Книга: The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Грызунова Анастасия)



The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Грызунова Анастасия)

Хантер Дэвис

THE BEATLES

Единственная на свете авторизованная биография

Hunter Davies

THE BEATLES

The Only Ever Authorised Biography


Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Copyright © Hunter Davies 1968, 1985, 2002, 2009

All rights reserved

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC.

© ООО «Попурри», перевод, 2000

© А. Грызунова, перевод, примечания, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство КоЛибри®

* * *

Предисловие

С тех пор как эта книга была опубликована впервые, миновало сорок лет — ну, плюс-минус. Ее издали в 1968 году, и мне тогда в голову не приходило, что ее будут переиздавать спустя столько лет. В основном она осталась прежней — прямо из их уст, неукоснительно, неприкрашенно: летопись о том, что они думали и делали в 1960-х и как дошли до жизни такой. Теперь ее считают, что называется, «первоисточником» — главным образом это означает, что из нее беспардонно тырят цитаты, поскольку, разумеется, многих персонажей уже нет в живых и интервью у них не возьмешь. Я устоял перед соблазном переписать первоначальный текст, отрихтовать его и отлакировать задним числом — хотя, конечно, все мы выглядели бы тогда умнее и сообразительнее, чем на самом деле.

Но здесь, в начале, я добавляю новый материал, стараюсь довести их историю до новейших времен, описать последние события и объяснить, как так вышло, что я вообще взялся за эту книгу. А в конце я добавил кое-какие примечания и соображения касательно тех, кто здесь упомянут, — людей, с которыми я встречался, работая над книгой, а также позже; и людей, которые уже мертвы.

Готовя это новое издание, я перебирал старые битловские архивы, пластинки, сувениры — коллекция, само собой, постоянно растет (я по сей день одержимый коллекционер битловской параферналии) — и нашел рукописные стихи, про которые напрочь забыл.


The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Грызунова Анастасия)

Недавно открытые неопубликованные стихи Джорджа


Почерк Джорджа — его узнает любой истинный битломан, — но, насколько мне удалось выяснить, эту песню он не записывал и даже, возможно, не сочинил к ней музыку.

На обороте инструкция, как добраться до загородного дома Брайана Эпстайна в Сассексе, написанная рукой Брайана, — видимо, он ее Джорджу и выдал. Так что этот битловский сувенир ценен вдвойне.

Джордж написал восемь строчек:

Im happy to say that its only a dream

when I come across people like you,

its only a dream and you make it obscene

with the things that you think and you do.

your so unaware of the pain that I bear

and jealous for what you cant do.

There’s times when I feel that you haven’t a hope

But I also know that isn’t true[1].

Помарка всего одна — вычеркнуто лишнее «s» после первого «that»; из этого логично сделать вывод, что перед нами не первый черновик. Я не сомневаюсь, что в окончательной версии Джордж вставил бы забытые апострофы — например, в «youre», — поскольку в школе он, разумеется, учился. Стихотворение отдает подростковым ангстом, — возможно, оно было написано за много лет до того, как Джордж наткнулся на него и отдал мне, когда я попросил образец его почерка.

Я уже не помню, когда именно это произошло и что он мне говорил про этот текст, но, по моим прикидкам, дело было, вероятно, в начале 1967 года, когда я приезжал к нему в Ишер. Джорджу тогда было года двадцать три или двадцать четыре.

Я просил у Джона и Пола образцы почерка, стихи — и Джорджа тоже попросил, почему он и отдал мне этот набросок. Но потом он нашел пример получше, рукопись текста «Blue Jay Way», который, как вы понимаете, стал песней «Битлз» (с альбома «Magical Mystery Tour»). Это было уместнее и интереснее первого обрывка, поэтому его я ни в одном издании так и не использовал — сунул в ящик и забыл. До сего дня. И поздно уже спрашивать Джорджа, что его вдохновило, откуда взялись эти строки, положил ли он их на музыку.

Я связался с его вдовой Оливией — мне нужно было разрешение на публикацию. Оливия подтвердила, что это почерк Джорджа и что текст на него похож, однако о стихотворении она ничего не знает — что, естественно, оно было написано задолго до того, как Джордж познакомился с Оливией. Я послал стихотворение его первой жене Патти Бойд — она подтвердила, что почерк его, но о содержании ничего сказать не смогла.

Я отдам этот документ в Британскую библиотеку — пусть пополнит их битловскую коллекцию. У них в зале рукописей уже выставлены образцы текстов Джона и Пола — рядом с Великой хартией вольностей и автографами Шекспира, Бетховена, Вордсворта, — а вот автографов Джорджа пока не было.

Эти автографы битлов — бумажки, которые я подобрал на полу в студии на Эбби-роуд; битлы сказали, что я могу оставить их себе на память и для работы над главами об их музыке. Иначе эти сувениры сожгли бы уборщики.

Я всегда храню бумажки, записки, письма, документы, билеты, всякую муру, связанную с книжками, над которыми работал, но откуда мне было знать, что спустя много лет, когда «Сотбис» в 1981 году проведет свой первый аукцион поп-реликвий, все это окажется бесценно? Предлагая их Британскому музею (где они сначала и хранились), я думал, мне там откажут, сочтут эти сувениры слишком банальными и эфемерными. По моему завещанию все это отойдет государству.

Оливия и Британская библиотека рады, что теперь в зале рукописей, помимо автографов Пола и Джона, имеется и автограф Джорджа, уж какой есть.

Суть байки вот в чем: сорок лет назад я не считал, что этот обрывок достоин попасть в книгу. Миновало сорок лет — и все стало иначе.

Нынче в мире не счесть Битловских Знатоков, сплошь невероятно умных и просвещенных, и один из этого множества наверняка прольет свет на содержание и историю происхождения этого текста. О какой девушке грезил Джордж? О своей тогдашней жене Патти, или о другой женщине, или о некой знакомой отроческих лет? Ученые проанализируют строку за строкой, поищут, нет ли каких заимствований. Какие поэты на него повлияли? Хороша ли внутренняя рифма «your so unaware / of the pain that I bear», или это все до крайности неловко, и путано, и вторично? Пусть эксперты разбираются.

Кое-кто станет насмехаться, но в неиссякаемом интересе к «Битлз» меня теперь мало что удивляет. Если вдуматься, чем дальше мы от них, тем они громаднее.

В середине семидесятых был период, когда казалось, что их звезда потускнеет, что их затмят новые группы и певцы, успешнее и популярнее, что на фоне новых стилей, новых музыкальных жанров «Битлз» в конце концов отживут свое, устареют, останутся в шестидесятых. С точки зрения фактов и статистики так и произошло: новые люди — скажем, Майкл Джексон — продавали альбомы невероятными тиражами и побили некоторые битловские рекорды. Но «Битлз» как творческая стихия в итоге так и не поблекли. Как ни опрашивают музыкантов, или меломанов, или просто публику, «Битлз» оказываются самой важной, самой влиятельной, самой любимой, самой шикарной группой в истории вселенной. Ну, в умах и воспоминаниях живых. «Sergeant Pepper» обычно превозносится как величайший альбом, а его конверт — как лучший конверт пластинки на свете.

Их старые песни и альбомы, переупакованные и перевыпущенные, — например, «Anthology» — по-прежнему расходятся миллионными тиражами. В 2000 году сборник битловских хитов номер один возглавил чарты в тридцати четырех странах.

В начале 1980-х меня попросили выступить рецензентом студенческой диссертации по текстам «Битлз» в Лондонском университете. Я думал, надо мной издеваются. Не верилось, что уважаемый университет на это пойдет. А теперь такие штуки случаются повсеместно. По всему миру есть школы, колледжи и университеты, где преподают, изучают, анализируют и исследуют группу «Битлз».

С каждым годом все больше новых книг о «Битлз», каждую неделю где-нибудь проводится конференция по «Битлз». К примеру, в Японии организуют в среднем сорок битловских мероприятий в год и есть великолепный Музей Джона Леннона. Десятки групп-двойников «Битлз» в десятках разных стран постоянно играют в клубах и концертируют по миру.

Ливерпуль не сразу сообразил, каким туристическим потенциалом наделили город его уроженцы. Здесь теперь есть гостиница «Вечер трудного дня», аэропорт переименовали в Ливерпульский аэропорт имени Джона Леннона, и каждый год сотни тысяч людей приезжают на битловские экскурсии. Муниципальный дом, где жил Пол, передан Национальному фонду и открыт для посетителей, как и двухквартирный дом, где Джон жил с тетушкой Мими.

По моим подсчетам, сейчас на «Битлз» кормятся около пяти тысяч человек по всему миру — писатели, исследователи, распространители, ученые, артисты, продавцы сувенирки, организаторы конференций, туристические, гостиничные и музейные работники. Даже в пору своего расцвета «Эппл», компания «Битлз», никогда не нанимала больше пятидесяти человек.

Цены на битловские сувениры теперь такие, что глаза на лоб лезут, — особенно если это якобы оригиналы. В 2008 году рукопись «A Day in the Life» ушла на аукционе «Бонэм» в Нью-Йорке за 1,3 миллиона фунтов стерлингов. Фотографию с полным комплектом автографов можно продать за 5000 фунтов — сравните с 50 фунтами в 1981 году, когда рынок «Битлз» только возник.

В 1975 году наш дом ограбили и украли, помимо прочего, альбом «Sergeant Pepper», который для меня подписали все четверо. Оформляя страховку, я указал цену 3,50 фунта — столько стоило бы купить новый альбом. Автографы обладали разве что сентиментальной ценностью. А теперь они стоят около 50 000 фунтов.

Несколько недель назад меня постигла утрата иного рода. Сорок лет, с первой публикации этой книги, у меня на стенке висели оригинальные отпечатки четырех фотографий «Битлз», сделанных Ринго специально для этой книги. Я не сообразил, что уборная наверху протекает, пока на рамках не появилась плесень. Увы, три из четырех фотографий испорчены.

Я неизменно веселюсь, слыша, как итальянские или еще какие европейские футбольные болельщики распевают «Yellow Submarine» — со своим текстом, конечно. Очень интересно, не попробует ли Sony, нынешний владелец всего каталога «Битлз», стребовать отчисления с телекомпаний, транслирующих это пение. Большинство итальянских болельщиков, вероятно, удивятся, узнав, что исполняют песню «Битлз».

Дэниэл Левитин, профессор музыки монреальского университета Макгилл, в 2007 году пророчил, что, поскольку песни и тексты «Битлз» теперь знает столько народу по всему миру, спустя сто лет они станут как народные детские песенки: «Большинство забудет, кто эти песни написал. Они так врастут в популярную культуру, словно существовали всегда, как „Oh! Susanna“, „This Land Is Your Land“ и „Frère Jacques“»[2].

В 2007 году в штате Монтана один судья рассматривал дело человека, укравшего пиво, и в приговоре продемонстрировал свои битломанские познания. На вопрос, какого приговора ждет обвиняемый, тот ответил: «Как там у „Битлз“? „Пусть будет так“». Что вдохновило судью вставить в приговор названия сорока двух песен «Битлз»:

Не потребуется Волшебное Таинственное Путешествие за интерпретацией, дабы понимать, что Слово означает: не трожь. Полагаю, мы все сможем на этом Сойтись. Закрыв глаза на ваши проступки, я бы закрыл глаза на День Из Жизни, имевший место 21 апреля 2006 года. В тот вечер вы, попивая пиво, сказали себе: «Мне Прекрасно». А затем, то ли желая получить Деньги, то ли просто пытаясь Вести Себя Естественно, вы выставились Дураком На Холме. Надеюсь, вы сможете сказать, Когда Мне Стукнет Шестьдесят Четыре, что Надо Было Догадаться[3]

Старые архивы переворачиваются вверх дном в поисках якобы не виденных и не слышанных фильмов и аудиозаписей или неопубликованных фотографий «Битлз». Как правило, находятся уже знакомые снимки, чуть расплывчатее и со слегка другим ракурсом, но это не мешает фотографам обнародовать их в книгах и на выставках или печатать, ставить на них собственный автограф и продавать ограниченным тиражом за сотни фунтов.

Кто бы говорил, конечно, — я и сам откопал эти старые строчки Джорджа и вечно гоняюсь за «новыми» фотками. Только что купил снимок, которого раньше не видел, — снимали в Карлайле, моем родном городе, в 1963-м, когда «Битлз» выступали в кинотеатре «Лонсдейл». Они стоят в лифте, и с ними очень свирепая лифтерша. Я над этой картинкой разулыбался. Фотографировал Джим Тёрнер из «Камберленд ньюс» — и да, я взял у него автограф.

Всплывает новое, а между тем постоянно переворачивается и переоценивается старое — на случай, если в первый раз посмотрели не под тем углом или упустили какую-нибудь странную деталь. Я думал, с Би-би-си уже выгребли все записи подчистую, но в 2008 году Спенсер Ли, который пишет о популярной музыке, порылся в старых пыльных папках и обнаружил, что в 1962-м, после того как «Битлз» прошли прослушивание на радио в Манчестере, продюсер оставил кое-какие заметки. В том числе: «Пол Маккартни нет, Джон Леннон да. Необычная группа, не такая рок-н-ролльная, как большинство. Скорее кантри-энд-вестерн, склонны играть музыку. В целом — да». Пожалуй, любопытный комментарий современника — обычно-то считалось, что у Пола вокал получше.

А еще есть гики и маньяки, которые в надежде на новые прозрения бесконечно анализируют тексты «Битлз» или ведут статистику, — мы и не догадывались, что нам могут пригодиться такие данные.

Бен Шотт, прославившийся своей серией Miscellany[4], выпустил Beatles Miscellany, которую опубликовали в «Таймс» в июне 2007 года — в специальном приложении в честь сорокалетней годовщины «Sergeant Pepper». (Ах, годовщины; великолепный предлог лишний раз поговорить.) Шотт проанализировал все песни «Битлз» на предмет самых популярных слов — то есть слов, которые встречаются чаще всего. Перечислил 114 штук, в порядке убывания популярности. Наверху были «ты» (260), «я» (178), «к» (149), «меня» (137) и «любить» (125). А внизу — «вчера» (11), «рука» (10) и «одинокий» (10). Просто дух захватывает, а?

Недавно мне прислали занятное подробное исследование моего друга Рода Дэвиса, одного из членов оригинального состава The Quarrymen. Он, как и все мы, знал, что Джон Леннон, его школьный друг, родился в Ливерпуле 9 октября 1940 года в 18:30, во время бомбежки. Про бомбежку поминают в каждой книге, однако Роду стало любопытно, правдива ли эта история.

И он взялся за дело — пошел в отдел периодики Британской библиотеки в Колиндейле, в Северном Лондоне, и прочел все выпуски «Ливерпул экоу» за октябрь 1940 года: выискивал бомбежки. Нашел сообщение о «30 или 40 самолетах», атаковавших город 10 октября, — но ни слова о налете 9-го. Род делает вывод, что, хотя Джон и впрямь родился в период бомбежек, в тот вечер, когда он появился на свет, ни о каких авианалетах не сообщалось. Надеюсь, вам теперь все ясно.

И кто же, продемонстрировав позорно халатный подход к исследовательской работе, запустил эту утку? Видимо, я. Дойдя до главы о Джоне в оригинальной части этой книги, вы прочтете, что он родился «во время массированной бомбардировки». Так мне сказали сам Джон, и тетя Мими, и его отец Фред. В 1968 году эта семейная легенда держалась очень крепко. Сейчас я ее менять не собираюсь.

Если б я пытался угнаться за всеми позднейшими открытиями — иногда крупными, но по большей части мелкими, — за всеми теориями и мнениями, пришлось бы переиздавать эту книгу ежегодно. Вот еще почему я не тронул текст 1968 года. Он точно — более или менее — фиксирует, что они тогда думали.


И тем не менее имели место события, которые необходимо упомянуть, дабы довести сагу «Битлз» примерно до сегодняшнего дня. Нас больше волнует, Что Случилось Тогда — во времена, когда «Битлз» были на пике, творили и выступали, — однако история продолжалась и после. После трагической смерти младшего члена группы Джорджа Харрисона в ноябре 2001 года мы остались всего с двумя битлами. Джорджу было 58 лет, и он уже некоторое время болел раком. Новость о его смерти попала в заголовки передовиц, и всевозможные люди выражали соболезнования — от премьер-министров до поп-звезд.

Однако Джордж считался тихоней — избегал публичности, не жаждал общаться с прессой, встречаться с поклонниками и посылать воздушные поцелуи толпам. С точки зрения аудитории он уже некоторое время жил отчасти анахоретом, а в период между 1982-м и 1987 годом не выпустил ни одной пластинки. Затем в 1987-м вышел альбом «Cloud Nine», очень тепло принятый. В 1991-м и 1992-м Джордж изредка появлялся на публике и гастролировал, после чего последовал еще один период молчания. В начале 2001 года перевыпустили его классический альбом «All Things Must Pass».

Но в основном Джорджа занимали его дома, его сады, его мысли — он вел созерцательную жизнь, а музыку писал только ради себя.

Жестокий, ужасный парадокс — человек, который удалился от публичности и хотел, чтобы все от него отвязались, пережил клиническую смерть, когда в его дом и его жизнь ворвался незваный гость, пырнувший его ножом. Случилось это в 1999 году, в доме Джорджа под Хенли-он-Темз. Джордж в итоге поправился.

Жизнь его была духовна до самого конца; он сохранял интерес к индийской музыке и религии еще долго после того, как остальные переключились на другое. У последней песни, над которой он работал перед смертью в 2001 году, «Horse to the Water», копирайт гласит «RIP[5] Ltd 2001».



Я помню его бесконечную серьезность и самоосознанность. Он мог часами распространяться о теориях реинкарнации, доводя меня чуть ли не до зевоты или крика, а затем вдруг осекался и дурацким голосом сам себя высмеивал. Как-то раз дома в Ишере он углубился в пространные разъяснения из области своих духовных исканий. Зазвонил телефон, Джордж тотчас снял трубку и с густым акцентом кокни произнес: «Винный магаз в Эшаре».

Его похоронили жена Оливия — она родилась в Мексике в 1948-м, выросла в США и вышла за Джорджа в 1978 году — и их сын Дхани, единственный ребенок Джорджа, родившийся в 1978-м. «Дхани» на санскрите означает «богатый».


Еще одно драматическое событие, получившее широкое освещение в прессе, — развод Пола с Хизер Миллс в 2008-м. Газеты и телеканалы обсасывали новость месяцами, как и бурные отношения этой пары практически с первого дня.

Линда, первая жена Пола, умерла в 1998 году от рака груди — от того же заболевания скончалась мать Пола Мэри. Линда одаряла Пола щедро, и их брак был долгим, успешным и душевным. Они почти никогда не расставались, и потому после ее смерти он был подкошен, потрясен, убит и очень одинок. «Что мне осталось в этом мире?» — вот о чем спрашивал себя Пол. Два года он был не в состоянии написать ни строчки.

В 1999-м, спустя год после смерти Линды, он познакомился с Хизер Миллс. Случилось это на наградной церемонии, и Пола поразили характер этой женщины, ее благотворительная работа и ее решимость игнорировать свое увечье — у нее была частично ампутирована одна нога. Хизер была на 25 лет моложе, некогда работала моделью, так что свою роль сыграли, конечно, и внешность, и яркая личность. Со стороны Пола, судя по всему, то была любовь с первого взгляда — не просто увлечение.

СМИ, однако, его восхищения не разделяли. Пол стал иконой, общественным достоянием, и журналисты сомневались в мотивах Хизер, подозревали, что она использует Пола. Изучили ее биографию, обнаружили, что ее карьера модели была, вопреки ее словам, не так уж удачна и почтенна, поставили под вопрос ее честность, продемонстрировав, что с правдой она обращается вольно. Пол доблестно ее защищал. Говорил, что пресса, по своему обыкновению, без малейших резонов льет желчь и плюется ядом. В нескольких колонках сплетен всплыли истории о том, что дети Пола не питают к Хизер теплых чувств, — и Хизер, и Пол это отрицали.

Читая эти заметки, ничего не зная о сути дела, я размышлял о том, как повторяется история. Когда Джим, отец Пола, вновь женился, и Пол, и его брат Майкл были не то чтобы в восторге от мачехи. Лично мне казалось, что они несправедливы. Джим был так счастлив, так доволен жизнью с Энджи — после смерти первой жены он много лет провел один, самостоятельно воспитывая двоих сыновей.

Сообщения о том, что происходит или не происходит между Хизер и Полом, налились новым ядом, когда выяснилось, что их брак и впрямь непрост. Едва они объявили, что разводятся, в прессу просочились всевозможные обвинения личного толка — видимо, с обеих сторон. И все это могло бы так и остаться слухами, необоснованными и ненадежными, если бы, к изумлению большинства, не решил выступить публично судья, разбиравший дело о разводе.

В марте 2008 года его честь судья Беннетт разрешил опубликовать соглашение сторон — все 58 страниц. Якобы для того, чтобы унять журналистские домыслы. Вышло наоборот — журналисты получили доступ к личным, интимным подробностям жизни пары, которых иначе мы бы и не узнали, и все это стало плодородной почвой для дальнейших спекуляций и сплетен.

В своей речи судья сказал, что пара познакомилась в 1999 году, обручилась 22 июля 2001 года, поженилась 11 июля 2002-го и рассталась 29 апреля 2006-го. Таким образом, брак, с точки зрения судьи, продлился всего четыре года, поскольку до свадьбы пара не сожительствовала. Выяснилось, что до свадьбы Пол пользовался контрацептивами, поскольку не хотел раньше времени заводить ребенка. Их единственный отпрыск Беатрис родилась 28 октября 2003 года.

Львиную долю этих 58 страниц занимают финансовые вопросы. Первоначально Хизер потребовала 125 миллионов фунтов стерлингов. Пол предложил 16 миллионов. Хизер утверждала, что у Пола за душой 800 миллионов фунтов — число, которое уже годами мелькало во многих газетах. Пол это отрицал, а его бухгалтеры удостоверяли, что его совокупное состояние — всего 400 миллионов.

Хизер доказывала, что ей на жизнь требуется 3 250 000 фунтов в год, из них 499 000 на отпуск и 39 000 на вино, хотя она, как отмечал судья, вообще не пьет. Она требовала 627 000 фунтов в год на свои благотворительные взносы — эта сумма включала в себя 120 000 фунтов на вертолетные поездки и 192 000 фунтов на частные перелеты. Что судья счел «несуразным».

Еще Хизер требовалось 542 000 фунтов стерлингов на охрану — для себя и Беатрис. В сравнении с этим, как выяснилось, Пол обходился практически без охраны — удивительный факт, если учесть, что случилось с Джоном Ленноном и с Джорджем. Оказывается, в лондонском доме Пола вообще нет охранников или телохранителей, а в поместье в Сассексе он полагается на сельскохозяйственных рабочих — они послеживают, не творится ли чего подозрительного.

В своих выступлениях Пол говорил, что у его детей — учившихся только в государственных школах — никогда не было охраны или телохранителей, кроме, понятно, тех случаев, когда дети ездили с отцом на мировые гастроли.

В опубликованном документе содержатся адреса его дома в Сассексе — «скромной недвижимости», как выразился судья, в 1500 акров, — а также лондонского дома. Страстные битломаны и так в курсе, но какие-нибудь подозрительные типы скажут судье спасибо.

Любопытная заметка на полях: объясняя, что бо́льшую часть доходов с музыки ныне приносит материал, написанный задолго до появления Хизер, Пол признает, что его творчество за годы их брака (2002–2006) развивалось так себе: «В период брака я создавал новые песни, которые, хотя и удостоились похвал критиков, дохода не приносили».

Кроме того, мы получили длинный список его активов, его домов и произведений искусства, в том числе работ Пикассо и Ренуара, а также деловых предприятий, о которых иначе не прознали бы даже самые въедливые почитатели.

Судья, хоть и не отрицал, что Хизер «преданно служит благотворительности» и обладает «сильным и решительным характером», счел ее ненадежным свидетелем — нечестным и неубедительным. Ему представлялось, что «вспыльчивостью и взрывным нравом» Хизер сама себе вредит и увлекается собственными фантазиями. А вот Пол, на взгляд судьи, был честен и точен.

Еще до бракоразводного процесса в газеты просочились кое-какие упреки Хизер в адрес Пола: мол, он употребляет наркотики, поднимает на нее руку. Эти сюжеты судья затронул лишь мельком, внятно объяснив, что отношения к делу они не имеют, его забота — лишь финансовое урегулирование.

По решению судьи Хизер получала 24,3 миллиона фунтов стерлингов — почти на сто миллионов меньше, чем хотела. Так что с финансовой точки зрения Пол вышел из этой истории благополучнее, чем опасался, и к тому же сохранил репутацию, хоть и пришлось обнародовать некоторые подробности, которые он наверняка предпочел бы скрыть.

Напряжение, давление и горесть этого разрыва, вероятно, были мучительны для обоих. Почти два года они потратили на показания, совещания с адвокатами и бухгалтерами, расследования, возражения на обвинения, попытки друг друга опорочить, а в результате вывалили на всеобщее обозрение свою жизнь и любовь. Обнаружилось, к примеру, как щедро Пол в первый головокружительный год после их знакомства осыпал Хизер и ее родных деньгами и сколь щедро тратился на недвижимость, ссуды и пожертвования.

Многие факты и подробности, обнародованные судьей, будут использоваться биографами еще не один год. Но главным образом вся эта история стала праздником для журналистов.

Отчего так случилось? Как Полу, который всегда был осторожен и проницателен, проверял и людей, и их характеры, и их истории (в отличие, скажем, от Джона, который склонен был верить почти любому, кто заявлялся к нему на порог), — как Полу-то удалось так вляпаться? Страсть, любовь и одиночество после смерти возлюбленной Линды, по всей видимости.

В числе находок, связанных с другими фигурантами истории «Битлз», самое удивительное — нет, поразительное — недавнее открытие касается Мими Смит, тети Джона, которая его и вырастила. Мими была важным персонажем его детства, и в книге я соблюдал семейный канон: по рассказам Джона и родных, Мими была строгой снобкой, пуританкой, фигурой старомодной и авторитарной. В ходе многочисленных интервью, которые я у нее брал, мне тоже так показалось. Явно сильная личность, никогда не плыла по течению. Долго прожила вдовой, а прежде была замужем за неким скучным и, судя по рассказам, непритязательным Джорджем, бывшим молочником, хотя Мими уверяла, что он был молочным фермером.

Мими умерла в 1991 году. А в 2007-м сводная сестра Джона Джулия Бэрд в своей книге «Imagine This: Growing Up with My Brother John Lennon»[6] заявила, что в период, когда Мими жила в Ливерпуле и воспитывала Джона, у той несколько лет был тайный роман с одним из молодых жильцов, студентом двадцатью годами моложе, который впоследствии эмигрировал в Новую Зеландию. Джулии Мими никогда не нравилась, так что в этой истории я поначалу усомнился и списал ее на фантазии, однако теперь этот сюжет принят за правду многими специалистами по «Битлз». Мими уже умерла и опровергнуть, конечно, не может.

Мне по-прежнему верится с трудом. Мими, ну надо же. А вот не надо судить по внешности и манерам. Ужасно жаль, что Джон не знал, — он вытерпел от Мими столько упреков за свое поведение и аморальность. Прямо вижу его изумление, слышу, как он говорит: «Бляха-муха» — и сгибается пополам, хохочет до слез, протирает очки.

Другое открытие подобного рода касается Джорджа и обнародовано в книге его первой жены Патти Бойд. Там она пишет, что у Джорджа был роман с Морин, женой Ринго. У обоих браки распадались. Отчего-то эта сплетня удивляет не так сильно, как история про Мими, и новых пластов не открывает.

Всплыло немало пикантных подробностей всевозможных романов и отношений, и всплывут, надо думать, другие, но бросается в глаза, что основные участники таких историй почти всегда уже умерли — Мими, Джордж, Морин. Они не могут опровергнуть, объяснить, рассказать историю со своих позиций. Может, тут нужен судья — пусть расследует, рассмотрит известные факты, решит, что же произошло, а затем, разумеется, поделится с нами своей мудростью.


Между тем два оставшихся битла живут вовсю — и проживут, будем надеяться, еще очень долго. В 2008 году, когда Ливерпуль на год стал Европейским городом культуры, оба приехали туда и выступили.

Оба очень заняты, но Ринго в основном работает за границей — главным образом в США, то и дело ездит на утомительные гастроли со своей All-Starr Band. За годы состав менялся, плюс Ринго иногда выступал с известными музыкантами. Он регулярно выпускает альбомы. В 2000-м, когда ему стукнуло шестьдесят, он сказал, что откладывает барабанные палочки, однако этого не случилось. Деньги ему, само собой, не нужны — все происходит забавы ради. Он по-прежнему женат на Барбаре и, судя по всему, живет в основном в США и Монако.

Пол тоже регулярно выпускает новые альбомы — они пользуются успехом, хвалимы критиками, но, по его словам, денег приносят меньше, чем в прежние времена. Все его поклонники полюбили «Memory Almost Full» 2007 года, и большинство расслышали в альбоме воспоминания и чувства, разожженные Линдой, — в период, отметим, когда у Пола было немало причин ее вспоминать.

Он также создавал стихи, картины, детские книжки и классическую музыку. В 2007 году его «Ecce Cor Meum» назвали британским классическим альбомом года. Травматичные отношения с Хизер позади, — быть может, в ближайшие годы Пол станет творить еще продуктивнее. По его словам, он на два года отправляется в последние мировые гастроли, чтобы потом больше времени проводить с подрастающей дочерью Беатрис. Посмотрим.

Я, разумеется, больше всего люблю классический период «Битлз» — о нем в этой книге и пойдет речь. Мне так и не удалось увлечься позднейшими юридическими баталиями и распрями времен распада группы.

И у меня отмирает мозг, когда эксперты пускаются рассуждать о разных версиях альбомов, о бутлегах, о мелочах каждой сессии звукозаписи и о том, где кто был каждый день, если не каждую минуту каждого года. Этим пусть развлекаются современные Битловские Знатоки. Они так прекрасно осведомлены.

Книги о «Битлз» со временем растолстеют, размножатся на многотомники: авторов будет тянуть во все новые боковые проулки, нам станут рассказывать о жизни эпизодических персонажей, в бесконечных подробностях описывать незначительные события.

Меня, конечно, восхищает и радует такое прилежание — особенно работы и исследования Марка Льюисона — и то обстоятельство, что люди, никогда не встречавшиеся с «Битлз» и не бывавшие на их концертах, продолжают изучать группу, не теряют интереса, страсти, и это знамя передается дальше, и однажды его понесут будущие поколения.

Важнее всего, разумеется, музыка. «Битлз» подарили нам под двести песен, которые останутся жить в веках, пока миру хватает дыхания промурлыкать мелодии.

В этой книге я пытался описать период, когда битлы были в расцвете. Но сначала поговорим о том, как я вообще взялся за эту работу…

Началось с того, что я познакомился с Полом, — произошло это в сентябре 1966 года. О, то был великий год. В июле Англия выиграла чемпионат мира в Уэмбли — первая мировая победа английских футболистов. Я продал компании United Artists права на экранизацию своего первого романа, вышедшего годом раньше, и получил заказ от BBC TV на сценарий для «Пьесы по средам»[7]. В октябре 1966-го состоялась мировая премьера фильма «Джорджи»[8] — сценарий написала моя жена по своему же роману. То был год чудес в доме Дэвисов.

В основном я занимался журналистикой, вел колонку «Аттикус» в лондонской «Санди таймс». Я состоял в штате с 1960 года, хотя за первые три года, что я вкалывал не покладая рук, мое имя так ни разу и не появилось в газете. Сейчас трудно поверить, но в те времена подписывать статьи было не принято, а «Санди таймс» всегда придерживалась газетных традиций. «Аттикус» был разделом светских сплетен, тоже очень старомодным, и освещались там новости о епископах, джентльменских клубах и послах. Я был выходцем из рабочей среды, рос в муниципальном доме, окончил местную среднюю школу, затем провинциальный университет и не разделял ни познаний, ни стиля, ни интересов традиционных ведущих этой колонки. Они обычно были выпускниками Итона, Оксфорда-Кембриджа, взаправду водили знакомство с епископами и посещали лучшие клубы. Некоторые и впрямь были выдающимися людьми — незадолго до того (в 1959-м) в «Аттикус» перестал писать Ян Флеминг, а среди его предшественников были и другие писатели — к примеру, сэр Сашеверелл Ситуэлл[9].

Но к середине шестидесятых в жизни Британии произошла забавная вещь. Не только в «Аттикусе» — во всем мире переворачивались с ног на голову традиционные роли и нарушались правила. В колонке я рассуждал о писателях с севера, фотографах-кокни, модельерах-выскочках, горластых молодых бизнесменах. Отчасти чтобы насолить, поскольку старая газетная гвардия таких людей ненавидела, но в основном потому, что успех всех этих людей меня завораживал.

Мы смеялись и издевались над нью-йоркским журналом «Тайм», когда там выдумали Свингующий Лондон и снарядили орду пишущей братии и батальоны фотокорреспондентов, дабы они фиксировали и анализировали все волнующие события, которые якобы здесь происходили. Сейчас-то понятно, что в Лондоне в шестидесятых и в самом деле случился своего рода взрыв. Теперь, когда мы знаем, сколь уныла и безнадежна бывает жизнь масс, то, что происходило в шестидесятые, видится волнующим и, с точки зрения молодежи, революционным. И конечно же, «Битлз» (а вы-то думали, я до них так и не доберусь) стали центральным элементом той эпохи отказа от старых ценностей и общепринятых моделей поведения.

Я почти не обратил внимания на «Love Me Do», посчитав ее творением группы-однодневки, которая не выказывала никаких признаков роста, а когда впервые услышал, как Джон, копируя американцев, орет «Twist and Shout», у меня разболелась голова. Но мне понравилась «I Want to Hold Your Hand», и после нее я уже с нетерпением ждал новых пластинок. Я сходил на один концерт — кажется, в Лондоне, в Финсбери-Парк; было потрясающе, но безумно раздражал оглушительный девичий визг. Хотелось нормально слушать «Битлз», а не малолетних продавщиц и парикмахерш.

Их предысторию и взгляды я полностью разделял. Я родился в Карлайле — это от Ливерпуля на северо-запад по побережью; у нас считалось, что вот мы — настоящие северяне, а Ливерпуль — это какое-то Средиземноморье. Я был старше Джона на четыре года, но чувствовал себя их ровесником, поскольку мы с ним, Полом и Джорджем учились в одинаковых школах.



До «Битлз» никто никогда не пел песен для меня, связанных с моей историей: их жизненный опыт был и моим опытом. Я слушал, но презирал американское сюсюканье, на котором выросли мы все: это когда на сцену выходил мужчина средних лет, в блестящем костюме, и говорил, что мы самые замечательные слушатели в мире и что он с ума сойти до чего рад быть здесь, а теперь он споет очередную слюнявую балладу с банальным текстом. Надо отметить, я до сих пор помню все слова по крайней мере трех песен Гая Митчелла[10].

Несмотря на невероятную популярность «Битлз», в середине шестидесятых находилось немало людей, заявлявших, что их успех — исключительно дань моде. Одежда, прически, выговор, непочтительность, юмор — вот почему их любят, а вовсе не из-за музыки. Это все реклама и раскрутка. Скоро их вытеснит какая-нибудь новая группа.

В августе 1966-го вышла «Eleanor Rigby» (на стороне Б сингла «Yellow Submarine»), — по-моему, битлы доказали, что способны писать настоящие стихи. И музыка тоже совершила скачок — в песне использовались классические инструменты и гармонии.

Я поехал к Полу в его дом на Кавендиш-авеню в Сент-Джонс-Вуд. Каприз в чистом виде. Хотелось встретиться с Полом, но еще хотелось услышать историю создания «Eleanor Rigby». Я предполагал, что написал ее Пол, так как он ее спел, хотя в те дни они с Джоном были просто дуэтом Леннон — Маккартни и никто их не разделял. Мне ни разу не довелось прочесть интервью, где их серьезно спрашивали бы о том, как они сочиняют. Популярные газеты одержимо интересовались их заработками и тем, как толпа сходит по «Битлз» с ума, а битломанские журналы писали о том, какой у битлов любимый цвет и киноактер.

Я планировал воспроизвести все слова «Eleanor Rigby» — показать непосвященным, до чего хорош текст, как восхитительна образность, как высоко качество, — но мое газетное начальство воспротивилось. Не хотело отводить столько места на проходные популярные песенки. И я лишь написал, что из всех современных песен ни одна не может похвастаться такими замечательными словами и музыкой.

Интервью получилось разоблачительным — так мне показалось, — хотя сейчас, когда я его перечитываю, Пол кажется несколько самодовольным и в то же время интровертивным и даже самоуничижительным. Правда ли он так сильно изменился? В интервью он употребил слово «stoned». Я это трактовал по старинке — до той поры в обиходе это слово означало «пьяный», а не «обкуренный».

Мы с Полом вроде бы поладили. Поговорили о том, как писались многие песни «Битлз», хотя в статью все это не влезло. А уже потом меня словно подбросило — я столь многого не знаю о них и об их работе, а все задают одни и те же однотипные вопросы о славе, успехе — и интересуются, когда же их триумфу придет конец.

Я нашел лишь две книги о «Битлз», и обе меня разочаровали. Одна — «Правдивая история „Битлз“» 1964 года, издание фан-клуба, тоненькая книжка в мягком переплете, созданная людьми, которые выпускали ежемесячник Beatles Monthly[11]. Вторую, «Love Me Do», написал молодой американец Майкл Браун — она была намного лучше, но ограничивалась интервью группы во время их гастролей. Она тоже вышла в 1964-м. С той поры «Битлз» сильно выросли, но никто не изучал всю их историю, не вел основательные беседы с ними, с их друзьями и родственниками, не пытался разобраться, что же все-таки случилось в Гамбурге, не говоря уже о школьных годах.

Идея недурная, но с чего битлам соглашаться на такое сотрудничество? В 1966-м они уже были миллионерами, богатыми, знаменитыми и преуспевающими — вряд ли их заинтересовали бы очередные скучные беседы о том, каково быть битлами. Так что я оставил свой замысел и продолжил работать и жить. В 1966 году родился мой второй ребенок Джейк.

Я писал свою третью книгу, документальное исследование университетов, английских студентов и преподавателей, под названием «Выпуск 1966-го». У меня была готова почти половина, в том числе очерки о двух студентках, Анне Форд из Манчестерского университета и Базз Гудбади из Сассекса, на каждую по десять тысяч слов.

В декабре 1966-го я прервал работу над книгой, чтобы заняться сценарием по своему роману «Here We Go, Round the Mulberry Bush»[12], права на экранизацию которого купила United Artists, — это такой срез северной жизни, история о парне из многоэтажки, который ищет себе девчонку из двухквартирного дома. Я удивился, когда студия купила права на экранизацию, но еще больше меня поразило, что они решили снять фильм. Столько книг покупается, но экранизируется лишь мизерная часть. Снимать планировали современное молодежное кино, и режиссер Клайв Доннер задумал заказать музыку Полу Маккартни. Киномузыку Пол к тому времени уже писал.

Так что на сей раз я отправился на Кавендиш-авеню не журналистом в поисках звонких фраз, а сценаристом, надеясь уговорить Пола поучаствовать в проекте. Полу вроде было интересно, мы несколько раз встречались и разговаривали по телефону, но в итоге он отказался. (В конце концов музыку написали Стиви Уинвуд и The Spencer Davis Group[13] — и прекрасно получилось.)

В разговоре с Полом я — уже в новой роли — упомянул тот свой прежний замысел. Может, написать настоящую книгу о «Битлз»? Рассказать их историю всерьез, целиком, зафиксировать раз и навсегда, а если люди опять начнут задавать все те же глупые вопросы, отправьте их читать книжку — неплохая мысль, а?

Битлов поди заставь сосредоточиться на чем-нибудь дольше пары секунд. Даже дома в очереди к Полу вечно сидели звуковики, дизайнеры, художники, ассистенты. Я протараторил свою речь, не ожидая немедленного ответа, но Пол вдруг сказал: ладно, почему бы нет, книжка бы пригодилась. Вот только есть одна проблема. Я было подумал, что какой-то писатель меня опередил и уже получил согласие.

— Тебе вначале придется переговорить с Брайаном, — сказал Пол. — Он и решит. Но ты давай садись, я тебе помогу составить письмо.

Я тут же сел и набросал черновик письма. На следующий день напечатал его и отправил Брайану Эпстайну. Занятно, что все эти годы у меня хранилась копия. Писал я по мотивам того, что предложил Пол, хвастался, какая я звезда, утверждал, что «интервьюировал „Битлз“ несколько раз». Сочинил, что ли? Или позабыл? Да-да, теперь припоминаю: я действительно интервьюировал их на съемках A Hard Day’s Night в 1964 году. Помню, Джон тогда специфически пошутил. Они готовились записывать песню в студии, и зажглась лампочка «Sound on» — «Идет запись». И тут Джон принялся сочинять дурацкий стишок про «Sounds on, Sound on». Тогда в ходу была фраза «sounds on» — в смысле, нечто вполне возможно или годится. Кажется, мне так и не удалось объяснить суть этой как бы шутки — если не изменяет память, статью так и не напечатали.


Встречу с Брайаном Эпстайном назначили на среду, 25 января 1967 года. В последний момент он ее отменил — был слишком занят — и перенес на завтра. Но и днем позже я прождал его очень долго — слонялся по гостиной и любовался двумя прекраснейшими работами Лаури[14]. Брайан жил тогда в доме 24 на Чепел-стрит в Белгравии — роскошное обиталище, прямо в центре дипломатического района.

Наконец он появился — как всегда, в деловом костюме, свежий, пухлощекий, пышущий здоровьем, но какой-то расстроенный. Он поставил мне записи «Penny Lane» и «Strawberry Fields», новый сингл, который должен был выйти в свет через несколько дней. Брайан взирал на меня с отеческой гордостью — не столько слушал, сколько смотрел, как слушаю я. А «Strawberry Fields» меня потрясла. То был настоящий прорыв, огромный шаг вперед после юношеских упражнений, вроде «Yellow Submarine», полный диссонансов и потусторонних отголосков, почти как у Штокхаузена[15]. Я даже и не знал, понравится ли это поклонникам «Битлз». Спросил у Брайана, что означает название. Он, похоже, и сам не знал.

Потом он спрятал пленку под замок, сказав, что предосторожности нелишни. Предыдущую запись «Битлз» украли, что очень все осложнило. Ее могли за громадные деньги продать на пиратские радиостанции до официальной презентации. В те времена в Британии было несколько пиратских радиостанций. Я не очень-то поверил, что люди готовы похищать пленки всего лишь ради того, чтобы на пару дней опередить конкурентов.

В конце концов я заговорил о своем письме — как Брайану моя идея, он ее обдумал? Поначалу он, кажется, толком не понимал, о чем речь, хотя улыбался и был само очарование, поэтому я изложил подробности, а он ответил, что да, неплохая мысль, только надо обсудить ее со всей четверкой.


The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Грызунова Анастасия)

«Битлз»: факты, 1962 г.


Дальше я сказал то, чего в письме не коснулся, а именно, что планирую разделить с ними аванс, если они согласятся сотрудничать только со мной. Это же будет справедливо. Брайан махнул рукой — белая манжета съехала на прекрасно наманикюренные пальцы, — словно это все пустяки. Я сообщил, что мои книги выпускает «Хайнеманн», весьма престижное издательство, а он ответил, что хотел бы встретиться с ними и моим агентом, обсудить детали. Назначил следующую встречу через неделю, 31 января. К этому времени он узнает, что думают обо всем этом битлы.

Кёртис Браун, глава моего тогдашнего литературного агентства (крупнейшего в мире), пожелал прийти на эту встречу лично, как и Чарльз Пик, шеф-редактор «Хайнеманна», но я попросил их обождать. Если дело пойдет на лад, я позвоню им от Эпстайна. Я увиделся с Брайаном в три, и он сказал, что битлы не возражают. Я позвонил Спенсеру Кёртису Брауну и Чарльзу Пику, попросил приехать, и побыстрее.

Я уверен, им просто хотелось попасть в дом Эпстайна, посмотреть, как живет человек-легенда: сделка-то была не слишком крупная. Я уже говорил об этой книге кое с кем в издательстве, и ни на кого моя идея не произвела впечатления. Мы уже и так знаем о «Битлз» все, что хотели бы знать, сказал мне один человек. И вообще, книги о поп-звездах продаются так себе. Посмотри на книгу о Клиффе Ричарде[16] — продажи не блестящи. Но, возражал я, это же практически социология, это о группе, которая повлияла на всю нашу жизнь. Социология? Кому нужна социология? Ее тоже не продашь.

Брайан объяснил нам троим, что я могу писать книгу и он предоставит мне все возможности, но не в силах запретить членам группы говорить с другими людьми. Тут я слегка встревожился. Я оставил Спенсера обсуждать, как мы поделим аванс. Он предложил одну треть «Битлз» и две трети мне: это же мне предстоит проделать всю работу, исколесить мир в поисках бывших друзей и коллег, взять у них интервью. Это большое дело, мы же все хотим, чтобы получилась серьезная книга, а не одноразовая макулатура в бумажной обложке, как фанатские журналы издают. Брайан согласился.

В конце концов мы заключили контракт, и Брайан лично подписал его как официальный менеджер группы. «Хайнеманн» платил три тысячи фунтов стерлингов, из которых две полагались мне — естественно, минус десять процентов агенту. Даже в те времена это была небольшая сумма, а сегодня она кажется совсем мизерной — я знаю, что автор одной книги о «Битлз» в 1980-х умудрился получить в сто раз больше.

Но я был страшно доволен. Мне гарантировали доступ к четырем людям, с которыми я жаждал познакомиться. Даже если проект сорвется, я все равно побываю у них дома, в студии, увижу, как они работают. Меня беспокоило лишь одно: что другие прознают о книге, подсуетятся и выпустят свою версию, мимолетно перекинувшись с музыкантами парой слов или просто почитав газетные вырезки, поэтому мы договорились держать проект в секрете.

И еще меня волновало — хотя неприятно признаваться в этом сейчас, — что предчувствие скорого распада группы может оказаться не просто предчувствием, и так в 1966 году думали многие. Я любил их музыку, но мир не стоял на месте, и за два года могло появиться что-то новое. Наверное, потому никто так и не решился обстоятельно писать о «Битлз». Мне не хотелось выпустить провальную книжку, которая не будет продаваться, — выйдет неловко, я же получил за нее деньги. Что касается «Выпуска 1966-го», было решено отложить эту книгу до окончания работы над историей «Битлз». Можно ведь назвать ее «Выпуск 1967-го».


7 января 1967 года, в свой тридцать первый день рождения, я начал работу с беседы с Ринго. Я решил, с ним будет проще всего. При написании биографий — по крайней мере, ныне здравствующих людей — всегда есть опасение не сработаться, не сдружиться в самом начале проекта. Мне казалось, Ринго добрый. Я, поклонник группы, таким его себе представлял.

В тот же день мне позвонили в редакцию «Санди таймс», где я по-прежнему вел «Аттикус», — книгой, как и предыдущими двумя, я планировал заниматься вечерами и по выходным. Звонила женщина со странным акцентом, сказала, что ее зовут Йоко Оно. Также сказала, что я самый известный обозреватель в Лондоне, ей так говорили, ля-ля-тополя, она хотела бы показать мой голый зад в фильме, который сейчас снимает. Кончайте издеваться, сказал я, вы вообще кто? Я подумал, меня дурачит пьяная журналистка из «Обзервера».

Нет-нет, сказала она, это очень серьезно, и перечислила другие свои фильмы — похоже, такие же дурацкие. Дала мне адрес, где велись съемки, умоляла прийти. Я сказал, что постараюсь, но не обещаю и в любом случае, если мне надо оголять зад, ей придется поговорить с моим агентом.

Но я пришел, сочтя, что эта идиотская история пригодится мне для колонки, но готовясь к тому, что все это нелепый розыгрыш. В квартирке на Парк-лейн обнаружилась целая толпа болванов — все выстроились в очередь к крутящейся сцене, как детишки перед каруселью, а Йоко снимала, как они по очереди спускают брюки. Я разговорился с весьма смущенным американцем по имени Энтони Кокс, который оказался ее мужем, — я так понял, деньги на это мероприятие дал он, поскольку у нее самой денег не было. Эдакий чистенький выпускник Лиги Плюща — не верилось, что он купился на такую чепуху. Чем дольше он объяснял, тем сильнее ее затея наливалась серьезным смыслом. В чем именно был смысл, я уже не помню.

Йоко и меня уговаривала снять штаны. Я отболтался и ушел, как делали все хорошие журналисты с незапамятных времен. Я не смогу написать о фильме объективно, сказал я, если сам буду сниматься.

Я сочинил заметку, которая появилась в газете 12 февраля 1967 года. Надеялся, что не очень зло над ней посмеялся, переживал, что заголовок «Oh no, Ono»[17] мог ее обидеть, но она получила то, чего хотела, — первоклассную рекламу. Потом звонила и благодарила.

В следующий раз я с ней встретился как-то вечером в 1968 году: заглянул в студию на Эбби-роуд, и там сидела Йоко в трансе, завороженный Джон взирал на нее с обожанием, а остальные битлы пребывали в полной растерянности и совершенно не понимали, что происходит.

Между тем я коротко пообщался с Ринго, а потом по очереди с остальными, но не с целью взять интервью, а лишь поздороваться, представиться, объяснить цель проекта и получить имена их школьных друзей, учителей, соседей и, главное, познакомиться с их родителями. Это все было необходимо, чтобы подготовить почву.

Я решил, что первые полгода работы над книгой беседовать с группой не буду. Я не знал, но чувствовал: они по горло сыты стандартными глупыми вопросами людей, которые знают только то, что прочитали в газетах. Я хотел вернуться в прошлое, и постепенно, шаг за шагом, проследить их карьеру, и при каждой встрече делиться с ними новостями, мыслями и наблюдениями о давно ими покинутых людях и местах. Тогда, прикидывал я, они будут мне рады. Если, конечно, не опьянены славой и успехом настолько, что им уже неинтересно, откуда они вышли.

Так что первые разговоры были краткими и торопливыми — в основном на Эбби-роуд перед сессиями звукозаписи. В те дни я старался не засиживаться — я знал, что битлы не выносят присутствия чужаков и незнакомцев в студии во время работы.

Джон, похоже, из моей вступительной речи неплохо усвоил, кто я, откуда и чем занимаюсь. Немного позже я получил от него письмо, адресованное «White Hunter Davies, c/o William Heinemann Ltd[18], 15 Queen Street, London, W1». Удачно пошутил. Внутри была газетная вырезка без даты — как оказалось, заметка из ливерпульской газеты о том, что инструментальная группа «Битлз» дебютировала в Нестонском институте.

Лишь недавно, перерыв газетные архивы Ливерпуля и Британского музея, я наконец датировал эту вырезку. Заметка появилась 11 июня 1960 года (в день моей свадьбы) в местном издании «Биркенхед ньюс» Хесуолла и Нестона. Похоже, тогда название «Битлз» появилось в печати впервые. («Мерси-бит», местная музыкальная газета, писавшая о них постоянно, возникла лишь в июне следующего, 1961 года.)

Интересно, что в заметке они фигурируют как «Beatles», хотя всего двумя неделями раньше, 27 мая, в «Хойлейк ньюс энд эдвертайзер» их еще называли The Silver Beatles. Название «Битлз» устоялось только ближе к концу года.

Судя по тексту заметки, Джон менять имя не стал. Пол превратился в Пола Рамона — как бы под голливудского актера двадцатых годов. Джордж обернулся Карлом Харрисоном в честь своего кумира Карла Перкинса. Стю Сатклифф стал Стюартом де Стейлом — привет голландскому обществу художников[19]. Барабанщик Томас Мур (тоже вроде бы липовый сценический псевдоним) и в самом деле звался Томасом Муром[20].

Джон вел себя так, будто история «Битлз» его абсолютно не интересует, однако сохранил эту вырезку, — надо думать, в свое время она доставила ему много радости; ясно, что прошлое все-таки было ему небезразлично. На обратной стороне конверта он написал: «КАКОЙ НАХЕР ДЖЕЙК?»

Видимо, в ходе нашей торопливой беседы я что-то рассказал ему о себе, сообщил, что недавно у меня родился сын, хотя близорукие глаза Джона так пусто смотрели из-под дешевых очков, что я решил, будто он не слушает.

Я так понимаю, он считал, что рабочему парню с севера не стоит давать детям броские имена. Тогда я еще не знал о Джулиане (тема его жены и семьи пока оставалась закрытой). Потом я не упускал случая подчеркнуть, как подходит имя Джулиан ребенку из среднего класса — весьма изысканно, очень броско.


Знакомство с родителями было одним из самых странных элементов работы над этой книгой. Я хотел побольше написать о них, о том, что они думают, сотни листов покрыл заметками. Но в итоге места не хватило — пришлось ограничиться несколькими абзацами о том, что с ними произошло (см. главу 28).

Слава сыновей стала для них полной неожиданностью, а внезапные перемены — переезд из муниципальных домов в шикарные пригородные особняки, смена окружения — потрясли их еще сильнее. Мими, тетушка Джона, которая его вырастила, уверяла, что всегда принадлежала к среднему классу. В отличие от семей трех других битлов, живших в муниципальных домах, у нее с мужем был собственный дом. Правда, скромный двухквартирный домишко на шумной улице, а не в богатом элитном районе, хотя Мими всегда к этому стремилась и ненавидела Джона за то, что он водится с вульгарными людьми. Но даже Мими пережила культурный, эмоциональный и социальный шок. Мало того что четыре парня прославились и стали миллионерами. Звездами и миллионерами стали и их родители. И на них это подействовало по-разному.

Мать Ринго, Элси, и его отчим Гарри были потрясены больше всех — даже напуганы, словно загнанные в угол кролики, освещенные яркими прожекторами славы. Они переехали в новое прекрасное бунгало, но жили там в изоляции: кругом незнакомцы, что делать целыми днями — непонятно. В книге я постарался не рисовать картину такими мрачными красками, но мне было жалко их обоих. На склоне лет им пришлось уехать из старого дома ленточной застройки в Дингле, потому что жить там стало невозможно.

Я им позвонил, объяснил, чем занимаюсь, сказал, что получил разрешение. Сидя в их новой гостиной, где еще не выветрился запах пластикового покрытия и краски, я чувствовал, как они нервничают, как боятся ляпнуть лишнее, поэтому позвонил Ринго и попросил его с ними поговорить, после чего они наконец расслабились.

«Все это стало сильно надоедать, — сказала Элси, — когда нам начали срывать почтовый ящик, по кусочкам разбирать дверь, таскать камни из-под порога. Как-то вечером возвращаемся домой, а на двери и всех окнах краской написано: „Мы любим тебя, Ринго“… В большинстве своем они неплохие ребята. Они же покупали пластинки, значит чего-то заслужили. Выпрашивали его старые носки, рубашки, туфли. Я им что-то давала, пока было что давать… Риччи приходил и уходил тайком по темноте. По дому ползал на четвереньках, а я говорила, что его нет. В общем, пришлось переехать сюда».

А вот мама Джорджа, Луиза Харрисон, гордо восседала в новеньком сверкающем доме, и ей все нравилось. С самого начала ничего не имея против поклонников и их вторжений, она охотно с ними разговаривала, устраивала праздники, раздавала автографы, произносила речи. Быть матерью битла стало для нее профессией.

В начале 1967 года, когда я впервые к ней пришел, в который раз поползли слухи о расколе «Битлз». (Либо так, либо кто-нибудь из битлов умер — как правило, Пол.) Лично миссис Харрисон приходила куча писем по этому больному вопросу — чтобы справиться с почтой, она заготовила кучу отпечатанных ответов поклонникам.

Пользуясь тем, что она мать Джорджа, миссис Харрисон открыла в Ливерпуле новый магазин и познакомилась с местными телезвездами — Кеном Доддом, Джимми Тарбаком[21]. Ее с мужем пригласили на похороны местного поп-певца, хотя они даже не были с ним знакомы. Она считала, что обязана пойти как представитель Джорджа.

Поначалу из всех родителей только миссис Харрисон активно поощряла их занятия музыкой, сама была поклонницей и приходила на многие ранние концерты. И по-прежнему любила вспоминать. Ну, в 1967 году все еще было свежо.

«Помню, когда они выпустили „Love Me Do“, свою первую пластинку, Джордж сказал нам, что ее, возможно, поставят на „Радио Люксембург“. Мы как приклеенные просидели у радиоприемника до двух часов ночи, но так и не дождались. Гарольд [муж Луизы] отправился спать — ему вставать в пять утра, к первой автобусной смене. В конце концов я тоже не выдержала. Только в спальню вошла, как вдруг по лестнице мчится Джордж с приемником и кричит: „Нас поставили, нас поставили!“ Гарольд проснулся и говорит: „Кто притащил сюда этот дурацкий граммофон?“»

Миссис Харрисон гораздо лучше помнила первые концерты «Битлз», чем они сами, и очень помогла мне восстановить порядок событий. От ребят толку не было — они не помнили ни дат, ни даже года.

«Я побывала на сорока восьми концертах, когда они уже стали „Битлз“. Манчестер, Престон, Саутпорт, весь север. Сидела в первых рядах. Как-то вечером в Манчестере их собиралась снимать одна телекомпания. Я, как обычно, взяла билеты на оба отделения. Джордж сказал, что я спятила, — я просто не выйду оттуда живой, они для телевизионщиков будут играть очень громко. Я высидела первое отделение, но к началу второго вопили так оглушительно, что я еле на ногах стояла. Пришлось просить полицейского помочь мне выйти. Он не поверил, когда я сказала, что на первом отделении тоже была…

Один из первых крупных сюрпризов Джордж преподнес нам в 1963 году. Сказал, что приготовил мне подарок ко дню рождения, но его нельзя увидеть или потрогать. Пусть я только приготовлюсь поехать на Ямайку в среду. Я сказала, что мне нужна новая одежда. А он ответил, что понадобится лишь купальник. Прекрасная вышла поездка в Монтего-Бей.

Как-то на пляже рядом уселся один тип и говорит: „Привет, миссис Харрисон“. Вы откуда знаете, что я миссис Харрисон? А ему, оказывается, подробно описали, во что я была одета, когда утром выходила из гостиницы. Репортер. Я разбудила Гарольда, говорю: здесь журналист, записывает твой храп. У меня в горле пересохло, какие тут разговоры? Нужно было что-нибудь выпить. Репортер отрядил своего фотографа-японца, и тот вернулся с восьмью бутылками пива. Вечером репортер повел нас по клубам. Замечательно провели время.

Я думаю, самый знаменательный момент — как нас встречали в Ливерпуле. Надо было видеть, сколько пришло горожан. От самого аэропорта стояли вдоль дороги в восемь рядов. Бедные старики махали чистыми белыми платками, когда мы проезжали. Специально в кои-то веки вышли из дома престарелых. Боже мой, вот это был день!»

Джордж в тот период заинтересовался индийской музыкой — рассуждая весьма извилисто, миссис Харрисон уверяла, что тут обошлось без нее.

«Я вечно вертела ручку приемника, ловила индийскую музыку. Однажды случайно на нее наткнулась, мне очень понравилось, и с тех пор уже нарочно искала. Я не говорю, что это повлияло на Джорджа. Это же было задолго до его рождения…»

Джим Маккартни, отец Пола, тоже легко приспособился к новой жизни, хотя и по-своему — он старался под софиты не лезть. В отличие от прочих, он купил не новое бунгало, а старую эдвардианскую виллу, большую и роскошную, и заделался эдаким джентльменом в элегантном спортивном пиджаке и клетчатых брюках, приобрел скаковую лошадь, в собственной теплице выращивал виноград. Прежде он был коммивояжером, так что всегда выглядел опрятно и представительно.

Джим впервые догадался, что дела пошли на лад, когда телефон стал звонить беспрестанно. У них всегда был телефон, хотя они и жили в муниципальном доме, — жена Джима работала акушеркой. «Казалось, звонили ежесекундно. Приходилось снимать трубку — вдруг что-то важное? Звонили девчушки из Калифорнии, спрашивали, дома ли Пол. Это ж надо так деньгами сорить. Если приезжали издалека, я говорил: хотите чаю? А потом говорил: короче, кухня вон там. Они заходили и давай визжать и кричать — узнавали кухню по фотографиям. Обо мне знали больше, чем я сам. Из поклонников получились бы прекрасные детективы.

Я все думал, как далеко это может зайти. Каждый день в газетах писали о том, как полиция возвращает этих детишек домой. Бесплатная реклама. Брайану не нужно было за нее платить.

Я думаю, секрет „Битлз“ в том, что они притягательны для ребят, потому что выражают их мысли, олицетворяют свободу и бунт. И им ужасно нравилось их занятие, потому и получалось так хорошо».

Я несколько раз останавливался у Джима и его новой жены Энджи, и мы всегда проводили восхитительные вечера. Приезжая в Лондон, он звонил мне и заходил на чашку чаю. Однажды, когда я был у него в новом доме в Чешире, Пол прислал сигнальную запись песни «When I’m Sixty-Four», которую написал, думая об отце. В тот вечер Джим и Энджи прослушали пластинку раз двадцать и танцевали под нее в гостиной. Я был уверен, что у Джима будет сердечный приступ. Энджи, которая была намного моложе, подстрекала его скакать и дальше.

Младший брат Пола, Майкл, тогда тоже с ними жил и рассказал историю о дипломатичности Пола — качестве, которое проявлялось с самого детства.

«Я был с ними в Париже, и Джордж Мартин договорился, что они споют „She Loves You“ на немецком. Прождал их в студии два часа, а их все не было. Тогда он отправился в гостиницу, где мы все жили, „Георг V“, и парни, когда его увидели, спрятались под столами. „Вы идете или нет?“ — спросил Джордж Мартин. Джон сказал „нет“. Джордж и Ринго тоже ответили „нет“. А Пол промолчал. Они дальше сидят обедают. И тут Пол вдруг поворачивается к Джону и говорит: эй, а вот эта строка — может, мы вот так-то и так-то ее сделаем? Джон послушал, поразмыслил и отвечает: да, в самый раз. В этом была загвоздка, они потому и не ехали в студию. А Пол, не заводя споров, ловко вернулся к теме и решил проблему. Чуть погодя они поднялись и отправились в студию».

Ливерпуль и окрестности покинула только Мими — перебралась на южное побережье в новое бунгало под Борнмутом. В Ливерпуле она тоже пережила нашествие фанатов, но старалась быть с ними приветливой и выискивала для них что-нибудь из старых вещей Джона.

«А в один прекрасный день не нашлось ничего. Девушка спрашивает: „Что, даже пуговицы нет?“ А у меня мания — срезать пуговицы с одежды, прежде чем выбросить. Я долгие годы хранила большую жестянку с пуговицами — ну, достала и дала ей одну. Она обняла меня и поцеловала. Сказала, что никогда этого не забудет. Потом написала, что носит пуговицу на золотой цепочке на шее и все девчонки с фабрики ужасно ей завидуют».

Естественно, все коллеги этой девушки тоже написали Мими и попросили пуговицы Джона, а потом история разошлась, и поклонники потянулись отовсюду. «Я рассылала пуговицы по всему миру. В Америку, в Чехословакию, куда угодно».

В конце концов Мими довели две фанатки, которые влезли в дом, когда она больная лежала в постели наверху. Она оставила заднюю дверь открытой для врача, а услышав возню внизу, решила, что это грабители. Мими прокралась вниз, ожидая нападения, и обнаружила, что на новом диване валяются две девушки, а вокруг куча фантиков от ирисок. Мими их выгнала, в ярости оттого, что пришли без разрешения, что у нее теперь не дом, а проходной двор. Девицы ушли, но одна прихватила с собой ключ от задней двери. После этого Мими села и заплакала. «Я сижу в таком вот состоянии, и тут приходит булочник. Добрый человек — позвонил своим, кто-то пришел и вставил новый замок. Булочник этот работал в „Пекарне Скотта“. Спасибо ему большое». Вскоре Мими решила уехать из Ливерпуля.

Сейчас, двадцать лет спустя, забавно сознавать, что многие из этих сувениров выставляются на «Сотбис» в Лондоне и продаются за большие деньги, а затем украшают игровой зал или бар какого-нибудь японского миллионера.

Встречи с Мими очень мне помогли, хотя многие ее истории о Джоне, о его детских годах расходились с версиями самого Джона или его школьных товарищей.

Мими считала, что Джон воспитывался как положено выходцу из среднего класса. Да, временами шалил, но не выходил за границы проделок Просто Уильяма[22] — ничего непристойного, ужасающего и, разумеется, никакого криминала. Откуда брались такие истории, она не понимала. Сама она рассказывала в основном о раннем детстве Джона, словно прикрыла вуалью все остальное, решив хотя бы в памяти сохранить его юным и непорочным.

Даже увидев триумфальный концерт «Битлз» в Ливерпуле на Рождество 1963 года — их первый приезд после того, как они заняли первую строчку в хит-параде, — в воспоминаниях Мими возвращалась к тем дням, когда Джон был ребенком. На концерте стояла где-то сзади, сесть в первый ряд не пожелала.

«Это было в „Эмпайр“ в Ливерпуле. Я смотрела на Джона на сцене, но все равно видела маленького мальчика. Я всегда приводила его в „Эмпайр“ под Рождество на ежегодный праздник. Помню, мы смотрели „Кота в сапогах“, шел снег и Джон сидел в театре в резиновых сапогах. Когда вышел Кот в сапожищах, Джон вскочил и закричал: „Мими, он в резиновых сапогах! У меня такие же!“ Его голосок разнесся по всему залу, и все обернулись и заулыбались. Разумеется, я была очень горда, что он играет на сцене „Эмпайр“. Я тогда впервые поняла, как они действуют на зрителей. Толпу сдерживала конная полиция. Рядом со мной стояла Бесси Брэддок. Очень было волнующе. Но я ничего не могла поделать. Я все думала: да никакой он не битл, он мальчуган, который когда-то сидел со мной на галерке и кричал: „Мими, у него резиновые сапоги!“»

Это правда: на детских фотографиях — особенно на тройном снимке — маленький Джон действительно выглядит трогательным невинным ребенком.

Собирая сведения о раннем детстве битлов, я столкнулся с проблемой — двоих родителей никак не найти. Джулия, мать Джона, умерла очень давно, как и мать Пола. Но я знал, что настоящий отец Ринго, который развелся с его матерью много лет назад, жив. Я подозревал, что жив и Фредди Леннон — «этот Альфред», как его называли родственники со стороны Мими. Во всяком случае, известий о его смерти не поступало. Все школьные годы Джона Мими в страхе ждала того дня, когда Альфред вернется. Я связался с транспортными компаниями и гостиницами, где он вроде бы работал посудомоем, но поначалу так ничего и не выяснил.

Мне больше повезло с отцом Ринго, которого тоже звали Ричард, или Риччи. В первом же письме я его расстроил, неправильно написав его фамилию. Фу, как некрасиво. Орфография всегда давалась мне с трудом. Написал «Starkie» вместо «Starkey». Все поклонники «Битлз» в курсе, как пишется его фамилия. В ответном письме он сделал мне замечание, но согласился побеседовать.

Жил он в Кру, подрабатывал мойщиком окон. Он мало что сумел мне рассказать, но вызывает уважение, что после развода он к Ринго не приближался, не воспользовался тем, что сын стал вдруг всемирно известен, и упорно отказывался общаться и с ним, и с бывшей женой.


В Ливерпуле я немало времени потратил на поиски школьных друзей, учителей, людей, игравших с будущими битлами в The Quarrymen.

Я отправился в клуб «Кэверн»[23], все еще популярный в 1967 году (правда, опять как джаз-клуб), и встретился с Бобом Вулером и Алланом Уильямсом. Я купил старые копии «Мерси-бита» и набрал кучу старых программок и плакатов.

Джон раскопал и отдал мне старую программу концерта, где они выступали на разогреве у Литтл Ричарда. На первом листе Литтл Ричард поставил Джону автограф, как обыкновенному фанату, и записал свой адрес в Америке на случай, если Джон там окажется. В то время это казалось почти несбыточной мечтой.

Из ливерпульских интервью мне особенно запомнился разговор с Питом Бестом. Он был барабанщиком, уволенным из «Битлз» 16 августа 1962 года (см. главу 17). К 1967-му он успел жениться и работал в пекарне. Питер не ответил мне ни на одно письмо. В конце концов я разыскал его мать Мо Бест, которая много сделала для «Битлз» в начале их карьеры, пустив их выступать в своем клубе «Касба».

Я встретился с ней в большом, заросшем викторианском доме на Хейменс-Грин — в подвале дома некогда и размещался клуб. Я стучался в дверь минут пятнадцать и уже было подумал, что дом заброшен, но тут мне открыли. То, что я работал над авторизованной биографией «Битлз», не то чтобы смягчило сердце Мо. Она все еще ярилась из-за того, как обошлись с Питом, и пришлось приложить немало стараний, дабы убедить ее, что мне нужна вся правда, что я хочу выслушать все стороны. Она сказала, что передала Питу мои сообщения, но с теми, кто работает на «Битлз», он встречаться не хочет. Потом она успокоилась и рассказала мне о своих встречах с «Битлз», об истории своего клуба, и все это вошло в книгу.

Я не знал, что, пока мы разговаривали, Пит в одиночестве сидел в соседней комнате, — он как раз приехал повидаться с матерью. Зайти и побеседовать со мной он не желал. Я попросил миссис Бест послать к нему младшего сына Роага и спросить, не согласится ли Пит просто уточнить некоторые даты гамбургского периода. Под конец она сказала: «Ладно, пошли к нему, все будет в порядке». В итоге я провел с Питером много времени, хотя его историю использовал в книге лишь отчасти.

Пит поднялся и улыбнулся понуро, как бы сдаваясь, будто понял, что из-за матери его вычислили и загнали в ловушку. Он был смущен и надломлен. Застенчиво склонял голову набок, практически сутулился. Мне показалось, он грустен и слегка жалок. Говорил медленно и тихо. Действительно устал — только что отработал смену в пекарне. Чувствовалось, что он гордый человек.

Он рассказывал о Гамбурге и оживал, вспоминая смешные истории — например, как Джон вышел на улицу в кальсонах.

«Я, пожалуй, со многим уже распрощался. На это ушло немало времени. Очень донимали пресса и внимание публики. Я отклонил массу предложений продать свои воспоминания. Не хотел. Что от этого проку, помимо денег? Все закончилось, и с этим ничего не поделаешь.

Дважды я падал на самое дно, был за гранью, не знал, что делать со своей жизнью. Но моя жена Китти говорила: встань, вернись и повтори попытку. Мо — трудяга. Всегда хотела, чтоб я добился успеха в шоу-бизнесе. Всегда была на моей стороне, но бороться-то должен был я.

Когда я ушел из шоу-бизнеса, все было не так уж плохо. Я не встречал других групп, которые были бы недовольны моей игрой. Поначалу сложно было взяться за обычную работу. Многие считали, что я должен снова влезть в шоу-бизнес. На работе на меня глазели — мол, что он тут у нас забыл?

Захожу выпить в паб, а люди до сих пор подваливают и спрашивают: а вы же вроде этот, который играл с „Битлз“? Затевают разговоры, сыплют вопросами, как водится, лезут в душу. Суют нос куда не надо — я этого не люблю, да и кто любит? Я им стараюсь лишнего не говорить.

Я не испытывал к ним ненависти, даже тогда. Поначалу думал, что они подлые, строят козни за моей спиной, планируют от меня избавиться, а прямо не говорят. Но потом я с этим покончил. Я, пожалуй, понимаю, отчего они так поступали.

Обидно, что я ведь понимал: они станут великими. Я уже тогда знал. Мы все знали. Мы собирали огромные толпы в Ливерпуле и вообще везде. Я знал, что мне веселья не достанется.

Я все пытаюсь припомнить наши ссоры, но не могу. Недавно вспомнил небольшой инцидент. За два месяца до того, как это случилось, долетел слух, что меня увольняют. Я спросил Брайана. Он сказал, что ни о чем таком не слышал, но все разузнает. Он действительно поинтересовался, но сказал, что ничего подобного не происходит. Все нормально, можно не беспокоиться.

Может, я был слишком конформистом, — может, в этом и причина. Или не ту прическу носил. Может статься, это тоже сыграло роль.

Тяжело, когда считают, что ты недостаточно хорош, — вот это больно. А что такое хороший ударник? Тут же дело в разных стилях, а не в том, насколько ты хорош. Где грань между „хорошим“ и „плохим“? Когда мы вернулись из Ливерпуля, мой стиль был в моде. Когда все увидели, какого успеха и славы мы достигли, ударники из других групп стали копировать мою энергетику.

