, как Живая Трубка будет надута, можно воспользоваться Эссенцией.Наверните пузырек на воздушный клапан и нажмите на него. Подождите, пока абсолютно вся Эссенция не стечет в Живую Трубку. Проверьте, попало ли туда все до последней капли. Теперь в вашем распоряжении живая бешеная собака. Спокойно положите ее, когда намеченая жертва окажется рядом, и собака сама нанесет укус, который невозможно вылечить никакими профессиональными методами. В результате укуса через несколько минут последует мучительная смерть.

Мэйдж воспользовалась одним из носков Карла, держа его как можно дальше от себя. От носка резко, отвратительно воняло даже после разового использования. Собака была изготовлена быстро. Трубка, казалось, сама задерживала в себе вдуваемый воздух, наружу ничего не выходило.

Мэйдж волновалась от предвкушения, ее руки действовали неловко, когда она подсоединяла флакон, должный наполнить Трубку Эссенцией. Несколько капель упало на газету, над которой она манипулировала.

Вещица немеленно зашевелилась. Для всех в мире она выглядела типичной дворняжкой неясного происхождения. Она проковыляла к двери и остановилась возле нее, поскуливая. Ее челюсти омерзительно поблескивали от слюны.

- Погоди немножко, - успокаивающе произнесла Мэйдж. Она сама ее побаивалась и в то же время испытывала радость от того, что вскоре будет покончено со всем задуманным. - Не может же он за несколько минут добраться со своих верфей.

Мэйдж потратила время на то, что аккуратно упрятала остальные предметы Набора и молчавшую теперь инструкцию в свой бельевой шкаф, на самое дно, под устройство, защищавшее одежду от моли. Потом, когда подошло время, она выпустила собаку.

* * *

Карл с грохотом ввалился в квартиру, грязно ругаясь. У Мэфдж упало сердце.

Волосатые руки обхватили ее, будто случайную шлюху, и Мэйдж стояла пассивно, ожидая, что период просветления поставит его на место, и проклиная себя за то, что испортила ковер. Она задыхалась от гнилого запаха изо рта Карла.

- Проклятая псина чуть не цапнула меня, когда я выходил из лифта. Тварюга, должно быть, свихнулась. - Затем он с гордостью добавил: - Я пнул эту суку как следует и сделал из нее кусок мяса. - Он разразился дегенеративным смехом. Никто не смеет тронуть меня!

* * *

На следующее утро, как только Карл убрался на работу, как только Мэйдж удостоверилась, что лента транспортера унесла его за пределы видимости к Бактерицидному Куполу, она поспешила к Набору "Совершите Убийство Сами". Мэйдж достала его из укромного места из-под устройства для защиты белья от моли и перенесла в обеденный уголок. Она в самом деле была раздосадована. Этот Набор стоил далеко не гроши, и Мэйдж хотела кое-что иметь за свои деньги.

Она налила себе вторую чашечку кофе - черного с сахаром - и снова раскрыла инструкцию.

- Если вы потерпели неудачу, - заговорила инструкция, словно предвидя ее раздражение, - то это следствие, как я вас заранее предупреждал, ошибки человека, а не какой-либо неисправности в Наборе. Удалось ли ваше Убийство?

- Нет! - ответила Мэйдж.

Ярость ее достигла предела. Инструкция замолчала, словно переживая нанесенную обиду. Немного спустя она снова заговорила:

- Если вы не достигли успеха, то причины вашей неудачи могут быть следующими: Первое. Вы прокололи свою Живую Трубку и она надулась не полностью или позже начала терять воздух. Второе. Вы не полностью заполнили Трубку Эссенцией, возможно, пролили некоторое ее количество. Третье. Вы нацелили вашу бешеную собаку не на тот запах. Четвертое. Вы не подсоединили флакон с Эссенцией должным образом и утечка нанесла непоправимый вред. Соответствует ли что-либо из этого происшедшему?

Инструкция ждала, и Мэйдж вспомнила, что несколько капель субстанции упали на пол, так как ей не терпелось поскорее спустить собаку на Карла. Она что-то пробормотала.

- Что? - переспросила инструкция.

- Я сказала, немного пролилось! - громко произнесла Мэйдж.

Она смутилась, поигрывая чашечкой с кофе.

- Ах, так, - хмыкнула инструкция. - Несомненно, некоторые жизненые органы оказались неполностью сформированными и стабилизированными, что повлекло неправилььное функционирование псевдоживотного.

Вернулись воспоминания предшествующего вечера. Мэйдж снова увидела бешеного пса, пена капала с его угрожающе оскаленных клыков, он прихрамывал и поскуливал. Так вот почему так было!

Ладно, больше этого не повторится. В будущем она постарается следовать инструкции со всей точностью. Мэйдж Рубичек была методичной женщиной.

- Что я должна делать теперь? - спросила она.

Инструкция издала хихикающий звук, словно это явилось компенсацией за проявленное Мэйдж раздражение, признание допущенной ею ошибки, ее поражения. Можно было сказать, что инструкция отличалась определенного рода снобизмом. Потом эта фальшивая нотка исчезла, и инструкция посоветовала:

- Возьмите Смертоносный Паслен из вашего Набора. Постарайтесь не разворачивать его. Повторяю, не разворачивайте его.

Наконец, Мэйдж поняла, о чем ей говорят: о черном листке с отвратительным прикосновением разлагающейся плоти. Она не решалась прикоснуться к нему, настолько мерзкой была память о том, что ее ожидает. Все же она порылась в Наборе и отыскала пластинку легко мнущегося, невообразимо черного и гладкого наощупь материала. Она уронила ее на колени.

- С вами все в порядке? - спросила инструкция.

Мэйдж резко вздрогнула. Было что-то сверхъестественное в том, что этот предмет знал, где, когда и каково ей, но ведь это свидетельствовало и о заботе, не так ли? Просто в дрожь бросает!

- Да, благодарю.

- Прекрасно. Итак, наш второй метод оставляет меньше места для человеческих ошибок. Однако, он более ужасен и более сложен. Ваши три способа совершения убийства размещены по мере нарастания сложностей и опасностей. Первоначально должен быть использован самый простой, в последующих исключены элементы ошибочности и обнаружаемости в той степени, в какой только это возможно. Ваш Смертоносный Паплен почти что безупречен. Если вы последуете моим инструкциям в точности, вплоть до последней буквы - я не могу в большей степени настаивать на этом, - вы добьетесь желаемого результата к утру. Ваш Смертоносный Паплен охраняется авторским правом, он запатентован... - инструкция нудным тоном перечислила шифры Гватемальского Патентного Бюро, - ...исключительно для Наборов "Совершите Убийство Сами".

Только тут Мэйдж сообразила, что инструкция перешла на интонацию коммивояжера, навязывающего свой товар, что теперь от нее припахивает коммерческой одиозностью, вульгарностью и нахрапистостью.

- Это будет гарантированная ночь, - продолжала инструкция, - ночь той цели, к которой вы стремитесь. Сейчас я расскажу, как это использовать. Поместите его в спальне человека, которого вы хотите устранить. Крайне важно, чтобы все было выполнено в точности по инструкции. Вам не пойдет на пользу, если вы, поместив Смертоносный Паплен, войдете в спальню прежде намеченной жертвы. Смертоносный Паплен действует, как контролируемая форма нарколепсии, вызывая гипнотически управляемую зрительную и ментальную депрессию. Намеченная жертва попадает в гипнотические сети нескончаемой ночи. На третий день он или она заснут окончательно. Комната станет для них местом беспредельной тьмы, постепенно жизненные функции организма начнут замедляться и прекращаться, в том числе и снабжение мозга кровью. Однако, крайне важно, чтобы место, в котором вы поместите Смертоносный Паплен в комнате жертвы, было ровным и без морщин. Ратяните его под кроватью или где-либо еще, где его будет невозможно обнаружить. И еще. Вы не должны входить в помещение, в ктором спрятали Смертоносный Паплен. Его действие начинается, как только его натянут.

Мэйдж растянула Паплен, как синильное покрывало, и аккуратно постелила его под кроватью, предварительно опять же подложив газеты, чтобы избежать возможных дальнейших неприятностей для пола. Она оправила кровать, натяну одеяло так безукоризненно, словно оно находилось на койке в армии Ее Величества.

Она растянула Смертоносный Паплен ровным, лишенным складок слоем. И все же умудрилась не заметить носки.

Они валялись на полу, выглядывая из-под кровати, частично скрытые Смертоносным Папленом.

Мэйдж увидела их краешком глаза, уже закрывая за собой дверь, грязные, вонючие носки Карла. С ней началась истерика. Вечно он разбрасывал их, где попало. Мэйдж не могла понять, как же она не заметила их, когда наводила порядок нынче утром или, что более важно, когда укладывала Смертоносный Паплен. Возможно, из-за волнений предшествующей ночи и лихорадки в предвкушении нынешней.

Мэйдж вспомнила слова инструкции: "Вы не должны входить в помещение, в котором спрятали Смертоносный Паплен. Его действие начинается, как только его натянут".

Ладно! Тут она действительно ничего не может изменить!

Как бы там ни было, следует придумать причину не ложиться спать раньше, чем заснет Карл. Может, Полночное Представление по стереовизору?.. Или же она опять все напортила, как с той Живой Трубкой?.. А теперь вот эти мерзкие носки...

На уровне более глубоком, чем осознанное стремление убить Карла, выработанные жизнью привычки, успокаивающие слова ее матери, невероятное отвращение ее отца к беспорядку заставили ее обратиться к медицинскому шкафчику.

Мэйдж приоткрыла дверь спальни. Ну да, теперь надо дотянуться до шкафчика, заставить руку согнуться, наклониться, застыв в положении неустойчивого равновесия, осторожно вытянуть носки и выбросить их, не заходя в спальню, и снова закрыть дверь.

Мэйдж могла поздравить себя, швыряя зловонные носки в мусоропровод. Она суетилась на кухне, готовя великолепный десерт Карлу на обед, его последний обед на Земле и вообще где бы то ни было. Он ничего не подозревает, здоровенный болван!

А разве она подозревала о крупной морщине, появившейся на Смертоносном Паплене из-за толчка дверцей медицинского шкафчика?

* * *

Карл зевнул. Это выглядело так, словно изъеденная коррозией сорокатонная яхта попыталась дружески улыбнуться.

- Господи, Мэйдж, милашка, я чуть было не проспал! Что же ты не разбудила меня? Так и на службу опоздать недолго.

Мэйдж ошеломленно захлопала глазами.

Минус два!

- Мне никогда ничего подобного не мерещилось, крошка. Пожалуй, это самый лучший сон в моей жизни. Но знаешь, мне все время мешал свет, этакий обычный яркий свет. И я никак не мог успокоиться. Я крутился и вертелся и, наконец, заставил себя встать, коли ничего другого не оставалось. Господи, как там было красочно, аж до озноба! Ясно тебе? Вот и пришлось проснуться, что только на пользу, а то опоздал бы. Чего же ты меня не разбудила?

Мэйдж что-то пробормотала в оправдание, залившись краской. Ее руки непроизвольно тянулись ко рту. Она чувствовала, что если не стиснет покрепче зубы, того и гляди, сорвется на крик.

Мэйдж продолжала бормотать, поспешно готовя завтрак, пока не выставила Карла на работу. Тогда она рухнула в кресло и разразилась отчаянными, облегчающими рыданиями.

Позже, когда она была уверена, что взяла себя в руки, Мэйдж снова раскрыла инструкцию. На этот раз в голосе слышалось безошибочное раздражение.

- Вы опять допутили ошибку. Я могуц определить это по вашему излучению. Крайне редко, чтобы кому-либо потребовалось воспользоваться двумя мтодами, предлагаемыми в Наборе, и вы первая из почти восьми тысяч заказчиков, для кого оказались необходимы все три. Смею заверить, вы можете гордиться собой.

- Эти поклятые носки, - начала Мэйдж. - Мне пришлось выбросить их. Но я даже не переступала...

- Я не нуждаюсь в ваших объяснениях. Я нуждаюсь во внимательности! Третий метод крайне прост. Даже тупица...

- Нет необходимости переходить на грубости! - вставила Мэйдж.

- ... даже тупица не сможет здесь напортачить, - безжалостно продолжала инструкция. - Возьмите последнее устройство, находящееся в Наборе, Сердце-Шар. Не встряхивайте его, поскольку это симпатический стимулятр сердечной деятельности...

Тут какой-то звук дошел до сознания Мэйдж и понимание того, что рядом кто-то есть. Мэйдж прислушалась и закрыла инструкцию, заставив ее замолчать, но было уже поздно, слишком поздно.

В дврях стоял Карл, скаля гнилые зубы в невеселой усмешке.

- Я вернулся, - объявил он. - Я почувствовал такую чертовскую слабость, что не смог пойти на работу.

Мэйдж слегка вздрогнула и почувствовала, как напряглись все мышцы ее тела, мышцы, о существовании которых она и понятия не имела.

- Ну, так что будем делать, а, Мэйдж? Я был уверен, что в один прекрасный день ты решишься на это. Мне было любопытно, что же напихают в этот набор. Знаешь, это третье устройство - та еще штучка!

Мэйдж глядела на него, отказываясь понимать. Значит, он нашел ее Набор, а она ничего не заметила?

- Я прослушал инструкцию, - заявил Карл, помахав в воздухе мясистой рукой. - Я заказал одну из таких вещичек больше трех месяцев назад. - Его голос дрожал от ярости и менялся с невероятной быстротой, то небрежный и невнятный, то резкий и едкий, как вода в канализации. - Но, черт побери, как я мог использовать эту штуковину против тебя! Ты первой получила эту маленькую грязную безделушку. Я знаю, ты ненавидишь меня. Но, Господь Всемогущий, как же я ненавижу тебя! Я ненавижу твою правильность, изысканность, суетливость! Он сваливал все в кучу, сводил все к одному, все одиннадцать лет их жизни. - Если даже парень, вернувшщись домой, не может получить удовольствие от отрыжки!.. - Он опятьрассмеялся, на этот раз гаденьким смешком. - Твой проклятый пол будет сегодня малость подпорчен, Мэйдж! - Он выхватил длинный, поблескивающий нож. - Один парень на Молдинг-стрит сделал его для меня, настоящее приспособление для собственноручной работы.

Потом была боль и чувство незавершенности, и Мэйдж увидела кровь, начавшую капать на ковер, который она так старательно держала в чистоте, здоровенная лужа крови, море крови, слишком много крови.

Мэйдж Рубичек была методичной женщиной, поэтому она не могла сдержаться, и ее предсмертное завещание запузырилось на губах:

- Деньги вернут в двойном размере...

Голос Карла раздался откуда-то издалека.

- Знаю, - ответил он.

* * *

В управляемых электроникой филиалах Гватемальского Патентного Бюро были уничтожены записи о трех оплаченных изобретениях. Три патента были изъяты у фирмы, называющейся просто "Товары для Уб., Инкорпорейтед".

Фирма просуществовала еще несколько секунд, пока не была объявлена банкротом в результате судебного процесса с Коммерческим Объединением Среднего Запада.

Фирма называлась просто "Товары для Уб., Инкорпорейтед", фирма, которая действовала так неудачно с крайне малым капиталом.

Серебряный коридор

— Как вам уже известно, в случае смерти или тяжелых увечий мы ответственности не несем, — напомнил Дуэльмейстер.

Ожидая ответной реплики Марморта, служитель рассеянно поигрывал эмблемой Компании, висевшей на его церемониальной мантии. А за его спиной за выложенными хрусталем и ониксом стенами палаты инструктажа открывалась во тьму бездонная пасть Серебряного Коридора.

— Да-да, мне все известно, раздраженно пробубнил Марморт. — А что, Крейн уже вошел с того конца? — поинтересовался он, бросая нетерпеливый взгляд на раздвижную дверь, ведущую из подготовительной палаты. Взгляд этот выдавал плохо скрываемый страх и дурные предчувствия.

— Пока еще нет, — ответил Дуэльмейстер. — Сейчас он подписал оправдательный документ и получает инструкции, которые получите и вы, как только будете так любезны подписать бумаги. Он указал на заполненный бланк в углублении стола и лежащее рядом стило.

Нервно проведя языком по пересохшим губам, Марморт пробормотал нечто невразумительное и вывел внизу бланка затейливый росчерк. Подпись была сделана так поспешно, будто Марморт опасался, что, промедлив, забудет собственное имя.

Лишь мельком взглянув на подпись, Дуэльмейстер нажал кнопку на крышке стола. Бланк тотчас же исчез в углублении. Затем Дуэльмейстер вынул из окостеневших пальцев Марморта стило и сунул его себе в карман. Какое-то время оба терпеливо ожидали. Наконец из отверстия в боковой стенке стола послышалось негромкое шуршание, а секунду спустя оттуда в специальный лоток выпала перфорированная пластиковая карточка.

— Это карта вашего вариационного диапазона, — пояснил Дуэльмейстер, вынимая карточку из лотка. — Она позволит нам оценить уровень вашего воображения, вызвать соответствующие иллюзии и повести вас по Коридору в согласии с темпом вашего мышления.

— Ну вот что, дуэляшка! — огрызнулся Марморт. Прекрасно я все понял! А теперь потрудитесь-ка быстрее впустить меня в Коридор! А то я совсем околел в этой набедренной повязке!

— Мне, мистер Марморт, понятно ваше нетерпение.

Однако, согласно как своду законов, так и уставу Компании, я обязан довести до вашего сведения весь порядок, прежде чем вы попадете в Коридор. — Дуэльмейстер встал из-за стола и направился к шкафу, створки которого раскрылись по мановению руки.

— Прошу вас, — сказал он, протягивая Марморту накидку, — оденьте это, пока мы не закончим инструктаж.

Марморт что-то раздраженно прошипел сквозь зубы, но накидку все же одел и снова сел к столу. Был он среднего роста с неизбежным для его лет брюшком и сединой у висков. Темные глаза не слишком выделялись на лишенном резких черт невзрачном лице. Ничем вроде бы не примечательный человек — в котором тем не менее чувствовались энергия и решимость. Ничем не примечательный средних лет мужчина — и в то же время человек, отважившийся на дуэль.

— Как вам уже известно… — начал было Дуэльмейстер.

— Да! Да! Известно, черт побери! Известно! Вы что, нарочно решили меня изводить? — В порыве чувств Марморт снова вскочил из-за стола.

— Мистер Марморт, — со спокойной настойчивостью продолжил Дуэльмейстер. — Пожалуйста, возьмите себя в руки. Или Дуэль придется отменить. Вы понимаете?

Марморт издал язвительный гортанный смешок:

— Да? Отменить? После того, как мы с Крейном выложили такой куш? Дудки! Ничего вы не отмените!

— Непременно отменим, если вы окажетесь не подготовлены к поединку. Ведь это для вашего же блага, мистер Марморт. А теперь, если вы успокоитесь и немного помолчите, я проинформирую вас — и вы сможете войти в Коридор.

Пренебрежительно махнув рукой, Марморт неохотно позволил дуэляшке продолжить свои разъяснения. А сам со скучающим видом принялся разглядывать высокий хрустальный потолок подготовительной палаты.

-. Коридор, как вам уже известно, — продолжил Дуэльмейстер, вложив в последнюю фразу известную долю иронии, — представляет собой сверхчувствительный рецептор. Как только вы туда попадаете, около семи миллиардов сканирующих элементов прощупывают все ваши мысли вплоть до самого подсознания, пропускают их через информационные блоки, одновременно соотнося данные с картой вашего вариационного диапазона, — а затем выстраивают соответствующие иллюзии. Эти иллюзии далее совмещаются с иллюзиями вашего оппонента, соответствующими в свою очередь карте его вариационного диапазона. Общая же иллюзия всегда будет одинакова для вас обоих.

Поскольку вы попадаете в поле Коридора, иллюзии эти вполне вещественны — и воздействуют на вас как нечто реально существующее. Иными словами если брать самую крайнюю ситуацию — вы, к примеру, в любой момент можете умереть. Уверяю вас — это вовсе не фантазии или галлюцинации. Очень часто какая-либо иллюзия казалась противникам столь неправдоподобной, что они просто не воспринимали ее как реальность. Смею предостеречь вас, мистер Марморт, это — кратчайший путь к поражению в Дуэли. Все, что вы увидите, следует принимать всерьез. Все это реально.

Дуэльмейстер вдруг ненадолго прервался и вытер лоб, покрывшийся отчего-то обильной испариной. Марморт удивился, но промолчал.

— Главное ваше затруднение, — продолжил Дуэльмейстер, — заключается в том, что иллюзия, порожденная в большей степени воображением вашего соперника, чем вашим собственным, оказывается для него более привычной. А это, как легко понять, позволяет ему получить преимущество и разделаться с вами. Справедливо, разумеется, и обратное.

Но иллюзии могут меняться в пользу того из соперников, чья воля будет брать верх. Другими словами, если убеждения Крейна тверже ваших, иллюзия изменится в его пользу. Понимаете?

До Марморта вдруг дошло, что прислушивается он куда внимательнее, чем ожидал вначале. У него даже возникли вопросы.

— А разве для начала нам не дадут никакого оружия?

Мне всегда казалось, что для Дуэли прежде всего необходим выбор оружия.

Дуэльмейстер покачал головой:

— Нет. Оружия вполне хватит в ваших иллюзиях. Любое другое было бы просто излишним.

— Но как иллюзия может меня убить?

— Дело в том, что вы попадаете в поле Коридора. А там посредством процесса… Гм, видите ли, мистер Марморт, тут дело касается коммерческой тайны Компании. Кроме того, я сомневаюсь, что все это поддается внятному и доступному объяснению. Просто примите к сведению, что Коридор преобразует ваши мысленные впечатления в реалии.

— А сколько мы там пробудем?

— Восприятие времени в Коридоре крайне субъективно. Вы можете пробыть там и час, и месяц, и год. Снаружи, однако, пройдет лишь одно мгновение. Вы оба туда войдете — а мгновение спустя один из вас выйдет обратно.

Марморт снова облизнул пересохшие губы:

— Скажите, а не случалось ли так, чтобы Дуэль заходила в тупик? Ну, когда возвращались оба противника? Дуэлянт явно нервничал, и голос его дрожал, как натянутая струна.

— Нет, такого не припомню, — кратко ответил Дуэльмейстер.

Марморт тяжело вздохнул и принялся усиленно разглядывать свои ладони.

— Так вы готовы? — спросил Дуэльмейстер.

Марморт кивнул. Потом сдернул с себя накидку и оставил ее на спинке стула. Они направились к Серебряному Коридору.

— Помните, — сказал Дуэльмейстер, — верх в поединке одержит тот, чьи убеждения тверже. Только это и важно. Только это и будет вашим настоящим оружием.

У самого входа в Коридор Дуэльмейстер достал из кармана тонкую трубочку. Из ее кончика вырвался луч света, и Дуэльмейстер направил его на отверстие рядом с проемом.

Свет дважды мигнул, и Дуэльмейстер пояснил:

— Я подал знак Дуэльмейстеру на том конце. Крейн уже в Коридоре.

Затем Дуэльмейстер опустил карту вариационного диапазона в какую-то щелку в голой стене и жестом предложил Марморту входить.

Дуэлянт двинулся вперед, по пути поправляя узкую набедренную повязку.

Шаг, другой, третий.

Перед ним открылось идеально круглое жерло Серебряного Коридора темное и непостижимое.

Марморт сделал еще шаг. Наступив босой ногой на металлическую кромку, он в нерешительности отступил и оглянулся на Дуэльмейстера:

— А нельзя ли…

— Входите, мистер Марморт, — со стальными нотками в голосе произнес Дуэльмейстер.

Очертя голову, Марморт бросился во тьму. Она сомкнулась над ним и застлала глаза. Он ничего не видел и не чувствовал! Наконец Марморт…..дважды моргнул. Вначале ему явилась тронная зала с нисходящими рядами пажей, что держали по бокам длинные трубы. Марморт увидел низко склонившихся перед ним дворян — их горностаевые плащи касались пола, отделанного роскошной мозаикой. Стены были сплошь покрыты яркими многоцветными гобеленами, а высоко под сводчатым потолком висели бесчисленные хрустальные люстры.

Надеясь, что разум его прояснится, Марморт моргнул еще — но представшая ему картина ничуть не изменилась. А потом он увидел Крейна. Верховный лорд Крейн склонялся перед ним в самых первых рядах.

Волосы Крейна были зачесаны назад и стянуты на затылке в тугой узел знак победоносного воителя. Одеяние верховного лорда также показалось Марморту непривычным. Плотные кольчужные доспехи вороненой стали с украшенным причудливым орнаментом нагрудником. В ножнах на поясе — меч с отделанной рубинами рукоятью. На плечи наброшен великолепный плащ кроваво-красного бархата. А вот лицо… Лицо Крейна нисколько не отличалось от того, которое Марморт видел в Зале Совета, когда они условились о Дуэли.

Та же самая худощавая физиономия в форме римской пятерки, что сужалась от высокого бледного лба с густыми черными бровями к выдающимся скулам и острому носу — а дальше к узкой прорези рта и остроконечной черной бородке. Этюд в черно-белых тонах!

У Марморта так и вскипела кровь при виде презренного Крейна! Ведь если бы не провокационная клевета этого подонка в Зале Совета, когда он осмелился оспаривать Теорию Марморта, не пришлось бы им оказаться здесь.

Здесь!

Тут Марморт застыл, в струнку вытянувшись на троне. Внезапное прозрение смыло секундную забывчивость. Ведь они в Серебряном Коридоре! Это иллюзия! И между ними происходит Дуэль! Прямо сейчас — в это самое мгновение! Марморт должен убить Крейна.

Но чья иллюзия их окружает? Его, Марморта, — или склонившегося перед ним чернобородого негодяя? Ведь пытаться убить Крейна в иллюзии этого лжелорда, может статься, равносильно самоубийству! Значит, Марморту следует выжидать, прикидывая тем временем, что тут порождено его собственным разумом.

Но как бы то ни было, здесь Марморт, похоже, занимал более высокое положение, чем склонившийся перед ним Крейн.

И вдруг — как по волшебству — Марморт вначале услышал слова, а лишь потом понял, что они принадлежат именно ему:

— Встаньте, лорд Крейн.

Верховный лорд поднялся, а остальные дворяне, раз уж создался прецедент, последовали его примеру. Предлагая Крейну подняться первым, король Марморт тем самым и предоставлял ему первое слово в Звездной Зале.

— Да будет угодно Вашему Величеству, — гулко и торжественно начал Крейн, простирая руки в знак приветствия, — выслушать проект указа касательно пленных с Кворта. Смею просить Ваше Величество снизойти до моего предложения.

И Крейн склонил голову, ожидая ответа Марморта.

Марморт не был уверен, не прозвучала ли в голосе верховного лорда насмешливая нотка. Зато теперь он знал, что эта иллюзия — его собственная. Раз Крейн обратился

к нему за распоряжением, значит, именно Марморт — властелин этого мира.

— Прошу вас, верховный лорд Крейн, — произнес Марморт, — изложите ваше предложение,

Крейн шагнул вперед — к самому подножию трона.

- Ваше Величество, эти твари принадлежат полностью чуждой нам цивилизации, — начал Крейн. — Так как же мы, люди, можем допускать само их существование в сфере наших интересов? От одного их вида выворачивает наизнанку! Они зловонны и безобразны! Ваше Величество, они подлежат полному истреблению! Мы просто обязаны отвергнуть их вероломные предложения по обмену пленными!

Не далее как через месяц наш флот уже будет в Кворт-Сити! Тогда мы сами сможем освободить наших сородичей, не подчиняясь требованиям всяких вонючих ублюдков! К чему же нам теперь продолжать кормить эту инопланетную сволочь? Я требую немедленно их истребить! Требую немедленно начать массированную атаку! Мы должны вызволить наших собратьев из концлагерей на Кворте и Фецце!

Выходило у верховного лорда вроде бы складно и убедительно. Одобрительные кивки собравшихся дворян заставили Марморта задуматься. Король имел полное представление о ходе войны Земли с Квортом, и план Крейна выглядел вполне четким и подходящим- Но одновременно с этим в голове у Марморта оставалось ясное понимание того, что все это лишь иллюзия — и что где-то в этой иллюзии есть существенная прореха, куда может вкрасться ошибка. Да, план Крейна был как будто неплох, однако…

— Нет, Крейн! — решил Марморт, тщательно все обдумав. — Это будет на руку чужакам! Они только того и ждут, чтобы мы прикончили пленных. Тогда все их население охватит такая волна патриотизма, что от нас за неполный месяц ничего не останется! Нет! Мы должны рассмотреть предложения чужаков по обмену пленными. Стоило ему это сказать, как вся громадная полость Звездной Залы заполнилась глухим ропотом собравшихся дворян. Некоторые открыто высказывали свое недовольство.

Марморт должен был доказать свою правоту.

— Пусть чужаков скуют общей цепью и приведут в Залу! — хлопнув в ладоши, приказал он. Паж немедленно бросился исполнять приказание.

Пока все ожидали, Марморт лихорадочно размышлял. Верное ли он принял решение? И вдруг ему показалось, что между возражениями Крейна относительно мармортовской Теории Управления — там, в Зале Сшита, и предложением верховного лорда здесь, только что отвергнутым Мармортом, существует некая связь.

Да, связь тут и впрямь была! Марморт ясно ее увидел!

Как Теория, представленная Мармортом на Совете, так и его решение здесь, в этой иллюзии, основывались па его собственной концепции управления. Возражения Крейна там и его предложение здесь полностью этой концепции противоречили. Итак, соперники снова схлестнулись!

Но здесь Марморт победил!

Впрочем, победил ли?

Едва король позволил этому сомнению просочиться, как скованных цепью чужаков протащили меж столпившихся дворян и бросили на трехсуставчатые колени у престола Марморта.

— Вот они, эти гнусные твари! — возопил Крейн, театрально вздымая руки.

Откровенную наигранность жеста верховного лорда почувствовали даже многоногие существа с жабьими физиономиями.

И вдруг цепи на чужаках распались, точно игрушечные, — и те бросились на дворян.

Марморт тут же заметил искривленные в усмешке тонкие губы верховного лорда. Да, без Крейна тут явно не обошлось! Скорее всего, оковы еще в наружном коридоре были подпилены его приспешниками.

Марморт импульсивно соскочил с трона и бросился вниз по ступенькам, яростно размахивая выхваченным из ножен мечом.

Сразу же перед ним выросла мерзкая бородавчатая физиономия чужака — и король что было силы вонзил в нее меч! Лезвие вошло прямо промеж глаз с двойными веками — и густая бурая кровь хлынула Марморту на плащ. Он мигом рванул на себя меч, одновременно отпихивая прочь мертвое, но все еще содрогающееся тело чужака. А потом, зычно проорав боевой клич своей молодости, ринулся в толпу!

Врезавшись в побоище, Марморт снова заметил кривую ухмылку Крейна и занесенный над ним меч верховного лорда.

Значит, это не его иллюзия! Это иллюзия Крейна! Ему не удалось выбрать верное решение! И убежденность Крейна на сей раз оказалась сильней его убежденности!

Отбив удар своего чернобородого вассала, Марморт отступил. Они кололи и рубили, били и парировали, сражаясь вокруг престола. Остальные дворяне были слишком заняты битвой с пронзительно вопившими чужаками, чтобы обращать внимание на поединок короля и его лорда.

Крейн все теснил и теснил Марморта!

"Почему же я выбрал такое решение?" — мысленно возопил Марморт, проклиная себя на чем свет стоит.

И тут же, внезапно поскользнувшись, растянулся у подножия престола. Меч вылетел из руки и переломился о край ступеньки. Крейн мгновенно налетел на врага, обеими руками вздымая меч над головой Марморта — будто кол.

В отчаянье Марморт собрал воедино всю свою веру.

— Мое решение верно! — выкрикнул он со всей убежденностью человека, готового погибнуть за свои принципы. Но меч неумолимо приближался к его груди, пока Марморт…..сплетал вокруг себя этот свет, сгребая руками невесть откуда просачивающиеся краски, заставляя их смешиваться и перетекать по своему усмотрению. Затем он увидел силуэт Крейна, надменно стоявшего в скоплении желтого, и принялся сплющивать голубое в сияющий шар.

Потом Марморт яростно проревел свой вызов:

— Это моя иллюзия, Крейн! Тут-то я тебя и прикончу! Вот, смотри!

Скатав наконец голубой шарик, Марморт запустил им, рассыпающим в полете яркие искорки, в чернобородого противника.

Голубой шар разорвался у самых ног Крейна — и во все стороны полетели разноцветные цветные потоки. А Крейн только посмеялся этому промаху.

Гибкими и сильными пальцами подобрав к себе черное, негодяй слепил увесистый комок — и со всего размаху швырнул его в Марморта.

Немолодой дуэлянт сразу же сообразил, что уже не успеет собрать в себе достаточно воли, чтобы противостоять столь яростной атаке. А если чернота окутает его, он навеки останется в безмерной бездне небытия.

Марморт выставил вперед руки, отчаянно пытаясь остановить напор черноты, но она все-таки поглотила его и дуэлянт рухнул, едва успев ухватиться за тоненькую струнку белого.

Провалившись в кромешный мрак, Марморт сразу понял, что оказался в бездне.

Значит, и это не его иллюзия! Ясно как день! Ведь он оказался побежден! Но вопреки всем опасениям, Марморт пока еще был жив. И лежал, вспоминая и размышляя.

Вспомнил он о том, сколько усилий было затрачено им на разработку Теории Управления. Той самой Теории, которую он представил на суд Совета. Годы и годы напряженного труда! То была квинтэссенция всей его многолетней работы и мучительных размышлений! А кроме того, Теория коренным образом основывалась на его собственном видении картины мира!

И вот самонадеянный Крейн жестоко оскорбил его, переиначив Теорию, прямо на глазах у всего Совета!

Крейн, понятное дело, приспособил ее к своим вредным и порочным взглядам — отталкиваясь уже от своей собственной концепции мироздания!

Развернулась словесная перепалка. Чего там только не было! И взаимные обвинения, и звон электрического колокольчика, и протесты робота-председательствующего, и возмущенные лица других Советников! Пока наконец Марморт не был вынужден вызвать своего более молодого противника на Дуэль. Так они и оказались в Серебряном Коридоре.

Выйти откуда должен был только один. Тот, кто делом докажет, что именно его Теория достойна быть принята Советом. После чего она, в силу своей универсальности, получит всеобщее признание и одобрение.

Итак, все сводилось к тому, чье видение картины мира истинно Марморта или Крейна.

Марморт бешено замолотил кулаками в черноту!

— Моя! Моя! Моя! — беззвучно вопил он, неистово лягая черное небытие. — Моя Теория истинна! Я уверен! Уверен! Я абсолютно в этом уверен!

Потом дуэлянт вдруг заметил у себя в руке тоненькую белую струнку. Ага, значит, властвует здесь Крейн? Ничего, теперь наступит расплата!

Раскачиваясь в бездонной черноте, Марморт обернул струнку вокруг своей невидимой головы. Струнка заметно уплотнилась. Потом он стал придавать колечку чашевидную форму, растягивая его руками, расширяя и уплотняя образующуюся чашу.

Мгновение — и чаша выросла. Еще миг — и белизна стала распускаться, будто созревший бутон, заполняя собой все вокруг. Невесть откуда возникший Крейн стоял в набедренной повязке, разминая в руках бледно-розовое.

— Моя, Крейн! Моя Теория верна! — выкрикнул Марморт, швыряя в противника оранжевое с зеленоватым.

Крейн побледнел и попытался увернуться. Зеленовато-оранжевое летело к нему неотвратимо, словно частица Вечности, — искрилось и полыхало, подгоняемое неведомыми токами. И вдруг сгусток со змеиным шипением лопнул.

Едва до Марморта дошло, что силы вновь уравновесились, что окружающая их иллюзия стала развеиваться, как до него донесся дикий рев Крейна — столь же оглушительный, что и вопль самого Марморта:

— Моя, Марморт! Моя Теория верна!

Тут краски стали расплываться. Они струились, смешивались, оттекали, когда Марморт…..съежился у стеклянной стенки бок о бок с Крейном. Оба дуэлянта, онемев от ужаса, таращились на громадную, истекающую гнусной слизью жуткую паукообразную тварь, что надвигалась на них, звучно клацая жвалами.

— Силы небесные! — услышал Марморт рев Крейна. — Что это? — Отчаянно стараясь выбраться, Крейн принялся биться в стеклянную стенку. Тщетно. Они оказались в ловушке.

Дуэлянтов со всех сторон окружали толстые прозрачные стены. Погруженные в стеклянную могилу, они остались наедине друг с другом — и с кошмарной паукообразной тварью!

Марморт оцепенел. Не мог ни шевельнуться, ни даже раскрыть рта. И вообще не чувствовал ничего, кроме дикого страха. Пауков он боялся до смерти. Потом колени его все же задрожали — хотя за миг до того он сидел как вкопанный. Один вид этих мохнатых чудищ всегда приводил его

в содрогание. Но зато теперь Марморт не сомневался это его иллюзия! Властитель здесь именно он!

Но сколь ужасно было здесь властвовать!

Паукообразная тварь приближалась к ним, оставляя мокрые следы бархатистыми подушечками лап.

Рухнув на колени, Крейн принялся стенать и скрести ногтями о стену.

— Прочь отсюда… прочь… прочь… — с пеной на губах бормотал он.

И тут Марморт понял, что ему представился шанс. Этот страх был порождением его разума — и с этим страхом он прожил всю свою жизнь. А значит — был более к нему привычен. Справиться со страхом Марморт, разумеется, не мог — а вот хоть как-то приспособиться к нему мог несколько легче, чем его соперник.

Тут-то он Крейна и прикончит. Марморт прислонился к стенке, крепко прижав влажные ладони и взмокшую спину к холодному стеклу.

— Я п-прав! С-созданная мной Т-теория в-верна! торжествующе произнес старший дуэлянт, хотя в голосе его и проскакивали нотки откровенного ужаса.

Паукообразная тварь приостановилась, потом, словно в раздумье, покачала жуткой головой с клацающими жвалами и несколько сменила направление. Теперь она приближалась к Крейну.

Подняв голову, чернобородый увидел надвигающееся чудище и услышал слова Марморта. И тогда — даже изо всех сил вжимаясь в пол и почти обезумев от страха — Крейн замолотил кулаками по стеклу и во всю мочь завопил:

— Врешь! Врешь! Ты врешь! Верна именно моя Теория! Я докажу! Основные принципы Судопроизводства должны строиться в системе неуклонно понижающегося…

Марморт и слушать не стал. Вот еще галиматья! Этот негодяй трагически заблуждается! Тем не менее паукообразная тварь остановилась. И снова медлила, выбирая между двумя дуэлянтами — а вся ее туша подрагивала, словно от озноба.

Крейн заметил колебания чудища и поднялся. Былая наглость и самоуверенность вернулись к чернобородому. Так и не разжав кулаки, он вытер глаза от слез. А потом безостановочно затараторил. — и Марморт вдруг понял, что слушает фанатика. Нет, этот человек просто не способен осознать своих заблуждений.

— Да ты спятил, парень! — выкрикнул Марморт, всплеснув руками в запальчивости. — Вся эта структура должна регулироваться в соответствии с кодексом целесообразной деятельности, подразумевающим наличие системы Гильдий, препятствующей попыткам отдельных Корпораций получить возможность распоряжаться совокупным продуктом всей планеты! — В том же духе он продолжал дальше и дальше, обрисовывая в общих чертах свою Теорию.

Крейн вопил и жестикулировал не менее яростно. Оба вскоре забыли о паукообразном чудище, которое в нерешительности замерло между ними.

Едва Марморт, переводя дух, лишь на мгновение остановился, тварь тотчас повернула к нему свою жуткую голову. Марморт тут же снова затараторил один тезис за другим — и тварь опять понемногу погрузилась в сомнения.

Да, то была битва убеждений! И победить в ней должен был тот, чья вера окажется сильнее.

Стоя друг напротив друга, дуэлянты кричали, вопили, излагали, объясняли и описывали несколько часов напролет. Наконец, будто в раздражении, паукообразная тварь стала отворачиваться. Не переставая молоть языками, Марморт и Крейн внимательно посматривали за чудищем. Слова неслись из их глоток двумя непрерывными потоками — двумя неразличимыми потоками абсолютно искренней убежденности.

Они все поглядывали на тварь, даже несмотря на то…..что звездолеты нещадно палили друг в друга. Под черным сводом космоса один за другим следовали беззвучные взрывы. Пальцы Марморта вдруг как бы сами собой поправили эполет на правом плече.

Когда он по экранам диспетчерской следил за разворотом сверхсовременного истребителя Крейна, во входной люк кабины ввалился окровавленный и взмокший от пота механик:

— Капитан! Господин капитан!

Перегнувшись через пластиковый подлокотник, Марморт взглянул в сторону люка.

— Ну, чего там еще? — сипло рявкнул он.

— Капитан! Левый борт — сплошь решето! Давление падает в тринадцати отсеках! Ремонтное подразделение целиком уничтожено! Там, в одном из отсеков, находилась инженерная бригада! Все мертвы — вздулись и посинели! Видно, как они там плавают без всякого…

— Пошел к чертовой матери! — Марморт повернулся к приборной доске, схватил оттуда спейстант и с размаху швырнул его в механика. Тот быстро пригнулся — и хрупкий спейстант, отскочив от переборки, усеял пол всякими хитрыми детальками и колесиками.

— Ты псих! — взвыл механик и успел выскочить в люк к переходному шлюзу, пока Марморт лихорадочно подыскивал себе новый метательный снаряд.

Потом дуэлянт плотно зажмурился, ожесточенно выбрасывая из головы и содрогающийся корабль, и экраны, и космос — и все, все, все…

— Я прав! Прав! Прав! Прав! — вопил он, потрясая воздетыми кулаками.

Тут раздался двойной взрыв — будто две торпеды ударили одновременно. Корабль сильно тряхнуло и повело вбок. Железные осколки рвали наружную оболочку, отскакивая от внутренних переборок.

Даже когда погасло все освещение и Марморту заложило уши чьими-то дикими воплями, он еще раз выкрикнул свой символ веры, вложив в этот крик всю силу убежденности, всю мощь легких, всю энергию изнемогающего тела.

— Я прав! Да покарает меня Бог, если я не прав! Я уверен, что прав! Вот неопровержимый…

— …шах! — закончил Марморт, открывая глаза и внимательно оглядывая шахматную доску. К счастью, все фигуры стояли на прежних местах. Да, он по-прежнему припирал Крейна к стенке.

— Да-да, я, кажется, сказал — шах, — повторил Марморт, ехидно улыбаясь и потирая ладони.

Чернобородая физиономия Крейна искривилась в гримасе.

— Н-да, весьма, весьма неглупо, любезный Марморт, ядовито поздравил он противника. — Вы все же вынуждаете меня тронуть пешку.

И Марморт внимательно смотрел, как чуть подрагивающие пальцы Крейна тянутся к сверкающей черной пешке. Пешке, высеченной из прочнейшего камня, сработанной в точном соответствии с замыслом ее виртуозного создателя-с острыми, как бритвы, краями.

Точно так же сработаны были и все остальные фигуры. Снежно-белые у Марморта и черные как смоль под рукой Крейна. Да, игралась не просто "джентльменская партия". Каждый ход таил смерть.

Марморт знал, что уж в этой-то иллюзии властитель — он. У каждого пока что оказалось по две иллюзии — и эта была иллюзией Марморта. Откуда он знал? Пожилой дуэлянт еще раз бросил взгляд на шахматные фигуры. Он играет белыми, а Крейн — черными. Яснее и быть не может.

— Так что же, вы сделали ход? — елейным тоном осведомился Марморт, прекрасно зная, что пешки соперник еще не касался. — Ага, ваш король, как я вижу, все еще под шахом. — Игра с этим некогда надменным противником уже начинала его забавлять.

Крейн выдавил из себя еле слышное проклятие.

А потом мучительно медленно коснулся фигурки, осторожно дотрагиваясь до ее бритвенно-острых граней. Фигурка едва не выскользнула из руки — так осторожно Крейн ее держал, — но ход был сделан почти мгновенно.

Марморт мысленно выругался. Как же блестяще Крейн все рассчитал! Не только вывел своего короля из-под удара мармортовской ладьи, но и задуманное чернобородым было очевидно — через два хода создавал угрозу ферзю своего противника. Марморту казалось, он уже слышит слова Крейна его мерзкий голос, так и смакующий фразу: "Garde! Я сказал — garde, любезный Марморт!"

Теперь Марморту придется ходить ферзем!

Придется коснуться ферзя!

Самой смертоносной фигуры на доске!

— Ох нет, — невольно выдохнул он.

— Простите, что? — осведомился Крейн, злорадно оскалив зубы.

— Н-ничего, ничего! — отрезал Марморт. И постарался сосредоточиться. Бритвенно-острые грани фигуры покрывал смертоносный яд мгновенного действия.

Надежды на то, чтобы переставить сплошь покрытого острейшими гранями ферзя и при этом не пораниться, не было почти никакой. О Господи! Вот неразрешимая дилемма! Если он не сделает ход, победа останется за Крейном. А выигрыш чернобородого опять-таки означал для Марморта смерть. Старший дуэлянт уже успел заметить рукоять смертоносного кинжала, что показалась из-за широкого пояса Крейна, когда тот садился за игровой стол. А если Марморт все-таки решится, то наверняка загнется в страшных судорогах прямо на глазах торжествующего Крейна.

"Ну нет! Этого удовольствия я тебе не доставлю!" подумал Марморт с ожесточенным упрямством человека, который нипочем не даст себя победить.

И взглядом, и рукой он потянулся к ферзю.

Основание фигуры огранено было подобно бриллианту. Повсюду торчали столь острые кромки, что Марморт не сомневался — любая из них мгновенно рассечет прикоснувшийся к ней палец. Верхняя часть фигуры выглядела затейливо и прелестно. Женщина, вздымающая над головой напряженно вытянутые руки. Прекрасная — и недоступная.

Тут Марморта кольнула мысль: "А единственный ли это ход?"

С головой уйдя в размышления, дуэлянт принялся просчитывать варианты. Скорее всего, он и сам понятия не имел о тех уровнях, на которых работал его интеллект. Ибо заодно с шахматными познаниями, заодно со смекалкой, заодно с волей к победе его Теория, заново перестраиваясь, приспосабливала свою логику к данной ситуации.

Но как можно приложить к игре его Теорию? Какие еще пути, используя непогрешимую истинность своей Теории — в которую он верил сильнее прежнего, — какие еще пути можно избрать?

И тут Марморт ясно увидел альтернативный ход. Да, он может избрать другой путь, может избежать garde, может стереть ядовитую ухмылку с наглой физиономии Крейна.

Для этого следует всего-навсего сделать ход сравнительно безопасным слоном. Разумеется, и это небезопасно, ибо и слон — также острогранное орудие смерти. Но все-таки Марморт нашел вариант, разрушающий обреченную, казалось бы, на успех комбинацию Крейна.

— Ха! — выдохнул Марморт — и зловещая усмешка исказила его лицо. Он так и впился глазами в противника. А тот смертельно побледнел, стоило Марморту протянуть руку к фигуре, которую, как отчаянно надеялся Крейн, его старший противник просто не примет в расчет.

Но тут в горле у Марморта точно что-то сжалось, когда он вдруг понял, что эта игра будет продолжаться все дальше, и дальше, и дальше, и…..он разжал кулак, когда над ними вознеслись стены вулкана. Гладкие каменные стены цвета дерьма волновались и — просвечивали столь призрачно, что оба противника поняли — сразу же за этими стенами находится Серебряный Коридор. Они даже различали его потустороннее мерцание.

Дуэлянтам явилась как бы двойная картинка — потухший вулкан, наложенный на сияющую трубу Серебряного Коридора.

"Он где-то совсем рядом, — подумал Марморт. — Видно, это последняя иллюзия. Хотя кто тут что разберет? Затем счастливая мысль немного его успокоила: — Скоро один из нас победит!"

Марморт поднял взгляд на тусклый клочок серого неба, что виднелся в зубчатом кругляше вершины конуса. Оттуда, образуя свод, плавно спускались стены. По всему неровному полу каменной стены тут и там торчали острые клинышки сталагмитов.

И повсюду — за стенами мертвой породы — смутно просвечивал Коридор. Призрачный, словно колышущийся, какой-то нереальный образ виднелся сквозь материю иллюзий.

Оба дуэлянта стояли, уставившись друг на друга. И каждый знал, что на самом деле находится не в сердце вулкана, а в металлическом коридоре. Каждый понимал, что сама эта иллюзия может принести смерть с той же легкостью, что и рука противника.

А может, это конец Дуэли? Может, в каждой Дуэли лишь строго ограниченное число иллюзий? Так кто же победил? И мог ли тут вообще быть победитель?

В сумеречных внутренностях потухшего вулкана соперники внимательно разглядывали друг друга.

— Я прав, — наконец отважился Крейн.

— А вот и нет, — тут же откликнулся Марморт. — Ты не прав. Прав именно я!

И мгновение спустя они снова схлестнулись. Каждый вопил как оглашенный, пока глотки обоих не стало саднить от перенапряжения, а щеки Марморта не пошли красными пятнами. Тогда противники ненадолго умолкли, переводя дух перед очередными тирадами, а Крейн стал оглядываться в поисках чего потяжелее.

Выглядели дуэлянты точно так же, как в самом начале. Голые — если не считать набедренных повязок, едва прикрывавших задницы.

Наконец противники снова зашлись воплями — звук гулко разносился по призрачным внутренностям вулкана — бил обоим по барабанным перепонкам отскакивал от одной каменной стены и летел к противоположной. Ярость врагов достигла того предела, который — как оба поняли — уже нельзя было превзойти. В ход пошла вся вера и вся убежденность.

Поняв наконец, что достиг своего предела, и увидев то же понимание на лице Крейна, Марморт решил, что теперь возможно только физическое единоборство.

Ибо свои духовные возможности оба противника уже исчерпали.

Тогда-то и появилась женщина-монстр.

Материализовалась как раз меж двумя дуэлянтами.

Обоим сразу стало ясно, что это не человек. Марморт в ужасе отшатнулся. Крейн застыл как вкопанный, а его и без того бледное лицо побелело до невозможности.

— Боже… Боже… что это? — забормотал Марморт. Представшее им существо человеком было лишь отчасти — и в то же время в нем присутствовало нечто большее, чем в любом простом смертном. Пародия на человечность! Видение безумного кошмара! Будто страшное божество из древнего культа, оно ожидало, широко расставив длинные ноги и положив ладони на бедра.

Роскошное женское тело. Высокие полные груди, подтянутый живот, восхитительные ноги. Прекрасно сложенный торс, соблазнительные бедра. Вполне нормальные руки и плечи — пожалуй, даже слишком нормальные…

Но на этом все сходство с женщиной и заканчивалось.

Головой существо скорее напоминало ящера. Вытянутая морда, петушиный гребень. Поверх черепа — громадные светящиеся глаза. Багровые глаза, что выглядывали из-под кожистых складок. Пронзительные и злобные.

А носа почти нет. Лишь два дыхательных отверстия по краям крошечных бугорков на желтовато-пятнистой голове.

Рот — широкий зияющий треугольник с тремя рядами акульих зубов. Выглядела женщина-монстр примерно как ослепительная голливудская красотка с причудливо искаженной головой крокодила.

В довершение жуткой картины откуда-то из-под лопаток твари торчали кожистые крылья летучей мыши — иссиня-черные — и трепещущие.

На плечи чудовища наброшены тончайшие дымчатые одеяния — и перехвачены в талии. Тварь не двигалась и пристально смотрела на дуэлянтов.

Наконец она обратилась к ним.

Простым мысленным обращением это не было. Звук действительно доходил до обоих соперников — но только не от стоявшего перед ними существа. Оба понимали, что к ним обращается именно она, но голос доносился откуда-то извне. Даже страшная пасть почти закрылась, обнажая лишь острые передние клыки.

Голос же исходил и от стен, и от верхушек сталагмитов, и от высокой сводчатой крыши вулкана — гудел из-под каменного пола — и долетал даже из глубин уходящего в бесконечность Коридора.

Громоподобный голос — и в то же самое время предельно спокойный.

"Ну что, господа?"

Крейн поначалу впился взглядом в женщину-монстра.

Потом раздраженно огляделся, тщетно пытаясь разобрать, откуда идет голос. Голова младшего дуэлянта моталась туда-сюда — будто кто-то дергал ее за ниточки.

— Что "ну что"? — наконец завопил он в никуда. — Поняли вы уже, в чем истина?

— Какая истина? Ты о чем говоришь? Да и вообще! Это ты говоришь? присоединился охваченный внезапным страхом Марморт, тыча дрожащим пальцем в чудище.

Пролегавший сразу за каменными стенами Коридор как-то странно замерцал.

"Я всего лишь голос, господа. Голос и иллюзия. Только иллюзия, господа. Причем иллюзия, созданная в равной степени разумом каждого из вас. Ибо ваши силы равны".

Последовала пауза. Затем голос продолжил:

"А теперь скажите, стало ли вам теперь ясно то, что вы должны были понять еще до того, как имели глупость войти в Коридор?"

Крейн подозрительно глянул на Марморта. Похоже, ему пришло в голову, что это всего лишь хитрая уловка соперника. Поняв смысл косого взгляда, Марморт выразительно пожал плечами:

— Проклятье! Скажи нам наконец! Что мы такое должны были понять?

"Вы должны были понять единственно верный ответ на вопрос, чья Теория истинна!"

— Ну! Говори же! Говори! — почти в один голос завопили оба дуэлянта. Кто из нас прав?

Какое-то время голос не отвечал. Женщина-монстр поднесла руку с длинными алыми ногтями к своей отвратительной морде, словно стараясь подыскать нужные слова. А потом в самом сердце вулкана прозвучало одно-единственное слово:

"Никто!"

Вначале Крейн и Марморт недоуменно уставились на женщину-монстра. Затем — друг на друга.

— Никто? — недоверчиво выкрикнул Марморт. — Да ты спятила! Ясно, что один из нас прав! Это я! — И обеими кулаками он принялся грозить стоящему перед ним жуткому чудищу. Пусть иллюзии — но иллюзии, приводящей его в бешенство!

— А ты докажи! Докажи! — завопил Крейн и угрожающе выступил вперед, словно собрался ударить гадину.

И тут голос дал им тот ответ и то доказательство, оспорить которое они не могли — ибо на том уровне сознания, где простая убежденность уже никакого значения не имела, оба они понимали, что это и есть истина.

"Оба вы эгоманьяки. Вы просто не способны осмыслить чужую точку зрения. Хоть дай вам сто миллионов лет. Любой контакт меж вами бессмыслен. Оба вы слишком поглощены собой!"

Вдруг женщина-монстр как-то странно замерцала. Облик ее все мутнел и мутнел — она принимала множество форм, что окружали ее тело подобно ореолам. А потом тварь исчезла так же внезапно, как и появилась, — оставив дуэлянтов наедине со сгущавшейся тьмой в пасти вулкана.

Наедине. И соперники уставились друг на друга с проблесками понимания и доверия в глазах.

Они одновременно все поняли. Оба по-прежнему обладали уверенностью в собственной правоте, но теперь сознавали, что права была и женщина-монстр.

— А знаете, Крейн, — заговорил Марморт, направляясь к своему чернобородому сопернику, — знаете, быть может, она и права. Быть может, вместе нам удастся выяснить…

И Крейн двинулся к Марморту, подхватывая его мысль:

— Да, знаете, Марморт, похоже, тут есть толк. И нам, может статься…

И в тот самый миг, когда оба противника — бывших противника — дошли до этого понимания — когда каждый из них попытался воспринять точку зрения другого — завеса иллюзии рухнула — и раскаленная докрасна лава захлестнула их бренные тела, ввергая обоих в бушующий ад.

Все звуки страха

СВЕТ! ДАЙТЕ СВЕТ!

Вопль – вымученный – то ли стон, то ли песнь, исторгнутая из шелестящей тьмы. По сцене мечется человек в белых одеждах; руки простерты куда-то к беснующимся теням; вместо глаз – иссиня-черные провалы. Требование и мольбу, гнев и безнадежность, мучение, страшное мучение являет миру его душа. Едва ковыляет шаг, другой – запинающиеся, нетвердые, – человек этот будто вновь возвращается в детство, пытаясь найти хоть какой-то выход из бездонного моря тьмы, где он ужасается и трепещет.

«Свет! Дайте же свет!»

А вокруг – греческий хор и перешептывание. Путаясь в одеждах, дрожа и пошатываясь, человек мучительно тянется к источнику звука – к месту отдохновения – к своей цели. Человек охвачен болью, он – воплощение всей боли, всего отчаянья. В мучительном кружке света нет ничего – совсем ничего, – что хоть как-то облегчило бы его страдания. Ноги в легких сандалиях ступают – а каждый шаг будто над пропастью, – ни прибежища, ни надежды... Как возможно, чтобы человек был так отчаянно слеп?

И снова: «Дайте свет! Хоть немного света!» Последний вымученный вскрик, что выблевывается из сорванного горла уже без всякой надежды на избавление. И человек погружается в наплывающие на него сонмы теней. Лицо расписано причудливым теневым узором – снежно-белое в отчетливо-черном – а выхватывающий его кружок ослепительно белого света сползает все ниже и ниже – к зловещему сумраку вокруг ног. Вот странное существо, словно пронзенное сияющей иглой. Сжимаясь и сжимаясь, кружок света наконец глотает его – все погружается во мрак чернее самой тьмы – тьма внутри и снаружи – ничто – finis – конец... глухое безмолвие.

Так Ричард Беккер сыграл Эдипа – первую свою роль. Двадцать четыре года спустя, незадолго до смерти, ему придется сыграть ее снова. Но прежде чем на последнем представлении можно будет опустить занавес, еще предстоит пройти двадцати четырем годам величия – торжественно пройти на сценах жизни, театра и души.

Время, время... преходящее.

Когда решено было подобрать актера на роль нищего параноика в «Нежных мистериях», Ричард Беккер немедленно отправился в магазинчик розничной торговли «Армии Спасения» и приобрел там целый ворох таких отрепьев, которые даже местные святоши – деятели благотворительности, заодно обслуживавшие и упомянутый магазинчик, – давно хотели за никчемностью выбросить на помойку. Беккер приобрел там разошедшиеся по швам и стертые до дыр башмаки – вдобавок на пару размеров больше, чем требовалось. Купил он и шляпу, повидавшую столько ненастных сезонов, что поля ее изогнулись и грустно поникли под множеством бешеных дождевых атак. Еще Беккер обзавелся неопределенного цвета жилеткой от давным-давно сгинувшего костюма, брюками с омерзительно отвисшим задом, рубашкой пуговиц так без трех – и курткой, способной служить опознавательным знаком любого ханыги, которому когда-либо приходилось клянчить «на стопочку сердитого» в загаженном переулке.

Все это Беккер приобрел, невзирая на отчаянные протесты любезнейших белокурых дам, «вносивших свой вклад в благородное дело милосердия». Затем покупатель осведомился, нельзя ли ему пройти в уборную примерить обновки. А из уборной, с накинутыми на руку добротным твидовым пиджаком и темными брюками, появился уже совсем другой человек. На обвисших щеках вдруг как по волшебству проросла неопрятная щетина. (Она, разумеется, уже могла быть на щеках молодого человека, когда тот только вошел в магазинчик. Но кто бы это заметил? Слишком уж привлекательным был юноша, чтобы ни с того ни с сего появиться небритым.) Из-под измятой шляпы, будто пакля, торчали редкие седоватые волосы. Физиономия, сплошь изрезанная морщинами, носила печать распутства и лишений – печать жизни, проведенной по кабакам и канавам. Руки заляпаны каким-то дерьмом, глаза потускнели и лишились осмысленности – а тело так и сгорбилось под грузом никчемного существования. Откуда взялся этот старик? Этот забулдыга из Бауэри? И где тот приятный молодой человек, что входил в уборную в безупречном костюме? Неужто эта тварь как-то его осилила (и какое же гнусное оружие использовал немощный и вонючий старикашка, чтобы справиться со столь сильным и энергичным юношей)? Добрые Белокурые Феи Благотворительности так и застыли от ужаса, стоило им представить себе прелестного ясноглазого юношу лежащим в ванне, а голова его – о Господи Милосердный! – раскроена обломком ржавой трубы!

Старый обормот протянул дамам пиджак, брюки и все прочие предметы одежды молодого человека, пояснив при этом голосом лет на тридцать моложе своей внешности:

– Прошу прощения, леди, но мне это больше не понадобится. Продайте это, пожалуйста, тому, кто будет в этом нуждаться. – Голос молодого человека – из-под смрадной оболочки.

Потом он расплатился за купленные отрепья. Все дамы, совершенно ошалев от изумления, наблюдали, как он, прихрамывая, вытряхивается за дверь, на загаженную улочку – очередной бродяга, что вливается в ручеек заблудших душ, – ручеек, неизбежно становящийся потоком, рекой, океаном бесприютных ханыг – океаном, что в конце концов растекается по распивочным, лестничным клеткам и парковым скамейкам.

В Бауэри Ричард Беккер провел шесть недель – где только не ошивался – в спальных мешках, на заброшенных товарных складах, в подвалах и канавах, на крышах многоквартирных домов. По уши в дерьме и унижении, он честно делил этот мир вместе со своими опустошенными собратьями.

Шесть недель он и вправду был самым настоящим бродягой – дошедшим до точки безнадежным алкашом с трясущимися руками, опухшей физиономией и недержанием мочи.

Шесть недель сложились одна к другой – и в понедельник седьмой недели – в первый же день пробы на роль в «Нежных мистериях» – Ричард Беккер прибыл в театр Мартина, где прошел прослушивание в том же самом одеянии, что было на нем все последнее время.

Постановка выдержала аж восемьсот пятнадцать представлений, а Ричард Беккер удостоился премии Коллегии Театральных Критиков как лучший актер года. Он также получил премию вышеупомянутой Коллегии в качестве самого многообещающего актера.

Тогда ему как раз стукнуло двадцать два года.

На следующий же сезон после того, как «Нежные мистерии» сошли со сцены, Ричард Беккер вычитал в «Варьете», что Джон Форсман и Т. Г. Серл намерены подобрать актерскую труппу для «Дома безбожников» – посмертного творения самого Одетса – последнего из его шедевров. Через своих знакомых в студии Форсмана и Серла Ричард Беккер достал копию рукописи и выбрал себе именно ту роль, что потенциально показалась ему наиболее содержательной.

То была роль страдающего, полностью погруженного в себя художника, который, угнетаемый захлестывающей его искусство волной торгашества, решает вернуться к утерянной им природной естественности – и устраивается на работу в литейный цех.