Моя мать думает, они мне просто завидовали, но это вряд ли. У нас был общий звук. Это же не просто один человек. Мой стиль их долгое время устраивал, а потом перестал. Ну и все. Настоящих причин я никогда не узна́ю.

Конечно, их имидж не соответствует действительности. На сцене — чистые ангелы, в пиджачках без воротников, как мальчики из церковного хора. Я-то знал, что до ангелов им далеко. Но надо было выглядеть так, чтобы покорить мамочек и папочек.

Я всегда смотрю их интервью по телевизору. Джон, по-моему, не изменился. Они сильно повзрослели. И поумнели сильно. Я, правда, не понимаю их интереса к религии. Вот такого я от них не ожидал».

Пит не виделся и не разговаривал с «Битлз» со своего ухода — разве что перекинулся парой слов с Джоном, когда уже играл с группой Ли Кёртиса[24] в «Кэверн». Из всех битлов Джон всегда был ему ближе.

«Помощь я бы от них принял. Если б мы снова встретились, разговорились, и они бы такие, ни с того ни с сего: вот, держи. Но если б они предложили мне энную сумму денег просто из жалости, я бы отказался».

Взяв интервью у Пита Беста, у родителей и старых друзей, я вернулся в Лондон и рассказал битлам обо всем, что сумел раскопать. Им было интересно почти про все, кроме Пита Беста. Они его как будто отрезали, — можно подумать, он вообще не затронул их жизнь. Моя весть о том, что Пит теперь режет хлеб за восемнадцать фунтов в неделю, почти не вызвала отклика — разве что Пол скривился. Джон задал пару вопросов, но быстро остыл, и они вернулись к работе над новой песней.

Видимо, эта история напомнила им, что с Питом они обошлись некрасиво, уволили, даже с ним не поговорив, зная, что, если бы, по воле Бога или Брайана Эпстайна, их дела пошли бы по-другому, они и сами резали бы сейчас хлеб за восемнадцать фунтов в неделю.

Позднее, у себя дома, Джон все-таки признал, что с Питом можно было обойтись и получше. «Мы струсили», — сказал Джон.

Вызывает уважение, что свою историю Пит никому не рассказывал. Можно ведь было обнародовать подлинную жизнь битлов и их скандальное поведение в Гамбурге. Терять Питу было уже нечего. А вот «Битлз» было что терять — в те годы Брайан Эпстайн еще усердно творил их привлекательный имидж. Впрочем, в итоге правду — и даже более чем правду — о жизни в гримерках поведал Джон и тем самым заранее вынул жало из любых откровений Пита.

Позже Пит все-таки написал свою книгу. Надеюсь, он за нее что-нибудь да получил. Он ведь и впрямь был одним из «Битлз» в поворотное для них время — в отличие от однодневок, секретарей и шоферов, которые, будучи знакомы с битлами считаные недели и уже после их расцвета, кинулись публиковать мемуары.


Труднее всего давался Гамбург — я боялся, что так и не распутаю события того периода. Тут битлы расходились во всем — сколько раз они там были, в какой очередности выступали по клубам, что и когда там происходило.

Я подолгу беседовал с каждым и понял, какую огромную роль сыграл Гамбург, как он объединил их в группу, развил, дал им звучание и, конечно, новый сценический облик. Никто не пытался писать об этом важнейшем периоде, никто не ездил туда и не расследовал, что там было. Пока я не добрался до Гамбурга, до меня даже не доходило толком, что битлы там постоянно закидывались колесами — иначе вырубались бы на двенадцатичасовых концертах. Неудивительно, что они путали даты, места и людей.

Я поехал в Гамбург в 1967 году, посетил все клубы, где выступали «Битлз», переговорил со всеми, кто их помнил и кого удалось найти. Я даже раздобыл копию контракта на запись, который они заключили с «Берт Кемпферт продакшн». Он датировался 5 декабря 1961 года — это пригодилось, когда я взялся составлять хронологию событий. Для начала из контракта следовало, что Стюарт Сатклифф к тому времени уже ушел из группы. (Он был тем самым битлом, который умер в Гамбурге в апреле 1962 года.)

Четвертый пункт восьмистраничного контракта давал группе право «прослушивать свои записи сразу по завершении работы над таковыми и немедленно выражать любое возможное несогласие». Весьма справедливый подход для 1961 года и неизвестной иностранной группы с несколькими короткими выступлениями за плечами. В седьмом пункте оговаривалось, что «Мистер Джон У. Леннон является уполномоченным представителем группы при получении гонорара».

Вооружившись подобными документами и изучив книги записей всевозможных клубов, я пришел к выводу, что в Гамбург «Битлз» ездили трижды. (Джон говорил, что дважды, Пол думал, что четырежды. Джордж вообще ни в чем не был уверен.) Меня постоянно мучили сомнения: вдруг я перепутал последовательность, вдруг появятся люди, которые докажут, что я поместил «Битлз» не в то место и не в то время.

Я до сих пор готов признать, что некоторые гамбургские даты ошибочны. Важно ли это? Ну, в то время я не очень беспокоился — я думал, никто, кроме меня, в такие мелочи вникать не станет. С той поры многие исследовали гамбургский период «Битлз», ездили туда, раздували потухшие угли, в том числе доктор Тони Уэйн из Ланкастерского университета — он прицельно изучал жизнь «Битлз» в Гамбурге и писал об этом в научные журналы Великобритании и Германии. Исследователи «Битлз» не перестают меня поражать.

Ярким впечатлением от поездки в Гамбург стала моя встреча с Астрид Кирхгерр. Астрид очень помогла мне разобраться с фактами и воспоминаниями о гамбургском периоде «Битлз»; кроме того, из всех моих знакомых она стала первой, кто ясно постигал разнообразие их характеров и таланты.

Астрид и группка ее гамбургских друзей-художников стали первыми интеллектуальными поклонниками «Битлз». До той поры и потом еще много лет группу любили в основном продавщицы и парикмахерши или же мимолетно опекали мелкие менеджеры с претензиями, стремившиеся на скорую руку забацать битлам пару концертов и сделать на них быстрые деньги. Тогда, в 1961–1962 годах, Астрид увидела в них нечто большее, чего никто еще не разглядел, хотя в основном, конечно, восхищалась Стюартом Сатклиффом, с которым в итоге обручилась.

В 1967 году ее образ жизни меня потряс. Свою комнату в доме, где она до сих пор жила с матерью, Астрид превратила в храм. Подобно мисс Хэвишем из диккенсовских «Больших надежд», Астрид сохранила комнату в том виде, в каком она была в последние месяцы жизни Стю. Все черное — кровать, мягкая мебель, мебель из дерева; никакого электричества, только свечи. Очень зловеще, очень странно, хотя сама Астрид была спокойна и невозмутима, о Стю и «Битлз» говорила без пафоса и мелодрамы.

В 1963-м, когда только началась битломания, Астрид дала несколько интервью немецкой и зарубежной прессе. «Я так радовалась, что у них хорошо пошли дела, хотела им помочь. Старалась, чтобы газеты рассказывали о них правду. Сначала прессу наводняли статьи про то, что „Битлз“ — четыре неряхи с грязного ливерпульского чердака. Я хотела, чтоб газеты поняли, до чего ребята умны и талантливы. Но что ни скажу, они все перевирают. Снова и снова, в каждом интервью — одни и те же вопросы: мол, это правда, что прически „Битлз“ придумали вы?»

Она больше не давала интервью. Не желала рассказывать историю своей жизни, хотя немецкие журналы умоляли ее годами. Отказалась за огромные деньги продать магнитофонную пленку, подарок Стю, на которой он, Джон и другие играют в Художественном колледже Ливерпуля. (Записи делались на магнитофоне, который Джон убедил администрацию купить для своих личных нужд.)

«Одна студия звукозаписи предложила мне за нее тридцать тысяч марок, но я отказалась. Они предложили пятьдесят тысяч. Я сказала „нет“ — ни за сто тысяч, вообще ни за какие деньги. Они просто хотели напечатать на конверте имя „Битлз“ и сорвать большой куш. Ничего хорошего бы не вышло. Ребята там просто дурака валяли».

Астрид сказала, что на своих фотографиях «Битлз» не заработала ничегошеньки, хотя один снимок, где они впятером на станции, обошел весь мир. Она отдала ребятам и его, и другие фотографии задолго до того, как группа прославилась. А «Битлз», пока неизвестные, отдали их еще кому-то, а тот отдал агентству. Фотографии Астрид не только обогатили других; ее манеру снимать битлов — в полутенях — взяли на вооружение другие фотографы и группы.

«Беда в том, что я никогда не хранила негативы и не могу доказать, что фотографии мои. Нет, однажды я отдала парням пачку снимков, и Брайан мне заплатил. Дал тридцать фунтов».

Конечно, от заказчиков не было отбоя — Астрид ведь фотографировала «Битлз». Когда те отказались от других фотографов, один известнейший немецкий журнал поручил Астрид снимать группу при условии, что она возьмет себе в помощники их фотографа. «Джон сказал: соглашайся, хоть заработаешь что-то для разнообразия. Тот фотограф их снимал, когда снимать не стоило, снимки получились отвратительные. Все его фотографии журнал опубликовал».

В 1967-м, когда с Астрид встречался я, она по-прежнему общалась с битлами, и Джон заезжал к ней, когда был в Германии на съемках фильма «Как я выиграл войну»[25].

«Джон — большой оригинал. Свежие идеи сами приходят к нему в голову. Пол тоже очень оригинален, но он еще и аранжировщик. Он добивается результатов, а Джон нет — или, может, Джону просто неохота.

Они нужны и не нужны друг другу. И то и другое правда. Пол такой же талантливый композитор, как и Джон. Они прекрасно творили бы сами по себе.

Удивительнее всего, что, работая вместе, они не становятся одинаковыми, не влияют друг на друга. Они по-прежнему разные, по-прежнему самобытны. Пол пишет сладкие мелодичные песенки, типа „Michelle“. Джон сочиняет тряскую, резкую музыку. Они так давно сотрудничают, но их различия не стерлись, — по-моему, это поразительно.

Поначалу я иногда недоумевала, волнуют ли их чужие чувства, дружба. Они могли говорить в лицо ужасные вещи: „Хоть бы этот фриц отсюда свалил“, в таком духе. Они по-прежнему жестоки с теми, кто им не по душе, так и говорят: уходите, мол, вы нам не нравитесь. Но это не так уж плохо. Притворяться, будто человек тебе нравится, — гораздо хуже.

После смерти Стю они были заботливы и внимательны. Я тогда и поняла, что они не бессердечны. Что они знают, как далеко можно зайти и когда надо остановиться».


Астрид сделала для «Битлз» очень много (они и сами это признают), но в известном смысле они разрушили ее жизнь. В 1967-м смерть Стю все еще витала над Астрид, хотя незадолго до нашей встречи она вышла замуж за другого ливерпульского экспата. Разочаровавшись в немецкой прессе, она бросила карьеру фотографа.

В то время она работала в баре и после нашей беседы пригласила меня туда. В Гамбурге полно странных заведений, но тогда я впервые очутился в лесбийском баре. Астрид привела меня как друга — зал был набит проститутками, и все вместе танцевали перед ночной работой. Астрид работала за стойкой и по необходимости танцевала с клиентами. За работу до утра получала сорок фунтов в неделю. И однако, не продавала свои битловские сувениры, хотя могла выручить за них небольшое состояние.

В Лондоне я рассказал о ней Полу, и тот погрузился в воспоминания о веселых гамбургских деньках. Теперь, оглядываясь назад, Пол признавал, что со Стю они повели себя погано. Пожалуй, Пол иногда чувствовал себя лишним и немного ревновал Джона, который восхищался Стю.

«В последний день я со Стю обошелся дурно. Мы уезжали из Гамбурга, а он оставался с Астрид. Он играл с нами в последний раз, и я случайно поймал его взгляд. Он плакал. Один из тех моментов, когда вдруг чувствуешь сродство».


Я отнюдь не сразу догадался, что Брайан Эпстайн гомосексуал. Догадавшись, сначала решил, что это не важно, однако постепенно сообразил, что это значимая черта его характера и его отношений с «Битлз».

Брайан Эпстайн любил «Битлз». Когда нам все-таки удалось нормально поговорить и он погрузился в воспоминания, ему трудно было остановиться. Он дал мне копии старых памяток для группы, напечатанных им лично, — рекомендации, как вести себя на сцене, запрет курить и жевать резинку. Он также вручил мне машинописный перечень контрактов на ранние концерты — в книгу они не влезли, хотя, наверное, представляют интерес для экспертов. Впоследствии выходили целые книги о том, чем занимались битлы изо дня в день в годы битломании.

Еще интереснее его записка, помеченная «БЭ» и отосланная Джорджу Мартину накануне первой сессии звукозаписи 6 июня 1962 года, где Брайан предлагал список песен, которые битлы могли бы исполнить. Сейчас я смотрю на этот список и отмечаю несколько композиций, о которых никогда не слышал, — например, «Pinwheel Twist». Интересно, что с ней сталось?

Он также раскопал для меня самую первую печатную рекламную листовку о «Битлз» и памятки, разосланные сотрудникам, когда его компания NEMS открывала свой первый офис в Лондоне. Там Брайан объясняет, что нужно со всеми быть учтивыми. Типично.

За время интервью я собрал всевозможные документы — рекламные листовки, бюллетени фан-клубов Великобритании и США. У Брайана хранилось много лишних копий, и он отдал их мне.

В те первые дни Брайан был исключительно аккуратен и организован. Лишь познакомившись с ним поближе в 1967 году, я узнал, сколь хаотична была его жизнь. Он постоянно впадал в глубочайшие депрессии, сидел на колесах, по пустякам закатывал истерики сотрудникам и ближайшим друзьям, а потом в слезах просил у них прощения. Дважды пытался наложить на себя руки, хотя тогда это держали в тайне.

В сексуальном смысле Брайан был не просто геем, а геем-мазохистом — нарочно отыскивал парней-натуралов, чаще всего моряков, приводил их домой, угощал, поил и кормил наркотиками. Нередко это заканчивалось тем, что его избивали и обворовывали, при этом обычно пропадали материалы «Битлз». Потом его шантажировали, что лишь усугубляло его депрессию.

Я провел выходные в его загородном доме Кингсли-Хилл в Сассексе. Субботним вечером был потрясающий ужин, где присутствовал один широко известный поп-музыкант. (Сейчас он известен еще шире, но я лучше не стану называть его имени.) Перекусив, они решили, что неплохо бы для развлечения пригласить мальчиков, однако на часах было уже одиннадцать.

Брайан достал эдакую кредитку — членскую карточку, по которой можно было вызвать юношей-эскортов, — позвонил, представился и назвал свой номер. Последовала продолжительная беседа — на другом конце провода говорили, что Брайан слишком поздно спохватился, все уже заказаны, лучшие разошлись. Когда Брайан сказал, что он в Сассексе, а не в Лондоне, ему ответили, что все, шансов нет. Брайан сказал, что заплатит двойную цену и за такси, лишь бы прислали любого, кого смогут отыскать, и повесил трубку.

Я пил с ними до полуночи, а потом отправился спать. По-моему, из Лондона кто-то приехал часа в четыре утра. На следующий день завтракал я в гордом одиночестве, а около полудня поехал домой. Остальные еще спали.

Брайан не возражал, чтобы я упомянул в книге о его гомосексуальности, хотя, разумеется, мне не полагалось вдаваться в подробности.

«Битлз» тоже многого не знали об этой стороне его жизни. Ко времени нашего знакомства Брайан уже не так на них влиял. Пол взялся за организационные вопросы, основывал «Эппл», контролировал такие вещи, как, например, дизайн конверта для «Sergeant Pepper».

Они знали, что Брайан гомосексуал, и всё. Я об этом говорил только с Джоном, ему было интересно, а вот Пола эта тема, похоже, расстраивала. Брайан об этом догадывался и особенно старался угождать Полу, делая ему лучшие подарки. Сотрудники Брайана рассказали мне, что он переживал из-за отношений с Полом и на его звонки всегда отвечал первым делом.

Джон рассказал мне, что однажды провел с Брайаном ночь, — Брайан позвал его отдохнуть в Испании, и Джон оставил Синтию одну через несколько дней после рождения Джулиана в 1963-м. Об этих каникулах я в книге написал, но умолчал о том, что там якобы произошло. Отчасти не поверил, хотя Джон достаточно чокнутый и готов был перепробовать в жизни почти все. Он, разумеется, не был гомосексуалом, и эта бравада или ложь произвела бы неверное впечатление. И вышло бы некрасиво по отношению к Синтии, его тогдашней супруге.

Но к 1967 году даже Джон не слишком тесно общался с Брайаном. Осознав степень трагизма личной жизни Брайана, я предположил, что в этом отчасти виноваты «Битлз», — они выталкивали его, бросали, лишали смысла жизни, что, возможно, усугубляло его ужасные депрессии. Кажется, в книге я на это намекал. Теперь, однако, я думаю, что дело было в самом Брайане. Я как-то упустил из виду, что его отчислили из армии по медицинским и психологическим причинам после психиатрического обследования. Он это представил мне как шутку, будто нарочно все подстроил, чтобы не служить, и ровно так я и преподнес это читателям в главе 15. Сейчас ясно, что ему с самого начала требовалась помощь психиатра. До меня доходили рассказы о кое-каких инцидентах в Ливерпуле, но подробностей я так и не узнал.

Можно постулировать, что «Битлз» спасли Брайана от самого себя, продлили ему жизнь хотя бы на те лет шесть, в которые он погрузился в работу, все свои таланты, способности и энергию используя на их благо. К 1967 году он снова остался в одиночестве и вдруг обнаружил, что с самим собой ему очень нелегко.

В сентябре 1967 года официальный отчет о его смерти гласил, что причиной стала случайная передозировка, и я в это верю, хотя многие пытались доказать версию самоубийства, а некоторые безответственные писаки даже намекали на убийство — слишком много сведений о его жизни в последние дни так и не было прояснено. С точки зрения эмоциональной это был суицид, хотя вряд ли Брайан осознанно планировал покончить с собой таким образом и именно в тот момент. Но мне кажется, рано или поздно — скорее рано — это стало бы неизбежным исходом.


The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Грызунова Анастасия)

The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Грызунова Анастасия)

Письмо Пола неизвестному журналисту по имени мистер Лоу — ранняя попытка обеспечить группе рекламу


Я был с «Битлз» в Бангоре, Северный Уэльс, когда они узнали о смерти Брайана. Выходные прошли весьма причудливо. Накануне вечером мне позвонил Майкл Маккартни, брат Пола, и сказал, что они собираются куда-то в Уэльс на встречу с неким Махариши. Все началось с Джорджа и его увлечения Индией, а уж он уговорил остальных присоединиться. Майкл назначил мне встречу на платформе в Юстоне, перед отправкой поезда в Бангор. Планировался эдакий хеппенинг. Помните хеппенинги? Типичные шестидесятые. Впервые после периода гастролей битлы ехали куда-то всей группой. Интересно будет понаблюдать, решил я.

В пятницу, 25 августа 1967 года, я ехал с ними в одном вагоне: четверка «Битлз» плюс Мик Джаггер и Марианна Фейтфулл[26], все в хипповых прикидах. Очень увлекательно было смотреть на Джаггера и Леннона. Друг с другом они были насторожены, предупредительны и уважительны, но старались не вступать в контакт.

Из предыдущих бесед я знал, что Джон некоторым образом завидует Джаггеру. Не музыке, разумеется, не успеху и не славе — Джон завидовал имиджу бунтаря, который у Джаггера сложился с первых дней; Джон считал, что ему и самому полагается такой имидж. Но, возражал я, «Роллинг стоунз» потому и смогли прийти в мир, что «Битлз» сломали многие устои и правила, — «Роллинг стоунз» опирались на то, что сделали «Битлз». Джона все еще возмущало, что Брайан сделал их такими картинно-чистенькими мальчиками, — Джон стыдился, что пошел у Брайана на поводу, и поэтому, видимо, уже после распада группы не упускал случая вываляться в грязи, выставляясь гораздо хуже, чем был на самом деле.

В дороге они почти не разговаривали — разве только позже, сходив к Махариши в другой вагон, смеялись и шутили над тем, что он каждому сказал, хотя было заметно, что к услышанному они отнеслись очень серьезно.

Поездка держалась в секрете, все устроилось в последний момент, но слухи разлетелись быстро, и на каждой станции вдоль перронов стояли толпы поклонников. Как будто вернулись дни битломании. Фанаты окружали поезд на каждой остановке и совали книжки для автографов в окна и двери — они сорвали банк, редкостный случай увидеть столько кумиров разом. Почти все покорно расписывались, за исключением Джона, который заявил, что ему все это надоело. Изредка, если поклонник совсем уж расстраивался, я подписывал его книжицу вместо Джона. Надеюсь, на «Сотбис» нашли способ отличить настоящие подписи от фальшивых.

В тот вечер в Бангоре мы все отправились в город перекусить. Была уже глубокая ночь, и в провинциальном городишке нашелся лишь китайский ресторан. Когда принесли счет, выяснилось, что ни мне, ни остальным денег не хватает. «Битлз» денег с собой не брали, словно королевская семья, а тут оказались без привычных помощников и ассистентов, которые предусмотрительно носили их кошельки.

Официант-китаец занервничал, подумав, что мы уйдем, не заплатив, но тут Джордж неожиданно водрузил босую ногу на стол. Он снял сандалии и внимательно изучал подошвы. Спереди была прорезь, из которой он извлек двадцатифунтовую бумажку, — этого достало с лихвой, чтобы заплатить за ужин. Оказалось, он засунул в сандалию деньги на всякий пожарный месяцы, если не годы назад и до того вечера напрочь об этом забыл.

Новость о смерти Брайана пришла в воскресенье, после долгой беседы битлов с Махариши. Тогда они отнеслись к этому известию весьма равнодушно, чем сильно задели семью Брайана, однако тут отчасти повинен Махариши, который утверждал, что смерть почти ничего не значит. Битлы нередко так откликались на подобные вещи. Пол однажды по-дурацки пошутил насчет смерти матери — не из жестокости, а из страха. По свидетельству друзей, Джон после гибели матери изображал безразличие.

Смерть Брайана стала переломным моментом, концом эпохи, последней главой в истории битломании, хотя тогда мы еще не понимали, что и группе отпущено немного времени. Все, впрочем, думали о том, что принесет новая эпоха. Помню, Джордж Мартин говорил, что, по его мнению, они не смогут обойтись без организатора, без человека, на которого можно опереться. Им всегда нужна будет помощь.


Что касается битлов, все, что они делали и думали в 1967 году, я детально описал в третьей части книги (главы 28–34), и добавить тут особо нечего. Я тогда понимал: все, что я записываю, мгновенно устаревает. Они никогда не стояли на месте, меняли точки зрения, одежду, интересы — постоянно появлялось что-то новенькое.

Сложнее всего было разговаривать с Джоном. Я часами торчал у него дома в Уэйбридже, молча плавал с ним в бассейне, поглощал пищу, сидел в маленькой гостиной в тишине — только старенький телевизор что-то бубнил в углу, мерцая экраном. В конце концов, видя, что сегодня беседа явно не состоится, я откланивался и приходил на следующий день в надежде, что Джон будет разговорчивее. С Синтией он мог так жить неделями. Не выходя из состояния ментальной погруженности. Вряд ли это из-за наркотиков, хотя в ту пору он очень много курил, и вряд ли из-за медитаций. Он просто то и дело надолго отключался от мира. Сейчас кажется, он ждал, когда придет Йоко и снова запалит в нем жизнь.

При желании он все еще выступал самой сильной личностью в группе, хотя доминировал уже меньше. Он позволил Полу контролировать многое, втягивать группу в новые проекты, например «Magical Mystery Tour», и допустил, чтобы Джордж заразил всех индийским мистицизмом.

Даже на частной вечеринке, посвященной «Magical Mystery Tour», веселом и шумном празднике с друзьями, родственниками и сотрудниками, Джон был какой-то подавленный. Мы все вырядились в маскарадные костюмы. Я был бойскаутом, а моя жена гёрлскаутом — выглядело жалко и указывало на отсутствие фантазии. Джон великолепно смотрелся в костюме грязного рокера, точь-в-точь как десять лет назад. Он пару минут поговорил с моей женой о книгах, а после этого сидел в оцепенении.

Дома и в голове он хранил кучу незаконченных песен, недописанных стихов, поначалу возился с ними, но быстро терял интерес. Насколько я помню, он месяцами подступался к «Across the Universe» и вариациям на эту тему. Раз в несколько недель наигрывал или напевал мне одни и те же фрагменты, так и не продвинувшись с нашей последней встречи.

А проще всего было разговорить Пола. Он был энергичен, проницателен и, в отличие от Джона, хотел нравиться — ну, по большей части. И за это я его не критикую. Я не считаю это пороком, хотя некоторые пытались усмотреть в таком поведении ехидство и презрение. Джон порой очень зло насмехался над щенячьей угодливостью Пола. Но парадокс был и остается в том, что ужасное отношение Джона к людям, его грубость и жестокость внушали окружающим любовь к нему, а вот мягкость и приветливость Пола вызывали подозрения в расчетливости. Пол всегда думает о последствиях и просчитывает результаты поступков, но в итоге сам себя загоняет в угол, поскольку нередко все получается совсем не так, как он задумал. Я думаю, он от природы отчасти не уверен в себе, потому и старается чрезмерно, работает как проклятый. Вдобавок он очень болезненно относится к критике — Джон-то пропускал ее мимо ушей.

Когда я работал над книгой, Джорджем владела одержимость, и говорить с ним было крайне затруднительно. Уже тогда времена расцвета «Битлз» были ему ненавистны — он хотел навсегда их забыть и жить дальше. Они все были в таком состоянии, но у Джорджа это проявлялось острее. В годы «Битлз» он вырос больше всех. Легко забыть, каким юным он начинал — зеленым семнадцатилетним пареньком. Долгие годы от него отмахивались — подумаешь, ребенок. Джон выступал явным лидером — он был на три года старше, а на раннем этапе это много значило, и Джорджа он совершенно затмевал. Вероятно, Джон и Пол с самого начала видели в Джордже не только искусного гитариста. Они гордились, как старшие братья гордятся младшим, что он так хорошо играет на гитаре, а к 1967 году их гордость переросла в восхищение — не только прекрасными песнями, которые он теперь сочинял, но и его познаниями в индийской музыке и культуре, и усердием, с которым он учился играть на ситаре. Впервые в жизни Джордж стал лидером и вел группу своим примером — не командуя и не помыкая.

Визиты к Ринго получались странноватые. Неугомонный и встревоженный, он бродил по своим владениям. Дома он был эдаким Энди Каппом[27], как Джон и в отличие от Пола, который благодаря дружбе с Джейн Эшер приобрел привычки среднего класса.

Мне думается, Ринго беспокоило будущее. Дни гастролей миновали, и он знал, что в студии его барабанная дробь уже не так важна — тем более теперь, когда появлялись новомодные синтезаторы. То и дело Пол сам садился за барабанную установку, чтобы объяснить, чего хочет. Джон и Джордж уже пресытились битловской жизнью, Пол хотел потянуть время, считая, что они еще многого не сделали, а вот будущее Ринго было туманно. Он слегка поиграл в кино, но в остальном не знал, чем заняться.

Нила Эспинолла и Мэла Эванса, первых гастрольных менеджеров, которые оставались постоянными консультантами и помощниками «Битлз», часто спрашивали, кого из битлов они больше всего любят. Вопрос без ответа, но вполне естественный. Все битлы были так многогранны. Публике казалось, что «симпатичнее» всех Пол и Ринго, хотя я часто встречал людей, которые работали с ними и вечно стонали. В отличие от Джона и Джорджа, эти двое в кулуарах бывали невыносимы, вдруг могли решить, что какой-нибудь помощник или торговец ими пользуется, — особенно если речь шла о деньгах. Джона и Джорджа деньги заботили мало.

Джону было не занимать оригинальности, я это всегда понимал, но от природы Пол был гораздо одареннее. Музыка жила в нем постоянно, и он был наделен способностью извлекать максимум из своих талантов. Джордж был гибридом Джона и Пола — оригинален и талантлив, но иначе, нежели они оба. В отличие от них троих, Ринго был непритязателен, лишен интеллектуальных претензий и не питал иллюзий касательно своей работы и значимости. Он здраво смотрел на вещи и был очень смышлен и остроумен.

Я предвкушал беседы со всеми битлами, но, пожалуй, больше всего мне нравилось общество Джона и Пола. Их интересовала и моя жизнь, и окружающий мир, с ними можно было поговорить на насущные темы — если, конечно, встреча не приходилась на один из тех дней, когда Джон играл в молчанку. Как ни странно, им обоим не хватало простой человеческой болтовни, отчего, видимо, подле них временами и возникали странные люди с нелепыми идеями.

Их жизнь за последние десять лет была настолько экстраординарной, что меня интересовали все их наблюдения и замечания, даже самые наивные. Они долго жили вдали от повседневности и о реальной жизни знали мало. Джон, например, не умел звонить по телефону. За него столько лет звонили другие люди, что он забыл, как это делается.

Они были как образчики иного биологического вида, пришельцы с другой планеты — они смотрели на вещи не так, как мы, обладали чистыми, незамутненными умами и, однако, повидали и пережили такое, о чем мы можем только мечтать. Удивительно, но в них не было высокомерия — ни касательно своей музыки, ни в отношении славы. Они искренне верили, что каждый, если приложит усилия, достигнет всего, чего пожелает. Им ведь удалось — неясно, отчего другие не могут добиться того же. Вся политика «Эппл», пусть идиотская и чокнутая, основывалась на принципе: помоги другому — и он поможет сам себе. Они считали, что образование и любое обучение — пустая трата времени. Они сломали все правила, хотя люди их уверяли, что им ни за что не удастся; они приехали из Ливерпуля, они пели так, как они пели, и считали, что остальные тоже так могут.

Они постоянно что-то искали, особенно Джон и Джордж, но не знали, что именно, и после лихорадочных лет битломании ощущали в жизни пустоту. С тех пор такое чувство настигает любую суперзвезду, а может, и любого миллионера, выигравшего в тотализатор, бинго или лотерею, если, конечно, у него есть хоть какие-то мозги.

Меня тоже спрашивали, кто из битлов мне нравится больше. И я отвечал, что мой любимый битл — тот, с кем я общался последним. Нил и Мэл всегда говорили так, и поэтому я хотел наблюдать за битлами вечно, а не переходить к будничной фиксации истории на бумаге.


К началу 1968 года я все еще брал интервью и собрал заметок на сто пятьдесят тысяч слов. Книгу о британских университетах я почти позабыл. Сначала думал опять изменить название на «Выпуск 1968-го», потом решил вообще плюнуть. К тому же начались студенческие забастовки и демонстрации, и переменилась сама суть университетской жизни.

Я занимался только «Битлз», хотя по-прежнему откладывал момент, когда надо было сесть за письменный стол. С громоподобным успехом вышел альбом «Sergeant Pepper» — он изменил представление о «Битлз» у тех, кто все еще полагал их преходящей модой. Все менялось, не хотелось ничего пропустить, однако было ясно, что скоро настанет пора остановиться и оформить уже собранный материал. На каждом альбоме «Битлз» с 1963-го до 1968-го было что-то новое. А вдруг я сейчас брошу — и упущу новый поворот в развитии музыки?

Увлекательнее всего было на Эбби-роуд. Джон, дома вечно сонный, преображался, переступая порог студии. Работая с Полом, он словно оживал. Если не мог закончить песню, Пол ему помогал. Оба оставались самими собой, каждый творил собственную музыку, но оба как будто поднимали друг друга к высотам. А если заходили в тупик и две музыкальные темы не склеивались, как в «A Day in the Life», приходил Джордж Мартин и все сплавлял воедино.

Обычно Джон и Пол после обеда собирались у Пола на Кавендиш-авеню в Сент-Джонс-Вуд, уходили на верхний этаж, где примеривались к новым идейкам, пришедшим в голову одному или другому. Все очень неформально, в дом забегали и зависали близкие друзья и родственники, делались перерывы на яичницу, тосты и чай. К вечеру ехали в студию на Эбби-роуд неподалеку, туда приходили Джордж и Ринго, и все становилось серьезнее. Во время работы посторонних туда не пускали.

Джон и Пол на обратных сторонах конвертов и на клочках бумаги записывали последние версии текстов или вариации песен, над которыми работали, и отдавали Ринго, чтобы тот был в курсе дела. По ходу что-то в песне менялось, что-то добавлялось.

Под конец сессий, уже утром, я подбирал эти обрывки — спрашивал, можно ли их взять, они же явно больше не нужны. Битлы никогда не возражали. Куча таких заметок попросту выкидывалась — пусть уборщики сметут. Сами битлы не хранили ни сувениров, ни вырезок, ни бумажных клочков. Жизнь годами летела так стремительно, что им было не до коллекционирования мусора.

Я знаю, что Пол и Джордж уже в зрелом возрасте жалели об этом и пытались собрать свое прошлое. Я отдал Джорджу оригинал «Blue Jay Way», написанный в Калифорнии на оборотной стороне чьего-то письма. Джордж думал, этот документ навсегда потерян. А Полу я отдал его план «Magical Mystery Tour» — Пол записал его в 1968 году для моей книги, объяснял суть своей идеи, но в книгу это все не поместилось. Моя коллекция заметок, подаренных ими лично, сильно поредела после того, как наш дом обокрали, — я лишился пластинок с автографами битлов. Наверняка воры даже не поняли, сколь велика ценность похищенного. Я часто думаю, где-то теперь моя коллекция, и потому пристально слежу за аукционами «Сотбис». Теперь я жалею только, что мало клочков подобрал с пола в студии.

Еще я жалею, что не очень-то аккуратно вел записи, особенно в период создания «Sergeant Pepper». Во время интервью по домам у битлов я сидел с блокнотом и по горячим следам писал все, от и до. Но в студии, или когда они собирались вместе, или когда мы все обедали, я старался быть мухой на стене, надеялся, что буду выглядеть просто человеком, который по случайности вечно крутится рядом, а не писателем, что с утра до вечера выведывает, как они живут. Затем я мчался домой (к счастью, всего в десяти минутах от Эбби-роуд) и быстро печатал все, что произошло за вечер. У меня до сих пор лежат кипы этих заметок — перечитывая сегодня эти плохо напечатанные, с кучей ошибок опусы, я местами их даже понять не могу.

И жалко, что я не пользовался диктофоном. Вообще никогда — и очень глупо. Воспользовался магнитофоном один раз, в начале шестидесятых, — на громадный «грюндиг» размером с дом записывал интервью Уистена Хью Одена. Интервью не удалось, его так и не напечатали, я в этом винил магнитофон и решил впредь пользоваться только блокнотами. Мне казалось, расшифровка интервью — лишняя работа, надо заново все переслушивать, а мы же понимаем: по большей части то, что мы говорим, даже один раз не стоит слушать, а уж дважды — тем более. С блокнотом я редактирую на лету, записываю только то, чем планирую потом воспользоваться, экономлю время, но при этом набрасываю заметки про обстановку, про то, как люди выглядят, про их повадки, речевые особенности, — на магнитофон все это не запишешь. Такова была моя гипотеза, и я строго ее придерживался. Увы. Ах, если б я пользовался диктофоном в те полтора года с битлами, их родителями и друзьями, сейчас я обладал бы бесценным сокровищем.

Память играет с нами занятные шутки. Как-то раз я обедал с Нилом Эспиноллом, и мы вспоминали о той ночи, когда проводились фотосъемки для «Sergeant Pepper». Я помнил, как костюмы привезли к Полу домой, — в памяти запечатлелось, как битлы их примеряли. Нил сказал, что нет, и костюмы доставили прямо в фотостудию на Флад-стрит. Я кинулся рыться в своих заметках, но этой мелочи там не обнаружилось.

Дебаты о том, как должен выглядеть конверт «Sergeant Pepper», длились неделями. Джордж хотел, чтобы много-много фигур были одеты как гуру. Пол желал включить людей от искусства — Штокхаузена, например. Джон требовал мятежников и злодеев, вроде Гитлера, но, судя по моим записям, от Гитлера его в последний момент отговорили. На протяжении фотосъемок картонная фигура Гитлера стояла в сторонке по стойке смирно.

Я предложил им включить в список героев футболистов. Как правило, парни, особенно ливерпульцы, звезд футбола знают. Меня всегда чуточку огорчало, что никто из «Битлз» не интересовался спортом, тем более футболом. В конце концов Джон вписал Альберта Стаббинза, который запомнился ему с детства, но, я подозреваю, лишь потому, что его позабавила фамилия[28], а не из-за футбольного мастерства.

Я помню, что от Пола мы уезжали в спешке и он попросил меня собрать гирлянды, разбросанные по всему дому, чтобы было чем заполнить картину. Гирлянды эти размещаются на переднем плане конверта — такая как бы статуэтка, пуля на постаменте; ее туда поставил я, чтобы закрыть дыру. Я рассказывал об этом своим детям несколько раз, но им было неинтересно.

Кто придумал «Sergeant Pepper»? Я всегда считал, что идею подал Пол: при мне он первым об этом заговорил, хотя в книге я об этом не распространялся. Надо было уделить этому больше внимания — все-таки «Pepper» стал для «Битлз» вехой, вершиной их студийного творчества. А также небольшим событием в популярной музыке — он стал известен как первый в истории «концептуальный альбом». Это было огромное достижение и с художественной точки зрения, отчасти благодаря плодотворной работе с Питером Блейком[29]. С тех пор целые исследования посвящались тому, что изображено на этом знаменитом конверте и что все это означает.

Мэл говорил, что название «Сержант Перец» родилось потому, что кто-то сказал «соль и перец», а он, Мэл, ослышался. Нил, по его словам, первым предложил Полу создать альбом в виде концерта Сержанта Пеппера, и Пол сразу же ухватился за идею. Кто теперь знает, как все было на самом деле? Это как с происхождением названия «Битлз». Джордж думал, что оно взялось из фильма с Марлоном Брандо «Дикарь»[30]. Там была группа мотоциклистов в черных кожанках — банда именовалась «the Beetles», хотя в фильме они возникают мельком. Стю Сатклифф посмотрел фильм, услышал название банды и предложил Джону так и назвать группу, а Джон сказал: «Нормально, только писать надо „Beatles“, мы же как-никак бит-группа». Ну, есть и такая версия. Не сомневаюсь, что в ближайшие годы мы услышим новые гипотезы.

Гипотез я в своей книге старался не затрагивать. Мне приятно думать, что все написанное мной — правда, хотя были вещи, о которых я тогда написать не мог. Я лишь писал правду о том, что с ними успело произойти, по материалам их воспоминаний, бесед с их близкими, а также моих расследований и наблюдений.


К началу 1968 года я решил, что пора уже перестать болтать и расследовать, угомониться и систематизировать собранный материал. Его накопилось так много, что я не представлял, с чего начать, что значимо, а что окажется банальщиной.

Первоначально рукопись состояла из двух томов, затем я сократил ее наполовину, до пристойных размеров, выкинув массу интереснейшего материала, фотографий, документов. Дальше, поскольку я назвался «авторизованным» биографом, следовало получить согласие всех главных действующих лиц. Вот тут и начались проблемы.

Первым делом надо было дать битлам почитать рукопись. Контрактные условия я сформулировал аккуратно: битлы имели право исправлять «фактические» ошибки. У любого биографа, работающего с ныне здравствующими людьми, возникает немало затруднений. Никогда не угадаешь, что именно человека может обидеть. Обычно людей по неведомым причинам задевают мелочи, проходные замечания, а вовсе не те фрагменты, которые кажутся проблематичными тебе. И поначалу никто, как правило, не говорит, что именно задело, — только общие слова про то, что неверна «интонация» или получилось недостаточно «глубоко». И лишь когда ты клещами вырвешь признание, что именно человеку не нравится, все можно исправить за пару минут.

Естественно, я не вдавался в подробности того, что творилось на гастролях в гримерных, куда поклонницы выстраивались в очереди, моля о благосклонности битлов. По-моему, любому человеку старше пятнадцати лет даже в 1968 году было прекрасно известно, что там творилось, но в те дни об этом прямо не говорили. Сейчас поклонницы рок-музыкантов превратились в клише и их разнузданность общеизвестна. «Битлз» ничем не отличались от других групп. Просто у них выбор был больше. За это отвечали гастрольные менеджеры — они выходили и говорили: ты, ты, ты и ты, через пять минут. Но в 1968 году трое из четырех битлов были счастливо женаты — ну, так считала публика, — а у четвертого имелась постоянная подруга. Разумеется, ни женам, ни самим битлам не хотелось, чтобы такие вещи были обнародованы.

Однако я нередко упоминал о наркотиках; помимо прочего, о том, что битлы принимали ЛСД, — в 1968 году это было очень дерзко, хотя я и писал в прошедшем времени, а порой отмечал, что теперь они, конечно, траву не курят, хотя истина, на мой взгляд, лезла из всех щелей.

Отклика я добивался некоторое время — чтение книг им всем давалось с трудом. Потом, к моему облегчению, все четверо сообщили, что возражений у них нет и ничего вычеркивать не надо. Кажется, Пол нашел несколько ничтожных фактических ошибок, где-то я неверно написал имена, теперь я уже не помню деталей.

Позвонил и серьезно прокомментировал книгу только Джордж. Он хотел, чтобы про индуизм в книге было больше, считал, что я не принимаю всерьез ни его, ни его философию, и просил кое-что объяснить внятнее. Я выполнил его просьбу, стараясь особо не раздувать объем.

Я вздохнул с облегчением, мой агент начал готовить книгу для издания в Америке, и тут пришло письмо от Джона. Он просил изъять свое уничижительное замечание о муже Джулии, валлийце, от которого она родила двух дочерей, Джеки и Джулию, сводных сестер Джона. Он беспокоился, что в будущем им предстоит столкнуться со «злобным миром».

А еще он попросил дать книгу Мими. Мими УЖАС как психует, сказал он. Вот тут я встревожился не на шутку. Я без проблем разобрался с поправками Джона — сущий пустяк, — но не хотел возиться с родителями.

Я послал рукопись Мими, и та впала в истерику. Когда книга вернулась ко мне, почти каждый абзац о детстве Джона был перечеркнут или исправлен. На полях, рядом с цитатами из Джона, красовались ее пометки: «Глупость» или «Никогда!».

Она отрицала множество детских воспоминаний Джона, особенно если они не совпадали с ее воспоминаниями о тех же людях или событиях. Ее возмущало его сквернословие — она уверяла, что в детстве Джон никогда не ругался, — и она не желала, чтобы в книгу попали истории о том, как он воровал.

Порой ее комментарии на полях были весьма остроумны. Я привел рассказ Джона о том, как он овладевал гитарой тайком от Мими, а она выгоняла его играть на застекленной веранде. Над этой строкой Мими приписала: «Ах, какая гадкая женщина». В другой раз она поведала на полях о том, как Джулия и ее новый муж в действительности относились к Джону, но попросила меня не вставлять историю в книгу — Джону об этом никогда не говорили.

Она также добавила несколько полезных уточнений о том дне, когда Джон познакомился с Полом, о ярмарке прихода Вултон, где Джон впервые оделся тедди-боем.

«Я тогда в первый раз увидела, как он играет с другими, — написала Мими. — Это было как взрыв и контузия. Я и не знала, что он там будет. Пришлось наконец понять, что я зря с ним воюю и шансов у меня нет. И даже после этого я не сдавалась. Какая бессмысленная трата жизни и, что важнее, здоровья».

Я понимал желание защитить дочерей Джулии — в 1968 году обе они были подростками, а Джон и впрямь очень желчно отозвался об их отце, поэтому на эти его поправки я согласился. Но вот попытки Мими цензурировать рассказы Джона я считал до крайности несправедливыми.

Большинство детских воспоминаний ненадежны. Интересно ведь то, что именно люди предпочитают помнить. И вообще, у кого память лучше: у Мими или у Джона? Джону вся эта история уже осточертела, он требовал, чтобы я договорился с Мими любой ценой, поэтому я поехал в Борнмут, и там строка за строкой мы разобрали все спорные абзацы. Кое-какие ругательства и самые дикие фрагменты его историй я выкинул, и Мими в конце концов угомонилась.

Вы заметите, что первая глава довольно неубедительно и внезапно обрывается предложением: «Джон был счастлив, как птичка, с утра до вечера». На этом настояла Мими. Я поддался, пошел на компромисс, чтобы сохранить большинство остальных историй Джона. Она сочла, что эта фраза их смягчит. Такова была правда о детстве Джона в ее понимании. Я тоже остался плюс-минус доволен: в книге сохранилась и другая правда, так что читатель может сделать выводы самостоятельно.

Книга вышла и получила похвалы критиков по обе стороны Атлантического океана и в Японии как «откровенная» биография — ее даже называли «самой честной авторизованной биографией в истории». Детали опустим. Конечно, это было очень давно, и с тех пор много чего случилось. Я расстроился, когда спустя несколько лет Джон в интервью назвал мою книгу «бредом собачьим». В то время он вбил себе в голову, что весь имидж «Битлз» был насквозь фальшивым. На самом деле Джон от меня требовал лишь мелких поправок — кое-что для себя и кое-что для Мими.

Потом начались проблемы с подручными из «Эппл», которые посчитали своей святой обязанностью вмешаться и добиться других изменений в тексте — например, где речь шла о наркотиках. «Битлз» уехали в Индию, уже дав согласие на публикацию. А их помощники, оставленные в конторе за главных, требовали новых поправок.

В целом мне удалось положить их на лопатки, хотя я провел несколько мучительных недель, добиваясь всех нужных санкций и собирая все розданные, а потом исправленные копии, которые где-то ходили по рукам. «Битлз» читали свои копии, а потом оставляли их дома, или на Эбби-роуд, или в офисе «Эппл», и теперь каждому не терпелось узнать, написано ли про него в книжке. Джон в том своем письме еще упомянул: мол, «Дот услышала что-то про себя от Маргарет». Дот была тогда экономкой Джона, и о ней в книге упоминалось раз или два. Кто такая Маргарет, я, хоть убей, вообще не помню.

Не хотелось бы еще раз пройти этот ад, но самое трудное было впереди. Я совсем забыл, что контракт от имени битлов подписывал Брайан Эпстайн. А поскольку он уже умер, семья Эпстайн потребовала показать ей рукопись. Юридически наследницей была мать Брайана. То есть, говоря строго, за последнюю чистку оказалась в ответе миссис Куини Эпстайн, пожилая леди, которая ничегошеньки не знала о мире поп-музыки и, что хуже, о тайной жизни Брайана.

Сами понимаете, что она пережила, прочтя о том, что Брайан был гомосексуалом. Она все отрицала. Она считала, это неправда. Мне требовалось ее согласие. Мы уже продали права на публикацию в Америку и другие страны, и покупатели, естественно, хотели, чтобы все было законно.

Клайв Эпстайн, брат Брайана, мне помогал, но и расстраивать мать ему не хотелось. Ее возлюбленный сын недавно отошел в мир иной, и все сочли, что бестактно углубляться в омерзительные подробности последних лет его жизни. Я и так-то писал об этом мало, а в итоге меня заставили обойти его сексуальную жизнь молчанием, но, по-моему, мне все же удалось прояснить этот вопрос в конце главы 15, где я написал, что у него была только одна подружка, а дальше поведал о его неудачных романах. И еще я прямо назвал его геем. В те дни в Англии слово было малоупотребимо, но этого хватило, чтобы люди узнали правду.

Гомосексуальность Брайана — это вообще важно? Мне было жаль ее маскировать — Брайан сам разрешил мне писать об этом, а впоследствии этот факт был обнародован. У большинства людей сексуальность не имеет отношения к работе, хотя в наши дни многие — во всяком случае, в художественной среде и в шоу-бизнесе — не особо скрываются. Но в случае Брайана это играло роль и многое проясняло в его жизни, его смерти и в зарождении его интереса к «Битлз».

Во всей битловской саге это один из самых странных эпизодов — как человек, подобный Брайану Эпстайну, вообще ими заинтересовался? Что привлекло хорошо воспитанного и образованного еврейского мальчика, выходца из среднего класса, начинающего бизнесмена, поклонника Сибелиуса, ничуть не увлекавшегося поп-музыкой? Что заставило его пойти в грязную вонючую кофейню смотреть на четырех неряшливых щенков из пролетариев? Они ему нравились. Видимо, такова причина, хотя сказать об этом прямо мне не удалось. Больше всех ему понравился Джон, скакавший по сцене в коже и больших ковбойских сапогах. (Спустя годы прошел слух, будто ему нравился Пол, так как Пол всегда считался самым симпатичным из «Битлз», но это неправда. Брайану нравились агрессивные мачо, даже если они не отвечали ему взаимностью — и зачастую ровно потому, что он не нравился им в сексуальном смысле.)

Брайан Эпстайн подарил «Битлз» миру, когда от них отказались другие, более просвещенные люди. «Битлз» сами создали себя, свою музыку, свою манеру, но попади они в плохие руки — грязные, цепкие, жадные до быстрой наживы, — начало их общенациональной карьеры могло бы стать совсем иным. Согласно популярной теории, Брайан был просто очень расчетливым еврейским дельцом. Он разглядел в них возможную прибыль. По правде говоря, бизнесмен из него вышел так себе, что доказали его последующие сделки, которые приходилось перезаключать. Он не был материалистом. Брайан Эпстайн любил «Битлз» во всех смыслах этого слова. Вот и всё.

Лишь однажды — когда книга уже уходила в печать — мне улыбнулась удача. Вдруг нашелся Фредди Леннон. Впервые после долгого отсутствия он всплыл в 1964 году, когда посудомойка в гостинице, где Фредди тогда работал, поведала ему, что Джон играет в составе «Битлз». Но поскольку в семействе Леннона никто не захотел ни увидеться с Фредди, ни помочь ему, он снова исчез, успев дать несколько интервью разным журналам.

Джона появление отца позабавило, особенно когда тот выпустил пластинку[31]; однако Джон знал, что Мими и остальные никогда его не простят, если он как-нибудь Фреду поможет. В конце концов, тот ведь бросил жену и сына.

В начале 1968 года я наконец вышел на след Фредди — тот работал посудомойщиком в гостинице возле Хэмптон-Корт, неподалеку от дома Джона в Уэйбридже.

«Я просто живу себе и живу. Я человек беспечный. Люблю переезжать с места на место. Не хотелось бы, чтоб меня нашли репортеры».

Фредди все еще был расстроен событиями двухлетней давности, когда он без предупреждения приехал к Джону и у него перед носом захлопнули дверь. Я встречался с ним несколько раз, немало к нему потеплел и уговорил его рассказать о годах молодости. Эти воспоминания послужили основой для начала первой главы.

Я спрашивал, почему он бросил жену и Джона. Фредди, кажется, и сам не знал. Сказал только, что очень скучал по Джону, о да, очень горевал, особенно после того, как съездил с ним в Блэкпул.

«В тот вечер, когда у меня забрали Джона, — сказал Фредди, — я пел в пабе „Черри Три“ в Блэкпуле. Исполнял песню Эла Джолсона „Little Pal“[32], только пел „Little John“, и слезы катились у меня по щекам».

Не поймешь, когда Фредди говорит правду, поэтому в книгу вошло не все. Разумеется, у меня не было возможности проверить сведения о его молодости, хотя из книги, по-моему, вполне ясно, что свою блистательность он преувеличивал, особенно когда хвастался, что был «лучшим буфетным» и что мать Джулии «обожала его до мозга костей». Или это все правда?

Я пересказал Джону байки его отца, сообщил, что Фредди живет впроголодь, меняя гостиницу за гостиницей, точнее, гостиничную кухню за кухней, и всегда готов спеть пару-тройку песен в баре, чтоб заработать на выпивку.

Кое-какие из этих баек пробудили у Джона смутные воспоминания о том, что рассказывала Джулия о своей жизни с Фредди. «Наверное, им одно время вместе было неплохо, — сказал Джон. — Я уже не ненавижу его, как раньше. Может, не только его вина, что они расстались, — может, и Джулия была виновата… Если бы не „Битлз“, я, наверное, кончил бы, как Фредди».

Помню, я над этой его репликой тогда посмеялся, но доля истины в ней была. Трудно представить, как Джон ходит на службу, встраивается в офисную иерархию или хотя бы работает художником либо дизайнером — даже без учета того, что он так и не сдал экзаменов в Художественном колледже. Ему бы все это вскоре наскучило. И вполне возможно, он кончил бы жизнь бродягой.

== Первые рекламные фотографии «Битлз», выпущенные компанией «Парлофон» для их первого сингла «Love Me Do» в октябре 1962 г.


Как-то вечером Джон позвонил и попросил номер домашнего телефона Фредди. У меня имелся только номер гостиницы: Фредди у кого-то ночевал, и телефона у него не было. В гостиницу Джон звонить не захотел, поэтому я позвонил сам, а затем вновь навестил Фредди. Сказал ему, что Джон хотел бы повидаться, но это строжайшая тайна. Если слухи просочатся в газеты, это еще полбеды, но если узнает Мими — тогда конец.

Они встретились и поладили. Джона Фредди ужасно смешил, и тот в ответ рассказывал совсем уж нелепые истории о своей жизни и трудных временах. Джон стал давать Фредди деньги, а когда понял, что тому негде жить, предложил на время переехать к нему.

В конце концов Джон купил для Фредди квартиру. Фредди был счастлив — он снова оказался при деньгах и переехал в квартиру со своей девятнадцатилетней подружкой, на которой, по его словам, собирался жениться.

В благодарность за то, что я свел его с сыном, Фредди прислал мне очень милое письмо и свою фотографию молодых лет. Я отчаянно хотел использовать ее в книге, но она прибыла слишком поздно.

На фотографии он в арестантской форме, с номером в руках, на борту судна. Фредди тогда было что-то около сорока, как Джону, когда тот погиб. Сходство просто потрясающее.

Когда я встретился с Фредди, книгу уже набирали — поэтому первая глава и написана таким неровным стаккато. Я в кратчайшие сроки впихнул туда материал о Фредди — все, что влезло.

В целом эта книга — довольно нескладное чтиво. Пиши я ее сейчас, исправил бы стиль, сгладил неровности, отполировал фразы, смотрел отстраненнее, постарался показать людей и события в перспективе. Или нет? Возможно, ценность этой книги в том, что она принадлежит своему времени; в том, что она — первая попытка описать необычайный период, свидетельство очевидца о развитии феномена в зените славы, на пороге распада, хотя в то время никто из нас этого не знал. Да и ладно. Задним умом мы все крепки.

Перед вами простая история «Битлз» — в том виде, в каком она впервые появилась в 1968 году. Надеюсь, концерт вам понравится.

Хантер Дэвис, 2009

Часть 1

1

Джон

Фред Леннон, отец Джона, рос сиротой. Учился в ливерпульской школе «Блукоут», куда принимали мальчиков-сирот. Фред там ходил во фраке и цилиндре и школу окончил, получив, по его словам, шикарное образование.

В 1921 году, когда ему было девять, скончался его отец Джек Леннон. Джек родился в Дублине, но почти всю жизнь провел в Америке, сделав карьеру профессионального певца. Выступал в раннем составе Kentucky Minstrels. Уйдя на покой, вернулся в Ливерпуль, где и родился Фред.

В пятнадцать лет Фред Леннон покинул приют, имея за душой это самое «шикарное образование», а также два новых костюма, и пошел рассыльным в контору. «Вы, небось, думаете, что я заливаю, но прошла всего неделя, а босс уже запросил в приюте еще трех мальчишек. Дескать, если они хоть вполовину такие же расторопные, как я, то у него не пропадут. В конторе считали, что я путевый».

Как бы то ни было, в шестнадцать лет этот путевый парень бросил контору, нанялся на судно и ушел в море. Сначала стал коридорным, а потом буфетным. Утверждает, что был лучшим буфетным, но не очень-то задавался. До того был хорош — так он говорит, — что суда не выходили из Ливерпуля, если Фредди Леннона не было на борту.

Он встретил Джулию Стэнли незадолго до того, как стал моряком. Познакомились они через неделю после его ухода из приюта.

«Прекрасная была встреча. Я был в одном из своих новых костюмов. Мы с приятелем сидели в Сефтон-парке, и он учил меня снимать девчонок. Я себе купил портсигар и котелок. Считал, что с ними передо мной ни одна не устоит… Мы положили глаз на одну маленькую девчонку. Я прохожу мимо нее, а она и говорит: „У тебя вид дурацкий“. А я ей: „Зато ты — просто прелесть“, — и сажусь рядом. Все было очень невинно. Я еще ничего такого не знал… Она сказала, если я хочу рядом с ней сидеть, пускай сниму эту дурацкую шляпу. Я и снял. Выбросил свой котелок в озеро. С тех пор никогда не ношу шляп».

Лет десять, когда Фред приходил из морей, они с Джулией встречались. Фред говорит, ее мать «обожала его до мозга костей», а вот отцу он не очень-то нравился. Зато он научил Джулию играть на банджо.

«Мы с Джулией часто играли и пели на пару. Сегодня многим дали бы фору. Как-то раз она говорит: „А давай поженимся“. Я говорю: „Надо же помолвку объявить, все как положено“. Она мне: „Спорим, ты отлынишь“. Ну, я и женился — так, шутки ради. Это хохма такая была — взять и пожениться».

Но семье Стэнли было не смешно. «Мы знали, что Джулия встречается с Фредом Ленноном, — говорит Мими, одна из четырех сестер Джулии. — Красавец был, я не спорю. Но мы знали, что от него проку не будет, особенно Джулии».

Бракосочетание состоялось 3 декабря 1938 года в бюро записи актов гражданского состояния на Маунт-Плезант. Родители не присутствовали. В десять утра Фред первым подошел к отелю «Адельфи». Джулии еще не было, и он отправился к брату, чтобы стрельнуть у него фунт. Когда он вернулся, Джулии по-прежнему не было, и он позвонил в кинотеатр «Трокадеро». Джулия вечно торчала в «Трокадеро» — сцена ее всегда завораживала. Она не работала, хотя шутки ради в брачном сертификате назвалась «билетершей». «Я поговорил с одной ее подругой, — рассказывает Фред. — Они там все в „Троке“ были от меня без ума. Говорили, если разлюблю Джулию, то знаю, к кому обратиться».

В конце концов Джулия пришла, и «медовый месяц» они провели в кино. Потом разошлись по домам. Назавтра Фред на три месяца уплыл в Вест-Индию.

Джулия жила у родителей, и Фред, возвращаясь на берег, жил там же. После очередной его увольнительной Джулия поняла, что забеременела. Было это летом 1940 года. Ливерпуль здорово бомбили. Фред Леннон куда-то пропал.

Джулия легла в роддом на Оксфорд-стрит. Она родила 9 октября 1940 года, в 18:30, во время массированной бомбардировки. Ребенка назвали Джон Уинстон Леннон. «Уинстон» — дань мимолетной вспышке патриотизма. Мими, увидевшая ребенка спустя 20 минут после его появления на свет, выбрала имя «Джон».

«Едва я увидела Джона, — говорит Мими, — моя судьба была решена. Я погибла. Мальчик! Я не могла успокоиться, все вертелась вокруг него, о Джулии почти забыла. А она говорит: „Ну да, я же его просто родила!“»

Когда Джону было полтора года, Джулия пришла в контору порта за деньгами, которые как-то умудрялся присылать Фред. Ей сказали, что деньги больше не приходят. «Фред дезертировал с корабля, — рассказывает Мими, — и никто не знал, что с ним». Он потом возник опять, но, по словам Мими, браку настал конец, хотя расстались они лишь где-то через год.

«В конце концов Джулия встретила другого мужчину и захотела выйти за него замуж, — говорит Мими. — С Джоном ей было бы нелегко, и я забрала его к себе. Я, конечно, и сама была рада, но к тому же всем казалось, что так будет лучше. Ему нужен был крепкий якорь, счастливый дом. Он и так мой дом уже считал своим. И Джулия, и Фред хотели, чтобы я его усыновила. У меня есть их письма — там это говорится. Но мне так и не удалось затащить их обоих в контору, чтобы все оформить».

Естественно, у Фреда несколько иная версия его «дезертирства» и распада брака. В Нью-Йорке он узнал, что его переводят на грузовое судно класса «либерти» помощником буфетного вместо старшего буфетного. «То есть меня понизили. Повоевать я был не против, но понижение — это ни в какие ворота. Капитан пассажирского судна, где я служил, дал мне совет. Сказал: „Фредди, иди напейся и потеряйся, чтобы судно ушло без тебя“».

Так Фред и сделал, после чего его препроводили на Эллис-Айленд. Опять велели явиться на грузовое судно. Фредди ответил, что хочет пойти старшим буфетным на «Куин Мэри». В конце концов его доставили на грузовое судно под конвоем; направлялось оно в Северную Африку. По прибытии Фреда посадили в тюрьму.

«Как-то один кок мне сказал: сходи ко мне в каюту, возьми там бутылку. Я как раз пил, а тут нагрянула полиция. Меня обвинили, что я вскрыл груз. А я ни сном ни духом. Меня тогда и на борту не было, но команде сошло с рук, а меня замели. Припаяли присвоение найденного. Я отпирался, да ничего не вышло».

Три месяца Фред просидел в тюрьме. Неудивительно, говорит он, что Джулия перестала получать деньги. Денег у него и не было, зато он писал ей письма. «Она обожала получать от меня письма. Я ей написал — мол, идет война, не теряй времени, милая, гуляй себе на здоровье. Величайшая ошибка моей жизни. Она стала гулять, с кем-то познакомилась. И я сам ее подтолкнул».

Времена, когда Джон жил в семействе Стэнли, а мать за ним присматривала, пока Фред был в море, сам Джон помнит смутно — ему тогда вряд ли было больше четырех лет. «Однажды дедушка повел меня погулять на Пир-Хед. Я был в новых ботинках, и они ужасно натирали. Дедушка перочинным ножиком надрезал задники, чтобы стало удобно».

Со слов матери у Джона сложилось впечатление, что у нее с Фредом когда-то были счастливые деньки. «Она рассказывала, что они вечно смеялись и дурачились. Я так понял, Фред был популярен. Присылал нам программки с концертов на борту — он там исполнял „Begin the Beguine“»[33].

Джулия, по словам сестер, тоже всегда пела. «Она была веселой, остроумной и легкомысленной, — говорит Мими. — Ничего не воспринимала всерьез, жила играючи. Вечно ей было смешно, вот только в людях разбиралась слишком поздно. Скорее жертва чужих грехов, чем грешница».

Итак, Джулия переехала к своему новому другу, Джон поселился у Мими, а Фред снова ушел в море. Как-то в увольнительной он решил навестить Джона в доме Мими. «Я позвонил из Саутгемптона и поговорил с Джоном по телефону. Ему тогда было, наверное, почти пять. Я спрашивал, кем он хочет стать, когда вырастет, в таком духе. Речь у него была изумительная. Я потом, много лет спустя, когда услышал этот его ливерпульский говор, сразу понял: дурака валяет».

Фред приехал в Ливерпуль, психуя, по его словам, из-за Джона, и явился к Мими. «Я спросил у Джона, а не махнуть ли нам в Блэкпул, на ярмарке погулять, порезвиться на пляже. Он был в восторге. Я спросил у Мими. Та ответила, что не может отказать. Ну и мы с Джоном поехали в Блэкпул, чтоб никогда больше не возвращаться».

Фред и пятилетний Джон несколько недель прожили в Блэкпуле у Фредова приятеля. «У меня была куча денег. Тогда, сразу после войны, дела шли прекрасно. Я зашибал деньгу то здесь, то там, в основном возил женские чулки для черного рынка. Небось в Блэкпуле до сих пор моими чулками торгуют».

Приятель, у которого они жили, собирался переселиться в Новую Зеландию. Фред решил поехать с ним. Все уже было готово, и тут на пороге появилась Джулия.

«Сказала, что хочет забрать Джона. У нее теперь симпатичный домик, она желает, чтобы Джон жил с ней. Я сказал, что страшно к Джону привязался, хочу взять его с собой в Новую Зеландию. Я же видел, что она по-прежнему меня любит. Говорю: поехали со мной? Начнем заново. Она отказалась. Ей только Джон был нужен. Мы разругались, и я предложил: пусть Джон сам выбирает… Позвал Джона. Он прибежал и запрыгнул ко мне на колени. Прижался ко мне, спрашивает: а мама еще придет? Ясно было, чего он хочет. Я говорю: нет, выбирай, с кем хочешь остаться — со мной или с ней. Он говорит: с тобой. Джулия переспросила, а Джон опять сказал, что со мной… Джулия вышла, уже по улице зашагала, и тут Джон бросился за ней вдогонку. С тех пор я его не видел и не слышал, пока мне не сказали, что он один из „Битлз“».

Джон вернулся с Джулией в Ливерпуль, но у матери не остался. Его затребовала к себе тетушка Мими. Он переехал к ней и ее мужу Джорджу, в двухквартирный дом на Менлав-авеню, Вултон, Ливерпуль, — теперь уже насовсем.

«О родителях я с Джоном речи не заводила, — говорит Мими. — Пыталась его оградить. Может, слишком беспокоилась, не знаю. Я хотела, чтобы он был счастлив».

Джон очень благодарен Мими за все, что она для него сделала. «Понятно, что она была ко мне добра. Ее наверняка беспокоили условия, в которых я рос, и она вечно донимала моих родителей, чтоб они побольше думали о ребенке. Они ей доверяли — поэтому, видимо, и отдали меня».

Джон быстро привык к Мими. Она воспитывала его как собственного сына. Была строга и не позволяла шалостей, но никогда не кричала и не била. Она считает, это признак родительской слабости. Худшее наказание — не замечать ребенка. «Он этого не выносил. Говорил: „Мими, ты чего меня гнорируешь?“»

Но развитию его личности Мими не мешала. «Мы всегда были особенной семьей. Мама пренебрегала условностями, и я тоже. Она ни дня в жизни не носила обручального кольца, и я тоже. Это еще зачем?»

Слабым звеном в воспитательной системе был дядя Джордж, который вел семейное дело — торговал молочными продуктами. Он часто баловал племянника. «Я постоянно находила у Джорджа под подушкой записки от Джона: „Дорогой Джордж, давай сегодня меня будешь мыть ты, а не Мими“. Или: „Дорогой Джордж, давай сходим в „Вултон пикчерз““».

Мими дозволяла Джону два развлечения в год: зимой — посмотреть рождественскую пантомиму в ливерпульском театре «Эмпайр», летом — сходить на фильм Уолта Диснея. Но были и маленькие радости, например «Строберри Филд» — детский дом Армии спасения, где каждое лето устраивали большой пикник в саду. «Едва заслышав оркестр Армии спасения, Джон начинал подпрыгивать и кричал: „Мими, пошли скорее, опоздаем!“»

Джон пошел учиться в начальную школу в Давдейле. «Директор сказал мне, что этому мальчугану палец в рот не клади. Если захочет, сможет все. А по шаблону ничего делать не желает».

Уже через пять месяцев Джон читал и писал — тут помог и дядя Джордж, — хотя орфография у него уже тогда была смешная. Ветрянку неизменно называл ведрянкой. «Как-то он поехал на каникулы к моей сестре в Эдинбург и прислал открытку: „Фенансы поют рамансы“. Я ее до сих пор храню».

Мими хотела провожать Джона в школу и встречать, но он не позволил. На третий день заявил, что Мими выставляет его на посмешище и пускай больше за ним не приходит. Мими кралась за ним тайком, ярдах в двадцати за спиной, — проверяла, что с ним все в порядке.

«Его любимыми песнями были „Let Him Go, Let Him Tarry“ и „Wee Willy Winkie“[34]. У Джона был хороший голос, и он пел в хоре в церкви Святого Петра в Вултоне. Не пропускал ни одного занятия в воскресной школе, а в пятнадцать лет по собственной воле прошел конфирмацию. Религию ему никогда не навязывали, но в детстве у него к ней была склонность».

До четырнадцати лет Мими давала ему на карманные расходы всего пять шиллингов в неделю. «Я хотела, чтоб он узнал цену деньгам, но у меня так ничего и не вышло». Чтобы раздобыть еще денег, Джону приходилось работать в саду. «Джон упирался, пока не оказывался совсем на мели. Мы слышали, как дверь сарая с грохотом распахивается, он в бешенстве выкатывал газонокосилку, носился по лужайке со скоростью шестьдесят миль в час, а потом врывался за деньгами. Но на самом деле деньги его не волновали. Вообще не имели значения. Когда появлялись, он ими сорил направо и налево».

Лет в семь Джон начал писать маленькие книжки. У Мими до сих пор хранятся целые кипы. Первая серия называлась «Спорт и скорость. С картинками. Издано и иллюстрировано Дж. У. Ленноном». Там были анекдоты, карикатуры, рисунки и вклеенные фотографии кинозвезд и знаменитых футболистов. И история с продолжением — каждый выпуск заканчивался словами: «Если вам понравилось, читайте продолжение на следующей неделе, будет еще интереснее».

«Я обожал „Алису в Стране чудес“ и рисовал всех персонажей. Писал стихи а-ля „Бармаглот“. Проживал то „Алису“, то „Просто Уильяма“. Сочинял свои истории Уильяма, только главным героем был я… Когда позже я начал сочинять серьезные стихи, про чувства и все такое, писал их шифром, сплошными закорючками, чтобы Мими не прочла. Да, за колючей внешностью, похоже, скрывалась чувствительная натура… Я любил „Ветер в ивах“. Читал какую-нибудь книжку, а потом заново ее проживал. Поэтому, в частности, и хотел быть главарем школьной банды. Чтобы другие играли в игры, которые нравились мне, о которых я только что прочел».

В детстве у него были золотистые волосы — Джон пошел в родню по материнской линии. Его всегда принимали за сына Мими, и ей это нравилось. Чужим она никогда не возражала.

Бдительная Мими не спускала с мальчика глаз, старалась уберечь от общения, как она выражалась, с «хулиганьем».

«Как-то раз иду по Пенни-лейн и вижу ватагу мальчишек — стоят кружком, наблюдают за дракой. „Прямо как эта шпана из „Роуз-лейн““, — думаю. Это другая школа, не та, где учился Джон. Потом они расступаются, и из толпы выходит жуткий мальчишка в разорванном пальто. И я с ужасом вижу, что это Джон… Джону всегда нравилось, когда я рассказывала эту историю. „В этом ты вся, Мими. Все остальные вокруг — хулиганье“».

По словам Мими, в играх со сверстниками Джон всегда метил в лидеры. Но в школе это стало гораздо опаснее. У Джона была своя банда, и он вечно с кем-нибудь цапался и дрался — доказывал свое первенство. Айвен Вон и Пит Шоттон, два его самых близких школьных друга, говорят, что дрался он постоянно.

Этих парней Мими одобряла — они жили по соседству, в таких же двухквартирных домах, — но кое-каких других на дух не выносила.

«Ну да, в Давдейле я постоянно дрался, а если противник был сильнее, я давил на психику. Пугал, грозил мокрого места от него не оставить, и они верили… Мы с одним парнем тырили яблоки. Ездили на „колбасе“ трамваев по Пенни-лейн — сядем и катим многие мили, не платя за проезд. Страшно было до усрачки… Среди ровесников я был заводилой. С раннего детства знал кучу похабных анекдотов — меня соседская девчонка научила… Моя банда промышляла мелким воровством в магазинах. Стягивали трусики с девчонок. Иногда дело пахло керосином и всех хватали, но мне всегда удавалось удрать. Было страшно, но из всех родителей только Мими так ничего и не узнала… Другие родители меня ненавидели, запрещали своим детям со мной водиться. Я им вечно дерзил. Большинство учителей ненавидели меня лютой ненавистью… Повзрослев, мы перестали просто набивать карманы конфетами и стали тырить то, что можно было продать, — сигареты, например».

С виду его жизнь с любящей, доброй, но строгой Мими была вполне благополучна. О детстве Мими Джону не рассказывала, но у него сохранились смутные воспоминания, и с возрастом его все больше тревожили вопросы, ответов на которые он не находил.

«Когда приходила Джулия, он пару раз меня расспрашивал, — рассказывает Мими. — Но я не хотела посвящать его в подробности. Как я могла? Он был счастлив. Не скажешь ведь: так и так, твой отец негодяй, а твоя мать нашла себе другого. Джон был счастлив, пел днями напролет».