Когда немедленно после премьеры все критики дружно признали исполнение Ричардом Беккером роли художника Триска «вершиной трагической интуиции» и отметили, что «убедительность игры Беккера заставляла зрителя недоумевать, как удалось столь тонкому и рафинированному актеру так верно передать все тяготы суровой жизни рабочего-литейщика», они и представить себе не могли, что Ричард Беккер без малого два месяца отработал в литейном цехе сталепрокатного завода в Питтсбурге. Лишь гримёр «Дома безбожников» высказал предположение, что Ричард Беккер побывал на сильном пожаре – ибо все руки актера носили следы жестоких ожогов.

После двух триумфов, двух покорений Бродвея, после бесподобного воплощения двух сценических образов, сразу же причислившего Ричарда Беккера к когорте наиболее выдающихся актеров из всех, кого когда-либо лицезрела Шуберт-Аллея, о нем стали складываться легенды.

В обзорных статьях и рецензиях его стали именовать не иначе как «человек, который сам себе Система». Ли Страсберг, глава Актерской Студии, в одном из интервью заметил, что Беккер, к великому сожалению, никогда не посещал его занятий. Но если бы подобный случай представился, то он, Страсберг, сам выплатил бы Беккеру весьма значительный гонорар за посещение. Во всяком случае, предполагаемое применение Ричардом Беккером теории Станиславского о полном погружении в роль стало самым наглядным образцом обоснованности данной концепции. Ибо Ричард Беккер не просто изображал чесоточного или заику – нет, он в самом натуральном смысле был тем, кого представлял на сцене.

О частной жизни Беккера было известно немногое. Он публично объявил о том, что для полной убедительности исполнения ему непременно требуется, чтобы меж публикой и представляемым им образом ни в коем случае не стояла назойливая тень его собственной личности.

На заманчивые предложения Голливуда последовал вежливый, но весьма категоричный отказ, который в краткой заметке по этому поводу прокомментировало «Искусство театра»:

«Цельный сценический образ, что выстраивается Беккером по ту сторону магических огней рампы, без сомнения, потускнел бы, превратившись в двухмерный на голливудском экране. Искусство Беккера, сказали бы мы, суть та квинтэссенция сценической правды и перевоплощения, что требует именно сценической обстановки для сохранения своей подлинности и чистоты. Можно даже сказать, что Ричард Беккер играет как бы в четырех измерениях – в отличие от не достигших его уровня современников, мастеровито играющих лишь в трех. И вряд ли кто сможет всерьез оспорить ту истину, что наблюдение за игрой Ричарда Беккера суть почти религиозный опыт. Таким образом, следует лишь поздравить Ричарда Беккера с тем истинно театральным чутьем, что столь вовремя подсказало ему отвергнуть предложения киностудий».

А затем последовали долгие годы создания целой обоймы окончательных вариантов ролей (полностью исчерпанных для других актеров, обреченных играть их вслед за Беккером – после того, как он выразил в них все, что только было возможно) – и в течение всех этих лет Ричард Беккер последовательно становился то Гамлетом, проливая новый свет на фрейдистские трактовки Шекспира, – то неистовым южанином, фанатичным сторонником сегрегации, чья жена вдруг оказывается октеронкой по происхождению, – то лукавым и многогранным Марко Поло, – то симпатягой-коммивояжером, что вступает в борьбу с бездушием и беспринципностью, – то безжалостным сводником, который, движимый женоненавистничеством, доходит до того, что склоняет к проституции родную сестру, – то жестоким и несгибаемым политиком, умирающим от рака, старости и собственного жлобства...

И наконец, самая скандальная из его ролей – воссоздание, по пьесе Теннесси Уильямса, образа обезумевшего религиозного фанатика, которого собственные же противоречивые чувства толкают на зверское убийство невинной девушки.

Когда актера Ричарда Беккера обнаружили в квартире натурщицы неподалеку от Грамерси-плейс, никто так и не смог добиться от него внятного объяснения, почему же он все-таки совершил это жуткое дело – грязное преступление. Ибо Ричард Беккер впал в возвышенный тон библейского пророка, зычным гласом вещая о крови Агнца, проклятии Иезавели и вечном пламени Погибели. Среди сотрудников Хомисайда оказался новобранец – мальчишка, только-только принятый в группу захвата, – и его неудержимо затошнило при виде забрызганных кровью стен крохотной кухоньки и нелепо втиснутого туда трупа. Потом ему совсем стало дурно – и его пришлось выводить из квартиры под руки – буквально за считанные секунды до того, как оттуда вывели Ричарда Беккера, актера.

Судебный процесс превратился в одно сплошное расстройство для всех, кто когда-либо видел Ричарда Беккера на сцене. Присяжным даже не пришлось удаляться из зала на совещание, чтобы вынести очевидный вердикт: сумасшествие.

Да, действительно. Кто мог сказать, кем был тот безумец, которого защите пришлось силой доставить к свидетельскому месту. Но вне всякого сомнения, он уже не был Ричардом Беккером, актером.

Для доктора Тедроу пациент в надзорной палате под номером шестнадцать был предметом постоянного внимания. Добрый доктор никак не мог отделаться от воспоминания о том, как одним превосходным вечером три года назад он сидел в партере театра Генри Миллера и восхищенно наблюдал за ловким и находчивым Ричардом Беккером, игравшим роль уморительного Пьяницы в гвозде того сезона – комедии «Вовсе не жулик».

Доктор Тедроу никак не мог выкинуть из головы весь облик и жесты актера, который, казалось, настолько погрузился в Систему, что на время трех актов на самом деле стал разбитным, вечно что-то бормочущим вороватым алкашом – любителем гранатов и (как Беккер торжественно изрек со сцены) «флибустьерства в узких проливах!». Отделаться от мыслей об этом загадочном и многогранном существе, что проживало множество жизней в надежно обитой войлоком палате номер шестнадцать? Нет, немыслимо!

Поначалу находились бойкие репортеры, что раз за разом являлись взять у «любезного доктора» интервью, связанные, естественно, со случаем Беккера. Последнему из них (поскольку в дальнейшем доктор Тедроу ввел ограничения на сей вид гласности) он сообщил:

– Для человека, подобного Ричарду Беккеру, огромное значение имеет окружающее его общество. Он в высшей степени дитя своей эпохи. Собственно говоря, у него вообще нет индивидуальности. Все, что у него есть, – это поразительная способность отражать какие-то детали окружающего мира. Ричард Беккер – актер в истинном смысле слова. Общество наделяет его личностью – дает ему взгляды, образ мыслей и даже внешность для существования. Лишите его всего этого, поместите в обитую войлоком палату – что нам, собственно, и пришлось сделать, – и он начнет терять всякий контакт с действительностью.

– Насколько я понимаю, – осторожно ввернул репортер, – Беккер теперь переживает одну за другой все свои роли. Так ли это, доктор Тедроу?

Доктор Чарльз Тедроу был, помимо всего прочего, наделен состраданием к своим пациентам – качеством, не столь часто свойственным психиатрам. Искренний гнев его, прорвавшийся сквозь заповеди о соблюдении врачебной тайны, был просто очевиден:

– Сейчас Ричард Беккер переживает то, что в терминах психиатрии можно было бы назвать «экзогенной галлюцинаторной регрессией». В поисках хоть какой-то реальности – там, в палате номер шестнадцать, – он упорно концентрируется на системе присвоения сыгранных им на сцене персонажей. Насколько я могу судить по отчетам о постановках с его участием, он движется от самых последних к более ранним – и так все дальше и дальше к началу.

Назойливый репортер задавал еще какие-то вопросы, высказывал все более поверхностные и фантасмагорические предположения, пока доктор Тедроу в весьма резких тонах не завершил затянувшуюся беседу.

Но теперь, сидя в своем тихом кабинете напротив Ричарда Беккера, доктор понимал, что ни одна самая буйная фантазия прилипчивого репортера не шла ни в какое сравнение с тем, что в действительности проделывал с собой Беккер.

– Слышь, док, – обратился к нему болтливый, расфуфыренный коммивояжер, которого представлял теперь Ричард Беккер, – ну, чего там новенького?

– Да в общем-то ничего особенного, Тед, – ответил Тедроу. Таким Беккер был уже два месяца. Актер целиком погрузился в роль Теда Рогета, громогласного волокиты из пьесы Чаевского «Странник». До этого он шесть месяцев изображал Марко Поло, а еще раньше – нервозного и недотепистого плода кровосмесительной связи из «Бокала тоски».

– Эх, а я тут как раз припомнил одну прошмандовочку из... блин, где же это было? Ах да! В добром старом Кей-Си! Вот где это было! Эх, блин, вот была конфетка! Ты сам-то бывал в Кей-Си, а, док? Я там, помнится, приторговывал нейлоновыми колготками. А этих шмар только нейлоном помани! Ей-ей! Чего я тебе расскажу, док...

Доктору с трудом верилось, что сидящий по ту сторону стола человек – всего-навсего актер. Он и выглядел, и говорил в точности как тот, кого он играл. Это и вправду был Тед Рогет. Доктор Тедроу то и дело ловил себя на том, что совершенно серьезно подумывает выписать этого полного незнакомца, невесть как забредшего в палату Ричарда Беккера.

Доктор сидел и выслушивал рассказ про «девчонку ВО-ОТ с такими вот агрегатами», которую Тед Рогет подцепил в Канзас-Сити и соблазнил нейлоновыми колготками. Доктор сидел, слушал все это и думал о том, что, какая бы еще «правда» ни выяснилась о Ричарде Беккере, этом загадочном существе со множеством жизней и лиц, сейчас актер был не более вменяем, чем в тот день, когда зверски прикончил ту девушку. Все восемнадцать месяцев пребывания в больнице Беккер двигался все дальше и дальше назад по своей актерской карьере, заново проигрывая все роли, – но ни на миг не приходил хоть в какое-то соприкосновение с действительностью.

И в этом бедственном положении Ричарда Беккера – в его странной болезни – доктору Чарльзу Тедроу виделось что-то свое – какие-то общие беды всех своих современников и множество неведомо как унаследованных ими болезней.

Наконец он вернул Ричарда Беккера – вернее, Теда Рогета – в уютный и безопасный мирок палаты номер шестнадцать.

Два месяца спустя он снова его вызвал – и провел три весьма занятных часа в беседе о групповой психотерапии с герром доктором Эрнстом Лебишем, действительным членом Мюнхенской Академии медицины, практикующим врачом Венской психиатрической клиники. Спустя еще четыре месяца доктору Тедроу довелось познакомиться с угрюмым увальнем Джекки Бишоффом, несовершеннолетним преступником и героем «Улиц ночи».

И спустя почти год доктор Тедроу сидел у себя в кабинете напротив вонючего бродяги, неизлечимого алкаша, вконец опустившегося ханыги с мешками под глазами, который мог быть только тем обормотом из «Нежных мистерий», первого триумфа Ричарда Беккера двадцатичетырехлетней давности.

Доктор Тедроу до сих пор и понятия не имел, как может выглядеть сам Ричард Беккер – без камуфляжа. Сейчас он до мозга костей был удолбанным старым забулдыгой, в глубокие морщины на физиономии которого намертво въелась грязь.

– Мистер Беккер. Мне очень надо с вами поговорить.

В заплывших глазах старого бича тускло просвечивала безнадежность. И ничего он не отвечал.

– Выслушайте меня, Беккер. Если вы все-таки где-то там, под этой личиной, если можете меня слышать – прошу вас, выслушайте. Мне очень нужно, чтобы вы хорошенько уяснили то, что я собираюсь сказать. Это крайне важно.

С покрытых коркой губ ханыги слетело какое-то жуткое, нечеловеческое карканье:

– Бухнуть бы... хоть полстакашка... дай выпить, док...

Доктор Тедроу подался вперед и дрожащей рукой взял старого обормота за подбородок – он крепко его держал, заглядывая в глаза этому полному незнакомцу.

– А теперь слушайте меня, Беккер. Вы просто обязаны меня выслушать. Я просмотрел все подшивки. Насколько я понимаю, это ваша первая роль. Я просто не знаю, что будет дальше! Просто не представляю, какую форму примет синдром, когда вы используете все свои личины. Но если вы все-таки меня слышите, то должны понять, что, возможно, вступаете в решающий период вашей – именно вашей! – жизни.

Старый алкаш облизнул запекшиеся губы.

– Да послушайте же! Я правда хочу помочь вам, Беккер! Хочу хоть что-нибудь для вас сделать. Если бы вы появились – хоть ненадолго, хоть на миг, – мы могли бы установить контакт. Сейчас или никогда...

Доктор Тедроу не договорил. Не было у него никакой возможности выяснить, что и как. Но стоило ему только, отпустив подбородок ханыги, погрузиться в беспомощное молчание, как вдруг в мерзкой физиономии бича начались странные перемены. Черты ее менялись, перетекая будто расплавленный свинец, – и на какой-то миг доктору явилось знакомое лицо. Глаза перестали быть налиты кровью и окружены синяками – в них засверкала осмысленность.

– Это вроде страха, доктор, – произнес Беккер.

И добавил:

– А теперь прощайте.

Затем проблески понимания в глазах померкли, лицо снова изменилось – и врач увидел перед собой все ту же пустую физиономию подзаборного забулдыги.

Тедроу отправил жалкого старика обратно в палату номер шестнадцать. А немного позже попросил одного из санитаров сходить за бутылкой муската.

Страх так и трещал по телефонному проводу.

– Ну, говорите же! Говорите! Что там еще стряслось?

– Я... о Господи... не могу я, доктор Тедроу... вы... вы лучше сами приезжайте и посмотрите. Тут... да что же это, Господи?!

– Что там такое? Немедленно прекратите истерику, Уилсон, и объясните мне наконец толком, что же там, черт возьми, происходит!

– Тут... этот номер шестнадцатый... это просто...

– Я буду через двадцать минут. А пока проследите, чтобы в палату никто не входил. Вам ясно, Уилсон? Вы хорошо меня поняли?

– Да, сэр. Конечно, сэр. Ну конечно... ох ты Господи! Только Бога ради – скорее, сэр!

Кальсоны под брюками задрались до колен. Тедроу, не обращая внимание на неудобство, бешено давил на газ. В лобовом стекле мелькали полуночные дороги, а зловещий мрак, сквозь который доктор гнал машину, казался наваждением самого дьявола.

Когда Тедроу наконец вывернул на подъездную аллею, привратник чуть ли не судорожно рванул на себя железный шлагбаум. Пикап зарылся было колесами в гравий – а потом осколки полетели широким веером, когда он стремительно рванул вперед. Стоило машине, пронзительно взвизгнув тормозами, остановиться у больничного корпуса, как входная дверь настежь распахнулась – и старший служитель Уилсон опрометью сбежал по ступенькам:

– С-сюда! Сюда, доктор Те...

– Прочь с дороги, балбес! Я и сам знаю куда! – Тедроу оттолкнул Уилсона и, прыгая через две ступеньки, устремился в здание.

– Это... это началось около часа назад... мы сперва даже не поняли, что происходит... мы...

– И вы сразу же мне не позвонили? Осел!

– Но мы подумали... мы подумали, это у него очередная стадия... уж вы-то знаете, как он...

Тедроу возмущенно фыркнул и на ходу скинул пальто.

Стремительной походкой он направлялся в ту часть больницы, где располагались надзорные палаты.

Распахнув тяжеленную стеклянную дверь, что вела в крыло надзорных палат, Тедроу впервые услышал вопль.

В вопле – мучительном и молящем, вопрошающем о чем-то неизъяснимом и безнадежно потерянном трепете голоса – доктору Тедроу слышались все звуки страха, что когда-либо вырывались из горла любого из обитателей этой вселенной. И куда больше того. В этом вопле каждому слышался собственный голос – каждому казалось, что то рыдает и тоскует его собственная душа.

Тоскует и рыдает о чем-то неведомом... И крик повторился:

«Свет! Дайте свет!»

Другая жизнь, другой голос, другой мир. Бессмысленная и зловещая мольба, что доносится откуда-то из пыльного угла далекой вселенной. И повисающая там в безвременье – трепещущая в безысходной и беспросветной муке. Мириады слепых и усталых, чужих и поддельных голосов, слитые в единый вопль, – все вековечные печали и горести, утраты и страдания, какие только когда-либо ведомы были человеку. Все – все это звучало там – там, в этом вопле. Казалось, все благо мира взрезано бритвой и оставлено в дерьме истекать золотистой влагой. Вот брошенный мамой звереныш, пожираемый хищной птицей. Вот сотни детей, чьи кишки наматываются на стальные гусеницы танков. Вот славный парнишка, сжимающий в окровавленных руках собственные легкие. Там были душа и боль – боль и душа – и там было само существо жизни, что угасала без света, надежды и поддержки.

«Свет! Дайте же свет!»

Тедроу бросился к двери и отдернул шпингалет наблюдательного окошка. Долгое-долгое, бесконечно долгое безмолвное мгновение он смотрел и смотрел, как вопль снова и снова сотрясает воздух, отчетливо и невесомо выплескиваясь в пустоту. Тедроу смотрел – и чувствовал, как железная волна кошмара давит его собственный крик страха и отчаянья.

Потом доктор отпрянул от окошка и застыл, прижавшись взмокшей спиной к стене, – а перед глазами его непрерывно и неотступно пылал последний облик Ричарда Беккера, последний из всех, какой кому-либо довелось видеть.

Негромкие всхлипы доктора Тедроу заставили остальных служителей остановиться. Все они молча стояли в коридоре, все еще слыша то непередаваемое эхо, что разносилось все дальше и дальше по таким же коридорам их памяти, – разносилось, оставаясь там навечно.

«Свет! Хоть немного света!»

Наугад нашарив шпингалет, Тедроу наглухо закрыл наблюдательное окошко – и руки его бессильно повисли.

А тем временем в палате номер шестнадцать Ричард Беккер, прижавшись спиной к мягкой войлочной обивке, выглядывал за дверь, выглядывал в коридор, в мир – выглядывал беспрестанно.

Выглядывал таким, каким сюда и пришел.

Безликий. От лба – и до подбородка – пустая, голая, абсолютно ровная поверхность. Пустой. Безъязыкий. Лишенный возможности воспринять и облик, и звук, и запах. Безликое и бессодержательное существо, которое всесильный Бог не удосужился одарить способностью отражать этот мир. Его Система больше не действовала.

Ричард Беккер, актер, сыграл свою последнюю роль – и теперь ушел прочь, забрав с собой Ричарда Беккера, человека. Человека, что на собственной доле познал все виды, все обличья, все звуки страха.

Слово гнома

Приходилось ли вам чувствовать, что у вас потекло из носа, вы хотите его вытереть, но не можете? С большинством людей такое иногда случается, а мне все равно. Пускай течет.

Меня зовут квадратом. Мне говорят:

— Смитти, ты такой квадратный, что у тебя ажно углы есть!

Этим они намекают — лучше мне в мяч не играть, а убраться куда-нибудь подальше. Что ж, ничего не поделаешь, если я и вправду такой увалень, каким они меня считают. Может, зря я копаюсь в том, в чем нет никакого смысла, но если бы в тот день Андерфелд не покатил на меня бочку в школьном спортивном зале, может, ничего бы и не было. Вся беда в том, что я не могу серьезно относиться к такой чепухе, как беговая дорожка, вот меня и причислили к нерадивым ученикам. А учителя вообще не уделяли мне ни капли внимания, потому что я не переношу их болтовню. Но вот эта дорожка… С ней мне действительно здорово не повезло.

Так вот, стоял Я в гимнастическом зале, наряженный в эти дурацкие белые спортивные трусики с синими полосками по бокам, а старик Андерфелд, тренер по бегу, поглядел на меня и говорит:

— Слушай, Смитти, на кого ты похож? Что ты делаешь?

Ну, несколько десяток пар глаз тут же уставились на меня. А делал я зарядку.

— Зарядку, — говорю. — А вы что подумали? Что я сажаю артишоки?

Определенно, это был не лучший ответ, и он тут же вывел старика Андерфелда из себя. Я видел, как в нем подскочило давление пара, и он принялся выпускать его изо всех отверстий.

— Послушай, щенок! Не советую говорить со мной в таком тоне. Если на то пошло, я вообще предпочел бы не разговаривать с тобой. И чтоб ноги твоей больше не было ни в зале, ни на дорожке! Ты же ни на что не годен! Если на коротких дистанциях у тебя что-то и может получиться, то на длинных пятьдесят парней из этой школы успеют добежать до финиша и обратно, прежде чем ты достигнешь ленточки. Прошу прощения. А теперь убирайся!

Он просит прощения. Великие небеса!

Он был огорчен не больше меня, и тогда я заявил:

— Да черт с тобой, вареная голова! У тебя мозгов не больше, чем у этих недоумков, готовых сломя голову мчаться к финишу, пока не сдохнут на полпути.

Андерфелд взглянул на меня так, словно я зажал в кулаке горсть иголок и ткнул ими в его пропотевшую задницу. Он даже перестал дышать от изумления.

— Что ты сказал? — еле выдавил он.

— Разве у меня невнятное произношение? — огрызнулся я.

— Вон отсюда! Сейчас же вон!

Он совсем распсиховался, и я предпочел скрыться за дверью раздевалки.

Одеваясь, я как следует обдумал происшедшее. Я был уверен, что целая куча этих болтунов и подонков, именуемых моими учителями, посоветует слизняку Андерфелду принять меры. Но что старикан может сделать? Я же не ребенок, как они сами говорят. Заведут карточку из тех, что грудами приходят к Калберстону, только и всего.

Я был чертовски обижен, когда за мной захлопнулась наружная дверь и решил отправиться в леса и там привести свои мысли в порядок. Меня не тревожило, что я удрал из школы. Маму — возможно, но меня? Никогда!

На все оставшееся послеполуденное время Леса были в моем распоряжении.

Ох, уж эти Леса! Есть в них что-то странное. Вы когда-нибудь замечали, что порой прямо в центре крупного жилого района встречается группа деревьев, прибежище густых теней, куда не может глубоко проникнуть взгляд? Вы начинаете прикидывать, почему никому не пришло в голову купить этот участок и построить дом, или почему бы не устроить здесь площадку для игр? Но хватит об этом, теперь ясно, что такое для меня Леса.

Опушкой они выходят на улицу, застроенные похожими на картонные коробки домами, принадлежавшими правительству, и фабричные рабочие предпочитают не дремать здесь на травке. По ту сторону торчат такие же коробки, а дальше идет автострада, убегающая к большому городу. На самом-то деле он вовсе не большой, но шоссе позволяет маленькому городишке выглядеть значительнее.

Я покинул школу, а значит, мог топать, куда заблагорассудится. В центре есть местечко, где на все падает отфильтрованный кронами свет, и там растет огромадное старое дерево, делающее вид, словно оно здесь одно.

Пожалуй, я назвал бы его Великим Деревом. Здоровенный ствол, убегающий ввысь, ветки, перемешавшиеся с кронами других деревьев. И корни, которые, казалось, какая-то сила выпирает из земли на поверхность, так что можно увидеть изогнутые арки, толстенные, поблескивающие, расходящиеся в разные стороны, образующие у подножия дерева нечто вроде небольших куполов.

А причина, почему я так люблю это место, в том, что здесь невероятно тихо, и сразу же начинаешь это ощущать. Примерно так же бывает тихо в библиотеке, но это лишь слабое сравнение. К тому же между ветками остаются довольно широкие промежутки, так что потоки света проникают вниз и позволяют читать. А когда солнце выходит из этих промежутков, я знаю, что самое время идти домой. Я прибегаю как раз вовремя, чтобы мама не догадалась, что я прогулял, а не торчал целый день в школе.

Я устроился поудобнее, поместив зад в углубление из переплетенных корней, а ногами упираясь в более тонкие корни. Под кронами больших деревьев тянулась вверх густая молодая поросль. В таком окружении было совсем уютно, и я взялся за чтение.

И тут произошло такое, о чем мне никто не поверит.

Я сидел, читал и неожиданно почувствовал, как что-то давит мне снизу в джинсы. Потом, как я помню, я перевернулся через голову, а в земле открылся люк, замаскированный под почву.

Ну, уж дальше вы мне наверняка не поверите.

Из этой норы — можете оттянуть меня прутом, если вру! появился гном.

Правда, это мог быть эльф или тролль, или еще кто из той же породы. Все, что я знаю — гном был наряжен в тесные тренировочные брюки цвета древесного угля, бирюзовую рубашку с отложным воротничком, зеленые замшевые туфли, плоскую шляпу с загнутыми полями окружностью, наверное, фута в три, длинную позвякивающую цепочку для ключей — какого черта гномы делают с ключами? — отвратительно яркий галстук и темные очки.

Вы, может, оцепенели бы или глазам своим не поверили и позволили бы подобной тварюге навсегда обратить вас в камень, но у меня хорошая привычка верить тому, что я вижу, особенно если это цветное, как в фильме, поэтому, скорее чисто инстинктивно, чем обдуманно, я схватил его.

Я читал кое-какие волшебные сказки в духе братьев Гримм, поэтому знал побасенку о том, что если ты схватишь гнома или эльфа, то можешь требовать от него, что заблагорассудится, вот я его и сцапал.

Я ухватил за аккуратную рубашку и притянул к себе маленькое тельце.

— Человек, отпусти меня! — взвыл гном. — Или ты хочешь порвать мне одежду? Не переношу такого обращения! Убери руки, парень!

— Не рыпайся, — ответил я.

Я был немного изумлен и все еще не до конца верил, что это происходит на самом деле.

— Я хочу мешок золота или чего-нибудь в том же духе.

С секунду гном выглядел оскорбленным, потом криво усмехнулся и сказал:

— Да, Дик, в твою ловушку попала не та мышка. Слишком ты медлителен и нерасторопен. Может, гномишка лет четырех и приволок бы тебе торбу с золотом, но только не я — парень что надо, вылетевший с первого курса Альма Мамми. Нет диплома — нету гнома! Понял, паренек?

— Угу, понял, — осмелился сказать я. — Ты полагаешь, что не выделишь мне мешок золота, как написано в сказках?

— Сказки-смазки… Может, одно фальшивое корейское песо я и выделю, но определенно не более. Только так мы с магией работаем на пару. Короче, nine, приятель

— Гм… — протянул я и прихватил его покрепче, чтобы ему не подумалось, что я намерен его отпустить.

Немного подумав, я решил, что наткнулся на отличную мысль, и спросил:

— За что тебя выперли?

Мне показалось, что в голосе гнома я уловил нотку агрессивности, когда он ответил:

— А тебе бы, дружок, понравилась эта зубрежка? Таскаться на занятия сегодня, таскаться на занятия завтра, выслушивать всякую чушь свихнувшихся старых чудиков, возомнивших себя профессорами? Приятель, неужели в этом мире не отыщется более подходящего времяпрепровождения, такого, чтобы пощипать нервишки? Я, например, играю в джаз-оркестре, который мы организовали в нашем студгородке. Тебе такой музыки и слышать не приходилось! — Он принял позу, словно собирался заиграть. — Сакс у нас такой парень, что заморозит тебя в два счета. А на цимбалах маленький тролль, который не только пошлет тебя куда подальше, но и вернет обратно. А уж об ударнике…

Я слегка потряс его.

— А как насчет выкупа за свободу? Что ты можешь предложить?

— Могу исполнить для тебя свинг, Макс, но, как я уже сказал, в смысле магии я — пустое место и не больше, если даже не меньше. Можешь разорвать меня на куски, Джек, но я могу лишь выразить свои сожаления. Ах, да, могу в кого-нибудь превратить.

Я не секунду задумался, потом решился и опустил его на землю, но продолжал придерживать за рубашку.

— Ладно, хотя это и невыгодное дельце. Самое простое честное деловое предложение. Три желания — только чтоб без обмана — в обмен на свободу.

— Три? — недоверчиво переспросил он. — Дружище, одно практически все, на что у меня хватит сил. Да, похоже на то, что одно желание — мой потолок. Так что или соглашайся, или проваливай.

— Ладно, одно так одно, но без всяких там выкрутасов. Чтобы это была честная, добротная магия. Договорились?

— Порядок, — ответил он.

Стоило мне его освободить, как он тут же исчез в норе. Я решил, что все идет как надо, и пока поджидал его, опять вернулся к мыслям о последних событиях. Появилась возможность, благодаря которой я мог оставить Рипли не у дел.

"Гном, — решил я, — не дурак". И начал строить всякие планы, но того все не было. Тогда я пришел к окончательному выводу, что и среди гномов порядочных не найдешь, да и выражение лица у него переменилось, когда он бормотал, что не способен ни на какие магические штучки.

Но еще через минуту гном появился, чуть ли не путаясь в своей цепочке для ключей, пошатываясь под грузом материалов, инструментов и вещичек, кстати, весьма причудливых.

— Прихватил их в университетской лаборатории, — заявил он, махнув рукой на всю эту груду хлама. — Порядок. Здесь все, что надо. Только помни, что на это может уйти больше времени, чем у опытного практика, поскольку я в этом деле профан, Боб.

— Эй, погоди немного со своим магическим барахлом, начал было я, но гном раздраженно отмахнулся и принялся манипулировать со своими причиндалами.

Для начала он положил на землю штуковину в форме звезды, насыпал в котелок какого-то зловонного снадобья и принялся его перемешивать, забормотав что-то нечленораздельное, смахивающее на ругань: "О-о, бом, шлеп-доп" или "О-о, шуби-дуби"… Или что-то в этом роде.

Довольно скоро он справился с этим и посыпал меня какими-то порошком. Я чихнул, чуть не сбив его с ног.

— Так-перетак, — пробормотал он и гаденько мне подмигнул, тут же вывалив на меня еще большую порцию порошка и забубнив что-то вроде: — Во имя святого указательного когтя Великой Гадской Птицы и Владыки. Эй, ты, обрати этого человека во что он хочет!.. А теперь, — обратился он ко мне, говори, чего ты надумал?

Он затряс мешочком, в котором что-то постукивало, словно кости. Я уже прикидывал в промежутках между заклинаниями и теперь твердо знал, чего я хочу.

— Сделай так, чтоб я мог бегать быстрее любого из нашей школы! — заявил я.

Я был полон уверенности, что уж теперь Андерфелду придется включить меня в команду.

Крошка-гномик замотал головой, словно понял, и принялся кружить возле своей звездообразной штуковины сужающимися кругами все быстрее и быстрее, пока у меня не зарябило в глазах. Потом он остановился, пыхтя, как сумасшедший паровоз, и произнес что-то похожее на: "Лети прочь, кленовый лист".

Сказав это, он швырнул в меня розовый порошок и завопил так пронзительно, что зазвенело в ушах:

— СБЫВАЙСЯ!

Взметнулся вверх столб розового дыма, словно бродячий фокусник поджег магний, и единственное, что я помню — гном исчез со своим барахлом, а я остался в Лесу один.

* * *

Вот и вся история.

Гм, что дальше? Сделал ли он, чтобы я мог бегать быстрее любого в нашей школе?

Да, конечно.

Кстати, вы не знаете никого, кто хотел бы взять на работу шестнадцатилетнего кентавра?

Пылающее небо

Они падали с неба, пылая, и гибли тысячами. Их крики звенели у нас в головах, и, спасаясь от этих звуков, люди бежали, ища спасение, но спасения не было ни для кого из нас. Небо полыхало смертью. Ужасно и невероятно, но... они не были людьми.

Все началось поздно вечером. Сначала в ночи сверкнула искорка. Затем, задолго до того как она погасла, загорелась другая, еще одна... Все небо превратилось в выставку драгоценностей, оно переливалось бесчисленными опалами.

Я смотрел с крыши обсерватории и видел их всех - крохотные бриллиантовые иглы, хлынувшие вниз, словно огненный дождь. И сразу же я инстинктивно почувствовал* происходит нечто важное. Важное не в смысле важности пятидюймового пластикохромового покрытия на стабилизаторе твоего нового коптера, важное не так, как важна, например, война, но важное как процесс познания вселенной. И я знал - то же происходит по всей Земле!

Сомнений не оставалось. Они падали по всему небосводу, до самого горизонта... И пылали... Но небо не становилось светлее. Все выглядело так, словно на небе вспыхнули миллионы новых звезд, каждая из которых жила не дольше секунды.

Я наблюдал за происходящим, пока меня не окликнул Порталес:

- Френк! Френк, спускайся-ка... Это же фантастика!

Я слетел по винтовой лестнице под купол обсерватории и увидел Порталеса, сгорбившегося над окуляром телескопа. Он колотил кулаком по коробке верньерной настройки. Похоже, он делал это инстинктивно.

Я оттолкнул его в сторону и проскользнул на место наблюдателя. Телескоп был нацелен на Марс. Небо Марса тоже горело. Такие же отблески света, та же пиротехника - огоньки, спиралями скользящие вниз. Целый вечер мы изучали красную планету, и я совершенно четко видел, как светлело и темнело небо по всему лику планеты.

- Позвони Бикелу в Вильсон, - попросил я Порталеса. - Спроси насчет Венеры.

Я услышал, как Порталес набирает номер, и прислушался к его разговору с Ароном Бикелом из обсерватории на горе Вильяме. Я видел мерцающие отблески с экрана видеофона, когда те пробегали по полированной поверхности телескопа, и, не поворачиваясь, уже знал ответ.

- То же самое, - резко бросил Порталес, словно подначивая меня подпрыгнуть от такого ответа. Но я и не подумал огрызнуться. Последние три года, исполняя обязанности директора обсерватории, он постоянно портил мне жизнь, так что я привык к его враждебному отношению ко мне. Это безнадежно, как бы я не ухищрялся порой поставить его на место.

Еще немного понаблюдав, я собрался домой. Спустившись по ступенькам, я принялся крутить ручки настройки моего коротковолнового автомобильного приемничка, надеясь узнать, что говорят в Токио или Йоханненсбурге. Но я не смог поймать никакого сообщения о феномене, хотя был уверен, что все люди, где бы они не находились, видели то же самое.

Тогда я вернулся в купол, чтобы изменить настройку телескопа.

Переспорив Порталеса, я опустил телескоп так, чтобы получить четкое изображение внутри атмосферного слоя. Нацелившись на горизонт, я сперва никак не мог поймать космических странников до того, как они вспыхивали. Тогда, сменив объектив, включил фотоаппаратуру. Остановив следящий механизм, я принялся снимать происходящее в небесах. Я исходил из того, что наводнившие небо объекты неизбежно, хоть однажды до вспышки попадут в объектив.

Затем я отправился домой и вновь включил приемник. Проведя с ним пару часов, я даже умудрился поймать программу новостей из Швейцарии. Конечно, я оказался прав - такое происходило во всем мире.

Часа через два позвонил Порталес и сказал, что накопился уже целый рулон снимков, и не пора ли ему их проявлять? Было бы слишком легкомысленно положиться на его юношеские капризы, скорее всего он загубил бы нужный кадр. Я приказал уложить снимки в контейнер, и как всегда, поступил правильно.

Когда фотографии вынули из раствора, я пробежался пальцами по тридцати-сорока фотографиям пустого пространства, пока не отыскал с десяток таких, на которые я рассчитывал.

Это были не метеориты.

Отнюдь.

Каждый из огоньков в небе оказался живым существом. Живым существом! Но не человеком. Далеко не человеком.

Только по фотографиям можно было узнать, на что они похожи, пока корабль проекта "Захват" не поднялся и не выловил в небе одного из них. До тех пор мы не отдавали себе отчета, насколько же они больше нас, не знали, что они светятся изнутри, и что они... телепаты.

Лишь потом я узнал: пленить одного из них на самом деле не представляло никакой проблемы. Корабль раскрыл грузовой люк и, поворачиваясь на боковых рулевых ракетах, используя манипуляторы для отлова плавающих в пространстве предметов, поймал создание. Существо, однако, легко могло избежать пленения или же ухватиться одной из своих семипалых рук за противоположный край люка и не позволить затащить себя вовнутрь. Но ему, как позже мы узнали, было любопытно. Этому существу исполнилось пять тысяч лет, но оно не знало, как далеко мы способны зайти. Оно само нырнуло в люк.

Когда в числе пяти сотен других ученых (Порталес тоже ухитрился выбить себе местечко среди избранных шарлатанов благодаря старому сенатору Гуверману) мы прибыли в Смитсониан, где содержали пришельца, то оказались поражены. Просто стояли и изумлялись.

Пришелец (он или она - этого мы никогда так и не узнали) походил на египетского бога Ра. Голова ястреба, если, конечно, он имел какое-то отношение к ястребу; огромные узкие глаза зеленого цвета, испещренные малиновыми, янтарными и черными крапинками. Худое, как будто истощенное, но человекообразное тело с двумя руками и ногами. Кости и суставы не соответствовали строению тела человека, но четко обрисовывалась грудная клетка, просматривались ягодицы, колени, подбородок. Существо было бледного, молочно-белого цвета, если не считать грудь как у ястреба, ярко-синюю, бледнеющую книзу. Светло-синий клюв тоже бледнел к основанию. Семь пальцев на ногах, семь когтей на руках.

Бог Ра. Бог Солнца. Бог Света.

У Создания была бледная, но четко различимая аура, окружающая его наподобие нимба. Мы стояли и смотрели на него. Он находился в стеклянной клетке. Говорить было не о чем: перед нами - первое живое существо из другого мира. Вот уже несколько лет, как мы вышли в космос: сперва в 1963 году добрались до Луны, затем, в 66-ом - до Марса. Раньше мы считали, что Вселенная безгранична, и там могут встречаться невероятнейшие существа, соперничающие с любым воображением. Но это было первое инопланетное существо, с которым мы встретились.

Мы не сводили с него глаз. Существо было футов тридцать ростом.

Порталес что-то прошептал Карлу Леусу из Калтеча. Я про себя фыркнул: Порталесу никогда не избавиться от своих манер, было бы кому его вовремя попридержать. Хотя пройдоха он еще тот. Пришелец же явно не произвел на Леуса впечатления. Леус также явно не интересовался тем, что говорил ему Порталес, но став лауреатом Нобелевской премии 1963 года, он чувствовал себя обязанным быть вежливым даже с несносными болтунами вроде моего ассистента.

Военный (как же его звали?) стоял на возвышении у высокой вместительной стеклянной клетки, в которой находилось существо, неподвижное, но наблюдавшее за нами.

Пришельцу предоставили пищу на любой вкус, просунув ее в прорези кормушки, но он просто глядел вниз, молчал, словно развлекаясь, и не двигался, как будто не испытывая интереса.

- Джентльмены, джентльмены, минутку внимания! - пропел нам военный. Постепенно воцарилось молчание, отражающее уважение и к нему и к его мерам безопасности, которые причинили нам столько неудобств еще до начала этого совещания. - Мы собрали вас... - ну и помпезно прозвучал он своим "мы", словно он - воплощение Правительства, - чтобы попытаться решить загадку: кем является это существо, и что ему надо от Земли. Мы считаем... это создание... величайшая опасность... - и пошел, и пошел, извергая глупости и пародируя все предшествующие страхи в духе того, что мы уже слышали по отношению многих земных народов. Он даже не мог понять, что мы над ним посмеиваемся и с удовольствием согнали бы его с трибуны. В этом создании не было ничего опасного. Какой смысл брать в плен существо, собравшееся обратиться в прах, как и остальные его соплеменники, продолжающие сгорать в нашей атмосфере.

Но мы выслушали военного до конца. Потом подошли поближе и стали разглядывать существо. Оно приоткрыло клюв, гримаса до удивления напоминала улыбку. Я почувствовал, как меня начала бить дрожь. Дрожь вроде той, какая бывает, если слушаешь очень эмоциональную музыку, или вроде той, что бывает, когда занимаешься любовью. Дрожь всепроникающая, затрагивающая самые глубины моего тела. Я не мог объяснить откуда эта дрожь, но она была лишь прелюдией. Я отогнал все мысли, отстранился от собственной личности, словно "Ногито эрго сум" - подлинный атрибут бытия. Перестав думать, я стал игнорировать все необычное... и вдохнул аромат космоса и дальних миров.

Миров, в одном из которых ветры такие сильные, что животным пришлось отрастить шипы на ногах. Ими они цеплялись за грунт. В том мире один сезон - буйство разноцветных листьев, а другой - бледно-белый, как плоть личинки. Там по лазурным небесам плавают три луны, и играет невидимая лютня. Ей аккомпанируют моря и пустыни. Мир чудес, который старше человечества, древнее, чем память Вселенной.

Внезапно я понял: я слушал телепатический рассказ звездного странника. Итк - кажется так оно называло себя... Что это? Имя? Кличка? Пол? Неясно. Оно одно из пятисот сотен тысяч созданий его племени, прибывших в Солнечную Систему.

Прибывших? Нет, скорее всего это неправильное слово. Они появившиеся...

Не на ракетах, ничего столь примитивного. Не кривизна пространства, даже не сила мысли. Они перепрыгнули из своего мира при помощи... как это называли? Как человеческий язык может произнести то, что непостижимо человеческому разуму? Они прибыли за доли секунды. Не мгновенно, поскольку для этого потребовалось бы множество сложных приспособлений или же гигантские расходы энергии. Их метод за пределами всего этого, выше этого. Он суть перемещения в пространстве. И они появились, преодолев метагалактики, сотни тысяч световых лет, неизмеримые расстояния... А Итк был одним из них.

Так он начал разговор с некоторыми из нас.

Не со всеми. Некоторые из нас его не слышали. Не могу объяснить это ни присущими любому из нас плохими либо хорошими качествами, ни уровнем интеллекта, ни восприимчивостью. Возможно, прихоть Итк, или же он хотел свести общение до необходимого минимума. Но, как бы там ни было, он говорил только с некоторыми из нас. Я видел, что Порталес ничего не почувствовал, а лицо старого Леуса расплылось от восторга, и я понял, что он тоже получил сообщение.

Существо общалось с нами телепатически. Меня это не удивило, не смутило и даже не шокировало. Происходящее казалось естественным. Все соответствовало облику и происхождению Итк, его ауре и способу появления.

Он говорил с нами.

А потом, когда все кончилось, мы взобрались на возвышение и отцепили крепления, на которых держалась стеклянная клетка: мы знали, Итк в состоянии покинуть ее в любой момент, если пожелает. Итк проявил интерес, решил познакомиться с нами, прежде чем сгореть, как его соплеменники. Он захотел узнать о нас, крохотном земном народце, он решил удовлетворить свое любопытство и сделать остановку, перед тем как сгореть. Это было именно любопытно, поскольку когда его соплеменники посещали Землю в последний раз, на ней не было существ, способных выходить в космос, даже на столь мизерные расстояния.

Но теперь пора было возвращаться, и Итк завершил свое недолгое путешествие. К этой цели вел невообразимо долгий путь, и, как бы ни было интересно, Итк спешил присоединиться к своим сородичам.

Поэтому мы открыли клетку, которая не могла стать преградой существу, способному оказаться вне ее, как только пожелает. Пока же Итк был в ней... Нет, уже не был. Исчез! Небо горело.

Добавилась еще одна булавочная головка, скользнувшая вниз сквозь атмосферу и вспыхнувшая факелом. Итк перестал существовать.

Он оставил нас.

В тот же вечер Карл Леус выбросился с тридцать второго этажа небоскреба в Вашингтоне. Из тех, кто слушал Итк, умерло еще девять человек. В тот же день. Хотя я был не готов, но и во мне притаилась смерть. Чувство опустошенности, тщетности и безнадежности. Я вернулся в обсерваторию и попытался отделаться от воспоминаний обо всем, что передал Итк в мой разум, посеял в мою душу. Будь я более восприимчив, как Леус и девять других, я тоже неминуемо покончил бы с собой. Но я другого сорта. Они в полной мере осознали глубину сказанного инопланетянином. Это их так взволновало, что они поплатились за это жизнью. Я не мог понять их поступок.

Узнав об этом, ко мне завалился Порталес.

- Они... они сами себя убивают, - пробормотал он. Мне стало дурно от его мелочной назойливости. Оплакивая их, я ничуть не интересовался его страхами.

- Да, они покончили с собой, - устало согласился я, не отводя взгляда от сверкающего неба над обсерваторией. Казалось, уже наступила ночь. Ночь, светлая как день.

- Но почему? Почему они так делают?

Я заговорил, прислушиваясь к собственным мыслям. Я-то знал, почему так произошло.

- Из-за того, что сказало это существо.

- Разве оно что-то говорило?

- Оно говорило, но не все его слышали.

- Оно говорило с тобой?

- С некоторыми из нас. С Леусом, с теми, кто распрощался с жизнью, да и с остальными. Я выслушал его.

- Но почему я ничего не слышал? Я же там был!

Я пожал плечами. Он не слышал, вот и все.

- Ладно, что оно говорило? Расскажи, - потребовал мой ассистент.

Я повернулся, посмотрел на него. "Может это произведет на него впечатление? Нет, - решил я, - скорее всего нет. И хорошо. Хорошо для него, хорошо для других, ему подобных. А ведь без них Человечество перестало бы существовать". Я решил рассказать.

- Лемминги, - пояснил я. - Слышал о леммингах? Без каких-либо причин, благодаря каким-то глубинным, инстинктивным побуждениям, они устремляются друг за другом и гибнут, губят себя, падая в пропасть. Друг за другом они стремятся к гибели. Видовая необходимость. То же самое с этим созданием и его народом. Они прошли через метагалактики, чтобы здесь покончить с собой. Они собрались совершить массовое самоубийство в нашей Солнечной системе. Вспыхнуть в атмосферах Марса, Венеры и Земли и умереть, вот и все. Просто умереть.

Его лицо окаменело. Я видел, он понял меня. Но какое это имело значение? Ведь не это же заставило Леуса и остальных покончить с собой, не это расстроило меня. Побуждение одного народа не соответствует побуждениям другого.

- Но... но... я не понимаю...

Я перебил его:

- Это то, что сказал Итк.

- Но почему они явились умирать сюда? - растерянно спросил он. Почему именно сюда, а не в какую-то другую звездную систему или галактику?

Об этом Итк тоже рассказал. О том, чему мы удивлялись, проклиная себя за этот вопрос. И ответ Итка оказался самым простым.

- Потому что, - проговорят я медленно и мягко, - это - край Вселенной.

На лице моего собеседника отразилось непонимание. Я видел, что эта концепция выше его разумения. Солнечная Система, система Земли оказалась, если говорить точно, краем Света. Вроде как в плоском мире, по которому плыли моряки Колумба, плыли в ничто. Конец всего. В одну сторону лежала Вселенная со своими законами... и они - народ Итк - правили ею. Она принадлежала им, могла бы принадлежать им вовеки. Но они имели расовую память, впечатанную в каждый эмбрион, в каждое существо их народа, и потому они никогда не деградировали. Как у любой породы леммингов, появлялось новое поколение, которому предстояло просуществовать тысячелетия - и уйти намного вперед.

И они отправлявшись в путь, двигавшись до тех пор, пока не оказывались здесь, чтобы сгореть в нашей атмосфере. И еще управлять всем тем, что нужно, чтобы осуществить свое намерение.

А потому для нас, активных, ненасытных, любопытных, ищущих и странствующих землян, чья жизнь связана с поисками знаний, с жаждой знания, нам ничего не осталось. Только мусор нашей собственной звездной системы. А кроме этого - ничего.

Мы находимся на грани смерти. И не будет никаких межзвездных путешествий. Не потому что мы не можем. Мы могли бы отправиться к звездам. Но теперь выяснилось, что нас должны допустить к ним. Это была Их Вселенная, так что мы, на Земле, оказались на задворках.

Не зная, чем это обернется, Итк говорил без злых намерений, но для многих из нас его рассказ прозвучал трубным гласом. Для тех, кто мечтал, кто желал большего, чем Порталес.

Я отвернулся от него и поднял взгляд к небу. Небо пылало.

Я поплотнее сжал в кармане пузырек со снотворным. Слишком уж тут светло.

Время обедать

Пока космический корабль "Цирцея" подобно этакому вечному факелу освещал близлежащую темноту, на его борту происходил следующий разговор:

- Дембоис, вы невыносимы! Мой желудок отказывается вас переваривать!

- Что, мутит? Так вот, дохлятина, я тебя в бараний рог сверну! Какого черта ты решил...

- Хватит! Довольно! Это я вам обоим. У меня достаточно силенок, чтобы наложить как одному, так и другому, так что я сказал: к о н ч а й т е! Крадтер, вам неясно? Обоим же достанется. За этот рейс я наслушался от вас достаточно мерзостей, так что заткнитесь, пока я не прошелся гаечным ключом по вашим головам. Ясно?

Трое оседлали пламя, чтобы достигнуть звезд. Трое на картографическом корабле, посланном нанести на карту планеты возле неведомых светил и провести краткое обследование самих миров. Они пробыли в рейсе уже три месяца и сейчас находились в прыжке между предыдущим миром, миром плющеподобной зелени, который они нарекли Гарбо - она была единственной планетой возле одноименной звезды, - и миром следующим, который еще не имел названия. Они не знали его положения на карте, а свет звезды, возле которой он вращался, еще не достиг Земли. Там, по ту сторону безмерной тьмы межгалактического пространства, лежал другой остров звездных скоплений, а поскольку они уже прыгнули к нему сквозь Инвертпространство, то могли наблюдать, как приближается его свет.

Они вышли в маршрут более года и девяти месяцев назад и нанесли на карту свыше двухсот двадцати миров, каждый из которых отличался от предшествующего.

Но одной работы оказалось недостаточно. Время, подобно альбатросу, висело над космоплавателями. Они видели вокруг себя только тьмы, порой - звездный свет, еще реже - невообразимое лоскутное одеяло, именуемое Инвертпространством. Радиосвязи с Землей не было. Времени для отдыха было предостаточно, продовольствия в избытке, так что тревожиться было не из-за чего.

Но природа не терпит пустоты.

Их было трое.

Крадтер, родом из пруссаков и выглядевший соответственно - худощавый, с сильным мускулистым торсом и прямыми, коротко подстриженными светлыми волосами, унаследованными от предков, непоколебимый в мыслях, если они в точности соответствовали его убеждениям. Комбинация бедности и решительности привели его на высокооплачиваемую, но малоприятную работу в Поисковой Службе Флота. Он был лейтенантом, убежденным, что важен не ранг, а только полеты являюся сутью.

Второй - фанатик Дембоис. Он происходил из богатой луизианской семьи, и его родословная восходила к одной из наиболее праздных, легкомысленных и веселых фамилий. Скандальная история с любвеобильной девицей-квартеронкой вынудила отца заставить сына покинуть город и податься во Флот. Влияние, богатство и положение избавили Дембоиса от тюремного заключения, но само пребывание во Флоте было для него достаточной каторгой. Он презирал Поисковую Службу, но потому и выбрал ее. Самобичевание в лучших молодежных традициях "Погляди, как мне плохо, ведь это ты виноват, что выгнал меня из дома!" - руководило им. Он испытывал отвращение к волосатым, ползающим, наделенным щупальцами, прозрачным либо покрытым перьями чужакам, с которыми ему приходилось сталкиваться в звездных мирах. н ненавидел жидов и черномазых, католиков и раскосых. Он чувствовал себя неуютно в присутствии бедных и больных, увеченых и голодных. К тому же его отмечало свирепое упрямство. Если он хотел что-то сделать, то делал обдумано и качественно. Если же он чего-то делать не хотел, но знал, что должен выполнить эту работу, то занимался ею чисто формально. Его звание - второй младший лейтенант.

Третий был капитаном "Цирцеи". Его прошлое походило на таинственный лик зеркала, каждый мог смотреться в него, но каждый видел лишь собственное отражение, и ничего больше. Под этой скорлупой его прошлое сохраняло молчание, но даже сама избранная им форма этого выдавала в нем мужчину. Его имя было Колк.

Его личность властвовала на "Цирцее", подавляя остальных. Колк был крут, возможно, даже излишне крут - для собственной же пользы. Перебранка начала выводить его из себя.

- Какого черта вы не поделили на этот раз?

Дембоис и Крадтер заговорили одновременно, невольно повышая голоса от злости на своего соперника. Колк силой заставил их вновь замолчать, потом повернулся к Крадтеру.

- Ладно, говори ты первый. Что на этот раз?

Крадтер выглядел раздраженным. Он потянулся за трубкой, которая наподобие пистолета висела у него на поясе, сунул палец в почерневшую чашечку и пробормотал что-то непристойное.

- Ну, а теперь, Крадтер, запомни: если собираешься чтото говорить, то говори, если нет - не суйся, тогда и решать нечего. и я могу спокойно вернуться к своим графикам.

Крадтер закатил глаза, словно выстраивая цепочку ругательств, но вместо этого произнес:

- Мы спорили о предназначении Человека.

Брови Колка поползли вверх. Они были черными, густыми и производили впечатление изогнутых гусениц, медленно ползущих по лбу.

Крадтер принялся торопливо объяснять, ожидая, что Дембоис может взорваться в любой момент:

- Я сказал, что бедолаги, которые повстречались нам в этих мирах, заслуживают человеческой заботы. Это наш долг перед менее развитыми существами - обеспечить их благами, которыми обладают более культурные расы.

Дембоис фыркнул. Колк резко взглянул на его.

- Теперь твоя очередь жаловаться, по какому поводу ты задумал затеять свару.

Дембоис раздраженно покосился на Крадтера.

- А я говорю, что это не наша забота, делать хоть что-то для этих вонючих тварей. Единственное, что от нас требуется - разделать их под орех. Они бы расправились с нами за месяц, дай им только волю. Перебить всех этих сукиных детей - вот и все решение вопроса внешней колониальной экспансии. Шлепать их, как только увидишь - единственный способ быть уверенным, что мы в безопасности. А этот осел...

Дембоис замолчал, перебитый злобным бормотанием Крадтера, и напрягся, когда тот сделал шаг вперед.

Колк остановил их.

- Ладно, кончайте. Значит, один решил, что мы должны разыгрывать перед бедными туземцами доброго папочку, а другой - что нам следует всех их вырезать. Отлично! Прекрасно! Чудненько! А теперь прикусите языки и оставьте меня в покое, пока мы не влепились в какую-нибудь звезду и не лопнули.

Он странно поглядел на обоих и, пробормотав: "Гомо супериор", вышел из кают-компании.

Они же остались сидеть, разглядывая разделявшее их пространство пола, не пропуская ни одного из поперечных креплений.

"Цирцея" продолжала полет.

* * *

Зеленая дымка на вечно переменчивых составляющих Инвертпространства.

Мутновато-зеленый, маслянисто-черный туман.

Малиновые крапинки, которые мерцают, затвердевают, взрываются неровными золотыми осколками.

Крен, поворот, подкатывает тошнота, глаза начинает жечь без нагрева. Щиплет корни волос, дуги скул обтягивает кожей, плотной, как кость.

Снаружи посерело. Потом почернело. Потом разделилось на черное и белое, и корабль опять летел в нормальной вселенной.

Теперь вокруг них были звезды, четкие и холодные, рассыпавшиеся разноцветным узором.

Они были Картографической экспедицией, так что предстояла работа, которую надо выполнить. Созвездие росло, заполняя навигационный экран, оказываясь чуть ли не точно на проведенном Колком курсе. Бортовой компьютер мрачно защелкал, вводя необходимые поправки траектории, и теперь созвездие, напоминавшее по форме крыло, оказалось прямо по курсу "Цирцеи".

Дембоис и Крадтер осторожно постучались в дверь рубки управления и открыли ее, когда Колк рассеянно ответил:

- Войдите.

- Как успехи? - спросил Дембоис.

- Почти на три градуса мимо, но мы уже скорректировались, - ответил Колк, следя за показаниями приборов. Потом снял инфракрасные очки и положил в футляр. - Вы уже начали проверку механизмов?

Крадтер кивнул, адресуя кивок исключительно Колку, а губы Дембоиса скривились от раздражения, что он упустил возможность ответить, но он тут же вмешался:

- Надеюсь, в этот раз мы не будем суетиться ради всякого дерьма. Хватит с меня последней планеты, где чуть не вывернул ногу.

- Я думал, мы раз и навсегда разобрались с этим, парень! - тут же обрушился на него Крадтер. - Я думал, ты понял, что наш долг - быть дружелюбными и помогать этим несчастным...

- Чепуха! - отрезал Дембоис. - Укажи мне в Инструкции параграф, где сказано об этом, а не можешь, так заткнись со своими бреднями в духе Гейне, скотолюб!

Крадтер ударил его, прежде чем Колк успел вмешаться. Кулак скользнул Дембоису по скуле, развернув коротышку. Второй лейтенант отлетел назад, ударился о переборку и упал на одно колено, мотая головой. Крадтер двинулся к нему, но Колк перехватил его, скользнув руками под мышки пруссаку и сведя их у него на затылке. Он лениво пригнул Крадтера к полу, основательно встряхнул, давай возможность лейтенанту прийти в себя.

- А на будущее оставь такие замашки! - громко прошептал капитан Крадтеру на ухо.

Он совсем согнул его и приподнял, так что ноги Крадтера болтались в четверти дюйма от пола. Огромные мускулы вздулись на руках Колка под рукавами форменной рубашки. На правом виске нервно забилась голубоватая ниточка пульса.

Дембоис, пошатываясь, выпрямился, держась за лицо, сделал несколько неуверенных шагов, затем в прострации бросился вперед и ударил Крадтера в живот сложенными вместе кулаками.

Крадтер резко вздохнул, слабо простонал и тяжело обвис на руках Колка. Капитан выпустил его, взмахнул рукой. и на шею Дембоиса обрушился удар дзю-до. Дембоис свалился на палубу рядом с соперником.

Колк вернулся на свое место за пультом и снова надвинул на глаза инфракрасные очки. Немного погодя он побормотал сам себе:

- Гомо супериор!

* * *

Три внешние планеты были нанесены на карту без происшествий. Лучи голубого карлика не достигали их, и планеты были покрыты льдом, но под его толщей таились сокровища ураниты, фосфориты, редкоземельные элементы. Космонавты пометили их в журнале как планеты класса "А", хорошо окупающие расходы по исследованию и разработке.

Центральный пояс планет - целых пятнадцать! - представлял меньший интерес. Он состоял из трех пустынных миров слишком много соединений кремний, - семь миров бесплодных и каменистых, лишенных атмосферы и обойденных милостью Господней - ничего не росло и не имелось ничего ценного, - и четырех планет, покрытых джунглями - на одной водились тиранозавры, словно из какого-то боевика, - а также одной странной.

Странную они приберегли напоследок.

Прежде чем перейти к нанесению на карту внутреннего пояса планет - их оказалось девятнадцать, потому что у одной, принятой сперва за спутник бело-голубой планеты, выявилась собственная атмосфера, - им предстояло опуститься на странную и исследовать ее.

Странная планета выглядела тускло-серебряным шаром, лишенным атмосферы и каких-либо характерных признаков, словно в черноте космоса повисла огромная сфера из гладкой оловянной фольги без каких-либо особенностей рельефа, холмов или впадин, гор или долин, ручьев или даже нагромождения камней. Ни травы, ни облаков. По сути дела, вообще ничего.

Они зависли над ней, обшаривая поверхность в поисках места для посадки. Это было все равно, что глядеть сверху на отполированный шар.

- Просто немыслимо! - прошептал Дембоис.

- Эй, ты, кривляка, что тут немыслимого? Ты ведь над ней, верно?

Крадтер нарывался на новую стычку. Боль в желудке еще не совсем оставила его.

- Стоп! - рявкнул капитан. - Вы, идиоты, не вздумайте заводиться перед посадкой. Мыслимо это или немыслимо, но мы здесь, и нам еще предстоит отсюда убраться. Мало ли, на что похожа планета. Важнее - чего от нее ожидать.

Дембоис бросил короткий взгляд на индикаторы и анализаторы структуры.

- Получается, вы ошибаетесь, капитан.

Колк повернулся к приборам и довольно долго не отводил от них глаз. Их указатели стояли на нуле. Не на отрицательных величинах, как это было в пространстве, а на нуле. Это тоже было невозможным - планета обязана обладать хоть чем-то.

Они поглядели друг на друга, но ничего не сказали, поскольку говорить было нечего. Они наткнулись на феномен.

- Может, это антипланета?

Вопрос повис в рубке невысказанным, ответить на него могла лишь проверка.

Зависнув в десяти километрах над гладкой серебристой поверхностью, они выпустили ракету и направили ее вниз, не делая поправки на сопротивление воздуха, не утруждаясь корректировкой курса. Ракета ударилась о планету и взорвалась, но работа ее неразрушимых приборов из пластистали продолжала регистрироваться аппаратурой "Цирцеи.

Стало ясно, что планета из материи, а не антиматерии, которая бы полностью уничтожила ракету при соприкосновении.

Они пошли на посадку.

Когда трое исследователей покинули корабль, соскользнув по посадочному пандусу, словно дети с ледяной горки, они были упакованы в громоздкие скафандры и прозрачные, напоминающие пузыри шлемы.

Каждый вооружился нарезной скорострельной винтовкой, хотя внешне планеты выглядела абсолютно безопасной и было неясно, против кого применять оружие.Но космос беспределен и недружелюбен к человеку. Его порождения отличаются разнообразием и полной непредсказуемостью поведения. Поэтому они предпочли не рисковать.

Они выступили в путь по лишенной каких-либо признаков поверхности, приборы на груди гудели, измеряли, изучали. Они двигались плотным треугольником.

Колк, шедший впереди на вершине треугольника, шагал осторожно, его автомат раскачивался широкими дугами.

- Вы обратили внимание на почву? - спросил Крадтер.

Его голос, переданный системой связи, звучал тихо и торжественно, словно в соборе. Колк кивнул, но тут же вмешался Дембоис.

- Губка. Резина. Словно "эластичные полы" в нашем Управлении Космических Служб. Кто это сделал?

- Не знаю, - ответил Колк.

Это было последнее из произнесенного.

Планета затрепетала. Это была плавная дрожь, точно в миске со студнем. Поверхность покачивалась, пульсировала. Это ощущение стало более сильным, когда они остановились.

Потом, услышав по интеркомам отдаленный хруст и треск, они мгновенно обернулись. В полумиле от них покачнулась, накренилась и упала "Цирцея", и планета тут же поглотила ее.

Они закричали разными голосами, но в одной тональности. Смысл, крывшийся в этих криках, был одинаков. Они оказались потерпевшими кораблекрушение, выброшенными неизвестно куда и неизвестно где, срок жизни ограничивался запасом кислорода в баллонах, а корабль погиб.

И тут они осознали гораздо большую опасность. Планета оказалась плотоядной. Они поняли это слишком поздно. Поверхность под ногами вздулась пузырем и разошлась с противным чмокающим звуком.

Крики резко оборвались, пока они падали, а серебряная, безличная, эластичная поверхность сомкнулась над ними без следа.

Не осталось ничего, указывающего, что здесь только что был космический корабль и три человека.

Кругом был серый, всепоглощающий сироп. Плохо сображающих, кувыркающихся, их затягивало все глубже, силой засасывало в бесформенную утробу. Их окружала всеядная плоть. Они были ПОГЛОЩЕНЫ ЗАЖИВО!

Серая субстанция сдавливала их резиновыми объятиями. Они могли лишь слабо шевелиться. Серая поблескивающая пленка затянула шлемы. Дышалось легко, но им казалось, что не хватает воздуха. Серая безличная планета оказалась живой, весь мир являлся одним живым организмом, и они находились внутри его. Они вращались, желая, чтобы все это побыстрее кончилось, они оказались на дне бездонного сосуда и отбивались руками, отталкивались ногами, растопыривали пальцы, а глаза вылезали из орбит, глотки надрывались от криков, которые лишь грохотали в шлемах.

На мгновение в поле зрения появилась "Цирцея", но тут же провалилась вниз, еще глубже в серебристое нечто, которое жило само по себе и могло даже не заметить их гибели.

Накатила новая неожиданная волна дрожи. Они почувствовали, как планету вокруг них сводят судороги, дрожь становилась сильнее, резче, то стихая, то возобновляясь. Надежды не оставалась. Без сомнения, через несколько минут кончится воздух, и они останутся в сердце этого живого мира на века, эпохи, навсегда, а когда кончится воздух - им придется умереть. Пощипывание кожи подсказало, что пищеварительные соки планеты способны ассимилировать даже материал жестких скафандров. Все вокруг них пучилось...

Они почувствовали, как их поднимает все быстрее и быстрее, серебро вокруг начало светлеть, а затем без всякого предупреждения они - ХЛОП! - были выброшены наружу из недр планеты, как пробка на поверхность озера, и снова оказались на губчатой резине. Они были свободны.

Планета яростно содрогнулась, ее спазмы превышали всякое воображение. Людей, словно песчинок, закрутило, сбило с ног, отшвырнуло, затрясло все резче и резче. Из планеты выдавливало "Цирцею", двухсотфутовое судно, лежащее на боку, подпрыгивающее, как и они сами.

Без колебаний они отчаянно поползли к кораблю и противнулись в люк. Борясь с бесконечными толчками и рывками сумасшедшей планеты, они добрались до рубки, их тела обхватили амортизаторы, ударило пламя дюз...

"Цирцея" рванулась прочь нецеленаправленно, бесконтрольно, а люди вознесли молитвы Господу за милосердие Его, возблагодарили Провидение за чудесное избавление от неминуемой гибели.

Позади медленно успокаивалась серебряная планета, ее дрожь постепенно стихала.

Вскоре она стала, как и прежде, неподвижной и монолитной.

* * *

Крадтер был все еще белым, как мел.

- Надо вернуться и установить связь с Землей!

Голос Дембоиса дрожал.

- Эта ш т у к о в и н а чудовищна! Она опасна! Мы должны вернуться на Землю, чтобы потом очистить от нее космос!

Их остановил хохот Колка. Оба уставились на него, поскольку впервые на лице капитана появились настоящие признаки эмоций.

Истошные звуки веселья бились о переборки, звенели вокруг них, точно песчинки. Они одновременно подумали об истерии, о том, что капитана надо привести в чувство, но когда Крадтер сделал шаг вперед, Колк отшвырнул его ослабевшей от смеха рукой. Немного погодя он успокоился, тяжело отдуваясь и покачиваясь.

- Ну вы даете! С вами животики надорвешь!

Он еще раз хихикнул, но тут же его лицо сделалось жестким, голос окреп. Он внимательно посмотрел на них.

- Вы хотя бы немного умеете думать? Вы хоть сообразили, что случилось?

Они глядели на него, ничего не понимая.

- Весь путь сюда, - продолжал капитан, - вы мне долдонили, как велик и удивителен человек, - голос его был полон горечи, - что ему предназначено править Вселенной, что его ель - опекать заблудшие племена или уничтожать их, как если бы Человек был конечным продуктом живой природы, как если бы мы являлись вершиной творения. Вам даже в голову не приходило, вы просто не могли поверить, что могут существовать формы жизни, превосходящие нас.

- О чем это вы? - резко спросил Дембоис. - Вы что, совсем с ума сошли?

Лицо Колка стало свирепым, по-настоящему свирепым, когда он произнес:

- Ну вы и ослы! Тщеславные, самонадеянные ослы! Вы так и не поняли, о чем я говорю? С у п е р м е н ы, ха! Вы что, кретины, не видите - человек вызывает величайшее отвращение у всего, к чему прикасается! Эту планету от нас с т о ш н ил о!

Самый последний день в жизни славной

Теперь он знал, что мир летит в пропасть. Медленно, но с ужасающей предопределенностью. Его талант не относился к разряду исключительных, он скорее напоминал самоцвет с множеством крохотных темных вкраплений. Если бы он мог различать будущее четко, если бы он не был частично ясновидящим, его жизнь сложилась бы совсем иначе.

И его желания были бы иными.

И когда обрывочные туманные видения сложились вместе, он понял, что Земля стоит на грани гибели. С той же непреложностью, с какой он уверился в близкой смерти, он убедился, что она — не самообман, не только его смерть, она — финал, неизбежный финиш всего мира, и всех его обитателей. Он уловил эти ощущения в разрозненных прозрениях и теперь не сомневался, что мир погибнет через две недели, в ночь на четверг.

Его звали Артур Фулбрайт, и он жаждал женщину.

Как необычно, как причудливо знать будущее. Знать наиболее странным способом: не как единое целое, а как нечто, накладывающееся поверх изображения сегодняшнего дня, обрывочно и фрагментарно, разрозненно и разобщенно. В жужжащей, нарочитой сумятице (спустя секунду из-за угла вынырнет грузовик) полностью потерявшим ориентацию меж двух миров (поезд отправится на десять минут позже), он видел будущее, как сквозь темное стекло (вы найдете вашу вторую запонку в медицинском кабинете), и едва ли сознавал, что скрывает в себе его дар.

Многие годы этот мягкий, смуглый, слегка запинающийся, неуклюжий человек с ласковыми глазами прожил вместе с матерью-вдовой в восьмиквартирном доме, пропахшем жимолостью и сладкими пирогами. Много лет он проработал на одном месте, занимаясь неопределенными, малозначащими делами; из года в год он возвращался вечерами домой в привычный материнский уют.

Те годы несли в себе мало перемен, мало активности, мало запоминающегося или значительного. Но все равно они оставались хороши — ровны и спокойны.

Потом мать умерла. В одну из ночей она глубоко вздохнула и медленно затихла как фонограф, как старый, заводящийся ручкой патефон, что стоял на чердаке, покрытый простыней. Мать вздохнула и умерла. Жизнь отыграла на ней свою мелодию и естественным образом покинула тело.

Для Артура смерть означала перемены, но в еще большей степени — пустоту.

Он лишился ночей со звуками спящего человека, вечеров, проведенных за спокойной беседой или игрой в триктрак и вист, ленча о полдень, заранее приготовленного к его возвращению из конторы, пробуждений по утрам, когда его уже поджидали горячие тосты и апельсиновый сок. Теперь ему остался лишь небольшой отрезок автострады, который он преодолевал в одиночестве.

Он учился всему: как питаться в ресторанах, где купить одежду и белье, как сдавать рубашки, чтобы их заштопали и выстирали.

А в особенности он учился привыкать к появившемуся у него через шесть лет после смерти матери ощущению, что способен, пусть лишь временами, видеть будущее. Его способность не являлась чем-то тревожащим, или — после того, как он так долго прожил со своим даром — удивительным. Слово «ужасающим» никогда бы не пришло ему на ум, не наткнись он в одном из своих видений на ночь пламени и смерти, на ночь гибели.

Но он увидел ее — и этим отличался от остальных людей.

И поскольку теперь он считал себя почти что мертвецом, поскольку имел в распоряжении всего две недели, не больше, ему удалось обрести цель. Цель, которая даст смысл и позволит умереть без сожалений. Пока он сидит здесь, в кресле с высокой спинкой и подушечкой, посреди пустой гостиной своего восьмикомнатного дома, он не имеет цели.

Он не задавался вопросом о собственной кончине, — ему хватало тяжести, чтобы примириться со смертью матери — но знал, что однажды она наступит (хотя семена, посеянные ее смертью, должны прорасти в нем). Его собственная гибель станет чем-то совершенно иным.

— Может ли человек дожить до тридцати лет и ничего не обрести? — спросил он сам себя. — Как такое могло произойти?

Безусловно, он прав. Он не обладал ничем. Ни талантом, ни умением продвигаться по службе, ни стремлениями, ни целью.

И, перечисляя собственные недостатки, он вспомнил о наиболее серьезном. О том, который делал его (не имеет значения, что он сам о нем думал) как бы и не мужчиной. Он не знал женщины. Он оставался девственником. Он никогда не имел ни одной из них.

Когда Земле осталось жить две недели, Артур Фулбрайт прояснил для себя, чего он хочет больше всего, больше богатства, власти и высокого положения.

Его желание провести свой последний день на планете казалось простым и спокойным.

Артур Фулбрайт хотел женщину.

Он имел немного денег. Мать оставила ему чуть больше двух тысяч долларов наличными и еще — по страховке. Кроме того, он мог снять две тысячи со своего личного счета, что составляло четыре тысячи долларов и представлялось сейчас крайне важным. Сейчас — но не позже.

Идея купить женщину пришла ему в голову после анализа множества других замыслов. Первую попытку он предпринял с едва знакомой молодой женщиной, работавшей в их фирме, в рекламном отделе.

— Джекки, — поинтересовался он, воспользовавшись подходящим временем, — не могли бы вы… хм… как бы вам понравилось предложение… ну… пойти со мной поразвлечься сегодня вечером… или еще как-нибудь?

Она с изумлением воззрилась на него, увидела перед собой полнейшее ничтожество, мысленно распрощалась с вечером, который намеревалась провести с подружкой у Скрэбба и… согласилась.

Тем же вечером она сжала вместе кулачки и нанесла такой удар под ребра, что глаза Артура наполнились слезами, а бок ныл больше часа.

На следующий день ему пришлось отказаться от блондинки с закрученным конским хвостиком, которая иногда брала книжки в отделе исторических романов публичной библиотеки. Одного взгляда — в будущее — оказалось достаточно, чтобы понять, чем завершится свидание. Она была замужней, унылой, но не носила кольца из-за враждебного отношения к собственному супругу. Он увидел себя, попавшим в неприятную ситуацию, в которой также оказались замешаны и блондинка, и библиотекарша, и охранник. Он предпочел держаться от библиотеки подальше.

По мере того, как неделя близилась к выходным, Артур убеждался, что ему никогда не освоить технику, с помощью которой другие мужчины умудряются заманить девушек в ловушку; он понимал, что его время истекает Когда он выходил прогуляться, обычно ближе к ночи, ему встречались люди, но он знал, что все они обречены на гибель в пламени, знал, что и его время истекает с пугающей быстротой

Теперь его желание стало чем-то большим, чем стремление. Теперь оно стало целью, неподвластным ему инстинктом, который полностью подчинил себе все его мысли, который руководил его поведением так, как ничто ранее не руководило им в жизни. Он проклинал Матушку за ее добродетельные, старомодные взгляды южанки, за ее белое тело, которое приковало его к себе неразрывной пуповиной. Он проклинал ее нетребовательность и радушие, из-за которых жизнь в маленьком Мирке, раскрашенном пастельными тонами, становилась безмятежной, безоблачной и… бессмысленной.

Умереть в пламени сгорающего мира… понапрасну.

На улице было холодно, фонарные столбы раскачивались в ореоле неземного света. Издалека доносились звуки автомобильных сигналов и тут же терялись во тьме; грузовики с раздраженно урчащими дизелями, сменяющиеся стоп-сигналы на светофоре, переключение скоростей — звуки рождались и уплывали вдаль. Тротуар цвета болезненного тухлого мяса; звезды, заблудившиеся в чернильнице безлунной ночи. Он поплотнее съежился в пальто и невольно пригнулся, пронзенный стужей, убивающей последние листья. Где-то отрывисто завыла собака, в соседнем квартале хлопнула дверь. Внезапно он стал сверхвосприимчив ко всем звукам, и ему захотелось стать их частью, чтобы они поселились в его уютном и теплом доме. Но даже будь он парией, преступником, прокаженным, он не мог бы оказаться более одинок. Он утешался своей собственной теорией культуры, из которой следовало, что некоторым людям, похожим на него, дозволено созревать без привязанностей, без надежды, без любви, в которой он так отчаянно нуждался!

Впереди на перекрестке, за пол-квартала от него, из тени выплыла девушка; ее высокие каблучки ритмично зацокали по тротуару, потом по мостовой, когда она переходила улицу, вновь по тротуару…

Он бросился напрямик через лужайку возле дома и, свернув за правый угол, оказался неподалеку от нее раньше, чем успел понять, что же он делает, что намеревается сделать, на что толкает его мгновенный импульс.

Изнасилование.

Мир расцвел у него в голове подобно тепличному бутону с кроваво-красными лепестками, разросся до чудовищных размеров и увял, почернев по краям, хотя он продолжал бежать, наклонив голову и сунув руки в карман пальто; бежать в том же направлении, в котором ушла она.

Способен ли он на это? Сможет ли после всего продолжать жить? Он знал, что она молоденькая, привлекательная и желанная. Именно такой она и должна быть. Он повалит ее на траву, а она не закричит, наоборот, окажется уступчивой и послушной. Да, она такая и есть.

Он рванулся к месту их возможной встречи, упал на влажную бурую землю, спрятавшись под прикрытием кустов и поджидая ее. Он услышал далекое постукивание ее каблучков по тротуару, указывающее, что ему удалось обогнать девушку.

И тут, хотя его съедало желание, он увидел нечто другое. Скрюченное, полуобнаженное тело, лежащее на мостовой; толпу мужчин, вопящих и избивающих насильника; Матушку, ее мертвенно-бледное лицо, исказившееся от ужаса. Он поплотнее зажмурился и прижался щекой к земле, как ко всеобщей матери, утешающей даже его. Он почувствовал себя ребенком, ищущим ласки, нуждающимся в ней. Мать всего сущего обогреет, подбодрит и приголубит его со свойственной ей глубочайшей нежностью. Он продолжал лежать до тех пор, пока шаги девушки не стали прошлым.

Его пыл немного спал, и только когда надвинулся самый последний день, он окончательно пришел в себя, почувствовав окружающий мир.

Он избежал гнусного поступка, но, возможно, лишь ценой потери собственной души.

* * *

Он настал. Он наконец-то настал. День, когда все произойдет и тут же закончится. В его мозгу еще несколько раз появлялись видения, столь впечатляющие, столь тревожащие, что они подтверждали его представление о приближающемся событии. Все произойдет сегодня. Сегодня мир погибнет и сгорит.

В одном из видений огромные здания, стальные и бетонные, вспыхивали подобно кучкам магния и рассыпались как сгоревшие бумажки. Солнце выглядело блеклым, напоминая выбитый глаз. Тротуары текли как масло; обуглившиеся, тлеющие фигуры падали на крышах и в канавах. Он видел нечто ужасное, он видел — сегодня.

Он знал: его время наступило.

И тут его осенила мысль насчет денег. Он забрал из банка все до последнего пенса. Выгреб мелочь до последнего пенни из четырех тысяч долларов; лицо вице-президента банка приобрело странное выражение, и он спросил, все ли в порядке. Артур ответил в соответствующем тона, и вице-президент почувствовал себя несчастным.

Весь день в конторе — конечно же, он вышел на работу, поскольку не мог представить другого способа убить время в самый последний из всех дней — он держался на пределе. Постоянно отворачивался от стола и бросал взгляд в окно, ожидая кроваво-красного зарева, окрашивающего небо. Но зарева не последовало.

Около полудня, сразу после перерыва на кофе, он почувствовал, что к горлу подкатывает тошнота. Он поспешил в мужской туалет и заперся в одной из кабинок; уселся на стульчак унитаза и обхватил голову руками.

И пришло видение.

Другое видение, но смутно связанное со зрелищами уничтожения, сейчас же он — словно в обрывке фильма, пущенного в обратную сторону — видел себя входящем в бар.

Снаружи вспыхивала неоновая вывеска и отражалась в витрине из темного стекла, образуя слова. Слова означали: НОЧНАЯ СОВА. Он видел, что на нем его голубая рубашка, и знал, что деньги в кармане.

А в баре сидела женщина.

В слабом свете помещения ее волосы казались тускло-коричневыми. Она сидела на высоком табурете у стойки, грациозно скрестив длинные ноги, приоткрыв кружевную оборку комбинации. Ее лицо виделось в странном ракурсе, полуповернутое к открытому источнику света над зеркалом бара. Он мог рассмотреть ее темные глаза и грубо наложенную косметику, которая никак не соответствовала резким, малоподвижным чертам лица. Лицо казалось грубоватым, а губы полными, не запавшими. Женщина глядела в никуда.

Видение растаяло так же внезапно, как и возникло, его рот наполнился скользким, отвратительным и…

Он вскочил и толчком поднял крышку унитаза. Потом ему стало совсем дурно, но он умудрился не перепачкаться.

Позже, вернувшись на рабочее место, он взялся за телефонную книгу и принялся перелистывать желтые страницы. Отыскав раздел «Бары», он провел пальцем вниз по колонке, пока не наткнулся на «Ночную Сову», что на углу Моррисон и 58-й Улицы.

Он поспешил домой, чтобы привести себя в порядок… и сменить рубашку на голубую.

Она сидела в баре. Длинные ноги скрещены в том же положении, голова так же странно повернута, глаза и волосы такие же, какие он видел.

Все происходило так, как если бы ему пришлось повторять драматическую сцену, однажды им уже сыгранную; он подошел к ней, опустился на свободный табурет по-соседству.

— Могу я… могу я предложить вам выпить, мисс?

Его появление и его вопрос она приветствовала слабым кивком и вялым хмыканьем. Артур повернулся к бармену в черном галстуке и сказал:

— Я бы предпочел стакан светлого пива. А юная леди, будьте добры… чего она пожелает.

Женщина шевельнула бровью и буркнула:

— Бурбон с содовой, Нед.

Бармен ушел. Они сидели в молчании, пока он не вернулся с напитками. Артур расплатился.

Тогда девушка произнесла:

— Спасибо.

Артур кивнул и крутнул стакан по образовавшемуся под ним мокрому кружку.

— Люблю светлое пиво. Думаю, мне никогда по-настоящему не нравились алкогольные напитки. Вы не согласны?

Теперь она повернулась и взглянула на него. Она и в самом деле оказалась чертовски привлекательной со своими тоненькими морщинками на шее, в уголках рта и глаз.

— А какое мне, черт побери, дело до того, что тебе нравится пиво? Да ты можешь глотать хоть козлячье молоко, мне и тогда дела будет не больше.

Она отвернулась.

Артур торопливо заговорил:

— О, я ничуть не хотел вас обидеть. Я только…

— Забудем…

— Но я…

Она резко повернулась к нему.

— Слушай, парень. Ты по делу или как? Намекаешь на что? Тогда телись, а то поздно уже, да и я сегодня в ударе.

Поставленный перед конкретным фактом, Артур почувствовал ужас. Ему хотелось плакать. Все происходило не так, как ему представлялось. Горло перехватило судорогой.

— Я… я, с чего вы взяли…

— О, господи, неужели непонятно. Стукач. Ну и везет мне, всегда мне так везет.

Она одним глотком допила свой напиток и соскользнула с табурета. Ее юбка взлетела вверх, обнажив колени, но тут же опустилась на место, когда она направилась к двери.

Артур почувствовал, как его охватывает паника. Его последний шанс; для него это важно, необычайно важно! Он соскочил с сиденья и окликнул:

— Мисс…

Она остановилась и глянулась.

— Ну?

— Я думаю, мы могли бы… могли бы… могли бы поговорить?

Она поняла смысл его затруднений, на лице появилось понимающее выражение. Женщина вернулась, остановившись xуть ли не вплотную к нему.

— Итак, о чем ты?

— Скажите, вы… вы заняты сегодня вечером?

Ее иронический взгляд стал деловито-оценивающим.

— Он обойдется тебе в пятнаху. Найдется у тебя такая сумма?

Артур окаменел. Он не мог даже ответить. Но стоило подумать, что они тратят время, которое и без того идет к концу, как его рука нырнула о карман жилета и вернулась с четырьмя тысячами долларов. Шесть пятисотдолларовых банкнот, новеньких и похрустывающих. Он держал их так, чтобы женщина могла увидеть, потом рука вернула деньги на место. Рука делала дело, он оставался просто зрителем.

* * *

… том, точно он получил что-то важное, точно приобрел мир.

Она мягко засмеялась, остановившись у окна, слабые розоватые отсветы полуночи омыли ее обнаженное, влажное тело, и она знала, сколько оно стоило. Она сжимала цену в собственной руке.

Розовое зарево стало более ярким, потом красным, потом красно-малиновым.

Артур Фулбрайт лежал на постели, испытывая умиротворение, глубокое, ках океанские бездны. Женщина глядела на деньги, начиная понимать их действительную ценность.

Банкноты обратились в прах за долю секунды до того, как ее рука стала тем же. Глаза Артура Фулбрайта медленно закрылись. А тем временем снаружи мир становился все более красным и теплым; и тут же исчез.

После боя

Суббота

Первый луч «дня» появился над Сектором Коперник в пять часов сорок пять минут и семь секунд.

Командир батареи на линии Белых был человеком добросовестным. Его артиллерийский удар оборвал кофепитие Черных, которые надеялись подлить его хотя бы до пяти пятидесяти. Когда система быстрого оповещения под находившимся наготове куполом пронзительно заверещала — звуковая трансформация уловленного сигнала, что залп произведен, — Черные с нескрываемой досадой переглянулись и отшвырнули свои питьевые сосуды.

—  Веселенький спорт! — пробормотал кто-то.

Окружающие поглядели на него и рассмеялись: явно зеленый офицерик, прямиком из Академии.

Один из ветеранов, в экипировке еще тех времен, когда Черные делились на Черных Первых и Черных Вторых — пока их не объединили, — глухо фыркнул.

Потом он начал ставить на место пузырь шлема вакуум-скафандра, но перед тем, как захлопнулся пластколпак, невнятно произнес:

—  Милый, тебе бы сюда, когда Белыми командовал один чероки… Имя у него было Молотые Кости или что-то в том же роде, а уж до крови он был сам не свой. Тогда бы ты был на линии уже в пять. В те времена он заставлял их бегать как следует, прямо ад творился, когда он брался за дело.

Он снова фыркнул, и несколько других офицеров согласно кивнули.

Молоденький лейтенант, которого он назвал «милым», повернулся и с интересом взглянул на говорившего.

—  И как вы ухитрились его убить? Обстрел целый день с двойной нагрузкой? Передовым отрядом через кратеры?

—  Нет, — равнодушно произнес ветеран, подмигивая друзьям. — Еще проще.

Внимание лейтенанта было поймано, как в капкан.

—  Подождали, пока он вернется домой, а там банда головорезов всадила ему нож в глотку. Просто и быстро. На следующий день мы пили свой кофе без опасений.

Юнец замер. Лицо его постепенно превратилось в маску недоверия и ужаса.

—  Вы хотите сказать… Да перестаньте же, вы это несерьезно!

Ветеран холодно глянул на него.

—  Сынок, ты ведь знаешь, что я серьезно.

Он опустил вниз защелки на шлеме, обрывая тем самым разговор.

Однако, лейтенант продолжал протестовать. Он стоял в центре купола, держа шлем под мышкой, театральным жестом вытянув свободную руку к куполообразному потолку, и бормотал:

—  Но это же незаконно! Когда объявили Луну полем боя, то в этом был смысл, я полагаю, а что толку разыгрывать на ней битвы, если мы начинаем убивать друг друга дома, и мне кажется…

—  Ах, да заткнись ты, будь добр, ради всего святого! — произнес высокий, сухопарый майор со следом лучевого ожога, отвратительно изуродовавшего его челюсть. — Это вовсе не война, ты, юный кривляка! Это работа тех типов, которые стоял слишком близко к власти и борются за нее. Все, чему учили тебя в Академии, было миленьким и приятненьким, но пришла пора повзрослеть. Поработай-ка своей головой. То, что тебе вдалбливали, не всегда применимо здесь. Если кто-нибудь слишком часто шляется по пшеничным полям, ему грозит участь очутиться в вырытой для него яме. Тот индеец провалился в одну из таких, вот и все дела.

Майор отвернулся, защелкнул шлем и присоединился к группе остальных офицеров линии возле выходного шлюза. Молодой лейтенант стоял в одиночестве, наблюдая за ними, продолжая что-то бормотать. Остальные были связаны меж собой только через интерком и потому не слышали, что он говорит.

—  Но война же… Говорят, что нам не следует больше пачкать Землю. Война здесь, снаружи, немного чище, человек может победить или умереть. или…А вы сказали, что его убили дома. Он вернулся домой, на Землю, и его убили там…

Майор медленно повернулся к шлюзовой камере и махнул лейтенанту отливающей металлом перчаткой. Самое время расходиться по отрядам.

Лейтенант торопливо надел шлем и присоединился к группе. Офицер-ветеран, который заговорил первым, развернул молодого человека с грубовато-добродушным юмором, проверяя надежность креплений, потом дружески похлопал лейтенанта по плечу, и они вместе прошли в переходную камеру.

Сигнал тревоги продолжал непрерывно выть уже добрые три минуты. Снаружи Черные и Белые начинали свой пять тысяч пятьсот восьмой день этой причудливой войны.

* * *

Тем ранним утром иглы, казалось, появлялись отовсюду. В мертвой тьме Темной Стороны их хвосты коротенько вспыхивали, когда корректирующие двигатели выводили ракеты на курс. Ни звука не раздавалось над лишенной атмосферы, изрытой кратерами поверхностью, но дрожь от каждого залпа распространялась по породам мертвого спутника, словно множество звонарей сошли с ума.

Там, куда они попадали, в серой мертвенной пыли поверхности лопались гигантские пузыри. Ослепительно яркие вспышки жили долю секунды и исчезали, поскольку из-за отсутствия атмосферы ничего не могло гореть. Там, куда вонзались иглы, обнажался лик Луны, новые кратеры яростно и слепо пялились в пустоту.

Ровно в восемь тридцать первые волны вооруженных отрядов развернулись вдоль изломанной линии Белых вблизи Кратера Лицемерия и, пройдя по краю Ночной Стороны, оказались в слепящем ярком свете Дневной. Наблюдательные прорези сжались до узеньких щелей, фильтры, приглушающие яркость света, надвинулись на гласситовые иллюминаторы, люди надели специальную экипировку, защелкали переключателями, приводившими в действие внутреннее кондиционирование и холодильные установки, и отключили лихорадочно работавшие обогреватели.

Первыми двинулись боевые крабы, которые, скользя, в точности следовали контурам лунной поверхности, приподнимаясь и опускаясь на стеблеподобных сталепластовых ходулях.

Батареи Черных засекли их приближение, но не их природу, и заградительный огонь начался с низко летящих снарядов, которые неслышно блеснули в сиянии солнечного света, проскочили над крабами и умчались на Темную Сторону, где бессильно кружились в пространстве, пока люди из Службы Артиллерийских Исправлений не отловили их тормозящими сетками и не погрузили в грузовые трюмы кораблей.

Но когда крабы приподнялись и снова устремились к линии Черных, эхолотам удалось более точно установить, что это такое. Звук проник до следящих элементов, смонтированных глубоко под слоем лунной пемзы, и теперь батареи были наведены и настроены верно. Самонаводящиеся ракеты-перехватчики бесшумно выскользнули из шахт, вспоров лунную поверхность. как спарывают телом поверхность воды выплывающие наверх ныряльщики, и начали выписывать профиль территории, приподнимаясь над возвышенностью, опускаясь в кратеры, но неуклонно двигаясь вперед.

Первые из них напали на след.

Визг раздираемого металла внутри крабов раздался долей секунды раньше рева, а затем вспышки взрывающегося перехватчика.

Огромные языки пламени яростно вырвались наружу и почти мгновенно исчезли, оставляя после себя искореженную, испачканную кровью груду металлолома, которая только что была крабом. Взорвалась другая ракета. Она тоже угодила в краба, который отлетел назад, сбитый с ног-ходуль, и тут же разлетелся на куски. Останки тел подбросило на две сотни футов в безвоздушное пространство над лунной поверхностью, откуда они, не спеша, опустились вниз.

Все, что оказалось в зоне действия перехватчиков, стало их добычей и было уничтожено. Далеко на правом фланге один из крабов ухитрился прицелиться своим орудием в приближающуюся ракету и взорвать снаряд перед ней. Но это оказалось кратковременным успехом, так как две другие, двигаясь пересекающимися курсами, накрыли его и уничтожили одновременным ударом. Вспышка была видна в радиусе пятнадцати миль, от взрыва содрогнулась тридцатимильная зона поверхности.

Но наступление Белых в тот день только начиналось. Впереди крабов стремительными волнами двигалась пехота. Они отмечались крохотными звездочками на экранах звуколокаторов в штаб-квартире Черных, а поскольку было невозможно определить, двигаются это люди или механизмы, Черные продолжали высылать новые и новые партии перехватчиков.

Это было напрасной тратой боеприпасов, именно на это и рассчитывали Белые.

«Ищейки» настигали свою цель, они шли сотнями и каждая поражала отдельного человека, разлагая его на атомы настолько быстро, что не могло уцелеть ни обрывков вакуум-скафандра, ни оружия, ни чего-либо от живой плоти. «Ищейки» градом падали вниз, и там, где они взрывались, страшной смертью гибли люди, не имея времени даже закричать. Их тела распадались под всесокрушающим воздействием огня и излучения. Сотни их гибли по всей лини фронта, но пока пехота продвигалась под непрерывным огнем, с Базы Белых взлетели отряды ракетчиков и, мгновенно преодолев слабые вспышки огня, по всему периметру обрушились на укрепления Черных.

Каждый солдат, помимо скафандра, был снабжен специальной экипировкой, включавшей ракетный двигатель, благодаря которому он мог перемещаться в безвоздушном пространстве.

Пока их братья погибали внизу, в огненном аду, ракетчики промелькнули в пустом небе, двигаясь на недоступной для низко шедших «ищеек» высоте, и, подобно охотничьим соколам, упали на вражеские батареи.

Каждый солдат нес в подсумке заряд ферро-ядерной взрывчатки с часовым механизмом. Стоило им проскочить линию обороны, каждый избавился от своего смертоносного груза, метнув его в ракетные шахты, и тотчас же поспешил вверх, за свою линию фронта.

Конечно, проследить их движение звукоуловителями было немыслимо, но локаторы, шарившие по небу, засекли их, словно мотыльков, летящих на огонь.

Отряды ракетчиков погибли от лучеметов на полпути, еще до того, как в ракетных шахтах начали рваться ферро-ядерные бомбы.

Массивные металлические щиты разодрало, вывернуло наружу, раскрывая бункеры, в которых те были установлены. Ракеты вдребезги разворотили пусковые шахты, когда сработали их же боеголовки, и в одном адском всепоглощающем ферро-ядерном взрыве батарея отправилась к небесам. Триста человек погибли мгновенно. Их лица были обуглены, руки выбиты из суставов, ноги переломаны или оторваны. Тела дождем сыпались с неба, и стальные обломки были смешаны с кровью.

Таким был типичный день этой войны.

* * *

Звуковые лучи обшаривали наружное пространство, пронизывая почву в поисках мин, оставленных пехотинцами, и подрывали их, воздействуя на взрыватели в случае обнаружения. В конечном итоге они, таким образом, добрались до плотной наружной защиты периметра Белых.

Когда охранные лучи Белых обнаружили поисковые лучи Черных, то принялись их гасить. Лучи переплелись в смертоносной схватке, а на их противоположных концах, в контрольных пунктах люди в защитных шлемах подавали на лучи все больше и больше энергии с явным намерением силой подавить воздействие противника.

Противодавление, легкая слабина, еле ощутимый силовой толчок — и Белые оказались выигравшими. Луч рванулся вперед по всему протяжению слабевшего луча Черных, и в куполе за две сотни миль отсюда человек оказался выброшенным из удобного сидения, вцепился в шлем, пытаясь сорвать его, даже когда глаза уже вытекли кровавыми струйками, а рот перекосился от невыносимого крика. Его обуглившееся тело, обгоревшее снаружи до черноты, развернуло, скрючило, словно человек получил удар в мертвое лицо, а потом свалилось к подножию пульта.

Звуковой луч беспрепятственно шарил по бункеру. В долю секунды под куполом не осталось ничего живого, способного двигаться. Но и это было палкой о двух концах. Аналогичным образом их поисковый луч был отброшен защитным лучом Черных, и теперь пять мертвых Белых лежали там, где их настигло оружие врага. Повторилась сцена в бункере Черных. На этот раз в шлеме была женщина.

Так продолжалось весь день.

Одна стычка пехотинцев с обманными сетями, на которые наткнулся отряд подрывников Черных вблизи Кратера Охулоуса, закончилась кошмарно.

Отряд подрывников запутался в клейких ячейках, но у них не хватило времени избавиться от своих зарядов. Бомбы взорвались, убив тех, кто устроил ловушку, но также послужили причиной того, что их собственные шлемы треснули. Подрывники пролежали какое-то время, а потом воздух улетучился наружу, и они погибли от удушья. Те, кто погиб в самом начале, могли считать себя счастливчиками.

К концу дня, в шестнадцать тридцать, колокола смерти смолкли, объявляя перерыв на уикэнд.

Убитых было пять тысяч восемьсот восемьдесят шесть, раненых — четыре тысячи, убытки — примерно, двенадцать миллиардов долларов, согласно Финансовой и Оценочной Службам. Смолкли батареи, крабы вернулись в свои норы и укрытия, лишенное воздуха, мертвенное лицо Луны поступило в распоряжение реставрационных групп, которые проработают здесь до утра понедельника, когда война начнется снова.

* * *

Транспорты встали на места и, когда Черные заняли свои корабли, а Белые скрылись в своих, гул мощных ядерных двигателей разнесся по сверкающим коридорам транспортных линий.А там, в кораблях, люди брались за газеты и пристегивались ремнями безопасности, готовясь к возвращению на Землю, к спокойному вечеру в кругу семьи, к спокойному воскресному дню, пока вновь не настанет время войны.

Дружно, почти одновременно взревели транспорты, освобождаясь от слабого тяготения, и начали падение к безмятежному, заботливо опекаемому диску Земли. Молодой лейтенант, привязанный ремнями, сидел и пытался разложить по полочкам воспоминания о том, что произошло за этот день. Он думал не о сражении. Господи, это было прекрасно! Это было изумительно — сражаться! Но вот то, о чем говорили ветераны… В том не было ничего хорошего.

Для войны предназначена Луна, Земля же — для мира.

Они зарезали командира батареи, когда он вот так же возвращался домой? Лейтенант огляделся, но все уткнулись в газеты, и он решил изгнать подобные мысли из головы.

За кормой транспортов изрытый взрывами, изуродованный, посыпанный прахом мертвых лик Луны становился тонким полумесяцем на фоне тьмы космоса.

А вообще, как выразился чуть позже майор:

—  Война — превосходная штука, но нам не следует забывать и о собственных перспективах.

Воскресенье

Иоланда составляла на кухне меню обеда, когда ее отвлек мелодичный звонок. Она оторвалась от нелегкой задачи продиктовать киберповару список нужных блюд, отбросила со лба непослушный локон черных, как смоль, волос.

—  Билл! Ответь, пожалуйста! Наверное, это Уэйн и Лоутс.

В гостиной второй лейтенант Уильям Ларкспар Доннуа, сидевший, скрестив длинные ноги, перед стереовизором, вздохнул и мягко ответил:

— Хорошо, киска, сейчас спущусь.

Он спустился в просторный, выложенный кафелем пастельного цвета холл и повернул диск силовой завесы, превращавшей стену в ничто. Стена замерцала и исчезла. Снаружи проступили фигуры, и оказалось, что у входа в виллу Била и Иоланды Доннуа стоят второй лейтенант и миссис Уэйн М'Куда Массаро.

—  Эй, заходите! — обрадовался им Билл. — Ио колдует с обедом на кухне. Сюда, Лоутс, позволь снять твой плащ.

Он принял яркий плащ и шапочку, протянутые девушкой, производившей впечатление меланезийки со вздернутым ирландским носиком и и огненно-рыжими волосами. Другой рукой он взял форменную фуражку Уэйна Массаро и отнес все это к вешалке, приделанной к стене и предназначенной для магнитного поддержания вещей.

—  Ну, как делишки, Уэйн и Лоутс? Чем вас угостить?

Лоутс воздела руки, давая понять, что ей ничего не надо, зато Уэйн Массаро нарисовал в воздухе букву «Ч». Ему захотелось чайную чашечку с глотком герро-кокки.

Билл смешал составляющие, подогрел, затем вновь охладил. Они уселись в кресла, приспосабливающиеся к форме тела, и только тогда Билл взглянул на лейтенанта, сидевшего напротив, и вздохнул.

—  Ну, и как прошел твой первый денек там?

Массаро угрюмо нахмурился.

—  Ладно, — вмешалась Лоутс, прежде чем муж успел ответить, — если вы намереваетесь болтать о своих делах, пойду посмотрю, не нужна ли Ио какая-нибудь помощь.

Она поднялась, оправила юбку на бедрах и вышла на кухню.

—  Она никогда не одобряла моего желания избрать военную карьеру, — с деланным раздражением покачал головой Уэйн Массаро, — Она просто не способна понять этого.

—  Поймет, — возразил Билл, потягивай хайскотч. — Просто в Лоутс сохранилось слишком много ирландской крови. С Ио творилось то же самое, когда я ей заявил об этом.

—  Там все не так, Билл, слишком не так. То, чему нас натаскивали в Академии, там представляется не совсем верным. Мне кажется… — Он попытался поточнее сформулировать свои мысли. — Дело не в том, что они именуют доктриной… Ну, все не так четко делится на черное и белое, как нам говорили, как я воображал, когда учился в Академии. Все какое-то серенькое. С рассвета они не сразу начали бомбардировку. Они распивали кофе вместо того, чтобы спешить на свои посты, и… — Он оборвал себя и устало наклонил голову, потом резко вздрогнул и потянулся за своим напитком. — Чепуха, — пробормотал он самому себе.

Доннуа встревоженно поглядел на него.

—  Что случилось, Уэйн? Ты задал стрекача, когда фронт был прорван?

Глаза Массаро расширились от потрясения и изумления.

—  Ты шутишь?!

Доннуа немного наклонился вперед, формопластовая спинка кресла послушно последовала за ним.

—  Нет, думаю, что нет. Я знаю тебя слишком хорошо и слишком давно.

Эти слова были полны уважения и дружелюбия. Мужчины сидели молча, время от времени поднося к губам бокалы, словно именно для этого сделали перерыв в беседе. Отдельные воспоминания из совместно проведенного детства приходили обоим на ум, и слова были бы сейчас не к месту.

Потом Массаро отставил бокал.

—  Этот рейд ракетчиков устроил внизу немалую суматоху, — сказал он. — Верно?

Тема разговора была изменена. Доннуа печально кивнул.

—  Ага, почему бы тебе и не знать об этом. А все из-за тупости этого кретина, полковника Левинсона. Он даже не додумался перекрыть сверху створками ракетные шахты. Чистое самоубийство! Ну и черт с ними, они тоже за это поплатились!

Массаро молча согласился и сделал последний глоток чая, сдобренного хайболлом.

—  Ага, и изрядно, папочка, изрядно!

Доннуа махнул рукой в сторону наборного диска робобармена, вмонтированного в обслуживающую систему в стене напротив.

—  Братишка, будь добр, повтори. Я слишком удобно устроился, чтобы двигаться.

С кухни донеслось женское хихиканье, потом из решетки коммуникатора раздался голос Иоланды Доннуа: — Эй, герои, обед готов. Поспешите. — Потом она добавила: — Билл, крикнешь детишек со двора?

—  О'кей, Ио.

Билл Доннуа подошел к каплеобразному выступу в углу гостиной и побарабанил пальцами по решетке, прикрывающей отверстие. На нижних этажах, футах в пятидесяти под землей, дети Доннуа услышали этот звук и замолчали, ожидая, что скажет отец.

—  Кормежка ждет, чудовища! Свистать всех наверх!

Ребятишки повыскакивали из своих комнат и игрового зала и вручили себя засасывающей силе невидимого воздушного лифта, который находился в полости внутри стены.

Первой явилась Полли, золотистые волосы которой были заплетены косами, уложенными вокруг ее головки в шведском стиле. Руки ее были чистыми.

Следом появился Бартоломью-Аарон, который опять рассопливился, потому что Поликушка двинула ему локтем. Последней показалась Поликушка — названная в честь героини Горького — с заплаканной мордашкой.

Доннуа с притворной строгостью покачал головой и шлепнул Полли по попке, как привык делать, отправляя детей за обеденный стол.

—  Следи за этими чудовищами, сестричка!

Дети со смехом помчались в столовую, которая располагалась в доме параллельно выложенному кафелем холлу. Все, кроме Поликушки. Темноволосая Поликушка вцепилась в отцовскую руку и, неумело подбирая слова, спросила:

—  Папа, ты едешь завтра на Луну?

—  Да, дочка. А что?

—  А почему Стэсси Гармонд, что кварталом дальше, говорит, что ее стари…

—  Отец, а не старикан! — поправил ее Доннуа.

—  … что ее отец не хочет пожелать тебе на завтра ничего хорошего? Он сказал, что все Черные плохие, и чтоб завтра ты умер. Так мне Стэсси сказала, вонючка!

Доннуа остановился и, наклонившись, заглянул в широко раскрытые черные глаза.

—  Малышка, не обращай внимание на то, кто что тебе говорит. Запомни: Черные хорошие, а Белые — плохие. Вот в чем правда, моя милая. И никто не убьет твоего папочку, потому что завтра он сам всем головы пооткручивает. Ну, теперь ты мне веришь?

Девочка быстро закивала.

—  Черные хорошие, все Белые — вонючки.

Доннуа с нежностью погладил ее по голове.

—  Сформулировано грубовато, но чувства верные. Ладно, пойдем-ка обедать.

Они заняли свои места за столом. Дети сразу замолчали, склонив головы, еле заметно поглядывая в сторону раздатчика, откуда со слабым хлопком выдвигались на стол тарелки с горячим, пока Доннуа произносил молитву:

—  Всемилостивый Господь, который на небесах, благодарим тебя за нашу прекрасную пищу, не оставляй нас своей милостью и даруй нам победу над врагами нашими, если мы эту победу заслужим. Благослови нас самих и наш образ жизни. Аминь.

—  Аминь, — повторил Массаро.

—  Аминь, — сказала Лоутс Массаро.

—  Аминь, — кивнула Иоланда.

—  Ай-мэн, — пробормотали дети.

Потом вилки устремились к тарелкам, заработали челюсти, обед пошел своим чередом.

Они сидели, спорили и выясняли, кто более прав и разве это не прекрасно, что Луну сделали полем битвы, а Земля теперь избавлена от дальнейших разрушений вроде тех, которые причинили ей варвары еще в двадцатом веке.

—  Послушай, Билл, — сказал Массаро. Он помахивал вилкой в воздухе, подчеркивая тем самым свои слова. — Давай-ка ты с Ио и детишками заваливайте в следующее воскресенье в нашу лачугу. Надо же отомстить тебе за вашего киберповара. Мы не привыкли оставаться в долгу.

Все рассмеялись, согласно закивали, и было обговорено время обеда на следующее воскресенье.

Понедельник

Платформы транспортов. Корабли уходят один за другим, влекомые слабым светом, которого они не могут видеть, светом Луны — смертоносного поля битвы. Черные в своих шикарных мундирах выстроились в очередь для посадки. Белые в роскошном обмундировании поспешили к своим кораблям.

Судно Черных лежит перед кораблем Белых.

Билл Доннуа, спеша на посадку, бросает взгляд на соседний корабль. Возле него стоит в очереди Массаро.

—  Чтоб ты в ад повалился, Белая собака! — кричит Билл. В его голосе нет ни приветливости, ни дружелюбия.

—  Сам сдохнешь, Черная крыса! — раздается в ответ.

* * *

Они заняли места в кораблях. Полет длился недолго. Батареи открыли тот день — пять тысяч пятьсот девятый день войны — в пять пятьдесят. В ком-то проснулся энтузиазм.

В одиннадцать сорок девять вторым лейтенантом Уильямом Ларкспаром Доннуа была выпущена блуждающая бомба с автонаведением на человека, которая, повинуясь вложенной в нее программе, должна была обходным путем преодолеть силовые барьеры, защищавшие передовые посты Белых. Блуждающая бомба — ББ, — осуществив поисковый маневр, наткнулась на комплекс куполообразных бункеров, в которых размещался центр управления излучателями. В результате взрыва комплекс был уничтожен до основания.

Вечером того же дня Билл Доннуа начал прикидывать, к кому бы нагрянуть в гости в ближайшее воскресенье.

Кто сказал, что война — это ад? В тот день на фронте все шло прекрасно.

Рецепт для выносливых

Причина, по которой Максим Хирт оказался в камере смертников, была достаточно простой. Он скверно провернул убийство. А причина этой его ошибки была еще проще. Максим Хирт отличался невероятной тупостью.

Он воображал себя актером и до поры до времени смог кое -кого убедить, что так дело и обстоит. Потом началась эра телевидения, и он взялся за дело с размахом, каждую неделю появляясь перед всей нацией. Сущность его таланта стала мучительно очевидной для каждого, кто видел его серию "Клиппер", в которой он изображал наемного пилота скоростного авиалайнера, благо трансляционные сети были озабочены тем, чтобы эта роль не досталась кому-нибудь из "Искателей Фортуны", снятой для известного пивного концерна.

Прошло всего тринадцать недель, но признаки того, что заказчики согласятся продлить сериал, становились все более смутными. Вот тогда-то Максим Хирт взялся за телефон и прнялся названивать критикам.

- Хэлло, Сид!

- Кто это?

- Это Макс, Сид, старина Макси Хирт, прямиком из Колдвотэ-Каньон.

- Привет, Макс. Чем могу?

- Да просто захотелось позвонить и сказать, что пошла моя новая серия "Клиппер". Может, знаешь?

- Угу, Макс, знаю.

- Так вот, хочу тебе сообщить, что та стюардессочка, ну, которую показывали в прошлый вторник, настоящая. Все снималось по пути в Бальбоа. Кисочка, скажу тебе! Ну, помнишь, в той серии, где у нее еще объявляется дядюшка, который нашел клад...

- Слушай, Макс, чего ты хочешь? Рекламку? Тогда порядок, рекламку я тебе сделаю. А пока... Позвони как-нибудь потом, Макс, я занят.

- Нет, больше ничего, Сид. Просто хочу поблагодарить. Я... Мне необходима эта реклама, Сид.

- Ладно, Макс, порядок. Считай, все о'кей. Пока!

В обзоре под псевдонимом, напечатанном автором суперприключенческих романов, рассчитанных на журналы, специализирующиеся на мужиках с поросшей волосами грудной клеткой, говорилось:

"Прошлой ночью мы наткнулись на новый сериал Максима Хирта, именуемый "Клиппер". Мы даже смогли понять, что речь идет о молодом красивом парнишке, который сдает в наем свой самолет и свои таланты тому, кто больше заплатит. Теперь, когда свет "ящика для дураков" померк, мы не понимаем, почему именно такое толкование пришло нам в голову, поскольку коротышка с брюшком, которого изображает Хирт, демонстрирует полнейшее отсутствие каких-либо талантов. К счастью, эту мерзость не собираются возрождать, так что Хирту предстоит подыскать себе другую работенку".

И так далее. Использование слова "изображает" являлось чуть ли не обязательным, когда речь шла о Максиме Хирте.

Это и послужило причиной, из-за которой он убил обозревателя Сиднея Гросса, уже после того, как "Клиппер" свернул свои паруса и отбыл в небытие, за что и бьыл арестован. Это также являлось причиной, которая свела насмарку все старания защитника, так что в камере смертников он оказался благодаря исключительно своим заслугам.

В ней он и пребывал теперь, держа в руках блокнот и карандаш и прикидывая, что бы ему хотелось заказать для своего прощального ужина.

Являясь тем, кем он был, и отличаясь невероятной тупостью, Максим смог представить пока что лишь один деликатес для своей последней трапезы - печеные бобы.

Он сидел на зачехленном матрасе, сосредоточившись, пытаясь выдумать хоть что-нибудь еще из еды, когда воздух у него перед носом задрожал, замерцал и уплотнился в фигуру, напоминавшую призрак человека. Человек был одет в плотно облегавшие джинсы, черный свитер с высоким воротником и плетеные сандалии. Его бородка была определенно взята напрокат у Мефистофеля.

- Ай! - воскликнул Максим, когда хвост, пропущенный сквозь прорезь в седалище джинсов, стегнул его по ногам.

- Ах, прошу прощения, человек, - сказал бородатый. Это инстинктивно, лихорадит каждый раз, как прибываешь по вызову. Рефлекс Вайдсвилла, знаешь ли, человек.

Максим Хирт был не из скородумов, но и он узнал дьявола, хотя тот скорее напоминал досужего бездельника.

- Сгинь! - взмолился Хирт.

- Ах, прости за эту одежонку, приятель, но я только что с визита к одному композиторишке с Тин Цан Элли. Он, видишь ли, шлягер пожелал. Черт побери, его душонка стоит немногого, но что поделаешь, бизнес есть бизнес.

- Я тебя не вызывал, - с трудом выговорил Максим.

- Ты уверен? А как же эта штучка? - бородатый ткнул острым грязноватым пальцем в блокнот. - Как же этот священный символ, дружок, напоминающий ягоды шиповника?

- Я просто так чиркал, - возразил Максим.

- Не пачкай мозги, папочка, - сказал дьявол. - Кстати, тот музыкантишка тоже не знал, что делает заказ, и изрядно удивился, узнав, до чего древние руны похожи порой на рок-нролльские песенки.

Максим Хирт почувствовал, что ему становится зябко.

- Чего тебе от меня надо?

- Мне? - Шея в свитере дернулась вверх-вниз. - Приятель, мне ничего не надо. Полагаю, что ты вроде как пригласил меня своими рисуночками в блокноте. Что угодно тебе?

Некоторое время Максим Хирт криво улыбался.

- Не так уж много ты можешь для меня сделать, но как бы там ни было, имя-то у тебя есть? Или ты Сатана?

Бородатый согнулся вдвое от хохота, сполз на бетонный пол и принялся колотить по нему. При этом его хвост с ужасным щелканьем хлестал по стенам, полу, табуретке. Наконец, он успокоился, уселся поудобнее, уперся ногами в стену и пробормотал:

- Ну, парень, ты даешь! Сатана! Надо же! Проклятье, да мы отправили старикашку на свалку тысячи лет назад, спустили с лестницыи перевели на канцелярскую работу. Дьявольщина, да его теперь на оперативную работу и силой не выволокешь. И скажи ему за это спасибо, а то бы он показал, как это делали по-старинке. Я, к примеру, занимаюсь этим сам, без всяких там кошек и прочих, подъемных не требую, сговорились - и шлеп, все на мази.

- Но вы-то кто? - настаивал Хирт.

Он все еще до конца не проникся ощущением противоестественности происходящего.

- Ах, парень, если уж тебе так необходимо на все навешивать ярлыки, то нацепи на меня, скажем, Скидуп. Усек?

- Да. Вроде бы, да...

- А теперь, папаша, раз уж я вышел на сцену, чего же тебе угодно? Ты заказываешь, я исполняю. Порядок?

- Как я уже сказал, нет ничего такого, чем бы ты мог быть для меня полезен, разве что ты в состоянии забрать меня отсюда. - Хирт страдальчески прижал руки к груди. - В противном случае, застра утром я отправлюсь в газовую камеру.

Скидуп покачал головой и поглядел в потолок.

- Не ной, дружок. Я могу почти все, но не это. Тогда бы изменилась твоя судьба, а это уже е г о ведомство. - Он ткнул пальцем куда-то вверх. - Мы тут со всей нашей чертовой лавочкой в прогаре. Вот если бы ты с самого начала обратился к нам...

- Ладно, тогда чем же ты можешь быть полезен?

Казалось, Скидуп расстроился.

- Дружок, я начинаю чувствовать, что ты впадаешь в тоску. А почему бы тебе не попытаться подумать, покопаться у Камю, Гете, Керуака, Рексрота и прочих умников?

- Гм... - проговорил Хирт.

- Ясненько. Ты слишком далек от того, чтобы принимать участие в маскараде. Но, как говорил мой дядюшка Моисей, дельце есть дельце. Значит, что же я могу тебе предложить, верно?

- Вот именно. Что ты можешь мне предложить?

- Мы всегда можем ввести смягчающие обстоятельства, только и всего. Против этого законов нет. Я ввожу смягчающие обстоятельства, а потом видно будет, чего тебе захочется. Как тебе такое?

- Прекрасно! Но каким образом я смогу это сделать?

Скидуп подергал себя за бородку, бормоча что-то невнятное, но явно ругательное, потом торжествующе воскликнул:

- Придумал! Ты тут расписывал свою последнюю кормежку. Вот и отлично. Я наделю тебя способностью есть, не отрывая морду от тарелки, без всяких там расслабляющих побочных эффектов, и они никогда тебя не траванут.

- Не отравят газом? Почему?

- А где это видано, чтобы парня прикончили во время его последнего завтрака? Такого не может быть. Это же варварство! Так что все гарантировано.

Солидное, словно у коммерсанта, лицо Максима Хирта исказилось гримасой, означавшей задумчивость.

- Ты уверен, что это сработает? Я смогу есть неограниченно, и это мне ничуть не повредит?

- Ни на йоту, - небрежно махнул рукой бородач.

- Слыхал я о сделках с вашим племенем, - заявил Хирт. Сперва я должен получить бессмертие. Ты можешь сделать так, что я буду есть и есть до самой своей смерти. А бессмертие вместе с этим ты можешь мне дать?

Скидуп ненадолго задумался, затем произнес:

- Хорошо, можно включить в договор и этот пункт. Не исключено, что так или иначе они постараются угробить тебя. Если нет - ты получаешь свое бессмертие. Если же да, то какого дьявола я стану тратить на тебя драгоценные жизненные силы, если ЕГО воля в любом случае окажется сильнее, и тебя не газом заушат, так другим способом прикончат.

- Значит, если эти оправдательные мотивы срабатывают, я становлюсь бессмертным, так?

- Точненько, - согласился Скидуп.

Он нащелкивал пальцами контрапунктическую вариацию. Хирт снова насторожился.

- Чем это ты занимаешься? Я слышал, что ваши ребята всегда гипнотизируют клиента.

- Все это досужие вымыслы бульварной прессы, дружок. Ничем таким мы не занимаемся, только вкалываем на НЕГО, как проклятые. Да разве смогли бы мы так долго оставаться при деле, если бы не гарантировали качество обслуживания?

- Что ты хочешь взамен?

- Твою душу, приятель. Стандартная цена.

Хирт почувствовал, что бледнеет, и с неистовой активностью замотал головой из стороны в сторону.

- М-м... - выдавил он, отвергая предложение.

Скидуп молитвенно сложил руки.

- Ну, будь добр, успокойся. Спрячь зубки. Ты хоть знаешь, что такое душа?

Хирт снова замотал головой.

- Это всего лишь твое воображение, и ничего больше. Представляю: наболтали тебе того, сего, душа, мол, жизненные силы и все такое прочее. А ведь любому дураку ясно, что это просто твое воображение.

- Всего-то?

- Всего-то, папаша. Давай-ка посмотрим фактам в лицо, хотя наши Адские Профсоюзы и не одобряют такие методы. Сам я от твоего вызова ничего не получу. Мне кажется, если говорить честно, с воображением у тебя не густо.

- Значит, больше ничего?

- Больше ничего.

- Честное слово?

- Чтоб мне провалиться!

- О'кей, договорились. Но не мог бы ты еще раз...

- Ладно, повторяю от начала до конца. Я наделяю тебя способностью неограниченно много есть до тех пор, пока ты жив, и, если они тебя не убьют, то в конечном результате ты обретаешь бессмертие. В обмен за все это я забираю твое воображение.

- А где ручка, чтобы подписать бумагу? - обеспокоенно спросил Хирт.

- Бумага? Ручка? Ах, дружок, эти современные сказочники только и способны, что эксплуатировать легенды. Мы сделаем это кровью: добрый, старый, испытанный метод. Никаких контрактов, простое смешивание гемоглобина, дружок.

Хирт был удивлен.

- Кстати, какая у тебя группа? Тогда я буду знать, не заскочить ли к нотариусу, чтобы заверить лишние кровяные шарики, а то еще придерется ОКБ - Общественная Кровяная Бухгалтерия.

Хирт повспоминал, затем сказал:

- У меня группа "ноль".

- Порядочек, - пропел Скидуп.

Он царапнул себя по запястью. Потекла кровь. Он вытянул острый коготь к Хирту и нанес осужденному ранку на предплечье. Они смешали свою кровь.

- Готово!

Скидуп хихикнул, обеими руками схватил воображение, небрежно свернул его и исчез со сцены.

Максим Хирт сидел на табуретке и знал, что все будет хорошо, все его неприятности позади.

Как и оказалось в действительности.

Потому что когда к нему пришли с завтраком, он начал есть, есть, есть...

Он ел, не переставая, так что его приговор был заменен на пожизненное заключение, ибо кто же отправит человека в газовую камеру, если он еще не закончил свой последний завтрак.

Может, это было бы и не худшим из способов времяпрепровождения, если бы не одна мелочь: когда Скидуп забрал у Хирта воображени, одновременно лишил его возможности представить себе какую-либо другую пищу, кроме печеных бобов.

Таким образом, последний его завтрак состоял исключительно из печеных бобов. Тарелка за тарелкой, тарелка за тарелкой...

Этот рецепт оказался для выносливых.

Во многом такая судьба была х у ж е, чем смерть.

Ветер с гор

Так сказано в Книге Предков, и

это правда. Рускинды знают

только один дом. Дом этот

Руска, поскольку дом может быть

только там, где лежит твое

сердце. Звезды не для рускиндов,

так как они знают, что их сердце

лежит там, где находится дом.

Буммел видел, как опустился блестящий предмет. Он находился возле зарослей шишкокустов и наблюдал оттуда, как заостренный предмет сверкнул в небе, перечеркнув красное солнце. Ярко светясь, он пронесся над землей и быстро исчез.

Буммел почувствовал себя встревоженным. Его вытянутое лицо задрожало, а раздвоенный язык то нервно показывался, то снова исчезал во рту. Это не было прицей, что очевидно. Не было и каким-то сухопутным чудовищем. Но чем бы это ни было, в нем, Буммеле, оно пробудило странные чувства.

Он подумал о давно отсутствовавших братьях, которые некогда ушли к предгорьям и возвращаются наконец-то домой после долгого отсутствия. Но это не могли быть они: он никогда раньше не видел подобный металлический предмет.

Такое зрелище не могло не взволновать его.

Впервые за всю свою жизнь Буммел наполнился страхом, был невероятно испуган. Он припал к земле, скрестив под собой трехсуставчатые ноги, присел и продолжал наблюдать за небом. Если светящийся предмет появится еще раз, он должен находиться там, где его можно увидеть.

Ждать пришлось недолго. Солнце заползло за блеклое пятно на сером небе, когда сверкающий предмет вернулся. Он снизился, словно приманиваемый лесом, и пошел к земле сквозь тянувшиеся вверх кроны деревьев с желтыми листьями.

Буммел видел, как острый клюв падающего предмета погрузился в лес, но потом все скрыли ветви.

Беззвучный гром ударил по рогам-ушам Буммела, толстый столб едкого дыма пополз в послеполуденное небо. Рев возрос до невыносимого и внезапно оборвался. Вновь опустилось приглушенное молчание леса, словно ничего в нем не разбивалось.

Возобновились трели лесных сверчков. Стоило предмету умереть, вновь послышалось рычание и пофыркивание лесных животных. Желто-полосатый бродячий кот пронесся по деревьям вдоль опушки. Ветер нежно засвистел среди желтых иглолистьев, и лес снова выглядел так же, как и всегда.

Только Буммел, а значит, и все рускинды, знал, что там находится предмет, знал, что лес стал не тем, чем прежде.

Он тут же развернулся и, торопливо перебирая копательными пальцами и трехсуставчатыми ногами, поспешил к рускиндам с вестью. Конечно, он мог бы послать мыслесообщение Единому, который передал бы его остальным, но как бы там ни было, такие известия следовало доставлять лично. Буммел скрылся в подлеске.

А в лесу, возле предмета, прекратившего извергать пламя, начиналось движение.

* * *

— Селлерс, прогуляйся со своим отрядом вон к тому участку леса. Может быть, обнаружишь кого-нибудь из тех, кто выстроил деревню. Гален, тебе давно хотелось полетать, так что будь добр, смотайся вон к тем горам и проверь, не населены ли они.

Он был олицетворением Космонавта, высокий, бронзовый от лучей многих солнц, с хорошо развитыми мускулами, крепкими, умелыми и послушными руками. Глаза голубые, как моря, над которыми он пролетал, резко очерченный рот, привыкший говорить резко, но никогда недоброжелательно. Человек, черты характера которого запечатлелись на лице, не на жалкой пародии на лицо, которое способно лишь улыбаться и издавать звуки, но на лице, знающем и печаль, и трудные времена. Человек, знавший скуку, но не поражения, ищущий свой идеал.

— Этот поиск оказался на самом деле хорошим, Чарли, сказал Капитан своему Первому Помощнику. — Вернемся домой, и пойдут разговорчики, что Картографическим Группам слишком много дозволено. Нас могут даже запихнуть в торговую гильдию. Вот уж там жарко не бывает.

Он говорил серьезно, но за словами скрывался более глубокий смысл. Первый Помощник почувствовал сильное желание прикоснуться к этому человеку, положить руку ему на плечо и сказать: "Мы сделаем это, Верн" или что-нибудь менее банальное. Но он не мог себе этого позволить. Вместо этого он заметил:

— Ты выглядишь утомленным, Верн. Не с той ноги встал?

Капитан покачал головой и ухмыльнулся, хотя в глазах его плавала усталость.