Джон помнит, как начал задавать Мими вопросы и неизменно получал одни и те же ответы. «Мими объясняла, что мои родители разлюбили друг друга. Ничего плохого о них не говорила… Вскоре я про отца забыл. Как будто он умер. Но с матерью я изредка виделся, и мои чувства к ней никогда не угасали. Я часто о ней думал, хотя долго не догадывался, что живет она всего милях в пяти или десяти… Однажды мама пришла к нам — в черном пальто, лицо окровавленное. Какой-то несчастный случай. Я не мог смотреть. Думал: это моя мать, она вся в крови. Убежал в сад. Я ее любил, но хотел отгородиться. Малодушие, пожалуй. Я все свои чувства старался скрывать».

Может, Джону и казалось, что свои эмоции и переживания он загнал глубоко внутрь, но Мими и трем другим тетушкам — Энн, Элизабет и Харриет — он виделся открытой книгой, жизнерадостным ребенком. По их словам, Джон был счастлив, как птичка, с утра до вечера.

2

Джон и The Quarrymen

В 1952 году Джон поступил в «Куорри-Бэнк» — небольшую среднюю школу в Аллертоне, пригороде Ливерпуля, неподалеку от дома Мими. Основали ее в 1922 году. Конечно, не такая большая и известная, как Ливерпульский институт в центре города, но она пользовалась хорошей репутацией. Двое выпускников, Питер Шор и Уильям Роджерс, стали министрами в правительстве лейбористов.

Мими радовалась, что Джон учится в местной средней школе, а не в центре. Так, надеялась она, будет проще за ним присматривать. Пит Шоттон вместе с Джоном перешел в «Куорри», а вот Айвен Вон, второй его близкий друг, к своему облегчению, поступил в Ливерпульский институт. В компании Джона только он проявлял склонность к учебе. И понимал, что в одной школе с Джоном про образование можно забыть. Однако после уроков он по-прежнему был своим в банде. И приводил туда ребят из своей школы. «Первым стал Лен Гарри. Но я мало кого приводил. Долго выбирал, кого можно познакомить с Джоном».

Джон прекрасно помнит свой первый день в «Куорри». «Я смотрел на сотни новых ребят и думал: „Боже мой, и со всеми надо передраться, как в Давдейле“… Там были прямо громилы. В первой драке меня побили. Я сдрейфил, когда стало по-настоящему больно. И не то чтобы махались по-настоящему. Я орал и матерился, а потом меня пнули. Дрались до первой крови. После, если у кого-то удар был сильнее моего, я говорил: ну его, этот бокс, давай лучше поборемся… Я был агрессивен, потому что добивался популярности. Хотел стать лидером. Это как-то поприятнее, чем быть одним из слюнтяев. Я хотел, чтобы все делали то, что я скажу, смеялись над моими анекдотами и признавали меня главарем».

В первый же год у него нашли порнографический рисунок. «Тут учителя совсем взъелись». Затем Мими нашла непристойное стихотворение. «Из-под подушки у меня вытащила. Я отнекивался — мол, меня заставили это написать за другого парня, у которого очень плохой почерк. Конечно, я это сам написал. Мне иногда попадались такие стихи — их читаешь, чтоб у тебя встал. Мне было интересно, кто же их сочиняет, а потом я решил сам попробовать… Помню, поначалу я пытался делать хоть какие-то школьные задания, как в Давдейле. По крайней мере, в Давдейле я честно признавался, если что не сделаю. Но тут понял, что это глупо. Они только того и ждут. Поэтому я стал врать напропалую».

Со второго года обучения Шоттон и Леннон бросили вызов всей школе — ни дисциплины, ни навязанных идей они не признавали. Пит считает, если б Джон не стоял с ним плечом к плечу, сам он в одиночку — пожалуй, в отличие от Джона — в конце концов не выдержал бы и сдался. «Если вас двое, — говорит Пит, — всегда легче держаться своих убеждений. Если пришлось совсем туго, есть с кем посмеяться за компанию. Мы веселились постоянно. Беспрерывно, всю учебу. Было здорово».

Пит говорит, сейчас их выходки больше не кажутся ему уж очень смешными, но, вспоминая, он все равно хохочет.

«Мы были совсем детьми, что-то там натворили, и нас впервые вызвали к замдиректора. Мы вошли, а он сидел за своим столом и что-то писал. Поставил нас с Джоном по бокам от себя. Сидит, отчитывает нас, и тут Джон стал щекотать волосы у него на голове. Замдиректора был почти лысый, но на макушке осталось несколько прядей. Он все не понимал, что его щекочет, распекал нас, а сам тер лысую башку. Это был финиш. Меня от хохота аж скрючило. А Джон буквально обмочился. Правда. У него из штанишек полилось. У него были короткие штанишки — поэтому я и думаю, что мы были еще совсем детьми. На пол капало, а замдиректора все озирался и спрашивал: „Это еще что такое? Это что такое?“»

У Джона были явные способности к рисованию — в отличие от остальных предметов, с этим он справлялся легко. А Пит был силен в математике. Джон завидовал — сам он ничего в математике не смыслил — и вечно старался ему помешать.

«Джон мешал сосредоточиться, подсовывал мне под нос свои рисунки. Иногда непристойные, но в основном просто смешные, и я давай хохотать. Я в истерике, а весь класс такой: „Посмотрите на Шоттона, сэр“… Если меня вызывали к доске, а учитель отворачивался, Джон вставал и показывал мне рисунок. У меня не было ни малейшего шанса. Ржал и ничего не мог с собой поделать».

Даже когда их впервые вызвали к директору на порку, высокое начальство не произвело на Джона особого впечатления.

«Джон вошел первым, а я остался ждать. Тошно было — торчать под дверью, переживать, что грядет. Я там как будто несколько часов простоял, хотя на самом деле прошло, наверное, всего несколько минут. Потом дверь распахнулась, и появился Джон — он полз на четвереньках и стенал. Я давай ржать. Сначала не понял, что в кабинете директора двойные двери, — Джон выползал из тамбура, никто его не видел. Настала моя очередь, я вхожу и еще улыбаюсь. Им, конечно, не понравилось».

С каждым годом Джон учился все хуже. В первый год он считался одним из лучших учеников, а к третьему его перевели в поток «B» для отстающих. В табелях полно было записей вроде: «Безнадежен. Главный шут в классе. Ужасные оценки. Мешает заниматься остальным ученикам». В табеле была графа, куда родители записывали свои соображения. Мими написала: «Всыпьте ему как следует».

Дома Мими не спускала с него глаз, но даже представить себе не могла, насколько Джон съехал в учебе и какие у него проблемы с учителями.

«Она меня побила всего раз. За то, что стащил деньги у нее из сумочки. Я постоянно брал понемногу, в основном на сладости, но в тот раз, видимо, перестарался».

С дядей Джорджем он дружил все крепче. «Мы с ним ладили. Он был славный и добрый». Но в июне 1953 года, когда Джону шел тринадцатый год, дядя Джордж умер от кровоизлияния. «Это случилось внезапно, в воскресенье, — говорит Мими. — За всю свою жизнь он ни разу не болел. Джон был к нему очень привязан. В любой нашей размолвке Джордж всегда был на его стороне. Они часто гуляли вместе. Я даже ревновала, так им было здорово. Мне кажется, его смерть Джона потрясла, хотя он этого никогда не показывал».

«Я не знал, как выражать скорбь на людях, — говорит Джон, — как себя вести и что говорить, а потому ушел к себе наверх. Потом приехала моя двоюродная сестра и поднялась ко мне. У нас обоих была истерика. Хохотали как ненормальные и никак не могли остановиться. Мне потом было очень стыдно».

Примерно тогда же в жизни Джона важную роль стал играть другой человек — его мать Джулия. Она постоянно справлялась у Мими о сыне, хотя в разговорах с Джоном та о Джулии почти не упоминала. Джулию явно завораживало, как он растет, развивается, становится личностью. И сама она завораживала Джона, теперь уже подростка. К тому времени Джулия от человека, к которому ушла, уже родила двух дочерей.

«Джулия подарила мне первую цветную рубашку, — вспоминает Джон. — Я стал приходить к ней домой. Встретил ее нового парня — мне он не особо понравился. Я его прозвал Дерганый. Хотя, вообще-то, он был нормальный дядька… Джулия стала мне вроде молодой тетушки или старшей сестры. Я рос и все чаще ссорился с Мими. Уходил к Джулии и жил у нее по выходным».

Ближайшие друзья Джона, Пит Шоттон и Айвен Вон, прекрасно помнят период, когда Джулия вошла в жизнь Джона, и то, как она повлияла на всю троицу.

Пит вспоминает, что впервые услышал о ней во втором или третьем классе в «Куорри-Бэнк». К тому времени им уже постоянно твердили, что они плохо кончат. Родители Пита и тетушка Джона стращали ребят как могли, но те втихомолку только смеялись. А потом появилась Джулия и вместе с ними стала в открытую хохотать над учителями, над родителями и над всеми прочими.

«Она была отличная, — говорит Пит. — Клевая. Мы ей пересказывали, что нас ждет да как мы кончим, а она говорила: да ну, ерунда. Мы ее любили. Она одна была на нас похожа. Рассказывала нам о том, что мы хотели услышать. Все делала ради смеха, как и мы».

Жила она в Аллертоне, и они часто заходили к ней после школы. Иногда Джулия сама их навещала. «Однажды мы ее встретили, а она надела дамские панталоны на голову, на манер косынки — штанины свисали на плечи. Идет такая и делает вид, будто не понимает, отчего люди пялятся. Мы так и покатились со смеху… В другой раз гуляем с ней по улице, а на Джулии очки без стекол. Навстречу знакомые идут, ничего не замечают. Она с ними болтает, а между тем сует палец в оправу и трет глаз. Люди прямо столбенели».

Айвен считает, что благодаря Джулии Джон и стал бунтарем. Она поощряла его склонности, смеялась над тем же, что и он. Мими была с ним строга — впрочем, не строже других матерей — и только следила, чтобы он не курил и не пил. Ей пришлось немного ослабить вожжи, но Джон, естественно, предпочитал Джулию и постоянно уходил к ней. Джулия была паршивой овцой — во всяком случае, самой дикой в своей ручной семье. И хотела, чтобы Джон, и так на нее похожий, был точно таким же.

В школе Джона уже перевели в 4 «С» — он впервые попал в самый слабый поток. «Тут мне стало взаправду стыдно, что я оказался в компании недоумков. Поток „В“ был ничего — в „А“ собрались одни зануды. Я стал списывать на экзаменах. Но что за радость состязаться с придурками? Я опять покатился под горку».

Пит Шоттон съезжал все ниже вместе с Джоном. «Я и ему жизнь поломал».

Во втором полугодии четвертого класса Джон оказался на двадцатом (из двадцати) месте в самом слабом потоке. «Несомненно, его ждет провал», — написал один учитель у него в табеле.

Когда Джон перешел в пятый класс, в школе появился новый директор мистер Побджой. Он сразу сообразил, что Леннон и Шоттон — главные школьные смутьяны. Но ему все же удалось наладить хоть какой-то контакт с Джоном, в чем не преуспели учителя. Они слишком хорошо знали Джона.

«Он был сущее наказание, одни проделки на уме. Я не очень-то его понимал. Как-то раз даже высек его, о чем сожалею. Сожалею, потому что я не сторонник телесных наказаний. Я унаследовал эту систему, но вскоре от нее избавился».

Мистер Побджой немало удивился, когда Джон не осилил экзамены обычного уровня по программе средней школы. «Я думал, он сможет их сдать. Он по каждому предмету не добрал всего одного балла — отчасти поэтому я и помог ему поступить в Художественный колледж. Я знал, что у него способности к искусству, и считал, что нужно дать ему шанс».

Когда будущее Джона оказалось на кону, Мими пошла на прием к директору. «Он спросил, что я собираюсь делать с Джоном. А я спросила: „Что вы собираетесь с ним делать? Он учился у вас пять лет“».

Идея с Художественным колледжем понравилась Мими, хотя она, похоже, не догадывалась, до чего Джону повезло, когда его туда приняли. «Я хотела, чтоб он получил профессию и мог нормально зарабатывать на жизнь. Я хотела, чтобы из него вышел толк… Про себя я думала о судьбе его отца, о том, что из него вышло, но, разумеется, Джону об этом сказать не могла». Сам он, оглядываясь на школьные годы, не испытывает ни тени сожаления.

«Время показало, что я был прав. Они ошибались, а я был прав. Они же остались теми, кем были, так? Значит, это они неудачники… Все учителя были тупицами, кроме одного или двух. Мне на них было плевать. Мне надо было только посмеяться. Лишь одному учителю нравились мои карикатуры. Он их даже домой забирал… Надо дать человеку время проявить себя, поощрять его склонности. Я всегда любил рисовать, годами был по рисованию лучшим в классе, но никто и ухом не вел… Я расстроился, что не сдал экзамен по рисованию, но плюнул. Им нужна была только аккуратность. А я не аккуратист. Я перемешивал все краски. На экзамене было одно задание — изобразить „путешествие“. Я нарисовал горбуна, сплошь покрытого бородавками. Им, конечно, не понравилось… Но пожалуй, у меня было счастливое детство. Я стал агрессивным, но никогда не был несчастным. Вечно хохотал… Только и делал, что воображал себя Просто Уильямом».

Ближе к концу учебы Джон заинтересовался поп-музыкой, хотя как раз ее-то Мими на дух не выносила. Не любила, когда еще маленький Джон напевал песни, услышанные по радио.

Никакого музыкального образования Джон не получил, музыке нигде не учился. Сам кое-как освоил губную гармошку — дешевую гармошку ему подарил дядя Джордж.

«Когда он был малышом, я бы отправила его учиться музыке, пианино или скрипке, — вспоминает Мими. — Но он не желал. Уроков не терпел. Хотел, чтобы все получалось сразу, без никаких уроков… Его музыкальные увлечения одобрил только один человек — кондуктор автобуса из Ливерпуля в Эдинбург. Мы каждый год отправляли Джона с двоюродными в Эдинбург к моей сестре. А у него была старая гармошка Джорджа, и он наяривал на ней всю дорогу — не сомневаюсь, что у всех пассажиров мозги вскипели… А кондуктору он очень понравился. Когда приехали в Эдинбург, он сказал Джону: мол, приходи завтра утром на автостанцию, я подарю тебе настоящую, хорошую губную гармошку. Джон всю ночь не спал, примчался на станцию ни свет ни заря. Гармошка и впрямь оказалась отличная. Джону тогда было лет десять. Впервые в жизни его похвалили. Кондуктор понятия не имел, к чему это приведет».

Слушал Джон — если что слушал — только каких-нибудь Джонни Рэя или Фрэнки Лейна[35]. «Но я их почти и не замечал».

Их тогда почти никто не замечал — уж точно не британские сверстники Джона. До середины пятидесятых поп-музыка была как-то далека и не имела отношения к реальной жизни. В основном она приходила из Америки, где ее создавали профессионалы шоу-бизнеса в пленительных костюмах и с пленительными улыбками, исполнявшие пленительные баллады для продавщиц и молодых мамаш.

А потом произошло три события. 12 апреля 1954 года Bill Haley & His Comets выпустили «Rock Around the Clock». Песня завоевала Британию не сразу. Но когда спустя год она прозвучала в фильме «Школьные джунгли»[36], рок-н-ролл обрушился на Британию, и в кинотеатрах стали выдирать сиденья из кресел.

Второе событие случилось в январе 1956 года — вышла песня Лонни Донегана «Rock Island Line»[37]. С диком роком ее связывало только название, но она принесла интересное новшество: исполняли ее на инструментах, которые мог освоить кто угодно. Лонни Донеган популяризовал скиффл. Оказалось, что играть и петь может каждый, не имея ни музыкального образования, ни таланта.

Даже гитара, самый сложный инструмент в скиффле, покорялась тому, кто в состоянии выучить несколько простейших аккордов. А с остальными инструментами, вроде стиральной доски или баса из чайного ящика, справится любой идиот.

Третьим и самым волнующим событием в поп-музыке пятидесятых стало появление Элвиса Пресли, до «Битлз» — самой влиятельной фигуры в истории поп-музыки. Он тоже возник в начале 1956-го, а к маю его «Heartbreak Hotel»[38] занял первые места в хит-парадах четырнадцати стран.

Вообще-то, пришествие Элвиса было предсказуемо и неотвратимо. Достаточно взглянуть на тучного, немолодого и совсем не сексапильного Билла Хейли, чтобы понять: рок-н-ролл, эта новая волнующая музыка, нуждалась в исполнителе себе под стать.

Рок будоражил всех подростков поголовно. Элвис был восхитительным певцом, исполнявшим эти восхитительные песни. «До прихода Элвиса меня почти ничего не трогало», — говорит Джон.

Будущие битлы, как и миллионы их сверстников, поддались всеобщему увлечению. Все они помнят, как в каждом классе и в каждом дворе возникали свои группы. В мгновение ока по всему Ливерпулю возникло около сотни дансингов, и скиффл-группы выстраивались туда в очередь. Впервые в истории многих поколений музыка перестала принадлежать одним лишь музыкантам. Подняться на сцену и попробовать мог любой. Все равно что подарить обезьянам кисти и краски. Некоторые неизбежно выдадут что-нибудь стоящее.

Когда началось это безумие, у Джона Леннона не было ни гитары, ни другого инструмента. Как-то он одолжил гитару у школьного приятеля, но вернул, обнаружив, что не знает, как на ней играть. Однако он знал, что Джулия умеет играть на банджо, и отправился к матери. Та за десять фунтов купила ему подержанную гитару. На ней было написано: «Гарантируем отсутствие трещин». Джон взял пару уроков, но так ничему и не научился. Джулия показала ему несколько аккордов на банджо. Первой мелодией, которую он выучил, стала «That’ll Be the Day»[39].

Дома ему приходилось упражняться тайком от Мими. Она отправляла его на застекленную веранду — пусть там поет и играет на здоровье. «Гитара — это неплохо, Джон, — твердила Мими по десять раз на дню, — но на жизнь ты ею не заработаешь».

«В конце концов мы в школе собрали группу. По-моему, парень, подбросивший эту идею, сам в группу не попал. В первый раз мы собрались у него. Эрик Гриффитс на гитаре, Пит Шоттон на стиральной доске, Лен Гарри и Колин Хэнтон на ударных и Род на банджо… Первый раз выступили на Роуз-стрит в День Империи[40]. Праздник проводили прямо на улице. Мы играли в кузове грузовика. Нам ничего не заплатили… Потом мы играли у каких-то парней на вечеринках или на свадьбах, иногда перепадало по несколько шиллингов. Но в основном мы играли просто ради удовольствия».

Группу, естественно, назвали The Quarrymen. Все одевались как «тедди-бои» — с коками и набриолиненными зачесами а-ля Элвис. Самым главным «тедди» был Джон — еще одна причина, отчего матери запрещали сыновьям с ним водиться, стоило им разок его увидеть или просто наслушаться страшных историй.

В эти первые месяцы существования The Quarrymen, в начале 1956 года, когда Джон якобы прилежно готовился к экзаменам, все происходило вяло и от случая к случаю. Бывало, не играли неделями. Ребята приходили и уходили — кто-то заявлялся на вечеринку, кто-то нет, кто-то хотел просто попробовать.

«Все это было смеху ради, — говорит Пит Шоттон. — Взяли и создали группу. Скиффл был в моде, все пытались что-то изобразить. Я играл на стиральной доске, потому что ничего не смыслил в музыке. Но я был другом Джона, а значит, должен был играть».

Поскольку группой заправлял Джон, все вечно ругались, то и дело уходили. «Я нарочно с кем-нибудь ссорился, если хотел от него избавиться. Если поссорились — все, конец, вон из группы». Одним из постоянных участников был Найджел Уэлли — он временами играл, но в основном искал им ангажементы, работая как бы менеджером.

То же самое происходило в Ливерпульском институте: группы росли как грибы после дождя. Тем не менее Айвен Вон привел Лена Гарри к Джону. Вроде бы все складывалось.

6 июля 1957 года он привел к Джону еще одного друга из института. «Я знал, что он отличный парень, — говорит Айвен. — Других я к Джону не приводил».

Поводом для встречи стал праздник в приходской церкви Вултона, недалеко от дома Джона. У него там были знакомые, и он уговорил их пустить группу выступить.

У себя в школе Айвен много рассказывал про Джона и его группу. Он знал, что его друг интересуется такими вещами, — сам-то Айвен оставался к ним равнодушен.

«В тот день Мими сказала, что я окончательно дошел до ручки, — говорит Джон. — Я уже был настоящий „тедди“. В тот день от меня, кажется, воротило всех, не только Мими… На днях мне попалась фотография, сделанная тогда в Вултоне. Ну и что? Совсем зеленый пацан».

Тот концерт Джон помнит смутно. Он изрядно напился, хотя до совершеннолетия ему было еще далеко. Зато другие отлично запомнили этот день, особенно тот друг, которого привел Айвен, — Пол Маккартни.

«В тот день я встретил Пола, — говорит Джон. — Вот тут-то все и закрутилось».

3

Пол

Пол — Джеймс Пол Маккартни — родился 18 июня 1942 года в платном родильном отделении Уолтонской больницы в Ливерпуле — единственный из битлов, кому в день рождения досталась такая роскошь. Пол происходил из обычной рабочей семьи, война была в разгаре. Пол появился на свет божий с таким шиком потому, что его мать прежде работала в этом родильном отделении медсестрой. Когда она вернулась рожать Пола, своего первенца, с ней носились как с кинозвездой.

Мать Пола, Мэри Патриша, бросила работу в больнице годом раньше, выйдя замуж за отца Пола, и стала работать патронажной сестрой. Ее девичья фамилия была Мохин — корни у них с мужем уходили в Ирландию.

Джим Маккартни, отец Пола, четырнадцатилетним мальчишкой пошел работать разносчиком образцов в ливерпульскую компанию «А. Ханней и Ко» на Чепел-стрит, которая занималась куплей-продажей хлопка. В отличие от жены, он не был католиком. Сам всегда называл себя агностиком. Он родился в 1902 году; у него было два брата и четыре сестры.

Все считали, что Джиму крупно повезло, когда после школы он устроился в хлопковую компанию. Хлопковая промышленность цвела, а Ливерпуль был центром поставок хлопка на прядильные фабрики Ланкашира. Считалось, что если пристроился к хлопковому делу, значит обеспечил себя на всю жизнь.

Разносчиком Джим Маккартни получал шесть шиллингов в неделю. Он бегал по клиентам, показывал им образцы хлопка, которые могли их заинтересовать. «Ханней» импортировала хлопок, сортировала, а затем продавала на прядильные фабрики.

Джим хорошо справлялся с работой, и в 28 лет его повысили до продавца. Считалось, что это большое достижение для простого парня. Обычно продавцами становились выходцы из среднего класса. Джим всегда был одет с иголочки и не без щегольства, и у него было доброжелательное, открытое лицо.

На новой должности он получал 250 фунтов в год. Не блестяще, но жить можно.

Джим оказался слишком молод для Первой мировой войны и слишком стар для Второй, хотя, говоря по правде, его все равно не призвали бы: в десять лет, свалившись со стены, он повредил барабанную перепонку и был глух на одно ухо. Однако его сочли годным для военных работ. В войну, когда хлопковая биржа закрылась, Джима направили в Нейпирс на инженерные работы.

Джим женился в 1941 году, в 39 лет. Они с женой переехали в меблированные комнаты в Энфилде. Днем Джим работал в компании «Нэпир», а в ночь, когда родился Пол, тушил зажигательные бомбы. Поскольку Мэри прежде работала в больнице, Джим мог приходить к ней в любое время, а не только в часы посещений.

«Он выглядел ужасно, я никак не мог успокоиться. Прямо урод какой-то. Один глаз открыт, другой закрыт, и все время верещал. Мне его показали — он походил на ужасный кусок красного мяса. Вернувшись домой, я разрыдался, впервые за много лет».

Несмотря на медицинскую профессию жены, любая болезнь была Джиму невыносима. Его нервировал даже запах больницы, и этот страх передался Полу.

«Правда, на следующий день он уже больше походил на человека. И с каждым днем становился лучше. В итоге превратился в прелестное дитя».

Однажды, когда Пол возился в садике у дома, мать заметила у него на лице пятна грязи и заявила, что отсюда надо переезжать. Работа в «Нэпире» на заводе, выпускавшем двигатели «нэпир сейбр» для истребителей, приравнивалась к службе в военно-воздушных силах, и Джим получил дом в Уоллеси, в квартале Ноузли. Там стояли муниципальные дома, но часть из них резервировалась для рабочих министерства авиации. «Мы их называли полудомиками — такие крохотные хилые домишки, внутри голая кирпичная кладка. Но с малым ребенком это лучше меблирашек».

Работа Джима в «Нэпире» закончилась раньше, чем война, и его перевели временным инспектором в санитарный отдел Ливерпульской корпорации — Джим обходил вверенную ему территорию, следя за тем, чтобы мусорщики работали как полагается.

Корпорация платила немного, Мэри снова занялась патронажем и работала, пока в 1944 году у нее не родился второй сын Майкл.

Но работа медицинской сестры нравилась ей больше, чем патронаж. Он слишком напоминал офисную работу с девяти до пяти. В конце концов Мэри вернулась к акушерству. Взяла две ставки акушерки по месту жительства — в ее обязанности входил уход и присмотр за всеми беременными, проживавшими на ее территории. Ко всему этому прилагался муниципальный дом. Ее первый участок был на Вестерн-авеню в Спике, второй на Ардвик-роуд. Мэри вызывали каждую ночь.

Джим говорит, его жена работала слишком много, больше, чем следовало бы, но она всегда была чересчур добросовестной.

Первые воспоминания Пола — ему тогда было года три-четыре — связаны с матерью. Он помнит, как кто-то вошел в дом и вручил матери гипсовую собаку. «В благодарность за то, что она у кого-то приняла роды. Люди постоянно ей что-нибудь такое дарили… Мне вспоминается и другое: я от кого-то прячусь, а потом луплю его по голове какой-то железякой. Но, мне кажется, гипсовая собака была раньше».

Пол еще помнит, как мать пыталась исправить его произношение. «Я говорил с густым акцентом, как все окрестные ребята. Она ругалась, что я неправильно разговариваю, а я стал передразнивать ее акцент, и она обиделась, а мне стало очень стыдно».

В Спике Пол пошел в начальную школу на Стоктон-Вуд-роуд. Мать решила не отдавать его в католическую школу — патронажной сестрой она на такие школы нагляделась и их невзлюбила. Скоро туда же пошел и Майкл. «Помню, директриса рассказывала, как хорошо наши мальчики ладят с младшими, — вспоминает Джим, — всегда за них заступаются. Говорила, что Майкл растет лидером. Наверное, это потому, что он всегда спорил. Пол — тот все делал тихо. Вообще был сметливее. Майкл вечно подставлялся. А Пол избегал неприятностей».

Когда эта начальная школа оказалась переполненной, братьев перевели в другую, за город, — начальную школу Джозефа Уильямса в Гэтекре.

Взрослея, Пол развивал свои дипломатические таланты, все делал тихо — подобно матери и в отличие от шумного Майкла.

«Однажды я за что-то лупил Майкла, — вспоминает Джим, — а Пол стоял и кричал брату: „Скажи, что ты этого не делал, и он перестанет“. А Майк сознался, что он это сделал, — не помню уж что. Пол-то почти всегда умудрялся выйти сухим из воды».

«Я был довольно пронырливый, — говорит Пол. — Если меня лупили за плохое поведение, я пробирался к родителям в спальню, когда там никого не было, по чуть-чуть отдирал бахрому от занавесок и злорадно думал: „Вот вам, вот вам…“»

Пол легко сдал экзамены в начальной школе и поступил в Ливерпульский институт. Это была самая известная ливерпульская средняя школа. В 1825 году в Ливерпуле основали Институт механики — отсюда и название. В том же здании размещался и Художественный колледж, который до 1890-х был частью института. Из тех же корней пророс и Ливерпульский университет. Институт стал обычной средней мужской школой. Сейчас среди его выпускников — Артур Эски, Джеймс Лейвер, судья кассационного суда Моррис и покойный Сидни Силвермен[41].

Майкл тоже сдал экзамены в институт, но очутился в самом слабом потоке. А вот Пол учился прекрасно и всегда был среди сильнейших.

«Пол умудрялся делать уроки, не отрываясь от телевизора, — вспоминает Джим. — Я запрещал, втолковывал ему, что невозможно делать два дела одновременно. Но как-то раз спросил его, что он видел по телевизору, и он выложил мне в подробностях, а сам между тем написал сочинение. Он был умный — поступил бы в университет с легкостью. Я всегда так и планировал. Он бы стал каким-нибудь бакалавром — тогда будущее обеспечено. Но Пол, как узнал, что я замышляю, нарочно стал учиться хуже. У него никогда не было проблем с латынью, но стоило мне сказать, что латынь понадобится ему в университете, и она у него просела».

В сексуальном отношении Пол обогнал почти всех ровесников в институте — с первых лет он уже знал об этом все или почти все.

«Однажды я нарисовал на уроке неприличный рисунок. Я вообще такое рисовал. Листок с рисунком складывался так, что видны только женская голова и ноги. А когда листок разгибают, женщина совершенно голая, даже с волосами на лобке — не то чтобы я знал, как они выглядят. Короче, школьное творчество. И я по рассеянности оставил этот рисунок в верхнем кармане рубашки. Там я обычно хранил талоны на обед, и перед стиркой мама всегда проверяла, не забыл ли я их достать… Как-то прихожу домой, а мама протягивает мне рисунок и спрашивает: „Твоя работа?“ Я отвечаю: „Что ты! Конечно нет, честное слово, нет“. Наплел, что это нарисовал Кенни Алпин, мальчик из нашего класса, и засунул рисунок ко мне в карман. Дескать, будь это моя работа, я бы признался. Отпирался два дня, потом все-таки признался. Стыдно было до невозможности».

Проучившись год и заработав по латыни девяносто из ста, Пол поостыл к учебе. «Первый год все было легко и просто. Я старался, искренне хотел учиться — мне казалось, так и надо. А потом все пошло наперекосяк. За все годы учебы никто мне толком не объяснил, в чем смысл — зачем я учусь. Ну, отец твердил, что нужны дипломы-бумажки, но я не слушал. Все так говорили. А учителя либо лупили нас линейками, либо пудрили мозги — как они отдыхали в Уэльсе да что они делали в армии… От домашних заданий мозги засыхали. Невыносимо летним вечером торчать дома, когда все остальные играют на улице. В Ардвике напротив нашего дома было поле, мне из окна было видно, как все веселятся… Из нашего района мало кто учился в институте. Меня дразнили институтским пудингом — „институтский пудинг херов“, вот как они говорили… А я мечтал только о женщинах, деньгах и одежде. Слегка подворовывал — сигареты, например. Мы заходили в пустые лавки и, когда хозяин отлучался в жилую часть, хватали все, что под руку подвернется. Годами я мечтал только отхватить где-нибудь сотню фунтов. Мне казалось, с такими деньгами я смогу купить дом, гитару и машину. Заведись у меня деньги, я бы, наверное, с катушек слетел».

Однако в школе Пол вовсе не был законченным бездельником. В 1953 году он получил награду за сочинение — специальную премию Коронации, книгу «Семь королев Англии» Джеффри Триза, изданную «Хайнеманном», и она до сих пор стоит у него на полке. Пол всегда получал отличные оценки за сочинения. «Помню, школьный инспектор раз спросил, как это я умудрился написать сочинение на такую специальную тему, как спелеология. А я узнал о ней из радиопередачи, лежа в кровати. Наушники — просто чудо: лежи себе и слушай радио. Масса пищи для воображения».

Джим собственноручно подвел к кроватям сыновей по паре наушников, чтоб дети раньше ложились спать и поменьше тузили друг друга. Дрались они часто; впрочем, не больше любых других братьев. Майкл изводил Пола, обзывая Жиртрестом. «В детстве Пол был просто красавец — огромные глазищи, длинные ресницы, — рассказывает Джим. — Люди говорили: „Ох, он разобьет не одно девичье сердце“. Но после десяти лет он внезапно располнел».

Когда Полу было лет тринадцать, семейство Маккартни переехало из Ардвика. Мать бросила работать надомной акушеркой, потом снова стала патронажной сестрой.

Семья въехала в муниципальный дом по адресу: Аллертон, Фортлин-роуд, 20, где Пол провел все свое отрочество. Дом стоял в ряду таких же низких террасных домов, не слишком видный, старый, но чистый и аккуратный. До Менлав-авеню оттуда — всего пара миль.

Вскоре — Полу едва исполнилось четырнадцать — у его матери вдруг начались боли в грудных железах. Они продолжались недели три или четыре, то утихая, то усиливаясь, но Мэри списывала их на менопаузу. Ей тогда было сорок пять. «Наверное, возраст», — говорила она Джиму. Мэри обращалась к разным врачам, но они с ней соглашались и советовали поменьше об этом думать. Однако боли не проходили, а становились все сильнее.

Однажды, неожиданно вернувшись домой, Майкл застал мать в слезах. Он подумал, она плачет, потому, что они с братом что-то натворили. «Мы ведь бывали порядочными свиньями». Но он не спросил, в чем дело. И Мэри им ничего не сказала. Однако на сей раз решила обратиться к специалисту. Тот диагностировал рак. Мэри оперировали, и она умерла. Не прошло и месяца с того дня, когда она впервые почувствовала сильную боль.

«Я был убит, — вспоминает Джим. — Не верил, не понимал, что произошло. И для мальчишек ужасный удар. Особенно для Майкла: ему было всего двенадцать, и они с матерью очень дружили. Не то чтобы они сломались, нет. Горе доходило до них постепенно».

«Уже не помню в деталях тот день, когда нам сказали, — говорит Майкл. — Помню только, что один из нас глупо сострил — забыл кто. Месяцами потом переживали».

А вот Пол помнит: «Это я. Первым делом сказал: „Что же мы будем делать без ее денег?“»

Но всю ночь оба проревели в своих постелях. Много дней Пол молился, чтобы мать вернулась. «Дурацкие молитвы, знаете, — „Если она вернется, я всегда буду очень-очень хорошим“. Я тогда подумал — какая глупость эта религия. Как раз когда нужно позарез, ты молишься, молишься — и все без толку».

На время похорон оба мальчика уехали к тетушке Джинни. «Я думаю, отец не хотел при нас плакать, — говорит Пол. — У тети Джинни было скучно. Спать приходилось в одной кровати».

На Джима свалилась масса забот. Жена его была очень аккуратна, и сам он по дому не делал почти ничего. А теперь, в свои пятьдесят три года, ему пришлось растить двух мальчиков — двенадцати и четырнадцати лет, в их самые, пожалуй, непростые годы. С деньгами тоже было неладно. Жена-акушерка зарабатывала больше его, на что так жестоко и указал Пол. К 1956 году Джим получал лишь восемь фунтов в неделю. Для прочего рабочего люда начинались неплохие дни, но как раз в хлопковой индустрии, где все, по идее, должны были быть обеспечены до конца своих дней, наступил спад.

Джиму очень помогали две его сестры — тетушки Милли и Джинни. Раз в неделю одна из них приходила на Фортлин-роуд и прибиралась в доме. А пока дети были маленькими, тетушки часто встречали их из школы.

«Зимой было тяжко, — вспоминает Джим. — Мальчики приходили из школы и сами топили печь. А стряпал я… Моя главная головная боль — я все не мог решить, кем пытаюсь стать. Когда была жива жена, я мальчишек ругал. Если надо было — наказывал. За нежности отвечала жена. Если в наказание их оставляли без ужина, она чуть позже приносила им в постель поесть, хотя, скорее всего, это я ее подзуживал… А теперь надо было решить, кем же я буду: отцом, матерью, тем и другим или, может, положиться на них, просто дружить с ними и помогать друг другу выкарабкаться… Мне часто приходилось на них полагаться. Я говорил: „Вернетесь из школы — в дом не заходите, пока тетушек нет“. А то они стали бы приводить друзей и разгромили бы дом начисто… Скажем, я возвращаюсь домой, а пять яиц как корова языком слизала. Сначала они отпираются — мол, не знаем, куда подевались яйца, а потом признаются: „Ах да, вспомнили — мы тут угостили друзей яичницей“… В общем и целом они вели себя хорошо. Но я тосковал по жене. Ее смерть меня подкосила».

Сегодня Майкл не понимает, как отцу удалось справиться. «Мы были ужасными, жестокими. А вот он — рехнуться можно, какой молодец. И все это время без женщины. В голове не укладывается. Пол очень многим ему обязан. Мы оба отцу обязаны».

Над его доморощенной философией братья частенько посмеивались. «Вот и он с двумя своими „остями“», — говорили они. Джим часто объяснял мальчикам, что две самые главные вещи на свете — сдержанность и терпимость.

«Терпимость — это необычайно важно, — поясняет Джим. — Например, они, как и многие дети, смеялись над калеками. А я объяснял, каково было бы им самим, окажись они на месте этих калек. И сдержанность — без сдержанности много случается бед. Нередко слышишь от людей: „Я бы этого мерзавца повесил“. И никто не задумывается, как такому человеку помочь».

Джим всегда думал о том, как помочь людям. Он от природы был обаятелен и учтив, и дело тут не в профессиональной обходительности продавца — нет, это глубже и искреннее. Останься мальчики на руках не столь вдумчивого, менее отзывчивого отца, их жизнь после смерти матери вполне могла пойти вкривь и вкось.

Пол унаследовал от отца трудолюбие и преданность делу. Он из тех, кто, если захочет, всегда добивается результатов.

В известном смысле Пол презирал школу и всю систему с ее косными правилами не меньше Джона. Но что-то не позволяло ему окончательно распуститься. Пол всегда умел включиться в тяжелую работу и хотя бы краткими рывками наверстать упущенное. Джон стал строптивым и неуправляемым. Пол так бы не смог.

Его брат Майкл считает, что смерть матери повлияла на Пола в одном: «Началось сразу после смерти матери. Пол стал одержимым. Все это заполонило его жизнь. Теряешь мать — находишь гитару? Ну, не знаю. Может, тогда для него это был такой побег. Но от чего он бежал-то?»

4

Пол и The Quarrymen

Вдетстве Пол музыкой особо не интересовался. Их с Майклом разок отправили поучиться играть на пианино, но дальше пары уроков дело не пошло. «Зря мы начали их учить летом, — говорит Джим. — Учитель приходил к нам, и во время уроков в дверь постоянно стучались соседские дети, звали Пола и Майкла погулять. Тогда мы стали отправлять их к учителю на дом, но и это скоро закончилось».

Джим хотел пристроить Пола в Ливерпульский кафедральный хор. «Я настоял, но Пол на прослушивании нарочно пустил петуха. Потом, правда, одно время пел в хоре церкви Святого Варнавы, неподалеку от Пенни-лейн».

Затем дядя подарил Полу старую трубу, и Пол стал самостоятельно подбирать на ней мелодии. Музыкальный слух он унаследовал от отца. Тот ребенком сам научился играть на пианино. Из всех родителей будущих битлов только Джим обладал хоть каким-то музыкальным опытом.

«Я никогда не брал уроки. Просто подбирал мелодии на стареньком пианино, которое нам кто-то отдал, когда мне исполнилось четырнадцать; мы в то время жили в Эвертоне. Точно помню, что на пианино было написано „NEMS“ — „Музыкальные магазины Норт-Энда“. У меня было чувство ритма, и я мог справиться с большинством мелодий. Ни разу не опозорился».

Начав работать, Джим Маккартни сколотил небольшую регтайм-группу, которая играла на танцах. Было это в 1919 году, когда ему исполнилось семнадцать.

Группа дебютировала в ливерпульском зале Святой Екатерины на Вайн-стрит. «Мы решили придумать что-нибудь интересненькое, наложили на лица черные маски и назвались The Masked Melody Makers[42]. Но к середине выступления мы так вспотели, что краска потекла с лиц. На том The Masked Melody Makers и закончились».

Тогда они придумали себе новое название — Jim Mac’s Band — и стали выступать в смокингах с бумажными пластронами и манжетами. «Отличная придумка. Дюжина манжет стоила пенни. Разницы с настоящими никакой… Я руководил группой года четыре или пять, в свободное время. Я считался лидером, но на деле все были равны… Как-то раз нас пригласили выступить на местной премьере фильма „Царица Савская“[43]. Что играть, мы не знали. Во время гонки на колесницах выдали популярную тогда „Thanks for the Buggy Ride“, а когда царица Савская умирала — „Horsy Keep Your Tail Up“»[44].

Когда началась Вторая мировая и появилась семья, Джим забросил музыкальную карьеру, хотя дома время от времени садился за пианино. «Когда я играл, Пол не слушал — скучно. Но он обожал слушать музыку, валяясь в постели в наушниках. А в четырнадцать вдруг захотел гитару. Я тогда не понял, что на него нашло».

Гитара обошлась в пятнадцать фунтов, и поначалу у Пола ничего не получалось. Что-то с ней было не так. Затем Пол сообразил: это потому, что он левша. Гитару он вернул на переделку. «Труба мне никогда особенно не нравилась. Гитара — другое дело: выучил пару аккордов — и уже можно играть. И петь не мешает».

Как большинство друзей, Пол заинтересовался поп-музыкой лет в двенадцать. Как раз тогда впервые сходил на концерт — на группу Эрика Дилейни[45] в «Эмпайр». В четырнадцать лет простоял в очереди весь школьный обеденный перерыв, чтобы увидеть Лонни Донегана. «Он опоздал и потом для девчонок с фабрики составлял записки с объяснением, что они задержались по его вине… Обычно мы ждали под дверью гримерки, пока кто-нибудь не выйдет и не начнет раздавать автографы. Как-то я выстоял очередь, чтобы получить автограф Уи Уилли Харриса»[46].

Кроме того, Пол ходил в театр «Павильон». «Там показывали стриптиз. Девчонки целиком раздевались, оставались в чем мать родила. Некоторые были вполне ничего. Непонятно, как нас туда пускали в этом возрасте. Добрая такая забава, невинная, хоть и грязная».

Как Джон и другие, Пол увлекся скиффлом и ранними рок-композициями Билла Хейли, но его — опять же как и Джона — по-настоящему сразил только Элвис Пресли. «Я на нем помешался. Если было паршиво, я ставил Элвиса — и опять жизнь прекрасна. Я не понимал, как делаются пластинки, — просто фантастика. „All Shook Up“![47] С ума сойти!»

Едва у Пола появилась гитара, он стал пробовать копировать песни Элвиса и все прочее, что было тогда популярно. Лучше всего получалось имитировать Литтл Ричарда.

«Я считал, это кошмар, — вспоминает отец Пола. — Сущий ужас. Не верилось, что люди взаправду могут так петь. И только спустя годы, когда услышал Литтл Ричарда на одном концерте с „Битлз“, я понял, как точно Пол его тогда копировал».

«Он стал конченым человеком в ту минуту, когда взял гитару, — говорит Майкл. — Мы его потеряли. У него не оставалось времени поесть, подумать о чем-то другом. Он играл повсюду, даже в ванной и в туалете».

Примерно тогда же гитара появилась и у друга Пола, Иэна Джеймса из Дингла. Теперь они вместе шатались по округе со своими гитарами. Они играли друг другу и учили друг друга тому, что успели узнать. «Мы ходили на ярмарку, — вспоминает Пол, — слушали последние песни на автодроме, а потом их подбирали. И пытались клеить девиц. Без особого успеха. К этому у меня таланта нет».

Услышав песню «А White Sports Coat»[48], оба они — и Пол, и Иэн Джеймс — стали носить одинаковые белые спортивные пиджаки. «Пиджаки были в крапинку и с клапанами на карманах. И черные джинсы-дудочки. Мы слонялись по округе в одинаковой одежде и чувствовали себя неотразимыми. Оба стриглись под Тони Кёртиса[49]. Кучу времени тратили на укладку».

Джим Маккартни пытался запретить Полу так одеваться, но не вышло. «Пол вел себя очень хитро, — вспоминает Майкл. — Покупал новые брюки, приносил их домой и показывал папе: мол, вот, посмотри, широкие штаны, — и папа давал добро. А затем Пол уносил брюки, и ему их перешивали. Если папа возмущался слишком обуженными брюками, Пол на голубом глазу клялся, что папа именно их и разрешил».

«Я очень боялся, что из него получится „тедди-бой“, — говорит Джим. — Очень было страшно. Все твердил ему, что нельзя носить такие узкие брюки. Но он меня просто выматывал. Уже тогда носил длинные волосы. Приходил из парикмахерской с точно такой же прической, с какой уходил, и я спрашивал: „Что, уже закрыли?“»

Девочками Пол увлекался не меньше, чем гитарой. «В первый раз у меня это было в пятнадцать. Рановато, пожалуй. Я был чуть ли не первым в классе. Девчонка была старше меня и крупнее. У нее дома. Ее оставили присмотреть за младшим ребенком, когда мать куда-то ушла. Конечно, в школе я разболтал на следующий же день. То еще был трепло».

Пол прекрасно помнит, как летним днем в 1956 году Айвен упомянул, что идет в приходскую церковь Вултона к ребятам, с которыми иногда играет в группе, хотя в тот день играть не планирует. Пол отправился за компанию — познакомиться с парнями. Может, каких-нибудь девчонок подцепить.

«Они были неплохи, — говорит Пол. — Джон играл на соло-гитаре. Только он играл на ней, как на банджо, и аккорды брал для банджо — он по-другому не умел… Остальные еще меньше понимали, как играть. В основном просто бренчали по струнам… Исполняли они какую-нибудь „Maggie May“[50], но чуть-чуть меняли слова. Джон сам их сочинял, потому что не знал текста полностью.

Играли на большой открытой площадке. Джон играл и осматривался, всех разглядывал. Потом рассказал мне, что в тот день впервые следил за реакцией публики, прикидывал, как лучше — двигаться на сцене или, может, не двигаться вообще.

Я, как обычно, был в своем белом спортивном пиджаке и черных дудочках. Я их как раз в школьный обеденный перерыв отнес обузить посильнее. Такие узкие получились, что все были просто в отпаде.

Потом я подошел к ним поболтать. Так, потрепался, слегка похвастался. Показал им, как играть „Twenty Flight Rock“[51], и напел слова. Сами они слов не знали. Потом наиграл „Be-Bop-A-Lula“[52] — ее они тоже знали приблизительно. Изобразил Литтл Ричарда — короче, выложил весь свой репертуар. Помню, я играю, а мне в затылок дышит какой-то подвыпивший мужик и все ближе придвигается. Я думаю: „Чего этому пьянчуге надо?“ И тут он говорит, что „Twenty Flight Rock“ — одна из его любимых песен. Ну, думаю, значит, ценитель.

Пьянчугой оказался Джон. Он пропустил пару кружек пива. Ему тогда было шестнадцать, а мне только четырнадцать, так что мне он казался уже взрослым. Я показал ему пару новых аккордов. Вообще-то, меня им Иэн Джеймс научил. А потом я ушел. Решил, что произвел впечатление — сумел показать, чего стою».

Пит Шоттон, однако, не припоминает, чтобы Пол так уж их поразил. Пит начисто лишен музыкального слуха, и его трудно восхитить исполнением «Twenty Flight Rock», даже самым блестящим.

«Я тогда не обратил на Пола особого внимания, — говорит Пит. — Вроде тихоня, но так всегда бывает, если человек впервые попадает в незнакомую компанию. Я к нему не ревновал — тогда еще нет. Он был гораздо младше нас. Я не предполагал, что он станет мне соперником. Мы с Джоном были самыми близкими друзьями. Я с ним дружил, сколько себя помню. Очень его любил, вот почему».

Джон вспоминает, что после встречи с Полом некоторое время размышлял, прежде чем принять решение. Для него это было необычно — раздумывать, а не мчаться сломя голову к тому, чего захотелось.

«Я же в тот день напился, — рассказывает Джон. — Видимо, поэтому соображал туго… Меня поразило, как Пол сыграл „Twenty Flight Rock“. Ясно было, что играть на гитаре он умеет. И я как бы подумал: этот парень не уступает мне. До сих пор главным был я. А если я возьму его, что будет? В голове промелькнуло: если надумаю взять Пола в группу, придется держать его в узде. Но он был хорош, так что взять стоило. К тому же он внешне напоминал Элвиса. Он был клевый».

Где-то неделей позже Пол на велосипеде поехал на Менлав-авеню к Айвену. Из Аллертона он покатил через поле для гольфа. А на обратном пути встретил Пита Шоттона. «Пит сказал, они про меня говорили. Может, я пойду к ним в группу? Я сказал, что ладно».

Впервые Пол сыграл в составе The Quarrymen на танцах в Клубе консерваторов на Бродвее. Хотел исполнить номер соло, наверное «Twenty Flight Rock», но что-то не сложилось.

А после танцев Пол наиграл Джону парочку песен собственного сочинения. Он пытался их сочинять с тех пор, как взял в руки гитару. Первая называлась «I Lost My Little Girl». Не желая ни в чем уступать, Джон тут же принялся за сочинение музыки. Прежде он переделывал известные песни, менял слова и музыку, но до появления Пола с его песнями сам сочинять с нуля не пробовал. Песни эти — как Пола, так и Джона — были так себе. Очень простые, вторичные. Только вместе, подталкивая друг друга, Пол и Джон открыли в себе талант создавать песни для совместного исполнения. И с того дня их уже было не остановить.

«С тех пор я шел в совсем другом направлении, — говорит Пол. — После знакомства с Джоном все изменилось. Хорошо, что я его встретил. Он был на два года старше, я — совсем младенец, но думали мы одинаково».

В последующие месяцы Пол и Джон познакомились ближе. Все время проводили вместе. Прогуливали школу, шли к Полу — чей отец был на работе, — жарили яичницу и разучивали гитарные аккорды. Пол поделился с Джоном всем, что знал. Естественно, приемы игры на банджо, которые в свое время показала Джулия, оказались бесполезны. Поскольку Пол был левшой, он показывал Джону аккорды, а тот потом возвращался домой и упражнялся перед зеркалом.

Пит Шоттон чувствовал, что отходит на задний план. «Вскоре я вылетел из группы, — рассказывает Пит. — Мы играли на вечеринке на Смитдаун-лейн. Какая-то попойка там была. Мы с Джоном здорово веселились, ржали как ненормальные, рассказывали анекдоты. А потом он взял мою стиральную доску, да и треснул мне по голове. Я лежал на полу в слезах, на шее рама от доски. Эта группа меня уже достала. Мало того, что я фигово играл, — я и на сцену выходить не любил. Стеснялся».

Айвен Вон из группы давно ушел, хотя продолжал дружить с Джоном дома, а с Полом в школе.

Пол между тем подумывал пригласить в группу еще одного своего школьного друга. Тот тоже увлекался скиффлом, роком и Элвисом, только у него получалось играть лучше, чем у многих. Пол решил познакомить его с Джоном. Парень был моложе Пола, но тот решил, что это не важно, — уж очень этот друг был хорош.

Айвена такой поворот раздосадовал. Лена Гарри, а затем и Пола Маккартни из института привел он. Айвен считал, поиск новых людей для группы — его прерогатива. Ему не понравилось, что кого-то приводит Пол.

Этот новый друг не только был совершеннейшим юнцом — он даже не пытался косить под интеллектуала, как Пол. Джордж Харрисон — так звали друга Пола — был самым настоящим, до мозга костей «тедди-боем». Айвен никак не мог понять, на черта он сдался The Quarrymen.

5

Джордж

Джордж Харрисон — единственный из «Битлз», кто вырос в большой семье, где жизнь текла спокойно и безоблачно. Самый младший из «Битлз», он был и младшим из четырех детей Гарольда и Луизы Харрисон. Родился он 25 февраля 1943 года в доме номер 12 по Арнольд-Гроув, Уэйвертри, Ливерпуль.

Миссис Харрисон — женщина коренастая, веселая, добродушная и общительная. Мистер Харрисон — худощавый, задумчивый, педантичный и осмотрительный. Оставив школу в четырнадцать лет, он устроился на работу в фирму, выпускавшую катки для белья. На ручной тележке развозил эти катки и заволакивал в дома, получая за это семь шиллингов шесть пенсов в неделю.

Он хотел поступить в военно-морской флот, но мать воспротивилась. Его отец погиб при Монсе в Первую мировую, и у матери, считает мистер Харрисон, завелось стойкое предубеждение против любой военной службы. Однако в торговый флот она сына отпустила. С 1926-го по 1936 год он работал стюардом на линии «Уайт стар».

С Луизой, своей будущей женой, он познакомился в 1929 году. «Нет, дайте я расскажу, — говорит Луиза. — Вы в жизни не слыхали ничего смешнее. Как-то вечером мы с подружкой шли по улице, и к нам стали клеиться незнакомые парни. Один говорит: дай адрес, я завтра ухожу в Африку, пришлю тебе оттуда флакон духов. Ладно, думаю, духи мне пригодятся, и тут Гарольд вырывает бумажку с моим адресом и уходит… От первого его письма случился настоящий переполох. На конверте был флаг „Уайт стар“ — я сразу поняла, от кого оно. У нас на кухне как раз сидел глухонемой — зашел попить, мама была ко всем очень добра… В те дни письма были редкостью; по крайней мере, мы еще ни разу писем не получали. Этот глухонемой наклонился и подобрал конверт, хотя читать не умел. Я увидела на конверте надпись: „Мисс Луизе Френч“ — и попыталась забрать у него письмо. Но письмо выхватил кто-то другой. Ко мне оно пришло в последнюю очередь, и все хохотали над поцелуями, которые мне посылал Гарольд. Прежде чем прочесть, пришлось бумагу утюгом проглаживать».

Гарольд и Луиза поженились 20 мая 1930 года. Не в церкви, а в бюро записи актов гражданского состояния на Браунлоу-Хилл. Невеста была католичкой, а жених нет.

Отец Луизы происходил из Ирландии, из Вексфорда, и поначалу писал свою фамилию на ирландский манер с двойным «ф». Ростом он был шесть футов два дюйма, одно время работал швейцаром в «Нью-Брайтон тауэр», а потом стал фонарщиком.

«Когда в Первую мировую его забрали в армию, мать сама стала фонарщицей. Однажды она забралась на фонарный столб, а кто-то случайно унес стремянку. Она повисла на перекладине, в конце концов упала. Мама была тогда беременна, восемь месяцев. Но ребенок родился прелестный. Девять фунтов».

После свадьбы Гарольд и Луиза переехали в дом номер 12 по Арнольд-Гроув в районе Уэйвертри и прожили там восемнадцать лет. Стандартная ленточная двухэтажка, по две комнаты на этаж, стоила десять шиллингов в неделю. Всего в нескольких милях от районов, где тогда жили Джон Леннон и Пол Маккартни.

Гарольд по-прежнему ходил в море, и Луиза устроилась продавщицей в овощную лавку, где проработала почти до рождения первого ребенка, Луизы, в 1931 году. Сын Гарольд родился в 1934-м. А вскоре Гарольд-старший решил оставить торговый флот. Ему до смерти надоели моря, но главное — хотелось почаще видеть детей.

«Я был стюардом первого класса и получал семь фунтов семь шиллингов в месяц. Домой я отсылал двадцать пять шиллингов в неделю. Мне вечно не хватало денег, даже когда нам перепадали „чистокровные“ пассажиры. Я часто работал на круизах — мы так называли людей при деньгах, кто давал большие чаевые. В свободное время я подрабатывал стрижками. Откладывал деньги, чтобы спокойно списаться на берег и искать работу».

«В письмах он рассказывал, как ему тяжело, — вспоминает миссис Харрисон. — Писал, что повесит перед сном штаны на веревку, они еще раскачиваются, а уже пора снова надевать».

Гарольд уволился с флота в 1936 году. Была Депрессия. Пятнадцать месяцев он прожил на пособие. «С двумя детьми я получал двадцать три шиллинга в неделю. Десять отдавал за дом, а ведь еще нужно было покупать уголь и кормить всю семью».

В 1937-м Гарольд устроился кондуктором, а в 1938-м стал водителем автобуса. В 1940 году родился Питер, а в 1943-м — Джордж, четвертый ребенок и третий сын.

«Я в первый день поднялся в спальню посмотреть на малыша, — вспоминает мистер Харрисон, — и не поверил глазам. Он был я в миниатюре. Ну надо же, думаю! До чего же он на меня похож».

«Джордж всегда был очень самостоятельным, — рассказывает миссис Харрисон. — Помощи от других детей не принимал. Мы посылали его к миссис Квёрк в мясную лавку и давали записку, но он ее выбрасывал, едва выходил за порог. Увидев его детское личико над прилавком, миссис Квёрк спрашивала: „Где твоя записка?“ А Джордж отвечал: „Мне она не нужна. Дайте, пожалуйста, три четверти фунта лучшей свиной колбасы“. Ему тогда вряд ли было больше двух с половиной лет. Его все соседи знали».

Отдать Джорджа в начальную школу оказалось непросто. Начался послевоенный демографический взрыв. Все школы были переполнены. «Я попыталась пристроить его в католическую школу, он был крещен католиком. Но там сказали: пусть сидит дома до шести лет — потом, может, мы его возьмем. Джордж был таким смышленым и развитым — ну и я отдала его в обычную государственную начальную школу».

Школа была в Давдейле. Там уже учился Джон Леннон. Но Джон был на два с половиной года и на три класса старше Джорджа. Они не были знакомы. В одном классе с Джоном Ленноном и с Джимми Тарбаком, будущим ливерпульским комиком, учился Питер Харрисон, брат Джорджа.

«В первый день я отвела Джорджа в школу по Пенни-лейн, — вспоминает миссис Харрисон. — Он с самого начала захотел на обед оставаться в школе. Назавтра я сняла с вешалки пальто, а он говорит: „Нет, мама, не надо меня провожать“. Я спросила почему. А он мне: „Не хочу, чтоб ты была как эти любопытные мамаши, которые сплетничают у ворот“. Он всегда был против любопытных мамаш. Ненавидел, когда соседи сплетничали».

Самое первое воспоминание Джорджа — как он с братьями Гарольдом и Питером за шесть пенсов купил цыплят и принес домой. «Мой цыпленок и цыпленок Гарольда подохли, а тот, которого купил Питер, жил на заднем дворе, все рос и рос. Стал огромный и очень злой. Люди боялись заходить к нам через двор и пользовались только парадной дверью. Мы съели его на Рождество. Пришел парень и свернул ему шею. Помню, как тушка висела на веревке».

Когда Джорджу исполнилось шесть, семья переехала из Уэйвертри в муниципальный дом в Спике. «Хороший, современный дом. После типового дома, где мы жили, — просто мечта. Из коридора выходишь в гостиную, оттуда в кухню, затем снова в коридор, а потом назад в гостиную. В первый день я так и бегал кругами».

Новый дом был на Аптон-Грин, номер 25. В очередь на него семья встала восемнадцатью годами раньше, в 1930 году.

«Дом был абсолютно новым, — рассказывает миссис Харрисон, — но я возненавидела его с первой же минуты. Мы пытались разбить садик, но его губили соседские дети. По ночам вырывали все, что мы посадили. Дом строился на месте бывших трущоб, и власти нарочно перемешали благополучные и неблагополучные семьи в надежде, что благополучные зададут тон».

В начальной школе Джордж учился неплохо. «После экзамена, — вспоминает он, — учитель спросил нас, кто считает, что хорошо сдал. Руку поднял только один — жирный коротышка, от которого воняло. Грустная история, вообще-то. Оказалось, он-то и срезался — чуть ли не единственный в классе… Учителя подсаживали тебя к таким вот вонючим детям в наказание. Бедным вонючкам туго приходилось. И все учителя такие. Чем больше у них самих мозги наперекосяк, тем сильнее достается от них детям. Все невежды. Я всегда так считал. Но поскольку они старые и все в морщинах, полагалось верить, что они умные».

Джордж пошел в Ливерпульский институт в 1954 году. Пол Маккартни отучился там уже год. Джон четвертый год занимался в средней школе «Куорри-Бэнк».

«Мне было жаль расставаться с Давдейлом. Наш директор Папаша Эванс говорил: вам, мол, кажется, что вы очень умные и взрослые парни, но в следующей школе вы опять станете малышами. Все коту под хвост. И чего мы так старались вырастать?.. В первый же день в институте Тони Уоркман прыгнул из-за двери мне на спину и заорал: „Ну что, пацан, драться будем?“»

Какое-то время Джордж, растерянный и неприкаянный, пытался делать домашние задания и вписаться в обстановку, но потом вообще плюнул на уроки. «Я ненавидел, когда на меня давили. Какие-то шизофреники, только что из колледжа, бубнят что-то по своим конспектам, а ты сиди и записывай. Я потом все равно ничего прочесть не мог. Но они меня не одурачили. Все они идиоты… И вот тут-то все идет вкривь и вкось: ты тихонько растешь, а они хватают тебя за глотку и пытаются сделать частью общества. Подменяют твои чистые детские мысли своими иллюзиями. Все это меня бесило. Я просто пытался быть собой. А они хотели всех построить в шеренги маленьких лакеев».

В институте Джордж с самого начала шикарно одевался. Майкл Маккартни, брат Пола, был годом моложе и прекрасно помнит. Говорит, что у Джорджа всегда были длинные волосы — за несколько лет до того, как это вошло в моду.

Джон Леннон бунтовал, устраивая драки и возмущая спокойствие. Джордж выражал протест своим внешним видом, чем досаждал учителям не меньше.

Но отчасти Джордж носил длинные волосы потому, что всегда ненавидел стричься. Ради экономии отец стриг детей сам, как на флоте. Старые ножницы сильно затупились. «Детям было больно, — говорит миссис Харрисон, — и они возненавидели стричься». — «Да, наверное, ножницы были слегка туповаты», — признает мистер Харрисон. «Слегка? — возмущается его жена. — Да ты издеваешься, дружок!»

«Школьная фуражка держалась у Джорджа на самой макушке, — вспоминает миссис Харрисон. — Штаны были очень узкими. Он их сам тайком переделывал на моей швейной машинке. Однажды я купила ему новые брюки, и он первым делом их обузил. Отец обнаружил и велел немедленно сделать все как было. Но Джордж сказал: „Не могу, пап. Я уже отрезал лишнее“. Джордж никогда не лез за словом в карман. Как-то раз отправился в школу, поддев под пиджак канареечно-желтый жилет. Жилет принадлежал его брату Гарри, но Джордж считал, что сам он в нем обалденный красавец».

«Денег у меня не было, и я одевался вызывающе, хоть как-то пытался выделиться — это тоже был такой бунт. Я никогда не признавал авторитетов. Жизни нельзя научить — учиться надо самому методом проб и ошибок. Самому понять, что какие-то вещи делать не стоит. Мне всегда удавалось сохранить индивидуальность. Не знаю, что меня заставляло, но все получилось. Меня не сломили. Сейчас я этому рад…»

Первые три года он вечно попадал в неприятности. «„Харрисон, Келли и Уоркман, вон из класса!“ Я только это и слышал. Или меня ставили в угол».

Когда в моду вошли остроносые туфли, Джордж раздобыл пару огромных замшевых синих туфель. «Один учитель, Неженка Смит, придрался. Мы прозвали его Неженкой, потому что он одевался шикарно. Он сказал: „Это туфли не для школы, Харрисон“. Я хотел спросить, что такое туфли для школы, но не спросил».

Неженку Смита на самом деле звали Альфредом Смитом, и был он братом Джорджа, дяди Джона Леннона. «Я узнал об этом лишь годы спустя. У меня прямо истерика случилась, когда Джон сказал».

Четвертый год в институте прошел спокойнее. «Я понял, что лучше помалкивать и не лезть на рожон. С некоторыми учителями у меня было соглашение. Они не мешают мне дремать на задней парте, а я не создаю им лишних проблем. В погожий солнечный день поди не засни, когда какой-нибудь старикан бубнит. Нередко я просыпался без четверти пять и обнаруживал, что все уже ушли домой».

Тем временем старший брат Джорджа Гарри окончил школу и пошел в ученики слесаря. Сестра Лу училась в колледже, а Питер поступил рихтовщиком на автозавод.

Гарольд, отец Джорджа, по-прежнему водил автобусы, но вдобавок стал известным профсоюзным деятелем. Часто захаживал на Финч-лейн, в клуб Ливерпульской корпорации для водителей и кондукторов. В пятидесятых выступал ведущим на большинстве субботних вечеринок и представлял гостей.

«Одним из первых комиков, которых мы запустили в большой мир, был Кен Додд. Мы смотрели его выступления в клубе, пропуская по рюмочке, и понимали, что он ужасно смешной, только он всегда боялся сцены. Но в конце концов решался и выходил. У него был номер „Дорога в Манделей“ — он выступал в шортах и тропическом шлеме. Это было что-то. По-моему, тогда он был гораздо смешнее, чем сейчас».

Гарольд Харрисон, естественно, был доволен, что Джордж в школе вроде бы взялся за ум. Из трех сыновей только Джордж ходил в среднюю школу, и Гарольд надеялся, что у сына все пойдет хорошо. Усердный, педантичный профсоюзный деятель, он жалел, что ему самому не выпало в жизни таких шансов.

Подобно тете Джона Мими и отцу Пола Джиму, Гарольд считал, что образование — единственная возможность не только развиться, но и добиться уважения и успеха.

Хорошая надежная работа — вот чего хотят большинство родителей для своих детей, и особенно это касается поколения Гарольда Харрисона. Гарольд пережил ужасное время Депрессии тридцатых, подолгу сидел без работы и кормил семью на скудное пособие.

По-видимому, независимость и пренебрежение к авторитетам Джордж унаследовал не от отца. Суровая жизнь, вероятно, внушила Гарольду потребность в стабильности. А вот мать всегда была Джорджу союзницей. Она хотела, чтобы все ее дети были счастливы. Ее не заботило, что именно их занимает, — лишь бы они получали удовольствие.

Даже когда Джордж увлекся очевидной ерундой — хобби, из которого явно не выйдет ни надежной работы, ни респектабельности, мать все равно его поддержала.

Миссис Харрисон не просто весела и открыта. На свой манер она, в отличие от других родителей битлов, любит жизнь во всех ее проявлениях.

6

Джордж и The Quarrymen

Миссис Харрисон всегда любила музыку и танцы. Вместе с мужем она почти десять лет вела класс танцев — в основном бальных — в Клубе водителей и кондукторов на Финч-лейн.

Джорджа, насколько помнят родители, в детстве музыка не интересовала. «Но он никогда не упускал случая устроить представление, — говорит миссис Харрисон. — Прятался за спинкой кресла и показывал кукольный театр».

Только на четырнадцатом году жизни Джордж вдруг принялся рисовать гитары на любом клочке бумаги. «Однажды он сказал мне: „Один парень в школе купил гитару за пять фунтов, но мне отдаст за три. Может, купишь?“ Я сказала: хорошо, сынок, если правда хочешь — я куплю. У меня тогда был кое-какой заработок. Я снова устроилась в овощную лавку, как до замужества».

Первым воображение Джорджа поразил Лонни Донеган. «Прежде я знал поп-певцов — Фрэнки Лейна, Джонни Рэя, — но они меня не интересовали. Может, считал, что не дорос. А вот Лонни Донеган и скиффл пришлись мне в самый раз».

Гитара, которую купила мать, три месяца провалялась с шкафу, всеми забытая. «Гриф крепился к корпусу винтом, — объясняет Джордж. — Я попытался поиграть, снял гриф и не смог поставить назад. Ну и закинул гитару в шкаф. Потом опять про нее вспомнил, и Пит мне ее починил».

«Джордж хотел выучиться сам, — рассказывает миссис Харрисон, — но у него не очень-то получалось. Говорил: „Я никогда этому не научусь“. Я отвечала: „Научишься, сынок, научишься. Ты только не бросай“. И он играл, пока не стирал пальцы в кровь. А я твердила: „Научишься, сынок, научишься…“ Сидела с ним до двух, до трех часов ночи. Каждый раз, когда он говорил: „Я не смогу“, я отвечала: „Сможешь, сынок, сможешь…“ Сама не пойму, почему так его подбадривала. Он хотел научиться, и мне этого было достаточно. Может, подсознательно я вспоминала, как в детстве много чего хотела уметь, а никто меня не поддерживал.

Поэтому, когда на Джорджа нашло это увлечение, я помогала чем могла. В конце концов он так продвинулся, что я уже не могла оценить его успехи. Как-то раз он говорит: „Мам, ты совсем не разбираешься в гитарах, да?“ Нет, говорю, не разбираюсь, но ты продолжай, я уверена, у тебя все получится. Не бросай. А он мне: да нет, я не то имел в виду, просто хотел попросить новую гитару, получше. С гитарой, говорит, как с губной гармошкой. Некоторые ноты на ней просто не возьмешь — нет такой возможности. Ну, естественно, с гитарой за три фунта этот момент рано или поздно должен был настать.

Я сказала: конечно куплю тебе новую гитару. Стоила она тридцать фунтов. Электрическая, что ли.

Питер тоже занялся гитарой. И я вот сейчас думаю — у него, кажется, гитара появилась раньше. Купил сломанную за пять шиллингов. Склеил, натянул струны, отличная вышла гитара».

«Да, мама поддерживала меня, — вспоминает Джордж. — А главное, никогда не пыталась отбить мне охоту чем-нибудь заниматься. Вот за это ей и отцу спасибо. Если детям запрещать, они же все равно сделают по-своему — так что пусть уж делают. Мне разрешали поздно приходить домой, если охота, разрешали выпить, когда охота. Ночные гулянки и выпивки закончились у меня тогда, когда у других только начались. Наверное, я поэтому сейчас и не пью. Я к десяти годам уже все попробовал».

«Однажды Джордж пришел домой и сказал, что у него прослушивание в клубе Британского легиона в Спике, — рассказывает миссис Харрисон. — Ты что, говорю, сбрендил? У тебя ведь даже группы нет. Но Джордж ответил: не переживай, группу я найду».

К этому важному дню Джордж собрал группу — его брат Питер и друг Артур Келли на гитарах, еще двое — на губной гармошке и ящике из-под чая. Сам он взял гитару. Все потихоньку вышли из дому черным ходом. Джордж не хотел, чтобы любопытные соседи были в курсе.

В зале выяснилось, что настоящие музыканты не явились. Вместо прослушивания они вышли прямиком на сцену и играли весь вечер.

«Вернулись в жутком возбуждении и кричали все разом, ничего было не понять, — вспоминает миссис Харрисон. — Показали мне деньги — по десять шиллингов на нос, гонорар за первое профессиональное выступление. Бедняга, игравший на ящике из-под чая, выглядел ужасно: пальцы стерты, ящик весь в крови. В тот вечер они назвались The Rebels[53]. Написали это красными буквами».

Нормальной группы у Джорджа не было, временами он играл то с одной, то с другой, пока Пол не привел его в The Quarrymen.

Первый раз он разговорился с Полом вскоре после поступления в институт. Они сталкивались в автобусе. Джордж запомнил, как однажды его мать заплатила за них обоих. Теснее они сдружились, когда началось повальное увлечение скиффлом и обоим купили гитары.

«Как-то Пол зашел вечером к нам домой, глянуть на самоучитель игры на гитаре, в котором так и не разобрался. Гитара еще валялась в шкафу. Мы разучили пару аккордов и на двух аккордах слабали „Don’t You Rock Me Daddy О“[54]. Играли мы самостоятельно, без группы, слушали друг друга и тырили приемы у всех, кто умел больше».

Они стали проводить вместе кучу времени, даже в каникулы. Началось это задолго до того, как Пол познакомился с Джоном и его группой.

Похоже, Пол стал играть с The Quarrymen по крайней мере на год раньше Джорджа — тот, кажется, пришел только в начале 1958 года. Никто не помнит точно, но Джордж, наверное, членом группы стал не сразу. Он же все-таки был очень юный, хотя и овладевал гитарой все лучше и очень часто играл с другими группами.

«Впервые я увидел The Quarrymen в „Уилсон-холле“ в Гарстоне. С ними играл Пол — он сказал, надо бы мне прийти на них посмотреть. Я бы, наверное, все равно пошел — проветриться или, может, в какую-нибудь группу вписаться. А там уже Пол познакомил меня с Джоном… В „Уилсон-холле“ был еще другой гитарист с группой, Эдди Клейтон. Он был отличный. Джон сказал: сможешь сыграть не хуже — возьму тебя в группу. Я сыграл „Raunchy“[55], и Джон меня взял. Я потом только и делал, что играл „Raunchy“. Бывало, с гитарами едем куда-нибудь в автобусе, на втором этаже, и Джон кричит: „Давай „Raunchy“, Джордж!“»

«Джордж никогда не считал, что хорошо играет, — говорит миссис Харрисон. — Вечно об этом твердил, рассказывал о тех, кто играет гораздо лучше. Я говорила: ты тоже так сможешь, только старайся».