— Ты ведь знаешь меня, Чарли. В Академии меня дразнили: "Не моргает, не мигает, головою не кивает". — Потом, хотя на губах застыла все та же ухмылка, он веско произнес: — Подумай хотя бы немного, Чарли. Подумай как следует — необходимо, чтобы нам повезло. Вернувшись домой, мы должны заставить кое-кого прозреть. Мы должны доказать им, что способны не только порхать по всей галактике, но способны возвращаться с полезной информацией. Мы должны доказать, что наша Служба окупается. Я ждал этого момента тридцать лет, Чарли, так какого же черта мы должны терять свой шанс! Чарли, это нам необходимо. — Затем, уже отворачиваясь, он добавил негромко, скорее самому себе: — Необходимо до крайности.

* * *

Они шли по лесу — их было девятнадцать — и двигались странно. Они перемещались в вертикальном положении, руки болтались по сторонам. Руки тоже были непохожими. Как можно жить без копательных пальцев? Как можно слышать при помощи этих странных маленьких плоских наростов, которые так близко к голове? А их глаза… Ну и диковинные же глаза! Водянистые, злые разрезы.

И они направлялись к Дому-Деревне.

Мысль пришла от Единого, адресованная другим рускиндам:

— Будьте внимательны, дети мои. Их поведение не предвещает ничего дурного, но они не с Руски, они не рускинды, не из стран, не из морей, не из воздуха, которые нам известны. Будьте бдительны.

Буммел услышал мысль и забрался поглубже в заросли шишкокустов. И все же в этих странно передвигающихся существах было что-то такое, что притягивало его.

Может, это потому, что я первый их увидел, с удивлением подумал он, или причина в чем-то другом? Я чувствую, я ощущаю глубинную связь с этими странными созданиями. Они не кажутся мне совершенно незнакомыми.

Он нежно продолжал изыскания, ища ответ в своем мозгу, осторожно пощипывая его, как струны хрупкого музыкального инструмента. Слабая дрожь скрытой расовой памяти. Общее зарождение, пламя, вращающаяся туманность и взмах вспыхнувших рук. Один предок, один мир, существовавший так давно, что само понятие о нем ушло далеко из памяти.

Он наблюдал за их продвижением, за тем, как они углублялись в лес. Лес укрыл многих из народа Буммела. Рускинды ушли из Дома-Деревни, пока чужаки не покинут планету.

Острые глаза Буммела улавливали мельчайшие движения их тел, малейшие напряжения, чтобы сделать шаг, любую мысль у них в голове. Дикие, неуравновешенные и неуверенные существа, путаные и беспорядочные, как тонкие хрупкие руки севланских лиан. Их разум никогда не знает покоя. Они не могут разговаривать между собой мысленно, для общения им приходится напрягать особые органы своего тела. Возможно, один мог что-то передавать другому путем движений своего рта, в таком случае становилось понятным хотя бы приблизительное общение.

Они были странниками по натуре, вся их жизнь состояла из ходьбы, бега и гонки. Ни отдыха, ни покоя, только спешка и спешка.

— Отец, — распустилась мысль, — я хочу пойти к ним, я хочу больше услышать о них.

И мысль вернулась:

— Будь бдителен, сын мой.

* * *

Они обнаружили его в деревне. Они осматривали тростниковые хижины, когда его увидел Первый Помощник. Он следил за ними с лесной опушки, и Первый Помощник уловил краешком глаза движение его покрытого зеленым мехом тела.

Он распорядился, чтобы его люди кольцом окружили существо, и теперь они настороженно приближались к нему. Когда люди оказались примерно в двадцати футах, существо попыталось убежать. Но ружья Молассеса стремительно выбросили эластичные нити, существо было оплетено ими и пленено.

Небольшое создание лежало спокойно, пока они осматривали его — деформированный, компактный меховой шар, сплетенный множеством клейких нитей. Они вытащили его из леса и положили перед Первым Помощником.

Существо лежало спокойно, когда они толпой обступили его. Оно глядело на них желтыми глазами величиной с блюдце, и гладкий зеленый мех на его боках подрагивал под их пристальными взглядами.

— Это животное, растение или… — начал было один из новичков, но Первый Помощник движением руки заставил его замолчать.

— Кто-нибудь что-нибудь чувствует?

Окружающие замотали головами, но Первый заметил, что глаза одного из людей затуманены, а брови сдвинуты от напряженного внимания, словно он прислушивался к голосу, доносившемуся издалека.

— Забавно выглядит эта малышка, — произнес кто-то. Интересно, что она есть и можем ли мы есть ее?

— Заткнись! — резко оборвал его Первый, лицо его странно поблескивало, словно сквозь тоненькую пленку пота старалось побиться понимание. — Я… я… — Слова не приходили на ум. Он знал, что хочет сказать, но не мог.

Существо перед ним было обитателем леса, глухой тварью, лишенной разума и культуры, и все же — он был в этом уверен, как ни трудно было сформулировать эту мысль — оно разговаривало с ним.

Странные слова со странными интонациями. Слова и мысли миллионолетней давности. Мысли целой расы, которая некогда покинула свой мир, обратившись в пыль, а здесь достигла высочайшего счастья, привязавшись к этому миру и желая мира всей вселенной.

Первый Помощник восемнадцать лет провел в космосе. Ему приходилось жить тяжелой жизнью сотрудника Картографической Службы, и прошло слишком много лет, чтобы он мог вспомнить, когда плакал в последний раз. Но он чувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Мысли были такими приветливыми, такими чистыми, такими требовательными своей образностью.

— Заберем его на корабль, — сказал он и повернулся к лесу. — Я хочу, чтобы Капитан взглянул на него.

Маленькое существо подняли и понесли сквозь заросли.

Первый Помощник шел в нескольких футах впереди, голова его была низко опущена.

* * *

Они решили забрать Буммела на Землю. Он слышал, как они переговаривались об этом в тайниках своих мозгов. Наиболее сильные мысли шли от человека, которого они называли Капитаном. Он размышлял, его размышления доходили до Буммела, и Буммел слушал.

— На Землю, — говорили мысли, — отряд будет спасен, наши странствия не прекратятся, и мы сможем двигаться через космос, пока не достигнем самой последней планеты. Вот тогда мы вернемся. Но пока эта планета не будет достигнута, движение не прекратится.

Эти мысли были упрятаны глубже, чем простые, скрытые так, что даже нервные волокна не могли знать, на что реагируют, спрятанные настолько, что Капитан никогда в действительности и не предполагал о них, а только ощущал их наличие в своих конечностях. Ведь он двигался, постоянно двигался без передышки.

Постоянно в бегах, без сна, без отдыха, без конца. Буммел чувствовал, что сердце Капитана вновь тянет этих странных созданий в бесконечное ночное небо. Было что-о ужасное в их непреодолимой тяги к странствиям. Даже родной мир был для них не более, чем базой, на которую они время от времени возвращались.

И теперь они хотели увезти его из дома.

Буммел обдумывал это, и холодок бродил по позвоночнику. Он знал, насколько сильно прирос к Руске, так же, как севланы, как шишкокусты. Разве можно постигнуть то, что он уйдет отсюда и никогда не вернется?

Иногда Буммел ощущал, что в его мире жить нелегко. Сухопутные животные были громадными, прожорливыми и свирепыми. Бродячие коты и ситазиллы ни на миг не прекращали охоту, и народ Буммела в совершенстве изучил, как избегать их.

Но сухопутные животные были не просто тупыми тварями. Они обладали мозгом, душой, как представлял Буммел, и поступки их не всегда могли быть предсказуемыми. И это было хорошо.

Существовали еще долины трясин, куда натекла пыль со стен каньонов, сдуваемая в Период Ветров, и образовала достаточно толстый слой, чтобы поглотить любого неудачника. Было много такого, что делало жизнь рускиндов нелегкой, и это тоже было хорошо.

Хорошо, когда восходят три луны — голубая, пламенно-красная и белая. Хорошо, когда наступают холода, когда длинные бутоны алоэ резко взрываются и взлетают на многие футы в воздух, усыпая собой все холмы, и тогда все рускинды радуются яркости и сочности красок. Но больше всего Буммел любил вздыхающие, нашептывающие, посмеивающиеся ветры, которые прилетали к нему с гор. Он всегда мечтал отправиться к окоченевшим черным горам, чтобы увидеть Повелителя Ветров, чье благословенное дыхание и образует ветер.

Они хотели забрать его отсюда, от всего этого, и с шумом пронести сквозь тьму, смерть и ночь, настолько глубокие, что ни один человек, ни один рускинд не мог бы даже вообразить их конца.

Он знал о звездах, он видел их. Его народ рассказывал о них. Но отправиться к ним? Ни за что!

Они хотят сделать из него скитальца, хотят показать его и изучить в их собственном мире-базе на Земле. Они хотят оторвать его от родимого дома, приучить его — как они сами странствовать по звездной дороге, которая никогда не кончается, а только петляет и вьется среди бесконечных могил, поскольку все странствия завершаются в итоге смертью.

Слезы, обильные и маслянистые, покатились из глаз Буммела, когда земляне наглухо задраили крышку люка, отрезая свет Руски. Болты разлучили его с домом.

Потом он почувствовал дрожь, рев, голодное нетерпение самого металла, когда корабль, исполняя волю людей, с грохотом устремился в путь. В путь, откуда не возвращаются.

Никогда больше не будет остановки в этом мире трех лун, голубых морей, острых, как бритвы, горных хребтов, и ветров, которые стекают вниз, омыв эти горы. Ему уже не вернуться вовеки!

* * *

Старт прошел неряшливо, однако, как бы там ни было, "Драйвмейстер" уходил теперь от крошечного мирка.

Капитан стоял, повернувшись спиной к небольшой клетке. Он стоял и наблюдал через иллюминатор, как разноцветная планета уплывет вдаль, хотя это было просто изображение, проецируемое на экран.

Он почувствовал, как вспенились в нем мысли, нехотя повернулся и посмотрел на маленькое зеленое существо, свернувшееся в шар и наблюдавшее за ним огромными глазами. Существо дрожало, словно передразнивая вибрацию самого корабля. Капитан чувствовал, как мучительно больно обладателю этих глаз, как он силой заставляет их не закрываться.

Мысли путались и кружились, как масляные пятна на разбушевавшемся море, и он почувствовал страстное желание, подкатившееся к горлу, желание, о существовании которого он никогда раньше не подозревал.

Он узнал в удивительной вспышке прозрения, что было написано к Книге Предков, узнал о рускиндах и о корнях, которые уходят глубже, гораздо глубже, чем просто корни расы. Он узнал, что сам он — скиталец, и все его люди — скитальцы, и какой конец они найдут. И еще он узнал то, что сделал с Буммелом.

Он наблюдал, как желтые глаза маленького существа подергиваются изморозью, как стихает подрагивание меха.

* * *

Первому Помощнику не хотелось подниматься на мостик. Он знал, что там находится существо, и не получал удовольствия от идей и беспокоящих мыслей, которых это существо навевало.

Но это был его долг, так как он знал, что текущий рапорт должен быть отдан. В любой момент Капитан должен знать, как далеко они ушли, какова их скорость и когда следует ожидать прибытия на место — всю информацию о полете.

Когда он поднялся на мостик, то увидел лишь спину Капитана и слепой, матовый, темный лик иллюминатора. Капитан отключил его. Пространство было отрезано впервые с тех пор, как корабль вступил в строй.

— Капитан…

Ответ был мягким, словно тонкое стекло, как паутин тишины, которая оплела их и могла лопнуть от малейшего шума.

— Оно умерло, — сказал Капитан.

Он продолжал смотреть прямо перед собой в пустоту.

— Умерло? Зверушка? Как? Почему?

— Оно не могло жить вдали от своей планеты. Мы разбили его сердце. Это же так просто! Если хочешь, можешь смеяться. Мы разбили его сердце, и оно умерло, вот и все. А теперь мы летим домой.

Последнее слово он произнес странным. хриплым голосом, словно что-то такое, что он знал много лет назад, а потом забыл, подобрал для него другое значение, а теперь вдруг вспомнил, что же оно означает, и теперь он проклят, потому что это останется вечно недосягаемым для него.

— Но Служба!.. Тогда ведь торговцы проглотят ее… запинаясь, начал Первый.

Капитан повернулся. Лицо у него было полураздраженным, полуумоляющим.

— Неужели ты не понимаешь, Чарли? Неужели ты не знаешь? Ты же избегал его, так что должен был слышать, что оно говорило. Неужели ты не видишь? Служба, торговые гильдии, Земля, поиски, постоянная жажда обладать все большим и большим…

Он резко замолчал, словно сказал уже все, что намеревался. Пустые слова.

И тут он произнес единственное, в чем был смысл. Он сказал, что во всем услышанном — он это знает — только одна истина была несомненной, единственная истина, из-за которой умер Буммел, так как знал, что отныне лишен ее:

— Не может быть дома, если нет отдыха. И не может быть отдыха, если нет Дома.

Он отвернулся к иллюминатору. Первый Помощник намеревался уйти, но тихие слова, произнесенные Капитаном прямо в умершее окно в мир, заставили его остановиться. Глядя в пустое пространство, Капитан пробормотал:

— Он умер и последнее, что он чувствовал… — Он помолчал. — Он жалел нас, Чарли. Он нас даже не ненавидел за то, что мы его убили. Он просто-напросто нас жалел.

Силы, нас формирующие

Есть несколько вариантов, каким образом я бы хотел начать рассказ о происшедшем.

Поначалу я был склонен начать его так: "Свое существование я начал утрачивать утром в среду..."

Но стоило мне об этом подумать, и я решил, что "Хотите послушать рассказ ужасов из моей жизни..." лучше подойдет для начала.

Но после того, как я обдумал это заново - а у меня было дьявольски много времени, чтобы все обдумать заново, уж можете мне поверить, - я сообразил, что оба эти варианта отличаются приятным мелодраматизмом, а если я хочу вызвать к себе доверие, причем с самого начала, то лучше все рассказать по порядку, с того момента, как это началось, и до сегодняшнего дня, а к чему приведет моя попытка и успешна ли она, решайте сами.

Вы меня слышите?

* * *

Возможно, все началось с моих генов или хромосом. Та или иная комбинация сделала меня прототипом Каспера Милкутеста, а это, так или иначе, отвественность, в чем я абсолютно уверен. Год назад, в марте, я проснулся утром в среду и знал, что был точно таким же, каким бывал сотни раз по утрам до этого. Мне сорок семь лет, я лысоват, сохранил хорошее зрение - очками пользуюсь только при чтении - и страдаю от варикоза вен. Я сплю в отдельной от моей жены Альмы комнате и ношу длинное нижнее белье, главным образом потому, что очень быстро мерзну.

Единственное, что, если подумать, может хоть как-то говорить о моей незаурядности, это то, что моя фамилия Винсоцки, Альберт Винсоцки.

Знаете, как в той песенке: "Пригнись, Винсоцки, ты можешь выиграть, но только пригнись..." Так меня дразнили с самого раннего детства, но кроткий характер уберегал меня от обид, и вместо того, чтобы пропитаться ненавистью, я стал воспринимать эту песенку как нечто вроде гимна в мою честь.

И если уж я начинаю что-нибудь насвистывать, то обычно ее.

Но как бы там ни было, тем утром я проснулся и тут же погнал себя в ванную.

Было слишком холодно, чтобы принимать душ, так что я только обакнул лицо и руки и быстренько вытерся. Когда я спускался по лестнице, Зуся, персидская кошка супруги, стремглав пронеслась у меня между ног.

Зуся - киска славная и уравновешенная, и раньше не бывало, чтобы мною так пренебоегали. До сих пор кошка с большим тактом демонстрировала свое безразличие ко мне. Но в то утро, о котором я говорю, она просто промчалась мимо, даже не мяукая и не шипя. Это было непривычно, но и не незабываемо.

Правда, в этом был намек на продолжение. Я зашел в гостиную и увидел, что Альма кладет мою газету на спинку дивана, как делала это вот уже двадцать семь лет. Я отложил это на потом и прошел в столовую.

Мой апельсиновый сок уже стоял на месте, а я мог слышать, как Альма хлорочет на кухне по соседству. Альма, как всегда, что-то бормотала сама себе. Боюсь, это одна из немногих неприятных привычек моей жены. В душе она славная, милая женщина, но когда раздражена, то начинает бормотать. Ничего непристойного, упаси господи, а что-то такое на пороге слышимости: то не так, это не так, ну и в том же духе.

Она знает, что это раздражает меня, а может, даже и не знает, я не уверен. Я не думаю, чтобы Альме приходило в голову, что воздействие каких-либо внешних факторов может быть для меня приятным или неприятным.

Во всяком случае, она находилась там, ворчала и бормотала, так что мне пришлось окликнуть ее:

- Я уже встал, дорогая. Доброе утро!

После этого я взялся за сок и газету. В газете, как всегда, полно разных разностей, а чем еще может быть апельсиновый сок, кроме как апельсиновым соком?

Значит, так, время шло, а ворчание Альмы не стихало. Наоборот, оно становилось громче, злее и раздраженнее.

- И где этот тип? Знает же, что я ненавижу готовить завтрак! Ну вот, яйца переварились. И где его там носит?

Это продолжалось какое-то время, пока я не крикнул в ответ:

- Альма, перестань, пожалуйста! Я уже встал, я уже здесь. Неужели тебе это непонятно?

Наконец, Альма перестала злиться и прошла через гостиную. Я слышал, как она подошла к лестнице - рука на перилах, одна нога на первой ступеньке - и непонятно кому закричала наверх:

- Альберт, ты собираешься спускаться? Опять в ванну залез? Что-нибудь с почками? Может, я чем тебе помогу?

Нет, это было уже чересчур. Я отложил в сторону салфетку и встал, подошел к ней, остановился рядом и произнес с преувеличенной вежливостью:

- Альма, что с тобой творится, милочка? Я же здесь.

Это не произвело на нее ни малейшего впечатления. Альма еще несколько раз окликнула меня, потом побежала вверх по лестнице.

Я опустился на ступеньку, так как решил, что то ли супруга моя тронулась рассудком, то ли ей отказал слух, то ли еще что приключилось. После двадцати семи лет счастливого супружества моя жена опасно захворала.

Я просто не знал, что предпринять.

Я пребывал в полнейшей растерянности и решил, что самое хорошее, это позвонить доктору Хэшоу. Поэтому я поднялся и набрал его номер. Телефон трижды прогудел, прежде чем доктор снял трубку и сказал:

- Алло?

Я всегда чувствовал себя виноватым, звоня ему, невзирая на то, в какое время суток это происходило, настолько интимно звучал его голос. Но на этот раз я почувствовал себя окончательно смущенным, потому что в его голосе явно прослеживались хрипловатые нотки, словно он только что из постели.

- Простите, что разбудил вас в такое время, доктор, торопливо заговорил я. - Это Альберт Винсо...

Он оборвал меня, продолжая повторять:

- Алло? Алло?

Я начал снова.

- Алло, доктор! Это Аль...

- Алло, кто это? Кто говорит?

Я не знал, что и ответить. Возможно, всеми виной плохое соединение, и я закричал как можно громче:

- Доктор, это...

- Ч е р т о в щ и н а! - рявкнул он и бросил трубку.

Я стоял, намертво стиснув телефонную трубку в руке, и смертельно боялся, что на моем лице написано полнейшее замешательство. Неужели сегодня оглохли все поголовно? Я снова начал набирать номер, когда по лестнице спустилась Альма, громко разговаривая сама с собой.

- И куда это он мог подеваться? Не сказал, что уходит, не дождался завтрака. Ну и ладно, меньше будет хлопот.

Тут она направилась прямо на меня, прошла с к в о з ь меня и скрылась на кухне. Это было уж слишком!

Правда, последние годы Альма стала меньше уделять мне внимания, порой могло показаться, что она меня игнорирует. Я мог говорить, а она не слышала. Я мог прикоснуться к ней, она же не замечала. Подобных случаев становилось все больше, но нынешний не укладывался ни в какие рамки!

Я отправился на кухню и остановился позади нее. Альма не повернулась, продолжая мотком стальной проволоки счищать яйца со сковородки. Я окликнул ее по имени. Она не обернулась, даже не вздрогнула от звука голоса.

Я выхватил сковородку у нее из рук и что было силы грохнул ею о плиту. Это было небывалое проявление ярости с моей стороны, но я уверен, что вы не поймете, насколько незабываемой была для меня ситуация. Альма даже не обратила внимания на грохот, открыла холдильник, достала оттуда кубический лоток и поставила его размораживать.

Это послужило последней каплей. Я бросил сковородку на пол и выскочил их кухни. Я был на грани того, чтобы поклясться, что я свихнулся. Что означает эта игра? Ладно, ей не нравится готовить мне завтрак, что ж, еще один факт охлаждения, с которым бы я смирился. А если так, то почему бы ей просто не сказать об этом? Но поступать вот так - это уж слишком!

Я схватил пиджак и шляпу и покинул свой дом, посильнее хлопнув дверью на прощание.

Взглянув на карманные часы, я убедился, что время моего автобуса, на котором я обычно ездил на работу, давно прошло. Поэтому я решил взять такси, хотя и не был вполне уверен, позволит ли мне бюджет эти дополнительные расходы. Но это диктовалось необходимостью. Я миновал автобусную остановку и замахал проходившей мимо машине. То, что она проходила мимо - это точно. Вернее, просвистела, даже не притормозив. Я собственными глазами видел, что в такси пусто, но тогда почему оно не остановилось? Или оно ехало по заказу? Я решил, что так и есть, но после того, как следующие восемь машин пронеслись мимо, стал догадываться, что здесь что-то не так.

Но я не мог уловить, в чем причина затруднений. Однако, поскольку ничего другого не оставалось, добираться придется на автобусе. На остановке уже дожидалась молоденькая девушка в тесно облегающей юбке и очаровательной крохотной шляпке.

- Знаете, я не могу понять этих таксистов, а вы? - произнес я с изрядной долей нерешительности.

Девушка не обратила на меня внимания.

Я имею в виду, что она не повернулась, как это свойствено кокеткам, не удостоила ответом. Думаю, она просто не знала, что я стою позади нее.

Но времени размышлять об этом не оставалось, так как подкатил автобус, и девушка села в него. Я поднялся за ней на ступеньку, и только успел это сделать, как двери с шипением закрылись, прищемив мне полу пиджака.

- Эй! Вы меня прищемили! - крикнул я.

Водитель не обратил на это внимания. Он подождал, пока девушка добралась до свободного места, наблюдая за ней в зеркальце заднего обзора, и тронул машину с места. Автобус был полон. Я решил не быть дураком, рванулся вперед и с силой ударил ногой по дверце. Водитель не отреагировал.

Тогда-то и начала формироваться идея.

Я высвободил застрявшую ногу и был настолько не в себе, что решил заставить его напомнить о плате. Я направился в заднюю часть автобуса, ожидая, что он тотчас же скажет: "Эй, мистер, вы забыли заплатить за проезд!" Тогда бы я повернулся и ответил: "Заплатить-то я заплачу, но сообщу о вашем поведении в компанию!"

Но даже в столь малой толике удовлетворения мне было отказано, потому что он продолжал вести машину, даже не повернув головы. Думаю, это разозлило меня даже больше, чем если бы он меня оскорбил.

Черт побери, что все это значит?.. Ах, простите милосердно, но это именно то, что я тогда думал, и надеюсь, вы не осудите меня за это богохульство, поскольку я стараюсь подробно рассказать, как все это случилось.

Вы меня слышите?

* * *

Я протиснулся между мужчиной апоплексического сложения в тирольской шляпе и компанией гоготавших девиц-старшеклассниц, и хотя я мешал, толкался и пихался локтями, пытаясь силой обратить на себя внимание, они продолжали сплетничать, и ни одна не уделила мне хотя бы мимолетного взгляда. Я даже я весь смущение, стоит об этом вспомнить - шлепнул одну из этих девиц, как говорится, по мягкому месту, а она продолжала болтать о каком-то из дружков, который куда-то подевался, или о чем-то в том же духе.

Можете себе представить, насколько мне это было огорчительно?!

Лифтер в нашем оффисе дремал, ну, не совсем, но Вольфганг - так его зовут, а он даже не немец, разве это не досадно? - всегда выглядит так, словно дремлет в своей клетушке. Я ткнул его, потряс и в виде последней попытки смазал по уху, но он, устроившись на своем маленьком откидном сидении, продолжал кимарить, опершись о стенку и не открывая глаз. Наконец, в раздражении, я сам пустил лифт наверх, предварительно вышвырнув Вольфганга на кафельные плитки вестибюля. К тому времени я, конечно, уже сообразил, что за странная напасть на меня навалилась. Я сделался - со всеми своими качетвами и намерениями - невидимым. Кажется невероятным, что - даже при условии моей невидимости - люди не замечают, что их лопают по попке, бросают на пол, похищают их лифты, но именно так обстояло дело.

Я был неало смущен этим, хотя в большей степени удивлен и гораздо меньше напуган. Я и боролся с этим, и восхищался открывавшимися передо мной неограниченными возможностями. Видения кинозвезд и неограниченных богатств затанцевали у меня перед глазами, но почти сразу же растаяли.

Что хорошего в женщинах и богатствах, если их никто с тобой не разделяет? Даже женщин. Поэтому, хотя мысли о том, что я мог бы стать величайшим в истории грабителем банков, и приходили мне в голову, я решил избавить себя - если слово "избавить" здесь подходит - от подобных затруднений.

Я поднялся на лифте до двадцть шестого этажа и направился через холл к дверям оффиса. Надпись на них гласила то же, что и двадцать семь лет назад:

"РЕЙМС И КЛАУС. ОЦЕНЩИКИ АЛМАЗОВ.

ЭКСПЕРТЫ ПО ДРАГОЦЕННОСТЯМ".

Я толчком открыл дверь, и на мгновение сердце мое чуть не выскочило наружу, поскольку показалось, что все предшествовавшее было колоссальной мистификацией.

Фриц Клаус, здоровенный краснолицый Фриц с маленькой родинкой на губе, кричал на меня.

- Винсоцки, ты болван! Сколько раз я втолковывал тебе, что если кладешь камни в футляр, туже стягивай крепления! Сто тысяч долларов на пол! Подарок для любой уборщицы! Винсоцки, ты имбецил!

Но кричал он не на меня. Он просто кричал, вот и все. По сути дела, в этом ничего удивительного не было. Клаус и Джордж Реймс никогда со мной по-настоящему не беседовали, даже окриками себя не утруждали. Они знали, что я занимаюсь своим делом - точнее, занимался им двадцать семь лет подряд - внимательно и методично, так что мое присутствие не требовало доказательств. Вопли являлись неизменным спутником работы.

Клаус начинал кричать, только когда Реймс надувал свою жену-вымогательницу. Но вопли свои он адресовал не мне, а воздуху. В конце-то концов, каким образом он мог кричать на меня? Меня здесь просто не было.

Он опустился на колени и принялся собирать маленькие неограненные алмазы, которые сам же и рассыпал, а когда подобрал все, то для надежности улегся животом на пол, вытирая его жилеткой, и заглянул мне под стул.

Удовлетворившись, он поднялся, отряхнулся и ушел, словно был уверен, что я на рабочем месте. Или, с его точки зрения, меня можно было не принимать во внимание? Это был трудный вопрос, но не в том дело. Меня здесь не было. Я отсутствовал.

Я развернулся и опять очутился в холле.

Лифт исчез.

Придется или долго ждать, или пешком спускаться в вестибюль.

Машины не останавливались на мои знаки.

Мне придется ждать до тех пор, пока кто-нибудь с этого этажа не захочет спуститься вниз.

Именно тогда на меня обрушился весь ужас происшедшего.

Как странно...

Всю свою жизнь я был тихоней, тихо женился, тихо жил, а теперь лишен даже самого простого удовольствия - помереть с грохотом. Даже это отняли у меня. Меня погасили, как какую-нибудь свечку. Кто это сделал, как или зачем - не играло роли. "Меня ограбили подчистую, - думал я, - оставив одни звуки, неизбежные, как налоги. Да и этого у меня не осталось. Я сделался тенью, призраком в реальном мире". Впервые в моей жизни страхи, о которых я понятия не имел, которые были запрятаны глубоко внутри, вырвались наружу.

Меня зашатало от ужаса, но, хотя мне хотелось кричать, я не закричал. Я ударил кого-то, ударил изо всех сил, ударил прямо по лицу, почувствовал, как его нос задирается вверх, как темными струйками начинает течь кровь, как заныли костяшки. Потом ударил еще раз - кулак скользнул по крови, потому что я Альберт Винсоцки, и они отняли у меня мою смерть, сделали меня окончательным тихоней. Я никогда никому не причинял беспокойства, меня было трудно заметить, и когда наконец-то появился человек, который тревожится за меня, обращает на меня внимание, думает обо мне именно как обо мне, меня обокрали!

Я ударил в третий раз, сломав ему нос.

Он ничего не замечал.

Он вышел из лифта, истекая кровью, но даже не вздрогнул.

Вот т о г д а я завопил.

Долго. Лифт - и я в нем - сновал вверх-вниз, но никто н слышал моего крика.

Наконец, я выбрался наружу и бродил по улицам, пока не стемнело.

Две недели могут пролететь мгновенно, если вы влюблены или богаты и ищите приключений, если жизнь ваша - никаких хлопот и сплошные удовольствия, если вы здоровы и мир представляется вам дружелюбным, радостным и привлекательным, то две недели могут показаться мгновением.

Две недели.

Последующие две недели были самыми долгими в моей жизни, поскольку оказались адом. Одиночество, полнейшее, доходящее до агонии одиночество посреди толпы. В неоновом сердце города я стоял посреди улицы и орал на прохожих. Еще немного, и я побежал бы...

Две недели скитаний, когда спишь, где захочется - на парковых скамейках, в номерах для новобрачных отеля "Уолдорф", дома в собственной постели, - ешь, когда захочется тогда я просто брал то, что мне хотелось. Это не было воровством, уж это определенно. Если бы я не ел, то умер бы от голода, а на моем месте и без того была пустота.

Несколько раз я заглядывал домой, но Альме флиртовать без меня было только проще. Слово "флиртовать" здесь подходит.

Я никогда не думал, что Альма способна на такое, особенно если учесть вес, который она набрала за последние годы... Но поклонник нашелся.

Джордж Реймс, мой босс. Я тут же поправил себя: мой бывший босс.

Так что я не испытывал реальных обязанностей перед домом и женой.

У Альмы есть дом. У Альмы есть Зуся. И, как выяснилось, у нее есть Джордж Реймс, этот жирный урод.

К концу второй недели я превратился в пугало. Грязный, небритый, но кого это заботит? Кто может увидеть меня? Да и кто способен позаботиться обо мне?

Моя первоначальная враждебность вылилась в более конкретный антагонизм против всех. Люди на улицах не подозревали, что я колочу их, когда прохожу мимо - такое во мне укоренилось извращение. Я пинал женщин, шлепал детей. Я был безразличен к жалобам и крикам тех, кого дубасил. Их боль была расплатой за мою боль, особенно если учесть, что никто не издавал ни звука.

Все это происходило в моем воображении. Я и в самом деле мечтал, чтобы кто-нибудь из них заплакал или застонал, поскольку т акое очевидное проявление боли могло свидетельствовать, что я оказался в сфере их внимания.

Но подобных звуков не раздавалось.

Две недели? Ад! Потерянный Рай!

Прошло чуть больше двух недель с того дня, как Зуся проскочила мимо меня, когда я более-менее свил себе гнездышко в фойе Святого Морица-В-Парке. Я валялся на диване, надвинув на глаза шляпу, позаимствованную у какого-то пешехода, когда меня охватило непреодолимое желание что-нибудь предпринять.

Я спустил ноги на пол и сдвинул шляпу на затылок. Я заметил человека в теплой куртке, стоявшего перед табачным киоском, листавшего газету и посмеивавшегося.

"Вот сукин сын! - подумал я. - Какого черта он веселится?"

Меня это вывело из себя, я подошел и пихнул его. Он глянул на меня и отступил в сторону. Я, конечно, ожидал, что даже после моего толчка он будет продолжать чтение, и его движение удивило меня. Я нагнулся было к ящику с сигарами, когда получил удар в живот, от которого сбилось дыхание.

- Ну-ну, приятель! - Человек в теплой куртке, давший мне сдачи, помаха перед моим носом указательным пальцем. Разве это вежливо? Толкаешь человека, который не может даже увидеть тебя!

Он взял меня одной рукой за грудки, Другой сзади за брюки и швырнул в холл. Я пролетел, ободравшись, сквозь держалку с красочными почтовыми открытками, приземлился на живот, покатился по скользкому полу и задержался только возле вращающихся дверей.

Удара я даже не почувствовал. Я поднялся, сел на пол и посмотрел на него. Он стоял на прежнем месте, упершись руками в бедра, и весело хохотал надо мной. Я таращился на него, невольно открыв рот.

- Мух ловим, приятель? - выдавил он сквозь смех.

Я был слишком удивлен, чтобы закрыть рот.

- Вы можете меня в и д е т ь! - взмолился я.

Он отрывисто и невесело фыркнул, потом отвернулся.

- Конечно, могу. - Он собрался было уйти, но задержался и бросил через плечо: - Уж не думаешь ли ты, что я один из н и х, а, парень?

Он ткнул пальцем в направлении людей, сновавших по холлу.

Такое мне никогда не приходило в голову. Я думал, что это приключилось только со мной. Но здесь был другой человек, такой же, как я!

Следующей пришла мысль, что хотя он и видит меня, а другие не видят, он может оставаться частью их мира. Однако, в тот момент, когда он поднял меня и швырнул через холл, стало очевидно, что он пребывает в таком же затруднительном положении, что и я. Но, как бы там ни было, все окружающее он воспринимал со значительно большей легкостью, словно имел место некий грандиозный прием, хозяином которого он был.

Он уходил.

Я с трудом поднялся на ноги, когда он нажал кнопку вызова лифта. Я не мог понять, для чего он это делает, так как лифт, если им управляет оператор-человек, для него не остановится, в чем я не раз убеждался.

- Эй, подождите минуточку!

Лифт остановился, из него высунулся старик в мешковатых штанах.

- Я был на шестом, мистер Джим, услышал сигнал и тотчас спустился.

Старик улыбнулся мужчине в куртке - значит, его зовут Джим, - а Джим похлопал его по плечу.

- Спасибо, Денни. Рад буду добраться до своей комнаты.

Я глазел на них, но Джим слегка подтолкнул Денни, потом повернулся ко мне. Его лицо выражало отвращение.

- Вверх, Денни, - сказал Джим.

Дверцы лифта начали закрываться. Я бросился к ним.

- Эй! Погодите секундочку! Меня зовут Винсоцки, Альберт Винсоцки, совсем как в песне поется, вы ее знаете: "Пригнись, Вин..."

Дверцы сошлись у меня перед носом.

Я обезумел. Появился другой человек - другие л ю д и, ошеломленно сообразил я, - которые могут меня видеть, и они ушли. Я могу никогда не найти их, сколько бы ни искал.

Я настолько обезумел, скажу вам, что чуть не упустил самую простую возможность выследить их. Я поднял глаза и уставился на стрелку индикатора, которая ползла вверх, пока не остановилась на десятом этаже.

Я подождал, пока вниз спустится другой лифт с людьми, которые не могли меня видеть, вышвырнул лифтера и поднялся наверх.

Я обшарил все коридоры десятого этажа, пока из-за дверей не услышал его голос. Джим разговаривал со стариком.

- Еще один грубиян, новичок, Денни, законченный и отвратительнейший представитель низшей формы жизни.

- Вам виднее, мистер Джим, - ответил ему Денни. - Я-то люблю прийти послушать, как вы говорите всякие там ученые слова. Знаете, мне становится так не по себе, мистер Джим, когда вы уходите.

- Да, Денни, знаю.

В его тоне ощущалась такая снисходительность, какой мне ранее не приходилось слышать. Я знал, что он ни за что не отопрет дверь, поэтому отправился на поиски дежурной по этажу. Связка ключей лежала у нее в кармане передника, и никто не обратил внимания, как я забрал ее. Я вернулся к двери номера и остановился.

На минуту я призадумался, потом вернулся к лифту, спустился вниз и отыскал комнату, в которой хранились все документы, куда сносили все деньги. То, что мне было нужно, я нашел в одном из выдвижных ящиков кассы, сунул в карман пиджака и снова поднялся наверх.

У двери я прислушался. Они до сих пор не перестали болтать. Я воспользовался универсальным ключом.

Когда я распахнул дверь, человек по имени Джим соскочил с кровати и свирепо уставился на меня.

- Что вам здесь нужно? Немедленно убирайтесь, или я помогу!..

Он двинулся в мою сторону.

Я достал то, что позаимствовал в ящике кассы и переложил в карман своего пиджака, и наставил на него.

- Вернитесь-ка на место, мистер Джим, и никаких неприятностей не будет.

Весьма мелодраматически он поднял руки вверх и начал пятиться, пока не наткнулся на край кровати, на которую с шумом опустился.

- Ну, руки можно опустить, - сказал я, - иначе вы напоминаете героя из скверного вестерна.

Он непроизвольно опустил руки. Денни уставился на меня.

- Чего ему надо, мистер Джим?

- Понятия не имею, Денни, - медленно, задумчиво ответил Джим. Глаза его были прикованы к барабану короткоствольного револьвера, и в этих глазах читался страх.

Я почувствовал, что растерялся. Я пытался держать револьвер твердо, но его вело в сторону, словно я находился внутри "ока" торнадо.

- Я нервничаю, ребята, - сказал я частично для того, чтобы он принял это к сведению, если еще не понял, частично чтобы убедить себя, что я являюсь хозяином положения. - Не пытайтесь причинить мне вред, и с вами ничего не случится.

Джим сел очень прямо, положив руки на колени.

- Вот уже две недели, как я близок к безумию. Жена не видит, не слышит, не замечает меня. Точно так же и любой встречный на улице. Это длится уже две недели. А сегодня я встречаю вас двоих, единственных, кто находится в том же положении. И теперь я хочу знать, что все это означает. Что со мной случилось?

Денни посмотрел на мистера Джима, потом на меня.

- Мистер Джим, он что, тронутый? Если хотите, мистер Джим, я прогоню его.

У старика не было для этого никаких возможностей. Джим тоже понял это, что говорило в его пользу.

- Нет, Денни, успокойся. Человеку требуется некоторая информация. Думаю, пойдет только на пользу, если я предоставлю ее. - Он поглядел на меня. Лицо его стало дряблым, как губка. - Меня зовут Томпсон, мистер... Простите, забыл, как вас зовут...

- Я не представлялся. Винсцки, Альберт Винсоцки, как в песне.

- Да, мистер Винсоцки. Отлично! - Вернулась его самоуверенность и насмешливая манера держаться, когда он увидел, что мне требуются от него всего лишь сведения. - Причина наших хлопот - состояние ненаблюдаемости. В действительности, знаете ли, вы не стали нематериальным. Этот пистолет может убить меня, ударом можно выбросить нас из окна, и тогда мы умрем. Все это взаимосвязано. Боюсь, я не смогу дать вам какого-либо научного объяснения, и кстати, думаю, что это никто не сможет. Давайте взглянем на это с такой точки зрения... - Он скрестил ноги. Я не отводил от нег револьвера. Мистер Винсоцки, - продолжал он, - сейчас в нашем мире существуют силы, невидимое взаимодействие которых превращает всех нас в углеродные копии друг друга. Силы, которые вынуждают нас становиться как бы матрицами с кого-то. Вы идете по улице, но ни на кого не обращаете внимания, так ведь? Вы сидите безликим в кинотеатре или отключаетесь от всего окружающего, когда торчите в своей унылой гостиной и пялитесь в телевизор. Когда вы что-то покупаете, платите за проезд, обращаетесь к кому-то с просьбой, то люди обращают внимание только на то дело, которым они сейчас заняты, вас же они не замечают. На некоторых из нас это отразилось в более сильной степени. Мы настолько незаметны для окружающих - как какие-нибудь цветы на стенке, могли бы вы сказать - на протяжении всей своей жизни, что теперь воздействия этих сил, которые превращают нас в копии друг друга, достаточно, чтобы считалось, что мы находимся там, где должны находиться, сами же мы - пфу! - исчезаем из окружающего нас мира. Вы понимаете меня?

Я внимательно посмотрел на него. Конечно же, я понимал, о чем он говорит.

Кто может привлечь к себе внимание в этом механизированном мире, котрый мы создали для себя? Так вот в чем дело! Я был создан таким же, как все, но до этого был как бы негативом с личности, потом негатив для всех убрали. Это как фильтр на фонаре. Поставьте красный, и мир сделается красным, но таковым не станет. То же произшло и со мной. Каждый человек - своего рода телекамера, только меня она отфильтровывает. И мистера Джима, и Денни, и...

- И много таких, как мы?

Мистер Джим похрустел пальцами.

- Наверное, несколько дюжин, Винсоцки, пока только дюжин. Если все пойдет так, как сейчас, когда люди делают покупки в супермаркетах, питаются по забегаловкам, когда теперь сняли какие-либо ограничения на телерекламу... Что ж, могу сказать, что наши ряды все время будут пополняться.

Но не для меня.

Я взглянул на него, потом на Денни. Дени был бледен, и я перевел взгляд на Томпсона.

- Как вас понимать?

- Мистер Винсоцки, - патетически, но снисходительно воскликнул Джим, - я был преподавателем колледжа, никакой не звездой, не думайте. По сути дела - я уверен, - на своих студентов я нагонял только скуку, но свой предмет я знал. Если быть точным, искусство Финикии и Средиземноморья. Мои студенты приходили, уходили, но меня никогда не замечали. У факультетского начальства не было никаких причин придираться ко мне, но в результате такого отношения я начал блекнуть, а потом исчез, как и вы. Мне тоже пришлось скитаться, как, должно быть, и вам, пока я не понял, какая же это прекрасная жизнь: ни ответственности, ни расходов, ни брьбы за существование. Живи так, как тебе хочется, делай то, что тебе угодно. У меня даже есть Денни. Раньше он был подручным и, расплачиваясь, его тоже никто не замечал. Он мне и друг, и слуга. Мне нравится такая жизнь, мистер Винсоцки, поэтому у меня не было особого желания заводить с вами знакомство. Мне не по себе, когда я вижу, что нарушается "статус кво".

Я понял, что имею дело с сумасшедшим. Мистер Джим Томпсон был незадачливым преподавателем, и ему оказалась уготованной аналогичная мне судьба. Но если я - как я теперь это понял - из мямли превратился в человека достаточно хитрого, чтобы раздобыть револьвер, и достаточно решительного, чтобы в случае необходимости пустить его в ход, то Томпсон превратился в мономаньяка.

Это было его королевство.

Но существовали и другие.

Тогда я понял, что говорить нам больше не о чем. Силы, которые на нас воздействовали и нас формировали, пока мы не стали настолько крошечными, что окружающий мир перестал нас замечать, слишком хорошо продемонстрировали на нем свои возможности. Он был счастлив, что живет, ничего не видя, ничего не слыша, ничего не зная.

Как и Денни. ни были все удовлетворены и даже больше небывало счастливы. И за прошедший год я обнаружил много таких, как они, точно таких же. Но я на них не похож. Я хочу, чтобы меня снова видели. И я пытаюсь.

Я отчаянно пытаюсь, пользуясь единственным методом, который мне известен. Это может звучать глупо, но когда люди погружаются в послеобеденную дрему или, как говорится, отрешаются от окружающего, они могут заметить меня. Так я и действую. Я начинаю насвистывать или мурлыкать. Вы меня хотя бы слышите? Песню со словами: "Пригнись, Винсоцки"?

Слышите ли вы ее, когда думаете, что вы одни?

Может быть, вы даже видите меня краешком глаза, но считаете, что это шутки вашего воображения? Или же вы думаете, что эта песня звучит по радио или по телевизору, когда не работает ни радио, ни телевизор?

Пожалуйста, умоляю вас, услышьте меня! Я возле вас, я говорю вам прямо в ухо. Что вам стоит услышать меня и помочь!

"Пригнись, Винсоцки", вот эта самая мелодия. Можете вы ее уловвить?

Вы меня слышите?

На полдник не останется ничего

За шипами росла целая поляна Флюхов. Я пытался пересадить и вырастить их, но они почему-то гибли, так и не дозрев. А воздух был мне просто необходим.. Мешок опустел уже наполовину, и голова опять начала болеть. Ночь к тому. времени длилась без малого три месяца.

Мой мир совсем невелик. Во всяком случае, не настолько велик, чтобы удерживать атмосферу, которой смог бы дышать нормальный землянин, - и не так мал, чтобы не иметь совсем никакой и быть полностью безвоздушным. Мой мир - небольшая планетка в системе красного солнца, вокруг которой крутятся две луны, причем каждая из лун затмевает красное солнце на шесть месяцев из восемнадцати. Таким образом, свет здесь царит шесть месяцев, а тьма двенадцать. Свой мир я назвал Адом.

Когда я впервые здесь оказался, у меня было имя, было лицо и даже была жена. Жена погибла при взрыве корабля, а имя постепенно утратилось в течение тех десяти с лишним лет, что я здесь живу. Что же касается лица... а-а, ладно! Чем меньше об этом вспоминать, тем лучше.

Нет, я не жалуюсь. Легкой жизни у меня здесь, понятно, не было. Но худо-бедно я справлялся. И что мне теперь сказать? Я здесь, и я жив. Вот и все мои радости. Приходится довольствоваться хотя бы этим. К тому же то, чего я лишился, слишком велико, чтобы пытаться вернуть это какими-то жалобами.

Когда я впервые увидел этот мир, он казался крошечным светящимся пятнышком на обзорном экране корабля.

- Как думаешь, может, там чего-нибудь для нас найдется? - спросил я у жены.

Поначалу приятно было вспоминать о жене - меня сразу охватывала нежность, осушая слезы и сжигая ненависть.. Но то лишь поначалу.

- Не знаю, Том. Возможно. - Вот как она ответила. Возможно. - В устах моей жены слово это звучало как-то по-особому - так легко и нежно, что мне всякий раз хотелось слышать его снова и снова - и восхищаться.

- Мой топливный отсек не отказался бы что-нибудь заглотить, - сказал я. И ее полные губы разошлись в улыбке. Верхние зубки слегка касались нижней губы.

- Aral Вот и расплата за все твои несносные медовые месяцы!

Я игриво поцеловал жену. Мы часто бывали так счастливы. Счастливы просто оттого, что вместе. Вместе. Я и понятия не имел, что это значило для меня. Наше упоение друг другом казалось таким естественным. Мне ив голову не приходило, что же будет, если ее вдруг не станет.

А потом мы вошли в то самое облако субатомных частиц, что плавало за орбитой Первой Луны. На экране частицы не регистрировались, но они были там повсюду и прошили в корпусе корабля бесчисленное множество крошечных пробоин. Сами эти пробоины и за месяц не смогли бы выпустить столько воздуха, чтобы причинить нам с женой хоть малейшие неудобства, но, на нашу беду, они пронизали и машинный отсек. Простой пылью эти частицы не были. Чем-то другим - быть может, антиматерией. Мне уже никогда не узнать, что такое они натворили в машинном отсеке, но факт остается фактом корабль потерял управление и пулей понесся к этой - теперь целиком моей - планете, а в считанных километрах от поверхности взорвался.

Моя жена погибла. Уносясь прочь в аварийной секции кабины, я видел ее тело. Сам-то я остался цел и невредим, в моем убежище размещались большие резервуары кислорода, а жена так и осталась там, в окружении металлических стен - в коридоре между кабиной управления и камбузом, куда она отправилась приготовить мне завтрак.

Так и осталась там - простирая руки ко мне, вся белая-белая... простите, но мне... мне все еще очень больно. Такой я в последний раз ее и увидел, стремительно улетая вниз в аварийной секции.

Мой мир суров. На черном небе двенадцать месяцев не видно облаков. Воды на поверхности тоже нет. Впрочем, с водой у меня никаких проблем. В кабине установлен рециркулятор, который превращает мои отходы в питьевую воду. У рециркулированной воды заметный аммиачный привкус, но меня это особенно не беспокоит.

Вот с чем у меня возникла настоящая проблема - так это с воздухом. По крайней мере, пока я не наткнулся на Флюхи - а вместе с ними и на то, в чем так отчаянно нуждался. Расскажу и о том, что произошло с моим лицом... хотя, признаться, мне страшновато.

Конечно, я должен был жить.

И совсем не потому, что мне этого хотелось. Посудите сами. Представьте себе, что долго-долго были космическим бродягой, лишенным хоть какого-то дома... а потом вдруг встретили женщину... женщину, что хранит жизнь в своих глазах и дарит ее вам... и вот эта женщина так же внезапно исчезает...

Но я должен был жить: Просто потому, что у меня в кабине были воздух, скафандр, еда и рециркулятор, С таким подспорьем я мог еще довольно долго существовать.

Вот я и жил на Аде.

Проснувшись, я проводил достаточно часов в сознательной отключке, чтобы от этого устать, а потом снова засыпал и просыпался, только когда сны делались слишком багровыми и оглушительными, раз за разом сползая в наезженную колею предыдущего "дня". Но вскоре жизнь в одинокой и тесной кабине мне надоела, и я решил предпринять вылазку на поверхность планеты.

Я натянул только аэрокостюм, не побеспокоившись о скафандре. Гравитации здесь хватало едва ли не для полного комфорта, а у меня вдобавок все еще ныла грудь. С обогревательной же сетью, встроенной в ткань аэрокостюма, я вообще был застрахован от какой-то реальной опасности.

Я закинул за спину кислородный баллон и, закрепив прозрачный шлем на каркасе, легко одел его себе на голову. Затем шлангом соединил кислородный баллон со шлемом и плотно затянул гаечным ключом все соединения, чтобы исключить утечку.

Наконец я вышел.

Наступали сумерки, и небо Ада мрачнело. С тех пор как я приземлился, прошло уже три светлых месяца. Еще два, по моей прикидке, - до приземления. Значит, у меня оставалось еще около месяца до того, как Вторая Луна полностью закроет маленькое красное солнце, которому я так и не дал названия. Даже теперь Вторая Луна уже слегка наползала на его диск - и я знал, что ночь от нее будет длиться долгих шесть месяцев. А потом еще шесть от Первой. И только тогда недолгие шесть месяцев снова будет день.

За прошедшие три месяца несложно было рассчитать орбиты и периоды затмений. Да и чем мне еще было заниматься?

Итак, я пошел. Поначалу возникли трудности. Но затем я выяснил, что, делая длинные прыжки, покрываю расстояния втрое большие, чем раньше.

Планета оказалась почти пустынна. Ни больших лесов, ни океанов или рек, ни поросших травой равнин, ни птиц... Вообще никаких форм жизни, кроме моей собственной и...

Когда я впервые их увидел, то сразу подумал, что это цветы кампсис. Уж больно характерный околоцветник в форме колокольчика с изящными тычинками, что слегка выступали из чашечки. Но стоило мне приблизиться, как стало ясно - ничего даже чисто внешне похожего на земное здесь встретиться не может. Никакие это были не цветы.

Я тут же, сдавленно выдыхая в свой шлем, почему-то назвал их Флюхами.

Наружная часть колокольчиков была ослепительно оранжевая, книзу цвет переходил в смесь оранжевого с синим, и, наконец, ножка была чисто синей. Внутренняя часть чашечки казалась не столько оранжевой, сколько золотистой, а над синими пестиками возвышались оранжевые пыльники. Смотреть на Флюхи одно удовольствие.

Росли они чуть ли не сотнями у подножий крайне причудливых скальных образований - высоких, торчавших под разными углами, гладких и острогранных - напоминавших шипы со срезанными остриями. Даже не скалы, а какие-то непомерно увеличенные подобия кристаллов или осколков стекла. Все вокруг буквально утыкано этими образованиями. На мгновение отрешившись от действительности, я вдруг посмотрел на себя со стороны и увидел микроскопическое существо, окруженное огромными гладкими кристаллами с плоскими верхушками, которые на самом деле представляли собой всего лишь скопления пыли или каких-нибудь микрочастиц.

Затем истинные перспективы окружающего меня пейзажа вернулись, и я подобрался поближе к Флюхам. Следовало повнимательнее их рассмотреть, раз это единственная форма жизни, приспособившаяся к выживанию на Аде. Средства к существованию они, по всей видимости, черпали из разреженной атмосферы с избытком азота.

Я наклонился, намереваясь поглубже заглянуть в трубчатые цветки, - и при этом опрометчиво оперся на одну из наклонных псевдоскал. То была первая, едва ли не фатальная моя ошибка. Ошибка, резко изменившая мою жизнь на Аде.

Наклонный столб обломился - оказалось, он состоял из пористой вулканической породы наподобие шлака, - а вместе с ним рухнули и другие шипы, которым он служил опорой. Я упал вперед - прямо на маковки Флюхов - и успел почувствовать только, как у меня на голове разбивается шлем.

А потом тьма - пусть и не такая густая, как в космосе, - сомкнулась надо мной.

Я должен был умереть- Как мог я остаться в живых? Почему? Но - я жил. Я... дышал. Можете вы себе это представить? Я должен был соединиться с женой, но остался жив.

Лицом я уткнулся прямо в маковки Флюхов.

И они давали мне кислород!

Как же так? Я оступился, разбил шлем и должен был умереть! Но благодаря странным растениям, всасывавшим из разреженной атмосферы азот и перерабатывавшим его в кислород, я все еще был жив. И я мысленно проклял Флюхи за украденную у меня возможность быстро и незаметно уйти. Оказаться так близко к моей бедной жене - и упустить этот шанс! Мне хотелось отшатнуться назад - туда, где Флюхи уже не смогли бы поить меня воздухом, и выдохнуть свою ворованную жизнь! Но что-то меня остановило. Никогда я не был особенно религиозным. Да и теперь вряд ли стал. И все же... все же тогда мне явственно показалось, что в случившемся было что-то сверхъестественное. Не могу толком объяснить. Знаю только, что присутствовал там некий Случай. Он-то меня на эту поляну Флюхов и швырнул.

Я лежал и дышал полной грудью.

Кислород, должно быть, хранили основания пестиков, а окружавшая их эластичная мембрана позволяла ему медленно вытекать наружу. Сложные и удивительные растения! ...И еще от них исходил запах полночи.

Яснее я никак не могу описать. Запах полночи. Не сладкий и не кислый. Нежный, почти эфемерный аромат, напомнивший мне одну полночь, когда мы только-только поженились и жили в Миннесоте. Свежей, чистой и возвышенной была та полночь, когда мы поняли, что наша любовь вышла далеко за пределы нашего брака. Когда мы поняли - и поняли впервые, - что любим друг друга сильнее самой любви. Для вас, наверное, это звучит глупо и нелепо. Но для меня все именно так и было. Аромат той полночи был и у Флюхов.

Пожалуй, именно это дало мне силы жить дальше.

Но, кроме запаха, сразу же появилось ощущение, что мое лицо стало "тянуть".

Пока я там лежал, у меня хватило времени подумать, что все это значит. При недостаче кислорода самое уязвимое место - это мозг. Он необратимо разрушается уже после пяти минут кислородного голодания. Но благодаря Флюхам я мог бы ходить по своей планете даже без шлема если бы они, конечно, везде росли в таком изобилии.

И вот, лежа там, размышляя и набираясь сил для возвращения на корабль, я все сильнее чувствовал, что лицо мое "тянет". Словно у меня на правой щеке образовался огромный нарыв или, скажем, опухоль, втягивающая в себя кровь. Я потрогал щеку - и даже сквозь перчатку почувствовал, как она распухает. Тогда я не на шутку перепугался и сорвал пучок Флюхов - у самых оснований стеблей. Погрузив в них лицо, я опрометью бросился к капсуле.

Едва я оказался внутри, как Флюхи сжались и поникли - опали прямо у меня в кулаке. Сияющие цвета поблекли, посерели, будто вещество мозга. Я отшвырнул их-и через считанные мгновения они рассыпались в мелкую пыль.

Стащив с себя аэрокостюм и перчатки, я бросился к рециркулятору из полированной пластали - там я легко мог увидеть свое отражение. Правая щека страшно воспалилась. Я испустил пронзительный вопль и схватился за щеку, но, в отличие от прыща или нарыва, там не чувствовалось ни боли, ни даже раздражения. Было только постоянное тянущее чувство.

Что мне оставалось делать? Я ждал.

Через неделю мешок обрел окончательные очертания.

Лицо мое перестало напоминать человеческое. Его стянуло вниз и раздуло с правой стороны так, что глаз оказался запрятан в узкую щелку, куда едва проникал свет. Мешок напоминал гигантский зоб - только не на шее, а на лице. Заканчивался он у самого подбородка и совсем не мешал мне дышать. Но он страшно перекосил мой рот, превратив когда-то вполне обычные губы в огромную пещеристую пасть. В остальном же, впрочем, лицо мое осталось вполне нормальным. Я только наполовину превратился в чудовище. Левая половина моего лица осталась обычной, а правая сделалась омерзительной и нелепой пародией на человеческий образ. Свой вид я могу переносить не больше нескольких мгновений в "день". Яркая краснота постепенно сошла, тянущее чувство прекратилось - и еще много недель я не мог ничего понять.

Пока наконец снова не отважился выбраться на поверхность Ада.

Шлем, ясное дело, починке не подлежал, и я воспользовался шлемом жены - тем, который она одевала, когда мы еще были вместе. Тут сразу одолели воспоминания. Успокоившись и перестав плакать, я вышел.

Я обязательно должен был вернуться к тому месту, где началось мое превращение в урода. Без приключений добравшись до шипов - так я теперь называл скальные образования, - я расположился на поляне флюхов. Мое тогдашнее неловкое вторжение, похоже, нисколько им не повредило. Флюхи по-прежнему буквально сияли - даже стали, казалось, еще красивее.

Я долго разглядывал их, пытаясь применить свои поверхностные представления о физико-химических процессах в ботанике к тому, что произошло. Ясно, по крайней мере, одно: я подвергся немыслимой, фантастической мутации.

Мутации, абсолютно невозможной исходя из человеческих представлений о жизни и ее законах. То, что могло при соответствующих условиях, через многие поколения специального отбора - иметь результатом постепенную мутацию, произошло со мной почти мгновенно. И я попытался это осмыслить.

Даже на молекулярном уровне структура неразрывно связана с функцией. Для примера я взял структуру белков. Наверное, я интуитивно чувствовал, что, двигаясь именно в этом направлении, смогу найти хоть какое-то объяснение своему уродству.

Наконец я снял шлем и снова наклонился к Флюхам.

Я втягивал в себя их кислород - и вскоре почувствовал необычайную легкость в голове. Так я и вдыхал один цветок за другим, пока до меня не дошло. Мой мешок наполнялся. Тут-то все и встало на свои места. Аромат полночи. Нет, не просто запах! Я втягивал из Флюхов бактерии, поражавшие стабилизирующие ферменты моей дыхательной системы. Быть может, вирусы - или даже риккетсии, - которые (за неимением лучшего термина) "расслабляли" мои белки, перестраивая их так, чтобы я мог наилучшим образом воспользоваться Флюхами.

Дело тут оказалось вот в чем. Для того чтобы всасывать кислород, как я это делал раньше, мне вряд ли были бы полезны более объемные легкие или более крупная грудная клетка. А вот баллоноподобный орган, способный хранить кислород под давлением... тут получалось нечто совсем иное. Когда я вдыхал из этих растений кислород, он постепенно переходил из гемоглобина крови в накопительный мешок - и через некоторое время у меня уже появлялся его запас.

А потом какой-то сравнительно короткий период я вообще мог обходиться без воздуха - подобно тому, как верблюд гораздо дольше обходится без воды. Разумеется, время от времени мне приходилось бы дышать, восполняя то, что я использовал в промежутке. В самом крайнем случае я мог бы довольно долго двигаться не дыша, но затем пришлось бы снова интенсивно вдыхать, чтобы полностью восстановиться.

Не обладая достаточными познаниями в биохимии, механизм этого процесса на нуклеопротеиновом уровне я уяснить себе не мог. Всем своим знаниям я был обязан лишь гипнокурсам, которые прошел много лет назад на занятиях в Деймосском университете. Кое-что я знал - но не настолько глубоко, чтобы иметь возможность анализировать. Будь у меня время и соответствующая справочная литература, я наверняка разгадал бы эту загадку. Ибо в отличие от земных ученых, для которых почти мгновенная мутация была всего лишь фантастической гипотезой, мне просто приходилось в нее верить. Еще бы! Это произошло со мной! И для того чтобы убедиться в возможности такой мутации, мне достаточно было всего лишь дотронуться до своего собственного раздувшегося лица. Да, в отличие от земных ученых, у меня было широкое поле деятельности.

В это самое мгновение я вдруг осознал, что уже несколько минут стою прямо. Мое лицо было на приличном расстоянии от Флюхов. И при этом я свободно дышал!

Да, у меня было широкое поле деятельности! Я мог работать в той области, о которой земные ученые даже не помышляли. Я жил в той самой кошмарной фантазии, которая, с их точки зрения, абсолютно невозможна...

Все это было шесть месяцев тому назад. Теперь уже далеко за полночь и, судя по тому, как Флюхи гибнут, до прихода солнца они уже просто исчезнут. Мне станет нечем дышать. И на полдник не останется ничего.

Совсем стемнело. Звезды были слишком далеки, чтобы заботиться об Аде и его обитателях. Конечно. Я должен был сразу догадаться. В кромешной тьме двенадцатимесячной ночи Флюхи гибли. Нет, они не превращались в серый пепел, как те, что я сорвал. Они просто уходили в землю. Все мельчали и мельчали - как на кинопленке, пущенной в обратную сторону, - пока наконец совсем не исчезли.

Скрылись они куда-то или просто вымерли - понятия не имею- Почва там такая, что почти ничего не раскопаешь. Все, что мне удалось отколоть, куски уходящих вглубь шлакоподобных образований. А в них - ничего, кроме небольших отверстий, куда втянулись цветы.

Голова снова заболела, а мешок опустошался все быстрее. Я старался дышать неглубоко, но от любого усилия дыхание все равно учащалось. Тогда я решил вернуться к кабине.

За последние три "дня" я прошел много миль по планете, питаясь захваченными с собой припасами. Пробовал наблюдать за цветущей колонией Флюхов. Не только ради того, чтобы пополнить пустеющий мешок кислородом. Нет, я пытался построить хоть какие-то догадки по поводу их странного метаболизма. Запасы кислорода в кабине стремительно уменьшались - видно, что-то повредилось при приземлении. Или, быть может, те же самые частицы, что послужили причиной взрыва реактора, вызвали невидимое повреждение кислородного резервуара. Этого я не знал.

Но я твердо знал, что должен научиться пользоваться тем, что давал мне Ад. Или умереть.

Решение было совсем не простое. Я очень хотел умереть.

Я как раз стоял на открытом месте - подогреваемый капюшон аэрокостюма нелепо обтягивал голову и мешок, когда где-то очень далеко показалось мерцание. Какое-то время огонек горел ровно, а потом снова замерцал, явно приближаясь к моей планете.

Долгих раздумий не требовалось - это корабль. Сложно было поверить, но каким-то непостижимым для меня образом Бог послал корабль, чтобы забрать меня отсюда. Я бросился бежать к спасательной капсуле - к тому, что осталось от моего корабля.

По дороге я споткнулся и упал. Долго выкарабкивался на четвереньках, пока не обрел равновесие. И снова побежал. К тому времени, как я добрался до капсулы, мешок был почти пуст, а голова раскалывалась от боли. Забравшись внутрь, я захлопнул дверцу шлюза и прислонился к ней в изнеможении, глубоко-глубоко втягивая в себя воздух.

Наконец, собравшись с силами, я плюхнулся в кресло и повернулся к радиопередатчику. Голова болела по-прежнему. Я совсем забыл, сколь драгоценной может оказаться связь. Затерянный здесь, далеко на Краю, я даже и не думал, что меня могут найти. Хотя на самом-то деле этот визит не был таким уж невероятным - не настолько далеко меня занесло от торговых путей. Да, далековато - но ведь любое стечение обстоятельств могло послать мне корабль. И обстоятельства сошлись.

И корабль прилетел.

И вот он здесь.

Щелкнув по кнопке сигнала маяка, я разослал его во все стороны - и слушал его пиканье в своей капсуле. Я знал, что сигнал ловится на кружащем над планетой корабле. Все. Все в порядке. Устало положив руки на колени, я медленно повернулся в кресле - только затем, чтобы поймать свое отражение на полированной стенке рециркулятора- И увидел свой чудовищный мешок нелепый и отвратительный, заросший недельной щетиной. Увидел свой рот мерзкую щель. Нет, вряд ли я все еще был человеком.

Когда они прилетели, я долго не открывал дверцу.

Но в конце концов я все-таки их впустил. Вошли девушка и двое парней. Молодые, прекрасно сложенные. Тщетно пытающиеся скрыть свой страх перед чудовищем, в которое я превратился. Вошли и сняли свои громоздкие скафандры. С их приходом в капсуле стало тесновато, но девушка и один из парней присели на пол, а другой парень пристроился на краешке приборной доски.

- Меня... - Я не знал, как сказать - "зовут" или "звали", - поэтому просто сказал: - Я Том ван Хорн. Здесь я уже месяца три-четыре. Точно не знаю.

Один из парней - он в открытую меня разглядывал, просто глаз не мог отвести - отозвался:

- А мы из "Фонда Гуманитарных Исследований". Экспедиция по оценке пригодности для колонизации некоторых расположенных у Края планет. Мы... мы видели, что осталось от вашего корабля. Там была жен...

- Знаю, - тут же прервал я. - Это моя жена.

Все трое стали напряженно разглядывать иллюминаторы, палубу, переборки.

Мы еще немного поговорили, и я заметил, что их заинтересовали мои предположения насчет сверхбыстрой мутации. Это явно затрагивало сферу их интересов, и вскоре девушка сказала:

- Мистер ван Хорн. Несомненно, вы столкнулись с чем-то крайне важным для нас всех. Вы просто обязаны отправиться с нами и помочь нам добраться до самой сути вашей... мм... вашего изменения. - Она покраснела и вдруг чем-то напомнила мне жену.

Тут же в разговор вступили двое парней. Они как бы задавали мне вопросы и сами же на них отвечали - все больше и больше примиряя меня с перспективой возвращения. Водоворот энтузиазма затянул меня. Чувство причастности к общему делу захватило меня - и я забыл. Забыл, как корабль горел, будто спичка. Забыл, как она стояла там в коридоре - белая, какая-то незнакомая - и тянула ко мне руки. Забыл все годы скитаний в космосе. Забыл месяцы, проведенные здесь. А главное - забыл про свое уродство.

Эти ребята уговорили меня. И сказали, что лететь надо прямо сейчас. Какое-то время я еще колебался. Сам не знаю почему, но подсознательно умолял себя не уступать. А потом сдался и стал одевать аэрокостюм. Когда натягивал обогреваемый- капюшон на свой мешок, то заметил, что те трое внимательно меня разглядывают. Наконец девушка подтолкнула одного из своих спутников, а другой нервно хихикнул.

Они подбадривали меня рассказами о том, какую ценность может представлять мое открытие для всего человечества. Я жадно внимал. Наконец-то я был кому-то необходим! Как это было славно! Особенно после того, что казалось на Аде вечностью.

Выбравшись из капсулы, мы стали пробираться по той небольшой площадке, что отделяла их корабль от моего пристанища. Меня удивило и порадовало, каким новеньким и сверкающим был их корабль, - они явно с любовью о нем заботились. Эти ребята представляли новое поколение ученых - блестяще образованных, тонко чувствующих, полных свежих идей, что составляли их гордость. Не то что старые, усталые людишки вроде меня. Их корабль освещался выдвигавшимися из корпуса прожекторами, и в ночи Ада он сиял подобно огромному пылающему факелу. Вот бы славно еще разок оказаться в космосе.

Мы подошли к кораблю, и .один из парней нажал на какую-то кнопку, после чего в корабле загудело. Откуда-то сверху выполз посадочный трап, одновременно открылась входная дверца шлюза - и тут я окончательно понял, что по сравнению с моим это куда более совершенный корабль. Но зависти не почувствовал. Да, я был бедным космическим бродягой. Пока не встретил ее. А у нее было все, в чем я нуждался.

Я стал было подниматься по трапу - и тут почти одновременно произошли два важных события.

Во-первых, на сияющей обшивке корабля я поймал свое отражение. Малоприятная картина. Перекошенный книзу рот - вроде глубокой ножевой раны. Глаз - какая-то зловещая щель. И исчерченный венами мешок. Я так и застыл на трапе. Трое ребят позади - тоже.

И вот еще что произошло.

Я услышал ее.

Где-то там... далеко-далеко... в светящейся янтарной пещере с мерцающими сталагмитами... окутанная искрящейся аурой доброты, чистоты и надежды... свежее распускающегося цветка... лучезарно красивая, она звала меня... звала меня голосом, полным музыки солнечных вспышек, звездного блеска, земного движения, растущей травы, смеха маленьких счастливых созданий... да, это была она!

Все это я слышал какой-то миг, что длился целую вечность.

Я склонил голову набок - слушал ее-и знал, что все, ею сказанное, правда. Истина - простая, живая и прозрачная. Потом я повернулся и, протиснувшись по трапу мимо своих спутников, вернулся на Ад.

Стоило мне коснуться почвы, как ее голос оборвался.

Трое ученых воззрились на меня и какое-то время молчали. Затем один из парней - невысокий, светловолосый, с живыми голубыми глазами - спросил:

- Что случилось?

- Я остаюсь, - ответил я.

Девушка сбежала ко мне по трапу.

- Но почему? - Она чуть не плакала.

Я, конечно, не мог ей ничего объяснить. Но она была такая милая и скромная и так напомнила мне жену, что я ответил:

- Я слишком долго здесь... и вид у меня не слишком приятный...

- О, что вы... - Она попыталась возразить, но я стоял на своем.

- ...и знаете, вы, может, не поймете... но в общем-то мне здесь не так плохо. Короче, я доволен. Этот мир суров и мрачен... но ведь она там, наверху... - Я поднял глаза в черное небо Ада - ...Не могу же я улететь и оставить ее одну. Понимаете?

Все трое друг за другом кивнули, но один из парней попробовал возразить:

- Поймите, ван Хорн, дело не только в вас. Дело в вашем открытии, которое может значить очень многое для каждого жителя Земли. Там с каждым годом все хуже и хуже. Из-за этих новейших лекарств от старения люди просто перестали умирать, а католико-пресвитерианское лобби противится введению всяких реально действующих законов по контролю за рождаемостью. Перенаселение приняло ужасающие масштабы - и это одна из причин, почему мы здесь. Мы должны выяснить, как человек может приспособиться к жизни на этих планетах. Ваше открытие оказало бы нам громадную помощь.

- Да и потом, вы же сами сказали, что Флюхи исчезли, - вмешался другой парень. - А без них вы погибнете.

В ответ я лишь улыбнулся. Ведь она кое-что мне сообщила - кое-что важное о Флюхах.

- Я и так смогу быть вам полезен, - быстро ответил я. - Пришлите ко мне нескольких молодых людей. Пусть прилетают сюда, и мы вместе займемся исследованиями.

Я поделюсь с ними тем, что мне удалось выяснить, и они смогут экспериментировать прямо здесь. Лабораторные условия никогда не сравнятся с естественными условиями Ада.

Это как будто подействовало. Они грустно на меня смотрели - и девушка согласилась. Двое парней тут же последовали ее примеру.

- И еще... я не могу оставить ее одну, - добавил я.

- До свидания, Том ван Хорн, - сказала девушка и крепко сжала обеими руками мою ладонь. Получилось как поцелуй в щеку. Шлем этого сделать не позволял - вот она и пожала мне руку.

Потом они стали подниматься по трапу.

- Но где вы найдете воздух теперь, когда Флюхи погибли? - спросил один из парней, остановившись на полпути.

- Все будет в порядке. Обещаю. Я буду ждать вас здесь.

Все трое с сомнением на меня посмотрели, но я улыбнулся и похлопал себя по мешку. Смутившись, они стали подниматься дальше.

- Мы вернемся. И не одни. - Девушка взглянула на меня сверху. Я помахал им, и они взошли на корабль. Тогда я вприпрыжку возвратился к капсуле и стал смотреть, как они в бушующем огненном неистовстве прорываются сквозь ночь. Когда они улетели, я снова вышел наружу и долгодолго смотрел на тусклые и далекие точечки мертвых звезд.

Где-то там кружилась и она.

Я знал, что нужно будет найти себе что-то на полдник и на все последующее время. Но она сказала мне (думаю, подспудно я и сам об этом догадывался, только никак не мог осознать - потому она и сказала): Флюхи не погибли. Они просто ушли вниз - пополнить свои кислородные запасы в недрах самой планеты, в пещерах и пористых расщелинах, где скалы хранят воздух. Флюхи обязательно вернутся. И раньше, чем мне это понадобится.

Они обязательно вернутся.

А когда-нибудь я снова найду ее-и кольцо времени сомкнется.

Я плохо назвал этот мир. Неправильно. Не Ад.

Нет, совсем не Ад.

Хадж

На это ушел почти год - на выбор Хербера. Год безумных догадок и культивации чувства причастности к жизни во Вселенной, год, прошедший после того, как в земной атмосфере появились Повелители Вселенной и передали свое сообщение.

Они явились ниоткуда, опустились на сверкающих золотых звездолетах - каждый по сорок миль длиной - и без какого-либо сопротивления продемонстрировали каждому мужчине, женщине и ребенку на Земле, что именно они воистину правят Мирозданием, а потом просто заявили:

- Пришлите к нам представителя Земли.

После этого последовала подробная инструкция по конструированию того, что они назвали "инверпространственным" кораблем, и указания, как отыскать их родной мир, находящийся где-то за много световых лет отсюда.

Итак, корабль был построен. Но кому лететь? Люди, причастные к решению этого вопроса, понимали невероятную ответственность, которая возложена на это посольство. Выбирать кандидатуру следовало с величайшей осторожностью.

Поэтому они пришли к выводу, что проблема слишком серьезна, чтобы доверять ее решение простым смертным, и препоручили ее машинам. Были задействованы и соответственно запрограммированы МАРК XXX, УниКомпВак, Брогнагов Мейстер Компьютер и сотни электронных мозгов более низкого класса.

После того, как шестнадцать миллиардов перфокарт были трижды обработаны и отклонены, из выходного устройства выпала последняя карта, и Уилсон Хербер был выбран. Он оказался наиболее подходящим для того, чтобы совершить путешествие сквозь стни галактик и на родной планете Повелителей Вселенной вручить свои верительные грамоты.

Они отыскали Уилсона Хербера в его горном пристанище, и поначалу их встртили обещанием выпустить все кишки, если они немедленно не уберутся ко всем чертям собачьим и не оставят его в покое.

Но доводы разума подействовали на экс-политика. Он был одним из влиятельнейших людей в мире. Картель, который возглавлял Хербер на протяжении первых пятидесяти шести лет своей жизни, сохранял незыблемость и теперь, полностью руководимый его заместителями.

В круг его интересов входила вся сфера коммунальных услуг и обслуживания, все сырьевые ресурсы и все предметы первой необходимости, которые требовались для развивающейся Земли. Благодаря этому Уилсон Хербер стал невероятно богатым человеком. Это же привело его в Зал Всемирной Федерации, где в течение десяти лет он служил в качестве Представителя, пока не стал Координатором Федерации.

Потом, за пять лет до появления золотых Повелителей, он полностью отошел от дел и стал затворником. Только дело необычайной важности могло выманить сварливого и упрямого старого пирата из его святилища и подвигнуть к звездам.

- Я принимаю полномочия, - известил он прибывших к нему людей.

Хербер сидел, глубоко погрузившись в удобное кресло, сморщенный гномик с реденькими седенькими волосиками, пронзительными синими глазами и острым, как грань алмаза, подбородком.

- Вы должны достойно показать себя перед их эмиссаром, занять подобающее положение и дать им понять, что мы готовы идти с ними рука об руку, как братья, - принялся объяснять Херберу один из прибывших.

- Пока будет получать от них то, в чем нуждаемся, а потом саи займем их место, так, молодой человек?

Хербер бил целенаправленно - и безошибочно - в суть дела. Юнец сперва смутился, замялся, потом мрачно улыбнулся старому политикану.

- Вы всегда все знаете лучше, сэр.

Уилсон Хербер тоже улыбнулся, но жестко.

* * *

Планета поднималась из инверпространства. Это было невероятно, но каким-то образом они умудрились поместить свой мир внутри фабрики самого космоса и позволили ему войти в соприкосновение с непространством.

Хербер, покоясь в специальном экспедиционном кресле рядом с капитаном Арнандом Сингхом, наблюдал за поворачивающимся под кораблем полукругом, который был нужной им планетой инверпространством.

- Впечатляюще, вам не кажется, капитан?

Мусульманин молча кивнул. Это был громадный мужчина, производивший впечатление уравновешенного и хорошо подготовленного.

- Это напоминает мне хадж, мистер Хербер, - заметил он.

Уилсон Хербер отвел глаза от круглого корабельного экрана и взглянул на смуглокожего офицера.

- Гм... Хадж? Это еще что?

- Так мой народ некогда называл паломничество в Мекку. Теперь мы, земляне, пустились в путь к новой Мекке...

- Послушай-ка, малыш, - перебил его Хербер. - Запомни одно: мы будем ничуть не хуже, чем они, и они знают это, иначе не делали бы нам никаких приглашений. Мы здесь для того, чтобы установить дипломатические отношения, как с любым иностранным правительством. Так что держи эти мысли насчет хаджа при себе.

Мусульманин ничего не ответил, только слабая улыбка тронула его губы от хвастовства спутника. Первые земляне прибыли с визитом на родину Повелителей, а он трактует это словно поездку в зарубежное посольство в Новом Нью-Йорке.

Старик ему нравился, хотя капитан и испытывал здоровую неприязнь к прирожденым политикам, которых тот символизировал.

Но все посторонние мысли как отрезало, когда бортовые системы предупредили о скором обратном переходе.

- Лучше обложитесь подушками, сэр, - посоветовал он и помом защитным прокладкам лечь вокруг тела старика. - Мы почти достигли перехода.

Чудесно оборудованный дипломатический корабль Хербера неподвижно застыл среди переменчивых красок инверпространства и резким толчком оказался снаружи.

В нормальном пространстве планета выглядела еще более величественно. Сорокакилометровой высоты здания нежных пастельных тонов тянулись к небу. Огромные корабли сновали туда -сюда, в считанные минуты преодолевая расстояния между двумя обширными континентами. Повсюду виднелись конструкции неведомого назначения, свидетельства высокоразвитой науки и утонченной культуры. Повсюду виднелись свидетельства высочайшего интеллекта этого народа. Хербер сидел рядом с капитаном и улыбался.

- Мы можем научиться у этой расы великому множеству всяких разностей, Сингх, - сказал он тихо, чуть ли не почтительно.

Его ссохшееся, морщинистое лицо разгладилось, на нем запечатлелось выражение покоя. Они достигли последнего предела, они обнаружили меж звезд своих братьев.

- А теперь предъявим наши полномочия. Сингх, будьте добры, передайте мне излучатель... Так, хорошо. Благодарю. Надеюсь, они поспешат выслать корабли эскорта. Я не могу дождаться, чтобы увидеть этот мир, узнать секрет их моментальных кораблей. Поглядите, как они исчезают и появляются снова! Одного этого достаточно, чтобы погубить мой картель! Поразительно, что за материал они здесь используют! Не могу дождаться... Ну ничего, всему свое время. - Он прижал излучатель к губам, и передатчик отправил сообщение: - Мы, посланцы планеты Земля, прибыли, чтобы предложить вам дружбу и знания своей родины. Мы надеемся, что у наших братьев из золотого мира все в порядке. Мы запрашиваем посадочные инструкции.

Они ждали. Сингх обнаружил космопорт, огромный, расходившийся восьмимильной ширины полосами, с гигантскими посадочными доками, с золотыми кораблями, нацеленными в небо. Сингх завис над ним, ожидая сигнала на посадку.

Наконец, пришел ответ.

- Овооо, совау, вавооо, еееуаххх, воооо...

Сморщенное гномье личико Хербера скривилось от раздражения.

- Переведите мне это, капитан. Да будь ты проклят, парень, переводи! Мы не можем позволить себе нарушать предварительные процедуры из-за каких-то там неожиданностей!

Капитан поспешно включил транслятор и зазвучали слова перевода. Снова и снова повторялось одно и то же сообщение, адресованное братьям с Земли. Уилсон Хербер слушал, и его морщинистое лицо было переполнено такими эмоциями, которым даже он сам не мог бы подобрать название.

Немного погодя они уже не утруждали себя слушанием. Они просто сидели в кабине дипломатического корабля, разглядывая золотой мир, мир их межзвездных братьев, и слова глухим эхо отдавались у них в ушах:

- Пожалуйста, пройдите к черному ходу. Пожалуйста, пройдите к черному ходу. Пожалуйста...

Дождик, дождик, перестань

Порой мне кажется, что хочется быть уткой, думал Хуберт Краузе.

Он стоял у стола, глядя в окно на воду, которую темные небеса начали проливать на землю, и его мысли неслись потому же кругу, который был проделан ими много лет назад.

- Дожди, дождик, перестань, я поеду... - запел он вполголоса.

- Краузе! Отойдите от окна и займитесь анализом сводок погоды, иначе я отправлю вас прогуляться на улицу, чтобы не любовались понапрасну!

Голосу были присущи все атрибуты наждачной бумаги, и он царапнул по чувствам Хуберта ничуть не хуже, чем настоящий наждак. Хуберт невольно вздохнул и повернулся. Мистер Бейген стоял, багровый и раздраженный, обрамленный массивным косяком - ореховое дерево - двери, ведущей в его кабинет.

- Я только взглянул на дождь, сэр. Как видите, мои прогнозы оказались верными. Начался продолжительный период осадков... - начал Хуберт.

- Чепуха! - проревел мистер Бейген. - Чушь, и ничего больше! Я не раз говорил вам, Краузе, оставьте предсказания тем, кто получает деньги за такую работу, заботьтесь о своих бумажках, а умственной деятельностью пусть занимаются люди, располагающие оборудованием. Затяжные дожди, надо же! Все мои отчеты говорят о ясной погоде. И давайте, чтобы мы в последний раз видели, что в рабочее время вы занимаетесь чем-то еще, кроме своих непосредственных обязанностей, Краузе. А рабочее время - в восьми тридцати до пяти шесть дней в неделю!

Быстро окинув взглядом помещение, заставив всех служащих окаменеть или зайтись мелкой дрожью, Бейген скрылся в своем кабинете. Дверь громко захлопнулась за ним.

Хуберту показалось, что он уловил часть предложения, прозвучавшего до того, как дверь закрылась окончательно. Ему показалось, что он разобрал слово "идиот", но он не был в этом уверен.

Хуберту не понравился он, каким мистер Бейген заявил, что в последний раз желает видеть его где-либо, кроме рабочего места. Это прозвучало скорее как просьба, а не требование.

Размеренный шум дождя за окном позади него заставил Хуберта раздраженно пожевать губами. Даже если его работа состояла только в том, чтобы сверять прогнозы погоды, поступающие из отделов на верхних этажах, с сообщениями, принимаемыми девицами по телетайпу, он вращался в бюро Хэвлока, Бейгена и Эльсессера достаточно долго, чтобы самому научиться прекрасно предсказывать погоду.

Даже если мистер Бейген был крупнейшей величиной в сфере оптовой торговли сельскохозяйственными продуктами, а Хуберт одним из самых незаметных звеньев в производственной цепочке, объединявшей много сотен людей, он все же не имел права так орать на него.

Хуберта этот вопрос беспокоил добрых три минуты, пока он не заметил, что груда документов увеличилась на очередные сообщения, полученные по телетайпу из Гловерсвилля, Лос-Ангджелеса и Топахи. Он принялся дихорадочно наверстывать упущенное. Порой ему казалось, что это вряд ли когда-нибудь удастся.

* * *

Он возвращался домой под дождем, воротник был поднят, шляпа надвинута чуть ли не на уши, носки ботинок начали из-за воды терять свой блеск, а мысли Хуберта стали принимать консистенцию, очень напоминающую раздраженное небо над его головой.

Восемь лет, проведенных в фирме Хэвлока, Бейгена и Эльсессера не дали ему ничего, за исключением вручаемых еженедельно шестидесяти восьми доларов пятидесяти пяти центов. Работа была рассчитана на идиота, и хотя Хуберт никогда не кончал колледжа, это занятие было значительно ниже его способностей.

В фирме отдел Хуберта был одним из тех небольших служб, которые оказывают помощь фермерам в рамках сферы обслуживания, какой занимается компания.

Долгосрочные прогнозы погоды для всех районов страны расхватывались каждую неделю тысячами подписчиков.

Раскаты грома прервали размышления Хуберта, заставив его в полной мере прочувствовать мерзость погоды. Дождь промочил его от верхушки шляпы до подметок ботинок, умудрился пробраться даже под поднятый воротник и теперь стекал по спине отвратительно холодными ручейками. Хуберт представил, как ждут его дома с газетой - та, которую он купил на углу, превратилась теперь в бесформенную массу, - с домашними туфлями наготове, но он знал, что такого не может быть.

Хуберт никогда не был женат лишь потому, как говорил он сам себе, что никак не может найти девушку, которая бы ему подходила. По сути дела, последнее любовное приключение, о котором он мог вспомнить, имело место пять лет назад, когда он две недели отдыхал на Медвежьей Горе. Она была телеграфисткой из "Вестерн Юнион", звали ее Алиса, и она обладала на удивление шелковистыми каштановыми волосами. Хуберт даже подумал тогда: "Возможно, это она". Но потом он вернулся в Нью-Йорк, а она в Трентон, штат Нью-Джерси, даже не попрощавшись хотя бы ради приличия, и Хуберт отчаялся когда-либо отыскать свою Единственную.

Он прошел по Пятьдесят Второй Восточной до Седьмой Авеню, волоча ноги, злясь на лужи, которые подворачивались на пути, причем так, что он не мог перейти через них, не промочив ботинки. На Пятидесятой он сел в подземку и всю дорогу просидел, погруженный в размышления.

Разве может Бейген подумать, что он, Хуберт, внутри весь кипит? Я проработал в этой фирме восемь лет, три месяца и... Ладно, я хорошо справлялся с делами чуть больше восьми лет и трех месяцев. Так почему он думает, что имеет право притеснять окружающих. Я могу быть незначительной величиной, но будь я проклят - его сознание огляделось вокруг, смущенно и опасаясь увидеть, что кто-нибудь наблюдает за ним, - если стану выносить подобное обращение. Уволюсь, вот что я сделаю! Посмотрим, как он тогда запрыгает. Кого он еще найдет на эту работу, чтобы делать ее так же тщательно, как я?

Но даже произнося это, Хуберт видел объявление в "Геральд Трибьюн", которое мог бы повторить даже спросонья:

"ТРЕБУЕТСЯ клерк, 18-20 лет, в будущем до сорока долларов в неделю. Обращаться: Пятьдесят Вторая Восточная улица, 229, "Хэвлок, Бейген и Эльсессер".

Он так отчетливо мысленно видел это объявление по той причине, что сам откликнулся на него восемь лет, три месяца и сколько-то дней назад.

Отшибавший мысли грохот трамвая, пронесшегося над линией подземки, обрушился на Хуберта и, как время от времени случается с каждым, все его мысли суммировались, суммировались восемь лет, суммировалась вся его жизнь.

- Я - неудачник.

Он произнес это вслух, и головы вокруг повернулись, но он не обратил на это внимания.

Он повторил сказанное мысленно, но еще более отчетливо, потому что это была правда, и он знал об этом: "Я - неудачник... Я никогда не побываю в Пуэрто-Рико, в Индии или даже в Треноне, штат Нью-Джерси, - подумал он. - Самое отдаленное место, куда я уезжал из этого города - Медвежья Гора, да и то я там пробыл всего две недели. Я никогда никого по-настоящему не любил, кроме матери, но матушка уже тринадцать лет как скончалась. И никто никогда по-настоящему не любил меня".

Когда нить его размышлений прервалась, Хуберт осмотрелся затуманенными глазами и обнаружил, что проехал свою станцию. Он поднялся наверх, перешел на противоположную сторону и сел в трамвай, идущий к Сто Десятой Восточной.

В его комнатушке, заваленной книгами и периодическими изданиями до такой степени, что свободного места почти не оставалось, Хуберт скинул мокрую шляпу, пиджак, повесил их поближе к батарее и уселся на кровать, которая служила ему и диваном.

Я бы хотел, чтобы со мной произошло что-нибудь поистине необыкновенное, думал Хуберт. Я бы хотел, чтобы произошло что-нибудь настолько захватывающее, что все на улице оборачивались бы мне вслед и говорили: "Смотрите, вон идет Хуберт Краузе! Вот это человек!" И чтобы при этом все испытывали благоговейный трепет, чтобы поражались мне".

- Каждый человек хоть единожды в жизни удостаивается славы!

Он произнес эти слова с силой, так как верил в них. Но ничего не случилось, и в ту ночь Хуберт отправился спать под аккомпанимент ветра, завывающего между блоками жилых домов, и дождя, барабанившего по стеклу.

Возможно, теперь смоет хоть немного грязи снаружи, подумал Хуберт об окне, которое не мылось с тех пор, как он последний раз открывал его, а ведь это был пятый этаж, управляющему не удалось найти мойщика стекол, а Хуберту было страшно высовываться наружу.

Сон начал наваливаться на него. Хуберт был уверен, что опять моет стекло, и снова на него обрушились все страхи того дня.

Почти как заклинание он пробормотал стишок, запомнившийся еще с детства, который ему приходилось повторять тысячи раз:

Дождик, дождик, перестань,

Я поеду в Аристань.

Дождик, дождик, уходи,

В другой раз к нам приходи.

Он захотел произнести ее еще раз, но заснул на полуслове.

* * *

Дождь лил всю неделю, и когда в воскресенье утром Хуберт появился из утробы своего каменного коричневого дома, земля возле единственного дерева, косо росшего на наклонном тротуаре Сто Десятой, казалась мягкой и жидковатой. Сточные канавки бурлили от низринувшихся потоков. Хуберт взглянул на темное небо, выглядевшее темным даже сейчас, в одиннадцать утра. На нем не было ни намека на солнце.

Раздосадованный, он снова забормотал свою чепуховинку:

- Дождик, дождик, перестань...

Затем устало взобрался в гору, где всегда завтракал на углу Бродвея.

В крохотном ресторанчике, опустив зад на табуретку, слишком маленькую для его грушеобразных очертаний, Хуберт послал традиционный плотояный взгляд Флоренс, рыжеволосой красотке за стойкой, и привычно заказал:

- Два вкрутую, бифштекс, кофе, сливки, Флоренс.

Поглощая яйца, Хуберт снова вернулся к тоскливым мечтаниям нескольких предшествовавших вечеров.

- Флоренс, - сказал он, - вы бы хотели, чтобы с вами произошло что-нибудь необыкновенное?

Пришлось проглотить солидную порцию сэндвича и бифштекса, чтобы произнести эту фразу внятно.

Флоренс взглянула на него, оторвавшись от своих обязанностей: она выкладывала на бумажные тарелочки твердые, как камень, квадратики масла.

- Ага, я всегда хотела, чтобы со мной что-нибудь приключилось. - Она отбросила за спину перетянутый пучок рыжих волос. - Но никогда ничего не случалось. - Она пожала плечами.

- И что бы вы хотели? - заинтересовался Хуберт.

- Ах, вы же знаете, разные глупости. Ну, например, чтобы сюда зашел Марлон Брандо и полез обниматься. И все такое прочее... Или чтобы я выиграла миллион в Ирландском Тотализаторе, заявилась сюда как-то утром в норковом боа и обмакнула его кончик в пойло этой поганки Эрмы Геллер. Да вы же знаете!

Она опять занялась своим маслом.

Хуберт знал. У него самого возникали аналогичные желания, подробности которых легко заменяли одна другую. Там были и Джина Лоллобрижида, и чесучевый костюм ценой в двести пятьдесят долларов вроде того, что носил мистер Бейген. Все это было в его мечтах.

Он покончил с яйцами и бифштексом, подобрал последние крошки яичного желтка, выцедил кофе и, промакнув рот бумажной салфеткой, сказал:

- Ну, до завтра, Флоренс.

Она произвела обычную замену в протянутом им счете, отметив в нужном месте ежедневные пятьдесят центов, и спросила:

- Обедать сегодня не придете?

Хуберт заважничал, изображая утомленность и отрешение.

- Нет, думаю погулять сегодня по городу, заглянуть вечерком на какое-нибудь шоу, может, перекусить в Латинском Квартале или у Линди, с фазаном под колпаком, с икоркой и какой-нибудь из девчушек, фотографиями ню которых Линди так славится. Решу, когда буду на месте.

Он пошел к выходу, уже довольный предстоящей прогулкой.

- Ах, ну у вас и характер! - хихикнула позади него Флоренс.

Дождь продолжался. Едва Хуберт прошел несколько кварталов по Бродвею, как налетел ураган и прогнал с тротуаров всех людей кроме тех,что выскочили за воскресными изданиями.

- Паршивый день, - пробормотал сам себе Хуберт.

Такой же, как и вся неделя, мысленно заметил он. Может, это покажет крикуну Бейгену то, что я могу предсказывать рогоду не хуже высокооплачиваемых мальчиков с верхних этажей. Может, теперь он станет прислушиваться ко мне?

Хуберт буквально видел, как мистер Бейген подходит к его столу, мгновение колеблется, потом, положив руку Хуберту на плечо - что Хуберт старательно игнорирует, - говорит, что он жутко виноват, что больше никогда не повысит голос, и пусть Хуберт простит его за грубость, и вот ему пятнадцать долларов надбавки, и вот ему работа наверху, в аналитическом отделе.

Фильм только начался и, хотя Хуберт презирал Барбару Стэйнвик, он решил убить время. Толстому сорокашестилетнему мужчине одиноко в Нью-Йорке, когда нет близких друзей, а все имеющиеся книги и журналы прочитаны.

Хуберт профыркал весь фильм, раздраженный примитивным сюжетом. Он даже подумал, что, предоставься ему возможность исполнения одного желания, он пожелал бы Барбаре больше не сняться ни в одном фильме.

Когда Хуберт вышел из кино, пролетело три часа, уже наступил полдень, а дождь хлестал из проема позади билетной кассы и успел промочить его еще до того, как он оказался на улице. Дождь был холодный, самый студеный из всех, какие мог вспомнить Хуберт, и такой частый, что, казалось, между каплями совсем не оставалось промежутков, словно Господь обрушил на Землю всю влагу небес сразу.

Хуберт шел по улице, бормоча про себя детский стишок по дождик. Он попытался прикинуть, сколько раз ему приходилось произносить этот набор слов. Он неудачник, и это тянулось с самого детства. Каждый раз, как начинался дождь, он прибегал к одному и тому же заклятию и был удивлен, осознав теперь, что это каким-то сверхъестественным образом срабатывало, причем неоднократно.

Он вспомнил один летний день - ему было тогда двенадцать, - когда они всей семьей собирались на пикник, но внезапно потемнело, начало накрапывать, а ведь еще минута, и они бы поехали.

Хуберт вспомнил, как прижимался к стеклам окон в передней комнате и снова и снова яростно твердил эту фразу. Стекла были холодным, нос начал болеть от того, что все время расплющивался. Но через несколько минут это сработало, дождь прекратился, небо чудесным образом очистилось, и они поехали в Хантингтонский Лес на пикник. Пикник получился так себе, но это не важно. Важно то, что он прекратил дождь при помощи заклинания.

Спустя много лет Хуберт продолжал в это верить и обращался к стишку про дождик как можно чаще, то есть крайне часто. Порой, казалось, она не срабатывала, в дугих случаях помогала, но, где бы он ни находился, стоило произнести эти слова, и дождь никогда не продолжал идти особенно долго.

Желание, думал Хуберт. Будь в моем распоряжении только одно желание, что бы я выбрал? Может ли желание в самом деле становиться реальностью? Или надо держаться за него, только его и повторять? Может, в этом секрет? Может, потому отдельные люди рано или поздно получают то, к чему стремятся, что без конца твердят о своем желании, пока оно каким-то образом не реализуется? Возможно, мы все обладаем даром воплощать наши мечты в действительность, но должны быть упорны в своих намерениях, потому что вера и сила нашей убежденности - могучее средство. Если бы у меня было только одно желание, что бы я выбрал? Я бы выбрал...

В это время Хуберт увидел, как Гудзон начинает выходить из берегов, затапливая Прибрежное Шоссе, поднимаясь все выше и выше, поглощая маленький парк возле дороги. Только теперь он понял, что натворил.

- О, Господи! - воскликнул Хуберт и со всех ног помчался на холм.

* * *

- Дождик, дождик, уходи, в другой раз к нам приходи...

Произнеся это, Хуберт смочил горло и сделал еще одну пометку на здоровенной доске, уже полной таких пометок. Он повторил заклинание еще раз и опять сделал пометку.

Странное дело, все дожди уходили, чтобы однажды вернуться. Неудачным здесь было то, что некогда они должны вернуться. Выражаясь литературно, Хуберт запрудил ручей.

Он произносил эти слова еще с ребяческого возраста, понятия не имея, сколько же раз это случилось. Отсрочка растянулась на сорок шесть лет, но это была всего лишь отсрочка, и существовал лишь один способ прекратить этот ливень - заговаривать дождь, повторять эти слова снова и снова, пока число заклинаний не превысит то, что было произнесено им за сорок шесть лет, а в следующий раз, еще через сорок шесть лет, придется произнести их столько же плюс одно. Потом еще раз. И так далее...

Вода пепреплескивалась через карниз дома, и Хуберт, волоча за собой доску, стал медленно подниматься на резиновом плотике к потолку, повторяя фразы, делая пометки и прочищая горло.

Было не так и плохо, что он просидел целый день, повторяя стишок, пока не прекратил дождь, но теперь другое опасение не давало Хуберту покоя.

Хотя дождь прекратился, а он благополучно спасся на крыше своего дома, Хуберт был встревожен, потому что стоило погоде хоть немного испортиться - и он обязательно подхватывал ларингит.

В краю чужом

"Распятый, молча он стоит

И крошит пальцами утес -

В кольце лазоревых миров,

В краю чужом — у самых звезд".

Альфред, лорд Теннисон

Петерсон знал, что ночь накрывает Сиртис Больший. Слепой, он все равно знал, что наступает марсианская ночь — выползли сверчкиарфисты. Тепло солнечного света, что золотило тело старика весь долгий день, уже рассеялось, и теперь он ощущал прохладу сумрака. Слепой, Петерсон все же различал смутное движение теней, что давным-давно пришло на смену его зрению.

— Претри! — позвал он в тишине, а неумолчное эхо в лунных долинах все вторило и вторило:

«Претри, Претри, Претри», спускаясь все ниже и ниже — к подножию холмов.

— Я здесь, старина Петерсон. Тебе что-нибудь нужно?

Петерсон откинулся на спинку пневмокресла. Какое-то время он напряженно ожидал, а теперь расслабился.

— Ты был в храме?

— Да, старина Петерсон. Я там был. Молился три цвета напролет.

Много лет прошло с тех пор, как Петерсон мог различать цвета. Но он знал, что марсианская религия основывается именно на них.

— И что предсказал блаженный Жилка?

— «Грядущее станет памятью о вчерашнем». И многое другое.

Мягкие интонации чужака успокаивали. Хотя Петерсон никогда не видел длинного и тощего жилкита, он не раз водил своими артритными, утолщенными на концах пальцами по лысой каплеобразной голове чужака, осторожно касаясь глубоких впадин, где сияли глаза. Трогал приплюснутый нос и тонкую безгубую прорезь рта. Это лицо Петерсон знал не хуже своего собственного — со всеми его морщинами, мешками и припухлостями. Знал он также, что жилкит страшно древен — вряд ли кто-то взялся бы исчислить возраст Претри в земных годах.

— Ты не слышал. Седой уже идет?

Претри глубоко вздохнул, а затем Петерсон услышал привычное похрустывание суставов, пока чужак присаживался на корточки рядом с пневмокреслом старика.

— Он идет, старина Петерсон. Но не торопится. Имей терпение.

— Терпение, — задумчиво повторил Петерсон. — Вот его-то у меня, Претри, в достатке. А больше, пожалуй что, ничего и не осталось. Раньше еще было время — но теперь и оно, похоже, иссякает. Так ты говоришь, он идет?

— Идет, старина. Время. Только время.

— Как там синие тени, Претри?

— Уже в лунных долинах. Густые, как мех, старина. Ночь на подходе.

— А луны вышли?

Петерсону слышно было, как широкие ноздри чужака, прорезанные в соответствии с ритуалом, втягивают воздух. Затем Претри ответил:

— Вряд ли сегодня вечером, старина. Тейсефф и Тиий пока за горизонтом. Хотя темнеет быстро. Может, и сегодня вечером, старина.

— Может, конечно, — согласился Петерсон.

— Имей терпение.

Петерсону не всегда хватало терпения. В молодости, когда кровь еще бурлила в жилах, он разругался со своим исповедовавшим старобаптизм отцом и пристрастился к космосу. Не верил он ни в ад, ни в рай и посмеивался над строгими церемониями Вселенской церкви. Терпение пришло позднее. Позднее. Но не тогда.

Петерсон ушел в космос, и время его щадило. Он медленно старел, сохраняя здоровье, — как часто бывает с людьми в черной межзвездной бездне. Видел он смерть — умирали и верующие, и неверующие. А со временем пришло к нему осознание своего одиночества и того, что однажды Седой явится за ним.

Петерсон всегда был одинок, но настало время, когда он уже не мог водить большие корабли по межзвездным пространствам, — и он ушел вместе со своим одиночеством.

Ушел он в поисках дома — и в конце концов, сделав полный круг, вернулся на ту планету, которую узнал первой. Вернулся домой, на Марс, — туда, где он был молод, где родились его мечты и надежды. Ибо дом — это всегда там, где человек был молод и счастлив. Петерсон вернулся домой, на Марс, — туда, где дни теплые, а ночи тихие. Вернулся домой — туда, где человек прошел, каким-то странным образом не оставив своих корней из железобетона. Вернулся к дому, который нисколько не переменился со времен молодости. И вовремя вернулся. Ибо слепота и паралич все-таки нашли его, предрекая скорый визит Седого. Слепота от слишком многих рюмок виски, слишком частого воздействия жесткой радиации, слишком долгих лет напряженного вглядывания в безбрежность. Петерсон ослеп — и уже не мог как-то позаботиться о себе.

Они тихо сидели на веранде, много не болтая, но прекрасно понимая друг друга.

— Претри?

— Что, старина?

— Знаешь, я никогда не спрашивал. Что тебе со всего этого? Я хочу сказать…

Претри потянулся к столу, и Петерсон услышал, как клешня чужака заскребла по пластиковой столешнице. Потом Претри вложил в ладонь Петерсону рюмку разбавленного вика.

— Я понимаю, старина, что ты хочешь сказать. Мы уже почти две жатвы вместе. Я здесь, с тобой. Тебя что-то не устраивает?

Две жатвы. Четыре года по земному времени. Да, Петерсон об этом знал. Однажды жилкит появился из тумана и остался ухаживать за слепым стариком. Петерсон никогда не спрашивал почему. В один прекрасный день он воевал с кофейником (обожал он старомодный заварной кофе и презирал кофейные брикеты) и сражался с регуляторами комнатного отопления — а назавтра у него вдруг появился невзыскательный, бескорыстный помощник, что заботился о нем с чувством собственного достоинства, но учитывал и каждое его желание. Отношения их были товарищескими — Петерсон не требовал слишком многого от Претри, а чужак ничего не просил взамен.

Да и не в том положении оказался Петерсон, чтобы о чем-то спрашивать или чем-то интересоваться.

Хотя в сезон жатвы Петерсону были слышны голоса сородичей Претри из разросшихся по грудь зарослей шелковицы, жилкит никогда не забредал далеко от дома.

А теперь все подходило к концу.

— Ты славно мне помогал. Я… хм… спасибо тебе, Претри. — Старик почувствовал, что сказать это надо как можно проще, без высокопарных фраз.

В ответ — негромкое признательное ворчание:

— И тебе спасибо, старина Петерсон. За то, что позволил мне остаться с тобой, — тихо ответил жилкит.

— Что это было?

Жилкит беспокойно заерзал, и Петерсон почувствовал его неловкость. Затем Претри ответил:

— Таков обычай моей расы.

— Что? — переспросил Петерсон.

— Слеза, старина. Слеза моих глаз на твое лицо.

— Ну-ну, ты смотри не… — начал Петерсон, пытаясь выразить свои чувства, но сразу же понял, что «смотри» тут не годится. Тогда, замявшись, он ощутил волнение, которое, как ему казалось, давно в нем умерло. — Тебе… хм… знаешь, тебе не следует грустить, Претри. Я прожил славную жизнь. И Седой меня не страшит. — Голос Петерсона был полон отваги, но старческий голос дрогнул. Моей расе неведома грусть. Мы знаем красоту, товарищество и благодарность. Но не грусть. Ты как-то говорил, что это серьезный недостаток, но мы не тоскуем о мрачном и потерянном. Моя слеза — лишь благодарность за твою доброту.

— За доброту?

— За то, что ты позволил мне остаться с тобой.

Старик умолк в недоумении. Он ничего не понимал. Но ведь чужак нашел его, и одно присутствие Претри многое облегчило ему в эти последние годы. Петерсон был благодарен жилкиту и достаточно мудр, чтобы теперь просто помолчать.

Так они и сидели, думая каждый о своем, — и разум Пстсрсона сам выбирал отдельные кротки из прожитой жизни.

Петерсон воскресил в памяти долгие годы одиночества на больших кораблях — и как он поначалу смеялся над верой своего отца, над его словами об одиночестве.

«Без друга, Уилл, в дорогу не ходи», — так говорил отец.

Л Петерсон тогда смеялся, провозглашал себя одиночкой. По теперь, ощущая невыразимое тепло присутствия Претри, он знал правду.

Отец был прав.

Хорошо, если рядом друг. Особенно когда Седой уже на подходе. Странно, что старик воспринял это с такой спокойной уверенностью, но так все и было. Петерсон все понял — и теперь безмятежно ожидал.

Вскоре с холмов спустилась прохлада, и Претри принес утепленную шаль. Он положил ее старику на худые колени, которые она сразу обволокла теплом, и снова присел на корточки, хрустнув всеми шестью суставами ног.

— Даже не знаю… — чуть погодя в раздумьи проговорил Петерсон.

Ответа не было — как не было и вопроса.

— Просто не знаю. Чего все это стоило? Все те годы в космосе? Все те, кого я знал? Те, что умерли в одиночестве — и те умирающие, что никогда не были одиноки?

— Всем расам ведома эта боль, старина, — философски отозвался Претри и глубоко вздохнул.

— Никогда не думал, что мне кто-то понадобится. Но теперь-то, Претри, я точно знаю.

— Ничего нельзя знать заранее. — Петерсон не учил чужака поговоркам — Претри нашел его, уже зная язык.

Старик не спрашивал и об этой загадке жилкита. Да и мало ли бывало на Марсе разных пилотов и миссионеров?

— Знаю, Претри, — друг нужен каждому, — продолжил Петерсон.

— Кто может знать…

Петерсон в знак согласия промолчал. Тогда Претри добавил:

— Может, ты и узнаешь.

А потом чужак вдруг застыл, опустив свою клешню на руку старика. Петерсон поднял голову и даже сквозь теплую шаль ощутил леденящий холод. Теперь уже скоро.

— Он идет?

— Он здесь.

Давно научившись распознавать чувства друг друга, они вместе это ощутили.

— Седой.

Петерсон выдохнул это слово в ночной воздух — и лунные долины не отозвались.

— Я готов, — добавил старик и, отставив на стол рюмку вика, протянул левую руку для пожатия.

Петерсон чувствовал, как постепенно стынет его тело, и вдруг старику показалось, что кто-то пожал ему руку. Тогда, думая, что пора уходить в одиночестве, он сказал:

— Прощай, Претри. Прощай, друг.

Но ответных слов прощания от сидевшего рядом чужака Петерсон не услышал. Другие слова жилкита дошли до него — как бы сквозь мягко стелющийся туман:

— Мы пойдем вместе, друг Петерсон. Седой приходит ко всем расам. Почему ты решил, что я пойду один? Нужда каждого велика.

— Я здесь, Седой. И я не один.

Как-то безотчетно Петерсон понял, что жилкит протянул ему клешню, и пожал ее. А потом прикрыл слепые глаза.

Долгое время спустя сверху опять донесся стрекот сверчковарфистов, а на веранде у входа воцарился безмолвный покой.

Ночь настала в краю чужом. Ночь — но не тьма.

Волны в Рио

Волны в Рио


Миры Харлана Эллисона. Том 0. Волны в Рио

Стою у окна отеля и упираюсь взглядом в Атлантический океан, что обрушивает сумрачные валы на пляжи Копакабаны. Черт знает, зачем меня вообще занесло в Бразилию. Вот и болтаю сам с собой. Стою у незнакомого мне окна, которое вдруг прекрасно узнал, – а тем временем другое, на Авенида-Атлантика – то, что прекрасно знаю, – вдруг становится совершенно мне незнакомо.

Смотрю, как к берегу несутся ониксовые волны – потом обретают цвет бутылочного стекла, обрастают белыми кружевами, тянутся жадными лапами к берегу – и под конец лишь раз судорожно дергаются, прежде чем исчезнуть в рыхлом песке. Да, дебил я знатный. Я тут и стих сочинил.

А говорится в моем стихе, что вот стою я здесь, оглядывая труды человеческие, и сам удивляюсь, какого черта мне здесь нужно – мне, чужаку, в стране, которой я и знать не знаю… И еще там про волны. Катятся они две тысячи миль во мраке и пустоте, в полном одиночестве от самого Лагоса. Подобно тем неграм, которых везли сюда с Золотого Берега. Чашечка к чашечке, черенок к черенку – как ложки – как черное мясо в трюмах чужих кораблей. Несутся сюда черт-те откуда – несутся, чтобы, как и я, оказаться на чужом берегу.

Зачем? По какой такой надобности люди и волны отправляются невесть в какую даль – чтобы в конце пути остаться в одиночестве?

Христос с высокой горы оглядывает весь Рио-де-Жанейро. Руки распростерты, беззвучная молитва стекает с каменных губ. Изваяли его итальянцы, водрузили на гору – пусть слепо глазеет в сторону Сахарной Головы. Еще в Христа вмонтировали лампочки. Раз в году (сами знаете когда) далеко-далеко в Ватикане щелкает выключатель – и Папа зажигает своего Cristo Redentor.

Это Христос богатых, тех, кто обитает в роскошных апартаментах. Христос шаркающих по голубым коврам в Жокей-клубе. Христос тех, кто вкушает фондю ориентале в «Швейцарском Шале». Христос тех, кто выплывает в залив Рио на гордых белых яхтах. Таких гордых и таких белых, что даже и не посмотри – ослепнешь. Таков Христос на горе.

Но Рио-де-Жанейро – город разительных контрастов.

Чего тут только нет. От белых яхт, Жокей-клуба и роскошных апартаментов – до скопищ жалких лачуг, лепящихся к склонам холма, где бедняки содранными до мяса ногтями цепляются за жизнь в своем тропическом раю. Зовут их здесь фавеллас. Где-то чуть ниже большого Христа, но выше богатых, разместились потомки негров с Золотого Берега. Ходят друг другу по головам, ютятся в хижинах, кое-как слепленных из бросового шифера и обломков досок, насквозь прогнивших на жуткой жаре. Город над городом, что будто лоскутное одеяло покрывает пологий склон. И есть там над ними еще холмик, поменьше. И на этом холмике воздвигли они еще одного Христа. Христа бедняков.

Они не знатные дебилы. Не бумагомараки, проводящие тонкие и бессмысленные параллели между громадным белым Христом на горе и маленьким черным Христом на холме. Они знают только, что он – Христос Избавитель. И нет у них достаточно крузейрос, чтобы прокормить своих рахитичных детей. Нет у них лишних сентавос, чтобы купить дешевые сальные свечки и поставить их в уличной церковке. Но Христос избавит их. Обязательно избавит.

Они одиноки. Одиноки на собственной земле. Христос не избавит их. Никогда. И люди их никогда не избавят. Проживут они свои дни подобно волнам от берегов Африки – и разобьются о побережье безжалостного бытия.

Они ничем не лучше вас. Или меня.

Я пришел к этой книге с чистыми руками. Знаю, что работу свою сделал хорошо. Чего ради гадать, что будет дальше?

Я провел барьер, обозначил позиции, выбрал оружие и огласил боевой клич. Зачем?

Затем, быть может, чтобы окончательно себе уяснить, о чем идет речь в моих рассказах последних лет. А речь там, по-моему, о том, что человек возводит для себя темную завесу от мира, который сводит его с ума. Что давление слишком велико, а машины слишком часто ломаются. И что в одиночку никто с этим справиться не может. Надо думать по-новому, иначе любить – открывать в себе такую любовь, о которой мы раньше и не подозревали. А если делом чести оказывается насилие, надо идти на него, справляться, жить с чувством вины за содеянное – и двигаться. Двигаться дальше.

И как бывает со всякой моей книгой, вначале мне кажется, что это хорошая книга. Даже лучшая моя книга. Потoм мне доходчиво объясняют, что все совсем не так. Что вот тут я имел в виду вот это (чего мне, признаться, и в голову не приходило) – и что я вообще изгадил все, что только мог, ибо отродясь не обладал ни талантом, ни интуицией. Сейчас я об этом переживать не способен. Какнибудь потом, Бог даст, запереживаю и постараюсь исправиться, но прямо сейчас я удовлетворен.

Хотелось бы мне поведать вам кое-что по поводу этих рассказов. Самую-самую малость, ибо, как точно выразился Джордж Эрнсбергер, мой редактор в «Эвоне», «на самом деле ничего интересного ни об одном из когда-либо написанных рассказов сказать нельзя – включая порой и самые лучшие». Но о возникновении и написании некоторых из них, может, и стоило бы кое-что поведать если и не ради проникновения в суть творческого метода данного автора, то хотя бы для пополнения рабочего материала у идущих той же дорогой.

Рассказ «Зверь и т д.» задумывался как эксперимент. Изначально задумывался. Я рассматривал его как серьезное начинание в области формы и стиля. Теплый прием его теми читателями, что пожелали отправиться со мной и проверить, достигну ли я своей цели, дает мне повод поделиться некоторыми мыслями относительно авангарда – как внаучной фантастике, так и в целом.

(А рассказ, кстати говоря, не последовательное повествование. Он написан в циклической форме – как если бы некоторое число событий одновременно случились на ободе некоего колеса. Причем одновременность событий по всему ободу разделяется искусственными барьерами времени, пространства, измерения и мысли. А в конце концов все сходится к одному в центре – в ступице колеса.) В последние два-три года «авангарду» в умозрительной литературе определенными критиками и самозваными историками жанра приписывалась необходимость быть неразрывно связанным с некой загадочной категорией, что помечена биркой «Новая Волна». Множеству совершенно несхожих писателей – от Филипа Хосе Фармера до Томаса Диша – налепили куда надо красивую наклейку «писатель Новой Волны». Список осчастливленных растет изо дня в день, с явлением народу каждого нового журналиста.

Олдисс, Браннер, Боллард, Саллис, Зилазни, Дилэйни, Муркок, Спинрад, Энтони, Вильгельм… – короче, все, кроме Паншина и Нивена (которые упорно не желают).

Все они в то или иное время удостаивались причисления к «Новой Волне». И все как один свою принадлежность отрицали.

Куда ж тут без меня? Из-за рассказов типа «Зверь, в сердце мира о любви кричащий», да еще из-за составленной мной на грех антологии «Опасные видения» и меня сунули в тот же безразмерный мешок особого пошива.

Так вот. Для протокола и для тех, кому все нужно разжевывать. Я не считаю, что в умозрительной литературе существуют категории наподобие «Новой Волны» (как, кстати говоря, и что какое-то произведение можно пометить тошнотворной аббревиатурой НФ – хотя и не надеюсь, что чуждые жанру обозреватели Обретут достаточно вкуса, чтобы отказаться от этого удобного жаргонно-ублюдочного ярлыка). А считаю я, что «Новая Волна» – всего лишь расхожее журналистское клише, приветствовать которое могут только совсем безмозглые критики и сторонние обозреватели. Не хватает им ни духа, ни глубины, чтобы понять: это богатство голосов суть многие волны. И каждая волна – писатель.

Хотя мне уже надоело без конца мусолить этот термин, скажу еще вот что: «Новая Волна» просто-напросто включает в себя писателей, которые занимаются своим делом. И не более. Сравнивать то, что делаю я, с тем, что делает Чип Дилэйни, – просто чушь. Проводить параллели между, скажем, рассказами Болларда, где содержится кодификация образа «героя нашего времени», и рассказами Олдисса об «ЛСД-войнах» – тяжелое помешательство. Пытаться слепить в один комок таланты столь расхожие, как поэтичный Зилазни и поэтичный Саллис, – прямое оскорбление.

И все же нельзя отрицать: нечто происходит. Вы, мистер Джонс» ни хрена в этом не смыслите, но знаете, что оно происходит, – вот вы и называете это «Новой Волной». Так проще. Вроде бы и кретином себя уже не чувствуешь. Да, мистер Джонс? А? Не слышу!

Да, нечто происходит. Происходит в том, что я называю умозрительной литературой, вы называете научной фантастикой, а прочие козлы кличут НФ. Происходит и в университетских кампусах, и в рок-музыке, и в испанском Гарлеме, и вообще повсюду. А происходит просто-напросто то, что самый передовой народ полнее открывает себя все новому и новому опыту, а также разным способам выражения. (Сегодня человек, отвергающий все экспериментальное только потому, что оно, мол, экспериментальное, уже достоин не обвинения в тупости, а простой жалости. Вроде тугоухого, колченогого или невосприимчивого к цвету – короче, слегка дефектного.

Был я тут как-то в Рио на вечеринке у Харта Спрейджера вместе с прочими светилами мировой фантастики, и Харт положил на крутилку что-то из Джимми Хендрикса. Только я себе заторчал – ведь с самого прибытия не слышал ничего, кроме паскудной самбы и еще какого-то музыкального зловония, – как подходит будто бы элегантная супруга одного из светил, морщит рыло и спрашивает: «Ах, неужели вам и вправду нравится этот шум?» Я промолчал. Хрена ли мне? Из нее и так уже песок сыплется.) Так что все происходящее происходит сегодня повсюду.

И вот Спинрад в «Джеке Барроне» отвешивает громкую плюху правящим кругам за их способы использования энергии, солидная вроде бы дама Кейт Вильгельм посылает к нужной матери общепринятые правила построения рассказа и заслуженно удостаивается премии «Небьюла» за своих «Плановиков», а Кэрол Эмшвиллер и Пирс Энтони становятся писателями, активно читаемыми андеграундом. Скажите мне наконец честно – кого волнует, в каком именно рассказе Сыоэлла Пизли Райта 1928 года предсказана алюминиевая полоска на банках с сардинами?

Реакционеры, которые всегда с нами, – всего лишь пугливые малые дети (возраст значения не имеет), которым просто хочется, чтобы все оставалось как есть. Проповедуют они при этом даже не цензорство, а сталинскую опеку, когда закрытыми объявляются целые темыТаковы они, мистеры Джонсы от НФЛепечут об «ощущении чуда», а сами прочно вделаны в бетонные устои своего прошлого. Заперты во вчерашнем дне – а все пытаются переврать наши фантазии о дне сегодняшнем и временах грядущего. Уверяют нас, что новые писатели с их новыми словечками и подходцами оскверняют драгоценные телесные флюиды научной фантастики. И клянутся вести священную войну против этой самой «Новой Волны».

Хрен вам, дети, Дед Мороз.

Впрочем, пусть себе словоблудствуют. Читатели фантастики год от года становятся все вдумчивее и все острее чувствуют требования литературного мастерства. Заскорузлое вчера, конечно же, достойно уважения, ибо содержит корни нашего наследия в области формы. Но одно дело уважать. Превращать в кумира – совсем другое. Пытаться ухватить будущее, позволяя вчерашним призракам кормиться днем сегодняшним, которым они не владеют, – занятие безнадежное. Никто при этом не предлагает начисто отвергнуть более традиционные формы научной фантастики – тут всем хватит места встать в полный рост. А с такими мастерами, как Саймак, Азимов, Нивен, Кларк, Пол и Дель Рей, у нас еще долго не будет недостатка в прекрасных уроках пусть и в русле традиции.

Все, чего мы просим… впрочем, нет – время просьб давно прошло. Все, чего мы требуем, – это равного времени для каждого голоса, включая и новые. А эти новые голоса как раз и принадлежат тем, кого успели украсить дешевым ярлыком «Новая Волна».

И еще ярлыком «авангард», что уже тридцать пять лет как стал не более чем снобистским анахронизмом. Причем эти обращенные в завтра люди, надо думать, охотно будут предоставлять право голоса и тем, кто предвидит другое завтра, по-иному выраженное.

Один из этих иных способов выражения как раз и есть тот, который мне показалось необходимым использовать в «Звере». Я уже объяснил, какая потребовалась форма, чтобы поведать всю историю так, как мне представлялось единственно возможным. И все же в журнальном варианте издатель счел необходимым изменить эту форму и добавить некоторые пояснения. Ему показалось, что в первоначальном виде рассказ будет труден для читателей его журнала. Спорить с этим издателем я не мог. Значит, просто больше не буду с ним работать. В письме он пояснил, что аудиторию свою представляет состоящей в основном из четырнадцатилетних подростков, чьи мамочки заблаговременно пролистывают рассказы, желая убедиться в достаточной их невинности для драгоценных сыночков. Вот жалость! Ну не пишу я для четырнадцатилетних подростков! Тем более для их строгих мамаш. И вообще ожидаю от своего читателя несколько больше эрудиции, внимания и сотрудничества. Упомянутый издатель уже знает, что для него я больше писать не буду, и не считает это достаточной потерей. Особенно если вспомнить те муки адовы, что он испытал, мухлюя с названиями и текстами моих рассказов. Все к лучшему куда ни кинь. Главное – множество мамаш четырнадцатилетних подростков смогут теперь спать спокойно, твердо зная: этого Эллисона держат на коротком поводке. Спокойно, мамаши! Эллисон не сорвется и не осквернит драгоценные телесные флюиды ваших сыночков!

Но для вас, кто купил эту книгу, я написал рассказ «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» без лишней заботы о детках и мамашах. Без поводка и намордника. И надеюсь, что творческая свобода не раз сверкнет для вас при его прочтении.

…кажется, я забрел намного дальше, чем собирался, махнул далеко за границы, которых обещал придерживаться Джорджу Эрнсбергеру. Намеревался-то я поведать про шестилетнюю цепь параноидных событий, что привели к написанию рассказа «Попробуй тупым ножом». У меня просто язык чесался поговорить о семинаре Робина Скотта Уилсона при Кларион-колледж, на котором я накропал «Феникса» и «Бригаду Пъел-Пъеб», одновременно умоляя студентов строчить по рассказу в день. Хотел я попытаться выяснить, почему «Разбитый как стеклянный гоблин» вызывает такой отклик, когда я читаю его на лекциях в колледже… и почему кайфоманы не устают от него обламываться.

А больше всего я хотел поговорить про «Парня и его пса». Ох, ну и рассказик.

Но уже нет места. А если честно, то и желания.

С одной стороны, мне думается, что всякий, кто выкладывает свои кровные денежки за подобный товар, заслуживает чего-то новенького – чего-то написанного специально для этой книжки. А с другой стороны, прав и Джордж – не стоит пороть горячку.

И мне кажется, итог всего, что я тут нагородил, – это связь рассказов с тем, что я почувствовал в Рио (и с «волнами» – во всех смыслах). Одни рассказы – всего лишь рассказы. Для развлечения. «Фома», как выражается Воннегут, безвредная неправда. Другие же должны поведать вам, что, когда ночь близится, все мы становимся незнакомцами – чужими друг другу на чужой Земле. Сказать, что ни люди, ни правительства вас не спасут. Сказать, что писателям о днях грядущих нельзя жить днем вчерашним, что работать надо всем сердцем, собирая в себе всю волю и всю отвагу, чтобы все-таки поведать о днях грядущих, пока эти дни у нас не украли. Сказать, что никто не спустится с горы, чтобы спасти вашу лилейную кожу или вашу черную жопу. Бог в вас самих. Спаситесь сами.

Иначе к чему идти весь этот путь – просто чтобы остаться в одиночестве?

Зверь, в сердце мира о любви кричащий

Лениво перекинувшись парой-другой словечек с тружеником на поприще борьбы с сельскохозяйственными вредителями, что ежемесячно посещал дом Уильяма Стерога в ракстонском районе Балтимора и опрыскивал все тамошние окрестности, владелец упомянутого дома позаимствовал из грузовика работяги канистру малафиона - предельно убийственного инсектицида. И вот както ранним утром Билл Стерог проследовал обычным маршрутом своего соседа-молочника с простым и ясным намерением плеснуть в бутыли, оставленные у задних дверей семидесяти домов, изрядную дозу смертоносного зелья. Операция увенчалась полным успехом. Через шесть часов после невинной проделки Билла Стерога добрая пара сотен мужчин, женщин и детей скончались в страшных судорогах.