Джон вспоминает, что позвал Джорджа не сразу, потому что считал его слишком молодым. «Это было чересчур, абсолютно чересчур. Джордж был слишком маленький. Сначала я и слышать не хотел. Он все болтался рядом — сущий ребенок. Как-то раз позвал меня в кино, но я прикинулся, будто занят. Я в него не врубался, пока не узнал получше… Мими говорила, что у него ливерпульский выговор, ужасный просто. Поддевала меня: „Ну, Джон, тебя всегда тянуло к простонародью…“ Мы позвали Джорджа в группу, потому что он знал много аккордов — намного больше, чем мы. Мы многое у него почерпнули. Как ни разучим новый аккорд, сочиняем под него песню… Прогуливали школу — шли к Джорджу и торчали там до вечера. Джордж выглядел еще младше Пола, а Пол со своей детской физиономией смотрелся лет на десять».

Джордж вспоминает, что, наверное, специально ходил за Джоном по пятам. Тот тогда поступил в Художественный колледж, но вел себя нарочито агрессивно и, вопреки воспитанию Мими, изображал типичного работягу.

«Джон поразил мое воображение, — признается Джордж. — Наверное, даже сильнее, чем Пол, — ну или с Джоном я это выказывал больше. Я влюбился в его синие джинсы, лиловые рубашки и баки. Видимо, мне нравились ребята из Художественного колледжа. Джон язвил, вечно подкалывал, но я не обращал внимания или платил ему тем же, и это помогало».

«Встреча с Полом — это как любая встреча двух людей, — говорит Джон. — Не любовь, ничего такого. Просто двое людей. Так это и шло, и шло неплохо. А тут нас стало трое, и мы думали одинаково».

В The Quarrymen играли и другие ребята, они приходили и уходили — кто-то не выдерживал насмешек Джона, кому-то становилось скучно. Эти другие люди требовались на концертах — даже в то время трех гитар для группы было маловато. И отчаянно был нужен ударник, но даже самые бесталанные в группе не задерживались.

Постепенно группа переросла увлечение скиффлом. Ящики из-под чая и стиральные доски — это как-то несерьезно. И к тому же все они предпочитали рок-н-ролл и Элвиса, пытались копировать этот стиль — слушали пластинки и радио, а потом подбирали аккорды и мелодии.

Джон, лидер группы, добивался ангажементов у всяких менеджеров-одиночек из тех, что всплыли на волне всеобщего помешательства вокруг рок-н-ролла. Но получать постоянные приглашения было очень трудно. Групп развелось слишком много, и большинство играли гораздо лучше The Quarrymen.

Зато теперь в их распоряжении было два дома: почти всегда можно было пойти к Джорджу или к Полу — правда, лучше, когда не было его отца, — и там репетировать, сочинять музыку или просто рисовать и валять дурака. Мими, разумеется, не собиралась пускать к себе в дом каких-то «тедди» из рок-группы.

«Пол подходил к дверям, — рассказывает Мими, — прислонял велосипед к забору, смотрел на меня своими телячьими глазами и спрашивал: „Здрасте, Мими. Можно войти?“ Но я отвечала: „Разумеется, нет“».

Джордж, когда Мими впервые о нем услышала, тоже не вызвал у нее теплых чувств.

«Джон все распространялся, какой Джордж замечательный да как он мне понравится. Все приставал ко мне со своим Джорджем. Говорил: „Джордж сделает для тебя все, что угодно…“ В конце концов я разрешила привести Джорджа. Тот явился остриженный под „ежик“ и в розовой рубашке. Это, знаете ли, слишком. Возможно, я немного старомодна, но школьники так не одеваются. За Джоном я до шестнадцати лет следила, чтоб носил школьную форму».

Так что обычно Джон с Полом репетировали у Джорджа на Аптон-Грин. В один прекрасный день Харрисоны узрели сына в невероятно узких джинсах.

«Гарольд просто остолбенел, — рассказывает миссис Харрисон. — Как увидел эти штаны — с катушек слетел. Джордж сказал, что это ему Джон подарил. И давай скакать по комнате. „Какие же бальные танцы без узких джинсов?“ — спрашивал он, танцуя. В конце концов мы засмеялись. Джордж никогда не дерзил, но всегда умудрялся настоять на своем».

Когда Джордж впервые привел Джона к себе домой, миссис Харрисон была на кухне. «Джордж крикнул: „Это Джон“. Джон сказал: „Здрасте, миссис Харрисон“, — и подошел пожать мне руку. Я не поняла, что случилось потом, но он почему-то упал, повалился прямо на меня, и мы оба оказались на диване. Тут вошел Гарольд. Надо было видеть его лицо, когда он увидел на мне Джона! „Это что у вас тут творится?!“ А Джордж ему: „Ничего страшного, пап. Это просто Джон…“ Джон всегда был малость ненормальный. И никогда не унывал, совсем как я».

7

Джон в Художественном колледже

Осенью 1957 года Джон приступил к занятиям в Художественном колледже — явился в самых узких своих джинсах и самой длинной черной куртке. От Мими он прятался так: надевал поверх джинсов обычные штаны, а потом снимал их на автобусной остановке.

«В Художественном колледже все решили, что я „тедди“. Потом я немного пообтесался, как и остальные, но все равно одевался как „тедди“, в дудочки и черное. Один преподаватель, Артур Баллард, сказал, что хорошо бы мне слегка поменять гардероб, носить штаны чуть пошире. Он был парень что надо, этот Артур Баллард, помог мне, не выгнал, когда другие хотели меня вышвырнуть.

Но вообще-то, я был не „тедди“, а просто рокер. Я только притворялся „тедди“. Если б повстречал взаправдашнего „тедди“, с настоящей бандой и цепью наперевес, я бы со страху обделался.

Я стал увереннее и уже не обращал внимания на Мими. Уходил из дому и пропадал целыми днями. Носил что хотел. Вечно подзуживал Пола: мол, не слушай отца, одевайся как хочешь.

Я никогда не любил работать. Иллюстрации или там живопись — это интересно. А я угодил в группу шрифтовиков. Что-то там проворонил, и меня запихнули туда. А там все вонючие аккуратисты. С тем же успехом можно было в парашютную секцию меня записать. Все экзамены я завалил.

В колледже я остался, потому что лучше так, чем идти работать. Я болтался там, чтобы не ходить на работу.

Но я всегда знал, что добьюсь своего. Временами одолевали сомнения, но я знал, что в итоге что-нибудь произойдет. Мими выбрасывала мои рисунки и записи, а я говорил: „Когда стану знаменитым, ты об этом пожалеешь“, на полном серьезе.

Я не знал, кем хочу стать, — разве что эксцентричным миллионером. Хотел жениться на какой-нибудь миллионерше.

Я непременно должен был стать миллионером. Не получится честным путем — значит, придется бесчестным. К этому я был вполне готов: ясно было, что за картины мне платить не станут. Но я был трусом — преступник из меня бы не вышел. Мы с одним парнем задумали ограбить магазин — нормально ограбить, не просто с прилавка что-нибудь стащить. По ночам присматривались к разным магазинам, но так и не решились».

Его мать Джулия, с которой Джон проводил все больше времени, его образ жизни по-прежнему одобряла. Она уже почти вытеснила Мими. Джон ей доверял: они говорили на одном языке, ей нравилось то же, что ему, она ненавидела тех же людей, что и он.

«Я остался на выходные у Джулии и Дерганого, — вспоминает Джон. — Пришел полицейский, сказал, что произошла авария. Все прямо по сценарию, точно как в кино. Спросил, являюсь ли я ее сыном, все такое. А потом сказал, зачем пришел, и мы оба побледнели.

Ничего хуже со мной не случалось. За несколько лет мы с Джулией столько наверстали. Мы могли общаться. Мы ладили. Она была клевая.

Я сижу и думаю: „Черт, черт, черт. Ну все, кранты. Я больше никому ничем не обязан“.

Дерганому пришлось еще хуже. А потом он говорит: „Кто же теперь позаботится о детях?“ И я его возненавидел. Эгоист проклятый.

Мы поехали на такси в больницу Сефтона, куда ее отвезли. Я не хотел на нее смотреть. Пока ехали, я в истерике болтал с водителем, нес какую-то ахинею — ну, сам понимаешь. Таксист только хмыкал. Я отказался идти и смотреть на нее. А Дерганый пошел. И рыдал потом».

Джулия погибла 15 июля 1958 года. Катастрофа произошла возле дома Мими.

«Я всегда провожала ее до автобусной остановки, — говорит Мими. — А в тот вечер она ушла пораньше, без двадцати десять. И одна. Через минуту послышался ужасный скрежет. Я выскочила — а она мертва, ее сбила машина прямо у моего дома. Я никогда не показывала нашим, где именно. Они часто ходили мимо — им было бы больно… Но для меня Джулия как будто не умирала. Жива по-прежнему. Я никогда не была ни на ее могиле, ни на маминой. Для меня они обе живы. Я их очень любила. Джулия была прекрасным человеком».

Смерть Джулии, несомненно, стала тяжелым ударом для Джона. «Но он никогда не показывал, как ему плохо, — говорит Пит Шоттон. — Как в школе, когда его секли учителя. Никогда не подавал виду. По лицу не поймешь, что у него на душе».

Друзья Джона узнали о катастрофе сразу. Последним, кто говорил с Джулией, когда она вышла от Мими и собралась идти через дорогу на остановку, был приятель Джона Найджел Уэлли.

«Джон никогда не говорил о Джулии или о своих переживаниях, — вспоминает Пит. — Но он отыгрывался на своих девчонках. Вот им приходилось туго. Помню, одна на него орала: „Если у тебя мать умерла, нечего срывать злость на мне!“»

Миссис Харрисон помнит, как подействовала смерть Джулии на Джона. Они помногу репетировали у Джорджа, в доме, где их всегда встречали гостеприимством и поддержкой.

«Помню, как-то вечером я им приготовила фасоль и тосты. Это было за несколько месяцев до смерти матери Джона, он как раз с ней очень сблизился. Я услышала, как он сказал Полу: „Не понимаю — вот ты сидишь тут такой как ни в чем не бывало, а у тебя же мать умерла. Если б со мной такое случилось, я бы спятил…“ Когда мать Джона умерла, он не спятил, просто перестал выходить из дому. Я велела Джорджу пойти его проведать, чтобы Джон играл в группе, не торчал дома в тоске… Ребята многое вместе пережили уже тогда, в самом начале, и всегда помогали друг другу. Джордж был в ужасе — боялся, что теперь умру я. Глаз с меня не спускал. Я сказала: не дури. Не собираюсь я умирать».

После смерти матери Джон еще больше сблизился с Полом. Теперь их объединяло и это. Однако однокашники Джона из Художественного колледжа считают, что он изменился к худшему — стал безразличнее к чужим чувствам, а шутки его сделались безжалостнее.

Среди его подруг тех времен была Телма Пиклз — ничего серьезного, просто были в одной компании. Она говорит, большинство перед ним преклонялись — их восхищало его отношение к жизни, они никогда не встречали таких личностей.

«Джон вечно был на мели. Настоящий попрошайка: постоянно у всех одалживал, стрелял сигареты, вымогал выпивку или чипсы. Наверняка до сих пор еще многим должен. Но он притягивал людей, и ему всегда удавалось выуживать у них деньги. Вел он себя возмутительно, говорил такое, что многие постеснялись бы произнести. Иногда бывал очень жесток. Мог на улице рявкнуть в лицо какому-нибудь старику — напугать до смерти. А если видел калеку или обезображенного, громко отпускал замечания, типа: „Чего не сделаешь, чтобы не пойти в армию“.

У него было много жестоких рисунков. Я считала, они великолепны. На одном женщины ворковали над младенцами — мол, ах, какие красавцы. А дети были страшные уроды. Очень жестоко. В день смерти папы римского он нарисовал кучу карикатур — ужасных. На одной папа стоял перед огромной колоннадой у входа в рай, тряс ворота и пытался войти. А внизу подпись: „Да говорю же вам, я — папа римский“.

Для Джона не было ничего святого. Но его всегда слушали открыв рот. Одна девица сходила по нему с ума. Плакала из-за него.

Он очень стеснялся очков и не надевал их даже в кино. Мы пошли на „Короля Креола“ с Элвисом[56], но Джон сидел без очков. Там была пикантная реклама нейлоновых чулок, и Джон ее тоже не видел, мне пришлось ему пересказывать.

Его музыку я никогда не воспринимала всерьез. Он говорил, что написал новую песню, а я думала: надо же, потрясающе, кто-то умеет писать музыку, но я не понимала, хорошая она или плохая. Ясно же, что пробиться куда-то, сочиняя музыку, — это просто чудо из чудес; ну и что тогда толку?

Я знала, что он мог стать кем-то знаменитым, только не знала, кем именно. Он был очень оригинален, ни на кого не похож. Но чем он мог прославиться, я не знала. Думала, может, он станет комиком».

Джон подтверждает достоверность большинства воспоминаний Телмы о его учебе в Художественном колледже. Сам он рассказывает об этом сухо, без ностальгии, без смеха. Что было, то было. «Приходилось брать взаймы или воровать, потому что в колледже я сидел без гроша», — говорит он. Мими утверждает, что выдавала ему по 30 шиллингов в неделю, и не понимает, на что он их просаживал. «Я постоянно тянул деньги с подхалимов — вот с Телмы, например… Пожалуй, мои шутки и впрямь были жестокими. Началось еще в школе. Однажды мы возвращались из школы и немного выпили по дороге… В Ливерпуле полным-полно увечных, как и в Глазго, — трехфутовые люди, торговавшие газетами. Раньше я их как-то не замечал, а в тот день они нам попадались на каждом шагу. И это нас все сильнее смешило, мы ржали — остановиться не могли. Видимо, это такой способ скрывать чувства, маскировать их. Я бы никогда не обидел калеку. Просто у нас были такие шутки, такой образ жизни».

В Художественном колледже в жизни Джона появились два новых человека. Первым был Стюарт Сатклифф. Они учились на одном курсе, но в отличие от Джона Стю взаправду подавал большие надежды и обладал мастерством. Стю был хрупким и стройным, артистичным и вспыльчивым, а во взглядах своих — очень яростным и самостоятельным. Они с Джоном мигом подружились. Стю восхищался тем, как Джон одевается, как он царит среди людей, как эта сильная личность творит вокруг себя собственную атмосферу. Джон в свою очередь восхищался обширными познаниями и вкусом Стю, а также его художественным талантом, который превосходил его собственные способности.

Стю ни на чем не умел играть и мало что знал о поп-музыке, но был потрясен, услышав, как Джон с группой играют в Художественном колледже в обеденные перерывы. Постоянно твердил, до чего группа хороша, даже когда больше никто этого мнения не разделял.

Похоже, Джордж и Пол слегка ревновали Джона к Стю, хотя мало кто догадывался, до чего Джон им восхищается. Джон его вечно подкалывал, не упускал случая обидеть. По его примеру Пол тоже стал подкалывать Стю, хотя интересовался живописью и, как и Джон, много чего перенял у Стю в смысле идей и моды.

В Художественном колледже у Джона завелся еще один важный друг — Синтия Пауэлл, ныне его жена.

«Синтия была тихоней, — говорит Телма. — Совершенно на нас не походила. Жила за рекой, в богатом квартале, где окопался средний класс. Носила „двойки“. Очень приятная девушка, но у меня в голове не укладывалось, что она может быть с Джоном. Он вечно распространялся, какая она прекрасная. Я этого не понимала… Потом я на год ушла из колледжа, и мне рассказали, что они встречаются. Я думала, теперь он угомонится, остепенится, но не тут-то было».

Синтия Пауэлл училась с Джоном на одном курсе, в той же шрифтовой группе. Весь первый курс они друг друга не замечали и вращались в разных кругах: она — утонченная застенчивая девушка из респектабельной семьи, он — горластый ливерпульский «тедди».

«Я от него была в ужасе. Помню, впервые я обратила на него внимание на лекции — Хелен Андерсон сидела позади него и гладила его по волосам. И во мне что-то проснулось. Я сначала подумала — неприязнь. А потом сообразила, что это ревность. Но мы никогда с ним не общались — разве что он таскал у меня линейки или кисти… Выглядел он тогда чудовищно. Длинное твидовое пальто дяди Джорджа, набриолиненные волосы зачесаны назад. Он мне совсем не нравился. Он был неряха. Но у меня все равно не было возможности узнать его поближе. Я не входила в его окружение. Я была вся такая благовоспитанная — ну, мне так казалось».

«Она была воображалой, — говорит Джон. — Снобка чистой воды. Мы с приятелем Джеффом Мохамедом вечно подшучивали над ней, поднимали на смех. „Тише, пожалуйста! — кричали мы. — Никаких непристойностей. К нам пожаловала Синтия“».

Впервые они разговорились на занятии по шрифтам. «Оказалось, мы оба близорукие. Поговорили про это. Джон этого совсем не помнит. Весьма прискорбно. Зато я помню. После этого я стала приходить пораньше, чтобы сесть рядом с ним. А после занятий слонялась перед колледжем, надеялась с ним столкнуться… Я к нему не клеилась. Просто я что-то чувствовала, а Джон об этом не догадывался. Я не давила. Я бы не смогла. По-моему, он и сейчас не представляет, сколько времени я тратила, чтобы увидеть его».

По-настоящему они познакомились на втором курсе, под Рождество 1958 года.

«На курсе устроили танцы, — говорит Джон. — Я был пьян и пригласил ее танцевать. Джефф Мохамед мне все уши прожужжал: „Между прочим, Синтия к тебе неравнодушна…“ Когда танцевали, я ее позвал завтра на вечеринку. Она сказала, что не может. Она помолвлена».

«Я была помолвлена, — говорит Синтия. — Ну, почти. Я три года встречалась с парнем, и мы вот-вот должны были обручиться. Джон разозлился, когда я отказалась. Он сказал: ладно, пошли тогда после танцев в „Крэк“, выпьем. Я сначала отказалась, а потом пошла. Я, вообще-то, очень долго ждала этого приглашения».

«Я торжествовал, — вспоминает Джон. — Я ее все-таки уломал. Мы выпили и пошли к Стю, по дороге купили рыбы с картошкой».

После этого они встречались каждый вечер, нередко днем вместо лекций ходили в кино.

«Я боялась его. Он был такой грубиян. Никогда не уступал. Мы постоянно ссорились. Я думала: если уступлю сейчас, то так оно и пойдет. А он меня просто испытывал. Я не имею в виду секс — он просто проверял, можно ли мне доверять, ждал, когда я докажу, что можно».

«Я просто был в истерике, — говорит Джон. — В этом загвоздка. Я ревновал ее ко всем подряд. Требовал от нее безоговорочного доверия, потому что его не заслуживал. Я был неврастеник, вымещал на ней свое раздражение… Один раз она от меня ушла. Это было ужасно».

«Я была сыта по горло, — говорит Синтия. — Сил уже никаких не было. Он взял и стал целоваться с другой девушкой».

«Но я без нее не мог. И я ей позвонил».

«Я сидела у телефона и ждала его звонка».

Знакомить Джона со своей матерью Синтия не торопилась. Хотела подготовить мать к этому потрясению. «Джон был не очень-то обходителен, на вид ужасный неряха. Мама и бровью не повела. Она вообще молодец, хотя наверняка надеялась, что вся эта история как-нибудь прекратится сама собой. Но мама никогда не вмешивалась… Учителя меня предупреждали: будешь встречаться с Джоном — с учебой можешь попрощаться. Учеба действительно пошла прахом, и они вечно меня пилили. Уборщица Молли однажды увидела, как Джон меня ударил, прямо затрещину отвесил. Дурочка, сказала, зачем ты с ним связалась?»

«Я два года провел в каком-то исступлении, — говорит Джон. — Либо пил, либо дрался. С другими девушками вел себя так же. Что-то со мной было не в порядке».

«Я все надеялась, он перебесится, но не знала, хватит ли у меня терпения дождаться. Я винила его окружение, семью, Мими и колледж. Джону было не место в колледже. Учебные заведения не для него».

8

От The Quarrymen до The Moondogs

Кконцу 1959 года название The Quarrymen отошло в историю. Пол и Джордж учились в институте и вообще не имели отношения к средней школе «Куорри-Бэнк», а Джон занимался в Художественном колледже. Группу называли то так, то этак, зачастую выдумывали названия экспромтом. На одном выступлении назвались The Rainbows[57], потому что все вышли на сцену в рубашках разных цветов.

По словам Джорджа, после его прихода группа с год топталась на месте; впрочем, сам Джордж играл все лучше.

«Я даже не припоминаю, чтобы в мой первый год в группе нам хоть кто-нибудь заплатил. Мы в основном играли у разных ребят на вечеринках. Приходили с гитарами, и нас зазывали. В лучшем случае нам доставалась бесплатная кока-кола или тарелки фасоли… Деньгами запахло, когда мы стали участвовать в конкурсах скиффла. Мы проходили первые туры, стараясь продержаться подольше и хоть что-то выиграть. Но в таких конкурсах за участие не платят, только за выигрыш, и эти туры длились бесконечно. Несуразно, конечно, — группа, где под восемнадцать гитаристов и ни одного ударника».

Миссис Харрисон была ярой болельщицей Джорджа и его группы, а вот мистер Харрисон сильно переживал. Войну против длинных волос Джорджа и манеры одеваться он проигрывал: жена была на стороне сына. «Я говорила: „Это его волосы“. Почему кто-то тебе указывает, как поступать с твоей собственностью?»

«Но я хотел, чтобы у него хватило терпения доучиться в школе и устроиться на хорошую работу, — говорит мистер Харрисон. — Я очень расстроился, увидев, как Джордж увлекся своей группой. Я-то понимал, какая нужна ловкость, чтобы в шоу-бизнесе добраться до вершины и, главное, оттуда не свалиться. Я просто не представлял, как они туда пробьются. Два других сына хорошо устроились — Гарри слесарь, Питер рихтовщик. Я хотел, чтобы у Джорджа тоже было все в порядке… Но Джордж заявил, что хочет уйти из школы. Не желал бумажки перекладывать. Хотел что-то делать своими руками. Это они с матерью вдвоем решили, меня и не спросил никто. Даже экзамены сдавать не стал — просто взял и ушел».

В шестнадцать, летом 1959 года, Джордж начал работать.

«Было ясно как день, что никаких экзаменов я не сдам. Максимум два экзамена обычного уровня — и то, если наизнанку вывернуться. Но два экзамена обычного уровня — это только чтоб тебя допустили дерьмо разгребать. Ну и зачем они мне?

Я остался до конца триместра, уроки в основном прогуливал, ходил к Джону в Художественный колледж. Мы с Полом часто там околачивались.

Бросив школу, я долго не мог найти работу. Я понятия не имел, что делать дальше. Отец хотел, чтоб я пошел в подмастерья, и я попробовал сдать экзамен на подмастерье в Ливерпульской корпорации, но провалился. Наконец инспектор по трудоустройству молодежи нашел мне работу в большом универмаге „Блэклерс“ — оформлять витрины. Я туда пришел, но они уже кого-то взяли. А мне предложили пойти в подмастерья к электрику.

Мне понравилось: не то что ходить в школу. Скоро зима, а в просторном универмаге тепло. В основном мы там играли в дартс.

Я тогда начал подумывать об эмиграции в Австралию. Во всяком случае, пытался заинтересовать этой идеей отца, чтобы мы эмигрировали всей семьей, — сам я был еще слишком молод. Потом думал про Мальту — на глаза попались какие-то туристические проспекты. Потом Канада. Раздобыл всякие анкеты, но их должны были подписать родители, поэтому я даже заполнять не стал. Чувствовал: что-то подвернется».

А в семье Маккартни овдовевший Джим не без труда пытался вырастить двоих сыновей-подростков серьезными людьми. К его вящей радости, Пол по-прежнему учился в школе. Но поскольку все свободное время он проводил с Джоном и Джорджем и играл в бит-группе, на уроки времени толком не оставалось.

Пол по-прежнему ухитрялся оставаться в потоке 5 «В» — считалось, что там в основном занимаются литературой, английским и иностранными языками. Правда, с экзаменами обычного уровня у него не заладилось. Одолел Пол лишь один экзамен — рисование.

Он подумывал бросить школу, но не знал, где работать. Отец настаивал, чтобы Пол учился. Казалось, не уходить гораздо проще. Если учишься, остается уйма свободного времени на группу. Он остался, пошел на дополнительные занятия — по результатам экзаменов его в шестой класс сразу принять не могли. Затем отправился на переэкзаменовку, успешно сдал еще четыре экзамена и перешел в шестой класс.

«В школе по-прежнему была тоска смертная, но мне нравился преподаватель английского Дасти Дарбэнд, единственный из всех. Отличный был парень. Любил современную поэзию, рассказывал нам про „Леди Чаттерлей“, о которой мы тогда еще понятия не имели, и „Рассказ мельника“[58]. Говорил, что эти книги считаются непристойными, но это не так».

Эта искра интереса удержала его в шестом классе, хотя Пол и не учился. Официально он готовился к экзаменам повышенного уровня по английскому и живописи: предполагалось, что затем он поступит в педагогический колледж и станет преподавателем. Все знали, что способностей ему хватит. Джима, во всяком случае, такой сценарий устраивал.

«Мне никогда не нравилась музыка, которой увлекался Пол, — говорит Джим. — И этого Билла Хейли я терпеть не мог. Там же вообще мелодий нет… Но однажды я пришел домой в полшестого и услышал, как они репетируют. И тут я понял — они чему-то научились. Уже не просто бренчанье. Неплохие берут аккорды».

Теперь Джим хотел сидеть на репетициях, наставлять, рассказывать, как он играл в старые добрые времена в Jim Mac’s Band. А чего они не играют хороших песен? К примеру, «Stairway to Paradise»?[59] Превосходная песня, он всегда так считал. Он рассказывал им, как управлялся со своим оркестром и как им надо преподносить свои песни.

Ребята говорили: не, спасибо, а можно нам чаю, ладно, пап? Ладно, отвечал Джим, не нравится «Stairway to Paradise» — может, что-нибудь джазовое? «When the Saints»?[60] Он может показать, как сыграть. Не, говорили они уже тверже.

В конце концов Джим ограничился стряпней. После смерти жены ему пришлось научиться готовить — ну, как бы. К своему удовольствию, Джим обнаружил, что, хотя его сыновья Пол и Майкл были привередами и ели плохо (а Пол, когда был чем-то занят, не ел вообще), Джон и Джордж обладали отменным аппетитом и готовы были есть что угодно и когда угодно. «Я обычно скармливал им, что не доедали Пол и Майкл. В конце концов перестал это скрывать, так прямо и говорил: „Вот тут осталось кое-что, есть будете?“ По сей день готовлю заварной крем к приезду Джорджа. Он говорит, мой крем — лучший в мире».

Группа росла, обзавелась простенькими усилителями и в сравнении с мягким скиффлом зазвучала мощнее. «Но в то время каждый год шел за пять», — говорит Пол.

Теперь они играли в основном в рабочих клубах или на церковных церемониях, а вечеринки бросили. Выступали, например, в «Уилсон-холле» и в автобусном парке на Финч-лейн.

Как и все начинающие группы, они все чаще участвовали в конкурсах. «Одна женщина играла на ложках — так она все время нас обставляла, — говорит Пол. — А еще Sunny Siders. Эти выезжали на отличном номере с лилипутом».

Состав группы по-прежнему постоянно менялся. Их никто не знал, и они могли выступать со всеми, кто попадался под руку. «Одно время у нас играл клавишник по имени Дафф. Но отец не разрешал ему задерживаться допоздна. Он играл-играл, а потом вдруг посреди номера убегал домой, только его и видели».

Выступая на публике, одевались они обычно как «тедди»-ковбои: черно-белые ковбойские рубахи с белой бахромой на карманах и черные галстуки-шнурки.

Но дома у Джорджа или Пола они проводили больше времени, чем на сцене. «Приходили ко мне домой и курили траву в отцовской трубке. Иногда приводили девчонку или сидели и рисовали друг друга. Но в основном играли на гитарах и сочиняли песни».

За первые пару лет Джон и Пол написали около полусотни песен. Потом из них исполнялась только одна — «Love Me Do».

Принимаясь за очередную песню, они первым делом писали: «Новое оригинальное произведение Джона Леннона и Пола Маккартни».

Оба уже достаточно поднаторели в игре на гитаре, не без помощи телешоу с участием тогдашних звезд. «Однажды вечером я смотрел, как группа The Shadows аккомпанирует Клиффу Ричарду. У них отличное вступление к „Move It“[61] — я слышал на пластинке, но все не мог понять, как это у них получается. А по телевизору увидел. Сломя голову выбежал из дому с гитарой, вскочил на велик и помчался к Джону. Ворвался к нему с криком: „Я понял!“ И мы все сразу принялись разучивать это вступление. Сами стали начинать песни эффектнее. Еще я позаимствовал несколько хороших аккордов из „Blue Moon“»[62].

Ребята участвовали в любых, даже совсем захудалых конкурсах, а потому с энтузиазмом встретили появление в Ливерпуле одного из самых известных организаторов подобных состязаний. В объявлении «Ливерпул экоу» сообщалось, что «Кэрролл Левис, Открыватель Звезд, прибывает с визитом в рамках своего телевизионного шоу „Молодые открытия Кэрролла Левиса“»[63]. Съемки планировались в Манчестере, но в театре «Эмпайр» назначили прослушивание, чтобы отобрать в Ливерпуле таланты для участия в программе.

Джон, Пол и Джордж, как и половина подросткового населения Ливерпуля, отправились на прослушивание. Они прошли, и их пригласили в Манчестер на запись программы.

Миссис Харрисон помнит их восторги. «Джордж аж до потолка прыгал, получив пригласительное письмо. А я никак не могла понять, чего он так суетится. Письмо было адресовано какой-то группе The Moondogs».

Название The Moondogs придумали второпях специально для шоу Кэрролла Левиса. На афишах значилось «Джонни и Лунные Псы». Тогда у всех групп были лидеры: скажем, Клифф Ричард и The Shadows. Поэтому первым поставили имя Джона. Если у группы и был лидер, то лидером был Джон.

Они исполнили свой номер и были награждены довольно дружными аплодисментами. Однако шоу Кэрролла Левиса было устроено так: в конце программы группы поочередно выходили на сцену, снова исполняли несколько тактов из своего номера, а публика бешено аплодировала — ну или нет. По реакции зала и определялся победитель.

Однако Джон и Лунные Псы, бедные ливерпульские пацаны, ждать не могли — им надо было возвращаться в Ливерпуль. Шоу заканчивалось поздно, и они рисковали опоздать на последний поезд. Денег на гостиницу в Манчестере у них не было. И когда наступило время финальных аплодисментов, их уже и след простыл.

Разумеется, о победе не могло быть и речи. Их даже не заметили многочисленные охотники за талантами, на них не обратили внимания, не выказали одобрения.

Джон, Пол и Джордж страшно расстроились. Впервые они соприкоснулись с миром профессионалов, но этот миг пришел и прошел.

9

Стю, Шотландия и The Silver Beatles

ВХудожественном колледже Джон и Стюарт дружили все крепче. Стю почти постоянно мотался вместе с группой и смотрел, как они репетируют. Они с Джоном уломали совет колледжа купить магнитофон, якобы нужный всем студентам. Джон забрал его себе — записывать, как они играют, слушать себя со стороны. Еще они добились покупки системы громкой связи для танцев в колледже. Она в итоге стала одним из усилителей группы.

Стю, хотя и тратил массу времени на Джона и его группу, по-прежнему увлекался живописью. Он представил несколько работ на выставку Джона Мурза, одну из лучших в своем роде, не только в Мерсисайде, но и во всей Британии. Названа она в честь Джона Мурза, выходца из богатой ливерпульской семьи, сделавшей состояние на футбольном тотализаторе «Литтлвудз» и рассылке товаров по почте. Стюарт Сатклифф, еще студент, выиграл шестьдесят фунтов — огромные деньги по тем временам и серьезный успех в столь юном возрасте.

Джон, его лучший друг и самая влиятельная фигура в его жизни, мигом нашел прекрасный способ распорядиться деньгами. Стю всегда говорил, что хочет научиться играть и войти в группу по-настоящему, а не просто околачиваться на репетициях. Джон сказал, что теперь у Стю появился шанс к ним присоединиться. На свои шестьдесят фунтов он может купить бас-гитару, которой всегда не хватало, — и милости просим. Не важно, что он не умеет играть, — они научат.

Полу и Джорджу эта идея пришлась по душе — им действительно был нужен еще один исполнитель. Насколько помнит Джордж, Стю предложили купить себе на выбор бас-гитару или ударные. Группе требовалось и то и другое: при трех солирующих гитаристах у них не было ритм-секции. «Стю понятия не имел, как играть, — вспоминает Джордж. — Мы показали ему все, что знали сами, но взаправду он освоился, уже играя на сцене». На фотографиях того времени Стю почти всегда стоит спиной к публике, чтобы никто не видел, как мало он умеет.

Приглашали их все чаще, в рабочих клубах и на танцах они зарабатывали по несколько шиллингов. Но когда мода на бит-группы охватила весь Ливерпуль, постепенно стали появляться молодежные клубы. По сути, это были кофейни, подобные сотням других кофеен, расплодившихся по всей стране, — в них подавали эспрессо под сенью бамбука и искусственных цветов. Но в ливерпульских кофейнях порой устраивали концерты для подростков, и сотни бит-групп получили площадки.

Однако в традиционные клубы — например, «Кэверн» — бит-группы не пускали. Такие клубы предназначались для джаз-бандов и поклонников джаза — искусства более утонченного. Бит-группы — сплошь неряшливые дилетанты и «тедди». Пролетарское искусство для электриков и разнорабочих. К бит-группам и игравшим в них музыкантам тогда относились пренебрежительно.

«Мы всегда были против джаза, — говорит Джон. — Дерьмовая музыка, еще глупее рок-н-ролла, для студентов в свитерах из „Маркса и Спенсера“. В джазе не происходит ничего путного, ничего не меняется, и все сидят и хлещут пиво пинтами. Мы ненавидели джаз, потому что нас поначалу в такие клубы не пускали. Из-за джазовых оркестров мы даже на прослушивание не могли попасть».

Бит-группы теперь старались обзавестись аппаратурой, электрогитарами и усилителями — скиффл обходился без них. Вслед за Элвисом Пресли появились и другие рок-певцы — Литтл Ричард, Джерри Ли Льюис, а в Британии у них возникали толпы имитаторов.

Но здесь все самое важное по-прежнему происходило в Лондоне. Первым английским рокером в духе американских звезд, добившимся успеха у себя на родине, стал кокни Томми Стил, который сделал себе имя, выступая в лондонских кофейнях. Плюс Клифф Ричард, который вылепил себя под Элвиса. Джон, Джордж и Пол о существовании Томми Стила, похоже, не подозревали — по крайней мере, не помнят, чтобы он произвел на них какое-то впечатление. Зато Клиффа Ричарда и The Shadows они просто терпеть не могли. Джон говорит, его уже тогда раздражал эдакий христианский имидж Клиффа. Но и его традиционные поп-баллады они на дух не переносили.

Пол, всегда старавшийся добиваться результатов, готов был умерить гордыню и уболтать любого, кто мог оказаться им полезен. Он постоянно пробивал для группы рекламу в местной прессе.

Примерно тогда он отправил письмо одному журналисту, некоему мистеру Лоу, с которым они разговорились в пабе[64].


Уважаемый господин Лоу,

простите, что так долго Вам не писал; надеюсь, еще не поздно. Сообщаю Вам подробности о нашей группе.

Она состоит из четырех юношей: Пол Маккартни (гитара), Джон Леннон (гитара), Стюарт Сатклифф (бас-гитара) и Джордж Харрисон (тоже гитара) — и называется…

Состав может показаться скучноватым, но следует отметить, что, обладая музыкальными способностями значительно выше среднего уровня, члены группы добиваются на удивление разнообразных эффектов. В основе лежит офф-бит, но в последнее время он сопровождается фоновым он-битом, в результате чего звучание группы несколько напоминает традиционные джазовые четыре четверти. Возможно, это результат влияния мистера Маккартни, который в 1920-е годы возглавлял Jim Mac’s Jazz Band, один из лучших местных джаз-бандов.

Однако смысл и радость жизни группы — современная музыка; достаточно сказать, что за последние три года Джон и Пол написали более пятидесяти мелодий — баллад и темповых номеров. Некоторые из них — чисто инструментальные (например, «Looking Glass», «Catswalk» и «Winston’s Walk»), другие написаны с расчетом на вкусы современной публики (такие как «Thinking of Linking», «The One after 909», «Years Roll Along» и «Keep Looking That Way»).

Группа также охотно делает новые аранжировки популярных песен прошлых лет (таких как «Ain’t She Sweet», «You Were Meant For Me», «Home», «Moonglow», «You Are My Sunshine» и других).

Несколько слов о ребятах. Джон, лидер группы, учится в Художественном колледже и не только превосходно играет на гитаре и банджо, но и является опытным художником-карикатуристом. К кругу его интересов относятся живопись, театр, поэзия и, конечно, пение. Ему 19 лет, и он является основателем группы.

Полу исполнилось 18 лет, он изучает английскую литературу в Ливерпульском университете. Как и остальные члены группы, он играет на нескольких инструментах — владеет фортепиано и ударными, а также, разумеется…


На этом пестрая смесь правды и вымысла, увы, обрывается. Полу, конечно, не исполнилось 18 лет, в Ливерпульском университете он не учился, однако что правда, то правда: как намекает многоточие, названия у группы не имелось. Позднее, в 1959 году, нарисовалось очередное важное прослушивание, и, как и перед прослушиванием у Кэрролла Левиса, ребята всерьез задумались о том, как же себя назвать.

Тут и возникла идея назвать группу «Битлз». Теперь уже никто не помнит точно, как это вышло. Пол и Джордж просто говорят, что однажды эту идею принес Джон. Они всегда были поклонниками Бадди Холли и The Crickets. Им нравилась и музыка, и название группы. Значение у него двойное, и об одном из них, чисто английском, американцы не догадывались[65]. Они жалели, что сами так не назвались.

Размышляя об этом, Джон придумывал названия других насекомых, которые можно было бы обыграть. В детстве он заполнял такой игрой слов целые тетрадки. «Мне пришло в голову слово „beetles“[66]. И я смеху ради решил написать его как „BEAtles“, чтобы намекнуть на связь с бит-музыкой».

Так и возникло название «Битлз» — просто и ясно, хотя потом долгие годы битлы, когда их спрашивали о происхождении названия, чего только не выдумывали. Обычно отвечали, что в окно залетел человек на ковре-самолете и сказал это слово. И хотя у группы появилось название, которое им всем нравилось, ребята еще не скоро станут «Битлз» навсегда.

Как-то один приятель спросил, как они теперь называются. Они сказали, что «Битлз». А он ответил, что группе нужно длинное название. Скажем, «Long John and the Silver Beatles»? Это им тоже не очень-то понравилось. Но когда настал день того важного прослушивания и у них спросили, как называется их группа, они представились The Silver Beatles и до конца 1959 года так и звались.

Ответственное прослушивание проводил знаменитый Ларри Парнз, тогдашний король британского рок-н-ролла, подписавший Томми Стила, Билли Фьюри, Марти Уайлда, Даффи Пауэра и Джонни Джентла[67]. О его приезде в Ливерпуль они услышали в клубе «Джакаранда», где играли многие бит-группы. Владел клубом ливерпульский валлиец Аллан Уильямс. Ему же принадлежал клуб «Голубой ангел», где Ларри Парнз проводил прослушивание.

Туда они явились не только без названия (лишь в последний момент, когда помощник Ларри Парнза спросил, как их объявлять, они назвались The Silver Beatles), но и без ударника. Тот, что играл с ними время от времени, обещал прийти, но так и не явился. Они опять стали безударными.

Их выручил ударник другой группы, тоже пришедшей в «Голубой ангел» на прослушивание. Его звали Джонни Хатч, и он считался одним из трех лучших ударников в Ливерпуле. С прослушивания осталась фотография. Джонни Хатч сидит в глубине, скучающий и высокомерный. Стю, как обычно, толком не разглядишь. Он стоит спиной к Ларри Парнзу, пряча от него аппликатуру.

На прослушивании выбирали аккомпанирующую группу для Билли Фьюри. Ларри Парнзу никто не понравился, но The Silver Beatles он предложил двухнедельные гастроли по Шотландии, аккомпанировать Джонни Джентлу, своему последнему и еще неизвестному открытию. Речь не шла об их гастролях. The Silver Beatles отводилась весьма незначительная роль. Но это был их первый нормальный, профессиональный ангажемент и вдобавок первые гастроли, пусть даже короткие и второсортные.

Джордж, которому вскоре исполнялось шестнадцать, воспользовался для поездки двухнедельным отпуском. Полу надлежало корпеть над экзаменами обычного уровня, но он не собирался отказываться от гастролей из-за какого-то аттестата о среднем образовании. Айвен Вон, его товарищ по институту, вспоминает, как они спорили, как он уговаривал Пола не дурить — нельзя вот так взять и уехать, бросив подготовку к экзаменам. Отца Пол как-то умудрился убедить, что у него двухнедельные каникулы. Мол, в школе велели как следует отдохнуть. Пол сказал, что к экзаменам вернется, а гастроли — прекрасный отдых для мозгов. Неудивительно, что он сдал всего один экзамен.

Для гастролей по Шотландии им снова понадобился ударник. Им стал Томас Мур. Про него они помнят только, что пришли к нему домой и забрали его и что жил он на пособие по безработице. Судя по всему, его и впрямь звали Томас Мур. А The Silver Beatles, едва почувствовав себя профессионалами, захотели обзавестись псевдонимами. Тогда это было модно.

«Смена имени — это очень волнующе, — говорит Пол. — Сразу все взаправду, ты настоящий профессионал. Если есть псевдоним, это как бы доказывало, что ты не липа».

Пол превратился в Пола Рамона. Он не помнит, откуда взялся этот Рамон. «Видимо, где-то услышал. Мне казалось, звучит шикарно, чем-то напоминает Валентино»[68]. Джордж стал Карлом Харрисоном, в честь одного из своих кумиров Карла Перкинса. Стю обернулся Стю де Стейлом, с поклоном голландским художникам. Джон своего псевдонима не помнит и не уверен, был ли у него псевдоним, но остальные утверждают, что называли его Джонни Силвер.

Гастроли проходили на самом севере Шотландии, по маленьким дансингам северо-восточного побережья. Полу запомнились Инвернесс и Нэрн — другие города из памяти выпали. Он посылал отцу открытки: «Дела путем. У меня попросили автограф».

Остальных слегка задевало, что со звездой тура Джонни Джентлом лучше всех ладил Джордж. Джонни даже пообещал после гастролей подарить Джорджу одну из старых рубашек Эдди Кокрэна. Они по-прежнему постоянно между собой ссорились, но новичку Стю доставалось больше всех. Джон, Пол и Джордж были вместе уже давно и знали, что ссоры, словесные перепалки и критика — это все ерунда. А если не ерунда — огрызайся в ответ.

«Мы вели себя чудовищно, — вспоминает Джон. — Запрещали ему садиться рядом, есть вместе с нами. Гнали его, и он уходил». Из одной гостиницы, где они остановились, только что съехала эстрадная труппа. В их шоу участвовал карлик. Они разузнали, где была его постель, и велели Стю спать в ней. Уж они-то не собираются ложиться в нее после карлика. Придется Стю. «Так он учился жить с нами, — говорит Джон. — Идиотизм, но ничего не поделаешь, такими уж мы были».

После упоения шотландских гастролей наступило затишье. Ларри Парнз больше ничего не предлагал. Теперь он признает, что упустил потрясающий шанс, но тогда у него полно было звездных певцов, и группами он не интересовался. Битлы снова выступали на танцах перед толпой пьяных «тедди» и работягами, которым выдался свободный вечерок, либо в весьма сомнительных заведениях.

Вскоре после Шотландии их пригласили сыграть в стрип-клубе на Аппер-Парламент-стрит. Стриптизерша Дженис должна была раздеваться под их аккомпанемент. «Она дала нам ноты, — рассказывает Джордж. — „Gypsy Fire Dance“, что-то такое. Но мы не умели читать нот, и ее заказы нам были до фонаря. Играли „Ramrod“, а потом „Moonglow“ — я как раз недавно ее выучил».

Примерно тогда же им удалось пару раз выступить в клубе «Кэверн» на Мэтью-стрит, который по-прежнему оставался оплотом джаза. Им передавали записки — просили не играть рок-н-ролл, — и они представляли свои номера как настоящие джазовые композиции. «А теперь всем известная популярная композиция Фэтса Дюка Эллингтона Ледбелли[69] „Long Tall Sally“». После чего следовал бит. Такие выходки не могли понравиться руководству клуба и не очень-то помогали получать дальнейшие приглашения.

Но в основном они толком ничего не делали — сидели друг у друга в гостях или, если были деньги, шатались по клубам. «Шотландия — это была слабая надежда, первый проблеск шоу-бизнеса, — говорит Джордж. — Вернувшись в Ливерпуль, мы как будто спустились с небес на землю. Если выходило больше двух выступлений в неделю — это нам еще везло. За вечер зарабатывали шиллингов пятнадцать и сколько угодно яичницы, тостов и кока-колы».

10

«Касба»

За неимением лучшего они вновь стали приходить в клуб «Касба», где играли до поездки в Шотландию.

Клуб «Касба» основала миссис Бест, невысокая и очень импульсивная брюнетка. В Англию она приехала из Дели. Своего мужа Джонни Беста, бывшего организатора боксерских поединков, она встретила в Индии во время войны. Они приехали в Ливерпуль, где купили викторианский четырнадцатикомнатный дом под номером восемь по улице Хейменс-Грин в приличном жилом районе Вест-Дерби.

В 1941 году родился их старший сын Питер Бест. Учился он в Ливерпульской коллегиальной школе, тоже очень хорошей. Успешно сдав пять экзаменов обычного уровня, Питер перешел в шестой класс. Он собирался стать учителем.

Пит был хорош собой и отлично сложен, но довольно застенчив, угрюм и замкнут, особенно по сравнению со своей деловой и энергичной матерью. Когда он стал приводить домой школьных друзей, она всячески это поощряла.

В летние каникулы 1959 года, когда Пит перешел в старшие классы, он с друзьями попросил мать отдать в их распоряжение огромный подвал их дома: вместо того чтобы переворачивать дом вверх дном, слушая пластинки, можно расчистить подвал и собираться там, никому не мешая. «Изначально предполагалось, что это будет их логово, — говорит она. — А потом мы придумали молодежную кофейню. Решили, что это будет частный клуб, и назначили вступительный взнос в один шиллинг, чтоб отвадить „тедди“ и всякую шпану».

Они задумали пригласить несколько бит-групп, которых в Ливерпуле тогда было пруд пруди: ясно, что многие ухватятся за такую возможность. Миссис Бест, блистательно умевшая руководить процессами и людьми, идею поддержала.

Нашли они группу, которая тогда все еще называлась The Quarrymen. Рассказала о ней одна девушка, знакомая одного из музыкантов, — очень их хвалила. Знала она не Джона, Пола или Джорджа, а некоего Кена Брауна, который тогда играл у них на гитаре, — одного из множества музыкантов, в те времена прошедших через группу.

Узнав, что в клуб требуется группа, Джон, Пол и Джордж примчались тотчас. Им немедленно вручили малярные кисти, и всю оставшуюся неделю они прибирали и ремонтировали подвал к открытию. Джон привел свою подружку Синтию Пауэлл.

«Помню, я попросила Джона загрунтовать стену, — говорит миссис Бест. — Прихожу, а он уже закончил, только вместо грунтовки сразу покрыл стену краской. Он был так близорук, что не смог отличить краску от грунтовки. Я была в панике, что краска не успеет высохнуть».

Названия у клуба не было до самого открытия. «Однажды вечером я пришла посмотреть, как продвигается ремонт. Там все такое таинственное, повсюду темные закутки. Эдак по-восточному. А я недавно посмотрела фильм с Хеди Ламарр и Чарльзом Буайе, по-моему, назывался „Алжир“, где они отправились в Касбу[70]. Так я и выбрала название — клуб „Касба“. Я ведь из Индии — вполне уместно».

Клуб открылся в конце августа 1959 года. В первый же вечер там собралось человек триста. The Quarrymen оказали восторженный прием. Казалось, что «Касба» — это всерьез и надолго.

«Я была очень рада, — вспоминает миссис Бест. — Не за себя, конечно, а за Питера. Он подумывал заняться шоу-бизнесом, и я надеялась, что в клубе он наберется опыта. Одолеет застенчивость, станет поувереннее».

Клуб процветал. Здесь можно было выпить кофе, съесть пирожное и послушать The Quarrymen. Вечерами в выходные сюда набивалось до четырехсот человек. Вскоре в клуб вступило уже три тысячи душ. Наняли вышибалу Фрэнка Гарнера — он стоял на дверях и не пускал «тедди».

Пару месяцев все шло прекрасно. Затем в The Quarrymen случилась размолвка. Музыканты получали по пятнадцать шиллингов за вечер. Однажды Кен Браун не пришел, и Джон, Пол и Джордж играли без него. «Я заплатила им по пятнадцать шиллингов, и столько же Кену Брауну, когда его встретила. Но эта троица считала, что Кену вообще ничего не полагается, раз он не играл с ними в тот вечер. Они сказали, что группе причитается три фунта за вечер, и если они играли втроем, значит должны получить три фунта, а не по пятнадцать шиллингов на нос».

Так вспоминают эти разногласия Пит Бест и его мать. Остальные ничего не помнят. Как бы то ни было, после распри из-за денег Кен Браун ушел, а вскоре и у группы появились другие занятия.

Пит, видя, как хорошо идут дела у The Quarrymen, но главным образом просто ради удовольствия, в свободное время уже примеривался к старому малому барабану. Когда Кен Браун разругался с ребятами, они с Питом решили создать новую группу. При помощи и поддержке миссис Бест они нашли еще двоих и назвались The Blackjacks.

«Они были очень хороши, — вспоминает миссис Бест. — Помню, Рори Сторм, очень тогда популярный, бросил им вызов — мол, кто соберет больше народу. Рори собрал триста девяносто человек, а The Blackjacks — четыреста пятьдесят, рекорд для нашего клуба».

The Quarrymen съездили в Шотландию и стали The Silver Beatles, но изредка, если больше ничего не подворачивалось, по-прежнему выступали в «Касбе». The Blackjacks с Питом Бестом на ударных теперь играли в клубе постоянно. За год они подросли, и Пит решил, что и впрямь хочет заняться шоу-бизнесом.

«Я тогда подумывал поступить в педагогический колледж. Я сдал пять экзаменов обычного уровня, меня бы взяли. Но мне все осточертело, и я ушел, не сдав экзамены повышенного уровня».

Он бросил учебу летом 1960 года. «Касба» процветала, там для Пита всегда нашлось бы занятие, но тут его группа стала распадаться. Кен Браун уехал на юг, остальные пошли на курсы по основной специальности. Пит бросил школу, чтобы сделать карьеру в шоу-бизнесе, и вдруг остался не у дел.

Однако через пять недель после того, как он ушел из школы, в августе 1960 года, ему позвонил Пол Маккартни.

«Пол спросил, осталась ли у меня ударная установка, — рассказывает Пит. — Я ответил, что недавно купил новую. Страшно ею гордился. Он сказал, что их пригласили в Гамбург — не поеду ли я с ними ударником? Я согласился. Они всегда мне очень нравились. Они обещали мне пятнадцать фунтов в неделю — огромные деньжищи по тем временам. Куда лучше, чем педагогический колледж… Я пришел в „Джакаранду“, клуб Аллана Уильямса. Познакомился со Стю. Прослушался. Отстучал им несколько номеров, и они сказали: отлично, поедешь с нами в Гамбург».

Миссис Бест вышла на бит-группы через молодежные кофейни, но Аллан Уильямс, опытный спец по ночным клубам, стоял на ступеньку выше. Он не только приглашал группы для своих заведений, но и подыскивал их для других, выступая в качестве импресарио и менеджера для групп, занятых поиском работы. Это он устроил «Битлз» прослушивание у Ларри Парнза в одном из своих клубов. За шотландские гастроли «Битлз» платил Ларри Парнз, но деньги им выдавал Аллан Уильямс, через которого они получили ангажемент.

Как так вышло, что ливерпулец Аллан Уильямс, мелкий владелец клубов, стал экспортировать группы в Гамбург? История сложная. Все началось с одного немецкого моряка, который услышал в «Джакаранде» вест-индский шумовой оркестр и, вернувшись в Гамбург, поделился своими восторгами. Оркестр наняли в один гамбургский ночной клуб. Аллан Уильямс тоже поехал — надеялся заинтересовать гамбургские клубы другими ливерпульскими группами. В «Кайзеркеллере» — похоже, единственном местном рок-н-ролльном клубе — он познакомился с Бруно Кошмидером. «Я ему навешал лапшу на уши: сказал, что все лучшие британские рок-группы происходят из Ливерпуля».

Кошмидер отправился в Великобританию сам, но поехал в Лондон, где вскоре выяснилось, что о ливерпульских группах никто слыхом не слыхивал. В кофейне «2i» в Сохо, тогдашнем центре британского рока (там играл, к примеру, Томми Стил), он подписал контракт с Тони Шериданом и его группой. Шеридан в Гамбурге прогремел, и Кошмидер вновь приехал в Лондон — поискать еще кого-нибудь. По случайности в «2i» он столкнулся с Алланом Уильямсом. Тот приехал с ливерпульской группой Derry and the Seniors и искал им ангажемент. Они подписали контракт, и Derry and the Seniors первыми из ливерпульских бит-групп поехали в Гамбург.

Их гастроли прошли успешно, и Аллана Уильямса попросили подыскать еще кого-нибудь. Он подумывал про Рори Сторма, но тот со своей группой уезжал в летний лагерь «Батлинз». Поэтому Уильямс обратился к «Битлз». Однако Гамбург заказывал группу из пяти музыкантов, а у «Битлз» не было ударника. Иногда с ними стучал один барабанщик, немолодой семейный человек, но ехать в Гамбург он не захотел — жена воспротивилась. Тут-то они и придумали зазвать к себе Пита Беста. Тот согласился, и все устроилось.

В семействе Харрисон крыльями никто не хлопал — ну, кроме, конечно, Джорджа. Миссис Харрисон, по крайней мере, не пыталась его удержать. Переживала, что в свои семнадцать лет Джордж впервые едет за границу, да еще в Гамбург. О Гамбурге она много чего наслушалась. «Но ведь он этого хотел. И им в кои-то веки обещали прилично заплатить. Я знала, что они хороши и обязательно добьются успеха. Прежде я только и слышала: „Мам, у нас концерт, одолжи денег на автобус, а? Стану знаменитым — сразу отдам“».

Так что миссис Харрисон снарядила сына в дорогу. Взяла с него обещание почаще писать и напекла ему целую жестянку булочек.

Джордж, хоть и был очень юн, все-таки уже работал. А вот Пол и Джон якобы учились. Поездка в Гамбург раз и навсегда перечеркивала их блестящую карьеру.

Джим Маккартни, естественно, категорически возражал. Пол только что сдал экзамены повышенного уровня — живопись и английский, — и все с нетерпением ждали результатов: от экзаменов зависело, поступит ли Пол в педагогический колледж.

Майкл Маккартни вспоминает, что брат его, как всегда, выкрутился очень хитро. «Помню, я пришел из школы, и он сказал, что их пригласили в Гамбург. Эдак вскользь, между делом. Я сказал: „Вот это да!“ А он такой: ну я не знаю, может, не стоит, — разыграл нерешительность. Я кричу: „Но это же потрясающе! Ты же станешь знаменитостью!“ Он спрашивает: „Как думаешь, папа меня отпустит?“ Очень ловкий ход. Я сразу стал на его сторону и тоже принялся уговаривать отца. Он меня самого страшно завел — мне уже отчаянно хотелось, чтоб он поехал».

Естественно, я страшно разволновался, говорит Пол. «Мы неделями сидели без работы, просто болтались как неприкаянные. Наступили летние каникулы, и я не хотел ни в школу возвращаться, ни в колледж поступать. Но вариантов особо не было, пока не подвернулся Гамбург. Вот теперь мне явно не пришлось бы возвращаться в школу. Появились другие дела».

Оставалось только переубедить Джима. Пол уговорил Аллана Уильямса зайти и смягчить отцовское сердце. «Только Аллан Уильямс вечно забывал, как нас зовут, — говорит Пол. — Называл меня Джоном». Тем не менее Аллану Уильямсу удалось внушить Джиму, как прекрасно все будет организовано и какой это респектабельный город — Гамбург.

«Я думаю, в глубине души отец был доволен, — говорит Майкл, — хотя тогда и не подавал виду».

«Я знал, что они себя уже хорошо показали и их любят, — поясняет Джим. — Это были их первые большие гастроли, они твердо решили ехать. Полу всего восемнадцать. Он только что отгулял месяц школьных каникул. Ему светил студенческий билет. Ну, я с ним поговорил — мол, так и так, веди себя хорошо. А что еще мне оставалось?.. Я все дергался, что он там будет недоедать, в этой Германии. Пол в каждой открытке писал: „Еды навалом. Сегодня на ужин было то-то, то-то и то-то“. Мне и хватало».

Джим пережил минуту легкого торжества, когда сразу после отъезда Пола пришли результаты его экзаменов повышенного уровня. Пол завалил живопись, но прошел по английскому, хотя даже Джиму было ясно, что это уже не имеет значения.

А вот Мими закатила Джону скандал. Она отваживала Пола и Джорджа, не позволяла Джону играть дома на гитаре. Пыталась запретить ему играть в группе. Целых пять лет с появления The Quarrymen ему приходилось лгать ей о том, чем он занимается. Она знала, что он сочиняет какие-то дурацкие песенки и все такое, но не представляла, как далеко все зашло.

Она искренне считала, что Джон учится в Художественном колледже, пока ей не рассказали, как он проводит обеденные перерывы — играет с группой. Мими решила провести расследование — посмотреть, как низко он пал.

В тот обеденный перерыв группа выступала в «Кэверн». Клуб по-прежнему оставался в основном джазовым, играли они там от случая к случаю, но теперь их приглашали все чаще: ими все больше интересовались посетители.

«Я про этот кошмарный „Кэверн“ даже не слышала, — вспоминает Мими. — Долго не могла отыскать. В конце концов просто пошла с толпой. Спустилась за ними по ступенькам, а там стоит этот парень, Рэй Макфолл, берет плату за вход. Мне, кричу, нужен Джон Леннон!.. Протиснулась внутрь, а там грохот стоит оглушительный. Потолок низкий, от этого еще хуже. Девицы набились как сельди в бочку, все стоят — руки по швам. Как я ни старалась, к сцене так и не пробилась. Если б пробилась, стащила бы его вниз. Потом пошла, с позволения сказать, в гримерную. Гримерная! Просто грязная каморка. Когда он под визг девчонок туда ввалился, сначала меня и не разглядел. Он ничего не видит без очков. Потом надел очки и узнал: „Мими?! Что ты тут делаешь?“ — „Очень мило, Джон, — сказала я, — просто замечательно“».

В тот день Мими проследила, чтобы после обеда Джон вернулся в колледж. Она всячески наседала, требовала, чтобы он продолжал учиться, бросил свои глупые забавы, получил нормальную профессию. Но запретить ему играть не смогла.

«Что ты несешь? — отвечал он. — Я не рабочий и никогда им не стану. Говори что хочешь, я не буду вкалывать с девяти до пяти».

А тут еще этот Гамбург. Значит, связь с Мими оборвется взаправду — Джон уезжал надолго, в другую страну. Мими помнит, как Джон старался заразить ее своим энтузиазмом. «Мими, это же прекрасно! Буду получать сто фунтов в неделю — здорово же!»

С гонораром он слегка загнул, но все равно — прекрасный вариант для пятерых подростков. Джон, разумеется, ухватился за удобный предлог бросить колледж. Он и так еле продержался там три года. Артур Баллард, который возился с Джоном больше всех, несколько раз спасал его от исключения. Джон провалил все экзамены, не получил никаких сертификатов и никаких дипломов, хотя в глубине души предполагал, что его возьмут назад, если с Гамбургом не срастется. И он расставался с Синтией.

«У группы появлялись поклонники, — говорит Синтия. — Я знала, что вокруг них крутится много девчонок, но никогда не волновалась и не ревновала. Мне казалось, я намного старше этих девчонок, у меня даже сомнений не возникало… Гораздо больше меня беспокоил Гамбург. Так далеко, очень надолго. Про ливерпульских девиц я понимала, но не знала, как обстоят дела в Гамбурге. В Гамбурге могло случиться что угодно».

11

Гамбург

Гамбург — это немецкий Ливерпуль. Крупный северный порт. Жители грубоваты и неотесанны снаружи, но добры и сентиментальны внутри. Климат влажный и ветреный. Такой же гнусавый акцент, узнаваемый в любой стране мира. Даже географические координаты те же — пятьдесят три градуса северной широты.

Но Гамбург в два раза больше Ливерпуля и гораздо порочнее. На всю Европу он славен своей преступностью и сексуальной распущенностью. На Рипербане, центральной улице местного Сохо, больше стрип-клубов, чем на любой другой улице мира.

В 1960 году, когда туда приехали «Битлз», Джордж в свои сладкие семнадцать еще ни разу не целовался — ну, почти, — а порочный Гамбург был в расцвете порока. Имея статус свободного порта, во время алжирского кризиса город стал центром подпольной торговли оружием для Фронта национального освобождения Алжира. Это привлекло иностранных бандитов и деньги. В августе 1960 года построили Берлинскую стену, и множество авантюристов и просто нелегальных иммигрантов перебрались в Гамбург. Разразилась война банд, и ее средоточием стали гамбургские клубы. Официантов брали на работу не за умение обслуживать посетителей, а за физическую силу — в случае чего отбиваться от банды из соседнего клуба.

Аллан Уильямс сопроводил «Битлз» в Гамбург сам. На минивэне отвез их через Харидж и Хук-ван-Холланд. Джон запомнил лишь остановку в Голландии, где он решил что-то стырить из магазина.

Битлы были очень довольны: у них впервые завелись сценические костюмы — они же теперь все-таки профессионалы. Костюмы состояли из бархатных пиджачков, сшитых по просьбе Пола его соседом. Битлы собирались надевать их к своим прикидам тедди-боев — черным узким джинсам, белым рубашкам с черными галстуками-шнурками и остроносым туфлям. Волосы они, разумеется, по-прежнему зачесывали наверх и мазали бриолином а-ля Тони Кёртис.

«Нас встретил Бруно Кошмидер, — рассказывает Пит Бест. — Отвез нас в клуб „Кайзеркеллер“ — мы думали, что там и будем играть. Познакомились с Хауи Кейси[71], парнем из другой ливерпульской группы, которая приехала раньше… Нам понравилось. Спросили, когда сюда переедем, а Бруно ответил, что мы выступаем не здесь. Нас отвезли в другой клуб, „Индра“, гораздо меньше „Кайзеркеллера“. Полдвенадцатого ночи, а в клубе всего два человека… Нас провели в гримерную, по совместительству мужской туалет. Мы рассчитывали, что будем жить в гостинице, но нас отвезли в кинотеатр „Бэмби“ и показали, где будем спать. Прямо калькуттские трущобы. Но мы были молоды и безмозглы, так что не жаловались. Свалились и заснули как убитые».

Аллан Уильямс, задержавшийся в Гамбурге еще на несколько недель, говорит, что кое-кто в Derry and the Seniors взъелся на «Битлз». «Сказали мне, что я все порчу, привозя такое убожество».

«Индра» по-немецки означает «Индия». На вывеске клуба поперек улицы Гроссе-Фрайхайт был огромный слон. Клуб, однако, был маленьким и захудалым. Ребятам он не нравился — и тем более не нравились ночевки в кинотеатре «Бэмби».

«Мы ложились поздно, — вспоминает Джон, — и нас будил первый утренний киносеанс. Мы пытались пробраться в женский туалет, там было почище, но мимо нас туда перли толстые немки.

Сначала нас принимали весьма прохладно. Тогда менеджер сказал, что надо „наделать шоу“, как группа в клубе через дорогу. Ну, мы попробовали. Сначала немного трусили — клубы, крутая публика, все такое. Но мы были наглые, мы же из Ливерпуля и сами верили, что ливерпульцам нахальства не занимать.

Первый раз я „наделал шоу“, скача по сцене, как Джин Винсент. Каждая песня затягивалась минут на двадцать. И с тех пор мы наделывали шоу постоянно.

По-немецки спели всего раз, чтоб зрителей ублажить. Пол выучил „Wooden Heart“[72], очень популярную.

Мы играли все лучше, увереннее. Ну еще бы — опыт-то какой, мы играли ночи напролет. Нам было на руку, что они там иностранцы. Приходилось выкладываться, душу и сердце наизнанку выворачивать, чтоб они прониклись.

В Ливерпуле мы всегда выступали по часу, играли только лучшее, каждый раз одно и то же. А в Гамбурге приходилось играть по восемь часов — пришлось искать новую манеру. Очень громко — бам-бам, без перерыва. Немцы это обожали».

«Когда пошли слухи, что мы тут делаем шоу, — вспоминает Пит, — от посетителей отбоя не стало. Мы играли по семь вечеров в неделю. Первое время — практически без передышки до половины первого ночи, до закрытия, но потом мы выросли, повалил народ, и мы почти каждую ночь играли до двух… Часто видели драки. Как в кино: люди раскачивались на лампах, прыгали со столов».

Они приспособились отбивать такт ногами — получалось громче и подчеркивало ритм. Поначалу Пит не мог угнаться за остальными, так что за ритм-секцию отвечали все. Впрочем, Пит, как и остальные, вскоре многому научился.

Очень важно было «делать шоу». «Битлз», хоть и были рок-группой, в Ливерпуле вели себя довольно смирно. А теперь разнузданность на сцене всячески поощрялась — и с этим у Джона, конечно, не возникало проблем. Он делал шоу постоянно, скакал в экстазе и катался по полу, к вящему удовольствию местных рокеров, многие из которых уже успели стать поклонниками группы. В Гамбурге по сей день рассказывают истории о Джоне, и с каждым годом они все лучше и лучше.

«Тяжелая была работа, — говорит Пит, — но мы были просто пятеро парней, которым весело. То и дело выкидывали какие-то глупые номера. Приближалась зима, стало холодно, Джон носил кальсоны. Джордж поспорил на десять марок, что Джону слабо́ пройтись по улице в одних кальсонах. Джон вышел на улицу в кальсонах и темных очках и пять минут читал „Дейли экспресс“. Мы смотрели и со смеху чуть не умерли».

Но через два месяца клуб «Индра» закрылся: соседи пожаловались на шум. «Битлз» перебрались в «Кайзеркеллер». Сцена там была очень старая — по сути, просто доски на ящиках из-под апельсинов. Они решили, если ее проломят, им поставят новую. Скакали как ненормальные, «делали шоу», и сцена в конце концов обвалилась, однако новой они так и не дождались. Играли прямо на полу посреди зала.

«Я изрядно пил, — рассказывает Пит Бест. — А куда деваться? Посетители вечно присылали нам выпивку, — естественно, мы пили как лошади. И девчонок у нас было много. Мы быстро сообразили, что девчонок снимать — раз плюнуть. Девчонки есть девчонки, парни есть парни. Стало на сто процентов лучше. Были робкие и забитые музыканты — стали крутые профи».

В «Кайзеркеллере» работа была еще напряженнее. Группа, выступавшая там прежде, вернулась в Ливерпуль, и ее сменили другие ливерпульцы — Rory Storm and the Hurricanes. По контракту они играли каждый вечер по шесть часов, но теперь в клубе завелось две группы, и они чередовались. Однако перерывы получались слишком короткими — ничего не успеть, никуда не сходить, — и сеты длились фактически по двенадцать часов кряду.

«От постоянного пения болели связки, — говорит Джон. — Мы узнали от немцев, что можно не спать, если глотать таблетки для похудения, — ну, стали глотать». Эти таблетки были относительно безвредными, но затем ребята перешли на амфетамины, хотя, похоже, не сидели на них и особо не злоупотребляли. Однако тогда у них впервые пробудились интерес и любовь к наркотикам, пусть и умеренные. Вещества пробовали все, кроме Пита Беста, который наркотики презирал.

Они не выпускали ситуацию из-под контроля и принимали колеса лишь для того, чтобы оставаться на ногах, а не ради острых ощущений. Они хотели бодрствовать, потому что им нравилась такая жизнь: диким гамбургским подросткам они играли то, что хотели и сколько душа пожелает.

Надоедало им редко, — как правило, доставали условия жизни. Не будь они так далеко от дома и в чужой стране, они, конечно, давно бы собрали манатки и вернулись в Ливерпуль. Но в Гамбурге они застряли. И деньги тратили быстрее, чем зарабатывали.

Удивительно, что это не отразилось на их здоровье. Они никогда не ели по-человечески и почти не спали. «Концерты, бухло, девки — когда тут спать?» — вопрошает Джон.

Джордж и Пол немножко помнили немецкий со школы. Пит знал его лучше всех — он сдал по немецкому экзамен обычного уровня. Джон и Стю по-немецки не знали ни слова и не собирались учиться. «Мы орали на немцев по-английски, — говорит Джон. — Обзывали их нациками и посылали куда подальше». А публика только громче выла от восторга.

Аудиторию они просто покорили, слушатели стали их преданными поклонниками, и битлы перестали шугаться клубов, официантов и драк. Они видели, как официанты выворачивают карманы у подвыпивших посетителей; битлы вечно были на мели, и как-то вечером Джон взялся тоже так попробовать.

«Мы решили обчистить английского матроса. Я думал, потреплемся с ним по-английски о том о сем, разведем его — пообещаем найти девчонок. Мы его спаивали, а он все спрашивал, где девки. Мы болтали, выведывали, где он держит деньги. В конце концов врезали ему пару раз и бросили эту затею. Так и не обчистили. Не захотели его обижать».

Между собой они регулярно собачились по мелочи, но до серьезных размолвок дело не доходило. В основном доставалось новичкам — Питу и Стю. Стю принимал все близко к сердцу, а Пит как будто и не замечал. Все пропускал мимо ушей. Сам он не помнит ни ссор, ни нападок, хотя другие не забыли.

Однако Стю и Пит были очень популярны — хотя и меньше Пола, повсеместно самого популярного. На сцене Стю надевал темные очки и выглядел вызывающе. Пит никогда не улыбался и не прыгал, как Джон, — он лишь грозно угрюмился. Зрителям оба виделись эдакими Джеймсами Динами, мрачными и блистательными. Остальные, особенно Джон, играли диких экстравертов.

«На днях, — говорит Джон, — Пол рассказывал, что мы с ним постоянно спорили, кто лидер. Я что-то не припомню. Тогда уже стало все равно. Мне уже не требовалось любой ценой быть лидером. Если я и спорил, то лишь из упрямства… Все ссоры возникали по пустякам, просто из-за того, что мы совсем офигели и бесились от усталости. Мы же просто дети были. Однажды Джордж прямо посреди выступления запустил в меня какой-то едой. Мы столько торчали на сцене, что там же и ели. Поругались с Джорджем из-за какого-то пустяка. Я пообещал набить ему морду. Наорали друг на друга — ну и все. Морду я ему не бил».

В основном же они прекрасно ладили и отлично уживались с Рори Стормом и его группой.

Они прекрасно знали группу Рори. В Ливерпуле она тогда была популярнее «Битлз». Рори первым позвали в Гамбург. Битлы потому и получили ангажемент, что Рори был занят и отказался. Были и другие ливерпульские группы, у которых дела шли гораздо лучше, чем у «Битлз», — например, Cas and the Casanovas. К отъезду в Гамбург «Битлз» занимали где-то третье или четвертое место в иерархии ливерпульских бит-групп.

«Мы все знали Рори, — говорит Джордж. — В Ливерпуле он был звездой номер один, очень яркий и дикий». Джордж знал группу Рори, поскольку до «Битлз» подумывал пойти к нему. «Я познакомился с Рори, потому что положил глаз на его младшую сестру».

Ударник Рори почти все свободное время наблюдал за «Битлз» и заказывал им песни.

«Мне их барабанщик не нравился, — признается Джордж. — Противный тип с этой своей седой прядью. Но противным типом оказался Ринго, наиприятнейший из всех».

Пит говорит, что помнит Ринго по выступлениям в «Касбе» с Рори Стормом, но остальные его не знали. Битлы еще не скоро познакомятся с Ринго Старром по-настоящему, но впервые они встретились уже тогда.