Затем Билл Стерог как-то прослышал, что его прозябающая в Буффало любимая маменька вот-вот окажется жертвой рака лимфатической железы. Заботливый сынок спешно помог своей матушке упаковать три чемодана, отвез старушку в аэропорт "Дружба" и посадил на самолет восточной авиалинии. В один из трех чемоданов Билл не забыл подложить простенькую, но необычайно действенную бомбу с часовым механизмом от "Вестклокс-Тревеларм". А для верности - еще четыре пачки динамита. Самолет успешно взорвался где-то над Гаррисбургом, штат Пенсильвания. При взрыве погибло девяносто три человека - включая, разумеется, матушку Билла Стерога. Семерых для ровного счета прибавили обломки, рухнувшие в общественный бассейн.

Наконец, как-то ноябрьским осенним деньком Уильям Стерог с боями добрался до Бэби-Рут-Плаза, где стал одним из 54000 фанатов, что пуще селедок забили стадион "Мемориал" - только бы не пропустить исторический матч между балтиморскими "Скакунами" и "Наездниками" Грин-Бэя. Оделся Билл потеплее - в серые фланелевые слаксы, синий пуловер с горлом и плотный шерстяной свитер ручной вязки под штормовку. Когда до конца последней четверти оставалось сыграть аккурат три минуты тринадцать секунд, а балтиморцы сливали шестнадцать-семнадцать, но вовсю давили Грин-Бэй, Билл Стерог протиснулся к выходу над сидениями нижнего яруса и сунул руку под штормовку, нащупывая там состоящий на вооружении в армии Соединенных Штатов пистолет-пулемет марки М-3. Удобное в обращении оружие Билл приобрел по почте за 49,95 бакса у торговца из Александрии, штат Вирджиния. И вот, когда мяч отскочил к главному забивале балтиморцев, уже готовому влепить ненавистному Грин-Бэю славную плюху, когда все 53999 дико вопящих фанов разом вскочили на ноги, еще улучшая радиус обстрела, - Билл Стерог от души принялся поливать свинцом плотные ряды болельщицких спин. Пока обалделая толпа добралась до удачливого стрелка, тот успел уложить сорок четыре человека.

Стоило первому Экспедиционному Корпусу к эллиптической галактике в созвездии Скульптора опуститься на вторую планету звезды четвертой величины, обозначенной Корпусом Тета Фламмариона, как, к вящему своему удивлению, астронавты обнаружили там высоченную тринадцатиметровую статую из неведомого бело-голубого вещества. Не то чтобы из камня - скорее из чего-то вроде металла. Изображала статуя человека. Босая фигура, в наброшенном на плечи подобии тоги, с тюбетейкой на макушке. В левой руке фигура сжимала непонятное устройство, навроде детской игрушки из колечка с шариком, - опять-таки из невесть какого вещества. Лицо статуи выражало странное блаженство. Высокие скулы, глубоко посаженные глаза, узенький, почти нечеловеческий ротик. Крупный нос с широкими ноздрями. Гигантская статуя нависала над искореженными и опаленными нелепой криволинейной формы строениями какого-то давным-давно позабытого зодчего. Все члены Экспедиционного Корпуса сразу подметили странное выражение на лице статуи. Догадок на сей счет было высказано немало. Но ни один из этих людей, стоявших под роскошной медно-красной луной, что делила вечернее небо с опускавшимся за горизонт солнцем, совершенно не схожим с тем, которое теперь едва-едва посвечивало над Землей, немыслимо отдаленной от астронавтов во времени и пространстве, - никто из них и слыхом не слыхивал про Уильяма Стерога. Никто из них и понятия не имел, что блаженное выражение на лице гигантской статуи в точности совпадает с тем, которое изобразил на своей длинной физиономии Билл Стерог, когда суд последней инстанции готов был приговорить его к смертной казни в газовой камере. Билл тогда сказал:

- Я люблю вас. Правда люблю. Весь мир. И всех людей. Люблю вас Господь свидетель. Люблю- Всех!

Если по правде, он не говорил. Он кричал. Дико и бешено.

В Гдекогдании - после прохода тех мысленных интервалов, что зовутся временем, - тех умозрительных образов, что именуются пространством. В другом "тогда", в ином "теперь". По ту сторону представлений; там, что в маразме упрощений наконец решились назвать "если". Сорок с лишним шагов вбок - нопозже, много позже. Там, в центре из центров, откуда все стремится вовне, невообразимо усложняясь и усложняясь, где таятся загадки симметрии и гармонии, - в том самом месте, где все распределяется равномерно и вносит меру в остальное мироздание. Там, откуда все началось, начинается и вечно будет начинаться. В центре. В Гдекогдании.

Или: за сотню миллионов лет в будущем. И: в сотне миллионов парсеков от самого дальнего края ведомого космоса. И: в несчетных искривлениях параллаксов по ту сторону миров параллельного существования. Наконец: в рождаемую умоиндуцированными скачками в запредельность бескрайнюю сферу, неподвластную человеческому разумению. Там, там: в Гдекогдании.

Маньяк ожидал на лиловатом уровне - скорчился в более темных пурпурных размывах, отчаянно пытаясь спрятать изогнутую, будто крюк, фигуру от навязчивых преследователей. Дракон, приземистый, с округлым туловищем, как же усердно подбирал он под себя жилистый хвост! Небольшие плотные пластины панциря дыбом встали над выгнутым хребтом. Пластины прикрывали все тело - аж до самого кончика хвоста, острые как бритвы - только притронься. Короткие когтистые лапы сложены и прижаты к могучей груди. Семь голов с песьими мордами древнего Цербера. Каждая голова ждет и следит, следит и ждет глаза горят голодом и безумием.

Дракон не сводил глаз с ярко-желтого светового клинышка, пока тот по случайной траектории двигался в лиловатом, все приближаясь и приближаясь. Понимая, что ему не сбежать, маньяк не мог даже двинуться с места малейший жест сразу выдаст его, а световой фантом мигом отыщет. Страх душил беглеца. Проклятый фантом уже преследовал его через невинность, застенчивость и девять других эмоциональных задвигов, за которыми пытался укрыться маньяк. Надо что-то делать. Скорее. Надо сбить их с ?апаха. Но как сбить, когда на долбаном уровне больше ни души? Совсем недавно поганое местечко закрыли для очистки от нежелательных остаточных эмоций. Не будь беглец так потерян после всех этих убийств, не утони всеми семью головами в расцентровке, вот уж ни в жизнь не попался бы он в такую дешевую ловушку на закрытом уровне.

Но теперь-то чего рассуждать? Теперь-то спрятаться негде. Негде спастись от светового фантома, что неотступно висит на хвосте. Вот поймают - и все. Тогда - хана.

Тогда его прокачают.

Гады, не хочу!

И маньяк решил прибегнуть к последнему шансу. Замкнул свой разум, закрыл все семь мозгов - так же, как закрыт был лиловатый уровень. Закупорил все мысли, потушил огоньки и костры эмоций, разомкнул нейтральные цепи, питавшие энергией разум. Будто огромный механизм, гонящий вниз по кривой от пиковой интенсивности, мозг дракона резко замедлился, мысли потускнели, увяли и обесцветились. На месте беглеца образовался пробел. Семь песьих голов уснули.

С точки зрения мысли, дракон прекратил существовать - и световой фантом скользнул по нему, не нашел на чем задержаться - и двинулся дальше. Но те, что охотились за помешанным, были более чем нормальны. Вполне вменяемы. Разум их подчинялся определенному порядку, и с позиции этого порядка они расценивали реальность - в том числе и ту, в которой оказался маньяк. За световым фантомом следовали теплонацеленные лучи, за ними массовысотные сенсоры, а за сенсорами - еще и слежаки, что в два счета выискивали малейшие следы инородной материи на любом закрытом уровне.

Маньяка нашли. Вынюхали, нащупали, будто остывшее солнце. И переместили. Запертый в своих безмолвных черепах, беглец даже ничего и не понял.

Наконец он решился снова откупорить разум. В том вневременном полусознании, что следует за полной отключкой, маньяк обнаружил себя заключенным в стазисе - в дренажной камере на Третьем Красном Активном Уровне. Тогда, во все семь луженых глоток, безумец завопил.

Нетрудно понять, что звук не пошел дальше гортанных глушителей, которые помешанному успели вставить, пока он висел в отключке. Пустота и беззвучие еще сильнее устрашили маньяка.

Он оказался размещен в янтарном веществе, которое Вполне комфортно его облегало. Будь все это в более раннюю эру, в другом мире, в другом пространственно-временном континууме, маньяка просто притянули бы ремнями к больничной койке. Но этого безумца, этого дракона заключили в стазисе на Красном Уровне, в Гдекогдании. И больничная койка, снабженнная антигравом, висела в невесомости. Предельно комфортное обиталище. Да еще сквозь толстую шкуру заботливо вводят питательные вещества. Ну и конечно - депрессанты и тонеры. Дракон ждал, когда же его прокачают.

В камеру в сопровождении Линаха вплыл Семф. Да-да, тот самый изобретатель прокачки. Линах же все доискивался Публичного Возведения в должность Проктора.

- Если бы мне требовался окончательный довод, то лучщего не сыскать, заметил Линах, кивнув головок па маньяка.

Семф сунул стержень анализатора в янтарное вещество, вынул и торопливо прочел данные о состоянии пациента.

- Если бы тебе требовалось более грозное предупреждение, - негромко произнес он, - то лучшего точно не сыскать.

- Наука должна подчиняться воле масс, - буркнул Линах.

- Горько мне верить в такие постулаты, - быстро отозвался Семф. В голосе ученого прозвучали не вполне ясные нотки, но уверенности в горестных словах от лого не убавилось

- Знаешь, Семф, я намерен об этом позаботиться. Так что лучше тебе все-таки поверить. Я постараюсь убедить Совет принять резолюцию.

- Слушай, Линах. Как по-твоему, сколько мы уже знакомы?

- С твоего третьего проноса. А моего - второго.

- Да, около того. Лгал я тебе хоть раз? Скажи. Или, может, требовал от тебя чего-то вредного для дела?

- Нет. По крайней мере, не припомню.

- Почему же именно сейчас ты не хочешь прислушаться к моим словам?

- Потому что считаю твое мнение ошибочным. Пойми, Семф, я не фанатик. И не набираю себе политический капитал. Просто я до конца убежден, что другого такого шанса у нас никогда не было и уже не представится.

- Но это же катастрофа, полный крах для всех нас, для всех тех, кто в прошлом, - и одному Богу ведомо, для скольких еще через параллакс- Да, мы перестанем гадить в собственном доме. Но какой ценой? Ведь мы изгадим все другие дома.

Линах только и развел руками:

-- Нам приходится выживать.

Семф медленно покачал головой - с той же печальной усталостью, что выражалась у него на лице:

- Вот бы мне все это прокачать.

- А можешь?

Семф пожал плечами:

- Я все-все могу прокачать. Но то, что останется, будет уже просто ни к чему.

Янтарное вещество поменяло тон. В самой глубине засветилась синева.

- Пациент готов, - сказал Семф. - Прости, Линах. Но еще один - самый последний разок. Держу пари, что ничего толкового тут не добиться. Пожалуйста. Подожди следующей сессии. Совету не следует принимать твое предложение прямо сейчас. Позволь, я проведу еще несколько проверок. Хорошенько гляну, насколько далеко мы выхаркнем этот мусор и какие разрушения это вызовет. Подожди, пока я подготовлю кое-какие отчеты.

Линах был непоколебим. Покачал головой с железной убежденностью:

- Можно, я понаблюдаю за прокачкой?

Семф тяжело вздохнул. Все. Проиграл.

- Да. Конечно. Понаблюдай.

Янтарное вещество со своей безмолвной ношей начало приподыматься. Достигло уровня, где висели двое мужчин, и плавно проскользнуло меж ними. Оба поплыли вслед за гладким контейнером с упакованным в нем семиглавым драконом. Казалось, Семф хочет что-то добавить. Но добавить уже ничего не оставалось.

Тут янтарная кристаллоидная люлька стала испаряться прямо на глазах и вскоре исчезла. Тела двух мужчин тоже потеряли материальность и, похоже, последовали за люлькой невесть куда. Проявились они в дренажной камере. Лучистый помост пустовал. Янтарная люлька беззвучно опустилась в самый центр, и темно-желтое вещество стало как бы растекаться, исчезая и раскрывая дракона.

Маньяк тут же отчаянно попытался задергаться и приподняться. Но депрессанты одолевали его помешательство. Да, дракона по-прежнему снедали бешенство, буйство, черная ненависть. Но двинуться с места маньяк не мог. Все, на что он пока был способен, - сохранять форму тела.

Семф повернул полоску на левом запястье. Внутри полоска засветилась темно-золотым. В камере зашипел воздух, яростно спеша заполнить собой вакуум. Лучистый помост испускал теперь серебристое свечение, что исходило, казалось, из самого воздуха - из неведомого источника. Серебристое свечение омыло дракона - и семь громадных пастей разом распахнулись, обнажая смертоносные полукольца клыков. Потом глаза страдальчески прикрылись двойными веками.

Во всех семи головах металась чудовищная боль. Невыносимая пульсация постепенно превращалась в дерганье острозубой пасти за каждый нерв, миллионы клыков впивались в каждую клеточку огромного тела. На сами мозги что-то давило, придавливало их к черепу, сжимало клещами - а потом продуло, промыло, прочистило.

Семф и Линах разом перевели взгляды с содрогающегося тела дракона на дренажный резервуар в другом конце камеры. Прямо на глазах резервуар понемногу стал наполняться. Заклубилось в нем белое дымное облако, где мелькали яркие искорки.

- Пошло-поехало,- уже без всякой нужды заметил Семф.

Линах отвел глаза от резервуара. Тело дракона с семью песьими головами словно покрылось рябью. Видимый как бы сквозь неглубокую воду, маньяк стал меняться. По мере накопления резервуара дракону все труднее становилось сохранять форму. Облако искрящегося дыма делалось все плотнее - и все менее определенные очертания приобретало существо на лучистом помосте.

Наконец маньяк понял тщетность своих усилий и сдался. Резервуар теперь наполнялся куда стремительнее, а тело дракона вибрировало, корчилось, сжималось... Вот на неясные очертания семиглавого монстра стали накладываться контуры человеческой фигуры. Когда резервуар заполнился на три четверти, дракон окончательно превратился в эфемерную тень - в некий намек, по которому можно было лишь строить догадки, что представляла собой эта фигура перед прокачкой. И теперь с каждой секундой на помосте все резче проступал человеческий абрис.

Наконец резервуар заполнился до краев - а на лучистом помосте остался лежать нормальный человек. Не открывая глаз и судорожно подергиваясь, человек отчаянно пытался отдышаться.

- Все. Прокачан, - заключил Семф.

- И теперь все то самое в резервуаре? - негромко поинтересовался Линах.

- Нет. Ничего такого там нет.

- Но как же?..

- Там всего лишь остаток; Безвредный остаток. Его нейтрализуют те реагенты, что выкачаны из группы сенситивов. Опасные сущности, дегенеративные силовые линии, составлявшие поле... их больше нет. Они уже отброшены. Линах впервые показался раздраженным.

- И куда, интересно знать, они подевались?

- Линах. Скажи мне. Любишь ты своих ближних?

- Прошу тебя, Семф! Опять ты за свое. Ведь я только спрашиваю, куда они делись... и в какое "когда".

- А я спрашиваю, волнуют тебя твои ближние или нет.

- Ты и сам все прекрасно знаешь... знаешь же ты меня! Скажи. Ведь должен я, в конце концов, знать хотя бы то же, что и ты! Так куда... когда?..

- Прости, Линах, но в таком случае я тоже люблю своих ближних. И не важно, в каком они "где" и в каком "когда". Я вынужден их любить. Сфера, где я работаю, жестока и бесчеловечна. Мне нельзя не любить. Так что... прости меня...

- И что ты намерен?..

В Индонезии есть для таких вещей подходящий термин: "Djam Karet" час, что растягивается.

В Ватикане, в Гелиодоровых палатах - втором из огромных залов, которые Рафаэль расписал для папы Юлия Второго, - художник изобразил (а ученики закончили) величественную фреску, где представлена историческая встреча папы Льва Первого с гунном Аттилой в году 452-м от Р. X.

На упомянутой фреске Рафаэль отобразил веру всех христиан в то, что именно духовное превосходство Рима защитило его в тот грозный час, когда нечестивый гунн явился разграбить и сжечь Священный Град всех католиков. Рафаэль, помимо всего прочего, написал там святых Петра и Павла спускающимися с небес, дабы поддержать папу Льва во время нашествия варваров. Интерпретация художника, однако, представляла собой несложную переделку первоначальной легенды, где упоминался один святой Петр. Апостол стоял позади Льва с обнаженным мечом. Сия же легенда опять-таки является первичной переработкой тех скудных сведений, что дошли из древности сравнительно неискаженными. На самом деле никаких кардиналов рядом с папой Львом и в помине не было - а уж тем более не появлялось там никаких апостольских призраков. Вся депутация, если на то пошло, состояла из трех человек. Кроме папы Льва туда входили двое представителей сугубо светских властей Римского государства. И проходила историческая встреча вовсе не у самых врат Рима, а в северной Италии - неподалеку от того места, где ныне находится Пескьера-дель Гарда. Вот, собственно, и все, что известно о противостоянии двух культур. Но ведь не стал же Аттила, который никогда прежде не останавливался на полдороге, стирать Рим с лица земли! Напротив повернул назад.

"Djam Karet". Поле силовой линии, выхаркнутое из центра параллакса Гдекогдании, - поле это пульсацией прошло сквозь время, пространство и сознание всех людей за дважды по десять тысячелетий. Потом внезапно и совершенно непредсказуемо прервалось - и гунн Аттила вдруг схватился за голову - в мозгу у него что-то разом свернулось и зашипело будто змея. Перед глазами повисла пелена - потом все прояснилось - и предводитель гуннов испустил хриплый и глубочайший выдох. Затем отдышался и, не теряя ни секунды, приказал своим полчищам повернуть назад. Лев Великий возблагодарил Господа Всемогущего и живую память о Христе Спасителе. Легенда добавила туда святого Петра. А Рафаэль - святого Павла.

Дважды по десять тысячелетий - "Djam Karet" - поле прошло пульсацией а потом в краткий момент, который запросто мог оказаться мгновениями, годами, тысячелетиями, - вдруг прервалось.

Легенда не говорит правды. Вернее - не говорит всей правды. Ибо за сорок лет до набега Аттилы Рим был взят и разграблен готом Аларихом. "Djam Karet". Через три года после странного отступления Аттилы Рим снова был взят и разграблен - на сей раз Гензерихом, королем вандалов.

Так что у всего есть своя причина. К примеру, тому, что мусорный поток безумия вдруг прекратил истекать из прокачанного разума семиглавого дракона - через все "где" и все "когда"...

Семф, предатель cвоей расы, парил перед Советом. Его друг - тот, что теперь искал для предателя последнего проноса, Линах, занимал на слушании место Проктора. Негромко, но красноречиво новоиспеченный Проктор излагал свою версию проделки великого ученого.

- Резервуар прокачивался, и тогда он сказал мне: " Прости меня, ибо я люблю своих ближних. В каком бы "где" и каком "когда" они ни были. Мне приходится. Сфера, где я работаю, жестока и бесчеловечна. Мне нельзя не любить. Так что прости меня". А потом он промежнулся.

Шестьдесят членов Совета - представители всех рас, что существовали в центре: и птицеликие звономуды, и голубые недоизвраты, и большеголовые балдофоны, и апельсиновые деревосраки с трепещущими, будто крылья, ресницами, и все-все-все - все они разом посмотрели на парившего перед ними Семфа. Голова и все тело преступника скомканы, будто серый бумажный пакет из-под сахарного песка. Волос на теле не наблюдалось. Мутные, водянистые глаза тупо смотрели в пустоту. Голый, мерцающий, он вдруг стал сползать в сторону, но ветерок, гулявший по бесстенному залу, тут же вернул его на место. Семф прокачал сам себя.

- Я обращаюсь к высокому Совету с нижайшей просьбой утвердить приговор об окончательном проносе для этого человека. Пусть даже его промежуция длилась считанные мгновения, у нас нет возможности выяснить, какой урон или какая внеприродность была вызвана в Гдекогдании упомянутым поступком. Акт этого человека по сути своей - акт зверя. Действие, обрекшее шестьдесят рас центра на будущее, где по-прежнему будет торжествовать безумие. Единственным наказанием за подобное преступление должна быть немедленная терминация.

Совет вышел в отключку и стал думать. Бесконечно долгие мгновения спустя связь была восстановлена. Все члены Совета безоговорочно поддержали обвинение Проктора. Его требование о приговоре постановили привести в исполнение.

На притихших берегах мысли, человека - скомканный серый пакет - нес на руках его друг и палач, Проктор. Потом, в пылящем беззвучии надвигающейся ночи, Линах со вздохом положил Семфа в тень.

- Почему ты остановил меня? - с усталой гримасой спросил скомканный пакет, пока еще не лишенный рта. Линах отвернулся в набегающий мрак.

- Почему?

- Потому что здесь, в центре, еще есть надежда.

- А не в центре? Для всех остальных - там, повсюду - для них что, нет никакой надежды?

Линах неторопливо уселся и принялся погружать ладони в золотистую пыль. Та медленно просачивалась сквозь пальцы - сыпалась обратно, устилая жадную плоть земли.

- Если мы сможем начать отсюда, если сможем последовательно расширять и расширять наши границы, то однажды, когда-нибудь, нам удастся достичь конца времен с той самой крошечной надеждой. А пока что пусть будет хоть один центр, где нет безумия.

Семф торопливо заговорил. Конец стремительно приближался.

- Ты приговорил не только меня. Ты приговорил их всех. Ведь безумие дух самой жизни. Сила жизни. Можно загнать ее в бутыль- Можно. Как славно! Нужен тебе самый что ни на есть гений - взял да и откупорил. И к такой жизни ты приговорил их на веки вечные. Причем во имя любви.

У Линаха вырвался звук, что вполне мог быть словом.

Но Проктор тут же втянул его обратно. Семф коснулся ладони своего палача чем-то дрожащим, что вполне могло быть рукой. Нежность и тепло перетекали из пальцев.

- Мне жаль тебя, Линах. Ты так и не стал человеком. Вот в чем твое проклятие. Этот мир создан для борцов. А ты так ничему и не научился.

Линах молчал. Он думал только о той прокачке, что теперь будет длиться всю вечность. Раз запущенной прокачке и уже никакими силами не обратимой.

- Сделаешь мне памятник? - спросил Семф.

Линах кивнул:

- Все как положено.

Семф мягко улыбнулся:

- Тогда сделай его им. Не мне - им. Ведь это я изобрел им на погибель эту проклятую бутыль. Так что мне памятник ни к чему. Выбери кого-нибудь. Не самого важного и значительного. Просто того, чей облик им все-все подскажет. Когда найдут и поймут. Возведи этот памятник в мою честь. Сделаешь?

Линах кивнул.

- Так сделаешь? - повторил Семф. С закрытыми глазами кивка он увидеть не мог.

- Да. Сделаю, - ответил Линах.

Но Семф уже не слышал. Пронос пошел в ход и быстро закончился. Линах остался наедине с безмолвным чернеющим небосводом.

Статую воздвигли на дальней планете у дальней звезды; во времени, безмерно древнем - но все же еще не состоявшемся. Существовало оно только в умах тех, что должны были прийти позднее. Или совсем никогда не прийти.

Но если бы они все-таки пришли, то сразу поняли бы, что живут в аду, который некогда был Раем. Тем самым Раем, который люди именуют так с самого начала. И что в том Раю был центр, откуда выхаркнулось все безумие. И что некогда в том центре царил мир.

На развалинах взорванного здания - бывшей ткацкой фабрики в городе, что раньше именовался Штутгартом, там, обезумевший от голода и невыносимых воспоминаний о своем людоедстве последних недель, Фридрих Дрюккер наткнулся на разноцветную коробочку. Кровавыми обрубками пальцев мужчина попытался сорвать крышку коробочки. Вот он нажал на определенную точку вскрытия, крышка откинулась - и прямо в побелевшее от ужаса лицо Фридриха Дрюккера из коробочки вырвались циклоны. А вместе с циклонами рванулись в ночь безликие и крылатые порождения мрака. За ними - последняя струйка лиловатого дымка с резким запахом гнили.

У Фридриха Дрюккера оставалось до обидного мало времени, чтобы поразмыслить, что же это за лиловатый дымок, ибо следующий день для него просто не настал. Разразилась Четвертая Мировая война.

Требуется в хирургии

Человек по имени Алексей Андрей, спасшийся бегством из Польского Народного Протектората и нашедший убежище на Северо-Американском Континенте, изобрел эту штуку в конце 2087 года. Он открыл фактор кратного выбора, работая над проектированием робота, способного производить сложный ремонт точных механизмов. Он сумел применить этот фактор при конструировании целлулоидно-пластикового мозга опытной модели такого робота с поразительным результатом - получением механического доктора. Гораздо более сложный по сравнению с обычным роботом, но и много более простой по сравнению с человеком, он стал способен - после определенной настройки - выполнять большинство тонких операций. Более гого, "мехдок", как его вскоре окрестили, ставил безошибочные диагнозы, если дело касалось какой-либо органики.

Интеллект его оставался на уровне робота, но во всем, что касалось болезней гела, ему не было равных.

Андрей умер через несколько недель после демонстрации опытной модели на специальной закрытой сессии нижней палаты Конгресса от сердечной недостаточности. Но смертью своей помог широкому признанию мехдока гораздо больше, чем было в его силах при жизни.

Палата Конгресса назначила группу аналитиков из фирмы "Дейта", и проанализировала результаты их трехмесячных исследований с точки зрения текущих ассигнований на медицину, выделенных Министерству Здравоохранения.

Анализ подтвердил возможность эксплуатации мехдоков во всех общественных госпиталях на континенте при затратах, значительно меньших той суммы, которая расходовалась на зарплату врачей.

Кроме того, у людей было много потребностей.

Мехдок поглощал всего полторы пинты сжиженного радиола раз в три года, а также нуждался в периодической смазке для поддержания его в рабочем состоянии.

В итоге правительство издало закон Гиппократа под номером 2088, в частности гласящий:

"Впредь оказание медицинской помощи ограничивается госпиталями, субсидируемыми правительством; неотложные случаи, требующие оказания помощи на месте вне указанных институтов, обслуживаются исключительно, подчеркиваем, исключительно прошедшими регистрацию Механическими Докторами, поставку которых обеспечивают зарегистрированные ассоциации лечебных учреждений. Любые нарушения или отклонения от указанной процедуры будут считаться нарушением закона, и незаконное медицинское обслуживание, проводимое не Механическими Докторами, будет строго наказываться лишением лицензии и/или штрафом и тюремным заключением..."

Первым был лишен лицензии центр Джона Гопкинса. Затем Колумбийский центр медицины, а вскоре их примеру последовали и другие.

Несколько специализированных центров еще держались некоторое время, но после первых трех лет работы мехдоков стало слишком очевидно, что даже специалисты явно проигрывали докторам-роботам. Врачам, получившим лицензию до появления мехдоков, уменьшили зарплату с переводом на должности ассистентов.

Им были, однако, даны привилегии, которые свелись в конечном счете к бесплатной отправке писем, небольшому пособию, подписке на медицинские журналы (теперь заполненные по преимуществу информацией по электронике, более необходимой мехдокам, а не хирургам) и присвоению почетных титулов.

Потрясение и разочарование были всеобщими.

В 2091 году скончался Колбеншлаг, крупнейший специалист в области хирургии мозга. Он умер тихим октябрьским утром под ровное, еле слышное гудение купола, регулирующего климат, и отдаленный всхлип сфинктера, пропускающего 8-часовой лайнер Земля-Марс. И с ним ушло из жизни великое искусство его изящных умных рук. Он умер во сне. Газеты выпадали из щелей в дверях с жирными черными заголовками на желтых пластиковых страницах. Но они не относились к Колбеншлагу. Он был новостью вчерашней. Заголовки сообщали о полной автоматизации заводов группы Форда - Крайслера.

На странице 118 пятистрочный некролог характеризовал его как "неплохого хирурга до эпохи мехдоков". Также сообщалось, что он умер от хронического алкоголизма.

Это было не совсем так.

Его смерть была вызвана несколькими причинами. Алкоголизм и сердечная недостаточность.

Он умер в одиночестве, но его помнили. Те, кто, как и он, посвятил свою жизнь медицине. Те, кто не смог приспособиться. Небольшая группа людей, все еще появляющаяся в антисептических коридорах госпиталей.

Таких, как Стюарт Бергман, доктор медицины.

Это рассказ о нем.

Главная операционная Мемориала была сконструирована в соответствии со стандартом. Наблюдательный "пузырь" находился высоко на одной стене, круто изгибаясь вниз, с отдельной секцией, в которой размещались две наблюдательные стойки.

Операционный помост на телескопической основе, способной подниматься и опускаться для обеспечения большего удобства наблюдения из "пузыря", располагался в центре зала. На потолке не было ламп, столь привычных в госпиталях старого типа, так как мехдоки были оснащены собственными мощными системами освещения, смонтированными на лбу, служившими более надежно, чем любые внешние источники света.

На стенах крепились анестезионные сферы - группами по пять штук, легкодоступные на случай исчерпания оперативного запаса.

Это было все. Все, что требовалось.

Можно было бы обойтись даже без сфер и дополнительных шкафов, но их все же установили, что слегка ограничивало возможности мехдоков. Словно успокаивая кого-то намеком на то, что и мехдокам может понадобиться помощь.

Внизу проводили операцию три мехдока, когда вошел Бергман. В "пузыре" было темно, но он мог различить резкие черты лица Мюррея Томаса на освещенном фоне операционного помоста. Освещение было необходимо только людям-наблюдателям, поскольку мехдоки могли работать в полной темноте.

Бергман держал в руке смятую газету, открытую на 118 странице, и смотрел вниз на стол.

Естественно, сегодня как раз будет операция на мозге со всеми этими зондами, змеевидными трубками, проникающими в пациента!

Бергман судорожно сглотнул и направился к пустому месту рядом с Томасом.

У него были черные волосы и некрасивое лопатообразное лицо. Высокие, выдающиеся скулы придавали ему мрачный вид, а его изможденность подчеркивалась выделяющимися венами на висках и заостренным носом с горбинкой в том месте, где его разбили много лет назад.

Голубые глаза были глубоко посажены и казались темными. Жидкие волосы едва приглажены для того, чтобы не закрывали глаза.

Он упал в кресло, отведя глаза от операционного помоста, но сохраняя в поле зрения лицо Мюррея. Затем протянул ему газету. Молодой доктор медленно повернулся и спокойно посмотрел на Бергмана.

Бергман еще раз предложил газету, и Томас взял ее. Он переворачивал страницы ниже уровня кресел, пытаясь уловить свет, исходящий снизу. Вдруг его рука судорожно смяла газету - он увидел пять строк некролога.

Колбеншлаг умер.

Мюррей повернулся к Бергману - его глаза выражали бесконечную печаль:

- Мне жаль, Стюарт.

Он смотрел несколько мгновений на Бергмана, понимая, что помочь ему ничем не сможет. Колбеншлаг был учителем Стюарта Бергмана, его другом, больше чем отцом, от которого Бергман убежал еще в юности. Сейчас он остался совсем один...

у его жены Тельмы был не тот склад ума, чтобы помочь ему в этой ситуации.

Усилием воли он заставил себя продолжить наблюдение за операцией, испытывая непреодолимое желание взять Бергмана за руку, помочь одолеть горе, охватившее его. Но этот сильный человек не позволял жалеть себя.

Внимание Бергмана переключилось на операцию, поскольку больше делать было нечего. Десять лет жизни потратил Бергман на то, чтобы стать врачом, а сейчас он наблюдал за тем, как безликие куски металла делают все в 10 раз лучше.

Мюррей Томас внезапно ощутил учащенное дыхание рядом, но не повернул головы. На его глазах последние недели Бергман все ближе и ближе приближался к неизбежному срыву - с того времени, какмехдоки полностью утвердились и врачей низвели до уровня ассистентов, новичков, подносчиков инструментов.

Лишь бы Бергман не сорвался сейчас...

Мехдоки внизу продолжали операцию. Одно из складывающихся змееподобных щупалец мехдока было оснащено топкой циркулярной пилой, и, пока Томас наблюдал, эта пила устремилась вниз, и послышался резкий звук от соприкосновения костей черепа и стали.

- Господи! Прекратить, прекратить, прекратить!..

Томас опоздал на секунду. Бергман вскочил со своего места и бросился по проходу вниз, молотя кулаками по прозрачному пластику "пузыря".

- Не дать даже... даже... спокойно умереть! - всхлипывал он. - Он там лежит, а эти грязные железяки... железяки, черт вас всех возьми! Железяки потрошат пациентов! Господи, что делать, что, что?..

Три ассистента ворвались в дверь, расположенную в дальнем конце "пузыря", и побежали вниз по проходу. Через секунду Бергмана схватили за плечи, руки, шею и потащили вверх.

Колкинз, Начальник Управления, рычал им вслед:

- Отведите его в мой кабинет, я буду немедленно.

Мюррей Томас видел, как его друга поволокли к светлому четырехугольнику в задней стене, и услышал слова Колкинза:

- Не обращайте внимания на этот срыв. Всегда может найтись неврастеник, не переносящий квалифицированно проводимой операции.

Мюррей Томас почувствовал горечь от этих слов. Бергман боится крови, вида операции?! Ерунда. Операционная была для Бергмана домом. Нет, этого не может быть.

Тут Томас осознал, что инцидент совершенно изменил настроение людей в "пузыре". Они были не способны более наблюдать за действиями мсхдоков, а мехдоки оставались невозмутимыми, спокойно и четко продолжали работу, снимая верхнюю часть черепа пациента.

Томасу стало безнадежно плохо.

- Клянусь перед Богом, Мюррей, я больше не могу!

Бергмана все еще трясло после обследования у Колкинза. Его руки слегка подрашвлли на столе. Неясные звуки доносились со стороны бара Медицинского Центра. Бергман провел рукой по волосам. - Каждый раз. когда я вижу этих... - он сделал паузу и не закончил фразу.

Мюррей знал, что за слово было бы произнесено. Монстры.

Бергман продолжал:

- Всякий раз, как я вижу мехдока, копающегося во внутренностях моего пациента своими щупальцами, мне становится дурно! - Его смертельно бледное лицо покрылось каким-то неестественным румянцем.

Мюррей Томас похлопал его по плечу:

- Успокойся, Стюарт. Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, и если не погубишь себя, что вполне возможно, то лишишься лицензии и тебе запретят практиковать. - Он поглядел на Бергмана и подмигнул ему, желая разрядить обстановку.

Бергман проговорил с иронией:

- Практика у меня сейчас большая, конечно. У тебя тоже.

Томас постучал пальцем о стол, и разноцветные кусочки пластика задрожали, разбрасывая по напряженному лицу Бергмана пятна света. - И кроме того, Стюарт, у тебя нет чисто научной причины ненавидеть мехдоков.

Бергман сердито посмотрел на Томаса:

- Наука здесь ни при чем. Моя душа этого не приемлет.

- Ну пойми, Стюарт, они ведь не ошибаются, они надежнее и работают быстрее и даже лучше чем... Колбеншлаг, ведь так?

Бергман неохотно кивнул, но выражение его лица не сулило ничего хорошего:

- По крайней мере, Колбеншлаг даже в своих очках с толстыми стеклами был человеком. Это не было похоже на кусок трубы, роющейся в мозге пациента. - Он горестно покачал головой: - Старина Фритц не смог к этому привыкнуть. Это его и убило. Чертовы машины. Быть ассистентом у мехдока! Дьявол! Ты ведь знаешь, у старика было доброе сердце. После 50 лет в медицине оказаться годным лишь на то, чтобы держать тампоны для вшивой железяки."хуже того, понимать, что эта железяка держит тампон более твердо с помощью своей клешни. Вот что убило старину Фритца.

Бергман добавил мягко, уставившись на свои дрожащие руки:

- Хоть в этом ему повезло. Мы изгои нашего общества, Мюррей. Мы на содержании у медицины.

Томас выглядел раздраженным:

- Ради Бога, Стюарт, не надо мелодрамы. Все не так. Если тебе дадут более качественный скальпель, неужели ты откажешься от него из-за того, что старым пользовался много лет? Не будь ослом.

- Но мы же люди! Мы - ВРАЧИ! - Он не мог больше сидеть и вскочил на ноги, опрокинув два бокала виски, стоявшие на столе.

Не срываясь на крик, Бергман повысил голос, так что слова его звучали громче, чем любой крик:

- Ради всего святого! Стюарт, сядь! Если войдет Колкинз, нам обоим крышка.

Бергман медленно опустился на стул. Вспышка обессилила его. Плечи поникли, но глаза глядели дико. Капли пота выступили на лбу, верхней губе.

Томас неодобрительно покачал головой:

- Держи себя в руках. Люди получше нас испытывали те же чувства, но прогресс не остановить. И терять голову, устраивать представления, подобные вчерашнему в операционной, никому из нас не позволят. Все, что в наших силах, - это удерживать оставшиеся права. Это плохо для нас, Стюарт. Но хорошо для остального человечества, что, черт возьми, более важно. И нечего усложнять.

Он вынул носовой платок из наружного кармана и вытер стол, незаметно наблюдая за Бергманом.

Неожиданно заиграл музыкальный автомат, и Бергман поднял голову. Поняв, что это было, он снова опустил плечи, и свет исчез из его глаз.

Опершись на руку, медленно потирая свой нос, он спросил:

- Как все это началось, Мюррей? Все вот это? - Он посмотрел на музыкальный автомат, в грохоте которого тонули голоса... на бар со своим механическим барменом, способным смешивать десять тысяч различных ликеров безошибочно... полностью автоматизированный госпиталь, огромный корпус которого вырисовывался вдали... врачей-роботов, время от времени проходивших мимо освещенного окна.

Окна были освещены только потому, что в этом нуждались пациенты и (время от времени ошибающиеся) врачи. Роботам свет не был нужен, и слова тоже, и они не испытывали желания помочь человечеству. Все, что им было нужно, - энергетический паек и периодическая смазка. В обмен на спасение человечества.

Как собака кружит по следу в поисках добычи, так и Бергман снова и снова возвращался к своим горьким мыслям.

Мюррей Томас тихо вздохнул, обдумывая вопрос Бергмана, затем потряс головой:

- Я не знаю, Стюарт. - Слова выстраивались в цепочку медленно, неохотно. - Возможно, началось с автоматического пилота или тактических компьютеров, использовавшихся в третью мировую войну, или, может быть, еще раньше; может быть, с электрических швейных машинок или лифтов самообслуживания. Всего лишь машины, но работали они лучше, чем люди. Так понятно и просто. Кусок металла в 9 случаях из 10 работает лучше, чем человек, способный ошибаться. - Томас, обдумав сказанное, добавил решительно: - Беру слова назад: в десяти случаях из десяти. Нет ничего, что кибернетики не могли бы вложить в эти штуки. И неизбежно, что, в конце концов, ответственность за жизнь человечества снята с плеч людей. - В смущении от тона и длины своего ответа он запнулся, вздохнул и выпил остатки виски.

Напряженность Бергмана усилилась до осязаемой пульсации. Очевидно, он пытался найти ответ сам, внутри себя. Нагнувшись еще сильнее и глядя серьезно прямо в лицо другу, крикнул почти по мальчишески:

- Но... это неправильно. Мы всегда зависели от врачей, врачей-людей. В войну врач был неприкосновенен. В трудные времена - я знаю, JFO звучит сентиментально, Мюррей, - в трудные времена врач был и отцом, и учителем, и защитником, и ... и духовником...

Он пошевелил пальцами, как будто пытаясь извлечь слова из воздуха. Затем продолжал более строгим голосом, словно передавая свое самое сокровенное:

- Я сохраню в чистоте и святости мою жизнь и мое искусство.

В какой бы дом я ни зашел, я войду, чтобы оказать помощь больным, и я воздержусь от намеренного причинения вреда. И что бы я ни услышал или ни увидел по долгу моей профессии при общении с людьми, если эго не предназначается для посторонних, я никогда не разглашу тайну, полагая такие вещи святыми!

Томас слегка улыбнулся. Он знал, что Бергман обязательно вспомнит Клятву. "Убежденность" - недостаточное слово для описания характера Бергмана. Он был прав, это сентиментально, и все же...

Бергман продолжал:

- Что во всем этом хорошего? Мехдоки появились всего несколько лет назад, несколько,... и уже завоевали полное доверие общества, хотя в них есть что-то, в чем нет уверенности.

Зачем все эти годы учебы в школе, в колледже, традиции? Нам даже заказан путь в дома больных. - Его лицо казалось еще более осунувшимся в отраженном свете неоновых ламп; волосы еще более поседели, и морщины на лице стали глубже. - Что нам остается? Таскать помойные ведра? Наблюдать, как роботы режут и сшивают наших пациентов? Быть за стеклом во время серьезных операций? - Видеть, как вспыхивают красные лампы на пульте, и знать, что монстр доберется в нужное место быстрее, чем карета "скорой помощи"? К этому ты призываешь меня приспособиться? А, Мюррей? И не надейся, что я останусь таким спокойным, как ты!

- И самое нестерпимое в том, - добавил он для того, чтобы закончить свою мысль, - что они швыряют нам раз в неделю работу - промывание желудка или удаление аппендикса. Как подачку ... и наблюдают за нами, пока мы ее выполняем! Я схожу с ума, Мюррей! Я возвращаюсь домой ночью и ловлю себя на том, что режу мясо так, как будто это сердечная мышца.

Все что угодно, лишь бы напомнить себе, что я хирург. Мюррей, чем все это кончится?

Он снова был на грани эмоционального срыва, подобного тому, что произошел с ним в операционной.

Каковы бы ни были результаты обследования -а казалось, все обошлось, поскольку его оставили ассистентом мехдока, хотя его еженедельную операцию перенесли на три дня, - нового взрыва эмоций допускать нельзя.

И Мюррей Томас понимал, что его бывший одноклассник приближается к краю пропасти, но он не имел понятия, как скоро он окажется на краю и карьера его погибнет безвозвратно.

- Успокойся, Стюарт. Я закажу тебе еще виски.

- Не смей касаться этой механической дряни! - взревел он и ударил Томаса по руке, протянувшейся к наборному диску вызова бармена. С трудом контролируя себя, он продолжил: - Некоторые вещи машины не могут делать. Машины чистят мне зубы по утрам, готовят еду, помогают уснуть, но здесь должно быть что-то, что они не могут делать лучше, чем люди... иначе зачем Бог создал людей? Чтобы их обслуживали консервные банки? Я уверен, что человек обладает, хотя не знаю, какими, способностями, неподвластными роботам. Должно быть, чтото делающее человека более важным, нежели урчащая, клацающая консервная банка! - Он умолк. В этот момент Колкинз, Начальник Управления, выступил из-за панели, отделяющей кабинку от бара.

Колкинз стоял тихо, глядя в одну точку, как собака, сделавшая стойку. С отсутствующим видом он поддел пальцем ворот спортивного джемпера.

- О чем спор, д-р Бергман?

На лице Стюарта Бергмана отразился страх:

- Я ... я просто... э-э... развивал некоторые идеи... это все, д-р Колкинз.

- Довольно мерзкие идеи, должен сказать, д-р Бергман. Идущие вразрез с идеологией, проповедуемой мной в Мемориале.

Вам бы не хотелось, чтобы кто-нибудь истолковывал их именно в этом смысле, не так ли, д-р Бергман?

Бергман нервно и быстро потряс головой:

- Нет, нет. Я вовсе не то хотел сказать, д-р Колкинз. Я был просто... ну вы знаете. Я думал, что если бы врачи проводили несколько большее число операций, несколько более трудных...

- Вы считаете, что мехдоки не способны справиться с ними, д-р Бергман? - В его голосе было ожидание... ожидание ошибки в ответе, за которую можно было зацепиться.

- Я полагаю... нет, они способны. Но... трудно ощущать себя врачом, не выполняя работу длительное время, и...

- Довольно, Бергман! - резко бросил Колкинз. - Правительство субсидировало мехдоков, тратить деньги налогоплательщиков на их обслуживание и поддержание в рабочем состоянии.

Их показатели лучше, чем у любого человека.

Бергман быстро встав и - Но их никогда не тестировали комплексно...

Колкинз в упор посмофел на него и в наступившей тишине ответил:

- Если вы хотите остаться в госпитале, вам лучше сбавить тон и последить за собой. Мы имеем уши повсюду.

- Но я...

- Я все сказал, Бергман. - Повернувшись к Мюррею Томасу, он зло добавил: - На вашем месте я был бы более осмотрительным в выборе друзей. До свидания. - Он ушел легкой походкой, почти беспечно, высокомерный в каждом своем движении, оставляя Бергмана съежившимся в углу.

- Грязный, вшивый назначенец! - тихо выругался Томас. - Если бы не его связи в Секретариате, быть ему в одной лодке с нами. Грязная скотина!

- Я... я полагаю, что мне лучше идти домой, - пробормотал Бергман, выскальзывая из кабинки. Неожиданно и громко заиграл музыкальный автомат, заставив его поежиться, и Бергман с некоторым трудом вновь обратил внимание на Томаса. - Тельма, наверное, ждет меня к обеду.

- Спасибо.., спасибо за компанию, Мюррей. До встречи завтра утром.

Дождь, запланированный на это время Бюро Погоды, метил точками прозрачный фасад Лаунджа, и Бергман задумчиво смотрел на него, будто увидев что-то в глубине.

Он вынул пригоршню восьмиут ольных пластиковых монет из кармана, ОПУСТИЛ их в щель для оплаты со своей стороны стола и двинулся прочь. Машина зарегистрировала переплату, но он не обратил внимания на сдачу, а обернувшись к Мюррею, произнес рассеянно:

- Спасибо... Мюррей... - и шагнул в дождь.

Ночь была мучительной. Беспокоили воспоминания о прошлом и настоящем. Он понимал, что ведет себя как последний осел, что он просто глупец, не способный смириться с неизбежным.

Не было кое-что еще, что отравляло его разум. Он струсил перед Колкинзом. Он бежал от проблемы.

Все юды, связанные Клятвой, прожиты зря. Его жизнь не удалась. Он отчаянно боролся, чтобы достичь того, чего достиг...

и в итоге он не достиг ничего.

Он запутался в сетях обстоятельств и не мог даже и помышлять сделать то, что было, по его мнению, необходимым. Он не понимал причин своего яростного противостояния мехдокам - ведь аналогия Мюррея со скачьпелем абсолютно корректна, но что-то подсказывало ему, что он прав.

Каким-то иррациональным образом все казалось планом Дьявола. Он слышал, как люди называли машины игрушками Дьявола. Возможно, они были правы. Он лежал в постели, обливаясь потом.

Лицо его исказилось, он закрыл глаза, сжав веки так крепко, что застучало ч кисках Затем он переложил вину на того, кто ее действительно заслуживал.

Почему он страдает? Почему его еще вчера полнокровная жизнь так пуста и никчемна? Страх. Страх чего? Почему он боится? Потому что сила перешла к мехдокам.

Снова. Тот же ответ. И его разум определил цель. Он должен дискредитировать мехдоков, найти слабое место. Но где оно?

Где?

Они были лучше. Во Всем. Но так ли это? Тремя днями позднее, ассистируя мехдоку согласно расписанию, Бергман нашел ответ. Он пришел к нему в форме практической демонстрации, и Бергман запомнил его навсегда.

Пациент пострадал на молотилке на одной из ферм. Молотилка сбила его с ног, а затем затянула ногами вперед. Его бы попросту искромсало, если бы он не успел ухватиться за края раструба молотилки и не смог продержаться до прихода помощи.

От боли он потерял сознание, и к счаст ью, так как молотилка отгрызла ему обе ноги ровно под коленами. Когда его положили перед Бергманом с кислородной маской и мехдоком с инструментами, зажатыми в 9 из 13 магнитных щупалец, мужчина был прикрыт простынью.

Прозрачная маска на лице Бергмана задрожала, когда он откинул простыню, открывая лежащего человека. Ему перевязали культи ног, остановили кровотечение... но пациента в таком тяжелом состоянии Бергману доводилось видеть не часго.

Но, благодарение Богу, в этом случае мехдок крайне эффективен. Ни один человек не мог бы его заменить.

Он так внимательно наблюдал за техникой мехдока, так заворожен был мельканием инструментов, выхватываемых из специальных отсеков, расположенных в груди мехдока, что ошибся сам. Бергман наблюдал за сложной игрой щупалец мехдока, как они появлялись из маленьких отверстий в плечах и втягивались назад. Он смотрел, как оттягивалась измученная плоть, освобождая место для наложения швов.

Слабый свист из не точно пригнанного шланга он услышал слишком поздно.

Внезапно пациент сел.

Вертикально, крепко держась руками за края стола. Широко открыв глаза, он смотрел вниз на кровоточащие обрубки вместо ног.

Высокие стены операциононой отразили его вопль.

- Нет! О Господи! Нет... - Его истерические выкрики мучительно отдавались в глубинах сознания Бергмана. Мехдок сделал автоматическое движение с целью подавить панику, охватившую пациента, но было слишком поздно. Пациент потерял сознание, и почти мгновенно кардиограмма зафиксировала спад. Жизнь уходила.

Мехдок это проигнорировал, он здесь ничего не мог поделать.

Технически все было четко. Проблема касалась области психики... которую мехдоки игнорировали.

Бергман оцепенел. Человек умирал... прямо под щупальцами.

Почему эта штуковина не пытается ему помочь? Почему он не успокоит его, не скажет, что все будет в порядке? Он умирает от шока... он не хочет жить! Одно слово поможет...

Мысли у Бергмана хаотически заплясали, однако мехдок продолжал оперировать, спокойно, быстро... стремительно погибающего пациента.

Бергман нагнулся, пытаясь достать до пациента. Искалеченный человек открыл глаза, увидел себя в крови с ампутированными до колен ногами и, хуже того, увидел нечто металлическое, работающее над ним; в этот решительный момент, когда любой пустяк способен повлиять на желание жить, человек увидел кусок металла. И он захотел умереть.

Бергман дотронулся до пациента. Не прекращая своих действий, мехдок выпустил покрытое замшей щупальце и перехватил руку Бергмана. Пустой, без интонаций, голос робота произнес через микрофон:

- Пожалуйста, не вмешивайтесь. Это против правил.

Бергман отпрянул, ужас отразился у него на лице, кожа покрылась мурашками от прикосновения и вида мехдока, упрямо оперирующего... на трупе.

Операция прошла успешно, как и всегда, но пациент был мертв. Бергман ощутил приступ тошноты, и его согнуло пополам. Он смотрел на пустой наблюдательный "пузырь", благодарный за то, что это была стандартная, рутинная операция, не привлекшая наблюдателей. Его вырвало прямо на блестящий пластиковый кафель. Мехслуга выкатился из своего закутка и быстро все убрал.

Это только усилило тошноту.

Машины прибирают для машин.

Ему не улыбалось кончить жизнь ассистентом на омерзительных операциях мехдоков. Никому это не нужно; и мехдокам не нужна никакая помощь.

Бергман не показывался в Мемориале целую неделю; на вежливый запрос из Канцелярии Тельма ответила, что он "просто не в настроении". "Хорошо, робот может обойтись без его помощи", тем дело и кончилось. Жена Стюарта Бергмана, однако, обеспокоилась.

Ее муж лежал, свернувшись, на постели, лицом к стене и еле отвечал на ее вопросы.

(Почему он ничего не говорит? Его просто невозможно понять. Ладно, не время об этом беспокоиться... Франс и Салли сегодня организуют игру в электроджонг. Дорогой, приготовь себе сам! Ну вот. Даже не может нормально ответить, а только бормочет что-то. Ладно, мне надо торопиться.)

Бергман был в смятении. Он стал свидетелем ужасающего, выворачивающего внутренности случая. Он видел провал робота. Жалкий провал. Впервые со времени подсознательного согласия с концепцией безошибочного мехдока он понял ее ложность. Мехдок не совершенен. Человек умер на глазах у Бергмана. Сейчас Стюарт Бергман должен понять, почему... и случалось ли это раньше... будет ли случаться впредь... что это означает... и что это значит для него, для его профессии, мира.

Мехдок видел, что человек был в панике: робот моментально снизил адреналин... но дело обстояло сложнее.

Бергману доводилось встречаться с подобными случаями раньше, когда в результате ошибки анастезиолога пациент приходил в сознание. В этих случаях он говорил несколько успокаивающих слов, проводил рукой по лбу человека, и пациент погружался обратно в мирный сон.

Но робот ничего такого не сделал.

Он помогал телу, а не потрясенному разуму. Бергман предвидел неудачу в момент, когда пациент увидел свои кровавые обрубки.

Почему это случилось? Впервые ли человек умирал под щупальцами мехдока, и если ответом является "нет"... почему он об этом не слышал? Когда он перестал об этом думать, потрясенный бурей воспоминаний и боли, то понял причину - мехдоки подпадали под категорию "Под Наблюдением". Но пока наблюдение продолжалось - в этом были уверены изготовители и официальные лица из Департамента Медицины, - жизни терялись таким образом, что это нельзя было поставить в вину роботам.

Неосязаемый фактор вышел на авансцену.

Такая простая вещь. Только сказать человеку "Все будет в порядке, парень, успокойся Мы вытащим тебя скоренько...

только ляг поудобнее и поспи... и дай мне кончить мою работу; мы должны работать в паре, ты и я...".

И все, не больше, и жизнь бы из этого измученного тела не ушла. Но твердо стоял робот и эффективно чинил ткань.

А пациент умирал в безнадежности и ужасе.

Бергман понял, что есть у человека и чего нет у робота. И это было так просто, что захотелось плакать. Человеческий фактор.

Невозможно сделать совершенного мехдока, поскольку робот не способен понять психологию человека.

Бергман сформулировал мысль в понятных терминах.

Мехдоки не обладали умением сопереживать больному.

Так много путей. Так много ответов. Так много решений, но которое из них правильное? Или все они правильные? Бергман понимал, что он должен решить проблему сам, поскольку, возможно, никто другой не столкнется с проблемой... пока не станет слишком поздно.

Каждый уходящий день уносил с собой чью-то жизнь. И эта мысль точила Бергмана сильнее любой другой, даже касающейся личной опасности. Он должен попытаться. Наконец ему пришел в голову отчаянный план.

Он убьет одного из своих пациентов...

Раз в две недели врачу-человеку полагалась самостоятельная операция. Правда, им скорее руководил, чем ассистировал мехдок и случай был обычно очень простым... Но это была операция. И видит Бог, хирурги были благодарны за любую брошенную им кость.

Это был день Бергмана.

Он страшился его наступления, думая о нем, помня о предстоящем дне всю неделю. Но это должно быть сделано. Он не знал, что с ним случится, но это и не важно, если удастся продемонстрировать народу и правительству, что происходит в госпиталях...

Что должно быть сделано, следует делать смело быстро, сенсационно. И немедленно. Откладывать больше нельзя. Ибо газеты пестрели статьями о новом Предложении по Мехдокам, сделанном Секретарем Медицины. Это необходимо сделать сейчас. Только сейчас, когда к теме приковано всеобщее внимание.

Он прошел в операционную.

Простая, стандартная операция. Никого в "пузыре".

Мехдок-ассистент стоял в ожидании. Когда Бергман пересекал комнату, открылась комната напротив и мехдок на колесиках с крышкой стола, на которой лежал пациент, покатил по операционной. Машина опустила крышку на основу, быстро ее закрепила и укатила прочь.

Бергман посмотрел на пациента, и на минуту решимость его покинула. Она была худенькой молодой девушкой, и смех затаился в уголках ее рта, казалось, ничто не могло его оттуда изгнать... кроме смерти.

До этого момента Бергман был уверен, что сделает это, но сейчас?..

Девушка взглянула на него и улыбнулась, а мысли Бергмана завертелись вокруг жены Тельмы, не имевшей ничего общего с этим чистым, хрупким ребенком.

Тельма, чья бесчувственность вначале им воспринималась юмористически, после бесплодных лет их супружества стала бременем, которое он молча терпел. Бергман знал, что не сможет сделать то, что должно быть сделано. Только не с этой девушкой.

Мехдок укрепил анестезию за головой девушки.

Она сделала один быстрый вдох, ее глаза расширились, и через мгновение она уже спала. Проснется она уже с удаленным аппендиксом.

Щемящее тоскливое чувство пронзило его. Время пришло.

Быть может, это его последний шанс при нарастающей подозрительности Колкинза и набирающих день ото дня силу мехдоках.

Он помолился Богу в молчании и начал операцию. Бергман сделал осторожный продолговатый разрез в правом нижнем квадрате живота девушки длиной примерно четыре дюйма.

Раздвинув рану, он понял, что предстоит несложная работа.

Простая операция минут на восемь или девять, в крайнем случае.

Осторожно Бергман выделил в ране аппендикс, перевязал у основания, а затем отсек и удалил его.

Затем попросил у Бога прощения и сделал то, что должен был сделать. Эта операция, в конце концов, не будет столь уж простой.

Скальпель типа электролезвие приблизился к телу, и план молнией промелькнул в голове. Мысль-вспышка, но вся в своей глобальности, полноте и сумашествии.

Он рассечет артерию, робот увидит сделанное и вмешается, чтобы исправить повреждение. Он будет резать снова и снова, пока робот не будет перегружен и не остановится. Затем Бергман перевернет стол, и девушка будет мертва. Состоятся расследование и суд, и он обвинит робота в смерти., и расскажет все... заставит их проверить... заставит прекратить использование мехдоков до тех пор, пока проблема не будет решена.

Лезвие было зажато в его руке Затем глаза девушки как будто нашли его глаза, словно закрытые на секунду, словно она обдумывала его намерения. Он увидел эти глаза и понял одно:

- Зачем нужна победа, если потеряна душа?

Электролезвие упало на пол.

Он стоял без движения, мехдок бесшумно стал рядом и закончил операцию.

Он повернулся и быстро покинул операционную.

Вскоре после этого Бергман оставил госпиталь, глубоко переживая свое поражение. У него был шанс, а воспользоваться им он не осмелился. Но почему? Другая сторона внутренней трусости, проявленной им раньше? Или он понял: ничто не может служить оправданием лишения жизни невинной девушки?

Этика, мягкосердечие, что?

Ночь была совершенно темной. Бергман шагнул из света вестибюля, и дождь принял его, отсекая от жизни, людей и всего остального, в темную вату внутренних мыслей. Такой же дождь был в ту ночь, когда Колкинз угрожал ему. Суждено ему до конца дней быть под таким дождем?

Только случайный шум винтов невидимого перепахивающего небо вертолета нарушал устойчивый шелест машин. Он быстро пересек тихую улицу.

Темный квадрат Мемориала был усеян слабо вырисовывающимися прямоугольниками окон. Освещенные окна. Пустой горький смех зародился у него где-то в животе, когда он увидел этот свет. Уступка Человеку... уступка Всемогущего Бога машин.

Какая-то мысль шевелилась в голове Бергмана, пытаясь выйти на свободу. Он конченый человек. Ничто не может быть правильным, если началом ему послужило что-то, подобное смерти девушки. Но что он может поделать?

И ответ пришел: "Ничего".

Он знал, что мехдоки не превосходили людей... но как он мог это доказать? Отвлеченные утверждения будут встречены Колкинзом с еще большей неприязнью, и дело, вероятно, кончится лишением его лицензии. Он намертво попал в ловушку.

Как долго это может продолжаться?

Позади него настраивались механические уши, глаза робота фокусировались на сгорбленной фигуре бредущего человека.

Дождь не мешал наблюдению.

Роког моторов вертолета заставил Бергмана взглянуть вверх.

Сквозь дождь и туман ничего не было видно, но звук доносился, и в нем закипала ненависть.

- Сейчас они лишили меня человеческого, отня/ш жизнь. Я ненавижу их. Его глаза горели ненавистью, пока он всматривался в небо под климатическим куполом; слыша шум перемещающегося вертолета, смешивающийся со слабым гулом работающего купола. Он отчаянно искал что-нибудь, против чего он мог направить свои чувства беспомощности и безысходности.

Поглощенный этим, он не заметил старуху, вышедшую украдкой из служебного входа здания, пока она не коснулась дрожащей рукой его рукава.

Тень скрыла фигуру, наблюдающую за Бергманом, а теперь и старой женщиной, в дальнем конце улицы.

- Вы - врач? Вот уже три дня, как Чарли становится все хуже и все больше опухает живот. Я видела, как вы выходите из госпиталя каждый день вот уже три дня... - слова наскакивали одно на другое, и смысл их затемнялся акцентом. Опытное ухо Бергмана, привыкшего к такому произношению с тех пор, как его взял к себе Колбеншлаг, различало что-то еще в голосе старой женщины: беспомощный ужас просить кого-то прийти на помощь любимому человеку.

Темно-синие глубокие глаза Бергмана сузились. Что это?

Пытается позвать его домой? Или это ловушка Колкинза?

- Что тебе надо, женщина? - спросил он.

- Посмотрите Чарли. Он умирает, доктор, умирает! Он просто лежит и дергается, и каждый раз, когда я касаюсь его, он подпрыгивает и машет руками и... - ее глаза широко раскрылись от страшного воспоминания.

Сердитые мысли, подозрения были сразу отброшены, и возобладала другая часть его натуры. Внимание сконцентрировалось на описываемой болезни.

-... и он все время ухмыляется, доктор, ухмыляется, будто он умер и все вокруг весело, весело... Это хуже всего... Я не могу смотреть на него, доктор. Пожалуйста... пожалуйста, помогите.

Помогите Чарли. Док, он умирает. Мы были вместе пять лет и вы... вы сделайте что-нибудь. - Она зарыдала.

Бог мой, подумал Бергман, она описывает столбняк. Запущенный случай со спазмами. Risus sardonis. Господи, почему она не отправит его в госпиталь? Ведь завтра он умрет, если она этого не сделает. Громко он спросил, все еще подозрительно: - Почему вы медлите? Почему не отправили его в госпиталь? - Он ткнул пальцем в сторону освещенного корпуса через улицу.

Весь накопленный гнев, помноженный на врожденную врачебную раздражительность, столкнувшись с бессердечным небрежением к больному, выплеснулся в этих вопросах. Старуха отпрянула, в глазах появился испуг, и морщинистое лицо выразило ужас:

- Я... я не могла этого сделать, док. Я просто не могла. Чарли бы мне не позволил. Последнее, что он сказал перед тем, как начать дергаться, он сказал: "Не отправляй меня в этот госпиталь, Кати, с этими железяками, обещай." Я обещала, док, и вы осмотрите его, он умирает, док, вы должны помочь нам, он умирает.

Стоя рядом, она хватала его за лацканы пиджака костлявыми руками, продолжая умолять.

Если бы робокоп увидел, как эта старая женщина разговаривает с ним, он мог бы зарегистрировать его имя, и это был бы его конец в Мемориале. Навесили бы ярлык частнопрактикующего, даже если бы это не было правдой. Как он может лечить мужа этой женщины? Это будет конец его хилой карьеры. Ему вспомнились правила. Что там говорилось, ему было хорошо известно. Тогда ему конец. А если это ловушка?

Но столбняк!

(Ужасная картина - человек в последней стадии сжатия челюстей представилась ему. Скрюченное тело, завязанное в узел, как будто конечности сделаны из резины; леденящее душу выражение лица с оттянутыми назад и вниз лицевыми мышцами, с улыбкой смерти, поразившей каждый дюйм нервной системы. Хлопанье двери, прикосновение, кашель - этого достаточно, чтобы вызвать у больного ужасные конвульсии. И наконец поражается грудная клетка, и человек задыхается. Мертвый... с пеной во рту...)

Но быть изгнанным из Госпиталя! Он не может рисковать.

Практически не отдавая себе отчета, Бергман произнес: - Уходи, если тебя увидит робокоп, он арестует нас обоих. Уйди... и не повторяй таких попыток. Если тебе нужна медицинская помощь, обратись к мехдокам из Госпиталя. Они бесплатны и лучше, чем любой врач-человек! - Слова звенели в ушах.

Женщина отшатнулась, презрительная улыбка обнажила зубы. Она фыркнула: - Мы лучше умрем, чем обратимся к ним!

Мы не хотим иметь с ними дел... мы думали, что вы, врачи, все еще помогаете бедным... а вы ... - она повернулась и ушла в темноту. До Стюарта донеслись тихие рыдания. Они были полны невыносимого отчаянья и ужаса смерти, ждущей в тумане ее и любимого ею человека.

Рыдания стихли вдали...

- Будь ты проклят навеки!

Внезапно напряжение последних месяцев, ужас от того, что он чуть было не сделал с голубоглазой девушкой, испуг и печаль сошлись в одной точке. Он почувствовал себя опустошенным и понял, что если и терять карьеру, то правильным путем. Он врач, и человек нуждается в его помощи.

Он сделал шаг в темноту.

- Подождите, я...

И понимая, что подписывает себе приговор, он дал ей остановиться, увидел, как надеждой загораются ее глаза, и произнес:

- Я... извините. Я очень устал. Проводите меня к нему. Я помогу.

Она не стала произносить слов благодарности. Но он знал, что они у нее есть. Они пошли вместе, а соглядатай последовал за ними.

Вонь Слобтауна атаковала Бергмана сразу в момент пересечения невидимой границы. Официальной границы не существовало, но ошибиться было невозможно.

Сделав один шаг, они ступили в преисподнюю.

Неясные тени, приглушенные звуки и вспыхивающий неон вывесок над салунами в темноте. Они прижимались ближе к зданиям, широко обходя черные провалы аллей и пустые площадки. Время от времени они слышали шаги за спиной, но когда они приближались, женщина шипела в темноту: "Вали отсюда. Я жена Чарли Кикбека, и со мной костоправ для Чарли!"

- и преследователи исчезали.

Все, кроме металлического, которого никто не видел.

Звуки грубой музыки выплеснулись на них из вращающихся дверей салуна. Несколько дальше Бергман увидел остатки робокопа, лежащие напротив дома. Он кивнул в его сторону, и в темноте женщина Чарли Кикбека пожала плечами. - Каждый получает свое, - философски заметила она, - даже если ты из жести.

Они шли дальше, и Бергман стал понимать, что он рискует потерять больше, чем лицензию. У него был бумажник с почти 300 долларов, а здесь убивали и за гораздо меньшее.

Но тщетность дневных усилий, ночные страхи притупили чувство реальности, и он беспокоился больше о своем профессиональном будущем, чем о содержимом кошелька.

Наконец они подошли к ярко освещенному зданию со светящейся рекламой на фасаде, показывающей медленно танцующих шимми женщин с чудовищно развитым бюстом.

Бергман спросил: "Здесь?", лицо женщины Чарли Кикбека посерело, и губы сжались в полоску. Она кивнула, что-то прошептала и провела Бергмана мимо окошечка кассира с пуленепробиваемым стеклом и стальным устройством приема билетов. Женщина щелкнула пальцами, и тяжелая пластиковая дверь отошла в сторону. И сразу их захлестнул поток музыки.

Они прошли коридором позади сцены, и Бергман успел заметить ленивый изгиб тел, чувственное движение голых ног на сцене. Смех и аплодисменты пробивались сквозь музыку.

Женщина вела его дальше, мимо нескольких мрачных дверей с облупившейся краской. Она остановилась перед дверью с поблекшей звездой на ней и сказала: - Он., он з-здесь... - и ладонью она тихо толкнула дверь.

Осторожность была излишней. Чарли Кикбека никогда не скрючит от случайного шума. Он был мертв.

Он лежал на полу под грязной раковиной, одна нога так сильно сплелась с другой, что сломалась перед смертью.

Женщина упала на колени, зарывшись лицом в его одежду, и зарыдала. Она рыдала безостановочно несколько минут, пока Бергман стоял рядом, с сердцем, преисполненным жалости, печали и разочарования.

Этого бы никогда не случилось, если бы...

Женщина посмотрела на него, и ее лицо потемнело.

- Мы не можем больше жить из-за них! Это ваши...

Слезы снова потекли из ее глаз, падая на безжизненное тело.

Бергман знал, что она права. Мехдоки убили этого человека с той же надежностью, как если бы они перерезали ему легочную артерию.

Он повернулся, чтобы уйти, и здесь его настиг преследователь.

Он следовал за ним осторожно через весь Слобтаун, он нейтрализовал билетера, он просунул щупальце в окошечко, открыл дверь, и выследил его встроенным радексом.

Бергман застыл у двери, робокоп подкатил к нему, и щупальца метнулись в его сторону. "Помогите!" - было первое, что он крикнул. Женщина подняла заплаканное лицо от мертвого мужчины, увидела робота и пришла в бешенство. Ее рука нырнула к краю юбки, и подняла его, обнажив ногу, нижнюю юбку и набедренную кобуру.

Выхватив кислотный пистолет, она нажала на кнопку, и тонкая, без брызг, струя кислоты, прочертив линию над головой Бергмана, вытравила полосу на шлеме робокопа. Линзы глаз его резко повернулись в сторону женщины, и щупальце испустило парализующий луч.

Бергман видел, как пистолет вывалился из рук женщины, безформенной грудой повалившейся рядом с мертвым мужчиной.

Все сразу вспомнилось Бергману. Мехдоки, смерть жертвы молотилки, Клятва, и то, как ночью он чуть было ее не нарушил, смерть Чарли, и этот гнусный робокоп.

Бергман кинулся на робокопа с мыслью разрушить, уничтожить его.

Тот присел и попытался его схватить. Он увернулся от щупальца и бросился в зал. Рваная синкопированная музыка оглушила его, и он в отчаяньи огляделся вокруг. У одной стены он увидел длинный железный прут с толстой ручкой и нарезным раструбом для снятия перегоревших ламп с высоких потолков.

Схватив его, он повернулся лицом к медленно подкатывающему робокопу. Стоя лицом к стене, он держал прут сначала как пику, затем перехватил ниже за ручку и наклонил его. Как только робокоп приблизился, Бергман сделал выпад, выплескивая на поверхность всю свою ненависть.

Дубинка опустилась на шлем робокопа, но он не остановился, продолжая неумолимое движение вперед. Бергман все бил и бил его.

Его удары были неэффективны, многие из них вообще не попадали в цель, но он боролся и бил, крича: - Сдохни, скотина, подохни, ты, консервная банка, дай нам умереть мирно, когда придет время...

Удар за ударом, даже после того, как робокоп вырвал дубину у него из рук и понес его "хваткой пожарного".

На всем пути из Слобтауна в суд по делу о частной практике, тайном соглашении, нападении на робокопа он выкрикивал оскорбления. Даже в камере всю ночь безостановочно эти ругательства звучали у него в мозгу. Даже утром, когда выяснилось, что робокоп по заданию Колкинза следил за ним целую неделю.

Подозревая его в том, ч го случилось, задолго до того, как это случилось. Надеясь, что это случится. И это случилось.

И Стюарт Бергман пришел к концу своей карьеры.

К концу жизни.

Его привели в суд в 10.40 утра, позволив выбрать присяжных:

людей (подвержены ошибкам) или робоприсяжных (безошибочных).

Нелогично он выбрал людей.

Идея, надежда вспыхнули во мраке его обреченности. Если погибать, то не трусом. Он прошел долгий путь. Это был шанс.

Он хотел выжать из него максимум.

В зале суда было тихо. Абсолютно тихо, главным образом от того, что "пузырь" был звуконепроницаемым и каждый присяжный заседатель располагался в отдельной кабине. У каждого присяжного в ухо был вставлен наушник, и микрофон доносил до аудитории все, что происходило.

Недалеко от стола судьи, как капля, прилепился к стене "пузырь" для обвиняемых. Стюарт Бергман просидел в нем все время суда, слушая показания свидетелей: робокоп, Колкинз (происшествие в госпитале в день смерти Колбеншлага, перешедшее в подозрение и последующее задание робокопу выследить врача, общая характеристика Бергмана, его способность совершить преступление, в котором он обвинялся), старуха, которую заставляли вдыхать пентахол перед дачей показаний против Бергмана, и даже Мюррем Томас, с неохотой признавший способность Бергмана нарушить закон в данном случае.

С застывшим лицом Томас покинул место свидетеля, и взгляд его, направленный вверх, на Бергмана, представлял собой смесь жалосчи гугрызений совести.

Решительный момент приближался, и Бергман чувствовал напряжение в зале. Это был первый случай такого рода... первое нарушение закона Гиппократа, и толпы газетчиков ждали приговор, так как должен быть установлен прецедент...

Здесь были также представители лиги антимехов и гуманитарных организаций. Дело было сенсационным главным образом оттого, что было первым в этом роде, определяющим на будущее.

Бергман понимал, что в этом его козырь.

И он также понимал, что этот козырь будет бит, если он остановит свой выбор на мехприсяжных.

Люди по-своему нелогичны. Но они - люди и способны понять позицию других людей. Бергман отчаянно нуждался в человеческом факторе. Дело было много шире проблемы его личной судьбы. В его руках были судьба профессии, бессчетные жизни, потерянные из-за глупой и слепой веры во всемогущество Бога-Машины.

"Ну, консервные банки, - с горечью думал Бергман. - Я дам вам сегодня бой".

Он молча ждал, слушая свидетелей, пока, наконец, не настала его очередь говорить.

Он рассказал им всю историю из "пузыря" для подсудимых.

Ни одного слова защиты... он не нуждался в этом. Но рассказ, настоящий рассказ. Трудно было не впасть в мелодраму. Еще труднее - говорить спокойно, удерживаясь от захлестывающей ненависти...

Только однажды кто-то засмеялся, но остальные заставили его замолчать яростными взглядами. Они слушали.

Годы учебы.

Смерть Колбеншлага.

День операции.

Колкинз и его взгляды на медицину.

Женщина Чарли Кикбека и ее страхи.

Когда он начал рассказывать историю об ампутации, спокойной работе мехдока на умирающем пациенте, глаза отвернулись от Бергмана. Взоры обратились в сторону кабинки с неподвижным мехприсяжным.

Многие стали думать, как это умно выбрать робота. Многие стали думать, как умно верить в машины. Бергман подыгрывал им, он все понимал, и его от этого слегка тошнило - но он не просто спасал лицензию - ставкой была жизнь.

Пока он говорил, негромко и спокойно, они наблюдали за ним, Колкинзом и присяжными.

И когда он кончил, долгое время было тихо. Даже когда бокс с присяжными опустился под пол, после всех формальностей, тишина не нарушалась. Люди сидели и думали, и даже газетчикам потребовалось время на то, чтобы обдумать свое решение.

Когда вновь появился бокс с присяжными, то они сказали, что им необходимы уточнения.

Бергмана опять отправили в камеру. Что-то должно было произойти.

Мюррея Томаса провели в камеру, и он держал руку Бергмана дольше, чем требовалось при обычном приветствии.

С торжественным выражением лица он произнес:

- Ты выиграл, Стюарт.

Бергман почувствовал, как волна спокойствия охватывает его.

Он надеялся на это, ситуация допускала верификацию, и если они проверили все им сказанное, избавившись от слепой веры в машины, они выяснят правду... это должно было случаться раньше, и часто.

Томас продолжал:

- Ты - самая большая новость, Стюарт, со времени полной автоматизации. Люди напуганы, но они напуганы в нужном направлении. Не проводится грандиозных конференций, люди просто пытаются понять свое положение и отношение роботов к ним. Оформляется движение за возврат к доминирующему положению людей. Мне... Мне стыдно признать это, Стюарт...

но, похоже, ты был прав все это время. Я не хотел дразнить гусей. А здесь нужна смелость. Много смелости. Боюсь, я бы отослал эту женщину прочь и не пошел бы лечить ее мужа.

Бергман отмахнулся. Он смотрел пристально на свои руки, пытаясь найти себе место в этой внезапной рациональности, охватившей мир.

Томас докончил: - Они взяли под подозрение Колкинза. Похоже на то, что между ним и фирмами - изготовителями мехдоков существовало тайное соглашение. Вот почему их внедрили столь быстро, до полного тестирования. Но они вызвали человека из "Андрей Компани", который вынужден был засвидетельствовать, что они не способны встроить "умение сопереживать": слишком неясная концепция или что-то в этом роде.

- Мне вернули полный статус хирурга, Стюарт. Сейчас думают о том, какую награду присудить тебе.

Стюарт Бергман не слушал. Он вспоминал умершего от столбняка, которому не обязательно было умирать, и голубоглазую девушку, которая жила, и пациента с ампутированными ногами, потерявшего свою жизнь. Он думал обо всем этом, о том, что случилось, и знал в глубине души, что все будет хорошо. Это была не просто его победа... это была победа Человека, остановившего себя на пути к зависимости и упадку, преодолевшего ужасную тенденцию.

От машин не откажутся полностью.

Они будут работать с человеком, именно так и должно быть.

Но врачом, специалистом вновь становится Человек.

Бергман откинулся назад, прислонившись спиной к стене камеры, и закрыл глаза. Он дышал глубоко и улыбался.

Награда?

Он ее уже получил.

Чудо-птица

Время от времени огонь в сооруженном наспех очаге начинал угасать, и подступала ночная тьма. Пещера освещалась лишь слабыми всполохами умирающего пламени, и все сидевшие вокруг единственного источника тепла и света поеживались от холода и страха. Скилтон тычками и шлепками подгонял пугливый молодняк к границе надвигающейся тьмы, заставляя их подбирать опавшие сучья и подкладывать в костер, чтобы не дать ему окончательно умереть. Но молодежь была неуклюжа, медлительна и напугана наступающей ночью. Сушняк попадался редко, а тьма была совсем рядом и вместе с ней — неминуемая гибель. Скилтону как учителю и проводнику племени приходилось применять силу, а порой даже вынужденную жестокость, дабы выгнать наружу соплеменников.

Может, нам не следовало приходить сюда, думал Скилтон, может, стоило лучше остаться в родных долинах, где так много деревьев, а внезапная смерть происходит редко?

Его размышления оборвал вопрос, мысленно заданный Ларом, одним из самых младших членов племени.

«Но, учитель, почему мы должны были идти именно сюда?»

Массивная голова Скилтона повернулась на волосатой шее, и он пристально посмотрел в широкие с двойными зрачками глаза Лара.

«Потому что наступило Время Пророчества», — едва сдерживая раздражение, так же мысленно ответил он. Молодежи и самой полагалось бы об этом знать. Но нынче в племени все по-иному. В былые времена хватало толковых любознательных парней, которые умели задавать умные вопросы, например: «Как халфей протаптывает лесные тропы?» или «Почему я чувствую дрожь, когда вижу эту самку?»

Но скольких уж из тех прежних призвала к себе смерть. А нынешняя молодежь дерзка, и религия значит для них так мало.

«А откуда ты знаешь, что Время Пророчества наступает именно сейчас?» — не отставал Лар.

Разгневанный Скилтон поднялся и, словно башня, навис над младшим соплеменником.

«Глупец! — мысленно прокричал он. — Ты разве не помнишь слов: „Ничего не бойся и не беспокойся, раз дружок твой Элфи рядышком с тобой! Я вернусь, как только лунную дорожку скроет наш союзник — облачный прибой!” Вот и пришло то самое Время, когда все пять лун удалились за облака, чтобы, не видимые глазу, держать там свой великий совет. Представление начнется снова, и Лэмы опять разыграют „Дворец”!»

По мере того, как Скилтон произносил эту мысленную речь, его фразы становились уверенней и резче и теперь уже не просто звучали, а раскатами грома отдавались в головах соплеменников. Скилтон и его слово Истины! Верить-то они, конечно, верили, но вот только…

Не следовало уводить их так далеко. Мало того, что он вытащил их из родных нор и привел в незнакомое место, где край пустыни серебристых песков смыкался с подножием Великой Горы, так их здесь вдобавок настигла большая тьма.

Однако сделанного не воротишь, теперь слишком поздно менять решение, а посему им так или иначе придется переждать период безумства Скилтона, пока он наконец не поймет, что прежняя религия — лишь жалкий обман и не существует никакого Времени Пророчества.

И тут прямо над пиком Великой Горы темное небо расколола надвое полоса пламени. Тьма дрогнула, и Скилтон вскочил на ноги, внимательно всматриваясь в огненный след.

Над горой пылала жаром огненная птица. Сверкающая золотом Чудо-Птица, содрогаясь и грохоча, пробивала сквозь вихри путь вниз, трепеща украшенными эмблемами крыльями. Тьма превращалась в свет, и смерть отступала под взмахами пылающих жаром крыльев.

Скилтон мысленно запел молитву, и весь молодняк рухнул подле него на колени с бормотанием: «Веруем! Веруем!» После чего их мысли нестройным хором присоединились к Скилтону в пении слов Ритуала Снятия Цилиндра.

Июнь; вполголоса пою я эту песенку свою,

Готов любезничать я с кем попало.

И на Луне, поверьте мне, глупцов не так уж мало.

Лишь вечно одинокий в этом деле скромен,

А, может, от рожденья вралем просто скроен.

Хоть песенка моя — и чепуха, наверное,

Но просто у меня такое настроение.

Они стояли на своих трехсуставчатых коленях, сливаясь в гармоничном звоне мысли, и вдруг Скилтон внезапно вскочил на ноги и изо всей мочи помчался прочь от пещеры и такого бесполезного теперь костра к покачивающей крыльями Чудо-Птице. Молодняк, сбившись в кучу, потрусил за своим учителем.


* * *


Усики-антенны Скилтона топорщились и подрагивали, когда он несся к Чудо-Птице. Он лишь мельком успел подумать о молодежи: все-таки она верила в него, Скилтона. Старших соплеменников Скилтон оставил на волю их собственной находчивости — в нужное время те и сами отыщут Чудо-Птицу.

«Скорее! Поспешим! Именно этого Времени мы ждали, чтобы стать очевидцами Великого Прибытия!»

И молодежь поспешала. Все их восемь трехсуставчатых ног описывали круги от старания поспеть за своим учителем, который неизвестно откуда ощутил вдруг такой прилив сил, что оставил далеко позади куда более молодых соплеменников.

Молодняк со мчащимся во главе Скилтоном быстро миновали поросшую мхом полосу предгорья и вплотную приблизились к краю пустыни серебристых песков. Скилтон оглянулся. Вдалеке виднелись движущиеся точки — это были соплеменники, спускавшиеся по склону гор. Скилтон, однако, вовсе не собирался дожидаться их. Ведь именно он был воистину верен Лэмам и именно он должен первым приветствовать их. Долгие годы веры должны быть оплачены сполна.

И все-таки почему-то он не отваживался ступить на серебристый песок. Однако вовсе не потому, что от радости лишился рассудка.

Время пришло. Да, но, может, не совсем то, о каком говорилось в Пророчестве? А вдруг что-то изменилось? Ибо Пророчество и его смысл вполне могли быть искажены этим самым временем. Следует действовать с большой предусмотрительностью. Ведь он, Скилтон, учитель племени!

Чудо-Птица мерцала разноцветными вспышками. Голубая, красная, золотистая, янтарная, снова золотистая. Непрерывно струящиеся, плавно переходящие один в другой цвета и вдруг…

Пшшш! Хлоп!

Из Чудо-Птицы изверглись яркие разноцветные струйки, напоминающие тонкие веточки, и через несколько минут часть плоти Чудо-Птицы всосало внутрь, образовав в боку круглое отверстие. Из этой черной дырки вылезло длинное существо и медленно поползло вниз, пока не уперлось в серебристый песок.

Затем… что-то более мелкое (еще одно существо?) выскочило из дыры, сбежало вниз по длинному вытянутому существу, спрыгнуло на песок и, уперев лапы в бока, обернулось к Чудо-Птице.

— Черт возьми эту вонючую электроцепь! — завопило оно.

Слова были произнесены вслух.

Стоящие торчком усики-антенны Скилтона завращались.

Вслух? Голосом? Не мысленно, как было принято у соплеменников Скилтона, а голосом, наподобие криков глупых халфеев, когда те жрут или убегают. Мало того, что это совсем не соответствовало нормальному способу общения, оно никак не вязалось со смыслом самого Предсказания. Совершенно непонятно. Любой соплеменник Скилтона мог выразить мысль, не сотрясая понапрасну воздух, и передать при этом куда более глубокий и точный смысл высказанного. Очень странно.

Существо поменьше вытащило какой-то прутик из Чудо-Птицы. Скилтон настроился на излучение мозга существа и обнаружил там мысли! Оно не только производило звуки, оно еще и мыслило! Совершенно непонятно.

Скилтон тут же узнал, что прутик — это «контроллер электросвязи банка данных дисплея обшивки с силовой установкой», а черная дырка — просто-напросто «ремонтный отсек», однако абсолютно не понял, зачем они нужны. Однако раз эти вещи существуют, значит, в них имеется необходимость, ибо Скилтон хорошо помнил основное правило Левуса: «Непонимание — не есть бессмыслица. Следи за каждым движением, не суетись, действуй осознанно и тогда добьешься цели!»

Существо наложило лоскут шкуры поверх кожи Чудо-Птицы, и игра красок, сопровождаемая грохочущим лязгом, прекратилась.

— Опять, наверное, фиксатор чертов, — произнесло существо, со странным выражением поглядев на Чудо-Птицу. Мозг существа почему-то излучал чувство удовлетворения, что противоречило эмоциональному оттенку высказывания.

«Что-что?» — возникла мысль слонощенка второго помета по имени Калона.

«Молчи, наглец!» — Скилтон тотчас мысленно осадил выскочку. Это же благословенные Лэмы. Никогда в них не сомневайтесь, никогда не задавайте им глупых вопросов и никогда не позволяйте своим жалким мыслишкам перечить им, ибо они всемогущи и запросто нашлют на вас смерть за ваш невоздержанный язык, если вы не станете поступать так, как я вам говорю!

«Но, Скилтон…»

«Молчи, сопляк! Или желаешь, чтобы я отдал тебя Птице?»

«Чудо-Птице?»

«Просто Птице, дурак!»

Юный нахал отполз, раболепно извиваясь.

Слова Скилтона были смелы и проникнуты верой в Лэмов. Пусть в его собственные мысли и закрадывались некоторые сомнения, но он изо всех сил старался прогнать сии недостойные чувства, а уж молодежь и подавно не должна сомневаться ни на йоту. Ибо если они начнут колебаться. Представлений больше никогда не будет. Иногда и сам Скилтон начинал задумываться, а были ли Представления вообще, однако гнал от себя подлые мысли, ибо Представления олицетворяли золотую эпоху. Потому-то он обязан доверять своим куда более глубоким чувствам и отвергать недостойные помыслы: так лучше для всех, и для него самого, и для молодняка, и даже для испорченно-мыслящих взрослых соплеменников, уныло тащившихся с предгорья к пустынной равнине серебристых песков.

Скилтон опять посмотрел на Чудо-Птицу, но тут вдруг взрыв звуков и мыслей буквально оглушил его.

Существо поменьше снова влезло наверх по Другому, длинному и опирающемуся на песок существу, засунуло голову внутрь Чудо-Птицы и закричало — опять голосом!

— Мардж! Эй, Мардж! Вылезай, публика ждет!

После чего вытащило голову из черной дыры и через плечо покосилось на Скилтона и топчущийся за ним молодняк.

Из нутра Чудо-Птицы выбралось еще одно существо. «Она» — такой образ возник в голове первого существа. «Она» стояла на вершине длинного вытянутого существа (мысленно определяемого «ею» как трап) и оглядывала мерцающую, изменяющую цвета плоть Чудо-Птицы, на которой появлялись странные закорючки, через некоторое время принявшие устойчивые формы:

МАРДЖ И ЭНДИ ПИТЕРБОБ! ИЗВЕСТНЫЕ КОМЕДИАНТЫ!

А чуть пониже более мелкие загогулины изображали:

ПРОКАТ СМОКИНГОВ, ЭКСКУРСИОННЫЕ ПЕРЕВОЗКИ.

«Она» широко разинула рот (еще и зевает, зараза, подумало о «ней» первое существо) и огляделась.

— Ну и где же почитатели?

Существо-«он» махнуло рукой в сторону Скилтона и слонощенков, у границы песков и мха.

— Да вот здесь, дорогуша. Вон они.

«Она» посмотрела в указанную сторону, и глаза существа округлились.

— Они? Вот эти? Вот для этих мы и должны играть?

«Он» пожал плечами.

— Если ты имеешь в виду кабаки — то их здесь нет.

— А ты уверен, что это вообще та планета?

«Он» вытащил лоскуток странной тонкой шкуры из разреза в собственной коже, развернул его и, пробежав пальцем по информационной колонке, сообщил:

— Запись утверждает, что звездолет гастрольной труппы был здесь в 2703 и дал около трех сотен представлений подряд. В итоге они уперли отсюда воз и маленькую тележку ценнейшего тонковолокнистого местного хлопка. Неспроста, видно, и назвали планету Дворцом.

«Она» скривилась:

— И теперь ты прикажешь выкаблучиваться перед этими косматыми чудищами?

— Ну, Мардж, дорогуша, нам приходилось выступать перед куда большей шпаной. Вспомни хотя бы трехглазых слизней на Дипессе или шипастых шариков в Аду Хэрита, или, например…

«Она» оборвала его взмахом руки, резким и категоричным.

— Не видела ничего хуже подобной своры восьмилапых слонов ростом с дворнягу.

В этот момент до Скилтона дошло, что прибывшие существа от него не так уж близко, а сзади уже слышался топот приближающихся соплеменников. И Скилтон понял: пришел его черед, тот самый долгожданный ответственный момент обращения к богам, его богам, Лэмам, которые наконец-то прибыли. Он обязан приветствовать их первым.

Все долгие годы ожиданий и веры, насмешек и оскорблений бросили его вперед. Он должен стать избранником великих богов!

Собравшись с силами, Скилтон произнес слова голосом!

Где-то глубоко внутри зародился, прошел через глотку и, многократно усиленный голосовыми связками, вырвался наружу громоподобный рев:

— Ба-рууууууу!

«Она» от ужаса вытаращила глаза, затряслась и, пригнувшись, отшатнулась назад.

— Эти проклятые твари явно собираются поужинать! Причем, нами. Давай сматываться.

«Он» обернулся к Скилтону. Хотя губы существа тряслись, в мыслях читалось желание остаться.

— Мардж, детка, послушай… да не ори так, дура, а то взбудоражишь их еще больше… ну, мы ведь от них довольно далеко… и наверняка сумеем здесь неплохо подзаработать…

В ворохе эмоций Скилтон разобрал лишь одну мысль.

— Что? Я даю деру — и немедленно!

— Дорогуша, но ведь сейчас мертвый сезон, нам необходимо…

Однако «дорогуша», наполовину высунувшись из Чудо-Птицы, швырнула какой-то предмет прямо в голову существа-мужчины.

— Какого черта, Мардж, ты кидаешься в меня всякой хренью? На фига ты схватила эту штуковину? Если хочешь знать, она вообще не наша — это имущество компании. Говорю, иди сюда, Мардж, мы должны…

— Ничего я не должна! И если ты не хочешь остаться здесь в качестве бифштекса, немедленно тащи свою костлявую задницу наверх и помоги мне взлететь!

Пока «она» не терпящим возражений взглядом смотрела на существо-мужчину, изредка бросая странно меняющиеся с каждым разом взгляды на Скилтона и его соплеменников, с холма подтянулись отставшие, и теперь уже все нерешительно переминались с лапы на лапу за спиной своего наставника.

— А-а-а! — так сильно завопила «она», что даже антенны Скилтона несколько сжались. Затем, отчаянно махнув рукой, существо целиком скрылось в теле Чудо-Птицы.

«Он» ругнулся и глянул через плечо. Увидев, как заметно выросла группа соплеменников Скилтона, сгрудившихся на мшистой земле у самого края песчаной равнины, «он» мгновенно захлопнул рот и стремглав взлетел на самый верх трапа.

Мысли в голове существа-мужчины бурлили как вода в горячем источнике, а срывающиеся с губ слова буквально жгли воздух.

«Он» влетел внутрь Чудо-Птицы, и до соплеменников Скилтона донеслись разнообразные звуки. Море звуков, нет, океан звуков! Дыра в теле Чудо-Птицы быстро затянулась.

Скилтон и его племя стояли и наблюдали, как затуманиваются мерцающие краски, как рождается низкий хриплый звук. Когда же из-под хвоста Чудо-Птицы вырвалось ослепительное пламя, они прикрыли глаза вторичными веками, а, открыв их секунды спустя, с растерянностью увидели, как Чудо-Птица поднимается над землей.

Она сияла, сверкала и переливалась всеми цветами радуги, по мере того как взлетала над Великой Горой, уходя туда, откуда явилась, в вихри сумрачных облаков, пока наконец совсем не исчезла из виду.

Скилтон наблюдал за ней со смешанным чувством.

Чудо-Птица улетела, а вместе с ней исчезли суть его подвижничества, его религия, его мысли, все его бытие.

Они никогда больше не вернутся для Представлений. Они никогда не сыграют «Дворец».

Скилтон прятал свои тяжелые мысли глубоко под уровнем считывания, дабы племя не догадалось, о чем он сейчас думает. Он чувствовал смущение и тревогу соплеменников — те ждали объяснений. Но как ему донести до них всю правду? Как сказать, что никакого Представления не было и все долгие годы ожидания Великого Предсказания прошли напрасно? Как?!

Однако долг учителя — быть честным и правдивым, и Скилтон уже начал вызывать свои мысли на общий суд, как вдруг резко остановился и загнал их назад, сохранив поверхность разума спокойной и чистой.

На серебристом песке он заметил прямоугольный предмет, выброшенный из Чудо-птицы существом-женщиной. Возможно, в этом прямоугольнике хранится ключ к тайне, способный помочь Скилтону. Символ, могущий возродить его веру в Лэмов.

«Скилтон? — донеслись до него мысли охваченного страхом племени. — Скилтон, скажи нам, о достопочтенный и прозорливый учитель: что все это означает? Это и было то самое Представление?»

Однако он лишь ответил: «Пошли».

И все племя побрело за ним в серебристые пески к непонятному предмету, оставленному Чудо-Птицей.

Окружив странный Знак, они принялись рассматривать его — и думать, думать.

Прошло много времени. И они спросили Скилтона: так ли это, и он ответил: да, именно так. Они узнали, что явленное им в прямоугольнике и есть Великая Истина.

И еще прошло немало времени. И они поняли.

Здесь было нечто иное. Но не конец. Начало.

Новый образ жизни. Новая эпоха.

Предсказание свершилось.

Возвращаясь в родные долины, они за ненадобностью отбросили прежние ритуалы Снятия Цилиндра, ибо теперь перед ними расцветала новая жизнь. Сейчас уже ни у кого не оставалось ни малейших сомнений, что все они видели именно Чудо-Птицу.

Скилтон опустил массивную голову и, зажав беззубым ртом прямоугольник, рысью помчался к подножию Великой Горы.

Молодняк резво бежал за учителем, а за ними тянулось и все остальное племя, но среди них уже не было медлительных маловеров, ибо все старались побыстрее постигнуть смысл символов, заключенных в Знаке Новой Истины.

Символов, которые выглядели так:

ИЛЛЮСТРИРОВАННОЕ ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ МАРКИЗА ДЕ САД

Спит - и руки недвижны

Под Саргассовым морем - Спящий.

В ожидании общего завтра - Лин и Лорайн.

На Земле - мир. Целое море мира.

И Эбботт, намеренный зачеркнуть шесть столетий.

Армия Лина, затемненная и готовая к кровавому бою, несется к той точке на карте, куда шестью столетиями раньше поместили Спящего. Внутри боевой машины, извлеченной из Смитсоновского музея, услышав сигнал тревоги от слежака, Эбботт резко повернулся к приборной доске. На какой-то миг в отполированной переборке отразилось лицо - его, Эбботта, лицо. Загар, веснушки, сверкающие глаза, внушительный нос- Все на месте.

- Блокировка! - приказал он первому офицеру.

Первый коснулся ладонью трех громадных кнопок на приборной доске. Экран сканера ожил - из зеленого сумрака и илистой мглы Саргассов вдруг вынырнул яркий силуэт устаревшего, но мощного подводного глиссера. Глиссер спускался прямо за ними.

- Показания! - потребовал Эбботт. - По курсу - снесет нам нос.

- Когда?

- Через... минуты полторы.

Эбботт треснул кулаком по краю приборной доски. Впервые с тех пор, как они выскользнули из того места, что когда-то было базой подлодок Пенсаколы, он пришел в неописуемую ярость. Эбботта взбесила сама возможность того, что они могут не добраться до Спящего, могут не отключить его первыми, могут уступить армии Лорайна право толкнуть мир к войне.

Наконец командующий армией Лина обратился ко всем шестерым офицерам:

- Первый остается у сканера. Остальные за мной.

Потом Эбботт опустился в ванну с желе и закрыл глаза. Другие пять членов команды последовали его примеру повернули кресла к ваннам и дружно заскользили в обволакивающее желтовато-зеленое вещество.

Командир тут же почувствовал, как его сознание связывается с разумами всех пяти подчиненных. Выстроив их позади своего фокуса и держа силу наготове, он аккуратно и тихо принялся зондировать линию к глиссеру и армии Лорайна- Прозондировав до критической точки, оставил зонд и метну лея обратно к своему фокусу. А потом, собрав мощь пятерых своих офицеров в единый кулак, снова ринулся к зонду - и ударил! Со всего ходу сокрушительно и незримо ударил в критическую точку!

А находилась эта критическая точка в голове одного из людей Лорайна. Стоило ментальному силовому лучу ударить, мигом опаляя офицеру череп, выжигая ему глаза, как командующий армией Лорайна выставил ментальный барьер и обволок им весь экипаж. Причем весьма вовремя.

Выжженный труп так и остался стоять. Из пустых глазниц бешено хлестала энергия - рвалась наружу и трещала на весь глиссер. Силовой луч эбботтовского сознания, усиленный пятью офицерскими, неистовым пламенем пылал из головы мертвеца. Труп дергался от бушевавшей в нем энергии нелепо размахивал руками и пританцовывал. -Бурлящая смертоносным зарядом голова свободно подпрыгивала над туловищем - жгла и обугливала.

Защищенные ментальным барьером люди Лорайна в ужасе смотрели на останки своего товарища. Командующий армией Лорайна отвернулся. Потом с трудом сглотнул. Наконец через силу обратился к подчиненным:

- Закорачивайтесь на меня. Остановим.

Живых в глиссере оставалось восемь. Сознания их слились и коротнули силовой луч. Пустой череп трупа вдруг упал на пол. В кабине еще сильнее завоняло горелым мясом. Один из офицеров поперхнулся.

- Эй, там! Держаться! - одернул его командир - и вся ментальная сила отставшего устремилась в общий котел.

Командир попытался проследовать к фокусу вражеского силового луча, но Эбботт уже успел замести следы - нанеся коварный удар, испарился в морской пучине.

Армии Лорайна требовалось теперь скорректировать курс. Мертвец успел выжечь целые управляющие блоки и глиссер отчаянно трясло в стремительном полете в глубь Саргассова моря.

А пока команда глиссера пыталась выправить положение, Эбботт вовсю гнал свою боевую машину к той точке на карте, куда так давно поместили Спящего.

Спокойно расстыковавшись, Эбботт ровным голосом отдал команде приказ вернуться на места. Офицеры закурочили ванны и снова расположились в креслах. Эбботт взглянул на своих подчиненных. Двигались они медленно, неохотно.

Он продолжал наблюдать:

- Ну, в чем дело?

Офицеры повернулись к своему командиру и молча на него уставились.

- А ну-ка откройтесь. Я посмотрю.

Потупив взор под пристальным взглядом Эбботта, все пятеро один за другим открылись для его зонда. Он вошел, неспешно прозондировал и вышел. Теперь стало ясно.

- Знаю. Но мы должны.

Офицеры по-прежнему молчали.

- Смотрите, чтобы это нас не замедлило. Бдительность и еще раз бдительность. - Потом Эбботт вернулся в сознание каждого по отдельности и разгладил участки, где затаился ужас. Ужас от невероятного зрелища. От того, что их собственные ментальные силы сотворили с офицером армии Лорайна. Разглаженные, офицеры быстро восстановились, снова повернулись к пульту управления и направили боевую машину еще глубже в затянутые мглой Саргассы - туда, где сидел Спящий.

Эбботт вышел в отключку и задумался. Вспомнил, как Лин отыскал его в институте Клока, где он проводил сеансы групповой терапии. Вспомнил аудитории, забитые мужчинами и женщинами, утомленными собственным существованием и пресытившимися скукой, - людьми, что жаждали ответов, которые бы отличались от уже неизбежно ими найденного. От самоубийства.

Лин пришел и так затемнил разум Эбботта, что Спящий уже не мог в нем копаться. А потом стал говорить про войну. Про важность войны. Про необходимость войны для того, чтобы человек снова стал Человеком. Эбботт жадно внимал.

Он сразу принял линовскую философию, ибо прекрасно знал о последствиях слишком продолжительного мира. Но осталось у Эбботта чувство, что, не согласись он с Лином, не прими на себя командование армией, этот милый человек убил бы его на месте. Сразу же, не раздумывая.

А теперь... куда его занесло? Что он такое делает?

Верит ли он по-прежнему?.. Теперь, когда они вступили в настоящий бой, когда и вправду выжгли мозг живому человеку? Теперь, когда он, Эбботт, выступил реальным орудием смерти? По-прежнему ли он считает Лина и Лорайна спасителями человечества? Или они как раз и есть то зло, ради предотвращения которого под Саргассово море некогда посадили Спящего?

Эбботт не знал. Пока что. Но хотел знать. Должен был узнать. Отчаянно в этом нуждался.

Тем временем боевая машина с запертой в ее брюхе буровой капсулой летела .все глубже и глубже в сплошь затянутые водорослями просторы Саргассов.

И там, под Саргассами, ждал Спящий - сидел и даже не ведал, что люди отправились его отключить. Что скоро весь мир снова охватит буйный пожар войны.

А Эбботту, вершителю человеческих судеб, отчаянно требовалась уверенность.

До появления Лина и Лорайна многое было по-другому.

Мир, собственно, и теперь не слишком изменился. Но если одна из армий доберется до Спящего...

До них было по-другому...

Тайной затемнения мыслей владели только два человека. Первым был Питер Кальдер, по счастливой случайности наткнувшийся на метод. Пожилой ученый дожил до блестящей лысины, но так и не отучился от детской привычки грызть ногти. Процесс он довел до такого совершенства, что зубы теперь находили себе работу лишь в уголках да у самой мякоти. Другим был его ассистент. Сущий плюшевый мишка - низенький и круглый. При разговоре то и дело нервно кивал - словно без конца подтверждая, что внимательно слушает.

Счастливчиком он себя никогда не считал.

Как, впрочем, и Кальдер.

Но именно плюшевому мишке суждено было оценить по достоинству потрясающее открытие Кальдера. А кроме того, Альберт Офир - так звали ассистента - приложил к методу соответствующий математический аппарат. Семнадцать лет прошло, прежде чем с трудами ученых ознакомились заинтересованные стороны. Кальдер и Офир к тому времени работали независимо друг от друга, и занимались они совсем другими делами.

Открытие их достаточно долго никого не интересовало, ибо никакого практического смысла в нем не находили. Постепенно оно лишилось всякого смысла и для своих авторов.

А все потому, что на Земле к тому времени уже шесть столетий царил мир.

И все шесть столетий человечество было лишено прогресса.

Но вот, совершенно случайно, одна из заинтересованных сторон наткнулась на метод. Вернее, на упоминание о методе. И прежде чем сторона эта успела избавиться от источника информации, о находке узнала другая заинтересованная сторона.

Первую из заинтересованных сторон представлял человек по фамилии Лорайн. Здоровенный, широкоплечий, неистовый в постели и ненасытный за столом. Человек, привыкший наслаждаться всей полнотой жизни.

Другой заинтересованной стороной оказался худощавый мечтатель по фамилии Лин. Лин писал стихи и пел приятным баритоном. Уже в годах, он избегал омолаживания, справедливо полагая, что стареть человеку следует с достоинством, не стремясь любыми средствами уйти от неизбежного.

А заинтересованными в методе затемнения мыслей люди эти оказались потому, что их (хотя и не первых за последние шесть столетий) снедало желание вновь начать на Земле войну. Вновь запустить кровавую мясорубку беспорядочных убийств и бессмысленной кражи богатства других народов. Вновь затеять глобальные военные действия, что погрузят каждого в личный ад страха и сомнений.

Заварить ту кашу, что уже шесть столетий была недоступна ее ценителям. Шесть столетий - пока в своей стальной пещере под Саргассовым морем с закрытыми глазами и недвижными руками сидел Спящий.

Сидел, просматривая мысли всего человечества и поддерживая мир.

Лин и Лорайн решили стать врагами.

Ибо как иначе можно начать войну, когда нет противников, нет враждующих сторон, нет антагонистов?

И они отыскали Кальдера и Офира.

Ибо как мог Человек продолжать восхождение по ступеням Прогресса к своему Назначению, если не было войн, чтобы пробуждать в нем потребность творчества и бросать вызов его способностям? Как мог он совершенствоваться, когда невозможно было прекратить постоянную слежку Спящего, чтобы каждый снова мог вышибить мозги своему ближнему, снова мог думать о временах грядущего и мечтать о звездах?

Лин и Лорайн оказались подходящими людьми, чтобы избрать противостояние и найти авторов метода, ибо так свято верили в высший смысл своей миссии, что сумели отбросить мысли о Кальдере и Офире прежде, чем слежка Спящего их зафиксировала. Может, им повезло. А может, они и впрямь оказались избраны. Так или иначе, они очистили свои разумы - и, когда всевидящее око Спящего обратилось на них, двое заговорщиков были свежи и чисты, как души младенцев, - которых, кстати говоря, каждый год рождалось строго определенное число.

Да, Лин и Лорайн были подходящими людьми. Им удалось одного за другим отыскать Кальдера и Офира, даже не размышляя особо, зачем они это делают.

И когда Лорайн нашел в Вене Кальдера, ему почти сразу удалось овладеть методом. Затемнив свои мысли, он тем самым поставил себя вне репрессивных мер Спящего. Несколькими днями позже, обнаружив в Гренландии Офира и выманив у него тайну, то же проделал и Лин.

После чего оба мгновенно и практически безболезненно убили своих информаторов. Что и подразумевалось.

Потом Лин и Лорайн активно занялись затемнением мыслей тщательно подобранной живой силы - костяка тех армий, которые в конце концов должны были сойтись в смертельной схватке и вновь огласить Землю упоительными звуками смерти.

Но прежде чем снова приступить к выполнению человеческого Назначения, следовало вывести из игры Спящего - следовало погрузить его в вечное молчание вместе с шестью столетиями безмолвной работы. Лин и Лорайн тщательно подобрали людей, снарядили их, снабдили картами, добытыми в особых тайниках - а потом выслали армии найти Спящего под Саргассами. Найти, покончить с его вечной жизнью, наглухо перекрыть его рыщущий мозг.

И все это в то самое время, пока Спящий безмолвно следил из-под Саргасс. Сидел и следил - с закрытыми глазами и недвижными руками.

Эбботту снился сон. Сон из другой жизни, что вышел на свет сквозь зыбучие пески подсознания - какая-то вновь воплощенная, иная жизнь его тела. Эбботт сознательно искал этого сна, сознательно его требовал. Ибо чувствовал: постигнув этот сон, можно попытаться постичь и себя - выяснить, что же он такое творит. Здесь и сейчас.

Сон был про войну.

Сохранившийся в памяти его плоти, некогда принадлежавшей другому сон, полный событий прежних времен. Эбботт вспоминал прошлое - как все было, когда в мире гремели войны.

Начинался сон с дубин питекантропов и первых брошенных друг в друга камней. Дальше - луки и стрелы, щиты и мечи, булавы и топоры. Еще дальше духовые и кремневые ружья, гранаты и штыки, танки и трипланы, атомные бомбы и напалм, ракеты с тепловым наведением и бактериологическое оружие. Еще дальше сновидение стало сбивчивым - плоть смутно припомнила Четвертую Мировую войну и что осталось от мира после нее - и как люди даже тогда ничему не научились. Эбботту снилось...

...как на него напала бродячая банда йеху, пока он за рулем "хили" вилял меж воронок на Фаунтан-авеню - как раз после Вайна. Барток пустил слух, что среди руин Голливуд-ранч-маркета якобы остались нетронутые консервы с супом из моллюсков и анчоусовой пастой. Вранье, конечно. Никакой там пасты нет. Зато из-под груды дранки и штукатурки посчастливилось откопать банку белужьей икры. Этикетка давно оторвалась. Но он мигом ее узнал и сунул в походную сумку заодно с несколькими обгорелыми журналами вполне пригодным для чтения выпуском "Макколла", половинкой "Научно-популярного вестника" и выпущенной перед самой войной специальной брошюрой про "Битлз". Он смутно помнил, кто такие "Битлз", но над юморной брошюркой можно было славно похохотать - а это само по себе стоило пол-литровой банки черничного компота. Во всех прочих отношениях универсам оказался катастрофически пуст. Сотню раз обшарен и выпотрошен. Несколько грабителей нарвались на засаду и теперь страшно смердели. Пришлось натянуть повязку.

Мотор "хили" барахлил уже неделю - после той памятной атаки на Голливуд-Боул. А Леонардо да Винчи как назло отбыл за свежим мясным провиантом куда-то в каньон Топанга. Приходилось ждать, пока механик вернется и все починит. Именно тарахтение мотора в сопровождении звучного выхлопа на выезде из универсама и пробудило бродячую банду.

Йеху высыпали на улицу, когда он, умело избегая воронок, проделывал замысловатый слалом по Фаунтанавеню. Сначала возникло желание нажать на газ и рвануть насквозь. Но нет. Один раз он уже так сделал - и повреждения многострадального "хили" с трудом восполнил даже Леонардо. Потребовалась экспедиция аж к юго-западу от Анахайма за ветровым стеклом для четырехколесного драндулета. А банки зеленой гоночной краски в мире уже, наверное, и не существовало.

Тогда он просто решил их убивать.

Стащив промасленный чехол со станкового "томпсона" и отбросив прочь соображения безопасности, принялся поливать улицу огнем. Самопальные шарниры, которые на скорую руку присобачил к установке сержант Йорк, заскрипели и заездили - но выдержали. Первой же очередью он уложил чуть ли не с десяток. Остальные сразу рванули куда глаза глядят. Тогда он выбрал мишенью здоровенного седовласого йеху. Подонок явно закусывал человечинкой (у них просто на мордах читалось, кто вампир, а кто еще нет). Поймал его прямо в полете, стоило гаду рвануться к канаве. Вампир проделал замысловатый кувырок - а потом рухнул на землю и раскинулся, судорожно подергиваясь. Еще двое бежали перед самым "хили" и, не заметив вдруг разверзшейся перед ними воронки, грохнулись прямо туда. Проезжая мимо, он успел заметить висящий на дне воронки зеленоватый бактерийный туман. Наконец все остались позади, и злобное осиное жужжание ружейных пуль прекратилось.

Насвистывая джазовые вариации из "Хай-Флай" Тадда Дамерона, он без приключений добрался до самого Капитолия. Вся оставшаяся неделя была посвящена важному занятию - он помогал Томасу Джефферсону и Генри Дэвиду Торо формулировать основные принципы новой Мирной Конституции...

Сон Эбботта продолжался.

Воспоминания из написанных за шесть столетий книг по истории. Истории человека и его войн.

Другой сон - не скоро после того, как первый закончился миром. Потом еще война и еще мир. А потом наконец ответ, пришедший к человечеству, когда уже казалось последняя надежда потеряна. Спящий...

- Эбботт!

Командующий армией Лина очнулся от своих грез о войне и мире и увидел обращенные к нему лица всех шести подчиненных.

- Вы разговаривали во сне.

Эбботт сглотнул слюну и кивнул. Офицеры снова повернулись к пульту. Боевая машина двигалась уже медленней.

Командир встал из ванны с желе и сверился с приборной доской. Еще десять минут. Через десять минут они окажутся в нужной точке.

- Первый, остаешься. Ты, ты и ты - за мной. - Он вышел из рубки, спрыгнул в трубовик и легко опустился к хранилищу. За ним плавно слетали трое членов команды.

Когда они опустились, Эбботт уже успел открыть люк в камеру, где стояла прикрепленная к палубе буровая капсула. Размером - никак не меньше целого глиссера армии Лорайна. Снабжена гусеницами и носовым буром. В мутном сумраке пустой камеры капсула угрожающе нависала над незваными гостями, сверля их двумя черными фарами (в голове у Эбботта мгновенно вспыхнул мысленный образ выжженных глазниц убитого ими человека). Машина напоминала гигантское металлическое насекомое - какого-то выросшего до немыслимых размеров и посеребренного колорадского жука.

Коснувшись ладонью кнопки, Эбботт сделал свет в камере поярче и приказал троим подчиненным забираться на борт буровой капсулы через связующий люк.

Потом последовал за ними. Когда все облачились в скафандры и пристегнулись к удобным креслам, Эбботт связался с первым:

- Показания!

Ответная мысль первого офицера походила на сквозняк, что продувает хоры в соборе.

- Еще минут шесть. Шлюзы открыть?

Эбботт решил, что пока не стоит.

- Пусть будут закрыты, пока не окажемся над самой точкой. Тогда откроешь со своего пульта. Всю операцию держи со мной связь.

Получив от первого подтверждение, Эбботт откинулся на спинку кресла. Еще шесть минут мертвого времени. Он связался с тремя остальными пассажирами капсулы и прописал им шесть минут сна. Мгновенно провалившись сквозь пласты бодрствования, все трое погрузились в глубокий сон. Вслед за ними нырнул и Эбботт - но не позже чем определил своему разуму пробудиться через пять минут двадцать восемь секунд.

Всю операцию им придется бодрствовать. Так что теперешняя передышка вовсе не лишняя. Самому Эбботгу, впрочем, свежести она не добавит. Сны его памятливой плоти продолжились ровно с того места, где и оборвались...

Сны о войне. И о мире, что всегда следовал за войной. Пятая война, шестая... И всякий раз противоборствующие стороны каким-то образом умудрялись удержаться на самом краю полного истребления. Потом решили попробовать другой путь. Спасая от смерти лучшую молодежь, решили высылать глав государств на личный поединок. Быть может, если высшим политикам придется самим убивать друг друга, войны сделаются для них менее привлекательны..?

Плоть Эбботта вспоминала, как... как на арену под шквальную волну кошачьего визга, свиста и шипения гордо выступил президент Всеамериканских Соединенных Штатов. Позади себя по пыльной арене он волок усеянную шипами сеть и не обращал внимания на град раскаленных консервных банок, что обрушивала на него занявшая дешевые места чернь.

Бесцельно бредя вперед, президент все ожидал, когда же из раздевалки на противоположной стороне арены появится его оппонент- Потом взглянул на небо. Да, прохладный выдался денек. Чертовски неподходящий день для встречи в верхах. Вымпелы с символами мирного сосуществования и балансирования на грани войны отчаянно трепыхались на пронизывающем ветерке... президент повертел головой и прикинул... так, с восточного конца арены. Еще один взгляд в сторону раздевалки. Ага, Дмитрий Григорьевич Потемкин, председатель президиума Верховного Совета Коммунистической Республики, хан Краснознаменных Штатов Китая и глава Народно-Пролетарского Протектората. Уже, собака, опаздывает.

Тут Глен О. Доусман, президент Всеамериканских Штатов, еле заметно ухмыльнулся и с вызовом махнул стальной сетью в сторону мешков со спонсорскими деньгами. Плевать, что все ставки в пользу русско-китайского вождя. Славный будет сегодня денек для легкой и сталелитейной промышленности, для средств связи и ведущих компаний Всеамериканских Штатов. Если он, Доусман, победит. А почему бы и нет? Хотя он и не особенно верил тем донесениям, что сегодня утром показывал ему в Белом Доме государственный секретарь. Донесениям, полученным от тщательно законспирированных агентов ЦРУ в тренировочном лагере Потемкина на Урале. Донесениям, где утверждалось, будто Потемкин медлителен, слабо координирован и вдобавок страдает прогрессирующей сердечной недостаточностью. И все-таки! Сегодня будет одержана эпохальная победа Демократии и Американского Образа Жизни!

Глен Доусман знал - Бог на его стороне.

Тут пролетарские сектора огласились диким ревом. Из раздевалки, держа в руках короткий меч и карборундовый щит, вразвалку вышел Потемкин. Доусман мучительно сглотнул. Президенту сразу вспомнилось детство в Техасе. Да-да. Примерно так и выглядел тот гигантский черный медведь. Всю грудь и брюхо Потемкина, будто шерсть, покрывал толстый ковер жестких темных волос. Вождь мирового пролетариата нагло скалил белые зубы в зловещей ухмылке. Глубоко посаженные глаза под косматыми бровями придавали мохнатому коммунисту определенное сходство с йети.

Доусман сразу пересмотрел свои планы относительно близящегося поединка. Ладно, пусть будет ничья. Вполне приемлемое и достойное отступление. Конечно же, Всеамериканские Штаты могут снять свои претензии к Судану. А вдруг это уже прелюдия к величественным всенародным похоронам? "ПРЕЗИДЕНТ УМИРАЕТ НА СВОЕМ ПОСТУ!" Доусман с тоской представил себе газетные заголовки - и вдруг понял, что остался наедине со страхом. Наедине с будущим, которое обещало быть очень и очень недолгим.

Да, что ни говори, а политика - ад для пожилого. Президент тяжко вздохнул и пригнулся.

Потемкин шел на него как танк.

Не дожидаясь столкновения с волосатой машиной, Доусман швырнул сеть. Потемкин резко взмахнул коротким мечом - и сеть полетела в сторону вместе с искрами от удара лезвия о шипы...

Разум Эбботта подавал отчаянные сигналы его телу. Вихрем вылетая из сна, командир успел досмотреть стремительно вспыхивавшие картинки сомнительного мира, очередной войны - и мира окончательного, что наступил с появлением Спящего.

- Все, подъем, - внушил он своим офицерам.

Шлюзы открылись. Крепления размагнитились - и буровая капсула выпала из брюха огромной боевой машины.

Вот они уже летят ко дну Саргасс сквозь миазмы водорослей и замогильный мрак. Эбботг включил фары. Лучи света устремились в никуда.

- Показания!

Один из офицеров стал следить за циферблатом:

- Погружаемся быстро... 300... 360... 410... 480... 500...

И тут Эбботт отчаянно вскрикнул. Контакт с первым офицером вдруг вспыхнул мучительной короной огня и боли. Потом воцарилась мертвая тишина.

- Армия Лорайна только что взорвала боевую машину, - сообщил Эбботт остальным. Он решил не задерживаться на сенсорных впечатлениях о последнем мгновении жизни первого офицера, отнятой сокрушительным ударом командующего армией Лорайна.

Теперь оставалось надеяться только на себя - а сверху стремительно приближалась вражеская армада.

Когда достигли дна, у Эбботта немного отлегло от сердца.

"Господи, что я делаю?" - снова подумал он.

Член команды у планшета с картой сообщил: они как раз над точкой.

- Начинать проходку?

Эбботт кивнул, понимая, что начинает терять контроль над ситуацией. Команда наверняка почувствовала мятущиеся мысли командира.

Офицер за картой покрутил в воздухе указательным пальцем, подавая знак оператору. Тот заметил и набрал на панели управления клавиши нужного наклона. Буровая капсула приподнялась на хвосте и мало-помалу двинулась вперед. Потом оператор протянул руку к переключателю - и носовой бур медленно завращался. Работала машина почти бесшумно.

- Кессонщик, - напомнил оператору Эбботт, - шесть миль идешь под пятьдесят градусов, а потом доводишь до полных девяноста. Все понял?

Кессонщик кивнул, и буровая капсула пошла. Носовой бур пробил слой ила, разметал его по сторонам и врубился глубже. Мотор начал подвывать. Назад веером летела черная грязь, а капсула неуклонно спускалась на своих гусеницах по шахте, которую сама же для себя бурила.

Эбботт уже не мог сдержать навязчивую мысль. Тогда он затемнил ее для команды и принялся наконец обдумывать. Вот в сотнях миль от капсулы, где-то в глухом каменном центре мира сидит Спящий и молча прослеживает мысли всего человечества, удерживая его от нескончаемых войн прошлого. А он, Эбботт, теперь твердо знает, что способен выполнить поставленную задачу... Люди Лорайна ему не соперники. Эбботт не сомневался. Даже если это самообман, теперь уже все равно. (Если армия Лорайна уничтожит его раньше, чем он доберется до Спящего, никакой разницы. Все будет кончено. Тут только одна альтернатива - это сделает именно он, Эбботт. И он должен об этом подумать.)

Должен подумать о Спящем- О том, что внизу.

Прежде Спящий был человеком. Фамилии его теперь уже никто не помнил да и кого она интересовала? Фамилия его, впрочем, была Бланос. Поль Вевери Бланос, теолог. Философ. Всю жизнь он трудился во имя идеалов разума и добра.

Именно Бланос был инициатором проведения в Базеле Конгресса под девизом "Pacem In Terms", что впоследствии привело к созданию Всемирного Совета. Он написал целые тома о радости и логике мира, а девятитомная история войны отняла у него тридцать лет исследований и анализа.

Когда был напечатан ее последний том, стало ясно, что по данному вопросу сказано последнее слово. Отныне всякому, кто вообще собирался рассуждать о войне и мире, неизбежно приходилось ссылаться на Бланоса.

Но подавляющее большинство - включая глав государств, причислявших Бланоса к своим друзьям, - и понятия не имели о его принадлежности к группе, известной лишь друг другу как Одиннадцать Посвященных. Группа помимо Бланоса включала в себя финансовых магнатов, всемирно известных филантропов, ярких личностей, основателей династий и руководителей фондов во имя прогресса человечества. В узком кругу, используя свои вполне реальные рычаги, этим людям удавалось предотвращать бесчисленные конфликты. Предотвращать силой своего богатства, власти и здравомыслия.

И, когда вертолет Бланоса был захвачен фанатиком из вновь возрожденной секты душителей, именно Одиннадцать Посвященных с быстротой молнии пришли на помощь философу.

Тело и мозг были уже мертвы.

Медицина оказалась бессильна. Труп есть труп.

Но у Одиннадцати Посвященных имелись еще кое-какие возможности.

Они забрали останки Бланоса и превратили их в машину. Бланос продолжал жить. Конечно же не в реальности. Бланос видел сны. Не имея возможности полностью вдохнуть в него жизнь, Бланоса вернули к некой промежуточной ступени, по природе очень похожей на сон.

Одиннадцать Посвященных скрыли от мира триумф Бланоса и поместили его в амортизированную подземную камеру, где спящий философ продолжил работу. Двадцать последующих лет Одиннадцать Посвященных издавали новые сочинения как посмертные находки из воистину неисчерпаемого наследия великого ученого. А потом выяснилось, что машина изменила Бланоса.

Он стал отчасти человеком, отчасти сновидцем, отчасти механизмом.

Чем-то принципиально новым.

И, хотя у Одиннадцати не нашлось для него имени, хотя они по-прежнему называли его Бланосом, мертвец сделался Спящим.

Теперь он мог следить за их мыслями.

Поначалу он с ними не связывался, не искал никакого двустороннего контакта - лишь читал мысли. И пробовал свои силы. А силы все росли.

Наконец Спящий все же связался с Одиннадцатью.

И сказал им, что следует сделать с его телом.

Тогда Одиннадцать Посвященных приступили к самым грандиозным раскопкам со времен Великой пирамиды Хеопса. Они отрыли шахту, оборудовали подземный зал и усадили там в кресле Спящего - усадили внизу, в самом центре мира, глубоко под Саргассовым морем, куда никто не мог добраться. И Спящий начал свою слежку, которая должна была стать вечной. Затем Одиннадцать Посвященных объявили всему миру: отныне у всех есть на страже ангел с огненным мечом. Теперь затевать войну будет затруднительно, ибо там, внизу, Спящий бдительно следит за мыслями каждого - и во сне, и в бодрствовании. Любая мысль о том, как бы начать войну или как создать ситуацию, единственным выходом из которой была бы война, будет аккуратно разглажена внимательным стражем. Все войны отныне будут останавливаться на самой первой, зачаточной стадии.

Мир скверно отреагировал.

Были попытки развязать войну.

Далеко они не зашли.

Одиннадцать перестали быть Посвященными.

И так шесть столетий. Даже в те времена, когда другие Посвященные решили, что необходимо добраться до Спящего и отключить его. Они были разглажены. Шесть столетий человечество жило в мире. Шесть столетий Спящий видел сны и исполнял свое назначение в головах и душах людей всей Земли.

Потом появились Кальдер и Офир.

И нашли метод.

А Лин и Лорайн привели метод, в действие.