Кроме Ринго и других музыкантов Рори, друзей у них не завелось. Они редко выходили из клуба и не пытались подружиться с немцами. «Они же все недоумки», — поясняет Джон.

Еще меньше их интересовали британцы, заходившие в клуб. «Когда в зал заходила английская матросня, — говорит Джон, — мы знали: жди драки. После пары рюмок англичане орали: „Вперед, Ливерпуль!“ или „Вперед, Помпей!“[73]. Банды английских вояк, мля, ищут приключений на свою голову… Еще до закрытия клуба обязательно сцепятся с официантами из-за счета или вообще без повода, а потом будут валяться на полу в отрубе. Официанты доставали выкидухи или дубинки. И все, конец света. В жизни не видал таких головорезов».

12

Астрид и Клаус

Неудивительно, что в Гамбурге у «Битлз» было мало немецких друзей. Большинство добропорядочных горожан обходит стороной квартал Святого Павла, не говоря уж о Рипербане.

Но Клаус Форман и Астрид Кирхгерр там бывали. На «Битлз» они наткнулись по чистой случайности. И стали поклонниками — первыми поклонниками-интеллектуалами. Они увидели в «Битлз» то, что до них никому не удавалось разглядеть.

Клаус родился в Берлине, в семье известного врача. В 1956 году он приехал в Гамбург и поступил в Художественную школу. Учился он на художника по рекламе, но еще занимался фотографией и так познакомился с Астрид, которая стала его подругой.

Астрид происходила из добропорядочной гамбургской семьи среднего класса. Изучала фотографию. К 1960 году они с Клаусом ушли из Художественной школы. Клаус делал рекламные плакаты для местных журналов (Гамбург — крупный издательский центр), Астрид работала ассистентом фотографа.

Они с Клаусом встречались около двух лет, и Клаус переехал в квартиру на верхнем этаже дома, где жила Астрид. Однажды вечером они слегка повздорили. Клаус один пошел в кино.

«Я вышел из дому и решил пройтись. На Гроссе-Фрайхайт услышал дикий рев из какого-то подвала. Я спустился посмотреть. Я в таких клубах раньше не бывал… А там все жестко. Крутые рокеры, с головы до ног одетые в кожу. Но группа на сцене и их грохот меня потрясли. Я тихонько где-то пристроился и стал слушать».

Клаус зашел в клуб «Кайзеркеллер», но на сцене были не «Битлз». Играла группа Рори Сторма с Ринго на ударных. А Клаус нечаянно сел рядом с музыкантами из другой группы клуба. «Я на них пялился — выглядели они ужасно странно. Пиджаки в черно-белую клетку. У самого нелепого — Стю, как потом выяснилось, — волосы зачесаны наверх, ботинки с длинными острыми носами и темные очки. Не настоящие солнечные, а такие темные стекла, которые прикрепляются поверх обычных очков… Они пошли на сцену, и я сообразил, что это вторая группа. Исполнили „Sweet Little Sixteen“, пел Джон. У меня совсем снесло крышу, даже больше, чем от Рори. Я глаз от них не мог отвести… Хотел подойти, заговорить с ними, но не знал как. Меня эти рокеры пугали. Я смущался, был не в своей тарелке. Но просидел там до утра. Все поражался, как они здорово играют, слаженно, мощно и весело. И скачут по сцене все время. Я прикинул — они в таком темпе играли восемь часов подряд».

Вернувшись домой под утро, он рассказал Астрид. Та возмутилась, что Клаус провел ночь в клубе в квартале Святого Павла. Он лепетал, какая там была великолепная группа. Астрид было неинтересно. Идти с Клаусом в клуб она отказалась. На следующий вечер он снова отправился один.

На сей раз он придумал, как познакомиться с музыкантами или хотя бы поздороваться. Клаус прихватил с собой конверт, который оформил для популярного сингла «Walk Don’t Run»[74]. Он уже сделал пару таких конвертов, хотя в основном работал с журналами. Решил, что «Битлз» будет любопытно посмотреть.

Он все сидел, постепенно подбирался к ним поближе. Наконец, когда «Битлз» спустились со сцены, чтобы перевести дух, Клаус подошел к Джону, которого счел лидером, и, заговорив с запинками на школьном английском, протянул пластинку.

Это не произвело на Джона ни малейшего впечатления. «Я помню, какой-то парень совал мне конверт от пластинки. Так и не понял, что ему было нужно», — говорит Джон. Он что-то буркнул: мол, художник у них Стю и обложку надо показывать ему. Клаус стал проталкиваться к Стю, но как-то не получилось. Тогда он снова сел, смущенный и напуганный, и опять всю ночь слушал музыку.

На третий вечер ему все-таки удалось вытащить Астрид, как она ни сопротивлялась, и еще с ними пошел Юрген Фолмер, друг Клауса.

«Когда пришли, я сначала испугалась, — говорит Астрид. — Но как увидела этих пятерых, забыла обо всем на свете. Не могу объяснить. Меня зацепило. Самой не верилось… Меня отчасти всегда привлекали „тедди“. Они хорошо смотрелись в кино и на фотографиях. А тут передо мной пятеро „тедди“ — волосы наверх, длинные бакенбарды. Я сидела разинув рот, шевельнуться не могла… Атмосфера там была устрашающая. Типичная публика с Рипербана. Сломанные носы, „тедди“ — в общем, полный набор. Мы их называем Schlägers[75]. Забияки, взаправду крутые».

Астрид и Клаус превозносили «Битлз», и в клуб повалили другие студенты. Они завели себе отдельные столики, заняли часть подвала. Такая публика, более изысканная и модная, постепенно подействовала на атмосферу «Кайзеркеллера», а затем стала ее диктовать.

Рокеры по-прежнему приходили, но уже были не в большинстве. «Теперь хозяевами были мы, — говорит Клаус. — С рокерами мы не враждовали. Я даже кое с кем из них подружился, хотя раньше с такими людьми не сталкивался… Там были забавные девчонки-рокерши, никогда таких не видел. Носили короткие широкие юбки поверх нижних, которые были так накрахмалены, что стояли колом. Когда девчонки танцевали, походили на грибы».

Почти все свободное время «Битлз» проводили теперь с Клаусом, Астрид и их друзьями. Битлы не говорили по-немецки, но некоторые студенты немного понимали по-английски.

«Неожиданно мы оказались среди художников, — говорит Джордж. — Все сплошь экзистенциалисты». «Они были потрясающие, — говорит Пол. — Разительно отличались от обычных немцев. И обожали Стю — как он изображал этакого Джеймса Дина». «Я их называл „экзисты“, — говорит Джон. — Первые немцы, с которыми мне захотелось поговорить».

«Джон говорил с акцентом — я его не понимал, — говорит Клаус. — Зато Джордж разговаривал медленно, и мы всё разбирали. Он очень был смешной. Уши торчат, затылок стриженый, а сверху шевелюра».

За неделю Астрид не пропустила ни одного выступления и наконец, набравшись храбрости, попросила разрешения их фотографировать. «Мы хорошо ладили, и я перестала их бояться. Увидела, что рокеры с Рипербана их просто обожают. В огонь и воду за них готовы». Астрид наскребла несколько английских слов и выпалила свою просьбу. «Я поняла, что они не против, хотя Джон отпустил несколько насмешливых замечаний. Он всегда говорил гадости про „фрицев“, прямо людям в лицо. Мне, правда, ничего такого не высказывал. И к тому же я все равно чувствовала, что на самом деле он совсем другой».

Вообще-то, ее не очень интересовало, что скажет Джон. Она хотела поближе узнать Стю. «Я в него влюбилась с первого взгляда. Честное слово. Не слащавые слюни и сопли, ничего такого. По правде его полюбила».

Они договорились встретиться назавтра на Рипербане. Астрид отвела их на ярмарку по соседству и поснимала там, а потом пригласила к себе на чай. Пит Бест не пошел. «Не то чтобы я был против тусовок — мне просто надо было новую кожу для барабанов купить, у меня накануне лопнула». Остальные четверо приняли приглашение. Астрид напоила их чаем — они были очень довольны. Они впервые оказались в немецком доме.

Комната была темна и таинственна. Освоившись с темнотой, начинаешь замечать, что в интерьере только два цвета — черный и белый. Буквально всё — стены, ковры, мебель — либо черное, либо белое. Вдоль стен, по потолку, повсюду росли деревья. Окно занавешено, горят свечи. Одна стена задрапирована черной тканью. Кто-то из них заглянул под нее — и увидел свое отражение в зеркале. «В тот период я увлекалась Жаном Кокто»[76], — поясняет Астрид.

Еда была гораздо прозаичнее — бутерброды с ветчиной. «Ты смотри-ка, — сказал Джордж. — Бутики с ветчиной! Я и не знал, что немцы тоже их едят». Сразу ясно, как много Джордж узнал о жизни в Германии, по двенадцать часов не вылезая из «Кайзеркеллера». Позже Астрид отвезла их на своей машине в клуб к вечернему выступлению.

Астрид не расставалась с камерой и все время их фотографировала. Это были первые профессиональные снимки группы, и долгие годы они остаются непревзойденными. Умело используя освещение, она фотографировала их наполовину в тени. Этот прием — наполовину затененное лицо, — хоть и не новый, еще многие годы использовался и копировался другими фотографами. Астрид первой открыла фотогеничность битлов — качество, которое впоследствии оказалось бесценным.

Астрид возила их по окрестностям Гамбурга, в поисках необычных ракурсов снимала то у доков, то на фоне заброшенной железнодорожной колеи. Эти фотографии сильно выигрывают, если качественно напечатаны на хорошей бумаге, но даже в газете видны их неординарность и драматизм. «Отличные снимки, — говорит Пол. — Никто нас не фотографировал лучше Астрид».

На первых съемках Астрид все пыталась поговорить со Стю, объяснить ему, что она хочет поснимать его отдельно. Но никак не удавалось донести до него эту мысль. Он не говорил по-немецки. Астрид не говорила по-английски. Поэтому она заставила Клауса заняться с ней английским. «Он чуть не рехнулся, пытаясь мне объяснить. Я очень плохо училась».

После первого визита битлы стали бывать у нее почти каждый вечер, и отношения Астрид и Стю постепенно налаживались. Затем Стю стал приходить один; они сидели на черной кровати и разговаривали, подглядывая в немецко-английский словарь.

«После Стю мне больше других нравились Джон и Джордж. А потом Пит Бест. Он мне очень нравился, но он сильно стеснялся. Иногда он бывал ужасно смешной, но мы мало общались. Уже тогда все о нем как-то забывали. Он, вообще-то, держался особняком.

А вот с Полом мне было трудно. Он всегда был такой дружелюбный. Поклонники его любили больше всех. Он разговаривал со сцены, объявлял номера, раздавал автографы. Многие фанаты считали его лидером группы. Но лидером был, конечно, Джон. Он был самый сильный. Не физически, а как личность.

А Стю был самый умный. По-моему, они все это понимали. Джон точно понимал.

А Джордж — ну, мы никогда не обсуждали, насколько он умен. Знали, что он не глуп, но он был просто милый такой ребенок. Очень славный, открытый. Вот, к примеру, бутики с ветчиной его восхищали. У него была масса поклонников. Юрген сделал плакат: „Я люблю Джорджа“. Один из первых, кто такие вещи делал.

С Джорджем мы подружились мигом. Он никогда не встречал таких, как я, и этого не скрывал, и это было так открыто и мило. Ему же было всего семнадцать. А тут я — он первый раз встретил интеллектуалку, которая водит машину, носит кожаные пиджаки и работает фотографом. Естественно, он мной заинтересовался. Не то чтобы он мне романтически нравился. Не тот случай. Я была старше на пять лет, с ним можно было говорить прямо. Мы прекрасно ладили».

В ноябре 1960-го, всего через два месяца после знакомства, Стю и Астрид обручились. Помолвочные кольца купили в складчину, каждому по кольцу, как принято у немцев. А потом поехали вдоль Эльбы на машине Астрид. «Мы решили пожениться, как только научились объясняться друг с другом».

Стю было девятнадцать, он был немногим старше Джорджа, однако гораздо взрослее и развитее. В отличие от Джона, который живопись забросил, Стю по-прежнему страстно ею интересовался — и так же страстно относился к группе. Как-то раз он прямо на сцене подрался с Полом. Стю был ниже ростом и слабее, но гнев придал ему силы. «В гневе он впадал в натуральную истерику», — вспоминает Астрид. Ссора вышла из-за Астрид — Пол что-то про нее сказал, но деталей никто не помнит.

Натянутые отношения между Полом и Стю, вся эта мелочная грызня и ревность легко объяснимы. В некотором роде оба они боролись за внимание Джона. Пока не появился Стю, оно два года безраздельно принадлежало Полу. Безусловно, Стю был очень одаренным, взрослее, просвещеннее. Даже Майкл Маккартни вспоминает, что еще в Ливерпуле Пол относился к Стю ревниво.

А вот дружбу пятерых ливерпульских «тедди» с гамбургскими студентами объяснить сложнее. Эти последние были очень модными в рассуждении как одежды, так и склада ума. Клаус и Юрген начесывали волосы на лоб — на французский манер, как это тогда называлось. Однако битлы излучали жесткую, естественную, необузданную витальность, и это привлекало интеллектуалов.

Всем битлам «экзисты» придумали прозвища: Джона звали Баки, Джорджа — Красавчиком, Пола — Малышом. Название «Битлз» забавляло немцев с первого дня. Они произносили его как «пидлс». По-немецки это детская непристойность — означает «пиписька».

«Битлз» обзавелись двумя когортами приверженцев — рокерами и «экзистами». По просьбам поклонников первоначальный полуторамесячный контракт неоднократно продлевался. Приближалось Рождество — битлы пробыли в Гамбурге почти пять месяцев. Они плели интриги, пытаясь попасть в клуб «Топ Тен», который был больше и лучше. Сообразив, какой успех снизошел на них в «Кайзеркеллере», они захотели пробиться в клуб рангом повыше.

Они попросились на прослушивание к Петеру Экхорну, управляющему клубом «Топ Тен». «Мне они понравились, я предложил им контракт». И тут Джорджу велели покинуть Германию.

«Во всех клубах, — говорит Джордж, — каждый вечер зачитывали предупреждение: мол, все, кому нет восемнадцати, немедленно вон. В конце концов до кого-то дошло, что мне семнадцать лет и у меня нет ни вида на жительство, ни разрешения на работу. Пришлось уехать. Возвращался домой один. Ужас как было тоскливо».

Астрид и Стю отвезли его на вокзал, купили билет и помогли сесть в поезд. «Он стоял совсем растерянный, — говорит Астрид. — Бедный маленький Джордж. Я ему дала большой пакет с конфетами и яблоками. А он обхватил нас, хотя они все обычно не выставляли чувства напоказ».

Остальные четверо перебрались в «Топ Тен», но успели выступить всего раз, как на них свалилось новое несчастье.

«Мы с Полом уходили из „Бэмби“, — говорит Пит. — Джон и Стю уже перенесли вещи в „Топ Тен“. Мы зажгли свет, чтоб все видно было, и, кажется, что-то подожгли. Ничего страшного не произошло, но нас три часа продержали в полиции, а потом решили депортировать». В Гамбурге задержались только Джон и Стю.

«Где-то день спустя ко мне пришел Джон, — рассказывает Астрид. — Сказал, что тоже возвращается в Ливерпуль: его лишили разрешения на работу. Мол, он продал кое-какую одежду, чтобы купить обратный билет».

«Ужас был, — вспоминает Джон, — одному уезжать домой. Я тащил на спине усилок и до смерти боялся, что его у меня сопрут. Я за него не заплатил. Я был уверен, что Англию даже не найду».

В конце концов Стю тоже велели покинуть страну. Причины их депортации — помимо несовершеннолетия Джорджа — по сей день неясны. Может, свою роль сыграла вражда клубов.

С комфортом домой вернулся только Стю. В Ливерпуль он прилетел на самолете. У него случился тонзиллит; Астрид боялась, что в долгой дороге по суше и по морю станет хуже, и купила ему билет.

Остальные притащились в Ливерпуль своим ходом. Самый удачный период их карьеры завершился убожеством и крахом.

Они возвращались домой парами и поодиночке, без денег и в лохмотьях, подавленные и деморализованные. Некоторое время друг с другом не общались и не виделись. Они даже не были уверены, соберутся ли «Битлз» вновь.

13

Ливерпуль: Литерленд и «Кэверн»

Джон прибыл на Менлав-авеню глубокой ночью. Пришлось бросать камешки в окно Мими, чтобы та спустилась и открыла дверь.

«Он был в каких-то ужасных ковбойских сапогах до колена, расшитых золотом и серебром. Протиснулся в дом мимо меня, бросив на ходу: „Заплати за такси, Мими“. А я ему вдогонку кричу: „И где же обещанные сто фунтов в неделю, Джон?“»

«Ты в своем стиле, Мими, — закричал Джон. — Ты что, не видишь — я с ног валюсь?»

«Немедленно выкинь эти сапоги. Я тебя в них из дому не выпущу».

Джон завалился спать и потом неделю с лишним не выходил из дому — не из-за кошмарных сапог, а потому, что ничего другого не оставалось. Синтия ему, конечно, очень обрадовалась. Из Гамбурга он ей постоянно писал. «Самые сексуальные письма со времен Генри Миллера, — говорит Джон. — Иногда страниц под сорок. Надеюсь, ты их сохранила?»

Джордж, добравшийся домой первым, не сразу узнал, что остальные последовали за ним. «Мне было стыдно — мы же до отъезда в Гамбург хвосты распускали. Отец как-то подвез меня до города, и пришлось одолжить у него десять шиллингов».

Пол тоже слонялся по дому, пока за него не взялся отец. Джим вообще не одобрял уход Пола из школы и поездку в Гамбург. Теперь же он потребовал, чтобы Пол хотя бы устроился на работу и не болтался без дела.

«Черт найдет дело для праздных рук», — весьма оригинально твердил Джим сыну по несколько раз на дню. Пол ради принципов никогда не бунтовал, старался всем понравиться и в конце концов сдался.

«Пошел на биржу труда. Решил, что мне там самое место. Меня взяли запасным на грузовик. В предыдущее Рождество, еще когда в школе учился, я работал на почте и решил теперь попробовать что-нибудь новое.

Фирма называлась „Срочная доставка“. Доставляли посылки в районе доков. Я с утра пораньше садился на автобус, покупал „Дейли миррор“ — изображал работягу, хотя по-прежнему был „пудингом“.

Обычно я сидел в кузове и помогал переносить посылки. Порой адски бесило. Когда ехали в какой-нибудь Честер, я засыпал прямо в грузовике. Проработал две недели, решил, что теперь очень опытный: работа есть, в кармане фунты завелись. Но меня уволили. Рождество прошло, и работы поубавилось.

Отец опять принялся за свое: дескать, группа — это замечательно, но с ней я ничего не заработаю. Иногда я уже готов был согласиться, но всегда кто-нибудь говорил, что мы многообещающие, — мы нравились поклонникам, они не давали нам пасть духом.

Я нашел другую работу: намотчиком в „Месси энд Коггинс“ — наматывал проволоку на катушки. Носил там спецовку. Напарник называл меня Мантовани[77] за длинные волосы. Между ног лебедка, стоял наматывал. Проволока вечно рвалась. За день наматывал полторы катушки, а другие делали от восьми до четырнадцати. Плохо у меня выходило.

Зато перерывы были что надо — хлеб с джемом и чай, и мы играли в футбол во дворике вроде тюремного.

Я вот припоминаю, что сначала-то устроился дворником — думал, мне подойдет. А этот парень обнаружил, что я в школе сдал несколько экзаменов, и заподозрил неладное, — думал, наверное, что у меня где-то и несколько судимостей припрятано. Затем решил, что я ничего, и дал мне работу получше — катушки наматывать. Если, говорит, постараешься, все будет в порядке. Я уже представлял, как вкалываю, поднимаюсь по служебной лестнице и в конце концов становлюсь большим боссом.

А пока что я наматывал проволоку, заваривал чай и получал семь фунтов в неделю. Группа снова собралась, но я уже сомневался, хочу ли в ней играть с утра до ночи. Работал, удирал к ним только в обед или когда болел. Но в конце концов ушел. Проработал месяца два. Мне нравилось быть рабочим. Там был такой парень, Альфред, — мы с ним славно болтали».

«Я вам про Пола так скажу, — говорит его отец Джим. — Он всегда готов был пробовать и стараться. Эти работы ему не нравились. Он туда шел только ради меня».

Из Гамбурга они вернулись в начале декабря 1960 года. Они проскучали без выступлений всего недели две или три. Улыбнись им удача, они начали бы выступать по клубам сразу — это смягчило бы их прискорбное возвращение. Пока их не было, Аллан Уильямс решил построить большой бит-клуб, по образцу гамбургских. Он уже отправил в Гамбург немало групп, в том числе Gerry and the Pacemakers, и счел, что в Ливерпуле им тоже понадобится место для выступлений. Прямо перед возвращением битлов он открыл новый клуб, который назвал «Топ Тен» — в честь гамбургского, — и поставил управляющим Боба Вулера. Но спустя шесть дней после открытия клуб сгорел. Идеальная площадка для «Битлз» исчезла, не успели они даже глянуть на нее.

Первый раз после Гамбурга они выступили в «Касбе» у матери Пита Беста. Там их встретили с распростертыми объятиями, особенно друг Пита Нил Эспинолл.

Нил дружил с Питом уже пару лет. Он жил прямо при клубе — во всяком случае, ушел из дома и снял комнату у миссис Бест. Нил и Пит учились в разных школах, но в институте Нил оказался в одном классе с Полом. Джорджа Нил тоже знал. Их обоих не раз вызывали на ковер за курение. Однако мода на скиффл Нила не затронула, хотя он и слушал кое-какие местные группы. Вместе с одноклассниками ходил болеть за «Битлз» (или The Moondogs) на прослушивание у Кэрролла Левиса в «Эмпайр».

Нил ушел из института, успешно сдав восемь экзаменов, и учился на бухгалтера. Он получал два фунта десять шиллингов в неделю плюс талоны на обед и готовился к профессиональной карьере. Поначалу вечерами он сидел над заданиями для заочников. «Это был ужас — получать нагоняи от какого-то типа, который сидит от тебя за триста миль. Как будто отправляешь задания на Луну, а оттуда тебя обливают помоями». Когда Нил стал ходить в «Касбу», учеба покатилась по наклонной, а когда переехал туда жить, и вовсе зачахла.

«Пит постоянно писал мне из Гамбурга, — рассказывает Нил. — Сообщал, что все идет великолепно, их попросили задержаться на месяц, потом снова на месяц и так до бесконечности… Derry and the Seniors вернулись из Гамбурга первыми. Пит рекомендовал их матери, и та выделила им вечер в „Касбе“. Группа заметно продвинулась. Сказали: подождите, вот скоро приедут „Битлз“… Услышав, что те и впрямь возвращаются, я нарисовал кучу афиш „Возвращение легендарных „Битлз““ и расклеил их по стенам и дверям. Я еще не видел, как они играют с Питом. И не знал, как они изменились в Гамбурге. Вдруг их вообще невозможно слушать?»

Но, несмотря на энтузиазм Нила, сразу по возвращении организовать выступление «Битлз» не удалось. Никто из них не знал, что делают остальные и вернулись ли они вообще. «Я неделю был не в курсе, что Джон тоже здесь, что ему пришлось уехать из Гамбурга, — вспоминает Пит Бест. — И до середины января мы не знали, что случилось со Стю».

Но все же первый концерт «Битлз» после Гамбурга состоялся в «Касбе» и прошел с оглушительным успехом.

«Это было потрясающе, — вспоминает Нил. — Они невероятно выросли. Их стали приглашать в другие клубы, у них появилась масса поклонников. Фрэнк Гарнер, вышибала в „Касбе“, стал возить их на своем фургончике. С тех пор я часто с ними виделся — в „Касбе“ хранились их усилки и прочая аппаратура. Из Гамбурга вернулся Рори Сторм, тоже выступил в „Касбе“. Там стал прямо центр вселенной».

И все же решающее выступление после Гамбурга состоялось 27 декабря 1960 года в литерлендской ратуше. Если можно считать какую-то дату отправной — это была она. В тот вечер на Ливерпуль обрушились все последние достижения «Битлз», их новое звучание, новые песни. Приехали и уже обращенные поклонники из «Касбы» — это тоже способствовало успеху. И с того дня толпа преданных фанатичных поклонников только росла.

Концертом «Битлз» обязаны Бобу Вулеру, который затем стал в зале ратуши диджеем. До наступления эры скиффла Боб работал в «Бритиш рейлуэйз». Сам он этого бума не причастился — ему уже было под тридцать, — но завороженно следил за развитием событий. «Это было потрясающе — как вчерашние мальчишки сами сочиняют музыку и становятся артистами».

Ливерпульский клуб «Топ Тен» пошел прахом — а ведь он был сладким шансом и для Вулера, и для битлов. «Они ужасно себя жалели. Я знал, на что они способны, но тогда они были очень подавлены. Особенно Джордж расстраивался из-за того, как плачевно окончилась поездка в Гамбург».

Боб Вулер устроил им концерт в ратуше Литерленда. В огромном зале два раза в неделю проводились танцы для молодежи. До этого «Битлз» в таких больших залах еще не играли. Оглушительный топот и грохот их гамбургской музыки привели к беспорядкам — впервые в истории группы. За вечер каждый получил по шесть фунтов — тоже рекорд.

«Подростки просто с ума посходили, — вспоминает Пит Бест. — После концерта мы обнаружили, что они исписали мелом весь наш фургончик, — тоже впервые».

На афишах того концерта их преподносили как «„Битлз“, прямо из Гамбурга». Многие подростки, разбушевавшиеся в тот вечер и буянившие на многих последующих концертах, считали битлов немцами. Когда те раздавали автографы и разговаривали с поклонниками, все с изумлением замечали: «Как вы здорово говорите по-английски».

«Наверное, мы и впрямь смахивали на немцев, — говорит Джордж. — Кожаные штаны, ковбойские сапоги — никто так не одевался. Мы странно выглядели и необычно играли. Короче, все равно что бомба взорвалась».

«В тот вечер мы наконец вылупились из яйца и заиграли взаправду, — вспоминает Джон. — Вдруг обнаружилось, что мы знамениты. Тогда мы впервые поверили, что чего-то стоим. До Гамбурга мы считали, что играем неплохо, но нам чего-то не хватает».

Изменились не только «Битлз»: пока их не было, в Англии тоже произошли важные перемены. Теперь все сломя голову ринулись подражать The Shadows.

Успех Клиффа Ричарда принес популярность и аккомпанировавшей ему группе: Джету Харрису, Тони Михану, Брюсу Уэлчу и Хэнку Марвину, которые стали самостоятельными звездами. Их инструментальная пластинка «Apache» покорила всю страну. Все копировали их строгий, ужасно опрятный сценический облик: серые костюмы, галстуки в тон и начищенные до блеска ботинки. На сцене они слегка пританцовывали: три шага влево, три шага вправо. Все было аккуратно, прилизанно и сдержанно, как в облике группы, так и в музыке.

А «Битлз» играли громко и буйно, смотрелись взъерошенными неряхами и вытворяли на сцене черт знает что — натуральные дикари. Они по-прежнему исполняли рок-н-ролл — эта мода была в расцвете накануне их поездки в Гамбург, а теперь вымирала. Но «Битлз» стали еще рок-н-ролльнее: сильнее бит, выше громкость, безумное «делание шоу» на сцене. По сути, они создали собственное звучание. Звучание, которое опережало скромных The Shadows на световые годы. Звучание, от которого хотелось бежать без оглядки, заткнув уши, либо впасть в экстатическое исступление вместе с исполнителями.

«Все это сделал Гамбург, — говорит Джон. — Там мы развернулись по-настоящему. Чтобы расшевелить немцев и не давать им расслабляться двенадцать часов подряд, надо было по-настоящему выкладываться. Мы бы никогда к этому не пришли, играя дома. В Гамбурге мы пробовали все, что в голову приходило. Подражать было некому. Мы играли то, что сами любили. Немцам тоже нравилось — им чем громче, тем лучше… Но только в Ливерпуле мы увидели разницу и поняли, что с нами случилось, пока все тут лабали Клиффа Ричарда».

Их страсть, их яркая индивидуальность были заразительны, передавались поклонникам. У них был новый звук, но этот звук издавали свои ливерпульские ребята, похожие на тех, кто теснился в залах, — естественные, непринужденные, неприглаженные, неприкрашенные: никакой не шоу-бизнес.

Боб Вулер, литерлендский диджей, перешел диджеем в клуб «Кэверн» и одним из первых ринулся со своими размышлениями о «Битлз» в газеты. Его статья появилась всего через полгода после знаменательного концерта, летом 1961 года, в местной мерсисайдской бит-газете. Задолго до того, как битлов стали рекламировать и продвигать, Вулер подводил итоги их выступлениям в начале 1961-го после Литерленда, когда они нанесли первый сокрушительный удар по Ливерпулю.


Как вы думаете, в чем секрет популярности «Битлз»? Они возродили первозданный рок-н-ролл, восходящий к негритянским традициям. Они вышли на сцену, выхолощенную стараниями певцов, подобных Клиффу Ричарду. Исчез напор, воспламенявший эмоции. «Битлз» эту тусклую сцену взорвали. «Битлз» — это вопль. В них через край бьет возбуждение, и физическое и духовное, — символ юношеского бунта.

Они скорее вокалисты, чем инструменталисты, эти ребята, — они мыслят независимо и играют что хотят, ради удовольствия, славы и денег. Им повезло: в Гамбурге они добились популярности и набрались опыта. Они музыкально мощны и магнетически притягательны — возьмите, к примеру, мрачное обаяние ударника Пита Беста, похожего на молодого Джеффа Чандлера[78]. Потрясающее разнообразие талантливых голосов, которые в разговорах выдают знакомую наивность. Революционеры ритма. Действо, от начала и до конца сотканное из сплошной череды кульминаций. Культ сильной личности. Вроде бы не честолюбивые, но колеблются между самоуверенностью и ранимостью. Безусловный феномен — и одновременно вызов менеджерам! Таковы фантастические «Битлз». Вряд ли подобное еще повторится.


В новом, 1961 году после триумфа в ратуше Литерленда посыпались приглашения от других крупных танцевальных залов. Как правило, концерты кончались беспорядками, особенно когда Пол пел «Long Tall Sally» — стандартный рок, но очень экспрессивный и с мощнейшим битом. Битлы уже понимали, как их музыка может действовать на аудиторию, и часто пользовались этим на всю катушку, пока ситуация не выходила из-под контроля. Пол рассказывает, что в некоторых залах творилось нечто неописуемое. «На концерты в зал „Гроувнор“ в Уоллеси набивалась сотня местных парней, и они, когда все раскочегаривалось, рвались в бой с сотней парней из Сикама. Однажды вечером я даже не заметил, как началась потасовка, а опомнившись, бросился спасать свой усилок. Усилитель „Эль Пико“, в то время моя краса и гордость. Один „тедди“ облапил меня и говорит: „Не дергайся, сынок, а то концы отдашь“. В „Хэмблдон-холле“ тоже постоянно дрались. Однажды прибегли к огнетушителям. Стоило нам сыграть „Hully Gully“[79], дело кончалось побоищем».

Чтобы пресечь потасовки, владельцы залов нанимали толпу вышибал. Но у вышибал были и другие задачи.

«Помню, в один зал набилась куча народу — яблоку негде упасть, — вспоминает Джон. — Мы подумали, там непременно должны быть менеджеры других клубов, теперь у нас будет много работы. Тогда мы еще не знали, что администрация клуба выставила толпу вышибал, чтоб не подпускали к нам менеджеров из других клубов. К нам никто не смог пробиться, кроме представителя того клуба. Он сказал, что мы им понравились, и предложил по восемь фунтов за выступление. Это было на пару фунтов больше, чем обычно, так что мы остались довольны».

С 1961 года «Битлз» могли зарабатывать гораздо больше: спрос на них рос с каждым днем, и они постепенно догоняли самую известную ливерпульскую группу Рори Сторма (которого между собой называли «Мистер Шоумейкер»). Но у них по-прежнему не было менеджера, и они сами толком не понимали, что с ними происходит.

«Мы не сразу сообразили, что оставили другие группы далеко позади, — говорит Джордж. — А потом стали замечать, что повсюду собираем огромные толпы. Люди не пропускали ни одного нашего концерта, приходили послушать именно нас, а не просто потанцевать».

Стю и Пита по-прежнему подкалывали, но до серьезных стычек, как в Гамбурге, уже не доходило. Обычно спорили из-за места в фургончике или из-за еды. Возникали перепалки, кому вести машину, — место водителя считалось лучшим, потому что не было завалено аппаратурой.

«Обычно ругались мы с Джорджем: мы ведь были примерно сверстники, — говорит Пол. — Джон был старше и считался безусловным лидером. Мы с Джорджем препирались до хрипоты, кому сесть за руль. Потом, когда у нас появился собственный фургон, я обычно хватал ключи и первым плюхался на водительское место. Джордж залезал в машину и говорил: „Эй, сегодня моя очередь. Ты вчера машину вел“. А я отвечал: „Не-а, веду я“».

После успешных выступлений в дансингах Мерсисайда группе предложили обосноваться в собственном клубе — там можно играть постоянно, там поклонники всегда их застанут. Благодаря Бобу Вулеру этим клубом стал «Кэверн». Они уже переросли мелкую и малоизвестную «Касбу», расположенную далеко от центра Ливерпуля.

«Кэверн» долгое время был крупнейшим музыкальным клубом в центре города, но выступали там в основном джазмены. Даже летом 1961 года, когда вышла упомянутая статья Боба Вулера, на другой газетной полосе «Кэверн» рекламировался как джазовый клуб, хотя в нем уже преобладали бит-группы, в том числе и «Битлз».

Клуб находится в доме номер 8 по Мэтью-стрит. Это узкая улочка в центре, неподалеку от Уайтчепел, где находится NEMS — крупнейший магазин пластинок. Оттуда два квартала до редакции газеты «Ливерпул экоу» и совсем близко до Пир-Хед.

Большинство зданий на Мэтью-стрит — плодовоовощные склады. Улица всегда замусорена и грязна, там вечно пахнет тайными овощами и сокрытыми фруктами. С утра до ночи разгружаются фуры. В клуб «Кэверн» ведут семнадцать ступенек. В этом подвале раньше был винный погреб. Клуб до сих пор напоминает погреб, темный и тесный, с высокими сводчатыми потолками и колоннами. Вентиляции никакой — похоже, по сей день, хотя «Кэверн» успели переделать в ночной клуб с рестораном.

Бывший бухгалтер Рэй Макфолл стал владельцем «Кэверн» в 1959 году и превратил его в джаз-клуб. Здесь играли Джонни Дэнкворт, Хамфри Литтелтон, Экер Билк и Крис Барбер[80]. Но со временем все чаще мелькали бит-группы.

С декабря 1960 года, вернувшись из Гамбурга, «Битлз» выступали в «Кэверн» регулярно, сначала попеременно с полуджазовыми The Swinging Blue Jeans, прежней постоянной группой клуба.

«С декабря 1960-го по февраль 1962-го я объявлял выступление „Битлз“ в клубе „Кэверн“ двести девяносто два раза, — вспоминает Боб Вулер. — За первый дневной концерт они получили пять фунтов. За последний — триста».

Его слова говорят не только о том, какое впечатление произвели ребята на Боба (человек не поленился подсчитать выступления), но и о том, как напряженно работала группа.

«Пожалуй, в „Кэверн“ нам нравилось больше всего, — говорит Джордж. — Это было потрясающе. Мы никогда не теряли контакта с аудиторией. Мы никогда не репетировали, как другие, которые подражали The Shadows. Мы играли для своих поклонников, таких же, как мы. Они приходили в обед послушать, как мы играем, приносили с собой бутерброды. Мы делали то же самое: ели прямо во время концерта. Все было спонтанно. Все происходило естественно».

«Вообще-то, это была настоящая дыра, — рассказывает миссис Харрисон. — Дышать нечем. С них тек пот, запотевали стены, на усилители капало, случались короткие замыкания. Но они не обращали внимания, пели без усилителей. Джон часто орал всякое зрителям. Они все орали. Велели зрителям заткнуться. А Джордж ничего не говорил, даже не улыбался. Девушки постоянно спрашивали у меня, отчего он такой серьезный. Он говорил: „Я — соло-гитара. Если другие валяют дурака и лажают, никто и не заметит, а мне ошибаться нельзя“. Он всегда очень серьезно относился к музыке и к деньгам. Вечно интересовался, сколько им заплатят».

Миссис Харрисон оставалась их самой преданной поклонницей. И она не только приходила на концерты — она приводила друзей и родственников. Она была в «Кэверн» незадолго до их отъезда в Гамбург, когда в клуб ворвалась Мими, собираясь за ухо стащить Джона со сцены.

«Я видела, как она уходила, — говорит миссис Харрисон. — Я ей кричу: „Потрясные ребята!“ А она смерила меня взглядом и говорит: я, мол, рада, что хоть кто-то так считает… После этого мы встречались несколько раз. И она всегда говорила, что, если б я их не подначивала, мы бы все жили тихо-спокойно».

Тем, кто бывал на выступлениях «Битлз» в «Кэверн», больше всего запомнились их импровизации. The Shadows повлияли не только на стиль игры других групп, но и на то, как они выходили или уходили, как объявляли номера. А «Битлз» творили что хотели. Если у других групп летела аппаратура, они, как принято в большом шоу-бизнесе, убегали за кулисы и ждали, пока кто-нибудь не сменит предохранитель. «Битлз» в таких случаях заставляли зрителей хором петь «Coming ‘Round the Mountain»[81] или еще какую пошлятину.

Миссис Харрисон все это одобряла. Мими — нет. А Джим Маккартни научался с этим жить.

Раньше Джим проводил обед в кафе и пабах наподобие «Кэверн», в районе хлопковой биржи, убалтывая возможных покупателей. Создается впечатление, будто работа его была шикарна, но нет, это не так. Он оставался обычным продавцом, зарабатывал меньше десяти фунтов в неделю и с трудом сводил концы с концами. Майкл уже пошел работать, но дела у него шли так себе. Он не поступил в Художественный колледж и, перебрав несколько бесперспективных работ, пошел учиться на парикмахера.

«Я в обед часто заглядывал в „Кэверн“, — говорит Джим. — Парням должны были доплачивать за вредность. Всюду воняло по́том. Когда Пол возвращался домой, я буквально выжимал его рубашки над раковиной… Подростки были в невменяемом состоянии, протискивались поближе к сцене, остервенело друг друга отпихивали, некоторые падали в обморок от перевозбуждения или духоты. И Пол, и остальные на сцене смахивали на каких-то драных котов. Я пытался пробиться к сцене, но мне никогда не удавалось. Поэтому я шел в гримерную и ждал конца выступления».

Он приходил не за автографом, а чтобы повидаться с Полом. После смерти жены Джим взвалил на себя все заботы о Поле и Майкле, стирал, прибирался и готовил. В обед ему нужно было успеть запастись продуктами к ужину.

«Я приходил в „Кэверн“ накормить Пола сосисками, отбивной, или что там у нас было. Всегда ужасно спешил, еле успевал распихать фанатов и передать Полу еду. „Не забудь, сынок, — напутствовал я его, — вернешься домой и будешь разогревать — поставь электродуховку на двести пятьдесят градусов“».

14

Замкнутый круг: Ливерпуль и Гамбург

С началом выступлений в «Кэверн» их успех на местном уровне был обеспечен. После почти пяти лет поисков они наконец нашли свой стиль и обзавелись преданными поклонниками.

Но за весь 1961 год не произошло ничего из ряда вон выходящего. «Битлз» совершенствовались, поклонников становилось больше, и они были все фанатичнее. Ребята снова поехали в Гамбург, положив начало новой серии гастролей, — и опять с большим успехом. Но они угодили в колею местной популярности и не могли из нее выбраться. Казалось, они обречены всю жизнь играть в Ливерпуле и Гамбурге. Больше ими нигде не интересовались.

Вторые гамбургские гастроли начались в апреле 1961 года, когда Джорджу уже исполнилось восемнадцать. Петер Экхорн, управляющий клубом «Топ Тен», и Астрид помогли битлам получить разрешения на работу. У Петера до сих пор хранится контракт. Там говорится, что битлы обязаны играть ежедневно с семи вечера до двух ночи, кроме субботы, когда они будут играть до трех. «После каждого часа игры полагается перерыв продолжительностью не менее пятнадцати минут».

«Топ Тен» был гораздо вместительнее и спокойнее тех двух клубов, где они играли раньше. Он был удобнее, лучше отделан, да и публика приходила другая. Стало больше «экзистов», многие с фотоаппаратами, — на концертах они ползали по сцене, стараясь сфотографировать «Битлз» в необычном ракурсе, и вопили: «Польше пота, пошалюста, польше пота!»

Астрид, в кожаном брючном костюме, встретила их на вокзале — на сей раз их дорога оплачивалась щедрее. Прежде Астрид носила кожаную куртку (и они скопировали эту деталь, хотя дополняли ее джинсами и ковбойскими сапогами). Стю восхитился и попросил Астрид сшить кожаный костюм и ему. Остальные тоже такие захотели, но пошили их себе задешево, и костюмы разлезлись по швам, едва были надеты.

Астрид наконец собралась с силами и призналась Стю, что его набриолиненный зачес а-ля «тедди-бой» ей не нравится. Она уверяла, что Стю гораздо больше пойдет прическа как у Клауса и Юргена. После долгих уговоров Стю согласился на новую прическу. Астрид начесала ему волосы вниз, кое-где подровняла и уложила.

Вечером, когда Стю явился в «Топ Тен» с новой прической, остальные попадали на пол и стали биться в истерике. Посреди концерта Стю сдался и зачесал волосы наверх. Надо отдать должное упорству Астрид: назавтра он опять причесался по-новому. Его опять подняли на смех, но спустя еще день с такой же прической явился Джордж. Следующим стал Пол, хотя он еще долго то и дело возвращался к прежнему стилю, поскольку Джон пока не определился. Пит Бест не обращал внимания на эти глупости. Но на свет родилась битловская прическа.

Астрид повлияла не только в этом, — к примеру, ей же битлы обязаны отсутствием воротников. Она сшила себе костюм без воротника, и Стю ужасно понравилось. Тогда она сшила ему такой же, хотя все прочие язвили: «Стю, ты зачем надел мамин костюм?»

Во время вторых гастролей в Гамбурге они стали еще необузданнее; чтобы не падать с ног на концертах с утра до ночи, все, кроме Пита Беста, глотали стимуляторы. «Но это никогда не выходило из-под контроля, — говорит Астрид. — Спиртным они тоже не злоупотребляли. Толком и не пили — так, изредка».

Джон по-прежнему, когда на него находил стих, промышлял мелким воровством в магазинах. Астрид говорит, он это делал потрясающе — Пит Шоттон, школьный друг Джона, описывал это теми же словами.

«Джон был таким, каким был, — вспоминает Астрид. — Многих подмывает что-нибудь учинить, но они, конечно, ничего не делают. А Джон мог ни с того ни с сего потереть руки и сказать: „Так, я понял: пошли что-нибудь стибрим“. Просто по приколу. Это даже не шокировало. Его посещала идея, и он действовал. Потом неделями не делал ничего такого. В отличие от Пола, Джон сперва что-то делает, а потом уже думает».

Как и раньше, Джон рисовал свои антирелигиозные карикатуры — например, Иисус на кресте, а под крестом домашние тапочки — и выкидывал всякие ребяческие фортели. Однажды нацепил бумажный собачий ошейник, вырезал из бумаги крест и, подражая индийскому акценту Питера Селлерса[82], прямо из окна проповедовал собравшейся внизу толпе.

На этих гастролях «Битлз» записали свою первую пластинку, хотя Аллан Уильямс отправил их делать демозапись в первый визит в Гамбург. Из записи ничего путного не вышло, отпечатали всего пять экземпляров. На сей раз их попросили аккомпанировать Тони Шеридану, певцу из «Топ Тен». «Когда нам предложили, — говорит Джон, — мы подумали: да раз плюнуть. У немцев все пластинки дурацкие. Наша явно будет лучше. Мы исполнили пять своих номеров, но им не понравилось. Они хотели какую-нибудь „My Bonnie Lies Over the Ocean“»[83].

Записывал их Берт Кемпферт, руководитель очень известного немецкого оркестра, занимавшийся поиском артистов и подбором репертуара. На обложке альбома Тони Шеридана их назвали The Beat Brothers. Название The Beatles сочли слишком непонятным.

В записи участвовали только четверо. Пит Бест по-прежнему играл с ними. Он говорит, все шло прекрасно. Он поссорился с Тони Шериданом, но в остальном — полный порядок.

Однако из группы ушел Стю Сатклифф. «Иногда мы вели себя с ним просто по-свински, — говорит Джон. — Особенно Пол — вечно придирался. Я потом объяснял Стю, что на самом деле мы нормально к нему относимся».

Они слегка угрызались из-за того, как обращались со Стю, но ушел он не поэтому. Он решил остаться в Гамбурге, жениться на Астрид и вернуться к живописи. Его зачислили в Художественную школу благодаря покровительству выдающегося скульптора Эдуардо Паолоцци, родившегося в Шотландии и в то время преподававшего в Гамбурге. Паолоцци даже выбил у городских властей стипендию для Стю.

Стю нравилась музыка «Битлз», но он чувствовал, что живопись ему дается лучше, чем бас-гитара. Несомненно, Пол на басу играет гораздо лучше. Вот пусть и играет. Уйдя из группы, Стю сдружился с битлами крепче прежнего. До всех дошло, до чего бессмысленны были их прежние мелкие свары.

В июле 1961 года четверка вернулась в Ливерпуль, а Стю остался в Гамбурге. Стю хорошо учился в Художественной школе. «Он был такой энергичный и оригинальный, — говорит Паолоцци. — Из него прямо выплескивался потенциал. В нем была чувствительность и самоуверенность — он бы преуспел».

В Ливерпуле «Битлз» в честь возвращения устроили концерт вместе с давними знакомыми, Gerry and the Pacemakers, одной из ведущих ливерпульских групп. На концерте они менялись инструментами, играли на всякой ерунде, в том числе на расческе. На афише представились The Beatmakers — поклонники оценили шутку.

Им везло, если удавалось заработать по десять фунтов в неделю на нос, однако в Ливерпуле царил культ бит-музыки. Доказательством стало появление газеты, целиком посвященной бит-группам. Газета называлась «Мерси-бит» — она опубликовала ту самую статью Боба Вулера о «Битлз». Первый номер, вышедший 6 июля 1961 года, содержал сплетни о ведущих ливерпульских группах — Gerry and the Pacemakers, Rory Storm and the Hurricanes, где барабанщиком был Ринго Старр. Создается впечатление, что эти две группы и были лидерами. Судя по первым номерам, «Битлз» уступали им популярностью. Однако битлы предоставили единственный юмористический материал первого номера: Джон выдал очерк истории группы.

«Мерси-бит», 6 июля 1961 г.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ СОМНИТЕЛЬНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ «БИТЛЗ»

Перевод с Джона Леннона

Жили-были три маленьких мальчика, которых звали Джон, Джордж и Пол, — так их и окрестили. Они решили собраться вместе, потому что обожали собираться. А когда собрались, задумались: а зачем это мы, зачем? Тут вдруг у них выросли гитары и получился шум. Самое смешное, что никто не заинтересовался, а три человечка — даже меньше всех. Ииии тут они увидели, что вокруг носится четвертый человечек по имени Стюарт Сатклифф, еще меньше их, и сказали ему (цитирую): «Сынок, достань-ка бас-гитару, и у тебя все будет тип-топ», — и он достал, но тип-топа не было, потому что он не умел на ней играть. Тогда они на него насели и не слезали, пока не научился. Но у них не было бита, и добрый старичок сказал им (цитирую): «У вас нет барабанов!» «У нас нет барабанов!» — забашляли они. И тут барабаны стали приходить и уходить, и они всё приходили и уходили.

Внезапно в Шотландии, на гастролях с Джонни Джентлом, группа (по имени прозвания «Битлз») обнаружила, что звук у нее так себе, потому что нет усилителей. И они обзавелись усилителями. Многие спрашивали: что такое «Битлз»? Почему «Битлз»? Хм, «Битлз»… откуда взялось название? Сейчас расскажем. Им было видение: явился человек на огненном пироге и молвил им: «Отныне вы будете зваться „Beatles“, через букву „а“». Спасибо вам, мистер Человек, поблагодарили они его.

А потом появился человек с остриженной бородой и спросил: «Вы поедете в Германию (Гамбург), играть там мощный рок для крестьян за деньги?» И мы ответили, что за деньги будем мощно играть что угодно.

Но прежде надо было вырастить ударника, и мы вырастили ударника в Вест-Дерби, в клубе «Какая-то Касба», и звали этого сорванца Пит Бест. Мы сказали: «Привет, Пит, поедешь с нами в Германию?» — «Запросто!» Вж-ж-жик! Через пару месяцев Питер и Пол (по фамилии Макартри, сын своего отца Джима Макартри) подожгли Kino (киношку), и немецкая полиция сказала им: «Плохие „Битлз“, уезжайте к себе домой и там поджигайте свои английские киношки». Вж-ж-жик! Половины группы как не бывало. А еще перед этим гестапо прогнало моего маленького друга Джорджа Харрисона (из Спика), потому что ему было всего двенадцать лет и он не дорос голосовать в Германии. Но через два месяца в Англии ему исполнилось восемнадцать, и тогда гестапо сказало: «Ладно, приезжай». А в деревне Ливерпуль вдруг развелось великое множество групп в серых костюмах, и Джим спросил: «А почему у вас нет серых костюмов?» — «Джим, нам не нравятся серые костюмы», — ответили мы, обращаясь к Джиму. Мы поиграли немного в клубах, и все сказали: «Уезжайте в Германию!» Мы так и сделали. Вж-ж-жик! Стюарт уехал. Вжик-вжик Джон (из Вултона), Джордж (из Спика), Питер и Пол тоже вжик-вжик. Все уехали.

Спасибо всем членам клуба от Пола и Джорджа (что за друзья).

Следующие несколько лет шутки и нарочные ошибки Джона не раз воспроизводились в печати. Во втором номере «Мерси-бит» вся первая полоса была целиком посвящена их контракту с немецкой звукозаписывающей фирмой. Там же напечатали фотографию Астрид — одну из пяти, где группа на фоне железнодорожных путей в Гамбурге. В подписи Пола назвали «Пол Макарти». В том же номере в разделе моды некая Присцилла писала, что «сейчас серый цвет считается наиболее подходящим для вечерних туалетов». Это была Силла Блэк, которая работала машинисткой и гардеробщицей, а иногда пела на сцене «Кэверн».

К тому времени «Битлз» стали основной группой в «Кэверн», но их штаб-квартирой оставалась «Касба» — дом Пита Беста. Миссис Бест теперь организовывала и танцы, хотя по-прежнему больше всего занималась «Касбой». «Большинство называло их не иначе как „Pete Best and the Beatles“», — утверждает она. Пит отвечал за организацию их концертов, а мать ему помогала.

«Касба» окончательно превратилась в штаб-квартиру группы, когда Нил Эспинолл, приятель Пита, продолжавший там жить, за восемьдесят фунтов купил подержанный микроавтобус и стал возить «Битлз» по всему Мерсисайду. Он брал с каждого по пять шиллингов за поездку. «Вечера получались очень суетливые. Я отвозил ребят куда-нибудь, возвращался, чуть-чуть учился, потом ехал их забирать. Я уже спрашивал себя: чем я занимаюсь? Бухгалтером я получал два фунта десять шиллингов в неделю, а мог бы получать три фунта за три дневных концерта в „Кэверн“. Поэтому в июле я послал работу к черту».

Нил стал их гастрольным менеджером и остается им по сей день, хотя терпеть не может, когда его так называют. В его обязанности входило забрать Пита и всю аппаратуру из «Касбы» и доставить к месту выступления.

«Где бы они ни появлялись, возникали беспорядки, — говорит Нил. — Стоило ребятам начать играть, „тедди“ разносили помещение. Джон как-то подрался в сортире, и ему сломали палец».

За «Битлз» следовали толпы поклонников, иногда удавалось зарабатывать по пятнадцать фунтов в неделю, из которых они, правда, платили Нилу, но по большому счету ничего не менялось. Отправной точкой в карьере любого поп-исполнителя по-прежнему оставался Лондон. Во всяком случае, лишь там можно было сделать себе имя.

«Мерси-бит» расхваливала группу, Пит изо всех сил старался организовать как можно больше концертов, но «Битлз» постоянно находились в разъездах и много предложений упускали. Впрочем, до предложений им как будто и дела не было — над заинтересованными импресарио они издевались. Расстались с Алланом Уильямсом, устроившим их первые гамбургские гастроли. Он говорит, что за их вторые гастроли в Гамбурге не получил положенной комиссии. Они утверждают, что ангажемент в «Топ Тен» получили сами и никакими процентами Уильямсу были не обязаны. Вышла ссора, хотя позже они опять сдружились. «Я для них столько сделал — мне казалось, они меня подставили. Теперь-то я понимаю, какую возможность проворонил. Надо было, наверное, за них держаться, но бизнесмен из меня был никудышный. Я просто развлекался». Больше никто не напрашивался к ним в менеджеры или агенты. Зарабатывали они недостаточно — нормальному менеджеру неинтересно. Кроме того, они не были аккуратными, чистенькими, благовоспитанными ребятками, которые нравятся менеджерам.

Между дневными и вечерними выступлениями они шатались по Ливерпулю, сидели в кофейнях, заходили в музыкальные магазины и бесплатно слушали там пластинки. Они всегда были на мели. Дэнни Инглиш, управляющий пабом «Олд Дайв» возле «Кэверн» (его уже снесли), рассказывает, что они часами просиживали за одной кружкой темного пива. Однажды он сказал им, что пора бы угостить барменшу.

«После долгих препирательств они спросили, что она пьет. Стаут, говорю. Они спросили, сколько стоит. Посовещавшись, они сбросились по четыре с половиной пенса и купили ей „Гиннесс“».

Дэнни Инглиш попробовал завербовать в ряды их поклонников одного из своих посетителей — Джорджа Харрисона, тезку и однофамильца нашего Джорджа. Этот Джордж Харрисон с незапамятных времен вел колонку в «Ливерпул экоу». Но он и пальцем не пошевелил. Его осаждало слишком много групп, и «Битлз» были самыми неряшливыми и разболтанными из всех.

Жизнь шла по-старому, и это их все больше угнетало. Все родители, кроме миссис Харрисон и миссис Бест, снова насели: мол, кончайте валять дурака, устройтесь на нормальную работу.

«Я всегда знала, что Джон будет богемой, — говорит Мими. — Но мне хотелось, чтоб у него была хоть какая работа. Ему почти двадцать один год, Художественный колледж он проморгал, играет по своим дурацким танцулькам за три фунта за вечер. Разве это жизнь?»

В сентябре 1961 года, незадолго до того, как ему исполнился двадцать один, Джон от своей эдинбургской тетушки получил в подарок деньги и вдруг решил съездить с Полом в Париж. Джордж и Пит, естественно, обиделись, что их так беспардонно бросили. «Нам все до смерти надоело, — говорит Джон. — Нас куда-то звали выступать, но мы на все забили и уехали».

В Париже они встретили своего гамбургского приятеля Юргена Фолмера. В Париже, где они в основном просаживали деньги по клубам, Джон стал наконец начесывать волосы на лоб.

«Юрген носил брюки клеш, — говорит Джон, — но мы решили, что для Ливерпуля это слишком гомо. Не хотелось выглядеть женственно, у нас ведь среди публики было много парней. Мы одевались в кожу и играли рок, хотя баллады Пола привлекали все больше девушек».

О том, что Юрген в Париже, Джон узнал от Стю. Стю остался в Гамбурге, занимался живописью, но они с Джоном пространно переписывались.

Поначалу письма полнились анекдотами и дурацкими историями, вроде тех, что Джон сочинял в детстве. «Дядя Норман только что подъехал на собственных усах». «P. S. Мария Стюарт, королева Шотландии, была черномазой».

Он сообщал Стю все приятные новости из жизни группы — например, о том, что в Ливерпуле наконец-то возник фан-клуб «Битлз» (у Рори Сторма фан-клуб уже был). Однако вскоре в письмах прибавилось разочарования и горечи. «Дела идут хреново. Что-то должно произойти, но когда?»

Джон вставлял в письма все больше серьезных стихов — из тех, что никогда не показывал Мими. Обычно они заканчивались непристойностями или отчаянием. Когда больше ничего не приходило в голову, он исписывал этими стихами страницы писем к Стю.

Я помню, было время, когда

Меня ненавидели все, кого я любил,

Потому что я ненавидел их.

Ну и что с того, ну и пусть, ну и

Что, блин, такого.

Я помню, было время, когда

Я пешком ходил под стол

И только дерьмо было

Грязным, а все остальное

Прекрасно и чисто.

Не могу ни о чем вспоминать

Без печали.

Так глубоко она забралась,

что ее уже не найти.

Так глубоко, что ее слезы

превращают меня в зрителя

собственной глупости.

Так я и треплюсь целый день.

Эй, эге-гей, недоумочно нет.

Письма Стю из Гамбурга тоже были полны жалоб и тоски, только у него дела, похоже, обернулись хуже. Стю писал свои письма от имени Иисуса Христа. Сначала приняв это за шутку, Джон тут же прикинулся Иоанном Крестителем.

Однажды в конце 1961 года Стю потерял сознание в Художественной школе и был доставлен домой. «Его мучили головные боли, — говорит Астрид, — но мы думали, он просто переутомляется на занятиях».

На другой день Стю снова отправился учиться, но в феврале 1962 года обморок повторился. Стю потерял сознание, его отвезли к Астрид и положили в его комнате. Больше он оттуда не вышел. Писал Джону длинные письма, страниц по тридцать, без конца рисовал или просто ходил из угла в угол. Приступы головной боли мучили его невыносимо, он закатывал истерики, и Астрид с матерью становилось все труднее за ним ухаживать. Он лечился, но улучшения не было. «Однажды он вернулся от врача и сказал, что не хочет черный гроб, как у всех. Он только что видел в витрине белый и хочет такой».

Стю умер в апреле 1962 года от кровоизлияния в мозг. «Он прожил так много, хотя жил так недолго, — говорит Клаус. — Ни секунды не сидел сложа руки. Видел вдесятеро больше, чем другие. У него было потрясающее воображение. Его смерть — трагедия. Он многого мог бы добиться».

Несомненно, Стю был талантливым художником. Профессор Паолоцци считал, что Стю непременно добьется успеха. В ранней юности Стю завоевывал награды в Ливерпуле. После смерти его работы много раз выставлялись в Лондоне и Ливерпуле. Он сильно повлиял на Джона и остальных битлов, сформировав их стиль одежды, причесок и даже образ мыслей.

«Я уважал Стю, — говорит Джон. — Рассчитывал, что он всегда скажет мне правду, как сейчас Пол. Стю говорил, если что-то получалось хорошо, и я ему верил».

«Битлз» скучают по нему и сегодня. Трудно постичь, что в 1962 году умер самый умный битл.

Смерть Стю стала зловещей кульминацией года простоя и депрессии. Но осенью 1961 года, незадолго до первого приступа у Стю, в Ливерпуле произошло «что-то», которого так ждал Джон.

Если точнее, случилось оно 28 октября 1961 года, в три часа дня. В музыкальный магазин NEMS на Уайтчепел вошел юноша в черной кожаной куртке. Звали его Рэймонд Джонс, и попросил он пластинку «My Bonnie» группы «Битлз». Стоявший за прилавком Брайан Эпстайн принес ему глубочайшие извинения. Ни об этой пластинке, ни о группе «Битлз» он никогда не слышал.

15

Брайан Эпстайн

Фундамент благополучия семьи Эпстайн заложил дедушка Брайана Айзек, польский еврей, приехавший в Ливерпуль на рубеже столетий. Он открыл мебельный магазин «А. Эпстайн и сыновья» на Уолтон-роуд. Потом во главе семейного дела встал его старший сын Гарри, отец Брайана.

Многие ливерпульцы считают, что NEMS — «Музыкальные магазины Норт-Энда» всегда принадлежали Эпстайнам. Впоследствии благодаря Брайану компания прославилась в городе, продавая пластинки. Но на самом деле NEMS существовал задолго до Эпстайнов. Джим Маккартни помнит, что во время Первой мировой у него было пианино из NEMS.

Эпстайны купили NEMS в 1930-х. Магазин находился на Уолтон-роуд, рядом с «А. Эпстайн и сыновьями», и семья давно к нему присматривалась, собираясь расширить дело. Гарри счел, что музыкальный магазин — прекрасное дополнение к мебельному бизнесу, но, вообще-то, его больше интересовало помещение.

Женившись, Гарри породнился с другими богатыми еврейскими мебельщиками, Хайменами из Шеффилда. Свадьба состоялась в 1933 году; Гарри было двадцать девять, его жене Куини — восемнадцать.

Их старший сын Брайан появился на свет 19 сентября 1934 года в частном родильном доме на Родни-стрит — это такая ливерпульская Харли[84]. Второй сын, Клайв, родился двадцать три месяца спустя.

Рождение двух сыновей вроде бы гарантировало благополучие мебельной фирмы Эпстайнов на многие десятилетия вперед. Вскоре после рождения Брайана его родители переехали в отдельный особняк с пятью спальнями в Чилдуолле, одном из лучших жилых районов Ливерпуля. В доме № 197 по Куинз-драйв Эпстайны провели тридцать лет, пока не женился Клайв. Сейчас это дом настоятеля Ливерпульского собора.

До войны Эпстайны жили неплохо. Держали двух служанок — няню для мальчиков и горничную.

О детстве Брайана миссис Эпстайн помнит только, что он был самым красивым ребенком, какого она видела. «Когда он начал ходить и говорить, у него сразу проявился пытливый ум». Самое раннее воспоминание Брайана — великий восторг поездки к родственникам в Шеффилд.

Первым учебным заведением, куда попал Брайан, стал детский сад «Биченхёрст» в Ливерпуле, где он забивал молоточком деревянные фигурки в отверстия в листе фанеры. В 1940 году, когда мальчику исполнилось шесть, Ливерпуль бомбили, и семья в полном составе эвакуировалась в Престатин в Северном Уэльсе, а затем в Саутпорт, где была большая еврейская община. Брайан пошел в Саутпортский колледж, где и началось его формальное образование — очень долгое и совершенно безрадостное.

«Я был из того сорта мальчишек, которые вечно не к месту, — так написал он в своей автобиографии в 1964 году („The Cellarful of Noise“[85], Souvenir Press). — Меня ругали, изводили и травили и ученики, и учителя. Должно быть, родителям я доставил массу огорчений».

В 1943 году семья Эпстайн вернулась в Ливерпуль, и Брайан пошел в Ливерпульский колледж — платную частную школу. В следующем году, когда мальчику исполнилось десять, его исключили.

«Официальная формулировка была такова: за невнимательность и низкий уровень общего развития. Меня поймали на уроке математики, когда я рисовал девчонок. Якобы я совершал и другие проступки. Не сомневаюсь, что их было много».

Брайан помнит, как вернулся домой, сел на диван и отец сказал: «Не представляю, что нам с тобой делать».

Мать считает, что в позднейшие годы Брайан преувеличивал свои школьные проблемы. Она согласна, что учеба не принесла ему ни радости, ни успехов, но считает, что в этом есть вина и системы школьного образования. «Это было сразу после войны. В школу тогда было трудно поступить. О нынешней свободе нечего было и думать. Если ты им не нравился, могли запросто выгнать».

Сам Брайан считал, что, помимо его собственного неумения приспособиться, не обошлось без антисемитизма. «Помню, как меня обзывали евреем или жидом. Правда, это казалось не обиднее, чем когда рыжеволосого мальчика дразнили „рыжим“».

После Ливерпульского колледжа родители устроили Брайана в местную частную школу, но через пару недель забрали. Они быстро разобрались, какова эта на первый взгляд шикарная школа: знаний там давали очень мало, зато брали огромные деньги с богатых родителей, отчаявшихся куда-нибудь пристроить своих детей.

В конце концов они нашли хорошую еврейскую подготовительную школу «Биконсфилд» близ Танбридж-Уэллса. Здесь он учился верховой езде, которую обожал, и живописи, которую тоже полюбил и которой его впервые поощряли заниматься.

В тринадцать Брайан держал вступительные экзамены, необходимые для поступления в любую хорошую частную школу. Он с треском провалился, но родители не оставили попыток его пристроить. Ни в Регби, ни в Рептон, ни в Клифтон Брайана не взяли. В конце концов он поступил в школу в Вест-Кантри, куда принимали всех желающих. Главным здесь считали заботу о здоровье, ученики много времени проводили на воздухе. Приходилось играть в регби, и Брайан был очень несчастен.

Но его отец все-таки добился своего, и осенью 1948 года, когда Брайану исполнилось четырнадцать, мальчика приняли в колледж Рекин — известную частную школу в Шропшире.

Брайан туда вовсе не хотел — он только-только привык к школе в Вест-Кантри. Он делал заметные успехи в живописи и наконец-то обзавелся друзьями. В дневнике Брайан написал: «Теперь — в Рекин, который я ненавижу. Еду только потому, что так хочет отец… очень жаль, потому что у меня был классный год. Рождение новых идей, немножко популярности».

Постепенно Брайан приспособился к новой школе — по крайней мере, нашел чем заняться. Он по-прежнему интересовался живописью. По искусству он был первым учеником в классе и решил стать дизайнером-модельером.

«Я написал отцу, что хочу стать модельером, но он был против. Считал, что это неподходящее занятие для молодого мужчины».

Тогда же Брайан заинтересовался актерством. В Ливерпуле он часто ходил с матерью в театр. «Сначала я водила его на всякую чепуху. Потом, стараясь развить его интеллект, повела на Питера Гленвилла[86]. Кроме того, мы ходили в Ливерпульскую филармонию».

Брайан сыграл главную роль в школьной постановке «Христофора Колумба». «Мы с мужем приехали, — рассказывает его мать. — После спектакля к нам подошел директор и спросил, как нам понравился Брайан. А Брайан был так хорош, что мы его не узнали».

Брайан ушел из Рекина в шестнадцать, не получив аттестата. Никто и не надеялся, что он сдаст экзамены. Отец все еще возражал против профессии модельера, но Брайан решил, что все равно бросит школу и пойдет работать.

«С меня хватило семи школ, одна другой ужаснее. Мне не позволяли заняться любимым делом, и было совершенно все равно, где работать. 10 сентября 1950 года, очень худой, розовощекий, кучерявый и полуобразованный, я приступил к своим обязанностям в семейном магазине в Уолтоне, в Ливерпуле».

Брайан начал продавцом мебели, получал пять фунтов в неделю. На второй день работы он продал обеденный стол за двенадцать фунтов женщине, которая пришла купить зеркало.

Оказалось, что он прекрасный продавец. И его увлекала работа. Кроме того, он заинтересовался оформлением магазина. Отец, понятно, был очень доволен, что старший сын наконец-то подключился к семейному делу. Да и сам Брайан с удивлением обнаружил, что работа доставляет ему удовольствие.

«У Брайана всегда был отличный вкус, — говорит его мать. — И он разбирался в хорошей мебели».

Но витрины магазина Брайану не нравились. Он начал экспериментировать, иногда довольно смело: например, ставил стулья спинками к стеклу. Отец считал, что Брайан чересчур торопится, но не вмешивался — радовался, что сын смирился с выбранной для него карьерой. Чтобы Брайан набрался опыта, его на полгода направили учеником в другую фирму, не связанную с бизнесом отца.

Полгода Брайан работал за те же пять фунтов в неделю в мебельном магазине «Таймс» на ливерпульской Лорд-стрит. Здесь он тоже неплохо себя проявил. Покидая магазин, получил прощальный подарок — ручку «Паркер» и набор карандашей. (Несколько лет спустя он одолжил эту ручку Полу Маккартни, чтобы тот подписал контракт.)

Через полгода Брайан вернулся в Уолтон и занялся оформлением магазина. «Мне нравилась эта работа, особенно когда я пробовал что-то новое. Но мне была по душе и торговля — приятно было смотреть, как покупатели оттаивают, выказывают мне доверие. Как настороженность рассеивается, как люди понимают, что их ждет нечто хорошее, и это хорошее предоставлю им я».

Пару раз Брайан поругался с отцом из-за оформления витрины. «Отцу хотелось забить витрину до отказа. Я же предпочитал не перегружать ее — оставить, например, всего один стул. И я просто бредил современной мебелью. Она только входила в моду, и мне хотелось, чтобы о ней узнали все. По-моему, стоит показать людям что-то красивое, и они это примут».

9 декабря 1952 года, в самый разгар его новых смелых проектов для «А. Эпстайн и сыновья», Брайана призвали в армию. Мысль о школе его пугала — армия ввергала в ужас. «Я был плохим учеником и не сомневался, что стану отвратительным солдатом».

Брайан попросился в военно-воздушные силы и был назначен клерком в службе тылового обеспечения. Курс начальной подготовки он проходил в Олдершоте.

«Я был как в тюрьме и все делал наоборот. По команде „направо“ поворачивал налево, по команде „смирно“ падал».

Худо-бедно освоив премудрости строевой подготовки, Брайан даже надеялся, что его выберут для парада в честь коронации. Шел 1953 год. Брайану казалось, само слово «коронация» звучит чарующе, будоражит воображение, и ему хотелось поучаствовать. Но его не выбрали. Брайан с горя отправился по пабам и клубам и напился.

В своем призыве Брайан оказался единственным выпускником частной школы, кто не стал офицером. Но вполне сходил за офицера — одевался с безупречным вкусом и проводил время в фешенебельных клубах Вест-Энда.

После Олдершота Брайану повезло — его направили в лондонские казармы «Риджент-парк», предел мечтаний любого молодого офицера. В Лондоне у него были связи, и он неплохо проводил время. Как-то ночью Брайан вернулся в казармы за рулем дорогого автомобиля, в полосатом костюме, в котелке и с зонтиком на локте.

Караульные отдали ему честь, а дежурный по роте выкрикнул: «Доброй ночи, сэр». Но офицера в казарме оказалось не так просто сбить с толку. «Рядовой Эпстайн, завтра в десять явитесь в ротную канцелярию и доложите, что выдаете себя за офицера».

На время Брайану запретили выходить в город. То было не первое его взыскание. Он постоянно нарушал субординацию — во всяком случае, был не способен выполнить простейшее поручение. «Армия уже действовала мне на нервы. Я взаправду стал дергаться. На меня все это так давило, что я обратился к гарнизонному врачу, а тот направил меня к психиатру».

Брайан проконсультировался у нескольких психиатров, и все единодушно решили, что рядовой Эпстайн по натуре не военный. Они заключили, что в умственном и эмоциональном отношении он не годен к военной службе. Спустя год, отслужив половину положенного срока, Брайан демобилизовался по состоянию здоровья. Как положено в армии, при демобилизации ему выдали блестящую характеристику, в которой аттестовали Брайана как «сдержанного, надежного солдата, на которого всегда можно положиться».

Брайан рассказывал о катастрофе, постигшей его в армии, шутливо, как бы намекая, что сам все это подстроил. Но почти не остается сомнений, что военная служба и впрямь подорвала его душевное здоровье.

Брайан бегом бежал всю дорогу до Юстона, а там сел в первый же поезд до Ливерпуля. Вернувшись в семейный магазин, он рьяно принялся за работу. И его живо заинтересовал отдел пластинок. Брайану всегда нравилась классическая музыка; впрочем, он любил и популярную. Его любимым исполнителем был тогда Эдмундо Рос[87].

Но сильнее его захватило увлечение, которому он отдал дань еще в школе, — театр. Он уже заподозрил, что мир искусства ему ближе, чем продажа мебели. Брайан не пропускал ни одной постановки в ливерпульском театре «Плейхаус» и все больше времени проводил, играя в любительских постановках или общаясь с профессиональными актерами. Особенно он подружился с двоими — Брайаном Бедфордом[88] и Хелен Линдзи.

Друзья утверждали, что Брайан тоже может стать актером. У него было желание, правильный подход и — в этом они были уверены — талант. Может, ему поступить в Королевскую академию драматического искусства? Они бы ему помогли. И Брайан подал документы в академию. И поступил.