Лин и Лорайн выслали армии, которые ныряли теперь в бездонную шахту, направляясь к Спящему - к Спящему, который о них и понятия не имел, - к Спящему, что по-прежнему видел свои навеянные бланосской философией сны о спокойном мире, где добрые и милые люди живут радостной и счастливой жизнью.

К Спящему направлялся Эбботт - Эбботт, антихрист и душегуб - -Эбботт, орудие отключения - Эбботт, стайер столетий - Эбботт, спаситель человечества - Эбботт, торговец реальностью - Эбботт, эмиссар могущества Эбботт, убийца мечты. Командующий армией Лина. Вгрызающийся в Землю. И погруженный в раздумья.

Вскоре после того, как Эбботт отметил, что угол наклона шахты приближается к семидесяти пяти градусам, их атаковала армия Лина. Короткий пронзительный вскрик - будто раздавили цыпленка - и один из членов команды упал лицом на пульт. Из бессильно разинутого рта вился дымок. Эбботт обрушил барьер - и тут же почувствовал сокрушительную ментальную энергию командующего армией Лорайна.

Стало ясно, что с этим необходимо покончить немедленно. Нельзя так тащиться по шахте до самого Спящего. Здесь, в ведущей к центру мира дыре, все и должно было окончательно решиться. Эбботт приказал двоим оставшимся офицерам закоротиться на него. Трое против по меньшей мере шестерых. Но он должен сделать все, что в его силах. Здесь и сейчас!

Эбботт рванулся к силовому лучу, ударил, какой-то миг мчал на волне его энергии - а потом резко сменил направление и стремительно полетел по линии прямо к сознанию командующего армией Лорайна. Столь отчаянной получилась атака, что Эбботту удалось проскочить полпути до самого фокуса, прежде чем противник засек его, спохватился - и опустил свой барьер.

А Эбботт только того и ждал.

Он поднырнул, ударился о барьер и рассеялся. Барьер почернел от растекшейся по нему маслянистой мысли.

Дальше этой черноты командующий армией Лорайна промыслить уже не мог. И оказался наглухо заперт в собственной защитной крепости.

Армия его тем временем продолжала мчаться вниз.

Облаченный в скафандр и рассеявший свой разум Эбботт поджидал врага в черной как ночь шахте. Едва заметив огни боевой машины Лорайна, он растянул поперек разверстого зева шахты "кошкину люльку" с имплодером. И тут же бросился назад - к поджидающей в миле оттуда буровой капсуле.

Все движения его неразумного тела контролировались с приборной доски. Движения столь же запрограммированные и предсказуемые, как сокращение мышцы в лягушачьей лапке под воздействием электричества. Тело Эбботта было подключено к системе, и мыслеблок капсулы пользовался им как зомби, сомнамбулой, роботом - пока разум командира густой маслянистой тьмой обволакивал округлую поверхность защитного барьера командующего армией Лорайна.

Снова оказавшись в капсуле, Эбботт стал ждать.

Противник слишком поздно догадался, что его обошли на повороте. Он-то действовал исключительно мыслью. А вот люди Лина сумели быстро вернуться к самым основам того, во что они все теперь ввязывались. К азам войны. К личному противостоянию. К рукопашному бою. Не безопасно запершись в своем сознании в милях друг от друга-а там, в грязи и во мраке, пробираясь по туннелю и растягивая "кошкину люльку".

За миг до того, как боевая машина Лорайна напоролась на имплодер, ее командир послал своему оппоненту грустную мысль: "Ты победил, Эбботт". Потом по всей шахте разнеслось оглушительное беззвучие - и силовой луч погас.

Да, Эбботт победил. Ибо лучше своего оппонента понимал природу войныВ теле его еще оставались корни воспоминаний, из которых могло вырасти знание. Он реализовал память своей плоти в снах и вспомнил, как это делается.

- Пора двигать, - сказал командир двум своим подчиненным.

Буровая машина вновь вгрызлась в землю - а в кабине ее безмолвно рыдал Эбботт.

Прорвавшись сквозь блестящую стену голубого камня, они очутились в зале, далеко превосходившем все известные Эбботту творения рук человеческих. Стоило стянуть респиратор, как на отполированной стене сразу возникло ясное отражение его взволнованного лица. Интересно, откуда он знал, что тут можно дышать? Оставалось только удивляться...

Пол был из зеленого металлического вещества, которое то открывало глубочайшие бездны - будто смотришь в морскую пучину, - то казалось сущим мелководьем - будто источник света размещен прямо под зеркальной поверхностью. Неподалеку от пробуренного в каменной стене отверстия располагалась круглая платформа - вроде бы из того же зеленого материала, но заметно темнее и прочнее на вид. Платформа не лежала на полу, а была подвешена лишь в нескольких сантиметрах от обманчивой зеленой бездны. На ней стояло затейливое кресло. Особенное внимание привлекали свечи в золотых шаровидных подсвечниках, располагавшихся на кресле в рунических точках гексаграммы.

Да, свечи привлекали внимание.

Но бросалась в глаза и еще одна деталь.

В кресле сидел Спящий.

Облаченный в тяжелый костюм. К воротнику привинчен массивный шлем из стекла и металла - шлем и костюм, вес которых не выдержал бы ни один живой человек. Облаченный в тяжеловесный шлем и костюм, слишком просторный для иссохшего тела, в своем удивительном кресле сидел мертвый Спящий и видел сны. Пристально следил. Поддерживал мир.

Пульт управления, что замерял незримые напряжения и токи, казался еще мертвее обитателя подземного зала беззвучный и темный. Руки Спящего недвижно лежали на подлокотниках кресла. Он не шевелился.

А из-за спины к нему все ближе придвигались Эбботт и двое офицеров. Скафандры вдруг показались им нестерпимо жаркими в этой столетиями закупоренной пещере. Гигантский носовой бур капсулы наконец умолк. Только фары пылали оранжевым. Вытекая из зала, свет заливал бледно-голубые стенки только что пробуренной шахты.

А Спящий все смотрел свои сны.

Спящий, хранитель мира.

Один из членов команды с изумленным лицом двинулся вперед.

- Вот он, - тихо сказал другой.

Да, миф оказался правдой.

Офицер хотел было взойти на платформу и уже протянул руку к мантии Спящего.

К мантии, что скрывала нечеловеческое тело. Нечто совсем иное. Шесть столетий спустя ничего человеческого там уже не оставалось.

- Назад!

Застигнутый врасплох внезапным окриком Эбботта, офицер резко отдернул руку. Потом с покорным видом отступил.

- Возвращайтесь в капсулу. Переключите ход на обратный. Вернемся тем же путем.

Офицер пустился было к дыре в стене подземного зала, но вдруг остановился. Эбботт повернулся к своему подчиненному. Весь лучась радостью, тот восторженно улыбался:

- Черт возьми, мы все-таки справились! Справились! И теперь все начнется заново! Правда? Тут-то мы и получим новый шанс!

У Эбботта перехватило дыхание, и ответить он ничего не смог. Только властным жестом приказал подчиненному забираться в капсулу.

Оставшись один, Эбботт снова повернулся к Спящему.

В голове у него вертелись мысли о трупах, чьи глаза плюются смертью. Мысли о превращенных в руины городах и о толпах звероподобных йеху. Мысли о бессильно разинутых ртах, откуда вьется дымок. Мысли о великих людях, что в страхе выходят голыми на арены, временно заменяющие поля сражений. Мысли об имплодерах, высасывающих из воздуха звук и жизнь. "Боже, - смятенно думал Эбботт, - Боже милостивый, подскажи мне".

Но божеством своим Эбботт избрал Лина, а Лин выбрал преданность богу войны. Так что Эбботт остался в одиночестве. И со Спящим. Со Спящим, который был не в силах его засечь, не мог помочь ему и не мог разгладить. Попрежнему действуя как пешка, Эбботт оказался именно там, куда стремился, - и был страшно напуган. Он страшился ничего не сделать и вернуться на поверхность, оставив Спящего включенным. Страшился отключить его и позволить человечеству самому выбирать свою судьбу. Страшился принять решение за всех тех, что придут после.

Эбботт двинулся вперед - и словно призраки слетелись наблюдать за ним в том зале вне времени и пространства, откуда шесть столетий поддерживался мир. Призраки тех, что скончались естественной смертью, а не лопнули, будто стручки гороха, от пуль или бомб. Пристальные глаза их безмолвно вопрошали: "Мы прожили свои жизни до конца... так зачем же ты это делаешь?"

Когда Эбботт осмотрел пульт управления, все оказалось очень просто. Просто, как все гениальное. Просто и ясно.

И тогда он сделал то, что должен был сделать.

Буровая капсула двигалась обратно по шахте - и еще задолго до того, как они достигли дна океана, Лин вышел на контакт. Торжествуя, он горячо поздравил Эбботта. Война начнется незамедлительно, и Лин конечно же первым сделает свой ход. Ведь Лорайн все еще ожидает известий.

В самой буровой капсуле все тоже поздравили друг друга, когда Лин сказал, что вся слежка на Земле прекратилась. Спящий наконец заткнулся. И теперь двое подчиненных признались Эбботту: они получили приказ в случае колебаний командира немедленно его прикончить и продолжить операцию дальше. Лин внедрил им в головы этот приказ. Весьма искусно и дальновидно.

Но теперь офицеры с жаром уверяли Эбботта, мол, какие-то секундные сомнения у них и возникали, но они всегда знали, что он среди них самый разумный, самый сильный и сознательный. Что они искренне гордятся службой под его началом во время Великого Свершения.

Эбботт поблагодарил их и задумчиво откинулся на спинку кресла.

Командующий армией Лина размышлял о том, что он сделал в подземном зале Спящего.

Вспоминал внезапные мысли, пришедшие к нему в этом зале. Мысли не о мире и не о войне. Не о тех, кто уже погиб, и не о тех, кто будет продолжать гибнуть до тех пор, пока на Земле остаются люди. Не о Лине и даже не о себе. И не о том, чего им стоило туда добраться. Мысли о Спящем.

О мертвеце, который продолжал жить даже после того, как тело его истлело под мантией. О человеке, прожившем множество жизней сверх своей собственной, чтобы люди могли жить в мире.

И Эббот отключил его.

Но не совсем.

Система управления была проста. Достаточно проста, чтобы перестроить ее в нечто вроде замкнутого на самое себя кольца Мебиуса - в обособленную цепь, что начиналась со Спящего и на нем же заканчивалась. Он по-прежнему размышлял о мире, по-прежнему катил и катил свою волну нескончаемой слежки - с той разницей, что теперь ему не суждено было встретить мысли о войне, ибо просматривал он только собственные мысли о мире.

Спящий и дальше будет видеть сны. И, быть может, теперь его разум, ставший не вполне человеческим, обретет счастье. Теперь он будет верить, будто человечество всетаки привыкло к вечному миру, окончательно вытравило из себя войну - оно счастливо, довольно и деловито.

Спящий будет вечно грезить в своем подземном зале - а у него над головой люди снова и снова будут приниматься за самоуничтожение. Кто может решить, что лучше?

Знать об этом будет только Эбботт - и всю последующую жизнь проведет в воспоминаниях. Станет вспоминать, как было раньше, как потом - и что лишь казалось... казалось Спящему. Эбботт принял решение - выбрал и то и другое.

Но легче ему не стало.

Ибо он понимал - на том конце шахты его поджидает ужас.

Ужас - и новый мир.

А внизу...

Внизу остается единственный, кто и вправду заботился о мире. Беспомощно сидит в своем кресле - одураченный одним из тех, кого он так хотел спасти.

Спит - и руки недвижны.

Белое на белом

Проснулся Поль на огромной круглой кровати. Нагое тело покрывали атласные простыни. Прямо перед глазами оказались раскрытые застекленные двери и первое, что он этим утром увидел, была загадочная лазурь Эгейского моря — под самым балконом виллы. Потом он повернулся к графине. Та наблюдала за ним с заоблачной высоты многих лет, прожитых в роскоши. В глазах женщины, как и в море, — загадочная лазурь.

— И что я в тебе нашла? негромко спросила она.

Вопрос отдавал презрением к себе и печальным сознанием того, что она неизбежно стала тем, что позволила сладострастию из себя сделать. Поль сел на кровати и поворошил свои светлые волосы.

А потом одарил женщину твердым и многозначительным взглядом тем, что когда-то так безотказно действовал на жену бывшего премьера Юго-Восточной Азии, — ответил без слов.

— Да, Поль, — проговорила графиня, — а ты и вправду свинья. В голосе ее прозвучало желание.

Тогда Поль взял эту женщину и выплатил ей все свои сегодняшние долги. Оттрахал по-звериному, мысленно все еще блуждая в недавнем сне — в том самом сне, что снился ему снова и снова. Во сне про одну-единственную, постоянную женщину, от которой не придется уходить. Блуждая в заветном сне, Поль в то же время ясно сознавал, что судьба его уже предрешена слишком многими годами порочных сделок.

Когда он снова отполз на свою сторону громадной кровати, графиня, глядя на лазурное море и мысленно жонглируя словами «жиголо» и «альфонс», выдохнула:

— От Греции уже тошнит. Хочу уехать.

Поль соскользнул с кровати и быстро прошел на балкон.

Ну и куда теперь? В Париж? На Лазурный берег? В Марракеш? Кататься на лыжах в Стоув, штат Вермонт? Да какая разница? Куда угодно, с кем угодно и сколько угодно! С любой! Пока ей не надоест. Пока она не швырнет ему в лицо «альфонс» или «дамский угодник». Пока не выставит его за дверь. И все же Поль знал — где-то есть женщина. Особенная женщина. Та, которая за гладкой бронзовой мускулатурой разглядит его душу. А душу свою он еще не потерял. Душа его, пусть чахлая и истощенная, по-прежнему при нем — и когда-нибудь он непременно найдет ту женщину. А уж она его не бросит. Никогда.

В тот же день они покинули виллу в Афинах.

Графиня решила, что ей потребны приключения. Нет, никаких скачек с охотничьими псами в Суссексе, никакого катания на тобоггане в Швейцарских Альпах, никаких гонок за газелями в Африке. На сей раз графиня вознамерилась искать приключений в Тибете. Если точнее, на Эвересте.

Не на самой, разумеется, вершине — и даже не на южном склоне, где дилетанты, орудуя кошками и крюками, совершают простенькие подъемы, а потом довольные возвращаются в клубы, где можно от души врать про свои подвиги. Нет, у предгорья. В диком и коварном месте, где графиня и ее фаворит смогут вдоволь насладиться укусами лютого ветра, пройтись по глубокому снегу и вновь почувствовать, что еще не совсем оторвались от жизни.

Их шерп, морщинистый старик, слыл человеком излишне прямодушным и стойким в самых отчаянных ситуациях. Вместе с ним они и приступили к подъему.

Но даже самые продуманные набеги на дальнюю кромку риска могут завести дальше желаемого. Где-то за пятым плато на них вдруг обрушилась снежная буря. Сразу принялась швыряться тяжелыми снежками в защитные очки, наводя ужас и на графиню, и на ее статного, крепкого Поля, заставляя обоих плотнее кутаться в свои штормовки.

Поль погрузился в мечтания о теплых краях. Потом твердо решил: выберется из этого белоснежного кошмара и тут же порвет с графиней. Или она с ним.

Лагерь они разбили на небольшом открытом участочке у самой каменной стены высоко на горном массиве. Ветер выл и хлестал по брезенту палатки — а двое искателей приключений прижимались друг к другу и пили кофе из алюминиевых кружек.

— По-дурацки получилось, — обронил Поль.

— А мне нравится дурить, — с вызовом отозвалась графиня. — Хочешь, обеспечу тебе все мыслимые дурости?

Так завязался спор — и все катилось по наклонной, пока Поль не понял, что если останется в палатке, то утром шерп найдет в ней как минимум один труп.

Тогда он, поплотнее закутавшись, вышел на террасу и прошел несколько метров вдоль горного склона. Только несколько метров и потребовалось. Поль мгновенно потерялся. Обе палатки исчезли в бешеной белизне свирепствующей бури.

Тут Поля одолел страх — и он впервые понял, где он и что делает. Тогда, вытянув перед собой руки, он пошел вслепую, надеясь наткнуться на скалу и по ней вернуться обратно. Но скала тоже куда-то делась. Снег залеплял защитные очки — а стоило очистить, как их тут же залепляло снова. Поль опустился на колени. Умей он плакать, обязательно бы заплакал.

Дальше он пополз на четвереньках.

Полз целую вечность.

А потом, в мгновение внезапного затишья, сквозь несущийся на него шторм Поль заметил разрыв в снежной стене. Отчаянно рванул туда — и вскоре заполз в пещеру. Пещера оказалась неглубокой, но темной и хорошо защищенной от ветра. Сначала Поль просто привалился к стене и вволю втягивал в себя морозный воздух. Наконец сбросил защитные очки и откинул воротник меховой штормовки.

Потом огляделся.

В пещере, несмотря на эпилептические корчи бушующей снаружи бури, несмотря на отчаянные вопли ее проклятой души, царила какая-то странная тишина. Тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Поль ожесточенно моргал. Заледеневшие ресницы оттаивать не торопились. Никак не удавалось разобрать, что же там такое.

А потом оно встало.

Кричать Поль не мог. Крик застыл у него в горле — точно так же, как застыл и весь мир вокруг.

Громадное белое существо неуклюже поплелось к Полю, и теперь он смог разобрать его очертания. Гигант ростом метра два с половиной. Могучий торс. Ноги подобные стволам деревьев. Все тело покрыто шелковистой белой шерстью — густой, как у овцы. На месте лица из двух слитков черного огня выглядывало что-то отдаленно похожее на человечность. А нос куда ближе к носу орангутана. Широкий, как у гнома, рот. Существо нависло над человеком — а тот лежал, будто парализованный.

Потом мерзкая тварь нагнулась и подняла Поля. Прижала его к себе — и мужчину сразу же обдало ее отвратительным дыханием. «Чем же надо питаться, чтобы так вонять?» — с ужасом подумал Поль.

Тварь что-то забормотала. Утробные звуки. Теплые, мелодичные звуки — откуда-то из самого ее нутра.

И тут, широко распахнув глаза — а потом захлопнув их от страха перед подступающим безумием, — Поль осознал, что наконец нашел себе постоянную женщину. Ту верную женщину, которой сможет принадлежать вечно.

Да, это существо было суженой Поля — и хохот графини вперемежку с «альфонсами» и «дамскими угодниками» зазвенел у него в голове. А йети крепко прижимала его к себе, защищая от бури, пока они выбирались из пещеры и поднимались по горе в гиблую ночь обретенной вечности.

Логика была железной. А антропологам следовало предполагать, следовало знать с уверенностью — если есть на свете снежный человек, то…

Интуиция не подвела Поля. На свете и вправду существовала вечная любовь.

Убийца миров

Его Превосходительство Сэр Пуш, Архиепископ Акционерной Компании Единственной Истинной Святыни Бога, сжимая обеими руками алмазную рукоять, медленно поднял к небу каменный стилет. Покрытое бурыми пятнами острие проплыло вдоль его обнаженного раскрасневшегося тела и остановилось прямо над головой. Зазвучала литания. Подхваченный висящим на шее микрофоном голос обрушился на заполняющих огромный стадион людей, однако там, где сидел калека, в самом удаленном секторе с местами по 2.50, трудно было различить отдельные слова. В проходе между рядами продавец сладостей выкрикивал свое: "Кола! Каштаны! Холодная кола! Горячие каштаны!", и пение архиепископа терялось в криках торговца. Безногий, привязанный к небольшой тележке мужчина с коричневым загорелым лицом поднес к глазам бинокль и направил его на жертвенный алтарь, пытаясь по движению губ архиепископа прочесть хотя бы некоторые слова.

Литания закончилась, и толпа завопила в религиозном экстазе. Безногий быстро повел биноклем вдоль стадиона и вновь взглянул на алтарь. Архиепископ слегка откинулся назад, так что ребра натянули раскрашенную кожу. Молниеносным движением он опустил стилет, ударив точно в красный круг под левой грудью обнаженной девушки. Стилет погрузился в тело по рукоять, и толпа завыла, вскочив на ноги и швыряя в воздух жертвенные розы.

Калека убрал бинокль в футляр и из пластикового мешочка высыпал прямо в рот остатки жареной кукурузы. Обезумевшие, подпрыгивающие тела были единственным, что он мог сейчас видеть. Рев нарастал, крики становились настолько пронзительными, что казалось невозможным, чтобы их издавали люди.

Когда вопли поутихли, безногий калека попросил соседей снять тележку с сиденья. Его отнесли к проходу между рядами, и калека с трудом покатился вверх, к выходу. Позади, за его спиной, приносили в жертву очередную девицу.

Покинув стадион и отталкиваясь привязанными к рукам деревянными упорами, он направил тележку к грузовым транспортерам, поблескивающим, как серебро. Двигаясь вдоль ближней полосы, он приближался к контрольно-грузовой станции, а мимо с визгом проносились контейнеры с товарами. Дежурный, мужчина неопределенного возраста, жевавший шоколадный бублик, даже не поднял головы, когда калека сильными движениями гребца вкатился на короткий металлический пандус. Однако когда тележка остановилась перед кабиной, он выглянул, чтобы посмотреть вниз. Глаза его превратились в узкие щелки.

— Чего надо? — резко бросил он.

— Я…э… мне не по карману пассажирские полосы. Может, позволите проехать до 147 Окружной на грузовой?

Дежурный покачал головой.

— Нет.

— Меня даже не нужно привязывать, — настаивал калека. — Я могу сделать это сам. Я вас нисколько не затрудню.

Дежурный повернулся к нему спиной.

— Я буду вам очень обязан, — не сдавался калека.

Дежурный снова повернулся и со злостью уставился на него.

— Это против правил, приятель, ты же сам знаешь. Не хочу об этом даже слышать. Катись отсюда.

Загорелое дело калеки потемнело еще больше, ноздри раздулись как у зверя.

— Ну и гад же ты! — рявкнул он. — Как, по-твоему, что меня так укоротило? Я тоже работал на транспортерах, слышишь, ты! Отдал обе ноги этой работе, а теперь прошу о такой малости у такого же парня, каким был сам, и что слышу? "Заткнись и убирайся!" А всего-то мне нужно — доехать до Окружной! Убудет от тебя, что ли, а?

Дежурный открыл глаза от удивления.

— Извини, приятель.

Калека не отвечал. Орудуя деревянными упорами, он принялся разворачивать тележку. Дежурный вскочил со стула, который с тихим вздохом распрямился, спустился вниз и остановился перед тележкой.

— Слушай, извини. Сам знаешь, как это бывает, понапишут инструкций и правил… Да черт с ними, посажу я тебя на эту ленту, только подожди немного.

Калека утвердительно буркнул, словно только теперь получал давно положенное.

Дежурный открыл входной люк и пошел вперед, а калека покатился следом. Они спустились на лифте под рабочий уровень и прошли под транспортерами, сначала скоростными, затем средними. Выбравшись через грузовой люк к самым медленным, дежурный нагнулся, собираясь поставить тележку на едва движущуюся ленту.

— Спасибо, — калека улыбнулся.

Дежурный махнул рукой, словно хотел сказать "не за что!", и толкнул тележку на ленту. Встав, он некоторое время смотрел вслед удаляющемуся калеке. Потом крикнул:

— Извини, парень!

Проехав три мили, калека перескочил на более быструю полосу с ловкостью, которая изумила бы дежурного. Еще через четверть мили он вновь сменил полосу и теперь оказался на самой скоростной. У полиции архиепископа не было устройств достаточно чувствительных, чтобы выделить слова из шума и лязга машин. Калека тер кожу на правом бицепсе, пока не появились контуры вживленного под нее коммуникатора, затем заговорил:

— Окончательный вывод. Можете сразу запускать машину. Похоже, начальные определения оказались верны. Они достигли седьмой стадии технического развития, но в моральном находятся где-то около четвертой. Сильный мистицизм и религиозные связи. Мне кажется, все это легко может рухнуть. Нет, я в этом уверен. Подготовьте атаку религиозного типа, скажем, явление бога солнца, второе пришествие или что-то подобное. Это вызовет замешательство, и первый удар можно будет провести с минимальными потерями. Более точные данные я передам кодом, но есть кое-что, чего нельзя закодировать. Это варвары, настоящие звери в человеческом облике, и это может стать лучшим нашим оружием. Закодируйте, что получится, а остальное пусть экстраполирует анализатор. Можете привести в состояние готовности отряды Арнака и скажите Фолгеру, что нам понадобится только легкое и среднее вооружение, ничего тяжелого. Есть, однако, большой список снаряжения, которое Норд приготовит для специальных заданий. Хорошо, я подожду сигнала, что машина свободна…

В молчании проехал он еще три мили. Наконец раздалось резкое, неприятное гудение, и калека монотонно заговорил, обращаясь к своему бицепсу:

— Предполагаемое начало вторжения по бортовому времени: пять тире пять тире ноль девять тире тридцать ноль ноль…

Он еще не кончил передачу, а 147 Окружная осталась уже далеко позади. Слова пронзили атмосферу и помчались сквозь вакуум. Промежуточные станции принимали их, усиливали и отправляли дальше. Наконец в другой звездной системе передача была принята и подтверждена.

Безногий калека на грузовом транспорте поднялся с тележки, размял ноги и быстро переоделся. В жалких лохмотьях он выглядел как сборщик водорослей из какой-нибудь глухой приморской деревушки. Вновь перескочив на самые медленные полосы, он бесследно исчез в пригородном увеселительном районе. Оставалось еще двенадцать дней до момента, когда эта планета должна была умереть.

Местные жители называли ее Рифом. Название это оставалось со времен, когда первые земные эмигранты, смертельно уставшие от пустоты и скитаний по космосу, поселились на полной света, вращающейся вокруг бело-голубого солнца планете. Риф, на котором они поставили собственный мир. Риф, оказавшийся сейчас перед угрозой вторжения.

Сначала был выпущен газ, наполнивший ветры духом отчуждения, разорвавший все связи, объединявшие людей, оттолкнувший мужей от жен, а матерей от детей. Риф распался на небольшие группы, состоящие из одиноких, перепуганных людей. Потом прилетели огненные шары, и жители Рифа содрогнулись от суеверного страха.

Затем появились корабли Фолгера. Среднего калибра оружие уничтожило военные объекты, транспортные узлы, морские порты и единственный на планете центр космических полетов. Легкое оружие распахивало поверхность планеты, ослепляло телевидение и радары, играло в "найти и уничтожить" с каждым вероятным центром организованного сопротивления. Все делалось по списку, составленному разведчиком, "безногим калекой", человеком по имени Джаред.

Новый день застал на небе большие черные овалы десантных платформ. Они летели по ветру, ожидая приказа на высадку, а на них ждали коммандос Арнака.

В семидесяти заранее определенных местах опустились психостанции, углубились в планету, сбросив защитные экраны, и объединились в единое целое, создав излучающую сеть, немедленно начавшую глушение мыслей у всех людей на планете.

Модулируя интенсивность сигналов, психостанции прочищали мозги безнадежностью, стыдом, трусостью, голодом, стремлением вернуться в лоно матери и сознанием, что это возвращение невозможно. Затем цикл повторялся сначала.

Следом высадились коммандос.

Атака началась 5-25-09 в 13.00.

На флагманском корабле "Темпест" Сигнал Безопасности приняли 5-25-09 в 06.44. Начало, проведение и полное окончание захвата планеты под названием Риф заняло 41 час и 44 минуты. Это была 174 планета, которую по заказу клиента завоевал Джаред.

Полукруглую стену капитанского мостика заполняли две сотни экранов двусторонней связи, показывающих каждую фазу проводимой операции.

Джаред, смотревший на них в течение последних нескольких часов, повернулся к стоящему за ним гуманоиду с головой каракатицы и тихо сказал:

— Заплати мне.

Рэм, неоспоримый владыка тридцати миллионов подобных ему существ, проводящих всю жизнь в темноте, на погруженной в вечный мрак планете того же бело-голубого солнца, устремил на загорелого мужчину свой единственный глаз и быстро заморгал. Свисающие на грудь и спину щупальца начали извиваться.

— Ты отлично выполнил задание, Джаред, — сказали движения щупалец.

— Заплати мне, — повторил Джаред.

Щупальца вновь шевельнулись.

— Дело еще не закончено.

— Ты слышал Сигнал Безопасности и должен мне вторую половину суммы. Заплати.

Рэм сплел задние щупальца в приказе для другого, стоящего за его спиной существа. Ассистент вышел.

— Через минуту принесут контейнеры.

— Спасибо, Рэм. — Джаред вновь обратился к экранам.

Рэм долго смотрел на него, потом подошел ближе и встал за его спиной. Джаред был невысок, и гуманоид с головой каракатицы возвышался над ним почти на голову. Его голосовой аппарат состоял почти исключительно из мембран и мог до некоторой степени имитировать речь людей. Рэм считал себя космополитом и гордился тем, что умеет издавать артикулированные звуки.

— Тыыы родоммм с Земммиии, пррраууда?

Джаред смотрел на экран 133, на котором коммандос отделяли женщин от мужчин и запихивали их в силовые контейнеры.

— Да, я землянин.

Это было сказано тоном, не располагающим к продолжению разговора, и Рэм узнал бы его, будь он тоже землянином. Но он им не был.

— Кааккк тааммм ннааа Земммиии?

Джаред медленно повернулся и смотрел на Рэма так долго, что щупальца принялись повторять заданный голосом вопрос. Так и не ответив, он вновь принялся изучать экран. Секундой позже Рэм отступил назад. "Наглый наемник! Убийца!!!" — извивались щупальца за спиной Джареда.

Вошел ассистент, а за ним, таща металлические контейнеры, еще два гуманоида. Они поставили контейнеры у ног своего владыки.

— Открой их, — сказал Джаред, подходя ближе. Рэм шевельнул щупальцами в сторону ассистента, который повторил приказ двум носильщикам, одновременно передав одному из них шифровой ключ.

Устройство вставили в замок, и контейнеры открылись с тихим шипением пневматики. Джаред склонился над одним, потом над другим.

— Спасибо, Рэм, — сказал он.

— Годичная выработка Металла, — медленно произнес Рэм движениями, напоминающими раскачивание водорослей в тихой спокойной бухте. — Здесь достаточно, чтобы дать энергию миллиону кораблей, летящих в бесконечность. Достаточно, чтобы купить мир.

— Ты купил за него Риф, — сказал Джаред.

— Эта половина и то, что ты получил раньше… двухлетняя выработка моей планеты. Самая крупная сделка, совершенная нами. Как ты думаешь использовать его?

Джаред холодно взглянул на него. Молчание затягивалось, и Рэм отвернулся.

Джаред взял шифровой ключ и набрал На нем новый код. Потом, уже не глядя на Металл, закрыл контейнер.

— Тебя не интересует, заплатил ли я все, о чем мы договаривались? спросил Рэм, передавая осязательным усиком единую иронию.

Джаред улыбнулся ему без тени тепла.

— Ты не посмел бы обмануть меня, Рэм. Ты хочешь снова меня нанять, чтобы завоевать Сигну II.

Щупальца ассистента затанцевали в воздухе. Рэм успокоил его и сделал шаг к Джареду.

— Да, да. Хочу.

Джаред повернулся к экранам и указал на один из них, с номером 50.

— Смотри, Рэм. Наступает конец миру под названием Риф.

С неба Рифа, раскрашенного заходящим солнцем в желто-пурпурные полосы, спускался Губернатор. Гуманоидальное тело его пряталось в мягком жабо, висящем вокруг головы каракатицы, большой глаз сверкал зеленью, щупальца довольно извивались. Он спускался вниз с корабля, безопасно висящего в сфере поражения сил вторжения, чтобы принять из рук наемников контроль над завоеванной планетой.

Рэм положил одно из щупалец на плечо Джареда.

— Теперь в этой системе у меня уже две планеты, — сказал он. Сигна II будет следующей. Потом Джила, Картес, Вэйл и Капульпурника. Мои люди будут править всей системой. Здесь перекресток важнейших торговых путей, и половина прибыли будет твоя, Джаред.

Наемник не реагировал, стоя неподвижно, как каменная статуя. Холодная и мертвая.

— Я знаю, что для других ты делал такое, — настаивал Рэм. — У меня есть точные рапорты о твоей работе, потому я и обратился к тебе. Я знаю, что для некоторых клиентов ты проводил по несколько операций в одной системе. Мне нужны эти оставшиеся пять планет, чтобы усилить свою позицию в этой галактике. У меня отнимут Риф, если…

— Нет, — сказал Джаред. Коротко и окончательно.

— Почему?

Джаред отвернулся и направился к противоположному концу зала. Рэм секунду следил за ним взглядом, потом пошел следом. Внезапно он вытянул щупальца, и обернул их вокруг груди и талии наемника. Повернув его лицом к себе, гуманоид прошипел:

— Сссттелааешшш эттоо дляяя меенняя!

Движение Джареда были молниеносны и почти незаметны. Одной рукой он схватил щупальца, опоясывающие его талию, другой обернувшиеся вокруг груди и вывернулся из захвата. Потом резко присел, тут же вновь распрямив ноги, и одновременно наклонив верхнюю половину тела вперед. Это был неожиданный и мастерски выполненный маневр. Рэм отлетел к стене, свернувшись в воздухе в шар, и встал не скоро. Джаред ткнул в его сторону пальцем.

— Я принимал заказ только на одну операцию. На одну, Рэм. Дело сделано, и ты заплатил мне. Условия контракта выполнены, и ты можешь принять во владение свою новую провинцию.

Рэм быстро направился к выходу и исчез, ни одним жестом не выдав своей ярости. Остальные трое постояли немного, словно ожидая приказов человека, но Джаред молчал. Ассистент шевельнул щупальцами, и вся троица поспешила за Рэмом.

Спустя несколько минут Джаред с каменным лицом переходил от одного экрана к другому, следя за паромом, покидающим "Темпест". Гораздо позднее, когда коммандос Арнака ушли и Рэм ввел собственные силы, лицо Джареда уже не было спокойным. Он смотрел на кровавую бойню, совершавшуюся над закрытыми в силовых контейнерах жителями Рифа. Через несколько часов три четверти населения Рифа было мертво, а остальные миллионы отправлены в трудовые лагеря.

Джаред ввел в автопилот данные обратного пути и вышел. Включенные экраны показывали картины далеких звезд и галактик.

Двести равнодушных, усеянных кратерами лиц спутника приближались, росли на двухстах экранах. Джаред смотрел на них пустым взглядом. Это не было его домом, а всего лишь базой, куда он возвращался после работы.

Огромный участок покрытой оспинами оболочки дрогнул и открылся, как огромная пасть. "Темпест" влетел внутрь, и пасть захлопнулась.

Спутник был просто пустой, выпотрошенной скорлупой. В его центр на место ядра установили машину, а вокруг нее построили город. Так возникла несокрушимая крепость.

Джаред направился прямо в свой городской дом, разделся, выкупался и принял сеанс массажа. А потом спал 26 часов.

Проснулся он, когда в городе царила искусственная ночь. От стен, потолка и пола шло едва уловимое гудение: машина думала. Сев за стол, Джаред позавтракал, выключил вентилятор, гнавший свежий воздух в спальню, еще раз выкупался и спустился вниз, проверить записи в памяти автоматического секретаря. Их оказалось шесть, все помеченные значком приоритета.

Первая: делегация Галактического Братства прибыла на два месяца раньше, собираясь внести формальную жалобу.

Вторая: клиент с Кима. Задача: завоевание покрытой океаном планеты Вахвитинг в той же звездной системе.

Третья: клиент из Сообщества Семи. Задача: завоевание трех миров из Кольца Десяти, которые не желают присоединяться к Сообществу.

Четвертая: бывший клиент Рагиш с Тимолла, требующий возвращения части платы из-за восстания на завоеванной планете. Форма оплаты: чудесное лекарство И-Каппа.

Пятая: клиент с Буниана IV. Задача: завоевание управляемого женщинами мира Кэйн в ближайшей звездной системе.

Шестая: представители завоеванной планеты Елакс. Задача: восстановление власти над планетой.

Джаред на секунду задумался, затем определил очередность приема: четыре, шесть, три, два, один, пять. Автоматический секретарь заверил его, что каждая делегация старательно проверена и обыскана. Они ждали его возвращения с Рифа в удобных апартаментах.

Он перебрался в свою городскую контору и сидел, окруженный тяжелой дубовой мебелью, привезенной годы назад с Земли, куря и думая о Рифе.

Резня, устроенная там, была ужасней, чем он ожидал. Однако не больше предсказанной машиной. Предсказание, основанное на характерных чертах Рэма и его расы, а также законах, управляющих событиями во время вторжения, сбылось с точностью до второй цифры после запятой. Машина никогда не ошибалась.

Джаред вспомнил время, когда он начинал организацию своего предприятия. Первое поручение, выполненное с использованием старых и почти забытых методов партизанской войны, принесло ему достаточно денег, чтобы он смог купить знания нужных ему ученых и начать строительство машины. Прототип был достаточно хорош, чтобы детально разработать план второго вторжения, после которого он создал первую базу и организовал первые отряды коммандос. Предприятие разрасталось, его узнавали во все большем количестве звездных систем.

Десять лет назад он начал выдалбливать внутренности спутника, вращающегося вокруг единственной планеты погасшей звезды. Сейчас, окруженный панцирем и недостижимый, он принимал сотни клиентов ежегодно. С некоторыми он разговаривал лично, но большинство сразу уходили ни с чем. Данные тех, с кем разговаривал, он изучал еще раз и лишь часть из них вводил в машину, после чего из этой горстки выбирал для реализации одно или два задания. Однако, если договор был подписан, он всегда выполнял его условия без малейшей запинки. 174 планеты сменили хозяина благодаря специфическому таланту Джареда, его отделов и его машины. Город был теперь большим, а машина сама переделала себя, добавив новые части. Здесь использовали только современнейшее оборудование и наиболее эффективные методы.

Теперь его звали Джаред — Убийца миров.

Поначалу платой были ошеломляющие суммы денег, но с годами он все неохотнее принимал наличные. Нынче одно задание давало ему огромные запасы возвращающего жизнь лекарства, другое делало владельцем планетоида, третье помогало назначить на нужную должность своего человека. Случайные формы оплаты, случайный выбор клиентов, совершенно лишенный внутренних связей или логики. Только имя Джаред оставалось, обратная легенда, вызывающая страх и ненависть.

Услышав приближающиеся шаги, Джаред взглянул вверх, на вершину лестницы, ведущей от входа к заставленному дубовой мебелью салону. Там стоял Денна Джилл.

— Добро пожаловать домой, — сказал он и начал спускаться. Шарообразное, покрытое пушистой шерстью тело подскакивало на трех длинных страусиных ногах. Пара крупных бесцветных глаз беспокойно смотрела на Джареда с птичьей физиономией.

— Не очень-то хорошо ты выглядишь.

Джаред откинулся в кресле и толкнул автоматического секретаря к облицованной деревом стене. Она расступилась, устройство вкатилось в нишу, и стена закрылась. Комната вновь стала салоном восемнадцатого века.

— Устал.

— Как прошло дело?

— Думаю, неплохо.

— Значит, предсказания машины были точны?

— Все совпало с точностью до одной сотой.

Джилл поджал ноги, и идеальный шар его головы оказался на том же уровне, что и лицо Джареда.

— Ты ждал этого.

— Это не значит, что я веселился, глядя на происходящее.

— Конечно. Я тоже так думаю.

Они посидели молча, потом Джаред спросил:

— Эта делегация Братства… кто в нее входит?

— Бекер с Земли, Штиглиц с Альфы Ц Девять и тот молодой человек, как же его зовут… Моей, Морреси…

— Тот, что с Краба? Мосье, французская фамилия.

— Да, это он.

— Кто-то еще?

— Как обычно. Представители запуганных планет.

— Тебя это, кажется, не очень беспокоит?

— Я ввел данные по делу в машину.

— И что?

Голова Джареда пренебрежительно подскочила.

— Ерунда.

— Я вижу, нам наконец удалось завлечь этих с Буниана IV.

— Мы шли к этому три года. Они должны были клюнуть после той работы для Купера. Отличная комбинация.

— Только не напоминай, чего это стоило.

— Но они все-таки пришли, и только это имеет значение. Думаешь, мы получим от них то, что хотим?

— Им нужен Кэйн, они должны заполучить его, так что никуда они не денутся. А что говорит машина?

— Пока ничего.

Джаред встал.

— Ну ладно, начнем.

Человек и его спутник вышли из салона через скрытую в стене дверь. После 70 секунд езды по пробитому в камне туннелю они добрались до низкого помещения, открыли массивную металлическую дверь и вошли. Миллиарды Джаредов и Джиллов затанцевали вокруг них, поблескивая в серебристом свете, разложенном гигантским, невероятным алмазом, образующим зал аудиенций.

Его диаметр составлял почти восьмую часть мили. Геологи Джареда старательно отобрали его именно для этой цели. Камень доставили из Стеклянных гор в качестве платы за покорение этой планеты.

Каждый потенциальный клиент мог оказаться убийцей, подосланным какой-нибудь завоеванной планетой, чтобы избавить космос от человека, уничтожавшего миры по заказу. Джаред постарался усложнить его задачу насколько возможно. Кто сумеет убить, если вокруг миллиарды совершенно одинаковых целей?

Они сели за пульт, и Джилл распорядился ввести первого просителя.

Сквозь дверь в противоположном конце алмаза, почти точную копию той, через которую вошли Джаред с Джиллом, вошел Рагиш с Тимолла. Он был далеко, но его отражения внезапным каскадом, прыгая и дрожа, заполнили весь зал.

Три минуты потребовались Джареду, чтобы объяснить, почему невозможен даже частичный возврат платы, которую Рагиш отдал ему за покоренный мир. Джаред не брал на себя ответственности за неспособность клиента удержать в руках то, что было для него завоевано. Рагиш вышел.

Минуты хватило, чтобы выпроводить ни с чем бывших владык планеты Елакс.

Минуту продолжался закончившийся отказом разговор с предоставлением Сообщества Семи. Впрочем, они ушли обнадеженные, он велел им явиться еще раз через четыре года.

Минута ушла на разбирательство с мнимой делегацией с Кима, которой каким-то образом удалось пройти через все осмотры и обыски. Покушение было старательно запланировано, но трое чужаков испарились еще до того, как успели выпустить самонаводящиеся снаряды, которые прятали в своих богатых нарядах.

Потом вошла элегантно одетая группа представителей Галактического Братства.

Их старший, Бекер, был человеком плотного сложения, с длинной белой бородой, подсознательно ассоциировавшейся с порядочностью, мудростью, добротой. Настоящий Санта Клаус.

Джаред знал этого человека и не доверял ему.

Несмотря на то, что они стояли в самом дальнем конце зала, микрофоны на стенах передавали их слова чисто и отчетливо.

— Добрый день, — начал Бекер.

— Мне сказали, что вы хотели подать жалобу, мистер Бекер. — Джаред говорил спокойно, но отступление от протокола явно сбило Бекера с толку.

— Ну… именно затем и прибыли.

— Тогда к делу.

Бекер взял несколько папок от стоящего за ним молодого человека и протянул их в сторону Джареда. Это был бессмысленный жест, и Бекер тут же отдернул руку,

— Здесь полный перечень обвинений.

— Перечислите их, мистер Бекер, у меня мало времени.

— Вы должны раз и навсегда покончить со своими недостойными делами. Мы, объединенные в Галактическое Братство, хотим объединить все известные миры. С тех пор как человек покинул Землю, по Космосу катится волна войн и завоеваний…

— Я знаю историю своего вида, мистер Бекер. Может, даже лучше вас. В конце концов я и сам внес в нее немалый вклад.

— Дерзость приведет тебя к смерти!

— А тебя прикончит лицемерие.

Бекер на мгновение умолк.

— Я скажу вам прямо и без уверток, мистер Бекер. За последние два года я получил десяток предложений от членов вашего Братства. Вы провозглашаете мир, и это похвально, как мыслящий человек я с вами полностью согласен, хотя с точки зрения моих интересов… Если бы вы достигли того, что провозглашаете, того, что хотите достичь, я остался бы без работы, а такая перспектива меня не прельщает. И все же идея у вас возвышенная. Однако я должен с прискорбием констатировать, что вы, мистер Бекер, обманщик, а ваше Братство — мошенничество, рассчитанное на наивных. Название при этом не имеет значения. Галактическое Братство. Объединенные Миры. Содружество Свободных Планет.

Я видел, как они возникали и чем это кончалось. В критический момент каждый участник вашего пакта, если у него появится тень шанса на захват контроля над галактическими маршрутами, предаст остальных и наймет меня. И Земля, которую все мы должны глубоко и искренне уважать, будет в этом деле далеко не последней. Эта ваша дутая инициатива, мистер Бекер, ничего не стоит. Переходя к фактам, могу сказать, что получил предварительное предложение от клиентов с Земли относительно Альфы Ц Девять. Мистер Штиглиц, вы здесь?

Высокий худощавый альфианин выступил вперед, его светлокрасная кожа пульсировала от ярости.

— Да!

— Можете спросить мистера Бекера об этом деле. Предложение исходило лично от президента Шпака и было передано через посредничество Нейтральной Швейцарской Конфедерации с Проксимы Ц Один.

Последовал резкий обмен фразами между альфианином и Бекером, и Джаред попросил всех покинуть зал, предупредив при этом, что любая атака на его базу вызовет противодействие такое же безжалостное, как и завоевание всех 174 планет.

Когда все вышли, землянин развалился в кресле. Джилл внимательно разглядывал его.

— Хочешь устроить перерыв?

Джаред покачал головой.

— Нас ждет гвоздь программы.

Делегация с Буниана IV вошла в зал и изложила свое предложение. Джаред выслушал их, а когда они закончили, ввел в машину дополнительные данные. Ответ, как он и ожидал, был положительным.

— Я берусь за это дело, — сказал он.

— Какова будет цена? — спросили клиенты.

— Разумеется, максимально возможная.

Вообще-то Кэйн не был миром амазонок, он не был даже захвачен женщинами. Просто несколько столетий назад было установлено, что женщины правят лучше мужчин, и поэтому правительство Кэйна состояло почти исключительно из женщин, которыми руководила Первая, выбираемая способом, объединяющим всеобщие выборы и компьютерный отбор. Ныне владычицей Кэйна была Ирина — президент, королева и председатель Сената одновременно. Но прежде всего женщина. Она обнаружила, что Джаред находится на Кэйне, через три месяца после его прибытия, и он был окружен в Парке Котов, в центре Иерусалима, столицы Кэйна. Специальный отряд полиции, состоящий из мужчин и женщин, окружил парк и начал продвижение к центру. Джаред выступал комиком в ночном ресторане и был толстый, с головой в венке белых торчащих волос. Первый из полицейских застал его без грима, лишь в черном импрегнированном костюме, который он надел на голое тело. Полицейские получили приказ брать его живым. Джаред забрался на дерево, вызвав панику среди городских котов, и принялся прыгать с ветки на ветку, а преследователи пытались в темноте определить направление, в котором он движется. Потом принесли излучатели, и полицейские подожгли парк, пытаясь отрезать ему пути бегства. Настигнув, они осветили его прожекторами на вершине одного из деревьев, и тут Джаред исчез. Высоко на ночном небе вспыхнула ярко-голубая точка, померцала немного и погасла.

Джаред появился вновь на левом берегу реки Ганг, делившей Иерусалим на две части, вооруженный, с кислородной маской на лице. Взглянув на прибор на запястье, он нырнул в реку и поплыл вглубь ее грязных вод, стараясь разглядеть что-нибудь в мутной темноте. У самого дна его засек радар, и один из полицейских вышел ему навстречу. Джаред приветствовал его ударом трезубца, полицейский принял удар грудью и исчез в темноте.

Джаред без труда нашел подводный вход в убежище и так же легко вскрыл его. Выкачав воду из переходного шлюза, он управился с замком двери, ведущей дальше. В убежище царила тишина. Джаред взглянул на прибор на запястье, повернул направо и пошел вдоль металлической стены. Через некоторое время он оказался на пороге центра управления, от пола до потолка заполненного указателями, лампочками и датчиками. Около одной из стен стояла женщина.

— Держу пари, эта штука не может того, что моя машина, — сказал он. Женщина повернулась, уронив кольцо с тонкими металлическими плитками.

— Вы уронили ключи.

Она была очаровательнее, чем на снимках из ее досье, которое просматривал Джаред. Не красивее, а именно очаровательнее, чего не может передать никакое изображение. В молодости ее лицо было красивым, но с течением времени красота вела уже почти проигранное сражение с мудростью, с признаком внутренней силы и непреклонности характера. Теперь она была очаровательна.

— Кто вы… как вам удалось?..

— Тот же источник, из которого вы узнали о моем присутствии на Кэйне, сообщил мне, где можно найти убежище с вашим центром управления.

— Я всегда считал шпионаж обоюдоострым оружием, — добавил он, помолчав. — Обычно он бьет одновременно по обеим заинтересованным сторонам.

Женщина медленно двигалась к размещенному на стене выключателю, но Джаред схватил ее, прежде чем она его коснулась. Она вывернулась и толкнула его на спину, а когда он упал, снова бросилась к выключателю.

Тогда Джаред выстрелил, и пламя ударило прямо перед ней, уничтожив выключатель и половину стены. Толчок отбросил ее в сторону, она ударилась затылком об угол шкафа, застонала и сползла на пол. Джаред медленно поднял ее, женщина была без сознания. Закрыв ей лицо дыхательным аппаратом, он закинул ее на плечо и пошел к выходу из убежища.

Только на третий день полета к базе ей прекратили вводить снотворное. Женщина пришла в себя и осмотрелась. Поняв, где находится, она попыталась бежать, и Джаред вновь усыпил ее. Он не мог позволить, чтобы Ирина, Первая на Кэйне, умерла в холодном, лишенном воздуха вакууме.

Джилл ждал. Он беспокоился, и, хотя не показывал это так, как человек, Джаред научился распознавать настроение существ из расы мекслей. Сейчас Джилл был беспокоен.

— А если она не захочет сотрудничать? — спросил он.

— Сомневаюсь, чтобы она захотела.

Джилл согнул и тут же распрямил ноги.

— Так какого же черта…

— Нет, не промывание мозгов и не наркотики. Она должна захотеть сделать это сама.

— А как, черт побери…

— Это же ты когда-то сказал: "Если у меня не будет никаких конструктивных предложений, я отложу дело и позволю заняться им тебе".

— Джаред, а если… если… — Он не мог выговорить этой мысли, она была слишком опасна, слишком страшна. Джаред легонько коснулся его.

— Джилл, мы зашли уже слишком далеко. Если мы сейчас ошибаемся и все твои "если…" оправданны… если где-то по дороге что-то пошло не так и мы этого не заметили… то мы с тобой те, кем нас называют все. А если мы провели все правильно, то так или иначе должно получиться.

— Ты будешь сейчас разговаривать с машиной?

Джаред кивнул.

— Она запрограммирована? — спросил он.

Джилл подтвердили проводил его до лифта. Джаред вновь коснулся его, осторожно гладя пушистую шерсть.

— Наберись терпения, дружище, — сказал он, а потом добавил:

— Отступать уже поздно.

Лифт доставил Джареда к мощной двери, отделяющей людей от машины, и он открыл ее единственным существующим ключом — устройством, содержащим запись его мозгового излучения. Войдя внутрь, остановился перед огромным металлическим мозгом, уходящим вверх насколько хватало глаз. Когда-то он приказал построить его, чтобы машина помогала убивать миры для наживы.

— Привет, Джаред, — сказала машина.

— Давно не виделись, — ответил он и подошел к специально сконструированному для него креслу. Сел и впервые за несколько лет действительно расслабился.

— Ты привез Первую?

— Да, она здесь. Ты уверена, что это необходимо для успеха вторжения?

— Разве я когда-нибудь ошибалась?

Джаред тихо засмеялся.

— Даже если ты ошибаешься, я не смогу этого проверить.

Машина загудела, словно задумавшись.

— Ты считаешь, что дал машине слишком большую силу, создатель?

— Машины обычно не смеются над хозяевами.

— Извини, это был просто вопрос.

— Нет, я вовсе не думаю, что дал тебе слишком большую силу. Боюсь только, что если у тебя что-то перегорит и ты это неверно починишь, мы все можем кончить жизнь, говоря "Слушаюсь, господин" роботам.

— Я не стремлюсь управлять людьми. Мне вполне достаточно нынешнего положения.

Джаред не обратил внимания на ложь. Собственно говоря, машина не могла лгать, но могла запрограммировать себя на специфический вид правды.

— Тебя беспокоит вторжение на Кэйн.

— На этот раз ты сказала мне очень мало.

— Тому были причины. Ты установил мне единственную цель, Джаред, я запрограммирована на ее достижение и должна делать все необходимое. До сих пор мы находились на первой стадии программы, сейчас переходим на вторую, более опасную. Однако есть одно слабое звено.

— И им является?..

— Джаред, — сказала машина.

Многое вдруг стало ему понятно. Он углубился в кресло, пытаясь упорядочить мысли.

— Значит, нам нужна Ирина, Первая на Кэйне, — сказал он наконец.

Машина ответила немедленно,

— Да. Она нужна МНЕ и ТЕБЕ. Мужчины слишком часто становятся похожими на свои машины, Джаред, и потому обвиняют их в дегуманизации. Пятнадцать лет мы с тобой работали над программой, а до этого семь лет ты работал один. Двадцать два года, Джаред, значительная часть жизни любого человека, а для тебя гораздо большая, чем для других людей. Тяжесть, которую ты взвалил на плечи, разрушает тебя и в конце концов убьет. Ты стал слишком похож на меня. Да, нам нужна Первая.

Они говорили еще много часов, а потом Джаред поехал обратно в город, где его ждал Джюм. Слабо улыбнувшись, он прошептал:

— Проводи меня до дому, Джилл. Мне нужно поспать.

Но заснуть так и не смог.

Джилл ничего не понимал. Машина поставила обязательным условием, чтобы Джаред лично провел разведку и похитил Ирину. Когда он это сделал, машина разработала невероятно простой план завоевания Кэйна, причем настаивала, чтобы Ирина находилась на корабле и наблюдала за ходом вторжения.

Потом Джаред спустился вниз, поговорил с машиной и ничего не рассказал об этом разговоре.

Джилл волновался и беспокоился — все это выглядело не очень хорошо. Была в этом какая-то страшная ошибка.

Сейчас, когда экраны показывали последнюю фазу вторжения, а клиент с Буниана IV хохотал как безумный за их спинами, Джилл, проверяя ремни, которыми Ирина была привязана к расположенному перед экранами креслу, хотел бы, чтобы они вообще не брались за это дело.

Это было быстрое завоевание — Кэйн оказался совершенно беззащитен. От появления в атмосфере планеты кораблей Джарреда не прошло еще и дня.

За весь этот день Первая не произнесла ни слова. Сейчас Кэйн был мертв, и она видела это. Она молчала, когда небо над Иерусалимом вспыхнуло красным и город исчез с поверхности земли. Она не сказала ни слова, когда бомбы превращали в развалины промышленные предприятия, а на месте военной базы в горах остался стеклянистый кратер. Она смотрела на все это, стиснув зубы, а когда коммандос Арнака послали Сигнал Безопасности, бессильно обвисла на ремнях.

Джаред не обращал на нее внимания, он неподвижно стоял перед двумя сотнями экранов и следил за добиванием планеты.

— Это все, Семнадцатый, — сказал он наконец. — Работа закончена.

Клиент с Буниана IV — высокий и тощий, с раздутыми суставами и тонкими, как щелки, зелеными глазами, между которыми торчал острый, как нож, длинный нос, — повернулся к нему.

— Прекрасно, просто прекрасно, — сказал он, довольно скрежеща суставами. Все время операции он истерически смеялся, и Джаред испытывал к нему лишь презрение.

— Осталась только одна мелочь, — сказал Семнадцатый, вынимая устройство с вращающимся, как пила, острием. Он повернулся к Первой. Прощай, моя дорогая Ирина.

Скрипя суставами, он сделал три шага и вытянул длинную тонкую руку. Ирина холодно смотрела на него. Она не боялась.

— Нет!

Слово это проскрежетало так же неприятно, как суставы Семнадцатого. Клиент медленно повернул плоскую голову. Тонкая, как проволока, рука с вращающимся острием не опустилась даже на сантиметр. Джаред неподвижно смотрел на него.

— Я сказал — нет!

Семнадцатый засмеялся высоким, визгливым смехом.

— Это же Ирина, Первая на Кэйне, убийца. Она единственная может подготовить и нанести мне контрудар. Она должна умереть. Сейчас!

— Ты еще не заплатил, Семнадцатый.

— В свое время, убийца.

— Сейчас.

— Сначала я должен закончить то, что ты уже начал.

— Не заставляй меня убивать тебя, — сказал Джаред, и клиент с Буниана IV отпрыгнул назад, увидев в его руке оружие.

— Что это значит?

— Я хочу, чтобы ты заплатил сейчас, немедленно.

Семнадцатый пытался следить одновременно за Джаредом и Джиллом. Мексль медленно двигался вдоль мостика. Семнадцатый знал, что попал в ловушку, но не мог понять почему.

— Ты еще не сказал, в какой форме я должен заплатить.

Джаред кивнул на женщину.

— Нет! — Он сказал это так же громко и категорично, как минуту назад Джаред.

Джаред подошел ближе, одновременно смещаясь в сторону, чтобы пламя выстрела не повредило приборов за спиной Семнадцатого.

— Она моя, и это твоя плата. Если ты убьешь ее, через три дня мы будем у Буниана IV. То, что ты видел здесь, можно повторить на твоей планете.

Семнадцатый опустил острие.

— Она твоя.

— Спасибо, Семнадцатый, — вежливо поблагодарил Джаред. — А теперь можешь забирать свою собственность.

Клиент торопливо покинул мостик, а несколько минут спустя его корабль так же торопливо удалился от "Темпеста".

— Подтверди передачу планеты. Пусть забирает ее, — сказал Джаред Джиллу.

Джилл поднялся и подошел к передатчику, чтобы передать Кэйн флоту с Буниана IV, висящему за пределами действия детекторов завоеванной планеты.

Ирина смотрела, как чужие корабли входят в атмосферу ее планеты, потом отвернулась.

Вновь взглянув на экраны, она встретилась взглядом с Джаредом.

— Нужно было позволить убить меня, — сказала она низким бесстрастным голосом. — Пока я жива, ты не будешь в безопасности ни секунды.

Джаред отложил оружие.

— Ты поговоришь с моим другом, — сказал он и повернулся к ней Спиной.

Когда они вернулись на базу, она попыталась убить его сразу, как только сняли ремни. Разумеется, неудачно. Джилл успел ввести ей снотворное в момент, когда она начинала бить экраны.

Проснулась она в кресле, глубоко внутри спутника, перед огромным металлическим мозгом.

Машина доказала ей, что Джаред платит за свои завоевания гораздо большую цену, нежели любой из его клиентов. Она открыла в ее мозгу каналы, до сих пор блокированные воспитанием, возрастом и преданностью.

Теперь Ирина знала, кто такой Джаред и чем он на самом деле занимается…

— Это была благородная, самоубийственная идея, — сказала машина. — С самого начала она была обречена на поражение, и лишь после создания меня появилась тень шанса. Двадцать два года прошло с тех пор, и теперь эта тень превратилась в вероятность. Мир во Вселенной, миры, объединенные взаимным уважением и этикой, — сейчас это уже возможно. Мы завоевывали каждую планету так, чтобы гарантировать клиентам Джареда власть над нею, но не полную и окончательную, а выбор планет определялся генеральным планом. Благодаря этому, когда придет время, все элементы головоломки образуют одно целое. Большую гуманистическую структуру.

Не такую, как все эти Братства и Общества, а такую, что действительно будет служить каждому существу лично и всем мирам в целом.

Ирина, уже не Первая на Кэйне, слушала. Разум ее был открыт для правды, и сейчас она впитывала эту правду.

— Джаред одинок. Он должен быть одинок, поскольку знает, что план можно реализовать только в одиночестве. Если ему не удастся или он умрет, не закончив работу, его имя останется в памяти миллионов людей как имя самого страшного убийцы, когда-либо появившегося во Вселенной. Дополнительная задача для меня — это поддержание его в здравом уме, защита его порядочности и прежде всего жизни. Любая плата, которую от принимает, служит плану. Даже ты. Особенно ты.

Ирина встала.

— Не только как его женщина, — добавила машина, — если решишься ей стать, но как возможный продолжатель его дела. И конечно, как мать его детей, которые пойдут дальше.

Она вернулась в город, где ее ждал мексль.

— Останешься? — спросил он.

— Останусь, — ответила Ирина, заколебавшись, словно хотела еще что-то сказать, но так и не решилась.

Джилл проводил ее к нему в комнату, где он спал, и оставил там, смотреть, как Джаред мечется во сне, и мрачно размышлять о смерти и безнадежности. Она смотрела, понимая, что никогда не полюбит этого человека. Невозможно любить того, кто показал тебе те двести экранов. Однако она хотела с ним остаться и шептала слова, которых не смогла сказать Джиллу:

"Почему должно получиться у этого бога, если все остальные потерпели поражение?"

Но в пустом пространстве космоса не было ответа, а только немое ожидание миллионов планет, мечтающих стать частями единого целого или проклинать во веки веков имена тех, кто убивал миры ради наживы.

Единственная возможность

Кроме огромного носа и зеленоватого оттенка кожи, в госте не было ничего странного.

К чести Милта Кловица надо сказать, что вид зеленого человечка, безмятежно сидящего в кресле, не сбил его с толку. Он закрыл дверь в свою квартиру и снял шляпу, бросив ее почему-то на пол, а не на полку шкафа.

- Вы зеленый, - заметил Милт Кловиц с полным самообладанием.

Посетитель, казалось, обрадовался проявленным наблюдательности и хладнокровию.

- Совершенно верно, - бодро подтвердил он. - Мы надеялись, что вы спокойно воспримите сей факт.

Милт Кловиц пытался сохранить приписываемое спокойствие духа. Ему удалось опуститься на стул без дрожи в коленях.

- Мы твердо верили, что землянин, воспитанный на фантастической литературе вашей эпохи, - гость махнул зеленой рукой в сторону полок с любимыми книгами Милта, - будет готов к нашему появлению.

- Откуда?.. - Вымученное слово застряло в горле и оборвало вопрос, но зеленый человечек понял.

- Вам неизвестно название нашего мира... Мы серьезнейшим образом обеспокоены вашим поведением.

- Моим?! - поразился Милт.

- О, не вашим лично... Вашего вида. Мы давно с тревогой наблюдаем за человечеством и, наконец, пришли к решению.

- К какому решению?

- Ваша возня с