«Я прочитал режиссеру Джону Ферналду два отрывка. Один из сборника Элиота „Сцены из клерикальной жизни“, другой из „Макбета“. Почему-то меня взяли без полного прослушивания. Наверное, сыграло роль, что мне не нужна была стипендия».

Отец Брайана, естественно, не обрадовался. В его списке немужских занятий актеры уступали только модельерам. Но двадцатидвухлетний сын и наследник снова прервал свою карьеру. Причем на этот раз добровольно, в отличие от службы в армии. И возможно, навсегда.

Брайан поступил в Академию драматического искусства в один год с Сюзанной Йорк и Джоанной Данэм. Из стен академии только что вышли Альберт Финни и Питер О’Тул[89]. Учась в академии, Брайан подрабатывал в магазине пластинок на Чаринг-Кросс-роуд.

«Дела у меня шли неплохо. Джон Ферналд в меня очень верил. Но я возненавидел актеров и их образ жизни. В свое время я не любил школу. А семь лет спустя оказался в атмосфере такой же общинной жизни. Мне не нравились ни обстановка, ни люди. Я начал подумывать, что пришел слишком поздно. Все-таки я скорее бизнесмен».

С первого дня занятий в театральной академии отец регулярно спрашивал Брайана, когда тот думает вернуться в семейное дело. На исходе каждых выходных, когда Брайан собирался в академию, отец уговаривал его не возвращаться в Лондон. В летние каникулы 1957 года за ужином в отеле «Адельфи» отец снова предложил ему остаться. На этот раз Брайан согласился.

Отец собрался открыть еще один филиал фирмы — в центре Ливерпуля, на Грейт-Шарлотт-стрит. Он надеялся, сына это заинтересует. Клайв, младший брат Брайана, теперь тоже работал в семейном бизнесе.

Брайан отвечал за отдел пластинок с одним продавцом. Новый магазин торжественно открыла певица Энн Шелтон[90]. В первое же утро отдел принес двадцать фунтов. Отдел в Уолтоне в лучшие времена приносил не более семидесяти фунтов в неделю.

«Большинство магазинов грампластинок, которые я повидал, были просто ужасны. Стоит пластинке стать популярной, и ее уже не купишь — нет на складе. Я старался, чтобы у меня всегда были пластинки, даже самые экзотические… Как только у меня покупали пластинку, я тут же заказывал ее в трех экземплярах. Я считал, если она заинтересовала хоть одного, найдутся и другие желающие. Как-то я даже заказал три копии альбома „The Birth of a Baby“[91], потому что один покупатель ее у меня спросил».

Если вдруг пластинки не было в магазине, покупателю предлагали сделать заказ, обещая немедленную доставку. Брайан придумал простой, но остроумный метод учета проданного. Каждая папка с несколькими с пластинками стягивалась тесемкой, и, когда в папке недоставало пластинок, тесемка провисала — сразу видно, что в папку нужно добавить товар. В течение дня все это постоянно проверялось, папки пополнялись пластинками или тут же составлялся заказ.

Брайан также вел список двадцати самых ходовых пластинок NEMS. Список обновлялся дважды в день. Мало того что это удачный трюк, который пробуждал у покупателей интерес и побуждал их покупать те или иные пластинки, — Брайан изучал спрос и прикидывал, каких пластинок заказать побольше.

«Я в жизни не видела, чтобы люди так усердно работали, — говорит мать Брайана. — Казалось, он впервые в жизни нашел дело, которое целиком его захватило».

Брайан с этим согласен. «Я работал очень много. Ни до того, ни после мне, пожалуй, не приходилось так трудиться. Каждое утро я начинал в восемь, а заканчивал уже ночью. Все воскресенья тоже корпел в магазине, составлял заказы».

К 1959 году, через два года после открытия, два обширных отдела популярной и классической музыки филиала NEMS на Грейт-Шарлотт-стрит занимали два этажа. Штат увеличился с двух сотрудников до тридцати. Дела шли так хорошо, что Эпстайны решили открыть еще один филиал на Уайтчепел, в сердце ливерпульского торгового центра.

На открытие нового магазина пригласили Энтони Ньюли[92]. Брайан познакомился с ним через торговый отдел концерна «Декка». В день открытия в центре Ливерпуля собралась огромная толпа, какая приходила разве что встречать команду, завоевавшую финальный кубок. До той поры в Ливерпуле ни один певец не собирал такую аудиторию.

Оба магазина процветали и разрастались. В 1961 году Брайан мог с гордостью сказать, что два магазина фирмы NEMS в центре Ливерпуля — на Грейт-Шарлотт-стрит и на Уайтчепел — предлагают «лучший выбор пластинок на севере Англии». Эта фраза появилась в рекламе на страницах «Мерси-бита» 31 августа 1961 года — спустя месяц после рождения газеты. Сам Брайан не был поклонником популярной музыки. Его любимым композитором в то время был Сибелиус. Но он был ловким бизнесменом и понимал, что «Мерси-бит» — прекрасная площадка для рекламы и расширения рынка.

В том же номере он открыл колонку «Обзор пластинок», которую подписывал «Брайан Эпстайн, NEMS». Там рассказывалось о новинках эстрадной, джазовой и поп-музыки. В первом обзоре Брайан написал: «По-видимому, популярность The Shadows неуклонно растет». Битлов, наверное, чуть не стошнило.

Собственная колонка давала Брайану бесплатную рекламу магазинов и помогала продвигать на рынок некоторые записи. Но и в «Мерси-бит» не прогадали, предоставив Брайану площадку. За четыре года, миновавшие с тех пор, как он, пресыщенный и разочарованный, бросил Академию драматического искусства, он стал признанным лидером Мерсисайда на рынке пластинок. Его имя и опыт придавали газете вес.

Однако очень скоро Брайан понял, что дальше расширять бизнес некуда. В Мерсисайде он одержал все возможные победы — по крайней мере, в этой области. К осени 1961 года снова накатили скука и неудовлетворенность. Его мать вспоминает, как это почувствовала.

«Он взялся учить иностранные языки. Особенно его интересовали Испания и испанский. И он опять увлекся любительскими спектаклями».

Отец, само собой, встревожился, что сын снова уйдет из семейного дела, создав и бросив на произвол судьбы два преуспевающих магазина.

Сам Брайан вспоминал, как мечтал о чем-то новом, как его терзала скука, раздражал бизнес. Три его ближайших друга не помнят, чтобы Брайан на это жаловался, однако утверждают, что у него хватало других причин для переживаний.

После открытия филиала на Уайтчепел Брайан стал уделять больше внимания личной жизни. Он часто виделся с жившим по соседству другом детства Джеффри Эллисом. Джеффри тоже закончил частную школу, колледж Элсмир, а затем поступил в Оксфорд на юридический факультет. По его словам, в школьные годы Брайан был крайне робким и застенчивым. После Оксфорда Джеффри устроился на работу в нью-йоркскую страховую фирму, и друзья на несколько лет расстались.

Второй друг Брайана, Терри Доран, был человеком совсем другого склада. Закончив обычную школу, он продавал автомобили и в Ливерпуле пользовался славой остряка, ловко имитирующего местный говор. «Я познакомился с Брайаном случайно, в 1959 году в ливерпульском пабе. Я в него сразу прямо влюбился».

Джеффри и Терри были просто друзьями; у них с Брайаном не было общих деловых интересов, по крайней мере тогда. А вот третий друг, Питер Браун, работал в той же сфере. В конце концов он стал Брайану ближайшим другом.

Питер родился в Бебингтоне, учился в римско-католической школе, сдав два экзамена, работал в ливерпульском универмаге «Хендерсонс», а затем в универмаге «Льюис», где курировал отдел грампластинок.

Приступив к созданию филиала на Уайтчепел, Брайан попросил Питера взять на себя управление магазином на Грейт-Шарлотт-стрит. В «Льюисе» Питер получал двенадцать фунтов в неделю, Брайан предложил шестнадцать плюс комиссионные, что Питеру показалось огромной суммой.

«Вскоре я освоил эту его эффективную систему заказов. Магазин закрывался в шесть, после чего мы оформляли все заказы. Тратили от сорока минут до двух часов».

Терри вспоминает, как ждал Брайана с Питером, пока те занимались заказами. Брайан назначал встречу после закрытия магазина. «Я заходил в бар и, бывало, дожидаясь их, сидел там до упора».

С открытием магазина на Уайтчепел возникла небольшая заминка, и Питер несколько месяцев проработал в магазине на Грейт-Шарлотт-стрит вместе с Брайаном. «Это нелегко — вроде ты управляющий, но босс вечно на месте и сам решает все. Мы постоянно вздорили. По-прежнему дружили, но, думаю, как предприниматель я его разочаровал… Брайану нравилось рассылать сотрудникам письменные указания, хотя нас было раз-два и обчелся. Система контроля складских запасов у него была просто грандиозная. С ней мы не могли прозевать ни одной популярной пластинки. В концерне EMI нас считали крупнейшими продавцами пластинок на севере Англии».

Брайан всегда уверял — и совершенно напрасно, — что не нравится девушкам. Но примерно в это время он начал встречаться со своей сотрудницей Ритой Харрис.

«Он очень не сразу сообразил, что она в него влюблена, — рассказывает Питер Браун. — Обычно мы вместе обедали в Чешире — я, Брайан, Рита, иногда еще один или двое».

Это был самый серьезный роман с девушкой в жизни Брайана, но все закончилось ничем.

Брайан не был счастлив в любви. У него бывали бурные романы, но они редко длились подолгу, и его это сильно тревожило. В сексуальном смысле он так с собой и не примирился. Однако, рассудив, что он такой, какой есть, он никогда не пытался идти против своей природы. Временами, впрочем, его практически одолевал комплекс саморазрушения.

«В Ливерпуле он был очень одинок, — рассказывает Питер. — Здесь он мало где мог по-настоящему расслабиться. Лучшие ночи мы проводили в Манчестере. Брайан, Терри и я часто ездили туда субботними вечерами… У Брайана была фобия неудачных романов, и его слегка пугало собственное еврейство. По-моему, иногда ему чудился антисемитизм там, где антисемитизмом и не пахло. Может, дело тут было не в том, что он остро сознавал себя евреем. Может, Брайана травмировала среда, где он вынужден был вращаться, в общем-то ему чуждая, — натура влекла в мир искусства, а окружали Брайана провинциальные евреи, успешно торговавшие мебелью… Но, конечно, он мог быть хорошим бизнесменом, если хотел, экономил каждое пенни, бывал жесток, когда вдруг считал, что так надо. Но такое случалось редко. Обычно он тратил деньги без счету».

Замысловатость личности и интересов Брайана на этом этапе его карьеры легко преувеличить. Родители мало что знали о его фобиях. Однако мать помнит, что Брайан потерял покой и принялся за поиски чего-нибудь нового, когда оба магазина NEMS заработали на полную мощность.

Осенью 1961 года Брайан на пять недель уехал в Испанию — у него никогда не бывало таких долгих каникул. Его сопровождало неотступное разочарование — в личной жизни, в бизнесе. Возможно, ничего серьезного. Всего лишь несбывшиеся надежды. Четыре года Брайан был слишком занят реорганизацией NEMS, и все это его особо не трогало, как в свое время в армии. Были люди, которые считали его богатым избалованным маменькиным сынком. Но большинство видели в нем трудолюбивого человека, обаятельного гея, которого очень любила его семья.

Очевидно, Брайан искал, чем еще заполнить жизнь, — желательно что-нибудь из области искусства. Учеба в театральной академии дала выход его стремлениям, и фиаско на время уняло эту тягу Брайана. Но нет ничего мучительнее артистических склонностей, когда художественный вкус вроде бы превосходит артистические таланты.

Таков был Брайан Эпстайн 28 октября 1961 года. Двадцать семь лет. Уже побывал плохим учеником, процветающим продавцом мебели, никудышным солдатом, блестящим торговцем грампластинками, неудачливым актером, успешным управляющим. И тут в магазин зашел покупатель, спросивший пластинку «Битлз».

16

Брайан подписывает контракт с «Битлз»

Прославленная система учета пластинок не сработала. Знаменитые тесемки на папках не помогли. Брайан Эпстайн вынужден был признать, что никогда не слыхал ни о песне «My Bonnie», ни о группе «Битлз».

Как-то странно, что он не слышал о «Битлз». Он ведь уже несколько месяцев рекламировался и вел колонку в «Мерси-бите». Название «Битлз» должно было попадаться ему на глаза. Впрочем, к «Мерси-биту» Брайан питал чисто профессиональный интерес — интерес коммерсанта, который покупает место на полосе, чтобы продавать свой товар.

Брайан обращал внимание лишь на группы, записавшие пластинки, потому что пластинками он торговал. Ни одна из ливерпульских групп, о которых сообщала «Мерси-бит», пластинок еще не записала. Ну и что от них толку?

Да, он знал, что в Ливерпуле полно бит-групп и бит-клубов, но его они мало волновали. В свои двадцать семь он уже давно вышел из того возраста, когда ходят в кофейни и на концерты бит-групп. Кроме того, последние пять лет Брайан полностью посвятил себя бизнесу, а оставшиеся крохи досуга тратил только на театр.

Но Брайана раздосадовало, что он ничего не знает о новой пластинке, которую попросил покупатель. Раз уж эта группа, откуда бы она ни взялась, выпустила пластинку, уж он-то обязан знать. Поэтому, когда Рэймонд Джонс спросил пластинку «My Bonnie», Брайан ответил, что обязательно ее достанет, а в блокнот записал: «„My Bonnie“. „Битлз“. Проверить в понедельник».

Рэймонд Джонс упомянул, что пластинку группы «Битлз» выпустили в Германии. Хоть какая-то зацепка. Брайан созвонился с несколькими агентами — импортерами иностранных пластинок, но пластинки у них не было — они ее вообще не импортировали.

«Тут я мог остановиться, но у меня было твердое правило — не упускать ни одного покупателя… Кроме того, мне было интересно, почему совершенно неизвестную пластинку спрашивали уже трижды за два дня. Потому что в понедельник утром, еще до того, как я стал наводить справки, ту же пластинку спросили две девушки».

Воспользовавшись своими ливерпульскими связями, Брайан, к своему немалому изумлению, выяснил, что «Битлз» не германская группа, а британская — и, мало того, ливерпульская.

Он расспросил продавщиц из своего магазина. «Битлз», сообщили те, — это что-то потрясающее. Брайана ждал еще один сюрприз, — оказывается, «Битлз» бывали в его магазине. Несомненно, он много раз их видел, понятия не имея, кто они такие.

«Одна продавщица сказала, что это те парни, которые мне как-то не понравились. Весь день крутились у прилавка, слушали музыку, но ничего не покупали. Неряхи такие, все в коже. Но видимо, они вели себя прилично — девушки сказали, что я ни разу не попросил их покинуть магазин. Так или иначе, они частенько появлялись у нас после обеда».

Брайан решил сходить в «Кэверн» и разузнать о «Битлз» и их пластинке. Он был хорошим бизнесменом и рассудил, что, если группа, тем более ливерпульская, и впрямь так интересна, пластинку можно импортировать самому.

«Я не был членом „Кэверн“ и как-то побаивался идти в подростковый клуб. Опасался, что меня просто не пустят. Так что я обратился за помощью в „Мерси-бит“. Они звякнули в клуб, рассказали, кто я, спросили, можно ли мне прийти».

Первый визит Брайана в клуб состоялся в обед 9 ноября 1961 года. «Темень, сырость, вонища — я сразу раскаялся, что пришел. Шум оглушительный, усилители обрушивали на публику поток американских хитов. Помню, слушая эти песни, я сравнивал репертуар „Кэверн“ со своей „горячей двадцаткой“… Затем вышли „Битлз“, и я впервые увидел их на сцене. Довольно неряшливые и не очень чистые. Они пели и курили, ели, болтали и в шутку обменивались тумаками. Они поворачивались к публике спиной, переругивались с посетителями клуба, смеялись над своими шутками, для остальных непонятными… Но совершенно очевидно, они вызывали колоссальное возбуждение. Они будто излучали какой-то магнетизм. Я был покорен».

Особенно ему понравился Джон, самый голосистый и прыгучий. Брайан тогда еще не знал, кто из них кто, — разобрался он позже. А тогда не мог оторвать от Джона глаз.

Но он пришел не любоваться группой. Он пришел заключить сделку. Диджей Боб Вулер объявил в микрофон: так и так, в зале присутствует мистер Эпстайн из NEMS, поприветствуйте его аплодисментами.

Это возымело действие, и Брайану удалось подобраться к «Битлз» на расстояние окрика. «Что привело к нам мистера Эпстайна?» — с легкой иронией осведомился Джордж. Брайан объяснил, что у него заказали их германскую пластинку, но он не знает, какая фирма ее выпустила. Не помогут ли они? Джордж ответил, что пластинка вышла у «Полидора». Сам Джордж очень смутно помнит этот разговор. Остальные — Джон, Пол и Пит Бест — забыли напрочь.

Чтобы не так смущаться в подростковом клубе, Брайан стал брать с собой в «Кэверн» Алистера Тейлора, который работал за прилавком NEMS, но числился личным помощником босса. Брайан любил рассылать подчиненным письменные указания, хотя весь его штат уместился бы в телефонной будке, и вообще ему нравилось изображать начальника.

В голове у него прояснилось не сразу. «Меня интересовала только продажа пластинок. Но через пару недель я уже ходил в „Кэверн“ все чаще — слушал и наблюдал. Стал расспрашивать своих деловых знакомых, что представляет собой менеджмент группы. Как это делается? Вот допустим — только допустим, — я хочу стать менеджером; какие контракты заключаются с группой?»

Его знакомые в проблемах менеджмента не особо смыслили. Они, естественно, в основном занимались не производством пластинок, а продажей. Однако, поехав в Лондон по делам, Брайан больше обычного беседовал с генеральным директором магазина HMV на Оксфорд-стрит и управляющим музыкальным издательством «Кит Прауз».

Кроме того, Брайан заказал у германской студии звукозаписи двести экземпляров «My Bonnie». «„Битлз“ меня просто околдовали, и я решил, что стоит рискнуть, — все пластинки разойдутся… Дело, видимо, отчасти и в том, что мне стало скучно просто продавать пластинки. Я искал новое хобби. А „Битлз“ — тогда я этого не знал, да и они, наверное, тоже — в Ливерпуле уже скучали. Хотели расти, хотели нового… Я начал разговаривать с ними на дневных концертах. „Жаль, вас не было вчера, — сказал мне как-то Пол. — Мы раздавали автографы. Я расписался у девчонки на руке“. Я вечно пропускал самое интересное».

Брайан навел справки о текущей ситуации с менеджментом «Битлз». Он выяснил, что одно время они сотрудничали с Алланом Уильямсом и тот устроил им гастроли в Гамбурге. «Я пришел с ним поговорить, и он сказал: „Хорошие ребята, но постоянно подводят“».

3 декабря 1961 года Брайан пригласил «Битлз» в свой офис на Уайтчепел. Он предупредил, что они просто поговорят, — он пока не все продумал.

До этой встречи Брайан видел битлов уже много раз, но они почти не обращали на него внимания. Для них он был лишь кем-то там на заднем плане. До той встречи «Битлз» помнят Брайана смутно.

«Брайан выглядел ловким и богатым. Это все, что я запомнил», — рассказывает Джон. Джордж говорит, Брайан был типичный начальник. На Пола произвел впечатление его автомобиль «зодиак». Битлы решили познакомиться с ним поближе.

На первую официальную встречу «Битлз» решили привести Боба Вулера — показать, что они не одни в этом мире. Джон представил Боба как своего отца. Лишь много месяцев спустя Брайан выяснил, что Боб не отец Джону, а еще позже — что Джон вообще не знает, где и на каком свете находится его отец.

Джон с Бобом Вулером пришли, как договаривались, к половине пятого. Вовремя появились Джордж и Пит Бест. А Пола не было. После получаса ожидания изрядно разгневанный Брайан попросил Джорджа позвонить Полу. Джордж позвонил и затем сообщил, что Пол принимает ванну. «Безобразие, — возмутился Брайан. — Он же безумно опаздывает». — «Опаздывает, — согласился Джордж. — Зато придет очень чистым».

Наконец явился Пол, и они принялись обсуждать будущее «Битлз»: чем бы те хотели заниматься, какие условия их устроили бы. Никто из присутствующих не представлял, как заключают подобные контракты, — им пока не доводилось их заключать.

Они договорились собраться еще раз в среду. К тому времени Брайан встретился со своим другом, адвокатом Рексом Мейкином. Брайан искал поддержки и совета. «Ну вот, — сказал тот. — Очередная затея Эпстайна. И сколько пройдет времени, прежде чем ты к ней остынешь?»

Снова встретившись с «Битлз» в среду, Брайан объявил, что хочет стать их менеджером. За это ему причитаются двадцать пять процентов от прибыли. Его спросили, почему он не согласится на двадцать. Брайан ответил, что берет дополнительные пять на покрытие больших расходов на рекламу и продвижение. Еще много месяцев он планировал лишь терять деньги.

Контракт подписали в ближайшее воскресенье в клубе «Касба», где жил Пит Бест и располагалась штаб-квартира «Битлз». Каждый битл поставил свою подпись, засвидетельствованную Алистером Тейлором. Брайан подписи не поставил. «Что за дичь, — говорит Алистер. — Я расписался, заверяя подпись Брайана, и в результате выставил себя круглым идиотом».

Брайан так и не подписал этот контракт.

«Я дал слово, и этого было достаточно. Я всегда выполнял обещания, и никого никогда не беспокоило отсутствие моей подписи».

Брайан тоже считает, что «Битлз» приняли его предложение потому, что он им понравился. «У меня были деньги, автомобиль и магазин пластинок. Думаю, это помогло. Но, кроме того, я им понравился. Они нравились мне, потому что в них было эдакое уникальное нечто. Они были невероятно обаятельны».

Родители Брайана почуяли: сын опять что-то затевает. Они вернулись из недельной поездки в Лондон — Брайан их уже поджидал.

«Послушайте, говорит, одну запись, — рассказывает его мать. — Поставил нам „My Bonnie“. На вокал внимания не обращайте, слушайте музыкантов. Заявил, что этих ребят ждет невероятный успех и он будет вести их дела».

Не успел отец возразить, Брайан добавил, что это, конечно, не с утра до ночи, но не будет ли отец возражать, если Брайан несколько сократит свой рабочий день в магазинах?

Отец был не в восторге. Брайан опять что-то себе выдумал — хорошо, что на сей раз он хотя бы остается в Ливерпуле.

Для ведения дел «Битлз» Брайан основал новую компанию NEMS Enterprises, по названию магазина. «Это было удачное решение. Я ведь мог их продвигать под брендом NEMS, без никаких „Enterprises“. Но через несколько лет, когда мы продали магазин, возникла бы масса проблем».

NEMS Enterprises он основал вместе с братом Клайвом. «Отчасти потому, что нужны были дополнительные деньги, но еще я заманивал Клайва, чтобы он, может, стал моим помощником».

Следующие (третьи) гастроли «Битлз» в Гамбурге были запланированы задолго до того, как за дело взялся Брайан. Вскоре после отъезда «Битлз» из Гамбурга Петер Экхорн и еще несколько клубных менеджеров приехали в Ливерпуль на поиски талантов.

В свое время битлы обещали Петеру Экхорну снова выступить у него в «Топ Тен», но, приехав в Ливерпуль обговорить детали и поискать кого-нибудь еще, Экхорн обнаружил, что делами «Битлз» теперь заправляет Брайан Эпстайн.

«Брайан запросил гораздо больше того, что я предлагал, — говорит Петер Экхорн. — Я попробовал заполучить Gerry and the Pacemakers, но тоже не вышло».

В конце концов Экхорн вернулся в Гамбург лишь с одним ударником. Ударник, Ринго Старр, был нужен для сопровождения Тони Шеридана.

Со временем явились владельцы других гамбургских клубов с более выгодными предложениями. В конце концов Брайан принял предложение Манфреда Вайслидера, только что открывшего в Гамбурге новый клуб «Стар» — и больше, и лучше остальных. По контракту «Битлз» получали по четыреста марок (около сорока фунтов) в неделю. Владелец «Топ Тен» собирался платить триста марок в неделю.

Это были прекрасные условия, но к тому времени Брайан уже не один месяц добивался повышения гонораров битлам и в Ливерпуле. Едва став их менеджером, он объявил, что группа не будет играть меньше чем за пятнадцать фунтов за вечер.

И теперь Брайан решал самую важную и неотложную задачу — создавал сценический образ «Битлз», приучал их к дисциплине, работал над их внешним видом, учил их подавать свою музыку.

Забрав у Пита Беста все ангажементы, Брайан поставил их на четкую организационную основу. И проверял, все ли битлы точно знают, где и когда будут играть.

«Брайан составлял нам аккуратные инструкции на бумаге, и от этого все вдруг стало казаться реальным, — рассказывает Джон. — До Брайана мы жили как во сне. Сами не знали, что делаем, где договорились выступить. А когда видишь план работы, все становится официально».

Инструкции красиво печатались на бланках с изящным типографским вензелем из инициалов «БЭ». И Брайан добавлял туда краткие наставления касательно внешнего облика: одеваться как положено, не курить, не есть, не жевать резинку во время выступления.

«Брайан старался подчистить наш имидж, — поясняет Джон. — Говорил, что мы плохо смотримся. Что нас не пустят на порог приличного дома. До того мы одевались как хотели — и на сцене, и за сценой. А он уговорил нас одеться в концертные костюмы».

Кроме того, Брайан взялся за постановку шоу — прежде то была чистая импровизация. «Он сказал, нам нужно сформировать программу и каждый раз исполнять наши лучшие вещи, а не что в голову взбредет, — говорит Пит Бест. — Без толку перекидываться шутками с первыми рядами, потому что в зале человек семьсот-восемьсот, и им непонятно, что происходит. Заставил нас составить строгую программу, никакого дуракаваляния».

Все резко изменилось — случился поворот на сто восемьдесят градусов. Позже Джон слегка сожалел, что «Битлз» отполировали: он считал, получились не совсем они, во всяком случае — не совсем он. Но тогда он не противился. Понимал, что другого выхода нет, — придется подстраиваться и надевать костюмы.

«Конечно, мы должны были произвести наилучшее впечатление, — говорит Джон. — Понравиться репортерам, даже снобам, не скрывавшим, что делают нам одолжение. И мы подыгрывали, соглашались с ними — мол, какие вы добрые, что с нами разговариваете. Мы были ужасно двуличные… Мы добивались популярности — это была такая игра. Мы околачивались в редакциях местных газет или журналов, упрашивали написать о нас, потому что деваться было некуда — очень было нужно».

Между собой битлы смеялись над теми, кто их знать не хотел, передразнивали их тишком или даже в лицо, но предвзятое отношение их очень задевало.

«В то время, — говорит Пол, — мы только и слышали: „Откуда вы? Из Ливерпуля? Там вы ничего не добьетесь. Слишком далеко! Придется прокатиться в Лондон. Ливерпуль — дохлый номер“. И так годами».

Но Брайан встал на верный путь — он подстраивал их имидж под лондонские вкусы. «Я ведь их не менял. Я только отшлифовал то, что уже было. Они остались магнетическими. На сцене источали что-то неуловимое. Но все портило то, что они курили, жевали и переругивались с первыми рядами».

Став менеджером, Брайан, естественно, повидался с родителями битлов. Тех сразили его манеры, его респектабельность — он абсолютно не походил на прежних знакомых их сыновей.

Сомневалась одна Мими, хотя, казалось бы, самое сильное впечатление Брайан должен был произвести на нее. Беда в том, что бит-группы и все, что с ними связано, не производили на Мими вообще никакого впечатления.

«Когда я впервые услышала о Брайане Эпстайне, меня охватили дурные предчувствия. Нет, против него лично я ничего не имела. Но он был такой респектабельный. Мне казалось, для него это лишь причуда богача и ему все равно, выплывут ребята или утонут. Он-то от их успеха не зависел… Конечно, Брайан был очарователен. Я всегда так считала. Но когда он появился, я встревожилась. Ну, думаю, всё. Он с ними поиграется пару месяцев и увлечется еще чем-нибудь. А Джон и остальные так и останутся ни с чем».

17

«Декка» и Пит Бест

С самого начала Брайан обратился к своим коммерческим связям, пользуясь где только возможно своей репутацией владельца «лучшего магазина грампластинок на севере Англии». И почти сразу же это принесло плоды. Группой заинтересовался концерн «Декка».

Брайан очень тесно сотрудничал с «Деккой» — разумеется, в сфере продаж. Однако, склоняя на свою сторону один отдел за другим, он наконец добился обещания, что в Ливерпуль взглянуть на его чудо-группу приедет менеджер по артистам и репертуару.

И действительно, в конце декабря 1961 года в Ливерпуль прибыл Майк Смит, представитель «Декки». Первая попытка — и уже успех. Брайан был в восторге. «Вот это событие! В „Кэверн“ явился менеджер по репертуару».

Группа произвела впечатление на Майка. Ему понравилось звучание «Битлз», и он пообещал пригласить их в Лондон на прослушивание. Прослушивание, не больше, — в «Декке» просто поглядят, как битлы зазвучат в записи, это само по себе особо ничего не значит. Но для Брайана Эпстайна, для «Битлз» и для Ливерпуля это значило очень много.

Прослушивание назначили на 1 января 1962 года. Брайан поехал в Лондон поездом. Джона, Пола, Джорджа и Пита Беста в канун Нового года отвез гастрольный менеджер Нил Эспинолл.

«Я специально взял напрокат фургон побольше. Я раньше до Лондона не доезжал. Добирались часов десять, заблудились в снегах где-то в окрестностях Вулверхэмптона… В Лондон приехали в десять вечера, отыскали свою гостиницу, „Ройял“ на Расселл-сквер. Пошли промочить горло. Ткнулись в какую-то харчевню на Чаринг-Кросс-роуд. Вошли — этакая шайка разбойников, — уселись. С нас запросили шесть шиллингов за суп. „Да вы издеваетесь“, — сказали мы. Мужик велел нам проваливать. Так и ушли ни с чем… Пошли на Трафальгар-сквер, посмотрели, как там по случаю Нового года пьяные падают в фонтан. Потом повстречали двоих парней — укуренных, только мы тогда этого не поняли. У них была трава, но это я тоже не просек. Мы были слишком зелеными. Они узнали, что у нас есть фургон, и захотели покурить там. Но мы заорали: „Нет-нет-нет!“ Перепугались до смерти».

Наутро Брайан первый пришел в студию звукозаписи, точно вовремя. «Люди с „Декки“ опаздывали, и я злился. Не потому, что нам не терпелось поскорее записаться, — нам показалось, что мы для них пустое место».

В конце концов им сказали, что пора. Битлы достали свои старые потрепанные усилители, но им тотчас велели их убрать. «Наши усилки им не понадобились, — говорит Нил. — Они дали нам свои. Выходит, зря мы тащили аппаратуру в такую даль».

Они начали. Джордж очень сдавленно выдал «The Sheik of Araby». Пол довольно нервно спел «Red Sails in the Sunset» и «Like Dreamers Do»[93]. У них была куча собственных песен, но Брайан посоветовал придерживаться стандартов.

«Они изрядно побаивались, — рассказывает Нил. — Одна песня Полу так и не далась. От волнения у него срывался голос. Их отвлекал красный свет. Я попросил его погасить, а мне ответили, что тогда в студию кто-нибудь может зайти. Мы такие: „Чего-чего?“ Даже не поняли, о чем это они».

В два часа запись закончилась; вроде бы все остались довольны.

«Майк Смит сказал, что запись потрясающая, — говорит Пит Бест. — Мы решили, что дело в шляпе. Вечером Брайан повел нас ужинать куда-то в Свисс-Коттедж. Даже заказал вино, но его почему-то так и не принесли».

Неделя шла за неделей, но все было по-старому. Битлы играли в Мерсисайде и ждали, что «Декка» вот-вот унесет их на крыльях ветра в мир большой эстрады. Наконец в марте Брайану с трудом удалось выжать новости из Дика Роу, босса Майка Смита: «Декка» решила не записывать «Битлз». «Он сказал, им не понравилось звучание „Битлз“. К тому же гитарные группы выходят из моды. Я ответил, что совершенно уверен — эти ребята станут популярнее Элвиса Пресли».

У вас же в Ливерпуле хороший бизнес, сказали Брайану, вы торгуете пластинками — вот и торгуйте. Заодно намекнули, что есть и другой способ записаться — например, арендовать за сто фунтов студию и звукорежиссера. Об этом Брайан денек поразмыслил. Но к ним относились до того пренебрежительно — ну, так ему казалось, — что из такой записи получатся только деньги на ветер.

«Я думаю, в „Декке“ ожидали, что мы уже все из себя такие безупречные, — говорит Джон. — А мы считали, это только проба. Они должны были разглядеть наш потенциал». После этого началось долгое и безрадостное путешествие по другим крупным компаниям звукозаписи. Им отказали «Пай», «Коламбия», HMV и EMI. Компании поменьше тоже ответили «нет».

«Я услышал об отказе „Декки“ последним, — вспоминает Пит Бест. — Джон, Пол и Джордж узнали намного раньше. Как-то раз случайно проговорились, что знают уже не одну неделю. А чего ж не сказали-то? Объяснили, что не хотели меня огорчать».

Ребята то падали духом, то впадали в беспочвенный оптимизм — им казалось, рано или поздно все утрясется.

«Мы несколько раз поругались с Брайаном, — рассказывает Джон. — Упрекали его, что он ничего не делает, все взвалил на нас. Конечно, это были только слова. Мы знали, как он вкалывает. Тут уж было кто кого — мы их или они нас».

«Обычно мы поджидали Брайана на Лайм-стрит — хотели услышать новости, — говорит Пол. — Он звонил, и каждый раз мы надеялись, что дело наконец сдвинулось с места. Он выходил из поезда с портфелем, полным бумаг, мы шли пить кофе в „Панч и Джуди“ и слушали, как нам опять отказали „Пай“, или „Филипс“, или еще кто».

«Но мы не оставляли надежд пробиться наверх, — рассказывает Джордж. — Когда дела шли погано и ничего не происходило, у нас был такой ритуал. Джон начинал: „Куда мы идем, народ?“ Мы орали в ответ: „Наверх, Джонни!“ Он кричал: „На какой верх?“ И мы отвечали: „На самый-самый верхний, Джонни!“»

Личный помощник Брайана в NEMS Алистер Тейлор говорил, что Эпстайн с этой беготней по фирмам грамзаписи был на грани нервного срыва. «Он давил как только мог, но было еще тысяч десять других групп, которые тоже давили как только могли. У Брайана ничего не получалось».

В декабре 1961 года «Мерси-бит» объявила опрос общественного мнения — какая группа самая популярная. У Джона и Пола до сих пор хранятся экземпляры этого номера, все с вырезанными опросниками. Битлы их заполняли дюжинами, под вымышленными именами, ставя на первое место «Битлз», а на последнее — Gerry and the Pacemakers. Они искренне переживали, что Джерри выиграет. Разумеется, все группы голосовали за себя, так что эти хитрости не слишком влияли на результаты. В общем, «Битлз» победили с огромным отрывом.

Брайан постарался выжать из этой победы все возможное. На афишах концерта 24 марта 1962 года громадными буквами напечатали: «ПОБЕДИТЕЛИ КОНКУРСА „МЕРСИ-БИТ“! ЗАПИСАННЫЕ НА „ПОЛИДОРЕ“! НАКАНУНЕ ЕВРОПЕЙСКОГО ТУРНЕ!» Концерт проходил в Женском институте Барстона — не слишком престижная сцена для столь великих артистов.

«Европейское турне» было, разумеется, их третьими гамбургскими гастролями. Начались они неделей позже, в апреле 1962 года.

Битлы прибыли в Гамбург самолетом. Все четверо путешествовали по воздуху впервые. «Это Брайан нас заставил, — рассказывает Пит Бест. — Мы довольны были как слоны».

На сей раз они выступали в «Стар», крупнейшем гамбургском клубе. «На сцене был даже настоящий занавес», — говорит Джордж. Астрид оплакивала Стю и на концерты поначалу не ходила, но «Битлз» из кожи вон лезли, вытаскивали ее из дому, одаряли и ободряли. Астрид вспоминает, что с тех пор ее легкие подозрения в жестокости «Битлз» развеялись навсегда. «Я не ожидала, что они умеют быть такими добрыми».

Между тем Брайан в Англии предпринял последнюю попытку заинтересовать кого-нибудь битлами. Он решился потратиться.

Обычно, отправляясь на переговоры, он брал с собой магнитные ленты с записями «Битлз», в том числе и сделанные в студии «Декки» в январе. А теперь решил, что эффектнее и гораздо удобнее будет записать эти песни на пластинку.

Отца Брайана все больше раздражало, что его сын попусту тратит время на «Битлз». «Я сказал отцу, что хочу отвезти записи в Лондон и попробовать в последний раз: пан или пропал. Он согласился — только, сказал, на пару дней, не больше».

Брайан направился в HMV на Оксфорд-стрит. Это обычный магазин пластинок, только очень большой; кроме того, это один из филиалов огромной империи EMI. Брайан спросил там у знакомого, как сделать пластинку из магнитофонных записей.

«Звукорежиссер, сделавший запись, сказал, что получилось очень неплохо. И еще сказал, что сходит наверх, поговорит с музыкальным издателем Сидом Коулменом. Коулмен пришел в восторг и загорелся идеей выпустить пластинку. Пообещал переговорить со своим другом из „Парлофона“ Джорджем Мартином».

Они договорились встретиться с Джорджем Мартином на следующий день в EMI. «Парлофон» был дочерней компанией EMI, которая «Битлз» уже отказала.

«Джордж Мартин послушал и сказал, что ему нравится, как поет Пол и как играет Джордж. Вот это он сказал конкретно. На пластинке Джон пел „Hello, Little Girl“, которую очень любил, а Пол — „Till There Was You“».

Обстоятельно и спокойно все обсудив с Брайаном, Джордж Мартин наконец сообщил, что это очень «интересно». Да, он считает, они достаточно интересны, и приглашает их на прослушивание.

Был май 1962 года, «Битлз» еще не вернулись из Гамбурга. Пулей вылетев из EMI, Брайан отправил им телеграмму с хорошими новостями.

«Мы еще валялись в постелях, — вспоминает Пит Бест. — Кто вставал первым, шел за почтой. В тот день первым встал Джордж, и он получил телеграмму: „Поздравляю ребята. EMI пригласила на запись. Пожалуйста отрепетируйте новый материал…“ Мы были счастливы. Джон с Полом тут же засели сочинять. Приехал Брайан — навестить нас и заключить новый контракт: восемьдесят пять фунтов в неделю каждому, если не ошибаюсь. Сказал, что для записи отлично подойдет „Love Me Do“».

Клаус говорит, встреча с Брайаном его разочаровала. «Он мне не понравился. Какой-то робкий. Я думал, он сильная личность. Я даже расстроился. У меня было некое представление о том, какой менеджер достанется „Битлз“. Воротила, очень энергичный, а не застенчивый новичок».

Но «Битлз» были на седьмом небе. Клаус помнит, как они смаковали новости от EMI, как помчались в «Полидор» хвастаться контрактами, — на «Полидоре»-то их записывали как группу сопровождения, а не как солистов.

«Как-то мы с Полом и Джорджем пошли гулять по набережной, и Джордж завел разговор о деньгах. Сказал, что наверняка у него денег будет куча. Он тогда купит дом с бассейном, а потом автобус отцу — отец у него был водителем автобуса».

Из Гамбурга они вернулись в начале июня 1962 года, а 6 июня поехали на прослушивание к Джорджу Мартину на студию EMI в Сент-Джонс-Вуд.

Расторопный Брайан заранее послал Джорджу Мартину аккуратно отпечатанный на личном бланке с вензелем перечень песен, которые группа исполнит для мистера Мартина, если мистеру Мартину, конечно, будет угодно. В списке было несколько оригинальных композиций — «Love Me Do», «P. S. I Love You», «Ask Me Why» и «Hello, Little Girl». Но основными номерами были шлягеры вроде «Besame Mucho».

Джордж Мартин внимательно их послушал и сказал: «Очень мило». Они ему понравились. Приятно наконец встретиться лично — Брайан столько рассказывал. Очень мило. Он даст им знать.

Тем все и кончилось. Не то чтобы ребята пали духом, но они рассчитывали, что им ответят внятнее. Назавтра они уехали в Ливерпуль и включились в сумасшедший круговорот разовых выступлений, о которых договорился Брайан, пока они были в Гамбурге. Первый концерт под девизом «Добро пожаловать домой» должен был состояться в субботу 9 июня в клубе «Кэверн», затем в понедельник — радиопередача в Манчестере для Би-би-си. После этого концерты расписаны до самого июля, а некоторые запланированы аж на сентябрь.

«Кэверн», «Касба», «Тауэр» в Нью-Брайтоне, Мемориальный зал в Норидже, танцзал «Маджестик» в Биркенхеде, танцзал «Плаза» в Сент-Хеленс, зал гольф-клуба «Ульме» и речная прогулка на пароме «Ройял Айрис».

Как обычно, Брайан рассылал машинописные памятки со всеми деталями, датой и временем предстоящего концерта. И напоминал битлам — обычно заглавными буквами, — как себя вести.

Пятница 29 июля 1962 года

ТАНЦЗАЛ «ТАУЭР», НЬЮ-БРАЙТОН

Нил позвонит между 18:45 и 19:00, чтобы успеть в «Тауэр» к 19:30. Вечер устраивает [Сэм] Лич, он организовал вам отличную рекламу как гвоздю программы. За это и за то, что в последнее время он идет нам навстречу, прошу порадовать его прекрасным выступлением. И потому что на следующий день Сэм женится! Будет много публики, которая в основном придет послушать «Битлз». Программа, последовательность, костюмы, белые рубашки, галстуки и т. д. и т. п. Длительность выступления — 1 час.

N. В. В прилагаемом номере «Мерси-бит» название «БИТЛЗ» упоминается, по грубым подсчетам, 15 раз. Из 10 полос «БИТЛЗ» встречается на шести. Сейчас нас много рекламируют, а будут рекламировать еще больше, поэтому жизненно важно соответствовать. Прошу не забывать, что во время ВСЕХ выступлений курить, есть, жевать резинку и пить СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО, запрещено.

Все это время Брайан искал им площадки подальше от Мерсисайда, однако без особого успеха. Летом ему удалось организовать выступление в Питерборо, но оно обернулось полным провалом. Никто «Битлз» не знал, и никому они не понравились. «Публика сидела на ладошках», — как выразился промоутер концерта Артур Хаус.

И все это время «Битлз» с нетерпением ждали вестей от Джорджа Мартина. Он пообещал дать знать, когда группе можно приехать на настоящую серьезную запись.

Брайан получил известия в конце июля. Джордж Мартин предлагал «Битлз» контракт с «Парлофоном». Между тем он обдумывал репертуар. Брайан, а вместе с ним Джон, Пол и Джордж были в восторге.

Питу Бесту они ничего не сказали.

«В среду вечером, пятнадцатого августа, мы играли в „Кэверн“, — вспоминает Пит Бест. — А на следующий вечер ехали в Честер, и я должен был отвезти Джона. Когда мы уходили из „Кэверн“, я спросил, во сколько за ним завтра заехать. Он ответил, что заезжать за ним не надо, он поедет один. Я удивился — мол, что так? А он убежал. Вид у него был какой-то испуганный. Потом позвонил Брайан, попросил меня вместе с Нилом подойти завтра утром к нему в офис.

На следующий день за мной заехал Нил. Брайан явно нервничал — обычно-то он бодрый. У него всегда все было на лбу написано, и я сразу понял: что-то случилось. Он очень ерзал.

Сказал: „У меня плохие новости. Ребята решили взять вместо тебя Ринго“. Полнейшая неожиданность, как обухом по голове. Я минуты две ни слова не мог сказать.

Я его спросил почему, а он ничего дельного так и не ответил. Сказал, что я не особо понравился Джорджу Мартину. И остальные считают, что я не вписываюсь. Но вообще ничего конкретного.

Наконец я сказал: „Ну что ж, ничего не поделаешь“, — и ушел. Рассказал Нилу — тот меня ждал снаружи. Я, наверное, был белый как простыня. Сказал, что меня выкинули после двух лет работы. И я не знаю почему. И не могу добиться прямого ответа.

Вышел Брайан, поговорил с нами. Спросил, не останусь ли я до конца недели, чтоб отыграть в четверг и пятницу, пока не придет Ринго. Я сказал, что ладно.

Пошел прогуляться, выпил пару пинт. Никому ничего не рассказывал. Не знаю, как это выплыло. Я никому не говорил».

Однако новость разлетелась мгновенно, вызвав в Ливерпуле смятение. «Мерси-бит» 23 августа возвестила: «ЭКСКЛЮЗИВНО ДЛЯ „МЕРСИ-БИТ“: „БИТЛЗ“ МЕНЯЮТ УДАРНИКА». Причины не объяснялись. Писали, что стороны расстались друзьями. Но в конце заметки сообщалось, что 4 сентября «Битлз» едут в Лондон, на запись в EMI.

Поклонники Пита Беста, хоть и не столь многочисленные, как фанаты Пола Маккартни, разъярились. Их идола вышвырнули как раз в момент триумфа группы. Поклонники устраивали демонстрации на улицах, стояли вокруг NEMS с плакатами, пикетировали «Кэверн» и выкрикивали лозунги на концертах.

Они нападали на Джона, Пола и Джорджа, но врагом номер один стал Брайан Эпстайн.

«Увольнение Пита Беста поставило меня в ужасное положение. Первая настоящая проблема, с которой я столкнулся. В мгновение ока я стал самым мерзким типом в мире бит-музыки. Два вечера не отваживался подойти к „Кэверн“, где толпы скандировали: „Пит всегда, Ринго никогда“ или „Pete is Best“[94]. Но я не мог отсутствовать долго, и Рэй Макфолл приставил ко мне телохранителя».

Поклонники Пита Беста рвались к битлам, примериваясь ударить или расцарапать, а приверженцы Джона, Пола и Джорджа их не подпускали. Поклонники Ринго в заварухе не участвовали. В драках пострадало несколько девчонок, но из «Битлз» попало только Джорджу — он схлопотал фингал под глазом.

По Ливерпулю ходили самые невероятные слухи. Мэл Эванс, тогда работавший в «Кэверн» вышибалой, слышал, что Пита уволили, поскольку он не желал улыбаться. По другой версии, так случилось, потому что Пит не хотел менять прическу. Почти не вызывает сомнений, что Брайан его увольнять не хотел.

«Я знал, как популярен Пит. Он был настоящим красавцем с целой свитой поклонниц. Мы с ним хорошо ладили. Вообще-то, с ним я познакомился первым. Я думал через него подобраться к „Битлз“ — с ним было легче, проще подружиться… И я очень расстроился, когда эта троица пришла ко мне вечером и сказала, что они не хотят с ним работать. Хотят взять Ринго. Это давно назревало, но я надеялся, что обойдется».

Брайану такой поворот совсем не нравился, и он выдумывал отговорки — например, что Пит не понравился Джорджу Мартину. Отчасти правда, но не главная причина увольнения.

«Я предложил устроить Пита в другую группу и слегка разозлился, когда он не приехал вечером в Честер, хотя обещал. Я ждал его. Не сообразил, что ему невыносимо будет видеться с остальными».

«Ну а как? — говорит Пит. — Зачем, если они меня выгнали? Я две недели проторчал дома. Не знал, что делать. Под дверью все время толклись девицы. Разбили лагерь в саду, звали меня».

Нил считает, что главным виновником был Джордж. По мнению Нила, Джон с Питом дружил довольно близко, а Пол никогда не учинил бы ничего подобного в одиночку. Нил рассказывает, что сговорились они все, но окончательно Брайана подтолкнул Джордж, который больше всех восхищался Ринго. По мнению Нила, эту догадку подтверждает и полученный Джорджем фингал.

Проще всех объяснение у миссис Бест. «Их создал бит Пита. Они ему завидовали и хотели от него избавиться. Пит, пока не ушел, даже не представлял, сколько у него поклонников. Он всегда был ужасно скромным и тихим, рта не открывал — не то что некоторые… Он был их менеджером еще до Брайана, договаривался о концертах, собирал деньги. Я считала, они нам друзья. Помогала им, устраивала концерты, деньги одалживала. Кормила, когда проголодаются. Я заботилась о них гораздо больше, чем их родители».

Негодованию миссис Бест есть некоторое оправдание. Увольнение Пита Беста — одно из немногих темных пятен в истории «Битлз». В том, как это было сделано, есть что-то низкое. Конечно, многие поступили бы так же — взвалили бы грязную работу на менеджера. Но битлы, особенно Джон, всегда и со всеми были так честны и открыты.

Миссис Бест права и в том, что Пит хорошо поработал на «Битлз». Однако неверно — абсолютно, — что их музыка строилась только на звучании Пита Беста, хотя их успех и не обошелся без его ударных.

«Когда мы вернулись из Германии, — рассказывает Пит, — я играл на большом барабане очень громко, задавая мощный бит. В Ливерпуле это было неслыханно, все играли как The Shadows. Даже Ринго в группе Рори Сторма скопировал наш бит, а вскоре так стали играть большинство ливерпульских ударников. Этот бит был важным элементом нашего звука».

Кое-кто говорит, что Пита столько продержали в группе не потому, что у него был такой бит, а потому, что у «Битлз» очень долго не было ударника вовсе. Им подошел бы любой хороший ударник — без перкуссии они не могли развиваться. Когда появился пристойный ударник, битлы за него уцепились. Не то чтобы он был великим мастером — просто они знали, каково играть вообще без ударника.

«Но если я был недостаточно хорош, почему меня держали два с половиной года? Почему не взяли другого после первого возвращения в Ливерпуль? Ударников было полно. Почему не позвали Ринго тогда, а не через два года, на пороге успеха?»

Трудно объяснить, что делает ударника мастером, но кое-какие детали говорят, что в личном плане Пит в группу не вписывался. В Гамбурге это бросилось в глаза Астрид и Клаусу, хотя сам Пит, видимо, ничего такого не замечал. Стю, в отличие от Пита, с самого начала понимал, что на него наезжают. Так долго проработав в группе, Пит считал себя ее неотъемлемой частью и, естественно, очень удивился, когда все закончилось.

Но что бы ни ожидало в дальнейшем «Битлз», ради дальнейшей карьеры Пита следовало расстаться с ним тактичнее и, главное, сообщить ему об этом. Знай Пит заранее, он, возможно, подыскал бы себе работу в другой группе.

Конечно, легко судить задним числом. Тогда никто не знал, какой успех ждет «Битлз» и что теряет Пит. «Битлз» и сами слегка угрызались, но утверждали, что решение было общее, не только Джорджа. Они никогда не чувствовали Пита своим, и его уход был лишь вопросом времени.

«Мы струсили, когда увольняли Пита, — сказал Джон. — Свалили все на Брайана. Но если б мы сказали Питу в лицо, вышло бы еще хуже. Наверное, кончилось бы дракой».

Пит ушел и потерял свой шанс в шоу-бизнесе. Но в финале этой неприятной истории «Битлз» получили кое-что хорошее. Ринго Старра.

18

Ринго

Ричард Старки, Ринго, — самый старший битл. Он бы носил фамилию Паркин, если б его дедушка не решил переименоваться. Когда дедушкина мать вторично вышла замуж и поменяла фамилию с Паркин на Старки, дедушка тоже стал Старки. Это привело к большой путанице, когда Ринго пытался разобраться в семейной родословной. Фамилию Старки вроде бы носят выходцы с Шетландских островов.

Мать Ринго, Элси Глив, вышла замуж за его отца, Ричарда Старки, в 1936 году. Познакомились они, работая в одной ливерпульской пекарне. Мать Ринго — коренастая блондинка и сейчас очень похожа на миссис Харрисон.

После свадьбы они переехали в Дингл, к родителям отца Ринго. В Ливерпуле Дингл хулиганской репутацией уступает только Скотленд-роуд. Район расположен в центре, вблизи от доков, и для здоровья не так полезен, как воздушные новые пригороды, где выросли Джон, Пол и Джордж.

«Дингл — сплошные трущобы, — говорит Ринго. — Люди живут в клетушках и всю жизнь пытаются оттуда выбраться. Признайся ливерпульцу, что живешь в Дингле, он ответит: а, так ты из этой бандитской шайки. Хотя обычно это, конечно, неправда».

Перед рождением ребенка Элси и Ричард Старки переехали в отдельный домик — не в трущобы, нет, но на Мадрин-стрит, в угрюмый ряд приземистых двухэтажек. Он был побольше прочих — по три комнаты на этаже; в других домах было по две комнаты на этаж. В 1940 году за дом надо было платить четырнадцать шиллингов десять пенсов в неделю.

«Мои родители — выходцы из обычных рабочих семей, — говорит Ринго, — хотя, по слухам, у прабабушки водились деньги. Вокруг ее дома ограда была хромированная. Ну, во всяком случае, блестела. А может, я это выдумал. Знаете, как бывает: что-то придумаешь или услышишь от матери, а потом кажется, будто сам видел… Но мама моей мамы была очень бедной. Подняла четырнадцать детей».

Ринго родился сразу после полуночи, в ночь на 7 июля 1940 года, в доме номер 9 по Мадрин-стрит. Его извлекли хирургическими щипцами, и весил он десять фунтов. Мальчик появился на свет с открытыми глазами и сразу все разглядывал. Как говорила его мать соседям, похоже, ребенок здесь уже бывал.

Элси исполнилось двадцать шесть, Ричарду двадцать восемь. Своего первого и единственного ребенка они окрестили тоже Ричардом. В рабочей среде принято давать первому сыну имя отца. Его, как и отца, называли Риччи — близкие называют так обоих по сей день.

Миссис Старки помнит, как еще лежала в кровати, оправляясь от родов, когда взвыла первая сирена военной тревоги. Начались бомбежки Ливерпуля.

Бомбоубежищ в Дингле еще не построили. Когда через несколько недель случился первый серьезный воздушный налет, у семьи Старки в гостях были соседи. Все побежали прятаться в угольный подвал. Риччи ужасно раскричался, и тогда мать обнаружила, что в суете положила ребенка на плечо вниз головой. Перевернула, и всю бомбежку он проспал. Эту историю она вскоре рассказала соседям — и рассказывает по сей день.

Когда Риччи было всего три года, его родители разошлись. После этого мальчик видел отца только три раза.

У четы Старки, в отличие от родителей Джона, обошлось без драм или истерик. Они, похоже, тихо-мирно договорились. Элси забрала ребенка и вскоре развелась с мужем.

Ринго с матерью вдвоем жили в доме на Мадрин-стрит, но скоро он стал им не по карману, и они переехали за угол, на Адмирал-Гроув, 10. Здесь было всего четыре комнаты, по две на этаже. В 1940-м аренда такого дома стоила десять шиллингов в неделю.

Первые воспоминания Ринго связаны с этим переездом. Ему тогда было лет пять. «Я помню, как сижу у откидного борта мебельного фургона, который перевозил наши вещи на Адмирал-Гроув».

Как расстались родители, он не помнит, а из трех встреч с отцом две произошли в раннем детстве и одна — когда Ринго был подростком.

«Однажды отец пришел навестить меня в больницу. У него была записная книжечка, и он спросил, чего бы мне хотелось… Потом я его как-то встретил у бабушки Старки. Он предложил мне денег, но я не захотел с ним разговаривать. Наверное, мать чересчур наговаривала на отца, но останься я с отцом, точно так же невзлюбил бы мать».

Скорее всего, в детстве Риччи виделся с отцом гораздо чаще, просто не помнит: у бабушки Старки он проводил много времени. Это было еще до того, как отец, все еще работавший в пекарне, уехал из Ливерпуля и снова женился.

Мать Ринго не помнит, чтобы мальчик расстраивался из-за развода родителей или расспрашивал, как так получилось.

«Иногда ему хотелось, чтобы семья состояла не только из нас двоих. Когда шел дождь, Риччи, бывало, глядел в окно и говорил: „Хорошо бы у меня были братья и сестры. А то в дождливый день и поговорить не с кем“».

В четыре года Риччи пошел в воскресную школу, в пять — в начальную школу Святого Силы, в трехстах ярдах от дома. Эта англиканская школа размещалась в выцветшем викторианском красном здании постройки 1870 года.

Отец платил алименты — тридцать шиллингов в неделю, — но прожить на эти деньги было невозможно, и мать Ринго пошла работать. До замужества Элси перепробовала множество работ, и одно время ей довелось работать барменшей. Теперь она решила вернуться в бар. Веселая и общительная Элси любила эту работу, да и рабочие часы ее вполне устраивали.

Еще до того, как Риччи пошел в школу, она устроилась в бар на утренние и дневные смены за восемнадцать шиллингов в неделю. Ринго оставался с бабушкой Старки или с соседями.

«Мне никогда не приходило в голову отдать Риччи в приют. Он же мой ребенок. Конечно, работая в баре, я едва справлялась. Во время войны в баре было много работы».

В шесть лет, едва отучившись год в школе, Риччи свалился с аппендицитом. Воспаленный аппендикс лопнул, и у Риччи начался перитонит. В детской больнице на Мёртл-стрит ребенок перенес две операции.

«Помню, мне было плохо и меня вынесли из дому на носилках. В больнице медсестра стала лупить меня по животу. Так мне показалось. На самом деле она, наверное, только легонько потрогала… Потом меня покатили в операционную, а я попросил чаю. Мне ответили, что перед операцией нельзя и мне дадут чаю, когда приду в сознание. Я впал в кому и не приходил в себя десять недель».

Риччи провел в больнице чуть больше года. Один раз уже было пошел на поправку, но упал с кровати — хотел показать соседу по палате подарок ко дню рождения.

Родителям не позволяли навещать детей. Считалось, они от этого перевозбуждаются. Но когда Риччи был совсем плох, врачи разрешили матери разок взглянуть на него поздно ночью, после работы.

Мальчик вышел из больницы и вернулся в школу Святого Силы в семь лет. Он и прежде не блистал, а за год в больнице отстал безнадежно — не умел ни читать, ни писать. Сам Ринго считает, что, если бы не Мари Магуайр, он так никогда бы и не научился. Их матери дружили с детства и, отправляясь куда-нибудь вместе, оставляли Риччи под присмотром Мари.

«Я была на четыре года старше, — рассказывает Мари, — и всячески им помыкала. Он стал своим в нашей семье, и ребята часто стучались к нам и говорили: „Ваш Риччи делает то-то и то-то“. Когда он ел с нами и на обед было рагу, я всегда вылавливала лук из его тарелки. Он терпеть не мог лук. Я его постоянно ругала.

Мое первое воспоминание о Риччи — ужасная гроза. Ему тогда было года три. Я выглянула в окно и увидела, как Риччи и его мама съежились в холле.

Когда Риччи вернулся из больницы, я стала учить его читать и писать. Он вовсе не был глупым, просто много пропустил. Мы делали все как положено. Я занималась с Риччи два раза в неделю, а его мама давала мне за это деньги на карманные расходы. Я купила „Книги для чтения“ Чемберса, мы сидели за кухонным столом и читали.

Я присматривала за Риччи субботними вечерами, когда наши матери куда-нибудь уходили. Нам оставляли лимонад и сладости. Как-то он снял рубашку, и я разрисовала ему красками всю спину. Какое-то дикарство, если вдуматься. Однажды он привел ко мне знакомиться свою подружку. Уверял, что ее зовут Желлатина.

Я всегда была к нему привязана. Такой веселый, жизнерадостный — совсем как его мать. И потрясающие голубые глазищи. Я даже не замечала, что нос у него великоват. Сообразила, что и впрямь, когда об этом заговорили в прессе».

Мари многие годы была Риччи самым близким другом, но, когда мать работала, он много времени проводил у бабушек.

«Бабушка Глив, мама моей мамы, жила одна, но у нее был друг мистер Лестер, который приходил к ней в гости и играл на губной гармошке. Им обоим было под шестьдесят. „Да-да, — говорили мы, — знаем-знаем, чем вы там занимаетесь, — на губной гармошке в темноте играете“. Но она не хотела за него замуж. В конце концов мистер Лестер женился на другой женщине.

Я любил бывать у дедушки и бабушки Старки, когда дедушка много проигрывал на скачках. Он тогда просто с катушек слетал. Отличная была пара. У них иногда и до драки доходило. Дедушка работал кочегаром в порту, настоящий крутой докер, но для меня делал бесподобные вещи. Однажды сделал большой поезд с настоящей топкой. Пацаны на улице прямо с ума сходили. Я в этой топке пек яблоки».

Ринго мало что помнит о школе Святого Силы — разве что как прогуливал уроки и вытрясал по пенни у детей на игровой площадке. «Мы крали всякую мелочь в магазине „Вулворт“. Всякую пластмассовую ерунду, которую можно незаметно сунуть в карман». Как-то раз у тети Нэнси пропало жемчужное ожерелье. Риччи стянул его, пошел с ним к пабу на Парк-стрит, где попытался загнать за шесть шиллингов.

В одиннадцать лет Риччи поступил в школу второй ступени Дингл-Вейл. К переходным экзаменам его не допустили — он не прошел собеседования, по результатам которого определяли, можно ли допускать ученика к экзаменам.

«Ему нравилось учиться, но как-то припадками, — вспоминает его мать. — А потом он прогуливал. Ребята из его компании слонялись возле школы до последнего звонка, а внутрь так и не заходили. Потом утверждали, что дверь была заперта. Отправлялись прямиком в Сефтон-парк и торчали там весь день».

Риччи было одиннадцать, когда мать начала встречаться с маляром-декоратором Ливерпульской корпорации Гарри Грейвзом. Он родился с Лондоне, в Ромфорде. Гарри болел и по совету врача решил сменить климат. По некой необъяснимой причине климат он сменил на ливерпульский. По сей день не помнит, отчего так вышло. С Элси он познакомился через общих друзей, Магуайров. И с Риччи сразу поладил. Раза два-три в неделю они вместе ходили в кино.

«Я сказала Риччи, что Гарри хочет на мне жениться. Если бы Риччи был против, я бы отказалась, но Риччи ответил: „Выходи замуж, мам. Я не всегда буду маленьким. Ты же не хочешь, чтобы у тебя все кончилось как у бабушки“». Он имел в виду бабушку, которая не вышла замуж за мистера Лестера с его губной гармошкой.

Гарри Грейвз и Элси Старки поженились 17 апреля 1953 года, когда Риччи шел тринадцатый год. Вскоре после свадьбы Элси бросила работу. Гарри говорит, они с Риччи никогда не сказали друг другу ни одного дурного слова. Элси на Гарри сетует: если она жаловалась, что сын ей дерзит, муж лишь улыбался и не делал ровным счетом ничего.

В тринадцать Риччи снова серьезно заболел. Простуда перешла в плеврит, а потом болезнь перекинулась на легкие. Мальчик снова попал на Мёртл-стрит, а оттуда в детскую больницу Хесуолла.

Чтобы подбодрить пацана и чем-нибудь его заинтересовать, Гарри записал его в клуб болельщиков «Арсенала». Тоже не помнит, отчего так. Сам Гарри к «Арсеналу» относился прохладно. Он был и остается преданным болельщиком «Вест-Хэма». «Но у „Арсенала“ в то время был эдакий лоск. Я подумал, мальчику понравится».

Пока Риччи лежал в больнице, в Ливерпуль заехал Том Уиттакер, в то время менеджер «Арсенала». Гарри написал ему: мол, так и так, было бы очень любезно с вашей стороны навестить одного из самых рьяных своих юных болельщиков, который сейчас лежит в больнице. До больницы мистер Уиттакер не добрался, но написал дружеское письмо, которым, по словам Гарри, Риччи очень дорожил. Сам Ринго ничегошеньки не помнит ни о письме, ни о клубе болельщиков «Арсенала».

Зато у него много добрых воспоминаний о самом Гарри. «Он постоянно таскал мне американские комиксы. Он был классный. Когда они с мамой ссорились, я всегда был за него. Я считал, она чересчур им помыкает, мне его было жалко. От Гарри я научился мягкости. Никогда никакого насилия».

На сей раз Риччи пролежал в больнице почти два года — с тринадцати до пятнадцати лет. «Мне придумывали кучу занятий, чтобы убить время, — вязание, например. Я сделал из папье-маше большой остров и ферму, полную скота. Как-то раз мы в больнице подрались с одним парнем. Он взбесился и треснул меня громадным подносом — чудом пальцы не раздробил».

Риччи вышел из больницы в пятнадцать лет. Формально он уже должен был закончить школу, хотя на деле его там почти не видели. В школу все равно пришлось зайти — получить табель, чтобы устраиваться на работу хоть с какой-то бумажкой. Ринго говорит, он так долго отсутствовал, что его никто не вспомнил.

Пришлось сидеть дома, выздоравливать, а уж потом думать о работе. Мать ужасно переживала, какую работу он сможет найти. Она понимала, что он недостаточно силен и не сможет таскать тяжести, но недостаточно образован и не сможет заниматься чем-то умным.

В конце концов через сотрудника службы занятости молодежи Ринго нашел место посыльного в Британской железнодорожной компании за пятьдесят шиллингов в неделю.

«Прихожу за униформой, а мне выдают только фуражку. Вот, думаю, гнусная работенка! Двадцать лет надо пахать, чтоб нормальную униформу дали. Ушел через полтора месяца. Не только из-за униформы. Там у них медосмотр, и я не подошел… Потом полтора месяца работал барменом на пароме, который ходил в Северный Уэльс и обратно. Как-то раз пошел на вечеринку, всю ночь пил и оттуда отправился прямо на работу. Нагрубил шефу, и он сказал: „Получи-ка расчет, сынок“».

Друзья Гарри помогли Ринго устроиться в фирму «Х. Хант и сын». «Вроде брали подмастерьем столяра. Но два месяца я только и делал, что гонял на велике за заказами. Мне уже стукнуло семнадцать — что ж, думаю, такое, когда же учиться-то начну? Прихожу к начальству, а они говорят: места столяра сейчас нет, пойдешь слесарем? Ладно, говорю, пойду. Чем не профессия? Все говорят: получил специальность — и ты в шоколаде».

Правда, больше никто не верил, что Риччи будет в шоколаде. Он был низкорослый, слабосильный, какой-то недокормленный и почти без образования.

«У него было трудное детство, — говорит Мари Магуайр, научившая его читать. — Развод родителей, две тяжелые болезни. Я лишь надеялась, что он будет счастлив. Какие там успехи? Ничего такого — просто счастлив».

Видимо, две долгие болезни сильно на него повлияли: ему трудно было приспособиться к школе, к работе, к повседневности. Сегодня он не может назвать ни одного своего учителя, но прекрасно помнит двух медсестер, которые за ним ухаживали, — сестру Кларк и сиделку Эджингтон.

И совсем не помнит, чтобы был несчастным. Он считает, у него было хорошее детство.

Какая ирония: никто не вспомнил Риччи, когда тот зашел в школу Дингл-Вейл за табелем. А через несколько лет в день открытых дверей там показывали парту, за которой якобы сидел Ринго Старр. Брали с посетителей по шесть пенсов за то, чтобы посидеть за ней и сфотографироваться.

19

Ринго и «Битлз»

В детстве Ринго не интересовался музыкой и не научился играть ни на одном инструменте. «В больнице у нас был ансамбль — четверо на тарелках, двое на треугольниках. Я не играл, пока не появился барабан».

Когда Ринго поступил в подмастерья слесаря, все свихнулись на скиффле. Вместе с ребятами он создал группу Eddie Clayton Skiffle, которая в обед выступала перед другими подмастерьями.

Первые подержанные барабаны отчим купил ему, съездив домой в Ромфорд. Стоили они десять фунтов. «Я привез их из Лондона в служебном фургоне, — рассказывает Гарри. — Стою на Лайм-стрит, жду такси, а тут идет Джо Лосс[95]. Ну, думаю, если спросит, умею ли я играть, придется сознаться, что не умею. Но он прошел мимо».

За свою первую новую ударную установку Ринго заплатил сотню фунтов. За первым взносом в пятьдесят фунтов он отправился к дедушке.

«Риччи закатывал дикие сцены, если дед отказывал ему хоть в шиллинге, — рассказывает мать Ринго. — А тут дед пришел ко мне: „Слыхала, что хочет этот распроклятый лоботряс?“ Он всегда называл Риччи лоботрясом. Но деньги дал, и Риччи честно ему возвращал — по фунту в неделю из зарплаты».

Мать Ринго побаивалась, что ансамбль будет отнимать слишком много времени. Сыну ведь надо ходить в технический колледж Ривердейл, наверстывать упущенное в школе.

Но Гарри нравилось, что пасынок играет в скиффл-группе. Он считал, парню надо чем-то интересоваться. Однажды Гарри разговорился в баре с одним типом — тот утверждал, что играет в группе. Он согласился на пробу взять Риччи, назначил время. Риччи пошел один и вернулся в ярости. Группа оказалась уличным оркестром. Ему повесили на грудь громадный барабан и хотели заставить маршировать по улице, стуча палочками под военный марш — бум-бум.

Впрочем, в группе Эдди Клейтона было немногим лучше. Да и никакого Эдди Клейтона, вообще-то, не существовало. Лидер группы Эдди Майлз взял себе для звучности сценический псевдоним. Точно так же Пол, Джордж и Джон изменили имена, поехав в Шотландию.

В конце концов, играя на тех же конкурсах, вечеринках и небольших танцплощадках, что и «Битлз», Риччи примкнул к группе Рори Сторма. Когда они получили сезонный ангажемент в летнем лагере «Батлинз», Риччи пришлось решать, бросать ли работу. Ему исполнилось двадцать, ходить в подмастерьях предстояло всего год. «Все говорили, что с работы уходить нельзя, и они, вероятно, были правы. Но мне очень хотелось смыться. Я получал шесть фунтов в неделю у „Ханта и сына“ и еще восемь, играя по вечерам. „Батлинз“ предлагал мне двадцать фунтов в неделю, за вычетом платы за жилье — шестнадцать».

В то время группа Рори была ведущей в Ливерпуле, но тринадцатинедельный ангажемент в «Батлинз» стал их величайшим прорывом. «Мы все хотели, чтоб наши имена прославились, — значит, думаем, имена должны быть позвучнее. Рори Сторм брал псевдонимы уже дважды. Вообще-то, он Алан Колдуэлл, потом стал Джетом Стормом, а потом Рори Стормом».

В «Батлинз» Ричард Старки наконец и стал Ринго. Прежде его иногда называли Rings[96]. Первое кольцо ему подарила мать на шестнадцатый день рождения. Когда умер дедушка Старки, Риччи получил второе кольцо, широкое и золотое, которое носит по сей день. К двадцати годам он носил до четырех колец. В «Батлинз» ему сократили фамилию до Старра, чтобы можно было объявлять соло на ударных как «Star Time»[97]. «Rings» само собой превратилось в «Ringo» — в сочетании с односложной фамилией выходило звучнее.

Вернувшись в Ливерпуль, Ринго дома на Адмирал-Гроув отпраздновал двадцать первый день рождения. Пришли все самые известные группы, в том числе Gerry and the Pacemakers, The Big Three[98], и Силла Блэк. «Битлз» не было. Ринго их не знал. Они жили в другом районе и были просто еще одной группой на неверном пути к успеху.

Гостиная в доме на Адмирал-Гроув была очень маленькой, десять на двенадцать футов, но в нее каким-то чудом набилось шестьдесят человек. За цифру можно ручаться — в конце вечеринки Ринго сфотографировал гостей на куче битого кирпича напротив дома.

Мать Ринго давно знала Силлу Блэк — соседскую девушку, которую, вообще-то, звали Силла Уайт[99]. Почти год та с подружкой по средам заходила к миссис Старки после работы. Элси поила их чаем, а потом Силла делала ей прическу.

Успешные выступления в «Батлинз» открыли группе Рори Сторма дорогу к другим ангажементам. Они прокатились по американским военно-воздушным базам во Франции, однако Ринго говорит, что это был кошмар. «Французы не любят англичан. Ну и я от них был не в восторге».

Дела шли так хорошо, что от первого предложения съездить на гастроли в Гамбург группа Рори отказалась. Потом, правда, все равно поехала, и в «Кайзеркеллере» впервые встретилась с «Битлз». Ринго смутно припоминает, что уже видел их в Ливерпуле: как-то заглянул в клуб «Джакаранда», а они там учили Стю играть на бас-гитаре.

В Гамбурге Ринго болтал с «Битлз» между сетами и заказывал им номера, когда они играли. Потом он уехал в Ливерпуль с Рори, а позже снова появился в Гамбурге, но уже один — аккомпанировал Тони Шеридану. В тот период Ринго всерьез подумывал остаться в Германии. Ему предложили годичный ангажемент — квартиру, машину и тридцать фунтов в неделю. Однако он решил вернуться в Ливерпуль и отыграть с Рори Стормом еще один сезон в «Батлинз». И тут его позвали присоединиться к «Битлз». По телефону Джон сказал, что прическу надо сменить, но бакенбарды разрешил оставить.

На Ринго обрушилось негодование поклонников Пита Беста — его засыпали угрожающими письмами. «Девчонки по Питу с ума сходили. А я был тощим усатым заморышем. Брайану я тоже не понравился. Он считал, у меня нет индивидуальности. И вообще, зачем брать драного кота, когда есть ухоженный?»

Все решили деньги. «Тогда же меня позвали в Kingsize Taylor and the Dominoes[100]. Предложили двадцать фунтов в неделю. „Битлз“ давали двадцать пять, поэтому я выбрал их».

Их пути могли не пересечься — это касается и битлов, и вообще всех в этой жизни. Задолго до того Ринго чуть было не эмигрировал в Соединенные Штаты. Как-то, с одним другом перебирая пластинки, он прочитал на конверте: «Лайтнин Хопкинс[101] из Хьюстона, штат Техас». Они тут же направились к консулу США в Ливерпуле и заявили, что хотят в Хьюстон, штат Техас. Тот сказал, что для этого сначала нужно найти работу. Ринго выбрал работу на заводе. «Мне прислали огромные анкеты, а там сплошь про то, был ли „красным“ датский дог вашего дедушки. Я вообще не врубался. Если бы врубился, точно бы уехал».

Ринго вписался в группу и как личность, и как ударник, и с ним «Битлз» стали безусловными лидерами среди ливерпульских групп. У них был менеджер-джентльмен, с ними наконец вышел на связь Лондон. Но их успех, пусть и местного масштаба, постепенно разрушал старые связи, которыми Ринго очень дорожил.

«В Ливерпуле одно время было столько групп, что мы часто играли только друг для друга. Такой особый свой круг, бит-группы. Ходили в одни и те же места, друг для друга играли. Было здорово. А когда пришли компании звукозаписи и начали подписывать контракты, дружба пошла на убыль. Кто-то пробился, а кто-то нет… Бывало, встретишь знакомого, и он такой: „Всё классно, парень, полный дурдом. Только что записался, но пластинки не будет. Сказали, что я слишком похож на Рэя Чарльза…“ И это разбило наш круг. Люди друг на друга взъелись. Я перестал ходить в старые места. Но те дни в Ливерпуле навсегда мне дороги, на всю жизнь. На мой двадцать первый день рождения пришли все».

«Битлз» всё ждали, когда Джордж Мартин объявит дату их первой записи. Тем временем в Ливерпуле все устаканивалось. Брайан наконец пришел к выводу, что управлять двумя магазинами и бит-группой — это чересчур, о чем отец твердил ему давным-давно. Решив отойти от каждодневного управления магазином на Уайтчепел, Брайан перевел туда Питера Брауна с Грейт-Шарлотт-стрит. Сам он сосредоточился на NEMS Enterprises, но временами заскакивал вниз к Питеру — посмотреть, как идут дела. Это приводило к ссорам — Брайан не терпел ни малейших изменений в его идеально налаженном деле. После одного крупного скандала он даже уволил Питера, потом, правда, взял обратно.

А вот с битлами Брайан никогда не ссорился. Единственный инцидент произошел с Полом. Как-то вечером вся компания заехала за ним, но Пол был в ванной и отказался выходить. «Я крикнул им, что через пару минут выйду, пусть подождут. Выхожу — а они с Брайаном уехали. Ну и пошли вы тогда в жопу, сказал я как последний идиот. Им неохота меня подождать — а мне неохота за ними бегать. И остался дома смотреть телик».

Настоящая причина конфликта была в другом — Пол вбил себе в голову, что пора взбунтоваться. «Я всегда был весь такой рьяный, вечно куда-то рвался, подкатывался к менеджерам, сочинял анонсы. Может, много о себе возомнил, а может, и правда лучше других умел. Короче, я всегда был вот такой».

В результате Пол и Брайан повздорили, но не слишком серьезно. Скоро Пол опять стал весь такой рьяный. «Я сообразил, что только больше лукавлю, если не стараюсь».

Пол с Джоном по-прежнему увлеченно сочиняли песни, одно за другим создавая «оригинальные произведения Леннона — Маккартни». Но Мими оставалась при своем: все это несерьезно. «Ждала, что со дня на день Джон придет домой и скажет, что никакой больше группы нет. Мол, „мне все это до смерти надоело…“ Я последней заметила, как хорошо пошли у них дела. К нам под дверь стали приходить молоденькие девочки — спрашивали Джона. На мой вопрос „зачем?“ отвечали, что просто хотели бы его увидеть. Я этого не понимала. Девочки, совсем молоденькие. Я знала, что у него только одна постоянная подруга, Син».

Летом 1962 года Синтия обнаружила, что беременна. «Я не знала, захочет ли Джон жениться. Не хотела его связывать».

«У меня был легкий шок, — рассказывает Джон. — Но я сказал да. Придется жениться. Я не сопротивлялся».

Они поженились 23 августа 1962 года в ливерпульском бюро записи актов гражданского состояния на Маунт-Плезант. «Я зашел накануне предупредить Мими. Син ждет ребенка, мы завтра женимся, хочешь прийти? А Мими только застонала».

Родителей на свадьбе не было. Судя по описаниям, церемония получилась примерно такая же, как у родителей Джона двадцатью четырьмя годами раньше. Джон, Пол и Джордж явились в черном. «На улице грохотал отбойный молоток, — говорит Джон. — Я вообще не слышал, что говорили. Потом мы пошли через дорогу, съели курицу. Подарков не помню. Это было не в наших правилах. Знатно повеселились».

«Битлз» хотели сохранить свадьбу в тайне от поклонниц, но официантка из «Кэверн» видела, как они выходили из бюро регистрации, и новость просочилась наружу, хотя битлы отнекивались. «Мне казалось, жениться — значит распрощаться с группой: все так говорили. Мы не водили девушек в „Кэверн“ — боялись растерять поклонниц. Чистая комедия, как выяснилось. Но я смущался быть женатым. Хожу такой весь из себя муж. Как будто в разных носках или с незастегнутой ширинкой».

Синтия тоже предпочитала свадьбу не афишировать. «Хватало того, что Джона везде узнавали, вечно за ним бегали. Я не хотела, чтобы то же случилось со мной».

К тому времени число поклонниц стало устрашающим; они упрямо ходили за битлами по пятам и по малейшему поводу поднимали визг. И однако, за пределами Ливерпуля о «Битлз» еще никто не слышал. Группа все ждала, когда же Джордж Мартин, великий лондонский звукорежиссер, вызовет их записываться.

В Ливерпуле все произошло без всякой рекламы. Поклонники открыли «Битлз» самостоятельно.

Среди этих поклонников была и Морин Кокс. Однажды они с подружкой побежали за Ринго по улице — это было вскоре после того, как он присоединился к «Битлз». Ринго как раз выходил из машины. Выдала его седая прядка в волосах. Морин выпросила автограф и записала в тетрадке номер машины Ринго. Морин только что окончила школу и шла на вечерние курсы парикмахеров. «До сих пор помню номер — NWM 466».

Сегодня Морин Кокс — жена Ринго. Но первым она поцеловала Пола, хотя сейчас слегка смущается, вспоминая об этом.

Как-то вечером в «Кэверн» подруга побилась с ней об заклад, что Морин не сможет подойти и поцеловать Пола. «Я сказала: это ты струсишь. А она сказала, что струшу я. И я на слабо́ пробилась к гримерной и, когда Пол вышел, его поцеловала. Подруга от зависти даже разревелась. Но мне больше всех нравился Риччи. Пола я поцеловала просто на спор. Я подождала Риччи и его тоже поцеловала».

Ринго не помнит ни поцелуя Морин, ни подаренного ей автографа. «Тогда это происходило сплошь и рядом — вечно тебя кто-нибудь целует. Сначала брали автографы, потом норовили потрогать, а потом и целовали. Бывало, пробиваешься в гримерную, а тут раз — и тебе на шею вешается девчонка. Я, наверное, подумал, что это не Морин никакая, а просто муха».

Но тремя неделями позже в «Кэверн» он пригласил Морин на танец. Потом повез ее к себе, но пришлось прихватить и подружку. Так продолжалось несколько недель. Морин не говорила подруге, что та мешает: «Я побаивалась».

С тех пор она ходила в «Кэверн» почти каждый вечер, но вскоре поняла, что ей, с ее фанатичным преклонением, до многих фанаток очень далеко. «Они обычно толклись у „Кэверн“ с утра до вечера — вдруг появятся „Битлз“? Выходили с дневного концерта и еще полдня простаивали в очереди на вечерний. Риччи с мальчиками как-то раз проходили мимо в полночь — а поклонники уже занимали очередь на завтра. Ребята купили им пирожков. Просто ошалели от такого.

Целью было протиснуться как можно ближе к первому ряду, чтобы самим увидеть „Битлз“ и себя показать. Я никогда не вставала в очередь раньше чем за два-три часа до открытия „Кэверн“. Боялась. Девчонки ссорились и дрались между собой… Когда открывались двери, стоявшие первыми врывались внутрь, сметая всех на своем пути.

Пока играли группы на разогреве, девчонки сидели в бигуди и джинсах. Но ближе к выходу „Битлз“, если, скажем, девчонки приходили вчетвером, они по очереди ходили в туалет с косметичками — переодевались и красились. И когда появлялись „Битлз“, в зале все как с картинки, словно только что зашли.

Отчасти, видимо, дело в сексе, отчасти в музыке. Вот что их заводило. Девчонки просто умирали, так им хотелось обратить на себя внимание, познакомиться с кем-нибудь из битлов. Или нет — дело во всем, что там творилось. Когда группа выходила, начинался ужас, дикие вопли. Все просто с катушек слетали».

Когда Морин встречалась с Ринго, ей приходилось держаться в сторонке.

«Иначе меня могли просто убить. Остальные девушки были отнюдь не дружелюбные. Запросто воткнули бы мне нож в спину. То, что „Битлз“ не женаты, составляло часть их имиджа, и каждой девчонке чудилось, будто у нее есть шанс. Постоянные подруги битлам не полагались.

Кое-кто, конечно, в итоге прознал. Приходили в парикмахерскую, где я работала. Ну а куда мне было деваться? Надо их стричь. А потом они угрожали: „Еще раз увидишься с Ринго Старром — пеняй на себя!“ Толкали меня на улице, звонили и грозились — дескать, мой брат тебя убьет.

Однажды ребята играли в „Локарно“. Ближе к концу Риччи сказал: иди на улицу, подожди меня в машине, чтоб никто не видел. Я сижу в машине, и тут подходит эта девчонка. Наверное, проследила за мной.

Она спрашивает: „Ты встречаешься с Ринго?“ Я отвечаю: „Нет, что ты. Он просто друг моего брата“. — „Врешь. Я же видела, как ты с ним говорила“. А я забыла стекло в дверце поднять. Оглянуться не успела, а эта девчонка сует руку в окно и расцарапывает мне лицо. Кричит, визжит, поливает меня отборными словами. Ну, думаю, все. Сейчас меня прирежут. Но все-таки успела поднять стекло. А иначе она открыла бы дверцу и убила меня».

Часть 2

20

Джордж Мартин и Дик Джеймс

Казалось бы, Джорджа Мартина от социального статуса, вкусов и происхождения «Битлз» отделяют световые годы. Но этот высокий киношный красавец с манерами преподавателя элитарной школы и речью диктора Би-би-си когда-то был таким же скромным парнем из рабочей среды.

Он родился в 1926 году в Холлоуэе, Северный Лондон, в семье плотника. Сначала учился в колледже иезуитов в Стэмфорд-Хилл, а затем, когда родители переехали в Кент, — в школе района Бромли. В семье не было музыкальных традиций, и в детстве Мартина музыке не обучали, но он выучился играть на фортепиано на слух и в шестнадцать лет организовал школьный танцевальный ансамбль.

В войну отслужив в воздушных силах флота, Мартин в 1947 году демобилизовался в звании лейтенанта. Чем заниматься, он совершенно не представлял. Кто-то услышал, как Мартин играет на фортепиано на концертах в воинских частях, и благодаря этому человеку Мартин поступил в музыкальную школу Гилдхолл. Он проучился там три года, вторым инструментом выбрав гобой. Окончив школу, Джордж одно время выступал гобоистом, но не поднялся выше оркестровой ямы и воскресных концертов в лондонских парках. В конце концов его уволили — сочли, что он недостаточно хороший музыкант.

В 1950 году подвернулась должность ассистента менеджера по подбору артистов в «Парлофоне», одном из филиалов концерна EMI. Тогда Мартин даже не знал, что означает эта аббревиатура. Расшифровывается она как «Electrical Musical Industries»; сейчас EMI — крупнейшая звукозаписывающая компания.

На работу Мартина взяли благодаря классическому музыкальному образованию, однако поручили ему легкую музыку и джаз. Репертуар был широк, но довольно скучен. «В то время „Парлофон“ был бедным родственником по сравнению с любимцами EMI — HMV и „Коламбией“. В 1950-м, когда я пришел, мы еще писали на воске».

«Парлофон» купили в Германии прямо перед войной. После поглощения он толком ничем не прославился, и Джордж Мартин, как и многие сотрудники компании, не ожидал, что компания протянет долго.

Логотип «Парлофона» «£», обозначающий фунт стерлингов, не имел отношения к заработанным компанией миллионам фунтов. Это просто витиеватая «L», первая буква фамилии ее основателя Карла Линдстрёма.

Зарплата у Мартина в EMI была очень скромной — 7 фунтов 4 шиллинга 9 пенсов в неделю. В поисках дополнительного заработка он временами играл на воскресных концертах в парках и устраивал выступления оркестров в школах.

Он все больше занимался популярной музыкой. Первыми его звездами стали Боб и Альф Пирсоны, певшие про «My Brother and I»[102]. Он также записывал The Five Smith Brothers[103] и шотландскую народную танцевальную группу Jimmy Shand and His Band — их «The Bluebell Polka» до сих пор хорошо раскупается[104]. А также джаз — Джонни Дэнкворта и Хамфри Литтелтона.

Сегодня кажется, что долгоиграющие пластинки были всегда, но в начале пятидесятых они стали великим новшеством. «В EMI спохватились очень поздно, только в 1954-м. Не знаю, почему они так долго спали. „Декка“ начала их выпускать уже в 1952 году. Сами понимаете, как мы отставали».

В начале пятидесятых производство грампластинок в Англии было рутинным традиционным бизнесом. Все равно что ежемесячные журналы издавать. Каждый месяц компании вроде «Парлофона» выпускали десяток новых пластинок — это называлось ежемесячные тиражи. План составлялся на два месяца вперед. Состав был строго сбалансирован. Из десяти пластинок две — классика, две — джаз, две — танцевальная музыка, вроде Виктора Сильвестра[105], две с мужским вокалом и две с женским. Категории популярной музыки просто не существовало. «О поп-музыке и речи не шло. Только классика, джаз, танцевальная музыка и вокал».

Во всех жанрах у «Парлофона» было очень мало звезд. С Виктором Сильвестром, например, работала «Коламбия» — более удачливая ветвь EMI. Большинство прибыльных певцов поставляла Америка. «Парлофону» они не доставались.

Однако со временем Джордж Мартин отыскал собственную небольшую нишу — юмористические пластинки, хотя все уверяли, что их никто не станет покупать.

Одной из первых вышла «Mock Mozart / Phoney Folk-Lore» Питера Устинова[106]. Еще Мартин выпускал пластинки Питера Селлерса, Фландерса и Суонна[107], а позже записал в Кембридже «Beyond the Fringe» еще до того, как они появились в Вест-Энде[108].

Потом над страной разразились скиффл и рок, совершившие переворот в молодежной музыке. Наконец-то и английские звезды стали выпускать хиты, хотя и не сравнимые по масштабу с американскими. Но бедный старый «Парлофон», несмотря на юмористические старания Джорджа Мартина, плелся далеко в хвосте.

«Казалось, все, кроме „Парлофона“, нашли себе группу или певца. Я ходил по кофейням Лондона, выискивая таланты». Джордж Мартин отказался от Томми Хикса — который затем стал Томми Стилом, — сочтя его всего лишь очередной копией Элвиса.

«Я завидовал HMV и „Коламбии“ из-за их американских звезд, завидовал другим компаниям, у которых были британские звезды, вроде Клиффа Ричарда. Вообще-то, тут все проще простого. Если у тебя есть певец или группа, которые нравятся публике, нужно только найти им очередную песню. С комедией каждый раз приходится начинать с нуля».

Скиффл и рок открыли совершенно новый, необъятный музыкальный рынок для подростков, запись и продажа грампластинок стали еще важнее. «Парлофон», и без того, по общему мнению, не жилец, отстал еще сильнее.

Брайан Эпстайн и «Битлз» этого не знали, но в мае 1962 года «Парлофон» с нетерпением ждал их появления. Великому Джорджу Мартину, каждое покашливание и реплику которого они потом пытались истолковать, до величия было еще далеко.

Джуди Локхарт-Смит, тогда секретарь, а теперь жена Мартина, вспоминает, что при первой встрече Брайан Эпстайн произвел на нее сильное впечатление: «Превосходно одетый, с великолепными манерами и правильной речью, он совсем не походил на обычных менеджеров с Чаринг-Кросс-роуд».

Джордж отнесся к Брайану благосклонно. «Но я бы не сказал, будто меня ошеломило то, что он мне поставил. Ни песни, ни голоса меня особо не поразили. Однако звучание у них было интересное. Я решил назначить пробную запись».

Брайан ушел в восторге, но для Мартина «Битлз» были лишь очередной еще не записанной группой. Он из кожи вон лез, ища хорошую новую группу, и назначал пробы очень многим.

«Сначала я думал приставить их группой сопровождения к известному солисту, вроде Клиффа Ричарда и The Shadows. Я отчаянно хотел найти своего Клиффа. Так я мыслил поначалу, прикидывал, кого из них выбрать на роль солиста. Но, познакомившись с ними, я быстро понял, что так не выйдет».

Джордж Мартин повстречался с «Битлз» 6 июня 1962 года, на пробной записи в студии номер три концерна EMI на Сент-Джонс-Вуд. Как раз тогда Брайан прислал ему предварительный список песен.

«„Битлз“ оказались очень приятными. Мне с ними было комфортно, что забавно, пожалуй, — они тогда были никто, а я — большая шишка. Вообще говоря, совершенно не имело значения, понравлюсь ли я им, но мне было приятно, что я им, кажется, понравился. Оказалось, Джон — поклонник Питера Селлерса и The Goon Show[109], которых я записывал».

Из списка Брайана Джордж выбрал всего три или четыре песни — среди них «Love Me Do» и «P. S. I Love You». Мартин говорит, что это, видимо, была одна из ранних версий «Love Me Do», потому что его воображения она не потрясла. Но ему, как уже было сказано, понравилось их звучание и самобытность. «Я решил, что ничего не потеряю, если подпишу с ними контракт, хотя еще толком не знал, что с ними делать и какие песни им дать».

Он был очень занят с другими пластинками, которые тогда были для него намного важнее, — например, долгоиграющей «The Establishment»[110], записанной в первом, но недолговечном лондонском ночном сатирическом клубе. Вот тут для «Битлз» и начался долгий период ожидания, посреди которого они уволили Пита Беста. Мартин не спешил назначать им дату записи, поскольку так и не решил, что делать — рискнуть и записать их собственные песни или найти им композитора.

Лишь 11 сентября 1962 года Джордж пригласил «Битлз» в Лондон на запись их первой английской пластинки — «Love Me Do», с «P. S. I Love You» на стороне «Б».

«В конце концов я выбрал „Love Me Do“ — мне показалось, она лучшая из списка. Губная гармошка Джона придавала ей шарм».

Джордж Мартин узнал, что Пит Бест ушел из группы и на его место взяли другого ударника. Но рисковать он не хотел. Решил нанять опытного сессионного ударника Энди Уайта и на всякий случай держать его наготове.

Перед записью Мартин объяснил музыкантам, чего от них хочет, и в завершение сказал: «Если вам что-то не нравится, скажите сейчас».

«Ну, для начала, — сказал Джордж Харрисон, — мне не нравится ваш галстук». Потом они часто вспоминали эту шутку, но тогда она не слишком понравилась Мартину — он очень гордился своим новым галстуком. Этот черный с красными лошадками галстук он купил в «Либерти». Однако тогда все засмеялись, и запись началась.

Ринго впервые работал в студии и чувствовал себя очень неуверенно. Он бы нервничал еще сильнее, если бы знал, что поблизости маячит другой ударник.

Они сыграли «Love Me Do» не меньше семнадцати раз, прежде чем Мартин остался доволен. «Ринго я оценил невысоко, — говорит он. — У него не получалась дробь — и по сей день не получается, — хотя с тех пор он существенно вырос. Мне нужен был ударник типа Энди. Ринго играл только на танцах. Очевидно было, что тут лучше взять человека с опытом».

«Я нервничал, я был в ужасе, — говорит Ринго. — Когда мы вернулись в студию записывать вторую сторону, Джордж Мартин посадил за ударную установку другого человека. Это был кошмар. „Битлз“ меня позвали, а теперь выходило, что я с ними буду играть только по танцулькам, а для пластинки недостаточно хорош.

Они запели „P. S. I Love You“. На барабанах играл другой парень, а мне дали маракасы. Ну, думаю, конец. Они меня вытуривают, как Пита Беста. Потом решили записать заново первую сторону, где на барабанах сначала играл я. Мне дали тамбурин.

Я был уничтожен. Вот ведь какая фигня. До чего, думаю, вся эта звукозапись прогнила. Я слыхал такие истории. Как набирают других музыкантов, чтоб они за тебя сыграли в студии. Если я не подхожу для записи, значит мне в группе не место.

Но никто ничего такого мне не сказал. А что они могли сказать? А я что мог? Мы были какие-то пацаны, которых пинали все кому не лень. Ну, сам понимаешь. Они там такие важные — лондонская звукозапись, все дела. Мы делали, что нам говорили.

Когда вышел сингл, мое имя стояло в списке исполнителей „P. S. I Love You“, но я в ней только на маракасах, за установкой сидел не я. К счастью для меня, на пластинке оставили первую версию „Love Me Do“, где на барабанах я, так что все утряслось».

«Love Me Do» — первая пластинка «Битлз» вышла 4 октября 1962 года. Группа уже вернулась в Ливерпуль, продолжала выступать по клубам и дансингам, но ждала, что их пластинка со дня на день потрясет мир. Ничего не произошло.

Ливерпульские фанаты «Битлз» преданно скупали сингл в громадных количествах, но, разумеется, хорошие продажи в одном провинциальном городе особо не влияли на хит-парады. А еще фанаты группы заваливали письмами все радиопрограммы по заявкам. Первый раз песня «Битлз» прозвучала на «Радио Люксембург».

Когда Джордж объявил, что их песню могут поставить на радио, его мать просидела у приемника до глубокой ночи. Так и не дождавшись, легла спать, но тут ее разбудили крики Джорджа — битлов наконец поставили. Отца Джордж тоже разбудил, и мистер Харрисон очень рассердился — ему нужно было рано вставать, чтобы успеть на первую смену.

«Когда я впервые услышал „Love Me Do“ по радио, — вспоминает Джордж, — меня просто дрожь пробрала. Я слушал соло-гитару и ушам своим не верил. Но важнее всего в жизни для нас было попасть в горячую двадцатку».

В чарты они все-таки пробились — под номером 49 в газете «Нью рекорд миррор». На следующей неделе они появились в другой популярной газете, «Нью мьюзикл экспресс», уже на двадцать седьмом месте. Там они некоторое время и оставались.

Поскольку вышла пластинка, Брайан сумел устроить «Битлз» на их первое телевизионное шоу, и не важно, что показывали его только на севере Англии. Передача манчестерского телеканала «Гранада» называлась «Люди и места»[111].

«Битлз» предстояло поехать в Гамбург, где они еще до записи пластинки заключили контракт с клубом «Стар». Им казалось, что, уехав из страны, они не смогут выступать по радио и телевидению, а значит, популярность сингла пойдет на спад. И однако, они отправились на четвертые гастроли в Гамбург. Пока их не было, рейтинг пластинки подрастал, что всякий раз давало им повод для буйных торжеств. В конце концов «Love Me Do» оказалась на семнадцатом месте — рекорд этого сингла.

Джордж Мартин был доволен, но от песни до потолка не прыгал. «Я не считал что „Love Me Do“ — прямо сокровище, но был счастлив, что публика так откликается на „Битлз“ и их звучание. Возникла новая проблема — надо выпускать следующую пластинку».

Мартин нашел песню, которая должна была стать следующим хитом. Называлась она «How Do You Do It?». Мартин послал ее «Битлз» — а им не понравилось. Мартин сказал, что она нравится ему. В конце концов, он босс. Он хочет, чтобы «Битлз» ее записали. Так что пусть записывают. Но они не отступились — сказали, что песня им не нравится и записывать ее они не хотят[112].

Это было смело, а может, просто наивно — молодые неопытные провинциалы, незнакомые даже с нотной грамотой, уверяли эрудированного и влиятельного Джорджа Мартина, будто лучше его знают, что делать.

«Я сказал им, что они отказываются от хита. Мол, дело ваше, конечно, но, если вы намерены и дальше упрямиться, сочините сами что-нибудь получше. Они тогда были очень самоуверенные. И не изменились ни на йоту… И они сочинили кое-что получше — „Please Please Me“, которая меня просто нокаутировала».

Впрочем, насчет «How Do You Do It?» Мартин не ошибся. Он отдал эту песню другой группе Брайана, Gerry and the Pacemakers, и те поднялись с ней до первого места в хит-парадах.

Вторая пластинка «Битлз», «Please Please Me», была записана 26 ноября 1962 года, но вышла только в январе 1963-го. Они приехали на запись из Гамбурга, а потом снова туда вернулись — всего на пару недель, на пятые, и последние, гастроли по гамбургским клубам.

В конце года «Нью мьюзикл экспресс» провела традиционный опрос общественного мнения. В разделе вокальных групп верхнюю строчку заняли The Springfields[113] — за них подали 21 843 голоса. «Битлз» с 3906 голосами — по-видимому, все из Ливерпуля — оказались далеко внизу. Но они попали в список! Они существовали, хотя все еще было неочевидно, что «Битлз» — та самая группа, которую так отчаянно искали Джордж Мартин и «Парлофон».


Дик Джеймс — единственный представитель традиционного шоу-бизнеса, который в профессиональной либо дружеской роли вошел в круг «Битлз». Возник он вскоре после Джорджа Мартина и, подобно Мартину, с нетерпением ждал, когда же появятся «Битлз».

Дик Джеймс всю жизнь вращался в деловых кругах. Он вырос в лондонской еврейской среде, окруженный будущими агентами и лидерами музыкальных групп — парнями, всегда готовыми прийти на помощь. Дик был ужасно сентиментальный, но очень искренний. Этакий свой в доску парень, вся Улица Жестяных Кастрюль[114] в одном лице. Битлы обожают Дика Джеймса. Подтрунивают над его любовью к балладам. Знают, что его осчастливит добрый старый шлягер, типа «When I’m Sixty-Four». Да Дик вообще счастливчик. Во всем битловском кругу он, пожалуй, самый удачливый. Когда они познакомились, он был музыкальным издателем-одиночкой, а теперь руководит крупной музыкальной корпорацией. Он миллионер — благодаря не только «Битлз», но и собственному упорному труду.

Дик Джеймс, урожденный Ричард Леон Вапник, появился на свет в 1920 году в Ист-Энде, рабочем районе Лондона. Его отец, по профессии мясник, приехал из Польши в 1910-м, в одно время с семьей Эпстайн.

В семнадцать он был профессиональным певцом и выступал с Элом Берлином (сейчас импресарио) и его оркестром в «Криклвуд-палас». В войну служил в медицинских частях — не по медицинской части, а в оркестре Медицинского корпуса. Там Ричард научился нотной грамоте. В 1945 году он стал работать с Джеральдо[115], который сразу же переименовал Дика Вапника в Дика Джеймса. После этого Дик много лет работал то с одним, то с другим оркестром, а затем начал сольную карьеру. «До самого верха я так и не добрался. Когда я появлялся на сцене, никто не впадал в истерику, как у Дональда Пирса или Дэвида Уитфилда»[116].

Но Дик неплохо зарабатывал. Он выпустил много пластинок, пусть и довольно заурядных. Первую он записал с аккордеонным оркестром Примо Скалы[117] в 1942 году на побывке. Какое-то время Дик сотрудничал с «Деккой», но не принес им много денег. В 1952 году он оказался в «Парлофоне». А там встретился с молодым деятельным звукорежиссером Джорджем Мартином, готовым не покладая рук работать с любым популярным певцом. Под руководством Джорджа в 1955 году Дик Джеймс выпустил свою самую удачную пластинку — единственную, которая по сей день помнится слушателям. Она называлась «Robin Hood» — это тема из одноименного телесериала. В хит-параде пластинка поднялась на девятое место — рекорд для обоих причастных[118]. В результате Дик Джеймс получил возможность создать свою пятнадцатиминутную программу на «Радио Люксембург». Ее продюсером стал другой деятельный молодой человек — Филип Джонс.

Несмотря на успех «Robin Hood», Дик Джеймс прекрасно понимал, что ему не светит большое певческое будущее: началась мода на скиффл и рок, возникли толпы музыкальной молодежи. «Было очевидно, что грядет революция, а я оказался не в том месте и не в то время». Ему было чуть за тридцать, но он уже несколько лет носил парик. «Только на сцене, конечно. Не в жизни. Врать нехорошо».

Дик Джеймс продолжал петь до 1959 года, но изредка и только в Лондоне, потому что не хотел далеко уезжать от жены и сына. Попутно он занялся издательской деятельностью. Дик стал бесплатным ассистентом Сида Брона, отца актрисы Элинор Брон (она потом снялась во втором фильме «Битлз», «Help!»).

В сентябре 1961 года Дик Джеймс открыл собственное музыкальное издательство, сняв для этого две комнаты на Чаринг-Кросс-роуд. К лету 1962 года его компания работала вовсю, но не нашла ни одного хита.

Однажды к нему зашел сын его друга с песней, которую ему никак не удавалось пристроить в издательство. Песня называлась «How Do You Do It?». Дик помчался к Джорджу Мартину, старому другу по «Парлофону». Теперь становится ясно, почему Мартин так хотел подсунуть эту песню «Битлз».

«Я сказал Джорджу, что песня — просто сокровище. Он ответил, что она, пожалуй, сойдет для одной новой группы из Ливерпуля. Я удивился: „Из Ливерпуля? Да ты издеваешься. При чем тут Ливерпуль?“»

Джордж Мартин понял, что песня будет иметь коммерческий успех, и убедил Дика Джеймса немного подождать. Дик очень разволновался — он был уверен, что наконец-то нашел долгожданный хит. Но в ноябре 1962 года Джордж позвонил Дику с известием, что «Битлз» сами написали свою следующую песню, «Please Please Me», и она великолепна.

Казалось бы, на этом история с Диком Джеймсом должна была закончиться. Однако Джордж Мартин упомянул, что у него сидит Брайан Эпстайн. Он в Лондоне никого не знает — не мог бы Дик ему помочь? Дик согласился. И еще спросил, нельзя ли ему издать «Please Please Me», раз уж она так хороша.

На следующее утро у Брайана уже была назначена встреча в другом музыкальным издательстве, но он обещал после этого увидеться с Диком Джеймсом. «В десять тридцать я был у себя в конторе. Брайан пришел на полчаса раньше, чем мы условились. Сказал, что заходил в другое музыкальное издательство, просидел там двадцать пять минут, но дождался лишь рассыльного. Поэтому опцион за мной… Он поставил мне песню, и я сказал, что годами не слышал ничего подобного. Можно я ее издам?»

Брайан Эпстайн только приехал из Ливерпуля, но был отнюдь не зеленым юнцом. Он сказал, что Дик Джеймс получит песню, если сделает ей рекламу. Дик позвонил старому другу Филипу Джонсу, продюсеру передачи на «Радио Люксембург». Тот как раз стал продюсером новой телепрограммы «Спасибо счастливым звездам»[119].

«Я все уладил прямо по телефону. Филип послушал „Please Please Me“ и сказал, что ему нравится. Он пригласит ребят на шоу».

За пять минут «Битлз» получили первый эфир на лондонском телевидении — манчестерский эфир на «Гранаде» транслировали только на север страны. Брайан был сражен. За обедом Дик Джеймс стал музыкальным издателем «Битлз». Если издатель нашел хороших композиторов, он может жить припеваючи. Гонорар делился между издателем и композитором пополам.

Во многом Дик Джеймс ошибся, когда в 1950-х предпочел карьере певца издательскую деятельность. Возможно, надежнее было бы стать агентом — он тогда об этом тоже подумывал. Музыкальные издательства десятилетиями жили на доходы от продажи нот. Но едва случился бум пластинок, люди перестали играть дома на пианино, и нотному рынку настал конец. Однако после встречи с «Битлз» счастливые времена для Дика Джеймса только начались.

21

Гастроли

«Битлз» начали 1963 год одной вышедшей пластинкой и одной на подходе. Они нашли Джорджа Мартина и Дика Джеймса. Они предвкушали первое появление на лондонском телевидении. Но пока что они были совершенно неизвестны широкой публике. Брайану Эпстайну толком не удавалось организовать им рекламу — даже местную, не говоря уж о национальной.

Он все пытался достучаться до Джорджа Харрисона из «Ливерпул экоу», но безуспешно. Поэтому он написал Дискеру, музыкальному критику той же газеты. Первый раз Брайан писал ему в 1962 году и очень удивился, получив ответ из лондонской «Декки» от некоего Тони Барроу.

Тони Барроу взял себе псевдоним Дискер в 1953 году, когда был еще семнадцатилетним школьником и учился в школе Кросби близ Ливерпуля. Он сохранил псевдоним и в Даремском университете, и позже, взявшись за сочинение текстов на конверты пластинок в концерне «Декка». Он называет себя Дискером и сегодня, хотя теперь он пресс-атташе «Битлз».

В первый раз Брайан написал ему, будучи в полной уверенности, что прослушивание «Битлз» в «Декке» прошло успешно и концерн выпустит их пластинку. Тони Барроу написал об этом абзац — так «Битлз» впервые были упомянуты в печати. Затем эти планы провалились, и Тони уже не очень-то рвался писать о битлах. Но после выхода сингла «Love Me Do» он снова упомянул их в своей колонке.

Брайан стал чаще наведываться в Лондон. Встретившись с Тони Барроу, он спросил совета по организации рекламной кампании группы.

«Брайан не знал, как рекламировать пластинки, и я связал его с профессиональной прессой. Тут он сказал, что у него нет пресс-агента. Он копирует и рассылает листовки собственноручно. Брайан попросил меня помочь. И я, прямо в кабинете в „Декке“, составил для „Битлз“ их первый официальный пресс-релиз».

Он никогда не встречался с «Битлз» и не мог указать в пресс-релизе свое имя или свой телефон, потому что был сотрудником «Декки». Кроме того, у него не было списка рассылки. «Я встретился с давним знакомым, сотрудником рекламного агентства. Пригласил его на обед за шиллинг и девять пенсов в буфете Би-би-си. Тот согласился поделиться списком рассылки и адресами». Этим рекламным агентом был Эндрю Олдэм, который позднее работал на Брайана, а затем стал менеджером «Роллинг стоунз».

Тогда же, в октябре 1962-го, в EMI для «Битлз» сделали рекламный проспект, который прилагался к их первой пластинке, — в основном переписали листовку Брайана, которую он в свою очередь содрал у фан-клубов. Там сообщалось, что любимый цвет Джона — черный, что ему нравятся карри и Карл Перкинс, что он ненавидит тупиц и традиционный джаз. В графе «Марка машины» он написал: «Автобус». Из этой листовки следовало, что у всех битлов одна мечта в жизни — заработать кучу денег и отойти от дел. Судя по рекламным проспектам того времени, амбиции у них были неправильные. Надо было сказать, что они стремятся на всю катушку развлекать публику.

1 мая 1963 года Тони Барроу ушел из «Декки» в NEMS, в однокомнатную контору на Монмут-стрит, первый лондонский офис Брайана. За полгода он разослал бесчисленное множество пресс-релизов, на которые почти никто не обращал внимания.

Впрочем, в музыкальных газетах о битловских пластинках писали, едва те появлялись на свет, — особенно много отзывов получил сингл «Please Please Me», наконец-то вышедший 12 января. К 16 февраля песня заняла первое место в хит-параде, музыкальные критики приняли ее хорошо, однако национальная пресса по-прежнему отказывалась видеть в группе новостной повод.

Первый и единственный за полгода очерк о «Битлз» в центральной прессе написала Морин Клив для лондонской «Ивнинг стандард» в феврале 1963 года. Тогда «Please Please Me» еще не добралась до первого места, и группа не была широко известна даже в мире звукозаписи. Но мисс Клив услыхала, что в Ливерпуле с «Битлз» все носятся. В статье она рассказала о том, как поклонники группы заставили «Гранада-ТВ» снять музыкантов в передаче, а теперь боятся, как бы те не уехали из Ливерпуля. Она писала, до чего «Битлз» смешные и естественные.

И впервые в прессе она отметила их своеобразные прически. Эту манеру зачесывать волосы вперед она назвала «французским стилем». Вполне справедливо — стиль действительно родился на континенте.

«Поп-газеты кое-что писали, но заинтересовать журналистов или репортеров из центральной прессы мне не удавалось, — рассказывает Тони Барроу. — Все случилось лишь в октябре 1963 года… Я бы с удовольствием объявил, что „Битлз“ прославили мои замечательные листовки, но это неправда. Пресса очень и очень запоздала. Уже все подростки, не только ливерпульские, сходили по ним с ума, а никто как будто и не замечал. Вторая пластинка „Битлз“ заняла первое место в хит-параде, а центральная пресса все не считала их поводом для публикаций».

Простейшее объяснение состоит в том, что в Англии еще никогда не случалось ничего подобного, поэтому пресса и не распознала, что творится. Пришлось ждать, пока новости не свалятся прямо на голову.

Центральные газеты битлов не замечали, зато в Ливерпуле их успехи широко обсуждались в печати. 5 января 1963 года Дискер напечатал большой отзыв на их второй сингл, который вот-вот должен был выйти, — правда, не упомянул, что сам работает на «Битлз».

Известный критик Джордж Харрисон тоже прибился к возникшей моде. 21 февраля он упомянул в своей колонке «Вид со стены Мерси», что скоро «Битлз» появятся в телепрограмме «Спасибо счастливым звездам». Он утверждал, что написал заметку еще до того, как «Please Please Me» стала хитом номер один. В колонке он задавался вопросом: не станут ли «Битлз» «группой одного хита»?

Но уже через пару месяцев он как с цепи сорвался. Настала его очередь хвастаться тем, что он тезка и однофамилец по-настоящему знаменитого Джорджа Харрисона. Он рассказывал, что получает массу поздравительных открыток, адресованных «Джорджу Харрисону, Ливерпуль». Кроме того, его забрасывали письмами с просьбой прислать локон на память — самый ранний симптом стремления фанатичных поклонниц обзавестись кусочком «Битлз». Ему, к сожалению, и для себя шевелюры не хватает — куда уж раздаривать остатки направо и налево.

Начались мучения всех ливерпульских однофамильцев Леннона, Маккартни, Харрисона и Старки — экзальтированные девушки назойливо звонили им дни и ночи напролет.

Но главным итогом попадания в горячую двадцатку стала не публикация в «Ливерпул экоу», а приглашение на национальные гастроли. Оно еще не означало бурного успеха — в череде разовых вечерних концертов по разным городам выступали как большие, так и малые звезды. Но именно сейчас такие гастроли битлам было жизненны необходимы. Вырваться из Мерсисайда, показаться всей стране и посмотреть, воспримет ли их широкая публика так же, как ребята из родного города, с которыми битлы выросли. Кроме того, гастроли были самой верной рекламой пластинки — она дублировалась в живых выступлениях по всей стране.

На первых гастролях «Битлз», начавшихся в феврале 1963 года, звездой была Хелен Шапиро. За пару лет до того она произвела сенсацию, став первой в череде очень юных звездных певиц.

Промоутер Артур Хаус уже прославился как успешный профессионал. Он занимался рекламой всех гастролей Клиффа Ричарда. Хаус очень рано заметил «Битлз», еще до того, как они вышли на первое место в хит-параде, и потому занимался всеми их гастролями за одним-единственным исключением.

Брайан давно пытался связаться с Артуром — с тех пор как узнал, что тот работает промоутером Клиффа Ричарда. В конце концов раздобыв номер телефона Хауса, Брайан с удивлением обнаружил, что тот живет в Питерборо. Было это еще в 1962 году, когда Брайан обивал пороги компаний звукозаписи.

«Как-то в субботу, после обеда, мне позвонили домой в Питерборо. Звонивший представился Брайаном Эпстайном из Ливерпуля. Он сообщил, что у него есть одна замечательная группа, и спросил, не возьмусь ли я за нее. Сказал, что они называются „Битлз“, и я давай хохотать. О боже, думаю, и эти туда же! Еще одна группа с потешным названием… Но я никогда не отказывал, не послушав. Сказал, что в Питерборо скоро состоится шоу, они могут поучаствовать. Не больше двух песен на концерте Фрэнка Айфилда[120] в театре „Эмбасси“». Выступление Хаус им не оплатил — только возместил дорожные расходы.

«Битлз» впервые выступали за пределами Мерсисайда. Вышел полный провал. Как раз в тот вечер публика и «сидела на ладошках», как говорил Артур Хаус. «Ну, ничего удивительного — это же был концерт Фрэнка Айфилда. Публика его так любила, что десять минут выступления плохой группы дела не испортили».

Но Артуру Хаусу «Битлз» понравились. Он пригласил их в другой театр близ Питерборо. И снова провал. Тем не менее он предложил группе контракт. Это особо ничего не значило, но связывало группу обязательствами перед Артуром Хаусом, если бы он захотел их пригласить. «Чисто по-человечески они мне понравились, а Брайана я считал великолепным бизнесменом. Он произвел на меня отличное впечатление».

Артур Хаус вспомнил о контракте с «Битлз» в начале 1963 года, после выхода их пластинки, и позвал группу на гастроли Хелен Шапиро. В феврале 1963 года, когда гастроли начались, «Please Please Me» уже вышла, но мало что предрекало первое место в хит-параде. «Битлз» были просто одной из групп, одним из имен на афише. «Им потребовалось полгода, чтобы расцвести. Я-то думал только о кассе. Если музыканты непопулярны — нет прибыли. Какая романтика у промоутера? Только тяжелая работа».

«На гастролях мы вздохнули с облегчением, — вспоминает Джон. — Наконец-то вырвались из Ливерпуля, открылись новые горизонты. А то мы уже заскучали, стало негде развернуться… Мы все время сворачивали дела. Надоедало выступать в одном месте, мы сворачивались, и тут появлялась новая сцена. Мы переросли этап гамбургских гастролей, хотелось их уже свернуть. Последние два раза мы ехали в Гамбург со скрипом. Эта обстановочка надоела нам до смерти».

«Это было невероятно, — рассказывает Ринго, — гастроли с Хелен Шапиро, концерты в настоящих театрах. Мы однажды выступали в „Эмпайр“ в Ливерпуле, когда Брайан поставил шоу, чтобы хоть как-то нас показать. На афише мы стояли третьими. Какой-то кокни, менеджер так называемых звезд, затеял с нами ссору. Не хотел, чтобы мы вообще выходили на сцену… Но нормальные гастроли по театрам — это было прекрасно. Мы ничего не знали про грим, например, — мы же никогда не выступали на сцене как полагается. Мы еще не скоро начали пользоваться гримом. Наверное, у Фрэнка Айфилда подглядели. У него глаза потрясающе смотрелись. Мы решили тоже попробовать и раскрасились, как индейцы».

Поначалу «Битлз» на гастролях Хелен Шапиро никакой сенсации не произвели. Зрители стали откликаться только потом, когда второй сингл занял первое место в хит-параде.

«Звездой была Хелен, — говорит Ринго. — В гримерной у нее был телевизор, а у нас не было. Просились к ней посмотреть. Мы не собирали полных залов, но, чувак, зато мы были на афишах».

Джон помнит, что в Глазго публика слегка вопила. Он говорит, в Глазго всегда так. Там продолжали любить рок-н-ролл, когда другие переметнулись к The Shadows. «В Шотландии постоянно орали. Им там, видимо, больше нечем было заняться». «Битлз» были, по сути дела, рок-н-ролльной группой. «Twist and Shout», которую они включили в свой репертуар на этих гастролях, была, пожалуй, их самой рок-н-ролльной песней.

Хотя имя Ринго значилось на афишах, он еще долго беспокоился, вписался ли в группу. «В гостиницах я всегда гадал, с кем окажусь в номере. Они так хорошо друг друга знали. Обычно Джон и Джордж селились вместе, а я с Полом. И конечно, никогда не было никаких проблем».

Джон помнит в целом, что «Битлз» гастролировали, но не помнит ни единого города ни одних гастролей. «Мы никогда не знали, где выступаем. Везде одно и то же».

А Ринго из первых гастролей с Хелен Шапиро запомнил только, как их выгнали из бального зала. «Кажется, в Карлайле. В гостинице, где мы остановились, устроили бал, и мы хотели взглянуть. А там полно каких-то недоумков, и все никакие. Они выперли нас вон: мол, мы слишком растрепанные и немытые, что было правдой».

Когда «Please Please Me» вышла на первое место, битлов стали узнавать поклонники поп-музыки. Под конец гастролей им аплодировали не меньше, чем Хелен Шапиро.

Едва закончились эти гастроли, Артур Хаус сразу же послал их на следующие. Звездами второго турне, которое началось в марте 1963 года, были Крис Монтес и Томми Роу[121]. «Битлз» опять значились на афише третьими.

С каждым концертом их принимали все теплее. Их популярность в мире поп-музыки росла. Появление «Битлз» в телепередаче «Спасибо счастливым звездам» поддержало успех пластинки. Многие просили написать для них песни. Одну песню они сочинили и для Хелен Шапиро.

Вскоре «Битлз» уступили первое место в хит-параде Клиффу Ричарду с песней «Summer Holiday», но его сменили Gerry and the Pacemakers с песней «How Do You Do It?», которую в свое время отвергли «Битлз». К марту 1963 года заговорили о «ливерпульском стиле» поп-музыки.

После успеха «Please Please Me» в марте 1963-го «Битлз» записали первую долгоиграющую пластинку с тем же названием. Туда вошли песни с обеих сторон первых синглов плюс «Twist and Shout», «A Taste of Honey» и другие. Альбом продержался в чартах полгода.

В апреле 1963 года группа выпустила третий сингл «From Me to You». Как и «Please Please Me», он занял первую строчку в хит-парадах и стал серебряным.

Тем временем Брайан в Ливерпуле заключал контракты и с другими артистами. Он подписал Билли Крамера, вставил в середину его имени инициал «Дж.» и выделил ему в сопровождение манчестерскую группу The Dakotas. Джон с Полом написали для них песню «Do You Want to Know a Secret». В хит-параде она заняла первое место.

Уже в апреле 1963 года, после выхода третьего сингла «From Me to You», люди сравнивали три пластинки «Битлз» и говорили, что группа, похоже, начала сдавать. Диджей Кейт Фордайс писал, что «вокал и гармония очень хороши и свежести с избытком. Текст коммерческий, но музыка далеко не так хороша, как на первых двух пластинках группы».

Джон с Полом написали эту песню в автобусе на гастролях с Хелен Шапиро. Как всегда, текст был простым, а в названии фигурировали «я» и «ты», с которыми аудитории легко было идентифицироваться.

В мае «Битлз» снова поехали гастролировать — на сей раз с Роем Орбисоном[122]. Это были единственные британские гастроли, которые организовал не Артур Хаус. У него в тот момент гастролей не было, но Брайан решил, что «Битлз» должны продолжать гастроли, капитализируя на успехе пластинки.

До отъезда они передохнули на Канарских островах, на Тенерифе, в доме отца Клауса — их гамбургского друга, с которым они по-прежнему общались. В этот отпуск Пол едва не погиб, заплыв так далеко, что его понесло в открытое море.

При любой возможности во время гастролей или в перерывах «Битлз» в полном составе заезжали в Ливерпуль. «Мы не упускали случая похвастаться, — рассказывает Ринго. — Профессиональная группа, понимаете ли. Большинство остальных по-прежнему работали где придется».

Несмотря на успех, Джону в Ливерпуле было неуютно и неловко.

«Мы не могли признаться, но, вообще-то, нам не очень нравилось возвращаться в Ливерпуль. Быть местной знаменитостью довольно утомительно. На ливерпульских концертах залы были забиты нашими знакомыми. Мы стеснялись, что мы в костюмах и все такие опрятные. Опасались, что друзья решат, будто мы продались. И они, пожалуй, были бы недалеки от истины».

На третьих гастролях в мае 1963 года с Роем Орбисоном на выступлениях «Битлз» начались беспорядки; впрочем, в газеты это особо не попадало: центральная пресса продолжала делать вид, будто «Битлз» не существует. То были первые гастроли, когда «Битлз» значились звездами, и теперь публика встречала их повсюду так же, как в свое время поклонники в «Кэверн».

Хотя Брайан, по мнению Джона, навел на «Битлз» некоторый глянец и приспособил их к шоу-бизнесу, ребята по-прежнему дурачились на сцене, распевали пошлые песенки, когда барахлила аппаратура, и смешно объявляли номера: «А сейчас — любимая песня пламенного госпельного чувака Виктора Сильвестра». Точно так же они резвились, давая интервью журналистам музыкальной прессы. Интервьюировать их, писала Морин Клив в «Ивнинг стандард», — все равно что отправиться кутить с четырьмя братьями Маркс[123].

Во время гастролей с Роем Орбисоном началась спекуляция билетами на концерты «Битлз», возник черный рынок. Публика кидала на сцену конфеты — Джордж имел неосторожность упомянуть, что любит жевательный мармелад, — и толпилась у театра, перед гостиницей и везде, где бывали музыканты.

На афишах Рой Орбисон и «Битлз» были указаны как исполнители одного ранга, но «Битлз» выступали после него, как главные звезды.

«Выступать после него было ужасно, — вспоминает Ринго. — У публики от него сносило крышу, он уходил, а она кричала, чтоб он пел еще. В Глазго мы стояли за кулисами, слушали, как ему оглушительно аплодируют… А он просто стоял на сцене и пел, даже не двигался. Дожидаясь своего выхода, мы стояли за кулисамии шептали друг другу: „Угадайте, кто сейчас выйдет, — ваши любимчики!“ Но потом мы выходили на сцену, и все получалось нормально».

Только не для Нила Эспинолла, их гастрольного менеджера. В Ливерпуле было еще ничего — одни и те же залы, снова и снова. А теперь каждый день — новые дороги, новые гостиницы, новые театры и новые проблемы.

«Куда ни приедем, там беда с микрофонами, — говорит Джон. — Ни в одном зале их не могли настроить, как мы хотели. Даже когда мы репетировали днем и объясняли, чего хотим, вечером все было не так. То поставят не там, то громкость не та. Они готовили микрофоны как для вечеров самодеятельности. Хотя, может, у нас был пунктик насчет того, что к нашей музыке не относятся серьезно. Очень бесило. Брайан сидел в будке звукорежиссера, и мы на него орали. А он махал руками — мол, на лучшее они тут не способны».

Больше всего шишек валилось на Нила. Это была одна из его обязанностей — вовремя привезти «Битлз» и аппаратуру в нужное место и расставить по сцене. Толпы фанатов росли — они уже представляли физическую опасность для музыкантов и норовили стащить на память что-нибудь из аппаратуры, — и работать Нилу становилось все сложнее.

«За пять недель гастролей я похудел на девятнадцать кило. Никто не верит, но это чистая правда. В начале турне я весил одиннадцать стоунов, в конце — восемь[124]. Я пять недель не ел и не спал — минуты свободной не было».

Пришлось нанять Малколма Эванса, вышибалу из «Кэверн». Он стал вторым гастрольным менеджером и ездил с «Битлз» до самого конца их гастрольного периода. Оба они и сегодня с «Битлз» — их ближайшие компаньоны и друзья.

Нил — худощавый, очень умный, толковый человек с твердыми правилами и не привык всем поддакивать. Он немного похож на Джорджа. Мэл, наоборот, здоровенный, открытый и добродушный. Нил ради «Битлз» отказался от карьеры бухгалтера. Работа Мэла была не такой завидной, но он прекрасно с ней справлялся.

До знакомства с «Битлз», перевернувшего всю его жизнь, Мэл одиннадцать лет проработал инженером связи. Ему было двадцать семь лет, они с женой воспитывали ребенка, выплачивая закладную на дом ленточной застройки по Аллертон-роуд в Ливерпуле. Мэл был гордым владельцем своего первого автомобиля и получал хорошее жалованье — пятнадцать фунтов в неделю. Ему полагались соцпакет, оплачиваемый отпуск и пенсия по старости. Казалось, больше и желать нечего.

Однажды в 1962 году Мэл вышел из почтамта, где тогда работал, и решил пройтись не по Пир-Хед, где обычно прогуливался в обед, а по другой улице. «Я увидел улочку Мэтью-стрит, на которую раньше не обращал внимания, прошел по ней и увидел клуб „Кэверн“. До того я ни разу не бывал в клубах. Я услышал музыку — настоящий рок, немного смахивало на Элвиса. Я уплатил шиллинг и вошел». С тех пор Мэл захаживал в «Кэверн» так часто, что ему предложили поработать вышибалой, постоять в дверях, — тогда он сможет заходить бесплатно.

Месяца три Мэл подрабатывал вышибалой в клубе, а летом 1963 года Брайан предложил ему бросить почтамт и стать вторым гастрольным менеджером «Битлз». На гастролях Мэл перегонял фургон с аппаратурой от театра к театру, вовремя устанавливал ее на сцене и проверял. Потом все аккуратно паковал и следил за сохранностью инструментов до следующего концерта. Самими музыкантами занимался Нил.

По оценкам Мэла, за первую же неделю работы его увольняли раз шесть. «Прежде мне не приходилось близко видеть ударную установку. Я ничего в этом не смыслил. Нил помогал мне первые пару дней, но, как только меня предоставили самому себе, начался кошмар. Сцена огромная, в голове у меня пустота. Куда что ставить, я не знал. Попросил помочь барабанщика другой группы. Не сообразил, что каждый ударник ставит тарелки на свою высоту, как ему удобно. Тот парень поставил их под себя, но Ринго это не подошло.

Самое ужасное случилось в Лондоне в „Финсбери-Эмпайр“, когда я потерял гитару Джона. Он на ней играл годами. А она взяла и пропала. Джон спрашивает: „Где мой „джамбо“?“ А я не знал где. По сей день загадка. Ну и досталось мне в тот день!

Мне жутко нравилось встречаться со знаменитостями, которых я прежде видел только по телевизору. Меня звезды прямо ослепляли. Я и сейчас такой. Но я скоро сообразил, что эти люди ко мне подлизываются и норовят познакомиться, только чтобы подобраться к „Битлз“. Быстро научился вычислять таких за милю».

«Он хорошо устроился, — говорит Нил. — Выходил на сцену, готовил инструменты. Мэл был жутко популярен. Зал кричал и хлопал, а Мэл с ними болтал или отшучивался. Когда начинался концерт, ему не приходилось физически от них отбиваться».

«Мое мнение о ребятах скоро изменилось, — говорит Мэл. — До того они были четыре прекрасных человека. Они были для меня все равно что боги. Но скоро выяснилось, что они самые обычные парни, вовсе не из золота. Они ворчали, а мне оставалось только терпеть и помалкивать».

И Нил, и Мэл говорят, что всего ужаснее на гастролях — столпотворение в гримерной перед концертом. Туда битком набивались журналисты, полицейские и служащие театра, а снаружи ломилась толпа поклонников. «Я должен был со всем этим справляться, — рассказывает Нил, — пока мы не наняли пресс-секретаря. Плюс мне полагалось всех кормить.

Когда обстановка накалялась и события выходили из-под контроля, Джон или еще кто кричал: „Калеки, Нил!“ Значит, от кого-то нужно отделаться. Сначала имелись в виду взаправдашние калеки, а потом уже любые приставалы.

С первых гастролей группу преследовали калеки. Мы приезжаем в театр, а они уже в гримерной толкутся. Их пропускали — думали, мы будем рады, мы же такие славные парни. Кошмар. С ними же ничего не сделаешь. Как их выгнать? Передвигаться самостоятельно они не могли, и мы с Мэлом выносили их на руках. Мэлу один раз пропороли шею клешней.

Поклонников „Битлз“ становилось все больше, и калек тоже. У „Битлз“ создался этакий милый и благостный имидж — уж не знаю почему. Они считали, мы хотим их видеть, а иначе расстроимся».

Некоторым даже казалось, что в присутствии «Битлз» они чудесным образом исцелятся. Этот аспект битловского успеха в газеты не попал. Фотографии калек, которых на руках тащат из гримерной «Битлз», — это было бы слишком.

Беспорядки на концертах начались уже на первых гастролях по стране, однако «Битлз» оставались сугубо ливерпульской группой и между гастролями выступали по всему Мерсисайду. Последний концерт в «Кэверн» состоялся 23 августа 1963 года.

Джон вернулся в Ливерпуль к рождению своего сына Джулиана, названного в честь его матери Джулии. Навещая Синтию в больнице Сефтона, Джон переоделся, чтобы никто его не узнал. Дело было в апреле 1963-го. Их имена знали в каждом ливерпульском доме, но за пределами Ливерпуля они оставались неизвестны. «Кто-то меня узнал. „Слышь, тут этот, из этих“, — закричал кто-то, и мне пришлось спасаться бегством». Спустя несколько дней после рождения сына Джон уехал отдыхать в Испанию с Брайаном.

Синтия переехала из квартирки в центре города к Мими на Менлав-авеню. «Я возила Джулиана по Вултону в коляске, а люди подходили и спрашивали, не я ли Синтия Леннон. Я отвечала „нет“».

В июне 1963 года, когда Полу исполнился 21 год, они все еще были ливерпульской группой. Все фанаты, конечно же, знали о его дне рождения, и отпраздновать дома у Пола на Фортлин-роуд не удалось. Праздник состоялся в доме тетушки Джинни, которая помогала после того, как умерла мать Пола.

Это была грандиозная оргия, где играла куча других групп, как на дне рождения у Ринго и на всех вечеринках по поводу возвращения битлов из Гамбурга. Там играли The Fourmost[125], тоже подписавшие контракт с Брайаном; выступило только что появившееся ливерпульское трио The Scaffold[126] — поэт Роджер Макгоф, комик и владелец бутика Джон Гормен и Майкл Макгир, в прошлом Майкл Маккартни, брат Пола.

Майкл все еще работал парикмахером, но в свободное время выступал в The Scaffold. Едва Пол прославился в Ливерпуле, Майкл изменил фамилию, чтобы никто не подумал, будто он наживается на популярности брата. Петь Майкл тоже категорически не желал.

На этой вечеринке Джон поцапался с местным диджеем, который некогда, еще до Брайана, устроил им немало концертов.

«Я его страшно отделал, — говорит Джон. — Все ребра ему переломал. Я тогда перепил. По-моему, он обозвал меня гомиком… Он потом подал в суд за нанесение тяжких телесных повреждений. Я ему уплатил двести фунтов компенсации. Мне кажется, это была моя последняя настоящая драка».

Во многих отношениях то был конец эпохи. Для Джона — начало конца жестокого, агрессивного, вызывающего отношения к жизни и к людям. Для «Битлз» в целом — начало конца ливерпульского периода: их гастроли наконец стали привлекать внимание национальной аудитории.

Вернувшись в августе в Лондон, они выпустили четвертый сингл «She Loves You», который положил начало «Yeh Yeh» и всебританской славе. Отныне Ливерпуль стал городом, откуда пришли «Битлз».

22

Битломания

Битломания сошла на Британские острова в октябре 1963 года, как раз после завершения скандала с Кристин Килер и Профьюмо[127].

Сумасшествие не рассеивалось три года — оно распространилось и охватило практически весь мир. Гигантские толпы истеричных подростков всех слоев общества и оттенков кожи вопили «yeh yeh» так оглушительно, что больше ничего толком и не слышали. Все бились в тисках эмоционального, умственного или сексуального возбуждения. Все с пеной у рта рыдали, стаями леммингов неслись в направлении «Битлз» или просто падали в обморок.

Три года такое творилось по всему миру. В каждой стране наблюдались одни и те же сцены массового помешательства, которые трудно было вообразить раньше и вряд ли когда-нибудь повторятся. Сейчас это кажется выдумкой — и, однако, дело происходило только вчера.

Невозможно преувеличить битломанию — она была преувеличением сама по себе. Те, кому не верится, в архивах каждой крупной газеты найдут уйму слов и фотографий — пошаговые летописи того, что творилось, когда являлись «Битлз».

К 1967 году, когда это прошло и всеми овладела усталость или скука, и впрямь не верилось, что такое взаправду было. Неужто люди настолько свихнулись? А рано или поздно поддавались люди всех возрастов и интеллектуальных уровней, хотя, возможно, у некоторых обходилось без неукротимой подростковой истерии.

Мировые лидеры и знаменитости, которые зачастую поначалу предостерегали или критиковали, затем, перебивая друг друга, ссылались на «Битлз», изображали причастность, демонстрировали публике, что понимают: мы имеем дело с небывалым феноменом массовых коммуникаций.

В Британии взрыв случился внезапно в октябре 1963 года, и Брайан Эпстайн признается, что к такому повороту событий был совершенно не готов. Он готовился к успеху, поскольку успеха они уже добились. Но вот массовой истерии он не ждал.

Сингл «She Loves You» вышел в конце августа и стал хитом номер один, повторив историю предыдущих двух синглов. Уже в июне, когда у песни еще и названия-то не было, следующий сингл «Битлз» заказали тысячи фанатов. Накануне начала продаж предварительный заказ составил полмиллиона экземпляров.

К сентябрю «Битлз» заняли в Британии уникальное положение. У них была самая ходовая долгоиграющая пластинка — «Please Please Me». Они выпустили самый популярный миньон — «Twist and Shout». И им же принадлежал самый хитовый сингл — «She Loves You».

Но лишь вечером 13 октября 1963 года «Битлз» перестали быть просто героями занятных материалов с музыкальных полос и обернулись серьезными новостями из передовиц всех центральных газет.

В тот вечер битлы возглавили список лондонского «Палладиума» на афише концерта, который транслировали по телевидению под названием «Воскресный вечер в лондонском „Палладиуме“»[128]. По приблизительным подсчетам, битлов увидели пятнадцать миллионов телезрителей.

Аргайл-стрит, где находится «Палладиум», весь день осаждали фанаты. Прослышав о собравшихся толпах, стали прибывать журналисты. Поклонники, горы подарков и кипы телеграмм заблокировали служебный вход. Внутри невозможно было репетировать — с улицы доносились неумолчные вопли тысяч скандирующих людей.

Толпу приехали снимать бригады разных телекомпаний, хотя концерт транслировался их конкурентом. Застигнутая врасплох полиция оказалась не в состоянии контролировать публику. Было решено, что машину, которая увезет «Битлз», подадут к парадному входу, — все ведь ожидают, что битлы выйдут через служебный. В то время у них был «остин-принсесс» с личным шофером. Едва стали появляться хиты, старый микроавтобус Нила забраковали.

Полицейские — как им казалось, разумно — отогнали машину чуть в сторону от парадного входа, пряча ее от толпы. В результате, когда «Битлз», погоняемые Нилом, выскочили из здания, им пришлось метаться в поисках машины, а потом одолевать пятьдесят ярдов спринтом, и их чуть было не растерзала толпа.

На следующий день первые полосы пестрели длинными статьями и фотографиями беснующейся толпы. И все рассказывали не о том, хорошо или плохо «Битлз» спели, а о том хаосе, который вокруг них царил.

«С того самого дня, — рассказывает их пресс-атташе Тони Барроу, — все изменилось раз и навсегда. Моя работа уже не была прежней. Полгода я названивал в газеты и получал отказы, а теперь все репортеры и колумнисты гонялись за мной сами».

Вместе с Брайаном, а позже и с другими пресс-атташе Тони отбирал журналистов, которым разрешалось интервьюировать «Битлз».

«В сущности, я никогда не был пиарщиком, как у большинства групп, — пиарщиком, который придумывает всякие рекламные штучки. Я этим не занимался и ничего такого не умел. И вообще, Брайан был против штучек. Мы к ним никогда не прибегали — нужды не возникало».

В следующую среду Бернард Делфонт объявил имена тех, кто примет участие в «Королевском варьете» — крупнейшем шоу года, куда мечтали попасть большинство британских представителей шоу-бизнеса. Среди участников была также Марлен Дитрих.

К тому времени «Битлз» успели опять уехать на гастроли. Известие дошло до них, когда они собирались появиться в зале Саутпорта под Ливерпулем. Все центральные газеты прислали репортеров и фотографов из манчестерских редакций — запечатлеть реакцию «Битлз» на эту новость. Очевидно, журналисты надеялись услышать какие-нибудь саркастические замечания по поводу королевской семьи, но, к большому облегчению Брайана, ничего подобного не прозвучало.

«Королевское варьете» запланировали на 4 ноября. А до того битлы продолжали гастролировать по Британии и впервые поехали выступать за границу, в Швецию.

В Британии все концерты сопровождались теперь массовой истерией толп. Ежедневные новости о «Битлз», которым теперь отводилось место на первых полосах, изо дня в день повторялись почти слово в слово: менялись только названия городов.

Громадные толпы собирались даже в крошечных городках, наподобие Карлайла, где недавно битлов выгнали из бального зала местной гостиницы. 24 октября больше шестисот подростков провели в очереди за билетами целую ночь. Большинство приволокли спальники и ночевали в них. Кое-кто провел там по тридцать шесть часов. Когда кассу открыли, очередь ломанулась — было разбито несколько витрин, девять человек попали в больницу. В городах покрупнее количество пострадавших исчислялось сотнями.

Шведские гастроли — первая зарубежная поездка «Битлз» после Гамбурга — стали итогом продаж пластинок. В Британии тираж «She Loves You» перевалил за миллион, и «Битлз» получили золотой диск. Вдобавок пластинка хорошо продавалась в Европе, что редко случалось с британскими группами.

Шведское турне длилось пять дней, с 24 по 29 октября. За ним ежедневно следили британские газеты, а также шведская пресса и телевидение. На концерте в Стокгольме полиция с собаками сдерживала толпу, которой не удалось попасть внутрь. Внутри сцену от фанатов охраняли сорок полицейских с дубинками наготове. Сквозь кордон фанаты все-таки прорвались. Джорджа сбили с ног, но полиции удалось восстановить порядок, иначе беднягу просто затоптали бы.

Шведские фанаты уже подражали прическам и одежде «Битлз» — британские тоже не отставали. В Швеции такие прически называются «гамлетовский стиль».

Сами «Битлз» датируют начало битломании чуть позже, нежели концерт в «Палладиуме», когда Брайан и Тони Барроу сообразили, что происходит. Битлы же догадались, как неимоверно популярны, лишь 31 октября, вернувшись в лондонский аэропорт из Швеции.

Конечно, они заметили хаос в «Палладиуме» две недели назад и прочие беспорядки по всей стране. Но такие вещи творились со времен «Кэверн», хоть газеты об этом и не писали. Битлы давно привыкли на гастролях незаметно прокрадываться в театры и незаметно же выскальзывать. Толп лучше избегать — не ровен час, растерзают.

Но в лондонском аэропорту популярность накрыла их с головой. То было их первое триумфальное возвращение со времен концертов в «Кэверн». Тысячи вопящих фанатов осаждали аэропорт несколько часов. В этом столпотворении застряла машина премьер-министра сэра Алека Дугласа-Хоума. На мисс мира, тоже проезжавшую через аэропорт, даже не обратили внимания. Фотографии со сценами в аэропорту были очень популярны в течение последующих трех лет.

4 ноября в Театре принца Уэльского состоялось «Королевское варьете» — второй крупный лондонский концерт «Битлз». Публика была гораздо немногочисленнее, чем в «Палладиуме», но, теоретически, элитарнее: билеты стоили в четыре раза дороже обычного. Концерт был благотворительным, и туда собрались представители шоу-бизнеса, мелкие общественные и торговые шишки — все надеялись мельком взглянуть на королевскую семью. Из королевской семьи присутствовали королева-мать, принцесса Маргарет и лорд Сноудон[129]. Говорят, выступать перед такой аудиторией очень трудно. Кроме того, на таких мероприятиях бытует мерзкая традиция: прежде чем похлопать или посмеяться, все сначала выгибают шею и смотрят на реакцию королевской ложи.

Пол вызвал взрыв смеха в первую же минуту. «Битлз» вышли сразу после Софи Такер. Пол заявил, как приятно им выступать после своей любимой американской группы[130].

В остальном они исполнили обычную программу — и ввергли зал в истерику, всего лишь объявив, что сейчас сыграют «She Loves You». Потом они исполнили «Till There Was You» и «Twist and Shout».

Последний номер объявлял Джон. «Те, кто на дешевых местах, — похлопайте, — сказал он. И, кивнув на королевскую ложу, добавил: — А остальные — будьте добры просто погреметь драгоценностями».

Назавтра эта реплика украшала первые полосы всех газет — всем понравилась тонкая шутка над королевской семьей. Абсолютно безобидная, конечно. Ее расценили как несколько нахальную, хотя, конечно же, очаровательную, потому что «Битлз» теперь стали ужас какие очаровательные.

Разговаривая с ними после концерта, королева-мать дала понять, что прекрасно их поняла. Ей и самой удалось пошутить, хотя, вероятно, она не считала, что сострила. Она спросила, где у них следующий концерт, а они ответили: «В Слау». — «А, — сказала королева-мать, — это же прямо рядом с нами»[131].

Шоу транслировалось по телевидению в следующее воскресенье, и его посмотрели более двадцати шести миллионов зрителей.

Передовицы о концертах «Битлз» стали похожи друг на друга до неотличимости. Даже какая-нибудь «Дейли телеграф», прежде считавшая себя слишком солидной, чтобы печатать статьи о поп-звездах (теперь там, правда, каждую неделю старательно публикуют список горячей десятки), посвящала колонку всякому нарушению общественного порядка. В своих материалах — например, в заметке о концерте в Ньюкасле 28 октября — они еще довольно долго педантично поясняли: «Подростки завязали драку за билеты на „поп“-группу „Битлз“». Им казалось, «Битлз» требуют пояснений.

В парламенте подняли вопрос о тысячах полицейских, которым по вине «Битлз» приходилось выполнять опасную дополнительную работу. Один член парламента предложил убрать полицию и посмотреть, что из этого выйдет. К счастью, никто не принял это предложение всерьез.

1 ноября группа отправилась на очередные гастроли, на этот раз называвшиеся просто «Шоу „Битлз“». С группой не было других звезд, никакого Роя Орбисона — «Битлз» в этом уже не нуждались.

В программу шоу, которое разъезжало по стране до 13 декабря, включили рекламу продукции под маркой «Битлз». Одна фирма в Пекеме предлагала свитеры, «созданные специально для битломанов ведущим британским производителем с прекрасной двухцветной эмблемой „Битлз“». И всего-то тридцать пять шиллингов за штуку.

Производители по всей стране соревновались за право использовать слово «Битлз» для своей продукции. Уже в сентябре 1963 года на каждом углу продавались пиджаки «Битлз» — без воротников, обычно из вельвета, — как тот, что носил в Гамбурге Стю.

Стали появляться парики а-ля «Битлз». Фабрика в Бетнал-Грин работала день и ночь, чтобы удовлетворить спрос. Объявила, что заказы поступают и из Итонского колледжа, и из Букингемского дворца. Не от королевы. От кого-то из служащих.

Большинство подростков сами отращивали волосы под «Битлз». С ноября в газетах замелькали статьи о школьниках, которых отсылали домой за длинные волосы, и о подмастерьях, не допущенных к работе на заводе.

«Дейли телеграф» 2 ноября впервые выступила с критикой истерии вокруг «Битлз». В передовице говорилось, что массовая истерия заполняет пустые головы, — тем же занимался и Гитлер. «Дейли миррор» ринулась на защиту «Битлз». «Каким же нужно быть тупым обывателем, чтобы не любить сумасшедших, вызывающих, счастливых и красивых „Битлз“». Газета похвалила «Битлз» за то, что «развлекаются не за счет непристойных шуток про гомиков».

Их и ругали, и защищали на Церковной ассамблее — ежегодной встрече глав Англиканской церкви. Один епископ назвал их «психопаточной группой» и заметил, что на их недельные доходы можно построить собор в Африке. Зато другой оказался поклонником и возразил, что «Битлз» просто дарят людям здоровое веселье.

«Дейли миррор», похоже, первой нашла психолога умеренных взглядов, дабы тот объяснил, что, собственно, происходит. На этом занятии многочисленные психологи умеренных взглядов, особенно в Америке, сытно кормились еще три года. Психолог утверждал, что «Битлз» «выпускают накопившееся сексуальное напряжение». Врачи позже засвидетельствовали, что на концертах «Битлз» фанатки испытывали оргазм.

В ходе гастролей битлы прибыли в Челтнем, весьма изысканный провинциальный городок в Глостершире. Назавтра газетные заголовки возвестили: «Цивилшир пал», — вероятно, редакторы сочинили это еще накануне. В статье цитируются слова местного полицейского: «Самый чокнутый вечер со времен Мафекинга»[132].

14 ноября в Плимуте толпу беснующихся фанатов пришлось поливать из брандспойтов. В Портсмуте воцарилась паника, потому что у Пола приключился легкий грипп и один концерт пришлось отменить. В результате все газеты печатали ежечасные бюллетени о состоянии здоровья Пола.

В Бирмингеме 11 ноября «Битлз» скрылись от толпы, переодевшись полицейскими. 18 ноября газеты отвели много места викарию Англиканской церкви, попросившему «Битлз» записать ему на Рождество «Oh Come All Ye Faithful, Yeh, Yeh»[133].

Продажи EMI резко взлетели. Когда всплыло, что битлам отказали «Декка» и другие компании, все вспомнили историю о том, как компания «XX век — Фокс» отклонила сценарий «Унесенных ветром»[134].

В конце ноября «Битлз» выпустили пятый сингл «I Want to Hold Your Hand», и он тут же вышел на первое место. В Британии на него было сделано свыше миллиона предварительных заказов.

За несколько дней до того появилась их вторая долгоиграющая пластинка — «With the Beatles». На конверте была строгая, но очень художественная фотография — плечевой портрет четверых «Битлз» в черных водолазках. Их лица были очень продуманно освещены, так что половина лица оставалась в тени, как придумала еще Астрид в Гамбурге. Когда в ноябре пластинку анонсировали, предварительный заказ составил свыше двухсот пятидесяти тысяч экземпляров. В то время отмечалось, что это мировой рекорд. До того самый крупный предварительный заказ на тираж (двести тысяч) был сделан на альбом Элвиса Пресли «Blue Hawaii»[135].

Каждый мало-мальски известный журналист сражался за интервью с «Битлз», часами торчал под дверью их гримерной, надеясь урвать хотя бы пару слов. Одним из первых, кто взял у битлов большое интервью в самом начале их общенациональной славы, 10 сентября, стал Дональд Зек из «Дейли миррор». Описывая их прически, которые никак не мог пропустить ни один журналист, Зек отнес их к «стилю каменного века».

К декабрю 1963-го подключились и респектабельные воскресные издания — они публиковали длинные и очень серьезные исследования феномена, выискивали своих психологов, а те выискивали слова еще длиннее. «Обзервер» напечатал фотографию кикладской богини плодородия с острова Аморгос, обладательницы гитарообразной фигуры, и утверждал, что «гитара символизировала секс за 4800 лет до начала эры „Битлз“». «Санди таймс» отметила вклад «Битлз» в обогащение английского языка — в обиход вошло ливерпульское слово «gear» в смысле «хорошо» или «прекрасно». То был камень в огород политика-консерватора Эдварда Хита, который критиковал «Битлз» за то, что в их изводе «английский язык Ее Величества неузнаваем». Впрочем, чуть позже мистер Хит искупил свою вину, заявив: «Кто бы еще год назад мог предположить, что „Битлз“ спасут производство вельветовых тканей?»

Даже «Дейли уоркер», газета Коммунистической партии Британии, не удержалась от комментария: «Мерсийское звучание — это голос 80 000 трущоб и 30 000 людей, живущих на пособие».

К началу декабря в горячую двадцатку вошли семь пластинок «Битлз», как синглов, так и миньонов. 11 декабря «Битлз» выступили членами жюри в телепередаче «Жюри музыкального автомата»[136]. Рейтинг шоу поднялся до заоблачных высот.

Вскоре объявили, что будет кино. Уолтер Шенсон и Джордж Орнстайн совместно с United Artists планировали снять свой первый фильм с «Битлз» в главных ролях, по сценарию ливерпульского драматурга Элана Оуэна. В сделке участвовал Брайан Эпстайн — следил, чтобы «Битлз» получили немалый процент. Тем же самым он занимался и при организации гастролей, когда стало ясно, что одно имя «Битлз» повсюду гарантирует аншлаг. «Турне „Битлз“», начавшееся в ноябре, «представлял Артур Хаус с разрешения Брайана Эпстайна».

В октябре Брайан перебрался в собственную контору в Лондоне, присоединившись к Тони Барроу и растущей армии секретарей и ассистентов.

Фан-клуб «Битлз» тоже рос в геометрической прогрессии и уже не справлялся с потоком заявок. Газеты пестрели историями о бедных фанатах, которые месяцами ждали от клуба ответа, но лавина писем была попросту неподъемной. К концу года в клубе было почти восемьдесят тысяч членов, плативших взносы, — в начале года клуб насчитывал пару тысяч человек.

Телевидение Би-би-си сделало получасовую передачу о съезде клуба фанатов «Битлз» из северной части страны, состоявшемся в ливерпульском театре «Эмпайр».

На Рождество «Битлз» выступали вместе с другими музыкантами Брайана — Силлой Блэк, Билли Дж. Крамером, Томми Куикли[137] и группой The Fourmost. Шоу открылось в Брэдфорде, оттуда переехало в Ливерпуль, а затем в Лондон, в «Финсбери-Парк-Эмпайр», где Мэл, увы, потерял любимую гитару Джона.

А между тем теряли голову интеллектуальные поклонники группы. Престижные газеты уделяли «Битлз» не меньше места, чем бульварные. «Битлз» были у всех на устах, попадались в каждой газете, о них сочиняли анекдоты, рисовали комикс-стрипы. «Дейли мейл» перестала использовать слово «битл» в заголовках, а каждую статью иллюстрировала одинаковыми рисуночками — силуэтами четырех битловских причесок.

Брайан сначала забеспокоился — он тоже становился популярной персоной, — но назад ходу не было. Он сообразил, что известность открывает перед ним многие двери. «Я боялся, что мы все окажемся слишком на виду. Первое время эти бесконечные дискуссии в газетах о привычках „Битлз“, их одежде и взглядах нас радовали. И ребятам нравилось, и мне. Это было полезно для нашего дела. Но в итоге все переросло в тревогу. Сколько они смогут удерживать интерес публики? Тщательно контролируя концертную политику и контакты с прессой, мы смогли избежать точки насыщения. Но подошли к ней очень близко. Так была загублена карьера многих артистов».

Судя по газетам и телерепортажам, никакого контроля, похоже, не было. «Битлз» попадались в каждой газете каждый день. За одну неделю пять центральных изданий выпустили серию статей — «истории „Битлз“», как они выражались, — в основном по материалам старых рекламных листовок. Почти любой, кому находилось что сказать — за «Битлз» или против, — гарантированно попадал на газетную полосу. Битлы были свежи посреди пресыщенности, лишены искусственного блеска шоу-бизнеса — и они были британцами.

Кое-кто называл Брайана Эпстайна Свенгали[138]. Мол, он умело создал и продвигал «Битлз». Брайан это неизменно отрицал. «Во всех наших листовках, — говорит Тони Барроу, — и во всех публикациях Брайан всегда подчеркивал лишь то, что было в них хорошего. Он никогда не придумывал им несуществующих достоинств… „Битлз“ — это четыре соседских пацана, каких можно встретить где-нибудь в зале при местной церкви. В этом и заключалась суть их общения с публикой. С самого начала люди с ними отождествлялись. Брайан это понимал и никогда не пытался скрыть».

Однако Брайан, конечно, замечательно отладил механизм, тщательно организовал их жизнь, никогда никого не подводил — в отличие от самих битлов прежних времен, когда он еще за них не взялся.

С 1963 года люди, пытавшиеся проанализировать успех «Битлз», успели написать миллионы слов. На обзор всех возникших теорий потребуется, пожалуй, отдельная книга. На первом этапе анализ базировался на их сексуальной привлекательности. Затем эксперты решили, что «Битлз» обладают социальной значимостью, олицетворяют все фрустрации и амбиции зарождающегося нового поколения подростков — выросших в тени Бомбы, деклассированных борцов с материализмом и фальшью. Затем пришли интеллектуалы — эти пристально анализировали тексты и музыку и выдавали остроумные трактовки. Все эти люди не ошибались — все это правда по сей день. Какую причину для симпатии ни назови — любая окажется правдой.

Обыкновенный газетный репортер 1963 года хотел просто перемолвиться с битлами словом — любым словом; это было увлекательно само по себе. Каждый репортер знал, что любое их интервью будет необычным и смешным. Шутки и комментарии у битлов не повторялись в отличие от большинства якобы знаменитых персон. Ринго оказался таким же остряком, как и остальные. Как-то раз его спросили, почему у него на руках столько колец. Он ответил, что через нос их все не проденешь.

«Мы потешались на пресс-конференциях, потому что все это было несерьезно, — поясняет Джон. — Нам задавали прикольные вопросы, и мы давали прикольные ответы. Но было вовсе не смешно. Какой-то школьный юмор, на уровне пятого класса. Просто придурь. Если попадались хорошие вопросы о нашей музыке, мы и отвечали серьезно. Вообще-то, мы нервничали, хотя по нам, наверное, и не скажешь. Мы дергались на большинстве мероприятий… Наш имидж — это лишь крошечная доля нас. Его создали журналисты и мы сами. Он и не мог быть другим: нельзя показывать, какой ты на самом деле. Газеты вечно все искажают. Даже если что-то и правда, она все равно устарела. Новый имидж только успеет нас нагнать — а мы уже дальше пошли».

За какие-то двенадцать месяцев после выпуска первой пластинки «Битлз» стали неотъемлемой частью «британского образа жизни». Дора Брайан на Рождество 1963 года записала песню «All I Want for Christmas Is a Beatle»[139]. И даже она попала в хит-парад.

К тому моменту в хит-парадах, кроме «Битлз», остались только ливерпульские группы, чьим менеджером выступал Брайан Эпстайн, а звукорежиссером Джордж Мартин.

В 1963 году разные пластинки, записанные Джорджем Мартином, занимали верхнюю строчку британского хит-парада тридцать семь недель из пятидесяти двух. Этого рекорда еще никто не побил и вряд ли кто-то побьет.

Подводя итоги опросов за год, «Нью мьюзикл экспресс» признал «Битлз» лучшей группой мира. Они набрали 14 666 голосов. Американская группа The Everly Brothers[140] оказалась на втором месте, набрав всего 3232 голоса.

В категории «Британская вокальная музыка» «Битлз», год назад бывшие в хвосте, сейчас набрали 18 623 голоса. Группе The Searchers, занявшей второе место, до них было как до Луны — лишь 2169 голосов.

Двумя самыми продаваемыми синглами года стали «She Loves You» (тираж 1 300 000) и «I Want to Hold Your Hand» (тираж 1 250 000). Клифф Ричард со своим синглом «Bachelor Boy»[141] занял третье место, безнадежно отстав.

Музыкальный критик «Таймс» Уильям Манн опубликовал большой и серьезный анализ их музыки, в котором рассуждал о битловских пандиатонических кластерах и субмедиантовых модуляциях. Он утверждал, что Джон Леннон и Пол Маккартни — «выдающиеся английские композиторы 1963 года».

«Приглашу-ка я их, пожалуй, к себе на выходные — посмотрю, что они за люди», — высказался виконт Монтгомери[142].

29 декабря, анализируя музыку Пола и Джона, использованную в балете «Моды и рокеры»[143], Ричард Бакл в «Санди таймс» объявил, что они «величайшие композиторы со времен Бетховена».

23

США

Сэнди Стюарт — типичная американская битломанка, не глупая, не слабоумная, милая и разумная. В начале 1964 года она жила с родителями в Нью-Хэмпшире, в городке, где главным образом обитали состоятельные люди среднего класса. Сэнди было тогда пятнадцать лет, и училась она в девятом классе средней школы.

«Однажды мы с мамой ехали в супермаркет на нашем „роллсе“ — у нас в то время был „роллс“, хотя это и не важно. И тут по радио „I Want to Hold Your Hand“. Я тогда первый раз услышала о „Битлз“. Я такая: ого! Какой странный звук. Я просто обалдела! Никакая музыка меня раньше так не будоражила.

Оказалось, в школе многие девчонки тоже слышали песню и испытали те же чувства. Помню, мы с двумя подругами шли по улице и обсуждали „Битлз“. Нам казалось, на фотографиях они очень уродливые, особенно в этих пиджаках без воротников. Музыка отличная, но сами они — какие-то уроды.

Постепенно наше мнение стало меняться. Я всерьез заинтересовалась поп-музыкой (раньше я была к ней равнодушна) и была в курсе всего, что происходило с „Битлз“. Прочитала о них все, что нашлось. Даже специально отрастила волосы — прочла, что им нравятся девушки с длинными волосами.

Сначала мне больше всех нравился Пол. Он был такой красивый. Никак не объяснить. Мне просто казалось, что он невероятный красавец.

Почему-то мне не нравился Джордж. Я даже нарисовала на его портрете клыки, как у оборотня. Видимо, „Битлз“ просто были отдушиной для любви и для ненависти. В конце концов я к Джорджу слегка потеплела.

Затем я переключилась с Пола на Джона. Он был ужасно интеллектуальный и остроумный. И очень сексуальное тело. Его я обожала страстно.

Джон был моим наваждением. Я постоянно о нем грезила. Мы с подругами сравнивали свои сны. Рассказывали друг другу, что мы делали с нашими любимыми битлами. Я знала, что, когда мне плохо, можно просто включить сон про Джона, — я ложилась, думала про него и засыпала. Невероятно красивые были сны. Мы там с Джоном чем только не занимались. В том числе и любовью, о чем я рассказывала подругам в школе. Не все сны были про секс, но большинство. И такие реальные.

Я говорила и думала о них постоянно. Отец мне твердил, что со временем это пройдет. А я кричала: „Никогда, никогда, никогда!“

Вообще-то, забавно. Я любила Джона, но это вовсе не мешало мне бегать за парнями в школе. Это как бы другое. Но Джон был самым важным человеком в моей жизни.

Я читала все журналы для фанатов и все время слушала Мюррея „К“[144]. Это такой диджей — как бы эксперт по „Битлз“.

Я так сильно любила Джона, что написала письмо Синтии. Я была очень любезна. Мол, так и так, мне очень жаль, но я люблю ее мужа. Ответа я не получила.

Их пластинками и фотографиями была заставлена и обвешана вся моя комната. Когда я увидела их фотографию, где половина лиц в тени, мы с подругами поехали в город и сфотографировались так же.

Когда жизнь была не жизнь, а тоска, я приходила к себе в комнату, где у меня были „Битлз“ и особенно мой любимый Джон. Они давали мне то, чего отчаянно не хватало. Богатенькое окружение в Нью-Хэмпшире не давало мне ничего. Я не любила школу, мне не нравилось дома. А „Битлз“ были лучом света в окружающем мраке.

Когда я услышала, что они приезжают в Карнеги-Холл в Нью-Йорке, мы с двумя подругами договорились поехать и посмотреть. Мы ныли и канючили — нам не разрешали ездить в Нью-Йорк одним. В нашем кругу девушкам это не подобает. Мы сказали: подарите нам это на день рождения, а то мы убежим…»

Промоутером концерта в Карнеги-Холле был Сид Бернстайн, коротконогий крепыш, бывший студент Колумбийского университета, бывший администратор танцзала, бывший рекламный агент из General Artists Corporation, одного из крупнейших агентств Америки. Пытаясь пробиться в большом шоу-бизнесе, он не терял интереса к образованию.

Десять лет он ходил на вечерние курсы, где специализировался на государственном устройстве Англии. «Помню, ходил на лекцию вашего Гарольда Ласки[145]. Один из самых замечательных ораторов, каких мне доводилось слышать. После Черчилля, конечно».

Интересуясь государственным устройством Англии, Бернстайн стал читать английские газеты. В середине 1963 года кое-что привлекло его внимание. «Все время попадались эти „Битлз“. Мне в General Artists полагалось курировать подростковую музыку, но о „Битлз“ я не слышал никогда. В нашем бизнесе английской музыкой особо не интересовались».

Просмотрев все подшивки английских поп-газет, он решил звякнуть Брайану Эпстайну. Не без труда раздобыл ливерпульский домашний номер. Позвонил, представился, и Брайан сказал, что впервые о нем слышит. Сид спросил, не хочет ли Брайан устроить «Битлз» концерты в Карнеги-Холле, хотя сам тогда с залом еще не договорился. «Брайан спросил когда, я предложил 12 февраля. Это день рождения Линкольна — я знал, что на эту дату смогу получить зал. Предложил ему 6500 долларов за два концерта».

Брайан не торопился с ответом. Какое-то время шли переговоры, хотя дата Брайану подходила — он уже договорился об участии «Битлз» в «Шоу Эда Салливана» 9 и 16 февраля.

Став первым промоутером «Битлз» в Нью-Йорке, Сид Бернстайн сделал себе карьеру. Скоро он ушел из агентства и вместе с партнером открыл собственное дело. Он занимался всеми концертами «Битлз» в Нью-Йорке, кроме одного. Его история — история о том, как он успел первым, — прекрасно повторялась и в США, и во всем мире.

Однако в Нью-Йорке делами «Битлз» занимался не один Сид Бернстайн. Брайан работал над раскруткой «Битлз» в США с лета 1963 года — он просто не был уверен, что обстановка располагает. С наскока завоевать американскую аудиторию не удалось. В первой половине 1963 года «Битлз» выпустили там четыре пластинки в двух разных компаниях звукозаписи, но все прошли незамеченными.

Упрочив успех в Британии, Брайан поехал в Нью-Йорк с Билли Дж. Крамером. Было это в ноябре 1963 года — в тот месяц убили президента Кеннеди.

«Я хотел понять, почему грандиознейшее событие за всю историю британской поп-музыки не нашло отклика в Америке. Все происходило, как в самом начале в Лондоне. Я ездил по компаниям звукозаписи и телевизионным студиям».

В эту поездку он вновь встретился со старым другом Джеффри Эллисом, ливерпульским соседом, который учился в Оксфорде и занялся страховым бизнесом в Нью-Йорке.

«Краем уха я слышал, что Брайан занимается какой-то бит-группой, но, откровенно говоря, не верил. Какой-то бред — не станет наш маленький скромный Брайан ввязываться в такие дела… Мы гуляли по Бродвею с Брайаном и Билли Дж. Крамером. Вышли на Таймс-сквер, и Билли захотел купить одну из этих ужасных рубашек, которые там продаются в не менее ужасных магазинах. Но Брайан ему не разрешил. Он просто сказал: „Это не в твоем стиле, Билли“. И вот тут я понял, что у Брайана это всерьез. И что он сильно изменился».

На сей раз Брайан договорился, что пластинки «Битлз» выпустит компания Capitol Records. «Кэпитол» была дочерней компанией EMI, но «Битлз» поначалу особо не полюбила — поэтому первые пластинки и выпускали две другие американские компании, хотя и без особого успеха.

Брайан встретился и с Эдом Салливаном, ведущим самого популярного американского телевизионного шоу. Его искатели новых талантов уже донесли Эду об успехе «Битлз» в Британии. После долгих переговоров Эд Салливан согласился позвать «Битлз» на две передачи.

Брайан настаивал, чтобы «Битлз» получили звездное упоминание в титрах. «Эд Салливан вяло возражал. Он понимал, что „Битлз“ станут очень популярны, но не верил моим предсказаниям, что они будут величайшим мировым событием. В конце концов он согласился, но его продюсер потом рассказал, что Салливан говорил: мол, что за нелепица — ставить первыми англичан, которые в Штатах пока еще ничего не добились».

Битлы по поводу Америки очень нервничали. В 1963 году Джордж ненадолго ездил туда в отпуск. По его словам, аборигены были вполне человекообразны и у группы, пожалуй, все сложится. Ездил он туда к сестре Луизе, которая вышла замуж за американца и эмигрировала из Ливерпуля в Сент-Луис. Как и миссис Харрисон, Луиза была преданной фанаткой «Битлз» и обзванивала местные радиостанции, заказывая их песни.

Но Джон нервничал: пробиться в Америке не удавалось еще ни одной британской группе. «Клифф поехал туда и с треском провалился. Его поставили на афише четырнадцатым, вместе с Фрэнки Авалоном»[146]. Джордж сказал, что в Сент-Луисе фильм Клиффа «Летние каникулы» показывали вторым на сдвоенном сеансе в автомобильном кинотеатре под открытым небом.

В январе 1964 года песня «I Want to Hold Your Hand» заняла восемьдесят третье место в американских хит-парадах. В Британии песня продержалась на верхней строчке два месяца, но ее наконец сменила «Glad All Over» группы The Dave Clark Five[147] — по мнению многих, новой сенсации.

Лондонские газеты жадно ухватились за сюжет — обрадовались, что на вершине для разнообразия оказалась не ливерпульская, а местная группа. «Дейли экспресс» выпустила передовицу: «Тотнемский звук сокрушил „Битлз“».

Карикатуристы, за полгода утомившись сочинять ливерпульские шутки, вцепились в идею, что с «Битлз» покончено. В лондонской газете «Ивнинг стандард» художник Вики[148] изобразил кабинет министров с прическами а-ля «Битлз» и премьер-министра, говорящего им: «Чего от вас ожидать, с такими старомодными прическами?»

Битлов тоже охватила тревога. «А куда деваться? — говорит Джон. — Все только и твердили: пришел Дэйв Кларк, ваша песенка спета. Мы огорчились, но ненадолго. В Ливерпуле тоже так было, когда мы дергались, что Джерри победит нас в опросе „Мерси-бита“».

Перед поездкой в Америку Брайан организовал им вторые европейские гастроли. Три недели битлы провели во Франции, с 15 января выступая в парижском зале «Олимпия».

Несколько тысяч фанатов провожали троих битлов в лондонском аэропорту. Ринго из-за тумана застрял в Ливерпуле и прилетел позже. Улетая из лондонского аэропорта, он поднял плакат с буквами «TLES» после аббревиатуры «ВЕА»[149] на корпусе самолета. Осберт Ланкастер на карикатуре в «Дейли экспресс» изобразил Наполеона с прической под «Битлз».

Первый концерт в «Олимпии» особого успеха не имел — первый прохладный (по меркам «Битлз») прием за последний гастрольный год. Также случилась первая потасовка между фотографами, французскими полицейскими и Брайаном Соммервилом, новым рекламным агентом «Битлз», который теперь отвечал за связи с прессой на гастролях. Впрочем, битлам слегка похлопали, и Джон поблагодарил: «Мерси боку вам из Мерси».


Корреспондент Би-би-си в Париже: Насколько важно для вас добиться успеха в Париже?

Пол: Успех важен везде.

Би-би-си: У французов еще не сложилось мнения о «Битлз». А что вы думаете о них?

Джон: О, нам нравятся «Битлз». Они клевые.


В Америке на вторую неделю песня «I Want to Hold Your Hand» добралась до сорок второго места. Норман Уайсс из General Artists Corporation встретился в Нью-Йорке с Брайаном, подписал контракт на Карнеги-Холл и стал агентом «Битлз» в Америке.

Лондонская «Дейли мейл» в репортаже сопровождавшего «Битлз» Винсента Малкрона сообщала: «Если Париж и „Битлз“ собираются закрутить роман, нельзя сказать, что у него бурное начало. То ли Елисейские Поля не в настроении, то ли битломания, как и вхождение Британии в Европейское экономическое сообщество, — это проблема, которую французы решать не спешат».

«Битлз» находились в своих апартаментах в парижской гостинице «Георг V», когда пришла новость: «I Want to Hold Your Hand» заняла первое место в американском хит-параде. Песню они задумали в подвале лондонского дома Джейн Эшер, изначально — псевдоамериканским госпелом; вполне логично, что она первой принесла им успех в Америке. По такому случаю они закатили роскошный ужин. За столом Брайана сфотографировали с ночным горшком на голове.

Тут же стаями слетелись американские репортеры и телекомментаторы. Американские битломаны, вроде Сэнди Стюарт, осаждали Карнеги-Холл и «Шоу Эда Салливана», добиваясь билетов. Песня «She Loves You», затерявшаяся где-то в американском хит-параде, уверенно пошла вверх вслед за «I Want to Hold Your Hand». В рейтинге долгоиграющих пластинок «Meet the Beatles!» приближалась к вершине.

Американская пресса, как и британская годом раньше, припоздала, но к делу подошла смертельно серьезно.

— Расскажите, как вы делаете свои прически, — попросил один американский журналист.

— Вы имеете в виду, как мы их не делаем? — уточнил Джон.

— Однажды в Ливерпуле мы вышли из бассейна, — объяснил Джордж, — и нам понравилось, как мы выглядим.

Прибыла Шейла Грэм, автор синдицированной газетной колонки, — она долго выясняла у битлов, кто из них кто. Журнал «Лайф» опубликовал шестиполосный материал о «Битлз».

Желая извлечь максимум из всей этой бесплатной трескотни и успеха пластинок, Брайан убедил «Кэпитол» потратить пятьдесят тысяч долларов на, как он выражался, «ударную рекламную кампанию». По всей Америке расклеили пять миллионов плакатов «К нам едут „Битлз“», каждый диджей получил по экземпляру всех британских пластинок «Битлз». На «Кэпитол» выпустили миллион четырехполосных газет про «Битлз» и сфотографировали боссов компании в битловских париках.

«Рекламы было много, — рассказывает Войл Гилмор, вице-президент „Кэпитол“. — Но вся реклама мира не поможет сбыть дрянной товар».

Эд Салливан не знал, что делать со спросом на билеты, — на 728 мест было подано пятьдесят тысяч заявок. Сид Бернстайн мог бы продать билеты в Карнеги-Холл вдвое дороже. «Даже миссис Нельсон Рокфеллер[150] не смогла купить билет. Пришлось отдать ей свой».

Брайану предложили еще одно выступление в Нью-Йорке, на этот раз в Медисон-сквер-гарден, и обещали заплатить в два раза больше, чем за Карнеги-Холл, но этот концерт уже не влезал в расписание выступлений.

Когда 7 февраля 1964 года «Битлз» вылетели из лондонского аэропорта рейсом 101 компании «Пан-Американ», радиостанция WMCA в Нью-Йорке передала первое из серии объявлений: «Сейчас половина седьмого утра. Время „Битлз“. Они вылетели из Лондона полчаса назад. Сейчас летят над Атлантическим океаном к Нью-Йорку. Температура — тридцать два градуса по шкале „Битлз“».

В самолете битлы изрядно нервничали. Они не знали деталей рекламной кампании, зато читали, что за океаном их критикуют и считают уродами.

Син летела вместе с Джоном — в первый и последний раз они отправились на гастроли вместе. С ними летел незнаменитый тезка и однофамилец знаменитого Джорджа Харрисона, представлявший «Ливерпул экоу». Переезжая из Лондона в Ливерпуль, он думал, что навсегда распрощался с общенациональными новостями. А сейчас летел в свое первое из четырех турне на другой материк с группой, о которой когда-то отказался писать. Он вспоминает, что битлы не знали, какого приема ждать. «Они вопрошали: „У Америки есть всё, Джордж. На кой черт ей сдались мы?“» В статьях этого Джорджа Харрисона к нему все обращаются по имени.

Знаменитый Джордж Харрисон говорил, что ему было нехорошо. «И я волновался из-за прически. Я помыл голову, а волосы высохли и слегка торчали».

«В тот раз нас всех мутило, — вспоминает Ринго. — Мы всегда нервничали перед большими событиями, хотя никогда не показывали. Нас мутило перед концертом в „Палладиуме“. Поездка в Штаты — серьезный шаг. Нам говорили: если вы популярны в Британии, это вовсе не значит, что за океаном вас ждут не дождутся».

В полете Нил и Мэл были ужасно заняты — подделывали подписи «Битлз» на их фотографиях, предназначенных для фанатов. Брайан тоже не сидел без дела. Несколько английских бизнесменов, которым не удалось поймать его в Лондоне, сообразили, что его прекрасно можно застать в тридцати тысячах футов над Атлантикой. Они прислали Брайану записки, в которых просили помочь с рекламой их продукции. Брайан вежливо всем отказал.

Но все сомнения рассеялись в ту минуту, когда «Битлз» увидели аэропорт Кеннеди, где они приземлились в час тридцать пять дня. Более десяти тысяч подростков поставили аэропорт на уши своими воплями. Они все распевали «We Love You Beatles, Oh Yes We Do»[151] — песню (хоть и не самую складную), которую специально сочинили американские фанаты.

В «Кэпитол» все еще продолжали ударную рекламную кампанию: каждый прибывший в аэропорт получал битловский комплект — парик, фото с автографом и значок с надписью «Мне нравятся „Битлз“».

В конце концов битлы пробились в пресс-центр аэропорта и очутились на своей крупнейшей пресс-конференции. Джон заорал, чтоб все заткнулись. Все зааплодировали.

— Вы нам что-нибудь споете?

— Деньги вперед, — ответил Джон.

— Как вы объясняете свой успех?

— У нас есть пресс-атташе.

— Каковы ваши амбиции?

— Приехать в Америку.

— Вы рассчитываете постричься?

— Мы постриглись вчера.

— Что-нибудь возьмете отсюда домой?

— Рокфеллеровский центр.

— Вы бунтуете против старшего поколения?

— Это гнусная ложь.

— Что вы скажете о движении в Детройте за уничтожение «Битлз»?

— У нас подготовлена кампания по уничтожению Детройта.

— Что вы думаете о Бетховене?

— Я от него без ума, — сказал Ринго. — Особенно от его стихов.

Фешенебельный отель «Плаза» славился своей тактичностью и не проверил, чем именно занимаются пятеро английских «бизнесменов», забронировавших номера несколько месяцев назад. Теперь здесь царил бедлам. Увидев толпы вопящих подростков, осадивших отель, администратор выступил по радио и предложил битлов любому другому нью-йоркскому отелю, который согласится их принять.

Нельзя сказать, что «Битлз» были ему за это очень признательны.

— Почему вы выбрали «Плазу»? — спросил репортер у Джорджа.

— Я не выбирал. Это все наш менеджер. Могу только сказать: мне не нравится, как здесь кормят.

Джордж лежал в постели с простудой, и было похоже, что выступить на «Шоу Эда Салливана» он не сможет. На репетициях его заменял Нил, однако выступление Джордж все-таки осилил, наглотавшись таблеток. Рев присутствующих эхом отозвался по всей Америке. Шоу посмотрели рекордные семьдесят три миллиона зрителей.

Во время трансляции в Нью-Йорке не украли ни одного колесного колпака с автомобиля. И сообщалось, что по всей Америке в это время подростки не совершили ни одного серьезного преступления.

Элвис Пресли прислал им поздравительную телеграмму. На следующее утро «Геральд трибюн» написала, что «Битлз» состоят «на 75 процентов из рекламы, на 20 процентов из причесок и на 5 процентов из ритмичных стенаний». А «Дейли ньюс» высказалась так: «Телодвижения и кошачьи концерты Пресли — это прохладная травяная настойка по сравнению со стоградусным эликсиром, который преподнесли нам „Битлз“».

Каждая газета публиковала о них громадные статьи. Аналитики изощрялись в сложных и закрученных комментариях. Состоялась еще одна большая пресс-конференция.

— Вы нашли женщину на главную роль в своем фильме?

— Хотим уговорить королеву, — ответил Джордж. — На нее покупаются.

Билли Грэм признался, что нарушил свое строжайшее правило и смотрел телевизор в субботу, чтобы увидеть «Битлз». «„Битлз“ — временное явление, — сказал он. — Все это симптомы неуверенности нашего времени, смятения, в котором мы живем». После конференции ребята сели в поезд и уехали в Вашингтон.

«То, что произошло в Штатах, очень напоминало Британию, — говорит Ринго, — только масштабы раз в десять больше. Значит, видимо, не очень напоминало. В Вашингтоне нас встречала толпища под двадцать тысяч человек. А дома мы привыкли максимум к двум тысячам».

Вашингтонский «Колизей», где проходил их первый концерт на американской земле, обычно использовался как боксерский ринг или бейсбольное поле. «Битлз» поставили на вращающуюся сцену, чтобы всем было видно. И целый концерт их со всех сторон обстреливали конфетами.

«Это было ужасно, — рассказывает Джордж. — И больно. У них в Америке нет мягкого мармелада, только карамельки, а они твердые, как пули. Газетчики раскопали эту старую шутку, о которой мы давно забыли. Джон однажды сказал, что я съел все его мармеладки. И с тех пор, где бы мы ни выступали, они на меня сыплются градом».

В тот же день в Вашингтон должен был прибыть сэр Алек Дуглас-Хоум, британский премьер-министр. Он на день отложил свой визит, дабы избежать околобитловского хаоса.

Вечером битлы приняли свое первое и последнее приглашение на посольский прием. От обеда с леди Диксон, женой британского посла в Париже, они уже отказались.

«Мы всегда старались не вляпываться в такую муру, — рассказывает Джордж. — Но в тот раз вляпались. Там всегда полно снобов, которые не выносят таких, как мы, но не прочь на нас взглянуть, раз уж мы богаты и известны. Сплошное лицемерие. Они просто хотели сделать рекламу своему посольству».

Репортажи о том, как проходил прием, расходятся в деталях, но Майкл Браун в своей книжке о ранних гастролях «Битлз» (Love Me Do, Penguin, 1964) утверждает, что все началось довольно дружелюбно.

— Привет, Джон, — сказал сэр Дэвид Ормсби-Гор (ныне лорд Харлек), когда они прибыли.

— Я не Джон, — сказал Джон. — Я Чарли. Вон там Джон.

— Привет, Джон, — сказал посол Джорджу.

— Я не Джон, — сказал Джордж. — Я Фрэнк. Джон вон тот.

— Ох батюшки, — только и сказал на это посол.

Несколько пожилых дам с коктейлями обступили «Битлз» и потребовали автографов. Назойливые чиновники рангом пониже стали гонять битлов туда-сюда, требуя, чтобы ребята говорили с тем-то или тем-то и давали автографы. «Распишись здесь, — велел один Джону и, когда тот отказался, повторил: — Ты распишешься и будешь доволен». Одна юная леди подошла к Ринго и, достав из сумочки маникюрные ножницы, принялась отстригать у него пряди. Джон уехал рано, а прочие досидели до конца. Посол и его жена очень извинялись, что так получилось.

Даже обаяния Брайана не хватило, чтобы все уладить. «И посол, и его жена — очень милые люди, — сказал он потом. — Но битлов от этого приема воротило. С тех пор они от подобных приглашений отказывались».

В конце концов сэр Алек Дуглас-Хоум приехал на встречу с президентом Джонсоном. «Мне понравился ваш авангард, — отметил президент. — Но не кажется ли вам, что им нужно постричься?»

Осаждаемые прессой, телевидением и фанатами, битлы двинулись обратно в Нью-Йорк на концерт в Карнеги-Холле. Американские дельцы изо всех сил старались любой ценой заключить контракт на продажу чего угодно под маркой «Битлз». По некоторым подсчетам, в 1964 году в Штатах битловской продукции было продано на пятьдесят миллионов долларов. Несколько контрабандных интервью — никто и не заметил, что они записывались, — вышли на пластинках и продавались под маркой «Битлз», что весьма раздражало Брайана.

На обоих концертах в Карнеги-Холле присутствовало по шесть с лишним тысяч зрителей. Сиду Бернстайну пришлось отказать Дэвиду Нивену и Ширли Маклейн[152]. Как сообщали на следующий день газеты, оба концерта, длившиеся всего по двадцать пять минут, сопровождались истерическими воплями.

Сэнди Стюарт, пятнадцатилетняя битломанка из Нью-Хэмпшира, на концерт попала, но вопли не показались ей слишком оглушительными. «Первый концерт был не таким уж диким. В смысле, особо не орали, ничего похожего на следующие концерты — там вообще царило буйство. Помню, на том концерте меня очень раздражал Джордж, — может, он потому мне и не нравился. Он как будто постоянно заслонял от нас Ринго. Мы все кричали ему, чтоб отошел от Ринго и дал нам на него посмотреть.

Когда они на сцене, взаправду кажется, будто они видят тебя, тебя одну. Потому и кричишь — чтоб они тебя заметили. Я всегда чувствовала, что Джон меня видит. Это было как во сне. Только мы с Джоном, и больше никого.

Даже когда кричишь, все равно слышно, что происходит. Все репортеры в газетах писали, что очень шумно, ничего не слышно, но это неправда, даже если сама визжишь. А от их сексуальных телодвижений мы кричали еще громче.

Они были сексуальны именно для тебя. Это был такой выплеск. Но вряд ли девушки сексуально возбуждались на концертах. Со мной такого не было».

Из Нью-Йорка «Битлз» полетели в Майами на второе «Шоу Эда Салливана». Пилот нацепил битловский парик. Кассиус Клей[153] на встрече с ними сказал, что он самый великий, зато они самые красивые.

Приближалось 25 февраля, двадцать первый день рождения Джорджа. Хотя Джордж и не нравился Сэнди Стюарт, она все же решила послать ему подарок. «Мы узнали, что он остановится в отеле „Довиль“ в Майами. Отправили ему посылку с уведомлением о вручении, очень умно все рассчитали — ему придется расписаться за получение, и мы добудем автограф. Но не вышло… Да и не важно. Я была влюблена в Джона. Отдала ему еще три года своей жизни».

24

Британия и снова США

Вливерпульские школы, где когда-то учились битлы, стали приходить очень странные письма. Подростки со всего мира просили выслать им старые парты, за которыми сидели «Битлз», их старые кепки или учебники. Скоро по свету разлетелись кипы подписанных ими учебников и задачников — гораздо больше, чем битлы могли набрать за всю свою школьную жизнь.

«Мы получали чудны́е послания от девушек, особенно американских, — рассказывает мистер Побджой из „Куорри-Бэнк“. — Они просили, чтоб им писали наши парни. Мне казалось, это истерически смешно. Я развлекался сам и развлекал ребят, зачитывал им эти письма после утренней молитвы… Мальчики ужасно веселились — долгое время считали, будто я все это сочиняю. Но, я так понял, в итоге немало парней и впрямь писали этим ненормальным девчонкам».

Не остались без внимания американских фанатов и родственники «Битлз». Временами фанаты заявлялись к ним домой как снег на голову, заставляя своих родителей впихнуть в маршрут европейской поездки Дингл и Вултон.

«Если приезжали издалека, — рассказывает Джим Маккартни, — я говорил: хотите чаю? А если они соглашались, я говорил: короче, кухня вон там. Они заходили и давай визжать и кричать — узнавали кухню по фотографиям. Обо мне знали больше, чем я сам. Из поклонников получились бы прекрасные детективы».

Когда Джорджу исполнился двадцать один год, в доме миссис Харрисон не осталось свободного угла — всюду лежали подарки и открытки. Почта доставляла их фургонами.

Элси и Гарри, родители Ринго, как и прочие, оказались в окружении и осаде в собственном доме; фанаты отламывали кусочки от дверей или писали мелом на стенах.

«Впервые до меня дошло, насколько они знамениты, — рассказывает Элси, — когда в одно прекрасное утро я проснулась — а у дома целый автобус с фанатами, и они в дверь стучатся. Семь утра, воскресенье. Они всю ночь ехали из Лондона. Ну что ты будешь делать? Позвала их в дом, дала чаю с печеньем. Надо же, думаю, чудеса в решете. Люди ехали в такую даль, и всё из-за Риччи. Но они ничего не съели. Аккуратно завернули в салфетки и взяли с собой на память… Иногда забирались через ограду на задний двор или ночами напролет спали на улице под дверью. Почти все худющие, но от перевозбуждения не могли ни есть, ни спать. Спрашивают: а где стул Риччи? Да садись хоть на все, говорю, милочка, он тут везде сидел. Они всегда просились на второй этаж, посмотреть на его кровать. Валились на нее и стонали».

К тому времени Син и Джулиан уже уехали от Мими и поселились в собственном доме. Син по-прежнему старалась избегать прессы. «Стоило им узнать, кто я такая, и шайки репортеров стали буквально преследовать меня целыми днями. Как-то засекли, когда я навещала маму в Хойлейке. Один бежал за мной и устроил осаду, когда я зашла в магазин. Мне удалось выскочить через черный ход и спрятаться по соседству у зеленщика, где я просидела полчаса, пока он не ушел».

Вернувшись из Америки, «Битлз» окунулись в обычную атмосферу истерии. Премьер-министр сэр Алек Дуглас-Хоум назвал их «нашим лучшим экспортным товаром» и «полезным вкладом в платежный баланс». Мистеру Уилсону, лидеру Лейбористской партии и члену парламента от Ливерпуля, не понравилось, что четырнадцатый герцог собирается зарабатывать на ливерпульских уроженцах. «Тори пытаются сделать из „Битлз“ свое секретное оружие», — заявил он.

Их пригласили на ужин к главе и донам оксфордского колледжа Брейзноуз — там битлы попросили бутербродов с джемом. Католический епископ назвал их «угрозой», а принц Филипп встретился с ними и объявил, что они славные ребята. Поболтал с Джоном о книгах. В конце концов «Битлз» встретились с мистером Уилсоном на презентации в клубе «Вэрайети» — и назвали его мистером Добсоном.

В марте вышла первая книга Джона. С подачи Пола она называлась «In His Own Write»[154]. От другого варианта — «In His Own Write and Draw» — они отказались, потому что каламбур (right-hand drawer[155]) получился слишком сложным. Большинство литературных критиков и издателей предсказывали затее полный провал: ну что путного может написать музыкант бит-группы? Книга возглавила список бестселлеров, оставив позади Джеймса Бонда. Литературное приложение «Таймс» так прокомментировало успех: «Книга заслуживает внимания, особенно тех, кто боится, что английский язык и британское воображение обеднели». Джона пригласили почетным гостем на литературный обед в «Фойлз»[156]. Он там не произнес ни слова — разве что пробубнил: «Спасибо, вашему лицу сопутствует удача»[157] — и был слегка освистан. Зато Брайан толкнул прекрасную речь.

24 марта вышел шестой сингл «Can’t Buy Me Love». Он тут же занял первое место и в Британии, и в Америке. До появления в продаже предварительный заказ составил три миллиона экземпляров — мировой рекорд. Вскоре все шесть пластинок «Битлз» занимали шесть первых мест в хит-парадах США.

Ринго избрали вице-президентом Лидского университета — он потеснил бывшего лорда главного судью. Музей мадам Тюссо выставил восковые фигуры всех четверых музыкантов. Пол Джонсон из «Нью стейтсмен» написал статью «Угроза битлизма». Журналист из «Санди телеграф» предсказал, что группа скоро развалится, потому что ребята женятся и «очень мало шансов, что четыре женщины понравятся друг другу и тем более друг с другом поладят».

В марте «Битлз» приступили к съемкам своего первого фильма. Название «A Hard Day’s Night» («Вечер трудного дня») пришло в самом конце работы над фильмом с подачи Ринго, хотя Джон уже использовал этот оборот в стихотворении.

Пол тогда уже встречался с Джейн Эшер, дочерью врача с Уимпол-стрит. В первый день съемок фильма Джордж познакомился с Патти Бойд. Как и Джейн Эшер, она была родом с юга Англии — обе разительно отличались от девушек Джона и Ринго.

Патти работала фотомоделью, в основном в модных журналах, и снялась в рекламном ролике «Смитс Криспс», который оказался на редкость удачным. Ролик поставил Дик Лестер — через него Патти и попала на пробы в фильме «Битлз».

«Я встретилась с ними, и они сказали „привет“. Я сама себе не верила. Они были в точности такими, какими я их себе представляла. Точно ожившие фотографии. Джордж толком и не поздоровался, зато остальные с нами поболтали… Когда начались съемки, я чувствовала, что Джордж за мной наблюдает, и немножко смущалась. Проще всего оказалось общаться с Ринго и с Полом тоже. А Джона я боялась до смерти. После первого дня съемок я попросила у всех них автографы, кроме Джона. Очень было страшно… Когда дошла очередь до Джорджа, я спросила, может ли он дать автограф и для двух моих сестер. Он расписался и поставил по два крестика — поцелуи — под росписью для моих сестер и семь крестиков под автографом для меня. Я подумала, что, наверное, чуть-чуть ему нравлюсь».

Она и вправду ему понравилась, и они стали встречаться. «Я привела его в гости к маме, а он повез меня в Ишер — показать дом, который ему приглянулся. Очень красивый. На следующие выходные была Пасха. Мы с Джорджем, Джоном и Синтией полетели на выходные в Ирландию на частном самолете. Поездка была ужасно секретная, но все равно выплыла наружу, и в гостинице нас поджидали толпы репортеров… Я прежде никогда с таким не сталкивалась. Менеджер подключил нас к их телефонам, и мы слышали все эти бредни, которые они сообщали на Флит-стрит. Стоило нам переступить порог, и они ходили за нами хвостом со своими камерами… Из гостиницы не выберешься. В конце концов нам с Син пришлось переодеваться в горничных. Нас вывели черным ходом, посадили в корзину для грязного белья и в фургоне прачечной отвезли в аэропорт».

Естественно, со всей этой шумихой и сплетнями на Патти градом посыпались модельные заказы.

«Я часто соглашалась, выбирала только то, что мне нравилось, но Джорджу это было не по вкусу. Потому что меня звали не по тем причинам».

Патти ужасно пугали письма с угрозами и даже нападения поклонниц, от которых страдали подруги и жены битлов. «Письма ужасно меня огорчали. Мне писали всякие гадости, очень злобные, особенно из Америки. Я думала: может, я и в самом деле такая дрянь? Обычно писали, что это они подруги Джорджа, а я пускай держусь от него подальше или пеняю на себя».

В новый дом Джорджа в Ишере они переехали вместе. «Мы жили вместе около года, прежде чем поженились. Моя мама знала, но ни словом об этом не обмолвилась».

Летом 1964 года возобновились гастроли. Первым делом «Битлз» поехали в Данию. В Амстердаме посмотреть на них собралась толпа из ста тысяч фанатов. Чтобы подобраться к битлам поближе, девушки ныряли в каналы. Затем «Битлз» поехали в Гонконг, Австралию и Новую Зеландию.

Американские гастроли были и навсегда останутся самыми яркими — битлам удалось побить американцев на поле, где те всегда лидировали. Однако рекордная толпа, как ни странно, собралась в Аделаиде — люди пришли просто посмотреть на приезд «Битлз». Все газеты называли цифру свыше трехсот тысяч человек. Ни в Нью-Йорке, ни даже в Ливерпуле к ним никогда не приходило столько народу.

6 июля в Лондоне состоялась премьера фильма «A Hard Day’s Night»; присутствовали принцесса Маргарет и лорд Сноудон. Через месяц вышла пластинка с музыкой из фильма.

19 августа 1964 года «Битлз» улетели в свое первое большое американское турне. Февральская поездка длилась лишь две недели — они выступили всего с парой концертов и в нескольких телевизионных шоу.

Эти гастроли, в августе и сентябре, длились 32 дня. Это было их самое длинное и изматывающее турне. Они проделали путь длиной в 22 441 милю, проведя в воздухе в общей сложности 60 часов 25 минут. Посетили 24 города в Соединенных Штатах и Канаде. Всего дали 30 концертов — плюс один благотворительный. «В американском турне, — говорит Мэл Эванс, — с нас сошло по семь потов».

Норман Уайсс из General Artists Corporation готовил эти гастроли полгода. «Все планировалось тщательно, как вторжение в Нормандию. Из рук в руки перекочевали многие миллионы долларов. Всех денег и не сосчитаешь — от гонораров „Битлз“ и до проданных хот-догов и потраченной пленки… Мы могли бы продавать билеты втрое дороже — их все равно расхватали бы, — но Брайан сказал, что так нечестно по отношению к фанатам. Цены на билеты мы вписали в контракты. Мы сами диктовали условия и гонорары. И все промоутеры соглашались, довольные уже тем, что мы с ними сотрудничаем… И „Битлз“, и Элвис — это шоу-бизнес. В остальном любые сравнения — просто детский лепет. Никто — ни до, ни после — не собирал такие толпы, как „Битлз“».

Они побили все рекорды, но для «Битлз» это уже не имело значения. Для них сегодня все было так же, как вчера. Даже вопросы те же: «Как вы думаете, чем объясняется такой успех?», «Когда, по-вашему, этот мыльный пузырь лопнет?» От такой монотонности им уже хотелось орать.

Они на день улетели в захолустный городок перевести дух. Тамошние жители проявили такт и не мозолили им глаза. Но когда битлы уже садились в самолет, на поле появился шериф с представителями городских властей. Пресс-атташе Дерека Тейлора послали узнать, что им нужно. Получить автографы и сфотографироваться с «Битлз», ответили те, — уж пусть битлы будут так добры, мы ведь тоже были к ним любезны и их не беспокоили.

«Я вернулся в самолет спросить ребят, — рассказывает Дерек. — Пол сидел у иллюминатора, глядя на них. Он улыбался как сумасшедший, без конца кивал, но мне сказал: „Иди к ним быстро и скажи, что мы хотим выйти и встретиться с ними, но вы нас не выпускаете, потому что мы очень устали. Давай иди“».

Даже Джорджа Харрисона из «Ливерпул экоу» все это слегка достало. «Никогда не забуду большого босса из Канзас-Сити, пришедшего к Брайану в Сан-Франциско. Канзас-Сити не входил в программу нашего турне. Этот человек был миллионером, владельцем футбольного клуба, что ли. Сказал, что пообещал Канзас-Сити привезти „Битлз“.

Брайан отказался. Канзас-Сити в расписание не лезет. Тогда этот мужик спрашивает: а сто тысяч долларов на их решение не повлияют? Брайан ответил, что ему надо пойти и посоветоваться с ребятами. Те сидели и играли в карты, даже головы не подняли. Брайан рассказал им про сто тысяч долларов — это тридцать тысяч фунтов. Битлы сказали, чтобы он делал как считает нужным, и продолжали играть в карты.

Брайан вернулся и сказал, что он очень извиняется, но они не могут пожертвовать выходным днем. Миллионер стоял на своем: он обещал Канзас-Сити и не может вернуться без „Битлз“. Порвал чек на сто тысяч долларов и выписал новый — на сто пятьдесят. Самая большая сумма, когда-либо предложенная музыкантам в Америке. Пятьдесят тысяч фунтов за тридцать пять минут выступления. Брайан понимал, что их престиж взлетит до небес, если они утрут нос всем американским звездам. Ну и дал добро. Сказал битлам, а они даже не оторвались от карт.

Мужик уехал домой страшно довольный. Он знал, что не сможет на этом заработать. Город небольшой, своих денег ему не вернуть, зато он сдержал слово».

Наволочки, на которых спали «Битлз» в гостинице Канзас-Сити, купили двое чикагских бизнесменов за сумму, эквивалентную 375 фунтам стерлингов. Разрезали эти наволочки на 160 тысяч кусочков, снабдили их сертификатами, где указывалось, с чьей кровати взят лоскуток, и распродали по доллару за штуку. Один нью-йоркский синдикат предлагал Брайану за «Битлз» 3 715 000 фунтов стерлингов, но он отказался.

Во время всех этих вопящих и визжащих рекордных гастролей по Британии и Америке «Битлз» прятались где-то в сердцевине гигантского механизма, который носил их по всему миру. Они угодили в эту машинерию в 1963 году, под колоссальным давлением, и остались внутри, герметично запечатанные.

Перед концертами они не выходили из гримерок. После концертов сломя голову мчались в гостиницу под охраной орд полицейских и телохранителей. И сидели в гостинице, в полной изоляции от внешнего мира, до следующего шага. Они не ходили на улицу, в рестораны или на прогулки. Их обслуживали Нил и Мэл — приносили бутерброды, сигареты и напитки. Из зависти, а порой из страха остаться без защиты битлы и Нила с Мэлом не отпускали на улицу. Так они все и торчали в номерах — курили, играли в карты, бренчали на гитарах, убивали время. Возможность заработать тысячу фунтов, десять тысяч фунтов, сто тысяч фунтов за выступление ничего для них не значила. Богатство, известность и могущество, которые могли бы открыть перед ними любую дверь, не давали им никаких преимуществ. Они очутились в ловушке.

Конечно, долгое время они были в экстазе. Они столько этого ждали! Семь лет они играли вместе и не могли ничего добиться. Зато они хотя бы оказались физически и эмоционально готовы к ужасным условиям концертной карусели. Даже концертная карусель не шла ни в какое сравнение с ночами в гамбургских клубах, где они научились работать без перерыва, как музыкальный автомат.

После первой пластинки сцены менялись стремительно, и на первых порах «Битлз» не успевали скучать или жаловаться, что пьеса затянута. Они прекрасно помнят радость восхождения на всё новые вершины. Пластинка попала в хит-парад, одна пластинка заняла в хит-параде первое место, потом другая, потом телепередачи, «Палладиум», «Королевское варьете» — а потом Америка.

Джона, Пола и Джорджа поднявшаяся шумиха не обманывала, однако они знали себе цену. Они считали, что сочиняют хорошую музыку, и их раздражало, когда ее не воспринимали всерьез. В отличие от многих, у них ни на секунду не возникала мысль о том, что они могут просто исчезнуть. Они наконец добились известности и не видели причин ее терять. Это, наверное, отчасти объясняет их отношение к прессе. Ни благодарности, ни скромности. Битлы шутили, грубили, и им было плевать — они считали, что ничего никому не должны.

Только Ринго еще в ошеломлении протирал глаза. С ним все это случилось очень внезапно. Стоило ему присоединиться к группе, дела пошли в гору.

«Никто из нас не беспокоился о будущем. Я всегда рисковал, и мне везло. Мне повезло, когда меня взяли в подмастерья. У меня была пара шиллингов в кармане. Но я всегда думал, что рано или поздно это закончится… На гастролях бывали хорошие вечера, а бывали не очень. Но вообще-то, одинаково. Весело только вечерами в гостиницах — приехал, дунул, все дела».

25

Последние гастроли

Еще два года, 1965-й и 1966-й, жизнь «Битлз» состояла преимущественно из гастролей — то есть никакой жизни не было. В среднем получалось по три больших турне в год: одно по Британии, второе по Америке, третье тоже зарубежное, по нескольким странам. В год они выпускали по три сингла и один альбом. Собирались снимать в год по фильму, но после второй ленты, «Help!»[158], которая вышла в 1965 году, решили притормозить. Лишь к концу этого каторжного периода образ жизни и работа «Битлз» стали приобретать новые черты.

Детали гастролей погребены в газетных подшивках — для безумцев, которым охота в них копаться. Сами битлы, конечно, ничего не помнят. Как всегда, в их памяти остается лишь смешное — например, как их награждали орденами Британской империи.

Сообщение о награждении «Битлз» появилось в печати 12 июня 1965 года. Тут же посыпались протесты: и члены палаты лордов, и престарелые кавалеры, в годы войны тушившие зажигательные бомбы на крышах, в один голос утверждали, что такое решение обесценивает орден. Какой-то отставной полковник заявил, что лишает Лейбористскую партию своего наследства — одиннадцати тысяч фунтов и двенадцати боевых медалей. Ордена Британской империи возвращали правительству со всего света.

Брайан был очень польщен такой честью. Позже он утверждал, будто не сомневался, что «Битлз» эту награду примут, однако Джон рассказывает, что серьезно подумывал отказаться. Сегодня его орден хранится на телевизоре в новом доме Мими.

«Мы, как и все, считали, что наградить нас орденом Британской империи — это очень смешно. Почему? За что? Мы в это не верили. Мы ничего такого не хотели.

Мы встретились, поговорили и решили, что это тупость. Спрашивали друг друга — мол, что думаешь? А давайте не будем? А потом это как-то встроилось в ту игру, в которую мы согласились играть, вроде премии Айвора Новелло[159]. Нам нечего было терять, кроме той части „я“, которая твердила, что в такую ерунду не верит. Мы согласились, чтобы те, у кого и так разлилась желчь, бесились еще больше — Джон Гордон, например. Мы хотели досадить тем, кто в такие вещи верил.

Ожидая аудиенции во дворце, мы только и делали, что ржали. Давились от хохота — сплошная умора же. Гвардеец учил нас, как маршировать, сколько шагов, как поклониться королеве. В глубине души мы понимали, что она просто какая-то женщина, но собирались пройти всю процедуру. Мы ведь согласились.

По-моему, королева во все это верит. Должна верить. Я вот не верю, что битл Джон Леннон чем-то отличается от всех прочих, — я же знаю, что ничем не отличаюсь. А королева наверняка думает, что она особенная.

Я всегда ненавидел эти светские штучки. Эти ужасные приемы и презентации, куда нам полагалось ходить. Все насквозь фальшиво. И все видно насквозь, всех этих людей. Я их презирал. Может, это отчасти классовое. Нет, вряд ли. Они взаправду были фальшивы».

Некоторые гастроли 1965–1966 годов все же стоит отметить хотя бы коротко — и особенно два последних американских турне. Третье американское турне началось 13 августа 1965 года. Решено было сократить его вдвое: прошлые гастроли оказались слишком утомительными. Оно длилось семнадцать дней и было застраховано на миллион фунтов — столько битлы заработали в прошлый раз. Однако оно принесло даже больше денег, чем предыдущее, хотя было в два раза короче: на сей раз «Битлз» выступали преимущественно на бейсбольных стадионах, впервые опробованных в прошлую поездку.

Крупнейшее событие этих гастролей произошло 15 августа 1965 года. Выступали они на стадионе «Шей» в Нью-Йорке. «Пришло больше пятидесяти пяти тысяч зрителей, — рассказывает Сид Бернстайн. — Мы собрали триста четыре тысячи долларов: самый большой валовой доход в истории шоу-бизнеса».

Эта цифра — мировой рекорд по сей день. Он не был побит даже в следующем американском турне «Битлз». Из этих 304 000 «Битлз» получили 160 000 долларов. Более 30 000 ушло на аренду стадиона. За порядком следили 1300 полицейских — это обошлось в 14 000 долларов. Страховка — 11 000. После всех расходов, включая и рекламу, прибыль Сида Бернстайна составила 7000 долларов.

«Я и сегодня могу организовать такой концерт. „Битлз“ в Штатах все так же популярны. Я предложил им миллион долларов за два концерта на стадионе „Шей“, и предложение по-прежнему в силе. Только в США. Миллион долларов. Это мое предложение».

Ровно год спустя, в августе 1966 года, «Битлз» в четвертый и последний раз поехали на гастроли в Америку. Тоже ненадолго, но денег заработали больше всего. Гастроли помог организовать Нэт Уайсс, которого назначили главой Nemperor Artists. Пятнадцать лет он проработал в Нью-Йорке адвокатом по бракоразводным процессам, познакомился с Брайаном в свете и заинтересовался поп-музыкой. В июне 1966 года Брайан решил свести под одну крышу все кусочки NEMS в Америке. Nemperor получил свое название в честь телеграфного адреса NEMS.

Как раз перед этими гастролями до Штатов дошло замечание Джона про Иисуса Христа. О том, что «Битлз» «теперь популярнее Иисуса Христа», он сказал за несколько месяцев до того, в интервью Морин Клив для газеты «Ивнинг стандард». Тогда никто не возразил и публично не высказался. Но фразу вырвали из контекста, она обошла всю Америку и вызвала бурю негодования.

«Мне позвонил друг и сообщил, что в Нэшвилле, штат Теннесси, жгут пластинки „Битлз“, — рассказывает Нэт Уайсс. — Я тут же позвонил Брайану и сказал, что, похоже, дело серьезно, неплохо бы ему прилететь в Нью-Йорк».

Брайан ужасно нервничал: ку-клукс-клан жег чучела «Битлз» по всему «библейскому поясу». Брайан уже подумывал отменить кое-какие концерты, хотя на этом они потеряли бы миллион долларов. «Я не хотел рисковать безопасностью ребят, сколько бы это ни стоило». Но рекламодатели, мэры и местные чиновники сказали, что неприятностей выйдет гораздо больше, если хоть один концерт отменят и фанаты взбунтуются. Из Джона удалось выжать невнятное извинение — он, мол, не то имел в виду, — и турне продолжилось. В «библейском поясе» концерты прошли лучше всего.

За эти два года «Битлз» побывали на гастролях во Франции, в Италии, Испании и Германии (в Гамбурге их встречали с распростертыми объятиями). Из Германии в июне 1966 года они полетели в Токио, где дали свою первую и единственную серию концертов. Судя по программке концертов, японские битломаны оказались самыми осведомленными. Таких подробных и исчерпывающих программок битлам не выпускали больше нигде. Помимо прочих занимательных фактов, в ней были названия всех песен, которые «Битлз» к тому времени исполняли, и позиции каждой песни в хит-парадах. Никто в Лондоне даже не пытался сделать ничего подобного. У Брайана эта программка лежала в столе — он по ней сверялся.

Из Японии они возвращались домой через Манилу, о чем впоследствии очень жалели. Это был первый и единственный раз, когда во время гастролей им пришлось испытать насилие. В Британии и Америке они порой бывали на грани гибели — но из-за чрезмерной любви поклонников. В Маниле же их били и пинали полицейские. Битлы якобы непочтительно отнеслись к жене президента: та рассчитывала, что в ответ на ее приглашение они приедут к ней во дворец. «Битлз» заявили, что их не приглашали. Супруга президента ужасно обиделась.

В Британии битломания ничуть не утихла. Когда Ринго удаляли миндалины, фанаты звонками перегружали коммутатор в больнице Университетского колледжа. Ежечасно выпускались бюллетени о состоянии здоровья Ринго. Тысячи фанатов писали с просьбой отдать им удаленные миндалины. Ринго объявил, что они не достанутся никому. Их сожгут.

В октябре 1965 года королева и принц Филипп отправились в поездку по Канаде. Больше всего шуму в британской прессе наделал репортаж, в котором принц Филипп заявил, что «„Битлз“ на спаде». Эта фраза появилась в заголовках всех газет. Лондонская «Ивнинг стандард» провела опрос с целью выяснить, прав ли принц; пятеро из семи опрошенных заявили, что не прав. Пару дней спустя Брайан Эпстайн получил личную телеграмму от принца Филиппа — тот объяснял, что на самом деле сказал: «Мне кажется, „Битлз“ в отъезде».

И это доказывает, что знаменитости продолжали упоминать «Битлз» и очень переживали, если их понимали неправильно. Но более того: из этого же следует, что кое-кто старался выдать желаемое за действительное. Все были уверены, что «Битлз» должны пойти на спад. Невозможно держать такой темп вечно.

Однако битлы не собирались останавливаться. После каждой волны вздорных слухов они выпускали новую пластинку, которая тут же занимала первое место. В декабре 1965 года вышел диск «Day Tripper» — и мигом взлетел на первую строчку. Это была уже десятая пластинка подряд, занявшая первое место в британских хит-парадах.

Тогда же, в декабре 1965 года, они отправились на гастроли по Британии — последние, хотя тогда этого никто не говорил. После этого они выступили еще с одним концертом, 1 мая 1966 года на стадионе «Уэмбли», — последнее выступление «Битлз» перед британской публикой.

В конце концов у «Битлз» вышел сингл, который не занял первое место сразу — ему понадобилась неделя. Сингл назывался «Paperback Writer», дело было в июне 1966 года. Сингл «Penny Lane» и «Strawberry Fields», выпущенный в феврале 1967 года, вообще не добрался до первого места — и это удивительно, потому что он был лучше. Возможно, к тому времени фанаты поняли, что им больше никогда не увидеть «Битлз» на концертах.

В последний раз «Битлз» появились перед живой аудиторией 29 августа 1966 года, в финале американского турне.

«На этом прощальном концерте в Сан-Франциско, — рассказывает Нэт Уайсс, — Брайан был очень грустный, почти жалкий. Я впервые видел его жалким. Он вдруг спросил: „Что мне теперь делать? Как мне жить? Это конец. Что же мне, идти в школу, еще чему-нибудь поучиться?“ Он явно был ужасно опечален. Потом взял себя в руки и сказал, что нет. Он не бросит работу и чем-нибудь займется».

Вернувшись в Англию, «Битлз» не опровергали и не подтверждали, что гастролей больше не будет. Возникло некое замешательство, пошли слухи о том, что группа распадается.

Фан-клуб и ежемесячник Beatles Monthly были просто завалены письмами от поклонников. Миссис Харрисон до смерти надоело отвечать на один и тот же вопрос, и она сделала несколько сотен копий письма, в котором сообщалось, что «Битлз» не расстаются. Она писала, что ребята работают над новым альбомом и будут заняты до Рождества. «Мне представляется, это служит наилучшим доказательством того, что они совершенно не собираются расставаться. Мои наилучшие пожелания. Луиза Харрисон (миссис)».

Прекратить гастроли «Битлз» решили некоторые время назад, но контрактные обязательства не позволяли заявить об этом прямо. Так, Артур Хаус рассчитывал еще на одно британское турне. Британские поклонники уже заждались. С тех пор как «Битлз» стали группой номер один, в Америке, где они совершили четыре грандиозных турне и выступали перед громадными аудиториями на стадионах, их видело гораздо больше народу, чем за семь гастрольных поездок по небольшим британским театрам и залам.

Конкретной договоренностью с Артуром Хаусом битлы связаны не были — он просто надеялся, что они будут гастролировать подольше.

«В поп-музыке, — говорит Хаус, — жизнь музыканта длится пять лет. Я знаю, о чем говорю, — так всегда происходит. Через пять лет поколение слушателей вырастает и появляются новые музыканты, у которых своя аудитория. Но „Битлз“ другие. „Битлз“ будут вечно. Им беспокоиться не о чем. А вот я встревожился, когда они прекратили гастроли в 1965-м. У них и трех гастрольных лет не набралось».

В Британии полный аншлаг в крупнейших театрах Манчестера, Бирмингема или Глазго означает всего 2500 человек. Самый большой театр в Британии, где давали популярные концерты, — «Хаммерсмит Одеон» на 4000 мест.

Даже десять аншлагов в «Хаммерсмите» не перекрыли бы одного аншлага на стадионе «Шей», где, как уже было сказано, на первый концерт «Битлз» собралось пятьдесят пять тысяч человек.

«Битлз» брали очень высокий процент — в конце карьеры до пятидесяти процентов от выручки, — их гастрольная жизнь быстро оборвалась, и потому на турне Клиффа Ричарда мистер Хаус заработал больше, чем на «Битлз». В период с октября 1958 до февраля 1963 года Хаус организовал Клиффу Ричарду одиннадцать турне. С февраля 1963 по декабрь 1965 года «Битлз» выезжали на гастроли семь раз, из них шесть с Артуром Хаусом.

«Самая большая заслуга „Битлз“ в том, что они открыли американский рынок для британских музыкантов. До „Битлз“ никто не мог туда пробиться. Только им удалось. Сюда я возил множество американских звезд, но в Америку никто не выезжал. Англичане их не интересовали. Открыв Штаты, „Битлз“ заработали для нашей страны огромные деньги».

Как только Артуру Хаусу и другим стало ясно, что с гастролями покончено, «Битлз» сообщили об этом публично. Помимо прочего, битлы мотивировали свое решение тем, что их музыка слишком усложнилась, требует полного состава оркестра и электронного оборудования и на сцене ее не исполнишь.

В этом есть доля истины, но настоящая причина в том, что битлам давным-давно осточертела гастрольная жизнь. Они устали носиться по свету, появляясь перед публикой за стеклянными ограждениями, как в стрип-клубе. Им надоело постоянно повторяться на сцене. Они считали, это все фарс, издевательство.

Нил и Мэл, их гастрольные менеджеры, ненавидели трения, панику и хаос гастролей.

«Концерты под открытым небом в Штатах были ужасны, — делится впечатлениями Мэл. — Однажды приехали на бейсбольный стадион. Битлы стоят посреди поля, а вокруг тридцать тысяч подростков — все вопят, ждут песен. Я спрашиваю импресарио: „Где розетки, шеф?“ А он в ответ: „Чего? Они ж на гитарах играют?“ Он даже не понял, что гитары у них электрические. Мы были в полной панике, пока электрики тянули провода… Когда на концерте под открытым небом собирались тучи и казалось, вот-вот пойдет дождь, я пугался до смерти. Дождь на провода — и привет, мы все взлетим на воздух. Но если остановить концерт, детки нас растерзают».

«Мы научились начинать в последнюю минуту, а то и позже, — вспоминает Нил. — Если выйти слишком рано, их затирала толпа на выходе из гримерной. Но если они бегут как угорелые в последнюю минуту, опаздывая на концерт, люди расступались. Мы проделали этот трюк на первом „Шоу Эда Салливана“ в Нью-Йорке. Он потел как свинья — думал, мы опоздаем. И у него ведь прямой эфир. Спустил на меня собак».

«На гастролях бывало опасно, — признается Ринго, — но мы никогда не вдумывались. Как-то в Техасе загорелся самолет, все чуть не умерли со страху. В другой раз летели из Ливерпуля в Лондон с открытым иллюминатором. Мы чуток подергались, когда нам предсказали смерть в авиакатастрофе в Штатах. Это как-то не вдохновляло».

Гибель им напророчила женщина, предсказавшая смерть президента Кеннеди. Другие артисты отказались лететь в одном самолете с «Битлз». Мэл написал прощальное письмо жене Лил, убежденный, что в этом перелете погибнет.

«Мы чуть не погибли в „Кау-Палас“ в Штатах. Толпа накатила и сплющила лимузин, где должны были сидеть мы. Продавили крышу. Мы запросто могли умереть, если бы не сидели в машине „скорой помощи“ под охраной семи моряков. Так нас тогда провозили контрабандой… Это была не жизнь, а сплошная мышиная возня. То с полицией, то с театральной публикой, то с администрацией гостиницы. Нам казалось, раз добрались до номера — всё, спаслись, но и там доставали служащие гостиницы, хотели автографов. У них прямо по лицам читалось: да ладно, что вам стоит, вы же сегодня работали жалких полчаса. А мы после предыдущей получасовой работы проехали, скажем, две тысячи миль и две недели толком не ели и не спали… Американские копы ничуть не лучше других — тоже автографы вымогали. Я даже как-то раз застукал одного — шарил у нас по карманам».

Джордж вспоминает, что все это раздражало их уже с первого американского турне. И хотя следующие гастроли были гораздо короче, приятнее от этого не стало.

«Как будто цикл подошел к концу. В Гамбурге мы играли по восемь часов подряд, и нам было в кайф, мы узнавали друг друга, узнавали, на что способны. Это был полный дурдом, и мы такое творили — рехнуться можно… В Ливерпуле концерты были короче, но нам все еще было по кайфу. Мы были вместе с аудиторией. У нас была общая жизнь. Мы никогда не репетировали концерты. В итоге, конечно, пришлось навести глянец, но „Кэверн“ — это была фантастика. Шутки, приколы — все спонтанно. Мы были среди друзей… Потом начались гастроли. Поначалу здорово — программы отшлифованы и еще короче, можно работать над новыми песнями. Но вскоре приелось. Мы колесили по всему миру — по наезженной колее. Слушатели менялись, а мы исполняли одно и то же. Никакого удовлетворения. Никто ничего не слышал. Только сплошной дикий рев. Мы стали хуже играть, изо дня в день исполняли одно и то же старье. Ни малейшей радости».

«Все это разрушало нашу музыку, — признается Ринго. — Все терялось в шуме толпы. В конце концов я стал играть только слабую долю вместо постоянного бита. Часто шум стоял такой, что я вообще себя не слышал, несмотря на усилители… В залах нас по-идиотски ставили далеко друг от друга. На сцене мы обычно играли быстрее, чем в записи, — в основном потому, что не слышали себя. Иногда я сбивался — не понимал, в каком месте играем. Половину времени мы просто раскрывали рты, делая вид, что поем, особенно если першило в горле… В конце концов гастроли всем осточертели. Тут иначе никак. Едва дело доходит до конвейера — все, приплыли. Чтобы получать, нужн